/ / Language: Русский / Genre:det_hard / Series: Тревис Макги

Расставание в голубом

Джон Макдональд


Джон макдональд. Расставание в голубом Центрполиграф Москва 1994 5-7001-0158-2 John D. MacDonald The Deep Blue Goodbye Travis McGee – 1

Джон Д. Макдональд

Расставание в голубом

Глава 1

Этот вечер я собирался спокойно провести дома.

Домом мне служил похожий на баржу шестнадцатиметровый жилой катер «Дутый флэш», причал Е-18, Бахья-Мар, Лодердейл.

Дом – это уединение. Задерни везде глухие ночные шторы, задрай люки, включи кондиционер, чтоб его мягкое гудение заглушило доносящийся снаружи шум, – и вот ты уже полностью отрезан от безалаберной жизни на соседнем судне. С таким же успехом можно находиться в ракете по ту сторону Венеры или затаиться под толщей полярных льдов.

Большую каюту я назвал салоном, ибо так величают ее моряки, и это слово напоминает о безделье, моем основном занятии.

Развалясь на угловом диванчике, я изучал карты рифов и отмелей, пытаясь раздуть в себе хоть слабую искру жизненной энергии, побуждающей отправиться на поиски нового места для стоянки «Дутого флэша». Пара «геркулесовских» двигателей по 58 лошадиных сил каждый выжимали верных в узлов. И все же не хотелось трогаться с места. Лодердейл мне нравился, но я болтался здесь так долго, что уже не мог разобраться – хорошо это или плохо.

Чуки Мак-Колл ставила какие-то бестолковые спектакли. Она обосновалась у меня, потому что тут было тихо и просторно. Распихала всю мебель по углам, принесла два зеркала из капитанской каюты и водрузила на столик свой маленький трескучий метроном. Она носила старый выцветший ржаво-рыжий леотард, залатанный в нескольких местах черной лентой. Темные волосы Чуки поддерживал легкий шарф.

Леотард – облегающая рубашка, которую обычно носят танцоры или артисты балетаца. Танцовщице вообще приходится вкалывать, как шахтеру в забое. Она топала стройными ногами, шипела и корчилась, извиваясь всем телом, а тело у нее было чудо как хорошо. Несмотря на кондиционер, в салоне витал исходивший от нее слабый остро-сладкий запах – запах сильной и крепкой разгоряченной девушки. Отвлекаться и смотреть на нее было приятно. В неярком верхнем свете ее кожа лоснилась от пота.

– А, черт! – сказала она, мрачно изучая свои записи.

– Что-нибудь не так?

– Да нет, ничего страшного. Просто надо точно определить, кто где будет стоять, а то получается, что они у меня лупят друг дружку руками и ногами. Я и сама иногда путаюсь.

Она принялась что-то вычеркивать, а я вернулся к изучению отмелей на северо-востоке от рифов Успокоения. Она поработала еще минут десять, снова занесла пару строк в блокнот и, тяжело дыша, оперлась о край стола.

– Трев, милый...

– Да?

– Мы как-то говорили о том, чем ты зарабатываешь на жизнь... Ты меня тогда не дурачил?

– А что я сказал?

– Звучало диковато, однако я склонна тебе верить. Ты заявил, что если у Х есть что-то ценное, но вдруг появляется У, отнимает это что-то и у Х нет абсолютно никакого шанса вернуть свое добро, то тогда появляешься ты, вместе с Х отбираешь ценности у У и половину оставляешь себе. Потом... Ты просто живешь на эти деньги, пока они не кончаются. Это и в самом деле так?

– Очень упрощенно, Чук, но в общем все верно.

– И ты никогда не попадал в переделки?

– Когда как. В положении У большого шума обычно не поднимают. Поскольку я что-то вроде последней надежды, моя доля – пятьдесят процентов. Половина для Х много лучше, чем вообще ничего.

– И ты потом держишь язык за зубами?

– Чук, я ведь пока еще не заказал себе визитных карточек. Что бы мне на них написать? «Тревис Макги. Возвращатель»?

– Но Боже мой, Трев, сколько таких дел ты сможешь отыскать, лежа на диване, в то время как деньги уже кончаются?

– Вполне достаточно, чтобы прикинуть и выбрать. Это сложная материя, дорогая. Чем замысловатей становится наше общество, тем больше относительно законных способов украсть. Иногда наводят на след старые клиенты. А если взять кипу газет и очень внимательно читать между строк, легко можно наткнуться на толстого счастливчика У и на ломающего руки X; после чего разумный человек, немного потрудившись, обеспечивает себе очередной период заслуженного отдыха. Вместо пенсии после шестидесяти я пользуюсь им на протяжении всей жизни.

– А если бы сейчас подвернулось что-нибудь в этом роде?

– Давайте сменим тему, мисс Мак-Колл. Почему бы тебе не взять небольшой отпуск и не раскрутить Фрэнка? Мы собрали бы небольшую компанию и сплавали вниз к Маратону. Скажем, четыре джентльмена и шесть леди. Никаких пьянчуг, нытиков, разведенных баб, сомнительного секса, маньяков-фотографов, обгорающих на солнце, или не умеющих плавать личностей, или не...

– Макги, пожалуйста! Я говорю совершенно серьезно.

– И я тоже.

– Я хочу, чтобы ты встретился с одной девушкой. Я взяла ее в труппу месяца два назад. Она немного старше остальных. Раньше танцевала и, веришь ли, быстро вспоминает забытое. Но... Мне кажется, ей нужна помощь. И не знаю, к кому еще она могла бы обратиться. Ее зовут Кэтти Керр.

– Мне очень жаль, Чук, но сейчас у меня полно денег. А лучше всего я работаю, когда начинаю нервничать.

– Но она считает, что речь идет о баснословных деньгах!

Я уставился на нее:

– Считает?

– Ей не удалось увидеть.

– То есть?

– Однажды ночью она слегка перепила и много плакала, я прониклась к ней сочувствием. Ну, она мне все и выложила. Но пусть лучше сама тебе расскажет.

– Как она могла потерять то, чего никогда не видела?

На лице Чуки промелькнула довольная улыбка опытного рыболова: рыба заглотнула наживку.

– Правда, мне очень сложно это объяснить, не стоит и пытаться. Я могу все перепутать. Ну, как, Тревис? Поговоришь с ней?

Я вздохнул:

– Ладно, приведи ее как-нибудь.

Гибким движением она потянулась ко мне, поймала за запястье и посмотрела на мои часы. Ее дыхание успокоилось. Леотард потемнел от пота и обтягивал ее тело почти так же плотно, как собственная кожа. Она склонилась надо мной.

– Я знала, ты будешь умницей, Трев. Она придет через двадцать минут.

Я взглянул на нее снизу вверх:

– Вы прирожденная актриса, мисс Мак-Колл!

Она погладила мои волосы.

– Кэтти правда замечательная. Она тебе понравится.

Чуки вернулась на середину салона, снова запустила свой метроном, просмотрела заметки и вернулась к работе, подпрыгивая, приземляясь с глухим стуком и чуть похрюкивая от напряжения. На балете я никогда не сажусь в первый ряд.

Я попробовал вернуться к карте, но не мог сосредоточиться. Теперь придется разговаривать с этой девицей. Но я совершенно не собирался ввязываться в какую-нибудь идиотскую историю. Следующая, операция была уже, на подходе, только и ждала меня. Да и других замыслов в запасе предостаточно. Еще одна авантюра казалась явно лишней. Меня позабавило, как Чук интересовалась, где я нахожу себе работу, хотя сама стала живым доказательством того, что не я ищу дело, а дело – меня.

Около девяти раздалось «бим-бом» судового колокола, который я подсоединил к кнопке в будке на пирсе. Если кто-нибудь, проигнорировав этот звон, перешагнул бы через мою цепочку, спустился по трапу и вступил на большой мат, устилающий палубу, он был бы встречен более громким и угрожающим «бом», за которым последовал бы ряд неожиданных и эффектных защитных мер. Жизнь отбила у меня охоту к сюрпризам. Слишком много я их повидал. Они меня огорчают. Устранение всякого риска, который только можно устранить, – вот наиболее надежный способ остаться в живых.

Я врубил свет на палубе и вышел из салона на корму. За мной, шумно дыша, последовала Чуки Мак-Колл.

Я поднялся по трапу и, сняв цепочку, впустил гостью. Подруга Чуки оказалась золотистой блондинкой со стрижкой английского школьника, когда из-под растрепанной соломенной челки на вас смотрят большие глаза. Ради визита ко мне она принарядилась в основном в черное, в ушах – жемчужные клипсы, в руках поблескивающая сумочка.

С трудом переводя дыхание, Чук представила нас друг другу, и мы прошли в салон. Теперь я видел, что по меркам Чук гостья и впрямь старовата. Лет двадцать шесть или двадцать семь. Крепкая блондинка с беспомощными скорбными глазами бассета. Вокруг глаз мелкие морщинки. В освещенной каюте я понял, что черный туалет ей дорого достался. Руки девушки оказались не слишком ухоженными. Под слегка присборенной юбкой безошибочно угадывались сильные ноги танцовщицы. Чуки сказала:

– Кэтти, не стесняйся и расскажи все Тревису Макги, как рассказала мне. Я закругляюсь, так что оставляю вас одних. Пойду приму ванну. Ты не против, Трев?

– Да уж, пожалуйста, прими ванну.

Она дала мне подзатыльник и скрылась в капитанской каюте, притворив за собой дверь.

Кэтти Керр держалась очень напряженно. Я предложил ей выпить, и бурбон со льдом был принят с должной признательностью.

– Не знаю, чем вы сможете мне помочь, – сказала она. – Кажется, все это просто глупо. Я вообще не представляю, что тут можно поделать.

– Не исключено, что поделать ничего нельзя. Давайте сразу решим, что это безнадежно, и перейдем к делу.

– Как-то ночью я после выступления много выпила и рассказала Чук о том, о чем болтать вовсе не следовало.

Ее легкую, чуть в нос, манеру говорить дополнял певучий акцент, по которому без труда распознается уроженка островов.

– Я в некотором роде замужем, – сказала она с вызовом. – Он бросил, меня три года назад, и с тех пор я ничего о нем не слышала. У меня пятилетний сынишка, он живет у моей сестры, на острове Кэндл-Ки, я и сама оттуда. Все это несладко, не столько для меня, сколько для малыша Дэви. А ведь так хочется, чтобы у твоего ребенка было все самое лучшее! Может, я слишком много мечтала. Не знаю, ей-богу...

Приходится мириться с тем, что каждый подходит к сути разговора на свой манер.

Она отхлебнула бурбона, вздохнула и поежилась.

– Когда все это случилось, мне было девять лет. Шел сорок пятый. Мой отец тогда вернулся со второй мировой войны. Сержант Дэвид Бэрри. Это моя девичья фамилия, Кэтрин Бэрри. Я назвала моего сына в его честь, хотя, когда мальчик родился, отец давно уже сидел в тюрьме. Я думаю, отец, когда воевал, сумел зашибить деньги, и похоже, большие. И нашел способ привезти их с собой. Какой – не знаю. Он воевал в Бирме и Индии, отсутствовал два года. Он пил, мистер Макги, но был сильным человеком и с характером. Вернулся с фронта морем и сошел в Сан-Франциско. Его собирались перевести куда-то во Флориду и уволить в запас, так что он скоро должен был оказаться дома. Но во Фриско напился и убил какого-то военного. Тут он понял, что, если его заберут, он нас вообще больше не увидит. Поэтому скрылся, бежал. Сумел добраться до дома. Этот побег здорово повредил ему в глазах судей. Суд был военный, трибунал, как положено в таких случаях. Отец появился у нас среди ночи и, когда мы проснулись, просто стоял на причале и смотрел на воду. День был пасмурный. Он рассказал матери о случившемся. Сказал, что скоро за ним придут. Никогда, ни до, ни после, я не видела, чтобы женщина так плакала. Как он и предполагал, его вскоре забрали и приговорили к пожизненному заключению – убитый был офицером. Отца отправили в Ливенуорт, в Канзас. Под Рождество мать села в автобус и поехала к нему. С тех пор, каждое Рождество, так и ездила, пока два года назад не умерла. Если удавалось наскрести достаточно денег, брала с собой меня или мою сестру. Я ездила дважды, сестра – трижды.

На какое-то время Кэтти полностью погрузилась в воспоминания. Очнувшись, взглянула на меня и продолжила:

– Извините. Он надеялся, что его рано или поздно все-таки выпустят. Думаю, его могли бы освободить, но все время что-то мешало. Он даже в тюрьме не хотел угомониться, как удается некоторым. Он был гордым человеком, мистер Макги. Но я должна рассказать вам об одном эпизоде. Это случилось еще до того, как его забрали. Мне было девять, моей сестре – семь. Он сидел на крыльце, обняв нас обеих, и рассказывал о разных прекрасных вещах, которые ожидают нас после его освобождения. У нас, говорил он, будут свои катера и красивые лошади. Мы объездим весь свет. Каждый день станем покупать новые красивые платья. Я никогда потом не забывала об этом. Когда стала старше, напомнила о том разговоре матери. Думала, она посмеется надо мной. Но она сделалась очень серьезной и велела никогда нигде об этом не болтать. Сказала, отец сам со всем разберется и в один прекрасный день у нас все будет хорошо. Как видите, этот день так и не наступил. В прошлом году к нам приехал некто по имени Джуниор Аллен. Человек, который улыбался. Он сказал, что провел пять лет в той же тюрьме и хорошо знал моего отца. Ему было известно о нас столько, сколько мог знать только тот, кому отец все рассказал. Поэтому мы его хорошо приняли. Он поведал, что у него нет своей семьи. Веснушчатый, улыбающийся, острый на язык мужчина с золотыми руками. Он поселился у нас, получил работу на бензоколонке. Деньги нам были тогда кстати. Моя мать уже плохо себя чувствовала, но могла еще присматривать за детьми, когда Кристина, моя сестра, и я работали. Два ее ребенка и мой Дэви – всего трое. Возможно, было бы гораздо лучше, если в Джуниор сблизился с Кристиной. Ее муж погиб в шестьдесят первом во время урагана: задавило обломками ракушечника. Его звали Джейми Хассон. Нашим мужчинам вечно не везло. – Она попыталась улыбнуться. – Беда редко приходит одна.

Бог знает сколько мы повидали. Но Джуниору понравилась я. Когда мы сблизились, моя мать была уже слишком больна, чтобы обращать на что-либо внимание. Есть такие люди, которые, болея, все больше и больше уходят в себя и ничего вокруг не замечают. Кристина знала, что происходит между нами, и осуждала меня. Но Джуниор считал, что после того, как Велли Керр так обошелся со мной, бросив на произвол судьбы, я все равно что разведена. Он, правда, объяснял, что, пока не пройдет семь лет без всяких вестей от Велли, на развод подавать бессмысленно. Теперь-то я знаю, что он лгал.

Я жила с Джуниором Алленом, была близка с ним, и я любила его. Когда мать умерла, мне было легче от того, что он рядом. Это случилось под Рождество. Она мыла овощи, и вдруг согнулась над раковиной, издала короткий звук, словно пискнул котенок, и стала сползать на пол. Больше она не встала, мистер Макги. Кристине пришлось бросить работу и сидеть с детьми, но я и Джуниор работали, так что на жизнь хватало. Была одна странность в том, как он вел себя, пока жил с нами. Я думала, что это из-за того, что, он очень сблизился в тюрьме с моим отцом. Он обожал говорить об отце. Не уставал расспрашивать о нем: что тот любил делать, куда любил ездить. Словно пытался жить той же жизнью, какой жил мой отец до войны, когда мне было столько же лет, сколько сейчас Дэви. Теперь я понимаю, чем объяснялись всякие мелочи, которые тогда не казались такими подозрительными, как сейчас. Вспоминаю рыбацкую хижину, которую мой папа построил на маленьком безымянном островке. Я рассказала о ней Джуниору. Назавтра он ушел, весь день проплавал на ялике и вернулся смертельно усталый и страшно злой. Были и другие случаи вроде этого. Теперь я знаю, мистер Макги: он охотился. Охотился за тем, что спрятал, вернувшись, мой отец и благодаря чему мы должны были получить все эти платья, яхты и красивых лошадей. Под разными предлогами перекопал весь сад. Однажды мы проснулись, а Джуниора нет. И столбы по обеим сторонам дороги, ведущей к дому, выворочены с корнем. Мой папа давным-давно вытесал их из каменных глыб; слишком большие и шикарные для такой маленькой аллейки, они были поставлены словно на века. Джуниор повалил их и дал деру, а на месте левого осталось нечто такое, что я даже не могу толком описать. Чешуйки ржавчины, гнилая одежда, похожая на остатки военной формы, кусок проволоки наподобие большой скрепки, рассыпавшаяся маленькая цепочка и еще нечто, вроде крышки непонятно от чего.

А свои вещички он забрал с собой, так что я поняла: все опять как с Велли Керром. Значит, искать его бесполезно. Но три недели спустя он сам объявился на Кэндл-Ки. Не затем, чтобы встретиться со мной. Он вернулся повидать миссис Аткинсон. Это очень красивая женщина. У нее там новый большой дом, и, я думаю, он познакомился с ней на бензоколонке, заливая горючее в бак ее «вандерберда». Люди рассказали мне, что он живет на ее вилле. Вернулся шикарно одетый и на собственном катере и сразу поселился у нее. Рассказывали и смотрели, как я отреагирую. На четвертый день мы столкнулись в городе. Я попыталась заговорить с ним, но он отвернулся и зашагал в другую сторону, а я, кляня себя, побежала за ним. Он сел в ее машину, самой Аткинсон там не было, и с искаженным лицом стал хлопать себя по карманам и материться. Я плакала и все спрашивала его, как же так. Он назвал меня дешевой засранкой, велел возвращаться в эту помойку, из которой я вылезла, и умчался. Многие это видели и слышали, так что им было о чем посудачить. Большая яхта, его собственная, стояла неподалеку, прямо у причала миссис Аткинсон. Она заперла дверь, и они уплыли. Знаю, что она денег на ветер не бросает и купить ему такой катер не могла. Еще я знаю, что, живя с нами, Джуниор никогда не имел лишнего доллара. Но он все искал, искал, искал. И наконец нашел, уехал и вернулся с деньгами. Я не знаю, что тут можно предпринять. Чуки велела все рассказать вам, вот я и рассказала. Не представляю, где он теперь. Не знаю, известно ли это миссис Аткинсон, если она все еще с ним. Но даже если удастся его найти, то что можно сделать?

– Вы не заметили название яхты и порт приписки?

– "Плэй Пен" из Майами. Судно не новое, но надпись свежая. Некоторым он показывал бумаги, подтверждающие его права. Я сказала бы, что это таможенный катер метров двенадцать длиной. Белые надстройки, серый корпус с синей полосой.

– Потом вы покинули Кэндл-Ки?

– Вскоре после этого. Если работала только одна из нас, нам с сестрой просто не хватало на жизнь. Когда я была маленькой, одна туристка заметила, как я в одиночестве танцую, и каждую зиму, приезжая, давала мне бесплатные уроки. До замужества я два года была танцовщицей в Майами. Теперь снова занялась этим, неплохо зарабатываю и посылаю Кристине достаточно, чтобы они держались на плаву. Но в любом случае не хочу возвращаться на Кэндл-Ки.

Кэтти подняла на меня виноватые карие глаза. Она надела лучшее платье, чтобы прийти ко мне. Мир сделал все, чтобы унизить и растоптать эту женщину, но ее дух, здоровый и сильный, остался несломленным. Я почувствовал необъяснимую неприязнь к Джуниору Аллену, человеку, который так славно улыбался, а я бываю не на высоте, когда руководствуюсь эмоциями. Я им вообще не доверяю, как и многим другим вещам вроде пластиковых кредитных карточек, понижения зарплаты, страховых полисов, пенсионных выплат, сбережений на старость, тиканья часов, газет, закладных, проповедей, залогов, дезодорантов, регистратур, почасовой оплаты, политических партий, библиотечных абонементов, телевидения, актрис, торговых палат, карнавальных шествий, прогресса и предсказаний судьбы – им я тоже не доверяю.

Не доверяю всей унылой, мертвящей распланированной сумятице, которую мы затолкали в рамки такой неустойчивой сверкающей конструкции, что, кроме блеска и жалких следов неуклюжих ремонтных работ, смотреть в этом сооружении уже не на что.

Истина – в покорных глазах и невысказанное ужасное обвинение – тоже в покорных глазах измученной молодой женщины, потерявшей надежду и спокойно взирающей на тебя.

Но все это никогда не станет темой лекций жизнерадостного Тревиса Макги. Кроме всего прочего, я не доверяю полной откровенности.

– Мне надо поразмыслить об этом, Кэтти.

– Конечно, – сказала она, отставляя в сторону пустой стакан.

– Выпьете еще?

– Спасибо, но я лучше пойду.

– Связаться с вами можно через Чук?

– Конечно.

Я проводил ее до дверей. И заметил одну маленькую трогательную деталь. Несмотря на все беды и невзгоды, ее походка, походка настоящей танцовщицы, была быстрой, легкой, уверенной и словно проникнутой странным подобием радости.

Глава 2

Пройдясь по салону, я постучал в дверь и вошел в капитанскую каюту. Чистая одежда Чук была разложена на моей постели, а промокшее от пота трико, словно сброшенная кожа, валялось на полу. Из ванной доносилось невнятное пение вперемежку с шумом и плеском воды.

– Эй! – крикнул я в полуприкрытую дверь.

– Входи, милый. Я не стесняюсь.

В ванной царствовало мыло и пар. Престарелый сибарит из Палм-Бич, на склоне лет заказавший себе эту увеселительную баржу, устроил много маленьких приятных сюрпризов. Одним из них была ванна, бледно-голубое сооружение двух с лишним метров в длину и полутора метров в ширину, наполовину утопленное в полу. Чук растянулась в ней во весь рост, чуть погружаясь и снова выныривая, вся в пару, окруженная облаком черных волос. Роскошная и восхитительная. Она сделала приглашающий жест, и я присел на широкий бортик у ее ног.

Думаю, Чук года двадцать три – двадцать четыре. Впрочем, по лицу можно дать немного больше.

Ее строгие глаза напоминают очи индианок с Дикого Запада, какими их изображают на старых рисунках. В лучшие минуты лицо Чук становится властным и значительным, излучая силу и величие; в худшие порой похоже на маску переодетого для шутовского кордебалета парня из Дортмута. Но это тело, которое я впервые увидел обнаженным, было женское, ослепительное, гладкое, под аккуратными девичьими округлостями – хорошо натренированные мышцы.

Это был откровенный вызов, и я еще не знал, как к нему отнестись. Только чувствовал, что нельзя позволить себе такое всегда и со всякой, особенно с девушкой вроде Чук, наделенной душевной силой и разборчивостью. Она бросила мне этот вызов, но, по сути, была не так вызывающа, как старалась показать.

– Как тебе Кэтти? – сказала она нарочито небрежным тоном.

– Слегка пообтрепалась по краям.

– Еще бы. Как насчет того, чтобы ей помочь?

– Сначала надо многое выяснить. Возможно, даже слишком многое. Я должен, как в сказке, найти то – не знаю что. Может быть, это будет слишком долго и слишком дорого.

– Но не можешь ли ты рассуждать об этом, совершенно ничего не разузнав?

– Я могу предполагать.

– И ничего не делать?

– Зачем тебе все это, Чук?

– Она мне нравится. И жизнь обошлась с ней жестоко.

– На свете полно симпатичных людей, которых постоянно бьют поддых. У них предрасположенность к несчастью. Что-нибудь случается, и небеса обрушиваются им на голову. И ты никак не можешь этого предотвратить.

Она изменила позу и насупилась. Левой рукой я опирался о край ванны. Вдруг она вскинула длинную, горячую, блестящую ногу и влажной голой пяткой прижала к бортику мою ладонь. Ее пальчики легли мне на запястье, и я почувствовал странное слабое пожатие. Смущенная собственной дерзостью, она настороженно взглянула на меня и сказала чуть хриплым голосом:

– В воде хорошо, не правда ли?

Это прозвучало несколько нарочито.

– Кого ты из себя строишь?

Она растерялась.

– Мне просто захотелось тебе это сказать.

– Ты, Чуки Мак-Колл, весьма решительная, честолюбивая и не склонная к импульсивным выходкам особа. Мы знакомы уже несколько месяцев. Я сразу подъехал к тебе, и ты тогда выпроводила меня очень вежливо и твердо. Что теперь у тебя на уме? Вопрос ясный и прямой.

Она убрала ногу.

– К чему эта въедливость, Трев? Может, это действительно импульсивная выходка. Зачем подобные расспросы?

– Затем, что я неплохо тебя знаю. Догадываюсь, на твоем счету и так немало пострадавших.

– Что ты имеешь в виду?

– Чук, милая, для чисто сексуальных забав ты недостаточно банальна. Ты сложнее. И это лестное и неожиданное предложение должно быть частью какой-то хорошо продуманной программы, какого-то тонко рассчитанного плана.

Она отвела взгляд, и я понял, что попал в точку.

– Как бы там ни было, дорогой, ты здорово меня срезал.

Я улыбнулся:

– Если это, дорогая, просто развлечение, без претензий, условий и вечной скорби в конце, я к твоим услугам. Я тебя люблю. Настолько, чтобы не обманывать, даже если, как сейчас, безумно хочется поддаться искушению. Но потом ты увязнешь в самооправданиях, потому что, как я уже сказал, ты женщина не простая. Женщина сильная. И твое будущее – не я, даже если тебе временами что-то другое мерещится.

Я встал и еще раз взглянул на нее.

– Таковы правила, а решать тебе. Если надумаешь – только свистни.

Я вернулся в салон. Проявив характер, теперь решал, не умнее ли немножко побиться головой о стенку. На моих ладонях остались забавные маленькие канавки от ногтей. Мои уши удлинились, встали торчком и, пока я ходил взад и вперед, все время поворачивались к двери, ожидая тихих призывов.

Когда она наконец вышла, на ней были широкие белые брюки, черная блузка и красная косынка на влажных черных волосах. В маленькой полотняной сумке она уносила свой рабочий костюм. Вид был усталый, пристыженный и жалкий. Она медленно приблизилась ко мне, с моими глазами то и дело встречался ее быстрый взгляд. В этой одежде она казалась худой и совсем незрелой. Взяв пальцами, словно чашечку, ее подбородок, я поцеловал мягкий и теплый покорный индейский рот.

– Что это было? – спросил я.

– Мои счеты с Фрэнком. Довольно грязное дело. Похоже, я пыталась что-то доказать. Теперь чувствую себя последней дурой.

– Не стоит.

Она вздохнула:

– Если бы все случилось иначе, чувствовала бы себя еще хуже. Да. Рано или поздно. Так что спасибо. Ты меня понимаешь лучше, чем я сама себя.

– Мне это далось нелегко, моя дорогая.

Она взглянула на меня исподлобья:

– Что со мной такое? Почему я не могу любить тебя, а не его? Он совершенно ужасный человек. С ним я деградирую, Трев. Но когда он входит в комнату, я порой чувствую себя готовой растаять от любви. Наверное, поэтому... я так сочувствую Кэтти. Фрэнк – это мой Джуниор Аллен. Пожалуйста, помоги ей.

Я ответил, что подумаю. Проводил Чук в ласковую теплую ночь и долго смотрел вслед ее маленькой машине, с шуршанием увозившей ее со всей нетронутой зрелостью обратно к угрюмому Фрэнку. Я ждал рева аплодисментов, грома фанфар, речей и медалей. Вместо этого слышались шепелявый шепот воды, мягкое жужжание машин, проносившихся по гладкому асфальту, отделявшему нашу бухту от общественного пляжа, мешанина бессмысленных фраз, смех на катерах, алкогольные легато и песня комара, садящегося мне на шею.

Я пнул бетонный пирс и отбил себе пальцы ноги. Нынешние времена – времена партнерства, полного неприкрытого мошенничества. Считается, что место действия кишит восхитительно аморальными красотками, для которых секс – синоним лестного общественного признания. Новая культура. Такие красотки действительно есть, и они доступны в опустошающих количествах, но на всем этом отпечаток удивительной безвкусицы. Не берегущие себя женщины не могут представлять собой большой ценности для мужчин. Они становятся маленьким милым удобством, вроде полотенца для гостей. И все же их характерные словечки и томные стоны, означающие удовольствие и раскрепощенность, так же нарочиты, как вышитые инициалы на гостевых полотенцах. Акта любви достойна только гордая, сложная женщина с душой, полной глубоких, сильных чувств. И только две возможности заполучить такую. Или лжешь, омрачая отношения ощущением собственной подлости, или берешь на себя бремя душевной ответственности, соучастия и постоянства, которые по праву принадлежат ей. Есть только два способа сказать: «Люблю».

Но желание расслабиться – тоже реальность жизни, и я направился к большому, ярко украшенному колесному пароходу. Им владел некто Тигр из Алабамы, и веселье продолжалось здесь денно и нощно. Меня приветствовали невнятными возгласами. Баюкая стакан, я становлюсь особенно дружелюбным, в меру загадочным и остроумным – в общем, то что надо. Внимательно оглядев компании за столиками, я выделил двух. Наконец остановился на цветущей рыжеволосой девушке из Вако по прозвищу Техас Лучше Всех Вас и по имени Молли Би Луччер. Аккуратно извлек ее, слегка подвыпившую, из колоды и отбуксовал на «Дутый флэш». Она встретила это с готовностью, нашла, что «Флэш» – восхитительное суденышко, носилась, словно котенок, взад и вперед, ахая и охая над разными деталями и приспособлениями, пока не подошло неизбежное время ложиться в постель и она не принялась исполнять свой очаровательный общественный долг с натренированной умелостью и врожденным прилежанием. Потом мы отдыхали, обменивались необходимыми комплиментами, она рассказывала мне о своих ужасных проблемах: то ли вернуться на последний курс в колледж, то ли выйти замуж за ужасно в нее влюбленного восхитительного парнишку, то ли, наконец, поехать в Хьюстон работать в одной шикарной страховой компании. Она вздохнула, одарила меня сестринским поцелуйчиком и дружеским шлепком, встала, привела себя в порядок, втиснулась обратно в шорты и прочую сбрую, и, после того как я смешал еще пару коктейлей в стаканах, которые мы прихватили с попойки Тигра, я проводил ее назад и побыл там еще минут пятнадцать, выразив тем самым некоторую благодарность.

Лежа в темноте в своей постели, я почувствовал себя одиноким, дряхлым, безразличным ко всему и обведенным вокруг пальца.

К моей жизни Молли Би имела отношение не большее, чем могла бы иметь резиновая кукла вроде тех, что моряки покупают в японских портах.

И в этой темноте мне вспомнились покорные карие глаза Кэтти Керр под копной соломенных волос. Молли Би, обладательница тугих белых грудей, слегка позолоченных веснушками, никогда не будет так унижена жизнью, потому что никогда не окажется в самой гуще этой жизни. Никто не растопчет ее иллюзий просто потому, что для них нет подходящей почвы. Когда старые иллюзии износятся, Молли всегда найдет новые. Кэтти же от своих неотделима. Иллюзия любви, злым колдовством превращенная в память о стыде.

В этот момент я презирал ту часть самого себя, которая ничем не отличалась от Джуниора Аллена. В какое изумление могли бы повергнуть мои ночные мысли беззаботных компаньонов жизнерадостного Тревиса Макги – большого смуглого разболтанного морского бродяги, светлоглазого жестковолосого охотника за девочками, грозу рыб и рыбешек, праздношатающегося любителя джина и острого словца, искателя приключений, ниспровергателя, неверующего, спорщика, подвижного, покрытого шрамами парии общества точного расчета.

Но чувства сострадания, гнева и вины лучше прятать поглубже от любых веселых приятелей.

И доставать их ночью.

Макги, старина, ты ведь вправду знаешь, как жить.

Восхитительный старина.

Я собирался спокойно провести этот вечер дома. Но появилась Кэтти Керр и принесла тревогу. Я, наконец, смог себе признаться, что отдающий резиной эпизод с техасским рыжиком произошел не из-за того, что я не позволил себе принять ванну с Чук, а из-за того, что пытался проигнорировать призыв Кэтти. Еще много месяцев я мог бы дрейфовать спокойно. Но Кэтти заронила в мою душу зерна беспокойства, негодования и осознания постыдной необходимости вскарабкаться на верную клячу, стряхнуть ржавчину с доспехов, взять наперевес старое погнутое копье и завопить «Ура!».

Что ж, я принял решение. И немедленно заснул.

Глава 3

На следующее утро я отвязал свой велосипед и направился к гаражу, в котором держал «Мисс Агнесс», оберегая ее от солнца и соленых брызг. В свои преклонные годы она нуждалась в любви и заботе. Уверен, что «Мисс Агнесс» – единственный в Америке «роллс-ройлс», переделанный в пикап. Это машина благородного урожая 1936 года. Видимо, при одном из прежних владельцев с верхней половиной: ее задней оконечности приключилось какое-то невероятное несчастье, и хозяин исправил положение таким вот экстравагантным способом. Она из племени больших автомобилей и, несмотря на жестокость хирургов, остается верна семейной традиции не издавать ни звука в течение дня, прожитого на скорости 130 километров в час. Другой идиот покрасил ее в ужасающий голубой «металлик». Увидев ее, съежившуюся и пристыженную, в последнем ряду гигантской автостоянки, я купил не раздумывая и назвал в честь своей учительницы рисования, которая красила волосы в голубой цвет того же оттенка.

«Мисс Агнесс» домчала меня до Майами, и я начал обходить торговцев катерами и яхтами, задавая им разные окольные вопросы. После ленча обнаружил наконец нужную контору «Кимби и Мейер». Согласно их записям, Амброз А. Аллен купил двенадцатиметровый таможенный катер марки «Штадль» еще в марте. В графе «Адрес» значилось: "Отель «Прибрежный». Самого маклера, по имени Джо Честно, не было. Ожидая его возвращения, я позвонил в «Прибрежный». А. А. Аллен у них не проживал. Джо Честно появился в два тридцать, попахивая хорошим бурбоном. Это был подвижный человек с дубленой кожей, каждую свою фразу он сопровождал смешками и подмигиваниями, словно рассказывал очередной анекдот. Узнав, что я не потенциальный покупатель, он слегка загрустил, но вскоре вновь просветлел, когда я предложил выпить. Мы отправились в одно местечко неподалеку, где каждый знал его, словно родного, и не успели усесться у стойки на табуреты, как он уже отхлебывал из молниеносно поданного стакана.

– По правде говоря, я не верил, что ему действительно нужен катер, – сказал Джо Честно. – Уж я-то знаю, как выглядят люди, покупающие такие суда. А этот мистер Аллен больше походил на матроса, которого наняли прощупать почву. Грязь под ногтями, татуировка на запястье. Очень крутой тип, загорелый, широкоплечий, я бы сказал – могучий мужик. И все время улыбается. Я ему кое-что предложил, и он сразу шустро так заговорил о цене. Тут уж я начал принимать его всерьез. Он остановился на «Джессике-III», как она тогда называлась.

– Хорошее судно?

– Прекрасное, мистер Макги. Много плавало, но за ним хорошо следили. Двигатели сдвоенные, по сто пятьдесят пять лошадей, к тому же форсированные. Лучше не придумаешь, если нужны и скорость и дальность. Отличное оборудование. Если не ошибаюсь, спущено на воду в пятьдесят шестом. Минимум бортовой качки при большой волне. Вышли мы в море, он – за штурвалом, и мне понравилось, как управляет. А вот когда мчались обратно, заставил меня поволноваться. Я думал, мы снесем весь причал. Но тут он дал полный назад – я как раз стоял на носу, – и касание было как поцелуй ребенка. И осматривал судно он грамотно, знал, как и что проверять. Не понадобилось никаких пояснений. И купил катер не торгуясь. Ровно двадцать четыре штуки.

Джо Честно подвинул стакан бармену, посмотрел на меня и сказал:

– Вы сказали бы хоть, что именно вас интересует?

– Просто нужно найти его, Джо. Небольшая услуга нашему общему другу.

– Я малость поволновался за эту сделку и поделился своими опасениями с мистером Кимби, а он связался с адвокатом. Где бы Аллен ни взял эти деньги, по закону они уже наши.

– А чем его деньги не нравятся?

– Не похож он на тех, у кого водятся такие деньжищи. Вот и все. Но как спросишь, где их достал? Может, он какой-нибудь эксцентричный миллионер или скопидом. У него было пять чеков, все из разных банков, причем из нью-йоркских. Четыре по пять тысяч и один на две пятьсот. Разницу он доплатил стодолларовыми купюрами. Согласно договоренности, мы сменили название, взяли оформление документов на себя и оказали еще несколько услуг. Ничего существенного. Так, покрасили ялик, заменили якорный канат и все такое. Пока этим занимались, банк подтвердил прием чеков, так что мы встретились в доке, я вручил ему бумаги, и он принял судно. Знаете, он все время улыбался! Светлые вьющиеся волосы, выгоревшие чуть не до седины, маленькие голубые глазки и улыбка, улыбка, улыбка. По тому, как он вел катер, я все-таки решил, что покупает не для себя, хотя он даже регистрировал его на свое имя. Какой-нибудь фокус с налогами или что-нибудь в этом роде. Хочу сказать, уж больно лихо бросался он этими чеками. Одежда на нем была очень дорогая, но почему-то плохо сидела.

– И с тех пор вы его не видели?

– Не видел и ничего о нем не слышал. Но думаю, он остался доволен покупкой.

– А сколько ему лет?

Джо Честно сдвинул брови:

– Трудно сказать. На вид лет тридцать восемь. В прекрасной форме, быстрый и ловкий. Когда чалились, спрыгнул с борта и, пока я привязывал носовой канат, успел принайтовить и бортовой и кормовой. Чуть ли не бантиками их украсил.

Я заплатил за третью порцию для Джо и оставил его допивать в компании приятелей.

Джуниор Аллен понемногу обретал живые черты. И черты эти становились все более грозными. Он покинул Кэндл-Ки в конце февраля, сорвав там солидный куш. Перебрался в Нью-Йорк и обратил свою добычу в деньги – целиком или частично. Несколько недель спустя вернулся в Майами, купил этот катер и прибыл в Кэндл-Ки к миссис Аткинсон. Но для такого визита нужно быть очень уверенным в себе или очень безрассудным. Ни в каком другом случае человек с судимостью за плечами не стал бы сорить деньгами, особенно там, где разъяренная женщина вполне могла бы сдать его полиции.

Но сделка с катером была очень удачной. Прежде всего, у него теперь есть жилье. Бумаги в порядке, а купленное по всем правилам судно способно пройти осмотр береговой охраны. Теперь ему вряд ли станут задавать лишние вопросы: людей, владеющих посудиной длиннее десяти метров, редко в чем-нибудь подозревают. Я по собственному опыту знал, что судно вроде «Дутого флэша» – самое подходящее место для всякого рода бунтарей. Превратности жизни обходят тебя стороной, все к тебе снисходительны, и с первым же приливом можно смыться.

Но была одна закавыка, о которой Джунион Аллен, возможно, не знал. Парни из налоговой инспекции живо интересуются всяким регистрируемым судном длиной свыше шести метров. Они не любят выпускать людей с такими доходами из поля зрения. Так что эта сделка вполне могла заинтересовать какого-нибудь маленького въедливого чиновника где-нибудь в Джэксонвилле и возбудить в нем настойчивое желание переговорить с Аброзом А. Алленом, покупателем. Но сначала ему придется упомянутого покупателя найти. Любопытно, смогу ли я сделать это раньше?

Я посетил отель «Прибрежный». Он больше походил на континентальный – небольшой, тихий и полный неброской роскоши. Уютный холл напоминал гостиную частного дома. Бледный портье выслушал мой вопрос, растворился в полумраке и долго отсутствовал. Вернувшись, сообщил, что А. А. Аллен в марте останавливался у них на пять дней и уехал, не оставив нового адреса. При регистрации в качестве адреса указал Кэндл-Ки, до востребования.

Он занимал 301-й, один из самых скромных здешних номеров. Мы с портье улыбнулись друг другу. Он с трудом сдержал зевок, прикрыв рот холеной рукой, а я вышел из тенистой прохлады в душное шумное пекло майамского дня.

Теперь следовало обдумать план действий. Мне не хотелось слишком быстро приближаться к Джуниору Аллену. Когда выслеживаешь дичь, неплохо знать, чем она питается, куда ходит на водопой, и где отлеживается, и не имеет ли каких-либо дурных привычек, вроде склонности запутывать следы и кидаться на преследователя. Я не знал еще всех вопросов, которые придется задать, но уже знал, у кого искать ответы. Кэтти, ее сестра, миссис Аткинсон и, возможно, еще кое-кто в Канзасе. А еще неплохо было бы найти кого-нибудь, кто служил с сержантом Дэвидом Бэрри на той давней войне. Этот сержант явно получил неплохую контрибуцию.

Время приближалось к пяти. Я все думал о вопросах, которые задам Кэтти, и брел обратно к своей барже. «Мисс Агнесс» оставил рядом с домом – на случай, если самому придется съездить к Кэтти.

