/ Language: Русский / Genre:det_crime / Series: Мастера остросюжетного детектива

Неоновые джунгли

Джон Макдональд

Во внешне благополучной семье владельца бакалейного магазина Гаса Варака разыгрываются трагедии: дочь хозяина Тина становится наркоманкой, а распространителями наркотиков оказываются работники магазина, бывшие преступники, освобожденные условно. Пытаясь спасти Тину, они сами становятся жертвами наркобизнеса.

Джон Макдональд. Неоновые джунгли Центрополиграф Москва 2004 5-9524-0804-4 John D. MacDonald The Neon Jungle

Джон Д. Макдональд

Неоновые джунгли

«The Neon Jungle» 1953, перевод М. Пышковой

Среда обитания

Если попросить нескольких человек объяснить, что такое среда обитания, то у всякого из них окажется своя трактовка этого понятия, порой сильно отличающаяся от прочих. И ни при каких условиях их точки зрения не сойдутся и не приложатся одна к другой. Ибо среда обитания – это сама жизнь, и она подобна женщине в зените зрелости и чувственности, которая способна дать каждому мужчине именно то, что только ему и нужно.

Вот неоновая улица. В том смысле, что там царит неон, расцветивший самые разнообразные вывески: «Гриль-бар», «Таверна», "Отель «Атлантик», «Меблированные комнаты», «Бильярд и боулинг», «Бальная зала и показ мод»... Неон зеленый, красный, бледно-голубой. В вывесках почти всегда отсутствует какая-нибудь буква, а то и несколько, из-за чего смотреть на них порой без улыбки просто невозможно. Например, если в названии известной компании «Эссекс» нет первых двух букв.

Так и тянутся длинные улицы и даже целые кварталы, залитые неоном. Когда же яркие перышки на крупах цирковых неоновых пони устало обвисают, никто больше не делает вид, будто с интересом читает толстенную книгу Пруста, сидя в шикарно обставленной гостиной заведения. Темнеют ночные улицы, а на них остаются только изможденные куколки, ругающиеся словно извозчики и отрабатывающие своими телами выпивку, которую они ненавидят, но которую им приходится глотать.

А вдали от этих мест, куда совсем не долетает аромат неоновых джунглей, где улицы по ночам освещают только фонари, идет совсем другая жизнь. Это тоже среда обитания, и в ней свои дома, школы, магазины, церкви. Там стоят безликие здания текстильных фабрик, днем громко клацающие и вдруг резко замирающие в шесть часов вечера – когда в тяжелой тишине из их распахнутых ворот вытекает толпа изможденных девушек и женщин. А еще там встречаются пустые, давно уже заброшенные промышленные предприятия с зияющими глазницами выбитых окон. Они взирают на случайных прохожих, с осуждением обвиняя их...

Когда-то эти места были землей Авраама Таунсенда, которую он и восемь его сыновей обрабатывали, не жалея ни времени, ни сил. Потом один из его внуков открыл там магазин, положивший начало целому селению. Селение росло, развивалось и сначала превратилось в городок, а затем в город, слившийся наконец с соседним городом. Так Таунсенд стал одним из районов мегаполиса, потеряв не только свое имя и самобытность, но и превратившись просто в среду обитания. История этого превращения детально прописана в фолиантах, хранящихся в подвалах мэрии.

И все-таки эта среда обитания особая, потому что ее дети, точно такие же, как и везде, отличаются лишь одним – взрослыми они становятся намного раньше.

Днем тут палит солнце и нет никакого движения во внутренних двориках. Не шевелятся даже занавески на окнах. А к вечеру жара спадает и снова начинается жизнь, особенно в темных закоулках, где полно крыс и подонков, ищущих приключений.

Темными вечерами в самом облике неприглядных и безликих домов чудится насилие. Но не ожидаемое насилие неоновых джунглей, а другое – более спокойное и при этом куда более отчаянное!

Когда начинается жара, полиция знает: каждую минуту жди беды. Крик боли, страха и отчаяния в любой момент может разорвать вечернюю тишину. Соседи всегда знают, в каком доме творится страшное! Они выбегают на улицу, смотрят в ту сторону и терпеливо ждут, когда можно отправиться туда посмотреть... Обычно вопли кончаются быстро. В этом загадка «тихих улиц» спокойных городков. Здесь редко стреляют: проблемы, как правило, решаются при помощи молотка, ножа, а иногда простой кухонной вилки... Вопль – и снова тишина. Только вздохи, всхлипывания, сдавленные рыдания и больше ничего. Ровным счетом ни-че-го!

Зато ночью здесь царит покой. Ночью свет можно увидеть только в магазине семейства Варак, больше нигде. Потому что яркая неоновая вывеска над ним светится двадцать четыре часа в сутки. Да, покой и благодать разлиты по всей округе.

Обманчивый покой...

Глава 1

Автобус, как всегда с шипением, притормозил на углу улицы и, фыркнув, отправился дальше сквозь молочный полумрак к центру города, где так много ярких огней, неона, веселья, жизни.

Когда Бонни только сюда приехала, ветки вязов были голыми и серыми. Но особенно ей не понравилась крошечная комнатка на третьем этаже, где ей предстояло жить, подолгу сидеть в одиночестве и думать о том, как бы поскорее все забыть.

Теперь на деревьях были широкие зеленые листья, которые, должно быть, специально выросли, чтобы отгородить ее от звуков города, его шума и света. Маленькая комнатка перестала казаться тюрьмой и превратилась в уютную норку, куда всегда можно спрятаться, чтобы уйти в себя. И только автобус все так же, как и в первые дни, притормаживал на углу, шипел, фыркал и уезжал.

Бонни, в черных вельветовых брюках, сидела в позе Будды на деревянном стуле у окна. Ее руки были безвольно сложены на коленях, голова слегка отклонена в сторону, так что дым от сигареты в уголке рта тонкой струйкой извивался вверх, сначала вдоль гладкой, элегантной щеки, затем мимо полуприкрытого глаза. Дешевый фонограф на полу у стула играл так тихо, что сладкие звуки волшебной трубы еле пробивались сквозь чудовищное шипение иглы. Но вот пластинка кончилась. Бонни неторопливо вынула дымящуюся сигарету изо рта, наклонилась, подняла звукосниматель и снова опустила его на самое начало. На короткий момент шелковистые пряди густых темно-золотистых волос закрыли ее лицо, но когда она, выпрямившись, дернула головой, снова послушно вернулись на свое законное место.

Бонни думала о тех, кто работает там, в самом центре города, в бледном мерцании безжизненной люминесценции, и размышляла: «А что, если поехать туда прямо сейчас?» И вдруг решила, что именно так и надо сделать. Прямо сейчас! Не откладывая! Похоже, старый Гас точно знал, что маленький человечек с нелепым лицом клоуна порвал ее на части для того, чтобы вскрыть старые раны. Но она не сломалась даже перед ним.

– Лейтенант, не забывайте, что говорите с моей дочерью. Не смейте с ней так разговаривать! – вмешался в их странную беседу Гас.

– Ну, положим, не с дочерью, а всего лишь с падчерицей, Гас... Интересно, где, черт побери. Генри ее нашел?

– Лейтенант, ваше дело ловить жуликов и воров, а не причинять беспокойство добрым людям... Бонни, иди наверх, доченька. Отдохни. Сегодня ты слишком много работала.

Она ушла, даже не взглянув на человека с абсурдным клоунским лицом, стоявшего в их бакалейном магазине прямо напротив кассы. Быстро пересекла торговый зал, прошла через узенькую подсобку, никогда не запирающуюся боковую дверь, поднялась по лестнице на кухню, не забыв улыбнуться и кивнуть величаво стоявшей у плиты Анне, миновала заставленный массивной мебелью склад, широкую залу и наконец беззвучно закрыла за собой дверь своей комнаты. Сделав три шага к постели, легла на нее, затем слегка подвинулась, так чтобы коснуться лбом прохладной стены, ее выцветших бумажных обоев с незатейливым рисунком простеньких полевых цветов...

«Наверное, так уж суждено, – невольно думала Бонни, – чтобы меня всегда спасало семейство Варак». Правда, спасать ее они начали слишком поздно, когда все то самое уже отпечаталось на ее лице и в глазах, то, что лейтенант своим опытным взглядом сразу же отметил, презрительно усмехнувшись.

Это неправда, думала она, что падение происходит стремительно – словно брошенный вниз камень или запущенная ракета, у которой вдруг отказал двигатель. Нет, скорее это похоже на замедленную съемку движения отскочившего от стены мячика. Оно начинается довольно банально – с предательства, с разбитого сердца... В те далекие добрые годы Дэйв, ее самый любимый на свете человек, значил для нее так много, что теперь казалось, будто он находится по другую сторону высокой-превысокой стены. Дэйв, с его мягкой ирландской улыбкой, быстрыми, проворными руками и непомерным тщеславием... Дэйв, который не любил, когда ему взъерошивали волосы, когда к нему прикасались, и который в конце концов всего лишился. Потому что боялся слишком большой любви, любви такой огромной, что в самом обладании ею таилась опасность.

Но когда наступил тот страшный день, она отпустила то, за что держалась, и шагнула... в пропасть, на мрачное дно, где царила смерть. Почувствовав ее ледяное дыхание, она, словно мячик, отскочила назад, но снова полетела вниз. И так раз за разом, раз за разом, все чаще прикасаясь к этому чудовищному дну, становившемуся все более близким, знакомым, а значит, и не таким уж страшным, пугающим, грозным. Каждый отскок был все короче и короче, а сопротивление – все меньше и слабее...

Но вот однажды Генри Варак каким-то чудом вдруг искусно смягчил ее падение.

Тогда Бонни была в Сан-Франциско. Все ночи там до странности слились в одну. Она лишь помнила, что где-то было очень шумно, кто-то ее оттолкнул, а она изо всех сил постаралась вцепиться в чье-то лицо, чтобы разорвать его в клочья ногтями. Затем проливной дождь, на короткий миг охладивший ее разум, и она вдруг, сама не зная почему, подумала, что они ведь могут позвонить в полицию и что последние тридцать дней были для нее настоящим кошмаром.

Бонни бежала под дождем, падала и снова, не останавливаясь, бежала... Потом другое место, много света, драка в аллее между какими-то матросами и снова бег. Скорее даже не бег, а хромой, уродливый галоп, поскольку у одной ее туфельки отлетел высокий каблук. Горячая пелена застилала глаза, в ушах горячо шумело... Она бежала вниз по кривой улочке, настолько крутой, что ее швырнуло от стены к стене...

Затем последовал долгий-долгий период, когда все перемешалось, когда не было понятно, где начало, а где конец... Позже Генри сказал ей, что он продолжался одиннадцать дней. Наконец появилось ощущение, будто из темного, бесконечно длинного и запутанного туннеля, до отказа заполненного дикими, сумасшедшими звуками, она вдруг, именно вдруг, стала выходить куда-то в спокойное место... Бонни открыла глаза. Рядом с узеньким окном на приставленном к стене стуле сидел широкоплечий парень, одетый в армейскую форму с сержантскими нашивками на погонах, с аккуратно причесанными светлыми волосами. Вокруг было тихо. За окном висел белесый туман, а за ним слышалось басовитое, размеренное, как метроном, мычание. Будто там застряло какое-то огромное животное... Комната выглядела странно, но Бонни почему-то совершенно не хотелось поворачивать голову, чтобы осмотреться. Она, как ей тогда показалось, всего на секунду опять закрыла глаза, а когда их открыла, то за окном уже было темно и широкоплечего сержанта со светлыми волосами возле него не было. Нахмурившись, Бонни повернула голову туда, откуда исходил тусклый свет, и увидела, что он сидит у настольной лампы и читает.

Очевидно почувствовав на себе ее взгляд, сержант отложил книгу, встал, подошел к постели и приложил тыльную сторону ладони к ее лбу. Это было невероятно – такая громадная ручища и мягкое, нежное, такое ласковое прикосновение...

– Что со мной случилось? – слабым голосом спросила она.

– Вы имеете в виду, кто столкнул вас в пропасть небытия, Бонни?.. Пневмония. Вам не удалось ей воспротивиться.

– Кто вы?

– Генри Варак. Только постарайтесь не задавать мне никаких вопросов. Посмотрим, удастся ли мне самому вам рассказать, как все было. Во всяком случае, давайте попробуем... Так вот, мы с приятелем просто шли по улице и совершенно случайно увидели, как какой-то парень прижал вас к стене и остервенело вышибает из вас дух. Мы, само собой, тут же его усмирили, а вас доставили в ближайшую больницу. Но по какой-то дурацкой причине вас отказались туда принять, несмотря на сильный жар... У моего приятеля есть друг, который на время своего отъезда позволил ему пользоваться этой квартирой. Вот мы вас сюда и принесли. А потом вызвали знакомого врача. Его диагноз сводился к следующему: сильное недоедание, алкоголизм, пневмония, анемия, ну и, возможно, внутренние повреждения от недавно перенесенных побоев. Знаете, Бонни, осмотрев вас, врач так удивлялся, что вы еще живы, что хотел устроить для вас бесплатное место в больнице – так сказать, по линии благотворительности. Но поскольку круглосуточные сиделки там не предусмотрены, я решил, что в принципе смогу позаботиться о вас и сам. Мой приятель уехал по делам... сейчас, дайте посчитать... да, точно, ровно одиннадцать дней тому назад. Точно следуя указаниям доктора, который приходит осматривать вас каждое утро, я давал вам глюкозу, кислород и множество всяких антибиотиков. До позавчерашнего дня с вашей головой, Бонни, творилось что-то невероятное, ну а потом вы в основном спали. Сегодня утром док торжественно пообещал, что к вечеру вы, очевидно, проснетесь и будете как новый доллар. Или почти как новый...

Генри влажной губкой нежно вытер ей лицо, затем, слегка приподняв ее голову, поднес к губам стакан с теплым питьем. Самой сидеть Бонни было еще трудно, а уж ходить... О ее естественных потребностях Генри заботился с такой спокойной деловитостью, что у нее совершенно не возникало никакого стеснения. Утром, когда он перед приходом врача тщательно протирал всю ее влажной губкой, она невольно бросила взгляд вниз и была в полном смысле этого слова шокирована видом своего исхудавшего тела: усохшие груди, торчащие бедренные кости, которые, казалось, вот-вот пронзят ее мертвенно-бледную кожу и вылезут наружу...

Доктор, грубоватый и суетливый человек, обращался с вопросами в основном к Генри. Осмотрев Бонни, он выписал два рецепта и сказал:

– А знаете, вы на редкость крепкая молодая женщина. Продолжайте в том же духе, и скоро будете в полном порядке... Генри, выйди-ка в соседнюю комнату и плотно закрой за собой дверь.

– Но почему, док?

– Не спорь, Генри. Просто сделай то, о чем я тебя прошу.

Генри, пожав плечами, молча вышел. Когда дверь за ним закрылась, доктор повернулся к Бонни. Но теперь выражение его лица изменилось. Стало жестким, сердитым...

– Вы не только крепкая, но и на редкость везучая женщина. Своей жизнью вы обязаны прежде всего Генри. Он тоже весьма редкий молодой человек. Даже не знаю, сможете ли вы понять, насколько редкий! Ведь вы, женщины, всегда ищете ангелов. Но все, чем вы его можете отблагодарить, – это как можно скорее поправиться, набраться сил и немедленно уехать. Как можно дальше! Этим вы окажете ему по-настоящему добрую услугу. Лично я нисколько не сомневаюсь, что Генри находил в детстве птиц со сломанными крыльями и лечил их дома. После того как вы оказались здесь, первые пятьдесят два часа он не сомкнул глаз... Генри должен был улететь на Восток. Получил тридцатидневный отпуск перед отплытием... Прошу вас, не пытайтесь испробовать на нем ваши женские штучки. Не забывайте, Бонни, вы чудом избежали бесплатных похорон за счет городской казны. Только, ради бога, не вздумайте извиняться, оправдываться, что-то объяснять. Мне совершенно не хочется слышать ваш голос. Особенно в данный момент. Я достаточно его наслушался, когда вы разговаривали в бреду. И сержант Варак тоже. Это было отвратительно. Тем более, что раньше у вас была приличная семья, вы получили достойное воспитание, совсем не плохое образование. А затем... из вас будто что-то вынули... Прошу вас, не возвращайтесь к своим, так сказать, «кошачьим делам» до тех пор, пока сержант полностью и окончательно не исчезнет за далеким горизонтом! Надеюсь, вы меня поняли?

Бонни закрыла глаза. Она слышала, как доктор вышел из комнаты, как он разговаривал с Генри в соседней комнате. Из-под ее прикрытых век медленно выкатились две большие слезинки. Всхлипнув, она вытерла их уголком простыни.

Затем в комнату, широко улыбаясь, вошел Генри:

– Бонни, док говорит, ему больше незачем сюда приходить. Теперь, когда встанешь на ноги, на медосмотр будешь ходить к нему сама. Поздравляю, Бонни, от всей души поздравляю!

– Да, это хорошо.

– Послушай, не надо срывать дурное настроение на мне. Господи, я так рад, что теперь мне есть с кем поговорить!

Постепенно к ней стали возвращаться силы и вес – сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Генри купил ей пижаму и халат. Когда Бонни попробовала делать первые неуверенные шаги, ей пришлось опереться на его сильное плечо. Один, всего лишь один круг по небольшой комнатке утомил ее больше, чем буйная вечеринка с танцами ночь напролет.

– Как насчет моей комнаты? – тихим голосом спросила она. – И моей одежды?

Он заметно покраснел.

– Знаешь, в один из этих дней, ну, когда у тебя бывали минуты просветления, ты назвала мне свой адрес, и я туда сходил. Хозяйка вынесла из твоей комнаты все вещи, потому что ты задолжала ей шесть долларов и... пропала. Я заплатил, взял вещи, принес сюда, просмотрел их. Хотя, может быть, этого и не следовало делать. Твоя одежда была, мягко говоря, в очень плохом состоянии, Бонни. Я отнес ее в местное отделение Армии спасения. Остальные твои вещи – письма, бумаги и несколько фотографий – лежат в этой маленькой шкатулке.

Весь ее мир в одной маленькой шкатулке?! Бонни закрыла глаза.

– Генри, ты можешь для меня кое-что сделать?

– Естественно.

– Вопрос звучит, конечно, глупо, я понимаю... после всего того, что ты для меня уже сделал! И все-таки... Просмотри, пожалуйста, содержимое шкатулки. Вынь оттуда карточку социального страхования, свидетельство о рождении и фотокопию университетского диплома. Остальное сожги или выброси в помойное ведро.

– Все?

– Да, все. Прошу тебя! Пожалуйста!

На следующий день он, немного смущенный, протянул ей плотный конверт:

– Здесь все, что ты просила сохранить. И несколько фотографий. Твоих родителей. Я почему-то подумал, что тебе все же захочется их иметь.

– Они погибли в...

– Да, ты много говорила об этом. Я знаю. И все равно, Бонни, лучше не выбрасывай их фотографии. Пусть останутся. Когда-нибудь у тебя будут дети, а они рано или поздно обязательно захотят посмотреть, как выглядели их бабушка и дедушка.

– Когда-нибудь будут дети...

– Не надо, Бонни, не надо. Не говори об этом таким тоном. Никогда. Слышишь? Ни-ког-да!

Это случилось в тот день, когда она сидела на табуретке перед раковиной умывальника в ванной комнате с большим полотенцем на плечах, а он мыл ей голову. Ему пришлось четыре раза намыливать ее волосы шампунем, скрести их, смывать и прополаскивать, прежде чем они стали такими же, какими были прежде. А когда они высохли, Генри посмотрел на них с искренним восхищением. И тут на его лице Бонни заметила первые признаки восприятия ее как... женщины. Красивой женщины. Такое ей было знакомо. Правда, давно, еще в той, другой жизни... И это при том, что она по-прежнему оставалась тощей как доска и была без какого-либо макияжа, а кроме того. Генри видел не только ее лицо и тело в худшем из худших видов, но и собственными ушами слышал самые отвратительные эпизоды ее жизни. Во всех деталях! И тем не менее в его глазах читался явный интерес и одобрение. А в таких делах женщины, как известно, никогда не ошибаются. От одной только мысли об этом ей захотелось плакать. Даже не плакать, а рыдать...

На двадцать второй день его тридцатидневного отпуска Бонни начала помогать ему готовить и убирать квартиру, хотя в основном символически, так как была еще очень слаба. И все-таки она сказала:

– Генри, мне нужна хоть какая-нибудь одежда, чтобы уйти отсюда. Сам понимаешь...

– Да, я тоже об этом думал. Скажи, нет, лучше, запиши мне твои размеры, и я куплю все, что надо.

– Хорошо, запишу. Только покупай что-нибудь подешевле... Да, кстати, ты записываешь расходы? Ну... деньги, которые на меня тратишь? У тебя ведь, наверное, их осталось совсем немного, так?

– Да нет, не беспокойся, кое-что еще есть. Док помог. Кроме того, позавчера папа прислал мне еще двести баксов.

– Генри, тебе надо поехать домой. Ты должен, нет, просто обязан повидаться с ними!

– Ничего страшного, время еще есть.

– Нет, уже нет. А они никогда не поймут, почему ты не приехал к ним. Никогда!

– Они меня слишком хорошо знают, Бонни. Если я вдруг не приехал, как обещал, значит, на то была очень серьезная причина.

– В таких случаях никакая причина не может быть очень серьезной, Генри.

Тогда он много говорил о своей семье, о клане Варак.

– Детей нас трое: я, Уолтер и Тина. Тина еще ребенок, ходит в школу. Уолтер старше меня. Он темноволосый, как наша мама. Его жену зовут Доррис, и она здорово портит ему жизнь. С утра до ночи все пилит, пилит и пилит... Яна – вторая жена отца. Он женился на ней в прошлом году. Так уж получилось. Понимаешь, три года тому назад умерла наша мама. Ее родственники, фермеры, прислали Яну к нам, чтобы она могла пойти учиться в школу бизнеса. Яна на два года моложе Уолтера и на два года старше меня. Такая дородная, крепкая, настоящая деревенская девушка. Кроме нее в доме еще живет Анна, старшая сестра папы. Она приехала к нам, чтобы вроде как помочь по хозяйству, но потом появилась Яна, и поначалу вся семья встала на дыбы. Особенно Доррис. Но Анна все-таки осталась. И скоро все пришло в норму. Папа и Яна в общем-то по-настоящему счастливы. Впрочем, как и вся семья. У нас счастливый дом – здоровенная старая развалюха, первый этаж которой раньше был магазином. После войны папа сделал пристройку, и магазин переехал туда. Люди, которые там работают, в основном тоже живут в нашем доме. Там три этажа, десять спален и всегда что-нибудь происходит. Отец и его старые приятели чуть ли не каждый вечер режутся в карты на кухне и при этом любят орать друг на друга. Иногда очень громко и все сразу...

Он рассказывал про них так много, что Бонни казалось, будто она их всех давно и хорошо знает. Намного лучше, чем многих скользких типов, окружавших ее последние несколько лет.

Она записала ему свои размеры, и Генри тут же отправился за покупками. Вернулся он часа через два, нагруженный свертками и коробками.

– Но это же слишком много. Генри! Зачем?

– Ну будет тебе, Бонни, не бурчи. Лучше начинай открывать коробки. Совсем как на Рождество, так ведь?

– Все равно слишком много...

У него, похоже, был хороший вкус, интуитивное понимание того, какой цвет органически подойдет ее густым медно-красным волосам, а какой она носить ни за что не будет. Кроме того, он купил такие наряды, которые Бонни уже давным-давно не надевала, – юбки из плотного твида, тонкие свитера бледных тонов...

– Надеюсь, тебе все это придется по душе, – заметно нервничая, сказал Генри. – В твоих вещах, которые я отдал Армии спасения, оказалась одна твоя фотография, мне понравилось, во что ты была на ней одета.

Всего он принес: две юбки, три свитера, две блузки, три комплекта нейлоновых трусиков и лифчиков, двое туфель на высоких каблуках и пару сандалий с завязками на лодыжках. Бонни прошла в спальную комнату и, стоя перед зеркалом, надела первое, что попалось под руку. Сначала она смотрела только на длину юбки и на то, как одежда на ней сидит, но затем вдруг обратила внимание на свое разгоревшееся от возбуждения лицо, блестящие глаза, счастливую улыбку... Она вернулась в гостиную.

– Бонни, ты выглядишь великолепно, просто потрясающе!

– Я... я не знаю... не знаю, как мне...

Генри, не дожидаясь продолжения, вынул из кармана и протянул ей две небольшие, но красиво упакованные коробочки.

– Вот, решил заодно прихватить и это. Совсем недорогие. Клипсы и браслет. Почему-то подумал, тебе это не помешает.

Бонни медленно опустилась на ближайший стул. Он подошел к ней, мягко положил сильную руку на ее плечо.

– Послушай, я же не хотел, чтобы ты из-за этого плакала. Черт меня побери, Бонни, я же не нарочно, совсем не нарочно. Ну не надо, прошу тебя.

Когда ближе к вечеру он снова вышел – на этот раз чтобы купить продукты, – Бонни быстро сложила вещи в купленную Генри дорожную сумку. Затем, отыскав в ящике письменного стола бумагу и карандаш, написала записку:

"Генри, огромное тебе спасибо за все. Твой домашний адрес у меня есть, так что, когда у меня будут деньги, я знаю, куда их прислать. Теперь у тебя есть время, чтобы успеть повидать семью. То, что ты для меня сделал, словами описать невозможно, их попросту нет. Еще раз за все спасибо.

Твоя Бонни".

Она подписалась и еще раз перечитала записку. Да, наверное, именно так и надо сделать. Без всякой патетики... Она поступает так, как настоятельно требовал доктор. И он прав, прав на все сто процентов!

Когда Бонни спускалась по лестнице, у нее слегка дрожали ноги, а на улице они вообще стали ватными. Асфальт казался слишком твердым, кварталы – чересчур длинными, дорожная сумка – очень тяжелой... Неожиданно она услышала за собой чьи-то тяжелые торопливые шаги и, сама не зная почему, обернулась. Это был Генри. Он крепко схватил ее за руки чуть повыше локтей, развернул к себе. На его лице появились какие-то странные белые пятна, а глаза настолько сузились, будто их вообще не было.

– Что это ты тут делаешь?

– Отпусти меня, отпусти! Мне же больно...

Весь обратный путь она шла с низко опущенной головой, а он одной рукой крепко держал ее, а в другой нес сумку. Перед самой лестницей Генри поднял ее на руки. Бонни сначала молча заплакала, а затем громко зарыдала, уткнувшись мокрым от слез лицом в его сильную шею.

Открыв входную дверь. Генри вошел внутрь, пинком ноги закрыл ее, молча уронил сумку на пол, все еще продолжая держать Бонни на руках, подошел к письменному столу, пробежал глазами ее прощальную записку. Затем, так же не выпуская Бонни из рук, медленно опустился в большое кресло, стоявшее в углу гостиной, и позволил ей выплакаться. Слезы довольно долго лились из ее прекрасных серых глаз, унося с собой слабость, отчаяние, боль, разочарование и бессмыслицу ее прежней жизни, а Генри терпеливо ждал, когда она наконец сможет остановиться.

– Ну и куда бы ты направилась, если бы я случайно не увидел тебя?

– Это не имеет значения.

– Нет, имеет!

– Нет, не имеет!

– Нет, имеет. Просто должно иметь! Или тебе было бы лучше, если бы тот алкаш тебя убил?

– Да, может, и лучше.

– Сама себя жалеешь, да? Господи ты боже мой, неужели не надоело? Это же смешно и глупо. Иногда меня от этого просто тошнит!

– Меня саму от этого тошнит. Но я...

– Хватит! Заткнись, пожалуйста! Док посоветовал мне выбросить тебя отсюда и из моей жизни, как только ты встанешь на ноги и сможешь ходить. Прекрасно. Просто прекрасно! И во что это превращает меня? В полудурка, который неизвестно на что потратил свой долгожданный отпуск? Может быть, последний в жизни! Ну уж нет, из всего этого должно, просто обязано что-то выйти, что-то куда большее, чем это!

Так они сидели, пока комната не погрузилась во мрак наступившего вечера. Но темнота, похоже, лишь придала Бонни смелости.

– А знаешь, ты прав. То, что произошло, на самом деле имеет для меня значение. Причем, наверное, даже большее... чем когда-либо раньше. Хотя, честно говоря, толком не знаю почему... Все это было... ну почти как будто меня заново родили... Ухаживали, мыли, с ложечки кормили, учили ходить... В такое даже трудно поверить...

Он нежно поцеловал ее и, приподняв со своих колен, поставил на ноги. Впервые за все это время поцеловав в губы! И сказал:

– Как же приятно слышать от тебя такое, Бонни.

После этого Генри зажег свет. Они дружно зажмурились, затем вместе хихикнули, быстро приготовили на скорую руку что-то вроде ужина, во время которого не говорили ни о чем серьезном, а просто перебрасывались общими словами, с удовольствием шутили и вспоминали анекдоты, а потом Бонни помогла Генри постелить его постель на кушетке и отправилась спать...

Глава 2

Все утро следующего дня Генри почему-то был угрюмым и задумчивым: долго стоял у окна, ничего не видящими глазами смотрел на улицу, время от времени непонятно для чего потряхивал мелочью в правом кармане брюк, нервно расхаживал по гостиной...

После обеда он принес с кухни турку с кофе, разлил его по чашкам и сел напротив Бонни.

– У меня осталось всего семь дней, дорогая.

– Я знаю. Ты же сам говорил, что в любой момент можешь сесть на самолет. Ну и почему бы тебе не сделать это, Генри? А я подожду тебя здесь, не бойся. Когда ты вернешься, я, наверное, уже совсем поправлюсь. Может быть, даже устроюсь на работу...

– Нет, домой я не собираюсь. Даже слышать не хочу об этом!

– Господи ты боже мой! Ну зачем же так рычать?

– Прости. Я тут кое-что придумал.

– Интересно, что именно? Что ты имеешь в виду?

– Я же рассказывал тебе про наш дом. Большой старый дом и магазин. Там места всем хватит. И нам тоже. И места, и работы. То есть тебе не придется думать, что ты будто бы живешь за счет моего старика. Уж он-то никому не даст прохлаждаться, это точно. Со временем начнет платить тебе зарплату. Немного, но зато честно заработанные и твои...

Она удивленно посмотрела на него:

– Зарплату?

– Да, зарплату. А что тут такого? Не могу же я тебя вот так просто оставить! Я ведь тебя неплохо узнал и прекрасно понимаю: ты не уймешься до тех пор, пока тебя что-то не остановит. А единственный, кто тебя может остановить, – это близкий человек, который бы от тебя зависел и... полностью тебе доверял. Значит, давай сделаем так: прямо сейчас выходим на улицу, берем такси, едем делать анализы крови и все, что у вас тут в Калифорнии положено, а потом совершаем обряд. После чего ты официально становишься одной из нас, Вараков. И тогда на твоей стороне будет вся наша семья! Я им об этом еще ничего не писал. Единственно, что они пока будут знать, – это то, что ты моя жена, только и всего. А больше им знать и не нужно...

Бонни положила руки на стол, закрыла глаза и долго-долго так сидела, не шевелясь, не произнося ни слова. Затем сказала:

– Сколько тебе лет, Генри? Двадцать три?

– Двадцать два.

– Двадцать два... Ну а я... я двадцатишестилетняя бродяжка. Разницы не видишь?

– Не говори так! Прошу тебя, ну пожалуйста...

– Почему же нет? Да, бродяжка. Почти законченная алкоголичка. Из тех девиц, которые работают в барах и добросовестно обслуживают всех, кого им там удается подцепить! Девица... которая потом даже не может вспомнить их лица... которая только благодаря Провидению, а совсем не здравому смыслу до сих пор не подцепила самого отвратительного, самого страшного заболевания... Бонита Уэйд Флетчер! Великая и неповторимая Бонита! Уже дважды побывавшая в тюрьме – один раз здесь, другой в Лос-Анджелесе. Ее-то ты и хочешь сделать членом своей семьи, Генри? Хорошей, добропорядочной семьи?

– Ты что, так любишь сама над собой измываться? Почему? Зачем тебе это надо?

– Затем, что появился ты! Спасатель заблудших душ! Душ падших женщин! Да ты только посмотри на меня! Посмотри, во что я превратилась! Уже превратилась! И назад пути нет!

– Ну, смотрю. И что? Что тут такого? Такого уж необычного, такого уж ужасного?..

– У меня так уж вышло. Это мой путь, не совсем обычный или, скорее, совсем необычный, но мой собственный путь, Генри. И надо быть слепым, чтобы не видеть, какой это путь! Это путь вонючих коек и омерзительного запаха перегара. Каждое утро, каждый день... Нет, Генри, это не для тебя, не для твоей семьи!

– Бонни, посмотри на себя! Ну что в тебе не так? Да все как у всех! Просто тебе нужен кто-то, на кого можно опереться, только и всего. Дело в том, что ты немного разучилась стоять на своих ногах. Но ведь это быстро проходит! Надо только начать...

– Любовь? Ты имеешь в виду любовь? Которая идет рука об руку с замужеством? Но я не могу тебя полюбить. В моей душе ничего не осталось. Ни для кого! Там все давным-давно сгорело...

– Да ведь я, черт побери, ничего про любовь, кажется, и не говорил! Это будет просто-напросто договоренность, не больше! Ты приедешь туда как миссис Варак, и это имя будет надежно поддерживать тебя до тех пор, пока ты сама достаточно крепко не встанешь на ноги. Или фамилия Варак тебе не подходит? Иностранная, не такая уж светская...

– Да нет же, Генри, нет!

– Тогда так: я уезжаю и скоро возвращаюсь. Но в любом случае мы расстаемся легально. И... и пропади ты пропадом, если... если что-то будет не так. Если ты меня подведешь...

– Ты же сам сказал, дело выгодное. Откуда ты знаешь, что я не привяжусь, что не повисну у тебя и твоего богатенького папеньки на шее? На всю оставшуюся жизнь!

Его голос заметно смягчился:

– Бонни, я слушал тебя много дней и ночей. Слушал очень терпеливо и теперь, уверен, знаю о тебе намного больше, чем ты сама о себе.

Она опустила голову на лежащие на столе крепко сжатые кулачки, в отчаянии покачала ею из стороны в сторону и каким-то надломанным голосом простонала:

– Нет... нет!

Так продолжалось до полуночи. Затем Бонни устала.

– Ладно, будь по-твоему, Генри, – услышала она свой собственный голос. Как будто откуда-то со стороны...

Он смотрел на нее долго-долго, и наконец счастливо ухмыльнулся:

– Да, мы, Вараки, славимся своим упрямством.

Они все сделали утром следующего дня: сдали кровь на анализ, заполнили все требуемые бланки, узнали, когда им являться на официальную регистрацию брака... Вечером, постелив ему на кушетке, Бонни выпрямилась и неестественно ровным голодом произнесла:

– Можешь спать со мной, если, конечно, хочешь. Помимо прочего, теперь у тебя на это есть полное право. Хотя никто тебя не осудит, если ты сам откажешься от этого предложения, потому что оно хоть и доброе, но совсем не щедрое. Скорее как последняя в пачке сигарета, которую тебе предлагают...

– Прекрати, Бонни! Ради бога, прекрати и ложись спать!

– Залезай ко мне под одеяло в любое время. Не сомневайся, ничего плохого я не подумаю.

– Слушай, ты заткнешься, наконец?!

– А в чем дело, Генри? Мы же официальна помолвлены! Мы практически муж и жена!

– Спокойной ночи, Бонни.

– Спокойной ночи, Генри.

Официальная регистрация состоялась в конце ноября, холодным дождливым днем. Ровно в полдень. Потом на такси в полном молчании они вернулись все в ту же квартиру. «Вот оно, мое долгожданное счастливое замужество», – невольно подумала Бонни.

Генри куда-то ушел. Она сидела у окна, задумчиво глядя на косые струи дождя. «День моей свадьбы! Главный день моей жизни! Невеста с пучком малины в левой руке...»

Он пришел через час. Молча снял мокрый плащ, прошел с пакетом на кухню, потом в гостиную. Бросил ей на колени плоскую коробку в красивой глянцевой обертке.

– Я поставил шампанское в морозилку.

– Потрясающе! Всего один глоток – и я улечу на небо! Либо навсегда, либо, по крайней мере, надолго.

Он мрачно на нее посмотрел:

– Зачем ты все это делаешь, Бонни? Зачем?

– Делаю что, драгоценный мой муженек? – издевательски, вкрадчивым тоном поинтересовалась она. – И кстати, что в этой коробочке, которую ты так заботливо швырнул мне на колени?

– Так открой и посмотри сама.

– Боже ты мой! Наверное, это подарок твоей самой верной, самой преданной в мире жене, так?

Она сняла обертку и открыла коробку. Долго смотрела на то, что было внутри. Не притрагиваясь. Отчетливо различала звуки дождя за окном. Понимала, что должна поднять на него глаза, но почему-то не могла это сделать. «День моей свадьбы. Боже мой, как я могла забыть, что это и его свадьба?! Какая же я сволочь! Махровая эгоистка, думающая только о себе, и ни о ком другом!» Она медленно вынула это из коробки. Кружева на корсаже шикарной ночной сорочки были похожи на белую пену. Бонни покачала головой и зарылась в нее лицом. Горло сдавили клокочущие звуки рыданий, которые она, как ни старалась, не смогла удержать...

Он подошел к ней, обнял за плечи.

– Что... что ты пытаешься со мной сделать. Генри? – сквозь слезы спросила Бонни.

– Удержать тебя от того, чтобы ты поедала саму себя. Ни к чему хорошему это не приведет. Конечно, наша свадьба совсем не то, что показывают в кино, но... разве есть закон, который запрещает нам делать так, как мы хотим? Даже если это далеко не самый лучший вариант...

– Для меня это даже намного больше, чем самый лучший вариант. Генри! Я вела себя просто отвратительно, прости меня! Ради бога, прости!

– Ты наденешь ее?

– Да, конечно!

Позже она смогла смеяться так искренне и заразительно, как вот уже много лет не смеялась. А еще позже, лежа в постели в темной спальне, почувствовала себя почти совсем как девственница, которая собирается проститься с горьким прошлым и начать совершенно новую жизнь, полную радости и настоящего смысла... Его большие, сильные руки были мягкими и на редкость теплыми. Нежность возбуждала ее так, как никогда не удавалось силе. Даже любовной страсти! Все происходило словно в сладком тумане. Что все это время она молча плакала от счастья, Генри понял, целуя ее глаза.

– Почему, дорогая?

Но Бонни не могла сказать ему правду, что ей очень жаль тех напрасно проведенных чудовищных лет, которые сделали ее обездоленной и... духовно нищей, потерянных лет, после которых у нее мало что осталось для него – большого, сильного и... очень нежного.

– Почему ты плачешь? – снова спросил он.

– Потому что, мне кажется, я полюбила тебя, – солгала она. Искренне надеясь, что эта ложь будет для нее самой надежной стеной все то время, пока его не будет.

В день отъезда Генри вручил ей билет на автобус и двадцать долларов. Сказал, что соответствующим образом изменит страховку. Затем крепко поцеловал в губы, повернулся и ушел. Она долго смотрела на его широкую удаляющуюся спину, но он так и не обернулся.

Через два часа Бонни уже сидела в автобусе. Который направлялся туда! В короткой телеграмме, присланной отцом Генри, старым Гасом Вараком, говорилось: «Здесь ее дом, мы все ее ждем».

Автобусная поездка оказалась долгой и утомительной: ночь-день, мрак, вспышки света, приглушенные звуки спящих или протяжно зевающих пассажиров, редкие остановки на придорожных станциях... Короткие, прерывистые мгновения забытья на откинутой спинке сиденья... Бонни всей душой хотела верить, что именно этот серебристо-серый автобус навсегда забирает ее из одной жизни в другую, совершенно новую и, возможно, даже счастливую. Но разве можно вот так враз взять и очистить себя от всей грязи и мерзости, которые в тебя уже въелись? Вряд ли. Человек ведь не морская раковина, которую сначала очищают, а затем наполняют какой угодно начинкой. Куда бы ты ни пошел, все твое всегда будет с тобой – пороки, реакции, воспоминания... И от этого никуда не деться.

Генри перестал быть реальным уже после первого дня автобусной поездки. Превратился в некий фантом ласковой, нежной руки большого сильного мужчины, которая вытирает у тебя пот на лбу во время жара, пытается тебя утешить... Безликая доброта! Еще один добрый ребенок, добровольно присоединившийся к сонму таких же безликих... С голубыми глазами, густыми, светлыми, тем не менее жесткими волосами. Ну а она? Она теперь миссис Генри Варак!

Вараки, старый Гас с молодой женой Яной, встретили ее прямо на автобусном терминале города, но тогда Бонни слишком устала после поездки, чтобы точно определить их реакцию на нее. Помнила только, что Гас Варак, пожилой плотный мужчина высокого роста, тепло ее обнял, а его жена Яна, тоже плотная, крупная женщина с простым, но очень симпатичным лицом, поцеловала в щеку. Они провели Бонни к машине, повезли по спокойным улицам провинциального городка к своему большому, старинного вида дому. Яна принесла ей в комнату на третьем этаже еду. Затем, приняв горячую ванну, до смерти уставшая, Бонни практически мгновенно уснула. И не просыпалась вплоть до наступления сумерек следующего дня.

Ей потребовалось несколько месяцев, чтобы вновь обрести веру в себя и в свою жизнь. И Гас, и его жена Яна, и Анна, и Тина – все помогали ей в этом как могли. Кроме Уолтера, который, казалось, на нее вообще никак не реагировал. Отношение его худой, чернявой жены Доррис, с вечно кислым выражением лица, было откровенно неприязненным.

Но когда Бонни вроде бы полностью оправилась и наконец-то стала сама собой, жизнь обрушила на нее новый удар. По-своему не менее страшный, чем тот, который ей пришлось испытать тогда, намного раньше... В марте сначала пришла короткая телеграмма от самого Генри, а буквально через неделю письмо от его командира...

Гас, не постучав, вошел в ее комнату, молча сел на стул, даже не смахивая слез со своего каменно-серого лица.

Ей пришлось дважды повторить ему, что она хочет уехать, прежде чем он ее услышал. Затем медленно поднял на нее глаза:

– Уехать? Уехать от нас, Бонни? Почему? Нет, нет, Бонни, ты останешься с нами.

– Какой вам от меня прок? Я здесь как была чужой, так и остаюсь.

– Нет, ты нам нужна. Что еще можно сказать? По-моему, тут и так все ясно.

Чуть позже, всего через несколько дней, Яна показала ей письмо, которое они незадолго до печального известия получили от Генри.

«...Думаю, все будет в порядке, па, но в таких делах никогда нельзя быть на сто процентов уверенным. Если что-нибудь все-таки пойдет не так, ни в коем случае не позволяй Бонни уйти. Пусть остается с вами. По крайней мере, до тех пор, пока не будет ясно, что она может достаточно уверенно стоять на своих ногах. Сейчас ей просто некуда идти...»

– Но Гас хочет, чтобы ты осталась, не только поэтому, Бонни, – объяснила ей тогда Яна. – Не только из-за этого письма его любимого сына. Нет, тут нечто большее. Просто... просто для него ты частичка Генри. Единственная частичка, оставшаяся ему от любимого сына. Кроме того, мы... в общем, мы все хотим, чтобы ты осталась с нами!

– Но вы ведь ничего обо мне не знаете! Даже не догадываетесь, какой я была до того, как на моем пути оказался Генри и...

Яна, которая сидела напротив Бонни, мягко, почти незаметным движением приложила указательный палец к ее губам:

– Ш-ш-ш... не надо... слова здесь ни при чем...

– Да, но мне тоже надо знать об этом! Знать все! Иначе как мне жить дальше? Зачем?..

– Зачем? Ну, хотя бы для того, чтобы продолжать поедать себя и дальше! Правда, совершенно непонятно зачем. Мы ведь не слепые, Бонни. Мы видим, что с тобой происходит. Ты давно уже совсем не та, что была раньше. Ты другая, и нет никакой причины даже вспоминать об этом.

И Бонни осталась. Был конец июня, и она не без радости отметила про себя, что уже практически без проблем и ошибок управляется с кассовым аппаратом, правильно считает и может даже, не отвлекаясь, работать за стойкой магазина весь рабочий день. Ей довольно редко приходилось искать цену на упакованных товарах. Постоянные покупатели уже хорошо ее знали и, как правило, не задавали ненужных вопросов. Просто, пока она пробивала чек, болтали с ней о том о сем... Первые признаки грядущей беды показались из большого дома. Гас Варак так и не оправился от трагической утраты. И похоже было, теперь вряд ли когда-либо полностью оправится. Всего лишь частичка, но какая-то очень, очень важная частичка жизни безвозвратно оставила его... А ведь Бонни помнила, как все было, когда она только приехала: Гас и Яна обнимались во всех углах, целовались, радостно хихикали. Совсем как молодые... Теперь ничего этого не было и в помине. Потеря сына невольно сделала Яну его преемницей. Но совсем не той, которой она могла быть. Ведь никакая жена не может ни заменить любимого сына, ни стать дочерью. Даже самая любимая...

Вообще-то на первый взгляд Яна казалась на редкость простой, открытой женщиной. Того самого деревенского типа... Широкое лицо, открытая улыбка, нормальная бледноватая кожа, здоровые, не то русые, не то каштановые волосы, крепкое, прочное, надежное тело, которое никогда не подведет, серовато-голубоватые глаза. Короче говоря, вроде бы ни то ни се и вместе с тем... все!

Но... но узнав ее ближе, попадаешь под обаяние ее вкрадчивой и жаркой зрелости.

У Яны не было ни особого ума, ни особой реакции. Обычная деревенская женщина: могла таскать тяжелые мешки, как любой мужчина, могла съесть столько, сколько съедает крепкий мужик, могла... короче говоря, могла все, что и все другие люди. И в ней был заложен природный инстинкт любви ко всему доброму, хорошему. Для Гаса она стала совсем неплохой женой. И тем не менее, видя ее озадаченные взгляды, ее частые приступы не совсем понятной раздраженности, можно было сделать вывод: Яна считает, что с ней обращаются не как с законной женой, а скорее как с любимой дочерью!

Однажды к ним в дом пришел человек с лицом клоуна. Толстые ноги, большой живот, узкие плечи, заметная плешь и лицо... лицо, на которое нельзя смотреть без смеха, – кнопка вместо носа, выпученные совиные глаза, громадный искривленный рот с толстенными губами... А выступающий далеко вперед лоб придавал ему какой-то утробный вид. Вид еще не рожденного зародыша. Это был лейтенант Ровель из местного полицейского участка, в ведении которого находился район, где было полно фабрик, темных аллей, дешевых, сдающихся внаем домов, бильярдных, «крутых» молодежных банд, небольших, но почему-то донельзя захламленных общественных парков, кондитерских магазинчиков с музыкальными автоматами... И множество совершенно одинаковых, похожих друг на друга домов-близнецов. «Район вечных проблем» – так его любили называть профессионалы. Район, где каждую минуту происходит что-то криминальное, что-то антиобщественное. Для такого района лейтенант Ровель считался на редкость хорошим полицейским – дотошным, требовательным, циничным, по-своему наглым и абсолютно безжалостным. Он и раньше, когда по каким-то своим делам появлялся в их магазине или в доме, бросал на Бонни любопытные взгляды.

Но на этот раз без предупреждения и голосом, который заставил все остальные разговоры в магазине прекратиться, Ровель заявил:

– Мне надо все знать о каждом, кто переезжает жить в мой район, Бонни. Так лучше нам всем. В частности, мне пришлось посмотреть твое свидетельство о заключении брака, чтобы точно знать твое прежнее имя и проверить твое прошлое по своим каналам. В принципе самая обычная процедура.

Она не могла ни поднять на него глаз, ни тем более с ним заговорить.

– Так вот, Бонни, то, что я о тебе узнал, само собой разумеется, останется строго между нами. Бояться тебе нечего. Скажу только следующее: не появляйся на моих улицах вечером и держись подальше от моих баров, от моих увеселительных заведений! Тогда у нас с тобой все будет в порядке. Никаких проблем у меня, никаких проблем у тебя. Надеюсь, понятно?

В наступившем молчании она услышала, как Гас Варак с глухим стуком вонзил топор в колоду для разделывания туш и вышел к ним из-за длинного мясного прилавка.

– Лейтенант, вы ведь говорите с моей дочерью, не забывайте.

И все-таки что-то в этом клоунском недоделанном лице внушало невольный страх. Его улицы, его бары... Да, такой вполне способен разрушить все то, что, казалось, уже начало выстраиваться! К тому же в зале магазина были и другие, кто слышал их разговор. Уолтер Варак, опустившись на одно колено в узком проходе, помечал бирками консервные банки и ставил их на нижнюю полку. В самом конце прилавка молча стоял Рик Стассен, толстый блондинистый мясник с голубыми глазами...

Она неподвижно сидела у окна своей небольшой комнатки на третьем этаже их дома, прекрасно понимая, что пора возвращаться. Иначе будет еще труднее. Пластинка снова закончилась. Бонни механически протянула руку, сняла адаптер, положила его на крючок и выключила проигрыватель. Его подарили ей на Рождество Гас Варак с Яной... На углу с громким шипением притормозил автобус, очевидно направлявшийся в центр города, туда, где было много-много движения и света, где мало кто помнил – да и не очень-то и хотел помнить, – что здесь происходило вчера или позавчера... Когда-то, совсем недавно, ей уже приходилось кружиться в бессмысленном, неотвратимо засасывающем водовороте точно такого же прилива, и сейчас достаточно было одного толчка, одного самого маленького толчка, чтобы она снова там оказалась, навсегда расставшись со всей этой размеренной добропорядочной жизнью, со всем этим спокойствием, со всеми этими людьми, которые доверяли ей только потому, что один из них имел глупость на ней жениться.

Бонни встала со стула, потянувшись, стряхнула с себя легкую онемелость мышц от долгого сидения в одном положении, прошла по коридору в ванную комнату третьего этажа, включила там свет, внимательно осмотрела свое лицо в висевшем над умывальником большом овальном зеркале. Смотрела и, казалось, отчетливо видела в нем то, что увидел там лейтенант Ровель. Чуть подрагивающие от внутреннего страха уголки полных губ, большие, красивые, серые, но... виновато бегающие глаза. Будто отчаянно пытающиеся скрыть что-то мерзкое, ужасное, непристойное... Она скорчила сама себе недовольную рожицу, достала из кармана губную помаду, слегка подкрасила губы и постаралась сделать рот не испуганным, а намного более решительным, чем тот, каким она его делала все последние месяцы.

Спустившись в магазин, Бонни увидела, как у кассы уже столпилась небольшая очередь покупателей с полными корзинками в руках, а Яна, сидя на ее месте, пытается как можно быстрее их обслужить. Натянуто, тем не менее улыбнувшись Бонни, она подвинулась чуть вправо, и они вместе быстро отпустили посетителей: Яна перебирала покупки и называла их цену, а Бонни тут же щелкала клавишами кассового аппарата и вслух сообщала покупателю общий итог.

А потом, когда все они, в общем-то не выражая особого недовольства невольной задержкой, ушли, Бонни уже одна подсчитала выручку за день, аккуратно сложила все деньги в одну стопку и перевязала ее специальной резинкой.

Старый Гас подошел к ней, вытирая руки о фартук. И неестественно радостным тоном посоветовал:

– Ты только не расстраивайся по поводу этого... ну, этого лейтенанта с клоунским лицом.

– Да нет, все в порядке.

– Ну, тогда давай улыбнись.

– Все в порядке, – повторила она, так и не улыбнувшись.

