/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Виола Тараканова. В мире преступных страстей

Завещание рождественской утки

Дарья Донцова

И почему я, Виола Тараканова, не умею говорить «нет»? Зазвала меня в гости начальница пиар-отдела издательства, выпускающего мои книги под псевдонимом Арина Виолова, и вот уже я с коробкой пиццы под мышкой стою у ее дома. Дверь оказалась открытой, а дом – пустым… Вдруг я увидела в окно, как бесчувственную Веру уносит на своем плече… оборотень! Меня, конечно, убедили, что это просто эротические игры, но на следующий день Веру обнаружили мертвой! Она погибла в ночь на пятнадцатое декабря, и выяснилось: уже третий год подряд в этот вовсе не красный день календаря кто-то убивает женщин, которых объединяет одна примета – глаза разного цвета. Таких до сих пор считают ведьмами! Следствие ведет мой бывший муж Олег Куприн, поэтому узнать все раньше его для меня дело чести! Но сначала надо выполнить необычную просьбу издательства – помочь моему верному фанату Ивану Зарецкому. Он хочет заранее организовать… свои собственные похороны!

Дарья Донцова. Завещание рождественской утки Эксмо Москва 2014 978-5-699-67154-0

Дарья Донцова

Завещание рождественской утки

Глава 1

Если хотите отомстить мужчине, наведите идеальный порядок в его гараже.

– Ну почему папа разозлился? – ныла Вера Филиппова, устремив на меня взгляд своих странных разноцветных глаз. – Что плохого я сделала? Зашла в бокс, хотя раньше никогда туда не заглядывала, и ахнула – там просто бардак бардакович! На полках полно пустых банок из-под растворимого кофе, в которые прямо-таки инфернальная дрянь насыпана: ржавые гвозди, запутанные бечевки, винтики, гайки. Коробок гора громоздится, а внутри детские колготки рваные, тряпки замасленные, гора полотенец, которые давно выбросить пора. По углам валяются пустые пластиковые бутылки, кипы газет-журналов. Короче – мрак! У одной стены засаленная софа, она раньше у бабушки на даче в сарае стояла. Я когда дом Ангелины Федоровны после ее смерти переделывать начала, папу попросила тахту на помойку оттащить. Думала, эта ровесница египетских пирамид давно сгнила. Ан нет, мой родитель ее в гараж приволок. Настоящий Плюшкин! Но самое великолепное – телевизор. Представляешь, черно-белый, еще советского производства, похожий на гроб. В качестве антенны из него торчали длинные вязальные спицы, а к ним крепилась крышка от бака для кипячения белья… Вилка, очнись, ты меня слушаешь?

– Очень даже внимательно, – ответила я. – И как ты поступила, увидев живописную инсталляцию, созданную Георгием Петровичем?

– Воспользовалась тем, что отец уехал на две недели в санаторий, засучила рукава и разгребла все, привела гараж в идеальное состояние, – пояснила Вера. – Выкинула всю хрень-дребедень, отмыла полки, застелила их красивыми скатерками. Чуть не умерла, пока софу вытаскивала! Не поленилась съездить в магазин, приобрела раскладное кресло. Новое! Идеальный вариант – если хочешь прилечь, оно кровать, а в собранном виде лишнего места не занимает. Накрыла его прелестным голубеньким флисовым пледиком.

– И от телика избавилась? – еле сдерживая смех, поинтересовалась я.

– Конечно, – подтвердила Филиппова. – Оцени мои старания: установила современный, с плоским экраном и прекрасной антенной, который кучу каналов ловит. В качестве завершающей точки принесла оригинальную круглую вазу с букетом роз.

– Ну ты даешь! – хихикнула я. – Небось, допотопные «Жигули» Георгия Петровича пришли в восторг при виде цветов? Ты была первая, кто им букет подарил. Автомобиль не зарыдал от умиления?

– Человек должен жить красиво! – взвилась Вера. – Вот почему все пожилые люди такие? Как на дачу выедут – бомжами вырядятся, в гаражах помойку устраивают, склад ненужных вещей. Да и дома у них прямо лавка старьевщика. Между прочим, бокс я украсила не живыми цветами, а композицией из искусственных, они смотрятся даже лучше настоящих и пахнут волшебно. Это новая фишка – лепестки тряпичные, но с ароматом, их стойкими духами опрыскивают. А папа… Ты даже не представляешь, что он сказал!

– Почему же? Догадываюсь, каким эпитетом Георгий Петрович наградил «прелестный голубенький флисовый пледик», – сдавленным голосом произнесла я и, не сдержавшись, расхохоталась.

Начальница пиар-отдела издательства, которое выпускает детективы Арины Виоловой (это, напомню, псевдоним, под которым выходят в свет опусы Виолы Таракановой, то есть мои), постучала кулачком по столу.

– Вот, вот, все на мой рассказ одинаково реагируют. Главный редактор глаза закатил: «Верка, ты идиотка». Я пожаловалась на отца, который меня не поблагодарил, а, наоборот, обозлился, нашему начальнику охраны, а тот заорал: «Филиппова, я б тебя за такое убил!» За какое – «такое»? За идеальный порядок на месте свинарника? Вилка, ты меня удивила. Я считала, что у нас в «Элефанте» мужики странные подобрались, а ты женщина, писатель, и туда же!

Вера опустила уголки рта и отвернулась.

– Не дуйся, – попросила я. – Лучше скажи, зачем попросила меня приехать.

У Филипповой легкий характер. Она не злопамятна и может сердиться на вас от силы две минуты. Услышав мой вопрос, Вера мигом выкинула из головы мысли о гараже и затараторила:

– Определился победитель конкурса. Им стал Иван Николаевич Зарецкий, милейший дядька. Вы легко найдете общий язык, понравитесь друг другу. Встречаетесь сегодня через два часа. Зарецкий расскажет тебе о своем заветном желании… Вилка! Почему ты молчишь?

– Извини, пока не знаю, о чем речь, – призналась я.

Вера схватила со стола лист бумаги и начала им обмахиваться.

– Я же тебе в январе всю акцию в подробностях описала!

– Прости, – смиренно произнесла я, – на дворе середина декабря, прошел почти год, девичья память госпожи Таракановой дала сбой. Сделай одолжение, введи меня еще раз в курс дела.

Филиппова стала рыться в кипах папок, заваливавших ее стол. Я молча ждала, пока она отыщет нужную.

Верочка трудится в «Элефанте» со дня основания издательства. Пришла на должность секретарши, параллельно с работой училась и поднималась вверх по карьерной лестнице. Ей никто не помогал, у нее не было влиятельных друзей, богатых родителей или чиновного мужа. Одним словом, Филиппова – реальный пример того, как при помощи трудолюбия, исполнительности и любви к своему делу можно многого в жизни добиться. Сейчас Вера входит в совет директоров «Элефанта», возглавляет отдел рекламы и пиара. Но «медные трубы» не сделали ее ни чванливой, ни заносчивой, ни хамоватой, она по-прежнему приветлива как с сотрудниками, так и с авторами. Кстати, вы замечали, что хорошие люди, как правило, выглядят намного моложе своих злых, завистливых и подлых ровесников? Филиппова кажется юной выпускницей школы, хотя, думаю, ей за тридцать. И для меня загадка, почему Верочка, весьма симпатичная внешне, со стройной фигуркой, веселая, умная, хорошо зарабатывающая, до сих пор не имеет семьи.

Однажды Люся Коткина, заведующая отделом прозы, на вечеринке, посвященной Восьмому марта, выпив слишком много шампанского, громогласно заявила Филипповой:

– Не прикидывайся ангелом, я знаю: ты настоящая ведьма! Потому и кукуешь одна. Не будет у тебе личного счастья.

Вера решила превратить ее грубость в шутку:

– Метла бы мне не помешала, а то сегодня я простояла в пробке четыре часа. Представляешь, как круто? Народ толкается на дороге, а я лечу, оседлав помело!

Но Коткину так просто не остановишь.

– У всех колдуний глаза разные! – заорала она. – Вот и у тебя один карий, другой голубой. Тебя замуж никто никогда не возьмет!

Помнится, у меня тогда мелькнула мысль: вдруг мужчины, как и Люся, верят в глупые приметы и именно поэтому Верочка не нашла свою вторую половинку?

К слову сказать, в последнее время Людмила совершенно распоясалась. Хотя Коткина и раньше не отличалась вежливостью. Она вполне могла, столкнувшись с вами в коридоре «Элефанта», вместо «здравствуй» сказать: «Зря ты в белые брюки вырядилась – и так задница здоровенная, а сейчас вообще шире Сибири стала». С начала весны она упорно оттачивает свое «остроумие» на Филипповой, не упускает момента, чтобы побольней ущипнуть ее.

Когда Людмила Павловна стала демонстрировать открытую нелюбовь к Вере, я подумала, что Филиппову хотят уволить. Коткина, позиционирующая себя как предельно откровенного человека, всегда говорящего людям в лицо исключительно то, что она о них думает, никогда не хамит ни начальству «Элефанта», ни топовым авторам, вот такое у нее избирательное правдолюбие. То есть я хочу сказать, что заведующая отделом прозы этакая лакмусовая бумажка, и если вы слышите от нее пакости, следует насторожиться: вероятно, вас ждут неприятности. Но Филиппова до сих пор руководит пиар-службой, и я не понимаю, почему Людмила, изменив своим правилам, ее шпыняет. Слегка напрягает меня и позиция Верочки, которая вообще-то может адекватно ответить хамке, но она лишь улыбается, делая вид, что не слышит мерзких оскорблений.

Тогда, на празднике Восьмого марта, Филиппова просто отошла в сторону. А спустя пару дней я приехала в издательство и увидела, что у Веры… оба глаза карие. Очевидно, мне не удалось скрыть удивление, потому что она сказала:

– Ну давай, спрашивай… Ты будешь сто пятьдесят пятым человеком, интересующимся цветом моих очей. Ладно, сразу объясню: я вставила линзы.

– Не стоит обращать внимание на Коткину, – забубнила я, – она полная идиотка.

Верочка похлопала длинными, по-кукольному загнутыми ресницами.

– Я давно привыкла к реакции людей на то, что глаза у меня разные. В детстве из-за этого меня часто обзывали уродкой. А в садике воспитательница постоянно орала: «Верка, хорош на меня зыркать! Из-за твоих взглядов у меня несчастья случаются!» Правда, потом я в детдом попала, и вот там никто мне слова плохого не сказал.

– Милая дама… – пробормотала я, по достоинству оценив педагогические способности воспитательницы. – Не знала, что ты росла в приюте.

– А зачем об этом на всю округу кричать? – улыбнулась Вера. – Хотя я не скрываю подробности своей биографии. Попала в интернат в восемь лет, когда мама и папа умерли. А родственников у меня нет. Сначала нелегко было. Каждый вечер, укладываясь спать, я думала: «Почему бог такой злой? По какой причине не послал ко мне доброго ангела, который спас бы меня от приюта?» Но постепенно привыкла. А через два года решила: хватит ныть, надо работать, никто мне не поможет, единственный мой шанс пробиться – получить золотую медаль и поступить в институт. А вот как я отличного аттестата добивалась, это отдельная история.

– Но у тебя же есть отец, Георгий Петрович! И была бабушка! – с запозданием вспомнила я.

– Точно, – заулыбалась Вера, – только они мне не родные. Отец работал мастером на заводе, который над детдомом шефствовал. И как-то под Новый год Георгий Петрович по поручению месткома привез детям подарки. Ничего особенного, кулечки с конфетами. Вручил их, с ребятами у елки хоровод поводил, домой засобирался. Двинул к выходу и услышал в закутке тихий плач, заглянул туда, а там я хнычу, потому что хулиган Боря Юрков отнял у меня подарок. Интернат был хороший, нас ни воспитатели, ни учителя, ни заведующая не обижали, кормили вкусно, даже баловали, но дети попадались разные. Вот этот Борька на глазах у педагогов пай-мальчика из себя строил, а когда старшие отворачивались, маленьких бил, игрушки и вкусности у них отбирал. Ух, как Георгий Петрович тогда разозлился! Скандал устроил, потребовал наказать хулигана, на директрису наорал, педагогический состав построил, пообещал комиссию в детдом прислать, чтобы порядок навели. И уехал. А мне потом от Юркова по полной досталось. Мерзкий мальчишка поплакал в кабинете заведующей, пообещал более никогда никого не обижать, а сам дождался, когда Георгий Петрович уедет, подстерег меня в укромном месте и поколотил от всей души. Потом увидел, что натворил – у меня все лицо в крови было, – испугался и припугнул: «Если скажешь, что я тебя за ябедничество наказал, из окна вытолкну. Будут спрашивать, почему морда разукрашенная, – отвечай, что упала и об пол стукнулась. Не то еще хуже будет!» Я побежала в ванную умываться и в холле наткнулась на Георгия Петровича, он шапку на вешалке забыл, вернулся за ней с полдороги.

Филиппова засмеялась.

– Мало Борьке не показалось. До сих пор приятно вспоминать, как отец ему уши драл. С той поры Георгий Петрович обо мне и заботится. Хотел удочерить, но не разрешили – он же холостяк, никогда жены не было, жил с матерью, а по тогдашним законам сироту только в полную семью отдавали. Но он не сдался, уговорил заведующую, чтобы та разрешила мне субботу и воскресенье в его с Ангелиной Федоровной доме проводить. И я стала жить в ожидании вечера пятницы. Ну а когда в институт поступила и из приюта ушла, перебралась к Мишкиным навсегда. Они для меня самые родные и близкие люди, папа и бабуля. Ангелина Федоровна завещала мне свою дачу в поселке Тихий, это теперь, считай, Москва. Да ты не раз у меня там бывала, видела, как я ее перестроила.

– Благоустроенный коттедж с очень красивым интерьером, – похвалила я жилище Филипповой.

– Обожаю свой дом, – кивнула Вера. – Воздух в поселке упоительный. И хоть железная дорога неподалеку, это не мешает. А папе не особенно на природе нравится. Я ему комнату обустроила, но он предпочитает в городе задыхаться, еле-еле его в санаторий выталкиваю… Нет, Вилка, я не переживаю по поводу своих разноцветных глаз. И не обращаю внимания на лягушек, которые выпрыгивают изо рта Коткиной. А линзы нацепила потому, что вдруг на корпоративе в голову пришла мысль: я могу менять цвет глаз под наряд. Понимаешь? Мне повезло как никому!

Тот разговор состоялся весной, а сегодня Филиппова была в своем, так сказать, естественном виде, без контактных линз.

– Нашла! – объявила она, наконец вытаскивая на свет божий пару листов. – Слушай. «В связи с положением на книжном рынке…»

– Пожалуйста, не надо зачитывать весь документ, – взмолилась я, – передай смысл своими словами.

Верочка откашлялась.

– Попробую. Ты получаешь деньги с каждой проданной книги, поэтому заинтересована в больших тиражах. Издательство тоже хочет увеличить прибыль. О’кей, наши интересы совпадают. Нам надо, чтобы имя «Арина Виолова» мелькало в прессе. В принципе, все равно, что говорят, лишь бы не молчали. Поэтому «Элефант» постоянно устраивает акции. В начале года мы запустили проект «Арина Виолова выполняет заветные желания». Условия конкурса простые: купи книгу детективщицы, найди в ней купон, напиши на нем, о чем мечтаешь, и отправь нам по почте.

– Тогда оно никогда не дойдет, – хмыкнула я.

– Можно воспользоваться Интернетом, там специально открыли сайт под это мероприятие, – продолжала Верочка. – А еще надо сфотографировать твои книги, те, что есть у читателя дома, и снимок тоже отослать. В начале ноября мы подведем итог и выберем победителя. Ты исполнишь его желание, и тогда мы созовем журналистов, устроим торжественное закрытие акции, фуршет. Здорово?

– Угу, – пробормотала я, – прекрасная идея. Но меня смущает роль доброй волшебницы. Что прикажешь делать, если человек попросит купить ему квартиру или дорогую иномарку, надумает отправиться в кругосветное путешествие?

– Ну я же не дура, – обиделась Вера. – Алчных мы сразу отсеяли, выбрали милейшего мужчину, Ивана Николаевича Зарецкого. Я беседовала с ним по телефону не один раз и могу заверить, что это адекватный, воспитанный, не молодой, но и не старый человек, сорока девяти лет, причем весьма обеспеченный – ему ни жилья, ни денег, ни машин не надо. И вот самое главное, Вилка: он тебя обожает, хранит дома полное собрание твоих сочинений, подсадил на детективы Арины Виоловой своих служащих. Зарецкий – владелец крупного коммерческого банка.

– Что же он хочет? – удивилась я.

– Повеселиться, – засмеялась Филиппова. – Иван Николаевич объяснил нам: «Скоро у меня состоится торжественное событие. Мечтаю, чтобы Арина участвовала в его подготовке, съездила со мной пару раз в агентство, помогла найти ресторан, ну и так далее. Обещаю учесть все ее пожелания. Если она решит, что для презентабельности нужен слон, его приведут. С деньгами проблем нет». Вчера банкир получил от нас сертификат, где написано: «Сценарий торжества от Арины». Прямо вижу заголовки в прессе: «Писательница подарила фанату праздник». Красиво, благородно и прекрасно сочетается с твоим имиджем.

– Он же сам оплачивает мероприятие, – напомнила я, – это не совсем подарок получается.

– Нас интересует, как отреагируют журналюги, а не правда жизни, – отмахнулась Вера. И насторожилась: – Эй, ты не хочешь помогать Зарецкому?

– Ну… если честно, времени жаль… – протянула я. – Кстати, наконец-то я вспомнила, как ты мне прошлой зимой об этой акции рассказывала. Если не ошибаюсь, ты пообещала: «Не волнуйся, просто сходишь с фанатом пообедать». А теперь совсем иное вырисовывается.

– Нам идея с торжеством показалась замечательной, – растерялась Вера. – И что теперь делать? Сертификат выдан, отнять его – нонсенс. Но, Вилочка, если ты категорически не желаешь…

– Нет, нет, – остановила я Филиппову, – просто у меня приступ хандры. Костя вчера улетел в Америку, у него там дела, вернется через неделю или две, вот я и впала в уныние. Говори, где надо встретиться с Зарецким, с моей стороны ни малейших проблем не возникнет.

– Ты золото! – обрадовалась Вера. – Самородок чистой воды на сто карат!

– Тогда уж бриллиант, – поправила я.

– Ты наша общая радость! – продолжала Вера. – Слушай, приезжай сегодня ко мне домой в районе девяти. О’кей? Есть новая гениальная идея по твоей раскрутке.

– Спасибо за приглашение, но нет, – отказалась я, – у меня занятия по скалолазанию.

Вера понизила голос:

– Кстати, о твоем новом увлечении… Честно говоря, не нравится оно мне.

– Скалолазанием я занимаюсь с прошлой зимы, – возразила я, – и сделала большие успехи. Обычный фитнес – бассейн, йога и прочее – кажется мне неинтересным, а пришла на полигон – и сразу поняла: вот это мое.

– Опасно же! – не утихала Филиппова. – А ну как упадешь? Покалечишься?

Я пустилась в объяснения:

– Тренировки проходят в специально оборудованном месте, с тренером, нас страхуют. И я не только взбираюсь по стенам, еще осваиваю разные технические штучки. Сейчас полно всяких приспособлений. Например, особый крюк с веревками – цепляешь его за верх стены, садишься на перекладину, пультом включаешь механизм, и тебя медленно втаскивает наверх, руки не задействованы. Гениальное устройство, занимает мало места, простое в обращении. Слушай, хочешь, я тебя с собой на полигон возьму? Поверь, невероятно позитивные ощущения испытаешь.

Вера прищурилась:

– Я пока не готова к экстриму. И очень прошу, отложи сегодняшнюю забаву в стиле человека-паука. Знаешь, в моем кабинете кое-какие вопросы обсуждать невозможно, стены здесь тонкие, дверь вообще фанерная, а я не желаю, чтобы кто-то услышал нашу с тобой беседу. Поверь, новый проект, о котором я хочу рассказать, фантастичен. Арина Виолова станет звездой экстра-класса!

– Но меня ждет инструктор, – вяло сопротивлялась я.

Филиппова перешла на шепот.

– Не дури. Еле-еле уговорила Реброва дать денег на реализацию этой идеи. Буду откровенна: Гарик хотел сделать центром новой необычной акции литератора Богданова, но я отстояла тебя. Вилка, не упусти свой шанс! Потом, когда о Богданове вся пресса заговорит, ты руки до локтей от досады сгрызешь. Не глупи! Короче, жду тебя в двадцать один ноль-ноль. Как раз, учитывая пробки, с работы прикачу. Сядем в столовой и спокойно, без нервов и оглядки на дверь, все обсудим.

– Может, завтра? – предприняла я последнюю попытку отвертеться. – В девять часов поздно, это долгий разговор, спать захочется, а мне потом ночью домой ехать.

– Костя в Америке, зачем тебе к себе ехать? Останешься у меня, – отмела все сомнения Вера. – Впрочем, если не хочешь получить миллионные тиражи…

– Хочу, – выпалила я.

Филиппова улыбнулась.

– Значит, договорились: как только телевизор начнет показ программы «Время», ты появишься у меня. И останешься ночевать.

– Хорошо, – кивнула я, вслушиваясь в неожиданно возникший в коридоре шум.

Обычно в «Элефанте» стоит тишина, но сейчас за дверью нарастал гул голосов. Затем дверь кабинета Филипповой резко распахнулась, внутрь с воплем «Он умирает!» влетела кругленькая, смахивающая на пончик девушка.

Я вздрогнула, но Вера не проявила беспокойства:

– Петрова, давай без истерик! Вдох-выдох!

Девушка послушно засопела.

– Молодец, – похвалила Вера, – теперь вещай.

Девушка застрекотала сорокой:

– Он с Олесей говорил, и тут его скрючило. Ноги-руки задергались. Страшно, аж жуть! Тамара Геннадьевна прибежала и Людмила Коткина. Сейчас там стоят. А его колбасит и плющит.

Филиппова скрестила на груди руки.

– Анна, ты работаешь в крупном издательстве, лучшем в России и Европе. Подумай, к лицу ли младшему сотруднику пиар-службы употреблять глаголы «колбасит» и «плющит»? Если я правильно тебя поняла, кому-то в вашем с Королевой кабинете стало плохо и сотрудники позвали заведующую отделом научной книги Тамару Рогову, ранее работавшую врачом. Пошли посмотрим, что происходит.

– Вызывайте «Скорую»! – крикнул из коридора пронзительный дискант. – Да предупредите, чтоб ехали быстрее!

Филиппова вскочила и бросилась к двери, мы с Анной поспешили за ней.

Глава 2

В большой комнате на полу лежал молодой мужчина. Около него на коленях стояла женщина лет шестидесяти.

– Боже, Иосиф… – ахнула Вера. – Что с ним, Тома?

– Приступ эпилепсии, – ответила Рогова. – Но не сильный, думаю, он регулярно лекарство принимает. Нужно вызвать «Скорую», необходимо понаблюдать за больным после припадка.

Мужчина открыл глаза и попытался сесть, Тамара Геннадьевна удержала его за плечи:

– Иосиф Петрович, вам лучше не двигаться.

– Порядок, – тихо ответил тот, – это не падучая.

Рогова прищурилась.

– Да? Вы уверены?

Он вытянул вперед руки.

– Помогите мне сесть. Извините, что напугал. У меня вегетососудистая дистония.

Петрова ойкнула и шарахнулась в сторону.

– Это не заразно, – сказала Тамара.

– Верно, – подтвердил Иосиф. – Года два как началось – руки-ноги немеют, и я падаю. Еще раз прошу прощения, отмените приезд докторов. Я сам имею медобразование, правда среднее, но хорошо знаю: бригада «Скорой» ничем в моей ситуации не поможет.

– Пойдемте ко мне, – засуетилась Верочка. – Полежите на диване, попьете чаю… Аня, сбегай в столовую. Иосиф Петрович, вам надо подкрепиться. Петрова, помоги нашему любимому автору.

– Я сам, – сердито произнес Иосиф.

Затем он довольно резко поднялся и пошатнулся. Но был подхвачен под руки Аней и незнакомой мне, молча стоявшей у стены девушкой, а потом под предводительством Филипповой уведен из кабинета. Мы с Роговой остались одни.

– Жаль парня, – вздохнула Тамара, – с эпилепсией жить не просто. Он молодец, сразу после припадка встал, хотя это практически невозможно, делает вид, что ничего не случилось. Такие сильные люди могут подчинить себе болезнь, контролировать ее. Думаю, он принимает правильные лекарства.

– Иосиф говорил о дистонии, – прервала я Рогову.

Тамара Геннадьевна села в кресло.

– Вилочка, многие больные скрывают свой недуг. Видела, как глупая Аня от него даже при словах «вегетососудистая дистония» шарахнулась? Дремучесть населения поражает, Петрова испугалась заразы. Многие полагают, что от эпилептика надо держаться подальше, а то, не дай бог, подцепишь падучую. Наверное, Иосиф сталкивался с дураками, отсюда и лукавство. Ну и еще он не хочет ставить издательство в известность о своих проблемах со здоровьем. Нам предстоит подписать с ним контракт на пять лет, будем его раскручивать. Небось бедняга опасается, что издательство побоится вкладывать деньги в человека, страдающего эпилепсией, решит не связываться с хроником. Некоторый резон в его страхе есть. В прошлом году мы собирались масштабно выводить на рынок Ольгу Соломину, прекрасного повара, написавшую замечательную кулинарную книгу. «Элефант» выстроил стратегию развития бренда, намеревался отправить Олю в тур по России, ей предстояло давать мастер-классы, обучать желающих жарке-варке. И вдруг выяснилось, что у нее СПИД – ей во время кесарева сечения переливали кровь, а та оказалась от зараженного донора. Проект умер, не родившись.

– Да, мало найдется желающих обучаться кулинарному искусству под руководством носителя вируса иммунодефицита, но у Иосифа Петровича другой случай, – заспорила я. – Эпилепсией, даже если порежешь палец, никого не заразишь, и воздушно-капельным путем она не передается.

– Еще раз вспомни Аню, – напомнила Тамара Геннадьевна.

– А что Иосиф Петрович пишет? – полюбопытствовала я.

– Варламов – замечательный массажист и хиропрактик, – пустилась в объяснения Рогова. – Да, у него за плечами не институт, а всего лишь медучилище, однако, я уверена, не все дипломированные врачи знают столько, сколько Иосиф, и не относятся к больным так трепетно, как он. Его откопал наш главный редактор. У Юры беда с шеей приключилась, он постоянно болеутоляющее пил, головокружениями страдал, собирался в Германии операцию делать по замене одного из позвонков на искусственный. И тут ему кто-то посоветовал Варламова. Спустя три месяца Юрий о болезни забыл, а Иосиф стал всех наших лечить. Он не просто делает массаж, а меняет стиль жизни больного: составляет особый рацион питания, рекомендует специальные упражнения, следит, как пациент себя ведет. И постоянно остается на связи с подопечным, ему можно позвонить в любое время – днем, ночью, в праздник. Уникальный человек, врач от бога! Я не оговорилась, называя Иосифа врачом, хотя терпеть не могу тех, кто, не имея специального образования, лечит людей. Кстати, знаешь, что один известный телелекарь не имеет ни малейшего отношения к медицине? Он слесарь, учился в ПТУ. Юрий попросил Иосифа написать книгу, и мы ее выпустили под названием «Жизнь в радость». Тираж зашкалил, планов у издательства образовалось громадье. Варламов очень работоспособный человек, успевает писать и больными заниматься. А еще он мне нашел замечательного переводчика. Понимаешь, переводчика для художественного произведения отыскать не так уж и трудно, а вот с научной литературой в этом плане сложнее, надо хорошо знать специальные термины. Иосиф предложил мне поработать с неким Павлом Олеговичем. Это его пациент, лежачий больной, спинальник, из дома не выходит. Так ты не поверишь, каким тот прекрасным профессионалом оказался. Варламов очень добрый человек! Ведь мог и не помогать клиенту, а он позаботился о нем. И сейчас возит ему заказы от меня и доставляет в издательство готовую работу, является представителем Павла. Переводчик массажисту генеральную доверенность на ведение всех своих дел написал. Много ты знаешь людей, которые так о постороннем заботиться станут? Да большинству народа и до близких-то родственников нет дела!

Тамара Геннадьевна вдруг осеклась. Затем встала, подошла ко мне, взяла за руку и проникновенно сказала:

– Вилка, знаю, ты не болтлива и совсем не вредный человек, но все равно прошу: пожалуйста, не говори никому, что у Варламова эпилепсия. Я могу ошибаться, да и не ставят диагноз на основании беглого осмотра. Иосиф говорил про дистонию? Что ж, ему лучше знать, чем он страдает.

– Не стоит волноваться, – успокоила я Рогову. – Мне известно, что падучая не имеет ничего общего с душевным заболеванием и ею страдали гениальные люди, например Цезарь, эрцгерцог Карл, папа Пий Девятый, Достоевский, Флобер. Скорее всего, у Иосифа действительно вегетативная система шалит. Ну все, мне пора бежать.

– Спасибо, – кивнула Тамара Геннадьевна.

Я помахала Роговой рукой, вышла в коридор и сразу наткнулась на Веру.

– Так ты точно приедешь в девять ко мне? – сразу продолжила та прерванную приходом Петровой беседу.

Меня немного удивила настойчивость Филипповой – обычно она не бывает настырной, ей не свойственна роль «штучки-липучки». Сколько раз я говорила Вере: «Извини, сегодня не могу приехать, занята», и она всегда отвечала: «О’кей, перенесем беседу на другой день». А сейчас едет на меня танком.

– Не забудешь? – настаивала Вера.

– Конечно нет, – успокоила я ее. – Как только двинусь в твою сторону, сразу позвоню. Надеюсь, господин Зарецкий меня не задержит.

– Веруня! – закричали из дальнего конца коридора.

Мы обе повернули голову на зов и увидели Настю, личного секретаря Реброва.

– Привет, Вилка, – поздоровалась она. – Вера, где фото?

– Какое? – заморгала Филиппова.

– На доску почета! – отчеканила Настюша.

– Опять забыла, – смутилась пиарщица.

Анастасия уперла руки в боки.

– Значит, так! Или ты завтра вручаешь мне свой снимок, или я велю нашему Диме тебя щелкнуть и не стану слушать твои стоны о том, что издательский фотограф криворукий и косоглазый.

– Ладно, ладно, – забормотала Вера, – завтра фото принесу непременно. Гарик на месте?

– Нет, Елена потащила его на склад, хочет там новых книг для своего дома престарелых набрать, – ответила Настя и убежала.

Я постаралась не рассмеяться. У Гарика есть младшая, нежно им любимая сестра Леночка, врач по образованию и мать Тереза по состоянию души. Пару лет назад она стала заведующей самого обычного муниципального дома престарелых и моментально принялась его ремонтировать и перестраивать. Денег от доброго государства Лена не получила, одинокие больные старики никому не нужны, им со стола дотаций достаются крохи, дом престарелых фактически содержит Гарик. Он богатый человек и ни в чем не может отказать сестре. Думаю, сегодня одними книгами дело не обойдется, они небось приедут к подопечным Елены вместе со стеллажами и картинами для украшения библиотеки.

– Надо бы записать где-то про фото… – пробормотала Вера.

– Доска почета меняет дизайн? – улыбнулась я.

– Нет, – поморщилась Филиппова, – кто-то содрал мой снимок. Давно, еще летом. Настя просила новый из дома принести, а у меня в голове дырка. Декабрь на дворе, скоро Новый год, вот у Анастасии терпение и лопнуло.

– Кто-то украл твое фото? – удивилась я. – Похоже, в «Элефанте» работает тайно влюбленный в тебя мужчина.

– Скорей, завистливая баба, – хмыкнула Вера и посмотрела на часы. – Ой! Тебе пора срочно выезжать на встречу с Иваном Николаевичем!

Из моей груди вырвался тяжелый вздох.

– Уже спешу в паркинг.

* * *

Для беседы со мной Зарецкий выбрал один из самых пафосных и дорогих ресторанов Москвы. То ли банкир посчитал, что меня неприлично звать в скромную «Чаеманию», то ли является завсегдатаем места, где чашечка кофе стоит как золотое кольцо.

Едва войдя в зал, я услышала зычный голос:

– Виола Ленинидовна!

Статный мужчина в дорогом костюме бросился мне навстречу, чуть не сбив с ног официанта.

– Как я рад вас видеть! До последнего не верил, что придете.

– Добрая волшебница никогда не обманывает, – улыбнулась я. – Извините, слегка опоздала: сказочный единорог, на котором я скакала, попал в небольшую пробку.

– Виола Ленинидовна, звезда вашего ранга не опаздывает, а задерживается, – произнес Иван Николаевич. – Антон! И где букет?

– Несу, – откликнулся густой бас.

Я повернула голову на звук и оторопела. По огромному залу плыла клумба из роз. По краям размещались цветы бежево-кремового цвета, а в середине пламенели выложенные из темно-бордовых роз буквы «АВ».

– Нравится? – осведомился Зарецкий.

Вообще-то я не люблю срезанные цветы, грустно видеть, как они умирают в вазах, поэтому, если хотите сделать мне приятное, подарите горшок с геранью. А еще лучше вручите коробку шоколадных конфет – я заслуженный мастер спорта по их поеданию. Но сейчас я, стараясь улыбаться как можно шире, вежливо ответила:

– Очень.

– Композицию делал лучший флорист Европы, – похвастался банкир, – розы сегодня утром прибыли из Голландии. Разрешите Антону отнести букетик в вашу машину?

– У меня малолитражка, – смутилась я, – боюсь, он в нее не влезет.

Иван Николаевич чуть приподнял бровь.

– Тогда мои ребята доставят композицию вам на дом. О’кей?

Я начала рыться в сумке.

– Не ищите визитку, – остановил меня фанат, – мне известно, где вы живете. Садитесь, пожалуйста. Предпочитаете рыбу, ведь верно? С овощами на пару.

– Съем с удовольствием, – согласилась я, мысленно ругая про себя Филиппову.

Три года назад Вере пришло в голову, что я должна стать пропагандисткой здорового образа жизни.

– Поверь мне, так надо, – сладко журчала пиарщица. – Сегодня наши соотечественники курят, жрут картошку с мясом, чураются спортивных занятий, но я чую носом перемены. Вот увидишь, очень скоро к нам придет мировая мода на правильное питание, фитнес и отказ от сигарет. Ты будешь первой, кто начнет внушать людям, как следует жить. Расскажешь, чем питаешься сама…

– Обожаю бутерброды с докторской колбасой, – испугалась я. – И не хочу от них отказываться! От пирожных, кстати, тоже!

– И не нужно, – хихикнула Вера. – Однако в интервью журналистам отныне будешь говорить, что обожаешь рыбку и овощи на пару, а лучшим отдыхом считаешь пробежку с гантелями по спортзалу. Писатель обязан подавать хороший пример.

Мне стало смешно.

– А как насчет того, что алкоголизм является профессиональной болезнью большинства литераторов?

Филиппова округлила глаза:

– Ты же не пьешь!

– Верно, – согласилась я. – Но люблю сосиски с жареной картошкой.

Мы поспорили еще немного, и мне, как обычно, пришлось капитулировать. Вера умеет добиваться своего. И вот результат акции Филипповой – где бы ни появилась Арина Виолова, ей сразу говорят: «Знаем, знаем, вы адепт правильного образа жизни!» – и тащат паровую рыбу с брокколи. Боюсь, у меня скоро плавники с жабрами отрастут.

– Лосося и капусту брокколи сейчас приготовят, – пообещал официант, одетый в красный кафтан с золотым шитьем.

– Э, нет! – взвился банкир. – Так нельзя! Любезный, тушка откуда?

– Из Шотландии, – объяснил парень.

Зарецкий побарабанил пальцами по столу.

– Общие сведения. Конкретно, название местности?

– Река Деверон, – не замедлил с ответом молодой человек.

– Рыба дикая или выращенная? – не успокаивался Зарецкий.

– Появилась на свет в естественных условиях, – торжественно объявил служащий ресторана.

Иван Николаевич открыл кошелек, выудил оттуда сто долларов и продолжил:

– Как тебя величать, любезный?

– Сергей, – представился официант.

– Так вот, Сережа, – нежно пробасил мой фанат, – я-то могу слопать любую еду, не особенно искушен в деликатесах, более всего жареную картошечку на постном масле уважаю. А вот дама! Она великая писательница, властительница дум миллионов людей…

Я почувствовала, как мои щеки начинают гореть, а Зарецкий продолжал петь осанну:

– Достоевский и все Толстые рядом с Виолой Ленинидовной просто пшик. Можно ли ей подать лосося, которого выловили в луже у нефтеперерабатывающего завода ловкорукие гастарбайтеры?

– Никак нет, – прошептал Сергей, живо пряча банкноту. – Возьмите лучше чилийский сибас.

– Отлично, – обрадовался Иван. – А брокколи? Она как?

– От всей души не советую, – еле слышно ответил парень. – Закажите рыбу в соли, она без гарнира.

– Дорогая Виола Ленинидовна, – торжественно завел Зарецкий, когда официант испарился, – вы слышали фамилию Кузьмичев?

– Лично с ним не знакома, но знаю, что он берет у «Элефанта» очень много изданий, поскольку является крупнейшим оптовиком не только в России, но и за рубежом, – ответила я. – И давайте обойдемся без отчества, мне будет приятно, если вы станете называть меня просто Виола.

– Спасибо! – обрадовался Иван Николаевич. – Для меня это большая честь! О чем я толковал? Ах да, Кузьмичев. Я сегодня купил его бизнес и теперь сам буду распространять ваши книги. Уж поверьте, в России не останется уголка, куда бы их не доставили. Виолова будет повсюду: в аэропортах, на вокзалах, в деревенских лавках, учреждениях, больницах, на автозаправках, даже в космосе.

– Может, не надо? – ошарашенно пропищала я.

– Надо! – сверкнул глазами банкир и отныне книготорговец.

– Давайте обсудим ваш праздник, – ловко переключилась я на другую тему. – Хотите, чтобы я написала сценарий?

Зарецкий привстал.

– Никогда не посмею просить вас о подобном! Мне нужен дружеский совет. Несколько поездок совместно со мной в агентство, и все!

– Отлично, – кивнула я, – можем начать прямо завтра.

Собеседник прикрыл глаза ладонью.

– Восхищен. Потрясен. Спасибо. В два часа дня вам не рано? Успеете проснуться?

– Обычно я встаю в шесть, – пробормотала я.

– Понял, – кивнул Зарецкий. – Вы молодец, ведете здоровый образ жизни. С утра фитнес, массаж, потом спа-салон.

На меня напал кашель. Ну не рассказывать же Ивану Николаевичу правду? А правда заключается в том, что в начале седьмого я, выпив три чашки крепкого и до крайности сладкого кофе со сгущенкой, усаживаюсь за рукопись. Вместо спортивных занятий предпочитаю бег по магазинам, а в мою диету включены бутерброды с колбаской, булочки, пирожные…

Иван Николаевич положил на стол черную визитку, щедро украшенную золотыми вензелями.

– Вот адрес. Во сколько прикажете подать лимузин?

– Большое спасибо, – забубнила я, взяв карточку, – я доберусь сама.

Взгляд пробежал по тексту, напечатанному выпуклыми витиеватыми буквами: «“Пентхаус в раю”. Агентство счастливых погребений».

– Это что? – опешила я. – Иван Николаевич, вы перепутали визитки.

– Неужели? – засуетился Зарецкий. – Нет, нет, все правильно. Я провел тщательный маркетинг и выяснил, что «Пентхаус в раю» лучшие на рынке ритуальных услуг.

Я снова закашлялась. На сей раз справилась с кашлем за пару секунд, а вот изумление скрыть не сумела.

– Ваш день рождения будет организовывать гробовщик?

Банкир округлил глаза.

– Именины? Терпеть их не могу! Отвратительный день. Что отмечать? Приближение кончины? Нет, мне нужен совет по организации достойных, красивых, интеллигентных похорон.

Глава 3

Едва покинув ресторан, я позвонила Вере и воскликнула:

– Зарецкий больной на всю голову. Ты знаешь, что он купил бизнес Кузьмичева?

– Да, после твоего отъезда из «Элефанта» эта новость свалилась нам на голову, – ответила Филиппова. – Но, Вилка, это не говорит о помешательстве Ивана Николаевича. Наоборот, свидетельствует о его светлой голове. Псих прорву денег не заработает.

– Зарецкий собирается забросать книгами Арины Виоловой всю поверхность Земли, а потом отправить детективы на Марс, Венеру и далее по списку, – наябедничала я.

– Ну и чем ты недовольна? – хмыкнула пиарщица. – По-моему, надо скакать от радости. Вилочка, откуда столь пессимистический настрой? Ах да, ты скучаешь по Косте, вот и видишь мир в черном свете.

– Банкир притащил в ресторан букет из тысячи роз! – не останавливалась я. – Огромную клумбу!

– Здорово. А мне никогда столько цветов не дарили, – позавидовала Филиппова.

– Знаешь, какой праздник организовывает Зарецкий? – заорала я, проскакивая перекресток на красный свет. – Угадай с трех раз.

– Он не говорил. Предполагаю, что день рождения?

– Нет! – фыркнула я.

– День, когда впервые купил книгу Виоловой?

– Мимо. Осталась последняя попытка.

– Тогда Новый год. Сейчас декабрь, до прихода Деда Мороза всего ничего осталось.

– Проиграла, – объявила я. – Похороны!

В трубке повисла тишина. Потом Вера осторожно спросила:

– В смысле?

– Похороны, – повторила я, – вот и весь смысл.

– Ага, – пробормотала пиарщица, – забавно.

– Обхохотаться можно, – процедила я. И процитировала любимое выражение подростков, сидящих в Интернете: – Ржунимагу!

– А кто у него умер? – полюбопытствовала Филиппова.

– Он сам, – отчеканила я.

– В смысле? – вновь задала тот же вопрос Вера.

– Экая ты непонятливая, – укорила я ее. – Иван Николаевич желает подготовить свое погребение.

– Э… ну… да… – забормотала Вера. – Извини, можно я перезвоню через пять минут? Мыло по мордочке течет, решила душ принять…

– Куда прешь, мартышка за рулем? – заорал кто-то из телефона прямо мне в ухо. – Напокупают прав!

– Когда твоя ванна перестроится в нужный ряд, звякни, – ехидно сказала я и отсоединилась.

Прекрасно знаю, что сейчас Вера принялась спешно набирать номер владельца «Элефанта», моего друга Гарика Реброва. Я нажала на экран телефона… Точно, у него занято.

Вера позвонила, когда я притормозила возле супермаркета.

– Вилочка! Учитывая некоторые обстоятельства…

– А именно покупку Зарецким бизнеса Кузьмичева… – перебила я. – Давай говорить откровенно.

– Мы с Гариком очень просим тебя не отказывать Ивану, – заныла Вера. – Очень!

– Когда твоя ванна приедет домой? – осведомилась я.

– Минут через двадцать. Ну не сердись! Я растерялась, услышав про похороны, не знала, как реагировать.

– Приеду через полчаса, – пообещала я. – Купить пиццу?

– Здорово! – обрадовалась Вера. – Жду. Готова посыпать голову пеплом из камина.

– Не стоит, – усмехнулась я. – Лучше просто разожги в нем огонь – на улице слякотно и промозгло.

Едва я вошла в супермаркет, трубка снова зазвенела – теперь меня вызывал Ребров. Слушая, как он нахваливает Зарецкого, именуя Ивана Николаевича гениальным стратегом, великим бизнесменом и другом «Элефанта», я бродила между холодильниками, выискивая любимую пиццу Веры – с салями, красными перчиками и оливками.

– У каждого человека свои тараканы, – гудел Гарик, – и у Ивана они не самые жирные.

– Угу, – пробормотала я.

– Ну, хочет человек отрепетировать свой уход на тот свет. И что?

– Ничего, – согласилась я, – так все поступают.

– Зарецкий педантичный человек, он боится, что скорбная процедура пройдет не на должном уровне, – пел Ребров. – Знаешь, сколько он стоит?

– Ты сейчас о цене гроба ведешь речь? – уточнила я.

– Нет, про живого Ивана. У мужика состояние почти в миллиард. Зачем нам с Ваней ссориться? Тебе удивительно повезло, о таком фанате мечтают все писатели.

– Вот она! – воскликнула я, хватая коробку. – Надо же, последняя… Ура! Успела! Обошла на повороте двух подростков и сцапала.

– Эй, ты в порядке? – спросил Гарик.

– Пиццу нашла, – поделилась я с приятелем радостью.

– Офигеть! – возмутился Ребров. – Я говорю про огромные деньги, а ты пляшешь от радости, найдя грошовую лепешку с сыром.

– Да успокойся, я не собираюсь обижать твоего Зарецкого, – сказала я, спеша к кассам. – Готова его сто раз похоронить, нет проблем. Но ты уверен, что он не сумасшедший? Вдруг кинется на меня с ножом, если я выскажу свое мнение о выбранной им домовине?

– Иван стопроцентно нормальный! – заверил Ребров.

– Таких людей на свете нет, – хихикнула я. – Вспомни владельцев похоронного бюро. Надо же им было так назвать ритуальную контору – «Пентхаус в раю»…

Гарик издал протяжный стон.

Я правильно истолковала услышанный звук.

– Я пообещала, что похороны Зарецкого пройдут на ура, не волнуйся.

– Вилка, ты ангел, посланный издательству «Элефант», обожаю тебя, – быстро произнес Ребров.

На этой высокой ноте мы с ним и распрощались.

Ворота на участок Веры, как всегда, стояли открытыми. Я припарковалась у забора, поднялась по ступенькам, толкнула парадную дверь и закричала:

– Доставка пиццы!

Филиппова не ответила. А я не удивилась. Коттедж у Веры не слишком большой, его площадь отнюдь не в квадратных километрах исчисляется, но поскольку Вера перестраивала дом бабушки, расширяла его, приделывала к нему террасу, пару комнат, чулан, бойлерную, два санузла, то коттедж имеет странный вид, а коридоры в нем причудливо изгибаются и гасят звук.

Я двинулась в сторону кухни-столовой, говоря на ходу:

– Опять все люстры горят, ворота настежь, дверь не заперта… Ау! Ты где?

Около плиты хозяйки не оказалось. Я огляделась. Холодильник раскрыт, на полу валяются два красных болгарских перца и стебель лука-порея. На плите бурно кипят в кастрюльке сосиски, на столе чашка с недопитым чаем, от нее еще исходит пар. Все понятно. Веруся решила глотнуть горячего. А еще в ожидании меня с пиццей сильно проголодалась, захотела перекусить сосисками, поискала в холодильнике кетчуп или горчицу, не нашла и побежала в кладовку, где держит кое-какие припасы вкупе с прочими хозяйственными мелочами. Почему она не захлопнула холодильник? Прекрасный вопрос. И на него есть не менее замечательный ответ: а почему Вера не закрывает двери вообще?

Я подошла к окну. В декабре темнеет рано, но Филиппова понатыкала по всему участку фонари, снабдила их мощными лампами. Ох, подозреваю, ежемесячные счета за электричество не радуют владелицу дома… Уже хотела отойти от окна – и вдруг увидела темную фигуру. Некто огромный направлялся к изгороди, неся на руках… Веру, которая, похоже, была без сознания: ее голова свисала вниз и моталась из стороны в сторону.

И тут, вместо того чтобы кинуться во двор (незнакомец явно двигался от черного, а не от парадного хода), я замерла. А похититель пересек дорожку и на секунду остановился, обернулся, ему на лицо упал яркий свет одного из уличных светильников. Я чуть не лишилась чувств! Потому что увидела не гладкое лицо, а морду, покрытую густой шерстью, на которой горели злобой круглые глаза и торчали клыки, вымазанные чем-то красным. Веру уносил оборотень!

Оцепенение прошло лишь после того, как человековолк скрылся во мраке. Я схватила со стола полуторалитровую бутылку минералки и с воплем: «Стой! Иначе хуже будет!» бросилась к черному ходу.

Но когда я выскочила наружу, ни монстра, ни Веры в обозримом пространстве не обнаружилось.