Я разделся до плавок и целый час приводил в порядок «Дутый флэш»: извлек подгнившую секцию в левой части верхней палубы и заменил ее на новую, изготовленную по моему заказу. Солнце слепило глаза, и пот лил с меня градом. Еще одна секция – и с этой частью чертовой посудины будет покончено, а потом я поменял все покрытие на виниловое, удачно имитирующее тиковое дерево. Может, через годы напряженного труда мне наконец удастся довести «Дутый флэш» до кондиции, и для поддержания порядка будет достаточно нормальных сорока часов в неделю.

Я выиграл этот катер в стад-покер в Палм-Бич, после тридцати часов непрерывного напряжения. К концу четырнадцатого часа я располагал только тем, что уже лежало на столе, – около полутора тысяч. В этой игре я оставался с двумя двойками, двойкой червей сверху и двойкой пик снизу. Один уже бросил карты, и нас за столом стало трое. Они знали, как я обычно играю, и понимали, что у меня должна быть либо пара, либо туз и король в запасе. Я глядел на «две восьмерки», а другой игрок как раз получил парную карту, четверку. «Восьмерки» вычислили его четверки, я оказался между ними и сделал максимальную ставку в шесть сотен. «Две восьмерки» думал слишком долго. Он решил, что я еще не прикупаю, потому что это слишком рискованно при моих финансах, – решил, что я изображаю, будто уже что-то Стад-покер – вариант игры в покер, в которой часть карт открывают. Поэтому Макги называет своих противников «пара восьмерок» и «пара четверок» прикупил на мелочи, а сам придерживаю либо туза, либо короля червей. К счастью, ни одна из этих карт еще не выходила.

Он бросил карты. «Пара четверок» реально был вторым. Он пришел к тем же выводам. Я взял деньги, стасовал мои выигрышные карты и кинул их банкомету, но одна из них как-то выскользнула из моих пальцев и открылась. Черная двойка. И я знал: они запомнили этот дутый флэш и дальше уже играли все, что бы я ни заказывал. Да, они играли более двенадцати часов, и было подряд очень-очень много удачных партий и куча старых добрых денег на столе. В последние часы я поставил десять тысяч против этого плавучего дома, а когда проиграл – поставил еще десять, отыграл свои и потом поставил еще раз – и суденышко стало моим. Он захотел еще игру, опять по десять, и собирался поставить свою бразильскую любовницу, но друзья оттащили его прочь, на чем игра и закончилась. Я назвал корабль в честь той достопамятной игры «Дутый флэш» и продал старину «Крадущегося», на котором жил, пока был в стесненных обстоятельствах.

Покончив с физической работой, я побаловал себя теплой ванной и охлажденной бутылкой «Дос-экьюча», черного мексиканского пива, качество которого выше всяких похвал. Потом вытерся и надел костюм, подходящий для летней ночной жизни. С наступлением сумерек послышалось ауканье, показалась Молли Би с высоким бокалом в руке, обожженная солнцем до розовых пятен и по-детски, непосредственно болтавшая с темной гладкокожей хохотушкой, которой она собиралась показать мое восхитительное суденышко. Хохотушку звали Конни, и она была такой же штучкой, созданной для возни и игр, как и ее подружка. Конни все время выкидывала разные коленца, взглядами и недомолвками давала понять, что уже обсудила меня с Молли Би, полностью ее одобрила. Потом, поглядев на меня, вдруг прямо-таки обмерла и приготовилась уединиться со мной, сплавив Молли Би обратно к Тигру. Но по окончании обзорной экскурсии я отослал их обеих, запер лавочку и отправился в центр города, где в одном кафе подают туристские праздничные отбивные за будничную цену, приемлемую для аборигенов. Насытившись, зашагал к набережной, в «Багама рум», где вас приветствует Джой Моррис: «Мы начинаем наше большое летнее представление, в котором участвуют певица Шейла Моррейн и Чуки Мак-Колл со своими „Танцующими островитянками“! По понедельникам закрыто».

Джой Моррис был безвкусным постановщиком унылых пошлостей и непристойных поз. Оркестр – сборный, очень громкий и очень усталый. Шейла Моррейн обладала настоящим милым скромным голоском, деревенскими ухватками и мимикой, а также поразительной фигурой (42 – 25 – 38), задрапированной в ткань, напоминающую мокрую паутину. Но Чуки и ее шестеро-в-одной-упряжке были хороши. Она распоряжалась всем: костюмами, светом, хореографией, реквизитом, тщательно отбирала девушек и безжалостно гоняла их на репетициях. За ночь было три выхода, и именно на танцовщицах и держалось все заведение. Адам Тиболт, владелец-управляющий, хорошо знал это.

Первое отделение продолжалось часа два с четвертью, и по крайней мере семьдесят человек пришли посмотреть восьмичасовое шоу. Я нашел свободный табурет в самом конце гудящей как улей стойки бара, постарался не замечать Морриса и Моррейн и сосредоточил все свое внимание на «Танцующих островитянках». Гардероб всех семерых можно было уместить в одном котелке. В потоках голубого света я хорошо видел Кэтти Керр, танцующую в унисон с остальными. Улыбка, застывшая на ее лице, была немного искусственной, стройное мускулистое тело двигалось легко, быстро и без видимых усилий. Ни одной складочки на теле, как у всякого хорошего танцора. Некогда их отращивать, нечего с ними возиться. Только влажный блеск упругой золотой плоти выдает скрытое напряжение. Усталый оркестр, как всегда, старался для Чук изо всех сил, особенно в той части представления, которая остроумно пародировала все подобные шоу на побережье.

Когда номер закончился, я послал Кэтти записку и перешел в кафетерий отеля. Через пять минут она присоединилась ко мне – в старенькой блузке, дешевой юбке и в ярком сценическом гриме. Мы заняли угловой столик. За стеклянной стенкой были видны освещенный бассейн и его вечерние посетители.

– Кэтти, я попробую выяснить, удастся ли что-нибудь сделать.

Карие глаза изучали мое лицо.

– Я глубоко тронута, мистер Макги.

– Трев. Сокращенно от Тревис.

– Спасибо, Трев. Как вы думаете, что-нибудь получится?

– Еще не знаю. Но нам следует заключить что-то вроде соглашения.

– Какого рода?

– Джуниор Аллен нашел то, что прятал ваш отец. Если я узнаю, что это такое или чем это было и где он это взял, то, возможно, найдется человек, которому это принадлежит по праву.

– Краденого мне не нужно.

– Если удастся хоть что-нибудь вернуть, Кэтти, сперва я вычту свои издержки. То, что останется, поделим пополам.

Она немного подумала.

– Мне это кажется справедливым. Ведь иначе я не получу ничего.

– И никому не рассказывайте, о чем договорились. Если спросят, я просто ваш друг.

– Начинаю думать, что так оно и есть. Скажите, а если ничего не получим, как же ваши издержки?

– Это мой риск.

– Неужели я когда-нибудь перестану брать в долг? Бог ты мой, я столько должна! Даже Чуки немного.

– Хочу задать вам несколько вопросов.

– Спрашивайте прямо.

– Знаете ли вы кого-нибудь, кто служил вместе с вашим отцом?

– Нет. Видите ли, он хотел летать. Он пытался добиться допуска к полетам, но был то ли недостаточно молод, то ли недостаточно тренирован, то ли еще что-то. Его призвали в сорок втором. Когда он уехал, мне было шесть лет. Его готовили где-то в Техасе, и в конце концов он оказался... в отделе воздушных перевозок, кажется.

– ВТА? Военно-транспортная авиация?

– Вот-вот. Точно. Так он и оказался в небе. Не управлял самолетами, но все-таки летал на них. Стал командиром экипажа. Мы получали часть его жалованья, и нередко это были стодолларовые чеки, так что дела у него шли хорошо. Однажды пришло сразу три за раз. Мама откладывала что могла, ожидая его возвращения. Как оказалось, делала это не напрасно.

– Но с кем он служил, вы не знаете?

Она наморщила лоб:

– Иногда в письмах упоминались какие-то люди. Он не часто писал. Моя мать хранила эти письма. Не знаю, может, сестра выбросила их после ее смерти? Или они еще лежат где-нибудь? Да, порой в них встречались имена.

– Можем мы завтра поехать к вам домой и поискать?

– Думаю, да.

– Я хотел бы встретиться с вашей сестрой.

– Зачем?

– Любопытно, что она скажет о Джуниоре Аллене.

– Она скажет, что предупреждала меня. Он ей не очень нравился. Могу я рассказать ей, зачем к вам обратилась?

– Нет. Лучше не стоит, Кэтти. Представьте меня как друга. Я сумею навести ее на разговор о Джуниоре Аллене.

– Но что сможет она вам рассказать?

– Может быть, и ничего. А может быть, что-нибудь такое, чего вы не замечали.

– Я буду рада лишний раз повидать Дэви.

– За что Аллена посадили в тюрьму?

– Он говорил, что это чудовищное недоразумение. Пошел в армию и решил стать кадровым военным. Попал в ВМС, был рулевым, плавал на маленьких судах-аварийках, как их называют.

Потом перевелся в отдел снабжения, а в пятьдесят седьмом его арестовали за продажу армейского имущества одной гражданской компании. Он признал, что продавал понемногу, но не в таких количествах, как утверждало обвинение. Однако на него навесили все недостачи, разжаловали и упекли на восемь лет в Ливенуорт. Он, правда, вышел через пять. Там он оказался в одной камере с отцом и, когда приехал к нам, говорил, что отец очень просил его нам помочь. Вот такие сказки рассказывал.

– Откуда он родом?

– Из-под Билокси. Вырос на катерах, поэтому его и в армии определили во флот. Говорил, что друзей у него там не осталось.

– И вы в него влюбились?

Она взглянула на меня настороженно и взволнованно:

– Не знаю, была ли это любовь. Я не хотела, чтобы все было так... прямо в моем родном доме, при живой еще тогда матери, и Дэви здесь же. Да еще Кристина и двое ее малышей. Мне было стыдно, но я ничего не могла с собой поделать. Теперь не понимаю, как такое могло случиться. Я же все-таки побывала замужем, и у меня был еще один мужчина, кроме мужа и Джуниора Аллена. Но Джуниор – он совсем другой. Мне трудно без смущения рассказывать постороннему, но вдруг вам важно об этом знать. Так вот. В первый раз он принудил меня силой. Бывал и нежным и любящим, но после... Говорил, что извиняется. Но все равно всегда набрасывался, словно дикий зверь, слишком грубо и слишком часто. Утверждал, что с ним всегда так, вроде не может с собой совладать. И через некоторое время он так изменил меня, что грубость уже не казалась, грубостью, и я перестала обращать внимание, сколько раз и где он на меня накидывался. Я жила словно во сне, никогда не просыпаясь до конца, чувствуя себя податливой и одурманенной, не обращая внимания на косые взгляды, зная только то, что он хочет меня и что я хочу его. Он сильный человек и за все время, что мы были вместе, не ослабил своего напора. Обращайся с женщиной так – и голова у нее пойдет кругом, потому что на самом деле это чересчур. Но остановить его было невозможно, а потом я уже и не хотела, привыкла жить этой сумасшедшей жизнью. Так что когда он вернулся и поселился у этой миссис Аткинсон... Я все думала и думала, как же...

Она вздрогнула, словно мокрый щенок, и с жалкой улыбкой сказала наконец:

– Как же он в два счета сумел сделать из меня такую дуру. Я была для него просто очень удобной ширмой, пока он искал то, что спрятал мой отец. А я-то думала все это время, что он интересуется мною. – Она взглянула на часы на стене. – Я должна идти, мне еще готовиться к следующему выступлению. Когда хотите отправиться?

– Может, зайду за вами в половине десятого?

– Лучше я сама подойду утром к вашему катеру, если вы не против.

– Совсем не против, Кэтти.

Она привстала и вдруг снова села, быстро и легко дотронулась до моей руки и тут же отдернула пальцы:

– Не причиняйте ему вреда.

– Что?

– Я не хотела бы чувствовать, что навела на него кого-то, кто причинит ему зло. Умом я понимаю, он дурной человек и заслуживает наказания, но сердцем не хочу, чтобы он поплатился слишком жестоко.

– Хорошо, если он меня сам не вынудит.

– Постарайтесь, чтобы не вынудил.

– Ладно, обещаю.

– Это все, чего я хотела. – Она тряхнула головой. – Мне кажется, вы умный человек. Но он хитер. Он хитер, как зверь. Вы понимаете разницу?

– Да.

Она снова дотронулась до моей руки.

Будьте осторожны.

Глава 4

Кэтти Керр чопорно восседала рядом со мной на благородных кожаных подушках старушки «Мисс Агнесс». Мы быстро оставили позади Перрати, потом Нараино, потом Флорида-Сити, промчались через Ки-Ларго, Рок-Харбор, Тавернье и, миновав очередной мост, оказались на Кэндл-Ки. Когда Кэтти показала мне поворот, а затем, метров через сто, въезд в аллейку с двумя каменными столбиками по бокам, стало заметно, с каким нетерпением моя спутница ждет встречи со своим ребенком. Узкая дорога вела к старому бревенчатому дому на берегу. Выстроенный из черного кипариса и крепкой сосны, он изрядно просел и потемнел от времени, однако прочно стоял на своем фундаменте, готовый спокойно встретить ураганы, сметающие до основания куда более шикарные сооружения.

Ватага маленьких загорелых ребятишек с криками выскочила из-за сарая и атаковала нас. Когда вопли стихли, я увидел, что их всего трое, все с фамильными льняными кудрями. Кэтти крепко обняла и поцеловала каждого, а потом показала мне Дэви. Она выдала малышам по леденцу, и мальчишки умчались, визжа и облизываясь.

Из дома вышла Кристина. Она была крупнее и смуглее Кэтти. На ней были обрезанные выше колена выцветшие джинсы и разорванная на плече белая мужская футболка. Поправляя волосы, женщина направилась к нам. Ее походка ничем не напоминала грациозную танцующую поступь Кэтти, но Кристина тоже была по-своему привлекательна: неторопливая, сосредоточенная, с волнующим, притягивающим взглядом.

Кэтти представила нас друг другу. У сестры был чуть отсутствующий вид, будто гладкая кожа, плавность движений и излучаемое телом тепло надежно отделяли ее от остального мира. Она была из тех женщин, которые предпочитают приспосабливаться к окружающей жизни чисто физически, примитивно-чувственным образом. Они вынашивают своих детенышей, неосознанно стремясь к физическому удовлетворению. Обычно безмятежно неопрятные, даже запущенные, не ценят прелестей тонкой любовной игры и изящных поз. Питают слабость к земному многоцветью еды, солнца, крепкого сна, материнских забот и страстных ласк. В них скрыто неуловимое великолепие, горячее и буйное, как величие львиц.

Она поцеловала сестру, почесала свою голую руку, сказала, что рада меня видеть и не пройти ли нам в дом, кофе как раз готов.

В доме было не убрано, повсюду лежал потрепанный травянисто-зеленый ковер, и громоздилась викторианская мебель черного дерева, вся исцарапанная, с обивкой выцветшей и в пятнах. Кристина внесла кофе в белых кружках – густой, терпкий и очень вкусный.

Потом она устроилась на диване, подвернув под себя загорелые ноги, и сказала:

– Я тут подумала, что Лорели Хату подыскивает себе работу, и она могла бы бывать здесь днем за двадцать пять в неделю, а мне, может, удалось бы получать сорок – сорок пять, устройся я официанткой в Кариби, но тогда придется ездить туда и обратно, а с нашим садом все в порядке, да еще шесть долларов я получила на прошлой неделе от Геса за крабов, так что, похоже, вся эта затея не стоит труда, пока с тем, что ты присылаешь, мы вполне справляемся. Но временами бывает одиноко, и поговорить-то не с кем, кроме маленьких детей.

– Ты разобралась с налогами?

– Я сама отвезла деньги, и мистер Олин объяснил мне, откуда набежали эти полпроцента в месяц. Квитанция там, в хлебнице, сестричка.

– Кристина, ну а как вообще все, насчет работы и прочего?

Она ответила Кэтти с легкой улыбкой:

– Макс все еще бывает здесь.

– Ты же собиралась его выгнать.

– Я еще не решила окончательно, – вздохнула Кристина. Потом оглядела меня: – Вы работаете вместе с Кэтти, мистер Макги?

– Нет. Мы познакомились через Чуки Мак-Колл. У меня тут одно дело, немного дальше, вот я и подвез вашу сестру.

Ни с того ни с сего Кэтти спросила:

– Ты выбросила папины письма из армии, когда разбирала мамины вещи?

– Думаю, что нет. Зачем они тебе понадобились?

– Хочу перечитать еще раз.

– Если они где и лежат, то скорее всего в сундуке в задней комнате, где-нибудь сверху.

Кэтти вышла. Я слышал ее быстрые шаги по деревянным ступеням.

– У вас с ней роман? – спросила Кристина.

– Нет.

– Вы женаты?

– Нет.

– Официально она еще замужем за Керром, но она может потребовать признания фактического развода и через полгода будет свободна. Она сильная, красивая и умеет работать. Сейчас выбита из колеи, но тот, кто подарит ей немного радости, увидит совсем другую женщину. Она умеет любить и, когда счастлива, все время смеется и поет.

– Похоже, ее выбила из колеи история с Джуниором Алленом?

Она удивилась.

– Вы все о нем знаете?

– Думаю, почти все.

– Вы, должно быть, очень ей понравились, если она рассказала вам о Джуниоре. Кэтти старше меня годами, но моложе душой. Она плохо разбирается в людях. Я хотела выставить его отсюда. Все смешки да улыбочки, а глаза холодные. Потом он взялся за нее, вскружил ей голову, и тогда уж стало поздно гнать. Поздно было даже рассказать ей, как он лапал меня при любой возможности и хохотал в лицо, когда я называла его разными словами. Я знала, он околачивается здесь не просто так. Он искал, это было видно. Но что и где, я не знала. Он подло с ней обошелся, мистер Макги, а потом смылся. Лучше бы он никогда здесь больше не появлялся. Но он вернулся с нашими деньгами, стал жить с богатой женщиной, и с этим ничегошеньки нельзя было поделать.

– А полиция?

– Полиция? Что бы он там ни нашел, один раз это уже было украдено. А полиция никогда не жаловала семью Бэрри. Когда твой отец умирает в тюрьме, начинаешь смотреть на полицию исподлобья.

– Когда Аллен в последний раз здесь показывался?

Безмятежное лицо напряглось, она вся сжалась от неожиданного подозрения:

– А вы случайно не из полиции?

– Нет. Ничего похожего.

Кристина молчала, ее подозрения таяли. Наконец она слегка кивнула:

– Он приезжал и уезжал. Они вместе уплывали на его катере или жили на ее вилле. А около месяца назад катер исчез, и она осталась одна. На воротах ее дома – объявление о продаже. Она почти не выходит и, говорят, в последнее время много пьет, так что оно, может, и к лучшему, что Джуниор Аллен отбыл.

– Может, и для Кэтти это к лучшему.

– Он позорил ее. Люди видели, что происходит. Они знали, что Керр ушел от нее, а Джуниор Аллен обзывал разными словами, и все это слышали. Над ней смеялись. Однажды я до крови расцарапала одному морду, так что при мне уже больше не смеются. Что Кэтти точно не нужно, так это новые неприятности. Помните об этом. Я не уверена, что какая-нибудь очередная соломинка не переломит ей спину.

– Я не собираюсь доставлять ей неприятности.

– Она теперь хорошо выглядит. Хрупкая, как девочка. – Кристина вздохнула. – А я, похоже, все толстею и толстею.

Кэтти с грохотом спустилась вниз, неся перетянутую резинками мятую картонную, коробку.

– Они лежали в самом низу, – сказала она. – И еще там был этот снимок.

Она показала карточку Кристине, потом передала мне. Это была любительская фотография: крепкий мужчина, улыбаясь, сидел на верхней ступеньке крыльца старого дома. Безмятежная хорошенькая женщина в пестром платье сидела рядом. Мужчина одной рукой обнимал смущенную русоволосую девочку лет пяти, прижимавшуюся к нему. Младшая устроилась на коленях у матери, пальцы во рту.

– Прежние времена, – сказала Кэтти задумчиво. – Представь, кто-то пришел бы к нам в тот день и рассказал, чем все это кончится. Думаешь, что-нибудь изменилось бы?

– Хотела бы я, чтобы этот кто-то явился прямо сейчас, – сказала Кристина. – Я бы сумела воспользоваться его сведениями. Мы заждались удачи, сестренка. Мы обе.

Я встал:

– Поеду по своим делам и на обратном пути заберу тебя, Кэт.

– Ждать вас к обеду? – спросила Кристина.

– Лучше не надо. Не знаю, на сколько придется задержаться.

Город на Кэндл-Ки вытянулся вдоль скоростной автострады. Остров в этом месте сужался. Неподалеку начинался мост, по которому машины выезжали с острова и мчались на юго-запад. Город здорово потрепало в 1960-м, но он выглядел свежим и начищенным, с новыми бензоколонками, прибрежными мотелями, ресторанами, магазинами сувениров и морских снастей, причалами и почтовыми отделениями.

Я остановился у большой бензоколонки. Управляющий составлял у стойки опись имущества. Это был сутулый сморщенный человечек, бледный, как утопленник, с неопрятной черной шевелюрой. Звали его Ролло Уртис. Он встретил меня настороженным взглядом, какой бывает у продавцов.

– Мистер Уртис, моя фамилия Макги. Я пытаюсь разыскать некоего Амброза Аллена. По нашим сведениям, он несколько месяцев работал у вас.

– Джуниор Аллен. Точно. Да, он здесь работал. А в чем, собственно, дело?

– Да дело-то известное. – Я достал из бумажника клочок бумаги, посмотрел на него и положил обратно. – Вот тут неоплаченный счет, двести долларов двенадцать центов. Из отеля «Прибрежный» в Майами. Еще мартовский. Они передали его в наше агентство, а в отеле он отметился как приезжий из Кэндл-Ки.

Управляющий обнажил в ухмылке крупные зубы:

– Это для него теперь мелочь, мистер Джуниор Аллен нынче не обращает внимания на такую ерунду. Если удастся его разыскать, скорее всего расплатится сразу, крупными купюрами, и обронит: «Сдачи не надо, это вам за труды».

– Я вас не совсем понял, мистер Уртис.

– Он уволился в феврале и внезапно разбогател.

– Получил наследство?

– Не уверен, что это точное слово. Люди разное болтают. Его не было около месяца, а вернулся на собственном большом катере, одетый с иголочки, с золотыми часами на руке не меньше долларовой монеты. Я сказал бы: устроил все так, что одна женщина сама отдала ему деньги. Он из тех, кто вынуждает женщин делать вещи, которые при трезвом размышлении им бы вовсе не понравились. Приехав сюда, сразу поселился у сестер Бэрри. Крутой, как сама жизнь. Тогда, в прошлом году, еще была жива их мать. Девчонкам сильно не везло, и той и другой. Кэтти хороша, как картинка, но он быстро заморочил ей голову. А когда получил деньги, бросил ее и переехал к миссис Аткинсон. Это моя давняя клиентка, и я готов был поклясться, что она на такие штучки не клюнет. Но клюнула. И в результате у меня стало одной клиенткой меньше. Бог знает, где Джуниор сейчас. Возможно, миссис Аткинсон знает, но вряд ли вам сообщит. Это для нее больная тема.

Уже больше месяца Джуниора Аллена тут никто не видел, вот что я вам скажу.

– Как работник он вас устраивал?

– Если бы не устраивал, я бы его не держал. Нет, вполне годился. Расторопный, хороший ремонтник, просто незаменимый, когда время подпирает. Коллеги его любили. Все время улыбался и всегда находил, что нужно починить или подправить. Разве что был слишком вежлив с женщинами, которых обслуживал, имею в виду – с хорошенькими женщинами. Ну, втирал иногда очки. Но никто не жаловался. Откровенно говоря, я огорчился, когда он уволился. В нынешние времена люди не хотят работать.

– В денежных делах на него можно было положиться?

– Я думаю, да. Не верится, чтоб он остался кому-либо должен после того, как уволился, и если даже и задолжал, то наверняка сумел расплатиться через месяц, когда вернулся. По-моему, он каким-то образом вытянул эти деньги из миссис Аткинсон. Если так, она может жаловаться, а мне не на что.

– Где я могу ее найти?

– Видите вывеску впереди на шоссе? Сразу после нее поверните направо, поезжайте прямо до набережной и опять направо. Ее дом по правой стороне второй. Белый, невысокий и длинный.

Это был один из тех флоридских домов, которые я ненавижу. Всюду камень, кафель, стекло, алюминий. Ледяная, прямо-таки больничная атмосфера. Все эти дома кажутся просто сложной системой коридоров, тамбуром перед так и не построенным вместилищем настоящего тепла и уюта. Попав в эти комнаты, начинаешь ловить себя на мысли, что все время ждешь чего-то плохого. Чувствуешь, вот-вот распахнется дверь, тебя вызовут и прежде, чем тебя наконец отпустят, произойдет что-то ужасное. В таком доме жильцы не оставляют следов, и после их отъезда помещение выглядит так, словно здесь лишь недавно смыли кровь.

Чахлые высохшие кусты заполняли палисадник. Грязно-белый «тандерберд» примостился в двойном гараже. Свежая красно-белая вывеска гласила, что Джефф Бока будет счастлив продать это владение кому угодно. У главного входа я остановился и нажал пластиковую кнопку. В доме раздалось треньканье, потом послышалось приближающееся глухое шлеп-шлеп сандалий по кафелю. Белая дверь распахнулась, и я отбросил все, что успел навоображать о внешности миссис Аткинсон.

Она оказалась высокой стройной женщиной, на вид чуть за тридцать. Кожа резко белела в полумраке, словно изображение на мелкозернистой пленке, и чуть светилась, как у ребенка или у манекенщицы. Форма длинных прекрасных рук и хрупких запястий, темная волна волос и нежные подвижные черты точеного лица производили впечатление чего-то слишком тонко сработанного, слишком тщательно взращенного, слишком красиво изображенного и совершенно несовместимого с естественными жесткостями человеческого существования. Глаза большие, чуть раскосые, очень темные и широко расставленные. На ней были темные бермуды, сандалии и накрахмаленная бело-голубая блузка. Никаких украшений. Губы лишь слегка тронуты помадой.

– Кто вы? Что вам нужно? Кто вы?

Она говорила тихо, быстро и напряженно, прекрасные губы подрагивали. Казалось, она на грани нервного срыва и держит себя в руках с огромным трудом. От нее исходил густой и тяжелый запах бренди. Впрочем, и без того ее выдавали неуверенные движения и бегающий взгляд, который она явно не могла сфокусировать.

– Миссис Аткинсон, меня зовут Тревис Макги.

– Ну? Ну? Что вам нужно?

Я попробовал принять обезоруживающий вид. Это я умею. У меня подходящее лицо. Загорелый американец. Светлые глаза и ослепительно белые зубы на смуглой скуластой физиономии. Удачные морщинки народного героя в уголках глаз и застенчивая подкупающая улыбка, если потребуется. Мне говорили, что, когда меня вынуждают применять силу, я становлюсь похожим на дьявола, выскочившего из самых жутких закоулков ада, но мне об этом ничего не известно. В зеркале я неизменно вижу лицо этакого молодого инженера из старых фильмов, строящего мост через реку, несмотря на всевозможные напасти, вплоть до отравленной стрелы, торчащей из его мужественного плеча.

Так что вид у меня был совершенно обезоруживающий. Когда тебе что-то дано, грешно этим не пользоваться. Многие грабители выглядят как люди, заслуживающие абсолютного доверия.

Ты используешь свое лицо, чтобы строить гримасы, играть роли, подхватывать реплики. Ежедневно при каждой встрече с любым другим человеком становишься таким, каким, по твоему мнению, тебя хотят видеть или, если у тебя другие цели, как раз таким, каким не хотят. Будь это не так, спрятаться было бы невозможно.

– Я всего лишь хотел поговорить с вами о...

– Я показываю дом только по предварительной договоренности. Таковы условия. Мне очень жаль.

Этот голос и эту дикцию им прививают еще в маленьких школах, в которые они ходят прежде, чем поступить в те большие колледжи, названия которых у всех на слуху.

– Я хотел поговорить с вами о Джуниоре Аллене.

Я предвидел с полсотни возможных реакций на эту фразу, но того, что случилось, никак не ожидал. Ее глаза потускнели, точеные ноздри расширились, челюсть отвисла. Вся ее великолепная стать пропала, и поза стала уродливой.

– Вот и началось, – сказала она дрожащим голосом. – Вот и началось. Я что, подарок? Что-то было оплачено?

Она повернулась и заспешила прочь, споткнулась и чуть не упала, шагнув налево в конце прихожей. Хлопнула невидимая дверь. Я постоял в тишине. Потом услышал приглушенный звук рвоты, отдаленный, совсем тихий, агонизирующий. Лучи полуденного солнца скользнули по светлой поверхности стен. Я вступил в полумрак дома, навстречу прохладному дуновению кондиционера. Соблюдая формальности, прикрыл дверь.

Ей все еще было дурно. Быстро и без шума я обследовал весь дом. Он был захламлен так же, как и дом Кристины, но это была другая разновидность мусора. Стаканы, грязные пепельницы, нетронутая еда, одежда, разбитые в гневе вещи. Но никакие жизненные бури не могли оставить на этом ледяном доме даже царапины. Пожарный рукав, тридцать секунд – и все заблестит в каплях росы. Кроме нас, здесь никого не было. В этом большом доме она жила словно слабое и больное животное в клетке.

Я услышал звук льющейся воды и постучал в закрытую дверь:

– С вами все в порядке?

Послышалось невнятное бормотание. Слов разобрать не смог, но голос звучал скорее утвердительно. Я бродил по дому, и он вызывал раздражение. В кухне я обнаружил гигантскую посудомойку. Найдя большой поднос, я прошелся по комнатам, собирая чашки, стаканы и тарелки. Пришлось сделать три ходки. Засохшую еду счистил в мусорный бак. Макги – домохозяйка. Включив машину, почувствовал себя немного лучше. Вернулся к двери и прислушался. Ни звука.

– Эй! С вами все в порядке?

Дверь отворилась, она вышла и прислонилась к стене прямо возле ванной. Лицо мертвенно-бледное, круги под глазами стали еще больше.

– Вы согласны сюда въехать? – спросила она без всякого выражения.

– Я пришел лишь затем...

– Утром я глянула в зеркало и подумала: с чего-то надо начать, так что я хорошенько вымылась. Несколько раз намылила голову, все терла, терла, потом застелила кровать, нашла даже ящик с чистым бельем, совершенно случайно. Вам везет, не так ли, а? Удивительное совпадение, если только вы хотите начать с чистой страницы.

– Миссис Аткинсон, не думаю, что вы...

В ее взгляде мелькнула жуткая пародия на чувственность, жалкое неприкрытое вожделение.

– Надеюсь, ты в курсе всех моих привычек и склонностей, милый?

– Да выслушайте же меня наконец!

– Надеюсь, ты не рассердишься, если я сначала выпью. После нескольких рюмок становлюсь гораздо лучше.

– Я ни разу в жизни не видел Джуниора Аллена.

– Он ведь предупреждал тебя, я стала жутко костлявой и... – Она оборвала свое отвратительное повествование и уставилась на меня: – Что вы сказали?

– Я ни разу в жизни не видел Джуниора Аллена.

Она отерла губы тыльной стороной ладони.

– Зачем же вы пришли ко мне?

– Хочу вам помочь.

– В чем?

– Вы сами сказали. С чего-то нужно начать.

Она смотрела на меня не понимая, потом – с тяжелым сомнением, и, наконец, постепенно в ее глазах отразилось доверие. Прежде чем я успел ее поймать, она обмякла и рухнула с размаху, ударившись коленями о каменный пол. Скорчившись у плинтуса, она замотала головой и разразилась воющими протяжными рыданиями вперемежку с жалобными. Я сгреб ее в охапку. Когда к ней прикоснулся, ее всю передернуло. Она показалась странно легкой. Я отнес ее в спальню. Когда я уложил ее на свежезастеленную кровать, рыдания внезапно прекратились. Она замерла, как засохшая ветка. Закусив губы, следила за мной пустыми остекленевшими глазами. Я снял с нее сандалии и накрыл пледом. Чтобы ослабить свет, прикрыл жалюзи. Она смотрела на меня все так же беспомощно. Я принес табуретку, поставил возле кровати, сел, взял ее узкую руку, покрытую испариной, и сказал:

– Ну вот. Как вас зовут?

– Лоис.

– Лоис, все в порядке. Поплачьте. Пусть горе выйдет из вас со слезами. Расслабьтесь.

– Я не могу, – прошептала она. И вдруг снова начала рыдать. Выдернув руку, она отвернулась от меня, зарылась лицом в подушки. Рыдания сотрясали ее тело.

Я мог лишь догадываться, что пойдет ей на пользу, а что во вред. Приходилось действовать наудачу. Я основывался на своем знании психологии одиноких людей. Обычно они жаждут излить душу. Я погладил ее совершенно отстраненно, словно успокаивал испуганного зверька. Сначала она отшатывалась и дергалась при каждом прикосновении, потом лишь вздрагивала, но вскоре и это прошло. Икнув, Лоис свернулась клубочком и затихла, погрузившись в сон.

Я отыскал ключи. Оставив Лоис в затененной комнате, закрыл дверь. Узнав расписание автобусов, я вернулся к Кэтти и отвез ее на автобусную станцию, чтобы она вовремя успела на работу. Объяснил ей ситуацию, не вдаваясь в подробности. Она не спросила, почему я должен здесь задержаться.

Глава 5

Доктора звали Рамирес. Он похож на шведа. Лоис осматривал довольно долго.

Наконец вышел, и мы сели пить плохой кофе моего приготовления.

– Как она?

– Как вы в это впутались, Макги?

– Заехал задать ей парочку вопросов, и она грохнулась в обморок.

Он помешал свой кофе.

– Милосердный самаритянин, да?

– Что-то вроде того.

– Нужно оповестить ее близких.

– Думаете, таковые имеются?

– Тогда нужно учредить опеку. Каково ее финансовое положение?

– Понятия не имею.

– Прекрасный дом. Прекрасная машина.

– Доктор, как она себя чувствует?

– Тут действовало несколько факторов. Недоедание. И еще такая степень алкогольного отравления, что появились слуховые галлюцинации. Но первопричина ее состояния – сильнейший эмоциональный стресс.

– Ваш прогноз?

Он смерил меня оценивающим взглядом.

– Начистоту? Клубочек нервов и кусочек гордости – вот все, что у нее осталось. Держите ее на транквилизаторах. Восстановите силы, давайте ей столько калорийной пищи, сколько сможет съесть. Много сна. И главное – никакого контакта с тем, кто довел ее до этого срыва.

– Может женщину довести до такого мужчина?

– Да, мужчина определенного типа с женщиной подобного типа. Мужчина вроде того, который жил с ней.

– Вы его знали?

– Нет. Но слышал о нем. Сначала он был с Кэтрин Керр, потом вот с этой. Резкий взлет по социальной лестнице, а?

– Следует ли говорить с ней об Аллене?

– Если она захочет. Если сможет вам довериться, такой разговор пойдет ей на пользу.

– Хотел бы я знать, что все-таки случилось?

– Что-то такое, с чем она не могла примириться, с чем она не могла жить.

– С чем она не могла жить?

– Макги, думаю, можно без особого преувеличения сказать, что вы спасли ей жизнь.

– Но вдруг она не захочет довериться мне?

– Как и любому другому. Это тоже следствие душевного расстройства. Сомневаюсь, полезно ли ей оставаться здесь.

– Когда ей можно будет выходить?

– Я забегу завтра примерно в это же время. Тогда и смогу ответить на ваш вопрос. Давайте ей эти таблетки – по одной каждые четыре часа. Вы останетесь здесь с ней?

– Да.

– Омлеты, наваристый суп – столько, сколько она способна съесть. Если вдруг появится сильное возбуждение, пусть примет одну из этих пилюль. Уговорите ее поспать. И беседуйте с ней! Завтра подумаем о сиделке. Похоже, с ней скверно обращались, может, даже били, но у нее крепкий организм.

– Если я останусь здесь, кто-нибудь поднимет шум?

– Вы оба взрослые люди. И вы, Макги, не похожи на идиота-убийцу, который попробовал бы заняться с ней любовью при ее нынешнем состоянии. Я верю вам на слово. Это ускоряет дело. И уж если кому-либо не понравится ваше временное пребывание здесь в качестве санитара, скажите, что это прописал я.

– Я буду слишком занят по хозяйству, чтобы вести лишние разговоры.

– Она совершенно опустошена и разбита. Думаю, теперь проспит долго. Но лучше, чтоб кто-то был здесь, когда она проснется.

Пока Лоис спала, я собрал грязную одежду и постельное белье, отвез в город и сдал в прачечную. Накупил разной снеди. Когда я вернулся, она лежала почти в той же позе, в которой я ее оставил, и тихо посапывала. До сумерек я прибирался в доме, время от времени заглядывая к ней.

В какой-то момент, войдя в спальню, я услышал тихий вскрик. Лоис сидела на кровати. Я включил свет. Она смотрела на меня широко раскрытыми и затуманенными глазами.

Соблюдая дистанцию в три метра, я произнес:

– Меня зовут Трев Макги. Вам стало плохо. Здесь побывал доктор Рамирес. Он вернется завтра. Я останусь в доме, так что вы будете в безопасности.

– Я словно возвращаюсь откуда-то издалека. Я не видела снов, если только... если это не сон.

– Собираюсь приготовить вам немного супа. И дам таблетку.

– Я ничего не хочу.

Я зажег все лампы. Она разглядывала меня. Я уже знал, где что лежит, так что достал не слишком броскую ночную рубашку и халат из китайского шелка и разложил вещи у нее в ногах.

– Если вы в силах, Лоис, переоденьтесь и приготовьтесь ко сну, пока я сварю суп. Ванна вымыта.

– Что происходит? Кто вы?

– Мамочка Макги, – усмехнулся я. – Не спрашивайте. Принимайте все как должное.

Я разогрел консервированный суп, добавил в него сметаны и поджарил один тост с маслом. Когда я вернулся, она была уже в постели. Надела ночную рубашку и пижамную куртку. Свои спутанные черные волосы собрала на затылке и стерла с губ последние следы помады.

– Меня знобит, – сказала она тихим дрожащим голосом. – Можно мне выпить?

– Это зависит от того, как вы справитесь с супом и тостом.

– С супом – да, с тостом – нет.

– Вы можете есть сами?

– Разумеется.

– Примете таблетку?

– Что это?

– Доктор Рамирес сказал – слабый транквилизатор.

Я присел рядом. Она зачерпнула ложкой суп, ее рука дрожала. Ненакрашенные ногти обломались, на изящной шее лиловел старый синяк. Она нервничала, ощущая мой пристальный взгляд, поэтому я принялся болтать о том о сем. Ознакомил ее с умозрительной теорией Макги насчет туристов. Любому жителю Огайо, пересекающему границу Флориды, необходимо прикрепить к поясу металлический ящичек. Каждые девяносто секунд звонит звонок, и из ящичка выскакивает долларовая бумажка. Ближайший абориген хватает ее. Это полностью решает проблему чаевых. В местах, где скапливаются сотни приезжих, стоял бы постоянный трезвон.

Но Лоис было трудно рассмешить. Еще немного, и она бы совсем сломалась. Самое большое, чего я достиг, – это едва уловимая тень улыбки, быстро промелькнувшей на ее лице. Она справилась с двумя третями супа и дважды надкусила тост. Я отставил еду в сторону. Она прилегла и зевнула.

– Нальете мне?

– Попозже.

Она хотела что-то сказать, но глаза ее затуманились и закрылись. Через несколько секунд она спала. Во сне Лоис расслабилась и помолодела. Я погасил в спальне свет. Через час зазвонил телефон. Некто хотел продать мне симпатичную виллу в Марадон-Хейтс.

Пока она спала, я отправился на поиски личных бумаг и вскоре в гостиной за книгами обнаружил традиционную железную коробку. Она с готовностью открылась, легка поддавшись домогательствам согнутой скрепки.

Свидетельство о рождении, брачный контракт, постановление о разводе, ключи от банковского сейфа, разные фамильные документы, декларации о доходах.

Я разложил все это на столе и постепенно составил себе представление о ее нынешнем положении. Три года назад она получила при разводе долю имущества, частью которой был этот дом. Доход ей приносил капитал, помещенный в банк в Хартфорде, штат Коннектикут. Это были семейные деньги, они давали ей немногим больше семи сотен долларов в месяц без права распорядиться основным капиталом. В девичестве ее фамилия была Фейрли. Ее старший брат живет в Нью-Хейвене. Д. Харпер Фейрли. На столике в прихожей громоздилась куча нераспечатанной почты. Я просмотрел ее и обнаружил, что самые разные люди гневно требуют оплаты своих счетов. Еще я нашел конверты с чеками из ее банка, тоже нераспечатанные, за май, июнь и июль. Ее собственная чековая книжка лежала в верхнем ящике бюро в гостиной. Бюро представляло собой этакую новомодную штуку, встроенную в стену. Лоис уже некоторое время не производила перерасчет, и на глаз я прикинул, что у нее на счету еще осталась пара сотен долларов.