Похоже, Бонни собиралась сказать что-то еще, но тут к кассе подошел еще один, судя по всему последний покупатель с полной корзинкой в руках, и Гас, пожав плечами, ушел.

Глава 3

Поль Дармонд закончил писать черновой вариант своего обычного двухмесячного отчета комиссии по условно-досрочному освобождению и с огромным облегчением отшвырнул желтый карандаш на низенький складной кофейный столик. Утром он возьмет этот готовый отчет в свой маленький офис в здании суда графства и попросит кого-нибудь из свободных клерков его напечатать. Красиво и как положено по форме... В принципе там, как минимум, все в полном порядке по существу вопроса. Ни сколь-либо серьезных пропусков, ни упущений. Так что, будем надеяться, все останутся довольны.

Поль встал со стула, с удовольствием потянулся, с силой потер виски костяшками сжатых в кулак пальцев. Высокий худощавый человек с классически усталым лицом хорошего профессионала и какими-то медленными, иногда даже кажущимися неестественными движениями. Достал из кармана пиджака оказавшуюся пустой пачку сигарет, смял ее и выбросил в горящий камин.

Было уже девять часов, но он чувствовал себя одновременно и полным сил, и усталым. Этот отчет потребовал от него такого напряжения, что бессознательные воспоминания о живой Бетти, вдруг зашевелившиеся в далеких уголках памяти, вначале даже показались чем-то совершенно нереальным. Фантомом!

Это неожиданное осознание реальности снова вернуло его в квартиру, в ту самую другую квартиру, в которой он жил всего год тому назад! Ну надо же – всего год тому назад. Невероятно, просто невероятно!

Забавно, подумал Поль, стоит только позволить себе на секунду расслабиться, как все тут же возвращается. И этот внезапный телефонный звонок поздно ночью, и эта бешеная поездка в карете «Скорой помощи», и гениальный доктор Вейдеман, медленно входящий в приемный покой и устало снимающий со своих элегантных рук резиновые медицинские перчатки...

– Мне жаль, Поль, искренне жаль! Беременность наложила на ее почки слишком большую дополнительную нагрузку, прямым и непосредственным результатом чего стала функциональная слабость, практически полное отравление организма и очень высокое, просто заоблачное давление крови, с которыми нам, увы, так и не удалось справиться. Ее сердце просто-напросто не выдержало, Поль... Она мертва. Мне жаль, Поль, поверь, мне искренне жаль.

Предательская память все продолжала и продолжала играть свой подлый трюк с ее возвращением. Как будто на самом деле ничего не случилось, как будто Бетти по-прежнему сидит на тахте в углу комнаты, терпеливо ожидая, когда он закончит писать отчет.

А затем чарующим, чуть издевательским, но никогда не злобным голосом как ни в чем не бывало спросит:

– Ну как, милый, надеюсь, на этот раз все твои маленькие жертвы большой человеческой несправедливости вели себя хорошо?

– Да, все. Все до одной, дорогая.

Но самое главное, она прекрасно понимала, почему он, молодой выпускник психологического факультета престижного университета, работающий над докторской диссертацией, согласился на такую трудную, иногда даже изматывающую и при этом на редкость низкооплачиваемую работу.

Чтобы набраться практического опыта и собрать необходимые материалы для защиты, обычно отвечал он. Только вся беда заключалась в том, что со временем он оказался в ловушке, которую, сами того не понимая, ему подстроили несчастные люди, дальнейшее существование которых напрямую зависело от того, насколько добросовестно и умело он будет за них бороться! Да, реальная жизнь, надо признать, сыграла с ним довольно-таки злую шутку.

– Ты только не переживай, Поль, – не раз говорила Бетти. – Я ведь все понимаю и совершенно тебя не осуждаю. Не бойся, мы справимся. Ведь нам с тобой всегда удавалось справляться. Всегда и при любых обстоятельствах. Так же будет и на этот раз, это уж точно.

– После того как у нас родится ребенок, моей зарплаты нам будет ой как не хватать!

– Ничего страшного. Он подрастет, мы отправим его работать, чтобы он сам оплачивал появление братика или сестрички.

– Легко сказать...

– Ну будет тебе, Поль, будет! То, что ты делаешь, тебе ведь очень нравится, разве нет? Ты же помогаешь оступившимся людям вернуться к нормальной жизни. Это, поверь, вполне стоит жертв.

– Да, наверное, но я вполне мог бы преподавать в университете и зарабатывать куда больше, чем здесь!

Впрочем... впрочем, теперь эта разница в зарплате, какой бы существенной она ни была, уже не имела никакого значения. Она практически полностью уходила на скромную однокомнатную квартиру в районе, где обитало большинство его условно-досрочно освобожденных, на ужасную еду в местных забегаловках да на бензин для его дешевого двухместного шарабана... И то слава богу – ведь теперь у него, кроме этой работы, ничего другого, собственно, и нет!

Поль решил сходить в магазинчик на углу, чтобы купить пачку сигарет. Когда он спускался по ступенькам низенького крыльца, рядом остановилась полицейская машина, и из ее окна высунулось клоунское, но совсем не смешное лицо лейтенанта Ровеля.

– Привет, Пастор! Ну и как дела, наш благородный целитель душ? Надеюсь, все в порядке? Никто еще не оступился?

Полем всегда овладевала злость и глубочайшее сожаление, когда кто-либо из его подопечных на самом деле снова оступался. Покачивая головой, он подошел к машине.

– Кто на этот раз, Ровель?

– Думаешь, они способны на это? После твоих-то проповедей и поистине отеческой заботы об их божьих душах?

– Ладно, ладно, давай развлекись. Получи удовольствие. Но потом потрудись все-таки сказать мне, кто именно.

– Развлекись? – Тон Ровеля стал заметно более суровым. – Развлекись, мистер Дармонд? Советуете? Искренне и от всей души? Это с вашими-то подопечными?

– Знаешь, если бы ты так не давил на них, Ровель, если бы ты дал им свободно вздохнуть, всем нам, поверь, было бы легче!

– Если бы я на них не давил, они взорвали бы весь наш район!

Поль прекрасно понимал, что все эти разговоры совершенно бесполезны, что Ровеля, с его клоунским лицом и чудовищным характером, не изменить. Они уже не раз вели их с одним и тем же результатом – все оставалось точно таким же, как было раньше...

В свое время, занимаясь подготовкой докторской диссертации, Поль Дармонд детально и глубоко изучал результаты, оказываемые экспериментальной пластической хирургией на характер и криминальное поведение потенциальных преступников. И уже тогда имел все основания подозревать, что в детстве и отрочестве, да, скорее всего, и потом лейтенанту Эндрю Ровелю из-за его чудовищно уродливого лица пришлось пережить самый настоящий ад... Он-то невольно и сделал из него настоящего крутого бойца. Бойца по природе своей, не знающего ни милосердия, ни пощады! Безжалостного бойца, который мстит за свое искалеченное детство, за постоянное разглядывание его поистине чудовищного лица, за брезгливое, неприязненное отношение к нему, нередко именно им и определяемое. В этом были виноваты гены, родители, игра природы и все, что угодно, только никак не он сам...

Но в какой-то момент этого одинокого отрочества жизненный путь Ровеля вдруг раздвоился – у него появился выбор, и, не раздумывая, он предпочел стать не преступником, а офицером полиции. Причем весьма успешным офицером полиции... Однажды, когда у них совершенно случайно появилась возможность спокойно обсудить какой-то довольно банальный случай, Поль попытался было объяснить Ровелю свою теорию. И навсегда запомнил, как смертельно побелело и без того страшное лицо, как в его выпученных совиных глазах появилось выражение, которое нередко появляется, когда человек собирается совершить убийство...

Тогда Ровель, видимо сдержавшись, тусклым, до странности скрипучим голосом ответил:

– Знаешь, Поль, в мире существует всего только два типа людей. И к черту все твои умные теории! Всего только два типа: рожденные прямыми и рожденные кривыми! Причем прямые практически никогда не становятся кривыми, а вот кривые могут сделать вид, будто очень хотят стать прямыми. Но ведь вот в чем беда, Поль: таких, как ты, они могут обмануть, а вот меня нет. Ни-ког-да!

Дармонд как можно мягче спросил:

– Тебе на самом деле кажется, что они рождаются преступниками?

– Да, ты прав, именно так я и думаю. Я их всех чувствую носом. От грязного обкуренного панка до чистенького, отмытого наркобосса в лимузине и дорогих одеждах.

Но то было тогда. Сейчас же Поль ограничился тем, что сказал:

– Да бог с тобой, Ровель. Чувствуешь – и продолжай чувствовать. Давай короче. Что тебя сюда привело? О чем ты хотел со мной поговорить?

– Не о чем, а о ком. Кое о ком из семьи Варак.

– Прямо здесь? Или, может, лучше пойдем ко мне? Вообще-то я собирался сходить на угол купить сигарет...

– Купить сигарет? Ну тогда давай садись в машину. Я тебя довезу. Туда и обратно. Заодно, кстати, и поговорим.

Когда они съездили на угол и Поль купил сигареты, Ровель отвез его назад к дому, припарковал машину, выключил мотор и полуобернулся к нему:

– Что ж, теперь можно и поговорить. Спокойно, не торопясь.

– Давай начинай. Тебя что-то беспокоит?

– Представь себе, да, беспокоит. Мне совсем не нравится, что ты уговорил Гаса Варака взять на работу этого панка Локтера, который сейчас развозит по городу продуктовые заказы из его магазина.

– Знаешь, Верн Локтер совсем неплохой парнишка. В свое время, конечно, оступился, попал в беду, но ведь вот уже более двух лет у него никаких проблем. Теперь ему уже даже не надо приходить ко мне отмечаться. Да и сам Варак думает, что из него выйдет хороший работник, Какие у тебя к нему могут быть претензии?

– А такие, что когда он не работает, то слишком уж вызывающе одевается.

– Ну и что? Он там живет, вместе с ними питается. Значит, имеет возможность экономить деньги и тратить их на хорошую одежду. Молодой ведь... Лично я не вижу в этом ничего плохого.

– Да, но куда он в этой одежде ходит? По бильярдным, пивным барам, притонам... Знаком со всеми местными жуликами и ворами...

– Но ведь сам-то он чист. Вот уже больше двух лет не попадал ни в какие передряги. Не имел ни одного привода!

– Ладно, ладно, оставим его пока в покое. Только, как я понимаю, ты собираешься навесить на Вараков еще одного подонка.

– Совершенно верно. Гасу срочно требуется еще один работник. Количество поставок растет, и они сами уже не справляются с заказами. Да и по дому работы хватает. Вот я и предложил им этого нового паренька из ремесленного спецучилища для несовершеннолетних нарушителей. Его зовут Джимми Довер.

– Как его зовут, мне известно. Равно как и его «послужной список». Он жил с родной теткой. С двумя дружками попытался ограбить бензозаправку. Их поймали, один из них пытался убежать, и его пристрелили. При обыске в участке у твоего Довера нашли выкидной нож. По решению суда для несовершеннолетних на два года загремел в это самое спецучилище. Отбыл там весь срок, от звонка до звонка. Сейчас ему уже восемнадцать. Пока он сидел, его тетка куда-то бесследно исчезла, и ее нигде не смогли найти... Слушай, Поль, а что, собственно, тебя так притягивает к Гасу?

– Ничего особенного. Просто он очень хороший человек, только и всего. Да и с Джимми все должно быть в порядке. Где-то месяц тому назад мы с ним долго и подробно обо всем говорили. Гас и я. Кроме того, старина Гас искренне готов помочь ему поскорее выйти на прямую дорогу.

– А это значит, что их уже двое. Локтер и Довер. А с этой рыженькой даже трое! Неплохая, должен заметить, собралась компашка.

– Что ты хочешь этим сказать? – резко спросил Поль.

– Только то, что ты слышишь. Я же говорил тебе, что носом чувствую эту публику за три версты. Поэтому не поленился ее проверить. В полиции Сан-Франциско. Ее дважды там арестовывали. Страсть к исправлению заблудших душ Генри Варак, должно быть, унаследовал от своего отца. Так же как и ты, Поль.

– Практически не сомневаюсь: ты не поленился туда сходить и сказать ей все, что ты об этом думаешь, так ведь?

– Естественно. Когда с такими играешь в открытую, меньше шансов, что они снова свернут на кривую дорожку. Она боялась даже посмотреть мне в глаза! Старина Гас тут же отослал ее в дом и устроил мне самый настоящий скандал.

– Да, лейтенант, чувства такта тебе не занимать. Она ведь законная жена его сына, неужели ты не понимаешь?!

– Прекрасно понимаю, поэтому-то тем самым и оказываю ему большую услугу. Теперь их там трое: Локтер, Довер и эта рыжая Флетчер. Они вместе работают, вместе живут. Значит, рано или поздно наверняка споются и начнут думать, как бы половчее обстряпать какое-нибудь выгодное дельце. И дай-то бог, чтобы попытались это сделать не в доме Вараков, а где-нибудь еще. Это быстро вылечило бы нашего старину Гаса от желания играть в благородство... Так вот, официально тебе заявляю, что эта компашка мне совсем не по душе, что я не буду спускать с них глаз и, как только хоть кто-нибудь из них поскользнется, буду на месте, не сомневайся!

– Если только кто-нибудь поскользнется. Если только ты сам не толкнешь их на это!

– Не заводись, Поль. Рано или поздно они все поскользнутся. Я делаю все, чтобы держать мой район в чистоте, но здесь все равно становится все хуже и хуже! Шеф и так с меня уже практически не слезает. Так что лишняя головная боль мне сейчас совсем ни к чему. Тут своей шантрапы по горло, а ты к тому же их все добавляешь и добавляешь со стороны...

– Слушай, Энди, будь другом, окажи мне услугу. Не дави на Джимми хотя бы какое-то время, дай ему шанс окончательно исправиться и достаточно крепко встать на ноги, ладно?

– Хорошо, хорошо, считай, что уговорил. Дам ему целую неделю. Только ради тебя, Поль, учти.

– Щедро, Энди, ой как щедро, ничего не скажешь!

– Во всяком случае, не жадно. Я ведь всех твоих прекрасно помню: и Леретти, и Мендеса, и Конлона...

– Трое, Энди, всего трое из скольких за последние четыре года? Восьмидесяти? Девяноста?

– Пока всего трое. Ты это имеешь в виду?

– Когда-нибудь ты поймешь, что я имею в виду, Энди.

– Не уверен, Поль, совсем не уверен, что пойму. Я слишком глуп. И у меня, представь себе, нет никакого образования. Я ведь всего лишь коп, мелкий районный участковый.

Поняв, что разговор практически закончен и говорить им больше, собственно, не о чем, Поль вышел из машины.

– Ладно, Энди, спокойной ночи. Спасибо, что подвез за сигаретами.

– Три плюс два будет уже пять, Поль. Ордер на арест твоего Джимми Довера будет у меня не позже чем через шесть месяцев. Не сомневайся. И судить его будут не как несовершеннолетнего, а уже как взрослого, матерого преступника, опасного рецидивиста. – Молча кивнув на прощание, Ровель завел мотор и уехал.

Поль следил за медленно удалявшимися красными хвостовыми огнями, пока они не скрылись за углом здания. Он знал, что лейтенант Энди Ровель будет неторопливо кружить по своему району, пока вокруг все не стихнет, то есть где-то часов до двух-трех ночи. Затем немного поспит и рано утром уже снова будет в участке. Другой жизни у него просто-напросто нет. Причем своих подчиненных он не жалеет точно так же, как и самого себя. Несколько раз у него были неприятности из-за слишком большого ущерба, причиненного им задержанным по причинам, как обычно излагалось в его официальном отчете, «преднамеренного сопротивления законному аресту», но со временем все это, как правило, безболезненно проходило. Просто его полицейское начальство понимало, что, работая в самом тяжелом (в криминогенном смысле) районе крупного промышленного города, Ровель делает все возможное, а трудиться ему приходится с коллегами, многие из которых либо блатные, либо политические назначенцы, либо кузены чьих-то кузенов... В ночные часы он постоянно медленно кружит по своему непростому и даже опасному району. Совсем как настырный бездомный бультерьер. Показывает свое клоунское лицо во всех самых «крутых» притонах и искренне удивляется тяжелому молчанию, которое не прекращается до тех пор, пока оно не скрывается за входной дверью. Однажды трое далеко не образцовых граждан решили показать Ровелю, что кружить по их району ночью одному совсем не стоит, что ночная жизнь – это совершенно не его дело и не надо им мешать проводить ее так, как они считают нужным! Криками о помощи они заманили лейтенанта в темную аллею и там хорошенько, как говорят, на совесть его обработали. Он делал вид, будто потерял сознание, до тех пор, пока не представился случай освободить правую руку. Его служебный кольт они с самого начала вытащили из кобуры и забросили в ближайшие кусты, но висевшую на правом бедре тяжелую дубинку почему-то оставили. Кровь заливала Ровелю глаза, в голове от полученных ударов шумело, но он, не глядя, инстинктивно изо всех сил сначала ударил дубинкой того, кто, ничего не подозревая, стоял справа, а затем разъяренно взялся и за остальных. В результате один остался лежать в темной аллее, другого отвезли на «скорой помощи», а третьего он лично в наручниках доставил в участок и поместил в камеру. Без особых повреждений. И только потом сам отправился в больницу, где ему заштопали его клоунское лицо и вправили сломанную кисть левой руки... Уже на следующий вечер лейтенант Энди Ровель снова до утра кружил по своему району, методично заходя в те же самые притоны и бары, как ни в чем не бывало показывая там хотя и перебинтованное, но все то же самое клоунское лицо. И хотя теперь его подчиненные патрулировали улицы только парами, сам Ровель, невзирая на случившееся, по-прежнему продолжал делать это в гордом одиночестве.

Закурив сигарету, Поль еще долго стоял у крылечка своего дома. Даже после того, как хвостовые огни патрульной машины лейтенанта окончательно исчезли за ближайшим углом... Мимо него, держась за руки, весело хихикая и тихими голосами что-то рассказывая друг другу, неторопливо прошли две молоденькие девушки. В соседнем квартале замигал красный неоновый свет рекламных щитов. На углу остановились два солдата в полевой военной форме – они заметно пошатывались и громко хохотали. Очевидно, вспоминали прекрасно проведенный вечер... Поль вдруг отчетливо почувствовал, что последние несколько месяцев его не покидает ощущение странного беспокойства. Будто жизнь направляется к какому-то светлому, веселому и на редкость приятному месту, а он стоит и только смотрит, как она проходит мимо!

Наконец, докурив сигарету и щелчком отбросив ее, Поль поднялся по ступенькам низенького крыльца, прошел через незапертую дверь внутрь и свернул налево, в свою небольшую, но вполне уютную квартирку на первом этаже со старомодным балконом-эркером, массивными дубовыми подоконниками, кружевными сероватыми занавесками, темными стенами, довольно однообразной типовой мебелью.

Устроившись поудобнее в кресле у письменного стола, Поль почему-то снова задумался о Верне Локтере. Похоже, он разговаривал с Ровелем более уверенно, чем на самом деле чувствовал себя. Верн был высоким мускулистым молодым человеком с узкой продолговатой головой, мгновенной, то вспыхивающей, то тут же пропадающей улыбкой. У Поля даже мелькнула странная мысль, что он не до конца в нем разобрался, что от этого юноши вполне можно ожидать любых сюрпризов, включая самые неожиданные. И возможно, даже далеко не самые приятные... Локтер всегда говорил правильные слова, умело делал вид, будто полностью усвоил печальный урок жизни: преступление – удел дураков, всегда смотри любому человеку прямо в глаза и не отводи взора... Что он и делал. Но в нем была заметна и какая-то холодность. Холодность души... А это не могло не беспокоить Поля. Он иногда даже ходил повнимательнее на него посмотреть, поговорить, так сказать, в неказенной, неофициальной обстановке. И каждый раз, когда он наблюдал, как Верн в простенькой рабочей одежде берет пакеты с заказными продуктами, грузит их в машину или подметает торговый зал магазина, у него создавалось впечатление, что этот юноша сознательно играет какую-то свою роль. Хотя придраться было абсолютно не к чему! Семье Варак Верн, похоже, нравился, хотя определенные сомнения на этот счет все-таки оставались... Полю благодаря его богатому опыту было прекрасно известно: практически любой неисправимый, безнадежный преступник представляет собою психопатическую личность, которая, не важно, будь то мужчина или женщина, генетически совершенно не способна давать эмоциональную оценку тому, что правильно, а что неправильно, что морально, а что нет. Для них существует только логическая оценка типа – поймают или нет, накажут или есть реальная возможность избежать наказания? В плане интеллектуальных способностей такие люди обычно даже несколько выше среднего уровня, нередко весьма милы и симпатичны. Хотя под маской этой внешней приятности, как правило, скрывается жестокая, бездумная безжалостность дикого зверя, которому абсолютно все равно, что думают о нем окружающие, общество или его несчастные жертвы.

Более того, смутные подозрения в отношении Верна Локтера непрестанно тревожили Поля с их самой первой встречи. Прекрасное, как у большинства врожденных психопатических личностей, поведение в тюрьме – ни одного замечания, ни одного наказания, но... но вот что скрывается за этой маской, что у него там внутри, что он за человек, какую именно роль сознательно и весьма умело играет – Полю ни узнать, ни хотя бы почувствовать так и не удалось. И это не могло его не тревожить... Нет, не может, ну никак не может Локтер долгое время довольствоваться ролью скромного работника, развозящего по всему городу дешевые бакалейные товары в стареньком обшарпанном грузовичке с выцветшей надписью на борту: «Магазин Гаса Варака – товары высшего качества».

В тюрьме Верн Локтер отбывал срок за физическое насилие, совершенное «при отягчающих обстоятельствах».

Поль вложил готовый черновик своего отчета в плотный коричневый конверт, убрал столик и начал готовиться ко сну. Где-то рядом у соседей чуть громче обычного играл проигрыватель, за занавесками слабо, но упрямо и назойливо продолжали мигать красные огни неоновых реклам... Уже лежа в постели, Поль решил, что ему надо побеседовать с рыжеволосой миссис Варак, причем завтра же, когда он пойдет к ним, чтобы повидаться с Джимми Довером. Кстати, он с ней уже встречался, вспомнил Поль. Такая высокая, очень симпатичная, даже почти красивая, со стройными длинными ногами, тихим голосом и почему-то... угрюмым ртом.

Глава 4

Лежа в постели и положив голову на высоко поднятые подушки, Уолтер Варак держал в руках раскрытую книгу, на которую падал яркий свет настольной лампы. В центре его рта дымилась толстенная кубинская сигара. Свою жену Доррис, которая почти бесшумно двигалась по спальне, готовясь ко сну, он почти не замечал. А поскольку эту книгу Уолтер перечитывал уже во второй раз, то пропускал многие страницы, торопясь поскорее добраться до места, где Майк Хаммер ведет на редкость грудастую красавицу блондинку в свою квартиру. Чертов Майк Хаммер! Вот кто знает, как надо жить! Никто никогда не хотел с ним связываться. Во всяком случае, во второй раз... И, кроме того, он всегда точно знал, что, когда и как именно надо женщинам. И при этом – хотя, может быть, в данный момент это и было самым главным – не имел ничего общего с грошовым бакалейным делом!

– Дорогой, тебе же прекрасно известно, что от твоих чертовых сигар меня просто тошнит! Ну сколько раз тебе повторять? Сейчас меня от этих чертовых вонючих сигар просто тошнит! Неужели непонятно?

Уолтер медленно вынул изо рта остаток сигары, еще медленнее повернул голову к жене и остановил на ее лице долгий взгляд. Точно так же, как на его месте наверняка поступил бы и Майк Хаммер. И только потом, стараясь придать своему голосу нужную мрачность, произнес:

– Хрен собачий.

– Тебе-то до этого какое дело?

– Ну тогда иди спать в другую комнату. Тем более, что сейчас тебе нужно гораздо больше места... Перенеси туда всю свою одежду и постарайся оставить меня в покое.

– Ведь ты же знаешь, что сейчас я чувствую себя далеко не самым лучшим образом, и все равно стараешься еще больше отравить мне существование своими вонючими сигарами. Здесь все, абсолютно все ими провоняло! Неужели ты не чувствуешь? Неужели так трудно не курить их, хотя бы лежа в постели? В нашей постели!

Уолтер посмотрел на огрызок сигары. Затем аккуратно положил ее в стеклянную пепельницу.

– Она все равно уже погасла.

– Спасибо, – злобным тоном поблагодарила его Доррис. – Большое тебе, дорогой, спасибо! За ласку и заботу. Вообще за все!

– Господи, какое же у тебя благодушное настроение... Скажи, это только сегодня или вообще?

У нее был такой вид, будто она собралась вот-вот родить. В ближайшие минут десять или пятнадцать, не позже, хотя, по словам лечащего врача, это должно произойти только через месяц... Не говоря уж о том, что все эти разговоры, будто беременность делает женщину необычайно красивой, просто самая настоящая брехня, и ничего больше... Густые черные волосы Доррис почему-то казались липкими и грязными, а на лице – одни прыщи... Глядя на нее, Уолтер невольно удивился: «С чего бы это, черт меня побери, я вдруг подумал, что люблю ее?.. Или когда-нибудь смогу полюбить? Ее, видите ли, тошнит. Еще бы! Достаточно только посмотреть на себя в зеркало. Не говоря уж о том, что, как минимум, последние пару месяцев она вообще ни с кем не разговаривает и прямо-таки горит желанием хоть кого-нибудь укусить, да желательно побольнее. Сидит как сыч одна и сама себя жалеет. Только это, и больше ничего. Ни-че-го!»

– Ты хоть знаешь, что в понедельник к нам приведут еще одну тюремную пташку? – немного помолчав, спросила Доррис. – Устраивать на работу.

– Да, знаю, – ответил он, снова поднимая глаза к любимой книге о легендарном Майке Хаммере.

– Но я же просила тебя сказать папе, чтобы этих уголовников больше здесь не было! Разве нет? Ты что, забыл? Нам ведь здесь растить и воспитывать нашего мальчика! А потом, думаю, и девочку тоже... Потому что ни ты, ни я, похоже, мы оба с тобой отсюда, из этого трущобного дома, уже никогда не выберемся! Хотя в свое время, когда ты ухаживал за мной и очень меня хотел, ты обещал! Причем не один раз. Значит, надо стараться держаться подальше от уголовников, жуликов и бродяжек хотя бы в нашем собственном доме! Особенно если они прямо из вонючей тюрьмы. Ведь они будут жить, есть и спать вместе с нашими детьми! С нашими кровинушками. А я не хочу, слышишь, не хочу, чтобы к ним прикасались ни этот новый панк, ни эта чертова бродяжка Бонни!

– Да успокойся ты, ради бога! Орешь так, что тебя слышно там, внизу, на первом этаже.

– Ну и что? Пусть слышат! Что от этого может измениться? Моего мнения здесь все равно никто и никогда не спрашивает.

– А с чего это им его, кстати, надо спрашивать, золотце?

– А с того, что ты, например, хотя бы обратил внимание, как этот Верн Локтер на меня смотрел? Когда в первый раз пришел сюда...

– Это когда ты полуголая прыгала по прихожей? Интересно, чего другого можно было от него ожидать?

– Ты говоришь так, будто тебе, черт побери, все равно. Это так?

– Послушай, Доррис, может, хватит? Хотя бы на сегодня.

– Почему же это хватит? Давай, давай, продолжай! Унижай меня, обижай! Почему бы и нет? Старик все равно тебя никуда не отпустит. Ты ведь теперь его единственный сын! Единственный и сын, и мальчик-полудурок, который все вечера болтается неизвестно где. Иногда вплоть, до самого утра! Нет, нет, он никогда не даст тебе уйти, ни-ког-да! Кто-кто, но только не он! Не этот старый хрыч. Он специально никогда не будет платить нам достаточно для того, чтобы мы смогли уехать отсюда. Потому что это будет навсегда! На-всег-да! Это ловушка, Уолтер. Ловушка длиной во всю оставшуюся жизнь! Мы здесь застряли навсегда. Так что, пока не поздно, уж лучше, как говорят, посмотреть правде в глаза!

– А может, золотце мое ненаглядное, тебе все-таки лучше перестать нести несусветную чушь, не распаляться понапрасну, а просто пойти спать? Причем чем скорее, тем лучше!

– Чтобы не мешать тебе наслаждаться твоей бульварной книжонкой, где твой любимый Майк Хаммер без остановки укладывает в свою постель блондинок со здоровенными грудями? Чтобы тебе не надо было слышать мой голос? Чтобы тебе не надо было делать вид, будто... О господи, ну за что, скажи, за что мне это наказание?

– Ну ладно, хватит! Спокойной ночи, Доррис!.. Для особо одаренных повторяю еще раз: спокойной тебе ночи!

Она бросила на него долгий осуждающий взгляд, затем резким движением выдернула свою ночную пижаму из кипы белья в настенном шкафу, гневно прошла, нет, скорее прошествовала в соседнюю комнату и с громким стуком захлопнула дверь. Он с глубоким вздохом облегчения снова открыл книгу и попытался продолжить любимое чтение. Но у него почему-то ничего не получалось. Нет, после таких разговоров сначала надо постараться хоть немного успокоиться. Уолтер отбросил книжку в сторону, протянув руку, взял из стеклянной пепельницы огрызок все той же самой «чертовой вонючей» сигары, снова ее прикурил, откинулся на подушки и с удовольствием глубоко затянулся.

Интересно, неужели против него здесь зреет какой-то заговор? Зачем? Почему? Господь свидетель, ведь он никогда не хотел тут жить и тем более работать! В бакалейном-то магазине! Вот Генри, тот совсем другое дело. Тогда, давным-давно, ему все это почему-то очень даже нравилось... Странно, что он больше никогда его не увидит. Вот когда еще была жива мама, а Тина была еще совсем маленькой, так что не умела даже толком ходить, тогда магазин находился прямо в доме и они с Генри тайком пробирались в него, чтобы что-нибудь «своровать», а папа и другие со смехом и громкими, якобы гневными, проклятиями прогоняли их оттуда...

Нет, он никогда не хотел здесь оставаться и работать в бакалейном магазине родного отца. Ни за что и ни-ког-да! Поэтому он даже не пожалел времени и усилий, чтобы окончить специальные курсы бизнеса и иметь реальную возможность послать это семейное бакалейное дело к чертовой матери, найти себе другую работу и навсегда отсюда уехать. Чтобы только по праздникам присылать поздравительные открытки... Ведь ему уже двадцать семь, а скоро, слишком, черт побери, скоро будет целых двадцать восемь! Когда Генри забрали в армию, ему, хотя он был и старшим братом, пришлось бросить свое почтовое дело, вернуться домой, чтобы помочь семье. Из-за этого Доррис устраивала ему немало шумных скандалов. Но вот Генри уже нет и никогда больше не будет, а это... это значит, что и ему теперь никогда и никуда отсюда не деться! Вот так... А значит, и законная жена Доррис тоже теперь будет всю оставшуюся жизнь каждый день его пилить и пилить, пилить и пилить... Ну а когда появится ребенок, все, скорее всего, станет еще хуже. Намного хуже!

Сейчас она лежит в соседней комнате и, наверное, тоже еще не спит, а ворочается, переживает... Надо же, а какая Доррис была тогда... Он вспомнил, как еще в предпоследнем классе школы начал на нее заглядываться. Все больше и больше. Доррис Антонелли, итальянка по происхождению, сидела чуть впереди от него по диагонали... И он смотрел на ее горделивый профиль, на казавшиеся бесконечно элегантными жесты рук, отчего его бедное, еще совсем детское сердечко начинало громко стучать... Или как, сидя на уроке математики с неестественно прямой спиной, она небрежным жестом засовывала желтый карандаш в свою густую копну иссиня-черных волос, как одним стремительным взглядом умела осмотреть все вокруг, а затем выразительно, всегда с каким-то скрытым значением – которого, естественно, тогда никто из них не понимал, да и не хотел понимать – подчеркнуто медленно облизывала языком нижнюю губу.

Сначала они, вроде бы случайно, но все чаще и чаще сталкивались в вестибюле, потом он начал приглашать ее в кино, местные кафешки, пивные бары. Ее родители были самыми настоящими моралистами. И что, наверное, еще хуже – не просто моралистами, а самыми настоящими американскими моралистами! Их строгость по отношению к родной дочери была, мягко говоря, безграничной. Они частенько выходили в так называемые «светские гости», и он до сих пор помнит, как испытал искренний шок, когда в тот самый ледяной январский вечер, когда он наконец-то ощутил долгожданный сладкий вкус ее мягких губ, ему так и не позволили войти к ним, в результате чего ему пришлось идти домой несколько миль пешком, поскольку последний автобус к тому времени уже давно ушел. Тогда его единственным утешением было только совсем свежее воспоминание о мягких, теплых губах самой красивой девушки в мире! Тогда, только тогда она была самой красивой девушкой во всем мире! Ну а потом шаг за шагом все становилось иначе...

Шел их последний выпускной год в школе, и они встречались уже, как минимум, три-четыре раза в неделю. Иногда ходили в кино, в бары, иногда просто гуляли, иногда подолгу сидели на диване в гостиной ее дома... До тех пор, пока ее старик не высовывал из кухни лохматую голову и, подчеркнуто громко кашлянув пару раз, не напоминал им, сколько уже времени. Сейчас даже просто смешно вспоминать, сколько они тогда говорили. А ведь говорили, говорили, говорили! Говорили без начала и без конца. Да, это молодость... Эх, если бы им удалось сохранить хоть часть тех душевных разговоров, если бы они могли поговорить так же сегодня, все, вполне возможно, пошло бы совсем по-другому...

Но тогда о женитьбе Уолтер еще и не думал. Ему очень хотелось просто ее иметь, только и всего. Причем то, как Доррис вела себя с ним, вроде бы позволяло думать, что она тоже совсем не против, однако почему-то всегда получалось так, что, когда в принципе это было возможно, они обязательно либо оказывались совсем не в том месте, либо что-то не получалось по времени... Ей каким-то неведомым для него образом в такие моменты всегда удавалось в этом смысле быть практически в полной безопасности!

Даже когда он сделал ей официальное предложение, а она с радостью и готовностью согласилась, правда, если ее папа с мамой не будут возражать, в этом смысле между ними все осталось по-прежнему. Ее родители тогда сказали, что в принципе они не против, но сначала ему надо бы найти хорошую работу и заиметь определенные денежные накопления. На детей, на случай болезни, на черный день... Его собственный «старик» и брат Генри нередко подшучивали над его отношениями с «итальянкой», но всегда весьма добродушно, поскольку в общем-то она им нравилась. «Вполне нам подходит», – частенько говорили они ему. В те далекие времена Уолтер постоянно уверял ее, что совсем не собирается долго оставаться в бакалейном деле отца. Доррис тогда тоже работала, так что откладывать деньги, пусть даже совсем небольшие, им было относительно нетрудно. А потом он получил место на городском почтамте...

Странно, но она не допускала его к своему телу, даже когда был объявлен день их венчания в церкви. Позволила ему только поцеловать себя в губы, но не более того... Благодаря стараниям ее родителей, свадьба получилась богатой и пышной – было много хорошей еды, различной выпивки, как и положено, пара шумных, крикливых, но совсем не кровавых кулачных драк. После свадьбы молодые первым же ночным поездом отправились в свадебное путешествие в Монреаль. В гостиницу они устроились, когда было уже одиннадцать часов утра, и Уолтер снова получил категорический отказ – нет, днем она не может, потому что слишком светло, поэтому придется подождать до вечера. К тому же зачем им теперь торопиться?

Когда же это наконец все-таки произошло, Доррис вела себя так, будто он является чем-то вроде дикого, необузданного животного и она, образец истинного целомудрия, делает это только потому, что теперь они муж и жена и теперь это входит в ее прямые обязанности. А если он вдруг ласково обнимал ее при свете дня, все ее тело сразу же протестующе напрягалось, в глазах появлялся страх и нескрываемое осуждение. Как будто тем самым он бросал недопустимый вызов обществу, совершал чудовищное преступление против морали и нравственности!

Пока Уолтер работал на городском почтамте, у них в общем-то все было в порядке, однако после их возвращения в магазин Гаса, и особенно после того, как Доррис забеременела, ее характер вдруг резко изменился. А уж когда в доме появилась Бонни, он стал просто невыносимым. Уолтер следил за Бонни, Доррис следила за тем, как он следит за Бонни, а вечером, когда они ложились в постель, как правило, между ними разражался громкий и отвратительный скандал.

Может, Генри и умер, зато, пока был в отпуске, не мог даже приехать домой: наверняка ему было ради чего задержаться. Чтобы понять это, достаточно было посмотреть на Бонни: ее фигуру, походку, глаза и лицо... Генри всегда доставалось все самое лучшее! Даже у их родного отца он был безусловным любимчиком, старик искренне любил его и, как мог, баловал.

Теперь же эти две женщины живут вместе с ним в одном доме – Бонни и Яна. И ему приходится все время на них смотреть. И все время сравнивать с этой равнодушной, скандальной чертовой куклой, на которой он женат и от которой теперь ждет ребенка! Это же несправедливо. Совершенно несправедливо!

Ничего, ничего, скоро они узнают! Узнают все до одной! Уолтер встал с постели, не зажигая верхнего света, на цыпочках подошел к высокому бюро, аккуратно опустился на колени, потихоньку, дюйм за дюймом, выдвинул самый нижний ящик, засунул туда руку и там под стопкой белья нащупал их с Доррис свадебный фотопортрет, на котором они, обнявшись, стоят и счастливо улыбаются. Зря она, конечно, вытащила его из прорези большого альбома для семейных фотографий, но ему и здесь все равно доставляло истинную радость к нему прикасаться. Прикасаться и вспоминать о пачке хрустящих пятидесятидолларовых купюр, ждущих своего часа под глянцевой поверхностью портрета. Сейчас их там было уже целых двенадцать, а с шестью сотнями можно очень много чего сделать! Например, уехать далеко-далеко, где тебя никто никогда не найдет...

Эти деньги стали у него появляться начиная с конца марта. Откладывать из зарплаты, которую каждую субботу в конце дня он получал вместе со всеми, было невозможно, так как всю ее тут же забирала Доррис. До последнего цента.

Ну а раз так, пришлось не пожалеть ни времени, ни сил, чтобы придумать какой-нибудь другой способ. И он нашелся. Бухгалтерию магазина они с Яной вели по очереди. В полном соответствии с имеющимися инструкциями. И проблема заключалась не в том, чтобы обмануть Яну, – это как раз было довольно легко, – а в том, чтобы обмануть кассовый аппарат! И такая простая, но достаточно надежная схема в конце концов тоже нашлась! Отец предпочитал оплачивать оптовые партии товара наличными. Когда ему приносили счет, его сначала приходовали в журнале регистрации, а потом брали деньги из кассового аппарата. После чего Уолтер заносил конечный итог сделки в главный гроссбух. И в конце марта, все тщательно продумав и окончательно решившись, он начал подделывать оприходованные счета и присваивать себе разницу. Ведь если счет был сделан кассовым аппаратом, то, не рискуя, сделать с ним практически было уже ничего нельзя, а вот если он был написан от руки, то ему не составляло большого труда исправить, скажем, цифру 1 на 7. К тому же в последнее время папа, похоже, потерял прежний интерес к своему делу, и некоторое, в общем-то довольно незначительное уменьшение доходов, судя по всему, не особенно его волновало.

Уолтер задвинул ящик назад, вернулся в постель, снял халат и, вполне довольный, залез под одеяло. Почти счастливый. Двенадцать бумажных кусочков свободы! А к тому времени, когда Доррис пора будет отправляться в роддом, у него вполне может оказаться по меньшей мере тысяча зеленых баксов!

Практически каждый вечер перед тем, как уснуть, Уолтер заказывал себе один из трех вариантов одного и того же сна. Вариант первый: он нервно ходит по бесцветному коридору родильного отделения местной больницы, затем наконец-то выходит врач и сообщает ему, что его жена Доррис во время родов умерла, и ребенок тоже. Он услышит это трагическое известие, ему от горя становится плохо, его оставляют на ночь в больнице... Позже он должным образом ее хоронит, выжидает короткий период траура и... начинает игру с Бонни. Она ведь будет его жалеть, всячески утешать... При этом ни о какой женитьбе, само собой разумеется, речи быть не может. Это после того, что он о ней услышал от лейтенанта Ровеля?! Ну уж нет, увольте! Он пойдет другим, куда более приятным и безопасным путем...

Вариант второй. Не выдержав еще одного тяжелейшего шока от потери невестки и внука, старик тут же уходит в мир иной, в результате чего к нему, Уолтеру, по наследству переходят и бакалейный магазин, и дом, в котором по-прежнему будут жить молодые вдовы – Бонни с Яной...

Вариант третий и, скорее всего, самый реальный. С Доррис и ребенком уже все в полном порядке, они выписываются из больницы и едут домой, но... Уолтера с Бонни там уже нет. Они далеко-далеко, вместе и счастливы...

Эта заманчивая картинка представала перед его глазами словно живая. Вот они с Бонни въезжают на парковку у одного из самых дорогих казино, останавливаются, выходят из машины... Он заставит Бонни надеть длинное, с глубоким вырезом вечернее платье, как можно туже обтягивающее ее по-настоящему аристократические формы. Пусть все изредка видят то, чем он обладает все двадцать четыре часа в сутки! И пусть знают: с такими, как он, не шутят... Хлопотно и опасно! А Доррис? Что ж, время от времени он будет отсылать ей и сыну – естественно, без подписи – щедрый чек. Дед Мороз двадцатого века!

Как ни странно, но сегодня эти варианты снов почему-то не работали. Вместо них возникали другие, какие-то отвратительные. Уолтер включил свет, снова открыл книгу и нашел то место, где остановился, – когда Майк Хаммер привел шикарную блондинку в свою квартиру...

Уолтер Варак устроился поудобнее и начал жадно читать. Ведь он и есть Майк Хаммер! Он, и только он! А магазин? Нет, этот хренов бакалейный магазин в хреновом обшарпанном доме сейчас не имел к нему никакого отношения. Ни-ка-ко-го! Вот так.

Глава 5

Мистер Гровер Вентл выглядел типичным переутомленным заботами джентльменом. Еще бы! У него было слишком много учеников и слишком мало учителей. А уж об уровне их квалификации и нежелании нести свет знаний оболтусам, имеющим совершенно иные представления о том, что и как надо делать в этой жизни, и говорить нечего. И в довершение ко всему в приемной терпеливо ждала мисс Форест, которой срочно понадобилось обсудить какую-то дисциплинарную проблему. Пятую за сегодняшний день. Можно подумать, что если ее не решить сейчас, то рухнет весь мир!

– Кто виновник, известно? – спросил Гровер у своей секретарши мисс Болт.

– Старшеклассница. Кристина Варак. Устроила скандал в вестибюле школы.

– Хорошо, вызовите ее... – начал было Вентл, но тут же сам себя оборвал. – Кристина? Тина Варак? Это, очевидно, какая-то ошибка!

– Судя по ее реакции, вряд ли, сэр.

– Вы в этом уверены? Что ж, тогда, пожалуйста, принесите мне сначала ее личное дело. Кажется, она выпускается в следующем месяце?

– Да, сэр, именно в следующем. – Секретарь почему-то глубоко вздохнула.

Вентл снова сел в удобное кожаное кресло и попробовал вспомнить, что ему известно о Тине, то есть о Кристине Варак. На редкость способная, может быть, даже талантливая, доброжелательная девочка... При этом очень старательная, вежливая, уважает старших, принимает самое активное участие во всех общественных мероприятиях школы. Крепко сбитая блондиночка с веселыми светло-голубыми глазами, к которой до сих пор с большой симпатией относились и школьники, и учителя. Никогда никаких проблем. Что же вдруг случилось?

Принесенное личное дело Кристины Варак оказалось на удивление пухлым. Директор просмотрел ее оценки за последние месяцы. В марте они были близки к идеальным, но в апреле и особенно в мае почему-то начали резко падать. Вентл отложил дело в сторону, нажал кнопку спикерфона.

– Вызовите ее ко мне... Да, немедленно... А мисс Форест попросите вернуться в класс. Я приглашу ее чуть позже.

Первое, что он отметил, когда Тина вошла в его кабинет, – это совершенно необычную для нее неуверенную походку. И болезненное лицо. Не дожидаясь приглашения директора, девочка плюхнулась на ближайший стул и откровенно враждебно посмотрела на него.

– Знаешь, Тина, на тебя это совсем не похоже!

– Неужели?

Тон, которым она произнесла одно лишь это слово, вызвал у Гровера такую злобу, что он с трудом сдержался... Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, он спокойно спросил:

– Может, все-таки расскажешь мне, что там у вас произошло?

– Да, ради бога. Я читала книгу. Ко мне подошла мисс Форест. Вообще-то это совершенно не ее дело, чем я занимаюсь после уроков. Особенно если не мешаю другим. Но она почему-то схватила за волосы. Тогда я встала и ударила ее по лицу. Я ведь тоже человек, и меня нельзя вот так ни за что ни про что оскорблять, правда же?

– Подожди, подожди. Ты хочешь сказать, мисс Форест ни с того ни с сего подошла к тебе и схватила тебя за волосы?

– Я видела, что мисс Форест стоит рядом, но, когда она потребовала, чтобы я отложила книгу в сторону, ничего ей не ответила. Я ведь не на уроке. И никому не мешаю. Она первая схватила меня за волосы, сделала мне больно, ну я и ответила ей тем же. И пусть даже не мечтает, что такое сойдет ей с рук. Я буду поступать так каждый раз, как только ей захочется меня унизить. Можете передать ей это!

– Тина, на тебя это совершенно не похоже! Извини, но у меня не укладывается в голове...

– Да, вы уже это говорили.

– Тина, я только что просмотрел твое досье. До марта все великолепно, а потом срыв. Что произошло?

– Погиб мой брат.

– Жаль, жаль. Прости. Я не знал. Школа большая, учеников много, сама понимаешь...

– Не стоит так потеть.

– Что? Что ты сказала?

– Я говорю, не стоит так потеть. Март давно прошел. Это уже история. Он погиб в Корее. К нашей школе это не имеет никакого отношения.

– Даже к тому, как ты стала ко всему относиться?

– Мое отношение ни к чему не изменилось. Все как было, так и осталось. Хорошее есть хорошее, а плохое – плохое!

– Да, но другие могут думать иначе.

– Это их дело. Пусть думают что хотят. А я буду поступать как мне хочется! Собираетесь исключить меня из школы? Или наказать как-то иначе? Делайте! Это ваше полное право, но при этом учтите: лично мне все равно. Я с готовностью приму и то и другое!

– Даже если ради этого придется расстаться с дипломом? Вот так взять выбросить коту под хвост десять лет тяжелого труда?

– Если придется, то да. Не умру. Летом мне будет восемнадцать, и со школой в любом случае будет покончено. Раз и навсегда. Вы же сами прекрасно это знаете.

– Конечно же знаю. Но я знаю и другое. Сдав нормально экзамены, ты могла бы получить стипендию в университете.

– Да, спасибо. И все-таки что дальше? Мне вернуться в класс или идти домой?

Гровер посмотрел в прекрасные, но откровенно враждебные глаза девочки. Девочки с телом уже взрослой женщины. И у него вдруг появилось странное ощущение поражения. Увы, иногда так бывает: думаешь, ты прав, делаешь как положено, а в результате проигрываешь. Да еще как! Что происходит? Почему он не успевает за ходом современной жизни? Стареет? Уже устарел? В чем дело? Ведь он так мечтал стать профессором... А вместо этого видит откровенно враждебные глаза учеников, их непристойное поведение, слышит грязные ругательства в школьных коридорах!

– Тина, если тебя что-то беспокоит, тебе лучше со мной поделиться. Я постараюсь помочь.

– Да, меня кое-что беспокоит.

– Что же?

– Чем закончится история, которую я читала, когда ваша мисс Форест схватила меня за волосы.

– Возвращайся в класс, Тина.

Она встала, задержала на его лице совершенно невыразительный взгляд, повернулась и, вызывающе вихляя крепкими бедрами в клетчатой юбке, медленно вышла из кабинета.

Тина вошла в класс, как раз когда зазвенел звонок, оповещающий о конце урока. Сидящая за учительским столом мисс. Форест бросила на нее взгляд, полный нескрываемой, лютой ненависти. Тина же посмотрела на нее с таким равнодушием, будто перед нею было что-то постороннее, неживое... Молча прошла по проходу к своему столу, сложила тетрадки и книжки в ранец, повернулась и все с таким же надменно-равнодушным видом направилась к двери. Вскочивший со своего места Фитц положил ей на плечо руку.

– Все нормально? – с искренним участием спросил он.

– Да, все. За исключением слез.

– Ты ведь не навсегда?

Тина повернулась к нему:

– А разве надо?

Они вместе вышли в вестибюль. Остановились. Он оперся локтем о стену. Она прижала ранец к груди.

– У меня есть несколько штук, – тихо сообщил он ей в самое ухо.

– Сколько?

– Не бойся, нам хватит. А у Джинни есть и другие штучки. Те, которые нам нужны. Говорит, их тоже всем хватит. Насчет машины Бакси вроде бы договорился. Ну, так как?

– Они хотят, чтобы мы поехали вместе с ними?

– А почему бы и нет? Им хочется по-настоящему оттянуться. Не самим по себе, а вместе с друзьями.

– А что? Как ты говоришь, почему бы и нет?

Фитц просунул руку ей под кофточку, молча застыл... Тина, тихо охнув, закрыла глаза и тоже застыла.

– Значит, встречаемся, как всегда, на углу у Дувала, – прошептал он. – Сразу же после звонка.

Фитц убрал руку и ушел. Она немного постояла, подождав, пока не уймется дрожь в коленках, потом медленно пошла на последний урок. Думая, естественно, не о нем, а о том, что будет после этого... Сидя за столом. Тина не слышала даже хихиканья соучениц, не замечала откровенно возмущенного взгляда учителя. Она представляла себе, как у них все будет с Фитцем, волновалась, хватит ли у Джинни этого, не захочется ли ей еще и не станет ли она похожей на Джинни. Хотя почему бы и нет? Джинни ей нравилась. А Фитц всегда придумывал что-то новое, необычное, интересное.

Когда пришло известие о гибели Генри, дом, казалось, просто умер. Из него будто вынули душу. И жизнь в нем потеряла для Тины всякий смысл. Поэтому, когда в ту же самую неделю в ее жизни появился Фитц, ей в принципе было абсолютно все равно – он или другой. Лишь бы рядом был кто-то!

Этот чертов Бакси вел машину очень быстро. Недопустимо быстро! Ну и пусть, думала она. Фитц сидел на заднем сиденье рядом с ней, обнимая ее правой рукой.

– Нет, нет, золотце, это делается совсем не так. Вот, смотри. Вставляешь сигарету в уголок рта. Вот так, видишь? Но не сжимай губы. Пусть воздух свободно входит и выходит... Так, а теперь вдохни это как можно глубже в легкие... Молодец! Теперь еще... Делай всегда именно так, золотце, и никогда не ошибешься.

– Да, но я ничего не чувствую!

– Не торопись, дорогая. Сейчас оно начнет работать, и ты очень скоро почувствуешь все, что надо!

Странно, но так и случилось, как он сказал: мир вдруг резко замедлился, стал прекрасным, в нем захотелось жить... Перестала смущать даже стрелка спидометра, показывающая сто двадцать. Да бог с ней! Это же замечательно! Тина отчетливо слышала ритмический стук каждого поршня. Более того: у нее появилось фантастическое ощущение, что она может в любой момент открыть дверь стремительно несущейся машины и выйти, когда ей захочется...

