/ Language: Русский / Genre:detective / Series: Мастера остросюжетного детектива

Утопленница

Джон Макдональд


Джон Макдональд. След тигра Центрполиграф Москва 1994 5-7001-0121-1 John D. MacDonald The Drowner

Джон Д. Макдональд

Утопленница

Глава 1

Однажды, когда все уже было решительно позади и ничего нельзя было ни переиграть, ни изменить, Пол Станиэл, сравнивая даты, вдруг обнаружил, что он и Луэлл Хансон в один и тот же день, в тот же час купались во Флориде, в двухстах километрах друг от друга; оба в один и тот же жаркий майский полдень прошли по песку и окунулись в прохладную воду. Но тогда он еще ничего не знал ни о ней, ни об озере в чащобе, где она в тот день утонула.

А между тем это событие изменило его жизнь именно тогда, когда он отчаянно искал выход, и позже он придавал особое значение тому обстоятельству, что хотя ее купанье в тихом озере окончилось смертью, он-то плавал далеко от нее на дурацком пляже под Лодердейлом, отчаянно злился, и все в нем прямо жаждало перемены, которая, как окажется, накрепко соединит их судьбы, несмотря на то, что ее жизнь уже угасла.

Пол Станиэл был человеком хладнокровным, рассудительным и умеренным в желаниях, ему случалось выходить из себя, но он всегда умел укрощать гнев и никогда не связывал воедино события, не относящиеся друг к другу. Когда он обнаружил это роковое совпадение, ему уже было известно, как и что происходило с ней. И хотя никогда не встречался с Луэлл Хансон при жизни, он беседовал с людьми, знавшими ее, видел место, где все разыгралось, читал ее письма, проникая таким образом в тайники ее мыслей и души. Снова и снова перед глазами вставала одна и та же картина на берегу озера Дайкир. Он видел, как старенькая машина спускается в жаркий полдень по заросшей песчаной дороге, останавливается e озера. Как из нее выходит женщина, оставив дверцу распахнутой, и, стащив с себя шелковое облегающее платье, бросает его в машину. На ней белый купальник, сандалии. Загорелая, со светлыми, золотистыми волосами. Овальное лицо, высокая шея, небольшая грудь и тонкое, длинное тело производят обманчивое впечатление хрупкости. Но сильные бедра ее широки, ноги полные и упругие. Видел, как пристукнула на руке москита, потянувшись в машину, достала вещи и, захлопнув дверцу, бодро прошла к небольшому песчаному пляжу. Расстелив полотенце, положила на него вещи, сбросила сандалии и, заправляя на ходу волосы под голубую купальную шапочку, направилась к воде. Лицо серьезное, задумчивое, какое бывает у женщины, когда она, оставшись одна, размышляет о двух мужчинах, которые, может быть, влюблены в нее, и о том, кого из них любит она.

А потом его внутренний взор отмечал, как она удаляется от берега, энергично работая ногами, плавно загребая руками, при взмахе правой поворачивая голову для глубокого вздоха. Видел, как все происходило, и понимал, что у нее нет ни малейшей надежды. Потом взгляд его устремлялся все ниже, в янтарно-голубоватый сумрак семиметровой толщи воды, наблюдая, как постепенно опускается, как наступил конец, и она переворачивается, скользя вниз; на лице — опустошенность смерти; вот она касается дна, покачиваясь в случайном подводном течении, и, наконец, тело вытягивается на боку с открытыми глазами; видны блестящие окружья зубов, последняя конвульсивная дрожь левой руки, поднимающиеся пузырьки воздуха, и потом — зловещая тишина в золотисто-коричневой глубине.

Но его купанье в тот же день и час на ослепляющем безвкусицей пляже, окруженном современными убогими мотелями, было совершенно иным. Детективное агентство поручило это дело ему потому, что внешне он сильно смахивал — и с этим скрепя сердце приходилось соглашаться — на пляжных бездельников и мог легко затеряться среди них. Кожа у него достаточно смуглая и быстро принимала загар. Волосы темные, глубоко посаженные, ясные голубые глаза. Высокого роста, с длинными ногами, узкими бедрами, тело худощавое, стройное, но грудь — мощная, шея короткая, крепкая, плечи — могучие, мускулистые. Благодаря своей спортивной, тренировочной внешности, с расстояния он казался гораздо моложе, чем в действительности.

Объектом наблюдения оказался рыхлый, приземистый, инфантильный тип из штата Мичиган — Джефри Роджерс. Был женат на богатой женщине, которая теперь жаждала развода, но Роджерс тянул, рассчитывая поторговаться при личных переговорах, и не давал согласия. Выяснилось, что он решил прогуляться с белокурой барменшей из ночного заведения в Детройте. Их выследили с помощью телефонного номера, который они оставили в авиакомпании, заказывая обратные билеты, и обнаружили в одном из мотелей, в домике “Г”, где зарегистрировались как супруги Джефри из Лансинга.

Полу Станиэлу надлежало собрать по возможности больше доказательств супружеской неверности, чтобы клиентка могла избавиться от Роджерса с минимальными расходами. Ему пришлось снять в мотеле домик подешевле для свободного наблюдения и за жильем, и за пляжем. Тридцатипятимиллиметровую фотокамеру он вмонтировал в сумку для рыболовных принадлежностей, зарядил цветной пленкой, а сбоку под замком вырезал в сумке отверстие для объектива. Другое отверстие, достаточное, чтобы просунуть палец и нажать на спуск, прорезал сверху, возле ручек. Выдержку поставил на солнечный свет и на расстояние от полутора метров до бесконечности. Опасаться, что его заметят при фотосъемке, порой даже в двух шагах от них, не приходилось: парочка была совершенно поглощена друг другом. Заурядная физиономия женщины компенсировалась весьма пышными формами, правда, уж начинавшими увядать. Они беззаботно, без всякой опаски ласкались на пляже, валяясь на расстеленных полотенцах, пока Пол слонялся поблизости, сделав несколько очень и очень компрометирующих снимков. Увековечил их входящими в воду и выходящими из нее, а один кадр запечатлел террасу коттеджа, где Роджерс и дама расположились в шезлонгах друг против друга. Через минуту они поднялись и вошли в домик, задернув шторы, а Станиэл, забросив аппарат в свой домик, кинулся в воду. Заплыв подальше, покачиваясь на волнах, он раздумывал, сколько их понадобится для того, чтобы смыть с него аромат этой парочки, и неожиданно осознал, что работа такого сорта отныне для него непереносима. Необходимо что-то менять, если ему, оказывается, плевать, чем заниматься, лишь бы платили.

Он отнес пленку в фотоателье, заказав по одному снимку с каждого кадра, и подождал около часа в баре с кондиционером на той же улице, пока электронная аппаратура обрабатывала пленку. Подписав счет, вышел и, присев на скамейку, просмотрел на свет пленку и фотоснимки. Разумеется, отнюдь не произведения искусства, но лица обоих, позы были видны отлично, и характер отношений сомнений не вызывал.

Он возвратился в офис и, молча положив перед Киллером пленки, снимки и фотокопии записей в регистрационной книге мотеля, уселся. Шеф рассматривал добычу.

— Что ж, эта бабочка недурна, — бормотал он. — И самоуверенна. Смотрите, вот хорошо схвачено: она открывает дверь, виден номер домика, а он заходит с пляжным барахлом. Кстати, Чарли раздобыл копию квитанций со станции проката машины. Из-за кредитной карточки Роджерс подписывался настоящим именем.

Брезгливо вытянув губы, он вгляделся в один снимок:

— Как мы смогли это снять, парень? Вошли с ним в долю?

— В будущем меня ждет и это?

Киплер озадаченно спросил:

— Что вас гложет, Пол?

— В последнее время мне поручали только такую слежку, одно дело за Другим. Сыт уже по горло. Вы что здесь — занимаетесь только этим?

— Главным образом.

— Бога ради, дайте мне какое-нибудь приличное задание, чтобы передохнуть от грязи. Я же криминалист, и такая слежка мне противна.

— Вы немного переутомились, Пол. Примите витамин ББ — бутылка и баба.

— Позвольте вопрос, мистер Киплер. Вы мною довольны?

— Справляетесь вполне успешно.

— Тогда, пожалуйста, поручите мне дело, связанное с криминалистикой, и как можно скорее, иначе я вынужден буду уйти. Потом наверняка пожалею, но зато передохну от этой карусели в спальнях.

— Вы работаете в самой большой спальне на свете.

— Я готов примириться с этим, если хоть иногда стану получать стоящее задание.

Киллер вздохнул.

— Наверное, не следовало бы, да уж ладно, получите первое же дело, которое подвернется. И сейчас есть для вас кое-что, но досье я не покажу, пока вы в таком настроении. Зайдите утром. Пол, и самое лучшее, если до этого немного расслабитесь, устроите маленький загул.

Решив не пренебрегать советами Киллера, Пол назначил свиданье подвернувшейся красотке. Они прогулялись по пляжу, изрядно выпили, и ему показалось, что все отлично и напряжение отступает. Провожая ее, зашел в маленькую гостиную крохотной квартирки, и девица, не зажигая света, кинулась ему на шею, жадно впиваясь в губы, и, царапая ногтями спину прильнула к нему всем телом. Первый миг сулил удовольствие, однако во тьме она вдруг превратилась в ту женщину, с которой развлекался Роджерс и которую он столько раз наблюдал в разных позах и положениях.

Оттолкнув ее, он с грохотом сбежал по лестнице, слыша злые, разочарованные выкрики. Потом, опустошенный, равнодушный, бесцельно погнал машину за город и около часа мчался на север. Заметив дорогу, спускавшуюся к берегу, к пустым участкам, отведенным на продажу, свернул к стоянке и мимо кучек водорослей, мусора вышел к пустынному, озаренному яркими звездами пляжу.

Усевшись на сухой, теплый песок, он с наслаждением вдыхал морские запахи. Алкоголь уже выветрился, но его не отпускало мучительное волнение, тревожное ожидание, чем-то схожее с томлением взрослеющего подростка. Зная себя, он понимал, что в нынешнем качестве Пол Станиэл жить не в состоянии, пока снова не обретет свое “я”. Ему необходима работа — такая, которой не приходится стыдиться, в которой он раскроет все свои способности, энергию и смекалку. И еще он нуждался в женщине — понимающей его запросы, требования к жизни. Чтобы между ними было взаимопонимание без слов. Не женщина-ребенок, не имеющая представления о страсти и наслаждении. И не опустошенная чувственными бурями, многоопытная Магдалина. Просто тактичная, чуткая, сдержанная женщина, которая впервые отдастся ему, лишь убедившись в том, что он способен оценить ее порыв, а потом добровольно, с радостью и навсегда войдет в его жизнь, зная, что будет любима. Неужели это слишком детское, романтичное представление? — спрашивал он себя. Пусть она не блещет красотой, от которой захватывает дух. Но должна обладать чувством собственного достоинства, считаться со мной, а для меня главным в жизни станет она и моя работа. В конце концов, нужен ведь какой-то смысл, цель, ради чего стоит жить.

Когда-то ему показалось, что нашел такую работу и желанную женщину, но и то, и другое кануло в прошлое. А сейчас, подумал он с горечью, его положению позавидуют миллионы мужчин — зрелый, крепкий парень, ничем не связанный, хорошо зарабатывает, и не где-нибудь, а в райском округе Майами, имея массу возможностей для полезных знакомств.

Он посмотрел туда, где полыхало бледно-розовое зарево огней Лодердейла, Хелендейла и огромного комплекса Майами. Все очень просто, братцы. Бросайте все и двигайте сюда, на побережье — величайшую в мире фабрику развлечений и удовольствий. Огромный, бурлящий солнечный котел, где к вашим услугам — профессиональная шлюха с пухлыми губами, хорошо прожаренный бифштекс, гитары, нырянье, игры на пляже, танцульки, пьяное возбуждение, смех и рев оркестровых труб, месиво лоснящихся от масла спин и высоко взбитых причесок. Милости просим, друзья-завистники. Пожалуйте к совершеннейшему, отчаяннейшему одиночеству, какое только ведомо человеку.

Поднявшись, потянулся до хруста в костях, отчего набухли, напряглись все мускулы, зевнул до боли в челюстях. Последняя чепуха, подумал он. Последний день надежды на то, что могло бы случиться. Сплюнув на песок, медленно побрел назад к машине.

* * *

Впоследствии, когда он уже знал все, что удалось выяснить о жизни и смерти Луэлл Хансон, вспомнил про этот день и вечер. Конечно, тогда все и началось. Может, стоит начать с того жаркого дня, когда старый музыкант явился на яхту Хансона с сообщением, что его жена умерла...

Келси Хансон, удовлетворив желания плоти, развалясь и широко раскрыв рот, храпел во сне на белом лежаке в солярии верхней палубы собственной яхты, пришвартованной у берега озера Ларра. На нем были лишь голубые, блестящие плавки.

Совершенно нагая девушка, растянувшаяся на большом полотенце прямо на теплом кипарисовом полу, поглядывала на него с неудовольствием, чуть брезгливо. Девятнадцатилетняя студентка местного университета по имени Ширли Фельдман. Ах, если бы он во сне был чуточку привлекательнее! Зевнув, она лениво повернулась, подставляя тело горячим лучам. Невысокий деревянный борт закрывал ее от нескромного взгляда. Изящная, загорелая девушка с узким чувственным личиком под высоким начесом спутанных черных волос, с узкой талией, красивыми бедрами и крепкой грудью. Солнце ласково прогревало кожу, но ощутимо припекало в обычно прикрытых, укромных местечках. Вокруг валялись сандалии, желтое спортивное платье, изысканное белье, торопливо сброшенные в короткую паузу между выпивкой и любовными утехами.

Если бы только он не спал так... некрасиво. Портится впечатление, подумала она, будто попользовался шлюхой. Приходилось подбирать для себя соответствующую роль. Пожилой повеса (Келси было не менее тридцати) ищет новый, ясный смысл жизни с помощью интеллектуалки, способной раскрыть его ложные эмоциональные представления и деликатно внушить ему это. Современный мужчина, неукротимый, без удержу удовлетворяющий свои потребности самца. Так возникла ее роль наставницы, которую они подробно обсудили с Дебби. Но когда Деб сдалась и — в полном смысле слова — передала его Ширли, она объявила, что все его искания — просто поза, голый расчет, Хансон записался на несколько лекций и крутился возле колледжей для того лишь, чтоб позабавиться с легковерными девочками, которые попадутся на крючок заблудшей овце.

Но все не так, просто Дебби ошибалась, ей не хватило терпения, чтобы понять его. Усмехаясь, Деб заметила, что тип вроде Келси способен даже расплакаться, если захочет, стоит ему представить себе разрезанную луковицу.

Если он действительно стремился только к этому, Ширли сможет внушить ему, что это не так уж важно, что он стал жертвой социально-сексуальной травмы, нанесенной каким-то пуританским, примитивным пониманием греха. Свободная от сексуальных предрассудков, Ширли доказывала ему, и не раз, что это всего лишь здоровое проявление дружеских отношений, целью которого является настоящая, полная кульминация; здесь нечего стесняться, и чувства вины или стыда совершенно неуместны. Вероятно, это чертова жена Келси настолько повлияла на чувственную сферу мужа. Значит, перед Ширли стоит приятная, милая и не очень трудная задача — доказать, что абсолютная раскованность и есть подлинная безгрешность и невинность.

Как ни странно, все эти рассуждения имели бы куда больше смысла, если он во сне не выглядел бы так некрасиво.

Однако стоит взглянуть на ситуацию и с другой, более привлекательной стороны. Импозантная внешность, деньги и “мерседес”, бифштексы, вино и яхта, безусловно, скрашивали жизнь темпераментной студентки на побережье, делали ее гораздо насыщеннее, чем ее тусклое существование в Нью-Джерси. Если бы ей хотелось просто чахнуть над книгами, она могла бы поступить в любой нью-йоркский университет, не уезжая далеко от дома.

Вот если бы во сне он казался по-детски беззащитным, сразу все представилось бы в лучшем свете. А то сейчас он похож на курильщика сигар из отеля для конгрессменов, и это вызывало в ней смутное чувство тревоги, беспокойства.

В жаркой застывшей тишине послышался звук медленных шагов на лестнице, ведущей снизу на верхнюю палубу. Охваченная странной паникой, она резко уселась, но тут же сообразила, что шаги могут принадлежать всего лишь старому композитору, на которого родители Хансона оставили большой дом на холме, отправляясь в длительную поездку вокруг света. Она не торопясь встала и, подняв простыню, завернулась в нее, закрепив на груди вроде саронга. Предоставить старому Хабаду Короли бесплатный стол и крышу над головой — типичный жест, патетическая демонстрация культурной благотворительности.

Ждала, пока он поднимется. Когда-то у людей старшего поколения старик пользовался любовью и успехом, хотя в трудах по истории музыки его имя останется лишь в примечаниях и сносках. Хансоны, разумеется, воображали, что, живя в их большом сарае, он станет сочинять. Только все равно после его смерти никто не повесит там мемориальной доски.

Короли, добравшись до палубы, немного постоял, стараясь отдышаться, глядя на нее. На старике была широкополая шляпа, сандалии и короткие брюки, болтавшиеся на нем как на вешалке. Старческое тело усохло, пергаментно-коричневая кожа обтягивала одни кости. Посредине голой груди торчали белые пучки волос. Выцветшие, проницательные глаза из-под широких соломенных полей внимательно изучали ее.

— Что вам нужно? — высокомерно бросила она.

— Сообщение для короля, прелестная дама, — провозгласил тот и, прошаркав к лежаку, тренированным пальцем музыканта ткнул расслабленное тело. Мгновенно проснувшись, Келси уселся, осоловело глядя на старика.

— Какого дьявола! В чем дело? — проворчал он.

— У вас здесь не работает телефон, поэтому рискнули побеспокоить меня в большом доме, попросили передать сообщение. Вам нужно ехать в клинику. Что-то случилось с вашей женой. Обратитесь к кому-то по имени Уэлмо.

— Луэлл? Что с ней?

— Больше ничего не сказали.

Келси Хансон еще посидел не двигаясь, затем, опомнившись, бросился в каюту, оставив дверь открытой. Старик снова стал разглядывать девушку.

— Что значит образование, а? Вот это воспитание! — бормотал он.

— А вам какое дело? Вы кто такой? Старик усмехнулся:

— Зачем же злиться? Кто вас трогает? Хансон выбежал уже в брюках и легкой рубашке. Небрежно взглянув на них, кинулся к лестнице, проверяя на ходу карманы.

— А я? — раздраженно воскликнула девушка. — А мне куда? Остановившись, Келси обернулся, бросив ей десятку, но она не успела подхватить ее.

— Вызови такси, — крикнул он, сбегая по лестнице. Ширли подняла деньги, стала подбирать одежду.

— Ну, старичок, вы свое сообщение доставили...

— Есть еще кое-что и для вас. Если, конечно, вам это небезразлично. Человеческий голос — очень тонкий инструмент. Хотя по телефону не сказали прямо, но все и так было понятно. Его жена мертва.

Солнечный свет вдруг показался померкнувшим — она вздрогнула.

— Все-то вы знаете, — сказала она со вздохом. Он пожал плечами.

— Знаю кое-что о лягушечках вроде вас. Хорошеньких лягушечках. Ничего не меняется. Глубокомысленные оправдания, чуточку сожаления от сознания, что валандаетесь с таким пустым созданием, как этот бездельник. И кончите тем, от чего стараетесь убежать, девочка. Тем, от чего воротите нос — дом, муж, детишки. Вот и все!

— Вы же ничего обо мне не знаете!

— Сталкивался с такими лягушатами в сороковые годы, а ваш тип вообще не изменился. Его жена умерла. Одевайтесь, причешитесь. Приходите в большой дом, там вызовем такси.

Повернувшись, он заковылял к лестнице и, придерживаясь за перила, стал тяжело спускаться вниз.

Глава 2

Сэм Кимбер без сил повалился в дубовое кресло в пустом кабинете рифа Уэлмо и устало произнес:

— Тебе не кажется, Харв, что ты слишком рьяно занимаешься этой утопленницей? Знаешь ведь, мне и так тяжело.

Харв печально покачал головой. Впрочем, это было обычное выражение его лица.

— Знаю, Сэм, но что поделаешь. Нам необходимо выяснить, где была Луэлл Хансон и почему. Где ты видишь стенографистку с ее блокнотом? Мы же здесь только вдвоем. Так каковы были ваши отношения с покойной?

— Боже милостивый! — простонал Сэм Кимбер — высокий, благородной внешности, крепкий, со светлыми глазами, во взгляде которых сквозила искренность и сила. — Ты и сам можешь ответить. Но раз уж характер наших отношений должен определить я, то она, собственно, была мне женой, о чем все вы догадывались.

Уэлмо перекладывал бумаги на столе с места на место.

— Когда началась твоя интимная связь с покойной?

Сэм Кимбер вскочил, возмущенно и с удивлением глядя на Харва:

— Ради Бога, объясни, Харв, что...

Он осекся, прислушиваясь к тревожному сигналу где-то в подсознании. И вдруг его озарило — все встало на свои места. Он уже не помнил, как долго они знакомы, потому что считал Харва исключением из правила, согласно которому всякая дружба неискренна и ограниченна. После многих лет совместных рыбалок, охоты, карточных партий, выпивок, общих загулов с Харвом и благодаря определенному нажиму, о котором он позаботился, чтобы Харв несколько лет назад стал шерифом, ему казалось, что их дружба останется прочной и незыблемой. Глядя в печальные глаза Харва, он заметил где-то в их глубине особый, злорадный блеск и понял, что сейчас, впервые за все годы, на поверхность вырвалась ревность и недоброжелательство. Ему стало горько: что ж, значит, и наша дружба оказалась фальшивой. Сейчас впервые за все годы Уэлмо подвернулась возможность помучить своего благодетеля, и это доставляло ему радость. В конце концов, оба они начинали с нуля, и Харв, очевидно, считал, что все зависело от везенья, а вовсе не от того, что Сэм оказался способнее.

Сэм, опустившись опять в кресло, положил ногу на ногу и с подчеркнутой любезностью произнес:

— Кто-нибудь другой, владеющий в трех округах такой же уймой леса, земли и кое-чего еще, на моем месте начал бы качать права, требовать адвоката, вздумай шериф коснуться его пальцем. Но мы с тобой, Харв, всю жизнь были друзьями, правда?

— Я ведь только...

— Ты только выполняешь свои обязанности, присягу, данную избирателям. Я горжусь, что моим другом является человек, который любой ценой выполняет свой долг и повышает тем самым шансы переизбрания на новый срок.

Уэлмо, подавленный, смущенный, произнес:

— Никогда еще, Сэм, ты не говорил со мной так.

— Не было причины, повода. Ладно, время сейчас жаркое, и денек горячий, давай перестанем трясти друг друга, поговорим разумно. Тебе угодно, чтоб я рассказал о Луэлл, хорошо, я готов. И все между нами останется, как раньше.

Но оба мы понимаем, подумал про себя Сэм, что это неправда, и дальше придется жить с сознанием нового открытия.

— Ведь это для твоей же пользы, Сэм, — сказал Уэлмо.

— Мне всегда претило говорить о женщине. Могу посудачить о хорошеньких девочках вроде тех двух из Аркадии, помнишь? Но Луэлл — другое дело. Мы были знакомы до ее ухода от Хансона, но я не обращал на нее особого внимания, думал: просто красивая молодая женщина, Келси привез ее сюда из Бостона. Я знал, что оба они дружат с компанией молодежи, которая любит хорошо выпить. Об их разъезде в городе ходили разные слухи, наверно, и до тебя дошла какая-нибудь версия, но можешь узнать правду, как мне рассказывала Луэлл. Одиннадцать месяцев назад, в апреле прошлого года, они вместе с Киверами отправились прогуляться до Бимини на огромной яхте Келси. Они были женаты три года, Келси любил выпить, заигрывал с женщинами, но Луэлл все ждала и надеялась, что он наконец повзрослеет и станет настоящим мужчиной. Сначала с ними были еще Джейс и Бонни Вейтс, но им пришлось почти сразу вернуться домой. Кажется, на следующий день яхта причалила к какому-то пляжу; Луэлл и Стю Кивер на шлюпке отправились к берегу, а Келси и Лорна Кивер остались на яхте. Луэлл захотелось доказать, что она доберется до яхты с берега вплавь. Она доплыла, очень тихо поднялась на яхту и застукала Келси и Лорну в постели. Устроила грандиозную сцену, однако Келси и Лорна не казались слишком смущенными. А когда вернулся на шлюпке Стю и узнал, в чем дело, он тоже не очень возмутился. Все немного выпили, а затем пошли намеки, и Луэлл вдруг поняла, что ей предлагают разделить постель со Стю Кивером. Говорила, что тут же протрезвела, и, увидев их похотливые глаза, многозначительные ухмылки, слушая дурацкие речи, поняла, что для нее с этой компанией покончено.

— Господи! — воскликнул Уэлмо.

— Как только яхта вернулась к причалу Бимини, Луэлл, собрав вещи, сошла на берег и улетела в Лодердейл, а затем сюда. Пока Келси возвращался, она переселилась из большого дома в мотель, намереваясь вернуться обратно на север. Келси приходил к ней, хныкая, умоляя, обещая, но она стояла на своем. Однако хотела поступать по справедливости и предложила разойтись на один год, договорились, что пока останется здесь, и Келси будет регулярно выплачивать ей кое-какое содержание. Если за год ничего не изменится, она начнет дело о разводе здесь, во Флориде. Он согласился, так как Луэлл тогда невозможно было отговорить. И вот теперь через месяц она собиралась подать на развод.

— А как Келси все объяснил родителям? — спросил Уэлмо.

— Хорошенький вопрос, но думаю, ты и сам можешь дать ответ. Старая миссис боготворит Келси и считает всю историю просто мелкой супружеской размолвкой, но старик Джон Хансон уже давно пришел к выводу, что его единственный сыночек не стоит и той веревки, на которой ему следовало бы повеситься. Старик любил Луэлл, считая ее последней надеждой на то, что Келси встанет на ноги. Если бы развод состоялся, отец его турнул бы из гнезда, как бы ни скандалила мать. А как теперь — не знаю. Когда родители в феврале отправились путешествовать, старый Джон наказал Келси приглядывать за их землей, но тот вряд ли показал там нос.

— Ты подружился с Луэлл после того, как она переехала из большого дома?

— Через месяц. Она сняла квартиру на Лимонной улице в доме миссис Кэри и начала по полдня работать секретаршей у доктора Нила. Келси давал ей деньги далеко не регулярно, но там, на севере, у нее во что-то были вложены наличные, которые она могла забрать, семь тысяч с мелочью. Она надеялась вложить эту сумму во что-нибудь здесь и получать небольшой доход. Слышала от друзей, вроде бы все, до чего я дотронусь, превращается в деньги, и, когда мы познакомились, обратилась ко мне за советом. Я сказал, что инвестиции — не моя специальность. Откровенно говоря, я ее считал такой же никчемной, как все эти Киверы, Брай и им подобные. Возможно, я немного переборщил, был к ней суров, и это оказалось последней каплей — она спрятала лицо в ладони и разрыдалась. Красивая, молодая. И еще эти золотистые волосы... Я постарался быть помягче, покатал ее по округе, кое-что показал, и Луэлл рассказала, как ее мечты развалились подобно карточному домику. Я вложил ее деньги в дело, и семь тысяч немедленно стали приносить девяносто долларов ежемесячно. Нам было хорошо вместе, с ней было удивительно легко разговаривать. Когда мы довольно долго появлялись вместе, пошли слухи, но между нами еще ничего не было, ведь мне уже сорок семь, у меня взрослые дети, и Китти умерла в пятьдесят третьем, а Луэлл было всего двадцать семь. Вижу, ты умираешь от любопытства, по-моему, даже немного вспотел, но можешь расслабиться — никаких подробностей не будет. Я был в Джэксонвилле — давал показания и должен был остаться там до понедельника из-за юридических разногласий; сидел в номере гостиницы один, совершенно измотанный, загнанный в угол; и тут я просто поднял трубку и позвонил ей; в пятницу, в одиннадцать вечера, я вытащил ее из постели и сказал, как мне одиноко и плохо, сообщил, где я, и попросил приехать как можно скорее. Она долго молчала, а потом в трубке раздался щелчок — положила ее. В субботу, после изнурительных споров о налогах, я дотащился до отеля, вошел в свой номер — там сидела она, бледная, как стенка. Пытаясь улыбнуться, хотела пошутить, но по лицу побежали слезы. Я ничего не понимаю в любви, Харв. Кое-кто снисходительно принижает, опошляет это слово. Мы его не употребляли. Но нам было хорошо вместе, и Луэлл оказалась изумительной женщиной. Не знаю, женился бы я на ней, мы об этом не говорили. Одно мне ясно — пока я жив, мне ее будет не хватать. Помолчав, Харв, облизнув губы, спросил:

— А вчера?

— Ночью мы были на моей даче, каждый приехал на своей машине, так как я рано утром должен был ехать по делам в Лейкленд, а она — на работу. Я хотел, чтобы она бросила работу, но Луэлл сказала, что будет чувствовать себя бездельницей. Она никогда не брала у меня ни цента, не принимала дорогих подарков — только мелочи, а отдавала мне все, чем располагала. Она уехала первая, а я, убравшись после завтрака, отправился в Лейкленд. Возвращаюсь в город около трех, и первый, кого встречаю, выйдя из машины, — Чарли Бест. Он и сообщил мне о смерти Луэлл. Я был ошеломлен, а вечером напился, как никогда в жизни.

— Она не говорила, что будет делать после работы?

— Вечером мы собирались поехать в кино под открытым небом, я должен был за ней заехать в шесть, хотели сначала пообедать. Не помню, чтобы она говорила, что будет делать до шести.

— Ты когда-нибудь ездил с ней туда поплавать?

— Ведь тебе известно, Харв, какой из меня пловец. Раза два ездили туда вместе, я смотрел, как она плавает. Поддразнивал ее, говорил: слишком долго держу этот участок, пора его продавать, потому что ездят туда все, кому не лень, загрязняют. А она не понимала, шучу я или говорю серьезно. Она поплавает, потом мы закусываем, и Луэлл дремлет на солнышке, а я любуюсь ею, размышляя, насколько счастлив может быть иногда человек.

— Наверно, хорошо плавала?

— Скользила по воде как рыба, а когда выходила, дыхание было ровным.

— Это всего лишь обычное расследование, Сэм.

— Тебе виднее, Харв. — Сэм Кимбер, поднявшись, выпрямился во весь рост — сто девяносто восемь. — У меня к тебе небольшая просьба. Луэлл и я доверяли друг другу. В этой истории с налогами она для меня вела записи, и сейчас мне нужны ее бумаги. Хотелось забрать их в ее квартире.

— Где они? Я распоряжусь, и тебе их передадут.

— Точно не знаю, я просил, чтоб не оставляла на виду.

— Как они выглядят?

— Понимаешь, Харв, мне лучше зайти самому.

Сэм подождал, надеясь, что держится естественно и непринужденно. Никогда еще он не говорил с Харвом Уэлмо так осмотрительно, и это понятно: теперь он ему не доверял. Возможно, из-за этого процесса в связи с налогами. Нетрудно догадаться, какие слухи дошли до Харва: у Сэма Кимбера куча неприятностей, его собираются прижать за уклонение от налогов и, если удастся, посадить в тюрьму. Однако, если Харв верит слухам, когда все уляжется, его ждут неприятные открытия. Что ж, парни из Джэксонвилла грозили обвинением в мошенничестве, но не имели малейшей надежды, чтобы это прошло в суде. Есть же правила, как поступают в определенных случаях. Они тайком, как обычно, разработали план, начали вдруг ревизию и затребовали восемьсот двадцать две тысячи долларов — штрафы, задолженность по налогам. Такое кровопускание действительно могло привести его к краху. Однако Сэм задействовал своих специалистов по налогам, собственных законников, поставил их на линию огня и они начали считать. Последний иск составлял уже триста сорок тысяч а их встречная сумма — сто семьдесят тысяч, которые он обязуется уплатить в рассрочку за три месяца. Джес Гейбл предполагал, что компромиссная сумма окажется около двухсот двадцати пяти тысяч. В конце концов как пояснил Джеймс, у них на руках его сводный и детальный личный счет, и если затребуют больше, заставят избавиться от стольких прибыльных предприятий, что это будет означать — убить курицу, несущую золотые яйца. Основательно его выпотрошат, но, откровенно говоря, достать такую сумму — проблема несложная.

Однако существовало одно небольшое обстоятельство, которое он увел у них из-под носа, и если оно отразилось бы на его счету, кануло бы в их ненасытной утробе. Сто шесть тысяч наличными. Когда началась проверка, ревизоры по суду получили разрешение заморозить все его счета, о которых было известно, но два самых важных ускользнули, в основном потому, что Сэм был слишком осторожен. Так что он быстренько съездил в два соседних городка, сложил деньги в голубую аэрофлотовскую сумочку и начал думать, что, черт возьми, с ними делать. После раздумий, забраковав несколько ненадежных тайников, он просто отдал сумочку Луэлл, попросив спрятать, а чтобы успокоить ее любопытство, сказал, что там деньги, но сколько — не говорил. Объяснил, что деньги — для покупки земли, их синдикат передал ему в большой тайне, лично, в документах это не отражено, и он не может рисковать, чтобы чиновники из налогового управления зацапали сумму, использовав как доказательство уклонения от налогов. Повторял: он сумеет доказать, что деньги ему не принадлежат, но тогда придется раскрыть многое, и сделка, порученная ему, сорвется. Для Луэлл этого было достаточно, она обещала спрятать в надежное место и забыть о них. Смешно, подумал Сэм, глядя, как Харв не может решиться, но из-за смерти Луэлл эти деньги словно потеряли значение. Вроде осталось гораздо меньше вещей, на которые их можно потратить. Все равно эта крупная сумма наличными пригодится для будущих операций.

Харв наконец решился и, вздохнув, написал миссис Кэри записку с просьбой пустить Сэма в квартиру, чтобы он взял личные вещи. Передал листок Сэму со словами:

— Я велел ей держать квартиру на замке, пока суд не решит, кому принадлежат вещи. Приедет кто-нибудь из ее родни. Наверное, договорятся с Хансоном.

Сэм Кимбер с вежливой улыбкой, но решительно захлопнул дверь перед носом миссис Кэри. Когда он оказался один в маленькой знакомой квартире, на него вдруг нахлынула слабость, усталость. Опустившись на кушетку, он прислушался, и ему почудилось — вот в кухоньке раздается звяканье посуды, ее веселое хмыканье, стук каблучков. В этой квартире они никогда не занимались любовью, Луэлл раз и навсегда дала это понять. Но ее присутствие сейчас ощущалось почти осязаемо. И ему стало еще хуже, когда начал осматривать шкаф с одеждой в спальне. Здесь стоял ее запах, и все платья на вешалке так знакомы. Убедившись, что голубой сумочки в шкафу нет, он устало сел на ее кровать, пытаясь решить, где еще поискать, но обнаружил, что думает только о ней, представляя себе ее поддразнивание, теплую, влюбленную улыбку, кокетливые движения платья и бедер. А иногда бывала так серьезна, печальна, что все его шутки, попытки развеселить оказывались тщетными. Из-за мягких черт лица, узкой талии, небольшой груди она производила впечатление хрупкости, но на самом деле была крепкой и сильной. Ей не нравилась собственная фигура — бедра, считала она, чересчур широкие, полные. Откровенно говоря, и бедра, и ноги не назовешь совершенными, в самом деле широковаты, тяжеловаты, хотя и не настолько, как думала она, — их сладкое, дорогое бремя для него теперь утрачено навсегда. Сэм громко вздохнул, и этот звук в пустой комнате напугал его.

Через какое-то время, обшарив все возможные тайники, он убедился, что сумочки в квартире нет, и открытие привело его в смятение. Может, она передала сумочку кому-нибудь на хранение? Но тогда она непременно попросила бы у него разрешения. Право решать она охотно предоставила ему и не однажды повторяла, что в ее жизни он первый настоящий мужчина — надежный, уверенный, рядом с которым она чувствует себя девчонкой.

Когда он выходил из квартиры, миссис Кэри стояла с ключом в руках и с выражением осуждения на морщинистом лице.

— Довольно долго вы там пробыли. Нашли, что нужно?

— Спасибо, да.

Резко повернув ключ в скважине замка, она объявила:

— Вы достаточно стары, Сэм Кимбер, чтобы годиться ей в отцы.

— Вы совершенно правы, Марта.

— Не счесть, сколько раз вообще не ночевала дома. Возможно, была с вами. А может, нет. Разве найдешь управу на старого сумасшедшего, когда он начинает бегать за блондинками?

— Кто-нибудь побывал в квартире после того, что случилось?

— Разве что имел свой ключ. Если я начну регистрировать все приходы-уходы, у меня ни на что не останется времени.

— Это ее ключ?

— Для каждой квартиры есть два ключа, а этот запасной. Передайте Харву, пусть пришлет ее ключ или даст деньги на новый.

— Вчера вы ее видели?

— Заметила. Мы особенно никогда не разговаривали. Видела ее, когда возвращалась от доктора Нила, сразу после полудня, а потом, так через полчаса, затарахтела на своей машине. В предыдущую ночь вообще не была дома, вернулась под утро в другом платье, не в том, в котором уходила, вот я и подумала, что живет еще где-то, но полагаю, об этом вы знаете больше меня.

— Пожалуй, знаю, — ответил Сэм, подмигивая ей так, что старуха задохнулась от возмущения, прошипев:

— Это уж слишком!

Выйдя из дома, он сел в свой огромный светлый “крайслер” и тихонько двинулся по Лимонной улице, включив на полную мощность кондиционер но перед тем опустил стекла, чтобы выветрить горячий воздух. Закрыв опять окна, ощутил, как машина словно без его участия неестественно тихо скользит сквозь ослепительный послеполуденный зной. Проехал через центр городка, мимо застывших автомобилей, пустых тротуаров и сверкающих витрин. Подъезжая к повороту на стоянку позади своей конторы заколебался было, но направился дальше. В конце Лимонной улицы миновал небольшой парк за мавританскими крышами общественных зданий и через несколько минут обнаружил, что город остался позади, а он направляется к месту ее смерти. Минут через десять свернул направо. Через восемьсот метров — поворот налево, на заросшую песчаную дорогу. Ветки бились о машину, пока Сэм продирался еще двести метров до принадлежавшего ему участка, а потом съехал на берег озера. Испокон веков оно называлось Дайкир, но второй владелец, застроивший противоположный берег, переименовал озеро во Фламинго. Кимберу принадлежало восемьсот метров этого берега, о котором никто не заботился и не благоустраивал. Его радовало, что там никто почти не останавливается.

Если выехала из дому в половине первого, сюда добралась бы без четверти час. Остановилась точно здесь, где сейчас находится он. Купальник, очевидно, надела еще дома, сверху натянула облегающее платье. Вышла из машины, платье забросила внутрь. Отнесла вещи вниз, на песчаный пятачок пляжа: полотенце, пляжная сумка, транзистор — сложила. Потом направилась к воде, заправляя волосы в купальную шапочку. Первые три шага, затем она погружается по пояс, а дальше — глубина.

Он спустился к пляжику, размышляя, не хочется ли ему казнить себя таким образом. Звала ли на помощь? Какое это теперь имеет значение? Услышав звук мотора, поднял глаза к озеру и увидел голубую лодку с небольшим мотором, подвешенным снаружи. В ней находились двое тощих, но крепких парнишек — загорелые, с выгоревшими добела волосами. Сквозь стрекотанье мотора отчетливо послышался голос одного из них:

— Утонула точно там, недалеко от того типа на берегу. А у Юджа при себе только очки для нырянья да ласты. И нашел ее на дне со второй попытки. Раньше, чем фараоны успели спустить лодку, чтоб искать. По-моему, как раз на этом месте.

Паренек повыше отключил мотор, и лодка резко остановилась. Оба склонились над водой.

— Здесь глубоко? — спросил тот, что пониже.

— Юдж говорил — метров семь.

— Долго была под водой?

— Достаточно.

— А как этот чертов Юдж вообще обо всем догадался?

— Увидел кучу людей, подошел. В лодке у него, как всегда, лежали ласты, очки. Сам-то я пришел позже, ее уже не было. Зато видел, как отъезжала “скорая”.

— Джимми, если она была одна, как же узнали, что утонула?

— Ну ты и дурак все-таки.

— Почему это?

— Другие ведь тоже приезжают сюда поплавать, так? И видят, машина пустая, полотенце, вещи, транзистор играет, а вокруг никого. Посмотрят вокруг, начнут волноваться, кричать — никто не отвечает. Ночью был дождь, и на песке видны следы, идущие к воде. Ну, кто-то и съездил на заправочную станцию, позвонил шерифу. Сбежалась толпа. Но пришел Юдж и отыскал ее. Говорят, у нее начались судороги.

Сэм Кимбер медленно вернулся к машине, отъехал. В газетах писали тоже самое. Все отлично сходится. Кроме мелкой загвоздки с исчезнувшими ста шестью тысячами. И ведь никому не рассказать о пропаже. Именно поэтому кажется, что-то здесь не в порядке. Вернувшись в город, запарковал машину на стоянке возле конторы, открыл задний ход и поднялся на личном маленьком лифте. Здание было четырехэтажное, он поставил его пять лет назад, когда решился уехать из опустевшего дома, построенного для Китти. Исполнителем была строительная компания, он взял ссуду из федеральных средств. Вложенные деньги давно себя оправдали, так как он сдавал помещения на трех этажах в аренду различным компаниям и учреждениям. Четвертый этаж оборудовал под холостяцкую квартиру для себя и собственный деловой офис.