В девять тридцать я позвонил Д. Харперу Фейрли в Нью-Хейвен. Мне сказали, что он болен и не может подойти к телефону. Я попросил позвать его жену и услышал мягкий приятный голос.

– Мистер Макги, Лоис, возможно, говорила вам, что два месяца назад у Харпера случился тяжелый сердечный приступ. Уже несколько недель он прикован к постели, и сколько все это еще продлится, неизвестно. Уверяю вас, ее переезд сюда совершенно невозможен. Вы знаете, он ее единственный близкий родственник. А я-то удивлялась, что ее давно не слышно. Если она попала в переделку и нуждается в помощи, мы можем только надеяться, что скоро все уладится. Мы пока в самом деле ни на что большее не способны. У нас трое детей-школьников, мистер Макги. Я даже не хочу говорить обо всем этом Харперу. Боюсь лишний раз его волновать. Я даже врала ему, что Лоис звонила, что с ней все в порядке и она беспокоится за брата.

– Через несколько дней я точно выясню, что с ней и что нужно предпринять.

– Я знаю, что у нее там есть хорошие друзья.

– В последнее время – нет.

– Что вы хотите этим сказать?

– Мне кажется, она порвала со своими хорошими друзьями.

– Попросите ее, пожалуйста, позвонить мне, когда она будет в состоянии. Я очень переживаю из-за нее, но ничем не могу помочь. Я сейчас не вправе оставить Харпера и не имею возможности принять ее у себя.

Значит, отсюда помощи ждать не приходится. К тому же женщину слишком интересовало, кто я такой. Я почувствовал, что Лоис не очень ладила с женой брата. А я-то надеялся, что кто-нибудь явится сюда и возьмет на себя заботу о больной. Да, похоже, я встал здесь на прикол, по крайней мере временно.

Я постелил себе в соседней со спальней комнате. Обе двери оставил открытыми.

Среди ночи меня разбудил звук бьющегося стекла. Натянув брюки, я пошел посмотреть, что происходит. Ее кровать была пуста. Ночная рубашка и пижамная куртка валялись на полу. Рубашка была разодрана в клочья.

Я обнаружил Лоис в кухонной нише, где она воевала с бутылками. Включил свет, и в белом сиянии флуоресцентных ламп она обернулась ко мне – нагая, стоящая среди разлитого ликера и разбитого стекла. Женщина смотрела прямо на меня, но вряд ли узнавала.

– Где Фанка? – выкрикнула она. – Где Фанка? Я слышала ее пение.

Она была прекрасно сложена, но слишком худа. Под кожей проступали кости, жалко торчали ребра. Кроме худосочной груди и бедер, на теле не было ни грамма жировой ткани, а живот припух, как у голодающих. Я поднял ее на руки. Чудом она не порезалась. Вдруг с неожиданной силой она принялась вырываться, скуля, царапаясь и кусаясь. Я отнес ее назад в постель и, когда она перестала сопротивляться, заставил ее проглотить еще одну таблетку. Та вскоре подействовала. Я выключил свет и сел рядом с Лоис. Она крепко держала меня за руку и боролась с действием лекарства, то погружаясь в полусон, то снова пытаясь встряхнуться. Я мало что понимал из ее бормотания. Казалось, иногда она обращалась ко мне, иногда снова вспоминала недавнее прошлое.

Вдруг она совершенно внятно и твердо, с глубоким возмущением взрослого человека произнесла:

– Я не буду этого делать!

И тут же повторила, но уже дрожащим голосом готового расплакаться ребенка:

– Я не буду этого делать!

От такого контраста мое сердце едва не разорвалось. Наконец она заснула. Я умылся, припрятал оставшийся ликер и вернулся в постель.

Утром Лоис уже была способна здраво рассуждать и даже почувствовала голод. Съела омлет и ломтик тоста, немного вздремнула, а потом захотела поговорить со мной.

– Вначале мне было очень нелегко, – сказала она. – Живешь здесь круглый год, и хочется, чтобы люди к тебе хорошо относились. Стараешься понравиться. Здесь ведь все про всех знают, всю подноготную. Я встретила его на бензоколонке. Он был очень приветлив и обходителен. Только немного дерзок. Если бы я сразу осадила его... Но я не слишком опытна в таких делах. Похоже, я всегда была застенчивой. Не люблю жаловаться на тех, кто меня обслуживает. А сталкиваясь с уверенным в себе человеком, не знаю, как себя с ним держать. Главное было в том, как он говорил со мной и как на меня смотрел. А однажды на бензоколонке – верх машины был опущен – стоял у двери с моей стороны и вдруг положил мне руку на плечо. Никто ничего не заметил. Он просто положил руку, а я попросила этого не делать. Тогда он засмеялся и руку убрал. И после этого случая вел себя со мной все более откровенно.

Я не пожаловалась на него начальству, а просто решила больше там не заправляться. И стала ездить на другую бензоколонку. Потом как-то забежала на рынок, а когда вышла, увидела, что он сидит в моей машине. Очень вежливо попросил меня подбросить его до станции. Я сказала: «Конечно». Чувствовала, он что-нибудь выкинет, сама не знаю почему. И решила: если устроит что-либо, я остановлю машину и велю ему выйти. В конце концов, средь бела дня... Но в тот самый момент, когда я села в машину, захлопнула дверцу и включила зажигание, он повернулся и... обнял меня. Это было настолько... настолько немыслимо, Трев, настолько неожиданно и ужасно, что просто парализовало меня. Я думала, что потеряю сознание. Мимо шли люди, но им не было видно, что творится в машине. Я не могла пошевельнуться, не могла ни слова сказать, не могла даже собраться с мыслями. Люди вроде меня уж если реагируют, то слишком сильно. Наконец, я отпихнула его и заорала, чтобы он убирался. Не переставая улыбаться, он не спеша вышел из машины. А потом сунул голову внутрь и спросил что-то, вроде, мол, не отнеслась бы я к нему получше, будь он богат. Я крикнула, что не продамся ни за какие богатства мира. Знаете, есть что-то завораживающее в его курчавых белых волосах, в смуглом лице и маленьких голубых глазках. Когда ему повезет, заявил он, он вернется и посмотрит, как я себя поведу. В общем, что-то в этом духе...

Четкость этой части повествования оказалась весьма нетипичной на фоне сумбура остальных воспоминаний Лоис. Ее мозг пока отказывался ей служить, но чувствовалось, что у нее был острый проницательный ум. Уже засыпая, она искоса взглянула на меня и прошептала:

– Думаю, таких, как я, много. Мы реагируем либо слишком рано либо слишком поздно, либо не реагируем вообще. Беспокойные, нервные – не от мира сего. Возможно, мы жертвы. А Джуниоры Аллены не сомневаются ни в себе, ни в нас. Они знают, как нас использовать, как завлечь нас дальше, чем мы хотим, прежде чем мы сообразим, как этому воспротивиться. – Она нахмурилась. – Похоже, они инстинктивно угадывают, как сыграть на нашем потаенном желании подчиняться такому диктату. Трев, я была одинока. Я старалась быть приветливой и дружелюбной. Пыталась не выпасть из окружающей жизни, хотела стать ее частью.

* * *

Рамирес приехал после обеда, как раз тогда, когда она на спор съела больше, чем сама ожидала. Он осмотрел ее. Потом сказал мне:

– Уже получше. Организм – очень сложная и запутанная штука, Макги. Ваши физические ресурсы были полностью исчерпаны, оставались только нервы, да и те на пределе. Может, нам удастся снять напряжение. Вы не поверите, но тело удивительно живуче...

Я рассказал ему о переговорах с родственниками и о полуночном поединке на кухне.

– Ее опять может охватить возбуждение, хотя уже, видимо, не такое сильное.

– Может, подумать о санатории?

Он пожал плечами:

– Если с вас хватит, давайте подумаем. Но так для нее лучше. Полагаю, так она быстрее поправится. Хотя не исключено, что попадет в эмоциональную зависимость от вас, если привыкнет изливать вам душу.

– Мы с ней уже разговаривали.

Он уставился на меня:

– Не возьму в толк, почему вы так к ней прониклись?

– Жалость, наверное.

– Одна из самых коварных ловушек, Макги...

– Чего теперь ожидать?

– Думаю, по мере выздоровления она будет становиться все более спокойной, сонливой, апатичной. И – зависимой!

– Вчера вы сказали, что ей лучше уехать отсюда.

– Я приеду проведать ее завтра.

Был вторник. Грозовые тучи вскоре закрыли все небо, и после долгого душного затишья задул ветер и хлынул дождь. Шум ливня испугал ее. В нем ей слышались разговоры и смех сотен людей разом, словно все комнаты этого стерильного дома были заполнены подвыпившими гостями. Она пришла в такое возбуждение, что пришлось дать ей вторую таблетку успокоительного. Она проснулась уже в темноте, простыня и матрас ее постели были влажны от пота. Сказала, что вполне в силах принять душ, пока я буду менять постельное белье. Я нашел последний чистый комплект. Вдруг она еле слышно позвала меня. Скорчилась на полу в ванной, голая и бледная как смерть. Я завернул ее в большой желтый махровый халат, насухо вытер и отнес в кровать. Ее зубы стучали. Я принес ей теплого молока. Она долго не могла согреться. Дыхание отдавало кисловатым запахом болезни. Она проспала до одиннадцати, немного поела и еще поболтала со мной. Не желала говорить при свете и хотела держать меня за руку. Ощущение присутствия. Ощущение комфорта.

На этот раз я узнал гораздо больше, хотя довольно приблизительно и в общих чертах. Она была уверена, что Джуниор Аллен исчез навсегда, а он вернулся на сверкающем катере, в новеньком светлом костюме, трогательно покорный, раскаявшийся и мечтающий о ее благосклонности. Он причалил у ее пирса, прямо через дорогу от дома. Она просила оставить ее в покое. Выглядывая из окон, видела его безутешно сидящим у нового катера в новом костюме. И в сумерках вышла к причалу, выслушала очередную порцию оправданий, а потом поднялась на борт осмотреть судно. Как только они оказались в каюте, он снова заулыбался, стал напорист, груб и овладел ею. Она долго отбивалась, но он был терпелив. Поблизости никого не было, и никто не услышал ее криков. В конце концов, измученная и отупевшая, она отдалась ему, понимая, что он не совсем в себе, и надеясь, что на этом все и закончится. Но ничего не закончилось. Он продержал ее на корабле два дня и две ночи, а когда почувствовал, что она настолько утратила чувство реальности, настолько опустошена и связана с ним грехом, что не оказывает даже символического сопротивления, перебрался к ней в дом.

– Я не могу этого до конца объяснить, – прошептала она в темноте. – От прошлого не осталось и следа. Единственное прошлое, которое я знала, был он. Настоящее он заполнял целиком, а будущего не было вовсе. Я не чувствовала к нему даже отвращения. Вообще не воспринимала его как человека. Он был силой, которой я должна была подчиняться. Постепенно единственно важным стало угодить ему: едой, которую я готовила, коктейлями, которые я смешивала, одеждой, которую я стирала, и непрерывным сексом. Легче было все время оставаться навеселе. Если он был удовлетворен, то даже такую жизнь можно было вынести. Он превратил меня в существо, озабоченное только его прихотями. Поминутно я смотрела на него, чтобы удостовериться, что делаю все именно так, как он хочет. Я зависела от него. – Ее рука крепко сжала мою. – Даже секс был не удовольствием, а зависимостью. Что-то вроде смертельного освобождения, взрыва, разрушения. Он знал, как этого добиться, и смеялся надо мной. Потом мы уплывали на катере, и все продолжалось, и возвращались, и снова все продолжалось. Я уже не ждала, что это когда-нибудь кончится. Некогда было об этом думать, каждую минуту я была занята.

Тут она заснула. Я вышел прочь. Тропическая почва испускала влажные испарения, стрекотали одни насекомые, трещали другие, ухали древесные жабы. Залив преобразился под луной. Я сидел в конце пирса, отгонял сигаретным дымком москитов и думал, почему отношусь к ней так критически.

Несомненно, она – тонко чувствующая и мыслящая женщина. Несомненно также, что Джуниор Аллен жесток и груб, и все же я никак не мог понять, каким образом он сумел довести ее до такого состояния. Конечно, с викторианской точки зрения такая жизнь хуже смерти, но ведь Лоис – взрослый человек. Не важно каким способом, но Джуниор стал ее любовником и со временем добился взаимности, хотя бы чисто физической. Я обдумывал причины, по которым потерпел фиаско ее брак, и мне пришло в голову, что, возможно, Лоис – просто истеричка, вообще склонная к нервным срывам, а Джуниор Аллен только ускорил этот процесс.

Я следил за движущимися огнями судна, входившего в пролив, слышал надсадные стенания какой-то ночной птицы и обиженные вопли одинокой кошки. Потом вернулся в дом, убедился, что Лоис крепко спит, и улегся в соседней комнате.

Глава 6

Утром она плотно позавтракала и вообще выглядела бодрее, чем накануне. Я решил, что на время могу ее покинуть. Вывел из гаража «Мисс Агнесс», прихватил белье из прачечной, после чего позвонил Джеффу Бока, дельцу, чей рекламный щит красовался перед домом Лоис Аткинсон.

Его розовая круглая голова была похожа на детский мяч. Волосы полностью, почти до неприличия, отсутствовали, как бывает после некоторых болезней. Лысый череп, ни малейшего намека на брови и ресницы. На гладком лице выделялись янтарно-желтые глаза, а когда он заговорил, я увидел мелкие острые зубки того же цвета.

– Конечно, я в момент загнал бы эту хибару. В момент, если бы мог показать ее клиентам. А я не могу, пока эта идиотка гадит там в каждом углу. Я привозил туда покупателей. Дважды. Ну и чем это кончилось? Весь дом в дерьме, и она сама в дерьме. Первый раз держалась минут десять, потом начала орать на моих клиентов. Второй раз вообще не пустила на порог. Хибара принадлежит ей, целиком и полностью ей. Вот последний отчет. Ни одного минуса, ни малейшего пятнышка. Просторный дом с, видом на море, в прекрасном районе. Я завтра же толкнул бы его тысяч за сорок пять – пятьдесят, но, приятель, никто ведь не станет покупать кота в мешке, в смысле дом, который нельзя осмотреть. – Он сердито тряхнул головой. – Буду в тех краях – сдерну свою табличку к чертовой матери.

– Если она все еще не передумает его продать, то после ее отъезда я оставлю вам ключи.

– А в каком виде?

– Будет все в порядке.

– Кстати, что вы имели в виду, когда говорили: «если она все еще...»?

– Ну, если, по трезвому размышлению, она не изменит своего решения...

– Лучше бы ей уехать. Здесь у нее были друзья. Хорошие, между прочим, люди. Пока этот ковбой с бензоколонки не переехал к ней и она не начала заливать за воротник.

– А вы, я вижу, этого не одобряете!

Он показал мне свои зубки:

– Это приличное место.

– Все они такие, приятель!

Я пошел прочь, а он стоял в дверях своего шлакоблочного офиса, и в ярких лучах солнца его лысый розовый череп отливал серебром.

* * *

Рамирес приехал во второй половине дня и очень удивился, обнаружив, насколько улучшилось состояние Лоис. После обеда она оделась. Правда, держалась замкнуто, выглядела сонной и двигалась с явным трудом. Вечером у нее опять случился срыв. И снова, лежа в темноте, она заговорила:

– Вопреки ему, Трев, я начала возвращаться к жизни. Начала осознавать, что он пытался уничтожить меня. Но поняла, что сделать это ему не удается. Оказывается, в моей душе еще остался уголок, куда я могла бы от него спрятаться. И тогда, к чему бы он ни принуждал меня, я ничего больше не воспринимала. Я почувствовала, что он уже обрушил на меня все мерзости, на какие только был способен, и в некотором смысле я оказалась сильнее его. Знала, что переживу этот кошмар, одержу над Алленом победу и освобожусь от него. Обнаружила, что в состоянии поднять голову, подумать о том, как от него избавиться. Но... он, конечно, не мог этого допустить. Не мог позволить мне сбросить путы.

Ей трудно было поведать мне о том, как он лишил ее всех путей к спасению. Рассказ стал путаным. К счастью, многого она просто не могла вспомнить. Он заставлял ее пить, постепенно приучая к спиртному, чтобы легче было с ней справиться. Теперь он был почти уверен, что она, оставшись без присмотра, уже ничего не выкинет.

Во время их последнего плавания Джуниор Аллен повел катер к Бимини. Там он взял на борт маленькую таитянку-потаскушку по имени Фанка, которая делала все быстрее, чем ее успевали попросить. Они отправились в уединенную бухту одного из островов Бэрри, неделю простояли там на якоре и окончательно развратили Лоис Аткинсон, полностью лишив ее остатков человеческого достоинства. Об обратном пути на Кэндл-Ки она не помнила ничего. А позднее, в июне, он уехал. Куда – известно лишь ему одному. Он покинул Лоис, совершенно уверенный, что оставил этой кроткой женщине достаточно жутких, как взрывы, видений и ранящих, словно осколки, воспоминаний, чтобы они быстро доконали ее.

Когда Лоис стало клонить ко сну, я задумался: чем объяснить поведение этого мужчины? Конечно, на свете есть люди, стремящиеся разрушить все хрупкие и прекрасные вещи, до которых они в состоянии дотянуться. Так скверный ребенок бьет и крушит все ценные безделушки в доме, мечтая привлечь к себе всеобщее внимание.

Лоис, застенчивая, милая, чувствительная, изящная и ухоженная, фактом своего существования бросала вызов Джуниору Аллену. Отвергнув его ухаживания, невольно превратила этот вызов в прямое оскорбление. И хотя возвращаться на Кэндл-Ки после того, как Джуниор нашел и присвоил то, что спрятал сержант Дэвид Бэрри, было явной неосторожностью, Аллен не мог не принять такого вызова и полностью сосредоточился на том, чтобы заглотить этот редкостный тропический плод. Куда более изысканный, чем Кэтти Керр.

Самые страшные преступления мужчины против женщины не караются законом. Улыбчивый парень, быстрый и ловкий, как кошка, играющий мускулами, защищенный деньгами, свободно охотится в беззаботном и незащищенном мире, ненасытный, словно лис в курятнике. Я теперь знал, к чему влекло Джуниора. К убийству! И за символическим убийством Лоис легко могло последовать другое, уже самое настоящее, кровавое и жестокое!

Пронырливый и бесшабашный, откровенный и деспотичный. Сатир с раздвоенным копытом, заросшими шерстью ушами и вечной улыбкой на лице. Вот он стоит за штурвалом «Плэй Пен» собственной персоной. Любите его, поймите его, простите его и, опустив глаза, оправдайте – хоть по Фрейду, хоть по Христу. Иначе придется согласиться с непопулярным нынче мнением, что зло, порожденное отнюдь не несчастным детством подлецов и негодяев, – это абсолютное зло все же существует в нашем мире, существует ради известных лишь ему самому целей.

Я поцеловал Лоис в мокрый висок и прикрыл ее худенькое плечо одеялом. Она – воплощение слабости. И он – воплощение дьявола. Но вот кто же я? Макги в образе карающего ангела – это что-то несусветное. Я надеялся уравновесить бушующую в моей душе жажду отмщения собственной же алчностью или наоборот. В любом случае это упрощало рассуждения.

* * *

Вскоре у Лоис появился волчий аппетит. На нее снизошел долгожданный покой, неся с собой слабую отсутствующую улыбку, постоянную зевоту и вечную сонливость. Однако она одевалась, мы гуляли, и, по мере того как выступающие кости вновь быстро обрастали плотью, наши ночные беседы постепенно сходили на нет.

Я ухаживал за женщиной-растением, мягкой и дружелюбной, живущей в каком-то ином мире, где не надо задавать вопросов, а нужно лишь есть, спать и совершать неторопливые прогулки, воспринимая все это как необходимое лекарство. Рамирес взял причитавшиеся ему деньги и ушел, не оставив советов на будущее, никаких рекомендаций. Лоис позвонила жене брата и объявила, что с ней все в полном порядке. Со мной она теперь делилась воспоминаниями детства. Но дом ей не нравился, она решила от него избавиться. И от машины тоже. Я занялся устройством ее финансовых дел. Она подписала кучу квитанций и мелких чеков для всех, кому задолжала. Ей хотелось сменить обстановку, но каким образом, она не задумывалась. Была не способна на усилие, необходимое для того, чтобы строить какие-то планы. Мы собрали вещи, она мало что хотела взять с собой. Полугрузовая «Мисс Агнесс» с готовностью приняла небольшой багаж. Ключи я отвез Бока, оставив ему и адрес, по которому он сможет связаться с Лоис. Она подписала доверенность, я продал машину и положил деньги на ее счет. Она подписала уведомление почтовой службе о том, что меняет адрес. Напоследок я прошелся по дому. Она уже сидела в машине. Я проверил окна, выключил кондиционер и захлопнул входную дверь.

Когда мы отъезжали, она не оглянулась. Сидела с мечтательной улыбкой на лице, обхватив руками колени.

Некоторые люди, побывав на островах, возвращаются с ракушками-пепельницами, прибитыми к доскам рыбинами или статуэтками фламинго. Тревис Макги возвращается с Лоис Аткинсон. Неодолимая любовь к сувенирам – главная опора индустрии туризма.

– Можешь пожить у меня на катере, пока не подыщешь место по вкусу.

– Спасибо.

– Возможно, тебе захочется вернуться в Нью-Хейвен, чтобы быть поближе к брату.

– Возможно!

– Ты совсем скоро окрепнешь и будешь в состоянии путешествовать.

– Наверное.

– Может, мне сразу найти для тебя отдельный дом?

– Как хочешь.

– А ты-то что хочешь?

Усилие, которого потребовал от нее выбор, вывело Лоис из оцепенения. Она сжала кулачки и закусила губу.

– Думаю, мне нужно остаться с тобой.

– Да, на некоторое время.

– Мне нужно остаться с тобой.

Пациент стал эмоционально зависим от психотерапевта. Она произнесла последнюю фразу бесстрастно, ни секунды не сомневаясь в том, что я, так же как и она, посчитаю ее решение совершенно естественным. Чуть позже привалилась к дверце и уснула. Я разозлился. С какой стати она так уверена, что не попала в руки очередного Джуниора Аллена? Откуда берется это удушающее доверие? Вот вам зрелая женщина, которая не подозревает, что мир населен монстрами, даже столкнувшись с одним впечатляющим экземпляром. Я чувствовал: объяви я, что мы направляемся во владение каннибалов, где продам ее на бифштексы, она все равно продолжала бы улыбаться мне той же джокондовской улыбкой, готовая идти за мной куда угодно. Лично я не столь доверчив.

В каютах «Дутого флэша» ударили в нос затхлая духота и невероятная сырость. Из-за перебоев с электричеством вырубился кондиционер. Уезжая, я оставил его работающим на самой малой мощности, именно для того, чтобы избежать безобразия, которое в итоге и застал. Я включил кондиционер на всю катушку. Да, с дыханием тут придется повременить. И я повез Лоис завтракать. Потом доставил обратно. Она поднялась на борт, следом я втащил ее пожитки. Она огляделась с безмятежным интересом. Я поместил Лоис и ее вещи в отдельной каюте. Она приняла душ и отправилась спать.

За девять дней почтовый ящик просто вспучило. Но в остатке оказалось лишь несколько счетов и два личных письма. Разобравшись с корреспонденцией, я позвонил Чук. Она интересовалась, куда это я запропастился. Я был рад, что Кэтти ничего ей не сказала. Объяснил, что ухаживал за больным другом. Она дала мне телефон Кэтти, который я тут же и набрал. Кэтти говорила со мной очень сдержанно, но призналась, что она одна, разрешила приехать к ней и объяснила, как ее найти. Она жила на другом конце города, на верхнем этаже дешевого двухквартирного дома, который прятался за шеренгой магазинов и забегаловок, тянувшихся вдоль главной улицы.

«Пицца», «Гарантийная замена шин», «Листовое железо Смитти», «Таможенный склад». Ее дом был весь облеплен вывесками и растрепанными обрывками афиш, которые оповещали о давно позабытых распродажах.

Наверху было чертовски душно. Всюду голая штукатурка. Истертые сиденья, солома и старый бамбук. У окна надсадно гудел и покачивался большой вентилятор, перелопачивая горячий воздух.

На ней были узкие шорты и выцветшая открытая майка. Как она объяснила, здесь живут еще одна танцовщица и девушка с местного телевидения. Сдвинув вместе два ломберных столика, Кэтти подгоняла под свою фигуру новые костюмы. Тоже деньги, заметила она, и предложила мне охлажденный чай.

Я сел в плетеное кресло, ощутив горячечное дыхание вентилятора, и рассказал ей про миссис Аткинсон. Правда, не все. Она слушала, не переставая шить. Я откинулся назад, и моя майка прилипла к прутьям спинки. Пока я торчал на острове, наступил август. Кэтти скользила вокруг столиков, подкалывая и пришивая, подгибая и переворачивая, блестевшие от пота красивые стройные ноги и крепкие, как орех, ягодицы танцовщицы так и лезли мне в глаза. То, о чем я умолчал, рассказывая о Лоис, она в два счета могла додумать. Рот ее был полон булавок, под руками переливалась бело-золотая ткань.

– Я ждала, что вы передумаете, – призналась она.

– Нет.

– А почему нет, Трев? – Булавки явно портили дикцию.

– В тех письмах нашлись имена и адреса?

Она выпрямилась:

– Те, в которых нашлись, я положила отдельно. Могу вам их показать.

Она принесла пачку писем. Я читал, она работала. Маленький синий радиоприемник был включен, музыка мешалась с гулом вентилятора. «Радио Гавана». Голос земли мира, свободы и братства. Никаких реклам. Продавать там было уже нечего.

Полевая почта, отзвук давно отгремевшей войны.

"Милая женушка, у меня все в порядке и надеюсь, что у тебя тоже и у девочек. Раздобыл чек, вышлю позже, не пытайся все время откладывать покупай то, что нужно. В этот заход массу времени провожу в воздухе, это тянется уже два месяца но у меня все транспортные полеты это не опасно ничуть так что не волнуйся. Здесь все время дожди даже больше чем дома, такой сезон. У нас новый пилот. Сластену куда-то услали, зовут его Ум Колловелл из Трои Нью-Йорк, старлей и хороший надежный пилот мы с Джорджем с ним ладим так что об этом не беспокойся. Кормят не от пуза, но я питаюсь хорошо и чувствую себя отлично. Расскажешь Кэтти, я рад, что ей нравится ее учитель, поцелуй ее за меня и Кристи тоже, а я целую тебя много раз, как всегда твой любящий муж

Дэйв".

В других письмах встречались другие имена. Невнятные упоминания. Берн из Кервилла, штат Техас, Деган из Калифорнии. Я выписал все названные места. Кэтти сидела, держа в руке паутинку трико, и легко и аккуратно орудовала иглой.

– Я не знала, что миссис Аткинсон такая, – задумчиво проговорила она.

– Лоис не собиралась во все это влезать.

– Да и я тоже. Она очень милая. – Карие глаза мельком взглянули на меня. – Вы поселили ее на своем корабле?

– Да, пока ей не станет лучше.

Кэтти пересекла комнату, сложила костюмы в чемоданчик и защелкнула замок.

– Возможно, она больше моего нуждается в помощи, куда больше меня.

– Ей нужна другая помощь.

– И что вы собираетесь теперь делать?

– Если получится, то попытаюсь выяснить, откуда ваш отец взял те деньги.

– Сколько сейчас времени?

– Чуть больше пяти.

– Мне пора переодеваться и выходить.

– Как вы добираетесь?

– Обычно на автобусе.

– Могу подождать и подвезти вас.

– Не хочу обременять вас, Трев.

Я ждал. Она быстро приняла душ и вышла из ванной в розовой блузе и белой юбке. Блуза тут же стала влажной и начала прилипать к ее телу. Я отвез Кэтти к Тиболту, потом вернулся назад к Бахья-Мар. Моя команда была уже на ногах. Лоис так хорошо выспалась, что даже припухли веки. Но зато, проснувшись, уже успела ознакомиться с моим камбузом, где блестело оборудование из нержавеющей стали, надеть красивое хлопчатобумажное платье, которое лишь чуть-чуть болталось на ней, достать из холодильника два внушительных куска мяса и положить их размораживаться. Теперь, похоже, сложившаяся ситуация беспокоила ее несколько больше. Она стеснялась и чувствовала, что может оказаться для меня обузой.

– Я буду готовить, убирать, ходить в прачечную и все такое. В общем, все, что ты захочешь, Трев.

– Делай, что тебе по душе.

– Я не хочу быть балластом.

– Твоя работа – поправляться.

Я почувствовал, что не слишком тактичен.

У меня холостяцкие привычки, склонность к строгому распорядку и рутине. Одно дело – юная экзальтированная гостья в течение нескольких дней. Другое – круиз в компании. Но дома, на собственном корабле, да еще все время – это жизнь в постоянном напряжении.

– Я могу платить за себя, – сказала она тихим голосом.

– Да ради Бога! – в ярости прорычал я.

Она юркнула в свою каюту и осторожно прикрыла дверь. Через двадцать минут я наконец устыдился и отправился проведать ее. Лежа на большой кровати по диагонали, она крепко спала. Я налил себе рюмку и ходил с ней, пока не выпил все до капельки. Тогда плеснул себе еще раз, а потом пошел и разбудил ее.

– Если хочешь готовить – то пора.

– Конечно, Трев.

– Не зажаривай слишком сильно.

– Да, дорогой.

– И не смей быть такой смиренной.

– Я попробую.

После того как мы пообедали и она вымыла камбуз, я привел ее в салон и спросил, чувствует ли она себя в силах отвечать на вопросы.

– Вопросы о чем?

– О Джуниоре Аллене.

Ее губы задергались, и она на секунду прикрыла глаза. Потом подняла веки и вздохнула:

– Спрашивай.

Но сначала я должен был ей кое-что рассказать. Я хотел, чтобы она понимала, почему я мучаю ее вопросами и что я хочу узнать. В городке до нее доходили слухи о Джуниоре Аллене и сестрах Бэрри. Я выложил ей все, что знал сам.

В какой-то момент вновь обретенное ею спокойствие стало рассеиваться как дым. Она посмотрела на меня, стоя против света, и проговорила:

– Когда он вернулся, у него было с собой много денег. Я ничего ему не давала. Значит, и катер, и все остальное он купил после того, как нашел что-то в том месте, где жил?

– Другого объяснения нет.

– Но что же это могло быть?

– Что-то такое, с чем ему пришлось ехать в Нью-Йорк, чтобы обратить это в деньги.

– Скажи, Тревис, что тебе-то до этого?

Я попробовал ответить ей доброй улыбкой, но, судя по лицу ее, у меня это плохо получилось.

– Я хочу отобрать у него это что-то, – признался я севшим голосом.

– Я не понимаю.

– Ну, часть оставить себе, а часть отдать Кэтти.

– Она для тебя что-то значит?

– То же, что и ты.

Она обдумала мой ответ.

– Это... Это то, чем ты зарабатываешь себе на жизнь?

– Это – из серии тех дел, за которые я берусь, когда начинаю нуждаться в деньгах.

– Но... Он ведь такой опасный человек. И может быть, он уже все истратил. Но даже если и нет, каким образом ты собираешься что-то отнять у него? Мне кажется, не убив его, этого не сделать.

– Я расцениваю это как обычный деловой риск, Лоис.

Недавно появившийся на ее щеках румянец исчез, кровь отлынула от нежного лица.

– Как ты можешь говорить такие ужасные вещи? Со мной ведь... ты был таким великодушным.

– И какая связь?

– Но, видишь ли...

– Вижу, что ты полная дура, Лоис. Ты прочла то, что было написано у меня на обложке. Ты отнесла меня к определенной категории людей. Если теперь я не подхожу под созданный в твоем воображении образ, не моя вина.

После долгой паузы она спросила:

– Но разве ты не растрачиваешь... попусту?

– Не растрачиваю – что?

– Себя! Разве ты не начинаешь понемногу деградировать? Прости, что я так говорю. Но это как в фильмах об Африке. Лев убивает, потом появляются хитрые шакалы, отхватывают по куску и убегают. Трев, у тебя светлая голова, и ты так чувствуешь людей. И у тебя... У тебя дар нежности. И сострадания. Перед тобой же открыты все дороги!

– Ну конечно! – Я вскочил и принялся мерить шагами салон. – Как я об этом не подумал! Сижу тут, трачу лучшие годы на этой вшивой посудине, по уши уйдя в заботы о раненой голубке, вместо того чтобы бороться и искать? Да кто я такой, чтобы не тянуть лямку? Кто я такой, чтобы не беспокоиться о собственности и о том, как ее уберечь? Я бы миллионы мог заработать на страховании жизни. Большому кораблю – большое плавание! И может быть, еще не поздно. Подыскать себе девочку, а потом с головой во все это. Акции, курсы, фонды, пикнички, полированный стол, голосуем за своих, и стрижка бобриком, чем-могу-служить. А уж когда стану уважаемым гражданином, смогу оглянуться на...

Я услышал тихие рыдания. Она сидела, низко склонив голову. Подойдя и взяв ее за подбородок, я поднял ее голову и посмотрел в заплаканные глаза.

– Пожалуйста, не надо, – сказала она.

– Ты будишь во мне худшее, девочка.

– Я знаю, это не мое дело.

– Не могу не согласиться!

– Но... из-за кого все это?

– Лоис, я никогда не узнаю тебя настолько хорошо, чтобы попробовать перед тобой исповедаться.

Она попыталась улыбнуться.

– Да уж яснее некуда.

– И как бы ты ни окружала меня в своих фантазиях романтическим ореолом, я вовсе не трагический герой. И слишком люблю себя, девушка.

– Будь это правдой, ты бы так не говорил.

– Прости мне мои маленькие шалости.

Она поежилась, собираясь с мыслями.

– Я благодарна тебе. Попробую ответить на твои вопросы.

– Что он говорил о деньгах?

Она очень старалась. Сидела прямо и послушно, как прилежная ученица на уроке.

– Он говорил, что ему больше никогда не придется работать. Да, он повторял это на все лады. И еще сказал, что никогда ни цента не потратит на женщину. У него на катере был какой-то тайник, где он держал наличные. А может, и не только наличные... – произнесла она странным голосом.

– А что еще?

– Дай вспомнить, – поморщилась она.

Лицо ее застыло. Она словно вслушивалась в себя, как это бывает с каждым, кто пытается уловить смутные обрывки воспоминаний.

– Какой-то неровный синий осколок, похожий на детский стеклянный шарик, – наконец проговорила она. – В тот день было очень жарко. Жарко до изнеможения, и никакого намека на ветерок. Ослепительно сверкала вода. Я выпила слишком много и еле держалась на ногах. Их голоса доходили до меня, как сквозь вату. Они вечно о чем-нибудь спорили и орали друг на друга. Он что-то ей показывал, и это что-то упало на палубу, такой синий осколок... Он покатился по циновке прямо к ней. Она кинулась к нему, схватила и засунула за щеку, как ребенок. Думаю, ей не было и восемнадцати, но она была стара, как всё зло этого мира. Он страшно разозлился и рванулся к ней, а она побежала, смеясь над ним. Он гонялся за ней по всему кораблю, и, когда загнал в угол, она прыгнула за борт. Высунув голову из воды, она визжала и хохотала над ним. Она была голой, и под водой ее тело казалось совсем черным. Ее тень колыхалась на белом песчаном дне. Он сбегал и принес ружье. Странно, я почти не слышала выстрелов, но фонтанчики от пуль взлетели вверх совсем близко от нее. Она сразу подплыла к лесенке и вскарабкалась на борт. Он схватил ее за шкирку, она выплюнула осколок в подставленную ладонь, а потом он избил ее так, что остаток дня она прохныкала на койке в трюме. Осколок был очень темного синего цвета. Он все не мог успокоиться, опять заходился и орал внизу, понося ее на чем свет стоит. Один или два раза он спускался в трюм и добавлял ей.

Лоис посмотрела на меня мертвыми глазами и медленно произнесла:

– Видимо, я запомнила это потому, что больше они не оставляли меня в покое так надолго. После я все думала о ружье. Пыталась найти его, но не смогла. Однажды он застал меня за этим и обо всем догадался. Он отдал меня ей и смотрел, как она избивает меня. Она делала вид, что колотит меня сильнее, чем это было на самом деле. Не потому, что она жалела меня. Просто боялась, что я выйду из строя и не сумею больше ей помогать. Она была очень крепкой, жилистой и выносливой. Ее икры и бедра напоминали тяжелое полированное дерево, она всегда хохотала без причины и вечно пела противным визгливым голосом на скверном французском. Пока я жила одна, Трев, до того, как ты приехал, я все время слушала это ее пение, громкое и отчетливое, словно из соседней комнаты.

Отблеск прежнего безумного огня появился в ее глазах.

– Хочешь, я спою тебе, как Фанка?

Ее начало трясти. Я бросился за таблетками и дал ей одну, из тех, что посильнее. Она не пыталась сопротивляться. Через четверть часа она спала в своей кровати.

Заставив себя забыть о черной, как смерть, Фанке, я принялся обдумывать план действий. Меня не слишком привлекала поездка в Ливенуорт. Стараться что-либо вытянуть из служащих тюрьмы – пустая затея. Они живут по инструкции, им требуются документы, удостоверения и бумаги, подтверждающие твои полномочия, а если ты всего этого предъявить не можешь, то сразу начинают интересоваться, не намерен ли ты устроить чей-нибудь побег. Я решил оставить этот вариант на крайний случай. Подергаю сначала за остальные ниточки и, если уж все они оборвутся и другого выхода не будет, отправлюсь в Канзас, прощупаю почву там и попробую кого-нибудь расколоть.

Перед тем как лечь, я проведал свою команду. В слабом свете ей нельзя было дать больше девятнадцати. Лежала спокойная, кроткая, без единой морщинки на прекрасном лице.

Глава 7

С утра я решил копнуть Уильяма Колловелла из Трои, штат Нью-Йорк.

Шансов на успех не переоценивал. Если даже он пережил войну, не попал в поле зрения полиции и избежал гражданских неурядиц, он вполне мог оказаться непоседой и сменить в нашем быстро меняющемся мире уже десятка два адресов.

Однако в Трое жили даже двое – Уильям Б. и Уильям М. Предупредительный оператор узнал для меня номера телефонов обоих, и я попробовал набрать их в алфавитном порядке. По телефону Уильяма Б. нам дали другой телефон. Девушка проворковала, что это «Эй-Ай-Пластик», и через три минуты я услышал настороженный голос Уильяма Б. Летчик второй мировой? Да что вы, ему двадцать шесть, он инженер-химик, живет в Трое меньше года. Обнаружил Уильяма в телефонной книге, но ничего о нем не знает. Большое спасибо. Всегда пожалуйста.

Оператор не отключил меня, и я услышал, как по номеру Уильяма М. ответила женщина. Голос тихий, неуверенный. Но говорила очень официально.

– Сожалею, но вынуждена вас огорчить. Мистер Колловелл преставился еще в марте.

– Миссис Колловелл, примите мои соболезнования.

– Бог смилостивился над ним, я молила избавить его от земных страданий.

– Я только хотел уточнить, тот ли это мистер Колловелл, которого разыскиваю. Он ведь служил летчиком во время второй мировой?

– О Боже, разумеется нет! Вы, должно быть, имеете в виду моего сына. Мужу восемьдесят три.

– Могу я поговорить с вашим сыном, миссис Колловелл?

– Конечно, позвони вы вчера, вы могли бы с ним поговорить. Мы прекрасно провели время.

– А как мне с ним связаться?

– Телефонист сказал, что вы звоните из Флориды. Это очень срочно?

– Я бы хотел встретиться с ним.

– Подождите минутку. Тут где-то у меня записано. Живет-то он в Ричмонде, штат Вирджиния. Дайте-ка сообразить. Сегодня... сегодня у нас третье, да? До вторника, до девятого, он будет на конференции в Нью-Йорке. Собирался остановиться в отеле «Американка». Попробуйте поймать его там. Он, правда, говорил, что у него масса дел, и он будет очень занят.

– Огромное вам спасибо, миссис Колловелл. Кстати, а где служил ваш сын?

– В Индии. Он всегда мечтал вернуться туда и взглянуть на эту страну еще раз. Он присылал оттуда такие замечательные письма, я их все храню. Может, когда-нибудь сумеет выбраться.

Я повесил трубку и допил остатки крепкого кофе. Позвонил в аэропорт. Один из рейсов, вылет в 14.50, меня устраивал. Лоис, казалось, очень расстроила перспектива снова остаться в одиночестве. Она сжимала челюсти так, словно боялась, что у нее от страха застучат зубы, и глядела на меня умоляюще. Собираясь, я дал ей массу разных указаний и заставил их записать. Почта, стирка, телефонные звонки, продукты, где включать кондиционер, если он вырубится, куда выбрасывать мусор, где найти врача, как запираться перед сном и еще – никакого телевизора по ночам. Если что – вот огнетушитель, и далее несколько специфических мелочей корабельной жизни. Закусив губу, она все старательно записала. Ни машина, ни велосипед не нужны, до любого места в городке, в том числе и до пляжа, можно дойти пешком. Принимать белую таблетку каждые четыре часа. Если начнет трясти, проглотить одну розовую.