Я побегала минут пять вокруг здания, вернулась в коттедж, живо заперла все двери, опустила шторы, затряслась в ознобе и позвонила своему приятелю Андрею Костомарову[1].

Глава 4

– Пластиковая бутыль с водой не лучшее оружие против зверя, – заметил Андрей, выслушав мое сбивчивое повествование.

– Ничего более подходящего под руку не попалось, – вздохнула я. – Спасибо, что сразу приехал.

– Давай разберемся спокойно, – предложил Костомаров. – С чего ты решила, что Веру унесли против ее воли?

– Роскошный вопрос, – разозлилась я. – Чудовище тащило Филиппову на руках, и голова у нее болталась. Холодильник не закрыт. На полу овощи. На плите в кипящей воде сосиски.

– Может, это ее любовник и у них такие игры? – пожал плечами Костомаров. – Некоторым нравится.

– Это оборотень, – закричала я. – Жуткий, весь покрытый волосами!

– Голый? – уточнил Андрюша.

– Почему? – удивилась я. – На улице холодно, декабрь, Новый год не за горами.

– Ты сказала: «Весь покрыт волосами». А волки не носят одежду, – серьезно заметил Костомаров.

– Оборотни – люди, – уперлась я, – они только временно оволчиваются.

– Ладно, – согласился Андрей. – Однако какое красивое слово – «оволчиваются»! Опиши прикид зверушки.

Я напрягла память.

– Куртка… нет, короткое пальто.

– Цвет? – задал следующий вопрос приятель.

– Серый… черный… темно-синий, – засомневалась я. – И брюки. Плюс ботинки.

– Обувь разглядела?

– Нет, – честно ответила я. – Но по логике ему следовало быть в ботинках: на дворе зима, босиком некомфортно.

Андрей погладил меня по плечу.

– Расслабься. А что было на Вере?

– Свитер… нет, блузка… или пуловер… – ощущая себя идиоткой, пробормотала я. – Понимаю, о чем ты думаешь! Мол, Виола в темноте не могла рассмотреть детали и придумала чудище. Но я распрекрасно видела лицо, то есть морду. На ней топорщилась шерсть, глаза налились кровью…

– Прости, Вилка, но чудные очи оборотня ты никак не могла увидеть, – мягко возразил Андрей.

– Зубы разглядела, – не утихала я. – С них кровь лилась!

– Струей? – уточнил Костомаров.

Я вскочила.

– Зря ты так реагируешь! Вера в опасности! Нужно ее искать! Чудо, что я увидела похищение и можно сразу действовать.

Но Костомаров не проявил беспокойства.

– Вилка, Филиппова явно уехала куда-то с любовником.

Я затопала ногами:

– Она не могла!

– Да почему? – удивился Андрей.

– У Филипповой нет мужчины, она живет одна, – отрезала я.

– Вы близко дружите? – удивился Костомаров. – Я приходил на твой и Костин дни рождения, народу было немного, перезнакомился со всеми, но совершенно не помню Веру.

– Мы поддерживаем прекрасные рабочие отношения, но подругами нас назвать нельзя, – объяснила я. – Филиппова не бывает у меня дома, а вот я к ней приезжаю. В издательстве трудно детально обсуждать рекламную кампанию или сложную пиар-акцию, Веру постоянно отвлекают.

– Следовательно, разговоров по душам не ведете, – подытожил приятель, – своих мужиков не обсуждаете.

– Ну почему сильный пол считает, что женщины, оставшись наедине, треплются исключительно о парнях? – хмыкнула я. – Есть огромное количество более привлекательных тем. Нет, мы с Верой общаемся только по рабочим вопросам, но испытываем симпатию друг к другу.

– Тогда отчего ты так уверена, что у нее нет креативного любовника, готового унести свою бабу на руках? – улыбнулся Андрей.

На секунду я растерялась. Потом начала приводить аргументы в пользу своей версии:

– Сколько раз я ни приезжала к Филипповой, никогда не встречала в доме посторонних, она всегда была одна. В ванной комнате отсутствуют принадлежности для бритья, круг на унитазе опущен.

– Последний довод наиболее убедителен, – обрадовался Андрей. – А теперь давай всерьез. Далеко не каждая дама станет выставлять своего кавалера всем на обозрение. Вдруг он женат? Или работает с ней в «Элефанте», а то и служит в конкурирующем издательстве? Как его тогда познакомить с тобой? И сомневаюсь, что ты посещала ванную Веры, небось моешь руки в санузле для гостей. Сожитель Филипповой не станет принимать там душ и раскладывать свои мелочи.

– Она сегодня очень активно меня зазывала, – сопротивлялась я. – Просила купить пиццу и никак не могла покинуть дом…

– Любовник появился внезапно, и Вера обо всем забыла, – перебил Андрей.

– Невозможно! – закричала я. – Хватит каркать дятлом: любовник, любовник, любовник… Веруню унес оборотень!

– Дятлы не каркают, – включил зануду Костомаров, – они стучат клювом по дереву. Оборотней не существует, человековолки – герои сказок и легенд. Вероятно, мужчина носит бороду, усы, на лоб падает челка, а ты издали как следует не разглядела его лицо.

– Волосы у монстра были не похожи на человеческие. У меня прекрасное зрение, просто не хватает слов, чтобы описать их, странная такая растительность. Клянусь, это оборотень. На его зубах была кровь, – безнадежно повторила я.

– Ага, а на макушке рога, за спиной хвост, – добавил, рассердившись, Андрей. – Неужели ты не знаешь о прикольных масках? Ими прикрывают не только лицо, но и всю голову. Можно изображать из себя зомби, президентов, голливудских звезд, зверей. Небось и оборотень есть в ассортименте. Пик продаж таких масок приходится на Хеллоуин и Новый год, но и в обычные дни приобрести их тоже легко. Подобными штуками любят пользоваться грабители. Поняла теперь, откуда появилась эта жуть? Если пожелаешь, сама легко станешь хоть козлом, хоть тигром.

– Маска? – пробормотала я. – Не подумала о таком варианте.

– Вилка, тебе лучше поехать домой, – посоветовал Костомаров.

– Сначала осмотрю тут все как следует, – возразила я.

– Не думаю, что это понравится хозяйке, – вздохнул приятель. – На мой взгляд, неприлично рыться в чужих вещах.

Я встала, с ехидцей заметив:

– И это говорит человек, который регулярно наведывается в чужие дома с тотальным обыском и перевертывает все вверх дном?

– У меня всегда есть ордер, – начал оправдываться Андрей, – я действую исключительно в интересах дела. А тебе советую уехать. Вера вернется, поймет, что ты шарила в ее доме, и обидится. Напиши ей записку, оставь все как есть и уходи, ничего не трогая. Вон, на стене блокнот висит с ручкой.

– Между прочим, я закрыла холодильник. Его снова открыть? – спросила я, царапая на бумаге несколько строк. – А перцы опять по полу разбросать?

– Зачем? – не понял Костомаров.

– Говорю же, я захлопнула дверцу холодильника и собрала раскиданные овощи, – пояснила я, – а ты велишь оставить все как было.

Костомаров встал.

– Не злись. Завтра часиков этак в двенадцать дня Вера звякнет тебе и извинится. Знаешь, почему в полиции никогда сразу не берут у людей заявление о пропаже родственников?

– Конечно, знаю! – воскликнула я, направляясь в прихожую. – Кое-кому элементарно лень шевелиться.

– В час ночи перепуганная тетка звонит дежурному и голосит: «Сын пропал, ушел в институт и не вернулся! Хороший мальчик, не пьет, не курит, наркотиками не балуется, с плохими компаниями не водится!» А на следующий день выясняется: набухалось ее сокровище с однокурсниками, от похмелья стонет. Вилка, очнись! В доме нет следов борьбы, полный порядок, ничего не сломано, не разбито…

– А холодильник распахнут, в кастюльке сосиски кипят, овощи на полу, – упрямо перечислила я.

– Мы ходим по кругу, – поморщился Андрей. – Ты просто не видела помещения, из которых людей утаскивали силой. Точно говорю, у тебя разыгралось богатое писательское воображение.

– Шансы у похищенного человека уменьшаются с каждым часом, – тихо сказала я. – На вторые сутки из ста украденных в живых остается десять.

– А из сотни заявлений, поданных в полицию, девяносто девять отзывается, потому что якобы исчезнувшие родственники притопывают домой, – разозлился Андрюша. – Хватит! Оборотней не существует. Вера сейчас в койке с мужиком, а мы тут фигней занимаемся. Записку оставила? Уходим.

Я молча последовала за Костомаровым.

– Где она держит ключи? – поинтересовался Андрей в прихожей.

– Понятия не имею, – пожала я плечами, – дверь у Веры всегда нараспашку. Да вон связка лежит на столике. Кстати, посмотри сюда…

Я показала на вешалку.

– Ее пальто и сапоги остались на месте, а на улице, между прочим, декабрь.

– Она же не у метро овощами на холоде торгует, – ухмыльнулся Андрюша. – Сама говорила: когда «оборотень» нес Веру, на ней был свитер.

– Вроде так, – согласилась я.

– В нем она в машине не замерзнет, – продолжал Костомаров. – Все, побежали!

По дороге домой я набрала телефон своей знакомой Марты Ободзинской и сразу, забыв поздороваться, выпалила:

– Мне нужна твоя консультация как профессионального психолога, занимающегося проблемами семьи и брака.

– Начинай, – приказала Марта.

– Может ли женщине понравиться, если любовник ворвется в ее дом, одетый оборотнем, и утащит ее с собой? Учти, она ждет другого человека, с которым предстоит обсудить важные рабочие дела, тот уже в пути, купил пиццу, торопится. Лично мне подобное поведение кажется, мягко говоря, странным. И поражает маска человека-волка. Зачем ухажеру ее напяливать?

Марта расхохоталась:

– Дорогая, похоже, в твоей интимной жизни не хватает перца. Миллионы людей занимаются сексом в темноте, в одной-единственной известной им позе и счастливы. Но встречаются и другие. Одну мою пациентку, балерину, ее парень утащил в темный уголок, когда оркестр уже играл вступление к партии. Понимаешь масштаб скандала, который вспыхнул из-за того, что ему захотелось белого лебедя? Но последствия их не испугали! Знаю бизнесмена, который, всякий раз одевшись в лохмотья и отпустив охрану-шофера, рулит не на своем «Бентли», а на ржавых «Жигулях» в неблагополучный район Москвы, где его ждет законная жена, изображающая проститутку. Потом они идут в грязную гостиницу и снимают номер на пару часов… Тем, кто любит резвиться в своей спальне, не понять тех, кто лезет на крышу небоскреба и шалит там на самом краю. Беда, когда мужчина из первой категории берет в жены представительницу второй. Счастья в браке им не видать, или они заведут связь на стороне. А вот если супруги или партнеры совпадают в своем безумии, тогда их не остановит человек, который едет к одному из них на деловую встречу, они нацепят маски оборотней, влезут в лягушачью шкуру, пробегут голыми по Тверской. Им плевать на всех, для них важны лишь собственные эмоции и ощущения. Мне продолжить?

– Нет, спасибо, – повеселела я. – Понимаешь, я видела недавно, как одну знакомую унес оборотень. Сначала, конечно, я обомлела, потом, слегка успокоившись, подумала: человек-волк – выдумка сказочников, мужчина нацепил маску. Видела такие жуткие головы в виде Дракулы, пещерного человека, зомби? Вероятно, это любовная игра: похищение. Я готова поверить, что парочка так развлекается. Но меня смущала назначенная встреча. Разве можно уехать с любовником и забыть о деле, о том, что к тебе спешит для важной беседы писательница, которая ради этого пожертвовала своим временем?

– Легко, Тараканова, – заверила Марта. – Ты принадлежишь к многомиллионной категории людей, предпочитающих секс без экстрима, поэтому не представляешь, что может натворить любительница приключений. Но осторожно, дорогая. Иногда совершенно случайная встреча может тебя перепахать, забудешь про интим впотьмашках и запрыгнешь в воздушный шар, чтобы там…

– Спасибо, Марта, – быстро поблагодарила я, – вот теперь я успокоилась окончательно.

– Всегда к твоим услугам, звони, если понадоблюсь, – скороговоркой произнесла Ободзинская и отсоединилась.

Я приехала домой, выбросила размякшую пиццу в мусорный контейнер во дворе, поднялась в квартиру, заварила чай, соорудила пару бутербродов – ржаной хлеб с салями, солеными огурчиками и зеленью, притащила все это, прихватив коробку конфет, в спальню, завернулась в одеяло, включила DVD и стала наслаждаться романтической комедией вкупе с поздним ужином, не имеющим ничего общего со здоровым питанием.

* * *

На следующий день без пятнадцати два я подъехала к огромной двухстворчатой двери, покосилась на прикрепленную к ней латунную табличку с надписью «Пентхаус в раю», вышла из машины, сделала шаг по направлению к крыльцу из бело-розового мрамора и услышала знакомый голос:

– Я потрясен! Вы приехали раньше!

Обернувшись, я увидела Ивана Николаевича, который шел в мою сторону. На небольшом расстоянии от хозяина топал охранник Антон с огромной коробкой в руках.

– Не опоздали! – восхищался Зарецкий. – Невероятно. Виола, вам положено задерживаться.

– Непременно это учту, – улыбнулась я.

– Антон… – окликнул олигарх.

Парень вытянулся:

– Я!

Иван Николаевич прижал одну руку к сердцу, другую вытянул вперед и продолжил, обращаясь ко мне:

– Вы категорически не едите ничего с сахаром? Или все-таки любите сладкое?

– Не могу отказаться от десертов, – честно ответила я.

– Я пытался догадаться, с какой начинкой вы предпочитаете бисквит, – загудел Зарецкий. – В книгах про Свету Колпакову главная героиня ест корзиночки со взбитыми сливками. А в романах о Елене Галкиной героиня предпочитает заварной крем.

– А Ольга Самойлова в детективе «Правда с три короба» постоянно жует «картошку», – подсказал Антон.

– Мой шофер тоже ваш фанат, – пояснил банкир. – Так где правда? Что больше по вкусу самой писательнице?

– Нехорошо признаваться в обжорстве, – засмеялась я, – но я обожаю все, вами перечисленное.

– А шоколад? – забеспокоился Зарецкий. – Горький, восемьдесят процентов какао?

– Замечательно, – кивнула я, не понимая, почему он завел странную беседу.

– Угадал! – выдохнул Иван Николаевич. – Антон…

Охранник откашлялся.

– Господин Зарецкий для вас по собственному эскизу лучшему кондитеру России Александру Михееву тортик заказал. Восемь слоев, каждый с разной начинкой, сверху шоколадная фигурка. Приятного вам аппетита!

Я попятилась.

– Большое спасибо. Очень приятно. Но коробка, которую вы держите, огромная, боюсь, она не влезет в моего «жучка». И после обсуждения… э… ритуальной церемонии я собиралась заехать в издательство. Вдруг торт испортится?

– Это не та упаковочка, – возразил Антон, – в вашей пятнадцать кило веса.

Я застыла на месте.

– Как букет? – неожиданно вспомнил Иван Николаевич. – Доставлен в целости?

– Да, да, спасибо, – кивнула я, решив не рассказывать, что теперь все подоконники на лестнице нашей многоэтажной башни украшены роскошными цветами. Консьержка баба Катя по моей просьбе, подкрепленной симпатичной купюрой, полночи расставляла «икебану» в банки с водой.

– Антон! Вели доставить торт на квартиру Виолы, – скомандовал хозяин.

Я сообразила, что почти столетняя баба Катя не сможет быстро обойти всех жильцов, чтобы раздать им бисквит до того, как он испортится, и попросила:

– Если можно, привезите его в «Элефант».

– Нет проблем. Назовите время, – отозвался Зарецкий.

– В районе пяти удобно? – поинтересовалась я.

Иван Николаевич щелкнул языком.

– Виола! Вы должны сказать: доставь ровно в семнадцать, а если опоздаешь, господин Зарецкий тебя накажет.

Глава 5

В холле похоронной конторы пахло цветами и звучала тихая музыка. Не успела наша дружная компания ступить на небесно-голубой ковер с рисунком в виде белых облаков, как по ступеням широкой лестницы сбежал стройный мужчина в дорогом черном костюме и белоснежной рубашке. На левом лацкане пиджака у него сверкал большой золотой крест.

– Здравствуйте, – хорошо поставленным голосом произнес служащий. – «Пентхаус в раю» возьмет на себя все хлопоты, вас не коснутся никакие проблемы, связанные с проведением траурной церемонии. Единственное, что требуется, это сообщить нам о своих желаниях. Остальное – забота наших сотрудников. Добро пожаловать в место, где вас любят и хотят вам помочь. Я ваш персональный менеджер Леонид. С кем имею честь общаться?

– Думаю, не надо представлять даму, – гордо произнес Зарецкий. – Полагаю, вы сразу узнали ее, она звезда.

– Ну конечно! – зачастил Леонид. – Какая честь для нас приветствовать селебретис! То есть я хотел сказать, для нас честь помочь госпоже. Но как мне следует ее величать?

– Так, как ее все зовут, – пожал плечами олигарх. – Именем, под которым она известна миллионам.

Леонид моргнул, и я решила выручить парня:

– Арина Виолова мой творческий псевдоним. Лучше обращаться ко мне просто Виола.

– Огромное, нижайшее спасибо, – на сей раз, похоже, искренне прокурлыкал менеджер, забыв уточнить имя моего спутника. – Пройдемте в зал номер один, там в уютной обстановке, за чашечкой лучшего кофе обсудим насущные проблемы. Не желаете пообедать? Угощение за счет агентства.

– Спасибо, – хором ответили мы с Иваном, – еды не надо.

– Рюмочку коньяка? Коктейль? – не останавливался Леонид. – Чай, кофе, пирожные?

– Воды, пожалуйста, без газа, – попросила я.

Леонид склонил голову к лацкану пиджака, украшенному крестом.

– Алло! Нам напитки в зал обсуждения церемонии.

– Понял, – ответило украшение.

Наша компания плавно переместилась в квадратное помещение с черными креслами, журнальным столом и темно-бордовым ковром.

– Могу я узнать, кто усоп? – деловито осведомился Леонид. – Возраст, пол?

Иван Николаевич хрустнул пальцами.

– Трудно ответить точно на все вопросы. Это я. Зарецкий. Мужчина. А вот насчет прожитых лет информация пока отсутствует. Никто не знает, сколько ему судьба отмерила. Сегодня утром ты жив, а вечером на кладбище несут.

Менеджер ловким движением снял с лацкана огромный крест, вытащил из кармана золотой полумесяц такого же размера и прикрепил его на освободившееся место.

– Да, да, я понял вас, господин Зарецкий. Погребение по религиозным обрядам наш конек. Вы совершенно правы, Коран велит упокоить дорогого человека до захода солнца. Утром жив, вечером на кладбище, как правильно вы заметили. Не беспокойтесь, времени нам хватит. Так кто усоп? Мужчина или женщина?

– Уже пояснил. Это я, – повторил Зарецкий. – Никакой спешки. Пока я еще жив.

Леонид моргнул, но, похоже, служба в ритуальной конторе приучила его к разным нештатным ситуациям. Чтобы прийти в себя, ему понадобились доли секунды.

– Прошу простить, но хочу уточнить. Усопенного пока не имеем?

– Нет, – ответил Иван Николаевич.

– Господин Зарецкий решил заранее сам организовать свои похороны, – пояснила я.

– Золотые слова, – не упустил возможности похвалить меня бизнесмен. – Впрочем, как все, что исходит из ваших уст и из-под вашего пера. Маленькая деталь: надо не только распланировать, но и тщательно проверить расходы.

Леонид в мгновение ока снял полумесяц, водрузил вместо него звезду Давида и закатил глаза.

– Господин Зарецкий совершенно прав. Все лучше делать самому.

– Иван Николаевич человек предусмотрительный, – выделив голосом имя-отчество своего спутника, добавила я.

Менеджер искоса глянул на меня и быстро совершил очередную рокировку брошек – на лацкане вновь засверкал крест.

– Счастлив приветствовать будущего дорогого усопенного в стенах лучшего агентства ритуальных услуг. Мы, пентхаусцы, сумеем доставить вам ни с чем не сравнимое удовольствие, отправив в путешествие на тот свет по высшему разряду. Безмерно рад сообщить вам, что на предварительные услуги существуют солидные скидки.

– Пустячок, а приятно, – крякнул Зарецкий.

– Иван Николаевич не первый, кто решил организовать свои похороны при жизни? – поразилась я.

Лицо Леонида озарила лучезарнейшая улыбка.

– В нашей практике это пока единственный случай, но прейскурант разработан. Если вы надумали приготовиться за год до усопения, то три процента долой. За пять лет – цена уменьшается на десять процентов.

– А какова самая крупная скидка? – деловито осведомился Зарецкий.

– Девяносто процентов, – без запинки ответил служащий. – Но ее получают в случае столетней ожидаемости.

Я постаралась не расхохотаться. А вот банкир не усмотрел в словах собеседника ничего комичного, даже слово «усопение» его не позабавило.

– Значит, чтобы оплатить одну десятую от стоимости похорон, мне надо протянуть целое столетие?

– Именно так, – подтвердил Леонид, – весьма выгодные условия.

– Жаль, что воспользоваться ими никто не сможет, – не утерпела я.

– Эх, плохо вы моего босса знаете, – подал голос Антон. – Он, ежели захочет, до исчезновения солнца проживет.

– Извините, что спорю, но, госпожа Виола, вы не правы, – прожурчал менеджер. – Дети, рожденные в нынешнем году, имеют все шансы переместиться в рай в возрасте библейских старцев. Знаете, как трудно подобрать достойный подарок на крестины? Мы предлагаем прекрасную вещь: сертификат на элитное погребение. Человек растет, мужает, стареет и не беспокоится, знает, что его после усопения проводят с почестями.

Чудесные слова «усоп», «усопение» и «усопенный» заставляли меня вздрагивать, а Иван Николаевич продолжил допрос:

– Как вы узнаете, когда я умру? Каким образом рассчитаете размер скидки?

Леонид воздел руки к потолку.

– На все воля божья. Оставите предоплату пятьдесят процентов. Когда родственники принесут нам весть о вашем мирном, счастливом усопении, мы сделаем перерасчет, и, скорее всего, близким не придется ничего доплачивать, или мы вернем им часть залога.

– Меня это устраивает, – согласился олигарх. – Ну, с чего начнем?

– Полагаю, с выработки концепции, – оживился менеджер. – А вот и напитки. Прошу вас, вода, свежевыжатый сок, кофе, чай. Элен, обслужите наших дорогих клиентов.

Девушка в черном шелковом платье с золотой брошкой в виде креста на большом воротнике быстро справилась с задачей и удалилась.

– Итак, – потер руки Леонид. – Что желаете? Исторические похороны?

– Это как? – не поняла я.

Служащий фирмы закатил глаза.

– Поверьте, это великолепно. Допустим, погребение в стиле Цезаря. Гости одеты как древние римляне, путешественника везут на колеснице десять белоснежных коней, хор поет стихи Гомера, сам поэт сидит у могилы и читает строфы из «Одиссеи». На концертной площадке актер, загримированный под дорогого упокоившегося и наряженный в такой же, как у него, костюм, разыгрывает сценки из «Двенадцати подвигов Геракла». Очень красиво, оптимистично. Как правило, присутствующие рыдают от восторга. Банкет обслуживают рабы. Еда, правда, обычная, не древняя.

– М-м-м, – протянул Иван.

– Сюжетов тьма, можем выбрать любой, – пообещал Леонид. – Если пожелаете видеть в роли себя любимого актера, никаких проблем, достанем кого душа пожелает. Недавно привозили из Голливуда лауреата премии «Оскар». Прошу простить, фамилию назвать я не имею права, пентхаусцы свято хранят тайны, рот у всех на замке. Когда усопляется известный человек, то на церемонию, куда приглашены достойные люди, всегда пытается проникнуть разномастный сброд – фанаты, журналисты. Но у нас с этим строго. Ни одна крыса не просочится мимо охраны без приглашения, не волнуйтесь. Если только вы сами не захотите увидеть у своего пентхауса воронье с камерами и баб с бумажными цветочками.

Я покосилась на Ивана Николаевича. Интересно, он понимает Леонида? Лично мне не ясно, при чем тут пентхаус и какого путешественника повезут на колеснице десять белоснежных лошадей.

– Исторические похороны – это первый вариант, – вещал далее менеджер. – Второй – художественные. Выбираете кинокартину, и мы ее играем. Месяц назад один очень достойный человек заказал для своего Барсика стихотворение «Кошкин дом». Господи, как красиво получилось! Даже я, повидавший миллион роскошных отлетов, прослезился. Кот лежал на розовой подушке, у пентхауса пели наряженные котятами хористы, актеры замечательно играли. Барсик, вернее, тот, кто его исполнял, был удивительно хорош, благороден. А потом, когда пентхаус очутился на аэродроме, все начали бросать в лифт сухой корм, заиграла бессмертная музыка Бетховена…

Леонид всхлипнул, достал из кармана черный носовой платок, окаймленный красной ленточкой, и приложил его к глазам.

– До сих пор плачу, когда вспоминаю.

Я решила, что у меня начался бред. Бросать в лифт сухой корм? И зачем везти трупик кошки на аэродром? Хотя, может, Барсика отправляли в другой город…

– Вы хороните и животных? – спросил Иван.

– Почему нет? Разве они не люди? – выдохнул менеджер. – Еще можем предложить…

– Не надо! – остановил гробовщика Зарецкий. – У меня много любимых литературных произведений, я выберу фрагмент из них.

Леонид подергал носом.

– Гениально!

Мне стало некомфортно. Неужели Зарецкий решил использовать какой-то детектив Арины Виоловой? Однако… Я не в восторге от такой идеи.

– Следующее, что предстоит выбрать, это ваш пентхаус, – заявил Леонид.

– Гроб! – наконец-то сообразила я.

– Пентхаус, – поправил менеджер. – Они у нас разные, на любой вкус, цвет, кошелек. Если предлагаемый ассортимент вас не устроит, мы пригласим художника, он сделает эскиз с учетом ваших предпочтений. Никакого ограничения полета фантазии. Все, что пожелаете. В марте усоп страстный любитель скачек, мы изготовили для него пентхаус в виде коня, серого в яблоках.

Леонид опять выудил платок.

– До сих пор плачу, когда вспоминаю, как опускали пентхаус в склеп. Постелили рисовую солому, которую специально из Японии выписали, положили на крышку стек от Эрмес. Потом звучал Вагнер. Я прослезился. Невероятная красота! Наслаждение наблюдать! Вы хотите посмотреть на образцы?

Иван Николаевич повернулся ко мне, я откашлялась.

– Можно.

Леонид вскочил.

– К моему глубочайшему сожалению, вам придется ощутить некоторое неудобство – надо встать, дабы переместиться в демонстрационный зал. Понимаю, сколько неприятностей доставляю вам, но, увы и ах, размер помещения, где мы сейчас находимся, не позволяет представить наши роскошные пентхаусы в полной мере.

– Не волнуйтесь, – остановил его банкир, – я еще не умер, могу передвигаться. Виола, вы как?

– Нормально, – заверила я, – пойдемте.

Глава 6

Второй зал показался мне огромным. Кресла в нем стояли полукругом, а в центре я увидела устройство с резиновой лентой, как две капли воды похожее на те, что установлены в аэропортах в зале выдачи багажа пассажирам.

Усадив нас поудобнее, Леонид сказал своему лацкану:

– Пентхаусы для господ. Пожалуйста, сайз сингл.

– Нет, – остановил менеджера Иван, – гроб-недомерок мне не нужен, показывайте сразу большие размеры. Терпеть не могу локтями о стены задевать, хочу лежать просторно.

– Все наши пентхаусы имеют ширину два метра двадцать, – соловьем запел Леонид. – Сингл-модель называется так потому, что там матрас на одного человека. Или вам хочется дабл? Планируете усопнуть вдвоем? Есть трипл, когда жильцов трое. Но, как я уже говорил, ограничений нет. В январе отправляли в рай рок-певца. Он пожелал разделить пентхаус с пятью своими самыми любимыми женами. Пентхаусцы блестяще справились с задачей – мы соорудили двухэтажные апартаменты.

– Вы убили его жен? – подпрыгнула я. – Если не ошибаюсь, так прежде поступали в некоторых малоразвитых странах: несчастную супругу хоронили вместе со скончавшимся мужем.

Леонид закатил глаза.

– Боже! Конечно нет! Мы изготовили восковые копии дам. Кстати, одна из вдов упала в обморок, когда увидела себя, так похоже вышло.

Менеджер вытащил платок.

– Господи! Когда над райским местом, где устанавливали пентхаус, зазвучало «Аве Мария» в обработке усопенного, все присутствующие забили в барабаны, а я зарыдал. Так было торжественно, величественно, прекрасно! Ну, смотрим синглы или даблы?

Иван Николаевич взглянул на меня.

– Сингл, – быстро произнесла я и поежилась.

Надеюсь, олигарх не собирается улечься рядом с ростовой фигурой Арины Виоловой!

Леонид нажал на кнопку в подлокотнике своего кресла, лента тихо зашуршала, из-за темно-бордовой занавески выехало доселе мною невиданное сооружение. Больше всего оно походило на двуспальную кровать с огромной откинутой крышкой.

– Модель универсальная, – объявил Леонид, – отделывается по вашему вкусу. Например, цвет. Вот, посмотрите варианты.

Парень подал Зарецкому раскладку вроде той, что демонстрируют покупателям продавцы красок.

– Черный цвет – мрачно, – забормотал Иван, – коричневый пошло, темно-синий не люблю, красный вульгарно.

– Сейчас в моде комбинации цветов, – подсказал Леонид. – Например, низ желтый, верх синий. Очень красиво.

– Так, так… – протянул Зарецкий. – Виола, насколько помню, вы любите голубой и розовый цвета.

– Они мне к лицу, – подтвердила я. – Но для гроба… простите, для пентхауса не подойдут.

– Почему? – возразил менеджер. – Чем ярче, тем лучше. И очень оригинально смотрится аэрография.

Я уставилась на гробовщика.

– Вы имеете в виду картинку? Как на автомобилях?

Леонид закивал.

– Да, да, вы правильно меня поняли. Изобразим что угодно. Недавно провожали пожилую даму, весьма обеспеченную и предусмотрительную. Она оставила для нас подробную инструкцию. В частности, дорогая усопенная пожелала, чтобы боковую сторону пентхауса украшало изображение ее зятя. Мы сделали роскошный портрет! Так торжественно!

Леонид вытащил платок, помял его в руке, сунул на место, добыл из второго кармана другой и приложил к глазам.

– Когда заиграла музыка Вивальди, я разрыдался. Представляете, как теща обожала зятя, если захотела с его изображением уехать в рай? Я плакал от умиления и счастья. Как прекрасно работать в фирме, которая осуществляет желания, делает наших прекрасных усопенных счастливыми.

Я опустила голову. Да уж… Похоже, та теща просто до смерти любила зятя, прямо жаль незнакомого парня делается.

Леонид убрал платок.

– Матрас в пентхаусе на ваш выбор, разновидностей масса. Внутренняя обивка тоже. Количество подушек и одеял зависит исключительно от желания усопляемого.

– Можно пентхаузину пощупать? – поинтересовался до сих пор молчавший Антон.

– Пожалуйста. Если пожелаете прилечь и примерить, устраивайтесь, – засуетился Леонид.

Водитель пошел к конвейеру, а менеджер повернулся к Ивану.

– Разрешите дать совет? Оборудование пентхауса и организация вашего путешествия в рай хлопотное, кропотливое дело, важно учесть все-все, массу деталей. Ну, например, на чем везут пентхаус к аэропорту.

– Я собираюсь купить место на Новодевичьем, – прервал зашедшегося в экстазе гробовщика Зарецкий. – Никуда транспортировать пентхаус не придется.

– Великолепно! – возликовал сотрудник фирмы. – Хотя для нас нет преград, отправим любого в любую точку на карте Земли и неба. Разрешите поздравить вас с прекрасным выбором. Новодевичий аэродром восхитителен.

Я прикусила губу. Ага, теперь ясно: пентхаус – гроб, кладбище – аэродром, могила – рай. Я стала понимать Леонида. Наверное, скоро начну употреблять восхитительное словечко «усопение».

– Но как вы поедете к месту отправки в рай? – продолжал Леня. – На особой машине? На лошадях? Помню, отвозили дорогого усопенного на слоне. Боже, как торжественно, восхитительно, я плакал от восторга!.. Так к чему я веду речь. Существует армия деталей, о которых люди, собираясь усопить усопляемого, и не подозревают.

Я навострила уши, уловив новый оборот. Усопить усопляемого? Великолепно!

– Ленточки на цветах, особые украшения для стола, форма для музыкантов и лифтеров, – тараторил Леонид.

Я осторожно посмотрела на примолкшего Ивана. Лифтерами, надо полагать, менеджер называет могильщиков. Чудесно! Сейчас зарыдаю от умиления!

– Обычно мы с кондуктором-распорядителем, которого нанимают родственники, два дня не спим, не едим, пока организовываем церемонию, – заходился менеджер, – но у вас есть время. Вижу, вы устали, слишком много информации получили. Надо передохнуть. Я от души советую хорошо пообедать, выспаться и для начала подумать над двумя вопросами: какую книгу берем для театрализованного представления и какой пентхаус оборудуем. А уж потом спокойненько продолжим обсуждение.

– Обмана нет, – подал голос Антон и постучал пальцем по гробу, – натуральное дерево, массив. Уж я-то хорошо разбираюсь в этом вопросе. Десять лет, пока был на зоне, на лесопилке отпахал.

– Восхитительно! – по привычке воскликнул Леонид. – У нас на все имеются сертификаты качества, здоровью усопенного ничто не повредит.

* * *

Когда мы вышли из погребальной конторы, Иван Николаевич спросил:

– Виола, ваше мнение?

– Не предполагала, что похороны, простите… отлет в рай столь масштабное мероприятие, – пробормотала я.

Зарецкий улыбнулся.

– Я нашел самую лучшую фирму. Спасибо вам за помощь.

– Не особенно-то она была большая, – смутилась я, – просто сидела рядом с вами.

– То, что вы находились около меня… это… это… слов нет, – выдохнул олигарх. – Но мы только начали. Без вас, Виола, мне не выбрать пентхаус и не придумать церемонию. Нет, нет, не волнуйтесь. Сценарий по вашей книге напишет нанятый человек, а вы просто еще пару раз съездите со мной в агентство. Понимаете, я всю жизнь упорно занимался бизнесом, на личную жизнь времени не было, ни жены, ни детей, ни любовниц нет.

– Это правда, – встрял со своим ценным замечанием Антон, – босс одинок, как собака Лайка в космосе.

– И вот сейчас, когда пришло время подводить итоги, вокруг – никого, – продолжал Иван Николаевич. – Не подумайте, что я жалуюсь, просто констатирую факт. Кроме вас, во всем мире у меня нет ни единой родной души.

Вероятно, я не смогла удержать на лице вежливую улыбку, потому что Зарецкий резко повысил голос:

– Поймите меня правильно, я не имею в мыслях докучать вам. Нет, нет и нет! Вы для меня – солнце, а ведь в его лучах дозволено греться всем, от короля до таракана.

Зарецкий умолк.

– У шефа есть все ваши книги, по два издания, в бумаге и картонном переплете, – сообщил Антон. – Еду ему готовят по вашим рецептам, он даже курить бросил, потому что узнал: Виола Ленинидовна от табачного дыма кашляет.

Мне вдруг стало жаль Ивана Николаевича – денег много, а счастья нет. И с головой у него все-таки, похоже, проблема. Надо же, человек еще пятидесятилетие не справил, а уже собрался садиться в лифт и рулить в пентхаус. Черт возьми, я, кажется, заразилась от Леонида ритуальной лексикой!

– Вы уж его не бросайте, – занудил Антон. – Правда, я босса готовил, предупреждал: «Арина Виолова стоваттовая звезда, на простых смертных не посмотрит, общается с президентами-королями, в Кремле обедает…»

– Не говорите глупости! – вспыхнув, перебила я. – Ни разу меня не приглашали ни на один торжественный прием, чему я очень рада, потому что непременно запутаюсь в огромном количестве вилок-ножей. Знакомых среди царствующих особ не имею и в Кремле не обедала. Пожалуйста, перестаньте меня нахваливать, я некомфортно себя чувствую. Конечно, я помогу Ивану Николаевичу, съезжу с ним к Леониду столько раз, сколько надо, прочитаю сценарий, сделаю все необходимое.

Не успела последняя фраза вылететь изо рта, как я пожалела о том, что сказала. Знаю за собой одну особенность. Если человек начнет нагло требовать: «Вилка, живо сбегай в магазин, мне нужно то-то и то-то!» или: «Немедленно помоги, ты обязана проявить милосердие!» – вот тут у меня шерсть на загривке встанет дыбом, и я мигом отвечу: «Никому ничего не должна, до свидания». Но мне всегда делается жаль того, кто говорит о своем одиночестве, и тогда я могу пообещать все, что угодно. А потом придется держать слово.

– Боже, вы ангел! – выдохнул Зарецкий. – Светлый, чистый…

И тут, на мое счастье, у банкира затрезвонил мобильный. Он схватил трубку и забубнил:

– Ну… Да? Сколько? Хорошо.

Потом повернулся ко мне.

– С сегодняшнего дня многие маршрутные такси города начали продажу детективов Виоловой. Это трехмесячная акция, потом я придумаю новую. И вот что интересно: в некоторых микроавтобусах детективы уже закончились. Понимаете, как вас любят?

– Разве водитель имеет право распространять печатную продукцию? – удивилась я.

Зарецкий прищурился, но ничего не ответил. За него высказался Антон:

– Коли шеф чего придумал, его и атомная война не остановит. Если препятствие на пути вырастет, оно его только раззадорит. Подумаешь, нет прав на торговлю! Разве это Ивану Николаевичу помеха? Босс, вы не забыли про совещание? Ехать пора!

– Извините, Виола, – смутился олигарх, – дела зовут, придется вас покинуть.

– Сама спешу в издательство, – сообщила я.

– Непременно позвоню вам, – пообещал Иван Николаевич. – Разрешите усадить вас в машину? Экая она у вас крошечная. И не производит впечатления безопасной. Не устаете за рулем?

– Случается, – честно ответила я, устраиваясь за баранкой. – В особенности если приходится долго толкаться по пробкам.

– Вам нужен личный шофер, – задумчиво протянул Зарецкий. – Устроитесь на заднем сиденье и будете обдумывать новую книгу. Или по телефону поболтаете. Почему Константин не наймет водителя для любимой женщины?

Ответить честно? Сказать, что я не принимаю подарков от богатого любовника и не нахожусь у него на содержании? Меня можно сравнить с кошкой, которая гуляет сама по себе и не желает ни от кого зависеть.

– О нет! – засмеялась я. – Водитель станет болтать, грузить меня своими проблемами, жаловаться на жену, детей-грубиянов, от него будет пахнуть табаком или резким парфюмом. А еще он может раззвонить всем, о чем и с кем я беседую по телефону, даже передать информацию желтой прессе. Лучше уж вымотаться в дороге. Потом приеду домой, приму душ, попью чайку и – снова бодренький огурчик. Да и где найти непьющего парня, который прекрасно водит машину? По объявлению в Интернете?

Иван Николаевич нахмурился.

– Конечно нет. Я не верю сведениям, выловленным в болоте поисковой системы. Нельзя нанимать человека, не узнав его подноготную. И в агентство по найму персонала обращаться не советую. Там очень часто не проверяют тех, кого рекомендуют.

– Короче, рулить мне и дальше самой, – оптимистично завершила я разговор и, помахав Зарецкому рукой, влилась в поток транспорта на проспекте.

Глава 7

Слава богу, на шоссе не было заторов. В «Элефант» я приехала около пяти и сразу поднялась на этаж, где располагается кабинет Веры. Беспокойство за судьбу Филипповой, утихшее вчера после слов Андрея о маске оборотня и комментария Марты про любителей экстремального секса, сейчас вспыхнуло с новой силой. Всю дорогу от конторы гробовщиков до издательства я пыталась дозвониться до пиарщицы, но ее телефон повторял: «Абонент временно недоступен». И сейчас, поднимаясь в кабинет, я твердила про себя: «Не стоит беспокоиться. Я звонила Филипповой с четырех часов дня. Она стопроцентно проводит совещание, поэтому выключила сотовый. Вера терпеть не может, когда ее дергают во время обсуждения какого-нибудь проекта, и злится на сотрудников, если им звонят».

Сразу дойти до кабинета Веры мне не удалось. Выйдя из лифта, я, как обычно, подошла к ресепшн, где восседала секретарь Леночка, и та затараторила:

– Виола Ленинидовна! Вы знаете, какой торт прислал на ваше имя Зарецкий? Ну, тот самый олигарх, который купил бизнес Кузьмичева?

– Слышала про торт, но еще не видела его, – ответила я.

– Вау! – вытаращила глаза девушка. – Его поставили в конференц-зале, и все уже там – любуются.

– И Вера тоже? – обрадовалась я.

– Ну конечно, – заверила секретарша. – Где ж ей быть? Филиппова всегда на работе.

Из моей груди вырвался вздох облегчения. Ну, Вилка, ты просто самозаводящаяся система! Заведующая пиар-службой в полном порядке, не стоило придумывать глупости.

Ругая себя за вчерашний вызов Костомарова и за сегодняшнее беспокойство, я открыла дверь в зал и остолбенела. Посередине большого стола возвышалось нечто, смахивающее на пирамиду Хеопса. На вершине сооружения, облитого разноцветной глазурью, громоздилась здоровенная шоколадная фигура, у которой на месте лица была моя фотография. А чтобы никто не усомнился, чья скульптура украшает сей раблезианский бисквит, на груди «статуи» белела табличка с сообщением: «Лучшая писательница мира Арина Виолова». Вокруг толпилась тьма народа – похоже, все сотрудники «Элефанта» бросили работу и прискакали поглазеть на шедевр.

– Вилка! – взвизгнула заведующая отделом прозы Люся Коткина. – У меня слов нет, остались одни междометия!

Я начала медленно обходить стол. Лично у меня и междометия закончились. На шоколадной писательнице было мое любимое голубое платье, на шее жемчужные бусы, которые я всегда надевала к нему. Бежевые туфли и разноцветная сумка в левой руке дополняли прикид. В правой длани мой шоколадный двойник сжимал рукопись, на которой было выведено название: «Гениальный роман». Вся одежда и стопка бумаги, похоже, вылеплены из марципановой пасты.

– Супер, да? – не успокаивалась Людмила. – Хорошо иметь в друзьях Зарецкого. Чего молчишь?

Я закашлялась. А что сказать?

– Увезешь домой или нас, простых смертных, не звездных и не великих, угостишь? – надрывалась Коткина.

Ко мне вернулся дар речи.

– Пожалуйста, режьте торт.

– Ленка, – заорала Люся, распахивая дверь в коридор, – тащи сюда одноразовые тарелки, чашки и ставь чайник, будем жрать Виолову! Сбылась мечта редактора – давно хотела съесть кого-нибудь из писателей. Чур, мне правую, толчковую, то бишь пишущую руку…

Леночка принялась раздавать бумажную посуду и пластиковые столовые приборы, я же внимательно изучала работников «Элефанта». Веры среди них не было видно. Взгляд наткнулся на Марину Галкину, одну из подчиненных Филипповой, и я стала протискиваться к ней сквозь толпу.

– Виола, а ты на редкость вкусная! – визжала между тем Коткина. – Никогда такого шоколада не пробовала, и бисквит объедение. Эх, разнесет меня из-за Таракановой… Дайте еще кусок, да побольше!

Я наконец-то добралась до Марины и тронула ее за локоть.

– Вилочка! – обрадовалась она. – Не обращай внимания на Люську, она просто тебе завидует. Сама накропала криминальный роман, хвасталась всем, что Арину Виолову своим талантом и гигантскими продажами в угол запинает, но – повисло ее великое произведение на складе в остатках. А торт и правда роскошный. Можно я домой кусочек отнесу, Мишку с Настей угощу?

– Найди коробку и забирай своим детям хоть все это безумие, – сказала я. – А где Вера?

– Пока не приходила, – без тени волнения ответила Марина. – Вроде вчера говорила, что с утра с каким-то автором пересекается. Ой, у тебя мобильный в сумке звонит.

Я вынула трубку и услышала вежливый мужской голос:

– Госпожа Тараканова?

– Да.

– Вам знакома Вера Филиппова, проживающая в поселке Тихий, улица Садовая, дом пять?

Мне стало страшно.

– Я знаю Веру. А вы кто?

– Вас не затруднит подъехать ко мне в офис? – задал свой вопрос незнакомец.

– Для начала представьтесь, – потребовала я.

– Валерий Индюкович Буратино, – прозвучало из трубки.

Я поняла, что кто-то, вероятно пранкер[2], решил меня разыграть, хотела найти достойный ответ, но шутник добавил:

– Заместитель начальника особой бригады номер четыре.

– Вашего шефа случайно не Олег Куприн зовут? – уточнила я.

– Правильно, – согласился после короткой паузы хулиган, явно не подозревавший, как хорошо я знаю Олега. – Так явитесь по адресу? Отправляю его вам эсэмэской.

– Уже бегу, – пообещала я. – Но предлагаю альтернативное место встречи.

– Какое? – попался на удочку болван.

Я на секунду призадумалась.

– Через пятнадцать минут встречаемся в кафе «Три поросенка» на улице Михаила Топтыгина. Не опаздывайте, я человек чрезвычайной занятости, ждать не стану. До свидания, дорогой Буратино, надеюсь, вам не встретится лиса Алиса. О, примите дружеский совет: никогда не зарывайте деньги на Поле Чудес в Стране Дураков.

– Эй, постойте! – донеслось из сотового.

Идиот явно хотел продолжить беседу, но я уже отсоединилась и пошла в туалет, раздумывая, что делать дальше. Наверное, надо сообщить Костомарову, что Вера не появилась на службе.

В тот момент, когда я тщательно намылила руки, телефон, положенный на полочку, естественно, начал трезвонить. На дисплее высветилось имя «Олег».

Я схватила трубку.

– Знаешь Веру Филиппову? – забыв поздороваться, как всегда, очень громко спросил бывший муж.

У меня затряслись руки.

– Да.

– Можешь приехать прямо сейчас? Наш офис теперь находится по новому адресу, вышлю его эсэмэской.

– Что случилось? – чувствуя приближение большой беды, пролепетала я.

– Это не телефонный разговор.

– Хоть скажи, она жива?

– Ты приедешь?

– Уже выхожу из издательства.

– Ты находишься в «Элефанте»? Отлично. Мы недалеко расположены, – обрадовался Олег.

* * *

Прошли те времена, когда я так злилась на бывшего супруга, что не могла его видеть[3]. Теперь нас связывают ровные отношения, а Тонечка, вторая жена Олега, не только моя лучшая подруга, но и родственница[4].

– Что с Верой? – спросила я, ворвавшись в кабинет Куприна.

Олег показал рукой на стул.

– Устраивайся и познакомься с моим новым заместителем Валерием Индиковичем Пиратино.

– Ой… – вырвалось у меня. – Извините, это вы звонили? Не расслышала вашу фамилию, да и отчество у вас очень редкое. Подумала, кто-то решил пошутить и…

Сообразив, что несу чушь, я замолчала.

– Ерунда, я давно привык к такой реакции людей, – улыбнулся симпатичный брюнет, стоящий у окна. – Те, кто со мной впервые встречается, зовут меня Валерием Индюковичем Буратино. Ну не объяснять же всем, что мой предок итальянец, которого в конце восемнадцатого века пригласили обучать пению дочь дворянина Рязанова. С тех пор имя Индик получает кто-то из мальчиков семьи Пиратино, как правило, первенец. Мне повезло, я у родителей третий по счету. Индик Индикович как-то уж чересчур.

– Потом о пращурах побалакаете и генеалогические деревья друг перед другом потрясете, – недовольно сказал Олег. Он вынул из ящика стола листок бумаги в запечатанном прозрачном пакете и положил его передо мной. – Твое произведение? Спрашиваю для проформы, я узнал почерк под названием «куриная лапа».