Пройдя на кухню и открыв банку холодного пива, он подошел к окну, посмотрел в сторону озера Ларра. Там, в большом доме Хансонов, Луэлл прожила несколько коротких лет с Келси. Люди по ту сторону озера располагали иными деньгами, солидные, старинные состояния, переведенные сюда, солидные, старые компании с севера. Мои-то деньги другие, подумалось ему. Деньги, которые загребает парень из небогатой семьи, если ему повезет и выберется в подходящий момент из болота в старом фургоне, с молотком и с карманами, полными гвоздей, если ему хватит здоровой наглости, чтобы поверить в удачу.

Вспомнив, что забыл пообедать, съел кусок сыра и открыл вторую банку пива. И снова нахлынули воспоминания о Луэлл — у него не было сил сопротивляться. В этой квартире она никогда не чувствовала себя свободно, по дороге сюда или обратно беспокойно ерзала на переднем сиденье. Лучше всего было у него на даче, там не приходилось подсознательно прислушиваться к окружающим звукам, и она ощущала полную раскованность, оставалась сама собой.

Не выпуская банки из рук, он быстро прошел через большую гостиную, о которой Луэлл заметила, что выписанный из Орландо женоподобный декоратор выбрал обои, подходящие только для холла киноклуба. Открыв звуконепроницаемую дверь, он очутился в приемной своего офиса, услышал стук машинки, который внезапно умолк, так как Энджи Пауэлл, вскочив от неожиданности, схватилась за сердце. Миссис Ниммитс, сидевшая за столиком в углу, объявила:

— Мистер Сэм, клянусь, если вы войдете в эту дверь сорок раз за минуту, Энджи сорок раз подскочит в полуобмороке.

— Я же не представляла, что вы там, — оправдывалась Энджи. Сэм Кимбер прошел в свой просторный кабинет, сопровождаемый Энджи за спиной, с кучей бумаг в руках. Она закрыла за собой дверь. Усевшись за стол, Сэм прикончил пиво и, выбросив банку в корзинку для бумаг, спросил:

— Ну-с, какие новые погромы нас ждут сегодня?

У нее была дурная привычка сообщать в первую очередь наименее важные сведения, причем после каждого ожидала инструкций, делая пометки в блокноте. Энджи Пауэлл — высокая, пышущая здоровьем девушка, которой не было и двадцати. Сплошная кровь с молоком, рост — сто восемьдесят два без каблуков, огромные глаза цвета лаванды, сверкающие белизной зубы и темно-золотые локоны. Отличная пловчиха, ныряльщица, лыжница, прыгунья, конькобежка, танцорка и секретарша. Выглядела огромной, везде ее было чересчур много. Жила вместе с матерью, тоже приличной великаншей, и с отцом — настолько маленьким, тщедушным, запуганным, что его практически и не замечали. Была единственным ребенком. Вот уже три года Энджи служила у Сэма, последние два года — в качестве секретарши и была ему абсолютно преданна, всегда в ровном, веселом настроении, хотя, к сожалению, не имела понятия о юморе.

Когда-то давно, еще до связи с Луэлл, Сэм, — возможно, из любопытства или из упрямства, свойственного скалолазам: покорить просто потому, что она существует, — в первый и последний раз попытался соблазнить ее, пригласив в дружеской беседе в свою жилую часть. Обняв девушку, почувствовал, как она съежилась, сникла и задрожала. Поцеловал — вроде бы притронулся к напуганному ребенку. Глядя на него лавандовыми глазами, полными слез, она прошептала:

— Вам я не могу залепить.

— Что-о?

— Не знаю, как быть. Когда мальчишки начинают приставать, я им даю затрещину. Пожалуйста, пустите, мистер Сэм.

Отпустил ее.

— И всегда даешь затрещины?

— Я обещала Богу и мамочке никогда в жизни не делать ничего мерзкого.

— Мерзкого?

— Разрешите, мистер Сэм, я возьму расчет.

— Что, если мы про это забудем, и такое больше никогда не повторится?

Она задумалась.

— Тогда, наверное, мне можно не увольняться.

После того неприятного эпизода он, внимательно приглядываясь к ней, задавая при случае вопросы, пришел к выводу, что эта огромная, веселая девушка, очевидно, никогда не испытала ни малейшего намека на желание, даже не задумываясь над этим, и, вероятно, уже не испытает. Это было самое неправдоподобно бесполое существо во всей средней Флориде.

...Она дошла до последнего сообщения:

— Джес Гейбл несколько раз хотел связаться с вами, мистер Сэм.

— Передайте, чтобы зашел.

— Из Джэксонвилла?

— Ох, я не знал, что он опять там. Соедините меня по телефону, если получится.

— Сию минуту. Он поставил три номера, когда звонил в последний раз. Уже повернувшись к двери, она сказала:

— Мистер Сэм?..

— Слушаю.

— Я... мне очень жаль вашу приятельницу.

— Спасибо, Энджи.

Когда девушка скрылась за дверью, он горько усмехнулся: голубую сумочку лучше было бы отдать на хранение Энджи. Спрятала бы ее, ни за что не раскрывая, никогда не упоминая о ней. Однако тут же устыдился: с чего бы ему считать Луэлл менее достойной доверия? Выбирал из них обеих, и Луэлл была умнее, не позволила бы себя обмануть, обвести вокруг пальца.

Зазвонил телефон — Джес. Изъяснялся, как обычно, настолько туманно, намеками, что порой его трудно было понять.

— Сэм, мне позвонил наш общий друг; все выглядит вполне прилично, и стоит окончательно определиться, пока я здесь; вообще день был весьма интересный. Пожалуй, можно с уверенностью сказать, что пройдет наш план, а сумма, на которой сейчас собираются остановиться, всего на десять тысяч больше моего предположения. Наши мальчики произвели основательный нажим, да, можно с определенностью говорить о нажиме, чтобы склонить к разумной сумме. Завтра все решится, так что думаю, мне следует остаться. Операция получается первоклассная, часам к десяти все будет в порядке.

— Отлично, Джес.

— Но с трехмесячным сроком дела обстоят хуже. Возможно, потребуют шестьдесят дней, а у нас это вызовет осложнения.

— Если не выйдет, соглашайся на шестьдесят.

— По-моему, это единственное слабое место во всей операции, и некоторые из новых друзей здесь со мной соглашаются. Будет невозможно избежать проверки счетов, но, откровенно говоря, это и к лучшему: весь гол будем знать, на каком мы свете, каждый год окажется зафиксированным и закрытым.

— Меня это устраивает, дружище.

— А теперь — страшно, что так случилось с Луэлл. В самом деле, ужасно, у меня даже сердце разболелось, когда услышал. Такая милая молодая дама, всегда веселая; прими хоть так, по телефону, мои глубочайшие соболезнования, Сэм.

— Спасибо, Джес.

— Это жестоко, когда на человека обрушивается такой удар. Разрешим нашу проблему, и потом можешь отправляться в длительное путешествие нужно сменить обстановку, взглянуть на вещи по-новому.

— Посмотрим. Позвони мне завтра, когда станет известен результат.

— Я в этой истории остаюсь пессимистом, но, думаю, завтра услышим добрые вести, Сэм. До свидания.

Глава 3

В мае зной начинает свое пятимесячное нашествие на долины, озерные районы средней Флориды. Пляжи на побережье переполнены отдыхающими, и там веет прохладой, а глубоко в центральной части сонные городишки обезлюдели, там остались лишь те, кто не может уехать, поддерживая себя урчащими, нагоняющими по-больничному холодный воздух кондиционерами. Жара стоит тяжелая, безжалостная, изнурительная, и те, кто ее выдерживает, напоминают забытую всеми стражу старой крепости, зато они утешаются: мы не слабаки, у нас есть чувство ответственности, — и подбадривают себя крепкими выражениями в адрес тех, кто сбежал отсюда. Иногда проносятся сильные грозы, но после краткой иллюзии прохлады снова нависает духота и сонная тишь. В воздухе стоит непрерывный стрекот насекомых, кваканье лягушек, изредка раздастся трель какой-нибудь птахи. Загар бледнее, так как прямые лучи солнца непереносимы и кожа покрывается пятнами. Прежде чем взяться за дверцу машины, приходится оборачивать руки платком. Жизнь начинается ранним утром, оживление наступает и после захода солнца, но в продолжение дня улицы городков пустынны, редкий прохожий тащится медленно, горбясь под тяжестью зноя, щуря глаза от немилосердного солнечного света. У кого во дворе есть бассейн, тот заказывает куски льда, чтобы охладить воду и поплавать вечером. Дети капризничают и часто болеют. Старые дружеские связи вдруг ни с того ни с сего рвутся.

В следующем мае все начинается снова, забываются прошлогодние мучения, и солнце на первых порах сулит одни удовольствия.

В погребальной конторе, оснащенной разными охлаждающими установками, было холодно, как в гробу. Но в церкви в центре города было жарко, полутьма не давала ощущения прохлады. Как в плохо освещенной парной, думал Харв Уэлмо, возвращаясь к себе на службу. Хорошо, что ему не обязательно присутствовать на отпевании, это напрасный жест. Хансоновская родня позаботилась о количестве провожающих. Кроме того, пришли все, кто так или иначе работал на Сэма Кимбера. И еще любопытные, зеваки. Получится внушительная процессия по пути на кладбище. Если бы он не пришел, тоже ничего не случилось бы. Хотя, с другой стороны, Сэм может обратить внимание. А в он в последние дни стал ужасно мнительным.

Шериф Уэлмо медленно, с достоинством шагал по тротуару, перекинув темный пиджак через руку, надвинув на крупный лоб серую соломенную шляпу.

В приемной дожидался молодой человек. Уэлмо заставил его посидеть еще минут десять, а потом велел впустить. Высокий, сильный парень, широкие плечи, крепкая шея которого наводили на мысль о прошлом спортсмена-атлета. Кожа была оливкового цвета, а волосы настолько жгуче-черные, что Уэлмо принял было его за кубинца. Но из-под густых черных бровей смотрели глубоко посаженные ясные пытливые светло-голубые глаза. На нем был легкий костюм, светлая рубашка с синей бабочкой. Держался и выглядел очень вежливым, но с чувством собственного достоинства. Подождал, пока Уэлмо предложил ему сесть.

— Я здесь с визитом вежливости, шериф, — начал он. — Зовут меня Пол Станиэл. Буду работать в ваших владениях, если не возражаете. Вот мои документы.

Уэлмо внимательно их прочитал. Они удостоверяли, что податель — Пол Станиэл имеет разрешение работать частным следователем в штате Флорида, является служащим детективного агентства в Майами, название которого шерифу доводилось слышать, паспорт на оружие за номером таким-то.

— Ну что ж, кажется, документы в порядке. Если вы занимаетесь каким-то частным делом, можете мне сказать, в чем оно заключается, и отправляться к своим заботам, рад был познакомиться. А если расследуете криминальный случай, придется сотрудничать с нашей полицией, чтобы не было недоразумений.

— Мне поручено незаметно произвести расследование, чтобы выяснить, не имело ли место преступное действие, — осторожно пояснил Станиэл. — Если в процессе работы обнаружится нечто, подтверждающее факт преступления, я немедленно сообщу вам. Разумеется, я намерен связаться с полицией города.

— Ну, знаете, может, нам и не хватает внешнего лоска, мистер Станиэл, но я буду очень удивлен, если мы упустили нечто такое, ради чего нужно гонять парня из Майами. Округ у нас приличный, чистый. Так какое же криминальное действие могло здесь произойти?

— Клиент желает получить доказательства того, что миссис Хансон не была убита.

Уэлмо от изумления раскрыл рот:

— Убийство! Господи, ведь бедная девочка утонула! Станиэл сухо рассмеялся:

— Может, не без чьей-то помощи? В этом загвоздка.

— Нельзя же просто так явиться и ворошить все из-за...

— Шериф, я, как и вы, не хочу никакого шума. Расследование будет незаметным, тихим. Кажется, речь идет о несчастном случае. Я подготовил легенду, которая ни у кого не вызовет сомнений.

Он протянул шерифу письмо и визитку. Документ давал ему полномочия решить для страховой компании из Новой Англии вопрос о выплате страховки, письмо представляло формальный запрос о расследовании и заключении полиции о смерти Луэлл Хансон-Лоример. Полис заключен на двадцать пять тысяч, приводим его номер, дату, сообщалось в запросе присланном, видимо, в филиал Майами.

— Н-да... надеюсь, сойдет, — с сомнением проговорил Уэлмо.

— Я собираюсь сообщить свидетелям, с которыми буду говорить, что страховка выплачивается в двойном размере, но только не в случае самоубийства. Это позволит мне задавать деликатные вопросы.

— Не было здесь ни убийства, ни самоубийства.

— Возможно, так мы и доложим клиенту после расследования. Но нам заплатили, чтобы выяснить это.

— Кому-то захотелось пускать деньги на ветер. Кто это?

Станизл закусил губу.

— Мне дано право не разглашать имя клиента, шериф, но вам сказать можно. Не вижу причин скрывать. В нашу фирму обратилась сестра покойной — некая Барбара Лоример.

— Сестра? Та, что приехала на похороны?

— Да. Но я с ней еще не встречался.

— С чего ей стукнуло в голову бросаться деньгами?

— Понятия не имею.

Уэлмо кинул в его сторону скептический взгляд.

— Вы сказали: если что-то обнаружите (надеюсь, все же этого не случится), то сразу сообщите мне. А вы способны разбираться в юридических свойствах доказательств, улик?

Станиэл обдал Уэлмо таким холодным взглядом, что шериф немедленно пересмотрел предполагаемый возраст посетителя, набросив еще пять-шесть годков.

— Я окончил факультет права, шериф, и шесть лет был на службе в качестве профессионального представителя закона.

— А почему оставили службу?

— Это имеет значение?

— Чисто дружеский вопрос.

— Дело было в крупном городе севера, где на высшие должности насажали людей из ФБР. Тогда избиратели сменили городские власти, а потом политики вытолкали профессиональных полицейских с руководящих постов, а их места заняли судейские чиновники, так что не прошло и года, как все развалилось. Частным сыском занимаюсь два года. Четыре месяца назад меня перевели в Майами. Конечно, я с большим удовольствием предъявлял бы полицейский значок, но, уверяю вас, хорошо знаю правила получения доказательств, разбираюсь в действиях полиции, а из газетных сообщений мне известно, что та женщина утонула без свидетелей.

— Я задал чисто дружеский вопрос, — повторил Уэлмо. Станиэл улыбнулся, и эта улыбка показалась Уэлмо исключительно теплой для парня, от которого всего лишь минуту назад несло ледяным холодом.

— Если все это просто истерия, постараюсь скорей закруглиться, чтобы зря не тратилась. Но для начала, шериф, назовите, пожалуйста, трех самых близких для миссис Хансон людей.

— Трех? Ее муж. Доктор Нил, у которого она работала. И еще — некий Сэм Кимбер... хороший приятель.

— Если у вас сейчас нет времени, я могу подойти попозже. Но мне хотелось бы узнать что-нибудь об этой троице. Уэлмо навалился на стол.

— Есть время, парень. Столько, сколько вам требуется.

* * *

Барбара Лоример с облегчением вздохнула, возвратившись в мотель после заключительной части похорон — короткой церемонии у могилы. Отпевание в церкви началось в два часа, а в половине четвертого она была уже в своем номере. Быстро сбросив траурную, пропотевшую одежду, направила к постели струю от вентилятора и, раздевшись донага, с наслаждением вытянулась на простыне.

Надеюсь, Джейсон и Бонни Вейтс не обидятся. Так настаивали, чтобы она переехала в их дом на берегу озера, говорили, что в ее распоряжении будет целое крыло для гостей. Келси Хансон тоже поддержал эту идею. “Дорогая, я помогу уложить вещи, а Джейс отвезет вас”, — уговаривала светловолосая Бонни. Пришлось быть просто невежливой, чтобы они наконец отступились и оставили ее в покое.

Вспомнилась язвительная характеристика друзей Келси, которую Луэлл дала в письме к сестре после ухода от мужа.

“Это очень милые люди, исключительно доброжелательные, щедрые, хорошо воспитанные. Страшно мило встречают, и тебе кажется, что эти мужчины, женщины изо всех сил стараются, чтобы ты им понравилась, а они — тебе. У всех есть приличный доход и то, что, наверное, ты назвала бы ароматом беспечной жизни. Мужья немного работают, не слишком утруждаясь, ровно настолько, чтобы показать, что ходят в офисы, чем-то занимаются. Знают множество старых анекдотов и острот, неприличных шуток и рассказывают их с большим искусством. И когда ты уже готова подумать, что это лучшие люди на свете, они начинают меняться. Или это ты сама замечаешь их подлинную суть. Кто знает. За красивыми лицами скрываются ограниченные, вульгарные интересы: кто, как, когда и где напился. Возможно, это просто от скуки, пожирающей людей примитивных, но, по-моему, они все порченые. И Келси один из них, плоть от плоти. Слово “порченый” слишком старомодное, библейское, правда, Барб? Никакая я не привереда. Моя забота — сохранить чувство собственного достоинства. Стараюсь запоминать, что и кому говорила, и кто мне что-нибудь сделал. Как всюду, здесь есть и милые люди, и, может, несколько вроде них живут в Хартворде или Плетсбурге. Но таков образ жизни Келси вовсе не мой, и наш разъезд, думаю, явился следствием его абсолютной уверенности, что со временем я к нему привыкла бы. Сейчас, всего через несколько недель после отъезда, все прошлое кажется мне каким-то нереальным”.

* * *

Отличное слово, подумала Барбара. Нереальным — потому что она увидела, не услышала ни малейшего намека на то, что Луэлл и Келси уже почти год не жили вместе. Все вели себя так, словно Лу умерла в результате несчастного случая на прогулке, когда рядом не оказалось любящего молодого мужа. И было немыслимо предположить, чтобы ее похоронили где-нибудь еще, кроме семейного участка Хансонов. Она оставалась женой Хансона. Скорбь Келси не назовешь наигранной: был мрачен, со страдальческим лицом, неуверенными движениями. Действительно, производил впечатление безутешного мужа.

Другой нереальностью было отсутствие самой близкой родни. На похороны явилась толпа дальних родственников и знакомых. Судя по многословной радиограмме с соболезнованиями, полученной от родителей Келси, их судно находилось недалеко от Бомбея. Братьев и сестер у Келси не было. Какие-то кузены проживали в Калифорнии, вот и все. И для Лоримеров тоже расстояние слишком велико, подумала она.

Прохлада и удобная поза придали ей сил для неизбежного телефонного разговора. Соединили немедленно, и трубку взяла тетя Джейн.

— Как прошли похороны, детка?

— Мама спит?

В трубке раздался слабый голос:

— Я услышала звонок и сразу подумала, что это ты, доченька, так что подошла к аппарату в спальне.

— Как ты себя чувствуешь, мамочка?

— Думаю, в общем, терпимо. Относительно. Как прошло отпевание?

— Очень торжественно и трогательно. Огромная церковь, груды цветов и масса народу.

— Луэлл всегда все очень любили, — встряла тетя Джейн.

— Как выглядела моя бедняжка? — спросила миссис Лоример. — У тебя была возможность ее увидеть?

— Сегодня утром, мамочка, сразу же, как прилетела. Выглядит очень спокойной.

— Эти служащие из похоронного бюро вечно кладут слишком много грима.

— С Лу ничего такого не делали, в самом деле.

— А кладбище красивое, детка?

— В таком холмистом месте, очень ухоженное. Участок Хансонов весь в тени от огромного, ветвистого дуба и покрыт испанским мхом. Раздались надрывные всхлипывания и голос тети Джейн:

— Не клади трубку, Барби.

Минут через пять тетя сказала:

— Я уговорила ее прекратить разговор. Сегодня она очень слаба и больше не выдержала бы. Но хочет знать, кто именно там был, сколько машин, какие цветы, какой гроб и все остальное, где похоронили Лу, что будет с вещами и так далее. Но сейчас я тебя не задерживаю, нужно пойти к ней. Ты все напиши и письмо отправь сегодня же, хорошо? И поторопись домой.

— Тетя Джейн, возможно, мне придется остаться на пару дней.

— Почему, детка?

— Некоторые юридические формальности.

— Разве их нельзя поручить какому-нибудь местному адвокату?

— Мне ведь нужно знать, какие они, прежде чем поручать кому-то, не так ли?

— Может, ты предоставила бы такие заботы мне и маме?

— Тетя, я не ребенок и не идиотка. Мне двадцать пять лет, и, надеюсь, у меня есть чувство ответственности.

— Я не хотела тебя обидеть.

— Возможно, все-таки придется задержаться. Тогда я сообщу вам и, конечно, приеду, как только смогу. И знаешь... мне ведь нелегко здесь.

— Понимаю, детка. Не сердись за мое ворчанье.

Положив трубку, Барбара вытянулась на постели, зная, что через минуту снова придется сделать усилие, чтобы принять душ. Надеялась, что по телефону ее голос звучал увереннее, чем она чувствовала себя в действительности. Выдумку насчет юридических формальностей надежной не назовешь. Интересно, как вели бы себя тетя Джейн и мама, узнав настоящую причину, из-за которой она хочет остаться. Но им говорить нельзя, может, все еще и неправда. Утрата сестры ужасна сама по себе, а тут еще приходится думать, не была ли она убита. Но если подозрения подтвердятся, конечно, им придется сказать.

Барбара сознавала, что мысли об убийстве, как бы отвратительны они ни были, помогли ей выдержать этот немыслимый день похорон, полный праведных, набожных слов. Если Лу погибла по чистой случайности, на свете нет справедливости. Луэлл заслуживала гораздо большего. И, судя по ее письмам, именно сейчас начинала обретать это новое счастье.

Действительно, нереальный день: ехать на заднем сиденье лимузина рядом с Келси, с шофером за рулем, первыми за катафалком, потом шествовать за гробом Луэлл рука об руку с ее подавленным, страдающим мужем. Снова проплывать в машине сквозь жаркое сиянье дня. Несколько прохожих, остановившись, смотрели им вслед. Ошеломительную тяжесть утраты притупил и стремительный бросок через континент. Ее выдернули из удручающе серого, будничного майского дня в Бостоне, затем она парила над пастельными красками земли в тихом, мерно скользящем самолете, и, наконец, столкнули вниз, в сумасшедший, воняющий, душный город, где милые люди упрятали под пальмовые листья венков из фольги ее единственную сестру, глядя на нее без стеснения, словно говоря: “Видишь, как красиво мы все устроили”.

Приняв душ, она заправляла легкую белую блузку в темную юбку, когда в дверь постучали. Подойдя ко входу, она спросила:

— Кто там?

— Станиэл.

— Одну минутку, пожалуйста.

Скользнув в босоножки, пригладив каштановые локоны, быстро махнула по губам помадой, заправила постель, сунула разбросанную одежду в нижний ящик бельевого шкафа и открыла дверь. Все ее движения следовали друг за другом, легко переливаясь одно в другое, создавая впечатление изящного танца.

Он стоял лицом к свету, и Барбара ясно видела его черты. Лицо не вызывало того доверия, на которое она надеялась: слишком обыкновенное. Неброский приятный мужчина, смуглый, одетый чересчур тщательно для здешнего климата и обстановки. Поскольку они виделись впервые, обменялись сдержанным рукопожатием, и Барбара подумала — пришел, наверное, к ней присмотреться. Но держится с достоинством, непринужденно, не стараясь понравиться. Бросалась в глаза единственная необычная особенность — впечатление физической силы, но не из-за могучих плеч, а благодаря ловким, решительным действиям.

В комнате было два стула, Барбара взяла второй из-за письменного стола, и они уселись друг против друга возле журнального столика.

— Может, из всего этого ничего не выйдет, — сказала она.

— Может, ничего, а возможно — что-то, но в любом случае мы в этом убедимся, мисс Лоример.

— Вы принесли то письмо?

Он достал его из внутреннего кармана пиджака.

— Пусть остается у вас, у меня есть фотокопия.

— Вам не показалось, что тот отрывок какой-то... странный?

— Показалось.

Но произнес это настолько сдержанно, что ей пришлось достать из конверта листок и снова перечитать странное место, чтобы проверить себя. Письмо пришло в тот же день, что и сообщение о смерти Луэлл.

Вот эти “странные” строки.

“Проблемы, проблемы, проблемы... И одна из них несколько необычная, в ней перемешаны чувства, этика и какая-то тайна. Пытаюсь их отделить друг от друга и решить, что делать. Некоторые вещи, сестричка, я могу доверить одной тебе, так что наберись терпения. Подробности позже. Очень ловко и хитро меня вынудили нарушить обещание, намекнули, чтобы я — идиотка такая — дала понять человеку, доверившемуся мне, что тайна раскрыта. Не вся, но достаточно, чтобы мне стало не по себе. Теперь на сцене появилось третье лицо, и все настолько необычно, что я впервые в жизни ощущаю какую-то угрозу, опасность. Ничего определенного. Просто пронзительное ощущение опасности за спиной. Конечно, дело касается чего-то очень ценного, из-за чего же еще люди становятся коварными и опасными? Могу втайне предпринять кое-какие шаги, чтобы сбить со следа Б и В, или просто расскажу все А, а может, сделаю то и другое, но в такой последовательности, чтобы не выглядеть совсем уж идиоткой. Не сердись, Барб, если все это выглядит как эпизод из похождений Иена Флеминга, но когда все останется позади, напишу подробнее”. Барбара с вызовом посмотрела на Пола Станиэла:

— Черт побери, этого совершенно достаточно! Лу плавала как рыба. Человек, схваченный судорогой, тонет только в том случае, если ударится в панику.

— Легкие полны воды, и на ней нет никаких следов насилия.

— Расследование закончено?

Ей стало не по себе, когда, заглянув в голубые глубоко посаженные глаза и отведя взгляд, заметила в них насмешливые искорки.

— Могу преподнести донесение так, как это выглядит по телевизору, мисс Лоример, если вас больше устраивает. — Изменив голос, он пробасил: — Черт побери, милая дама, это больше, чем простое совпадение, или я не частный сыщик Мэлони.

Затем продолжил обычным голосом:

— То есть необходимо заняться фактами. Если определенное предположение мы сумеем подтвердить несколькими фактами, значит, предположение превратится в уверенность.

— Не понимаю. Простите.

— Драматичные события случаются редко, мисс Лоример. Услышав о таком факте, люди его запоминают. И хотя любой знает тысячи мелких, будничных фактов, он тем не менее о них забывает. И часто вы вообще ничего не узнаете. Ждете, наблюдаете, беседуете с людьми, раздумываете, но все безрезультатно. Вам следует подготовиться и к такому исходу.

Он секунду помедлил.

— И знаете, вы сама — один из всех фактов.

— То есть?

— Рассмотрение жалоб, заявлений зависит от людей, которые жалуются. Кажется, вы человек с принципами. Ваша сестра была такой же?

— С принципами? Она была очень уравновешенной, мистер Станиэл. Не склонна к преувеличениям, не действовала исподтишка. У меня тоже нет таких привычек.

— Следовательно, письмо приобретает большой вес, и ваше заявление — больше оснований. Вы меня понимаете?

— Думаю, да.

— Мне хотелось бы узнать что-то о вас. И о вашей сестре.

— Сестры Лоример... — у нее перехватило дыхание, она торопливо взяла предложенную сигарету, наклонилась прикурить. — Луэлл была красивее. Надлежащее положение в обществе, но без соответствующего счета в банке. О, иногда нам кое-что перепадало, например, скромное наследство от двоюродных дедушек и тому подобное, но этого хватало лишь на то, чтобы мы могли как-то перебиваться в университете, не более. Отец умер, когда мы были детьми, он как раз начал большую, смелую сделку, может, она была бы удачной, если бы не смерть. Мама из женщин, которые не выходят замуж вторично. Так что с обеих сторон семейства поступала вынужденная милостыня, только называлась она по-другому. Дом наш стоял в захудалом конце престижной улицы. Когда у матери начались нервные припадки, к нам переехала незамужняя сестра отца, тетя Джейн Она подыскала квартиру и с тех пор живет с нами. Не хотелось бы ссылаться на Генри Джеймса, но я с ним согласна: наихудшая бедность — аристократическая, так как вам приходится притворяться, держаться на плаву. Разбитая чашка из дорогого кофейного сервиза — вот вам настоящая буря, поверьте. И постоянно перешиваете манжеты, воротнички, перекрашиваете вещи в модные цвета сезона, доказывая свою принадлежность к тому кругу, которому не соответствуете; чтобы сохранить связи. Четыре женщины в одной квартире, мистер Станиэл. Не Бог весть как весело.

Лу оправдала ожидания. Келси был изысканный, импозантный и очень богатый — это чтоб вы узнали и о нем. Состоялась скромная уютная свадьба, которая выжала нас досуха. Но зато повезло. Хотя, как выяснилось позже, вовсе не повезло. На всякий случай я захватила письма Лу. Я берегу вещи — ленточки, письма, марки. У мамы больное сердце, бывают приступы, она может протянуть и шесть месяцев, и шесть лет. Я служу в посреднической фирме — на работу и с работы. Мне может быть двадцать пять или шестьдесят пять — никакой разницы.

Она с удивлением и страхом взглянула на него:

— У меня ведь нет привычки плакаться перед другими. Наверно, виноват этот сумасшедший день, безумная жара и перелет.

Загасив сигарету в маленькой пепельнице и чувствуя, что сейчас расплачется, она встала, прошлась по комнате.

— Письма мне очень помогут, Барбара.

— Не обращайтесь со мной так доверительно!

— А вы не старайтесь изображать высокомерие и гордыню. Какое-то время нам придется сотрудничать. Пол и Барбара — легче и проще. И для меня польза: в качестве Барбары вы станете говорить свободнее, более естественно.

Резко повернувшись, она пристально посмотрела на детектива:

— Свободнее, чем сейчас? Нет, благодарю. Досотрудничалась до жалости к себе, а это скверное чувство. Оказывается, нечего плакать по моей сестре, нужно лить слезы надо мной.

— Как насчет писем?

Достав пачку из кармашка чемодана, она опять уселась напротив него.

— Тут... разнообразная коллекция. Это, так сказать, письма официальные. На домашний адрес мне сообщала обычные вещи, обращалась, главным образом, к маме. А эти — очень интимные, личные — я получала в конторе... Пол.

— Не смущайтесь, Барбара. Мне поручено частное, деликатное дело, оно касается смерти женщины, поэтому ее сфера чувств имеет важное значение.

Он протянул руку, и Барбара вложила в нее пачку со словами:

— Не представляю, как вы здесь станете слоняться и задавать вопросы. Пол объяснил, под каким предлогом явился в город, показав подготовленные для него бумаги от страховой компании. Сообразила гораздо быстрее, чем Уэлмо, и удовлетворенно кивнула:

— Все будут думать: вы стараетесь доказать самоубийство, чтобы сберечь денежки своей фирме. Пол, а если я останусь здесь на несколько дней, это не помешает? Не покажется ли кому-нибудь странным то, что мы будем встречаться, разговаривать?

Он пожал плечами.

— В случае чего пойдет только на пользу. Воображаемая сумма страховки должна достаться вам и вашей матери, поэтому мое расследование вас тревожит. Не хотите спускать с меня глаз, чтобы убедиться, что я не обведу вокруг пальца. Это обычный прием. Нужно подкинуть людям версию, которая соответствует их представлениям, и тогда они разговорятся.

Она окинула его взглядом:

— Значит, вот почему вы постарались выглядеть таким обыкновенным... — Смутившись, она покраснела. — Я хотела сказать...

— Стараюсь выглядеть так, как выглядит человек, за кого я себя выдаю, это помогает.

Понимая, что произносит банальную фразу, она все же сказала:

— Думаю, ваша работа очень увлекательна.

Выражение лица, даже осанка его мгновенно преобразились, и теперь его уже нельзя было назвать посредственностью. Проявилась темная, горькая сила, отчаяние, ярость, одновременно и шокировавшие, и притягивавшие ее. Но так же быстро он овладел собой, ответив:

— Иногда. Могу я узнать, какую сумму вы готовы вложить в расследование?

— Я выжала со счета в банке тысячу, точнее, пятнадцать сотен, тысяча — для этой цели. В бостонском отделении вашего агентства мне сказали, что следствие здесь... пройдет быстро. Я надеялась, тысячи хватит, но сейчас мне кажется — нет. Пятьсот на дорогу и расходы. Обратный билет уже оплачен, а свободные дни беру за счет отпуска. Но нужны деньги, чтобы остаться здесь.

Он опять утратил самоуверенность и снова показался моложе.

— Мне хочется сказать вот что. Звучит немного странно, но вам следует знать. Если уясните себе заранее и обдумаете, то в дальнейшем останется меньше вероятности наделать глупостей.

— Что ради Бога...

Он ответил холодным, открытым взглядом.

— Барбара, закон — это мерило могущества. Криминальное дело похоже на цепь. Ее звенья — совокупность улик, их мотивы, доказательства и обвинение, судебное разбирательство, процесс, приговор, обжалование, подтверждение приговора, наказание. А деньги, влиятельность подобны огромным клещам. Они могут разомкнуть любое звено цепочки, и все дело рухнет. Барбара, здесь замешаны крупные имена города: Хансон Кимбер. Так что не будьте идеалисткой. Может случиться, что я соберу обличительные факты для настоящего досье, передам в соответствующие учреждения, но дальше я бессилен. А это мерило могущества особенно эффективно действует в таких провинциальных городках. Здесь нет независимых и неподкупных федеральных служащих, нет крупных газет, которые отстаивают справедливость. На карту поставлено многое, наш мир не из лучших, но другого ведь нет. Во всяком случае, кое-кого мы уже затронули.

— То есть может случиться, что вы установите, кто убил мою сестру но не сможете...

— Мы можем располагать обоснованными фактами, и все же этого будет недостаточно. А вы сумеете жить с сознанием, что Икс живет счастливо, беспечно и безнаказанно. Вы способны так жить?

— Я же подниму крик на весь мир...

— А вас обвинят в клевете или потребуют врачебного обследования и поместят в психиатрическую лечебницу. Барбара, будем действовать спокойно, рассудительно, заберемся так далеко, насколько удастся, а потом — пусть решает суд. Или лучше вообще ничего не начинать.

Понурив голову, она долго молчала, а затем, едва заметно кивнув, с горькой усмешкой взглянула на него:

— Барбара Лоример получила урок.

— Очень сожалею, что вам приходится извлекать уроки из такой ситуации.

— Я могу быть вам чем-то полезной?

— Возможно, пока не знаю.

— Эти письма вы прочитаете сейчас?

— Просмотрю сегодня вечером. Кстати, я тоже живу в этом мотеле, но по другую сторону, коттедж номер пятьдесят.

Посмотрев на часы, поднялся:

— У меня свидание с доктором Нилом. Вы на машине?

— Нет. Здесь же близко — два-три квартала до центра.

— И все станут глазеть на вас, сообщая друг другу, кто вы такая, а самые смелые подойдут выразить соболезнование. Вы к этому готовы?

— Я... думала об этом.

— Может, вы немного поспите? Я заеду около шести и съездим поужинать в Лисберг или Окалу. Это недалеко — минут тридцать — сорок езды. — Он улыбнулся. — Километры не в счет. Устраивает?

— Да, Пол, очень. Спасибо.

Глава 4

Доктор Руфус Нил был пятидесятилетним коротышкой, довольно полным, но без намека на рыхлость. Упругий, словно резиновый мячик, непоседливый, розовый и чопорный. С эйнштейновской седой гривой, с расширенными зрачками, увеличенными толстыми стеклами очков, он энергично пускал в ход широчайший набор разговорных средств, жестов, мимики — надувал щеки, причмокивал, вращал глазами, всплескивал и похлопывал руками, тыкал пальцами: Станиэлу он напомнил ребенка, которому хочется писать, и он старается заглушить желание излишком движений.

В его кабинете как раз перестилали линолеум, поэтому они уединились в приемной для пациентов, и Станиэл поймал себя на мысли, что его мнение о низеньком докторе непрерывно меняется. Сначала он принял его за шута, стремящегося во что бы то ни стало развлечь собеседника. Потом ему показалось, что у Руфуса Нила начисто отсутствует чувство юмора. В конце концов он пришел к выводу: доктор — закомплексованный, очень застенчивый человек, который внешней суетливостью прикрывает свое доброе отношение к людям. Юмор был ему не чужд, только казался довольно мрачным и производил еще больше впечатление, чем шутовские замашки.

Особенно раздражала одна дурная привычка Нила. Спросив о чем-нибудь, он с тупым выражением на лице устремлял голову вперед, добавляя неотвязное “что?”.

— Доктор, вам не показалось, что Луэлл Хансон в последнее время была чем-то расстроена?

— Расстроена? Вы к чему клоните, Станиэл? Хотите сказать, выглядела подавленной? Что? Ну нет! Воображение у вас разыгралось. Слишком! Мне Луэлл нравилась. Хочешь не хочешь, но приходится наблюдать за персоналом. Служащие часто меняются, поэтому стараюсь заранее угадать, когда потеряю следующего. Правда, ничего пока этим не добился.

— Вы полагали, что потеряете ее?

— Такую женщину? Что? Разумеется. Она считала дни. Бог ее надоумил уйти от этого хансоновского щенка. Решила выждать год, пока утихнут слухи. Так что я знал — через год мне ее не видать.

— Она переживала из-за разбитого брака?

— А как вы думаете? Что? Такая женщина? Для нее брак — вещь серьезная. Конечно, переживала. Чувствовала себя обманутой, разочарованной. Вы сказали — расстроена, вот именно. Связалась с Сэмом Кимбером, это ее тоже расстраивало. Я не моралист, Станиэл. Всем нам приходится вступать в конфликт с собственными представлениями, если, конечно, вы человек стоящий, порядочный. А Луэлл была таким человеком. Эта история с Сэмом Кимбером многих удивила, главным образом, тех, кто знал его лишь поверхностно. Я Сэма знаю давно. Он гораздо сложнее, чем кажется. Бог знает, как у них начиналось. Как-то необычно. И все держали в тайне. Но в таком небольшом городишке разве можно что-нибудь утаить? После смерти Китти Кимбер Сэм ни с кем не связывался. Многие женщины положили на него глаз. Но он охотился в других угодьях. И не часто, доложу я вам. Думаю, Луэлл не считала себя женщиной, способной на легкие связи. Спокойная, красивая, сдержанная и осмотрительная. Славная, здоровая женщина в расцвете лет. Одинокая и ранимая, к тому же далеко от родного дома. Стала терять уверенность, ощутила свою беззащитность А Сэм опять превратил ее в женщину. По-моему, она сама очень удивилась, когда поняла, что способна испытывать такую физическую зависимость. Думаю, с Сэмом она пережила гораздо больше, чем за годы замужества. Меня это не касается, вас и вашей страховой конторы — тоже, но раз вы имеете в виду самоубийство, я назову кучу причин, почему эта ваша идея не пройдет. Если ее мучило чувство вины, а в этом я не сомневаюсь то обретенное наслаждение подавляло его. Иногда она приходила на работу как во сне, витала в облаках, круги под глазами и улыбка, как у Моны Лизы. Как практикующий врач, могу сказать, что только одна женщина из десяти имеет такое физическое строение, везенье, чувственность, чтобы оказаться в ее положении. И это тоже не располагает к самоубийству, Станиэл, потому что физическое наслаждение означает победу жизни, и мыслям о смерти здесь нет места.

— И в последнюю неделю?

— Хотите перебрать все мотивы самоубийства — один за другим? Что? В прошлом месяце она понервничала из-за задержки менструации и попросила сделать тест на кроликах. Результат оказался отрицательным, и, думаю, на другой день она все забыла. А если и положительный, она не стала бы ничего предпринимать, это не в ее характере. Я сделал ей полное обследование — была чертовски здорова, ее жизнеспособности хватило бы на трех женщин. Сэм нисколько не изменился, значит, интимная жизнь была в порядке. В деньгах не нуждалась: жалованье, кое-какие суммы от Келси и скромные доходы от акций позволяли ей даже ежемесячно посылать кое-что матери. Деньги как мотив исключается. Брак ее так и так рассыпался, и не только потому, что пришлось выбирать между мужчиной и мальчишкой, но Хансон не очень-то и старался ее вернуть. Был чересчур занят тем, чтобы опять войти в роль студента и возвратиться к маменькиной юбке. Я-то знал, чем все кончится. Пройдет их условный год, и Луэлл подала бы на развод, уехала бы на север; а Сэм поймет, что она значит в его жизни, женится и привезет обратно; потому что Сэм не выберет жену, пока в голове у него, как пуля, не засядет мысль, что жить без нее не может.

— Доктор, вы все время отклоняетесь.

— Дайте мне сказать. Еще одна причина — минутное душевное смятение. У Луэлл совершенно не было неврастении. Крепкая как гранит. В последние недели? Что? Я бы сказал, что-то на уме у нее было. Но что именно — не знаю.

— А как вы думаете?

Руфус Нил, соскочив с гинекологического кресла, резко распахнул дверцу шкафчика и, выхватив бутылку “Джек Дэниэлс”, открыл ее и поднял с неизбежным вопросом: “Что?”

— Мне с водой, пожалуйста.

— Отметим конец работы.