У трапа я поцеловал ее, словно муж перед каждодневным отъездом на службу, велел беречься и заспешил к «Мисс Агнесс», проверяя на ходу деньги, ключи и кредитные карточки. Безработному кредитки недоступны, но у меня был поручитель, человек, для которою я сделал достаточно грязное и опасное дело и чье имя заставляло банкиров вытягиваться по стойке смирно и дышать через раз. Эти карточки удобны, но я терпеть не могу ими пользоваться. С ними я чувствую себя, как Торо[1]с фотоаппаратом и «Жизнью животных» под мышкой. Маленькие пальчики действительности, тянущиеся к вашему горлу. Человек с кредитной карточкой – заложник собственных представлений о себе.

Но время, когда имеешь право хоть на какой-нибудь выбор, уже кончилось. В нержавеющих роддомах будущего полисмены вытатуируют на запястье каждого визжащего розовощекого младенца совмещенный налоговый и кредитный номер, пока на другом запястье связисты станут изображать уникальный пожизненный номер телефона (наверняка уже видеотелефона). Умираешь – и твой номер освобождается. Уж он-то неподвластен даже смерти.

* * *

Манхэттен в августе – повторение лондонской Великой Чумы. Страждущие влачатся в поредевшей толпе, ловя ртом воздух и норовя откинуть копыта. Те, кто еще здоров, перебегают от одного кондиционера к другому, проводя минимум времени под смертоносными лучами взбесившегося солнца.

Меня мигом зарегистрировали в отеле. У них была уйма свободных мест. Хотя три конференции работали вовсю, оставалась еще масса незанятых комнат. Войдя в отель, я вновь очутился в Майами.

Тот же запашок в воздухе, то же недоверчивое подобострастие, тот же помпезный декор, словно какой-то бразильский архитектор скрестил терминал аэропорта с макаронной фабрикой. Светло и волнующе. Вот-вот из одного из восьми баров всплывет звезда вечера и разразится песней, а за ней прогалопирует кордебалет. Коленки выше, девочки, не забывайте улыбаться.

У. М. Колловелл значился в списке постояльцев как «Хопкин – Колловелл, инкорпорейтед» и занимал номера с 1012 по 1018. Я поинтересовался у служащего, что это за конференция.

– Строительство, – ответил он. – Вроде дороги прокладывают.

В соответствующем номере к телефону подошел вежливый человек. Приглушенным голосом обещал сейчас же справиться у мистера Колловелла о его дальнейших планах. Через секунду человек вернулся и еще более приглушенно проговорил:

– Сэр, он только что пришел с заседания. Они тут пропускают по рюмочке, сэр.

– Он еще долго здесь пробудет?

– Думаю, никак не меньше получаса.

Зеркало во весь рост продемонстрировало все мои достоинства. Я улыбнулся мистеру Тревису Макги. Цвет сильного загара – штука непростая. Если костюм хоть чуть-чуть ярковат, ты выглядишь несолидно. Если слишком строг – похож на отставного лыжного инструктора. Мой летний городской костюм был немного консервативен, в стиле слуги народа: темный, из легкого орлона, напоминавшего, но не слишком, японский шелк. Строгий воротничок белой рубашки. Солидный галстук. Блеск ботинок. Поезжай и продай. Сверкай зубами. Смотри им прямо в глаза. Что посеешь, то и пожнешь. Улыбка делает чудеса. Пожимай руку так словно давно мечтал о встрече с ее обладателем. И не забывай имен.

* * *

В большой комнате я увидел человек десять. У них были громкие голоса, громкий хохот, большие сигары и большие бокалы, полные виски. Сошки помельче работали за барменов, готовые не слишком громко рассмеяться в нужный момент при каждом проблеске остроумия. Ни у кого в этой компании не было на лацканах карточек с именами. Примета небольших, но важных конференций: никаких табличек, бумажных шляп или воздушных шаров. Каждый выступающий известен по всей стране. И никаких комплексных обедов.

Один из помощников сказал, что мистер Колловелл – это вот тот, у большого окна, при очках и при усах. На вид ему было лет сорок пять. Среднего роста, довольно солидный. Трудно было понять, как он выглядит на самом деле. Густые, черные, стоящие торчком волосы, большие очки в черной оправе, черные усы и большая черная трубка в зубах. Кожи мистера Колловелла практически не было видно. Единственной характерной деталью облика был крупный мясистый нос с хорошо заметным узором багровых прожилок. Мистер Колловелл беседовал с двумя другими мужчинами. Как только я подошел поближе, разговор прервался, все трое тут же повернулись и уставились на меня.

– Простите, – сказал я. – Мистер Колловелл, когда вам будет удобно, я хотел бы с вами кое-что обсудить.

– Вы недавно вступили в бюро? – спросил один из его собеседников.

– Нет. Моя фамилия Макги. Я по личному вопросу.

– Если насчет предстоящего пуска, то вы выбрали неподходящее время и место для консультации, Макги, – заявил Колловелл мягко, но весьма недружелюбно.

– Предстоящего пуска? Я бросил работать на чужого дядю, когда мне исполнилось двадцать. Я буду ждать вас в холле, мистер Колловелл.

Я знал, что эти слова мгновенно заставят его выйти. Таким людям нужно сразу показывать, кто ты есть. Своим пронзительным директорским глазом они с первого взгляда способны определить твой годовой доход, ошибаясь максимум на десять процентов. Элементарный инстинкт самосохранения! Укрепившись на вершине горы, они хотят точно знать, кто там карабкается к ним снизу. И с какой скоростью.

Он подошел ко мне вразвалочку, на ходу уминая пальцем свежую порцию табака в трубке.

– Что за личный вопрос?

– Я только что прилетел из Флориды, специально чтобы повидаться с вами.

– Вы могли позвонить, и я бы вам сказал, что слишком занят здесь для личных вопросов.

– Это не отнимет много времени. Вы помните начальника военно-транспортной команды сержанта Дэвида Бэрри?

Одной фразой я вернул его в далекое прошлое. И выражение его глаз и осанка сразу стали совсем другими.

– Бэрри! Помню его. Как он?

– Два года назад он умер в тюрьме.

– Я не знал! Ничего об этом не слышал. Как он оказался в тюрьме?

– В сорок пятом в Сан-Франциско убил офицера.

– О Господи! Но все же при чем тут я?

– Я пытаюсь помочь его дочерям. Сейчас им это необходимо.

– Вы адвокат, мистер Макги?

– Нет.

– Вы хотите, чтобы я поддержал дочерей Бэрри материально?

– Нет. Мне нужны дополнительные сведения о Дэвиде Бэрри.

– Я был знаком с ним не слишком близко и не слишком долго.

– Что бы вы ни рассказали, мне все пригодится.

Он тряхнул головой.

– Это было так давно. Сейчас у меня мало времени. – Он взглянул на часы. – Вы можете прийти к одиннадцати?

– Я остановился здесь же.

– Тем лучше. Загляну к вам после одиннадцати. Сразу же, как только сумею.

Он постучал в мою дверь в одиннадцать двадцать. Он уже выпил изрядное количество хорошего бурбона, съел отменный ужин и, возможно, добавил потом великолепного бренди. Это несколько притупило его ум, он чувствовал это и потому держался чуть более осторожно. От спиртного отказался. Погрузившись в удобное кресло, некоторое время набивал и разжигал трубку.

– Я не запомнил, чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Макги?

– Я на пенсии.

Он приподнял одну из своих черных бровей:

– Для этого вы слишком молоды.

– Занимаюсь разными небольшими проектами.

– Вроде этого?

– Да.

– Думаю, мне лучше узнать об этом проекте немного больше.

– Давайте раскроем карты, мистер Колловелл. Я не собираюсь на вас наживаться. С войны Бэрри вернулся домой богатым. Я хотел бы узнать, каким образом он разбогател. И если мне удастся это выяснить, я, возможно, смогу что-то вернуть его девочкам. Жена Бэрри умерла. Все, что от вас требуется, – это потратить немного времени. И немного напрячь память.

Тут мне показалось, что он решил для начала вздремнуть. Наконец пошевелился и вздохнул.

– Да, там была возможность разбогатеть. Поговаривали, что в начале войны было еще лучше. Бэрри появился там задолго до меня. В военно-транспортной авиации. Летал на С-46 из Чабуйти в Ассаме. С пассажирами, с грузом. Летал в Калькутту, Нью-Дели и через Гамп в Канмин. Поднимаешься в натужно скрипящей жестянке километров до семи и – вниз сквозь снег и лед, изволь не прозевать первый же просвет и посадить самолет в этом Канмине, потому что второго просвета уже не будет. Думаю, с Бэрри мы совершили вылетов двадцать пять, не больше. Я не успел сойтись с ним поближе. В тех условиях состав экипажей часто менялся. С первым, на первом моем там самолете, попали в аварию. Что-то отказало, заело шасси, и мы как следует проехались по полю на брюхе. Экипаж состоял из трех человек, и нас всех рассовали по другим машинам. Я попал в одну команду с Бэрри. С Бэрри и Джорджем Бреллем, вторым пилотом. Я чувствовал себя неловко, боялся, что Брелль на меня злится, ведь он так и не получил повышения. Их пилот ухитрился куда-то перевестись.

– Сластена?

– Точно, это его кличка. Он потом погиб. А у меня все сложилось неплохо. Брелль не держал на меня зла. Брелль и Бэрри оба были опытными профессионалами, но не очень дружелюбными ребятами. Бэрри знал свое дело, но вечно хмурился и помалкивал. Я сказал бы, он был из породы одиночек. Вместе мы совершили вылетов двадцать пять, из них около десяти окольными путями в Китай. Потом однажды ночью мы вылетели в Калькутту. И вдруг правый мотор вспыхнул, а высота была всего метров триста. Заполыхало так, что система пожаротушения уже не могла помочь. Мы карабкались вверх, пока я не почувствовал, что еще мгновение – и будет поздно. Выровнял машину, и на счет «три» мы выпрыгнули из люка. Мой парашют раскрылся, а через пять секунд самолет развалился на куски и рухнул вниз. Ну, а еще через пять секунд я приземлился посреди цветочной клумбы прямо перед дивизионным госпиталем, вывихнув лодыжку и колено. Очень удобно получилось. Ко мне выбежала сестра милосердия необъятных размеров, я обнял ее и заковылял внутрь. Бэрри и Брелль, прихватив бутылку, навестили меня, благодарили. Больше я их не видел.

– А не ходили ли тогда какие-нибудь слухи о том, что Бэрри разбогател?

– Да, кажется. Припоминаю всякие туманные намеки... Он ведь был из тех, кто ловит рыбку в мутной воде. Тертый калач, не болтливый и весьма оборотистый.

– И каким способом он мог, по-вашему, сколотить себе состояние?

– В те времена это было проще всего сделать, занимаясь контрабандой золота. Покупаешь в Калькутте, перепродаешь на черном рынке в Канмине в полтора раза дороже. Получаешь доллары. Или берешь рупиями, привозишь их обратно и меняешь на доллары в Люйдс-банке. Или на рупии снова покупаешь доллары. Довольно гибкая схема. Но за этим следили и старались пресечь такие штучки. Я считал, что риск слишком велик. И знал, что если бы Брелль или Бэрри за это взялись и их поймали бы, это бросило тень и на меня. Так что я глядел в оба. Тогда в Китае с золотом можно было многое провернуть. Инфляция галопировала как бешеная, а золота поступало чертовски мало. Можно было делать деньги, даже провозя в Китай просто рупии в крупных банкнотах. Говорят, китайцы платили рупиями при сделках с японцами, а тем они были нужны для шпионских операций в Индии. Китайцы меняли вьючных животных на японскую соль и занимались еще черт знает чем. Маленькая война, большой бизнес. Думаю, Бэрри был одним из таких челноков. Однажды мне показалось, что, разговаривая со мной, он зондирует почву, но схватить его за руку я не смог, а мои ответы, видимо, пришлись ему не по вкусу.

– С Джорджем Бреллем он был на короткой ноге?

– Я бы сказал, они были ближе, чем обычно бывают сержант с лейтенантом, даже в авиакоманде. Какое-то время казались просто неразлучными.

– Значит, Брелль следующий, с кем мне надо поговорить. Конечно, если он еще жив.

– Я знаю, где вы можете его найти.

– В самом деле?

Он медлил. Этот вечный комплекс делового человека! Он владел чем-то, что хотел получить другой, и, следовательно, нужно было на минуту остановиться и быстро обдумать, нельзя ли с этого что-нибудь поиметь. Неистребимый рефлекс вернул его в настоящее с той старой, сто раз обруганной войны, на которой он был лейтенантом Колловеллом, проворным, ловким и сильно озабоченным тем, как бы ему скрыть от других и побороть самом себе страх, что терзал его ежедневно и ежечасно. Он снова превратился в осанистого мистера Уильяма М. Колловелла, избалованного деньгами и властью, умного и рискового бизнесмена, в глубине души, возможно, переживающего из-за пониженной потенции, налоговых инспекций и сердечных приступов. Я чувствовал, что он не слишком часто думает о войне. Есть дети весьма солидного возраста, каждый день вспоминающие свою школу или свою войну. Но люди, которые вырастают и становятся мужчинами, не нуждаются в этом слабом отблеске, прежних успехов. Именно таким и был Колловелл.

Он снова зажег трубку, кресло закряхтело под его весом.

– Года два назад в «Ньюсуик» появилась заметка об одном нашем подряде, связанном с федеральной программой строительства дорог. Они там опубликовали мою фотографию. Мне написали многие, о ком я не слышал годами. Письмо Брелля пришло из Харлингена, в Техасе. Этакое задушевное послание от старого фронтового друга, каким он для меня никогда не был. Фирменный бланк, плотный роскошный конверт, замысловатый шрифт. Название что-то вроде «Брелль энтерпрайзис». В первом абзаце поздравлял меня, потом на трех страницах трубил о своих успехах и в конце выражал надежду, что мы встретимся и вспомним старые времена. Я ответил кратко и с прохладцей. И с тех пор ничего о нем не слышал.

– Вижу, вы не слишком его жалуете.

– Не знаю даже почему. Мы вместе несли тяжелую, грязную, опасную службу, но, в конце концов, это была только военно-транспортная авиация. Брелль любил щегольское обмундирование, носил побрякушки и превращался в Летающего Тигра, так что девчонки висли на нем гроздьями. И всюду таскал с собой офицерский тридцать восьмой с лакированной рукояткой вместо уставного сорок пятого. И очень не любил совершать по садку. Когда ему приходилось сажать самолет, жутко потел и напрягался.

– Похоже, он может кое-что знать о делишках Бэрри?

– Только захочет ли говорить об этом? Если был замешан в тогдашних аферах и имел левые доходы, с чего ему откровенничать с первым встречным?

– Я вел с вами честную игру, мистер Колловелл. Но с Бреллем могу ведь говорить и иначе.

– И будете упоминать мое имя, Макги?

– Не исключено.

– Я не советовал бы этого делать. Наши адвокаты давно маются без работы, прямо места себе не находят и буквально рвутся в бой.

– Я учту это.

– Я редко так много рассуждаю по столь незначительному поводу, Макги. Вы располагаете к себе, внимательно слушаете и сочувственно улыбаетесь именно там, где нужно. Это позволяет вам водить людей за нос. И мне, разумеется, вы не сказали всей правды.

– Ну зачем вы так!

Усмехнувшись, он выбрался из кресла.

– Заседание окончено, Макги. Доброй ночи и удачи вам. – В дверях он обернулся и добавил: – Мне, конечно, придется навести о вас справки. Так, на всякий случай. Я, знаете ли, жутко осторожный и въедливый человек.

– Не облегчить ли вам задачу? Могу сообщить свой адрес.

Он подмигнул:

– Причал Е-18, Бахья-Мар, Лодердейл.

– Я потрясен, мистер Колловелл.

– Мистер Макги, каждому относительно честному человеку в нашем деле приходится либо держать собственное ЦРУ, либо скоренько отбросить копыта.

Он еще раз усмехнулся и, оставляя за собой шлейф благоуханного дыма, заковылял к лифту.

Глава 8

С утра я заказал разговор с Джорджем Бреллем в Харлингене. Лениво отозвавшийся оператор соединил меня с резкоголосой секретаршей. Та заявила, что мистер Брелль в конторе еще не появлялся. Поскольку звонок шел через телефониста в Харлингене и звучал для нее как местный, я пропустил мимо ушей ее вопросы и обещал перезвонить позднее.

Потом я связался со своей баржей и после трех гудков услышал тихий напряженный осторожный голос:

– Алло?

– Говорит ваша ночная сиделка.

– Трев! Слава Богу!

– Что случилось? Что-нибудь не в порядке?

– Да нет, ничего конкретного. Просто... Сама не знаю... Какая-то тревога. Я так привыкла, что ты рядом. Слышу звуки, вскакиваю... И вижу дурные сны.

– Поджарь их на солнце.

– Я и собираюсь. Может, даже на пляже. Когда тебя ждать?

– Сегодня я отправляюсь в Техас.

– Куда?

– Хочу повидать там одного человека. Может, обернусь до пятницы, но не уверен. Принимай таблетки, милая. Не перевозбуждайся. Ешь, спи и не бездельничай. Бояться тебе нечего, там вокруг сотни катеров и тысячи людей.

– Трев, звонила девушка, она очень хотела с тобой поговорить. Утверждала, что у нее срочное дело. По-моему, ее покоробило, что трубку сняла женщина и объявила о твоем отъезде. Я сказала, что ты, возможно, будешь звонить. Тогда она попросила передать, чтобы ты обязательно связался с ней. Мисс Мак-Колл, а имя очень странное, или я неправильно записала...

– Чуки.

– Точно.

Я велел ей полистать мою записную книжку, и Лоис продиктовала мне номер. В конце разговора ее голос повеселел. Я мрачно размышлял, полный ли я идиот, что не запер бар на ключ или хотя бы не договорился с кем-либо присмотреть за Лоис. Поспеши домой, мальчик Макги. Обычно люди носят самодельные доспехи, тщательно сконструированные из жестов, мимики и ни к чему не обязывающей болтовни.

Всю эту защитную оболочку с Лоис безжалостно сорвали, и я узнал ее лучше, чем это удавалось в прошлом или удастся в будущем кому-либо другому. Мне было известно о ней и ее жизни все, от молочных зубов до любимой яблони, от операции аппендицита в детстве до первой брачной ночи в юности. Теперь ей пора было обзаводиться новым панцирем, который отделит ее от меня. Я застал ее врасплох, вторгся в ее мир без спросу и хотел теперь, когда она выздоровела, перерезать связавшую нас пуповину.

* * *

Чуки подняла трубку лишь после восьмого гудка, отозвавшись со скрипучим раздражением человека, которого вытащили из постели. Но ее интонация мгновенно изменилась, едва она узнала мой голос.

– Трев! Я тебе звонила прошлой ночью. Что это за миссис Аткинсон?

– Одна из твоих удачливых соперниц.

– Я серьезно. Это та самая, к которой небезызвестный Джуниор ушел от Кэтти?

– Да.

– Трев, я хотела рассказать о Кэтти. Вчера ночью она отыграла в первом представлении, выглядела прекрасно. А потом ее нашли жестоко избитой, без сознания, на пляже возле гостиницы. Лицо – сплошной синяк, два сломанных пальца. Возможно, есть и внутренние повреждения. Прежде чем ее доставили в госпиталь, она пришла в себя. Полицейские стали ее расспрашивать. Она сказала, что вышла на пляж пройтись, тут кто-то набросился на нее и принялся избивать. Как выглядел этот негодяй, описать не смогла. После того как ей дали успокоительное, я переговорила с ней. Она вела себя очень странно. Думаю, Трев, что это был он. Кэтти не сможет выйти на сцену как минимум две недели, если не дольше. На ней живого места не осталось.

– Она хочет встретиться со мной?

– Она никого не желает видеть. Об этом случае написали в сегодняшней газете. Нападение на танцовщицу на закрытом пляже. Таинственный преступник и так далее.

– Ты собираешься навестить ее сегодня?

– Да, естественно.

– Я, возможно, не вернусь до субботы. Если получится, присмотри за Лоис Аткинсон. Наш знакомый оставил ее в довольно скверном состоянии. А она из благородных.

– В самом деле?

– С ободранными краями. Думаю, она тебе понравится. Пусть девочка говорит. Попробую позвонить тебе ночью в отель, и ты мне расскажешь о них обеих.

– Клиника доктора Макги?

– Клуб брошенных женщин имени Джуниора Аллена. Будь осторожна.

* * *

В турбюро отеля мне помогли составить наилучший маршрут в долину Рио-Гранде. Прямым «Боингом-707» из Айдл-Уайлда до Хьюстона, затем двухчасовое окно и местный рейс в Харлинген с посадкой в Корпус-Кристи. На более удобный самолет я немного опоздал, так что в Айдл-Уайлд мог не торопиться.

Взлетевший «боинг» был полупустым. Земля таяла в светлой дымке, теряя привычные очертания под высоким летним солнцем, за которым мы следовали, растягивая полдень.

Когда население страны достигает ста восьмидесяти миллионов, самое худшее – смотреть вниз и видеть, как еще много осталось свободного места. Стюардесса явно проявляла к моей персоне повышенный интерес. Она была немного крупнее, немного старше, чем требовал стандарт. Бог, несомненно, создал ее для обильного кормления грудью, форменная блузка откровенно мешала. У меня возникло странное чувство, что мне хорошо знакома эта широкая белозубая улыбка и слегка коровья грация, и я даже вспомнил почему: в примечательной книге Марка Харриса «Медленней бей в барабан» описана точно такая же стюардесса, которую герой встречает по дороге в Майо. Моя стюардесса, выгнув спину и улыбаясь, примостилась на краешке соседнего кресла.

– В Хьюстоне страшная жара, – защебетала она. – Я собираюсь сразу нырнуть в гостиничный бассейн и вылезать иногда только затем, чтобы глотнуть чего-нибудь освежающего. Можно, конечно, просто поваляться в комнате, но там слишком уж прохладно. У меня от этого гайморит разыгрывается. Я свободна до завтрашнего утра, должна быть на борту в десять, а в Хьюстоне, знаете, всегда такая скучища...

Голубые глаза с поволокой наблюдали за мной, рот улыбался, она ждала моего ответного хода. Где угодно можно наткнуться все на ту же пирушку-на-плаву-нон-стоп, как у Тигра из Алабамы. Даже на высоте 8000 метров, даже на скорости 240 метров в секунду, выворачивающей нутро, – скорости армейской пули 45-го калибра. Никто ни в чьей душе не оставляет следов. Встречаются по касательной, сцепляются на мгновение и разлетаются в разные стороны. Она станет той стюардессой, с которой я был в Хьюстоне, а я стану одним загорелым типом из Флориды плюс краткое воспоминание о хлорированной воде бассейна, фруктовом соке и джине, о непрожаренном стейке и о здоровых ритмах в задрапированной полутьме номера, в молчаливом холоде которого я буду объезжать поверженную плоть этой реактивной Валькирии. Безобидное удовольствие для безопасных синтетических людей, которым нет износу и которые обожают создавать видимость романтики.

Но отказываться от закуски, не добавив при этом, что она одним своим видом возбуждает аппетит, – это уже откровенное хамство.

– Я с удовольствием остановился бы в Хьюстоне, – вздохнул я, изображая грустную задумчивость. – Но билет-то у меня транзитный, до Харлингтона.

Ее улыбка не изменилась, но взгляд стал чуть-чуть отсутствующим. Она еще немного пощебетала, а потом отправилась вышагивать по проходу, предлагая обещанные в проспектах услуги. Большинство стюардесс находит себе мужей, кое-кто взрывается или сгорает среди пустынного поля, а некоторые безнадежно, словно по принуждению, увязают в случайных связях, превращаются в небесных моряков, имеющих по мужчине в каждом порту, становятся жертвами поспешных пересадок, когда каждый полет – просто прыжок из постели в постель.

Позднее я увидел ее в хьюстонском аэропорту. Она уходила, смеясь и болтая с каким-то цветущим молодцем в шляпе с высокой тульей.

* * *

В Харлингтоне я оказался в самом начале шестого. Солнце стояло высоко и палило вовсю, наполняя, воздух плотной сырой духотой, точно так же как во Флориде. Я взял напрокат «гэлэксин» с кондиционером, отыскал многоэтажный мотель со стеклянными стенами, бассейном, фонтаном и зеленой лужайкой поблизости и зарегистрировался, выбрав затемненный номер с видом на сверкающую воду. Принял душ и переоделся в легкие брюки и спортивную майку. После чего отправился в город. На самом деле это была большая деревня, старавшаяся не забывать, что надо называть себя городом. Высокие блеклые здания были понатыканы в самых неожиданных местах с совершенно непонятными целями. С Браунсвиллем городишко связывало сорокакилометровое ответвление 77-го шоссе. Дом Джорджа Брелля под номером восемнадцать стоял на улице Линденвей, в Вентвуде. Обширные участки, широкие плавные асфальтовые кривые. Коттеджи по индивидуальным проектам, навесы, внутренние дворики, фонтанчики поливалок на газонах, выложенные темной галькой подъездные дорожки, декоративные пальмы и прочие растения, садовники-мексиканцы, домохозяйки в шортах, кованые вензеля под старину на воротах. Номер восемнадцатый был выстроен из светлого камня, стекла, красного дерева и увенчан шиферной крышей. Вокруг распланированная зелень. Черный «линкольн» и белый «триумф» при въезде, а также черный пудель в окне дома – все дружно пялились на мир за оградой.

Я спустился с небес на грешную землю и отыскал пивнушку. Разговор начался классическим дебютом: ну и жара. Последовал стандартный ответ: да уж.

Пиво было настолько холодным, что потеряло всякий вкус. Из динамика лились жалобные горские напевы. Я подсел к одному общительному торговцу и получил краткие сведения о местной экономике. Чертов городишко слишком долго был отдан на милость военно-воздушным силам. Открываем базу, закрываем базу, и все такое. Основная специализация – апельсины и грейпфруты. Один холодный год – и все идет прахом. В сезон, который здесь называют зимой, туристский бизнес приносит неплохую прибыль. Имеются кое-какие местные достопримечательности. В городок заскакивали автомобилисты и еще те, кто едет в Мексику, но сейчас мексиканцы всё к черту перекрыли, чинят свой кусок шоссе от Матамороса до Виктории. А так – самый короткий путь из Штатов в столицу Мексики. Речь моего собеседника лилась широким, но прихотливо извивающимся потоком.

Я навел его на истории о местных богачах и, когда он дошел до Джорджа Брелля, слегка попридержал.

– У старины Джорджа много предприятий. Его жена владела шахтами, он теперь их еще прикупил. Это первая его жена, она уже умерла. Еще у него Бог знает сколько этих закусочных вдоль шоссе. Дюжина, а то и больше. А еще сделки с недвижимостью, оптовая торговля и новая затея с грузовыми перевозками в придачу.

– Неглупый, должно быть, человек.

– Ну, скажем так, занятой. Не сидит на месте. Поговаривают, у него вечные неприятности с налогами и что наличными он и тысячи не наскребет, однако живет на широкую ногу. И речи произносит громкие. Любит, чтобы вокруг все время было много людей.

– Вы сказали, что он женился еще раз?

– Уж несколько лет. Девчонка – пальчики оближешь, но, сдается мне, всего года на три старше его дочери от первого брака. Зовут ее Джерри. Отгрохал ей шикарный особняк.

Моему торговцу пора было возвращаться домой. После его ухода я закрылся в кабине и набрал номер Джорджа Брелля. Было десять минут восьмого. Он подошел к телефону, голос его звучал многозначительно. Я сказал, что хочу увидеться с ним по личному делу. Он заосторожничал. Тогда я упомянул, что обратиться к нему мне посоветовал Билл Колловелл.

– Колловелл? Мой старый друг, пилот? Мистер Макги, бросайте все и приезжайте прямо сейчас! Мы тут как раз выпиваем, и ваша рюмка вас ждет не дождется.

И я отправился к нему. Перед домом стояло с полдюжины машин. Слуга распахнул передо мной дверь. Брелль поспешил мне навстречу и сжал мою руку. Он оказался стройным мужчиной лет под пятьдесят с красивой темной, чуть легкомысленной копной волос. Когда я пригляделся, показалось, что на нем очень дорогой и умело сработанный парик. Мужчина из тех, что рано лысеют, со звучным голосом и несколько театральными манерами. Был одет в деревенского покроя штаны из саржи и до хруста накрахмаленную сорочку с голубыми полосками. Через десять секунд мы были на «ты» и он провел меня через холл на застекленную террасу, где собралось все общество – двенадцать человек, семеро мужчин и пять женщин, изысканно одетых, дружелюбно настроенных, уже слегка под градусом. Джордж представил мне гостей, и у меня создалось впечатление, что все мужчины работают на него и исключительно ему обязаны своим достатком, а все женщины в него влюблены. В свою очередь он дал им понять, что я – близкий друг одного из наиболее влиятельных людей в сфере дорожного строительства, того парня, который летал с ним, Джорджем Бреллем, на самые опасные задания и возвращался только потому, что Джордж был рядом. Его жена Джерри оказалась впрямь сногсшибательной блондинкой, высокой и грациозной. Вот только холодный взгляд странно контрастировал с чарующей улыбкой.

Мы расселись по плетеным креслам и кожаным стульям и повели легкую беседу. Сумерки сгустились и превратились в ночную тьму. Две группы гостей отбыли, и мы остались впятером. Брелли, молодая пара по фамилии Хингдон и я. Чтобы уехать не отужинав, нечего было и думать. Незадолго до того, как сесть за стол, Брелль увел Хингдона, чтобы обсудить с ним какие-то деловые вопросы. Миссис Хингдон отправилась в ванную, а Джерри Брелль, извинившись, пошла на кухню проследить за приготовлением к ужину.

Надеясь скоротать время, я решил побродить по дому. Он был большим, поражал нетрадиционной планировкой и являл собой шедевр совместного творчества архитектора и декоратора. Въехали сюда недавно и еще не успели добавить ничего такого, что испортило бы общее впечатление. По соседству с гостиной я обнаружил небольшую комнату, залитую мягким светом. На дальней стене висела картина, сразу заинтересовавшая меня. Стоя у приоткрытой двери, я прислушался. Из комнатки не доносилось ни звука. Наверное, сюда недавно заходили Хингдон и Брелль. Я решил рассмотреть картину поближе. Но, дойдя до середины комнаты, расслышал возню и чье-то тяжелое дыхание. Я обернулся и на низком диване справа от двери увидел двоих.

У этого дивана высокие подлокотники, так что раньше я не мог заметить парочку.

Светловолосая девушка лет семнадцати лежала, откинувшись, среди подушек. Весь ее костюм состоял из коротких шорт защитного цвета и расстегнутой до пояса светло-серой блузки.

Ее роскошное тело так и притягивало взгляд. Она тяжело дышала, погружаясь в состояние той откровенной расслабленности и опустошенности, которое приходит на смену долгому сексуальному возбуждению. Рот и глаза ребенка на лице женщины, влажные и блестящие губы. Она не спешила возвращаться из волшебной страны эроса. Парень выглядел старше, ему можно было дать лет двадцать. Крупный, массивный корпус, сплошные мускулы под волосатой кожей и квадратная челюсть да взбешенные сузившиеся глазки.

Предоставленный самому себе, я удалился бы оттуда на цыпочках. Но этот сопливый рыцарь не дал мне такой возможности.

– Почему ты не постучался, паршивый ублюдок? – проговорил он замогильным голосом.

– Не думал, что это спальня, приятель.

Он вскочил на ноги. Габариты его фигуры впечатляли.

– Вы оскорбили даму!

Дама сидела теперь прямо, застегивая блузку.

– А ну вмажь ему, Лью! – распорядилась она. Взять его, Пират? И он кинулся на меня, послушный, как любая собака. Я тоже высок. Это только кажется, что во мне восемьдесят неуклюжих разболтанных килограммов, костей и мяса. Тот, кто повнимательней присмотрится к запястьям, может получить более точное представление о моей физической форме.

В действительности, когда мой вес достигает девяноста шести, я начинаю волноваться и сбавляю его до девяноста двух. Что до неловкости и внешней замедленности моих реакций, то мне ни разу в жизни не пришлось прибегнуть к помощи мухобойки. Мою боевую стойку легко спутать с позой слегка напуганного человека, готового немедленно извиниться. Предпочитаю самонадеянных противников.

Лью, верный пес, хотел покончить со мной разом. Он работал обеими руками, пыхтя и набычившись, с хорошим замахом: левой – правой, левой – правой. Кулаки у него были каменные и вполне могли причинить боль. Они были способны травмировать мои плечи, предплечья, локти, а один раз, отскочив от плеча, даже верхнюю часть головы. Уловив ритм, я контратаковал и прямым справа раскрыл ему рот. Его руки перестали взбивать пену и легли в дрейф. Коротким крюком слева я захлопнул его пасть. Руки он уже опустил. Тогда я послал свою правую руку в прежнее место, так что он рухнул все-таки с открытым ртом. Глаза его закатились.

– Что тут происходит? – закричал с порога Брелль. – Что тут, черт возьми, происходит?

Для миндальничания и обходительного светского разговора я был слишком зол.

– Я вошел посмотреть на картину. Думал, что здесь пусто. Этот мясистый Ромео уже включил и разогрел свою девицу. Им не пришлось по вкусу мое вторжение, и она велела врезать мне. Но у него ничего не вышло.

– Анджи! Неужели это правда?

Она посмотрела на Лью. Она посмотрела на меня. Она посмотрела на своего отца. Ее глаза сверкали.

– Какое тебе дело, кто кого тут трахает!

Она разревелась, проскочила мимо него и убежала. Ошеломленный, он чуть замешкался, а потом устремился за ней, зовя по имени. Хлопнула дверь. Он все еще кричал. Взревел мощный двигатель. Взвизгнули шины. Перескакивая с тональности на тональность, звук, с которым улетала прочь все быстрее мчавшаяся машина, замер вдали.

– Боже мой, – пробормотала Джерри Брелль. Взяв со столика вазу, она некоторое время задумчиво разглядывала Лью, а потом вывернула эту посудину вместе с цветами и всем, что там находилось, ему на голову.

Хингдоны и я были заняты тем, что старались не смотреть друг на друга.

Лью оторвал тело от пола и сел. Он был похож на толстого обиженного младенца и никак не мог сфокусировать свой взгляд. Джерри присела рядом с ним на корточки, взяла за мясистое плечо и легонько встряхнула.

– Дорогуша, вам лучше всего прямо сейчас унести отсюда ноги. Если я хоть чуть-чуть знаю Джорджа Брелля, то в эту минуту он заряжает свое ружье.

Глаза Лью наконец сфокусировались, стали осмысленными, округлились и расширились от страха. Не сказав ни слова и ни на кого не глядя, он вскочил и унесся прочь нетвердыми тяжелыми прыжками.

Джерри улыбнулась нам и сказала:

– Прошу прощения, – после чего отправилась искать Джорджа.

Когда мы вернулись в большую гостиную, миниатюрная Бесс Хингдон старалась держаться поближе к своему крупному и довольно церемонному, несмотря на молодость, мужу.

– Дорогой, нам лучше уехать.

– Просто уехать? – заколебался Хингдон.

Их окружал симпатичный ореол, этакий аромат удачного брака. Даже находясь в разных концах заполненной людьми комнаты, они все равно были вместе, все равно не забывали друг о друге.

– Пойду поищу Джерри, – сказала она и вышла.

Сэм Хингдон с любопытством оглядел меня и заметил:

– Этот Лью Дагг крутой парень. Просто танк, его тренируют профессионалы, так что через годик-другой...

– Учат его ударам вроде того, которым я уложил его?

– Вроде учат, – улыбнулся Хингдон.

– Ну, может, он просто не в форме. Следовало бы использовать лето для упорных занятий. Эта Анджи у Джорджа старшая?

– Младшая. Лишь она живет с родителями. Старшая – Гиджи. Выскочила замуж за студента медицинского колледжа в Новом Орлеане. А Томми служит в авиации. Это все дети Марты.

В гостиную быстро вошла Бесс, сжимая в руке свою сумочку.

– Все в порядке, милый. Можем ехать. Спокойной ночи, мистер Макги. Надеюсь, еще увидимся.

Я отправился на террасу и смешал себе некрепкий коктейль. Сюда доносились голоса кричавших друг на друга Джерри и Джорджа. Мотив этой песни был ясен, но я не мог разобрать слов. В общем, гнев и взаимные обвинения. Хорошенькая служанка в форменном платьице и с волосами, заплетенными в черные косички, проскользнула на террасу, собрала стаканы и остатки закусок, одарила меня застенчивым взглядом и удалилась неслышной кошачьей походкой.

Наконец появился Джордж. Выглядел он кисло. Покосившись на меня, что-то буркнул, плеснул бурбона на кубик льда и опрокинул получившуюся смесь в рот прежде, чем лед смог возыметь хоть какое-то действие на спиртное. Потом Брелль со стуком поставил стакан на стол.

– Трев, у Джерри разболелась голова. Она просит извинить ее. Боже, ну и вечерок!

– Лучше передай ей мои извинения. Я ведь даже не дал себе труда задуматься, что это может быть твоя дочь, и выражался очень грубо. Я был слишком зол. Что касается того мальчика, которого я отшлепал, то он просто не оставил мне выбора.

Джордж посмотрел на меня с нескрываемым отчаянием:

– Макги, признайся честно, что они там делали?

– Я не сказал бы, что они занимались чем-то ужасным. Он расстегнул на ней блузку и лифчик, но шорты оставались на месте.

– Ведь она только осенью поступила в колледж. Проклятый пацан! Пошли отсюда, Трев.

Мы вышли и сели в «линкольн». Он нажал на газ, и машина понеслась по шоссе. У дома, столь же вычурного, как его собственный, Джордж слегка притормозил, и я успел заметить спортивный «триумф». Мотор снова взвыл.

– Джерри так и сказала, что девочка отправится сюда. Здесь живет ее ближайшая подружка.

Он не проронил больше ни слова, пока мы не выехали на 77-е шоссе и не помчались на юг.

– Ты впервые у меня в гостях, и сразу такая история.

– Тебе хуже, чем мне.

– Ну как, спрашивается, мне уследить за ней? Этим должна заниматься Джерри, а ей на это плевать. Говорит, не может с ней справиться, Анджи не желает ее слушать. А я, черт возьми, занятой человек. Надо бы отправить девочку куда-нибудь, но куда? Куда, куда я могу пристроить ее в августе? Никаких тебе родственников, никого. Ты слышал, что она мне заявила?

Тут он смазал по баранке ребром ладони:

– Как ты считаешь, Макги, этот пацан действительно трахает мою дочь?

– Я считаю, что ты слишком быстро ведешь машину. И не думаю, что она делает то, что ты сказал. Пока.

– Извини. А почему ты думаешь, что он не...

– Потому, что если бы он с ней это делал, то делал бы где-нибудь, где их не потревожили бы. Но, судя по ней, Джордж, до этого один шаг.

Он сбавил скорость.

– Знаешь, это звучит правдоподобно. Очень похоже, что так и есть. Наверно, он пытается ее уломать. Крутится возле нее уже месяц. Трев, это вторая услуга, которую ты мне оказал вечером.

– Кстати, она не слишком увлечена этим малым.

– Откуда ты знаешь?

– Когда она убежала, он еще не очухался. Я мог ведь его убить, а она даже не взглянула в его сторону.

– Точно! Прямо бальзам на раны! А у тебя, похоже, недурной удар, Макги.

– Этого парня очень легко отколотить. А ты опять гонишь.

Мы въехали в Браунсвилль. Джордж сворачивал то направо, то налево, словно запутывая следы, и наконец припарковал машину на маленькой стоянке в конце тихой улочки.

Сквозь душную ночь мы прошли полквартала и оказались у обшарпанного входа в небольшой частный клуб. Внутри вкусно пахло жареным мясом, бар был уютный, а в игорном зале под низкими зелеными абажурами обосновалась группа весьма серьезных игроков в покер.

Мы остановились у стойки, и Джордж скомандовал:

– Ключ моему дорогому другу, Кларенс.

Бармен открыл шкафчик, достал медный ключ и положил передо мной.

– Кларенс, это мистер Тревис Макги. Трев, этот ключ твой до скончания века. Пожизненное членство стоит один доллар, так что вручи Кларенсу нужную сумму.

Я вручил.

– Наличные на стол – и все здесь твое. Никаких чаевых, взносов и обязательных собраний.

Мы взяли наши стаканы, и я последовал за Джорджем к столику в углу зала.

– Прямо здесь потом можем и поесть, – сказал он и нахмурился. – Ума не приложу, что мне делать с этой девчонкой.

– Разве Гиджи и Томми плохо справляются со своими проблемами?

Это поразило его.

– Нет. У них все прекрасно.

