/ Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Любительница частного сыска Даша Васильева

Улыбка 45-го калибра

Дарья Донцова

Даша Васильева приглашена на званый вечер к профессору Юрию Рыкову. Каково же было ее возмущение, когда на следующее утро супруги Рыковы обвинили ее в краже золотого яйца работы Фаберже, якобы являвшегося их семейной реликвией. Бульварная газетенка «Улет» опубликовала статью, где Дашу также назвали воровкой. Чтобы защитить свою репутацию и помочь вернуть яйцо его законной владелице Амалии Корф, любительница частного сыска Даша Васильева начинает собственное расследование. И тут один за другим начинают погибать участники званого вечера. Ну, словно мор на них напал!.. «Ох, неспроста все это, неспроста!» – думает Даша и решает хоть из-под земли достать яйцо работы Фаберже…

Дарья Донцова

Улыбка 45-го калибра

Глава 1

Если день не заладился с самого утра, вечером непременно случится какая-нибудь пакость. Что касается меня – это стопроцентная закономерность. Но утро первого апреля для всех дураков не предвещало ничего плохого. Домашние веселились как могли. Услышав грохот, а потом лай всех наших пяти собак, я натянула халат и спустилась на первый этаж. Домработница Ирка огорченно сказала:

– Вот, тянула шланг и разбила вазу.

– Ну и фиг с ней, – ответила я, зевая, – она мне никогда не нравилась, а выбросить рука не поднималась. Но зачем тебе понадобился садовый шланг в доме?

– Так позвонили от охранников и сообщили, что нам отключают воду на неделю, – тяжело дыша, сказала Ирка, – я побежала в ванную на первом этаже, открутила краны и…

– Что?

– Ничего, ни капли, как в пустыне. Вот хотела из колонки во дворе воды набрать.

– Значит, звонили?

– Ага, мужчина.

– В доме воды нет?

– Нет. Сказали, во всем поселке семь дней воды не ждите.

– Ира, – строго сказала я, – раскинь мозгами. Во всем нашем поселке нет воды, а у нас в колонке, по-твоему, есть?

– Действительно, – призадумалась домработница, – странно.

– Ничего удивительного, – вздохнула я, – тебя Аркадий который год первого апреля именно так и разыгрывает. Идет в подвал, перекрывает вентиль, а потом сообщает по телефону, что все, больше ни капли целый месяц, и ты начинаешь таскать в дом воду ведрами. Ну вспомни, как он в прошлом году приказал тебе заполнить все емкости вплоть до чайных чашек!

Ира надулась.

– Ну уж и не такая дура, как вы меня представить хотите! Сразу поняла, что Аркадий Константинович шутит!

– Зачем тогда шланг потянула?

– А вдруг действительно отключат?

Сказав последнюю фразу, домработница повернулась ко мне спиной. Она явно собиралась идти за веником и совком, чтобы убрать осколки.

И тут я захохотала в голос: пониже спины у Ирки болталась прицепленная крючком к юбке рыбка, вырезанная из бумаги. Это чисто французский прикол. Русские люди первого апреля самозабвенно врут и обманывают друг друга, а граждане Первой республики цепляют всем подряд – знакомым и незнакомым – рыбок. Я встречала на улицах Парижа ничего не подозревающих людей, спины которых украшали стаи «лососей». Прохожие, встретив такого «рыбака» или «рыбачку», естественно, смеются. Для нас Париж – второй дом, вот мы и набрались чужих обычаев.

За завтраком подали оладьи. Аркадий, Ольга и Маня быстро расхватали дымящуюся гору и принялись с аппетитом поедать любимое блюдо. Я же никак не могла справиться с оладушкой, оказавшейся на моей тарелке. Нож не хотел ее резать, вилка не желала в нее втыкаться… Наплевав на приличное поведение, я ухватила жирный кругляшок пальцами и попыталась откусить. Не тут-то было. Повторив несколько раз бесплодные попытки, я уставилась на сына, дочь и невестку, которые, мигом слопав свои ароматные лепешки, собирались приступить к кофе.

– Странная какая, – пробормотала я, тыча ножом в оладушку.

– Вам ее ни за что не съесть, – хихикнула Ирка, подавая кофе.

– Почему?

– Так она резиновая, – сообщила домработница и откровенно захохотала.

Противные дети начали бурно радоваться. Я молчала. Ничего, ничего, сейчас кто-нибудь откроет сахарницу. И точно. Ничего не подозревающая Ольга, которую все дома зовут Зайкой, схватила керамический бочонок, сняла крышку и насыпала себе в кофе три ложечки песка. Вслед за ней и остальные потянулись за сахаром. Вмиг над их чашками появился белый дымок, и содержимое начало фонтаном взлетать вверх.

– Что это? – заорала Зайка.

Я хихикнула: продавцы в магазине «Смешные ужасы» не обманули. «Взрывающийся сахар» – весьма эффектная фенька.

Потом в столовую влетел как всегда опаздывающий на работу Дегтярев и плюхнулся на стул. Раздался характерный звук: «пу-ук».

– Что случилось? – подскочил полковник.

Маша с самым невинным видом заявила:

– Извини, дядя Саша, но мы слишком хорошо воспитаны, чтобы реагировать на то, что ты пукаешь за завтраком.

– Я? – побагровел Александр Михайлович.

– Но ведь не я же, – ответил Кеша.

Полковник разинул рот и не нашел достойного ответа. Мне стало жаль наивного толстяка:

– Встань.

Дегтярев покорно поднялся. Я откинула со стула накидку и потрясла перед ним резиновым мешочком.

– Сегодня первое апреля, и они подсунули тебе пукательную подушку.

Весело хохоча, домашние понеслись к выходу. Всех их ждал напряженный день: у Мани сегодня две контрольные, потом занятия в кружке при Ветеринарной академии, у Зайки выход в эфир на телевидении где-то около пяти. Моя невестка ведет спортивную программу. Аркадий направлялся в тюрьму. Не подумайте плохого: мой сын – адвокат и в следственном изоляторе встречается с клиентами.

– Дурацкая шутка, – буркнул полковник.

С недавнего времени Дегтярев живет в нашем доме в Ложкине. Нас связывают годы дружбы, и дети хотели, чтобы полковник переселился в Ложкино. Тот долгое время сопротивлялся изо всех сил, но в конце концов они его «сломали», и Александр Михайлович перебрался в коттедж. Он мой старый друг. Дегтярев был свидетелем моих четырех замужеств, и я никогда не рассматривала полковника как возможного сексуального партнера. Впрочем, он тоже не пытался ухаживать за мной.

– Нет, все-таки здорово, – сказала как-то раз Манюня, – что дядя Саша не захотел жениться на мусечке. Он бы давным-давно от нее сбежал, роняя тапки. А так живет с нами под одной крышей.

– Какой кретин придумал эти подушки? – негодовал Дегтярев, наваливая себе на тарелку оладьи.

Я изловчилась, сунула ему в чай пластмассовую муху и предложила:

– А ты отомсти.

– Как?

– Кто из нас в милиции работает? Придумай.

– Верно, – обрадовался полковник, – сейчас Аркадию мало не покажется!

Он схватил телефон и закричал:

– Алло! Симбирцева позовите. Слышь, Коля, это я, Дегтярев. Сообщи там на посты, пусть тормознут джип «Шевроле» номер М 377 ОМ. За рулем Воронцов Аркадий Константинович. Нет, ничего не сделал, он адвокат, просто мне нужно, чтобы он от Кольцевой дороги до СИЗО № 3 пару часов ехал. Останавливайте, проверяйте документы, багажник, извиняйтесь и отпускайте. Только отдай приказ всем! Ну спасибо.

Положив трубку, полковник торжествующе сказал:

– Вот, будет знать, как меня прилюдно позорить!

Я была в курсе, что подушечку под полковника положила Маруська, но выдавать дочь не стала, а просто поднялась к себе и позвонила сыну на мобильный.

– Кешка, оставь джип где-нибудь на стоянке и пользуйся сегодня леваками.

– Это еще почему? – возмутился парень.

– Поверь, что так будет лучше.

– Знаешь, мать, – донеслось из трубки, – ты фиговая выдумщица, даже разыграть не можешь как следует.

Я швырнула трубку на кровать. Ладно, посмотрим, как ему понравится объясняться сегодня весь день с дорожно-патрульной службой. Мое дело предупредить, а его – не прислушаться к моему совету.

День потек своим чередом. Я мирно читала детектив, когда раздался звонок.

– Дашка, ты? – нервно прокричал Жора Колесов.

– Привет, слушаю.

– Чего делаешь вечером?

– Смотря в каком часу…

– В семь.

– Наверное, буду глядеть «Новости» по НТВ, а что?

– Дашка, – заныл Жора, – будь другом, выручи!

– Опять машину разбил? – спросила я.

Жору Колесова я знаю лет десять. Его первая жена Катюшка была моей хорошей подругой. Катька прожила с Жоркой лет шесть, потом развелась и уехала в Израиль, а ее бывший муж остался в России и числился у нас в друзьях. Колесов, расставшись с Катей, женился еще не раз. Вторую его супругу, Аню, я тоже знала, а вот с остальными не успела познакомиться, уж больно часто он их менял. Жора занимается бизнесом, торгует компьютерами и довольно хорошо зарабатывает, но вечно сидит без денег. Во-первых, он жуткий бабник старой закваски. Даже случайным любовницам делает дорогие подарки, а во-вторых, гоняет на автомобиле как угорелый и вечно попадает в аварии. Как всех дураков, господь его бережет: Колесов еще ни разу не побывал в больнице, но тачки он сдает в металлолом – они после аварий восстановлению уже не подлежат.

– Нет, – ответил приятель, – сходи со мной в гости.

– Зачем? – изумилась я.

– Меня пригласили на вечеринку, велено явиться с дамой.

– Господи, да позвони любой из твоих девиц.

– Они в данном случае не подходят, – грустно сообщил Жора, – шалавы, не тот уровень. Еще, не дай бог, вздумает рот раскрыть, потом позора не оберусь. Тут такое дело, ты послушай.

Колесов ухитрился получить исключительно выгодный заказ. Университет медицинского образования собрался закупать компьютеры, штук триста, а то и больше. А вместе с ними принтеры, сканеры и прочие прибамбасы. Прежде сделок такого масштаба у Жоры не было. Колесов и ректор договорились обо всем всего за одну неделю и остались довольны друг другом. Один – тем, что сумел провернуть отличное дельце, другой – тем, что как оптовый заказчик получил значительные скидки. И вот теперь этот ректор прислал Жоре приглашение. Колесов прибалдел, когда вынул из конверта открытку, на которой было написано: «Доктор наук, профессор Рыков Юрий Анатольевич, имеет честь пригласить Вас с дамой по Вашему выбору на прием, который состоится первого апреля в 19.00 по адресу: Киселевский проезд, 18, к. 7, кв. 2». Внизу мелкими буковками значилось: «Форма одежды мужчин – смокинг!»

Со смокингом у Жорки проблем нет, их у него несколько. А вот со спутницей дело обстоит гораздо хуже. Девки Колесова категорически не годятся для того, чтобы появляться с ними в свете. Молоденькие, хорошенькие, длинноногие, в мини-юбочках, они, к сожалению, глупы как пробки и вульгарны. Что поделать, Жорку привлекает именно такой типаж. С умной, интеллигентной Катюшей, образованной и самодостаточной Аней он ужиться не смог. Лучше всего Жора чувствует себя в компании нимфеток из социальных низов. На их фоне он – король, но как привести подобную даму на прием к господину Рыкову? Конечно, можно было бы прикинуться больным и не пойти на суарэ, но Жоре очень хотелось побывать на этой тусовке. Скорей всего, там соберутся непростые люди, и Колесов надеялся завязать контакты, ему уже виделись в перспективе выгодные сделки. Вот он и ныл теперь в трубку:

– Дашка, ну что тебе стоит? Одень брюликов побольше…

– И тебя не скрючит пойти на тусовку с такой старой кошелкой, как я?

– Все бы так выглядели, – фыркнул Жора. – Ну чего тебе, трудно, а? Потусуешься, поговоришь по-французски, позвякаешь украшениями, глядишь, у меня контракт в кармане. Будь другом, выручи, ну не могу же я на такое мероприятие с кем-нибудь из своих курочек топать, а?

– Ладно, уговорил.

– Клево, – заорал Колесов, – в шесть тридцать явлюсь в Ложкино!

– Зачем? Сама приеду.

– Ну нет, дама должна приехать с кавалером, – уперся Жорка.

По-моему, все эти условности этикета – не более чем китайские церемонии. Жуткая глупость, придуманная людьми, которым некуда девать свободное время. Ну скажите на милость, не все ли равно, какой вилкой есть рыбу? И так ли уж важно, какого цвета ботинки на мужчине, если часы показывают девять вечера? Но не надо хихикать, не все так просто, как вам кажется. Если стрелки подобрались к восемнадцати часам, лица мужского пола не должны надевать ничего коричневого. Только не спрашивайте, почему. Не должны, и все тут. Кстати, если прием проводится с рассадкой за столом, вы не можете плюхнуться на любое место, а обязаны занять то, которое предназначено именно вам.

И не дай бог сесть не на свое место. Вас мигом переместят. Помните знаменитую фразу Ельцина:

– Не там сели, пересядьте!

Для кого-то имеет принципиальное значение, в каком порядке устроились за столом служащие. Вот и Жорка не мог допустить, чтобы я явилась на прием одна в своем «Пежо». Хотел, чтобы приехала вместе с ним.

Около шести часов я, одетая для приема, с вечерним макияжем на лице, вышла в гостиную и увидела Машу.

– Ты дома? В академии отменили занятия?

– За Черри приехала, – вздохнула девочка, – хочу ее профессору показать.

– Что случилось? – испугалась я.

В нашем доме пять собак, и пуделиха Черри из них самая пожилая: ей стукнуло уже девять лет.

Маня тяжело вздохнула:

– Тебе ничего не показалось странным в ее поведении?

– Ну… есть стала очень много, сильно растолстела, вон какое брюшко отвисло, просто сарделька ходячая, а не собака.

– Я пальпировала ее живот, – завела Маруська.

– Что ты сделала? – не поняла я.

– Ну пощупала ей пузо, по-моему, там опухоль.

Мое хорошее настроение мигом улетучилось. Опухоль… Бедняга Черри, собаки, как и люди, могут получить онкологическое заболевание. Девять лет – преклонный возраст для пуделя… Мы, конечно, сделаем для Черри все, но скорей всего конец ее близок. Слезы подступили к глазам. Заводя собаку, понимаешь, естественно, что переживешь ее, но, когда верный друг покидает тебя, это очень тяжело.

Машка нацепила на ошейник Черри поводок, села в машину к Ольге, и они уехали. Я вышла во двор, и тут же появился Жорка на не слишком шикарном, но довольно новом «Мерседесе». Он окинул меня оценивающим взглядом и сообщил:

– Блеску мало, нацепи еще колечек, браслетиков и цепочек.

Я села на переднее сиденье и ответила:

– Жорик, там, куда мы едем, наверное, не принято навешивать на себя килограммы золота. Поверь, эти серьги и перстень стоят очень дорого, но они не вульгарны и не бросаются в глаза. Тот, кто понимает в драгоценностях, сразу сообразит, что к чему.

Глава 2

Юрий Анатольевич Рыков обитал в огромной отлично отремонтированной семикомнатной квартире. Темная старинная мебель в гостиной выглядела великолепно: никаких царапин, пятен или сколов. По стенам тут и там висели картины в тяжелых рамах. На потемневших холстах мужские и женские портреты. Стол переливался хрусталем. Сам хозяин выглядел сногсшибательно – черный смокинг, красная бабочка и такого же цвета пояс. Ярковатое сочетание, но Юрий Анатольевич, щупленький мужчинка чуть выше меня ростом, одевался так, наверное, чтобы казаться повыше. Этой же цели служили и лаковые ботинки на высокой платформе. В домашних тапочках профессор был росточком с нашего мопса Хуча. Зато жена его оказалась роскошной молодой дамой лет двадцати пяти, не больше. Ярко-зеленое платье туго облегало ее аппетитную фигуру. К такому наряду полагаются туфли на шпильках, но на ногах госпожи Рыковой красовались элегантные кожаные лодочки без всякого намека на каблуки. В них она была почти одного роста с супругом, разве что сантиметров на пять-семь повыше, не больше. И бриллианты у нее в ушах и на пальцах были много крупнее моих. Оглядев присутствовавших в гостиной дам, я поняла, что, собираясь на прием, фатально просчиталась: мне следовало бы нацепить на себя все драгоценности, хранящиеся в домашнем сейфе. Дамы сверкали и переливались. На хозяйке рядом с бриллиантами красовались изумруды. В ушах – размером с куриное яйцо, на пальцах – чуть поменьше, скажем, с яйцо перепелки, а на шее, если продолжить этот ряд сравнений, болталась цепь, на которой покачивалось нечто похожее на яйца, из которых вылупляются страусята. И уж поверьте мне, это были отличные камни, чистой воды, в вычурных дорогих оправах.

Одна из дам пламенела рубинами. Тетки, должно быть, договорились предварительно между собой, чтобы не оказаться в одном цвете, а может быть, так получилось случайно, однако женщину, которую представили мне как Розу Андреевну, украшал такой же набор, как и у хозяйки – серьги, ожерелье, кольцо, – но с камнями темно-красного цвета.

Вечер протекал вяло. Хозяйка дома, ее звали Сабина, совершенно не занималась гостями. Она оживленно разговаривала с мужчиной, отзывавшимся на имя Яков. Два мужика – Владимир Сергеевич и Леонид Георгиевич – без конца рассказывали Юрию Анатольевичу о каких-то делах, понятных только им. Никто не собирался вовлекать Жору и меня в беседу. Было вообще непонятно, зачем Колосова сюда позвали. Я еле-еле дождалась возможности встать из-за стола. Моей соседкой справа оказалась Роза Андреевна, от которой удушающе несло духами «Шанель». Легендарная Коко понимала толк в парфюмерии, я люблю созданные ею ароматы, но все хорошо в меру. Если опрокинуть на себя целый флакон, а милая Розочка, похоже, не пожалела и двух, то окружающие ощущают себя словно в газовой камере. Старая истина, которую любят повторять врачи: в ложке – лекарство, а в чашке – яд, может быть перефразирована: в капле – аромат, во флаконе – удушье. Да еще все окна были плотно закупорены, и я почувствовала приближение мигрени.

После десерта я пошла в туалет и по дороге заглянула в пару комнат. Повсюду роскошные люстры, туркменские ковры и антикварная мебель.

В санузле я провела полчаса. Уходить оттуда совершенно не хотелось. Там пахло намного приятней, чем в гостиной. В ванную комнату, явно не предназначенную для гостей, я скорей всего попала по ошибке. На полочках стояло несметное количество незнакомых мне баночек. Я не утерпела и стала изучать их содержимое. Вся косметика была сделана в России неизвестной мне фирмой «Маркус». Честно говоря, я удивилась. Сабина выглядела модной светской дамой. У такой предполагается наличие косметики ведущих западных фирм, а здесь была российская продукция… Это удивительно. В полном недоумении я перебирала тюбики и пластмассовые баночки. В нашей стране производят хорошие шоколадные конфеты, вкусную сырокопченую колбасу и замечательные хлопчатобумажные ткани. Но духи и кремы у нас не ахти какие. Может, этот «Маркус» исключение? Вот, например, крем для удаления пигментных пятен. Преисполненная любопытства, я выдавила на ладонь немного светло-желтой массы и поморщилась. Так и есть – сильно отдает аптекой. Попробую намазать им руки, у меня как раз появилась парочка ненужных темных пятен на кистях рук.

Но, как ни интересно было в ванной, пришлось возвращаться в гостиную и маяться там в ожидании момента, когда прилично начинать откланиваться.

Дома я очутилась около полуночи. Злая, с больной головой и в плохом настроении.

– Мусечка, – прошептала Маня, влезая ко мне в спальню, – не спишь?

– Пытаюсь уснуть.

– Прикинь, радость-то какая!

– Ну?

– Угадай, что с Черри? – хихикнула дочь.

– Опухоль доброкачественная, – заулыбалась я.

Маня рассмеялась.

– Доброкачественнее некуда, более того, не одна, а целых пять.

– Опухолей?

– Нет, мусик, ну подумай еще раз.

– Извини, не понимаю, чего пять?

– Щенков.

Я так и подскочила.

– Ты хочешь сказать, что Черри беременна?

– Именно.

– Но ей девять лет!

Маруська развела руками.

– Любви все возрасты покорны.

– Мы не водили ее к кавалеру.

– Она его сама нашла.

– Где?

– Понятия не имею.

– Может, Хуч постарался?

– Вряд ли, – вздохнула Маруська, – он слишком маленький, если только табуреточку подставил.

– А Банди со Снапом?

– Питбуль и ротвейлер? Ты чего, мамуля, они же здоровенные.

– Кто же тогда?

Манюня поколебалась минуту.

– Я думаю на Гектора.

Гектор, мальтийская болонка снежно-белого цвета, принадлежит нашим соседям Сыромятниковым.

– Ему лет десять, – возмутилась я.

– Вот такой шалунишка, – засмеялась Маруся. – Мулечка, не куксись, радуйся, что Черри здорова.

Я кивнула.

– И когда ждать прибавления?

– Со дня на день, – пояснила Маня. – Прикинь, как здорово! Обожаю щеночков.

Я была настроена не столь оптимистично. Наша йоркширская терьериха Жюли родила один раз детей от мопса Хуча. Мопсотерьеров мы потом пристраивали с огромным трудом. Теперь, похоже, получатся пуделеболонки или болонкопудели. Ладно, если хоть один окажется белым, как Гектор, мигом суну его Карине Сыромятниковой. В конце концов отец тоже должен нести ответственность за произошедшее.

На следующий день где-то около часа раздался звонок. Высокий дамский голос произнес.

– Позовите Дарью.

– Слушаю, – отозвалась я.

– Это Сабина, вы вчера были у нас в гостях.

– Да, да, большое спасибо, вечер прошел чудесно.

– Лучше отдайте по-хорошему, – заявила вдруг мадам Рыкова.

Я растерялась.

– Что?

– Сами знаете.

– Извините, не понимаю.

– Не корчи из себя дуру!

Я обомлела.

– Да в чем дело?

– Воровка!..

– Я?

– Конечно.

– Но что случилось?

– Она еще спрашивает! Отдай по-хорошему, без скандала.

– Я ничего у вас не брала.

Сабина отрезала железным тоном:

– Ну ладно, тебе же хуже будет, дрянь подзаборная.

Я в недоумении уставилась на противно пищащую трубку. У этой дамы что, крыша поехала? И откуда она знает мой телефон, мы только вчера познакомились, я своего номера ей не давала. Ничего так и не поняв, я позвонила Жоре и потребовала у того разъяснений. Колесов удивился не меньше моего и сказал:

– Забудь, небось у этой Сабины с головой беда. Идиотская вечеринка. Зачем они вообще меня звали, да еще с дамой! Сидели бы в своей компании и болтали между собой, на фиг мы им сдались. Забудь, Дашутка, плюнь и разотри.

Но мне все равно было неуютно. Что я должна отдать? Около пяти часов вечера Ирка всунула голову в мою комнату.

– К вам гость.

– Кто?

Домработница хихикнула:

– Такой важный, прямо павлин. Вошел и заявил: «Любезнейшая, передайте господам мою визитную карточку». Ну чисто, как в кино!

Я взяла красный прямоугольник, на котором золотом была вытиснена информация: «Юрий Анатольевич Рыков».

Через секунду я влетела в гостиную и увидела профессора около окна. Он услышал звук шагов, повернулся и, забыв поздороваться, сурово заявил:

– Вот, пришел выяснить недоразумение.

Я оглядела незваного гостя. Сегодня на нем красовался элегантный костюм густо-серого цвета, белая рубашка, подходящий по тону галстук, на котором виднелся простой золотой зажим. Однако ноги, как и вчера, были обуты в туфли на толстенной подошве. Мне стало смешно. Этот мужик, старающийся произвести впечатление богатого и самодостаточного человека, на самом деле явно страдает комплексом неполноценности. Так переживать по поводу собственного роста!..

– Любезнейшая, – продолжил Рыков, – лучше отдайте подобру-поздорову.

– Что?

– Ну хватит!

– Послушайте, – вскипела я, – мне надоела эта глупейшая ситуация. Сначала звонит ваша жена и устраивает истерику, теперь вы являетесь. В чем дело, в конце концов? В чем меня подозревают?

Юрий Анатольевич налился кровью.

– Подозревают! Да я точно знаю, что вы украли его.

– Кого?

– Не кого, а что, и хватит идиотничать! Отдавай немедленно!

Я встала и распахнула дверь.

– Убирайтесь вон. Я ничего не брала в вашем доме.

– И не подумаю, – заявил мужик, – буду тут сидеть.

В полном негодовании я схватила телефон и позвонила в домик охранников.

– Алло, из пятого коттеджа Васильева беспокоит. У меня тут человек буянит. Явился без приглашения и теперь хулиганит.

Спустя две минуты в гостиной появились трое парней в черной форме.

– Вот этот, – указала я пальцем на Рыкова.

– Пройдите на выход, – сказал один из охранников.

Юрий Анатольевич стал нежно-зеленым, точь-в-точь как только взошедший на грядках салат.

– Имейте в виду, я этого так не оставлю. У меня связи на самом верху.

– Пройдемте, – настаивал дежурный.

С видом оскорбленного короля Рыков дошел до двери, потом обернулся и прошипел:

– Ну погоди, дрянь, будешь знать, как обкрадывать приличных людей.

Я только вздохнула. Милейший Юрий Анатольевич уверен, что красть нельзя только у тех, кто добился успеха в жизни? А у простых граждан, значит, можно?

– Тварь, – выплюнул Рыков.

– Запишите номер его машины, – попросила я секьюрити, – и больше никогда не пропускайте этот автомобиль на территорию Ложкина.

Примерно через два часа во дворе хлопнула дверца машины, и в гостиную влетел Жора Колесов.

– Ты одна? – заорал он.

– Мои еще не вернулись.

– Это хорошо, – пробормотал Жорка, плюхаясь в кресло.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что тут такое дело…

– Говори, – мрачно пробурчала я. – Знаю, знаю, о чем речь пойдет. К тебе приезжал Рыков. Одного не пойму: он несет такую чушь…

– Слушай, – мрачно сообщил Колесов и принялся вываливать информацию.

Чем дольше он говорил, тем ниже у меня отвисала челюсть. В такую ситуацию я попала впервые, хотя могла бы оказаться в подобном положении и раньше. Долгие годы работала преподавателем французского языка, ходила по домам в качестве репетитора. Семьи попадались разные, хозяева тоже. Кое-где меня угощали чаем и даже кормили обедом, иногда чересчур ретивые мамаши сидели во время урока в комнате, изредка мне подсовывали дополнительного ребенка, бесплатно сестру или брата того, кто учил французский, порой обманывали с оплатой. Одна дама, густо обвешанная золотом, долго обещала заплатить заработанные мною деньги:

– На следующем уроке отдам сразу за два раза.

Потом за три, четыре, пять… Когда неоплаченных занятий оказалось двадцать, она позвонила и заявила:

– Мы в ваших услугах более не нуждаемся.

Так что я попадала в разные, подчас очень неприятные ситуации, но в воровстве меня не подозревали ни разу. Хотя кое-кто из моих коллег порой оказывался в щекотливом положении. Ленка Сидорова рассказывала, как один раз, придя на урок к семикласснице, увидела у нее на столе дорогое золотое кольцо с бриллиантом. Естественно, Лена, ничего не сказав, провела урок и ушла. Но на следующий день около кольца оказался браслет, потом часы и кулон… Наконец Сидорова не выдержала и поинтересовалась:

– Скажи, пожалуйста, твоя мама всегда так драгоценности разбрасывает?

– А она сейчас в отпуске, – невпопад ответила девочка.

– И что? – не поняла Ленка.

Школьница хихикнула:

– Так ей потом на работу выходить, придется вас со мной наедине оставлять, вот и проверяет, можно училке доверять или нет? Словом, сопрете вы колечко или постесняетесь?

Но меня господь от подобных ситуаций уберег, поэтому сейчас, слушая рассказ Жоры, я даже слегка растерялась.

Вчера из спальни хозяев пропала очень дорогая вещь: золотое пасхальное яйцо работы самого Фаберже. Симпатичная безделушка украшена нехилыми камушками и стоит баснословно дорого.

– Господи, – только и смогла я вымолвить, – откуда оно у них?

Жора вздохнул:

– Родители Рыкова из дворян. Его бабка состояла фрейлиной при последней императрице. По семейному преданию, юная графиня Рыкова прогуливалась мартовским днем по берегу реки в одной из царских резиденций. Возможно, это был пруд. Юрий Анатольевич точно знает только, что невесть как в проруби оказалась любимая кошка Александры Федоровны. Фрейлина смело кинулась спасать животное и при этом чуть сама не утонула. В конце концов киску благополучно выудили, доставили императрице. Поговаривают, что Александра Федоровна была слегка скуповата, особых подарков придворные от нее не имели, но тут, учитывая факт, что графиня Рыкова заболела воспалением легких и чуть не отдала из-за кошки богу душу, императрица расщедрилась. В первый день Пасхи она навестила больную и преподнесла ей яйцо.

Бабка Рыкова, великолепно понимала ценность презента. После революции она отчаянно бедствовала, но ни разу даже не подумала о том, чтобы продать эту «царскую милость». Ее родственники, коим яйцо досталось по наследству, также тщательно берегли сувенир. И вот теперь он пропал.

– Но почему решили, что это я?

Жора развел руками.

– Говорят, больше ни на кого нельзя подумать.

– Отчего?

– Ну, баба эта, Роза, старинная подруга Рыкова, сто лет в дом ходит. Владимир Сергеевич – директор крупного НИИ, Леонид Георгиевич его заместитель, а Яков у него в помощниках. Вроде бы гребут лапой миллионы, и им без надобности что-либо переть, даже яйца Фаберже.

– Но я тоже не бедствую!

Колесов вздохнул:

– Оно так, но за все время званого вечера из гостиной на полчаса удалялась только ты.

– Ходила в туалет!

– На тридцать минут? Тебя что, понос разобрал?

– Нет.

– Чего тогда просидела столько в сортире?

– Не хотелось в гостиную возвращаться, вот и нюхала содержимое всяческих баночек у хозяйки в ванной. Помазала кремом руки, ой!

– Что случилось?

Я в недоумении пробормотала:

– У этой Сабины отечественная косметика фирмы «Маркус» разложена в такие невыразительные баночки из желтой пластмассы, а кое-что и в тюбики советского дизайна. Да вот поди ж ты! У меня на внешней стороне кистей рук появились пигментные пятна. Что только ни пробовала, все бесполезно. Покупала дорогущие средства от «Виши» – мази, капли. А тут один разок нанесла, и все. Просто чудо какое-то.

Жорка уставился на мою руку и пробормотал:

– Видишь, не все отечественное – какашка.

Потом он замолчал, и в воздухе повисла тишина.

– Хочешь чаю? – решила я нарушить тягостное молчание.

Приятель помотал головой и сообщил:

– Слышь, Дашка, этот Рыков пообещал меня растоптать. Говорит, что разошлет по всем учебным заведениям столицы предупреждение о том, что фирма Колесова состоит из жуликов. Он, правда, сказал, что, если мы ему вернем раритет, то он ничего затевать не станет.

– Как можно отдать то, чего ты не брал?

– Он еще говорит, что согласен принять деньгами.

– И сколько?

– По оценке «Сотбис», яичко тянет на триста тысяч «зеленых».

Я чуть не упала со стула.

– Да он с ума сошел.

– Не знаю, – забормотал Жора и принялся перекладывать лежащие на столике газеты, – не знаю, обещает крупный скандал. – Потом он помолчал и тихонечко осведомился: – Дашутка, мне ты можешь сказать правду. Ты его точно не брала?

Глава 3

Около трех ночи ко мне в спальню ворвалась Маша:

– Муся!

Я села в кровати.

– У нас пожар?

– Нет, Черри рожает.

Пришлось натягивать халат и идти в комнату к Машке. Там уже стояли растерянные Зайка и Аркадий. Пуделиха, тяжело дыша, лежала на диване.

– Вот, – сообщила Маня, – процесс пошел.

– Как ты определила, что роды начались? Ей, по-моему, просто жарко.

Маруська показала градусник.

– Видишь? Всего 37 градусов.

– Ну и что, подумаешь, чуть повышена.

Девочка засмеялась:

– Наоборот, понижена. У собак, как правило, 38 градусов, а если падает на целый градус, то верный признак, что началась родовая деятельность.

– Может, ветеринара вызвать? Дениску, к примеру, – предложила Ольга.

Машка махнула рукой, показывая на письменный стол, где на белой простынке лежали ножницы, нитки и какой-то инструментарий.

– Сама справлюсь.

– А ты сумеешь? – засомневалась Зайка.

– Я принимала роды даже у обезьяны, – гордо заявила Манюня, – про собак все знаю. Нужно разрезать пузырь, вытащить щенка, отсосать слизь изо рта и носа…

– Избавь меня от подробностей, – побелел Кеша, который приходит в ужас от поцарапанного пальца.

Машка фыркнула:

– Поверь, это не намного сложнее, чем поменять колесо у твоего джипа.

– Ну-ну, – недоверчиво пробормотала Зайка.

В шесть утра стало понятно, что Черри совсем плохо. Пуделиха лежала, вывалив из пасти сухой язык. Бока ее тяжело вздымались, и она ни на что не реагировала. Не хотела пить воду, пробовать обожаемую сгущенку и прикасаться к шоколадке.

– Я бы позвала Дениса, – вздохнула Зайка.

Маня ничего не сказала, но спустя полчаса вдруг хлопнула дверь, и влетел растрепанный Денька. Он младший сын моей лучшей подруги Оксаны. С самого детства Дениска обожал животных и буквально с трех лет всем сообщал:

– Хочу быть ветеринаром.

Оксанка, хирург по профессии, пыталась надавить на сына. Как все врачи, она считала профессию ветеринара чем-то несерьезным. Вроде бы доктор, но ненастоящий.

– Иди в медицинский, – упрашивала она сына.

Но Денисыч стоял насмерть:

– Только в ветеринары.

В конце концов Александр Михайлович не выдержал и заявил:

– Слышь, Оксанка, отцепись от парня. Похоже, он лучше тебя знает, кем хочет стать.

– Хочу дать ребенку такую профессию, – завела подруга, – чтобы твердо стоял на ногах. Мужчине важно иметь стабильный заработок.

Дегтярев хмыкнул и на следующий день принес Оксанке вырезку из журнала.

– «Каждый второй москвич имеет в семье домашнее животное», – прочитала подруга. – Ну и что?

– А то, – сообщил полковник, – что Дениске хватит работы.

Надо отдать должное Оксане, она умеет давать задний ход. Денисыч поступил в Ветеринарную академию, и к третьему курсу стало понятно, что он «Айболит» милостию божьей. Диагноз Денька ставит удивительно, животные его любят, каким-то десятым чувством понимая, что, хоть сей молодой человек и делает в данный момент болезненный укол, после им будет хорошо. И еще, по-моему, он владеет собачьим и кошачьим языком, потому что иногда заявляет изумленным владельцам:

– У вашей кошки болит печень. Она мне только что пожаловалась на дискомфорт в правом боку.

Окинув глазом Черри, Денька мигом заорал:

– Едем в клинику.

– Почему? – засуетились домашние.

– Надо срочно сделать кесарево, сама не родит.

– Точно знаешь? – решил подстраховаться Кеша.

– Абсолютно, – отрезал Дениска, – два щенка идут одновременно, они перекрыли друг другу выход на свет божий.

Поднялась суматоха. Начали складывать вещи в сумку: простыни, электрогрелку, теплое одеяльце для щенков…

К десяти утра мы получили от хирургов пять щеночков размером чуть больше зажигалки. Я со злорадством отметила, что двое из них – вылитый Гектор: белые, а остальные угольно-черные, совсем как мать.

Домой мы явились к одиннадцати. Черри с выбритым животом выглядела ужасно. Она храпела на диване.

– Отличный шов, – сообщил Денька.

Я взглянула на жуткое нечто, делившее пузо собачки пополам, и вздрогнула. Если это отлично, то как выглядит плохой шов?

Сначала Дениска и Маруська пытались подсунуть щенков матери, но та никак не реагировала на детей.

– От наркоза еще не отошла, – пояснила Маня.

Впрочем, щенята тоже не хотели сосать. Они разевали маленькие пасти и слабо пищали.

– Надо их кормить, – сказал Дениска, – иначе умрут от голода.

Поднялась жуткая суматоха. Аркадий понесся в магазин «Марквет» за детским питанием для щенят. Назад он прилетел с огромной банкой, на которой был нарисован толстый щенок с крошечными бутылочками и пипетками. Мы развели смесь и приступили к кормлению. Маня, Зайка, Аркашка и Дениска довольно ловко закапали своим подопечным в пасть молоко, мне же достался совсем крохотный черный мальчик, очевидно последыш. Жалкий и какой-то полуживой. Глотать пищу он не хотел, капли молока выливались у него из пасти. Кое-как это несчастье проглотило грамм еды и мигом заснуло.

Мы положили щенков на грелку.

– И долго нам их так кормить? – спросил Кеша.

– Пока у Черри не проснется материнский инстинкт, кормить нужно каждые полтора часа, – хором ответили Маня и Денис.

– А если он у нее вообще не проклюнется, инстинкт этот? – осторожно поинтересовалась я. – Тогда как?

– Быть тебе кормящей сукой, – успокоил меня сын.

– Почему именно мне предназначена эта роль? – попробовала я возмутиться, но домашние мигом дали мне отпор:

– Потому что все остальные учатся или работают.

Одним словом, они бросили меня около пластмассового короба, в котором слабо попискивали пять комочков, и унеслись. До самого вечера я, не зная отдыха, кормила кутят. Процесс казался бесконечным. Когда пятый заканчивал завтракать, наступала пора полдничать первому, и так по кругу. Черри не реагировала ни на что. Пару раз только приоткрыла глаза и обвела затуманенным взором гостиную.

Прошло два дня. Ситуация в нашем доме не сильно изменилась. Пуделиха никак не могла оклематься, щенки, правда, начали довольно активно сосать из бутылочек. Я сидела около них неотлучно, удивляясь, отчего это в ящике чисто.

Приехавший Дениска пояснил:

– У них желудки не работают.

– Почему?

– Собака постоянно облизывает щенков, она делает им языком массаж, и это возбуждает перистальтику, – пояснил студент.

– Делать-то чего?

– Как чего? Облизывать, – ответил наш ветеринар и убежал пить чай.

Я с сомнением покосилась на тихо копошащийся выводок. Облизывать? Честно говоря, не очень хочется, но, похоже, альтернативы нет. Мне жалко несчастных собачат.

Поколебавшись минут пять, я взяла самого хилого черненького мальчика и, глубоко вздохнув, приступила к облизыванию. Честно говоря, думала, стошнит сразу, ан нет. Ничем противным от щенят не пахло. Целых полчаса я старательно изображала из себя заботливую собачью мамашу, потом, решив вознаградить себя за труды чашечкой чая, отправилась в столовую.

– Тебе кофе? – спросил Дениска, хватая чайник.

– Чай, – с глубоким вздохом ответила я, – весь рот в шерсти.

– Почему? – удивился наш ветеринар.

– Да со щенков шерсть облезает.

– При чем тут твой рот?

– Как это? Ты же велел щенят облизывать, ну для возбуждения перистальтики!

Дениска захохотал и мигом пролил чай на ковер.

– Ой, не могу, ты их языком, да? Своим?

– Нет, – обозлилась я, – чужим!

– Даша, – стонал Денька, – люди берут тряпочку, мочат теплой водой и протирают щенят. Этакая имитация облизывания. А ты… Ой, держите меня, завтра в академии народ просто завянет, когда узнает!

– Надо было нормально объяснить!

– Но я и подумать не мог, что ты так буквально воспримешь мои слова!

Я уже хотела было заорать от возмущения, но тут зазвонил телефон. Незнакомый женский голос прочирикал:

– Дашу позовите.

– Слушаю.

– Ты газету «Улет» читала?

– Нет, – рявкнула я, – подобной дрянью не интересуюсь. Кто говорит?

– Сгоняй к метро и купи сегодняшний номер, – злорадно заявила незнакомка, – там про тебя такое написано, богатенькая ты наша. Усраться можно. Теперь тебя никто в гости не позовет.

Я растерянно посмотрела на телефон. Про меня? В газете «Улет»? Самое интересное, что хорошо знаю этот бульварный листок, и он мне совершенно не нравится. Его издает один из моих дальних знакомых, Антон Чебуков. Когда-то Антоша работал, как тогда говорили, в партийной советской печати и писал напыщенные заметки о преимуществе социалистического строя над загнивающим капиталистическим. Он дружил с моим последним мужем Генкой, и одно время мы тесно общались. Затем отношения прервались. Гена уехал в Америку, а Антон пропал. Но пару лет назад я столкнулась с ним на вечере, который устраивал в честь своего пятидесятилетия наш сосед банкир Сыромятников. Мы мило побеседовали на отвлеченные темы, потом я подошла к жене Ивана Александровича Карине и поинтересовалась:

– Откуда знаешь Чебукова?

Кара вздернула брови.

– Жуткая дрянь, но с ним нужно дружить, иначе напакостит по полной программе. – И, видя мое глубочайшее удивление, добавила: – Антон – владелец газеты «Улет».

Я тогда не поленилась доехать до метро и купить газету. Поверьте, держала ее в руках впервые. Просто сточная канава, а не издание, на ее фоне даже «Экспресс-газета» и «Мегаполис» выглядят суперреспектабельными. Каких только гадких сплетен не было на ее страницах. Я бросила мерзкую газетенку и понеслась мыть руки. Вот уж не ожидала подобного от Антона, он казался мне интеллигентным человеком. Но я не являюсь лакомой добычей для «Улета»: человек я самый обыкновенный, на светских тусовках почти не бываю, для сплетников никакого интереса не представляю. Живу себе тихо-спокойно, воспитываю внуков. Впрочем, сейчас Анька и Ванька живут в Киеве у Зайкиной мамы. Марина обожает близнецов, она – идеальная бабушка, не то что я.

Вновь зазвонил телефон, на этот раз на том конце провода нервничал Жора:

– Ты «Улет» сегодня покупала?

– Нет, я его никогда не читаю.

– И правильно, – ответил Колесов, – имей в виду, никто не поверит.

– Чему?