У меня екнуло сердце.

– Да. Как записка, адресованная Вере, очутилась у вас?

– Написано вчера, ты поставила дату и время. Но так обычно не поступают, – игнорируя мой вопрос, продолжал Куприн.

– Немедленно объясни, что с Верой! – налетела я на него. – В противном случае ничего не скажу.

Олег промолчал, за него высказался Валерий:

– Филиппова мертва.

– Ее убил оборотень! – закричала я. – Костомаров – идиот! А ведь я говорила ему… просила срочно организовать поиски… Но нет, Андрюша все твердил про маску и любовника. Веру могли спасти! Никогда не прощу ему ее смерть. Он мне больше не друг!

Руки сами собой сжались в кулаки, я застучала ими по столу Куприна.

– Накажи Андрея! Он допустил преступную небрежность!

Олег отвернулся к стене, а его новый заместитель подал мне бутылку минералки.

– Выпейте. Принести вам валерьянки?

– Это не скоропомощное средство, – всхлипнула я, вытирая ладонью слезы, – имеет накопительный эффект, действует спустя неделю-другую после начала регулярного приема.

– Да ну? – удивился Пиратино. – А моей бабушке помогает сразу.

– Эффект плацебо, – ответила я, ощущая, как откатывает истерика.

– Успокоилась? – обрадовался Олег. – Теперь рассказывай.

Мне хватило десяти минут, чтобы ввести их в курс дела.

– Значит, находясь в доме Веры, ты сначала испугалась, решила, что Филиппову похитило чудовище, и позвонила Костомарову… Кстати, почему не мне? – недоуменно спросил Куприн. – Я опытнее и умнее твоего Андрея.

– Он не мой, – резко ответила я. – О тебе я просто не подумала.

– Ага, – кивнул Олег. – А Костомаров, значит, выдвинул версию про любовника в маске. Очень интересно. С чего это Андрюша сразу подумал о сексе, озабоченный наш?

Я зла на приятеля, но ведь надо быть объективной.

– Андрей решил, что в доме нет следов борьбы. И, надо отметить, большого беспорядка действительно не было. Всего-то открытая дверь холодильника, несколько овощей на полу и кастрюля с варящимися сосисками на плите. Ни разбитой посуды, ни разбросанной мебели, ни пятен крови.

Олег свел брови в одну линию.

– Ты ему поверила и накатала эту ехидную записку: «Вера! Не застала тебя дома. Пиццу съем сама. Жаль, не удалось поговорить. Вероятно, ты забыла о нашей встрече. Ну да, писатели люди свободные, им не жаль пару часов на дорогу туда-сюда потратить и занятия по скалолазанию отменить. Виола». А число и время, надо думать, поставила, чтобы укорить Веру. Я правильно понял?

– Не очень-то красиво было оставить такое послание, – на меня накатило смущение, – но я здорово обиделась на Филиппову.

– Ясно. Спасибо, – сухо произнес Олег.

– Что с ней случилось? Где ее нашли? Когда? – посыпались из меня вопросы.

Олег встал и повторил:

– Спасибо. Можешь уезжать.

– Я имею право знать, что случилось! – возмутилась я.

– Нет, – отрезал Куприн.

– Надо искать оборотня, – занервничала я, – могу помочь составить фоторобот.

По лицу бывшего супруга пробежала усмешка.

– Вилка, Костомаров кретин, но в одном он прав: оборотней не существует. Возможно, на преступнике в самом деле была маска. Отправляйся домой, когда понадобишься, тебя вызовут.

Я покрепче вцепилась в подлокотники неудобного жесткого кресла.

– Вчера я пошла на поводу у Андрея, который очень убедительно говорил про любовника Филипповой, да и Марта Ободзинская внесла свою лепту, рассказав о людях, предпочитающих в сексе экстрим…

– Прости, мне некогда продолжать беседу, – остановил меня Куприн. – Понял твою позицию. Еще раз спасибо.

Но меня не так просто заткнуть.

– Сейчас я прокрутила в голове все, что видела вчера, и уверена: во дворе был настоящий оборотень. Он шел как монстр, то есть согнувшись, спина сутулая, почти круглая, ноги короткие, шеи практически нет, похож на большую обезьяну…

Олег, демонстративно посмотрев на часы, снова перебил меня:

– Валера, проводи писательницу.

Я рассвирепела.

– Ну как мне убедить тебя? Называешь Костомарова дураком, а сам поступаешь, как он, не желаешь выслушать свидетельницу!

Куприн молча вышел из кабинета.

– Мы обязательно проверим любую зацепку, – завел нуднятину Пиратино, – не переживайте. В доме Филипповой работают эксперты, они соберут материал, его тщательно изучат в лаборатории. Где припаркована ваша машина?

– Что случилось с Верой? – спросила я, когда Валерий вел меня к лифту. – Пожалуйста, скажите!

Пиратино прижал руку к сердцу.

– Виола Леонидовна, вы же были замужем за полицейским и прекрасно должны понимать: мы не имеем права рассказывать посторонним детали. Успех дела…

Я вошла в подъехавшую кабину.

– Спасибо, Валерий Индюкович.

– Индикович, – привычно поправил Пиратино. – Я доставлю вас к автомобилю.

– А мое отчество Ленинидовна, – ехидно уточнила я. – Никуда доставлять меня не надо, великолепно доберусь до парковки сама. Прощайте, господин Буратино. Не волнуйтесь, я не собираюсь бродить по этажам, подсматривать в замочные скважины и подслушивать разговоры членов особой бригады.

– Что вы, – смутился заместитель Олега, – я хотел из вежливости…

Я быстро нажала на кнопку, и двери кабины сомкнулись.

Глава 8

Если человек упорно не желает сообщать вам некую информацию, подумайте, кто еще, кроме него, может обладать интересующими вас сведениями.

– Как хорошо, что ты уговорила меня зайти в кафе! – воскликнула Тонечка, кроша чайной ложкой пирожное. – Сто лет не виделись!

Я отхлебнула чай.

– Всего-то две недели. Зато каждый день перезванивались. Сейчас мне срочно нужна твоя помощь.

Тоня отложила ложку.

– Вся внимание.

– Куприн, случайно, не успел рассказать тебе о Вере Филипповой?

Антонина подперла щеку ладонью.

– Фамилию слышала, но не от него. Мишка Гольдин, эксперт, забежал ко мне в кабинет, попросил кое-какие материалы. Я ему сказала: «Сейчас закажешь – завтра получишь». Так он чуть не зарыдал…

Я терпеливо ждала, пока моя подруга и родственница подберется к сути вопроса. Моя не так давно обретенная двоюродная сестра ранее работала в полицейском архиве. Когда Олег возглавил особое подразделение, им выделили просторное здание, у бригады появился свой архив, и Тонечка перебралась туда. Конечно, сейчас информация хранится в электронном формате, но огромное количество материалов по-прежнему существует в бумажном виде, Антонина отвечает за эту часть. А еще в ее обязанности входит обращаться в разные места и снабжать Олега и его сотрудников всякими нужными им документами.

Эксперт Миша Гольдин хотел получить бумаги, связанные с убийством двух женщин – Светланы Крюковой и Нелли Щаповой. Услышав, что получит их завтра, он взмолился:

– Пожалуйста, задержись! У меня на столе лежит тело Веры Филипповой. Я уверен, что ее убил тот же, кто лишил жизни Щапову с Крюковой. Понимаешь, этим двум жертвам посвящено мое научное исследование, и я Олегу рассказал, что их связывает с Филипповой, а тот велел идти к тебе. Моих записей Куприну, видите ли, недостаточно.

Все в бригаде знают, что Гольдин человек увлекающийся. Вообще говоря, от него требуется изучить улики, написать отчет и передать его Олегу. Придумывать версии на основании заключений Михаила – работа других людей. Но в эксперте пропал Шерлок Холмс, на всех совещаниях он фонтанирует идеями, причем некоторые из них совсем не глупы. Остановить парня невозможно, он трудоспособен, как египетский раб, готов с утра до вечера сидеть над микроскопом и частенько остается ночевать в лаборатории. Семьи-то у него нет. И мне это совсем не кажется странным. Ну кто согласится жить с человеком, который за обедом восторженно и детально рассказывает о содержимом желудка трупа?

– У нас серийный маньяк, – внушал Михаил Тоне. – И пока никто, кроме меня, этого не понял. Смерть Крюковой и Щаповой признали несчастным случаем. Только я убежден: их отправил на тот свет один и тот же человек. Понимаешь, когда у двух жертв такие глаза, это еще можно посчитать совпадением, но если у трех…

Тонечка поняла, что Гольдин от нее не отстанет, и объяснила:

– Материалы надо заказывать. Крыльев у дел нет, они не прилетят со скоростью мухи.

Пришлось-таки эксперту уйти несолоно хлебавши.

– Можешь разузнать подробности? – попросила я. – Что там выяснил Миша?

– А зачем тебе? – спросила подруга.

Я рассказала о событиях вчерашнего вечера. Тоня тихо ахала, а потом промямлила:

– Оборотень? Хм, это как-то слишком…

– Я видела его как тебя! – запальчиво воскликнула я.

– Ой, мама! – подпрыгнула Тоня. – Небось испугалась?

– Есть немного, – призналась я. – Поселок-то неохраняемый, обычное дачное место, шестисоточные участки со щитовыми домиками. Осенью в нем практически никто не живет. А коттедж Веры стоит на отшибе, последний у леса, и земли там тридцать пять соток. Вроде муж Ангелины Федоровны, бабушки Филипповой, был председателем садового товарищества, поэтому отхватил для строительства самый большой и тихий участок.

– Вот же нравится некоторым людям жить фиг знает где, без удобств, – поежилась Тоня. – У твоей знакомой что, московской квартиры нет?

– Вроде есть, но, кажется, совсем маленькая, однокомнатная, – засомневалась я. – Филиппова как-то обмолвилась, что очень ее не любит. А бабушкин дом вызывал у Веры самые приятные воспоминания. Я не знала, что она воспитывалась в интернате, она мне об этом только вчера днем сказала.

– Бедняга, – пожалела Филиппову моя двоюродная сестра, – не повезло ей.

– Вера перестроила здание, сделала его пригодным для круглогодичной жизни. Там есть все: отопление, водопровод, электричество, санузлы, даже телефон, и Интернет подключен, – перечислила я. – Поселок сейчас практически Москва. Слушай, а поеду-ка я туда…

– Зачем? – насторожилась Тоня.

– Поброжу по участку, осмотрю дом. Вдруг что-нибудь интересное обнаружу? – пожала я плечами.

– Там работали эксперты, – напомнила Антонина, – все улики собрали.

– Кое-что могли не заметить, – уперлась я.

– Ребята, небось, на коленях по саду проползли, они ж у нас дотошные, – возразила Тоня.

Но я не изменила своего решения.

– И тем не менее я скатаюсь.

– Еду с тобой, – объявила Тонечка. – На чьей машине порулим?

– Олегу не понравится, если он узнает, что ты отправилась со мной на место преступления, – предостерегла я действующую жену Куприна.

Антонина беспечно махнула рукой.

– На меня ругань не действует, я просто ее не слышу. И Куприн эсэмэску прислал: «Занят. Если не приду ночевать, не волнуйся». Поскакали? Так на чьем коне порысим?

– На твоем, – решила я, – надоело руль крутить.

– Заметано, – согласилась Тонечка.

* * *

Дверь в коттедж оказалась закрыта, и на косяке дергалась под ветром белая бумажка с печатью.

– Опечатано, – расстроилась Антонина.

– Экая беда, – не смутилась я. – Во-первых, клочок легко отклеить, а во-вторых, он уже сам почти отвалился.

Подруга подергала ручку.

– Знаешь, где Вера прятала ключ?

– Не-а. – Я пнула створку. – Впервые вижу ее запертой. Думаю, черный вход эксперты тоже не оставили нараспашку.

– Жаль, не попадем внутрь, – расстроилась моя соратница. – И снаружи участок не осмотрим, освещение выключено.

– Никогда нельзя сдаваться, – пропела я, – всегда надо хорошенько посмотреть по сторонам, и решение проблемы обязательно найдется. Видишь окошко чердака? Оно вроде приоткрыто. А у сарая стоит длинная лестница. Ход моих рассуждений понятен?

Минут через десять мы с Тоней очутились в коттедже, опустили плотные рулонки на окнах, зажгли в доме свет и застыли посреди кухни-столовой.

– Эксперты – свиньи, – покачала головой подруга, – засыплют все своим порошком, развезут грязь и уйдут. А убирать кому?

– Сейчас можно вызвать специальную службу, которая отмывает места преступлений, а раньше жильцам самим с тряпками приходилось возиться, – произнесла я. – И дисперсная черная пыль не самое страшное. Представь, каково тем, у кого в доме убили человека? Давай поступим так: ты осмотришь второй этаж, а я первый.

– Что ищем? – деловито осведомилась Тонечка.

– Не знаю, – призналась я. – Хочу попытаться восстановить, чем занималась Вера в тот момент, когда ее схватил оборотень. Как он попал в дом? Выходил он точно через заднюю дверь, в парадную вошла я.

Тонечка кашлянула.

– Вилочка, Олег всегда говорит, что зацикленность на одной версии самая большая глупость, которую совершает следователь. Надо рассматривать все варианты. Предлагаю разрабатывать такие: Филиппову убил любовник, обычный грабитель, некто, связанный с издательством «Элефант», или оборотень.

Я опустилась на диван, а она воодушевленно продолжала:

– Любовник может быть женат, Филиппова требовала развода, обещала настучать супруге о его измене. Старый как мир мотив для убийства. Грабитель, вероятно, наркоман, алкоголик, уголовник, элементарно хотел украсть деньги, столовое серебро. Далее. Вера занимает высокий пост в «Элефанте» и могла обидеть какого-то автора. Ну, не распиарила, допустим, чью-то книжку, роман не продавался, писатель не получил гонорара, на который рассчитывал… Или она насолила сотруднику, притормозила его карьеру. А оборотень просто зверь, ему мотива для убийства не надо.

– В твоих словах есть резон, – согласилась я. – Но зачем уносить Веру? Почему не убить ее в доме? Жаль, мы не знаем ни малейших обстоятельств ее смерти. Где нашли тело? В каком оно состоянии? Что известно Олегу?

– Ответ на последний вопрос я дам, возможно, уже сегодня, – пообещала Тоня. – Куприн любит рассуждать вслух, так что я узнаю все, когда он домой заявится.

Я встала и подошла к плите. Это верно, когда мы жили вместе, муж, придя домой, раскладывал на столе фотографии, разные документы, перебирал их и спрашивал, например:

– Если она пошла с ним в ресторан, то почему у нее в желудке пусто, а, Вилка?

Сначала я пугалась и вопросов Олега, и жутких снимков с места преступления, потом привыкла, стала высказывать собственное мнение. Допустим:

– Некоторые тетки зациклены на диете, они не станут ужинать, даже если их пригласили в ресторан, попьют простой воды.

Куприн, сам того не желая, обучил меня ремеслу следователя, а теперь страшно недоволен, если я применяю полученные от него знания на практике.

– Ладно, поползу наверх, в спальню, – вздохнула Тоня.

Примерно час я изучала столовую-кухню, гостиную и не нашла ничего интересного. Разве что поняла: Вера не страдала алкоголизмом, все бутылки в баре стояли закупоренными. Единственной открытой оказалась пузатая емкость с ликером «Шерри». Наверное, Филиппова наливала его в чай или кофе.

Испытывая разочарование, я поднялась наверх и спросила у Тони, сидевшей в кресле с фотоальбомом в руках:

– Нашла что-нибудь?

Она отложила альбом.

– Удивительно, в нем нет ни одного детского снимка.

– Ничего странного, она воспитывалась в детдоме, – напомнила я. И открыла шкатулку, стоявшую на тумбочке.

Внутри не было ничего интересного. Так, грошовый браслетик с надписью «Maldives», с которого свисал брелок в виде крохотной куколки на золотой цепочке. Такие сувениры охотно покупают на Мальдивах туристы. У меня самой есть похожий.

– И еще это, – показала на кровать Тонечка.

Я глянула на покрывало и вздрогнула. На серо-розовом пледе лежала грубо сделанная кукла вуду размером с буханку хлеба. Обычно колдовские атрибуты не имеют лица, но у этой на его месте была приклеена фотография мужчины.

– Понять не могу, откуда его знаю, – продолжала Антонина. – Точно физиономию эту видела. И почему-то кажется, что это дядька из моего детства.

Я взяла тряпичную куклу.

– Перед нами фото Андрея Борисовича Расторгуева, советского актера, безумно популярного до перестройки. В те годы фильмы с его участием постоянно показывали по телевизору, да и сейчас их иногда демонстрируют, например «Ветер странствий», «Приключение под парусом», «Школьная рапсодия».

– Верно! – подпрыгнула Тонечка. – Ну и дела… Вера ненавидела Расторгуева? Посмотри, кукла вся истыкана булавками. И похоже, ее еще жгли сигаретами, вот характерные круглые следы с опаленными краями. Что плохого артист сделал Филипповой?

Я не могла оторвать взгляда от поделки, бормоча:

– Вера… Вера… Вероника… Но та девочка была Борисова, а не Филиппова… Так, надо срочно узнать, не выходила ли Верочка замуж. Вероятно, она оформила брак в юности, взяла фамилию супруга, развелась с ним, а документы менять не стала. Георгий Петрович, ну тот мужчина, который стал фактически отцом детдомовки, не Филиппов, а Мишкин. Неужели Вера – это Вероника?

– Ты о чем? Объясни! – потребовала Тоня.

Глава 9

– Помнишь историю про отель «Нирвана»?[5] —спросила я.

– Такое забудешь! – Антонина поежилась.

– В соседнем со мной бунгало жил Андрей Борисович Расторгуев вместе с сыном Николаем… – начала я. Но сестра перебила:

– Неужели артист еще жив? Сколько же ему лет?

– Андрей Борисович недавно скончался, – пояснила я. – До последних дней он сохранял острый ум и физическую подвижность, а вот глаза подвели. Расторгуев практически ослеп, различал лишь свет и темноту. За ним преданно ухаживал сын, хотя потом выяснилось, что Николай никакой ему не родственник.

– А кто? – снова нетерпеливо спросила Тонечка.

Я постаралась не раздражаться.

– Фанат Расторгуева. Он обожал актера и прикинулся его ребенком.

– Зачем? Почему Андрей Борисович не понял, что рядом с ним чужой человек? – сыпала вопросами Тоня.

– Если ты и дальше станешь меня перебивать, то никогда не услышишь историю до конца! – вспылила я.

Антонина закрыла рот ладошкой.

– Все, все, молчу.

– Вот и хорошо, – кивнула я. – Лучше семь раз промолчать и один раз сказать, чем наоборот. Итак, слушай…

Андрей Борисович отдал жизнь искусству. Нет, он не был монахом, пользовался успехом у женщин, один раз официально женился, имел сына.

Супругой Расторгуева стала его коллега Рада Федорова, она и родила мальчика Николая, брак продлился десять лет. Расстались они из-за капризов супруги. Рада не была востребована ни в театре, ни в кино, ей не давали хороших ролей, зато Андрея режиссеры буквально разрывали его на части. Большинство женщин, у которых не ладится с карьерой, махнут рукой на службу, займутся домом, ребенком и почувствуют, себя вполне счастливыми. Но Рада-то имела артистические наклонности, хотела блистать на сцене и экране, поэтому стала изводить супруга, требовала, чтобы тот, соглашаясь на съемки, договаривался и о ее участии, причем хотела получать главные роли. И в конце концов Андрей подал на развод.

Разбегалась пара некрасиво. Рада забрала квартиру, дачу и все имущество. Когда Андрей заикнулся, что ему негде жить, бывшая супруга заорала:

– Отлично! Дели жилплощадь по суду. Но тогда ты больше не увидишь сына.

Расторгуев нежно любил маленького Николеньку, поэтому отдал хабалке все, перебрался в общежитие и целый год ютился в маленькой комнатушке, пока не получил от тогдашнего московского начальства просторную двушку. Однако Рада все равно запретила ему общаться с мальчиком. Каждый раз, когда Андрей просил ее отдать ему Николашу на выходные, она заявляла:

– Хорошо. Только после того, как получу деньги на ремонт дачи.

Чтобы обнять сына, актер должен был раскошелиться. И это при том, что положенные по закону алименты Андрей перечислял без задержки.

Аппетит Рады возрастал, и в конце концов Расторгуев перестал видеться с мальчиком. Бывшая жена пару лет изводила артиста звонками, угрожала ему, плакала, выпрашивала деньги. А потом снова вышла замуж и оставила Расторгуева в покое.

Большинство мужчин, имея печальный опыт брака, предпочтет остаться холостяками или жить с женщиной, не оформляя отношений официально. Андрей выбрал второй вариант. Гражданской супругой актера стала тихая, скромная Галя Борисова, не имевшая ни малейшего отношения к миру кулис, работавшая стоматологом. Расторгуев пришел в поликлинику ставить пломбу и – очаровался симпатичной докторшей. Галина тогда воспитывала двухлетнюю дочь Веронику. Андрей прекрасно относился к девочке, и мать не стала рассказывать ему, от кого родила ребенка.

Время, проведенное вместе с Галей, Расторгуев считал счастливым и спокойным. Артист активно работал, купался в обожании публики, много зарабатывал, переехал в огромную квартиру, построил шикарную дачу, купил машину. А дома его ждала гражданская жена, бросившая работу, и милая девочка, которая, едва Андрей входил в квартиру, бросалась в прихожую с криком:

– Папочка любимый пришел!

Андрей Борисович не имел много времени на общение с семьей, Галя и Ника одни ездили отдыхать летом и большую часть года проводили вдвоем. Но было три дня, когда Расторгуев целиком и полностью принадлежал Гале и малышке – Новый год и даты рождения Ники и Гали. Какие праздники устраивал артист! К Веронике приглашали более тридцати детей, их развлекали клоуны, накрывался роскошный, обильный стол, гостям показывали спектакли, роли в которых исполняли очень известные актеры, приятели Расторгуева. Ну и, конечно, подарки. Чего только не получала Ника! У нее даже был маленький пони, который жил на даче в специально оборудованной конюшне.

И в Новый год гуляли с размахом, в доме всегда появлялись Снегурочка и Дед Мороз. А в мешке у последнего было что? Правильно, подарки. А на день рождения Гали снимали теплоход и катались по реке с шумной компанией. На палубе пел цыганский ансамбль, плясал настоящий живой медведь… Андрей сажал Нику на плечи и кричал:

– А ну, сфотографируйте нас с дочкой!

Когда Нике исполнилось восемь лет, Галя родила сына, и Расторгуев сказал ей:

– Надо нам оформить отношения, и я официально удочерю Веронику.

Но расписаться они не успели. Младенец заболел, ему срочно понадобилось переливание крови. Материнская не подошла, не совпала группа, но и отцовская оказалась непригодной. Расторгуев удивился. Несмотря на то, что врачи в один голос уверяли его: подобное случается, он обратился в лабораторию и выяснил – мальчик ему не родной. Скромная, обожающая его Галя наставила Андрею рога.

С листком с результатами анализа Андрей Борисович вернулся домой, вышвырнул за порог сожительницу вместе с Вероникой, сказав на прощание:

– Не смей подходить к моему дому ближе чем на километр. Не рассчитывай на алименты, твои дети мне чужие. Если подашь в суд и попытаешься доказать, что вела со мной совместное хозяйство и теперь имеешь право претендовать на квартиру плюс денежное содержание, я расскажу прилюдно, какая ты шлюха. Исчезни из моей жизни вместе со своими выродками. Я могу простить все, кроме лжи.

С тех пор артист даже не думал регистрировать отношения со своими пассиями. И если понимал, что они грозят превратиться в длительные, мигом отталкивал от себя любовницу.

Звезда Расторгуева закатилась в перестройку, когда советский кинематограф развалился, а новый российский еще не зародился. Народ рыдал, глядя по телевизору бразильские сериалы. Андрей Борисович, тогда уже далеко не юный, перестал мелькать на экране.

Я посмотрела на Тонечку.

– Это одна часть истории, теперь другая.

…Пятнадцать лет назад студент мехмата Николай Зорькин нанялся медбратом в благотворительный фонд, помогавший одиноким старикам-артистам. Молодой человек не имел медицинского образования, но его взяли на работу, потому что ухаживать за инвалидами за небольшие деньги, которые могла платить милосердная организация, никто не рвался. А Николай, бедный студент, нуждался хоть в каком-то заработке.

– Не волнуйся, – успокоила его глава фонда, – обязанности не сложные. Надо принести продукты, постирать белье, а главное, поболтать с подопечным, ведь наши пенсионеры более всего страдают от одиночества. Ты будешь отвечать за Расторгуева. Сомневаюсь, что ты слышал его фамилию…

– Андрея Борисовича? – перебив начальницу, изумился Зорькин.

– Да, – удивилась в свою очередь дама. – Знаешь актера?

– Лично нет, конечно, но я вырос на его фильмах, – пояснил Николай. – Моя мама, Вера Львовна, была страстной его поклонницей, хранила его фото с автографами, открытки. Она посещала все спектакли с участием своего кумира, собирала программки, а меня назвала в честь главного героя фильма «Небо», его роль исполнял Андрей Борисович. Каждый вечер она включала видик и смотрела какой-нибудь фильм, где блистал Расторгуев, я всегда сидел рядом. Неужели актер еще жив?

– Ох уж эта молодежь… – неодобрительно заметила директриса. – Для вас все, что случилось двадцать лет назад, – эпоха неолита. Расторгуев бодр, активен, у него светлая голова, одна беда – он ослеп.

Николай поехал к актеру и вскоре крепко с ним подружился. Учтите, мать-фанатка постоянно рассказывала сыну о своем кумире. Говорила она исключительно восторженно, а Зорькин никогда не видел своего отца и все детство тосковал по нему. Лет с семи он мечтал: «Вот бы Андрей Борисович женился на моей мамочке!» Стоит ли удивляться, что вскоре молодой человек перебрался жить к своему подопечному, полюбил его всем сердцем.

В середине нулевых благотворительный фонд прекратил существование, но сей факт никак не сказался на отношениях мужчин. Николай получил диплом, нашел хорошее место работы и соврал Расторгуеву, что он его сын от Рады…

– Зачем он так поступил? – не поняла Тонечка.

Я втянула ноги на кресло.

– Актер рассказал медбрату о своей жизни, упомянул сына Николая и признался: «Больше всего на свете мне хочется найти мальчика, узнать, что его жизнь сложилась достойно, и попытаться установить с ним дружеские отношения. Я был плохим отцом. Но, может, еще есть время исправить положение? Не мог бы ты отыскать Николашу?»

Зорькину, профессиональному компьютерщику, достаточно легко удалось выполнить просьбу, да только добытые сведения совсем его не обрадовали: сын Андрея Расторгуева и Рады давно умер. Еще будучи старшеклассником, подросток увлекся наркотиками и в пятнадцать лет погиб от передозировки. Ну и как рассказать Андрею Борисовичу правду?

При разводе артист попросил бывшую половину не подавать официального заявления о выплате алиментов, но он честно платил ей деньги до восемнадцатилетия сына. Алчная Рада, давно расписавшаяся с другим мужчиной, спокойно получала почтовые переводы, однако категорически запрещала отцу встречаться с сыном. Андрей Борисович считал, что Рада просто хочет сделать ему больно, и, чтобы не радовать противную бабу своими просьбами о свидании с Колей, решил: мальчик вырастет и сам захочет общения с отцом, а пока надо поддерживать отпрыска материально.

И вот теперь Зорькин выяснил, что Рада «забыла» сообщить бывшему мужу о кончине сына. В годы, о которых идет речь, Расторгуев был одним из самых высокооплачиваемых деятелей кинематографа, бывшей жене приходили переводы на крупные суммы. Зорькин понял, что не сможет сообщить немощному инвалиду о коварстве супруги. И уж тем более невозможно нанести Андрею Борисовичу душевную рану сообщением о трагической кончине Николаши. Артиста замучают угрызения совести, он будет считать себя виноватым в гибели сына, сокрушаться: «Принимай я после развода участие в жизни Коли, беды бы не случилось». У Расторгуева слабое сердце, расшатанная, как у всех пожилых деятелей культуры, нервная система, его может разбить инсульт, инфаркт…

И Николай Зорькин нашел выход из положения. Он «признался» артисту:

– Я и есть твой родной сын. Извини, сразу побоялся открыть правду, не знал, как ты ее воспримешь, хотел заслужить твою любовь, ухаживая за тобой…

Пораженная Тонечка вновь не удержалась от вопроса:

– Неужели старик ему поверил?

Я не рассердилась, а просто ответила:

– Он расплакался, обнял Николая и с того дня выглядел счастливым. Всегда называл Зорькина «мой мальчик», гордился им, рассказывал всем, с кем общался, об успехах Николаши. Но перед смертью Расторгуев вызвал к себе нотариуса, которому продиктовал завещание, и, как потом выяснилось, еще составил письмо для Коли. В нем старый актер сообщил, что знает: Зорькин по крови ему чужой, но добавил, что иметь лучшего сына, чем Николай, он и пожелать не мог, что очень любит парня. Андрей Борисович оставил верному фанату все свое имущество, хотя тот ему не родня.

– Откуда тебе известно столько подробностей из жизни Расторгуева? – поитересовалась Тонечка.

– После того как история в отеле «Нирвана» закончилась, Николай попросил меня о встрече. Зорькин рассказал, что Андрей Борисович быстро сдает, похоже, престарелому артисту жить недолго осталось. И он очень хочет разыскать Веронику, дочь Галины. На вопрос, зачем ему понадобилась девочка, которая давно выросла и не является его кровной родственницей, последовал ответ Расторгуева: «Господь скоро призовет меня к себе. Осознавая близкий уход, я вспоминаю свою жизнь и понимаю, как трагически мы тогда все ошиблись. Ника ни в чем не виновата, а я сломал ей жизнь. Хочу извиниться перед девочкой и попросить у нее прощения. Не будет мне покоя на том свете, если она меня не простит». Николай не смог сам справиться с задачей и обратился ко мне с просьбой помочь ему. Я, помнится, спросила его: «Что плохого сделал Андрей Борисович девочке?» И Зорькин сказал: «Понятия не имею. Он лишь обмолвился о своей вине и заплакал. Расторгуев прекрасный человек, он не мог сделать ничего дурного малышке. Может, разок не справил ее день рождения или отшлепал за баловство? Старикам свойственно ворошить прошлое, переосмысливать его, у них обостряется чувствительность, они становятся чересчур эмоциональны».

– Ты нашла женщину? – снова перебила меня Тоня.

– Наш разговор с Николаем состоялся в субботу. Я хотела позвонить в понедельник Костомарову, попросить его проверить по базам личность Борисовой. Но в воскресенье Николай сообщил, что Расторгуев скончался, необходимость бежать по следу дочери Галины отпала, – грустно пояснила я. – А сейчас, увидев куклу вуду, всю истыканную булавками, с фотографией артиста на месте лица, я вдруг подумала: что, если Филиппова и есть та самая Вероника? Может, она отбросила вторую половину своего имени и поменяла фамилию, выйдя замуж.

– Тсс… – вдруг шикнула Тонечка. – Слышишь? Кто-то вошел в дом, на первом этаже явственно слышны шаги. Ой, лестница скрипит, сюда идут! Лезем быстро в шкаф!

Мы с Антониной вскочили и в мгновение ока забились в здоровенный дубовый гардероб, принадлежавший, наверное, Ангелине Федоровне, названной бабушке начальницы пиар-отдела.

Я прильнула глазом к небольшой щели между дверцами шифоньера-патриарха. Некоторое время никого не было видно, зато я прекрасно слышала звуки. Некто ходил по спальне, чем-то шуршал, вздыхал, потом, похоже, уронил книгу, которая лежала на прикроватной тумбочке. Я, затаив дыхание, ждала, когда таинственная личность появится в поле моего зрения. И вот момент настал! Человек очутился прямо напротив узкой щелки, повернулся лицом в мою сторону…

С криком «Что ты тут делаешь?» я выскочила наружу.

Глава 10

Мужчина уронил ящик, вынутый им из туалетного столика, и взвизгнул:

– Какого черта ты сюда приперлась?

– Я первая задала вопрос, – фыркнула я.

– Кто там? – поинтересовалась Тонечка, вылезая следом из гардероба. – Вау! Это ты?

Гость отступил к окну.

– Сколько вас там еще сидит? Тридцать три богатыря?

– И их дядька Черномор в придачу, – сердито добавила я. – Так что вы, Валерий Индюкович, тут поделываете?

Пиратино сел на край кровати.

– Приехал изучить дом убитой. А вы здесь с какой радости?

Я присела около упавшего ящика и начала разглядывать его содержимое, частично вывалившееся наружу.

Тонечка достала из кармана телефон и быстро набрала номер.

– Олежек, привет. Как дела?

Валерий замахал руками и зашипел:

– Нет, нет, не надо!

Но разве Антонину остановишь?

– Олежек, ты сегодня не придешь ночевать? Ага. Запру дверь на нижний замок и задвину щеколду. Слушай, может, все-таки заскочишь поужинать? Небось целый день голодный носишься. Прихвати и Валеру, я вас быстро накормлю. Что? А, понятно. Я не знала. Ладно, больше не стану мешать. Целую.

Спрятав сотовый в карман, Тоня повернулась к Индюковичу.

– Олег по секрету сообщил мне, что Инна, твоя жена, лежит в больнице на сохранении беременности. Я не знала, что вы ждете ребенка. Поздравляю!

Пиратино попытался улыбнуться.

– Спасибо. Но сделай одолжение, никому не говори, мы боимся его сглазить. Инка на четвертом месяце, живота пока не видно. Но, к сожалению, опять возникли проблемы.

– Опять? – повторила Тоня.

Пиратино встал.

– Пятый год пытаемся завести ребенка, но ничего не получалось, в конце концов решились на ЭКО. Все шло удачно, и вот внезапно – угроза выкидыша. Инкина мать велела про беременность молчать, а то кто-нибудь сглазит. Бред, конечно, я не верю в идиотские приметы про черные глаза и прочую дурь, но на всякий случай мы решили подстраховаться и помалкивать. Сказал сегодня Олегу. Инке не очень хорошо, она в депрессию впала, плачет постоянно, пришлось отпрашиваться у Куприна, сообщать ему правду.

Я начала демонстративно оглядываться.

– Тоня, мы с тобой, оказывается, сейчас в родильном доме. Находимся в отделении патологии. Где тут палата Инны?

Подруга подошла к столику, из которого Пиратино вытащил нижний ящик, и присела на корточки.

– Наверное, Инна лежит на пятнадцатом этаже. Пошли к лифту.

– Хорош идиотничать! – взвился Валерий.

– А ты прекращай врать, – не оборачиваясь, велела Тоня. – Олег посетовал, что его заместитель не появится на службе до утра. Мол, уехал Пиратино полтора часа назад, а дел невпроворот. Но не отпустить коллегу было нельзя, Инна совершила попытку самоубийства. Слава богу, ей не удалось вскрыть вены, и Валерий должен остаться около бедняжки на ночь.

– Ну ты и фантазер, прямо Буратино! – восхитилась я. – Не боишься, что ложь может стать действительностью? Я бы не рискнула фантазировать на тему здоровья близких. Что ты ищешь в доме Филипповой?

– Это я должен задать такой вопрос вам! – пошел в атаку Пиратино. – Впрочем, так и быть, могу объяснить свое появление здесь. Я посидел у кровати жены, она уснула, врач пообещал, что не проснется до утра. И я подумал: тут поблизости дом Филипповой, скатаюсь в коттедж, хорошенько изучу…

– В какой клинике наблюдается Инна? – перебила я. – Прежде чем ответить, хорошенько подумай. Утром я непременно проверю полученную от тебя информацию.

Взгляд Валерия стал злым.

– В Центре акушерства и гинекологии профессора Рожкова.

– В том, что находится на улице Винокурова? – оживилась я. – Ну да, он совсем рядом с поселком, где проживала Вера. Больница расположена на востоке Москвы, а мы сейчас на западе, всего-то часа два ехать.

Тонечка помахала пакетом из коричневой бумаги.

– Могу ответить, зачем Валера сюда примчался. Индюкович, ты не там искал! То, что тебя интересует, лежало в тайнике, который Вера устроила в боковой стене столика. Неужели тебя не учили, как надо обыскивать помещение? Всегда следует простукивать боковушки.

Веки Валерия дернулись, я живо встала между ним и Тонечкой.

– Только попробуй нас обидеть! Вытащишь табельное оружие, и ты покойник. Мой любовник Константин очень богатый человек, он не пожалеет ни сил, ни денег, чтобы зарыть того, кто хоть пальцем тронет нас с сестрой.

– Дура, – устало обронил Пиратино, – я пустой. Пистолет заперт в сейфе на работе.

– А ты идиот, – не осталась в долгу я. – И лжец!

– Вау! – ахнула Тоня. – Тут фото и диск. Можно включить комп и посмотреть запись. Хотя, думаю, я знаю, что это за фильм: из категории «только для взрослых».

Пиратино отступил на пару шагов, наткнулся на стоявшее позади кресло и плюхнулся в него.

Я повернулась к Тоне, посмотрела на снимки, потом на Валерия.

– Вы с Верой любовники! Вот это поворот сюжета! Инна, конечно, не в курсе похождений своего супруга?

Индюкович оперся локтями о колени.

– Все не так, как вы думаете.

– А как? – спросила я.

– Думать тут не о чем, – вмешалась Тонечка, – снимки весьма откровенные. Ты на самом деле идиот. Разве можно разрешать себя фоткать в подобном виде? Кстати, объясни, как люди делают такие кадры? Не зовут же они специалиста, который снимает их во время… ну, того самого…

Пиратино выпрямился.

– Если я все объясню, отдадите конверт?

– Узнаем правду, получишь свой компромат, – пообещала я. – Не имеем желания вредить твоей счастливой семейной жизни и волновать беременную Инну. Но если начнешь врать, завтра с утра твоя жена увидит фотографии.

– Какая ты мерзкая сволочь! – взвизгнул Индюкович.

– А тебе, самому порядочному мужчине на свете, честному и откровенному, лучше позаботиться о том, чтобы Инна никогда не услышала об этом конверте, – посоветовала моя сестра. – И ты понимаешь, как отреагирует Куприн, услышав от нас с Вилкой про встречу с тобой в доме жертвы. Потеряешь и жену, и карьеру. Ну, мужики! Лет этак в четырнадцать у них у всех рвется тонкая нить, соединяющая мозг с гениталиями, и они начинают думать тем местом, которое у них ниже пояса. Чего тебе не хватало? Инка умница, очень симпатичная, деньги зарабатывает, хозяйка прекрасная, тебя любит. Какого рожна еще надо?

– Она на почве беременности с ума сошла, – пожаловался Валерий. – Натуральная шизофрения у бабы началась. Меня замучила, я так устал, что домой после работы ехать не хотелось. Ну представьте, только войду в прихожую, подбегает жена с ректальным градусником в руке, заталкивает меня в спальню и орет: «Раздевайся скорей, у меня нужная температура!» Но я же не автомат, кнопки «вкл. – выкл.» не имею. Отпахал смену на службе, хочу есть, пить, душ принять, у телика с пивом посидеть, футбол посмотреть. Но нет же, надо быстренько с женой сексом заниматься. Это не любовь, а каторга, никакой радости секс не приносит, смахивает на изнасилование.

Я села в соседнее с Валерием кресло.

– Значит, ты не хотел ложиться с Инной в постель, потому что уставал на работе?

– Да, – согласился Пиратино. – Посиди у нас в офисе денек, к ночи останется лишь одно желание – свалиться на коврик у кровати, чтобы задрыхнуть.

– Тогда почему ты резвился с Верой? – резонно спросила Тонечка. – Лично мне это кажется не логичным.

Я тронула Валерия за плечо.

– Перестань нести чушь.

– Вы просто не хотите меня понять, – тоскливо протянул он. – Бабы по-иному мыслят. И слушать не умеете, перебиваете, злитесь, обвиняете человека бездоказательно. Этак и я могу заявить, что вы, две лесбиянки, залезли к Верке, чтобы украсть ее вещи.

– Будем считать обмен любезностями оконченным. Переходим к основной части. Все, Индюкович, говори правду. Мы с Тонечкой ни слова не пророним, – пообещала я.

Глава 11

Первые годы брака Валера и Инна не думали о детях. Потом решили завести ребенка. Через двенадцать месяцев, так и не увидев тест с двумя полосками, они обратились к врачу, и началось тяжелое лечение. Те, кто самостоятельно забеременел и через девять месяцев родил здоровенького младенца, не подозревают, что преодолевают женщины, у которых есть проблемы по части зачатия и вынашивания ребенка. Инна вытерпела массу неприятных, подчас болезненных и дорогих процедур, пила таблетки, делала уколы. И кроме официальной медицины обратилась еще и к нетрадиционной. Она бегала к бабкам, колдунам, знахарям, экстрасенсам и таскала с собой мужа. Бедный Валера не имел ни минуты отдыха, в редкие свободные дни он ездил к каким-то, на его взгляд, сумасшедшим особам, которых подружки порекомендовали Инне.

Он понимал состояние жены и молча терпел, когда по его телу катали куриное яйцо, разбивали над головой бутылки с заговоренной водой или велели голым три раза обежать вокруг священного камня древних друидов. Валера, абсолютно неверующий человек, покорно ездил с тещей по церквам, ставил свечи, бил поклоны. Но это все не помогало. А Инна стала абсолютно сумасшедшей, говорить могла только о своей беременности и анализах. Из дома изгнали всю вредную, но очень любимую Пиратино еду, потому что ее употребление могло помешать зачатию. Валерий давился скользким геркулесом, сваренным на воде, жевал ростки пшеницы, пил сок из сельдерея. А на креветки он уже просто смотреть не может. Инна вычитала в Интернете, что эти морские гады увеличивают у мужчин количество сперматозоидов, и вменила супругу в обязанность лопать на ночь огромную тарелку розового афродизиака. Раньше Валера любил креветок, но после второй недели постоянного их поедания у него возникло стойкое отвращение к ним.

В начале года ангельское терпение Валерия лопнуло. Он понял, что совершенно не хочет ребенка, не желает больше мучиться, швырнул на пол кастрюлю с опостылевшей кашей, высказал Инне в лицо все, что о ней думает, и пошел собираться на работу.

Пока он брился, в квартиру примчалась теща, которой позвонила рыдающая дочь. Светлана Петровна налетела на зятя и в конце концов заорала:

– Пошел вон! Моя Инночка здоровенькая, а ты гнилой, поэтому я никак внуков не дождусь. Вали из квартиры, которую я своей девочке подарила! Нищим в нашу семью пришел, нищим и убирайся. Не реви, Инка, найду тебе настоящего мужика, от которого ты сразу забеременеешь.

Догадайтесь, в каком состоянии Пиратино приехал на службу. Он ненавидел и Инну, и ее мать, вечно сующую свой нос в их семейную жизнь. После обеда Валера звякнул Александру Невзорову, своему бывшему однокласснику, а теперь журналисту и начинающему писателю, рассказал о крахе семейной жизни и попросил пустить его переночевать. Саша не обрадовался, промямлил что-то про ремонт и быстро закруглил беседу. Но примерно через час сам позвонил ему с сообщением:

– Представляешь, мою книгу взяло издательство «Элефант»!

Валерий изобразил радость:

– Да? Поздравляю.

– Шесть лет никому мои рукописи не нравились, и вдруг такая удача! – ликовал литератор.

– Молодец, – вяло отреагировал следователь.

– Слушай, помоги, а? – заныл Александр. – В магазинах сейчас много разных изданий, и чтобы мое заметили, его надо распиарить: заплатить журналистам за статьи, развесить баннеры, дать рекламу в метро.

– Если ты хочешь одолжить денег, то не по адресу обратился, – остановил однокашника Валера. – Без долгов дожить от аванса до получки для меня большая удача.

– Бабки есть у издательства, – зачастил Невзоров, – а вот решение, на какого литератора их тратить, принимает заведующая пиар-отделом Вера Филиппова. Мне надо ей понравиться. Поможешь?

– Да чем же? – удивился Пиратино.

– У бабы какие-то проблемы, – слегка понизил голос друг. – Вроде ее преследуют, грозят похитить. Я пообещал, что ты разберешься. Понимаю, ты занимаешься серьезными делами, но мне так нужен хороший пиар!

– Пусть приезжает в офис сегодня к десяти вечера, – велел Валера. – Никого из наших не будет, я поговорю с ней.

В назначенный час в кабинете Пиратино появилась молодая женщина, не красавица, но очень милая, с обаятельной улыбкой. Валера окинул ее взглядом, отметил, что она дорого, но элегантно-просто одета, не перебарщивает с макияжем, не обливается духами и явно посещает фитнес-зал, где упорно трудится над своей фигурой. Если сравнивать сильно потолстевшую от таблеток Инну, предпочитающую носить вычурную, усыпанную стразами одежду, и Веру, то последняя выглядит королевой.

Филиппова, несколько раз подчеркнув, как ей неудобно обращаться к занятому сложными делами следователю, сообщила, что в последнее время испытывает тревогу.

– За мной следят, я это ощущаю спиной. А на днях поняла – кто-то шарит в мое отсутствие у меня в доме.

Последнее заявление насторожило Пиратино.

– Почему вы решили, что ваш дом посещают непрошеные гости?

– Ну… трудно объяснить это… такое интуитивное ощущение. Входишь в дом и понимаешь: кто-то в нем побывал. Нарушен обычный порядок, следы на паркете.

– От мужских ботинок? – уточнил Валерий.

Филиппова изящным жестом заложила за ухо прядь волос.

– Вроде да.

– Вероятно, ваш муж не снял обувь, – улыбнулся Пиратино.

– Я живу одна, – спокойно сказала Вера. – И никогда не имела семьи. Ко мне никто не может ввалиться без предупреждения. Мне очень страшно, помогите, я в долгу не останусь.

Следователь еще раз окинул взглядом посетительницу.

– Надо посмотреть на место происшествия.

– Ой, спасибо! – обрадовалась Верочка. – Может, прямо сейчас поедем? Угощу вас ужином.

Пиратино приехал к Филипповой и… остался у нее.

Вера оказалась потрясающей любовницей. Она обладала легким характером, не создавала ни из чего проблем, не занималась бесконечной уборкой жилья, не пилила Валеру, когда тот прямо в уличных ботинках входил на кухню, не требовала денег, цветов, подарков, наоборот, сама покупала ему сувениры, не ныла, не повторяла безостановочно: «Скажи, я не потолстела?», у нее не болела по вечерам голова, а утром она не вспоминала про работу, если Валера затаскивал ее после завтрака в постель. Она всегда была готова пойти в кино, не стонала: «Мне нечего надеть», а главное, Верочка терпеть не могла детей, не заглядывала в чужие коляски, не сюсюкала: «Миленький зайчик!» – и не собиралась беременеть.

Один раз Пиратино, который поселился у любовницы, осторожно спросил:

– Ты не думаешь завести сына? Или дочку?

Вера скорчила гримасу.

– Фу! Девять месяцев ходить с пузом, потом год в какашках, затем всю жизнь тащить на горбу спиногрыза, который, когда я состарюсь, на меня наплюет? Нет уж, увольте. Лучше жить в свое удовольствие. И не говори про стакан воды, который деточка перед смертью мне подаст. Я куплю кулер и водружу его около своей кровати. Милый, сразу предупреждаю: если ты решил размножаться, нам с тобой не по пути.

Некоторое время Пиратино и Филиппова жили душа в душу. Свои отношения они не афишировали, коллегам по работе Валера про разрыв с Инной ничего не говорил. А Вера никогда не приглашала любовника зайти к ней в офис.

Потом Пиратино неожиданно позвонила законная супруга и усталым голосом попросила:

– Если не хочешь больше жить со мной, забери свои вещи. Мне не трудно их хранить, но мама бесится, грозится шмотки сжечь. Пожалуйста, приезжай сегодня. Мать как раз отправится в гости после работы, вернется поздно.

