/ Language: Русский / Genre:sf,

Чародей И Дурак Книга Слов 3

Джулия Джонс


Джонс Джулия

Чародей и Дурак (Книга Слов - 3)

Джулия Джонс

Чародей и Дурак

(Книга Слов - 3)

Пер. с англ. Н.И. Виленской

Настал последний час - час войны и предательства, час мучительного выбора - час, когда Добро и Зло сойдутся в последней битве. Настал час, когда исполняется таинственное пророчество. В неприступной твердыне Брен плетет свои черные сети безумный король-убийца Кайлок. Но посланный пророчеством воин Света, юный Джек, уже познал свое предназначение. Скоро эти двое встретятся в поединке, исход которого способен изменить закон самой Судьбы...

Когда благородные мужи позабудут о чести

И некто три крови вкусит в один день,

Два могучих дома сольются вместе,

И далеко падет сего слияния тень.

Тот, кто родителей лишен,

Любовник сестры своей - только он

Остановит злую чуму.

Империя рухнет, рухнет и храм,

Но правда, безвестная многим умам,

Дураку лишь ясна одному.

Книга Марода

ПРОЛОГ

Кап. Кап. Кап. Водяные часы повернулись еще на один градус, и вода из полного ковшика закапала в чашу. Еще круг - и настанет тот самый час, в который месяц назад они с герцогом сочетались браком.

Мелли сидела на самом удобном стуле в самой удобной комнате дома. Оторвав ноги от пола, она сунула в рот большой палец, другой рукой охватила живот и принялась раскачиваться туда-сюда. Она - вдова, не носящая траура, не обмывшая покойника, не могущая утешиться в своей скорби воспоминанием о брачной ночи. По бренским понятиям - вовсе и не вдова.

Но все они заблуждаются - от лорда Баралиса до ее отца, от Траффа до Таула, от герцогини Катерины до последнего конюха. Всем им не дано знать того, что знает она.

Мелли раскачивалась. Вперед-назад, вперед-назад, назад, назад, назад.

Назад ко дню своей свадьбы. Назад к венчанию. Назад к единственному часу, который они с герцогом провели как муж и жена.

Запах ладана и цветов сопровождал их, когда они шли от алтаря к выходу. Прохладная рука герцога крепко сжимала ее руку. Двери часовни распахнулись, и зазвонили колокола. Сотня пар глаз была прикована к ним, но Мелли не видела никого, кроме Таула. В церкви, где все усиленно изображали радость, один рыцарь оставался честным - слишком честным. Он поклонился, когда они прошли мимо, но тут же отступил в тень, и лицо сразу выдало его. Неприкрытое сожаление чувствовалось во всей его склоненной фигуре.

Мелли метнула быстрый взгляд на герцога - но он смотрел прямо перед собой и ничего не заметил.

Они шли по дворцу, с обеих сторон окруженные стражей в синих мундирах. Позади слышались шаги Таула. Мелли казалось, будто она грезит: все произошло слишком быстро - ухаживание, предложение и свадьба. Быстрота событий, так круто изменивших ее жизнь, опьянила ее. Их брак - не просто союз двух людей, он призван сохранить мир. Мелли не сомневалась в том, что герцог любит ее, но эту любовь подстегивает нужда: ему нужен наследник и нужна жена, которая даст ему наследника. Этот брак - все равно что договор, и брачная ночь скрепит его.

Мелли все это знала, но знание теряло свое значение по мере того как они приближались к покоям герцога. Тяжелое атласное платье натирало ей груди. Венчальное вино румянило щеки, обволакивало язык и горело внутри. При такой спешке священники, должно быть, делали его сами. Она шевельнула пальцами, зажатыми в руке герцога, - он взглянул на нее и прошептал:

- Теперь уже скоро, любовь моя.

Рука его немного увлажнилась - и не важно, чей пот способствовал этому: его или ее. Да, в этом браке, заключенном отчасти по расчету, в равной мере участвовали любовь и страсть - а нынче ночью они возобладают над всем остальным.

Они добрались до цели всего за несколько минут - последнюю четверть лиги герцог преодолел чуть ли не бегом. Таул не отставал от них ни на шаг. У покоев их ожидали восемь часовых - они скрестили копья, отдавая честь, и скромно потупили взор. Двойные двери отворились, и герцог повел Мелли внутрь. У порога Мелли оглянулась. Таула не было видно. Сердце ее слегка дрогнуло, но присутствие герцога тут же развеяло тревогу. Когда двери за ними закрылись, Мелли забыла и думать о ней - тревога осталась там, за порогом.

Они оказались в маленькой передней с короткой лестницей, ведущей вверх, в покои. Наверху были такие же двойные двери, как и внизу. Мелли ступила на первую ступеньку, но рука герцога легла ей на талию и повернула ее назад.

- Я хочу поцеловать свою жену на пороге, - сказал он.

Голос его показался Мелли чужим - в нем, низком и гортанном, звучало что-то неведомое ей. Его губы так крепко прижались к ее рту, что она почувствовала зубы. За ними последовал язык - тонкий, сухой и шероховатый, как старая кожа. Нога Мелли, занесенная над ступенькой, помедлила и приникла к его ноге.

Ее язык поднялся навстречу, спина прогнулась, руки взлетели вверх, губы раскрылись. Теряя рассудок от новых, неведомых прежде ощущений, Мелли тяжело приникла к герцогу. Он отстранился.

- Пойдем, любовь моя, я провожу тебя к нашему брачному ложу.

Но она языком вогнала эти слова обратно. То, что зародилось в ней, не допускало промедлений. Она не могла оторвался от герцога даже на миг. Сперва он боролся с ней и пытался направить вверх, поддерживая за поясницу, но она сопротивлялась по-своему, по-новому, покусывая его за ухо и часто, влажно дыша ему в затылок.

- Будь ты проклята, Меллиандра, - проворчал он, прижимая ее к себе. Ты с ума меня сводишь.

Эти слова взволновали ее сильнее всякого поцелуя. Откинув голову назад, она подставила ему груди. С пресекшимся дыханием он опустил ее на ступени. Единственная лампа освещала герцога сзади. В первый миг Мелли изумило то, как ловко он управлялся с ее нижними юбками и панталонами: откуда мужчине известны все мелочи женского туалета? Потом она порадовалась этому: мужчина, знающий, что он делает, куда лучше какого-нибудь неловкого придворного юнца.

Он не стал расшнуровывать ее корсаж или расстегивать крючки на талии просто поднял ей юбки и снял нижнее белье.

Каменные ступеньки вонзались ей в спину. Священное вино бежало в ее крови, неся с собой обрывки воспоминаний: прошлые поцелуи, ласки и прикосновения. Джек, Эдрад - Мелли оцепенела на миг - и Баралис. Длинный скрюченный палец, скользящий вдоль покрытой рубцами спины. Мелли помимо воли выгнулась еще сильнее.

Боль ворвалась в ее мысли. Ноги ее давно раздвинулись сами собой, и вдруг между ними что-то порвалось. Она хотела закричать, но во рту жалил как кнут язык герцога, а в памяти острым клинком торчал образ Баралиса. Боль сжалась в тугой комок, оставив пустоту, которую нужно было заполнить. Пальцы Мелли, сжатые в кулаки, теперь превратились в когти. Угол ступеньки впивался в спину, как рука. Мужчина вверху стал темным силуэтом, не более того.

Все произошло и кончилось слишком быстро. Цель не оправдала средств. Мелли дышала часто и неровно - ей хотелось еще.

Что-то теплое и тяжелое, как ртуть, стекало по внутренней стороне бедра. Мелли смотрела в потолок, украшенный медью.

Герцог, снова ставший самим собой, встал, оторвал манжету от своего камзола и подал ей.

- Возьми вытрись. Крови много. - Он говорил холодно, почти неодобрительно.

Мелли отвернулась и сделала так, как он велел. Стыд и смятение одолевали ее, смешиваясь с неудовлетворенным желанием. Если он так недоволен, наверное, она поступила нехорошо.

Кровь не так просто было оттереть - она была темная и быстро сохла. Герцог сказал:

- Надо было нам все же дотерпеть до постели. Здесь не место, чтобы знакомить тебя с любовными удовольствиями.

Мелли встала. Ноги ослабли, в боку отозвалась тупая боль.

- Вам было неприятно? - спросила она.

Оправляя ей платье и не глядя на нее, он сказал:

- Для тебя было бы лучше, если бы мы устроились поудобнее.

Уловив в его голосе нечто похожее на смущение, Мелли протянула ему руку:

- Что ж, пойдемте и попробуем еще раз.

Герцог улыбнулся - в первый раз после венчания.

- Ты меня совсем околдовала.

- Колдуньей меня еще ни разу не называли, - сказала Мелли, всходя вверх по ступенькам, - но однажды назвали хитницей.

- Ты похищаешь мужские сердца?

- Нет, их судьбы.

Холодок прошел у Мелли по спине. Эти слова принадлежали не ей, а другой женщине. Женщине с Дальнего Юга, помощнице работорговца. "В наших краях таких, как она, зовут хитниками. Их судьбы так сильны, что берут другие себе на службу. А если не могут взять добром, то похищают".

Мелли взялась за ручку двери. Герцог шел за ней по пятам. Она толкнула бронзовую створку и вошла первой. Они оказались в герцогском кабинете Мелли хорошо его помнила. Два стола были уставлены яствами - холодной жареной говядиной, олениной, сладостями, вафлями и пирогами. Герб Брена был изваян из жженого сахара.