Но Жорик уже отсоединился.

– Можешь покараулить щенков? – попросила я Дениску. – На пять минут отъехать надо.

У метро я схватила «Улет» и ахнула. Первую полосу украшала моя фотография, над ней красовалась шапка: «Одна из богатейших женщин столицы промышляет воровством в домах знакомых». Я юркнула в «Пежо» и принялась читать статью.

«Наша милая Даша Васильева, появляющаяся со скучной миной на лице лишь на избранных тусовках, эта безупречно одетая и обвешанная нехилыми камушками дама, эта тетка, чей банковский счет неприлично велик… Держитесь за стену, господа! Впрочем, лучше сядьте, поскольку я сообщу вам такое, что можно упасть: мадам, претендующая на пушистость, оказалась самой обычной воровкой, обворовавшей Юрочку Рыкова…»

Далее излагалась история с яйцом «работы самого Фаберже». Несколько минут я тупо сидела за рулем, переваривая информацию. Мне показалось, что кто-то выплеснул мне на голову ведро помоев, и я, забыв про то, что оставила Дениску со щенками всего на пять минут, рванула по адресу, указанному на последней странице мерзкой газетенки.

Глава 4

Очевидно, торговля гадостями – выгодное занятие, потому что «Улет» помещался в новехоньком здании. У входа сидел охранник.

– Вы к кому? – весьма вежливо, но строго спросил он.

– К Чебукову.

Узнав мою фамилию, секьюрити принялся терзать телефон, потом сказал:

– Второй этаж, в конце коридора.

Вне себя от злости я, проигнорировав лифт, понеслась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, распахнула вызывающе шикарную отлакированную дверь и буквально уткнулась в грудь широко улыбающегося Антона.

– О, Дашута, чему обязан?

– Еще спрашиваешь, – прошипела я и швырнула ему на стол газету. – Твоих рук дело?

Чебуков хмыкнул:

– Фотка не нравится? Извини, другой не нашли, ты редко ходишь на такие мероприятия, где бродят мои корреспонденты с аппаратурой.

– Фотография хорошая.

– Тогда чего?

– Статья омерзительная.

– Ну? Неужели?

– Хватит из себя идиота корчить! – рявкнула я. – Кто тебе рассказал чушь про это яйцо?

Антон ткнул пальцем в газетную полосу:

– Это имеешь в виду?

– Да.

– Я тут ни при чем. Вот, смотри, подпись – «госпожа Резвая», к автору и претензии. Можешь подать в суд, у нас в месяц по пять-шесть процессов бывает.

– И тебе нравится таскаться по судам?

Антон с жалостью посмотрел на меня:

– Весь мир изменился, а ты все та же. На судебное разбирательство ходят адвокаты. Кстати, имей в виду: мы почти всегда выигрываем и потом пишем об этих заседаниях. Вот так.

– Как найти эту госпожу Резвую?

– Если в редакции, то сидит на третьем этаже, сорок вторая комната.

– И что, в твоей газетенке можно напечатать все, что угодно.

Антон поднял руки вверх.

– Ну, ну, спокойно! Мы интеллигентные люди, давай без мордобоя. Кстати, если сейчас начнешь бить окна и ломать мебель, мигом прибегут из информационного отдела. Драка – хороший повод для новой статьи. Прикинь, тебе такое надо?

Я пошла к выходу.

– Дашута, – окликнул Чебуков, – не злись. На самом деле ничего не знал. Я – владелец издания, занимаюсь только коммерческими вопросами, а полосы находятся в ведении редакторов. Это они решают, какой материал помещать.

Ничего не ответив, я побежала на третий этаж, отыскала нужное помещение, рванула дверь и обнаружила внутри прехорошенького рыженького мальчика с по-детски пухлыми щеками.

– Где госпожа Резвая? – рявкнула я.

Парнишка от испуга дернулся, и компьютерная мышка свалилась со стола.

– Где она? – не унималась я.

Подросток подхватил болтающуюся на шнуре мышку и тоненьким голоском пропищал:

– Слушаю.

– Ты мне не нужен, где госпожа Резвая?

– Это я, только меня на самом деле зовут Петя.

От неожиданности я села на стул и глупо переспросила:

– Ты?

Мальчонка кивнул.

– Но почему подписываешься женским именем?

– У меня много псевдонимов, – пустился в объяснения гадкий ребенок. – Колючий, Сплетник, Госпожа Резвая, Любитель свиней.

– Твоя работа?

– Ну, в общем…

– Да или нет?

– Это как посмотреть…

– Прямо на страницу погляди! – заорала я. – Как ты посмел меня на весь свет опозорить? Дал непроверенную информацию. Мало ли кто чего наболтает!

– Да вы не расстраивайтесь, – затарахтел юноша, – это же слава, скандальная, правда, но слава. Знаете, сколько всякие звезды шоу-бизнеса платят, чтобы их хоть упомянули? А про вас бесплатно…

– Издеваешься, да? – прошипела я и схватила стоящую на столе пластиковую бутылку с пепси.

– Эй, эй, – отшатнулся Петя, – осторожней. Я ни при чем вовсе.

– Да ну? Кто же тогда все написал под твоим псевдонимом?

– Антон Григорьевич в кабинет вызвал, дал фото, сообщил информацию и велел действовать. А мне чего? Главный приказал, я и выполнил. Еще торопил. Утром задание озвучил, а в обед уже статью получить хотел.

– Тебе велел написать обо мне Чебуков?

– Ага, – сообщил Петя, – и фотку вручил.

Я понеслась на второй этаж с твердым желанием разорвать мерзавца на куски, но дверь его кабинета оказалась запертой, на косяке покачивалась записка: «Зная милую привычку сотрудников обсуждать поведение начальства, сообщаю всем: уехал на блядки, на…сь и вернусь. Ваш главный».

Дрожа от негодования, я села в «Пежо». Ну не сволочь ли! Сколько раз я кормила его по вечерам ужином. Антон частенько брал у нас с Генкой деньги в долг. Суммы, правда, были небольшие, но он их всегда забывал вернуть. А когда Нинка Вишнякова, его бывшая жена, выперла мужика на улицу в одних подштанниках, куда он пришел? Правильно, к нам. Жил в большой комнате на раскладушке, пока не познакомился с Наташкой Луниной, у которой имелась собственная жилплощадь. Да Антон меня знает как облупленную. Конечно, я способна совершить неподобающий поступок. Один раз, когда Генка явился домой пьяный в лоскуты, да еще с парочкой нетрезвых приятелей, я окатила мужиков грязной водой из ведра. Им не повезло, в момент их появления я мыла полы. Но украсть! Да мне такое никогда даже в голову не приходило!

Тут я вспомнила про щенков и Дениску. Парень, должно быть, весь там извелся, ожидая меня.

Наш дом стоит за коттеджем Сыромятниковых. Я обогнула небольшой палисадник, где Карина разводит розы, и внезапно мне в голову пришла очень полезная мысль: интересное дело, почему я должна одна выкармливать из бутылочки пятерых кутят? Их отец явно Гектор, вот пусть Кара и забирает себе двух беленьких, все мне легче будет.

Обрадованная столь легким решением сложной проблемы, я позвонила в дверь Сыромятниковых. Она мигом распахнулась. На пороге стояла их дочь Леля, подруга Машки. Девочки – одногодки, они ходят в один класс. Лелечка приветливая, спокойная и очень милая, но сегодня, увидев меня, она неожиданно покраснела и пробормотала:

– Здрассти.

– Мама дома? – спросила я, входя в хорошо знакомый холл, заставленный кадками с растениями.

Карина увлекается цветоводством. В доме Сыромятниковых на каждом метре пространства красуются емкости с экзотическими растениями.

– Ее нет, – произнесла Леля, став пунцовой.

Я удивилась:

– Куда же она подевалась? Обычно дома сидит.

Лелина лицо приобрело оттенок кетчупа «Чумак», который очень любит Маруся.

– Это, ну, в общем… В бридж играть пошла, к Локтевым.

Локтевы тоже наши соседи. Их коттедж стоит слева от дома Сыромятниковых. Я пришла в полное изумление:

– К Локтевым? Но ведь они еще на прошлой недели заперли дом и отправились в Лондон.

У бедной Лели на глазах выступили слезы, и она в полном отчаянии воскликнула:

– Ну не помню, куда мама пошла, нет ее!

В полном недоумении я вышла на крыльцо. Очень странно. Нас с Сыромятниковыми связывают скорее дружеские, а не просто соседские отношения. Несколько лет мы запросто общаемся, забегаем друг к другу в халатах…

Внезапно из-за закрытой двери донесся высокий голосок Лели:

– Я больше не буду ей врать, тетя Даша хорошая.

– Ты же видела газету, – ответила Карина, – мадам Васильева – воровка, обокрала приятелей, таких людей в дом не пускают!

– Это ошибка!

– В газете всегда помещают проверенные сведения, – с уверенностью человека, выросшего в стране социализма, заявила Карина.

– Она не могла украсть, да и зачем? – пыталась оправдать меня Леля. – У них денег больше, чем у нас!

– Дурочка, – ласково ответила Карина, – она же не двадцать рублей сперла. Яйцо, сделанное самим Фаберже! Прикинь, сколько оно стоит. И потом, как у людей обстоят дела в действительности, никогда не узнать. Наш папа в прошлом году чуть не разорился, но об этом никто не догадывался. Мы на «мерсе» ездили и в шубах щеголяли…

Не слушая, что ответила Леля, я побрела по дорожке, соединяющей наши участки. Да, дело плохо. Если уж Карина поверила, то у тех, кто знаком со мной не так близко, и сомнений, должно быть, не осталось. Небось все соседи перестанут со мной здороваться. И что делать? Ума не приложу. Внезапно мне в голову пришла гениальная мысль. Я вытащила мобильный и, поеживаясь от совсем не по-апрельски прохладного ветерка, набрала номер Колесова.

– Жора? Сделай доброе дело. Звякни этому Рыкову и посоветуй подать заявление в милицию о краже. Пусть в происшествии разберутся компетентные органы.

– Я ему предлагал, – вздохнул Жорка.

– И что?

– Не хочет. Говорит, его родственники – до десятого колена аристократы – никогда никаких дел с полицией не имели и ему завещали поступать так же.

– Какая глупость!

– Точно, – подхватил Жорка, – только он уверен, что воровка – ты.

Я стала набирать другой номер.

– «Улет» на проводе.

– Чебукова позовите.

– Кто просит?

– Майя Плисецкая.

– О, как я рад, – донеслось через секунду из мембраны, – как счастлив, несравненная…

– Можешь не разливаться соловьем, это Даша Васильева.

Антон поскучнел:

– Ну и чего надо?

– Если принесу тебе неопровержимые доказательства того, что яйцо украла не я, а кто-то другой, ты дашь опровержение?

– Обязательно тисну статью с опровержением.

– Обещаешь?

– Слово джентльмена.

– Ну в твоих устах это не гарантия.

– Хорошо, в честь нашей дружбы.

Я хмыкнула: мог бы и раньше об этом вспомнить.

– Только имей в виду, – завел Антон.

– Что еще?

Чебуков помолчал, а потом внезапно спросил голосом нормального человека, того, кто просиживал в былые времена табуретку у меня на кухне:

– Слышь, Дашка, ты вправду его не брала? Сделай милость, скажи честно!

– Скоро приволоку к тебе за шиворот того, кто совершил кражу, – пообещала я и побежала домой.

Надо вновь становиться собачьей нянькой. Эту ночь я спала совершенно спокойно. Наша домработница сжалилась надо мной и сказала:

– Давайте я повожусь со щенятами.

Правда, Маруся предлагала мне это еще раньше, но я не хотела, чтобы девочка шла на занятия, абсолютно не выспавшись.

Накинув халат, я сползла вниз, открыла дверь столовой, и на меня с ужасающим рычанием бросился черный лохматый комок. Я выскочила в коридор и налетела на Ирку.

– Испугались, да? – спросила домработница. – Сама прибалдела чуток, когда она сегодня зубами защелкала.

– Там кто?

– Черри.

– Черри?!

– Ага, – кивнула Ирка, – у нее материнские чувства проснулись.

Я безмерно обрадовалась:

– Боже, какая радость! Теперь не надо кормить щенят из бутылочки и протирать их тряпочкой. Я так счастлива, будто из дома вывели козу.

– Козу? – не поняла Ирка.

– Ну да, – ликовала я, – анекдот такой есть. Один человек пожаловался священнику: «Так трудно, святой отец, – в крохотной комнатенке живем всемером. Сил моих нет». – «А ты посели к себе козу», – предложил умный батюшка. Прихожанин послушался. Когда он через неделю вновь пришел в церковь, священник поинтересовался: «Как тебе теперь живется, сын мой?» – «Невыносимо, – ответил тот, – семеро в крохотной комнатенке, и еще коза! От нее ужасная вонь, к тому же она все время блеет… Наверное, не выдержу и умру». – «Тогда выведи козу», – спокойно велел священник. На следующее утро мирянин примчался к батюшке и упал на колени: «Спасибо, спасибо, мы просто счастливы, нас в этой комнате ВСЕГО семь человек и никакой козы».

Вот так и у нас получается. Черри начнет сама заботиться о щенятах, просто гора с плеч…

– Что-то я никак не соображу, при чем тут коза, – вздохнула Ирка, – да и радоваться рано. Эта придурочная пуделиха не собирается их ни кормить, ни вылизывать…

– Ты же сообщила, будто у нее проснулись материнские чувства!

– Ага, исключительно по охране потомства, – хмыкнула Ирка. – Щелкает зубами и никого к ним не подпускает.

Я проникла в столовую. Черри сидела у короба, ее глаза горели злобой. Я слегка растерялась. Вообще-то наша пуделиха – милейшее создание, не способное укусить даже того, кто начнет тыкать ее палкой, и вот за одну ночь она превратилась в беснующуюся фурию. Увидев меня, собачка вздернула верхнюю губу и серьезно произнесла:

– Р-р-р.

– Послушай, – осторожно сказала я, показывая бутылочку с молоком, – они есть хотят.

Черри подняла шерсть дыбом.

– Р-р-р.

– Твои дети умрут с голода!

– Р-р-р.

– Даже мне нельзя? Тогда корми их сама!

Словно поняв мои слова, пуделиха опрометью кинулась в короб и легла на бок. Мигом послышалось дружное чавканье. Я перекрестилась и пошла к себе. Хорошо бы все мои проблемы решались столь же легко.

Подумав минут десять, я отыскала визитку Рыкова, набрала указанный там номер и, зажав пальцами нос, попросила:

– Можно Сабину.

– Я у телефона, – прощебетала госпожа Рыкова.

– Вас беспокоят из «Экспресс-газеты».

– Здорово, – оживилась Сабина, – обожаю «Экспресску», отлично пишете.

– Нам очень приятно, что такая известная светская дама читает наше скромное издание, – кривлялась я. – До редакции дошли слухи, будто у вас в доме случилась неприятность?

– Да, обокрали.

– Хотели дать материал на эту тему. Вот только небольшая задержка вышла.

– В чем?

– Не знаем имен остальных гостей, и, если можно, их телефончики.

– Пожалуйста, – радостно попалась на крючок дурочка, – пишите, никакого секрета тут нет. Роза Андреевна Шилова. Она – врач, косметолог. Кстати, великолепный. Если надо морду пошлифовать, только к ней.

– Спасибо, пока еще не нуждаюсь, – прогундосила я, записывая координаты дамы.

– Потом Владимир Сергеевич Плешков и Леонид Георгиевич Рамин. Они владеют торговой фирмой, только не спрашивайте какой. У них узнавайте, я не в курсе. С ними пришел некто Яков. Но про этого мужчину ничего сообщить не могу, знаю только, что они все вместе работают.

– Вы не знаете тех, кого зовете к себе в дом?

– Муж приглашал, они ему по каким-то делам понадобились. Словом, нужники, – пояснила глуповатая Сабина. – Еще позвал этого Колесова, ну а он прибыл с воровкой. Сразу, сразу поняла, что она еще та штучка.

– Почему?

– Прикиньте, – взвизгнула Сабина, – явилась в скромном платьице, колечко с сережками копеечные, макияж простецкий, и села в углу. За весь вечер, как мы ни старались ее разговорить, рта не раскрыла. Молчала, словно говна в рот набрала, и только по сторонам поросячьими глазками зырила.

– Почему поросячьими? – обиделась я.

– Они у нее такие маленькие, противные, – пояснила Сабина, – прямо отвратительные. А потом взяла и ушла из гостиной на целых два часа! Бродила, бродила по нашей квартире, в ванной все мои кремы попробовала, пальцами своими грязными лазила, крышечки не закрыла. А потом, сами знаете, яйцо работы Фаберже утянула. Ну не мразь?!

– Неужели такая ценность не лежала в сейфе?

Сабина вздохнула:

– Нет, муж любил перед сном на него любоваться. У него в спальне на столике под стеклянным колпаком стояло.

– И вы не заперли комнату перед приходом гостей, среди которых были незнакомые вам люди?

Сабина фыркнула:

– У нас в доме бывают только приличные люди, я за Юрой три года замужем, и за все это время лишь одна мерзавка и пришла – эта Даша Васильева. Она, к слову сказать, случайно к нам попала, в качестве дамы Колесова.

Я повесила трубку и внимательно посмотрела на себя в зеркало. «Поросячьи глазки, маленькие и противные, прямо отвратительные…» Вот уж неправда! Конечно, господь не наградил меня очами лемура, этакими огромными блюдцами, но имею вполне нормальные органы зрения, и совершенно не похожа на детеныша свиньи!

Затем взгляд мой переместился на листок бумаги, где были записаны рядком имена и номера телефонов. Ну, господа из хорошего общества, кто из вас ухитрился сунуть в карман раритет? Делать нечего, придется самой искать вора. Берегись, нечестный жулик, ей-богу, ты не знал, с кем связался!

Глава 5

Мне свойственно совершать спонтанные поступки. Иногда действую, не подумав, просто кидаюсь как в омут головой, но на этот раз, прежде чем начать действовать, я решила как следует пораскинуть мозгами.

Сначала набрала рабочий телефон Александра Михайловича и с глубоким изумлением услышала:

– Дегтярев.

– Ты на месте?

– Звонишь в надежде не застать? – парировал полковник.

– Нет, конечно.

– Тогда чего удивляешься?

Нет, к старости он определенно становится занудой, но я ему не скажу этого вслух, потому что не в моих интересах злить сегодня толстяка.

– Представь, что я обокрала Женьку, ну эксперта.

– Ты?!

– Просто представь такую ситуацию. Явилась к Женюрке в гости и сперла у него бриллиантовое ожерелье.

– С ума можно сойти! – заорал Дегтярев. – Да откуда оно у него? Знаешь, сколько Женька получает?

Тяжелый вздох вырвался из моей груди. А еще занимается такой ответственной работой! Никакого воображения.

– Скажи по-человечески, чего тебе надо? – злился Дегтярев.

– Я пытаюсь, а ты не даешь.

– Коротко и четко, – рявкнул полковник, – излагай суть!

– Одну мою подругу, Ксению Малову, обвинили в воровстве. Якобы она была в гостях и утянула ценную безделушку. Хозяин начал требовать ее у Ксюхи, а та предложила ему обратиться в милицию.

– И что? – устало спросил Александр Михайлович. – Чего ты от меня-то хочешь?

– Так этот хозяин не желает писать заявление.

– Его право, как поступать в такой ситуации.

– Но он во всех гостиных обвиняет Ксюху в воровстве! Скажи, она может обратиться в органы с просьбой расследовать кражу?

– Нет.

– Почему?

– Не ее обокрали.

– Но ее обвиняют, клевещут!

– Пусть подает в суд иск о защите чести и достоинства. Или, если мужик начнет применять против нее физическую силу, пусть обратится в районное отделение с заявлением на хулиганские действия.

– Значит, она не может просить об открытии дела?

– Нет, – обозлился Дегтярев, – извини, если у тебя все, давай заканчивать. Мне некогда.

Я отсоединилась. Слабая надежда, что кто-то начнет вместо меня выполнять работу, развеялась как дым. Что ж, придется самой…

Следующий час я сидела у стола и рисовала на бумаге загогулины. Ясное дело, яйцо спер кто-то из гостей. Было нас не так уж много. Ну-ка, вспоминай, Дашутка, кто выходил из комнаты?

Я начала прокручивать в голове события того вечера. Сначала все сидели за столом, потом подали кофе, но не в столовой, где мы ужинали, а в соседней комнате, в гостиной. Мужчины взяли сигары, Сабина включила музыку и потащила Якова танцевать. Жорка о чем-то оживленно беседовал с Леонидом Георгиевичем, Владимир Сергеевич и Рыков смотрели какую-то книгу, я тосковала в одиночестве на диване. Роза Андреевна… А вот милейшая Розочка выскользнула за дверь. Правда, она вернулась очень быстро, со свеженакрашенным лицом. Очевидно, что дамочка просто-напросто ходила поправлять макияж, но она все же покидала гостиную. Впрочем, остальные тоже на протяжении вечера удалялись. Сначала Яков похлопал себя по карманам и заявил:

– Черт, сигареты в машине забыл.

– Возьми в коробке на столике, – мигом предложила Сабина.

– Нет, – ответил мужчина, бросив мимолетный взгляд на сигаретницу, – могу курить только «Мальборо Лайт».

Бросив эту фразу, он вышел и вернулся с бело-золотой пачкой.

Потом во дворе истомно завыла сигнализация какого-то автомобиля, и Леонид Георгиевич, услыхав этот вой, подскочил:

– Кажется, мой «Вольво» крадут.

А Владимир Сергеевич уронил себе на колено кусок шоколадного торта и пошел замывать брюки.

Получается, что из гостиной не выходили лишь Жорка и хозяева. Хозяева вне подозрений, а Колесов не имел возможности что-либо спереть, так как он неотступно ходил за Рыковым в надежде начать разговор о поставке компьютеров. Значит, под подозрением четверо, и моя задача узнать об этих людях как можно больше.

Я уставилась в окно. Кто вор? Возможно, кто-то из них оказался в тяжелом финансовом положении и рассчитывает тайком продать раритет и поправить свои дела. Или среди гостей был ненормальный коллекционер? В большинстве случаев люди, собирающие старинные безделушки, странные особи. В свое время, когда мы еще жили в Медведкове, в одной из квартир нашего дома обитал старик. Завидя фигуру, замотанную во все времена года в тяжелое пальто из буклированной ткани, мы шарахались в сторону. Честно говоря, от деда ужасно пахло. Сначала я считала его алкоголиком, пропившим разум, но потом узнала удивительную вещь. Оказывается, наш нищий на самом деле был доктором наук и страстным собирателем редкостей. Все средства коллекционер тратил на раритеты. Чтобы приобрести нечто, о чем он давно мечтал, чудак обменял свою четырехкомнатную квартиру на Арбате на крошечную халупу в Медведкове. А вонью от дедули несло потому, что он регулярно ездил на городскую свалку и рылся там в отбросах, надеясь найти что-нибудь необычайное, случайно оказавшееся в мусорном ведре. Если у человека имеется дикая страсть к собирательству и он увидит вожделенный, но недоступный объект… Ладно, пора за дело. Начнем с милейшей Розы Шиловой.

Я схватила мобильник и начала названивать своей ближайшей подруге Оксане.

– Да, – ответила она, запыхавшись.

– Откуда я тебя вытащила?

– В комнате у Дениски вставляют новую оконную раму. Случилось чего?

– У тебя есть знакомые в косметологической клинике на Семипрудной улице?

– Сейчас, погоди, – ответила подруга и зашелестела страничками телефонной книги.

Я ждала. Оксана знает несметное количество народа, в основном медиков. С кем-то она училась, кто-то посылает ей больных на консультацию.

– Нашла, – обрадовалась Ксюта, – там Ленка Ромашкина работает, но она стоматолог, прикус исправляет и все-такое. А тебе зачем?

Я на секунду заколебалась. Оксане можно сказать правду, подруга никогда меня не выдаст и ни за что не расскажет о случившемся ни моим детям, ни Дегтяреву. Я не хочу, чтобы они знали о моей проблеме. Помощи от них ждать нечего. Александр Михайлович, естественно, не станет открывать никакого уголовного дела, а Зайка и Аркадий начнут завывать на разные лады:

– Вот, так и знали: стоит из дома отпустить, и она мигом попадет в какую-нибудь неприятность.

Но у Оксаны слабое сердце, она разнервничается, схватится за таблетки. Нет уж, лучше совру.

– Да тут приехала к нам тетка…

– У тебя опять гости, – вздохнула Оксана. – Надолго?

– На пару дней всего, проездом из Питера, подруга Аньки Малышевой. Она хочет проконсультироваться в этой клинике, но предварительно желает провести разведку, узнать, кто там из докторов получше.

– А зачем туда? – оживилась Ксюха. – Давай дам телефончик чудного дядьки…

– Ее заклинило именно на этой больнице, не стану же я спорить с полузнакомой дамой.

– Ну ладно, – сдалась всегда желающая всем сделать хорошо Оксанка, – пиши: Лена Ромашкина. Дам тебе домашний и рабочий. Пусть твоя протеже возьмет коробку конфет, двести рублей и топает к Ленке. Назовет мою фамилию, и Ромашкина ее как родную примет. Да, вот еще, предупреди эту бабу, что коньяк нести нельзя, только шоколадный набор, желательно без алкогольной начинки.

– Почему?

– Ленка очень выпить любит, – вздохнула Ксюта, – хватит рюмку-другую, и все, съехала с катушек. Так что уж лучше шоколадки. Ну пока!

Я полетела в гостиную и открыла бар. Где они? Ага, вот, замечательный ликер «Барокко». В Россию этот напиток практически не поступает из-за его дороговизны: цена поллитровой бутылки едва не дотягивает до стоимости нашего «Жигуля». В Москве раздобыть «Барокко» можно только в магазине «Музей вина». Да и то там одна разновидность – миндальный, а у нас в баре их набралось более десяти, причем самых разных. Дело в том, что производитель «Барокко» Жан Делижанс мой хороший знакомый. Кроме «Барокко», Жан производит вполне приличное красное сухое вино, которое можно найти на полках дорогих супермаркетов. Жан частенько наведывается в Москву. Останавливается у нас в Ложкине и всегда привозит в подарок «Барокко». Нехорошо, конечно, идти в гости к пьянчужке с бутылкой, но, выпив, она станет разговорчивой, может быть, даже болтливой.

Ромашкина, услыхав, что ее телефон мне дала Оксана, мигом стала любезной:

– Слушаю, чем могу быть полезна?

– Видите ли, Леночка, – защебетала я, – разговор не телефонный. Можно подъехать?

Лена вздохнула:

– Только домой, после трех.

– Я вам не помешаю? Лучше на работе.

Ромашкина вновь издала тяжелый вздох:

– Там точно не дадут поговорить клиенты, медсестры. Нет, если дело такое деликатное, то домой. Пишите адрес.

Что ж, она права, в квартире болтать сподручнее, никто не будет мешать и влезать в разговор. Хотя, если у нее дети и муж…

Но Лена жила одна в крохотной, великолепно отделанной квартирке в районе Песчаных улиц. Я вошла в узенький коридорчик и восхищенно цокнула языком. Просто хоть присылай сюда корреспондента из журнала «Ваш дом». Вот ведь что можно сделать из обычной «хрущобы», если вложить в нее силы и средства! Сама когда-то жила в такой же – крохотная кухонька, прилегающая к ней семиметровая комната, потом «гостиная» и кукольный санузел. Но Лена сделала перепланировку, и из небольшого коридорчика вы попадали в просторный «пищеблок», битком забитый всяческими модными прибамбасами. Дорогая кухонная мебель, бар, высокие стулья, а каждый сантиметр, нет, даже миллиметр пространства нес функциональную нагрузку. Пол покрывала кафельная плитка, а еду Лена готовила на сверхсложном агрегате. Повсюду мигающие лампочки, какие-то ручки, рычажки и никаких конфорок. Даже непонятно, куда ставить кастрюльки.

Я вынула из пакета «Барокко». В глазах Лены появился блеск, и она удивленно произнесла:

– Такой вижу впервые.

– А вы попробуйте.

– Это нечто, – пробормотала стоматолог, смакуя первый глоток, – и где же берут сей божественный нектар?

– В магазине «Музей вина».

– Завтра же сгоняю туда, – сообщила Лена, допивая рюмку.

Я промолчала. «Надеюсь, дорогая, что, увидав его цену, ты откажешься от мысли купить этот ликер», – подумала я.

– В чем проблема? – повернула ко мне слегка порозовевшее лицо стоматолог.

Я произнесла заранее заготовленный спич. Работаю на телевидении, на одном из кабельных каналов, веду передачу о моде. Выгляжу вполне пристойно, но на хвост садятся молодые да резвые, вот и пришла пора сделать подтяжку. Кое-кто посоветовал обратиться в клинику на Семипрудной. Но идти просто так, наобум, не хочется. Моя молодость прошла при социализме, поэтому я твердо усвоила истину: врача должен порекомендовать кто-то из знакомых.

– Совершенно справедливо, – подтвердила Лена, – а то так натянут! Морду ведь не спрячешь. Ну сделает тебе хирург отвратный шов, удалив аппендицит. Неприятно, конечно, но можно одеждой прикрыть. А лицо все время на виду. Зачем тебе наша клиника? Конечно, не очень хорошо так говорить о месте, где работаешь, но у нас сплошные жопорукие собрались. Беда, а не специалисты. Бородавку могут убрать, массаж хороший сделают. А подтяжку!.. Ступай лучше в Институт красоты. Хочешь, дам телефончик чудесного хирурга?

Я отметила, что Лена, проглотившая уже четверть бутылки «Барокко», перешла со мной на «ты», и сказала:

– Мне советовали некую Розу Андреевну Шилову. Говорят, что она берет бешеные деньги, но люди уходят от нее с обновленными лицами.

Леночка побарабанила пальцами по красивой кружевной скатерти.

– Роза не хирург, но результаты у нее и впрямь сногсшибательные, бабы к ней так и рвутся. Она ухитряется омолодить без операции.

– Как это? – искренно удивилась я.

Леночка пожала плечами:

– Не знаю. Она, естественно, об этом не рассказывает. Но результат налицо. Приходит к ней пятидесятилетняя кошелка. Сама понимаешь, как ни старайся, а полтинник есть полтинник. Скажу тебе откровенно, всякие маски, кремы, массажи – это хорошо. Но не верь, если обещают, что таким образом избавишься от морщин. Неправда. Все процедуры затрагивают только верхний слой, а морщина формируется глубже. Исправить морду может лишь подтяжка. Если будешь за лицом тщательно ухаживать, операция попозже понадобится. Поняла?

– И при чем тут Шилова?

– Странное дело, – протянула Лена, – она крем делает и продает его, естественно. Состав никому не открывает, это ее «ноу-хау». Правда, предупреждает сразу, что помогает он не всем. Но уж если действует! Просто чудеса какие-то. Кожа белеет, пигментные пятна исчезают, «гусиные лапки» разглаживаются. Невероятно, но факт. Я сама у нее баночку купила для пробы. Одну – руки мазать, другую – физиономию. Не поверишь, но кожа на руках как у молодой стала, а на лице только слабый эффект получился. Видела Ирэн Фабер?

– Актрису из театра «Центр»?

– Ну да, сейчас сериал по телику идет «Убить, чтобы выжить», она там главную роль играет.

– Видела, конечно. Еще удивилась, как она похудела и помолодела.

– Это с ней Роза работала.

– Правда?

– Совершенно точно. Мой кабинет рядом с ее находится. Я иногда с разными клиентками сталкиваюсь. Ты не поверишь, какая эта Фабер была год назад. Я, когда впервые ее увидела, аж вздрогнула. На сцене-то они все красавицы, а в жизни… Кожа желтая, синяки под глазами жуткие, опухшая вся, «сеточка» на щеках, да и сама довольно упитанная, если не сказать толстая. Небось в корсет затягивалась на съемках. Стала к Розе ходить, просто преобразилась.

– Дорого, наверное, берет?

Лена кивнула:

– Если только крем покупаешь, то пятьсот баночка.

– Долларов?!

– Уж не рублей. Но она еще предлагает массаж. Наши считают, что именно в нем все дело. Первый курс – двадцать процедур. Кому-то одного хватает, кому-то два, а то и три раза повторять приходится. Но эффект!..

– А массаж сколько стоит?

Лена хмыкнула:

– С этим вопросом к ней, она сама цену назначает в зависимости от состояния кожи.

– Ты сама к ней не ходила?

– Она коллег не берет. Говорит, что нервничать начинает, руки дрожат. Знаешь, многие хирурги не могут оперировать знакомых и родственников.

Я кивнула. Слышала о таком.

– Только думается, что дело не в дрожащих руках, – засмеялась Лена. – Небось опасается, что наши узнают, как она работает, и переймут опыт.

– Роза эта, должно быть, богатая женщина.

– А то, – вздохнула Лена, – у меня отродясь столько денег не будет. Ты бы поглядела на ее машину! Закачаться можно. Я уж не говорю об одежде, драгоценностях, духах. Квартира у мадам на Кутузовском проспекте, дача… Чего только нет. Да и понятно. Она одинокая, ни мужа, ни детей, так что все на себя тратит.

– Значит, в деньгах не нуждается…

– Чтоб ты так всю жизнь нуждалась. Вчера в клинике собирали деньги на подарок. Катька Романцева ребенка родила. Народ у нас обеспеченный и в общем не жадный. Кто триста рублей дал, кто пятьсот.

Лена, обходившая врачей с подписным листом, заглянула и к Шиловой. Та вытащила из кошелька стодолларовую банкноту и спокойно протянула Ромашкиной со словами:

– Извини, дорогая, у меня только валюта, не успела разменять.

Лена машинально глянула на портмоне, увидела в нем тугую пачку «зеленых» купюр и спросила:

– Сколько сдачи дать?

– Ерунда, – отмахнулась Шилова, – все ваши.

Ромашкина не сумела сдержать завистливый вздох. Конечно, она сама хорошо зарабатывает, но вот так небрежно, походя выбросить сто долларов ей слабо.

– Одевается наша Розочка только в бутиках, – самозабвенно попивая ликер, сплетничала хозяйка, – обедать каждый день ездит в «Охотник», ресторан при Центральном доме литераторов, а там чашечка кофе на пятьдесят баксов тянет. Одним словом, похоже, денег ей девать некуда, вот и ломает голову, куда бы их рассовать.

– Я бы на ее месте начала коллекционировать предметы старины.

Лена засмеялась:

– Роза патологически не переносит, как она говорит, «старушечьи штучки». Тут недавно дядька приходил ко мне зубы себе делать, директор антикварного магазина. В благодарность за хорошую работу предложил:

– Хотите, приезжайте ко мне в магазин. За копейки отличные вещи можете купить. Некоторые старики такое сдают, что закачаться можно. Сами не понимают, чем владеют.

Лена любит безделушки, поэтому с удовольствием воспользовалась случаем и приобрела за бесценок несколько изумительных фарфоровых статуэток балерин. Желая похвастаться, она принесла одну на работу и показала в ординаторской. Врачи заахали, заохали. Такая красота! Надо же, сделано из фарфора, а кажется, что на танцовщице настоящие кружева. И тут появилась Шилова.

– Розочка, посмотри, какая прелесть, – кинулась к ней Вера Стеблова, операционная медсестра.

Косметолог сморщила нос:

– Господи, да мне от бабки ящики с таким барахлом достались в наследство. Все выкинула. Как, скажите на милость, из этих дырок грязь выковыривать?

– Но это же настоящая старина, – попыталась объяснить Вера.

Роза Андреевна только хмыкнула:

– Вещи должны быть новыми, чистыми и красивыми. Может, кому и нравится иметь дело с треснувшими тарелками и выцветшими тряпками, но только не мне.

Глава 6

Домой я приехала разочарованная. Похоже, что Роза яйца не брала. Вернее, на девяносто процентов это не Шилова. Дама отлично зарабатывает, родственников не имеет, коллекционированием не увлекается…

Продолжая размышлять на эту тему, я открыла дверь и увидела забившегося в угол мопса Хуча.

– Милый, ты почему прячешься? Натворил чего?

Но всегда приветливый Хучик сидел под стулом, понурив голову.

Не понимая, что случилось с собачкой, я сняла куртку, ботинки, и тут в прихожую, радостно лая, влетел Хуч. Я так и села. У меня глюки? Один Хучик с мрачной мордой забился под стул, другой весело вертится у меня под ногами, пытаясь облизать хозяйку.

– Как день провела? – поинтересовалась, выглянув из гостиной, Зайка.

– Ольга, – осторожно спросила я, – ты Хуча видишь?

– Да вот же он!

– А там тогда кто?

Зайка засмеялась и вытащила из-под стула еще одного мопса.

– Это Юнона, в обиходе Юня или Нюня. Она откликается на любую кличку.

Я уставилась на слишком толстую собачку:

– Ничего не понимаю.

– Часа два тому назад, – пустилась в объяснения Зайка, – к нам заявилась Агата Кроуль. Помнишь ее?

Еще бы, с Агаткой мы долгие годы проработали бок о бок в одном институте, преподавали иностранные языки. Я – французский, а Агата – немецкий. Она этническая немка. Ее дед и бабка, оба коммунисты, приехали в тридцатые годы в Москву по линии Третьего Интернационала. Была такая международная организация, объединявшая в разных странах тех, кто хотел строить светлое коммунистическое будущее. Супругам Кроуль не удалось ничего построить – в начале сороковых годов они оказались в лагере. Их сына Германа, отца Агаты, почему-то не тронули. Когда грянула перестройка, Герман, еще вполне бойкий мужчина, отыскал в городе Киль родственников и, прихватив Агату, отбыл на историческую родину. Мы с Агаткой переписываемся. Она, когда приезжает в Москву, останавливается у нас.

– Агата в Москве проездом, – вещала Зайка, поглаживая Юню. – У нее были билеты на самолет, который через пару часов улетел в Новосибирск. Она только завезла к нам мопсиху и умчалась.

– Ничего не понимаю, объясни толком.

– О, господи, – обозлилась Ольга, – повторяю еще раз, специально для самых тупых. Агата летит в Новосибирск.

– Зачем?

– Так в академгородке какой-то семинар по новой методике преподавания.

– Ну?

– Что, ну? Прямого рейса нет, Агата летела с пересадкой в Москве, понятно?

– Это да, но при чем тут мопс?

– Ей было не с кем оставить Юню в Германии, пришлось взять с собой. Но бедной собаке стало так плохо в самолете, что Агата не решилась тащить несчастную в Новосибирск, вот и приволокла к нам.

Теперь ясно. Мопсиху подсунули нам на передержку. Агата правильно рассудила: собакой больше, собакой меньше, в нашем случае роли не играет.

– Надолго она к нам? – поинтересовалась я, поглаживая дрожавшую Юнону.

– На две недели, – ответила Ольга. – Забилась в темный угол и трясется, даже есть не захотела.

Я потрогала плотно набитое пузо мопсихи.

– Ничего, вон какая жирненькая, ей не повредит денек-другой на диете посидеть.

– Муся, – завопила, влетая в холл, Маня, – тебя к телефону!

Я взяла трубку. Дребезжащий старческий голосок проговорил:

– Вы Дарья Васильева?

– Да.

– Та самая, что украла яйцо Фаберже у Рыкова?

Не желая продолжать разговор, я нажала на красную кнопочку. Ну вот, начинается. Теперь мне станут звонить всякие идиоты. Но телефон затрезвонил вновь. На этот раз трубку схватила Зайка.

– Меня нет, – трагическим шепотом просвистела я.

Ольга кивнула и спросила:

– Вам кого? Ага, сейчас. На! – и сунула мне трубку.

– Просила же не звать! – возмутилась я.

– Кого? Меня? Ничего не слышала, – отрезала Ольга.

Пришлось покориться.

– Простите, Дарья, – задребезжал в трубке старческий голос, – понимаю всю глупость моего звонка, но вы не можете взглянуть на это яйцо?

– Зачем? – обозлилась я.

– Там на самом верху есть узор из зеленых камешков, их всего двенадцать. Так вот, одиннадцать – цвета травы, а один – синий. Это маменька камешек потеряла, а папенька вставил другой, но не угадал, а может, не достал нужного изумруда.

Я быстро поднялась к себе в спальню, захлопнула плотно дверь и сердито спросила:

– Какого черта идиотничаете? Кто дал вам мой телефон?

– В газете «Улет» подсказали.

– Вот оно что, – разозлилась я, – больше не смейте мне звонить!

– Душенька, я очень старая, мне девяносто два года, – пробурчала бабка, – уж извините, коли побеспокоила.

– Хорошо, хорошо, только больше не звоните.

– Ну скажите, сделайте милость…

– Что?

– Вы брали яичко?

– НЕТ!!! – заорала я так, что задрожали стекла. – НЕТ!!!

– Ах, какая жалость, – заплакала старуха, – так надеялась, что оно у вас.

От неожиданности я спросила:

– Почему?

– Ну мы могли бы поменяться. Вы мне – яичко, а я вам… Выбор большой! Картину Репина, например, или серебряный кофейный сервиз… Не хотите?

– Вы коллекционер?

– Нет.

– Зачем вам яйцо?

– Ах, ангел мой, оно было талисманом нашей семьи.

– Вы мать Юрия Анатольевича Рыкова?

– Упаси бог! – вскричала дама. – Он сын Анатолия, который обокрал нас. Долгие годы мы считали яйцо исчезнувшим, естественно…

– Погодите, – перебила я говорившую, – вы кто?

– Амалия Густавовна Корф, – с достоинством представилась дама. – Вообще-то фон Корф, но уже давно приставку мы опускаем. Наш род…

– Постойте, яйцо принадлежало вам?

– Да.

– Но Рыков рассказывал о своей бабке-фрейлине, которая получила его в подарок от императрицы!

Собеседница неожиданно звонко, совсем не по-старушечьи рассмеялась.

– Бог мой, какое вранье! Юра, наверное, думает, что все Корфы уже покойники. Ан нет, я еще жива, скриплю потихоньку и такого рассказать могу. Фрейлина! Да его отец, Анатолий, служил в дворниках, как сейчас помню…

– Амалия Густавовна можно к вам приехать?

– Отчего нет, душенька?

– Но уже поздно.

– Э, милая, бессонница замучила, никакие лекарства мне не помогают, так что приезжайте.

– Говорите адрес.

– Так на одном месте всю жизнь живу.

– Но я-то у вас не бывала.

– И то верно, – опять по-девичьи звонко рассмеялась бабуся, – пишите, сделайте милость. Поливанов переулок, дом 8, квартира 3. Когда-то весь дом был наш, но случилось горе, революция эта…

– Уже еду.