Валера отпросился у Олега, вошел в хорошо знакомую квартиру и – неожиданно почувствовал себя дома. Инна, к его удивлению, сильно похудела, постриглась и выглядела очень симпатично. Жена предложила попить чаю, на столе появился домашний пирог с капустой…

Я подняла руку.

– Валерий, давай без долгих предисловий! Уже понятно: ты вернулся к Инне, и она благополучно забеременела. Лучше объясни, что там было с Верой. Ее действительно преследовали?

Пиратино потер рукой затылок.

– Туфта стопроцентная! Никто к Филипповой не лазил. Она все выдумала про свои ощущения, про беспорядок. Ты у нее тут в гостях бывала?

Я кивнула.

Пиратино сказал:

– Тогда должна понимать: сия мадам и аккуратность не совместимы. Сколько раз я ей твердил: запирай двери, туши свет, выключай воду. Сначала меня прикалывало, что она такая безалаберная, Инка-то просто достала своей идиотской аккуратностью и экономностью, но потом это стало немного раздражать. А теперь скажи, разве такой человек, как Вера, заметит, где у нее валяется пульт от телика?

– Не понимаю, в чем тогда смысл визита Веры к тебе? – удивилась Тонечка.

Пиратино усмехнулся.

– Филиппова пиарщик по состоянию души, она такого напридумывает, желая к человеку внимание привлечь, что уму непостижимо. И у нее была проблема: безбрежное желание секса. Вере хотелось трахаться утром, днем, вечером, да не по одному разу. Не всякий мужик выдержит такой марафон. От Филипповой небось любовники сразу убегали, я еще долго продержался, несколько месяцев ее обслуживал.

Тоня взглянула на меня.

– Вот она, суровая правда. Мужчины вечно упрекают своих спутниц в отсутствии сексуальности, говорят, что готовы ублажать нас с утра до ночи, а мы, мол, клуши, отлыниваем от исполнения супружеских обязанностей. Но стоит страстным мачо встретить бабу, способную кувыркаться в койке от рассвета до заката, как боевой задор у них моментально гаснет, они вспоминают о борще, футболе, субботнем вечере в гараже с приятелями и живо меняют вамп-женщину на уже упомянутую клушу. Может, мужикам совсем не нужен безудержный секс? Вполне хватает тихого семейного, раз в неделю отпущенного удовольствия?

– Считаешь, Вера хотела тебя охмурить? – спросила я у Пиратино.

– Да, – кивнул он. – Она отлично понимала: затащит меня в гости, соблазнит, и я останусь у нее жить.

– Я знакома с Филипповой не один год, но ни разу не замечала ее повышенной сексуальности, – недоуменно покачала я головой.

– Ты не мужик, она не лесбиянка, – хихикнул Пиратино, который, судя по его поведению, совершенно успокоился. – Уж поверь мне, у Верки на первом месте было именно желание трахаться.

Антонина вскочила.

– Ладно, хватит об этом. Но почему вдруг ты? Вы никогда не встречались, не были знакомы. С чего бы Филипповой устраивать охоту на Индюковича? Вокруг нее полно мужиков: сотрудники «Элефанта», журналисты, писатели, бизнесмены. Ты женат, вдруг не захочешь изменять супруге?

Валерий потер руки.

– Курочка в гнезде не гадит. Верка не хотела, чтобы о ее привычках узнали на работе. Она мне откровенно один раз сказала: «В таком гнилом болоте плаваю! Повсюду сплетники, готовые меня утопить. Ни с кем из коллег дружить нельзя. А писатели еще гаже, вечно норовят к Гарику в кабинет проникнуть и на пиар-отдел грязь вылить. Упрекают меня в бездействии, вроде я плохо их книжонки рекламирую. Им даже в голову не приходит, что дерьмо от рекламы в эклер не превратится. Ты интересно напиши, тогда я помочь тебе смогу. Но хуже всех журналюги. Набиваются в друзья, а у самих во всех карманах по включенному диктофону, только и ждут, когда я расслаблюсь и какую-нибудь интересненькую инфу солью. В моем случае, Валера, спать надо только с полицейскими – они лишнего не натреплют, приучены язык за зубами держать – или с теми, на кого компромат имеешь». А насчет жены… Я говорил уже, когда меня теща взашей выперла, сразу Сашке Невзорову позвонил, попросил: «Пусти к себе переночевать, а лучше на дачу пожить. Развожусь с Инкой, ушел от нее, деваться некуда». Он ответил: «Ремонт на фазенде затеял. Я поспрашиваю, вдруг кто квартиру по дешевке сдает». А через час звякнул и завел речь о помощи Вере.

– Думаешь, начинающий писатель Невзоров созвонился с Филипповой, рассказал ей, что его приятеля жена из дома турнула, а та спектакль разыграла? – предположила Антонина.

– Ага, – согласился Пиратини. – Верка ушлая бабенка! Я через несколько дней общения с ней отлично понял: если она чего захочет, ее никто не остановит, она дьяволу душу продаст, а желаемое получит. Такое придумает, наврет, организует, всех обманет, но добьется своего. Кстати, Вера тащилась от полицейских, уж не знаю, почему ее на парнях в форме переглючило. Да и вообще она странная была. Жили мы с ней отлично два месяца, и вдруг она после качественного секса заявила: «Милый, я исчерпала ресурс наших отношений, прощай». Я прямо офигел. Спросил, что я не так сделал, а Верка говорит: «Не в тебе дело, а во мне. Завод кончился, пружина раскрутилась. Подыскивай себе квартиру и съезжай».

– И тут очень вовремя позвонила Инна, – хмыкнула Тонечка.

– Филиппова тебя шантажировала! – осенило меня.

Веки Пиратино дернулись.

– Нет!

– Да! – топнула я ногой. – Иначе откуда ты узнал про снимки?

– Она мне сама про них рассказала, – с ходу соврал Валера. – Я знал, что наши постельные упражнения камера снимала, потом вместе запись смотрели. Фишка такая. Очень, скажу тебе, возбуждает.

– Любовь-морковь лопнула, и ты решил на всякий случай уничтожить улики, – подвела итог Тонечка. – Ключ от коттеджа ты у эксперта «одолжил». Мишка домой ушел, а ты шасть в лабораторию.

– Ты чего? – возмутился Валерий. – Я на такое не способен! Верка запасную связку в саду держала, в вазоне с карликовой елкой. Просто я вынул ее оттуда и…

Я встала, подошла к расположенному напротив кровати стеллажу с книгами и начала читать вслух названия на корешках:

– «Психология потребителя», «Исследования института маркетинга», «Теория и практика современного пиара», «Стратегия продвижения бренда на рынке». Валера, ты хоть раз читал эти произведения?

– На фига мне такая нудятина? – по-детски отреагировал следователь. – Я читать не люблю, на работе протоколов хватает, чтобы ошизеть. Лучше футбол в свободное время посмотреть.

Я попыталась вытащить самый толстый том, но он никак не желал поддаваться. Впрочем, соседний, менее объемный, тоже не спешил покинуть свое место.

– Тесно поставлены, – заметила Тоня, наблюдая за моими тщетными усилиями. – Ногти не сломай.

– Они у меня короткие, – пропыхтела я, наконец-то вытащив из ряда одно издание. – Битте-дритте, любуйтесь.

– Блин, камера! – выпалил Пиратино.

Я сразу воспользовалась оплошностью следователя.

– Ты утверждал, что знал о записи.

Валера нахмурился.

– Сомнительно, что человек твоей профессии, уходя от любовницы, оставил весьма откровенные материалы в ее распоряжении, – не растерялась Тоня. – Ты услышал о снимках вчера? Или сегодня утром?

– Как вы мне надоели! – прошипел Пиратино.

– Позови адвоката, он запретит нам давить на его клиента, – расхохоталась Тонечка. – И ваши хваленые эксперты не так уж хороши, как о них говорят. Не заметили камеру в спальне, не обнаружили тайника в туалетном столике. Да они, похоже, на второй этаж и не поднимались. Внизу столовую порошком засыпали, шырь-пырь и уехали, долго возиться не стали.

– Перед ребятами не стояло задачи весь дом обшмонать, – огрызнулся Пиратино. – Веру схватили на кухне, наверх преступник не поднимался. Экспертам приказали исследовать первый этаж.

– Интересно, кто же отдал такое распоряжение? – нараспев произнесла Антонина. – Может, тот, кто знал про фотки в укромном месте и хотел до них добраться первым?

– Да пошла ты! – выкрикнул Пиратино.

– Валерий Индикович, – очень тихо произнесла я, – Веру убили. Неужели в вашей следовательской душе нет ни капли жалости к ней? Вам все равно, что преступник останется на свободе?

– Она сама виновата! – завопил Валерий. – И я не один у нее был, небось других тоже шантажировала. Кто-то из любовников ее и пристукнул.

Пиратино резко замолчал.

– Ты ведь так не думаешь, – налетела я на него. – А ну говори правду!

Тоня потрясла конвертом.

– Иначе вот это на столе у Олега и у твоей жены в руках окажется.

Валера с шумом выдохнул.

– Вы просто пираньи… Ладно, скажу. Похоже, у нас серийный маньяк.

– Оборотень убил еще кого-то? – подскочила я.

Следователь вытянул ноги.

– Двоих.

– Светлану Крюкову и Нелли Щапову? – некстати выдала Тонечка.

– А ты откуда знаешь? – заорал он.

Антонина порозовела.

– Не важно.

– Почему возникла мысль о маньяке? – отвлекла я внимание Валерия.

Пиратино сгорбился, пару секунд молчал, потом наконец-то решился на откровенность.

…Журналистка Светлана Крюкова погибла два года назад, пятнадцатого декабря. Она была стройной, весьма симпатичной шатенкой, работала в журнале «Женское счастье», вела там рубрику «Простая судьба». Крюкова каталась по всей России, брала интервью и сама снимала героинь. Семьи у нее не было. Света много зарабатывала, обожала драгоценности и походила на новогоднюю елку: на службу являлась с серьгами в ушах, с несколькими цепочками на шее, в ожерелье, с кольцами-браслетами. Коллеги подсмеивались над Крюковой, а главный редактор не раз ей говорила:

– Света, ты постоянно мотаешься по стране, живешь подчас в очень дешевых гостиницах, часто бываешь на вокзалах, в аэропортах. Опасно сверкать бриллиантами и золотом в толпе. Спрячь цацки! Если уж очень хочется щеголять в украшениях, оставь цепочку со скромным медальоном и недорогие сережки. Вокруг много завистливых и злых людей. Не дразни гусей, не провоцируй алкоголиков, наркоманов и преступников, не таскай на себе все ценное сразу.

Крюкова только смеялась в ответ:

– Я бессмертная, а ювелирка – мой оберег. Ничего плохого со мной никогда не случится.

Но увы, главный редактор оказалась права. Труп молодой женщины нашли в одном из парков северо-запада. Светлану Крюкову задушили тонкой, вероятно, кожаной удавкой. Эксперт посчитал, что несчастную убили в другом месте, а потом привезли уже мертвой туда, где было обнаружено тело. Дело превратилось в висяк и оказалось в архиве.

Нелли Щапову, симпатичную полную блондинку, убили год назад и тоже пятнадцатого декабря. Она недавно оформила четвертый развод, имела троих детей, но все они жили со своими отцами. Нелли была певицей третьего сорта, постоянно гастролирующей по России с концертами. Вершина карьеры Щаповой – участие десять лет назад в телеконкурсе, который проводил какой-то кабельный канал. Более на голубом экране артистка не появлялась, но вовсе не бедствовала. Она выступала на свадьбах, корпоративах, городских праздниках, где пела, плясала, могла исполнить роль ведущей. Ей очень нравилась сцена, и ради Щапова всегда жертвовала семьей, убегала от очередного супруга, оставив ему общего ребенка. Но вот что удивительно – она сохранила прекрасные отношения с покинутыми мужьями и… со всеми свекровями. Более того, Нелли подружилась с новыми женами бывших супругов, а дети, которые, по идее, должны были злиться на мать-кукушку, обожали ее. После каждого вояжа дамочка привозила всем, и взрослым и ребятам, чемоданы подарков, жадной ее не мог назвать даже враг. Щапову любили все, с кем она общалась и работала. Ну да, она могла пропустить стаканчик, но пьяницей не являлась. И вообще из ее пороков можно назвать лишь один – курение. Приветливая, веселая, не завистливая, живущая в свое удовольствие и сумевшая при помощи трудолюбия найти свою нишу в шоу-бизнесе женщина. Господь отпустил Нелли крохотные певческие способности, но она их использовала на двести процентов и была вполне счастлива…

Валерий примолк, а я выразила недоумение:

– Крюкова – стройная шатенка без семьи, замуж никогда не выходила, детей нет. Щапова корпулентная блондинка с кучей отпрысков и родственников. Одна угрюмая и не особенно общительная, интроверт. Другая классический экстраверт: сцена, песни-пляски, масса знакомых, веселье. Что общего вы нашли у этих двух женщин?

– Может, их постоянные разъезды по России? – предположила Тонечка. – Хотя я всегда считала, что маньяк нападает на определенный тип женщин.

– Сексуального насилия не была, – уточнил Пиратино. – Убийца просто душил своих жертв. И до сегодняшнего дня, пока Леньке не пришла в голову мысль о гетерохромии, мы ничего не знали ни о Щаповой, ни о Крюковой. Расследованием их гибели занимались в разных отделениях полиции, и никто не собирался объединять дела. Следователи предположили, что преступники – наркоманы, которым не хватало на дозу. Крюкова стала защищать свои драгоценности, Щапова тоже не захотела расстаться с сумкой, вот торчки и озверели. Не зря мы предупреждаем население: если на вас напали, требуют отдать сумку, часы, мобильник, немедленно расставайтесь с вещами. Черт с ним, с сотовым, потом новый купите, а вторую жизнь ни в одном торговом центре не приобретете.

– Что такое гетерохромия? – остановила Пиратино Тонечка. – Болезнь?

– Нет, гетерохромия к недугам отношения не имеет, – ответила я. – Это когда глаза разного цвета, допустим, один голубой, другой карий.

– Ты столько всего знаешь! – восхитилась подруга.

Я пустилась в объяснения:

– В нашем дворе жила такая Зинаида. Ее все боялись, считали ведьмой, говорили детям: «Никогда не спорьте с Зинкой, будьте с ней вежливы, а то как глянет, и у вас беда случится». Только моя тетка Раиса не верила этим глупостям, Зинаида у нас часто чай пила. Один раз она рассказала мне, что людей, у которых глаза не одинаковые, на самом деле немало, просто гетерохромия по-разному выражена. Допустим, одна радужная оболочка у человека серо-голубая, а другая небесного цвета. Или она не ровно окрашена, маленькая часть имеет другой оттенок. Ну и кто различит дефект? Вы будете общаться с этим человеком и ничего не заметите. К тому же у некоторых людей цвет глаз меняется в зависимости от освещения. А женщины еще пользуются косметикой – наложат на веки яркие тени, и серые очи превращаются в зеленые. Но встречается стопроцентная гетерохромия, когда одна радужка синяя, а другая, скажем, каряя. Вот это редкость. Зинаиде не повезло, разница в цвете ее глаз была хорошо видна и многих пугала. Например, соседку Галину Михайловну Андрееву, страшную дуру, хоть и преподавателя вуза. Она даже жалобу в райздрав написала, дескать, в пятиэтажке живет инфицированная баба, у нее сифилис и туберкулез, оградите наших детей от заразы, и вообще Зинаида – ведьма. Хорошо хоть, местная власть оказалась на высоте. Андрееву вызвали в райисполком и объяснили, что гетерохромия воздушно-капельным путем не передается.

Глава 12

– Вот оно как… – протянула Тонечка. – Теперь понятно, что именно заметил Миша…

– Ты беседовала с экспертом? – немедленно сделал стойку Пиратино.

– Он ничего не сказал, – начала защищать Гольдина Антонина, – просто обронил, что обнаружил кое-что интересное, и попросил заказать дела Щаповой и Крюковой. Я пообещала это сделать.

Валерий почесал бровь.

– Мишка на всю голову больной. Примчался из морга и орет: «Глаза разноцветные! День один! Место то же!» Я еле-еле понял, что он имеет в виду. Гольдин у нас пописывает статейки в научные журналы – он изучает глаза. Только не спрашивайте у меня подробности его исследовательской деятельности, я их не знаю и знать не хочу. Но оказывается, уже не первый год Михаил занимается этой самой гетерохромией и просил приятелей-коллег присылать ему сообщения, если к ним на стол попадают трупы с такой аномалией. В свое время Мишка узнал про Крюкову и запомнил день ее смерти, потому что он совпадает с именинами его мамы. Потом было еще несколько случаев. И вдруг Щапова, убитая тоже пятнадцатого декабря, через год после гибели журналистки. Мишаня удивился совпадению, но не встревожился. И когда вчера днем у него в прозекторской очутился труп Веры, эксперт особо не заволновался. Но потом увидел гетерохромию, выяснил, что Филиппову убили в ночь на пятнадцатое декабря, кинулся к компьютеру и переворошил все свои научные заметки. Поднял материалы по Щаповой и Крюковой и рванул к Тоне. Поняв, что сведения сразу получить не удастся, Миша не успокоился, решил действовать собственными силами – позвонил экспертам, которые занимались делами журналистки и певички. Коллеги не подвели, оперативно отправили ему информацию. Выяснилось, что совпадает не только дата, но и время смерти, все три женщины лишились жизни ночью, едва наступило пятнадцатое декабря. Тела находили на одном месте – в небольшом парке Северо-Западного округа. Ранее там стоял дом сталинской постройки, а лет десять назад его снесли, потому что планировали проложить шоссе. Дорога действительно появилась, а на оставшемся свободном участке разбили сквер. Щапову, Крюкову и Филиппову задушили тонкой удавкой, причем, похоже, во всех случаях одной и той же. И самое интересное – при беднягах нашли напечатанные на принтере записки: «Remember 15 декабря. 10.00».

– Вот здорово! – подпрыгнула я. – Почему же, обнаружив Щапову, полицейские не вспомнили про Крюкову? Район-то один! И всего год прошел!

– Ну, понимаешь, – поморщился Валера, – в округе произошли административные изменения. На момент обнаружения тела Светланы сквер относился к одному отделению, а в новом году его передали другому. Ну и головотяпство с ленью никто пока не отменял. Бывает такое, не все хорошо работают и живут на службе, как мы с Олегом.

Антонина накинулась на следователя:

– В городе орудует серийный маньяк, для которого особое значение имеет пятнадцатое декабря и разный цвет глаз женщин, а вы ни фига не делаете?

Я встала и подошла к Пиратино.

– Вера шантажировала тебя, полицейского, фотографиями и записью, грозилась передать DVD-диск и снимки Инне, если ты не сделаешь… Что она требовала? Уж точно не денег, у тебя нет миллионов. Или я ошибаюсь?

– Соображаешь, в какое дерьмо ты вляпался? – подхватила Тонечка. – На кого сразу падает подозрение в убийстве Филипповой? Вообще-то все шантажисты здорово рискуют, кто-то ведь может отказаться плясать под дудку вымогателя и убить его. Ты имел мотив для устранения главной пиарщицы «Элефанта»: жена наконец-то ждет ребенка, и тут на горизонте появляется твоя бывшая любовница с пакетом компромата.

– Пиратино у нас умный мужчина, к тому же служит в полиции… – промурлыкала я. – Знаешь, что мне кажется? Небось ваш отдел давно занимается гибелью Щаповой и Крюковой. Вот ты и задумал списать убийство Веры на маньяка. Сам задушил несчастную, сам будешь расследовать преступление.

– Не несите чушь, – устало произнес Валера. – Да, не скрою, я даже обрадовался, узнав о смерти Верки. Она ведь опять со мной играть задумала. На днях позвонила и завела: «Валера, милый, помоги. У меня в доме бывает кто-то посторонний…»

Пиратино, вспомнив, как познакомился с пиарщицей, хотел сразу и конкретно послать Веру по известному адресу. Но потом сообразил: хитрющая Филиппова что-то задумала, надо бы сначала выяснить, какую цель она преследует. Поэтому прикинулся встревоженным.

– Правда? И почему ты так решила? – спросил Валера.

Вера стала перечислять:

– Утром проснулась, а на первом этаже пахнет одеколоном с шипровыми нотами. Это сугубо мужской аромат, я не из тех женщин, кто любит этот парфюм. Газеты на столике разбросаны, продукты в холодильнике переставлены. Я живу одна, в доме нет ни мужчины, ни детей. Кто навел свой порядок? А еще и собака в коттедже побывала. Я не очень разбираюсь в породах, но, думаю, псина большая, вроде немецкой овчарки. Она отгрызла кусок сырой телячьей печенки, а ее хозяин отхлебнул сока и выплюнул его прямо на столик.

Пиратино кашлянул, и Вера спешно продолжила:

– Сам знаешь, кулинарка из меня та еще, но я умею готовить вкусные блюда. И подчас приглашаю к себе кого-нибудь из авторов «Элефанта», ведь в офисе не всегда можно провести с человеком неприятный или слишком откровенный разговор. Ко мне должен был приехать фантаст Роберт Крымов, который обожает телячью печень под соусом и жареный картофель. Я заранее приобрела все и положила в холодильник, хотела утром приготовить. Крымов мне очень нужен, его следовало побаловать, специально ради этого я пораньше встала. Ба! А на столике у мойки красные пятна. Сначала я не поняла, что это, потом сообразила – сок. Смотрю, слева стоит полупустая бутылка. Стало понятно: кто-то отхлебнул из горлышка и выплюнул сок, чем-то он мерзавцу не понравился. Мне стало так неприятно и страшно! Кое-как уговорила себя не впадать в истерику, решила перекусить и полезла в нулевое отделение, где хранились сосиски. И что вижу? От пакета с печенью откушен приличный кусок. Представляешь?

– Думаю, даже крупной собаке трудно отгрызть кусок насквозь промороженного продукта, – усомнился Валерий. – Вероятно, тебе в супермаркете подсунули бракованный товар, а ты не заметила.

Филиппова тут же возразила:

– Нет, было видно, что печень именно грызли. Так на еду бросается голодный зверь, не способный обуздать свой аппетит. И я же сказала «нулевое отделение». У меня холодильник, в котором есть особая камера, она не замораживает еду, а охлаждает ее. Печень была мягкой, от такой и я откусить смогла бы, хотя навряд ли стала бы это делать. Мне еще не встречались люди, способные сожрать печенку сырой. Пожалуйста, приезжай! Поверь, у меня в доме правда кто-то шарился ночью!

Пиратино спокойненько ответил:

– Не волнуйся, как разгребусь с делами, сразу примчусь.

Но он вовсе не собирался ехать к Вере. Не верил, что у нее кто-то побывал. Решил про себя: один раз Филиппова уже подцепила его на эту мормышку, дважды приманка не сработает. Похоже, пиарщица креативность потеряла, повторяться стала…

– Ты не подумал, что Вера действительно испугана и ей необходима помощь? – взвилась я.

Валерий дернул плечом.

– Нет. Я знал: Верка манипуляторша, она может изобразить все что угодно. Я ей не перезвонил, и она сама в тот же день мне еще раз звякнула. Но неожиданно от жалобного хныканья перешла к угрозам, заявила: «Если не поможешь мне, я отправлю Инне интересные снимки, глянь в почте». Я открыл свой ящик и обомлел – гадина прислала нехилый компромат. А я понятия не имел, что она нас фоткала, и от злости голову потерял. Соединился с ней и велел: «Приезжай в кафе “Злая собака”. Сейчас же!» Еле-еле сдержался, чтобы ей по морде не вмазать, когда за столиком увидел. Сразу потребовал отдать компромат, а Вера стала оправдываться. Это звучало глупо: «Дорогой, я не собиралась тебя шантажировать, очень тоскую. На камеру нас записывала, потому что люблю одна в тишине смотреть, как занимаюсь сексом. Фото послала от отчаяния, мне и правда страшно. Я тебе сразу не сказала: я нашла в туалете мужские волосы. Или собачью шерсть. Побоялась про это сообщить. Вдруг… Нет, я не лгу! Господи, кто же ночью приходил, а? Да еще с собакой? Вдруг это он?» Бормочет, изображает, что ей плохо, глаза закатывает, тяжело дышит. А я сижу и думаю: «Дать ей прямо тут по физиономии или все-таки сдержаться? Чего ей от меня надо? Денег? Так ведь знает, что у меня пустые карманы. Значит, осталась без любовника, недотрах у бабы, вот и замутила заново песню, понадобился ей фаллоимитатор – позвала меня. Ничем Верка не больна, она здоровее лошади». А та сидит и ноет: «Он меня ненавидит! Наверное, еще жив! Приходил меня убить!»

Глава 13

– Кто – он? – тут же спросила я. – О какой болезни речь?

– Я задал те же вопросы, – сказал Валера, – но ответа не получил, Верка зарыдала, забормотала чушь про какого-то умершего ребенка. Ну просто Борис Годунов – «и мальчики кровавые в глазах…». На нас все посетители и работники кафе уставились, я ее увел оттуда. Мы сели в машину Филипповой, и тут она объявила: «Ты должен найти Аду Борисовну Хотенко. Она все расскажет. Я умру, если хоть слово скажу, сердце разорвется. Не могу вспоминать то, что случилось, до сих пор от страха леденею. Поговори прямо сейчас с Адой и позвони мне». Я спросил, кто такая Хотенко, но ответа не добился. Верка вдруг попросила: «Вон там магазин, купи скорей бутылку воды, иначе я в обморок грохнусь». Я вылез из машины, а она прокричала мне в спину: «Валера, забудь! Никакого мертвого мальчика не было, я сделала в пятнадцать лет аборт и долго мучилась совестью. Хотенко воспитательница детдома, где я жила, она мне помогла, тайком отвезла к гинекологу, вот и вся история. Обычная подростковая глупость, ничего криминального. Признаюсь, в первый раз я тоже соврала, попросила Сашу Невзорова меня с тобой познакомить, придумала, что в моем доме тайком незваный гость бродит. Ни тогда, ни сейчас никто у меня не шарился. Просто хотелось тебя вернуть, вот и придумала повод. Не сердись, милый, вспомни, как нам было хорошо и прости мне мое сумасбродство». Потом как газанула! Я ничего сказать не успел.

Пиратино на секунду замолчал, тяжело вздохнул, но тут же продолжил:

– Нет, ну не гадина ли, а? Устроила спектакль с истерикой, а когда поняла, что я не купился, назад отыграла. Я потом так злился! Ведь снимки Верка так и не вернула. Надо было мерзавке позвонить, но меня аж крючило всего от одной этой мысли. И вот четырнадцатого декабря, рано утром, она звякнула мне сама и завела: «Я не стерва, давай сегодня встретимся, отдам и снимки, и диск. Приезжай к девяти ко мне, выпьем вина. Если со мной что днем случится, допустим, я под машину попаду, знай: в туалетном столике в спальне устроен тайник, возьмешь там фотографии». А у меня, как назло, дел невпроворот, вечером с Инкой надо к теще на день рождения переться, вот я и сказал: «Сегодня не могу. Давай завтра пересечемся, спокойно поговорим». Филиппова заплакала, я повесил трубку. Подумал: «Идиот ты, Валера! Верка снова тебя вокруг пальца обвела – по-одному не вышло бывшего любовника к себе заманить, так по-другому получилось! Придется к ней шестнадцатого катить, чтобы фотки выцарапать».

Антонина от возмущения покраснела.

– Ты ни слова не сказал Олегу про свои отношения с Филипповой!

– Ага, покажи мне дурака, который бы развязал язык в такой ситуации… – огрызнулся Валерий.

– Если не ошибаюсь, то по закону тебя должны отстранить от дела как близкого знакомого жертвы, – не успокаивалась моя подруга.

– Нас и так всех вон послали, – буркнул Валерий.

– В смысле? – не поняла я. – У бригады забрали дело Филипповой?

Валера показал пальцем на компьютер Веры.

– Включи и увидишь новость. У депутата Хронова, главы оппозиции, сегодня вечером погиб сын, пятикурсник престижного вуза. Парень шлялся по клубам, баловался наркотой и переборщил с дозой. Банальный случай, он не первый мажор, которого мертвым со шприцем в руке нашли. Но Хронов сделал заявление: «Мой ребенок никогда не прикасался к стимуляторам, он отличник, спортсмен, гордость вуза и родителей. Мальчика убили те, кто хочет убрать меня с политической арены. Это заказ нынешней власти, которой я поперек горла встал». В Сети такое началось! Куприну позвонили с самого верха и велели: «Откладываешь все дела, ищешь того, кто парню путевку на тот свет выписал. У твоих ребят сейчас одна забота: младший Хронов».

– Здорово! – восхитилась Тонечка. – Хотя ничего нового. Помню, как пару лет назад в Москве убивали брюнеток, одетых в красное. Олег активно по делу работал, напал на след маньяка. И тут вдруг изнасиловали дочь известного телеведущего. Звезда экрана все полицейское руководство ночью из кровати выдернул. Олегу приказали на все дела наплевать, заниматься исключительно поисками обидчика девушки. Куприн насильника нашел, им оказался ее приятель. Но маньяк-то ушел! Сейчас история повторяется: о Филипповой и остальных забудут, чтобы опровергнуть заявление Хронова.

– Это политика, – мрачно буркнул Пиратино, – а мы люди подневольные, носим форму, подчиняемся вышестоящим чинам.

Я захлопала в ладоши.

– Отлично! Серийный убийца останется на свободе, и через год, пятнадцатого декабря, вы найдете еще один труп. Куприн и Пиратино вытащат из архива папки, сдуют с них пыль… Знаю, как некоторые следователи говорят: «Маловато у нас материала, чтобы поймать преступника, нужен еще один труп, может, тогда обнаружим неопровержимые улики». И вы получите новое убийство непременно. Валера, а если это окажется твоя близкая знакомая? Родственница? Инна? Тебе плевать на всех – на Крюкову, Щапову, Филиппову и на ту неизвестную, которой предстоит умереть через год? Представляешь, она где-то ходит, учится, работает, собирается замуж или родить ребенка, планирует свою жизнь, мечтает и не знает, что ей осталось быть на этом свете всего триста шестьдесят пять дней. А все потому, что следователь Пиратино, отказавшись искать маньяка, подписал несчастной смертный приговор.

– Заткнитесь! – заорал Валера. – Олегу мозг ешьте, он начальник, я лишь винтик в системе! У Куприна больше возможностей, к нему прислушиваются, а он не стал возражать тем, кто велел Хроновым заниматься. Я тут ни при чем!

– Ладно, Валера, – произнесла я, – мы с Тонечкой твоих генералов не боимся, сами разберемся. Про фото и диск никому не расскажем. Ты, конечно, мерзавец, но жаль Инну и ее будущего ребенка. Единственная просьба: найди нам Аду Борисовну Хотенко. И, пожалуйста, узнай, почему Вера попала в детдом, кто ее родители, где они.

– Это уже два задания, – фыркнул следователь.

Тонечка поднялась.

– Пошли, Вилка, у нас есть другие возможности добыть информацию.

– Я все сделаю, – быстро пообещал Пиратино. – А вы навсегда оставите меня в покое, о’кей? Вообще-то, девушки, лучше вам не играть в великих детективов, это может плохо закончиться.

Антонина, никак не реагируя на его последнее замечание, пошла к двери. Я встала, сделала шаг, почувствовала резкую боль в пояснице и невольно вскрикнула.

Подруга обернулась.

– Что случилось?

– Такое ощущение, будто мне в спину в районе талии воткнули острый нож, – пожаловалась я, пытаясь выпрямиться.

– На сквозняке посидела, вот и прострелило, – поставил диагноз Пиратино. – Радикулит голову поднял или старческий артрит на барабане играет.

Последние слова возмутили меня до глубины души.

– Мне до старости еще лет пятьдесят жить! Просто я неудачно повернулась.

– И до сих пор назад не развернешься, стоишь в позе буквы «зю», – развеселился Индюкович.

Я прикусила губу и, стараясь держаться прямо, покинула спальню Веры.

– Как поступим? – деловито осведомилась Тоня, когда мы выехали на шоссе.

– Если Валерий не обманет и добудет адрес Хотенко, поеду к ней. А ты, используя служебное положение, попытайся разузнать побольше о Щаповой и Крюковой. Для начала обязательно вызови на разговор Михаила, – велела я. – Но главное сейчас – найти воспитательницу. Да, в первый раз, узнав от Александра Невзорова про симпатичного полицейского, который ушел от жены, Вера Филиппова живенько придумала повод для знакомства с ним. Но во второй раз она бы не стала использовать ту же приманку. Она обладала буйной фантазией, изобрела бы нечто новенькое. Нет, судьба зло с ней пошутила, и ложь, сказанная ранее, материализовалась – в дом Веры действительно проник чужой. Думаю, она и правда испугалась до предела. Она попросила помощи у Пиратино и проболталась про Аду Борисовну и какого-то умершего мальчика. Но потом быстро опомнилась и дала задний ход. На мой взгляд, история про сделанный в пятнадцать лет аборт – спешная и не совсем удачная выдумка, таким образом Вера пыталась отвлечь внимание Валерия от своих прежних слов. Она случайно выболтала какую-то тайну и окончательно потеряла голову. Может, тот ребенок как-то связан с убийством Филипповой?

– Сотрудница издательства, журналистка и артистка сделали что-то плохое? – предположила Тоня.

– Вероятно, – вздохнула я. – Кстати, эти трое могли быть знакомы. И, обрати внимание, Вера умоляет Пиратино приехать к ней в коттедж четырнадцатого декабря вечером, в девять часов, то есть к моменту ее возвращения с работы. Ей очень нужно, чтобы Валерий был рядом, она даже обещает отдать ему компромат, зная, что следователь должен клюнуть на эту удочку. Но он обязан быть на дне рождения тещи. И тогда Вера на то же время зазывает к себе меня. Я отказываюсь, говорю о занятиях скалолазанием. Однако пиарщица неожиданно настаивает и в конце концов буквально вынуждает меня согласиться. То есть Вере требовался вовсе не Пиратино, она хотела, чтобы четырнадцатого вечером хоть кто-то находился у нее дома и непременно остался ночевать. Я приехала вовремя и все же опоздала на пару минут – Филиппову успели похитить. Почему и кого боялась Вера?

* * *

Утром меня разбудил телефонный звонок. Я взглянула на часы, села и схватила трубку. Ничего себе! Одиннадцать тридцать! Никогда не сплю до обеда, что со мной случилось?

– Здравствуйте, Виола! Беспокоит Иван Николаевич. Я вам не помешал? Не разбудил? – сказал приятный баритон.

– Нет-нет, – заверила я, ощущая нарастающую боль в спине, – я давно проснулась.

– Вас не затруднит открыть дверь? – попросил Зарецкий. – Не бросайте трубку, я подожду.

Решив, что на лестничной клетке находится очередной букет ужасающих размеров, я в короткой полупрозрачной ночной сорочке распахнула дверь и – взвизгнула. На секунду мне показалось, что в воздухе парит пластрон мужской рубашки с розовым галстуком. Потом стало понятно, что на лестничной клетке опять перегорела лампочка, а я в полумраке вижу огромного, двухметрового негра, одетого в черный костюм и уже упомянутую белоснежную рубашку.

– Виола! Виола! – надрывалась в моей руке трубка. – Не пугайтесь, это ваш шофер!

Я захлопнула дверь, перевела дух и осведомилась:

– Кто?

– Ваш водитель, – пояснил олигарх-фанат. – Отвечает выдвинутым вами требованиям. Жорж немой от рождения, приехал из крохотной страны на окраине африканского континента. Работал шофером у посла своего государства в России, настоящий профессионал, просто ас баранки, обучен приемам рукопашного боя, владеет оружием, не пользуется одеколоном, не курит, не пьет.

Не зная, что ответить на все это, я, не найдя лучшего, выдавила из себя:

– Простите, Иван Николаевич, у меня на второй линии Ребров, наверное, в издательстве произошло нечто из ряда вон, обычно до обеда Гарик авторов не беспокоит.

Зарецкий не обиделся:

– Понимаю. Работа превыше всего. Соединюсь с вами через десять минут.

Я потрясла головой. Так, у меня совсем мало времени, надо пойти в ванную, умыться ледяной водой и быстро придумать, как отказаться от водителя. Но какую причину выдвинуть? Что мне не нравится в Жорже? Фанат нашел человека, к которому невозможно придраться: шофер не болтает, не пахнет парфюмом, не имеет вредных привычек…

Сотовый зазвонил снова, и мне захотелось убежать на край света. Вот что сейчас ответить олигарху? «Спасибо, но забирайте парня, потому что он…» А, собственно, что он?

Я сделала глубокий вдох, посмотрела на мобильный и поняла – меня ищет Гарик. Вот всегда со мной так! Если совру, ложь непременно сбудется. И знаете, что интересно? Бесполезно врать про получение от дальнего родственника огромного наследства, найденный на улице бриллиант в сто пятьдесят карат или взлет тиражей моих книг в заоблачную высь. Всего этого со мной не случится. Но стоит мне простонать сотруднику пиар-отдела: «Ох, рада бы посетить презентацию новой книги одного из авторов «Элефанта», да только подцепила грипп. Кха-кха… Апчхи…» – и готово, через час у меня зашкалит температура, заложит нос, заскребет в горле. Это правило срабатывает безотказно. Вот и сейчас – едва я ляпнула про звонок от Реброва, как тут же мобильный поет соловьем. Причем явно случилось нечто нехорошее, раз Гарик звонит. Он ведь знает, что с утра я работаю, мешать мне не следует.

– Извини, но ты должна знать! – воскликнул приятель, как только я нажала на клавишу приема. – Зарецкий купил сеть книжных магазинов «Азбука книголюба». Иван стал крупнейшим торговцем на всем российском пространстве. Вилка, дорогая, любимая! У него от тебя крышу снесло, он сделает все, что ты пожелаешь. Нам жутко повезло, что он фанатеет именно от тебя, а не от какого-нибудь автора «БМТ» или «Букпродакшн».

– Рада за «Элефант», – пробормотала я.

– Солнышко, – продолжал Ребров, – спешу сообщить, что мы сейчас допечатываем все твои романы, Иван заказал рекордное количество детективов Виоловой. Но!

Я затаилась. Вот именно, всегда есть некое «но». И каково оно в данном случае?

– Еще Зарецкий отметил Татьяну Осипову и Катерину Гиль, а также…

– Ничего удивительного, – перебила я, – обе прекрасно пишут, сама их читаю.

– А также Василия Пестова, – добавил Гарик. – Вместе с Боровиковым.

– Ну и чем ты недоволен? – удивилась я. – Зарецкий любит хороших авторов, наши вкусы совпадают.

– Тут-то и зарыта сахарная кость! – закричал Ребров. – Слушай внимательно. Наш спецотдел подготовил справку на Ивана. Так вот, три года назад он сломал ногу, загремел в больницу и там впервые познакомился с твоим творчеством, ему медсестра книгу дала почитать. Кстати, я бы на твоем месте купил этой девушке ценный подарок. С тех пор олигарх на всех перекрестках кричит: «Лучше Арины никого нет. Более ничьи романы и в руки брать не стоит!» Знаешь, по какой причине Зарецкий решил активно продавать других писателей? Ты похвалила их в интервью журналу «Книгочей»: на вопрос, кого читаешь, назвала фамилии Осиповой, Гиль и Пестова.

– А Боровиков тут при чем? – удивилась я. – Антон прекрасный писатель, но пишет для мужчин, для меня его произведения слишком жесткие.

Гарик откашлялся.

– Цитирую твое интервью газете «Мегаполис трамвай» за июнь этого года. Вопрос журналиста: «Наша подписчица Марина сообщает, что муж сердится, когда она читает Арину Виолову, мол, супруг ревнует ее к детективам, жалуется на заброшенность. Что посоветуете?» И ты отвечаешь: «Дорогая Марина, когда покупаете мой новый роман, всегда приобретайте для своего мужа книгу Боровикова. Поверьте, он от нее не оторвется и не будет злиться на вас, увлечется перипетиями сюжета и забудет про Арину Виолову, которую читаете вы. Но не рекомендую давать супругу произведения Антона, если ничего не купили себе, так как он, уйдя в детектив с головой, перестанет вас замечать». Поняла, солнышко? В твоих руках судьбы коллег по жанру. Похвалишь кого – Иван его книги по всей стране раскидает, а если поругаешь… Лучше промолчу.

– Жуть, – поежилась я. – Теперь придется следить за каждым своим словом.

– Ты же нам поможешь? Да? – щебетал Гарик. – Очень прошу, сделай все, что хочет Зарецкий. А я тебя награжу. По-царски! Вилка, любимая, хочу предупредить. Иван злопамятный и обидчивый. Вида не подаст, а в душе затаит, что кумир ему козью морду состроил. Ты у нас теперь отвечаешь не только за свою судьбу, а, считай, за всю книгоиздательскую и торговую структуру.

– Извини, у меня на второй линии Зарецкий… – пробормотала я.

– Помни, мы все молимся за твое здоровье, – скороговоркой выпалил Гарик.

А я переключилась и ласково прощебетала:

– Иван Николаевич? Слушаю вас. Огромное спасибо за водителя, я смущена немного, но очень рада. Только возникает ряд вопросов. Как мне общаться с Жоржем? Я не владею английским. Сколько платить ему в месяц? Каков по продолжительности его рабочий день?

Пожалуйста, не считайте меня конформисткой и алчной особой, способной ради денег дружить с человеком, который владеет сетью магазинов и оптовой продажей литературы. Просто не хочется испортить жизнь коллегам, многие из которых прекрасно относятся ко мне. Кабы речь шла исключительно о моем благополучии, я бы вежливо отправила Жоржа назад. Но теперь опасаюсь это сделать – а ну как Зарецкий обозлится и вытеснит с книжного рынка не только меня, но и всех коллег по перу, кто мне дорог? От любви до ненависти, как известно, путь короткий.

Глава 14

– О деньгах забудьте, – велел олигарх, – это моя забота. Жорж понимает по-русски, а пахать парень будет столько, сколько надо. Если что-то пойдет не так, сразу мне звоните.

– Хорошо, – смиренно ответила я.

– Могу ли я попросить вас подъехать через полтора часа в агентство? – спросил Зарецкий. – Очень ненадолго, надо решить крохотный вопросик. Кстати, книгу для сценария моих похорон я уже подобрал, это «Правда с три короба».

– Замечательно, – проблеяла я, – бегу одеваться. В городе пробки, не уверена, что успею к назначенному времени.

– Виола, вы царица! Когда появитесь, сразу осчастливите своего верноподданного. Но теперь есть Жорж, он доставит вас вмиг.

– Верится с трудом, – буркнула я себе под нос, – все же не на вертолете полетим.

– О, вертолет! – неожиданно обрадовался Зарецкий. – Как-то я о нем не подумал. Лишний раз удивляюсь вашей гениальности. Теперь мне ясно: вам необходим летательный аппарат.

Я пришла в ужас:

– Нет! Никогда! У меня ярко выраженная аэрофобия, мне делается страшно, едва подумаю о самолете. Лучше передвигаться по земле – на авто, поездах, на лошадях, на оленях. Да хоть на собаках! Когда я вижу очередь из людей с детьми и сумками, которая медленно втягивается в лайнер, я сразу впадаю в панику, мне кажется, что набитая пассажирами фигня ни за что не продержится в воздухе более пяти минут. Умоляю, что угодно, но не жуть с винтом на крыше!

Иван Николаевич расхохотался:

– Вилка! Я вас обожаю за детскую непосредственность и даю торжественное обещание: никакой фигни не пригоню.

– Вы не обиделись? – испугалась я.

– Конечно нет, – продолжал веселиться Зарецкий. – С какой стати? Ну все, не хочу мешать вам собираться. Жду.

Я живенько оделась, выскочила на лестницу и сказала застывшему как истукан Жоржу:

– Здравствуйте, меня зовут Виола. Некоторое время нам придется ездить вместе. Вы меня понимаете?

Шофер кивнул и, прижав руку к сердцу, поклонился.

– Отлично, – обрадовалась я. И показала на подъехавший лифт: – Входите.

Жорж опять согнулся в поклоне.

– Поторопитесь, а то он уедет по другому вызову! – воскликнула я, пытаясь прошмыгнуть мимо него в подъемник.

Водитель опять переломился в пояснице, кабина сдвинула двери и пустой покинула этаж. Я дернула негра за рукав.

– Послушайте! Очевидно, посол требовал от вас фанатичной почтительности. Но мне не нравится, когда человек бьется лбом в пол. Сейчас лифт вернется, безо всяких церемоний вскакиваем внутрь и уезжаем. О’кей?

Жорж кивнул.

– Молодец, – похвалила я. – Ну, раз, два, три…

Кабина открылась, и я увидела милейшую Клару Евгеньевну, вдову академика, проживающую на семнадцатом этаже.

– Вилочка! – радостно воскликнула она, взмахнув руками. – Рада тебя видеть!

Ответить я не успела, Жорж, выхватив невесть откуда здоровенный пистолет, заслонил меня. Пожилая дама завизжала, лифт закрылся и унесся вниз.

– Попытка номер два не удалась, – констатировала я. – Повторим еще раз. Думаю, нам надо выработать некие правила поведения. Составляем список. Номер один: никогда не кланяемся. Номер два: не пугаем людей оружием. «Пушка» достается лишь тогда, когда мне будет грозить настоящая опасность. О’кей?

Жорж прижал руку к груди и кивнул.

– Шикарно, – обрадовалась я, – начинаем понимать друг друга. А вот и лифт опять прикатил.

Слава богу, внутри никого не оказалось и к нам по пути вниз никто не подсел. Мы вышли во двор, я открыла машину и засомневалась:

– Жорж, вы поместитесь в малолитражку?

Негр кивнул и начал втискиваться за руль. Кресло он предусмотрительно отодвинул впритык к заднему сиденью, но все равно длиннющие ноги парня задрались почти до ушей.

– Вам неудобно, – вздохнула я.

Водитель показал поднятый вверх большой палец.

– Ну ладно, – пробормотала я, – вперед, в агентство «Пентхаус в раю».

Жорж вынул из кармана здоровенный мобильник, изучил экран и нажал на педаль. Меня вдавило в сиденье. Следующие пять минут я пыталась справиться с ужасом и крикнуть: «Стой!» – но страх парализовал голосовые связки. «Жучок» несся по улочкам с бешеной скоростью, на поворотах меня резко заносило то вправо, то влево и кидало вперед-назад. Поверьте, никогда ранее, увидев на проспекте пробку, я не впадала в эйфорию, но сейчас чуть не зарыдала от радости, когда «букашка» застряла в скопище еле-еле ползущих железных коней. Мне необходимо отдышаться, хлебнуть водички и огласить правило номер три: никогда не ездим со скоростью более ста километров в час.

Жорж притормозил, достал из своей сумки «мигалку», опустил стекло двери водителя, водрузил маячок на крышу и включил сирену.

– Уи-уи-уи… – понеслось над улицей, – кря-кря-кря…

Шофер опять высунул руку, втянул ее назад, и я услышала грубый мужской голос, оравший с крыши:

– Дорогу спецмашине! Всем подать вправо! Вправо, я сказал! Ушли! Встали! Замерли! Автомобиль чрезвычайной важности! Вправо! Немедленно!

Поток метнулся в указанном направлении, теперь я вдобавок к параличу голосовых связок получила парез всех конечностей. «Жаль, что не имею привычки надевать в дорогу памперсы», – мелькнуло в голове. «Букашка» бежала по левому ряду так резво, словно за нами гнался бешеный тигр. Представляю, что думали водители, которые, услышав надрывный вой сирены, послушно уступали дорогу машине со спецсигналом, а потом видели, как мимо них проносится яркий «женский» автомобильчик с мигалкой на крыше, с негром за рулем и щуплой блондинкой на пассажирском месте с торчащими в разные стороны волосами, на лице которой застыло выражение неподдельного ужаса.

Внезапно Жорж изо всей силы нажал на тормоз, меня швырнуло вперед. Стукнуться о торпеду помешали ремень безопасности и рука шофера, резко выброшенная вправо. Я ткнулась лбом в розовую ладошку негра и на секунду испугалась еще больше – мне показалось, что малолитражка сейчас сделает кульбит и перевернется на крышу. Но нет, моя малышка замерла.