Затем скорость стала постепенно падать – они приблизились к месту. У Бакса была своя маленькая комнатка прямо над гаражом их здоровенного дома. Чисто в американском стиле. Его родители были очень состоятельные люди, но вот он... Тина вспомнила, как, отвечая на чей-то вопрос. Бакс как-то сказал, что учится в самой обычной школе только потому, что из всех элитных, куда родители его определяли, его уже с треском выгнали за «неординарное поведение в престижном заведении»! В этой-то комнатке, где сохранилось множество детских вещей и игрушек, они и устроились, чтобы под дивную музыку, качаясь на ласковых волнах, отправиться в волшебное плавание – манящее в никуда... Тина, как и учил ее Фитц, сразу же выкурила еще одну. Счастливо улыбнулась. А потом внимательно смотрела, что происходит вокруг. Бакс зажег стоящую на столе коренастую свечу, подогрел на ней стальную ложку. Джинни стояла отвернув лицо в сторону, сжимая и разжимая пальцы левой руки... Затем Тина увидела проблеск чего-то похожего на длинную иглу, которая медленно входила в заметно посиневшую, набухшую вену. У Джинни были забавные коротенькие кудряшки и чудесные масленые бусинки-глазки. И вдруг она вся затряслась...

– Что он с ней делает?

– Вводит «лекарство» прямо в вену. Напрямую! Так оно и проще, и куда эффективнее.

А потом... потом время, казалось, сошло с ума. Все куда-то пропало, осталась только музыка. Странная музыка и качание на волнах. Тина и Фитц, обнявшись, сидели на полу рядом с динамиком. Он прикурил ей еще один «гвоздик», после чего Тина окончательно «провалилась»...

Много-много времени спустя она очнулась со странным ощущением давящей тяжести. Но не внутри, а снаружи... На ней лежал Фитц, причем так близко, что она могла рассмотреть каждую его ресничку. Бакс и Джинни тоже были где-то совсем рядом...

Когда Тину привезли домой, она вышла из машины будто во сне. Фитцу пришлось позвать ее назад, чтобы отдать ранец со школьными учебниками и тетрадками, которые показались ей странными и чужими. Как будто совершенно с другой, далекой-далекой планеты. Равно как и дом, полный странных лиц, чужих глаз... Красивые часы на стене ее комнаты показывали десять пятнадцать.

На следующее утро она все вспомнила. Причем в таких деталях, которые ее ужаснули. Даже остро защемило сердце. Реальным был этот дом! Реальными были эти учебники и тетради! А то, другое – просто кошмаром!

Дорога до школы на этот раз показалась Тине поистине бесконечной. Снежная крупа больно жалила ее в щеки, она физически сгорала от стыда, как будто все вокруг видели, что ее только что вываляли в грязи. И тем не менее у нее все-таки хватило сил посмотреть на Фитца, когда он в упор уставился на нее откровенно вопросительным взглядом. Джинни подошла к ней чуть позже, в женском туалете.

– С чего бы это ты так набычилась, Тина?

– Я? Набычилась? Да нет, я просто...

– Да будет тебе! Просто, просто! Мы много о тебе говорили. Ты нам подходишь, Тина. Нормальная телка.

– Спасибо, конечно, но...

– От христосиков нас просто тошнит! А ты наша. Не лажаешь, не кидаешь. Так что не дуйся и добро пожаловать.

– Может, ты и права. Может, мне и надо бы...

– Расслабься. Все в полном порядке. Хуже от этого никому не будет. Мы все хотим ловить свой кайф, не более того. Кстати, сегодня в три. Будут только свои. Ну как?.. Отлично. Значит, увидимся в три на нашем месте. Тогда до встречи!

И она снова оказалась рядом с Джинни, и они опять неслись на огромной скорости, на этот раз невзирая даже на лед, и вновь у нее сначала перехватило дух, а потом... Потом та же самая комната, полет в никуда, короткие моменты нереального счастья... Нереального! Хотя все равно так было проще и удобнее. Если тебе все равно, значит, тебя уже никто не может ни оскорбить, ни обидеть. Вот так!

Точного времени, когда Бакс дал им главное «лекарство», Тина, естественно, не помнила. Но это было не то что раньше. Не таблеточки, не «колеса». Нет, прямо в вену! Что-то теплое, влажное проникло внутрь и... вдруг взорвалось, унося на небеса! А потом обратно, давая самое приятное чувство в мире – что ты та самая главная звезда Голливуда! Звезда, которую миллионы людей мечтают хотя бы увидеть.

Но в этом прекрасном сумасшедшем мире жили не все. Учитель нудно и монотонно продолжал изрекать свои вечные истины. А Тина сидела и думала о словах Фитца, что кому-то мясо, а кому-то леденцы... «Мясо, конечно, им, а мы нужны только для компании. Ведь без компании мясо становится безвкусным и даже теряет смысл! Значит, мы не более чем простая приправа, гарнир для мяса». Каждый раз, когда она задумывалась над этим, что-то внутри ее восставало. И морально и физически! Иногда оно даже хотело вырваться наружу, и только колоссальным усилием воли Тине удавалось сдержать себя. Себя? Да нет, не себя, а это. Это! Долго, слишком все это долго. Три дня. Целых три дня! Вечность, нет, больше чем вечность... Лицо все время чешется, глаза непрерывно слезятся... Да, еще вот жратва. Как бы хорошо было жевать, жевать, жевать, полностью ощущая вкус, но никогда не глотать... Никогда! Чтобы ничто никогда не падало в желудок. Джинни ушла из школы еще в прошлом месяце.

Час беспредела наконец-то закончился. Закончился? А очередная неделя? Ведь наступит и следующая. Ну и чем она будет отличаться от предыдущей?

Все трое, как и сказал Фитц, нетерпеливо ждали ее в машине Бакса. Тина, если честно, с большим, даже ей не совсем еще понятным, трудом заставила себя подойти к ним, села на заднее сиденье рядом с Фитцем.

– Привет, мальчики!

– Наконец-то, гордость нашего самого лучшего колледжа в мире, – отозвалась Джинни. – Ну и как у тебя?

– Так же, как и у тебя, Джинни. И у тебя, Фитц. Кайфово. Просто кайфово. Лучше не бывает! Или, может, хотите предложить что-нибудь получше?

Бакс почему-то не заводил машину. Он обернулся, в упор посмотрел на Тину. И Джинни тоже. А затем последовало длительное молчание. Ну и что дальше? Тина невольно занервничала.

– Дальше? – протянул Бакс. – Дальше, не бойся, все будет как раньше. Если ты сама не захочешь чего-то нового...

– О чем это ты? Что значит «что-то новое»?

Но ей никто не ответил. Только Фитц легонько похлопал ее по колену. Бакс наконец-то завел мотор.

– Куда?.. А куда мы едем?.. Почему не к тебе?.. Как всегда?.. – неожиданно для самой себя тонким голосом спросила Тина.

– Предки вернулись. Теперь приходится ехать к Джинни. Не совсем удобно, конечно, но...

– Ну и дела... Джинни, а что, теперь уехали твои предки? – искренне поинтересовалась Тина.

В ответ ребята только рассмеялись, что ее сильно обидело. Настолько, что она, нахмурившись, молча отодвинулась от Фитца.

Бакс повез их куда-то мимо железнодорожной станции, дешевых баров и мотелей... Припарковались они в самом конце какой-то аллеи, за задней стеной на редкость допотопного и ветхого краснокирпичного здания. Затем поднялись на третий этаж подъезда с сильным заплесневелым запахом. Джинни открыла дверь своим ключом, впуская их в небольшую комнатку с одним маленьким окошком в углу. Обшарпанная кровать, вконец раздолбанный шкаф, который вот-вот развалится, всего один стул...

– Кротким принадлежит мир, Тина. Так говорится в Библии, – сказала Джинни. – Так что садись и чувствуй себя как дома.

– Мы это здесь будем делать?

– Кто знает, может быть, и здесь, – вместо Джинни с загадочным видом ответил Бакс.

Он сидел рядом с Фитцем на кровати, в то время как Джинни стояла у окна, скрестив руки на груди.

– Почему вы все на меня так странно смотрите? – почувствовав что-то неладное, нервно спросила Тина.

– А что тут странного? Сейчас...

– Заткнись, Фитц! – перебила его Джинни. – Я сама ей все объясню. Коротко и предельно ясно... Скажи, Тина, тебе хочется сделать укольчик?

– Естественно! У меня внутри все горит!

– Хорошо. Тогда вспомни, пожалуйста, сколько раз ты делала это на халяву? Бесплатно. Просто получала удовольствие и ничего никому не платила. Платить за тебя приходилось нам!

– Господи, ну откуда мне...

– Много, дорогуша, очень много! Ты что думаешь, это растет на дереве? Просто подходи, срывай и балдей сколько влезет? Только потому, что у тебя хорошие глазки? Нет, подружка, так не бывает. Пора понять, что за все надо платить. Причем чем раньше ты это поймешь, тем легче будет расплачиваться. Вот так, Тина. Так, и только так!

Тина медленно перевела глаза с одного на другого. Они все явно чего-то от нее ждут. Но чего?

– О чем это вы?

– Да все о том же, Тина, – скривив губы в ледяной ухмылке, ответила Джинни. – О том, что каждый должен делать свою часть нашего общего дела. Я, как сама видишь, свою делаю без проблем: товар у нас всегда есть, всегда первосортный, всего всем хватает. Теперь дело за тобой.

– Дело? За мной? Какое?

– Очень простое. Там, внизу, есть комнатка, где тебя ждет один парень. Друг моего друга. Все это время за тебя, дорогая, платил он. Платил лично мне. И все, что тебе теперь надо сделать, – это пойти туда и доставить ему удовольствие. Побыть хорошей девочкой, только и всего. А когда вернешься, тебя уже будет ждать твоя законная доза. На этот раз честно заработанная. И, значит, еще более желанная.

Тина почувствовала, будто внутри ее что-то оборвалось. Превратилось в пустоту.

– Один парень?.. Кто-то, кого я не знаю?

– Думаешь, ты лучше, чем я? Интересно, чем?

– Нет, нет, Джинни, нет! Но...

– Какая тебе разница, Тина? Сегодня, завтра... Вчера, позавчера... Все равно рано или поздно это должно случиться! Так чего ждать? Он хороший парень, Тина, иди и ничего не бойся... Комната 38. На втором этаже справа.

– Да, но... но я... я не могу...

Джинни прошла так близко, что чуть не ударилась о ее ногу своей острой коленкой. Резко выдвинула верхний ящик обшарпанного комода, достала оттуда небольшую коробочку, открыла ее и протянула Тине.

– Вот смотри. Это все твое, дорогая... Как только вернешься оттуда.

Тина содрогнулась. Ей стало холодно, как никогда еще не бывало. Чудовищно холодно где-то глубоко-глубоко внутри.

– Вот так... вот так просто я не могу... я...

– Да, в этом ты права. В первый раз всегда не так просто, Тина. Но это только в первый раз, уж поверь мне, подружка. Потом все и проще, и приятнее. Как говорят, с кем привыкнешь, того и полюбишь. Да не так уж часто это и будет. Всего-то пять-шесть раз в неделю, не больше.

– Эй-эй, Джинни, не забывай, я тоже в доле, – почему-то обеспокоенным тоном вставил Фитц.

– Только потому, что ты ее нашел и привел? Но за это с тобой уже расплатились. Сполна. Так что платить и тебе придется. Причем тоже сполна. Бесплатный сыр сам знаешь где бывает... А доза тебе нужна уже намного больше, чем ей. Понятно?

– Пока да, но...

– Заткнись! – резко перебила его Джинни. – Здесь командую только я! – Она бросила взгляд на свои наручные часы. – Тебе пора, подруга. Опаздывать в нашем деле негоже. Возможны проблемы.

– Дай мне сначала дозу, Джинни. А потом... потом я пойду и сделаю все, что надо...

– Нет, дорогая. Ему нужно живое тело, а не зомби. Иди. Все свое получишь потом. Иди!

Они все смотрели на нее не отрывая глаз. Тина медленно встала. Как будто страшно боялась, что, сделай она это чуть быстрее, тут же упадет и разобьется на тысячу маленьких кусочков. А потом? Что будет с ней потом? Она изо всех сил заставляла себя думать только о «потом» – ложке с кипящей жидкостью, об игле, о нескольких секундах нетерпеливого ожидания, после которого наступит вечное блаженство... Вечное до следующего раза. Как можно скорее! Как можно...

– Туда. Вниз и направо, – повторила Джинни, вышедшая вместе с нею в коридор, чтобы показать ей дорогу. – Комната 38, смотри не перепутай.

Тина шла туда как сомнамбула, ничего не видя, ни о чем не думая, но почему-то считая шаги. Двадцать два, двадцать три... Ручка двери номера 38 была холодная как лед. Добро пожаловать в ад... Такая же обшарпанная комната, такая же мерзкая обстановка, вот только на краешке кровати сидел не Фитц, а толстенный мужчина. Совершенно лысый, со взглядом мрачного убийцы... Он вынул из узких губ недокуренную сигарету, затушил ее о стену, встал.

– Ну наконец-то! Давай, давай, заходи, милашка! Только не забудь закрыть за собой дверь, и поплотнее. А то на сквозняке недолго и простудиться...

Повинуясь какому-то непонятному внутреннему инстинкту, Тина вдруг резко развернулась и побежала, с громким треском захлопнув дверь. Прямо перед его носом. Сбежала вниз по лестнице, вылетела на улицу, услышала за собой визгливый, злобный вопль Джинни:

– Тина, опомнись, что ты делаешь? Вернись, немедленно вернись!

Она бежала по аллее и плакала, плакала громко, горько, навзрыд! И не могла прекратить отчаянные рыдания даже после того, как увидела, что на нее удивленно смотрят люди...

Влетев в свою комнату. Тина бросилась на кровать, долго-долго лежала, не открывая глаз, даже не пытаясь пошевелить ни руками, ни ногами. Вообще ничем! Она все еще видела перед собой этого лысого толстого самца с его маслеными глазами и мокрой сигаретой в уголке тонких, похотливых губ.

Затем последовало неизбежное воспоминание о той самой коробочке, которую Джинни достала из верхнего ящичка обшарпанного комода, открыла и сунула ей под нос. А как же иначе? Иначе и быть не может. Поскольку желание просто так никогда не проходит! Наоборот, оно становится все больше и больше! Оно требует своего все сильнее и сильнее! Тина с силой зажала уши и отчаянно замотала головой из стороны в сторону, перемежая глухие стоны с тупым мычанием...

Снова и снова из уголков памяти вдруг возникал тусклый блеск иглы, негромкое журчание подогреваемого в ложечке состава дозы, ожидание бесконечного удовольствия. И горькие воспоминания о том, что было потом. Но все только потом. А сейчас? Сейчас лишь острое, как никогда раньше, желание! Дай, дай, дай...

Откуда-то издалека она услышала мягкий, теплый голос Яны:

– Телефон, Тина! Тебя к телефону. Ты не спишь. Тина? Тина! Ты подойдешь, Тина?

Она постаралась не закричать, попыталась зажать рот рукой, но только больно сама себя укусила... Яна прекратила звать ее к телефону. Тина посмотрела на следы укусов на руке, которые сама себе сотворила от боли, ожидания и бесконечного отчаяния. Эта боль сковала все ее тело, лишила его смысла и разума... Интересно, а Фитцу дадут его положенную дозу?

Скорее всего, нет. Они ведь крутые! Что хотят, то и воротят! Да, но... И вдруг вспомнила про заначку в косметичке. Может, этого ей хватит? Может, ей тоже будет хорошо?

Руки тряслись, и был даже момент, когда ей вдруг показалось, что в косметичке, кроме обычных женских мелочей вроде губной помады, флакончика духов, лака для ногтей и тому подобного, ничего нет. Но вот пальцы все-таки нащупали знакомую обертку... Тина сделала глубокий вдох, задержала воздух в легких до тех пор, пока руки не перестали предательски дрожать, затем, стараясь делать все как можно аккуратнее, скрутила бумажную трубочку, насыпала туда волшебную травку пополам с порошком, прикурила и легла на кровать. Блаженство! О, это непередаваемое блаженство полета в бесконечность!

Обычно она всегда боялась делать это в собственном доме из-за специфического запаха «дури», но сегодня был тот самый случай, когда непреодолимое требование души было сильнее любого риска!

Потом Тина широко открыла оба окна, растерев в мельчайшую пыль крохотный остаток чинарика, высыпала ее на улицу и довольно вздохнула. Микродоза не избавила ее от желания уколоться, чтобы «улететь по-настоящему», но хотя бы отодвинула его на потом, хотя бы позволила залезть под одеяло и забыться глубоким сном.

Глава 6

Рик Стассен, толстый светловолосый мясник, искренне считал себя милым и вполне доброжелательным человеком, который совсем не по своей вине попал в передрягу, грозившую перевернуть всю его, казалось бы, так хорошо налаженную жизнь. Он давно и долго думал обо всем этом, засиживаясь допоздна в своей крохотной комнатке на первом этаже огромного старого дома Вараков. Порой в полной темноте, не зажигая света. Изредка даже искренне надеясь, что сумеет выбраться из всей этой передряги. Иногда в отчаянии плача, потому что достойного выхода как не было, так по-прежнему и не представлялось. Потому что каждый раз сознание возвращало его в прошлое, в то далекое безвозвратное прошлое. Ведь то, что с ним случилось, уже случилось!

Ему было сорок, а он не знал даже, куда, собственно, ушли все эти годы. Рик пришел в магазин двадцать четыре года назад, когда Уолтер был еще совсем ребенком и вечно путался у всех под ногами. Тогда Рик жил в небольшой комнатке на третьем этаже, потому что большую часть нижних занимал магазин. Это, как ему помнилось, были очень хорошие годы. Вплоть до наступления войны.

Семья сделала его другим. Поскольку до этого он был всего лишь неотъемлемой частью серых задних дворов, где, казалось, вечно идет дождь, где постоянно приходилось стоять за чем-то в очередях, где все, включая родных сестер, хотели сделать ему побольнее... В семье Варак жизнь Рика в корне изменилась. Он почувствовал себя человеком.

Плохие годы начались, когда Гас чуть было не потерял магазин и им пришлось, сцепив зубы, надеясь только на самих себя, бороться за выживание...

И все-таки это было здорово – осознавать себя участником чего-то по-настоящему важного. Жить, работать, смотреть, как растут дети – Генри, Уолтер, а потом и Тина... С ними у него всегда все было в порядке. Он, как мог, им помогал, а если Гасу и его жене было нужно куда-нибудь уйти, присматривал, пока они были совсем маленькими, кормил их, гулял с ними...

Ему совсем не хотелось что-либо менять. Зачем? В этом-то и крылось нечто забавное: люди почему-то все время пытаются вытолкнуть тебя из одного места, где тебе тепло, удобно, а главное, безопасно, совсем в другое, где тебя никто не ждет, где придется долго, иногда весьма болезненно обживаться, где совсем неизвестно, как все сложится...

Основную трудность, как ни странно, представляли не хозяева, а те, кто приходил в магазин делать покупки. Иногда, конечно, просто грошовые, но ведь покупатель есть покупатель, он всегда прав, и тут уж ничего не поделаешь. Гас внимательно следил за ним, вроде бы незаметно помогая решать, казалось бы, мелкие вопросы с надоедливыми и, чаще всего, на редкость капризными посетителями. Пока он сам не научился это делать. Всегда улыбайся, всегда говори громко и уверенно, никогда не забывай их имен, как можно чаще спрашивай о здоровье родственников и детей... В общем-то это совсем не трудно. Однако памяти, концентрации и внимания требует. А главное – надо было научиться прятаться за широкой, искренней улыбкой. Улыбкой для этого чертова покупателя!

«Мама», то есть жена Гаса, все время подталкивала его: – Тебе надо завести девушку, Рик. Тебе обязательно надо иметь девушку! Иначе нельзя. Надо встречаться, потом жениться, создать семью...

– Обязательно! – улыбаясь, обычно отвечал он. – Обязательно все сделаю, мама. Но только не сейчас, позже, когда хоть чуть-чуть встану на ноги.

Та девушка понравилась ему сразу же – худенькая, аккуратненькая, с чистым личиком... Рик даже помнил, как он густо покраснел, когда робко пригласил ее на первое свидание. Они встретились ровно шесть раз. Он к ней даже не прикоснулся. В том самом смысле!.. Они просто гуляли, смеялись, шутили. Вараки подшучивали над ними, но искренне и по-доброму. В последний раз, когда он поздно вечером провожал ее до дому и, доведя до крыльца, хотел поговорить о фильме, который они только что посмотрели, она вдруг, совершенно неожиданно, обхватила его за шею, притянула к себе и впилась в него горящими губами. Придя в себя, он вдруг резко, сам толком не понимая почему, ее оттолкнул... Они тогда оба чуть не упали. Девушка ничего не сказала. Только стояла, тяжело дыша, и пристально, не мигая, смотрела ему прямо в глаза. Затем медленно повернулась и ушла в дом...

Его призвали в армию, когда ему стукнуло уже почти тридцать. И сразу отправили в форт Девон, где он провел чуть больше двух с половиной лет, в основном показывая новобранцам, как надо правильно рубить и резать мясо. Вообще-то там было совсем не плохо. Со временем его сделали сержантом, заметно увеличили жалованье, перестали каждый день гонять на плац, выделили отдельную комнату... Раз в неделю Рик обычно писал длинные письма Гасу, «маме» и детям. Тине тогда было почти, семь, Генри – чуть больше двенадцати, а Уолтеру – уже около шестнадцати.

А вот когда он вернулся из армии, все почему-то пошло уже совсем по-другому. За два с половиной года исчезло что-то очень важное, скрепляющее их всех до войны, делавшее их жизнь полной, нужной, осмысленной... Работа была той же самой, дом таким же, мясником он стал даже еще более классным, а вот люди... Они все от него как-то отдалились, стали чуть ли не чужими. Почему? Вечерами Рик по-прежнему сидел с ними на кухне или на ступеньках крылечка. Они пили пиво, болтали, шутили, кивали друг другу, а потом ему вдруг все надоедало, он вставал, натянуто улыбаясь, говорил им, что почему-то очень устал, и уходил. Либо к себе в комнатку, либо на улицу, чтобы погулять одному. Совсем одному! В армии такое с ним тоже бывало. Кстати, когда его уволили, то есть, говоря по-военному, демобилизовали, худосочная армейская психологиня в плохо сидевшем на ней мундире, многозначительно кивнув, об этом тоже упомянула.

– Да, такое с ними часто бывает, – сказала она.

А что? Наверное, она была права... Ну а если бы он тогда предложил ей переспать? Что тогда? Интересно, согласилась бы она? Или отказалась бы? Увы, этого уже никто никогда не узнает.

Рик много тогда ходил. И всегда один. Под дождем, без дождя, с ветром, без ветра, не важно. Просто ходил, и все. Ему это нравилось. Читать он никогда не любил: ни в детстве, ни когда стал взрослым. Поэтому если он не работал, не спал, не ел, не пил и не сидел в своей комнатушке, то, как правило, просто молча ходил по вечерним улицам.

Когда к дому сделали пристройку в виде нового бакалейного магазина, работы заметно прибавилось для всех. Но события развивались быстро, слишком уж быстро! «Мама» заболела и скоро умерла, неожиданно для всех в доме появился бывший уголовник Верн Локтер и занялся всеми торговыми поставками, Уолтер Варак бросил свою «хорошую» работу на почтамте и вернулся со своей обожаемой Доррис, которая не считала нужным даже улыбнуться Рику в ответ. Вот сучка!.. К тому же каждый день ругается даже с собственным мужем! Затем Генри ушел в армию, Анна, никогда ничего не говорившая, стала самой обычной кухаркой и домработницей, Гас женился на Яне, в доме появилась жена Генри, уже погибшего Генри. Нет, быстро, слишком уж быстро все изменилось, и, главное, ничего уже нельзя остановить... Ничего! Тогда что же дальше?

Но самое плохое началось с появлением в доме Верна Локтера. Хотя вначале все выглядело просто отличным – у Рика вроде бы появился друг, с которым можно было общаться, открыто, ничего не боясь, говорить... Верн совсем не походил на человека, которого только что выпустили из тюрьмы. Вечерами, после работы, он иногда заходил к нему в комнату, они обменивались впечатлениями, шутили, много и весело смеялись. Локтер все время рассказывал анекдоты. Честно говоря, Рик далеко не всегда понимал их, равно как и многие слова, которые употреблял Верн, но и то и другое ему все равно очень нравилось.

А потом все стало заметно меняться. У Рика, как ни странно, появилось и окрепло ощущение, что не он намного старше Верна, а все наоборот... Он часто рассказывал Верну о себе, о своей жизни, работе, о том, как все здесь было до войны и чего бы ему хотелось добиться в жизни теперь. Как-то раз даже хотел рассказать ему о той самой девушке, но, заметив взгляд Верна, почему-то вдруг передумал и попытался обратить это в веселую невинную шутку.

Когда и как именно он начал ходить с Верном по разным увеселительным местам, Рик точно не помнил. А друзей у того оказалось немало. Причем, на удивление, самых разных, как принято говорить, «на любой вкус». Они многому его научили: играть в бильярд, делать ставки, выигрывать и проигрывать деньги, причем иногда очень хорошие деньги. Ну а потом, когда он в общем-то разобрался в «прямом покере», ему вдруг очень понравилось ходить в местное полуподпольное казино, где можно было медленно и со знанием дела раскладывать карты на столе, открывая их сопернику одну за другой. И при этом делать вид, будто деньги тебя совершенно не интересуют. Да, во всем этом определенно было что-то стоящее...

И все-таки Рик так и не понял, почему Верн не предупредил его тогда об игре. О той чертовой игре, в тот самый чертов вечер. Верн тогда сказал, что предчувствует большую удачу, и они пошли играть в покер в совершенно новое для них место. Внешне все выглядело просто шикарно – большой, покрытый, как и положено, безукоризненно чистым зеленым сукном игральный стол, резные кресла, четыре джентльмена, прекрасно знавшие себе цену, игравшие практически молча, но с важным видом. Верн сообщил ему, что это не какая-то подпольная забегаловка, а элитный частный клуб. Ничего не скажешь, здорово, просто здорово!

Не обращая на вновь пришедших ни малейшего внимания (будто их вообще не существовало), один из сидевших за столом джентльменов сказал:

– Двадцать пять и пятьдесят для вас будет нормально, господа?

Верн, взяв Рика под локоть, отвел его чуть в сторону.

– Ну как, Рик? Думаешь, сможешь?

– Конечно же смогу, Верн! Не вижу особых проблем.

– Что ж, тогда желаю тебе удачи, толстяк.

Человек, предложивший ставку «двадцать пять и пятьдесят», держал банк. Он-то и подвинул Рику с Верном по кучке игральных фишек. Каждая на сумму в двадцать долларов. Рик сунул было руку в карман пиджака за деньгами, но «банкир» жестом его остановил:

– С этим, если не возражаете, мистер Стассен, мы разберемся позже, – и сделал запись на лежащем на столе, справа от него, листке бумаги.

– Какие возражения, о чем разговор? – с улыбкой закивал Рик. – Само собой...

Хотя, честно говоря, сначала необычно высокие ставки в общем-то его смутили и даже заставили слегка поволноваться, но после серии на редкость удачных комбинаций и выигрыша пары больших конов он более чем успокоился. Однако затем последовало множество мелких, вроде бы совсем не важных неудач, в результате которых его стопка фишек каким-то неведомым образом превратилась в жалкие остатки... Тогда «банкир» тут же, той же самой лопаточкой подвинул ему еще две стопки красных и голубых фишек. И сделал очередную запись на листке бумаги.

Как ни странно, вторая стопка растаяла намного быстрее, чем первая, а когда ему подвинули третью, Рик, нервно улыбнувшись, заявил, что с такой невезухой, как сегодня, пожалуй, надо завязывать. Для одного вечера проигрыш в шестьдесят долларов – это более чем достаточно.

– Может, тебе лучше бросить прямо сейчас? – предложил ему с озабоченным видом Верн.

– А может, мистеру Стассену вдруг начнет везти? Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Знаете, в картах такое частенько бывает, – невозмутимо заметил «банкир», небольшого роста человечек с красным лицом и пушистой копной седых волос.

– Да, да, наверное, вы правы, пожалуй, я все-таки рискну и попробую еще кон-другой, – согласился Рик.

И последняя стопка начала столь же неумолимо уменьшаться. Медленно, но неумолимо...

Когда перед Риком осталось всего три фишки, карты на следующий кон сдавал тот, кто сидел от него справа. Причем сдавал с такой элегантностью и скоростью, что за пальцами его рук уследить было просто невозможно. Рик взял свои карты, начал их медленно, одну за другой открывать. Так, туз... тройка... туз... туз... У него пересохло в горле. Еще медленнее он открыл последнюю карту – опять туз! «Господи, благодарю тебя, Господи, помоги мне еще совсем немного!» – подумал он, изо всех сил стараясь не показывать своих чувств. В покере это самое главное.

Игрок слева от сдающего спасовал, Верн продолжил играть, но ставку почему-то не увеличил. Рик задумчиво посмотрел на потолок, сделав вид, будто он хочет, но одновременно боится, и протянул:

– Вообще-то я, пожалуй, чуть подниму. Проверю удачу. Кто знает, а вдруг?.. – И вроде бы небрежно кинул на кон две голубые фишки.

– Согласен и поднимаю еще на две, – мягко, чуть ли не вкрадчиво произнес игрок напротив.

– Согласен, но тогда мне нужны еще фишки, – изобразив, что колеблется, ответил Рик. – И тоже поднимаю.

Сдающий карты со вздохом только доложил, зато сидящий напротив снова поднял ставку еще выше.

«Банкир» тоже только доложил, а Рик, стараясь никак не показывать внутреннего ликования, поднял ставку в последний раз. Игрок напротив имел право поднять ставку еще раз, что он, слегка пожав плечами, и сделал. Итак, на следующий тур их осталось только четверо – «банкир», сдающий, Рик и тот, что напротив.

– Карты, господа? Кому сколько? – спросил сдающий, поднимая колоду.

– Мне не надо.

– Когда игрок не меняет ни одной карты, я начинаю нервничать, – заметил «банкир». – Мне, пожалуйста, одну.

– Мне тоже одну, – попросил Рик, сбрасывая свою тройку.

– Прошу делать ставки, господа, – громко объявил сдающий, сменив у себя две карты и положив колоду на стол.

Теперь минимальная ставка была две голубые фишки, а каждый из игроков имел право три раза ее повысить, после чего следовало обязательное открытие карт.

Они все полностью использовали свои возможности поднять ставки, и Рик уже с ликованием предвкушал, что скоро в его кармане зашуршит много-много зеленых баксов.

Первым карты открыл сдающий.

– Четыре десятки, господа, – равнодушным тоном объявил он.

Следующим был «банкир».

– Флэш!

– Четыре туза! – уже не скрывая ликования, объявил Рик, с громким щелканьем по очереди выложив их на стол. Затем нетерпеливо потянулся к солидной куче фишек на кону.

Но его руку остановили ледяные пальцы «банкира».

– Не так быстро, мистер Стассен. С чего это вы так заторопились?

– А в чем, собственно, дело? Насколько мне известно, четыре туза бьют и четыре десятки, и флэш.

– Да, конечно. Но... но только не этот флэш, мистер Стассен. Посмотрите-ка чуть повнимательнее.

Вот черт! Рик не заметил, что это был королевский флэш!

– Да, обидно конечно же, мистер Стассен, очень обидно, – проговорил «банкир», сгребая фишки с кона и с треском смахивая их в стоящую справа от него специальную деревянную коробку. – Но ничего не поделаешь. Карты есть карты. Хотя на этом, поверьте, жизнь не кончается. Что ж, давайте, пожалуй, рассчитываться. Что у вас там осталось, мистер Стассен?

Рик тупо посмотрел перед собой.

– Три голубых и одна красная... Доллар семьдесят пять.

– А у вас, мистер Локтер?

– Первоначальная стопка и пять голубых.

– Значит, всего два пятьдесят.

– Да, здорово тебя нагрели, – тихо произнес Верн, обращаясь к Рику. – Круто, круто, ничего не скажешь.

Рик попытался изобразить на лице улыбку, хотя вышла она откровенно жалкой.

– Я проиграл все, что имел. Кроме доллара семидесяти пяти.

– Вот, получите, мистер Локтер. – «Банкир» отсчитал купюры. – Пятьдесят, сто, сто пятьдесят, двести, двести пятьдесят долларов. Все правильно?

– Да, сэр. Все правильно.

Рот Рика расплылся в широкой улыбке. Да, шутка, которую они с ним сыграли, что надо, это уж точно. Но его счастливой ухмылки, похоже, никто не заметил. Или не обратил на нее внимания... Все были заняты куда более важными делами – простыми арифметическими подсчетами. Двое из трех других игроков отдали деньги «банкиру» – всего в тысячу двести шестьдесят баксов, в то время как Рик продолжал автоматически, сам не зная почему, молча улыбаться. Наконец настала его очередь.

– Увы, мистер Стассен, мне искренне жаль, но, похоже, сегодня вы крупно проигрались, – повернувшись к нему, вкрадчивым тоном произнес седой «банкир». – По-настоящему крупно... Итак, мистер Стассен...

– Что?

– Ваш долг, мистер Стассен, составляет ровно семь тысяч восемьсот двадцать пять долларов, и ни цента больше.

– Да, но у меня... Я... Мне просто нечем...

Все уставились на него. Рик с трудом проглотил комок в горле, снова попытался изобразить на лице некое подобие улыбки. Куда более жалкой, чем раньше.

– Наверное, тут произошла какая-то ошибка. Я был уверен, что одна фишка стоит двадцать пять... ну пятьдесят центов, не больше. – Он снова с трудом сглотнул, попробовал даже хохотнуть. Увы, никто его не поддержал. Все молча смотрели на него. – Послушайте, таких денег у меня нет и никогда не было! Откуда я их вам возьму? – Обернувшись, он вопросительно посмотрел на Верна.

Тот только пожал плечами:

– Господи ты боже мой, Рик, но я же предупреждал тебя о ставках!

– В размере центов, Верн. Центов!

– Да нет же, Рик, нет. Я четко сказал «долларов»! В таких делах обычно не ошибаются. Мне казалось, для тебя эти ставки не проблема и ты вполне можешь позволить себе такое. Ты же сам не раз говорил мне, что копишь бабки, как минимум, лет с шестнадцати, разве нет?

– Да, но на банковском счете у меня сейчас всего около тысячи ста, не больше.

Выражение лица «банкира» каким-то невероятным образом вдруг сильно изменилось. Глаза из бесстрастно невозмутимых превратились в колючие, жесткие...

– А знаете, Тассен (похоже, он намеренно неправильно назвал его фамилию), такого со мной себе никто не позволяет. Учтите, никто и никогда!

– Такого – чего?

– А такого, чтобы приходить сюда без денег и пытаться сорвать куш на дармовщину! Эти номера здесь не проходят... Локтер, по-моему, тебе лучше отвести твоего слишком прыткого дружка в уголок и доходчиво разъяснить ему, как все обстоит на самом деле.

Так они и сделали. Отошли в угол, и Верн сказал:

– Черт тебя побери, Рик, какую же глупость ты сотворил! Я же был абсолютно уверен, ты все понял... Конечно же я готов отдать тебе мои двести пятьдесят, но, боюсь, этого не хватит. Сколько у тебя с собой?

– Всего пятьдесят два бакса, Верн. Это все, что у меня с собой есть, клянусь тебе.

– Ты что, на самом деле не знаешь, кто этот «банкир»?

– Конечно же нет, Верн, его имя мне ничего не говорит. Кстати, я даже не помню, как его зовут...

– Это же Каршнер. Кличка Судья. Работает на очень крутого парня. Самого крутого во всем городе. Ему стоит только щелкнуть пальцами, как к тебе явятся его парнишки и зажарят в собственном соку. Не успеешь даже моргнуть. Не успеешь даже понять, Рик, что, собственно, происходит!

– Ну и что же, Верн, мне теперь делать?

– Откуда мне знать? Их планы и решения никому не известны. Может, они тебя простят, может, как говорится, «не отходя от кассы» отправят на поправку в ближайшую больницу. На очень долгую поправку...

– Но за что? Это же вышло совсем не нарочно! Просто случайная ошибка! Я же не знал!

– Может, и случайная ошибка, может, ты на самом деле не нарочно, а просто ничего не знал, но для них это не имеет значения. Накажут тебя хотя бы только для острастки. Чтобы другим неповадно было. Это их принцип и стиль. Я же предупреждал тебя, что игра будет крутой, разве нет? Ведь если бы ты выиграл, то взял бы все деньги, разве не так?

– Нет, взял бы только то, что они смогли бы отдать.

– Думаешь, я в это поверю?

– Но это же чистая правда. Клянусь богом!

– Ладно, побудь немного здесь. Пойду попробую с ними поговорить. Конечно, вряд ли что получится, но попытка не пытка. За нее, во всяком случае, тебя за яйца не подвесят.

– Иди, Верн, иди. Ты должен, нет, просто обязан вытащить меня из этой ситуации. Иди и сделай все, что можешь! Прошу тебя, иначе...

– Ладно, Рик, хватит жевать сопли и скулить! Стой здесь и жди. Может, все и образуется. Во всяком случае, будем надеяться. Больше ничего не остается...

Он стоял в темном углу около большого бильярдного стола и смотрел, как Верн неторопливо вернулся в яркий луч света над ломберным картежным столиком, покрытым зеленым сукном, и сел. О чем они там говорили – Рик, естественно, не слышал. До него доносилось лишь невнятное журчание голосов... Затем все четверо, кроме Локтера, встали и, смеясь, вышли из комнаты. Видя, что они ушли, Рик решил подойти к приятелю.

– Ну как?.. Что они сказали?

– Заткнись!

– Верн, речь идет о моей судьбе! Неужели я не имею права знать?! Скажи мне, что они решили? Ты же должен мне помочь! Ты же сам меня сюда привел!

– Да, привел. В этом-то все и дело. Поэтому-то я и должен получить все, что положено тебе, сукин ты сын! Теперь они считают, что мы, действовали на пару! Ты понял?

– Да нет же, ты тут совсем ни при чем. Просто произошла какая-то ошибка, только и всего. Я сам им скажу об этом, не сомневайся.

– Рик, ты придурок! Самый настоящий придурок! Ну неужели ты думаешь, они этому поверят? Даже не надейся!

– Ну и что они теперь собираются делать?

– Толком пока не знаю, но передаю тебе то, что они сказали. Слово в слово... Они хотят, чтобы мы не дергались, сидели спокойно. А когда будет надо, они сами нас найдут. Для них это совсем не проблема... Похоже, кому-то из их друзей нужна помощь. Совсем небольшая. Если мы сможем им помочь, тогда все решится намного проще. Если же нет... – Верн выразительно пожал плечами.

– Если нет, то что?

– Тогда, Рик, к нам явятся их ребята и... и медленно, со знанием дела нас четвертуют. Делать они это будут долго и, поверь мне, очень мучительно.

– Да какие проблемы, Верн? Лично я готов сделать для них все, абсолютно все, что им надо! Со мной у них не будет никаких проблем, Верн, поверь мне.

Все это произошло, казалось бы, давным-давно – почти два года назад. Целая вечность... Но Рик знал, что он никогда не забудет панического, почти животного страха тех двух дней полной неизвестности. И когда Верн Локтер наконец-то пришел к нему в комнату и сообщил, что Судья, так сказать, в виде эксперимента решил все-таки прибегнуть к их помощи, Рик чуть не заплакал от счастья и самой искренней благодарности.

Впрочем, работа оказалось очень простой. Каждый понедельник после первой доставки заказов Верн будет возвращаться в магазин с «товаром» – обычно в небольшой коробочке размером с пачку сигарет, в которой будут лежать упаковки в виде цилиндриков, туго обернутых в прозрачный целлофан и скрепленных вместе липкой лентой. А все, что требуется от Рика, – это незаметно взять у него коробочку и спрятать ее где-нибудь в своем отделе магазина. Это оказалось совсем нетрудно, поскольку таких укромных мест имелось сколько угодно – в малой холодильной камере, за ломтерезкой... Трудно было только точно запоминать их названия. Девять упаковок в каждой коробочке, и каждая со своим названием! Обычно Верн заставлял его повторять их до тех пор, пока он не был готов даже во сне точно и безошибочно назвать любое.

Процедура реализации «товара» заключалась в следующем: в магазин по телефону поступал некий заказ, который обычно принимала либо Яна, либо Доррис, либо кто-нибудь еще; в заказе назывался тот или иной мясной продукт, и если его название было одним из тех самых девяти, то Рику предстояло проделать в заказанном мясе небольшое углубление, заложить туда соответствующий цилиндрик, после чего аккуратно завернуть продукт в плотную коричневую бумагу, взвесить его, написать цену, адрес и передать его в отдел доставки. Только и всего.

Первые две недели счастливое чувство освобождения от смертельной опасности владело Риком Стассеном настолько сильно, что он даже не задумывался над тем, чем, собственно, ему приходится заниматься. Надо было только следить, чтобы никто не видел, куда он это прячет и как он это делает, помнить и, упаси господь, не перепутать названия. Не более того. Но на третий понедельник он задумался...

Верн категорически не хотел говорить на эту тему дома, поэтому в воскресенье утром они отправились прогуляться по парку. Там в самом дальнем углу они нашли пустую скамейку.

– Ну и в чем, Рик, собственно, проблема?

– Нет, проблем пока, слава богу, нет, но вот эти маленькие цилиндрики... Все-таки хотелось бы знать, Верн, для чего они и кому. Чем нам с тобой приходится заниматься? Причем с такой секретностью... Почти как иностранным шпионам.

Верн бросил на него откровенно презрительный взгляд:

– Неужели ты такой тупой, Рик?

– Извини, Верн, но мне на самом деле хотелось бы знать.

– Хотелось бы знать? На самом деле? Хорошо... Скажи, тебе хоть когда-либо приходилось слышать о наркоте? О «снежке»? О «трухе»? О «Большом Д»?

– О наркотиках? Конечно же доводилось. И не раз. От них люди дуреют и совершают преступления, так ведь?

– Вот-вот. Так что, по-твоему, в этих маленьких цилиндриках? Теперь, надеюсь, догадываешься?

Рик посмотрел на него немигающим взглядом.

– Но ведь за их распространение людей сажают в тюрьму. Говорят, иногда на очень долгий срок.

– Да, сажают, но только если их найдут у тебя лично. В кармане, в квартире или во время самого кайфа.

– Значит, эти девять разных человек по разным адресам... они что, наркоманы?

– Нет, ни в коем случае! В каждой из этих упаковок достаточно продукта, чтобы... Ладно, считай, что уговорил. Наверное, тебе на самом деле лучше знать, чем мы с тобой занимаемся. Ну тогда слушай: эти девять – так называемые толкачи, розничные торговцы, которые через нас, посредников, получают что-то вроде опта, а потом делят его на требуемые дозы и продают, кто где может. Прямые контакты между оптовиками и толкачами сейчас становятся все опаснее и опаснее. И для тех и для других. Поэтому я придумал ловкий ход. То есть саму схему, конечно, разработали другие, но это не важно. Главное, что она отлично работает! Кто, по-твоему, самый незаметный человек во всем мире? Тот, кто доставляет товары. Я же официально и открыто разъезжаю по всему городу, поскольку это моя работа. Так вот, в нужное время я оказываюсь в определенном месте, куда доставил сделанный клиентом продуктовый заказ. В карманах у меня всегда какая-то сумма денег, поскольку за полученный заказ клиенты расплачиваются не с кем другим, а именно со мной. Ну, допустим, вдруг меня остановят и даже обыщут. Деньги? Ну и что? Разве это преступление? Особенно если это моя работа. И кому это, интересно, придет в голову копаться в завернутом куске сырого мяса? Причем чужого сырого куска мяса! А заказ на него, как тебе прекрасно известно, принял кто угодно, только не я! И не ты! Кто-то по телефону... Идеальное прикрытие, разве нет? Надежно и практически полностью безопасно. Я отдаю клиенту заказ, получаю деньги, благодарю за щедрые чаевые и ухожу. Через главный вход, ни от кого не прячась. Что они делают с «товаром», это уже их личное дело. Ни я, ни ты здесь совершенно ни при чем. Они же делят его на положенные дозы, расфасовывают, маскируют под сахарную пудру, рисовую муку или под что-то иное, упаковывают и продают. Причем учти: как минимум, со стопроцентной прибылью! Так что, как видишь, система посреднической доставки просто идеальна, поэтому они готовы за нее щедро и даже с удовольствием платить... То есть, я хотел сказать, они вполне готовы забыть о том маленьком инциденте, когда ты крупно лажанулся с картежным долгом. Сделав меня в каком-то смысле своим под ельником...

– А откуда этот «товар» поступает к нам?

– А нам-то с тобой какое дело? С чего бы это могло нас волновать? Мы с тобой тут совсем ни при чем.

– Да, но дело-то ведь все равно грязное. Мы же помогаем травить людей!

Верн Локтер покровительственно похлопал его по плечу.

– А ты попробуй посмотреть на это с другой стороны: если этого не будем делать мы, значит, поскольку есть спрос, есть и предложение, займется кто-то другой. Обязательно займется! Это же простая экономическая истина, неужели непонятно? Ну а против законов природы не попрешь, вот так.

– Да... в общем-то да, наверное, ты прав.

Верн, довольно улыбнувшись, протянул ему три десятидолларовые бумажки.

– А это еще для чего? – удивился Рик.

– Не для чего, а для кого. Это тебе. Маленький презент за хорошее начало. Мне тоже кое-что дали. Если все пойдет так же хорошо и дальше, будешь получать каждую неделю.

И Рик начал получать уже не по тридцать, а по пятьдесят долларов каждую неделю. Но, испытывая чуть ли не суеверный страх перед возможным разоблачением, предпочитал не нести эти «грязные» деньги в банк или тратить, а стал прятать за неприбитый угол плинтуса в углу своей комнаты.

Названия, которые ему приходилось с большим трудом выучивать наизусть, время от времени менялись. Равно как и их количество. Один раз оно дошло даже до двадцати... Раза два-три ни коробочек, ни цилиндриков вообще не было – причем без каких-либо объяснений, – а Верн по большей части сумрачно молчал и выглядел на редкость нервным, вроде даже испуганным. Но затем все постепенно вернулось на круги своя: две, три, четыре, пять, а потом и больше двенадцати упаковок в неделю. Верн заметно повеселел, Рик тоже привык относиться ко всему этому без особых переживаний. Часть этих блестящих, завернутых в прозрачный целлофан упаковок он носил в глубоком переднем кармане своего кожаного, постоянно измазанного кровью фартука. Ведь иногда названий было всего три. Или одно. Или вообще ни одного. Наученный горьким опытом, в покер он больше никогда не играл. И не ходил с Верном развлекаться по вечерам. Неизвестно почему, но чувство непонятного страха стало одним из его вечных спутников... А по ночам перед его мысленным взором возникало, будто живое, красное лицо того седого «банкира», который ледяными пальцами обхватывал его горло! Судья Каршнер. Он сидел на высоком судейском табурете и протягивал ему черный колпак. Колпак для человека, приговоренного к смертной казни через повешение. Надень его, и все будет кончено. Раз и навсегда...

Постепенно менялся и дом, и магазин: Уолтер становился все более и более кислым и молчаливым; старик после смерти Генри заметно похудел, замкнулся в себе, перестал интересоваться вообще чем бы то ни было; Тину можно было видеть только в магазине, остальное время она проводила неизвестно где... Лучше всех казалась новенькая, то есть элегантная, длинноногая, рыжеволосая Бонни. Это класс! Рик любил на нее смотреть. Иногда даже просто так, без всякой цели... Да, судя по всему. Генри сделал правильный выбор, частенько думал он. Она же совсем другое дело, не то что эта злобная склочница Доррис.

Самыми лучшими для Рика днями стали пятницы и субботы, когда работы было хоть отбавляй и не было ни одной свободной минутки, чтобы пожалеть самого себя и свою несчастную жизнь... Но в тот день было воскресенье, и, значит, ничего хорошего ждать не приходилось. Он сидел в своей комнате, радио наигрывало какую-то грустную музыку, звуки которой почему-то навевали мысли о протекающем кране в ванной... Гас сказал, что завтра к ним на работу придет новый парень. Это хорошо. Может, избавит его хотя бы от части работы, которую Рик просто ненавидел, – мыть полы, выносить мусор, чистить туалет, сортировать сдаваемые бутылки, оформлять овощную витрину... Кроме того, он сможет время от времени ездить вместе с Гасом на «предрассветный» оптовый фермерский рынок. Будет вести грузовичок, помогать грузить товары... Да и вообще делать много чего еще – решать вопрос с мясными обрезками, каждый день чистить жаровню, машину для приготовления гамбургеров, четко и красиво маркировать товары на обертке, два раза в день до блеска мыть витрину магазина... Труд, может быть, не совсем приятный, но, безусловно, нужный. Рик вспомнил, с каким удовольствием он делал все это, когда только пришел сюда, как все издержки с лихвой перекрывало ощущение того, что он теперь в семье, что он не один, что за него есть кому заступиться! Но сейчас все как-то вроде бы незаметно, но решительно изменилось. И он сам теперь уже не Рик-мальчик, а Рик-мясник из бакалейного магазина на окраине, живущий в убогой полуподвальной комнатенке прямо за кухней. Ему уже почти сорок лет, а он, всю жизнь честно работая, кроме этого ничего не имеет! Больше того, теперь он, пожалуй, закоренелый преступник, которого в любой момент могут отправить в тюрьму.

Воскресным июньским днем он сидел на своей кровати, слушая тихую мелодию Дебюсси в исполнении нью-йоркского симфонического оркестра, доносившуюся из стоявшего на столе портативного пластмассового радиоприемника. И думал о ребенке, которого уже совсем скоро родит им Доррис. Возможно, он многое изменит в доме. Может быть, даже вернет ему былую теплоту...

Он бросил взгляд на фотографию, висевшую на стене: старый магазин, перед входом в который стоят трое детей, мама, папа, Рик и счастливо улыбаются. Но сейчас ему показалось, будто бы все они давным-давно умерли. А музыка из дешевенького радиоприемника звучала так, словно где-то рядом мерно стучали капли металлического дождя...

Глава 7

Верн Локтер стоял в ванной комнате третьего этажа, накрыв плечи большим махровым полотенцем, чтобы, упаси господь, не намочить свое последнее приобретение – новую бледно-голубую рубашку, сделанную в Англии из тончайшего египетского хлопка, который выглядел совсем как дорогой шелк. В тон ей он надел светло-серые фланелевые брюки с острыми складками и узеньким матерчатым ремешком с золотистой пряжкой. Довершали его выходной гардероб белые парусиновые туфли на толстой резиновой подошве.

Верн открыл кран, подождал, пока пойдет теплая вода, затем опустил голову над раковиной и сильно намочил волосы. Закрыв кран, выпрямился, вынул из настенной аптечки с зеркальной дверкой частую расческу и узенькую бутылочку со специальным лосьоном, налил его немного в ладонь и тщательно втер во влажные волосы. Расчесал их сначала вперед, так что они повисли перед его глазами, потом назад, встряхивая головой при каждом движении расчески.

Аккуратно вытер ее о краешек полотенца, вернул в аптечку, повесил полотенце на крючок. Следом достал из аптечки тюбик с гигиеническим вазелином, выдав ил одну капельку на указательный палец и разгладил им густые черные брови, почти сходящиеся на переносице. Протерев бумажной салфеткой кончик пальца, внимательно осмотрел ногти и, убедившись, что с ними все в полном порядке, внимательно поглядел на себя в зеркало. Ткань рубашки была настолько тонкой, что даже пачка сигарет заметно оттягивала верхний карман. Локтер без малейших колебаний тут же переложил ее в правый карман брюк и постарался запомнить, что с этой рубашкой ее только там и следует носить.