– Милая, яичко прихватите, мы с вами поменяемся.

Я выскочила в холл и налетела на Зайку, которая несла миску с молоком. Белый фонтанчик взметнулся вверх и осел на блузку Ольги.

– Куда ты так несешься? – разозлилась девушка.

– А ты зачем с миской молока по дому бродишь?

– Хочу Юню покормить. Она сидит под стулом и сопит.

Я направилась к двери.

– Куда на ночь глядя? – проявила бдительность Зайка.

Я растерялась. Правду говорить не хочется, что соврать, не знаю.

– Машину в гараж решила загнать.

Ольга не выказала никакого удивления и, присев на корточки, засюсюкала:

– Юнечка, выползи, на. Это вкусно, пей!

Поливанов переулок прячется в районе Старого Арбата. Остались еще там дома, возведенные в XIX веке. Амалия Густавовна и жила в одном из таких строений. Подъезд поражал великолепием. Я ожидала увидеть обшарпанные стены и скопище табличек с фамилиями жильцов, но коммуналки, очевидно, расселили, и в квартиры въехали богатые люди, потому что холл потрясал. Пол был выложен нежно-зеленой плиткой, с ним гармонировал сочно-зеленый цвет стен. На мраморных ступенях широкой, отмытой добела лестницы лежала красная ковровая дорожка, которую придерживали начищенные латунные прутья. В вестибюле у подножия лестницы стояли огромные напольные вазы, из них торчали букеты искусственных цветов.

– Вы к кому? – раздался голос.

Я невольно вздрогнула, повернула голову и заметила в углу, почти под лестницей, парня в черной форме, сидящего за письменным столом.

– В третью квартиру.

– К хозяйке, значит, – улыбнулся секьюрити, – второй этаж.

– Почему к хозяйке? – удивилась я.

Охранник хмыкнул:

– Так ей раньше, еще при царе, весь дом принадлежал. Она об этом всегда рассказывает. Бойкая такая бабуся, не подумаешь, что ей девяносто лет. Больше семидесяти не дать.

Я поднялась по роскошной лестнице на второй этаж. По мне, так, что семьдесят, что девяносто, – это уже глубокая старость. Вот двадцать и сорок – это существенная разница, а стукнуло тебе восемьдесят или сто, разобраться уже невозможно.

На втором этаже было три двери, все обитые розовой лакированной кожей. Я ткнула пальцем в кнопку звонока и услышала слабое «бом, бом». Залязгали запоры, и на лестничную клетку высунулась крохотная старушка, похожая на белую мышку.

– Вы Даша?

Я кивнула и вошла в темноватую прихожую, где сильно пахло пылью.

– Раздевайтесь, – радостно предложила бабуся, – сейчас чаю попьем, а еще лучше кофе со сливками. Не возражаете?

– Какая у вас дверь красивая! Розовая…

– Отвратительная, – рассердилась Амалия Густавовна, – прежняя была намного лучше. Из цельного мореного дуба, я ее с трудом открывала, и замки стояли от «Файна». В 1916 году врезали, а они как новенькие. Вы слышали о «Файне»?

– Нет.

– Да, действительно, откуда, молода слишком. А эту дверь мне купили соседи. Они богатые люди и хотели, чтобы лестница выглядела прилично. По-моему, сейчас она стала кошмарной, но им нравится. Простонародье обожает блеск и цыганщину.

Продолжая тарахтеть, она пошла в кухню.

– Принесли яичко? – с детской непосредственностью поинтересовалась бабуся, сев за круглый стол.

– Амалия Густавовна, я его не брала.

– Ах, какая жалость, – запричитала старушка, – так сначала обрадовалась, так понадеялась. Вы мне яйцо, а я вам сервизик. Смотрите, какой замечательный, может, передумаете?

– Откуда вы про меня узнали и что это за история с яйцом, дворником и кражей?

В лице Амалии Густавовны мелькнуло нечто похожее на злорадство, и она принялась обстоятельно рассказывать о делах давно минувших дней.

Родилась Амалия в этом самом доме в 1907 году. Ее отцу Густаву фон Корфу принадлежало все здание. Потом случилась Октябрьская революция…

Как это вам ни покажется странным, но Густава, его жену Марту и дочь Амалию репрессии не коснулись. То ли о них забыли, то ли посчитали безобидными, бог знает, отчего так вышло, только жили они по-прежнему на Арбате. Правда, от всего дома им оставили лишь одну квартиру, но других-то дворян вообще отправили на лесоповал. Фон Корфы не только остались живы, но им удалось припрятать многое из семейных ценностей – картины, иконы, посуду, кое-какие украшения. На улице они старались ничем не выделяться среди прохожих. Густав носил картуз и не слишком ладный костюм, Марта имела скромное пальто без остромодной тогда чернобурки, а Амалия, сначала пионерка, потом комсомолка, надевала полосатые футболочки и начищала зубным порошком парусиновые тапочки. Домой девочка никого из друзей не звала.

– Папа очень болен, – объясняла она одноклассникам, – он шума не выносит.

То же самое говорила коллегам Марта, работавшая скромным библиотекарем.

– Муж, к сожалению, из-за болезни стал нелюдимым, все его раздражают.

Короче говоря, в их квартире никто из посторонних не бывал. Но Густав был абсолютно здоров. Фон Корфы просто не хотели, чтобы любопытные глаза ощупывали мебель, картины и иконы. Но самым ценным в их доме было яйцо работы Фаберже. Густав подарил его Марте в 1907 году на Пасху, специально заказал мастеру, заплатив немалые деньги. Через десять лет случилась маленькая неприятность – один из изумрудиков, украшавших верхушку, потерялся, и Густав снова обратился в ту же мастерскую. Уже грянула революция, ювелиры сворачивали дело, нужного изумруда у них не оказалось, и на пустое место вставили сапфир. Так яйцо и осталось с «отметиной». Марта очень дорожила подарком и считала его семейным талисманом.

– Видишь, какое оно красивое, – показывала она раритет маленькой дочери. – Вырастешь, береги его, помни: пока яичко с тобой, все беды отлетят.

Так Амалия и выросла, сохранив наивную детскую уверенность в волшебную силу безделушки.

Густав скончался в 1941 году, Марта пережила его на десять лет. Амалия осталась одна.

Глава 7

Жить ей стало тоскливо. Друзей не завела, сказалась привычка никого не звать к себе в дом. Семейная жизнь тоже не сложилась. Лучшие годы пришлись на войну, потом ухаживала за тяжело больной матерью. Похоронив Марту, Амалия поняла, что куковать ей теперь в одиночестве до конца дней. Хотя о какой старости могла тогда идти речь? Женщине только исполнилось сорок четыре года. По ночам она иногда плакала в подушку, пытаясь задушить рыдания. Зачем всегда слушалась маму? Марта запрещала дочери встречаться с кавалерами, презрительно роняя:

– Они не нашего круга.

Но где же ей было искать тот круг? Осколки благородных фамилий тщательно скрывали свои знатные корни. Это после перестройки многие мигом стали князьями, графами и баронами, а долгое время все они писали в анкетах, в графе «происхождение»: из рабочих. Да и Корфы, кстати, тоже сообщали о себе, что они – «служащие». Если кто начинал удивляться их редкой фамилии, Марта быстро поясняла:

– Мой муж был подкидышем, на улице нашли. Воспитал его дворник, немец по происхождению, отсюда и пошла эта фамилия.

Когда началась война, эта версия претерпела некоторые изменения.

– Мой супруг, – сообщала Марта, – был сиротой, воспитан дворником, который подобрал на улице младенца. Добрый человек носил фамилию Корфоленяновешский, он был поляком. Но попробуйте выговорить такое! Поэтому фамилию и сократили до первых четырех букв, и он стал Корфом.

Но подобные ситуации, когда нужно было что-то объяснять, возникали редко – друзей у семьи не было. А у Амалии с детства сложилось мнение: дворник – это хороший человек. Девочке лет до двадцати не сообщали правду о ее происхождении. Только в 1927 году мать показала ей документы и велела строго-настрого хранить тайну. Но уверенность в том, что все люди с метлой благородны, по-прежнему жила в душе Амалии. Из-за этого-то она и лишилась яйца.

В 1960 году в их дом въехали Рыковы. Анатолий, Зина и мальчик Юрочка. Амалия, страшно одинокая и абсолютно никому не нужная, сблизилась с молодой семейной парой. Он был дворником, значит, все в семье были хорошими людьми. Иногда детские впечатления оказываются очень крепкими. И хотя Амалия давно знала правду о происхождении отца, новые соседи вызвали у нее почти родственные чувства. Она захотела подружиться с ними, и скоро Рыковы стали своими людьми в ее квартире.

Анатолий и Зина между собой посмеивались над окончательно выжившей из ума старой девой, но не отталкивали тетку. Будучи людьми корыстными, они частенько брали у нее деньги в долг. «Для Юрочки», – так говорила всякий раз, радостно улыбаясь, Зина. Амалия сильно полюбила мальчика, а ему постоянно требовались брючки, ботиночки, хорошая еда… Естественно, взятые поначалу копейки, а потом и рубли, обратно к ней не возвращались. Но Амалия не жалела о потраченных на благое дело радужных бумажках. Она относилась к деньгам легко, без жалости расставаясь с ними. Собственных детей нет, копить не для кого, так пусть хоть Юрочка порадуется новому велосипеду или железной дороге. А еще в голове иногда мелькала мысль, что будет кому подать ей на смертном одре стакан воды. Короче говоря, через пару лет Амалия стала искренне считать Анатолия и Зину своими братом и сестрой, а к Юрочке относилась как к любимому племяннику. Естественно, что секретов от них она не имела. Рыковы знали о благородном происхождении, цокая от восхищения языками, рассматривали яйцо работы Фаберже и драгоценности, оставшиеся от Марты.

В 1970 году Рыковым наконец-то дали отдельную квартиру. Амалии показалось, что мир рухнул, она даже попробовала завести разговор о том, что как хорошо бы им по-прежнему жить вместе на Арбате. Она была готова, оставив себе одну комнату, поселить Рыковых в трех других, но Зина только качала головой:

– Спасибо, конечно, но своя хата лучше.

В одну из майских суббот Рыковы уехали. Телефона в их квартире пока не было, но адрес они Амалии оставили, пообещав, как только дом телефонизируют, мигом связаться с «тетей». Прошла неделя. Рыковы не объявлялись. Амалия решила развеять тоску и полюбоваться на яйцо.

Но бархатная коробочка оказалась пуста. Драгоценная безделушка исчезла, а вместе с ней пропали кольца, браслеты и броши Марты.

Невозможно описать, что пережила Амалия, когда обнаружила, что ее, попросту говоря, обокрали. То, что это совершили Рыковы, она предположила сразу. У нее дома, кроме них, никто не бывал.

Схватив плащ, женщина полетела по оставленному адресу. Дверь открыл Анатолий. Он широко улыбнулся.

– О, Амалия, молодец, что приехала. Мы, правда, хотели сначала распаковать вещи, а уж потом новоселье устраивать. Проходи на кухню.

– Толя, – пробормотала Корф, – умоляю, верни яйцо. Это мой талисман, мне мама завещала его хранить. Бог с ними с побрякушками, не нужны совсем, я сама думала их Зине передать, но яйцо отдай.

Когда Анатолий понял, в чем его подозревают, он сделался пунцовым и заорал:

– С ума сошла! Я честный человек, никогда копейки ни у кого не взял!

На шум вылезла Зина, сообразив мигом, о чем идет речь, она затопала ногами.

– Мерзавка! Да я всю жизнь по чужим людям полы мою, нитки не переложила. Как смеешь такое говорить! Дрянь! Подавись своими ломаными цепочками!

– С чего взяла, что это мы? – бесился муж.

– Так, кроме вас, у меня никто не бывал, – растерянно ответила Амалия.

– Ах, так уж и никто, – взвизгнула Зина, – как же! Доктор приходил, потом медсестра уколы делала, пенсию тебе на дом приносят. Вон сколько народа!

Амалия опешила. Она действительно недавно перенесла грипп. Прибегала к ней милая Леночка со шприцем, пенсию приносили регулярно.

– Ты когда свои цацки в последний раз проверяла?

– На первомайские праздники, – пробормотала вконец замороченная дама.

– А сейчас июнь настал, первое число сегодня, – сообщила Зина, – убирайся вон и больше никогда не приходи сюда.

– Нечего с ворами дело иметь, – подвел итог муж и вытолкал плохо соображавшую Амалию на лестничную клетку.

Она поехала домой. Голова кружилась, мозг отказывался повиноваться. Яйцо и впрямь могла утащить улыбчивая Леночка или терапевт из районной поликлиники, опять же почтальон проходил в гостиную и терпеливо ждал, пока Амалия Густавовна отыщет паспорт…

Но разум подсказывал, что кражу совершили все же Рыковы. Только они знали, где лежали драгоценности, лишь им Амалия показывала, куда прятала заветные коробочки.

Естественно, следовало пойти в милицию, но в Амалии жил жуткий страх перед людьми в форме. Перешагнуть порог районного отделения, оказаться глаз на глаз со следователем было для нее совершенно невозможно, и она постаралась смириться с утратой.

Как нарочно после пропажи яйца ей на голову посыпались многочисленные неприятности. Сначала любимая кошка выпала из окна. И хоть лететь было невысоко, сломала позвоночник. Животное пришлось усыпить. Затем соседи сверху забыли выключить стиральную машину, залили Амалии спальню, и роскошная кровать из красного дерева, семейное ложе Марты и Густава, развалилась. Следом косяком пошли болячки. Воспалилась вена на ноге, обострился колит, начало скакать давление, мучили головные боли. В довершение хулиганы подожгли почтовые ящики, и Амалия не получила свою любимую «Вечерку». А пожилая дама – большая охотница почитать перед сном в кровати газетки. К слову сказать, сейчас она покупает многое из того, что видит на лотках, в том числе и желтые газетенки. Но в те годы ее радовала лишь московская сплетница «Вечерка». Амалия взахлеб читала объявления о разводах, некрологи, скупые подробности из жизни артистов, писателей, художников. Для нее было настоящим горем не получать газеты. А гадкая почтальонша, увидав вместо ящиков обгорелые остовы, не мудрствуя лукаво, стала складывать почту в подъезде у батареи. Когда Амалия в восемь вечера спускалась вниз, выяснялось, что ее «Вечерка» либо порвана, либо испачкана, либо ее вообще нет.

У каждого из нас случаются тяжелые моменты, за светлой полосой наступает темная. Многие люди переносят неприятности, сцепив зубы, хорошо зная, что тьма сгущается перед рассветом, а после бури всегда выглядывает солнце. Но Амалия пала духом.

– Вот, – говорила она сама себе, – мамочка-то права была. Ушло яичко, и пришло горе.

Ничто не могло ее убедить, что яйцо тут ни при чем.

Шли годы, рана не заживала. Подошла старость, потом дряхлость, и больше всего Амалии хотелось подержать в руках яичко, пересчитать хорошо знакомые камушки на верхушке: одиннадцать изумрудиков и один сапфир.

Представьте себе ее волнение, когда, читая газету «Улет», Амалия увидела сообщение о том, что некая особа украла яйцо Фаберже у профессора Юрия Анатольевича Рыкова. Хотя госпоже Корф и исполнилось много лет, ум у нее светлый, поэтому она мигом сообразила, как поступить. Набрала номер редакции и спросила телефон Даши Васильевой, воровки…

– И вам запросто его сообщили? – пришла я в изумление.

– Нет, не совсем, – замялась старуха, – пришлось к ним съездить, там такой мальчик сидит, рыженький…

Она вздохнула, я тоже. Все понятно, «госпожа Резвая» – большой охотник до пиастров. Интересно, сколько он стребовал с Амалии Густавовны?

И вот теперь старуха смотрит на меня с детской надеждой и предлагает:

– Вам, наверное, деньги нужны, душенька. Отдайте яичко, возьмите кофейный сервиз. Тоже «Фаберже», к тому же в нем килограмма три серебра, выгодный обмен.

– У меня нет яйца, – покачала я головой.

– Ладно, – покладисто кивнула мне бабуся, – хорошо, вижу, сервизик не по душе. Тогда возьмите вон ту картину. Это Репин, подлинный, документ есть из Третьяковки, подтверждающий это. Снимайте и уносите, только яичко отдайте, милая, дорогая, пожалуйста. Русские художники сейчас очень в цене, я могу газеты показать. Так как?

– У меня его нет, – устало повторила я.

Внезапно глаза хозяйки, чуть выцветшие и какие-то по-детски беззащитные, налились слезами.

– Ангел мой, – прошептала она, – берите и сервиз, и картину, очень уж хочется перед смертью яичко в руках подержать.

Тут меня охватила огромная жалость. Я положила руку на ее сухонькую, морщинистую лапку и твердо заявила:

– Дорогая Амалия Густавовна, клянусь своим здоровьем, не брала ничего у Рыкова.

Крохотные блестящие капельки побежали по щекам Корф.

– Я вам верю, – прошептала она. – Какая жалость, с вами можно было бы договориться. Но кто же тогда унес яичко, а? Где мне его теперь искать?

– Амалия Густавовна, обещаю, что стану сама искать вашу реликвию. Обязательно обнаружу вора, отниму у него яйцо и принесу вам, – торжественно пообещала я.

– Дай, детка, поцелую тебя.

Я наклонилась. Старушка клюнула меня в щеку холодными губами. От нее исходил аромат лаванды и чего-то непонятного, но дико знакомого. Внезапно я догадалась: так пахло от вещей, которые моя бабушка хранила в чемоданах на антресолях. Раз в году их открывали, перетряхивали, перекладывали содержимое высушенными цветами лаванды и вновь задвигали под потолок. Я обняла Амалию Густавовну и почувствовала, что под одеждой практически нет тела. Госпожа Корф походила на больную канарейку.

Пару секунд мы постояли молча, потом хозяйка пробормотала:

– Ты уж поторопись, пожалуйста, не ровен час уйду в мир иной и не увижу яичко.

В «Пежо» я села преисполненная злостью. Ну Рыков, ну врун. Целый роман придумал про фрейлину, кошку и царскую милость. А портреты в гостиной! Он ведь с самым напыщенным выражением лица вещал, указывая на написанные маслом лица.

– Это мой отец, граф Анатолий Рыков. К сожалению, до недавнего времени мы скрывали свое происхождения. Рядом его жена и моя мать Зинаида, урожденная Вяземская. Слева – дед, ему принадлежало имение под Москвой…

И все с почтением выслушивали эти речи, Жорка Колесов даже вспотел и чуть не начал кланяться Рыкову в пояс. А теперь выясняется, что «графья» – самые обычные дворники, да еще и воры в придачу. Нет, поймите меня правильно, снобизма во мне нет, но, если ваш папенька сапожник, столяр или электрик, не следует прикидываться человеком дворянского происхождения. Вот у меня, например, родители работали на Ивановской мануфактуре ткачами, а прапрабабка и вовсе была крепостной у барина. И что, я стала от этого хуже? Происхождением начинают гордиться и чваниться, когда больше нечем похвастаться. По-настоящему благородный человек ни за что не станет ставить себя выше других…

Руки сами собой схватили телефон, пальцы начали набирать номер Рыкова. Часы, правда, показывают около полуночи, в такое время неприлично звонить порядочным людям. Но Юрий Анатольевич Рыков к числу порядочных не принадлежит, поэтому сейчас ему мало не покажется.

– Алло, – пробормотал сонный мужской голос.

Ну, погоди, Рыков! Я затолкала в рот носовой платок и прошепелявила:

– Юрий Анатольевич?

– Кто это в такой час?

– Ваша неприятность.

– Что за идиотские шутки! На часы смотрели?

– Это не шутка, думали, что люди ничего не узнают?

– О чем? – сбавил тон профессор.

– Обо всем.

– Что имеете в виду? – осторожно осведомился негодяй.

Я возликовала. Ага, зацепило. Небось у мерзавца, как у многих людей, полно мелких пакостных тайн. Внезапно перед глазами предстала плачущая Амалия Густавовна, и я окончательно озлобилась. Ну держись, Юрочка. Я из-за тебя потеряла сон, но и тебе сейчас не спать.

– Мне о вас все известно!

– Что именно?

– Все! Думали, спрятали концы в воду? Ан нет! Есть, есть люди, которые такое о вас рассказали!..

– Идиотка! – вскипел Рыков. – Прекратите шантаж!

– Про яйцо от Фаберже, например, и про Амалию Густавовну Корф. Помните такую? Она вас любила. Кстати, ваш папенька-дворник и маменька-поломойка ее попросту обокрали.

Из мембраны понеслось напряженное дыхание. Решив его доконать, я вдохновенно добавила:

– Но это ерундовый секретик, так, скорей штришок к портрету. Есть, есть у вас за душой еще кое-что!

– Кто вы? – прошептал Юрий Анатольевич. – Чего хотите? Денег? Сколько? Называйте цену.

Смотрите, как засуетился, похоже, случайно попала в больное место каблуком.

– Кто вы? – настаивал Рыков.

Отчего-то в памяти всплыло имя – Роза Андреевна Шилова. Я подавила глупое желание назваться именем хорошо знакомой ему женщины и торжествующе сообщила:

– Я – ужас, летящий на крыльях ночи, твоя больная совесть, впрочем, у тебя ее нет, я – твой кошмар, твой страх, твоя предсмертная дрожь. Впрочем, можешь просто называть меня любительницей омолаживающих кремов.

Отсоединившись, я шумно вздохнула. Абсолютно уверена, что милейший Юрий Анатольевич сейчас несется к аптечке за валокордином. Впрочем, насчет кремов, это я зря. Вспомнила не к добру про Шилову и брякнула бог знает что. А вообще здорово вышло, так ему и надо. Обязательно найду яйцо и вручу его Амалии Густавовне.

Глава 8

К дому я подкатила примерно в половине второго ночи и едва сдержала возглас удивления. Во всех окнах горит свет, а около подъезда стоит белый микроавтобус, сильно напоминающий «Скорую помощь», только без красного креста. Сердце тревожно сжалось. Что у нас случилось?

Первый, кого я увидела, был Дегтярев в мятых спортивных штанах и мятой майке. В руках он держал окровавленную простыню.

– Господи, – прошептала я.

– Явилась, – вздохнул полковник, – и на том спасибо.

Я хотела было начать задавать вопросы, но тут из столовой раздался вопль Кеши:

– Дегтярев, где белье?

Александр Михайлович юркнул в коридор, ведущий в кухню. Оттуда мгновенно появилась Ирка с чайником.

– Что у нас происходит?

– Дурдом, – резюмировала домработница и скрылась в столовой.

Недоумевая, я пошла за ней, рванула дверь и остолбенела. Столовая, еще утром бывшая нормальной комнатой, превращена в операционную. Большой стол, за которым мы едим, накрыт простынями, его освещают торшеры, которые собрали из всех комнат, у стола орудуют фигуры в халатах. На полу таз с окровавленной ватой и марлевыми тампонами, резко пахнет лекарствами.

– Отойди, – пнули меня в спину, и мимо прошмыгнула Зайка с кастрюлей.

Бледный Аркадий жался у окна с каким-то баллоном, сильно смахивающим на газовый.

Я выпала в коридор, увидела Дегтярева с кипой простыней и рявкнула:

– Что это за полевой госпиталь?

– Сейчас, – пробормотал полковник, – погоди.

Он нырнул в столовую. Я прислонилась к стене. Похоже, там идет операция.

– Жуть кромешная, – сообщил, выходя, Аркадий, – меня тошнит. Какой ужас! Неужели с бедными женщинами так же поступают.

– Да что случилось?

– Ей пришлось делать кесарево, – вздохнул Кеша, – мрак, теперь месяц спать не смогу. Меня заставили помогать…

– Кому кесарево?

– Юне.

– Это кто? – оторопела я.

– Мать, – строго заявил Аркадий, – видишь, как плохо не бывать дома. Агата Кроуль оставила нам мопсиху…

– А-а-а, – вспомнила я, – точно, Юнону. Она еще все под стулом пряталась, толстенькая такая, есть отказывалась.

– Оказалось, что не жирненькая, а беременная, – вздохнул Кеша, – представляешь, как все перепугались, когда она застонала и дергаться начала.

Я слушала, разинув рот. Ольга и Кеша, увидав, что у собачки приключились судороги, кинулись звонить Дениске. Тот примчался и мигом понял, что это потуги. Везти Юню в клинику было уже невозможно, поэтому бригаду хирургов вызвали на дом. Слава богу, сейчас все позади, щенки живы, мать, похоже, тоже.

– Сколько их? – только и смогла спросить я.

– Девять, – трагическим шепотом сообщил Аркадий, – мал мала меньше, просто мышата, а не собачки.

Я почувствовала легкое головокружение. Пять детенышей у Черри и этих девять, всего пятнадцать. Нет, тринадцать. Опять неверно. Пять плюс девять, это сколько? Поняв, что не способна решить данную сложную задачу, я заорала:

– И что мы станем с ними делать?

Кеша попятился:

– Не знаю. Черриных раздадим по знакомым.

– А девять мопсиков?

– Видишь ли, мать, – хмыкнул Аркадий, – они не совсем мопсы.

– Как это?

– Погоди, – улыбнулся Кеша, – сейчас покажу.

Я опять осталась в коридоре подпирать стенку. Через пару минут Аркашка высунулся из комнаты и поманил меня пальцем. Я, стараясь не смотреть в сторону обеденного стола, добрела до подоконника и уставилась в таз. Глаз выхватил простынку, электрическую грелку, а на ней кучку ярко-рыжих кутят с длинными мордами. Я обомлела. Мопсы появляются на свет почти черными, потом они начинают «перецветать», светлеть, но рождаются темными, рыжими – никогда, и морды у них тупые, как у троллейбуса, а эти были несколько похожи на лисят.

– Кто это? – изумилась я.

– Дети Юноны, – пояснил Кеша, – небось в папочку пошли, «рыжие, рыжие, конопатые». Эх, любовь зла, похоже, Юня мужа себе на помойке нашла.

Угадайте, кто возился со щеночками до утра, капая им в рот детскую смесь производства фирмы «Роял Канин»? Правильно, я. Все остальные были измучены. Маня потому, что помогала ветеринарам, Зайка из-за Юноны, которую, еще не отошедшую от наркоза, поселили у нее в спальне, а Кеша и Александр Михайлович дружно заявили: что их тошнит от запаха крови и что они пережили жуткий стресс.

Подобное заявление из уст адвоката не удивляло, но полковник милиции, закатывающий глаза при виде оперируемой собачки, это каково?..

– Ну и что, – насупился Дегтярев, – на трупы спокойно смотрю, а на разрезанных мопсов не могу. И вообще, налейте мне поскорей сто грамм коньяка.

Ночь прошла кошмарно. Глаз я не сомкнула ни на минуту. «Лисята» жалобно пищали. Я покормила одного, взяла второго, потом третьего… Четвертый категорически отказывался от еды, отплевывался и вывинчивался из рук. Я пыталась насильно накормить его, но потерпела полнейшую неудачу. В чем дело? Первые трое показали просто отличный аппетит. Взгляд случайно упал на раздутый живот щенка. Минуточку, кажется, именно его я и кормила первым. Вот незадача. С Черриными детьми было легко – они все разные, эти же словно новенькие монеты. Что делать? Слегка поразмыслив, я притащила из кабинета коробочку с фломастерами для «боди-арта». Новый год мы всей семьей отмечали в ресторане. Там был устроен костюмированный бал, поэтому и были куплены средства для раскраски тела. Теперь они очень пригодились. Значит, так, тех, которые поели, отмечу зеленой краской.

В семь утра я нечаянно заснула, в девять, проснулась в полном ужасе, обнаружив, что щенки рыдают в голос от голода. У меня просто опустились руки. Их еще нужно обтирать тряпочкой. А я ведь собиралась искать яйцо Фаберже! Шатаясь от усталости, я спустилась в столовую. Комната вновь приобрела обычный вид.

– Р-р-р, – донеслось из угла.

Я посмотрела в ту сторону, откуда шел звук. Черри, встопорщив шерсть, загораживала собой пищащих щенят.

– Перестань, никому они не нужны.

Пуделиха, ухитрившаяся за одни сутки превратиться в ненормальную мамашу, принялась истово нализывать детей. И тут меня осенило…

Забыв про гудящую голову, я понеслась наверх, схватила коробок с «лисятами», притащила его в столовую и сунула одного щенка Черри. Та как ни в чем не бывало принялась облизывать подкидыша. Я обрадовалась и подложила ей всех рыжих щенят. Черри с легким недоумением оглядела увеличившееся семейство. Мне показалось, будто она хочет поинтересоваться:

– Эти-то откуда взялись?

Но инстинкт взял верх над разумом. Тяжело вздохнув, Черринька принялась сгребать деток в кучу. Я перевела дыхание. Отлично, жаль, что не догадалась сделать из нее приемную мать вчера вечером. Спала бы себе спокойно. К ужину Юнона придет в себя, и я разделю детей.

Когда проводишь ночь без сна, в голове рождаются гениальные мысли. Недрогнувшей рукой я набрала номер косметической клиники и попросила:

– Позовите Шилову.

– Минуту, – ответил вежливый девичий голос, и зазвучала музыка, вернее, одна фраза, повторяемая бессчетное количество раз.

Мне она надоела сразу. Ля-ля-ля. Ля-ля-ля.

– Слушаю, – прервал треньканье красивый сочный голос.

– Роза Андреевна?

– Да.

– Мне посоветовала обратиться к вам Ирэн Фабер, помните такую.

– А как же.

– Можно приехать?

– Сегодня в два устроит? Как ваша фамилия?

– Васильева, – без тени колебания ответила я.

Шилова совершенно не удивилась. Ивановы, Петровы, Васильевы – самые распространенные в России фамилии. К тому же она вряд ли помнит фамилию новой гостьи, появившейся на приеме в доме Рыкова.

Буквально влетев в кабинет Шиловой, я шлепнулась на стул, стоявший у стола, и сообщила:

– Звонила вам утром. Будем знакомы, Дарья Васильева от Ирэн Фабер.

Роза Андреевна достала из футляра очки, спокойно надела их и с глубоким изумлением воскликнула:

– Вы?

– Мы знакомы?

– Естественно.

– Да? – продолжала я кривляться.

Потом прищурилась, указательным пальцем подтянула кожу возле правого глаза:

– Простите, сильно близорука.

– Отчего очки не носите? – спросила косметолог.

– Они мне не идут.

– Тот, кто постоянно морщится, желая что-либо разглядеть, наносит большой вред своей коже.

– Так где мы виделись?

– В гостях у Юрия Рыкова.

– Какая гадость, – всплеснула я руками, – отвратительно.

– Что? – опешила Шилова. – Что вы имеете в виду?

– Этот, с позволения сказать, профессор, – прикидывалась я полнейшей идиоткой, – представьте себе, какая мерзость! У него из дома пропала дурацкая игрушка, а он обвинил в воровстве меня. Меня!!! Да зачем бы мне вдруг понадобилось тырить всякую дрянь, а?

– У Рыковых пропало пасхальное яйцо.

– Фу, – фыркнула я, – честно говоря, не слишком-то поняла, что у них сперли. Яйцо! Протухшая штука с крашеной скорлупой. Вот уж ценность, прямо-таки умопомрачительная! Оно что, золотое?

– Вы угадали, – пояснила Роза, – именно золотое, работы Фаберже, очень дорогая вещь, доставшаяся Юрию Анатольевичу от бабки-фрейлины.

– Ну и на фиг оно мне сдалось? – перешла я на подростковый сленг. – За каким таким шутом мне чужие пыльные воспоминания понадобились?

Шилова тяжело вздохнула. Очевидно, она решила, что видит перед собой клиническую идиотку. К тому же я натуральная блондинка с голубыми глазами, а такие дамы, как всем известно, – круглые дуры.

– Эта, как вы выразились, пыльная штучка – очень дорогая вещь, – принялась растолковывать Роза.

– Ха, – прервала ее я и выложила на стол платиновую кредитку, – видали такие карточки?

Шилова кивнула.

– Могу, сами понимаете, любую вещь себе приобрести.

– Я вас ни в чем не подозреваю. Юрий Анатольевич очень импульсивен, он действовал под влиянием минуты. Ляпнул первое, что пришло в голову.

– Интересное дело, – вскипела я, – почему именно на меня пало подозрение? Может быть, это вы яйцо сперли?!

– Я?!

– Вы!!!

Роза Андреевна вытащила из сумки сигареты и заявила:

– Вы с ума сошли. Я бываю у Рыковых регулярно, на меня и подумать невозможно. К тому же терпеть не могу чужие безделушки, у меня к ним какая-то брезгливость. Представлю, что их трогают сморщенными руками старухи, и меня просто передергивает.

– Ничего, ничего, передернулись себе и понесли в скупку. Сами говорите, что вещь дико дорогая. Может, у вас долги!..

– Вы на что намекаете? – покраснела Роза. – Какие такие долги? Уж извините, хвастаться не приучена, но смотрите.

И она тоже вытащила из кошелька «Мастер-кард» только не платиновый, а золотой. Похоже, у тетки там лежит тугая копеечка.

– Ну и чего? – фыркнула я. – Деньги к деньгам. Увидели и сперли. Между прочим, выходили из гостиной, довольно надолго.

– Косметику поправляла, – занервничала Роза, – в ванной наносила макияж.

– А по дороге зарулили в кабинет и приделали яичку ноги.

– Юра хранит его в спальне, – взвилась Роза, – ничего-то вы не знаете.

– Вот и здорово, – мигом воспользовалась я ее промахом, – зато вам хорошо известно, где Рыковы держат фамильные раритеты. Ну и ладненько, сейчас двину в милицию, пусть там разбираются, кто прав, а кто виноват. Мне не очень хочется, чтобы народ кругом твердил: Дарья Васильева – воровка.

Роза Андреевна сильно изменилась в лице:

– Я ничего не брала!

– Я тоже.

Разговор зашел в тупик. Подождав пару секунд, я ласково пробормотала:

– Верю вам, такая милая, интеллигентная дама не способна на воровство.

– Вы тоже не похожи на домушницу, – не осталась в долгу Роза.

– Но понимаете, что мы замазаны? Люди долго будут говорить: неизвестно, кто из них украл, но яичко-то исчезло…

– Сама об этом думала, – вздохнула Шилова, – вчера как раз размышляла на эту тему.

– Может, кто из этих украл…

– Кого имеете в виду?

– Ну, мужчины…

Роза Андреевна улыбнулась.

– Невероятно. Они работают в НИИ тонких исследований. Владимир Сергеевич – директор, Леонид Георгиевич – его зам по научной части. Оба доктора наук, известные люди. Такое просто невозможно.

– Там еще был некий Яков.

Роза поджала губы.

– Ах этот! Ничего о нем сказать не могу. Выглядит отвратительно. Хотя тоже в НИИ тонких исследований работает. Кстати, на вечере присутствовал также и ваш кавалер.

– Он ни разу не выходил из комнаты.

– Это верно, – пробормотала Роза, – я, честно говоря, подозревала вас и Якова. Хотя теперь понимаю: вы не из таких. Да что мы все об этом яйце, давайте о деле.

Я чуть было не спросила: «О каком?» – но вовремя вспомнила, что явилась сюда за второй молодостью. Пришлось старательно изображать из себя клиентку. Сначала Шилова зажгла яркую лампу и, нацепив себе на нос нечто очень похожее на бинокль, принялась изучать мое лицо. Наконец она вынесла вердикт:

– Катастрофы пока нет, думаю, обойдемся одним курсом. Сначала сдайте анализы. Эти натощак, а…

– Зачем? – изумилась я.

Роза глянула на меня.

– Ирэн не рассказывала, в чем суть?

– Нет.

– И про цену не говорила? – нахмурилась косметолог.

Я принялась выкручиваться:

– Вы же ее знаете, фик-фок на один бок, никакой серьезности. Прощебетала так небрежно: «Душечка, бегом несись к Розе Шиловой, она просто кудесница. Сбросишь двадцать лет, правда, дорого стоит, но зато какой результат!»

– Очень похоже на Ирэн, – вздохнула Роза. – Слушайте: курс омоложения состоит из нескольких процедур. Массаж, который я делаю сама, прямо тут, в кабинете, и уколы.

– Уколы! Гормоны! Ни за что!

– Смотрите, душенька, – ласково сказала Роза и вытащила альбом.

Я принялась перелистывать тяжелые страницы. Справа фотографии женщин с увядшей кожей, сеточкой морщин, подглазными мешками и россыпью пигментных пятен. На противоположной странице – снимки их дочерей. Гладкая, ровная, упругая на вид кожа, сияющие глаза; щеки, радующие глаз персиковым румянцем. Если тем, кто слева, смело можно было дать пятьдесят с хорошим хвостиком, то помещенные справа тянули на двадцать пять, от силы на тридцать.

– Вы хотите сказать, что это результат уколов?

– Всего комплекса мероприятий.

– Невероятно, что же вы вводите своим пациентам?

Шилова засмеялась:

– Дорогая, вы же понимаете, что я никогда не раскрою свою тайну. Это мой секрет, «ноу-хау», оригинальное изобретение. Данной методикой, смею уверить, владею только я. Удовольствие это дорогое, но оно того стоит.

– И сколько?

– Массаж и уколы – пятнадцать тысяч долларов.

– Один курс?

– Да, но в большинстве случаев его хватает на годы. Хотя гарантий, что не понадобится второй, дать не могу. Все очень индивидуально. Но потом вам придется покупать крем для лица и, если захотите, для рук. Вот он.

Жестом фокусника она выставила на стол простую пластмассовую баночку. «Маркус» – гласила наклейка. Надо же, точь-в-точь такие толпились в ванной у Сабины.

– Пятьсот долларов, – спокойно сообщила Шилова, – совсем недорого, учитывая сногсшибательный эффект.

– Можно подумать до завтра?

– Конечно, если примете решение, звоните и приезжайте сдавать анализы.

Я кивнула и пошла к двери.

– Еще деталька, – остановила меня врач, – я не рекламирую свои услуги, беру лишь тех, кто способен заплатить.

– Естественно, – согласилась я, – это ваш бизнес.

Глава 9

По дороге домой я обнаружила, что закончились сигареты, и, припарковавшись возле какого-то метро, пошла разглядывать ларьки. Сигарет «Голуаз» не было. В одной будке я увидела знакомую пачку, но красного цвета, а мне требовалась голубого. Густо натыканные палатки радовали глаз изобилием. Печенье, конфеты, разноцветные бутылки, орешки, чипсы. Хорошо теперь в Москве, можно купить все что угодно. Хотя и подделок полно. Вон красуется «Парфюмерная лавка». Не советую покупать там французские духи. Глаз заскользил по полочкам, и я увидела знакомые баночки «Маркус». Интересно, однако. Я наклонилась к окошку.

– Почем «Маркус»?

– Восемьдесят рублей, – последовал ответ, – берите.

– Сколько?

Толстая продавщица принялась нахваливать товар.

– Дороговато, конечно, можно подешевле отыскать, но крема хорошие, все довольны, попробуйте.

Я приобрела тюбик, на котором значилось «Бальзам для рук», вернулась в «Пежо» и принялась изучать содержимое.

Выглядела и пахла светло-желтая масса не слишком приятно, каким-то лекарством. Размазав ее по кисти, я поехала в Ложкино. Вот ведь как странно. Тот же «Маркус» в кабинете Шиловой стоит пятьсот долларов. Предположим, что она – вульгарная обманщица, встречаются такие нечестные доктора. Подсовывает клиенткам самую обычную мазь и уверяет, что дает им волшебное средство. Но неужели она и Сабину надувает? У той полочка просто ломилась от продукции фирмы «Маркус»: кремы, лосьоны, маски – словом, вся косметика была под этой маркой. И потом, я-то хорошо помню, как у меня мигом сошло пигментное пятно на одной руке. Значит, хитрая Роза случайно обнаружила качественную отечественную косметику и теперь впаривает ее наивным богачкам. И не боится, что поймают.

Я въехала в ворота. Опасаться ей некого. Дамы, которые готовы, не поморщившись, выложить пятнадцать тысяч долларов за гладкую морду, не ездят в метро и не разглядывают дешевую косметику в ларьках, так что шанс попасться почти равен нулю.

Вечером, лежа в кровати, я приняла решение. Все складывается просто великолепно. Похоже, что Роза и впрямь не брала яйца. Не знаю, откуда взялась во мне эта уверенность, но она присутствовала. Вот и хорошо. Завтра заявлюсь к Шиловой, покажу ей эту баночку, сообщу, что знаю правду, и за свое молчание потребую всю известную ей информацию о Владимире Сергеевиче, Леониде Георгиевиче и Якове.

Счастливо улыбаясь, я заснула крепким сном. Разбудил меня телефонный звонок. Прежде чем схватить трубку, я глянула на будильник: шесть утра. Небось ошиблись номером. Сколько раз убеждалась, что на ночь следует отключать мобильный. Частенько звонят пьяные, с тупым упорством требующие Лену, Галю, Аню…

– Алло, – буркнула я, собираясь сказать следующую фразу: «Вы не туда попали».

Но из наушника понесся высокий нервный голос моей подруги Риты Замощиной:

– Дашка, у тебя есть парча?

– Что? – не разобрала я спросонок. – Арча? Это что? Продукт или животное?

– Парча!!! – заорала Рита. – Материал такой блестящий, с золотой ниткой.

– Нет, – ответила я растерянно.

– Катастрофа! – завопила Рита. – Все пропало! Прямо-таки и нет? А шторы? Помнится, у вас в столовой висят бежевые портьеры с золотой вышивкой.

– Правильно, но это не парча, а шелк, Зайка привезла из Парижа, мы…

– Они блестят? – перебила меня Рита.

– Ну… немного, – ответила я, сдаваясь под этим натиском.

– Переливаются?

– Да.

– Еду.

– Куда?

– К тебе, – сообщила Рита, – снимай одну штору, она мне нужна.

Я села в кровати и уставилась на противно пищащую трубку. Мне почудилось, или Рита и впрямь уже катит сюда, чтобы снять нашу штору? Да что случилось-то, в конце концов?

Все выяснилось через сорок минут, когда ненакрашенная Ритуська влетела в мою спальню и заорала:

– Давай скорей, у меня времени только до девяти. В десять начало, а их еще скроить и сшить надо. Надеюсь, у тебя есть машинка?

– У Ирки имеется, – робко ответила я.

Ритуська весит почти сто килограммов, но и рост у нее гренадерский, чуть-чуть до метра девяносто не дотянула. В молодости она играла в баскетбол и даже добилась определенных успехов. Сами понимаете, попадаться ей под горячую руку не рекомендуется.

