/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Евлампия Романова: Следствие ведет дилетант

Любовь-морковь и третий лишний

Дарья Донцова

Голову даю на отсечение – каждому из вас хоть раз хотелось выступить на сцене и сорвать шквал аплодисментов! А мне, Евлампии Романовой, представилась эта потрясающая возможность! Дело было так: меня попросила выйти вместо нее на подмостки Жанна, актриса театра «Лео». И не думайте, что я совсем завралась! Никто бы не заметил подмены: роль горничной была без слов, а все актеры в этой странной пьесе играли в масках. И вдруг прямо во время спектакля скончалась известная театральная прима Тина Бурская. Ее отравили! Все уверены: убийца – Жанна. Именно она подала Тине сосуд с водой. Лишь я одна точно знаю, что Жанна невиновна. Ведь отравительница под маской – это я! Что же делать? Уносить ноги?! Но я решила поступить в точности наоборот – прыгнуть в самое пекло…

ru ru Black Jack FB Tools 2005-07-26 http://www.litportal.ru OCR LitPortal A0A1456B-2E69-4CEB-BA39-7640FC96CCF6 1.0 Донцова Д. Любовь-морковь и третий лишний ЭКСМО М. 2005 5-699-12470-5

Дарья ДОНЦОВА

ЛЮБОВЬ-МОРКОВЬ И ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

Глава 1

Жизнь дается человеку только один раз, потому что во второй никто ее не выдержит. Сия мысль пришла мне в голову ровно в восемь тридцать утра на относительно небольшой улочке, на перекрестке около супермаркета «Мечта гурмана». Глядя в полной безнадежности на красный сигнал светофора, я понимала, что надежды устроиться сегодня на новую работу испаряются столь же быстро, как кусочек паштета, украденный утром пронырливой мопсихой Капой со стола. Тот, кто уже встречался со мной, хорошо знает, что, имея в кармане диплом арфистки, я никак не могу найти достойную службу, практически перебиваюсь случайными заработками. Мои родители в свое время постарались дать любимой единственной дочери отличное образование. Мама, оперная певица, нажала на нужные кнопки, и ее не особо талантливая дщерь поступила в консерваторию, кою я без всякого блеска закончила в срок. Мама в принципе рассудила правильно: если чадо категорически не способно к наукам, то его следует обучить достойному ремеслу, пусть дочь получит возможность заработать себе на кусочек хлеба, а уж маслице, сыр и икорку к нему принесет любящий муж. Мамуля, практически бросившая свою карьеру ради меня и папы, наивно полагала, будто счастье женщины в семье, работать надо лишь по двум причинам: чтобы с гордо поднятой головой заявить: «Я вполне самостоятельна» – и еще обладать возможностью продемонстрировать новую шубку. Поэтому профессия арфистки показалась ей наиболее пригодной для дочурки. Но, увы, благими намерениями вымощена дорога в ад. Времена сильно изменились, девушки, мягко говоря, «за тридцать», способные перебирать струны здоровенного агрегата, оказались не слишком востребованы на рынке труда страны, стихийно въехавшей в фазу дикого капитализма. И теперь я постоянно ломаю голову: ну где найти работу?

Увы, в моей анкете сплошные минусы. Первый – это возраст, те, кому исполнилось, хм, тридцать пять, хорошо меня поймут. Увидев даму, перешагнувшую рубеж пресловутого бальзаковского возраста, кадровики мигом навешивают на лицо мрачное выражение и сообщают:

– К сожалению, вакансия занята, мы только вчера взяли человека.

"Еще никому из нанимателей не нравятся отрицательные ответы на вопросы анкеты. "Наличие семьи?

Не замужем. Знание иностранных языков? Не владею. Умение пользоваться компьютером? Не умею".

Ну и так далее.

Неделю назад Сережка, придя домой, нашел меня в слезах с очередным вопросом на устах:

– Ну почему я опять пролетела, как фанера над Парижем?

– Дура ты, Лампа, – сказал парень, – ну кто же про себя правду в вопросниках пишет. Ясное дело, никогда на службу не возьмут незамужнюю тетку с полным отсутствием всяких навыков.

– И что делать? – плаксиво поинтересовалась я.

– Зачем тебе хомут? – пожал плечами Сергей. – Проблем с деньгами особых нет, веди домашнее хозяйство, готовь котлеты.

Я вздохнула.

– Скоро Двадцать третье февраля, а потом Восьмое марта, надо покупать сувенирчики Кирюшке, Катюше, Лизе, Юлечке…

– Эка задача! – засмеялся Сережка. – У тебя же заначка есть.

Действительно, в шкафу в моей спальне лежит большая коробка из-под печенья, играющая в нашей семье роль сейфа, я торжественно складываю туда все сэкономленные деньги и совершенно спокойно могу вытащить сейчас из «ячейки» нужную сумму на мелочи. Но, согласитесь, очень странно покупать человеку подарки на его же деньги, лично я в последнее время ничего на «счет» не вносила. Радио «Бум», где мне так сладко работалось ведущей, перешло к другому владельцу, который моментально уволил всех прежних сотрудников. Правда, у меня есть небольшая сумма, полученная при увольнении.

– Нет, – воскликнула я, – мне нужна работа!

Срочно!

– Вот глупости! Сиди дома!

– Не хочу.

– Твое упрямство – отвратительно! – рявкнул Сережка.

– Может, и так, но я к нему привыкла, и, в конце концов, это мое упрямство, – шмыгнула я носом.

– Еще заплачь! – обозлился Сергей.

– Очень хочется, – призналась я. – После тридцати пяти жизнь не заканчивается, или мне пора ползти на кладбище? Ну не все же женщины молоды и обладают универсальными знаниями!

– Нет, конечно, – ухмыльнулся Сергей, – полно идиоток, которые даже телефоном не способны воспользоваться. Вот сегодня я был в одной конторе, пообщался с менеджером, полный мрак! Представляешь, попросил: «Дайте адрес». А тетка мне начала диктовать: «Индекс…» Я ее перебиваю: «Мыло!» Дальше следует изумительный диалог.

– Какое мыло? Впрочем, в туалете есть жидкое!

– Е-мейл!

– Что?

– Электронный адрес!

– Какой?

Сережка набрал полную грудь воздуха и, старательно держа себя в руках, объяснил:

– Хочу переслать письмо по компьютерной почте!

Тетка раздраженно воскликнула:

– Так бы сразу и говорили, что нужен адрес со щетками!

– С чем? – изумился до крайности парень. – С какими щетками?

Менеджер снисходительно глянула на собеседника, потом ткнула пальцем в экран:

– Вот. Надо учиться владеть техникой, вон они, щетки.

Сергей уставился на монитор и, забыв про хорошее воспитание, захохотал во весь голос. Перст дамочки указывал на буквы www.

– Вот видишь, – окончательно расстроилась я, – я не сморозила бы такой глупости. Но ту тетку взяли на службу, а мне стабильно отказывают. Ну почему, а?

– Честная ты слишком, – захихикал Сережка, – а это качество сильно осложняет жизнь. Если б родители знали, как их дети станут страдать, говоря прав-. ду, мигом бы обучили ребяток лгать. Ну с какой радости ты отвечаешь на вопросы с прямотой Буратино?

– На какие?

– Да на все! Вот предположим: семейное положение. И ежу ясно, что не окольцованную бабу твоего, прости, конечно, Лампа, возраста, никогда не возьмут.

– Но почему? – возмутилась я.

– Дурында! В голове у любого кадровика мигом начинает крутиться простая мысль. Так, у бабенки нет семьи, значит, она сейчас активно ищет мужа, работница из нее фиговая, башка забита личными проблемами. А еще, не дай бог, устроит в коллективе скандал, начнет «охотиться» внутри фирмы, отобьет мужика у Другой сотрудницы. Нужен нам такой геморрой?

Нет! Отказать!!!

– И как ты предлагаешь мне поступить? – уныло поинтересовалась я.

– Пиши в анкете: замужем.

– С ума сошел, а где свидетельство о браке?

Сережка улыбнулся:

– А его в девяноста случаях из ста не спрашивают, если, конечно, ты не решила пристроиться личным секретарем к президенту или не надумала работать на заводе, производящем ракетное топливо. Начнут потом требовать бумагу, отвечай: «Принесу». Стопудово забудут про документик. И еще укажи в анкете: «Имею двух сыновей, Сергея и Кирилла, уже взрослых, не пеленочных младенцев». Молодых матерей в кадрах тоже недолюбливают. Ясно?

– Ага, – растерянно кивнула я.

– Едем дальше, – вдохновился Серега. – Владение иностранным языком – английский, могу изъясняться, читаю со словарем.

– Но я не произнесу ни слова!

Сережка хмыкнул:

– Попрощайся со мной на англицком, говорю тебе: «Гуд бай!»

– Гуд бай, – машинально ответила я.

– Вот! Значит, можешь!

– Но это все!

– Даже «о'кей» не скажешь?

– «О'кей» произнесу, еще «плиз» знаю и…

Из глубин памяти выплыли остатки знаний, полученные троечницей Романовой в школе.

– Морнинг, афтер найт [1]

– Класс! Супер! Послушай, я ошибаюсь или видел, как ты весьма бойко переводила Кирюшке текст из газеты? – вдруг оживился Сережка.

– Было дело, – призналась я, – в общем-то, это просто. Берем словарь, ищем в нем нужное слово, складываем фразу…

– Во! – восхитился Сережка. – Следовательно, ты особо и не соврешь, великолепно умеешь работать с нужной литературой. Значит, когда в следующий раз станешь заполнять анкету, везде пиши: «Да». Усекла?

Я кивнула и решила покривить душой. Не скажу, что чувствовала себя комфортно, «дакая» на все вопросы анкеты, но тем не менее послушалась Сергея.

Кадровик прочитал бумагу, потом снял очки, положил их на стол и резко сказал:

– Замечательно, но вы нам не подходите.

– Почему? – воскликнула я.

Мужчина посмотрел на меня.

– Буду откровенен, руководство фирмы настороженно относится к людям с такой биографией и с такими проблемами, как у вас!

– Вы это о чем? – растерялась я.

Дядька снова водрузил на нос очки.

– Вот вопрос: имеете ли вы судимость? Ответ: «Да».

– Ой, я ошиблась! Нет, конечно! Да посмотрите на меня, неужели я похожа на бывшую уголовницу?

Кадровик пожал плечами:

– Я просто озвучиваю написанное вами. Следующая графа. "Страдаете ли каким-либо из перечисленных заболеваний: сифилис, СПИД, гепатит, туберкулез. И снова: «Да». Я ценю вашу откровенность, но вы хотели трудоустроиться няней в приличную семью.

Сами понимаете, бывшая заключенная, пораженная неприятной инфекцией, никак не может претендовать на место возле ребенка.

– Ой, я ошиблась! Я совершенно здорова! Абсолютно!

Работодатель нахмурился:

– Евлампия Андреевна, мы давно на рынке труда, хорошо себя зарекомендовали и дорожим добрым именем агентства. Вас бы все равно отправили на медкомиссию, поэтому нам лучше расстаться сразу. Кстати, мы обязательно проверяем претендентов по компьютеру, у фирмы имеются связи с МВД. За сим прощайте!

– Поверьте, это дурацкая описка!

– Вы ничем не больны?

– Да, то есть нет.

– Так как?

– Ну совершенно по-идиотски задан вопрос, – возмутилась я, – на него же невозможно ответить. Скажешь «да» или «нет» – разницы никакой! Так нельзя формулировать!

– Спасибо, что указали мне на ошибки, прощайте, – сухо каркнул дядька и уткнулся в экран компьютера.

Я вернулась домой и налетела на Сережку:

– Хороший совет ты мне дал, нечего сказать!

Узнав суть дела, Серега развеселился.

– Ну, Лампудель, ты сильно выступила! Заставь дурака богу молиться, он лоб расшибет. В следующий раз все же читай вопросы, не везде надо ставить «да», а то и в неприятности вляпаться можно. Вдруг у тебя спросят что-то типа: «Вы одобряете терроризм?»

Я уничтожила Сережку взглядом и решила в дальнейшем писать в анкетах только истину, в конце концов сумею устроиться на службу и со своими данными!

Неделю после этого я тщательно просматривала объявления и в результате отрыла интересное предложение. Собеседование было назначено ровно на десять утра.

Но, очевидно, судьба решила бесповоротно воспротивиться моему устройству на работу, потому что все, как только я встала с кровати, пошло наперекосяк.

Для начала Муля на прогулке, запутавшись в поводке, стала жалобно ныть, на вопли подруги моментально кинулись остальные члены стаи, и через секунду передо мной возник многолаповый комок тесно сплетенных между собой тел. Пришлось потратить много времени, чтобы купировать неприятность.

Потом убежал кофе, у брюк сломалась «молния», а на куртке невесть откуда обнаружилось жирное пятно самого отвратительного вида. В довершение ко всему моя машина решила не заводиться.

В полном отчаянье я стукнула кулаком по рулю, еще раз повернула ключи и.., о чудо! Мотор ровно затарахтел.

Мысленно перекрестившись, я выехала со двора, осторожно пересекла проспект, повернула направо, налево и оказалась на перекрестке. Светофор тревожно горел красным глазом. Впереди стояли две практически одинаковые машины – «Жигули» цвета сгнившего баклажана, – и в той и в другой за рулем сидели женщины, мне, притормозившей в левом ряду, были видны их кудлатые головы.

Светофор поменял цвет на зеленый. Правые «Жигули» начали медленно двигаться вперед, левый автомобиль стоял. Я рассердилась: встречаются среди водителей «тормозы», пока такой сообразит, что можно ехать, снова загорится запрещающий сигнал. Ну почему она не шевелится? Может, побибикать?

Но не успела я переместить ладонь на клаксон, как на перекрестке разыгралась драма, которая длилась буквально секунды. «Жигули», осторожно пересекавшие дорогу, были торпедированы здоровенным грузовиком, вылетевшим слева, с той стороны, где транспорту предписывалось терпеливо ждать зеленого сигнала. Улочки, идущие крест-накрест, небольшие, пользуются ими лишь местные жители, желающие объехать пробку на проспекте. Сейчас свидетелей происшествия практически не оказалось, только одна женщина, плохо одетая, похоже, нищенка, быстро шла по тротуару. Других пешеходов не наблюдалось, да оно и понятно почему, третий день в Москве бушует метель, пронизывающий ветер швыряет в лицо пригоршни колкого снега. На земле образовалась каша, под которой блестит лед, высунуться на улицу в такую погоду способны лишь те несчастные, которым никак нельзя остаться дома. Кстати, машин на дорогах стало меньше, и это единственная радость, которую принес москвичам буран.

Грузовик, превратив ни в чем не повинный «жигуленок» в груду искореженных железок, на секунду замер, потом подал назад, объехал кучу металлолома и скрылся с глаз. С воплем: «Стой!» – я выскочила на дорогу.

Куда там, виновника аварии и след простыл. Не зная, что делать, я растерянно озиралась по сторонам.

Сзади послышался визг тормозов, я прыгнула влево.

– Эй, девушка, – заорал, высовываясь из окна шикарной иномарки, толстый дядька, – чего случилось?

– Так.., вот.., там.., ее.., грузовик, – попыталась я объяснить ситуацию.

– Ментов вызвала? – перебил водитель.

– Не успела.

– Ну, бабы, – недовольно буркнул он, – никакого от них толку!

С этими словами он схватил мобильный, а я, еле-еле передвигая ноги, подошла к останкам «Жигулей» и крикнула:

– Не волнуйтесь, сейчас «Скорую» вызовем.

Изнутри груды обломков не раздалось ни звука.

– Вы меня слышите?

Тишина.

– Скоро врачи подъедут.

Молчание.

– Отзовитесь, пожалуйста.

Нет ответа.

– Вам плохо?

– Хорош дурака валять, – раздалось сзади, – чего орешь?

Я растерянно замолчала. Хозяин иномарки кряхтя выбрался наружу и, осторожно ступая замшевыми ботинками по «супу» из реагента, снега и грязи, дошел до места аварии, глянул через разбитое лобовое стекло и констатировал:

– Парень труп.

– Умер? – ужаснулась я.

– Ты бы тоже концы отдала, «поцеловавшись» с многотонной махиной, – отреагировал мужик. – Ну вообще! Ничего себе денек начинается.

– За рулем сидела женщина, – пролепетала я.

– Откуда ты знаешь?

– Ну.., я видела, пока стояли на светофоре, прическу кудлатую, волосы до плеч.

– Это мужик шевелюру отрастил, – сплюнул дядька, – небось пидор! А че та машина стоит? Никто не вылазит? Вон гаишники прутся, быстро, однако, прилетели. Небось где-то рядом толкались, синие птицы.

Забыв про меня, он бодрым шагом потопал к мрачным патрульным, нехотя вылезавшим из машины.

Я приблизилась к «Жигулям», тосковавшим на перекрестке, увидела внутри девушку, вцепившуюся в руль, и постучала пальцем в окно. Она вздрогнула и уронила голову на баранку. Сообразив, что незнакомка находится в шоке, я решила успокоить ее и дернула дверцу, та неожиданно открылась.

– Не пугайтесь, – быстро сказала я, – все в порядке. Хотите воды? У меня есть бутылка.

Незнакомка подняла голову, и я невольно поразилась ее красоте. Большие голубые глаза были окружены частоколом черных изогнутых ресниц, красивые брови разлетались к вискам, масса мелко завитых волос ниспадала на плечи, тонкий нос, пухлые губы, словно нарисованные гениальным художником, довершали картину идеального лица.

– Не волнуйтесь, – продолжала я, – сейчас приедут врачи, сделают вам укольчик.

Красавица вдруг подняла руку и указала в сторону автобусной остановки, находившейся в паре метров от места трагических событий.

– Ты видишь красного зайца? – прошептала она. – Вон он на скамейке сидит!

Сначала я решила, что у небесного создания от стресса помутился рассудок. Длинноухий в центре Москвы? К тому же красного цвета? Наверное, у дамы реактивный психоз. Но тут мой взгляд невольно упал туда, куда указывала изящная ладошка женщины.

На остановке, под стеклянной крышей, на скамейке сидела огромная плюшевая игрушка пурпурного цвета, видно, кто-то забыл ее, залез в автобус и уехал, не вспомнив про косого.

– И правда! – воскликнула я. – Зайчик!

– Красный!

– Да.

– Это не сон, – прошептала девушка и, странно всхлипнув, лишилась чувств.

Глава 2

На собеседование я, естественно, не попала. Сначала меня допросили гаишники, собственно говоря, их волновали две вещи: могу ли я назвать номер грузовика и описать, как он выглядел.

– Все произошло слишком быстро, – робко объясняла я. – Вжик – и он уехал! Номера я не запомнила.

– Совсем? – деловито осведомился один милиционер.

– Нет, ни одной цифры!

– А буквы?

– Тоже.

– Попытайтесь описать грузовую машину, – потребовал второй гаишник.

Но и тут я потерпела полнейшую неудачу.

– Такая, большая.., железная, с колесами!

Менты переглянулись.

– Отличная примета, – вздохнул один, – я имею в виду колеса, потому что транспорт по Москве в основном передвигается при помощи гусениц!

Ощутив себя полнейшей идиоткой, я пошла к машине и вздрогнула, раздался противный протяжный звук, это спасатели при помощи резаков пытались освободить тело несчастного парня.

– Девушка, – тронул меня за рукав мужчина в синей куртке с надписью «Скорая помощь», – помогите бумаги оформить.

Плохо понимая, о чем он говорит, я влезла внутрь белого микроавтобуса и увидела красавицу, лязгающую зубами на носилках.

– Она не хочет с нами разговаривать, – пояснил врач, – может, вы поможете? Знаете ее имя?

– Нет, откуда? Впрочем, наверное, у девушки есть права, а там все данные. Может, принести из машины ее сумочку?

– Вам не трудно будет? – прищурился доктор. – Нам не разрешено трогать чужие вещи, еще пропадет чего, на меня свалят.

Я посмотрела на незнакомку и ласково попросила:

– Попробуйте сами вспомнить, как вас зовут?

Голубые глаза слегка расширились.

– Заяц там?

– Да, да, сидит на скамейке.

– Возьми его.

– Хотите игрушку?

– Да.

– С удовольствием принесу ее вам, а сами пока попробуйте сказать свои данные.

– Жанна Львовна Кулакова, актриса театра «Лео», – вполне спокойно ответила девица.

– Вот и славно, – обрадовалась я, – сейчас притащу зайчика.

– Ты его сунь в мою машину, – прошептала Жанна.

Я дошла до остановки, схватила плюшевое чудовище и принялась стряхивать с него налипший снег.

В стеклянной крыше остановки имелась дыра, и длинноухий медленно, но верно превращался в сугроб. Оставалось удивляться фантазии производителей, сшивших зайчика абсолютно нереального цвета.

Открыв незапертые «Жигули» Жанны, я хотела положить мягкую игрушку на заднее сиденье и осторожно подвинула большую сумку. В ту же секунду изнутри донеслось недовольное ворчание и наружу высунулась крохотная мохнатая мордочка, внутри саквояжа мирно спал до моего появления крохотный йоркширский терьер.

– Ой, какой ты хорошенький, – умилилась я.

Но собачка сочла, что это ниже ее достоинства – общаться с незнакомой женщиной. Чихнув, она снова скрылась в недрах переноски. Я захлопнула дверь и побежала в микроавтобус. Жанна, уже не такая бледная, поинтересовалась:

– Забрала?

– Да, да, не беспокойся. А зачем он тебе?

– Это мой лучший друг, – прошептала Кулакова, – хочу выпить за его здоровье, если б не заяц, лежать бы мне в пластиковом мешке. Спаситель.., милый…

Я не удержалась и участливо погладила Жанну по спутанным волосам. Очень хорошо знаю, что человек, счастливо избежавший смертельной опасности, часто бывает неадекватен.

– Может, все-таки съездим в больницу? – предложил врач.

– Нет, – категорично отрезала Жанна.

– Вам нельзя за руль, – предостерег доктор.

Девушка посмотрела на меня и вдруг заявила:

– Вот она меня отвезет!

Наверное, услыхав сие наглое заявление, мне следовало возмутиться, и именно так я бы и поступила в обычной ситуации, но сейчас кивнула.

– Конечно, только адрес скажи и дай ключи, отгоню твои «Жигули» на парковку к супермаркету.

Все равно на собеседование я опоздала, да и нельзя бедную Жанну оставлять, лучше доставить ее домой.

Сев в мою машину, Жанна воскликнула:

– Ой, принеси ириску.

– Что?

– Ириску.

– Где они?

– У меня в машине.

Я покорно вернулась на парковку, порылась в бардачке, внимательно осмотрела пластмассовую корзиночку возле ручки переключения скоростей, потом зашла в магазин, купила на кассе пакетик конфет и принесла его Жанне.

– Вот, держи.

– Это что? – удивилась девушка.

– Конфеты.

– Я не ем сладкое, мигом толстею от него, а мне нужно думать о фигуре.

– Но ты сама же просила.

– Я?!

– Ты. Сказала: «Принеси из моей машины ириски». Извини, я ничего в «Жигулях» не нашла, поэтому купила на свой вкус, если эти не нравятся, могу раздобыть другие.

Жанна улыбнулась одними губами.

– Не ириски, а Ириску, собачку, йоркшира, она в переноске спит.

Тут только я вспомнила про крохотное мохнатое существо и ощутила укол совести, ну надо же, ведь видела терьера и совершенно забыла о нем, а несчастный мог замерзнуть в брошенной машине.

– И зайца прихвати! – крикнула мне вслед Жанна.

* * *

Наконец суета закончилась, я умостилась за рулем и сказала:

– Говори адрес.

В ответ раздалось тихое похрапывание, я обернулась. Положив голову на плюшевое чудовище, Жанна мирно спала. Пару секунд я колебалась, но потом развернулась и покатила домой. Живем мы недалеко, пусть Жанна проведет некоторое время у нас, наверное, не следует таскать ее сейчас по пробкам.

Очутившись во дворе, я осторожно потрясла девушку.

– Очнись, пожалуйста.

– Мы где? – сонно прошептала та.

– Пойдем ко мне, попьем чаю.

Совершенно не сопротивляясь, Жанна вышла наружу, прижимая к себе сумку с Ириской.

– Зайца не забудь, – напомнила она.

Я вытянула из машины красного монстра.

* * *

Крохотная Ириска оказалась полнейшей пофигисткой. Увидав стадо наших собак, она не потеряла меланхоличности, преспокойно выбралась из переноски, попила воды, а потом развалилась на подстилке Мули. Мульяна, тоже невозмутимая, словно скала, подняла глаза и деликатно осведомилась:

– Гав?

– Это не навсегда, – ответила я, – просто в гости.

Мопсиха шумно вздохнула и ушла на диван, Ада, Феня и Капа последовали за ней, Рейчел устроилась под столом, а Рамик прогалопировал в мою спальню, появление Ириски никого не взбудоражило. Хотя йоркшир такой крохотный, что наше зверье, скорей всего, приняло его за хомячка, а к грызунам стая настроена дружески.

– Хочешь супу? – спросила я у Жанны.

– Спасибо, не ем первого, от него толстеют, – раздалось в ответ, – лучше дай водки!

Я пришла в замешательство: согласитесь, странное желание для молодой женщины среди бела дня. Водки! Ладно бы вино, коньяк, виски, в конце концов, но беленькая!

– Я не алкоголичка, – объяснила Жанна, – вообще не пью! Но сейчас хочу опрокинуть стопочку за красного зайца, он мне жизнь спас.

Я ощутила тревогу. Похоже, Кулакова повредилась умом, и как мне поступить? Дома никого нет, Лиза и Кирюшка на занятиях, Катюша укатила в командировку, Костин на службе, Сережка и Юлечка тоже на работе, вернутся все поздно.

– Я не имею никакого отношения к алкоголикам, – повторила Жанна.

– Да, да, – с самым глупым видом закивала я.

Очень хорошо знаю: с психопатами нужно соглашаться, в противном случае вы можете вызвать бурную аффективную реакцию полувменяемой личности.

Больной человек способен схватить нож, швырнуть в собеседника чугунную сковородку…

– И не потерявшая ум баба, – добавила гостья.

– Ну как ты могла решить, что я такое подумала!

– У тебя на лбу все мысли написаны.

– Э.., э.., вовсе нет.

– Ладно, – скривилась Жанна, – сейчас все объясню. Вчера вечером раздался звонок. Я только что со спектакля прирулила, он в одиннадцать заканчивается, пока переоделась, туда-сюда.., около полуночи приперлась. Слышу, телефон заходится как припадочный!

Жанна схватила трубку и почти зло спросила:

– Ну кто там еще?

– Можно Жанну Львовну? – прохрипел странный то ли мужской, то ли женский голос.

– Слушаю, – ответила она.

– Вас беспокоит помреж сериала «Загробные тайны», – начали сипеть из трубки, – Коваленко Саша.

Так и не поняв, какого пола Коваленко Саша, Жанна рухнула в кресло. Здесь следует слегка отвлечься от основной темы повествования и сказать пару слов о Кулаковой.

Жанночка, сколько себя помнила, мечтала быть актрисой. Наверное, ей достались гены мамы, очаровательной Лидочки, страстной поклонницы сцены.

Но Лиде не повезло, ее родители, папа – профессор математики и мама – историк, услышав от девочки слова: «Пойду учиться на актрису», пришли в ужас и категорически запретили Лидочке даже думать о сцене.

Пришлось ей поступать в обычный педагогический институт. Лида все студенческие годы являлась самой активной участницей самодеятельности, а потом удачно вышла замуж, родила дочь и занялась ее воспитанием. С самого раннего детства Жанне внушали, что сцена – это все. Со временем Лида сумела пристроить дочь в театральное училище и каждое утро повторяла ей:

– У меня ничего не получилось, родители растоптали мой талант, но у тебя есть все возможности, помогу чем смогу.

Жанночка изо всех сил старалась стать великой лицедейкой, но получалось у нее плохо, господь не отсыпал девушке таланта полной мерой. Одни из ее однокурсников, несмотря на строжайший запрет ректората, начали сниматься в сериалах, другие уже пристроились в театральные коллективы, Жанна оказалась никому не нужна. Она бы давно сложила лапки, но мама упорно вселяла в дочь надежду, отнесла ее фотографии в актерскую базу на «Мосфильм» и ухитрилась сделать так, что Жанну после получения диплома взяли в театр «Лео», в коллектив, где безраздельно правил Валерий Арнольский. Но это было последним мамочкиным благодеянием, она скончалась относительно молодой, попав под машину. Перебегала дорогу на красный сигнал светофора и была сбита водителем, который ухитрился скрыться с места происшествия.

Жанна осталась одна, но в депрессию не впала, ее ничто не лишало хорошего расположения духа. В театре Жанночку считали балластом, но не выгоняли. Известные актрисы неохотно соглашаются на крохотные «проходные» роли, но во многих пьесах есть действующие лица, не произносящие ни слова, Жанна была одной из «безмолвных», в балете такие называются «восемнадцатый лебедь в девятом ряду за озером».

Другая бы на ее месте давным-давно отчаялась, но Жанна радостно выходила каждый раз на сцену. Она подавала баронессе стакан воды, приносила шляпку маркизе, ставила на этажерку графин. Впрочем, была и роль со словами, в одной современной пьесе Жанночка с воплем: «Он приехал!» – пробегала по сцене в конце первого акта.

Понимаете теперь, отчего у Жанны подкосились ноги, когда она услышала про сериал? В наше время, если засветишься в многосерийной «фильме», считай, карьера состоялась.

Помреж, в чьи обязанности входило приглашать актеров на пробы, словно не подозревая о буре чувств, которую вызвал у Жанны, вещал бесполым голосом:

– Вас планируют на роль Насти, это одна из центральных фигур фильма, сто двадцать серий, показ на Первом канале. Вы свободны сейчас? Других обязательств нет?

– Сейчас посмотрю в ежедневнике, – дрожащим голосом сказала Жанна, потом помолчала пару секунд и принялась лихо врать:

– Очень удачно получается, только что завершился один проект, я пока не занята.

– Отлично! Завтра приезжайте на «Мосфильм», только не опаздывайте, – рявкнули из трубки и отсоединились.

Всю ночь Жанна не могла сомкнуть глаз, она провертелась в кровати, постанывая от счастья. Сто двадцать серий! Наверное, мамочка пробилась к самому господу и вымолила роль для любимой дочки. К утру веки Жанны стали слипаться, и тут затрезвонил телефон.

Девушка вздрогнула и глянула на часы: четыре утра.

Страшно разозлившись на идиота, решившегося побеспокоить ее в такое время, актриса схватила трубку.

– Да!

– Жанна? – прошелестело в ухе.

– Именно так.

– Кулакова?

– Что надо? – рявкнула она. – Офигели совсем?

– Послушай, – шуршало из трубки. – Ты во сколько собралась выезжать из дома?

– В девять утра, – машинально ответила Жанна.

– На машине «Жигули» цвета баклажан, номерной знак…

– Да кто вы такая? – окончательно обозлилась девушка.

– Ни в коем случае не ходи на пробы, оставайся дома, на улице тебя ждет смерть.

Жанна хмыкнула. Понятно, конкурентки зашевелились. Тот, кто считает, что люди экрана и сцены дружат между собой и, думая только о творчестве, лишены чувства зависти, глубоко заблуждается. Профессия актера очень зависимая: нравишься режиссеру – снимаешься. Не пришлась по душе – вали вон. Самое страшное для артиста – оказаться в простое. Сидишь дома в кресле, смотришь в тоске на экран телевизора, а телефон молчит. Весь мир забыл про тебя, зритель первый. Не мелькает лицо перед народом, и все, с глаз долой, из сердца вон – не сегодня придуманная поговорка. А в телевизоре крутят фильмы, в них играют другие, раздают потом интервью, получают гонорары, премии. И что остается делать? Только врать на ехидно сочувственные вопросы заклятых подруг.

– Ну почему ты не снимаешься? Отдохнуть надумала?

– Мне неохота тратить себя на всякую чушь, отказываюсь от ролей, жду настоящего, хорошего сценария.

Ох, не верьте этой фразе. Тот, кто, пренебрежительно сморщив нос, произносит нечто подобное, просто не интересует режиссеров, находясь в простое, актер схватится за любое предложение, только чтобы не умирать дома от осознания собственной непригодности. Но главных героев мало, а претендентов на их роли много, и частенько творческие люди идут на любые уловки, дабы вышибить из седла конкурента. Жанне небось сейчас звонит одна из приглашенных на кастинг актрис, наверное, надумала запугать Кулакову.

Если Жанна не придет на «Мосфильм», роль достанется другой.

– Пошла на… – вполне миролюбиво сказала актриса.

– Значит, поедешь?

– Естественно.

– Ох, не надо, там тебя смерть ждет!

– Послушай, – вздохнула Жанна, – можешь не стараться, меня не запугать, не надейся на роль, она моя.

– Что ты, – захрипел голос, – как ты могла такое подумать, я Нелли, экстрасенс и маг. Сейчас увидела в магическом шаре страшную картину автокатастрофы и решила тебя предупредить, поверь, завтрашний день лучше провести дома, иначе беда случится.

Как все актеры, Жанна слегка суеверна, она вздрогнула, но решила не сдаваться.

– Что ж, спасибо за предупреждение, сколько я вам должна?

– Я действую абсолютно бескорыстно, за предвидение нельзя деньги брать, иначе дар пропадет!

– И откуда у вас мой телефон? – усмехнулась актриса.

– Тоже в шаре увидела, – не растерялась экстрасенша.

Жанна расхохоталась.

– Ты мне не веришь? – залепетал голос. – Я и машину рассмотрела цвета баклажан, номерной знак три семь…

– Хватит!

– Погоди, умоляю, дослушай!

– Что еще?

– Ты погибнешь!

– Ага.

– Молодой!

– Понятненько!

– Исчезнет нереализованная великая актриса.

– Ладно, спокойной ночи.

– Я помогу тебе совершенно бескорыстно, ничего мне не надо: ни денег, ни услуг, только запомни мои слова.

– Валяй говори, – разрешила Жанна, зевая.

– Тебя спасет красный заяц!

– Кто? – развеселилась актриса.

– Красный заяц!

– Прикольно!

– Будь особенно осторожна на перекрестке около супермаркета «Мечта гурмана». Прежде чем ехать, посмотри по сторонам. Увидишь красного зайца, ни в коем случае не двигайся, стой на месте. А еще лучше, бросай машину и уходи, заяц – знак, предупреждение…

Тетка продолжала вещать дальше, но Жанне надоела дурацкая история, она швырнула трубку, не забыв отключить ее от сети, и попыталась заснуть. Куда там, Морфей.

Злая на весь свет, Жанна сначала пошла пить кофе, потом, пошатавшись по квартире, снова легла в постель, подумав: «Полежу полчасика, затем стану собираться», и тут, как назло, девушка погрузилась в глубокий сон.

Очнулась Жанночка в восемь пятнадцать и в ужасе заметалась по комнате. Нужно признать, мерзкая конкурентка почти добилась своей цели, Жанна выглядит просто отвратительно: зеленый цвет лица, под глазами синяки, волосы уже не успеть помыть и причесать как следует.

В состоянии, близком к бешенству, Жанна влезла в автомобиль, нажала на газ, доехала до супермаркета, затормозила на перекрестке, машинально посмотрела в сторону и обомлела: на автобусной остановке ярко алел плюшевый заяц невероятных размеров.

Глава 3

– Дальнейшее ты знаешь, – тихо сказала Жанна и зябко поежилась. – Я замерла от неожиданности, а стоящая рядом машина двинулась, потом вылетел грузовик… Это была моя смерть, но она другому досталась, я обманула старуху с косой, подсунула вместо себя иного человека. Ужасно, да?

– Простое совпадение, – фальшиво бодро воскликнула я, – шофер, очевидно, был пьян.

– С утра?

– Подумаешь, некоторые люди никогда трезвыми не бывают!

– И он сел за руль?

– Придурков много.

– Нет, это предназначалось мне. Зря я не узнала координаты ясновидящей.

– Ерунда, нельзя предвидеть будущее.

– Оказывается, можно, вон он, красный заяц!

– Это совпадение.

Жанна вцепилась правой рукой в свои кудряшки, потом резко спросила:

– Ты когда-нибудь видела зайчиков такого цвета?

– В реальной жизни нет, а на прилавках игрушечных магазинов сколько угодно! Послушай, ты вся трясешься.

– Есть немного, – призналась Жанна, – меня колотит и подташнивает.

– Иди ляг на диван, поспишь, и все пройдет, на кастинг тебе не попасть сегодня.

– Господи, за что мне такая невезуха? – жалобно воскликнула Жанна.

Огромные прекрасные глаза молодой женщины наполнились слезами, я вспомнила про свои муки на ниве поиска работы и бодро воскликнула:

– Не беда!

– Просто ты не понимаешь! – нервно воскликнула Жанна. – Такое предложение редко делают.

Прозрачная слеза потекла по щеке девушки, за ней вторая, третья.

– Не реви, – велела я, – ну-ка, тебе звонил режиссер?

– Помреж.

– Не важно! Саша Коваленко, сериал «Загробные тайны»?

– Верно.

Я улыбнулась:

– Сейчас я улажу ситуацию. Ты спокойно засыпай, а я позвоню на «Мосфильм», найду координаты этого или этой Саши и скажу: «Жанна Кулакова попала в аварию, но завтра непременно приедет!»

Актриса затряслась еще сильней.

– Давай ложись, – велела я, – и Ириску бери, она тоже вся дергается, небось простыла.

– Нет, – промямлила Жанна, идя в гостиную, – она чешется!

– Давно?

– Ну… Я Ириску получила неделю назад, она еще крошка.

– Наверное, у нее блохи.

– Нет, ее брали в дорогом питомнике, – вяло возразила Жанна, – заводчица сказала, что все йорки до полугода обязательно чешутся.

Уложив осунувшуюся от переживаний Жанну на диван, я плотно задернула шторы.

– Разбуди меня в четыре, – прозвучало из-под одеяла, – на спектакль надо.

– Будет сделано, – ответила я, вернулась на кухню, взяла телефон и, набирая номер справочной, посмотрела на Ириску. Крошечное создание, постанывая и покряхтывая, отчаянно чесало ухо задней лапой.

– Перестань, – велела я, – до крови раздерешь.

Ириска жалобно глянула на меня и снова заработала лапкой, похоже, зуд сильно мучил щенка.

* * *

Время до обеда я потратила на поиски Саши Коваленко. Телефон раскалился от напряжения, блокнот покрылся записями, в конце концов мне стало ясно: сериала «Загробные тайны» не существует. Никто даже не слыхивал о подобном проекте. Может, он и должен запускаться, но только сегодня на «Мосфильме» никто не проводил для него кастинг. Не успокоившись, я позвонила своей приятельнице, журналистке Свете Сафоновой, пишущей о телесериалах, и велела ей:

– Немедленно узнай, кто задумал стодвадцатисерийный фильм «Загробные тайны».

– Ничегошеньки не слышала о столь масштабном проекте, – мигом сказала Светка, – а ко мне стекается вся информация.

– Это точно?

– Сейчас проверю, – деловито пообещала Сафонова.

В пятнадцать ноль-ноль она сообщила:

– Такого сериала нет.

– Вообще?

– Ага.

– Ты уверена?

– Послушай, Лампа, – возмутилась Светка, – это мой хлеб. Стодвадцатисерийный фильм – огромная затея, о ней бы давным-давно языками мололи.

А тут полнейшая тишина. И все мои информаторы о «Загробных тайнах» не слыхивали. Ты вообще откуда сведения нарыла?

– Значит, я напутала!

– Похоже, что да, – согласилась Светка.

Я выпила чаю, дала непрерывно чешущейся Ириске молока, потом пошла будить Жанну.

– Что такое? – с трудом простонала она.

Я осторожно изложила ей отчет о своих поисках.

Жанна потерла глаза кулаками.

– Твоя Света не врет?

– Нет, конечно.

– Она компетентный человек?

– Не первый год в журналистике и специализируется именно на телесериалах, знает обо всех проектах будущего года, но «Загробных тайн» среди них нет.