Сзади послышался визг тормозов. Я открыла один глаз, увидела, как по шоссе бежит дворовая собака, и выдохнула:

– Вы остановились, чтобы не задавить песика!

Жорж кивнул. В боковое стекло со стороны водителя постучали, я повернула голову. Так и есть, гаишник. Удивительное дело, когда случается нечто серьезное, например авария, дорожных полицейских днем с огнем не сыскать, но попробуйте развернуться в неположенном месте на совершенно пустой дороге… Только передние колеса машины пересекут двойную сплошную линию, как – опля! – появится бело-синий «Форд».

– Создаем аварийную обстановку, нарушаем скоростной режим, незаконно пользуемся спецсигналом, – забыв представиться, перечислил прегрешения Жоржа полицейский.

Потом он еще раз окинул моего шофера оценивающим взглядом.

– Регистрация есть? Давайте документы.

Негр спокойно протянул гаишнику требуемое. Тот глянул на водительское удостоверение, резко изменился в лице, взял под козырек и торжественно произнес:

– Проезжайте. Счастливого пути. Щас по рации передам, чтобы вас не тормозили.

Негр нажал на газ, и автомобиль вновь полетел по дороге, но на сей раз мне не было страшно – ужас победило любопытство.

– Жорж, можно посмотреть на ваши права?

Тот кивнул и показал на бардачок, куда только что положил документы. Я вытащила кожаные «корочки» и начала изучать удостоверение, поперек которого шел красный штамп «Без права досмотра».

– Что это? – поразилась я. – Гаишникам нельзя их проверять?

Шофер заулыбался.

– Дипломатический иммунитет? – не успокаивалась я. – Документы у вас остались со времен службы у посла вашей страны?

Водитель сделал отрицательный жест, потом чуть раздул щеки, прищурил глаза и сдвинул брови.

– Иван Николаевич дал, – сообразила я. – А вы здорово его сейчас изобразили.

Парень энергично кивнул, и я вдруг увидела сидящую у него на шее довольно крупную осу.

– Жорж, вас сейчас укусит насекомое, прогоните его скорей.

Жорж махнул рукой.

– Оса не муха! – всполошилась я. – Будет очень больно!

Жорж стал стучать указательным пальцем по рулю. Я не поняла, что он хочет сказать, но сообразила: он понятия не имеет, сколь опасны могут быть осы, и начала размахивать руками, пытаясь согнать осу, приговаривая: «Улетай отсюда». Но вредное насекомое даже не пошевелилось. Я занервничала – сейчас оно цапнет шофера, тот от боли выпустит руль, случится авария, надо срочно что-то предпринять… Я увидела полную бутылку минералки в держателе. Не долго думая, я схватила ее и стукнула Жоржа по шее. Он дернулся, машина завиляла из стороны в сторону, потом медленно перестроилась в правый ряд и припарковалась на обочине. Парень выключил мотор, оттянул воротник рубашки, поскреб осу пальцем и опять постучал по рулю пальцем. Тук-тук-тук.

– Татуировка! – дошло до меня наконец. – Набитый рисунок! Извините, пожалуйста, не поняла ваш жест, имитирующий работу тату-машинки. Оса так искусно нарисована, что выглядит натуральнее настоящей. Испугалась, как бы она вас не тяпнула.

Жорж заулыбался, а я хихикнула:

– Правило номер четыре: никогда нельзя драться бутылкой в машине.

Шофер кивнул. Я ощутила себя полнейшей идиоткой, услышала звонок мобильного и обрадовалась возможности отвлечься.

– Дорогая Виола, вы где? – почему-то смущенно спросил Иван Николаевич.

– Спешу к вам, – ответила я.

– Не знаю, простите ли вы меня, – простонал Зарецкий.

– Что случилось? – встрепенулась я.

– Не могу прибыть в «Пентхаус», – чуть не зарыдал олигарх.

– Вот здорово! – вырвалось у меня. – То есть я хотела сказать, очень хорошо…

Фантазия иссякала. Что хорошего я усмотрела в создавшейся ситуации? Конечно, я рада, что мне не придется тащиться к гробовщикам и сидеть там несколько часов, горько сожалея о потраченном зря времени. Но ведь нельзя это говорить человеку, от которого зависит судьба издательства.

– Вы ангел! – закудахтал Зарецкий. – Человек с уникальным характером и неисчерпаемо доброй душой! Спасибо, спасибо, спасибо! Непременно найду способ отблагодарить вас! Давайте перенесем мероприятие на вечер, часиков на десять, а?

– С удовольствием, – побормотала я. – Но согласится ли менеджер Леонид остаться после работы? И удобно ли его задерживать? Вероятно, у него семья, его ждут жена, дети.

– Потрясающе! Великолепно! Гениально! – снова восхитился собеседник. – Вы всегда думаете о других. «Пентхаус» открыт круглосуточно, насчет этого не беспокойтесь. Двадцать два часа подойдет?

– Конечно, – заверила я. – Сейчас поеду по своим делам, а вечером прибуду в агентство.

– Золото, а не женщина! – пришел в восторг Зарецкий. – Счастлив дышать с вами одним воздухом!

– Извините, у меня вторая линия, – прервала я поток дифирамбов и переключилась.

Глава 15

– Как дела? Что поделываешь? – на одном дыхании выпалила Тонечка.

– Должна была ехать к похоронных дел мастерам, но встреча перенесена на вечер. Сейчас припарковалась на улице Красный тупик. После общения с одним человеком ощущаю себя ребенком, который слопал три кило шоколадных конфет: во рту сладко и отчаянно тошнит, – объяснила я.

– Поговорила с Зарецким, – догадалась подруга.

– Ага. Он мне прислал шофера, – пожаловалась я, – двухметрового негра, на вид жуткого, огромного, неуклюжего, он рулит моей букашкой со скоростью космического корабля, и у него документы без права проверки.

– Прикольно, – оживилась Тонечка. – А на каком языке ты с ним общаешься?

– Он немой, но понимает русский… Ой!

Я повернулась к Жоржу, который держал перед глазами свой мобильный. Как же мне стало неудобно!

– Простите, Жорж, – забормотала я, – не хотела вас обидеть, случайно вылетело… с подругой болтаем… забыла, что вы только немой, а слышите прекрасно…

Негр не поворачивал голову.

Я осторожно тронула парня за рукав, он оторвал взгляд от экрана.

– Извините, – совсем смутилась я.

Глаза африканца округлились.

– Я сказала… э… ну… – забубнила я.

Шофер улыбнулся, показал пальцем на ухо, затем сунул мне под нос мобильник.

– Вы увлеклись игрушкой и не слышали меня? – поняла я.

Жорж кивнул, и у меня отлегло от души.

– Тонечка, ты тут? Узнала что-нибудь про Хотенко? – спросила я.

– Это оказалось просто, Ада Борисовна не скрывается, – сказала подруга. – Она москвичка, всю жизнь работает в экспериментальном детском доме, открытом еще в советское время при заводе «Тяжмашстанокстрой», и до сих пор трудится там. Начинала нянечкой, сейчас завуч. С мужем в разводе, единственный сын живет за границей. Правда, дозвониться до Хотенко я не смогла, мобильный твердит о недоступности абонента, а по стационарному отвечают: «Она где-то по территории ходит». Забавно, ты сейчас в одной минуте езды от интерната.

– Зачем предприятию интернат? – с запозданием удивилась я.

– Понятия не имею, – ответила Тонечка.

– Я полагала, что приюты в советское время были исключительно государственными, – не успокаивалась я. – Заеду-ка туда, раз он рядом.

* * *

Заведующая интернатом улыбчивая Лидия Максимовна пришла в восторг, узнав, что к ним приехала писательница из издательства «Элефант» с предложением пополнить местную библиотеку, и пожаловалась:

– Нас хорошо финансируют, дети ни в чем не нуждаются, одеты, обуты, сыты, у них полно игрушек, в классах компьютеры, но почему-то совет директоров фирмы, составляя смету на год, постоянно забывает про книги для отдыха. Учебники, справочная литература и словари – имеются в изобилии, а вот ни Дюма, ни Джека Лондона, ни Майн Рида нет, и хорошие отечественные авторы не представлены. Один раз Валентина Гавриловна, наша русичка, за свой счет приобрела несколько приключенческих романов, так из-за них чуть ли не драка случилась. Ребята зачитали томики до дыр! Будем вам бесконечно признательны, если поможете. У нас прекрасные дети, пытливые, любознательные.

– При интернате и школа есть? – удивилась я.

Лидия Максимовна взяла со стола очки и водрузила их на нос.

– Вы о нас ничего не знаете?

– Нет, – улыбнулась я. – Пиар-отдел просто дал мне ваш адрес и попросил узнать, не воспротивитесь ли вы акции «Элефанта» под названием «Лучшая литература подрастающему поколению».

Лидия Максимовна положила руки на стол, и из ее уст полился рассказ…

Около сорока лет назад директор «Тяжмашстанокстроя» Александр Ильич Матросов возвращался с дачи домой на личном автомобиле. Стояла холодная осень, стемнело, лил дождь, видимость была плохая. Ленинградское шоссе тогда считалось роскошным автобаном, машины по нему свистели без остановок, перейти дорогу можно было лишь в деревеньках. Матросов ехал с положенной скоростью шестьдесят километров в час. И он совершенно не ожидал, что трассу в темноте, да еще вдалеке от населенного пункта, отважится перебежать человек. Когда перед капотом возникла фигура, Александр Ильич изо всей силы нажал на педаль. Но автомобили тогда не имели системы экстренного торможения, и директор сбил пешехода. Естественно, Матросов выскочил на дорогу, бросился к лежащему на асфальте телу. К его ужасу, жертвой оказался мальчик лет тринадцати.

О мобильных тогда и не мечтали, директор погрузил ребенка в машину и помчался в больницу. Паренек выжил и признался врачам, что сам бросился под колеса – хотел покончить с собой из-за мучений, которые терпел в приюте.

Принято считать, что при коммунистах люди жили счастливо, сахар был слаще, вода чище, народ добрее, детей любили все, а в интернаты малыши попадали исключительно из-за смерти родителей. Но, увы, это далеко не так. Да, существовали прекрасные детдома, где работали настоящие педагоги, но были и ужасные места, вроде того, откуда пытался удрать Семен Казаков. Когда Александр Ильич, чтобы разобраться, почему подросток решился на суицид, заявился в учреждение, он был шокирован открывшейся ему картиной. В заведении работали воры, закрывавшие глаза на дедовщину, да и сами воспитатели били малышей. В особенности доставалось деткам с физическими недостатками. У Сени Казакова, прыгнувшего под машину Матросова, на одной руке было шесть пальцев, и паренька практически затравили.

Александр Ильич был депутатом Верховного Совета, Героем социалистического труда, директором крупнейшего предприятия, одним словом, прямо-таки всемогущим человеком. Но кроме этого он являлся отцом троих детей, поэтому испытал острое желание немедленно расстрелять всех сотрудников детдома во дворе.

Приехав домой, Матросов рассказал об увиденном жене Наташе и предложил:

– Давай усыновим Сеню. Парнишка уже достаточно в своей короткой жизни настрадался. Где трое живут, там и четвертый поместится.

– Хорошая идея, – одобрила Наташа. А потом добавила: – Представляешь, сколько таких деток в стране? Они не виноваты, что родились на свет с недостатком, а их бьют, морят голодом, объявляют умственно отсталыми и отправляют в юном возрасте в дома престарелых. Как им-то помочь?

Александр Ильич задействовал все свои немалые связи и организовал при заводе экспериментальный детдом. Не спрашивайте, как он справился с задачей. Ходили сплетни, будто Матросов, знавший о мягком характере Брежнева и о его любви к своим детям, записался на прием к Генеральному секретарю ЦК КПСС и вышел из его кабинета, держа в руках бумаги, разрешающие создание особого интерната. Туда стали привозить детей, от которых «добрые» родители отказались, испугавшись их внешнего вида. Сейчас «Тяжмашстанокстрой» принадлежит акционерам, но они не жалеют денег на детей…

Лидия Максимовна горестно вздохнула.

– Вы не поверите, как подчас жестоки бывают люди. Ведь они бросают своих малышей, больше всех нуждающихся в любви и ласке! Недавно к нам привезли очаровательную, умненькую трехлетнюю девочку с большим родимым пятном на лице. Знаете, почему родители отказались от нее? «Соседи пальцем на дочку показывали и шептались», – объяснили они. Хорошая аргументация, да? Но не будем о плохом, поговорим о хорошем. Наши выпускники прекрасно устраиваются в жизни. Никто не пропал, не спился, не употребляет наркотики. Вот, полюбуйтесь!

Лидия Максимовна встала, взяла с подоконника несколько огромных альбомов и положила передо мной.

– Я горжусь своими детьми. У всех были тяжелые психологические проблемы. Вот, например, Олег Бельский. Родная бабка его в сарае на цепь посадила. Знаете почему? Гляньте на фото.

– Теряюсь в догадках. Милый мальчик, внешне он как все, – удивилась я.

– У Олега нет волос на голове, – подсказала Лидия.

– Я думала, его так коротко постригли, – протянула я. – Малыш болел?

– Вовсе нет. Это какой-то генетический сбой. Мы не можем принять ребенка, нуждающегося в особом лечении, – пояснила Лидия Максимовна, – поскольку не являемся медицинским учреждением. И кроме того, не имеем права оказывать помощь деткам с психическими проблемами. Было несколько случаев, когда нам со слезами на глазах приходилось отправлять воспитанников под присмотр медиков или психиатров. Слава богу, таких моментов выпадало мало, но они сильно ранили душу сотрудников. Я помню всех, с кем мы простились. Лена Маркина. Думали, у нее гиперпигментация, но оказалось, что тяжелая болезнь. Владик Рубцов. С ним вообще страшная история. Было у нас и несколько человек, с которыми потом, уже во взрослой жизни, случилась беда. Например, Света Крюкова. Она погибла два года назад.

– Светлана Крюкова? – переспросила я.

Лидия Максимовна открыла альбом.

– Вот, смотрите, снимок сделан давно, когда девочка к нам только поступила.

Я вздрогнула.

– Господи, что у нее с лицом?

Лидия Максимовна подперла подбородок кулаком.

– Иногда я начинаю сомневаться в божьей доброте. Света Крюкова жила в Калужской области, совсем недалеко от Москвы. На беду, девочка родилась с разными глазами, один серый, другой зеленый. Мать Крюковой не имела мужа, зато у девочки был любящий дедушка, и вроде все складывалось хорошо. До того дня, как малышке исполнилось пять. Дальше начиналось какое-то мракобесие…

Около деревни, в которой с рождения жила Света, работал большой рынок, где жители продавали картошку, огурцы, творог, мясо. Светочка стояла за прилавком рядом с мамой, когда к ней подошла старуха, схватила ее за руку и громко сказала:

– Я тебя нашла. Глаза разные… Забери мою силу.

Старшая Крюкова налетела на бабку, начала кричать: «Помогите!» Но никто из соседок даже не шелохнулся, все оцепенели.

На следующий день по деревне пополз слух: ведьма, живущая в соседнем селе, собралась помирать, но ведь всем известно, что колдунья не может уйти на тот свет, пока не подыщет себе преемницу. Местные жительницы, узнав, что старуха рыщет по селу, попрятали маленьких девочек. И тогда ведьма пришла на рынок, где ей, на свою беду, попалась пятилетняя Света. Ясно, почему старую каргу привлекла малышка – у той были глаза разного цвета, а это первый признак будущей колдуньи.

Глава 16

Через неделю от малышки стали шарахаться и взрослые и дети. Едва мать с дочкой входили в местный магазин, покупатели разбегались. И в конце концов заведующая лавкой сказала Крюковой:

– Не води сюда свое отродье…

– Ушам своим не верю, – перебила я Лидию Максимовну. – Неужели подобное возможно в наше время?

– История происходила в Калужской области, – вздохнула собеседница, – и не в Средние века, не в годы засилья инквизиции, а в последней трети двадцатого века, совсем недалеко от Москвы.

– С ума сойти! – вырвалось у меня.

– Закончилось все плохо, – мрачно продолжала заведующая. И я вновь превратилась в слух…

Когда Свете исполнилось семь, она пошла в школу, и в классе началась эпидемия менингита. Местные врачи не сразу поняли, с какой болезнью имеют дело, и не приняли нужных мер. Несколько детей скончались, многие оказались в больнице в тяжелом состоянии. Из первоклашек не заболела только Света Крюкова и сидевший вместе с ней на последней парте мальчик. Наверное, у этих детей была очень крепкая иммунная система, но родители тех, кто лежал в больнице, решили иначе. Ночью они пришли в деревню, где жила девочка, и подожгли ее дом. В огне погибла мать ребенка, а дед успел выскочить и вытащить обгоревшую внучку. Светлана осталась жива, долго лечилась, однако ее лицо обезобразили уродливые шрамы. Через некоторое время ее дедушка приехал в Москву в интернат, о котором прослышал, и начал слезно умолять пригреть девочку.

– Ее вся округа убить хочет, – плакал он. – Говорят: «Жаль, ведьма не сгорела, теперь она разозлилась и всех нас в могилу сведет». В обычный детдом я внучку отдать не могу, там ее затравят из-за уродливых рубцов на лице и, опять же, из-за разноцветных глаз.

Крюкова осталась в приюте. Ей сделали несколько пластических операций, личико малышки перестало пугать окружающих, на нем осталась лишь пара небольших отметин, не слишком заметных, Света стала вполне симпатичной девочкой. Намного тяжелее оказалась моральная травма. Светлана боялась и взрослых и детей, не хотела посещать школу, отказывалась заходить в игровую, предпочитала оставаться в спальне, причем не отходя далеко от своей кровати. Одним словом, это был неконтактный, угрюмый, похожий на затравленного зверька ребенок.

В те годы в штате детдома не было психолога, воспитатели пытались собственными силами справиться с проблемой, но ничего не получалось. И тут в приют привезли второклассницу Веронику Борисову…

Я снова не удержалась от возгласа:

– Кого?

Лидия Максимовна показала на снимок.

– Девочка справа – Вероника, слева – Светлана. У Борисовой тоже были разные глаза. Но если у Крюковой они не так уж сильно отличались по цвету, то у Ники очень – одна радужка ярко-голубая, другая темно-коричневая. Не поверите, если скажу, кто ее сюда оформил: Андрей Борисович Расторгуев, известный советский актер, кумир миллионов. Ника была дочерью его гражданской жены. Что уж там у них в семье стряслось, понятия не имею, насчет ребенка звонили аж из трех министерств: образования, здравоохранения и соцзащиты. Формально мы им никогда не подчинялись, у нас есть свое начальство, но дружить-то надо. Поэтому просьбу уважили, Ника осталась здесь. Ее никогда не навещали, а кто у девочки родной отец, я понятия не имела. Стала исполнять обязанности директора интерната за неделю до появления Расторгуева, мне еще не исполнилось тридцати лет, я боялась не справиться, рассердить Александра Ильича. Ранее учреждением руководила Наталья Ивановна, супруга генерального директора завода, но она родила еще одного ребенка, вот меня и назначили на это место. Нервотрепки хватало, а тут еще Расторгуев. Сел он в моем кабинете, включил свое актерское обаяние. А мне так гадко стало! Я поняла, что ему не хочется воспитывать ребенка, вот он и подыскал приют поприличнее, чтобы избавиться от девочки. Формальным поводом для оформления Ники к нам стали разноцветные глаза, дескать, из-за них она в школе подвергалась травле. Но это чушь, выдумка. А правда такова: девочку привезли и бросили. Ни одного дурного слова я о Веронике сказать не могу – тихая, спокойная, умная, отлично училась, поступила в институт. Но мы с ней потеряли связь. Ника от нас ушла и как в воду канула, ни разу не появилась на дне рождения нашего дома, не звонила, не писала. Я о ней никаких сведений не имею. И со Светой она больше не пересекалась, хотя воспитанницы жили в одной комнате, дружили. Борисова очень Крюковой помогла. Вот уж кто оказался настоящим психологом! Света стеснялась своих глаз, вечно надевала темные очки и тем самым привлекала к себе внимание. А Ника повесила на дверь спальни объявление: «Лысая гора. Принимаем заказы на сглаз». Если кто-то из детей обижал ее, она подбоченивалась и заявляла: «Вот позову сейчас Крюкову, и мы вместе превратим тебя в жабу. Света, беги сюда, будем читать заклинание!» Благодаря этому приему Светлана перестала бояться окружающих и даже научилась улыбаться.

– Где сейчас Вероника Борисова, не знаете? – на всякий случай поинтересовалась я.

Лидия Максимовна, до того момента весьма словоохотливо и подробно рассказывавшая о детях, слегка помрачнела:

– Понятия не имею. Говорила уже, она здесь не появляется. А вот бедной Свете не повезло – ее два года назад убил на улице грабитель.

Директриса схватила толстые альбомы, положила их в шкаф и сказала:

– Извините, я, к сожалению, не имею более времени на разговоры.

Столь быстрое превращение любезной женщины в сердитую тетку меня насторожило.

– У вас случайно не жила девочка Нелли Щапова? У нее тоже была гетерохромия.

Лидия Максимвна встала.

– Нелли посещала нашу школу, но не являлась воспитанницей. Ее мать, Леокадия Львовна, была в интернате завхозом, отец служил здесь рабочим. Мы не берем детей из города, но для Нелички сделали исключение. Еще раз напомню вам, что наше учреждение было создано как место, куда берут детей здоровых, но с неким физическим недостатком, который делает трудным их проживание в других детских интернатах. Таковым оно остается и поныне. Полное облысение, шестипалость, отсутствие зубов… был еще ребенок без ушных раковин… Вот неполный перечень так называемых уродств. Мы стараемся помочь ребятишкам, делаем пластические операции, но случается, что исправить физический недостаток не удается. Например, гетерохромия. Увы, в народе до сих пор бытует мнение, что женщина с разными глазами – это ведьма, потому к нам и попала Светлана Крюкова. Формально по той же причине приняли в интернат и Веронику Борисову. Нели Щапова тоже была разноглазой, и ее жестоко дразнили в школе, доводили каждый день до слез. Не забудьте, я говорю о том, что происходило много лет назад, о цветных контактных линзах тогда и не слышали. Мы взяли Неличку, и я ни разу не пожалела об этом. Крюкова, Щапова и Борисова очень сдружились, их спаяла одна проблема: гетерохромия. Где одна, там и две другие, вечно вместе ходили. Щаповы подружек дочки часто к себе домой приглашали, иногда я разрешала Свете и Веронике у них переночевать. Уж очень у Щаповых была хорошая семья – трудолюбивая, правильная. Неля у нас стала звездой, она прекрасно пела, танцевала, побеждала на районных конкурсах. Светлый, веселый ребенок. После школы она поступила в музыкальное училище, стала профессиональной певицей. На Новый год всегда приезжала к нам, давала бесплатный концерт, родители очень ею гордились. Хорошо, что они…

Лидия Максимовна махнула рукой и встала:

– Мне вообще-то уже пора…

– Хорошо, что они не дожили до пятнадцатого декабря прошлого года и не узнали о смерти дочери? – завершила я недосказанную фразу.

Лидия села на место.

– Что вам надо? Дело не в благотворительной акции? Книг от «Элефанта» детский дом не получит?

– Нет, нет, обязательно привезем литературу, – пообещала я. – Но вы правы, пополнение библиотеки всего лишь повод для разговора с вами. Я занимаюсь расследованием убийства пиар-директора «Элефанта» Веры Филипповой. У нее была ярко выраженная гетерохромия, и она погибла пятнадцатого декабря этого года. В спальне Веры была обнаружена вся истыканная булавками и тлеющими сигаретами кукла вуду, у которой вместо лица была фотография Расторгуева.

Лидия Максимова нахмурилась.

– Ничего не слышала об этой женщине. Веры Филипповой у нас не было. Жаль вашу знакомую, но при чем тут детдом?

– Думаю, Борисова, уйдя от вас, поменяла паспорт, – вздохнула я. – Вам не кажется странным, что все женщины с разноцветными глазами, крепко дружившие в детстве, погибли в разные годы, но в один день, пятнадцатого декабря, и, похоже, от руки одного и того же человека?

Лидия Максимовна включила ноутбук и начала водить мышкой по коврику.

– У вашего издательства есть сайт в Интернете?

– Конечно, – удивилась вопросу я. – Мы задействованы и в социальных сетях, и в Твитере, открыли онлайн-магазин.

– Помолчите секундочку! – нервно воскликнула директриса. – Ага, вот главная страница. «Издательство “Элефант” с прискорбием сообщает о трагической гибели пиар-директора…» Боже, она действительно убита!

Лидия вскочила, подбежала к двери, распахнула ее и закричала:

– Ада, Ада, ты где? Скорей сюда!

– Что случилось? Пожар? – ответил звонкий высокий голос.

Лидия Максимовна замерла на пороге, через секунду около нее появилась расплывшаяся шатенка.

– Огня не вижу, дыма не чую… – сказала она. – Лидуша, почему ты так странно выглядишь? Тебе плохо? Давление померить?

Директриса молча показала на ноутбук. Темноволосая незнакомка мельком посмотрела на экран, потом заметила меня и вежливо сказала:

– Здравствуйте. – Затем она вновь обратилась к хозяйке кабинета: – Лидия Максимовна, извините, не соображу, чего вы от меня-то хотите?

– Думаю, она просит прочитать сообщение на сайте издательства «Элефант», – подсказала я. – Вы, наверное, Ада Борисовна Хотенко?

– Да, – изумленно откликнулась завуч. – Вы меня знаете? Вроде ранее не встречались, хотя ваше лицо почему-то кажется мне знакомым. Где я могла вас видеть?

К Лидии Максимовне вернулся дар речи.

– В телевизоре. У нас в гостях писательница Арина Виолова.

– Точно! – обрадовалась Ада Борисовна. – Я детективы никогда не читаю, они все отвратительны, но вы часто участвуете в гадких телешоу, которые я тоже ни разу не смотрела. Ужасно, во что превратилось наше телевидение, ничего для нормального человека не показывают.

Я старательно удержала на лице приветливое выражение. Если сия особа никогда не берет в руки криминальных романов, то отчего уверена, что они все отвратительны? И каким образом она сумела узнать писательницу, участницу гадких шоу, которые ни разу не видела? Нелогично получается.

Хотенко уткнулась в экран, Лидия Максимовна откашлялась.

– Уважаемая Виола Леонидовна, вы не оставите нас с Адой Борисовной минут на десять вдвоем? В приемной очень удобный диван.

Я молча покинула кабинет. Может, нужно завести визитные карточки и давать тем, с кем знакомищься? Похоже, в России почти нет людей, способных запомнить, что отчество госпожи Таракановой – Ленинидовна.

Глава 17

Ждать пришлось около получаса. Потом дверь приотворилась, высунулась Ада Борисовна и молча поманила меня рукой. Я вернулась в кабинет.

– Сейчас расскажем вам одну историю, – сказала Хотенко и не совсем воспитанно ткнула на ноутбук пальцем. – Там про вас много чего написано, в частности то, что вы сначала самостоятельно дело расследуете, а затем пишете книгу.

– Это не совсем правда, – возразила я. – У меня много друзей в полиции, иногда я помогаю им. И одной трудно вести следствие, надо иметь помощников. Времена Шерлока Холмса прошли, нынче на дедуктивном методе, которым пользовался великий сыщик, далеко не уедешь. И он ничего не слышал об анализе ДНК, компьютерной программе распознавания лиц, микроподслушивающих устройствах и прочих фишках двадцать первого века.

– Спасибо за лекцию, – оборвала меня Хотенко. – Мы, слава богу, с криминалом не сталкиваемся, народ детективами не развращаем, на Пушкине воспитаны, не на мусоре.

– Ада! – поморщилась Лидия Максимовна.

– Виола Леонидовна имеет право писать дрянь, а я могу высказывать свое мнение о ее книгах, – пошла вразнос Хотенко.

– Меня зовут Виола Ленинидовна, – спокойно поправила я. – Имя моего отца Ленинид.

– Виола, не обижайтесь, – подала голос директриса.

Я повернулась к ней.

– И в голову не придет. Ада Борисовна сейчас, сама того не желая, сделала мне комплимент. Ведь если вам плюют в спину, то это означает, что вы шагаете впереди. И завуч принадлежит к той категории людей, которые, разнервничавшись, нападают на окружающих, так человеку легче справиться со стрессом и спрятать страх. На вас подчиненная наорать не может – вдруг вы разозлитесь? Еще, не дай бог, ее уволите… Поэтому она кидается на человека, от которого никак не зависит. Но я, глядя на истерику Хотенко, поняла: вы с завучем сделали что-то незаконное и теперь очень испугались. Полагаю, всем лучше успокоиться и вместе обсудить ситуацию.

– Я вас ненавижу! – выкрикнула Ада Борисовна и вдруг заплакала. Затем выскочила из кабинета.

Лидия Максимовна забормотала:

– Мы ни в чем не виноваты, защищали девочку как могли… Но она ушла в самостоятельное плавание, и более прикрывать ее не получилось…

– Значит, я не ошиблась, Вера Филиппова – это Вероника Борисова, – сказала я. – Пожалуйста, только не врите, давайте побеседуем откровенно. Мне очень не хочется, чтобы человек, убивший Свету, Нелли и Веру, остался на свободе. Начнем от печки. Зачем Вероника сменила имя и фамилию? Ведь она сделала это, уже покинув интернат?

Директриса села за стол, помолчала с минуту и начала рассказ:

– Нику в наше учреждение приняли по ходатайству высоких чиновников. Хорошо помню, как меня вызвал Александр Ильич, директор завода, и сказал: «Сегодня привезут девочку, ей вроде восемь лет, доставит ее известный человек – актер Андрей Расторгуев. Малышка останется в детдоме. Не спрашивай почему, сам толком не знаю, но мне уже пол-Москвы позвонило с просьбой взять ее».

…Приехавший через некоторое время Расторгуев передал Лидии Максимовне документы девочки. В них указывалось, что Вероника Борисова круглая сирота, отец ребенка неизвестен, а мать недавно скончалась, она была гражданской супругой Расторгуева. Артист объяснил заведующей:

– Я живу один, часто уезжаю в длительные командировки, подчас не показываюсь в Москве по полгода. С дочерью гражданской супруги контакта не получилось, она плохо учится. К тому же у нее разноцветные глаза, и Ника подвергается постоянной травле в школе из-за своей необычной внешности. Ей требуется твердая рука и постоянное внимание. Я не имею возможности воспитывать девочку, ей будет намного лучше в детдоме.

Вроде вполне логичное объяснение. Андрей Борисович интеллигентно, но весьма откровенно сообщил о своем нежелании брать на себя ответственность за чужого по крови и духу ребенка. Лидию сей факт не удивил. Она хорошо знала, что мужчины не очень-то спешат поить-кормить детей от предыдущих браков своих жен. И формально актер был Нике чужим, он ее не удочерил. Вероника осталась в интернате. Кумир миллионов, пообещав непременно навещать ребенка, испарился и более никогда порог приюта не переступал.

Лидия Максимовна внимательно наблюдала за новенькой. В детдоме существует традиция: едва воспитаннику исполняется восемь лет, к нему прикрепляют малыша из нулевой группы. Школьник опекает трехлетку, помогает ему во всем. Когда подопечный идет во второй класс, он сам становится патроном какого-то крохи, а его опекун начинает приглядывать за двумя воспитанниками. Лидии Максимовне очень хотелось создать в приюте домашнюю обстановку и развить в воспитанниках чувство ответственности. Учитывая, что Вероника появилась в интернате уже восьмилетней, ей дали подопечную через год, и девочка начала старательно заботиться о ребенке. Борисова никогда не жадничала, охотно делилась с малышом конфетами, которыми детей угощали по воскресеньям. И она отлично училась. Очень часто на уроке литературы, когда преподавательница рассказывала о каком-то произведении, Борисова принималась зевать. А когда педагог делала ей замечание, сообщала: «Я уже давно прочитала эту книгу».

Чем больше заведующая узнавала новую подопечную, тем сильнее удивлялась. Расторгуев говорил, что девочка проблемная, у нее плохо с успеваемостью. В деле Борисовой имелась ведомость ее отметок, которая выглядела странно: первый класс Ника окончила на одни пятерки, второй же год обучения начала с троек; сентябрь и октябрь ехала на «удочках», а в середине ноября вообще перестала посещать занятия. То есть не ходила в школу до того момента, как ее привезли в интернат. Артист объяснил сей факт просто: «Мать ребенка заболела, Никой никто не занимался, мы с Галиной тогда уже жили раздельно, я не знал, как идут дела у бывшей гражданской жены, девочка осталась без внимания. Вы же понимаете, второклассница сама в школу не соберется. Думаю, ей надо заново пойти в первый класс.

Но Лидия Максимовна посадила новенькую во второй, и Ника на удивление быстро нагнала программу. Не было у нее и никакого комплекса из-за разного цвета глаз. Зато девочка боялась… ванной. Вероника никогда не ходила умываться одна и всегда просила, чтобы кто-нибудь сопровождал ее в душ.

Она хорошо танцевала, поэтому ее сразу взяли в школьный ансамбль, где юная Борисова сразу выбилась в солистки. Во многом благодаря именно ей коллектив победил на городском конкурсе и был приглашен на телевидение. А спустя неделю после того, как детский танец продемонстрировали в утренней программе, Лидии Максимовне позвонила женщина, которая представилась Зоей, и сказала:

– Должна вас предупредить в отношении воспитанницы Вероники Борисовой. Я знаю о ней кое-что и считаю, что девчонка должна сидеть под замком, а не крутиться на экране и мелькать в лучах славы. Она очень опасна. К вам в интернат я приехать не могу, если хотите получить информацию, давайте встретимся в городе.

Директриса отправилась на свидание и – была шокирована услышанной историей.

Зоя представилась домработницей Расторгуева и дала Веронике отвратительную характеристику: отчаянная лицемерка, прикидывается примерной девочкой, на самом деле подлая, способна ради собственного благополучия на любой поступок. Именно Ника разрушила счастливый союз своей матери и артиста. Расторгуев прекрасно относился к малышке, баловал ее, заваливал подарками, потакая ее капризам, но когда Галина забеременела, ситуация изменилась Андрей стал уделять повышенное внимание гражданской жене, которая носила его ребенка. Ника оказалась не на первых ролях, что очень не понравилось девочке. Она захотела опять быть центральной фигурой в семье, стала скандалить, капризничать, плохо учиться, ей пришлось нанимать репетиторов. Положение усугубилось после рождения маленького братика. Старшая сестра возненавидела его, но открыто демонстрировать злобу побаивалась, наоборот, в присутствии матери и Расторгуева изображала заботу, качала коляску, целовала кроху, и все в один голос говорили:

– Ника обожает малыша. Ах, какая она хорошая девочка!

Истина открылась неожиданно.

Няня Ульяна Федоровна собралась выкупать новорожденного. Обычно крошечных деток моют вечером перед сном, но сын Галины очень сильно возбуждался после водной процедуры, кричал потом полночи, а на рассвете крепко засыпал и не открывал глаз до обеда. Поэтому младенца решили купать в районе десяти утра, чтобы он бодрствовал в первой половине дня, а к вечеру успокаивался.

Была суббота. Андрей Борисович снимался в очередном кинофильме и рано уехал из дома. Ника в своей комнате возилась с игрушками. Ульяна Федоровна принесла мальчика в ванную, положила его на специальный пеленальный стол с высокими бортами, вспомнила, что забыла на кухне отвар череды, который обычно добавляла в воду, и позвала Нику. Та явилась на зов.

– Пригляди за братом, – велела няня, – я пока сбегаю на кухню.

Вернувшись, няня увидела, что младенец лежит в детской ванночке под водой, а его сестра стоит рядом с улыбкой на лице.

Ульяна Федоровна, медсестра по образованию, выхватила малыша, начала делать ему искусственное дыхание, а когда ребенок наконец слабо запищал, вызвала «Скорую». Мальчика увезли в реанимацию. Галина в тот злополучный день слегка приболела и лежала в кровати, узнав о происшествии, она лишилась чувств.

Расторгуев, спешно вызванный со съемок, ринулся в больницу. А туда уже явилась милиция, ведь врачам, если к ним привозят пациента со следами насилия, вменяется в обязанность информировать органы правопорядка. Няня, которая реанимировала мальчика, впопыхах не заметила у него травму головы, а врачи при первом же осмотре обнаружили: у ребенка перелом основания черепа. Опытные доктора предположили, что его уронили на пол, он потерял сознание, а человек, сделавший это, испугался, решил, что вода приведет ребенка в чувство, и опустил мальчика в наполненную ванночку. По счастью, именно в тот момент и появилась няня. Она оживила младенца, и его благополучно доставили в клинику.

Когда Андрей Борисович выслушал врачей, он сразу понял, кто виноват в произошедшем, – Ника. Ульяна Федоровна ушла на кухню за отваром череды, старшая сестра осталась с братом наедине. Потом малыш каким-то образом очутился под водой. А Вероника-то стояла рядом!

Взрослые накинулись на негодницу толпой. Расторгуев впал в бешенство. И его можно понять: он чуть не потерял единственного ребенка. Андрей Борисович, еще недавно прекрасно относившийся к дочке Галины, кричал:

– Ее следует отправить в специнтернат. Туда, где живут дети-убийцы! Арестуйте эту тварь!

Милиционерам пришлось охладить пыл актера, ему объяснили:

– Девочка слишком мала, ее нельзя привлечь к ответственности.

А Ника плакала и твердила: «Я братишку не трогала».

Актер надавал ей пощечин, а потом вдруг сообразил: если поднимется шум, затеется расследование, то на замечательном имени Расторгуева, на его сияющих доспехах артиста-рыцаря, всегда исполняющего только лубочно-положительные роли, может появиться темное пятно. Объясняй потом всем, что он не отец малолетней преступницы, а всего лишь сожитель ее матери. Андрей Борисович чрезвычайно пекся о своей репутации, поэтому помчался к самому высокому милицейскому начальству и смог замять скандал. Милиция более ни в больницу, ни на квартиру Расторгуева не приезжала, ни Нику, ни кого-то другого не допрашивали. Но Андрей Борисович заявил гражданской жене:

– Пусть мерзавка покается, попросит прощения за содеянное, расскажет честно, что произошло, и тогда она останется в семье. Если же продолжит врать, я сдам ее в детдом. Раз нельзя запереть сволочь за решетку вместе с преступниками, пусть живет в обычном сиротском приюте. А тебе я запрещу общаться с дочерью.

Галина начала упрашивать Веронику признать вину. Но та упорно твердила:

– Няня крикнула: «Ника, присмотри за братом». Я вошла в ванную. Тети Ули там уже не было. Братик лежал в ванночке, водичка закрывала ему личико. Я испугалась, что малыш утонет, вынула его, стала звать Ульяну. Няня прибежала. Это все. Я его не топила!

– А кто же это сделал? – заорала мать и отвесила Нике оплеуху. – Лучше признайся честно. Нельзя врать взрослым. Хочешь в приют? Андрей тебя туда живо отправит! И кто уронил малыша?

Услышав последний вопрос, Ника отчаянно разрыдалась.

– Мамочка, я случайно! Выхватила братика, а он был таким скользким, что сам из моих рук выпал. Я не хотела! Я его не топила! Мамулечка, я заболела, мне плохо… Я лунатик, хожу во сне и сама не знаю, что делаю… Я не помню, как очутилась в ванной, честное слово! Услышала голос няни, пошла по коридору, потом гляжу – братик под водой. Я очень-очень больна. Мамочка, почитай книгу «Лунный камень», там про это написано. Я… я… я…

Очередная наглая попытка дочери обелить себя, на ходу придуманная ею история про лунатизм и бесконечное повторение местоимения «я» взбесили мать. Галина схватила тяжелую статуэтку, стоявшую на комоде, и начала бить ею дочь. На крики девочки прибежала Ульяна Федоровна, схватила Нику и сказала хозяйке:

– Если убьете ребенка, вас в тюрьму посадят. Подумайте о сыне – что с ним будет?

Галина убежала в свою спальню. Веронику нянька заперла в детской, откуда ее с того дня не выпускали.

Расторгуев устроил падчерице совсем не сладкую жизнь. Она не ходила в школу, кормили ее скудно, игрушки отняли, ей предписывалось делать уроки, читать исключительно учебники. Все. Никаких прогулок, никаких встреч с подругами, никаких подарков, развлечений, телепередач.

К сожалению, крошечный мальчик никак не выздоравливал. К тому же в клинике к нему прицепилась какая-то инфекция. Срочно понадобилось переливание крови, которую решили взять у родителей. Андрей и Галина сдали анализы, и тут на голову Расторгуева упало новое известие: биологический отец новорожденного вовсе не он. Артист потребовал от гражданской жены объяснений. Галина разрыдалась:

– Я никогда не изменяла тебе.

– Лаборатория врет? – взвился актер. – Отлично, раз я родной отец малыша, пусть ему перельют мою кровь.

– Нет! – закричала Галя.

– Вот здорово! – заорал артист. – Понятно теперь, в кого Вероника патологической вруньей уродилась. Убирайся вон из моего дома!

– Пожалуйста, выслушай меня, – взмолилась Галя. – Меня изнасиловали, я не осмелилась тебе об этом рассказать.

Расторгуев только расхохотался и выгнал Галину с детьми на улицу…

– Ну и зачем вы рассказали мне сию пренеприятнейшую историю? – спросила Лидия Максимовна, когда Зоя завершила повествование.

Домработница посмотрела прямо в глаза заведующей.

– У вас под опекой много детей. Вероника испорченная дрянь, такая же, как ее мать, обманывавшая Расторгуева. Девочка уже сделала одну попытку убить человека, значит, может повторить ее. Не следует верить ни единому ее слову. Ника будет играть роль несчастной страдалицы, рассказывать о своем лунатизме, прикинется бедной овечкой, а все потому, что ей патологически необходимо внимание окружающих. И хитрая бестия уже добилась своего – как же, выступает на телевидении, ею восхищаются! Но имейте в виду, Вероника злобное, агрессивное создание с прекрасными артистическими задатками. И как только она поймет: в детдоме появилась другая популярная воспитанница, теперь все восторгаются не ею, а другой девочкой, она ее убьет и вновь запоет про лунатизм. Избавьтесь от Вероники. У вас экспериментальный элитный детдом, переведите преступницу в обычное заведение, подальше от столицы. Это неправильно, что мерзавка никак не наказана. Ника должна понять: она избежала суда исключительно по малолетству, но ее поступок отвратителен, все его осуждают. Ан нет, мерзавку показывают по телевизору и она получает награды!

– Почему же Андрей Борисович ходатайствовал за девочку? – удивилась заведующая. – По какой причине устраивал ее именно к нам?

Зоя развела руками.

– Расторгуев слишком добрый человек. Да, он вспыльчив и на волне гнева может наломать дров. А еще хозяин ненавидит лжецов. Сам-то никогда не врет, поэтому испытывает прямо-таки физическое отвращение к тем, кто говорит неправду. Под влиянием стресса артист выпер Галину, но спустя несколько недель ощутил дискомфорт, ведь не очень-то красиво выкидывать на улицу женщину с двумя детьми, один из коих младенец. И тут ему позвонили из милиции – Галина покончила с собой. Она оставила записку, в которой указала: «Я осталась без средств к существованию. Не на что купить еду, мы ютимся в каморке. Лучший выход из создавшегося положения смерть. Прошу тех, кто найдет наши тела, обратиться к Андрею Борисовичу Расторгуеву и попросить его похоронить нас по-человечески».

– Наши тела? Нас? – ужаснулась Лидия Максимовна. – Галина хотела забрать с собой детей?

Глава 18

– Именно так, – подтвердила Зоя. – Но вот что я вам еще скажу! К Андрею Борисовичу домой приходил следователь, расспрашивал про Галину. Я случайно услышала, как он говорил: бывшая любовница Расторгуева затеяла спектакль, она знала, что актер отходчив, и решила разжалобить его. Они жили вместе не один год, Галя не случайная одноразовая пассия, а жена, хоть и без штампа в паспорте. Наверное, план интриги был таков: Галина выпивает снотворное, дает немного хлебнуть детям, затем звонит в «Скорую», врачи приезжают, находят всю семью спящей, обнаруживают письмо и связываются с Расторгуевым. Андрей Борисович, испытывая угрызения совести, несется в клинику и позже, когда Галю с детьми выписывают, начинает ей материально помогать. Зная артиста, могу сказать, что такой вариант вполне мог прокатить. Нет, снова жить с обманщицей как с супругой Андрей Борисович не стал бы, а вот деньгами бы точно поделился. Но хитрюга ошиблась в своих расчетах. Тот же следователь объяснил Расторгуеву следующее. Обычно самоубийцы пьют сразу таблеток сорок-пятьдесят, считают, что так умрут наверняка. Однако у них начинается рвота, часть лекарства выводится наружу, и человека спасают. Галина же побоялась проглотить много снотворного. Она приняла пять-шесть пилюль. Рассчитывала крепко заснуть, чтобы у врачей «Скорой» не возникло сомнений в отношении суицида, и в то же время – что ее непременно откачают. Но такое количество снотворного наиболее опасно, оно не вызывает рвоту, быстро поступает в кровь и губит человека. Я хорошо запомнила слова следователя, привожу их почти дословно: «Многие дамочки инсценируют суицид, и то, что я рассказал вам сейчас, классическая схема их действий. Подтверждением моим словам является звонок Галины Борисовой в «Скорую»: «Мы с детьми решили умереть, – сказала она. – Пусть кто-нибудь приедет и заберет наши тела». Поверьте, если человек действительно собрался на тот свет, он не станет предупреждать медиков, оставлять квартиру незапертой и бросать на столе пустую упаковку от снотворного. Борисова хотела испугать Расторгуева, но ошиблась с дозировкой препарата». В общем, Галину спасти не смогли, Нику же откачали. Андрей Борисович устроил девчонку в один из лучших детдомов страны и устранился из ее жизни.

– А что с мальчиком? – поинтересовалась Лидия Максимовна.

Зоя призадумалась.

– Вроде он умер. Не знаю точно. Хозяин о младенце никогда не вспоминал, он ему не родной по крови, и привыкнуть к нему артист не успел. Вот Нику Андрей Борисович воспитывал с малолетства, поэтому относился к ней хорошо, пока гадючка не совершила ужасный поступок. Один раз Расторгуев мне сказал: «Вероника – мерзкое, лживое существо, но в конечном итоге я должен быть ей благодарен. Не пожелай она убить брата, в моей семье рос бы бастард».

Лидия Максимовна вернулась в детдом, рассказала историю Аде Борисовне, и они решили внимательно наблюдать за воспитанницей.

У детей в экспериментальном интернате прекрасные условия, они живут в комнатах по двое. Соседкой у Ники оказалась Света Крюкова. И как-то раз она пришла к Хотенко и промямлила:

– Нехорошо ябедничать, но, по-моему, Вероника сошла с ума.

– Что случилось? – испугалась Ада Борисовна.

– Вот уже неделю она ложится вечером спать, ждет некоторое время, а когда ей кажется, что я заснула, встает, берет ремни и привязывается к матрасу, – прошептала Света. – Зачем она это делает?

– Никому не говори, – велела педагог, сразу вспомнив, что у четверых мальчиков из шкафов исчезли пояса от брюк.

Вещи испарились восемь дней назад, и никто не мог понять, куда они подевались. Ада Борисовна решила, что мальчишки где-то оставили ремни, например, бросили в раздевалке бассейна, куда ребят возят по субботам, пожурила растерях, попросила завхоза выдать им новые и забыла о происшествии. Дети регулярно что-то теряют, кто шапку, кто варежки. Вон Саша Фреш и того лучше – ухитрился посеять ранец со всеми учебниками.

Но оказалось, что все не так просто.

Около четырех утра, когда у большинства людей наступает самый крепкий сон, завуч на цыпочках прокралась в спальню к Веронике и Свете, осторожно подняла одеяло, под которым лежала Борисова, и обомлела: ноги Ники действительно были примотаны к раме кровати теми самыми ремешками.

На следующий день воспитательница пригласила девочку в свой кабинет и без церемоний спросила:

– Почему ты утащила у мальчиков ремни?