– Хорошо, – резюмировала Ритка, – тащи стремянку.

– Зачем?

– Штору снимем, с пола даже я не дотянусь. Ну торопись же, времени в обрез.

И она стала энергично выталкивать меня в коридор. С огромным изумлением я затем наблюдала, как Ритка отцепила одно полотнище и удовлетворенно пробормотала:

– Прекрасно, они чистые. Тащи ножницы и машинку.

– Зачем?

– Шторы шить.

Я разинула рот. Содрать с окон портьеры, чтобы сделать из них драпировки?! Нет уж, хоть и побаиваюсь гневливую, непредсказуемо вспыльчивую Ритуську, но ей придется сейчас объяснить мне свое поведение!

– Ничего не принесу, пока не пойму, что случилось.

– Мой Масик… – завела Ритуська, встряхивая штору, – едет сегодня на выставку.

Я слушала ее, удивляясь тому, насколько у человека может съехать крыша. Сама люблю животных, но Замощина своего Масика, на мой взгляд, не слишком симпатичного кота угольного окраса, просто боготворит.

Три года назад Рите подарил его один из ее ухажеров. Помнится, что тогда Замощина пришла в ужас, увидав, какой презент притащил любовник. В ее уютной, вылизанной до блеска квартирке одинокой женщины никогда не было животных. В гневе Ритулька разорвала все отношения с мужиком и собиралась выбросить котенка к мусорным бачкам. На дворе мел ледяной декабрь, стужа ломала асфальт. Ритуська недрогнувшей рукой посадила ненужного котика возле вонючего железного короба и пошла домой. Вдруг ее как будто бы кто-то толкнул в спину, и Замощина оглянулась. Крохотный комочек безропотно лежал на ледяной земле. Он не плакал, не пищал, не бросался за женщиной, просто молча распростерся возле помойки, покорившись судьбе. Котик явно приготовился к смерти. Внезапно Замощина, сама не понимая почему, вернулась, со вздохом взяла подаренное безобразие, принесла домой, устроила в коробке из-под обуви и принялась выхаживать. Сейчас Масик огромный котяра, ленивый и до невозможности избалованный. Ест он только мясо, причем парное, с рынка, от размороженного воротит нос, гречку и творог ему и предлагать не стоит. Масик любит спать, развалившись на обеденном столе, его, естественно, никто никогда не охаживал ни веником, ни тряпкой. Весь запас нерастраченной Ритуськой любви, который должен был бы достаться несуществующему мужу и детям, вся страсть и нежность – все это рухнуло на Масика. Если он, не дай бог, чихнет, Ритка созывает дома консилиум ведущих ветеринаров. Когда кот, обожравшись парной телятиной, заработал понос, Замощина в панике позвонила мне и велела достать лекарство для своего любимца в Париже, не больше и не меньше.

– Достань мне в Париже лекарство.

Никакие уверения, что сейчас в нашей столице можно добыть любое снадобье, не подействовали. Масику требовались капли именно из Франции.

Сейчас новая трагедия. Сегодня ровно в десять утра она должна демонстрировать Масика на кошачьей выставке. Ритуля подошла к проблеме серьезно. Кота вымыли, расчесали, намазали средством для блеска шерсти, нанесли на когти розовый лак. Надели на шею золотую цепочку, на лапку – браслетик. Приготовили и выставочную клетку: проволочный ящик с ярко-желтым матрасом и огненно-красной мисочкой для воды. Ритка подумала, что угольно-черный кот будет особенно эффектно смотреться на подстилке цвета летнего солнца рядом с миской, похожей на помидор. Одним словом, все было готово. Но вчера поздним вечером, ближе к полуночи, Ритке позвонила одна из устроительниц выставки и поинтересовалась, будет ли там завтра Масик. Мимоходом она спросила:

– Про занавесочки не забыли?

– Какие такие занавесочки? – обомлела Ритка.

Выяснилось, что на выставке проволочная клетка должна быть задрапирована. Во-первых, кошки тогда не видят друг друга и меньше волнуются. А во-вторых, на фоне красивых занавесок животное смотрится гораздо лучше. Если клетка не будет задрапирована парчой, судьи мигом наморщат носы и отдадут вожделенные награды тем котам и кошкам, чьи хозяева вовремя подсуетились.

Ритка заметалась по квартире, тщетно пытаясь решить возникшую проблему. Магазины уже закрыты, откроются к тому времени, когда Масик уже должен красоваться в клетке на глазах у восхищенно рукоплещущей толпы. Ритка схватила телефонную книжку и принялась обзванивать знакомых. Но никто не мог ей помочь. У Нели Роговой нашлась было парчовая накидка на кресло, но зеленая. Сами понимаете, что вкупе с желтым матрасом и красной мисочкой она смотрелась бы ужасно. Чуть не рыдая от горя, Ритулька вдруг вспомнила, что видела в нашем доме бежевато-золотистые шторы. И вот теперь, лихо кромсая их ножницами, она приговаривала:

– Самое оно, изумительный колер, Масику пойдет.

Я оставила ее в столовой и поднялась к себе в спальню. Минут через десять снизу раздались гневные голоса. Это Зайка обнаружила гостью, уродующую драпировку. Но Риту переорать невозможно. Через час во дворе хлопнула дверца автомобиля. Слава богу, Замощина уезжает. Но не тут-то было. Удача сегодня явно отвернулась от меня. «Хр, хр, хр…» – какое-то время доносилось с улицы. Затем Ритка влетела в мою спальню и заорала:

– Живей, собирайся!

– Куда?

– У меня мотор не заводится.

– Где он у тебя? – вздохнула я.

– Не умничай! – взвизгнула Рита.

Пришлось везти ее во Дворец ЦСКА. Едва мы прибыли на место, как Замощина, схватив перевозку с котом, приказала мне:

– Бери клетку.

Понимая, что меня несет бурный поток, я покорно взяла проволочный каркас, внутри которого моталась часть того, что ранним утром еще украшало нашу столовую.

– Живей, живей, – торопила Ритка, – опаздываем.

Сметая всех, кто попадался на пути, Замощина ворвалась в зал.

– Стой тут, – приказала она, – за номером побегу.

Ничего не понимая, я навалилась на стену и услышала нервное «мяу».

В большой клетке, украшенной ярко-зелеными занавесками, сидело нечто. Я уронила проволочное сооружение, которое держала в руках. Такого животного мне еще ни разу не приходилось видеть. Огромное тело опиралось на мощные лапы. Оно было покрыто клочкастой серой шерстью. Но не это самое удивительное. В конце концов, встречаются гигантские кошки. Совершенно изумляла голова животного – почти лысая сверху, под подбородком она была окаймлена бородой. Из-под выпуклого лобика глядели ярко-карие глаза. Я совсем растерялась. В семействе кошачьих вроде бы не встречается подобный окрас радужки. Это нечто меланхолично взирало на царившую вокруг суету. Я не выдержала и спросила у хозяина, парня лет тридцати:

– Простите, это кто?

– Наполеон Бель Диамант фон Грей, – спокойно ответил тот.

– Он, извините, из кошек?

Юноша внимательно посмотрел на меня и задал встречный вопрос:

– А вы предполагали увидеть здесь страуса?

– Нет, конечно, но она…

– Это кот.

– Простите, бога ради, он такой, как бы это выразиться поточней, оригинальный.

Хозяин вздернул брови:

– Наполеон уникален. Второго такого нет.

– А что за порода.

– Лысоголовый швётель, из Франции, – буркнул парень и отвернулся, всем своим видом демонстрируя, что не собирается продолжать беседу.

Я продолжала изумляться. Швётель! По-французски швё – это волосы, значит, если перевести название породы монстра на русский, получится нечто вроде Лысоголового волосатика.

– Девушка, – пробормотала незаметно появившаяся за моей спиной женщина лет шестидесяти.

– Вы мне?

Тетка шепнула:

– Давайте отойдем.

Мы отошли в сторонку.

– Не верьте этому с лысым котом, – прошептала тетка. – Из Франции, как же! Смех, и только. Он в Припять ездил.

– Кто? Кот? – совсем ошалела я.

– Нет, конечно. Хозяин. Привез оттуда котенка, за километр видно, что мутант, и давай брехать про иностранных эксклюзивных котят. А наши-то дураки, как услышат, что из-за границы, мигом разум теряют. Свидетельство небось сам на компьютере сделал. Теперь на всех выставках первые места берет. Новая порода лысоголовых кошек.

Я вздохнула. Очень похоже, что котик действительно прибыл из Чернобыля. Хотя, если вспомнить, что первых сфинксов хозяйка нашла на помойке… А теперь полистайте специализированные журналы: сфинксы – одни из самых дорогостоящих котят.

– Я сразу поняла, что вы любите животных, – бормотала тетка, – поэтому предлагаю только вам. «Бурмиль» возьмете? Дорого, зато с гарантией, что настоящий. У меня сертификат есть.

– Это что такое – «Бурмиль»?

– Вы не знаете? – свистящим шепотком выразила свое удивление тетка. – Чудо-лекарство. Шерсть, зубы, когти, все будет просто в идеальном состоянии, а у старых животных наступает омоложение.

– И почем такая штучка? – поинтересовалась я, думая о Черри.

Пуделихе не помешали бы хорошие зубы и крепкие когти. Баба расстегнула сумку и вынула белую упаковку.

– Десять ампул всего три тысячи долларов.

– Сколько? – опять уронила я на пол клетку. – Да за эти деньги «Жигули» купить можно.

– Дело хозяйское, – ответила коробейница и растворилась в толпе.

– Куда ты подевалась?! – заорала Ритуська, выныривая откуда-то из глубины зала. – Представляешь, мой номер тринадцатый! Вечно не везет. Ты зачем клетку на пол поставила? Масик может заразу подцепить. Ну ни о чем попросить нельзя, все шиворот-навыворот сделает!

– Извини, уронила случайно, от неожиданности. Тут подходила сумасшедшая и предлагала за три тысячи долларов лекарство для животных, вот я клетку и не удержала. «Мурмиль», «Пурвиль» не помню точно.

– «Бурмиль»! – подскочила Замощина. – Господи, и ты отказалась! Где она? Где? Как выглядит?

Я растерянно пожала плечами:

– Такая простая, в серой кофте, с сумкой.

– О боже, – стонала Ритка, – я этот «Бурмиль» целый год хочу купить!

– Ты с ума сошла, да? Такие деньги за ерунду?

– Здоровье Масика – это не ерунда, – окрысилась Ритуська.

– Да что в этом лекарстве такого особенного?

– Внимание, – донеслось из динамиков, – третью группу прошу на ринг. Опоздавших оценивать не будут!

– Ой, – подскочила Рита, – бегу. Пока, не забудь в восемь вечера за нами заехать!

Я пошла к машине. Да уж, бизнес, связанный с домашними животными, весьма выгодная штука. Всегда найдутся ненормальные вроде Замощиной, готовые ради своих питомцев на любые, даже самые идиотские поступки.

Глава 10

Возле кабинета Шиловой не было ни одного человека. Я постучалась и, не дождавшись ответа, всунула голову в кабинет.

– Можно?

Роза Андреевна сидела у стола, уронив голову на вытянутые перед собой руки. Странная поза настораживала. Я быстрым шагом вошла в комнату, наклонилась к косметологу и спросила:

– Роза, вам плохо?

Дама не повернула головы, я обошла стол и увидела ее лицо. Сразу стало понятно, что с Шиловой приключилась беда. Иссиня-белые щеки, такие же губы, потускневшие глаза.

– Что случилось? Сердце? – испугалась я. – Сейчас врача позову.

Внезапно женщина прохрипела:

– Всё, найди яйцо, он убил, взял я…

Раздался хрип. Перепуганная донельзя, я влетела в соседний кабинет и заорала:

– Шилова умирает.

Две женщины в белых халатах кинулись в коридор. Поднялась суматоха, потом приехала «Скорая помощь». Но все усилия врачей оказались безрезультатными. Спустя десять минут после прибытия кардиологов Роза Андреевна умерла. Я сидела у ее кабинета, тупо наблюдая, как медики сновали с перекошенными лицами по коридору. В этой косметологической лечебнице не привыкли к смертям, это не районная больница, где покойники – дело обычное, никого не пугающее. На Семипрудную же приезжают в основном здоровые люди. Наверное, поэтому врачи казались растерянными. Через какое-то время суматоха улеглась. Ко мне подлетела молоденькая медсестричка.

– Шилову ждете?

Я кивнула.

– Она не придет на прием. Хотите к доктору Геворкян? Великолепный специалист, пойдемте, я вас провожу.

– Что с Розой Андреевной?

Медсестра покраснела:

– От духоты в обморок упала, случается такое, вегетососудистая дистония…

– А я слышала, как врач со «Скорой» говорил, что она умерла.

Девушка стала пунцовой.

– Верно, только тут не хотят клиентов пугать, вы уж, пожалуйста, не говорите об этом. А вам за молчание сегодняшний прием у Геворкян будет бесплатным. Согласны?

– Отчего она скончалась?

Девчонка нахмурилась:

– Сердце, инфаркт, раз – и нету. Повезло.

– Хорошенькое везение.

Медичка со вздохом ответила:

– Вы и представить себе не можете, как люди мучаются. А тут раз, и все. Ну так мы идем к Геворкян?

– Спасибо, но я лучше домой пойду.

– Как хотите, – вздохнула девушка, – если потом надумаете, приезжайте.

В конце коридора появилась толпа врачей. На всякий случай я предпочла исчезнуть. Влезла в «Пежо», закурила и призадумалась. Инфаркт. Это, конечно, не исключено. Сердечно-сосудистое заболевание может настигнуть человека в любом возрасте. Роза Андреевна великолепно выглядела – лет на сорок, не больше. Но, думается, она была значительно старше. Небось сама пользовалась своими чудодейственными уколами. Что-то мешает мне принять версию о внезапно случившемся инфаркте. Перед смертью Шилова, собрав остатки сил, сумела пробормотать:

– Всё, найди яйцо, он убил, взял я…

Договорить фразу не успела, началась агония. Но умирающая узнала меня, она попыталась произнести имя убийцы, но не смогла. Однако Шилова сумела сообщить, что убийца – тот же человек, который украл яйцо. А поскольку мне точно известно, что безделушка, сработанная Фаберже, пропала во время вечеринки, то круг подозреваемых сужается до трех человек. Это Владимир Сергеевич Плешков, Леонид Георгиевич Рамин и некий Яков, о котором, кроме имени, мне ничего не известно. Посидев пару минут в прострации, я вытащила телефон и, набрав номер справочной, попросила:

– Дайте, пожалуйста, адрес и телефон НИИ тонких исследований.

Получив необходимую информацию, я вновь потыкала в кнопки и, услыхав «Алло!», сказанное приятным женским голосом, заныла:

– Девушка, вам сотрудники не нужны?

– Если хотите устроиться начальником сектора, – на полном серьезе ответила дама, – то можете подавать на конкурс. Вам понадобится диплом доктора наук…

– Нет, простите, очевидно, я не туда попала. У меня даже высшего образования нет. Просто мне сказали, что вам нужна уборщица.

– У нас имеется место лаборантки, – по-прежнему серьезно сообщила собеседница, – оклад пятьсот рублей плюс премия. Необходима трудовая книжка.

– А без нее?

– Это невозможно. Хотя, поговорите в отделе кадров.

Я уже собралась было мчаться на Новозаводскую улицу, где располагался институт, но вовремя сообразила. Бедная женщина, желающая получить место с окладом в пятьсот рублей, не может явиться к работодателю в супермодном брючном костюме от «Валентино», с сумочкой от «Гуччи» под мышкой, источая при этом аромат обалденно дорогих духов. Нет, надо переодеться, а заодно и подумать, где можно раздобыть трудовую книжку.

Проблему одежды я решила просто. На Ленинградском шоссе я увидела вывеску «Секонд-хенд из Америки» и завернула направо. Небольшой подвальчик оказался под завязку забитым шмотками. К своему глубокому удивлению, я обнаружила на вешалках довольно большое количество хороших новых вещей с незначительными дефектами. Цены радовали глаз. Отличный белый пиджак, украшенный ярлычком от «Диора», стоил всего четыреста рублей. Правда, на нем не было ни единой пуговицы, но это ведь такая ерунда… Смею вас уверить, что подобная вещичка на Тверской тоже потянет на четыреста, но только не рубликов, а долларов.

Я пошевелила вешалки и поинтересовалась у продавщицы:

– А где вещи попроще и подешевле?

– В мешках, – движением головы указала та в угол, – восемьдесят рублей за килограмм.

Я порылась в указанном месте, вытащила жуткое бордовое платье и решила, что это как раз то, что мне нужно. Остался нерешенным вопрос с трудовой книжкой. Внезапно меня осенило, и я рванула в Ложкино.

Дома царило спокойствие. Черри мирно спала в коробе, вокруг нее кучковались разноцветные щенята: черные, белые, рыжие.

– Юнона еще не пришла в себя? – спросила я у Ирки.

– Давно проснулась, – ответила домработница.

– Чего же вы тогда кутят ей не отдали?

– А она не хочет, – пояснила Ирка, – кукушка, а не мать. Сами попробуйте. Вон она в кресле дрыхнет.

Я наклонилась над ящиком, выбрала самого маленького «лисенка» и подсунула под живот Юне. Мопсиха вскочила и заворчала.

– Вот видите, – вздохнула Ирка, – мы уже пытались ее в ящичке устроить. Одеяльце положили, деток туда поместили. Только эта сучка убегает от них. Так что придется Черри матерью им быть.

Я со вздохом вернула «лисенка» на место. Значит, и среди собак попадаются негодяйки.

– Ира, у тебя есть трудовая книжка?

– А вам зачем?

Я замялась.

– Моя подруга хочет устроиться на второе место работы. Там книжку потребовали. Думала, может, ты дашь…

– Пусть лучше на рынке купит.

– Где? – удивилась я.

– На любом рынке, да хоть на нашем, у дороги, ходят люди с картонкой на груди, где написано: «Дипломы, трудовые книжки».

– Да ну?

– Поезжайте, посмотрите.

Я вскочила в «Пежо» и понеслась на МКАД. При выезде на окружную магистраль расположен огромный рынок. Чего там только нет: стройматериалы, бытовая химия, товары для сада и огорода. Помотавшись между торговцами, я поинтересовалась у мужика, предлагавшего паркет:

– Не видели тут парня с трудовыми книжками?

– Вон у будки сидит.

Я подбежала к серенькому строению и спросила сидевшего там парня:

– Трудовые книжки есть?

– А то! – и он протянул мне серую книжонку.

– Так она незаполненная!

– Ясное дело, – развеселился молодой мужичонка, – сама напишешь, чего надо.

– А печать?

Он указал пальцем на будку.

– К ним ступай, скажи, Михалыч прислал.

Через час я вернулась в Ложкино с документом. Улыбчивый мальчишка оформил мне книжку. Из сделанной в ней записи следовало, что я всю жизнь проработала лаборанткой в каком-то загадочном НИИ редких проблем.

– А мне не дадут завтра по шапке в отделе кадров. Вдруг позвонят в это учреждение?

Паренек рассмеялся:

– Если бы вы в солидную организацию на приличное место устраивались, то ни в жисть не посоветовал бы такую липу туда нести. А лаборанткой… Не бойтесь, проверять не станут, им главное, чтобы вы были без вредных привычек. Только по ваc сразу видно: женщина положительная.

Без пятнадцати восемь я вспомнила про Ритку и, проклиная свою забывчивость, понеслась во Дворец ЦСКА.

Замощина не ругалась. Масик получил две награды, и Ритка пребывала в благостном настроении. Ее огорчало только то, что не удалось купить вожделенный «Бурмиль». Всю дорогу до Ложкина она зудела:

– Искала, искала эту тетку, но она словно в воду канула. А все ты!

Я молчала, да и что тут скажешь? Правда, когда Ритуська завела ту же самую песню в десятый раз, не утерпела и спросила:

– Где бы ты, интересно мне, взяла такую прорву денег?

– Для здоровья Масика, – взвилась Ритка, – мне ничего не жаль, поняла?

На мой взгляд, кот выглядел патологически здоровым, но Ритулька продолжала убиваться из-за отсутствия «Бурмиля». Она мне так надоела, что я сказала:

– Ладно, если тебе некуда девать деньги, попытаюсь достать эти ампулы.

Замощина заткнулась. Когда мы въехали во двор, она спросила:

– Надеюсь, Аркадий починил мою машину?

Я возмутилась до глубины души:

– С какой стати он будет копаться в моторе чужой машины?

– Он же любую тачку оживить может!

– Да, но Кеша работает.

– Мог бы и дома остаться на один денек, – парировала Ритка. – Мне теперь придется у тебя ночевать.

– Без проблем. Устроим тебя с Масиком в комнате для гостей.

– Завтра отвезешь меня на выставку.

– Опять? Тебе не надо на работу?

– У Масика шесть показов подряд, я взяла неделю отгулов.

Да уж, повезло мне. Надо и впрямь вызвать завтра мастера, а то Замощина поселится у нас навсегда и заставит меня каждое утро кланяться Масику.

НИИ тонких исследований стоял в большом парке. Я прошла от ворот по довольно узкой аллейке и наткнулась на серое четырехэтажное здание, на двери которого висела вывеска – «Роддом № 242 имени Олеко Дундича». Глупее и не придумать. Насколько помню из школьного курса истории, этот молодой хорват был бойцом 1-й Конной армии и погиб в начале двадцатых годов в бою. Но, может быть, он очень любил женщин, и поэтому его именем назвали роддом? Впрочем, я сама появилась на свет в заведении имени Надежды Крупской. Вот уж загадка так загадка. При чем тут бедная Надежда Константиновна, у которой никогда не было собственных детей?

Что-то меня занесло не туда. Где же НИИ тонких исследований? Пришлось зайти в роддом и обратиться в справочную.

– Обойдите здание с торца, – пояснила приветливая, похожая на печеное яблочко старушка. – Мы с ними всю жизнь соседи, в одном доме помещаемся.

Я глубоко вздохнула и села на скамейку. Надо собраться с мыслями, чтобы не навалять глупостей.

На соседней лавочке сидела обнявшись молодая пара.

– Ну не плачь, Юленька, – тихо бормотал мужчина, – не надо, успокойся.

– Тебе хорошо говорить, – всхлипывала Юля, – ребенок-то мой.

– И мой тоже, – возмутился муж.

– Но я его шесть месяцев носила, а теперь убить?!

– Так ведь краснухой ты заболела. Слышала, что доктор говорил? Стопроцентно идиот может получиться, бревно без разума, под себя ходить станет и мычать. Плод погиб, это точно.

– Нет, – горько рыдала Юля, – все равно любить буду. Он внутри меня живет, толкается, поворачивается, и убить? Он жив!

– У нас еще дети будут, – пытался вразумить муж жену. – А этот умер.

– Но его же убьют! – нелогично возразила Юля, рыдая. – Ой, не могу, господи, за что? Почему именно со мной такое?

В глубине холла открылась небольшая дверка и выглянул мужчина в зеленой хирургической шапочке.

– Ну готова? Пошли.

– Ой, – в голос завопила женщина, – не пойду, нет, и точка.

Врач подошел к паре и ласково сказал:

– Не дури. Ты перенесла краснуху, плод погиб.

– Но он шевелится.

– Тебе кажется, это перистальтика.

– Но…

– Молодой человек, – повернулся доктор к мужу, – ваша жена находится в шоковом состоянии, у нее стресс, но вы-то вполне нормальны? Вы-то понимаете, что ей грозит смерть?

Муж начал подталкивать слабо сопротивляюшуюся Юлечку к входу в роддом. Женщина сначала упиралась, но потом неожиданно пошла. В дверях она обернулась и сказала:

– Никогда тебе этого не прощу.

Доктор и Юля исчезли. Муж достал носовой платок, промокнул потный лоб, глянул на меня и растерянно сказал:

– Видали? Краснухой заболела, а теперь меня ненавидит за то, что искусственные роды вызывать приходится.

Я с пониманием вздохнула. У нас на кафедре когда-то работала Женя Неуёмова. Будучи беременной вторым ребенком, она подхватила от семилетней дочери краснуху, и ей пришлось идти на аборт. Я помню, как Женька плакала, а мы все утешали ее. Но краснуха – это серьезно. На девяносто процентов вы получаете ребенка с пораженным головным мозгом.

– Она потом придет в себя, – сказала я, – и поймет, что ошибалась, не обращайте внимания.

– Дай-то бог, – вздохнул муж, – а то прямо жуть берет. Была жена как жена, вдруг, бац – и фурия.

– Это пройдет, вы только потерпите.

Мужчина хмыкнул и ушел. Я поднялась и двинулась обходить здание с торца. На душе было гадко. Бедная женщина, представляю, каково ей сейчас!

В отделе кадров пожилая женщина со старомодной «халой» на голове не выразила никакого удивления, поглядев на липовую трудовую книжку.

– Звонила вам, – быстро сказала я, – разрешили приехать, сказали, место есть.

– Отчего уволились? – равнодушно спросила она.

Я была готова к подобному вопросу.

– Наш НИИ приказал долго жить. Сотрудников отправили в бессрочный отпуск.

– Да уж, – вздохнула кадровичка, – загубили науку. У нас тоже три калеки остались, кто помоложе, те давно слиняли. Стыдно сказать, докторам наук, заведующим отделами и лабораториями по три тысячи платят. Это же сто долларов!

Я сочувственно закивала головой, но в глубине души изумилась. Интересно, однако, получается. Роза Андреевна говорила, что Владимир Сергеевич Плешков, директорствующий в данном забытом богом месте, и его заместитель Леонид Георгиевич Рамин отлично зарабатывают. Я видела мужиков всего один раз. На них были надеты великолепные смокинги, и уезжали они на больших сверкающих иномарках. Вряд ли все это было куплено на оклад. Хотя, ничего удивительного – сейчас народ зарабатывает где и как может.

– Пойдете в лабораторию к Туманову Оресту Львовичу, – принялась объяснять кадровичка, – второй этаж, комната 29…

Она не успела закончить фразу. В комнату влетела с неподобающей для ее солидного возраста прытью женщина.

– Анна Константиновна, – заорала она так, что у меня заложило уши, – горе-то, горе-то какое! Господи, несчастье!

– Что случилось, Елена Глебовна? – испугалась кадровичка.

– Вы не знаете?

– Нет.

– Владимир Сергеевич погиб!

Из рук Анны Константиновны выпала ручка.

– Не городите чушь! Что за бред?

– Господи, – заломила руки Елена Глебовна, – только что Верочке сообщили! Вот горе, вот горе.

– Подождите в коридоре, – велела мне Анна Константиновна.

Я послушно села на обшарпанный стул и стала наблюдать за происходящим. Из всех комнат начали выходить люди. Понеслись охи, вздохи, некоторые женщины держали в руках носовые платки. Наконец вернулась Анна Константиновна, хмурая, с плотно сжатыми губами.

– Заходите, – обронила она.

Я проскользнула в дверь и тихо спросила:

– Может, мне лучше завтра прийти?

– Почему? – ответила вопросом на вопрос Анна Константиновна.

– У вас горе…

– Директор умер, – сухо ответила кадровичка.

– Очень жаль, – вежливо сказала я, – но он, наверное, был совсем пожилым.

– Отнюдь нет, – кратко отреагировала кадровичка, заполняя какие-то бумаги. – Только что пятидесятилетие справил.

– Надо же, – покачала я головой, – что же случилось?

Анна Константиновна хмуро посмотрела на меня, вытащила пачку сигарет и сообщила:

– Инфаркт. Восхождение на вершину Олимпа часто отнимает у мужчин здоровье. Ступайте, вас ждут в лаборатории, вот направление.

Я взяла бумажку, пошла к выходу и, закрывая дверь, оглянулась. Анна Константиновна, очевидно, не ожидала, что новая лаборантка обернется. На ее лице играла счастливая улыбка, а в глазах плескалось глубокое удовлетворение. Казалось, дама только что узнала не о смерти директора института, а о чем-то необычайно приятном, например, рождении внука или о повышении зарплаты. С таким лицом Зайка смотрит на весы, когда те показывают на два кило меньше, чем обычно. Поймав на себе мой взгляд, Анна Константиновна нахмурилась, но глаза ее продолжали сиять.

Глава 11

Я медленно пошла вверх по оббитым ступенькам. Интерьер института совсем не радовал глаз. Очевидно, данное исследовательское учреждение находится в этом месте с незапамятных времен. Здание казалось старым, если не сказать ветхим. В принципе, оно было когда-то красивым и удобным. Огромные окна, потолки высотой не менее четырех метров, дубовый паркет в коридоре, мраморные ступени на лестнице, а в нише лестничной клетки между первым и вторым этажом стояла белая статуя, стилизованная под античную. Очевидно, она имела какое-то отношение к науке. Но если вглядеться в окружающий пейзаж внимательно, сразу становится понятно, что большие стекла очень грязные, рамы и подоконники облупленные, с потолка сыплется побелка, из пола выпадают паркетины, ступени разбиты, а на статуе кое-где заметны сколы. Да и огромная деревянная дверь, которую я с трудом распахнула, была исцарапана. В институте много лет не делали ремонта.

Моему взору открылась небольшая комната, забитая столами, на которых толпились штативы с пробирками. Светловолосая девушка подняла глаза от каких-то бумаг и довольно сурово поинтересовалась:

– Вам кого?

– Я ваша новая лаборантка.

– Первый раз слышу, что нам нужна лаборантка.

– Прислали из отдела кадров. Анна Константиновна сказала, что следует обратиться к Оресту Львовичу.

– Коли сама Анна Константиновна сообщила, – усмехнулась девица, – тогда конечно. Орест явится в четыре часа.

– Что же мне делать?

– Погуляйте до 16.00, потом приходите, – пожала плечами неприветливая девица.

Я вышла во двор. Хоть на улице и апрель, но тепла особого нет, а часы между тем показывают полдень. Ладно, поеду в Ложкино, а к четырем вернусь сюда. Не шататься же мне по улицам в ожидании начальства. Какая, однако, неприятная девушка, просто выставила меня вон.

Я медленно пошла вдоль здания. Надо же, директора института Владимира Сергеевича Плешкова разбил инфаркт. Надеюсь, что это не он украл яйцо Фаберже. А если он, то найти семейную реликвию будет уже практически невозможно. Вспомнив плачущую Амалию Густавовну, я вздохнула. Бедная старушка. Впрочем, какое странное совпадение: вчера умерла Роза Андреевна, сегодня – Владимир Сергеевич. Ни косметолог, ни директор института не выглядели больными. Роза Андреевна была просто цветущей женщиной. У смертельно больного человека не может быть такой нежно-розовой кожи, блестящих глаз и задорного смеха. А Шилова, сидя за столом в гостях у Рыкова, все время хохотала. Владимир Сергеевич рассказывал анекдоты, на мой взгляд, довольно примитивные и плоские, а Роза Андреевна просто покатывалась и восклицала:

– Ой, не могу, перестань, уже желудок болит.

Кстати, и Владимир Сергеевич вел себя как абсолютно здоровый человек. Он съел много закусок, среди которых были салаты с майонезом и копченая колбаса, потом преспокойно отведал довольно жирной свинины с картошкой, а в самом конце с видимым удовольствием выпил кофе с мороженым. Причем, учтите, что в течение обеда Владимир Сергеевич принял на грудь грамм триста коньяка. Согласитесь, что больной человек не станет позволять себе такое…

Я не успела до конца продумать ситуацию, потому что глаза наткнулись на необычную картину.

Как раз возле того места, где я стояла, распахнулось неширокое окно, замазанное белой краской, и показалась фигура, одетая в тонкую ночную сорочку. Не успела я удивиться, как женщина с растрепанными волосами перекинула через подоконник ноги, обутые в коричневые тапки из кожзаменителя, и оказалась во дворе. В ее взгляде сквозило безумие.

– Эй, эй, – попятилась я, – ты что? Лезь назад – холодно, простудишься.

Беглянка кинулась ко мне:

– Помогите!

В ту же секунду я узнала Юлечку, беременную женщину, только что рыдавшую возле роддома.

– Помогите!

– Что случилось?

– Они хотят убить моего ребенка. Умоляю, отведите меня к маме, скорей, пожалуйста! Я попросилась в туалет.

Глаза ее лихорадочно метались по моему лицу, на лбу блестели капли пота.

– Лучше идите назад и позвоните мужу, – посоветовала я.

Юля разрыдалась.

– Он с ними заодно: очень рад, что решили вызвать искусственные роды.

Понимая, что бедняжка находится в истерическом состоянии и что никакие доводы рассудка на нее не подействуют, я взяла ее за руку.

– Хорошо, давай скорей, у ворот стоит машина, отвезу тебя, куда скажешь.

Юлечка всхлипнула и побежала со мной. В «Пежо» я спросила:

– Адрес давай.

– Чей? – пробормотала Юля.

Все понятно, у несчастной совсем помутился рассудок. Случается такое с беременными дамами.

– Твоей мамы.

– Астрахань, улица Октябрьская, – пробормотала Юля.

Я отпустила руль.

– Где?

– Астрахань, – безнадежно повторила Юля, – я не москвичка.

– Надеюсь, ты понимаешь, что нам туда за полчаса в автомобиле, даже в таком хорошем, как «Пежо», не доехать?

– Да, – прошептала Юля, – конечно. Отвезите меня на вокзал, сяду в поезд.

– В ночной рубашке и тапках?

Девушка разрыдалась.

– Господи, что делать? Что?

– Накинь на плечи плед, – попросила я, – и постарайся спокойно объяснить, что случилось.

Внезапно Юля сказала:

– Хорошо, только давайте отъедем от роддома. Вдруг меня искать начнут?

Однако она совсем не сумасшедшая. Я перегнала «Пежо» на другую улицу и велела ей:

– Рассказывай!

Юлечка принялась выплескивать накопившееся. Она вышла замуж за Колю семь лет тому назад, совсем молоденькой, едва восемнадцать исполнилось. Приехала в Москву из Астрахани, поступила в институт и сразу познакомилась в Николашей. Тот москвич, вполне обеспеченный, имеет квартиру, машину – одним словом, далеко не всем девочкам из провинции везет так, как Юле. Сыграли свадьбу, началась семейная жизнь. Юлечка девочка неизбалованная, кроме нее, у мамы было еще две дочери. С ранних лет она умело управлялась с домашним хозяйством, поэтому тягот семейной жизни не ощутила. Готовка, стирка, уборка – все это она делала быстро и весело. Николай оказался хорошим супругом – заботливым, внимательным, ласковым. Он не забывал покупать жене цветы и шоколадки. Было только одно «но». Коля не хотел детей. Впрочем, вначале он лукавил, говорил:

– Мы еще слишком молоды, тебе надо получить образование.

Юлечка соглашалась с мужем. Но когда они оба получили по диплому, Коля завел иную песню:

– У ребенка должно быть все. Зачем плодить нищету? Подкопим деньжат, тогда и родим.

Но Юле очень хотелось ребеночка. Она стала давить на мужа, и тот наконец поведал ей истинную причину своего активного нежелания иметь потомство.

– Когда мне исполнилось тринадцать лет, – объяснял он жене, – моя мать второй раз вышла замуж и родила Петю. Все ее внимание, любовь и нежность теперь доставались младшему сыну. Меня отодвинули в сторонку. Более того, мне все время говорили: ты уже взрослый. Поэтому, я уверен, что, как только у нас появится ребенок, ты переключишься на него, а меня забросишь.

Юлечка только улыбалась. Бедный Николаша! Но она-то точно знает, что, став матерью, будет заботиться о супруге в два раза больше, чем прежде. Тайком от мужа Юля перестала пить противозачаточные таблетки.

Когда Коля узнал о беременности, он только вздохнул:

– Что ж поделать, рожай.

Юлечка ликовала. Ничего, все обойдется. Многих мужчин перспектива отцовства вначале страшит, зато потом они самозабвенно возятся с малышами. Юля встала на учет в женскую консультацию, но Николай сообщил, что нашел более хорошего врача. Можно прикрепиться к роддому при НИИ тонких исследований.

– Дорого небось, – вздохнула Юля.

– Нет, – покачал головой Коля, – совсем бесплатно, просто этот роддом считается учебной базой какого-то мединститута. Все врачи в институте кандидаты и доктора наук, но там проходят практику студенты, а далеко не всем женщинам хочется, чтобы на них учились.

Юлечка обрадовалась и оказалась в «Роддоме имени Олеко Дундича». Ее отправили к хорошему, очень внимательному доктору Олегу Игоревичу. Если в районной консультации гинекологи в основном пожилые тетки, грубили беременным и практически не осматривали их, то Олег Игоревич был сама любезность.

Он без конца отправлял Юлю на какие-то анализы и обследования. А один раз дал пластмассовый флакончик с розовыми пилюлями.

– Принимайте три раза в сутки. Тут на неделю, – пояснил заботливый доктор, – удивительное средство для укрепления иммунитета ребенка. Нам из Америки прислали для отделения патологии, вот я вам и отсыпал.

Страшно благодарная Юля выпила снадобье, а к вечеру внезапно покрылась мелкой красной сыпью. К тому же у нее начался насморк и резко подскочила температура. Олег Игоревич, услыхав о болезни, приехал на дом, взяв за визит всего триста рублей.

– Краснуха, – с озабоченным лицом сообщил он, – вот уж беда так беда!

Еще через неделю встал вопрос о прерывании беременности. Муж уговаривал женщину:

– Пойми, плод погиб, он разлагается внутри тебя, может начаться заражение крови.

Но Юлечка ощущала шевеление ребенка и категорически отказывалась от искусственно вызванных родов.

– Это перистальтика, – терпеливо объяснял Олег Игоревич, – деятельность кишечника, газы…

В конце концов несчастная женщина позволила убедить себя и оказалась в палате. Но в самый последний момент она почувствовала, как ее мальчик толкается ножками. Тогда она попросилась в туалет и вылезла на улицу.

– Они сговорились убить моего ребенка, – шептала Юлечка пересохшими губами.

– Не пори чушь, – строго сказала я, – зачем бы им это делать?

– Не знаю, – бормотала женщина, – только чувствую, что он жив.

Я подумала пару минут и сказала:

– Вот что, отвезу тебя сейчас к доктору. Она тебе понравится, потолкуешь с ней спокойно. Если Оксана скажет, что угрозы для твоей жизни нет, отправим тебя к маме в Астрахань. Надеюсь, что ты понимаешь, чем рискуешь. Ты действительно можешь родить слабоумного ребенка.

– Все равно буду любить его, – бормотала Юлечка с лихорадочным блеском в глазах.

Я вздохнула и завела мотор. Дитя, почти лишенное разума, – суровое испытание для родителей. Не зря медики в таком случае рекомендуют прервать беременность. Надеюсь, Оксана сумеет убедить несчастную. Жаль Юлечку, но она молода, и дети у нее еще будут.

Оксана выслушала меня и сказала:

– Мы пойдем наверх, а ты тут подожди.

Похоже, сегодня весь мой день пройдет в холлах и коридорах разных больниц. Ждать пришлось довольно долго. Наконец появилась Ксюта.

– Значит, так, – сообщила она, – я устроила Юлю в гинекологию. Знаешь, что странно?

– Нет.

– Она говорит, что ей не делали пункцию.

– Что? – не поняла я.

– В таких случаях, – разъяснила подруга, – берут на анализ околоплодную жидкость.

– И что?

– Почти со стопроцентной гарантией по результату этого анализа можно определить, какой получится ребенок, а Юле такого анализа не сделали.

– Вряд ли, – засомневалась я, – она говорила, что доктор был сверхвнимательным. Небось забыла…

– Вот это маловероятно, – вздохнула Оксана, – уж поверь мне, процедура неприятная, часто доставляющая беременным, несмотря на местное обезболивание, болезненные ощущения. Нет, забыть про пункцию невозможно, ее определенно не делали, и это вторая странность.

– А первая какая?

– Ей сейчас сделали УЗИ и обнаружили вполне жизнеспособного ребеночка с хорошим сердцебиением и без видимых на первый взгляд патологий.

Я так и села:

– Значит, она была права, когда уверяла, что ее ребенок жив?

Ксюта кивнула:

– Знаешь, беременные ощущают совершенно особую связь с ребенком. Я бы на месте врачей прислушалась к ее словам. И потом, сегодня в роддоме ее никто не удосужился направить на УЗИ. Конечно, можно списать все на халатность врачей, но, знаешь, вырисовывается странная картина. Пункцию не провели, про ультразвук забыли и решили, что плод погиб вследствие перенесенной матерью краснухи. Взяли и засунули молодую женщину на искусственное прерывание беременности. Но ведь так не делают! Чем больше думаю об этой истории, тем меньше она мне нравится.

– Мне тоже, – пробормотала я. – Похоже, что ее муженек уговорил доктора искусственно вызвать преждевременные роды.

Оксана фыркнула.

– Ведь не в домашних условиях ей решили прерывать беременность! Нет, в роддоме в этот процесс вовлечено довольно большое количество людей: врачи, медсестры, няньки, в конце концов. Думаю, что дело в вопиющей халатности. Ладно, пусть она полежит у нас недельку, а там поглядим. Но в роддом, откуда Юля сбежала, я ничего сообщать не стану, пусть подергаются, Гиппократы чертовы. А ты предупреди ее мужа.

Сказав последнюю фразу, Ксюта повернулась и побежала к лифту. Я побрела к «Пежо». Как правило, прислушиваюсь к советам Оксаны, но сегодня поступлю по-своему, не стану разыскивать этого Николая и сообщать ему, где находится Юля. Похоже, мужик не зря пристроил любимую жену в роддом имени Олеко Дундича. Нет уж, посмотрим, какой результат даст пункция. Эх, жаль, нет времени, чтобы разобраться в этом непонятном происшествии. Мне надо искать яйцо, чтобы восстановить свою репутацию и утешить Амалию Густавовну.

Глава 12

Десять минут пятого я всунулась в лабораторию и увидела в комнате только одного человека: взлохмаченного мужика, на вид лет сорока, одетого в свитер.

– Простите, вы Орест Львович? – спросила я.

Дядька вздрогнул и разлил содержимое пробирки, которую держал в руках.

– Ну и напугали, – резко сказал он, – подкрались и заорали. Разве можно так?

– Я не кричала, просто поинтересовалась, кстати, довольно тихо. Вы Орест Львович?

– С утра был им.

Да уж, есть такая категория людей, которая считает себя умнее всех прочих и от этого изъясняется совершенно идиотским образом. Ответил бы просто: я. Но нет, ему хочется выпендриться по полной программе.