Сейчас Верн ощущал себя совершенно иным человеком. Не задрипанным рассыльным, который целый день, с утра до ночи, доставляет заказы, униженно благодаря за чаевые, а молодым, полным здоровья и уверенности в себе хозяином жизни.

Между костяшками пальцев его волосатых рук отчетливо выступали небольшие мохнатые пучочки. В юности он ненавидел эти «мохнушки», считая, что они его унижают, делают похожим на животное, но позже одна девушка в колледже назвала их «в высшей степени заманчивым и показательным, хотя и вторичным свидетельством сексуального здоровья мужчины», и Верн изменил к ним свое отношение, даже запомнил эту фразу. Затем не поленился взять в библиотеке и внимательнейшим образом проштудировать целых четыре тома наиболее известных авторов, высказавшихся на эту тему: Фрейда, Юнга, Адлера и Стоклона. И нашел их всех на редкость полезными. Более того, в них чуть ли не слово в слово повторялось то, что он на собственном опыте успел узнать и о людях, и о том, как вызывать у них требуемую реакцию. Естественно, в своих интересах.

Минут двадцать Верн думал только о себе самом. Просто стоял и позволял мыслям бежать так, как они хотят. Первой на очереди оказалась Бонни, чья комната находилась в конце коридора. Вполне отчетливый запах присутствия молодой красивой женщины начал ощущаться в ванной комнате сразу же после ее появления в доме. Косметика, целый набор различных щеток, какая-то особая зубная паста, время от времени то тут, то там длинный медно-рыжий волосок... Однажды Верн взял такой в руки, понюхал, протащил между большим и указательным пальцами и с интересом пронаблюдал, как тот, наэлектризовавшись, превратился в элегантную, подрагивающую бронзовую спиральку... Столь близкое соседство невольно заставляло постоянно думать о ней. Иногда даже во сне. Но вот как именно побыстрее овладеть ею, и не в мечтах, а наяву, яснее не становилось. Может, потому, что Бонни не вписывалась в обычный контекст? Она, безусловно, все видела и понимала, имела большой практический опыт, конечно же была лишена иллюзий, но, тем не менее, в ней оставалось что-то загадочное, совершенно не подпадающее под общие категории.

Именно поэтому, как бы сильно ему ни хотелось, Верн так и не решался приблизиться к ней обычным чисто мужским путем открытого натиска. Ибо в ней чувствовалась не только готовность сопротивляться, но и самое опасное – непреодолимый страх перед игнорированием определенной логической последовательности жизненных событий.

Кроме того, он прекрасно знал и другое: подвергать риску на редкость доходный бизнес из-за спонтанного, чисто эмоционального влечения к молодой симпатичной женщине – это чудовищная глупость.

На тщательное обдумывание деталей нового дела у него ушел почти месяц. Еще одна неделя с хвостиком потребовалась, чтобы найти нужных людей. Затем Верн наконец-то встретился с Каршнером и предложил тому свои услуги. Тот ответил, что в данный момент ему это совсем не с руки, ибо он находится под пристальным наблюдением, с одной стороны, честнейшего Поля Дармонда, а с другой – этой сволочи с клоунским лицом, Ровеля. Однако план Каршнер одобрил и даже дал, как он сам выразился, «предварительное согласие», но только при условии, что мясника посадят на прочный крючок, с которого он никогда даже не попытается слезть. Верн сказал, что этот вопрос тоже детально продуман, никаких проблем не будет. Каршнер возразил, что план слишком сложен и гораздо проще было бы посадить на иглу самого мясника. Тогда Локтер заявил, что работать с пользователями нельзя, так как это в высшей степени опасно. Как показывает практика, такое никогда не кончается добром, потому что они думают прежде всего о том, как бы удовлетворить собственные потребности в «дури». Ухмыльнувшись, Каршнер объяснил, что хотел только проверить, насколько предложение Локтера разумно, не более того. Он никогда еще не наступал дважды на одни и те же грабли, так что одно дело, если в этом есть смысл, и совсем другое, если тут кроется желание просто подзаработать на халяву. Короче говоря, ему надо подумать. Особенно в отношении надежности крючка в челюсти мясника. Свое окончательное решение он сообщит Верну позже.

Дальше последовало решение не менее важных проблем, связанных с размером и формой оплаты «предлагаемых Верном Локтером услуг». На это тоже потребовалось какое-то время, но в конечном итоге все-таки был найден вариант, который в принципе устраивал все высокие договаривающиеся стороны: гонорар в тридцать долларов за каждую конкретную поставку с гарантированным минимумом триста долларов в неделю. Оплата, само собой разумеется, не должна производиться банковскими переводами или какими-то иными открытыми, легко контролируемыми путями, а исключительно наличными средствами. Так сказать, из рук в руки и без свидетелей. Тут самое главное – ни в коем случае не привлекать к себе никакого внимания! А мяснику, невзирая ни на какие обстоятельства, платить каждую неделю, чтобы он как можно прочнее сел на крючок и даже не думал с него слезать.

Наиболее уязвимая часть всей схемы заключалась в технологии передачи Верном денег (естественно, за вычетом его собственной доли) на следующую порцию товара. Именно на этом этапе следовало опасаться, что их могут поймать с поличным! Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому прежде всего надо было найти надежное место для транспортировки той самой заветной «коробочки» в магазин и не менее надежное место для передачи наличных денег за «товар», общая сумма которых в иные недели достигала десяти тысяч долларов. В принципе, неплохим передаточным пунктом вполне мог бы послужить его грузовичок, но только при условии, что и «товар», и деньги будут спрятаны в таком месте, где их нельзя будет обнаружить, даже если за руль по тем или иным причинам вместо Верна сядет кто-то другой или если он вдруг окажется в гараже для неожиданного ремонта или планового технического обслуживания.

Сначала предложение Верна им не понравилось, а ему, в свою очередь, совсем не пришлось по душе то, что предлагали они. Но затем, в результате совместных усилий, все-таки был найден компромиссный вариант – достаточно вместительный тайник за специально сделанной ложной задней стенкой в бардачке грузовичка, на котором Верн каждый день развозил по городу продуктовые заказы. Передачу же «товара» и денег было решено осуществлять на бензозаправочной станции, где Локтер обычно заправлялся. Мужской туалет там был маленьким, грязным и чрезвычайно зловонным. Ключ от него висел на длинной палке, рядом с боковой дверью приземистого здания конторы. На стене туалета довольно высоко висела металлическая полка для бумажных салфеток, но она была ржавой, искривленной, и, судя по всему, ею давно не пользовались, потому что прямо под ней находилась другая новая чистая полка, на которой теперь и лежали салфетки. Кроме того, передний край верхней полки был загнут вверх, а в силу этого увидеть снизу то, что на ней лежит, было просто невозможно.

Итак, каждый понедельник, подъезжая к заправочной станции, Верн вынимал из тайника грузовичка сверток с деньгами, из которого уже была изъята положенная ему доля, засовывал его в карман брюк, парковал машину у одной из колонок, снимал ключ с палки у боковой двери конторы, заходил в мужской туалет, запирал дверь изнутри, брал с верхней полки коробочку, а на ее место укладывал сверток с деньгами. Затем спускал воду в унитазе и выходил из туалета. Для большей убедительности, как правило, на ходу застегивая ремень брюк. Оказавшись в машине, он, не снижая скорости и не останавливаясь, прятал коробочку в тайнике, а вернувшись в магазин, находил удобный случай, чтобы незаметно передать ее мяснику Рику Стассену. Впрочем, последнее было делом совсем не трудным и не опасным.

Рассказывая Рику о механизме реализации товара, Локтер намеренно упустил из виду одно, можно сказать, важнейшее звено – находясь очень близко к самому верху пирамиды, к основному и практически единственному серьезному источнику в Джонстоне, они обеспечивали поставками «товара» не столько оптовых покупателей, сколько розничных торговцев. Между тем прекрасно известно: чем ниже спускаешься к потребителям, тем опаснее бизнес, тем больше шанс оказаться за решеткой по причине элементарной небрежности или легкомыслия кого-то из многочисленных участников процесса. Конечный обмен «товара» на деньги из рук в руки производился, как правило, в фойе дешевых кинотеатров, на школьных дворах, в боксерских залах и даже в городских автобусах. И тем более опасно, что среди уличных торговцев немало самих пользователей. Они и берутся-то торговать прежде всего для того, чтобы обеспечить самих себя дозой. Эти люди совершенно непредсказуемы. Необходимость иметь с ними дело существенно усложняла проблему, однако размер доходов был настолько высок, что у оптовиков в любом случае не оставалось иного выбора, кроме как идти на такой риск. Верн испытывал по отношению к розничным торговцам самое искреннее презрение, обоснованность которого полностью подтвердилась, когда сразу же после двух крупных провалов по их вине в город явился сам Хозяин и буквально вывернул всю систему сбыта наизнанку: поставил всех на уши, наказания раздавал моментально и беспощадно... За уличными торговцами Организация следила практически постоянно, и те знали, что при первых же признаках наркомании их немедленно заменяют другими. Они также прекрасно понимали, что если попадутся и расколются, особенно в отношении источника и методов работы, то скорее рано, чем поздно их ждет несчастный случай. И совершенно не важно где – в тюрьме или на свободе...

Но пока у них все шло без особых проблем и переживаний. Деньги, включая премии за хорошую работу, поступали регулярно. В дальнем конце подвала, у стены, нашлось местечко, которое в свое время, очевидно, просто забыли зацементировать. Там Верн и «захоронил» три жестяные банки из-под консервированных фруктов, до краев заполненные туго свернутыми пятидесятидолларовыми купюрами. Сама мысль о них грела ему душу. А поскольку испачканные, заплесневелые деньги всегда вызывают у людей определенные опасения, помимо резинового уплотнения он тщательно запечатал крышки толстым слоем свечного воска. Четвертая банка, спрятанная пока за баком со старьем, которое никто, похоже, не собирался трогать, медленно, но верно наполнялась новой порцией купюр. Когда и она будет заполнена, у него окажется где-то около сорока тысяч!

Теперь другой вопрос: почему так многие на это купились? Они же не могут не видеть или хотя бы не чувствовать грядущей опасности! Или всех так околдовал запах больших денег, что они предпочитают ничего не замечать? Еще совсем немного, ну всего разок-другой, заработаю пару штук, а затем все это брошу. Раз и навсегда! Вот на этом-то люди, как правило, и прокалываются. Забывают про осторожность, забывают смотреть по сторонам, забывают про риск, забывают обращать пристальное внимание на необычные детали, забывают вовремя и быстро «делать ноги».

Все это, конечно, правильно, но сейчас, когда Верн сам разработал такую надежную систему поставок «товара», ему тоже казалось безумством все вот так взять и бросить. Ведь они не там, внизу, где грязь, риск, опасность, а близко к самому верху пирамиды. Причем не просто близко, а, еще лучше, вроде бы как сбоку от нее! Так зачем же напрасно поднимать панику? Чтобы над тобой все дружно посмеялись? Ну а уж по-тихому сваливать в сторону или пытаться их перехитрить – это еще хуже. Обойдется себе дороже. У них длинные руки, они везде тебя найдут. Тут только вопрос времени. А если к тому же оставить за собой Рика Стассена, то это чуть ли не автоматически означает смертный приговор с обеих сторон.

Значит, идеальным решением проблемы будет расстаться с Риком Стассеном. Расстаться окончательно и навсегда. То есть... В общем, вполне понятно. Да, но без него ломается вся придуманная лично им. Верном Локтером, стройная и пока еще на редкость надежная система. Ну а сколько, интересно, времени потребуется, чтобы создать новую? Много, увы, слишком много. Только ведь рынок не ждет. Он настойчиво требует товара. Ему вынь да положь! Придется возвращаться к старым, допотопным и при этом очень рискованным способам, а значит, ему. Верну Локтеру, волей-неволей делать в ней будет больше нечего...

Рика ведь не уговоришь вот так просто добровольно взять и умереть. Лишь потому, что кому-то это вдруг стало очень нужно. Ну а на открытое убийство способен пойти только полный кретин. Таким образом, чтобы раз и навсегда избавиться от одного дурака, прежде всего предстоит найти другого дурака, который согласится это сделать.

Проблема далеко не так проста и, разумеется, требует тщательного обдумывания. И тем не менее Верн нисколько не сомневался, что рано или поздно он найдет способ, как ее решить.

Но сначала надо проанализировать все мельчайшие детали. Так сказать, покрутить идею со всех сторон, убедиться, что паника напрасна, что они просто-напросто преувеличивают размеры реальной опасности! Локтер знал, что совсем недавно он сам допустил определенную глупость, неверно оценив кое-какие события в своей среде обитания.

Это случилось всего два дня назад, в пятницу. Поднимаясь вверх по лестнице в свою комнату, Верн с величайшим удивлением вдруг уловил знакомый ему сладковатый запах травки. Хозяйская девчонка! Тина! В последнее время она почему-то вела себя намного тише. Заметно похудела. Большую часть свободного времени проводила вне дома. И вообще сильно изменилась после гибели Генри, этого осла в военной форме, любимчика старика Гаса... Тогда в пятницу он сказал себе, что все в порядке. Если девочка подсела только на травку, то все еще поправимо без особых проблем. Травку можно бросить, не прибегая к специальному лечению. Но вот если она уже перешла на порошок и стала неуправляемой, тогда жди беды – сюда скоро явится этот совсем не смешной человек с клоунским лицом, чтобы решить вопрос круто и однозначно.

На следующий день, в субботу, присмотревшись к Тине более внимательно, Верн понял, что она уже перешла уровень травки и, похоже, подсела на более серьезную «дурь». Об этом наглядно говорили ее покрасневшие глаза, натянутость движений, постоянная зевота, нервное почесывание носа. Возможно, пока это еще обратимо, но, как говорят, лиха беда начало. Первый шаг сделан, а остальное только вопрос времени. В случае «дури», кстати, очень небольшого.

Неторопливо проходя через холл к лестнице, он услышал из комнаты Бонни приглушенные звуки музыки. Все время одна и та же пластинка. Верн знал, что совсем недавно на нее круто наехал Ровель. Что ж, для него это очень даже хорошо. Теперь ему будет намного легче получить от нее все, что надо.

Что же касается лейтенанта Ровеля, то, думая о нем, Верн живо представлял себе, как он наступает на его повергнутое на землю отвратительное клоунское лицо и с силой поворачивает на нем каблук. Одна мысль об этом заставляла его плечи выпрямляться, а дыхание учащаться... Нет, это все эмоции, которые, как известно, до добра не доводят. Так было с ним и в тот раз, когда он разбил пивную кружку и ее острыми рваными краями ткнул прямо в мягкие ткани лица, которое вызвало его раздражение лишь тем, что глумливо над ним ухмыльнулось. Нет и еще раз нет! Только холодный ум и трезвый расчет, больше ничего...

Быстро справившись с эмоциями, Верн по-кошачьи тихо спустился вниз, ощущая гибкость своего тела. Итак, Бонни сейчас наверху, Уолтер, Доррис, Гас, Яна и Анна ушли в кино, а Рик Стассен наверняка заперся в своей крошечной каморке внизу, рядом с кухней. Так что здесь сейчас они одни – он и Тина.

Верн тихо-тихо подкрался к двери и, приложив к ней ухо, медленно повернул ручку. До его слуха донесся скрип постели, мягкое покашливание. Он бесшумно открыл дверь, шагнул внутрь и тут же ее закрыл, чтобы удивленное восклицание девушки не успело вырваться наружу.

– Не смей сюда входить!

– Я уже вошел. Мне надо с тобой поговорить.

На ней были пижама и халат. Взъерошенные волосы, бледное, помятое лицо... Она села на постели, потуже затянула поясок халата, инстинктивно отбросила назад рукой волосы.

– Убирайся вон! Как ты можешь заходить в мою комнату?! Ты что, не понимаешь? Я ведь сейчас закричу, позову на помощь!

– А может, тебе лучше, умоляя меня, попросить дозу, Тина? Наверное, этого тебе больше хочется, не так ли? Или мне все-таки лучше уйти? – вкрадчивым тоном спросил он.

Плечи Тины безвольно обмякли, она как-то вся скукожилась.

– Дозу? Какую дозу? Не понимаю, о чем ты говоришь, – обреченно прошептала она.

Он сделал два стремительных шага вперед, схватил девушку за кисть левой руки, грубо задрал рукав ее халата вверх.

– Не понимаешь, какую дозу? На что именно ты подсела, дорогая моя?

Она опустила глаза. Верн освободил ее кисть. Рука Тины безжизненно упала на колени.

– Как долго? – поинтересовался он, садясь на постель рядом с ней. – Сколько ты уже сидишь на этом?

– Пять дней.

– Пробуешь таким образом постепенно завязать? Так не бывает, Тина, ты же знаешь.

– Да нет же, нет! – Она по-прежнему не поднимала глаз. До него донесся специфический сладковатый запах ее дыхания. – Послушай, откуда ты узнал?

– Откуда? А откуда мы узнаем новости? Из газет. Достаточно только знать алфавит и уметь читать.

– Но на мне-то этого не написано.

– Написано. Во всяком случае, для тех, кто знает. Например, вчера, в пятницу, ты здесь курила травку. А она весьма специфически пахнет. Ее-то запах я и учуял. Совершенно случайно, но учуял.

– Это единственное, что мне удалось найти.

– А что, нельзя было взять вчера вечером то, что надо?

– Я никого не могла найти. Мне плохо, Верн, очень плохо. Вчера вечером у меня была вроде бы самая обычная встреча с источником, но я подвела их! До сих пор не могу себе этого простить...

– Подвела их?

– Глупо, конечно. Ты просто не представляешь, как мне хотелось бы вернуться назад в пятницу! И сделать все совсем по-другому. Сделать все как надо. – Тина резко повернулась к нему, вдруг кое-что сообразив. Ее остренькие ноготки с силой впились в его запястье. – Слушай, по тому, как ты обо всем говоришь, видно, что ты наверняка имеешь к этому самое непосредственное отношение... Верн, у тебя есть что-нибудь? Есть? Или ты хотя бы знаешь, где можно достать? Верн, прошу, ну пожалуйста, умоляю тебя! Ты же видишь, я умираю...

– Тогда лучше заткнись и отвечай на мои вопросы. На чем ты сейчас сидишь?

Она снова полуотвернулась от него.

– На «Золотой фантазии».

– Чистой и неразбавленной? Да, конечно же на ней. Я видел свежие уколы. Девочка, неужели тебе не хочется завязать? Ты же знаешь, куда это может привести...

– Прямо сейчас – да, хочу.

– Что значит «прямо сейчас»?

– Это значит – то хочу, то не хочу... Толком объяснить не могу. Сама ничего не понимаю. Когда смотрю в зеркало и вижу, как я стала выглядеть, то тут же начинаю хотеть завязать. Но не сразу, а как-нибудь постепенно. Сначала уменьшать дозу, потом... А, да черт со всем этим! Что изменится, если я брошу? Я уже испортила себе одну жизнь, Верн, и теперь осталась только та, другая. Середины тут просто нет и быть не может.

– О чем ты думала, когда я вошел?

– О том, как уйти в ту, другую, жизнь. О самых различных способах покончить с собой. О том, какой из них лучше.

– Да, та еще здесь будет заварушка.

– Зато это намного легче, чем то, что я сейчас чувствую. Вчера вечером я здорово кинула мой единственный источник. Похоже, навсегда. И теперь ума не приложу, где найти новый.

– Может, я смогу тебе помочь?

Тина резко повернулась к нему, и Верн сразу же увидел в ее глазах готовность.

– Помоги, Верн, помоги мне! Я сделаю все, что ты захочешь. Все, что угодно! Клянусь богом!

– Я совсем не то имею в виду, Тина. Я хочу собственными глазами увидеть, как ты покончишь с наркотой. Раз и навсегда. Тогда ты наконец-то почувствуешь себя совершенно другим человеком. Практически сразу же... Господи, тебе же всего семнадцать. Тина, а выглядишь ты на все двадцать пять.

– Да знаю я, знаю...

– Значит, так: до завтра у меня нет возможности связаться с нужными людьми. А потом... Пока еще точно не знаю. В общем, там видно будет...

– Да, но так долго я не выдержу. Просто не выдержу!

– Я совсем не имею в виду дозу, Тина. Я хочу поскорее снять тебя с иглы. Если все пойдет как надо, ты должна будешь притвориться больной и...

– Мне это совсем не трудно. Неужели не...

– Тогда заткнись и слушай! Притворись на несколько дней больной, а я тем временем постараюсь найти нужного врача, который никому не скажет, в чем твоя настоящая проблема. Даже твоему старику. Ну а ему ты объяснишь, что у тебя нервный срыв и тебе срочно нужно где-то отдохнуть. Например, в одном загородном доме отдыха. Там-то тебя и вылечат. Быстро и без проблем.

– Нет!

– Говорю же тебе, вылечат! Не бойся, это совсем не тяжело. Сейчас для этого используются совершенно иные лекарства. Они практически исключают ломку и мучительные конвульсии.

– Все вокруг говорят, это ужасно.

– Тина, мне нужно твое твердое обещание, что ты меня не подведешь, не сделаешь ни шагу назад, не передумаешь...

– Нет, нет, я не смогу. Я не выдержу. Я сойду с ума и... наверняка сотворю что-нибудь ужасное.

– Ну а что, если в обмен за твое твердое обещание я достану тебе то, что тебе так нужно? Прямо сейчас.

Она схватила его за руку:

– Достанешь? Прямо сейчас? Ты на самом деле можешь?

– Ну а как насчет твоего обещания?

– Конечно же, Верн, конечно! Я даю его. Я же говорила тебе, что готова на все. Абсолютно на все!

– Обещание наркоманки? Ты же знаешь, чего это стоит.

– Клянусь всем святым, Верн.

– И не выйдешь из дому, пока я не повезу тебя к доктору?

– Нет, нет, Верн, не выйду, клянусь... Только достань мне чистый, неразбавленный. Настоящий. Сейчас мне только такой и поможет.

– У тебя здесь все причиндалы?

– К сожалению, нет. Хотя совсем недавно мне очень хотелось пустить себе в вену пару пузыриков воздуха. Говорят, это убивает без боли и быстро.

– Прекрати такие разговоры, Тина! И никогда больше не начинай.

– Хорошо, хорошо, не буду, Верн. Как скажешь, так и поступлю, обещаю.

– Тина, ты же понимаешь, я сильно рискую. Очень сильно... И делаю это только потому, что твой отец дал мне шанс. И мне не хочется, поверь, чтобы ты разбила его доброе сердце.

– Только давай поскорее, Верн. Я же дала тебе обещание! Помоги мне, ну пожалуйста...

Он молча встал и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Прекрасно осознавая, чему он подвергает самого себя, Организацию и все их дело, Верн вместе с тем совершенно не сомневался, что, позволив Тине пойти вразнос, вернуться к своему источнику и продолжать витать в облаках «дури» до тех пор, пока она не станет объектом для опознавания в морге, все они рискуют намного больше. Ведь этот чертов лейтенант Ровель с клоунским лицом тут же окажется рядом. Начнет выслеживать, вынюхивать. И наверняка что-нибудь нанюхает, это уж точно. Значит, этого нельзя допустить. Надо как можно быстрее снять девчонку с иглы, причем так, чтобы она считала его действия актом человеческой, христианской доброты и всю оставшуюся жизнь была ему признательна за это. Так намного безопаснее.

Верн также знал, что времени у него остается совсем немного. А найти самого надежного торговца в этом чертовом мире надо было прямо сейчас. Он тихо прокрался через кухню в магазин. Красный неоновый свет вокруг больших настенных часов горел двадцать четыре часа в сутки, тускло освещая все вокруг. Нащупав под прилавком телефонный справочник, он вытащил его, открыл, нашел нужный номер.

Глава 8

Женский голос отозвался в трубке после четвертого звонка.

– Это миссис Фолмарк? – осторожно спросил Верн.

– Да. А вы кто?.. И что именно вас интересует? – не менее осторожно прозвучал ее ответ.

– Миссис Фолмарк, я звоню вам из бакалейного магазина Гаса Варака. Мы тут проверяли наши записи и, к сожалению, обнаружили, что в доставленном вам вчера заказе не хватает четырех банок кошачьей еды. «Вискас». Вы за них заплатили, но мы по какой-то досадной ошибке забыли их положить. Это наша, и только наша вина, мы просим нас простить и хотели бы немедленно исправить ошибку.

– Да, но я уверена, что...

– Мадам, я – Верн Локтер, посыльный магазина Гаса Варака. Тот самый посыльный!

– О, это вы... Подождите немного, пожалуйста, не вешайте трубку. Я сейчас проверю. Мне кажется, все было в порядке.

Он терпеливо стоял, продолжая держать трубку у уха. Ее голос снова зазвучал ровно через минуту:

– Вы знаете, я могла бы поклясться, что собственными руками убирала их в холодильник...

– Нам просто совсем не хотелось бы, чтобы вы вдруг в самый неудобный момент обнаружили, что вам нечем кормить вашего кота, мадам.

– Хорошо, значит, вы доставите их в понедельник?

– Зачем же так долго ждать, мадам? Я могу сделать это прямо сейчас. К тому же мне как раз надо ехать в вашу сторону. Буду минут через пятнадцать – двадцать, вас устроит?

– Что ж, вполне... Хорошо, буду ждать, приезжайте... Да, кстати, спасибо за такую трогательную заботу.

Вежливо попрощавшись, Верн, очень довольный тем, как он ловко все это провернул, повесил трубку. В заказе миссис Фолмарк действительно значились четыре банки кошачьей еды «Вискас», так что даже если телефон магазина по каким-то соображениям прослушивается полицией (что маловероятно, но в принципе вполне возможно), то в данном случае все полностью совпадает. Он положил четыре банки в пластиковый пакет, прошел через нижний холл дома во внутренний дворик и сел в свой грузовичок.

Миссис Фолмарк жила со своим юным мужем в светло-желтом доме псевдомавританского вида, расположенном в центре района, который в свое время считался довольно модным и популярным. Свернув налево, Верн припарковался прямо за новым «бьюиком», взял с переднего сиденья пакет с банками, прошел с ним к заднему крылечку дома, постучал в дверь. Через стеклянный квадратик в ее верхней части было видно, как из кухни, крадучись, появилась серая кошка. Присев на задние лапы, она уставилась на него.

Затем из кухни вышла сама миссис Фолмарк.

– Заходи, Верн, заходи и клади пакет на стол, – сказала она.

Это была плотная дама почтенного вида, со слегка седоватыми волосами, которые были так тщательно завиты и покрыты толстым слоем лака, что выглядели будто изваянными из камня.

Верн молча вошел внутрь, поставил пакет на кухонный стол и только после этого повернулся к стоящей рядом мадам.

– Ну и в чем, собственно, дело? – требовательным тоном спросила она. – Зачем ты явился в воскресенье? Знаешь, Верн, мне это не нравится!

– А с чего это, мадам, вы вдруг решили, что меня может интересовать, нравится вам это или не нравится? Оставьте, пожалуйста, ваше мнение при себе. Лично мне нужны четыре дозы и шприц. Немедленно!

– Розница не моя область, дружок.

– Боюсь, мадам, в данном случае ваша, и только ваша. К тому же это не розница, а бесплатный подарок.

– Да кто ты, по-твоему, такой, Верн? Кого из себя изображаешь?

– Я? Простой рассыльный из магазина. Но которому приказали сверху связаться с вами и взять что положено. Срочно и минуя наших пушеров. А если по тем или иным причинам у нас сейчас ничего не выйдет, то попробуйте догадаться, что лично с вами произойдет. Причем совершенно независимо от того, кто я такой и кем работаю. Итак, либо я немедленно получаю все четыре дозы и иглу, либо вас не менее быстро опускают. Надеюсь, я ясно излагаю суть вопроса? Выбирайте. Даю вам ровно три минуты. Итак, время пошло.

– Ишь ты, расхвастался!

Верн спокойно прошел к кухонной раковине, облокотился на нее, достал и закурил сигарету, демонстративно посмотрел на свои наручные часы.

– Что ж, как вам будет угодно.

– Это что, так срочно?

– Да, срочно. Речь идет об одном из наших нариков, который вполне может порушить всю систему доставок.

Она молча повернулась и вышла из кухни. Вернулась буквально через две минуты, так же молча передала ему новый шприц в пластиковой упаковке и картонную коробочку с четырьмя ампулами.

– Спасибо за доброе сотрудничество, миссис Фолмарк, – стараясь звучать как можно равнодушнее, произнес Верн.

– Да пошел ты к черту!

Прежде чем выйти из машины, Локстер осторожно выглянул наружу. Улица была пуста... Перед магазином стоял только обшарпанный седан старого Варака. Время, увы, было выбрано не самое удачное – он отсутствовал чуть более сорока минут. Когда он вошел, его громко позвал сам Гас:

– Верн? Локстер, это ты?

Верн подошел к двери гостиной:

– Хотите верьте, хотите нет, но мне пришлось сделать срочную доставку, так что вы должны мне за сверхурочные, сэр. Пока вас не было, вдруг позвонила эта капризная миссис Фолмарк и пожаловалась, что мы забыли положить в ее заказ четыре банки кошачьего корма.

Уолтер, сидевший на корточках перед телевизором, повернул голову к Верну:

– Как это забыли? Я сам принимал этот заказ и собственными руками положил в него кошачий корм. Четыре банки или шесть... точно не помню. Но положил точно!

Верн снисходительно улыбнулся и пожал плечами:

– Наверное, она сама что-то перепутала. Скорее всего, забыла, куда их засунула. Значит, мы потеряли четыре банки кошачьего корма. Ну и что? Миссис Фолмарк одна из наших лучших покупательниц.

– Да, да, каждую неделю делает большой заказ, это уж точно, – согласно кивнув, подтвердил Гас.

– Скоро будет отличная программа, Верн. Не хочешь вместе с нами посмотреть? – спросил Уолтер.

– Нет, спасибо. Пойду немного вздремну, а то вчера был трудный вечер.

Он прошел на кухню, на полную мощность открыл кран, с преувеличенным шумом налил себе стакан воды, одновременно вынув из выдвижного кухонного ящика и спрятав в карман столовую ложку. Затем поднялся к своей комнате на третьем этаже, немного постоял в тишине. Из комнаты Бонни по-прежнему доносились тихие звуки музыки.

Выйдя из своей комнаты и плотно закрыв за собою дверь, Верн быстро и тихо спустился на второй этаж. Прислушавшись к взрывам механического хохота, доносившимся снизу, из включенного на полную мощность телевизора, он мысленно попросил Бога задержать их всех там, в гостиной, как можно дольше.

Не успела за ним бесшумно закрыться дверь комнаты Тины, как она, тут же соскочив с постели, стремительно подбежала к нему.

– Достал? – не спуская с него напряженного взгляда, прошептала она.

Молча кивнув, Верн подошел к ее туалетному столику, открыл коробочку, вынул новый шприц, вставил иглу, прокалил ее в пламени своей зажигалки...

Тина стояла так близко рядом с ним, что ему было до малейшего звука слышно ее взволнованное, учащенное дыхание.

– Ты что, умеешь это делать? – по-прежнему шепотом поинтересовалась она.

– Вообще-то нет, но несколько раз доводилось видеть.

– Знаешь, я тоже сама себе никогда этого не делала... Но все говорят, надо быть очень осторожной.

Она подошла к стоявшему у стены комоду, вынула из нижнего ящика тоненький красный жгут, туго перетянула им левую руку чуть повыше локтя...

Верн тем временем высыпал белый порошок с чуть желтоватым оттенком в столовую ложку, поудобнее устроился на краю кровати и приготовил зажигалку.

– Давай вари, а я подержу иглу и наполню ее готовым составом, – дрожащим голосом сказала она. – И как только я скажу тебе, немедленно убирай огонь. Иначе доза будет напрочь потеряна. А потом быстро бери шприц – и вперед! Вкалывай вечное блаженство.

Под огнем зажигалки бело-желтоватый порошок в ложке стремительно двигался, менял форму и цвет, шипел и плавился...

– Все, все, хватит! – хрипло приказала Тина. Он тут же убрал зажигалку из-под ложки. У нее сильно тряслись руки. – Только держи ровнее, Верн. Пожалуйста... – Она наполнила шприц, передала его Верну, начала сжимать и разжимать левый кулачок, чтобы лучше видеть вену.

Он поднял шприц острием вверх, надавил на поршень, пока на кончике иглы не показалась золотистая капля.

– Быстрее, быстрее, Верн! – взмолилась Тина. – Господи ты боже мой, чего же ты ждешь? Ну давай же, давай!

Когда он медленно вводил кончик иглы ей в вену, у него вдруг вспотели ладони. На практике это оказалось гораздо труднее, чем представлялось в теории. Тина молча наблюдала, плотно сжав губы и непрерывно жуя губами.

Доведя шток шприца почти до самого конца, Верн резким движением выдернул иглу со следами крови и, прищурив глаза, внимательно посмотрел на девочку.

Она стояла, плотно обхватив свои плечи руками: глаза полузакрыты, побелевшая верхняя губа приподнялась над зубами, зрачки глаз практически пропали, а белки, наоборот, светились, словно мертвенно-бледный неоновый рекламный щит, придавая ей несколько диковатый и, как ни странно, сексуальный вид... Тонкий красный жгут, который она непроизвольным движением дернула за свободный конец, соскользнул вниз, на пол. И лежал теперь там как смертельно ядовитая змея. Через минуту-другую «лекарство» явно подействовало – цвет лица Тины заметно изменился в лучшую сторону, взгляд стал более осмысленным, жесткие линии губ смягчились...

– О, Верн, о, дорогой мой, – протянула она. Ее голос внезапно стал сонным и ленивым. – Как же мне это было нужно! Спасибо тебе, спасибо. – Затем, медленно переступая расслабленными ногами, направилась к постели. Она не шла к ней, а скорее как бы плыла в полупространстве бытия и небытия...

Верн, глядя на нее, буквально упивался острым ощущением своей власти. Такого с ним еще никогда не случалось, и это было прекрасно... Вот ведь как с помощью этого можно управлять людьми!

Тина, теперь, похоже, полностью удовлетворенная, сидела на самом краешке постели, ритмически покачиваясь, видимо под звуки музыки, которую слышала лишь она одна. Казалось, сквозь стены девочка видит тот другой мир, в котором ей так хотелось остаться навсегда. Наблюдая за ней, Верн вдруг почувствовал, что его охватило какое-то удивительное блаженство, гораздо более сильное, чем от занятия любовью с любимой женщиной. Наверное, потому, что проявилось оно как бы в более концентрированном виде!

Нечто подобное он однажды испытывал много лет назад в далеком шахтерском городке, где абсолютно одинаковые домишки ютились на краю грязного широкого оврага и где угольная пыль навечно въедалась в лица широкоплечих работяг с выражением, казалось, вечно презрительного недовольства на лицах.

Там, на самом дне оврага, среди гигантской груды мусора и отбросов, которые в течение двадцати лет туда ежедневно сбрасывали жители городка, практически каждый день после школьных занятий воевали между собой две группы местных подростков – швырялись камнями, обстреливали друг друга из духовых ружей и рогаток... Верн тогда был вроде бы сам по себе, поскольку не принадлежал ни к одной из них, хотя, в зависимости от собственных потребностей, тайком выступал то на одной, то на другой враждующей стороне. Самым приятным для него тогда было слышать отчаянные вопли боли от его удачных выстрелов, видеть страдания жертвы.

Однажды ему повезло найти коротенький обломок заостренного стального штыря, который отлично подошел для стрельбы из рогатки. В тот день, горя от возбуждения, Верн незаметно подкрался к «линии фронта», спрятался за здоровенной кучей отбросов и, осторожно выглянув оттуда, увидел неподалеку от себя паренька, который лежа целился в кого-то из духового ружья. Верну тогда было десять, тому парню – четырнадцать. Правда, узнал он об этом только на следующий день от матери, которая вычитала такую подробность в местной газете. Когда заостренный конец стального штыря, выпущенного Верном, с громким хрустом пробил голову этого парня, тот выронил духовое ружье и с глухим стоном уткнулся лицом в землю. Отчаянно, совсем как навозный жук, царапая ногтями помойные отбросы, он попытался вытащить штырь из головы, но сделать это удалось лишь самому Верну только после того, как парень окончательно затих.

Никем не замеченный, Верн вернулся домой. По дороге он как можно глубже забил стержень в землю, придавив его пяткой кроссовки, чтобы не видно было его тупого конца. Верн тайком пробрался через крышу в свою комнату на втором этаже, первым делом очистил мокрой щеткой одежду от грязи и лишь потом медленно спустился по лестнице на кухню. Увидев его, мама удивилась:

– А мне казалось, ты куда-то ушел, сынок...

– Нет, мама, я просто искал одну книгу.

– Хорошо, но если все-таки куда-нибудь пойдешь, то держись, пожалуйста, подальше от оврага. Там слишком много грязи, да и мал ты пока еще, чтобы играть с ними в их жестокие игры. Подрасти сначала, ну а уж потом будешь сам решать, что тебе делать...

Верн вернулся к оврагу, а когда подъехала полицейская машина, спустился на его дно. Ребята из побежденной банды разбежались, а оставшиеся вместе с прибывшими уже санитарами скорой помощи пытались вытащить убитого им паренька наверх. Это оказалось нелегко. Наконец один из санитаров, сердито махнув рукой, перекинул его через плечо и, громко сопя, полез вверх по склону. Глядя на безжизненное тело мальчика, на его безвольно болтающиеся руки и разметавшиеся во все стороны длинные волосы, Верн испытывал точно такое же чувство удовольствия и собственного превосходства, какое охватило его и сейчас, когда он наблюдал за девушкой, сидящей на кровати. «Вот было бы здорово продолжать обеспечивать ее дозой, – думал он, – чтобы снова и снова видеть эти судорожные изменения в ее лице, в манере поведения...»

Верн разобрал шприц, спрятал его в коробочку, закрыл ее, сунул в карман. Привычные механические движения вернули ему спокойствие и уверенность в себе. Ему казалось, что Тина начнет возражать, истерически требовать, чтобы он оставил ей шприц, но она, похоже, даже не замечала, что он собирается уходить. Закрыв за собой дверь и убедившись, что в холле никого нет, Верн спрятал жгут и коробочку за всеми давно забытой кучей мусора.

Приятные ощущения, возникшие у него при виде страданий девушки, незаметно перешли в почти непреодолимое желание не сидеть на месте, а что-то делать, куда-то бежать... Когда через заднюю дверь он вышел на улицу, день уже приближался к концу. Случайно дотронувшись до заднего кармана брюк, Верн вдруг вспомнил про пятьдесят долларов в бумажнике.

Как только автобус, направляющийся в центр, пересек невидимую границу «владений» Ровеля, Верну стало спокойнее. В этот вечер ему совсем не хотелось встречаться с этим всемогущим человеком с совершенно несмешным клоунским лицом. Одна, всего одна ошибка, и его вроде бы хорошо сейчас налаженная жизнь может измениться навсегда. А ведь завтра Поль Дармонд приведет к ним нового паренька. Его надо хорошенько прощупать. Он ведь тоже оттуда! Кто знает, может, из него выйдет толк? Например, появится возможность переложить на него часть риска. Ведь главные требования любого бизнеса (особенно такого удачного, как их): минимизировать риск, максимизировать прибыль и всячески избегать импульсивных поступков.

Откинувшись на спинку сиденья, Верн начал мысленно обдумывать текст записки, которую завтра утром он оставит вместе с «товаром» на верхней полке мужского туалета.

Глава 9

На следующий день, в понедельник, без пяти десять утра Поль Дармонд стоял у газетного киоска и внимательно вглядывался в лица пассажиров только что прибывшего поезда, теперь выходящих из здания вокзала.

И вот наконец-то на площадке перед входной дверью появился Джимми Довер. Он поставил на асфальт обшарпанную темно-синюю дорожную сумку с множеством карманов по обеим ее сторонам, с подчеркнутой небрежностью закурил сигарету, выбросил в ближайшую урну спичку и лишь затем настороженно огляделся. Сейчас он выглядел еще более неуклюжим, чем во время их последней встречи, когда на нем была темно-серая лагерная форма. И причиной тому, как понял Поль, было то, что за время пребывания в исправительном лагере Джимми заметно поправился и возмужал – прежняя куртка стала ему мала.

О том, как он сюда добирался, как, стараясь изо всех сил выглядеть спокойным и уверенным в себе, не отрывал глаз от проносящихся мимо окна поезда придорожных картинок свободной, вольной жизни, можно было только догадываться. Заметив наконец-то Поля, молодой человек поднял сумку и пошел в его направлении, слегка прищурив глаза и даже не пытаясь улыбнуться...

Дармонд тоже пошел ему навстречу. Это был весьма щепетильный момент, который мог многое определить в их будущих отношениях. И тот факт, что юноша ему даже не улыбнулся, Полю красноречиво кое о чем говорил...

Тогда он решил действовать иначе – сам широко улыбнулся и протянул юноше руку:

– Привет, Джимми. С приездом!

– Доброе утро, мистер Дармонд. – Парень робко пожал протянутую руку и тут же ее отпустил.

– Как насчет чашечки кофе с дороги?

– Да, конечно. Думаю, не помешает. Спасибо.

Они молча зашли в станционный бар и сели на высокие табуреты у стойки.

– Как прошла поездка, Джимми? Надеюсь, все было в порядке?

– Спасибо, в общем-то да, нормально.

– Может, предпочитаешь коку?

– Нет, лучше кофе.

Так поступают они все – возводят мощные стены подозрительности, за которыми всегда можно моментально спрятаться, чтобы время от времени осторожно оттуда выглядывать. У этого паренька было хорошее, приятное лицо. Прямые черты, твердый подбородок, ровные брови... Там, в лагере. Карей настоятельно рекомендовал его к условно-досрочному освобождению. А в таких делах Карси, следует признать, редко когда ошибается.

Официантка принесла им кофе. В Джимми безошибочно ощущалась сильная внутренняя напряженность, постоянное ожидание чего-то неприятного. Поль догадывался, что про себя юноша его называет «доброжелателем», «любителем читать мораль», «засранцем, который за малейшую реальную или придуманную ошибку в любой момент запросто отправит обратно в лагерь». Хотя, по мнению Кар-си, его интеллект был выше среднего.

Именно на этом, то есть на достаточно высоком уровне интеллекта, Поль и решил сыграть прежде всего.

– Вообще-то именно сейчас, во время нашей самой первой встречи, я, по идее, должен наглядно и доходчиво разъяснить тебе разницу между добром и злом и при этом лично убедиться, что ты все понял, что твой печальный урок действительно пошел тебе на пользу.

Юноша, мгновенно повернувшись к нему, бросил на него откровенно удивленный взгляд:

– Что-что?

– Скажи, неужели тебе на самом деле хотелось бы услышать от меня пространную мораль?

С лица Джимми будто ветром сдуло первые признаки его робкой попытки улыбнуться.

– Наверное, нет, мистер Дармонд. Вряд ли...

– Карей, не сомневаюсь, уже прочитал тебе нечто подобное. Говорил, что ни в коем случае не стоит никого из нас подводить: ни его, ни меня, ни Гаса Варака...

– Да, конечно, мистер Дармонд.

– Само собой разумеется. Мы так всегда делаем. Взываем к вашему чувству признательности и лояльности. Вообще-то, Джимми, это то, что на нашем языке называется осознанным риском. Как ты считаешь, там, в лагере, много парней, которые по определению никогда не оправдают такой риск?

– Естественно!

– Степень наших рисков мы обычно определяем на основе целого ряда самых различных факторов. В твоем случае мы, прежде всего, рассмотрели твое непосредственное окружение, которое оказалось, мягко говоря, не совсем благоприятным, затем печальный факт смерти твоих родителей. Также приняли во внимание твои личные качества, такие, как степень адаптации к школьным условиям, уровень интеллекта, стремление к лидерству... Проанализировав все это, мы пришли к выводу, что в данном случае риск может быть вполне оправдан. У нас большой опыт в таких оценках, в силу чего мы крайне редко ошибаемся. А когда такое все-таки происходит, сами делаем это достоянием гласности. Максимально! Чтобы об этом знали все. И с той и с другой стороны... А поскольку твои оценки даже выше среднего, мне совсем не хотелось читать тебе банальные проповеди и подвергать тебя в общем-то никому не нужному эмоциональному стрессу. Твои чувства и ощущения – твое личное дело. Если все это сработает, что ж, прекрасно, мы все будем просто счастливы. Если нет, то... то тогда для нас ты, к нашему глубочайшему сожалению, переходишь в категорию статистики. Понимаешь, что я имею в виду?

– Ну, наверное... думаю, да.

– Что ж, в таком случае, Джимми, никаких лекций на предмет лояльности и морали. По крайней мере, сегодня. Впрочем, надеюсь, и в дальнейшем тоже. Лично мне совсем не хотелось бы этого делать. – Поль с удовольствием отметил, как юношу постепенно отпускает чисто рефлекторное желание защищаться. – Зато на любые твои вопросы, если, конечно, таковые имеются, я готов ответить. Тут же и немедленно. На любые!

– Как часто я должен буду отмечаться у вас, сэр?

– Давай постараемся не создавать друг другу неудобства, Джимми. Если у тебя, скажем, вдруг появляется какая-то проблема, ты должен сам немедленно связаться со мной. В любое время дня или ночи. Я же, со своей стороны, буду время от времени наведываться к тебе в магазин. Но при этом место работы или даже жилья все-таки ни в коем случае нельзя менять без моего предварительного согласия. Договорились?

– Да, конечно. Вот только знаете, мистер Дармонд, кое-чего я все-таки не совсем понимаю. С чего бы это мистеру Вараку давать мне не только хорошую работу, но и бесплатное жилье? Зачем ему все это?

– Ах, это... Все куда проще, Джимми. Просто лет сорок тому назад старина Гас серьезно оступился, но кое-кто помог ему вылезти. Вот он и возвращает свой святой долг. Помнишь, во время нашей последней встречи я рассказывал тебе о Верне Локтере? Так вот, два года тому назад Гас взял его под свое крыло. Верн тоже у него работает и живет. Он уже полностью свободен. Теперь водит грузовичок с доставками. А двадцать восемь лет тому назад Гас также взял к себе из сиротского дома Рика Стассена. Сделал его мясником. Классным мясником! Если все будет в порядке, через год ты тоже будешь совершенно свободен и будешь делать все, что только захочешь... Кстати, в марте старина Гас потерял одного из своих сыновей, самого любимого, и до сих пор все еще не оправился от этого. Так что не удивляйся, если какие-то из его поступков покажутся тебе... ну, скажем, несколько странными.

– Да, круто.

– Корея. Эта чертова война в Корее... В будущем году, Джимми, как только ты выпорхнешь из-под моего крылышка, тебе надо будет сразу же зарегистрироваться для очередного воинского призыва.

– Может, мне тогда удастся записаться в действующую армию сразу же, не дожидаясь, пока подойдет моя очередь?

– Почему, Джимми? Зачем такая спешка?

– Понимаете, мистер Дармонд, я ведь даже не успел кончить среднюю школу. А совмещать работу и учебу в вечерней школе, боюсь, будет трудновато. Хотя думать об этом я конечно же буду. Сразу же после того, как демобилизуюсь.

– Откуда вдруг такая жажда к образованию, Джимми?

Юноша, нахмурившись, бросил сердитый взгляд на кофейную гущу на дне своей чашки.

– Наверное, потому, что в лагере я вдоволь насмотрелся на всех этих ублюдков.

– Скажи, Джимми, ты умеешь держать себя в руках? Ну, скажем, в состоянии сильного возбуждения или чего-то вроде этого...

Тот поднял на него глаза:

– Держать себя в руках? Конечно же умею. Да и в ярость я прихожу в общем-то очень редко. А что, собственно, вы имеете в виду?

– Дело в том, Джимми, что ваш квартал обслуживает лейтенант полиции по имени Ровель. Это его территория.

– Да, мне доводилось о нем слышать...

– Так вот, неделю-другую он не будет тебя трогать, но затем обязательно явится и начнет, образно говоря, выкручивать тебе руки. Изо всех сил будет стараться вывести тебя из себя. Чтобы ты пришел в ярость, не выдержал, попробовал его ударить. Вот тогда он с чистой совестью отправит тебя назад в лагерь и расхохочется мне прямо в лицо! По его глубочайшему убеждению, никого из преступников нельзя досрочно освобождать, все они должны полностью отмотать свой срок. И при этом он даже потом люто их всех ненавидит. Считает, что парни вроде тебя просто не способны исправиться и встать на истинный путь. Никогда! Ровель любит повторять: «Они как были, так и останутся преступным элементом». И естественно, любым способом старается доказать свою правоту.

– Не волнуйтесь, мистер Дармонд, ему не удастся вывести меня из себя. Это исключено.

– Прекрасно. Что ж, Джимми, в таком случае пойдем устраивать тебя на новом месте.

Поль намеренно ехал в западную часть города очень медленно, чтобы успеть рассказать по дороге своему новому подопечному обо всех обитателях большого старого дома. При этом его почему-то не покидала мысль, что он кого-то упустил из виду. Хотя такого просто быть не могло. Все, абсолютно все из них были ему прекрасно известны. И тем не менее в доме чего-то явно не хватало. Чего-то, что позволило бы Джимми Доверу вернуть себе уверенность и чувство самоуважения. Над домом как бы витал дух поражения. Его поражения. Потом, чуть позже, до Поля дошло, что он подсознательно думал о доме Вараков так, будто в нем все еще были покойная жена Гаса и его убитый на войне сын. «А может, это все-таки ошибка? – мелькнула вдруг у него мысль. – Что, если Гас предлагает то, чего у него давным-давно уже нет, – того чувства душевной теплоты и семейного монолита, которые существовали в те далекие годы?..»

Впрочем, как только они оказались на месте и старина Гас сердечно приветствовал их, Поль Дармонд тут же забыл о своих подозрениях. Гас с энтузиазмом говорил на своем слегка искаженном, но почему-то очень приятном английском, громко смеялся, дружески похлопывал Джимми по плечу, представляя его всем, кто в тот момент оказался в магазине, – Яне, Бонни, Рику и Уолтеру. Приветствие последнего оказалось единственным, которое прозвучало заметно прохладнее, чем всех остальных.

Стоявшая на кухне у плиты Анна приветливо кивнула Джимми, зато Доррис, находившаяся в это время в гостиной, была язвительно вежлива. Совсем как гадюка, которая только и ждет подходящего случая, чтобы укусить!.. Верна в магазине не было – он развозил заказы.

Гас с трудом поднялся вместе с ними по лестнице на третий этаж и сказал:

– Твоя комната, Чимми, здесь, на третьем. Небольшая, но чистая. Хорошая постель. Вместе с тобой тут Бонни и Верн Локтер. Мы с женой, Уолтер и Доррис, Анна и моя Тина на втором. Рик Стассен в задней комнате там, внизу.

Не скрывая чувства гордости, он показал ему комнату.

– Ну как, Чимми, она тебе нравится?

– Не то слово, мистер Варак.

– Нет, нет, дружок, для вас всех я тут никакой не мистер, а просто Гас. Или, ну, скажем, папа... А сейчас, сынок, давай распаковывай свои вещи, устраивайся. На сегодня никаких дел. Оглядись, пройдись по улице, внимательно посмотри, что где... Потому что завтра у тебя будет много работы, уж поверь мне, сынок. – Гас замолчал, и Поль увидел, как его глаза вдруг затуманились, будто ушли куда-то далеко-далеко, в те давно минувшие времена. Жизнь, казалось, навеки покинула старика. Вытекла до самого конца, словно вода из фляжки в пустыне.