Герцог прошел к ближнему столу и разлил по кубкам вино. Мелли впервые заметила меч у его пояса. Неужели герцог и во время их любовного соития не снял его? Нет, конечно же, снял. Он подал ей кубок и сказал с ласковой улыбкой:

- Давай поедим немного, чтобы восстановить силы.

Мелли поставила кубок и дрожащими руками нашарила рукоять меча. Глаза герцога предостерегающе сверкнули, но она, невзирая на это, вытащила меч из петли. Меч был тяжелый, надежный, приятно оттягивающий руку.

- В ближайшее время он вам не понадобится, - сказала Мелли, кладя меч плашмя на стол.

- Мелли...

Она прервала его поцелуем.

- Поедим позже. Еда все равно холодная - может подождать еще немного. - То, что началось на лестнице, нуждалось в завершении - по крайней мере для нее. Герцог, кажется, уже получил свое удовольствие. Она стиснула его пальцы. - Проводите меня в спальню.

Глаза герцога не уступали его клинку. Он взял Мелли за руку - не слишком нежно.

- Что ж, не стану заставлять даму ждать.

Она первая увидела убийцу. Он стоял за дверью, держа нож у груди. Мелли закричала. Герцог одной рукой толкнул ее вперед, а другую протянул к мечу - но меча не было. На это ушла всего лишь доля мгновения, но и этого оказалось довольно. Рука у злодея была быстрой, а нож - длинным. Он полоснул герцога по горлу. Миг - и все было кончено.

Мелли кричала во всю мочь. Она узнала убийцу: это был Трафф, наемник Баралиса. После этой последней вспышки ясность рассудка покинула ее. Дальше она уже ничего не помнила. Кроме Таула. Рыцарь пришел - он ничего уже не мог исправить, но ее он спас. Таул никогда ее не оставит. Ей не нужен был рассудок, чтобы это знать, - она знала это сердцем.

Мелли качалась взад и вперед. Вперед, вперед, вперед.

Водяные часы повернулись еще на одно деление. Через минуту исполнится месяц. Месяц, как она вдовеет, месяц, как скрывается. Месяц, как кровь не показывалась из ее лона.

В тот день они не просто обвенчались, но стали мужем и женой. Брак все-таки осуществился, и только она одна в Обитаемых Землях знала об этом. Но недолго ей оставаться в одиночестве. Рука Мелли бережно охватила живот. В последний раз ее кровь показалась там, на ступеньках, ведущих в комнаты герцога. Кровь разрыва, а не месячных. И с тех пор - ничего.

В ней растет дитя - дитя герцога и его наследник, если это мальчик. Мелли растопырила пальцы, чтобы прикрыть весь живот. Как-то город Брен воспримет эту весть? Ответ не заставил себя ждать. Ее попытаются опорочить - заявят, что ребенок не от герцога или что она зачала его до брака. Ложь и клевета обрушатся на нее - ведь многие и так уже считают ее соучастницей в убийстве. Ну и пусть. Единственное, что имеет теперь значение, - защитить эту новую жизнь.

Дитя родится через восемь месяцев, и она охранит его - всеми силами тела и души, всей своей жизнью. Она забрала у герцога меч и украла его судьбу - это испытание послано ей в искупление.

Мелли встала и положила руку на водяные часы, накренив конус. Они пробили следующий час преждевременно - если бы и все остальные часы шли так быстро. Ей не терпелось произвести дитя на свет.

Если это будет девочка, она разделит власть с Катериной. Если будет мальчик - он заберет все.

I

- Опостылело мне бегать по улицам в поисках работы, Грифт. Мозоли мне прямо житья не дают.

- А сколько у тебя на ногах мозолей, Боджер?

- В последний раз я насчитал четыре штуки, Грифт.

- Ну тогда придется побегать еще малость. Счастливое число - пять, а не четыре.

- Какое же может быть счастье в пяти мозолях, Грифт?

- Мужчине с пятью мозолями не грозит бессилие, Боджер.

- Бессилие?

- Да, Боджер. Эта напасть поражает только тех, кто мало ходит пешком.

- Но капеллан говорил, что от бессилия можно излечиться, лишь проведя ночь в молитвенном бдении.

- Может, и в бдении, да только не в молитвенном. Бдение бдению рознь. - Грифт многозначительно покачал головой, и Боджер кивнул ему в ответ.

Приятели шли по улице в южной части Брена. Было позднее утро, и накрапывал дождь.

- А все-таки нам повезло, Грифт. Нас всего лишь выгнали - а могли высечь и в тюрьму посадить.

- Да, Боджер. Напиться на посту - это не шутка. Мы дешево отделались. - Грифт остановился, чтобы соскрести лошадиный навоз с подошвы. - Они могли бы, конечно, уплатить нам жалованье за месяц вперед, прежде чем выкидывать на улицу. Теперь нам и поесть не на что - не говоря уж о том, чтобы купить лошадей и вернуться назад в Королевства.

- Ты же сам и потратил все наши деньги, Грифт, - на эль.

- Что поделаешь, Боджер. Без эля тоже не жизнь. Хоть ложись и помирай. - Грифт обезоруживающе улыбнулся. - Ты еще спасибо мне скажешь, Боджер. А работу мы найдем, не сомневайся. Через две недели свадьба Катерины и Кайлока, и чего только не подвернется для таких умельцев, как мы с тобой.

- Никто нам работы не даст, Грифт. Лорд Баралис теперь почитай что правит городом - и всякий, кто нам поможет, рискует своей шкурой. - Боджер плотнее запахнулся в плащ. Он терпеть не мог дождя - от влаги у него волосы вставали дыбом. - Надо сделать так, как я говорю: уйти из города, перевалить через горы и вступить в высокоградскую армию. С тех пор как Кайлок убил халькусского короля, Град принимает всех и каждого. Всякий, кто хочет сражаться за них, получает пять медных монет в неделю, новенький панцирь и вдоволь козлятины.

- Если мы примкнем к Граду, Боджер, то окажемся на побежденной стороне, - заверил, сплюнув, Грифт. - Понятно, что северные города так и кипят от злости - но Брен и Королевства никогда еще не были так сильны, как теперь. Кайлок за последние три недели занял почти весь Восточный Халькус. Вся страна, можно сказать, принадлежит теперь ему. И кто знает, где он остановится.

- Я слыхал, он хочет поднести Халькус Катерине как свадебный дар, Грифт.

- Что ж, после гибели короля Хирайюса это труда не составит.

Боджер медленно покачал головой:

- Страшное дело, Грифт. Шатер для переговоров - священное место.

- Для Кайлока нет ничего святого, Боджер.

Боджер, собравшись кивнуть, увидел вдруг в толпе знакомую фигуру.

- Эй, Грифт, гляди-ка - не юный ли Хват вон там? - И Боджер, не дожидаясь ответа, ринулся вперед с громким криком: - Хват, Хват! Постой!

Хват оглянулся. Его послали по важному делу и строго-настрого наказали не мешкать, но не мешкать Хват не мог, а звук собственного имени был ему слаще музыки. Он сразу узнал крайне несхожих друг с другом Боджера и Грифта - мокрых, несчастных, потрепанных и, что тревожнее всего, трезвых, как городские стражники. И куда только катится мир?

Боджер бежал к нему, расплывшись в улыбке.

- Как ты, дружище? До чего я рад тебя видеть! Мы с Грифтом до смерти за тебя беспокоились после той ночи...

- Той ночи, когда мы расстались, - прервал Грифт, бросив Боджеру предостерегающий взгляд.

Хват осторожно высвободился из паучьей хватки Боджера, одернул камзол, пригладил волосы и молвил с легким поклоном:

- Всегда счастлив вас видеть, господа.

- Твоя потеря все еще причиняет тебе страдания? - многозначительным шепотом спросил Боджер.

- Потеря? Какая потеря?

- Потеря твоей нежно любимой матушки. Ты, бывало, все свое время проводил в часовне, молясь за упокой ее души.

Плечи Хвата мигом поникли, спина сгорбилась, рот растянулся в плаксивой гримасе.

- Я по-прежнему горюю о ней, Боджер, - сказал он, но скорбные лица Боджера и Грифта заставили его почувствовать стыд. Скорый не похвалил бы его за то, что он упоминает имя матери всуе. Воры очень сентиментально относятся к своим матерям. Сам Скорый так любил свою мать, что назвал один из самых знаменитых своих приемов ее именем: Диддли. Этот бесконечно искусный прием избавлял человека от ценностей, которые тот носил вблизи от сокровенных органов. Как видно, от матушки Диддли в свое время тоже ничто не могло укрыться. Хват еще не поднялся в своем мастерстве до головокружительных высот "диддли", да и не слишком к этому стремился.

Чувствуя легкую вину за то, что он так долго водил этих стражников за нос, и нешуточную вину за то, что из-за него они оказались на улице, Хват решился сделать им предложение.

- Если вы нуждаетесь в пристанище, горячей еде и согласны послужить одной знатной даме, могу указать вам такое место. - Произнеся это, Хват понимал, что Таул еще задаст ему за такое самоуправство. Чувствительная совесть его погубит.

- Что это за место? - сразу заинтересовался Грифт, не спросив, однако, о какой даме идет речь.

Хват поманил к себе пальцем обоих стражей и едва слышным шепотом назвал им адрес убежища.