– Я ваша новая лаборантка. Меня зовут Даша.

– Не может быть! – подскочил Орест Львович.

– Почему? – изумилась я. – Вам не нужна лаборантка?

– Господи, да просто позарез, но мне говорили, что никто не хочет идти на эти деньги.

– Оклад как оклад, – пожала я плечами, – в науке сейчас везде такие.

– Ага, ну да, – кивнул мужик и принялся объяснять мне мои обязанности.

Через пять минут я поняла, что должность лаборантки – это просто красивое название должности уборщицы. Я была обязана драить в большом эмалированном рукомойнике пробирки, банки и еще какие-то изогнутые штучки, вытирать столы, собирать грязь с пола. А еще Орест Львович велел мне вымыть окно. Но тут уж я вскипела:

– Вот это нет! Извините, боюсь высоты.

– Нет так нет, – мигом согласился Орест, – можете начинать.

В этот момент появилась санитарка с неким круглым предметом и сообщила:

– Из второй патологии.

Орест Львович встал, откинул крышку, и я поняла, что это то ли контейнер, то ли термос, внутри которого стоят стаканчики вроде пробирок, только закрытые крышечками.

– Что это? – полюбопытствовала я, глядя, как заведующий аккуратно переставляет принесенное из контейнера в холодильник.

– Наш институт, – размеренным голосом человека, привыкшего выступать перед аудиторией, забитой студентами, завел Орест Львович, – занимается самыми разными проблемами. Видели, что с другой стороны расположен роддом?

Я кивнула.

– Так вот, одно из направлений исследований – это различные патологии, встречающиеся у беременных. Сейчас нам принесли анализы крови, ну да вам это не интересно. Запомните, если доставят такой контейнер, а нас с Региной в лаборатории не будет, следует немедленно открыть его и поместить пробирки в холодильник. Будьте очень внимательны. Посмотрите сюда. Какого цвета эта крышка?

Он, наверное, считает, что плохо одетая тетка, с радостью моющая за копейки грязную лабораторную посуду, – полная идиотка. Что ж, мне это только на руку.

– Красная, – пробубнила я, – красная крышечка, яркая такая, прямо пожар.

– Молодец, – похвалил Орест, – теперь запоминай. Если верх красный, мигом открываешь и переносишь содержимое в холодильник. Делать это надо быстро, чтобы материал не испортился. Мы с Региной можем отойти на час-другой, твое дело проследить, ясно?

Я кивнула. Куда ясней. Сами смоются по каким-то левым делам, а несчастная лаборантка должна сидеть в душном помещении и мыть всякие склянки.

– А теперь особое внимание, – зудел Орест, подняв вверх указательный палец, покрытый желтыми пятнами, – полнейшее внимание к тому, что я сейчас сообщу.

Я постаралась придать лицу приличествующее выражение, но получилось плохо. Из горла рвался смех.

– Очень прошу внимания, – вещал Орест.

Господи, вот несчастье быть замужем за таким занудой.

– Часто, – сообщил начальник, – сюда приносят контейнер с синей крышкой. Его категорически запрещается трогать даже пальцем. Поняла? Вскрыть термос с синей верхушкой имею право только я. В нем находится крайне ядовитое летучее и страшно дорогое вещество, уникальное! Уникальное! Уникальное!

Ну заладил, как испорченная пластинка. Давно уловила суть. Красная и синяя крышки, это и дураку ясно, ничего сложного.

Но остановить начальника было невозможно. Подобное случается иногда с преподавателями. Кое-кто из моих коллег – преподавателей иностранных языков мог бесконечно повторять одно и то же. Издержки профессии. Психиатрам кажется, будто все вокруг ненормальные, врачам повсюду мерещатся больные, милиционерам – преступники, а учителя считают, что их окружают тупоголовые двоечники. Сейчас Орест скажет: «Повтори».

– А теперь повторите, – не разочаровал меня начальник.

В очередной раз проглотив смешок, я покорно сообщила:

– С красной крышкой – открыть, с синей – не трогать.

– Вот-вот. Имей в виду, мало того, что отравишься и попадешь в больницу, можешь даже ослепнуть, настолько ядовито их содержание. Да еще потом могут заставить оплатить стоимость испорченного вещества. С твоей зарплатой всю оставшуюся жизнь в долгах будешь. Усвоила?

Я кивнула и отправилась мыть пробирки. Надеюсь, скоро сюда явится эта Регина и мне удастся разговорить девушку. Пусть посплетничает немного о своем начальстве. Заодно узнаю, чем занимается таинственный Яков.

Но время шло, девушка не появлялась. Более того, около пяти Орест встал и сообщил:

– Вернусь в полседьмого.

В дверях он обернулся и погрозил мне желтым пальцем.

– Помни, если синяя крышка, ни-ни!

Мне захотелось стукнуть зануду, но я кивнула:

– Не волнуйтесь, ближе чем на километр не подойду.

Благосклонно улыбнувшись, начальство убежало. Я села на белую табуретку, вытащила сигареты и пригорюнилась: «Как же мне теперь действовать? Думала попасть в большой коллектив, где полным-полно дам раннепенсионного возраста. Как известно, целый день работать скучно, вот они и перемывают косточки друг другу. Проведя пару дней в такой компании, можно узнать все и обо всех. А что получилось? Сижу одна-одинешенька возле раковины, заваленной всякой дрянью. Ничего не узнала. Наверное, нужно проситься в другой отдел!

Не успела я принять решение, как дверь распахнулась и появилась крохотная медсестричка. Она протянула мне контейнер и сказала:

– Для Ореста Львовича.

Я кивнула.

– Хорошо.

«Крошечка Хаврошечка» развернулась и убежала. Так, крышка на контейнере ярко-синяя, следовательно, нужно поместить содержимое в холодильник. Недрогнувшей рукой я открыла защелки, откинула крышку и увидела, что внутри стоит одна широкая емкость. Вытащив ее наружу, поставила на лабораторный стол. Внутри, в прозрачной жидкости плавало нечто непонятное. Я пригляделась и заорала от ужаса. Боже, это младенец, вернее, эмбрион. Сам маленький, но с большой головой, со сложенными крохотными ручками и поджатыми ножками. Из живота нерожденного ребенка торчала какая-то нитка, довольно длинная и толстая. Чувствуя, что сейчас потеряю сознание, я рухнула на табурет. О боже! Чем они тут занимаются, в этой лаборатории?

В ту же секунду лязгнула дверь и появился Орест.

– Так, – возмущенно воскликнул он, – я же строго-настрого приказал не трогать контейнер с синей крышкой!

– Извините, – прошептала я сухими губами, – перепутала. Простите, бога ради, какая жуть!

– Еще хорошо, – забубнил Орест, – что в нем оказалось не то ядовитое вещество, о котором я предупреждал, а эмбрион собаки.

– Собаки? – подскочила я. – Как это собаки?

Орест Львович пожал плечами:

– Мы же научно-исследовательское учреждение, ставим опыты. Одна из научных тем лаборатории звучит так – «Влияние отравляющих веществ на зародыш собаки».

Я только хлопала глазами.

– Да что с вами? – недоумевал начальник. – Так испугались? Во-первых, сами виноваты, не следовало открывать контейнер, а во-вторых, данный материал совершенно безопасен. Да успокойтесь, наконец, право слово, вы слишком уж нервная.

– Мне показалось, что там человек!

– Где, в банке?

Я кивнула. Орест улыбнулся.

– Нет, конечно.

– Но у него голова!

Начальник с жалостью посмотрел на меня.

– А вы встречали в своей жизни безголовых животных?

Действительно, он прав.

– Но у него руки!

– Это лапки. Передние более мелкие, чем задние. Согласен, первый раз можно и перепутать. Мне так сразу понятно, что я вижу в контейнере. Видите хвостик?

Орест коснулся пальцем банки.

– Крохотный такой, только намек.

Я вздрогнула, ничего не вижу и видеть не желаю. Хорошо, что это собака, хотя тоже ужасно. Я вспомнила щенков Черри и Юноны. Нет, ученые все-таки слишком жестоки.

– Ну все? Успокоились?

Но меня подташнивало.

– Простите, где у вас дамский туалет?

– В конце коридора, у окна, последняя дверь.

На подкашивающихся ногах я добралась до довольно просторного туалета, зашла в кабинку. Только бы не упасть в обморок. Нет, я совершенно не приспособлена для роли исследователя.

Раздался звук шагов, плеск воды, потом характерная музыка: у кого-то из женщин, зашедших после меня в санузел, зазвенел мобильный.

– Да, – проговорил странно знакомый голос, – слушаю.

Воцарилось молчание, затем женщина со знакомым голосом произнесла:

– Он сдох. Я в себя не могу прийти от счастья. Господи, столько мечтать о его смерти и наконец дождаться. Это ему, вору и негодяю, за Ирочку, за тебя, Жаннуся, за нас всех. И ведь придется идти на похороны, делать скорбный вид. Как же, директор института… Меня совсем некстати сделали председателем комиссии по похоронам.

Вновь возникла тишина.

– Инфаркт, – внезапно сообщила женщина, – но, думаю, даже уверена, что его убили. Ты знаешь, что Розка Шилова тоже на тот свет отъехала. Ну и как тебе такое совпаденьице? Ни о чем не говорит?

Дама замолкла, потом воскликнула с жаром:

– Нет, Жаннуся, ты не права. Он убил Ирочку, он вор, вор, вор. Вор и убийца.

Вновь послышался плеск воды, затем скрип двери. Быстрее кошки я метнулась к выходу и, приоткрыв створку, выглянула в щелочку.

По длинному обшарпанному коридору медленно шла заведующая отделом кадров Анна Константиновна.

Я подождала, пока дама совсем удалится, потом в глубокой задумчивости встала у окна. Кадровичка явно знает о директоре нечто весьма негативное. Хорошо бы поговорить с ней по душам. Я вздохнула, вспомнив сжатые в нитку губы Анны Константиновны. Да уж, с такой каши не сваришь. Что это за Жанночка, с которой она разговаривала. Вот бы побеседовать с ней, может, эта женщина не столь сурова, как кадровичка? И как поступить? Войти в отдел найма служащих и спросить:

– Ну-ка, быстренько сообщите мне фамилию и телефон Жанны.

Да уж, гениальная мысль, лучше не придумать! Внезапно в голову пришла идея. Слабая надежда, но вдруг!

Я вернулась в туалет, вытащила из кармана идиотского платья выключенный мобильный, привела его в готовность, потыкав в кнопочки, набрала городской номер отдела кадров и, сказала низким голосом:

– Анна Константиновна, вас ждут у Леонида Георгиевича. Это по поводу похорон.

– Что у тебя с голосом, Лена?

– Простыла.

– Иду, скажи Леониду Георгиевичу, что через десять минут подойду. Надеюсь, начальство не ждет, что я в моем возрасте взлечу на четвертый этаж за пару секунд?

В ухо понеслись гудки. Я немного подождала, потом дошла до отдела кадров и постучалась. В ответ тишина. Я подергала дверь, та подалась. Войдя в кабинет, увидела на столе возле допотопного перекидного календаря мобильный телефон. Меня наполнила гордость. Нет, какая я умная, просто жуть! Как верно все рассчитала, хотя на такую удачу все же не надеялась. Честно говоря, не думала, что Анна Константиновна убежит, не заперев двери. Хотя в крохотном помещении нет ни сейфа, ни шкафов с папками, ни компьютера. Небось личные дела сотрудников и документы хранятся в другом месте, а здесь она только ведет прием. Нет, какой я молодец! Совершенно верно предположила, что к начальству дама сотовый не возьмет. Только бы он не был выключен.

Но удача сегодня просто сыпалась на меня. И дверь открыта, и включенный телефон на столе. В окошечке виднелись черненькие буковки «Bee line». Особенно меня порадовало то, что трубка у нее оказалась точь-в-точь такая же, как у меня, – простенький «Сименс С-25». Аркашка упорно уговаривает меня сменить модель.

– Ну что ты таскаешь с собой это чудовище, – возмущается наш адвокат. – Здоровенная дура без игрушек и возможности выхода в Интернет. Вот, посмотри, какой купил – самый маленький в мире.

И подсовывает мне под нос крохотную штучку, размером со спичечный коробок, только у€же.

– Гляди, тут и тетрис, и бродилка, память на триста номеров.

– Зачем мне телефон с тетрисом?

– В пробках играть, – оживился Кеша, – опять же в очереди, в тюрьме развлекаться можно, к тому же имеется выход в Интернет. И потом, смотри, какой он крошечный!

Но я совершенно не собираюсь менять свой слегка устаревший «С-25». Головоломки не люблю. Интернетом не пользуюсь, в тюрьме в ожидании подзащитного не сижу. Меня вполне устраивают размеры моего «Сименса», я сразу нахожу его в сумке, а миниатюрную пищащую крохотульку буду часами разыскивать в недрах своего баула.

Я подлетела к столу, схватила телефон. Так, это исходящие звонки, ага, а вот входящие. Взяв ручку, я за неимением бумаги записала номер на ладони и понеслась в лабораторию к Оресту.

Глава 13

Учитывая, что мне пришлось пережить за сегодняшний день, сами понимаете, в каком состоянии я заехала за Риткой. Замощина была раздражена до крайности. Злость исходила от нее волнами. Масику не досталось ни одной награды. Более того, одна из судей весьма ехидно сообщила:

– Шерстистость вашего кота оставляет желать лучшего. Густоты и блеска нет, усы слабые. Добавьте витаминов в пищу.

– Дрянь слепая, – кипела Ритка, наглаживая Масика, – прикинь, эта дура сама почти лысая, три волосины на голове, а туда же, шерстистость ей, видите ли, не по вкусу. Да вчера все хором отметили, что такой шубки, как у Масика, ни у кого нет! Не блестит! Вот сволочь! Он весь играет и переливается, а все Галька Казанкина! Небось сунула этой стерве барашка в бумажке, чтобы Масика засудили.

– Зачем ей это делать? – удивилась я.

– Святая простота! – фыркнула Ритка. – Мой Масик – лучший производитель в Москве. Знаешь, какие от него котята? Львы! А у Казанкиной чахлое уродство, от него недомерки получаются, вот она и захотела, чтобы Масика опустили. Солнышко мое!

И она стала нацеловывать кошачью морду. Пару минут мы ехали молча, потом Замощина воскликнула:

– А все ты!

От неожиданности я проскочила перекресток на желтый свет.

– Что я сделала плохого?

Ритка возмутилась:

– Поставь вопрос по-иному: что ты сделала хорошего! Упустила тетку с «Бурмилем». Если бы Масику сделали вчера укол, сегодня никакие идиотки не посмели бы про шерстистость вякать! Между прочим, ты обещала достать лекарство!

– Хорошо, – сквозь зубы прошипела я, – обязательно достану. Только приедем, сразу позвоню одному знакомому, он ветеринар.

– Дениске, что ли? – фыркнула Ритка. – Недоучка! Студентишка паршивый.

– Он-то тебе чем не угодил?

– Месяц тому назад вызвала его сделать прививку. Так он сообщил, что у Масика неправильно поставлены уши! Нет, ты только подумай!

Оставшуюся дорогу до Ложкина она стреляла из всех орудий по Дениске, периодически швыряя ядра злобы и в мой адрес.

Домой я вошла усталая до бесконечности и сразу попала в руки к Марусе, которая, подпрыгивая от переполнявших ее эмоций, желала вывалить мне на голову все новости:

– Муся, угадай, кто…

– Подожди, детка, дай разденусь.

– Ну мусенька, послушай, у нас…

– Дай руки помою.

– Мулечка…

– Маня, – сердито сказала я, – отцепись. Сейчас приведу себя в порядок и все выслушаю.

Девочка умчалась. Ритка выпустила из перевозки Масика и, простонав: «Умираю, как хочется есть», – скрылась в столовой.

За ней, подняв трубой пушистый хвост, прошествовал Масик. Я поглядела на животное. На мой взгляд, он достаточно пушист, но, с другой стороны, я не вхожу в жюри кошачьих выставок.

– А-а-а, – донеслось из столовой.

Потом раздался звон, визг и нечеловеческий вопль:

– Ма-а-асик!

В полном ужасе я влетела в комнату и остолбенела. В середине обеденного стола, расталкивая в разные стороны посуду, крутился огромный многоцветный меховой клубок. Нечто бело-рыже-черное угрожающе шипело и плевалось. Со скатерти падали куски хлеба, летели ошметки чего-то зелено-красного, очевидно салата, приготовленного Катериной к ужину, падали тарелки и чашки. У стола в ужасе стояли Дегтярев и Ритка.

– А-а-а, – вопила Замощина, – Масика сейчас убьют, сделай что-нибудь, живей!

– Что, что? – бестолково топтался полковник.

– Скорей же, скорей, – орала Ритка, – стреляй в нее! Кто из нас мент?

– У меня нет с собой табельного, – растерянно сообщил Александр Михайлович.

В этот миг шар докатился до края стола и рухнул на ковер. Тут только я сообразила, что вижу двух остервенело дерущихся котов – Масика и еще одного, незнакомого.

– Разними их, – стонала Ритка.

Полковник попытался было выхватить одного из участников битвы, но тут же с криком отдернул руку. Белый рукав рубашки мигом окрасился кровью.

– Вот зараза, царапается!

– А-а-а, – исходила криком Рита, – убьют, спасите! Дашка, дура, что стоишь, растаскивай их.

Я с сомнением поглядела на животных, катающихся по полу. Влезать в кошачью драку? Ну уж нет, живо когтями исполосуют! Надо бы их растащить, но как?

В голову, как назло, не лезло ничего путного. Кстати, наши собаки, мигом смекнув, что сейчас может достаться и им, забились в укромные места. Хучик заполз в гору подушек на диване и лежал там тише мышки, если, конечно, уместно сравнение десятикилограммового, довольно тучного мопса с мелким грызуном. Наши храбрые питбуль и ротвейлер забились под стол. Черри распласталась в ящике, подпихнув под себя всех щенят – черных, белых, рыжих. Пуделиха явно была в ужасе и готовилась защищать потомство до последней капли крови. Внезапно по моим ступням что-то потекло. Я опустила глаза вниз и увидела трясущуюся крупной дрожью Юню. Толстым задом мопсиха уселась на мои тапочки. Очевидно, ее испуг был так велик, что собачка описалась.

– Что за шум, а драки нет? – раздался веселый голос, и в столовую вошел Кеша.

В одной руке он держал мобильный, в другой большой черный кожаный портфель. Мигом оценив ситуацию, сын бросил вещи на пол, схватил со стола двухлитровую бутылку с минеральной водой и вылил ее на воющий комок. Тот тут же распался на составляющие. Справа оказался вздыбленный Масик, слева – взъерошенный бело-рыжий, совершенно незнакомый мне кот.

– Сыночек, – зарыдала Ритка и ринулась к Масику, но тот выгнул спину дугой и юркнул под буфет.

Бело-рыжий кот зашипел, словно раскаленная сковородка, на которую по недомыслию вылили пару ложек воды.

– Заткнись, гадость, – топнула ногой Замощина.

Незнакомец коротко фыркнул и в мгновение ока взлетел по оставшейся в одиночестве драпировке на карниз. Он уселся там и принялся умываться.

– Что здесь произошло? – грозно поинтересовался Кеша. – Драка из-за чего получилась? Кто инициатор?

– Да вот этот черный, – показал Дегтярев пальцем на буфет, – только вошел, как набросился на несчастную киску. Типичный разбой, за такое срок дают.

– Ну ты, ментяра, – обозлилась Замощина, – кота и того готов в тюрьму упрятать.

– Откуда он взялся? – спросила я.

– С Ритой пришел, – сообщил полковник.

– Нет, другой – рыжий.

– Не знаю, приехал домой, а он сидит в столовой на стуле. А жирный какой, просто кабан, – кряхтел Дегтярев.

– Маня!!! – заорали мы с Кешей.

– Чего кричите? – спросила девочка, входя в столовую.

– Откуда кот?

– Это кошка.

– Без разницы. Откуда она взялась?

– Хотела сразу тебе объяснить, а ты не пожелала слушать, – надулась дочь.

– Давай рассказывай, – велел Кеша.

– Олеся Ковальчук оставила на десять дней. Она в Египет уехала! Сегодня вечером привезла. Тихое такое, милое и спокойное животное.

Я только вздохнула, оглядывая разгром, учиненный в нашей некогда уютной столовой. Лишившись одной занавески, комната потеряла нарядный вид. Теперь же, после этой драки, общий пейзаж просто удручал. Повсюду клочки шерсти, фрагменты еды и разбитая посуда.

Все наши друзья и знакомые в курсе того, сколько собак и кошек имеет наша семья. И поэтому считают, что одним питомцем больше, одним меньше – нам уже без разницы. А то, что мы обитаем в просторном доме за Кольцевой дорогой, снимает последние колебания относительно того, куда деть хвостатого любимца, собираясь в отпуск. Всем ясно куда – подбросить Даше Васильевой! Значит, теперь к нашему ковчегу прибило…

– Как ее зовут?

– Флора, – вздохнула Маша, – богиня цветов и весны.

– Ага, – пробормотал Кеша, – понятно, это цветочки, ягодки, значит, будут впереди. Где мой телефон?

И он начал осматривать пол. Ритке наконец удалось вытащить Масика из-под буфета. Теперь она душила «сыночка» в объятиях. Дегтярев отправился в ванную, наклеивать на царапины пластырь. Собаки оживились и вылезли из укрытий. Ирка принесла пылесос и заворчала:

– Не дом, а Театр зверей имени Дурова! Сколько хорошей посуды переколотили! И ужин весь пропал, такой салат был вкусный, из тунца.

Ага, теперь понятно, откуда несет рыбой.

– Где мой телефон? – недоумевал Кеша. – Вроде уронил на пол возле портфеля, и нет!

– А ты позвони на него, – предложила сообразительная Маня.

– Верно, – согласился Аркадий и взял трубку стационарного телефона.

– Масинька, – причитала Ритка, – заинька…

– Мы будем ужинать? – поинтересовался полковник.

– Сейчас накрою, – бубнила Ирка, – не дом, а жуть.

– Дзынь, дзынь, – понеслось с пола.

– А, где-то тут валяется, – обрадовался Кеша и начал шарить руками по ковру.

– Чего потеряли? – полюбопытствовала Ирка.

– Да телефон.

– Его тут нет.

– Как нет? Слышишь, звенит?

– Нет, – уперлась Ирка, – только что весь пол пропылесосила.

– Не заметила небось, он крохотный.

– Ну да, – обиделась Ирка, – я кретинка убогая, трубку не увижу!

– Но ведь звенит.

– А на полу нет!

Чуть не столкнувшись лбами, Кеша и Ирка начали ощупывать пол и ковер. Юня, до сих пор сидевшая тихо-тихо на моих ногах, встала и вспрыгнула на диван.

– Слышите, Аркадий Константинович, – насторожилась домработница, – с дивана тренькает, небось в подушки завалился.

– Похоже на то, – пробормотал Кеша, – странно как-то, только что на полу звенел.

Он двинулся к софе, но тут Ритуська издала вопль раненого вепря.

– Умирает!

– Кто? – заорала я и уставилась на Масика.

Кот выглядел вполне бодрым. Он сидел у Замощиной на коленях и энергично вылизывал хвост.

Ритуська указала пальцем на окно. Я посмотрела в указанном направлении и взвизгнула:

– Ой, мамочки!

Кошка Флора распласталась в странной позе на карнизе. Они у нас широкие, массивные, и места ей для этого вполне хватило. Выглядела Флора ужасно. Даже снизу было видно, как она тяжело и нервно дышит. Бока животного ходили ходуном. Но не это было самым страшным. По единственной оставшейся у нас занавеске сползала струйка темно-красной крови.

– Масик, наверное, перекусил ей вену, – дергалась Ритка, – сейчас эта Флора окочурится у вас под потолком.

Поднялась суматоха. Кеша встал на стул и сообщил:

– Дело плохо, из нее кишки лезут.

– Ой, горе, – запричитала Замощина, – Масик не хотел никого насмерть загрызть!

– Дай, дай, дай погляжу, – суетилась Машка.

– Стойте, – разозлилась я, – звоните Денису.

Но юноши, как назло, не оказалось дома. Я решительно схватила телефон, набрала номер ветеринарной лечебницы на улице Пасынкова и уже собиралась вызывать врача, как Манюня, влезшая-таки на стул, заорала:

– Ну и дурак ты, Кешка! Это не кишки, она котенка рожает.

Трубка чуть не выпала у меня из рук. Нет, только не это.

– Ветлечебница, говорите!

– У нас кошка рожает, что делать?

– Не стоит беспокоиться, – завел приятный женский голос, – как правило, у этих животных процесс проходит без осложнений.

– Простите, – перебила я тетку, – но нам нужен ветеринар, видите ли, Флора оказалась в очень неудобном месте, она забилась…

– Ничего, ничего, – успокаивала регистраторша, – это в порядке вещей. Кошки лезут под кровати, прячутся в шкафах…

– Наша лежит на карнизе.

Повисло молчание, потом ветеринар переспросила:

– Где, простите?

– Под потолком, на такой штуке по которой ездят кольца с занавесками. Снять ее мы не можем.

– Первый раз подобное слышу!

– Нам от этого не легче, – рассердилась я, – могут ваши сотрудники что-нибудь сделать?

– Попытаемся, – ответила женщина, – только не бесплатно.

– Пишите адрес, да поторопитесь! – устало попросила я.

Надо же, какой тяжелый день выдался, сплошные нервы.

Врач прибыл через сорок минут. Все это время Кеша стоял на стуле, зорко следя, чтобы новорожденный котенок не шлепнулся вниз. Очевидно, сыну было страшно, потому что он без конца тяжело вздыхал, а один раз робко спросил:

– Если родится, мне ЭТО руками брать?

– Ну не ногами же, – заявила Ритуська. – Дурдом, ей-богу.

Тут зазвенел телефон.

– Это мой, – оживился Кеша, – мать, ответь.

Звук явно шел с дивана. Я подошла к нему и решила прогнать с него собаку.

– Ну-ка, Юня, уходи.

Мопсиха спрыгнула на пол и пошла в кресло.

– Дзынь, дзынь, – незамедлительно донеслось оттуда.

Я обомлела. Интересное дело.

– Эй, Юня, подойди ко мне.

Послушная собачка явилась на зов. Телефон перестал звенеть, наверное, нетерпеливый человек на том конце провода, не дождавшись ответа, повесил трубку. Я поглядела на Юню. Нет, такого просто не может быть, мне, должно быть, показалось.

– Дзынь, дзынь.

– Мать, – возмутился Кеша, – сколько можно тебя просить! Ответь же!

Я подняла мопсиху на руки и прижалась ухом к ее животу.

– Дзынь, дзынь, – донеслось оттуда.

– Мать, – начал злиться Аркадий, – стою тут, как идиот, караулю котят, неужели нельзя спросить, кто меня добивается с таким упорством?

– Нет, – ошалело ответила я.

– Почему это, интересно?

– Его Юня проглотила.

– Что? – закричал Кеша.

Но тут в столовую вошли двое мужчин с чем-то похожим на сундучок.

– Добрый вечер, – весело сказал один.

– Что тут? – спросил второй.

– У нас кошка на карнизе рожает! – заорала Маня.

Врачи задрали головы вверх.

– Оригинально, да? Видел когда-нибудь такое, Леня?

– Не-а, – ответил Леня.

– Еще у нас собачка мобильный проглотила, – сообщила я.

– Да ну? Не может быть, – сказал Леня.

Я набрала номер Кеши.

– Дзынь, дзынь, – раздалось из нутра Юни.

– У вас прямо черт-те что, – развел руками Леонид. – Что за аппарат-то?

– «Сони», – вздохнул Кешка, – последняя модификация, с тетрисом и выходом в Интернет.

– Вот, Павлуха, – резюмировал Леня, – видишь, что умные люди покупают! Даже в собачьем желудке бесперебойно работает. А твоя «Нокия» – просто ерунда.

– Я его подержанным покупал.

– Вот говно и получил.

– Вы пришли спорить о телефонах? – ехидно поинтересовалась Замощина.

– С кого начинать? – вздохнул Леня.

– С кошки, – сказал Кеша.

Удивительное дело, но шипевшая на нас Флора спокойно пошла в руки к Павлу. Родильницу устроили на диване и занялись Юней. С ней ветеринары поступили просто. Узнав, что мобильный совсем крохотный, они велели принести таз и промыли мопсихе желудок. Несчастная Юня, совершенно не понимающая, отчего гадкие люди льют в нее воду, отбивалась, кашляла, чихала, и, о радость, на дне таза оказался многострадальный «Сони».

– Каюк аппарату, – подвел итог Леня.

– Вместе с тетрисом и выходом в Интернет, – довольно злорадно заметил Павел, – мой «Нокия» хоть и простой как валенок, зато его схарчить невозможно.

Тут, словно опровергая его слова, из таза донеслось:

– Дзынь, дзынь.

– Мать, – велел Аркадий, – ответь.

– Но это твой телефон!

– Он грязный.

– Тогда пусть звонит.

– Вот качество, – восторгался Леня, – работает!

– Мне надо знать, кто это, – настаивал сын. – Мать, бери аппарат.

Отчего-то все самые неаппетитные обязанности достаются именно мне. Но делать нечего. Двумя пальцами я вытащила телефончик, обтерла его салфеткой и откинула крышечку.

– Да.

– Это кто? – раздался возмущенный голосок Зайки. – С какой стати у вас телефон моего мужа?

– Ты меня не узнала, Заюшка?

– Где Аркадий? – злилась Ольга. – И вообще, зачем ему мобильный? Звоню, звоню, и все без толку!

– У нас тут такое!

– Что же? Пожар? Наводнение…

– Ну, ты не поверишь!

– Выкладывай!

– Сначала кошка начала рожать на карнизе, а потом Юня проглотила Кешкин мобильный. Мы слышали, как ты звонила, но ответить не могли, потому что трубка была у мопсихи в желудке.

– Все ясно, – резюмировала Зайка, – опять по-дурацки веселишься. Ей-богу противно. Пора уже и серьезней стать. Ну погоди, сейчас приеду и побеседую с тобой.

Я тяжело вздохнула. Вот, пожалуйста, опять оказалась первой в очереди за оплеухами.

Понимаю, что в это трудно поверить, но Флора отказалась от котят. Не успел из нее выползти третий и последний комочек, как противная кошка мигом взлетела по занавеске на карниз. Я с тоской оглядела столовую. Вторую драпировку можно выбрасывать: нежно-бежевый шелк весь в жутких кровавых пятнах.

Кеша, Маня, Александр Михайлович и Ритуська с Масиком расползлись по своим комнатам. Котят следовало покормить. Недолго думая, я взяла одного и сунула в ящик к Черри. Пуделиха мигом принялась облизывать приемыша. Я обрадовалась и запихала в короб остальных. Очевидно, бедняга Черри решила, что такова участь всех собак, производящих потомство. Рожаешь несколько штук, а потом невесть откуда сыплются все новые и новые, причем такие разные. Хорошо, что Черри чадолюбива. Вон котятки уже вовсю сосут собачку.

– Любуешься? – грозно спросила Ритка, входя в столовую. – Ну-ну, а что с моим «Бурмилем»? Никто за язык тебя не тянул, сама пообещала!

Выпалив последнюю фразу, Замощина ушла. Я плюхнулась в кресло и, забыв о том, что мне строго-настрого запрещено курить в доме, задымила сигаретой. Господи, ну и ситуация! Куча щенков, малая толика котят, Юня, Флора, к тому же еще Ритка с Масиком. Машина Замощиной стоит неисправная. Подруга теперь с меня не слезет из-за этого «Бурмиля». К тому же большая часть знакомых считает меня наглой воровкой, а я не продвинулась в своих расследованиях ни на шаг.

– Отчего у нас так дымом пахнет? – долетел до меня из холла звонкий голосок Ольги.

Я мигом выбросила в форточку окурок и приняла самый невинный вид.

– Ты курила, – гневно заявила Зайка, всовывая в комнату безукоризненно причесанную голову.

Ее лицо было слишком ярко накрашено. Очевидно, невестка поленилась разгримироваться после эфира. Я сделала мину идиотки.

– Кто? Кто курил?

– Ты.

– Никогда! Такое невозможно.

– Отчего же так сильно сигаретами пахнет?

– Это Кеша.

– Кто? – подпрыгнула Ольга. – Аркадий закурил?

– Сама удивилась, – кривлялась я. – Пришел, вынул пачку «Голуаз» и давай смолить.

– Какое безобразие, – заорала Зайка, – совсем с ума сошел! С его аллергией на пыльцу брать в рот курево! Да он клялся, что никогда…

Голова исчезла, послышался бодрый цокот каблучков. Я подождала пару секунд и, опасливо озираясь, забилась в свою комнату. В нашем большом двухэтажном доме совершенно негде спрятаться. Сейчас Зайка выяснит, что я над ней пошутила, и явится убивать несчастную Дашутку.

Глава 14

Утро я начала с того, что набрала телефон неведомой Жанны, которой Анна Константиновна изливала душу. Но трубку никто не брал. Впрочем, часы показывали восемь, а большинство людей к этому часу уже спешат на службу. Следовало поторопиться и мне, в лаборатории нужно быть в десять.

Оставив для конспирации «Пежо» на площадке у роддома, я быстрым шагом пересекла двор, вошла в здание и налетела на Анну Константиновну.

– Зайдите ко мне в кабинет, – велела она мне весьма сурово.

Я перепугалась. Неужели тетка каким-то непостижимым образом догадалась, что вчера чужие глаза изучали ее телефон. Еле сдерживая сердцебиение, я вошла в знакомую комнату. Неожиданно кадровичка улыбнулась:

– Хочешь кофе?

Сказать, что я онемела, значит, не сказать ничего.

– Ну, в общем, да, только опоздаю на работу, Орест Львович рассердится.

– Ничего, – продолжала лучиться Анна Константиновна.

Потом она сняла трубку и рявкнула:

– Орест? Круглова беспокоит. Я тут твою лаборантку задержу на полчасика, анкету она вчера неправильно заполнила.

Я напряглась:

– А что не так?

– Да не волнуйся, – отмахнулась Анна Константиновна, – все в полном порядке. Это я придумала, чтобы повод найти. Пей спокойно, кофе вкусный. Сливочек желаешь? Бери кексик.

Совершенно растерявшись, я глотнула отвратительный растворимый напиток и откусила кусочек от похожего по вкусу на вату польского кекса. Что случилось со строгой, почти неприступной Анной Константиновной?

– Дети у тебя есть?

– Двое – мальчик и девочка.

– А мужа, значит, нет…

Я покачала головой.

– Трудно тебе приходится, – с неподдельной заботой в голосе заявила тетка, – что ж на такую малооплачиваемую работу пошла? Ребят-то одеть надо, накормить, выучить…

– Образования нет, а торговать боюсь, еще случится что-нибудь, потом не расплачусь.

– Это ты верно рассудила, – одобрила Анна Константиновна.

Окинув взглядом мое жуткое бордовое платье и разбитые туфли, в которых наша Ирка ходит полоть единственную грядку с укропом, она добавила:

– Наверное, нуждаешься?

Я кивнула:

– Каждую копейку считаю.

– Заработать хочешь?

– Еще бы!

Анна Константиновна спокойно вынула из сумочки элегантный кожаный кошелек весьма необычного цвета – морской волны, достала оттуда две купюры и протянула мне.

– Бери, здесь тысяча рублей.

– За что?!

– Не стесняйся, – ободрила кадровичка, – мы хорошим людям всегда приплачиваем, а тебя мне жаль. Сама когда-то в одиночку ребенка поднимала, понимаю, каково матери-одиночке приходится.

– Но ведь не просто так вы мне такие деньжищи отваливаете, – изобразила я испуг.

– Абсолютно без всякого повода, – сообщила кадровичка, – из чистого сострадания. Если будешь хорошо работать, каждый месяц будешь столько дополнительно получать.

– Вот счастье-то! – воскликнула я, не понимая, куда она гнет.

– Конечно, счастье, – подтвердила Анна Константиновна, – кругом безработица, НИИ словно мух прихлопывают. Денег нет, вот и гробят науку. Знаешь, сколько народа на улицу выкинули? И каких специалистов: докторов наук, профессуру! А ты устроилась в такое замечательное место, да еще с постоянным окладом. Разве не удача?

– Просто необыкновенная! – с жаром воскликнула я.

– Вот и молодец, что понимаешь это, – вздохнула Анна Константиновна. – Между прочим, принимала тебя на работу я, могу и уволить, коли лениться начнешь.

– Никогда в жизни!

– Да уж, – побарабанила пальцами Анна Константиновна по какой-то папке с бумагами, – вижу, ты человек положительный, но не все у нас так рассуждают. Например, начальник твой, Орест Львович. Обязанностями своими пренебрегает, когда хочет, с работы уходит, да еще лабораторный материал губит. Вечно у него все гниет и пропадает. А поймать его не могу! Знаю ведь, что лентяй. Скажи, он вчера уходил?

– Ага, – с видом кретинки кивнула я.

– Когда?

– Ну, не помню точно, где-то в районе пяти.

– Вернулся во сколько?

– Перед самым концом рабочего дня.

– Контейнеры в лабораторию приносили?

– Да.

– С чем?

– Анализы какие-то, пробирки.

– Все!

– Не-а.

– А что еще? Вспоминай, голубушка!

– Зародыш собаки был, в банке.

Анна Константиновна уставилась в окно, видно было, что она пытается справиться с волнением. Наконец ей это удалось.

– Вот что, Дашенька, – сладко улыбнулась она, – ты мне помоги, а уж я в долгу не останусь.

– Ради вас на все готова, – с жаром воскликнула я, – вы мне такие громадные деньги заплатили! По снегу босая побегу!

Лицо кадровички расслабилось, из него ушли последние остатки настороженности.

– Значит, так, – принялась она разъяснять мою задачу, – следи в оба за Орестом Львовичем. Записывай, куда пошел, во сколько удалился, когда вернулся. Кто входил в лабораторию, кому он звонил. И еще: будут вносить контейнеры, обязательно полюбопытствуй, что в них.

– Мне запретили открывать те, которые с синей крышкой.

– Слушайся только меня, отвори да загляни.

– Ага, там ядовитое вещество…

– Нет, душенька, не бойся. Коли выполнять хорошо будешь, еще деньжат прибавлю. А теперь ступай, заболтались мы.

Я послушно потрусила к двери.

– Да, вот еще, – притормозила меня Анна Константиновна, – во время рабочего дня ко мне не бегай. У нас в коридорах людей, как правило, нет, все по своим комнатам сидят, но отчего-то мигом становится известно, кто к кому и зачем ходил.

– Как же тогда?

– Я тут почти всегда позже всех засиживаюсь. Народ в семь часов толпой убежит, а ты в начале восьмого беги ко мне с отчетом, – велела кадровичка.

Я поднялась в лабораторию, получила очередную порцию каких-то эмалированных лотков, стеклянных штучек и стаканчиков, натянула принесенные из дома резиновые перчатки да принялась за работу.

Дело плохо. Анна Константиновна решила собрать компромат на Ореста Львовича. Отказаться от роли стукачки не представлялось возможным. Кадровичка мигом уволит меня и возьмет на это место другую, более понятливую и сговорчивую. Я же хотела попроситься на работу в другую лабораторию, но теперь сделать это невозможно. Анна Константиновна ждет, что лаборантка в благодарность за полученные деньги начнет самозабвенно стучать. Но я-то устраивалась сюда в надежде узнать побольше о руководстве института и неком Якове, а получается, что стою почти в одиночестве у мойки. Ну нельзя же считать удачей присутствие Ореста Львовича. За два часа мужик не сказал мне ни слова, кроме коротких приказов, типа:

– Вымой это!

Окончательно приуныв, я случайно разбила пробирку.

– Эй, поосторожней, – обозлился Орест, – у нас итак проблема с инвентарем.

– Извините, – пробормотала я и стала собирать осколки.

Может, переколотить тут все то, что сделано из стекла? Начальству надоест косорукая сотрудница, и оно постарается перевести меня в другое место.

– Дарья, поди сюда, – неожиданно велел Орест.

Я кинулась на зов.

– Ступай в роддом, – приказал начальник, – да по улице не бегай, тут проход есть, через первый этаж. Найдешь двенадцатый кабинет, в нем Олег Игоревич работает. Он тебе кое-что передаст. Принесешь сюда, ясно?

Я кивнула и пошла к двери.

– Эй, постой!

Я покорно притормозила.

– На, держи.

Старательно изображая улыбку, заведующий протягивал мне пятьсот рублей.

– Мне? За что?

Орест Львович начал кашлять, потом достал носовой платок, шумно высморкался и заявил:

– Даже не представляешь, как тебе повезло. Попала в самую лучшую лабораторию. У нас тут все ваньку валяют, получают гроши, а мы с Региной одновременно с научными исследованиями ведем и практические. Ты станешь нам помогать и за это будешь получать дополнительно пятьсот рублей.

– В месяц? – глупо улыбаясь, спросила я.

Орест окинул взглядом мой жуткий бордовый прикид, добытый в секонд-хенде, чересчур ярко накрашенное лицо и волосы, из которых я утром, сидя у роддома в «Пежо», при помощи геля старательно сделала сальные пряди.

– Дурочка, в неделю.

– Не может быть, – охнула я, хватая бумажку, – за что же такие деньжищи?

– Ерунда, – махнул рукой Орест, – справишься. Тут до тебя одна работала, так без проблем у нее все получалось. Жаль бабу – спилась. Деньги, они, знаешь ли, портят человека. Но ты не похожа на алкоголичку. Или ошибаюсь?

– Как можно, – испуганно замахала я руками, – мне дитёв на ноги ставить, мальчика и девочку, а мужик помер. Каждую копеечку считаю. Да я вам за доброту всю комнату языком вымою.

– Это слишком, – усмехнулся Орест, – достаточно тряпки. А язык ты, милочка, лучше держи за зубами. Никому о том, что у нас происходит, не рассказывай.

– Тут дело такое, деликатное, – замялась я, – прямо не знаю, с чего начать.

– Говори.

– Мне утром Анна Константиновна велела за вами следить и ей докладывать обо всем. А главное, заглядывать во все контейнеры, которые сюда приносят.

– Так, – протянул Орест, – ясненько. Она меня отсюда выпереть хочет, к трудовой дисциплине придраться желает. Соберет компромат и доложит начальству.

– Она мне денег дала, целых тысячу рублей, сказала, что каждый месяц платить станет. Может, мне их вернуть, – прикинулась я окончательной кретинкой, – честно говоря, ябедничать-то неохота, лучше уж у вас подзаработаю.