– Ловко, – протянула Жанна, потом она села и с криком «Ой!» обвалилась на подушку.

– Что такое? – испугалась я.

– Голова кружится и болит дико! Плохо мне очень.

Я пощупала лоб Жанны.

– Да у тебя температура.

– Нет, просто все кружится, кровать куда-то уплывает!

Я сбегала за градусником и через пять минут, взглянув на ртутный столбик, сообщила:

– Тридцать девять и пять.

– Не может быть!

– Лежи спокойно, сейчас принесу что-нибудь жаропонижающее.

– Мне надо встать.

– Ни в коем случае.

– У меня спектакль вечером.

– С ума сошла, да?

Внезапно Жанна разрыдалась:

– Ты не понимаешь, я не имею права пропустить работу.

– С гриппом на сцену?

– Да.

– Это невероятно!

– Арнольский меня ненавидит, – хлюпая носом, сказала Жанна, – только и ждет, чтобы прочь выставить: не явилась на работу, пошла вон!

– Бюллетень возьмешь.

– У нас не принято.

– А если, к примеру, человек ногу сломал?

– На костыле приковыляет. И вообще, даже если умер, изволь явиться, выступи, а потом ползи на кладбище.

– Ну и дикость!

– Кулисы – это джунгли сознания, – выпалила Жанна и схватила меня за руку, – помоги!

– С радостью бы, но что я могу?

– Сыграй спектакль!

Я подскочила:

– Ни фига себе! Каким образом?

Жанна молитвенно сложила ладони у груди:

– Меня выгонят вон, на улицу, устроиться я никуда не смогу, пока числюсь актрисой театра «Лео», имею хоть какой-то статус, а оказавшись на улице, мигом потеряю все, даже ту маленькую надежду на съемки, которая есть сейчас. Арнольский не должен знать, что я пропустила спектакль, следующий лишь через неделю, я успею поправиться. Мне, ей-богу, дико плохо, не встать, все ходуном ходит, помоги, умоляю, больше надеяться не на кого.

Я попыталась воззвать к голосу рассудка.

– Жанночка, я не знаю текста!

– Его нет, – закричала девушка, – все элементарно! Второй акт начинается с того, что я выхожу на сцену с подносом, на котором стоит чашка с водой.

Медленно пересекаю пространство, подхожу к креслу, в котором сидит баронесса, и, сделав реверанс, подаю ей чашку. Баронесса недовольно морщится, тычет пальцем в столик и велит: «Туда, Амалия, туда».

Я снова делаю реверанс, ставлю принесенное на указанное место и удаляюсь. Ерунда, любой с этим справится.

– Ладно, на такое я и впрямь способна, но лицо?

Мы с тобой совершенно не похожи!

– Ошибаешься! – воскликнула Жанна. – Фигуры у нас одинаковые, платье горничной на тебя легко налезет.

– Верно, – протянула я, – а волосы? У тебя роскошные кудри, а у меня жалкие перья.

Жанна улыбнулась.

– Это парик, – сказала она и в ту же секунду сдернула буйные локоны с головы, – видишь, с прической у меня совсем беда, измучилась просто! Чего только ни делала – концы подстригала, касторкой мазала, всякие процедуры применяла, толку ноль, не растут совсем, вот я и перешла на парики. Зимой, кстати, это удобно, вместо шапки, тепло и красиво. Да ты примерь.

Я натянула на голову «шевелюру» и глянула в зеркало. Надо же, мне, оказывается, идут мелким бесом вьющиеся волосы.

– Ладно, с «оперением» понятно, но само лицо-то! Неужели никто из твоих коллег не заметит подмены?

– Нет! – воскликнула Жанна, пытаясь сесть и претерпев очередную неудачу. – Нет!

– Они идиоты?

Актриса натянула плед до подбородка.

– Нет, – устало ответила она, – кретин Валерий Арнольский. Он поставил спектакль совершенно диким образом, все актрисы одеты одинаково: баронесса, горничная, молодая любовница и престарелая матрона. У нас темно-синие атласные платья с серебряной вышивкой, а лица закрыты масками, невозможно узнать кто есть кто, понимаешь?

– Но зачем он так поступил? – изумилась я.

Жанна полежала некоторое время молча, потом с большим трудом прошептала:

– Говорю же, кретин. Нам объяснил свою гениальную задумку так: «Хочу показать, что все люди одинаковы, несмотря на их происхождение, образование и богатство, вы играете не человека, а эмоцию. Баронесса – гордыню, горничная – смирение, любовница – страсть, лицо тут ни при чем, изображать чувства следует словом и жестом». Там и текста-то практически ни у кого нет. Театр мимики и жеста получился, бред, концептуальная фигня, но все просто тащатся от Арнольского, а мне особо выбирать не приходится, спасибо, что такая ролька досталась. Кстати, получила я ее лишь потому, что режиссер хотел, чтобы актрисы были одной фактуры, роста. В общем, дело простое.

Приедешь в театр, пойдешь в комнату номер тринадцать, она не заперта, и в шкафу найдешь вешалки с платьями, маски лежат на полке, внизу обувь, внутри моих туфель написано: «Кулакова». У тебя какой размер?

– Тридцать девятый.

– Отлично, как у меня, – обрадовалась Жанна, – видишь, мы с тобой практически одинаковые. Нацепишь одеяние, маску и стой спокойно в кулисе, только приходи ровно в семь пятнадцать, как раз первое действие начнется, все на сцене будут. Быстренько переоблачишься – и вперед, сейчас научу тебя, что делать предстоит.

– А вдруг со мной кто-нибудь заговорит?

– Некому. Явишься к началу первого акта, во втором выйдешь на сцену, и до свидания. Пока переоденешься, все еще перед зрителем будут. Я порой ни с кем не сталкиваюсь, когда этот спектакль идет.

– А совместный поклон?

– Горничная не выходит.

– Ага, понятно. Впрочем, нет, как же меня охрана пропустит?

– Господи, – скривилась Жанна, – на вахте Елена Маркеловна сидит, носом в газету, пойдешь мимо и буркнешь: «Привет, баба Лена, это я, Жанна». Она даже головы не поднимет, скажет в ответ: «Жануся, детка, не заболела ли? Голосок скрипит». Бабка слышит плохо и всем одно и то же талдычит. Спокойно отвечай:

«Мороженое мясо на улице ела», и топай себе прямо по коридору, никуда не сворачивая, тринадцатая гримерка последняя.

– Может, не надо про мороженое мясо? – насторожилась я.

– Это шутка местная, – пояснила Жанна, – все ей так отвечают. Значит, согласна?

– Ну.., вдруг не получится.

– Элементарно.

– Э.., э…

– Послушай, – горько воскликнула Жанна, – больше мне попросить некого. Не приду на спектакль, Арнольский озлобится и выпрет меня. Что тогда делать, а?

– Может, кто-нибудь из твоих подруг…

– У меня их нет.

– Совсем? – изумилась я.

– Таких, чтобы за меня в огонь прыгнули, нет.

– А коллеги? Позвони кому-нибудь, вдруг выручат.

– Актрисы – это клубок целующихся змей, – устало ответила Жанна, – если видишь за кулисами двух нежно обнимающихся женщин, то не подходи близко, заразишься ненавистью, которая исходит от милашек. У нас все с виду очень пристойно, поцелуи, улыбочки, возгласы: «Дорогая, ты шикарно выглядишь».

А потом вдруг перед выходом на сцену водички захочешь, выпьешь из бутылки, нам в гримерках их бесплатно ставят.., мама родная, понос прошиб! Помреж по громкой связи орет: «Спектакль пошел! Где Офелия, пусть готовится!» А невеста принца датского в сортире к унитазу приклеилась, встать не может, понимаешь почему?

– Сильное слабительное в воде?

– Верно. И на кого подумать? Или в туфли лезвие всунут, парик изнутри клеем намажут… В основном бабы стараются, но и мужики не отстают. Впрочем, среди наших ни мужчин, ни женщин нет, средний пол, особый зверь – актер, они на все способны. Никто мне помогать не станет, не на кого рассчитывать, если и ты откажешь – мне кирдык! Прощай, моя мечта…

Жанна уткнулась в подушку.

– Хорошо, – быстро согласилась я, – в конце концов, я имею опыт нахождения на сцене.

– Ты актриса? – испуганно воскликнула девушка.

– Нет, арфистка, бывшая, теперь больше не концертирую.

– Ну и повезло же мне, – вырвалось у Жанны, – ладно, давай порепетируем.

Глава 4

Ровно в указанный срок я толкнула дверь с табличкой «Театр „Лео“. Служебный вход», и вошла в полутемный предбанник. Слева стоял письменный стол с уютно светящейся лампой, в кресле рядом, уткнувшись в газету, восседала бабка, замотанная в платок.

– Это кто? – равнодушно поинтересовалась она, не отводя взора от полосы.

– Привет, баба Лена, это я, Жанна.

– Ох, детонька, не заболела ли? Голосок сипит.

– Мороженое мясо на улице ела, – выпалила я выученный текст и быстро пошла по длинному коридору.

– Ну шутница, – проскрипела старуха и потеряла ко мне всякий интерес.

Дальнейшие события развивались без сучка без задоринки. Комната под номером тринадцать была открыта, в шкафу, как и обещала Жанна, нашлось атласное длинное платье, туфли и маска. Быстро переодевшись, я нацепила сильно пахнущую клеем и краской маску и услышала из громкоговорителя, висевшего на стене:

– Антракт. Второй акт начинается с выхода горничной, Кулакова, займите место во второй кулисе.

Осторожно переступая через всякие шнуры и железки, я добралась до места и увидела тощую вертлявую девицу в джинсах.

– Привет, Жанка! – воскликнула она.

Я кивнула.

– Вон поднос и чашка, видишь?

Я опять кивнула.

– Ой, воду забыла налить, – опомнилась реквизиторша, – ща принесу, ты про реверанс помнишь? А то опять не сделаешь, и Валерка пеной изойдет!

В этот момент из темноты послышался шепот:

– Алиса, сколько можно тебя звать? Куда гром сунула? Как мне грозу изобразить?

– Bay! – подпрыгнула девица. – Совсем я плохая стала!

– Чеши за громом!

– Сейчас, сейчас, – засуетилась Алиса, – только Жанке воды припру.

– Шевелись, убогая, – донеслось из мрака.

Алиса, причитая, исчезла за кулисами, меня неожиданно охватила тоска. Я подошла к закрытому занавесу и посмотрела в щелочку. Плотные ряды кресел были почти пусты, публика в массовом порядке понеслась в буфет. Боже, как давно я не стояла вот так, вглядываясь в зал, впрочем, я никогда не получала оваций, госпожа Романова плохо играла на арфе, нет во мне нужной энергетики, ну не обладаю я ярко выраженной харизмой. Ладно, хватит предаваться тоскливым воспоминаниям, лучше сейчас еще раз повторить то, что предстоит сделать.

Значит, так, выхожу, пересекаю сцену, приближаюсь к баронессе, сидящей в кресле, делаю глубокий реверанс…

Неожиданно в голове возникло еще одно воспоминание.

Поздний вечер, наша квартира наполнена тишиной, только на кухне горит свет. Десятилетняя Фрося [2], большая любительница подслушивать беседы папы и мамы, скрючилась на унитазе. Санузел в родительских апартаментах граничил с кухней, если сидеть тихо, то станешь незримой участницей чужого разговора. Папа, как всегда, описывал маме прошедший день.

– Представляешь, – смеясь, говорил он, – сижу сегодня в академии на экзамене…

Я сначала удивилась, услышав это заявление, но потом мигом сообразила, что папочка, кроме того что является ученым, еще и преподает в вузе, и слушала его дальше.

– Отвечает Николаевич, помнишь его?

– Ну да, – отвечает мама, – майор из Ростова.

– Верно, – подтверждает папа, – в принципе приятный дядька, старательный, одна беда, не слишком образованный. В общем, вышел казус.

Выступил Николаевич вполне пристойно, отец уже решил поставить ему «отлично», но потом подумал и сказал:

– Билет вы знаете, но не хватает завершающей фазы в рассказе, если сейчас сделаете красивое резюме, получите пятерку.

Ничего особенного папа не хотел, всего лишь чтобы слегка туповатый Николаевич подвел итог своему выступлению. Отец всегда говаривал:

– Информацию и дурак запомнит, а вот подвести правильный итог сказанному – прерогатива человека мыслящего.

Но Николаевич отреагировал странно, он резко покраснел и ответил:

– Никогда.

– Голубчик, – принялся уговаривать его отец, твердо решив дотянуть ученика до пятерки, – поверьте, это совсем нетрудно, вы попытайтесь.

– Ни за что.

– Опасаетесь неудачи? Но четверка уже ваша, неужели не желаете повысить балл?

– Резюме делать не стану, – словно взбесившийся попугай, затвердил Николаевич.

– Ну, не стесняйтесь!

– Не могу!

– У вас достаточно знаний для столь простого действия.

– Не могу.

– Ей-богу, смешно.

– Не могу!

Видя, что майор находится почти на грани истерики, отец вздохнул.

– Вы мужчина, обязаны быть смелым, а как военный – подчиняться приказам старшего по званию.

Стыдно, в конце концов, так себя вести, мы в академии призваны научить вас не только зазубривать учебники, но и делать резюме, это же элементарно.

Николаевич стал пунцовым, как рак.

– Хорошо, – просипел он, – если отдаете приказ, тогда конечно.

– Отлично, голубчик, – кивнул папа, – начинайте.

Отец ожидал, что тот сейчас подойдет к доске, возьмет мел, напишет пару формул… Но майор поступил самым невероятным образом.

Смахнув пот со лба, он шагнул на середину аудитории, взялся руками за полы кителя и присел в.., реверансе.

Все – и профессор, и великовозрастные курсанты – замерли с открытыми ртами, Николаевич выпрямился и самым несчастным голосом спросил:

– Хватит? Или еще раз сделать резюме?

Бедный папа, боявшийся обидеть тупого майора, собрал в кулак всю волю и выдавил из себя:

– Достаточно, голубчик, вот ваша зачетка.

Когда Николаевич покинул помещение, остальные зрители «шоу» молча уставились на профессора.

– Э.., э.., голубчики, – простонал отец, – милосердие является доблестью не меньшей, чем храбрость.

.Надеюсь, никто из вас не станет смеяться над коллегой, перепутавшим понятия «резюме» и «реверанс».

– Хорошо, – пискнул кто-то с галерки, – мы че?

Ниче! Бывает.

В ту же секунду в аудитории грянул хохот, отец попытался справиться с собой, но не сумел, впервые в жизни ему отказало самообладание, и он уткнул лицо в идеально выглаженный платок.

С тех пор, когда человек произносит слова «реверанс» или «резюме», я вспоминаю несчастного Николаевича. Интересно, кто-нибудь указал ему на ошибку? Если да, то это был не мой папа, он не смог побеседовать на сию тему с учеником.

– Начинается второй акт, – понеслось с потолка, – горничная в кулисе, Кулакова, проверьте поднос и чашку с водой.

Я обернулась и увидела на колченогом столике весь необходимый реквизит: жестяной поднос, на нем фарфоровую емкость в виде пузатой «бомбочки» и чуть поодаль бутылочку с газировкой.

– Внимание, музыка, – вновь ожил громкоговоритель.

Я, ощущая легкий испуг, быстро схватила бутылочку. Как правило, пластиковая тара закрыта просто насмерть, у меня не хватит сил, чтобы свернуть пробку. Ну неужели Алиса не могла сама налить воду в чашку!

Но голубая крышка неожиданно легко поддалась, обрадовавшись, я плеснула воду в фарфоровую «бомбочку» и услышала раздраженное:

– Горничная! Жанна, блин, ты где? Жанна!!!

Вцепившись в холодный поднос, я шагнула на сцену, свет софитов ударил в лицо, зрительный зал напряженно молчал, и на первый взгляд казалось, что там, в темноте, никого нет, но я очень хорошо знала: за яркой полоской прожекторов находятся люди, все они сейчас уставились на меня.

Еле-еле передвигая ставшие каменно-тяжелыми и отчего-то негнущимися ноги, я пошла к креслу, в котором восседала фигура, облаченная в синий атлас, с маской на лице. Разглядеть внешность баронессы было совершенно невозможно, я обратила внимание на ее волосы, ярко-рыжие, прямые, красиво блестевшие в электрическом свете.

Так, теперь реверанс. Чашка поехала по подносу, с огромным усилием я сумела удержать ее и протянула поднос баронессе.

– Туда, Амалия, туда, – послышался капризный голосок.

Потом красивый пальчик, украшенный огромным перстнем, ткнул в сторону крохотного столика. Я осторожно уместила на нем реквизит и, сделав еще раз реверанс, пошла назад, чувствуя, как тонкое платье противно прилипло к потной спине. Зрители, очевидно, потеряли к горничной всякий интерес, потому что баронесса принялась восклицать с фальшивым пафосом:

– Вода! Вот единственное, чего можно от них дождаться! Стакан, нет, чашка! Боже, как смешно! Пить или не пить? Возьму – унижусь, пренебрегу – измучаюсь от жажды!

Оставив баронессу решать почти гамлетовские вопросы, я нырнула в кулису и, не замеченная никем, добежала до гримерки. Следовало признать: затея удалась на все сто процентов, расчет Жанны оправдался полностью.

Радуясь удаче, я некоторое время посидела в кресле, унимая дрожь в теле, торопиться было некуда, до конца второго акта много времени, потом повесила платье в шкаф, поставила на место туфли, положила маску. Все это я проделывала под непрерывный бубнеж громкоговорителя.

– Любовница, на выход. Алиса, приготовь полотенце. Дайте музыку! Где Соня? Отчего.., а.., а.., а!

Резкий вопль ударил по ушам, я вздрогнула.

– Занавес, занавес, занавес, – метался крик.

Я стала быстро всовывать ноги в сапоги, но, как назло, не застегивалась «молния». Проклиная некстати заевшую железку, я дергала ее туда-сюда, но без всякого результата.

Дверь гримерки распахнулась.

– Жанна, – завопил какой-то мужик, – живо к Батурину!

Я замерла и мигом оценила ситуацию. Стою спиной ко входу в весьма пикантной позе, вошедшему видно, простите, конечно, за подробность, одну обтянутую джинсами попу. Каким образом он догадался, что в комнате находится Жанна? Да по шевелюре!

Мелко вьющаяся копна искусственных волос сейчас свисает до полу.

– Жанка, слышишь!

Я покивала головой.

– Живо к директору.

– М-м-м!

– Быстрей!

– М-м-м.

– Он бесится!

– М-м-м.

– Хорош мычать, беги давай!

– Ща, – просипела я, – ща, кха, кха, кха, кажется, я простудилась, голос-то как изменился от ангины.

– Поторопись, – велел дядька и исчез.

Я выпрямилась, черт с ними, с сапогами. Что делать, а? Идти к директору? Он мигом заметит подмену. Ледяная рука сжала желудок. Ну с какой стати я согласилась на идиотское приключение? Чуяло ведь сердце, беда приключится.

Дверь заскрипела и начала тихо открываться.

Я сдернула с головы парик, сунула его в шкаф и села на обшарпанную табуретку.

– Жанна, – взвыл лысый мужик, входя в гримерку, – ну сколько можно… Ой, а где Кулакова?

– Сама ее жду, – максимально спокойно ответила я.

– Только что же была здесь!

– Верно, – подхватила я, – она велела мне: «Посиди, Лампа» – и исчезла, фр-р-р, и нету! Костюм швырнула и деру!

– А вы кто? – начал хмуриться дядька.

– Я?

– Ну не я же! Что вы делаете в гримерной?

– Так Жанну жду!

– Зачем?

– Почему я должна перед вами отчитываться? – нагло схамила я, ожидая, что лысый обозлится и заорет: «Убирайтесь отсюда немедленно».

Вот тогда я получу право с гордо поднятой головой покинуть помещение, но он поступил по-иному, на его лице появилась самая приветливая из всех возможных улыбок.

– А потому, душечка, – пропел он, – что вы видите Юлия Батурина, и все происходящее за кулисами является моей головной болью. Живо отвечайте, чем вы тут занимаетесь?

Я опять вспотела и завела:

– Понимаете, Юрий…

– Юлий, – перебил меня Батурин, – Юлий, как Цезарь. Очень не люблю, когда коверкают мое имя.

– Простите, я не хотела вас обидеть.

– Ничего, продолжайте. Вы кто?

– Евлампия Романова, для близких просто Лампа.

В театр меня пригласила Жанна, мы дружим.

– У этой обезьяны есть подруги? – скривился Юлий.

– Ну…

– С чего бы это Кулаковой всех в гримерку тащить?

– Я не все.

– Уже понял! Цель вашего визита?

– Я хотела устроиться на работу, – ляпнула я.

– Вы актриса?

– Нет, нет, Жанна говорила, что тут есть вакансия…

– Гримера?

– Верно!

– Значит, вы гример?

– Да, да.

– А с волосами справитесь?

– Обожаю создавать прически, – лихо солгала я.

– Образование какое?

– Высшее.

– А именно?

– Консерватория по классу арфы.

Брови Юлия поползли вверх.

– Консерватория? – удивленно повторил он.

– Ну да, потом я освоила еще мастерство гримера, – принялась изворачиваться я, больше всего мечтая исчезнуть из крохотной комнатки. Юлий крякнул, а я почему-то добавила:

– Давно замужем, имею двух взрослых сыновей и дочь, владею компьютером, умею при помощи словаря читать и переводить английский текст, в тюрьме не сидела, СПИДом не болею.

Батурин закашлялся, потом вдруг ласково сказал:

– В принципе вы нам можете подойти, если имеете постоянную московскую прописку, но сейчас нужно найти Жанну, говорите, она внезапно ушла?

– Да, да, – затараторила я, изо всех сил пытаясь внушить Юлию, что Кулакова лично принимала участие в спектакле, – прибежала сюда, мигом переоделась и унеслась. Видно, очень торопилась! Вы не сомневайтесь, она замечательно сегодня подавала чашку с водой баронессе.

Выпалив последнюю фразу, я замерла, сейчас Юлий справедливо заметит: «Однако странно, она пригласила вас якобы на работу и смылась. И зачем вы ее ждете, если она ушла?»

Но Батурин почесал подбородок и сердито промолвил:

– Ее все на сцене видели, полный зал и наши, очень глупо убегать, ведь все равно поймают.

Я разинула рот, но тут в гримерку влетела девица, страшная, словно голодная смерть. Тощее тельце было втиснуто в красную кожаную мини-юбчонку, которая заканчивалась почти сразу там же, где начиналась, мосластые, жилистые ножки украшали высокие черные кожаные сапоги-ботфорты с не правдоподобно узкими мысами, сверху на небесном создании была ядовито-лиловая кофточка-стрейч, из рукавов которой торчали руки, более всего напоминавшие лапы больного воробья, копна иссиня-черных, слишком ярких, чтобы быть натуральными, волос водопадом лилась с макушки до плеч.

– Ой, ой, ой, – безостановочно верещала девица, – ой, ой…

– Софья Сергеевна, – сердито оборвал ее Юлий, – немедленно успокойтесь, говорите внятно, без визга и истерик.

– Юлий, – фистулой завизжала Софья и быстрым жестом отвела за уши волосы, почти полностью до этого прикрывавшие ее лицо.

Я вздрогнула, у слишком худой девушки оказалось лицо хорошо пожившей тетки лет пятидесяти. Щеки, глаза, лоб, губы покрывал толстый слой макияжа, но из-под тонального крема и килограмма пудры проступали морщины вкупе с пигментными пятнами.

– Юлий! Она умерла, – на едином дыхании выпалила Софья. – Ой, ой, ой, ай! Я так ее любила! О-о-о!

Немедленно найди Жанну!

– Ты уверена? – деловито осведомился Батурин, спокойно глядя на колотящуюся в истерике Софью.

Та тряхнула головой и почти нормально ответила:

– Да.

– Кто сказал?

– Врач.

– Но она дышала, когда ее уносили.

– А сейчас скончалась, доктор говорит, похоже, ее отравили, а яд…

– Сам знаю, – отмахнулся Юлий, – я думал, она ей какой-то гадости подсыпала, просто чтобы напакостить. Но отрава! Эй, перекройте выход и никого без моего распоряжения на улицу не выпускать, слышишь? А все баба Лена! Вот дура старая, глухарь, а не вахтер! Всех уволю!

Резко повернувшись на пятках, Юлий выскочил в коридор.

– Что случилось? – налетела я на Софью.

Та совершенно спокойно плюхнулась на диван, вытащила из крохотной сумочки пачку ароматизированных сигарилл, закурила и равнодушно спросила:

– Ты кто?

– Э.., новый гример.

– Вместо Ксюши?

– Наверное, да.

– Будем знакомы, – кокетливо прищурилась тетка, – Софья Сергеевна Щепкина. Да, да, родственница того самого, слышала небось?

Я кивнула. Михаил Семенович Щепкин, великий русский актер, основоположник реализма в русском сценическом искусстве, вроде умер в 1863 году, в консерватории у нас был факультатив по истории театра, отсюда и знания.

– Можешь звать меня Соня, – разрешила Щепкина, – мы почти одногодки, и я совсем не чванлива, в театрах важен любой винтик, даже такой, как гример. О, театр! Только беззаветно любящий искусство человек способен пожертвовать всем ради мгновений…

– Так что случилось? – весьма нетактично перебила я ее.

– Тина умерла.

– Кто? – отшатнулась я.

– Актриса Бурская, игравшая роль баронессы, – без всякого трепета пояснила Софья, – Валентина ее имечко, но оно Вальке простонародным казалось, велела звать себя Тиной. Все выделывалась, пальцы гнула. Да уж!

– Но почему она скончалась? Пожилая была? Инфаркт?

Софья захихикала.

– Уж не девочка, но о своем возрасте молчала. Боже, она не понимала, что смешна! Мне вот тридцать два, и я смело говорю об этом.

Я покосилась на дряблую шею молодки и, тактично промолчав, задала следующий вопрос:

– Так от чего умерла Бурская?

Софья попыталась было округлить глаза и вздернуть брови, но лоб, обколотый ботоксом, не хотел двигаться, и очи прелестницы просто вылезли из орбит.

– Ее отравила Жанна! Вот маленькая дрянь! Хотя лично я не поддерживала Валентину!

– Жанна? – заорала я. – Не может быть!

– Ты ее знаешь? – склонила набок раскрашенную мордочку Щепкина.

– Да, и абсолютно уверена, она здесь ни при чем!

Софья вытащила новую сигариллу.

– Ха! Все видели. Эта бесталанная мадам приволокла чашку воды.

– На сцену?

– Да, роль у нее такая, поднос носить, – ехидно сказала Софья, – ну очень сложная, философская, напряженная работа, нужно воды подать и уматывать.

А Тина сначала произносит небольшой монолог, потом отпивает из чашки…

Я, оцепенев, слушала болтающую Софью. Голос ее, резкий, визгливый, вонзался в мозг раскаленным железом. Через пару минут ситуация стала мне понятна. Бурская, выпив воды, должна была встать, подойти к шкафу, открыть дверцу, откуда вываливалась любовница ее мужа, ну и так далее.

Но сегодня все пошло наперекосяк, Тина одним глотком осушила чашку, сморщилась, будто уксус глотнула, начала говорить, икнула и лишилась чувств. Зрители решили, что так положено по роли, и сидели тихо, но помреж живо понял: дело неладно, и велел дать занавес. Бурскую унесли за кулисы, людям в зале сообщили о внезапной болезни исполнительницы главной роли и вызвали «Скорую», но, пока та ехала, Валентина умерла. Актеры сначала подумали, что у Бурской инфаркт, но прибывший врач мигом заявил:

– Это очень похоже на отравление, надо сообщить в милицию.

– Жанка ее на тот свет отправила, – подвела итог Щепкина.

– Почему вы подозреваете Кулакову? – прохрипела я.

– А кто еще? – удивилась Софья. – Водичку она принесла и повод имела! Да уж, красотища! Никому Павлик не достанется! Одна на кладбище, вторая в тюрьме. Какой накал страстей, Шекспир отдыхает!

В гримерку вошел толстый парень.

– Где Жанна? – спросил он. – Ее все ищут!

– Сбежала красавица, – взвизгнула Софья, – послушай, Алик…

Воспользовавшись тем, что Щепкина переключила свое внимание на другого человека, я выскользнула в коридор, добежала до вахтерши и увидела Юлия, допрашивавшего бабку.

– Значит, как она приходила, ты видела?

– Точно, – закивала баба Лена, – приволоклася вовремя, волосьями занавесилась и летит.

– А выходила ли она, ты не помнишь?

– Ну…

– Да или нет?

– Э.., э.., э.

– Безобразие, – обозлился Батурин, – чем только на посту занимаешься! Газеты все читаешь!

– Мимо меня и муха не пролетит, – обиженно прогудела бабка, – в туалет я отлучилась, живот схватило, а все потому, что после огурцов молочка попила.

– Сделай милость, – взревел Юлий, – не рассказывай тут о своих кишечных проблемах!

– Вы же спрашиваете!

– Но не о твоем поносе, вопрос звучал: «Уходила ли Кулакова?»

– Вот ща я точно вспомнила, – всплеснула руками бабка, – она дико торопилась, пронеслася молнией, один запах остался, духи у нее шибко вонючие, спасу нет, тошнить начинает, как до носа доберутся!

– Ты куда? – рявкнул Юлий.

Последний вопрос относился ко мне.

– Домой, – пролепетала я, – похоже, вам сейчас не до нового гримера.

– Прибегай завтра к четырем часам, – деловито сказал Батурин, – не опаздывай, ты мне подходишь, люблю не пафосных.

Я кивнула и вылетела на улицу.

Глава 5

В нашей квартире стояла полнейшая тишина, в прихожей не горел свет. Я щелкнула выключателем, разделась и пошла в гостиную. Создавшееся положение, мягко говоря, не радовало. Конечно, я очень даже ловко выручила Жанну, заменила ее во время спектакля, но теперь актрису считают убийцей, нечего сказать, хороша ситуация. И как поступить несчастной девице? Сказать честно: я не принимала участия в спектакле, заболела и послала вместо себя другую бабу? Ох, боюсь, главный режиссер, услышав такое оправдание, мгновенно выгонит Жанну вон, навряд ли господину Арнольскому понравится поступок Кулаковой. А еще он вполне может заявить ей:

– Раз с твоей ролью способна справиться первая встречная, то ступай на биржу труда, лучше я приглашу в коллектив студентку на подобные выходы. Ученице можно особо и не платить, за «спасибо» прыгать будет.

Может, мне следовало честно признаться в подмене? Дождаться милиции и сказать оперативникам правду? А я лишь усугубила ситуацию, рассказав о том, сколь спешно Жанна удрала из театра. Слабым оправданием моего поведения служит то, что я не знала о смерти Бурской и хотела убедить Юлия Батурина в присутствии Кулаковой на службе. Да уж, затея удалась на все сто процентов. Никто теперь не сомневается, что именно Жанна отравила Тину, торжественно, драматично, абсолютно по-актерски лишила Бурскую жизни на глазах у зрительного зала. Отчего никому в голову не пришло простое рассуждение: с какой стати Жанне убивать при доброй сотне свидетелей? Что, нельзя было обстряпать дело по-тихому, в гримерке?

Впрочем, похоже, у Кулаковой имелся веский повод расправиться с Тиной. Юная старушка Софья трещала о некоем Павлике, который теперь никому не достанется…

Потерев ладонями виски, я распахнула дверь гостиной и крикнула в темноту:

– Жанна, вставай.

Сейчас расскажу Кулаковой о происшествии, и мы вместе отправимся в милицию.

– Жанна, просыпайся!

Из мрака не донеслось ни звука. Я постояла пару мгновений на пороге, потом щелкнула выключателем.

Конечно, не следует будить больную Жанну, ей и так сегодня досталось, одна история с красным зайцем любого уложила бы в кровать, но альтернативы-то нет!

Яркий свет многорожковой люстры осветил гостиную. Я прислонилась к косяку: никого. В комнате царил идеальный порядок, плед на диване был аккуратно сложен, подушечки взбиты, в раскрытую форточку дул ледяной ветер, от Жанны не осталось даже запаха духов.

Решив, что она мирно пьет чай на кухне, я кинулась туда и снова обнаружила безлюдное пространство, никаких следов Кулаковой не было и в помине.

Растерянно выкрикивая на все лады: «Жанна, Жанночка, Жанна…» – я заглянула в ванную, туалет, спальни детей и Кати.

Но Кулакова испарилась без следа, на вешалке не было ее одежды, в галошнице тосковали лишь мои зимние сапожки.

Плохо понимая, как поступить, я вернулась на кухню, машинально поставила чайник на газ и услышала стук входной двери, потом голоса Юли, Сережки, Лизы и Кирюши. Члены семьи явились домой вместе, небось столкнулись у подъезда.

– Лампа, – завопил Кирюша, – я есть хочу! Чего у нас на ужин?

– Надеюсь, макароны с мясом, – вступила Лизавета.

– Тебе только мучное и есть, – заржал мальчик.

– Сам дурак! – обиделась Лиза.

– Чего обзываешься?

– Ты первый начал.

– А ну цыц, – прогремел Сережка.

– Ой, ты наступил на мою сумку, – возмутилась Юля.

– Не фиг ее на пол бросать, – парировал ее муж.

– Так у нас макароны? – влетела на кухню Лиза.

– Мне лучше салат, – заявила входящая следом Юля, – без заправки.

– Мяса хочу, мяса, котлет! – завел Кирюшка.

– И супу! Борща, – подхватил Сережка.

Я вынула пачку пельменей.

– Через пять минут сварятся.

– Фу, гадость!

– Не хочу тесто с жилами!

– Ваще отстой!

– Лампа, ты чем занималась?

– Дома сидела, – соврала я, ставя на огонь кастрюлю.

– И не сварила щи!!!

– Ну.., не успела!

– Почему? – гневно воскликнул Кирюшка.

Я не нашлась, что ответить, но тут меня выручила Юлечка.

– Ой, – закричала Сережкина жена, – какая прелесть? Откуда она у нас?

Я обернулась и уронила шумовку, посреди кухни сидела Ириска и чесалась изо всех сил.

– Жутко прикольная! – взвизгнула Лиза.

– Это кошка? – спросил Кирюша.

– Ты чего, – захихикала Лизавета, – так Рейчел и потерпит дома киску, это собака.

– Маленькая какая!

– Порода называется йоркширский терьер, – осторожно сообщила я.

Может, Жанна где-то в доме? Ириска ведь здесь!

Наверное, ее хозяйка пошла покурить на лестницу.

Хотя маловероятно, когда я пришла, дверь была закрыта. Может, Жанночка отправилась подымить и захлопнулась? Девушка небось потопталась на площадке, замерзла и попросилась временно к соседям! Ага, а куда подевались ее сапожки и куртка?

– Лампудель, – сурово спросил Сережка, – немедленно отвечай, откуда у нас сие блохастое существо?

– У Ириски блох нет, – возмутилась я, – маленьким йоркам положено чесаться!

– Вот так, почти до крови? – прозвучал сзади голос Костина.

– И ты тут? – подпрыгнула я.

– Если не ко двору, могу уйти, – не преминул изобразить из себя обиженного майор.

– Блохи нам ни к чему, – задумчиво протянула Юля.

– Она без паразитов, – стала злиться я, – нежное, крохотное создание. Чем оно вам мешает?

– Приходит Ваня домой из армии, – вдруг заявил Костин.

– Ваня – это кто? – изумилась Лиза.

– Прийти из армии нельзя, – ехидно перебила ее Юля, – можно демобилизоваться.

– Зануда, – сказал Кирюша.

– К нам еще и Ваня явился? – воскликнул Сережка.

– Что вы за люди! – возмутился майор. – Я анекдот рассказываю! Пришел Ваня из армии, а у его Тани трое ребят на лавке. Муж давай орать: «Ты, такая-сякая, изменяла мне!» А жена в ответ: «Вовсе нет, милый! Вон первый, Паша, сидит, – это ты в отпуск приезжал. Вон второй, Коля, – это ты опять в отпуск приезжал». – «А третий откуда? – взревел Ваня. – Меня всего пару раз домой отпускали». – «Он такой маленький, наивный, крохотный, чего ты к нему привязался?» – ответила жена.

– Не смешно, – отрезал Сережка, – откуда Йорк?

Я отошла к окну.

– Ладно, расскажу правду. Утром я поехала…

Но я не все рассказала, о красном зайце и затее с выходом на сцену промолчала, зато историю с аварией изложила в деталях.

– Интересная песня, – прищурился Костин, – ну, зови сюда девушку, познакомимся.

– Она ушла, – быстро сообщила я, – право, странно, даже «до свидания» не сказала!

– А ты, значит, не слышала стука двери? – ехидно поинтересовался майор.

– Да!

– Чем же так занята была?

– Суп варила, вода на кухне текла, радио играло, вот и…

– И где он? – перебил меня Сережка.

– Кто?

– Суп!

Я растерянно умолкла.

– Отчего сейчас пельмени в кипяток пошвыряла, коли супчик имеется? – откровенно издевательски вопрошал он.

– Э.., э.., понимаешь.., э… Он скис!

– Скис?

– Ага.

– Свежий борщик?

– Ну да, картошка испорченная попалась, – стала выкручиваться я.

– Ай беда!

– Точно, столько времени зря потратила.

– Хватит, – оборвал наш диалог майор, – сейчас объясню, как обстояло дело! Лампа увидела на улице тетку, продававшую за бесценок вот это существо, гордо называемое йоркширтерьером, и не сумела устоять, купила его. Спору нет, пока собачонка выглядит очаровательно, но во что она вырастет?!

– Надеюсь, не станет похожа на Коко из двадцать пятой квартиры, – захихикала Юлечка.

Я вздрогнула. Примерно год назад соседка из нашего подъезда, глупая как пробка Люся, приобрела на Птичке очаровательное крохотное существо, покрытое нежным белым пухом. Зная, что мы опытные собачники, Люська принеслась к нам для консультации.

– Это Коко, – захлебывалась соседка от счастья, – чихуахуа, милая крошка!

Я попыталась объяснить Люське, что Коко похожа на «чхуню», как бегемот на забор, но соседушка обиделась и со словами: «Ты ничего не смыслишь в животных», ушла.

За двенадцать месяцев Коко вымахала до размера пони, весит она около восьмидесяти килограммов, и тощая Люська вполне способна ездить верхом на своей «чихуахуа», но тупая соседка не сдается, каждый раз, сталкиваясь со мной в лифте, она говорит:

– Кока чистопородное животное, просто выросла так от качественного питания, если б ты нормально ела, тоже бы хорошо смотрелась…

– Ириска Йорк, – возмутилась я.

– Непонятно кто, да еще с блохами, – стоял на своем Сережка.

– Жанна…

– Лампа, – вздохнула Юлечка, – хватит врать.

Мы же тебя не осуждаем! Ясное дело, ты не смогла пройти мимо собачки, вот и взяла ее! Очень даже понятно.

– Но Жанна…

– Лампудель, остановись, – погрозил мне пальцем Костин, – пусть живет, никто ее не обидит.

– Суперская собачка, – кинулась целовать Ириску Лиза.

– Вполне ничего, – одобрил Кирюшка, – берем в семью.

– Она принадлежит Жанне!!!

– у-у-у. – прозвучал хор голосов, – хватит!

– Вы мне не верите! – возмутилась я.

– Нет, конечно, – ответил Костин, – наврала с три короба!

И тут мне в голову пришла замечательная мысль.

– Сейчас принесу красного зайца!

– Кого? – вытаращилась Лизавета.

– Ну не стала я вам в деталях пересказывать эту историю, – оживилась я, – на самом деле Жанну спас красный заяц.

– Охохоюшки, – протянул Сережа, – зайчик-то креативный!

– Да вы послушайте! Косой сидел на автобусной остановке, но сначала он позвонил Жанне…

– Длинноухий сам звонил? – с абсолютно серьезной миной спросил Костин.

– То есть не он, а помреж Саша Коваленко, неизвестно, мужчина это или женщина, он снимает сериал, но его нет!