- Постучите трижды в дверь и скажите тому, кто ответит, что принесли улиток. Скажите, что Хват вас прислал. - Ну вот, дело сделано. Придется Таулу либо принять этих двоих, либо убить их. Стремясь избавиться от этой беспокойной мысли, Хват поспешно сказал: - А теперь мне пора. Надо доставить письмо во дворец.

Он хотел уйти, но Грифт схватил его за руку:

- Не будь дураком, Хват, не суйся во дворец. Если попадешься Баралису, тебя разве что сам Борк спасет.

Хват поправил рукав и отвесил поклон.

- Спасибо за совет, Грифт, я его запомню. Увидимся позже. - И Хват затерялся в толпе, как это умеют только карманники.

Он не оглядывался назад. Становилось поздно, и Мейбор с беспокойством ждал ответа. Хват, мысленно пожав плечами, решил свалить вину за промедление на дождь: улицы залиты потоками воды, и быстро по ним не проберешься.

Жаль, что он идет с поручением: промышлять как раз лучше всего в дождь. Люди натыкаются друг на друга, натягивают плащи на голову, смотрят под ноги - лучших условий для работы не придумаешь. Быть может, он сумеет поохотиться позже, доставив письмо. К тому же с Таулом лучше пока не встречаться. Рыцарь обозлится за то, что Хват послал к нему стражников, а еще пуще взбесится, когда узнает о письме.

Хват нащупал письмо за пазухой. Вот оно - сухое как архиепископ в пустыне и вызывающее новые угрызения совести. Дело в том, что все делается без ведома Таула. Хват и Мейбор сами это придумали, и Хват был крепко уверен, что рыцарю их план нисколько не понравится. Здесь, как в игре, надо рискнуть - потому-то Хват и согласился, ведь он жить не мог без риска, - а весь выигрыш заключается в том мелком удовлетворении, которое получит Мейбор. Хват, однако, понимал, что получить удовлетворение тоже бывает необходимо - сам Скорый это признавал. Кроме того, Хвату хотелось прогуляться. Ему опостылело целыми днями сидеть взаперти с Таулом, Мелли и Мейбором. Дела должны идти своим чередом, карманы должны разгружаться, наличность должна оборачиваться - и кто же займется всем этим, как не Хват?

Сам того не заметив, он оказался у трубы. В Брене почти не было сточных канав, но была сеть подземных водостоков, не позволявших бесконечным дождям, круглый год приходящим с гор, затопить город. Брен очень неудачно, по мнению Хвата, - был расположен между горами и озером, и вся вода с гор, как это свойственно воде, стремилась влиться в большой водоем, а город стоял как раз у нее на дороге. Поэтому и пришлось построить подземные каналы, направляющие воду в обход или вниз.

Дворец герцога, вернее сказать, дворец герцогини, стоящий прямо на берегу Большого озера, не испытывал, естественно, недостатка в таких каналах. В один из них и проник теперь Хват. Но он не принял в расчет дождя. Сейчас там, внизу, так сыро, что можно подхватить смертельную простуду. Одно утешение, что все пауки потонули. Хват терпеть не мог пауков.

Глянув вправо-влево и никого вблизи не увидев, Хват снял решетку, а затем с быстротой и ловкостью, от которых Скорый бы прослезился, юркнул под землю. Ноги его тут же погрузились в поток холодной, вонючей, быстро прибывающей воды. Хват, держась за стену, поставил решетку на место и прыгнул вниз. Вода была ему по колено. Пора было двигаться, пока она не дошла до шеи.

Дышать было нечем. Дождь смыл с улиц сухой лошадиный навоз и отбросы, но принес кровь со скотобойни, сало из свечных барабанов - всю городскую мерзость, похоже, сносило сюда, под дворец. Хват с тоской посмотрел вокруг - тут плавало много такого, что не мешало бы исследовать, - и углубился в кромешный мрак туннеля.

Тьма была ему не в новинку. Никто не любит ее так, как карманники. Ноги сами нащупывали дорогу, а глаза улавливали во мраке проблески света. Он поднимался все выше и выше. Обросшие слизью лестницы радушно встречали его, провисшие, покрытые мхом потолки отзывались эхом на каждый его шаг, вода неслась вперед, стремясь к озеру, а тени вместе с дохлыми пауками оставались позади.

Наконец он пришел к двери, выходившей в покои вельмож. Приложившись глазом к щели, он выглянул в широкий тихий коридор, уставленный вдоль стен старыми доспехами. Хват хорошо знал этот коридор. Ранним утром тут сновали слуги, разжигающие огонь в комнатах и греющие воду для ванн, но среди дня было пусто, как в церкви. Стража проходила здесь не чаще одного раза в час, и почти все обитатели в это время отсутствовали. Хват набрал в грудь воздуха, призвал на помощь Скорого и его удачу и вступил в запретные пределы дворца.

Испытывая возбуждение с примесью страха, юный карманник направился к покоям Баралиса. Ему надо было доставить письмо, дождаться ответа и во что бы то ни стало спасти свою шкуру.

- Сосредоточься, Джек. Сосредоточься!

Голос Тихони доносился из немыслимой дали, но такова была его власть, что Джек невольно подчинялся ему. И старался сосредоточиться. Сознание ушло куда-то вглубь, а мысли стягивались вокруг стакана.

- Согрей его, Джек, однако не разбивай.

Все мускулы напружинились, каждый волосок на теле поднялся дыбом, немигающие, уставленные в одну точку глаза пересохли. Джек старался исполнить наказ Тихони. Он послал себя - иначе не скажешь, он послал то, что составляло его суть, что служило стержнем его разума и связывало воедино его мысли, - к этому стакану. Это было жутко. Жутко было оказаться вне тела и испытать горьковато-сладкую легкость души. И как только другие проделывают это? Как Баралис, Тихоня - и Борк знает кто еще - сумели привыкнуть к этому ужасу?

- Внимательнее, Джек. Ты колеблешься.

Ну и пусть, хотелось крикнуть Джеку. Он не собирался уходить из тела целиком. Но он промолчал и сосредоточился еще сильнее. Он двигался сквозь редкие, суетливые частицы воздуха к твердой, гладкой поверхности стакана. Но нет, она не была твердой. Она была скользкой и в то же время мягкой, податливой, как свинец, тягучей, как густой мед или свежий летний сыр. Чувствуя, как стекло уступает напору, Джек понял всю фальшь и искусственность состояния, в котором оно пребывало. Созданное человеком вопреки природе, оно подспудно противилось насилию над собой. Должны были пройти века, даже целые эпохи, прежде чем оно вернулось бы назад, - но в конце концов добилось бы своего. Ничто не обладает столь долгой памятью, как стекло.

Джек знал это, просто знал, вот и все. Знал он также, больше чутьем, нежели разумом, что стекло охотно примет нагрев и не станет сопротивляться. Нагрев отвечает тайному стремлению стекла.

Это сознание, как ни странно, придало Джеку сил. Из кнутобойца он превратился в человека, владеющего ключом. Осторожно, ласково, будто на цыпочках, проник он в стекло. Где-то совсем близко промелькнул страх, но Джек не поддался ему. Сейчас существовало только одно: слияние. Если бы Тихоня заговорил, Джек не услышал бы его.

Он уже чувствовал колебания стекла - сильные, мерные, почти завораживающие. Он приспосабливался к их ритму. Как верно, как хорошо...

- Джек! Осторожнее! Ты потеряешь себя!

Слова Тихони были заряжены колдовством. Джек ощутил его власть и возмутился. Стекло принадлежит ему, и он не потерпит ничьего вмешательства. Но что-то уже протискивалось между ним и стеклом - мысль, превращавшаяся в свет. Она разделила их словно рычагом. Джек яростно сопротивлялся. Колебания стекла убаюкивали его, а теперь он превратился в разбуженного великана. Стакан из теплого сделался горячим. Вокруг обода возникла оранжевая черта.

- Джек, я приказываю тебе уйти!

Джек ощутил, как его с силой тянет прочь, увидел яркую вспышку света и вылетел из стекла. Пока он мчался обратно к своему телу, стакан лопнул и брызги расплавленного стекла полетели во все стороны. Они ударили в тело, как только Джек в него вошел, - шипя и щелкая, словно удары кнута, они жалили грудь и руки. Джек, еще не пришедший в себя, сорвался со стула. Камзол на нем дымился, и кожу жгло. Слишком недавно обретший тело, чтобы чувствовать боль, Джек чувствовал только ужас. Надо было скорее избавиться от этой напасти. Он сорвал с себя камзол, и плевки застывающего стекла со звоном посыпались на пол.

Как только боль заявила о себе, сзади на Джека обрушилось что-то холодное. Джек обернулся - это Тихоня окатил его водой. С пустым ведром в руке травник шагнул к Джеку.

- Оставь меня, Тихоня! - вскричал тот, вскинув руку. Усталый и сбитый с толку Джек трясся с головы до пят. - Не надо было тебе вмешиваться. Я уже овладел им.

- Дурак, - с не меньшим гневом ответил Тихоня. - Ничем ты не овладел. Это стекло овладело тобой. Ты чуть не растворился в нем.

Боль жгла Джека иголками, ввергая его в ярость.

- Говорю тебе, стекло было моим! - крикнул он, хватив себя кулаком по бедру.

Тихоня медленно покачал головой, бросил ведро и заговорил, взвешивая каждое слово:

- Если ты еще раз совершишь подобную ошибку, Джек, клянусь, она станет для тебя последней. Дважды спасать тебя не стану. Я тебе не нянька. - Он пошел к двери и бросил с порога: - Возьми мазь в заткнутой тряпицей склянке над очагом. Полечи свои ожоги.