– Так и за Анджи не волнуйся. Она с виду крепкая девочка. Надеюсь, глаза меня не обманывают, и она действительно здорова. А что касается всего прочего... Если бы ты знал, что вытворяли в этом возрасте Гиджи и Томми, ты бы давно уже поседел.

– Ей-богу, Макги, был бы ты на двадцать лет постарше, я бы нанял тебя присматривать за ней до конца лета.

– Даже тогда на твоем месте я не рискнул бы доверить мне дочь.

– Ладно. В любом случае, за чем бы ты ни приехал ко мне, считай, что это у тебя в кармане. Я уже слишком многим тебе обязан.

– Мне нужна информация.

– Она твоя.

– Сколько Дэвид Бэрри наворовал за океаном? Как ему удалось и каким образом он переправил добычу в Штаты?

Его словно обухом по голове хватили – настолько неожиданным был мой вопрос. Лицо Брелля стало бледно-желтым, глаза забегали, будто искали какое-нибудь укрытие. Трижды Джордж открывал рот, собираясь заговорить, и трижды снова закрывал его. Наконец произнес с расстановкой:

– Вы из налоговой инспекции?

– Нет.

– Чем вы занимаетесь?

– Так, перебиваюсь разными способами. Это тебе должно быть понятно.

– Да, я когда-то знавал сержанта Дэвида Бэрри.

– Это все, что ты хочешь мне сообщить?

– Это все, что я могу сообщить.

– Чего ты боишься, Джордж?

– Боюсь?

– Тебе нечего страшиться Бэрри. Он уже два года как умер.

Моему собеседнику полегчало, но еще не совсем.

– Умер? Я не знал. Он скончался на свободе?

– Нет, в тюрьме.

– Не открою никакой тайны, если скажу, что меня по его делу допрашивали. Я до сих пор под подозрением. Меня вызывали туда, где он сидел. Я заявил, что служил с ним два года, что он был отличным специалистом и вечным молчуном. Добавил еще, что много раз видел, как он выходил из себя, но что на моей памяти никому не причинил ни малейшего вреда. Хотя и попивал. Но, видишь ли ты, как получилось. Какой-то толстозадый лейтенант с новенькими лычками, который и Штатов-то никогда не покидал, вздумал придраться к Бэрри: тот, дескать, не так отдал ему честь. И стал муштровать Дэви прямо на улице. Дэви минут пять терпел, а потом просто врезал этому идиоту. Но не смог, вовремя остановиться: все поднимал лейтенантика и бил, поднимал и бил... А потом сделал ноги... Если бы он ударил только раз или хотя бы не сбежал... Впрочем, думаю, тебе все это прекрасно известно.

– Тогда зачем же ты мне об этом рассказываешь? Я хочу знать только одно: что, в каком количестве и каким образом он ввез в Штаты?

– Приятель, я не в курсе. Совершенно!

– Потому что ты занимался тем же самым и привез это домой так же, как Дэвид?

– Поверь, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Опасаешься, что я веду официальное следствие, да?

– Разные люди в течение долгого времени задавали мне множество вопросов, Макги, и все получили одинаковый ответ. Вот и ты попробовал. Скажу прямо, это была неплохая попытка. А теперь давай есть.

Самообладание быстро возвращалось к нему.

Мы покинули это укромное заведение в полночь. Он держался немножко нахально и вместе с тем настороженно, но, впрочем, был вполне дружелюбен. Когда он отпер замок и распахнул дверцу «линкольна», я рубанул его ребром ладони ниже уха, подхватил обмякшее тело и запихнул в машину. И почувствовал неожиданное отвращение к себе. В моих руках оказался нелепый петушок, гроша ломаного не стоящий, хотя и звавшийся мужчиной. Никчемный и заносчивый, он бежал изо всех сил только для того, чтобы оставаться на одном месте, но при этом все же носил звание живого существа, а я силой вторгся в его мир. Птица, лошадь, собака, мужчина, девочка или кошка – принося им вред, ты унижаешь себя, ведь то же самое можно проделать и с тобой. Все заботы этого человечка были сейчас, словно в шкатулку, заперты в бессильно свесившейся голове, а его организм спешно приноравливался к внезапной встряске, продолжая поддерживать жизнь. Когда-то он сосал грудь, выполнял домашние задания, мечтал стать рыцарем, писал знакомой девушке стихи. В один не слишком прекрасный день его похоронят и получат за него страховку. А в промежутке между этими событиями некий чужак вдруг растоптал все его человеческое достоинство и вертит им, как бессловесной куклой.

На обратном пути все прошло спокойно, только раз он попробовал пошевелиться, но я нащупал на шее нужное место и утихомирил его. Удостоверившись, что за мной не наблюдают, я доставил Джорджа в мое зыбкое гнездышко, опустил шторы и приготовился вести дознание.

Я раздел и связал его, заткнул ему рот и засунул этот куль, недавно бывший мыслящим существом, в корыто, заменявшее в мотеле ванну. Брелль и вправду носил парик. Я сорвал его и швырнул на сливной бачок. Там он свернулся, словно маленький послушный звереныш.

Голый человек, не способный двигаться и разговаривать, не знающий, ночь сейчас или день, не понимающий, как и где он очутился, обычно быстро раскалывается.

Холодная вода привела Джорджа в чувство. Я не уменьшил струю, пока не убедился, что он в полном сознании. Тогда я присел на стул возле душа и закрутил кран. Брелль весь дрожал и глядел на меня крайне недоброжелательно.

– Как ты полагаешь, Джордж, разрешило бы мне так действовать хоть одно государственное ведомство? У меня есть несколько способов навсегда избавиться от тебя. И все совершенно безопасные. Ты долго спал, Джордж, и тебя, конечно, уже разыскивают. Но вовсе не там, где надо. Похищение людей преследуется законом. Так что, Джордж, нам придется договориться, или я не смогу тебя отпустить.

В его глазах нарастала паника, но он уверял себя, что никогда не сдастся.

– Я ищу один сверток, принадлежавший Бэрри, и мне нужна твоя помощь. Когда будешь готов говорить, кивни головой. Иначе я сварю тебя, как цыпленка.

Я привстал и включил горячую воду. В хороших мотелях ее нагревают градусов до восьмидесяти, так что из крана быстро начинает хлестать практически кипяток. Джорджу хватило облака пара и капельки горячей воды. Он выгнулся на дне ванны и заорал в полотенце, которое превратило его крик в тихое бульканье. Обезумевшие глаза Брелля вылезли из орбит, и он забыл кивнуть. Я повторил процедуру еще раз и, когда пар рассеялся, увидел, что Джордж энергично трясет головой. Для верности я снова приоткрыл кран, он мило подпрыгнул и закивал с такой силой, что затылок заколотился о стену.

Я снова привстал и выдернул свой самодельный кляп. Он застонал:

– Боже мой, ты меня ошпарил. Что ты со мной делаешь? Ради Бога, Макги, чего ты хочешь?

Я протянул руку и взялся за горячий кран.

– Нет! – заорал Джордж.

– Потише, дружище. Ты становишься послушным и розовым. Теперь давай поговорим. Расскажи мне поподробнее, как вы работали с Дэвидом Бэрри. А если что-нибудь покажется мне не совсем правдоподобным, я немножко подогрею тебя. Просто на всякий случай.

С небольшой моей помощью он справился с поставленной задачей весьма неплохо. Они с Бэрри с самого начала орудовали вместе. Сначала занимались ценными бумагами: покупали в Китае, отправляли одному другу в Штаты, а тот представлял их к оплате и посылал обратно. Когда это дело прикрыли, в ход пошло золото. Они действовали сообща, но выручку хранили порознь.

Приятели не слишком доверяли друг другу. Но доходы Бэрри всегда были выше: он не тратил на себя ни одной лишней рупии и все деньги снова вкладывал в золото. Именно Бэрри отыскал в Калькутте ювелира, который начал изготовлять для него точные копии деталей самолета из чистого золота. Бэрри слегка их зачищал, красил под алюминий и привинчивал на место. Потом парень в Канмине снова переплавлял их в стандартные слитки. Это было уже после того, как ужесточились досмотры. Когда наконец пришел их черед возвращаться на родину, у Брелля в кармане было более шестидесяти тысяч долларов, а у Дэвида Бэрри, по его собственным словам, раза в три больше. Они взяли отпуск и махнули на Цейлон. Эта идея принадлежала Бэрри. Он хорошенько обмозговал ситуацию и разузнал все, что только можно, о драгоценных камнях. Бреллю тоже не хотелось проносить через американскую таможню пачки наличных, так что он последовал за Бэрри. Без малого десять дней они с утра до вечера скупали у цейлонских торговцев лучшие драгоценные камни. Темно-синие и лучистые сапфиры, темные бирманские и лучистые рубины. Некоторые не пролезали в горлышко армейской фляжки, тогда они расклепали свои фляги, вложили драгоценности внутрь и вновь заделали швы. Потом налили во фляги немного расплавленного воска, чтобы камешки не гремели. Когда воск застыл, наполнили фляжки водой, пристегнули их к поясам и вернулись домой богатые и нервные.

– По-моему, Дэйва ни в чем таком не подозревали. Он всегда держал рот на замке. А вот после рюмки-другой мог и сболтнуть лишнего. Ну, и попал под подозрение. Когда вернулся домой, сразу спрятал камешки и не решался к ним даже притронуться. Я тогда был освобожден условно, до вызова в суд. Когда Бэрри дали пожизненное, сумел увидеться с ним с глазу на глаз и попытался договориться. Он сообщает мне, где спрятана его доля, я беру себе из нее разумное вознаграждение и обязуюсь проследить, чтобы о его семье позаботились. Но ничего не вышло, он мне не доверял. Отказался признать, что кто-то может быть одновременно и ловким и порядочным. Нет, он собирался раньше или позже выбраться из тюрьмы и распорядиться своим богатством без помех, мечтал озолотить жену и дочек.

К своей доле я не прикасался три года. Потом мне понадобились деньги. Продавался участок, который грех было упустить. Но я не хотел рисковать, продавая камни в этой стране. Мы с Мартой взяли отпуск и отправились в Мексику, там я нашел нужных людей. Это была жуткая морока, но, по крайней мере, я себя чувствовал в безопасности. Выручил я тогда чуть больше сорока тысяч, ввез их обратно и стал понемногу запускать в дело. Я был очень осторожен, но меня все равно вычислили, умудрились сложить все мои затраты, хотели пришить дело о мошенничестве, кричали, что я занимаюсь сокрытием доходов. Мне пришлось выложить сто тысяч, чтобы избежать наказания за те паршивые сорок. Я не мог тебе об этом рассказывать, не имел права рисковать. По делам об уклонении от уплаты налогов не существует срока давности, и они все еще могут меня судить за те деньги. Взяли меня на карандаш, трясут каждый год, и конца этому не видно. А теперь, ради Бога, выпусти меня отсюда.

Когда я развязал его, пришлось помочь ему подняться и почти отнести в спальню. Присев на край кровати, он уткнулся лысой головой в голые волосатые колени и расплакался.

– Мне плохо, – проговорил он. – Макги, мне правда плохо.

Он весь съежился, зубы застучали, губы посинели. Я кинул ему его вещи, и он быстро оделся.

– Где мы?

– Примерно в трех километрах от твоего дома. Мы покинули клуб в Браунсвилле три с половиной часа назад. Никто тебя не ищет.

Он посмотрел на меня:

– Знаешь, как ты выглядишь? Ты выглядишь так, словно был бы рад убить меня.

– Мне не хочется обсуждать этот вопрос, Джордж.

– Я ведь не мог оказать тебе никакого сопротивления.

– И никто бы не смог.

Он ощупал свою лысую голову.

– Где он?

– В ванной.

Неверной походкой Джордж поплелся туда и через несколько секунд вернулся уже в парике, но теперь измученное лицо явно контрастировало с искусственными волосами. Он снова присел на край кровати. Мы были вдвоем, палач и жертва. Обычно предполагается, что такая ситуация порождает лишь ненависть и вражду. Но очень часто все получается по-другому. То, что произошло, оказалось слишком сильной эмоциональной встряской для нас обоих. Жестокость воспринималась теперь как некая внешняя сила, вроде пронесшегося урагана. Но вот она исчезла, а мы остались, разделив общий жизненный опыт. Джорджа заботило, понимаю ли я, какое сокровище он мне передал. А я старался убедить его, что мог противопоставить его стойкости лишь грубое физическое воздействие.

– Ты друг Колловелла?

– Нет.

– Я написал этому толстому ублюдку такое теплое письмо, а в ответ получил отлуп.

– Через него я вышел на тебя.

Он, казалось, меня не слышал.

– Колловелл вечно трясся, когда чуял запах жареного. Как он проверял тот самолет! Все рыскал вокруг, а прямо над его жирным загривком торчали кронштейны из чистого золота. Я попробовал шутить на этот счет с Дэйвом, но он не видел тут ничего смешного. Он всегда был убийственно серьезен. Бог мой, он даже домой деньги посылал, хотя знал, что может пустить их в оборот и снова удвоить. А я слишком много растранжирил. В Калькутте у меня был личный гараж с собственной машиной. Дома меня тоже ждали жена и двое ребятишек. Но разница между мной и Дэйвом состояла в том, что он, по-моему, собирался жить вечно.

Джордж вздрогнул всем телом.

– Трев, ты не мог бы отвезти меня домой? Я себя чувствую ужасно.

Я доставил его домой в «линкольне». Машина, которую я взял днем напрокат, стояла у резиденции Бреллей, «триумф» тоже был уже на месте, в нише на три автомобиля возле маленького вагончика техобслуживания.

Я вкатил «линкольн» на пустое место. В глубине дома горел свет. Мы с Джорджем зашли в большую кухню. В центре, словно остров, высился каменный разделочный стол, на резной полке выстроились медные кастрюли.

В розовом стеганом халате с широкими белыми отворотами появилась, щурясь от света, Джерри Брелль. Ее светлые волосы были в беспорядке.

– Дорогая, мне нехорошо, – простонал Джордж.

– Его лихорадит, – добавил я.

Джерри подхватила мужа под руку. В дверях она обернулась и сказала:

– Трев, дождитесь меня.

Я обследовал холодильники и во втором обнаружил ледяной «тюборг». Привалившись к острову, я принялся за пиво. Меня преследовало какое-то странное ощущение. Жизнь удивительно напоминала строительные леса, доски которых опасно прогибались, и нога порой соскальзывала в пустоту. Если ходить так слишком долго, можно наконец наткнуться на прогнивший участок и сорваться в бездну. А там, похоже, – черным-черно.

Через пятнадцать минут Джерри вернулась в кухню, посмотрела, что я пью, и достала себе того же. Ее волосы были причесаны, глаза уже привыкли к свету.

Опершись на одну из стальных моек и глядя на меня, она глотнула из бутылки и сказала:

– Он отключился. Одеяло с подогревом и таблетка снотворного.

– Думаю, он просто расстроен.

– Славное у вас получилось знакомство с семейством Бреллей, не так ли?

– Почему вы попросили меня остаться?

– Не будьте таким нетерпеливым. Доберемся и до этого.

– Четыре утра. Не лучшее время для долгих разговоров.

– У вас что, были для него плохие новости?

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Джордж балансирует на краю пропасти, и удерживаться ему все труднее. Я предлагала начать жить более скромно, но он и слышать об этом не желает. Любой пустяк может оказаться последней каплей, и тогда все рухнет.

– А вдруг я именно этого и добиваюсь?

Она совсем приуныла.

– Значит, я сильно в вас ошиблась. А Джордж рассказывал вам что-нибудь обо мне?

– Нет. Но теперь мы, кажется, добрались наконец до того, ради чего вы просили меня остаться.

– На что вы намекаете?

– Надеюсь, когда девочка вернулась, у вас состоялась с ней долгая интересная беседа.

– Но я ведь должна была поговорить с ней, не так ли? Не как мачеха с падчерицей, разумеется. Как женщина с женщиной. Считайте, что заключено вооруженное перемирие.

– Когда она в очередной раз выкинет такой же фортель, Джерри, загадочка может оказаться Джорджу не по зубам.

– По-моему, я сумела объяснить ей, что если она любит своего отца, то делать весьма непрозрачные намеки на мою неверность – не лучший способ продемонстрировать дочерние чувства. Мир чертовски сложная штука, мистер Макги. Девочка решила вываляться в грязи, потому что верила мне, а я надувала ее отца.

– А она это точно знает?

Джерри нервно рассмеялась.

– Очевидцы обычно уверены, что им все известно. Это случилось в июне. Дети – такие идеалисты! Ну как я могла ей объяснить, что на самом деле все это ерунда, что мы встретились со старым другом и просто вспомнили былое... Этакий внезапный сентиментальный порыв... Обычно я не занимаюсь такими вещами. Но тогда... Тогда я услышала звук открывающейся двери, повернула голову и увидела ее, бледную как смерть... Потом она захлопнула дверь и убежала. С тех пор я мучаюсь и кляну себя. Ведь мы только-только начали привязываться друг к другу! А теперь она считает меня чудовищем. Сегодня, терзая себя, она пыталась сделать больно мне. Я очень надеюсь, что Джордж забыл ее слова. Его суждения в последнее время и так достаточно сумбурны.

– Он вообще не вспоминал об этой реплике.

– Ну и слава Богу. Неужели эта история с Анджи так выбила его из колеи?

– Думаю – да.

Она склонила головку, изучающе разглядывая меня.

– Трев, вы кажетесь таким спокойным и уверенным в себе. Возможно, наши проблемы представляются вам смешными. Но, похоже, вы достаточно хорошо знаете людей, чтобы посоветовать мне, как быть с Анджи.

– Я не настолько самонадеян.

– Хоть бы знать, как к ней подступиться. Она замкнулась в себе и смотрит на меня с ненавистью. Я никогда не смогу ей ничего объяснить.

– А вы, Джерри, хороший человек? Я имею в виду, если все хорошее в вас положить на одну чашу, перевесит ли она?

Мой вопрос ее озадачил.

– Даже не знаю. Никогда не оценивала себя с этой точки зрения. Наверное, слишком люблю шикарную жизнь. Потому-то и вышла за Джорджа. Кроме того, я тщеславна. Мне нравится, когда мужчины восхищаются мною. Ну, еще могу вдруг некстати вспылить. Но я очень стараюсь... Стараюсь жить, опираясь на то хорошее, что во мне есть. Пытаюсь стать лучше. Трев, я ведь родом ниоткуда, из грязной дыры, где всегда было слишком мало комнат и слишком много детей. Жертвы песчаной бури, наводнения, пожара – это все о нас. Потом я выросла и обнаружила, что если надеть узкую юбку и красные туфли, то можно насладиться всеми теми удовольствиями, о которых я так мечтала. Но я была уже достаточно умной, чтобы понять: дешевые девочки получают дешевые удовольствия. Этот дом, этот образ жизни – удовольствие весьма дорогое, однако и оно – результат решения все той же задачи. Может, я и не плохая, но стрелка этих чертовых весов будет слишком долго колебаться, прежде чем склонится в мою сторону.

– Тогда расскажите девочке все. История с Лью доказала, что ей уже не пять лет. Говорите с ней как с равной. Пусть она знает, какая вы на самом деле. Жизнеописание Джерри Брелль вплоть до вашего маленького сентиментального приключения. И не скрывайте от Анджи своих чувств. А главное – не разрешайте Джорджу отсылать ее. Пусть остается здесь, пока не разберется во всем.

– Она будет презирать меня.

– Она уже вас презирает.

Джерри на миг замерла.

– Сегодня, пожалуй, мне уже не стоит ложиться. Надо побродить, обдумать все, что вы сказали. – Она поставила пустую бутылку на стол и добавила: – У меня такое чувство, что я вас больше не увижу.

Нет, мне придется еще раз встретиться с Джорджем.

Глава 9

Ночь за окнами моего номера уже превратилась в предрассветный полумрак, и в этот-то неурочный час я позвонил Чук. Она пришла в бешенство, но потом сменила гнев на милость и доложила, что Кэтти лежит в госпитале, безразличная ко всему, и дает на все вопросы тихие краткие ответы. Еще Чук навестила Лоис Аткинсон, и та ей очень понравилась. Норовистая, с дикими глазами, но славная. Они поговорили о танцах. Лоис в детстве училась в балетной школе, но потом слишком вымахала. А когда я собираюсь вернуться? Возможно, этим вечером, в пятницу. Во Флориде солнце уже встало, а до меня еще не добралось. Она пытается найти Кэтти временную замену. Новенькая очень старается, но совсем не умеет дышать, и ее сопение слышно за десять метров.

Я проспал до десяти. Проснулся, заказал авиабилет на вторую половину дня и позвонил со своими вопросами в Нью-Йорк одному старому другу, пронырливому и хитрому любителю бильярда. От случая к случаю он занимался всем на свете – от поддельных картин Брака до профсоюзных долгов, от заметок в бульварных газетенках до политических убийств. Я сказал, что еще свяжусь с ним.

Потом я выписался из мотеля, наскоро позавтракал и отправился к Джорджу Бреллю. Хорошенькая служанка, та самая, которую я видел ночью, заставила меня ждать у дверей, пока ходила докладывать о моем приходе. Наконец она вернулась и провела меня к Бреллю. Он сидел, откинувшись на подушки, в гигантской круглой кровати, задрапированной розовым покрывалом, читал газету и пил кофе. В этой большой, роскошной, откровенно женской спальне Джордж казался ссохшимся и неуместным, словно дохлый червяк в праздничном пироге.

Отбросив газету, он резко проговорил:

– Закрой дверь, Макги, пододвинь кресло и сядь. Самолюбие быстро возводит заново рухнувшие было стены и по мере надобности перекраивает прошлое.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Ты очень умен, парень. Я напился, был жутко расстроен из-за Анджи, да и устал после трудного дня.

– Я обманул тебя, Джордж.

– Я чертовски много болтал и даже не могу толком вспомнить, что вчера плел. И вообще, я подцепил грипп.

– Да еще я был довольно груб с тобой, Джордж.

– Я хочу знать, Макги, как наши дела.

– То есть?

– Мой мальчик, я тебя предупреждаю: не пытайся играть против меня. Это станет самой большой ошибкой в твоей жизни. Я не собираюсь откупаться от тебя, если это то, чего ты добиваешься. Я тоже могу быть жестоким. Дьявольски жестоким.

– Ты и вправду решил действовать именно так?

– Пока я обдумываю все варианты.

– По-моему, если бы ребята из налоговой инспекции знали, где искать и какие исторические факты твоей биографии раскрывать, они бы вернулись к тебе не с пустыми руками, Джордж.

Он сглотнул, на ощупь вытащил из пачки сигарету и сказал:

– Тебе не удастся запугать меня.

– Мне кажется, нам стоит все забыть и простить друг друга, Джордж.

Он приподнялся и посмотрел мне в глаза:

– Ты ведь здесь не для того, чтобы подставить меня?

– По правде говоря, я не считаю тебя настолько богатым, чтобы возиться с тобой. Даже если бы такие дела были по моей части.

– Я состоятельный человек, – обиделся он.

– Джордж, ты живешь не по средствам, и я буду очень удивлен, если через пару лет у тебя останется хоть что-то. Мне нужна только информация, но я должен быть уверен, что ты не блефуешь. Я пришел затем, чтобы узнать, что Дэйв привез в Штаты. Насколько мне известно, наследники обнаружили то, что осталось от скряги. А осталось от него немного, после восемнадцати лет пребывания в тропическом климате.

– Значит, кто-то опередил тебя?

– Но он не мог уйти далеко, Джордж.

Он выдавил слабую улыбку.

– И что же тебе надо от меня?

– Я уже попытался объяснить тебе это.

Он сел.

– Когда бы ты ни приехал в долину, Трев, мой дом в твоем распоряжении. Ты хочешь попытать счастья в другом месте, а у меня дела здесь. Даже не было времени заняться кладом Дэйва. Через десяток лет этот городок будет самым...

– Верно, Джордж...

Он окликнул меня, когда я выходил в холл. Я вернулся. Джордж облизнул губы.

– Если у тебя возникнут здесь какие-нибудь сложности, неприятности и...

– Лучше пожелай мне ни пуха ни пера.

Джордж выполнил мою просьбу, я послал его к черту, и он откинулся на подушки. Двигаясь через застекленную террасу к выходу, я случайно бросил взгляд во двор. Анджи и Джерри стояли на дальнем краю бассейна. Пользуясь тем, что было еще не слишком жарко, они загорали и что-то бурно обсуждали. На Анджи был строгий закрытый купальник, а мачеха надела бикини. Издали они казались ровесницами. Тот, кто знал, как волнующе выглядела Джерри в платье, почувствовал бы сейчас легкое разочарование. У нее была небольшая высокая грудь, но слишком длинное туловище. Гибкий торс плавно переходил в полные бедра и короткие крепкие ноги. Пока я разглядывал их, Анджела резко повернулась и побежала. Джерри догнала ее, поймала за руку и остановила. Анджела стояла, нахохлившись, пока мачеха ей что-то втолковывала. Затем девушка разрешила отвести себя к шезлонгу и вытянулась на нем, подставив лицо солнцу. Женщина придвинула белый металлический стул, села и, склонившись над падчерицей, все продолжала говорить. Может, это была только игра света и тени, но мне почудилось, что я заметил мокрую дорожку от слезы на щеке Анджи.

Эта семья была похожа на эквилибриста, балансирующего на крохотной дощечке, укрепленной на верхнем конце длинного шеста, раскачивающегося посреди толпы, которая вздыхает «а-а-ах», трепеща в ожидании неминуемой катастрофы. Тщеславный глуповатый мужчина, его беспечная молодая жена и несчастная девочка, с трудом сохраняющая равновесие на тонкой, натянутой, как струна, проволоке. Если они разорятся, их дом пойдет с молотка, а «линкольн» купит мексиканский дантист. Кто из них уцелеет? Вероятно, Джордж, ему-то падать не с такой головокружительной высоты, как остальным.

На длинном, мягко идущем под уклон юго-восточном участке скоростного шоссе Хьюстон – Майами, высоко над седым притихшим заливом, я вспомнил о суровом несгибаемом Давиде Бэрри и представил, как он волновался ночью, опасаясь, что кто-нибудь из домашних проснется и увидит его, оттаскивающего огромные каменные глыбы и зарывающего сокровища у основания массивного столба. Бэрри верил в свою звезду, давал себе клятву выжить и вернуться домой, понимая, что его жене не под силу такая сложная операция, как превращение голубых кристалликов углерода в деньги. И еще он знал, что никому не может довериться. И все же Джуниор Аллен сумел подобраться к нему, поскольку обладал врожденным нюхом на роковые тайны и способностью подглядывать, подслушивать, вмешиваться в чужие дела...

Возможно, Дэвид Бэрри в отчаянии решил заключить с Джуниором Алленом сделку. Но то ли старый летчик просчитался, то ли смерть пришла к нему слишком рано, однако Джуниору Аллену уже было известно, где искать. Потом он долго жил в доме Бэрри, все хорошенько обдумал, облазил окрестности и наконец нашел.

Ком воска, похожий на огромный толстый блин. Дожди, жара и соляные испарения разъели контейнер. И еще там наверняка были жуки, давно пристрастившиеся к этому воску. Сверкая на фоне бледных корневищ и грязи, они растерянно таращились на коленопреклоненного Аллена, удивленно слушали его прерывистое дыхание и гулкие удары сердца, которое бешено колотилось, когда он извлекал их вместе с остатками фляжки из земли.

Эти жуки по-прежнему будут есть воск, пожирать старую парусину. Но однажды произойдет мутация, и на свет появится новое поколение насекомых, переваривающих бетон, разлагающих на молекулы сталь, жадно пьющих кислотные лужи, жирующих на пластмассе, смакующих стекло. Тогда города падут, и человек будет отброшен обратно в океан, из которого в незапамятные времена вышел на сушу.

Когда я свернул с Бахья-Мар и обнаружил, что нахожусь уже недалеко от «Дутого флэша», то заметил свет больших желтоватых фар «Мисс Агнесс», прорезавший сумерки. Этот свет был удивительно приятен. Добро пожаловать, путешественник! Я посигналил, желая избавить Лоис от лишних волнений, перешагнул через цепь и двинулся внутрь. Но Лоис все же немного испугалась, когда я распахнул дверь в салон.

Она попятилась и улыбнулась.

– Привет, или добро пожаловать домой. Что-то в этом духе, Трев.

За три дня с ней произошла разительная перемена. Темно-голубые брюки со смешными маленькими желтыми тюльпанчиками. Нежная бежевая блузка с рукавами ниже локтя. Волосы стали короче, а лицо, шея и руки покрылись золотистым загаром.

– Настоящая туристка! – сказал я.

– Я подумала, что в этом буду выглядеть не такой костлявой.

– Чертовка.

– Ты так считаешь? По-моему, мне идет.

Меня провели по всей яхте, пришлось признать, что я в восхищении. Стены коридора вымыты и вновь покрашены в более симпатичный цвет. В ванной новые шторки. Палубу она решила показать днем, чтобы я смог оценить ее труды по достоинству.

Я отнес чемодан в каюту, вернулся в салон и объявил, что она оказалась полезным гостем. Мы стояли и улыбались друг другу, затем она вдруг прижалась ко мне, всхлипнула и отошла, шмыгая носом.

– В чем дело?

– Ничего...

– Успокойся, Лоис. Что случилось?

Она резко обернулась:

– А разве что-нибудь должно случится? Может, я рада, что ты вернулся. Сама не знаю...

Она заново учится использовать все эти женские штучки: хитрит, пытается провести меня и увиливает от ответа. Что ж, это – награда за труды. Она выздоравливает, и я этому страшно рад. Мне совсем не хотелось тут же лишать ее в таких муках обретенного покоя. Просто она изменилась слишком неожиданно...

– Я приготовлю тебе выпить, – сказала она. – Я продала дом.

– Деньги получила?

– Скоро...

– Прости, но...

– Ты о доме? Это самое обычное жилище. Я ведь пряталась в этой Богом забытой деревушке, потому что мне казалось, что я никому не смогу быть хорошей женой.

Она принесла стакан и протянула его мне.

– Ты, кажется, немножко поправилась, дорогая? – спросил я.

Она лучезарно улыбнулась.

– Сегодня днем – сорок восемь.

– Это твоя норма?

– О, одна восемнадцатая. – Она похлопала себя по бедрам. – После одной двадцатой все идет сюда.

– Итак, если игра в прятки окончена, что ты собираешься делать?

Это был глупый вопрос, озадачивающий и прозаический. Но слово не воробей. Она вспомнила о долге. Она могла день за днем находить работу рукам, не поднимая головы. А я грубо разрушил такую хрупкую еще гармонию, воцарившуюся было в ее душе. Темные раскосые глаза Лоис сразу стали похожими на глазенки загнанного зверька, она прикусила губу и сжала кулачки.

– Не сейчас, – попытался я исправить положение, – когда-нибудь.

– Я не знаю. Как тебе Нью-Йорк, Трев?

– Там было жарко, Лоис.

– А Техас, Трев?

– Я бы не сказал, что весело, даже не соображу, как это назвать.

Она отмерила мне пол-улыбки.

– Мы идем куда-нибудь сегодня вечером?

– Нет, я сама приготовлю ужин, честное слово.

Я поглядел на часы:

– Мне нужно съездить в больницу. Засеки время, я вернусь минут через сорок. К этому времени ты должна принять душ и переодеться.

– Да, сэр. Ой, я должна тебе шесть долларов тридцать центов за телефонный разговор.

– Эти брюки очень сексуальны, миссис Аткинсон.

– Я звонила брату. И поболтала с Люсиль. Я ничего-ничего ей не сказала. Только сообщила, что болела, а сейчас чувствую себя лучше.

– Вы краснеете, миссис Аткинсон.

– Тогда не говори про эти штаны. Я купила их сегодня и подозреваю, что зря.

* * *

Кэтти лежала в шестиместной палате. Я пододвинул стул к кровати, поцеловал свою клиентку в лоб и сел рядом с ней. Надеюсь, она не заметила испуга на моем лице. Болезненно задумчивая симпатичная неуверенная мордашка исчезла. Передо мной был грозовой закат, спелый помидор, странно раздувшийся гриб. И единственная узенькая щелочка глаза. Левая рука – в бинтах.

– Привет, – проговорила она мертвым голосом, с трудом шевеля распухшими губами.

Я встал, задвинул занавески и снова сел, взяв ее за здоровую руку. Она так и осталась в моей – вялая, сухая и горячая.

– Джуниор Аллен? – тихо спросил я.

– Не стоит переживать за меня, мистер Макги.

– А я-то думал, что мы давно Кэтти и Трев. Почему он это сделал?

Невозможно уловить выражение того куска мяса, в которое превратилось ее лицо. Она наблюдала за мной из-под странной маски унижения и боли.

– Это не имеет к вам никакого отношения.

– Я хочу знать об этом. Ты мой друг.

Щелочка глаза надолго закрылась, и я подумал, что Кэтти уснула. Но вот она снова взглянула на меня:

– Он заглянул в «Багама рум». Тут-то все и завертелось. Он меня увидел. Может быть, случайно, а может быть, уже слышал, что я там выступаю. Ну вот. Я побежала одеваться и заторопилась за ним, когда увидела, что он уходит. Выскочила на улицу, заметила, что он пересекает стоянку, догнала и крикнула, что хочу с ним поговорить. Он заявил, что говорить нам не о чем. Почему? Мы можем обсудить финансовые вопросы, – прошептала я. Он заколебался, а потом зашагал к берегу. Я сказала, что если он даст мне немного денег, хотя бы тысячу долларов, я не стану больше создавать ему проблем. Он поинтересовался, что я имею в виду под проблемами. Тогда я напомнила, что он присвоил чужую вещь, ведь так? Он рассмеялся коротко и грубо и пояснил, что я плохо себе представляю, что значит иметь проблемы. И тут он прыгнул ко мне, схватил меня одной рукой за горло, а другой сильно ударил меня по лицу и раза два в живот. Я потеряла сознание, пока он молотил меня, а очнулась уже в больнице. Сейчас... Сейчас даже не очень больно.

– Кэтти, почему ты не обратилась в полицию?

– Я уже почти собралась это сделать.

– И?..

– Не потому, что я его боюсь. Но ведь тогда всплывет вся эта история. И я уж точно не верну себе ни гроша. И... это может смешать твои карты, Трев. Тебя же тоже потащат в полицию?

Ну что тут скажешь? Я поднес ее руку к губам и поцеловал разбитые пальцы.

– Ты молодец, Кэтти.

– Я почти умираю.

– Зато у меня неплохие новости. Никому не удастся выяснить, откуда взялись спрятанные твоим отцом сокровища и вернуть их прежнему владельцу.

– А что это было?

– Узнаешь все, когда отсюда выйдешь.

– Они не говорят, скоро ли меня отпустят. Но я все-таки встану на ноги! Даже в нищете, даже сбитая с ног, даже по шею в дерьме, я всегда держалась, как подобает настоящей леди! Так что, возможно, проваляюсь здесь не очень долго.

Когда я прощался с ней, она шепнула:

– Молодец, что навестил меня. Спасибо.

* * *

В тот вечер я долго разговаривал с Лоис, вкратце описав ей свои приключения. Затем отправился к себе. Засыпая, слышал, как она возится в душе.

Она плавно вошла в мой сон и оказалась в моей кровати, разбудив меня поцелуем. Как ни странно, я совсем не удивился, поскольку подсознательно ждал этого. Женщины – поразительные создания, такие утонченные, деликатные и чистые. На ней было нечто воздушное, державшееся на завязочках вокруг шеи, и оно с готовностью распахнулось, открыв моему затуманенному взору ее теплое и невероятно нежное тело. Она прерывисто дышала, одаривая меня сотней быстрых легких поцелуев. Ее ласки были мимолетными и трепетными, а тело пылало жаром и плавно скользило, словно изменяясь в этом захватывающе великолепном показе. Губы шептали «милый», а волосы были шелковисты и благоуханны. В темноте она походила на расположенную к вам кошку, упорно теребящую вас лапкой, мурлыкающую, трущуюся головой о вашу руку, настойчиво требующую внимания и ласки. Я хотел овладеть ею, лежа на спине, и осторожно готовил ее к этому, ожидая ответной реакции. Я ласкал ее тело, имитируя любовный танец, полный вопросов и ответов, требований и желаний, доводя его до кульминации, которую за неимением лучшего обозначения можно назвать пиком страсти.

Но вдруг что-то изменилось. Будто невидимая стена выросла между нами. Лоис пыталась разжечь в себе угасающее желание, но его вспышки стали все слабее и реже, и ее тело перестало чутко отзываться на мои прикосновения.

Наконец она шумно вздохнула и отстранилась, повернувшись ко мне спиной и сжавшись в комочек. Я дотронулся до нее. Она вся была словно натянутая струна.

– Лоис, милая.

– Не трогай меня!

– Милая, ты только...

– Гадкий, гадкий, гадкий! – сказала она дрожащим плачущим голосом, сильно растягивая гласные звуки.

Я попытался заставить ее выговориться. Она была в таком напряженном состоянии, которое обычно предшествует истерике.

– Гадкий и отвратительный, – простонала она. – Ты не знаешь всех этих мерзких штучек, и мне никогда больше не будет хорошо. А ведь я решила – будь что будет. Отважилась! И перестала сопротивляться.

– Дай себе время забыть, Лоис.

– Я... тебя... люблю... – всхлипнула она жалобно и протестующе.

– Ты пришла ко мне слишком рано.

– Я тебя хотела.

– Все еще впереди.

– Не у меня. Я не могу отключить память. Всегда будут всплывать воспоминания о том, что он со мной проделывал.

Я закинул руки за голову и погрузился в размышления. Ситуация, конечно, трогательная. Трепетная душа, которую отмыли, отскоблили, зашпаклевали и спрыснули духами, жаждала теперь награды за пережитые муки. Награды, достойно завершающей историю ее чудесного спасения.

Тогда, в темноте, Джуниор Аллен лишь издевался над Лоис, мгновенно растоптав все ее чувство собственного достоинства, так необходимое каждой женщине. Но Лоис упорно берегла свой дар, дар любви и нежности, и теперь мечтала осчастливить им меня. Однако он оказался вдруг кучей дерьма, упакованного в яркую блестящую обертку. Лоис слишком рано захотела отрешиться от прошлого, но я постарался, чтобы первые же мои прикосновения разочаровали ее: чем быстрее она столкнется с этой проблемой, тем менее тяжелыми будут последствия. Но хотел бы я знать, что легче: узнать правду сразу или перенести шок потом?

– Очень, очень плохо, милая Лоис.

– А?

– Печально. Навсегда потерянная и абсолютно безнадежная, с подмоченной репутацией, запятнанная на всю оставшуюся жизнь. Развращенная потаскушка из Кэндл-Ки. Господи, какая драма!

Она медленно и осторожно повернулась, сохраняя расстояние между нами и украдкой натягивая одеяло до подбородка.

– Не будь таким жестоким и отвратительным, – произнесла она бесцветным голосом. – Попытайся хотя бы посочувствовать.

– Это кому же? Здоровой тридцатилетней бабе? Не думаешь ли ты, что мне так нужна женщина, что я немедленно наброшусь на любую? Порой, когда я немного глупею или впадаю в депрессию, я поступаю именно так, но потом остается неприятный осадок. А все потому, что я неисправимый романтик и святи верю: отношения между мужчиной и женщиной не должны оставаться на уровне кроличьих инстинктов. Нет, дорогая, кролики нам не подходят. Милая моя, если бы я считал тебя клубком разврата, разве ты задела бы романтические струны моей души? Нет, Лоис, ты чистая и нежная, каждая клеточка твоего тела излучает свежесть и здоровье... И еще – ты очаровательная глупышка.

– Черт тебя подери!

– Я кое-что не сказал тебе, дорогая. Кэтти избил Джуниор Аллен. По ее словам, он схватил ее одной рукой за горло, а другой молотил по лицу, пока оно не превратилось в кровавую маску. Но она не стала ему мстить, и не потому, что испугалась. Кэтти подумала, что я ей помогал и, значит, тоже буду втянут в судебное разбирательство, а это может нарушить мои планы. Я сравниваю ее беду с твоими неприятностями, и на этом фоне ты выглядишь весьма бледно. Прикинь сама.

Она долго молчала. Я не мог угадать, что она мне ответит, но понимал: приближается тот критический момент, который определит, по какому пути пойдет ее дальнейшая жизнь. И в эту минуту я презирал себя вместе со всеми остальными психологами-любителями, доморощенными мыслителями и кабинетными мудрецами.

– Но я же болела! – проговорила она тонким, несчастным и очень смешным голосом.

И через секунду до меня дошло, что с ней будет все в порядке. Я расхохотался, и вскоре мы уже смеялись вместе. Мы заливались до слез, как дети, то затихая, то вновь разражаясь хохотом, и я был страшно рад, что ей не приходится заставлять себя смеяться.

Затем она поднялась, бледная тонкая тень в темноте, отыскала свою призрачную накидку, завернулась в нее и тихонько выскользнула из моей каюты, осторожно захлопнув дверь. Я услышал шум льющейся воды и увидел под дверью полоску света. Через некоторое время он погас. Мне показалось, я знаю, о чем Лоис сейчас думает. И я ждал. Дверь негромко скрипнула. Застенчивая тень приблизилась ко мне, и все началось сначала.