– Зайца? – уточнила Лиза.

– Кино нету! – стала злиться я.

– Какого? – прищурился Вовка.

– «Загробных тайн», Жанну обманули, вопрос зачем? А потом позвонили от красного зайца, то есть сказали о нем и про фильм…

– Которого нет? – снова влез Костин.

– Есть!!!

– Но ты же сказала: «Кино нету».

– Я про зайца!

– А-а-а!

– Вы мне не верите, погодите, сейчас я его принесу.

С быстротой таракана я метнулась в гостиную, распахнула дверь и поняла – игрушка исчезла. Жанна забыла Ириску, но плюшевого монстра прихватила с собой. Пришлось мне возвращаться ни с чем.

– И где кролик? – весело поинтересовался Костин.

– Он заяц, – буркнула я.

– Я не знаток живой природы, – фальшиво пригорюнился Вовка. – Всего лишь дилетант, мечтающий увидеть красного представителя семейства…

– Отстань от нее, – велела Юля, – лучше ешь пельмени!

– Эх, жаль. Лампа борщик вылила, – вступил Сережа, – может, он еще и не такой тухлый был.

Лиза и Кирюшка захихикали, Костин сделал вид, что пытается наколоть на вилку скользкий пельмень, а Юля, сердито швырнув в мойку шумовку, рявкнула:

– Ешьте молча, Лампа – тоже человек. Идиотскую историю она выдумала лишь по одной причине, боялась, что мы заорем: «Хватит собак!» Ведь верно, Лампуша?

Я пошла к чайнику. Ладно, господа, не верите мне, и не надо. Тук-тук-тук – донеслось из центра кухни.

Я посмотрела в ту сторону, откуда шел звук, несчастная Ириска в ажиотаже теперь чесалась одновременно четырьмя лапами.

– Никогда не видела собаку в подобной позе! – изумилась Лизавета.

– Если бы тебя паразиты жрали, тоже наизнанку вывернулась бы, – засмеялся Кирюшка.

– Дурак!

– Сама дура!

– Смирно, – гаркнул Костин, – есть молча!

А ты, Лампа, вместо того чтобы Мюнхгаузеном работать, отвези несчастного зверя в лечебницу, вон, как мучается.

– А собачьи блохи на людей перебираются? – заинтересовалась Лиза.

– Только на девчонок, – мигом отреагировал Кирюша.

– Почему? – удивилась Лизавета.

– У них кровь вкусная, в ней сахара много!

– Идиот!

– Сама идиотка!

– Замолчите! – велела Юля.

– А он первый начал!

– Ты меня идиотом обозвала.

– Как вам не стыдно, – укорил Костин, – скоро жениться пора, а деретесь, как детсадовцы.

– Кто ж Лизку в загс поведет? – скривился Кирюшка. – Противная больно!

– Ас тобой даже крыса жить не захочет!

– Лучше уж лягушка, чем ты.

– Bay, нашелся Иван-царевич!

– Кретинка!

– Дебил!

Вечер потек своим чередом. Мирно переругиваясь, дети доели пельмени и убежали к компьютерам. Боже, благослови того, кто придумал Интернет! С тех пор, как мы разорились на два ноутбука, Лиза с Кирюшкой перестали драться постоянно, в Сети у каждого есть свои собственные друзья. В последнее время Лизавета с придыханием говорит о некоем Алексе, студенте пятого курса, а Кирюшка постоянно общается с Зузу, участницей мало кому известной поп-группы.

Костин зевнул и ушел в свою квартиру, Сережка побрел в спальню, Юлечка унеслась в ванную, а я собрала грязные тарелки, запихнула их в посудомоечную машину, потом посмотрела на скребущуюся Ириску, взяла ее на руки и, прижав к себе, тихо сказала:

– Ничего, завтра отыщу Жанну, все ей расскажу, и ты снова встретишься с хозяйкой.

Глава 6

Утром я вскочила рано, быстро выгуляла собак, накормила стаю и позвонила в театр «Лео».

– Вас слушають, – ответил старушечий голос.

– Баба Лена?

– Ну я, а это хто?

– Щепкина, – быстро пришла на ум нужная фамилия.

– Ох, Софья Сергевна, – сладко запела баба Лена, – чтой-то у вас голосок хрипит.

– Мяса мороженого поела.

– Ну и шутница! Чего надоть-то?

– У нас есть адрес Кулаковой?

– Как не быть? В книжке записан.

– А телефон?

– Ясное дело, там же накорябан.

– Говори.

– Чаво?

– Координаты Жанны.

– А вам они к чему?

– Что за неуместное любопытство? – Я изобразила гнев. – Раз требую, значит, надо.

– Хорошо, хорошо, ща пороюсь…

В моем ухе раздалось шуршание, царапанье, чавканье, кашель, потом я услышала относительно членораздельную речь.

– Во, пяшите, у меня чисто как в аптеке…

Я стала быстро черкать ручкой по бумаге.

– Усе, – подвела итог баба Лена, – севодни тихо тута, никово и нетуть. Репетиции не будет, только спектакль, в восемнадцать, напоминаю вам.

– Спасибо, – прошипела я, изображая Щепкину.

– Нема за що, – незлобиво ответила баба Лена и отсоединилась.

Я схватила куртку, ключи от машины и выбежала во двор. Оказывается, Жанна живет совсем недалеко от нас.

* * *

Дома Кулаковой не оказалось, я тщетно жала на звонок, никто не спешил крикнуть из квартиры: «Кто там?» Простояв бесцельно под дверью около четверти часа, я попыталась соединиться с Жанной по телефону и услышала равнодушно-вежливое: «Абонент временно недоступен».

Жанна дала номер мобильного телефона. Решив не сдаваться, я толкнулась к соседям, хотела поинтересоваться у них, не видели ли они Жанну, но в квартирах справа и слева никого не было, да и понятно почему, нормальные москвичи в десять утра уже тоскуют на службе. Есть, конечно, отдельные счастливые категории граждан, спокойно спящих сейчас под теплыми одеяльцами, но соседи Кулаковой оказались из разряда несчастных работяг.

В подъезде пятиэтажки не было консьержки, плохая погода прогнала с лавочки у дверей местных сплетниц, и никто из молодых матерей не гулял с коляской. Посплетничать о Жанне было решительно не с кем!

Признав свое сокрушительное поражение, я вернулась домой, выпила три чашки кофе и решила собрать информацию в театре. Баба Лена сообщила, что репетиции сегодня нет, а спектакль начнется в шесть вечера. Значит, явлюсь в «Лео» около четырех, благо, повод имеется, Батурин вчера предложил мне место гримера, и осторожно порасспрашиваю народ. Кстати!

Вдруг Жанна заявится на работу, и проблема решится сама собой!

С пола донесся мерный стук, несчастная Ириска продолжала чесаться. Я взяла собачку, завернула ее в шерстяной платок и сказала:

– Ладно, есть время свозить тебя к ветеринару, пусть пропишет лекарство.

Сунув постоянно вздрагивающую Ириску за пазуху, я вышла на улицу, посмотрела на бешено несущийся снег, сугробы, на еле-еле двигающиеся машины и решила ехать на метро.

* * *

В ветеринарной клинике не было очереди, и я сразу попала на прием. Толстый добродушный ветеринар, чей халат был украшен беджиком «Самойлов Олег», спросил:

– На что жалуетесь?

– Блохи нас съели, – ответила я, – странно, откуда они в мороз.

– Ничего непонятного, – отреагировал Олег, – блохи зимуют спокойно у вас в квартире, в ковре кайфуют, на диване, надо дезинфекцию сделать. Сажайте крошку на стол. Так-так.., дас-с.., это не блохи!

– А кто?

– Похоже на чесотку, – протянул доктор, – надо сделать соскоб и анализ крови. У нас компьютер, результат выдаст сразу.

– Классно, – обрадовалась я, – начинайте.

Спустя четверть часа Самойлов снова позвал нас в кабинет.

– Чесотка, стопроцентно.

– Это лечится?

– Жить будет, а летать нет.

– Вы о чем?

Олег улыбнулся:

– Извините, дурацкая шутка. Естественно, лечится.

– Вот здорово, – обрадовалась я, – а то у нас дома другие собаки есть, я боялась, что они блох подцепят.

Самойлов почесал затылок.

– Чесотка очень заразна.

– Да?

– Кто у вас еще живет?

– Четыре мопса, стаф и двортерьер.

– Всех следует обработать препаратом «Брике» [3], купите в аптеке. Людям надо…

– А мы тут при чем?

Олег снова почесался, на этот раз в районе груди.

– Чесотка крайне легко переходит на человека.

– Ой!

– Достаточно разок погладить больное животное.

– Мама!

Доктор поскребся под подбородком, у меня вдруг зазудело за ушами.

– Вот видите, – резюмировал Олег, – кажется, уже подцепили!

Ириска затрясла левой задней лапой, потом правой, затем свалилась на бок и принялась орудовать всеми четырьмя конечностями.

– Давно у вас собака? – осведомился Самойлов, яростно роясь пальцами в волосах.

– Вчера появилась, – ответила я, ощущая немыслимый зуд в спине.

– Попадаются недобросовестные заводчики, – поежился ветеринар, – готовы больное животное всучить, лишь бы денег срубить. Вот вам рецепты, я тут все написал: пледы, подушки, ковры обработать.

Кстати, в отношении игрушек, у ваших животных они есть?

– Да штук тридцать по всей квартире расшвыряны.

– Понимаете, – загудел Олег, не переставая раздирать ногтями кожу на шее, – вещи следует обрабатывать так: сложить каждый предмет в мешок для мусора, напшикать из баллончика лекарство, быстро завязать горловину и выставить на мороз, через полчаса паразиты – возбудители чесотки погибнут. С игрушками сложнее.

– Их тоже свалить в пакет?

– Нет, нельзя, – покачал головой врач, – в игрушках много всяких выпуклостей и швов, где прячутся клещи. Вообще говоря, следует поступить иначе. Вы, простите, про презервативы слышали?

– Да, – слегка покраснела я, – естественно.

– Приобретите в аптеке суперпрочные, – спокойно пояснил ветеринар, – всуньте игрушки внутрь, обработайте спреем – и на балкон. Резина очень плотно облегает всякие там мячики, косточки и фигурки. Понятно?

– Ага, – кивнула я, взяла дергающуюся Ириску и порысила к метро.

Пока мы с собачкой добрались до аптеки, я почти потеряла сознание от зуда, чесалось все, безостановочно.

Как назло, у прилавка змеилась очередь, я пристроилась в хвост, прижалась спиной к витрине и стала осторожно елозить по стеклу. Товар отпускала медлительная девица, двигавшаяся от шкафчика к шкафчику со скоростью беременного ленивца. Я пыталась прекратить почесываться, но это оказалось выше моих сил.

– Мамочка, – звонким голоском сказала девочка, стоявшая около меня, – смотри, какая собачка.

– Очень милая, – улыбнулась молодая симпатичная женщина, почти навалившаяся мне на плечо.

– Ой, она трясется.

– Заболела бедняжка, ей сейчас лекарство купят.

– Ой, и тетя дергается.

– Машенька, – напряглась мать, – отойди подальше, тете тоже нездоровится.

– Хочу погладить собачку!

– Она кусается, – соврала я.

Мамаша схватила девочку за руку и переставила за себя.

– Что вам надо? – спросила у меня провизор.

– Презервативы есть? – смущенно поинтересовалась я.

– Да, какие вам нужны?

– Самые прочные.

– Для анального секса?

Очередь с огромным интересом уставилась на меня.

– Так для анального секса? – громко повторила фармацевт.

– Ага, – еле выдавила я из себя.

– Сколько?

– Тридцать штук!

Парень, стоявший за Машей и ее мамой, присвистнул, а потом с легкой завистью заявил:

– Приятный вечерок намечается.

Я хотела было сказать, что приобретаю изделия № 2 не для себя, но решила не оправдываться перед незнакомым юношей. В конце концов, мы теперь живем в свободной стране, и кому какое дело до чужих пристрастий?

– Мама, а что такое анальный секс? – оживилась Маша.

– Кошечка, – засуетилась мать, – ступай к другому прилавку, купи себе гематоген!

Весело подпрыгивая, девочка удалилась.

– Безобразие, что вы себе позволяете, – зашипела мамаша, – при детях!

Я вжала голову в плечи, поджидая, пока провизортормоз закончит рыться в ящичках.

– Так она в аптеке презервативы просит, а не в школе, – вступился за меня парень.

– Отвратительно, – мигом ожила стоявшая позади старуха, – подобную продукцию надо продавать после одиннадцати вечера, в специально отведенных местах. Сделать в городе одну точку, и хватит, пусть развратники туда стекаются.

– Вы, мамаша, сами деток имеете? – вступил в разговор мужчина с портфелем.

– А как же, – с достоинством ответила бабка, – двоих воспитала, в люди вышли, теперь вот с внуками нянчусь.

– Вы в капусте наследников нашли?

Старушка захлопала глазами.

– Или аист их принес? – подхватил парень.

Бабка стала медленно превращаться в свеклу.

– Вы о чем?

– Сама хороша была, – хором ответили мужчина и юноша.

– Да я лишь с законным мужем! – заорала бабка. – Всего-то пару раз и случилось.

Из очереди донеслось хихиканье.

– Бедный дедушка, – сказал чей-то молодой голос.

– Вот ваши презервативы! – гаркнула фармацевт.

– Еще препарат «Брике», – проблеяла я.

– От вшей, блох или клопов? – проорала провизор.

– Нельзя ли потише? – взмолилась я и стала чесаться.

Очередь шарахнулась назад, между мною и мамой Маши образовалось свободное пространство.

– Вши, блохи или клопы?

– Э.., э.., чесотка.

– Пойдем домой, Машенька! – заорала женщина.

– И мне недосуг, – юркнул к двери парень.

– Есть комплексное средство от кожных паразитов! – визжала провизор.

Не говоря ни слова, старушонка метнулась к выходу, за ней быстрым шагом устремились остальные покупатели, остался лишь дядька с портфелем.

– Давайте, – быстро согласилась я, – еще спрей для обработки одежды и мебели.

Провизорша начала почесывать нос, потом ухо, подбородок, затем повернула голову в сторону служебного помещения и завопила так, что на прилавке зазвякали пузырьки:

– Анна Ивановна!!!

Из глубин аптеки высунулась растрепанная старушка.

– Что случилось?

– Вытрите прилавок и вымойте пол в зале, к нам пришел чесоточный покупатель!

Дядька с портфелем начал скрести шею, потом полез рукой за пазуху, затем отступил к двери и одним прыжком исчез на улице.

– Почему вы так вопите? – возмутилась я.

– Кто вопит? – удивилась продавщица, яростно ковыряя макушку. – Забирайте дезинфекцию, соблюдайте инструкцию, там все четко указано.

Притащив домой большой мешок, набитый баллончиками и тюбиками, я посмотрела на часы и решила быстренько произвести санобработку. Если честно, крохотная, симпатичная Ириска понравилась мне безумно, да и я пришлась собачке по душе, всю дорогу она лизала мою руку и тыкалась в ладонь холодным носом.

Мопсы встретили нас счастливым лаем, я осторожно посадила Ириску на пол, та незамедлительно заработала лапами. Муля понюхала новую подругу, села рядом и тоже затрясла нижней конечностью, дальше, как по команде, то же самое сделали сначала Феня, потом Ада, Капа, за ними Рейчел, лишь Рамик не принял участия в общей забаве, отошел в сторонку, сел у окна и с интересом принялся наблюдать за подругами. Я оцепенела, похоже, зараза распростаняется со скоростью тайфуна. В ту же секунду у меня засвербило между лопатками. Извиваясь как змея, я попыталась дотянуться до нужного места, потерпела неудачу, и сообразила, как нужно действовать. Прижалась спиной к косяку двери и стала сладострастно елозить позвоночником по выступающему углу. Некоторое время в кухне царила полнейшая тишина, прерываемая лишь моими счастливыми стонами и сопением мопсих. Потом мне стало смешно, право, изумительная компания, хозяйка, словно свинка у забора, а собачки ей под стать.

Огромным усилием воли отлепившись от косяка, я воскликнула:

– Сейчас живо избавимся от почесухи, времени мало, нужно торопиться!

Я схватилась за мешок с баллончиками, и через час на нашем балконе выстроились в ряд пластиковые пакеты, набитые пледами, подушками и всякими тряпками. Тяжелее всего пришлось с игрушками, каждую требовалось впихнуть в презерватив, но я была полна желания раз и навсегда избавиться от гадких клещей и четко выполнила все указания ветеринара, не забывая при этом смотреть в инструкцию.

Слегка устав, я выпила чашечку кофе и принялась за собак. Жидкость, которую следовало втирать в их кожу, оказалась маслянистой. И потом, владельцы так называемых гладкошерстных псов меня поймут, как дорыться у этих собак до голой шкуры? Крепкие короткие волоски покрывают тело мопсов, словно панцирь, и я окончательно измучилась, поливая Мулю, Феню, Капу, Аду и Рейчел дезинфекцией. В результате все члены стаи превратились в жирные, масленые оладьи, а Ириска и Рамик походили на грязных баранов, с их спин теперь свисали «сосульки».

– Да уж, – вздохнула я, обозрев результат своего поистине титанического труда. – Эй, Ада, не лижи Мулю! Феня, отойди от Капы.

Куда там, никто не собирался меня слушать, собаки очень хотели как можно быстрее «умыть» друг друга, но ведь на упаковке лекарства стояло четкое предупреждение: «Ядовито. Использовать как наружное средство».

Поколебавшись секунду, я нашла выход из положения. Аду запихнула в комнату к Кирюше, Мулю поместила к Лизе, Рейчел – к Сережке и Юлечке, Феню заперла в гостиной, Капу на кухне, Рамика втолкнула в Катину спальню, а Ириску оттащила к себе. Все двери у нас открываются внутрь комнат, поэтому псы были лишены возможности самостоятельно выбраться из них.

Придя в восторг от собственной сообразительности, я схватила ведро, бросила в воду большую таблетку из упаковки с надписью: «Киллер» – и начала безостановочно чихать. От получившегося раствора интенсивно пахло какой-то гадостью. Но делать нечего, я опустила в жидкость тряпку, но впопыхах забыла надеть резиновые перчатки и, закончив мытье полов, насторожилась: кисти рук стали красными и шершавыми. Я пошла было в ванную за кремом, но тут увидела часы и ахнула, с ума сойти, мне давно следовало быть в театре.

Забыв про крем, я натянула куртку, всунула ноги в сапоги и понеслась к метро, на ходу обдумывая линию поведения.

* * *

Баба Лена сидела на своем же месте, уткнув нос в журнал.

– Вы куда? – прогудела она.

– К Батурину, – ответила я.

– Зачем?

– На работу наниматься.

Старушка подняла голову, в ее глазах мелькнул неприкрытый испуг.

– Кем?

– Актрисой, – улыбнулась я.

Баба Лена отложила журнал.

– Не ври-ка! А то я не знаю, как девки выглядят, говори правду, вторым вахтером посадить тебя хотять?

Ты лучше сразу уходи! Служба собачья, все вокруг шнырь-шнырь, оруть и визжать. Ни сна ни отдыха, один гундеж, голова потом раскалывается. Зарплата – кот чихнул, я тут почему сижу? Мине два оклада дають, а тебе половину отсыпять…

– Не волнуйтесь, – решила я утешить бабушку, – на ваше место я не претендую, в гримеры нанимаюсь.

– А-а-а, – протянула бабулька, – ступай во вторую комнату, там Батурин сидит – горюет.

– Что-то случилось? – решила я разговорить бабку, но та уже уткнулась в глянцевое издание, забыв обо всем на свете.

Глава 7

Юлий и впрямь выглядел не лучшим образом, под глазами у него темнели круги, верхние веки опухли, под нижними появились «мешки».

– Пришла? – хмуро спросил он.

Я кивнула.

– Готова работать?

– Конечно.

– Документы.

Я положила перед Батуриным паспорт и диплом консерватории.

– А где трудовая книжка и свидетельство об окончании курсов визажистов-гримеров?

– Ой, простите, завтра принесу.

– Ладно, – вдруг подобрел Батурин, – можешь начинать. Условия царские – работаешь каждый день, выходной один, плавающий, оклад семьсот рублей.

– Сколько?!!

Юлий улыбнулся:

– Сказал же, райское место! Целых семь сотен за ерунду, лучше службы не найти. Кстати, в буфете скидка и в твои ящики с косметикой никто не лезет, закупай что надо за наш счет. Согласна?

Если бы я на самом деле решила устроиться визажистом, то моментально унеслась бы прочь из «Лео» с его «царскими» условиями Работать шесть дней в неделю за семьсот рублей в месяц! Ну и ну! Теперь понятно, отчего в театре дефицит гримеров.

– Так как? – весьма недовольно поторопил меня Юлий. – Да – да, нет – нет, поживей определяйся.

– Большое спасибо, я согласна.

Юлий хлопнул кулаком по столу.

– Пиши заявление, заполняй анкету и дуй в девятую комнату, там Галя сидит, завцехом бутафории и реквизита, поступаешь под ее начало.

* * *

Галя оказалась женщиной необъятной толщины – Хорошо бы ты у нас до лета проработала, – одышливо просопела она.

– Так до июня всего ничего осталось, – улыбнулась я Галя вздохнула, окинула меня настороженным взглядом и поинтересовалась:

– И где ты служила?

– На радио, – брякнула я, – «Бум» называется, там руководство сменилось, нас вон выгнали и новых сотрудников набрали.

– Ладно, – кивнула Галя, совершенно не удивившись тому, что на радиостанции потребовался специалист по макияжу, – на своем работать будешь?

– Вы о чем?

– Косметику принесла?

– Нет.

– Ну тогда бери вон тот чемоданчик и ступай к Щепкиной, – неожиданно весело улыбнулась Галя, – у нас по штату три гримера, реально есть одна Олеся, теперь еще ты. Наши актеры в основном сами справляются, но бывает грим сложный, как в пьесе «Собака – вождь», вообще чума! И, кроме того, есть дамы, не желающие лично прикасаться к краскам Значит, тебе работать со Щепкиной! Сейчас шлепай к Софье, да будь осторожна.

– В каком смысле? – поинтересовалась я, взяв обшарпанный, довольно тяжелый чемоданчик.

– Если не хочешь, чтобы завтра о тебе весь театр судачил, ничего ей о себе не рассказывай, – улыбнулась Галина, – упаси бог хоть слово о семье сказать, пожалеешь потом, да поздно! Ясно?

Я кивнула и отправилась на поиски примы.

Софья, одетая в ярко-красное, расшитое золотом платье, сидела на стуле перед большим зеркалом.

– Вы кто? – недовольно сморщилась она, увидав меня на пороге. – Что за бесцеремонность? Отчего без стука врываетесь?

– Извините, я только что принята на работу гримершей, еще всех порядков не знаю, – потупилась я.

Щепкина закатила глаза.

– О боже, снова новенькая.

– Да, простите.

– Надоело до смерти!

– Понимаю.

– Ну сколько можно сотрудников менять!

– Верно.

– Опять вам все объяснять надо!

– Право, я не виновата.

Софья сказала:

– Ладно, потом убью Батурина. Давайте знакомиться – Щепкина, родственница того самого Щепкина, Михаила Семеновича, отца российского театра!

Слышала, надеюсь, это прославленное имя?

Я закивала.

– Конечно, конечно.

– Ника Оболенская будет вам говорить, что является потомком известных князей, не верьте ей. Фамилия Ники в девичестве Крошкина, Оболенской она по первому мужу стала, нет в ней благородной крови, а вот во мне гены великого трагика, талант в нашей семье переходит по наследству. Чего стоишь столбом? Начинай причесывать и гримировать, не хлопай глазами.

Знаешь, какой спектакль сегодня?

– Нет, – проблеяла я.

– «Анна Фифаль», поняла?

– Э.., э.., ну.., в общем!

Щепкина схватилась тощими ручонками за виски.

– О боги! «Анна Фифаль» – пьеса, рассказывающая о жизни Анны Фифаль. Усекла?

– Да.

– Я играю ее младшую сестру, женщину тридцати лет, я никогда не скрывала своего возраста, честно признаюсь, мне двадцать восемь, поэтому особого грима не понадобится.

Я подавила смешок, кажется, вчера сия мадам называла иную цифру, вроде речь шла о тридцати двух годах.

– Ну, приступай, – заерзала на стуле Софья.

И тут только до меня дошло: сейчас придется гримировать актрису! Но я не умею делать ничего подобного!

– Впрочем, сначала причеши парик, – велела Софья, – а я пока покурю. Ты не против поболтать?

– А где парик? – спросила я.

– Так на болване, – ткнула рукой в сторону подоконника Щепкина и добавила:

– Где-то я тебя встречала… Лицо знакомое!

Я подошла к окну, сняла парик с подставки, схватила расческу и, кое-как приглаживая пряди, ответила:

– Я сидела в гримерке вчера, у Жанны, а вы туда зашли.

Глаза Софьи вспыхнули огнем.

– Значит, знаешь, что у нас случилось?

– Актриса на сцене умерла, – промямлила я, – говорят, сердечный приступ!

Софья заломила руки.

– Сейчас все объясню! Только скажи: ты знакома с Жанной?

– Мы в одном подъезде живем, – соврала я.

– Ага, – подпрыгнула Щепкина, – сейчас про твою соседушку такое тебе сообщу! Она ведь не замужем!

– Точно не знаю.

– Я не спрашиваю, а уточняю: супруга у Жанки нет! Да хватит волосы драть, лучше посиди покури и меня послушай!

Из накрашенного ротика Софьи Сергеевны потоком полились сплетни, я села на квадратную табуретку и превратилась в огромное ухо. Надо же, как мне феерически повезло, Софья относится к породе самозабвенных сплетниц, которым жизненно необходим молча внимающий им индивидуум. От слушателя даже не требуется реакции, любое словечко, оброненное им, обозлит Щепкину до полусмерти, тут главное – кивать и изредка произносить нечто типа:

– Да ну? Не может быть! Вот так ситуация!

* * *

Появившись в театре, Жанна, по словам Щепкиной, сразу попыталась отвоевать себе место под солнцем. Но не тут-то было, в «Лео» существуют две враждующие группировки, одна, под руководством Софьи Сергеевны, терпеть не может главного режиссера Валерия Арнольского, другая, где предводительствует Ника Оболенская, ненавидит директора, Юлия Батурина. Только не подумайте, что за кулисами идет война с применением оружия. Нет, все очень красиво, члены коллектива мило улыбаются друг другу, чмокают в щечку, говорят комплименты, но втихаря гадят коллегам в меру фантазии. Шуточки случаются разные.

То в чашку, из которой по ходу действия должна пить героиня, вместо воды нальют чистый лимонный сок, то поменяют обувь или испачкают костюм. Один раз Лену Ромину заперли в гримерке, и она опоздала на выход. Мелочь, конечно, но радует душу.

Впрочем, делались и более крупные пакости. Очередная постановка Валерия Арнольского была в пух и прах разнесена в газетах критиком Федором Тарасовым.

Ника Оболенская подозревала, что борзописцу заплатила Щепкина, но как доказать сей факт? В общем, не зря иногда театральные коллективы называют клубком целующихся змей.

Жанна по наивности не разобралась в ситуации, она проработала в труппе всего месяц, когда Арнольский начал распределять роли в новой постановке.

Семнадцатилетнюю главную героиню предстояло сыграть Щепкиной, ее двадцатилетнюю подружку – Нике Оболенской, которой, мягко говоря, за сорок, а Жанночке досталась тетушка шестидесяти лет, выходящая на сцену в самом конце спектакля. Кулаковой по роли следовало помахать платком и трагически воскликнуть:

– Уехали.

Все, занавес! Жанна дождалась конца заседания и побежала к Арнольскому.

– Право смешно мне изображать старуху, – с жаром заявила глупышка, – пусть уж ее Оболенская сыграет, ей как раз по возрасту!

Этот идиотский поступок можно объяснить лишь крайней наивностью Кулаковой и ее страстным желанием исполнить одну из главных ролей в спектакле.

Жанна и не подозревала о том, что Ника Оболенская одно время жила с Арнольским и, разойдясь с ним, сохранила с режиссером великолепные отношения.

Именно по этой причине Нике до сих пор доставались самые выгодные роли.

– У вас, деточка, нет должного опыта, – нахмурился Арнольский, – нужно сначала проявить себя на небольших выходах.

– Но я по возрасту больше подхожу, – не успокаивалась Жанна, – ладно, могу попытаться сыграть то, что вы предложили Софье Сергеевне.

Арнольский вздернул брови, а потом выставил нахалку из кабинета. Естественно, режиссер сообщил о разговоре Нике, а та разболтала подробности Соне.

Хоть Щепкина с Оболенской и ненавидят друг друга, в некоторые моменты дамы объединяются, и тогда тому, против которого они собрались дружить, следует быстро заказывать венок на собственные похороны.

В результате Жанне объявил бойкот почти весь коллектив, ей делали пакости с особым удовольствием и «щепкинские», и «оболенские». Единственной актрисой, с которой у Жанны неожиданно сложились очень хорошие отношения, была Тина Бурская. Она по непонятной причине взяла Жанночку под крыло, всячески демонстрировала свою любовь к ней, и именно из-за этой дружбы Кулакову держали в театре. Дело в том, что супруг Бурской, очень богатый человек, являлся щедрым спонсором «Лео», и ни Арнольский, ни Батурин не хотели ссориться с меценатом. Тина мигом показала зубы директору и режиссеру, когда те надумали избавиться от Жанны.

Распределяя роли в очередном спектакле, Арнольский демонстративно не заметил Кулакову, ей не досталось даже крохотного прохода. На следующий день Тина вошла в кабинет к главрежу и, закатив глазки, простонала:

– О-о-о, Валерий, у Семена Петровича сейчас трудно с деньгами, он никак не может помочь нам с оплатой декораций.

– Да? – расстроился Арнольский. – Вот беда-то!

– А я собралась на недельку в Эмираты скатать, – продолжала Бурская, – можно?

– Тебе – что угодно, дорогая.

– Отлично, отпусти заодно и Жанну.

– Кулакову? Но зачем?

– Мы же подруги, – засмеялась Тина, – ты разве не знал? Жанночка вчера так расстроилась, что ей роли не досталось! Весь вечер у нас в гостиной плакала, вот Семен и предложил: «Езжайте, девочки, развлекитесь, а пьесы еще будут».

Валерий усвоил урок, Жанна получила свой выход, а Семен Петрович оплатил декорации. Пришлось и Софье с Никой поджать хвосты, Бурская существовала в театре на особом положении, с ней следовало находиться в хороших отношениях.

Щепкина остановилась, схватила пачку сигарет и спросила:

– Понятно?

– Да-да, – закивала я.

– Так это еще не все! – азартно воскликнула сплетница. – Конечно, муж Бурской – набитый золотом мешок, все у него есть: загородный дом, машина, счет в банке. Ну за каким чертом Вальке при полном отсутствии таланта требовалась сцена? Сидела бы на своей Рублево-Успенской дороге спокойно! Нет, тянуло ее в театр! И еще: у Вальки был любовник.

– Да ну?

– Точно. Павел Закревский.

– Тоже артист?

– Ха-ха! Нет! Стилист. Якобы. А на самом деле альфонс, Павлик по богатым бабам отирается.

Я снова замерла на табуретке. Никакой шокирующей информации Щепкина мне не сообщила. Во все времена при богатых не очень молодых дамах существовали мальчики. Не надо думать, что жиголо – явление только нашего времени. Я очень хорошо помню, как мы с мамочкой, прогуливаясь по фойе Большого театра, налетели на певицу Раскину, шестидесятилетнюю особу в ярко-красном, слишком обтягивающем ее пышные формы костюме.

Дива бросилась целовать маму, я деликатно стояла в стороне, а чуть поодаль от Раскиной топтался юноша лет двадцати. Я решила, что это сын примы, и вежливо улыбнулась ему, но парень вдруг резко повернулся ко мне спиной. Сочтя юного Раскина крайне плохо воспитанным человеком, я стала смотреть на маму, которой наконец-то удалось вырваться из крепких объятий певички.

– Знакомьтесь, – воскликнула мама, – это Фросенька.

– Боже, – густым меццо-сопрано воскликнула Раскина, – как выросла ваша дочь!

Своего сына, однако, она нам не представила. Заняв кресло в ложе, я не утерпела и сказала маме:

– У этой Раскиной совершенно неотесанный сын, отвернулся от меня букой, надулся. Ни слова не сказал, даже если я ему столь не понравилась, следовало все же хоть изобразить хорошую мину.

Щеки мамули порозовели.

– Мальчик не сын певицы.

– А кто?

– Секретарь.

– Зачем он ей?

Мама закашлялась, а потом сказала:

– Раскина много гастролирует, не может же она сама договариваться о всяких мелочах.

Я сочла это объяснение исчерпывающим, но на следующий день, явившись в консерваторию, рассказала о неучтивом парне своей одногруппнице Любе Калашниковой. Та, тихо хихикая, ответила:

– Секретарь! Как бы не так! Ты, Фроська, просто первый день творения! Спит он с Раскиной, она его кормит, поит, одевает, в общем, содержит в обмен на сама понимаешь что. С Раскиной вечно альфонс таскается, когда надоест, она его меняет, нового заводит, недостатка в претендентах нет.

Поэтому история, услышанная сейчас от Щепкиной, меня совершенно не удивила. Тина Бурская держала около себя Павлика, очевидно, занятый по горло Семен Петрович не уделял жене должного внимания, вот та и завела кавалера. Павел, по словам Щепкиной, прибыл в Москву неизвестно откуда с желанием открыть в столице салон красоты. Скоро провинциальный мальчик понял, что денег у него на подобное заведение нет, а работать на чужого дядю он не хотел. Каким-то образом симпатичный паренек ухитрился попасть на вечеринку, где собрались звезды театра и шоу-бизнеса, там его и подобрала Тина. Она купила кавалеру квартиру, машину и стала усиленно рекомендовать юношу знакомым. Похоже, Бурская не на шутку влюбилась в Павла, потому что таскала его везде с собой, абсолютно не стесняясь, обнималась с ним, всячески демонстрируя присутствующим: сей котик мой! Непонятно, почему до Семена Петровича не доползли слухи о том, что он уже давно украшен ветвистыми рогами. Тина и Павлик не скрывались, вместе уезжали после спектакля, вызывая у Ники и Софьи приступы злобы. Не надо думать, что Щепкина и Оболенская вели аскетический образ жизни, но откровенная похотливость Бурской их бесила, в конце концов, следует соблюдать приличия.

Глава 8

Потом Бурская подружилась с Жанной, и театр замер в предвкушении конфликта, всем сразу стало понятно: Павлик нравится Кулаковой. Пара Бурская – Закревский превратилась в трио. Две женщины, одна – зрелая, богатая, другая – молодая, красивая и бедная, появлялись под ручку со стилистом, одетым с цыганским шиком. Закревский обожал белые костюмы, золотые цепи, элитный парфюм и спортивные машины.

– Совсем офигела, – удивлялись в театре одни, – ладно, парня содержит, но Кулакова ей зачем?

– Шведская семья у них, – ухмылялись другие, – чего непонятного, всем хорошо.

Щепкина придерживалась второго мнения, но неделю назад ей стало ясно: не все так просто.

В прошлый понедельник Софья Сергеевна задержалась на работе. Сначала у нее лопнули колготки и пришлось ждать, пока шофер привезет из магазина новую пару, а когда она их надела, выяснилось, что автомобиль сломался.

Отметелив шофера, Соня упала на диван, стоявший за ширмой, накрылась пледом и, приказав: «Как только исправят машину, позвоните», приготовилась заснуть.

Но в тот день все шло через пень-колоду. Не успела Соня задремать, как резкий голос Жанны сказал:

– Здесь пусто.

Щепкина хотела возмущенно крикнуть из-за ширмы: «Зачем ты пришла в мою гримерку?» – но тут раздался сладкий тенорок Павлика:

– Да? А где Сонька?

– Она давно ушла.

– Точно?

– Конечно, что ей тут делать. Входи, хоть здесь спокойно поговорим.

Софья Сергеевна замерла от любопытства, а парочка, убедившись в отсутствии посторонних, расслабилась.

– Я люблю тебя! – воскликнула Жанна.

– И я тебя, дорогая, – ответил Павел.

– И сколько нам ждать?

– Сама знаешь, мы не властны над ситуацией!

– Боже, какая она собственница!

– Это слишком резко.

– Не отпускает тебя.

– Ну, ее тоже можно понять.

– Нет, собака на сене, и сама не «ам» и другим не дам.

– Жанна!!!

– Что? Не нравится?

– Не очень! Она для меня столько сделала.

– Она тебя почти уничтожила.

– Не понял!

– Дурачок, – зашептала Жанна, – ты бы уже давно сумел подняться, создал бы себе имя, а так… Таскаешься за ней по тусовкам, и все.

– Тина мне клиентов находит!

– Фу! Она тебя при себе держит, отпустить боится, пойми, Тиночка эгоистка. Хороша любовь! Где она раньше была? А-а-а! Вспомни все. Мерзавка!

– Не правда, – мягко сказал Павлик, – и потом, кто прошлое помянет, тому глаз вон. Тина столько для меня сделала!

– Что именно?

– Ну.., квартиру.

– Ты всерьез?

– Конечно.

– Это малая толика!

– Но не все, согласись, делают такие подарки!

– Почему она не купила тебе салон?

– Ну…

– Не мямли!

– Это же очень дорого!

– Сам знаешь, какие у нее деньги!

– Все равно, я не имею права ничего требовать.

– Ошибаешься!

– В чем?

– Знаешь, отчего Тина тебе дело не приобрела?

Она боится, что ты встанешь на ноги, будешь самостоятельным, начнешь зарабатывать и в конце концов сделаешь ей ручкой! Тине выгодно иметь тебя возле себя как собачку на длинном поводке, она боится, что ты осмелеешь, заговоришь, и что тогда?

– Сейчас в тебе говорит злоба. Хотя Тина действительно боится потерять меня, и это понятно.

– Может, и так, – прошептала Жанна, – но я люблю тебя, поцелуй меня.

Воцарилась тишина, потом Павлик воскликнул:

– Все устаканится.

– Когда? – безнадежно спросила Жанна.

– Скоро.

– Когда? – настаивала на четком ответе девушка.

– Ну.., может, через год.

– С ума сойти! Хочешь знать правду?

– Какую? – осторожно осведомился Павел.

– Истинную, – выдохнула Жанна, – ту, о которой ты совершенно не хочешь слышать? Мы всегда с тобой будем прятаться и ходить хвостом при Тине, она ловко нас прищучила. Если я поругаюсь с ней, меня из театра выпрут, а уж о тебе я и вовсе молчу, хотя ты в отличие от меня можешь потребовать…

– Не могу.

– Можешь!

– Не могу.

– Трус.

– Нет, просто я люблю Тину.

– А меня?

– И тебя.

– Что же нам делать?

– Ждать.

– Чего?

– Не знаю, – растерянно ответил Павлик.

В этот момент затаившая дыхание Щепкина пошевелила затекшей ногой. В комнате стало очень тихо, потом Жанна прошептала:

– Ты за ширмой смотрел?

– Нет, – еле слышно ответил Закревский.

– Глянь, там кто-то есть.

– Не может быть.

– Там шуршат, господи, мы пропали.

Соня услышала осторожные шаги, моментально свернулась в клубочек и натянула себе на голову одеяло.

– Успокойся, здесь никого нет, – сказал Павлик.

– А это что?

– Плед скомканный.

– Кто-то тут возился!

– Наверное, мыши.

– Фу!

– Ерунда, поехали отсюда!

– Куда?

– Возьмем Тину…

– Опять! Мы не можем никуда пойти вдвоем!

– Тина…

– Ты только о ней думаешь?

– Как же иначе!

– Все, уходи!

– Не злись.

– Убирайся.

– Ладно, – спокойно ответил Павлик, – остынешь – позвони.

Послышался легкий скрип, потом стук, альфонс удалился.