Джек без сил повалился на стул. Гнев, только что пылавший в его крови, мгновенно угас. Джеку стало пусто... и стыдно. Понурив голову, он потер обеими руками лицо. Как мог он быть так глуп? Тихоня прав - он и вправду потерял власть над собой, отдавшись волнению стекла. Джек прошипел сквозь зубы несколько отборных пекарских ругательств. И когда он только научится обуздывать свою колдовскую силу?

Вот уже десять недель, как пожилой травник нашел его в кустах у Аннисской западной дороги и привез к себе домой. Десять недель учения, стараний и неудач. Каждая попытка Джека колдовать кончалась плачевно. Поначалу Тихоня не торопил Джека, ободрял его и давал советы, но теперь и он начинал терять терпение.

Джек потер виски. Немногого же он добился. Порой ему казалось, что он способен колдовать только перед лицом истинной опасности, когда сама жизнь разжигала в нем гнев. А здесь, в тихом доме Тихони, в сонной деревушке за десять лиг от Анниса, где на горизонте видны горы, ограждающие с запада Брен, никаких опасностей будто бы и не существовало. Здесь ничто не угрожало Джеку, его никто не преследовал и не загонял в угол. Тем немногим, кто был ему дорог, тоже ничто не грозило, да и война на севере, по словам Тихони, как будто утихомирилась на время. Бороться было не с чем и не с кем, и Джеку трудно было разжечь в себе гнев, чтобы направить его на стакан или иные предметы, которые ставил перед ним Тихоня. Эти упражнения оставляли его равнодушным - не стоило будоражить себя ради одной лишь науки. Первый месяц он вовсе ничего не мог извлечь из себя, пока не сосредоточивал свои мысли на Тариссе.

Тарисса. Его руки и грудь разболелись невыносимо при одном ее имени. Он встал, отшвырнув ногой стул. Не станет он думать о ней. Она осталась в прошлом, далеком прошлом, - все равно что умерла. Он не даст ей ожить в своих мыслях. Она лгала ему, предала его, и никакими слезами и мольбами этого не исправить. Магра, Ровас, Тарисса - все они стоят друг друга. И он заслужил свое - потому что был так глуп и легковерен.

Джек подошел к очагу и взял с полки заткнутую тряпицей склянку. За последние месяцы он усвоил, что должен быть суров и к Тариссе, и к себе, только так он мог побороть муки раскаяния. Он был дураком, а она негодяйкой, вот и все. Ничего более.

Джек понюхал содержимое склянки. Что бы ни было там, внутри, пахло оно скверно. Джек осторожно сунул в склянку палец. Холодная жирная жидкость имела цвет засохшей крови. Борк знает, что это такое! Тихоня всякий раз перед тем, как пользоваться своими снадобьями, ронял каплю на язык проверял, не утратило ли лекарство силу. Но Джек не хотел пробовать это вещество. Пусть оно лучше доконает его медленно, проникнув в раны, чем убьет на месте.

Джек начал смазывать ожоги - сперва руки, потом грудь. Дело это затянулось надолго - мало того что руки тряслись, Джек еще делал все с великим отвращением. Ну, жжет немножко, говорил он себе - с тех пор как он ушел из замка Харвелл, ему приходилось выносить гораздо худшие вещи, чем ожоги от жидкого стекла, - но ему было неприятно причинять боль самому себе. До лечения боль от ожогов была вполне терпимой - а вот когда он помазал их, началась настоящая пытка. Мазь щипала раны, будто щелочь. Она проникала под кожу тысячами крохотных колючек, а потом снова выгрызала путь наружу. Может, Тихоня мстит ему таким образом?

- Джек, погоди... - вскричал тот, ворвавшись в дом. Увидев Джека со склянкой в руке, он умолк и пожал плечами с довольно глупым видом. - Ну да ладно, она тебя не убьет.

- Что же она со мной сделает в таком разе?

- Преподаст тебе урок, как и было задумано. Но я тоже получил хороший урок, - еле слышно пробормотал травник. - Теперь я знаю, что, когда действуешь со злости, никакого удовлетворения в этом нет. - Он поднял потупленный взор. - Ты не бойся. Поболит несколько дней, но больше никакого вреда тебе не будет.

Джек от удивления лишился дара речи. Он смотрел на Тихоню с укором, но в глубине души знал, что заслужил это. Он подвергал опасности и себя, и Тихоню, да еще и артачился, когда травник пытался помочь ему.

Джек швырнул склянку в огонь.

- Будем считать, что мы квиты.

Тихоня улыбнулся, и морщинки побежали от его глаз. Джек впервые заметил, как травник стар и какой усталый у него вид.

- Присядь-ка, - сказал Джек, пододвинув стул к огню. - Я согрею тебе сбитня.

Тихоня только рукой махнул.

- Если б я нуждался в ком-нибудь, кто ухаживал бы за мной в старости, я бы подыскал кого-нибудь посговорчивее тебя.

Джек принял упрек без возражений.

- Ты прости меня, Тихоня. Не знаю, что на меня нашло. Видно, мне просто опостылели вечные неудачи.

Тихоня подвинул к огню второй стул, для Джека, принес одеяло и накинул Джеку на голые плечи. Потом уселся сам и только тогда заговорил:

- Не стану врать тебе, Джек. Из твоего учения пока что ничего не выходит. Думаю, дело отчасти в том, что ты попросту слишком стар. Надо было начинать раньше, когда твой ум был еще открыт и мышление еще не так... - он подыскивал подходящее слово, - окостенело.

- Но я ощутил свою силу всего год назад.

Всего год назад - неужели? Жизнь его с тех пор была такой бурной, что Джеку с трудом верилось в ее прежний мирный ход, да и что значит "мирный"?

- Ты мог узнать о ней всего год назад, но она сопутствовала тебе всю твою жизнь. - Тихоня подался вперед. - Магия никого не осеняет внезапно. Она идет из глубины, из нутра, и неразлучна с тобой, как биение сердца. Ты родился с этим, Джек, и кому-то следовало бы позаботиться о том, чтобы выявить это раньше. Если бы такое произошло, ты не был бы беглецом в чужом краю, разрушающим все на своем пути.

Слова были суровыми, но верными.

- Значит, уже поздно? И ничего нельзя изменить?

Тихоня тяжело вздохнул:

- Надо постараться - выбора у тебя нет. Твоя сила будет расти, и если ты не научишься направлять и отводить ее, она тебя погубит.

- Но учение тоже небезопасно. Этот стакан...

- В жизни все опасно, Джек, что ни возьми. - Голос травника утратил свою деревенскую напевность. - Когда ты идешь на рынок, тебя могут ограбить, задавить или пырнуть ножом. Девушка, которую ты берешь в жены, может умереть в родах. Даже вера в Бога может подвести - вдруг по ту сторону не окажется ничего, кроме тьмы.

- А если ты кому-то доверишься, тебя могут предать, - тихо, почти про себя произнес Джек.

- Джек, твоя сила очень велика. Так велика, что пугает меня. В те несколько раз, что тебе удалось сосредоточиться, я лишался языка. Тебе послан огромный дар, и большая беда будет, если ты так и не научишься им владеть.

Джек отодвинулся от огня - жар опалял его пострадавшие руки.

- Быть может, если бы я имел дело с живыми существами, а не с неодушевленными предметами...

- Это еще опаснее. Животные способны оказывать сопротивление - и окажут. С ними нужно действовать быстро. Тебе надо научиться входить, прежде чем мы двинемся дальше. - Травник испытующе посмотрел на Джека и встал. - Ну а теперь тебе не мешало бы отдохнуть. Ты пережил сильную встряску, и твои ожоги выглядят не лучшим образом. Немного лакуса пойдет тебе на пользу.

Джек порадовался перемене разговора. Хватит с него колдовства на сегодня - а быть может, и На всю жизнь. Джек уже и не мечтал стать таким, как все, - эти мечты остались в далеком прошлом.

II

Баралис рассеянно потирал пальцы. Настало лето, но они все еще причиняли ему боль. Виной этому всепроникающая сырость. Завтра он скажет Катерине, чтобы ему отвели другое помещение: надоело висеть над озером, как комар.

На столе лежали многочисленные карты, перешедшие от герцога к нему. И многое еще перешло к Баралису: целая библиотека старинных книг, обширное собрание изящных вещиц и загадочных предметов, подвалы, полные тайн, и сокровищницы, полные золота. Герцогский дворец был точно огромный, еще не открытый сундук с кладом, и смерть герцога вручила Баралису ключ.

Только времени недостает. Со дня похорон он почти ни минуты не мог урвать для себя. Так много следовало сделать, и дела не терпели отлагательства. Одно только руководство Катериной отнимало у него добрую четверть дня. Она настоящий ребенок - требовательна, подвержена капризам, постоянно требует внимания, - а он должен разыгрывать из себя то отца, то няньку, то поклонника. Она может позвать его к себе в любое время, и он никогда не знает, какой найдет ее: в слезах, в гневе или в радости. Если причин для беспокойства нет, она их изобретает и не успокаивается, пока не одержит над ним какую-нибудь мелкую победу. Для нее это игра, и Баралис не противится: пусть думает, будто может двигать им как хочет.

Он встал и подошел к очагу. На самом деле игру ведет он, и это его воля стоит за всеми распоряжениями Катерины. Новая герцогиня только еще постигает науку управлять людьми. Правда, схватывает она быстро - как-никак обучает ее мастер.