Он разлил виски в большие бумажные стаканы.

— Мне нравится обо всем иметь собственное мнение. Возьмите историю с Сэмом. Без причины слухи не возникают. Он рванулся вверх чертовски быстро. Честность при этом — понятие относительное. А тут вдруг налетел любовный вихрь. Луэлл отличалась высокими моральными требованиями. Любовь. Никогда раньше она не встречала людей вроде Сэма Кимбера. Теперь предположим — по мере их сближения она обнаружила, что в своих коммерческих делах Сэм порой лавировал у опасной черты в такой близости, что только жребий мог решить, считать его мошенником или нет. Такое открытие могло расстроить женщину вроде Луэлл и, вероятно, расстроило. Понимала, что на Сэма повлиять невозможно. Так что ее это должно было встревожить. В таком случае она задумалась бы насчет их дальнейших отношений. Заметьте, я только предполагаю. Но здесь есть люди, которые могли ей рассказать о Сэме несколько историй — не очень красивых. Только из-за этого она бы с собой не покончила. Просто или порвала бы с ним, или вообще ничего не предпринимала. Третьей возможности не существовало. Я понимаю: если сэкономите своей фирме двадцать пять тысяч, будете пай-мальчиком, возможно, получите премию, но это будет некрасивым и неправильным решением.

— Луэлл отлично плавала.

— Было тридцать градусов в тени. То озеро всегда чуть прохладнее других. Судороги случаются и у отличных пловцов. Может, началась желудочная колика. Самоубийцы ведь, как правило, оставляют записку? Что?

— Только не в случае страхования жизни, доктор. Нил энергично затряс головой:

— Нет, можете вылезать из кожи, ничего у вас не выйдет. Станиэл, покосившись на доктора, вроде бы в шутку обронил:

— Наверно, мне было бы легче, если в условиях страховки был пункт об убийстве.

— В этом было бы больше смысла, чем в самоубийстве.

— Было бы?

— Минутку! — гневно завопил доктор. — Я ни слова не сказал об убийстве. Просто хотел подчеркнуть, что самоубийство — самая неправдоподобная вещь, которую можно представить.

Станиэл, прислонясь к подоконнику, потягивал виски. Как профессионал, он давно привык распределять допрашиваемых по категориям на основе своих собственных оценок. Удивительно, однако главным признаком оставалась всегда самоуверенность и самодовольство. Независимо от социального, служебного, финансового положения, многие люди отличались самовлюбленностью, считая свои суждения бесспорными, не важно, кем они были: мойщиками машин, президентами банка или служащими, вроде доктора Нила. Это облегчало его задачи, ибо такие собеседники не испытывали потребности преувеличивать или уменьшать свое значение в его глазах. Говорили, что думают, а не то, что, по их мнению, вам хотелось бы слышать. Поэтому из этих монологов можно извлечь полезные сведения, а не попытки привлечь или отвести внимание. Если они обманывали, то обычно по объяснимым причинам. С теми же, кто чувствовал неудовлетворенность собой, работать было труднее. Воображали, что окружающие их не понимают, хотя в действительности сами не понимали других. И у президента банка, и у мойщика машин нередко обнаруживались в незначительных дозах признаки тех болезней, которые психиатры именуют неврастенией, паранойей, психозом. По необъяснимым причинам они вводили в заблуждение и себя, и вас, вследствие искаженного представления о реальности. Такие клиенты не вызывали симпатии, так как по сути они не нравились сами себе. Зато можно легко полюбить людей вроде Нила.

— Несчастный случай более правдоподобен, чем убийство?

— Конечно! Кто бы стал убивать Луэлл?

Станиэл с невинной улыбкой стал перечислять:

— Вы — потому что влюбились в нее и не могли вынести ее связь с Сэмом Кимбером. Хансон — так как понимал, что она не захочет вернуться, когда кончится год. Сэм Кимбер — ибо многое рассказал ей о своих деловых махинациях и она пригрозила, что заявит на него. Или кто-нибудь, кому нужно было освободить дорожку к Сэму. Или какой-то пьяница, оказавшийся случайно поблизости.

— Черт возьми, парень, у вас больное воображение.

— Реакция на чересчур нудные расследования в страховой фирме. Мне поручают дело, касающееся красивой женщины, и я теряю над собой контроль.

— Или это могла быть Марта Кэри, ее хозяйка, которая утопила квартирантку во славу целомудрия. Или кто-то из хансоновских студенток, чтобы не позволить супругам снова сойтись. Или один из приятелей Хансона, которому Луэлл дала от ворот поворот, и он захотел отомстить. Что?

— У вас тоже вполне получается, доктор.

— Можно разыграть любую карту. Но это был несчастный случай. Во Флориде ежегодно тонет чертовски много народу. Наверно, виновато повальное увлечение плаваньем. Здесь столько воды, что теряют осторожность. Целые оравы малышни сваливаются в пруды, озера, каналы и бассейны. Ребенок исчезает с глаз за тридцать секунд. В прошлом месяце у меня тоже был случай. Двухлетний малыш. Принесли ко мне, но он слишком долго был под водой, мозг уже серьезно пострадал. Умер на пятый день. Может, для него и лучше.

— Вы производили осмотр тела Луэлл?

— Берт Долл ее осматривал, не я. Он хороший специалист. Судя по степени цианоза, она, конечно, утонула. Берт предполагает, что она была под водой не менее получаса. У Билли Гейна времени хватает, и он так ее разукрасил, что гроб можно было оставить открытым. Отвратительный, варварский обычай.

— Совершенно с вами согласен.

— Якобы из уважения к покойнику. Что? Какое же это уважение — раскрашивать оболочку? Новое лекарство от горя и печали?

— Слабо действующее.

— Но теперь вы соберете свои манатки или еще к кому наведаетесь?

— Мне нельзя появиться в фирме, пока не поговорю, по крайней мере, с пятью горожанами, потом нужно расспросить кого-то, кто находится там, чтобы я мог составить подробный отчет. А на пятки мне наступает ее младшая сестра.

— Я с ней не говорил, но видел на похоронах. Красивая девушка.

— Боится, что страховая фирма постарается ее надуть. Никак не могу убедить, что наша контора не унижается до обмана.

— Будете говорить с Сэмом Кимбером?

— Придется.

Нил надул щеки, похлопав себя по объемистому животу.

— Она его любила, парень. С Сэмом играйте с открытыми картами. Меня вы старались подловить где могли, что ж, работа у вас такая. Но если Сэм будет изображать беспечность, не вздумайте его недооценивать. Станет улыбаться, притворится непонимающим, но если захотите обвести его вокруг пальца — останетесь с носом. А он через десять минут возьмется за телефон, сделает пару звонков, и вы можете искать новую работу.

— Спасибо за предупреждение.

— Он похож на старого крокодила. На берегу они выглядят так, словно улыбаются. А на дне озера их ждет хорошо припрятанное мясо.

— Как насчет Хансона?

— Тот вам ничем не поможет, разве что попробует врезать в челюсть, если будет пьян. И, как посмотришь на вас, совершит ошибку. Никогда не следует связываться с пареньком, который выглядит на пять сантиметров ниже, чем в действительности. Думаю, весили бы килограмма семьдесят два, если объем шеи не составлял бы сорок пять.

— Сорок четыре. Восемьдесят семь килограммов.

— Занимались спортом?

— Занимался — штанга и бокс. Тогда это была забава, а теперь расплачиваюсь: приходится тренироваться, иначе будут не мускулы, а студень. Благодарю за виски, доктор, и за беседу.

— Вы вели себя вполне прилично. Не просили никаких советов. Заходите как-нибудь на неделе, постучите в заднюю дверь. В это время у меня перерыв под знаком “Час Дэниэлс”. Желаю поражения вашей миссии и всего хорошего лично вам, парень.

— Спасибо, доктор. Не хочется никого раздражать. Есть такие городки, где люди не выносят никаких расспросов.

— Здесь проблем не будет, Станиэл. Тут — как вы сказали бы — разнородная компания. Кроме нескольких старинных семейств у озера Ларра, Двух-трех фамилий в городе и пары-другой денежных мешков, владеющих землей, все остальные переселенцы. Здесь все быстро растет, быстро меняется. Не в лучшую сторону. Население округа за десять лет увеличилось вдвое. Границы его раздвигаются. По-моему, того города, каким он был когда-то, больше нет. Просто торговый центр с домами вокруг.

Барбара Лоример безмолвно последовала за Станиэлом, когда заехав, как обещал, повел ее к своему небольшому практичному седану. В вечерних лучах солнца было заметно, что глаза девушки отекли, веки покраснели, губы припухли.

— Удалось вам поспать? — спросил он, выезжая из города.

— Немного... Я... не представляла, что так внезапно разревусь. Надеялась, слезы появятся позже. Но когда вы ушли, я подумала... забывшись, как расскажу обо всем этом Луэлл. Так много нужно было ей сказать, и тут сразу поняла, по-настоящему осознала, что больше никогда ничего не смогу ей сказать, никогда. Эта страшная неотвратимость смерти встала передо мной впервые. А сейчас опять все кажется нереальным. Пока то страшное чувство отступило, но, конечно, вернется снова.

— Так бывает. Вас устраивает Окала?

— Все равно. Пол, вы теряли кого-нибудь, такого же близкого?

— Я уже привык.

— То есть?

— Простите, это звучит глупо. Мои родители живы, в штате Мичиган. Я потерял старшего брата. Он был для меня идеалом. Я ничего не умел делать, но хотел научиться всему только ради его похвалы. А когда выучился, его уже не стало. Но если мне что-то удается, я про себя говорю: “Как это тебе, Джо?” И сразу вспоминаю утрату. Джо был одним из самых физически сильных людей, каких я знал. Когда был маленьким, я мечтал стать таким же. Еще и теперь вроде бы жду его одобрения... И жены я лишился — не таким же образом, но так же окончательно. И теперь испытываю странное чувство. Если бы Дженни умерла, у меня было бы то же ощущение бесповоротной неотвратимости, о котором вы сказали. Но она жива, переехала в Техас. Уверен, больше мы с ней никогда не увидимся. Но она существует, и во сне я ее вижу по-прежнему, а проснувшись, понимаю, что увидеть ее — самое последнее, чего мне захочется.

— Вы это рассказываете, чтобы помочь мне?

— Или самому себе.

— Простите, мне не следовало вас прерывать. Расскажите еще о Дженни.

— Обычная история. В семье ей внушили, что она единственная и неповторимая. Ее учили всему, чему вообще можно учить ребенка: танцы, музыка, живопись и так далее. И ее семейство не могло представить, что такое сокровище достанется простому полицейскому. Если бы мы жили в первобытном обществе, то ее предназначили бы вожаку племени. Но Дженни, казалось, думала иначе. И если у нас появились бы дети, наверно, она была занята по горло заботами. Или нашла бы интересную работу. Вероятно, наша жизнь не доставляла ей удовлетворения. Когда она решила уехать, я ее не упрекал. Что поделаешь? Она страдала от скуки, раздражалась, грустила. Теперь у нее большой дом, развлечения, детишки и даже какое-то ранчо с ангорскими козами. Ее всегда любили.

— Она вас не любила.

— Это единственное, чему ее не научили. Говорила, что любит, верила в это. А теперь любит техасца. Не знаю. Может, если человек слишком доверчив, он никого не может любить по-настоящему.

— Ну, мне это не грозит, — сухо рассмеялась Барбара. Обогнав медленно тащившуюся машину, он с любопытством посмотрел на нее. Когда увидел ее впервые, девушка показалась недотрогой, обидчивой, хмурой. Однако сейчас подумалось, что морщинки у рта и глаз свидетельствуют о решительности и настойчивости. Солнце почти село, и она щурилась под его последними лучами, вздернув подбородок, спокойно сложив руки на коленях. Блестящие каштановые волосы с выгоревшими светлыми прядками, серо-зеленые глаза, высокий лоб, удлиненный овал лица. Сказала, что Луэлл была красивее, и, судя по фотографии, так оно и было. Но Барбару отличала своеобразная прелесть, не такая броская. Плавные линии рук и ног, ощущение покоя, исходившее от нее, когда она просто сидела, производили впечатление лени, расслабленности, но если она что-то делала, движения были ловкими и решительными. При первой беседе с ней он подумал: холодная, рассудительная, лишенная чувственности. Но сейчас, сидя наедине с ней в машине, начинал замечать мелкие подробности, на которые не обращаешь внимания при первой мимолетной встрече; отметил округлость колен, изящные запястья, маленькое ушко. За ужином ее настроение заметно поднялось, и Пол решил пересказать разговор с доктором Нилом, поймав себя на том, что старается ее рассмешить. Однако Барбара сразу посерьезнела, когда он перечислил, что, по мнению доктора, могло тревожить Луэлл в последние недели.

— Сходится с ее письмом, — сказала она. — Сэм Кимбер доверил ей какую-то тайну, а кто-то обманом из нее вытянул. А может, ее встревожила сама тайна, то есть Кимбер объяснил ее по-своему, а Луэлл поняла, что дела обстоят совсем иначе... Все перепутано, правда?

— Нужно поговорить со многими людьми.

— А как выяснить, что за тайна?

— Может, попробуем определить, что не было тайной. Как в кроссворде. Если есть две-три буквы, поиск ограничивается.

— Пол, ее убили, — сказала она изменившимся голосом. — Приехала сюда, а они ее убили.

Хлынули слезы, и она спрятала лицо в ладонях. Затем поспешила в туалет. Вернувшись минут через десять, проскользнула в кабинку на свое место напротив него, обронив:

— Простите.

— Ничего.

— Вы не можете дать мне поручение на завтра? Я буду чувствовать себя лучше, если появятся обязанности.

— Что-нибудь подберем.

— Прошу вас, отнеситесь ко мне серьезно.

— Подберем. Я ведь тоже далеко не продвинулся. Вечером, уже в постели, он стал читать письма Луэлл к сестре. Одно оказалось особенно длинным.

“Барб, когда я так пишу о Сэме, я словно хочу прояснить вещи и для себя. По твоему последнему письму заметно, что ты многое читаешь между строк, и пора поговорить откровенно. Странно, я не решилась бы, если не знала — прости, сестренка, — о твоих отношениях с Роджером. И ты нашла мужество порвать с ним. У вас не было будущего, может, и у нас нет тоже, но я настолько жадно живу настоящим, что не задумываюсь о завтрашнем дне. По-моему, у вас с Роджером был такой же период. Каждый воображает, что его ослепление неповторимо, но, наверно, в определенном отношении у всех бывает одинаково. Только никто в этом не признается. Я очень стараюсь не слишком ехидничать. Ужасно хочется писать слова с большой буквы и еще подчеркивать. А иногда, как школьнице, — приписать: ха-ха! Но напишу с большой буквы только два слова: наверно, я Грешная Женщина. Бесстыдная. Легче все объяснить одиночеством, ранимостью. Но решительно никто не сможет ответить, почему это был и остается именно Сэм.

Я уже писала тебе о нем: возраст и другое. Но внешность не обрисовала. Рост — почти два метра. Продолговатое, очень бледное, отнюдь не аристократическое лицо, а глаза светлые, почти бесцветные. Жесткие темные волосы. Длиннющий дылда, весь из костей и мускулов, жилистый, и в то же время есть в нем нечто свое, индивидуальное. Даже в том, как двигается, ходит и одевается, садится на стул, встает. Кажется резким и сильным, но я никогда в жизни ни при ком не чувствовала себя такой обласканной, защищенной.

Не старался мне понравиться, Барб. Не тот характер. Держался со мной мило, в компании с ним было хорошо. И, по-моему, никто... ни я, ни он даже не помышляли о чем-нибудь большем. И вот его так издергали какие-то налоговые неприятности, что он вдруг позвонил мне по междугороднему. Голос был усталый, подавленный, отчаявшийся — попросил, чтобы я приехала к нему. Представляешь? Абсурд какой-то. Я положила трубку. Что он о себе воображает? Какая наглость! И все двенадцать часов, пока укладывала вещи, пока ехала в аэропорт, чтобы успеть на рейс в Джэксонвилл, твердила себе: это немыслимо. Ведь я не давала никакого повода. С чего он решил, что стоит ему свистнуть, и я примчусь?

Понимаешь, я просто страшно перепугалась. Сэм был как могучий зверь, излучал такую жесткую силу, что я себя чувствовала загипнотизированной, словно кролик перед удавом. Но он оказался таким нежным! И вовсе не самоуверенным. А оба мы были счастливыми и робкими, словно молодожены в медовый месяц, и это было самое неожиданное. Правда, сейчас я уже вряд ли припомню подробности, сестричка. Столько было всего! Если у меня и шевелились сомнения, расстаться ли с Келси, то теперь они развеялись по ветру. Не хочется быть вульгарной, но Келси занимался любовью так, словно сражался за место в олимпийской команде. А я была вроде послушного спортивного снаряда, покорно выполняя его желания и капризы, и мне часто казалось: если потом я похвалю его и поаплодирую, он вскочит и станет раскланиваться. А когда я изображала экстаз недостаточно бурно, Келси воспринимал это как оскорбление своих способностей. А вот Сэм заботится обо мне. Никогда не думала, что мужские ласки могут заставить громко смеяться просто от счастья. Такие рассказы вызывали у меня и раздражение, и любопытство, и одновременно мрачную уверенность в том, что чувственность мне неведома. Но Сэм разбудил во мне настоящую ненасытность. Снова и снова мне нужно испытывать это чудо. Такая стала бесстыжая — достаточно Сэму только посмотреть, и у меня подгибаются колени, охватывает истома. По-моему, я никогда и не знала себя. Впрочем, не уверена, я ли та женщина, в которую меня превратил Сэм. Может, просто момент подвернулся, поветрие. Но все равно это сладостная болезнь. Ничего мне не нужно, только чувствовать рядом его жилистое, костлявое тело, теплые руки, слышать нежные слова любви. До сих пор я и не жила в полную силу. Когда ты рассказывала о вас с Роджером, мне лишь казалось, что я тебя понимаю. Но в затаенном уголке своей пуританской душонки испытывала ужас перед тем, что моя маленькая сестричка придает такое значение чувственности, и даже считала, что ты, пожалуй, слеплена из теста погрубее. И сейчас, Барб, я понимаю, что ты хотела мне сказать, понимаю, чего тебе стоило так резко все оборвать. Если мне вдруг сказали бы: никогда больше не увидишь Сэма, я рвала бы на себе волосы, валялась в пыли и, усевшись на дороге, выла бы, как собака.

Теперь, Барб, ты знаешь обо мне все самое лучшее и худшее. И может, теперь нам легче понять друг друга. Единственное, что омрачает мое безмерное счастье, — сознание вины. Мы стараемся скрывать наши отношения, но, думаю, кто на меня взглянет, поймет все сразу. У Сэма в лесу есть домик. Он называет его дачей, но там все отлично оборудовано и очень уютно. Как раз сейчас пишу тебе на даче, а сама прислушиваюсь, не раздастся ли шум машины на пыльной дорожке, и знаю, как запрыгает сердце от радости, когда услышу. Ты бы видела мой наряд: на мне его белая рубашка с подвернутыми рукавами, плечи свисают до локтей, но я уверена, что Сэм сочтет этот туалет весьма сексуальным. Я чуть-чуть надушилась, мои голые ноги розовеют от желания, и бегут мурашки по телу, ожидающему ласк. Видишь, сестренка, научилась писать тебе больше, чем решилась бы сказать с глазу на глаз. Но мне больше не с кем поделиться”.

Прочитав остальные письма и погасив свет, Станиэл мысленно вернулся к этому посланию. Подумал о Роджере, и вдруг ему стало отчаянно жаль, что он не знал Луэлл Лоример-Хансон. В письмах ее характер отражался настолько зрительно, ощутимо, что был уверен — она бы ему понравилась. Как все безнадежно и несправедливо.

Ночью ему снилась Луэлл. Сон был четкий, но похожий на кошмар, и он проснулся в поту. Луэлл находилась в большом стеклянном сосуде вроде лабораторных колб — нагая, погруженная в прозрачную жидкость, с разметавшимися золотистыми волосами. Поворачиваясь, тихонько касалась стенок сосуда, словно вода в нем была проточной. Потом вдруг раздался голос Дженни — с металлическим оттенком, как будто усиленный мегафоном:

— Ты опоздал, Пол. Всегда опаздываешь или приходишь слишком рано. Но тебя невозможно убедить. Никогда этого не было и не будет.

Он вышел на лестницу, чтобы отобрать мегафон, пока она всех не пере. полошила. Но очутился в странном помещении, где доктор Нил, подпрыгивая и надувая щеки, хлопотал над телом, распростертым на доске. Это была Барбара. Изо рта и носа ее хлынула вода. Нил золотыми ножничками разрезал на ней платье. Широко улыбаясь, он сказал Станиэлу:

— Приготовьте вторую посудину, приятель. Она хотела, чтобы помогали мне вы.

Сон вызвал необъяснимое чувство вины. Пол в темноте посидел на постели, выкурил сигарету, слушая ворчанье вентилятора, заглушавшее другие ночные звуки. Казалось, его комната плывет в каком-то странном экипаже, неуклонно устремившемся куда-то в ночь.

Глава 5

В номере джэксонвиллского отеля Джес Гейбл, вытирая с лица полотенцем льющийся пот, успокаивал себя, что сердце у него в порядке, он же проверялся у доктора. Не может ведь судьба подшутить над ним так жестоко: умереть, когда все подготовлено и до мечты рукой подать. Сколько еще он продержится? Временами его охватывал холод, озноб, опустошенность, и он в ужасе решал — это конец. А потом вдруг накатывала горячая волна победного торжества, и ему хотелось кричать, хохотать, сделать стойку на руках.

Хуже всего было, когда решение неожиданно отложили. Возможно, что-то заподозрили, но спрашивать он не решался. С ребятами из налогового управления нужна осторожность, тем более что договоренность с ними вроде бы достигнута. Стоит однажды утаить от них свой кусок или хотя бы дать повод усомниться, они тут же выгребали из-под курицы все золотые яйца, но оставляли ее в живых. Это означало, что готовы поладить с вами даже тогда, если вы сдаетесь и согласны дойти до суда. Но как только задумаете использовать связи, обмануть или не дай Бог решитесь намекнуть на взятку, они печально улыбались и убивали курицу, ощипав ее догола. Джес понимал, что дошел до предельной черты, и ему оставалось теперь только ждать.

Когда-то давно его сильно позабавил ответ Вилли Статона на вопрос, почему тот грабит банки: потому что там деньги. Джес теперь отчетливо сознавал, что его мотивы в точности те же. Угадал, где деньги, и приготовился взять улов. Будучи студентом факультета права, он подрабатывал в качестве бухгалтера-кассира. После своего третьего, весьма успешного процесса, где выступал адвокатом, он решил отказаться от судебной практики, выбрав бухгалтерский учет, попытавшись получить звание общественного ревизора по налоговой отчетности, и добился его без особых хлопот. И позже ни разу не пожалел. Налоговый чиновник, имеющий звание общественного ревизора по счетам, — птица редкая и ценная. Добившись успеха, он сохранил прежний скромный образ жизни, а побочные доходы шли на выплаты служащим, выполнявшим для него черную работу. Теперь у него своя контора на втором этаже здания Сэма Кимбера, и он оформляет половину коммерческих сделок в округе. Отыщите скрытую, но вполне законную уловку, благодаря которой клиент неожиданно сэкономит пятьсот долларов из налогов за год, и на любой вечеринке в клубе тот станет слагать гимны в честь Джеса Гейбла. И в результате складывается репутация: “Если у тебя затруднения, обратись к Джесу Гейблу”.

Такие рекомендации были вполне заслуженными. Свои контакты с парнями из налогового отдела он удерживал на уровне взаимовыгодного сотрудничества. Никогда ради клиентов не шел на обман, подделку цифр. В иное время, в другом месте Джес Гейбл мог бы стать проводником в джунглях, с такой же непревзойденной уверенностью отыскивая любую тайную тропу, обходя преграды, разбираясь во всех звериных следах, предчувствуя малейшее изменение погоды.

Он старательно, терпеливо лелеял надежду, копил деньги в ожидании подходящего случая. Жены и детей у него не было, никаких расточительных привычек не имел. Он слышал истории о том, как незаметные личности пускались в азартные игры, и им дьявольски везло, но у него не было такой склонности. Выбирая лишь абсолютно законные, солидные сделки, он за последние три года был вынужден, скрепя сердце, отказаться от нескольких выгодных дел. Но сейчас он имел полное право на благодарность Сэма Кимбера.

В некотором смысле это будет просто нарушением этики. Когда Сэм узнает всю правду — а этого не избежать, — он, наверно, придет в ярость, но если подумает, то поймет причину. Джес возьмет у него только кусочек, который все равно забрал бы кто-нибудь другой, и заодно поможет Сэму выбраться из каши скорее, чем он выкарабкивался бы без него.

Проще говоря, налоговая проблема Сэма состояла в том, что ему придется продать что-то из активов. А он, Джес, окажется под рукой, чтобы их подхватить. Нужно только подтолкнуть Сэма.

Если все пройдет удачно, Джес Гейбл станет обладателем очень кругленькой суммы, и его жизнь изменится. Ему уже сорок два, и он слишком долго ждал такого момента. Деньги достанутся ему законным путем. Дальнейшие его мечты, связанные с богатством, пока представлялись смутно и напоминали красочное рекламное приложение из журнала. Джес Гейбл на палубе собственной, построенной по заказу яхты подходит с рекордным уловом тунцов к пристани. Джес Гейбл за рулем своего роскошного белого “ягуара”. Джес Гейбл в Риме. И не совсем определенный, но обязательный образ Девушки мечты рядом — на палубе яхты, в машине, за столиком уличного кафе — веселая, улыбающаяся, влюбленная. До конца жизни станет шесть месяцев в году работать, а оставшиеся полгода развлекаться.

Порой мечты казались ему нереальными, невыполнимыми. Что он сейчас из себя представляет? Сорок два года, темные, редеющие волосы, обвислый живот, карие близорукие глаза за стеклами очков. Серая кожа лица, костюм из магазина готового платья; голос сиплый от двадцати ежедневных дешевых сигар, скверный желудок от многолетнего потребления мороженых продуктов, небрежно содержавшаяся квартира с легкомысленной служанкой, “шевроле” трехгодичной давности — и никаких увлечений. В последнее время его годовой доход составлял семьдесят тысяч, сорок уходили на текущие расходы, и после уплаты налогов оставалось пятнадцать — восемнадцать тысяч, которые он переводил в ценные бумаги. В субботу, примерно раз в месяц, он отправлялся в Тампу, под именем Роберта Уоррена снимал комнату в одном и том же отеле, набирал определенный номер, и ему присылали белокурую проститутку на одну ночь — чистенькую, достаточно привлекательную и умелую. Услуга, на которую может рассчитывать постоянный клиент, который хорошо платит, не доставляет никаких хлопот, не требует никакой экзотики. Иногда приходила несколько раз одна и та же блондинка, но он даже именем ее не интересовался. Это же не Девушка мечты. Просто обыкновенные, в меру глупые женщины, без конца болтавшие о своей дневной работе, детях в школе, о мужчинах, которые их бросают. Вначале, когда он еще привыкал пользоваться этим телефоном, ему присылали чересчур юную, словно раз и навсегда озябшую девушку или такую, что слишком много пила, а однажды появилась даже любительница-истеричка. После каждого такого случая он предъявлял претензии, так что в последние четыре года ему не приходилось жаловаться. Ранним утром в воскресенье он отсылал девушку прочь, потом до полудня отсыпался и, оплатив счет в отеле, уезжал домой.

Но деньги все преобразят. Синюшность лица сменится бронзовым загаром, станет плоским живот, обострятся рефлексы, деньги помогут найти Девушку мечты, и когда она отыщется, станет любить его самого, а деньги окажутся лишь обрамлением, и тратить их они будут вместе. Он найдет о чем с ней поговорить, сумеет ее развеселить. Все будут видеть их всегда вдвоем и станут ему завидовать.

Он снова вытер полотенцем лицо, протер стекла очков. Раскрыв папку, стал просматривать списки, колонки цифр, но сосредоточиться не мог. Как только отложил папку, зазвонил телефон. Перекинувшись через постель, он схватил трубку, не дожидаясь второго звонка.

— Джес?

— Так точно, Кларенс. В полной готовности и нетерпении.

— Все решено. Двести тридцать одна тысяча триста. Двухмесячная льгота для выплаты. Официальное объявление появится в понедельник. Доволен?

— Кларенс, дружище, конечно. Сэма это основательно вытрясет, но, по-моему, в общем решение справедливое. Его согласие можно считать автоматическим. Я тебе очень обязан.

— Сожалею, что дополнительное рассмотрение затянуло решение, но тут ничего не подпишешь. Компромиссные выплаты всегда вызывают подозрительность, поэтому потребовал дополнительного рассмотрения. Понимаешь, нам не хотелось бы, чтоб Кимбер похвалялся, что легко отделался.

— Не так уж и легко, Кларенс. Ведь у вас в руках была полная картина его финансового положения. Большей суммы он не потянул бы.

— Надеюсь, не стоит напоминать, что до официального объявления ты ни о чем не знаешь?

— Немедленно, дружище, стану трубить на весь мир, чтобы ваша контора никогда мне не доверяла.

— Я должен был тебя предупредить.

— Понимаю, парень.

Сразу после этого разговора Джес Гейбл набрал по междугородному коду номер Чарли Дилера в Центральном банке на Лимонной улице, номер прямой связи, минуя коммутатор банка. Джес встревожился, когда трубку подняла секретарша Дилера. Изменив голос, он скороговоркой отрекомендовался как Уоррен из Джэксонвилла, зная, что по названию города тот все поймет. Девушка сказала, что мистер Дилер на минутку вышел, а через несколько секунд послышался голос Чарли:

— Алло? Я... ждал твоего звонка.

— Отстегнули два месяца для уплаты, так что давай навались.

— Что ж... наверное, можем начать.

— Чарли, я тебе со всей ответственностью говорю: сейчас нет времени на раздумья. У тебя есть бланк с моей подписью, есть чеки, деньги на расходы, так что будь добр, приложи все усилия и протолкни в вашем отделе по кредитам. Мне нужно, чтобы уже сегодня все было на том специальном счету.

— Но, Джес!

— Чарли, нажим и просьбы уже позади, сделка заключена, и может, я невежлив, но личный договор с твоей подписью у меня под рукой, у тебя тоже есть копия, и если начну колебаться, можешь прищемить мне хвост так же, как я тебе сейчас.

— Мне только неясно, откуда у тебя такая уверенность, что Сэм выберет именно эту возможность?

— Это наилучший, первоклассный выход для него, и я ему докажу, а мистер Сэм признает только первоклассные вещи.

— Сейчас займусь этим, — произнес Чарли немного увереннее.

— А я позвоню Сэму.

Джес заказал личный разговор с Сэмом Кимбером. Слышал, как Энджи Пауэлл говорит телефонистке, что мистера Кимбера нет, она не знает, когда вернется, и поэтому попросил к телефону Энджи.

— Привет, Джес, — послышался ее голос. — Честное слово, не знаем, где он. Только что я звякнула на дачу, там никто не отвечает. Ты же знаешь, он всегда нам говорил, где его искать, но с тех пор, как утонула Луэлл, сам не свой. Какой-то прибитый, на все ему наплевать. Все бумаги положила ему на стол, он был здесь утром целый час, а когда уехал и я зашла за бумагами, ничего не подписал. Думаю, он их даже не просмотрел. Понятия не имею, что он целый час делал. Вчера у нас было закрыто, все ездили на похороны. Говорят, когда все разошлись, он там остался сидеть в машине. Чем могу тебе помочь?

— Думаю, лучше всего, Энджи, если ты постараешься передать ему мое сообщение. Скажи, что все проскочило. Что на шесть тысяч триста с небольшим хвостиком больше, чем я предполагал, и шестьдесят дней для выплаты.

— Шесть тысяч триста сверх. Господи, Джес, уверена, еще неделю назад это его обрадовало бы, а сейчас, боюсь, что когда передам, он посмотрит на меня отсутствующим взглядом.

— Скажи, что я выезжаю и вместе все обмозгуем и найдем первоклассный выход. И пожалуйста, звякни ко мне вниз, передай Бетти, что не позже трех буду в конторе и полчетвертого жду там Джимми и Роско. И отыщи для меня, если удастся, след Сэма.

— Попытаюсь, Джес.

Когда Энджи Пауэлл вышла из кабинета Сэма Кимбера, Пол Станиэл, подняв глаза от журнала, вопросительно поднял брови. Энджи сказала:

— Это не он, мистер Станиэл. Кое-кто другой, кто тоже пытается его поймать.

Она села за свой стол, и Станиэл слышал, как звонит какой-то Бетти и передает поручения от некоего Джеса. Пожилая женщина из приемной пошла вниз с грудой папок в руках, и Станиэл впервые в жизни остался наедине с самой высокой девушкой, какую когда-либо видел. Он уже понял, что она сантиметра на два выше его метра восьмидесяти, хотя носит сандалии без малейшего намека на каблук. И боялся даже представить ее с девятисантиметровыми каблуками и высоким начесом из золотистых волос.

Сначала он решил, что Сэм Кимбер с его ростом метр девяносто держал ее только потому, что она отвечала его меркам. Однако во время долгого ожидания сделал вывод, что девушка не просто украшение офиса. Она работала как заведенная, уверенно выпроваживая посетителей, говорила по телефону, принимала мелкие решения. Темно-золотистые локоны при ходьбе смешно подпрыгивали. На ней была белая блузка и лимонно-желтая юбка. Все в ней казалось чрезмерным — очень крупное лицо, чересчур блестящие зубы, огромные глаза, как самостоятельные существа. Прикинул, что весу в ней килограммов семьдесят, но отметил, что тело отлично тренированное, с атлетической мускулатурой. Вероятно, ей нет еще двадцати. Никаких колец на руках. Запах мыла и свежих цветов. Несмотря на могучий рост и мышцы, на ловкую секретарскую сноровку, производила странное впечатление детскости. Может, этому способствовал высокий ясный голос и серьезное отстраненное выражение лица.

Она быстро выхватила из машинки какой-то документ, разделила экземпляры, один положила на стол миссис Ниммитс. Его удивила отличная организация дела в офисе. Помимо внушительного современного оборудования, высокой дисциплины труда, делового спокойствия, бросался в глаза высокий уровень канцелярского автоматизма.

— Кажется, у мистера Кимбера очень широкие коммерческие интересы, — заметил Пол.

— Конечно. Мы поддерживаем контакты со многими фирмами, — ответила с улыбкой Энджи. — Лес, обработка почвы, контракты и так далее. Но сейчас как раз затишье. Время, чтобы подчищать хвосты. Строят очень мало, и теперь как раз не заключаем никаких контрактов. Но мне гораздо больше нравится, если все вокруг кипит и крутится. Я до работы жадная.

— А мистер Кимбер как переносит эти дни? По тому, как изменилось выражение ее лица, Пол сообразил, что, пожалуй, далеко зашел.

— Я уже час назад сказала вам, мистер Станиэл, что являюсь личной доверенной секретаршей мистера Кимбера, и если бы вы мне сказали, в чем дело, возможно, избавила бы вас от долгого ожидания. По картотеке я выяснила, что мы никогда не имели дела с вашим страховым агентством. И если вы рассчитываете на что-нибудь его подговорить, не успеете сказать и трех слов.

— Не собираюсь его подговаривать, мисс Пауэлл. Это всего лишь обычное расследование перед выплатой страховки.

Усевшись на край стола и сложив красивые, загорелые руки, она нахмурилась:

— Если речь идет о рядовом деле, может, вам вообще не следует его беспокоить.

— Расследование обычное, но в конкретном случае... его связь... отношения... это деликатная вещь, и, думаю, лучше мне поговорить с ним лично.

Глаза ее расширились, губы поджались.

— Ваша страховка не касается случайно миссис Хансон? Станиэл, стараясь скрыть удивление, повторил:

— Это деликатная вещь.

— Он не обрадуется, если вы беспокоите его по такому делу.

— Если кто-то отказывается сотрудничать, единственное, что остается, — написать отрицательный отзыв.

— Значит, все же речь идет о ней.

— Я этого не говорил.

— Думаю, вам придется побеседовать с ним. Я ничего не знаю об этой женщине. И знать не хотела.

Голос ее посуровел. Села к машинке, заложила новый лист. Станиэл подумал, что, вероятно, были задеты чувства этой красивой великанши.

— Вы давно работаете у мистера Кимбера?

— Три года.

Он осторожно заметил:

— По-моему, совершенно естественно, что вы расстроены из-за Луэлл Хансон.

Ее пальцы застыли на клавишах. Обернувшись, она изумленно посмотрела на него.

— С чего бы мне расстраиваться из-за нее. Я не расстраиваюсь ни из-за одной женщины мистера Сэма, пока она не попробует его как-то задеть. А если и заденет, думаю, он способен о себе позаботиться. Желать женщину — это мужское дело, и я не обязана это понимать, ведь так? Могу испытывать грусть, сожаление, оттого что так устроено, но это бремя, которое мужчина вынес из рая, вот он и грешит, а Бог сам решает, простить или нет. Не обязана я понимать и то, почему существуют женщины, которые соблазняют мужчин и превращают их в мальчишек с грязными наклонностями даже без церковного благословения, которое все-таки оправдывает перед Богом эти мерзости. Но я не желаю ничего знать о таких женщинах или интересоваться ими, мистер Станиэл. К сожалению, Луэлл Хансон умерла на полпути своих грязных замыслов, не успев проглотить мистера Сэма, который сейчас изображает печаль из-за неутоленного желания. Но это пройдет, появится новая, потом следующая, а когда его плотский огонь пойдет на убыль, стану молиться, чтобы он примирился с Богом и очистился от греха.

Речь была произнесена певучим голосом и немного смахивала на церковную проповедь. Потом, мягко покачав головой, она добавила обычным тоном:

— Нет у меня никаких оснований расстраиваться из-за такой женщины.

— Простите, я не знал.

— Большинство людей не понимают. Но меня это не волнует. Меня-то грех не коснется, мистер Станиэл. Такая моя судьба, что вокруг толкутся парни, подмигивают, пялятся и пробуют лапать. Бог сотворил меня желанной для мужчин, чтобы так испытать. Я его агнец. Когда мне было пятнадцать, я два дня и две ночи простояла на коленях, спрашивала его, могу ли скрыть тело от всего света и провести жизнь в молитве. Но он повелел мне жить здесь, в миру, чтобы одолевать искушение и соблазн, потому что некоторые из искусителей еще могут обрести царство небесное. Мое тело — храм Божий, и я держу его в чистоте, благолепии, оно останется неоскверненным.

Она снова от распевной речи перешла к нормальному тону:

— Я и не надеюсь, что многие это поймут, мистер Станиэл.

— А мистер Кимбер понимает?

Она вздохнула:

— Так... немного. Только не позволяет мне читать ему мораль. Говорит, каждый должен идти своей дорогой и ко всему прийти в свое время. Господи, наверно, он нескоро поймет, на какой скверный путь вступил. Я иногда из-за мистера Сэма прихожу в отчаянье. Но потом выйду из дома, пробегу или проплыву километра два, устану как следует, тогда становится лучше. Вы, мистер Станиэл, вроде бы здоровый, сильный человек, но пока здесь сидите, выкурили уже две сигареты, это позор — сознательно вредить себе.

Энджи нахмурилась и потрясла головой:

— Хотела бы я знать, куда он подевался. Может, вовсе сегодня не явится. Ничего не могу вам обещать.

Пол поднялся.

— Можно мне позвонить попозже, вдруг вы узнаете что-то новое?

— Я попрошу миссис Ниммитс принести мне что-нибудь перекусить, гак что буду все время на месте. Хотите, чтобы я ему сказала, по какому поводу вам нужно с ним встретиться?

Он улыбнулся:

— Все равно ведь скажете, не так ли?

— Естественно. Просто мне интересно, попросите ли, чтобы я ему ничего не говорила.

— Вы лучше знаете, что делать, мисс Пауэлл.

* * *

Без четверти одиннадцать Станиэл свернул на частную дорогу к владениям Хансонов у озера Ларра. Буйная тропическая растительность совершенно скрывала главное здание поместья, так что с дороги его не разглядеть; приблизившись, он увидел солидное нестандартное строение из кипарисового дерева, с белыми рамами. Низкое современное, пристроенное крыло вступало в контраст с линиями более древней части. Припарковавшись, Станиэл вышел из машины, посмотрел в сторону озера, где сквозь деревья проглядывал остов яхты. Обнаружилась извилистая тропинка — белая полоска среди висячих усов испанского лишайника. За яхтой переливалась голубая гладь озера. Отметив краем глаза машину Хансона на берегу, он направился к трапу яхты.

Когда он уже был на верхних ступеньках, на палубе появился Келси Хансон в голубых блестящих плавках и закричал:

— Ни шагу дальше! Что нужно?

Станиэл, остановившись, оглядел его. Хансон был мускулистый, загорелый парень, волосы, брови, ресницы его выгорели добела. Держался враждебно, высокомерно. Несмотря на некоторую полноту, лицо было довольно красивым. Напоминал телохранителя, изготовившегося вышвырнуть с пляжа пятидесятикилограммового бродяжку. Станиэл обратил внимание, что загар прикрывает физическую изношенность. Туловище уже заплывало жиром, и если бы не загар, лицо казалось бы опухшим, водянистым.

— Мне нужно поговорить о страховке вашей жены.

— А что с ней неясного?