До слуха Сони донеслись тихие рыдания, шелест и вскрик, полный тоски и боли:

– Тина, я убью тебя, непременно убью, отравлю.

Хватит мучить нас!

В голосе Жанны было столько страсти, что Соня опять забилась под одеяло с головой, мягкие ворсинки полезли в нос, Щепкина неожиданно чихнула и испугалась. Ей совсем не хотелось объясняться с Кулаковой, но из-за ширмы не доносилось ни звука. Софья Сергеевна помедлила немного, потом осторожно слезла с дивана, на цыпочках подошла к ширме и выглянула из-за нее.

В гримерке было пусто, очевидно, выплеснув злобу и гнев, Жанна ушла, она не услышала чиханья и не поняла, что ее беседа с Павликом стала достоянием чужих ушей.

– Ну и как тебе эта история? – поинтересовалась Щепкина.

– Очень интересно, – промямлила я, – вы уже рассказали ее в милиции?

– Конечно, – с горящим взором сказала Софья, – ее ищут.

– Кого?

– Жанну.

– И вы уверены, что это Кулакова отравила Бурскую?

– Сомнений нет, они мужика не поделили, – кивнула Софья, – обычное, скажу тебе, дело, ничего оригинального, почти все пьесы о ревности и смерти, вот хотя бы Шекспир!

– А вдруг Жанна ни при чем?

Щепкина засмеялась:

– Ее весь зал видел, когда она приперла воду.

– Может, это не она на сцену выходила.

Софья Сергеевна ухмыльнулась:

– А кто?

– Насколько я знаю, все участники спектакля в масках?

– Абсолютно справедливо.

– Может, какая-то женщина, переодевшись…

Софья согнулась от смеха.

– Душечка, ты фантазерка. Это же театр! Постороннему человеку на сцену не попасть. И потом, он растеряется, не сумеет правильно выйти, споткнется.

Вспомни, Жанну видело много народа.

– Но лицо-то ее было прикрыто маской!

Софья Сергеевна сказала:

– Знаешь, у Жанны такие идиотские, мелкокудрявые волосы, что ее трудно не узнать. Хватит болтать, давай начинай.

Я глубоко вздохнула, расправила парик и с большим трудом нахлобучила его на голову Щепкиной.

– Эй, поосторожней, – завозмущалась актриса.

Я перевела дух, кажется, получилось.

– Теперь подклей.

Я в недоумении уставилась на Софью, что она имеет в виду?

– Приклей вот здесь на висках, сползет, – стала вскипать Щепкина, – ты всегда такая медлительная?

– Ой, простите, я сейчас, – засуетилась я, оглядываясь по сторонам.

Взгляд упал на маленький тюбик с надписью «Клей» в чемоданчике. Обрадовавшись, я схватила тубу и принялась приклеивать фальшивые волосы к коже Щепкиной.

– Ну ничего, – с легким неодобрением отметила Софья Сергеевна, – оставь так, сойдет. Давай грим, тональный крем возьми посветлей.

Вздохнув, словно пловец перед километровой дистанцией, я стала орудовать мазилками. Большинство женщин умеет пользоваться косметикой, вряд ли найдется дама, ни разу в жизни не накрасившая ресниц или не напудрившая нос. Но одно дело украшать собственную мордочку и совсем другое – работать с чужим лицом.

Сначала я старательно растерла по щекам и лбу Щепкиной вязкую массу цвета сочного персика.

– У тебя пальцы холодные, – закапризничала Софья.

Я подышала на руки.

– Фу, – отреагировала актриса, – немедленно вытри лапы, живей румяна к вискам. Послушай, так я и буду тебе объяснять, что к чему?

– Простите, бога ради, я первый раз вас…

– Ладно, ладно, пудры насыпь.

Я пробежала кисточкой по вискам Щепкиной, комочки дисперсной пыли забились в «гусиные лапки».

– Ну что еще?! – воскликнула Софья. – Губы подрисуй.

– Сейчас, сейчас.

– Хватит пудры.

– Минуточку.

– Да в чем дело?

– Очень некрасиво получилось! – воскликнула я. – Комочки забились в морщины, надо их вытащить или разровнять.

Крохотное личико Щепкиной пошло пятнами.

– Что?!

– Комочки забились в морщинки, – испуганно повторила я.

– Поди вон, – рявкнула Щепкина, – немедленно! Уматывай! Чтоб духу твоего тут не было.

– Извините, я сделала что-то не так? – испуганно сжалась я.

Софья схватила со столика массажную щетку и с силой швырнула ее в меня. Я не успела увернуться, и железные штырьки щетки задели щеку.

– Пшла отсюда, дура! – завизжала Софья.

Перепугавшись почти до обморока, я опрометью кинулась в коридор.

– Мерзавка, – неслось вслед, – нахалка, дрянь!

Понабрали неумех, помоечных кошек!

– Что это ее так колбасит? – раздалось рядом.

Я вздрогнула.

– Да не дергайся, – хихикнули сбоку, – я не кусаюсь. Сонька из-за тебя бесится?

– Похоже, да, – ответила я, повернула голову и увидела около себя Алису, ту самую молодую женщину, которая в роковой день смерти Бурской приготовила поднос и чашку с водой.

Первым моим желанием было унестись прочь, но, справившись с испугом, я вспомнила, что Алиса видела меня в костюме горничной, с маской на лице и с париком Жанны на голове.

– Ой, у тебя кровь на щеке! – воскликнула реквизитор. – Где поцарапалась-то?

Я осторожно потрогала царапину.

– Щепкина в меня щетку швырнула.

Алиса прищурилась:

– Чем ты королеве не угодила?

– Не понимаю.

– Ты вообще кто?

– Евлампия Романова, можно просто Лампа, новый гример.

– Па-анятненько, – протянула Алиса, – небось слушать ее не стала.

– Ты о чем?

Алиса ухватила меня за руку, протащила по коридору, потом впихнула в огромную комнату, забитую самыми неожиданными предметами: гипсовыми бюстами, посудой, книгами, игрушками, постельным бельем и штабелями чемоданов.

– Чаю хочешь? – приветливо предложила реквизитор.

– Можно, – кивнула я.

Алиса отодвинула занавеску, схватила с подоконника тарелку с сушками и жестяную коробку.

– Ты первый день у нас?

– Ага, – кивнула я.

– До этого в театре работала?

– На радио.

– Ну, там, наверное, другие порядки, – задумчиво сказала Алиса, плеская в не слишком чистые кружки кипяток. – Ладно, ща постараюсь ввести тебя в курс дела. Все актеры страшно суеверны, у каждого своя примета, впрочем, есть такие примочки, которые все соблюдают. Про семечки слышала?

– Нет.

– Их лузгать в театре категорически нельзя.

– Почему?

– Сборов не будет.

– Вот глупость!

Алиса улыбнулась:

– Может, оно и так, только на невинные семена подсолнечника и иже с ними наложен запрет. Причем сия примета работает во всех театрах и на многих съемочных площадках. Еще упавшая роль!

– Что?

– Ну если актер уронит бумаги с текстом, который ему предстоит выучить, то надлежит не медля ни секунды сесть на листы. В любом месте! Грязь, лужа, людное, пафосное место, ничто не имеет значения.

– А это зачем?

– Иначе провалишь спектакль.

– Интересно!

Алиса захихикала:

– Да. Это, так сказать, общие правила, потом идут личные заморочки. Имей в виду, актер начинает играть роль прямо в гримерке, одевается, накладывает тон и преображается. До смешного доходит, когда мы пьесу «Царь всея Руси» ставили, я до одури Льва Барашкова боялась. Он в принципе достаточно милый дядечка, интеллигентный, вежливый, а как в Петра Первого перевоплотится, лучше уноси ноги. Представляешь, один раз приволакиваю в гримерку жезл, ну такой атрибут костюма типа посоха, Петр на него опирается.

Вламываюсь в комнату, а Барашков уже во всей красе у окна стоит. Я заулыбалась и говорю: «Здрасти, Лев Петрович, вот ваша тросточка!»

Алиса ожидала, что актер спокойно протянет руку, но Лев вдруг выкатил круглые, совершенно бешеные глаза да как заорет:

– Кто пустил бабу в покои! Эй, стража, убрать чернавку! Отрубите ей голову, чтоб другим неповадно было в царскую опочивальню входить!

Алиса тогда перепугалась до потери пульса, у Барашкова был жуткий вид.

– Надо же! – воскликнула я.

Алиса махнула рукой:

– За кулисами народ чумовой, нормальных нет! Хуже всего нам, реквизиторам, гримерам и прочим, приходится, потому что по любому поводу мы получить можем. У каждой особи свой прибамбах. Карлин, например, требует, чтобы гример его перед выходом на сцену перекрестил, причем стоя в одном, строго определенном месте: у пожарной лестницы. Мартова может в обморок упасть, если в руках красную расческу увидит, по ее мнению, это верный признак предстоящего провала. Если гример или костюмер годами в одном коллективе работает, то он, конечно, все задвиги актеров великолепно изучит и постарается не попасть впросак. Но у нас-то текучка! Никому неохота за гроши ломаться, поэтому каждый божий день здесь пляска с дракой. В воскресенье Лидочка, она на твоем месте служила, Евгению Ошуркову вместо чая перед спектаклем кофе принесла. Женя чуть в обморок не упал, еле-еле на сцену выполз, ну и, ясное дело, сыграл хуже некуда.

После спектакля Ошурков схватил Батурина и завизжал:

– Что я мальчик! Двадцать лет на сцене, а сегодня провалился! Уволить Лидку! Знаете ведь – мне кофе за кулисами пить нельзя, точно ссыплюсь.

Никакие уговоры Юлия на него не подействовали.

– Или я, или она, – твердил Евгений, пришлось Лидочке покинуть театр.

Я вздохнула, теперь понятно, отчего Юлий не стал особенно интересоваться моими документами, директор хорошо знает: гримерша в коллективе долго не задержится. Ну с какой радости тратить время на проверку новой сотрудницы, если она «проживет» в театре пару недель?

– Лидуську выперли, а чем она виновата была? Ее никто про кофе не предупредил, – грустно продолжала Алиса.

– Но я красных расчесок в руках не держала, а семечки не люблю!

– Небось не стала Щепкину слушать, – перебила меня Алиса, – у Соньки свой прибамбах, ей необходимо перед спектаклем выговориться, схватит человека, посадит рядом и давай сплетни мыть. Впрочем, это даже интересно, но утомительно, притом следует молчать, не шевелиться, а на каждый вопрос нашей звезды: «Ты меня слушаешь?», необходимо давать ответ:

«С огромным интересом!» Она натреплется и сама остановится.

– Так я и поступила, очень внимательно ее выслушала! А потом взялась за грим!

– Чем же ей не угодила? – удивилась Алиса. – Щетка у Соньки признак крайней злобы!

– Понятия не имею.

– Ну-ка вспомни последовательность событий.

– Сначала она про Жанну рассказывала, про смерть Бурской.

– Да уж, – скривилась Алиса, – ситуация, однако! Очень странная!

– Почему? – насторожилась я.

Реквизитор налила себе еще кипятка в чашку.

– Понимаешь, – протянула она, – вода и посуда моя забота. Кулакова подходит к кулисе, а там, на столике, уже все готово, причем народ знает – это для сцены, брать нельзя. Для этого и столик поставили, что на нем стоит – не трогают, правило соблюдают свято, иначе спектакль тормознуться может. Нужен, допустим зонт, а его кто-то уволок, за новым бежать уже времени нет, поэтому народу в голову четко вложено: со стола ничего не хапать, там частенько харчи лежат, по ходу действия актеры едят.

– По-настоящему? – заинтересовалась я.

– Конечно.

– А если не хочется?

Алиса тихонько засмеялась.

– Такого не случается, и пьют по-взаправдашнему.

– Спиртное?!

Алиса покачала головой:

– Вот это единственный момент, когда в бутылке туфта: коньяк – крепкий чай, водка – минералка без газа. Шампанское, правда, частенько натуральное, его иногда по ходу действия прямо на сцене открывают, пена должна из горлышка бить. Значит, про столик ты поняла?

– Конечно, – закивала я, – неприкосновенный запас.

– Верно, – улыбнулась Алиса, – в день, когда Бурская умерла, я все чин-чинарем приготовила. Тина дико капризная, хоть о покойниках плохо не говорят, но ведь это чистая правда!

Я сжала в руках чашку с остатками чая и попыталась изобразить на лице вежливую заинтересованность, спрятав в глубине души неуемное любопытство.

Глава 9

Спектакль под названием «Маска души» в театре играли раз в неделю, и Алиса четко усекла: избалованная Бурская будет скандалить, если ей на сцене придется выпить газированную воду или минералку отечественного производства.

Уж каким нюхом Тина чуяла воду, как она говорила, «из Москвы-реки», Алиса не понимала, но Бурская не ошибалась никогда. Один раз реквизитор в ужасе поняла, что ящик с импортной водицей пуст, и поступила не слишком красиво, купила в буфете самую обычную минералку, налила ее в пустую тару из-под дорогущего швейцарского напитка и, налив воды в чашку, демонстративно оставила импортную бутылку на тумбочке.

– Что за дерьмо меня принудили выпить, – затопала ногами Бурская после окончания второго акта, – печень чуть в ней не растворилась, теперь тошнит!

Хорошо зная капризный нрав актрисы, Алиса сделала самые наивные глаза.

– Это ваша любимая.

– Нет, – гаркнула Тина, – это дерьмо!

– Вот же бутылка! – не сдалась реквизитор.

Бурская схватила емкость, повертела в руках, понюхала горлышко и заявила:

– Тара родная, а содержимое из болота. Где брала водичку?

– Там.., э.., в магазине.

– Больше не ходи туда, – неожиданно спокойно сказала Тина, – там обманывают.

После этого случая Алиса всегда держала большой запас минералки специально для привередливой Тины. На вкус реквизиторши вся вода одинаковая, но у Бурской было другое мнение по этому вопросу.

В день, когда случилось несчастье, Алиса подошла к Жанне, исполнявшей крохотную роль горничной, хотела дать ей поднос и ахнула. Какая-то дрянь, несмотря на строгий запрет, уволокла с тумбочки воду под названием «Дуар» [4].

– Сейчас, сейчас, погоди, – засуетилась Алиса и опрометью кинулась в реквизиторскую.

Но как она ни торопилась, путь туда-сюда занял не одну минуту. Когда Алиса неслась назад, она уже понимала, что безнадежно опоздала. Страшно было представить, какой скандал устроит Жанна, которой пришлось нервничать в кулисе, а потом выходить на сцену, так и не дождавшись воды.

Злая Алиса дошла до столика и потеряла остатки самообладания, там стояла пустая бутылочка из-под самой затрапезной минералки, Жанна откуда-то раздобыла пластиковую упаковку и, не зная привычек Бурской, ничтоже сумняшеся наполнив чашку, поволокла ее баронессе.

– Бутылочка была на столике, – вырвалось у меня.

– А ты откуда знаешь? – изумилась Алиса.

– Ну.., я случайно там оказалась, – залепетала я, – бродила по театру вчера, знакомилась с обстановкой… Видела, как ты побежала по коридору, а потом оборачиваюсь – минералка на столе. Пить захотела, спросила у какой-то тетки: «Это чья вода?..» – Я замолчала, понимая, что ложь становится опасной.

Алиса нахмурилась.

– Жанна дура! Думала, никто не догадается! Я хорошо понимаю, как у нее мозги работали. Ну скажи, умно ли при полном зале подавать чашку с ядом?

– Глупо, – согласилась я, – Кулакова тут ни при чем.

– А вот и ошибаешься, – воскликнула Алиса, – знаешь, как дело обстояло?

Я вопросительно уставилась на Алису, а та принялась излагать собственную версию событий.

– «Дуар» она спрятала, подождала, пока я за ней понесусь, вытащила свою бутылочку и наплескала из нее в чашку…

– Зачем?! – перебила я Алису.

– Экая ты несообразительная! В Жанкиной водичке яд имелся! Ну как еще она могла его в мою бутылку подсунуть?

– Но ведь на столике осталась пустая упаковка не из-под «Дуар».

– И что?

– Жанна не знала о привычках Бурской?

– Воду я всегда в чашку наливаю, подаю актрисе поднос с уже готовым реквизитом, она и не смотрит, откуда что льется! – воскликнула Алиса. – Вот сволочь!

– Кто?

– Да Кулакова! Меня ведь она подставить решила, – горячилась реквизитор, – знаю, знаю, какая идейка ей в башку взбрела. Бурская помирает, а Жаннуся наша преспокойненько заявляет: «Я тут ни при чем, вода на тумбочке стояла, ее Алиса всегда наливает, я взяла поднос и пошла как обычно. С чего бы мне столь глупо поступать? Травить Тину при огромном скоплении народа? Вот уж идиотизм, намного легче было ее в гримерке кокнуть, без свидетелей!» Поняла?

– Ну.., не совсем.

– Господи! – всплеснула руками Алиса. – Экая ты тупая! Жанна хитрая дрянь, укокошила Бурскую нарочно при всех, чтобы с себя подозрение снять. Дескать, таким образом ни один нормальный человек не поступит. Теперь разобралась? Менты на меня кинуться были должны!

– Очень хитро, – промямлила я.

– Верно.

– И что милиция сделала?

Алиса побарабанила пальцами по столу.

– Пока ничего, только с Батуриным покалякали, насколько я знаю Юлия, он сумеет замять скандал.

– Ты уверена, что Жанна убийца?

– А кто еще?

– Ну.., не знаю!

– По-твоему получается, что я подсыпала яд Тине, – возмутилась Алиса.

– Нет, нет, что ты, я вовсе не это имела в виду, просто за кулисами много всякого народа, кто-то мог незаметно…

– Посторонних во время спектаклей нет!

– Своих полно! Кому-то Бурская досадить могла, – тихо сказала я.

Алиса чихнула.

– Вот черт, кажется, аллергия начинается. Понимаешь, Тина, конечно, была не сахар, так отбрить могла, что по коридору закувыркаешься. Но с нами, с обслуживающим, так сказать, персоналом, вела себя корректно. Да, воду она дерьмом называла и была способна костюмерше за плохо застегнутую блузку вломить, но, с другой стороны, просто так она истерик не закатывала, мы по делу получали. Я ведь хорошо знала, что Тина российскую минералку в рот не возьмет, но ей же приходилось на сцене из чашки по-настоящему пить! Неприятно же, если с души воротит, сама я виновата, раз актриса просит, надо выполнить!

– Зачем нужно было пить? Неужели нельзя понарошку изобразить, ну прикинуться?

Алиса улыбнулась:

– Я, пока в театре работать не начала, тоже так считала. Дескать, эка ерунда, почмокала губами и дело с концом. Только потом поняла, настоящий актер ничего не изображает, он на сцене живет, перевоплощается в героя, начинает существовать в параллельной реальности, целиком погружается в роль. Из этого состояния его выбивать нельзя. Тебе в училище о таком не рассказывали?

– Нет, – быстро ответила я.

– Конечно, – продолжала Алиса, – есть и реквизитные штуки, ну, допустим, стол накрыт, посередине огромное блюдо с кабаном. Ясное дело, дикая свинья фальшивая, настоящих не напасешься, но остальное-то на тарелках, допустим, хлеб, овощи, настоящие.

Актеру так легче, потом Валерий Арнольский требует как можно больше достоверных деталей. Вот, к примеру, в пьесе «Любовь и сон» на диване должна лежать живая кошка. Каким образом заставить животное все действие провести на одном месте, наш главреж не задумывается. Париться по этому поводу моя задача, поэтому водичка подлинная в чашке, а Тина, в общем-то, права была, когда про дерьмо орала.

Но, с другой стороны, Бурская людям много чего хорошего сделала. Кто помог Косте, монтировщику декораций, когда у него дочь заболела? Тина. Договорилась с кем надо, и девочку в лучшей клинике бесплатно прооперировали. Опять же Нюсю буфетчицу она пожалела, когда та невесть от кого родила, полное приданое младенцу купила – от коляски до пеленок.

Деньги она спокойно в долг давала всем, кто ни попросит, и особо на отдаче не настаивала, типа вернешь, когда будут. Конечно, актриски кривились, когда Тине очередная главная роль доставалась, в особенности Ника" и Сонька косорылились, шипели по углам: «Бесталанная она». Только не правда это, Тина хорошая профессионалка, и потом, если твой муж, так сказать, генеральный спонсор, неужели в массовке стоять? Кстати, в отличие от Щепкиной Бурская отказывалась играть Джульетту, спокойно поясняла: «Мне не тринадцать лет, пусть молодые это играют». Вот Сонька вечно молодится да изображает нимфеток, не понимает, что смешна! Из-за чего она в тебя щеткой пульнула? Так и не понимаешь? – вернулась к старой теме Алиса.

– Не знаю! Я хотела пудру растушевать, сказала:

«Тут комочки в морщинки забились», а она взбесилась, – недоуменно развела я руками.

Алиса схватилась за щеки.

– Комочки в морщинки! Bay, Лампа, ты с ума сошла! У Щепкиной личико пятнадцатилетней барышни, свежее, нежное, абсолютно гладкое!

Я захлопала глазами.

– Вовсе нет! Щеки ее покрывает «сеточка», у глаз глубокие «гусиные лапки».

– Дура ты, – ласково отозвалась Алиса, – ясное дело, Сонька старая обезьяна, сколько ей лет на самом деле – тайна, покрытая мраком. Она-то каждый раз разные цифры называет от двадцати до тридцати пяти. Мадам Щепкина, кстати, она к тому Щепкину никакого отношения не имеет, тратит безумные деньги на «морду лица»: ботокс, подтяжки, шлифовки, коллагеновые инъекции… Хочет юной девушкой выглядеть, но получается плохо. Ты ее в самое больное место уколола! Комочки в морщинках! Удивительно, что жива осталась. Да уж, нажила ты себе врага!

– Глупо получилось, – пригорюнилась я.

– Язык за кулисами прикуси, – деловито сказала Алиса, – много не болтай, больше слушай, улыбайся и сыпь комплиментами, упаси бог, кому-то правду сказать: «Вы, дорогая, сегодня плохо выглядите, мешки под глазами, щеки на груди лежат».

– Мне такое и в голову не придет!

– Да? А про комочки взбрело.

– Случайно.

– Вот и постарайся больше подобных ляпов не допускать.

– Конечно, конечно, скажи, а почему ты считаешь, что именно Жанна отравила Тину?

– А кто еще? – вытаращилась Алиса. – Врагов у Бурской не было, так, сплетничали потихоньку, обсюсюкивали ее новую шубу или серьги, но ненависти на нее не держали. Вот Нику Оболенскую или Соньку охотники придавить бы нашлись, те жуткие стервы.

Только у Жанны достойный повод был!

– Какой? – безнадежно поинтересовалась я, уже зная ответ.

– У Тины ухажер имелся, – пояснила Алиса, – а Жанна его отбить надумала, что еще раз о ее дурости говорит! Небось не получилось по-хорошему Павлика заполучить, вот и насыпала сопернице яду. Жизнь – покруче театра будет! Она Бурскую отравила, а потом решила спектакль разыграть, позвонила мне утром, в восемь…

– Кто? – подскочила я.

– Кулакова, – пожала плечами Алиса, – на мобильный звякнула сегодня и, словно ничего не случилось, заявляет: «Скажи, Алисик, где ты бронзовую лампу на днях купила? Мне такую же охота!»

Алиса, остолбеневшая от подобной наглости, воскликнула:

– Жанна, ты где?

– В раю, – захихикала девица, – в самом настоящем!

– Тебя ищут!

– Меня? Кто?

– Все! – заорала Алиса. – Милиция для начала.

Кулакова старательно изобразила испуг:

– Что? Менты? Да почему?!

И тут Алису понесло, минут пять она безостановочно орала в трубку и закончила тираду визгом:

– Ты убила Тину.

– Нет, – прошептала Жанна, – ей-богу, не я!

– А кто? – зло спросила Алиса.

– Ну.., не я!

– Не смеши, кто горничную играл?

В трубке послышался тихий плач.

– Не виновата я.

– Хватит, – оборвала убийцу Алиса, – лучше не неси чушь.

– Это не я.

– Тебя все видели!

– Это была не я!

– Ой, прекрати, хочешь сказать, что на сцене вместо тебя шуровала некая таинственная особа?

– Нет, то есть да, вернее, нет, – замямлила Жанна.

– Лучше никому более этого не повторяй, – прошипела Алиса, – не позорься!

– Что мне делать? – в голос зарыдала Жанна.

– Не знаю, – честно ответила реквизитор, – тебя по всему городу ищут.

Кулакова швырнула трубку.

– Вот она какая, – возмущалась сейчас Алиса, – наглая, как танк, специально мне звякнула, чтобы разведать, что о ней в театре говорят. Смылась Кулакова, спряталась, на дно ушла, не найти ее теперь.

– Готовность полчаса, – донеслось из динамика. – Алиса, где клетка с попугаем?

– Мамочки, – подхватилась реквизитор, – совсем заболталась и про работу забыла.

* * *

Я вышла в коридор и принялась бесцельно бродить по служебным помещениям театра, никто не искал гримершу, скорей всего, никому не было известно, что Батурин принял меня на работу. Пошатавшись туда-сюда, я поехала домой, плохо понимая, как теперь быть.

Не успела я войти в квартиру, как до слуха долетела нервная трель, которую издавал домашний телефон, я схватила трубку.

– Алло!

– Можно Лампу? – донеслось сквозь треск и писк.

– Я слушаю.

– Это Жанна.

– Ты где? – заорала я.

– Далеко, очень, не в Москве, в поезде.

– Куда едешь?

– Неважно, – еле-еле донеслось из трубки, – зачем ты отравила Бурскую?

– Я? С ума сойти! Мы с ней даже не были знакомы.

– Тогда кто убил Тину?

– Понятия не имею! – завопила я.

– Лампа, – закричала появившаяся на пороге кухни Лиза, – явилась!

Я замахала руками, Лизавета замерла с открытым ртом., – Значит, ищи убийцу, – шипело из трубки, – нам обеим несдобровать.

– Вернись назад, пойдем к Арнольскому и честно расскажем, как дело было.

– Никогда, он меня выгонит с волчьим билетом, ни в один театр больше не возьмут, – зарыдала Жанна. – Теперь, когда Тины нет, меня защитить некому!

– Но он и так тебя выгонит, твой побег расценен как признание вины!

– Поэтому ищи убийцу, – рыдала Жанна, – ты-то знаешь, что я ни при чем. Пока буду молчать, забьюсь в норку и подожду! Выяснится правда – вылезу.

Но если поиски настоящего убийцы зайдут в тупик или меня, не дай бог, найдут, тогда наплюю на все и расскажу про тебя. Поэтому бери ноги в руки и работай. И не смей говорить, что вместо меня на сцене была, найдешь киллершу – я вернусь и снова работать буду.

– Но…

– Когда я в квартире осталась, – вдруг перебила меня Жанна, – мигрень мою голову пополам перепиливала, я решила лекарство поискать, порылась в тумбочке и увидела твое служебное удостоверение.

– Какое? – удивилась я.

– Агентство «Шерлок», начальник оперативно-следственного отдела Евлампия Романова.

Я хотела было сказать, что конторы давным-давно нет в живых, бордовая книжечка пылится в тумбочке без дела не один месяц, госпожа Романова поменяла профессию, она превратилась в диджея, а сейчас и вовсе тоскует без работы, однако я не успела выдавить из себя ни звука, потому что Жанна брякнула:

– Похоже, тебе не впервой заниматься подобным делом! Втравила меня в беду, теперь расхлебывай. Мне нельзя признаваться, что я отправила вместо себя на сцену постороннего человека. Лампа, дорогая, выручай, я не могу потерять театр и не осмелюсь туда вернуться, пока ты не найдешь, кто отравил Тину.

Внезапно мне стало жаль Жанну.

– Ладно, постараюсь, но мне нужна твоя помощь.

Где ты находишься?

– Не скажу!

– Но…

– Помни, ты обещала мне помощь, – словно сквозь вату донеслось из трубки, – не найдешь убийцу – я умру, вся жизнь пойдет наперекосяк, рухнет и личное счастье, и актерская карьера. Лампа, моя жизнь полностью зависит от тебя! Быстро скажи: «Даю честное слово помочь Жанне».

Я машинально повторила эту фразу.

– Отлично, – выкрикнула Жанна, – теперь, если меня обманешь, господь тебя накажет, нашлет паралич или слепоту!

Глава 10

Последняя фраза наглой актрисульки вызвала у меня бурю негодования, и я застыла с пищащей трубкой у аппарата.

– Лампа, ты офигела? – взревела Лиза.

– Что-то случилось? – вздрогнула я.

– Еще спрашиваешь, – топнула ногой Лизавета, – прихожу домой – тишина! Открываю свою комнату, а там! Сама погляди!

Я машинально пошла за девочкой в ее спальню и ахнула. Белье валяется на полу, выглядит оно ужасно: все в жирных пятнах и пахнет какой-то мерзостью.

– Лиза! Что ты сотворила с одеялом и подушками!

– Это не я, – уперла кулаки в бока девочка, – а запертая тобой тут собака. С какой дури ты всех псов по разным комнатам расшвыряла? Знаешь, как теперь спаленки выглядят? Мой тебе совет, живо убирай, пока наши не вернулись. Ведь знаешь, что псы терпеть не могут, когда их по отдельности запирают и…

Закончить гневный спич девочке не удалось, в коридоре раздался веселый голос Сережки:

– Эй! Есть кто живой?!

– Господи, Муля, – взвизнула Юлечка, – ты где так измазалась? Серег, в чем это она?

– Похоже, на молсиху пролили масло, – ответил муженек. – Фу, какая липкая!

– И воняет! – подхватил Кирюша. – Бензином!

– Не-е, – протянул Сережа, – похоже, керосином!

– Ада точно такая же! – заорала Юля. – И остальные! Где они взяли керосин? Лампа-а-а-а!!!

Я схватила Лизу за руку.

– Пожалуйста, никому не рассказывай про то, что собаки сидели в разных комнатах!

– Но зачем ты их распихала по ним? – понизив тон, спросила девочка.

– У Ириски чесотка, болезнь такая, вызывается клещом, остальные члены стаи тоже могли заразиться, вот я и обработала всех специальным лекарством, а чтобы они друг друга не облизывали, изолировала и забыла. Ты, главное, молчи, сейчас белье поменяю. Чесотка быстро пройдет, только не надо, чтобы остальные про нее знали.

– Ладно, – кивнула Лиза, – хорошо.

– Спасибо, – обрадовалась я.

– С тебя реферат по истории.

– Это почему еще?

– В качестве платы за молчание!

Не успела я возмутиться, как по квартире полетел новый вопль Юлечки:

– Сережа! Нет, ты только глянь, что у нас в спальне с ковром! Он весь липкий! Лампа-а-а! Иди сюда!

Делать нечего, пришлось плестись на зов.

– Лампудель, – сурово спросил Сережа, тыча пальцем в палас, – объясни, пожалуйста, что тут произошло?

– Не знаю, – быстро ответила я, – сама только-только в квартиру вернулась.

– Отчего псы масляные?

– Где?

– Везде.

– Я ничего не вижу.

– Погладь их.

– Зачем?

– Давай-давай, хотя бы Рамика.

Я сделала вид, что трогаю шерсть двортерьера.

– И как? – осведомилась Юлечка.

– Нормально.

– Покажи ладонь! Но почему она у тебя чистая, а у меня липкая? – недоуменно протянула она. – В вонючем керосиновом масле?

– Ты не пробовала руки помыть? – с самым невинным видом поинтересовалась я. – Наверное, испачкалась на работе, сходи в ванную, а я, пока ты себя в порядок приводишь, пельмешки сварю!

– Опять пельмени, – обиженно загудел из коридора Костин.

– Могу сосисочки сгоношить, – миролюбиво согласилась я, – вы переодевайтесь, умывайтесь, а я в магазин за ними сгоняю, в две секунды управлюсь.

– Тогда уж лучше сардельки, – вздохнул Вовка, – типа шпикачки!

– Так сардельки или шпикачки? – уточнила я.

Но Костин уже ушел на кухню.

– Прихвати мне компот из черешни, – попросила Юлечка.

– И бутылочку пива, – встрял Сережка, – светлого.

Я закивала и унеслась в супермаркет, тихо радуясь, что нашелся достойный повод для эвакуации из дома.

Разозленные заключением собаки набезобразничали во всех комнатах, пусть уж домашние без меня обнаружат беспорядок. Члены нашей семьи принадлежат к категории людей-спичек, сначала сердито вспыхивают, потом короткое время горят сильным огнем злости, но вскоре затухают, забывая о том, что вывело их из себя. Главное, не попасться под горячую руку, я очень удачно убежала за покупками, когда вернусь, все уже откричатся, отшумятся и забудут о предмете негодования.

В магазине оказалось почти пусто, схватив тележку, я быстро пошвыряла в нее необходимые упаковки и порулила к кассе, путь лежал мимо стеллажей с минералкой. Моментально захотелось пить, я притормозила и стала осматривать выставленный товар.

В свое время мы, сделав ремонт, купили на трубы очень хорошие фильтры. Затея влетела нам в копеечку, зато теперь мы экономим, потому что не покупаем бутилированный напиток, наливаем воду прямо из-под крана. Согласитесь, это выгодно и удобно.

– Вам помочь? – спросила миловидная продавщица.

– Могу я выпить минералки прямо в торговом зале? Сейчас скончаюсь от жажды.

– Пожалуйста, только у нас ведется видеонаблюдение.

– Не поняла.

– Вы потом не забудьте пустую бутылочку на кассе показать, а то охрана вас задержит, – улыбнулась девушка.

– Да, конечно, обязательно, – закивала я, – а какая вода лучше?

– На вкус и цвет товарищей нет!

– Верно, но все же!

– «Дуар», вон она, в стеклянных бутылочках.

Я протянула было руку к полке, но тут же отдернула ее назад, думается, большинство из вас поступило бы точно так же, увидев несуразно высокую цену.

– Ага, – кивнула девушка, – дорого до жути!

Возьмите «Речную», стоит копейки.

Я с сомнением покосилась на пластиковые емкости, водица с названием «Речная», да еще по цене рубль за бочку вызывает нехорошие подозрения, никак ее и впрямь начерпали из ближайшей речки [5].

Продавщица правильно поняла мои колебания.

– Не сомневайтесь, это нормальный напиток, делают его в местечке Речное, от слова «речь».

– Не слишком подходящее название для такого товара, – бормотнула я и тут же вспомнила, что именно сей напиток стоял на тумбочке за кулисами театра, это его я налила в чашку.

Продавщица заговорщицки подмигнула мне:

– Вода, она и есть вода, чего на «Дуар» тратиться, ну поверьте мне, вкус-то одинаковый.

Пить мне захотелось еще больше, я схватила «Речную», попыталась отвинтить крышечку. Куда там, она была прикручена насмерть.

– Вася! – заорала девушка.

Из-за длинного ряда стеллажей выплыл здоровенный охранник.

– Что случилось? – настороженно поинтересовался он.

– Открой!

Секьюрити с видимым усилием отвинтил пробку и, подавая мне бутылочку, сказал:

– Завернут, как запаяют.

Я сделала пару больших глотков и спросила у продавщицы:

– «Речная» всегда так плотно закрыта?

– Да, – кивнула та. – Многие покупатели жалуются, мы даже на фирму сообщали, сказали им: "Ну придумайте другую крышку, а то прибыль теряете, пожилые люди и одинокие женщины «Речную» покупать перестали.

Забыв поблагодарить милую девушку, я поволокла тележку к кассе. Очень хорошо знаю, что мне часто не под силу открыть всякие емкости. Кстати, могу поделиться личным опытом с теми, кто, как и я, обладает слабыми пальцами и ватными мышцами: держите на кухне щелкунчик, такое приспособление для колки орехов, с длинными ручками. Поверьте, с его помощью элементарно скрутите «голову» любой бутылке. Зажмете крышечку там, куда полагается класть орешек, и повернете в сторону без всяких усилий.

Но вчера, стоя за кулисами, я очень легко, просто играючи, вскрыла «Речную», понимаете? Кто-то до меня потрудился над крышечкой! Бутылочку уже открывали!

Я повисла на ручке тележки, пытаясь выстроить в уме цепь событий. Значит, так. Некая особа, великолепно знающая, что по ходу пьесы Тине предстоит выпить воду, покупает «Речную», открывает бутылку, насыпает в нее сильный быстродействующий яд, потом преспокойно уносит «Дуар» и ставит на столик свою.

Убийца хорошо ориентируется за кулисами, «Дуар» он стащил за несколько секунд до выхода горничной на сцену, понимая, что Алиса, причитая, кинется за новой бутылкой. Реквизитор и впрямь убежала прочь, и тогда на столике появляется «Речная». Расчет был прост: Жанна, боясь опоздать на сцену, сама наплескает воды в чашку и пойдет к баронессе. Так и случилось. Только убийца не знал, что Тина пьет лишь «Дуар», и водрузил около подноса «Речную».

Затея удалась великолепно, и мне теперь предстоит найти режиссера сей замечательной драмы, потому Что я хоть и зря, но ощущаю свою вину перед Жанной. И потом, если девушку все же найдут и прижмут к стенке, она мигом расскажет про меня, и кого засунут в тюрьму?

В общем, киллера надо вычислить как можно скорей. Милиция абсолютно уверена, что главное действующее лицо трагедии – Жанна, и сейчас все силы брошены на розыск Кулаковой, лишь я одна точно знаю: девушка тут ни при чем. Она просто должна была послужить слепым орудием убийства.

Внезапно меня осенило: все-таки Жанна, дурочка, боится, что Арнольский уволит ее, решает скрыть от главрежа правду и.., скрывается в неизвестном направлении. Отчего Кулаковой не пришла в голову простая мысль – ее выкинут из труппы за прогул. Хотя, если я сумею установить истину, Арнольский вынужден будет вновь взять Жанну – девушка-то жертва, пешка в чужой игре. И ведь как здорово продумано убийство, у Жанны имелся железный повод, она ненавидела Бурскую из-за Павлика, небось о любовном треугольнике: стареющая дива – альфонс – юная красавица – судачил весь театр. Нет, убийца кто-то из своих, искать его следует за кулисами «Лео», чужой человек не сумел бы задумать и совершить сие преступление. Интересно, кому так досадила Тина?

Алиса очень хорошо отзывалась о покойной, она, правда, упомянула о некоторой капризности примы, но рассказала и о ее бескорыстной помощи людям.

Так кого смертельно обидела Бурская?

* * *

– Вам двух одинаковых зайцев? – услышала я высокий недовольный голос.

Я вздрогнула и обнаружила себя стоящей у кассы за мужчиной, одетым в серое длинное пальто.

– Специально взяли идентичный товар? – вопрошала кассирша, тыча пальцем в резиновую ленту, на которой виднелись плюшевые игрушки.

– Да, да, – закивал дядька, – именно так, не дай бог, детям разные купить, передерутся и ныть начнут:

«Папа, у нее лучше, хочу такую же!»

По моей спине пробежал озноб. Заяц! Красный, жуткий, плюшевый! Что это за странная история с сериалом «Загробные тайны» и длинноухим? Господи, ничего не понимаю!

– Вы будете платить? – поторопила меня кассирша.

Я вытащила кошелек, ладно, сейчас побегу домой, и вообще утро вечера мудренее.

* * *

Войдя в квартиру, я весело закричала:

– Кто заказывал сардельки и компот? Еда прибыла.

Но в ответ отчего-то не раздалось ни звука. Встревоженная, я прошла на кухню и обнаружила там всех членов семьи, сидящих с самым мрачным видом.

– Здравствуйте, – выпалила я от неожиданности, уж очень странно выглядели родичи, молчат, не шевелятся, лишь едят меня взглядами. – Здрассти, – снова повторила я, – вот и сарделечки, сейчас…

– Лиза и Кирилл, – гаркнул Костин, – немедленно покиньте помещение!