– Конечно же, мис... То есть, простите, Гас, конечно. Только так оно и будет, – чуть улыбнувшись, произнес Дармонд.

– Да? Ну уж это само собой. Ладно, надеюсь, нашему юноше здесь понравится. Еда у нас в общем-то простая, но зато сытная. И ее здесь в достатке. Может, даже больше, чем где-либо еще. – Он шутливо слегка ткнул Джимми кулаком в бок. – Мне кажется, ты ранняя пташка. Кто рано встает, тому Бог подает, так ведь, Чимми?

– Да, сэр... то есть, простите, папа.

– Ну а теперь пойдем вниз, и я познакомлю тебя с Тиной. Моей Тиной. Она только что вернулась из школы. Чувствует себя, похоже, неважно, но все равно познакомиться с новым членом нашей семьи, думаю, не откажется. Это же совсем не трудно.

– В таком случае, может, не стоит ее сейчас беспокоить, Гас? – сказал Поль.

– Да что ты. Это же совсем не беспокойство.

Они все спустились на второй этаж к комнате Тины. Гас громко постучал в ее дверь.

– Тина! Тина, выйди-ка на минуточку познакомиться с нашим новым другом Чимми!

Из комнаты до них сначала донеслись какие-то невнятные звуки, затем дверь чуть приоткрылась, и в дверном проеме показалась Тина. Прошла не одна неделя с тех пор, как Поль Дармонд видел ее в последний раз, поэтому его просто потряс ее облик: тупой взгляд совершенно пустых глаз с неестественно расширенными зрачками, желтая кожа, спутанные волосы, походка как у лунатика... Господи, неужели Гас этого не замечает? Впрочем, может быть, все это происходило постепенно, в то время, когда он был занят совсем другим... справлял вечную тризну по Генри, своему самому любимому сыну?!

– Тина, познакомься, это Чимми Довер, наш новый член семьи.

– Привет, – равнодушно произнесла она.

– Здравствуйте, – слегка прищурив глаза, так же монотонно ответил ей Джимми.

– Тебе же нужен новый бойфренд, чтобы ходить с ним в кино? – Гас, якобы игриво, неуклюже ткнул родную дочь кулаком в бок.

– Не смей этого делать! – тонким, визгливым голосом вдруг выкрикнула Тина и, резко повернувшись, с треском захлопнула дверь своей комнаты.

Медленно шагая по холлу к лестнице, Гас растерянно улыбнулся и пожал плечами.

– Наверное, неважно себя сегодня чувствует, – предположил он. – Обычно она никогда так не поступает.

Шедший чуть позади него Поль обернулся и увидел, что Джимми все еще стоит и тупо смотрит на закрытую дверь. Со странным задумчивым выражением лица.

– Джимми!

Услышав его, юноша будто стряхнул с себя оцепенение – всем телом, совсем как собака, выбравшись из реки на берег, – резко повернулся и торопливо зашагал по холлу к лестнице.

– А теперь, Джим, иди к себе наверх и распакуй свои вещи. Мне тут надо кое о чем поговорить со стариной Га-сом, – обратился к нему Поль.

Юноша пошел вверх по лестнице, но уже через несколько ступенек остановился и обернулся, услышав, как Поль Дармонд произнес ему вдогонку:

– Мне скоро надо бежать по делам, Джимми. Удачи тебе.

– Спасибо вам, мистер Дармонд.

Спускаясь по лестнице в гостиную комнату, Гас не проронил ни слова. Только оказавшись внутри и закрыв дверь, он коротко спросил:

– Ну что, поговорим здесь?

– Почему бы и нет, Гас? Присаживайся, пожалуйста.

– Ты тоже... Знаешь, этот Чимми, похоже, совсем неплохой парень.

– Дело совсем не в этом. Гас. Что происходит с Тиной? Как она вела себя в последнее время?

– Молоденькие девушки, что тут скажешь... Бесятся, без причины нервничают... В последнее время почти совсем не улыбается, часто куда-то ходит. Наверное, на свидания. Сильно похудела, вот Анна беспокоится, что она почти ничего не ест.

– Ты не очень-то следил за ней, ведь так?

– Да, не очень. А зачем? Она очень хорошая девушка. Хотя... хотя в общем-то, конечно, я мог бы уделять ей побольше времени. Понимаешь, после смерти Генри я... – Он беспомощно развел руками, а затем устало и безвольно опустил их по бокам.

– Гас, она в беде. И, боюсь, в очень большой!

Старик уставился на него непонимающим взглядом. Постарался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то жалкой и быстро увяла, а вместо нее появились крепко сжатые кулаки его сильных рук.

– Беда? Большая беда? Ты имеешь в виду ребенка? Хочешь сказать, какой-то мерзавец... – Он начал медленно подниматься со стула.

– Сядь на место. Гас. Не ребенок, гораздо хуже... куда хуже...

Гас так же медленно опустился на место, не сводя с Поля Дармонда озадаченного взгляда. На его лице снова появилась робкая улыбка.

– Хуже? Поль, что такое «куда хуже»? Ты, наверное, шутишь? Хочешь меня разыграть, да?

– Нет, не хочу. Она... она наркоманка, Гас.

Улыбка стала напряженной, жесткой, но с лица не исчезла. Казалось, ее навечно приклеили к губам.

– Наркоманка? Откуда тебе это известно? Какой, интересно, кретин сказал тебе это, друг мой Поль?

– Никто ничего мне не говорил. Гас. Это написано у нее на лице. Достаточно одного взгляда, и любому, кто разбирается в этом, тут же все ясно.

– Нет, нет, Поль, ты ошибаешься! Это просто невозможно. Кто угодно, только не моя Тина! Нет, она у меня очень хорошая девочка.

– Увы, Гас, к сожалению, я не ошибаюсь. Это горькая, но, тем не менее, правда. Сейчас в наших школах этого добра хватает. Среди девочек тоже. Причем с каждым годом наркоманов становится все больше и больше. Они сами или с чужой помощью садятся на иглу, а потом им, как воздух, становятся нужны деньги, много денег, чтобы иметь возможность покупать себе требуемую дозу. Твоя Тина уже на игле, Гас, и, поскольку ты не уделял ей должного внимания, бог знает, кем еще она уже стала...

Внимательно наблюдая за лицом своего друга, Поль заметил, как остекленели его глаза. Гас встал со стула, медленно подошел к окну, остановился, невидящим взглядом посмотрел на улицу. Поль, подойдя к нему сзади, мягко положил руку на его плечо.

– Грязь, – тихо произнес Гас. – Какая же это грязь! – Он слегка повернул голову, и Поль увидел, что его щека мокрая. – Клянусь, я найду того подонка, который дал ей эту отраву, найду и убью!

– Но Тине это ничем не поможет.

– Я знаю, откуда берутся эти деньги, Поль. В магазине что-то не так. Я обратил внимание. Те же самые товары, те же самые цены, а вот деньги... деньги совсем не те. Значит, из-за этой дряни ей приходится их красть. Красть у собственного отца!

– Увы, Гас, став наркоманами, они готовы пойти на все, что угодно, лишь бы добыть себе дозу.

Старик отвернулся от окна. Его лицо блестело от слез.

– Что мне теперь делать, Поль, скажи! Это ведь моя вина. Все последнее время я непрерывно думал только о Генри, и ни о чем другом. А думать надо было не о мертвом сыне, а о живой дочери... – Его голос вдруг задрожал. – Что же мне теперь делать, Поль?

– Что делать? Знаешь, Гас, мне бы очень не хотелось идти обычным путем: обращаться к местным властям, ставить на учет, под расписку помещать Тину в клинику... Нет, нет, мы поступим иначе. Тут неподалеку, милях в пятнадцати отсюда, есть один лечебный санаторий. Директором там доктор Фольц. Я его хорошо знаю. Тину там быстро поставят на ноги. Но стоить это, Гас, будет немало.

– Что такое деньги по сравнению с родной дочерью, Поль?

– Боюсь, добровольно она вряд ли захочет пойти на это, поэтому, как только узнает о наших планах, скорее всего, тут же постарается убежать из дома. И тогда одному только Богу известно, где ее можно будет найти и кем она к тому времени станет. Они все никогда не говорят о своих источниках до тех пор, пока полностью не отойдут от нервного срыва. Так будет и с Тиной. Рано или поздно она конечно же тоже заговорит, после чего будет ликвидирована еще одна небольшая группа наркодельцов. Но пока власти будут ими заниматься, на рынке тут же появятся две другие...

– Ну уж нет! Она моя дочь! Я прихвачу с собой ремень для порки и заставлю ее говорить, не сомневайся!

– Гас, не горячись, успокойся. Даже если ты ее выпорешь, что само по себе, черт побери, не только глупо, но и бессмысленно, это ровным счетом ничего не даст. Нет, мы постараемся сделать все как можно тише, не поднимая шума.

Я дам знать об этом директору школы, и, может быть, им удастся найти тех парней и девочек, с которыми Тина обычно проводит время. Ну а затем свяжусь с лейтенантом Ровелем и попрошу его поплотнее заняться ее новыми друзьями.

– Нет, нет, Поль! Кто угодно, только не Ровель! Это же позор...

– Не беспокойся, я лично попрошу его не распространяться об этом.

– Как в разговоре с Бонни?

– Да, мне искренне жаль, что такое случилось... Кстати, я хотел бы с ней поговорить, Гас.

– Похоже, все катится в тартарары, Поль.

– Значит, надо все как можно быстрее поправить. Гас... А пока проследи за тем, чтобы Тина не выходила из дому. Я сейчас позвоню доктору Фольцу и узнаю, может ли он кого-то за ней прислать или мне придется доставить ее туда самому...

– Только не из магазина.

– Само собой разумеется. Я сделаю звонок из автомата на углу улицы.

Выйдя из дома, Поль торопливо прошел по улице до угла, вошел в кабинку телефона-автомата, плотно прикрыл за собой дверь и набрал номер доктора Фольца.

– Доктор Фольц?.. Доброе утро... Это Поль Дармонд. У меня для тебя есть пациент.

– Интересно, кто и по какому поводу на этот раз, Поль?

– Наркотики. Еще совсем ребенок. Семнадцатилетняя девушка. Дочка одного из моих добрых друзей. В смысле оплаты готов за него полностью поручиться...

– Об этом можно даже не говорить, Поль. Мы с тобой слишком давно друг друга знаем... Она сама хочет?

– Точно пока не знаю, хотя сильно сомневаюсь. Заметил это всего несколько минут назад.

– Как она выглядит с физической точки зрения?

– Мягко говоря, хреново. Худющая, как макаронина. Обычно все зовут ее Тиной, хотя ее полное имя Кристина Варак. Отец Тины – владелец большого бакалейного магазина на Симпсон-стрит.

– В последнее время у нас таких появляется все больше и больше, Поль. Соответственно, моему персоналу приходится все труднее и труднее. Не говоря уж о том, что в течение первой недели они все по крайней мере один раз пытаются покончить жизнь самоубийством... Можешь сам привезти ее сюда как можно быстрее?

– Думаю, да, смогу. Во всяком случае, постараюсь.

– Тогда вместе с ней прихвати кого-нибудь еще, кто во время поездки смог бы держать ее под контролем. Только кого-нибудь покрепче. Наши пациенты обычно выглядят хрупкими, но на самом деле их внешность обманчива. В том состоянии ломки, в котором они находятся с самого первого дня «голодания», от них можно ожидать чего угодно. Причем, как правило, совершенно непредсказуемых поступков. Так что учти: если она хоть что-нибудь заподозрит, то, скорее всего, тут же попытается, как мы говорим, «взять инициативу в свои собственные руки». Надеюсь, Поль, тебе ясно, что я имею в виду?

– Да, конечно... Слушай, сколько ей придется у вас пробыть? Примерно, конечно. Мне хотелось бы предупредить ее отца.

– Это зависит от степени ее привыкания и от того, насколько она истощена наркотиками. Скажи ему, где-то около двух месяцев. Плюс-минус, естественно. Если ему захочется прямо сейчас узнать, сколько это будет стоить, передай – приблизительно тысячу двести долларов. Это включая практически все, что может потребоваться. Никаких визитов в течение, как минимум, первых двух недель. Я отправлю ему официальный бланк, который ему надлежит должным образом заполнить, подписать и вернуть мне назад... Что?.. Нет, нет, прости, но тебе я его не могу дать. Только лично ему и только по почте.

Когда Поль вернулся, чтобы сообщить все, что узнал, Гас неподвижно сидел на кухне. Передав все, что счел нужным, Поль сказал:

– Мне хотелось бы покончить со всем этим как можно быстрее, Гас. Но доктор требует, чтобы она была там не одна. Сможешь прямо сейчас поехать туда сам?

– Я? Нет, нет, Поль, мне не хочется все это видеть собственными глазами, Поль... Я... я просто боюсь...

– Понимаю. Тогда кто?.. Уолтер?

– Нет, лучше ему ничего об этом не знать. Во всяком случае, пока.

Поль вдруг вспомнил, как Джимми Довер стоял перед закрытой дверью Тины, как смотрел на нее. Совсем как будто хотел проникнуть взглядом внутрь...

– Ну а как насчет нашего нового мальчика? У тебя есть возражения? – поспешно произнес он, понимая, что в его предложении не было никакого обдуманного смысла, а всего лишь одни только импульсивные эмоции.

Гас слегка нахмурился:

– Да нет, пожалуй. А что, может, это будет даже лучше... Может, сейчас Тине куда больше подходит именно он, совершенно неизвестный ей парень того же возраста... Кто знает, кто знает... Давай попробуем...

Джимми Довер сидел на своей постели, глядя в окно, и густо покраснел, когда Поль Дармонд неожиданно, без стука, вошел в его новую комнату.

– Я как раз собирался с духом, чтобы спуститься вниз, мистер Дармонд, – быстро произнес он.

– Послушай, Джимми, ты умеешь хранить чужие секреты? – без каких-либо предисловий спросил его Поль.

– Да, сэр, умею.

– В таком случае, Джим, мне нужна твоя помощь. Причем очень срочно. Ты ведь обратил внимание на странное поведение Тины, так ведь?

– Конечно же обратил. Правда, пока еще не понял почему. Но меня это в общем-то несколько озадачило, мистер Дармонд.

– Она пристрастилась к наркотикам, Джимми. Стала наркоманкой. Мы только что обнаружили это.

Довер тихонько присвистнул.

– Ничего себе!

– Да. Я собираюсь отвезти ее в загородный санаторий, он называется «Лужайка теней», где ее должны вернуть к нормальной жизни. Но Тина может попытаться оказать сопротивление, причем, не исключено, весьма активное. Поэтому мне нужен помощник. На какое-то время.

– Я?.. Вы хотите, чтобы я помог вам?..

– Ты что, боишься, что не сможешь ее удержать?

– Конечно же смогу, не в этом дело. Просто...

– Джим, поверь мне, сейчас все это совсем не важно... Ты помнишь, где я припарковал машину? Так вот, иди туда, сядь в нее и жди. Я постараюсь как можно незаметнее, не привлекая ненужного внимания, сделать так, чтобы она быстро оделась и спустилась вниз. Реальные проблемы, Джимми, могут возникнуть у нас по пути, когда она вдруг заметит, что мы едем совсем не в ту сторону...

Спустившись на второй этаж, Поль подошел к комнате Тины и мягко постучал в дверь.

– Кто там? Что вам надо?

– Это Поль Дармонд, Тина. Мне только что позвонили из управления полиции. Просили немедленно тебя туда доставить.

– Зачем?

– Они арестовали какую-то девушку за кражу из магазина. В субботу вечером. Она настаивает, что была вместе с тобой. Надо Провести очную ставку и оформить признание.

– Как ее зовут?

– Она пока отказывается говорить. Только после встречи с тобой.

– Ну а как она выглядит?

– Они не сказали. Она утверждает, что ты ее близкая подруга.

Последовало долгое молчание. Затем:

– Хорошо, я сейчас оденусь и спущусь вниз.

Поль, не теряя времени, отправился в гостиную и сказал по-прежнему неподвижно сидевшему там Гасу, чтобы тот немедленно скрылся из вида. Пошел, скажем, по делам в магазин. Иначе выражение его лица может все испортить.

Где-то минуты через три-четыре Тина медленно спустилась по лестнице, крепко держась за перила...

Глава 10

Поль сел за руль, а Тина – в центре заднего сиденья. Затем в машину забрался Джимми Довер и громко захлопнул за собой дверь.

– Точно, конечно, не помню, но, кажется, эту девушку зовут Джинни, – произнесла Тина.

Поль Дармонд завел мотор.

– Хорошая подруга?

– Наверное.

– В ту субботу вечером ты была с ней?

– Я скажу им это, когда точно узнаю, кого они имеют в виду. – Поль успел заметить, как она искоса бросила на Джимми подозрительный взгляд. – Ну а ты? Интересно, зачем это ты тоже едешь с нами?

– Да низачем. Просто мне тоже надо в центр. Чего же не съездить туда бесплатно? Так сказать, на халяву...

– Тебя, кажется, только что выпустили, разве нет?

– Это точно. Практически только что. А что?

– Да нет, ничего. Просто спросила.

Где-то в середине Симпсон-стрит Поль свернул направо, на Краун-авеню, а затем, проехав до площади Краун, был вынужден остановиться на красный свет светофора. Тина, держа сжатые руки на коленях, неотрывно смотрела вперед, и только вперед. Даже не оглядываясь по сторонам. Поль, искоса бросив на нее внимательный взгляд, многозначительно кивнул Джимми. Тот как бы ненамеренно, как бы случайно, как бы для удобства придвинулся к девушке поближе.

Когда на светофоре загорелся зеленый свет, Поль тронулся с места и тут же повернул налево. Первые несколько минут Тина, продолжая смотреть только перед собой, никак на это не отреагировала, но затем вдруг резко выпрямилась:

– Почему мы едем в эту сторону? Ведь дорога к центру города прямо, совсем не в том направлении!

– Ничего особенного, просто мне тут надо кое-куда заехать. А для этого придется сделать небольшой крюк, – спокойно ответил Дармонд. – Это срочно, но ненадолго и совсем недалеко. Так что успокойся и потерпи, пожалуйста.

Тина вроде бы облегченно откинулась назад.

– Ах, заехать... Ну что ж, тогда ладно, валяйте...

Потом, когда мимо окон их стремительно мчавшейся машины не менее стремительно проносились квартал за кварталом города, она не произнесла ни слова. Но затем снова выпрямилась, наклонилась вперед:

– Слушайте, здесь что-то не то! Что происходит? Куда вы меня везете?

– Тина, прошу тебя, успокойся и, пожалуйста, не дергайся.

– Успокойся? Не дергайся? Что вы имеете в виду? – В ее голосе уже явно слышались истерические нотки. – Куда, куда вы меня везете?

– Туда, где о тебе позаботятся добрые люди, где тебя быстро вылечат и вернут к нормальной жизни, Тина.

Секунды три-четыре, не больше, она сидела совершенно спокойно, но затем вдруг взорвалась, словно атомная бомба. Джимми едва успел схватить ее за запястья рук. Она попыталась укусить его, но ему удалось вовремя подставить свой локоть...

– Ну как, сможешь ее удержать? – не отрывая глаз от дороги, с тревогой спросил Поль.

– Думаю, да, мистер Дармонд... Смогу.

– Нет, нет, не поеду! Немедленно остановитесь! Я никуда не поеду! Не хочу, не буду!.. Не останусь там ни на минуту! Выпустите меня, немедленно выпустите! – Тина снова попыталась вырваться, причем настолько яростно, что Джимми чуть не упустил ее. Затем вдруг прекратила сопротивление и, тяжело дыша, откинулась на спинку сиденья. – Если вы сейчас же меня не выпустите, то знайте: я пойду в полицию и заявлю, что вы оба затащили меня в машину и попытались изнасиловать. И подтвержу это под присягой на Библии!

– Пытаться насиловать наркоманку? – неожиданно резким тоном отпарировал Джимми. – Не знаю, как мистер Дармонд, а лично я ни за какие коврижки не согласился бы даже прикоснуться к тебе! Мне и сейчас противно даже держать тебя! Да с чего бы...

– Полегче, Джим, полегче, – перебил его Поль.

– Полегче? Да после того, как мы передадим ее, первое, что мне придется сделать, – это как можно скорее принять горячую ванну. Чтобы смыть с себя всю эту грязь!.. Сначала вылечись, тогда, может быть, на тебя можно будет смотреть без содрогания. Сейчас же от тебя просто воняет! Как от самого мерзкого скунса.

Тина согнулась пополам, ее худенькое, истощенное тело сотрясали громкие рыдания. Джимми через ее согнутые плечи успокаивающе подмигнул Полю и... тут же вскрикнул, так как Тина больно укусила его за руку, а затем, как только он отдернул руку, попыталась дотянуться до ручки дверцы. Джимми слегка ударил ее по затылку и снова крепко обхватил запястья ее рук. Несколько последующих минут она во весь голос обзывала их обоих самыми грязными словами, но потом, видимо выдохшись, вдруг перестала сопротивляться, снова откинулась на спинку сиденья и замолкла.

К тому времени, когда они через массивные металлические ворота въехали на территорию санатория и остановились прямо у главного административного здания, Тина практически полностью прекратила сопротивление. На зеленых лужайках перед ним парами или небольшими группками ходили какие-то люди – мужчины и женщины. Очевидно, пациенты и те, кто приехал их навестить. Родственники, друзья, сослуживцы...

Они провели ее к стойке регистрации приемного покоя. Сидевшая там крупная женщина при виде их приветливо улыбнулась:

– Вы Кристина Варак? Доброе утро, дружок.

В ответ Тина только смачно плюнула на пол.

Но улыбка на лице женщины по-прежнему сияла, словно от счастья. Будто ровным счетом ничего не случилось. Она спокойно сняла трубку телефона, набрала номер, терпеливо дождалась ответа и сказала:

– Дороти?.. Вы готовы принять новую пациентку Кристину Варак? – Выслушав короткий, но, очевидно, исчерпывающий ответ, положила трубку на рычаг и повернулась к Тине. – Через минуту-другую сестра спустится сюда за тобой, дружок... Но прежде всего тебя нужно хорошенько отскрести от грязи и отмыть. Желательно шампунем.

– Толстуха, ты что, ничего не понимаешь? Прежде всего мне нужна доза! До-за! Все остальное потом.

– Мистер Дармонд, все требуемые документы вот в этом конверте. А доктор Фольц просил передать вам свои извинения. К сожалению, он сейчас очень занят и не может присутствовать здесь лично.

Вниз по лестнице, громко стуча каблучками, спустилась дородная рыжеволосая молодая девушка с агрессивно выпяченной массивной челюстью. Она подошла к ним, но внимательно посмотрела только на Тину. На остальных просто не обратила никакого внимания.

– Господи ты боже мой, девочка, мне говорили, с тобой будут проблемы, а на тебя это вроде совсем не похоже. Ладно, пошли...

К удивлению всех остальных, Тина последовала за ней с поразительной покорностью, ни словом, ни делом даже не пытаясь оказать сопротивление. На секунду обернулась только тогда, когда они, направляясь к лифту, сворачивали за угол. Ее мертвенно-бледное лицо выглядело необычайно маленьким, совсем девичьим, а сама она, особенно рядом с массивной, абсолютно уверенной в себе зрелой женской особью в безукоризненно белом накрахмаленном халате, – почти как большая, совершенно беспомощная куколка, с которой можно делать все, что угодно.

Вежливо попрощавшись с женщиной в приемном отделении, Поль и Джимми вернулись к машине. Когда они выехали на основную автотрассу, Поль сказал:

– Джим, и все-таки, по-моему, ты обошелся с ней довольно круто, разве нет?

– В свое время со мной обошлись точно так же.

– Точно так же – это как?

– Когда меня туда поместили, я был крутой и, как у нас было принято говорить, «повернутый». Со мной было трудно. Это даже им не очень-то по душе. Потом один парень по имени Ред быстро сбил с меня спесь. Подловил за прачечной, отметелил, как надо, наглядно и в нужных выражениях показал мне, что я всего лишь дешевый панк. Не более чем дешевый шестнадцатилетний панк. И знаете, помогло. Иногда очень полезно посмотреть на себя вроде как со стороны. И я попробовал точно такой же подход к ней. Надеюсь, не перестарался?

– Да нет, думаю, не перестарался.

Последующие несколько миль они ехали в полном молчании. Затем Джимми задумчиво спросил:

– Мистер Дармонд, скажите, сюда из города какой-нибудь автобус ходит?

– Да, есть один такой.

– Интересно, будет кто-нибудь возникать, если я ее навещу? Само собой разумеется, когда она немного придет в себя.

– Полагаю, вряд ли. С чего бы?

– Ее друзья, наверное, тоже на игле. Как правило, именно так и бывает. Свои тусуются со своими. Так что они сюда не сунутся. Будут держаться от этого места как можно дальше. Но ведь кто-то должен ее навещать. Помимо родных, конечно.

– Думаешь, твой визит поможет?

– До этого, не сомневаюсь, она была хорошенькой.

– Нет, Джимми, думаю, ты ошибаешься: не хорошенькой, а очень хорошенькой.

После этих нескольких коротких реплик Джимми замолчал. Только когда они уже припарковались перед входом в магазин Гаса, он, вдруг громко расхохотавшись, произнес:

– Нелепость какая-то.

– Какая?

– За последние два года она оказалась первой девушкой, с которой я, по идее, мог бы нормально поговорить.

– Это называется нервным срывом, Джимми.

– Да, да, это-то я понимаю.

Они вошли внутрь, нашли Гаса, Поль сообщил ему, что никаких проблем по дороге не было, и вручил документы, которые ему дали в санатории. В ответ Гас сказал, что, поскольку он решил ничего не скрывать от Уолтера, тот и поможет ему с ними разобраться.

Поль знал, что Уолтер тут же расскажет обо всем Доррис и та жадно набросится на эту страшную новость, отнесясь к ней не как к человеческой трагедии совсем еще молоденькой девушки и ее близкой родственницы, а как к явлению, которое, с одной стороны, серьезно нарушает гармонию и порядок окружающего ее мирка, а с другой – еще сильнее подчеркивает высокую моральную чистоту ее собственного облика. В силу чего будет всеми силами использовать полученное оружие на полную катушку, и, значит, не более чем через неделю вся округа будет во всех деталях знать о том, что произошло в доме всеми уважаемого Гаса.

Бонни в бледно-голубом кардигане и светло-серых брючках сидела за прилавком. Когда Поль подошел к ней, рядом никого не было. Она подняла на него вопросительный взгляд:

– Да?

– Простите, мне бы очень хотелось с вами поговорить. К сожалению, у меня сейчас одно срочное дело, но много времени, думаю, оно не займет. Минут через сорок пять я уже полностью освобожусь. Может быть, вы согласитесь со мной пообедать?

– Вы всегда появляетесь здесь в одно и то же время?

– Нет, нет, дело совсем не в этом, Бонни, поверьте.

– Интересно, в чем? Вам разве не дали жетон, который вы могли бы мне предъявить? Чтобы я не могла сказать вам «нет»?

– Простите, но мне с вами на самом деле надо поговорить, Бонни! – еще более настойчиво повторил он. – Это важно.

– Похоже, у меня просто нет выбора, так?

– Вообще-то есть, но вам, пожалуй, лучше все-таки считать, что его действительно нет.

– Значит, в отличие от других вы предпочитаете изощренную светскую психотерапию, мистер Дармонд?

Он слегка улыбнулся, кивнул, неторопливо вышел из магазина, сел в машину и уехал.

Директора Вентла в кабинете не оказалось, поскольку он, как обычно, большую часть времени ходил по классам своей большой средней школы, проверяя, инспектируя, решая те или иные текущие вопросы с учителями, техническим персоналом и учениками... Поль уселся в коричневое кожаное кресло перед огромным письменным столом и приготовился терпеливо ждать до победного конца. Хотя и не терял надежды, что этот «победный конец» наступит достаточно скоро... Во всех углах кабинета на специальных подставках стояли покрывшиеся пылью американские флаги, на стене за директорским креслом висел средних размеров портрет погруженного в глубокие раздумья Авраама Линкольна, шестнадцатого президента США, из холла доносились приглушенные звуки чьих-то торопливых шагов, обрывки разговоров, переливы веселого смеха...

Гровер Вентл вошел в свой кабинет с усталым, заметно озабоченным выражением лица.

– А, Поль! Привет, привет. Искренне рад тебя видеть. Знаешь, иногда мне жутко хочется, чтобы ты, именно ты хоть недельку побыл на моем месте. Ведь проблемы у нас, похоже, практически одни и те же. Что у тебя, что у меня.

– Ну уж нет, спасибо. У меня склонность к язве желудка, Гровер.

– Более того, сейчас ты выглядишь совсем как человек, который явился сюда только для того, чтобы обострить мою язву.

– Что ж, это совсем не исключено, Гровер... Речь пойдет о Тине, дочери старины Варака.

– Какая-то серьезная проблема? Хочешь, чтобы я прямо сейчас вызвал ее с урока?

– Нет, Гровер, ее там сейчас нет. И, по крайней мере в этом семестре, полагаю, она уже не появится. Тина в хорошо известном тебе санатории «Лужайка теней». Поступила туда только сегодня утром.

– Значит, все-таки наркотики? – печально покачав головой, тихо спросил Вентл.

– Увы, к сожалению, это так.

Вентл встал и прошел к широким окнам. Долго смотрел вниз, на плоскую крышу приземистого гимнастического зала.

– Да... Мне следовало самому догадаться об этом еще на прошлой неделе. Ее поведение настолько изменилось, что надо было бы немедленно, сразу же попросить нашу школьную медсестру ее проверить. Чисто дисциплинарный вопрос. Хотя вообще-то с девочками такое случается намного реже, чем с ребятами. А теперь момент, боюсь, уже упущен. – Гровер отвернулся от окна. – Господи ты боже мой, Поль! Как будто мало того, что классы безнадежно переполнены, что учителей днем с огнем не найти, а учеников уже больше пяти тысяч, что денег едва хватает только на ремонт здания, лишь бы оно не рухнуло, что большая часть наших учеников находится в пубертатном периоде и от них каждый день можно ожидать всего, буквально всего, что угодно. Поль, ты даже представить себе не можешь, что тут происходит, когда они «срываются с цепи»! Смотреть на это просто невозможно... Когда они прогуливают уроки, то используют зрительный зал школьного клуба как огромный, прости за выражение, траходром; две недели тому назад устроили прямо в коридоре поножовщину со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая, само собой разумеется, полицейское расследование; на нашем школьном ротаторе открыто, никого не смущаясь, копируют порнографию... А ведь все они из вполне приличных семей, Поль, но, попав в водоворот нынешних событий, почему-то считают, что должны соответствовать «современным условиям». Ты понимаешь? Каким-то «современным условиям». Иначе все будут считать их сла-ба-ка-ми. С ними и без наркотиков сойдешь с ума... Тина, Тина... Да, а ведь мне следовало бы давно догадаться. – Он кисло улыбнулся. – И знаешь, Поль, вообще-то я совсем неплохо научился догадываться. Каждодневный опыт. Хотя не всегда вовремя. Скажи, что происходит с нашей молодежью? Что случилось с нашим миром? Куда мы катимся?

– Ничего необычного, Гровер. Жизнь ведь всегда как маятник. Может, он скоро качнется назад. Может, уже начал обратное движение, кто знает? Так всегда бывает, хотя мы никогда этого не замечаем. Только видим собственными глазами потом...

– Да уж лучше бы поскорее, Поль... Ну и чем я могу тебе помочь с твоей девушкой?

– Прежде всего, мне надо знать, с кем она дружила и достаточно плотно общалась в последнее время.

Вентл сложил вместе кончики пальцев рук, задумчиво нахмурился:

– Я могу вызвать одну девочку из класса Тины. Ее зовут Мириам. Признаться, внешне далеко не самый привлекательный экземпляр, но в прошлом она нам как-то раз здорово помогла.

Это была тусклая семнадцатилетняя девочка с круглыми совиными глазами за такими же круглыми очками с толстыми линзами и тонкими, как нитка, бесцветными губами. Она сидела рядом с письменным столом Вентла, держась неестественно прямо, и вид у нее был такой, будто в нем гармонично сочеталось высокомерие реформатора и тщательно скрываемое ликование профессионального доносчика.

– Мириам, ты можешь сказать нам, с кем именно Тина Варак чаще всего проводила свободное время?

Ее совиные глаза за толстыми линзами очков чуть сощурились.

– В основном далеко не с самыми лучшими учениками, мистер Вентл. Например, с Джинни Делани, которой, как вам известно, совсем недавно по понятным причинам пришлось оставить нашу школу. Само собой разумеется, с ее дружком Хобартом Фитцджеральдом, известным больше как Фитц. У него вечные заморочки, он без них просто не может. Тина позволяла ему... ну... обнимать себя в коридорах школы, залезать руками под кофту... – Мириам смущенно покраснела. – Просто мне совершенно случайно пару раз довелось увидеть это самой. С ними также часто проводит время Чарльз Деррейн. Его прозвище Маркер. Он из хорошей богатой семьи, но очень любит прогуливать уроки, поэтому его раз за разом выгоняют из школ, и им часто приходится переезжать из одного района в другой. Вообще-то раньше у Тины были очень даже хорошие друзья, но теперь она сама стала точно такой же, как ее новые приятели. Совершенно равнодушной. Даже грязной. Ей сейчас на все плевать, включая свой внешний вид, школу, домашние задания и...

– Спасибо, Мириам, – мягко остановил ее Вентл.

Девушка тут же встала со стула, оправила платье.

– Мистер Вентл, скажите, у нее что, серьезные проблемы?

– Боюсь, да, но пусть это останется только между нами, хорошо, Мириам? Она не появится здесь вплоть до конца этого семестра. У нее серьезный нервный срыв.

Мириам громко шмыгнула носом, искоса бросила полный нескрываемого любопытства взгляд на Поля Дармонда и короткими быстрыми шагами вышла из кабинета.

После того как за девушкой тихо закрылась дверь, Вентл, чуть подумав, сказал:

– Увы, наши учителя слишком заняты и, к сожалению, практически не имеют возможности следить, с кем дружат, чем занимаются их ученики в свободное время, на переменах, после уроков... Использование Мириам в таком качестве ничего хорошего ей не принесет, я знаю, но учти: она сама и при этом полностью добровольно предложила время от времени рассказывать мне о том, что происходит в нашей школе.

– Ладно, ладно, Вентл, это ваше внутреннее дело. Добровольных доносчиков хватает и у нас, в полиции. Скажем так, ты можешь для начала дать мне адреса новых друзей Тины?

– Естественно, могу. И что ты собираешься с ними делать?

– Передам соответствующим людям, поскольку то, что я сейчас делаю, в мои прямые обязанности совершенно не входит и даже выглядит так, будто я сую нос в чужие дела. А это, должен заметить, у нас весьма и весьма не приветствуется.

– Возможно, возможно, хотя лично я это крайне приветствую.

– К сожалению, Вентл, придется общаться с их родителями, и это хуже всего. Хорошо хоть, не так уж часто приходится этим заниматься. Извини, конечно, но боюсь, тебе придется расстаться еще с двумя учениками, Гровер.

– Да, к сожалению. Ведь к тому же они старшеклассники. И вряд ли сюда вернутся, а их родители будут винить не себя самих и не своих детей. Нет, всю вину они возложат на школу, на нас, и только на нас одних. Точнее говоря, на меня!.. Забавно как-то. Дети из хороших, вполне благополучных семей, как правило, не ступают на кривую дорожку, а вот Тина... Тина Варак, похоже, стала каким-то странным исключением.

– Нет, Гровер, совсем не обязательно. Ведь ее отец женился во второй раз, а родной брат, Генри, их общий любимец и образец для подражания, не далее как в марте погиб в Корее. С тех пор до нее никому просто не было дела. Все были поглощены своими собственными заботами и переживаниями. Наверное, дом стал для нее слишком мрачным местом. А на молодых, как тебе хорошо известно, это оказывает достаточно большое воздействие... И одного только чисто медицинского вмешательства в таких случаях далеко не всегда достаточно. Нужна адекватная коррекция целого ряда психологических факторов. Особенно учитывая тот факт, что всего через несколько недель Тина снова вернется в ту же самую среду, к тем же самым людям.

– Хорошо, считай, что уговорил: я попрошу выписать для тебя все адреса ее «друзей». Причем немедленно.

Когда Дармонд вернулся в магазин, было уже четверть второго. Припарковав машину, он подошел к окнам и прежде всего увидел сидевшую за кассовым аппаратом Яну. Вот уж кого он знал меньше всего! Хотя встречался с ней, возможно, даже чаще, чем с другими. И единственное, в чем он отдавал себе полный отчет, – это в том, что его наиболее естественной реакцией на нее было чисто мужское желание... Говорила Яна крайне мало, больше молчала, и вместе с тем в ее молчании не было ни умысла, ни попытки избежать чего-то, да и весь ее вид производил впечатление надежной, простой и совершенно бесхитростной женщины. В данный момент она, слегка прикусив нижнюю губу, медленно тыкала указательным пальцем левой руки в клавиши кассового аппарата, подсчитывая общую стоимость очередного заказа.

Когда Поль проходил в магазин через входную дверь, в торговый зал из подсобки сзади вышла Бонни и направилась в его сторону, по дороге сказав что-то Яне. На ней был все тот же бледно-голубой кардиган, но вместо брюк – широкая юбка из грубой шерсти. Подойдя, Бонни остановила на нем вопросительный взгляд.

– Дело заняло несколько больше времени, чем я ожидал, извините. Когда вам надо будет вернуться?

– Не позже чем через час.

Ее отношение к нему заметно изменилось. Она по-прежнему была с ним подчеркнуто сдержанной, но уже без какой-либо враждебности. Усадив ее в машину, Поль закрыл за ней дверь, обошел вокруг капота и сел за руль. Бонни достала из сумочки сигарету.

– Сам не знаю почему, но мне хотелось бы пообедать где-нибудь в другом районе, Бонни. Тут неподалеку, на пригородной Уиллоу-стрит, есть симпатичное местечко, где можно совсем неплохо посидеть на открытой террасе. Не возражаете?

– Нет, не возражаю.

Когда их двухдверный седан наконец-то выбрался из города, Бонни показалось, будто они попали в совершенно иной мир – красивые зеленые холмы, теплый июньский воздух, приветливый щебет птиц.

– Господи, как же все-таки хорошо время от времени выбираться из города на природу, – со вздохом то ли удовольствия, то ли сожаления заметил Поль.

– А я все время, пока мы ехали, пыталась вспомнить, когда же мне в последний раз доводилось быть за городом, – как бы продолжая его мысль, но думая о чем-то своем, отозвалась Бонни. – Боже мой, как же давно это было!

– А я, признаться, здорово боялся, что вы откажетесь.

Поль чувствовал, что она слегка повернула к нему голову, но специально на нее не смотрел. Из глубины ее горла неожиданно послышались какие-то странные, но, несомненно, очень теплые звуки. Не смех, нет. Скорее смешливый признак искреннего веселья.

– Нет, конечно, не отказалась бы. Просто не могла отказаться. Дело в том, что, когда вы уехали, я сразу же пошла к Гасу и сказала ему, что за неделю одного Ровеля мне более чем достаточно и второго я уже, скорее всего, просто не перенесу. После чего настоятельно попросила его потребовать от вас оставить меня в покое. И знаете, что он сделал? Схватил меня обеими руками за плечи и затряс с такой силой, что у меня из орбит чуть не выскочили оба глаза! А потом категорически заявил, что я его дочь, что я живу в его доме и буду делать все так, как он скажет. А затем не сказал, не попросил, а приказал ехать с вами обедать и говорить обо всем, о чем вы сочтете нужным, и... и перестать нести ахинею. Знаете, такая яростная реакция сначала меня здорово испугала, но после того, как он слегка успокоился и заговорил уже другим тоном, до меня постепенно начало кое-что доходить. Оказывается, вы что-то вроде друга Гаса и всей нашей семьи, мистер Дармонд, так ведь? Я не ошибаюсь?

– Нет, Бонни, не ошибаетесь. Мы с Гасом действительно добрые друзья. Причем уже довольно давно. И, кроме того, я... только что оказал ему и всей вашей семье большую услугу.

– Вы имеете в виду Тину? Да, он упомянул, что с Тиной что-то не совсем так, но я, честно говоря, толком ничего не поняла. Что с ней?

– Я расскажу об этом, когда мы поедим. Этот ресторанчик совсем рядом, чуть дальше по дороге. И если, конечно, вас не затруднит, называйте меня, пожалуйста, просто Полем, ладно?

Небольшой ресторанчик рядом с пологим склоном холма действительно оказался на редкость весьма чистым и милым заведением. С яркими цветами, симпатичными улыбающимися официантками в накрахмаленных белоснежных передниках, веселыми клетчатыми скатертями на столах... На крошечной террасе в тени виноградных лоз над открытым решетчатым покрытием их стояло всего четыре. А прямо под ними, внизу, деловито журчал небольшой ручеек, весело куда-то бегущий через небольшие бурые валуны и дальше вниз по склону...

Когда Поль неторопливо шел за Бонни к самому дальнему столику в углу террасы, он невольно залюбовался тем, как грациозны ее движения, как элегантно колышется над ее молодыми упругими бедрами даже простая грубошерстная юбка, ее прямой спиной, гибкой, узкой талией и густой копной медно-рыжих волос. Они в беспорядке рассыпались, когда она резко обернулась, чтобы посмотреть на него и едва заметным движением бровей указать на столик – сюда?

– Давайте сюда, – чуть пожав плечами, ответил он. – Почему бы и нет? – И вежливо подвинул ей стул.

Бонни последовательно посмотрела сначала на ласково журчащий внизу ручеек, потом на зеленые лианы виноградной лозы, наконец, на кусочек голубого неба, видневшегося через широкие проемы верхнего покрытия террасы.

– Да, это на самом деле просто прекрасно, Поль.

– Знаете, раньше я частенько привозил сюда жену. Когда имел возможность, конечно.

– Привозили?

– Да, привозил. Год назад она умерла.

– Извините, я этого не знала.

– Откуда бы и с чего бы вам об этом знать? Конечно же нет... Кстати, я рекомендовал бы взять их фирменный куриный пирог. Помимо всего прочего, в нем на самом деле есть куриное мясо.

– Ну надо же!

Глубоко в ее горле снова появились те же самые странные звуки искреннего, теплого удовольствия. И в этот момент она выглядела потрясающе привлекательной. Поль удивился, потому что давно заметил, что при малейшей опасности вторжения в ее внутреннюю жизнь лицо Бонни становилось абсолютно ничего не выражающим, прямо каменным, и смотреть на него было не то чтобы не приятно, а, откровенно говоря, даже противно...

Они сделали заказ, не торопясь пообедали, разговаривая о том о сем, но при этом совершенно не касаясь в общем-то достаточно серьезных для них обоих проблем. Совсем как если бы заранее договорились не трогать их вообще.

Глава 11

Томас Артур Каршнер проснулся и наконец-то вышел из сна, который вернул его лет на тридцать пять назад. От ярких солнечных лучей, проникающих в спальню даже через плотные шторы, все вокруг, казалось, светилось. Он неподвижно полежал еще некоторое время, припоминая только что виденные яркие картинки, прекрасно осознавая, что они вот-вот исчезнут из памяти, и, возможно, навсегда. Все-таки это странно: почему воспоминания далеко не самого счастливого прошлого так ярки? Наверное, как-то начинает сказываться возраст...

Ему снилась его Каролина. Теплая, молодая, живая, прекрасная... Совсем не та жирная, мясистая туша, которую он благополучно похоронил в тридцать четвертом, а совсем другая, та Каролина, которую он встретил после Первой мировой и сразу же страстно полюбил. Во сне она что-то искала в их нью-йоркской квартире, где они тогда жили. И хотя он с готовностью ей помогал, ни за что не хотела сказать ему, что же они так стараются найти. Очевидно, что-то очень для нее дорогое, то, что она спрятала, но потом, к сожалению, забыла куда, но эта утрата ее почему-то смертельно пугала...

Когда сон заметно потускнел, воспоминания о Каролине постепенно свелись к той худенькой, изящной женщине в старомодном, ныне кажущемся нелепым и смешным темно-сером платье, в котором она запечатлена на давно выцветшей фотографии. Теперь Артур лежал и думал: а что сегодня сказала бы ему обо всем сама Каролина, если бы могла знать? И какие слова нашел бы он сам, чтобы объяснить ей, как и почему именно так случилось?

* * *

"Понимаешь, дорогая, все началось так странно, так необычно. В общем, даже как-то не совсем для меня ясно... Словно движение без дорожного указателя. Он был четко на меня нацелен. Понимаешь, ведь даже во зле есть иногда какая-то привлекательность. В те времена появилось немало людей, которых власти страстно желали как можно быстрее найти и как можно больнее пригвоздить к позорному столбу закона за злостное уклонение от уплаты налогов, поскольку в силу тех или иных причин не могли их посадить за решетку за другие преступления, и его это очень беспокоило. Тогда я ничего этого не знал и ведать не ведал, однако именно на меня ему указали как на человека, который на редкость хорошо управляется с цифрами и умеет не менее ловко ими манипулировать. В любых целях! Все началось с того, что я оказал ему небольшую услугу. Совсем маленькую, почти ничтожную, но ее результаты, к сожалению, сделали меня и нескольких моих друзей «печально известными»... Но видишь ли, Каролина, он был из тех, кто не забудет, что ты сможешь в будущем оказать ему и другие услуги, которые он пожелает купить. Его основные дела тогда были, мягко говоря, очень запутанными, хотя от меня ему понадобились в общем-то мелкие и абсолютно легальные действия. Мелкие-то мелкие, но при этом ему хотелось быть на все сто процентов уверенным, что мне можно полностью доверять. А основным критерием оценки доверия для этого, в принципе достаточно простодушного, человека была незамысловатая, но вполне эффективная формула: отважится ли «избранный» им человек причинить ему личный ущерб или нет?!

Меня он заполучил в свое полное распоряжение с такой же непринужденностью и умением, с какими профессиональный конюх седлает своих лошадей. Спросишь, чем? А тем, что, узнав через свои каналы о моей проблеме – далеко не самой для меня важной, но сидевшей, как колючка в... одном месте, – так сказать, утешил меня тем, что он обычно называл «дополнительным вознаграждением хорошим исполнителям за успешно проделанную работу». И скоро стало предельно ясно – ему не нравилось, что время от времени мне приходилось выполнять аналогичные заказы и для других людей тоже. Между тем мои оказанные ему услуги постепенно становились все менее и менее законными, пока, наконец, не превратились в фактически документальное признание серьезных грехов. Долгое время я считал, что меня ловко заманили в самую банальную ловушку, пока не осознал, что мне в ней комфортно! Да, я действовал на грани закона, и одному Богу было ведомо, чем это для меня может закончиться, но в обмен я получал безбедное существование, дорогие рестораны, тонкие вина, марочное виски, гаванские сигары, самых прекрасных женщин и, что самое главное, пьянящее ощущение собственного всесилия!

Он позволял мне допускать с ним маленькие фривольности. Например, говорить с ним чуть ли не на равных. Совсем как если бы кто-то очень богатый, развлекаясь, сделал собственного слугу своим близким другом. Я тоже был одним из дворецких его разбросанного хозяйства, одним из менеджеров, устроителей его многотрудных дел, одним из, так сказать, «улаживателей» серьезных проблем. Все, что от меня требовалось, – это придумывать хитроумные схемы, позволяющие его хозяйству работать гладко, без серьезных перебоев. И не отвлекать хозяина от главных вопросов. Иными словами, я обеспечивал в его мире должный покой и порядок. И делал это очень, очень хорошо, Каролина, можешь мне поверить.

Сам он мог быть где угодно – в Лас-Вегасе, Акапулько, Майами, Нью-Йорке, Москве, Лондоне, Париже, – но его дело процветало.

Меня, Каролина, все называли Судьей. Я выработал особую прокурорскую манеру поведения и дополнил ее некоторыми, позаимствованными у хозяина элементами силового давления. Ты бы меня не узнала. Я стал совершенно другим человеком, Каролина.

Впрочем, со временем мы с ним заметно перепрофилировались. За последние восемь лет у него, что совсем не удивительно, появилось явное пристрастие к легитимному инвестированию, так что теперь я владею соответствующими пакетами акций восьми его абсолютно законных корпораций, сети мотелей, двух крупных пригородных торговых центров, курортного отеля, небольшой сети винных магазинов, жилых домов и других предприятий...

Но основная часть наших доходов, тем не менее, по-прежнему продолжает поступать от незаконных или, скажем, не совсем законных видов деятельности – наркотиков, проституции во всех ее допустимых и не совсем допустимых видах, азартных игр... Классическая триада! Продажа удовольствий оптом и в розницу. Просыпаясь по утрам, Каролина, я частенько сам себе говорю, что я уже стар, что у меня больше нет сил, что, продавая дерьмо, незаметно я и сам превратился в него... Однако ко мне тут же приходит спасительная мысль, что именно сегодня я могу в очередной раз наглядно проявить и мой острый ум, и мои незаурядные менеджерские способности и буду иметь неограниченную возможность, никого не спрашивая, использовать данную мне власть и получать от этого огромное удовольствие. Я здесь закон, только я, и никто иной!

Ты ведь сама видела эту «трещинку» во мне, Каролина, не правда ли? Трещинку, которая в конце концов и сделала наши отношения невозможными. Он тоже ее заметил и не преминул тут же использовать в своих интересах. Причем на редкость успешно".

* * *

Томас Артур Каршнер медленно встал с постели – совсем как пухлый розовощекий ребенок в светло-голубой полосатой пижаме. Стоя перед овальным зеркалом в ванной комнате, сначала тщательно сбрил с розовых щек жидковатую белую щетину, затем наполнил ванну горячей водой и с удовольствием погрузил в нее свое изношенное тело с дряблыми, уже заметно обвисшими мышцами... Минут через десять с силой растер себя махровым полотенцем, аккуратно причесал седые волосы, надел белоснежное нижнее белье из чистого нейлона, черные шелковые носки, темно-коричневые кожаные туфли ручной работы, кремовую французскую рубашку из тончайшего льняного полотна, застегнул отвороты рукавов сапфировыми запонками и в довершение всего модным тонким узлом завязал темно-малиновый галстук... После этого, выдвинув верхний ящик письменного стола, достал оттуда бумажник из крокодиловой кожи, небольшую кучку мелких разменных монет, авторучку с золотым пером, золотой брелок с ключами и аккуратно, не торопясь, рассовал их по карманам.

Полностью вооружившись таким образом для рабочего дня, Артур позвонил по внутреннему телефону в бюро обслуживания. Звонков было всего два. Он аккуратно записал номера звонивших в блокнот, разъединился, затем снял трубку городского телефона и задумался. По первому из записанных им номеров не стоило звонить из дома. Современная электроника сделала телефонные разговоры далеко не безопасными. Впрочем, относительно долго продержав указательный палец левой руки в прорези первой цифры, Артур все-таки решился и набрал весь номер. Женский голос ответил ему практически сразу, после первого же гудка.

– Это Каршнер, – произнес он.

– Да-да, конечно, одну секундочку.

Затем в трубке послышался мужской голос:

– Судья, мне надо срочно с вами повидаться.

– Вот как? Даже срочно? Интересно, очень интересно... Что ж, если вам так не терпится, то... где-то минут через сорок я буду заканчивать завтракать в ресторане «Уолтон Грилль». Последняя кабинка на левой стороне. Могу уделить вам целых пять минут.