— У меня несколько вопросов...

— Пришли их по почте, приятель.

— Это отнимет несколько минут вашего...

— Ты их уже использовал, приятель. Так что разворачивайся и вали вниз.

Станиэл усмехнулся про себя, вспомнив советы доктора, подошел к Хансону и громко, твердо проговорил:

— Вы глупец и бездельник, я расследую самоубийство вашей жены. Я не какой-нибудь коммивояжер, у меня контакты с полицией. Если и дальше станете глупить, так вас разогрею, что глаза на лоб полезут.

Когда он поднялся на палубу, Хансон попятился.

— Что же вы сразу не сказали, приятель? — Именно это я сделал.

— Вы не представляете, сколько бродяг здесь слоняется, и все норовят... Послушайте, но Луэлл вовсе не покончила с собой.

— Вот это я и должен установить, и если вы в состоянии уделить мне немного своего драгоценного времени, мистер Хансон...

— Господи, у меня ничего и нет, кроме времени, старик.

Улыбка Хансона выражала и просительность, и похвальбу.

— Заходите, сядем где-нибудь в тени. Я не хотел вас оскорбить. Ничего дурного. В последнее время я живу в постоянном напряжении.

Станиэлу был понятен его недуг. Праздность. Похоже, Хансон не способен испытывать никаких подлинных чувств. Злоба, радость, любовь, ненависть, ревность — все эмоции испарились, подмененные притворством, судя по неуверенности в его глазах и по манере извиняться.

— Разумеется, ничего дурного, — подтвердил Станиэл, обмениваясь рукопожатием.

Они вошли в жилое помещение, где Пол отказался и от кофе, и от стаканчика. Они сидели в длинной гостиной, обшитой деревом, обставленной тяжелой, массивной мебелью. Здесь же находилась музыкальная аппаратура, каменный камин и большой бар.

— Что означает эта глупость насчет Луэлл? — спросил Хансон. — Кому стукнула в голову такая чудная идея?

— Пока можно говорить лишь о такой возможности. Насколько мне известно, вы не жили вместе.

— Уже около года.

— Вы считали ее виноватой в том, что ваш брак навсегда распался?

— Минутку, минутку, я вовсе не уверен, что он распался бы навсегда.

— Полагаете, она бы одумалась?

— Что ж, я надеялся на это. Она могла вернуться в любое время. Была ли Луэлл виновата? Наверно, оба мы наделали ошибок. Я слегка переборщил, и она меня застукала. Устроила из этого настоящий бедлам. Черт возьми, с этими девчонками ведь ничего серьезного не бывает. Просто... обычное дело. А Луэлл ничего этого не понимала, вроде бы и не знала привычек нашего круга. Сначала я надеялся, что станет своей, и она, наверно, тоже так думала. Как бы то ни было, мы условились расстаться на год, и никто не докажет, что она ко мне не вернулась бы.

— А вы хотели, чтобы вернулась?

— Естественно!

— Несмотря на ее связь с Сэмом Кимбером? Хансон дернулся как от удара.

— Оказывается, вы здесь принюхивались, мистер... — Он посмотрел на визитку. — Мистер Станиэл. У вас нет никаких доказательств.

— Это несомненный факт, мистер Хансон.

— Наверно... наверно, так. Однако это такая вещь, о которой не хочется думать. Я просто не в состоянии представить. Луэлл была такая… осмотрительная. Разборчивая. Понимаете? Воспитанная. А этот Кимбер, он же в два раза старше ее, обыкновенный неотесанный мужлан. Не могу понять, как она напоролась. Месяцев шесть назад, когда о них стали сплетничать, я с ней говорил в последний раз. Хотел узнать, правду ли болтают. Но она ничего не отвечала. Очень вежливо, спокойно улыбаясь, напомнила о нашем уговоре. Пройдет, мол, год, и она скажет о своем решении. Я говорю: ходят слухи, что ты спуталась с Сэмом Кимбером. А она отвечает: всякое можно услышать, если долго прислушиваться, потом села в машину и укатила. Тогда мы виделись в последний раз.

— Но она могла к вам вернуться, даже если все было правдой?

— Черт возьми, вам-то какое дело?

— Я лишь рассматриваю возможности, мистер Хансон. Что, если она хотела вернуться, но боялась, что своим романом с Кимбером все испортила? И тогда из чувства вины, угрызений совести утопилась.

— Как бы не так! Прекрасно знала, что может ко мне вернуться.

— Потому что если вы ее не примете, отец лишит вас наследства?

Хансон немного испугался:

— С кем это, к дьяволу, вы наговорились? Возможно, об этом болтали, но все неправда. Конечно, старина Джон угрожал, но так он говорит с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. Да и мать никогда ему не позволит. С чего бы он решил именно теперь? Я бы ее принял обратно, потому что... мне хотелось, чтобы она вернулась.

— По-вашему, она была непостоянна в чувствах?

— Луэлл? Не сказал бы. Она все воспринимала чересчур серьезно. И не очень веселилась. Не знаю, имеет ли это значение.

— Значит, и к мистеру Кимберу относилась серьезно?

— Наверно... да. Очевидно, серьезно.

— А если это он решил с ней порвать? Хансон в раздражении уставился на него.

— Не понимаю, о чем речь, черт побери? Я вообще понятия не имел, что она застраховалась. Кстати, кому достанутся деньги?

— Ее матери и сестре.

— Клянусь, Станизл, я не в силах представить, чтобы Лу покончила с собою, да еще таким способом. Она отлично плавала, не хуже меня. Нелегко утопиться, если чувствуешь себя в воде, как дома. Все инстинкты взбунтуются.

— Но это все-таки вероятнее, чем несчастный случай?

— В него тоже верится с трудом, но все ведь твердят об этом. Логичнее предположить, что кто-то ее утопил. Но и тогда полная бессмыслица. Полдень. То озеро не такое большое, как здесь. Откуда узнаешь, что тебя никто не видит. Оттуда, где утонула, видны дома на другом берегу. И как могли ее утопить, не оставив на теле никаких следов? Лу казалась хрупкой, но была сильной. Может, перегрелась на солнце или отравилась чем-то и в воде потеряла сознание. Все, кому хотелось меня подколоть, сообщали, как она в последнее время хорошела. Может, принимала какие-то таблетки и перестаралась. Как, черт возьми, теперь это выяснишь?

— Если нам удастся найти основания для самоубийства, не придется платить страховку в двойном размере.

Хансон скривился.

— Понятно, приятель. С чего бы я стал помогать экономить ваши вонючие денежки?

— Деньги страхового агентства, не мои.

— Если б оставила письмо, избавила бы вас от хлопот.

— Возможно, и оставила.

— Кому? Ничего не понимаю.

— Кимбер здесь пользуется большим влиянием, может, ему не понравилось бы, если называют его имя в такой связи, вам не кажется?

— У вас что — не все дома?

— А если послала какое-то письмо вам, Хансон? И вы скрываете это, чтобы не выглядеть плохо в глазах общества.

Хансон сначала откровенно изумился, затем невесело рассмеялся.

— Разве можно выглядеть еще хуже, чем я сейчас? А Кимбер не такая уж важная птица, да никогда ею и не будет.

Он вдруг сменил тему разговора. Станиэл уже давно привык ничему не удивляться, но сейчас он начинал понимать, почему женщина, писавшая те письма, могла поначалу восхищаться Келси Хансоном.

— Я немало думал и кое-что понял, Станиэл. В основном, о возможностях, шансах. Когда они исчезают, легче всего сказать, что ничего не стоили. Я не понимал, что Луэлл — это соломинка для меня. Папа, наверно, знал. Что Лу была для меня шансом, я понял тогда, когда она от меня ушла, сообразил, что прозевал свой случай. Ну и сам себя уговаривал, что она, собственно, не нужна была мне. Но доводы рассудка не всегда действуют. Мне захотелось снова заполучить эту возможность по имени Луэлл. Так захотелось, что даже заболел. Не из-за папиных угроз, ради себя. Я ведь от себя не в восторге, Станиэл, сознаю свою никчемность. Решил: если пойму, отчего я такой, может, удастся найти выход... Записался на лекции, старался отыскать какой-то смысл в жизни. Если нашел бы хоть полуответы, хотел прийти к Луэлл, начать с ней другую жизнь. Но эти ученые мужи не в состоянии дать ответы, не нашел я их и в мудреных книгах. Кинулся даже к психиатру, и тот после четырех сеансов объявил, что все дело в чувственной инфантильности, так как все мои проблемы за меня решали другие. И добавил: если лечиться психоанализом, может, года через два появятся результаты, но не обязательно. Тогда я вбил себе в голову, что добьюсь всего собственными силами. И не добился ничего. Изображал трагическую личность, чтобы охмурить несколько смазливых студенток, говоря себе: займусь сексом с теми, кто знает в нем толк, а может, у кого-нибудь из этих курочек позаимствую идею-другую. Но Лу умерла. И вся трагикомедия, которую я разыгрывал, потеряла смысл. И теперь не представляю, дьявол меня возьми, что с собой делать. Бедный богатый мальчик! Придется как-то доживать век. Как-нибудь.

Он страдальчески улыбнулся.

— И ни одна проклятая минута, приятель, из предстоящих лет меня не радует. Прошляпил я свой последний шанс.

— Пока не подвернется следующий.

— Где, парень?

Станиэл окинул взглядом комфортабельную гостиную с широкими окнами с видом на голубое озеро.

— Где-нибудь, только не здесь. Вам тридцать? Лет через пять будете выглядеть на пятьдесят.

— Жаль, что я вообще начал этот разговор. Незачем нарываться на ваши комплименты.

Мерное жужжание кондиционера заглушил звук сильного мотора и три коротких гудка. Хансон быстро встал, вышел наружу, и Станиэл побрел за ним. Внизу, метрах в шести от них, покачивался на волнах роскошный спортивный катер из тикового и красного дерева. Женщина за рулем выключила мотор и засмеялась. Сзади ее важно восседали двое малышей в больших оранжевых спасательных жилетах, серьезно разглядывая их.

— Я сегодня за посыльного, дорогуша. У Лорны и у нас не работает телефон, у тебя, наверно, тоже. Вечеринка у Стю и Лорны — около пяти.

Веснушчатая нервная энергичная молодая женщина. Кокетливо передернув плечами, она добавила:

— Золотко, возьми к ним и своего молчаливого дружка.

— Он здесь из-за страховки, — отмахнулся Хансон, даже не думая их познакомить. — Потом расскажу.

— Мамочка, давай поедем быстрее, — попросил один из малышей. Женщина, согласно кивая, включила мотор и, сделав широкий разворот, исчезла, оставляя сверкающий водный след.

— Никогда не любила Лу, — заметил Хансон.

— Что вы сказали?

— Миссис Брай. Наши соседи. Лу для нее была пустое место. Помню, Лу объявила, что Сью совершенно примитивна. А чего она, к дьяволу, хотела от Сью? Чтобы та была советником в Белом доме?

Повернувшись к Станиэлу, посмотрел на часы:

— Сожалею, ничем не могу помочь, приятель. Сейчас у меня партия в теннис. Придется спустить с потом старую выпивку, чтобы залить новую. Когда Станиэл спускался по трапу, Хансон крикнул вслед:

— Что-нибудь узнаете, дайте мне знать.

— Если хотите.

— Хочу. Спасибо.

Станиэл отправился сразу в мотель. Барбары в ее номере не было. Оставив машину, он пешком пошел к центру и обнаружил ее у стойки в первой закусочной, попавшейся по дороге. Сначала удивившись, она встретила его милой теплой улыбкой.

Когда официантка, приняв его заказ, отошла, он тихонько сказал Барбаре:

— Вы могли бы оказать мне одну неприятную и, пожалуй, немыслимую услугу. Хансон принял меня за пронырливого наглеца. Вы могли бы подтвердить это?

— С удовольствием.

— Спасибо. Стю и Лорна. Это супруги Кивер?

— Да.

— Может, звякнете им, скажете, что чувствуете себя одинокой, напроситесь на выпивку и ужин. Когда общество разогреется, начните ворчать на меня, возмущаться тем, что я хочу доказать. Потом попытайтесь навести Келси на мысль, что убийство, как ни абсурдно, выглядит вероятнее, чем самоубийство. Затяните всех в эту игру, если удастся.

— Пол! Не думаете же вы, что кто-то из них...

— Нет. Но они здесь живут. Мы — нет. Здесь две возможности. Может, в разговорах выплывет нечто, проливающее свет на мотивы. Запоминайте все, что услышите. А завтра все сказанное разнесется по городу и опять может принести новости. Справитесь?

Она протянула руку ладонью вверх.

— В чем дело?

— Давайте десять центов. Нужно ведь позвонить им. Вернулась очень довольная.

— Она обрадовалась моему звонку — значит, телефон у них заработал. Стю заедет за мной в половине пятого по дороге домой и отвезет обратно, когда все разойдутся.

— Если там что-то произойдет, найдите телефон, позвоните мне в мотель, выходите на дорогу, ждите — я за вами приеду.

— Постараюсь, Пол. А сейчас передо мной... я бы сказала, трудное дело. Келси сказал, чтобы я позаботилась о вещах Лу. Я сама должна решить, что переслать ему. Звонила миссис Кэри, и она сказала, что даст ключ в любой момент. Вещи с пляжа принесли в квартиру. И ее машину туда подогнали. Я говорила по телефону с Уолтером Эннисом, ее адвокатом. Вполне любезный человек. Он устроит, чтобы я получила деньги по ее чековой книжке. Говорит, их немного, чуть больше восьмидесяти долларов. Нужно найти документы на машину, передать ему их вместе с ключами, он ее продаст. И нужно отобрать вещи, которые... послать домой, об остальных он тоже позаботится. Но мне очень нелегко... идти в ее квартиру, Пол.

— Мне бы тоже хотелось туда заглянуть, если не возражаете.

— Я надеялась, что вы пойдете со мной.

— Только, возможно, мне придется на минутку оставить вас там одну.

— Это ничего. Нужно только начать, перешагнуть порог, а дальше я справлюсь.

— Тогда за дело.

Глава 6

В половине третьего Станиэл должен был встретиться с тем человеком, который первый обнаружил, что Луэлл Хансон, вероятно, утонула. Уиллард Мапл с семейством проживал в многоквартирном доме километрах в трех от озера Фламинго. По улице и во дворах с визгом бегали, носились на велосипедах дети. Мапл оказался тощим мужчиной лет тридцати с запавшими щеками и бледной татуировкой на обеих худых руках. Когда явился Станиэл, он подстригал кусты. Они зашли для разговора в тень гаража.

— В тот день, мистер Станиэл, моя смена кончалась в полдень. День был жаркий, прихожу я домой, а Пег говорит: поедем искупаться. Ладно, говорю. Но пока мы собирались, обедали, да еще Пег договорилась с сестрой, что по дороге заедем за ними, получилось, что добрались до озера минут двадцать второго. Пит и Эм, да один их ребенок, наших трое детишек да мы вдвоем — все втиснулись в наш старый фургончик. К озеру ведут три тропинки, и мы делаем так: если один пятачок заполнен людьми, спускаемся по второй дорожке и так далее. Но там была только одна машина, так что нас устраивал этот пляж. Фургон я приткнул в тень, вытряхнулись из него, забрали вещи и спустились к берегу. Там было расстелено полотенце, рядом пляжная сумка, дамские сандалии, радио играет, и нигде никого. Сначала мы ничего плохого не подумали, да еще четверо ребятишек устроили бедлам, с криком носились вокруг трухлявого пня, они, видите ли, спрятали там в прошлый раз какие-то сокровища. Пит уверял, что какая-нибудь парочка на минутку заскочила в кусты. Но моя Пег заметила женские следы, они шли к воде по песку, накануне прошел дождь, и следы хорошо заметны. Тут уже стало страшновато. Мы хорошенько осмотрелись вокруг — никого. Стали кричать по одному, а потом все вместе. После этого и детишки примолкли, и мы заговорили вполголоса. Пит сказал: хорошо же мы будем выглядеть, если поднимем крик, что кто-то утоп, а потом окажется, этот кто-то на лодке перебрался на тот берег. А Эм говорит: если уехала, почему не выключила транзистор, а? Тогда мы с Пег остались на пляже, а Пит вместе с Эм и детьми на фургоне поехали к бензоколонке. Оттуда по телефону сообщили: похоже, какая-то миссис Хансон утонула, сказали где. Имя мы уже знали, потому что посмотрели в ее сумочку, которая лежала в пляжной сумке. Как мы договаривались, Пит отвез Эм с детьми домой и вернулся так быстро, что поспел раньше спасателей, но уже набежало несколько зевак, они передали другим, и началась давка. Может, то, что я скажу, покажется ужасным, но когда все сбежались, я больше всего боялся, что подойдет по берегу та сумасшедшая баба и спросит, что здесь, черт побери, происходит. Ну, когда спасатели приготовились, появляется лодка, и рядом парень в очках для нырянья и с ластами. Парень орет, все на него смотрят, а он плывет на боку и что-то тащит. Бросились ему навстречу, парень был крепкий, но когда встал на дно и хорошенько разглядел, что приволок, кинулся в сторону, и его вырвало. Давали ей кислородную подушку, но и с двадцати метров было видно, что это мертвому припарки. Прикрыли ее, положили в “скорую”, а народу собралось столько, что им пришлось включить ту чертову гукалку, чтобы выбраться оттуда. Помощник шерифа сказал, что мы с Питом должны дать показания, раз это мы заявили о несчастье, поэтому мы поехали в контору шерифа, ответили на вопросы и все подписали. С тех пор мы там не купаемся и вряд ли туда поедем когда-нибудь. После таких историй и вода кажется другой. Как вспомню, так вроде слышу, как наяривает приемник, а она уже мертвая под водой. Я столько раз уже все рассказывал, что вряд ли что-нибудь пропустил.

— Вы сами видели следы босых ног?

— Все их видели, хорошо рассмотрели.

— Она бежала к воде?

— Нет. Не сказал бы. Просто сложила вещи и спокойно пошла в воду, по-моему, ни быстро, ни медленно. Ровный шаг, всего пять следов, последний на самом краю, даже пальцы чуть-чуть размыло.

— Из тех трех спусков к озеру эта дорожка лучше других?

— Ну, там больше места для парковки и машину легко развернуть. Если, скажем, там было бы четыре машины, наверно, мы проехали бы дальше, но если три или меньше, места хватит. И песок получше. Иногда привозят лодки и спускают там в воду.

— Когда вы подъезжали, не заметили — кто-нибудь возвращался по этой дороге?

— Место там открытое, я бы увидел любую машину, отъезжавшую по этим трем дорожкам. Когда выбираешь, не переполнен ли пляж, на такие вещи обращаешь внимание.

— Вот рисунок того пляжа, мистер Мапл. Будьте любезны, отметьте на нем, где находилось полотенце, приемник, пляжная сумка и ее машина.

— Отличная работа. Машина была здесь, капотом точно у этого дерева, с левой стороны пляжа. Полотенце аккуратно расстелено тут. А пляжная сумка на траве у кромки песка, приемник прислонен к сумке в тени этого дерева. Сандалии стояли точно у полотенца — одна прямо, а вторая, перевернутая, на первой, будто она их просто сбросила.

— Благодарю вас, мистер Мапл. Вы исключительно наблюдательны и очень мне помогли.

— Только не ей. Пег твердит: если бы не возились так с обедом, могли бы добраться туда к половине первого, я же отлично плаваю, так кого угодно вытащил бы из воды, если недалеко от берега. А она-то была рядышком, самое большее — метров двенадцать — пятнадцать. Но сколько ни повторяй “если бы”, ничего уже не изменишь.

* * *

Когда Станиэл позвонил в контору Кимбера третий раз, Энджи Пауэлл сказала, что он может заехать к шести, но, возможно, придется немного и подождать. В половине четвертого он подъехал к квартире Луэлл. Барбара старалась держаться непринужденно, однако чувствовалось, как она напряжена. Она сидела на кухне, перед ней на столе стояла металлическая шкатулка с замочком и коробка с бижутерией.

— Нужно, оказывается, разобрать гораздо больше вещей, чем я рассчитывала. Наверно, придется закончить завтра. Это я нашла в платяном шкафу, а в коробке был ключик. Вот бумаги на машину для Энниса. Личные документы. А это что? Бумага на акции, которые ей устроил Кимбер?

Станиэл рассмотрел ее.

— Это копия договора между компаньонами. Здесь указано, что ей принадлежит двенадцатая часть недвижимости.

— Она получала девяносто долларов в месяц. Как с ними? Он нашел соответствующий пункт контракта.

— Партнеры выкупят ее долю за ту сумму, которую она вложила. Семь тысяч.

— И кто их получит?

— Завещания, вероятно, вы не нашли?

— Нет.

— Тогда, наверно, достанутся Хансону.

— Боже, ведь это несправедливо!

— Возможно, он откажется. Этот контракт вам тоже следует передать Эннису. Очевидно, ему понадобится от Хансона что-нибудь вроде заявления об отказе.

Через стол она протянула ему два кольца — обручальное и свадебное.

— И эти перстни. По-моему, этот бриллиант дорогой. Взяв его в руки, Станиэл постарался вспомнить двухчасовой семинар для полицейских, посвященный драгоценным камням. Пожалуй, один карат. Высокая огранка, чисто-белая.

— Очевидно, весьма дорогой.

— Нужно вернуть ему?

— Почему вы спрашиваете меня, Барбара?

— Ненавижу жадность, желание заграбастать. Поэтому готова к сентиментальным жестам. Ладно, плевать, здесь действительно мало стоящих вещей. Когда ушла от него, оставила все, что он ей покупал. И свадебные подарки от его друзей. Такая она была. Все еще не могла решиться, требовать ли от него законное содержание. Гордая была. Наверно, это и мой недостаток. Чрезмерная гордость. Хотелось бы отослать Келси его вонючий бриллиант, ну а вдруг за него можно получить тысячу долларов? Мамины счета от врачей ужасны. И станут еще больше.

— Так оставьте его себе.

Она несмело улыбнулась.

— Именно такое подтверждение мне требовалось. Спасибо. Обручальный перстень ему верну, там внутри инициалы. Он тоже с неплохим камешком. Компромиссное решение. Их в моей жизни полно. А вот здесь куча фотографий, отошлем ему. И свидетельство о браке — в его сундук с трофеями. Вечером можно забрать с собой, и сразу отдам. Мебель чужая, взята в аренду. Не так уж много придется отправить домой пароходом. Пара багажных мест, ни серебра, ни гардероба.

— Когда все подготовите, я позабочусь об отправке.

— Спасибо, я лучше заберу с собой, заплачу за лишний вес, если потребуется. Наверно, нужно сказать миссис Кэри, что завтра приду опять. И она опять устроит, прежде чем впустить, целый спектакль.

— Она не дала вам ключ?

— У нее только один.

— А где ключ вашей сестры?

— Я не нашла.

Нахмурившись, он подошел осмотреть входную дверь. Замок при уходе нужно было закрывать снаружи.

— В чем дело. Пол?

— Не понимаю. Значит, ключ она взяла с собой на озеро.

— Но его нет нигде: ни в кольце с ключами от машины, ни в косметичке, ни в пляжной сумке.

Он поднял трубку — телефон не работал.

— Если подумать, — сказала Барбара, — в этом есть что-то странное.

— Ключ мог оставить у себя шериф Уэлмо. И мне хотелось бы его об этом спросить.

* * *

Оставив Барбару в мотеле переодеваться для вечеринки у Киверов, Станиэл позвонил Уэлмо.

— Это ваш личный телефон, шериф?

— Говорите смело, Станиэл.

— В ходе расследования, шериф, вы составили опись вещей Хансон, обнаруженных у озера?

— Не очень подробно. То есть без деталей вроде румян, помады и прочего. Но деньги, конечно, описали. Шесть долларов с мелочью. И приемник, и все остальное.

— Был там ключ от квартиры?

— Дайте вспомнить... нет, не было. Я еще его искал.

— Вам не показалось, что он должен был быть.

— Куча людей ни разу за год не запирают двери.

— Я справлялся у миссис Кэри. Луэлл всегда при уходе запирала замок. Ее дверь необходимо закрывать ключом — там нет защелки. Вы не помните, ключи от машины оставила в зажигании у озера?

— Подождите-ка. — Через минуту Уэлмо объявил: — Были там. Два ключа от машины и два других на втором кольце. Но ни один из них не подходит к входной двери квартиры. Не знаю, от чего они.

— Один, вероятно, от приемной доктора Нила. Миссис Кэри уверяет, что ключ от квартиры Луэлл носила на этом кольце. Несколько раз Луэлл открывала дверь в ее присутствии.

Уэлмо долго молчал, а потом Станиэл услышал глубокий вздох и голос:

— Мне бы очень не хотелось, Станиэл, чтобы вы раздували историю из такой глупости.

— Я не собираюсь ничего раздувать. Просто хочу знать, куда этот ключ подевался. Как видите, расширяется поле для поисков возможных мотивов.

— Вряд ли у нее было что-нибудь ценное. Могу вам сказать, у кого этого ключа нет. У Сэма Кимбера. На другой день после ее смерти он уговорил меня дать записку для миссис Кэри, чтобы впустила его в квартиру взять какие-то личные бумаги, подготовленные для него Луэлл. Насколько мне известно, он это и сделал — взял их.

— Или сказал, что взял.

— В это время года у вас, кажется, немного работы, правда?

— Что вы имеете в виду?

— Если вам все нужно разжевывать, вы этого и не поймете. Скорее всего исчезновение ключа объясняется совершенно просто. Вы уверены, что способны определять улики?

— Шериф, я звоню вам не потому, что обнаружил улику для возобновления расследования. Просто нужно было задать вопрос. Если узнаю что-то новое, непременно сообщу вам.

— Будьте так любезны.

Положив трубку, Пол растянулся на гостиничной постели и принялся проверять на прочность свои предположения. Икс — вот неизвестное в уравнении, тот, кто ее утопил. Икс должен был знать, что в квартире Луэлл имеется нечто ценное. Должен был идти за ней к озеру либо назначить там свидание. Утопить ее, не оставив при этом ни единого следа на ней или на песке вокруг. Должен был знать, который из трех ключей снять с колец, и еще до этого выяснить, как незаметно проникнуть в квартиру. Но если ему нужно было забрать что-то из квартиры, необходимо было сначала ее утопить? Да, так как иначе одна Луэлл знала бы, кто забрал это нечто из ее квартиры.

Или, может, Икс вообще заранее ничего не планировал, убил ее под влиянием момента, а потом действовал по наитию, и ему повезло.

Ключ украли, позаимствовали, или он потерян. Либо его забрали позже. Либо желание Кимбера попасть в квартиру было просто предлогом, маскировкой.

В прошлом он строил версии гораздо прочнее этой и отвергал их, считая ошибочными, притянутыми, ведущими к абсурду. Но сейчас нутром чувствовал, что нынешняя гипотеза обоснована. Что-то свербило от нее в затылке. А это, подумалось ему, необходимое для сыщика состояние — свербящий затылок.

А может быть, этот ключ стал для нее символом всех неудач в жизни, вот она и забросила его в кусты и отправилась искупаться. И, качаясь в волнах, решилась на отчаянный шаг, сделав первый судорожный глоток озерной воды.

Убийство обычно происходит иначе. Обычно кто-то сидит оглушенный в разгромленной, залитой кровью кухне, в ужасе бормоча, что он вовсе не хотел этого сделать.

Нельзя примешивать к расследованию чувства. Очень быстро проделать, что нужно, перевести дыхание и навести порядок.

Но тут, подумал он, впутаться очень легко. Например, когда сейчас стараешься представить, как мягкие прядки волос Барбары облегают маленькое ушко, как плавная линия ее бедер переходит в тонкую талию.

Строгая, искренняя девушка, с большими запросами, сложная, очень чуткая. Насколько все проще с глупенькими, загорелыми, беспечными девочками на майамских пляжах, с готовностью виляющими бедрами, — средством расслабиться на пляже и в баре для экс-полицейского, угнетенного ежедневным вылавливанием карманных воришек в торговом центре. Такая девушка требует живого сердца и настоящих цветов, а в его распоряжении лишь марципан и воск.

И кто такой, черт побери, этот Роджер?

Неожиданно из подсознания выплыла уверенность, к чему подойдет второй, неопознанный ключ — к замку на даче Кимбера.

И разговор с Сэмом Кимбером стал неизбежен.

Сэм Кимбер начинал обретать определенность. Станиэл чувствовал, что этого человека нельзя недооценивать.

Джес Гейбл сидел без пиджака, в белой рубашке, обсыпанной сигарным пеплом. Стол Сэма покрывали разложенные бумаги, а его хозяин, прикрыв глаза, развалился на большом диване, обитом красной кожей, с жестянкой пива в руке. Брюки и легкая рубашка были измяты, а впалые щеки и узкая челюсть заросли суточной щетиной.

Джес посмотрел на него с досадой:

— По-моему, Сэм, ты вроде и не слушал, как нужно разматывать дело. Тот лениво отозвался:

— Ты провернул хорошую операцию и, понятно, хочешь довести дело до конца. Хорошо, Джес. Деньги им отдадим. Только не кипятись. Джес подошел к дивану, посмотрел на него сверху вниз:

— Не в этом дело. Естественно, деньги они получат — всегда получают. Дело в том, как их достать наилучшим образом. А это означает, что проблемой нужно заняться немедленно. Я уже все продумал, но ты, похоже, меня даже не слушаешь.

Кимбер зевнул.

— Пожалуй, мне лучше слушать сидя, иначе от тебя не избавиться. Джес, придвинув стул к дивану, уселся лицом к Сэму.

— Ты не можешь продать ни одного участка, так как тебя сразу объявят торговцем землей, и все, что получишь, уйдет в налоги как чистая прибыль, понимаешь? А достались тебе земли страшно дешево. Если сейчас раздобудешь четверть миллиона для уплаты, твои налоги за этот год подскочат на двести двадцать тысяч, так что опять ты в проигрыше.

— Звучит все ужасно, — проворчал Сэм.

— Значит, будем действовать так: берем участок у озера Фламинго и кусок земли за ручьем Битлс, объединяем их вместе. Если попытаемся сами связаться со строительной фирмой в Джэксонвилле, это объявят мошенничеством. Поэтому быстренько оглядимся и подыщем типов, у кого есть деньги и они ищут участки. Дадим им понять, что могут заиметь эти участки, если включат тебя в дело. Пусть начинают строить, а потом за участки расплатятся акциями. Ты должен рискнуть, Сэм, потому что ты завяз. Потом вложишь в строительство такую же долю, как Чарли Диллер, для этого возьмешь такой кредит, чтобы выплатить и налоги. А дальше, когда пройдет время, можешь продать акции, вернуть долг и получить хорошую прибыль.

— Предположим.

— Сэм, ты меня внимательно слушал?

— По-моему, кто-то может получить отличные участки безо всякого риска. Ведь все нужно оформлять документально, парень. Возможно, я несколько утратил интерес к делам, но из ума не выжил. К черту, нужно поискать другой выход, получше.

— Ну конечно! — гневно воскликнул Джес. — С тебя же не спускают глаз, как ястреб с цыпленка. Я тебе откровенно скажу, Сэм, а я в своем деле заработал доброе имя, если попытаешься ловчить, я умываю руки. Ты серьезный, ценный клиент, заплатил мне кучу денег, но если задумаешь обойти закон, ребята из управления решат, что мы подготовили дело вместе. И как они станут ко мне относиться? Послушай, Сэм. Поверь мне! До конца своих дней ты обязан оставаться незапятнанным, чистым...

— Как лилия, Джесси, как лилия.

Сэм, нехотя поднявшись, швырнул пустую жестянку от пива в корзинку для бумаг. Вышел в приемную широкими, неторопливыми шагами, так что Джесу пришлось поспешить за ним чуть ли не вприпрыжку.

— Идите домой, Энджи, — бросил Сэм, обойдя стол секретарши.

— Как только закончу.

Сэм прошел в свою холостяцкую квартиру, сопровождаемый Джесом, наступавшим ему на пятки, достал из шкафа чистую одежду, бросил ее на огромную кровать.

— Сэм, нужно, чтобы ты лично мне обещал действовать разумно, в рамках закона.

Сэм, медленно расстегивая пуговицы грязной рубахи, произнес:

— Летом человеку хочется смыть с себя грязь, он берет кусок желтого мыла и идет к ручью, где вода по-настоящему глубокая, темная. Только там комары, огромные, как колибри, с жалом вроде сверла. Обычные комары меня не тревожат, а те бестии вонзаются до костей.

— Я ведь стараюсь только...

— Знаешь, что сделал бы ты? Вонял бы от пота, но не позволил себя даже кольнуть.

Он прошел в ванную с Джесом и, сбросив одежду, белье, носки, кинул их в кожаный мешок.

— Когда-то я подобрал у дороги журнал о гигиене жилья, какая-то туристка вышвырнула из окна машины, в нем была картинка с огромнейшей, белейшей, сверкающей ванной. И я поклялся когда-нибудь заиметь такую же — ароматное мыло, и большие мягкие щетки с длинной ручкой, и полотенца — огромные, с простыню, мягкие, словно девичья кожа. Отмочу и отмою каждую складочку тела и останусь там на все лето.

Регулируя температуру и напор воды в струях душа, он с какой-то неопределенной улыбкой повернулся к собеседнику и продолжал среди пара и шума воды:

— Смешно, когда парень надрывается, как идиот, чтобы оборудовать лучшую ванную во Флориде.

Встав под душ, задвинул стеклянную дверь огромной кабинки, и Джес Гейбл огорченно побрел обратно в спальню, а оттуда в кухню. Открыл банку пива, мучаясь чувством вины: этот проклятый Кимбер может наливаться пивом весь день, а живот остается плоским. Он же прямо физически ощущал, как каждый глоток пива прибавляет неизбежный грамм веса и жира, от которого ему не избавиться.

Через несколько минут он снова прошел в ванную. Сэм, стоя над раковиной, завернув вокруг бедер полотенце, брился обычной безопасной бритвой. Зеркало было подвешено высоко, и огромная раковина из нержавеющей стали тоже была закреплена в соответствии с ростом Кимбера. Джес всегда испытывал раздражение в квартире Сэма, чувствуя себя не на месте, словно карлик. На длинной спине Сэма виднелись редкие черные волосы, под смуглой кожей перекатывались мускулы. Ноги покрыты густой растительностью.

— Где ты был весь день, Сэм?

— Ездил на дачу.

— Я тебя много раз пытался там застать.

— Несколько раз я слышал звонки. Не хотелось подходить.

— И что там делал?

— Немного побродил. Встал на рассвете. Поймал в пруду ерша, но пока разделал, поджарил, аппетит пропал. Продам ее, наверно.

— Только не теперь. В этом году ты не можешь себе позволить продавать любую недвижимость.

Сэм ополоснул бритву, вытер ее, вложил в футляр и, поплескав в лицо холодной водой, спросил:

— Как ты относишься к тому, что я хочу от нее избавиться?

— Только не отдавай в частные руки, Сэм.

— А что скажешь насчет скаутов?

— Нужно посмотреть, сколько тебе это принесет.

— Давай проворачивай. — Джес вышел вслед за ним из ванной. — Я просто больше там не покажусь — никогда.

Он надел голубую рубашку, синие брюки. Прошел на кухню и, не спрашивая Джеса, налил в стаканы — огромные, массивные, старинные — две изрядные порции неразбавленного виски со льдом. Один подал Джесу, подняв свой в приветственном жесте, сделал глоток и произнес:

— При полном параде, а идти некуда.

Взглянув на собеседника со странным выражением, с хмурой иронической улыбкой добавил:

— И я уже старый мужик.

— Ну что ты, Сэм!

Джес пошел за ним в гостиную. Повалившись на диван, Сэм сказал:

— Когда все здесь уляжется, отправлюсь куда-нибудь к черту на кулички, может, к берегам Чили, и попытаюсь выловить там столетнего тунца, о котором рассказывают байки.

— Что ж, возможно, удастся договориться с отделом морской биологии в Майами, чтобы тебе предоставили скидку. Попробую, Сэм. Сэм покачал головой.

— И все испортишь!

— Ты мне платишь, чтобы я заботился о подобных вещах. И я сэкономил тебе в десять раз больше, чем ты мне заплатил.

— Сегодня вечером я, возможно, махну в Орландо навестить рыженькую малышку, у которой не был уже три года. На это ты тоже устроишь мне скидку, Джесси? А вдруг случится так же, как с той жареной рыбиной? Когда все подготовлено, аппетит пропадает.

— Я только хочу убедиться, что будешь действовать по моему плану.

— Подумаю.

Джес, сидя на стуле, склонился к нему, держа стакан между коленями:

— Сэм, я могу быть с тобой абсолютно откровенным?

— Попробуй, посмотрим, что выйдет.

— Ты согласен, что я не совсем слабоумный?

— Только не в своей профессии, Джесси.

— Я вынужден напоминать об этом, так как ты чересчур беспечно относишься к своей финансовой ситуации. Черт возьми, я понимаю, четверть миллиона ничто по сравнению с твоим общим имуществом, если ликвидировать недвижимость постепенно и осторожно, в течение длительного времени. Но сейчас, сразу — это серьезно. Согласен?

— Пожалуй.

— И еще не напоминал потому, что не нуждался ни в каких твоих рассуждениях. Думаю, я тебя хорошо знаю. Ты ведь себе на уме, многое скрываешь. Никогда не говоришь всей правды.

— Какой интерес показывать козыри и играть с открытыми картами?

— Сэм, мне нужно знать, что твой общий балансовый отчет, который мы сделали, является исчерпывающим. Не прерывай меня. Я же не круглый идиот. Заглянул немного назад, на несколько лет. Попробовал пересчитать общую стоимость тем методом, которым иногда пользуются парни из налогового управления: берут сумму доходов без налога, вычтут примерные текущие расходы и сравнивают остаток с цифрами в отчетности. Мне бы не хотелось, чтобы такой метод испробовали на тебе, Сэм.

Кимбер шевельнулся.

— Теперь я весь во внимании. Давай дальше.

— Я просто... думаю, что у тебя за пазухой заначка. Не знаю — сколько. Вероятнее всего, наличными. Может, только пятьдесят тысяч, а может, и сто пятьдесят. Меня это тревожит.

— Это ты меня тревожишь, Джес.

— Любую сделку, любой твой шаг будут проверять. И не надейся, что сможешь использовать хотя бы один из припрятанных долларов так, чтобы они не заметили. В общем, повторяю: сейчас не время ловчить.

Сэм, кинувшись к Джесу, обхватил ручищами его плечи и поднял со стула. Стакан выпал из парализованной руки Джеса, и от неожиданности, от боли Гейбл пронзительно завизжал. Выпрямившись, Сэм держал его в воздухе, почти вплотную приблизив к себе напуганное лицо Джеса, так что тому были видны набухшие мускулы на руках Сэма и жилы на шее. Со зловещей улыбкой Сэм тихо спросил:

— И где же я держал эту кучу денег?

— В... в на-надежном месте. Господи! Пусти меня!

— Например?

— Не знаю! — в отчаянии завопил Джес. — Видит Бог, не знаю!

— Скажу тебе одну мелочь, — четко, с угрозой произнес Сэм. — Здесь полная звукоизоляция. По-моему, ты врешь. Даю тебе шанс назвать то определенное место, где, по-твоему, я спрятал деньги. Если соврешь, переломаю все твои жирные пальцы на левой руке — один за другим. А потом задам вопрос снова.

— Мы же знакомы уже...

Стальные пальцы вонзились глубже в его плечи.

— Давай говори!

— Боже милостивый, Сэм! Ты их отдал Луэлл!

Пронзив его взглядом, от которого Джес похолодел, Кимбер разжал огромные руки, и Гейбл ударился пятками об пол, так что даже прикусил кончик языка. Вздохнув, он опустился на пол, как усталый толстый ребенок. Двигая онемевшими пальцами, ощутил в них мурашки. “Боже милостивый!” — пробормотал он, всхлипнув в голос, так что этот резкий звук напугал его самого.

Сэм, присев на корточки, посмотрел ему в глаза:

— Разберемся в этом как следует, мистер Джес Настоящий, абсолютно до конца.

Джес вздохнул.

— Я буду защищаться.

— За минуту от тебя останется труп, лучше начни. Джес, все еще считая его слова шуткой, взглянул Сэму в глаза, но на его влажном, застывшем сером лице оставалось то же грозное выражение.

Он судорожно сглотнул.

— Когда я почти уверился, что у тебя есть наличные, начал думать, куда ты их дел. Ведь не будешь держать их в сундуке под замком. Вспомнил про одну твою поездку без всякой видимой причины и решил: ты куда-то за этим съездил и привез сюда. Вероятно, где-нибудь спрятал. Может, здесь, может, на даче. Я долго пытался угадать. Честное слово, Сэм, просто так... если засядет в голову заноза, не успокоюсь, пока не выясню. Характер такой. Мне нужно было просчитать, существует ли угроза обвинения тебя в мошенничестве, не грозит ли тебе тюрьма. До тюрьмы ты не дойдешь. Но тебе необходимо ездить по делам. Не мог же ты возить деньги с собой, пришлось бы их спрятать у кого-нибудь, кто быстро доставит их тебе, если запахнет паленым. Чем больше размышлял, тем скорее росла уверенность, что этот “кто-то” — Луэлл. Вот я и решил ей намекнуть. Если деньги не у нее, она просто меня не поняла бы. А если у нее — убедился бы.

— Тебе нужно было убедиться просто так. Когда же ты додумался?