И тут я перепугалась еще сильнее. Вечно спорящие со взрослыми, постоянно отстаивающие где надо и не надо свои права подростки разом вскочили с диванчика и опрометью бросились вон из кухни. Было отчего обалдеть, по идее они должны начать препираться, ругаться, топать ногами…

– Сарделечки, – заблеяла я, – компотик из черешни…

– Сядь, Евлампия, – трагическим голосом заявил Костин, – нет, туда, на стул.

Я повиновалась, плюхнулась на сиденье и почувствовала себя не слишком комфортно, свет от настольной лампы бил прямо в лицо.

– Скажи, чем ты занимаешься день-деньской? – вопросил Вовка.

Я перепугалась еще сильней, ну каким образом Костин узнал об убийстве Тины?

– Э.., ерундой всякой.

– Подробней, пожалуйста.

– В основном по хозяйству.

– Не ври, – вскипела Юлечка, – дома грязь, продуктов нет, тебе пришлось сейчас за сардельками в магазин бежать.

– Погоди, Юль, – остановил жену Сережка, – Лампудель, мы ведь одна семья, так?

– Конечно, – осторожно ответила я, не понимая, куда он клонит.

– И нам не безразлично, с кем ты проводишь время!

Я окинула взглядом злую Юлю, красного Костина, слишком сладко улыбающегося Сережку и воскликнула:

– Вы о чем?

– Где ты сегодня побывала? – протянул Вовка.

– Ну.., обед делала.

– Его нет, кастрюли пустые!

– Ой, я совсем забыла! Бегала по городу в поисках работы, «Бум» – то перешел в другие руки.

– Знаю, – отмахнулся Костин, – так в какие организации ты наведывалась?

– А.., а.., а, во всякие, их много…

– Хватит лгать! – заорала Юля. – Кошмар!

– Тише, тише, – замахал руками Сережа. – Лампудель, я уважаю твое право на личную жизнь, но…

– Нам не нужен неизвестный человек, – рявкнул Костин.

– Кого ты приводишь сюда днем, когда мы на службе? – вскочила Юля. – Сейчас же отвечай!

– Назови имя, фамилию, отчество, место работы, – потребовал Сережка.

– Тебя обдурить, как у младенца конфету отнять!

– Колись, голуба!

– Хотим все про него знать!

– Ребята, – потрясла я головой, – вы никак белены объелись. Объясните нормально, чего от меня хотите?

Юля и Сережка переглянулись, а Костин, покраснев еще больше, подошел к мойке, раскрыл дверцы и ткнул пальцем в помойку.

– Вот смотри! Их тут очень много!

Я уставилась на пустые обертки из-под презервативов.

– Тридцать штук, – прозвенела Юлечка, – я очень аккуратно пересчитала Из коридора донеслось тихое хихиканье, стало понятно, что Лиза и Кирюша далеко не ушли, дети, навострив уши, стоят в коридоре.

– Конечно, – с легким раздражением воскликнул Сережка, – тебе на жизненном пути попался какой-то мешок с тестостероном, снимаю шляпу перед субъектом, способным на столь могучий сексуальный подвиг, но мы, твои родственники, желаем знать имечко кадра и его паспортные данные!

Я на секунду онемела, потом стала чесаться.

Юля нахмурилась.

– Прекрати дергаться.

– Эй, Лампудель, – попятился Сережка, – ты что подцепила?

И как бы вы поступили на моем месте? Естественно, ни малейшего желания говорить про чесотку я не имела, но иного выхода просто не было.

Горько вздохнув, я встала со стула, открыла балконную дверь, приволокла в кухню мешок, развязала его, высыпала на пол игрушки собак и сказала:

– Вот на что пошли презервативы.

– Просто офигеть! – подскочила Юлечка. – Час от часу не легче! Что за идея пришла тебе в голову!

Костин потер подбородок.

– Мне кажется, что беспорядочная половая жизнь все же лучше психического заболевания, – ляпнул майор.

Я топнула ногой:

– Замолчите и слушайте спокойно.

Глава 11

Узнав правду, Сережка взвизгнул:

– Ужас!

– Чесотка, – подхватила Юлечка, – какая гадость.

– У меня нос свербит, – сообщил Костин.

Сережка сморщился и принялся скрести шею, а мои руки потянулись к голове.

Лиза влетела в кухню и затарахтела:

– Кто-нибудь, поводите ногтями по моей спине, эй, Кирюха, иди сюда!

– Не могу, – донеслось из коридора, – нога зудит.

Воцарилось молчание, во время которого все домашние принялись сладострастно чесаться.

– Лампудель, – взвыл наконец Сережа, – немедленно говори, как избавиться от заразы.

– Натереться специальным гелем, обработать поверхности…

– Давай сюда баллончик, – заорал Сергей, – у меня завтра встреча с крупным заказчиком, не могу же я дергаться, словно вшивый бомж!

Юлечка взяла протянутую мной упаковку и вдруг громко сказала:

– Все не так просто.

– Ты о чем? – взвизгнул муж.

– Тут написано: обработать тело, удалив с него все волосы!

Домашние замерли.

– Это чего? – завозмущалась Лизавета. – Наголо бриться?

– Похоже, да, – задумчиво пробормотала Юлечка, – клещи откладывают яйца. Это я вам листовку читаю. Тело спокойно обрабатывается, а на волосистых частях кладка остается, и новенькие дряни вылупляются.

– Ни за что, – в один голос заявили Костин и Лиза.

Потом они переглянулись и начали чесаться.

– Так вот почему собаки как масляные! – догадалась Юля. – Ты их обработала.

– Ага, – ответила я.

– Нет слов, – прошипел Костин, – чесотка! Жуткая зараза! Я отлично про нее знаю, в СИЗО порой вспыхивает, вот беда, все тогда – и заключенные, и контролеры, и адвокаты – трястись начинают!

Сережка почесал шею, ноги, руки, уши, спину, потом сказал:

– Давайте гель, я первым в ванную пойду!

Ночь прошла без сна. Сначала мы с Юлечкой и Лизаветой продезинфицировали все, что попалось на глаза, и вымыли полы. В квартире прочно поселился едкий запах, не лучший аромат исходил и от людей, Сережка побрил голову.

– А ничего, – сообщил он, рассматривая себя в зеркало, – просто Брюс Уиллис, даже модно. Давай, Кирюха, теперь твоя очередь.

Но больше никто не согласился расстаться с волосами, мы просто тщательно промыли их особым шампунем, на этикетке которого было нарисовано непонятное насекомое с большим количеством ног.

– Он для блох или от блох? – хихикнул Кирюшка, увидав бутылочку.

– Не умничай! – рявкнула Юля и взбила на голове у мальчика обильную пену.

Угомонились мы лишь в шесть утра, Сережка, Вовка и Юлечка, злые, невыспавшиеся, уехали на работу, а мы с детьми расползлись по кроватям. Лизавета и Кирюшка не преминули воспользоваться возможностью пропустить школу, а я, провертевшись под одеялом, встала в десять.

* * *

Около полудня я вошла в «Лео» и обнаружила бабу Лену за стойкой.

– Привет тебе, – сказала старуха.

Я выложила перед ней пару купленных по дороге журналов.

– Вот, читайте на здоровье!

– Ну спасибо, – обрадовалась бабка, – дорогие какие! Наверное, интересные. А ты чего приперлась?

– Так на работу!

Баба Лена усмехнулась:

– Выходной севодни, спектакля нет и репетиции тоже.

– Да ну? Разве в театре такое возможно?

Старуха кивнула.

– Редко, но случается, последний раз все отдыхали, когда Петр Исаакович преставился. Похороны севодни, али не знала? На третий день принято погребать!

– Так Бурская позавчера скончалась, – растерянно ответила я.

– Во! Верно! Это первым днем считается, второй был вчерась, ща третий пошел. Панихида тута, в театре, в фойе, в тринадцать ноль-ноль, гроб уже привезли.

Я вздрогнула.

– Там покойница?

– Не боись, – мрачно ответила баба Лена, – чего мертвого опасаться, весь вред от живых! Ежели не по себе, лучше уходи, тебя никто не заметит, улепетывай спокойненько!

Но я пошла в глубь театра, скорей всего, этот Павлуша, любовник Тины, обязательно явится на скорбную церемонию, посмотрю хоть издали на парня, а может, удастся еще и поговорить с ним.

Ни в гримерных, ни в кулисах никого не было, я спустилась в подвал и добралась до буфета.

– Кофе сегодня отпускаю только сотрудникам театра, – ледяным тоном заявила худенькая, ярко накрашенная тетка за прилавком, – имейте совесть! Надоели!

Я улыбнулась:

– Меня зовут Евлампия Романова, теперь я у вас гримером работать буду.

Буфетчица мгновенно заулыбалась в ответ:

– Нюся, рада познакомиться. Чего хочешь?

– Чай, если можно.

– Вот, бери пакетик, чайник сбоку, булочку не желаешь? Свежее некуда. Ты извини, что я окрысилась, тут в двух шагах от нас перекресток, и милиционеры на нем дежурят, нас обязали их в туалет пускать. Ясное дело, не в актерский, а в общий в подвале, придут, натопают, нагваздают, да еще поесть забесплатно норовят. Возьмут бутерброд и уйдут. Я, конечно, Батурину пожаловалась, а он даже не вздрогнул. «Давай, – говорит, – им все так, а то они в отместку наши машины на эвакуаторах увозить станут». Вот ловко придумано! У меня автомобиля нет, пешком хожу, а кому стаканы мыть и грязь за гаишниками убирать? Пусть тот, кто за свои тачки трясется, их кофеем и поит! Верно? И, представляешь, там женщины работают! Пару раз приходили! Бабы, а неаккуратные, хотя всяко случается, иная тетка грязнее мужика. Я и подумала, может, ты из этих, только без формы, уж извини.

– Ерунда! – кивнула я. – Не знаешь, где поминки устроят, в буфете?

Нюся повертела пальцем у лба.

– Ты че! Ясно дело, в доме ихнем богатом, не тут же.

Внезапно из репродуктора полилась печальная музыка, и раздался торжественный голос:

– Сегодня мы прощаемся…

Нюся перекрестилась, я глянула на большие настенные часы.

– Уже началось?

– Нет, репетируют, – пояснила буфетчица.

Мелодия стихла, затем зазвучала вновь.

– Мы прощаемся…

– Второй час подряд слова подбирают, – вздохнула Нюся. – Ну, Жанна! Мразь.

– Ты ее не любишь?

– Кулакову? Фу! Одна спесь, – скривилась Нюся, – есть у нас такие, ничего собой не представляют, а уж гонору! Мама родная! Вот Тина другая была, подойдет, поговорит нормально. Наши тут из-за ее брюликов бесились, а я считаю, что актрисе положено хорошо выглядеть, кстати. Тина своим богатством не кичилась и возраст свой не скрывала. Ой, цирк!

– Ты о чем?

Нюся захихикала:

– Есть у нас Софья Сергеевна…

– Щепкина?

– Да, знаешь ее?

– Вчера гримировала.

Нюся стала тереть тряпкой прилавок.

– Вот Сонька просто бешеная делается, когда речь о возрасте заходит. Два года тому назад она себе юбилей устроила, захотелось бабе цветов, подарков, ну и придумала: тридцать ей. Народ прямо помирал, а она как ни в чем не бывало в мини-юбчонке по сцене скакала.

– Ну фигура у Щепкиной хорошая.

– Селедка сушеная.

– Не говори, издали за девочку сойдет.

– В темноте, со спины, – стояла на своем Нюся, – девочки-то стройные да крепкие, упругие, а Сонька копченая вобла, кожа да кости. Нет, как ни старайся – на двадцать лет не потянешь. Но не в этом смак. Значит, два года назад она тридцатилетие отметила, угадай сколько ей лет прошлым летом стукнуло?

– Ясное дело, тридцать один.

– А вот и нет, – захохотала Нюся, – двадцать восемь. У Соньки старческий маразм, уж и не помнит где, когда и кому чего соврала.

Я невольно улыбнулась, Нюся, продолжая весело Смеяться, отвернулась к стене, оборудованной полками с товаром. В этот момент в буфет вошел мужчина в элегантном черном костюме и белоснежной сорочке.

– Дайте мне, пожалуйста, воды без газа, – попросил он.

Нюся обернулась и поперхнулась смехом, ее лицо вытянулось.

– Вам какую? – тихо поинтересовалась она.

Незнакомец вытащил из кармана изящную, крохотную, похоже, золотую коробочку, открыл ее, вытряхнул на ладонь таблетку и ответил:

– Без разницы, мне лекарство надо запить, сердце третий день щемит.

Нюся быстро налила стаканчик, подала мужчине и заботливо поинтересовалась:

– Может, покушаете чего?

– Большое спасибо, не хочу.

– Бутербродик с копченой колбаской?

– Благодарствуйте, я с мясом не в дружбе, – пояснил незнакомец, мелкими глотками выпивая воду.

– Так легко кашку сделать, овсяную, только прикажите, – буквально приседала Нюся, – ради вас могу сварить, я хорошо готовлю, в особенности диетическое.

– Спасибо за заботу, аппетита нет, – вежливо, но сухо ответил посетитель. Потом он аккуратно положил в урну пластиковый стаканчик и спросил:

– Сколько с меня?

– Ерунда, вода ничего не стоит, – отозвалась Нюся.

– Так не бывает, – мотнул головой мужчина и слегка поморщился, – все имеет свою цену, даже крохотная капля.

Нюся потупилась, а посетитель вытащил из кошелька сто рублей, швырнул их на прилавок и, снова Поморщившись, быстро ушел.

Буфетчица уставилась на ассигнацию.

– Живут же люди, – вырвалось у нее, – стольник за стакан ерунды оставил и сдачу не попросил. Цен не знает или по таким местам ходит, где минералка бешеных денег стоит! Вот повезет кому-то, но явно не мне, в мою сторону он даже посмотреть не захочет!

В курсе, кто сейчас заходил?

– Нет, откуда бы! Я пока мало кого в театре знаю.

– Семен Петрович, муж Бурской, теперь вдовец, четвертый раз уже является, – быстро заговорила буфетчица, – покойницу в десять из морга привезли, и он с ней прибыл. Сам зал цветами украшал, хотя там наших полно. Первый раз в пол-одиннадцатого прибежал, чаю с сахаром выпил и свою таблетку съел, потом через час снова явился, на этот раз кофе с лекарством употребил, затем в начале двенадцатого притопал, опять пилюлю проглотил с колой, сейчас вот минералку затребовал и морщится постоянно! Видно, болит у него сердце!

– Наверное, надо врача позвать, – предложила я, но Нюся, не услышав разумных слов, продолжала:

– Богатый очень, перед ним в театре все стелются. И боятся, что теперь, когда Тины не стало, он помогать перестанет. Эх, достанется же кому-то счастье, один долго он жить не сможет, бабу найдет, но, ясное дело, у меня шансов никаких, чистый ноль. Олигархи на буфетчиц не глядят, сказка это про принца и Золушку, такие в своем кругу сходятся, хотя, может, он и не захочет молодую и красивую, с Тиной намучился.

– Они плохо жили?

Нюся сверкнула сильно накрашенными глазами.

– Так об этом весь театр толкует! Тина-то с ума сошла, роман закрутила с Павлушей, тот Бурской вроде на пятнадцать лет моложе. Вообще голову Валентине сшибло, везде с ним появлялась, даже на день рождения театра под ручку с Павлом пришла. Во какая смелая, ничьих разговоров не боялась. Хотя, скажу тебе, наши актриски любят, когда о них судачат. Знаешь, как Щепкина высказывается: «Пусть ругают, критикуют, сплетничают, лишь бы не забывали». Меня только позиция Семена Петровича удивляет! Ведь знал небось про Павлика, а молчал и по-прежнему спектакли с женой спонсировал. Ну очень высокие отношения. Либо он кретин, слепой и глухой, газет не читал и сплетен не слышал, либо ему на Тину наплевать было, вот он и закрывал глаза на ее взбрыки. Знаешь, как бывает: у него своя жизнь, у нее…

Из громкоговорителя раздался торжественно-печальный голос:

– Начинается прощание с любимой актрисой…

– Пошли! – деловито воскликнула Нюся. – Панихида стартовала, во, сюда, тут дверка есть, прямо в зале окажемся.

Я последовала за буфетчицей, Нюся нырнула в темное пространство, толкнула створку, и мы оказались в большом зале, затянутом красно-черной материей. В воздухе удушливо пахло цветами и какой-то парфюмерией, очень назойливо, резко.

Народу в скорбном месте оказалось битком, понять, кто есть кто, было невозможно. Церемонию вел статный мужчина в безукоризненном черном костюме, он подзывал к микрофону тех, кто хотел сказать прощальные слова о покойной. В общем, речи их звучали одинаково.

Талантливая, безвременно ушедшая, любимая актриса, замечательный человек, но традиционную фразу о хорошей матери не произнес никто, очевидно, детей у Тины не было.

У гроба стояло несколько стульев, на одном, выпрямившись так, словно его спина была жестко накрахмалена, сидел Семен Петрович, рядом разместился Батурин, потом Щепкина, затем незнакомая мне дама, явившаяся на панихиду в ярко-фиолетовом платье и в бриллиантах, остальные места пустовали.

– Слово имеет Андрей Ильич Густов, – торжественно объявил ведущий.

К микрофону бочком подскочил невысокий толстячок, я моментально узнала его постоянно тиражируемое в телесериалах лицо. На днях я решила отдохнуть, переключая в телевизоре каналы. На первом шел детектив, где Густов играл хорошего милиционера, до не правдоподобности правильного и профессионально грамотного, на второй кнопке в этот же момент демонстрировали ленту, где Андрей Ильич изображал благородного бандита, этакого Робин Гуда, не успела я переметнуться на СТС, как узрела актера в костюмированной мелодраме: одетый в камзол и шляпу с перьями, он дрался с каким-то зверем, похоже, медведем. Дальше терзать пульт я не стала, пошла спать, и вот, пожалуйста, теперь наблюдаю кинозвезду, так сказать, живьем, надо же, он столь же напыщенный, как и на экране.

– Закатилось солнце, – громовым басом заорал Густов, – село за черную черту, упало в пропасть! Люди! Мы остались, а ее нет! Как жить? Как? Римляне, ответьте.

Я вздрогнула, стоявшая около меня худенькая девушка ухмыльнулась, но, очевидно, тут же оценив неуместность смешка у гроба, быстро закашлялась.

– Римляне, – выл тем временем Густов, – свободные граждане, мы одиноки! Пала великая! Плачьте, убейте гладиаторов, унесите их тела львам, а вы, доблестные мужи…

– Он сошел с ума? – весьма невоспитанно спросила я. – Что несет? Какие римляне?

Кашляющая девица замерла, потом шепнула:

– Нет, просто, как всегда, говорит не своими словами, а роль играет, маленько перепутал. Сейчас он шарашит текст из пьесы «Гордость цезаря», следовало другой отрывок выбрать. Ща прижмет руку к груди и рявкнет: «Отомстим за горе».

И точно, Андрей Ильич сложил ладошки у шеи и взвизгнул:

– Отомстим за горе!

– Башку влево, шаг назад: «Я не успокоюсь, пока он не умрет», – шепотком суфлировала девчонка.

Густов склонил голову, отступил от микрофона и со слезами сообщил:

– Я не успокоюсь, пока он не умрет!

Правая длань актера весьма бесцеремонно ткнула в сторону Семена Петровича, я вздрогнула, жест Густова, учитывая текст, выглядел почти неприлично.

– Берите оружие, вперед, – не успокаивалась моя соседка, – бейте, бейте, бейте!

Андрей Ильич набрал полную грудь воздуха, пару секунд постоял молча, но потом вдруг взвизгнул.

– Что с ним?

Моя соседка хмыкнула.

– Bay, пошел другой монолог! Экий у него монтаж получается!

Но мне отчего-то стало не по себе, с лица Густова сползла фальшивая значимость, в глазах появилось абсолютное честное удивление, потом испуг. В ту же секунду Семен Петрович покачнулся и тяжелым кулем свалился со стула.

Глава 12

В зале поднялась суматоха, Батурин бросился к потерявшему сознание меценату, большинство женщин закричали, впрочем, мужчины тоже начали издавать разнообразные звуки. Клацая железным ящиком, пронеслись врачи, потом послышался протяжный вопль, и еще одно тело шмякнулось о паркет, теперь чувств лишилась Щепкина. Замешательство в зале достигло критической точки, но тут появилась Алиса. Схватив микрофон, она, перекрикивая гвалт, заорала:

– Господа, церемония прощания завершена, остальные речи на кладбище, у центрального входа автобусы, прошу всех спешно занять в них места. Ваня, Сережа, Коля, Дима, уносите гроб.

Похороны напоминали фарс. Четверо крепких парней, одетых в синие комбинезоны, уволокли домовину с Бурской, толпа провожающих, громко голося, ринулась в противоположные двери. Впрочем, убежали не все, человек тридцать столпились вокруг Семена Петровича, глядя, как орудуют врачи. Ненадолго в большом помещении повисла тишина, такая густая и плотная, что, казалось, ее можно резать ножом.

– Ну что с ним? – ракетой взвился к потолку голос Батурина.

– Ничего сделать нельзя, – прозвучало в ответ, – все, он умер.

Люди шарахнулись в сторону.

– Не может быть! – истерически взвизнула какая-то женщина. – Немедленно лечите Семена.

– У нас простая «Скорая», – растерянно начал оправдываться врач, – не кардиология, не реанимация.

– Так вызовите лучших специалистов! – заорал Батурин.

– А толку? – глухо ответил врач. – Он сразу умер, похоже, это инсульт, все лицо перекосило, а может, инфаркт, не могу так сказать.

– Вдруг он жив? – с надеждой воскликнул кто-то. – Искусственное дыхание делайте или такие утюги к груди прикладывайте!

– У меня дефибриллятора нет, да и не нужен он тут, – мрачно пояснил врач.

Над залом вдруг вспыхнула вспышка.

– Не снимать, – затопал ногами Юлий, – охрана, гоните папарацци вон, камеру разбейте, живо, живо… Ты, врач, работай, пока нормальные спецы подъедут.

– Они не боги, – рявкнул эскулап, – все, помер он.

– Господи, – застонал Батурин, – за что мне это?

За что, а? За что?

Толпа зашевелилась, из ее глубины послышались всхлипывания и рыдания.

– Да уж, – прошелестело за спиной, – бог не фраер, все видит и наказывает! Жаль только, Валька раньше померла, ей бы пожить, помучиться, увидеть, как денежки закончились.

Я обернулась и увидела женщину лет пятидесяти, самого затрапезного вида. На актрис, не преминувших даже на похороны нацепить меха и драгоценности, она была похожа мало, впрочем, на сотрудников театра тоже, скорей уж на бомжиху, принарядившуюся на праздник. На говорившей красовался жакет с потертым воротником из кролика, длинная бесформенная юбка, из-под которой высовывались некогда белые сапоги, на голове нечто типа берета. Из-под него выбивались сальные пряди, а опухшие глаза и одутловатое лицо без слов рассказывали – дама любит выпить, причем не чай с сахаром, а пиво с водкой.

– Как вам не стыдно радоваться чужому горю! – вырвалось у меня.

Алкоголичка прищурилась:

– Да? Кому беда, а кому счастье.

– Вы о чем?

Бабенка хмыкнула:

– О жизни. Валька померла, Семен только что на тот свет отъехал, деньги его куда отправятся?

– Родственникам.

– Я одна.

– Вы?

– Чего так удивляешься? Ты сама-то кто? – прищурилась пьянчужка. – На ломаку не похожа… Фанатка Валькина?

Я не успела раскрыть рот, как тетка вдруг заулыбалась:

– А-а-а, понятно, ты журналистка! Поодаль стоишь и матерьяльчик собираешь. Добрый день, коллега.

– Коллега? Вы пишете?

– Думаешь, только ты в газете работать можешь? – засмеялась опухшая рожа. – ан нет, много нас. Между прочим, я журфак МГУ закончила, потом в лучших изданиях работала, да ушла по здоровью.

Валька про мою болезнь знала, но помочь не хотела, у нее знаешь какое отношение к жизни было?

– Нет, – растерянно ответила я.

– Бей своих, чтоб чужие боялись, – ухмыльнулась маргиналка, – тут про нее былины слагали: этому дала, этому дала, этому дала. Ну сорока!

Я потрясла головой:

– Сорока? Вы о чем?

Бабенка противно оскалилась:

– Неужели песенку не слышали детскую про сороку-воровку? Она кашку варила, деток кормила…

Всем понадовала, а одному ничего не досталось. При этом, прошу отметить, сорока-то воровкой слыла, натырит всего, заявится домой, и кашку варить, но тем не менее решила деточку воспитывать, плохой она ей казалась!

– Извините, пожалуйста, – я попыталась избавиться от странной собеседницы, – мне пора, а то автобусы уедут, как потом до кладбища добираться?

Но алкоголичка крепко вцепилась в мое плечо.

– Диктофончик-то спрячь, – ехидно заявила она, – не ровен час заметит кто и отметелит, как того, с фотоаппаратом, тоже из наших парнишка! Залез в ложу, думал, его не видно, а про вспышку не вспомнил, ну да все мужики идиоты, мы умнее намного.

– Где диктофон? – еще больше удивилась я.

Бабенка ткнула пальцем вниз.

– Да в сумке!

Мой взгляд метнулся к висевшему на запястье ридикюльчику. Конечно, как всегда, я забыла закрыть его и прямо на виду лежит телефон. На Новый год Кирюшка подарил мне новый аппарат, мальчик умилил меня до слез, протянул коробку и сказал:

– Лампа, бери и пользуйся, а старый, похожий на утюг, немедленно выброси вон!

Я вскрыла упаковку и чуть не зарыдала, Кирюшка, наверное, потратил на презент все скопленные деньги, самая навороченная модель, причем очень необычного вида. Внешнего дисплея нет, нужно нажать крохотную пупочку, и тогда черная защитная панель отъедет в сторону, открывая кнопки с цифрами и экран, в закрытом виде подарок Кирюши абсолютно не похож на мобильный, просто прямоугольный кусок пластмассы, сбоку которого тревожно мигает зеленая лампочка.

Теперь понятно, почему пьянчуга приняла меня за журналистку, сунула свой любопытный нос в мою бесшабашно расстегнутую сумку и приняла супермодную модель сотового за диктофон. А кто еще может заявиться на похороны со включенным звукозаписывающим агрегатом? Ясное дело, только представительница желтой прессы, охотница за сенсациями и скандалами.

Мне стало не по себе, пальцы мгновенно щелкнули замочком, торбочка закрылась.

– Правильно, – кивнула тетка, – только незачем тебе на кладбище пилить, там ничего интересного произойти не может. Гроб в могилу опустят, пара дураков речи толкнут, и пожалуйте на фуршетик.

– Поминки!

– Как ни назови, суть одна – водки пожрать.

– Похоже, ты не отказалась бы от рюмашки, – не утерпела я.

– Охо-хо, – протянула баба, – надеюсь, меня в дом пустят.

– Во время поминальной трапезы двери открыты для всех.

– Да уж не вытурят, – скривилась тетка, – сюда-то я в толпе просочилась, с народом перемешалась.

Хотя Семен вроде как и не смотрел по сторонам. Что ж, бог им судья, Семке и Вальке. Вон, как жизнь повернулась! Небось оба, как сообразят, кому богатство достанется, в гробу заворочаются, да поздно. Их денежки теперь мои. Не сразу, правда, их пощупаю, говорят, полгода подождать надо, ничего, я терпеливая, получу свое!

Я только хлопала глазами, не понимая, о чем ведет речь пьянчужка.

– Но сейчас-то тугриков нет, – вещала та, – поэтому я готова за энную сумму рассказать тебе эксклюзивную информацию!

– Вы кто? – впрямую спросила я.

– Эвелина, – с некоторой долей кокетства сообщила незнакомка.

– Очень приятно, Лампа, это мое имя.

– И более странные встречаются, – ухмыльнулась Эвелина, – похоже, твои родители большие шутники.

Я постаралась пропустить мимо ушей глупое замечание, а Эвелина продолжала:

– Наши с Тиной предки тоже идиотами были, одну дочь обожали, вторую ненавидели, в общем, поломали мне жизнь.

– Постой-ка, – тряхнула я головой, – ваши с Тиной родители. Ты сестра Бурской!

– Точно, – кивнула Эвелина, – урод семьи, луч тьмы в светлом царстве, ужас на крыльях ночи, это все я, и способна сейчас за двести баксов рассказать тебе такое о народной любимице, что тираж твоей газетенки подскочит втрое! Желаешь эксклюзив?

Эвелина прищурилась, я вздрогнула. Когда-то очень давно мой отец привез из очередной командировки черепаху, названную им Прохором. Прохор жил в воде, в основном проводил время, спрятавшись в мелких камушках, которые покрывали дно аквариума.

Но изредка его плоское зеленое тело всплывало на поверхность, из-под панциря вытягивалась длинная-предлинная шея, увенчанная плоской головой. Маленькие черные глазки-бусинки мрачно оглядывали все вокруг, и отчего-то становилось понятно: Прохор ненавидит всех и вся, будь его воля, сожрал бы и хозяев, и аквариум, и корягу с грунтом. Просто сил у него на это нет, характер аллигатора спрятан в теле тщедушной черепахи, только и остается, что тихо переполняться желчью.

Сейчас Эвелина внезапно показалась мне похожей на Прохора, я невольно вздрогнула, а она, решив, что я колеблюсь, добавила:

– Я очень хорошо знаю, кто убил Вальку!

Я схватила ее за плечо.

– Точно?

– Не сомневайся, – хмыкнула алкоголичка, – информация супер! Высший класс! Так как? Пойдем?

– Куда?

– Тут, за углом, кафе есть, – деловито сообщила Эвелина, – в двух метрах. Побежали!

Быстрым шагом она направилась к выходу, я двинулась за ней, мысленно подсчитывая имеющиеся в кошельке деньги. У меня с собой девять тысяч, вообще-то я никогда не ношу столь больших сумм, но приближается Двадцать третье февраля, и хотелось сделать подарки мужской части семьи. Костину я запланировала купить свитер. Сережке дорогой одеколон, Кирюшке компьютерную игру, а двортерьеру Рамику косточку из прессованных жил, деньги мне заплатили при увольнении с «Бума», конверт с купюрами тоскует в сумочке, в отделении, тщательно закрытом на «молнию». Только все недосуг заглянуть в магазин.

Устроившись за столиком, Эвелина деловито заявила:

– Еда за твой счет.

– Только без выпивки и яиц голубого дрозда, – предостерегла я.

Собеседница стащила с головы берет, поправила сальные пряди и, открывая меню, сказала:

– Не употребляю спиртное.

Очевидно, на моем лице отразилось некое недоверие, потому что Эвелина улыбнулась и пояснила:

– Было дело, назюзюкивалась по полной программе, но потом закодировалась и вот уже три года ни-ни.

Почки я посадила в свое время, поэтому и опухаю.

Уж не знаю, правду ли сказала она, но у официанта Эвелина попросила борщ, котлеты и сладкий кофе, о водке речи не шло. А еще мне показалось, что она сильно проголодалась, потому что малопривлекательное по запаху первое мгновенно исчезло в ее желудке, туда же с неменьшей скоростью отправились и котлеты.

– Бабки гони, – велела Эвелина, пододвигая к себе кофе.

– Сначала стулья, потом деньги.

Женщина с шумом отхлебнула из чашки.

– Залог внеси.

Я выложила пятьсот рублей.

– Издеваешься, да? – нахмурилась бабенка.

– Нет, просто я пока ничего не услышала, кроме чавканья, – весьма сердито ответила я, – надеюсь, ты не принимаешь меня за дуру, которая накормит, напоит, даст кучу ассигнаций, и все? Где захватывающий рассказ и эксклюзивная информация для моей газеты?

– Будет тебе дудка, будет и свисток, – возвестила Эвелина, – ну слушай.

* * *

Рассказ пьянчужки не показался мне особо оригинальным. Жила-была семья: Антонина и Григорий.

Все вроде у них было ничего, Григорий преподавал в училище историю, а Тонечка была певицей. Только не подумайте, что она блистала на подмостках Большого театра, нет, она развлекала народ пением в ресторане, занималась совершенно непочетным и несерьезным, на взгляд советского человека, делом. Ну кто, скажите, ходит по кабакам? Ясное дело, одни тунеядцы, а Тоня им поет.

Григорий стеснялся профессии жены, всем соседям он бойко врал, что Антонина актриса, выступает в театре, оттого и заявляется частенько домой под утро.

Но кумушки не верили ему, это что же за представления такие, если Тонька в семь часов в родной подъезд входит? Народ на работу вылетает, а эта на каблучищах шкандыбает, вином от нее несет, табаком, да еще на такси прикатывает. Ясное дело, гуляет баба, а Гришка то ли не замечает, то ли смирился с ситуацией.

Кстати, муж частенько устраивал жене скандалы и сцены ревности, но, когда Тоня в слезах восклицала:

«Хорошо, завтра же подаю заявление о разводе, лучше полы мыть, чем твой крик терпеть», – он мгновенно шел на попятную.

Жена, заподозренная в неверности, приносила денег на порядок больше, чем муж, финансовое благополучие семьи напрямую зависело от Антонины, и Григорию приходилось прикусывать язык.

У пары были дети: Валентина получила имя в честь покойной матери Григория, Антонина была им страшно недовольна, оно казалось ей простецким, и жена даже поругалась с супругом, но тот стоял на своем.

Вторая дочь была Эвелина, которую мать назвала по своему вкусу.

Сначала семья жила в коммуналке, но потом, когда Эве исполнилось чуть больше двух лет, перебралась в собственные хоромы, вроде радость, но именно после переезда на новую жилплощадь начались неприятности.

Большой двор был полон кумушек, для которых основной смысл существования состоял в обсуждении чужой жизни. Бабы сидели на лавочках и чесали языками.

Летом, когда Эвелину няня вывела во двор без шапочки, весь местный конгломерат болтуний заахал и заохал. Валентина походила на родителей: голубоглазая блондиночка, а вот ее сестричка уродилась не в мать, не в отца, а в проезжего молодца.

Эвелине еще не исполнилось и трех лет, но иссиня-черные кудри, смуглая кожа и большие карие глаза делали ребенка похожим на цыганенка.

– Не от Гришки девка, – заметила главная кумушка.

– Ой, верно, – подхватили остальные.

Новость обсасывали долго, а потом одна из бабулек, повстречав Григория, сладко заворковала:

– Дочушки у тебя красавицы!

– Верно, – кивнул отец.

– В кого же Эвелина черноглазая? – не успокаивалась бабка.

– Такая уродилась!

– Жену твою мы хорошо знаем, – закаркала старуха, – хоть и недавно вы к нам переехали. Вы русопятые все, светлые, откель Эвелина взялась?

Григорий замер с открытым ртом, бабка поняла, что простая мысль о невозможности появления в семье блондинов девочки-брюнетки до сих пор не приходила в голову отцу, и радостно заверещала:

– Мабуть, испанцы у вас в роду?

– Нет.

– Негры, не дай бог?

– Нет.

– Али цыгане?

– Русские мы до последнего колена, – процедил Григорий, – прапрадед из Рязани прибыл, откуда там африканцам взяться?

– Вот и я сомневаюсь, – ехидно подытожила старуха, – с какой радости Эвелина головешкой у вас получилась? Никак помог кто? Тоню твою часто один и тот же водитель на такси привозит, кудрявенький, на ворону похож.

Григорий грязно выругался и ушел.

Глава 13

На следующий день Антонина вышла во двор, пряча лицо в платок, такси ее не ждало, женщина метнулась к метро. Всем сразу стало понятно, Гришка отметелил неверную супругу.

– И правильно поступил, – закивали бабки, – живи как все, как мы, работай и щи вари, не гуляй, не куролесничай.

Сколько Эвелина себя помнила, столько в их доме царили скандалы. Отец ненавидел младшую дочь и иначе чем дрянью не называл. Стоило Эвелине провиниться в школе, получить двойку, как добрый папа кидался на малышку с кулаками. Побои доставались Эве по любому поводу, а часто и без оного, достаточно было плохого настроения Григория, чтобы он начал отвешивать младшей дочке тумаки.

Будучи совсем маленькой, Эва считала такое поведение папы естественным и очень старалась вести себя так, чтобы лишний раз не обозлить отца, но потом у нее вдруг открылись глаза. Девочка сообразила, что Григорий лупит только ее и маму, Тина никогда не получала затрещин, к ней отец относился очень нежно.

Эвелина попыталась было подружиться с сестрой, но та упорно избегала ее, и вообще все в семье было очень несправедливо.

В квартире было две комнаты. В одной оборудовали родительскую спальню, в другой жила Тина, Эвелина спала в коридоре, каждый вечер она вынимала раскладушку и ложилась на неудобную конструкцию из парусины и металлических трубок. В коридоре всегда стоял холод, по полу гулял сквозняк, и члены семьи, желавшие ночью пройти в туалет, спотыкались о ложе девочки. При этом учтите, что Тина обитала в двадцатиметровом пространстве, куда легко помещалась еще одна нормальная койка, но ни отец, ни мать не предлагали Эве перейти туда, уроки она делала на подоконнике в кухне, друзей ей приглашать не разрешали, а к себе Тина младшую сестричку не пускала.

Летом Тина уезжала в деревню к бабушке, матери Григория, Эву на свежий воздух не вывозили, и старуха, наведываясь к сыну, никогда не дарила младшей внучке подарки, все нехитрые презенты доставались Тине, а та не делилась с сестрой. На день рождения Валечки приходило полно народу, а Эву впервые поздравили лишь в первом классе, причем не дома, а в школе. Учительница вызвала ее к доске и вручила пакетик с конфетами.

– Это что? – спросила малышка.

– Сувенир от нас, – улыбнулась классная по имени Мария Ивановна, – или ты забыла про свой день рождения?

Дети весело засмеялись, а Эва растерялась, потом заплакала. Мария Ивановна испугалась, стала утешать девочку, и тут та выдала информацию про то, как она живет дома. Эвелину никогда не слушали взрослые, она привыкла сама переживать мелкие и большие неприятности, поэтому сочувственные глаза учительницы, ее добрая улыбка вызвали в душе девочки бурю неуправляемых эмоций, и она, захлебываясь слезами, выложила про раскладушку, коридор, отсутствие игрушек и летнего отдыха, пожаловалась на непомерно большие хозяйственные обязанности, на то, как страшно бежать в полночь через плохо освещенный двор к мусорному бачку со здоровенным помойным ведром, поведала и о больных ногах. Дело в том, что у Эвы был один размер ступни с Тиной, но родители никогда не покупали младшенькой новой обуви, заставляли донашивать ту, из которой выросла старшая.

Мария Ивановна молча выслушала Эву, потом подозвала одну из старшеклассниц, пошушукалась с ней и, дав девушке свой кошелек, велела:

– Эвелиночка, ступай с Таней.

Десятиклассница отвела малышку в «Детский мир» и купила изумленной Эвелине юбочку, кофту, ботиночки, куклу и порцию мороженого.

Когда счастливая малышка вернулась домой, ее встретила Валентина и злорадно сказала:

– Ну ща тебе достанется! Родителей к директору вызвали, двух сразу. Антон Григорьевич лично звонил и велел: «Если не хотите крупных неприятностей на работе, немедленно в школу». Чего ты натворила, тихоня?

Эвелина, перепугавшись до паники, заперлась в туалете, случившееся потом она запомнила на всю жизнь.

Спустя часа два дверь санузла вышиб Григорий, вид у отца был настолько бешеный, что девочка потеряла сознание, последнее, что услышала Эва, был вопль мамы:

– Не убивай, Гриша!

Очнулась девочка в больнице, дальше начались чудеса. Навестить малышку пришли не только одноклассники, ранее относившиеся к Эве с прохладцей, но и их родители, классная руководительница и даже сам директор школы. Палату завалили подарками: игрушки, конфеты, книжки, одежда.

Только родители и Тина ни разу не явились в клинику. В отчий дом Эвелину привез Антон Григорьевич, директор школы передал девочку Григорию и резко сказал:

– Надеюсь, вы помните о нашем разговоре?

Отец хмуро кивнул.