– Ни в коем случае, – подскочил Орест, – даже и не заикайся ей о том, что мне рассказала. Сделаем так: ты каждый вечер станешь к ней ходить, а говорить будешь то, что я велю, лады?

– Хорошо, – прогундосила я.

– Ай умница, – обрадовался Орест и вытащил еще пятьсот рублей, – на, держи.

– Это чего? Вы мне уже дали, – идиотничала я изо всех сил.

– Очень уж ты хороший работник, – сообщил начальник, – вот я и решил увеличить твой оклад. Станешь получать тысячу в неделю за честность.

Я принялась кланяться и благодарить.

– Ладно, ладно, – усмехнулся Орест, выпихивая придурковатую лаборантку за дверь. – Ступай живо в двенадцатый кабинет к Олегу Игоревичу.

Оказавшись около нужной двери, я постучала, но ответа не последовало. Сидевшая возле входа тетка с нездоровым, каким-то отечно-синим лицом буркнула:

– Тут, между прочим, очередь.

– Мне на секундочку.

– Мне тоже, – не сдавала позиций бабища.

– Но я являюсь сотрудницей, прислали из лаборатории за анализами.

– Плевать мне, кем ты являешься, – неожиданно вызверилась тетка, – торчу тут черт знает сколько времени! Подождешь, не английская королева.

– Ладно, ладно, – забубнила я, – успокойтесь, пропущу вас вперед.

– Ах ты сучара! – неожиданно завопила бабища. – Она меня пропустит! Видали фрю?!

Я вздохнула, но промолчала. А моя собеседница уже вошла в раж и не могла остановиться.

– Ишь ты, жопа рогатая! – продолжала она извергать оскорбления.

Я постаралась вжаться в стул. У меня слишком богатое воображение, поэтому мигом представила себе филейную часть с рогами. К горлу начал подбираться смех. Очевидно, сидеть с таким сооружением неудобно, правда, во всем плохом есть и кое-что хорошее. На рога можно вешать сумку, еще удобно предложить зацепиться за них детям. В свое время, несясь домой с работы с набитыми кошелками, я мечтала о хвосте. Просто замечательно иметь придаток, каким обладают многие животные. Им было бы можно держаться в транспорте за поручни…

– Она еще смеется, западловка, – вошла в штопор бабища.

Дверь соседнего с двенадцатым кабинетом распахнулась, вышла молоденькая медсестра, пухленькая, розовощекая и страшно серьезная.

– Ракитина, – строго произнесла она, – чего вы опять хулиганите, а?

– Вот она без очереди прет, – сбавила тон грубиянка.

Медсестра взглянула на меня.

– Разрешите представиться, – быстро сказала я и встала, – Даша, новая лаборантка Ореста Львовича из НИИ тонких исследований. Меня начальство к Олегу Игоревичу за материалами послало.

Девчонка расплылась в улыбке.

– Анюта, очень приятно.

Мы не успели продолжить разговор, потому что из двенадцатого кабинета выскользнула заплаканная женщина. Грубиянка метнулась вперед и, толкнув меня плечом, вскочила в комнату. Я покачнулась и чуть не упала.

– Вот безобразница, – с чувством произнесла Анюта, – откровенно противная бабища. Представляешь, она сюда как на работу является.

– Больная женщина, – пожала я плечами, – неполадки по дамской части сильно влияют на характер.

– Ха, – фыркнула Анюта, – кабы недужная какая, еще можно понять! Эта же здоровенная, словно конь. Чтоб у тебя такие неполадки были, как у нее. Поверь мне, у этой стервы внутренности из железа.

– Чего же по врачам таскается? – удивилась я.

Анюта поджала хорошенькие пухлые губки.

– Аборты делает! Я тут уже два года работаю – сразу после училища пришла – так эта Люба Ракитина бесперебойно ходит. Я один раз ее спросила: «Чего же ты не предохраняешься?» Люба немедленно ответила: «А зачем? Беременность омолаживает».

– По-моему, она сумасшедшая, – вздохнула я.

– Похоже на то, – согласилась Анюта, – опять за направлением на чистку явилась, дрянь. Другие вон лежат, мучаются, чтобы хоть одного сохранить, а эта плодющая как крольчиха.

Тут дверь распахнулась, вышла Люба с бумажкой в руке. Я втиснулась в кабинет, получила из рук врача небольшой переносной холодильничек и пошла назад.

– Осторожно, пожалуйста, – напутствовал меня приветливо улыбающийся доктор, – не уроните.

В переходе между роддомом и НИИ я попыталась откинуть крышку рефрижератора, но потерпела неудачу: он был заперт на крохотный ярко-желтый замочек.

Орест Львович сдержанно похвалил меня за ловкое выполнение задания и распорядился:

– Так, теперь поработаешь на раскладке.

– Где? – не поняла я.

Орест Львович улыбнулся, достал из холодильника довольно большую стеклянную банку с притертой пробкой и велел:

– Бери шпатель.

– Что?

– Ты же раньше в лаборатории вроде трудилась, – посуровел Орест.

– Не в медицинской, – быстро нашлась я, – в механической, при институте автомобильной промышленности, там станки всяческие стояли.

Лицо Туманова разгладилось.

– А, понятно. Шпатель – это такая лопаточка. Будешь зачерпывать ею крем и раскладывать вот в эти баночки.

Не успела я задать вопрос, как Орест распахнул шкафчик и вынул несколько пластмассовых «бочоночков». На каждом была наклеена этикетка: «Маркус. Ночной питательный крем с липосомами».

– Ой, – невольно вырвалось у меня.

– Что теперь? – удивился начальник.

– Нет, просто у меня дома такой же, у метро покупаю, дорогой очень, целых восемьдесят рублей. Значит, это вы его делаете?

Орест Львович вздохнул. Глупость новой лаборантки явно стала его раздражать.

– Посуди сама, – резко сказал он, – разве мы с Региной способны сделать тонну крема? Если он, как ты утверждаешь, продается у метро, значит, дело поставлено на промышленную основу.

– Но вот баночки… Написано же – «Маркус».

– Даша, – со вздохом пустился в объяснение Орест, – сама знаешь, какие копейки сейчас платят людям науки, вот и выживаем, как можем. В лаборатории Нелли Артюхиной приспособились изготовлять краску для волос, Андрей Шерстнев с коллегами какие-то штуки для врачей мастерят. Точно не знаю, что именно. А мы с Региной крем варим. Естественно, никто этого нам не разрешал, но и не запрещал. Наш директор, царство ему небесное, умный человек был и понимал, что жить-то людям надо. Как на оклад в тысячу триста кормить семью, а? Между прочим, я – доктор наук, ясно? Бери шпатель и начинай. А банки эти Регина приносит, у нее муж на косметической фабрике работает, вот она для нас упаковку там и берет. Имей в виду, крем наш очень дорогой, но всем не подходит, только определенным людям. Даже не думай украсть хоть малую толику. Он не для обычного пользования.

– А для чего?

– Лечебный, продаем косметологам. Действуй, да соскреби со стен банки все, усекла?

Я старательно принялась раскладывать бело-желтую, пахнущую лекарством массу по баночкам. Кое-что прояснилось. Орест Львович делает крем, значит, жена Рыкова Сабина покупает его тут. Интересно, так ли он хорош, как говорят?

Улучив момент, когда начальство на секунду отлучилось, я быстро намазала шею. Маслянистая субстанция мигом впиталась в кожу, и через пару минут я почувствовала легкое жжение и пощипывание. Надеюсь, что не получу аллергической реакции.

Без десяти семь Орест велел мне:

– Отнесешь мой портфель в машину и ступай к Анне Константиновне.

– Говорить-то чего? – поинтересовалась я, сгибаясь под тяжестью кейса.

Чего он туда натолкал? Совершенно неподъемный баул.

– Скажешь, Орест Львович сидел весь день над пробирками, – усмехнулся Туманов, – контейнер приносили два раза. Чего там, ты не поняла. Какие-то колбочки, пробирочки… В общем, ничего особенного. Стой, вот моя машина.

Он щелкнул брелком сигнализации. Вызывающе роскошный серебристый «глазастый» «Мерседес» коротко гуднул и мигнул фарами. Орест Львович запихал пакеты, которые нес сам, в багажник, сунул портфель на заднее сиденье и резко стартовал. Я поглядела ему вслед, вспоминая недавно оброненную начальником фразу: «Трудно на тысячу триста рублей кормить семью».

Ох, похоже, что милейший Орест Львович лукавит. Судя по автомобилю, он тратит тысячу триста на бензин, причем в неделю. Жена и детки Туманова, должно быть, успешно побираются у метро.

Глава 15

Кое-как, нога за ногу, я побрела назад в институт. День прошел абсолютно бездарно. Ничего не узнала. Нет, все-таки получила информацию, причем крайне разностороннюю. Значит, так! Анна Константиновна за что-то настолько ненавидит Ореста Львовича, что готова приплачивать из своего кармана лаборантке, чтобы получать компромат на мужика. Орест Львович, в свою очередь, терпеть не может кадровичку и хочет подложить ей свинью. Еще Анна Константиновна радовалась до неприличия, узнав о смерти директора. Впрочем, это я выяснила еще вчера. Сегодня-то что еще узнала?

Я со вздохом вошла в холл. Орест Львович варит в рабочее время крем и торгует им. Это все. Нет, еще стало известно, что некая баба, Люба Ракитина, без конца делает аборты. Пожалуй, это самое удивительное. Вот уж не предполагала, что бывают такие особы. Неужели ей не жаль себя? Ну и что? Каким образом все это приближает к разгадке пропажи яйца? Абсолютно зря потраченный день! Внезапно мной овладела мрачная решимость. Нет, так просто не сдамся. Сейчас зайду к Анне Константиновне и расскажу ей про крем. Представляю, как обрадуется тетка. Я же воспользуюсь ее хорошим настроением и узнаю, кто такой Яков и где он тут служит, еще расспрошу про Владимира Сергеевича, которого она, судя по всему, тоже терпеть не могла. А вечером дозвонюсь до этой Жанны.

Полная планов, я поскреблась в дверь. Нет ответа. Пришлось без разрешения заглянуть внутрь. Кабинет был пуст. Неужели ушла? Вот странно: часы показывают десять минут восьмого, кадровичка должна быть здесь. Нет, она явно на работе, потому что рядом с перекидным календарем лежит мобильный телефон и стоит добротная, хотя и устаревшей модели, кожаная сумка. Я перевела глаза вниз и увидела… лакированный ботиночек, торчавший из-за боковой стенки стола. Сердце нехорошо сжалось. Чувствуя легкое головокружение, я обошла стол и увидела Анну Константиновну. Женщина лежала скрючившись, она напоминала увиденный мною вчера эмбрион собаки, только во много раз крупнее и одетый. Один рукав блузки был высоко закатан, рядом валялся резиновый жгут и шприц, похоже, пустой.

Боясь упасть в обморок, я уставилась на стол. Около телефона лежал листок желтоватой бумаги с отпечатанным на нем машинописным текстом:

«Уважаемый Леонид Георгиевич! Понимаю всю неправильность моего поступка, но после смерти Ирочки мне было очень тяжело, а после кончины брата жизнь и вовсе потеряла всякий смысл. Извините, что решилась на подобный шаг в стенах института. Положите меня в могилу к брату. В моей смерти прошу никого не винить». Внизу виднелась факсимильная подпись: Анна Круглова. Я выглянула из кабинета, убедилась, что в коридоре никого нет, и порысила к «Пежо». Там вытащила из «бардачка» телефон, набрала номер и, услыхав тихое «слушаю», грозно спросила:

– Жанна?

– Да, кто это?

– Частный детектив Дарья Васильева.

– Кто? – переспросила женщина.

В ее голосе слышалось неподдельное изумление.

– Вы знакомы с Анной Константиновной Кругловой?

– Конечно. Это моя родственница.

– Скажите, она была левша?

– Нет, – ответила Жанна.

Потом до нее дошла вся моя фраза.

– Что случилось? – занервничала женщина. – Почему говорите об Анечке в прошедшем времени.

– Давайте ваш адрес, приеду и все объясню.

Выезжая на проспект, я ощутила, как в голове медленно начинает ворочаться боль. Все понятно. Я не обедала, не полдничала, даже чайку не выпила, я вообще ничего не ела с восьми утра, и давление у меня упало, наверное, до нуля. Нужно бы зарулить в какую-нибудь харчевню и перехватить хотя бы салатик, но, к сожалению, времени нет. Мне надо успеть переговорить с Жанной. Где-то минут через десять-пятнадцать по НИИ пойдет уборщица и обнаружит труп убитой кадровички.

Да, да, я не оговорилась, именно убитой. И никакие предсмертные письма не убедят меня в том, что Анна Константиновна совершила самоубийство. Отчего я пришла к такому выводу? Да очень просто. У трупа был закатан правый рукав. Смертельную инъекцию Анна Константиновна сделала себе левой рукой. Что было бы вполне естественно для левши. А так…

Жанна оказалась полненькой брюнеточкой лет сорока.

– Это вы мне только что звонили? – нервно спросила она, открывая дверь.

Я кивнула.

– Скажите, что с Аней, умоляю, – нервно попросила Жанна, – почему ее телефоны не отвечают, ни личный мобильный, ни рабочий… Звоню, звоню…

Я молча вылезла из ботиночек. Боже, как хорошо, что переоделась в «Пежо» в привычные джинсы и свитер. Отвратительный бордовый наряд надоел до зубовного скрежета.

– Почему вы молчите, – возмущалась Жанна, – и что в конце концов происходит?

– Мы будем разговаривать в прихожей? – вздохнула я, оттягивая момент, когда придется сказать ей о смерти Кругловой.

– Нет, конечно, проходите в кухню. Говорите, – вновь попросила Жанна, усадив меня на полукруглый диванчик.

– Вы сказали, что Анна Константиновна ваша родственница?

– Да, и еще она моя лучшая подруга, – сообщила Жанна. – Ближе Ани у меня никого нет. Кто вы? Больше не отвечу ни на один ваш вопрос, пока не узнаю, в чем дело.

– Хорошо, – кивнула я и начала самозабвенно врать.

Работаю в детективном агентстве. Мне поручили вести дело о пропаже яйца работы Фаберже. Вещицу украли во время шумного застолья. Следы привели в НИИ тонких технологий, в частности, к Анне Константиновне Кругловой.

– Вы с ума сошли, – подскочила на стуле Жанна, – Анечка честнейший – слышите? – честнейший человек. Ей и в голову не придет не то что взять, даже посмотреть на чужое.

– Вы не дали мне договорить. Подозрения пали на ныне покойного директора института Владимира Сергеевича. Вчера я стала случайной свидетельницей вашего разговора с Кругловой. Вы звонили ей на мобильный. Скажите, отчего Анна Константиновна так радовалась его смерти и отчего называла его вором. Он что, был нечист на руку?

Жанна молчала, лицо ее казалось спокойным, только на шее быстро-быстро билась нежно-голубая вена.

– Вы его знали? – настаивала я.

Жанна упорно не разжимала рта. Я уже собиралась начать намекать на некое нехорошее событие, произошедшее с Анной Константиновной, как раздался резкий, какой-то требовательный звонок телефона. Жанна не пошевелилась.

– Снимите трубку, – посоветовала я.

Хозяйка вздохнула, словно вынырнула из глубины океана, и протянула руку к аппарату.

– Слушаю, – сказала она ровным, спокойным голосом. – Добрый день, Леня. Да, да, да… НЕТ!!!

Крик вырвался из ее горла так резко и с такой неистовой силой, что я перепугалась. Лоб Жанны стал пунцовым, потом красная волна омыла щеки, подбородок и шею. Женщина отпустила трубку, та закачалась на витом проводе.

– Вы знали, – прошептала Жанна, – вы знали, поэтому и говорили об Анечке в прошедшем времени.

– У вас есть валокордин? – быстро спросила я.

Хозяйка уронила голову на стол.

– Жанна, – тихо позвала я, – вам плохо? Может, врача вызвать?

– Нет, – глухим голосом ответила Жанна, – чем он мне поможет? Господи, Анечка. Леня сказал, что она покончила с собой, ввела в вену сильнодействующее сердечное лекарство. НЕТ!!! Неправда!!! Ее убили!

– Там на столе лежала предсмертная записка, – тихо сказала я, – адресованная Леониду Георгиевичу.

– Ты прочла? – прошептала Жанна, поднимая голову.

– Да.

– Можешь пересказать?

Я напряглась.

– Сейчас попробую, постараюсь. Значит, так. Уважаемый Леонид Георгиевич…

Жанна жадно ловила мои слова. Когда я дошла до фразы «положите меня в могилу к брату», хозяйка подскочила.

– НЕТ!!!

– Но именно так было написано в записке: «Положите меня в могилу к брату», – ответила я.

– Этого не может быть. Теперь абсолютно уверена, что письмо писала не Анечка. Она никогда не попросила бы похоронить ее вместе с Владимиром. Никогда!!!

– Почему? – удивилась было я.

Но Жанна неожиданно схватила меня за плечо:

– Послушай, ты детектив, да?

– Да, – осторожно ответила я и добавила: – Частный. Не состою на работе в милиции.

– Это хорошо, – лихорадочно забормотала Жанна, – отлично просто. Значит, работаешь за деньги? Да? Ну отвечай же?

От ее апатии и растерянности не осталось и следа. Карие глаза стали совсем черными и лихорадочно блестели, лицо и шея горели. Похоже, у Жанны поднялась температура.

Я кивнула.

– Да, естественно, беру за свои услуги плату и ничего дурного в этом не вижу. Сейчас все пытаются заработать, чтобы выжить.

– Хорошо, хорошо, – закивала Жанна. – Нанимаю тебя расследовать убийство Анечки. Деньги сейчас платить? Сколько? Не сомневайся, у меня хватит, в крайнем случае машину продам. Приступай, не медля! Знаю, знаю, кто ее убил. Не своими руками, конечно. Доказать только не смогу. Но это уже твоя забота будет!

– Послушай, – осторожно сказала я, – честно говоря, я мало что понимаю в этом деле. Меня привели в институт совсем другие дела. Про Анну Константиновну мне ничего не известно. Кто такая Ирочка? Что с ней случилось? Почему Круглова ненавидела директора института? И вообще, отчего ты решила, что ее убили? Кто тебе сейчас звонил с известием о смерти Кругловой?

– Леня, – ответила Жанна, – Леонид Георгиевич Рамин, замдиректора НИИ тонких технологий.

– Он сказал, что Анну Константиновну убили?

– Нет, сообщил, что Анечка якобы решила покончить с собой и сделала себе внутривенную инъекцию.

– Вот видишь, при чем тут убийство!

– Они хотят, чтобы кончина Ани не вызвала ни у кого подозрений, – неожиданно спокойно пояснила Жанна. – У них все куплены: сотрудники, милиция, прокуратура. Дождались удобного момента и убрали Анну. Знаю, давно хотели от нее избавиться…

– По-моему, ты слишком подозрительна!

– Аня никогда бы не стала писать предсмертного письма Лене, – медленно протянула Жанна, – никогда. Она его ненавидела. Нет, внешне, для посторонних, все выглядело очень пристойно. Аня умела держать себя в руках, но я знала правду! Только я! И уж ей никогда бы не пришло в голову просить захоронить ее вместе с Владимиром.

– Почему? – вполне искренне удивилась я. – Вполне естественное желание. Многие люди предпочитают и после кончины быть вместе.

– Но не Аня, – отрезала Жанна.

– Знаешь что, – почти рассердилась я, – нанимаешь меня детективом, хочешь, чтобы нашла убийцу, и разговариваешь загадками.

Жанна повертела в руках невесть откуда взявшуюся на кухонном столе расческу, помолчала немного, потом пробормотала:

– Анечка старательно охраняла свои тайны, боялась позора. Бесполезно было ее убеждать в том, что никто не станет ее осуждать. Нет! Комплексовала ужасно. Правду знали только мать Анечки и я. Но теперь, после ее смерти, необходимость таиться отпала. Наверное, следует все тебе рассказать… Но только скажи, ты, то есть вы…

– Мы уже вроде давно отбросили церемонии, – улыбнулась я, – перешли на «ты».

– Хорошо, – кивнула Жанна, – ответь определенно. Ты берешься за дело?

Я помолчала и ответила:

– Извини, нет. Мне, безусловно, небезразлично, кто убил Анну Константиновну. Кстати, я тоже считаю, что ее уход из жизни не был добровольным. Но обязана закончить другое дело. Может, потом, когда узнаю, кто украл яйцо Фаберже.

– Заплачу сполна, – тихо сообщила Жанна, – не сомневайся, деньги есть.

– Тебе может показаться странным, но радужные бумажки тут не играют решающей роли. Речь идет о восстановлении чести и достоинства. Почему бы тебе не обратиться в милицию?

– Там не помогут, взяточники все! Если уж на то пошло, знаю, кому была выгодна ее смерть. Только эти люди от органов откупятся!

Внезапно мне стало нехорошо. Сильно закружилась голова, и неожиданно часто заколотилось сердце. Пару раз глубоко вздохнув, я ответила:

– Можно обратиться в частные агентства.

– Вот тебе и предлагаю.

– Но я работаю в одиночку, с двумя делами мне не справиться. Найми кого-нибудь другого.

– Никому не верю! – воскликнула Жанна. – А ты не похожа на подлого человека: глаза у тебя хорошие, берись, не прогадаешь. Заплачу любую сумму.

– Нет, прости, связана другими обязательствами.

– Для тебя так важно отыскать это яйцо?

– Да, чрезвычайно!

– И как, получается?

– Честно говоря, не очень, – призналась я, – хотя стараюсь изо всех сил!

– Тогда предлагаю сделку, – резко сказала Жанна, – выгодную для нас обеих. Ты сейчас бросаешь все и занимаешься поиском убийцы Анечки.

– В чем же тут выгода для меня? – удивилась я.

– Как только назовешь мне его имя, – размеренно протянула Жанна, – лишь только получу доказательства, неопровержимые! Лишь только станет ясно, что я не ошиблась в своих подозрениях…

– Вдруг не он? – перебила я.

– Хорошо, пусть другой, – не дрогнула Жанна, – но лишь только узнаю, кто и…

– Что – и?

– Сразу скажу, у кого находится яйцо.

Я чуть не упала со стула.

– Ты знаешь?

Жанна кивнула.

– А не врешь?

Женщина покачала головой и сказала:

– Знаю все: кто взял, где и почему. Ну так как, идет? Кстати, самой тебе без моей помощи ни за что не разобраться в этом хитром деле. Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Гостей, которые сидели тогда за столом. Кое-кто уже вне подозрений. Некий Жора Колесов, пришедшая с ним дама и Роза Шилова, косметолог. Остались директор НИИ тонких технологий Владимир Сергеевич Плешков, его заместитель Леонид Георгиевич Рамин и некий Яков, о котором мне пока вообще ничего не известно. Даже отчества и фамилии не знаю, а только то, что он тоже работает в этом НИИ. Кстати, не его ли ты подозреваешь в убийстве?

Жанна спокойно ответила:

– Яков Федорович Селиверстов. Он в НИИ является кем-то вроде торгового агента. Там все в лабораториях ударились в бизнес, про науку давно забыли. А Яков их «изобретениями» торгует. Просто позор: доктора наук мыло варят. У Яшки в руках все рычаги, он денежными каналами владеет. Захочет, откроет шлюз, а обозлится на кого-нибудь – перекроет поток. С ним все носятся как с писаной торбой. Одна Аня его в лицо вором называла, он ее до белых глаз ненавидел, но потребовать, чтобы директор ее уволил, не мог.

– Почему?

– Сначала ответь, согласна ли ты на мои условия?

– Да.

– Тогда слушай, – оживилась Жанна. – Надеюсь, тебя не следует предупреждать, что не стоит никому рассказывать о том, что ты сейчас услышишь. Анечке не понравилось бы, если бы ее тайну стали обшептывать в коридорах любопытные.

– Можешь не волноваться, умение держать язык за зубами – это одно из моих профессиональных качеств.

– Хорошо, только начать придется издалека, – сообщила Жанна.

Глава 16

Детство Анечки Кругловой пришлось на 40-е годы. Когда грянула война, ей было всего шесть лет. На время, о котором многие люди вспоминают, как о лучшем в своей жизни, Аня оглядывалась с горечью. Ничего-то у нее тогда не было: ни игрушек, ни вкусной еды, ни одежды. Какие там бананы с апельсинами, есть хлеб – и ладно. Серо-синие макароны, толстые, клейкие, считались «воскресной» едой, а если к ним добавляли тушенку из больших, покрытых липким оранжево-желтым машинным маслом банок, то это уже Новый год. Питались в основном «супом». Анина мама ухитрялась варить его из всего, что давали на карточки: пшено, американское сухое молоко, твердокаменный горох и продел. Однажды вместо сахара талоны отчего-то отоварили изюмом. Анечка ела сморщенные, необыкновенно вкусные коричневые ягодки и мечтала. Вот кончится война, отменят карточки, мама купит ей целый мешок этого изюма. О шоколадных конфетах Аня даже не думала. Она просто-напросто забыла, что это такое.

Но, несмотря на тяготы, было в нищем детстве девочки и хорошее. В нем начисто отсутствовала зависть. Все в классе были одеты так же, как сама Аня: в старые, перешитые мамины платья. На большой перемене все получали по стакану светло-желтого морковного чая, куску хлеба и крохотному осколочку рафинада. Учебники у всех были затрепанные, а писали они на всяческих бумажных обрывках. Однажды директриса раздобыла где-то старые обои, и дети стали писать на тетрадях, сшитых из обоев. Но все чаще в небо взлетали ракеты в честь побед на фронте, все громче звучал из черной «тарелки» ликующий голос Левитана:

– Сегодня нашими доблестными войсками освобожден от немецко-фашистских захватчиков…

Потом война закончилась. В душе расцветала надежда на лучшую, мирную жизнь. В 1945-м Анечке исполнилось десять лет, но, как многие дети военной поры, она была не по годам взрослой. В ее голове жили разумные недетские мысли. Она видела, как тяжело приходилось маме – Нина Ивановна, работающая на заводе токарем, одна тянула дочку. Отец Ани погиб на фронте. Значит, нужно прежде всего окончить школу, и не восемь классов, а десять, потом поступить в институт, чтобы в дальнейшем получить хорошее место работы и помогать маме. Нина Ивановна полностью одобряла планы Ани:

– Учись, доча, становись на ноги, а я уж помогу тебе, чем сумею.

Но все радужные надежды рухнули 9 Мая 1948 года, в День Победы, который Аня Круглова считала самым светлым, самым радостным праздником. После обеда она с подругами, такими же тринадцатилетними девочками, отправилась гулять в Центральный парк культуры и отдыха. Несмотря на полуголодное детство, Анечка выросла крупной девочкой. В 1948 году она, уже вполне сформировавшаяся, походила на взрослую девушку. Сначала девочки бродили стайкой по аллеям, они даже позволили себе купить мороженое, продававшееся в то время только в общественных местах. Затем Аня случайно оторвалась от подруг, забрела на какие-то малолюдные дорожки и уперлась в забор. Уже темнело, нужно было срочно искать выход. Анечка испугалась, как бы ее не заперли в парке на ночь, но тут откуда-то из кустов вынырнул мужчина в гимнастерке, на которой сверкали ордена и медали. Бывшим фронтовикам Аня доверяла безгранично. Ей и в голову не могло прийти, что человек, побывав под пулями, может сделать ей что-то плохое. Она вообще ни о чем таком не думала. Только обрадовалась, увидав дядьку, и сказала:

– Вот пошла с девчонками гулять и потерялась. Не подскажете, где тут выход?

– Значит, заплутала, – улыбнулся прохожий.

Аня запомнила его карие, глубоко посаженные глаза, ярко блестевшие из-под угольно-черных бровей, и улыбнулась в ответ:

– Да уж, глупо получилось.

– Ты здесь одна?

– Ага.

– Не бойся, иди сюда, – поманил мужчина девочку, – сейчас выберемся обходной дорогой, я этот парк как свои пять пальцев знаю.

Аня послушно шагнула в кусты и увидела тоненькую тропку. Провожатый быстрым шагом пошел вперед, девочка рванулась за ним. Минут через пять Анечка спросила:

– Далеко еще?

Мужик обернулся, блеснул яркими карими глазами, успехнулся углом рта и ответил:

– Уже пришли.

Дальнейшее Аня помнила смутно. Вроде она кричала, отбивалась, но все равно оказалась на земле с задранной на голову юбкой. Потом мужчина сказал:

– Ступай вперед, там забор, пролезешь в дыру и иди домой. Но имей в виду: расскажешь кому, найду и убью. Я тебя запомнил.

Рыдающая Анечка кинулась опрометью вперед и оказалась на незнакомой улице. Домой она пошла пешком. Сесть в автобус или троллейбус не было никаких сил. Девочке казалось, что все пассажиры мигом поймут, что с ней случилось, начнут тыкать пальцами, смеяться…

В квартиру, где в безумной тревоге металась Нина Ивановна, она попала только к утру, и, естественно, мама сразу сообразила, какая беда приключилась с дочерью.

Нина Ивановна очень любила Анечку и в отличие от многих женщин старого воспитания не произнесла сакраментальной фразы:

– Ты сама виновата!

Нет, мама постаралась как можно более ласково обойтись с дочерью. Ни психологических консультаций, ни телефонов доверия, ни кризисных центров для переживших насилие в Москве тогда и в помине не было. Нина Ивановна и Аня остались со своей бедой без чьей-либо помощи. Кое-как они справились с проблемой, к концу мая Аня повеселела и даже начала улыбаться, но не успела Нина Ивановна перевести дух, как грянула новая напасть. В июне стало понятно, что Аня беременна.

Это сейчас подобная ситуация никого не вышибет из седла. Произойди эта история сегодня, Нина Ивановна, не пожалев денег на аборт, мигом побежала бы с дочкой в одну из многочисленных коммерческих клиник. Врачи сделали бы все, что требовалось, даже без предъявления документов.

Но на дворе стоял 1948 год. Аборты были запрещены, их проводили только тогда, когда возникала угроза жизни матери. Впрочем, в случае изнасилования тоже можно было обратиться в женскую консультацию. Но Анечка являлась несовершеннолетней и, естественно, незамужней. В таких обстоятельствах гинеколог был обязан оповестить милицию и органы опеки, существовавшие при районных отделах народного образования. Тут же явились бы комиссии в школу и на дом. Все вокруг узнали бы о позоре. В те времена тринадцатилетняя беременная школьница была такой же невидалью, как африканский страус в очереди за хлебом.

Поразмыслив немного, Нина Ивановна приняла мудрое решение. Осенью Анечка как ни в чем не бывало пошла в школу. Девочка она была крупненькая, полненькая, и никаких подозрений у окружающих не возникло.

В конце декабря Нина Ивановна написала подробное письмо своей свекрови, жившей на Украине, в маленькой деревеньке под Луганском, и отправила туда Анечку, якобы на Новый год и каникулы.

В далекой глубинке все намного проще, чем в Москве. В январе, десятого числа, по странному совпадению в свой день рождения, Анечка родила мальчика. Нина Ивановна сбегала в школу и сказала классной руководительнице, что дочь приболела и не вернулась вовремя от бабушки. Еще через две недели мать и вовсе забрала документы, сказав, что они с Аней переезжают.

Нине Ивановне и впрямь пришлось менять квартиру. Жили они на Автозаводской, а перебрались от греха подальше в небольшой домишко на Юго-Западе, потеряв в площади и удобствах. Но цель была достигнута. В середине февраля она привезла в Москву Аню и новорожденного мальчика. В графе «мать» значилось – Нина Ивановна Круглова, в качестве «отца» фигурировал Сергей Дмитриевич Плешков. Свекровь записала внука на своего мужа.

Началась новая жизнь, и женщинам пришлось нелегко. Но никаких подозрений они ни у кого не вызвали. Соседи, правда, неодобрительно косились на Нину Ивановну, решившуюся завести на старости лет сынишку, да еще вне брака.

Но потом пошла светлая полоса. Юго-Запад начал активно застраиваться, семья получила отличную трехкомнатную квартиру. Жена погибшего на фронте лейтенанта, мать двух разнополых детей, имела на нее все права. Анечка поступила в техникум, после окончания учебы ее распределили в великолепное место. Девушка оказалась в отделе кадров НИИ тонких исследований, отличного учреждения, где тогда платили хорошую зарплату.

Володя рос беспроблемным мальчиком. Отлично учился, не грубил родным, занимался спортом, но он был тихим, малоразговорчивым ребенком, хранил все в себе, и Нина Ивановна с Аней никогда не знали, что у парня на душе. Внешне все выглядело более чем пристойно. Правды о своем рождении он, естественно, не знал.

Когда мальчику исполнилось десять лет, двадцатичетырехлетней Анечке улыбнулось счастье. Не выходя из своего НИИ, она нашла жениха – солидного, положительного Федора Касьянова.

Сыграли свадьбу, Федя переехал к жене. Он был домовитым, рукастым, непьющим. Нина Ивановна не могла нарадоваться на зятя. В доме перестали скрипеть петли, ножи были всегда наточены, под подоконником на кухне появился шкафчик, а к Новому году Федор переклеил обои, побелил потолки и отциклевал полы. С Ниной Ивановной он был почтителен, Володю любил брать с собой на рыбалку. Словом, не зять, а кусок халвы в шоколаде. Такие встречаются лишь в сказках.

Родилась Ирочка, Анечка впервые почувствовала себя матерью. Как ни старалась она в свое время полюбить Володю, ничего не вышло. Мешали глаза мальчика, карие, жгучие, выглядывавшие из-под угольно-черных бровей. Встретившись с сыном взглядом, Аня каждый раз вспоминала тот злополучный день 9 Мая, и сердце ее сжималось. Нет, она ни разу не ударила «брата», не накричала на него, никак не выказала своей неприязни, но не любила. Володя, должно быть, чувствовал ее отношение к себе, потому что слегка сторонился Ани, но они никогда не ругались, между ними существовали ровные, приятельские отношения.

Ирочка получилась другой. Светловолосая, голубоглазая, хохотушка и ужасная болтушка. Говорить она начала еще до года, и остановить девочку было просто невозможно. Нина Ивановна обожала внучку, она ушла на пенсию и целиком посвятила себя Ире. Когда Ирочке исполнилось пять месяцев, случилась неприятная история. Нина Ивановна унеслась в магазин, оставив внучку с тринадцатилетним Володей. Она задержалась в очереди, а когда прибежала, в доме стоял несмолкаемый крик, мальчик тряс коляску. Вечером, сняв с девочки ползунки, бабка пришла в ужас и вызвала «неотложку». Вся попка и ножки девочки были в кроваво-черных пятнах. Приехавший доктор мигом отмел все подозрения на инфекцию и сурово сказал:

– Так и в милицию угодить можно! Виданое ли дело, ребенка чуть до смерти не защипали.

– Да вы что! – возмутилась Нина Ивановна. – Мы в ней души не чаем. И дома никого из посторонних – только я и Володенька.

– Ну-ну, – буркнул врач, – ревнует, значит, паренек, вы ему пригрозите.

Как только с работы вернулись Аня с Федором, Володе был устроен допрос с пристрастием. Мальчик сопротивлялся недолго. Да, Ирочка начала плакать, а он ее наказал.

– Как ты мог! – налетели на него Аня с Федей. – Она же крошка совсем, несмышленыш!

Володя гневно сверкнул карими глазами и неожиданно произнес:

– Ага, хотели мне велосипед купить, а вместо этого пришлось кроватку и вещи для этой хныксы приобретать. Между прочим, сами говорили, что деньги мне на велик собираете. И чего? Все теперь этой, а мне кукиш?

Федор схватился за ремень, и первый раз в жизни Володя был выдран. Анечка целиком и полностью поддержала мужа. Робкий голос Нины Ивановны, просившей, чтобы мальчика не ругали, а, наоборот, сказали ему, что и его они тоже любят, не был услышан. Кстати, правды о рождении Володи Федор не знал. Он считал парнишку братом Ани. Вечером Нина Ивановна подсунула мальчику шоколадку.

– Не хочу, – буркнул тот.

– Возьми, – настаивала бабка, – я тебя люблю.

– Знаю, – вздохнул Володя, – только ей никогда не прощу, никогда!

– Ну не сердись на Анечку, – попыталась сгладить ситуацию Нина Ивановна.

– Я на нее не злюсь, – твердо ответил Володя, – они с Федором совсем с ума сошли, я Ирке никогда не прощу. Родилась, и про меня все забыли, и ты, мама, все с ней сюсюкаешься.

Стойкую нелюбовь к Ире Володя сохранил на всю жизнь. В его душе жила ненависть к девочке, которую он считал своей племянницей. Парень словно вел счет. У Иры есть много кукол, а ему пожалели купить железную дорогу, девчонке вручили кожаный портфель, а у паренька была старая сумка.

Аня понимала, что происходит, и очень переживала. Потом ситуация выровнялась. Володя поступил в медицинский институт, отлично учился, попал в аспирантуру, стал кандидатом наук. Он пошел по исследовательской части, делал какие-то открытия, взбирался по карьерной лестнице. Нина Ивановна умерла. Через год после ее смерти неожиданно скончался Федор. Аня осталась с Володей и Ирочкой.

Бежали годы, Володя женился… на Жанне.

– Как, – заорала я, – как?!

Жанна грустно улыбнулась:

– Я – бывшая жена Владимира Сергеевича Плешкова.

– Ну ничего себе, – растерянно сказала я.

Жанна кивнула.

– Понимаю ваше удивление, но дайте мне закончить мой рассказ.

Ира успешно окончила институт и тоже пошла в науку. Анна Константиновна расстаралась и пристроила дочь в НИИ тонких исследований. Ирочка всегда доставляла только радость. Умная, веселая, она готовилась стать кандидатом наук, только все откладывала написание диссертации, копила исследовательский материал, вела бесконечные записи. Даже дома она постоянно что-то писала, и Анна Константиновна очень переживала. Дочка была излишне скрупулезна. Другие особо не мучаются – тяп, ляп, и готова работа. А Ирочка все перепроверяет, добавляет новый материал. На личную жизнь времени у нее не хватает.

Но эти проблемы казались ерундой на фоне того, что случалось у других людей. А Анна Константиновна на работе доросла до начальника отдела кадров и знала про всех всю подноготную. Их семья казалась благополучной, даже невестка попалась замечательная. Жанна мигом подружилась с «сестрой» мужа. Одна беда: у них с Володей никак не получались дети, но Анна Константиновна втайне была этому рада. Опасалась, что может родиться мальчик с карими глазами…

Трагедия разыгралась три года назад. Ее ничто не предвещало. Наоборот, Ирочка наконец-то завершила исследования и стала писать кандидатскую. А Володя выпустил книгу и защитил докторскую. Ира, естественно, поинтересовалась готовым трудом «дяди», тем более что они работали в одной области. Она полистала его труд и обомлела. Это были ее материалы, ее таблицы, ее выводы, наконец. Ира потребовала от Володи объяснений. Разыгрался жуткий скандал.

– Ты – вор! – кричала женщина. – Вор! Украл мои бумаги, которые я открыто хранила в своей комнате, негодяй!

Володя слабо отбивался:

– Что за чушь пришла тебе в голову! Мы удим рыбу в одной реке, вот и сделали одинаковые открытия, да я понятия не имел, чем ты занимаешься.

– Где твои рабочие бумаги, покажи! – требовала Ира.

– В лаборатории, – отвечал Володя.

– Покажи.

– Не могу.

– Почему?

– На них стоит гриф «Секретно»!

– Я завтра же поеду в ВАК со всеми документами, – крикнула Ира, – твою докторскую аннулируют, жизнь положу, а выведу тебя на чистую воду!

– Ходи куда угодно, – пожал плечами Володя, – моя работа выполнена и защищена, а твоя в чернильнице. А ну как я, в свою очередь, заявлю, что ты у меня все результаты сперла и за свои выдаешь!

Ирочка растерянно замолчала. Анна Константиновна и Жанна были на ее стороне. Словом, такого скандала в их семье не случалось еще никогда.

На следующий день Ирочку нашли на рельсах электрички возле Киевского вокзала. Никакой предсмертной записки ни в кармане, ни в сумочке не было, милиция посчитала дело несчастным случаем и спустила все на тормозах. Но Анна Константиновна была уверена: Ирочка покончила с собой, а толкнул ее на этот ужасный поступок Володя, следовательно, он – убийца. Анна Константиновна даже не удивилась мысли, пришедшей ей в голову. Отец – насильник, сын – убийца. С генетикой не поспоришь. О том, что она считает его негодяем, Анна Константиновна сообщила Володе в лицо. Тот озверел окончательно и заорал:

– Ненавижу, ненавижу вас всех. Слава богу, что Ирка умерла, а то вся любовь ей!

Анна Константиновна отшатнулась от нелюбимого сына. Она не могла поверить, что детские обиды могут быть такими крепкими.

– Чтоб вы сдохли! – вопил всегда сдержанный Володька. – Ты, Анька, старшая сестрица, называется: ненавижу! А ты, Жанка, хороша жена! Против мужа пошла. Я от вас ухожу. Если хочешь знать, у меня давно другая женщина есть, не чета тебе! Все, развод!

Он побросал в чемодан вещи и был таков. Анна Константиновна и Жанна проплакали всю ночь, вот тогда-то свекровь и рассказала невестке всю правду о рождении Володи.

Естественно, развод оформили официально. Анна Константиновна не знала, да и знать не хотела, где проживает Володя. Представьте ее ужас, когда в НИИ тонких исследований назначили нового директора, и им оказался… Владимир Сергеевич Плешков.

Глава 17

От неожиданности я уронила на пол чашку.

– Погоди, погоди… Ты хочешь сказать, что покойный директор института был сыном Анны Константиновны?

Жанна кивнула:

– Да, и ты сейчас сидишь в ее квартире. Мы с ней жили вместе с тех самых пор, как Володя ушел.

– Но как же они общались на службе?

Жанна тяжело вздохнула:

– В первый же свой рабочий день Володя вызвал к себе Анечку.

Мужчина прямо, без всяких экивоков, сказал:

– Кто старое помянет, тому глаз вон. Пообижались друг на друга, и будет. Ты ведь понимаешь, что я в смерти Ирочки не виноват. Мне ее не меньше твоего жаль. Никто не знает, как я тогда переживал. И с Жанкой зря расплевался. Теперь вот снова развелся.

Анна Константиновна упорно молчала.