Внутри кабинка была обшита темно-коричневыми панелями, а столик накрыт белоснежной скатертью. Стенки между кабинками были довольно низкими. Молоденькая и весьма симпатичная официантка налила ему вторую чашку дымящегося кофе.

– Благодарю, дорогуша, – сказал Каршнер, промокая лоснящиеся губы толстой бордовой салфеткой.

Когда она, благодарно поклонившись, выходила из кабинки, он заметил Бранко, торопливо шагающего по проходу между столиками. Он был в отвратительной, навевающей уныние темно-серой рубашке. Говорить с ним Артуру совсем не хотелось, впрочем, как и вообще иметь какие-либо дела с силовым сегментом Организации. Много мышц и револьверов, но, увы, мало ума или хотя бы элементарного умения вести себя в приличном обществе... Но при этом верхняя часть лица темноволосого Бранко – ирония судьбы, да и только – выглядела не просто красивой, но в каком-то смысле даже благородной! Только верхняя, с нижней все обстояло совершенно иначе: сильно скошенный вниз дегенеративный подбородок, непропорционально крупные желтые зубы... Ну а уж о его омерзительных плебейских рубашках и говорить нечего!

Войдя в кабинку, Бранко присел на стул, подчеркнуто жизнерадостно произнес:

– Доброе утро. Судья. Рад вас видеть в добром здравии.

– Бранко, никогда не звоните мне домой. Слышите, никогда! Мне это совершенно не нравится, поэтому уж постарайтесь меня не расстраивать... Ну и кто эта женщина?

– Не стоит париться понапрасну, Судья. С ней все в порядке. Вполне нормальная девчонка.

– Вы что, не поняли? Никогда не звоните мне домой, никогда! Надеюсь, вам ясно?

– Я позвонил только потому, что у меня оказалось вот это. Поступило сегодня утром вместе с последней оплатой. Вот, взгляните сами.

Каршнер неторопливо развернул сложенный лист бумаги. Прекрасно понимая, что Бранко внимательно наблюдает за выражением его лица, он постарался не менять его, пока читал то, что там было написано.

– А знаете, Бранко, этот молодой человек выражает свои мысли на редкость точно и грамотно. Думаю, вам совсем не помешало бы кое-чему у него поучиться...

– Судья, я полагал, мне следует немедленно вам сообщать о любой мелочи, даже самой невинной, которая может как-то нарушить нашу действующую схему...

– Да, весьма благоразумный молодой человек, – как ни в чем не бывало продолжил Каршнер, будто никто его и не перебивал. – Хотя его вчерашняя попытка помочь этой несчастной девушке – это бесконечная глупость. Совершенно лишенный здравого смысла поступок. Жаль, искренне жаль, что он оказался способен на такие ошибки... Я серьезно задумался об этом, как только он начал настаивать на слишком уж мелодраматическом подходе к вербовке его потенциального сообщника. Хотя, должен признаться, до сих пор он работал весьма эффективно.

– Вы можете что-либо с этим сделать, Судья?

Каршнер, не отвечая, поджег уголок записки, а когда она разгорелась, положил ее в стеклянную пепельницу. Затем тупым концом вилки неторопливо разметал оставшийся пепел.

– Хорошо, будем считать, вы своевременно меня проинформировали, Бранко.

– Да, но что вы собираетесь с этим делать, сэр?

– Что я собираюсь делать?.. Жаль, конечно, что один из конечных пользователей оказался членом той же самой семьи. Это может привлечь к нам совсем не нужное внимание. И в этом, должен заметить, наш способный молодой человек совершенно прав. Вместе с тем предлагаемое им решение, к сожалению, так же далеко от истины и так же ошибочно, как и его способ использования мясника из магазина старины Гаса.

– Простите, Судья, но мне не совсем понятно...

– Его действия ставят под угрозу всю нашу операцию. Думаю, со временем нам придется радикально пересмотреть всю систему оптового сбыта продукции и найти принципиально новые методы.

– Да, конечно же, Судья, конечно. Но что именно вы собираетесь сделать сейчас?

– Сейчас? Прямо сейчас, Бранко?.. Хорошо, тогда слушайте... Если эту бедную девочку вылечат, она, рано или поздно, сообщит кому надо о молодом человеке, который снабжал ее «товаром». А также о других источниках, которые нас, впрочем, не очень-то интересуют... Зато вот этот молодой человек нас очень даже интересует... После того как она раскается и заговорит, он станет объектом самого пристального внимания совершенно не нужных ни нам, ни нашему делу людей, Бранко! Надеюсь, я достаточно понятно изъясняюсь?

Бранко, выдержав небольшую паузу, несколько раз кивнул.

– Да, вполне. Мне все понятно, Судья. Ему не следовало бы доставать ей дозу, это уж точно.

– Правильно. Поступая таким образом, он, сам того не понимая, снижает для нас свою ценность как работника и лишает собственное предложение практического смысла, вот так... Значит, теперь нам придется действовать более целенаправленно и решительно. То есть, как ни жаль, передать окончательное решение вопроса в руки Джилермо.

Бранко посмотрел на него в упор:

– Послушайте, Судья, но ведь, как говорится в записке, ей всего семнадцать...

– Возможно, возможно, но не думаю, чтобы это хоть когда-либо останавливало нашего уважаемого Джилермо.

Полагаю, вам надо срочно с ним связаться, Бранко. Эту девушку необходимо немедленно нейтрализовать. Передайте ему, что наилучшим выходом из создавшегося положения было бы передать ее какому-нибудь из наших наиболее удаленных отсюда отделений. Причем чем дальше, тем лучше. Норфолк, Мемфис, Джэксонвилл, не важно... И пусть не забудет сделать так, чтобы она оставила на видном месте прощальную записку. Простую, незамысловатую, что-то вроде: «Не ищите меня». Или, скажем: «Не пытайтесь меня искать». Ну а что делать дальше – Джилермо и сам знает. Да, и пусть эта прощальная записка будет отправлена из какой-нибудь богом забытой деревушки. Пусть сначала ее поищут...

– Но она очень молода, совсем еще девочка...

– Знаете, Бранко, мягкость вашего огромного сердца меня, признаться, просто умиляет. Или, может быть, вам ненавистна мысль о возможности потерять еще одного из наших активных клиентов?

– Нет, конечно же нет, но сначала лучше все проверить и перепроверить, прежде чем отдавать окончательный приказ. Разве вы сами, Судья, не учили нас этому?

Каршнер так долго молча смотрел на Бранко, что тот, не выдержав его взгляда, робко произнес:

– Вообще-то я имел в виду, что мы могли бы найти какой-нибудь другой способ...

– Бранко, у вас самого далеко не все хорошо получается. Этот никому не нужный телефонный звонок. И эта никому не известная женщина. Ваша всем очевидная нервозность. Все перечисленное невольно вынуждает нас задуматься, а можно ли вам доверять.

– Судья, я ведь только...

– Передайте это Джилермо сегодня же. Пока все.

Бранко тут же поднялся. Каршнер проводил его долгим взглядом, после чего жестом попросил официантку принести ему еще чашечку кофе. Затем откусил тупой кончик первой в это утро гаванской сигары, раскурил ее и задумался над тем, что за девушка эта семнадцатилетняя Тина Варак, но усилием воли заставил себя отбросить эту мысль.

Ее следует рассматривать просто как внезапно возникшее обстоятельство, не более того. Ну а от этого оказавшегося слишком уж прытким молодого человека Верна Локтера в случае чего можно без проблем избавиться. Даже если его заберут в полицию, он в любом случае не способен сказать там того, что впоследствии можно использовать как свидетельские показания против тех, кто находится на более высоких уровнях Организации. Локтер, конечно, может утопить нескольких розничных торговцев, но ведь найти новых не составит труда – их всегда было хоть пруд пруди. Старый и вечный как мир экономический принцип: спрос рождает предложение. А люди Джилермо поступят с этой девочкой как надо. Будут строго дозированно использовать наркотик как приманку и постепенно приучат ее к тому, что требуется хозяину...

Каршнер закончил третью чашку крепкого ароматного кофе и не без сожаления подумал, что ему следовало бы самому встретиться с Джилермо, а не поручать это Бранко. Тогда во время разговора с ним можно было бы намекнуть, что небольшая дружеская услуга с его стороны была бы по достоинству оценена. Ведь прошло уже много времени. Намного больше, чем когда-либо раньше.

Оставалась, конечно, небольшая проблема, как напрямую связаться с Локтером. Странный, надо признаться, молодой человек. Иногда производит впечатление блестящего лезвия острого ножа. Порочный молодой человек. И, безусловно, весьма опасный. Слишком любит интригу ради самой интриги. Ему следует как можно скорее передать, чтобы он немедленно прекратил заниматься этой юной девицей и что его затея со снабжением ее дозой чудовищно глупа! Если такого рода зацепка вдруг дойдет до лейтенанта с клоунским лицом, тот будет бесконечно рад поговорить с автором этой идеи. И очень подробно...

Ему невольно вспомнилась его последняя встреча с Ровелем, когда тот зажал его в угол вестибюля отеля. За телефонными будками, где практически никто не мог их увидеть.

– Давай, давай, задирай лапки вверх, Судья.

– Уберите от меня ваши руки! Вы не имеете...

– Да будет тебе, Судья, угомонись. Не трать понапрасну силы. Они тебе еще пригодятся, – не обращая ни малейшего внимания на его протесты, спокойно протянул тогда Ровель, а затем, не скрывая собственной радости, превратил видимость неизвестно для чего проводящегося личного обыска в жестокую и откровенно унизительную издевку: острый локоть под подбородок, чтобы громко клацнули зубы, жесткое колено в бедро, чтобы Каршнер охнул от боли, а вместо обычного похлопывания по карманам неожиданный удар по почкам, да такой силы, что шляпа слетела с его головы на пыльный пол, а глаза наполнились слезами...

– Какое вы имеете право?!

– Имею, Судья, имею. Думаешь, ты можешь рассчитывать на особое отношение? Считаешь, что ты чем-то отличаешься от любого мелкого говнюка в вашей гребаной Организации? Ошибаешься, Судья, ой как ошибаешься! Лично для меня ты точно такой же подонок, как и они... Кстати, почему бы тебе не подать на меня в суд? Скажем, «за жестокое обращение полицейского офицера с достопочтенным и, главное, законопослушным гражданином». И почему ты даже не думаешь мне угрожать? Почему не скажешь: «Ты завтра же распрощаешься со своим полицейским жетоном». Ведь обычно такие, как ты, говорят именно это, разве нет?.. Ну, коли тебе не хочется, тогда, Судья, поднимай свою шляпу с грязного пола и проваливай. Да побыстрее, пока я не передумал!

Нагнувшись и стараясь не смотреть в сторону Ровеля, Каршнер дрожащими руками поднял шляпу, слегка обтер ее о рукав пиджака, водрузил на голову и пошел вниз по лестнице к боковому выходу из отеля. Вслед ему доносился громкий издевательский хохот лейтенанта с лицом совершенно несмешного клоуна... Этот инцидент живо напомнил ему далекие школьные годы, когда на заднем дворе школы ребята загоняли его в круг и с веселым ржанием пихали туда-сюда до тех пор, пока он, плача от боли, обиды и унижения, не падал на грязный асфальт.

Оставив на столике, как обычно, весьма щедрые чаевые, Судья вышел из кабины ресторана. Был уже почти полдень.

Для начала он решил немного пройтись пешком, чтобы, так сказать, «слегка утрамбовать слишком плотный завтрак», а уж потом зайти к себе в офис корпорации Джонстона, проверить свою личную почту и заскочить в их собственный спортивный клуб, где следует кое с кем выпить перед обедом пару-другую коктейлей и, возможно, сыграть партию в бридж. Ну а затем придется провести еще часок, от силы полтора в офисе, чтобы решить кое-какие рутинные вопросы... Размеренно вышагивая по улице, Каршнер вдруг снова почувствовал острый укол сожаления, что поручил встретиться с Джилермо этому придурку Бранко. Но тут ему пришла в голову гениальная мысль: идеально, если именно человек Джилермо свяжется с Верном Локтером и передаст ему нужные слова! Это позволит осуществить два дела одновременно – сообщить молодому человеку все, что надо Верну, и устроить небольшое путешествие молодой девушке. Ведь чем меньше контактов, тем для всех лучше и безопаснее. Он невольно ускорил шаг, несколько раз сильно сжал и разжал мышцы живота, прищурившись посмотрел на яркое июньское солнце...

Глава 12

Когда им принесли кофе, Поль с усмешкой, неожиданно сказал:

– А знаете, многие называют меня Пастором.

– Да, знаю, – ответила Бонни. И, помолчав, добавила: – Я связана по рукам и ногам.

– Интересно, чем это?

– Необходимостью вернуть долг самой себе, Богу, моей стране и семье Варак.

– Дело в том, Бонни, что я имею вредную привычку вмешиваться в чужие дела. Частенько интересуюсь людьми, особенно когда их поведение не совсем согласуется с масками, которые они почему-то на себя надевают.

– Масками?

– Да, масками. Например, вы иногда производите на меня впечатление эдакой милашки, пытающейся сыграть роль сильной героини в дешевом второсортном фильме, но когда забываете о своей роли, то становится виднее, что вы представляете собой на самом деле.

– Представляю собой на самом деле? Боже милосердный!

– Сколько вы проучились в колледже?

– Три года. А что?

– Наверное, мечтали о славе?

– А вы куда проницательнее, чем может показаться. Да, мечтала. И меня частенько называли талантливой.

– И вы были хорошей девочкой?

Бонни опустила глаза на свою руку, лежащую на колене.

– Не то слово, – тихо произнесла она. – Я была очень хорошей девочкой. В девятнадцать лет все еще девственницей, мечтающей о бесконечном блаженстве в будущем. Считала, что когда это в конце концов произойдет, то мы с ним в полном восторге будем на седьмом небе купаться в розовых облаках. Увы, в реальности все оказалось куда прозаичнее. Функционально и на редкость потно...

– Пытаетесь меня шокировать, Бонни?

– Не особенно.

– Кто знает, кто знает... А что, может, это тоже часть вашего гениального плана?

– Какого плана?

– Сделать и этот, в общем-то довольно банальный, факт вашей жизни частью колоссального, хотя и нелепого груза собственной вины и, не снимая, носить его, проклиная себя и вообще все на свете!

Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза:

– Чувство вины? Моей вины? Забавная мысль. Хм-м... Да, неплохая, совсем неплохая сюжетная линия.

– Шокируйте меня, Бонни! Используйте любую форму защиты. Потому что следующим вашим шагом, не сомневаюсь, будет попытка убедить себя, что глубоко в душе вы всегда были бездомной бродяжкой, поэтому со временем ею и стали, а значит, все правильно, значит, так всегда и будет...

– Пожалуйста, прекратите!

– Прекращу, конечно же прекращу. Но до этого, Бонни, я расскажу вам одну историю. Настоящую историю. Совсем не выдуманную... Так вот, в небольшом городке Джонстон жил да был один человек. Ему было тридцать, и проживал он вместе со своей матерью. Коэффициент интеллекта у него был весьма низкий, по-моему где-то около семидесяти, но это в общем-то никого особенно не волновало. А что тут такого? Просто еще один слегка туповатый, но при этом совершенно безобидный, не пьющий и даже не курящий малый, зарабатывающий на жизнь парковкой машин, только и всего. К тому же со временем он стал классным водителем! Но вот однажды приятели его напоили, просто так, ради хохмы... Сильно шатаясь, парень вернулся домой, здорово разозлился на мать, которая на него накричала, и ударил ее. Всего один раз, но удар оказался роковым – он ее убил... Слава богу, смягчающих вину обстоятельств было достаточно, поэтому срок за непреднамеренное убийство этот человек получил относительно небольшой. Но в тюрьме он постоянно выводил начальство из себя. Они никак не могли понять, чего ему, собственно, надо, чего он добивается. Внимательно за ним наблюдали, но он все равно постоянно умудрялся выкинуть что-нибудь не совсем обычное: то шатался, как пьяный, то спотыкался на ровном месте и к тому же в самый неподходящий момент, а то вообще совсем некстати терял сознание... Наконец кому-то пришло в голову сделать ему анализ крови. И как вы думаете, что они там нашли? Никогда не догадаетесь. Ни капли алкоголя. Ни е-ди-ной! Оказывается, Бонни, это чувство вины за непоправимую ошибку заставляло его изображать из себя горького пьяницу.

Она в упор посмотрела на него:

– Нет, все совсем не так. Я знаю, кто я такая. Прекрасно знаю!

– Нет, Бонни, не знаете. Вы заклеймили себя первым попавшимся под руку тавром: «Бездомная бродяжка»! Лично мне это определение совсем не кажется точным.

– Значит, думаете, это не настоящая я? Уверены? Понятно. Хотя вообще-то на самом деле я перевоплощение Жанны д'Арк! Да, той самой, полной страстного, хотя и внутренне подавленного, желания бродить босой по покрытой утренней росой полевой траве, разговаривать с птицами...

– Если бы ваша самооценка была точнее, все ваши действия и поступки были бы более цельными и последовательными, Бонни, они совершались бы, так сказать, в едином логическом ключе. А пока они, как говорится, и не туда, и не сюда...

– А может, мы просто никак не можем подойти к самой сути, Поль? Может, есть вопрос и получше? Который я могу задать вам? Какая вам разница? К чему вы клоните? Ведь, может, все это на самом деле просто игра, а может, и нет. Ну и что из этого? Вам-то что?

– А то, Бонни, что если все это не более чём игра с самой собой, не более чем примитивная попытка уговорить себя в чем-то, чего, скорее всего, вообще не существует, то тогда вам необходимо все время думать только об этом, и ни о чем другом. Так диктует закон логики. Тогда вы просто наслаждаетесь своим эгоизмом, купаясь в придуманном вами же пафосе и трагедии потустороннего мира. А это не только глупо, но и ужасно, Бонни, уж поверьте мне. Я вижу такое далеко не в первый и, к сожалению, боюсь, не в последний раз.

– А знаете, Поль, вы ведь сами просили так вас называть, верно? Знаете, сейчас вы тоже, похоже, выходите за рамки, и я, простите, не собираюсь все это вот так молча терпеть! – Резко отодвинув свой стул, она встала.

Поль, слегка прищурившись, пристально посмотрел на нее, но... уже с совершенно другим выражением лица.

– Не стоит, Бонни. Сядьте на место!

– Послушайте, но ведь...

– Я сказал, сядьте на место!.. Сейчас ваше благополучие, Бонни, меня не особенно беспокоит. Потому что сейчас дело не в вас, а в Тине... Она обожала своего брата Генри, вашего мужа. Но вот его вдруг не стало, и девочка растерялась. Что ей теперь прикажете делать? Смотреть на старика, опустившего руки от горя? На его мало что понимающую молодую жену? На беременную праведницу? На вечно кислого и что-то замышляющего братца? Или на стремительно стареющую Анну, никому не понятного, скользкого Верна Локтера?.. А вы при этом слишком заняты собой, вашим одиночеством, чтобы хотя бы заметить одиночество других, не говоря уж о готовности попытаться им помочь... Вам гораздо удобнее не затруднять себя, а просто добавить к вашему изначальному бремени еще один кусочек вины, чтобы чувствовать себя еще более виноватой, еще более праведной, разве нет, Бонни? Знаете, мне кажется, если бы вы хотя бы попытались понять, в каком положении оказалась Тина после смерти своего кумира, ее родного старшего брата, то, возможно, сегодня утром мне не пришлось бы везти ее тайком в эту гребаную спецлечебницу. Чтобы избавить, как вы думаете, от чего? От наркомании! А что это такое, надеюсь, вам не надо объяснять? Но вы, черт вас побери, были слишком заняты вашими собственными банальными угрызениями, чтобы обратить внимание на то, что рядом с вами происходит самая настоящая трагедия! И если Тина вернется в дом, где по-прежнему будет царить та же самая атмосфера безразличия и равнодушия, от которой она попробовала уйти в наркотическое никуда, ее излечение, не сомневаюсь, пойдет насмарку. Коту под хвост. Поэтому, Бонни, я хочу, чтобы к ее возвращению вы окончательно покончили со своими глупыми играми в фатальное предопределение судьбы, во врожденное чувство вины и были бы там уже совсем в другом состоянии – добром и нормальном... Ну а пока ее нет, можете попробовать то же самое на вашем новом пареньке Джимми Довере. Знаете, похоже, он совсем неплохой человечек, но ему, думаю, тоже очень нужна простая человеческая помощь! Скорее даже не помощь, а поддержка. Поддержка новой для него жизни... И только не вздумайте льстить себе, Бонни, будто я с таким усердием копаюсь в ваших чертовых иллюзиях, чтобы доставить вам удовольствие или сделать приятное. Нет, я делаю все это только для того, чтобы помочь Тине. Потому что сейчас ей это нужно гораздо больше, чем вам... Именно сейчас, а не когда-либо еще, уж поверьте мне.

Когда Поль перестал говорить, Бонни на секунду вдруг показалось, что звуки нежного ручейка внизу загремели так, словно там был настоящий ниагарский водопад... И она на короткий, но в высшей степени впечатляющий миг вдруг увидела правду в ее настоящем и поистине жестоком обличье. Ведь действительно, ею владеет болезненная, слепая и, в конечном итоге, унизительная жалость к самой себе, ничем не необоснованная драматизация происходящих событий, нежелание даже думать о других... Ей бы только сидеть по пятницам одной в своей комнатке и слушать, как на углу с шипением тормозов останавливается городской автобус, а потом, с тем же шипением повернув направо, едет дальше, к залитому неоновыми огнями центру города. И Бонни вдруг стало ясно, что все это не более чем проявление, как совершенно верно только что заметил ее новый друг лейтенант полиции Поль Дармонд, «самого банального эгоцентризма».

– Господи, до чего же я дошла? – прошептала она.

– Ладно, Бонни, хватит понапрасну себя мучить, пожалуй, нам уже пора, – мягко произнес он, протягивая ей руку.

Они проехали мили две-три, прежде чем Поль вдруг свернул на обочину дороги и остановил машину.

– Все это хорошо, но не забывайте, мне надо возвращаться назад, – не поворачивая головы и не повышая тона, заметила она.

– Да, конечно, но, возможно, эта загородная прогулка, о которой вы совсем недавно упоминали, поможет нам восстановить истину, как вы считаете? Ведь в понедельник, насколько я знаю, в вашем магазине не так уж много работы. Яна вполне способна справиться одна. И даже не пожалуется моему другу старине Гасу...

Бонни послушно открыла дверцу и вышла из машины. Прямо перед ними бежала извилистая дорожка, ведущая куда-то вверх вокруг небольшого холмика.

Она спокойно шла по тропе впереди Поля. Сразу за холмом показалась беспорядочная куча уже достаточно согретых ярким июньским солнцем серых крупных валунов. Бонни присела на один из них. И почему-то отметила про себя завитушки мягких волос Поля, седые волоски на его висках... Он же, неторопливо прикурив, протянул ей сигарету, а затем тоже сел... но только на корточки, плотно прислонившись спиной к здоровенному камню, на котором устроилась она. Дорогу отсюда практически не было видно, только какую-то ферму вдали, ограду да несколько стройных рядов деревьев.

– Бедная, бедная девочка, – сказала Бонни. – Я таких видела. И кто знает, наверное, даже могла бы стать одной из них. Как-то раз я попробовала, после чего долго не могла прийти в себя. Зато потом появилась стойкая аллергия на наркотики! Надеюсь, на всю оставшуюся жизнь! Иначе...

– Значит, все это время вы... просто изо всех сил старались вычеркнуть прошлое из своей жизни, я не ошибаюсь?

– Да, наверное, я изо всех сил старалась и стараюсь забыть саму себя, забыть абсолютно все, что было связано со мной...

– А знаете, Бонни, это ведь вполне может быть сильным побуждением к реальному действию, разве нет?

– Может, но ведь Генри сумел вытащить меня, несмотря на то что мне тогда совсем не хотелось оттуда выходить! Это ведь реальный факт... Поль, поверьте, мне тогда совсем не хотелось возвращаться в дикую боль вашей вроде бы нормальной жизни, не хотелось быть живой и снова думать, решать, что-то, делать... И, главное, знать! Знать, что, где, зачем...

– А с чего, интересно, все это у вас началось?

– С парня. Самого обычного парня. К сожалению, не смогла сразу его понять. Видела таким, каким хотела его видеть. Увы, он оказался другим. Не только не женился на мне, а даже быстро бросил. Я не думаю, что все дурное у меня началось с его предательства, но он меня к этому подтолкнул. Ну а потом я совершенно запуталась, потерялась... Вообще-то, как мне доводилось слышать, такое часто бывает...

– Да, Бонни, какое-то время Тина будет молчать. Но рано или поздно, уверен, она заговорит. Но знаете, сейчас меня больше волнуют не ее будущие откровения перед полицейскими, а другое. Например, беспокоит Верн Локтер. Как по-вашему, он мог сознательно подтолкнуть ее к этому? Чтобы она упала в пропасть?

– Точно, конечно, не знаю, но мне хорошо знаком такой тип людей. Локтер острый как бритва, неимоверно себя любит, бесконечно честолюбив, стремится любыми средствами добиваться всего, на что положит глаз. Когда я увидела, как он на меня посмотрел в первый же раз, сразу же стала ждать его следующего, более очевидного хода, но по каким-то непонятным причинам его до сих пор не последовало. Впрочем, это всего лишь моя догадка, не более того. Я хочу сказать, если Локтер почему-то и не захотел со мной связываться, то, думаю, исключительно из-за осторожности. Но если в случае со мной его остановила осторожность, то, по идее, должна была остановить и с Тиной? Он ведь, кажется, один из ваших подопечных. Тогда откуда вдруг такие подозрения, Поль?

– Не знаю. Дело в том, что недавно у меня вдруг появилось отчетливое ощущение, будто что-то идет не так. Может, его маска тоже сидит не совсем как положено?

– Не стоит начинать сначала, Поль, – мягко остановила она его. – Прошу вас.

– Все еще обижаетесь?

– Нет, Поль, конечно же не обижаюсь, но мне надо подумать. Много, а главное, трезво. Потому что я всем нутром ощущаю в себе сильнейшее внутреннее сопротивление вашей идее с маской вины. Мне надо самой во всем разобраться. Так все это или не так...

– Ну а если все-таки так?

– Если все-таки так, это будет означать только одно: вы закончили то, что в свое время начал Генри. На редкость неблагодарный процесс возвращения падшей девушки в нормальную жизнь. Искренняя попытка помочь ей снова встать на ноги. Но даже если каким-то чудесным образом это и удастся, бедную девушку все равно еще долго будут мучить кошмары, которые невозможно забыть.

– Не стоит продолжать получать чисто мазохистское удовольствие от кошмаров, Бонни. Боюсь, это бессмысленно и, кроме того, совершенно непродуктивно.

– Много же вы, черт побери, знаете, Поль! Интересно, откуда?

– В общем-то достаточно, но, к сожалению, пока еще далеко не так много, как мне хотелось бы, Бонни.

Она встала, сделала пару коротких шагов в сторону от валуна, чтобы посмотреть на Поля сверху вниз. Глянула и увидела изменившуюся линию его полураскрытых губ и несколько озадаченный взгляд – как если бы перед ним вдруг предстала не дочь хорошего друга, а красивая, зрелая и, более того, желанная женщина! Увы, это было совсем не то, что ей хотелось бы видеть. Особенно в данный момент и особенно от Поля Дармонда... Изо всех сил стараясь скрыть смущение, она несколько неуклюже протянула ему руку, чтобы помочь подняться, и, чуть улыбнувшись, проговорила:

– Труба зовет, философ-теоретик. Как ни жаль, но мне давно пора возвращаться на работу...

Его ладонь была крепкой и теплой. Бонни в шутку сделала вид, будто это она поднимает его на ноги. С удовольствием подыграв ей, Поль быстро встал, но ее руку почему-то не отпустил. Вместо этого другой рукой нежно коснулся блестящего локона ее шикарных волос, убрал его с виска, а затем вдруг крепко взял за шею, нагнулся и поцеловал прямо в губы.

Сначала Бонни просто стояла, не пытаясь ни вырваться, ни возразить, ни одобрить его поступка. Стояла, почти физически ощущая точно такую же неподвижность не только во всем теле, но и в собственном сердце. А затем неожиданно для себя, повинуясь как бы дьявольскому велению свыше, с силой прижалась к его крепкому телу, приоткрыла губы, изображая бешеное, страстное желание, но на самом деле ненавидя себя и чувствуя в душе одну только опустошенность...

Он резко оттолкнул ее от себя, в его заметно сузившихся глазах сверкнули злые огоньки, а рука, ласково державшая ее шею, сжалась в кулак и взметнулась вверх. Бонни замерла, ожидая вполне заслуженного удара, но Поль, шумно выдохнув, почти тут же разжал пальцы и тыльной стороной ладони слегка прикоснулся к ее дрожащим губам. Гнева в его глазах больше не было.

– Зачем ты это сделала, Бонни? Зачем?! – неожиданно спокойным голосом спросил он.

– А разве тебе не это было надо? – Теперь ее собственный голос задрожал от прорвавшейся наружу злости. – Ты же у нас такой умный, такой сильный, такой неотразимый!.. Ну и чего же, интересно, этот добрый самаритянин от меня хочет? Восторга, обожания, чего-то милого-премилого? Может, чтобы я зарделась от смущения, залепетала что-нибудь ласкающее слух горящего от нетерпения самца? Да какая мне разница? Давай получай все, что хочешь и считаешь нужным! Бесплатный товар здесь и прямо перед тобой. Бери. Местечко тут милое, вполне подходящее. Хочешь капитально – давай! Хочешь по-быстрому – тоже сгодится. Буду только счастлива ублажить нашего героя. Как говорят, в любом варианте...

Звука громкой пощечины она не услышала. Только чисто механически отметила глазами, как обратная сторона его ладони, совсем как в немом кино, вдруг стремительно надвинулась на ее лицо, а затем в голове ее что-то со страшной силой разорвалась.

Бонни чуть не упала, но все-таки сумела удержаться на ногах. От неожиданной и резкой боли ее глаза наполнились слезами. Через их мутную пелену она с трудом видела, как он спокойно наблюдает за ней. Но не просто наблюдает, а смотрит на нее с любопытством.

Она молча побежала по тропинке, ведущей к дороге. Добравшись до машины, устало облокотилась на капот, немного так постояла, чтобы отдышаться, потом села на переднее сиденье справа... Вскоре послышались неторопливые шаги по асфальту, затем сухой щелчок дверного замка со стороны водителя. Машина слегка качнулась, когда Поль с размаху сел в нее, хлопнула дверца. Потом он протянул руку над ее коленями, нажал кнопку бардачка, крышка которого тут же послушно откинулась. И Бонни увидела... картонную коробку с простыми, мягкими, бело-голубыми бумажными салфетками. Только и всего... Она взяла сразу несколько салфеток и захлопнула крышку бардачка. По-прежнему не глядя на нее, Поль повернул ключ зажигания и тихо произнес:

– Слушай, Бонни, делай что хочешь: плачь, рыдай, оскорбляй, сожалей, не важно что, но делай! Ради всего святого, хоть что-нибудь делай! Все, что угодно, только не сиди просто так, тупо шмыгая носом!

– Ты тоже, Поль, делай все, что хочешь, только, пожалуйста, прошу тебя, заткнись!

Шины пронзительно взвизгнули, когда Поль резко развернул машину на асфальтовой полоске узкого двухрядного шоссе. А спустя некоторое время он спокойным, почти будничным тоном сказал:

– Знаешь, пока я сюда шел, я честно пытался понять, что произошло. Ну... тот самый поцелуй. Наверное, это был естественный зов плоти, с которым нормальному человеку обычно трудно что-либо поделать... Ведь я не прикасался к женщине с тех пор, как умерла Бетти. А тут еще твой непослушный локон... Он так идет к твоим влекущим серым глазам. Ты на редкость красивая женщина, Бонни.

– Копай, копай, Поль! Тыкай вслепую, ищи, и, не сомневаюсь, рано или поздно наверняка найдешь то, что ищешь! Зачем делать все по отдельности? Какой в этом смысл? Все вместе и сразу, только так, и никак иначе! К чему все эти слащавые, совершенно никому не нужные разговоры о том самом случайном поцелуе?

– Но это на самом деле был всего-навсего спонтанный поступок, не более того. Я... я был настолько поражен, что от неожиданности просто не смог себя сдержать! Что в этом такого? Что?

– Боже ты мой...

– Знаешь, Бонни, а ведь многое из того, что я делаю или говорю, запросто можно интерпретировать как угодно. Правда, за исключением того, что лично я имею в виду.

– Пастор!

– Да, пастор. Увы, но это именно так. В своем роде, конечно. Так сказать, социология с самыми различными нюансами. Иногда, к моему глубочайшему сожалению, боюсь, слишком уж тонкими. У меня такое впечатление, Бонни, что все это не более чем массовое применение неких моральных кодексов, которые находятся в состоянии постоянного изменения. Но при всем этом у каждого из нас – хотя, естественно, в весьма различной степени – всегда были, есть и будут определенные вечные добродетели: смирение, порядочность, доброта... Впрочем, равно как и оборотная сторона медали: страх, одиночество, зло!

Она выбросила скомканную салфетку в приоткрытое окно.

– А сколько из первых трех вечных добродетелей можно, по-твоему, отнести к вашему лейтенанту Ровелю?

– Ты удивишься, но практически все. Проблема лишь в его слишком упрощенном мышлении. Для него существуют только хорошие и плохие парни. Никакой середины нет и не может быть. Вот в соответствии с его представлениями о жизни лично ты, Бонни, «плохой парень». Поэтому, если тебе вдруг захочется вечером одной прогуляться, он, скорее всего, задержит тебя за «потенциальное приставание к прохожим с целью совершения акта проституции». Потом у тебя в кошельке найдут пятидолларовый банкнот с надорванным уголком, а один из его парней с готовностью поклянется на Библии, что именно его-то он и дал тебе за оказание определенных услуг. При этом Ровеля совершенно не будет волновать, что он, офицер правоохранительных органов, собственными руками организовал самую банальную подставу невинному человеку! Ведь ты «плохой парень», так что подойдет все, что угодно, лишь бы убрать тебя с его территории... Ну и как тебе все это нравится, Бонни?

Она съежилась, обхватив плечи руками, как если бы ей вдруг стало очень холодно.

– Не знаю. Не знаю, как мне все это может понравиться.

– Лично меня Ровель считает чокнутым. Он говорит: «Человек, один раз ступивший на кривую дорожку, уже никогда с нее не сойдет». Или: «Чтобы увидеть преступника, мне достаточно одного взгляда»... Как и у всех полицейских офицеров, у него есть своя сеть осведомителей, которых он, искренне презирая, постоянно унижает, но силой и угрозами вынуждает доставлять ему требуемую информацию. Они его тоже ненавидят и, тем не менее, испытывают к нему чувство глубокого уважения. За то, что лейтенант Ровель никогда и ни при каких обстоятельствах не раскрывает своего источника, никогда не нарушает своего слова.

– А еще он, наверное, очень любит собак и детей, – не скрывая злости, добавила Бонни.

– Он всего лишь рабочий коп, Бонни. Всего лишь дубинка, которую общество использует для своей защиты. Инструмент для достижения благородной цели.

– Значит, раз он «инструмент для достижения благородной цели», то ничего плохого нет, даже если он сознательно фабрикует обвинения против ни в чем не повинных людей? Например, если арестует меня, как ты сам сказал, только за то, что я вечером выйду на улицу одна? И что тогда?

– Тогда я через его голову вмешаюсь в дело и вытащу тебя оттуда.

– Нет, Поль, извини, но, боюсь, это не для таких, как я. Лучше оставь меня в покое, прошу тебя...

Он остановил машину прямо напротив входной двери в магазин и повернул голову так, чтобы видеть ее лицо.

– Бонни, я человек решительный. Наверное, это застаревшая привычка. Ударив тебя по лицу, я думал, что поступаю правильно. В твоих же интересах. Теперь вижу, что нет. Ради бога, прости!

– Да нет, Поль, все правильно. Так мне и надо.

– Нет, Бонни, не надо. И знаешь, мне бы очень хотелось снова с тобой встретиться... но не на профессиональной основе.

– Твоей профессиональной основе или моей?

– Это можно принять за ответ?

– Да, мне тоже хотелось бы встретиться с тобой не на профессиональной основе, Поль. Давай съездим туда, где мы сегодня были, еще разок. Там на самом деле все очень здорово...

Уже входя в магазин, она обернулась и бросила взгляд назад. Поль, поворачивая ключ зажигания, заметил это, довольно покачал головой, широко усмехнулся. В ответ она не совсем уверенно подняла руку и слегка помахала ему.

Заметив ее, Яна, оторвавшись от работы, приветливо воскликнула:

– Бонни! Как же я рада, что ты наконец-то вернулась.

– Дай мне еще пару минут, чтобы переодеться, ладно?

Бонни быстро поднялась в свою комнату, плотно закрыла за собой дверь и несколько мгновений просто стояла, прислонившись к ней спиной... Что происходит? В этом ведь нет никакого смысла! С какой это стати она вдруг чувствует себя несравненно более живой, более радостной, более счастливой, чем когда-либо за многие-многие годы?! Остынь, девушка, остынь и не торопись делать выводы. Не поддавайся обманчивым ощущениям скоротечного момента и не вздумай возвращаться к тому старому мифу, с которого тогда все началось, потому что он всегда ведет к неизбежному падению в бездну.

Глава 13

Бар назывался «У Арти» и, за исключением «фирменной» рыбы, представлял собой самое заурядное заведение – одна узкая комната с массивной темно-коричневой стойкой бара, двенадцать не прикрепленных к полу высоких табуретов, здоровенный и чересчур громкий игральный автомат в левом углу, шесть кабинок с невысокими фанерными перегородками, соответствующие лицензии в рамках на одной стене и укрупненный банкнот в один доллар в более красивой рамке – на другой. На полках за стойкой бара примитивный набор дешевых спиртных напитков, более широкий выбор пива и... эта самая «фирменная» рыба.

Там, где некогда красовалось традиционное зеркало, Арти встроил аквариум с разноцветной подсветкой, по дну которого между чуть покачивающимися водорослями неторопливо ползали улитки, а в воде то игриво металась, то неподвижно зависала чудесная экзотическая рыба, привезенная откуда-то из тропических морей. Арти был худощавым человеком с торчащим вперед пивным животом, бегающими мутными глазами и неожиданно тонким, высоким голосом. Когда в заведении было относительно мало народу и дел, он любил подолгу смотреть на свою замечательную рыбу. Это же с удовольствием делали и одинокие посетители, сидя на высоких табуретах у стойки бара и неторопливо попивая либо виски, либо пиво. «Успокаивает лучше всякой телепередачи», – с удовольствием говорил Арти, и молодой Верн Локтер, как ни странно, прекрасно понимал, что он имеет в виду. Сам он нетерпеливо поглядывал на часы. В понедельник вечером здесь, в баре, было довольно тихо. Рядом с ним на табуретах, тесно прижавшись друг к другу, сидела парочка влюбленных – они были заняты исключительно собой и ни на кого не обращали внимания. Двое других посетителей неотрывно смотрели на диковинную рыбу в аквариуме. Завсегдатай бара Рита без остановки бросала в музыкальный автомат десятицентовые монетки, а потом медленно, как бы в счастливом трансе, извивалась перед ним, пощелкивая пальцами. У нее было опухшее лицо типичной алкоголички с давно потускневшими глазами...

На какое-то время в баре вдруг стало тихо, так как Рита вернулась к своему одиноко стоявшему на стойке недопитому бокалу с виски, села рядом с Верном, сделала два больших глотка и облокотилась на его левое плечо.

– Слушай, неужели тебя это не забирает, Верн? Неужели не заставляет тащиться? Неужели...

– Я не прислушивался.

– У тебя просто нет слуха, детка. Тебе слон в детстве наступил на ухо. Это же музыка траходромов, Верн! Наших самых любимых, самых незабываемых траходромов! – Она повернула голову вправо и громко крикнула: – Эй, Арти, еще бокал и десять монет!

На этом их беседа закончилась. Отхлебнув из нового бокала и смахнув монетки в ладонь, Рита вернулась к автомату, где, близоруко сощурив глаза, начала внимательно изучать названия пластинок.

Проводив ее долгим взглядом, Верн тоже сделал глоток из своего бокала. Затем повернулся и на секунду задержал взгляд на стеклянной входной двери. На фоне темноты мокрая от дождя улица ярко блестела и переливалась в неоновых бликах ночного города.

Когда большая стрелка настенных часов показала без трех минут десять, Верн, как обычно, оставил на стойке полдоллара чаевых для Арти и, махнув рукой, небрежно произнес:

– Пока!

– Что так рано? Что-нибудь случилось или как? – в общем-то равнодушно поинтересовался бармен, вытирая стойку влажной тряпкой.

– Да нет, в общем, ничего особенного... Просто день сегодня выдался какой-то трудноватый, – пожав плечами, ответил Верн, встал и, кивнув всем на прощание, вышел на улицу.

Он с большим трудом заставлял себя двигаться как можно медленнее и как можно естественнее, вроде бы совсем не торопясь. Дождь на улице практически совсем прекратился... Повернув, как ему и было сказано, через квартал направо, Верн подумал: «Ну а если это самая банальная подстава? Что тогда?» Он нервничал, не зная, чем обернется для него эта назначенная ему встреча.

Краешком глаза Верн заметил впереди тусклый отблеск темного автомобильного капота, но продолжал неторопливо идти по тротуару, пока не услышал повелительный голос из открытого окна машины:

– Локтер!

Только тогда он послушно остановился и, перейдя на другую сторону улицы, подошел к темному лимузину. Его правая передняя дверца бесшумно открылась. Внутри было темно, и лишь приборная панель тускло мерцала матово-зеленым светом. За рулем сидел Судья, и Верн вдруг отметил, что ему никогда раньше не доводилось видеть, чтобы Судья сам водил машину!

Он сел на правое переднее сиденье и захлопнул за собой дверцу. Почувствовав, что сзади него кто-то есть, Верн начал было поворачивать голову, но его остановил мягкий, требовательный голос:

– Не оборачиваться! Смотреть только вперед!

– Хорошо, сэр. Как скажете. – Он решил вести себя как можно тише и спокойнее, ничего не спрашивать, ничего не говорить первым. Лучше не проявлять никакой инициативы, а подождать, как поведут себя они.

Минут через пять молчаливой езды лимузин свернул направо и вскоре въехал в обшарпанный жилой район города. Остановившись на какой-то темной улочке, Судья выключил подфарники, но не мотор, который продолжал тихо урчать.

Сделав последнюю глубокую затяжку, Верн чуть приоткрыл окно и щелчком выбросил окурок на невидимый тротуар. Одновременно отметив про себя, что они остановились на улице с односторонним движением, а значит, никакая машина не поедет навстречу и не осветит фарами их темный лимузин.

– Что, выдался трудный денек, Локтер? – спросил Судья.

– В общем-то да, сэр.

– А начал ты его с той самой идиотской записки?

– Да, сэр, признаю, я был не прав.

– Не столько не прав, сколько глуп. Признай уж и это.

– Признаю, сэр, я был глуп.

– Как повел себя контакт?

– Я вернулся в магазин после второй доставки. Возле нашего дома болтался какой-то парень. Когда я вылез из грузовичка, он подошел ко мне и сказал, что ищет молоденькую девушку из семьи Варак. В школе ее нет, он уже проверил. Я сказал ему, что она сейчас в своей комнате. Тогда он попросил меня договориться с ней, чтобы, когда стемнеет, она вышла из дому. Я пообещал это сделать и, само собой разумеется, поинтересовался, в чем, собственно, дело. Он ответил, что ей предстоит интересная поездка, и дал мне адресок, по которому часиков в девять мне надо будет ее привезти. Я зашел в дом, но ни там, ни в магазине ее почему-то не оказалось. Да и старик вел себя довольно-таки странно, совсем не как обычно. Настолько странно, что я решил не проявлять излишнего любопытства. То есть постарался не совать нос в чужие дела. Но потом вспомнил о Доррис. Вот кто будет только рада порассказать все, что знает. А знает она все, абсолютно все, что у них там происходит! Доррис сразу же все мне выложила: мол, у Тины случился нервный срыв, ее срочно отправили в какую-то загородную лечебницу, ну а утром сюда доставили Джимми Довера, нашего нового работника. Я тут же вычислил, что привез его Дармонд, который, сообразив, что происходит с Тиной, немедленно отправил ее в эту чертову лечебницу. Он всегда сует свой длинный нос в чужие дела. Я вышел из дому, нашел того парня на соседней улице и все ему рассказал. Затем, часов около пяти, он снова пришел к дому и сообщил, как встретиться с вами.

Внимательно, не перебивая выслушав его, Судья мягким, почти ласковым тоном сказал:

– Да, у мистера Дармонда сегодня был на редкость занятый день... Впрочем, как и у лейтенанта Ровеля, пославшего своих людей найти, задержать и доставить к нему ребят, с которыми любила проводить время ваша Тина. Один из них уже указал на двух наших уличных торговцев. А Тина действительно сейчас в частной лечебнице, где главврачом Фольц. Думаю, Локтер, тебе не надо напоминать, что за всем этим последует дальше? Или все-таки напомнить?

– Да нет, зачем же. Все и без того понятно... Когда начнется выздоровление, в ней проснется совесть, и она признается, что один раз получила дозу и от меня. После чего я, как и положено, снова окажусь в тюрьме.

– Да, но затем они также захотят узнать, от кого и где эту дозу получил ты.

– Тогда я сдам им одного из тех, кого они уже повязали.

– И все?

– Да, все. С чего бы мне, интересно, давать им больше, чем я им уже дал? Хватит им и этого.

– А с того, Локтер, что ты располагаешь информацией, которой вполне можно поторговаться ради собственной свободы. Но учти, нам это причинит не более чем определенное неудобство, только и всего. Однако все дело в том, Локтер, что мы не любим никаких неудобств вообще... Наш товар поступает и распределяется гладко, без проблем. Так должно продолжаться и дальше. А для этого нам нужен незыблемый порядок, который мы ни в коем случае не должны радикально менять. Иначе мертвым грузом недопустимо надолго повиснут громадные деньги, потому что создание новой структуры обычно требует слишком много времени.

– Значит... Да, мне понятно, что вы имеете в виду... Что ж, если вы хотите избавиться от меня, то я готов. Но ведь она заговорит не раньше чем дней через десять – двенадцать. За это время меня здесь уже не будет. Я уеду далеко-далеко, где им меня ни за что не найти.

– Такой вариант нам тоже не нравится, Локтер.

– Ну и что, черт побери, вы хотите от меня? Что мне теперь делать? – чуть ли не завизжал Верн.

Он услышал за собой какие-то шуршащие звуки и с трудом удержался от того, чтобы не обернуться.

– Не стоит так нервничать, Локтер, – не повышая тона, так же мягко посоветовал ему Судья.

– С чего вы взяли, что я нервничаю?

– А следовало бы, Верн. Мы тут обсуждали создавшуюся ситуацию, и результаты оказались совсем нас не радующие. Вытащить эту девчонку из частной лечебницы, конечно, можно, но риск слишком велик, а рисковать нам совсем ни к чему. Доверять тебе дальше, Верн, тоже глупо, потому что ты позволяешь себе слишком много своеволия, а у нас нет средств, чтобы держать тебя на коротком поводке. Поэтому самым правильным было бы тебя убить.

– Подождите, подождите, ведь...

– Но тогда обладателем всей крайне неудобной для нас информации станет твой приятель Рик Стассен. Придать твоей смерти видимость несчастного случая мы, конечно, можем, но два несчастных случая подряд... Это уже слишком и может вызвать подозрения, которые нам сейчас совершенно ни к чему. Теперь-то мы понимаем, что ваша довольно, как бы это помягче сказать, смелая система распределения «товара» была грубейшей ошибкой. Нам совершенно не следовало бы отказываться от наших обычных и хорошо себя зарекомендовавших методов. А сейчас, Локтер, я проверю тебя на сообразительность. Что, по-твоему, мы хотим, чтобы ты сделал? Попробуй догадаться.

– Ну откуда же мне...

– Думай, Локтер, и побыстрее. Ты ведь считаешь себя умным, наверное, даже очень умным.

Торопливо закуривая новую сигарету, Верн заметил, что у него мелко и противно трясутся руки. Кроме липкого чувства страха его возмутила та унизительная манера, в которой Судья заставлял его выглядеть самой банальной «шестеркой». Вспомнив о только что сказанной Судьей странной фразе, он, как бы размышляя вслух, произнес:

– Значит, вы считаете, что вам нечем держать меня на копотком поводке? А Рик Стассен вам и опасен, и не нужен, потому что... Короче говоря, вы решили поменять систему распространения, так?

– Совершенно верно. Молодец, Локтер. Продолжай и дальше в том же духе.

– Следовательно, вы, скорее всего, намерены предложить мне убрать Стассена.

– Молодец, сынок, ну просто молодец! Ведь можешь, когда хочешь. Особенно во время сильной эмоциональной встряски. Да, ты угадал, именно это мы и намерены тебе предложить. Сделай все как надо, и мы с превеликим удовольствием простим тебе и твою глупость с этой запиской, и твою грубейшую промашку с девчонкой, зная, что после этого ты уже никогда не будешь даже пытаться купить себе свободу... Если все пройдет как надо, думаю, с учетом твоей предыдущей судимости тебе дадут года три, не больше. Всего три года и полная гарантия получить у нас совсем не плохую работу по выходе из тюрьмы. Если же по тем или иным причинам дело не будет сделано, то, как минимум, от пожизненного заключения тебя уже не спасет никакая переданная тобою полиции информация. Надеюсь, тебе ясно, что я имею в виду?.. Нам же со своей стороны очень хотелось бы иметь письменное подтверждение преднамеренности этого убийства.

– Что вы имеете в виду?

Судья включил в машине свет, достал из кармана небольшой блокнот и шариковую ручку.

– Сейчас я тебе кое-что продиктую, а ты, Верн, все напишешь, поставишь дату и подпишешься. Зрение у тебя, думаю, хорошее, все видишь.

– Но послушайте, я не...

– Да будет тебе, Верн! Это же самая обычная процедура... Дату, пожалуйста, поставь вверху слева. Готов?.. Отлично. Тогда пиши. В качестве приветствия выберем... ну, скажем так: «Дорогая малышка!» Звучит достаточно нейтрально, а главное, анонимно. Написал? Теперь само послание. Пиши: «Возможно, я ошибаюсь, но сказанное мной вчера об этом Рике Стассене остается полностью в силе. Он настолько туп, что недостоин не только жить, но даже называться человеком. Обо мне не беспокойся. Я придумаю такой способ его убить, что меня никто никогда не заподозрит. Прочитав эту записку, пожалуйста, тут же ее сожги. Тебе я полностью доверяю, но представляешь, если она вдруг окажется у судьи? Ха-ха-ха! Встречаемся, как всегда, завтра вечером, в том же месте и в тот же час. Целую». Готово? А теперь подпиши: «Верн». Спасибо, сынок. – Взяв у него блокнот и ручку, Судья внимательно прочитал записку. – Молодец. Хорошо, что тебе не пришло в голову попытаться изменить почерк. У нас ведь есть его образец – записка, которую ты передал нам сегодня утром.

У Верна внутри все похолодело, лоб покрылся противной липкой испариной... Ясно одно: теперь, отдав им в руки такую записку, он никогда и ни за что на свете не решится убить Стассена. Нет, таким гадким способом загнать его в ловушку и повязать кровью на всю оставшуюся жизнь им не удастся. Значит, сейчас надо изображать полное согласие и готовность, а завтра-послезавтра, не позже, срочно делать ноги. Лететь, как говорят, на пятой скорости. Туда, где никто никогда его не найдет... Приняв такое, как ему тогда показалось, мудрое решение, Верн почувствовал, что к нему снова возвращается былая уверенность.