– Увижу на девочке хоть один синяк, и вас лишат родительских прав.

Кивок.

– Завтра приедет комиссия из POHO [6].

Кивок.

– Сделайте правильные выводы.

Кивок.

Григорий так и не произнес ни слова, Антон Григорьевич вздохнул и ушел. Эвелина сжалась, она не понимала, что происходит, но кожей ощущала исходящую от отца злобу. На всякий случай девочка быстро присела и закрыла голову руками, но ожидаемого удара не последовало. Григорий просто ушел.

Немногословной оказалась и мать.

– Ступай к себе, – велела она.

– Куда? – растерялась Эва, не имевшая в квартире личного угла.

– К сестре, – сухо прозвучало в ответ.

Эва, еле дыша от ужаса, вползла в комнату Тины и разинула рот. На полу была проведена мелом черта, помещение поделили на две неравные части, в большей за столом сидела Тина.

– Я тебя ненавижу, – прошипела она, глядя на сестру, – жить нам теперь вместе придется, ябеда.

Эва вжалась в стену, а Валентина, размахивая кулаками, стала кричать на нее. Оказывается, Мария Ивановна подняла целую кампанию под лозунгом: «Спасем Эвелину от жестоких родителей». Григорию и Тоне пригрозили всякими страшными санкциями, вплоть до исключения из партии, что по тем временам приравнивалось к гражданской смерти, и для начала отца лишили очереди на машину.

– Мерзавка, – плевалась слюной Тина, – правильно бабушка говорит: ты не наша!

– А чья? – растерянно спросила Эва.

Старшая сестра схватила младшую, подволокла к зеркалу и спросила:

– Во, гляди, похожи мы?

– Ну нет, – протянула Эва.

– Так вот, – торжествующе заявила Тина, – я настоящая папочкина и мамочкина дочка, беленькая и голубоглазая, а ты чужая. Мамусю в роддоме обманули, с ней рядом цыганка рожала, она мою любимую сестричку стырила, а свою девку, ябеду и клеветницу, маме подсунула. Ты не наша кровь, скажи спасибо, что тебя в детдом не сдали! На раскладушке ей в коридоре не понравилось, где это видано, чтобы свой ребенок и невесть кто в одной комнате жили!

Потрясенной Эвелине, чтобы не упасть, пришлось уцепиться за стену. Вот почему ее не любят дома, она подкидыш!

– Лучше я снова на раскладушке лягу, – вырвалось у нее.

Тина скривилась:

– Как бы не так! Теперь комиссия шляться будет, условия жизни ябеды проверять!

Жизнь Эвелины после вмешательства Марии Ивановны стала еще хуже. Да, спала девочка теперь в комнате, но какой толк от рокировки? Тина возненавидела потеснившую ее сестру, Григорий молчал, а Тоня отделывалась краткими фразами типа: «Запри дверь» или «Делай уроки».

Одежду и ботинки она, правда, стала Эвелине покупать, но каждый раз, опавая неугодной дочери пакет, цедила сквозь зубы:

– Хотели в Сочи на лето поехать, да пришлось деньги на обновы тебе потратить. Одно разорение! Тина, я тебе не могу платье приобрести, у нас Эвелина первая, сама знаешь, если она не получит шмоток, снова жаловаться в школе будет, доносчица.

После похорон Григория ситуация не сильно изменилась, только Эву переселили в комнату к Тоне.

Долгое время девочка верила в версию о цыганке, ей очень хотелось найти свою родную мать, до такой степени, что один раз Эва, увидев на вокзале гомонящий табор, подошла к шумным женщинам и спросила:

– Не знаете, не обменял ли кто из ваших ребеночка в роддоме?

Чавелы замерли, потом самая пожилая ласково ответила:

– Мы, красавица, у себя рожаем, врачам не доверяем, ни к чему они нам!

Из глаз Эвы покатились слезы, цыганки окружили девочку, а та рассказала им свою историю. Ромалы переглянулись.

– Обманули тебя, – вздохнула все та же старуха, – не наша ты, хоть и смуглая. Мы другие, не так выглядим, а еще цыганка никогда своего ребенка не поменяет, да и зачем делать такое?

– Нагуляла тебя мать, – подхватили другие женщины, – с другим мужиком, а про роддом наврала, оттого и отец бесился. Ты у нее прямо спроси!

Эвелина пришла домой и неожиданно выпалила в лицо маме:

– Я знаю, в чем дело! Ты папе изменила, меня от любовника родила, и потом всю жизнь ненавидела.

Кто мой отец? Я поеду к нему!

Антонина отвесила дочери пощечину и заорала:

– Хрен с тобой! Знай правду! Никогда я с другим мужиком в кровать не укладывалась! Подменыш ты!

Рядом баба рожала, богатая, вот у нее, блондинки, черненькая девка родилась, я хорошо видела, как она ее кормила. Только умная она оказалась, при деньгах.

Ей мою девочку и отдали, чтоб у мужа подозрение не вызвать. Я только дома и увидела, кого мне в конверте подсунули! Скажи спасибо, что тебя вон не выкинули, растили, как свою, а ты отблагодарила, нечего сказать, с доносами бегала, оттого и отец на тот свет молодым убрался.

У любого нормального человека сия история мигом вызвала бы вопросы. Почему Антонина сразу не побежала в роддом? Отчего они с Григорием не подняли скандал, не обратились в милицию, не потребовли назад свое дитя? Ведь найти богатую, затеявшую подмену женщину никакого труда не составляло!

Но надо учитывать, что Эвелине в тот момент было всего тринадцать лет, потом она, конечно, поняла, что Антонина врала, никаких богачек не было и в помине, младшую дочь мать элементарно нагуляла.

Накричав на Эву, Тоня прекратила с ней общаться, да еще Тина, вернувшаяся в конце лета от бабки из деревни, сильно заболела, она очень плохо выглядела, жаловалась на боли в животе, головокружение и слабость, а спустя месяц очутилась в больнице с диагнозом: гепатит. Деревенская бабка не слишком думала о чистоте, и внучка подхватила неприятную заразу.

Лечилась Тина долго, почти год провалялась по койкам, в основном в стационарах, потом вернулась домой тихая и ласковая.

Неожиданно жизнь изменилась, мать и старшая сестра подобрели, Эвелина была счастлива, с ней разговаривали без подковырок и не демонстрировали неприязнь.

Валентина легко поступила в театральное училище, а Эвелина позднее оказалась на журфаке, правда, не на дневном, а на вечернем отделении, но все равно попала в МГУ.

Целых пять лет царило затишье, потом умерла Тоня, Валентина как раз устроилась на работу в театр, а Эву взяли в газету.

Похоронив мать, буквально на следующий день после поминок Тина заявила:

– Нам нет смысла жить вместе.

– Почему? – растерялась Эва. – Вдвоем легче.

– Только не мне, – отрезала старшая, – и потом, к чему чужим людям изображать любовь друг к другу?

– Но я правда тебя люблю! – воскликнула Эва.

– Не верю, как говорил Станиславский, – усмехнулась Тина, – мы же не родные.

– Даже если предположить, что мать меня от любовника родила, то все равно единоутробное родство есть, – возразила Эва.

Тина вспыхнула спичкой:

– Не смей позорить маму.

– Уж не веришь ли ты в историю с подменой младенцев? – мрачно осведомилась младшая.

– Именно так и было, – заорала Тина, – мама и папа были святые люди, воспитавшие подкидыша!

Эва горестно вздохнула, она считала, что идиотская история давно забыта, ведь последние годы три женщины жили вполне мирно, а оказывается-то, дело обстоит по-старому.

– По-хорошему ты не имеешь права ни на что, – взвизнула Тина, – но я интеллигентный человек, поэтому готова разменять квартиру.

Эвелина возмутилась и впервые в жизни отбила удар:

– По документам мы родные сестры, все остальное болтовня и сплетни, следовательно, половина имущества по закону моя, и нечего орать.

Двушку удалось разменять на две комнаты в коммуналках, сестры разъехались врагами. Жизнь Эвелины складывалась не очень удачно, она два раза побывала замужем и в результате осталась одна, детей у нее не случилось, с карьерой тоже не сложилось. Эва оказалась из тех мало кому известных журналисток, которые писали трехстрочные заметки, денег ей платили мало и при любом сокращении первой увольняли ее.

В конце концов Эва начала пить.

А вот Тина купалась в лучах славы. Младшая частенько видела старшую по телевизору, та, красиво одетая, блистающая драгоценностями, рассуждала о любви, дружбе, семейных ценностях.

Эва лишь горько усмехалась. Тина – звезда, спору нет, но стала бы она ею, не выйди удачно замуж? Ведь именно Семен Петрович «раскрутил» супругу, если в табуретку вложить деньги, обтянуть ее дорогостоящим бархатом, украсить жемчугом, то незатейливая мебель превратится в произведение искусства.

Эва и не подумала бы напомнить Тине о себе, но младшей внезапно стало очень плохо, пришлось обратиться к врачам, которые вынесли неутешительный вердикт: требуется пересадка почки.

Операцию сделали бесплатно, потом шатающаяся от слабости Эва оказалась предоставлена самой себе.

Понимая, что просто может умереть от голода, она поехала в коттеджный поселок, где в шикарном особняке с мужем-бизнесменом проживала ее сестра.

Охрана не пустила Эву за забор.

– Там моя сестра, – лепетала больная.

Секьюрити нажал кнопку на панели.

– Слушаю, – донесся из динамика слегка искаженный, но все равно узнаваемый голос.

– Валентина Григорьевна, к вам женщина, называется вашей сестрой, прикажете пропустить?

– Нет, конечно, – быстро ответила Тина, – это обманщица, у меня, кроме мужа, близких нет.

– Ступай прочь по-хорошему, – насупился страж ворот, повернувшись к Эвелине.

– Но я не вру!

– Иди себе!

– Пустите меня, пожалуйста.

– В милицию захотела? – деловито осведомился привратник.

Естественно, Эвелина ушла, но попыток встретиться с сестрой не оставила, в конце концов, ей больше не у кого было просить помощи.

Целую неделю Эва толкалась у служебного входа в театр, но всякий раз сестра выпархивала в окружении людей. Веселая, раскрасневшаяся, с охапкой цветов, она приближалась к шикарной машине, водитель почтительно распахивал перед ней дверь, Тина юркала внутрь, и иномарка, сыто шурша колесами, стрелой стартовала в сторону области. Эве оставалось лишь кашлять от выхлопа.

Но младшая сестра проявила упорство и в конце концов дождалась своего часа. В один вечер Тина неожиданно показалась из дверей театра без сопровождающих.

Глава 14

– Госпожа Бурская, – пролепетала Эва, боясь фамильярно назвать сестру Тиной, – пожалуйста…

Чтобы старшая сестра поверила ей, младшая прихватила с собой историю болезни и сейчас протягивала актрисе пухлую книжечку.

Тина не узнала сестру.

– Желаете автограф? – очаровательно улыбнулась она. – Нет проблем. Где? Здесь? Право, вы уверены, что можно портить столь важный документ?

Эва схватила сестру за рукав.

– Это я!

– Кто? – вздрогнула Тина.

– Эвелина.

Улыбка сползла с лица звезды.

– И что тебе надо?

– Помоги мне!

– Чем?

– Деньгами, – взмолилась Эва, – у меня даже на хлеб нету.

Брови Бурской взлетели вверх.

– Интересное кино!

Эва стала совать сестре под нос историю болезни.

– Вот, вот, смотри, мне удалили почку, я очень больна, много не прошу, совсем чуть-чуть на первое время, пока не оклемаюсь, ты не волнуйся, не стану постоянно тебя обременять, но…

– Заткнись, – прошипела Бурская, нервно оглядываясь по сторонам, но тетрадочку взяла и стала ее листать.

Эва смиренно стояла рядом.

– Тут написано, что ты алкоголичка, – резко заявила актриса.

– Было дело, признаю, но я давно в завязке!

Больше ни капли в рот не беру.

– Сколько же надо вылакать, чтобы почки лишиться, – нахмурилась Тина, – ты где работаешь?

– Сейчас нигде.

– А раньше?

– В разных местах.

– Похоже, долго не задерживалась на службе.

– Ну.., да.

– Выгоняли за пьянку?

– Э.., э.., сейчас я не пью.

– Муж есть?

– Нету.

– Чего так?

– Мы в разводе.

– А дети имеются?

– Не родились, – сообщила Эвелина, ощущая себя преступницей на допросе.

Бурская заявила:

– Значит, так. Я делаю вывод. Ты пила, гуляла, жила в свое удовольствие, как хотела, с работой не заморачивалась и семьи не создала, оно и понятно почему, не желала себя на других тратить. Со мной ты демонстративно не общалась, не звонила, в гости не ходила. Потом жареный петух в маковку клюнул, ты осталась ни с чем и за деньгами прибежала.

– Все было не так, – попыталась сопротивляться Эва, – я не хотела тебя беспокоить, мешать.

– А ты бы помощь предложила, а не беспокойство, – отбрила Бурская, – звякнула, поинтересовалась, не надо ли мне чего, почему ты решила, что самое правильное – это не обременять человека своими проблемами? По какой причине ты мне помочь не хотела?

– Разве тебе что-то надо было? – изумилась Эва. – Ты же все имеешь: мужа, богатство, славу.

– Сейчас, – уточнила Тина, – но на пути к вершине в моей жизни много чего происходило, и тебя рядом, пока я вверх ковыляла, не было. С какой стати ты на помощь надеешься?

– Ты моя сестра!

– Нет.

– Опять про подкидыша расскажешь?

– Нет.

– Тогда помоги!

– Не стану.

– Я загибаюсь от холода.

– Каждый умирает в одиночку.

– Мне плохо.

– Прими мои соболезнования, – ухмыльнулась Тина.

У Эвы потемнело в глазах, хорошо одетая, приятно пахнущая сестра, в сумочке которой сейчас лежит явно набитый до отказа кошелек, просто издевается над ней.

– Ладно, – прошипела Эва, – я уйду, направлюсь прямо в газету «Желтуха», напишу им эксклюзив под названием «Голая правда о моей сестре Тине Бурской», пусть страна почитает, весь имидж потеряешь.

Глаза Тины превратились в щелки.

– Доносчица! Какой была, такой и осталась.

– Посмотрим, как тебя после моей статьи назовут, – отбрила Эвелина.

Актриса схватила сестру за плечи.

– Только посмей.

– Ладно, промолчу, но плати за мой закрытый рот.

Тина рассмеялась.

– Дура, ни копейки тебе не дам.

– Тогда прощай, – отчеканила Эва, – жди публикации.

– Костя! – крикнула Тина.

Из машины моментально выпрыгнул шкафоподобный парень.

– Слушаю, Валентина Григорьевна.

Тина ткнула в его сторону пальчик, увенчаный большим, дорогим кольцом.

– Вот, Эва, смотри, это Костик. Глупый, просто идиот, читать, писать не умеет, зато стреляет, как бог, и мне предан навечно, пошевелю рукой, он тебя на куски порвет. Хочешь? – Эва приросла к асфальту, а Тина преспокойно продолжала дальше:

– Шантажисту платить нельзя, получит раз звонкую монету, опять захочет, лучше от тебя сразу избавиться. Кстати, нам ничего не будет, свидетелей нет, Костя потом скажет:

«Налетела на актрису психопатка, ударить хотела, а я ее отпихнул, да, видно, перестарался». Много охраннику не дадут, я выкуплю его. Так как? Пойдешь в «Желтуху»?

Эвелина помотала головой, она сразу поняла: Тина не пугает ее, громила Костя на самом деле способен убить человека и не охнуть.

– Правильное решение, – одобрила сестрица, – ступай домой и более не болтай глупости, забудь о знакомстве со мной. И еще – молись, чтобы кто-нибудь не написал о нашем детстве и юности слишком подробно. Я сочту, что информацию дала ты, и приму меры.

Высказавшись, актриса пошла к машине, Костя раскрыл дверь, и тут Тина обернулась к замершей от страха Эве и ухмыльнулась:

– Впрочем, на, держи, купи себе бутылку.

Розовая новая сторублевка спланировала на грязный асфальт, иномарка унеслась прочь.

Еле-еле сдерживая слезы, Эва подняла деньги, в ее ситуации не следовало проявлять гордость, на сто рублей можно прожить несколько дней.

Эвелина замолчала, потом, допивая кофе, радостно сказала:

– И что вышло? Их деньги теперь мои, вернее, будут мои! Как тебе эта история?

Я пожала плечами:

– Грустная, но не оригальная, увы, случается, что родные люди ненавидят друг друга.

– Напишешь статью?

– О чем?

– Как это! Да о Бурской!

– Извини, она никому не интересна.

– Офигела, да? Чутья у тебя нет! Это эксклюзив!

Белая и пушистая Тина на самом деле жестокая дрянь…

– Валентина скончалась.

– Подумаешь! Пусть ее имя грязью обмажут.

И вообще, давай деньги!

Я покачала головой:

– Увы, ничего захватывающего ты мне не сообщила! Кстати, вначале обещала рассказать, кто убийца Тины, вот такая информация эксклюзивна, а старая семейная история, покрытая пылью, читателю ни к чему. Сообщи ты ее при жизни Тины, могла бы снять сливки, впрочем, возьми вот еще пятьсот рублей, и расстанемся друзьями.

Если честно, я очень разозлилась на себя, поверила выпивохе, пошла с ней в кафе и упустила момент похорон, надо срочно ехать на поминки, где, вполне вероятно, я могу повстречаться с человеком, который в отличие от Эвы на самом деле знает, кто и почему убил столь изощренным способом театральную диву.

– Если дашь бабки, – расскажу и про убийцу, – вдруг тихо шепнула Эва, – я знаю все.

– Да ладно, – отмахнулась я.

– Дело простое, все упирается в деньги.

– Слушай, мне пора.

– У Семена огромное состояние! Дом, машины, дело. Впрочем, про бизнес я не знаю, – мечтала вслух Эва, – с меня участка и особняка хватит с мебелью и картинами!

– Ты же у сестры не бывала, – решила я поймать Эву на лжи, – откуда про убранство дома знаешь?

– В журнале фото видела.

– Ну, предположим!

– Я хочу получить наследство.

– Верю.

– Но есть еще один претендент, он убийца, специально Тину отравил. Хитро придумал, никто про него не знает, но я в курсе.

– И кто же это? – насторожилась я.

– Если расскажу тебе, поможешь?

– Чем же я могу помочь?

Эва заправила сальную прядь волос за ухо.

– Сначала статью напиши, всю правду про Тину, охота мне ей нагадить, пусть народ правду знает.

– Даже мертвой?

– А с живой-то опасно связываться было, – логично отметила Эва.

– Дальше, – поморщилась я, Эва перестала вызывать у меня жалость, сейчас я испытывала брезгливость.

– Затем еще одна статья, про убийцу!

– Если ты знаешь правду, отчего не пойдешь в милицию?

– Ментов боюсь.

– Почему?

Эва завздыхала.

– Ну.., сидела я, недолго, за драку. Случайно вышло, выпили чуток, повздорили, дальше не помню всего. Парня там убили, мне три года дали, просто так, за то, что в квартире спала. На зоне я меньше провела, за хорошее поведение меня отпустили.

– Знаешь, лучше пойду, времени нет.

Эвелина вскочила.

– Понимаю, я бывшая зэчка, алкоголичка, нет мне веры. Только я такое знаю! Тебя после статьи в лучшее издание пригласят. Понимаешь ведь, как карьера у человека складывается, если он «бомбу» принесет. А я тебе уникальный материал за копейки отдаю!

Да, я сидела на зоне, но по чистой случайности и глупости, у нас в стране таких миллионы, на самом деле я не виновата была, водка меня сгубила, но ведь теперь взялась за ум. Если сейчас убийцу возьмут, все деньги Тины моими станут, больше претендентов на наследство не будет, только я да тот, кто все задумал, небось он про меня и не слышал, но его арестовать надо. А в милицию мне нельзя, во-первых, не поверят, а во-вторых, как менты поступают, если дело раскрыть не способны? Вешают его на такого человека, который свою непричастность к преступлению доказать не может. Вот я, например, бывшая уголовница и алкоголичка, в метро работаю уборщицей. Ну чем не кандидатка на роль убийцы Тины? Я ж ей сестра, следовательно, наследница. Ну и понеслось, поехало, закружило, замело, я чихнуть не успею, как вновь на шконках буду париться. А если статья выйдет про настоящего убийцу, тогда моя жизнь в корне изменится. Понимаешь?

Ее деньги станут моими!!! Я их заслужила своим тяжелым детством, юностью, страшными лишениями!

Эвелина произнесла монолог с такой страстностью, что я неожиданно поняла: она и впрямь способна сейчас назвать имя человека, в чьем спектакле Тина сыграла свою последнюю роль.

– Говори.

Эва вдруг выпалила:

– Это ребенок Тины.

Я тяжело вздохнула.

– Ты же говорила, что она была бездетной.

– Да, именно так, – немедленно согласилась Эва, – ей господь в браке наследников не дал. Повезло, однако, сестричке. Она замуж-то еще в институте выскочила, точно рассчитала, умом Тинку бог не обидел, сообразила: сейчас Семен ничего собой не представляет, но пройдет время, и он высоко взлетит! Но детей у нее не было!

– Что-то не пойму, – вздохнула я, – ты уж определись, пожалуйста, то ли ее чадо мать уничтожило, то ли у Бурской ни сына, ни дочери не имелось!

Эвелина прищурилась:

– Оба утверждения верны.

– Послушай, ты меня за идиотку принимаешь?

– Нет, конечно.

– Тогда отчего чушь несешь?

Эвелина поерзала на стуле, потом склонила голову набок.

– Хочешь дальше слушать?

– Говори.

– Деньги на стол!

Я выложила тысячу рублей.

– Забирай.

– Нет, все сразу.

– Только после твоего рассказа, – уперлась я.

– Ладно, еще пять тысяч.

– Полторы!

– Четыре!!!

Сошлись на двух штуках. Ругая себя за легкомыслие и доверчивость, я отсчитала нужную сумму, Эвелина быстро схватила купюры, алчно посмотрела на них, спрятала в потрепанный кошелек и внезапно заявила:

– Это копейки, конечно, зато честно заработанные, не украденные, я теперь порядочная женщина, больше чужое не трогаю.

– Так за что ты сидела? – подскочила я.

– В который раз? – вопросом на вопрос ответила Эвелина. – И какое отношение это имеет к предмету разговора? Или тебе западло человека тяжелой судьбы послушать? Ну ничего, поглядим, какой я через год стану, встретимся – не узнаешь меня! Шубка норковая, маникюр, педикюр, укладка.

– Если столкнемся зимой, то навряд ли я сумею оценить качество твоего педикюра, – протянула я, – разве что тебе денег после приобретения манто на сапожки не хватит.

– Мне на все хватит, – гордо вскинула голову Эвелина, – и несмотря на то, что злые и гадкие люди постоянно меня подставляли да в ментовку таскали, я кристально честный человек, раз пообещала, то расскажу тебе все без утайки, слушай и радуйся, какой эксклюзив за пшик получила!

– Хватит предисловий, – вскипела я, – где суть?

Эвелина поманила официантку:

– Свари еще кофе да налей в него не холодное, а горячее молоко. Потом собеседница повернулась ко мне:

– Если будешь человека шпынять, то он ничего хорошего не расскажет, это я тебе как опытная журналистка говорю.

– Похоже, ты была долгие годы редактором газеты «Рассвет над зоной», – не вытерпела я, – новости из третьего барака.

– Да, – неожиданно легко согласилась Эва, – стенгазету мы выпускали, верно, я с людьми в отличие от тебя беседовать умею, такие очерки писала! Кстати, нет ли у тебя знакомого писателя? Я могу свой дневник ему предоставить для литературной обработки, о гонораре договоримся.

– Давай вернемся к разговору о таинственных отпрысках бездетной Тины, – велела я.

Эва хмыкнула:

– Только на первый взгляд ситуация сложной кажется, на самом деле она проста, словно кружка.

Я тебе рассказывала, что Тина в подростковом возрасте гепатит подхватила?

Я кивнула.

– Да, привезла из деревни. Гепатит еще называют «болезнью грязных рук», а бабушка девочки, если я тебя правильно поняла, не отличалась аккуратностью.

– Это еще мягко сказано, – оскалилась собеседница. – Когда Полина Гавриловна в Москву приезжала, меня мигом тошнить начинало, не мылась старуха никогда, белье не меняла, зубов не чистила, сплошная навозная куча.

– И Тоня отправляла к ней на лето дочь?

Эва пожала плечами:

– Не в Москве же девчонке сидеть, наша квартира находилась на шумном проспекте, в доме, где был вход в метро, да еще на первом этаже. Конечно, раньше машин меньше было, но все равно, как апрель настанет, дышать нечем, о стеклопакетах и кондиционерах тогда и не слыхивали. Вот и представь себе, каково летом там было! В комнатах духотища, сил нет! Откроешь окно – шум несется и гарь с проспекта, поэтому Тину и отвозили к грязнуле! Мать небось так рассуждала: ну какая драма в немытых бабкиных руках? Зато дочка ночь спать спокойно будет и три месяца чистым воздухом дышать!

– Она хотела как лучше, а получилось как всегда, – покачала я головой, – гепатит – страшная болезнь, порой на всю жизнь след оставляет.

Эвелина ухмыльнулась:

– А не было его, гепатита.

– Ты же сама только что…

– Ладно, теперь не перебивай, – широко улыбнулась пьянчужка, – слушай правду про народную любимицу, белую и пушистую Валентину Бурскую.

Глава 15

Эвелина тосковала за решеткой несколько раз, ее жизнь – это цепь посадок и выходов с зоны. И всегда она оказывалась на нарах по причине дружбы с бутылкой. Выпив крохотную дозу, Эва засыпала, а когда открывала глаза, то получалось, что влипла в неприятность. То в квартире, где гудела теплая компания, убили человека, то хозяйку обворовали, а в сумке Эвелины неизвестно как оказались чужие золотые колечки, то алкашка приходила в себя в подъезде в окружении ментов, которых приволок незнакомый мужик.

– Сука она, – вопил он, – пошла со мной в укромное местечко, согласилась дать за копейки и вытащила из кармана документы вместе с портмоне!

Бедная Эвелина, слабо сопротивляясь, блеяла:

– Не виновата я, ей-богу, заснула от водки. Что дальше – не помню.

Для нее самой было большим удивлением услышать о своих «подвигах». Естественно, ей никто не верил, и она вновь оказывалась под замком, правда, ненадолго, преступления, совершаемые Эвелиной, на большой срок не тянули, пару раз ее менты просто били и отпускали.

Выйдя за ворота зоны в последний раз, Эва дала себе зарок не пить, может, она бы и не выдержала трезвого образа жизни, но заболели почки, последовала операция. Эвелина страшно испугалась за свою жизнь, сбегала в церковь и перед иконой дала зарок: никогда, ни с кем, ни по какому поводу она не прикоснется к рюмке.

Сдержать данное обещание было тяжело, еще труднее оказалось устроиться на службу. Судимую женщину не хотели брать даже на самую непрестижную работу, но в конце концов Эве повезло, над ней сжалились в управлении метрополитена. Похоже, там сидели милосердные люди, они вручили женщине швабру и разрешили мыть одну из платформ. По странному стечению обстоятельств это оказалась та самая станция, вход в которую располагался в ее отчем доме.

Эвелина старалась изо всех сил, но после операции ее часто охватывала слабость и иногда она буквально валилась на скамейку, в ушах шумело, перед глазами прыгали черные мушки, по спине тек пот.

Рухнув в очередной раз на жесткое сиденье, Эва услышала тихий голос:

– Здравствуй, деточка.

Уборщица открыла глаза и увидела хорошо сохранившуюся пожилую даму, одетую в новую шубку.

– Добрый вечер, – с трудом ворочая языком от усталости, ответила Эва.

– Никак не узнала меня?

– Простите, нет.

Старуха вздохнула:

– Да уж, время никого не красит. Ладно, напомню, я Зинаида Самуиловна.

Эва ахнула, около нее сидела бывшая соседка, милейшая Зиночка. Эвелина помнила женщину молодой, веселой и очень приветливой. Если Зиночка сталкивалась с Эвой во дворе или подъезде, то обязательно протягивала девочке шоколадку со словами:

– Бери, не стесняйся, мне это добро девать некуда.

И это было чистейшей правдой, Зиночка работала акушеркой, и благодарные женщины тащили ей коробки, плитки шоколада и кульки со сладким. Впрочем, наверное, Зинаида Самуиловна имела от пациенток и более существенное вознаграждение, потому что незамужняя дама жила очень хорошо, тщательно следила за своим внешним видом. Но и сейчас, постарев, она не забыла прежних привычек. Эве приветливо улыбалась не старуха, а пожилая дама с тщательно уложенными седыми буклями и идеальным маникюром.

– Тетя Зина! – выпалила Эва.

Бывшая соседка поморщилась.

– Сделай одолжение, не величай меня тетей, право, это смешно.

– Простите, – осеклась Эва, – по детской привычке вылетело, я вас очень любила!

– И ты мне нравилась, – кивнула Зинаида Самуиловна, – милый, вежливый, начисто затюканный родителями ребенок. Сколько раз я говорила Григорию, уж коли решился чужую девочку воспитывать, так имей милосердие, не гробь детку, она в чем виновата?

Но нет, не по себе, видно, он ношу взвалил, да и Тонька хороша!

– Значит, я им точно неродная, – протянула Эва.

– А ты до сих пор не разобралась? – удивленно вскинулась Зинаида. – Ладно в детстве, но потом бы и понять могла – чужая ты им!

– Зачем тогда Григорий меня дома оставил, – горько воскликнула Эва, – уж лучше б в приют отправил!

Зинаида усмехнулась:

– Дело давнее, все поумирали, можно тебе и правду сказать. Денег Григорию твой отец дал, хорошо заплатил!

– Вы знали моего папу? – закричала Эва. – Кто он? Хоть намекните!

В глазах Зинаиды мелькнула настороженность.

– Не довелось мне с ним встретиться!

– Отчего же вы тогда про деньги заговорили?

Зинаида Самуиловна осторожно поправила сильно взбитую прическу.

– Тоня один раз ко мне прибежала в истерике, на колени бухнулась да как закричит: «Зиночка, спаси, беги к нам, Гришка Эвку убивает».

Перепуганная Зинаида метнулась в соседнюю квартиру и буквально вырвала из рук побелевшего от ярости мужика находившуюся без сознания дочь. Акушерка же вызвала «Скорую», но приехавшие врачи констатировали:

– Это просто обморок, следов побоев нет.

– Паскуда, – взревел Григорий, – убил бы! – Потом он убежал прочь.

Эву увезли в больницу, а Тоня, заливаясь слезами, рассказала Зине свою семейную историю. Девочка Грише не родная, терпеть ее дома он согласился за деньги, которые заплатил ему родной отец Эвы. Тоня и Григорий очень хотели выехать из коммуналки в собственную квартиру, что удалось им лишь после «приобретения» Эвы. Но, очевидно, не по коню седло, потому что деньги давно иссякли, а девочка осталась, и до Григория с большим опозданием дошло: ему предстоит кормить, поить и одевать чужого ребенка.

– Мне тебя жаль было, – вздохнула Зинаида, – такая запуганная, дрожащая, вечно в обносках, только замечания Григорию делать бесполезно было, хорошо, что он преставился, с Тоней тебе лучше, наверное, жилось. Во всяком случае, никаких ваших скандалов я не слышала.

– Вовсе нет, – тихо ответила Эва, – мама меня ненавидела, прямо не переваривала, она Тину любила.

– Да уж, – сложила губы куриной попкой Зинаида, – было за что.

– Верно, – кивнула Эва, – Тинка хорошо училась, гордостью школы слыла.

– Так у нее все условия имелись, – перебила Зина, – а для тебя даже стола не нашлось, как ни загляну, Эвочка над подоконником скрючилась. И дел на ребенка гору взвалили, неужели ты забыла? А я хорошо помню, как ты по двору шмыг-шмыг-шмыг. Булочная – молочная – помойка, Тину ни разу с поганым ведром не встречала.

– Правильно, – подтвердила Эва, – только у нас в школе разные дети учились, вон Иван Ромашкин с одной бабкой жил впроголодь, а теперь академиком стал, вижу его иногда по телику.

– Дурочка ты, – ответила Зина, – дело не в достатке, а в любви, тебе ее ни грамма не отсыпалось, оттого и росла кривой на один бок в моральном смысле.

Эва подперла щеку кулаком.

– И это правда, вся любовь на Тину пролилась, наверное, поэтому она теперь знаменитая артистка, а я поломойка.

– Ну артисткой-то она с детства была, – неожиданно зло сказала Зинаида, – вот что, тебе еще долго тут тряпкой махать?

– Смена закончилась.

– Пошли ко мне, чаю попьем, – предложила пожилая дама.

– С удовольствием, – подхватилась Эвелина.

* * *

Вынув из старинного буфета чашки и коробку шоколадных конфет, Зинаида Самуиловна вдруг сказала:

– Некрасиво, наверное, что я решила тебе чужие тайны выдать, только обидела меня Тина очень, в самую душу плюнула.

– Что случилось? – изумилась Эва. – Вы с ней встречаетесь?

– До бога высоко, до царя далеко, до звезды не дотянуться, – язвительно сказала Зинаида. – Как вы квартиру разменяли, с тех пор мы с ней и не разговаривали. Но я страстная театралка, по всем премьерам бегаю и, конечно, знала, что знаменитая Тина Бурская – девочка Валя, дочка моих прежних соседей.

Зинаида Самуиловна ни перед кем знакомством не хвасталась, но фильмы и спектакли с участием Тины смотрела с особым интересом, ей было приятно осознавать, что та, кого она помнит крошкой, находится теперь на гребне успеха.

Потом Зинаида Самуиловна услышала по радио, что Валентина Бурская решила особым образом отметить свой юбилей, дать эксклюзивный спектакль с участием лучших актеров Москвы.

Сердце старой театралки забилось от радостного предвкушения праздника, и она позвонила своей бывшей пациентке Машеньке, работающей в театральной кассе. Но Маша, всегда с радостью продававшая акушерке любые билеты, на этот раз воскликнула:

– Ой, Зинаида Самуиловна, я ничем вам не помогу!

– Раскупили все! – ахнула дама. – Не успела!

– Нет, нет, – успокоила ее Машенька, – просто билетов в продаже не предвидится.

– Почему?

– Спецпредставление, только для своих, наверное, пригласительные раздадут, – затарахтела Маша, – но вы не расстраивайтесь, запись спектакля сделают и по телику покажут.

Но Зинаиде Самуиловне хотелось попасть в театр, кроме любви к зрелищам, у дамы есть еще одно хобби, она собирает автографы. На дне рождения Бурской явно соберутся знаменитости, и заветная тетрадочка Зинаиды могла бы изрядно пополниться.

Бывшая акушерка чуть не заболела, пытаясь придумать, как стать участницей необычайного события, и тут ей в голову пришла очень простая, но замечательная мысль: надо попросить приглашение у Тины.

Нового адреса Бурской Зинаида Самуиловна не знала, да он ей и не был нужен. Вечером, после спектакля, бывшая акушерка встала у служебного входа театра «Лео» и дождалась приму. Та выпорхнула в сопровождении группы людей.

– Валечка! – крикнула Зинаида.

Бурская оглянулась.

– Вы мне?

– Тебе, детка, можешь ко мне подойти?

Тина приблизилась к Зинаиде, за спиной Бурской маячил огромный мужик с мутным взглядом снулой рыбы. Его присутствие слегка смутило акушерку, но она улыбнулась и сказала:

– Какая ты красавица стала и талантливая, я всякий раз восхищаюсь, глядя на тебя.

Рот Тины растянула протокольная улыбка.

– Огромное спасибо, я работаю для вас, зрителей, мне очень важна оценка моего скромного труда. Хотите автограф?

Зинаида Самуиловна вынула тетрадочку.

– Да, конечно, но вообще-то я думала попросить пригласительный на спектакль по поводу твоего дня рождения.

Продолжая сверкать наклеенной улыбкой, Тина быстро поставила на чистой странице загогулину и мотнула идеально уложенной головой.

– Увы, представление будет лишь для своих, версию для зрителей покажут по телевизору.

– Я не чужая тебе.

Тина прищурилась:

– Мы знакомы?

– Да, и очень хорошо, более того, даже дружили, вернее, я тесно общалась с Тоней, твоей мамой и, конечно, помню тебя еще девочкой.

– Вы кто? – изменив вежливо-официальный тон на человеческий, спросила актриса.

– Время никого не красит, – вздохнула Зинаида.

– Тина, – прозвучало из машины, куда сели спутники примы, – долго еще?

– Сейчас! – крикнула та, и велела Зине:

– Назовите свое имя.

– Зинаида Самуиловна, ваша соседка по старому дому, акушерка.

Тина вздрогнула, улыбка мгновенно слетела с ее лица.

– Я не помню вас.

– Как же, я…

– Замолчите!

– Деточка, мы с тобой…

– Ничего слышать не желаю!

– Но, пожалуйста…

– Костя, – заорала Тина, – кто чья охрана? Отчего ты стоишь, мух считаешь, ко мне сумасшедшие привязываются, а он в облаках витает!

Гора мышц быстро оттеснила Зинаиду в сторону.

– Милая, – попыталась все же достучаться до сердца актрисы Зинаида, – билетик…

Тина, успевшая добежать до шикарной иномарки, обернулась и велела «горилле»:

– Дай этой попрошайке чуток.

Охранник вытащил из кармана тысячу рублей.

– Держи, бабка, – прохрипел он, – но чтоб я тебя больше тут не видел. Знаю вас, прощелыг, один раз получите и снова на хлебное место опрометью бежите.

От обиды у Зинаиды на глазах выступили слезы, она хотела было с гневом воскликнуть: «Что вы себе позволяете! Я не нищая!»

Но тут Костя одним прыжком одолел расстояние от пожилой дамы до джипа, и лаково сверкающая машина ракетой стартовала с места.

Эва вздохнула:

– Представляю, как вам было неприятно!

Акушерка кивнула:

– Целую ночь я проплакала, все думала, ну почему меня за бродяжку приняли? Одета я прилично, сумка красивая, сама только из парикмахерской! Разве бывают такие бомжи?

– Нет, конечно, – фыркнула Эва.

– То-то и оно! – кивнула Зинаида. – Я лишь к утру дотумкала: Тинка меня просто боится! Небось решила, умерло прошлое, похоронено давно, не один десяток лет прошел, сгинула Зинаида Самуиловна на кладбище. А я вот она! Живехонька, здоровехонька и между прочим не такая уж и древняя. Когда беременность у нее случилась, я совсем молодая была, хоть и имела уже большой стаж работы!

– Какая беременность? – вытаращила глаза Эва.

Акушерка аккуратно расправила туго накрахмаленную скатерть.

– Помнишь, Тина заболела? Летом гепатит у бабки в деревне подхватила?

– Конечно, – кивнула Эва, – самое замечательное время для меня было. Вальку в клинику запихнули надолго, мать к ней постоянно моталась, а я одна в квартире оставалась, просто песня!

Зинаида усмехнулась:

– Ага, гепатит! Неприятная штука, тошнит человека, печень поражается, потом диету долго соблюдать надо, худеют больные сильно.

– Тинка наоборот сначала омордатела, – вздохнула Эва, – разнесло ее, как квашню. Вот насчет тошноты верно, выворачивало сестру в туалете по-черному, мама поэтому и сообразила, что у Вальки со здоровьем швах, чего не проглотит, все назад. Ну а потом к врачу ее оттащила и выяснилось – это гепатит.

– Дурочка, – с легким раздражением заметила Зина, – беременная она была!

– Господи! – всплеснула руками Эва. – Не может быть!

– Абсолютная правда, – подтвердила акушерка, – в деревне на свободе ребенка нагуляла. Бабка не уследила, а Тина по малолетству испугалась. Она весь сентябрь тошноту скрывала, думала, может, само рассосется, матери лишь в октябре призналась, когда живот вверх попер. Представляешь ситуацию? Аборт делать нельзя, а рожать к чему? Сама еще ребенок, все обязанности по уходу за младенцем на Тоньку лягут и позора не оберешься. Это сейчас никого матерью-малолеткой не удивить, а в прежние времена в беременную школьницу пальцем тыкали, осуждали.