– Конечно, – спокойно продолжал Володя, – ты можешь уволиться, возраст позволяет тебе выйти на пенсию, причем давно, и стажа хватает. Но подумай сама. Здесь у тебя стабильный оклад, кое-какая премия и просто отличное положение. Да ты второй человек после директора, а в некоторых вопросах даже первый. Ну будешь продолжать дуться, выдержишь характер, уйдешь, и чего? Выгода тебе какая? Станешь на лавке у подъезда с бабками сплетничать? Или в сериалы уткнешься? Я же знаю, что такие занятия не для тебя. Назло кондуктору пойдешь пешком?

Анна Константиновна молчала. В словах нелюбимого сына был резон.

– Очень прошу, – проникновенно произнес Володя, – останься. Мне нужен человек, которому я могу доверять. Тем более что хочу многое поменять в этом богом забытом заведении. Обещаю тебе неплохие деньги.

– Штатное расписание забито, – пожала плечами Анна Константиновна, – и у нас нет средств даже на канцелярские принадлежности. Ты мне что, из своего кармана приплачивать собрался?

– Мы начнем заниматься коммерческой деятельностью, – пояснил мужчина, – сейчас все НИИ выживают, как могут, средства появятся.

И Анна Константиновна согласилась. С Володей они держались более чем официально. Называли друг друга на «вы» и только по имени-отчеству. Но по институту невесть откуда разнесся слух, что заведующая отделом кадров приходится старшей сестрой директору, и рейтинг Кругловой взлетел на невероятную высоту.

– Странно, однако, – пробормотала я.

– Что тебя удивило?

– Ну она же ненавидела Владимира, считала его виновником смерти любимой дочери и стала его помощницей?

Жанна тяжело вздохнула:

– Именно поэтому и стала. У Анечки родилась однажды безумная идея.

В тот день она пришла домой и торжествующе сказала Жанне:

– Все. Теперь отомщу за Ирочку и за тебя, Жаннуся. Моя несчастная доченька покончила с собой, а этому выродку ничего не было, ушел от ответственности. Но он должен сидеть в тюрьме, и я его посажу. Коммерческой деятельностью решил заняться, ну-ну. Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить!

– Она стала следить за Володей, – вздыхала Жанна, – завела дневник наблюдений. Куда поехал, кого вызвал в кабинет, кому какие выгодные предложения сделал. Владимир Сергеевич, как всякий новый начальник, мигом сменил руководящий состав института, сместил кое-кого из старых сотрудников. Анна Константиновна отстояла пару человек из прежних кадров и сделала их своими шпионами.

– Но ничего крамольного она не узнала, – объясняла Жанна. – Володя занимался абсолютно легальной деятельностью. Безобразие, конечно, что людям науки приходится тратить мозги и время на идиотскую чепуху, но, в конце концов, не Плешков виноват в том, что в стране полный развал.

Кстати, большинство сотрудников НИИ тонких технологий, жившие буквально в нищете, радостно приветствовали инициативу нового начальства и кинулись варить мыло или делать краску для волос. Налоги в НИИ платили исправно, и Анна Константиновна пала духом.

Придраться было не к чему.

Но с месяц назад Круглова примчалась домой взбудораженная. Ее всегда аккуратно уложенная на голове «хала» висела прядями.

– Что случилось? – испугалась Жанна.

Такой Аню она не видела никогда.

– Жаннуля, – прошептала Анна Константиновна, – Жаннусечка, дорогая, все. Теперь точно все! Господи, ты не представляешь, что сегодня удалось узнать.

– Что? – полюбопытствовала Жанна.

– Предполагала, что он преступник, но чтобы такое! – металась по кухне Анна Константиновна. – Нет, пока ничего не расскажу! Сначала все уточню, выясню! О-о-о, они все сядут! Владимир, заместитель его, Леонид этот двуличный, и Яков. Вся команда по уши в грязи. Но нужно узнать, кто еще там руки греет. Негодяи, убийцы, воры!..

– Она так и не объяснила, в чем дело? – поинтересовалась я.

– Нет, – покачала головой Жанна, – я много раз спрашивала, а Анечка твердила, что в такое даже поверить трудно, что, если она не добудет доказательств, все, включая меня, сочтут ее сумасшедшей. Единственно, что она обронила, так это информацию о лаборатории Ореста Львовича. Вроде бы именно там с благословения начальства творились совершенно невероятные дела.

Анечка развернула бешеную активность, она пристроила на работу в лабораторию шпионку, некую Лену Мартынову. Но та оказалась алкоголичкой. На третий день своей служебной карьеры она сперла в лаборатории какой-то технический спирт и выпила его.

По счастливой для Ореста Львовича случайности, пьянчужка не засосала свою добычу на работе. Она притащила домой бутылку с «огненной водой», чтобы насладиться ею с полным удовольствием. Опрокинула в себя пол-литра и заснула вечным сном. Оресту Львовичу не смогли вменить даже халатность и наказать его за несоблюдение правил хранения реактивов. Заведующий лабораторией отвергал все нападки, пожимал плечами и спокойно отвечал:

– У нас все на месте, мало ли где эта мадам бутылку раздобыла. Пила дома, какой с меня спрос?

Анна Константиновна только зубами скрипела от злости.

– Вчера, – продолжала Жанна, – она сказала мне, что взяла на работу к Оресту в лабораторию вполне положительную женщину, страшно нуждающуюся в деньгах.

– Стану ей немного приплачивать, и тетка с радостью будет стучать, – потирала руки Анна Константиновна.

– Но ведь Володя уже умер, зачем ей понадобилось вести расследование дальше? – недоуменно воскликнула я.

– Тут клубок причин, – вздохнула Жанна. – Анечка была патриоткой института, она проработала там всю свою жизнь, стала заведовать отделом кадров. Ей очень не нравилось, что цитадель науки превратилась в торговый павильон и что под вывеской НИИ тонких технологий творятся грязные делишки. Но больше всего ей было не по душе то, что многие сотрудники говорили об умершем директоре, как чуть ли ни о святом. Вот Анна Константиновна и хотела вытащить из темного угла мешок грязи и вытряхнуть перед всеми его содержимое. Она желала наказать своего сына даже после смерти. Анечка так ненавидела Володю, что мне делалось страшно.

Но окружающие, естественно, были не в курсе семейной трагедии и считали, что брат с сестрой великолепно ладили. Поэтому после кончины Владимира Сергеевича многие сотрудники кинулись выражать соболезнование Анне Константиновне, а та принимала их с соответствующей миной на лице, скрывая радость.

– Они ее убили, – прошептала Жанна, – Леонид Георгиевич, Яков и Орест Львович. Моя бедная Анечка слишком глубоко копнула, влезла в их тайные делишки. Это письмо – просто нонсенс.

– Вот и скажи об этом в милиции, – обрадовалась я. – Пусть делом займутся профессионалы.

– Нет, – железным тоном отчеканила Жанна. – Хочешь знать, где яйцо, ищи убийцу. Да тебе и работы осталось с гулькин нос: почти все я тебе рассказала. Дело за малым, понять, что творится в лаборатории у Ореста. Только разберешься, в чем дело, сразу найдешь того, кто сделал Анечке смертельную инъекцию.

Я тяжело вздохнула: легко сказать, но очень трудно сделать!

Домой я вернулась в таком состоянии, словно пару раз слетала без отдыха по маршруту Москва – Вашингтон – Москва. Ломило спину, шея горела огнем, глаза казались раскаленными каплями свинца, ворочающимися под веками, в носу свербило, а язык был как наждак.

Выпив залпом три стакана воды, я рухнула в кровать, и тут же над моей головой раздался злобный голос Ритки:

– Ну ты хороша штучка!

– В чем дело? – прошептала я, пытаясь открыть глаза.

– Она еще спрашивает! – заорала Замощина. – Нам с Масиком что, ночевать на выставке предлагаешь? Между прочим, таксист, которого я в конце концов поймала, как услышал, что ехать нужно в коттеджный поселок Ложкино, мигом заломил за дорогу пятьсот рублей и ни копейки не уступил, дрянь. А я – это не ты, деньги не расшвыриваю на что попало. Сама пригласила нас в гости, обещала возить и бросила.

Я села на кровати и поежилась. По спине ходил озноб. Вот уж некстати было бы сейчас заболеть. Хотя, скажите, болезнь когда-нибудь бывает к месту? Я имею в виду настоящую хворобу, а не демонстративное прижимание ладони к левой стороне груди. Совершенно не хотела звать к нам Ритку с Масиком. Они оказались у нас только потому, что у Замощиной сломалась машина. Кстати, автомобиль так и стоит во дворе. Я забыла вызвать мастера, забыла о том, что Ритка со своим Масиком ждет меня в семь часов вечера после очередного кошачьего показа. Масику, должно быть, опять ничего не досталось, вот Замощина и злобится. Хотя определенная доля истины в ее словах есть. Я и впрямь стала в последнее время забывчивой. Не иначе как от перенапряга…

– И вообще ты все забываешь, – не унималась Ритка, она просто плевалась огнем. – Стареешь, склероз открылся. Пей ноотропил, говорят, помогает.

– Это от усталости, – попыталась я отбиться.

– Скажите пожалуйста, – окончательно пришла в негодование Ритулька, – отчего это ты устала, а? Не работаешь, хозяйством не занимаешься, валяешься целый день на диване пузом кверху! Ты мне обещала достать «Бурмиль»! И где он?

Я со вздохом села. Ритка не отстанет, она из тех людей, которые привыкли вцепляться в человека, как терьер в крысу.

– Так что с «Бурмилем»? – злилась Ритуся.

– Совсем не уверена, что он там есть.

– Незачем было обещания давать.

Это верно. Я потянулась к телефону.

– Вот, вот, – припечатала Замощина, – пока тебя с дивана не спихнешь, ты даже не пошевелишься.

Я подавила острое желание швырнуть в нее трубку.

– И машина моя без движения стоит, – фыркнула Рита, уходя. – Когда мастер придет, а? Надоело уже Масику по комнатам на цыпочках ходить, на него твои придурочные животные бросаются!

Она выскочила в коридор, со всего размаха стукнув дверью о косяк. Оставшись одна, я стала размышлять, почему никогда не могу сказать нахалу, что он нахал? Отчего позволила Ритке сесть себе на голову? Другой быстро поставил бы ее на место, заявив:

– Твоя машина и твой кот меня совершенно не волнуют. Автомобиль сломался не по моей вине, вызывай эвакуатор и увози его. Он мешает моим детям подъезжать к дому.

Вместо этого я вызвала механика, а следующий звонок сделала Дениске.

– Алло, – проорал Денька, – у аппарата великий ветеринар.

– Не боишься клиентов распугать? – усмехнулась я.

– Мои без меня никуда, – гордо заявил студент.

Это верно. Заниматься по-настоящему практикой, он, как человек, не завершивший обучения в вузе, не имеет права. Но в клинике при Ветакадемии ему доверяют проделывать кое-какие процедуры. Например, подержать крючки во время операции или сделать шов. А многие наши знакомые приглашают его подстричь когти их животным, прочистить анальные железы и измерить температуру. И еще Дениска на удивление точно ставит диагноз. Пару раз его вердикт расходился с мнением дипломированных специалистов, но более детальные исследования подтверждали правоту юноши.

– Чего у тебя стряслось? – поинтересовался Деня. – Опять телефон съели? Ну прикол! Когда Манька рассказала, не поверил. Что же это за аппарат такой, чтобы мопс смог его целиком сглотнуть?

– Приедешь, увидишь, – пообещала я, – Аркадий его больше не берет, новый покупать собрался, а этот лежит без дела: он у меня очень брезгливый.

– А я нет, – радостно сообщил Деня, – телефончик-то работает?

– Просто прекрасно, несмотря на пребывание в собачьем желудке.

– Если Кешке телефон не нужен, может, он его мне подарит?

– Бери.

– Супер, класс, ни у кого такого не будет!

– Ты слышал что-нибудь о лекарстве под названием «Бурмиль»?

Денисыч замолчал, потом осторожно поинтересовался:

– А тебе зачем?

– Надо. А он и впрямь такой хороший? Говорят, шерсть какая-то необыкновенная получается, собаки и кошки молодеют. Так это или нет?

– Слышал, – кратко ответил Деня, – но не советую тебе им пользоваться.

– Почему?

Деня вздохнул:

– Долго объяснять.

– Давай, давай, я никуда не тороплюсь.

– Ты не поймешь.

Я вздохнула, вот уже и Денисыч, которого я возила в колясочке и сажала на горшок, уверен в моей глупости.

– Сделай милость, попробуй объяснить.

– Ну, во-первых, он запрещен к производству. Насколько знаю, делают его подпольно и продают тайком.

– Вот почему он столько стоит!

– Во-вторых, лекарство не апробировано.

– Это что такое?

– Не были проведены должные испытания. Никто не знает, что случится с животным через пару лет после курса инъекций. Не советую тебе поддаваться массовому психозу и кидаться со шприцем к своим собакам и кошкам. Эмбриональные клетки – дело мало изученное.

– Какие клетки?

– О боже, ты хоть знаешь, что такое этот «Бурмиль» и отчего он запрещен к производству?

– Нет.

Дениска тяжело вздохнул:

– Слушай.

Через полчаса я повесила трубку и уставилась в окно. Вот оно что! Если я правильно поняла Дениску, дело обстоит следующим образом.

Каждый эмбрион соединен с матерью пуповиной. В том месте, где эта «ниточка жизни» прикрепляется к будущему детенышу, находятся эмбриональные клетки, из них же состоит и сам эмбрион. Если их выделить и ввести взрослому, даже старому животному, у него начинается вторая молодость. Отрастает шерсть, пропадает артрит, появляется бодрость и игривость. Казалось бы, что плохого? Но клетки эти можно получить только у живого зародыша. Если плод погиб, ничего не выйдет. Воздействие на живой организм эмбриональных клеток было открыто довольно давно, то ли французами, то ли американцами. И как только в прессу просочились сведения об этом чудо-лекарстве, мигом забили тревогу представители организаций защиты животных.

– Как же это получается? – возмущались они. – Значит, будут удалять у беременных собак и кошек плод и использовать его для инъекций тем четвероногим, чьи хозяева, не поморщившись, могут выложить за курс уколов кругленькую сумму?

Поднялся жуткий скандал, и производство «Бурмиля» запретили. Но не все соблюдают закон, кое-кто, чтобы заработать, с легкостью нарушает все правила. «Бурмиль» все же попадал к тем, кто любой ценой желал омолодить своих питомцев.

– Дикие люди, – удивлялся Дениска, – ведь пока не ясно, что может произойти через пару лет с собакой, которую обкололи «Бурмилем».

Но многие хозяева просто не способны мыслить здраво, если речь идет об их обожаемом «сыночке» или «дочурке». Люди, подобные Рите Замощиной, ничего знать не хотят, подавай им «шерстистость», и все тут, а о возможных последствиях и жертвах такого «лечения» они не задумываются. Запретный плод сладок, и цена на «Бурмиль» взлетела до небывалых высот.

– У нас его делают? – поинтересовалась я.

Денька хмыкнул:

– У нас теперь все делают. О какой пакости ни спроси, обязательно найдешь. Слышал разговоры, что в Россию «Бурмиль» поступает из Франции, но на днях Лешка Морозов заявил, что на выставке кошек ему предложили купить наш, отечественный, десять ампул за три тысячи «зеленых». Значит, кто-то греет руки, выпуская препарат незаконным образом.

Ночь я провела без сна. В контейнере с синей крышкой, который мне строго-настрого было запрещено открывать, лежал эмбрион собаки, ужасающе похожий на человеческий. Что, если в лаборатории Ореста Львовича делают «Бурмиль»? В России теперь много богатых людей, есть среди них и любители домашних животных.

Я встала с кровати, открыла окно и закурила, старательно выгоняя дым на не по-апрельски холодную улицу. Как бы поступила я, если бы вдруг поняла, что могу вернуть моей старой собаке вторую молодость?

Полная луна ярко освещала сад. Деревья стоят еще голые, но скоро их раскидистые ветки покроются свежими зелеными листиками, вылезет травка, появятся первые цветы, защебечут птицы, и в душе воцарится радость. Весна – чудесное время года, такое же прекрасное, как молодость. Сколько бы ни говорили люди о том, что лучший период – это зрелость, я не верю. Когда молодость позади, разве кого-то могут утешить такие рассуждения.

– Подумаешь, нет у меня больше белоснежных зубов, густых волос и неутомимых ног, зато имеется бесценный жизненный опыт и финансовое благополучие.

Сколько людей отдали бы все, что имеют, лишь бы вновь стать двадцатилетними?

Так купила бы я своей собаке радость жизни, зная, что для приготовления средства омоложения уничтожили других животных? Что во мне сильней – эгоизм, слепое обожание или благородство, любовь ко всему живому?

Не найдя ответа на этот вопрос, я легла в кровать и натянула на голову одеяло. «Завтра, я подумаю об этом завтра», – так говорила Скарлетт О’Хара, героиня нежно любимой мной книги Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

Глава 18

Утром за завтраком Рита поинтересовалась:

– Нашла «Бурмиль»?

– Нет, зато вечером будет готова машина.

– И на том спасибо, – буркнула Замощина, забыв спросить, сколько будет стоить «реанимация» автомобиля. Но я была рада заплатить любую сумму, лишь бы избавиться от Риты и Масика. Удивительное дело, я люблю животных, но кот Замощиной мне решительно не нравится.

На дворе сегодня неожиданно установилась теплая солнечная погода, настоящее лето, и от радости, что в Москве наконец-то закончилась зима, я распахнула шкаф и уставилась на полки. Что, если надеть вон ту розовую футболочку и клетчатые джинсы? Естественно, переоденусь в «Пежо», натяну жуткое бордовое уродство, но из Ложкина хочу уехать в приличном виде. Одна беда – у розовой привлекательной футболочки глубокий вырез. Помнится, я купила ее в августе прошлого года, польстившись на цвет. Мне идет теплая гамма. Блондинкам подходят все оттенки розового, даже ядовитые. Но эту симпатичную кофточку так ни разу и не надела. Вернее, натянула дома перед зеркалом и со вздохом сняла. В душе-то мне восемнадцать лет, но шея сразу выдает подлинный возраст. Как ни старайся, изменения налицо, то бишь на шее. Если можно так выразиться, то шея – ахиллесова пята женского тела. Мне бы уже следовало носить нечто вроде водолазки или повязывать на шею платочек, как делает моя подруга Лена Козлова. Очень модно, стильно, красиво… Ленка вообще умеет одеваться, и только я знаю, что под симпатичным кусочком шелка она прячет морщины и увядшую кожу. Но Лена ведь старше меня на десять лет…

Я нацепила футболочку и, раздернув пошире занавесочки, уставилась в зеркало. Старое правило хитрых женщин: хочешь быть накрашена в меру, делай это только при естественном освещении, поставь зеркало на подоконник. Но ежели желаешь выглядеть моложе, принимая гостей, задерни в комнате драпировки и включи электрический свет. Только не будь дурой. Шесть лампочек по сто свечей произведут совсем не тот эффект, на который рассчитываешь. Одно небольшое бра над диваном, и кавалер даст тебе на десять лет меньше. Одна беда – встречаться с ним придется только вечером, что будет затруднительно выполнить, если парень предложит руку и сердце.

Впрочем, может, я слишком сурова к себе? Вдруг ситуация не так уж плоха?

Яркий свет залил всю комнату. Интересное дело, что у меня случилось с шеей? Верхняя половина значительно белей нижней, и на ней непостижимым образом пропала россыпь папилом. В глубоком недоумении я дотронулась до шеи рукой. Да она и на ощупь разная: верхняя часть нежная, шелковистая, нижняя такая, как всегда, ничего особенного. Пару минут я оглядывала себя в глубоком изумлении. Вечером мне было плохо, шея горела огнем, в носу начинался насморк… Сегодня все симптомы недомогания пропали. Простуда ушла, не начавшись, омолодив ровно половину моей шеи. С ее стороны это мило, но, ей-богу, было бы лучше, кабы она исправила эту часть тела целиком. Впрочем, мне бы не помешали новые зубы, густые волосы, да и «гусиные лапки» у глаз совсем ни к чему.

Внезапно мозг озарила догадка. Я вытряхнула из пакета жутковатое бордовое одеяние и быстренько влезла в него. У платья имелся воротничок-стойка, он прикрыл нижнюю, «старую», часть шеи. Все понятно, вчера я, раскладывая в банки крем, сваренный Орестом Львовичем, из любопытства помазала им шею, вернее, ее часть, видневшуюся над воротником. Однако какой сногшибательный эффект! Я покупаю дорогие средства по уходу за лицом, и ни одно из них не дало такого потрясающего результата!

Решено, сейчас еду в институт и, если мне опять велят раскладывать крем, улучу момент и намажу всю шею.

Сегодня Орест Львович был приветлив, почти любезен. При выезде со МКАД я попала в ужасающую пробку и опоздала на работу.

Пришлось лепетать, входя бочком в лабораторию:

– Припозднилась случайно, больше не повторится, извините.

– На первый раз прощается, – вполне дружелюбно ответило начальство.

Девушка, сидевшая у стола, подняла глаза от работы и сухо велела:

– Возьми тряпку да протри стены. Жуть смотреть.

– Нет, Регина, – велел Орест Львович, – пусть сперва к Олегу за контейнером сбегает. Ступай, помнишь, куда идти?

Я кивнула, спустилась на первый этаж, прошла по длинному пустому подвалу в роддом и услышала, как в кармане звонит мобильный. Ругая себя на все корки, я вытащила трубку. Забыла отключить свой «Сименс». Еще хорошо, что он ожил тут, в помещении, где, кроме меня, никого нет, а если бы затрезвонил минут на пять раньше, в лаборатории? Орест Львович мигом бы насторожился. Ну откуда у нищей тетки, считающей копейки, мобильник? Сейчас сотовый из предмета роскоши превратился в обычное средство связи, его таскают с собой студенты, служащие, торговцы… Но все же эта игрушечка недоступна тем, кто зарабатывает пятьсот рублей в месяц.

– Ты где? – спросила Оксана.

– Да вот по делам поехала, – осторожно ответила я.

– У твоей Юли все в полном порядке, – радостно сообщила подруга.

– У кого? – не поняла я.

– Дарья, – сердито сказала Оксана, – ты приводила ко мне беременную девушку, переболевшую краснухой?

– А-а, – вспомнила я, – и чего?

– Анализ показал, что у нее родится вполне здоровый ребенок.

– Надо же, как хорошо, – обрадовалась я, – значит, она не зря убежала от этого халатного доктора.

– Не удосужиться сделать элементарное исследование! – возмущалась Оксана. – Доставить беременной женщине такие страдания, заставить ее пережить сильнейший стресс! Хочется позвонить этому Олегу Игоревичу и сказать ему все, что я о нем думаю!

– Кому? – удивленно переспросила я.

– Юля состоит на учете в женской консультации при роддоме имени Олеко Дундича, ее лечащего врача зовут Олег Игоревич, – напомнила Ксюта, – это он непосредственный виновник того, что с ней случилось. Вообще-то Юля должна бы написать на него жалобу, но она не хочет.

– Почему?

– Уверяет, что «автор» идеи ее муж Николай. Ей кажется, будто супруг подговорил нечестного врача на такой гадкий поступок, потому что очень не хотел иметь детей. Встречаются же подобные экземпляры! Просто сволочи! И муж, и врач. Ладно, вечером побеседуем.

И она отсоединилась. Я выключила телефон и направилась к Олегу. Можно прожить много лет рядом с человеком и не узнать его до конца. Чужая душа потемки. Бедной Юлечке ужасно не повезло с супругом. Скорей всего, она подаст на развод. Во всяком случае, я бы не смогла жить с таким человеком.

У Олега Игоревича перед кабинетом скопилась толпа женщин. Вспомнив о безобразном скандале, который устроила мне в прошлый раз грубая тетка, я постучалась в соседнюю дверь. Выглянула толстенькая медсестричка.

– Добрый день, Анюта, – вежливо сказала я, – меня опять к Олегу Игоревичу прислали, но боюсь этих баб, вдруг снова начнут меня ругать.

– Да нет, – улыбнулась Анюта, – это только Любка Ракитина концерты закатывает. Припадочная, ее тут все знают, от регистратуры до нянечек. Везде буянит, все не по ней. Я еще удивляюсь терпению Олега Игоревича, кто другой так давно бы нашел повод от нее избавиться, но он у нас просто святой. А в кабинет к нему попасть элементарно. Вот видишь звоночек?

И она ткнула пальцем в пупочку.

– Кто там? – раздалось из динамика.

– От Ореста Львовича, – сообщила я.

– Входите.

Улыбающийся Олег Игоревич мигом отпустил мне комплимент.

– Дашенька, ты сегодня девочка-весна.

Я обдернула жутковатое бордовое платьице. Надо же, мужик запомнил имя никому не нужной тетки, хотя, наверное, ему позвонил Орест и сказал:

– Сейчас к тебе явится моя новая лаборантка, эта идиотка по имени Даша.

А Олег Игоревич, как дамский угодник, пытается наладить хорошие отношения со всеми представительницами слабого пола. Я ухмыльнулась и не удержалась:

– Уж скорей бабушка-весна!

Олег Игоревич засмеялся:

– Браво, дорогая, какое тонкое чувство юмора, редко кто из милых дам способен шутить на тему возраста.

Его приятное круглое лицо просто лучилось добротой, карие глаза смотрели ласково, от уголков век бежали в разные стороны лучики морщинок, и пахло от доктора дорогим одеколоном, но не сильно, а только чуть-чуть, этакий легкий намек на аромат. Весь вид Олега Игоревича словно говорил: «Меня не надо бояться, успокойся и расскажи все, что с тобой приключилось, обязательно помогу».

Ни за что бы не поверила, что такой человек способен хладнокровно отправить на искусственные роды женщину, чтобы убить вполне здорового младенца. Интересно, сколько ему заплатил этот Николай? А может, Оксана ошиблась, и доктора в консультации зовут как-то иначе? Олег Игоревич производил самое приятное впечатление. Я, войдя в кабинет и обнаружив там такого врача, мигом бы прониклась к нему расположением.

– Дашенька, – продолжал улыбаться Олег Игоревич, – будь другом, возьми сама контейнеры, видишь, один сегодня тут пашу, Катюшка моя заболела.

– Конечно, конечно, только где?

– А вот толкни эту дверку, за ней комната с холодильником, оттуда и достань.

– Все?

– Их там только два, – ответил Олег Игоревич и принялся быстро-быстро писать что-то в лежащей перед ним толстой истории болезни.

Я послушно пошлепала в указанном направлении. За дверкой и впрямь имелась небольшая комната с узким окном. Все, что в ней было, – это кушетка, прикрытая не слишком чистой простынкой, круглая белая табуретка и старенький, громко тарахтящий холодильник. Я распахнула рефрижератор и обнаружила в нем два термоса с синими крышками. Вынув их, услышала, как стукнула дверь и раздался визгливый крик:

– Нетушки, так не пойдет! Лохануть меня решили?!

– Люба, – сердито сказал Олег Игоревич, – сейчас же замолчи.

– А ты мне рот не затыкай! – завопила грубиянка. – Ишь чего придумали! Ты что, полагал, я у ей не спрошу? Почему Вальке Колосковой тысячу долларов дали, а мне только пятьсот?

– Люба! Замолчи и выйди. Поговорим, когда прием закончится!

– Еще чего, чтобы я тут сидела? Нет уж, отдавай мои бабки. Ежели теперь по тысяче платят, то и мне столько выкладывай!

– Люба, – каменным голосом оповестил Олег Игоревич, – мы не одни!

– Чегой-то никого не вижу, кроме тараканов! – взвизгнула хулиганка. – Не боишься, что в милицию побегу, а? Так и знай, ты у меня со своей наукой гребаной в кармане сидишь. Только стукну, мигом повяжут. Давай пятьсот баксов!

– Дашенька, – заорал доктор, – что так долго?

Я быстро впихнула контейнеры назад и крикнула:

– Холодильник не могу открыть: дергаю, дергаю – и ничего.

– Там кнопочка посередине на ручке, нажать надо.

Через пару секунд я возникла в кабинете. Олег Игоревич по-прежнему сидел за столом. Напротив него стояла женщина со злым, раскрасневшимся лицом и с растрепанными, не слишком чистыми волосами. Я мигом узнала скандалистку. Та самая тетка, ухитряющаяся постоянно беременеть, наглая Люба Ракитина, чуть было не затеявшая вчера драку со мной возле кабинета. Увидав меня, бабища поджала губы.

– Иди, Дашенька, – нежно улыбнулся Олег Игоревич, – ступай к Оресту Львовичу, да смотри не урони ничего по дороге. Там пробирочки, еще побьются ненароком, а у тебя из зарплаты вычтут!

Я сделала испуганное лицо и вышла в коридор. И как теперь поступить? Контейнеры следует быстренько отнести Оресту, я не могу стоять тут с ними, поджидая, пока Люба Ракитина выйдет из кабинета.

Почти бегом я кинулась в лабораторию. Авось успею! Правда, по дороге притормозила и как следует оглядела свою ношу. Открыть термосы не представлялось возможным: они опять были тщательно заперты на крохотные висячие замочки, вроде тех, на которые закрывают чемоданы.

Ореста Львовича в лаборатории не было. Я сунула принесенное в холод и пошла к выходу.

– Ты куда? – сурово поинтересовалась неприветливая Регина. – Работы полно. Сейчас крем раскладывать надо.

– В туалет.

– Только ненадолго, – нахмурилась девица, – рабочий день идет.

Надо же, какая противная. Вдруг у меня больной желудок? И вообще, ее самой вчера не было. Значит, Регине можно прогуливать, а бедной лаборантке и в сортир выскочить нельзя? Ну и порядочки тут.

Пронесясь бегом через подвал, я подлетела к кабинету Олега Игоревича и позвонила.

– Кто?

– От Ореста Львовича.

– Что случилось? – удивился гинеколог, увидав меня на пороге.

– Простите, очки тут у вас не оставляла? – поинтересовалась я, оглядывая кабинет.

Так, похоже, опоздала. Любы Ракитиной нет. Перед столом сидит молодая, интересная девушка, на руке у нее манжетка тонометра. Я помешала доктору измерять давление.

– Нет, – ответил Олег Игоревич и улыбнулся, – плохо быть растеряхой.

Я вышла в коридор. Где теперь искать эту Любу? Очень хочется с ней поболтать. Интересно, за какие услуги платит врач противной тетке по пятьсот долларов? И за что неведомая мне Валька Колоскова получила аж целую тысячу?

И тут меня вдруг осенило. Если эта особа регулярно посещает консультацию, значит, в регистратуре должна быть ее карточка. А что там указано на первой странице? Правильно, адрес!

Вдохновленная этой замечательной мыслью, я опять постучалась в дверь, за которой работала Анюта. Медсестра сразу высунулась.

– Чего тебе?

– Прикинь, какая штука вышла, – тихо сказала я, – пошла в туалет, а там эта Люба Ракитина губы красит…

– И что?

– Ну поставила на подоконник свою сумочку, зашла в кабинку, а когда вышла, гляжу, нету моего ридикюльчика.

– Сперла! – всплеснула руками Анюта. – Ну ты и раззява! Разве можно сумочку где попало бросать?!

Я горестно вздохнула:

– Да уж, сглупила. Слушай, помоги, а?

– Как?

– Спроси в регистратуре ее адрес, будь другом, мне они вряд ли скажут. А я сбегаю к воровке домой, может, успею деньги вернуть.

– Пошли, – вздохнула Анюта, – надо же тебя выручить! Ну ты хороша, побежала в общий туалет! Там грязища и бумаги нет. Надо вон туда идти.

– Но там же табличка «Инфекция, бокс».

– Простота, – усмехнулась Анюта, – на таких, как ты, и рассчитано: за дверкой самый обычный туалет, но чистый, поняла? Для своих.

Через десять минут я держала в руках бумажку с адресом – проезд Ковальчука, дом 9, квартира 12.

Обрадованная, я поскакала к себе в лабораторию, где мгновенно получила выговор от Регины:

– Сколько можно шляться? Ты решила весь рабочий день в сортире провести? Между прочим, получаешь деньги!

Я посмотрела на ее злое лицо. Странное дело – черты правильные, аккуратный носик, довольно большие глаза, красиво очерченный рот, но никакого обаяния. Регина скорей отталкивает, чем привлекает внимание. И я бы на ее месте распустила идиотский пучок. Похоже, у нее красивые волосы, зачем она себя уродует? Локоны, падающие на плечи, явно украсят девушку.

– Ну что стала столбом? – резко осведомилась Регина и пошла к холодильнику, бормоча по дороге: – Господи, как идиотка, так обязательно к нам, прямо наказанье. На банку, раскладывай. Помнишь, что вчера делала? Сообразишь, как поступить?

Я молча принялась зачерпывать светло-желтую массу. Нет, глубоко ошибалась. Никакие роскошные вьющиеся волосы не украсят Регину, уж больно она злобная!

Потом мои мысли обратились к крему. Очень хотелось помазать им шею и лицо. Но мою физиономию покрывал густой слой вульгарной косметики, а под воротничок платья подлезть очень трудно.

Остаток дня прошел отвратительно. Я мыла и убирала в лаборатории. Регина поручила разобрать огромный шкаф, до отказа забитый черт-те чем. Где-то в полседьмого явился Орест с красным чемоданом, похоже, пластмассовым.

– Можешь быть свободна, – сказал он мне.

– А как же, ну…

– Что?

– Надо же к этой Анне Константиновне, с отчетом…

– Не надо, – усмехнулся Орест, – она тут больше не работает.

– Да ну? – скорчила я рожу дебилки. – Уволилась?

Регина фыркнула. Орест Львович строго посмотрел на нее и сказал:

– У нас горе!

– Да уж, – не утерпела девица, – горше некуда, прямо беда.

– У нас горе! – повысил тон начальник. – Анна Константиновна вчера вечером скоропостижно скончалась от инфаркта. Ты разве не ходила в столовую? Не видела там траурное извещение?

– У меня не было времени пообедать, – наябедничала я, – велели шкаф до вечера в порядок привести, только его, похоже, лет сто никто не трогал. Вона, гляньте…

И я сунула Оресту под нос газету за 1985 год.

– С полки сняла! Когда же тут в последний раз разбирались?

– Хорошо, хорошо, – отмахнулся Орест, – ступай поэтому пораньше домой.

– Между прочим, – закапала ядом Регина, – Дарья на работу сегодня опоздала.

– Ступай, – почти вытолкал меня за дверь Орест.

Мне не понравилось, как он настойчиво пытался избавиться от лаборантки. Поэтому, громко хлопнув дверью, я тут же аккуратненько приотворила ее и приникла ухом к щелке.

– Регина, – с укоризной сказал Орест, – ты опять издевалась над лаборанткой?

– Она – идиотка, – спокойно ответила девушка, – полная кретинка с хроническим насморком. Стояла тут с раскрытым ртом и сопела, пока крем раскладывала. Чуть по башке ей не дала.

– Во-первых, умный человек не пойдет на такую работу, – спокойно пояснил начальник, – а во-вторых, зачем нам тут светоч разума, а? Тебе мало неприятностей было? Эта сволочь сюда все время шпионов подсылала! Она и Дашку хотела за нами наблюдать поставить, только эта дурочка жадной очень оказалась, а может, действительно решила благодарность проявить. Впрочем, нам теперь все равно: грымза, слава богу, сыграла в ящик. А тебя очень прошу, если не хочешь сама в грязи возиться, прекрати над теткой издеваться. Она не самый плохой вариант. Не пьет, моет себе спокойненько, особо не тараторит.

Регина не успела ничего ответить, потому что зазвонил телефон.

– Да, – сказал Орест, потом, помолчав, добавил: – А чего ты мне это рассказываешь? Наше дело – наука, а твое – с бабами вожжаться. Только вот что, Олег, ежели желаешь знать мое мнение на этот счет, тщательно подбирай источники, да и платить им надо нормально и уж всем одинаково.

Вновь повисла тишина.

– Тогда другое дело, – сообщил Орест и, очевидно, повесил трубку.

– Что случилось? – поинтересовалась Регина.

– Не бери в голову, – ответил начальник, – источник один дурака валять начал, но с ним разберутся. Наш Леня шутить не любит.

– Да уж, – отозвалась девушка, – не хотела бы я поругаться с Леонидом Георгиевичем и Яковом Федоровичем.

– И не надо, – засмеялся Орест, – ладно, садись ампулы запаивать, их надо сегодня во что бы то ни стало Якову отдать.

– Боже, терпеть не могу возиться с горелкой, – взвыла Регина, – давай завтра эту дуру обучим, пусть паяет.

– Нет, – строго ответил Орест, – разольет еще, представляешь, сколько денег потеряем.

Послышался тихий мерный гул и аккуратное позвякиванье. Я подождала пару минут и ушла.

Глава 19

Часы показывали семь. В машине я вытащила атлас и стала искать проезд Ковальчука. Обнаружился он неожиданно в самом центре, шел перпендикулярно Тверской. Тяжело вздохнув, я быстренько переоделась и поехала к Любе Ракитиной. Сейчас предложу ей денег и вытряхну из грубой, но жадной тетки всю информацию.

Дом, в котором должна была проживать Люба, выглядел солидно: не слишком новый, но и не старый, построен из светлого кирпича. Подъезд украшал домофон. Я набрала 12 и услышала звонкое:

– Открываю.

Замок щелкнул. Беспечная хозяйка даже не поинтересовалась, кто к ней пришел. Я шагнула в подъезд и ощутила легкое недоумение. Люба Ракитина одевалась более чем просто. В прошлый раз на ней красовались не слишком чистые черные брюки и вытянутый пуловер. Сегодня – кожаная черная юбка, слишком короткая для ее возраста, и жуткая обтягивающая фигуру темно-красная кофта, купленная, скорей всего, на барахолке. Трудно было предположить, что она живет в подобном доме.

В подъезде восседала за столиком пожилая женщина. В отличие от безалаберной Ракитиной она проявила бдительность:

– Вы к кому?

– В двенадцатую.

Консьержка потеряла ко мне всякий интерес. Я доехала на лифте до четвертого этажа и, едва двери распахнулись, услыхала:

– Чего это ты на целый час раньше прискакала?

Я вышла на лестничную клетку. Высокая рыжеволосая дама, стоявшая в проеме открытой двери, попятилась.

– Простите, думала, массажистка ко мне идет.

– Нет, – улыбнулась я, – извините за беспокойство, мне нужна Люба Ракитина.

– О боже, – простонала хозяйка, мигом меняясь в лице. – Опять! Эта дрянь вновь дает прежний адрес.

Вымолвив последнюю фразу, она накинулась на меня чуть ли не с кулаками:

– Сами виноваты, небось видели, с кем дело имеете! Да у нее на лице стоит штамп – «подлая баба», вот и разбирайтесь без нас.

– Простите, Люба тут не живет?

– Нет, – проорала дама, теряя всю интеллигентность и элегантность, – нет!

– Не подскажете, где ее искать?

– Понятия не имею, уходите, – затопала стройными ножками, обутыми в красненькие домашние тапочки, нервная особа, – убирайтесь и не смейте сюда больше ходить! Слышите? Никогда!

– Но…

– Сейчас милицию вызову, – пригрозила злобно хозяйка и захлопнула дверь.

Я уставилась на красивую, обитую розовато-желтоватой кожей дверь. Интересно, чем так досадила Люба Ракитина этой особе? И как мне теперь поступить? Внезапно дверь соседней квартиры, совсем простая, деревянная, с обивкой из черного дерматина приоткрылась и на площадку вышла старушка. Маленькая, аккуратная, совершенно непохожая на российских бабушек.

К сожалению, наши женщины, едва перешагнув пятидесятилетний рубеж, мигом записываются в старухи. Начинают носить одежду темных тонов, не следят за модой, перестают ходить в парикмахерскую и выбрасывают помаду сочных оттенков. Этим они коренным образом отличаются от своих ровесниц-парижанок. «Чем старше женщина, тем короче юбка и выше каблуки», – заявила как-то бессмертная Коко Шанель. Но ей были свойственны экстремальные точки зрения. Однако в словах гениальной Коко, несомненно, была доля правды: французские дамы пятидесяти, шестидесяти и даже семидесяти лет не выглядят развалинами. Все они щеголяют в светлом. Розовое, голубое, нежно-зеленое – именно такие тона носят парижанки, перешагнув пенсионный возраст. При этом все они подстрижены и причесаны по последней моде, а на руках у них маникюр. Теплыми летними вечерами в многочисленных парижских кафе их можно встретить десятками. Разноцветными стайками сидят за столиками, пьют кофе, лакомятся пирожными и сплетничают, всем своим видом демонстрируя, старость – это еще не вечер. Впрочем, жизнь в Париже легче, чем в Москве: пенсии вполне достаточно для безбедного существования, а с внуками там сидеть не принято.

– Увольте, – морщит нос свекровь моей подруги Антуанетты, когда та робко просит маман приглядеть за Полем, пока она сбегает за булочками, – это твой сын, я своего уже воспитала, если желаешь таскаться по лавкам, найми няню.

Дама, вышедшая из своей квартиры, выглядит точь-в-точь, как свекровь Антуанетты. Сухонькая, маленькая, в ярко-голубом свитере и черных бархатных брючках.

– Вы ищете Любу Ракитину? – спросила она.

Я кивнула:

– У меня был записан этот адрес, пришла, а хозяйка квартиры такая неприветливая.

– А зачем вам Люба? – продолжала любопытствовать бабуся.

Я уже хотела было соврать, что работаю в поликлинике врачом, но тут бабушка продолжила:

– Небось тоже денег ей в долг дали?

Я кивнула.

– Если не секрет, сколько?

– Три тысячи.

– Ох, милая, плакали твои денежки, – запричитала старушечка, – заходи скорей. Меня Евгения Львовна зовут, а тебя как?

– Даша, – ответила я, протискиваясь в холл, забитый мебелью.

Одних только секретеров тут стояло три штуки. А еще комод, вешалка, шкаф и какие-то изогнутые непонятные штуки, похожие на кресла без спинок или на пуфики с ручками.

– Садись, – подтолкнула меня к одному из них Евгения Львовна. – Зачем же такую прорву денег давала? Неужели не видела, с кем дело имеешь?

Я вздохнула.

– Она казалась очень приличной, паспорт показала с пропиской. Всего-то и просила на месяц.

– Э, милая, – усмехнулась Евгения Львовна, – аферистка она. Вот на тебя сейчас Ниночка налетела…

– Кто?

– Ну Нина, из двенадцатой квартиры.

– Очень нервная женщина!