О его мастерстве можно судить по событиям последних пяти недель. Для начала он свалил вину за смерть герцога на Таула, телохранителя Мелли; затем убедил Катерину ускорить ее брак с Кайлоком; и наконец, несмотря на гнусное цареубийство, совершенное Кайлоком в Халькусе, убедил и двор, и простой люд Брена поддержать этот брак.

Вернее сказать, бренцев убедила Катерина. Через три дня после того, как весть о смерти короля Хирайюса дошла до города, Катерина, повинуясь указаниям Баралиса, собрала свой двор и прямо объявила, что намерена выйти за короля Кайлока, и пусть, мол, те, кто возражает против этого брака, открыто выскажут свои доводы. Один отважился-таки высказаться: лорд Кархилл, бывший советник герцога, выдавший свою единственную дочь за высокоградского вельможу. Как только он вышел вперед, стража схватила его, и он был казнен на глазах всего двора. В ту же ночь были схвачены и обезглавлены его сыновья, а земли лорда отошли в герцогскую казну.

После этого Катерина проявила великодушие - она взяла во дворец вдову лорда Кархилла, объявив во всеуслышание, что та никогда не будет нуждаться в пище и крове. В городе стали говорить, что Катерина хоть и тверда, но милосердие ей не чуждо. Баралис презрительно поджал губы. Простонародье легко провести показным милосердием.

Народ как раз беспокоил Баралиса меньше всего. Катерину в городе жалели: ее отец погиб от руки убийцы, на нее свалилась тяжелая ответственность, и она оставалась одна на свете, да еще в такое время, когда зреет война. Тут помогали, конечно, молодость и красота Катерины. Красота тоже, как правило, смягчает сердца народа.

Баралис медленно покачал головой. Нет, не Катерина и не бренский народ беспокоят его. Беспокоит его Кайлок. Что новый король будет делать дальше? Старший отпрыск Мейбора, Кедрак, добивает для него Халькус, но остановится ли Кайлок на рубеже завоеванной страны? Не придет ли за Халькусом черед Анниса? И если так, то когда Кайлок планирует его взять? Баралису оставалось лишь надеяться, что король займется этим лишь после свадьбы. Брен пока что согласен на брак, но это согласие неустойчиво, неблагоприятные вести могут легко его поколебать. И самым неблагоприятным будет новое проявление ненасытной жадности Кайлока.

Нынешнее равновесие держится на волоске: Аннис и Высокий Град определенно выступят против Брена. Весь вопрос в том, когда они это сделают: до свадьбы или после? Баралис получал ежедневные донесения из обоих горных городов, и в их намерениях сомневаться не приходилось: наемники, оружие, осадные машины и боеприпасы шли туда потоком. За поставками стоит Тавалиск. Жирный, во все сующий свой нос архиепископ следит, чтобы Аннис и Высокий Град не испытывали недостатка в средствах на военные расходы. Юг, как видно, готов заплатить высокую цену, лишь бы удержать войну подальше от своих благополучных берегов.

Баралис вздохнул - не слишком тяжко. Со всем этим он управится в свой черед.

Вторая его забота - это Мейбор и его блудная дщерь. Где они? Что им известно об убийстве - или о чем они догадываются? Что они намерены делать дальше? Потихоньку покинут город, довольные уже и тем, что остались живы? Или попытаются потребовать свою долю в наследии Катерины? Зная Мейбора, следует скорее рассчитывать на последнее: владетель Восточных Земель робостью не отличался.

Тут Баралис отвлекся, услышав какую-то перебранку за дверью. Несколько минут назад кто-то постучался, но Баралис не обратил на это внимания: он велел Кропу отсылать прочь всех, кроме Катерины. В чистом после дождя воздухе раздался пронзительный вопль, и Баралис выглянул в приемную.

Кроп, растопырив огромные ручищи, держал за шиворот какого-то мальчишку. Тот извивался и лягался что есть мочи, но Кроп не отпускал его.

- Ты лягнул Большого Тома, - с укором сказал гигант.

- Твой Том - всего лишь крыса! - вопил мальчишка. - Смотри, как бы он не попался на глаза старой Тугосумке - она мигом выжмет из него все соки и закупорит их в пузырек.

- Никто не выжмет соки из Большого Тома, - заявил Кроп, подняв мальчишку повыше.

- Если ты сей же миг не поставишь меня на пол, я сам прослежу за тем, чтобы Тугосумка втерла выжатое из него масло в свои морщины еще до исхода дня.

- Поставь его, Кроп, - приказал Баралис.

- Но, хозяин...

- Поставь, Кроп. - Тон Баралиса не допускал возражений, и Кроп опустил мальчишку на пол. - А теперь оставь нас.

Кроп бросил злобный взгляд на Хвата, пробурчал что-то успокаивающее существу, сидевшему у него за пазухой, и ушел.

- Итак, Хват, что привело тебя сюда? Пришел выдать своего друга рыцаря? - Баралис оскалил в улыбке острые зубы. - Он, как тебе известно, разыскивается за убийство.

Мальчик боялся теперь куда больше, чем когда был в тисках у Кропа. Однако он постарался скрыть это, небрежно поправил воротник камзола и принялся разглядывать свои ногти на свет.

Баралиса очень порадовал этот неожиданный визит. Если достаточно долго плести паутину, добыча непременно попадется.

- Ты никак вброд шел? - спросил Баралис, указывая на штаны Хвата, мокрые до колен. - Погода как раз подходящая.

- А как ваши дела, Баралис? - поинтересовался мальчишка. - Как поживают ползучие насекомые?

- Войди-ка, - прошипел Баралис, раздраженный этой перебранкой.

Хват быстро глянул направо и налево.

- Что-то мне неохота.

- Ага, - многозначительно произнес Баралис. - Боишься, значит.

- Ничего я не боюсь! - И мальчишка ввалился в комнату.

Баралис улыбнулся.

Хват быстро огляделся и, убедившись, что они одни, извлек из-за пазухи сложенную и запечатанную бумагу.

- Я подожду ответа, - заявил он, прежде чем вручить ее Баралису.

Баралис выхватил у него письмо. В кроваво-красном воске была оттиснута печать Мейбора: лебедь и обоюдоострый меч. Выглядела она весьма внушительно, как и сам лорд. Быстро пробежав корявые строки, Баралис спросил Хвата:

- Зачем он хочет встретиться со мной?

- Меня не спрашивайте, я только посыльный, - пожал плечами тот.

Баралис задумался. Мальчишка лгал, и весьма умело.

- Я должен отправиться с тобой сейчас же - так следует понимать?

- Да, прямо сейчас. Без охраны, без оружия и никому не говоря ни слова.

- Откуда мне знать, не ловушка ли это?

- Ну, кто теперь боится, Баралис? - улыбнулся мальчишка.

Баралис подавил желание ударить его.

- А что, если я откажусь и кликну стражу? Твои тайны выжмут из тебя вместе с первым же криком. - Хват при этих словах открыто попятился к двери.

- Ты сперва поймай меня, приятель, - сказал он, взявшись рукой за щеколду.

Его глупость простительна, если принять во внимание его молодость, подумал Баралис.

- Ты в самом деле считаешь, что я позволю тебе выйти в эту дверь? Щеколда приподнялась, но Баралис опередил Хвата. - Погоди, мальчуган. Я согласен отправиться с тобой.

У Баралиса перехватило дух. Он уже собирался прибегнуть к чарам, но любопытство пересилило осторожность. Он хотел видеть Мейбора. Хотел услышать, что скажет сей горделивый лорд. Мейбор шел на большой риск, посылая мальчишку, который мог выдать и его, и его дочь, в самое сердце дворца. Без веской причины он бы на это не решился. Баралис, конечно, мог бы схватить мальчишку и вырвать правду из его юного тела, но любовь к интриге возобладала. Ему предлагали игру - а чего, в конце концов, стоит власть без таких вот игр?

- Веди, - сказал он Хвату.

Мейбор заказал вторую кружку эля и откинулся на спинку стула. Он не был пьян, но уже слегка захмелел. Хорошо было выйти в город. Славная таверна, яркий огонь и пышная прислужница - давно он уже не получал такого удовольствия. Последние девять недель он просидел точно белка в клетке и теперь, улизнув ненадолго, вознамерился повеселиться как следует.

Явился эль с буйной, бьющей через край пеной. Девушка водрузила его на стол с великой осторожностью. Вырез у нее был довольно скромный, но медленный наклон приоткрыл-таки заветную ложбинку. Мейбор любил таких вот скромниц.

- А что, красавица, - спросил он девушку, - есть у хозяина свои люди в зале?

Он собирался задать этот вопрос самому хозяину, но почему было не поиграть в загадочность с этой юной милашкой. Девушка глупо хихикнула:

- Как не быть, сударь. С нашими посетителями без этого нельзя.

Мейбор, пробежав пальцами по ее пухлой руке, сунул золотой в подставленную ладонь.

- Скоро сюда придет человек в черном. Попроси хозяина поставить сторожей у двери - и, если его будет сопровождать кто-то, кроме мальчика, пусть их задержат, покуда я не уберусь. - Он приоткрыл свой кожаный кошель, битком набитый золотыми герцогской чеканки. - Тут ведь есть другой выход?

От жадности девушка похорошела - у нее разгорелись глаза и зарумянились щеки.

- Конечно, сударь. В "Полном ведре" несколько выходов.

Мейбор кивнул, довольный.