Но приятный ход его мыслей прервал по-прежнему монотонный тихий голос Судьи:

– А теперь, Локтер, давай рассмотрим возможные варианты дальнейшего развития событий. Вариант первый: ты умело, не оставляя следов, убираешь Стассена, после чего тебя сажают в тюрьму за продажу наркотиков школьнице, и эта записка, которую ты только что подписал, будет надежно храниться у нас, гарантируя твою полную преданность, поскольку, если ты вдруг захочешь заговорить, она тут же будет отослана в соответствующие органы и в газеты. Что произойдет после этого, тебе, полагаю, объяснять не надо Вариант второй: ты прокалываешься с убийством Стассена, оставляешь улики, тебя сажают, но ты все равно молчишь, поскольку эта же самая записка доказывает преднамеренность совершенного убийства и, значит, гарантирует тебе казнь на электрическом стуле. Вариант третий: ты пытаешься от нас скрыться. В таком случае кто-то из наших убивает Стассена, а мы все равно отправляем твою записку куда надо и позволяем властям помочь нам тебя отыскать. И совершенно не важно, кто найдет тебя первым – мы или они, результат будет одним и тем же. Немедленная, но в любом случае достаточно мучительная смерть. Вот теперь, думаю, можно на понятном тебе языке уверенно сказать, что этой коротенькой записочкой мы повязали тебя на всю оставшуюся жизнь!

– Ну а если я все сделаю чисто и без следов, а во время отсидки буду держать рот на замке, вы отдадите мне записку? Когда года через три я выйду на свободу?

– Уж извини, сынок. На убийства никакие ограничения не накладываются. Эта записка будет храниться в надежном, безопасном месте. Кстати, ее можно будет считать контрактом на оказание тобой дальнейших услуг. Так сказать, ценным вкладом в общее дело.

Долгих три секунды Верн думал о возможных последствиях, а затем, как ему казалось, молниеносным движением руки попытался выхватить записку из бокового кармана пиджака, куда ее, аккуратно сложив, только что засунул Судья. Но не успели его пальцы даже коснуться плотной ткани, как сзади его сильно ударили по левому уху! Профессиональный удар моментально отправил его в серо-черный мир небытия, из которого он не сразу вернулся назад в реальный мир машины, чуть светящейся приборной панели и страшной боли над левым ухом... Противно дрожа и постанывая, Верн слегка нагнулся вперед.

– Мы оставим тебя здесь, Локтер, – тем же самым вкрадчивым тоном сказал ему Судья. А затем, чуть помолчав, продолжил: – С мясником Стассеном надо успеть разобраться до следующего понедельника. На обдумывание деталей в твоем распоряжении пять дней. «Несчастный случай» должен произойти вечером в субботу или в воскресенье.

– Вы, случайно, не хотите чуть поточнее объяснить мне, где, когда и даже как именно? – не скрывая горечи в голосе, произнес Верн.

– Я не придаю особого значения сарказму, – равнодушно заметил Судья.

Как только Верн вышел из машины. Судья тут же тронулся с места и, стремительно набирая скорость, помчался куда-то вдаль... Верн пошел вниз по улице, но не успел пройти и нескольких метров, как его начало тошнить... Чуть позже он оперся одной рукой на ближайшее дерево, другой тщательно вытер губы носовым платком и, скомкав его в грязный клубок, выбросил за низенькую ограду чьего-то крошечного дворика.

Его каблуки мерно постукивали по влажному ночному асфальту... Так случается везде и всегда. Одна, пусть даже совершенно случайная ошибка, один, всего один неверный поступок, и тебя повязывают на всю жизнь. Заставляют делать практически все, что им требуется. Отказаться уже невозможно. И хотя платят совсем не плохо, но ведь это всего лишь деньги, бумага. Не успеешь ими воспользоваться, как на тебя наваливается целая стая Ровелей: «Откуда у тебя столько денег?.. Где ты их взял?» И тебе уже некуда бежать! Если только...

Верн резко остановился. Эврика! Вот что превратит его записку в никому не нужный клочок бумажки. Как же он мог об этом забыть?! Стассена должен убить не он, а кто-то, находящийся в состоянии сильнейшего гнева, убить жестоко, совершенно не думая о возможных последствиях и не боясь признаться в совершенном преступлении. Старина Гас! Да, да, это должен быть именно он! В нем сейчас постоянно кипит скрытый гнев. Гнев на то, что случилось с его любимым сыном, на то, что произошло с его дочерью Тиной, на то, что в любую минуту может стать с Яной, его молодой женой, тело которой страстно требует ласки, в то время как он поглощен переживаниями о сыне и дочери. Яна, неосознанно следующая древним инстинктивным велениям, из всех наиболее уязвима, поскольку подчинение мужчине является неотъемлемой частью ее женской сути. И Верну вдруг стало предельно ясно, как это лучше всего сделать.

Глава 14

До слуха Яны вдруг донеслось тихое поскрипывание лестничных ступенек. Лежащий рядом с ней Гас сотрясал уютную тишину их комнаты руладами храпа. Затем послышалось журчание воды, бегущей из крана, Яна повернула голову, чтобы бросить взгляд на люминесцентный циферблат часов, стоявших на тумбочке у кровати. Двадцать пять минут первого ночи. Значит, это пришел Верн. Последний. Теперь все на месте, за исключением Тины, которая сейчас где-то в совершенно чужом месте – в белой постели и белой комнате с запахом абсолютной стерильности...

Ночи были долгими. Невыносимо долгими. Ибо утомить молодое упрямое тело, казалось, просто невозможно. Она с тоской вспоминала о тех давних временах, когда наступала пора собирать урожай. Мощный рев сноповязалок, пыль, жара, потные лица и тяжелейшая работа от зари до зари, так что к вечеру ноги начинали чуть ли не подгибаться. После такого дня жесткая постель кажется мягкой пуховой периной, и утро наступает в тот же самый момент, как только закроешь глаза.

А зажигательные танцы в амбарах! Мощное притопывание ног в грубых фермерских башмаках, громкие аккорды гитары и банджо, прыжки и скачки, переплетенные руки, ласковые и грубые, и многозначительные прикасания друг к другу... Как же давно это было! В том далеком, давно утраченном мире все тогда казалось золотым – скудно освещенные амбары, бескрайние поля, багровые лучи заходящего солнца и застенчивый мальчик Питер, живший в симпатичном домике у дороги. В один из октябрьских дней, оказавшись на куче свежего сена в стойле пустой конюшни, они оба забыли о застенчивости. И потом уже никогда не упускали удобного случая снова побыть наедине... Они вообще говорили и думали только об одном – как бы им еще раз побыть вместе. Но затем в ужасный августовский день все вдруг закончилось во время пикника.

Тогда они с Питером на небольшом грузовичке его отца поехали в соседний лес к озеру, чтобы отдохнуть, ну и хорошо провести время. Здоровенные сандвичи, вино из одуванчиков и почти половина еще не засохшего шоколадного торта... По крутой извилистой тропинке они спустились к берегу, а оттуда прошли к своему месту – небольшой зеленой лужайке в глубине густых зарослей, откуда уже не видели своей машины, но и их никто не мог увидеть.

К тому времени, когда солнце стало садиться, они уже вдоволь насладились любовными утехами, а потому жадно набросились на принесенную еду и съели все до крошки. Потом выпили вина, и Питер, надев купальные трусы, пошел к озеру, а она, растянувшись на подстилке, наслаждалась блаженной усталостью полностью удовлетворенного тела. Наконец, почувствовав, что вполне отдохнула, тоже натянула купальник и спустилась к воде. Но Питера там почему-то не оказалось. Впрочем, он всегда был большим шутником и очень любил всякого рода розыгрыши. Яна громко позвала его, думая, что, услышав звуки ее шагов, он просто спрятался. Но сколько ни кричала, он так и не появился. Даже когда, разозлившись, во весь голос пригрозила, что немедленно сядет в грузовичок и уедет домой одна, а его оставит здесь до утра, Питер не отозвался. Тем временем солнце зашло за большую тучу, ветерок стал заметно холоднее, а озеро из ярко-голубого превратилось в свинцово-серое... И тогда злость на слишком затянувшийся розыгрыш Питера уступила место растущему чувству тревоги...

Его нашли ближе к рассвету, когда яркий свет мощных прожекторов начал становиться все бледнее и бледнее. Яна наотрез отказалась уехать домой и, завернувшись в принесенное ей одеяло, молча сидела на склоне холма, наблюдая за медленным движением огней спасательного катера. Ее отец сидел рядом, правой рукой обняв дочь за плечи.

Тело Питера вытащили, когда уже полностью рассвело. Несколько катеров причалили к берегу рядом с ними, остальные уплыли к своим докам и пристаням.

Яна спустилась с холма вниз и, подойдя вплотную к носилкам, бросила на него прощальный взгляд. Она ожидала увидеть на его лице выражение страха или хотя бы боли, но лицо Питера было неузнаваемо распухшим, почерневшим, лишенным какого-либо выражения...

Она твердо знала, что рано или поздно они поженятся, и в этом ни у кого, включая их родителей, не было сомнений... Похороны для нее прошли относительно безболезненно, потому что казалось, что все это происходит в кино. Больше всего в тот момент Яна искренне сожалела, что там, на зеленой лужайке у озера, они даже не попробовали заглянуть в будущее, не постарались зародить внутри ее новую жизнь. Тогда у нее осталась бы копия худощавого загорелого лица Питера, а значит, и он сам не умер бы до конца. Яне было предельно ясно: теперь ей придется отсюда уехать. Ведь нельзя же жить там, где на тебя буквально отовсюду будут смотреть эти глаза! Поэтому желание переехать в Джонстон и пойти там, например, в школу бизнеса в тот момент показалось ей более чем разумным. И еще Яна знала, что никого другого в ее жизни больше никогда не будет. Никогда!

Покойной жене Гаса Яна приходилась дальней родственницей. И хотя он по-прежнему тяжело переживал ее смерть, что-то в Яне постоянно напоминало ему о том, какой была его жена в те далекие времена, когда они оба были такими же молодыми... Года полтора назад однажды вечером все куда-то ушли, и они остались в доме одни. Яна в тот день решила лечь спать пораньше. Но, выйдя из ванной комнаты, увидела Гаса, стоящего в холле у нее на пути. Смотрел он на нее весьма странно, совсем не так, как всегда... А когда она проходила мимо него, вдруг схватил ее сильными руками, крепко прижал к себе и часто-часто задышал в копну ее густых волос... На какое-то время Яна застыла и похолодела, а затем вдруг отчетливо ощутила не только его болезненное одиночество, но и свое собственное тоже.

Она отдалась ему в своей комнате. Извержение семени во время их совокупления оказалось на удивление обильным, чего она никак не ожидала. Потом же, когда они оба обессиленно лежали на покрывале, Гас плакал, говорил с ней на языке ее родителей, который Яна неплохо понимала, хотя говорить на нем не умела, беспрестанно называл себя подлым стариком, а она в темноте ночи рассказала ему о Питере, о том, что у них было. Гас, похоже, все воспринял правильно. Затем Яна сказала ему, что они оба потеряли самое для них дорогое и что она готова выйти за него замуж, если, конечно, у него нет серьезных возражений.

Ровно две недели спустя – к ужасу всех членов семьи и нескрываемому изумлению Анны – они действительно поженились. То, что произошло с ними после свадьбы; оказалось полной неожиданностью. Во всяком случае, для Яны. Рядом с молодой женой Гас и сам заметно помолодел, даже, казалось, почти позабыл о своей горькой утрате. Ночами в постели он был просто великолепен, а днем полон жизнелюбия и здорового оптимизма. Ей с ним было и спокойно и весело. А поскольку Гас время от времени проявлял к ней признаки нежности, то и ее сердце постепенно стало оттаивать...

Впрочем, длилось это недолго. Извещение о гибели Генри сразу же все изменило. Буквально в течение нескольких дней Гас потерял всю ту жизнерадостность и энергию, которую принесла ему молодая жена. Он вообще перестал проявлять желание обладать ею и превратился в усталого пожилого человека с безвольно обвисшими плечами. Несколько раз, когда они ложились спать, Яна робко прикасалась к нему, но в ответ Гас лишь что-то неразборчиво бормотал и тяжело отворачивался от нее на другой бок. Она прибегала к помощи по меньшей мере десятка известных женщинам маленьких хитростей, чтобы вновь возбудить в нем страсть, и не только потому, что этого требовало ее молодое тело, а надеясь, что это поможет ему прийти в себя и забыть горе очередной утраты... Но, увы, после многих настойчивых попыток поняла: теперь она стала для него не столько молодой женой, сколько просто любимой дочерью. И прежних отношений между ними ей уже никогда не вернуть. Отныне ее уделом стали внутреннее напряжение и постоянная, надрывающая душу нервозность. Ей осталось только надеяться, что рано или поздно они утратят болезненную остроту и ее тело медленно, но верно адаптируется к новой бесполой жизни, когда уже ничего и никого не надо...

Сегодня вечером Гас все-таки рассказал ей все про Тину. При этом, лежа в их большой постели, он крепко прижимал ее к себе, а из его глаз медленно текли крупные слезы, одна за одной падая на ее обнаженное плечо. Вскоре такая близость их тел, хотя Яна хотела всего лишь утешить Гаса, невольно стала возбуждать ее все больше и больше, и наконец она так откровенно продемонстрировала свое неудержимое желание, что ее безошибочно понял бы даже подросток. Увы, Гас, резко от нее отодвинувшись, перевернулся на другой бок и свернулся в клубочек горя, которое он больше ни с кем не хотел делить. Вообще ни с кем! Где-то через час он все-таки заснул, а Яна... Она долго еще лежала без сна в темноте, изо всех сил стараясь думать только о чем-нибудь пустом, обыденном и банальном...

* * *

Во вторник, в семь часов вечера, магазин Гаса, как обычно, начал закрываться. Терпеливо дождавшись, когда последний покупатель – маленький мальчик с буханкой овсяного хлеба – покинет торговый зал, Уолтер запер на ключ входную дверь и подошел к кассе, чтобы помочь Бонни подсчитать дневную выручку. Рик Стассен перекладывал мясные продукты из витрины в холодильник; Довер, их новенький, вытряхивал мусор из баков в черные пластиковые мешки и один за другим выносил их на задний двор, откуда рано утром их заберет мусороуборочная машина; сам Гас сосредоточенно занимался овощами в витрине, срывая увядшие листочки и выбрасывая их вместе с подгнившими помидорами в стоящую рядом большую плетеную корзину без ручки; Яна уже подмела пол в зале и теперь стояла у оконной витрины, наклеивая на внутреннюю поверхность стекла этикетки, которые Уолтер заранее приготовил, чтобы информировать покупателей о «фирменных товарах» на завтра; только что вернувшийся из последней поездки Верн Локтер вынимал из грузовичка пустые коробки и аккуратно складывал их в кладовке. Все работали молча и сосредоточенно. А ведь когда-то это время после закрытия магазина было для всех самой приятной частью рабочего дня! Тогда вокруг звучали веселые шутки, громкий смех, открывались банки с пивом... Но в этот вторник не слышалось не только смеха и шуток, а вообще какого-либо разговора и даже звуков – лишь тихий обмен короткими репликами между Уолтером и Бонни, мокрые шлепки разбивающихся о стенки корзины испорченных помидоров, хлопанье дверцы холодильника да жужжание неоновых ламп на потолке...

В семь тридцать очередной трудовой день наконец-то закончился, и, включив в торговом зале ночной свет, все ушли на кухню, где стоял большой обеденный стол. Поскольку новый работник занял место отсутствующей Тины, то за ним, как всегда, собрались семь человек: Гас и Яна, Уолтер и Доррис, Верн, Рик и Джимми Довер. Анна никогда вместе с ними не ела. Во время ужина она медленно, тяжелыми шагами, с совершенно бесстрастным лицом ходила от плиты к столу и обратно, гремя кастрюлями и тарелками, а сама садилась за стол, когда все, поев, уходили с кухни. Пища обычно была простой, но сытной...

Яна бросила быстрый взгляд через стол. Верн Локтер только что спустился из своей комнаты в кухню. В отличие от Рика Стассена он далеко не всегда ужинал вместе со всеми, но когда приходил, то, как правило, после всех, потому что переодевание к ужину всегда занимало у него немало времени. Однако сегодня на нем почему-то была рабочая одежда, хотя свежую тенниску он все-таки надел.

– А что случилось с дорогими модными костюмами и рубашками, Верн? – ледяным тоном поинтересовалась Доррис. – Они тебе что, вдруг перестали доставлять удовольствие?

– Нет, просто решил сделать небольшую перестановку наших запасов, чтобы было удобнее комплектовать заказы, – спокойно ответил Верн и посмотрел на Яну. – Ты вроде бы чаще всех их комплектуешь, ведь так? Может, после ужина ненадолго останешься и поможешь? Ну, скажем, посоветуешь, как лучше...

Яна согласно кивнула:

– Конечно.

Покончив с ужином, как всегда, очень быстро, Гас встал, бросил скомканную салфетку на стол, пробормотал что-то неразборчивое и отправился в гостиную, чтобы провести следующие три часа тупо уставившись ничего не видящими глазами в экран телевизора.

– С чего это он сегодня вечером такой веселый? – язвительно проговорила Доррис.

– Слушай, может, хватит? – резко оборвал ее Уолтер.

– Может, хватит? Ну конечно же хватит! Его драгоценной маленькой доченьке пришлось отправиться на лечение, и все только об этом и думают. Ну а обо мне? Обо мне здесь хоть кто-нибудь подумал? Да всем здесь на меня наплевать. Никто не хочет даже вспомнить о том, что я скоро рожу ему внука или внучку!

Уолтер с шумом положил на стол вилку и коротко бросил:

– Заткнись!

– Значит, тебе тоже на меня наплевать? – Доррис с грохотом поставила свою кофейную чашку. – Так вот, знаешь, что мне от тебя нужно, мистер Мерзопакостный? Я хочу, чтобы ты сводил меня в кино. Более того, я хочу, чтобы при этом на тебе была чистая рубашка, галстук и пиджак. У меня нет ни малейшего желания показываться на людях с неряхой и хамом!

Уолтер тяжело вздохнул и снова взял в руку вилку.

– Хорошо, хорошо. Кино так кино. Все, что пожелаешь.

– Говорят, интересный фильм идет в «Центральном», – неожиданно произнесла Бонни.

Все сидящие за столом тут же к ней повернулись. Они настолько привыкли к молчанию Бонни, что были даже несколько обескуражены ее добровольным советом.

После небольшой паузы Уолтер неуверенно предложил:

– Может, хочешь пойти с нами?

– Да, с удовольствием. Если, конечно, вы оба не возражаете.

– Конечно же не возражаем, Бонни! Это было бы просто замечательно, – отозвалась Доррис с заметно большей теплотой, чем того требовала ситуация, и при этом почему-то даже слегка покраснела.

– Может, Джимми тоже хочет пойти с нами? – поинтересовалась Бонни. – Пойдешь, Джимми?

– Пойду. С удовольствием. Если, конечно, возьмете.

Верн доел печенье, закурил сигарету и сказал:

– Ну что, пошли поработаем, Яна?

– Да, пойдем.

Она первой спустилась по лестнице и прошла по узком: проходу к единственной двери магазина, которая не запиралась на ночь, потому что попасть в торговый зал можно было только через кухню дома. В самом зале, за исключением мигающего красного неонового кольца вокруг больших настенных часов, было совершенно темно, и длинные прилавки самообслуживания выглядели в его свете призраками.

Они молча прошли в кладовку. Верн пинком ноги откинул пустую коробку, стоящую у них на пути, и включил единственную лампочку, свисавшую с невысокого потолка. Но, учитывая относительно небольшие размеры кладовки, она осветила ее достаточно. Затем сказал:

– Смотри. Видишь, какая здесь теснота? Но, например, вот эти коробки с банками сока расходятся медленно. Так почему бы их не поставить друг на друга, вдоль вот этой стены? Тогда освободится место для работы и станет удобнее комплектовать заказы. Как считаешь?

– Думаю, ты прав, Верн. Так будет, разумеется, лучше.

– Хорошо, я прямо сейчас так и сделаю. А ты побудь здесь и посмотри, как это будет выглядеть.

– Давай помогу.

– Тебе это совсем не обязательно делать, Яна.

– Верн, поднимать эти коробки для меня не проблема.

Они вместе начали укладывать коробки в штабель у стены. Когда очередь дошла до последнего, самого высокого ряда, до которого Яна не могла достать, она отошла чуть в сторону и смотрела, как Верн без труда забрасывал их туда. Пока он это делал, Яна молча стояла, прислонившись к стене у лампочки, и с удовольствием наблюдала, как под облегающей теннисной рубашкой играют мышцы его спины, как ловко двигаются его молодые, сильные руки... И хотя Верн появился в доме раньше ее, ей показалось, что она его еще толком не знает. В нем чувствовалась какая-то странная отстраненность. Вроде как у Бонни, но все-таки иная. Да к тому же в последнее время поведение Бонни заметно изменилось...

– Все, закончили! Ну, так лучше? – поинтересовался Верн, оглядывая результаты их совместных усилий и стряхивая пыль с ладоней.

– Да, места стало намного больше, – охотно согласилась Яна. И, бросив взгляд на длинный ряд других коробок, загромождавших весь правый угол, спросила: – Ну а как насчет вон тех? С ними можно сделать что-нибудь подобное?

– Наверное, можно, но пока пусть постоят и так. Ведь они никому не мешают.

Верн вдруг выключил свет, и когда Яна повернулась, чтобы выйти из кладовки, то совершенно неожиданно на что-то наткнулась. До нее не сразу дошло, что он специально уперся рукой о стену, чтобы лишить ее такой возможности. Как это? Зачем?

– Что ты делаешь? – почему-то очень тихо, возможно из-за темноты, спросила она, одновременно пытаясь поднырнуть под его руку, но он тут же опустил ее ниже.

Больше всего Яну напугало, что при этом он не произносил ни слова. Она резко сбила его руку и ринулась к входной двери. Но опять не успела: он обхватил ее сзади и с силой прижал к себе. Яна понимала, что ей надо вырываться, громко закричать, позвать на помощь, и... не могла, потому что у нее вдруг обмякли ноги и совершенно пропало желание сопротивляться. Верн впился губами в ее шею, затем неторопливо, шаг за шагом оттащил ее назад в темноту кладовки, развернул лицом к себе и взял грубо, бесцеремонно.

Когда дыхание Яны стало успокаиваться, Верн включил лампочку. Она медленно села, сгорая от стыда, а он как ни в чем не бывало стоял около стены, вынув сигарету.

– Хватит, черт побери, шмыгать носом, – спокойно произнес Верн, будто ничего особенного не случилось.

И до нее вдруг дошло, что это первые его слова с тех пор, как погас свет. Слезы покатились из ее глаз еще быстрее, хотя она изо всех сил старалась их сдержать. А он смотрел на нее так, будто люто ее ненавидел, будто только что сознательно и безжалостно наказал.

– Тебе... тебе не следовало этого делать.

– Мне? Золотце, неужели ты собираешься свалить всю вину на меня одного? А по-моему, мы это сделали вместе. Разве нет, Яна? Твой старик, как я слышал, в таких вопросах довольно крут, уж не собираешься ли ты поделиться с ним своим счастьем?

– Нет, что ты! Только не это!

Она чувствовала себя отстраненно, будто совершенно случайно попала сюда из другого мира и смотрит на все со стороны. С трудом поднявшись, Яна механически отряхнула юбку, кое-как привела в порядок волосы. Верн с явным удовольствием глубоко затянулся, выпустил в воздух тонкую струю сизого дыма и почти равнодушным тоном произнес:

– Думаю, в следующий раз мы постараемся организовать все это получше.

– Нет, Верн, я не хочу этого повторять.

– Почему же? Ты же сделала это один раз. Ну и какая тебе теперь разница? Один раз, два раза, сто сорок раз... Тут важен сам факт, а не количество. К тому же, не сомневаюсь, тебе понравилось. Значит, нашу любовь надо продолжать и дальше. Сегодня было хорошо, значит, в следующий раз будет еще лучше. Кстати, я уже все продумал. Твой старик три раза в неделю по утрам ездит за провиантом на фермерский рынок. Давай увидимся где-то в половине пятого в этот четверг, договорились?

– Нет, только не там. Не в нашей комнате!

– Не так громко, черт тебя побери!.. На третий этаж ко мне ты, к сожалению, прийти не можешь. Ты не умеешь ходить беззвучно, как кошка, зато я могу, дорогая.

– Нет, нет, я не буду...

– Будешь, милочка, еще как будешь. Потому что, если начнешь ломаться, мне стоит лишь кое-кому намекнуть, как ты все время трешься об меня своими грудями и разными способами намекаешь на что-то большее, а что за этим последует – сама знаешь. И намекну я это не твоему ревнивому мужу, а Доррис. Она-то быстро найдет способ донести это до «всех заинтересованных лиц», не беспокойся.

– Ты не сделаешь этого, Верн!

– Как это не сделаю? Конечно, сделаю.

– Но почему... почему ты ведешь себя так, будто ненавидишь меня?

– Слушай, ну а почему бы мне не хотеть позаниматься с тобой любовью в четверг утром? Господи, я же самый нормальный человек, с нормальными желаниями и потребностями, а ты на редкость сладкий кусочек, золотце.

Яна, опустив голову, молча прошла мимо него. Затем услышала, как он выключил свет и тоже вышел из кладовки, а поравнявшись с ней в узком проходе, небрежно обнял ее за талию.

– Значит, в четверг утром?

Чуть кивнув в знак согласия, она опустила голову еще ниже. Ей было так стыдно, что казалось, теперь она никогда не сможет никому посмотреть в глаза.

В кухне за большим столом сидела одна Анна. Бросив на них равнодушный взгляд, она подцепила вилкой очередной кусок мяса и продолжила жевать.

Яна прошла в гостиную. На экране телевизора три молоденькие девушки в обтягивающих шортиках старательно отбивали чечетку. Глянув на окаменевшее лицо Гаса, на его руки, сжатые в кулаки и неподвижно покоившиеся на массивных коленях, она поцеловала его в щеку и отправилась спать. Поднявшись к себе наверх, приняла горячую ванну. Настолько горячую, насколько смогла выдержать. Погрузившись в дымящуюся воду, закрыла глаза и некоторое время лежала в состоянии абсолютного блаженства, забыв обо всем. Затем яростно растерла тело мохнатым полотенцем, так что кожа стала гореть...

Яна изо всех сил старалась не думать о том, что произошло, и о том, что ждет ее в четверг утром, когда Верн бесшумно, словно хищный зверь, прокрадется к их с Гасом семейной постели. Думать об этом было и страшно, и противно, но вместе с тем такие мысли, как ни странно, почему-то вызывали у нее острое чувство возбуждения и желания... Так или иначе, но, как он совершенно верно сказал, это уже случилось и теперь уже не важно, если повторится. Ведь в конечном итоге все произошло по вине Гаса, только его одного. А чего еще ему следовало ожидать? Что она перестанет быть женщиной, потому что он сам перестал быть мужчиной? Нет, это его вина. Она тут ни при чем. Природу не переделаешь. И никакой ненависти к ней у Верна нет. Грубостью он, наверное, прикрывал робость, а может, даже юношеский страх перед взрослой женщиной. И Доррис он конечно же никогда ничего не скажет. Даже не намекнет. Это просто-напросто угроза, чтобы поскорее сломить ее сопротивление, только и всего. Во всем виноват только Гас. Но им надо вести себя очень осторожно. Не терять голову, тогда их никогда не поймают. Старый Гас ее теперь не хочет, зато хочет молодой Верн. Причем очень сильно. А ее вины в этом нет.

Глава 15

В среду утром, около одиннадцати, Поль Дармонд оторвал усталый взгляд от деловых бумаг, так как в его кабинет, небрежно постучавшись и не дождавшись ответа, вошел лейтенант Энди Ровель. Он шумно подвинул стул и сел.

– Ну, как дела со спасением заблудших душ, Пастор?

– Как всегда, Энди. Не хуже, не лучше. Нормально.

– Да, похоже, времени ты зря не теряешь. А мне постоянно приходится бороться с американским правительством. Точнее, с его хреновыми чиновниками. Вот и сейчас они говорят, что будут заниматься этим делом сами, а я пытаюсь доказать им, что это мой «задний двор» и заниматься всем, что там происходит, моя прямая обязанность.

– Ты уже взял этих трех подростков?

– Да, взял. Еще в понедельник: девчонку Делани, Фитцджеральда, Деррейна. Кроме того, еще одного парня, двух девчонок и пару торговцев, обслуживавших их среднюю школу. Знаешь, на редкость забавная получается картинка. Эта троица организовала преступную группу, в которой Делани и две другие девицы занимались деньгами, а ребята сбывали «товар»...

– Ну а что там с их семьями?

Ровель пожал плечами:

– Мать Делани законченная алкашка. Родители Фитцджеральда оба работают в ночную смену, а днем, естественно, отсыпаются. Живут в тесной грязной комнатушке. У Деррейнов есть кое-какие деньги, но совершенно нет мозгов. Жена отца – мачеха Бакси. Этому, само собой разумеется, предшествовал развод. Итак, три вроде бы совсем разные семьи, но у всех одни и те же пустые стенания: нет, нет, это никак не мог сделать мой ребенок, не могла сделать моя дорогая Джинни, не мог сделать мой любимый сынок Бакси! Здесь, должно быть, произошла какая-то чудовищная ошибка, сэр. На такое мой ребенок просто не способен! Что угодно, только не это! А когда мне, наконец, все-таки удалось вбить в их тупые головы, что никакой ошибки здесь нет, все они тут же начали слезно просить сделать их драгоценным ублюдкам поблажку: вы уж там с ними полегче, сэр. Они ведь еще совсем дети. Они просто не понимали, что делали... И так все время. Как же мне это надоело! И каждый раз я вынужден объяснять им, что только задерживаю нарушителей, это моя работа. А уж делать им поблажки или нет, после того как их вылечат, – это уж решать судье. Я бросил Фитца в камеру, и всего через четыре часа он полностью раскололся. За последний месяц они с Деррейном сделали своими постоянными клиентами трех новых парней. Работали, как говорят, с колес, то есть прямо из машины Деррейна. Кроме того, я, естественно, поговорил со школьной медсестрой. У них там есть еще несколько небольших очагов наркоманов. Скоро мы их всех подчистим... Но ты, Пастор, выкрал эту девчонку Варак прямо у нас из-под носа. А мне надо получить кое-какую информацию и от нее тоже.

– Какое-то время ее здесь не будет, лейтенант.

– Ничего, я подожду.

– Не торопи события, Энди. Давай лучше сделаем так: как только девочка пойдет на поправку, я сам подробнейшим образом с ней побеседую и передам тебе всю информацию. Обещаю.

– Ладно, мы это обсудим попозже. Пастор. Собственно, сегодня я пришел поговорить не о них, а об этом новом парне Джимми Довере. Похоже, там, у старины Гаса, ему совсем не место, тебе не кажется?

– С чего это такая неожиданная забота, лейтенант?

– При чем здесь забота? Просто я не люблю, когда в одной из моих корзин собирается слишком много тухлых яиц, только и всего. Сначала бездомная бродяжка, потом два бывших уголовника, а теперь еще и юная наркоманка. Не слишком ли много для одной семьи? Лично мне это совсем не нравится. Теперь только и жди беды. А больше всех мне не по душе этот хлыщ Локтер. Какой-то он скользкий. А если Локтер уже готовит какую-нибудь гадость, то поселить там нового паренька, только что освободившегося из колонии, все равно что дать ему помощника.

– Нет, даже если ты прав насчет Локтера, я уверен, До-вер с ним не пойдет.

– Господи, ну как же ты меня иногда утомляешь, Пастор! Неужели до сих пор не понял, что гниль есть гниль, как бы ты ее ни...

– Знаешь, Энди, ты меня утомляешь гораздо больше. И не иногда, а все время. Тебе что, так не терпится поскорее прижать Локтера? Что ж, давай прижимай... Если честно, то из всех моих подопечных он действительно внушает наибольшие опасения. Локтер из них самый скрытный. И я не могу сказать, что мне удалось достаточно хорошо его узнать. Поскольку он сам не очень-то стремился мне в этом помочь.

– Боже ты мой праведный! Услышать такое, да еще от кого? От самого мистера Пастора! Невероятно, просто невероятно!

– Зато за Джимми Довера я смело могу поручиться, – не обращая внимания на саркастический тон лейтенанта, продолжил Поль. – С ним все будет в полном порядке, не сомневаюсь.

– Если, конечно, ему вдруг не подвернется под руку что-нибудь слишком заманчивое. Ты это имеешь в виду?

– А знаешь, Энди, рано или поздно обязательно случится то, что убедит тебя перейти на мою сторону. Я уверен.

– Слушай, Пастор, ты уж лучше лечи свои «больные зубки», а меня оставь в покое. К чему зря тратить силы и время? У тебя своих собственных проблем хоть отбавляй... Только все-таки лучше послушай меня и как можно быстрее пристрой Довера в какое-нибудь другое место.

– Нет, Энди, пусть все идет, как идет. Во всяком случае, пока... А там посмотрим.

Лейтенант Ровель тяжело вздохнул, с театральной преувеличенностью изобразил жест безнадежного отчаяния и молча вышел из кабинета.

Поль попытался вернуться к прерванной работе, но никак не мог сосредоточиться. Ему казалось, будто Бонни стоит прямо за его спиной, чуть ли не дотрагиваясь до его плеча, а ему стоит всего лишь повернуться на обшарпанном скрипучем стуле, чтобы заглянуть в ее прекрасные светло-серые глаза, обхватить ее упругую, мягкую талию, почувствовать свежий, чистый запах милого, такого желанного тела...

Он четко помнил тот момент, когда это произошло. Все случилось там, на залитой солнцем веранде, под тихие звуки журчащего ручейка, когда она подняла на него глаза и чуть склонила головку, внимательно его слушая. Именно в этот миг она перестала быть вдовой Генри Варака, которой он хотел помочь, и стала для него самой желанной женщиной на всем белом свете.

Воспоминания о том, как он тогда с ней разговаривал, какие напыщенные, полные якобы глубокого смысла и доброжелательности слова вылетали из его рта, страх перед тем, что она могла подумать о нем, снова и снова заставляли его краснеть.

Поль решительно встал из-за стола, сделал широкий шаг к пыльному окну и посмотрел сначала на пустынную июньскую улицу, а затем на забросанную обертками и бумажками зеленую лужайку перед зданием суда.

Как-то раз Бетти ему сказала:

– Поль, у тебя просто дар страдать по любому поводу. Ты по меньшей мере половину своего времени проводишь в мучительных раздумьях о том, как тебе надо было бы поступить, а чего не стоило делать, когда все уже давным-давно кончилось и ничего нельзя изменить.

"Да, Бетти, ты всегда меня хорошо понимала и, не сомневаюсь, вполне могла бы объяснить мне, что и, главное, почему это со мной происходит. Ведь такое не должно было повториться! Ты, и только ты должна была остаться у меня одной-единственной на всю жизнь. Но вот, сам не знаю почему, случилось так, что теперь мне нужна она. Я все время вспоминаю, как Бонни там, у валунов, выплевывала в меня жестокие, обидные, разящие слова и кричала, что если мне так хочется, то я могу взять ее прямо тут же. Она сама себя больно ранила, но чувства гордости не потеряла. И не примет от меня никакой жалости. Если Бонни поймет мой интерес к ней как благотворительность, то сразу же начнет меня презирать. И тут же наглухо для меня закроется. Навсегда!.. Да, ее использовали многие мужчины, я знаю. Сама мысль об этом иногда вызывает у меня острые приступы ненависти и отвращения, но я стараюсь сдерживать эмоции, стараюсь убедить себя, что они использовали не Бонни, а только ее бренное тело, отдавая которое она сама себя наказывала за некий первородный грех. Не знаю как, но мне обязательно надо найти возможность доказать ей, что мною руководит все, что угодно, только не жалость, не банальная мужская похоть и не романтическая влюбленность, характерная разве что для юноши в пубертатном периоде. Нет, мною управляет неукротимое влечение к женщине, без которой я уже просто не могу жить. Без ее души, разума, тела... Уверен, ты поймешь меня, Бетти. Поймешь и простишь, потому что в свое время именно так я хотел и тебя. Наверное, я просто не способен жить один...

В последнее время я с отвращением ощущаю, что с какой-то фатальной неизбежностью продвигаюсь все ближе и ближе к грани возрастного занудства и мелочного расчета. Хватит! Пора просыпаться и возвращаться к нормальной жизни. Так ведь, Бетти?"

Стоя у запыленного окна с видом на зеленую загрязненную лужайку, Поль знал, что если вдруг последует велению своего невольного инстинкта, то... Он слегка пожал плечами и, усмехнувшись, вернулся к письменному столу, немного посидел, стараясь сосредоточиться, затем набрал номер Фольца и поинтересовался, как идут дела у Тины.

– У нее довольно серьезные проблемы с нервной системой, Поль. И, кроме того, обычное в таких случаях истощение. Мы вводим и будем продолжать вводить ей глюкозу до тех пор, пока ее желудок не начнет удерживать пищу. В общем, делаем все возможное.

– А каково ее эмоциональное состояние?

– В общем-то весьма типичное: замкнутость, угрюмость, внутреннее сопротивление, ничем не обоснованные вспышки ярости, ну и тому подобное... Да, кстати, Поль, вчера из лаборатории поступили материалы ее анализов. Так вот, могу тебя обрадовать, дружище. За исключением наркотической зависимости и сильного физического истощения, все остальное, похоже, в полном порядке.

– Еще совсем недавно она была очень счастливым ребенком, доктор.

– Увы, боюсь, какое-то время ей придется побыть очень несчастным ребенком, Поль. Особенно когда ее начнут мучить неизбежные в таких случаях угрызения совести. Значит, после того, как она выйдет отсюда и вернется домой, кому-то придется не спускать с нее глаз. Пока все не придет в полную норму.

– Думаю, с этим проблем не будет. Есть тут у меня кое-кто на примете. Уверен, не подведет.

– Прекрасно, Поль, прекрасно. Знаешь, честно говоря, ненавижу узнавать, что мои пациенты снова стали наркоманами. Дело в том, Поль, что если им по тем или иным причинам не помогает первый курс лечения, то можно распроститься с надеждой, что помогут последующие.

– Хорошо. Дай мне, пожалуйста, знать, когда она будет готова принять первого посетителя, ладно?

– Да, конечно, Поль. Само собой разумеется.

Какое-то время Дармонд еще посидел, не снимая руку с лежавшей на рычаге телефонной трубки, затем решительно встал и отправился в ближайший ресторан обедать. Один.

Глава 16

Была среда, когда Бонни начала постепенно оценивать тех, кто окружал ее, не по их отношению к ней, а на какой-то другой основе. После того самого обеда с Полем Дармондом в загородном кафе она провела немало мучительных часов, вспоминая его слова, снова и снова повторяя их, пытаясь найти ответ. Но не какой-нибудь ответ, а тот самый единственно правильный ответ...

Занятость исключительно собой долгое время действительно служила ей удобным защитным средством, при помощи которого можно было в любое время нырнуть в глубь самой себя и, лишь осторожно выглядывая оттуда через узенькую щелку, смотреть на окружающий мир. Словно забившееся в глубокую норку животное.

Поль грубо вырвал ее из этого защитного укрытия, оголив нервные окончания, и теперь ей отчаянно не хватало той самой спасительной норки. Чертов Поль Дармонд лишил ее и возможности вернуться туда, хотя его об этом никто не просил!

Она будто заново училась жить после многих столетий, проведенных в мрачной пещере, а теперь, когда вышла на белый свет или, точнее, когда ее заставили выйти, чувствовала себя совершенно голой среди тех, кого прежде видела из своего укрытия в другом измерении.

В ту среду утром Бонни, стоя в ванной и тщательно вытирая полотенцем пальцы ног, вдруг остановилась и внимательно, совсем по-новому посмотрела на свою элегантную стопу цвета слоновой кости. Потом медленно осмотрела себя в висящем на стене зеркале. Странно, вообще-то ее тело должно было бы сохранить следы тех проклятых лет беспутной жизни и страданий, но оно почему-то этого не сделало. Более того, сейчас ее твердое, чуть ли не девственное тело выглядело почти как откровенная насмешка над справедливостью, как дар природы, с презрением брошенный его владелице. Бонни вспомнила блеск желания в глазах Поля, тепло его ладони, когда он провел ею по ее щеке... Она быстро надела на себя халат и туго затянула поясок вокруг тела, которое вдруг как бы ощутило себя снова живым и ждущим его новых прикосновений.

Когда Бонни вошла на кухню, там за большим столом сидела одна Яна. Анна бесстрастно кивнула ей и так же молча разбила в шипящую сковородку еще два яйца.

– Доброе утро, – сказала Бонни, садясь за стол. – Сегодня прекрасный день, правда?

Яна, похоже, только после этих слов начала постепенно осознавать, что она за столом уже не одна. Чуть нахмурившись, Яна как-то тупо посмотрела на Бонни и, наконец, улыбнулась. Казалось, она только что вернулась из каких-то далеких мест, пребывание в которых не принесло ей ни малейшего удовольствия.

– Что-нибудь не так? – спросила Бонни.

От этого простого, невинного вопроса лицо Яны, как ни странно, вдруг залила густая краска смущения.

– Нет, нет, почему же не так? Все в полном порядке, – с неожиданной настойчивостью в голосе ответила она.

Анна со стуком поставила перед Бонни стакан для сока и тарелку для завтрака. В кухню торопливо вошел Джимми Довер:

– Простите, я вроде немного опоздал.

– Ничего страшного. Уолтер откроет магазин не раньше чем минут через десять, – успокоила его Бонни. А затем снова повернулась к Яне: – Мы что, сегодня последние?

Лицо Яны, непонятно почему, снова вспыхнуло.

– Нет, Верн и Доррис тоже еще не завтракали.

Ее слова озадачили Бонни. С чего бы это ей упоминать Доррис, которая, как всем известно, раньше десяти никогда не встает? Эта мысль не покидала ее во время завтрака. Ведь, несмотря на внутреннюю занятость собой, и только собой, Бонни все-таки хотя и как-то отдаленно, но отмечала, что последние месяцы, после того как Гас полностью погрузился в горечь утраты любимого сына, Яна вела себя несколько странно. Неудовлетворенность и какая-то непонятная нервозность буквально не сходили с ее лица. Но сегодня... Вспыхивающие по любому поводу щеки, выражение полнейшего удовлетворения...

Когда на кухне появился Верн Локтер со своей обычной, будто приклеенной к лицу механической улыбкой и выражением полнейшей уверенности в себе, Бонни снова отметила, что Яна тут же заметно покраснела и изо всех сил старается не смотреть в его сторону. Заметив это, Бонни перенесла внимание на Верна и вдруг подумала, что он на редкость холодный, хотя и очень красивый молодой человек, от которого исходят не совсем ясные, но вполне ощутимые волны угрозы. Скользкий молодой человек, дородная молодая женщина в расцвете зрелости и довольно пожилой человек, из-за смерти любимого сына потерявший интерес к жизни... Создавшаяся ситуация показалась ей настолько банальной, что ее не хотелось признавать. И тем не менее...

«Меня это совершенно не касается, это совсем не мое дело, – несколько раз подряд повторила она себе. – Их маленькая опасная игра не имеет ко мне никакого отношения». И, говоря это, чуть ли не физически почувствовала совсем рядом присутствие Поля Дармонда. Ни один человек не может быть островом, который сам по себе. Так, кажется, говорил великий Хемингуэй? Бонни, конечно, могла сказать себе: в обмен на то, что Вараки взяли ее к себе, она честно отдает им свой труд. Но тут подумала, что единственной валютой в обмен на душевную теплоту, наверное, может быть только точно такая же ее душевная теплота. Вот ведь в чем весь смысл жизни.

Бонни внимательно понаблюдала за тем, как Яна встала, отнесла и поставила свою пустую тарелку на стойку буфета, как, чуть поколебавшись, взяла с плиты большой кофейник, вернулась и начала наполнять кружку Верна, сидевшего в полном одиночестве на дальней стороне большого стола, как в его чуть прищурившихся и поднятых на нее глазах промелькнул какой-то странный блеск, как его правое плечо чуть дрогнуло, а все ее тело буквально завибрировало. Струйка черного кофе все текла и текла уже через край кружки, проливаясь на блюдце... Затем Яна, очнувшись, отнесла кофейник назад на плиту. Видимо заметив, что Бонни проявляет к ним интерес, Верн Локтер высоко поднял одну бровь и невозмутимо посмотрел ей прямо в глаза. В них она прочла насмешливое недоумение и безусловный триумф одновременно. Это было выражение откровенного мужского шовинизма, абсолютного превосходства, которое Бонни слишком часто видела раньше.

Глядя на эту разыгрывающуюся перед ее взором немую сцену, она уже знала – ей надо поговорить с Яной. Поговорить обязательно и как можно быстрее! И хотя разговор, скорее всего, будет нелегким, неудобным и, возможно, даже глупым, ни к чему, кроме обид, не ведущим, он все равно должен состояться. В любом случае. Это ее долг. Святой долг. Ибо то, что происходит сейчас, может привести только к дикой вспышке насилия. Чего-чего, а насилия этот дом пережил уже более чем достаточно...

Понимая, что раньше вечера поговорить им все равно не удастся, Бонни, как только открылся магазин, села за кассу, достала из железного ящика под прилавком специальную брезентовую сумку с мелкими купюрами и монетами для сдачи и, пересчитав, разложила их по соответствующим делениям выдвижного ящичка кассового аппарата.

Старый Гас выполнял свою обычную дневную работу совсем как сомнамбула. Рик Стассен, как всегда ловко и красиво орудуя острым тесаком, разделял на части мясные туши. Уолтер работал в ледяном молчании. Ближе к полудню им нанесла визит Доррис, чтобы взять пачку сигарет. Глядя на нее, можно было подумать, что она принцесса королевских кровей, вынужденная спуститься в магазин только для того, чтобы пожаловаться управляющему на плохое обслуживание. То, с какой неприкрытой яростью, не говоря уж о трясущихся губах, Уолтер посмотрел на свою жену, привело Бонни в смятение. С чего бы это? Нет, нет, определенно тут что-то не так. Похоже, надо будет повнимательнее понаблюдать и за ними...

Все-таки странно было вот так, не успев толком выйти из затянувшегося транса самосозерцания, отчетливо увидеть в действии окружающие ее силы зла и насилия. Сначала Тина, затем Яна, теперь, возможно, Уолтер.

Обычно наличные деньги от одного из оптовых магазинов, с которыми они имели дело, им доставлял сутулый, тощий человек с безвольным ртом. Как правило, он приезжал не позже двух часов дня.

– Ты сама отдашь мне тридцать два доллара сдачи, Рыжуня? – спросил он у Бонни. – Или нам лучше позвать Уолтера?

Подошедший к ним Уолтер взял у него стодолларовый банкнот, просмотрел его на свет, встал за кассовый аппарат, пробил на нем: «К оплате: 32.12», затем взял деньги из ящичка и передал их сутулому рассыльному. А когда тот, попрощавшись, ушел, повернулся к Бонни:

– Ты уже обедала?

– Нет, пока не получилось.

– Я сейчас сниму Яну с телефонных заказов, чтобы она тебя подменила, а ты пойди перекуси.

Снова Бонни приступила к работе в два тридцать. Во время относительного затишья она проверила скопившуюся наличность, обнаружила лишних пятьдесят долларов, оприходовала их как оплату – что в общем-то приблизительно совпадало с суммой пробитых чеков – и практически не вспоминала о них до тех пор, пока один из посетителей не оплатил мелкую покупку довольно редкой двухдолларовой купюрой. Не желая оставлять эту купюру в ящичке для обычных разменных купюр, чтобы ее по ошибке не выплатили в виде сдачи как пяти– или даже десятидолларовую, она положила редкую купюру в ящичек с уже оприходованными «полученными суммами»... Но чем дольше Бонни сидела за кассой, тем больше ей почему-то не давал покоя этот ящичек. Поэтому, как только представилась возможность и у кассы никого не было, она решила заглянуть в него еще раз. Двухдолларовая бумажка лежала там по-прежнему, а вот оприходованного чека на тридцать два доллара не было. Вместо него лежал чек на восемьдесят два доллара. Написанная карандашом тройка была довольно ловко переделана на восьмерку, а вся сумма стояла напротив покупки, стоящей вообще не дороже десяти долларов. Случайным взглядом эту подделку было не определить, но, если посмотреть повнимательнее, да еще профессиональным взглядом кассира, сразу было видно, что новая сумма писалась явно более мягким грифелем, чем первоначальная. Бонни долго рассматривала подделанный чек, затем глянула в другой конец торгового зала. Там у ряда полок с товарами стоял Уолтер с огрызком красного карандаша во рту и... и внимательно смотрел на нее. Бонни вернула чек на прежнее место в ящичке и медленно, как будто ничего не случилось, отвернулась. В конце рабочего дня баланс полностью сойдется. Только что оприходованные ею пятьдесят покроют «полученные» пятьдесят, и все будет в полном порядке. Вроде бы в полном порядке!

Новый и совершенно неожиданный поворот событий заставил Бонни изменить свое мнение об Уолтере. Если раньше он казался ей робким, кротким мужчиной, находящимся под каблуком сварливой жены, добросовестно выполняющим тупую работу не только для того, чтобы помочь родному отцу, но и чтобы хоть как-то скрасить свою тоскливую жизнь, то теперь она увидела его другим. Крал у семьи именно он, больше некому. Ни Яна, ни Гас не могли этого делать по определению – не воровать же им у себя самих! Рик Стассен к кассовому аппарату никогда не прикасался. Теоретически, конечно, это мог сделать Джимми, их новый паренек, но он ни на минуту не оставался в магазине один. В торговом зале все время кто-нибудь присутствовал. Кроме того, ему пока еще не был хорошо известен распорядок работы магазина. А Верн Локтер занимался доставками где-то в городе. Остается только Уолтер. И вполне возможно, поступил он так далеко не в первый раз.

Ей также были ясны и последствия. Если воровство раскроется, подозрения падут на нее, Верна и Джимми Довера. Но прежде всего именно на нее. Ведь за кассой сидит не кто-нибудь, а именно она! Бонни стало страшно. И был только один человек, к которому можно было обратиться за помощью, причем как можно скорее. Поль Дармонд – вот кто точно знает, что и как ей надо делать, но... Она вдруг вспомнила о старом Гасе: один сын – мертв, второй – вор, дочь – наркоманка, жена – изменщица... Выдержит ли он все это? Осознав, что сейчас она думает совсем не о себе, как делала прежде практически всю свою сознательную жизнь, а о других, по большому счету совершенно посторонних для нее людях, Бонни неожиданно ощутила прилив гордости за то, что она оказалась на это способна. Гордости и... чувства искренней благодарности... Полю Дармонду.

Когда рабочий день наконец закончился, выручка была подсчитана, магазин закрыт и все, поужинав, начали расходиться, она остановила Яну на лестничной площадке:

– Яна, подожди. Слушай, не могла бы ты прямо сейчас подняться ко мне в комнату? Всего на минуту-другую, не больше.

Яна с нескрываемым удивлением посмотрела на нее:

– Зачем? С чего это тебе вдруг приспичило? Прежде всего, мне в любом случае надо немедленно скинуть с себя эти чертовы туфли. Жмут, сил нет.

– Мне надо срочно поговорить с тобой наедине. Поверь, это очень важно.

– Ну ладно. Минут через пять буду.