Испуганная Вероника пролепетала:

– Я не воровка! Честное слово!

– Знаю, – кивнула Хотенко, – ты привязываешь себя к постели. Что за странная забава?

Ника разрыдалась и рассказала про то, как пыталась убить братика. В самом конце она попыталась оправдаться:

– Мне не нравилось, что мама и папа занимались только младенцем, про меня они совсем забыли. Но я любила малыша и не хотела причинить ему вред, просто я хожу во сне, а потом не помню, что делаю.

Ада Борисовна внимательно слушала девочку, а ту словно прорвало, слова лились водопадом…

Когда в доме появился младенец, семья перестала спать по ночам: новорожденного мучили колики, он громко кричал, будил мать, отца и сестричку. Вероника не могла как следует выспаться, в школе клевала за партой носом, а вернувшись домой, норовила прилечь и покемарить пару часов.

Однажды, подремав на диване, Ника вскочила, помчалась в ванную, чтобы умыться, а потом сесть за уроки, глянула в зеркало и перепугалась. Все ее личико оказалось испачкано кровью. Она была на щеках, подбородке, носу.

– Тетя Уля! – в ужасе закричала малышка, знавшая, что дома нет никого, кроме няни и братика.

Женщина прибежала на зов.

– Что случилось?

– Я умираю, – испуганно прошептала Вероника. – Посмотрите, лицо в крови.

Ульяна Федоровна удивилась.

– Разве ты не помнишь? Полчаса назад ты пришла на кухню, схватила бутылку с кетчупом и давай его пить. Вся вымазалась. Я велела тебе поставить соус на место. Ты послушалась и ушла.

– Я прибежала из школы и прилегла отдохнуть, на кухню не заглядывала, – растерялась девочка.

– Да ладно тебе, – засмеялась няня, – пошутила и хватит. Садись, пиши упражнения, мне пора малыша кормить.

Через несколько дней Ника проснулась утром, перепачканная шоколадом. Наволочка и пододеяльник тоже были в коричневых пятнах.

– Экая ты грязнуля, – упрекнула ее Ульяна Федоровна. – Разве можно развернутые конфеты в постели прятать?

– Ничего такого я не делаю, – принялась оправдываться девочка.

Прислуга молча подняла подушку, Ника вытаращила глаза: на простыне лежали раздавленные «медальки» без фольги.

– Не надо глупо врать, – заворчала няня, – лучше честно признаться, меньше влетит тогда. А то вломят и за баловство, и за ложь.

Спустя неделю Вероника очнулась от звона будильника и поняла: она лежит в шапке и ботинках, причем последние аккуратно зашнурованы.

– Еще раз по-идиотски пошутишь, пожалуюсь твоей матери, – пригрозила Ульяна Федоровна.

– Я проснулась, села в постели, а на ногах обувь, на макушке ушанка! – зарыдала девочка.

Няня погладила Нику по голове.

– Странно. Хорошо, я подумаю на эту тему.

Вечером Ульяна пришла в детскую и спросила Нику:

– Помнишь про кетчуп, шоколад и ботинки?

– Да, – всхлипнула та. – Вы считаете меня хулиганкой?

– Теперь нет, – вздохнула Ульяна Федоровна. – Думаю, ты больна лунатизмом. Ходишь во сне, производишь некие действия и не помнишь о них, когда просыпаешься. Хочешь, дам книгу почитать? Называется «Лунный камень»[6], в ней про эту болезнь подробно написано.

Вероника залпом проглотила роман и испугалась. Она заразилась? Но каким образом? От кого? Надо, наверное, сказать маме. Вот только та плохо себя чувствует после родов, врачи велят не волновать ее…

Ника очень любила маму и решила пока промолчать, подождать, когда та поправится. Тем более что лунатизм перестал проявляться, более никаких странностей не случалось. Но мама никак не выздоравливала. Она все время лежала в кровати, стала очень раздражительной, плакала, требовала, чтобы домашние разговаривали шепотом. И Вероника продолжала молчать о своей проблеме, надеясь, что странный недуг ушел так же внезапно, как появился. А потом произошла история в ванной.

Вечером, когда избитую Нику заперли в комнате, к ней тайком заглянула няня и запричитала:

– Что же ты натворила… Проклятый лунатизм!

Девочка зарыдала:

– Неужели я напала на братика и ничего не помню?

Ульяна Федоровна напомнила:

– Кетчуп, шоколад, ботинки. Так и было.

– Я убийца, – помертвела Вероника.

– Слава богу, нет, – успокоила ее няня, – мальчик жив, но это не исключает твоей новой попытки напасть на него. Прими мой совет: никогда никому не говори о лунатизме, лучше признайся, что хотела лишить брата жизни.

– Но это неправда, – сопротивлялась Ника.

– Правда, – жестко заявила няня. – В момент бодрости ты контролируешь себя, прикидываешься любящей сестричкой, а во сне раскрепощаешься, и тогда из глубины твоей души вылезают чудовища. Ты ведь ревнуешь мать и отца к братику?

– Да, – неохотно согласилась Ника.

Ульяна Федоровна подбоченилась.

– Вот видишь. Если признаешь свою вину, тебя поругают и простят, останешься жить в семье. А коли будешь настаивать на лунатизме, отправят на лечение. Лунатик – это сумасшедший. Тебя запрут в психушке, а оттуда выхода нет.

Вероника оцепенела от ужаса. Ей стало так страшно, что она на время перестала говорить. Немота отпустила лишь через несколько дней. Девочка подумала: может, в самом деле признаться в том, чего не совершала? Все в доме и так считают ее виноватой. И, вероятно, она и правда пыталась утопить брата. Ника помнила, как вошла в ванную и увидела малыша под водой, как схватила его, уронила… Но не имела понятия, что было до этого. Ника стала напрягать память. Вот она пришла из школы, выпила на кухне сок, ощутила усталость, легла на диван… «Ника, иди скорей в ванную!» – долетел до сознания зов. Вскочив, в полусонном состоянии она побежала по коридору… «Покарауль брата, я принесу череду», – сказала няня. А вот и ванна, вода, братик, тельце на полу, потом малыш снова в ванночке, крик Ульяны Федоровны… Воспоминания путались, потом вдруг пришло понимание: да, она хотела утопить брата. Надо признаться. Может, тогда ей станет легче?

Даже взрослому человеку, оказавшемуся в столь трудном положении, нелегко найти из него выход. Чего уж говорить о восьмилетней девочке? Неделю Вероника пыталась сообразить, как поступить. Сказать о лунатизме? Тогда ее запрут на всю жизнь с сумасшедшими. Промолчать? Но болезнь – единственное, что ее оправдывает. А если со здоровьем все в порядке, то она жестокая убийца. Пожалуется, что ходит по ночам и не отвечает за свои поступки, – тогда ее запрут в дурдоме… Круг замыкался.

Когда бедной девочке показалось, что она и впрямь сходит с ума, Андрей Борисович выгнал Галину из дома. Но о коротком периоде жизни с мамой и крохотным мальчиком в убогой квартирке Вероника категорически не хочет вспоминать…

– Понятно, – пробормотала Лидия Максимовна, когда рассказ воспитанницы иссяк. – А почему ты привязываешься ремнем?

Ника заплакала.

– Мне нравится Света, соседка по комнате. Только она очень неаккуратная, хватает без спроса мои вещи, роется на полках, где я держу книги и игрушки, и никогда ничего не кладет на место. Иногда хочется ей в нос дать, прямо руки чешутся, еле сдерживаюсь.

– Ты боишься убить Крюкову ночью в припадке лунатизма, – догадалась Лидия Максимовна.

Вероника отчаянно зарыдала.

Заведующая посовещалась с Адой Борисовной, и они решили никого не вводить в курс дела, переоборудовали под спальню одну из кладовок, переселили туда Веронику и старались не выпускать девочку из вида. Хотенко почитала умные книги о лунатизме, поняла, что природу этого явления медицина пока объяснить не может, и скорректировала диету Ники. Той перестали давать кофе, шоколад, какао – продукты, которые могут вызвать возбуждение, заваривали воспитаннице на ночь успокаивающий сбор трав, отправили ее дополнительно заниматься иностранными языками, забили ее день до предела учебой, спортом – и преуспели. За все время обитания в интернате Вероника ни разу не встала ночью и никуда не ходила…

Лидия Максимовна потерла рукой лоб.

– Вот такая печальная история. Мы с Адой Борисовной переживали за Нику и очень гордились, когда она поступила в институт на факультет психологии.

– Почему Борисова превратилась в Филиппову? – спросила я.

Директриса зажгла настольную лампу.

– Вероника очень понравилась Георгию Петровичу Мишкину. И девочка тоже потянулась к нему, а в особенности к его матери, Ангелине Федоровне. Замечательная была женщина. Но Мишкину не разрешили забрать ребенка из детдома – Георгий был не женат. Понимаете?

Я кивнула. Лидия Максимовна продолжила:

– Под свою ответственность я разрешила Георгию забирать Нику к себе на выходные и каникулы. Я понимала – они с Ангелиной Федоровной прекрасные, добрые, умные люди. А Вероника, когда вырастет и покинет интернат, останется совершенно одна. Конечно, мы с Адой никогда не откажемся дать бывшей воспитаннице совет, но, согласитесь, лучше жить в семье.

Я отвела глаза в сторону.

– Полагаю, Георгий Петрович и его мать ничего не знали о лунатизме девочки и происшествии с ее братом?

Лидия Максимовна смутилась.

– Нет, не знали. Ника вела себя очень хорошо, отлично училась, никогда не проявляла агрессии и ни разу не предприняла попытки выйти ночью в коридор. По лунатизму в те годы было не так уж много книг, мы с Адой изучили все и узнали: очень часто хождение во сне прекращается, когда ребенок минует подростковый период. У Борисовой было тяжелое детство, ее ожидала непростая юность – и вдруг такая удача, рядом с ней появились Георгий и Ангелина Мишкины. Узнав историю про младенца, они могли испугаться общения с проблемным ребенком. Нам с Адой не хотелось лишать девочку шанса на счастье. Да, она совершила в восемь лет ужасный поступок в бессознательном состоянии, но потом-то, очнувшись, хотела спасти брата, а уронила его совершенно случайно. Ника очень переживала и мучилась, вспоминая это. Она росла прекрасным человечком.

– Так откуда фамилия Филиппова? – не отставала я.

Лидия Максимовна схватила со стола газету и начала ею обмахиваться.

– Какая разница? Филиппова, Борисова… Важно, какой человек.

– Вы поменяли Веронике документы? – предположила я. – Чей паспорт она получила? Где вы его взяли?

Глава 19

Заведующая подскочила.

– Вы что! Нам бы такое и в голову не пришло! Это была идея Ангелины Федоровны. Она обожала Нику, и когда той пришло время получать паспорт, предложила: «Возьми мою девичью фамилию – Филиппова. Мне очень хочется, чтобы она сохранилась. Выйдешь замуж, не меняй ее. И своему ребенку передай. Пусть род Филипповых продолжится. Авось твой супруг окажется сговорчивее моего Мишкина, который наотрез отказался, чтобы Георгий Филипповым стал». Ника очень обрадовалась, но пришла ко мне посоветоваться, спросила: «Закон разрешает смену паспорта просто так? Я же не выхожу замуж». А я за день до этого разговора прочитала книгу и находилась под большим впечатлением от ее содержания. Автор – ученый, кандидат наук – рассказывал, как имя влияет на человека. Например, в ряде африканских племен ребенка до двенадцати лет зовут одним именем, а потом совсем иначе, так обманывают злых духов. Но самый большой след в душе оставил раздел, где объяснялось, какой будет характер и в конечном итоге судьба малыша, нареченного Ваней, Машей, Сергеем, ну и так далее. Я нашла имя Лидия и ахнула: ну точно про меня!

– Вы посоветовали Нике сменить имя? – предположила я.

Собеседница смутилась.

– Вам, наверное, это кажется глупостью.

– Да нет, – улыбнулась я. – Если Вероника Борисова, превратившись в Веру Филиппову, стала счастливее, то это вполне оправдано.

Лидия Максимовна оживилась.

– У тех, кого нарекли Вероникой, тяжелая судьба, им всего приходится добиваться упорным, тяжелым трудом. И с ранних лет жизнь устраивает испытания, подчас очень жестокие. Наиболее благоприятный, спокойный период наступает для Вероники после семидесяти пяти лет, вот тогда она, если достойно преодолеет все препятствия, которые ей уготовил рок, обретет счастье. Так было написано в той книге. Но ведь можно не дожить до момента, когда Фортуна начнет раздавать пряники. А вот у Веры другая ситуация. Девушка с этим именем идет по жизни легко…

Я молча слушала заведующую. Хорошо, если так! Не везет тебе? Возьми другое имя и обрети счастье. Но, боюсь, от этого лучше не станет, надо поработать над характером.

– Вероника послушалась, и у нее все наладилось, – завершила рассказ Лидия Максимовна.

– Вы действительно не общались с воспитанницей после того, как та покинула интернат? – поинтересовалась я.

Собеседница отложила газету.

– У нее началась новая жизнь – институт, другие подруги, заботливые бабушка и отец. Меньше всего Нике хотелось вспоминать свое детство. Нет, она к нам никогда не заглядывала, не звонила, не поздравляла с праздниками. Но я не обижалась, понимала: ей лучше закопать поглубже прошлое.

Дверь в кабинет распахнулась, появилась Ада Борисовна.

– Пожалуйста, не начинай, – поморщилась, взглянув на нее, Лидия Максимовна. – Виола ничего плохого не хочет, она пытается понять, кто и почему лишил жизни наших воспитанниц.

– На днях Борисова неожиданно позвонила мне. Она казалась очень напуганной, попросила о немедленной встрече, – сообщила Хотенко.

– Ты мне ничего не сказала, – удивилась директриса.

– Так тебя десять дней в Москве не было, – напомнила Ада Борисовна, – ты летала в Екатеринбург на конференцию, вернулась вчера ночью.

– Ой, точно, – кивнула Лидия Максимовна.

Завуч села на диван.

– Когда не общаешься с человеком много лет, то, конечно, удивляешься, если он вдруг о тебе вспомнил. Я сняла трубку в своем кабинете и услышала: «Ада Борисовна? Здрассти, это Вера Филиппова». В первое мгновение я даже не поняла, кто это. Молчала и пыталась сообразить, кто меня беспокоит. Из санэпидемстанции? Или из детской поликлиники? Женщина тем временем продолжала: «Мне срочно надо с вами встретиться! Посоветоваться не с кем, а я в беде. Вы меня не узнали? Я Ника Борисова, теперь Вера Филиппова. Помните, я же имя поменяла».

Мне стало понятно: Ада Борисовна, выскочив из кабинета, далеко не ушла, а подслушивала нашу беседу с Лидией Максимовной. И сейчас, несмотря на откровенную неприязнь ко мне, она решила поделиться информацией.

…В интернат Вера приехать отказалась, упросила Хотенко встретиться в шумном сетевом кафе, где посетители не обращают друг на друга внимания.

Ада Борисовна сразу узнала бывшую воспитанницу, та почти не изменилась. Правда, стала дорого одеваться.

– Я схожу с ума, – сказала молодая женщина, – снова начала куролесить ночью. Вдруг опять кого-то захочу убить?

– Глупости, – твердо сказала Ада Борисовна. – Да, в детском возрасте у тебя наблюдались проявления лунатизма, но они бесследно прошли. Пока ты была у нас, никогда не бродила по ночам.

Филиппова передернулась.

– А вместе с Никой Борисовой погребен и лунатизм, – уверенно заявила воспитательница. – Кто тебе сказал про твои ночные прогулки? Супруг?

– Я не замужем, – уточнила Филиппова. – Сама поняла, что дело плохо. Сегодня утром спускаюсь на кухню, а там беспорядок, сок гранатовый отпит из бутылки и выплюнут.

– Ты просто забыла, что вечером его отхлебнула, – улыбнулась Ада Борисовна.

– Но я не стала бы плеваться! А если бы случайно пролила сок, обязательно вытерла бы лужицу. К тому же отлично помню, как, уходя в спальню, я обернулась и увидела, что на столиках пусто, – пояснила Вера.

– Дорогая, ты, наверное, устаешь на работе, вот и чудится всякая ерунда, – попыталась успокоить ее Ада Борисовна.

– А еще я, оказывается, откусила от куска сырой печени, который лежал в холодильнике, – всхлипнула Филиппова. – Прямо зубами отгрызла! Это тоже от переутомления на службе? Вечером пошла спать, в доме никого, кроме меня, не было, а утром обнаружила беспорядок и полусъеденный ливер…

Хотенко растерялась. Вера продолжила:

– Выходит, я снова стала по ночам бродить, а наутро не помню о своих приключениях. Лунатизм вернулся. Ада Борисовна, мне страшно. Рассказать никому не могу, иначе придется сообщить о том, что я сделала с братом. К психотерапевту никогда не пойду: у самой профильное образование, и я знаю, что душевед мне не поможет. Что же делать?

– Прежде всего успокоиться, – велела Ада Борисовна. – Попей травяной сбор, валерьянку с пустырником, делай дыхательные упражнения.

– Я сумасшедшая, – заплакала Вера. – Сначала безумие лишило меня детства, а теперь, получается, я могу потерять все, чего добилась годами упорного труда: работу, карьеру. Вдруг я опять кого-нибудь убью? Тогда меня точно посадят за решетку, потому что я далеко уже не восьмилетка. И никто не может мне помочь!

Ада Борисовна кое-как успокоила Филиппову, но сама сильно встревожилась.

Вскоре Вера снова позвонила ей и на сей раз весело сообщила:

– Я не лунатик! Вечером зашла в туалет первого этажа, гостевой, которым редко пользуюсь, и вижу – круг на унитазе поднят. А в умывальнике волосы. Темные, короткие. И на полу тоже. Понимаете?

Когда раздался звонок Филипповой, Хотенко отчитывала одну из воспитанниц за двойки, поэтому не сразу сообразила, о чем говорит Вера, и слегка раздраженно ответила:

– Нет.

– Значит, я не лунатик! – радостно повторила собеседница. – В моем доме мужик шастал ночью! Он воспользовался туалетом и не опустил стульчак. Причем с собакой приперся – волосы с ее шкуры. И печень он ей дал, не я ее грызла. Вот радость-то!

Ада Борисовна, прикрыв трубку рукой, приказала шепотом двоечнице:

– Немедленно отправляйся учить уроки.

Затем собралась с мыслями и попыталась слегка притушить ликование Филипповой:

– Вера, я ни на секунду не сомневалась, что ты не страдаешь лунатизмом. Детская проблема более к тебе не вернется. Но не стоит радоваться.

– Почему? – засмеялась та. – Ада Борисовна, я чувствую себя как человек, вылечившийся от смертельной болезни. Я не психопатка, не стану шастать по ночам по округе, никого не убью.

– Дурочка! – рассердилась Хотенко. – Ты никогда не была безумной, давно пора забыть о той стародавней истории. Пойми, ты ни в чем не виновата, не хотела навредить младенцу. Если уж разбираться досконально, то наказывать нужно было няню. Как только она поняла, что малышка во сне ходит по квартире и потом ничего не помнит, она обязана была доложить о недуге родителям. Но почему-то взрослая женщина, да еще с медицинским образованием, этого не сделала…

Я на секунду перестала слушать завуча. А действительно – почему?

– Главное, я постаралась втолковать Вере, что ей необходимо обратиться в полицию, – завершила рассказ Хотенко. – Ведь по всему выходило: кто-то тайком посещает ее дом. Я бы с ума сошла от страха! И Вера тоже сильно испугалась, поняла, что ей грозит опасность. Более мы не общалась. Пятнадцатого я пыталась соединиться с бывшей воспитанницей, но ее телефон оказался отключен, и я подумала, что она занята на работе.

Я поблагодарила Лидию Максимовну и Аду Борисовну, пообещала, что книги из издательства доставят на следующей неделе, встала и ойкнула.

– Что с вами? – спросила Хотенко.

– В спину словно раскаленный гвоздь воткнули, – пожаловалась я. – Уже второй раз это случается.

– Нерв защемило, – поставила диагноз директриса. – У меня тоже так было. А потом… давно, года, может, три-четыре назад, точно не помню… пришел к нам корреспондент журнала… э… кажется, «Здоровье детей», он писал статью о том, как живется в детдомах ребятам с физическими недостатками. И вдруг меня скрутило так, что ни вздохнуть, ни охнуть. Репортер сказал: «Наверное, я смогу помочь вам, у меня медицинское образование. Встаньте на минутку». Не знаю почему, но я послушалась. Получила удар по спине и… боль исчезла. Мы потом очень долго говорили. Журналист хотел получить адреса наших воспитанников, тех, кто хорошо устроен в жизни. Щаповой, например, она певица, звезда. Но я, естественно, никаких сведений ему не дала, это запрещено. Короче, вам нужен хороший костоправ.

– Они почти все ударами лечат, – поморщилась Хотенко. – Весьма неприятная процедура, лучше таблетки попить, сходить к невропатологу.

Глава 20

Выйдя из интерната, я, погруженная в свои мысли, подошла к машине, хотела сесть за руль и взвизгнула: за баранкой сидел огромный негр.

Увидев меня, африканец заулыбался и, кряхтя, выбрался наружу. Я перевела дух. Совсем забыла про Жоржа!

Он услужливо распахнул пассажирскую дверцу, я опустилась в кресло, пристегнулась ремнем и попросила:

– В издательство, пожалуйста. Только без сирены и медленно!

Малолитражка вздрогнула, чуть откатилась назад, подпрыгнула и понеслась по проспекту. Я достала телефон и позвонила Тонечке:

– Как дела? Поговорила с Георгием Петровичем?

– Нет, – грустно ответила она. – Мишкин в больнице с сердечным приступом. Узнал о смерти Веры, вот здоровье и подвело.

– Жаль его, – вздохнула я, – надеюсь, он поправится. Попробую разузнать хоть что-нибудь о Филипповой у ее коллег. Есть соображения, почему преступник убивает всех пятнадцатого декабря?

– Ни одного, – мрачно протянула Тоня.

– У меня тоже, – призналась я. – Полный туман. Ладно, попытайся отыскать Ульяну Федоровну, няню, работавшую в доме Расторгуева. Сейчас перескажу вкратце, что узнала в детском доме.

Узнав суть дела, Антонина растерялась.

– Ну и как ее найти? Ничего, кроме имени, о ней неизвестно. Перебирать всех Ульян? Может, она не зарегистрирована в Москве. Или вообще умерла. Позвони Николаю, ну, тому, что прикидывался сыном Андрея Борисовича, вероятно, он что-нибудь о ней слышал. Нам хотя бы ее фамилию узнать!

– Похоже, и домработницу Зою, встречавшуюся с Лидией Максимовной, мы не найдем, тоже известно только имя, – пробормотала я. – Ладно, сейчас позвоню Коле, вдруг он поможет…

* * *

Николай никогда не слышал от Андрея Борисовича об Ульяне и Зое, артист не рассказывал ему о прислуге. Не упоминал он и о том, что Ника пыталась утопить младенца. Лишь незадолго до смерти Расторгуев внезапно попросил сына найти ее, потому что хотел попросить у нее прощения. За что? И на этот вопрос собеседник ответа не дал. Почему Андрей Борисович, узнав о самоубийстве Галины, устроил ее дочь в один из лучших детдомов страны? По какой причине Расторгуев спустя столько лет вспомнил о Нике? Что побудило его искать дочь гражданской жены?

На все мои вопросы Николай бубнил:

– Понятия не имею.

– Может, к вам тогда кто-то приходил? – допытывалась я. – Неожиданный гость, старый друг артиста, человек из прошлой жизни… Андрей Борисович поговорил с ним, и на него нахлынули воспоминания…

– Нет, – повторил Николай, – Расторгуева никто не навещал. В последние годы мы, как вам известно, поселились в отеле «Нирвана». Правда, раньше, когда жили в Москве, Андрею Борисовичу иногда позванивал его лучший друг, режиссер Олег Кипсов.

– Отлично! – обрадовалась я. – У вас сохранился его телефон?

Но Николай быстро разрушил мою радость:

– Олег Семенович скончался.

Я принялась фантазировать:

– Вероятно, один из постояльцев гостиницы заглянул к пожилому артисту, когда вы отсутствовали, и сказал что-то про Веронику. Ну не мог Расторгуев, никогда даже вам не говоривший о причине разрыва с Галиной, просто так вдруг решить пообщаться с ее дочерью! Явно пожилому человеку о девочке напомнили. Очень надо выяснить кто.

– Виола, большое вам спасибо за старания, – сказал Николай, – но Андрей Борисович умер, а мне неприятно думать о Веронике. Расторгуев, когда сообщал мне об обмане Галины, очень разнервничался, пришлось давать ему успокоительное. Более того, меня не оставляет мысль, что его кончина связана именно с тем стрессовым переживанием. Я видел, как Андрей Борисович взволнован, буквально сам не свой, и предложил: «Давай я тебе почитаю, в другой раз побеседуем о твоем прошлом». Но он не согласился: «Нет! Выслушай меня внимательно и пообещай найти Нику!» Сейчас, когда отца уже нет, я не желаю думать о незнакомой женщине. Зачем она мне?

– Так уж получилось, что Ника связана с другим делом, – неохотно пошла я на откровенность. – Там сплошной туман, вот я и хватаюсь за любую соломинку. Мне бы очень помогло, если бы вы вспомнили, что необычного произошло с Расторгуевым в последние дни его жизни.

– Если Андрей Борисович обидел ребенка, в чем я крайне сомневаюсь, он бы наверняка не забывал о девочке всю жизнь, – возразил Николай. – А потом, чувствуя приближение смерти, решил загладить вину.

– Вы не один год были вместе, и названный отец никогда не упоминал о Веронике, – упорствовала я. – Пожалуйста, напрягите память! Уверена, кто-то взбудоражил артиста.

– Попытаюсь, конечно, но думаю, это совершенно лишнее, – остался при своем мнении Коля. – Я постоянно находился около отца, не оставлял его одного. Он различал лишь свет и тень, без меня был беспомощен.

– Наверное, вы отъезжали куда-нибудь, – вздохнула я, – ну, например, на работу.

– Конечно, еще я ходил за продуктами, за другими покупками, но отлучался ненадолго, – парировал собеседник.

Жорж вдруг резко затормозил, и я чуть не ткнулась лицом в торпеду. Машина замерла у центрального входа в «Элефант», я распрощалась с Николаем, вышла наружу, повернулась, чтобы направиться в издательство, ощутила резкую боль в спине и замерла.

– Привет, Вилка! – закричала курившая у двери Люся Коткина. – А почему ты с пустыми руками? Неужели не принесла нам, сирым и убогим издателям, новую рукопись? Мы ее превратим в книгу, продадим втридорога и улетим на острова, будем валяться кверху пузом на солнышке. Эй! Ау! Тебя заморозило?

Я попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Гвоздь, воткнувшийся в поясницу, не давал сделать полный вдох, голова кружилась, а ноги дрожали. Жорж, сообразивший, что со мной произошла беда, выскочил из малолитражки, подошел ко мне и погладил по плечу.

– Спину прихватило, – тихо сказала я. – Пожалуйста, не поднимай шума, не зови на помощь, а то на крыльце стоит противная тетка, заведующая отделом прозы, она терпеть меня не может. Признаться ей, что я заболела, все равно что капусту брокколи съесть! Ненавижу эту гадость!

– Вилка, познакомь меня со своим молодым человеком! – заорала Коткина. – Где он так загорел? Прямо негр! Черный, будто гуталином намазали!

Я наконец-таки смогла улыбнуться.

– Жорж родом из Африки, он сотрудник дипломатической миссии своей страны в России. Жорж, это Людмила Коткина, прекрасный редактор.

– Не хотите пообедать? – не смутилась Люся, глядя на водителя. – В «Элефанте» чудесное кафе.

Шофер отрицательно помотал головой и посмотрел на меня.

– Ой, Вилка, да он, оказывается, у тебя под кроссовкой, – заржала Коткина, – боится без разрешения строгой госпожи кофейку хлебнуть. Совсем парня запугала. Она дерется тапком?

Последний вопрос адресовался Жоржу. Он сгорбился и спрятался за мою спину.

– Ой, не могу… – веселилась Коткина. – Мил человек, скажи хоть слово!

Я неожиданно вспылила:

– Людмила, пожалуйста, оставьте парня в покое. Он ясно дал вам понять, что идти в кафе не желает. И правильно делает. Там отвратительно готовят.

– Похоже, мачо язык проглотил, – захихикала Люся. – Молчит, словно от жадности полный рот варенья набрал. Проглотить его неохота, выплюнуть неудобно, но и оставить в вазочке не мог – от халявы трудно отказаться.

Я взяла Жоржа под руку.

– Мой спутник от рождения немой, но я его прекрасно понимаю.

Коткина осеклась.

– Немой? В каком смысле?

– В прямом, – фыркнула я и покрепче вцепилась в водителя.

Главное – не упасть на глазах у отвратительной Людмилы. Но боль в спине, которой давно пора было утихнуть, делалась все сильнее. Теперь у меня вдобавок свело правую ногу.

– Все просто, Люся, молодой человек не может разговаривать. Мы и дальше будем обсуждать его проблемы или займемся своими делами? Наверное, вас ждут рукописи.

Людмила отступила на шаг.

– Ну ты даешь! Глухонемого отыскала? Что, нормальные мужики вокруг закончились?

– Жорж, садитесь в машину, – скомандовала я, испытывая острое желание пнуть Коткину коленом под зад.

– Люся! – закричал откуда-то, наверное из форточки, женский голос. – Тебя автор ищет, Исаев!

Коткина развернулась и, естественно забыв попрощаться, убежала.

Я привалилась к малолитражке. Ну как в человеке может сочетаться талантливый редактор и пещерный хам? У Людмилы редкий дар, она воспитала для «Элефанта» с десяток великолепных авторов – разглядела в их первых, сырых еще книжках проблески таланта и вырастила прекрасных литераторов. Люся в самом деле гениальный редактор. Если ваша рукопись попала к Коткиной, можете скакать до потолка от радости: она костьми ляжет, но сделает все возможное, чтобы ваше произведение попало на прилавки магазинов. И при этом она отпетая грубиянка.

– Вилочка, что-то случилось? – спросил за спиной тихий голос.

Я с трудом обернулась. А вот это – Роберта Сергеевна, старший специалист научного отдела, милейшая старушка.

– Стоите как-то странно, – продолжала пожилая дама, – словно у вас радикулит. Гадкая болячка! Увы, я знакома с ней не понаслышке, раньше два раза в год, как по расписанию, эта противная хвороба приходила ко мне в гости. Осень и весна – излюбленные времена недуга. Но в вашем юном возрасте рано думать о неприятностях со здоровьем.

– Спину прихватило, – призналась я. – Вздохнуть не могу, и на ногу наступить больно. Не знаю, что делать. Надо зайти в издательство, но боюсь, буду хромать, народ станет задавать вопросы, жалеть меня, а я терпеть не могу, когда в мой адрес звучит: «Ой, бедненькая ты наша…»

Роберта Сергеевна всплеснула руками.

– Душенька! Вам повезло! Ко мне сейчас приедет потрясающий специалист, Иосиф Петрович Варламов. Слышали о нем?

– Нет, – ответила я.

– Как же так? – удивилась старушка. – Его весь «Элефант» обожает, он гениальный массажист и костоправ. Меня от радикулита избавил, Анечке из отдела главного художника руку после аварии восстановил, Гарика вообще с операционного стола снял.

– А-а-а, – протянула я, – что-то припоминаю. Вроде Реброву собирались заменить какой-то позвонок на титановый, а он обратился к Варламову и избежал хирургического вмешательства.

– Точно, – кивнула Роберта Сергеевна. – Потом Гарик упросил Иосифа написать книгу о позвоночнике, и мы уже пятое его пособие выпускаем. Они прекрасно продаются. Стойте здесь, скоро наш чудо-лекарь и топ-автор приедет. Да вот же он! Иосиф, дорогой, подойдите к нам!

Я посмотрела на симпатичного стройного мужчину, направлявшегося к подъезду «Элефанта». Тот остановился, и я сразу узнала его – это у него вчера случился припадок эпилепсии. Варламов воскликнул:

– Роберта Сергеевна! Простите, не узнал вас. Богатой будете.

– Твои слова да Богу бы в уши, – засмеялась редактор. – Познакомься, это наша замечательная писательница Виола Тараканова, она пишет под псевдонимом Арина Виолова. Вилочка, перед вами Иосиф Варламов, потрясающий врач и прекрасный литератор.

Костоправ улыбнулся.

– Роберта Сергеевна мне льстит. У меня нет диплома о высшем медицинском образовании, за плечами обычное училище, где я освоил профессию медбрата да получил кое-какие навыки массажа. И писателем называться мне как-то неловко. Пишу не художественные произведения, как вы, а брошюры с описанием упражнений и советами о том, как сохранить физическую активность.

– У Виолы приступ радикулита, – сообщила пожилая дама. – Можешь ей помочь?

– На улице нет, надо зайти в помещение, – с готовностью ответил Иосиф. – Вы можете передвигаться?

– Попробую, – прокряхтела я, сделала шаг и ойкнула.

Варламов потер ладони.

– Сейчас соображу, как лучше поступить. Вы МРТ когда-нибудь делали?

Я изо всех сил постаралась не заплакать.

– Нет. А надо?

Иосиф встал сбоку.

– Неплохо бы выяснить, что у вас со спиной. Обычно я не работаю с человеком, если не видел его истории болезни. Но у нас экстренный случай. Отдает в ногу? На правую наступать больно?

Я кивнула. И вдруг ощутила сильный удар. На секунду мне показалось, что в поясницу воткнули раскаленный металлический штырь, а по ноге шарахнули острым топором. Из горла вырвался вопль. Иосиф же, помахав мне рукой, двинулся ко входу в «Элефант». Я поспешила за ним, крича на ходу:

– Стойте! Вы ударили меня и удираете?

– Виола, вы так быстро передвигаетесь, – захлопала в ладоши Роберта Сергеевна.

Мои ноги приросли к земле. Иосиф тоже замер и рассмеялся.

– Я не убегал от вас, просто хотел посмотреть, с какой скоростью вы ринетесь за обидчиком. Спина беспокоит?

– Нет, – изумленно ответила я.

– Ногу тянет?

– Она как новая! – заликовала я. – Что вы сделали?

Варламов засунул руки в карманы куртки.

– Стукнул вас. Извините за то, что не предупредил, но тут важен момент внезапности, больному не стоит ожидать удара заранее.

– Он исцелил вас за одну секунду! – продолжала восторгаться Роберта Сергеевна. – Йося, ты гений!

Массажист заметно смутился.

– Ерунда. И назвать сделанное лечением нельзя. Виола, вам надо непременно пройти обследование. Но мне почему-то кажется, что ничего страшного у вас нет. Вы посещаете фитнес-зал?

– Времени никак не найду, дел много, – заныла я. – На тренажерах скучно, но я увлекаюсь скалолазанием.

Иосиф зябко поежился.

– Это хорошо. Движение – жизнь, но вам надо создать мышечный корсет, и тогда проблема исчезнет. Скалолазание прекрасный спорт, но этого мало. Вам необходимо правильно питаться и делать разные упражнения на растяжку. Советую записаться в тренажерный зал и заниматься под руководством опытного инструктора, который не даст вам лениться. Ну и массаж не помешает. Еще рекомендую плавание. Не начнете сейчас о себе заботиться – через пару лет развалитесь. И, учитывая вашу сидячую работу, превратитесь в московскую недвижимость.

Варламов опять помахал мне рукой и скрылся в дверях издательства.

– Точно говорю, гений! – с придыханием повторила Роберта Сергеевна. – Йося так некоторых своих больных называет – «московская недвижимость». Я, услышав эти слова впервые, не поняла, при чем тут жилплощадь, а Варламов расшифровал: «Приедешь к человеку, а тот лежит в постели, одни глаза двигаются. Ну и кто он? Московская недвижимость». Чувство юмора у Иосифа отменное. Хотите, упрошу его с вами позаниматься?

– Неплохо было бы, конечно, попасть к такому хорошему специалисту, – согласилась я, – но небось Иосиф Петрович занят. И я пока не впала в состояние московской недвижимости. У Варламова очень тяжелые пациенты, он не станет работать со мной.

– Вовсе нет, – возразила Роберта Сергеевна. – Йося милый. Я его попрошу уделить вам внимание.

Глава 21

Часа через два я, устав от бесплодных разговоров, зашла в туалет, обнаружила там несметное количество незнакомых женщин, которые поправляли макияж, выскочила в коридор и спросила у проходившего мимо Якова Онуфриева, пресс-секретаря издательства:

– Что происходит? Откуда в «Элефанте» столько посторонних теток?

Яша закатил глаза.

– Гарик подыскивает нового заведующего пиар-отделом. Объявлен кастинг. Я полагал, что придет человек пять-шесть, а принеслась толпа мужиков и баб. Завотделом персонала в шоке. Она назначила собеседование на пять вечера – сама знаешь, Яна не любит рано вставать, хорошо, если к обеду на работу является, – и представляешь ее потрясение: прикатила в офис, до пяти еще куча времени, а в приемной и в коридоре очередь, как в советские времена за колбасой.

– Они весь туалет оккупировали, – пожаловалась я.

Яша сунул руку в карман и вынул карточку-пропуск.

– Иди в вип-переговорную.

– Куда? – не поняла я.

– В триста седьмую, – уточнил пресс-секретарь и удивился: – Ни разу там не бывала?

– Нет, – призналась я. – Даже не слышала про наличие в «Элефанте» каких-то особых помещений.

Яков сунул пропуск мне в руку.

– Странно. Обычно с писателями из топ-десятки беседуют именно там. Ты где договоры подписываешь?

– У Реброва в кабинете или в бухгалтерии, – ответила я. – И зачем ты меня отправляешь в переговорную для знатных персон?

– Там туалет есть, – усмехнулся Яша, – попудришь носик в спокойной обстановке. А то протиснешься сквозь толпу соискательниц к зеркалу, они тебя узнают, фоток понаделают, в Интернет выбросят. Оно тебе надо? Или хочешь позвездить на ю-тюбе? Думаю, видео под названием «Известная писательница на унитазе» наберет кучу просмотров.

– Твоя правда, – улыбнулась я, почувствовав себя дворовой псинкой, которую хозяин в припадке доброты пустил погреться в прихожей своего шикарного особняка. – А мне можно воспользоваться супермегасортиром для элиты? Охрана у входа не зарычит?

Яков обнял меня за плечи.

– Вилка, к тебе в «Элефанте» особое отношение. Гарик ни с кем из писателей в своем кабинете не шуршит, идет в переговорку. Так что ты круче всех. А сейчас, учитывая любовь Ивана Николаевича Зарецкого к твоим романам, ты вообще можешь гонять Реброва на рынок за картошкой. Не обижайся из-за того, что не знала о хитрой комнате.

Я вывернулась из объятий пресс-секретаря.

– И в мыслях не было надувать губы. Просто не хочется ввалиться в помещение, когда там проходит чья-то беседа.

– Иди, иди, – подтолкнул меня Яша. – Сегодня среда, в этот день большой босс в «Элефант» не приезжает, а без него с топ-писателями ничего не обсуждают. Можешь в апартаментах хоть сутки провести, ключ есть лишь у шести человек из руководства. Четверо из них отсутствуют, в наличии лишь я и Коткина. Когда закончишь марафет наводить, не забудь вернуть карточку, я на работе до ночи буду. Слушай, ты чего какая-то смурная?

– Веру еще не похоронили, а Гарик уже кастинг на ее должность объявил, – пробормотала я.

Яков расстегнул пиджак.

– Жизнь продолжается.

– Ты с Филипповой дружил? – задала я вопрос дня.

Яша достал из кармана сигареты, подержал их в руке и сунул назад.

– Вера идеально работала, без косяков. Организованная, умная женщина, с такой приятно сотрудничать. Новому человеку на ее должности будет трудно, очень уж высоко Вера планку подняла. Мне уже не хватает Филипповой, она с полуслова понимала, чего хочет пресс-отдел, работала с нами в тесном контакте.

– Я про дружбу спросила, – повторила я.

Яша сделал шаг в сторону.

– Нет, мы поддерживали исключительно служебные отношения. А почему вдруг ты этим интересуешься?

– Хотела написать о Вере статью в журнал «Книга и магазин», нечто вроде большого некролога, и столкнулась с трудностями, – озвучила я заранее заготовленный и уже не один раз произнесенный сегодня в стенах «Элефанта» текст. – О служебной деятельности Филипповой набрала гору материала, а вот о личной ее жизни ничего не известно. Кого ни спрошу, все о ней исключительно как о специалисте говорят. С Верой хоть кто-нибудь близко дружил?

– Лично я нет, про остальных не скажу, – пожал плечами Яша и вытащил из кармана зазвонивший мобильный.

Я пошла вперед по коридору.

– Вилка! – крикнул мне в спину Яков. И добавил: – Триста седьмая на пятом этаже, направо от лифта, надо толкнуть дверь с табличкой «Аварийный выход».

Я развернулась и поспешила к лифту.

При всей своей внешней открытости и говорливости Вера оказалась закрытым человеком, не болтающим о своих тайнах. Все, с кем я сегодня пыталась побеседовать о ней, на мой вопрос о дружбе с Верой отвечали одинаково: «Лично я с ней в близких отношениях не состоял, об остальных не знаю».

Переговорная оказалась комфортабельной квартирой с гостиной, спальней, ванной и кухней. Я обошла помещение, удивляясь все больше и больше. Никогда не знала, что в «Элефанте» есть подобные апартаменты. Да тут жить можно! Интересно, кто спит на просторной кровати? Она застелена чистым бельем, в шкафу висит новый халат и лежат тапочки в запечатанном пакете, а в ванной нашлись мыло, зубная щетка с пастой, шапочка для душа, еще один халат. Может, Гарик селит здесь авторов из провинции или иностранных писателей, которые не желают тратить деньги на гостиницу?

Так и не найдя ответа на вопрос, я закрылась в ванной и пробыла там минут двадцать – освежила макияж, причесалась. Затем вышла в коридорчик и вдруг услышала из гостиной какие-то всхлипы. Надо же, пока я находилась в санузле, в переговорную вошел некто и, думая, что находится в одиночестве, отчаянно заплакал. Меня охватило любопытство.

Яков, давая мне ключ, походя сообщил, что переговорной в «Элефанте» пользуются всего шесть человек, четверых из них сегодня на работе нет. Теоретически в уютную квартиру сейчас могли войти только сам пресс-секретарь и Людмила Коткина. Но карточка Яши у меня, а представить себе заведующую отделом прозы в слезах так же невозможно, как застать крокодила, нежно баюкающего в объятиях молочного поросенка. Так кто находится в гостиной?

Я на цыпочках дошла до двери, осторожно приоткрыла ее, сунула голову в щель, прищурилась и… чихнула.

– Мама! – закричала женщина, сидевшая на диване.

Я разинула рот, потом, не веря своим глазам, выпалила:

– Коткина! Что случилось? Тебе помочь?

– Какого черта ты здесь делаешь? – взвизгнула, вскакивая, Людмила.

Я вошла в гостиную, заметила, что с коленей Коткиной спланировал на пол телефон, живо подобрала его, увидела на экране фото и вновь впала в изумление. Потому что на снимке весело улыбались… Вера и Люся. Они сидели в обнимку, прислонившись спиной к пальме, на обеих красовались купальники, сбоку стояла барная тележка с двумя бокалами ярко-красной жидкости, из них торчали бумажные зонтики. Левая рука Филипповой была вытянута далеко вперед, и сразу становилось понятно, что снимок сделала именно Вера.

Коткина вырвала у меня сотовый, проворчав:

– Чего хватаешь чужое…

– Вы дружили с Верой! – воскликнула я.

– А что, нельзя? – тут же полезла в бутылку Коткина. – Одной тебе позволительно иметь приятельниц?

– Вы так близко общались, что вместе ездили отдыхать в теплые края? – не обращая внимания на грубость Коткиной, продолжала я. – Если я правильно помню, Вера летала на острова в январе, проводила зимние каникулы на солнышке. Люся, я знаю, ты меня недолюбливаешь, но пожалуйста, ради Филипповой будь со мной откровенна!

– О чем нам с тобой, великой писательницей земли русской, гутарить? – привычно схамила Коткина и шмыгнула носом.

Я посмотрела на ее размазанный макияж и сложила в единое целое разрозненные части пазла: отчаянные рыдания, фотографию, наглость, которую завотделом прозы в последнее время демонстрировала в отношении Веры, вспомнила, что Филиппова, всегда болезненно реагировавшая на грубость окружающих, не обижалась на Коткину… Восьмого марта на корпоративном празднике «Элефанта» я, став свидетельницей очередного колкого замечания, брошенного Людмилой в адрес пиар-директора, спросила у последней:

– Почему ты позволяешь Коткиной хамить тебе? Если сама не хочешь осадить ее, пожалуйся Реброву!

Вера ответила:

– Люся прекрасный специалист, мы с ней чудесно сработались. Главное – результат в бизнесе, а не манеры Коткиной. Ну не хватает ей воспитания, так меня сей факт не напрягает.

Еще я заметила сейчас маленький брелок, свисавший с браслета Людмилы, с надписью «Maldives» и крохотной куколкой на золотой цепочке. У Веры был такой же в шкатулочке у кровати… Нет, этого просто не может быть!

– Чего уставилась, Пушкин ты наш? – гаркнула Люся.

– Вы любили друг друга, ездили вместе отдыхать, – медленно произнесла я. – А потом Вера завела любовника, следователя Пиратино, и бросила тебя. Так?

Коткина рухнула на диван, закрыла лицо руками и заплакала так горько, что у меня защемило сердце. Я села рядом, обняла ее и начала утешать:

– Успокойся, Люсенька, все будет хорошо…

Она вытерла нос о рукав моего платья.

– Вера сказала, что я ее эксперимент. Она хотела попробовать, получится ли у нее с женщиной… ну… Понимаешь?

Я кивнула.

Людмила опустила голову.

– Вилка, мне никогда не нравились мужики, я всегда спала только с женщинами, влюблялась в них, как последняя дура. А бабы… Они же бабы! Все, независимо от ориентации, подлые, злые, лживые. Никогда счастья не было, плохо мои романы заканчивались. Знаешь, как у нас с Веркой началось? Она в первых числах декабря подошла ко мне и говорит: «Люся, есть возможность слетать за счет «Элефанта» на зимние каникулы в теплый уголок. Могу взять одного человека, неболтливого, непротивного, спокойного. Хочешь со мной?» Я, конечно, согласилась. А кто откажется? Поездку Филиппова организовала по высшему разряду: ВИП-зал аэропорта, бизнес-салон в лайнере, пятизвездочный отель. Нам предоставили шестикомнатное бунгало. У меня и мыслей никаких в отношении Веры не было! Она никогда о своей жизни не распространялась, с издательским народом не якшалась, я считала ее обычной теткой. А Филиппова в первую ночь ко мне в постель залезла…

Коткина обхватила голову руками и заговорила, как диктор, читающий вслух текст, – ровным, не окрашенным эмоционально голосом.

Глава 22

Коткина не кричала на всех углах о своих сексуальных пристрастиях. Наоборот, она старательно скрывала, что не любит мужчин, была приветлива с парнями из «Элефанта» и нарочно хамила сотрудницам издательства. И чем больше Люсе нравилась какая-нибудь девочка с ресепшн или младшая редакторша, тем сильнее она ей грубила. Парочку красавиц Людмила выжила с работы, поняв, что не может справиться со страстью, выдаст себя. Испугалась этого и живо поспособствовала увольнению девушек. Любовниц она находила в клубах, барах, на просторах Интернета и всегда тщательно проверяла, чтобы очередная обожэ не имела ни малейшего отношения к книгоиздательскому бизнесу и прессе. Длительных связей у Коткиной давно не было, как правило, страсть горела несколько дней, от силы месяц. И уж конечно, ей в голову не могла прийти идея обольстить Веру.

Две недели Коткина жила словно в раю. Филиппова призналась ей, что поездку на Мальдивы организовала сама, заплатила собственные деньги, откровенно сказала:

– Люся, я тебя давно полюбила, но стеснялась подойти.