— Недели три назад. Ты тогда ездил в Тампу. Я записался на прием к доктору Нилу и сидел один в приемной. Наклонился к Луэлл, шепнул ей на ухо: “Надеюсь, вы это надежно укрыли?” Если бы она стала недоумевать, я сказал бы, что имею в виду свою врачебную карту. Но Луэлл испугалась, раскрыла глаза и автоматически ответила: “Конечно, это в...”, но осеклась и закончила: “О чем это вы?” Но было уже поздно. Я пошел ва-банк, сказал, что говорю о тех деньгах. Закусив губу, она заявила, что ты ее уверял, будто о них никто не знает. Я занервничал, испугался, что расскажет тебе, как я ее подловил. И тут меня вызвал доктор; когда он меня отпустил, я ее подождал и пригласил выпить кофе. Объяснил, что я стараюсь как можно лучше защищать твои интересы в этой истории с налогами, а ты такой тип, с тобой трудно работать, потому что всегда что-то скрываешь. Рассказал, что догадался — где-то прячешь наличные, сообразил, что передал их на хранение ей на случай, если дело решится неудачно. Эти деньги ее потрясли: она не знала, сколько их, но была уверена, что они чужие, не твои.

— И ты открыл ей глаза — объяснил, что я прячу деньги от налогов.

— Нет, Сэм! Ей-богу, как только услышал, что ей говорил ты, держался твоей версии. Она мне обещала не вспоминать о нашем разговоре. Думаю, она встревожилась из-за денег, но потом успокоилась. Я сказал, что мы давно уже сотрудничаем, и моя единственная забота — защитить тебя.

В голове Джеса мгновенно вспыхнула ослепительная молния, в ухе раздался болезненный звон, на губах появилась кровь. Лишь усевшись опять, он понял, что Сэм его ударил. Он даже не заметил молниеносного движения огромной руки.

— И ты, конечно, похвалялся, Джесси, какой ты сообразительный. Перед кем?

— Не говорил ни слова! Клянусь, никому не сказал ни словечка! Старался вообще забыть об этом, чтобы иметь свежую голову для сражения с ребятами из Джэксонвилла.

Кимбер, все еще сидевший на корточках, медленно поднялся, протянул руку, и Джес испуганно отшатнулся.

— Давай поднимайся, — успокоил его Сэм.

Джес ухватился за протянутую руку, и Кимбер дернул ее с такой силой, что Гейбл взлетел над полом, подтащил к креслу и швырнул. Задыхаясь, Джес вытащил платок, вытер лицо.

— Откровенно говоря, Сэм, за все пять лет никогда не видел тебя таким...

— Наверно, я вышел из себя, Джесси.

— Тебе не следовало бить меня.

Сэм подошел поближе.

— Это совет?

Лицо его по-прежнему было пепельно-серым, болезненным.

— Я только хотел...

— Ты вообще не понимаешь, в чем дело, идиот. Луэлл умерла, а те деньги исчезли.

Джес, раскрыв рот, снова вытер лицо, повторил машинально:

— Исчезли.

— Сто шесть тысяч долларов наличными. Лет тридцать тому назад я нанялся ловить омаров, и шли мы под парусом в Ки-Уэт. Один швед из Сент-Питерсберга выиграл на палубе всю наличность — восемнадцать долларов, мы не прошли и километра, как кто-то проткнул его ножом и обобрал.

— Но это же не означает, что...

— А что это, по-твоему, означает?

— Может, она спрятала их получше, чем ты думал, Сэм.

— Они исчезли.

— Я... не знаю, что и думать. Это же... куча денег. Потерять их вот так...

— Я потерял не только деньги.

— Не понимаю, какая связь между этими двумя событиями.

— Должен был кому-то рассказать, какой ты сообразительный и ловкий.

— Сэм, клянусь, никому даже не заикнулся. Может... может, она сама кому-нибудь рассказала. Вероятно, была взволнованна, хотела посоветоваться.

— Это ты ее взволновал.

— Сэм, я старался ради тебя.

Кимбер, испытующе глядя на него, кивнул и произнес, размышляя вслух:

— У тебя просто не хватило бы смелости забрать их или нанять кого-то для этого. Но ты действовал у меня за спиной, подловил и взволновал мою девочку.

— Сэм, я только...

— Довольно с меня твоей помощи, Джесси. Достань из своей картотеки все бумаги, имеющие хоть что-нибудь общее с моим именем, все, что имеет ко мне отношение, и завтра до конца рабочего дня передашь их Энджи.

— Подожди хоть минуту!

— Твой контракт на аренду истекает в этом году, но будет лучше, если ты уберешься из моего здания сразу же, как найдешь новое помещение.

— Сэм, ты сошел с ума.

— Когда бы ты ни встретил меня, переходи на другую сторону, понимаешь?

— Выслушай меня!

— Что ты можешь сказать?

— Сэм, я тебе нужен. По части налогов никто для тебя столько не сделает. Я получаю все сведения из первых рук и продумал в деталях, как выбраться из твоей ситуации. Умоляю, пораскинь умом. Не поддавайся чувствам. Остынь и подумай несколько дней. Что я такого ужасного сделал?

— Позволь мне тебя выпроводить, Джесси.

— Ты подумаешь?

— Именно это я сейчас делаю.

— Не нужно спешить. Может случиться... я ведь могу шепнуть людям из налогового управления, какие суммы исключил из твоего сводного отчета и на что смотрел сквозь пальцы.

— С каждой минутой я узнаю о тебе все больше, Джесси. Джес Гейбл направился к двери, вздрогнул, когда Сэм небрежно обнял его рукой. Так они вышли в приемную. Энджи стучала на машинке, в сторонке сидел незнакомый мужчина в светлом костюме. Джес хотел повернуться, но не смог двинуть головой, так как Сэм железной рукой стиснул его затылок. Когда они шли к выходу, Кимбер перехватил испуганный взгляд Энджи.

— Энджи, будьте любезны, придержите дверь открытой, — попросил он.

— Не делай ничего, о чем потом пожалеешь, — пискнул Джес не очень уверенно.

— Потому что ты будешь на меня жаловаться, — спокойно констатировал Сэм.

Энджи держала дверь открытой. Это неправда, так не бывает, лихорадочно соображал Джес. Все обернется шуткой. Невозможно, ведь рушится огромная сделка всей его жизни — Чарли Диллер уже все подготовил.

И он ринулся к двери. В последнюю минуту Сэм ухватил его за пояс брюк, подсек ноги, и через секунду Джес проехался на животе по гладким плиткам коридора, пролетев мимо общественного лифта, царапая пол руками, и больно стукнулся лбом о противоположную стену. Дверь за ним с треском захлопнулась. Он, пошатываясь, встал на ноги. Дотронулся до темени, увидел на пальцах кровь. В голове пронеслись обрывки всех кошмарных событий сегодня, и он с ужасом осознал неминуемую, безрадостную будущность. Опершись о стену, Гейбл, даже не пытаясь сдерживаться, безутешно, в голос заплакал.

* * *

Глядя, как Энджи, возвращаясь к своему столу, сделала большой круг, Сэм с усмешкой объявил:

— Вероятно, нам потребуются новые служащие по части налогов. Джесси завтра пришлет все наши досье.

— Хорошо, мистер Сэм.

— Как зовут тех законников из Орландо? Какой-то Броувер?

— Брунер и Маккейб, мистер Сэм.

— Добудьте их завтра, ко второй половине дня — пусть подъедут.

— Хорошо, мистер Сэм.

Только теперь Сэм обратил внимание на молодого мужчину в светлом костюме с безучастным выражением на лице.

— А это кто такой, черт побери, мисс Энджи?

— Мистер из страхового агентства — Пол Станиэл.

— Скажите, пусть войдет, — бросил Сэм, проходя в свой кабинет.

Глава 7

— Садитесь, — предложил Сэм, открывая холодильник, встроенный в деревянную панель стены. — Хотите пива, мистер Станиэл? Однажды, когда мне было, кажется, года двадцать три, я отхватил лакомый кусок земли, и деньги для этого достал своим способом, не как денежные тузы из Тампы. Иногда я охотился с владельцем того участка, а он из-за слабых легких собирался продать его и переселиться куда-нибудь повыше к северу. Пришлось мне урезывать себя во всем, чуть даже не отвык от еды, пока наскреб сумму для аванса. Те парни из Тампы понимали, что оставшуюся сумму мне ни за что не осилить, и поджидали, когда я отступлюсь. Время шло, вот и я решил их немного припугнуть. Как раз тогда появились такие встроенные холодильники для офисов. В кармане у меня было всего долларов одиннадцать, и я отбил телеграмму фирме “Эберкромби и Фитч”, чтобы немедленно доставили по такой игрушке каждому из них в качестве небольшого презента. Это их всполошило. За человеком, который может себе позволить подобный жест, явно кто-то стоит. Кинулись мне звонить, а я говорю, что завтра отбываю в Калифорнию, хотя если бы мне предложили кругосветное путешествие за один доллар, я и его не сумел бы наскрести. Вот так нахрапом отхватил кусок за ту цену, которую назначил сам.

Открыв банки с пивом и передав одну Станиэлу, Кимбер сел за стол, заметив:

— Обычно я не обрываю деловые отношения тем способом, какой вам пришлось наблюдать, мистер Станиэл. Итак, что привело вас сюда?

Пол Станиэл повторил свою легенду, предъявил документы. Кимбер выслушал и просмотрел бумаги с полным безразличием, полуприкрыв тяжелыми веками светлые, почти бесцветные, без всякого выражения глаза.

— Значит, вам нужно исключить самоубийство?

— Или доказать его, мистер Кимбер.

— Интересно. А ко мне вы зачем пришли?

— По-моему, общеизвестно, что вы были близким другом покойной.

— И то обстоятельство, которое следует исключить или доказать, дает вам, разумеется, право задавать множество совершенно интимных вопросов.

— Это особенность моей профессии, мистер Кимбер.

— А вы хороший специалист, мистер Станиэл?

— Думаю, мной довольны.

— Дайте мне номер ее страховки, чтобы я мог позвонить в вашу контору и сообщить, насколько умело, тщательно и так далее вы справляетесь со своими тяжкими обязанностями.

— Буду вам очень обязан, мистер Кимбер.

— Надо же, и глазом при этом не моргнул! Выше всего я ценю одну вещь: когда человек мастер своего дела. Наверняка за партией в покер вы не дали бы мне спуску, мистер Станиэл.

— Боюсь, вы проиграли бы, мистер Кимбер.

— Только если станете блефовать, как сейчас. Потому что случайно мне известно, что у Луэлл вообще не было такой страховки.

— Простите?

— Да кончайте вы с этим, ради Бога! Я в курсе всех ее личных финансовых дел, Станиэл. Нет на свете двух людей, у которых было бы меньше тайн друг от друга. Хотите, я расскажу кое-что? У нее была небольшая страховка на две тысячи в коннектикутском отделении, обычное страхование жизни. Но она столько снимала с нее из-за матери, что там ничего почти не оставалось. Я просил разрешить мне добавить хотя бы столько, чтобы не порвали с ней договор, но она не позволила. Не желала принимать от меня никаких денег.

Станиэл, помедлив, достал из бумажника свое настоящее удостоверение, передал Кимберу. Внимательно прочитав его, тот вернул документ владельцу.

— Кто оплачивает расходы, мистер Станиэл?

— Ее сестра.

— Зачем?

— Думает, что Луэлл убили.

— На каком основании?

Снова поколебавшись, он открыл папку и, достав фотокопию письма Луэлл Барбаре, показал отмеченный отрывок. Кимбер изучал его так долго, словно перечитывал много раз. Прикончив пиво, огромной ручищей легко смял банку, будто она была из тонкой фольги, швырнул в корзинку для бумаг.

— Тот, кого она обозначила буквой А, — это я. Б — тот мерзавец, которого вы видели, когда вылетел отсюда на брюхе. Б ее и подловил, обвел вокруг пальца. Очень мне хотелось бы знать, кто же В? Этот Б подловил ее недели три назад. Могла бы мне сказать.

— Мистер Кимбер, вы думаете, ее убили?

— А вы?

— Я же перестал играть в прятки. Может, и вы бросите? Кимбер резко развернул кресло, так что Станиэл видел лишь его спину и левую половину лица.

— Как-то не хочется произносить это вслух. Стоит только об этом подумать, все внутри у меня переворачивается. И в затылке ломит. Если все выйдет наружу, я могу натворить ужасные вещи. Когда чувствовал свою руку на затылке Джеса, пока Энджи шла к двери, мне подумалось, насколько проще было бы повернуть его в обратную сторону, вышвырнуть через окно возле стола миссис Ниммитс, а потом слушать, как он заорет, шлепнувшись на асфальт. С той минуты, как я узнал, что Лу умерла, что-то и во мне умерло, мистер Станиэл. Абсолютно безразлично, что я делаю. А это для мужчины опасное состояние.

— Не могу сказать, мистер Кимбер, убили ее или нет, так как мне неизвестно, что было поставлено на карту. Кое о чем могу лишь догадываться. Это вопрос доверия. Очевидно, что-нибудь для вас прятала, потому что знаю — вы пришли за этим в ее квартиру, когда она умерла. Не представляю, что там было или чего уже не было. Вы сказали миссис Кэри, что забрали то, за чем приходили. Однако мне кажется, кто-то побывал там раньше вас.

Кимбер повернулся лицом к нему:

— Кто?

— Не знаю. Тот, кто забрал ключ. Он явно находился на одном кольце с ключами от машины и еще двумя другими. Если его не забрали из канцелярии Уэлмо, значит, взяли у нее возле озера. Мне известны ваши затруднения с налогами. Уэлмо считает, что вы забрали в квартире какие-то секретные бумаги, которые прятали у нее.

— С этой минуты для Уэлмо нет никакой будущности в данном округе.

— Он знает, кто и зачем меня нанял. Говорит, головой ручается, что вы ее не убивали и не позволили бы убить. Считает все несчастным случаем. Но ему приходится быть осторожным. Положим, я выясню, что ее убили. Тогда он должен объяснить окружному прокурору, почему оставил без внимания важную информацию. Потому что вы приятели? Вот он и решил говорить со мной совершенно открыто.

— Просто Харв недостаточно хитер. Думает, мне не подняться, со мной покончено, и можно со мною не очень считаться. Может, он и прав.

— Что вы имеете в виду?

— Если окажется, что ее кто-то убил, выплывет наружу то, что я передал ей на хранение. Вот тогда наверняка мне конец.

— Что это было?

— Говорю с вами откровенно потому, что мне все безразлично. Джес Гейбл может мне напакостить и наверняка это сделает. Какая разница, если одним врагом станет больше? Это были деньги, парень. Скрытые от налогов, неучтенные деньги, которые совершенно случайно не попали в тот счет, который мне предъявили. В голубой сумочке аэрокомпании с молнией, красиво упакованные. Сто шесть тысяч наличными.

— Почему вы их прятали у нее?

— А почему бы нет? Вдруг мне пришлось бы уносить ноги, я послал бы за ней. Луэлл легче всего принести их, если дело обернется плохо. Смешно, сегодня они опять были бы в моих руках, когда дело с моими налогами улажено. Она не знала, что это за деньги, Станиэл. Единственный раз я солгал ей. Может, эта ложь ее и убила. Не знаю — как, но чувствую это. Если бы сказал, что за деньги, упал бы в ее глазах, а мне хотелось, чтобы Лу считала меня совершенством. Возможно, отказалась бы спрятать. Не знаю. У нее было твердое представление о том, как должны вести себя люди. Пожалуй, теперь можно сказать и вслух — думаю, ее кто-то убил.

— И я так думаю. По-моему, с тем ключом дожидались ночи. Миссис Кэри всегда до поздней ночи сидит перед телевизором. Вход в квартиру сзади.

— Одну минуту, Станиэл. Почему — дожидались ночи? Откуда могли знать, что у меня нет своего ключа, что я не пойду в квартиру, узнав о ее смерти? Я попал туда на второй день, но как они могли это предвидеть?

— Убийцы не всегда поступают логично, мистер Кимбер.

— Давайте называть друг друга по имени, мы же теперь в одной лодке. Конечно, если не подозреваете меня в том, что я совершил это или позволил совершить. Ведь можно подумать, что я ею натешился и порассказал, как зарабатываю деньги, а она настолько возмутилась, что решила на меня донести, и я не нашел другого способа остановить ее.

— Я думал об этом.

— На то вы и профессионал, чтобы подумать и об этом. Или она порвала со мной, а я не мог допустить, чтобы вернулась к Хансону. А деньги забрал назад и перепрятал их. Вдруг у меня есть собственный ключ, но мне показалось — будет лучше, если попрошу его у Харва Уэлмо. Как вам это, Пол?

Станиэл, раскрыв блокнот, нашел нужную страницу.

— В тот день вы ездили в Лейкленд, Сэм. В десять у вас была встреча с неким Рихтером и владельцем конторы по продаже недвижимости Лоу. Вы осматривали участки и все вместе отправились обедать, из ресторана вышли в два часа. Обратная дорога занимает пятьдесят минут. Около трех, когда выходили из машины, к вам подошел некто Чарли Бест и сообщил, что Луэлл утонула в озере Фламинго.

Он закрыл блокнот.

— Нанять кого-нибудь? Никогда никому вы не дали бы в руки такое оружие против себя.

— Эта сестричка не бросает деньги на ветер. А может, я избавился и от человека, которого нанял, разве нет?

— В таком случае вы нашли бы лучшее место, чем озеро среди бела дня, куда в любую минуту может кто-то заявиться. Судя по обстоятельствам, убийство заранее не планировалось, Сэм.

— Но все прекрасно сошлось. Не будь этого письма сестре, ничто не вызвало бы подозрений.

— Непредумышленные убийства иногда удаются не хуже, чем заранее обдуманные.

— А как насчет Хансона?

— Я жду подтверждения еще от одного лица, где он был в данное время. У Луэлл был ключ от вашей дачи?

— Да.

— И ключ от приемной доктора Нила. Если предположить, что кто-то взял ее ключ от квартиры с общего кольца, он должен был знать, как этот ключ выглядел, или действовал методом исключения. Те два не были никак обозначены.

В дверь постучали, и Энджи Пауэлл показалась в дверях.

— Мистер Сэм, у вас для меня есть еще что-нибудь?

— Боже мой, девочка, ведь уже больше семи.

— Матч начинается в восемь. Еще есть время. Может, вы подпишете эти письма, чтобы я могла их отправить? — Она положила на стол тонкую пачку бумаг.

Энджи стояла рядом, пока он просматривал листы, быстро ставя подпись. Вежливо улыбнулась Станиэлу.

— Ну вот, пожалуйста, — произнес Сэм. Энджи взяла бумаги.

— С мистером Маккейбом я говорила по его домашнему телефону, они с мистером Брунером-младшим могут быть здесь завтра в три часа. Если вам удобно.

— Очень хорошо. Вам будет не хватать Джеса?

— При чем здесь я, мистер Сэм? Может, вам без него станет хуже. Он проделал для вас изрядную часть работы.

— И прозевал одну мелочь.

Она смущенно посмотрела на Станиэла.

— Я догадываюсь — какую, и если вам будет угодно, вы найдете время и место, чтобы сказать мне. Только я думаю, что Джес... не доставит ли нам он хлопоты, мистер Сэм?

— Непременно доставит.

— Доброй ночи, мистер Сэм. Доброй ночи, мистер Станиэл.

Девушка-великанша вышла, послышался шорох одежды, стук двери; в прохладном воздухе после нее остался запах живых цветов. Они помолчали, потом Станиэл сказал:

— Сэм, я уже отнял у вас достаточно времени...

— Подождите. Письмо, которое она послала сестре... Мне представляется, то лицо, знавшее о деньгах, человек, которого она называет В, должен был узнать все от Джеса.

— Очевидно. Но и она тоже могла сказать кому-то.

— Составьте список людей, которые хотели бы мне навредить. И включите в него мужчин, которые пробовали ухаживать за ней, но она их отбила. Список получится огромный. Думаете, сможем его ограничить?

Станиэл кивнул.

— Завтра люди станут обсуждать убийство. И кто-то что-нибудь вспомнит. Раньше этот факт ему ничего не говорил, а теперь начнет раздумывать, потом кому-то передаст. Давление усилится.

— А я еще нажму на Джеса. Может, он сказал кому-то, даже не понимая этого. Попробую освежить его память.

Последние лучи заходящего солнца вдруг погасли, закрытые огромной тучей, и в комнате сразу стало темно. Послышался треск и раскаты грома. Кимбер, поднявшись, посмотрел в окно. В полумраке был виден лишь его силуэт с засунутыми в карманы руками.

— Весь день шло к грозе, — заметил он.

— А теперь не пройдет стороной? — спросил Станиэл.

— Нет, будет хороший ливень.

Когда дождь усилился настолько, что Станиэл перестал различать дорогу, он осторожно съехал с обочины и выключил мотор. Из-за шума дождя невозможно было разговаривать, на машину налетали мощные порывы ветра. Сверкали молнии, но раскатов грома не было слышно. От их дыхания окна запотели изнутри. Он раскурил две сигареты, передав одну ей. Ширли Фельдман, опираясь спиной о переднюю дверцу, сидела, поджав под себя ноги на сиденье, на ней была темная блузка и светлые шорты. Шум дождя вдруг сменился барабанным стуком крупы.

— Ой-й! — с восторгом взвизгнула Ширли. — Как в сказке!

Быстро повернувшись, она спустила стекло, затем, распахнув дверцу, высунулась из машины и через секунду вернулась на сиденье с горстью тающей крупы в ладони. Захлопнув дверцу, стала подхватывать губами крупинки с ладошки.

— Гурманка несчастная, — сказала она с усмешкой.

— Поедем дальше, Ширли?

— Слишком хорошо на улице, мистер Станиэл, чтобы сидеть в душном ресторане. Если проехать метров пятьсот, будет площадка для пикников, там остановимся.

Добравшись, они вышли из машины. Дождь кончился. Ширли уселась на бетонный стол, поставив ноги на скамейку, и велела ему посмотреть вверх. Половина неба была черной, а вторая — чистая, усеянная звездами. Гроза удалялась на запад, унося с собой слабые раскаты.

— Как я уже говорила, Келси мне нравится, — заговорила она. — Кое-кто считает его пустышкой, но все не так просто.

— И в чем же диагноз оказался ошибочным?

— В понимании. Здесь была ошибка. Я не профессор философии, но знаю, что многих людей беспокоит феномен праздного, пустого человека в западной культуре. Рейсман пишет о личности, ориентированной — от себя, которая, если приспособится к критериям коллектива, осознает свою праздность. Чувствительный человек вроде Келси постоянно испытывает такое сознание... никчемности. По-моему, он раздумывает, не стать ли ему последователем Швейцера. Немного похож на того архитектора из романа Грэма Грина, который отправился в резервацию для прокаженных, но хоть убей не мог объяснить, что ему там нужно. Конечно, этот архитектор по развитию на голову выше, чем Келси. Но бедняжка Келси не просто животное, способное мыслить. Он способен анализировать, но до известной границы, а потом ему все начинает казаться зряшным, и он плюет на все. Вы не поверите, но я считаю себя более сообразительной.

— Думаю, что да.

— Поэтому Келси стал для меня вроде подопечного. Придется сказать, что я его получила из рук своей лучшей подружки — у нее лопнуло терпение. Знаете, она умная девочка, но, по ее мнению, Келси придуривается. А это не совсем так. Конечно, многое он только изображает, но внутренне — страшно интересный. И еще она не поняла его сексуальную сферу. Вообразила, что он ее просто использует. А сама сексуально закомплексована, слишком занята собой. Считает себя совершенно объективной, но стоит вам чуть засомневаться в ее разглагольствовании, сразу злится и начинает орать... А Келси не хватает самоуверенности, он блуждает по свету с ужасным сознанием вины. Я рядом с ним чувствую себя гораздо старше. Наверно, мне придется признать — человека не излечить от сознания своей вины. Приходится только наблюдать их ужасную потребность испытывать вину. Его жена была символом вины. Я уверена, он ее вообще никогда не любил. По-моему, Келси и не может никого любить, потому что сам себе не очень нравится.

— Думаете, он хотел бы уничтожить ее как символ?

— Кто знает. Ведь это был бы признак прогресса, правда? Значит, он старался бы избавиться от неизбежности чувствовать вину. Я в основном пробовала доказать ему, что по сути он вполне милый человек и был бы в порядке, если бросит причитать и возьмется за какое-нибудь дело. И из-за моей подружки чувствовал себя виноватым и передо мной. Никак не вобьешь ему в голову: если два человека испытывают влечение, они имеют право и обязаны испытать взаимное наслаждение. У Келси в самом деле нездоровое отношение к сексу. Господи, большинство несчастий на свете идет от того, что люди воображают, будто секс ужасно важная и серьезная вещь... Нет, не думаю, чтобы он хотел ее уничтожить. Разве что в подсознании, но это было бы запрятано так глубоко, что сам он никогда не догадался бы, скорее попытался бы уничтожить самого себя. И конечно, он постепенно губит себя. Если он опять ко мне сунется, мне не хочется его обижать, но я чувствую, у меня с ним все кончено. Наверно, я его переросла.

— В тот день вы были с ним?

— Да. Утром зашел в библиотеку, у меня в одиннадцать по расписанию лекция, но было наплевать. Дядя прислал изумительный сыр. Мы отправились на яхту, были там уже перед двенадцатью. Съели сыр и кексы, выпили море чудесного мексиканского вина. Болтали, ласкались, а потом пошли загорать на палубу и там заснули. Потом пришел Короли и сказал о телефонном звонке. Келси умчался как сумасшедший, а Короли объявил, будто его жена умерла. С тех пор у меня странное чувство. Конечно, я не стыжусь отношений с Келси. Если ведете себя откровенно, вам нечего стыдиться. Конечно, он меня не совращал. И я ему ничего не обещала. И мне это доставляло удовольствие. Но все равно чувствую себя как-то неловко. Понимаете?

— Разумеется.

— Надеюсь, вы не станете рассказывать о нашем разговоре, правда?

— Я уже говорил вам, Ширли, меня интересует, не покончила ли с собой миссис Хансон. И не намекал ли когда-нибудь Келси, что она была склонна к этому?

— Ни в коем случае! Эта женщина была абсолютно довольна собой, уверяю вас. Господи, как мне противны такие идеальные люди. Не поверю, что в ней была хоть капля искренности. Вышла замуж из-за денег и хотела держать Келси в абсолютном повиновении. Если он был достаточно покорным, ему время от времени позволялось приблизиться к святыне, и тогда она терпела его вроде бы животные потребности. А как только бедняжка Келси обратил внимание на другую — более сговорчивую и искреннюю, — Луэлл напустила на себя оскорбленность и ушла от него. Такие ханжи никогда не кончают с собой, мистер Станиэл. Их приканчивают другие, чтобы освободиться, а сами они никогда себя не убьют.

— По-вашему, ее кто-то убил?

— Хотелось бы так думать. У нее же все было рассчитано: хорошие алименты, или раздел имущества, или еще что, а потом она вышла бы за этого Кимбера. И все-таки, по-моему, она просто утонула.

— С тех пор вы встречались с Келси?

— Только минутку на похоронах, когда выразила ему сочувствие. Смотрел на меня как на пустое место. Наверно, вернулся в ряды своего круга — в университете не появляется. Вероятно, слоняется целыми днями по своим. Бедный парень. А теперь, мистер Станиэл, можете отвезти меня в город и накормить — я голодна как волк. Знаете, с тех пор как чувствую себя неловко из-за Келси, я постоянно хочу есть и толстею. Может, это какой-то вид компенсации организма, не понимаю. Придется над этим подумать. Самое важное ведь — познать себя, вы согласны? Боже, если я так реагирую на чувство вины, никогда себе не прощу.

Небо прояснилось, и его глаза привыкли к слабому свету. Ее маленькое личико под огромной начесанной копной черных волос напоминало мордочку зверька, настороженно выглядывающего из кустов. Выглядела страшно юной, голосок звучал неуверенно. Однако в том же слабом ночном свете обнаженные ноги поражали женственностью, были весьма соблазнительны. Вот такие картинки и могут свести человека с пути истинного, и никуда от этого не денешься.

На вечеринке была точно дюжина человек вместе с Киверами, но Барбаре минутами казалось, что их гораздо больше, а в иные мгновенья — намного меньше. Дом Киверов стоял на берегу озера; старая жилая яхта и китайская беседка соединялись крытой галереей, тянувшейся вдоль берега озера. Добрую половину галереи занимал довольно глубокий бассейн.

Ей казалось, что всех собравшихся она уже знает по письмам Луэлл. Чаще всего сестра упоминала фамилии Кивер, Вейтс и Брай. Присутствовала здесь и пара постарше — Джордж и Нина Фербрит, и еще двое супругов такого же возраста, как остальные, — Куп и Сэс Тумбс.

Вечеринка протекала в нарастающем ритме. Начиналось все чинно, благопристойно, со словами сочувствия, как и следовало ожидать. Но не прошло и часа, как количество и частота опрокидываемых стаканчиков превратили ритуальную беседу в шумную, безумную карусель, полную кривлянья, выкриков, смеха, скрытых намеков, бессмысленных шуток — двенадцать человек надрывались словно все пятьдесят. Барбара скоро поняла, что завязать общий разговор об убийстве нет ни малейшей возможности. Собственно, никакого общего разговора и не было. Обменивались громкими обрывистыми фразами с теми, кто в беспрерывном круженье оказался в данный момент рядом. Поэтому, когда ей подали крепчайшую порцию мартини в высоком стакане, явно предназначавшуюся кому-то другому, Барбара решила этим воспользоваться: девушку, поглощающую в течение вечера такие дозы, можно извинить за случайную бестактность. Если она, пошатываясь, станет переходить от одного к другому с вопросом: не кажется ли вам, что мою сестру убили? — люди пойдут навстречу бедняжке. И пошатывание будет наполовину притворным, но если допьет этот стакан, — совершенно естественным.

Когда она уже убедилась, что компания распадается на отдельные группки, грянула гроза, и все ринулись в беседку. Сгрудившись в плотную кучу, все старательно изображали трезвость. Бонни Вейтс вскрикивала при каждом сверкании молний. Огромный гриль, расположенный в крытой галерее, не пострадал от дождя, в беседке были накрыты столы, и вскоре все наполняли тарелки салатом, жадно поглощали сочные куски полупрожаренной говядины, стараясь перекричать раскаты грома. Барбара уже испробовала свой трюк с вопросом на трех-пяти гостях, но без всякого успеха, не встретив, вопреки ожиданию, ни удивления, ни возмущения. Вроде бы она интересовалась исторической фигурой из пятого века, которую мучили проблемы своего времени. Когда дождь ослабел, и наполненные желудки несколько приглушили громкие выкрики, вдруг сверкнула ослепительная молния и загрохотал гром. Теперь вскрикнула не только Бонни, но еще кто-то. Лампы замигали, и свет погас везде — на крытой галерее, возле бассейна, на дорожках и на яхте. Усилившееся завывание ветра вызывало примитивную, усиленную ночной тьмой тревогу, началась толкотня, суматоха. Когда Барбара встала со стула, кто-то, пробегая мимо, столкнулся с ней, и она, потеряв равновесие, оказалась в чьих-то объятиях. Этот некто, властно обхватив ее плечи, вывел в галерею, свернув в сторону, в уголок, защищенный густыми кустами. Некто положил ей на плечи руки со словами:

— Долой с торной дороги всполошенных туземцев, моя дорогая! Укроемся в тени надежного закоулка.

В слабом ночном свете она узнала говорившего — Джордж Фербрит, изысканный джентльмен в годах, с волнистыми седыми волосами, подтянутой фигурой, загорелый, с лукавым, ироничным выражением на лице. Вспомнила и его жену Нину — худощавую грудастую брюнетку, с резким, как у попугая, голосом, тщательно выговаривавшую слова, будто она беседовала с глухонемыми, читающими по губам.

Барбара собиралась выразить благодарность в таком же витиеватом стиле, как и его призыв, но вместо этого услышала собственный жалобный голос:

— Никто здесь не хочет говорить об убийстве моей сестры. — Она сознавала, что пьяна и, как положено напившимся, одержима навязчивой идеей.

— Я готов говорить о чем угодно, как вам захочется, дорогая. — Держа Барбару за руку, он вдруг поцеловал ее в губы — быстро, небрежно и с властной настойчивостью. — Давайте взглянем на это как на разумное предположение.

— Вы согласны? Правда, разумное?

— Если исходить из того, что мир Сэма Кимбера более суров и примитивен, чем наш круг. А она жила в его мире.

Он опять поцеловал ее властно, крепко, и она снова стерпела, принимая поцелуи как плату за этот разговор во влажной темноте.

— Почему более суров? — спросила она, едва высвободив губы; собственный голос показался ей каким-то странным, приподнятым, с придыханьем. Впрочем, подумала она, в такой темноте это не имеет значения, все равно никто ничего не видит.

— Ну, из-за денег и махинаций с ними и, возможно, потому, что люди в мире Кимбера особого сорта. Какое это имеет значение?

С легкостью танцовщика он мягко повернул девушку, прижав к стволу секвойи, и прильнул к ее губам с обстоятельностью гурмана.

Мелькнула неясная мысль, что ей следует воспротивиться, но подходящий момент был упущен, вроде бы перевернули сразу две страницы в книге и забежали вперед. Одурманенная, отстраненная, полусонная, она отвечала на поцелуи, слегка удивляясь: кто бы мог подумать, что он окажется таким хорошим и таким умелым, что ему знакомы те мелкие уловки и приемы, от которых человеку становится так хорошо; затем выплыла уверенность — это всего лишь шутка, ведь серьезные веши так не начинаются, и нужно поскорее прекратить, но как прекратить, если вы чувствуете — будет большой бестактностью оборвать все без того светского очарования, с каким это сделает он. Ведь он опытнее Роджера, такой уверенный...

Нарастающий гул крови в ее ушах смешивался с беспорядочным вихрем звуков, доносившихся из окружающей темноты: выкрики и смех, треск рвущейся ткани, удары тел, всплески притворного возмущения. Почувствовала, как Фербрит, расстегнув блузку, прошелся губами по ее шее — она помотала головой, посмеиваясь над собственным участившимся дыханием; накатила волна невесомости, и она не слишком удивилась, почувствовав, как Фербрит, ловко обнажив ее левую грудь, жестом знатока и ценителя взвесил ее в ладони.

Неожиданно загорелись все лампы, и глаза Барбары запечатлели застывшую, как на фотоснимке, группу людей в бассейне: совершенно нагая Нина Фербрит, балансирующая на бортике бассейна, ее прямые, как палки, ноги, мальчишеские бедра и большие, желтоватые, как дыни, груди; голый Куп Тумбе, напоминающий старого сатира, хватающий Нину; сброшенная в кучу одежда; трясущиеся и сталкивающиеся груди, животы, ягодицы; брызги воды в неглубокой части бассейна. Время снова сдвинулось — и Нина Фербрит спрыгнула в воду, Куп Тумбе шлепнулся за ней, раздались испуганные и насмешливые крики. Хозяйка, стремительно, как угорь, выскользнув из воды, метнулась к контрольному щитку с выключателями. Барбара, оттолкнув Фербрита, поправила блузку. Хозяйка щелкнула выключателем, и лампы опять погасли под одобрительные овации присутствующих. Фербрит снова навалился на нее, но Барбара, защищаясь, ударила его локтем в шею.

— Яхта, — прохрипел он.

— Что? — туповато переспросила она.

— Яхта! Крыша над головой, дорогое дитя! — раздраженно выкрикнул он, хватая ее за руку. Она вырвалась. В слабом свете фонаря на дорожке, не выключенного хозяйкой, казалось, что Фербрит исполнял какой-то танец с мелкими па, — вся его самоуверенность и лоск испарились. Ухватив ее за руку, он поволок девушку за собой. Ее вдруг охватил ужас.

Свободной рукой Барбара стукнула его по затылку — повернувшись и злобно шипя, он дал ей оплеуху. А потом откуда-то вынырнул Келси Хан-сон — одетый и мрачный. Заслонив широкой спиной Барбару, сделал легкий кружной выпад. Последовал резкий удар — не громкий, но безусловно мощный. Лощеная, выхоленная, самоуверенная фигура плюхнулась в мокрые кусты, стукнувшись головой о стальной шест фонаря. Оглянувшись, Хансон схватил Барбару за руку и потащил мимо бассейна, сквозь стеклянные двери, по мокрой траве к узкой и мокрой лесной тропинке. Она причитала на ходу, но Келси не обращал внимание на ее шепот. Мокрые листья насквозь промочили ее одежду.

— Ты была права, Луэлл, — бормотал Келси Хансон. — Ах, как ты была права, Лу, дорогая. Все они мерзавцы, я должен был тебя слушать. Идем к себе домой, золотце.

Глава 8

Матч начинался в восемь. Энджи Пауэлл пришла так поздно, что, когда переобулась, успела сделать лишь один бросок для разминки. Она была признанной надеждой женской команды города. Соревнование шло на одиннадцатой и двенадцатой дорожках. Это ее беспокоило: на одиннадцатой Энджи всегда не везло. Она была чуть кривовата, приходилось делать бросок посильнее, а в результате — куча ошибок.

Энджи, улыбаясь, кивая направо и налево, здоровалась с подружками. На ней были белые туфли из лосиной кожи, белые шерстяные носки, белая теннисная юбочка в складку и белая блузка без рукавов, на которой сзади голубыми нитками было вышито: “Кимберленд”. Она сама вышивала надпись, и буквы выглядели крупнее, красивее, чем отпечатанные по трафарету.

Шар был белый, тяжелый — такими играют мужчины. Она тщательно отработала особый, собственный стиль, чтобы максимально использовать свой рост и силу. Бросая мяч, чувствовала себя ловкой, сильной и точной. Ей нравилось, когда ее уверяли, что она играет в кегли, как мужчина. Однако несколько месяцев назад один приятель заснял кинокамерой ее подачи, и она была разочарована своим видом. Золотые кудряшки подпрыгивают, чересчур по-девчоночьи виляет бедрами, а когда снимали в профиль, было видно, как безобразно трясутся груди. С тех пор она затягивала волосы белой повязкой, носила тесный бюстгальтер, тщательно контролировала движения бедер.

В первой игре она понимала — дела идут плохо: один раз шар вообще промазал, а еще дважды не смогла одним ударом повалить все кегли. Нужно сосредоточиться. Ей мешали посторонние мысли — выражение лица Джеса в тот момент, когда мистер Сэм его вышвырнул, поведение и вид мистера Сэма, опасения, что Джес может наделать хлопот.

Нет, прочь все лишнее из головы. Пока шар летел, ей казалось, что промажет, но в последнюю минуту он уложил все кегли. Энджи прыгала, хлопала в ладоши, сияющими глазами обводя подружек. Вторую игру закончили с перевесом в шестьдесят очков, третью выиграли с преимуществом в сорок и стали победителями.

Линда спешила домой. Оставшиеся четыре подружки зашли, как всегда, на бутерброды к Эрни. За Алмой заехал ее парень. Дженни и Стефани стали выпытывать у Энджи, что произошло между мистером Сэмом и Джесом Гейблом. Энджи старалась подавить раздражение, с какой стати им об этом знать? Они же просто служащие. Им не понять, что такое настоящая преданность. Лишь бы о чем посплетничать.

Дженни обещала подвезти Стефани на своей машине. Энджи вышла с ними, вроде бы собираясь тоже отправиться домой в своем маленьком сером “рено”, но стоило им отъехать, вернулась обратно и, зайдя в телефонную кабинку, набрала номер конторы Джеса. Раздалось восемь гудков, потом десять, и, когда она уже решила дождаться пятнадцати, Джес поднял трубку.

— Это Энджи, Джес. Энджи Пауэлл. Я так и знала, что ты еще работаешь.

— Хочешь сказать — знала, почему я должен работать.

— Думаю, что да. Хотела сказать тебе, что завтра до трех ты должен принести почти все досье.

— Кому их передадут?

— Этого я действительно не знаю, Джес.

— Клянусь, он вел себя как спятивший. Ни с того ни с сего. Вышвырнуть меня... буквально вышвырнуть! Ты же была при этом. Видела когда-нибудь что-то подобное?

— Никогда, Джес. Ни разу. Честное слово, он на себя не похож, с тех пор как она умерла.

— Это уж точно.

— Но через какое-то время он опять станет прежним.

— Слишком поздно для меня.

— Это еще как посмотреть.

Он осторожно спросил:

— Что ты имеешь в виду, Энджи?

— Мне вообще не следовало бы с тобой говорить.

— Ну и?..

— Но в самом деле ты ему очень помогал. Я-то знаю, как ты ему нужен.

— Конечно. Попробуй ему это сказать.

— Уже пробовала.

— Спасибо, Энджи. Старайся и дальше.

— По-моему, больше всего это зависит от тебя. Если ты еще хочешь работать на него после того, что он сделал.

— Хочу. Поверь, меня не так легко оскорбить.

— Ну... у меня есть кое-какие идеи.

— Например?

— Думаю, они тебе подойдут. Но по телефону не могу сказать. И встречаться нам не следует.

— Почему?

— Кто-нибудь увидит нас вместе. И будет нехорошо, если об этом узнает мистер Сэм. В нынешнем состоянии он, возможно, вообще не поймет, что я встретилась с тобой только для того, чтобы помочь ему. Знаешь, Джес, до тебя мне дела нет. Я просто хочу, чтобы у мистера Сэма был первоклассный помощник в его неприятностях.