Часто она замирала. И мне приходилось возвращать ее к действительности. Я был очень терпелив, ласков и мягок. И шептал ей всякие нежности. Наградой мне стал глубокий вздох, вырвавшийся у нее, когда она вслушивалась в свое вновь обретенное и с благодарностью принятое мною тело.

Позже Лоис свернулась клубочком у меня на груди, ее дыхание успокаивалось, сердце стало биться медленнее.

– Ты прелесть, – пробормотала она, погружаясь в сон.

Я бы тоже заснул сразу, если бы смог убедить себя, что все идет как надо. Но мне казалось, что я сам себя загнал в грязный тесный угол. Где кончается ответственность? Вот вы, например, рассылаете калекам ваксу и обувные щетки? Я почувствовал, что стал полновластным хозяином этого маленького спящего существа. Да, экземпляр попался великолепный: крепкий костяк, верное сердце и обольстительное тело. Она умела вкусно готовить, безмерно восхищаться мною и страстно меня любить. Оденьте ее в рубище и бросьте в грязь – все равно она останется истинной леди. С ней не стыдно появиться где угодно.

Но я не был создан ни для такой привязанности, ни для любых длительных и прочных отношений. Я мог только поднять ей дух, а продолжать нашу связь – значит разбить ее любящее сердце. Через некоторое время она, конечно, поймет, что прогадала. Но будет уже поздно...

Крошечные божки иронии должны смеяться, плакать и кататься в корчах на своем Олимпе, взахлеб рассказывая друг другу по ночам о некоторых изумительно неразумных мужчинах.

Глава 10

Я не представлял себе, какой она будет утром. Я лишь надеялся, что не увижу ее надутой, ребячливой или застенчивой. Когда я переступил порог камбуза, она разливала по стаканам сок и повернулась, подставив щеку для поцелуя, словно осознала, что это ее долг. Легкий кивок темноволосой головки, быстрый оценивающий взгляд чуть раскосых глаз.

– Температура и пульс в норме, пациент просит есть, – отрапортовала она.

– Что?

– Клиника доктора Макги. Утренний доклад.

– Болтушка.

– Так точно.

Завтрак прошел в молчании, но не напряженно. После второй чашки кофе она внимательно посмотрела на меня и произнесла:

– Меня волнует, что я доставляю тебе хлопоты, Трев.

– А уж меня это как волнует!

– Спасибо тебе за терпение и участие. Ты завоевал премию Лоис.

– Добавляю к своим прочим наградам.

– Я любовалась с палубы рассветом. Было здорово, с зарницами. За это время я все обдумала.. И пришла к выводу: пока в моей душе не выросло что-то большое и важное, не стоит пытаться отдавать... Иначе получится просто ерунда.

– Утром я что-то плохо понимаю некоторые слова.

– Если в будущем возникнут какие-нибудь осложнения, я обязательно поставлю тебя в известность.

– Звучит серьезно.

– Но если ничего такого не произойдет, то даже не пытайся догадаться о моих мыслях. Прошлой ночью я набиралась уверенности в себе. Заранее.

– О'кей.

– Допивай кофе и пойдем поглядим, сколько сил я потратила на твою посудину.

Проделанная работа, безусловно, была достойна искреннего восхищения, которое я и поспешил выразить. Потом я погнал Лоис со всем ее купальным барахлом на берег. Через три минуты она вернулась, чтобы уведомить меня: она уже выздоровела и потому не может обещать, что отныне в ее жизни не будет ни одного романа. Лоис небрежно прошествовала в сторону пляжа, сверкая зеркальными солнечными очками и покачивая изумительными бедрами. Она казалась совсем юной – и в то же время древней, как море, по берегу которого шла.

* * *

Телефонист разыскал Гарри в Нью-Йорке, методично обзвонив все те места, в которых мог появиться мой приятель.

– Я ответил на твой вопрос, парень, и ответ, похоже, утвердительный. Несколько месяцев назад то здесь, то там стали всплывать разные симпатичные вещицы. Те самые, которые ты мне описал, один к одному, как по страховому полису. Совпадение просто классическое. Но мне сказали, что камешки чистые. Все азиатские компании с раздутыми штатами сотрудников, имеющих право подписи, уменьшают прибыль своих клиентов. Так вот, эти перекупщики болтались повсюду, появлялись и на Уолл-Стрит, и каждый приносил понемногу. Сейчас почти все эти штучки уже в руках лучших семейств, и ты можешь увидеть, как одна из них рекламируется в качестве подарка в «Ньюйоркере», на восемьдесят первой странице. Прямо как щипцы для завивки последних моих трех волосинок. Кто-то неплохо заработал на этом деле. Коллекция отличная, высший класс, вещичек десять или пятнадцать. Что же касается источников, парень, то я поймал словечко здесь, словечко там, и везде говорят об улыбающемся грубоватом человеке. Он совсем не дурак, время от времени заходит к посредникам, продает камни без спешки и за очень приличные деньги и обещает, что скоро принесет еще много новенького.

– И сколько он пока выручил?

– Не меньше сорока тысяч. Это жутко выгодный товар, парень. А теперь тот мужик будет ждать, пока не появятся доказательства, что камешки не горячие. Конечно, когда требуешь в уплату наличные, Цена немного падает, но он стравливал покупателей и проворачивал все лихо.

– А ты мог бы подобный товар так же ловко пристроить? Пять процентов за хлопоты?

– У меня дух захватывает. Я сумею проделать все намного лучше за десять процентов.

– Если товар будет, договоримся.

– Не бросай слов на ветер. А то мое старое сердце не выдержит.

– Гарри, ты можешь достать мне страз большого голубого звездного сапфира такого размера, чтобы ювелир на миг остолбенел?

– У нас только два вида стразов. Очень плохие и очень хорошие. Но хорошие стоят дорого.

– Сколько?

– Как сторгуешься.

– Ты можешь продать или одолжить мне один такой и переслать по почте?

– Хочешь, чтобы я засветился? Это очень вредно для здоровья.

– Ничего такого в мои планы не входит.

– Ну, возможно, я и сумею все это устроить.

– Не сомневаюсь. Я же тебя знаю. Ты сможешь организовать это сегодня?

– Дорогуша!

– Мне очень не хочется обращаться к кому-нибудь другому, особенно если потом у меня появятся настоящие камни.

– Заметано.

Повесив трубку, я раскрыл «Йеллоу падж» и принялся изучать список фирм, поставляющих судовое оборудование, весь этот нескончаемый поток бронзы, меди, хрома, фибергласа, дерева, капитанских фуражек, военно-морских нейлоновых линий и прочих поблескивающих и мигающих, работающих и неисправных предметов, а также насосов, занимающий невероятно много места. Образцовая яхта должна выглядеть так: кубрик обшит панелями из тикового дерева и в меру заполнен загорелыми красотками, а капитан Орлиный Глаз стоит за штурвалом, твердой рукой проводя «Милую крошку» между торчащими вверх половинками разведенного моста. В это время на обоих берегах скапливается сотня автомобилей, ожидающих на солнцепеке, когда же проклятый мост наконец опустится; и водители провожают злобными взглядами медленно проплывающую мимо них полную ленивой неги секс-экспозицию, которую вывезли на веселую прогулку крепкие смуглые парни, поигрывающие мускулами на палубе.

Но на самом деле все обычно выглядит несколько иначе: прелестная «Милая крошка» болтается в зоне противной мелкой зыби, на палубе визжат обгоревшие девицы, а герой-шкипер хватается промасленными руками за гаечный ключ явно неподходящего размера и изрыгает что-то нецензурное в адрес всех дьяволов океана, опустошающих его кошелек и съедающих его морскую страховку.

Но автомобили все равно должны стоять и ждать.

Однако если у тех, кто живет на суше, есть возможность выбора, то те, чьим домом стало всего лишь двенадцатиметровое судно, почти лишены свободы маневра.

Итак, я около часа потратил на звонки, задавая собеседникам один и тот же вопрос: обслуживали ли они яхту «Плэй Пен»?

Полученные ответы не оставили никаких надежд на то, что Аллен пришвартовал свою посудину где-нибудь в районе Милли-О-Бич. Чего-то я недоучел, и теперь приходилось опрашивать все конторы на побережье.

Лоис вернулась с пляжа. Я, весь взмокший, сидел у телефона. Она медленно приближалась ко мне, слегка порозовевшая, с тонким налетом соли на волосах, держа в руке какую-то безделушку – прикрепленную к узкому пальмовому листу трогательно невинную маленькую очаровательную белоснежную ракушку. Голосом, слегка пьяным от солнца и жары, она произнесла:

– Это, похоже, первое совершенное творение, которое мне довелось увидеть! Крошечный белый домик, чей хозяин умер или слишком вырос. Почему вещи выглядят такими чистыми и значительными? Ведь ничего особенного, мелкие штучки...

Я присел на стул, проклиная телефонные звонки.

– Что случилось? – спросила она, невзначай коснувшись бедром моего плеча. Это вышло вроде бы совершенно непроизвольно, и она тут же отстранилась, словно испугавшись самой себя.

– Где, по-твоему, мог пришвартоваться Джуниор Аллен?

Она устало шагнула к диванчику и присела на покатый краешек.

– В небольшом местечке. Где нет крупных яхт. Мне кажется, ему нравится, когда его судно выглядит самым большим. Там, где можно пополнить запас топлива и перезарядить аккумуляторы. И где свято блюдут право частной собственности. Он предпочитает узкие длинные причалы и пристает поблизости от главного дока.

– Я уже обзвонил все такие места.

– Но ведь после случая с миссис Керр он, наверное, скрылся?

– Похоже на то. Но где он стоял до этого? Он же не рассчитывал, что дело повернется так. По-моему, снялся с якоря, опасаясь, что она обратится в полицию.

– И подался назад, на Багамы?

– Не исключено. Я думал, удастся разузнать, где он был, расспросив всех вокруг, и потом вычислить, куда его понесло. Он когда-нибудь делился с тобой своими планами?

– Как-то обмолвился, что собирается проплыть вдоль побережья до Техаса.

– Уже кое-что.

– Трев, ты знаешь, он мог поставить судно в частном доке, как раньше швартовался у меня.

– Тоже немаловажная подсказка, – усмехнулся я.

– Ты сам спросил, а я только пытаюсь тебе помочь.

Лоис изучающе поглядела на меня. Она была венцом эволюции, продолжавшейся шестьдесят миллионов лет. У природы было много экспериментов, случайных проб и тупиковых ветвей. Например, огромные чешуйчатые ящеры с крохотным мозгом так и вымерли, не достигнув более высокого уровня развития. Хотя акулы, скорпионы и тараканы, все эти живые реликты прошлых лет, неплохо существуют и сегодня. Свирепость, злоба и коварство – полезнейшие качества для существ, которые стремятся выжить. А сидящий передо мной представитель класса млекопитающих, казалось, вовсе не имеет качеств, необходимых для выживания. Эту женщину доконает одна ночь в болоте. Но за хрупкостью Лоис скрывалась невероятная стойкость. Джуниор Аллен занимал на лестнице эволюции гораздо более низкую ступень. Он недалеко ушел от древних обитателей пещер. Лоис и Джуниор были двумя крайними точками, между которыми располагалось все остальное человечество. Если эта тенденция сохранится, мы будем размножаться и развиваться, стремясь к большей душевной тонкости и постепенно уходя от морали троглодитов. Но слишком уж много семян поразбросал вокруг Джуниор Аллен.

– Найди мне эту яхту, – попросил я Лоис.

– Что ты имеешь в виду?

– Какие ее особенности или хотя бы общие приметы я должен знать, чтобы суметь вычислить эту посудину?

Лоис медленно встала и в задумчивости отправилась принимать душ. Мне уже было известно, что это ее подбадривает. Она старалась вычеркнуть из памяти всё, что касалось самого страшного периода ее жизни, а я принуждал ее мысленно возвращаться к нему... За это я получу туманные обрывки впечатлений, удерживаемые в затуманенном алкоголем сознании...

Вдруг она влетела в салон, завернувшись в одну из моих голубых купальных простыней, словно в сари, с белым полотенцем вокруг головы. Лицо Лоис выглядело худеньким и решительным, его черты стали еще тоньше и нежнее.

– Последнее путешествие, – проговорила она. – Я не знаю, важно ли это. Мы остановились у какого-то причала в Майами. Я даже не могу вспомнить, как он назывался. Что-то случилось с генератором. Аллен все жаловался, что он шумит. Ремонтники открыли палубные люки, залезли в трюм и долго там копались. А потом сказали: потребуется много времени, чтобы достать то, что хочет Джуниор. Это его взбесило. Но он подтвердил заказ и заплатил деньги. А просил он какую-то новую модель, только-только поступившую в продажу.

Она присела рядом, и мы стали просматривать «Йеллоу падж». Она пробежала кончиком тонкого пальчика по моему списку и остановилась возле одного названия:

– Это! Вот оно.

Робсон-Рэнд, между Игмановским шоссе и Диннер-Ки. Стоянка яхт, продуктовые и промышленные склады. Ни много ни мало.

– Может, он там еще не появлялся? – тонким голосом проговорила она, вздрогнув. – Я боюсь, Трев. Надеюсь, он уже побывал там, забрал генератор и отчалил. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь нашел его.

* * *

Купив для Лоис кое-что перекусить, я отправил ее назад на яхту, а сам вскоре припарковал «Мисс Агнесс» в Робсон-Рэнд. Даже при экваториальном штиле это было неспокойное местечко. Склады казались битком набитыми. Я увидел у берега длинные крытые причалы и две стоянки для мелких суденышек.

Магазин размещался в большом металлическом ангаре. Шум пил, паяльных ламп и прочих инструментов создавал рабочую атмосферу даже в субботний полдень, но мне подумалось, что работает лишь дежурная бригада. На территории маленького порта было много стапелей, лебедок, рельс для спуска судов на воду и прочих приспособлений. Офис располагался напротив магазина, возле грузового дока.

В офисе одиноко сидела девица, рыжая, полная, с незапоминающимся лицом и слегка косящим глазом.

– Мы еще не открылись, – заявила она.

– Я только хочу узнать, поступил ли выписанный нами генератор.

Она вздохнула, как будто я послал ее пешком в Дадут.

– Кто заказчик? – Снова тяжелый вздох.

– А. А. Аллен.

Она встала, подошла к картотеке и стала быстро перебирать карточки.

– Для «Плэй Пен»? – опять вздохнула она.

– Верно.

– Девица выдернула карточку и неодобрительно посмотрела на нее.

– Заказ принят второго июня. Заказал «Колер-6, 5А-23». Господи, он должен поступить только на днях!

– А разве день поступления в карточке не указан?

– Нет, день поступления не указан в карточке. – Вздох. – Все, что я могу сказать, – мы его еще не получили и не устанавливали! – Вздох.

– А у вас отмечено, кто принимал заказ?

– Конечно, у нас отмечено, кто принимал заказ. – Вздох. – Мистер Викер. Его сегодня нет.

– Джо Викер?

– Нет, Говард Викер. Но все зовут его просто Хэк.

– Вы ведете учет кораблей, которые находятся у вас на стоянке?

– Конечно, мы ведем учет кораблей, которые находятся у нас на стоянке. – Вздох. – Внизу, в помещении офиса.

– Конечно же, вы ведете учет кораблей, которые находятся у вас на стоянке. Внизу, в помещении офиса. Огромное спасибо.

Она смутилась:

– Извините. Кондиционер барахлит. Телефон все время трезвонит. Люди без конца заходят. – Вздох.

– Я тоже прошу прощения. Не унывай. Рыжик!

Она улыбнулась, подмигнув мне косящим глазом, и отправилась оглушительно стучать по клавишам пишущей машинки. Из прохладной забегаловки я позвонил единственному человеку, значившемуся в моем списке, Говарду Викеру. К телефону подошел ребенок и сказал:

– Привет.

Что бы я ни говорил, он продолжал повторять то же самое. Я умолял его позвать папочку, а он отвечал «Привет», и в конце концов я почувствовал себя Шелли Берманом. Но вдруг ребенок издал гневный вопль, и я услышал раздраженный женский голос:

– Хэк вышел. Не кладите трубку.

Ребенок тут же схватил ее и снова стал потчевать меня своими приветами. Кошмар!

– Да, – рявкнул Викер.

– Простите за беспокойство, я знаю, что у вас выходной. Мне сказали, что вы устанавливали «Колер-б, 5А-23» на двенадцатиметровую яхту, и я хотел уточнить, как он работает.

– Что? А! Я не понял, о чем вы. Это хорошая машина. Если для нее есть место и вы не выжимаете больше семисот ватт, она и будет работать. Ведь так?

– Я имею в виду шум, вибрацию...

– Все в норме. Вы говорите о яхте «Плэй Пен»?

– По-моему, она называется именно так.

– Мы получили генератор в прошлый понедельник или во вторник, но до сих пор не установили его. Клиент несколько раз звонил и просил об отсрочке. Я думаю, на неделе опять свяжется с нами. Потом пригонит яхту, и мы возьмемся за дело. Если интересуетесь, как ставят эту штуковину, можете понаблюдать. Что у вас сейчас?

– Старый дизельный «Самсун-10-КВ». Развалюха, да и ревет. И слишком большой к тому же.

– Все зависит от уровня максимума. Не исключено, что ваш «Самсун» еще можно подправить.

Я заверил Викера, что буду чрезвычайно благодарен, если он сообщит мне о прибытии «Плэй Пен». Надо лишь позвонить в Лодердейл. Он обещал и записал номер.

– Эта канитель долго не протянется, правда? – на прощанье спросил он. – «Плэй Пен» где-то поблизости.

– Да, насколько я знаю. Они в курсе, что агрегат на месте.

Назад я отправился в послеполуденный зной. Небо потемнело и стало ядовито-синим. Потом хлынул ливень. С небес низвергались струи и потоки, сверкали розоватые молнии... Вода поднялась до колен, серебрясь в зеленых сгустившихся раньше времени сумерках: «Мисс Агнесс» ждала меня на прежнем месте. Она гордо противостояла ударам стихии, позволив мне вновь сосредоточиться на поисках Джуниора Аллена. Судьба держала его, как и большинство малолетних преступников, стучащихся в двери какого-нибудь фонда Боба Адамса, на коротком поводке. Она вцепилась в него железной хваткой. На том тщательно задокументированном пути, по которому мы довольно неравномерно движемся от первого взвешивания до последнего опознания, лишь самый умный и хладнокровный человек может попробовать прокатиться на халяву в обнимку со своей удачей. А Джуниор Аллен – жалкая шпана. Может, он и не дурак, но рассудительности ему явно не хватает. Было глупо возвращаться в Кэндл-Ки, чтобы похитить и изнасиловать одинокую женщину, у которой он не вызывал ничего, кроме отвращения. Избиение Кэтти тоже было идиотской выходкой. Показывать драгоценности маленькой карибской девчонке мог только бесшабашный и до тупости самоуверенный человек. Он был заносчивым морячком с деньжонками в кармане, но если и впредь намерен оставаться столь же беспечным, ему недолго наслаждаться богатством, да и жизнью тоже. С этой точки зрения ему просто потрясающе везло. Его жертвы, сколько бы их ни было, держали язык за зубами. Но вдруг какая-нибудь новая жертва окажется менее покорной? Тогда в дело вмешается полиция, и я не успею осуществить свой план...

Желтые лучи солнца пронзили сумрак, дождь кончился, и я подкатил к больнице. Сегодня Кэтти смотрела на меня уже обоими глазами, рот приобрел знакомые очертания. Чук принесла ей какие-то симпатичные обновки. С разрешения медсестры Кэтти перебралась с кровати в кресло-качалку, и я повез ее в солярий, который размещался в конце коридора.

– Завтра меня выпишут, – сообщила она.

Я пододвинул стул поближе к ее креслу. Старые синяки стали теперь зелеными и желтыми. Опухоль по-прежнему не позволяла карим глазам полностью раскрыться.

– Возможно, я скоро встречусь с ним, Кэтти.

– И что ты будешь делать?

– Импровизировать.

– Было бы просто замечательно, если бы ты сумел прибить его, сам не влипнув при этом.

– Не думал, что ты такая жестокая.

– Жестокая? Ничего подобного. Но если мужик тебя так отделает, ему лучше умереть заранее. Я была жуткой дурой, Трев. Даже после всего случившегося я еще на что-то рассчитывала. Надеялась: вдруг он понял, что ему лучше быть со мной? Глупо, да? Я от самой себя скрывала, что хочу этого. Но когда он молотил меня, тогда, в темноте, затащив в такое место, где никто ничего не услышит, он невольно сделал доброе дело, хотя чуть не забил меня до смерти. Я увидела его лицо, когда он волок меня к свету: знаешь, он улыбался... Так что мозги он мне прочистил на славу!

– Он приходил на представление, чтобы найти тебя?

– Об этом не доложил.

– А как ты думаешь?

– По-моему, это была случайность. Здесь не так много заведений с летними шоу. Любой знакомый Аллена мог, проходя мимо, заглянуть к нам. И так же удивиться, встретив Джуниора, как изумилась я. Трев, будь осторожен с ним. Он опасен, как мерзкая болотная тварь!

– Постараюсь.

– Мне кажется, он долго не протянет, и я не хотела бы, чтобы он утащил тебя с собой... По-моему, когда его засадили на пять лет, у него что-то случилось с головой. Или с душой. Что-то в нем умерло. Ну, что-то такое, что есть во всех нормальных людях. И он очень коварен. Он, должно быть, сумел провести моего папочку, а тот, говорят, сам был хитер как лис. – Она задумчиво посмотрела на меня. – Я думаю, ты тоже хитрый. По твоему лицу ничего не поймешь. Но все же будь с ним осторожен, как с ядовитой гадиной.

* * *

На «Дутый флэш» я вернулся к половине седьмого. Ливень превратил закат в великолепное зрелище. Приятный восточный ветерок расшевелил народ. Группки подтягивались к своим судам и лениво перебрасывались словами, готовясь к воскресной ночи. Бадди Дей, наемный шкипер, служивший на большом катере, владельцем которого была страховая компания «Атланте», загрузил на борт с десяток отдыхающих девиц из офиса. У Бадди было всего два помощника, и они явно нуждались в подкреплении. Он пытался привлечь меня, но я вежливо отказался. Он сообщил, что его пассажирки очаровательны. Девицы же все время хихикали – до этого смотрели какую-то комедию. То, что Бадди называл грозой, лишь пролило на это стадо благотворную свежесть. Мне показалось, если я подойду чуть ближе, секретарши, визжа и хихикая, втащат меня своими цепкими ручонками на судно. Они целый год вкалывали, предвкушая сладостный отпуск.

Я заспешил к своей шаланде и через некоторое время заподозрил, что дверь никогда не откроется и мне уже не суждено попасть внутрь. Когда Лоис все же отперла дверь, то, увидев меня, рухнула на диванчик и зарыдала.

– Что случилось?

Судорога исказила лицо Лоис, и она прошептала:

– Он здесь.

– Джуниор Аллен?

– Он меня видел.

Она была слишком расстроена и говорила бессвязно, но я все понял. Она отправилась в магазинчик купить мне небольшой подарок. Прошла между газохранилищем и маяком и у бензоколонки наткнулась на «Плэй Пен». Джуниор Аллен выпрямился, вгляделся в нее, оскалился, и она убежала.

– Он не преследовал тебя?

– Нет, не думаю.

– Он был один?

– Нет.

– С кем?

– Не знаю. Молодежь. Трое или четверо. Не помню. Я видела его одного.

– В котором часу это было?

– О-около половины шестого, по-моему.

Глава 11

Вилли Лазер – один из моих шапочных знакомых. У него большие зубы и большие ноги. Он ненавидит наш климат, наше правительство и свою жену. Тяжкий груз ненависти доставил ему больше горестей, чем радостей. А внешне Лазер похож на Фрэнка Синатру, будто с того содрали кожу и натянули на Вилли. Я знал, что он уходит со службы в шесть, с час пьет пиво, чтобы не идти домой, и помнил, где его можно поймать. В баре я подсел к нему. Он тупо уставился на меня, с трудом узнавая. Пивной час был на исходе. Я слегка подхлестнул его память.

– "Плэй Пен", «Плэй Пен»... А, я видел сегодня эту посудину.

– Двенадцатиметровая яхта, белая палуба, серый корпус с голубой полосой. Капитан – крепкий загорелый парень со светлыми вьющимися волосами, маленькими голубыми глазами и широкой улыбкой.

– Ну.

– Я хочу выяснить, где она причалила.

– Господи, Макги, откуда мне знать?

– Но ты помнишь его?

– Он платил.

– Зашел после пяти?

– Ну.

– Что за люди с ним, Вилли?

– Симпатичные ребята.

– Путешествующие студенты колледжа?

Некоторое время Лазер смотрел сквозь меня.

– Я знаю одну из них.

– Одну из этой компании?

– А о чем же, черт возьми, мы толкуем? Да, одну из них. Видел местечко над мостом справа, там потом понастроили домов? Этот район называется Чарли, заведение «Ша Бруа».

– Да, представляю.

– Я встречал ее там. Официантка. Молоденькая девчонка. Они прикалывают к блузкам маленькие карточки с именами. Ее зовут забавно... А-а, Дилин. Я не сталкивался с ней уже месяца два. Запомнил ее, так как она разревелась, когда принесла мне совсем не то, что я заказывал.

Это было все, что удалось выжать из Лазера.

Я поспешил назад к Лоис. Она держала в руке стакан бурбона: по виду напиток больше походил на охлажденный кофе. Лоис потерянно улыбнулась сквозь слезы, подняв на меня остекленевшие глаза. Я отобрал у нее стакан и повел в каюту. С тихим измученным стоном Лоис тяжело отшатнулась от меня. Я положил ее на кровать и снял с нее туфли. Через три минуты она сонно засопела. Я запер дверь и отправился на охоту за Дилин.

«Ша Бруа» провоняло горелым маслом, и она больше там не работала. Но работала ее подруга по имени Марианна, симпатичная особа с заячьей губой, из-за которой девушке никак не удавалось закрыть рот. Пожалуй, ей было лет девятнадцать. Убедившись, что я не полицейский, она согласилась поговорить со мной в подсобке.

– Ди уволили, когда поменялся управляющий. Прежний все время уводил ее на склад. И в конце концов кто-то об этом всем растрепал. Я сказала ей, что она ведет себя неправильно. Потом она работала еще в нескольких местах, но недолго, а затем куда-то пропала. Но недавно я ее встретила. Не знаю... Есть вещи, которые дурно пахнут, понимаете? Веселая жизнь – это, разумеется, здорово, но порой она становится очень и очень горькой... Однажды Ди явилась ко мне с человеком, который годился нам в отцы. Понимаете? Я же выяснила: она брала у него деньги! Сама мне их показала. Как она относится к тому, что я обо всем этом думаю? А думаю я, что она влипла в скверную историю. Так пусть хоть меня не втягивает! Не могу на это спокойно смотреть, понимаете?

– Где она живет?

– Если не переехала – она часто переезжает, – то в «Цитрус инн». Это прямо напротив дирфильдского пляжа, что-то вроде гостиницы, такой старый и грязный дом. Там Ди и обретается – в номере два А, вместе с девицей по имени Корри. Во всяком случае, так было, когда ее выгнали с этой работы.

Больше Марианна не могла говорить со мной. Она выскользнула из подсобки, разглаживая бело-голубую форменную нейлоновую юбочку. Похоже, она поняла, какие выводы я сделал из нашей беседы, и выглядела чуточку расстроенной. Ее крепко сбитая фигурка благодаря длинной шее и небольшой изящной головке казалась более хрупкой, чем была на самом деле. И еще у Марианны были красивые шелковистые русые волосы.

– Не впутывайте меня в это дело с Ди, – попросила она. – Я не хочу, чтобы вы подумали, что я наговариваю на нее. Просто в юности у нее был один неудачный роман.

– А сколько ей сейчас?

– О, уже двадцать.

Она в нерешительности переминалась с ноги на ногу. Девушке хотелось закончить разговор какой-нибудь значительной фразой. Как в телесериалах. Она облизнула маленькую заячью губку, закрыла глаза, раздула ноздри, изогнула спину, наклонилась и спросила:

– Скоро увидимся, а?

– Обязательно, Марианна, обязательно.

Храни их Господь, этих трогательных зайчиков. Им нет места в нашем беспокойном мире. Они ждут прекрасного принца, а их пустоватые прыщавые кавалеры, окончив университеты, немедленно сталкиваются с проблемой переизбытка квалифицированной рабочей силы и с необходимостью бороться даже за должность рассыльного в супермаркете. Зайчики трудятся, чтобы выжить, и имеют лишь то, на что смогли заработать. Все их достояние – безделушки и мелочевка, купленная в лавках и кафешках. Они болтают о моде и дорогих украшениях и мечтают о незнакомце, который вытащил бы их из этого мерзкого болота, отравленного безработицей и инфляцией, поделился бы с ними сладким куском своего пирога, осчастливил бы прелестными крошками и непринужденно ввел бы в тот круг, представители которого обитают в шикарных домах и после каждой трапезы причесываются перед роскошными зеркалами. Но большинство тоскующих женщин-зайчиков выходит замуж за недотеп и держится на плаву лишь благодаря работе. Вскоре они обнаруживают, что их мечты разбиты. А зайчики выросли с мыслью о том, что если ты улыбчив, честен, симпатичен и дружелюбен, значит, мир – твой, со всей этой сменой блюд, круглосуточным обслуживанием, визитными карточками, друзьями к обеду, кухонным комбайном, цветными фотографиями детей и идеальным воплощением верного рыцаря, с улыбкой и рассуждениями в стиле Рока Хадсона. С такими представлениями зайчики – сияющие, самоуверенные, ничему не обученные – и вступают в скрежещущую и гремящую шестеренками жизнь, а через несколько лет понимают, что нужно обламываться и черстветь, никому не доверять и всех ненавидеть. И их чистые сердца превращаются в руины и трущобы. Боже, благослови зайчиков! Ведь это новое поколение людей, а мы не оставляем им места рядом с собой. Заманиваем надеждой, словно морковкой, а потом заявляем: «Прости, дружок, тебе ничего не досталось». И школы, где мы не преподаем им науку искусства выживания, столь дивно разукрашены, но им никогда уже не жить в таких домах. Зайчики беззаботны и веселы до тех пор, пока не подхватят чего-нибудь неизлечимого.

* * *

Я ехал вдоль берега на север среди бесконечного мигания и брызг неона по обетованной земле, давно превратившейся в асфальт и густо засыпанной вечным листопадом целлофана, конфетных фантиков, обрывков билетов, оберток, резины и прочего мусора. Одна из подружек Джуниора Аллена была сейчас искалечена, другая почти спилась. Теперь я искал третью.

Оказалось, что «Цитрус инн» – старый, построенный в 1925 году трехэтажный кирпичный куб с потрескавшимися и кое-как подновленными стенами, с тремя подъездами, тремя лестничными пролетами и тремя блоками маленьких квартирок, расположенных одна над другой. Здание стояло в тупике, который находился в деловой части города. Через дорогу от дома раскинулся большой железнодорожный склад, а рядом с «Цитрус инн» я с одной стороны увидел магазин судовых мелочей, а с другой – заведение «Пиво – наживка – лодки» с закусочной, специализирующейся на бутербродах с вареной рыбой. За этими тремя строениями я обнаружил узкий, перегороженный дамбой канал со стоячей водой.

Жильцы «Цитрус инн» могли пользоваться полуразрушенным доком, идущим параллельно дамбе. Я припарковался перед ним и зашагал вдоль неосвещенной стены гостиницы. Но вдруг резко остановился и отпрянул в тень. В доке стояло два больших темных судна и третье, на котором горел свет. Тусклые фонари дока позволяли разглядеть правый борт и кубрик яхты, а также спасательный круг с надписью «Плэй Пен». В кубрике находились несколько человек. Я не мог толком рассмотреть их всех. Звучала музыка, слабо доносились ритмы босановы. Какая-то девушка принужденно рассмеялась. Пронзительный мужской голос прокричал:

– Папаш, мы тут скоро прикончим все пиво, черт меня дери! Кому-нибудь надо, к чертям собачьим, сбегать к Барни. Ты что, хочешь вообще изолировать нас от мира, а. Папаша? Или все-таки разрешишь пополнить запасы продовольствия?

Другой мужской голос пророкотал в ответ что-то, потом заговорила девушка, но ее слова заглушала музыка. Вскоре двое прошли мимо меня к закусочной. Я хорошо разглядел их, пока они карабкались на стенку дока. Рослого парня с бачками и невыразительным лицом и длинноногую неуклюжую девчонку в очках. Поравнявшись со мной, она спросила своего спутника:

– Ты ведь не должен все время быть у них на побегушках, Пит?

– Заткнись, Пэтти. Папаше нравится... Зачем портить ему веселье?

Так я впервые увидел Джуниора Аллена. Впрочем, особо запоминать было нечего. Лишь тень в кубрике корабля да глухие раскаты низкого голоса. И еще смех. Аллен был единственным, кто там смеялся.

* * *

Когда я вернулся на «Дутый флэш», Лоис все еще была в отключке. Я усадил ее. Она тяжело привалилась ко мне головой, по-прежнему не открывая глаз. Я взял ее на руки, перенес на берег и прогуливал до тех пор, пока она не восстановила дыхания настолько, что смогла заныть и захныкать. Она еле плелась за мной, как заигравшийся непослушный ребенок. Но я безжалостно водил ее взад и вперед, пока сознание не прояснилось. Затем мы сели на скамейку, и она перевела дух.

– У меня раскалывается голова, – заявила Лоис.

– Неудивительно.

– Прости, Трев, но увидеть его... Я так испугалась.

– Или обрадовалась, что появился повод надраться?

– Не будь таким жестоким.

– Просто мне больно видеть, как ты сама разрушаешь все то, чего с таким трудом достигла.

– Больше такого не случится.

– Какого – «такого»?

– Я не знаю. Не хочу, чтобы это повторилось. Но я думаю... он ведь может сейчас появиться здесь!

– Не сегодня. Он занят.

– Что?

Я рассказал ей, где и когда разыскал его. В обществе парня с бачками и трех девиц – Дилин, Пэтти и Корри.

– Из того, что я услышал, ясно: он везет их на Багамы. Эти юнцы думают, что работают у него, и радуются: нашли нежного опекуна! Они зовут его Папашей.

– Неужели эти бедняги не раскусили его?

– Кэтти тоже не раскусила. Да и ты тоже.

– И что ты собираешься делать?

– Завтра попробую с ним встретиться.

– А если они уплывут?

– Не уплывут. На яхте нужно сменить генератор.

– А вдруг они успеют это сделать утром и отчалят?

– Если тебе будет страшно, ты всегда сможешь напиться.

– Не будь таким злым.

– Просто я чуть-чуть в тебе разочаровался.

– Я понимаю. Прости.

– Как твоя голова?

– По-моему, немного лучше. И знаешь, Трев...

– Что, дорогая?

– Трев, я такая голодная, что могу съесть эту скамейку.

* * *

Когда в субботу утром я выглянул в иллюминатор, мне сразу стало ясно: никуда они от меня не денутся. Был великолепный день, с северо-востока дул сильный и ровный ветер, приводя все вокруг в движение. Волнение, которое при таком ветре начинается на море, может сильно потрепать судно вроде яхты Аллена. Волны достигают порой двух – двух с половиной метров и бывают очень коварными.

Я дождался полудня и отправился в «Цитрус инн». Комната 2А находилась на втором этаже, в центре здания. На мне была летняя модификация парадного костюма: майка, слаксы цвета хаки, бейсбольная шапочка, парусиновые туфли. На лицо натянул жаждущую улыбку и выставил вперед бутылочку хорошего бурбона в коричневом бумажном пакете. Потом постучал в украшенную затейливой резьбой старую деревянную дверь, затем – еще разок, и девичий голос раздраженно прокричал в ответ:

– Минутку!

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на миллиметр с четвертью, и я увидел взъерошенные черные волосы, кусочек загорелой кожи и холодный недружелюбный взгляд зеленых глаз.

– Чего надо?

– Я ищу Дилин.

– Ее здесь нет.

– Вы Корри?

– Черт возьми, а вы кто?

– Друг ее друга.

– Какого такого друга?

– Марианны, она работает в «Ша Бруа».

– У этой дуры нет друзей.

Если бы я попросил ее о чем-то или извинился, она бы захлопнула дверь. Но я просто стоял и улыбался. Именно так всегда надо вести себя в решающий момент.

Если ты хорошо выглядишь, не суетишься и демонстрируешь легкое равнодушие к собеседнику, это интригует. В случае с Корри мне повезло больше, чем я рассчитывал, и грех было не воспользоваться ситуацией. Если ты продолжаешь приставать к человеку, настроенному подозрительно и враждебно, ты тем самым только усиливаешь его антипатию к тебе. Я не стал наседать на Корри, и вскоре ее глаз смотрел на меня уже с меньшим недоверием.

– И что же такое случилось с Марианной, что вам понадобилась Дилин? Что-то я не врублюсь...

– Не хочу смущать тебя, Корри.

– И чего же это меня так смутит?

– Я встречал Дилин в разных местах, но все никак не мог понять, что она за человек. А потом она пропала, и я подумал, что она уехала из города. Стал расспрашивать Марианну, а та сказала, что, может быть, она здесь. У меня выдался свободный денек, вот я и решил заглянуть сюда – вдруг увижу ее. Но если она так же приветлива, как ты, отправлюсь-ка я лучше домой.

Корри разглядывала меня примерно секунд десять.

– Подожди немного, – буркнула она наконец и закрыла дверь.

Девушка снова появилась минут через пятнадцать. Она растрепала стоявшие торчком волосы и поверх купальника накинула пляжный халат. Черно-белый закрытый купальник плотно обтягивал ее фигуру, но черный цвет слегка полинял, а белый испачкался. В целом Корри была ничего, хотя ее немного портили полноватые бедра и бульдожья челюсть. Она прикрыла за собой дверь, улыбнулась мне и сказала:

– Ты прямо великан, а? Имя-то у тебя есть?

– Трев.

– В комнате человек отсыпается. Ее полночи тошнило с пива. Пошли, я тебе кое-что покажу.

Я двинулся за ней по короткому коридору к окну, выходившему на склад. Девушка в очень открытом бикини лежала на матрасе на крыше каюты «Плэй Пен». Я взглянул на нее из-за плеча Корри. Та лукаво посмотрела на меня.

– Я тебя не очень-то виню, что ты на нее уставился. Она неплоха, а?

– Восхитительна.

– Но если ты пришел сюда за ней, то можешь нарваться на неприятности. Она теперь подружка хозяина этой яхты.

– Здесь много яхт. Кто владелец этой?

– Взрослый парень, фамилия его Аллен, мы прозвали его Папашей. Мы поплывем на этой лодке далеко-далеко, аж на Багамы. Поверишь ли, он сказал, что трудно было найти людей и сколотить команду! Это, оказывается, чертовская проблема. Но, судя по тому, как идут дела, платить ей...

Корри повернулась ко мне, встав в стандартную позу фотомодели, этой миниатюрной машинки для демонстрации вещей, и глянула на меня с еле уловимым намеком:

– Ну?

Она предлагала мне осмотреть ее, что я и сделал, а затем произнес:

– Тебе нужно сообразить, когда выйти из игры. Иначе можешь остаться не у дел.

– Вообще-то, – протянула она, – мне жаль, что я тебя огорчила. Я имею в виду насчет Дилин.

Это была маленькая скрытая игра оценок и одобрений, призывов и атак. Она свела ее к единственному ответу, который жаждала услышать от меня, чтобы хоть немного самоутвердиться. И я отреагировал так, как она хотела:

– Если бы ты, Корри, загорала там внизу, а Ди была бы здесь со мной, вот тогда бы я действительно огорчился.

Корри ухмыльнулась, просияла, подхватила меня под руку и потащила в док.

– Эй! – крикнула она.

Дилин, в огромных темных очках похожая на сову, села и уставилась на нас.

– А где все? – поинтересовалась Корри, когда я помог ей взобраться на борт.

– Папаша разгружает машину Пита. А Пит пошел разузнать, достал ли Митч мотор для маленькой лодки. С Пэтти все в порядке?

– Какое там! Валяется наверху, как бревно.

Дилин поднялась с матраса и стала медленно и осторожно спускаться в кубрик. На расстоянии тридцати футов она казалась очень привлекательной – крепкая молодая девушка со смазливым личиком. Но чем ближе подходила, тем больше бросалась в глаза грубая и неряшливая работа природы, слишком небрежно отнесшейся к этому своему созданию. Завитки кудрей Ди, напоминавшие цветом оконную замазку, выглядели такими же неживыми, как театральный парик. Резинка крошечных трусиков врезалась в пухлый живот, поглотивший слишком много пива и коктейлей, гамбургеров и хрустящего картофеля. Бедра зримо свидетельствовали о пагубности сидячего образа жизни. Подмышки заросли рыжими волосками, а ноги покрывала давно не бритая щетина, на ногтях алели пятна облезшего лака.