– Сама посуди, каково ей приходится. К ней уже добрый десяток человек приходили Любку искать. И все поголовно твердят: «Где деньги?» Ей тут такие сцены закатывают! Один мужик дверь бритвой изрезал, другой милицию вызвал и вопил: «Немедленно арестуйте ее за мошенничество».

Я тяжело вздохнула:

– Одно слабое утешение: не одна я такая дура, что Ракитиной поверила.

– И, милая, – усмехнулась Евгения Львовна, – тут полподъезда таких. Люба-то квартиру эту продала. После смерти матери она сильно нуждалась, вот и пошла на такой шаг. Никому ни слова не сказала. А в день отъезда прошлась по подъезду да и настреляла у людей денег. Понемногу, правда, но небось хорошая сумма получилась. У меня вот не попросила, наверное, все же совесть имеет. Мы с ее матерью дружили, в гости друг к другу по-соседски бегали, вот и решила меня, старую, не лопоушить. За что я ей благодарна.

– Вот беда, – пробормотала я, – где же ее теперь искать?

– Замужем ты? – вдруг полюбопытствовала старушка.

– В разводе.

– И детки небось есть?

– Двое, – вздохнула я, – мальчик и девочка.

Вот ведь какая интересная вещь получается. Сказала абсолютную правду: я действительно не имею супруга, и двое отпрысков налицо. И вот, услыхав эту информацию, Евгения Львовна тут же решила, что перед ней тетка, с трудом поднимающая в одиночку ребят, и сочувственно улыбнулась. Давно поняла: собеседнику нужно дать о себе лишь самые краткие сведения, остальное он додумает сам.

– Вот что, – пробормотала бабуся, – еще полгода тому назад Люба жила в Крылатском. Пиши адрес. Но не знаю, там она сейчас или уехала.

– Спасибо, – чуть не закричала я от радости, – ну какое огромное, невероятное спасибо!

– Ладно уж, – отмахнулась Евгения Львовна, – в другой раз думай, с кем дело имеешь!

Я выскочила на улицу и обнаружила, что в «Пежо» буквально разрывается мобильный.

– Зачем покупать сотовый, если ты не отвечаешь на звонки? – гневно заорала Замощина. – Ну-ка скажи, который час?

– Можно сто набрать, – не утерпела я, – быстрей узнаешь.

– Мне желательно от тебя это услышать!

– Ну, половина девятого, а что?

– То, что ты должна была в семь забрать нас с Масиком из Измайлова, куда переехала выставка.

– Я?!

– Кто же еще? Моя машина на приколе, а детки твои жутко нелюбезные, прямо так и заявляют: «Мы работаем, нам некогда». Между прочим, отсюда до Ложкина всю тысячу рублей запросят. Мы уже устали, есть хотим, ну сколько можно…

Она зудела и зудела, как жирная осенняя муха. Тяжело вздохнув, я развернулась и порулила за Риткой. Меньше всего мне хотелось двигаться в этом направлении, куда более интересно было бы отправиться в Крылатское. Но, проклиная себя за мягкотелость, я подъехала в полдесятого ко входу в парк.

Ритка стояла там, держа в руках перевозку. Всю дорогу до Ложкина она ругала меня всеми известными ей плохими словами. Спать я отправилась без ужина – мне не хотелось сидеть за одним столом с Замощиной. Поэтому шлепнулась на кровать и тут же заснула.

По широкой дороге, покрытой ровным слоем сухой пыли, мирно брела большая, явно бездомная собака. Солнце нещадно палило с неба, и по спине у меня тек пот. Руки оттягивали три тяжеленные сумки, доверху набитые продуктами. Ноги, обутые в неудобные туфли на шпильках, все время спотыкались; узкая короткая юбка мешала делать большие шаги; тоненькая нейлоновая блузочка противно липла к телу, во рту пересохло. Я поставила сумки прямо в пыль, вытащила из кармана сигареты «Пегас» и с тоской принялась чиркать ломающимися спичками по коробку. «Пегас» – отвратительное курево, кислое. Сигареты не просушены, набиты неаккуратно, но своих любимых «БТ» я не достала, в ларьке лежала «Ява», но производства фабрики «Дукат», а всем известно, что ее следует брать только, когда она «явская». Зато повезло в другом: случайно нарыла бананы, правда, они зеленые и стоять за ними пришлось два часа, поэтому я опоздала на автобус и прусь пехом до деревеньки Глебово, где меня поджидает на съемной даче пятилетний Аркашка. Кому бы сказать, как я устала, как хочется лечь прямо у дороги и заснуть. Вставать, чтобы успеть с дачи на работу, приходится в пять утра. Но ребенок не может жить летом в душном городе. Давай, Дашутка, ноги в руки, и бегом, тут всего-то пять километров.

Собака поравнялась со мной, подняла большую, покрытую клочкастой шерстью морду, нагло ухмыльнулась и хрипло спросила:

– Слышь, Дарья, знаешь, почему ты вновь оказалась на этой проклятой дороге в Глебово? Знаешь, почему больше нет ни «Пежо», ни Ложкина?

– Нет, – ответила я, совершенно не удивляясь тому, что мне встретилась говорящая собака, – понятия не имею.

– А зачем ты убила моих нерожденных детей, чтобы сделать себе крем для лица? – осведомилась дворняга и бешено захохотала.

Ее морда, черная, с большим блестящим носом и выпуклыми карими глазами, внезапно удлинилась, побелела и превратилась в лицо Регины.

– Убить тебя мало, почему ты крем взяла?

Я тщетно пыталась найти нужные слова. Внезапно картинка исчезла, воцарилась темнота, сквозь которую прорвался крик.

– Боже ты мой! Господи, ну как же это, что же делать, – о-о-о-о?!

Я села и включила лампу. Слава богу, это всего лишь сон. Впрочем, когда-то я впрямь бегала по той дороге, радуясь случайно приобретенным бананам. Первый раз Кеша увидел их, когда ему было лет пять. Я не успела объяснить ему, что к чему, просто поставила сумки на терраске и кинулась во двор к рукомойнику. А когда пришла назад, увидела отплевывавшегося ребенка. Он не знал, что бананы следует чистить, и начал есть их с кожурой. Как хорошо, что это сон! Я не хочу возвращаться на ту дорогу и в ту деревню, где не было магистрального газа, воды и теплого туалета, а на робкую просьбу протопить печь хозяйка, кстати, взявшая за свою халупу немалые по тем временам деньги, целых триста рублей, сурово отвечала:

– Летом кто ж топит? Хочешь жары, езжай в Ташкент.

– О-о-о, – понеслось из коридора, – помогите, ну помогите же!

А вот это уже явно не сон! Быстро накинув халат, я выскочила в коридор и попятилась. Может, все еще сплю и вижу кошмар?

По коридору, горько рыдая, шла совершенно лысая незнакомая мне женщина, прижимавшая к груди абсолютно голого младенца.

– Вот, – кричала, – вот, что получилось, сыночек любимый, мальчик мой, котик…

Через секунду я сообразила, что у лысой тетки в руках не ребенок, а нечто, напоминающее ободранную тушку кролика. Но самое удивительное, что эта тушка довольно бодро вертела головой с треугольными ушами. Тут наконец до меня дошло, что это кошка, породы сфинкс, без шерсти. Животное, похожее на инопланетное чудовище. Но откуда оно у нас, а? И кто эта тетка в таком знакомом мне фиолетовом халате? Вроде бы у Зайки есть похожий.

– А-а-а, – в голос плакала баба, – а-а-а.

– Здравствуйте, – на всякий случай сказала я, – очень приятно познакомиться, Даша. Может быть, могу чем-нибудь помочь?

– Пошла ты на… – простонала незнакомка, – еще и издевается! Не узнала меня?

– Мы знакомы?

– О-о-о, – вновь завопила тетка.

Тут наконец захлопали двери, и в коридор начали выходить домашние в разной степени раздетости. На их лицах было выражение глубочайшего недоумения. Первой, как всегда, опомнилась Машка.

– Тетя Рита, – вежливо спросила она, – а зачем ты побрилась?

– Рита? – закричала я. – Это ты? Господи, что случилось? Вызывайте срочно «Скорую»! Какой кошмар, ты заболела?

– Не знаю, – прошептала Замощина, – самочувствие нормальное, вот только волосы…

– Похоже на лучевую болезнь, – серьезно заявила Маня. – Ты в Чернобыль не ездила?

– Не неси чушь, – дернула Зайка Маруську.

Но ту не так-то легко остановить.

– А еще подобное случается с теми, кому колют химию, – продолжила девочка. – Ты никакие лекарства не ела?

– Где ты взяла сфинкса и куда подевался Масик? – влезла я.

– Это он, – прошептала Замощина и стиснула голое чудище.

– Масик? – изумился Аркашка. – Но он же был такой пушистенький, черненький…

– Делать-то чего? – взвыла Ритка. – Хотела как лучше, столько денег отдала.

– Так, – раздался спокойный голос полковника, – главное, все живы. Рита, успокойся и объясни толком, что случилось?

– Не знаю, – прошептала Замощина, – легли с Масиком спать, все было хорошо. Проснулась вдруг и вижу: кот лежит лысый, а то, что было его шубой, рассыпано по кровати. Ну а уж когда себя увидала, прямо жуть взяла. У меня волосы на всем теле выпали. Во, гляньте: ни бровей, ни ресниц.

Аркадий хихикнул. Зайка строго глянула на мужа:

– Что смешного ты нашел в этой ситуации?

Кеша поднял руки вверх:

– Все, все, молчу!

Потом он не утерпел и добавил:

– Просто подумал, сколько денег Рита сэкономит на эпиляции.

Услыхав это заявление, Маня прыснула, а я разозлилась и уже собралась отругать Кешу, но тут Дегтярев с милицейской настойчивостью повторил:

– Что случилось?

– Не знаю.

– Хорошо, – не сдавался Александр Михайлович, – поставим вопрос по-другому. За что ты отдала много денег?

– За лекарство.

– Какое?

– Для шерстистости, – всхлипнула Рита.

– Чьей? – настаивал полковник.

– Масиковой, – взвизгнула Ритуська, и тут ее словно прорвало, слова полились бурным потоком. Я буквально разинула рот. Конечно, знала, что интеллектом Замощина не блещет. Есть у нее кое-что более выдающееся – бюст, например, или красивые длинные ноги… Но то, что она такая дура, мне даже в голову не могло прийти.

Позавчера на выставке Масику ничего не досталось, даже самой завалященькой «розетки». А председательница жюри вновь завела речь о шерстистости. Ритка почувствовала себя крайне несчастной. Вокруг стояли владельцы других животных, и никому противная тетка не сказала ни одного плохого слова. Вся критика прозвучала в адрес Масика.

– Шерсть слабая, пересушенная, без жизненной силы, – вещала противная рефери, – явные следы перхоти, окрас неровный. Такое животное следует сначала пролечить, а уж потом приводить на выставку. Вот, – ткнула она пальцем в сторону вечного соперника Масика, кота Гали Казанкиной, – вот образцово-показательная шерсть!

Ритка чуть не зарыдала, глядя на торжествующую улыбку Казанкиной и на гадкую ухмылку ее кота, на клетке которого покачивалась целая гроздь бантов, лент и «розеток».

Потом толпа рассосалась. Глотая слезы, Ритка стала укладывать Масика в перевозку. Кот, всегда приветливый, вдруг занервничал, выпустил когти и оцарапал хозяйку. Замощина почувствовала себя совершенно несчастной.

– Послушайте, – раздалось за спиной.

Рядом с Риткой стояла тоненькая женщина, вернее девушка, с роскошной копной огненно-рыжих волос.

– Извините, но слышала, у вас проблемы с шерстью?

– Мой кот, похоже, лысеет, – вздохнула Рита, – ума не приложу, в чем дело.

– Беде легко помочь!

– Как?

– Гляньте на моего котика.

Рита бросила взгляд на перевозку этой девушки и не удержала завистливого вздоха. Внутри сидел огромный лоснящийся котяра, шуба которого походила на мех сытой лисы: гладкая, сверкающая, даже на глаз было видно, какая она густая.

– Нравится?

– Да.

– Неделю назад Ральф был такой. – И девушка, тряхнув восхитительными кудрями, достала фотографию.

Ритка удивленно вздернула бровь. На снимке был запечатлен ободранный, клочкастый перс с полулысой головой.

– Хотите помогу вам? Из чистого человеколюбия?

– Пожалуйста, – заломила Ритка руки, – умоляю.

– Только дорого!

– Сколько угодно!

– Саня, – крикнула девица, – у тебя есть «Норсол»?

– Только для своих, ты же знаешь, – недовольно пробурчал, подходя к ним, толстый парень, – мы им не торгуем.

– Вот, – торжественно заявила девица Рите, – знакомьтесь, это Саня. Работает в НИИ, они там это лекарство придумали. Кстати, всем помогает. У меня еще десять дней назад, как у вас, волос почти не было, буквально три волосины торчали. А теперь, гляньте, что выросло?

И она затрясла спутанной копной. Ритка, пропустив мимо ушей гадкие слова о своих кудрях, взмолилась:

– Пожалуйста, продайте. Заплачу, сколько угодно.

– Пятьсот баксов.

У Ритки с собой было только триста, и она принялась носиться по выставке, выискивая знакомых, способных дать в долг валюту до завтра. Наконец нужная сумма была собрана. В обмен на нее Ритулька получила коробочку с ампулами, в которых плескалась нежно-розовая жидкость.

– Утром и вечером подливайте коту в еду, – велел Саша, пряча хрусткие бумажки.

– Да про себя не забывай, – посоветовала девица и снова тряхнула кудрями.

Обрадованная Ритуля не стала откладывать начало лечения. Сначала «угостила» Масика, а потом и сама выпила слабосоленый на вкус раствор. Вчера они тоже исправно приняли лекарство три раза. Правда, Саня и девица с пышной гривой волос говорили, что зелье нужно пить два раза в день, но Замощина решила добиться эффекта поскорей. А потом случилось то, что случилось!

– Ну и дура ты, – не выдержал Кеша, – разве можно вот так неизвестно что глотать!

Ритка надулась и сообщила:

– Все Дашка виновата, не достала «Бурмиль».

– И хорошо, что не сумела, – вздохнула я, – может, от него твой Масик совсем бы копыта отбросил.

– Типун тебе на язык! – взвилась Рита. – Да…

– Молчать, – рявкнул Дегтярев, – слушать меня! Уже один раз сделала по-своему, результат получился сногсшибательный, теперь послушай умного человека. Развели тебя, Замощина, как лохушку. Взяли на гоп.

– На что? – всхлипнула Рита.

– Обманули!

– Ну спасибо, – вызверилась Замощина, – без тебя поняла! Если бы наша милиция хорошо работала, то и мошенников бы не существовало!

В этой фразе вся Замощина. Нет бы себя винить за глупость!

– Бедный Масик, – причитала Ритка, – он теперь все время трясется, еще заболеет, и как мне жить с такой головой?

– Знаю! – заорала Маня и унеслась.

– Масика надо положить в коробку к Черри, – посоветовала Зайка, – там полно собачат, котят, вот ему и станет тепло.

– Мой Масик ни за что не будет лежать рядом с вашей противной пуделихой, – ответила Замощина.

Но я быстренько выхватила у нее дрожавшего мелкой дрожью «сфинкса», бегом понеслась к собачьему ящику и пихнула несчастного кота в шевелящуюся гущу разноцветных комочков. Черри даже ухом не повела. Пуделята, мопсята, котята, а теперь еще и лысое нечто подсовывают. Всем своим видом собака выражала полное смирение: делайте, что хотите, мне уже все равно.

Еще больше удивил меня сам Масик. Всегда сердито шипевший и вздыбливавший шерсть при виде наших собак, он быстренько закопался в груду детенышей и заурчал. Очень довольная таким положением вещей, я побежала назад и застала дивную картину. Радостная Маруся трясет перед Ритой ярко-голубым, сильно завитым париком.

– Вот, надевай, никто и не догадается, что ты лысая. Я в нем Мальвину играла.

Багровая от злости Рита только молча открывала и закрывала рот.

– Ты издеваешься, – наконец прошипела она.

– Нет, – растерянно ответила Маня.

Понимая, что сейчас разгорится дикий скандал, я хотела было вмешаться, но тут Зайка заявила:

– Все, хватит, уже четыре утра, неплохо бы немного поспать. Слава богу, угрозы для жизни нет. Завтра купим тебе парик!

Рита вновь принялась рыдать, я же потихоньку заползла в свою спальню и совершила то, чего никогда не делаю: заперла дверь изнутри. Сил объясняться с Замощиной у меня больше не было.

Глава 20

На работе я до обеда разбирала шкаф. Но ровно в час отложила тряпку и сообщила Регине:

– У меня шестьдесят минут отдыха!

Та скорчила противную мину:

– И чего?

– Есть пойду.

– В столовую?

– Нет, мне там дорого, схожу в магазин, куплю сырок и вернусь.

Регина постучала пальцем по циферблату:

– Смотри не опаздывай.

Но мне надоело подчиняться ей, и я фыркнула:

– Наемся и приду, никуда этот шкаф не убежит, его почти двадцать лет в порядок не приводили!

Регина зыркнула в мою сторону, но ничего не сказала. Зато Орест Львович мигом сообщил:

– Назад можешь не возвращаться, на сегодня все. Ты будешь нужна только завтра.

– Вот спасибо, – искренно обрадовалась я.

– Только сначала сходи на третий этаж и возьми у секретарши Якова Федоровича пакет для нас.

Я кивнула и пошла в указанном направлении. Сидевшая в крохотном предбанничке дама лет пятидесяти, старательно пытавшаяся казаться тридцатилетней, протянула мне пакет. Я пошла вниз, но по дороге засунула нос внутрь полиэтиленового мешка. Ничего особенного, пустые пластмассовые баночки с этикетками «Маркус». Дневной крем от морщин, маска для сухой кожи и питательное молочко. Я покачала головой. А Орест Львович-то – жуткий лгунишка. Мне он сообщил, будто пустую тару поставляет муж Регины, а на самом деле ее дает Яков Федорович! Нет бы мне сразу догадаться, что у такой противной бабы и мужа-то никакого, должно быть, нет.

В Крылатское я примчалась к трем. Дом Любы высился огромным бетонным прямоугольником напротив четырех толстых труб, из которых валил разноцветный дым. Дивное местечко, экологически чистое и тихое, учитывая, что в двух шагах шумит многоголосая толкучка. Я въехала в арку, с трудом припарковалась между двумя разбитыми «Жигулями», вошла в подъезд, поднялась на семнадцатый этаж и остановилась возле двери, утыканной звонками. Очевидно, жильцы отгородились от посторонних дополнительной дверью.

Я старательно нажимала и нажимала на кнопочку, но безрезультатно. Впрочем, может, Люба на работе? В полной растерянности я села на подоконник и закурила, но тут дверь приоткрылась, и высунулась женщина с болезненно-бледным лицом.

– Простите, – тихо осведомилась она, – это вы сейчас к Любе звонили.

– Да, – обрадовалась я тому, что кто-то откликнулся, – вы ее сестра?

– Нет, соседка, – ответила тетка, – Валя Колоскова. У нас в квартире слышно, когда к Любе звонят. У меня муж очень болен, только-только уснул, а тут вы…

– Бога ради, простите, не знала, что здесь такая слышимость, и совершенно не желала причинить вашему супругу неудобство, – вежливо ответила я.

– Оно понятно, – вздохнула Валя.

Внезапно меня будто током ударило: Валя Колоскова! Именно эти имя и фамилию упоминала Люба, крича на Олега Игоревича: «Почему Вальке Колосковой тысячу долларов дали, а мне пятьсот?»

Что ж, удача сама плывет ко мне в руки, грех не воспользоваться, главное, найти подход к этой бабе. Похоже, она не злая и не хулиганка, как Ракитина. Вон какое у нее простое усталое лицо, да и в глазах нет никакой стервозности. Кажется, Валя из тех людей, которые постоянно жалуются на жизнь. Уголки ее рта загибаются вниз, на лбу виднеются довольно глубокие поперечные морщины. Такие появляются, когда человек, подняв брови, начинает причитать:

– Господи, ну за что мне такая жизнь?!

– Значит, вы соседка Любы?

– Да.

– Не подскажете, где она?

Колоскова секундочку помолчала:

– Вы ей кто?

– Родственница, очень, очень дальняя, можно сказать, один раз за всю жизнь и встречались, – принялась я сочинять, – моя бабушка была сестрой двоюродного брата второй жены первого мужа Любиной матери, понятно?

Валя обалдело кивнула:

– Ну, в общем, да…

– В Москве проездом, – бодро неслась я дальше, – только на два денечка, вот и решила, чего деньги за гостиницу отдавать, а? К Любе подъеду, уж не выгонит небось. Лучше я ей заплачу за постой.

– И сколько дать хотели? – неожиданно оживилась Валя.

– Десять долларов.

– Можете у меня остановиться, – вздохнула Валя. – Вещи-то ваши где?

– В камере хранения. Только лучше у Любы, можно у вас посидеть, ее подождать?

– Проходите, – протянула Колоскова и посторонилась.

В нос ударила смесь разных запахов: лекарств, только что выстиранного белья и кипящего супа, похоже, куриного. Мы прошли в довольно просторную кухню.

– Я не помешаю вашему больному мужу?

– У нас три комнаты, – пояснила Валя, – Слава в одной, я в другой, третья свободная, могу туда пустить за десять долларов, могу и чаем напоить за отдельную плату. Вы езжайте за вещами, не тратьте время зря, не придет Люба.

– Неужто отдыхать уехала?

– Убили ее.

– Убили?!!

– Уж извините, коли испугала, – развела руками Валя, – но все равно бы узнали.

– Как это? – бестолково забормотала я. – Кто? Почему?

– Вчера поздно вечером, в арке, – ответила Валя. – Люба – полуночница. Сколько раз я ее предупреждала: осторожней надо быть, нечего в темноте шастать, но она смеялась надо мной, обзывала глупой гусыней. И что получилось? Сегодня рано утром мусорщики за бачками приехали и нашли ее. Лежит в проходе, уже окоченела. Цепочку с шеи сорвали, сережки из ушей выдернули, сумочку отняли. За копейки убили. Ударили железной трубой по голове, проломили череп.

Она зябко поежилась. Несколько минут я молча переваривала информацию, потом сообразила, как действовать.

– Почему вы решили, что за копейки? Вдруг у нее с собой была приличная сумма?

– Откуда? – грустно ответила Валя. – Люба все время нуждалась, без конца бегала деньги одалживать. Она не работала, на бирже стояла. Первое время нормальное пособие платили, а потом оно уменьшаться стало с каждым месяцем, пока в копейки не превратилось!

Я поглядела в бледное, изможденное лицо Вали и вкрадчиво сказала:

– Нет, у нее было с собой пятьсот долларов.

– Откуда бы вам это знать? – отшатнулась Колоскова. – У бедной Любы отродясь подобных деньжищ не было.

Я погрозила ей пальцем:

– Ох, Валечка, неправду говорите. Олег Игоревич, ну тот милый доктор из роддома имени Олеко Дундича, платил Любочке большие денежки. Но вы все равно получали больше. Насколько знаю, вам дали тысячу долларов. Такая приятная цифра – единичка и три нолика.

Пару секунд Валя смотрела на меня не мигая, потом, резко покраснев, всхлипнула и тихо-тихо сползла по стене на пол.

Я подошла к мойке, набрала пригоршню воды и побрызгала хозяйке в лицо. Та раскрыла маленькие, какие-то застиранные глаза и сказала:

– Вы не Любина родственница…

– Нет.

– И не станете снимать за десять долларов комнату?

Я раскрыла кошелек и положила на стол зеленую купюру.

– Что это? – пробормотала Валя, с трудом поднимаясь на ноги.

– Сто долларов, они ваши, если ответите на пару вопросов.

Колоскова вновь покраснела, но в обморок не упала.

– Вы из милиции?

Я вытащила сигареты.

– Можно покурю?

– Да.

– Когда-нибудь встречали сотрудника правоохранительных органов, раздающего подобные банкноты?

– Не имею дел с милицией.

– Валечка, вам лучше рассказать мне, чем занимается Олег Игоревич.

– Я не совершала ничего противозаконного.

– Тем более.

Валя молчала. Я положила на стол еще одну купюру, потом третью… И тогда Колоскова дрогнула.

– Вы отдадите мне эти деньги просто за рассказ?

– Да.

– И не надо будет ничего подписывать?

– Нет.

– Ладно, – пробормотала Валентина, быстро смахивая приятные бумажки, – но ведь и впрямь ничего плохого…

– Начинайте! – велела я и выбросила недокуренную сигарету в форточку.

У Вали тяжелая жизнь. Три года назад нежданно у нее на руках оказался тяжело больной муж. Вполне здоровый мужик поехал за город с приятелями. Там они слегка выпили и решили искупаться. Валин супруг, Константин, разбежался и прыгнул с крутого берега в пруд. С трезвых глаз такая идея вряд ли пришла бы ему в голову. Но Константин принял на грудь грамм триста водки, и ему захотелось отличиться.

Закончилось купание сломанным позвоночником и больничной койкой. И вот сейчас Константин прикован к постели, а бедная Валечка выбивается из сил, пытаясь выползти из долговой ямы. Она любит мужа и не оставляет попыток поставить его на ноги. Массаж, иглоукалывание, визиты экстрасенсов и обычных невропатологов… Все это стоит денег, причем немалых.

Валечка работает в библиотеке и получает, как говорится, медные гроши. К тому же Константина нельзя надолго оставлять одного, а сиделка им не по карману. Валя наодалживала денег у приятелей, которые сначала помогали охотно, потом не очень, а когда поняли, что взятые суммы вернутся назад не скоро, вообще перестали давать Вале в долг. Тогда женщина сволокла все, что можно, в скупку, но и этих средств хватило ненадолго.

Полгода назад к ней постучалась соседка Люба и без всяких обиняков спросила:

– Слышь, подруга, ты мне давно пятьсот рублей должна, когда вернешь?

Валечка не выдержала и разрыдалась:

– Извини, не знаю!

Хамоватая Люба, всегда готовая начать скандал, неожиданно проявила странную для нее приветливость.

Ракитина вздохнула и спокойно продолжила:

– Понимаю, тяжело тебе, такой груз тянешь!

Валечка, пожалеть которую было некому, неожиданно вывалила на голову соседки все свои горести. Она, захлебываясь, рассказала о вечной стирке постельного белья, о дорогих лекарствах и врачах, берущих как минимум триста рублей за визит, о невероятных деньгах, которые она платит массажистке, о том, какой противный, вредный характер стал у мужа. Всегда приветливый, спокойный Константин превратился в капризное, желчное существо. По пять раз за ночь он будит жену воплем: «Поверни меня!» или «Поправь одеяло!»

Люба молча выслушала соседку. До сих пор они не были подругами, здоровались, столкнувшись возле дверей, и только. Денег у Ракитиной Валя попросила от отчаяния, честно говоря, думала, что горластая Любаша попросту пошлет ее куда подальше. Но нужно было купить очередные лекарства, денег же взять было неоткуда, вот тогда-то и толкнулась Валечка к Любе, не слишком рассчитывая на успех.

– Да уж, – пробормотала Ракитина, выслушав исповедь соседки, – нелегко тебе приходится. Сама-то здорова?

– Вроде, – всхлипнула Валя, – но на себя уж и внимания не обращаю.

– Детей у вас почему нет? – неожиданно полюбопытствовала Люба. – Неполадки у тебя какие или по другой причине.

– Три аборта сделала, – вздохнула Валечка, – Костя не хотел. А я, дура, его послушалась. Надо было по-своему поступить, сейчас бы сыночек рос или дочка, хоть какая радость.

– Ох, не скажи, – улыбнулась Люба, – порой такие получаются!.. Калининых вспомни!

Валя только вздохнула. Шумное семейство, жившее этажом ниже, состояло из вечно пьяных родителей и такого количества детей, что и сосчитать трудно. Они были настоящим проклятием подъезда. Подобных деток Колосковой иметь не хотелось.

– Может, оно к лучшему, что у тебя никого нет, – продолжила Люба, – как бы ты сейчас справилась?

– Да уж, – вздохнула Валя.

– Я у тебя про здоровье не зря спросила, – неожиданно заявила Люба, – есть возможность заработать. Пятьсот долларов сможешь получать.

– В месяц?

– Нет, чуть реже, но регулярно, только для этого берут исключительно здоровых женщин и не болтливых. Ты как по части языка?

– Могила, – пообещала Колоскова.

– Хорошо, коли так, – пробормотала Люба, – ладно, пошли ко мне, объясню, что к чему.

Примерно через час совершенно ошарашенная Валя вернулась к себе. Было чему удивляться, Люба предложила совершенно невероятный бизнес.

– Есть один НИИ, – спокойно растолковывала она Вале, – изучают человека, ну всякие там процессы в организме беременных. Отчего, например, уроды появляются на свет и другие разные вещи, толком сама не знаю, не интересуюсь, да нам это не так уж важно. Доктор там имеется, Олег Игоревич, нормальный дядька. Хочет Нобелевскую премию отхватить, вот и роет землю носом, эмбрионы изучает.

– Что? – не поняла сразу Валя.

– Зародыши человеческие, – пояснила Люба, – только ему вечно материалов для исследований не хватает, поэтому и нанимает нас.

– Для чего? – никак не могла врубиться в суть проблемы Валечка.

Люба с жалостью посмотрела на соседку.

– Как думаешь, откуда Олег эмбрионы для изучения берет?

– Ну, – напряглась Валентина, – небось аборты бабы делают, а он изучает.

– Правильно мыслишь, – похвалила Люба. – Ты ведь на такие операции сама ходила, верно? И о чем тебя в консультации сразу предупредили?

– Чтоб долго не тянула, они лишь до двенадцати недель делают.

– Верно, – согласилась Ракитина, – только весь подобный материал давным-давно изучен, нового в науке не сказать и Нобелевскую премию не получить. Олег Игоревич работает с эмбрионами от двенадцати недель и более, а их достать трудно. Немногие идут на аборт при большом сроке, обычно успевают вовремя проделать. Хотя встречаются идиотки, но, повторяю, их мало!

– Я-то тут при чем, – недоумевала Валя, – делать чего надо? Ходить по поликлиникам и таких теток выискивать?

– Нет, – ухмыльнулась Люба, – твое дело – забеременеть, а на том сроке, который укажет Олег, сделать аборт. Не волнуйся, он долго не тянет, максимум до четырнадцатой недели, ему нужен период от трех, до трех с половиной месяцев. Никто ничего не заметит, ни муж, ни соседи. Будешь получать пятьсот долларов в день операции, а еще по сто станут давать каждый месяц беременности, на питание. Олегу нужны здоровые эмбрионы от положительных женщин. Ты ведь не куришь и не пьешь?

– Нет, – помотала головой Валя, – и не начинала никогда. Только страшно закон нарушать. Нас не посадят?

Люба хрипло рассмеялась:

– Ментам больше делать нечего, как за глупыми бабами бегать. У них что, других забот нет? И потом, ничего преступного мы делать не собираемся. Аборты разрешены.

– Но срок, – слабо сопротивлялась Валечка.

– Глупости, – отмахнулась Люба, – если существует угроза жизни матери, чистку выполнят всегда, так же поступают и в случае болезни плода. У Олега все предусмотрено. Он карточку заполняет и тщательно туда запись делает. Вроде как рожать собираешься и ни о чем другом не помышляешь, а потом, бац – выкидыш. Чего уж тут поделать! Некоторые по восемь детей теряют, пока одного родят, и никого это не волнует.

– Боязно как-то, – вздохнула Валя, – вредно небось такое делать.

– Ерунда, – засмеялась Люба, – Олег Игоревич сам все в кабинете проворачивает, под полным наркозом. Полежишь потом у него на кушеточке и домой. Денежки в кармане, красота! Никакого напряга! Да я тебе золотую жилу в руки даю. Как только организм позволит, опять забеременеешь, и все по новой. Мне повезло, у меня нижний этаж, как у кошки: через неделю опять готовая. Но даже если ты два раза в год всего соберешься, все равно очень выгодно выходит. Ну-ка считай, девятьсот баксов плюс еще девятьсот. Сколько выходит, а? То-то и оно, что почти две тысячи «зеленых»!

Валечка призадумалась: такая огромная сумма пришлась бы очень кстати. Колоскова живо подсчитала, что она сумеет расплатиться с долгами. Но внезапно ей в голову закралась одна мысль, и Валечка, покраснев сказала:

– Ничего не получится.

– Это почему же? – удивилась Люба.

– Муж у меня, ну понимаешь, он же совсем болен… – пояснила Валя, – мы уже давно ничего такого, ну в общем…

Люба широко улыбнулась:

– Кто тебе про супруга говорил? Олег Игоревич и адресок даст, там Игоряша живет, зверь, а не парень. Он все в лучшем виде устроит. Еще понравится, будешь сама бегать, раз у тебя мужик совсем никуда.

Валя затрясла головой:

– С чужим в кровать? Да ни за что! От стыда сгорю.

– Ой, ой, ой, – захихикала Люба, – тоже мне, целка-невидимка какая! Первый раз, что ли, ноги-то раскидывать? Игоряша тебе по душе придется, смазливый мальчик, молодой совсем, лет двадцать пять, не больше.

– А мне тридцать три, – протянула Валечка, – потом, видишь, похудела я сильно, все висит. Он меня засмеет.

– Дура, – воскликнула Люба, – он этим деньги зарабатывает, ему абы с кем, хоть с жабой, хоть с козой, лишь бы заплатили!

– Тем более не пойду, – возмутилась Валя, – если он такой потаскун, небось болячками обвешан всякими, опять же СПИД…

– А вот это ты зря, – сообщила Люба, – у Олега Игоревича дело четко поставлено. Сначала анализы сдаешь, а потом в койку, да Игоряша весь проверенный-перепроверенный, с ним спокойно дело иметь можно. Ты лучше думай о двух тысячах в год.

– Откуда же ты столько насчитала? – спросила, окончательно сдаваясь, Валя. – Вроде только по пятьсот дают.

– А про сто баксов на питание забыла? – радостно напомнила Люба. – Вот и считай, четыре месяца ты их имеешь, ну-ка сложи все вместе?

Валя дрогнула и согласилась. Впрочем, Люба оказалась во всем права. Олег Игоревич был ласков, улыбчив и обходителен. Игорь тоже не произвел отталкивающего впечатления, да и ходить к нему пришлось всего три раза. То ли у парня оказался талант, то ли у Валентины после долгого воздержания обострилась способность к воспроизводству. Она получала по сто долларов четыре месяца, потом явилась на аборт. Очнувшись на кушетке, Валентина была приятно удивлена. Операцию провели на высоком уровне, у нее ничего не болело, но основная радость ждала впереди.

– Оклемалась? – спросил, входя, Олег Игоревич. – Держи, молодец, заслужила.

В беленьком конвертике лежала ровно тысяча долларов.

– Пятьсот обещали, – удивилась Валечка.

Улыбающийся доктор спокойно ответил:

– За одного, а у тебя двойня получилась, купи Игоряше шоколадных конфет, ишь, как расстарался.

– Спасибо, – пролепетала Валя, – спасибо, ведь могли и не сказать, а дать просто пятьсот. Как бы я проверила?

– Никак, – усмехнулся врач, – только я не российское правительство и никого не обманываю.

Глава 21

От Вали я ушла, чувствуя головокружение. Хорошими же делами занимается вежливый до приторности Олег Игоревич. Теперь понятно, отчего Люба Ракитина бегала к нему, как на службу. Это и была ее работа: беспрерывно беременеть. Право слово, у некоторых людей начисто отсутствуют моральные принципы. Одна из корыстных побуждений спокойно убивает своих детей, другой с легкостью подвергает опасности жизнь женщины для того, чтобы сделать научное открытие. Впрочем, есть еще третий, небрезгливый юноша Игорь, преспокойненько работающий «осеменителем».

Мне захотелось лечь в ванну, вымыть голову, почистить зубы, одним словом, попытаться смыть с себя всю налипшую за день грязь.

Вытащив сигареты, я принялась курить, приспустив стекло «Пежо». Вот, значит, чем занимаются ученые мужи из НИИ тонких технологий. Представляю, в какой ужас пришла бедная Анна Константиновна, узнав о творящихся безобразиях. Она-то, наивная душа, небось предполагала, что Орест Львович варит свой крем для лица и не платит налоги с выручки, а тут такое!.. Всемирной славы парням захотелось, Нобелевской премии, докладов на международных симпозиумах, заголовков в газетах и журналистов с микрофонами в руках.

– Скажите, как вы сделали свое мировое открытие?

Представляю, что случилось бы с репортерами, если Олег Игоревич ответил бы правду:

– Я убил множество детей, которые могли бы жить, уговаривал несчастных, нуждающихся в средствах женщин беременеть, а потом делать криминальные аборты на больших сроках.

Неужели у тех людей, которые будут изучать материалы исследований этого гадкого дядьки, не возникнет вопрос: а откуда он взял эмбрионы?

Сигарета обожгла мне пальцы. Я выбросила окурок на улицу, он шмякнулся прямо посередине чистого тротуара. Чувствуя неудобство, я вылезла, подобрала чинарик и отнесла к урне. Нет, никто ни в чем не станет сомневаться. Небось в истории болезни у каждой из этих теток четко стоит: выкидыш. Четырехмесячный плод не жизнеспособен, таких еще не умеют выращивать. Все шито-крыто, придраться нельзя. С беременной женщиной произошла неприятность, но это никого не удивит. Изучать подобные эмбрионы никто не запрещал, а вот заставлять женщин беременеть…

Ну и негодяи сидят в НИИ тонких технологий. Полная возмущения, я влезла в «Пежо». Значит, Олег Игоревич добывает эмбрионы, Орест Львович и Регина изучают их, а мировую славу они собрались поделить на троих. Минуточку!

Значит, в контейнерах с синими крышками, в этих термосах, которые я послушно таскаю из роддома в лабораторию, лежат эмбрионы! Мамочка! Ни за что больше не прикоснусь к этим банкам.

Внезапно вспомнилось крошечное существо с большой головой, плававшее в прозрачной жидкости, и я снова схватилась за сигареты. Господи, Орест Львович обманул меня. Это был не эмбрион собаки, а несчастный, не успевший развиться младенец. Вот почему начальник пугал меня какими-то ядовитыми веществами и приказывал не открывать контейнеры с синей крышкой. В термосах, которые были закупорены красными пробками, и впрямь находились чьи-то анализы, а термосы с синими крышками прибывали из кабинета Олега Игоревича. Я случайно перепутала и открыла то, что не следовало, Орест Львович не растерялся и мигом навешал глупой лаборантке лапшу на уши: собак, мол, изучаем. А на следующий день, когда меня послали к гинекологу за «материалом», термосы оказались запертыми на висячие замочки.

Так, теперь ясно, кто убил Анну Константиновну. Олег Игоревич, Орест Львович или Регина. Это они, погнавшиеся за мировой славой. Впрочем, наверное, покойный директор института, сын Анны Константиновны, Володя, был в курсе дела.

И как теперь поступить? Это всего лишь догадки, а из доказательств только рассказ Вали. Можно, конечно, отправиться к Жанне, рассказать ей все, что узнала, и потребовать обещанную информацию о яйце. Но мне не хочется впутывать в это дело Валю Колоскову. Она, бедняжка, и так уж настрадалась по полной программе: муж-инвалид, долги… Еще, не дай бог, начнется следствие. Мне жаль эту женщину. Вот Любу Ракитину – нисколечко, но ее убили…

И тут только до меня полностью дошло то, что произошло. Перед глазами мигом возникла картина.

Вот Ракитина кричит на Олега Игоревича:

– Почему Колосковой дали тысячу долларов, а мне пятьсот?

Гинеколог, помня о том, что в соседнем помещении стоит лаборантка, попытался остановить грубиянку, но куда там. Люба, привыкшая в жизни всего добиваться горлом, продолжала орать, кажется, она выкрикивала что-то вроде:

– Вы у меня все в кармане, обмануть решили…

В общем, как я теперь понимаю, пугала Олега Игоревича разоблачением. Тот и крикнул:

– Даша, что ты так долго?

Увидав меня, Люба заткнулась: не в ее интересах было впутывать в проблему посторонних. Мне пришлось уйти. А взмокшая от злобы Ракитина осталась. Представляю, чего она наговорила Олегу Игоревичу, требуя денег. Наверное, гинеколог рассказал ей про двойню и выставил за дверь. Но потом решил избавиться от наглой бабы. Ракитина, шумная, крикливая, частенько устраивающая скандалы перед его кабинетом, слишком привлекала к себе внимание…

Я включила мотор и поехала в Ложкино. Вчера вечером, выйдя из лаборатории, постояла немного под дверью, слушая, о чем беседуют Орест и Регина. Сначала они обсуждали новую лаборантку, потом зазвонил телефон, и начальник сказал:

– Мое дело наука, а твое с бабами вожжаться. Тщательней подбирай источник, да и платить всем надо одинаково.

Потом Регина поинтересовалась, в чем дело, а Орест ответил:

– Источник один дурака валять начал, но с ним разберутся. Наш Леня шутить не будет.

Леня – это явно Леонид Георгиевич Рамин, заместитель директора. Значит, он тоже в курсе. Да там просто оранжерея цветов беззакония. Скорей всего, Любу попросту убили за длинный язык и сварливый характер.

С гудящей от самых разных мыслей головой я влетела на наш участок, бросила «Пежо» у входа в дом, ворвалась в столовую и тяжело вздохнула. Опять гости!

Между Машкой и Дегтяревым сидела ослепительная блондинка с ярко-красными губами.

– Добрый вечер, – вежливо сказала я, – приятного аппетита.

– Садись, – хмыкнула светловолосая дама, – не стесняйся.

Удивленная столь бесцеремонным поведением со стороны совершенно незнакомой тетки, я осторожно уселась за стол и сообщила:

– Будем знакомы, меня зовут Даша, а вас как?

Воцарилось молчание. Потом Дегтярев засмеялся, а Машка со вздохом произнесла:

– Давно говорю: пора очки тебе покупать.

– Ты меня не узнала? – веселилась блондинка.

– Нет, – растерянно пробормотала я, – простите, бога ради, наверное, давно не встречались.

– Ой, не могу, – ржала тетка, – неужели и по голосу не поняла, что это я, Рита.

Вилка с насаженной на нее картофелиной выпала у меня из рук.

– Рита?

– Ага, парик надела и накрасилась по-другому, здорово?

– Да уж, – пробормотала я, – кто бы мог подумать, что прическа способна так изменить человека. Слава богу, а то думала, что у нас опять гости!

– Терпеть не могу посторонних в своей к