- Я могу рассчитывать на то, что ты передашь мои пожелания?

Девушка замялась.

- Я, конечно, буду рада помочь такому достойному господину, но...

- Но придется господину раскошелиться еще немного.

- Я терпеть не могу попрошайничать, но вы же знаете, каковы люди: им мало одних обещаний.

Мейбор вручил ей пригоршню монет. Он знал, каковы люди.

- А когда закончишь с этим делом, принеси мне скамеечку под ноги. Эль тут рекой течет - хочу просушить башмаки.

Девушка пошла переговорить с хозяином, а Мейбор взглянул на свечу. На целую зарубку выгорела с тех пор, как он смотрел последний раз. Черт! Где этот мальчишка? Что его задержало? Быть может, Баралис схватил его и велел пытать? Мейбор поднес ко рту свою кружку. Ему почему-то не верилось в это. Он хорошо знал своего врага. Баралис должен прийти - и не просто из любопытства, а потому, что получил вызов.

Мейбор отхлебнул золотистого напитка. Он человек не суеверный и ненавидит всякие толки о колдовстве - но их с Баралисом судьбы как-то связаны. Они кормятся друг другом - и уже много времени прошло с их последней трапезы.

Хват находил весьма мало удовольствия в том, чтобы служить Баралису провожатым. Люди шмыгали в стороны, точно крысы, когда лорд проходил мимо в свете факелов. Хват только головой качал - карманника из Баралиса никогда бы не вышло. Хотя походка у него... Они шли рядом уже четверть часа, и Хват ни разу не слышал звука его шагов. Скорый жизнь бы отдал за такую походку.

Дождь перестал в тот самый миг, когда Баралис проходил под воротами дворца. Мокрые улицы еще дымились.

Чем дальше к югу, тем больше менялся город: красивые каменные здания уступали место шатким деревянным, привалившимся друг к другу домишкам. Менялись и товары, предлагаемые уличными торговцами: у дворца продавали свежие миноги, артишоки и шафран, а здесь - пироги с мясом, гороховый пудинг и хлеб.

Свернув на улицу, где помещалось "Полное ведро", Хват отважился бросить быстрый взгляд на своего спутника. Баралис смотрел невесело, скорее даже злобно - темные глаза так и сверкали на бледном лице. Хват озабоченно шмыгнул носом, надеясь, что Мейбор знает, что делает.

"Полное ведро" уже зажгло огни в преддверии ночи. Дым и свет сочились сквозь ставни, и яркая вывеска поскрипывала на ветру. Хват заметил у дверей человека, державшего правую руку за пазухой, - он быстро окинул их с Баралисом взглядом и потупился. Не приходилось сомневаться, что это соглядатай, высланный Мейбором. Лорд мог бы действовать не так заметно Баралис, уж конечно, тоже обратил внимание на этого человека.

- Все, пришли, - сказал Хват, надеясь отвлечь Баралиса от часового. Мейбор ждет вас в таверне.

- Я знаю, - кивнул тот.

От дыма дешевых сальных свечей щипало глаза. Баралис дал полную волю своим ощущениям: если здесь есть опасность, он ее почует. Еще до того, как глаза привыкли к дыму, он понял, что колдовства опасаться не приходится - в этом помещении только он один владел тайной силой. Это придало ему уверенности - со всем остальным он справится без труда.

Он огляделся. Тридцать пар глаз смотрели на него. На полу стояли лужи эля, и вся таверна пропахла им. Мейбор сидел внизу, перед очагом, и Баралис не сразу заметил его. Мейбор, черный на фоне огня, встал и махнул ему рукой. Баралис пересек комнату и сошел на площадку перед огнем. Там сидели еще двое стариков - они подвинули свои стулья, когда пришел Баралис. Пол здесь был земляной в отличие от каменного пола таверны и еще более мокрый, чем наверху, - старики попеременно поджимали под себя то одну ногу, то другую.

- Рад, что вы сумели прийти, Баралис, - сказал Мейбор.

- К делу, Мейбор, - прошипел тот.

- Я вижу, вы приветливы, как всегда. - Мейбор сел и, видя, что Баралис остался стоять, сказал: - Стойте, если вам угодно, но тогда мне придется кричать на всю таверну.

- Кричать? - презрительно бросил Баралис. - О чем может кричать человек, находящийся в бегах?

Мейбор, нимало не смущенный этой тирадой, побарабанил пальцами по столу.

- Если вы пришли сюда не затем, чтобы выслушать меня, то для чего же? Ради моих прекрасных глаз?

- Ваши глаза при всем своем безобразии, Мейбор, все же наименее гнусная ваша черта.

Мейбор просиял.

- Рад это слышать - ведь я надеюсь передать их по наследству.

Баралис почувствовал, как кровь прилила к его щекам. Сквернейшее предчувствие овладело им. Желудок сжался, и все перед глазами заколебалось. Таверна преобразилась в змеиную яму, а пьяный остолоп Мейбор - в демона.

- Что вы имеете в виду?

- Да то, дорогой мой Баралис, что не пройдет и семи месяцев, как я стану дедом. Меллиандра ждет ребенка, и...

- Нет!

- Да, да. Она носит ребенка от герцога. Их брак все-таки осуществился.

- Ложь.

- Да вы весь дрожите, Баралис... А я думал, вам будет приятно.

Баралис, раздраженный тем, что проявил слабость, втянул в себя воздух и придвинулся к Мейбору.

- Ваша дочь - шлюха, которая валялась со всеми, кто попадался ей на дороге. Не думайте, что я поверю хоть единому вашему слову - как не поверит и бренский народ.

Мейбор сгреб Баралиса за грудь:

- Моя дочь была невинна, когда выходила за герцога.

В таверне стало тихо - двое крепких мужчин, отойдя от стойки, заняли место на верхней ступеньке лестницы, ведущей к очагу. Драная кошка в полной тишине прошлепала по лужам эля к огню.

- Напрасно вы так уверены в ее невинности, Мейбор, - протянул Баралис. - Она научила меня паре новых штучек, когда я обладал ею.

Нож сверкнул и оцарапал щеку Баралиса - но колдовской заряд уже зрел у него на языке. Двое сзади спустились на следующую ступеньку. Мейбор остался на месте, довольный тем, что ранил врага.

- Ваша ложь вам не поможет, Баралис. Сын Меллиандры в конечном счете заберет Брен себе.

Баралис уже не слушал его. Он взошел на первую ступень и пустил колдовскую струю. Воздух под его ладонями замерцал, затрещал голубыми искрами, и молния ударила в залитый элем пол. Только Мейбор, двое стариков и кошка видели ее - от остальных все закрыла спина Баралиса. Он повернулся лицом к залу, как только эль на полу зашипел.

Кто-то из стариков завопил первым, потом к нему присоединилась вся таверна. Теплая волна, пахнущая хмелем, ударила Баралису в спину. Двое, стоящие у верха лестницы, не сделали попытки его остановить. Ошеломленные люди неслись к очагу со всех сторон, окидывая Баралиса взглядом. Он ощутил знакомую слабость. Нужно было уйти отсюда, вернуться во дворец - но он еще не все исполнил. Идя к выходу, он пустил вторую струю.

Легкая, как пена прибоя, она, однако, накрыла всех, осела на людях пылью и впиталась в их легкие. Самый воздух исполнился смысла - смысла, внятного крови. Когда Баралис уйдет, никто не вспомнит, что он был здесь. Он останется для всех таинственным человеком в черном. Каждый из тех, кто был в таверне, будет описывать его по-разному, и ни одно из этих описаний не сойдется с другим. Он может не опасаться, что его опознают.

Он едва дотащился до двери. Ноги подгибались под ним, сердце бешено колотилось. На улице стоял человек с мулом, навьюченным капустой.

- Свези меня во дворец - и я тебя озолочу, - выдавил из себя Баралис. Совсем обессиленный, он все-таки сумел подкрепить свои слова внушением, и это едва не доконало его.

Последнее, что он увидел перед погружением во тьму, были две корзины с капустой, сброшенные на мостовую.

Мейбор не понял толком, что здесь случилось. Маленькая площадка перед очагом превратилась в сущий ад, но ад его не коснулся. Оба старика повалились на стол - их волосы на концах, ступни и лодыжки почернели, точно обугленные. Кошка валялась мертвая в луже эля - ее лапы все еще дымились. Люди вокруг суетились, кричали и толковали о человеке в черном. Пора было убираться отсюда. Мейбор снял ноги со скамеечки, встал и направился к выходу.

Джек начинал ненавидеть травы - особенно пахучие.

Он сидел в темной кладовке не шевелясь и затаив дыхание, пока Тихоня за дверью беседовал с нежданным гостем. Над головой у Джека висели пучки мяты и розмарина - они путались в волосах, и в носу от них щекотало. Он сидел довольно долго - левая нога уже начала затекать. Но он не мог ее размять и потому, стиснув зубы, старался думать о другом.

Фраллит говаривал, что лучшее средство от онемения - это стукнуть по затекшей конечности увесистой доской. Джек однажды испытал это средство на себе и с тех пор остерегался жаловаться при Фраллите на подобное недомогание. Джек улыбнулся, вспомнив об этом. Хорошее было время.

Впрочем, такое ли хорошее? Улыбка сошла с его лица. Мог ли он сказать не кривя душой, что был счастлив в замке Харвелл? Да, у него была там постель, еда и определенная надежда на будущее, но был ли он счастлив? Люди шептались у него за спиной, называя его ублюдком, а мать - шлюхой. Все помыкали им как могли, а Фраллит вовсе не был тем добродушным дядюшкой, каким сейчас рисовала его память. Он был злобным и мстительным мучителем Джек носил на себе шрамы, доказывающие это.