Перепуганная Тоня понеслась к Зинаиде и бросилась ей в ноги с воплем:

– Помоги!

Акушерка предложила замечательный выход из положения. У нее есть знакомая вполне обеспеченная пара, все у них хорошо, кроме одного: детей бог не дает. Семья собиралась усыновить ребенка, да только страшно брать отказного младенца от вечно пьяной мамаши. А тут девочка, залетевшая по неопытности от наивного мальчика-дачника, оба родителя не пробовали алкоголь, не курили. Просто двое глупых ребят решили поиграть во взрослую жизнь, результат их забав был никому не нужен, но ребенок, с большой вероятностью, появится на свет здоровым.

Зинаида поговорила со своими бездетными знакомыми, и те, обрадовавшись, поселили Тину на съемной квартире. Рожала девочка там же, Зина лично приняла здорового, кричащего мальчика. Она же потом, естественно, за хорошее вознаграждение, сумела оформить нужные бумаги, и младенца записали на имя никогда не беременевшей женщины. Тину же отвезли домой и велели:

– Никому ни слова, у тебя был гепатит.

Перепуганная Тина плотно закрыла рот и не открывала его до сих пор.

– Представляешь, каково ей было меня увидать? – сказала Зинаида. – Я ведь газеты читаю, телик смотрю и знаю, какой у Бурской имидж. Нежная, интеллигентная, добрая, участливая, то она денег какому-то ребенку на операцию даст, то в медицинский центр к крошкам приедет и постоянно везде одно и то же твердит: «Мне господь детей не дал, теперь я чужим помогаю. Давайте друг друга любить, тогда на земле не останется несчастных. А в особенности я не понимаю женщин, которые собственную кровиночку в детдом сдают. Ну отчего жизнь так несправедлива? Вот я мечтала о сыне или дочери, но бог не дал, другой же дети ни к чему, а нарожала их кучу…» Ну и дальше всякие умные слова о контрацепции и ответственности перед детьми. Я, конечно, понимала, что ей такую роль велели играть, имидж нарабатывать, но порой смешно становилось, а иногда и противно. Тут она намедни в ток-шоу на несчастную девчонку накинулась, та в восемнадцать родила, мужа нет, вот и решила своего ребятеночка на продажу выставить. Дескать, купите, люди добрые, недорого прошу, самой его не прокормить! Уж как Валентина несчастную девчонку топтала, обзывала по-всякому и через слово восклицала: «Мы, женщины, не знавшие материнства… Мы, кому не довелось родить ребенка, мы, обделенные судьбой…»

Зинаида Самуиловна выключила телевизор и печально улыбнулась – вот бы буря поднялась, если бы акушерка, все же попав на это шоу, встала и заявила: «Все ты врешь! Я лично принимала твоего сына, которого вы потом в чужие руки отдали, ты сама от дитя отказалась. Какое право имеешь других осуждать, опомнись, Валя!»

Однако совершить этого Зинаида не могла по нескольким обстоятельствам. Акушерка знала много чужих тайн, но профессия медика обязывает крепко держать язык за зубами. Кроме того, мальчик, отданный чужим людям, считает их своими родителями, сейчас, правда, он уже вполне взрослый человек, и все же акушерка не имеет никакого права корежить чужую судьбу. Зинаида Самуиловна крайне порядочный человек, вот почему она не раструбила по всему белому свету правду о Бурской, пожалела в первую очередь ее ребенка и тех, кто его усыновил.

– Тебе лишь одной сейчас истину приоткрыла, – завершила повествование Зинаида.

– Почему? – одними губами поинтересовалась Эва. – Отчего вы решили изменить своим принципам?

Зинаида Самуиловна выпрямилась.

– Нехороший человек Тина, хоть вся страна от нее в восторге, она в мать пошла, Тоня дрянь была, Григорий, впрочем, не лучше. Ну да я тебе больше ничего не скажу. Тине в детстве нравилось младшую сестру обижать, она не упускала случая тебя пнуть, или ты забыла?

– Помню, – тихо подтвердила Эва, – она меня и сейчас родственницей не считает.

Зинаида подняла вверх палец:

– Теперь ты отомстить сумеешь, поедешь к ней и заявишь: знаю все про твоего мальчика, зря считаешь, что тайна похоронена! Рано или поздно любой секрет выплывает на свет божий. Вот что я придумала! В нужный час ты мне, Эвочка, встретилась. Отомщу Тинке за унижение и тебе добро сделаю, ты можешь у сестры денег за молчание стребовать. Пусть осудит меня бог, только с жабой надо по-жабьи поступать!

Глава 16

Эвелина торжествующе посмотрела на меня.

– Красивая историйка? Гони деньги!

Я молча смотрела на Тину.

– Ну, давай, – в ажиотаже воскликнула собеседница, – отсчитывай!

– Ты не назвала имени убийцы.

– Неужели ты не поняла, кто он? Тот самый сын Тины решил отомстить мамочке, у чужих людей жить трудно, сама знаю, к приемному ребенку хорошо не относятся, и потом, он сообразил, что получит наследство…

Можно было поспорить с Эвой и сказать ей, что на свете встречаются милосердные, благородные люди, которые заменяют родителей сиротам, становятся им настоящими отцом и матерью, но в мою задачу не входила полемика с Эвелиной.

– Деньги получишь непременно, – заверила я ее, – говори имя и фамилию парня.

– Ему за тридцать перевалило, не парнишка уже, а здоровенный кобель. Ладно, бабки на стол!

Я выложила купюры.

– Это что? – прищурилась Эва.

– Деньги!

– И сколько?

– Согласно договору!

Она аккуратно посчитала бумажки.

– Ладно, вторую половину отдашь потом.

– Какую вторую половину? – подскочила я.

– Имя сына Тины стоит пять штук, – без тени смущения заявила Эва. – Я его знаю! Кстати, он к Зине приходил, да! Вот так! Очень интересная история, мамочку искал. Мне акушерка много еще чего рассказала!

– Но мы же сошлись на двух!

– Верно. Только за эти деньги я обещала сообщить, кто убил! – ухмыльнулась Эва. – Имя называть не собиралась, и свое слово сдержала: убийца – сын Тины, больше некому. Небось на матушкино наследство губу раскатал, он про меня не знает, не предполагает, что у него еще тетка имеется и с ней бы делиться пришлось. Только мне все одной достанется, потому как преступника посадят после твоей статьи! А за имя, фамилию и адрес – особая плата. И еще Зина мне много всего сообщила, я с тобой этой информацией поделюсь, но, сама понимаешь, не за так.

Я заскрежетала зубами, но ведь, если рассуждать спокойно, Эва совершенно права. Она обещала дать ответ на вопрос: кто убил? – и не обманула меня, но мне-то нужно знать имя злодея.

– Ты точно знаешь его координаты? – налетела я на собеседницу.

– А то!

– Живо выкладывай!

– Гони монету.

– Я с собой столько не ношу.

– Нет рубликов – нет информации, – отрезала Эва. – Желаешь получить эксклюзив, поторопись, я долго ждать не стану, продам сведения другой журналистке, не жадной, как ты, а умной, которая сразу просечет, что плывет ей в руки.

– Заплачу через два часа! – воскликнула я. – Давай знаешь как сделаем, поедем сейчас со мной, я возьму заначку из шкафа.

Эвелина хмыкнула:

– Ну уж нет, я хотела на поминки попасть, на свой будущий дом полюбоваться, народ после кладбища в особняк попрет.

– Ты забыла, что Семен Петрович скоропостижно скончался! – воскликнула я. – Какие поминки в доме, где только что умер хозяин, кто их проводить будет?

Эвелина стала накручивать на палец прядь грязных волос.

– Организаторы найдутся, выпить все хотят, полно народу в дом припрет, да еще воспользуются тем, что хозяев не осталось, и начнут по комнатам шастать.

Нет, мне надо туда ехать, причем срочно, иначе разворуют все! Уж небось у Тинки в особняке прислуги полно, велю гостей только в зал пустить, а другие помещения закрыть потребую.

– Думаю, тебя никто слушать не станет, – вздохнула я.

Эва заулыбалась:

– Ошибаешься! В паспорте у меня четко стоит:

Эвелина Григорьевна Бурская, и свидетельство о рождении на руках, а в нем черным по белому написано, кто мои мать с отцом. Я теперь всем горничным хозяйка!

Внезапно мне стало противно, такое ощущение, что шла я себе спокойно по дорожке, а потом наступила в коровью лепешку.

– Мы так сделаем, – не замечая моего состояния, вещала Эва, – ты приезжай в поселок, пиши адрес, войдешь в дом, передашь мне деньги и получишь в обмен имя убийцы. Идет?

Я заколебалась.

– А меня пустит охрана?

– Скажи: к Бурской на поминки, если все же задержат, звякни мне на мобильный, запоминай номерок.

– У тебя есть сотовый?!

– Почему нет? – пожала плечами Эва, вытаскивая старый, потертый аппарат.

Действительно, почему нет? Мобильная связь перестает быть показателем благосостояния, а сам телефон, если он, так сказать, б/у, можно приобрести за копейки.

– Значит, сторговались, – радостно потерла ладошки Эва, – жду, не приедешь – пеняй на себя, другой журналистке имя убийцы сообщу.

Выпалив последнюю фразу, она вскочила, нахлобучила на макушку отвратительную беретку и унеслась со скоростью ветра, оставив меня платить по счету.

* * *

Домой я приехала взбудораженная, бросилась к шкафу, где держу «золотой запас», схватила деньги, сунула их в сумку и тут услышала голос Юли:

– Очень хорошо, что ты уже вернулась.

– Ты не пошла на работу? – воскликнула я.

Юля принялась яростно чесаться.

– Видишь, какой ужас, – воскликнула она, – остановится не могу!

Я осторожно поскребла шею.

– И у тебя чесотка, – мгновенно констатировала Юлечка, – надо действовать решительно!

– Каким образом?

– Сначала проводим новую тотальную дезинфекцию животных, потом людей и квартиры! – стукнула кулаком по столу девушка. – Какие-то предметы не обработали, и вот результат, не можем же мы остаться такими навсегда!

– Ну, – промямлила я, – э.., э.., в принципе…

– У тебя иное видение проблемы? – нахмурилась Юля.

– В общем, я целиком и полностью с тобой согласна, – быстро заявила я, – только у нас огромное количество вещей.

– Заодно и разберем их! – хищно воскликнула Юля.

Хлопнула дверь, и из коридора донесся голос Кирюши:

– Тут есть кто?

– Ты почему не на уроках! – возмутилась я. – Опять с алгебры сбежал?

– Меня Нина Константиновна выгнала, – со счастливой улыбкой возвестил мальчик.

– Преподаватель не имеет права так поступать! – еще больше вышла я из себя. – Немедленно возвращайся в класс и скажи училке, что она лишила ребенка права на образование, а между прочим в Конституции…

– Знаешь, Лампа, – спокойно перебил меня Кирюша, – Нина Константиновна тоже про основной закон вспомнила, но она при этом заметила, что блохастые мальчики представляют опасность для остальных детей, и их должны изолировать.

Выпалив тираду, подросток начал изо всех сил чесать голову.

– При чем тут кожные паразиты? – насторожилась я.

– А Нина Константиновна только в класс вошла и давай мне замечания делать. – Кирик с самым невинным видом начал растолковывать суть произошедшего:

– Завелась, словно зуда: «Романов, не чешись», «Кирилл, прекрати в башке рыться», «Безобразие, что ты скребешься». Ну я ей и ответил: «Извините, никак не могу выполнить ваши приказы. Лампа купила йоркширского терьера, у него оказались блохи, они на людей перепрыгнули, и теперь у меня тело зудит».

Я схватилась за голову:

– У Ириски блох нет!

– Но я весь исчесался, – перебил меня мальчик, – стоит вспомнить про йоркшира – и трясусь весь.

– У Ириски чесотка! Она переносится клещами!

– Один фиг! – меланхолично заявил Кирюша.

Снова хлопнула дверь, в кухню прямо в куртке и сапогах ворвалась Лиза. Издав боевой клич индейцев, девочка со всего размаха треснула Кирюшку по голове сумкой.

– Дебил, – заорала она, – урод!

Кирик схватил со стола поварешку.

– Ща тебе мало не покажется!

– Быстро положи на место, – велела Юля.

– Она первая начала! – заныл мальчик. – Лизке можно драться, а ответить ей нельзя? Несправедливо выходит!

Я повернулась к девочке:

– Лизавета! Немедленно объяснись!

Из глаз школьницы брызнули слезы.

– Кирилл меня опозорил… Сижу я себе спокойно на инглише, вдруг врывается Нина Константиновна…

Вид классной руководительницы был страшен, Лиза встревожилась, увидев, в каком нервном возбуждении находится всегда апатичная дама.

– Елизавета Романова, – завизжала училка, – немедленно уходи домой и без справки из санэпидемстанции в школу не являйся!

Лиза заморгала, ей в голову пришла мысль: классная внезапно лишилась рассудка.

– Что случилось, Нина Константиновна? – тревожно поинтересовалась англичанка.

И тут Нина Константиновна выдала такой текст, что у Лизы вспыхнули огнем уши.

– В семье Романовых вшивость! – заорала классная. – Кирилл на моем уроке весь исчесался!

– Не правда, – вскочила Лиза.

– Он сам сообщил про вшей и блох, которыми заражен ваш дом, – взвыла классная.

– Она врет, – перебил Лизу мальчик, – я только про блох заикнулся!

Лизавета пнула Кирика ногой.

– Урод! Дальше слушай!

Девочка попыталась объяснить Нине Константиновне ситуацию:

– У Ириски чесотка! Это ерунда, очень легко купируется! Меня уже ничего не беспокоит!

Но именно в этот момент у Лизаветы нестерпимо зачесался затылок. Стоило девочке поднести руку к голове, как ее соседка по парте, Ася Водовозова, схватила свои учебники и переместилась за другой стол.

– Ступай, Лизонька, – до противности ласково попросила англичанка и тут же чихнула.

– Вот, – не преминула заметить Нина Константиновна, – и до вас болячка добралась, сначала, как у всех болезней, респираторные явления появляются.

Отправляйся, Романова, восвояси и без справки из санэпидемстанции не возвращайся!

Понурив голову, Лиза пошла к двери, оставшиеся ученики начали интенсивно чихать, когда девочка на пороге обернулась, перед ее глазами предстала дивная картина: вся группа во главе с англичанкой и Ниной Константиновной судорожно почесывалась и дергалась.

– И при чем тут я? – завозмущался Кирюшка. – Ты сама заразила всех чесоткой.

– Надо было молчать об Ирискиной болячке, дурак.

– Дура в квадрате.

– Брэк, – рявкнула Юля, – не до ругани сейчас!

Всем слушать меня внимательно. Кирилл, Лизавета и я дезинфицируем помещение, а Лампа идет в школу и говорит, что Кирюша глупо пошутил!

– Я, – взвизгнул Кирик, – совсем идиот, да?

– Да, – быстро ответила Лиза, – именно так.

– Беги скорей, Лампудель, – подтолкнула меня Юлечка, – а то Нина Константиновна до президента доберется, с ее тупой активностью это будет нетрудно.

Тут дверь снова стукнула о косяк, и появился Сережка, черный, словно грозовая туча. Мы моментально заулыбались. Сережка вполне мирный человек, ну есть у него, как у каждого, свой спусковой крючок, парень терпеть не может, когда его отвлекают в разгар трансляции футбольного матча или требуют срочно освободить ванную. В этих случаях Сергей способен выйти из себя, но ненадолго, через пять минут он забывает о произошедшем и снова обретает замечательное расположение духа. Но иногда, очень и очень редко, у него случается припадок ярости, и тогда домочадцы делают все, чтобы Сережка не вскипел, потому что гнев его бывает просто ужасен, а первый признак надвигающейся грозы – вот это хмурое выражение на лице.

– Милый, – зачирикала Юля, – здорово, что ты сегодня пораньше вернулся, Лампа обещала борщик сварить, сейчас вместе пообедаем.

Я вздрогнула, ну, Юлечка, ай да Лиса Патрикеевна, переводит дуло боевой пушки на Лампу. Сейчас Сережка потребует борщ, которого нет, и угадайте с двух раз, в чью голову полетят молнии!

– У меня сегодня пятерка по литературе, – нагло соврал Кирюшка, заглядывая старшему брату в глаза.

– А я «отлично» по инглишу огребла, – вторила ему Лизавета, – и вообще, меня в олимпиаде участвовать пригласили.

Потом три хитрюги с самым невинным видом заморгали лживыми глазами, всем своим видом говоря: мы замечательные, умные, пушистые и белые. Я втянула голову в плечи: надо срочно чем-то похвастаться, но, как назло, в башку не приходило ничего достойного: продукты не куплены, супчик не сварен…

– Здорово, что ты пораньше пришел, – нажала Юля на ту же педаль, – сейчас будем ням-ням.

– Не хочу, – буркнул Сережа.

– Борщик!

– Уже наелся!

– Где?

– На помойке! – заорал он.

– Что? – хором спросили мы.

Сережка плюхнулся на стул.

– Поехал сегодня контракт подписывать, оделся, побрился, одеколоном побрызгался, потом зачесался и решил облиться лекарством.

Я осторожно села на стул, продолжая внимательно слушать Сережку.

В фирме, куда он заявился, слегка покосились на его бритую голову, но ничего, естественно, не сказали. Потом секретарша начальника, подавая кофе, задергала носом и расчихалась, тут до Сережки дошло, что, наверное, он до сих пор пахнет средством от чесотки. Не успел он сообразить, что делать, как в кабинет влетела прехорошенькая девица и заорала:

– Папа, почему у тебя в кабинете помойкой несет!

Начальник сделал большие глаза и, быстро глянув на Сережу, сказал:

– Леночка, у меня деловые переговоры!

Девчонка кивнула и исчезла.

– Фу, – долетел из коридора ее пронзительный голосок. – Отец с бомжом договаривается, с лысым и вонючим!

У Сережки зачесались ноги, в прямом смысле этого слова, ему очень захотелось пнуть противную девку, но пришлось делать вид, что он ничего не слышал.

В конце концов отец девицы, сидевший за письменным столом, мирно пояснил:

– Ваше предложение кажется мне интересным, но у нас окончательное решение о заключении контракта принимает Иван Николаевич, я всего лишь маленький начальник.

– Пошли к нему, – вдохновился Сергей.

– Управляющий будет через четверть часа.

– Тогда я покурю пока.

– Но только на улице, у нас в здании безникотиновая зона, – отрезал «маленький начальник».

Делать нечего, Сережка выбрался во двор, подошел к мусорному бачку и начал рыться в карманах, сначала он вытащил мобильный, потом ключи от машины и лишь затем пачку, в которой осталась ровно одна сигарета.

Закурив, Серега смял упаковку, швырнул ее в бачок и начал пускать дым, изредка почесывая бритую голову, отчего-то голый череп покалывало и пощипывало.

В эту минуту из двери вылетела девчонка в синем халате и вытряхнула в тот же бачок содержимое довольно большого ведра.

Сережка сделал пару шагов, собираясь вернуться в нужный кабинет, но сразу понял: что-то не так. Карман пиджака был подозрительно легким, парень похлопал себя по бокам и не нашел ни ключей от машины, ни телефона. На секунду Серегу охватило изумление, и тут из недр железного, вонючего ящика донеслась звонкая трель.

Наш пиарщик сразу понял суть произошедшего, он сначала вышвырнул в помойку смятую пачку, а затем машинально, думая о контракте, отправил туда же сотовый и ключи.

Делать нечего, отыскав длинную палку, Сережка принялся сосредоточенно ворошить мусор, но девчонка в синем халате основательно завалила бачок, поэтому ему пришлось вытащить и поставить у помойного короба батарею пустых бутылок. Наконец среди смятых бумажек и объедков нашлись его вещи, Серега перевесился через край гигантской урны и услышал визгливый голосок:

– Папа, папа, он и впрямь бомж, бутылки собирает.

Едва не упав на кучу дряни, Сережка схватил ключи с мобильным, отряхнулся, поднял голову и увидел в одном из окон фирмы противную девицу и ее отца, «маленького начальника», челюсть у того отвисла до пупка.

Контракт с Серегой заключать не стали, его даже не пустили назад в здание, секьюрити огромным телом закрыл проход и гаркнул:

– Ступай отсюда, здесь приличное место.

Дослушав до конца рассказ о злоключениях парня, я прикусила губу, только бы не расхохотаться в голос. Молчи, Лампа, молчи.

– И почему со мной такое произошло? – громовым голосом поинтересовался Сережка. – Если разобраться до конца, то…

Я вскочила на ноги.

– Ой!

– Что случилось? – прошипела Юлечка.

– Я забыла машину от подъезда отогнать! Дорогу перегородила, сейчас вернусь!

Продолжая бормотать, я кинулась в прихожую и была такова, пусть фаза обострения злобности Сережки протекает в отсутствие госпожи Романовой. Конечно, домашние очень быстро сообразили, чем грозит Сережино появление в неурочный час дома, и начали активно хвастаться собственными достижениями. У меня недостало ума на выдумку, зато я удачно ретировалась из квартиры, по которой сейчас пронесется торнадо.

Глава 17

Оказавшись на улице, я посмотрела на часы и, поняв, что времени до встречи с Эвой предостаточно, решила сходить в школу и вразумить вредную Нину Константиновну.

В большом сером здании оказалось странно пусто, даже полубезумная бабушка, которая считается тут охраной, не сидела у входа на стуле с очередным недовязанным носком в руке.

Школьников словно корова языком слизала, учителя тоже испарились в неизвестном направлении. Все больше и больше удивляясь, я добралась до учительской и страшно обрадовалась, обнаружив в коридоре около подоконника чисто выбритого, крошечного дедушку, настоящего божьего одуванчика.

– Вы не в курсе, куда весь народ убежал? – спросила я.

Дедуля почмокал губами, потом аккуратно опустил на пол футляр с гитарой и вежливо пояснил:

– Совещание там какое-то, вот я Валерьяна Николаевича жду, преподавателя музыки.

Вымолвив эту фразу, старичок уставился на меня и заулыбался. Я решила поддержать ничего не значащий разговор:

– У вас внук, наверное, обучается игре на струнном инструменте?

Дедуся тяжело вздохнул:

– Сам хожу на занятия.

– Но зачем? – удивилась я.

Старичок деликатно кашлянул:

– Хочется мне «Smoke on the water» не хуже Ричи Блэкмора играть.

Я разинула рот. Конечно, я давным-давно не прикасалась к арфе, но имею отличную память и хорошо знаю не только классическую музыку, но и эстраду. Если перевести название песни, о которой сейчас говорит дедуся, то получится «Дым над водой», исполнял ее знаменитый коллектив «Deep Purple», а Ричи Блэкмор был гитаристом этой группы.

– Валерьян Николаевич хотел было в меня зачатки знаний вбить, – разоткровенничался дедуся, – но я ему прямо сказал. «Будьте милостивы, научите только сей мотивчик, как это говорится.., лабать! Мне только эту мелодию разучить надо, более я к гитаре не прикоснусь». Кстати, у меня уже ловко получается, хотите послушать?

Не дожидаясь ответа, божий одуванчик вытащил на божий свет гитару и, напряженно шевеля губами, принялся фальшиво наяривать культовую для нескольких поколений песню.

– Но отчего вы решили выучить именно эту мелодию? – только и сумела спросить я по окончании «концерта». – Чем вас привлек «Дым над водой»?

Дедок хмыкнул:

– Внук у меня оболтус и лентяй. Школу в прошлом году закончил, мимо института пролетел, работать не идет, решил гитаристом стать, все кричит, какие у музыкантов заработки. Я ему толкую: «Ступай на службу», а он в ответ: «Ты, дед, идиот! Вот выйду на сцену и всех сделаю». А сам – трень-брень! Ставит запись, слушает, пытается повторить, и ничего не выходит. Так я в его отсутствие в комнату вошел и на диске поглядел, чего он разучивает, потом к Валерьяну Николаевичу обратился и вот теперь здорово струны нащипываю, чуть подшлифовать исполнение осталось.

– Но зачем вам нужно учить мелодию? – тупо повторяла я один и тот же вопрос.

Старичок выпрямился, глаза его засверкали, в голосе появились металлические нотки:

– А ты вообрази, как я войду в его спальню, выхвачу у лентяя гитару, сыграю «Smoke on the water», потом отшвырну инструмент и скажу: «Внучек, ты ужасный идиот, даже я могу эту фигню с первого раза повторить! Какая сцена! Иди работать!»

Я собралась рассмеяться, но тут в коридоре появилась полная дама, директриса школы Анна Марковна Пылкина, и сурово спросила:

– Что вы тут делаете?

– Валерьяна Николаевича поджидаю, – мирно сообщил дедуся.

– Ступайте домой, у нас карантин, учителя анализы сдают!

– Заболевание какое? – испугался старичок. – Опасное? Или оно только детям передается?

Пылкина подняла окорокообразную руку и стала чесать подбородок, шею, плечо. В моей голове будто что-то щелкнуло, до меня дошло, почему никого нет.

Дедушка, завороженно глядя на Анну Марковну, заелозил спиной по подоконнику, я попыталась изо всех сил удержаться, но не смогла, потерла ногой о ногу и быстро сказала:

– Мне бы Нину Константиновну найти!

Лицо Пылкиной стало цвета перемороженной говядины.

– Нина Константиновна ушла в поликлиннику вместе со всеми, – злобно процедила она, – устроила тут бучу! Нашла тифозную вошь, раззвонила по всему свету, родителей взбаламутила, те в санэпидемстанцию кинулись, и вот, пожалуйте, горький результат. Сейчас тут будут делать тотальную дезинфекцию, мы закрыты на неделю! Разве это хорошо по отношению к родной школе?! Подумаешь, вши, блохи.., экая ерунда, сами бы их поймали, с паразитами несложно справиться.

Я вот чешусь уже вся, и никакой драмы в этом не вижу, приду домой, помоюсь, и ничего. Очень некрасиво Нина Константиновна поступила, сор из избы перед всеми вытряхнула, мы теперь последние по округу будем! Это же ЧП, в разгар учебного года делать дезинфенцию!

И она снова энергично зачесалась, я невольно повторила ее движения, дедушка, забыв попрощаться, опрометью кинулся по длинному гулкому коридору в сторону лестницы.

– Значит, школа будет закрыта? – уточнила я, топая по полу ногой, чтобы унять зуд в ступне.

– На неделю, – рявкнула Анна Марковна, – всех детей назад пустим лишь со справкой от кожника. Ну, Нина Константиновна, ну истеричка! Тиф ей почудился, а хоть бы и так, что плохого? В классах по сорок человек сидит, меньше детей будет – только лучше! Ну я ей отомщу!

Продолжая пламенеть от злобы, директриса с грацией беременного носорога вошла в учительскую.

Я потрясла отчаянно чешущейся головой. «Меньше детей будет – только лучше», что Пылкина хотела этим сказать? Впрочем, лучше сейчас не зацикливаться на мыслях Анны Марковны.

Я вышла во двор и позвонила домой.

– Да, – прочирикала Лизавета, – кто там? Чего молчишь? Антон, ты? Хи-хи! Отвечай!

– Это Лампа. Скажи, ты помирилась с Кирюшкой?

– Нет, и не собираюсь.

– Иди немедленно поцелуй его, а еще лучше купи ему подарок.

– Вот еще, – возмутилась Лиза, – за какие заслуги?

– Нина Константиновна впала в панику, от страха перепутала все на свете и сообщила в санэпидемстанцию, что школа подверглась нападению тифозных вшей. Теперь у вас объявлен карантин на неделю, семь дней будете дома сидеть, получили лишние каникулы.

Из трубки сначала не донеслось ни звука, я уже решила, что Лизавета от счастья лишилась дара речи, но тут вдруг раздался вопль:

– Вау-у-у! Кирик! Мой миленький, любименький! А-а-а!

В мобильном что-то хрюкнуло, и дисплей погас, децибелы, выданные Лизаветой, оказались слишком сильны для крошечного аппарата, и, чтобы сохранить свою жизнь, он самостоятельно отключился от сети.

* * *

В коттеджный поселок я прибыла за пять минут до оговоренного часа. Из будки около шлагбаума вышел охранник и вполне мирно спросил:

– К кому направляетесь?

– На поминки к Бурской, – ответила я.

Очевидно, парню было ведено пропускать всех, кто произносит эту фразу, потому что он кивнул, открыл въезд и услужливо подсказал:

– По левой аллее до конца, дом номер двадцать, желтое здание с белыми колоннами.

Я доехала до особняка и вошла в незапертую дверь.

На всякий случай, если кто-то станет интересоваться, почему я заявилась без приглашения, у меня была заготовлена фраза: «Меня ждет Эвелина Бурская, я должна отвезти ее в город».

Я вошла в прихожую, потом в коридор, а из него в холл. Там неожиданно мне встретилась вахтерша баба Лена с бокалом коньяка в руке.

Меня удивил напиток, старухи обычно предпочитают сладкое вино, ликер или портвейн.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я.

Баба Лена не ответила, покачиваясь, она прошла мимо, очевидно, сильно выпила, для некоторых граждан поминки – это повод вкусно поесть и хорошо поддать.

Никому не было дела до новой гостьи, по необъятному первому этажу особняка шаталось несколько мужчин в разной степени подпитости, поминки достигли той стадии, когда присутствующие начисто забыли повод, по которому здесь собрались.

Стол был накрыт в каминном зале, я вошла туда в тот момент, когда какая-то дама в черном бархатном платье говорила тост. Я замерла на пороге и начала изучать присутствующих, где тут Эвелина?

– Садитесь, – шепнул кто-то мне на ухо, подталкивая меня к свободному стулу.

Отказаться было неприлично, пришлось сесть.

Тихой тенью справа возникла девушка в темно-сером платье.

– Водку, коньяк? – еле слышно осведомилась она.

– Можно просто воды?

Горничная кивнула и наклонила бутылку над стаканом. «Бархатная» тетка продолжала речь, очевидно, она говорила уже давно, потому что основная масса поминающих тихонько переговаривалась между собой, сквозь ровный гул доносились выкрики, издаваемые той, что стояла с рюмкой в руке.

– Станиславский.., наш театр.., святое служение… лучшее место.., славное прошлое…

Я украдкой изучала гостей, Эвы среди них не было, наверное, наследница рыщет по дому, оценивая будущее состояние.

– Ну, – внезапно фистулой завизжала дама, – теперь выпьем, господа, с Новым годом вас, ура!

Бокал с минералкой чуть не выпал из моей руки.

Однако тетенька слегка ошиблась, но, похоже, кроме меня, никто этого не понял. Лихо опрокинув рюмку, «бархатное платье» шлепнулось в кресло, гости потянулись к закускам.

Стараясь не произвести никакого шума, я выползла из-за стола: наверное, Эвелина поднялась на второй этаж.

Остановившись в небольшом полутемном коридорчике около туалета, я вынула телефон и попробовала соединиться с наследницей, но та то ли не слышала звонка, то ли не хотела брать трубку, в конце концов я услышала бесстрастный голос: «Абонент не отвечает, попробуйте позвонить позднее».

Я вздохнула, огляделась, увидела узкую лестницу из темного дерева и решила пройти наверх, но не успела нога поняться над первой ступенькой, как невесть откуда появилась все та же горничная в сером платье и вежливо, но строго сказала:

– Простите, на половину хозяев нельзя. Поминки проходят только внизу.

– Извините, я ищу Эвелину.

– Гости в каминном зале, – мило улыбнулась девушка, – впрочем, весь первый этаж открыт, и ваша подруга могла зайти в любую комнату, посмотрите в бильярдной или столовой.

– Эвелина хозяйка, – воскликнула я, – вероятнее всего, она на втором этаже!

Прислуга погасила улыбку.

– Владельцы тут Валентина Григорьевна и Семен Петрович.., были владельцами. Других мы пока не знаем!

– Эвелина сестра Тины, родная!

Девушка насупилась:

– Была тут одна, в спальне ее нашли, орала, в нос паспорт тыкала, но мы с охраной ее увели вниз. Что дальше будет – не знаю!

– Эвелина заявила сегодня о своих правах? Показала всем паспорт и свидетельство о рождении? Устроила скандал? Простите, как вас зовут?

– Галя, – растерянно ответила девушка. – Нет, все тихо произошло, мы ее в спальне нашли вместе с еще одной гостьей и проводили вниз. Пока особых распоряжений нет, мы отвечаем за имущество. И потом, может, она самозванка?

– Значит, наверху никого нет.

– Нет, там дверь имеется на площадке, – пояснила Галя, – я ее заперла. В библиотеке книги ценные, в кабинете картины дорогие, да и драгоценности Валентина Григорьевна везде расшвыривает.., расшвыривала…

– Следовательно, Эвелина может находиться лишь внизу?

– Да, – кивнула Галя, – во-первых, дверь заперта, а во-вторых, в библиотеке-холле Костя сидит, охранник наш, это он велел хозяйскую часть закрыть. Конечно, гости вроде люди приличные, но кто их знает. Ой, простите, это я от нервов глупости несу! Мы тут чуть не умерли сами. Сначала Валентина Григорьевна преставилась, потом Семен Петрович, разом оба.

– Галина, – донеслось сбоку, – ты где?

Горничная серой тенью шмыгнула на зов, я все же поднялась по отчаянно скрипящим ступенькам и уткнулась носом в огромную дубовую дверь. Галя не соврала, постороннему человеку невозможно проникнуть в частные покои хозяев.

Решив не расстраиваться, я стала ходить по первому этажу, внимательно приглядываясь к гостям. В каминном зале продолжалась трапеза, в которой участвовало двадцать человек, но Эвелина отсутствовала.

В бильярдной на диване спал пьяный мужчина, в столовой было совершенно пусто, а в кухне у плиты стоял повар и маячили три официанта во фраках.

Забыв о хорошем воспитании, я обошла все закоулки, сунула нос в чулан, санузел и обозрела огромную, заваленную снегом открытую веранду, потом еще раз повторила свой путь и в конце концов с тоской признала: Эвелины нигде нет. Но она ведь тут была! Неужели уехала?

Испытывая горькое разочарование, я надела куртку, вышла во двор и ахнула, над домом нависал темно-синий купол с большими яркими звездами. Странное дело, живя в городе, я никогда не любовалась небом. А может, в Москве его просто не видно? Кругом высятся многоэтажные дома, закрывающие горизонт.

Пораженная открывшейся красотой, я некоторое время постояла, охваченная восторгом, потом вздрогнула от подступившего холода и пошла по тропинке к машине. Ай да Эвелина, обманула меня!

Хотя какой смысл ей так поступать? Она надеялась получить деньги, продать имя убийцы, я уже поняла, что милейшая Эва жадна до потери пульса. Наверное, она просто спит в укромном уголке, в чулане, который я не заметила? Может, еще походить по первому этажу?

Я вытащила мобильный, потыкала в кнопки. В то же мгновение где-то сбоку зачирикала птичка, звук несся со стороны небольшого навеса у ворот. Продолжая держать мобильный возле уха, я невольно заслушалась звонким пением птахи, похоже, пернатое абсолютно счастливо, на дворе темнота, холод, а оно заливается в восторге!

– Абонент не отвечает, попробуйте позвонить позднее.

Я хотела положить сотовый в карман и еще послушать пение птички, но она заткнулась и больше не оглашала окрестности своими трелями.

Внезапно мне стало душно. Минуточку, на улице студеный февраль, мороз ломает деревья, какие соловьи? Уж не знаю, куда деваются зимой сии сладкоголосые птички, улетают в Африку, перебираются в Австралию, но одно понимаю четко: ни один соловушка не станет радоваться жизни, когда градусник за окном показывает минус пятнадцать градусов. Так откуда пение, кто его издавал?

Жар сменился ознобом, я снова реанимировала телефон. «Ту-ту-ту. Чирик-чик-чик. Чирик-чик-чик».

Осторожно ступая, я добралась до навеса и обнаружила там два мусорных бака, почти стерильно чистых снаружи, тщательно прикрытых крышками, стоявших на расстоянии друг от друга. Соловей пел позади одного из контейнеров. Помедлив пару секунд, я нагнулась и увидела телефон, валявшийся прямо на снегу, допотопный, потертый аппарат, на дисплее высвечивались цифры – количество моих звонков. Плохо понимая, как поступить, я взяла мобильник Эвы и пошла к своей машине. Из дома вышла горничная Галя с помойным ведром.

– Уезжаете? – спросила она.

– Да, пора.

– Доброго пути!

– Спасибо, – улыбнулась я и стала открывать машину.

Замок, как назло, замерз, я пыталась засунуть ключ в скважину, и тут по саду понесся дикий крик:

– Мама-а-а! Помогите-е!

Я вздрогнула и обернулась. По тропинке с обезумевшим видом неслась Галя, платок, которым девушка прикрыла волосы, слетел с ее головы и теперь флагом развевался за плечами.

– Убили-и! – орала горничная, влетая в дом. На улице воцарилась тишина, я приросла ногами к дороге, пошевелиться не было сил.

Дверь особняка распахнулась, на улицу вывалила толпа пьяных гостей и охранник Костя. Разношерстная группа добралась до навеса, и оттуда незамедлительно полетели вопли:

– Мама!

– Зовите милицию!

– Кто это!

– Бомжиха!

– О-о-о!

– А-а-а!

Мои ноги обрели способность двигаться, я в мгновение ока добралась туда, где бились в истерике несколько теток, растолкала локтями присутствующих, увидела за вторым бачком то, что не приметила раньше, сначала ногу, а потом и скрюченное, как рогалик, маленькое худое тело Эвелины.

Глава 18

Отъехав на шоссе, я вытащила мобильный убитой и стала внимательно изучать записную книжку. С чего я решила, что Эвелину прикончили? Почему мне не пришла в голову мысль об инфаркте, инсульте или какой-нибудь аневризме аорты? Не знаю! Просто я сразу поняла: пьянчужка погибла не своей смертью.

Телефонов в памяти оказалось немного. Бухгалтерия, бригадир, поликлиника, Зинаида Самуиловна.

Похоже, Эвелина не солгала, рассказывая мне о своем одиночестве, у бывшей заключенной совсем не было друзей.

Забыв посмотреть на часы, я набрала номер.

– Слушаю, – послышался молодой, бодрый голос.

– Извините за поздний звонок, – спохватилась я, – можно Зинаиду Самуиловну.

– Это я.

– Ваш телефон мне дала Эвелина Бурская.

– Так.

– Нам необходимо срочно встретиться, можно к вам подъехать?

– Прямо сейчас?

– Да! Я доберусь через час, может, чуть быстрее, в зависимости от дороги.

– Милочка, – ласково пропела Зинаида Самуиловна, – если Эва сказала, что я до сих пор помогаю девочкам, попавшим в щекотливое положение, то, в общем, она права. Только я сама давным-давно не берусь за всякие манипуляции, рука потеряла твердость, на данном этапе жизни я являюсь кем-то вроде диспетчера. Поэтому нестись ко мне нет никакой необходимости, сумею лишь утешить вас добрым словом. Если вам срочно требуется помощь, в двух словах изложите свою проблему, ответьте на вопрос" какой направленности специалист вам нужен? Гинеколог, венеролог иди генитальная пластика?

– Эвелину убили, – прошептала я, – только что, а вы знаете имя преступника, это сын Валентины Бурской. Пожалуйста, не отнекивайтесь, дорога каждая минута, Эвелина мне все рассказала. И еще, я не имею никакого отношения к милиции! Меня зовут Евлампия Романова, можно просто Лампа, я попала в ужасную историю и без вашей помощи из нее не выкарабкаюсь! Поверьте, нам необходимо переговорить именно сейчас, несмотря на позднее время.

– Хорошо, – спокойно ответила Зинаида Самуиловна, – записывайте адрес, я медик и призвана помогать людям в любое время суток.