— Никто нас и не увидит вместе.

— И никому не скажешь, что мы встретимся?

— Ни единой душе.

— И что ты предлагаешь?

— Может, зайдешь ко мне?

— Ох, нет. Не годится, Джес.

— Сэм хочет меня видеть, звонил мне. Злой как черт. Нисколько не успокоился.

— Зачем он хочет с тобой встретиться?

— Этого не говорил.

— Вы встречаетесь сегодня вечером?

— Нет. С ним невозможно говорить разумно. Если у тебя есть идеи насчет него, ей-богу, я этого не забуду.

— Мне сейчас нужно домой — мама всегда меня поджидает, но потом я могла бы снова улизнуть. Если мы немножко покатаемся в твоей машине, я бы рассказала, что придумала. Может, что и получится. Если ты сразу после полуночи подъехал бы на Тайлер-стрит к мебельному складу, где был пожар, от моего дома там рукой подать.

— Понял, Энджи, поверь, я очень тебе благодарен.

— Может, ничего и не смогу сделать, Джес.

— Но меня радует и то, что ты готова попытаться.

— Только потому, что думаю о пользе для мистера Сэма.

— Разумеется, Энджи.

При выходе из кафе ее остановил Эрни:

— Ты ведь знаешь Пэм — мою младшую сестру. Ее приняли в Джейнсвилл, как ей хотелось, а теперь она вообразила, что нужно было поступать в коммерческое училище. Вот я и хочу тебя расспросить о той школе в Орландо, где ты училась.

Энджи, внимательно выслушав его, сказала:

— Не думаю, что это хорошо для девушки, проживающей не дома. Я жила у своей тетки.

— Думаешь, выйдет там из нее что-то путное?

— Все зависит от того, насколько твердо она сделала выбор, Эрни. Там могут научить, только если человек хочет трудиться. Я ведь туда поехала, чтобы выучиться на медсестру.

— В самом деле, Энджи?

— Ну да. Собиралась идти в миссионеры. Училась хорошо — по анатомии, по другим предметам, но оказалось, что я не выношу крови: увижу каплю — и падаю как подкошенная. Пришлось перейти в коммерческое училище, выучилась на секретаршу.

— Но это хорошее заведение?

— Конечно, Эрни, если человек хочет работать.

— Не уверен, хочет ли Пэм вообще где-нибудь работать. Энджи, я получил бракованный секундомер, можем его сразу испробовать. Как ты смотришь, если махнем в воскресенье? Поставим воротца и устроим бег с препятствиями.

Она с упреком посмотрела на него:

— Эрни, ты же знаешь меня! Тот прищелкнул пальцами.

— Воскресенье. Совсем вылетело из головы, Энджи.

— В любой другой день, если тебе удобно, Эрни, — утром или после работы.

— Дам тебе знать.

Усевшись в машину, она отправилась домой. Тротуар уже просох, но в сточных канавах блестели лужи. Завела машину во двор, к задним дверям, и прошла в кухню. Миссис Пауэлл восседала за кухонным столом, размещая в тетради зеленые марки. Огромная, почти такого роста, как Энджи, но до смешного толста — над туфлями громоздились складки жира, а маленький, сжатый рот терялся среди обвислых щек. Небольшой носик и такие же, как у дочери, лавандово-голубые глаза, обрамленные короткими, щетинистыми ресничками. Несмотря на непомерный вес, она была весьма деятельной особой, участвовала в церковных службах и благотворительности, отличаясь твердостью устоев и подозрительностью, зорко схватывая малейшее отклонение от норм и безжалостно обличая греховность света. Джимми Пауэлл, ее безгласный, щуплый супруг, уже двадцать лет служил на почте.

Миссис Пауэлл с явным неудовольствием смерила дочь с головы до ног.

— Должна сказать тебе, Энджела, что быть председателем совета по нравственности печати — для меня работа весьма неблагодарная, я сегодня целых полдня потратила на удаление скверных журналов и фотографий с оголенными бабами из киоска при суде, а ты в это время слоняешься ночью одна в короткой юбчонке, едва прикрывающий зад.

— Ах, мамочка, прошу тебя! Я же сто раз говорила, что...

— Конечно, ты всегда твердишь, что, когда плаваешь, на тебе одежды еще меньше. Если встретишь на прогулке лагерь нудистов, наверно, тоже все с себя сбросишь, и потому только, что все они голые. Я ведь старалась воспитать тебя доброй христианкой, а ты ходишь так, чтоб покрасоваться и вызвать у мужчин мерзкие мысли.

— Мамочка, я же не могу отвечать за чужие мысли.

— И приходишь на двадцать минут позже, и заговариваешь мне зубы, а откуда мне знать, что ты не валялась в кустах и не занималась дьявольскими забавами, не предавалась плотским утехам?

— Мама, мы с Алмой, Дженни и Стефани, как обычно, зашли к Эрни, взяли сандвичи и заболтались, возможно, дольше, чем всегда.

— Опять о мерзостях?

— Мамочка!

— Знаю я этих конторских вертихвосток. И не возражай!

— Мам, а мы выиграли.

— Опять? Замечательно, Энджи!

— Во второй игре я взяла двести одиннадцать очков, и Дженни тоже везло как никогда.

Она притворно зевнула, похлопывая себя по губам.

— Устала я сегодня, мамочка. И не надо за меня беспокоиться. — Обойдя стол, она поцеловала мать. — Никогда не сделаю ничего такого, за что тебе бы пришлось краснеть.

— Ты хорошая девочка, Энджи. Но я все равно за тебя волнуюсь. Дьявол подстерегает на каждом шагу. Парень наговорит сладких слов; если им поверишь, тут же окажется, что на уме у него одно — уложить тебя на спину и творить с тобой те мерзости. Таков уж мир с тех пор, как нас изгнали из рая. Я не эгоистка. Сто раз говорила тебе: лучше обойдусь без внучат, лишь бы тебе не пришлось терпеть постыдные супружеские обязанности, когда жена вообще не имеет никаких прав, а какой-то мерзавец превращает ее в сосуд скверны для своих животных потребностей. А она из ночи в ночь засыпает в слезах, оттого что он ее опозорил и осквернил.

— Тебе нечего опасаться, мамочка. Я готова лучше умереть.

— Ты моя милочка, Энджи.

Приняв душ и натянув пижаму, Энджи скользнула в постель. Минут через пятнадцать встала и, тихонько прошмыгнув к приоткрытой двери материнской спальни, с минуту слушала громкое, раскатистое храпенье. Постояла у дверей отца, но оттуда не доносилось ни звука. Вернувшись в свою комнату, быстро надела серый, в полоску комбинезон, синие теннисные туфли. Волосы стянула повязкой, сунула в карман нитяные перчатки и вылезла через окно наружу. Осторожно стянула вниз поднятые жалюзи. Чтобы попасть на Тайлер-стрит, ей нужно было только перебежать через школьную площадку.

Пригнувшись, она перемахнула через открытое пространство, остановилась, прислушиваясь. Убедившись, что вокруг безлюдно и тихо, подошла к качелям и, охватив одну стальную опору, сделав глубокий вдох, быстро перебирая руками и ногами, полезла вверх. Достигнув вершины, сделав рывок, правой рукой ухватилась за вторую опору и перенесла туда все тело. Несколько секунд провисела, ощущая упругость, силу каждой мышцы. Затем скользнула вниз, посидела на корточках, обретая равновесие.

Она встала, распрямила плечи, положив руки на бедра. Снова стала сама собой, могучей и неуязвимой. Чувствовала себя Орлеанской Девой — с ее улыбкой, копьем, латами, в отблесках пламени. И к этому чувству примешивались ощущение красной кобылицы, и она выгнула спину, отставив зад: у нее крепкие копыта, чтобы рассекать траву в поле, мелкий, приятный пот от усилий, и она способна напрячь любую клеточку гнедого тела, чтобы отдаться безудержному бегу.

Джес припарковался у тротуара рядом с обгоревшим скелетом мебельного магазина. Сам стоял возле темной машины — она видела красную точку его сигары. Энджи неслышно подошла к нему сзади, постояла, разглядывая его, а потом дотронулась до плеча. С глухим блеяньем тот подскочил и повернулся, воскликнув:

— Черт побери!

Энджи сурово произнесла:

— Извинись перед Господом небесным.

— Что?

— Ты выругался, Джес.

— Ах да. Верно, сожалею.

— Скажи это не мне.

— Господи, прости. Аминь. Правду сказать, Энджи, у меня чуть сердце не разорвалось.

Увидев издалека проезжавшую запоздалую машину, Энджи пригнулась за Джесовым авто.

— Что с тобой, Энджи?

— Я же тебе сказала. Представь, если кто-нибудь донесет мистеру Сэму, что я с тобой встретилась поздно вечером.

— Представляю. Как ты с ним ладишь? Он-то ведь чертыхается через слово.

— Только не при мне. Никогда. Знает, что меня это расстраивает.

— Ты говорила, что мы поездим по городу...

— Думаю, можно поговорить и здесь, так даже лучше. Давай пройдемся.

Вдали за перекрестком сквозь придорожные кусты мелькали огни машин, проносящихся по шоссе номер двадцать семь. У задней стены обгоревшего здания высилась груда досок, прикрытых толем, высотой около полутора метров. Легко вскочив на нее и усевшись, она протянула Джесу руку. Упершись ногой в угол кадки, он вскарабкался наверх и, вздохнув, сказал:

— Я тебе прямо скажу, Энджи, впервые в жизни чувствую себя настолько паршиво. Понимаешь, всегда у меня были только деловые отношения, ничего личного. Но после этих пяти лет появилось чувство, что помимо бизнеса сложилась и более крепкая связь. С тех пор как кончил школу, никто не осмеливался поднять на меня руку, и после того шока я весь день не могу прийти в себя. Понимаю, какая трагедия на него свалилась, но все равно он мог бы вести себя... с большим тактом, не при тебе и постороннем человеке.

— Ты его страшно разозлил, Джес.

— Это деловая операция, а он все перевел на личности. Не представляю, с чего ты решила, будто сможешь смягчить его.

— А если не получится, что будешь делать?

— Не знаю, Энджи. В конце концов должен ведь я подумать и о себе. Как я удержусь в своей профессии, если все знают, как обошелся со мной Сэм? Я еще как последний идиот спустился вниз, весь в крови, напрочь оглушенный, и объяснял направо и налево, что произошло. Полгорода уже в курсе. И как я теперь взгляну в глаза остальным клиентам? Что мне остается говорить? Только одно: Сэм потребовал, чтобы я сжульничал в его налоговом конфликте, а когда я отказался, он меня вышвырнул.

— Это же все неправда, Джес.

— Я должен защищать свой бизнес. А с чего мне защищать человека, выбросившего меня за дверь? Я должен оберегать и свои джэксонвиллские связи. Могу хорошо потрудиться к выгоде своих клиентов, но только если они меня уважают. Ему следовало об этом помнить, когда распускал руки. Если тебе удастся наладить наши отношения, выгадает и Сэм, и я.

— Есть у меня кое-какие мысли, но сначала мне нужно побольше узнать, из-за чего, собственно, вы поругались?

Джес откусил кончик новой сигары, выплюнув его в темноту.

— Он хотел, чтобы я провернул для него отличную операцию, а сам кое-что скрыл от меня, мне пришлось самому выяснять. Вот он и взбесился. Что она — принцесса или еще кто?

— Джес, мистер Сэм сердился потому, что думал: раз ты догадался, то, наверно, кому-нибудь рассказал?

— Честное слово, я ему поклялся, даже пальцем не... Пораженный, он повернулся к ней:

— Ты, похоже, что-то об этом знаешь?

— Возможно, у меня есть свои способы догадываться.

— Например?

— Например, меня заинтересовало, почему ты столько времени посвящал тем старым досье. Из канцелярии их не брал, а работал с ними тогда, когда мистер Сэм был в отъезде. Делал вид, что занимаешься этим конфликтом с налогами, но проверял документы прошлых лет. И не забирал к себе, в свою контору. Это выглядело странно, Джес. Все свои записки с цифрами, расчетами комкал и бросал в мою корзинку. Я даже подумывала, не поговорить ли об этом с мистером Сэмом. Джес, ты действительно поступал нечестно.

— Я только делал свою работу.

— Те листочки, бумажки я собирала, они меня удивили, а потом все встало на свои места. Ты подсчитал все доходы мистера Сэма, отбросил налоги и его текущие расходы, сравнил с остатками на счету и понял: оставалась сумма, о которой ты ничего не знал.

— Ты сообразительная девушка, Энджи.

— А знаешь, вряд ли я догадалась бы, если б ты с месяц назад не сказал нечто странное. Вроде бы в шутку, но потом так внимательно следил за мной, так что это ведь была не шутка?

— Что я тебе сказал?

— Но, Джес, ты должен помнить! Сказал, что я так же надежна, как банк, только налогов не требую. Я ни сном ни духом не ведала, что ты имеешь в виду. А позже эти слова натолкнули меня на мысли о наличности, и мне показалось, что именно такие деньги ты искал, но не знал, где они. При первой возможности я обыскала квартиру мистера Сэма, и знаешь, что нашла? В шкафу стоял тщательно уложенный чемодан. А ведь он никуда не собирался ехать. Там были все необходимые вещи, Джес. Но никаких денег. И еще кое-что меня испугало.

— Что?

— Паспорт с его фотографией, но на другое имя. И всякие деловые бумаги на то же имя. И долговые расписки на тридцать пять тысяч долларов. И кожаная зеленая чековая книжка без имени, с французской печатью, на двадцать тысяч фунтов в цюрихском банке.

— Значит, я был прав.

— Но никаких денег. А на другой день я тебя спросила, нет ли у мистера Сэма серьезных неприятностей.

— Я сказал тебе правду, Энджи, — если его обвинят в мошенничестве, не знаю, как он вывернется. По-моему, такое обвинение было бы ошибкой. Но любой процесс таит неожиданности, и всегда оставалась опасность, что его засадят на год. Но, как оказалось, все прошло очень гладко.

— Эту опасность мистер Сэм никогда не принимал всерьез. Когда за ним пришли бы, его уже давно бы тут не было. Но если ты обо всем этом донесешь, его опять прижмут, и намного сильнее.

— Как только появится надежда уладить наши отношения — никому ни слова.

— Не представляю, Джес, как ты собираешься их уладить. Ведь если бы ты не начал действовать у него за спиной и не ляпнул ту глупую шутку, я бы не догадалась ни о тех деньгах, ни о том, у кого они. Когда я с ней говорила, чтобы проверить свою догадку, она была убеждена, что об этом мне сказал ты. И похоже, ты, сам не сознавая, сделал это.

— Ты с ней разговаривала?!

— И обманула ее, но с добрыми намерениями. Как-то вечером случайно зашла к ней, и она меня впустила — вся в шелку и кружевах, надушенная. Я сказала: мне известно, что те деньги у нее, и она призналась — да. Я ее обозвала бесстыдной распутницей, а потом выложила свое вранье. Сказала, будто ты собираешься донести на Сэма, чтобы изъять налоги с той суммы, но Сэму ничего нельзя говорить — он может сотворить какую-нибудь ужасную глупость и вызвать новые осложнения. Потом говорю: ты мне обещал немного подождать, а пока я думаю, как заставить тебя молчать, но мне, вероятно, понадобится ее помощь, я дам ей знать.

Джес изумленно уставился на нее. В слабом ночном свете его лицо выглядело светлым пятном, на котором четко выделялась оправа очков.

— Конечно, ему не пришлось бы скрываться, ни в коем случае, — продолжала она. — Я храню этого человека и телом и душой. Не допущу, чтобы, пока жив, нанесли ему вред. Ничто и никто.

Заметив, что Джес потихоньку сдвигается к краю штабеля, нащупывая одной ногой опору, она быстро добавила:

— Значит, она и сегодня была бы жива, если б ты не действовал у него за спиной, и поэтому, думаю, мистер Сэм уже никогда к тебе не переменится.

Джес дернулся вниз, но она, перевернувшись на живот и вытянув длинные ноги, охватила щиколотками его грудь и одну руку. Джес стоял на земле, шатаясь, он мог стащить ее со штабеля вниз. Опустив лицо, она ухватилась руками за верхние доски. Джес, задыхаясь, царапал слабыми пальцами плотную ткань ее комбинезона, а она постепенно усиливала нажим, чувствуя, как мускулы на ее длинных, гладких ногах твердеют, словно мрамор.

Джес внезапно бессильно обмяк. Подержав его еще с минуту, она разжала ноги, позволив телу упасть. Не торопясь, сползла со штабеля вниз и, встав над ним, натянула бумажные перчатки. Склонившись над телом, положила руку на горло, ощущая его быстрое, прерывистое дыханье. Выпрямив его вялые, бессильные ноги, она резким рывком вскинула его колени на плечо. Стала продвигаться мелкими шажками, придерживая на груди колени, чувствуя, как мужская рука при каждом шаге легко касается ее бедра сзади. Подойдя к машине, левой рукой открыла дверцу со стороны водителя и, сбросив тело, втиснула на сиденье перед рулем. Падая, он чуть не нажал локтем на клаксон, и это напугало ее: склонив голову, она внимательно осмотрела все вокруг, прислушалась. Затем, пригнувшись, поставила тяжелые ступни на педали, попробовала выпрямить тело за рулем. Джес сидел, сгорбясь, уткнувшись подбородком в грудь, и слабо хрипел.

Присев перед дверцей, она стащила перчатку с правой руки, а левой рукой придержала его правое плечо, чтоб не падал. Твердыми, расставленными пальцами правой руки зарылась в мягкую диафрагму слева, выше ноздреватой точки пупка, точно под дугой последнего ребра. Ей мешала рубашка. Расстегнув и распахнув ее, она опять погрузила пальцы глубоко в мягкую плоть, стараясь проникнуть за край ребер. Вялость Джеса вызывала отвращение, но она, напрягаясь, старалась просунуть руку поглубже. Пришлось опереться локтем, и наконец что-то поддалось, внутренние ткани стали мягко разрываться. Джес Гейбл издал стон и пошевелился.

— Ну-ну, — зашептала она. — Сейчас все кончится, вот-вот. Подушечки ее пальцев упирались в твердые ребра, рука — глубоко в теле скрюченного мужчины. Она ощутила, как пульсирует горячая мышца, величиной в два кулака, ударяется, упругая, как резина, о кончики указательного и среднего пальцев.

Вот она — суть и основа Джесова бытия. Передохнув, она вдруг вновь представила себя Жанной Орлеанской, стоящей среди вздымающихся языков пламени, и опять примешивались ощущения красной кобылицы. От напряжения руку схватила судорога, но она переждала ее. Джес шевельнулся. С усилием превозмогая себя, она отделила один палец и резко воткнула его в сердце — оно дрогнуло, затрепетало, но палец продолжал давить, пока мышца не затихла. Джеса охватила долгая дрожь, из горла вырвался слабый звук, похожий на позыв рвоты. А ее заливали волны сладостного обжигающего чувства, лишающего сил. Вытащила руку из глубокой ямки, которая тут же исчезла. Ей пришлось на минутку присесть — закрыв глаза, глубоко задышала ртом, а затем, натянув правую перчатку, ловко застегнула и заправила рубашку на трупе. Захлопнув дверцу и обойдя машину, уселась с другой стороны и, прижавшись вплотную к Джесу, завела мотор. Поставила передачу на малые обороты, и машина тихонько стронулась с места. Она направилась вниз по Тайлер-стрит, зажгла фары и на увеличивающейся скорости выпрыгнула из машины, захлопнув дверцу. Добежав до школьного двора, встала в тень, следя за авто, которое начало сворачивать налево. Колеса перевалились через край тротуара, а Энджи, пробежав несколько метров, затаив дыхание, прислушалась: машина с треском продиралась сквозь кусты, потом раздался глухой удар — шум ломаемых веток утих, но мотор продолжал работать.

* * *

Она была уже в постели, когда раздался звук сирены, сменившийся шумом мотора, затихшего неподалеку, — цель была достигнута. Энджи вспомнила про синяк, но если его заметят, подумают, что он от удара о руль. И если, сжимая его ногами, она повредила ребра, что ж, объяснение напрашивается то же самое.

Убедившись, что полиция отбыла, забрав добычу, она встала в темноте. Комната ее была маленькой и скромной. Из нижнего ящика письменного столика достала плоскую шкатулку с крупными деревянными четками. Откинув крышку, поставила ее у окна. Высоко закатав пижамные брюки, встала коленями на цветные четки, постепенно перенося вес, потом выпрямилась, соединив ладони, в типичной позе молящегося. Боль и одержимость нарастали, она отдавалась горячей волне, ожидая освобождения. Когда боль стала непереносимой, перед закрытыми глазами заплясали знакомые туманные клубки, застыли губы. Дыхание стало медленнее и глубже, веки затрепетали. Боль исчезла — теперь ее колени упирались в легчайший пух.

Ей не требовалось подыскивать, выдумывать слова — они стояли перед закрытыми глазами:

— Я Твой покорный воитель, Господи, твой благородный, карающий меч справедливости. Дай мне силы, смирение и послушание, чтобы исполнить Твои веления. Я взяла жизнь у Иуды и стяжателя, как Ты велел. Но я не столь бесповоротна, как святая Жанна. Мне пришла в голову еще одна мысль, но не знаю, праведная ли. Помоги мне. Исполнение Твоих велений не должно бы доставлять такое бурное, безмерное наслаждение. Это дерзость. Мне следует действовать с холодной головой и печалью в сердце, с молитвой об их душах. Но я забываю о молитве. Испытай меня. Возьми меня. Наставь на путь истинный. Прости меня.

Медленно подняв расставленные, ладонями вверх руки, запрокинула голову назад. В чернейшей тьме страстно ждала наступления полной отрешенности. Сначала застыли, затвердели и потеряли чувствительность пальцы, онемение распространялось вниз, и ее дыхание стало замедляться. Уже деревенеют плечи, спина, живот — все волокна мышц твердеют, как камень, бедра, внутренности, все ткани превращаются в неподвижную скалу.

Когда стало неметь лицо, прежде чем окунуться в чернейшую тьму, быстро сказала себе тонким внутренним голоском: “Один час”.

* * *

Выбираясь из темноты, почувствовала, как одновременно расслабляются все мышцы. Руки ее упали, и она встала. Чувствовала себя одурманенной и слабой, но отдохнувшей и освеженной. Убрав шкатулку с четками и улегшись в постель, спустила пижамные штанины. На коленях от долгого, нечеловеческого давления отпечатались глубокие ямки, но боли не ощущалось. Научилась этому в двенадцать лет, тогда она читала про Орлеанскую Деву, и плакала, и сама пробовала держать руку над пламенем свечи. Когда не выдерживала боли, плакала снова — из-за своей слабости. Но пробовала опять и опять и, наконец, однажды вечером положила руку высоко над пламенем и медленно-медленно опускала ее — со скоростью минутной стрелки. И в тот вечер открыла тайну, как призывать на помощь тьму, как превратить пламя в нежный поцелуй, а запах горелого мяса в цветочный аромат — это было таинство святой Жанны. Но приходилось скрывать слишком много ожогов, затвердевших белых шрамов на правой руке от кисти до локтя. Перепробовала многое и в конце концов пришла к выводу: четки выполняют эту роль не хуже, и пользовалась ими вот уже восемь лет, утверждаясь в мысли, что из миллионов она и есть та единственная избранница.

Когда она уже погружалась в сон, невидимое сердце забилось в ее руке, но теперь она сунула ладонь так, чтобы охватить его целиком, и когда сжала, внезапно проснулась, вся охваченная ощущениями красной кобылицы: учащенное дыханье, легкость внизу живота, спина напряжена и изогнута; кожа у нее свербела, соски на грудях набухли и были болезненно чувствительны. Она легла на спину, и тело ее постепенно расслабилось. Подняв правое колено, изо всей силы трижды ударила кулаком по бедру. И сразу же стала раздумывать, кого ей укажут следующего. А вдруг это окажется мистер Сэм, что она сделает? Хватит ли у нее сил, энергии? Мистер Сэм — большой грешник, но скоро он прозреет и откажется от плотского бесстыдства, а потом увидит Истину и бросится на колени, умоляя о прошении. А она опустится рядом и станет наставлять, что ему нужно говорить.

Подыскивая слова, которым она его научит, Энджи снова погрузилась в глубокий, безмятежный сон совершенно здорового существа во цвете физических сил.

Глава 9

Медленно, осторожно поднимаясь по трапу на яхту Хансона, Пол Станиэл не слышал ни звука, кроме ворчанья кондиционеров. На палубе заглянул в каюту — там горела лампа под голубым абажуром, а на постели кто-то спал.

— Пол? — Неуверенный голос донесся откуда-то справа. Быстро обернувшись, он увидел, как Барбара Лоример поднялась с шезлонга и нерешительно шагнула в его сторону, а когда он откликнулся, бросилась к нему.

Обняв ее за плечи, он удивленно сказал:

— У вас же совершенно мокрое платье!

Раздался приглушенный не то смешок, не то всхлипыванье:

— Было значительно хуже, сейчас уже немного обсохла. Боже мой, какой безумный, ужасный вечер. — Она отстранилась. — Простите. Я не в лучшей форме. Но не пьяна. Хотя и была недолго.

— По телефону у вас такой странный голос.

— Аппарат у постели Келси, а я ни за что на свете не хотела разбудить его. Пол, пожалуйста, заберите меня отсюда. Я вам три раза звонила...

Они направились к лестнице.

— Как раз был звонок, когда я зашел. Вы все взяли? А сумочка?

— Где-то оставила. Если в мотеле есть запасной ключ от номера, ничего страшного. Мне так стыдно за себя.

Спустившись на берег, Станиэл взял ее под руку и повел по дорожке.

— Знаете, Пол, эти люди вовсе не какие-нибудь развращенные чудовища — они просто глупые. Глупые, вульгарные, чванливые. И так усердствуют! И мне пришлось вести себя тоже по-дурацки. Все вам расскажу, как на исповеди.

— Не стоит.

— Мне это пойдет на пользу.

— Смотрите под ноги. Вот и машина.

Когда они свернули на дорогу в город, Барбара спросила:

— Помогла вам чем-нибудь та студентка?

— Нет. Но оказалась совсем другой, не такой, как я представлял. Она мне понравилась. С ней я чувствовал себя о’кей. Она еще не хлебнула горя, но основные инстинкты у нее функционируют исправно, и они швыряют ее, как стрелку компаса, которая всегда наконец успокаивается и показывает верное направление. Но девочка противится этому изо всех сил. Все время из кожи лезла, стараясь ошеломить своими эмансипированными взглядами. Но меня этим не удивишь — нагляделся на ребятишек ее возраста, которых подбирали одуревшими от наркотиков, больных. Такой работы полицейским всегда хватает.

— Я... я тоже вытянула пустой номер. Заговорщик и сыщик из меня хуже некуда.

Она вынуждена была прервать рассказ, так как они подъехали к административному корпусу мотеля. Барбара пошла просить ключ и, вернувшись, подошла к окну машины:

— Этот кусок я пройду и одна. Может, поставите машину и минут через десять зайдете ко мне дослушать остальное?

* * *

Дверь открылась сразу, как только он постучал. На ней был желтый купальный халат, лицо умытое и румяное, а волосы закрывал тюрбан из полотенца.

Когда они сели, Барбара виновато сказала:

— Уже час ночи. Выслушивание исповеди не входит в ваши обязанности. Поставьте в счет сверхурочные. Пол. На чем я остановилась? Ага. Келси вел меня, как показалось, несколько километров по мокрому лесу, а я тащилась за ним, как идиотка, и насквозь промокла. Потом завел по той лестнице в каюту и втолкнул в кресло. Смешал две крепких порции, один стакан сунул мне. Поверьте, я только притворялась, что пью. А сам уселся на постель и завел загадочный монолог. Не понимаю, как он сумел так ужасно и молниеносно опьянеть. Кажется, был уверен, что я Луэлл. И было в нем что-то... страшное. Понимаете? У меня не было сил проявить малейшее несогласие или протест. Этому Фербриту он ведь основательно врезал, может, даже серьезно его ранил. Келси безостановочно говорил, бормотал что-то, многое я вообще не разобрала. Но ясно было, что хотел уговорить Лу вернуться. Все вроде бы изменится. И таращился на меня влюбленными глазами, и твердил, как меня осчастливит, если возьмет к себе в постель. Я тогда уже была трезва, клянусь. Если добраться до двери, можно бы сбежать, но он был к ней ближе. И вдруг Келси на полуслове замолк, повалился на бок и захрапел. Когда я совершенно убедилась, что он спит, позвонила вам. И ждала, и опять звонила. А когда наконец дозвонилась и вы обещали приехать, выбралась на палубу и опять ждала...

— А по нашему делу никаких результатов?

— Ничего, если не считать догадок Джорджа Фербрита о тайных доходах Сэма Кимбера, его суровом, жестоком окружении и тому подобном. Она нахмурилась, покачав головой.

— Ах, у меня столько всяческих оправданий: была опустошена свалившимся несчастьем. Как последняя идиотка, выпила тот огромный бокал мартини. И во время грозы, в темноте, когда погас свет, все казалось каким-то нереальным. А он — искушенный, зрелый, самоуверенный и очень привлекательный. Понимаете, если мужчина хоть чуточку колеблется, извиняется, не очень уверен в себе, легко сказать “нет”. А если вас просто куда-то несет... ах, к черту, Пол, оправдывайся хоть до Судного дня, все равно всегда с отвращением придется помнить: пока я позволяла уносить себя как спящую дурочку, воображая, что это какая-то идиотская забава, тот старый лис между двумя поцелуями затащил меня в кусты. Меня в холод бросает, когда подумаю — еще пара минут, и было бы уже поздно. Отвратительные воспоминания!

— Но ведь свет загорелся, и этого не случилось.

— Господи, Пол, я же приехала сюда не для того, чтобы заниматься самобичеванием. Когда-то пару раз я позволила себе сойти с пути истинного и оба раза горько раскаивалась, но никогда еще не чувствовала себя развратной, дешевой девкой.

— Возможно, в том обществе что-то носится в воздухе. Она ответила с улыбкой:

— Очень мило с вашей стороны. А мне стыдно. Ведь я считала себя совершенно трезвым, рассудительным человеком, оказывается — нет. А теперь еще вдобавок стыжусь этого... интимного стриптиза. Так что, возможно, возвращаюсь к былой трезвости.

— Кроме меня, вам не с кем поделиться.

— Естественно... И от этого еще хуже.

— Вы здесь ни при чем, Барбара, — просто я способный полицейский. Изображаю на лице понимание, киваю в нужных местах, ловлю каждое слово и сочувственно похмыкиваю. Люди рассказывают все.

— Охотно верю — конечно, рассказывают вам, бедняжка. А вам-то хоть бы что.

— Иногда — верно, а порой и нет. Но если хочу узнать больше, всегда в подходящий момент задаю необходимый вопрос.

— Например?

Он помедлил, облизнув пересохшие губы.

— Хорошо. Кто такой Роджер?

Застыв, она сжала губы. Их взгляды встретились, и он первым отвел глаза, с тревогой ощутив, насколько натянута ниточка их взаимного влечения.

— Вы действительно профессионал, Пол.

— Вопрос снимается. Это была ошибка.

Барбара взяла сигарету из пачки на столе. Под высоким тюрбаном ее гладкое лицо выглядело как бесстрастная, пустая маска. Из остроугольного выреза халата ее шея вздымалась подобно тонкому, крепкому стеблю с затененной впадинкой внизу. Биения жилки на шее заметно не было, но он уверен — коснись губами, он почувствует взволнованный поток крови. Его затопила волна мучительного желания, и, сдерживаясь, он напряг мышцы, стиснул челюсти до скрипа в зубах. Барбара по-прежнему молча смотрела прямо перед собой, серьезная и задумчивая. Вот она шевельнулась на стуле, усаживаясь поудобнее. Каждое движение рук, ног, всего тела поражало плавностью, изяществом, волнующее очарование излучали и горько сжатые губы, прикрытые веки, упругие, широко расставленные груди. Он уже не мог дальше обманывать себя, твердя, что это всего лишь обыкновенная девушка, серьезная, но озабоченная и самовлюбленная. Страсть открыла простор волшебству преображения, и он был не в силах подавить желание открывать в ней все новые достоинства и совершенства.

Барбара печально и с вызовом посмотрела на него сквозь дымок от сигареты.

— То письмо, конечно же. Вот видите — задаете необходимый вопрос, а в ответ получаете нудную историю. Роджер весьма положительный тип, серьезно. Наверно, года на два старше вас, с печальными, терпеливыми глазами. У вас он наверняка вызвал бы улыбку. Мужчина, наполовину уцененный: трое детей и скучная, глупая, совершенно стандартная жена. Но очень простодушная и беспомощная. Ну, вам же известны все стадии такой связи. Начнем с того, что он мне понравился — как собеседник и сослуживец. Сидели с ним весь день в одной и той же конторе, подсмеивались над одними и теми же шутками. Потом обнаруживается — у вас так много общего, что все превращается в полунадуманную, романтичную любовь, сладкую и горькую, смешанную с печалью, так как оба понимаете — ничего изменить нельзя. И все вокруг затягивается какой-то странной туманной завесой, так что всякие мелочи приобретают особый, многозначительный смысл. Потом постепенно, шаг за шагом, вы оба убедите себя и друг друга в том, что вроде бы заслужили, чтобы вместе лечь в постель. С этим связаны клятвы, интриги, колебания и девичий страх перед неизвестностью. И, разумеется, все будет изумительно — наш кусочек счастья. Ах, мы так возвышенны, так чисты, что мелкая вульгарность таких встреч нас не коснется!

— Что вы собираетесь делать?

— Все уже позади, Пол Станиэл. Мы очень быстро прошли стадию вздохов и свиданий с выпивкой при свечах. Нас обоих весьма удивило, что в результате таких встреч верх стала одерживать физическая близость, а мы ведь никогда раньше не пробовали взглянуть на себя с этой стороны. То, что должно было обозначать подтверждение, символ любви, превратилось в самоцель, и мы были так поглощены, заняты этим, что на любовь не оставалось времени. Вся история тянулась уже долго, и вот однажды я, как обычно, пришла в наше убогое пристанище. Рождер в тот день запаздывал. Я встала к окну и смотрела на людей внизу с высоты третьего этажа. Напротив через улицу был бар. Оттуда вышли мужчина и женщина — немолодые. Они остановились; мне показалось, у них ссора. Вдруг мужчина схватил женщину за воротник пальто и стал осыпать ее пощечинами, у той только голова моталась из стороны в сторону. Я еще со своей возвышенностью брезгливо подумала, как это вульгарно, низко, жестоко и позорно. Мужчина оттолкнул женщину, и она, сутулясь, с плачем побрела от бара. А тот, подбоченясь, постоял в дверях, глядя ей вслед, потом, сплюнув, вернулся в бар. Отойдя от окна, я обвела глазами комнату, освещенную скудным зимним светом. Никакое это не гнездышко любви — одна постель да голые стены вокруг. Нам уже не о чем было говорить. И вдруг я поняла, что не представляю себе даже лицо Роджера. И в таких комнатушках встречались тысячи и тысячи людей вроде нас, которые утоляли свою безудержную страсть, забывая лицо друг друга, не зная, о чем поговорить. Это ведь гораздо вульгарнее, чем быть избитой на улице. И неужели это я — в такой комнате? У меня было чувство, словно я пришла в себя в больнице после болезни, ничего не понимая. Я сбежала оттуда в страшной спешке, сознавая, что, если он еще застанет меня, вряд ли когда-нибудь наберусь сил уйти. На следующий день после работы мы сидели за чашкой кофе в переполненной забегаловке. И опять нам не о чем было говорить. Такое получилось прощанье. При случае я рассказала обо всем Лу. Наверно, она старалась понять меня, но смотрела на меня как-то странно — словно я призналась ей в воровстве. Или что употребляю наркотики. Моя исповедь оказалась напрасной. А меня перевели в другой отдел.

Взглянув на него, Барбара иронически усмехнулась:

— Я-то воображала, что единственная-неповторимая. И любая ситуация, в которой окажусь, будет особой потому, что это я. А очутилась в одной из самых банальных и жалких ситуаций на свете. Конторская любовь. Если записать все, что говорили сначала мы и еще сто пар, наверно, разница была бы только в именах. Все остальное — одинаково.

На глаза ее набежали слезы, они медленно текли по щекам, но выражение лица не изменилось.

— Вы умеете так хорошо слушать, — сказала она, вытирая слезы рукавом халата.

— От кого вы сейчас открещиваетесь?

— От обоих, Пол. От обоих.

— Теперь вы сможете заснуть?

— Почему вы думаете, что до этого я не смогла бы?

— Слишком большое напряжение, взвинченность. Сейчас уже, вижу, прошло.

Он поднялся. Распахнув дверь в теплую темноту ночи, вдруг обернулся, схватил ее за руки выше локтя и сразу ощутил неуверенность, ранимость, подавленное волнение — все, что ее переполняло.

Пол дружески, мягко встряхнул ее.

— Выспитесь хорошенько, — произнес он и шагнул в темноту. Услышал, как закрылась дверь, и медленно двинулся к своему коттеджу, наслаждаясь чувством собственной силы и самообладания. Ведь он мог ее взять — была совершенно податлива и готова отдаться. Загнанная в угол добыча, безжизненная, покорная жертва. Ей это не доставило бы радости. Ничего, время и сон — лучшие целители.

Уже в постели мелькнула мысль: может, уже никогда больше не повторится подобная доступность, и вся его самоуверенность испарилась. Пожалуй, он выбрал неподходящее время для жалости. Широкий небосвод бархатной ночи раскинулся над десятками тысяч разметавшихся, спящих в тишине девушек с округлыми ногами — нежными, влажными от пота и золотистыми от загара, — со сладким дыханием и мягкими, длинными волосами, разбросанными на подушке. Ворочаясь на жестком холостяцком ложе, он любил каждую и желал любую из них — без имени, без усилий, без сожалений — сладостное поклонение в святилище девичества среди таинственной ночи.

Глава 10

Шериф Харв Уэлмо, остановившись на потрескавшемся тротуаре Тайлер-стрит, хмуро и раздраженно смотрел на Пола Станиэла.

— Черт побери, не могу же я действовать только на основании вашей интуиции.

— Я просто обратил ваше внимание на то, что слишком много совпадений.

— А для меня важны только факты, обнаруженные при расследовании. Из конторы он вышел приблизительно без четверти двенадцать. Похоже, собирался вернуться, если бумаги оставил разложенными на столе. Обычно, говорят, все при уходе убирал. Возможно, началось сердцебиение, приступ, а в помещении было душно, и он решил проветриться. Я знаю, Сэм Кимбер вчера выгнал его и собственноручно вышвырнул из конторы. Значит, он поездил немного, может, все еще чувствовал себя нехорошо, а когда схватило сердце, не успел затормозить. Ноги на педали не было, поэтому машина двинулась без особой скорости. Видите, там она перевалила через тротуар, потом пошла туда, вот следы, к той пальме, в которую и врезалась, но не сильно. Затем позвонила эта Энтри — из окна спальни увидела машину среди кустов с включенными фарами и работающим мотором. Наш человек проверил сообщение и вызвал “скорую”, но она уже не потребовалась. Черт меня побери, Станиэл, у этого парня был горячий день: потерял важного клиента, произошла бурная ссора. Кстати, врач говорит, что умер от инфаркта.

— Не волнуйтесь, шериф. Я только сказал о странных совпадениях. Что ему здесь было нужно?

— По-моему, он просто собирался проехаться. Эта улица никуда не ведет. Просто катался ночью.

— Он замешан в деле Луэлл Хансон.

— Каким образом? Почему? Потому что давно работал на Сэма Кимбера? Станиэл, я уже говорил и повторяю снова: если раскопаете какой-то факт, доложите мне, и я продолжу расследование. Дело еще не закрыто. Но я просто не могу двигаться дальше, если нет ни единой зацепки. Есть у вас факты?

— Пока нет.

— Тогда, простите, я должен вернуться в контору, у меня куча неотложных дел. Кажется, приятель, вы собираетесь затянуть дело, насколько удастся.

— На этот раз нет, шериф. Благодарю за содействие.

* * *

Бетти — секретарша Джеса Гейбла — оказалась небольшой, худощавой женщиной с седыми волосами, холодным лицом и шармом насоса бензоколонки. Через силу позволила Полу Станиэлу воспользоваться телефоном. Он позвонил наверх, Сэму Кимберу, объяснив, чего добивается, и тот попросил к телефону мисс Бетти. Пол передал трубку. Слушая выразительный рокот голоса Сэма, наблюдал за Бетти: выражение лица ее не изменилось, но на лбу выступил пот, а по щекам пошли пятна. Положив трубку, она объявила:

— Все это очень странно.

— Внезапная смерть всегда бывает несколько странной.

— Ну что ж, проходите.

Она впустила его в кабинет Джеса. На большом столе громоздились кипы списков, папок, документов.

— Шериф уже осмотрел помещение, — сообщила она. — Как только мистер Греди освободится, он во всем разберется. Вы должны понимать, что я соглашаюсь исключительно из любезности, ради мистера Кимбера. По моему мнению, у вас нет никаких оснований находиться здесь. Делайте, что вам нужно, поскорее — у меня есть и другая работа.

Скрестив на груди руки, она встала у стола.