– Дилин, по-моему, Трев хочет с тобой поговорить, – объявила Корри.

– А... – протянула Дилин, оглядывая меня. У нее был большой рот, и я заметил на зубе пятно розовой помады. Она явно ожидала дальнейших объяснений.

– Эта Марианна, которая работает в «Ша Бруа», она как-то трепанула ему, что мы здесь, и он пришел. Я рассказала, что мы отправляемся с Папашей в круиз. – Все это Корри прощебетала с самым невинным видом, но смысл ее слов был предельно ясен и сводился к следующему: «Дорогая подруга, Трев, конечно, притащился к тебе, но я растолковала ему что почем, и он переключился на меня».

Дилин слегка пожала плечами, давая понять, что уловила мысль Корри, и плюхнулась в плетеное кресло, широко расставив ноги и обмякну в на солнце. На ее талии образовалась небольшая складочка жира. Несколько лет назад она, наверное, была чертовски хороша, и даже теперь в мерцающем свете ночных огней, среди бутылок, стаканов и пьяного смеха могла произвести обманчивое впечатление юной свежей элегантной девушки. И все же облик этой двадцатилетней особы красноречиво говорил о том, что она позволила с собой сделать. Многочисленные веселые поездки и частые посещения темных складов, гаражей и сараев изрядно потрепали ее. Тело Дилин словно деградировало одновременно с ее душой, и теперь, тяжелая, мясистая и равнодушная ко всему на свете, она валялась на солнце, нечувствительная к доброте и нежности, будто лежащая в больнице проститутка.

– И как же поживает эта бледная Марианна? – без всякого интереса спросила она.

– Да по-старому.

Корри сбросила купальный халат и растянулась на палубе, подложив под голову парусиновую подушку. Девицы перестали изучать меня. Я прошел испытание.

– Даже при таком ветре чертовски жарко, – пробормотала Корри.

– Ну, чем займемся?

– Подожду, что скажет Папаша.

Корри пододвинулась поближе к Ди, исключая меня из разговора.

– Все было так, как ты представляла? – спросила она.

Ди невесело рассмеялась.

– Даже более чем.

– Кто-нибудь хочет выпить?

Они обе повернулись ко мне, словно удивившись, что я все еще тут.

– Конечно, – кивнула Дилин. – А чего?

– Бурбона.

– Пойдет, – согласилась Корри.

– Но он запер дверь, когда уходил, – сказала Ди. – Так что нам не добраться ни до льда, ни до стаканов... Корри, ты не хочешь слетать за всем этим хозяйством к нам домой?

– Это к нему, – ухмыльнулась Корри. – Он принесет все из заведения Барни, правда?

У Барни обслуживали медленно, и он заломил втридорога за чашки, кока-колу и лед. Когда я вернулся на «Плэй Пен», девушки уже ерзали, поджидая меня и сгорая от нетерпения. Корри дала понять, что моя кандидатура одобрена и принята. Это Корри довела до моего сведения, игриво поглаживая мне спину, пока я смешивал выпивку. Мы перебрались под тент, спрятавшись от палящих лучей солнца. Дул легкий ветерок, и в целом погода была вполне сносной. Чуть-чуть захмелев, девицы стали болтать со мной более непринужденно. Мы обсудили их будущее путешествие. Вскоре появился Пит. У него было железное рукопожатие, а ладонь походила на грубую перчатку, набитую горячим песком. Корри отдала ему ключ от комнаты 2А, и он пошел проведать Пэтти. Завязалась дискуссия, стоит ли брать ее в круиз. Вдруг на причале возник Джуниор Аллен. Размеренной походкой он приблизился к судну, перепрыгнул через борт и легко опустился рядом с нами. На нем была спортивная рубашка, белые слаксы, бледно-голубая кепочка. Мне показалось, ему около сорока. Я не ожидал, что он будет выглядеть значительно и достойно. Он был широк и мощен, невероятно мускулистые плечи придавали ему некоторое сходство с обезьяной. Это впечатление усиливали слишком длинные тяжелые загорелые руки, покрытые татуировками, и короткие кривоватые ноги. Лицо было смуглым, морщинистым, опухшим, широким. Веселая открытая улыбка превращала маленькие голубые глаза в раскосые щелки. Это была дружеская улыбка. Это была приятная улыбка. Я никак не реагировал, пока он оглядывал меня.

– Привет, детки, – проговорил он. Голос громыхнул железными раскатами. Взъерошив мертвенные волосы Ди своей большой загорелой ладонью, Джуниор поинтересовался: – Кто к нам пришел, дорогуша?

Она вся преобразилась. Стала шаловливой, лепечущей, обожающей его. Этакий унылый маленький ребенок.

– Это Трев, любимый. Он с Корри. Трев, это Папаша Аллен. Он владелец этой лодки. Милое у нее имя, правда?

– Очень милое, – ответил я.

Джуниор Аллен был проворен. Он молниеносно схватил и сжал мою руку – не хотелось бы мне, чтобы ее так сжимали, – и уставился на мой рот, размалывая в муку косточки моих пальцев.

– Рад, что тебе понравилось, – заявил он. – Добро пожаловать на борт.

Аллен достал ключи и отпер люк, ведущий в кабину. Затем поставил Ди на ноги, шлепнул по голой спине и распорядился:

– Малышка, принеси-ка нам немного виски и приличные стаканы.

Малышка захихикала, изогнулась и послушно спустилась вниз. Джуниор Аллен сел на ее место, пробарабанил пальцами по голой коленке Корри и спросил:

– А чем ты занимаешься, Трев?

– Да чем придется. Небольшими сезонными чартерными рейсами. Перегоняю лодки на север и юг. На зимнюю стоянку. Умею помаленьку готовить. Немного разбираюсь в технике. В общем, сам увидишь.

Тут малышка принесла бутылку и стаканы. И Джуниор Аллен полностью сосредоточился на выпивке. Потом одарил меня лучезарной улыбкой:

– Эти ребята рассказали тебе о наших планах? Я возьму всех четверых и покажу им острова. Черт побери, у меня есть лодка, время и деньги. Это самое малое, что я могу сделать.

Не знай я всей подноготной, я бы с готовностью купился на его улыбочки – такую светлую личность он из себя строил. Жалкий придурок, набитый деньгами, заарканенный потасканными прелестями своей малышки и решивший отправиться с ней и тремя ее друзьями в небольшое тропическое путешествие.

– А нельзя ли пополнить список пассажиров? – спросил я, улыбаясь в ответ.

Выражение его глаз сразу изменилось, но улыбка осталась прежней.

– Если Пит и я будем спать на двух койках на носу, это освободит каюту для девчонок. Я, конечно, могу спать и вшестером, но они уже очень сдружились. – Он разразился хохотом. – Прости, но мы не можем включить тебя в список, парень.

– А я, значит, буду пятым колесом, – горько вздохнула Корри.

– Как это, девочка?

Она холодно взглянула на него:

– Чего уж не понять, Папаша: ты с Ди, Пит – с Пэтти. И старушка Корри. Черт подери, возьми его. Мне же нужно с кем-то разговаривать. Может, и тебе понадобится какая-нибудь помощь.

– Мне никогда не требовались подручные на яхте, – улыбаясь, проговорил он. – И в других делах тоже, малышка.

– Меня зовут Корри. Это она малышка, Папаша.

Он опять хлопнул Корри по коленке и улыбнулся ей:

– Тебе будет весело, не психуй! И помолчи хотя бы минуту.

– Вечно она скулит, – пожаловалась Ди. – Вечно!

Появились Пит и Пэтти. И в следующий миг я уже знал, что задумал Джуниор Аллен. На первый взгляд Пэтти, неуклюжая и очкастая, казалась непривлекательной. Девицы и Аллен стали грубо смеяться над тем, что ночью ей было плохо, а она отвечала им, дурачась. Ее защитой было шутовство. Я любовался ее высокой, еще не до конца развившейся грудью, обтянутой тканью кофточки, длинными незагорелыми и очень красивыми ногами, жеребячьей грацией юного тела, очаровательными серыми глазами, прятавшимися за толстыми линзами очков, твердо очерченным теплым чувственным ртом... Это была Лоис, но на десять лет моложе и на несколько социальных ступеней ниже. Она сохла по неотесанному и недалекому Питу, свежая, хрупкая и ранимая. Вот она – очевидная жертва. Придет время, и Аллен возьмет всех четверых за горло там, где им некуда будет от него деться, хотя ему придется приложить немало усилий, чтобы превратить остальных ребят в своих сообщников. Впрочем, они уже достаточно огрубели. И они помогут Джуниору Аллену научить жизни эту смешную девчонку, помогут затащить ее в страшный омут, где ее никакое шутовство не спасет.

Мы выпили. Юные дружки Аллена звали его Папашей и относились к нему снисходительно. Ди приставала к нему, Корри высмеивала, Пит не обращал на него внимания. А Джуниор Аллен ухмылялся, ухмылялся и ухмылялся. Но, очевидно, инстинктивно он почувствовал во мне скрытую угрозу. Когда бы я ни посмотрел на него, все время видел широченную улыбку и внимательно изучающие меня небольшие голубые глаза. Он походил на большого старого кота, милостиво наблюдающего, как резвятся мышки. Ему не нужен был другой кот на этом празднике. Поживы на двоих здесь не хватит. Но я уже узнал все, что хотел. Отвечая на вопросы Пэтти, Пит объяснил, что они отправятся, как только Джуниор Аллен приведет в порядок яхту. Они захватят новый генератор, спустятся до Майами, где закончат ремонт, и оттуда двинутся к Бимини. Путешествие займет дней семь – десять. Папаша оплатит все расходы. Папаша – главный! А Пэтти должна сказать знакомым, что едет к подружке, которая живет в Джэксонвилле. К словам Пита Папаша добавил, что они, вероятно, отчалят во вторник или в среду. Не надо набирать с собой много барахла. Мы его выбросим, ребятки.

Перекусив бутербродами с рыбой от Барни, мы переключились на пиво. Часам к четырем наша компания распалась. Пит повел Пэтти домой. Папаша и Ди остались, а я отправился с Корри к ней на квартиру. Это были маленькие темные комнатушки с высокими потолками. Слишком много слоев краски на стенах, грязные коврики, дешевая мебель, вся в пятнах и трещинах, максимально упрощенные удобства.

Весь последний час Корри пролежала, подставив спину солнцу, и сейчас была пьяна от жары и пива. Дома она дала мне полистать альбом – толстенный фолиант, полный ее прелестных романтических фотографий. Я разглядывал снимки полуобнаженной и совершенно обнаженной девочки, сделанные с помощью сложных световых эффектов. Здесь ей года на два меньше, решил я. Одни карточки были очень симпатичными, другие удивительно безвкусными, но на всех повторялось одно и то же: рыжевато-коричневая, подсвеченная сзади выпуклость грудей и бедер и штампованная ослепительно-призывная улыбка влажного рта. Корри пояснила, что приятель-фотограф продал кучу этих снимков в магазин. Что ж, вполне возможно. Фигура соответствовала стандартам, техника исполнения – тоже. После того как я просмотрел альбом и сообразил, что в ванной давно стих шум льющейся воды, Корри негромко позвала меня. Я шагнул в спальню. Корри опустила желтые шторы, устроив в обшарпанной комнатенке золотистый полумрак. Теперь девушка лежала на кровати обнаженной с черным полотенцем поперек бедер.

– Привет, дорогой, – выдохнула она и улыбнулась так же, как на фотографиях, только более вяло.

– Привет.

Нижняя челюсть как у борца, сонные зеленые глаза, тяжелые загорелые мягкие бедра. Она зевнула и пробормотала:

– Давай немножко позанимаемся любовью, а потом я чуток вздремну, милый.

– Но сначала я приму душ.

– Конечно, конечно, иди. Но поторопись. У меня такое чудесное настроение, дорогой.

Я прошел в ванную. Там было полным-полно несвежего белья и прокисших купальников. Вонь, затхлость, сырость, и кругом мыло. Я удивился, не обнаружив плесени на стенах, грибов по углам и папоротника в сортире. Напор воды был слабым, а сама вода – тепловатой.

Я вытерся единственным влажным полотенцем, которое смог отыскать. Потом осторожно приоткрыл дверь ванной. Как я и ожидал, Корри задремала, издавая тихий ритмичный храп, который сопровождался звуком «пых» на каждом выдохе.

Я тихонько оделся, подкрался к кровати, взял черное полотенце и забросил его в ванную, потом поставил свою пустую пивную банку на пол рядом с кроватью. Уже уходя, заметил открытку и огрызок карандаша. Быстро написал: «Милая Корри. Ты восхитительна, даже когда спишь. Я позвоню тебе, дорогая». Положив открытку на свободную подушку, я поспешно убрался из квартирки, ухмыляясь, как идиот. Или как Папаша. Но усмешка получилась горьковатая. Это – малышки, проигравшие в кроличьих бегах, но они потеряли совсем не то, что бесконечные Марианны, которых видишь вечерами в магазинах, у касс, в стареньких машинах или в освещенных проходах метро, где они устало и раздраженно покрикивают на противных сонных детей. Дилин и Корри сохранили тоску по лучшему выступлению в Лучшем Клубе. Их фотокарточки могут стать гвоздем чьего-то эротического альбома. Глянул – и пребываешь в приятном возбуждении. Возраст – 20 и 21. От мужиков нет отбоя. Постоянно звонит телефон. У друзей есть друзья. Это тело не изнашивается, парень! И не похоже на то, что разговоры о тебе прекратятся. А ты уж чувствуешь себя немного усталой или немного разбитой. Или просто заскучала и потому бросила эту полную фальшивого блеска круговерть. И все, о карьере не мечтать. Закончили ничем. И ты принялась изучать способы получать то тут, то там небольшие подарки. Такие, как этот круиз. Просто дружеские сувениры. Ведь не деньги же! Те, кто берет за свои услуги деньги, то и дело нарываются на неприятности с полицией и все такое прочее. А ты иногда работаешь официанткой. В остальное же время, конечно, поклонники, свидания, смех и веселье, а если ты поиздержалась, приятель с удовольствием одолжит тебе. И есть другие телефонные номера, куда можно позвонить, если нужно немного занять.

Такова темная тошнотворная жизнь этих куколок, которые даже никогда по-настоящему не работали, потому что не научились этому. Они скоро становятся замызганными и неопрятными, а когда юность уходит, то почти ничего не остается. Только потухшие глаза и маленькие складочки жира. Да чувство, что удача отвернулась, когда в какой-то миг они не уследили за ней.

Они в седле с 15 до 25, а потом стареют быстро и безобразно. Это не зайчики, которые так и не нашли себе дома.

* * *

Я вернулся к Лоис в душном голубом мареве. Она встретила меня, словно благонравная школьница, в коротком матросском костюмчике, голубом с широким бельм отложным воротником. Темные волосы собраны в тугой пучок. Похоже, решила посвятить остаток жизни добродетели, потрясая всех умеренностью и благоразумием.

Я простил ей все дурацкие выходки, и ее темные глаза вспыхнули. После обеда рассказал ей о круизе и поведал о том, что я собираюсь предпринять. Мы прошлись по нашим планам, внося коррективы и проверяя мои задумки на прочность. О завершении операции не говорили, хотя конец был предопределен.

Она быстро чмокнула меня на ночь холодными губами, скромно опустив свои темные бездонные глаза.

В постели я вспоминал грубые жесткие руки Джуниора Аллена. За приятной улыбкой этой гадины скрывался волчий оскал. Зверь в маске, на которой намалеван ухмыляющийся рот. Умная хитрая сволочь, любитель растлевать невинность и опошлять доброту в надежде на то, что это как-то заполнит его собственную пустую душу. И я подумал о том мягком и нежном, что находилось рядом со мной. Я скрупулезно поддерживал дистанцию между нами. Примерно шесть с половиной метров от угла одной до угла другой кровати. Не будет ли это хуже для ее морального состояния – ощутить себя объектом вожделения? И, оставшись одна, не будет ли она с агрессивным подозрением относиться ко всем мужчинам? А с другой стороны, не приобретет ли ее утонченная податливость тяжелый привкус мясистой девки из «Цитрус инн»? Вероломный Макги. Рационалист. Потребитель женщин. Спи!

Интересно, лежит ли она сейчас на правом боку? Или на левом? Тоже ворочается без сна? И ее открытые глаза устремлены в ту же темноту? Прислушивается ли она к шороху вентилятора? Удивляется ли, что я к ней не иду? Ради Бога, Макги, спи! Хочешь потерять свою независимость?

Я сел. Сердце бухало в груди, было трудно дышать. Я пошел к ней, проскользнул в каюту неслышно, словно сигаретный дым.

Если она спит, я тут же повернусь и так же тихо уберусь отсюда. Я осторожно приблизился к кровати, едва различая темные завитки волос Лоис на подушке. Затаив дыхание, пытался уловить ее сонное посапывание. Но Лоис издала еле слышный горловой звук, в котором слились удовлетворение и искренняя радость, подскочила и, нащупав мою руку, подтащила к себе, откинула простыню и одеяло и открыла себя всю, командуя мной с коварной простотой. Ее страстная готовность и долгая ликующая дрожь лучше всяких слов говорили о том, о чем она думала в ночной тьме. Однако через несколько секунд прервала наши сладкие объятия, сказав:

– Подожди, мой хороший. Пожалуйста. Я про то, что мы обсуждали вечером. Я даже не могу на тебя смотреть. И ты не можешь смотреть на меня. Потому что мы избегали говорить о том, чем все это закончится. И теперь мысль об убийстве, словно черная тень, омрачает наши души. Ты ведь сам знаешь, что это так.

– Другого выхода нет.

– Неправда! Есть! Я могу обвинить его в изнасиловании. И тебе известно, что это не ложь. Я могу попробовать. И тогда его засадят.

– Не очень-то тебе это подходит. Стоять рядом с ним.

– Наплевать! Меня волнует только то, что ты думаешь обо мне, а я – о тебе. И больше ничего. Он терроризировал меня. Я сформулирую все очень четко. И найду какого-нибудь человека, который заявит, что видел, как это было. Поговорю с Кэтти, и она опознает в Аллене хулигана, избившего ее. Между нами говоря, можно не сомневаться, что его упекут. И надолго. Осуществляй первую часть своего плана, а пока он соберется тебе отомстить, мы заявим в полицию. Кэтти и я.

– Не думаю, что...

– Я хочу, чтобы было так. Обещай.

– Но...

Она крепко взяла меня за горло и сильно сжала:

– Обещай...

– Ты застала меня врасплох.

– Вот именно, Макги! Обещай!

– Ну ладно.

Она еще сильней сдавила мне горло и широко раскрыла рот у моего плеча в страстной пылкой безмолвной и неодолимой мольбе. А потом сонно свернулась возле меня калачиком, шепча в полудреме слова любви. Когда она отключилась, у меня появилось время подумать о своем обещании. Я трезво оценил ситуацию. Просьба Лоис была наивной и глупой. Джуниор Аллен, даже загнанный в угол, все равно будет постоянно гадить. Он станет торговаться и заключать сделки, используя удачу сержанта Дэвида Бэрри, чтобы непрерывно пить из окружающих кровь... Хорошо же мне придется! И все-таки я знал, что сдержу обещание. Пытаясь таким образом спасти хотя бы душу Лоис. Она застонала. Ее длинные ноги судорожно вздрогнули. Во сне она убегала от жуткого кошмара. Я нежно погладил ее руку, поцеловал закрытые глаза. Почти проснувшись, она вздохнула и опять погрузилась в сон.

Если все пойдет наперекосяк, сможет ли кто-нибудь вот так же утешить Пэтти Девлан?

Глава 12

В понедельник, когда я вернулся с почты с маленькой посылочкой от Гарри, Лоис возбужденно сказала, что звонил Говард Викер. Он просил передать: новый генератор будут устанавливать на «Плэй Пен» во вторник утром.

– Как быстро развиваются события! – воскликнула она изумленно.

Я вскрыл посылку и достал страз. Это была настоящая темно-голубая звезда размером с яйцо певчей птицы. И тут я сделал глупость. Нагнулся и пустил. Он покатился к Лоис. Она побледнела, задрожала и стремительно отшатнулась, словно к ней подползала ядовитая змея.

– Как похож! – прошептала она побелевшими губами. – Подними его сам.

Она еще долго стояла в замешательстве, но потом протянула руку, взяла камень, после чего потихоньку начала приходить в себя.

– Он вправду ненастоящий?

– Думаю, нет. Или мой приятель совершил ужасную ошибку.

– Как он прекрасен.

– Васильково-голубой. Когда-то, давным-давно, такие камни были амулетами влюбленных. Да, но знатока этим не проведешь.

– А Джуниор Аллен клюнет?

– Надеюсь, что да.

– Я умоляю тебя, Трев, будь осторожен.

Я взял у нее страз, достал из коробочки салфетку, завернул камень и положил в карман.

На Лоис были голубые шорты, которых я прежде не видел, и блузочка в бело-голубую узкую полоску. Это утро мы впервые провели с ней вместе, но все получилось как-то неловко. Ночью я остался у нее, а когда нас разбудил рев мотора отплывающей рыбацкой лодки, мы занялись любовью. Никто не произнес ни слова. А потом она перевернулась на живот, уткнулась в подушку и заплакала, не объясняя почему и никак не желая успокаиваться. Потом она первой приняла душ, а когда я вышел, уже готовила завтрак. Маленький ротик, аккуратное личико, неуловимое выражение глаз.

– Что ты собираешься делать? – спросил я.

– У меня кое-какие дела в связи с продажей дома. Думаю, это не займет много времени.

– Не забивай этим голову и постарайся поскорее освободиться.

Я предложил подвезти ее на «Мисс Агнесс», но она решила нанять одну из лодок, которые во множестве скользили вокруг.

Я расстелил карту и прикинул, что Джуниор Аллен со своей компанией юных счастливчиков должен отплыть около семи, чтобы к 10 прибыть в Робинсон-Рэнд. Внезапно план, казавшийся столь надежным, превратился в скопище упущений и недочетов. И почему я решил, что Джуниор прячет всю свою добычу на борту «Плэй Пен»? Хотя лучшего места и вообразить было невозможно.

Мастер на все руки, он, наверное, потратил немало времени, чтобы соорудить на судне тайник. Двенадцатиметровая яхта была настолько хорошо оснащена, что для ее тщательного обследования понадобились бы не одни сутки. Я снова задумался над планом действий и не обнаружил ни одной серьезной причины, по которой он мог бы не сработать. Да и случайные факторы обычно не так уж случайны. И если они не выйдут из-под контроля, то Аллену повезет больше, чем он того заслуживает.

Я завершал изучение личности Аллена. Теперь я знаю его как человека, знаю, чего он стоит. И надеюсь, что ни одна мелочь не упущена.

Переоценить возможности противника гораздо опаснее, чем недооценить их.

Он был хитрецом и счастливчиком, этот Джуниор Аллен. Набравшись наглости и терпения, прошел тот этап, когда был в этой жизни простым сержантом. Но сейчас, извлекая пользу изо всего, что подворачивалось под руку, он с безрассудной страстью предавался извращенным наслаждениям.

Здоровье – вещь относительная. Возможно, пять лет заключения попросту привели к чудовищному сексуальному перевозбуждению, которое теперь толкало Аллена на поиски все новых и новых жертв. Он упивался в тюрьме эротическими фантазиями, полными картин звериной страсти, грубого насилия и извращений, объектами которых становились смиренные трепещущие женщины. Но вот благосклонная фортуна выпустила его наконец на волю, и он смог претворить свои бредовые мечты в жизнь. Жертвами оказались и Кэтти и Лоис Аткинсон, а следующей будет Пэтти Девлан. И чтобы этот монстр испытывал все более острые ощущения, его жертвы должны быть все более ранимыми и беззащитными... Но человеку быстро приедаются однообразные удовольствия. И вы, разумеется, понимаете, что сколько веревочке ни виться, а конец будет один – убийство! Ведь Джуниору Аллену прекрасно известно, что даже самый маленький ротик не запрешь на замок.

Старый добрый Папаша... Ты всего лишь хочешь поплавать с симпатичными ребятами на славной посудине? А не будет ли это похоже на десятидневный кошмар?

Пять человек на борту судна, отрезанные от цивилизации, полные животной страсти, которой пропитан воздух тропических островов. Горстка людей на крошечном пространстве яхты, где есть выпивка, доступные девочки и пища для размышлений. Все это позволяло установить в компании те отношения, о которых мечтал Джуниор Аллен.

Он все лучше различал слабые сигналы тревоги, подаваемые мисс Пэтти. А вот Корри, Дилин и Пит, одуревшие от солнца и крепких напитков, не обращали на эти сигналы никакого внимания. Да, приятели вряд ли уберегут девушку от коварного и злобного Аллена.

Пэтти – бедняжка, обезумевшая от всего происходящего. Маленький клоун, скрывающий свое очарование за толстыми линзами очков, громким хохотом и преувеличенной неуклюжестью. Съешь какую-нибудь вкусную конфетку, малыш, и помаши на прощанье ручкой всем своим подругам, прежде чем умчаться с каким-нибудь славным парнем в его машине.

* * *

У меня был номер телефона квартирки в «Цитрус инн», и я позвонил туда. Трубку взяла Дилин.

– Кто? Да, конечно. Привет. Тебе Корри? Но ее здесь нет, а ты что, хочешь позвать к себе эту сучку, когда я уеду?

– Что случилось?

– Да просто я все видела. Правда видела. Ты бы, наверное, удивился. О! Это был вечер! Она выпила и стала совершенно несносной, это я тебе говорю!

– А круиз уже закончился?

– Нет, черт подери! Мы отчаливаем отсюда завтра в полседьмого утра. Плывем куда-то за каким-то генератором, а отправляемся в Бимини. Ночью. При свете луны. Я так и сказала этой дряни Корри: единственное, что я хочу, – чтобы она убралась отсюда до моего возвращения. Она говорит, что уберется. Ну почему она такая? Но я ее раскусила! Кому она нужна? Вот и старается всем нагадить! Ну зачем, зачем она отбила Пита? Да, он, конечно, славный парень, но она ведь знала, что уже несколько месяцев они с Пэтти пытаются жить вместе. Бог знает почему, но ведь это же их дело. Ей даже в голову не пришло, что ее дурацкие штучки могут испортить и круиз, и вообще все. Боже, что тут вчера творилось! Пэтти все глаза выплакала. Корри, конечно, наделала дел, но испакостить нам путешествие ей вряд ли удастся! Мы решили так вчера, когда они с Питом вернулись на яхту. Ну, мы с Папашей и Пэтти им задали! Просто по стенке размазали! Не знаю, где они были, да и знать не хочу! Во время круиза Пэтти и думать забудет об этом придурке! Ну ладно, поимел бы он с Корри то, чего пока не может дать ему Пэтти, тут беда невелика. Но, вернувшись, Корри принялась хвастаться, и это оказалось для Пэтти страшным ударом.

– С чего все началось, Ди?

– Не знаю. Может, просто с какой-то шутки. Корри обиделась на слова Папаши, а Пит – на замечание Пэтти о Корри... Потом Корри ушла, а следом за ней выскочил Пит.

Меня восхищала ловкость Джуниора Аллена. Как просто и естественно он шагал к цели! А его жертвы даже не подозревали о том, что пляшут под его дудку, лишь Кэтти чувствовала это с самого начала. Итак, он спокойно мог отправляться в развеселое путешествие, таща за собой своего маленького поросенка с засаленными волосенками. И жертву, еще не опомнившуюся от ссоры с любовником и потрясенную его предательством.

– Ди, я собираюсь побыть здесь еще немного. Что ж, желаю тебе хорошо провести время на сегодняшней вечеринке. И привет всей вашей компании.

– Сейчас я тут одна. Папаша закупает продовольствие. Пэтти уехала домой. Вернется вечером и останется у меня, а отчалим мы полседьмого, как и хочет Папаша. Мои вещи уже на яхте, может, я там и переночую. Да и Пэтти тоже, если захочет. Слушай, Трев, приходи к нам вечером. Вчетвером выпивать всегда лучше, чем втроем.

– А ты не думаешь, что Корри вернется?

– Да нет. Шатается где-нибудь с Питом, наверное. Забудь о ней, Трев. И очень советую тебе повнимательнее приглядеться к Пэтти, она не просто смазливая куколка. И комната сейчас есть, так что, может, присоединишься к нам? Пэтти нас стесняется, а ей ох как необходимо утешение. Знаешь, у нее славненькая фигурка, а когда она в хорошем настроении, загибает такое, что животики надорвешь.

– Все зависит от Папаши.

– Говорю тебе, приходи, если тебе нравится мой план. А после мы его спросим, нельзя ли тебе отправиться с нами. Но с твоей стороны было бы нечестно не сказать, что ты положил глаз на Пэтти. Она, кстати, думала тебя пригласить, но испугалась, что ли? Не знаю, может это испортит круиз? Если Папаша все-таки упрется, я заставлю его сделать все, что захочу. Действуй, ведь это путешествие было прежде всего моей идеей.

– Надеюсь, он меня не прогонит.

– Парень такого типа всегда берет от жизни все, что ему надо, а я беру то, что надо мне, и получается очень славно. Вот он и старается сохранить такое положение. Итак, ты скоро будешь, да?

– Да.

– И еще, милый, не беспокойся о выпивке. Папаша уже погрузил на яхту несколько ящиков.

* * *

Вернулась моя Лоис. Пронизывающий взгляд, прилипшая к ногам белая юбочка и крохотные бисеринки пота над верхней губой и на лбу.

Я взял ее за руки и закружил по палубе:

– Ты прелесть, просто прелесть.

– Что с тобой?

– Ничего! Просто мне нравятся прелестные женщины, а ты действуешь на меня как солнечный свет.

– Пусти, мне жарко, и я вся липкая.

– И богатая?

– Я отправила чек в банк.

Я смотрел на нее с сияющей улыбкой. Она снова спросила меня:

– Что происходит?

– Наверное, меня потрясли контрасты жизни. И мне стало хорошо. Оттого, что ты можешь плакать, сама не зная почему. И еще оттого, что я огляделся по сторонам и увидел твою зубную щетку и не успевшие высохнуть прозрачные капельки воды на стенах в нашем душе. И оттого, что у тебя дивные бедра, и в минуту страсти каждое твое движение передает то, чем полно твое сердце. Но пойми меня правильно: я вовсе не собираюсь говорить тебе пошлости. Нет!

– Ты что, выпил?

– Я совершенно пьян! Мститель Макги снова наносит удар. Джуниор Аллен – жалкий мошенник, и Макги собирается отстранить его от дел.

Она встрепенулась:

– Дорогой, он страшный человек!

– В гневе я еще страшнее! А уж в пылу страсти! Кстати, как это было?

– Запомнилось.

– Не оставляй волос в раковине.

Она посмотрела на меня по-совиному и осведомилась:

– Так мы уже помолвлены?

– Спросишь меня об этом, когда разберем этого хитрого придурка по винтикам и разложим по коробочкам.

Она замерла:

– Мы?

– Мне потребуется твоя помощь. Но ты должна полностью доверять мне.

– А разве я тебе не доверяю?

– Доверяешь, но не совсем.

– Тебе будет грозить опасность?

– Да нет, я же все про него знаю. Лоис, он не настолько страшен. Злой человек, но не всесильный злодей. Хитрец, но не провидец. Настанет день, и он оступится, сорвется с каната и очень сильно расшибется. А уж закон сметет веничком с него все, что на нем висело, в одну кучку.

Лоис сидела напротив меня бледная и задумчивая.

– Тревис, – наконец выдохнула она, – что я должна делать?

* * *

В просторном кубрике «Плэй Пен» мы сидим втроем, вальяжно развалившись в креслах. Даже в сгущающихся сумерках хорошо видны мощные челюсти и окруженные сетью морщин глаза старого доброго Папаши Аллена, сияющие безупречной белизной белков. Почти утонувшая в мягких подушках умиротворенная Дилин, затолкавшая свои телеса в коротенькие шорты, которые держатся на бедрах лишь благодаря тоненькой тесемочке. И бесстрашный Макги в бледно-голубых бриджах и выцветшей от времени тенниске со старым белым шелковым платочком в кармане, на уголке которого можно различить четкое изображение птичьей головы. Стоял чудовищно душный вечер.

– В любом случае Пэтти отправится с нами, – зевнув, сказала Дилин. Она лениво почесала живот ногтями, и от этих возбуждающих звуков у Папаши мурашки побежали по коже. – Любимый, а что, если мы возьмем и Трева?

– Да я и сам-то еще не решил, – вставил я.

– Он хочет поближе познакомиться с нашей Пэтти, – хихикнула Ди.

– А мы его еще не пригласили? – осклабился Джуниор Аллен.

– Вот я прямо сейчас и приглашаю! – отозвалась Ди. – И подарите мне одно из этих... ведер со стеклами, хочу любоваться кораллами и рыбками, а еще я хочу походить по магазинам в Нассау. Милый, ты ведь дашь мне денег?

– Сколько пожелаешь, – радостно пообещал он и осветил ночь своей белозубой улыбкой.

В черной воде канала отражались огни, и звуки двух разных голосов растворялись в мягкой тишине ночи.

– Дорогой, я думаю, можно трогаться в путь, как только подойдет Пэтти.

– А как она сюда доберется? – поинтересовался я.

– На попутке, наверное.

Ди подняла руки и наклонила бокал, но кусочек льда все-таки проскользнул мимо ее губ. Ее бокал был пуст, мой тоже, а Джуниор Аллен вел себя куда глупее, чем обычный полудурок. Я встал, взял наши бокалы и спросил:

– Смешать пару коктейлей?

– Действуй! – кивнул он мне.

Я спустился вниз. На камбузе горел свет. Сам камбуз сиял ослепительной белизной, как и положено на аккуратном и благополучном судне. Я вскрыл все ампулы и вылил их содержимое в ее бокал, потом наполнил его ликером. Ликер перебьет вкус снадобья, подумал я, перемешивая это пойло. Да, барбитураты сильная вещь, особенно в сочетании с алкоголем. Ди была крепкой, как молодая кобыла, и я не сомневался, что не причиню ей никакого вреда. Просто, выпив этот коктейль, она – не пройдет и пятнадцати минут – заснет как убитая. Часов через пятнадцать она проснется, но еще два дня будет находиться в состоянии сонного дурмана. Я не без иронии думал о том, как собирался поступить с ней сам Джуниор Аллен. Может быть, я просто немного опередил события? Или он отвел ей роль соучастницы?

Я налил ликера в свой стакан. Когда, вернувшись в кубрик, я подал Ди напиток, она промурлыкала в ответ:

– Спасибо.

Да, она пила именно так, как я и предполагал. Один глоток за раз, минута между глотками, и так до дна. Ее нисколько не смутил странный привкус.

Яхта слегка покачивалась на волнах.

– Пэтти вот-вот подойдет, – сказала Ди. – А если нет, черт с ней, кому она нужна, милый?

– Она придет, – заметил Аллен.

– А мы можем развлекаться и втроем. Зачем она нам?

Ди зевнула:

– К тому же она все равно будет плакать из-за Пита.

А сумерки все сгущались, я увидел звезды и огоньки двух самолетов и услышал звуки музыки, сливающиеся с пением цикад.

– Дорогой, глаза слипаются, можно, я пока чуть-чуть посплю? – спросила Ди, откровенно зевнув. Она с трудом встала, послала Аллену воздушный поцелуй и, проходя мимо моего кресла, лениво потрепала меня пальчиками по щеке. Глядя на то, кате она шла, покачиваясь из стороны в сторону, можно было подумать, что «Плэй Пен» находится в бурном море. Она медленно опустилась на койку и улеглась поудобнее. Узкая полоска света с камбуза освещала лишь часть ее спины, глубокий изгиб талии и выпуклость излишне округлого бедра. Милая девочка, тебе снятся сладкие сны. Но, стремясь воплотить их в жизнь, ты встала на скользкий путь, который приведет тебя прямиком к падению. Даже если тебе удастся выпутаться из этой грязной истории.

Я болтал с Джуниором Алленом. А он даже ничего не подозревал. Притаился в чаще и насторожился, готовый броситься на свою добычу. Сгорал от желания вонзить зубы в молоденькую козочку и терпеливо ждал, когда по горной дорожке простучат копытца. Я начал потихоньку понимать, почему меня сюда пригласили. Тут Аллен резко поднялся, хлопнул дверью, ловко перепрыгнул на причал, зажег там свет, отладил кранец и вернулся на борт, оставаясь все таким же беспокойным.

Вдруг на палубе появился человек в какой-то безвкусной рубахе, мятых штанах и ярко-красной рыбацкой шляпе.

– Есть тут мистер Аллен? – спросил он мягко.

– Это я.

Мужчина достал из кармана рубашки записку и прочел:

– Такси Алекс. Мистер Аллен, позвоните леди по этому телефону.

Джуниор Аллен выхватил записку и взглянул на нее:

– Что за леди? Это она вам дала?

– Нет, сэр, я услышал это по радио и записал. Просили найти вас и передать вам это сообщение. – Он выпрямился, на секунду замялся, а потом вышел так же незаметно, как вошел.

– Наверное, от Пэтти, – предположил я.

Аллен замешкался, и я почувствовал, что он обдумывает, как бы высадить меня на берег и где-нибудь запереть, а Ди оставить на лодке, тоже под замком.

Я поудобнее устроился в шезлонге и сказал:

– Если это вдруг не от нее, а она придет в тот момент, когда вы будете звонить с пристани, я скажу, что вы вот-вот вернетесь.

– Хорошо, – кивнул он и быстро вышел.

Я смотрел, как он удаляется своей пружинистой энергичной походкой. Затем я сосчитал до десяти, нашел выключатель и зажег свет. Я метался по яхте как сумасшедший и искал, искал, но понимал, что нужно прочесать судно более тщательно. И как только я, суетясь, что-то ронял или сбрасывал на пол, я слышал голос: «Милый, все идет как надо. Веди его, он на крючке».

Мы даже придумали заранее, что можно наговорить этому монстру. Несмотря на устроенный мною шум, Дилин даже не пошевельнулась.

Я старательно выбрал освещенное место, куда сразу вполне естественно упадет его взгляд, и положил туда сапфировый страз: именно так он и мог выпасть в спешке из руки вора. Пятидесятидолларовую банкноту я бросил в кубрике на пол, на самом виду, под яркую лампу. Потом выскочил на пристань, выключил свет и быстро забрался наверх, в закуток между каютами, где облюбовал наблюдательный пункт. Там я и притаился за резиновой лодкой. Отсюда, держась за поручни и наклонившись вперед, я мог видеть все, что происходит в маленькой передней каюте, а чуть отступив назад, имел возможность следить сквозь небольшое отверстие за тем, что делается в большой каюте.

Хотя я точно знал, что именно он предпримет в сложившихся обстоятельствах, Лоис сильно сомневалась в успехе именно этой части операции. Кроме того, она боялась, что может прийти кто-нибудь еще, но я не сомневался, что ее опасения беспочвенны.

* * *

И вот с пристани донесся звук его торопливых шагов. Затем последовал глухой удар, отголосок его прыжка на яхту. Вскоре я услышал злобное бормотание, вызванное, наверное, испугом.

Он должен заметить камень, причем быстро. Я осторожно перегнулся через поручни и внимательно следил за событиями, которые разворачивались в кубрике. Аллен поднял камень, тупо уставился на него, потом сунул в карман. В смятении он подошел к радио. Под ним находился деревянный ящичек, который он схватил и с силой выдернул из укромного места. Послышался какой-то странный свист. Он потянулся к гнезду, в котором раньше стоял ящик, и свист прекратился, а Аллен начал там что-то искать. Когда он наконец выпрямился, в его руке были два мешочка, один матерчатый, а другой целлофановый, полный банкнот.

Внимательно осмотрев их, Аллен положил свои сокровища на место. Снова раздался свист, который смолк, когда Аллен задвинул ящик в гнездо. Потом Джуниор подошел к спящей Дилин, потрепал ее по волосам, приподнял и повернул лицом к себе. Ко мне он стоял спиной. Ди широко открыла глаза. Они казались совершенно безумными, и я отпрянул от отверстия, через которое наблюдал за этой парочкой. Мне почудилось, что Дилин смотрит прямо на меня. Потом она опустила веки. Аллен положил ее на спину и легонько похлопал по щеке. Ди спала. Вдруг Аллен полез в карман, достал камень и, подойдя к ближайшей лампе, стал пристально разглядывать его. Джуниор застыл в напряженной позе, втянув голову в плечи. Я отполз от окошка и притаился, иначе он, обернувшись, в любой момент мог заметить меня. Я уже крался к корме, как вдруг внизу начали гаснуть лампа за лампой. На это я никак не рассчитывал. На мгновение я зажмурился, пытаясь спрогнозировать ход событий. Я слышал, как Аллен приближается ко мне. А мне нужен был один хороший шанс, и пришлось рискнуть, чтобы этот шанс заполучить. Как только Аллен поднялся наверх, я спрятался за выступом стены. То ли он услышал, то ли почувствовал движение, но вдруг обернулся, и я понял, что нахожусь в еще более выгодном положении, чем ожидал. Он рванулся ко мне и упал на четвереньки. Я бросился на него, как только он попытался встать. Нанеся несколько сильных ударов, крепко схватил его за запястья. Он согнулся и лишь только начал выпрямляться, я снова сильно вмазал ему в левое ухо. Руки Аллена безжизненно повисли, а лицо исказила гримаса боли, но я отлично знал, что он настолько крепок, что готов еще не раз схватиться со мной. Немного поразмыслив, я решил его связать и вплотную подойти к изъятию добычи мистера Аллена и приведению его посудины в состояние полной негодности.