Коткина, шокированная таким поворотом событий, поинтересовалась, как Вера догадалась, что она лесбиянка. И услышала в ответ:

– Я посещаю иногда клуб «Утка во хмелю» и видела тебя там. Сначала я офигела, а затем обрадовалась: Люсенька, оказывается, из наших, значит, можно завязать отношения. Но опасалась проявить инициативу. Потом подумала: собственно, какого черта? Чего я боюсь? И оформила нам путевки.

Когда они вернулись в Москву, роман разгорелся еще жарче. Люся летала по «Элефанту», не чуя под собой ног. Она похудела, похорошела, стала выглядеть лет на десять моложе.

– Ты прямо как новобрачная на следующий день после свадьбы, – съехидничал однажды Яков.

Коткина слегка встревожилась (они с Филипповой совершенно не желали афишировать среди коллег свою любовь), но быстро нашла ответ:

– Мне привезли из Америки шикарные витамины, они повышают иммунитет и настроение.

Каждый вечер Люся проводила у Веры. Она строила планы, видела в мечтах, как вместе с Филипповой, выйдя на пенсию, колесит по всему миру, посещает Италию, Францию, Германию и обязательно Китай. В Поднебесной есть прекрасные врачи, Вере и Людмиле дадут целебные травы, они оздоровятся, проживут много-много лет и умрут в один день…

Коткина судорожно вздохнула.

– Меня ослепило и оглушило, я ничего вокруг не замечала. А следовало кое на что обратить внимание – Верка-то наша была с большими странностями. Я наткнулась у нее в комнате на куклу-вуду, вместо лица у нее фотка какого-то мужика была. Черно-белая, похоже, на принтере отпечатанная. Выглядело это отвратно…

Не сдержав любопытства, Людмила спросила у Веры:

– Ты веришь в колдовство?

Филиппова покраснела, тряпичную жуть в шкаф спрятала и рявкнула:

– А вот это не твое дело!

Часа через два Вера подошла к Коткиной со словами:

– Извини, не хотела тебя обидеть. Никому не рассказывала, но для тебя сделаю исключение. Давно-давно один человек всю мою жизнь порушил – не поверил, не выслушал, не помог, не отвел к врачу, а жестоко и больно наказал. А ведь я была не виновата! Я болела, мне требовался доктор. С тех пор ненавижу его, мечтаю, чтоб с ним самое ужасное случилось. Чтоб сдох поскорее. А он все живет и живет. Иногда погуглю его в Интернете, думаю, помер небось. Фигушки! Скоты живут вечно. Два года назад я автора пиарила, который книги по магии выпускает, и разговорилась с ним. Тот сказал, что надо сделать куклу-вуду, дать ей имя врага, хорошо бы фото его приклеить, а потом иголкой в него, сигаретой, иголкой, сигаретой…

Вера с такой ненавистью произнесла последние слова, что у Люси мурашки по коже побежали, и она непонятно зачем поинтересовалась:

– А как зовут твою куклу?

– Андрей, – скривилась Вера. – Все! Не хочу больше говорить о нем! Пожалуй, выпить мне надо. Сделай нам коктейль.

Людмила пошла к бару, понимая, что Вера разнервничалась из-за воспоминаний, и дала себе слово более вопросов о колдовстве не задавать.

Счастье накрылось медным тазом тринадцатого февраля.

Одиннадцатого Люся не осталась в коттедже у любовницы, поехала домой – надо было разобраться с коммунальными платежами. Еще она хотела собрать кое-какие вещи, прихватить горшки с цветами и перетащить их к Вере. Коткина решила сделать подруге подарок на День всех влюбленных: объявить, что теперь будет жить у нее. Сборы заняли весь следующий день.

Тринадцатого, вместо того чтобы ехать на службу, Коткина, забив свою иномарку сумками, отправилась в коттедж. Причем Филипповой она предварительно не позвонила – хотела сделать сюрприз. Люся знала, где Вера держит ключи от дома (в саду, в вазоне), и полагала, что она укатила в «Элефант». Коткина планировала разобрать свои шмотки, навести в доме порядок, приготовить вкусный ужин и встретить Веру словами: «Завтра четырнадцатое, День святого Валентина. Я люблю тебя и останусь навсегда с тобой, нас разлучит только смерть».

И вот, напевая себе под нос бравурную мелодию, Людмила, держа одной рукой горшок с пальмой, открыла дверь, сбросила сапоги, куртку, вошла в гостиную – и, выронив вазон, заорала. В кресле у телевизора развалился совершенно голый мужик, увидав вошедшую, он по-бабьи взвизгнул и прикрылся журналом.

Первой опомнилась Люся:

– Кто вы? Что тут делаете?

– А ты откуда взялась? – схамил незнакомец.

Коткина испугалась и попятилась. Ей только сейчас пришло в голову, что в дом забрался вор или бомж, решивший с комфортом провести время в теплом помещении.

Но через минуту в гостиной возникла… Вера, одетая в прозрачный халатик. Она мгновенно накинулась на подругу:

– Зачем ты приехала?

Ничего не понимающая Люда залепетала:

– Растения привезла… вещи…

– Почему не позвонила? – наседала Филиппова.

Люся только моргала. А мужик встал и, сверкая голой попой, убежал прочь.

– Это кто? – прошептала наконец Коткина.

– Садись, надо поговорить, – велела Вера.

Людмила опустилась на диван. Ей неожиданно стало страшно, хотелось крикнуть: «Не надо! Молчи! Не желаю ничего знать!» Но язык прилип к нёбу. Филиппова же, наоборот, трещала без умолку.

– Люся, я прекрасно к тебе отношусь, но наши дальнейшие отношения невозможны. Я не лесбиянка, живу с мужиками, с тобой решила поэкспериментировать. Парни-то народ ненадежный, или мне одни козлы по жизни попадаются. Сначала вроде с ними любовь-морковь, а потом претензии, занудство, в них просыпаются шейхи, они хотят видеть меня исключительно на кухне, завидуют моим заработкам, истерики закатывают. Тьфу! Последний принц таким дерьмом оказался, что я подумала: может, бабы лучше? И пошла в клуб «Утка во хмелю». А там увидела тебя. Ты мне на самом деле нравилась, я провела на Мальдивах чудесные две недели. Но когда мы вернулись, очарование прошло. Люсенька, ты замечательный человек, моя единственная подруга, но в постели мне с тобой не особо хорошо. Уж извини, я без мужика не могу. Давай просто дружить? Найдешь себе новую любовницу, моложе, красивее меня.

– Мне нужна ты, – тупо произнесла Коткина.

– Я никуда не денусь, – сказала Вера, – мы останемся самыми близкими людьми.

Люся растерянно моргала. Она никак не могла поверить увиденному, надеялась услышать от Веры про внезапный приезд брата, который внаглую ходит по дому сестры без трусов… Истина дошла до нее с большим опозданием.

– Ты мне изменила? – прошептала Людмила. – С мужчиной? А как же наши планы жить вместе?

– Их строила ты одна, – жестко произнесла Вера. – Я тебя со шмотками к себе не приглашала, цветы в горшках привозить не просила. Хотела только проэкспериментировать, каково это – спать с бабой. И поняла: не могу.

– Я твой эксперимент? – недоумевала Люся.

– Ага, – спокойно подтвердила Филиппова. – Согласись, в жизни все надо надкусить, все попробовать. Иначе как поймешь, что вкусно, а что противно?

Коткина с трудом встала.

– Поняла. Прощай, Вера.

– Но тебя никто не гонит! – засуетилась Филиппова. – Давай попьем кофейку? Ну не дуйся! Люська, я в тебя правда влюбилась, даже нарушила свое правило не спать с коллегами. Но теперь амур улетел. Со мной всегда так – долго рядом с одним человеком оставаться не могу.

Людмила попыталась улыбнуться.

– Ерунда. Ты мне тоже разонравилась, только я не знала, как объявить о своем уходе.

Высказавшись, она двинулась к двери, но не смогла уйти гордо – обернулась и жалобно пролепетала:

– Сегодня тринадцатое февраля, худший день в моей жизни. Тебе меня не понять.

– Ошибаешься, дорогая, – возразила Филиппова. – Когда-то в моей жизни приключилось пятнадцатое декабря. Это тебе меня не понять! Не дай бог тебе моих черных деньков…

Закончив рассказ, Коткина опять вытерла нос о мой рукав.

– Пятнадцатое декабря? – подпрыгнула я. – Она не объяснила, что случилось тогда? В каком году?

– Нет, – мрачно пробурчала Люся. – А я не стала уточнять.

Затем она отвернулась к окну.

– Верка удивительный человек. Мы работали в одном издательстве, часто пересекались, и она вела себя так, словно между нами ничего не происходило, не было сумасшествия на Мальдивах, прекрасных вечеров и ночей в Москве. Звонила мне, спрашивала: «Как дела? Когда кофеек пить пойдем?» Она со мной дружила! А я погибала. Я хотела, чтобы Верка сгинула, умерла, но не могла заорать ей в лицо: «Исчезни навсегда!» Мы повязаны работой, издательский мир тесен, узнают о моей ориентации…

– На дворе двадцать первый век, лесбиянки никого не удивляют, – возразила я.

– Тебе хорошо говорить… – махнула рукой Коткина. – Люди лишь прикидываются толерантными, а в душе готовы того, кто от общей массы отличается, сжечь. Знаешь, отчего мне сейчас так плохо? Вера в самом деле умерла, я не могу с ней помириться и чувствую свою бесконечную вину перед ней. Ты когда-нибудь стояла над могилой любимого человека, думала: все, ничего не изменить, не поправить, зачем я была жестока? Почему не протянула руку дружбы? Не помогла? Запомни, Виола, тем, кто рядом, надо постоянно говорить хорошие слова! Потому что сегодня дорогой тебе человек есть, а завтра его нет, ты же осталась, и жрет тебя совесть, как голодный волк. Невозможность ничего исправить, вот что самое страшное, когда близкий ушел.

Я погладила Люсю по голове.

– Вообще-то Вера тебе сначала изменила, а потом прикинулась доброй подружкой, ты ни в чем не виновата.

Коткина положила ногу на ногу.

– Так подчас тяжело делается! Накатит тоска, слезы подступают, вот я и бегу сюда. Сяду, открою наши снимки с Мальдив и реву. Нет, Вилка, я виновата, ты не знаешь. Вера мне в ночь с тринадцатого на четырнадцатое декабря позвонила и зашептала: «Люсенька, можешь приехать? Прямо сейчас! Я одна в доме, мне очень страшно!» А меня ее слова возмутили. Отреагировала я соответственно: «Что, осталась на сегодня без мужика и вспомнила про Коткину?» В общем, разговор получился такой…

Филиппова, услышав грубую фразу бывшей любовницы, расстроилась.

– Ты до сих пор обижаешься? Я думала, мы друзья!

Людмиле следовало просто повесить трубку, но ее понесло:

– Ночь, Верка, время откровенности. И рядом с нами нет коллег. Да, мне неприятно, дурное послевкусие осталось.

– Люсенька, не сердись, я тебя люблю, – почему-то по-прежнему шептала Вера. – Сделай одолжение, приезжай. На меня охотится медведь!

Коткина расхохоталась:

– Бурый или белый?

– Темный, волосатый, огромный, очень страшный, – зачастила Филиппова.

– Дорогая, косолапые в районе Москвы не водятся, – развеселилась Людмила, у которой неожиданно прошли и злость, и обида.

– Может, он из цирка сбежал? – неуверенно предположила Вера. – Или его кто-то в качестве домашнего любимца держит.

– Медведя? – давилась смехом Люся. – Ага, он такой милый, прямо чихуахуа или пуделек. Ничего лучше не придумала?

– Перестань, – захныкала Филиппова. – Понимаешь, я пошла в туалет, потом захотела попить, спустилась в кухню. Свет зажигать не стала, налила себе стакан минералки, подошла к окну. Стою и думаю: какая некрасивая зима – снег не сыплет, грязь кругом, тепло… И тут! Прямо к стеклу прижалась медвежья морда. Страшенная! Волосатая! Клыки наружу! Вся в крови! И он так вонял!!!

– Дорогая, остановись, – попросила Людмила. – Почему ты ночью в декабре оставляешь открытые окна?

– Все заперто, – возразила Вера. – Я двери проверила, когда первый шок прошел.

– Тогда каким образом ты почуяла мерзкий запах от зверя? – захихикала Коткина.

– Не знаю, – растерялась бывшая возлюбленная. – Глянула на его отвратительные зубы и смрад унюхала.

– Прикольно, – протянула Коткина.

– Ты же сейчас приедешь? – с надеждой в голосе поинтересовалась Вера.

– Нет, – отрезала Коткина. – Позвони одному из своих мужиков.

– У меня никого нет, – пожаловалась собеседница. – Я здесь совсем одна и умираю от страха.

– Съезди к метро и сними кого-нибудь, тебе не привыкать, – ехидно посоветовала Коткина и отключилась.

В шесть утра, когда Люся принимала душ, снова раздался звонок от Веры.

– Он хочет меня убить… пришел за мной… так долго ждал… – бормотала Филиппова.

– Кто? – сердито осведомилась Коткина.

– Медведь, – прошептала Вера. – На дорожке лежала записка… от него… он написал… Я вышла, как всегда, в пять сорок пять на пробежку… открытка лежит в грязи под окном…

– Медведь? – хмыкнула Люся. – Ну и ну! Может, пригласить Топтыгина в издательство как автора? Нехай он нам роман про свою сексуальную жизнь с лисой наваляет. Я его отредактирую, ты распиаришь. Гарантированно бестселлер получится.

– Ты мне не веришь, – захныкала Филиппова.

– Дорогая, мало найдется на свете людей, которые примут всерьез подобный рассказ, – ехидно проговорила Людмила. – И я плохо представляю, каким образом Михайло Потапович держал в лапе ручку. Увы, логическое мышление, свойственное каждому профессиональному редактору, мешает мне ужаснуться услышанной истории. Потому что вопросы появляются. Например, где Топтыгин раздобыл бумагу? Навряд ли купил в магазине, а?

– Записка напечатана на принтере, – пояснила Вера.

– Ну, это меняет дело, – продолжала дурачиться Коткина, – вопрос снят. Ведь сейчас в каждой берлоге стоит компьютер.

– Его видели Гуляевы! – закричала Вера. – Можешь у них спросить!

– У кого? – уточнила Люся.

– Мои соседи, которые живут через дорогу, – устало пояснила бывшая любовница. – Они вчера вечером приехали домашние консервы забирать, остались ночевать. Я в окно видела, как темная фигура от моего окна отбежала и к их участку кинулась. У Гуляевых сразу свет вспыхнул. У них собака есть, и она, наверное, дикого зверя почуяла, залаяла, хозяев разбудила. Медведь мне письмо принес.

– От кого? – заржала Коткина. – От Лисы Патрикеевны? Зайки-побегайки? Мышки-норушки?

– Да нет же, от него, от Андрея! – воскликнула Вера. – Помнишь, я говорила о нем? Я знаю, он умер. Но… Вдруг нет и в Интернете ошибка? Он меня ненавидел, он…

Филиппова замолчала.

– Все, пока, – начала прощаться Людмила, – я на работу опаздываю. И тебе пора выезжать.

– Remember[7]… пятнадцатое декабря… десять часов утра… – прошептала главная пиарщица «Элефанта».

– Это что такое? – не поняла Коткина, собравшаяся повесить трубку.

– Это я записку прочитала, – сдавленно ответила Вера. – «Remember. Пятнадцатое декабря, десять утра». Люся, пожалуйста, давай сегодня проведем вечер вместе! И ночь тоже. Я… я… в панике…

– Ну ваще! – перешла на сленг подростков Коткина. – Ай да Мишутка! Он, оказывается, еще и англицкой мовой владеет!

Глава 23

Людмила, распрекрасно знавшая, что Вера всегда добивается своего и считает, что победа должна быть достигнута любой ценой, ни на йоту не поверила ей. Коткина полагала, что раскусила задумку бывшей любовницы. Той непонятно зачем понадобился ее визит в коттедж, вот она и устроила дешевый спектакль: ночью и утром старательно изображала страх, переходящий в ужас, пыталась разволновать Люсю, заманить ее к себе. Вот только непонятно оставалось: по какой причине пиарщица так усиленно зазывает бывшую любовницу?

Коткина твердо решила не поддаваться на провокацию, сказала себе: «Все, больше не думаю о дуре». Однако мысли о Вере никак не испарялись из головы. Сев в машину, Люся вдруг подумала: Филиппова подлый, но очень умный человек. Могла ведь придумать нечто реальное, например сказать, что упала во дворе и сломала ногу. Как бы ни относилась теперь Коткина к Вере, она, услышав это, мигом бросилась бы в коттедж. Бывают ситуации, когда нужно помочь даже злейшему врагу. Филиппова это прекрасно понимает и тем не менее плела чушь про медведя. Согласитесь, глупее и не придумаешь.

Вы поверите человеку, который говорит о визите к ней на огонек топтыгина? Хорошо, пусть медведь реальность, удрал из цирка, частного зоопарка или от сумасшедшего хозяина, который вместо комнатной собачки держит дома лесного зверя. Но как воспринимать рассказ Филипповой о записке? Мало того, что косолапый воспользовался компьютером, так он еще и владеет английским! Или кто-то дал мишутке послание и приказал доставить его Вере? Но топтыгин-почтальон тоже из области фантастики!

Чем дольше Людмила размышляла о звонках Филипповой, тем больше злилась. Что задумала Верка? Какую очередную гадость готовит?

Свернув на третье транспортное кольцо, она вдруг сообразила: все дело в лекарстве. У Веры постоянно болит голова, она регулярно глотает всякие таблетки, увеличивает дозу, ищет новые средства, и если увидит в аптеке неизвестный ей анальгетик, непременно купит. Что, если Филиппова обожралась на ночь каким-то медикаментом и он оказал на нее наркотическое действие? Вот тогда на все вопросы про медведя есть один достойный ответ: Вера находится под воздействием препарата, у нее глюки…

Коткина прервала рассказ, пару секунд сидела молча, потом пробормотала:

– Я тебе платье испачкала – вытирала лицо о рукав.

– Ерунда, – отмахнулась я. – Всегда вожу в машине запасную одежду, не переживай.

– Надо было пообщаться с Верой, поговорить с ней, – продолжала Людмила. – Но я в тот день только сильнее обозлилась. Поднялась на пятый этаж, гляжу: Филиппова каблуками цокает, свежая как огурчик, в шикарном костюме, сумка дорогая на плече, волосы в салоне уложены, ни малейших следов переживаний на морде. Ух, как же мне захотелось ее головой о стену шмякнуть! Не принимала Вера обезболивающее, комедию передо мной ломала.

– А может, и нет, – пробормотала я. – Четырнадцатого числа Вера неожиданно попросила меня приехать к ней домой для обсуждения новой пиар-кампании. Я попыталась отказаться – у меня была назначена тренировка по скалолазанию, – но пиарщица, обычно легко соглашавшаяся поменять дату встречи, уперлась, заявила: «Вилка, речь идет об очень важном деле!» Ну и так далее. То есть постаралась заставить меня изменить планы и преуспела, я согласилась приехать к девяти вечера. Но сейчас, побеседовав с тобой, я понимаю: Вера боялась оставаться дома одна. Похоже, она не соврала тебе. Кстати, насколько мне известно, любовника у нее на тот момент не было. Ты отказалась ей помочь, следователь Пиратино, которого Филиппова тоже зазывала, к ней не поехал, вот она и обратилась ко мне. Думаю, она хотела затянуть разговор, а потом воскликнуть: «Засиделись мы с тобой глубоко за полночь, оставайся ночевать!» И я бы точно улеглась спать в гостевой комнате.

– Говорю же, Верка умела добиваться своего, – вздохнула Людмила. – Манипуляторша экстра-класса.

Мне вдруг стало не по себе.

– Она очутилась дома чуть раньше меня, и произошло непоправимое. Похоже, я вошла в коттедж в ту минуту, когда похититель нес Веру к задней двери. И думаю, она реально видела ночью медведя. Потому что я наблюдала, как Филиппову утаскивает оборотень.

– Кто? – подпрыгнула Коткина. – Вилка, ты в своем уме?

– Надеюсь, да, – хмыкнула я. – Видела коренастого, прямо квадратного мужика, чуть сутулого, явно очень сильного. Он нес Веру на руках, остановился у фонаря, оглянулся… Люся, у него были морда, заросшая шерстью, и глаза зверя, а с клыков капала кровь!

Коткина отпрянула в угол дивана.

– Господи…

Я же продолжала:

– Двум людям не мог привидеться один глюк, чудовище существует в реальности. Вера столкнулась с ним нос к носу, когда посмотрела в окно, а зверь именно в тот момент заглянул с улицы в дом.

Людмила начала креститься.

– Вилка, медведи не носят одежду.

– Почему? В старину топтыгиных на потеху народу наряжали, как мужиков, и водили по ярмаркам. И на цирковой арене они часто выступают в костюмах. Косолапые прекрасно дрессируются. Я, видевшая монстра издали, посчитала его оборотнем. А Вера разглядела морду. Огромное тебе спасибо, Люся, с твоей помощью стало возможно сузить круг поиска убийцы Флипповой, у него есть обученный разным трюкам медведь. Кстати, печенка! В холодильнике в коттедже лежал кусок телячьего ливера, от которого кто-то откусил хороший шматок. Я никак не могла найти объяснение сему факту. А сейчас понимаю: Михайло Потапович ранее побывал в доме Веры. Ты же, наверное, знаешь, что безалаберная Филиппова вечно забывала запирать двери. Зачем хищник пришел, понятия не имею. Зверь захотел есть, открыл холодильник, схватил…

– Вилка, остановись! – пропищала Коткина. – Уж извини, но, по-моему, медведь не способен сам открыть рефрижератор. Как он лапой за ручку потянет? У него же вместо пальцев когти. Медведь, шарящий по полкам, – это персонаж детективов Арины Виоловой, не существующий в реальности.

Я пропустила мимо ушей неуместное упоминание о моих книгах.

– Надо немедленно выяснить, кто в Москве держит медведей. Опросить ветеринарные клиники. Еще раз спасибо, Люся! Наконец-то я из темного леса выбралась. Непременно найду мерзавца, убившего трех женщин.

– Скольких? – посерела собеседница.

Я мысленно обругала себя за болтливость и велела ей:

– Забудь!

А Коткину заколотило в ознобе.

– Вилка, не играй в детектива! Вдруг медведь узнает, что ты его ищешь, и сожрет тебя?

Я взяла ее за руку.

– Зверь не виноват, он лишь исполняет приказы человека. И убивал Веру не медведь, он не способен орудовать удавкой. Он разорвал бы несчастную когтями, клыками.

– Тише… – шикнула вдруг на меня Люся. – Слышишь?

– Что? – насторожилась я.

– В прихожей кто-то есть, – обморочным голосом прошептала заведующая отделом прозы. – Боже!

Из коридора послышалась тяжелая поступь, в проеме открытой двери появилась невысокая, почти квадратная фигура. Незнакомец застыл на входе. В комнате было сумрачно, лица человека я не разглядела, но прекрасно видела: у него нереально большая круглая голова, вокруг которой топорщится мех.

Похоже, Людмила тоже поняла, что к нам заявился то ли оборотень, то ли медведь. Мы с Коткиной прижались друг к другу, зажмурились и завизжали в унисон.

Глава 24

– Простите, не хотел вас напугать, – произнес знакомый приятный голос.

«Медведь» скинул капюшон, вытащил из ушей крохотные наушники и улыбнулся.

– Вы так закричали, что даже музыку заглушили.

Мы перестали орать и приоткрыли глаза.

– Йося! – выдохнула Людмила. – Сделай одолжение, включи свет.

Нежданный гость поднял руку, под потолком вспыхнула пятирожковая люстра, и я судорожно выдохнула.

В комнате стоял одетый в куртку типа «аляска» Иосиф Варламов. То, что показалось мне шерстью, дыбом стоящей вокруг головы медведя, оказалось меховой опушкой капюшона, а объемная мешковатая куртка придала фигуре массажиста сходство с шатуном, вставшим на задние лапы. Но самым мощным гипнотизером оказался простой человеческий страх. Не говори мы с Люсей о кровожадном звере, он бы нам не привиделся.

– Еще раз прошу прощения, – сконфуженно повторил Иосиф. – У меня включен плеер, и я не понял, что тут идут переговоры, голосов не слышал.

– У вас есть ключ от триста седьмой? – пробормотала я, пытаясь дышать ровно. – Я думала, карточку имеют всего шесть человек в издательстве.

– Я седьмой, – улыбнулся Варламов. – Мы с Ребровым проводим здесь сеансы массажа.

К Коткиной тоже вернулся дар речи.

– Гарика сегодня нет в «Элефанте».

Иосиф Петрович расстегнул куртку.

– Ваш шеф мне позвонил, пожаловался на боль в ноге, сказал, что вот-вот подъедет, поэтому я и поднялся сюда. Открыл дверь, а вы как закричите! Уф-ф, у меня прямо уши заложило! Хорошо, что здесь стол есть, а то мой, раскладной массажный, который я с собой вожу, сломался. Ножка у него отвалилась, надо новый покупать.

Варламов стянул «аляску».

– Давно прошу Вилку написать ужастик, – защебетала Людмила. – У нее должно получиться – этакая смесь хоррора и фантастики. А наша великая писательница тормозит, ей нравится детективы строчить.

– Иосифу Петровичу, наверное, не интересна наша кухня, – подхватила я. – Нет, я не умею пугать читателя. И не хочу конкурировать с теми, из-под чьего пера выходят великолепные книги об оборотнях. Мы тут обсуждали сюжет про человековолка, и вдруг вы появились на пороге. В куртке с мехом! Мы приняли вас за… Ой, не могу, извините!

Я постаралась рассмеяться. Люся присоединилась ко мне. Иосиф Петрович растерялся.

– Извините, не хотел вас напугать. Вы продолжайте, я, пока Реброва нет, выйду.

– Мы уже закончили, – заявила Коткина. – Пошли, Вилка.

– Да, да, побежали, – обрадовалась я, – дел полно. До свидания, Иосиф Петрович. Огромное вам спасибо, спина у меня совсем не болит.

Возле лифта я попросила спутницу:

– Не рассказывай, пожалуйста, никому про медведя. И про то, что я ищу убийцу Веры.

– Не надо считать всех глупее себя, – в привычно хамской манере отреагировала Коткина.

Я отвернулась. А Людмила вдруг обняла меня.

– Будь осторожна. Мне что-то подсказывает, что медведь в этой компании не самое опасное существо. Вдруг тебя убьют?

Я хотела заверить, что проживу еще лет сто пятьдесят и скончаюсь в собственной постели от дряхлости, но Люся разжала руки и добавила:

– Тогда придется переться рано утром на кладбище, бросать на твой гробик горсть земли. Терпеть не могу вставать ни свет ни заря и пачкать руки глиной. И на поминках вкусно поесть не удастся, наверняка угостят дрянью. Адью, Тараканова!

Коткина со скоростью стрижа влетела в подъехавший лифт и, прежде чем я успела сделать шаг к кабине, нажала на кнопку. Подъемник уехал. Я осталась на площадке одна.

* * *

– Медведь? – переспросила Тонечка, когда я, сев в машину, позвонила ей. – Зверюга?

– Уж не плюшевая игрушка, – подтвердила я. – Так что нам нужен список всех топтыгиных, обитающих в Москве.

– Навряд ли где-то есть такой перечень, – засомневалась Антонина. – Однако нелегкую ты поставила мне задачу!

– Нет слов «не могу», есть «не хочу», – назидательно произнесла я. – Напряги мозг и составь перечень тех, кто с большой долей вероятности имеет дело с косолапыми. У всякой зверушки имеется хозяин, он-то нам и нужен.

– Ладно, – без особой радости согласилась подруга.

Я не дала Тоне расслабиться.

– Теперь второй пункт. У Веры есть соседи, их фамилия Гуляевы. Они могли видеть, как медведь убегал со двора Филипповой. Эти люди постоянно в дачном поселке не живут, найди мне их московский адрес. Имен не знаю, но, думаю, ты справишься.

– О’кей, – вздохнула Тоня, – начинаю. Как только нарою инфу, сообщу.

Я хотела поставить трубку в держатель на торпеде, но она зазвонила прямо в руке.

– Дорогая Виола, вы можете через полтора часа подъехать в ресторан «Туз»? – промурлыкал Иван Николаевич. – Я освободился пораньше. Но если вы заняты, то…

Больше всего мне хотелось посидеть в одиночестве и спокойно подумать, однако разве можно отказать Зарецкому?

– Диктуйте адрес, – потребовала я.

На пороге ресторана меня встретил кланяющийся, как японец, Леонид, наряженный сегодня не в черный, а в серый костюм. Из нагрудного кармана пиджака выглядывал красный носовой платок с черной каймой.

– Господин Зарецкий уже ждут, – объявил он. – Вы прекрасно выглядите. Хочу сказать, что для «Пентхауса в раю» огромная честь видеть в числе своих клиентов звезду российской литературы. Мы польщены и восхищены. Разрешите преподнести вам небольшой презент. Пожалуйста!

Менеджер в очередной раз переломился в пояснице и протянул мне пластиковую карточку. Я машинально взяла ее.

– Это VIP-скидка, – зачастил парень, – двадцать процентов на покупку вами пентхауса, десять на обед в честь вашего отлета в рай, пять на аксессуары.

– Аксессуары? – растерялась я.

Леня заулыбался.

– Платье, туфельки, сумочка – все что пожелаете, от любой фирмы. Женщины обожают таскать при себе кучу мелочей: косметика, зеркальце, расчесочка, носовой платочек. Кстати, о последних. У нас есть прикольный вариант, с принтами в виде летучих мышей.

– Боюсь, мне он не подойдет, – промямлила я, – это больше для вампиров. И я пока не собираюсь… э… в рай. Прекрасно себя чувствую, молода, здорова.

Леонид молитвенно сложил руки.

– Жизнь непредсказуема. А ну как в ДТП угодите… Или, например, кирпич с крыши свалится… Думаете, это хохма? Позавчера мы отправили в место вечного блаженства совсем не пожилую особу, на голову которой шлепнулся камень.

Я вздрогнула.

– Ужасно!

– Да уж, – поджал губы Леонид. – Некоторые люди не имеют понятия о прекрасном. Если решил убить свою жену, то обставь дело со вкусом, а не швыряй в нее булыжники с балкона пятого этажа. Неужели нельзя хотя бы отравить даму по-человечески? Предложить ей лечь в ванну, насыпать в воду лепестки роз, включить классическую музыку, распылить дорогой парфюм с тонким ароматом, зажечь свечи и подать шампанское с ядом. Ну ни малейшего вкуса у мужа!

Леонид примолк, тряхнул головой и открыл дверь ресторана.

– Прошу!

Я вошла в холл, сняла куртку, причесалась, переступила порог зала и увидела неразлучную парочку – Зарецкого и Антона. Иван Николаевич вскочил.

– Счастлив! Рад безмерно! Осмелился заказать вам лосось со шпинатом.

– Мой любимый ужин, – покривила я душой, вспоминая о батоне докторской колбаски, мирно лежащем дома в холодильнике.

Шпинат, на мой вкус, смахивает на тряпку, хуже него только брокколи. А от лосося у меня в животе начинается революция. Нужно отказаться от рыбы и зелени, попросить пасту с грибным соусом. Но мне не чужда простая алчность. Мне хочется взлета тиражей книг и, как следствие этого, повышения гонорара. Для пополнения счета в банке я готова слопать шпинат с рыбой, это не самое отвратительное, что делают люди ради денег.

– Мы собрались тут, чтобы обсудить меню банкета для отлетающего в рай, – зачирикал Леонид. – Сразу хочу назвать блюда, которые все непременно ставят на стол.

– Кутья, – вздохнула я. – Нечто вроде рисовой каши вперемешку с черносливом, курагой, изюмом и орехами.

– Скучно, – скривился Иван Николаевич, – нет драйва.

– Дань традиции, ее истоки бурлят в Древней Руси, – засуетился Леонид. – Славяне не выращивали рис, засевали поля рожью, поэтому, чтобы порадовать во время ужина отбывшего в мир вечной радости, люди всегда покупали самую дорогую крупу. Та же фишка с сухофруктами. Но у нас-то нет проблем ни с рисом, ни с сушеными плодами. Кутья в принципе не нужна. Но она, как стихи Чехова, – классика обеда усопенного.

Я сцепила зубы. Молчи, Виола, молчи! Не стоит заявлять вслух, что Антон Павлович Чехов не писал стихов, он гениальный драматург и прозаик.

– Однако, если мне позволительно сделать замечание, лучше начать не с кутьи, – продолжал заливаться соловьем менеджер. – Вот гости начали прибывать после прощания на аэродроме… Все одновременно не подъедут, на дорогах пробки, значит, надо позаботиться о пред-пати. То есть подать тем, кто уже появился, небольшой перекус. Наш самый лучший в мире ресторан обслуживания пентхаусов предлагает оригинальный вариант особого канапе. Ольга, подайте нам блюдо номер раз.

Не успел Леонид замолчать, как официантка поставила в центр стола тарелку.

– Необычно и полностью соответствует теме, – восхитился Леонид. – А то иногда посещаешь мероприятие и не понимаешь, чему оно посвящено, у всех на тусовках одинаковая еда – руккола с помидорами и белыми грибами плюс стейки на горячее. А у нас! Восхитительно и креативно! Миниатюрный пентхаус, покрытый глазурью.

Я во все глаза уставилась на крохотный розовый гробик, на крышке которого был искусно выложен из укропа погребальный венок.

– Пентхаус из паштета, – торжественно объявил менеджер. – Обливка на базе клюквенного соуса. А теперь смотрите… Снимаем крышечку, и – кто у нас там внутри?

– Покойник! – подскочила я. – В черном костюме!

Леонид укоризненно кашлянул.

– Путешественник в приличествующей случаю одежде. Наш шеф-повар гений, он, если, конечно, пожелаете, даже придаст фигурке из картофельного пюре портретное сходство с вами. Смею заверить, гости будут в восторге. И поверьте, ни у кого на столе ничего подобного вы не увидите.

Я перевела дух. Да уж! Не могу сказать, что часто бываю на поминках, слава богу, все близкие мне люди пребывают в добром здравии, но на тех двух-трех печальных ужинах, где мне довелось побывать, присутствующим ни разу не предлагали слопать покойника, вылепленного из картошки.

– Интересно, – снисходительно заметил Иван Николаевич. – А ваше мнение, Виола?

– М-м-м, – протянула я, – весьма необычно.

Леонид потер руки.

– Забыл сказать. Зал оформим по теме отлета. Декор любой, какой пожелаете. Есть вариант живых фигур. Сейчас покажем.

Менеджер хлопнул в ладоши, из боковой двери выпорхнула Красная Шапочка и вошел римлянин в лавровом венке.

– Завтра у нас церемония на тему русских народных сказок, – пояснил гробовщик, – официанты репетируют. Девочек и мальчиков одеваем по-разному.

– «Красная Шапочка» – произведение французского писателя Шарля Перро, – некстати блеснула я эрудицией, – а парни в тогах в русском фольклоре не упоминаются.

Леонид наклонил голову.

– Так пожелали родственники дорогого усопенного, а мы никогда не спорим с клиентом. Кстати! Тема сказок крайне популярна на банкетах, в особенности людям нравится гигантский трехглавый дракон. Он выполнен из фруктов, стоит в центре зала на столе. Из одной пасти у змея льется вино, из другой водка, из третьей пиво. Очень впечатляюще!

Я схватила салфетку и начала ею обмахиваться.

– На ручки каждого столового прибора нацепим бархатный бант цвета зари, – продолжал заливаться менеджер.

– Не черный? – встряла я с вопросом.

Леонид поджал губы.

– Цвета нашей фирмы голубой и розовый. У нас же не горе, не ужас, а счастливое переселение в рай в прекрасном пентхаусе.

– А торт? – голосом обиженного ребенка спросил Зарецкий. – Захочется же сладкого. Я, как это ни странно, большой любитель десертов.

Погребальных дел мастер захлопал в ладоши.

– Более трехсот вариантов тортов представлено в нашем каталоге. Хиты сезона – шоколадная фигура улетевшего в полный рост на бисквитном постаменте. Усопенный может быть либо в обычном, либо в тематическом костюме. Нет ограничений для ваших желаний.

– Неужели кто-то выбирает такой торт? – усомнилась я. – Ну, с упомянутой вами шоколадной фигурой.

– Конечно! – подтвердил Леонид. – Неделю назад в рай отлетела одна достойная дама. Ее зять и родственники с огромным удовольствием съели сладкую скульптуру. Даже свечи не оставили.

– Свечи? – окончательно обалдев от услышанного, повторила я. – Вроде тех, что зажигают на день рождения?

– Нет, нет, – скривился менеджер. – Кому нужны пошлые чадящие столбики в деревенских пластмассовых подставках? У нас роскошные хрустальные подсвечники, а в них…

Дослушать его мне не удалось – в сумочке затрезвонил мобильный. Я вынула трубку, увидела на экране надпись «Николай Расторгуев» и, быстро извинившись, вышла в холл ресторана.

– Вы просили меня вспомнить, не случалось ли с Андреем Борисовичем чего-то удивительного, не приходил ли кто к нему… – забыв поздороваться, заговорил верный фанат артиста. – Я был уверен, что отца не навещали посторонние, но по вашей просьбе напряг память, и должен вам кое-что рассказать. Накануне того дня, когда Андрей Борисович попросил меня найти Веронику, я отъехал в Москву: зарулил в аптеку, приобрел лекарства, в магазин, где купил любимые конфеты отца, – в общем, обычные хозяйственные хлопоты. Как правило, поездка занимает часа три-четыре, и я всегда беспокоился, звонил папе на мобильный каждые тридцать минут. А тот подсмеивался надо мной и говорил: «Николаша, куда слепой старикашка денется? Сижу в кресле, слушаю радио. Не дергайся, дружок». А в тот день он не снимал трубку. Представляете степень моей тревоги? И, словно назло, я попал в пробку. Весь извелся! От парковки бежал к дому, аж сердце из груди выскакивало. Влетаю в гостиную, отец в наушниках на диване. Я впервые за нашу совместную жизнь впал в истерику, закричал: «Почему ты не отвечал на вызовы?» Андрей Борисович удивился: «Телефон не звонил». Я схватил трубку, а у нее звук отключен.

Я внимательно слушала Николая, а он продолжил рассказывать.

Оказывается, на следующий день Расторгуев о Веронике речь и завел. Тогда Коля не связал отключенный мобильный с просьбой отца, только сейчас, после разговора со мной, призадумался и понял, что это очень странно.

Сотовый у артиста был не простой, а специальная модель для слабовидящего, у нас в стране такие не продаются, Зорькин выписал трубку из-за границы. Чтобы слепой человек случайно не убрал звук, кнопка отключения звонка находится внутри аппарата, под крышкой, прикрывающей батарейку. Андрей Борисович ею никогда не пользовался, хотя и знал об устройстве телефона, Расторгуева вообще технические детали не интересовали. Одним словом, сам по себе звонок не мог отрубиться. Так почему телефон оказался немым?

Вспомнились Коле и другие странные штрихи. Обычно он ездил за покупками по четвергам, но как раз на той неделе получилось иначе… В понедельник Расторгуев не захотел отправиться в главный корпус «Нирваны» в библиотеку, на улице накрапывал дождь, а попросил сына:

– Николаша, сбегай один. Возьми Диккенса, почитаем перед сном.

Коля отсутствовал около часа. Вернулся, а у Андрея Борисовича новая просьба:

– Накапай, пожалуйста, валерьянки, у меня нервное какое-то состояние. Наверное, я на смену погоды реагирую.

И спал он потом плохо, стонал, просыпался.

Во вторник артист вдруг пожелал посетить местный ресторан, хотя обычно отец с сыном трапезничали в коттедже, еду им три раза в день приносили.

– Хочется посидеть среди людей, – заявил старик. – Пошли, Николенька, развлечемся.

Едва они вошли в холл, как Расторгуев воскликнул:

– Здравствуйте, Лариса!

– Как вы догадались, что сегодня дежурю я? – поразилась администратор.

– Духи у вас восхитительные, – засмеялся Андрей Борисович. – Не подскажете, когда можно попасть на подводный массаж? Я бы выбрал четверг.

– Как раз в четверг в первой половине дня у нас свободно. Вас записать? – засуетилась дама на ресепшн.

– Всенепременно, – улыбнулся Расторгуев.

Николай опешил – почему отец не поручил, как всегда, ему договориться о процедуре? Но говорить ничего не стал, лишь напомнил:

– Папа, я ведь в четверг езжу за продуктами.

И услышал в ответ:

– Ерунда, дружок, в магазин в среду съездишь. Очень мне хочется в четверг на массаж попасть.

Николай не стал спорить, уехал назавтра в город. Он тогда не придал значения всем этим мелким фактам. А вот поговорив со мной, поворошил свою память и удивился. Почему Расторгуев тогда, когда он принес Диккенса, находился в нервном возбуждении и плохо спал? Отчего вдруг захотел пообедать в ресторане? Может, решил сам договориться на ресепшн о массаже, поэтому и придумал «выход в свет»? Но ведь проще было попросить его, Колю, а не городить огород. Скорей всего, Андрей Борисович понимал, сын не запишет его на четверг, потому что привык в этот день ездить в Москву. Вероятно, Расторгуеву понадобилось, чтобы он отправился в столицу именно в среду. По какой причине? И кто отключил телефон артиста? Почему это сделали?

Сложив вместе все «почему», Зорькин призадумался. А потом его осенило: пока он ходил в библиотеку, с Андреем Борисовичем связался некий человек, хотя этого не случалось давно, артисту никто не звонил. Расторгуев договорился с неизвестным о встрече на среду, сына услал в магазин, а телефон, чтобы разговору не помешал, попросил своего гостя выключить. А снова включить звонок потом оба забыли.

Выслушав эти соображения Зорькина, я заметила:

– Если в тот четверг Расторгуев впервые произнес в вашем присутствии имя Вероника, то можно предположить, что накануне в среду визитер рассказал ему нечто о девочке.

– Я тоже так подумал, вы умница, – похвалил меня Николай. – Но и я молодец. Если помните, на парковку «Нирваны» просто так не въехать, она закрыта, у шлагбаума стоит охранник. Те, кто снимает номера, показывают ему пропуск, а прочих он отправляет на ресепшн, где администратор вежливо поинтересуется, к кому посетитель прибыл, запишет его имя, фамилию и вручит талон с номером места для автомобиля. Конечно, в спа-отель можно прибыть на электричке, автобусе, в конце концов на такси, но мне подумалось, что сейчас у многих есть личные автомобили. Мы с отцом в гостинице не один год прожили, меня там все знают, помнят. В общем, позвонил я на ресепшн, представился, попросил о дружеской услуге – взглянуть, кто приезжал к Расторгуеву незадолго до его кончины. И – бинго! Знаю теперь имя. Наталья Алексеевна Кирпичева представилась медсестрой дома престарелых, расположенного на улице Патрикеева, показала служебное удостоверение, ей объяснили, как найти наш коттедж, и дали пропуск на парковку.

– Коля, вы гений! – воскликнула я.

– Скажете тоже, – смутился он. – Наоборот, в нужный момент я не сообразил, что к отцу гостья заявилась. Вы побеседуете с Натальей Алексеевной?

– Непременно. Сейчас выясню телефон учреждения, узнаю, правда ли Кирпичева там трудится, когда бывает на работе, и рвану туда, – пообещала я.

– Номер интерната я вам эсэмэской вышлю, – засуетился Зорькин, – узнал его в Интернете. Могу попросить вас потом рассказать мне, чего медсестра хотела?

– Как только разберусь, сразу звякну, – пообещала я.

Глава 25

Обсуждение поминального обеда между кандидатом в покойники и менеджером похоронного бюро длилось еще два часа. Впрочем, насчет меню договорились быстро. Я старательно кивала, когда Иван Николаевич интересовался моим мнением, и отвечала:

– Закуска в виде гроба? Прекрасно! Салат «Цезарь» в тарталетках, выполненных в виде черепов? Оригинально. Скелет из хлебных палочек вместо всем надоевших кусков нарезного батона в плетеной корзинке? Креативно. Розовые скатерти, голубые салфетки, хлопушки, картонные колпачки для гостей, на которых будут напечатаны фотографии усопляемого, то есть усопенного? Интересная идея. (Замечу в скобках: общение с Леонидом сильно повлияло на мой словарный запас, но, надеюсь, вы поняли, чьи снимки украсят конусообразные шапочки.)

Не сдержала я своих эмоций лишь в тот момент, когда представитель погребальной конторы, сверкая глазами, объявил:

– А теперь развлекательная программа! Как будем веселить гостей?

– На поминках? С ума сойти! – ляпнула я и тут же закашлялась.

Леонид заулыбался, и вид у него стал как у кота, увидевшего на столе оставленную хозяевами без присмотра открытую банку с тушенкой.

– Ну не могут же люди несколько часов просто жевать и пить. Они заскучают или, не дай бог, сами петь начнут. Необходима музыкальная программа.

Иван Николаевич почесал подбородок.

– Не особо-то я в мелодиях разбираюсь, на концерты не хожу, радио не слушаю.

– Можно пригласить небольшой коллектив, – предложила я, – две скрипки, альт, клавесин, виолончель. Классическая музыка уместна в обсуждаемых обстоятельствах.

– Скучища, – нахмурился менеджер, – гости заснут. Иван Николаевич, вы любите занудное пиликанье?

Зарецкий покосился на меня.

– Как Виола сказала, так и сделаем. Ее предложения не обсуждаются, а выполняются безоговорочно.

– Желание будущего усопленного закон, – мгновенно согласился Леонид. – Но разрешите дать совет? Нужно иметь про запас еще кого-то, повеселее. Когда гости захрапят под Моцарта, хозяину вечера станет обидно. У него особенный день, хочется внимания, теплых слов, улыбок, а народ дрыхнет. И вот тогда мы выпустим зажигательный коллектив. Как насчет «Рамштайн»?

– С ума сошли? – не выдержала я. – Вы хоть раз видели, что у них происходит на концертах?

– Я только предложил, – сразу дал задний ход Леонид. – Хотя в качестве решительной меры для пробуждения гостей «Рамштайн» самое то. Впрочем, могут подойти и «Роллинг стоунз». Мик Джаггер уже, конечно, не тот, что в молодости, но еще круто зажигает. Мы можем доставить в Москву любого, кого пожелаете.

У меня кончилось терпение.

– От предложенной вами музыкальной программы пробудятся не только присутствующие за столом, но и сам усопленный… усоплемый… усопенный… короче, летчик-испытатель пентхауса.

Леонид улыбнулся.

– Ну что вы, ему категорически запрещено покидать кресло во главе стола и пить спиртные напитки! Вместо вина в бокал усопленному нальют лимонад, а в коньячный – крепкую чайную заварку. У нас огромный опыт проведения таких церемоний, и, смею вас уверить, никто из гостей не догадается, что наш дорогой путешественник в рай поднимает рюмку с простой водой, а не с водкой. Да, да, вижу в ваших глазах, Виола, вопрос и сразу отвечу: главному лицу праздника запрещено разговаривать. Если он посмеет издать хоть один звук, даже чихнуть или кашлянуть, ему во время ужина, чтобы не портить никому настроение, естественно, ничего не скажут, но когда последний гость покинет ресторан, усопенного выгонят с позором, и он более не подойдет к нашей фирме на расстояние километра. Нет, ста километров!

Леонид потрогал красный платок с траурной каймой, торчавший из нагрудного кармана, потом взял со стола бумажную салфетку и приложил ее к вспотевшему от негодования лбу. Я, ощутив себя персонажем романа Кафки[8], чуть не подпрыгнула:

– Покойник будет сидеть за столом? Его что, достанут из гроба? То есть из пентхауса? Как он сможет пить воду и кашлять? Вы с ума сошли!