Пол, усевшись в кресло Джеса, просмотрел бумаги на столе — похоже, все они были связаны с обширным бизнесом Сэма Кимбера.

Среди папок оказался большой блокнот для заметок, первый, верхний лист испещрен каракулями из букв и цифр. На приставном столике стоял кнопочный телефон, рядом — другой блокнот, поменьше. Подтянув столик поближе, он внимательно изучил первую страницу и после короткого раздумья, поднявшись, решительно вырвал лист из блокнота.

— Ни один клочок бумаги не будет вынесен из конторы, — заявила секретарша.

Он подал ей листок. Бетти посмотрела на него, потом обратила растерянный взгляд на Станиэла:

— Здесь же одни каракули... И все равно вам нельзя его забирать.

— Есть у вас ксерокс или что-то подобное? Мне нужна копия. А оригинал спрячьте в надежное место.

Она возмущенно вздохнула, но предложила подождать в приемной и вскоре принесла отличную копию. Забрав ее. Пол поднялся в офис Кимбера. Энджи Пауэлл, свежая, веселая, в голубой юбке и бело-голубой полосатой блузке, одарила его подчеркнуто сияющей улыбкой, и ему подумалось, что такая любезность распространяется только на людей, пользующихся расположением Кимбера.

Пройдя в кабинет, он плотно закрыл за собой дверь.

— Ну как там внизу?

— Ничего особенного.

— Надо бы поручить Брунеру и Маккейбу забрать оттуда досье. Я вот все утро раздумываю: помогло ли то, что я сотворил, убить этого мерзавца?.. Что вы там обнаружили?

Станиэл положил перед ним листок и, обойдя стол, стоя над Кимбером, изучал его.

— Что это означает?

— Возможно, ничего. Может, здесь что-то из его записей за прошлую неделю. Но вот здесь цифра двенадцать, она подчеркнута, а ведь из офиса он ушел без четверти двенадцать.

— То есть это могла быть встреча, назначенная по телефону?

— Если так, то другие записи могут помочь выяснить, с кем была встреча.

Кимбер показал пальцем на небрежную зарисовку женской фигуры с большим бюстом.

— Может, с женщиной? А это что за буквы — м-б-л?

— Не знаю, но смотрите сюда: Тайлер. Вот почему я заинтересовался листком. Тайлер-стрит. Ведь он умер там.

— А перед этим словом инициалы — Э.П. Тайлер. Не может это быть улица. Как странно, от этого “м-б-л” вроде дым нарисован... Почему?

— Понятия не имею.

— Постойте! На Тайлер-стрит был магазин мебели, он обгорел в пожаре около года назад. Господи, Станиэл, не слишком ли мы увлеклись? Тут столько начиркано, можно отыскать все, что захочешь.

— Давайте съездим туда, посмотрим. Кимбер, помедлив, пожал плечами:

— А почему бы нет?

Недалеко от штабеля досок, прикрытых толем, Сэм Кимбер обнаружил сигару. Подняв ее, размял в пальцах.

— Сухая, — констатировал он. — Значит, в дождь ее здесь еще не было. Не могу разобрать — это марка, которую курил Джес, или нет. Вот если бы увидеть обертку.

Станиэл нашел ее в траве. Кимбер подтвердил — Джес курил этот сорт. Пол теперь осмотрел все вокруг с особой тщательностью и отыскал еще окурок, такой же сухой, как незажженная сигара, а затем обнаружил кучки пепла, которые в дождь были бы смыты, а значит, подтверждали, что какое-то время Джес провел здесь.

— Ну, и что мы имеем? — спросил Сэм.

— Напрашивается всего лишь гипотеза: в полночь у него здесь была встреча. Возможно, сидя на досках, ждал. Может, тот, другой, пришел, а может, и нет. Снял обертку с сигары, откусил конец, но не закурил. Почему? Вдруг ему стало плохо, отбросил ее, кое-как добрался до машины и отъехал, прежде чем умереть. А может быть, тот другой сунул его в машину. Может, он умер от волнения, а они втиснули его внутрь и завели мотор. Жаль, что на этом проклятом покрытии не остается никаких следов.

— Не много набралось, а?

— Мало, чтобы я мог обратиться к Уэлмо. Достаточно, чтобы передать все в лаборатории полиции и обыскать это место до последней травинки. Но для Уэлмо этого не хватит.

Они осторожно, медленно дошли до края тротуара, Станиэл внимательно следил, не появятся ли новые улики.

Кимбер, нахмурясь, оперся о машину.

— Кажется, мы оба думаем об одном и том же. У меня теперь нет возможности припереть Джеса к стенке, а если бы припер, что-то из него выжал бы. И кто-то лишил меня этой возможности. Так?

— Теперь очередь за вскрытием, если бы удалось склонить к этому Уэлмо.

— Я его склоню, — мрачно пообещал Кимбер.

Он обошел машину, чтобы сесть за руль, но вдруг застыл как вкопанный.

— В чем дело?

— Идите сюда.

Станиэл в недоумении последовал за ним через дорогу, потом прошли несколько метров до школы. Сэм показал на строение за школьным двором.

— Видите тот дом? Серый? Там живут Пауэллы. Энджи. Энджи Пауэлл. Э.П. Помните, в блокноте нарисована женщина? Он впился глазами в собеседника:

— Видите, до чего можно дойти с вашими гипотезами? До идиотских выводов.

— Вы уверены?

— Послушайте, я знаю Энджи, как...

— Вы сказали ей, что Джес, возможно, постарается вам напакостить.

— Да, и она расстроилась, потому что очень мне преданна. Вот и все. Боже милостивый, Пол, если бы она стала карать любого, кто...

— В ней есть что-то странное. Знаете, она не одобряла вашу связь с Луэлл.

— Странное? Она просто очень чувствительная, набожная, неиспорченная девушка!

— Зачем же так кричать, Сэм?

Достав платок, Кимбер вытер лицо.

— Я уверен только в одном: мы ошибаемся. И все.

— Но Энджи многое знает о ваших личных делах, привычках, Сэм. Могла узнать и о тех пропавших деньгах.

— Откуда?

— От Джеса.

— Господи, Станиэл, не знаю.

— Девушка сильная, молодая.

— Ее все любят.

— Ив воде чувствует себя как рыба.

— Зачем бы ей понадобились те деньги?

— Дело в деньгах? Не знаю. Когда я первый раз дожидался вас в приемной, она разговорилась. И показалась мне очень чудной. Я бы за нее не поручился. Была очень встревожена, взволнована.

Кимбер опять вытер лицо.

— Представьте себе: ежедневно видите в конторе такую девушку. Поневоле задумаешься — кровь с молоком, бюст, бедра. Ну я и попробовал к ней подобраться. Это было еще до знакомства с Луэлл. Как она на меня посмотрела! Впору было расплакаться. Сказала, что обещала Богу и своей мамаше никогда не делать никаких мерзостей. В тот момент даже решила уволиться. Не знаю, Пол. По-моему, мы свихнулись.

— А по-моему, нужно действовать. Если мы на верном пути, следует побольше узнать о ней. В работе полицейского важна позиция силы. Допрашиваемый не может решить, что признавать, что отрицать. Надеюсь, если с ней поговорить, я получу представление о том, насколько мы ошибаемся. Или не ошибаемся. Успеем застать ее до обеденного перерыва?

— Времени еще достаточно.

— Скажите ей, чтобы пошла со мной обедать и помогла мне, но не говорите в чем.

Вернувшись к машине, они уселись. Сэм Кимбер покрутил головой:

— Противно все это. Уверен, стоит мне войти в контору и увидеть ее, сразу станет ясно, что мы здесь наговорили кучу глупостей.

* * *

Официантка проводила их в глубь зала к столику на двоих. Следуя за Энджи, Пол заметил, как оборачиваются на нее все мужчины, обводя ее взглядом от непослушных локонов до красивых золотистых ног. Голубая юбка волновалась вокруг бедер, подчеркивая округлости, а широкие плечи, обтянутые бело-голубой полосатой блузкой, контрастировали с узкой талией. Тут и там раздавались возгласы:

— Привет, Энджи!

— Чао, Энджи!

— Добрый день, мисс Пауэлл.

Она здоровалась, кивала, сияя улыбкой. Станиэлу доставались холодные, подозрительные взгляды.

Пол помог ей усесться, устроившись напротив. Улыбаясь, с сияющими глазами она заметила:

— Я почти всегда вместо обеда обхожусь сандвичами, мистер Станиэл, так что сегодня у меня знаменательное событие. Официантка поставила стакан с водой.

— Вчера, Энджи, вы нас крепко обставили.

— Ну и ты не терялась, Клер. В два захода уложила весь ряд.

— А что было делать?.. Говядина в маринаде сегодня очень удалась.

— Хорошо, пусть будет говядина. Клер — это мистер Станиэл, страховой агент. Клер Уикли.

— Очень приятно. Я сама сегодня ее брала, в самом деле вкусно.

— Значит, две говядины, — сказал Пол. — И кофе.

— Мне молоко, — вмешалась Энджи. Когда официантка отошла, она взглянула на Станиэла уже без улыбки, испытующе. — Мистер Сэм держался так загадочно, когда отправил меня с вами обедать, мистер Станиэл.

— Лучше — Пол.

— А вы меня зовите Энджи, хорошо?

— Вчера вечером вы играли в кегли?

— У нас была встреча с командой Клер, мы начали плохо, а потом повезло. О чем вы хотите со мной говорить. Пол?

— Энджи, на самом-то деле я не страховой агент.

— Как?

Он наклонился к ней через стол.

— Я должен расследовать убийство Луэлл Хансон.

— Что? — удивленно переспросила она. — Ну что вы. Пол! Если это было убийство, здесь целыми днями ни о чем другом и не говорили бы.

— А разве убийство не могло быть?

— Ну... наверно, могло. Но вряд ли есть доказательства. Кому ее нужно убивать? Вы шутите со мной?

— Я говорю совершенно серьезно. И рассчитывал получить очень важную информацию от Джеса Гейбла. Именно об этом я вчера говорил с ним по телефону.

Как назло, точно в этот момент официантка принесла заказ, и он не сумел проследить за реакцией девушки. Энджи с аппетитом принялась за еду, а потом небрежно спросила:

— А что мог знать Джес?

— Энджи, я пригласил вас на обед не для того, чтобы выспрашивать, что было известно Джесу об убийстве Луэлл Хансон.

— Фу, что за слово — “убийство”. Что же тогда вы хотите спросить?

— О чем вы говорили вчера вечером с Джесом?

Если у нее и дрогнула рука с вилкой на пути к хорошенькому рту, то заметить это было почти невозможно. Но выглядела уже не так приветливо.

— С чего вы взяли, будто я вчера говорила с Джесом?

— Он сказал, что вы должны встретиться. Казалось, она ничуть не встревожилась — выглядела просто серьезной и озабоченной, когда решительно произнесла:

— Я с ним не виделась.

— Почему же он так сказал?

— Не знаю, поможет ли вам это. Дайте мне чуть подумать. Быстро доела обед и, отодвинув тарелку, оперлась локтями на стол.

— Рано или поздно я собиралась рассказать мистеру Сэму, но могу сейчас сообщить и вам, так как вижу, что вы на ложном пути. Вы следователь, значит, можете проверить мои слова. Вчера вечером во время матча кто-то мне звонил, но я подойти не могла. Я знала, что звонил Джес, и представляла зачем. После игры мы с подружками зашли к Эрни, посидели и разошлись. Тогда я ему позвонила из автомата, номер его конторы я знаю. Он был страшно расстроенный. Его мучило, что потерял такого клиента, как Сэм, и, думаю, он хотел, чтобы я помогла его вернуть. Хотел увидеться со мною, вроде бы у него появились идеи, и нужно посоветоваться. Я ответила: не хочу, чтобы меня видели с человеком, которого мистер Сэм выгнал. Он чуть не плакал, уверял, что я не прогадаю. Упрашивал, умолял. Но честное слово, видеть его мне не хотелось. Потом он добавил, что в полночь отправится поездить и припаркуется недалеко от сгоревшего магазина мебели, близко от нашего дома, там нас никто не увидит, поговорим, и я не пожалею. Но я не согласилась. Сейчас не знаю, ездил он туда или нет, меня это не волнует. Но если инфаркт получил на Тайлер-стрит, может, и приехал туда, надеясь, что я передумаю. Если он сказал вам о встрече со мною, то просто выдал желаемое за действительное. От Эрни я сразу поехала домой, немного поболтала с мамой, а потом легла и, конечно, никуда не выходила. Можете спросить у наших. Я уже засыпала, когда услышала сирену, но мне и в голову не пришло, что это связано с Джесом, который умирает недалеко от нашего дома.

Она взглянула на него с неподдельным, естественным огорчением. Перед ним было спокойное лицо стопроцентной американки, в уголках рта небольшие морщинки, на высоком лбу — два пятнышка, оставшихся после кори, над верхней губой золотистый пушок, у внешних уголков глаз морщинки от прищура на солнце, крошки пирожного на энергичном подбородке. У корней упругих волос просвечивала белая кожа. Блузка без рукавов обтягивала гладкие сплетения мышц, при движении напрягшихся под упругой кожей. Ему почудилось, что перед ним огромный, увеличенный образ девушки, и вдруг ощутил резкий всплеск настороженности, тревоги. Что он здесь, черт побери, делает, о чем говорит? Перед ним сидела, как уверяет Сэм Кимбер, воплощенная добродетель. Деньги, конечно, найдутся — Луэлл наверняка их надежно припрятала, когда Джес напугал ее. У нее начались судороги, наглотавшись воды, ударилась в панику и утонула. И у Джеса был сердечный приступ. Энджи излучала доверительность, но Полу сделалось грустно, как бывает, когда видите изумительный прибор, используемый не по назначению. Эта девушка могла бы нарожать и вырастить кучу детишек, и еще осталось бы достаточно тепла и энергии, чтобы удержать мужа. Но в механизме что-то дало сбой, и он использовался как секретарша, партнерша по игре в кегли или победительница в беге. Он с сожалением представил, как недолговечно ее физическое великолепие, и лет через пятнадцать она превратится в засохшую карикатуру на женщину. Сейчас она ему напомнила вазу с искусственными фруктами.

Однако, раз он полицейский, нужно довести тест до конца, хочется ему этого или нет.

— Энджи, вы почти все объяснили.

— Ничего я не объясняла. Просто рассказываю вам.

— Ну, если просто рассказываете, добавьте еще — зачем вы вчера в полночь прошли через школьный двор? Она огорченно покачала головой:

— Пол, вы, вероятно, решились на какой-то глупый трюк, но клянусь, не понимаю, на что вы намекаете. Если кто-то сказал, что видел меня там, то это или дурак, или лжец.

Он вздохнул.

— Ладно, Энджи. Вопросов больше нет.

— Как бы там ни было, это безумство — думать, что миссис Хансон убили. По-вашему, Джеса тоже убили? — Выдержав паузу, она прищурилась: — Если вы действительно думаете, что его убили, то, по-вашему, это должна была сделать я?

— Не скрою, мне это приходило в голову.

— Вы, наверно, в самом деле сошли с ума, мистер Станиэл. Мне следовало бы рассердиться, хотя это просто смешно. Надо же! Вообразить, что я убила их обоих. Да я и свободного времени не имею для этого. И живу по Божьим заповедям. Не убий. Кому еще пришла в голову эта дикая мысль? Неужели и мистеру Сэму?

— Он пытался допустить эту возможность, но не смог.

— Потому что он меня знает немного лучше. Я не сержусь, но все это... глупость.

Она выглядела настолько естественно, что ему захотелось заставить ее открыть свою сущность муштрованной фанатички, и Пол небрежно заметил:

— Сэм опять успокоится, как только сойдется с другой женщиной, ведь вы о нем очень высокого мнения, может, могли бы доставить ему интимное утешение. Сильная, здоровая девушка, парня у вас нет, правда? Было интересно наблюдать, как меняется ее лицо: оно застыло, губы сжались.

— Ради мистера Сэма я готова ползти по раскаленным угольям, но ни за что не хочу вредить его бессмертной душе, предлагая для греха свое тело. Даже речи такие мне омерзительны.

— Вы действительно верите, что связь Сэма с Луэлл Хансон напортила кому-то из них?

— Ей — гораздо больше, чем ему, если такую развратную женщину вообще можно еще испортить. Была настоящей шлюхой, она его и свела с пути, адский огонь ждет ее грешное тело, оно будет гореть там вечно.

— Да что вы, Энджи? Это же просто слова. Кто вас так запугал? Ваша мать? Как вы собираетесь вести нормальную жизнь?

— Я здесь не для того, чтобы вести нормальную жизнь.

Он насторожился:

— А для чего же?

— Чтобы... чтобы служить примером.

— Это не изменит мир.

— Сейчас настали греховные времена. Господь отвернулся от нас.

— И от вас тоже?

— Существует несколько избранных, кому Он являет свой лик.

— И это делает вас необыкновенной, правда?

Она, покраснев, опустила глаза:

— Грешно похваляться этим.

— Он вам указывает, что делать?

Кровь схлынула с лица, Энджи долго молчала, затем посмотрела ему в глаза:

— Может, Он когда-нибудь и заговорит со мной. Я молюсь о том часе.

— Разве Бог не создал мужчину и женщину с определенной целью?

Энджи пристально смотрела на него:

— Думаете, вам удастся изменить мое отношение к плотскому греху?

— Ну, я считаю, что вы все же о чем-то тоскуете.

— И вы готовы мне помочь? Может, вы возьмете меня с собой в Майами? Вы уже соблазняли других девушек своей сладкой речью и голубыми глазами, мистер Станиэл?

— Но Энджи!

— И не думали об их бессмертной душе. Дурманили сладкими словами, а потом оскверняли, позорили, и этого Бог вам не простит. Вы весь черный от грехов, мистер Станиэл!

— Но мне кажется, я вполне приличный человек.

Слегка вздрогнув, она словно очнулась:

— По-моему, вы очень милый. Пол, серьезно. Только людям с разным мышлением не следует говорить о набожности. — Она кокетливо улыбнулась. — Я не изменю вас, а вы — меня. И пожалуйста, не говорите при мне такие мерзкие вещи, как только что. Мне противно.

— Хорошо, Энджи.

— Куда подевалась Клер? Мне пора.

Когда она отвернулась, ища глазами официантку, на внутреннюю сторону руки ниже локтя упал свет, и Пол заметил россыпь мелких, уже побелевших рубцов-язвочек.

— Что с вашей рукой?

— Что? — поворачиваясь к столу, переспросила она. Перегнувшись через стол, он схватил ее за кисть, разогнул руку.

— Вот эти шрамы?

С невероятной силой она выдернула руку, и Пол застыл от ужаса, увидев третью маску Энджи Пауэлл: оскалившийся рот с крупными зубами, прищуренными глазами, вздувшиеся жилы на гладкой коже шеи.

— Не смейте ко мне прикасаться, — свистящим шепотом произнесла она, с усилием выговаривая каждое слово, словно язык не повиновался ей. И почти сразу увидел, как она стремительно удаляется, огибая столики. Прежде чем потребовать счет, Пол позвонил из ресторана Сэму.

— Ну как? — спросил тот.

— Первые пятнадцать минут я был на вашей стороне. А теперь — не знаю.

— Что это означает?

— Это означает, что психопат ведет игру не по правилам. Только что ушла. Откуда у нее шрамы-рубцы на руке?

— Такие белые пятна? Как оспины после прививки. Не знаю. Как-то спросил у нее, она застеснялась, и я больше не спрашивал.

— Не понимаю, отчего она так из-за них взвилась. Сэм, даже если обнаружится, что она невиновна, этой девушке потребуется помощь.

— Нил тоже мне как-то говорил об этом. А что я могу сделать, дьявол меня возьми?! Работу свою выполняет, с людьми обходиться умеет. Вот — как раз пришла...

— Сэм, как...

— Не кладите трубку.

Минуты через две он заговорил почти шепотом:

— Спокойная и ласковая, как киска. Говорит, обед был вкусный, но ее шокировало, что оба мы вообразили, будто она кого-то убила. Она считает это неудачной шуткой, Пол. Так что выбросьте Энджи из головы и выясните, кто на самом деле убил мою девочку.

* * *

Эрни сказал:

— Да, помню, Энджи звонила. Вышла вместе с подружками, а затем вернулась, зашла в телефонную кабинку, говорила довольно долго. Потом мы немного поболтали, и она уехала. Рад помочь, мистер Станизл, вовсе не утруждаете. А почему вы об этом спрашиваете?

* * *

Щуплый, сутулый служитель кегельбана сказал:

— Вызывали Энджи? По этому телефону, вчера вечером — ни в коем случае, мистер Станиэл. К этой стойке никто не подойдет, только я, и никто не дотронется до этого телефона, так что в конце месяца не бывает счетов, о которых бы я не помнил. Если бы звонили сюда, то только по этому телефону, а ей вчера никто не звонил.

В темной, душной прихожей небольшого серого дома высилась могучая фигура матери Энджи Пауэлл, напоминавшей разъяренного бегемота. Пронзительным голосом она втолковывала:

— Пришла сразу после одиннадцати, больше не выходила, и я спрашиваю: вы отдаете себе отчет, какие вопросы мне задаете, имеете на это право? Я воспитала приличную, неиспорченную девушку, у нас с ней нет друг от друга секретов, и даже подумать нельзя, чтобы она тайком вышла из дома. Ад, знаю я все о юных девицах в этом городе, как они выстраиваются в кустах и при любой возможности бросаются на каждые брюки, но моя Энджела не такая.

— Это обычное расследование страховой фирмы.

— Надеюсь. Что же другое может быть? Обычное, да? Чтобы втянуть Энджи во что-нибудь, с чем она не имеет ничего общего, только чтобы покрутиться возле нее. И не рассчитывайте, приятель, потому что ни вы, ни кто другой близко не подойдет к моей Энджи. Я с малых лет ее хорошо воспитала. Ни один мужчина на свете не наложит свою вонючую лапу на ее чистое тело. Мужчины днем и ночью думают только об одном, но Господу хорошо известно, что в этом городе хватает потаскушек, готовых вас осчастливить, только пальцем поманите, так что здесь вам нечего делать.

— Боюсь, миссис Пауэлл, у вас ошибочные представления. Тяжело зависнув над ним, она иронически усмехнулась, дрогнув толстыми щеками:

— Знаете, молодой человек, у меня всегда были ошибочные представления. Сколько живу на свете, смотрю вокруг — и голова гудит от ошибочных представлений.

Толстый, как колбаса, палец нацелился ему в лицо.

— И каждое из них оказывается правильным. Так что будьте любезны убраться из моего дома.

Уже переступив порог, Станиэл обернулся:

— Кстати, отчего у нее на руке шрамики, рубцы?

— Умерщвление плоти, молодой человек. Умерщвление плоти для изгнания дьявола, но вам этого не понять.

* * *

Попросив Станиэла подождать, доктор Руфус Нил за десять минут выпроводил трех последних пациентов. Нил обожал холодное пиво, поэтому, заперев приемную, он повез Станиэла в темный, прохладный бар в центре города. Захватив большие кружки с темным пивом, они прошли в одну из кабинок, обшитых деревом, и поставили их на поцарапанный стол.

— Если человек медлит с разговором, значит, что-то лежит на сердце, — заметил Нил. — Задрав подбородок и вращая глазами, решительно спросил: — Так что вас беспокоит?

— Точное подтверждение, доктор, которое может быть связано с вашей профессией. В расследовании несчастного случая или самоубийства обнаружилось еще одно обстоятельство. Оно касается лица, о котором вы можете судить как специалист. Итак, перейдем прямо к делу. Как по-вашему, Энджи Пауэлл способна на убийство?

Нил даже подскочил от неожиданности и изумления. Чмокал, дергал себя за ухо, потирал подбородок, возил кружкой по столу, пока наконец не заговорил:

— Дайте мне опомниться. Что? Во-первых, психиатрия не моя специальность. Во-вторых, появление Энджи на свет было вторыми родами, когда я начал здесь практику. В-третьих, я люблю Энджи. Надеюсь, я ее понимаю, так как знаю кое-что о ее детстве. Убийство? Это был бы весьма жестокий способ выразить свой протест против чего-нибудь, правда?

— Если рассуждать логично. А Энджи рассуждает логично?

— Мери Пауэлл была плохой пациенткой. По-моему, с той минуты, как узнала о своей беременности, начала обжираться. До этого была замужем три месяца и стала вести себя так, словно малыш Джимми наградил ее проказой. Несколько лет назад я лечил у него простату и совершенно точно знаю, что с того момента, как почувствовала себя беременной, она отказалась от супружеских обязанностей. Всей душой ненавидела это, и можно сказать, обжорство стало какой-то защитой от половых отношений, но я не психиатр. Пока носила Энджи, набрала двадцать килограммов, и роды были тяжелые. Но девочка оказалась хорошенькая, здоровая. А Мери по-прежнему объедалась. И чем больше толстела, тем набожнее становилась. Сейчас, пожалуй, весит килограммов сто тридцать, и это самая мерзкая баба в городе.

— Свое отношение к сексу мать внушила и Энджи?

— Попробую объяснить. Энджи была веселой девчушкой, дети ее любили. У соседей был мальчик, имя уже не помню, они давно переехали.

Энджи тогда было лет семь. У детей уже проявляется в этом возрасте сексуальное любопытство — совершенно естественное явление во всем мире. Примитивные племена в этом отношении гораздо более просвещенные, чем мы, и не делают из секса большой науки. Однако мы, если замечаем у детей такое любопытство, внушаем им, что занимаются чем-то скверным. Такое же отношение и к мастурбации. Твердим, что она свойственна больным детям, даже не допуская, что это вполне нормальная, естественная ступень в сексуальном развитии индивидуума и всего лишь клинический признак незрелости, если наблюдается у взрослого.

Как-то после полудня Мери Пауэлл случайно оказалась возле гаража, а там Энджи и соседский мальчонка разглядывали друг друга. Для такой ведьмы Мери достаточно прыткая. Мальчишку треснула по лицу, тот с ревом умчался домой без двух выбитых зубов, потом отодрала от забора рейку и страшно избила дочь; сколько живу, не слышал даже, чтобы кто-то так измолотил ребенка и тот не умер. Мери должны были посадить, и посадили бы, но за ней стояла церковь. Три недели Энджи провела в больнице. Сломанные ребра, отбитая почка, синяки, ссадины, рваные раны, внутреннее кровоизлияние. Я осматривал, лечил ее, и это, наверно, был последний раз, когда мужчина видел Энджи в чем мать родила. С женскими проблемами и сейчас ездят с матерью в Орландо, там врач — женщина. Когда ее выпустили, напоминала тень, с запавшими глазами, замкнутая. Мери целый год не пускала ее в школу. И еще два года она оставалась незаметной, молчаливой тенью. Нетрудно догадаться, что девочка после такого потрясения потом в переходном возрасте будет иметь осложнения, и в пятнадцать лет они у нее были. Ее привели ко мне прямо с уроков в горячке, с загноившейся рукой. Более слабый организм не выдержал бы. Я быстро отвез ее в больницу, и в первые сутки надежды почти не было. Инфекция распространилась от ожога на внутренней стороне руки. Там были и другие ожоги — одни зажившие, другие в коросте. Я не представлял, откуда они у нее. Наконец ввел немного пентотала, и тут же начался классический приступ истерии: общее окоченение мышц, мраморная бледность, бредовые видения, отождествление с Орлеанской Девственницей. Глупое дитя держало руку в пламени свечи, и, судя по ожогам — раз пятнадцать.

— И выдерживала такую боль?

— Длительный приступ истерии с религиозной одержимостью содержит в себе элементы самогипноза, так что вполне возможно, что и не чувствовала боли. А я — идиот сентиментальный — рассказал Мери, чтобы помогла ребенку. Но Мери гордилась ею! Представляете?

— Умерщвление плоти. Изгнание дьявола. Нил изумленно смотрел на него.

— В точности ее слова. Вы верно объяснили ее ожоги. Эта девушка... у нее великолепные физические данные. Все железы функционируют прекрасно. Нормальная менструация, большие груди, и таз прямо создан для родов, и женские гормоны вырабатываются исправно. Если бы ей хотелось нормальных сексуальных отношений, но она их избегала, считая скверными, то ощущала бы только вину и стыд из-за грешных помыслов. Но эта крупная, здоровая девушка настолько чувственно заморожена, что не испытывает ни желаний, ни любопытства или вины. Когда-то давно в нее заборной рейкой вколотили сознание, что секс ужасен и греховен. У нее он вызывает отвращение. А роскошное тело требует своего. Отсюда истерия, религиозные видения. Ожоги от свечки. Матушку Пауэлл следовало бы скормить крокодилам за то, что сотворила с собственным ребенком.

— Этот внутренний конфликт может сделать ее опасной?

— Способной на убийство? Что? Возможно. При соответствующих обстоятельствах. Но для нее это не было бы убийством. В ее понимании это был бы праведный поступок.

— То есть — наказание, кара.

— Именно так.

— Но правовой ответственности за свои действия Энджи не несет, ибо не отличает добра от зла. Скажите, доктор, может она вообразить, что это Бог велит ей убивать?

— Бог, или Орлеанская Дева, или Отец небесный. Классическое разумное объяснение. Считала бы себя орудием, послушным велениям свыше.

— И могла бы при таких обстоятельствах пойти на обдуманное убийство?

— Вроде бы да. И такой преступник по сравнению с обычным убийцей имеет одно преимущество.

— Какое?

— Он абсолютно уверен в себе, поэтому не испытывает чувство вины. Станиэл, надеюсь, вы ошибаетесь. Но говорили об убийствах. Вы имеете в виду и Джеса Гейбла?

— Да.

— У меня в амбулатории есть его ЭКГ трехмесячной давности. Здоровое сердце. Харв Уэлмо уже звонил мне по этому поводу. Да и Берт Делл тоже, наверно, осматривал тело.

— Где проводили вскрытие?

— Наверно, в морге, потому что в больницу его даже не повезли.

— Вы не могли бы уточнить результаты вскрытия? Нил поднялся, выискивая десять центов:

— Берт обожает вскрывать и очень любит поговорить на эту тему. Когда через пять минут он вернулся в кабинку, в руках держал снова две кружки пива, но вид у него был мрачный.

— Какая-то бессмыслица. Разорвана диафрагма. И перикардиум порван, ему кажется, что сердце вроде бы ударено. Если у человека порок сердца, перикардиум может лопнуть от сильного давления крови, но никаких следов чего-либо подобного нет. Перикардиум — это тонкая, прочная, эластичная ткань. А удар зафиксирован вдоль нижней части правого желудочка. Берт говорит что-то странное: похоже, Джес упал на что-то тупое, вроде кола в заборе.

— Может, от удара кулаком?

Нил покачал головой:

— Энджи крупная девушка, но такой удар нанести не может. И мужчина не смог бы. Джес тогда должен был стоять на голове. Возможно, от какого-нибудь выступающего предмета, когда машина налетела на дерево.

— Если удар сделан позже, отчего тогда он врезался в дерево?

— И не так уж сильно врезался, правда?

— Доктор, вы говорили Сэму Кимберу, что Энджи нуждается в помощи?

Нил кивнул. Взлохматив пятерней непокорную шевелюру, стал нервно протирать стекла очков.

— В прошлом году она работала у меня по субботам, приводила в порядок счета. Прежняя бухгалтерша сбежала. После проверки обнаружилось: стянула у меня почти две тысячи и унесла ноги. А Энджи производила странное впечатление. Она была... чересчур безупречна. Всегда улыбающаяся, ловкая, исполнительная, уравновешенная. Словно ее где-то в спине заводили ключиком. Иногда такой вид... неприступности свидетельствует об экстремальном напряжении.

— У нее был ключ от вашей приемной?

— Ключ? Да. Сама открывала ее. А в чем дело?

— Да нет, ничего. Так о чем вы говорили?

— Я всюду сую свой нос — такой уродился. Мне захотелось выяснить, насколько Энджи приспособилась к сексу. У меня нашлась учебная фотография нагого взрослого мужчины, двадцать на двадцать пять. Прекрасное тело. Пособие по анатомии. Я сунул снимок между бумагами, передал ей. Она тут же вернулась и возвращает фотографию, говорит, по ошибке попала в бумаги. Говорила естественным тоном, как медсестра. А я спрашиваю: что это такое? Она снова смотрит на картинку и объявляет, что это изображение мужчины в развевающихся белых одеждах. Она не лгала, Станиэл, она так видела. Повстречав Сэма, я предупредил его, что девушка больна. С матерью говорить бесполезно.

— Энджи разбирается в анатомии?

— Немного. Начинала учиться на медсестру, но через несколько месяцев бросила школу. А-а, вы все еще думаете о Джесе? Я размышлял и над этим. Мог бы я, например, нанести такое ранение? Как? Джес физически был тщедушным, хилым. Я должен бы вытащить его из машины, согнуть и, крепко держа, мог бы, подчеркиваю — мог бы глубоко вдавить диафрагму, так глубоко, чтобы достать сердце и нажать на него.

— Энджи сильная девушка.

— Но не чудовище же она!

— Могла бы совершить чудовищные поступки, если вообразила, что действует по велению свыше. Если слышала праведные голоса. Мистика какая-то! И привкус извращенности.

— Если бы это действительно имело место!

— Как ее можно заставить рассказать обо всем? Нил пожал плечами.

— Снова пентотал. Гипноз. По-моему, Энджи — хороший объект для внушения. Но это осуществимо лишь по ее желанию или по решению суда, приятель. Что?

— Мне ее жаль, доктор.

— Конечно, Энджи — случай экстремальный. Но приберегите жалость и для других. Эта идиотская культура изуродовала жизнь гораздо большему числу людей, чем вам кажется. Пуританское наследие внушает, что секс — нечто скверное. А жизнь свидетельствует, что секс — необходимое удовольствие. Вот и выкручиваемся, изворачиваемся, урываем украдкой, делаем из него подозрительную тайну. Лечим множество последствий — фригидность, импотенцию, отчаяние. А те, кто наиболее пострадал от такой аномалии, хотят выдрать из своих мозгов все, что принимают за скверну, но не могут и потому подвергают цензуре все, до чего доберутся, а потом считают себя чистыми, праведниками. Столько отвратительного крика вокруг простого, прекрасного и естественного акта оплодотворения. Если объявить одежду противозаконной, мы излечились бы за одно поколение. Что?

Нил отвез Станиэла обратно в мотель. У стойки дежурного ему передали записку Барбары — она находится в бассейне мотеля. Поздние солнечные лучи оставались тяжелыми и ослепляющими, но на востоке собирались грозовые облака. Резкие порывы горячего ветра раскачивали верхушки пальм. Металлические шезлонги под спущенными зонтиками пустовали, и в небольшом бассейне была одна Барбара — в белой шапочке и желтом купальнике, она мерила его из конца в конец, глубоко загребая руками и энергично работая ногами. Заметила его, лишь когда Пол, пройдя вдоль бассейна, встал в конце, поджидая ее. Остановилась, держась за бортик, и, жмурясь, вытирая глаза, расцвела в улыбке.

— У вас неплохо получается, — похвалил ее Пол.

— Давно не тренировалась. А сейчас захотелось заняться чем-нибудь, чтобы почувствовать усталость.

Выбравшись из бассейна, она распрямилась.

— Наткнулась на распродажу купальников — три девяносто пять. Барбара направилась к шезлонгу, где было полотенце и босоножки, двигаясь несколько скованно, как всякая женщина, знающая, что за ней наблюдают. Сняв шапочку, встряхнула каштановыми волосами. Светлая, матовая кожа рук и ног слегка порозовела от свежего загара.

Обтерев лицо и плечи, Барбара села в тени зонтика и виновато посмотрела на него:

— Пол, я вчера вечером наболтала кучу лишнего. Притянув стул пол зонтик, усаживаясь, он успокоил ее:

— Вам не в чем оправдываться.

— Я и не оправдываюсь. Но чувствую себя глупо и виновато.

— Просто у вас вчера был тяжелый день.

— Спасибо, что вы меня слушали. И при вас мне не хочется выглядеть жалкой. Но я слишком себя скомпрометировала.

Он улыбнулся.

— Что значит слишком? Вам стало бы лучше, если каяться вздумалось бы мне? А я умею очень красочно исповедоваться.

— Пол, я не думала...

— Например, вчера вечером. Сильное влечение — только не говорите, что вы этого не испытывали. Вы стояли на грани нервного срыва. А я чуть было не создал новое осложнение, и не уверен, что вы с ним справились бы.

— Не знаю... — Она прикусила губу. — Но вы же это не сделали.

— Да, не сделал. Но когда вернулся к себе, горько пожалел. Какого черта! — твердил я. Что ты хочешь доказать, Станиэл? Только руку протяни, а я отказался, и, может, больше никогда это не будет так просто.

— Но я...

— Барбара, я человек не очень приятный. Мне следовало бы вас утешить, а я расстраиваю. Но тогда получалось, что мне нужно лишь одно. Никаких чувств, никаких моральных обязательств. Только эта простейшая, древняя, как мир, жажда. Потом сделать ручкой и удалиться. Благодарю, мадам.

Бросив на него вымученный взгляд, она едва слышно произнесла:

— Наверно... может, я и не стою большего.

— Вы стоите намного большего... поэтому я и ушел.

С опущенными глазами, поникшая и печальная, она повторила:

— Немного я стою!

— Не будьте идиоткой! — рявкнул он.

Молча взглянув на него, Барбара кивнула, словно соглашаясь с собственными мыслями.

— Влечение — да, это я чувствовала. Само по себе оно означает немногое. Но, наверно, для людей это единственная исходная точка. Мне это льстит, Пол. Приятно, что вы хотите меня. Сейчас мне необходима такая уверенность. Довольно долго я чувствовала себя потаскушкой. Не нравлюсь себе.

— Мне вы нравитесь.

— Именно это мне хотелось услышать. Вы мне тоже нравитесь. Казалось бы, достаточно, чтобы я сказала — хорошо, утолим нашу жажду. Кому до этого дело? Но я не умею жить так... рассудочно.

— Но я ведь и не жду от вас этого. Боже мой, Барбара, я только... Засмеявшись, она отвернулась.

— Вы не хотите себя связывать, а я, наверно, не могу обходиться без постели. Разумное основание? Думаете, это мне нужно? Жалкие отношения. Вроде торговой сделки, возможно, не совсем честной. Но не будьте слишком пессимистичны, Пол. Может быть, когда отношения кончатся, вы не сделаете ручкой, и мы всласть наговоримся, чтобы расставание было достаточно впечатляющим и драматичным.

— Почему вы так безжалостны к себе?

— Потому что я обыкновенная, противная баба. А сейчас посидите и подождите, пока все во мне уляжется.

Натянув шапочку, она так стремительно кинулась в воду, что это было похоже на бегство. Плавала быстро, резко разворачиваясь у бортиков. На востоке сверкали молнии, разрывая темные грозовые тучи.

Выйдя из воды, задыхаясь, повалилась в шезлонг, откинув голову и закрыв глаза. Туго обтянутое желтым купальником тело упруго вздымалось в ритме учащенного дыханья.

— А теперь... скажите... вы узнали... что-то новое?

— Пожалуй, уже знаю, кто ее убил.

Выпрямившись, широко раскрыв изумленные глаза, она на секунду остановила дыхание. Пока он рассказывал о своих предположениях, их проверке, выводах, у нее было достаточно времени, чтобы освободиться от томительного напряжения. Барбара сидела наклонясь — локти на коленях — и, повернув к нему голову, слушала как загипнотизированная.

— Того мужчину тоже?

— Не знаю. Наверно.

— Но не ради денег.

— Думаю, что деньги взяла, но это не главное. Она воображает... что их следовало убить. Джеса Гейбла нужно было убить потому, что он подозревал ее. Она очень хитрая и ловкая.

— Пол, но что нам теперь делать?

— Результаты вскрытия заставят шерифа задуматься. Но у меня нет ни одной конкретной зацепки. Доктор Нил допускает такую возможность, но я не думаю, что хоть кто-нибудь из живущих здесь и знающих ее способен подозревать девушку. Это такое... большое, веселое, здоровое дитя. И Сэм Кимбер не в состоянии поверить. Не знаю, что теперь предпринять. Поищу деньги. Попробую устроить ловушку — точно пока не представляю. Она опасна. Я понимаю, стоит мне опять ее увидеть, начну во всем сомневаться. А это ее делает еще опаснее.

— По письмам Лу чувствуется, что она замечала в Энджи Пауэлл что-то странное, ощущала при ней беспокойство, опасность.

— И у меня такое чувство. Барбара нахмурилась.

— Мистер Кимбер ведь хочет добраться до истины, правда?

— Что вы имеете в виду?

— Он сумеет ее обмануть, чтобы проверить вашу догадку? Если она убила мою сестру за ее связь с Сэмом, что она сделает, если он объявит, что я остаюсь здесь и стану его любовницей?

— Барбара, вы не смеете так рисковать!

— Какой же тут риск? Лу и этот мистер Гейбл не подозревали, что она их убьет. А я знаю, что она может попытаться разделаться со мной.

— Мне это не нравится.

— Но вы ведь будете под рукой, сумеете ей помешать. Как иначе вы докажете ее преступления? Что можно сделать?

— Лучше бы роль следующей жертвы досталась мне.

— Как? Луэлл и мистер Гейбл были друзьями Сэма Кимбера. Вы — нет. Зачем ей волноваться из-за того, как поступаете вы?

— Все равно я против.

— Пол, вы обещали позволить мне помогать вам.

— Я имел в виду не такую помощь.