Нет, замок Харвелл отнюдь не был мирной гаванью, где не существовало ни тревог, ни душевной боли. Там жили люди, которые не давали ему свободы, подавляли волю и изнуряли тело. Нельзя позволять себе смотреть на прошлое сквозь радужную дымку. Оно того не стоит.

Эти мысли привели Джека в какой-то странный восторг. В них была сила. Как он раньше не видел этого?

Но тут из кухни послышалось слово, остановившее его мысли: "Меллиандра".

Джек был уверен, что не ослышался, - слишком часто это имя повторялось в его снах. Не двигаясь с места, он насторожил слух, всеми силами стремясь проникнуть за дверь, отделяющую от Тихони и его непрошеного гостя.

- Кто знает, что сделает Катерина с... - Конец фразы, которую произнес Тихоня, заглушил скрежет кочерги о решетку очага. Джек проклял все металлы, какие есть на свете.

- Не хотел бы я быть на ее месте, - отозвался гость.

На чьем - Катерины или Мелли?

- У нас и своих забот хватает, - заметил Тихоня. - Я слышал, наши воеводы нынче едут в Град...

Джеку показалось, что Тихоня намеренно сменил разговор.

Рассказывая травнику историю своих приключений после ухода из замка Харвелл, Джек о многом умолчал, решив, что никто и никогда не узнает о предательстве Тариссы, но о Мелли говорил без утайки. Сказал, кто она, как они встретились и как их разлучили в Халькусе. Тогда же Тихоня сообщил ему, что дочь Мейбора собирается замуж за герцога Бренского.

Услышав это, Джек испытал смешанные чувства: облегчение от того, что у нее все хорошо, удивление, как ей это удалось, и, если честно, разочарование - она все-таки подчинилась общепринятому порядку и выходит за богатого и влиятельного человека. Он ревновал! Он так рьяно защищал Мелли и так мечтал о том, как ее спасет! Теперь мечтам настал конец. Герцогиню, живущую в роскошном дворце, ни от чего спасать не надо, кроме как от лести.

С тех пор он о ней ничего не слышал.

До нынешнего дня. Пришедший к Тихоне гость принес какие-то вести о замужестве Мелли - и, судя по обрывкам их разговора, дела у нее обстоят неважно.

Джек мысленно приказывал незнакомцу уйти. Ему не терпелось поговорить с Тихоней, выяснить, что там с Мелли. Ожоги от стекла, смазанные едкой мазью, чесались так, что хоть вой. Кладовка казалась тесной, как клетка. Пыль от сухих трав стояла в горле, а темнота усугубляла страхи. Мысль о том, что Мелли в опасности, ядом разъедала мозг. Чем дольше длилось ожидание, тем более дикие фантазии приходили ему в голову. Быть может, герцог задумал избавиться от своей молодой жены из-за того, что Баралис как-то ее опорочил? Или Кайлок похитил ее в порыве ревнивой ярости?

Наконец входная дверь хлопнула. Джек выскочил из укрытия еще до того, как ставни перестали дребезжать. Свет ударил ему в глаза. Тихоня стоял, прислонившись к очагу в странно застывшей позе.

- Извини, что так долго продержал тебя в кладовке, Джек. Никак не мог избавиться от Гарфуса.

- Что он говорил о Мелли? - Джек с трудом узнал собственный голос так холодно и властно он звучал.

- Дай мне прийти в себя, Джек. Я тебе все расскажу.

- Говори сейчас.

Тихоня все же поворошил угли, придвинул стул и лишь тогда сказал:

- Девять верховных аннисских воевод едут в Высокий Град, чтобы договориться о вторжении.

Джек, несмотря на свою поглощенность Мелли, не сдержал вопроса:

- О вторжении куда?

- В Брен, куда же еще, - пожал плечами травник.

- Что значит "куда же еще"? Почему не в Королевства? Почему не в Халькус, где бесчинствует Кайлок?

- Потому что Брен скоро достанется Кайлоку.

У Джека дрожь прошла по спине.

- Я думал, что брак герцога этому помешает.

- Но Кайлок все-таки женится на Катерине, - нашелся Тихоня. - А Высокий Град не склонен миндальничать, когда речь идет о войне.

Он лгал. Джека вновь охватил гнев. Тихоня что-то скрывает, держит его за дурака.

- Что произошло между Мелли и герцогом?

Тихоня мялся.

- Джек, у меня есть причина не говорить тебе этого...

- Я хочу знать правду.

- Ты еще не готов к тому, чтобы мчаться в Брен. Твое учение только еще началось.

Джек подвинулся к двери.

- Ты мне не сторож, Тихоня. Я сам распоряжаюсь своей жизнью и никому не позволю решать, что мне можно слышать, а что нет. - Джек весь дрожал, сотрясаемый гневом, и не старался сдерживаться. - Или ты скажешь мне, что случилось с Мелли, или, Борк мне свидетель, я сейчас выйду в эту дверь и сам все узнаю.

- Джек, ты не понимаешь... - вскинул руку Тихоня.

Джек взялся за щеколду.

- Нет, это ты не понимаешь. Я сыт ложью по горло, она лишила меня всего, чем я обладал, - меня тошнит от нее. И нынешняя ложь переполнила чашу.

Джек видел перед собой прожженных лжецов - Тариссу, Роваса и Магру. Даже родная мать обманывала его. Неизвестно еще, кто хуже: те, что лгут в глаза, вроде Роваса или Тариссы, или те, что таят правду про себя, вроде матери и Тихони. Джек стукнул кулаком по щеколде. Одни других стоят.

- Джек, не уходи! - крикнул травник, бросаясь к нему. - Я все тебе расскажу.

- Поздно, Тихоня, - сказал Джек, открыв дверь. - Навряд ли я теперь тебе поверю.

Он вышел под теплый летний дождь и захлопнул дверь за собой. Если повезет, он доберется до Анниса еще засветло.

Тавалиск только что вернулся из своей счетной палаты, где считал деньги. Это занятие всегда его успокаивало. Золото что мягкая подушка всегда смягчит удар, куда бы ты ни упал. Золотая казна, можно сказать, заменяла архиепископу семью: она всегда безотказно утешала его, не задавала вопросов и не обманывала - к тому же она никогда не умрет и не оставит его без помощи.

Единственного своего родного человека, мать, Тавалиск вспоминал без особой нежности. Она, конечно, произвела его на свет, но плохо выбрала место и обстоятельства, чтобы это совершить.

Он родился в силбурском приюте для нищих, и первое его воспоминание было о том, как умирала свинья его матери. Она лежала на камыше среди собственных нечистот и подыхала, не желая более жить. Тавалиск помнил, как рылся в грязи, собирая ей желуди, но животное отказывалось от них. Оно просто лежало в своем углу, не издавая ни звука. Тавалиск любил свинью, но, видя, что она не хочет бороться за жизнь, возненавидел ее. Он вышиб из нее дух кирпичом-грелкой, который стащил из очага. Даже в столь нежном возрасте, когда у него еще не все зубы прорезались, он уже знал, что каждое живое существо может рассчитывать только на себя. А свинья, как и мать, этого не понимала.

Когда свинья околела, им пришлось съесть ее зараженное мясо. Ниже и беднее их с матерью не было никого. Все их имущество состояло из той одежды, что на них, мешка с репой да пары оловянных ложек. Ножа у них не было, и мать потащила околевшую свинью к мяснику. Тот взял за разделку всю тушу, оставив им только голову. Тавалиск как сейчас помнил слова этого мясника: тот втирал свиную кровь в свои усы, чтобы они стояли торчком, и предлагал отдать им немного мяса, если мать переспит с ним. Тавалиск до сих пор не мог простить матери, что она отказала: иначе они ели бы котлеты, а не только язык.

Все его раннее детство она вела себя с такой же дурацкой гордостью. Взялась убирать в церкви только потому, что не желала жить из милости. Тавалиск быстро смекнул, что священники скупее даже, чем ростовщики. Все съестные приношения хранились под ключом, уровень священного вина в бутылке каждую ночь замерялся, и облатки пересчитывались после каждой обедни.

Но от пышности обрядов у него захватывало дух. Священник был и магом, и лицедеем, и королем. Он творил чудеса, даровал прощение и держал в повиновении свою многотысячную паству. Он имел власть и в этой жизни, и в будущей. Тавалиск наблюдал за службами, спрятавшись позади загородки для хора. Его завораживала вся эта роскошь: багряные с золотом завесы, белые как снег восковые свечи, украшенные драгоценностями ковчежцы и мальчики из хора в серебряных одеждах, поющие ангельскими голосами. Это был великолепный, чарующий мир, и Тавалиск поклялся, что станет его частью.

Год спустя мать умерла, и его выбросили на улицу без гроша в кармане. Его любовь к Церкви сразу померкла, и ему пришлось прожить много лет, пересечь полконтинента, чтобы вновь ощутить ее зов. К тому времени Тавалиск понял, что существует множество путей, чтобы проложить себе дорогу наверх в среде постоянно интригующих церковных иерархов.

Сладко улыбаясь, архиепископ подошел к столу, где ждала его обильная трапеза. Воспоминания действовали на него как легкое белое вино - они обостряли аппетит и увлажняли язык. Но Тавалиск знал в них меру, как и в вине. Он не собирался кончать свои дни трясущимся слезливым старцем.