Бонни поднялась в свою комнату, сняла брюки, повесила их в гардероб, переоделась в толстую шерстяную юбку. Пластинку ставить на проигрыватель не стала. Вместо этого села на краешек кровати, взяла в руки первый попавшийся журнал и стала ждать... Вскоре, негромко постучав, вошла Яна и плотно закрыла за собой дверь. Затем подошла к стулу рядом с постелью и села, широко расставив крепкие ноги в разношенных комнатных шлепанцах.

– Ну, и о чем таком очень важном ты хочешь поговорить, Бонни?

Ожидая ее, Бонни размышляла, как лучше начать этот трудный разговор, но ничего не придумала.

– Сигареты вон там, на тумбочке рядом с тобой, – проговорила она.

– Спасибо, может, чуть попозже.

– Скажи, Яна, ты...

– Я – что? В чем, собственно, дело? Что тебе от меня нужно?

– Скажи, ты спишь с Верном?

В комнате повисла напряженная тишина. Все вокруг будто замерло. Глаза Яны чудовищно расширились, рука непроизвольно метнулась к горлу. Будто кто-то собирался ее задушить. Она медленно повернулась, словно слепая, нащупала на тумбочке пачку сигарет, дергаными движениями вытащила одну, трясущимися пальцами ее прикурила.

– С чего это ты вдруг взяла?

– Видела, как вы за завтраком друг на друга смотрели. И как ты по поводу и без повода краснела. И как он до тебя дотронулся, когда думал, что этого никто не видит. И как ты пролила кофе, наполняя его кружку. И как ты, непонятно почему, сейчас растерялась... Меня ведь не проведешь, Яна. В прошлой жизни я повидала этого столько, сколько тебе и не снилось. Если бы ты знала об этом хоть немного из того, что знаю я, то ближе чем за версту к этому Локтеру никогда и не подошла бы, уж поверь мне.

В глазах Яны засверкали искорки гнева.

– Ну а тебе-то какое до этого дело?

– Я живу здесь. И я законная жена его сына!

– И все равно тебе до этого нет никакого дела. Тебя это совершенно не касается!.. А ты знаешь, каково это – лежать в постели долгими, кажущимися бесконечными ночами со стариком, уставшим от жизни, ко всему равнодушным? Он не хочет до меня даже дотрагиваться! Ты можешь себе такое представить?

Бонни чуть наклонилась вперед:

– Ты даже не представляешь, какую глупость делаешь!

– Плевать мне на все это, плевать! Верн молод, красив, мне нравится смотреть, как он двигается, ходит... Такой сильный, гибкий, уверенный в себе... Настоящий мужчина...

– Он не мужчина, Яна, он – змей, полный смертельного яда... И где? Прямо здесь, под крышей твоего мужа! Причем с человеком, которого он приютил, когда тому было плохо. Это ведь подлость, Яна, страшная подлость!

– Это мое, и только мое дело, Бонни.

– И мое тоже!

– Не вижу, с чего бы это оно вдруг стало твоим. Просто ты любишь совать свой длинный нос куда не надо. Что ты сама-то можешь?

– Отличать добро от зла.

– Господи, да откуда тебе знать, что правильно, а что неправильно? Мы все о тебе знаем! Да и кто ты такая, чтобы указывать мне, что мне надо делать, а чего не надо? Да, похоже, наглости тебе не занимать. Слушай, а может, ты сама его хочешь? Может, в этом все дело?

– Этого молодого человека, Яна, лично я не подпустила бы к себе и за версту.

– Считаешь, он тебе не пара?

– Может, и считаю.

– Это бродяжке-то вроде тебя? Интересно, кто тут кому дурит голову?

Бонни опустила взгляд на свой крепко сжатый кулачок. Потом услышала какой-то сдавленный звук, исподлобья глянула на Яну и увидела, что та вдруг перегнулась в пояснице, ткнулась головой в колени и замотала головой. Бонни подошла к ней, положила руку на ее плечо.

– Прости, я не хотела этого говорить, – прошептала Яна.

– Ладно, проехали. Сейчас самое главное, как теперь быть с Верном. Скажи, у вас это уже давно?

– Нет.

– Сколько?

– Всего... со вчерашнего вечера... Сразу же после ужина... В кладовке, прямо на полу... Всего один раз.

– Кто из вас начал? Он?

– Я... я не могу говорить, глядя на тебя. Мне стыдно. Он вдруг обнял меня. Я совсем не ожидала, что он так сделает... Но почему-то не могла сопротивляться, закричать, позвать на помощь. Потому что... потому что, как только он меня обнял, я сама его захотела. Это ужасно, я знаю, но ничего не могу с собой поделать! И так будет каждый раз, когда он снова меня захочет. Я не могу, просто не могу не думать о нем. Он как бы стал моим господином, которому нет и не может быть отказа. Ты понимаешь, что я имею в виду, Бонни?

– Да, дорогая, понимаю.

Яна подняла залитое слезами лицо:

– Но коли я не в состоянии его остановить, значит, надо продолжать это делать и притворяться, будто все в порядке.

Если один раз такое уже случилось, то почему не может повторяться?

– Это он тебе так сказал?

– Да... После того, как все произошло.

– Только не вздумай делать это с ним еще раз. Ни в коем случае!

– Знаю, но я хочу делать это с ним еще и еще... Он, конечно, совсем не добрый. Наверное, даже ненавидит меня. Только это лучше, чем ничего.

– Тебе нужна помощь, Яна?

– Наверное, да, Бонни.

– Его отсюда надо убрать. И чем скорее, тем лучше. Думаю, я знаю, как это сделать. И мне известно, кто это может устроить.

– Но... мне совсем не хочется, чтобы его убрали отсюда.

– Для тебя это самый лучший выход, Яна.

– Ну... пожалуй, да.

– Ведь если твой муж узнает, может произойти действительно что-то ужасное. Догадываешься что?

– Да. Он убьет нас обоих.

– Между прочим, Верн в этом тоже не сомневается. Он ведь знает Гаса хорошо и все-таки пошел на такой риск. Интересно, почему? Может, сошел с ума? Да нет, Яна, он не из таких. Скорее это часть какого-то мерзкого плана. Вот только какого?.. Слушай, тебе надо постараться, очень сильно постараться не допустить, чтобы он сделал с тобой то же самое до того, как я устрою все, что нам надо, договорились?

– Бонни, я попытаюсь, конечно, но...

– Яна, я прекрасно понимаю, насколько ты по-женски иногда можешь быть... уязвима. Скажи, тебе известно, где живет Поль Дармонд?

– Ты что, собираешься ему рассказать?

– Яна, пожалуйста, успокойся.

– Но я не хочу, чтобы об этом знали посторонние. Мне стыдно. Хватит того, что ты посвящена.

– Когда все делается правильно, нечего стыдиться. Тебе хочется, чтобы об этом узнал весь мир! Обычно прячут от всех только очень плохие вещи.

– Значит... значит, теперь, раз ты так решила, тебя уже не остановить?

– Нет, Яна, боюсь, не остановить.

– А знаешь, Бонни, ты ведешь себя как-то не так, как раньше.

– Я и ощущаю себя совсем не так, как раньше. Но это долгая история, Яна. Как-нибудь потом расскажу тебе. Но не сейчас. Сейчас у нас более важное дело.

Яна сообщила ей, как найти квартиру Поля Дармонда. Оказалось, это довольно близко от их дома – в шести кварталах... Затем Бонни проводила ее до двери своей комнаты и чисто импульсивно поцеловала в щеку.

– Ну как, тебе уже лучше, Яна?

– Пока не знаю.

– Постарайся близко к нему не подходить. Держись от него как можно дальше. Так тебе будет легче.

Ничего не ответив, Яна торопливо зашаркала по ступеням лестницы – сгорбленные плечи, опущенная голова, тяжелая походка... Как будто из ее крепкого деревенского тела ушла большая часть молодой жизни.

Глава 17

Было уже почти девять часов вечера, когда Бонни торопливо шла по темной улице к дому, где жил Поль Дармонд. Здесь пешеходные тротуары с искривленными плитами были заметно уже, чем в центре города, а в некоторых местах вечерами даже небезопасны. Это был район небольших двухэтажных домиков типа городских коттеджей на две семьи, через освещенные окна которых можно было видеть мужчин, читающих после ужина газеты, детей, делающих домашние задания, сидя за большими кухонными столами...

Осталось пройти два квартала. Впереди уже виднелись белые неоновые огни угловой аптеки и расположенной прямо за ней бензозаправочной станции. Бонни прошла «светлую» зону и снова оказалась в темноте, когда чуть позади нее появилась машина. Она медленно ехала прямо за ней и освещала ее яркими фарами так, что создавалось впечатление, будто она идет не по асфальту, а по световой дорожке. Потом машина поравнялась с ней и остановилась.

– Мне казалось, я настоятельно рекомендовал тебе не показываться вечерами на моих улицах, Бонни, разве нет? – слегка высунувшись из окна автомобиля, спросил Ровель. Тон у лейтенанта был издевательский, и его все боялись больше, чем гневного крика.

Бонни автоматически сделала еще два шага, затем остановилась и повернулась к машине, закрыв ладонью глаза от слепящих фар.

– Подойди-ка сюда, Бонни.

Чуть поколебавшись, она сделала несколько шагов по направлению к машине. В ожидании чего-то страшного, что неизбежно сулила встреча с этим чудовищем, внутри ее все похолодело.

– Ну, как жизнь, Бонни? Прекрасна, как сказка? Небось уже успела пропустить несколько стаканчиков?

– Нет.

– Что ты здесь делаешь? Ищешь приключений?

– Нет.

– Значит, пришла сюда все по тому же известному делу?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Ну, с чего это вдруг ты вздумала изображать из себя эдакого невинного ребенка? Давай-ка лучше попроще и почестнее... Так, что ты задумала на этот раз?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– О, говоришь совсем как взрослая леди. Интересно, откуда это у тебя?.. Ну и куда это мы направляемся? Да еще в такой поздний час...

Она с огромным трудом удержалась от слов, которые ему так хотелось от нее услышать и на которые он ее провоцировал.

– Я иду к Полю Дармонду, лейтенант. Мне надо с ним срочно поговорить.

– Ну не мило ли? Ей, видите ли, надо срочно поговорить с нашим Пастором... Дай-ка мне твою сумочку, детка.

– Зачем?

– Давай ее сюда, да побыстрее. Пока еще я делаю все по-хорошему. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я передумал?

Не дожидаясь возможных последствий, Бонни послушно протянула ему сумочку... До нее донесся слабый металлический щелчок открываемой застежки, затем, через минуту, снова закрываемой. Левая передняя дверца машины открылась.

– Теперь подойди сюда.

Она сделала еще два нерешительных шага вперед и остановилась. Инстинктивно закрыв глаза, как будто боялась увидеть что-то очень страшное. Опытные руки Ровеля со знанием дела ощупали ее всю, от плеч до щиколоток.

– Там, на побережье, тебя когда-нибудь брали с ножом?

– Почему бы вам не спросить у них самих?

– Я спрашиваю тебя, золотце.

– Нет.

Он небрежно выбросил ей сумочку. Бонни подняла ее и быстро сделала шаг назад, намереваясь как можно быстрее отсюда уйти.

– Разве я разрешил тебе идти?

– Нет, не разрешали.

– Подойди сюда.

Она снова приблизилась к машине. Остановилась. Секунд десять – пятнадцать напряженно, не зная, чего ожидать дальше, слушала мягкое урчание мотора и едва различимое дыхание лейтенанта.

– А вот теперь, детка, ты на самом деле можешь идти. Только не забывай моих слов. Ни одного. Я ведь всегда рядом.

Бонни, стараясь не смотреть на Ровеля, не произнесла ни слова, повернулась и на ватных, неуверенных ногах пошла вперед. «Господи, слава тебе господи!» – бормотала она про себя. Затем, вспомнив, о чем ее предупреждал Поль, остановилась у уличного фонаря, непослушными ледяными пальцами открыла сумочку и внимательно проверила ее содержимое... Нет, в ней ничего не изменилось: ничего не пропало и ничего такого не появилось.

В этой части района массивные дома стояли совсем близко от внутренней кромки тротуара. Бонни знала, что Поль жил именно в этом квартале, но из-за темноты не могла рассмотреть номера домов... Но вот на первом этаже одного из них она вдруг увидела старомодное окно эркера с желтоватыми кружевными занавесками, а за ними... его. Он стоял посреди комнаты, в белой рубашке с короткими рукавами. Она быстро поднялась по ступенькам крыльца, вошла внутрь и постучала в первую дверь на левой стороне. Поль открыл почти сразу же.

– Бонни!

– Поль, я... я...

Ее зубы застучали. Он мягко втянул ее в комнату и закрыл дверь, протянув руку над ее плечом, после чего той же рукой прижал к своей груди. Какое-то время она так и стояла, чувствуя его острый подбородок у виска и... продолжая дрожать.

Когда дрожь унялась, Поль отпустил ее, тогда она наконец посмотрела на него, попробовала улыбнуться и произнесла:

– Прости.

– Что случилось, Бонни?

– Меня на улице остановил Ровель. Совсем рядом с твоим домом.

– Но зачем же тебе надо было идти пешком? Да еще в такое время... Ведь могла бы просто позвонить или, допустим, вызвать такси.

– Я не хотела, чтобы хоть кто-нибудь из них знал, куда я пошла. Поэтому постаралась уйти незаметно.

– Чтобы Ровель... Вот черт! Да, Бонни, если не повезет, так уж не повезет...

– Наверное, это расплата за мои грехи. Так и должно быть.

– Господи, да что же это со мной? Совсем потерял голову. Садись, садись, пожалуйста. Хочешь что-нибудь выпить?

– Нет, Поль, спасибо.

Она села на кушетку и обвела глазами комнату. Типичная временная обитель одинокого мужчины. Книги, одна большая фотография какой-то девушки и больше ничего.

– Это твоя жена, Поль?

Он бросил быстрый взгляд на портрет.

– Эта фотография ей не нравилась. Как вообще все собственные снимки. Эту я заставил ее сделать чуть ли не силой.

– Она была очень милой.

Увидев, что Бонни вынула из сумочки пачку сигарет, он подошел к ней с зажженной зажигалкой:

– О чем ты хотела со мной поговорить?

– Однажды ты... дал мне полезный совет. Но чтобы он окончательно дошел до меня, потребовалось время. Знаешь, трудно все-таки долго-долго заниматься только самой собой, а потом вот так сразу понять, что тобой руководят исключительно жалость к себе и чувство вины. Когда же я, наконец, огляделась вокруг, то ощущение оказалось далеко не лучшим. Может, даже просто ужасным. Особенно когда увидела то, чего совсем не замечала раньше. Когда жила вроде как зомби.

Поль сел на стул напротив нее, поставил локти на колени и чуть наклонился вперед.

– Значит, ты что-то заметила, о чем, по-твоему, мне обязательно надо знать тоже? – спокойно, не выражая никакого удивления и не повышая голоса, спросил он.

– Да, Поль, обязательно. Две вещи. Одну из них я заметила, потому что начала смотреть вокруг себя. Вторая попалась мне на глаза случайно, но это ничего не меняет. Обе страшные.

– И в одной из них замешан Верн Локтер?

– Да, конечно, замешан. Он... он совратил Яну.

– Ничего себе! – От удивления Поль даже присвистнул. – Это твоя догадка или...

– Или. Я заставила ее признаться в этом. Яна слишком молода для Гаса. И естественно, очень одинока, уязвима и... ей хочется мужской ласки. Думаю, она не очень-то ему и сопротивлялась. Ну а сейчас Яна бунтует, старается всячески оправдать свой поступок, потому что в глубине души твердо знает: никакие сожаления или решение прекратить это ничего хорошего ей все равно не принесут. Если он захочет ее снова, сделать это будет ему так же легко, как, скажем, включить свет в своей комнате... Яна единственная, кто знает, что я пошла к тебе именно для того, чтобы рассказать об этом и попросить помощи. Собственно, она-то и дала мне твой адрес. Яна согласна с тем, что наилучшим выходом для всех было бы как можно скорее перевести Верна куда-нибудь в другое место. Ты ведь сможешь это устроить, Поль?

– Честно говоря, не знаю... Он уже полностью освобожден и вышел из-под моей власти.

– Поль, у Гаса очень ранимое самолюбие и чувство гордости. Боюсь, в гневе он способен на самое страшное.

– Знаю, Бонни... Да, ситуация, мягко говоря, не из простых. Хотя мне не совсем понятно, с чего бы это Верну идти на такой риск. Он ведь совсем не из таких. Намного умнее.

Поль встал и задумчиво зашагал по комнате, постукивая до сих пор не зажженной сигаретой о ноготь большого пальца левой руки.

– Лично мне сейчас в голову приходит только один способ, как решить эту проблему без кровопролития. Хотя не могу сказать, что он мне очень нравится... Надо поговорить с Верном, несмотря на то, что мои неоднократные разговоры с ним никогда ни к чему толковому не приводили. Он соглашался со всем, что я ему говорил, но у меня всегда оставалось такое ощущение, будто он думает совсем о другом и в глубине души даже посмеивается надо мной. Правда, сейчас другое дело. Может, сообразив, что я знаю о его дурных намерениях, испугается и откажется от задуманного? И вдруг сработает?

– Ну а что, если он будет все отрицать?

– Такое вполне возможно. Но если у меня ничего не выйдет, придется обратиться к лейтенанту Ровелю. Другого выхода, по-моему, просто нет.

– Неужели ты расскажешь об этом Ровелю? Ведь...

– Да, но только после того, как он даст слово, что использует эту информацию исключительно для одной цели – убрать Локтера из нашего района. И ни для чего другого.

– И ты поверишь его слову?

– Да, как ни странно, я ему полностью доверяю. – Поль взял со стола зажигалку и наконец-то закурил сигарету. – Послушай, а этот новенький, Довер, как по-твоему, он смог бы вместо Верна развозить заказы?

– Думаю, смог бы. Конечно, смог бы! Он очень милый к доброжелательный, Поль. И, кажется, достаточно умный.

– Хорошо, завтра я приду к вам, чтобы поговорить с Верном.

– Вообще-то я настоятельно просила Яну сделать все возможное, чтобы держаться от него подальше. Что ж, будем надеяться... А вот другая история, Поль, какая-то очень странная...

Он внимательно выслушал ее рассказ о подделанном чеке.

– Но ведь если Уолтеру так нужны деньги, все, что ему надо сделать, – это попросить их у Гаса. Только и всего.

– Да, если они ему нужны для того, что можно старику объяснить. Просто и доходчиво.

– Ну что такого ему может быть нужно, чего нельзя объяснить? Бонни, я же прекрасно знаю, как живет Уолтер. Он никогда никуда не выходит один. У него нет проблем ни с женщинами, ни с азартными играми, потому что Доррис не оставляет ему для этого ни малейшего шанса. Следит за всеми его телодвижениями по меньшей мере двадцать пять часов в сутки.

– Она ненадежна, Поль. Доррис из тех, кто постоянно сильно нуждается в подтверждении собственной уверенности. Она делает из его жизни самый настоящий ад.

– Что, вполне возможно, и является причиной для воровства денег у родного отца, – медленно протянул Поль. – А когда у него их накопится достаточно...

– Да, само собой разумеется, – тут же согласилась Бонни. – И я его совершенно не осуждаю. Но Гас... Каково будет Гасу? Вряд ли он это переживет. Похоже, счастье и удача окончательно отвернулись от этой семьи, Поль.

– Даже если старина Гас и узнает об этом, он никогда не обратится в полицию. А знаешь, ему ведь известно, что кто-то из своих мухлюет с кассой. Он сам мне об этом сказал. По его мнению, это делала Тина. Но он не старался докопаться до истины, потому что был слишком занят печальными воспоминаниями о Генри.

– Ну и как ты собираешься поступить?

– Как поступить? Прежде всего попрошу тебя поговорить с Уолтером.

– Меня? Нет, Поль, только не я!

– Да, именно ты, Бонни, и никто другой. Ведь ты понимаешь Доррис намного лучше его самого. Как ты считаешь, есть ли хоть какая-нибудь возможность привести ее в норму? И сделать его жизнь чуть лучше?

– Честно говоря, не знаю. Она, разумеется, будет злобствовать и создавать проблемы, но если увидит, что к ней проявляют искренний интерес, то, возможно, на несколько минут и оттает... Если бы Доррис не была беременна, я точно знала бы, как следует с ней поступить. То есть, конечно, если бы я была мужчиной. На месте Уолтера я схватила бы ее за плечи и трясла бы до тех пор, пока у нее не застучат зубы, а затем тут же занялась бы с нею любовью, приголубила бы, утешила и очень ласково дала бы понять, что если она вздумает еще раз быть со мной сучкой, то я буду снова и снова делать с ней то же самое. И так, пока до нее не дойдет, что от нее требуется. Доррис не уважает мужа, но зато, не сомневаюсь, очень даже уважает силу. К сожалению, Уолтер слишком мягок и кроток. Чуть ли не смертельно ее боится. И знаешь, Поль, я ничуть не удивилась бы, если бы крутой, по-настоящему мужской подход к ней превратил ее в добрую и преданную жену. Мне почему-то кажется, что под ее злобной раздражительностью скрывается что-то очень приятное. Но только делать это надо решительно. Никаких полумер... Впрочем, принимая во внимание беременность Доррис, на данный момент это все теория. Кстати, она весьма успешно использует беременность как свое главное оружие. Носит будущего ребенка словно оскорбление супругу. А он преспокойно это кушает...

– Поговори с Уолтером, Бонни.

– Вряд ли это поможет.

– Тогда что поможет?

Бонни секунду подумала, затем через силу улыбнулась:

– Боюсь, больше ничего. – Она встала. – Извини, мне пора возвращаться.

– Да, конечно, но только не таким же образом, каким ты сюда пришла. Я отвезу тебя.

Он быстро завязал галстук и надел пиджак. Выйдя на улицу, они сели в машину и поехали сначала по темной аллее, потом выехали на освещенную улицу.

Уже минут через десять Поль остановился перед домом Вараков. Яркий свет горел только в одном из окон второго этажа, и намного тусклее – в маленьком окошке третьего, под карнизом чуть свисающей крыши.

Взявшись за ручку дверцы, Бонни мягко произнесла:

– Спасибо тебе, Поль.

Вместо ответа, он положил правую руку на ее запястье, а левой выключил в салоне свет. Первые несколько секунд они молча сидели в абсолютной темноте, даже не видя лиц друг друга. Затем она прошептала:

– Не надо, Поль.

– Не надо что, Бонни? Чего именно нам не надо делать?

– Я не знаю. Наверное, ничего. Ничего, что никуда не приведет. Ничего, связанного с тем, что я есть...

Он медленно, но с силой притянул ее к себе. Немного посопротивлявшись, Бонни вдруг с шумом выдохнула и... оказалась в его объятиях, про себя даже чуть удивившись тому, как легко, естественно и без ненужной неловкости это у них получилось в тесном пространстве маленькой машины. Крепкие губы Поля с силой впились в ее... Некоторое время она отчетливо осознавала, что находится в машине с выключенным внутренним светом, где ее целует высокий мужчина, которого все зовут Пастором, что у него заметно поношенные обшлага и слегка потертый воротничок белой рубашки с короткими рукавами... Но потом все растворилось в долгом поцелуе, и больше уже не было ни Пастора, ни рубашки, ни тесной машины, а был только Поль, теплота его объятий и страсть обоюдного желания...

Наконец Бонни нашла в себе силы оттолкнуться от него и с коротким нервным смешком сказать, что он заставляет ее чувствовать себя настоящей девчонкой.

– Знаю, – улыбнулся он.

– Откуда, интересно?

– Бонни, позволь мне хоть раз, один только раз об этом не думать и даже не пытаться что-либо объяснять.

Она рассмеялась:

– Да бог с ними, с объяснениями! Они могут подождать, никуда не денутся. Боюсь, как только мы это объясним друг другу, Поль, на этом все тут же и закончится. Навсегда.

– На самом деле?

– Да, Поль, на самом деле.

Она крепко прижала ладони к его щекам, мягко поцеловала его в губы. В ответ он нежно поцеловал по очереди каждую ее ладонь и, чуть вздохнув, отпустил. Выйдя из машины, Бонни повернулась, бросила прощальный взгляд в темноту салона, где едва виднелся его силуэт, захлопнула дверцу и, не сказав больше ни слова, вошла в дом.

Оказавшись в своей комнатке, она как можно быстрее разделась и нырнула в постель. Она хотела хотя бы ненадолго сохранить то восхитительное чувство возбуждения, которое ей только что выпало счастье испытать. Но, увы, вскоре ею овладели другие мысли и чувства. Старое ведь просто так не отпускает...

«Кто ты, черт побери, Бонита, чтобы вот так радоваться ощущениям юной школьницы? За кого, интересно, себя принимаешь, кого пытаешься из себя изобразить? Это же все пустая патетика, не больше. Ведь все, что ты можешь дать Полю, – это только профессиональная имитация „любви вдвоем“, грамотно обрамленная вздохами, умелыми поцелуями, страстными, но фальшивыми... Точно такая же жалкая имитацию любви, которой ты недавно одаривала бедолагу Генри... Может, яркость воспоминаний слегка затуманилась, потому что в последние несколько дней ты вроде снова ожила? Возможно. Но вот только в памяти Поля они никогда не померкнут! Он всегда будет видеть на тебе этот отпечаток прошлого. Поль очень уязвим. А сейчас он просто одинокий сильный мужчина, а тут рядом ты – хоть и бывшая, однако еще вполне привлекательная молоденькая проституточка, которая может удовлетворить его естественное мужское начало...»

Все разъедающая кислота воспоминаний безжалостно пожрала ее приподнятое настроение. И чем ближе был неизбежный рассвет, тем отчетливее Бонни понимала, что это была самая длинная ночь в ее жизни, даже длиннее той, которую она в свое время провела в тюрьме, в женской камере, вместе с тремя отпетыми уголовницами, в атмосфере затхлого воздуха и доносящихся откуда-то снаружи отвратительных кошачьих завываний.

Было еще темно, когда она услышала, как уже вставшие Джимми и старик завели на заднем дворе грузовичок. Вот его мотор громко затарахтел, и они уехали на фермерский рынок. Дом снова погрузился в тишину. Но затем... затем до Бонни вдруг донеслись чьи-то осторожные, явно крадущиеся шаги на лестнице, легкое поскрипывание деревянных ступенек. Бонни выскочила из постели, схватила халат, торопливо его надела. Ручка двери показалась ей холодной как лед, но входная дверь открылась практически бесшумно. Бросив быстрый взгляд в сторону лестницы, Бонни увидела, как кто-то осторожно, будто кошка, крадется по ступенькам вниз. Верн! Это Верн Локтер!

Когда он скрылся из вида, Бонни тихо-тихо подошла к перилам, осторожно посмотрела вниз. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как он повернул за угол холла на втором этаже, направляясь туда, где находилась спальня Гаса и Яны.

Немного переждав, Бонни спустилась вниз, подошла к ее двери и внимательно прислушалась: не раздастся ли оттуда громких криков или звуков борьбы. Но ничего такого не было. Впрочем, как и следовало ожидать. В старом доме по-прежнему царила тишина. Только где-то далеко-далеко раздался протяжный гудок поезда... Бонни нервно поежилась, усмотрев в нем жестокую насмешку над тем, что сейчас здесь происходило. Ночное насилие совсем не обязательно должно быть скандальным и громким, оно вполне может совершаться и в тишине. Она резко повернулась, быстро поднялась на третий этаж, прошла через холл, закрыла за собой дверь своей комнаты, торопливо сбросила на спинку стула халат и опять нырнула в постель, по-детски пытаясь найти надежное укрытие под одеялом.

Глава 18

В четверг утром Верн Локтер вел свой грузовичок по знакомому маршруту, но с необычной для него нервозностью и лаже остервенением: проезжал на красный свет светофоров, срезал углы, пронзительно визжал тормозами, останавливаясь у домов клиентов, торопливо швырял заказы на кухонные столы и тут же почти бегом возвращался к машине... Он прекрасно осознавал, что его непонятная спешка не заставит время идти быстрее, но почему-то не мог ничего с собой поделать. Наверное, только так можно было хоть чуть-чуть утихомирить сидевшее в нем внутреннее напряжение.

У него перед глазами все еще стояла картина того, как все произошло, когда он тайком пробрался к ней в тишине спящего дома, как стоял перед ее постелью, не обращая никакого внимания на ее торопливый невнятный шепот: «Нет, нет, не надо, не надо!..» Занудливый и на редкость бессмысленный речитатив, который прекратился сразу же, как только он оказался рядом с ней под одеялом.

Он также, правда несколько менее отчетливо, помнил жалостливые звуки ее тихих рыданий, когда выходил из спальни, но все еще чувствовал себя сильным, всемогущим.

* * *

Доррис сидела с иголкой в руках в их с Уолтером, как она презрительно называла, «убогой пещере». Новая жизнь внутри ее требовательно застучала в стенку живота, поэтому До-рис воткнула иголку в подушечку для булавок и внимательно к себе прислушалась. Это, конечно, хочется ненавидеть – свою непривлекательность, неуклюжесть, почти непрестанные боли в спине – и даже проклинать сам момент зачатия, который принес столько неудобств и страданий, но вот вслед за этим приходят теплые, греющие душу моменты, невольно вызывающие чувство огромной гордости за себя и непередаваемой радости: «Это шевельнулся мой ребенок!»

Впрочем, радость исчезла так же быстро, как и появилась, и Доррис снова выхватила иголку из подушечки для булавок. Теперь ею овладели более прозаические мысли: «Что у тебя будет, сынок? Бездумный, туповатый отец, которому ничего в этой жизни не нужно? Вонючее наследство в виде дешевого магазина? Господи, я же так много ожидала от этой чертовой жизни, а теперь на веки вечные оказалась в западне, из которой, похоже, нет выхода... Как же все это случилось? Как?»

* * *

Джимми Довер внимательно рассматривал овощной прилавок. Забавно все-таки, что человек может получать удовольствие от, казалось бы, самого обычного: светло-зеленых листьев салата, темно-зеленой ботвы моркови, блестящих фиолетовых баклажанов, ярко-красных помидоров...

Ему понравилось ездить со старым Гасом на фермерский рынок. Появляться тут рано утром, еще до рассвета, когда яркий электрический свет заливает множество различных, кажется, только что снятых с грядки овощей. Тут практически все давно знают друг друга. Люди шутят, смеются... Гас тоже улыбается, но как-то натужно, через силу, будто ему совсем этого не хочется. Дело свое он конечно же знает, наверное, как никто другой – что покупать, что не покупать, сколько за это не жалко платить, а сколько жалко... Даже просто внимательно наблюдая за ним, можно очень многому научиться. А еще Джимми подумал, что Гас не уходит от ответов на любые вопросы. Не то что некоторые, делающие чуть ли не государственные секреты буквально из всего, что им известно. Хотя сам процесс покупки овощей на фермерском рынке, оказывается, дело достаточно сложное. Например, про одни только помидоры нужно знать, как минимум, два десятка самых разных вещей. А ведь Джимми всегда казалось, что помидоры – это помидоры, и больше ничего.

Да, бакалейное дело требует и упорной работы, и многих знаний, но вместе с тем оно, безусловно, доставляет и немало удовольствия. Во всяком случае, старику оно нравится. Это видно невооруженным глазом по тому, как он обращается с товарами, обсуждает их достоинства и недостатки с продавцами и другими покупателями... А что, может, и ему, Джимми Доверу, есть смысл пойти на какие-нибудь вечерние курсы, чтобы научиться получше разбираться в хитросплетениях бакалейного дела? Ведь это интересно – узнать побольше про состав продуктов, их калории, полезные и вредные свойства, постичь диетологию, методы торговли, бухгалтерию и все такое прочее. А что? Почему бы и нет? Для настоящего дела это очень важно... Хотя все вокруг почему-то удивительно мрачные. Например, Верн Локтер не уделил ему ни минуты своего времени. Он ко всем обращается только тогда, когда ему лично что-то нужно. То же самое можно сказать и об Уолтере. Рик Стассен откровенно туповат. А вот Бонни вполне ничего. Милая и доброжелательная. Как и Яна, жена Гаса. Зато когда в дом вернется Тина, та наверняка всех приободрит. Они ведь все тут за нее переживают, это же видно... «Да, похоже, первую неделю я провел здесь нормально, без проблем. Вот только если бы все они были хоть чуть-чуть подружелюбнее...» – завершил размышления Джимми.

* * *

Стоя у разделочной колоды спиной к торговому залу, Рик Стассен быстро сделал надрез в кости, якобы предполагая, что разрубить ее невозможно, затем не менее ловким движением достал из кармана своего перепачканного кровью передника небольшой блестящий цилиндрик и засунул его как можно глубже в образовавшуюся щель. Предпоследняя порция за эту неделю. Вообще-то для него все это давно уже стало привычной и, по сути, мало что значащей игрой. Рик так обыденно и механически это делал, что ни о чем даже не думал. Просто автоматически засовывал цилиндрики, и все... Он аккуратно завернул этот «особый» кусок в плотную оберточную бумагу, завязал его симпатичной синей тесьмой, карандашом написал на обертке вес и цену, отнес сверток в кладовку и отдал Уолтеру. Затем неторопливо, с солидным видом вернулся к себе назад, где его уже ждали две покупательницы. Он широко им улыбнулся и, выразительно подняв указательный палец, сказал:

– А знаете, дамы, у нас сегодня отличные свиные отбивные...

Одетая в домашнюю пижаму, парусиновые шлепанцы и серый купальный халат, Тина медленно шла по гравиевой дорожке в сопровождении высокой худой медсестры. Это была ее первая прогулка с тех пор, как ее сюда привезли, и у нее было такое впечатление, будто она только что вышла из темного зала кинотеатра на залитую ярким солнцем улицу. Ноги слегка дрожали от слабости, глаза слезились от слишком яркого света.

– Мы не слишком быстро идем, дорогая? – с искренней заботой поинтересовалась медсестра. – Может, лучше чуть помедленнее?

– Нет, ничего. Так нормально.

– Мы можем попробовать дойти вон до тех скамеек, немного там посидеть, а затем вернуться. Не возражаешь?

– Нет.

– А потом, когда закончим прогулку, ты доешь свой обед, договорились?

– Я не хочу есть.

– Тебе нужно как можно быстрее нарастить мясо, дорогая. А то выглядишь как ощипанный цыпленок.

– Мне наплевать, как я выгляжу.

– Зато сразу после обеда я отведу тебя в солярий, где ты сможешь пообщаться с различными людьми.

– Я не хочу ни с кем общаться.

– Хорошо, хорошо, не хочешь – не надо... Вот мы и пришли, золотце. Теперь немного посидим, погреемся на солнышке... Ну разве это не здорово?

* * *

Гас, тяжело облокотившись на прилавок, стоял и молча наблюдал за тем, как низенький бесцветный человечек любовно открывал свой поношенный чемоданчик с блестящими медными разновесами. В торговом зале магазина было четыре весовых аппарата, которые подлежали регулярной проверке и соответствующей регулировке. Делал это всегда один и тот же специалист, относившийся к своим обязанностям чуть ли не со святым благоговением... Тупо глядя на него, Гас думал о своей молодой жене Яне, о ее странном поведении сегодня рано утром, когда он встал еще до рассвета, чтобы отправиться с их новым пареньком на фермерский рынок. В таких случаях она обычно даже не просыпается, продолжая спать крепким сном молодого здорового животного, но на этот раз, почему-то проснувшись, прижалась к нему, схватила за руку и начала настойчиво просить его никуда не уезжать, не оставлять ее одну. Какое-то время он терпеливо разъяснял ей, что об этом не может быть и речи, но потом, устав от всей этой чепухи, просто выдернул руку... У женщин иногда бывают на редкость странные и непредсказуемые настроения. Правда, Яна всегда была очень спокойной и терпеливой. Да, сладость ее молодого манящего тела вернула ему немного молодости, но сейчас... сейчас его занимают совсем иные заботы и тревоги. Генри, Тина... Много, слишком много печальных раздумий...

* * *

Судья, словно обиженный ребенок, сидел в горячей ванне и неторопливо намыливал свое хилое тело. Что и говорить, последний провал оказался неприятным, точнее, очень неприятным. Похоже, на этот раз Джилермо явно чего-то недодумал, не использовал должного воображения. Да, она достаточно молода, но в ней слишком много делового равнодушия, полнейшего нежелания работать сообща, помогать друг другу. Эта чертова девчонка делала все так, будто ей просто-напросто скучно! А такое, извините, не понравится ни одному уважающему себя мужчине. Ну а ее реакция на конверт с оплатой? Любая девушка с нормальными инстинктами скромненько взяла бы его да преспокойненько засунула бы куда-нибудь в укромное местечко. Любая, только не эта юная особа. Она тут же, при нем, вскрыла конверт, достала оттуда три купюры, небрежно помахала ими в воздухе и, не говоря ни слова, положила в сумочку. Тем самым невольно заставив его почувствовать себя совсем старым, глупым и... смешным!

Да и вообще, это была далеко не самая лучшая неделя. У него даже появилось невольное ощущение, что в ситуации с этим мальчишкой Локтером он повел себя слишком уж причудливо, как бы вне рамок принятых правил. Может, явная склонность Локтера к мелодраме оказалась заразной? Тогда, выслушав его решение, Ричи, базовые инстинкты которого всегда были на высоте, не побоялся даже ухмыльнуться. В его-то присутствии!

– Согласен, вы потрясающе изобретательны, Судья. И наверное, укатаете его по полной программе. Хотя я на вашем месте действовал бы проще. И значит, надежнее. Я приказал бы ему взять его грузовичок, захватить с собой этого мясника, а где-нибудь по пути подсадил бы к ним одного из наших надежных парней, который и сделал бы все грамотно, как надо. Просто, эффективно и без хлопот. Помните, как мы решили вопрос со стариком Германом в прошлом году? Превратили его в мясной фарш и пустили на корм рыбам. Чем плохо?

– Ты излишне много попусту волнуешься, Ричи.

– Ну а вы. Судья, становитесь чересчур изобретательным...

* * *

Яна, опустившись на колени, надписывала маркером цены на банках консервированного супа, затем аккуратно ставила их на нижний ряд стеллажа. Инстинктивно почувствовав на себе взгляд Бонни, Яна виновато посмотрела на нее. Однако, увидев выражение ее глаз, тут же отвернулась. Значит, Бонни все знает. Знает, что, несмотря на данное ею обещание, она снова позволила ему сделать это... Господи, но ведь ей не оставалось ничего другого! Он ведь как острый нож в ее сердце! Пронзительный, холодный, жестокий...

"Если он уйдет, я умру. Нет, нет, пусть все останется как есть! Даже если это плохо, даже если это просто омерзительно, даже если он делает это не скрывая ненависти и презрения ко мне, даже если это ни к чему хорошему не приведет. Все равно я не хочу, чтобы он уходил...

Что со всеми нами произошло?

Что происходит с нашим миром?"

Подъездная дорожка к заднему дворику магазина проходила вдоль правой дальней стороны большого дома. Поль Дармонд припарковал машину в самом ее начале и пешком направился в задний дворик. Грузовичка там еще не было. Значит, Локтер, скорее всего, вот-вот появится. Поль вернулся к машине, сел на водительское сиденье. Делать нечего, придется подождать. Он прекрасно понимал, что сейчас ему надо думать прежде всего о том, в каком ключе говорить с Верном, и тем не менее никак не мог отделаться от мыслей о Бонни. Ведь совсем недавно она была в его объятиях, такая теплая, милая... Никому, никому на всем белом свете не удалось бы сымитировать тот трепет тела и чуть нервный смешок, которые у нее вызвал его совершенно спонтанный поцелуй. И все-таки Поль не мог не думать о том, что в следующий раз все произойдет точно так же, – он всегда будет, обязательно будет ждать в ее поведении какого-то признака фальши, поддельной страсти, профессиональной имитации любви...

Накануне, долго лежа без сна, Поль вдруг, неожиданно для себя, понял, что хочет на ней жениться. Даже начал молить Бога, чтобы тот дал ему силу преодолеть все разъедающее чувство ревности к ее прошлой жизни. Избавиться бы от него раз и навсегда! Но одновременно Поль также знал: единственное, что не даст разрушиться их счастливому браку, – это если их физическая близость будет по-настоящему сильной, по-настоящему нежной и доброй... Без этого у них просто не хватит силы выстоять под давящим бременем ее проклятого прошлого. Именно поэтому он решил соединиться с ней узами брака как можно быстрее, чтобы получить ответ на этот важнейший, но совсем непростой вопрос. И если он, дай бог, окажется положительным, то Поль хотел бы быть с нею всю оставшуюся жизнь, ну а если нет, то можно мирно расстаться, постаравшись при этом остаться добрыми друзьями.

Его размышления прервал свернувший на подъездную дорожку грузовичок. Он тут же вышел из машины и взмахом руки попросил Верна Локтера остановиться.

– Добрый день, мистер Дармонд. В чем, собственно, дело?

– Мне надо поговорить с тобой. Веры.

– Хорошо. Сейчас поставлю фургон на место и сразу же вернусь.

Он на самом деле скоро вернулся, сел рядом с Полем, поблагодарил его кивком за предложенную сигарету, достал из кармана куртки зажигалку, неторопливо закурил...

– Верн, я прекрасно понимаю, что теперь ты не условно-досрочно освобожденный, а вольная птица и, само собой разумеется, можешь не слушать моих советов. Даже не обращать на них ни малейшего внимания. Если захочешь, можешь даже просто выйти из моей машины и отправиться куда тебе заблагорассудится, я ничего не смогу с тобой поделать.

– Ну что вы, мистер Дармонд, вот уж никогда бы даже не подумал поступить так по отношению к вам. К кому угодно, но только не к вам.

Поль полуобернулся, чтобы видеть его лицо.

– Что ты пытаешься сделать с Яной, Верн?

Рука Верна, поднятая с сигаретой ко рту, застыла в воздухе. А милое, симпатичное лицо вдруг превратилось в непроницаемую маску.

– Что, интересно, мистер Дармонд, вы хотите этим сказать? Я вроде как не совсем въезжаю...

– Я бы не советовал тебе со мной хитрить, Верн... Послушай, ведь Гас взял тебя к себе, когда тебе было далеко не так хорошо, и, насколько мне известно, все это время относился к тебе как к родному. Хорошо же ты отплатил ему за доброту, подленько совратив его жену! Или у тебя иное мнение?

Верн Локтер долго, ничего не говоря, смотрел прямо перед собой. Затем перевел взгляд на тлеющий кончик сигареты и мягко произнес:

– Наверное, вы правы, мистер Дармонд. Целиком и полностью правы. Я вот только одного не могу понять. Как это вам удалось так быстро все узнать? Кто, интересно, мог...

– Давай не будем говорить, откуда мне это стало известно, ладно? Главное, что я знаю, – перебил его Поль.

– Хорошо, не будем... А знаете, мистер Дармонд, я ведь совсем не хотел этого делать, клянусь вам. Но она меня, попросту говоря, достала, и я уже ничего не мог с собой поделать.

– Что значит «достала»?

– Видите ли, это тянется уже довольно давно. То есть я не имею в виду, что мы с ней давно спим, нет, это случилось в общем-то совсем недавно. «Достала» – значит, давно уже меня преследует. Например, когда мне приходится работать в магазине, она старается всегда быть где-нибудь совсем рядом. Ну а чего именно ей хочется, ежу понятно. Я все это, конечно, видел, но никак не хотел этого делать из-за Гаса. Он ведь на самом деле прекрасный человек и отнесся ко мне как к родному, это правда. Но вы же сами понимаете, как это бывает в жизни, – он стар, полон печальных воспоминаний... Короче говоря, в конце концов я не выдержал и поддался ее давлению. Более чем настойчивому давлению! И знаете, мистер Дармонд, если я здесь останусь, то вряд ли могу твердо обещать, что сумею удержаться и никогда больше не повторю этой подлости. Наверное, я слишком слаб, ну, или что-то вроде этого. А кроме того, я далеко не единственный, кто пользуется ее расположением...

– Что ты хочешь этим сказать?

– Простите, мистер Дармонд, но я предпочел бы об этом не распространяться. Сами понимаете...

– Хорошо, не надо... Скажи, Верн, ты не хотел бы уехать отсюда? Как можно быстрее и навсегда!

– Вообще-то я и сам подумываю об этом. Да, наверное, мне давно пора начать самостоятельную жизнь. Стать чем-то большим, чем простой рассыльный. Мальчик на побегушках. Не говоря уж о проблемах, с которыми придется столкнуться, если нас с Яной застукают. А это рано или поздно случится. Да, мистер Дармонд, конечно же хочу, очень хочу уехать. Причем как можно скорее.

– Тебе помочь найти работу где-нибудь в другом месте?

– Нет, спасибо. Думаю, мне лучше подальше уехать. Наверное, отправлюсь куда-нибудь на запад.

– Когда?

Верн резким щелчком выбросил окурок в открытое окошко машины.

– Точно еще не знаю, но, может быть, даже в ближайшее воскресенье.

– Как думаешь, двух дней Гасу будет достаточно, чтобы найти другого водителя для фургона?

– Конечно. Этим вполне сможет заняться Джимми До-вер, наш новый паренек. Первые несколько дней ему, само собой, будет трудновато, и кое-какие доставки, скорее всего, пойдут кувырком, но это несмертельно. А потом все образуется.

– Верн, а тебе не кажется, что о твоих планах уехать отсюда тебе надо предупредить Гаса?

– Нет, мистер Дармонд, не кажется. Яна ведь, сами понимаете, этого просто так не оставит. Станет всячески мне вредить, или потребует, чтобы я взял ее с собой, или начнет грозить самоубийством...

– Что ж, Верн, должен заметить, определенный смысл в твоих рассуждениях есть, ничего не скажешь.

– Благодарю вас, мистер Дармонд. Рад, что вы со мной поговорили. Так вовремя и совсем по-дружески. Еще раз спасибо. Теперь-то мне ясно, в какой ж... я мог бы оказаться... Но вы же, наверное, сами знаете, как это бывает с молоденькими девчонками. Рано или поздно с ними просто теряешь голову и начинаешь творить такие глупости, что потом сам тому не веришь... Так что лучше уж, как любили говорить у нас в колонии, вовремя сделать ноги.

– Да, лучше вовремя. Я тоже так думаю.

– Спасибо, мистер Дармонд, спасибо за все. Знаете, я никогда вас не забуду!

Поль ответил на его крепкое рукопожатие не менее крепким и посмотрел прямо в слишком уж честные глаза Верна Локтера. Затем молча пронаблюдал, как тот неторопливо прошел по подъездной дорожке, как сел за руль своего грузовичка, как тронулся и, усмехнувшись, приветственно помахал ему рукой, прежде чем свернул за угол дома. Поль просидел в машине еще немного, мучительно пытаясь понять, почему у него осталось какое-то смутное недовольство от этого разговора. Слишком уж легко он прошел. Абсолютно без сучка и задоринки! Так не бывает. Особенно когда имеешь дело с такими, как Верн. Вроде бы со всей силой бьешь по видимой цели и... промахиваешься. Вот только неизвестно почему... Наконец, устав от бесплодных раздумий, Поль пожал плечами, стараясь забыть и о раздражении, и о дурном предчувствии.

* * *

Бонни стояла в крытом проходе, у груды пустых ящиков для бутылок, и пересчитывала их. Увидев, что к ней направляется Уолтер, она выпрямилась и негромко, стараясь не привлекать ничьего внимания, сказала:

– Уолтер, подожди, мне надо с тобой поговорить.

– Не могу, у меня полно срочных дел.

– Мне тоже срочно, Уолтер.

– Гляди-ка! Похоже, ты решила, что можешь тут всем приказывать. Да ты хоть знаешь...

– Боюсь, сейчас не время для криков и пустых угроз, Уолтер. Я знаю, ты тайком берешь из кассы деньги. Причем тебе известно, что я в курсе... Воруешь у родного отца?

Он, отчаянно заморгав, с трудом, как-то по-воровски отвел глаза в сторону. И угрюмо прошипел:

– Ты что, сошла с ума? Ты хоть соображаешь, что несешь?

– Нет, Уолтер, таким дешевым блефом ты не отделаешься, даже и не мечтай.

– Слушай, эти деньги точно такие же его, как и мои. И я могу брать их в любое время, когда мне надо.

– Да, но ты не берешь их, а тайком воруешь. При этом, как жулик, подделывая платежные записи, чтобы потом сошелся баланс полученных и выплаченных наличных. Более того, Уолтер, мне известно, зачем ты это делаешь!

Он выпучил на нее водянистые глаза:

– Что-что?!

– Ты таскаешь из кассы деньги, рассчитывая скопить достаточно, чтобы отсюда сбежать, как трусливый, жалкий, затравленный заяц! Но ты забываешь, Уолтер, – все без исключения штаты на редкость успешно сотрудничают друг с другом в розыске сбежавших мужей. Тебя вернут назад, Уолтер, и тогда тебе будет здесь намного хуже.

– Нет, я сюда не вернусь, не вернусь ни за что на свете!

– Боже мой, как смело! Как мелодраматично! Прямо самый настоящий герой, ничего не скажешь.

– Но я не в силах выносить все это! Терпел, сколько мог, но больше не могу, Бонни. Поверь мне.

– Знаешь, если бы у меня вместо мужа была такая же тряпка, как ты, Уолтер, я бы жалила и пилила тебя не меньше, а может, даже больше, чем Доррис.

Он нахмурился:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что мне, как и любой другой женщине, нужна не мокрая курица, а нормальный мужик. Настоящий хозяин, глава семьи! И я все время колола бы тебя и шпыняла бы до тех пор, пока ты не поставил бы меня на место. Раз и навсегда!

– Нет, что ты, Доррис совсем не такая.

– Откуда тебе это известно? Ты что, проверял? Конечно, пока она не родит, проверить это на деле просто невозможно. Но зато это можно начать делать сразу же после того, как появится наследник. Так сказать, учить законную жену уму-разуму...

– Хочешь сказать, мне надо бить Доррис? Ты что, с ума сошла? Она же убьет меня, как только я пальцем ее коснусь!

– Откуда ты знаешь? Пробовал?

– Нет, конечно же не пробовал. Просто знаю, уверен...

– Разве ты физически слабее ее? – Бонни чуть помолчала, внимательно наблюдая за тем, как после этих слов в его глазах появилась какая-то осмысленная задумчивость, как его плечи незаметно для него самого чуть-чуть распрямились. Подметив все эти изменения, она торопливо добавила: – Будь я мужчиной, то, по меньшей мере, хотя бы попробовала такое «лекарство», прежде чем убегать словно...

– Трусливый заяц, – закончил за нее Уолтер.

– И пожалуйста, не бери больше денег из кассы, Уолтер, прошу тебя. Мне совершенно не хочется, чтобы в этом обвинили меня. А защиты от тебя... в смысле, что ты признаешься, мне, боюсь, не дождаться.

– Не знаю, не знаю. Может, кое-что еще возьму, а может, и нет. Там видно будет...

– Ведь по сути Доррис прекрасная женщина, Уолтер. Ты сам превратил ее в мегеру своим равнодушием и абсолютным безволием.

– Нет, такой уж она уродилась.

– Неужели? Как же ты тогда женился на ней? Разве до вашей свадьбы она не была совсем другой?

– Была, но... просто меня обманула.

– Или ты обманул ее, Уолтер. Вернее, обманул ее ожидания. Подобные разочарования ждут многих женщин, которые выходят замуж, как им кажется, за настоящих мужчин. А потом бессмысленно и бесполезно шпыняют и жалят их, надеясь, что тем надоест терпеть и они хоть как-то проявят свое мужское начало.

– Знаешь, мне надо обо