— Давайте посоветуемся с мистером Кимбером.

— Нужно подумать, Барбара.

Вдали прогремели раскаты грома, и, оглянувшись, они увидели, что с востока на них катится тяжелая завеса дождя. Они ринулись под трехстенный навес за бассейном, и, пока бежали, их уже настигли крупные капли. Порывы ветра заносили струи дождя под навес, загнав их в угол, где громоздились шезлонги. Стало прохладно, стемнело, казалось, стук дождя по крыше отгородил их от всего мира.

— Если мистер Кимбер согласится, не мешайте, я попробую, — прокричала Барбара.

— Если согласится и если вы обещаете делать только то, что я вам скажу.

— Обещаю.

— Я боюсь за вас.

— Я буду очень осторожна, Пол. По-настоящему, действительно осторожна.

Глава 11

Станиэл и Барбара Лоример подъехали к зданию Кимбера утром в половине восьмого. Личный вход, как Сэм и обещал, был открыт. Станиэл запарковал машину подальше от здания, чтобы Энджи не обратила на нее внимания. Кимбер говорил, что она часто приходит на службу раньше восьми.

Сэм встретил их в халате и шлепанцах.

— Доброе утро. Ничего не поделаешь, но чувствую себя по-дурацки. Что, по-вашему, она сделает? Вытащит нож?

— Думаю, она будет действовать как до этого. Полагаю, она назначила встречу с Джесом, и у нее было свидание с Луэлл. Возможно, станет еще осторожнее, но действовать, скорее всего, будет так, как раньше. Барбаре придется ждать, где ей назначит Энджи, а я буду рядом для страховки.

Глаза у Сэма были красные, он осунулся и казался очень усталым.

— Вы так самоуверенны. А ведь ваша версия построена на песке.

— Не совсем.

— Никаких зацепок, и вы это понимаете. Вы стараетесь доказать, что она кого-то убила, а я хочу доказать, чтоб ее вычеркнули из списка подозреваемых. Поэтому все и затеваем, но клянусь, чувствую себя при этом премерзко.

— Думаете, мне это доставляет радость? — уязвленная, спросила Барбара.

Сэм ответил ей с улыбкой:

— Лу обычно реагировала так же.

— Куда мне пройти... чтобы подготовиться? — спросила она.

— В ту дверь. Там спальня для гостей, мисс Барбара. Когда она вышла, Сэм обратился к Станиэлу:

— Где лучше всего устроить наш маленький спектакль?

— В гостиной? Найдется там укромное местечко, чтобы я мог за всем наблюдать?

— Шкаф вроде бы подойдет. А я схожу за льдом и бутылкой. Выпивка ведь тоже дело греховное, безнравственное.

Из спальни вышла Барбара — с растрепанной прической и вызывающе яркой помадой на губах. Халат был надет на ночную рубашку с оборочками. Босая. Выглядела вполне вульгарно и фривольно.

— Годится? — спросила она.

Кимбер восхищенно покрутил головой:

— Мисс, судя по вашему виду, мы провели здесь неделю и, похоже, не сомкнули глаз.

Барбара примостилась в углу кожаного дивана, Сэм нервно расхаживал по гостиной, а Пол тем временем выбрал точное положение, при котором из-за двери шкафа можно наблюдать за происходящим, оставаясь незамеченным.

В двадцать минут девятого Сэм прислушался возле двери и, обернувшись к ним, отхлебнул из стакана:

— Это она. Никто не умеет печатать на машинке быстрее, чем она. Возьмите стакан, мисс Барбара. Начинаем!

Когда Пол укрылся в шкафу, Сэм, открыв дверь в приемную офиса, приветливо произнес:

— Доброе утро, Энджи. Зайдите ко мне на минутку. Пол из засады видел, как девушка шагнула в гостиную с улыбкой, которая тут же исчезла с лица.

— Энджи, это Барбара Лоример, младшая сестра Луэлл. Хочу вас познакомить.

— Рада видеть, — сухо, немного хрипло произнесла Барбара. Энджи кивнула — напряженная, послушная, выжидающая.

— Теперь Барби будет часто приезжать и оставаться здесь, вам придется встречаться, Энджи. Хочу сказать вам: когда бы и что бы ни потребовала мисс Лоример в мое отсутствие, ее просьба означает мой приказ.

— Дорогой, у меня опять пуст бокал, — капризно проговорила Барбара.

— Вы меня поняли, Энджи? — осведомился Кимбер.

— Да, мистер Сэм, — последовал тихий ответ.

— Радость моя, тебе сейчас что-нибудь от нее нужно? — обратился Сэм к Барбаре.

— Если надумаю, милый, я дам ей знать. До свидания, позже, Энджи.

— Это все, мистер Сэм?

— Пока все. Может, я потом загляну в контору. А может, вообще не появлюсь.

Энджи с независимым видом, высоко подняв голову, удалилась. Дверь медленно, но с громким стуком закрылась, щелкнув замком. Станиэл выбрался из шкафа. Все трое смущенно воззрились друг на друга.

— Пол, она ни разу на меня не взглянула. Смотрела сквозь меня, как на пустое место. Вы по-прежнему верите? Она кажется такой... милой, воспитанной.

— Хлопнула дверью, — печально констатировал Сэм. — Ее очень ранила наша сцена — как удар ножом. Знаете, Пол, когда вы сами убедитесь, что все что глупость, я признаюсь Энджи, как и зачем мы перед ней придуривались. Она поймет. Она девушка сообразительная.

Барбара молча вышла из гостиной. Как только она удалилась, Станиэл сказал:

— А вы немного поостерегитесь, Сэм.

— Вы это серьезно?

— Вы же грешник. Возможно, именно сейчас вы лишились своего иммунитета.

Сэм опустился в кресло.

— Пожалуй, я лишился всего на свете. Что предпримем теперь? Будем просто ждать?

— Если она, как я считаю, выбита из равновесия, ждать придется недолго.

— Ей известно, где остановилась Барбара. Я вчера упоминал при ней.

— Я не отойду от Барбары.

— Кажется, хорошая девушка. И беспокоится за вас.

— Мне она нравится.

— Если хоть немного похожа на Лу, вот вам идеальная жена.

— Пока у меня только клиентка, Сэм.

Вышла Барбара — в обычном платье, с сумкой, куда сложила халат и ночную рубашку. Состроив гримаску, сказала:

— Я чувствовала себя потаскушкой. — Покачала головой. — А девушка очень мила.

— Но подобна огромному магниту. Все стрелки компасов в округе показывают точно на нее, и это не просто совпадение обстоятельств.

— Как-то в Майами я познакомился с одним типом, который выглядел праведнее самого епископа, — отозвался Сэм. — Белоснежные седины — вы таких и не встречали. Искренний взгляд, ну прямо святой. Не пил, не курил, не греховодничал. Прилично одет. Абсолютно порядочный человек. И порядочно наживался на пенсионерах, продавая им мифические могильные участки на принадлежавшем ему болоте в десять акров.

Они еще немного поговорили ни о чем, потом Пол отвез Барбару в мотель. Там он перебрался в шестой номер, поближе к Барбаре, и прошел в ее коттедж. Все еще думая о происшедшем, Барбара заметила:

— Эта девушка, кажется, совершенно сознательно держалась так, чтобы я почувствовала себя ничтожеством.

— Вы ведь изображали ничтожество.

— Может, прорезался мой скрытый доселе талант.

— Интересно, как и когда она себя выдаст?

— Вряд ли. Если она так хитра, как вы твердите, то не попадется на вашу приманку. Вы же сказали ей, что подозреваете ее. Теперь она надолго затаится, не станет рисковать.

— Только если не совсем уверена в себе. А с чего ей быть неуверенной? До сих пор все сходило с рук. У таких особ возникает комплекс неуязвимости.

— Каких особ?

— Неуравновешенных — слышат голоса, повинуются указаниям свыше. Теперь получит инструкции, что делать с вами. Сейчас или немного погодя Сэм зайдет в контору и проговорится, что вы отправились в мотель. Энджи задумается и что-то решит. А потом свяжется с вами. И повод будет абсолютно убедительным.

— Откуда такая уверенность, Пол?

— В случае с Джесом она не теряла ни секунды.

— Значит, просто выжидаем?

— С терпением полицейского или преступника.

— И как долго?

— Если нужно, до завтра — до полуночи.

— А потом?

— Потом что-нибудь придумаю, как ее подтолкнуть, заставить сделать следующий шаг.

Глава 12

В половине одиннадцатого в кабинет Кимбера тихо вошла Энджи Пауэлл, закрыв за собой дверь, подошла к столу, села на стул и устремила на Сэма застывший взгляд.

— Что-нибудь не так? — спросил он.

— Все не так, мистер Сэм.

— То есть?

Закрыв глаза и глубоко вздохнув, она отбросила волосы со лба.

— Я просто больше не могу работать у вас.

— Почему?

— У вас теперь новая женщина, моложе прежней, а та еще не остыла в гробу. И сейчас вам нечем себя оправдать.

— А при чем здесь вы?

Она печально смотрела на него.

— Я больше не вынесу этого, мистер Сэм. Все накапливается. Думаешь, что стало проще, и вдруг оказывается еще хуже. Вы были ко мне очень добры. Но мне нужно уйти отсюда, прежде чем меня обяжут покарать вас.

Теперь до него сразу дошел смысл сказанного, и по спине Сэма пробежали мурашки. На лице ее не было раскаяния или смущения, только — усталость и смирение.

— Энджи, детка, вы... покарали Луэлл?

— И Луэлл, и Джеса — обоих.

— Но почему? — прошептал он. Теперь ее взгляд выразил удивление.

— Они же погрязли в грехах. Она и вас свела на греховный путь. А Джес был обманщик и развратник. Вас я считала, мистер Сэм, просто слабым человеком, но не испорченным. Вы украли у государства и собирались скрыться с ворованными деньгами для того, чтобы не расставаться с той женщиной. А голос сказал мне, что вас можно спасти, если я уберу с вашего пути искушение, устраню ту женщину и те деньги.

— Голос сказал...

— Мне было указано на них, — произнесла она с особой гордостью.

— Энджи, Энджи. Боже милостивый, вы даже не понимаете, что сделали.

— Сегодня утром я смотрела на вас и опять увидела печать греха. Но раз вы были ко мне добры, я должна уйти прежде, чем мне прикажут покарать вас.

— Но вас нужно... отправить туда, где вы не сможете наносить людям вред.

Она опять вздохнула:

— Если это неизбежно, что ж...

— Хотите, поедем сейчас к Харву Уэлмо, и вы расскажете о Луэлл и Джесе?

— Мне все равно. Сегодня все почти безразлично, мистер Сэм. Но, по-моему, вам следует взять те деньги.

— Где они?

— В пруду возле вашей дачи. Я их положила в канистру и бросила ее в воду. Могу показать место. Этот Станиэл, он догадался, что я караю людей. Я сразу поняла, как только на него посмотрела. Если он подъедет туда за нами, я передам деньги и расскажу вам обоим, как все происходило. Мне не хочется говорить с Харвом Уэлмо. Мистер Сэм, если я расскажу все вам и мистеру Станиэлу, вы сможете потом передать это Харву?

— Да. Энджи, вы понимаете, что натворили? Вы знали, что я собирался жениться на Луэлл?

— Разве от этого грех уменьшился бы? Позвоните, пожалуйста, этому Станиэлу, пусть едет за нами. От него я ничего не смогу скрыть.

— Может, и Харву сказать, чтоб ехал за нами?

— Попозже. Чтобы я успела вам все рассказать.

Берясь за трубку телефона, он почувствовал, что ладонь вся влажная. Набрал номер комнаты Пола в мотеле, тот отозвался лишь после шестого гудка.

— Это Сэм.

— Меня не было в номере, услышал звонок на подходе.

— Все... все совпало.

— Голос у вас странный.

— Я и чувствую себя странно. Хочет все рассказать нам. На моей даче. Деньги забросила в пруд. Отсюда езды минут сорок. Поедете по автостраде номер двадцать девять, потом на третьем повороте свернете на проселок с пометкой — частная дорога. Там с вами встретимся.

— Через час, скажите ему, — вмешалась Энджи.

— Через час. Найдете дорогу?

— Барбару оставлю здесь.

— Пол, шериф тоже подъедет туда.

— Просто так... просто пришла и созналась?

— Просто так. До встречи на даче.

Сэм положил трубку, посмотрел на девушку — сидела тихая, покорная, сложив руки на коленях.

— Они вам ничего не сделают, Энджи, — никто.

— Это же не мое личное дело, — пояснила Энджи, зевая. — Стоит мне заговорить об этом, сразу начинается зевота. Мистер Сэм, прежде чем звонить Харву, вам не хочется узнать, куда я положила оставшиеся деньги, которые не поместились в канистре?

— И где же они?

Она махнула рукой назад.

— Спрятала в вашей квартире. Ни за что не найдете, если я не покажу.

Сэм, поднимаясь с кресла, подумал, что сможет поверить в дикую реальность, если будет держать в руках хоть что-то из проклятых денег. Может, тогда сумеет осознать весь этот ужас. Энджи тоже встала, обратившись к нему:

— Будьте добры, при миссис Ниммитс держитесь как обычно. Рано или поздно она узнает, но не сейчас. Думаю, спуститься мы можем на вашем лифте. А Харву позвоните из квартиры.

Все еще потрясенный, он кивнул. Энджи, остановившись у своего стола, взяла сумочку из соломки. Сэм открыл перед ней дверь, с ужасом отмечая, что она, как обычно, ослепительно улыбнулась миссис Ниммитс.

Дверь закрылась.

— Так где же? Можете прекратить улыбаться.

— В ванной. И пожалуйста, мистер Сэм, не нужно грубить.

Они прошли в ванную, и Сэм обвел взглядом сверкающий белизной кафель.

— Тут негде спрятать деньги.

— Ну что вы! Я сунула их за ту панель наверху. — Она показала на широкую, покрытую кафелем полку. Сэм стоял рядом с ней.

— За панель? — удивился он.

Стремительно отступив назад, она сумочкой, держа ее за один конец, ударила его сбоку по голове. В сумочке была запрятана плоская железная гиря, которую она заранее вытащила из полотняного мешочка, — гирей она пользовалась при нырянии. Около девяти часов она выходила из конторы, чтобы забрать ее из машины, и положила в сумочку. Шатаясь, Сэм Кимбер опустился на колени. Она ударила еще раз — точнее и сильнее, и он растянулся на полу. Положив сумку на полку, она обошла тело и открыла краны над огромной, глубокой ванной. Потом присела на корточки возле Сэма, потянулась к правому карману и, достав ключи, положила их в сумочку. Со сжатыми губами, осуждающе оглядела ванную — мистер Сэм так похвалялся ею, она слышала его шуточки о двухметровой ванне и душевой кабинке, где поместились бы сразу три-четыре человека. Она уверена, здесь разыгрывались настоящие оргии. Мистер Сэм лежал, уткнувшись лицом в пестрый коврик, словно спящий, и казался моложе и беззащитнее. Ее охватила печаль, сожаление, но слишком поздно для того, чтобы менять ее приговор. Список велик, и предстоит сделать еще многое.

Ванна почти наполнилась, и Энджи, окруженная влажным паром и тишиной, ощутила первые, еще слабые волны наслаждения, трепет красной кобылицы, подавлявшие четкие представления Орлеанской Девы. Схватив Сэма под мышки, она подтащила его к ванне, положив голову на край, а потом, держа за ноги, перевалила тело в воду по всей длине ванны, лицом вниз. Крепко сжимая его затылок правой рукой, погрузила голову глубоко в воду, чувствуя, как по пальцам скользят пузырьки воздуха. Ей казалось, что все произойдет скорее, чем с остальными, но он вдруг забился в резких судорогах, так что пришлось напрячь все силы, чтобы его удержать. И тут ее залила горячая, сладостная волна беспамятства, унося куда-то вдаль... Постепенно сознание возвращалось, дыхание успокаивалось, жар отступил, и она осознала, что мистер Сэм уже давно недвижим. Убрав руку, она встала — ноги у нее подкашивались, чувствовала себя одурманенной. Вытерев руку толстым полотенцем, посмотрела вниз — тело чуть шевелилось, так как вода еще колыхалась, и она подождала, пока поверхность ее не застыла.

Потом, захватив сумочку, погасила свет, вышла из ванной и немного посидела в гостиной, закрыв глаза, пока вновь не обрела силу. Затем встала и, открыв дверь, улыбаясь, шагнула в приемную. Придержав дверь, стоя лицом к гостиной, произнесла:

— Конечно, я передам ей, мистер Сэм. Подошла к столу миссис Ниммитс:

— Мистер Сэм неважно себя чувствует, собирается немного поспать и просит его не беспокоить. Мне он велел съездить к нему на дачу за кое-какими бумагами, которые там оставил. А вы будете хранить его покой, хорошо?

— Конечно, Энджи.

— Я возьму его машину.

— Хорошо, Энджи.

Энджи спустилась в общем лифте и прошла к стоянке сзади дома. Вынув из сумочки ключи Сэма, подогнала его огромный бежевый “крайслер” к своему “рено”. Открыв багажник, достала сумку с вещами, положила в “крайслер”. В сумке были приготовлены купальник, две маски, акваланг.

По дороге она заехала к Скотти — в его лавочку спортивных принадлежностей.

— Ты получила отгул да еще машину шефа в придачу? — поинтересовался он.

— Возможно, не на весь день. Как насчет регулятора?

— Почистил, настроил и проверил, все в порядке. Все бесплатно. А заправку двух баллонов записал на твой счет. Давай помогу отнести. Надо же, ты их несешь, будто они не тяжелее твоей сумочки. С кем ты едешь поплавать?

— Пока одна, Скотти.

— Ты ведь хорошо знаешь, что это опасно!

— Я буду очень осторожна, Скотти, в самом деле.

— Смотри, Энджи. Сегодня у меня никого, давай я запру этот хлам и поеду с тобой. Через минуту буду готов.

— Спасибо, не надо, — отказалась Энджи, заводя мотор, и, помахав ему рукой, отъехала.

Машину вела на большой скорости. Подъехав к даче, вышла, открыла ворота, снова сел за руль, завела машину через обширную рощицу до самого дома и, объехав его, остановилась на берегу десятиакрового пруда Сэма. Уровень воды был высок, так что всего сантиметров на тридцать не доходил до узкого дощатого причала на сваях. Аккуратно складывая вещи, она разделась, натянула вылинявший голубой купальник. Вокруг зудела черная мошкара. Сумку с платьем и другими вещами забросила в машину. Пристегнув акваланг, приладила пояс с гирей, надела ласты, подхватив маску, ковыляя, прошла в конец причала и тяжело села. Сполоснув в воде маску, надела ее, настроила регулятор, взяла в рот загубник и, повернувшись спиной, прыгнула в пруд. Нырнув, огляделась в воде — она оказалась не такой уж мутной. В середине пруда, на глубине примерно в четыре метра, видимость была вполне хорошая. У выступающего в воду конца причала глубина достигала двух метров.

Когда все было проверено и осмотрено, она спряталась под причалом. Нашла на дне бугорок, где смогла упереться ластами в ил, и теперь вода доходила ей до плеч. Подняла маску на лоб, выпустила загубник. Оперлась о сваю, придерживаясь за нее.

Так, в спокойном, терпеливом выжидании, Энджи пока перебирала варианты, как поступить с сестрой Луэлл, когда она покончит со Станиэлом. В ночной тишине можно спустить мистера Сэма в его личном лифте и сунуть в машину вместе с чемоданом, который он давно приготовил. Если передать сестре Луэлл, что ее ждет Сэм, она сразу прибежит. Ее можно впихнуть в багажник вместе с Сэмом, живую или мертвую, там будет видно. В озере Ларра есть не меньше трех достаточно глубоких мест, к которым на машине удастся подъехать почти вплотную. Мистер Сэм ведь собирался скрыться с какой-то женщиной.

* * *

Через пять минут после отъезда Станиэла из мотеля Барбара решила пренебречь его указаниями. Как можно сидеть тут совершенно беспомощной и бездеятельной, когда решается все запутанное дело. Просто сидеть, ждать и думать, думать. Дверь приказал закрыть на замок и строжайше запретил открывать кому бы то ни было. Набрала номер телефона шерифа Уэлмо.

— Это Барбара Лоример. Я так рада, шериф, что застала вас.

— Слушаю.

— Я наняла некоего мистера Пола Станиэла, чтобы...

— Да, я знаю об этом, мисс Лоример. Что ж, если вам угодно бросаться деньгами таким образом...

— Шериф, может, мы можем поехать туда вместе?

— Куда, мисс Лоример?

— Ну на тот участок в лесу, который принадлежит мистеру Кимберу?

— На дачу Сэма? А зачем нам туда ехать?

— Разве Кимбер еще не звонил вам? Примерно полчаса назад он связался с мистером Станиэлом. Потом он собирался позвонить вам, чтобы вы подъехали туда. Энджела Пауэлл созналась, что убила мою сестру. И мистера Гейбла. Что-то спрятала в пруду, и сейчас они едут на дачу, она хочет показать место. А мистер Станиэл тоже подъедет туда. Шериф! Шериф Уэлмо!

— Я слушаю вас, мисс Лоример. И раздумываю, не перебрали ли вы пару рюмок.

— Я не пьяна! И теперь я беспокоюсь, почему мистер Кимбер не позвонил вам. Мистер Станиэл считает, что мисс Пауэлл какая-то... фанатичка и она очень, очень опасна.

— Энджи Пауэлл?

— Умоляю вас, перестаньте вздыхать и сделайте что-нибудь. Я знаю, что мистер Станиэл поехал вслед за ними.

— И Сэм Кимбер передал Станиэлу всю эту... эту информацию?

— Ну конечно!

— Дайте мне свой номер телефона. Я поговорю с Сэмом и перезвоню вам.

Барбара нервно металась по комнате. Прошла целая вечность, пока не зазвонил телефон.

— Мисс Лоример? С минуты на минуту за вами заедет мой человек. Вернетесь сюда, и поедем вместе посмотреть, что там творится.

— Мистер Кимбер не подтвердил то, что я говорила?

— Расскажу в машине, — буркнул Уэлмо и положил трубку. Выбежав из номера, Барбара увидела возле административного здания полицейскую машину, откуда как раз выходил человек в форме. Торопливо подойдя к нему, она представилась, села, и они рванулись с места.

Шериф Уэлмо встретил их возле здания окружного суда и уселся рядом с ней на переднем сиденье.

— Давай жми по двадцать девятке, Пит, — приказал он, захлопывая дверцу. — Какая-то идиотская ситуация, мисс Лоример.

— Вы говорили с мистером Кимбером?

— Я говорил с миссис Ниммитс из конторы Сэма. Она сообщила, что

Сэм неважно себя чувствует и лег поспать. Что Энджи только что уехала в его машине. Мисс Лоример, парни вроде Станиэла иногда все преувеличивают и раздувают воображаемые доказательства.

— Пол совершенно не такой!

— Это пока их не прижмешь к стенке, тогда они идут на попятную.

— Доктор Нил сказал Полу Станиэлу — он вполне допускает, что девушка опасна.

— Станиэл сказал вам, будто Нил так считает. А это вовсе не означает, что Нил в действительности говорил ему такие вещи, мисс. Она возмущенно обернулась к нему.

— Мистер Станиэл выдумал и то, что результаты вскрытия Джеса Гейбла выглядят очень странно?

Уэлмо нахмурился.

— Кое-кто здесь слишком много болтает.

— Вы пытались побеспокоить Сэма Кимбера, попросили его подтвердить мои слова?

Уэлмо взял микрофон с приборной доски.

— Здесь третий, говорит третий. Хорошо слышишь, Генри? Прием.

— Слышимость отличная, шеф.

— Как ты думаешь. Генри, Билли уже доехал в контору Кимбера? Прием.

— Сейчас уже наверняка там, шеф.

— Так ты туда звякни, прикажи Билли разбудить Сэма, мне плевать, что он спит, и соедини Сэма со мной как можно скорее. Прием.

— Слушаюсь, шеф.

— Прием окончен, — рявкнул Уэлмо, бросая трубку.

— Нельзя ли ехать побыстрее, — попросила Барбара.

— Если увеличим скорость, мисс, сразу окажемся вне досягаемости этой проклятой, отжившей век рации. Три года подряд даю заявку на современное оборудование, а окружной комиссар каждый год урезает смету.

В полном молчании они катились дальше по черной ленте автострады номер двадцать девять.

— Вызываю третьего, вызываю третьего, — ожила рация. — Как слышно, шеф?

— Слушаю, Генри. Прием.

— Шеф, Билли туда вломился, но Сэма уже никто не разбудит. Черт меня побери, Сэм Кимбер в полном облачении лежит утопленный в собственной ванне. Возвращайтесь сюда как можно скорее, шеф.

Шериф молча бросил трубку.

— Прибавь газу. Пит, и как следует, — проворчал он. От резкого рывка голова Барбары откинулась назад.

* * *

Пол Станиэл, заметив машину Кимбера за домом возле большого пруда, припарковался рядом. Выйдя, очутился в спокойной тишине, нарушаемой лишь чириканьем птиц или далекими криками лягушек. Прихлопнул москита на шее.

— Сэм! — закричал он. — Эгей, Сэ-эм!

Никакого ответа. Обошел вокруг дома — все окна и двери заперты. Постучал кулаком в заднюю дверь — полная тишина. Вернувшись к машине, несколько раз нажал на клаксон. Глядя на пруд, стал размышлять, что делать. К узкому причалу была привязана лодчонка, полная воды. По берегам росла высокая трава, но вода казалась чистой.

Тишина приобретала зловещий оттенок. Похоже, с Сэмом Кимбером что-то случилось, может, лежит где-то на дне пруда.

Он прошел в конец деревянных мостков, вгляделся в воду. Какая-то рыбешка гонялась за добычей.

Станиэл повернулся, и тут его спугнул всплеск под мостиком. Не успев опомниться, почувствовал, как что-то схватило его за щиколотки, и ноги подкосились. Ударившись о доски, он тяжело плюхнулся в воду, пытаясь ухватиться за причал, но его относило в сторону. Попробовал освободить ноги, но его тащили к центру озера. Извернувшись, он увидел над водой маску, намокшую темно-золотистую гриву, лавандового цвета глаза за стеклами очков, сузившиеся, настороженные. Она по-прежнему держала его ноги мертвой хваткой. Попробовал дотянуться до нее — она разжала руки. Но стоило только рвануться к ней, снова обхватила его лодыжки, увлекая к середине водоема.

Три раза он кидался на нее, трижды отпускала руки, и каждый раз мостик все отдалялся. Схватив его ноги снова, она потащила Пола в глубину. Под водой он попытался схватить ее за кисти, и опять она разжала руки. Вынырнув на поверхность, глотнул воздуха, но его опять потянуло в воду. И тут он понял, как Энджи утопила Луэлл Хансон, не оставив на ней никаких следов. Это одностороннее сражение могло иметь только один исход — изнеможение, паника и смерть.

Вынырнув в очередной раз, вдохнув поглубже, он сам обрушился на нее в глубине. Ухватился за край какой-то тряпки, протянул вторую руку, но она ускользнула. С открытыми глазами в сером сумраке он силился дотянуться до нее, но стоило разглядеть ее, как она ускользала, описывая круги — грациозная, увертливая и недоступная, словно акула. С ластами она была гораздо подвижнее, к тому же ему мешала одежда. Продираясь наверх, к воздуху и свету, он с отчаянием думал, что у него столько же шансов уцелеть, сколько в схватке с акулой.

И опять все повторилось: рывок на поверхность, глоток воздуха, и снова его увлекают под воду, раз от разу все глубже. Отчаянным усилием воли он стискивал зубы, чтобы не наглотаться воды. Берег был уже далеко. Наконец в очередное погружение он не выдержал, разомкнул губы, и в легкие хлынула вода.

Теряя сознание, Пол как будто погружался в сон и, словно видя себя со стороны, отметил, что она, плотно прижавшись, обхватила его и твердые пальцы вонзились ему в спину. Крепкие, гладкие ноги обвились вокруг его бессильных, обвисших конечностей. В неясном желтом свете, помутненным взором он фиксировал, как она, запрокинув странное, дикое лицо, придерживая его тело, трется о него бедрами в отвратительной, безумной пародии на сексуальный акт. Потом оставит его здесь и отправится за Барбарой. Он подтянул вверх свою правую руку и, собрав остаток сил, ребром ладони ударил по запрокинутой шее, и ее отнесло в сторону. Кашляя, задыхаясь, глотая и выплевывая воду, он рвался к свету; вынырнув, увидел вдали дощатый мостик, поплыл к нему.

Она выскочила почти в метре от него, фыркая, мечась, словно огромная раненая рыба. Маску, наверно, потеряла, и лицо было открыто — нечеловеческое, дикое, безумное. Закусив загубник, она кинулась к нему и, схватив за руки, стащила под воду. Пол успел ухватиться за пристегнутый ремень акваланга, подтащил к себе — разорванный купальник обнажил грудь — и выдернул загубник. Оба сплетенных тела вынырнули, забарахтались, а потом она стащила его вниз, в темноту.

* * *

Сопротивляясь толчкам, нажиму на ребра, он, кашляя, задыхаясь, извергал из себя воду, стараясь сказать им, чтобы кончали. Наконец нажим исчез. Отдышавшись, он повернулся на бок и, открыв глаза, увидел перед собой грязное, испуганное лицо Барбары, полное сострадания и волнения. Она ласково погладила его по щеке, пробормотав несколько слов, из которых он разобрал лишь одно — “дорогой”. Попытался сесть — удалось — и хрипло сказал Барбаре:

— А на этот раз как вы ухитрились вымокнуть?

Рядом вырос шериф Уэлмо, изумленно и хмуро крутя головой:

— Когда мы еще подъезжали, она увидала вас обоих в схватке. Я и дверь не успел открыть, а девчонка пулей рванулась вон. Когда вы погрузились, она уже прыгнула с мостика. В жизни не видел, чтобы человек мчался в воде с такой скоростью. Клянусь, подняла такие волны, что они прямо бухали в берег.

— С вами все в порядке. Пол? Все хорошо? — заботливо повторяла Барбара.

Он отряхнулся, как мокрый пес, чувствуя слабый озноб.

— Собиралась меня утопить.

— По привычке, — заметил Уэлмо. — Сэма тоже утопила.

— Здесь? — упавшим голосом спросил Пол.

— Нет. Именно в той огромной, сделанной по заказу ванне, которой он так гордился.

— Где Энджи?

— Вон она, — показал Уэлмо.

Пол попытался встать, Уэлмо и Барбара помогли ему. Выпрямившись, он опять содрогнулся от приступа кашля, поддерживаемый шерифом и девушкой. По лицу его катились слезы. Протерев глаза и оглядевшись, он увидел лежащую на земле Энджи Пауэлл — руки ее были привязаны к молодому деревцу, в стороне валялся акваланг. Купальник сверху был разорван, свисали остатки креплений от баллонов, одна ласта еще держалась на ноге. Мокрые пряди залепили лицо, сквозь которые сверкал один глаз — яростное око пойманного, хищного животного.

К ней подошел помощник шерифа с простыней в руках. Уэлмо проворчал:

— Пит, мне начинает надоедать, как ты крутишься вокруг и пялишься на нее.

Сплюнув, тот замямлил:

— Но ведь нужно...

— Глупости. Доложу вам, Станиэл, вытащить ее на берег — это была нелегкая работа.

— И как вы справились?

— Подплыли на этой старой лодке туда, где вы сражались. Два раза пришлось трахнуть ее по голове, чтобы втащить в лодку. Вас тогда мисс Лоример уже отволокла к берегу. Пит пошел делать вам искусственное дыхание, а я как раз снимал с нее акваланг, когда Энджи пришла в себя, пару раз куснула меня, хотела бежать, но подоспел Пит. Она и его покусала, да еще в лицо врезала, прежде чем мы повалили ее на землю.

Пит, осторожно склонясь, опять попытался прикрыть ее простыней — она метнулась навстречу, послышалось клацанье зубов. Пит отскочил.

— Пора возвращаться. Пит, — объявил Уэлмо. — Ты же достал из машины дубинку, тюкни ее еще разочек.

Пит, нерешительно взвесив на руке дубинку, беспомощно оглянулся. Вздохнув, шериф приблизился к нему. Барбара отвернулась. Забрав дубинку, Уэлмо склонился и чуть ли не бережно, легонько стукнул Энджи за ухом. Закатив глаза, она распласталась на траве. Вдвоем они отвязали ее от дерева, завернули в простыню и, втащив в зарешеченный кузов, надежно привязали к скамье.

Через пять минут три машины направились к городу. Уэлмо вел машину Кимбера, Пит — полицейское авто, Барбара села за руль седана Пола.

Станиэл, закрыв глаза, откинулся на спинку сиденья возле Барбары.

— Я уже решил, что она меня прикончит.

— И я тоже... так думала, — прошептала она.

— Она пряталась под причалом, стащила меня за ноги.

— Ужас!

— Вы приехали сразу за нами?

— Не знаю, я ни о чем не думала. Кинулась в воду, добралась до вас и потащила к берегу.

— Как?

— Не представляю. Она старалась захватить нас, пришлось отбиваться. А потом подоспела лодка. Ужасно, она вовсе не была похожа на человеческое существо.

— Но все равно это человек. Не надо было бить ее по голове.

— Мы же не могли им помешать.

— Но мы и не пытались.

— Я во всяком случае и не хотела пытаться, — сурово объявила Барбара.

Доктор Руфус Нил ждал их в больнице. Сделав уколы успокоительного Энджи, приставив к ней сиделку, он осмотрел Станиэла, назначил лекарства и велел лежать в мотеле.

— Вечером я загляну к вам. Приходится опасаться воспаления легких или какой-нибудь инфекции, Станиэл. Присмотрите за ним, мисс Лоример. Нужен хороший уход, чтобы...

— Доктор! Доктор Нил! — Оглушительный, рокочущий голос миссис Пауэлл заполнил коридор. Ее могучая фигура возникла в дверях. — Что за бессмыслицу мне здесь рассказывают? Выдумывают что-то об Энджи. Где моя девочка? Кто посмел обидеть мою детку?

Доктор Нил очень медленно, очень любезно шагнул ей навстречу:

— Кто ее обижает? Из нас — никто, Мери. Это ты ее обидела когда-то очень, очень давно.

* * *

Доктор Нил заехал в мотель часов в девять. Выглядел очень усталым. Присев на постели Пола, он горестно покачал головой.

— Какой переполох! Какой мерзкий скандал! Весь город будет гудеть всю неделю. Несколько месяцев! Как бы то ни было, мне удалось заставить ее говорить спокойно. Не разумно — только спокойно. Все записали. Помощник шерифа заверил протокол, позвали еще кого-то, чтобы выяснить, выдержит ли Энджи процесс. Я-то думаю, что нет. Надеюсь, они и не захотят довести дело до суда.

— Что с ней будет? — спросила Барбара.

— Неспособность отвечать за свои действия — понятие очень широкое, можно включить в него массу вещей. Скорее всего, объявят это классическим примером чего-нибудь, как только придумают подходящее название. Но глупой ее не назовешь. Задумано было так, будто Сэм уехал с вами, мисс Лори-мер. И никто никогда не обнаружил бы ни тела Станиэла, ни его машины. Не было бы пяти убийств. Было бы пять наказаний — кара за грехи.

— Но вы ведь догадались бы, — возразил Пол.

— Может, я и догадался бы. Но тогда, возможно, она убила бы и меня. Если вы однажды решитесь на покарание грешников, придется, наверно, вычистить весь мир. Что? Избавилась от троих, пока удача не отвернулась. Уэлмо говорит, что стало бы четверо, если б вы не встряхнули ему мозги.

— Или пятеро, — заметила Барбара, нахмурясь. — Мне следует ее ненавидеть, а я не могу. Получается так, словно Луэлл убило молнией.

— Она явилась на свидание первая. Договорились о встрече, что-то потребовалось обсудить. Энджи оставила машину в стороне, надела акваланг и, спрятавшись под водой, поджидала, когда ваша сестра решит поплавать. А потом просто стащила ее на дно. Затем, забрав ключ от ее квартиры, вернулась к машине, проехала через лес и вернулась в контору. Уложилась в обеденный перерыв. Ночью забрала из ее квартиры те деньги. Вылезла через окно, когда родители заснули.

— А деньги где?

— Отвезла в лес и сожгла. Твердит — это были грязные, греховные деньги. Беднягу Джеса Гейбла стиснула до бесчувствия, потом сунула ему руку под ребра, сдавила сердце, затем сунула в машину и влезла обратно в свою комнату через окно. Сэма Кимбера стукнула по голове сумочкой, в которой была железная гиря, и утопила в его же ванне. Уверяет, что выполняла свое предназначение, определенное свыше. Нил опять тяжело вздохнул.

— Могу подвести итог всей истории. Она была вынуждена бороться с чем-то внутри себя и вымещала все зло на людях.

— Как она себя чувствует сейчас?

— Спокойная, расслабленная. Не знает, что ее ждет, да это ее и не волнует. У этой девушки милый, приятный характер.

— Все ее любят, — продолжал Станиэл. — Все любят Энджи.

— Приехали уже репортеры из Майами и Джэксонвилла, — сообщил Нил.

— Мне пришлось сказать администратору, чтобы не соединяли с нашим номером, — сказала Барбара. — Не знаю, что говорить. А что я могу сказать? Позвонила маме и тете, рассказала все. Они хотят знать — почему? Никакого “потому” не существует. Вроде авиакатастрофы, или перевернулась машина. Жизнь порой бывает непредсказуемой, не знаешь, когда и где тебя застигнет. Что поделаешь.

Голос ее оборвался.

— Дать вам какие-нибудь таблетки? — забеспокоился Нил. Содрогнувшись, она взяла себя в руки, выпрямилась.

— Нет, спасибо. Со мной все в порядке. Нил вскочил.

— Ладно. Номер мой у вас есть. Если поднимется температура или станет трудно дышать, позвоните. Что? Вот и хорошо.

* * *

В полночном сне Станиэл снова задыхался в желтой глубине; вокруг него неустанно кружит оранжево-коричневая девушка, нагая, без акваланга, с развевающимися волосами. Лицо у нее бесстрастное, отрешенное, она скользит, как угорь, помогая себе резкими движениями сильных ног, из раскрытого рта вырываются воздушные пузырьки.

Он проснулся от собственного выкрика. На абажур небольшой лампы в углу комнаты было наброшено полотенце. Барбара поднялась с кресла и, приблизившись, положила ему на лоб ладонь.

— С вами все в порядке? — спросила она шепотом.

— Просто приснилось что-то.

— Как дышится?

Он дважды глубоко вздохнул.

— Нормально. Вам не стоит здесь оставаться.

— Лучше еще посижу, мне не трудно. Спите, Пол.

Она вернулась в кресло.

— Я все думаю об одной смешной вещи. Очень странной.

— О чем?

— Когда я уже решил, что пришел конец, охватила меня такая... злость... Хотел крикнуть ей: “Не теперь! Не сейчас, когда я такой...”

— Какой, Пол?

— Обманщик. Потому что занимаюсь не тем, на что я способен. Возможно, многие люди думают так же. Мне казалось, что стану заниматься прежним ремеслом. Занимаюсь. Но это такая же ситуация, как если моряк по призванию наймется капитаном частной яхты. На следующей неделе, возможно, мне придется расследовать тяжбу из-за автоаварии и выяснить, носит жалобщик гипсовый ошейник потому, что хочет выжать деньги, или он в самом деле ранен. Не знаю, мне просто показалось ужасно несправедливым — умереть, не сделав то, чего хочется.

— Значит, нужно менять работу.

— Наверное... пожалуй.

— Благодаря Энджи?

— Что ж, можно сказать и так.

— Попытайтесь заснуть, Пол.

Когда он опять проснулся, в комнату сочился рассвет. Барбара стояла у окна.

— Барбара?

Резко повернувшись, она подошла к нему. Когда пробовала ладонью лоб, он обхватил руку и мягко притянул к себе, заставив сесть на постель.

— И еще кое о чем я подумал. Теряя силы, подумал о вас. И сразу пришел в себя и решился на последнюю попытку.

— Да?

— Вот тогда я понял, что вы — моя судьба. Но кто знает, что чувствуете вы...

* * *

Ее рука долго покоилась в мужской ладони. Потом она, вздохнув и наклонясь, мягко коснулась его губ. Он гладил ее по спине, а она, дрожа и крепче прижимаясь к его груди, все глубже погружалась в сладкий поцелуй. Затем, прильнув щекой к его лицу и опять вздрогнув, сказала:

— Теперь тебе ясно, что чувствую я.

— Барбара, родная, это не просто... Она прикрыла его рот ладонью:

— Не хочу никаких обязательств. Не хочу ни о чем думать. Во всяком случае не сейчас.

Снова поцеловав его, она громко, торжествующе засмеялась:

— Посмотри-ка, что я выловила из воды. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Никакой лихорадки.

— Это немедленно нужно исправить, — шепнула Барбара. В сероватом рассвете он видел, как она встала и, немного отвернувшись, начала раздеваться — спокойно, без подчеркнутой стыдливости или вызова. В серебристом свете выражение лица было задумчивым, с налетом печали, губы изогнуты в нежной улыбке. Обернувшись, сделала нерешительный шаг, а потом сразу кинулась в его раскрытые объятья — великолепная, изумительная, благороднейшая женщина, ожидающая от него сейчас и навеки только безоглядной и добровольной преданности.