– Боже! Конечно нет! – взвился менеджер. – Как вам такое взбрело на ум? Усопенный усоп, он в раю. А в ресторане будет сидеть актер, изображающий путешественника. У нас потрясающие гримеры, они добиваются полнейшего портретного сходства. Надо только написать в приглашении: роль Ивана Николаевича Зарецкого исполняет звезда сериалов… ну и фамилию указать. Не подумайте, что мы хотим распиарить лицедея. Когда только начинали работать в сфере услуг для особо важных усопенных и организовали первый ужин, вдова в обморок упала, увидев, кто сидит во главе стола. Но с тех пор мы более такой ошибки не совершаем, всегда предупреждаем: на церемонии работает профессиональный артист, он здесь для того, чтобы вы могли к нему подойти и сказать в адрес улетевшего в рай добрые слова, сделать ему приятное, пожелать счастливой дороги. Впрочем, некоторые родственники не любят артистов, заказывают ростовые фигуры, с ними можно сфотографироваться на память.

– Только обезьянки не хватает, – неожиданно подал голос Антон.

Я с благодарностью посмотрела на охранника Зарецкого. Слава богу, над океаном маразма прозвучал голос нормального человека.

– Почему не хватает? – поразился Леонид. – Приведем и мартышку, если хотите! Любую зверушку достанем, начиная от слона и заканчивая блохой. А последнюю, ежели пожелаете, еще и подкуем. «Пентхаус в раю» может все!

Я уткнулась носом в чашку с кофе и решила не произносить более ни слова, а лишь кивать в ответ на вопросы Зарецкого. Больше всего хотелось встать и, сказав Леониду все, что думаю о его фирме, удалиться из ресторана. Но ведь тогда олигарх разозлится и откажется брать на реализацию мои детективы! А учитывая то, что он теперь еще и монополист в сфере книготорговли, мои криминальные романы вообще исчезнут с прилавков. Да, да, я конформистка и трусиха. Вдобавок мне вообще не следовало знакомиться с Иваном Николаевичем, тогда меньше было бы проблем, ведь трудно обижаться или сердиться на того, с кем никогда не общался. Ох, не зря тетка Раиса часто говорила маленькой Вилке:

– Запомни: нельзя дружить с тем, кто богаче или беднее тебя, заводи приятелей среди рабочих и не подлизывайся к начальству. Подальше от царей – голова целей!

Из ресторана я вышла поздно, села в машину и протянула Жоржу коробочку.

– Угощайся. Ты ведь, наверное, ничего не ел целый день. Взяла тебе салат. Не знаю, какой ты любишь, поэтому заказала обычный «Цезарь» с курицей. Хотела принести котлету или пасту, но горячее на вынос не дадут. Ешь спокойно, я пока позвоню.

Водитель заулыбался, взял салат, а я набрала номер дома престарелых, полученный от Николая. Да, на дворе поздний вечер, но в интернате должен остаться на дежурстве кто-то, врач или медсестра.

Жорж вскрикнул.

Я посмотрела на шофера, который сильно изменился в лице, перевела взгляд на коробку, в которой лежал вылепленный из теста череп, наполненный зелеными листьями, сухариками и кусочками куриного филе, хотела сказать, что побывала в ресторане, специализирующемся на проведении креативных поминок, но не успела. Африканец выскочил из автомобиля и убежал прочь. Упаковку с «Цезарем» он бросил на асфальт. Я растерялась, не зная, как поступить. Что стряслось с парнем?

И тут из трубки донесся приятный голос:

– Дом ветеранов. Кирпичева, добрый вечер.

Мысли о Жорже разом вылетели из моей головы.

– Наталья Алексеевна!

– Да, – подтвердила женщина, – слушаю.

– Не разбудила вас?

– Я на дежурстве, а на работе нельзя спать, – ответила медсестра. – Простите, с кем я разговариваю?

– Ваш телефон мне дал Николай, сын артиста Андрея Борисовича Расторгуева, – зачастила я. – Пожалуйста, не отсоединяйтесь, сейчас объясню причину своего звонка…

Глава 26

В здание с колоннами, менее всего напоминающее дом призрения, я вошла через боковую дверь и тут же споткнулась о здоровенную метлу.

– Извините, Виола Ленинидовна, – смутилась Наталья Алексеевна, – в десять вечера мы запираем парадный вход, оставляем открытым только служебный, а наш дворник жуткий неряха, вечно орудия своего труда где попало бросает. Мне неудобно, что не могу встретить вас как положено, в просторном холле, а веду закоулками.

– Ерунда, – сказала я, – лестница как лестница. Ковровая дорожка мне не нужна. А приятное вы уже сделали – правильно произнесли мое отчество. Большинство людей говорит «Леонидовна».

Наталья Алексеевна начала подниматься по ступенькам.

– Я читаю ваши книги, стараюсь не пропустить телепрограммы с вашим участием, просматриваю информацию в Интернете и знаю про Ленинида Ивановича. Он теперь звезда телесериалов, востребованный артист.

– Да, у некоторых людей судьба складывается самым причудливым образом[9], – подхватила я. – Но давайте обойдемся без церемоний, зовите меня просто Виола.

– Боюсь, не смогу, – смутилась Кирпичева. – Вы звезда, а я кто? Когда мы по телефону разговаривали, я решила, что зять надо мной пошутить решил. Максим знает, как я вашими детективами увлекаюсь, а он компьютерщик, на всякие приколы мастер. Ну я и подыграла, сказала: «О! Буду счастлива встрече, конечно, приезжайте, жду». Но когда вы про Расторгуева заговорили, у меня просто шок случился… Разрешите угостить вас чаем? У нас пекут прекрасные ватрушки. Ой!

Наталья Алексеевна замерла, потом покраснела.

– Не подумайте, что мы крадем еду у стариков. Ольга Ивановна всегда делает выпечку и для сотрудников, в нашем учреждении воров нет, мы стараемся обеспечить своим подопечным достойные условия жизни. Здание старое, построено еще в царские времена как дом призрения, и спальни тут были, до того как Елена Сергеевна заведующей стала, огромные, в них помещалось по сорок коек. Кровати отгораживали ширмами! Представляете? А каково пожилому, часто болеющему человеку в казарме спать? Один храпит – остальные мучаются. Туалетов всего два было, душ вообще один. Говорят, прежний заведующий все ковры в кабинетах у чиновников истоптал, выпрашивая денег на ремонт, но, уж простите за грубость, фигу получил. А Леночка наша все перестроила. Теперь бабушки-дедушки каждый живут в отдельной спаленке с личным санузлом, с телевизором и холодильником. Комнатки пусть и небольшие, но зато без соседей. А если хочется пообщаться, можно пойти в гостиную или в библиотеку. У нас и спортзал есть, инструктор групповые занятия проводит, и танцевальные вечера устраиваем. Дай бог здоровья нашей заведующей!

Наталья Алексеевна вела меня по коридору, застеленному ковровой дорожкой.

– Как у вас чисто! – восхитилась я. – Картины, цветы, ковер, а не линолеум, и ничем противным не пахнет…

– Здесь работает большая команда уборщиц, – пояснила Кирпичева. И понизила голос: – Елена Сергеевна сестра очень богатого человека, ее брат и содержит интернат. Нам тут всем повезло. У сотрудников зарплата достойная, коллектив подобрался замечательный.

– Ваша заведующая Елена Сергеевна Реброва? – воскликнула я. – Я ее хорошо знаю, прекрасная женщина. Она младшая сестра хозяина издательства «Элефант».

– Как тесен мир, – покачала головой Кирпичева. – Вы хотели узнать, что я рассказала Расторгуеву? Зачем вам это? Или я неправильно вас по телефону поняла? Садитесь, пожалуйста, сейчас чайничек взбодрю.

Наталья Алексеевна забегала по комнате.

Я решила обойтись без длинных предисловий.

– После вашего отъезда из отеля «Нирвана» Андрей Борисович попросил сына Николая найти Веронику Борисову, дочь своей гражданской жены Галины. Коля не успел выполнить его просьбу, Расторгуев через пару дней скончался. Но я нашла Борисову. Она сменила паспорт, стала Верой Филипповой и, похоже, сильно ненавидела артиста. В спальне у Веры обнаружилась кукла-вуду, вся истыканная булавками, вместо лица у нее было фото Андрея Борисовича. Скорее всего, злое чувство зародилось в ее душе еще в детстве, когда актер сдал девочку в приют.

Наталья, забыв про чайник, опустилась на стул.

– Ну и ну…

– Филиппова не пропала в жизни. Ей встретились хорошие люди, они приняли Веру в свою семью и считали ее родной. Девушка получила высшее образование, служила в издательстве «Элефант», прекрасно зарабатывала, вот только в личной жизни счастья не обрела, – продолжала я. – К сожалению, так часто бывает с выпускниками даже очень хороших детдомов. Но в случае с Филипповой все не так просто, у нее была тайна. Восьмилетняя Ника пыталась убить своего новорожденного брата.

Наталья Алексеевна прикрыла рот рукой, а я говорила без остановки.

– Малыша спасли, но он заболел, ему понадобилось переливание крови. Врачи хотели использовать в качестве доноров родителей, но кровь матери не подошла, а отца… В общем, выяснилось, что мальчик не от Расторгуева. Андрей Борисович выгнал из дома Галину и ее детей, женщина вскоре отравилась. О судьбе младенца я ничего не знаю, вроде он тоже скончался, а Ника оказалась в детдоме. Прошло много лет, и вот недавно Нику-Веру задушили. Буквально перед смертью Филипповой подбросили записку: «Remember. 15 декабря. 10.00». И в указанный день Веру убили. Да, еще такой момент. Два года назад, пятнадцатого декабря, сначала похитили, а потом лишили жизни Светлану Крюкову, журналистку, а еще через год, опять в то же роковое число, преступник расправился с Нели Щаповой, певицей. Причем обе жертвы воспитывались в одном приюте с Никой-Верой и так же, как она, имели разноцветные глаза. У Филипповой-Борисовой гетерохромия являлась ярковыраженной, радужки были голубой и темно-коричневой, у других женщин не столь заметной. О личности преступника ничего не известно. Есть совершенно фантастическое предположение, что это был медведь, зверь из леса или оборотень. Почему после вашего ухода Андрей Борисович решил отыскать дочь Галины? Отчего он заговорил о своей вине перед девочкой? Если вы расскажете правду, то, вероятно, поможете найти жестокого убийцу.

Наталья Алексеевна потерла щеки ладонями.

– Я сама пыталась найти Веронику. Попросила зятя о помощи. Тот пошаманил в компьютере и сказал: «Нет ее нигде, ни в социальных сетях, ни в… Забыла, как называется то место, где люди короткими сообщениями обмениваются.

– Твиттер, – подсказала я.

– Верно, – пробормотала Кирпичева, – дурацкое словечко. Максим много времени потратил, везде порылся и пришел к выводу: Вероники Борисовой не существует. Данные я ему неполные дала, отчество не выяснила, точный год рождения тоже. Спросила об этом у Андрея Борисовича, а он растерялся: «Знал ведь все, но забыл!» Да оно и понятно – человек пожилой, ребенок не его. Хотя порой и родные отцы год появления на свет собственных сына или дочки не назовут.

– А зачем вам понадобилась дочь Галины? – наседала я.

– Это не моя тайна, Ульяны Глебовны, – отводя глаза в сторону, прошептала Кирпичева.

– Она, случайно, не няня мальчика?! – воскликнула я. – Хотя ту вроде звали Ульяна Федоровна.

– Няня, – подтвердила собеседница, – но она Глебовна.

– Как вы ее нашли? – охнула я. – Вера мертва, Андрея Борисовича и Галины давно нет в живых, никому ваш рассказ повредить не может. Но вдруг он станет ниточкой, которая приведет к преступнику? Пожалуйста, расскажите что знаете.

Кирпичева начала мять салфетку.

– Ульяна Глебовна к нам поступила. У нее был ревматоидный артрит, и хотя лет ей не так уж и много исполнилось, а пальцы так скрючило, что она ничего самостоятельно делать не могла, я ее одевала, обувала, мыла, с ложечки кормила. Здесь живет несколько спинальников, они на колясках ездят, в двенадцатой палате Олег Ильич после инсульта лежит. Одна медсестра имеет пять подопечных. Это, если знать, сколько людей приходится обслуживать среднему персоналу в домах престарелых, где нет спонсора-олигарха, совсем немного. Но все-таки если ты занята с одним, то к другому не сразу подбежишь.

Я незаметно включила в кармане диктофон. Наталья Алексеевна не заметила моего маневра, говорила дальше…

Ульяна Глебовна Игрункова оказалась вздорной и крайне требовательной особой. Да, у нее была неприятная болезнь, но надо было разрабатывать руки, делать гимнастику, самой пытаться завязывать шнурки или мыться под душем. Но Ульяна предпочитала звать по любому поводу Наталью Алексеевну и страшно злилась, если та не появлялась по первому свистку. Она даже нажаловалась на нее начальству. Заведующая, прекрасно знающая о безупречном профессионализме Кирпичевой, решила погасить скандал, передала капризную подопечную под эгиду Марины Викторовны, другой медсестры.

Через полгода Елена Сергеевна попросила Кирпичеву:

– Пожалуйста, позаботься о Игрунковой, ей никто из персонала не нравится, всех уже перебрала, требует тебя.

– Мной она тоже была недовольна, – попыталась возразить Наталья Алексеевна. – Вы забыли?

– Прекрасно помню, – вздохнула заведующая. – Но сейчас она твердит: «Наташенька лучшая». Придется тебе ради общего спокойствия грудью на амбразуру лечь. Врач хорошие таблетки Игрунковой выписала, она потише стала, вредности в ней поубавилось.

– Верится с трудом, – тоскливо протянула Кирпичева. – Ладно, попытаюсь наладить со скандалисткой контакт, но, боюсь, не удастся.

Однако Елена Сергеевна оказалась права – Ульяна Глебовна теперь капризничала меньше, скандалила не десять раз в день, а шесть.

В начале нынешнего года Игрункова упала на прогулке и сломала шейку бедра. Ее сразу увезли в больницу, и там выяснилось, что делать операцию по замене тазобедренного сустава на протез ей нельзя – слабое сердце не выдержит длительного наркоза. Больную кое-как подлечили и вернули в интернат. Теперь Ульяна Глебовна была прикована к постели.

Персонал очень жалел старушку, развлекали ее всем миром: натащили конфет, книг, подключили к телевизору DVD-проигрыватель, зять Натальи Алексеевны принес гору дисков с фильмами.

Честно говоря, и медсестры, и врачи, и повара с официантами ждали, что Игрункова начнет капризничать с утроенной силой. Но, ко всеобщему удивлению, она притихла, более не придиралась к Кирпичевой, называла ее Наташенькой, смиренно ждала, когда в палату привезут еду, не злилась на доктора и приветливо общалась с другими обитателями, когда те заходили ее проведать.

Весной, во время ночного дежурства, Наталья Алексеевна услышала из комнаты Ульяны всхлипывания. Медсестра заглянула к ней, увидела, что у нее работает телевизор, и укорила больную:

– Ай-яй-яй… Кто это у нас спать не хочет? Время-то уже полвторого! Завтра у вас голова заболит. Давайте помогу дивидюшник выключить. Пульт у него неудобный, кнопочки мелкие. Да вы никак плачете? Что случилось?

Ульяна Глебовна утерла лицо краем пододеяльника.

– Кино душу разбередило. Американское, называется «Последний шанс».

– Так там все неправда, авторы нафантазировали ерунды, а вы поверили, – начала утешать бабулю медсестра, думая о том, что зятю надо объяснить: никаких трагических историй Игрунковой смотреть не следует.

Ульяна Глебовна показала на кресло.

– Побудешь немного со мной?

Кирпичева уселась, а старуха уныло протянула:

– Кино прямо про мою жизнь. Словно копию сняли.

– Да ну? – удивилась Наталья Алексеевна.

– Только конец пока другой, – продолжала Ульяна Глебовна. – Но ведь я еще не умерла, есть шанс исправить положение. В седьмой раз фильм смотрю, борюсь с собой. Видишь пульт? Ты права, он плохо пожилому человеку подходит, пальцы у стариков корявые, трясутся, а у меня еще проклятый артрит. Раньше, до того как ногу сломала, я тебя звала, а сейчас сама справляюсь. И ведь прежде могла без чужой помощи обойтись, но не хотела утруждаться. Ты заметила, что я людям уже замечания не делаю? Вечером Любовь Павловна заглянула, надушилась по обыкновению так, что у меня в носу защипало. Зимой-то я при встрече с бывшей актрисой кривилась, кричала: «Пусть ей кто-нибудь объяснит, что она не одна в приюте живет! От мерзкого запаха у других астма начинается!» А сегодня мило с ней поболтала. Вон, конфетами она меня угостила, с пенсии их купила. Люба добрый человек, я этого раньше не видела, а кино мне помогло жизнь переосмыслить. Там рассказано о женщине, что жила как хотела, думала исключительно о своих прихотях, ни с кем не считалась, напролом к цели перла, а счастья не имела. Потом тяжело заболела, духом пала и вдруг спросила себя: «А для чего Господь мне испытание послал? Может, недуг не наказание, не горе, а наоборот, шанс измениться к лучшему? Стану другим человеком и непременно поправлюсь. А продолжу жить по-прежнему – умру». И она превратилась в другого человека, вышла замуж, обрела счастье, забыла о болезни. Вот я тоже решила так поступить. Ведь никогда не поздно опомниться.

– Вы молодец, – от души похвалила ее Наталья Алексеевна.

– Верю, сердце мое поздоровеет, врачи сустав поставят, я еще побегаю! – воскликнула старушка.

– Конечно, – покривила душой Кирпичева, – не сомневаюсь, так и будет.

– Есть одна сложность, – чуть приуныла Ульяна Глебовна. – В кино героиня священнику свою жизнь рассказывает, вместе с ним ошибки разбирает и понимает, как их исправить. У меня такой возможности нет.

– Почему? – удивилась Наталья Алексеевна. – Пригласим кого хотите: православного батюшку, пастора, муллу, ребе. Вы какой веры?

Игрункова махнула рукой.

– Не люблю церковь. Там сидят алчные люди, за любое телодвижение деньги с людей состригают, за бесплатно в храме только лоб перекрестить можно. Как посмотрю я на пузатых мужиков в рясах, так понимаю: не особенно-то они сами посты держат. Нет, священник не мой вариант.

Кирпичева попыталась переубедить подопечную:

– Есть очень хорошие батюшки, истинно верующие, от них исходит благодать.

– Нет, – поморщилась Игрункова, – мне нужен друг, а у меня близких нет. Хотя… Ты вот вроде родственницы мне стала. Ночь длинная, делать нам нечего, устраивайся поудобнее и слушай внимательно. Уж не откажи старухе в помощи. Надо сделать все по примеру фильма, тогда и мне, как той героине, счастье привалит!

Наталья Алексеевна, в свое время посмотревшая упомянутый фильм, хотела сказать, что главная героиня искренне раскаялась в причиненном людям зле и не ожидала для себя никакой награды. А если просто повторять ее поступки в надежде заработать некий бонус, то ничего хорошего из этой затеи не получится. Но Кирпичева посмотрела на нервно моргающую старушку и приготовилась слушать. Все равно ведь ночь дежурства бессонная.

Глава 27

Ульяна Глебовна всю жизнь мечтала удачно выйти замуж. Но ей хотелось заполучить в супруги человека богатого и непременно знаменитого артиста. В своих мечтах Игрункова видела, как она ездит с ним по разным городам-странам, сидит в театре в первом ряду, и весь партер шепчет: «Глянь, вон его жена. Какое на ней шикарное платье! Какие роскошные драгоценности!»

О детях, домашнем хозяйстве, разных обязанностях Игрункова не думала, ей хотелось вечного праздника. Ведь всем понятно, что у знаменитых людей каждый день веселье, они живут богато, совсем не так, как простые рабочие лошади, бегающие по маршруту: дом – служба – магазин – дом.

В молодости Ульяна была хорошенькой, следила за фигурой, лишнего куска в рот не брала, одевалась модно, регулярно делала в салоне укладку. Никогда ведь не знаешь, за каким углом встретишь принца. Столкнется с ним на улице, а он скользнет равнодушным взглядом по растрепанной неряхе – и прощай счастье. Поэтому Ульяна всегда находилась в состоянии боевой готовности. И она не особенно рассчитывала на случайное знакомство. Уля, по профессии медсестра, сделала все возможное и невозможное, чтобы попасть в поликлинику, которая обслуживала деятелей кино, театра и прочих творческих личностей.

Симпатичная, улыбчивая, совсем не глупая медичка нравилась многим, у Игрунковой постоянно случались романы с актерами, с одним она даже прожила два года. Но, увы, предложения руки и сердца так и не услышала. Ульяна оставалась незамужней девушкой и жила в коммуналке. Основная мечта ее не спешила сбываться. На премьерные спектакли любовники Улю не звали, на почетных местах в партере восседали их жены, а подруге мужчины говорили:

– Ну зачем тебе в театре показываться? Сплетни поползут. Приезжай поздно вечером ко мне на дачу, разопьем бутылочку.

Ульяна многократно пыталась разбить браки своих кавалеров. Звонила их супругам и, изменив голос, рассказывала о наличии у их мужей любовницы. Надеялась, что бабы обидятся и выпрут ловеласов вон. Но одна ответила:

– Дорогая, я за тебя рада! Отлично знаю, как мой муж хорош в постели.

Вторая прочирикала:

– Любовница? Дуся Великанова или Рита Козлова? Кого вы имеете в виду?

И тут уже Ульяна, испытав приступ ревности, воскликнула:

– Что? Какие Дуся и Рита?

Законная жена расхохоталась:

– Кисонька, ты пятая. В следующий раз выясни, сколько с тобой солдат в одной роте. Не расстраивайся, моего папуськи на всех хватит.

Очередной пинок по самолюбию Уля получила, когда у очередного ее кавалера, Виктора Янова, скончалась долго и тяжело болевшая супруга. Никакого горя от этого известия любовница не испытала, но сделала скорбное лицо, натянула черное платье, напекла массу блинов на поминки и уверенной рукой стала вести домашнее хозяйство Виктора.

Уля окружила любовника заботой и вниманием, готовила, убирала, стирала, исполняла все обязанности законной супруги, просто выворачивалась наизнанку, лишь бы получить обручальное кольцо. К сожалению, две падчерицы Виктора, дочери покойницы, терпеть не могли Игрункову и устраивали отчиму скандалы с припевом:

– Выгони Ульку! Неужели не видишь, какая она стерва?

Медсестра поняла: надо бороться за свое счастье всеми способами. И, вспомнив поговорку, что ночная кукушка дневную перекукует, пошла в атаку на врагов. Война завершилась полной и окончательной победой Ульяны – девушки уползли в свои квартиры зализывать раны, Игрункова хозяйкой ходила по апартаментам Янова. И наконец настал момент, когда Виктор после сытного ужина покраснел, встал, откашлялся и произнес:

– Мне надо сказать тебе… одну вещь… э… э…

Ульяна замерла. Янов достал из кармана бархатную коробочку. Сердце Игрунковой забилось, как заячий хвост. Вот оно, счастье, совсем близко! Годы усилий, унижений, мучений позади, скоро она станет госпожой Яновой, и тогда берегитесь те, кто хоть раз косо посмотрел на нее! Виктор не только актер, но и главный режиссер крупного московского театра, профессор вуза, где обучаются будущие деятели сцены, авторитетный человек в мире кино, его боятся и уважают многие. Уж Ульяна им всем покажет!

– Я хочу сказать… – мямлил Виктор.

Уля, с трудом справившись с желанием выхватить у любовника коробочку, потупилась и прошелестела:

– Слушаю тебя, милый!

Янов прочистил горло и завел:

– Дорогая, мне было с тобой очень хорошо. Но настал момент, когда нужно остепениться. Биологические часы тикают, детей у меня в браке не появилось, падчерицы, как ты убедилась, стервы. Кому оставить квартиру, дачу, деньги, а главное, творческое наследие? – Виктор притих, потом откашлялся и рубанул: – Через месяц у нас с Катей Фелисовой свадьба, твое дальнейшее присутствие в моем доме неуместно. Хочу вручить тебе прощальный подарок – браслет, сделанный придворным ювелиром на день рождения императрицы Александры Федоровны, вещь уникальная, баснословной стоимости. Надеюсь, мы расстанемся без обид и выяснения отношений. Я позаботился о том, чтобы обеспечить тебя достойным местом работы – Андрей Расторгуев ищет няню для дочери своей любовницы. Езжай к нему прямо сейчас. Дом приличный, Андрюша прекрасный человек.

Ульяна машинально приняла коробочку и обронила тихо:

– А я… думала, ты меня любишь…

– Конечно, милая, – засюсюкал Янов, – обожаю, ценю, восхищаюсь. Но ты уже не так молода, не сможешь родить здоровых наследников. Мы останемся добрыми друзьями. Не так ли?

Ульяна, не говоря ни слова, собрала свои вещи и переехала к Андрею Борисовичу Расторгуеву. Потом она сбегала в церковь, поставила свечи за упокой души Виктора, заказала поминальную службу по Янову и очень надеялась на то, что после этого подлый мужик заболеет и умрет.

Через месяц Уле стало ясно: она нашла человека, которого полюбила всей душой, ей нужен Андрей, и только он. Да, да, она должна стать полноправной хозяйкой именно в его доме. А для этого необходимо выжить из него, оторвать от Расторгуева гражданскую жену Галину. Но действовать предстоит умно и осторожно.

Для начала Уля решила стать для Андрея Борисовича незаменимым человеком. И быстро преуспела в этом.

Галина была беременна, ее мучил страшный токсикоз, домашним хозяйством она не занималась, забросила дочку Веронику, ходила по дому в мятом халате и постоянно говорила о том, как ей плохо. Игрункова живо сообразила: второго ребенка любовница Расторгуева решила родить, чтобы вынудить артиста жениться на ней. Вот только зря она надеется стать законной мадам Расторгуевой – пара живет вместе не один год, а Андрей так и не отвел Галину в загс, малыш не поможет. Предложение руки и сердца даже сейчас любовница не получила. Потом Уля услышала, как на очередное сообщение Гали о тошноте Андрей Борисович раздраженно воскликнул:

– В деревнях бабы по десять ребятишек рожают и ничего, не разваливаются, а ты постоянно сопли льешь. В доме порядка нет, я нормального обеда давно не ел. Если тебе так плохо, сделай аборт.

– Андрюша! Ты предлагаешь убить плод нашей любви? – зарыдала Галя.

– Он еще не родился, а уже доставляет массу неприятностей, – огрызнулся Расторгуев. – Я не чадолюбив и никогда не скрывал, что более всех на свете обожаю себя. От детей только шум, гам и беспокойство. Думаю, тебе лучше сходить в клинику, а потом заняться домашним хозяйством.

У Галины случилась истерика. Артист не стал утешать любовницу, убежал из дома. Ульяна заварила хозяйке успокаивающий чай, уложила ее в кровать и схватилась за пылесос.

Когда поздно вечером Андрей Борисович с огромным букетом роз вернулся домой, там все сияло чистотой, а на столе стояло блюдо со свежеиспеченным пирогом с капустой. Расторгуев попросил прощения у любовницы, объяснил, что находится в творческом кризисе, нервничает, роль не получается, в общем, мол, прости, я сорвался.

Уладив конфликт, Расторгуев принялся за кулебяку и восхитился:

– Последний раз такую вкуснятину я ел при жизни мамы. Вот уж она была мастерица по части выпечки. Но ты никогда раньше не пекла мой любимый капустник, я и не предполагал, что ты умеешь обращаться с тестом.

А та привычно заныла:

– Меня тошнит, мутит от запаха любых продуктов, ужин готовила Ульяна. Я чуть не умерла, так в доме капустой и вареными яйцами воняло. Фууу!

Зажав рот рукой, она понеслась в туалет, дверь за собой, как обычно, не закрыла. Услышав булькающие звуки, хозяин дома брезгливо передернулся и пробормотал:

– О господи…

Потом посмотрел на няню.

– Спасибо за чудесный ужин и идеальный порядок в доме. Но вы не должны хлопотать по хозяйству, занимайтесь Никой. Потом возьмете под свое крыло новорожденного, а я найму домработницу.

– Зачем зря деньги тратить? – улыбнулась Ульяна. – Я прекрасно со всем управлюсь. Девочка спокойная, с утра она в школе. А Галина Петровна сейчас болеет, хочется ей по-человечески помочь. Приплачивать за ведение хозяйства мне не надо.

С того дня взгляд Андрея все чаще и чаще стал останавливаться на прислуге. В отличие от подурневшей, вечно хныкающей Галины, Ульяна прекрасно выглядела, хорошо одевалась и всегда улыбалась. На дежурный вопрос, задаваемый вечером Расторгуевым: «Галя, как дела?» – любовница начинала ныть и рассказывать о своей тошноте, перечисляла, сколько раз сбегала в туалет, потому что от кефира расслабило желудок, жаловалась на боли в спине, на отекшие ноги…

А Ульяна, когда к ней с тем же вопросом обращался хозяин, восклицала:

– Прекрасно! Дома никаких проблем. Сегодня я пожарила вам курочку по-итальянски.

Еще Игрункова, несколько лет прожившая с режиссером Яновым, отлично понимала, как снимается кино и ставятся спектакли. Пару раз она в присутствии Расторгуева сделала интересные замечания, касающиеся мира искусства, и вскоре Андрей Борисович стал беседовать с няней на профессиональные темы, с удивлением обнаружив, что та не путает писателя Марселя Пруста с Болеславом Прусом, слышала о пьесах Теннесси Уильямса и Бернарда Шоу, знакома с работами Бергмана, Антониони, Феллини, ходит на сеансы в кинотеатр «Ударник», где перед тем как показать фильмы вышеперечисленных великих итальянцев, читают лекции об их творчестве. А Галина и раньше-то мало интересовалась работой гражданского мужа, сейчас же ей и вовсе было не до разговоров о кино. Любовница Расторгуева полностью ушла в свою беременность, думала исключительно о будущем ребенке и не заметила, как другая женщина потихонечку вытесняет ее из сердца Андрея.

Если вы думаете, что в один прекрасный день Ульяна прыгнула к Расторгуеву в койку, то ошибаетесь. Игрункова понимала: еще пара-тройка лет, и она превратится в неликвид брачного рынка, поэтому действовала с крайней осторожностью, пыталась стать Андрею другом, демонстрируя себя с выгодных сторон. И очень скоро с уст Расторгуева вместо фразы «Галя, подойди сюда, помоги мне найти галстук (рубашку, ботинки, текст роли, сумку с гримом, паспорт)» стало слетать: «Ульяна, пожалуйста, соберите меня на съемки». Естественно, Игрункова опрометью неслась на зов и делала все, о чем просил артист. Еще она всегда вручала Андрею Борисовичу перед выходом из дома пакет с едой, махала ему рукой с балкона и никогда не ложилась спать до возвращения хозяина. Как бы поздно Расторгуев ни возвращался, радостно улыбающаяся, бодрая, красиво причесанная, с легким макияжем на лице няня встречала его на пороге словами:

– Вы так много работаете, совсем себя не бережете. Я приготовила вашу любимую запеканку, уже несу!

Андрей устраивался за столом, Уля садилась напротив и, подперев щеку рукой, слушала о том, как у него прошел день, задавала вопросы, восхищалась, расстраивалась, хвалила, жалела… Галина спала в своей комнате, ничего не зная о ночных бдениях гражданского супруга и прислуги.

Когда на свет появился малыш, в доме наступил хаос. Ребенок был беспокойным, крикливым, перепутал день с ночью, орал сутки напролет. Андрей Борисович стал раздражаться по любому поводу. Галина же впала в послеродовую депрессию, а вдобавок у нее начался мастит. У Игрунковой прибавилось обязанностей, Ульяна теперь ухаживала и за младенцем. Няня тайфуном летала по квартире, но успевала все, Андрей по-прежнему получал вкусную еду и моральную поддержку.

Как-то раз, в районе полуночи, когда мальчик в очередной раз закричал, Андрей Борисович со вздохом обронил вслед убегающей в детскую Уле:

– Зачем только люди детей заводят? Младенцами они родителям спать не дают, а от подростков сам не заснешь!

И Уля поняла: настала пора решительных действий.

Глава 28

Игрункова знала, что Расторгуев порядочный человек, выставить вон даже изрядно надоевшую бабу, мать своего сына, не сможет. Да, Андрей Борисович тяготился младенцем, но это был его сын и мужчина ощущал ответственность за судьбу малыша. С первым сыном, Николаем, артист хотел поддерживать отношения, но Рада, бывшая жена, воспротивилась их общению, что не мешало ей ежемесячно получать жирные алименты. К разведенной супруге Расторгуев испытывал брезгливость, но несмотря на то, что та снова вышла замуж, лишать Колю денежной дотации не стал.

К Веронике, дочери Гали, Андрей Борисович относился очень хорошо. Правда, не проводил с девочкой много времени, но всегда преподносил дорогие презенты. У Ники появился, например, видеомагнитофон, недоступная в те годы вещь для многих россиян. Отчим привез его падчерице из гастролей по Америке вместе с набором видеокассет, купленных в магазине на Брайтоне. И в день рождения Ники Андрей всегда отменял работу. Любил ли Расторгуев девочку? Нет, он не испытывал к детям нежных чувств, просто хотел быть в глазах посторонних и своих собственных порядочным, интеллигентным человеком, который никогда не ударит собаку, не пнет кошку и не обидит ребенка. Для Андрея Борисовича очень важным было именно это – производить положительное впечатление на окружающих. Он всегда отказывался от ролей злодеев и подлецов, его амплуа – добрый человек, отличный семьянин, стопроцентно положительный персонаж. И таковым Расторгуев старался казаться и в жизни.

Ульяна быстро раскусила характер хозяина, поломала голову и составила иезуитский план.

Вскоре после появления в доме мальчика она начала подсыпать Нике в еду и питье снотворное. Девочка стала вялой, сразу после обеда или ужина укладывалась в кровать. Через некоторое время Уля расталкивала ее и с упреком говорила:

– Да что с тобой такое! Пора уроки делать, а ты дрыхнешь.

– Ой, я опять заснула после еды? – зевала во весь рот подопечная. – Почему-то так спать хочется, что глаза сами закрываются.

– Тебе просто неохота выполнять домашние задания, – бурчала няня.

Спустя две недели Ульяна приступила к воплощению второй части своего плана. Сначала она вымазала лицо мирно посапывающей Вероники кетчупом, потом положила ей под подушку развернутые конфеты, испачкала шоколадом рот, подбородок и щеки девочки, а в конце недели натянула ей на голову шапку, а на ноги ботинки, не забыв тщательно завязать шнурки бантиком.

Ника очень испугалась, не понимая, что с ней происходит. И тогда Ульяна дала почитать ей «Лунный камень» Уилки Коллинза. Няня ловко психологически обработала наивную восьмилетку и вдолбила ей в голову: если та расскажет взрослым, что бродит по ночам и безобразничает, то непременно окажется в сумасшедшем доме, где ее будут лечить уколами. Вероника перепугалась еще больше и крепко держала язык за зубами. Хотя, с другой стороны, с кем, собственно, она могла поделиться своей проблемой? Отчим никогда не затевал с падчерицей откровенных разговоров, не интересовался состоянием ее души, ограничивался покупкой дорогих подарков. Мать погрузилась в послеродовую депрессию и думала лишь о себе. Со всеми своими бедами Ника шла к няне, а та сочувствовала девочке, уверяла, что лунатизм пройдет, невзначай рассказывала о каких-то знакомых, которые, прогуливаясь в сонном состоянии при луне, совершали всякие гадости, и продолжала методично давать ребенку снотворное.

В день, когда младенцу исполнилось два месяца, Ульяна, как всегда, около десяти утра наполнила емкость для купания теплой водой, принесла мальчика в ванную и крикнула:

– Ника, вставай! Помоги мне, присмотри за братиком, он на пеленальном столике лежит, я за чередой на кухню пошла.

Был выходной, Расторгуев уехал на съемки, а Галина, уже позавтракавшая, оставалась в своей спальне – у молодой матери, как всегда, было плохое настроение, ей не хотелось никого видеть. Ника, одурманенная с вечера очередной порцией лекарства, пребывала в тяжелом полусне.

До того как позвать девочку в ванную, Ульяна несколько раз входила в детскую и сердито говорила:

– Хватит спать. Давно пора умыться.

Вероника послушно вылезала из-под одеяла, но как только няня уходила, опять плюхалась на кровать. Тому, кто регулярно пьет снотворное, хорошо знакомо это состояние: открыв утром глаза, понимаешь, что вроде проснулся, а вроде еще спишь, голова тяжелая, тело словно ватное, в мыслях туман, окончательно пробудить тебя может холодный душ, крепкий кофе или резкий окрик. Ника услышала приказ няни идти к ребенку, с трудом встала и побрела в ванную. Увидела, что брата на столике нет, повернулась к ванночке и обомлела – младенец лежал на дне, весь покрытый водой.

С девочки разом слетел сон. Она бросилась к братику, схватила крошечное тельце и – не удержала, младенец выскользнул, упал на кафельный пол. Вероника испугалась, подняла мальчика, поняла, что тот без сознания, решила опустить его опять в воду, чтобы привести в чувство, наклонилась над ванночкой… И тут раздался вопль Ульяны:

– Господи, что ты делаешь? Помогите! Скорей, все сюда!

Крик ударил в уши Ники, руки ее дрогнули, малыш снова опустился на дно.

В санузел вошла Галина с недовольным видом:

– Зачем же так орать? Что случилось?

Няня вытащила младенца из воды и начала делать ему искусственное дыхание, не забывая иногда останавливаться и визжать:

– Боже! Ника, как ты могла! Ты хотела утопить брата?

Вероника заревела, принялась твердить, что нашла мальчика на дне ванны. Ульяна бросилась вызывать «Скорую». Малыша, посчитав его мертвым, Игрункова оставила на пеленальном столе, накрыв с головой полотенцем.

Более двадцати лет назад пробки еще не были главной московской проблемой, врачи примчались быстро. На пороге бригаду встретила рыдающая няня, безостановочно повторявшая:

– Вероника утопила малыша.

Галина в полуобмороке лежала в кровати, ее дочь плакала в детской.

Доктора поспешили к младенцу, и – о радость! – тот оказался жив. У мальчика, похоже, был не один ангел-хранитель – малыш, наглотавшийся воды, упавший головой на плиточный пол, снова засунутый в ванну, а потом оставленный на столе под полотенцем, не умер.

– Определенно у бога на этого ребенка свои, далеко идущие планы, – сказали медики и спешно увезли несчастного, не забыв поставить в известность о случившемся милицию.

Весь хитроумно разработанный Ульяной план оказался под угрозой срыва. Няня-то полагала, что крошка, опущенный ею в воду, утонет. Коварная женщина не была дурой, понимала: душить ребенка нельзя, он должен погибнуть сам, времени, чтобы умереть, у младенца будет предостаточно: пока полусонная сестра дотащится из детской, малыш уже захлебнется. Девочка испугается, оцепенеет возле ванночки, и тут появится она, Ульяна, с воплем: «Ника утопила братика!»

Ну и как отреагирует Андрей Борисович, узнав, что дочь изрядно надоевшей любовницы убила его новорожденного сына? Навервняка мигом разорвет отношения с Галиной, выгонит ее вон. Игрункова прекрасно изучила характер Расторгуева и не сомневалась в правильности своих выводов.

Но все пошло не так. Вероника довольно быстро пришла на зов и, вопреки надеждам Ули, не растерялась, а вытащила ребенка, который почему-то не успел утонуть, хотя немало времени пробыл в воде. И вот уж крайняя неожиданность – на крик няни прилетела из спальни Галина. Она давно не реагировала ни на какие домашние события, ее совершенно не заботили ни сын, ни дочь, поэтому злоумышленница не приняла Галю в расчет, а та по непонятной причине вышла из состояния дремлющей черепахи и очутилась за считаные секунды в ванной. Пришлось Ульяне делать вид, что она старается спасти младенца. Мальчик не шевелился, не открывал глаз и, как ей показалось, не дышал. Когда врачи объявили: «Малыш жив», Ульяна ахнула. Похоже, у новорожденного, как у кошки, семь жизней. И она разозлилась на медиков: вот кто их просил спешить на вызов будто на пожар? Да еще врач, противная тетка, зачем-то занялась рыдающей Вероникой, пожалела ее, сказала, что у нее стресс, хотела забрать девчонку в клинику… То есть буквально все пошло не так!

Нянька еле дождалась, пока доктора покинут апартаменты, пошла в детскую и обратилась к Нике:

– Понимаю, что произошло. Ты опять бродила во сне, очнулась, когда топила мальчика, и не отвечаешь за свои поступки. Но помни, если ты расскажешь взрослым о припадках лунатизма, попадешь на всю жизнь в психушку, в комнату без окон. Еду сумасшедшим дают раз в день, спят они на полу, без матраса и подушки. И никаких книг, игрушек у них нет. Тебя будут бить, делать болезненные уколы. Лучше соври, что ревновала родителей к брату, Андрей Борисович с мамой думали только о нем, о тебе позабыли, вот ты и решила избавиться от мальчика. Ты еще маленькая, за решетку тебя не отправят, поругают и отпустят.

Представляете состояние Вероники? Она разрыдалась, впала в истерику, в ответ на все вопросы твердила:

– Няня отправилась за чередой, меня попросила посмотреть за братиком. Я вошла, а он лежал под водой.

Потом девочка упала в обморок. И тут в квартиру явилась милиция, которую оповестили врачи, спасавшие младенца.

Игрункова рассказала парням в форме, что Вероника отчаянно ревновала, потому что ее мать совсем забросила дочь. Милиционеры опросили всех членов семьи, в том числе примчавшегося Расторгуева, и ушли.

Андрей Борисович налил себе фужер коньяка, и тут появилась Галина, которая в своей обычной манере завела:

– Мне плохо! Голова болит! Умираю!

Бокал полетел в сторону, спиртное веером осело на стене, Андрей кинулся к гражданской жене, схватил ее за горло, начал трясти и орать:

– Ты ленивая сука! Гадина! Ты во всем виновата!

Ульяна повисла на руке артиста, закричала:

– Нет! Не надо! Если вы ее убьете, попадете в тюрьму!

И в эту минуту раздался звонок из больницы, Расторгуеву сообщили о травме у новорожденного, о переломе основания черепа.

– Похоже, ребенка уронили, – сказал врач.

Андрей Борисович набросился теперь на Нику. Ульяна ринулась за хозяином. Няня испытывала глубочайшее удивление и одновременно огромную радость. Не все так плохо! Девчонка грохнула младенца об пол, тот все-таки умрет!

Расторгуев устроил Веронике жесткий допрос. Падчерица, захлебываясь слезами, призналась:

– Хотела спасти братика, ведь он лежал под водой. Схватила его и не удержала, а потом быстро положила назад, чтобы он очнулся. Я не топила малыша!

– Почему не рассказала о падении ребенка? – процедил сквозь зубы Андрей Борисович.

Ника отчаянно зарыдала:

– Боялась, что меня накажут. Я не нарочно, я не хотела, я случайно! Я не собиралась убивать братика, я его нашла под водой, я не вру, я хорошая девочка…

Андрей Борисович отвесил падчерице две сочные оплеухи, быстро вышел в коридор и, пробормотав: «Главное – не убить мерзкую врунью», стал раздавать указания Ульяне:

– Дверь в детскую запереть, сучонку не пускать ни в школу, ни на прогулки. Убрать из комнаты телевизор, книги, игрушки, оставить одни учебники. Кормить хлебом и водой. Сначала я вылечу малыша, а потом решу, как поступить с малолетней преступницей.

У Игрунковой екнуло сердце. Неужели она опять потратила зря столько времени и сил? Няня-то полагала, что новорожденный умрет, и тогда артист, узнав, как поступила Ника, выгонит из дома девчонку вместе с матерью, надоевшей Расторгуеву хуже горькой редьки. Но слов «Пошли вон!» хозяин пока не произнес. Он вспыльчив, но отходчив. А ну как решит, что не стоит гнобить маленькую девочку? Вдруг Ника возьмет и расскажет о своем лунатизме? Тогда всем станет понятно, что она не виновата, сама жертва плохо изученной болезни. Следовало что-то быстро предпринять. Но что? Ульяна растерялась. И тут ей на помощь пришел сам дьявол.

Младенец подцепил в клинике какую-то инфекцию, ему потребовалось переливание крови… Дальнейшее известно.

После того как Расторгуев выгнал-таки Галину с детьми, Ингрункова осталась в его квартире и очень быстро стала любовницей артиста. Первое время Уля была счастлива. Андрей Борисович оказался щедрым, ласковым и категорически не желал заводить детей. Немного понервничать бывшей няне пришлось, когда Галина покончила с собой. Узнав об этом, Андрей сказал:

– О том, что случилось в моем доме, никто не знает. Я замял дело, расследование прекращено. А то еще люди осудят меня, зашуршат за спиной: «Расторгуев бросил дочь». Многие считают Веронику моим родным ребенком.

Игрункова испугалась, что Андрей Борисович решит взять на воспитание Нику, но он всего-то озаботился устройством девочки в хороший детдом.

К великому сожалению бывшей прислуги, заведующая интернатом оказалась чересчур настырной. Она несколько раз звонила, приходилось говорить ей:

– Расторгуева нет, придет очень поздно.

А тетка постоянно просила:

– Пожалуйста, передайте Андрею Борисовичу, что Ника плачет по ночам. Он обещал навещать ее. Хоть бы разок заехал, утешил девочку.

Когда Лидия Максимовна позвонила в очередной раз, Ульяна не сдержала эмоций:

– Перестаньте обрывать телефон! Андрей Борисович не имеет к Веронике ни малейшего отношения. Он не удочерял Борисову, она ребенок его любовницы, причем не пойми от кого.

Но педагог не смутилась:

– Вы все же передайте своему нанимателю мои слова, пусть Расторгуев сам решит, как ему поступить в этой ситуации. А я буду звонить до тех пор, пока не застану его. Девочку очень жаль!

Ульяна швырнула трубку и призадумалась. Конечно, она не собиралась ставить Андрея в известность о разговорах с дурой заведующей, но ведь та, активная сверх меры, действительно может найти артиста, разжалобить его. Расторгуев поедет в детдом, поговорит с Вероникой… Нет, нет, такой вариант никак не устраивал Игрункову.

И тогда Ульяна, назвавшись никогда не существовавшей в действительности домработницей Зоей, сама соединилась с Лидией Максимовной, встретилась с ней и рассказала о том, как Ника поступила с братом. На всякий случай няню она в беседе называла Ульяной Федоровной, почему-то решив, что так будет лучше.

Расчет Игрунковой оправдался, заведующая была шокирована услышанным и более Расторгуева не беспокоила.

Глава 29

Наталья Алексеевна встала, включила чайник и заметила:

– Знаете, меня рассказ престарелой Ульяны потряс.

– Сама сейчас не могу прийти в себя, – призналась я. – И не понимаю, почему бывшая няня так с вами разоткровенничалась. Она рассказала ужасную историю, призналась в страшных грехах, о которых вообще-то лучше молчать.

Кирпичева открыла коробку с заваркой.

– Попробую объяснить. Я тоже сначала задала себе этот вопрос, но потом вроде нашла на него ответ. Нехорошо так говорить, но меня порадовало, что Ульяне Глебовне все же не удалось заполучить столь горячо ею желаемого мужа. Андрей Борисович не торопился сделать ей предложение руки, сердца и кошелька. Пара прожила вместе пять лет, потом Расторгуев уехал на длительные съемки в Казахстан, познакомился там с какой-то молодой красивой актрисой, привез ее в столицу. В общем, повторилась та же история, что и с Виктором Яновым. Правда, щедрый Расторгуев купил Игрунковой небольшую квартирку, и это слегка подсластило ей горечь разрыва. Впоследствии Ульяна сделала еще несколько попыток завести супруга, но ни одна из них не завершилась успехом. Вероятно, потому, что Игрункова действовала по стандартной схеме: нанималась к какому-нибудь актеру в прислуги и пыталась разбить его официальную или гражданскую семью. Неудачи озлобили Улю, сделали ее наглой, напористой, к тому же она старела, красота уходила, мужчины переставали воспринимать ее как объект сексуальной охоты. Конечно, семидесятилетнему м