Устройство ящичка-тайника было мудреным. Свист издавал аппаратик, укрепленный на задней стенке. У меня не было времени искать выключатель: ведь совсем рядом, за ящиком, была перегородка со скользящей крышкой, а там... Засунув деньги в карман, я встряхнул маленький матерчатый мешочек. Послышался стеклянный звон, разбудивший воспоминания о давнишних победах на школьном дворе. Я бросил мешочек за пазуху и всей кожей ощутил какой-то странный холод. Возможно, это был холод Гималаев, холод краденого золота, тюремной камеры и милых мне голубых глаз.

Я вспомнил о стразе. Если не верну его Гарри, тот сдерет с меня втридорога. Подойдя к Аллену, я присел рядом с ним на корточки и нащупал в правом кармане его брюк камень. Но как только я засунул руку в карман, он мгновенно подмял ее под себя, и я оказался в весьма невыигрышном положении. Он лежал на спине, придавив мою правую кисть. Обхватив меня левой рукой за шею и притянув голову к себе, он начал сильно бить меня свободной рукой по лицу. И с каждым новым ударом мое сознание затуманивалось все больше и больше. Но я успел дважды врезать ему, прежде чем он сбил меня с колен, взобрался мне на спину и, заблокировав мои руки, с силой шарахнул меня головой о палубу. Все вокруг поплыло... Я смутно помню, как, развернувшись, вмазал ему в челюсть. Со злостью и остервенением он наносил удары по руке, которой я удерживал его, и вот-вот оглушил бы меня, если бы я не сбросил его ногами. Но, схватив какую-то деревяшку, Джуниор Аллен с проворством кота снова вспрыгнул мне на плечи. Первый сокрушительный удар я получил по плечу, а второй – прямо в левое ухо. В моей голове зазвонил большой белый колокол... Потом из медленно рассеивающегося тумана выплыла не слишком четкая картина действительности. Мир представлялся мне мерцавшим в конце длинного темного зала телеэкраном с неясным звуком и расплывчатым изображением. Кто-то, широко улыбаясь, свесился через перила и, затаив дыхание, уставился на меня. Я бы не шелохнулся и даже бровью не повел, если бы этот кто-то начал меня сейчас резать или жечь. Он принялся убирать кубрик. В мозгу всплыл мотив песни «Любовь, любовь, как ты прекрасна». Вильям Холден и Дженифер Джонс. Я помню ее, идущую по отмели в Гонконге в белом купальнике, но не могу сфокусировать на ней внимание. Папаша постоянно пинает меня, потом наносит страшный удар по голове. Телевизор неспешно перемещается то вправо, то влево, экран все уменьшается, сжимается до размеров маленькой белой точки и исчезает.

Я потихоньку прихожу в себя. Где-то неподалеку тоненько и безнадежно надрывается женский голосок: «Нет. Нет. Ну, пожалуйста, больше не надо».

Оглядевшись, я обнаруживаю, что лежу в углу кубрика на корме. Медленно начинаю узнавать этот голос. Малышка Пэтти. Но как она здесь оказалась? Ведь я же ее предупредил! «Ты прелестная булочка с нежным мяском, – хрипит Аллен. – Ты лакомый кусочек».

Я открыл правый глаз. Сделать это было не легче, чем поднять грузовик домкратом. Блистательная ночь! Монстр предвкушал насыщение... Как медведь, навалился он на беднягу Пэтти, сжимая одной рукой оба ее тоненьких запястья, а другой яростно шаря под блузкой. Он почти оторвал девушку от пола, так что она стояла на цыпочках. И все происходило совсем рядом со мной.

Внезапно он отпустил ее и пошел наверх, к штурвалу. Видимо, решил, что нужно скорректировать курс и включить автопилот, а потом можно будет сколько угодно забавляться с Пэт. Но я-то знал, что не дам ее в обиду. Она дрожала и всхлипывала. Такая маленькая и сгорбившаяся, что я быстро, насколько это было возможно в моем состоянии, подошел к ней. Я казался себе тогда существом, имеющим двенадцать метров в высоту, три метра в ширину, а вместо головы – тяжелый шар, наполненный угарным газом. Пока Джуниор стоял за штурвалом, я обхватил своей онемевшей рукой Пэт за талию и аккуратно перенес через поручни. Теперь прямо перед нами бурлила черная вода канала. Замерев на четвереньках, мы уставились на работающий винт: прыгнув за борт, вполне возможно было угодить в эту мясорубку и превратиться в отменный фарш. Оставалось ждать.

Я пригляделся к береговым огням, чтобы как-то сориентироваться. Мы примерно на два километра удалились от того места, где Аллен оглушил меня. Канал здесь сужался. На Пэт страшно было смотреть: бледная, с прилипшими к голове черными, как ночное море, волосами... Внешний вид девушки вполне соответствовал ее истерическому состоянию. Винт на мгновение замер. Указав мисс Девлан самый короткий путь к берегу, я скомандовал: «Плыви!» Она все сделала как надо, ибо действительно хорошо плавала. Я же чувствовал, что колочу по воде едва двигающимися руками и ногами, а каждый вдох воспринимал как новый удар Аллена в живот. При всех выгодах нашего положения до берега еще очень далеко. По моим подсчетам, Аллен должен повернуть назад не раньше, чем пройдет 140 метров. Я слышал, как он снова запустил двигатель яхты.

– Плыви, плыви! – кричал я. – Бери левее.

Нас осветили прожекторы. Пэт остановилась, и я принялся ее успокаивать. Стрельба из пистолета по воде похожа на бессмысленный стук капель, и звук у нее такой же глупый.

Тзи-к, тзи-к. Рядом упали две пули. Пэтти решила нырнуть и попытаться добраться до берега под водой. Я тоже, набрав в легкие побольше воздуха, погрузился в глубины канала. Когда я вновь вынырнул на поверхность, чтобы судорожно вздохнуть, Пэт рядом не было. Я обернулся и взглянул на «Плэй Пен». Раньше яхта находилась в районе излучины, а теперь держала курс на юг, к Лодердейлу.

– Пэтти? – крикнул я.

– Я здесь, – отозвалась она, барахтаясь где-то в десяти метрах позади меня. Я подплыл к ней и, почувствовав под ногами бугристый устричный кряж, встал на него.

– Он... он... собирался...

– Но у него же ничего не вышло.

– Но он... собирался, – невнятно лепетала Пэт.

– Все. Его больше здесь нет. Соберись с силами.

Я обхватил ее рукой. А она все шептала:

– Как, Господи, как он мог?

– Ну-ну! Прекрати, Пэт!

– Он выкинул за борт мои очки. Сказал, что они мне больше не понадобятся. Но я же без них ничего не в-вижу!

– Ну все, Пэтти, все! Аллен уплыл со своей закадычной подружкой. Они друг друга стоят. А ты, пожалуйста, приходи в себя и плыви к берегу.

Приблизительно в двухстах метрах перед нами во мраке ночи неоном сиял берег. Розовые, голубые и зеленые отблески этого сияния играли на черных волосах Пэт. Мы снова поплыли. Она совсем ребенок, на вид ей можно было дать не больше двенадцати, и лишь просвечивающие сквозь блузку маленькие, словно два персика, грудки делали ее похожей на четырнадцатилетнюю девочку.

– Как ты попала на «Плэй Пен»? Ведь я же звонил твоей маме и объяснил, в какую историю ты можешь влипнуть.

– Так это был ты? А я вылезла из окна и удрала... Просто хотелось повеселиться.

– Ну конечно. Папаша – большой весельчак.

– Не надо. Он говорил мне, что ему нужна только я... Но когда я пришла на яхту, все показалось таким странным. Ты лежал как труп, весь в крови, и я подумала, что ты и правда умер. Аллен попросил меня спуститься и разбудить Ди, но я не смогла и решила уже вернуться домой, но тут он заявил мне: «Не беспокойся и не уходи, у нас будет отличный круиз». А про тебя Папаша сказал, что ты хотел его ограбить и вскоре он сдаст тебя полиции, а пока надо поймать еще одного твоего сообщника. Мне Аллен велел следить за тобой и., если ты вдруг очнешься, позвать его. Я сидела и думала про Пита и эту девчонку, как вдруг на пристани появилась высокая симпатичная женщина и громко спросила: «Что твои дружки с ним сделали, что они сделали с Тревисом Макги?» Но с пристани она тебя не видела.

О Господи! Лоис ждала меня в машине. Конечно же, почувствовав неладное, она прибежала на причал.

– Вдруг, откуда ни возьмись, выскочил Аллен, ловко сгреб ее в охапку и спрыгнул вместе с ней на палубу. Она начала было его царапать, но вдруг остановилась, увидев тебя, и замерла, и в тот момент, когда она неподвижно смотрела на тебя, он ударил ее кулаком. Это было так ужасно, что у меня даже живот разболелся. Милая женщина упала, как тряпичная кукла, и он отволок ее на койку. Я бросилась бежать, но он схватил меня и вернул обратно. Потом он отчалил, а когда вышел из маленького канала, очень быстро рванул дальше по главному каналу. Затем бросил штурвал, спустился вниз и начал ко мне приставать. Сначала я подумала, что надо спрыгнуть за борт, а после уже вообще ни о чем не могла думать, а потом...

– Давай, давай, Пэт.

Мы плыли и плыли, но мне казалось, что движемся дьявольски медленно. Наконец, добравшись до поросшего ракушками и водорослями волнореза, ощутили твердую почву под ногами. Я взобрался на волнорез, подал Пэт руки и втащил ее наверх. Оступившись, она упала в траву под кокосовой пальмой. Я поднял ее, и она побрела вслед за мной. Мне нужен был телефон. Неподалеку раскинулся комплекс мотелей «Бипетч», и, чтобы попасть в него, мы прошли через небольшой сад камней. Люди занимались своим маленьким летним бизнесом. Учитель танцев показывал туристам какие-то па, а в игорном зале происходили обычные сражения. И в это феерическое заведение входили мы – избитые, мокрые, в раскисшей от воды обуви.

К нам поспешили ребята из обслуги.

– Телефон, – потребовал я.

– Но в таком виде сюда нельзя...

Я сунул парню в шелковом блейзере горсть чаевых, и он указал на ближайший телефон. Когда я попросил девушку-диспетчера соединить меня с офисом шерифа, она голосом, севшим от полуночных купаний, осведомилась, являюсь ли я их гостем. Я ответил, что если ровно через секунду не буду говорить с офисом, то начну в ярости выкидывать их гостей из окон мотеля. Пэтти стояла рядом.

Слава Богу! Служащий офиса, который принял мое сообщение, соображал настолько хорошо и формулировал свои вопросы настолько четко, что это помогло и мне собраться с мыслями. Я прекрасно сознавал, что танцующие замерли, игроки отложили карты, официанты окаменели, и за моей спиной воцарилось гробовое молчание. Я описал яхту, уточнил, что она покинула «Цитрус инн» примерно сорок минут назад и держит курс на юг.

– На борту А. А. Аллен Джуниор, вероятно, маньяк, молодая девушка по имени Дилин в состоянии наркотического опьянения и миссис Лоис Аткинсон, оказавшаяся на борту против своей воли. Из Лодердейла судно может отплыть на Багамы.

– Кто вы и откуда звоните?

– Мотель «Бипетч». Тут со мной девушка, ей необходима помощь, а потом ее надо отправить домой. Мисс Девлан...

– Нами разыскивается Девлан Патриция, восемнадцати лет, волосы темные, телосложение худощавое.

– Это она. На нее было совершено нападение с целью похищения. Вы можете приехать сюда и забрать ее.

– Как ваше имя?

Я повесил трубку и обернулся... Когда я двинулся к выходу, пятьдесят пар широко раскрытых, горящих глаз смотрели мне вслед. Я миновал цветник, потом стоянку. При каждом вздохе ощущал мучительную колющую боль в груди. Подошел к рекламному щиту и сориентировался. До «Мисс Агнесс» не меньше полутора километров. В таких случаях сержант командовал: «Пятьдесят метров бегом, столько же шагом». Вот и моя машина, ключа, правда, нет, но в маленьком магнитном ящичке всегда лежит запасной.

Я поехал домой, содрогаясь от рыданий, похожих на громкую икоту. Моя грустная милая бесстрашная девочка, ты мне верила. Ты не сомневалась, что Макги надежен, как скала. Черт побери, ну когда же все они перестанут мне доверять? Я мчался сквозь ночь и проклинал Макги.

Глава 13

Рубашка и брюки высохли, и на палубе огромного корабля, куда я пришел к своему другу Тигру из Алабамы, никто не обратил на меня внимания. Он был остряком и весельчаком, этот парень, и знал не одну сотню способов ускоренного врачевания физических и душевных ран. Поинтересовавшись, кто тащил меня за ноги вниз по лестнице, он предложил мне, чтобы немного прийти в себя, временно воспользоваться услугами любой из его медсестер-любительниц. Но я сказал ему, что лучше возьму у него напрокат «Рут Край». Он не спросил зачем, а просто кивнул: «Бери».

«Рут Край» – лодка с шестиметровым корпусом, большими баками и двумя модными двигателями на корме. Она могла пришвартоваться к яхте борт о борт и была достаточно легкой и маневренной. Щебечущая стайка девочек Тигра помогла мне снять парус, отвязать канаты и отчалить от берега, а как только взревел мотор, эти куколки дружно замахали мне на прощание. Устроившись поудобнее на небольшом прорезиненном сиденье, я включил бортовые огни и, описав красивый полукруг, повел лодку в Атлантику. Как только вышел из канала, сразу же прикинул приблизительный курс на Бимини. Достигнув сорока узлов, я заметил, что с лодкой не все в порядке: стрелки приборов трепетали и прыгали. Я почувствовал неустойчивость суденышка, услышал шумы и перебои в работе двигателя. Вибрация корпуса в каждой моей ссадине отдавалась острой колющей болью. Я вновь выверил курс, переведя стрелку обратно на 30 узлов, и, когда перестал сомневаться в том, что двигаюсь в нужном направлении, вырубил бортовые огни. Дул юго-западный ветер, морское течение не менялось. Я решил, что Аллен делает узлов 15. Значит, за час я легко могу пройти столько, сколько он за два. Судя по бакену, он опережает меня на два часа. Нет, положим, на полтора. Я засек время: четверть десятого. Итак, 45 минут плюс 10, пока разгляжу его и подберусь к нему вплотную, прибавим на всякий случай еще 20. И если все мои предположения верны, то я долечу до «Плэй Пен» к половине одиннадцатого.

Проплывая мимо длинных песчаных отмелей, я сбрасывал скорость до минимума и шел с предельной осторожностью. Потом встал и, держа руку на штурвале взлетающей на гребни волн лодки, принялся все пристальнее вглядываться в залитую лунным светом морскую даль. Когда я наконец увидел огни к северо-востоку от своего суденышка, мое сердце екнуло, но, получше приглядевшись к темной громадине, я понял, что это лег в дрейф какой-то грузовой корабль.

Я снова сел, оперся подбородком о штурвал и задумался, ощупывая языком во рту непривычное место, где у меня откололся кусочек зуба. Бесстрашный слюнтяй и дурак Макги... Кстати, «Плэй Пен» могла идти и без огней. Джуниор Аллен был достаточно хитер и осторожен, чтобы поступить именно так. Он же отлично управляет яхтой и знает в районе Кэндл-Ки множество укромных уголков, где можно спрятаться от погони.

Холодный свет звезд действовал на меня угнетающе. Жалкий человечек в маленькой лодке, вытянувший ноги, в безбрежном океане... Небольшая волна разбилась о борт и оросила лицо морской водой, соленой, словно слезы.

Скорее всего, власти не снизойдут до того, чтобы броситься в погоню в кромешной тьме. Они будут ждать рассвета, а тогда уж вызовут лесную авиацию и парочку самолетов из резерва, пригласив ребят, которые хотят налетать побольше часов.

Вдруг я заметил, что с поверхности моря исчез серебряный глянец. Я взглянул на небо. Большая грозовая туча закрыла луну. Сквозь черную завесу пробивалась лишь неширокая голубоватая полоска света. Надвигался шторм, и я должен был совершить невозможное, чтобы уйти от бури и не потерять времени. Я медленно дал задний ход и выправил отклонившуюся от курса лодку. И еще я посмотрел на берег, где в необъятной розовой дымке виднелся Майами.

Внезапно краем глаза я зафиксировал голубоватый отсвет молнии. И еще кое-что. Это была какая-то крошечная точка, вначале я даже подумал, что она мне просто померещилась, но затем снова увидел ее. Никаких огней, лишь черная точка на фоне бледной полоски лунного света во мраке ночи. А потом эта точка вдруг показалось мне такой громадной, что потерять ее было уже невозможно. Я держал курс прямо на нее. Совсем близко сверкнула еще одна молния, ярко осветив яхту. Это была «Плэй Пен».

Я сдал назад и двинулся за ней с ее скоростью, выдерживая дистанцию в двести метров. Она находилась как раз между мной и штормом и делала 10 узлов. Наверное, экономила топливо. Взглянув на компас, я удостоверился, что она держит курс прямо на юг Бимини. Но она могла также войти в Багама-бэнк, бросить там якорь, а с первыми лучами солнца отправиться к островам Бэрри, заправившись на Фрейзерс-Хот-Кай.

В любом случае передо мной стояла проблема: как подобраться, не выдав себя шумом? Когда я переодевался, случайно нашел маленький удобный пистолет и засунул его за ремень, но в схватке он будет слабым подспорьем и не сделает меня менее уязвимым, когда пойду на абордаж.

А стихия бушевала, вспышки молний участились, резко запахло озоном, слышались звуки надвигающегося дождя. И вдруг буря взметнулась вокруг «Плэй Пен», поглотив его. Я увеличил скорость, чтобы больше не терять его из виду. И тут дождь забарабанил по корме моего суденышка. Я вывернул руль и помчался к «Плэй Пен», выжимая из своих двигателей все, на что они были способны. О лучшем прикрытии, чем гроза, нельзя было и мечтать. Рев движущейся лодки заглушал все – и раскаты грома, и шум дождя. Я следовал за яхтой вслепую, но вскоре снова увидел ее. Рискуя упустить руль, нащупал веревку, достал ее и быстро закрепил на носу лодки. Зажав другой конец веревки в зубах, я дал задний ход. Яхта оставляла за собой шлейф белой пены, и если бы я быстро проскочил его, то проплыл бы рядом с «Плэй Пен» в спокойной воде. Было жутко холодно, и тяжелые капли дождя падали словно крупные градины. После двух фальстартов я все-таки пересек шлейф пены в том месте, где хотел, заглушил двигатели и перегнулся через борт, крепко держась за поручни. Повиснув на них, разглядел в свете молний Джуниора Аллена, сгорбившегося над штурвалом. Я быстро повернулся, схватил канат и пошел на абордаж «Плэй Пен». Даже не предполагал, что канат с балластом упадет так тихо. Проделав все в считанные секунды, оказался на борту «Плэй Пен» и кинулся искать Джуниора Аллена. Молния осветила самопроизвольно вращающийся штурвал. Аллен ушел.

* * *

Дождь внезапно прекратился. «Плэй Пен» тем временем начала самопроизвольно описывать большой круг налево. Я взглянул через плечо на «Рут Край», она была полностью в поле моей видимости, тянулась за «Плэй Пен», иногда поднимаясь на гребнях волн. Появилась эта проклятая луна, и я выглядел как черный жук в серебряной коробке. Что-то дважды щелкнуло. Я перекатился в дальний угол кубрика, опершись на руку, и лежал притаившись. Слегка подтянувшись, мог видеть кабину и понял, что машины работают согласованно – «Плэй Пен» взяла курс, а двигатели заглушены, и мы практически не движемся.

«Рут Край» продвинулась и ударила о корму. Нас качнуло. Я схватил стул, который мы не разбили за предыдущую драку, и швырнул его в темноту, где, по моим предположениям, над крышей кабины мог быть Аллен. Я был хорошо освещен лунным светом, но и он никак не мог бы добраться до меня незамеченным.

Дождь и ветер безжалостно трепали прогулочную лодочку Тигра. Я напряженно соображал, но ничего путного на ум не приходило. Прокручивал в голове возможные варианты нападения, однако мне казалось странным, что Аллен до сих пор никак себя не проявил. Я начал нервничать. Один раз он уже победил меня, и я смог по достоинству оценить его молниеносную реакцию и медвежью силу. А я был не в форме. Но никогда в жизни я больше не позволю себе так проиграть, даже если не нанесу ему сейчас серьезных увечий. Я ошибался, возводя его в ранг человека. Нет, это был зверь, даже рептилия, и теперь она явно что-то замышляла. Внезапно я заметил, что «Рут Край» потихоньку приближается к яхте. Пройдя немного вперед, я понял, что ее подтягивает Аллен. В бледном лунном свете ясно вырисовывался силуэт сидящего на корточках человека. Он обернулся, и я нырнул в темноту, словно черепаха в панцирь. И тут до меня дошло, чем он занимался все это время: доставал из тайника свои сокровища. И я наконец понял: маленькая быстрая лодочка – это же для него подарок судьбы! Там ведь достаточно топлива, чтобы добраться до берега. О, прощай, товарищ! Бегство стало бы для Аллена наилучшим выходом. Ему было известно, что я на борту, и, значит, дела его пойдут кисло. И он нашел возможность их поправить, надо только завладеть лодкой, взять курс на темнеющую вдали сушу и, бросив потом суденышко на берег, спокойно играть в других местах в другие игры. К сожалению, я не мог причинить ему больше вреда, чем уже причинил, а вот ему было совершенно все равно – оставить меня на «Плэй Пен» живым или мертвым. Вдруг он отвязал веревку и приготовился спуститься на «Рут Край». Что ж, он получил шанс на спасение. Эта тварь уходила от меня!

Я выждал сколько мог. «Плэй Пен» сначала швыряло, мотало, а потом огромная волна и вовсе залила всю палубу водой. Но, благодаря усовершенствованной конструкции судна, вода быстро стекла через специальные отверстия.

Когда «Рут Край» на миг оказалась рядом, борт о борт с «Плэй Пен», я сорвал закрепленную на носу крошечную шлюпку и обрушил ее на палубу. Лодочка с диким грохотом проехала до самой кормы. Я двинулся следом. Страшный шум заставил Аллена вздрогнуть, и он упустил трос, за который удерживал «Рут Край». Перекинутый через поручни канат стремительно заскользил вниз: ураган всегда раскачивает сильнее большое судно. Да, я выбрал верный момент и удачно кинул шлюпку. Теперь я ждал схватки с Джуниором Алленом, сжимая пистолет обеими руками. Судьбе было угодно, чтобы наш второй поединок получился еще более своеобразным, чем первый. Каждый искал возможности нанести противнику сокрушительный удар. Как только Аллен заметил, что конец троса падает с правого поручня вниз, он, яростно царапая палубу, бросился к ускользающему от него канату. В лунном свете я видел мелькнувший в воздухе хвостик белой веревки, который Аллену так и не удалось поймать. Тогда он повернулся ко мне. Яхта содрогнулась от резкого толчка: моторка была где-то рядом и колотилась о борт «Плэй Пен». Присев на корточки, я шарил по палубе в поисках выпавшего из рук пистолета, но и Аллен тоже был безоружен. Наверное, уронил свой пистолет за борт. Аллен рванулся ко мне, потом резко затормозил. Его развернуло влево, окатило водой, и он нырнул в глубокую тень. Я понимал, что он отлично знает, как действовать. Аллену нужно избавиться от меня и воспользоваться маленькой шлюпкой, которая валялась сейчас на палубе. Итак, главная помеха на его пути – я. Мне удалось наконец нащупать кончиками пальцев пистолет. Я судорожно вцепился, в него. Впрочем, оружие поможет мне в единственном случае, если Аллен прыгнет на меня справа. Но он ведь может подползти откуда угодно. И все-таки я его заметил и успел дважды выстрелить в его жесткое, как подошва, брюхо, но, похоже, промазал, и мы схватились врукопашную. Каждый его вздох сопровождался странным свистом и скрежетом – это вырывалась наружу его неистовая злоба.

Он обхватил меня за шею, но по тому, как быстро я вывернулся, стало ясно: его правая рука ослабла. Он хорошо владел приемами, но уже не мог вложить в них былую сокрушительную силу. Я вырвался, и мы оказались на четвереньках, нос к носу. Ни один из нас не рискнул подняться. Я снова потерял пистолет, и мы сцепились. Он действовал левой рукой, а я – правой. Я знал, что, если выдержу, выиграю время: он явно был ранен и, возможно, даже чувствовал, что теряет сознание. Вдруг я заметил, что он запускает левую руку себе за пазуху. Что там? Нож? Пистолет? Чтобы покончить с этим, я попытался врезать ему изо всех сил, но он с кошачьей ловкостью выскользнул из моих рук, и я, потеряв равновесие, отлетел в сторону, но успел заметить, что он занес кулак над моей головой. На меня обрушился страшный удар, а потом что-то упало и рассыпалось по палубе. Это были его камешки, они запрыгали и раскатились в разные стороны, играя и переливаясь в лунном свете, бесценные сокровища из холщового мешочка. Джуниор Аллен вдруг издал неистовый звериный рык и стал разбрасывать камни, в бешенстве поддевая их ногами. А волны, перехлестывая через палубу, уносили камни на корму и смывали их за борт, хороня в морских глубинах. Аллен даже забыл на время о моем присутствии. Воспользовавшись этим, я присел и, выждав удачный момент, прыгнул на него как раз в то время, когда он начал приходить в себя. Всей массой своего тела я навалился ему на плечи, прижав его простреленное брюхо к поручням правого борта. У него подломились ноги, и, приложив небольшое усилие, я сбросил его в бушующее море.

Сам не знаю почему, но я думал, что он камнем пойдет ко дну. Однако я увидел, как он шлепнулся в воду, затряс головой и, сориентировавшись, поплыл к «Рут Край» с вывихнутой рукой и пулей в животе. Что ж, я еще раз убедился в нечеловеческой силе и выносливости этого существа.

В ярости я чем-то запустил в него. «Плэй Пен» медленно разворачивалась, и тут я вспомнил, что в открытом хранилище находится большой данфортский якорь. Я выволок его, ухватил за стержень и со всего маху швырнул в море. Я не ошибся, якорь обрушился прямо Аллену на спину. Потом Аллена накрыло волной, а когда пена постепенно рассеялась, на поверхности воды никого не было. Я еще долго не решался вытащить якорь, а когда начал его поднимать, делал это медленно и осторожно, вглядываясь вниз. Я высматривал Аллена, и мне казалось, что нет такой силы, которая может его уничтожить. Балансируя на качающейся палубе, я шагнул в сторону и наступил на что-то вроде гальки, нагнувшись, поднял камешек и сунул его в карман. Нужно было взять себя в руки и начать действовать. Я врубил двигатели и повел судно. Сначала на самой малой скорости, потом быстрее, с трудом справляясь со штурвалом. Ужасно болела рассеченная надвое верхняя губа. Я включил бортовые огни. В ночи замелькали их отсветы. И тогда я отправился искать Лоис. Несмотря на все, что творилось вокруг, Дилин и Лоис так и не пришли в себя. Они лежали неподвижно, причем не на койках, а в углу кубрика. Я перевернул Дилин на спину, но она была в полной отключке и ничего не почувствовала.

Потом я осторожно поднял Лоис, уложил на койку и осветил ее лицо. Оно было цвета сырых дрожжей, поблекшие губы слились с кожей, слева чернел огромный синяк в пол-лица. Я не мог поверить, что Лоис жива, но, приложив ухо к ее груди, услышал тихий и слабенький стук бьющегося сердечка.

Я укрыл Лоис и Ди, подоткнул простыни. Моя голова, которая, казалось, была битком набита здравыми идеями, что-то, конечно, соображала, но не могла предусмотреть всего. Задумавшись над тем, что лодка Тигра для меня сейчас удобнее, чем «Плэй Пен», я внезапно вспомнил о проклятом якоре. Я ведь его полностью не вытащил! Включив автопилот, заспешил на корму. Подниму якорь и дам полный вперед. Я наклонился – и вдруг увидел внизу лицо Джуниора Аллена. Ни говорить, ни думать я больше не мог. Реальный мир разлетелся вдребезги и превратился в чудовищный ночной кошмар. Этого просто не могло быть! Только приглядевшись, я понял, в чем дело. Голова Аллена застряла между крыльями якоря, острые выступы зажали ее чуть позади челюстей, растянув рот мертвеца в зловещей улыбке. Ослабевшими от потрясения руками я принялся разматывать трос, и якорь увлек тело Аллена под воду. Внезапно я обнаружил, что яхта подошла слишком близко к «Рут Край». Бросившись к штурвалу, поспешно отвел «Плэй Пен» от моторки.

Выверив курс судна, я снова спустился к Лоис. Ее руки были ледяными, но я нащупал губами пульс и понял, что она все же жива.

Я отправился в радиорубку и принялся вызывать береговой Пункт неотложной помощи. С третьей попытки удалось установить хорошую связь безо всяких помех. Я объяснил, кто я и где нахожусь, а также кому и по какой причине срочно требуется врач. Было уже за полночь. Мне мешала говорить разбитая губа, но я упрямо продолжал задавать одни и те же вопросы: можно ли прислать за Лоис вертолет? Мне сказали, что нужно подождать, и велели проверить ее зрачки. Я ответил им, что один зрачок маленький, а другой сильно расширен. Они еще раз повторили, что надо подождать. Я вышел на палубу и, пристально вглядевшись в даль, заметил наконец красный огонек скутера.

Связавшись с ними снова, я получил пятиградусную поправку курса и рекомендацию как можно быстрее двигаться в сторону Лодердейла и идти прямо на Пайс-66, где будет ждать катер спасательной службы.

Я сделал все, что мог. Они неслись мне навстречу с полным запасом горючего, мои же баки были почти пустыми, да еще я тащил за собой лодку Тигра, которую мне удалось снова взять на буксир.

Я подошел к доку, над которым мелькали ярко-красные вращающиеся огни. На борт быстро поднялись санитары и с профессиональной осторожностью вынесли Лоис. Я поехал в больницу вместе с ними. Там мне зашили рот, обработали раны и вернули нос в прежнее положение – в центр лица. В это время Лоис побрили голову и начали делать трепанацию черепа. Операция прошла успешно, но несмотря на это через три дня Лоис умерла от пневмонии – на моих глазах... И не помогло то, что я сидел рядом, пристально следил за ее состоянием через пленку кислородной камеры и страстно молил это хрупкое тело бороться за каждый удар сердца – до последнего вздоха.

Глава 14

... – А что бы вы делали, если бы у вас погасли бортовые огни?

– Что ж, думаю, вы ответили на все наши вопросы. – Было много людей и много вопросов: власти столкнулись с тем, что они именуют интересной юридической проблемой.

И ты перестаешь понимать, много или мало им сказал. Инстинктивная осторожность берет верх, и ты стараешься упрощать свои ответы. Я не знал, откуда у него деньги, и Кэтти тоже не знала. Она просто предполагала, что Аллен ее надул. А я – ее друг и потому хотел разобраться в этой истории.

Дилин была сердита, как жареная белка. Жалела, что проспала все на свете. Пэтти же с безупречной точностью излагала обвинения в адрес Аллена, доказывая, что тот грубо нарушил закон по всем перечисленным ею пунктам.

Свою версию событий я вызубрил наизусть, ибо излагал ее раз сорок, не меньше. Да, сэр, я предпринял глупую попытку найти его ночью в океане. Он позволил мне подняться на борт и сильно ударил меня. Когда я пришел в себя, он пытался перелезть в другую лодку, но потерял равновесие и упал. Я видел, как он плывет к «Рут Край», и я ничем не мог ему помочь. Я слышал, что он вроде бы закричал, тогда я запустил моторы яхты, чтобы посмотреть, что с ним случилось, но когда приблизился к «Рут Край», она была пуста.

Я говорил легко и свободно, мог двадцать минут подряд рассуждать о характеристиках «Плэй Пен» и «Рут Край», мог прочесть целую лекцию о том, как вести корабль по компасу, мог точно вспомнить, какая была погода. Я уже обратил внимание на всеобщую любовь к таким рассказам: меня вежливо слушали, потирая руками глаза и прикрывая зевающие рты. Конечно, я не доложил им, как убил этого монстра и как пережил последний ночной кошмар – зрелище зацепившейся за якорь головы Аллена и медленно танцующих в струях течения ног трупа.

Да, у моей истории было много нюансов. И почти все они покрыты мраком.

Так вот и учишься использовать темноту, узнавая разные ее оттенки. Темноту горячего солнца на пляже, темноту бокала с ликером и темноту глаз девочек Тигра.

А как только вам начинают задавать новые вопросы, вы с готовностью отвечаете. Слегка глуповато, но очень вежливо.

Неприятно, но однажды я осознал: сижу на мели. И ввязался-то в это дело ради денег. Смешно. Где-то в глубине души я слышал тихую мелодию. Этакая милая песенка. И над кем же мы смеемся?

В общем, я взял с собой кое-что из последних сбережений, поехал в Нью-Йорк и там в дешевой гостинице нашел Гарри. Я показал ему, чем располагаю, и, увидев, как загорелись его глаза, решил отдать ему то, что представляло для меня наименьшую ценность. Мы договорились, что он получит свои семь процентов, и через сутки он привез мне тридцать девять сотен и еще тринадцать долларов. На следующий день он избавился от товара в два раза быстрее, и я получил чуть больше четырех тысяч долларов. Потом принес свыше пяти тысяч, и у меня возникло подозрение, что Гарри я больше не увижу. Тогда я сказал ему, что остальное попридержу у себя, могу ведь обойтись и без посредников. Он сразу захотел посмотреть, что там у меня в загашнике, и я обещал все ему показать, когда он рассчитается со мной за шестой камень. Ему непросто было решиться на такое: думаете, легко обуздать собственную жадность? И все же ему не оставалось ничего другого, как вновь появиться с деньгами, и он вручил мне еще пять тысяч. Я не увидел на его лице ни тени разочарования, когда объявил, что больше камней у меня нет. Расставшись с Гарри, я знал, что он с лихвой покрыл все свои проигрыши, а я – свои затраты. Дело было сделано, и через сорок минут я уже мчался в поезде в Филадельфию, а оттуда долетел до Флориды.

Как-то днем я назначил свидание блондинке с печальными карими глазами. Она появилась в полинявшем от многочисленных стирок голубом платье и такой же голубой выгоревшей на солнце шляпке. И все это – платье, шляпка, непосредственная манера общения, легкая походка, прекрасная фигура и спортивные ножки – все это была Кэтти.

– Я позвал тебя, ты сразу же пришла. Просто взяла и пришла, Кэтти?

– Ну конечно.

– Ты ведь очень скромная девочка, правда?

– Не знаю. Наверное. Мистер, не сердитесь на меня. Честное слово, я не хотела. Я же вам говорила, вы помните. Мне действительно жаль, что все так получилось с этой женщиной...

Она покраснела и смущенно опустила глаза, рассматривая свои руки. Может быть, поняла, почему я напился, а может, почувствовала это по моему голосу, когда я позвонил ей.

– Твое сострадание греет мне душу, – ухмыльнулся я.

Она глубоко вздохнула.

– Ты можешь быть грубым, если тебе так легче. И если тебе плевать, что у других в эти дни все валится из рук...

Кэтти сидела на желтой кушетке. Я принес маленький столик, поставил его перед ней и выложил три пачки денег – одну большую и две поменьше.

– Джуниор проигрывал их и тратил на удовольствия. Что-то, конечно, удалось получить назад. Я знал, что это скользкое дело, но этот опустившийся тип утянул меня за собой... Впрочем, я особо об этом не задумывался... Я взял пять камней. Остальные упали за борт. Я продал драгоценности в Нью-Йорке и выручил двадцать две тысячи шестьсот девять долларов.

Кэтти посмотрела на деньги и подняла на меня глаза – глаза послушной школьницы.

– Это должно покрыть мои расходы, – объяснил я, указывая на одну из маленьких пачек. – Я сильно потратился. В другой пачке – тысяча, я беру ее как гонорар. И остается двадцать тысяч. Они – твои.

– Но ты же говорил – пополам.

– Кэтти, я не собираюсь с тобой спорить. Гонорар нужен мне для самоутверждения. Все прочее – твое.

– Да я ни разу в жизни не держала в руках таких денег! Возьми себе половину.

– Послушай, идиотка. Ну почему ты отказываешься? Может, я украл у него гораздо больше, почему ты должна верить моим словам?

– Ты прав, я действительно ничего не знаю. Но мы договаривались поделить то, что ты мне принесешь, пополам.

Я взял ее пачку, быстро пересчитал банкноты и твердо сказал:

– Я получил все, что хотел.

– Хорошо. Раз ты хочешь, чтобы я взяла эти деньги, я их возьму. И спасибо тебе за все, Тревис.

Я отшвырнул с дороги стол и плюхнулся на кушетку рядом с ней. Проклятое женское сердце! Самоотверженное и нежное, понимающее и всепрощающее. Как я хотел ее ударить, сделать что-нибудь ужасное, чтобы навсегда освободить себя от ее немой благодарности. И вдруг обнял ее за шею и страстно поцеловал. Кэтти расслабилась, и ее губы ответили мне, а прежнее напряжение осталось лишь в складочке между бровями.

– Ну, – сказал я.

– Если ты намекаешь, что хочешь меня и ждешь моего «да» или «нет», то я отвечу тебе «да» и постараюсь, чтобы тебе было хорошо. Из-за меня на тебя свалилась куча неприятностей, но все это можно и нужно пережить.

Я встал, взял ее за руку и потянул за собой. Конечно же, она пошла в мою каюту. Я опустился на кровать, а она, оглядываясь вокруг, расстегивала молнию голубого платья. Потом быстро покосилась на меня, сняла платье через голову и повесила его на спинку стула. Кэтти с трудом удержала равновесие, аккуратно ставя на коврик туфельки, и я обратил внимание на то, что она очень белокожая и что у нее потрясающе красивая грудь.

– О Господи, Кэтти, это же я тебя заставил, ты вовсе не должна...

– Тебе больно? – спросила она.

– Оденься.

– Что?

– Мне пришла в голову дурацкая идея одеться и уйти.

На глазах у Кэтти выступили слезы, но выражение лица не изменилось.

– Ты уже понял, чего хочешь? – вздохнула она. – Я вот нет. А ты, оказывается, просто пьян.

Я сел.

– Извини, я совсем не то имел в виду, а просто – давай уйдем отсюда?

Я услышал дыхание Кэтти и был уверен, что она стоит и смотрит на меня, а потом Кэтти обошла кровать и бросилась в мои объятия. От нее пахло чистотой и какими-то слабыми цветочными духами. Обвив вокруг Кэтти руки и ноги, я прильнул к ее душистой мягкой шее.

– Кэтти, я совсем не...

– Молчи, – сказала она. – У меня было мало мужчин, но я знаю, что вы любите бить, мять, колотить. Милый, мне известно все это. И еще многое другое. Господь благосклонен к тебе, а я – лишь одна из тех, кто оказался рядом, чтобы тебе помогать и тебя поддерживать. Я не интересуюсь ни твоими делами, ни твоими планами. Ты приближаешь женщину к себе, а потом отпускаешь. Она уходит, и ты не чувствуешь никакой вины. Пока же здесь с тобой я. Для того, чтобы кто-то был возле тебя. Ты можешь заниматься чем угодно – любить меня, кричать, разговаривать или плакать, если, конечно, ты умеешь плакать. А теперь решай: уйти или остаться.

– Я думаю... остаться.

– Хорошо, милый.

Пальцами свободной руки она гладила меня, снимая напряжение с моей шеи и плеч. Я даже представить себе не мог, в каком напряжении находился, а нужно расслабиться и перестать обижать Кэтти.

В темноте она сказала мне своим мурлыкающим голоском:

– С такой суммой денег я могу быть рядом со своим сыном. Заменю Кристину, которая сейчас присматривает за детьми. Она ведь мечтает снова стать официанткой, и я дам ей знать, что она может спокойно искать работу. А ты, дорогой, должен сходить в порт, договориться, и тебя возьмут в наш старый док. Ты ведь на все руки мастер. И иногда мы могли бы брать Дэви на рыбалку, как берут других ребят. А что касается наших отношений... Думаю, нам просто будет хорошо вместе, а как только ты почувствуешь, что настало время уходить, я отпущу тебя, Тревис.

Так мы и сделали. Я пробыл у Кэтти так долго, что даже сам удивился: неужели можно столько времени просидеть на одном месте?

И однажды, в конце ноября, когда я собрался в путь, она вытерла слезы, и мы обменялись привычными шутками. Она держала за руку сынишку, и они махали мне на прощанье, пока я не обошел остров и не скрылся вдали.