* * *

Дверь мне открыла дама, по виду едва перешагнувшая пенсионный порог.

– Проходите, – кивнула она, – вон тапочки.

Я влезла в шлепки, пораженная внешностью хозяйки. Фигура как у девушки, волосы уложены в изящную прическу, на ногтях яркий лак.

Меня препроводили в комнату, усадили в кресло и разрешили изложить события. Во время моего рассказа Зинаида Самуиловна вздрагивала, потом сняла с кресла большой пуховый платок, зябко закуталась в него и пошептала:

– Ужас! Грехи прошлого часто дают злые всходы, тени оживают и начинают мстить. Эвелина не соврала вам!

– Был мальчик?

– Да, конечно, вполне здоровое дитя. Тина родила его от юноши, дачника. Его родители снимали в деревне домик. Тоня прибежала ко мне в слезах, я очень хотела помочь несчастной и нашла выход.

– И отец ребенка не возражал? С той стороны не было протестов?

Зинаида тихонько засмеялась.

– Милая моя, так называемому отцу было слишком мало лет. Когда Тоня, выбив из Валечки координаты юнца, заявилась к «сватам», те даже не пустили ее на порог. Мать проказника приоткрыла дверь и рявкнула в щель: «Ничего не знаем, мой сын честный, чистый мальчик, убирайтесь прочь к своей дочери-шлюхе, не смейте тут скандалы закатывать. Если девка в подоле принесла, это забота ее семьи. Мало ли что юная шалава сказала, наш мальчик тут ни при чем, он лишь об учебе думает». Пришлось Тоне убираться восвояси и самой решать проблему.

– Имя, – в нетерпении я засучила ногами, – скажите его скорей.

– Новорожденного? Не знаю.

– Его новых родителей!

Зинаида Самуиловна царственно кивнула, потом взяла телефонную книжку, полистала ее и, четко выговаривая слова, произнесла:

– Я медик и призвана хранить чужие тайны, нарушила это правило лишь ради того, чтобы восстановить справедливость, Тина…

Мне пришлось, ломая пальцы, ждать, пока дама закончит борьбу с собственной совестью.

– ..но теперь, когда и та и другая убиты, – заявила Зинаида, – я имею полное право, считаю своим долгом, понимаю необходимость такого поступка…

Я молитвенно сложила ладони, хотя больше всего хотелось заорать во весь голос: "Хватит идиотничать!

Назови наконец координаты семьи!"

– Жива только мать Альбина Ожешко, – все с тем же выражением на лице произнесла Зинаида Самуиловна, – записывайте аккуратно, отчество очень сложное: Фелицатовна. Альбина Фелицатовна Ожешко, проживала она в прежние годы в самом центре, в двух шагах от станции метро «Маяковская», есть и телефон, но навряд ли он чем-то вам поможет, дело-то давно происходило.

– Все же дайте и номер телефона! – воскликнула я.

– Нет проблем.

Очутившись в машине, я вцепилась в сотовый аппарат. Конечно, полное хамство беспокоить людей ночью, но нетерпение мое столь велико, что я просто не доживу до завтрашнего утра.

– Серебрякова, – прозвенел бодрый, совсем не сонный голос.

– Простите, Альбину Фелицатовну можно?

– Ошибка. Тут такой нет.

– Девушка, миленькая, не бросайте трубку, – взмолилась я, – помогите.

– Слушаю.

– Я попала в квартиру?

– Нет, это организация.

– По какому адресу вы находитесь?

– Кому надо, тот знает.

– Я совсем не хочу узнавать чужие тайны, просто ранее этот номер принадлежал Альбине Фелицатовне Ожешко, а мне срочно понадобилось ее отыскать!

– Увы, не могу вам помочь, номер принадлежит нашей организации.

– Только улицу назовите, где находитесь, а я пойму, может, вы в бывшей квартире Ожешко расположились!

– Лучше сами скажите адрес, – бдительно заявила Серебрякова. Услыхав координаты, девушка ответила:

– Нет, мы находимся в ином месте.

Я было расстроилась, но надежда вновь вспыхнула с новой силой, вполне вероятно, что телефон изменился.

– Спасибо, Серебрякова! – заорала я.

– На здоровье, – вежливо ответила девушка.

Домой я приехала, устав как водовозная кляча, бросила куртку на комод в прихожей, та моментально завалилась за него, но вытаскивать ее сил не было.

Прямо в сапогах я прошла в свою комнату, кинула обувь под кровать и заснула, не выпив чаю и не умывшись.

Утром я даже вскочила ровно в шесть, домашние и собаки мирно спали. Решив удрать из дома до того, как первый член семьи, зевая, выползет на кухню, я умылась, оделась и, оставив на холодильнике записку:

«Стая не гуляла и не ела», пошла в прихожую. В коридоре выстроились в ряд туго набитые мешки для мусора. Ну откуда у нас такое количество бытовых отходов? Не успел вопрос прийти мне в голову, как на него нашелся ответ: Юлечка вчера решила затеять генеральную уборку и со страстью принялась за дело. Однако мне повезло, что успела удрать из квартиры под предлогом похода в школу. В этой жизни есть несколько ситуаций, попасть в которые я боюсь сильнее, чем очутиться на пожаре. Одна из них – это тотальное очищение жилища от грязи под предводительством Юли. Сережкина жена обладает ярко выраженным синдромом начальника. Собственными руками она ничего не делает, Юля охотно командует, подгоняя домочадцев замечаниями типа: «Если бы не мои указания, ты бы до утра мыла окно» или «Скажи спасибо, что стою над тобой, иначе пыль за шкафом могла бы превратиться в камень, живо собери ее пылесосом».

Зато потом, оглядев сверкающую чистотой квартиру, Юлька удовлетворенно вздыхает и заявляет: «Ох и устала ж я! Тяжелое дело объяснять всем, как нужно трудиться, быстро налейте мне чаю!»

И вы, одурев от тряпки, швабры и пылесоса, отчего-то исполняете и этот приказ.

Я пошла в прихожую, не нашла свою куртку, потом вспомнила, что вчера она упала за комод, вытащила ее и встряхнула. Натягивая на себя куртку, я снова бросила взгляд на туго набитые мешки и ощутила легкий укол совести. Вообще говоря, некрасиво получилось, вчера Юля с детьми драила комнаты, а я сачканула.

Ладно, приму участие в хозяйственных делах, сейчас снесу на помойку мусор.

Черные полиэтиленовые пакеты оказались довольно тяжелыми, и я основательно запыхалась, подтягивая их сначала к лифту, а потом вынося во двор.

– Привет, Лампа! – воскликнула наша соседка Аня Григорьева, выходя из подъезда. – Куда в такую рань с добром?

– Квартиру убирали, – сообщила я, выпрямляя ноющую спину, – вот всякую дрянь выношу.

– Молодцы, – кивнула Анька, – а у меня бардак!

Страшное дело. Ты когда вечером дома будешь?

– Не знаю, – ответила я и поперла мешки к бачкам, куда как раз подкатил мусоровоз.

– В десять явишься? – проорала вслед Аня.

– Может быть!

– Приду за рецептом пирога.

– Ладно.

Григорьева побежала в сторону метро, я дотащила ставшие совершенно неподъемными кули до хмурого мужика в темно-синей куртке и сказала:

– Вот! Уж простите, сил нет поднять, чтобы в бачок положить.

– Че у те там? – нахмурился мужик и икнул, распространяя сильный запах перегара. – Строительный отход не берем. Битый кирпич, кафель, паркет ломаный, вызывай для такого спецконтейнер.

– Внутри всякая лабуда, – отдышалась наконец я, – старые шмотки, тряпки с антресолей.

– Ладно, – поверил мне на слово мужик, потом легко подхватил один мешок, швырнул его в грязное нутро машины и констатировал:

– Не соврала!

Стройотход тяжелее будет!

Страшно довольная собой, я, напевая, выкатилась на проспект, некоторое время спокойно ехала в потоке, но потом остановилась, на дороге возникла пробка. Я оперлась на руль, давно знаю, что не стоит нервничать, столкнувшись с совершенно не зависящими от тебя обстоятельствами. Ну начну я сейчас дергаться, жать на гудок, как вон тот водитель в битой со всех сторон «девятке», высовываться из окна и орать:

– Уберите гаишника, козла, от светофора, когда прибор работает в автоматическом режиме, на дороге порядок!

И чего я добьюсь? А ничего, поэтому сейчас послушаю радио, а еще можно подправить макияж, прическу, покрыть ногти лаком, много чем способна заняться женщина в свободную минуту, мы спокойней мужчин, вот сегодня ни одна дама не выскочила, красная от возмущения, на проезжую часть! А мужчин на дороге уже целая толпа, злые, размахивают руками!

Двигаясь по сантиметру в минуту, я наконец-то добралась до места затора, причиной его была авария, из-за которой перекрыли проспект, впереди замаячило почти свободное шоссе, нажав на педаль газа, я покрепче ухватилась за баранку, время близилось к десяти, будем надеяться, что Альбина Фелицаговна Ожешко в силу возраста не ходит на работу и сидит дома.

Поплутав по кривым переулкам, я еле-еле втиснула «Жигули» во двор старинного дома, стены его образовывали колодец, наверное, в окна, которые выходят во внутренний двор, никогда не проникает солнечный свет. Нужный подъезд оказался открыт, домофона не наблюдалось, и воздух в парадном соответствующий, тут невозможно было дышать.

Побоявшись сесть в лифт, больше похожий на клетку для канарейки, я стала преодолевать пешком бесконечные пролеты и на третьем этаже столкнулась с молодой женщиной, которая, закусив губу, пыталась спустить вниз коляску. Руки матери дрожали от напряжения.

– Давайте помогу вам, – предложила я.

Девушка с благодарностью посмотрела на меня.

– Ой, спасибо. Если можно, свезите колясочку вниз, а я Мишку на руки возьму.

Вынув из короба кулек в голубом конверте, она прижала его к груди, я ухватилась за скользкую ручку, толкнула коляску и сказала:

– Опасно так ребенка выкатывать, вдруг упустишь экипаж! Ступеньки-то крутые.

– А что делать? – с безнадежностью воскликнула девушка. – Бабушек у нас нет, муж на работе! С кем Мишку оставить, пока коляску вниз отвезу? И потом, ее во дворе без присмотра нельзя бросить, мигом сопрут. Вот думаю все, дом-то старый, говорят, еще при царе построен, как они своих детей гулять выволакивали? Неужели тоже мучились?

– Может, тут богатые люди жили? – предположила я, таща неповоротливую колымагу. – У них няньки имелись.

– Фу, – выдохнула девушка, открывая дверь во двор, – ну спасибо! Так мне помогли.

– Ерунда, – махнула я рукой и снова начала восхождение на «Эверест».

Оказавшись перед дверью с номером 32, я нажала на звонок раз, другой, третий… Но из квартиры не донеслось ни звука, никто не вопрошал: «Кто там?»

Либо хозяева ушли на работу, либо уехали…

Бах! Поцарапанная дверь отлетела в сторону, на пороге закачалась баба, нет мужик, а может, все же женщина, определить половую принадлежность существа с первого взгляда не представилось возможным.

– Чево звенишь? – заорало оно. – Какого хрена?

На часы глянь! Люди только с работы пришли.

– Так утро уже, – пискнула я.

– Вечер, – покачнулось непотребное создание, – ночь, мы спать легли!

Решив не спорить с монстром, я громко сказала:

– Альбина Фелицатовна дома?

– Хто?

– Ожешко!

Чудовище засопело, потом плюнуло на площадку.

– Этта хто?

– Хозяйка квартиры!

– Тута я живу.

– Альбина Фелицатовны нет? Может, она ваша мама? – цеплялась я за последнюю надежду.

Уродина повертела пальцем у виска и с треском захлопнула дверь. Я пошла вниз, глупо было надеяться увидеть Альбину Фелицатовну, дама могла переехать или умереть.

Воздух во дворе показался мне восхитительно свежим, я набрала полную грудь кислорода, ощутила легкое головокружение и услышала нежный голосок:

– Не могла бы ты мне еще разок помочь?

Я обернулась, с явным усилием толкая перед собой коляску, ко мне приближалась молодая мама.

– Пустышку дома забыла, – воскликнула она, – ну не переть же коляску наверх, покатай Мишку, я мигом сношусь!

Не надо совершать благородные поступки, потом трудно остановиться.

– Иди спокойно, – разрешила я.

Девушка кинулась в подъезд, а я стала прохаживаться с коляской между заваленными снегом скамеечками.

Юная мать словно сквозь землю провалилась, через четверть часа я стала всерьез размышлять над тем, как поступить с подброшенным мне младенцем, но тут непутевая родительница вывалилась из подъезда и заголосила:

– Господи, прости, пожалуйста. Сосед наш, Николай, страшный урод, запер дверь, а ключ в замке оставил, мне снаружи не открыть, он на игле сидит, совсем без соображения, еле-еле доколотилась, появился, перец мерзкий, зенки выкатил и давай орать: «Ночь давно! Люди с работы идут!» Ума не приложу, как от него избавиться, может, в милицию сбегать?

– Ты в какой квартире живешь? – перебила я тараторку.

– В тридцать второй.

– Давно?

– Ну.., не слишком. Меня, кстати, Ляля зовут, хочешь ириску?

Я вздрогнула, мигом вспомнив йоркшириху, почесалась и ответила:

– Очень приятно, рада знакомству, я Лампа, это имя такое, просто Лампа.

Ляля хихикнула:

– Суперское.

– Ну-ка скажи, тебе Альбина Фелицатовна Ожешко знакома?

– Нет, – удивилась Ляля, – а что?

– Эта женщина жила в тридцать второй квартире, и мне очень надо отыскать либо ее, либо каких-нибудь родственников дамы, допустим, сына.

Ляля попрыгала сначала на правой ноге, потом на левой.

– Скажи, нудное дело с ребенком гулять! Мне со всех сторон не повезло! У других балконы имеются, можно туда ребятеночка вывезти и, пока он спит, своими делами заниматься. А лучше бабушку иметь, только у нас с Николаем нет никого! Мы с ним вообще-то из Екатеринбурга, в Москву учиться приехали, он в автодорожный, а я куда попаду. В результате поженились, а жить негде, Колька пошел персональным водителем к хозяину, вот тут шоколадно получилось. Нам Иван Николаевич две комнаты выбил, настоящее счастье, теперь мы москвичи с постоянной пропиской. Сосед, конечно, урод, но ведь он и умереть может! Нам, правда, квадратные метры достались в ужасном состоянии, комнаты полгода закрытыми стояли, обои от сырости от стен отошли, кто до нас там жил – понятия не имею. Впрочем, похоже, что старуха.

– Почему? – спросила я.

Ляля толкнула туда-сюда коляску.

– А она умерла, одинокая была, все шмотки на месте остались, в шкафу платья, такие ни я, ни ты не наденем, всякие салфеточки кружевные, картины в рамах. Я думала, они ценные, потащила одну в скупку, а там меня на смех подняли, оказалось, репродукции, из журналов вырезанные. Нас сюда тетка привела из отдела, которым Иван Николаевич руководит, открыла дверь и заявила: «Лучше, ребятки, вам ничего не предложат, берите эту кубатуру, пока с соседом поживете, а там видно будет. Жилплощадь чистая, никто на ней не прописан. Прав на комнатки и скарб никто не предъявил в установленный законом срок, следовательно, вы полноправные владельцы всего будете». Но я знаю, кто тебе стопудово поможет!

– Да? – безнадежно поинтересовалась я.

– Вон видишь окошко на первом этаже?

– С белыми занавесочками?

– Ага, пошли, там Варвара Михайловна живет, она домоуправ, вернее, теперь уже нет, но про любого всю подноготную выложит. Тетя-гипноз, не хочешь, а все ей расскажешь. Давай, давай!

Вцепившись одной рукой в меня, а другой в коляску, Ляля быстрым шагом подошла к окну и постучала в стекло.

– Лялечка, ты? – донеслось из открытой форточки.

– Во, – шепнула молодая мамаша, – говорю же, гипноз, видит и чует под землей на три метра.

– Опять Мишенька соску выплюнул? – неслось из форточки. – Давай помою.

Занавеска заколыхалась, рама приоткрылась, наружу высунулась пожилая дама, которую легко можно было принять за сестру Зинаиды Самуиловны – прическа, маникюр, макияж.

– Где пустышка? – поежилась Варвара Михайловна. – Холод какой, словно в прежние времена.

– Сосочка у нас чистая, спасибо.

– Тогда зачем стучишь?

Ляля подтолкнула меня к окну.

– Это Лампа, моя подруга, она очень хочет с вами поговорить о.., о.., о…

– Альбине Фелицатовне Ожешко, – быстро добавила я, – квартира тридцать два, может, помните?

– Маразм еще не заключил меня в объятия, – кокетливо отозвалась Варвара Михайловна, – через окно полезете или в дверь войдете?

Я засмеялась, хозяйка тоже захихикала.

– Сейчас вам открою, – сказала она.

Глава 19

– Кто вы и почему интересуетесь Альбиной, – вперила в меня острые глазки Варвара Михайловна, усаживая на старинном кожаном диване.

Я навесила на лицо самую приветливую улыбку и сказала:

– Не встречался ли вам когда-нибудь глянцевый журнал «Мир историй» [7].

– Хорошее издание, – милостиво кивнула Варвара Михайловна, – вон на столике стопка лежит.

Надо же, какая я внимательная, сразу приметила журнальчик и правильно повела себя, кстати, я весьма положительно отношусь к «Миру историй» и не упускаю возможности купить его в начале каждого месяца. Изучив статью, всегда смотрю на имя автора и давно заметила, что материалы, подписанные Ниной Шварской самые занятные.

– Меня зовут Нина Шварская, – ляпнула я.

Варвара Михайловна всплеснула руками:

– Это вы писали в январском выпуске о неизвестных эпизодах биографии Достоевского?

Меня в свое время тоже привлек этот материал, я очень хорошо помню его, поэтому спокойно кивнула.

– Да.

– Вы талант.

Мне стало неудобно.

– Право, не хвалите меня.

Варвара Михайловна бросилась к буфету, причитая на ходу.

– Если б знать, что вы, Ниночка, придете.., минуточку, простите, но вы вначале представились.., э… Лампой.

Осознав свою ошибку, я подавила стон и быстро принялась выкручиваться из создавшегося положения.

– Верно, вы не ослышались, в моем паспорте написано Евлампия Романова, Нина Шварская – псевдоним, наш редактор категорически не желает видеть на полосе мое настоящее имя, оно ему кажется очень нарочитым, напыщенным. Кстати, многие литераторы пользуются не своей фамилией.

– Теперь понятно, – снова посветлела лицом Варвара Михайловна.

Поняв, что дама окончательно поверила неожиданной гостье, я ощутила порыв вдохновения и принялась бодро фантазировать:

– Сейчас я задумала цикл о старых московских жилых домах, о тех людях, которые ютятся в них всю свою жизнь…

– Правильно, – перебила меня Варвара Михайловна, – нас, коренных москвичей.., кстати, ангел мой, вы сами откуда будете?

– Я родилась в столице, – улыбнулась я, – младенчество провела на улице Кирова, нынешней Мясницкой, потом папе дали квартиру, и мы уехали в другой район. Но момент переезда я помню смутно, была слишком мала, единственное, что зацепила память: неподалеку от отчего дома была булошная, а там…

– Господи, – всплеснула руками Варвара Михайловна, – сразу видно, что вы, как и я, коренная москвичка, булошная, молошная, так говорят лишь те, чье детство прошло в пределах Садового кольца. Право, приятно встретиться с вами, нас осталось мало, всего ничего, вымирающая прослойка истинных москвичей, не тех, чьи родители перебрались сюда из деревни после войны, а тех, чьи прадеды возводили город. Вы, милая, из какой семьи?

– Мама была оперной певицей, бабушка тоже, – сообщила я чистую правду, – но в нашем роду аристократов нет, прапрабабка была крепостной у Шереметевых, правда, актрисой домашнего театра, очевидно, музыкальные способности передавались генетически, я сама окончила консерваторию по классу арфы, но, увы, карьера не сложилась, вот я и посвятила себя журналистике.

Варвара Михайловна закатила глаза.

– Ах, кажется, тысяча восемьсот шестьдесят первый год был давно, ан нет, всего ничего прошло.

Кстати, о крепостном праве, мой супруг, вечная ему память, царствие небесное, был профессором МГУ, историю преподавал. Как-то раз попались ему студенты – совершенные оболтусы, на лекции не ходили, семинары прогуляли, но на экзамен явились. Петр Петрович мой, добрейшей души человек, решил лентяев не корить, да и какой толк? Ну поставит он им «два», так они снова заявятся на пересдачу, вот и надумал профессор задать недорослям самый простой вопрос, чтобы ответили живенько и восвояси убирались!

Преподаватель посадил Митрофанушек и велел:

– Ну-ка, драгоценные студиозусы, хочется мне спросить вас о крепостном праве, пару слов всего, подготовьтесь и выходите.

После этой фразы Петр Петрович сел на стул и тщательно прикрылся газетой, преподаватель наивно надеялся, что лентяи приготовили шпаргалки или, по крайней мере, принесли учебники, откуда можно почерпнуть ответ на вопрос.

В аудитории воцарилась напряженная тишина, потом послышался тихий шорох и осторожный шепоток самого главного прогульщика:

– Тань, когда у нас отменили крепостное право?

– Отвянь, Костя.

– Ну скажи!

– В шестьдесят первом году.

Повисло молчание, которое снова нарушил голос Кости:

– Тань, а Тань!

– Ну?

– А че раньше случилось: Гагарин в космос полетел или крепостных отпустили?

Газета выпала из рук Петра Петровича, он захохотал, поставил всем митрофанам «отлично», а потом долгие годы вспоминал Костю и качал головой:

– Экий молодец, год и впрямь шестьдесят первый, только он век перепутал.

– Действительно, смешно, – улыбнулась я, – мой отец тоже был профессором, а заодно и генералом, он частенько рассказывал о подобных казусах.

Варвара Михайловна нежно обняла меня за плечи.

– Ангел мой, у нас много общего, говорите, чем могу вам помочь?

– Хотелось бы услышать рассказ о судьбе вашего дома сквозь призму биографий жильцов, вы, говорят, были домоуправом?

– Нет, деточка, председателем домового комитета.

– Ох, простите.

– Право, это ерунда. Я знаю много интересных деталей, только, поймите меня правильно, не о всем и всех могу рассказать. Вот, допустим, Складовские из девятнадцатой квартиры. Судьба их семьи просто роман, но я буду выглядеть мелкой сплетницей, лучше уж обратиться к самой Зосе Сигизмундовне, она, правда, в маразме.

– Меня интересует Альбина Фелицатовна Ожешко.

– Ох, бедняжка, – вздохнула Варвара Михайловна, – она тоже из старых жильцов, и жизнь ее тоже роман. Об Альбине потолковать можно, она уже на том свете, трагическая история!

– Похоже, в доме обитали одни поляки, – бормотнула я, – Складовские, Ожешко.

– Верно, верно, – закивала Варвара Михайловна, – я по мужу Живульская. Дом наш имеет совершенно невероятную историю.

Я расслабилась, теперь надо внимательно слушать хозяйку, не забыв при этом включить спрятанный в кармане диктофон, надеюсь, милая дама начнет повествование не с момента сотворения мира.

* * *

– Когда большевики захватили власть, – начала Варвара Михайловна, – то, естественно, мигом, как тогда говорили, «уплотнили буржуев».

Владельцы домов и шикарных квартир оказались в крохотных чуланчиках при кухнях или дворницких, а места в их спальнях и кабинетах заняли победившие рабочие с крестьянами. Революционно настроенные массы особенно не разбирались, кого выжили из насиженного гнезда: фабриканта, купца, врача или профессора. Имеешь много комнат, значит, чуждый элемент, и все тут.

Среди революционеров было немало интеллигенции и людей, в чьих жилах текла польская кровь, напомню, что до свержения самодержавия Польша входила в состав Российской империи. Самым известным поляком, пожалуй, являлся Феликс Дзержинский, председатель Чрезвычайной комиссии, матери НКВД, бабушки КГБ, ФСБ и прочих Б. В его ведомстве работало много единоверцев, и в конце концов довольно большое количество чекистов польского происхождения получило квартиры в сером доме, ранее принадлежавшем Фелицату Ожешко.

Тихо и мирно в здании не жили никогда, состав квартирантов менялся постоянно, одних арестовывали, на их место въезжали другие, большие апартаменты превращались в коммуналки. Вот Варваре Михайловне повезло, она вселилась в дом, когда был жив ее свекор, известный ученый, которого советская власть всячески привечала, поддерживала и награждала, профессора не коснулись репрессии, а его сын тоже стал доктором наук. Единственное, что не нравилось Варе, – это расположение квартиры на первом этаже, но, по сравнению с испытаниями, которые выпали на долю других обитателей серого дома, это было сущей ерундой, стоило хотя бы вспомнить об Альбине Ожешко, дочери Фелицата, той досталось по полной программе, ей не повезло со дня появления на свет.

Через неделю после рождения дочери Фелицата арестовали. Дальнейшая судьба Ожешко осталась неизвестна: то ли он был расстрелян, то ли погиб в лагере. Жену его отчего-то не тронули, может, просто забыли про Кристину, и она мирно просуществовала в каморке, которая осталась ей после того, как дом отобрали у хозяина большевики. Кристина родила дочь поздно, и, наверное, подорвала свое здоровье. Она умерла, оставив Альбину в двенадцать лет круглой сиротой. Про маленькую девочку забыли все вокруг, и та запросто могла умереть от голода, но господь пнул ее ангела-хранителя, и тот мигом уладил дело. Альбину пригрела соседка по квартире, Ирина Константиновна.

Альбина получила образование и удачно вышла замуж за сына своей второй матери, Ирины, Евгения.

Жизнь Ожешко начала налаживаться, супруг делал карьеру, богом данная матушка здравствовала, у Альбины быстро появились дети, сначала мальчик, потом, спустя некоторое время, девочка. Счастье переливалось через край, и до определенного момента Альбина, наверное, думала, что теперь ее ждут только радости. Но жизнь, простите за банальность, состоит из черных и белых полос, весь вопрос лишь в том, какой они ширины и с какой частотой сменяют одна другую. У Ожешко преобладал темный цвет, не успело ее дочери исполниться два года, как умерла Ирина Константиновна, убитая горем Альбина вызвала врачей, чтобы констатировать ее смерть, но медики внезапно заподозрили нехорошее и кликнули милицию.

Затем грянул гром. Выяснилось, что Ирина Константировна приняла огромную дозу сильного сердечного лекарства, которое можно глотать лишь в микроскопических количествах. На кухне обнаружили пустой пузырек и чашку с несколькими каплями недопитой жидкости. Версию о самоубийстве следствие отвергло сразу, Ирина ничем не болела, казалась счастливой и за пару часов до кончины сидела во дворе на скамеечке, болтая с соседками, потом спохватилась и, воскликнув: «Господи, мне же Валечку из яслей забирать, няня заболела», – побежала за малышкой.

Соседки видели потом, как дама и девочка вернулись домой, Валечка подпрыгивала и спрашивала:

– Мы купили эскимо?

– Да, кошечка, – ответила бабушка, – но сначала следует поужинать.

– А братику мороженое?

– Ему нельзя, – терпеливо объяснила Ирина, – он ангиной заболеет, горло у него слабое.

– А мне можно!

– После каши!

Мирно беседуя, девочка и дама вошли в подъезд, а через час Ирина Константиновна скоропостижно скончалась.

Ну, согласитесь, самоубийца навряд ли станет вести себя подобным образом – за десять минут до смерти о пломбире не говорят. Никакой записки мать Евгения не оставила, зато в тумбочке обнаружилось давно составленное завещание, Ирина Константиновна отписала все свое имущество сыну и невестке.

По двору змеями поползли слухи.

– Альбине надоело со старухой жить, – шептались одни соседки.

– Что вы, – возражали другие, – Ирина ей за мать была, роднее родной.

– Подумаешь, небось опостылела старуха.

– Не несите бред.

– Кто ж тогда лекарство подсыпал?

– Неизвестно.

Подобные разговоры кипели постоянно, стихали они лишь тогда, когда во дворе показывались Альбина, ее муж, сын или няня дочки Валечки.

Потом следователи вынесли вердикт: смерть дамы – трагическая случайность, очевидно, ставшая подслеповатой, Ирина Константиновна не увидела, что из пузырька вылилось в воду все лекарство, и выпила смертоносный раствор.

Сплетни поутихли, но все равно нет-нет да поднимали голову. Но несчастья Альбины на этом не закончились. Через три месяца после смерти бабушки от дифтерита умерла Валечка. Теперь соседки перестали осуждать Ожешко, ее начали со страстью жалеть, Альбина тяжело переживала несчастье, а судьба упорно била женщину, затем трагически погиб ее сын на даче, он угорел от печки.

Местные кумушки только удивлялись, глядя, как Альбина идет из магазина с огромной сумкой и как она еще сохраняет способность передвигаться.

Варвара Михайловна, допущенная в дом Ожешко, дивилась еще больше: и Альбина, и ее супруг Евгений никогда не вспоминали детей, на стенах не висели их фотографии, и никаких следов ребят в доме не было.

Похоже, пара ничего не оставила на память о сыне и дочери. Варваре Михайловне такое положение вещей казалось странным, но потом Альбина потрясла ее до глубины души.

Как-то раз Ожешко пришла к Варваре и сказала:

– Мы с Женей поживем на даче, квартиру временно закроем. Вот рабочий телефон мужа на всякий случай.

– У вас же холодный домик! – воскликнула Варвара.

– Почему? Там печь имеется, – ответила Альбина, – будем топить.

Варвара вздрогнула, вспомнив про смерть сына Ожешко, она бы сама, случись в ее семье подобное несчастье, мигом продала злополучную избушку.

– Зачем же на зиму в деревню, где нет ни центрального водопровода, ни магистрального газа, ни канализации, перебираться? – вырвалось у нее. – Да и до службы далеко.

Альбина потупилась:

– Я беременна, врач велел мне до появления ребенка на воздухе пожить, все-таки возраст уже того, не юный!

Варвара Михайловна всплеснула руками:

– Господи, как же тебя так угораздило!

Ожешко улыбнулась:

– Да это счастье просто, мы очень детей хотим, это Женина мечта.

Варвара прикусила губу, ей хотелось крикнуть: «Ни в коем случае не рожай! Бог троицу любит, двое первых деток умерли, и новому дорога в могилу».

Альбина оставила на столе записку с номером телефона и ушла. Домой она вернулась в марте, прижимая к себе кулек.

Онемевшие соседки даже не стали судачить, случившееся было за гранью их понимания. Евгений бегал по двору молодым скакуном, Альбина, как всегда, молчала, в семье снова появилась няня, мрачная, насупленная Настя, в свое время ухаживавшая за Валечкой.

Анастасия была довольно молода, но разговорчивостью не отличалась и гуляла с коляской в одиночестве. Если какая-нибудь из местных мамаш подкатывала к ней со своим младенцем, желая скоротать время в дружеской беседе, Настя молча отходила в сторону.

Павлика она никогда не оставляла одного, всегда держала при себе, в детский сад мальчика не отдали, в школу он практически не ходил, учителя прибегали на дом. Впрочем, осуждать родителей, потерявших до Павлика двоих детей, никто не стал.

Шли годы, умер Евгений, Альбина похоронила мужа, но внешне ее жизнь нисколько не изменилась, Ожешко по-прежнему ходила по двору, гордо выпрямив спину, сведя все свое общение с соседями к фразе: «Добрый день».

Говорят, чем сильнее бог любит человека, тем тяжелее испытания он ему посылает. Альбину господь, скорей всего, просто обожал, потому что он не оставил несчастную в покое, не дал ей уйти в могилу, обняв внуков. После смерти отца сын долго не прожил, сначала парень простудился, опять в деревне, куда Альбина ездила каждое лето. Его, по слухам, поместили в местную больницу и начали лечить от гриппа.

Но, очевидно, медики были не слишком квалифицированны, и Павлик умер. После вскрытия выяснилось, что у него был менингит.

Альбина похоронила сына на местном кладбище и вернулась домой, свой век она доживала в одиночестве.

– Как умер? – воскликнула я.

– От мозговой инфекции, – объяснила Варвара Михайловна, – жутко заразная штука. Да! Вот это судьба! Просто роман! Впрочем, в нашем доме и не такое случалось. Возьмем Карлских, у тех…

Понимая, что болтливую даму сейчас бог унесет весть куда, я не слишком вежливо перебила ее:

– Он в самом деле умер?

– Кто? Павлик?

– Да.

– Конечно.

– Вы ничего не путаете?

– Деточка, – улыбнулась Варвара Михайловна, – я собственными глазами видела свидетельство о смерти, его Альбина в домоуправление приносила, выдана бумага была в той деревне.., э.., увы, не помню ее названия, все честь по чести, с печатью и на бланке.

И потом, отчего вы сомневаетесь?

Я машинально стала заплетать бахрому скатерти в косички. В отличие от Варвары Михайловны я хорошо знаю, что Павлик был неродным сыном Альбины, его произвела на свет школьница Тина Бурская. Ожешко специально поселилась на даче, чтобы никто не видел ее беременной, наверное, дама решила, что лучше перебиться несколько месяцев в малокомфортных условиях, чем ходить по городу с привязанной подушкой. Но Павлик не мог умереть в юношеском возрасте от менингита, иначе все мои рассуждения разваливаются, словно замок из песка.

Если нет парня, умер наследник, некому убивать Тину.

Глава 20

– От менингита, – лепетала я, – ну и ну! Вот беда! А может, все-таки он жив остался?

Варвара Михайловна вздохнула:

– Вы, душенька, прямо как Настя.

– Кто?

– Няня бедных Валечки и Павлика, – напомнила хозяйка. – Та, когда ее Альбина рассчитала, всю молчаливость потеряла, тарарам устроила! Трагикомедия в чистом виде получилась! Как вспомню, так и не знаю, плакать или смеяться! Я вас не утомила, не устали слушать?

– Нет, нет, – заорала я, – говорите скорей!

– Дело осенью случилось, – завела Варвара Михайловна, – в самом начале сентября.

Стояла непривычно теплая и сухая для Москвы погода, поэтому местные кумушки, покормив семьи ужином, сочли себя свободными и уселись во дворе чесать языками. Представьте их изумление, когда из подъезда вылетела Настя. Всегда молчаливая, апатичная женщина выглядела непривычно возбужденной, ее щеки пламенели румянцем, из глаз лились слезы.

Бабы на скамейках притихли, а Настя повела себя совсем дико, она схватила с газона палку и попыталась швырнуть ее в стекло хозяйской квартиры, естественно, деревяшка не долетела до окна и упала. Анастасия снова кинула палку и опять потерпела неудачу.

– Вон меня послала, – плакала Настя. – Каково, а! Теперь меня можно и вытурить! Никому я не нужна! Умер он! Как бы не так! Знаю, знаю, за Валей ушел!

Ага! Я и рот раскрыть могу! Да-да! Живы они! И они тоже способны заговорить! Вдруг вернутся детки, да к ответу родителей притянут! Один Дима…

У кумушек поотвисли челюсти, Анастасия, громко плача, снова вцепилась в палку и начала, словно безумная, подкидывать ее вверх.

Тут дверь подъезда распахнулась, выбежала Альбина прямо в халате и тапках, непричесанная, неумытая, в общем, такая, какой ее отродясь соседки не видели.

– Настенька, – крикнула она, – иди домой!

– А-а-а, – зарыдала нянька.

– Ты меня не так поняла.

– А-а-а.

– Экая дурь тебе в голову пришла. – Альбина обняла Настю, прижала ее к себе и увела в подъезд, озабоченно приговаривая:

– Ну, ну, тихо, горе у нас.

Только оно личное, другим дела нет, не кричи, успокойся.

Не успела за ними захлопнуться дверь, как языки замололи с утроенной силой.

– Умом двинулась, – предположили одни.

– Обе психопатки! – восклицали вторые.

– Любой бы на месте Альбины заболел, – качали головами третьи.

Варвара Михайловна пребывала в крайнем возбуждении. Ее, единственную из всего двора, связывало с Ожешко некое подобие дружбы, и потом, по долгу службы, как председатель, она должна была выразить соболезнование жиличке.

Промаявшись неделю, Варвара набралась окаянства и толкнулась к Ожешко, та встретила соседку в нормальном расположении духа, выслушала соответствующие моменту слова и налила гостье чаю.

Варвара мельком огляделась, обратила внимание, что в комнате нет ни одной фотографии Павлика, и поинтересовалась:

– Сама хозяйничаешь? Где же Настя?

– Уволилась!

– Как?

– Павлика больше нет, – сухо ответила Альбина, – Евгений умер, денег у меня кот наплакал, пришлось расстаться с прислугой.

– А-а, – протянула Варвара, – в общем, верно.

На этом беседа иссякла, и председательница, чувствуя себя не в своей тарелке, сочла за благо быстро исчезнуть. С тех пор общение ее с Альбиной свелось практически к нулю, встречаясь во дворе, они раскланивались, но не более того. Ожешко жила очень тихо, и ничего о ее личных делах никто не знал, к Альбине Фелицатовне не ходили гости, а сама она с каждым годом все реже и реже выбиралась на улицу.

Для Варвары Михайловны оставалось загадкой, кто приносит пожилой женщине еду, убирает квартиру, стирает белье, ей самой помогали дети и внуки.

Брошенной себя Варвара Михайловна не считает, хоть и живет одна, но телефон под рукой, наберешь номер, и родственники живо примчатся, а у Альбины-то никого нет.

Иногда, впрочем, Варвара видела, как постаревшая Ожешко серой тенью скользит по тротуару, одетая зимой в темно-коричневое пальто и серую норковую шляпу. С председательницей Ожешко здоровалась редко, наверное, стала совсем слепой и не всегда узнавала знакомую.

В последний раз Варвара столкнулась с Альбиной темным декабрьским днем, вышла на улицу, поежилась от холода, сделала пару шагов и наткнулась на нее. Та, еле-еле передвигая ноги, плюхала домой, в руках у Ожешко покачивался пакет, сквозь прозрачный полиэтилен была видна гора банок и коробок, она плелась из супермаркета.

Варвару Михайловну пронзила острая жалость.

Вон как судьба несправедлива, они с Альбиной одного возраста, обе прожили большую половину жизни, но какой разный итог! Варвара счастливая мать и бабушка, вполне бойкая дама, следящая за собой. Дети балуют матушку, один купил ей шубу, другой обувь, и только на пенсию Варвара Михайловна не живет, более того, она совершенно не считает себя старухой, бодро ходит, любит посещать театр, участвует во всех событиях двора, в курсе всех сплетен, окружена подругами.

А Ожешко?! Страх смотреть, развалина, горемыка, несчастное, никому не нужное, наказанное жизнью по полной программе существо. Может, ей нужно помочь?

– Альбина, – окликнула знакомую Варвара, – здравствуй, как поживаешь? Хочешь, провожу тебя?

Давай поболтаем как встарь, посидим за чашечкой кофе. Пойдем ко мне!

Ожешко молча шла мимо. Решив, что соседка лишилась слуха, Варвара Михайловна попыталась схватить ее за рукав пальто.

– Постой!

Альбина вырвалась, надвинула поглубже на лицо шляпу и хриплым голосом вконец больной бабки просипела:

– Отстань, чаво примоталася!

Затем, тяжело ступая, она исчезла в подъезде. Варвара Михайловна прислонилась к стене. «Чаво примоталася»! Все понятно, у Ожешко прогрессирующий маразм, никогда раньше Альбина, интеллигентная женщина, не разговаривала подобным образом. Впрочем, метаморфоза, произошедшая со старой знакомой, не удивила Варвару.

Не так давно она стала свидетельницей гибели личности одной своей подруги, у той развился синильный психоз, и очень быстро энциклопедически образованная преподавательница превратилась в некое подобие людоедки Эллочки со словарным запасом в несколько слов, откуда ни возмись в речи кандидата наук появились дикие выражения типа «могет, слыхали» или «ихнее дело не мои забавки». Никто с наступлением старо