Он взял утиную ножку, и все мысли о прошлом мигом покинули его. Доедая мясо, он думал уже только о настоящем.

И тут как раз к нему постучался Гамил.

- Входи, Гамил, входи, - крикнул Тавалиск, даже обрадовавшись появлению секретаря: имелись дела, требующие неотложного обсуждения.

- Как чувствует себя ваше преосвященство сегодня?

- Как никогда, Гамил. Утка хорошо зажарена, вино щиплет язык, а война все ближе.

- Именно по поводу войны я и пришел, ваше преосвященство.

- Ага, встреча двух умов, - благодушествовал Тавалиск. - Какое счастье! Ну, выкладывай свои новости. - Он взял с блюда вторую ножку, обмакнул ее в перец и принялся обгрызать.

- Так вот, ваше преосвященство, девять аннисских воевод через три дня встретятся с высокоградскими военачальниками.

- Чтобы в любви и согласии договориться о сроке, а, Гамил?

- Да, ваше преосвященство. Они обсудят план вторжения.

- Гм-м... - Тавалиск повертел в пальцах обглоданную ножку. - И когда, по-твоему, они войдут в Брен?

- Трудно сказать, ваше преосвященство. Думаю все же, что до свадьбы они ничего не предпримут. В конце концов, зло они таят против Кайлока, а не против Брена.

- Свадьба состоится в разгар лета. Если у них есть хоть капля разума, они должны двинуть свои войска, пока брачное ложе еще не остыло.

- Стянуть свои силы они могут и раньше, ваше преосвященство. У Града уйдет недели две на то, чтобы провести пехоту и осадные машины через перевал. Если они будут ждать с этим до свадьбы, промедление может дорого обойтись им.

Тавалиск отломил птичью дужку. Он всегда разламывал ее сам, чтобы ни с кем не делиться удачей. На этот раз дужка разломилась точно посередине. Знаменательно!

- Так не годится, Гамил. Пошли к ним курьера, чтобы уведомить обе стороны о позиции южных городов.

- Но Аннис и Высокий Град не послушают нас, ваше преосвященство.

- Еще как послушают, Гамил. Кто, по-твоему, оплачивает их треклятую войну? Северные города, сильные и густонаселенные, испытывают прискорбную нужду в деньгах. У Анниса не хватило бы мошны даже на прогулку по горам, не говоря уж о правильной осаде. - Тавалиск бросил половинки дужки в огонь: их одинаковость почему-то вызывала в нем дрожь. - Они послушают нас, Гамил. Иного выбора у них нет.

- Что же ваше преосвященство желали бы им передать?

- Они ни под каким видом не должны предпринимать что-либо против Брена - это относится и к перемещению войск, - пока брак не будет осуществлен законным образом.

- Могу ли я узнать, чем руководствуется ваше преосвященство?

- Гамил, если тебя кинуть в пруд, ты наверняка сразу пойдешь ко дну.

- Почему, ваше преосвященство?

- Да потому что башка у тебя чугунная! - добродушно заявил Тавалиск. Ему нравилось выказывать превосходство своего ума над другими. - Неужели тебе не понятно? Если Аннис и Высокий Град начнут действовать еще до заключения брака, он может и вовсе не состояться. Неужто ты думаешь, что добрые бренцы радостно проводят свою любимую дщерь к алтарю, если армия, равной которой еще не видели в этом столетии, станет на перевалах, готовясь нанести удар? - Архиепископ укоризненно пощелкал языком, завершая свою речь.

- Но разве не разрешатся все наши затруднения, если армия выйдет на позиции и свадьба будет отменена?

- Они разрешатся только тогда, Гамил, когда Тирен со своими рыцарями несолоно хлебавши уберутся обратно в Вальдис, а этот демон Баралис упокоится в могиле. Спешу добавить, что ни того, ни другого не случится, если на севере не вспыхнет война.

- Но...

- Еще одно "но", Гамил, и я тут же отлучу тебя от церкви! Архиепископ грозно взмахнул обглоданной костью. - Представь, что свадьба не состоялась. Что тогда? Кайлок по-прежнему будет править третьей частью севера и с помощью рыцарей, очень возможно, завоюет еще больше земель. Баралис по-прежнему будет стоять у него за спиной, строя свои козни, а Тирен - да сгноит Борк его сальную душонку - захватит главенство над северной Церковью. Отмена свадьбы только оттянет это, между тем как заключенный брак ускорит события, которые все равно уже начались.

- Теперь я понял, ваше преосвященство, - покаянно молвил Гамил.

- Еще бы не понять, - холодно отрезал архиепископ. - Так вот: изволь составить убедительное письмо к герцогу Высокоградскому. Напиши, что Юг по-прежнему поддерживает его, что ему посланы еще деньги, ну и так далее. После чего объяви в недвусмысленных выражениях, что он не получит более ничего, если отправит хоть одного солдата на восток до заключения брака.

- Будет исполнено, ваше преосвященство. Не будет ли еще каких приказаний?

- Только одно. Будь любезен, сходи на рынок и купи мне рыбку.

- Какую, ваше преосвященство?

- Которая плавает в банке. После того несчастья с кошкой и гобеленом мне недостает рядом живого существа - и теперь я решил завести рыбку.

- Как изволите.

Гамил уже вышел из комнаты, когда архиепископ крикнул ему:

- Кстати, Гамил, я думаю, тебе захочется заплатить за нее самому. Близится праздник первого чуда Борка, и рыбка - как раз подходящий подарок. - Тавалиск улыбнулся. - И помни: подарок не должен быть дешевым.

Таул сидел на залитом солнцем подоконнике и строгал деревяшку. Подушку он скинул на пол. К подобным проявлениям роскоши он никак не мог привыкнуть.

Каждый раз, когда щепка падала на пол или нож натыкался на сучок, Таул выглядывал в окно - не покажется ли на улице Хват. Мальчишка ушел четыре дня назад, и Таул за него беспокоился. Он прекрасно понимал, что Хват не решается показаться ему на глаза после того, что случилось в "Полном ведре", - но за мальчишкой числились и не такие еще прегрешения, и не Таулу было его судить. Он сам повинен в куда более тяжких вещах.

Мейбор вернулся тогда под вечер, порядком смущенный, и сознался вскоре, что встречался с Баралисом при посредстве Хвата. Раскаяния он при этом не проявлял и негодующе настаивал на своем праве как будущего деда уведомлять о положении Мелли всех, кого ему заблагорассудится. Когда Таул стал расспрашивать его о подробностях встречи, Мейбор сделался необычайно молчалив, он только смотрел тупо да ворчал, что не позволит допрашивать себя, как узника в колодках. Таул подозревал, что славный лорд попросту ничего не помнит, и это означало, что дело не обошлось без колдовства.

Таул покачал головой, бросил взгляд на улицу и продолжил свое занятие. Мейбор сам не знает, как ему повезло. Он точно муха, которая думает, что если паук отлучился из паутины, то ей уже ничего не грозит.

Два дня назад Таул сам отправился в "Полное ведро", чтобы выяснить, что же там случилось. Посетители, все как один пьяные вдрызг, не сумели рассказать ничего толкового. Один говорил, что некий человек в черном стрельнул молнией в пол. Другой противоречил ему, утверждая, что эль на полу зашипел сам по себе. Однако все они знали, что Меллиандра носит ребенка от герцога.

Слух об этом уже разошелся по городу, и все бренцы до одного узнали, что Мелли беременна. Нынче утром их посетил Кравин и рассказал о том, что говорят в городе.

- Большинство стоит за то, что Меллиандра - закоренелая лгунья и потаскуха, - сказал он. - Но дайте срок, и я перетяну многих на нашу сторону.

Таул охотно убил бы Мейбора. Своей выходкой тот поставил под угрозу не только свою жизнь, но и жизнь дочери. Теперь, когда всем стало известно о ее беременности, Мелли сделалась еще более уязвима, чем прежде. Быть может, в эту самую минуту в городе по приказу Баралиса уже идет повальный обыск и на каждом углу расклеены грамоты с обещанием награды за сведения о Мелли.

- Я пироги принес, Таул, - послышалось у подножия лестницы. - Снести даме один?

- Только самый лучший, Боджер. Да попробуй молоко, прежде чем ей давать, - оно должно быть свежее и холодное.

- Грифт уже попробовал, Таул. Он мастер распознавать прокисшее молоко. Нос у него, как у молочника, а руки - как у доильщицы.

- Ну так неси, Боджер, неси, - со стоном ответил Таул.

- Сию минуту, Таул. Грифт всегда говорит, что... - Шаги затихли в отдалении, а с ними и слова.

Оба стражника заявились в убежище в тот самый злосчастный день с донельзя глупым видом и назвали придуманный Хватом пароль. Таулу ничего не оставалось - Хват прекрасно понимал это, - как только принять их, раз они теперь узнали адрес убежища. Не убивать же их было, в самом деле.

Несмотря на это, Таул невольно улыбнулся при одной мысли об этой парочке. Между прочим, Мелли обязана им жизнью.

Жаль только, что и герцог не остался у них в долгу.

Таул воткнул нож в оконную раму. Ну почему он всегда обречен на неудачу? Почему он всегда подводит тех, кого поклялся защищать? Он втыкал нож в дерево раз за разом. Почему всякий раз, когда он чувствует, что дела как будто пошли на лад, что-то отбрасывает его назад? Он задержал нож в воздухе и уронил себе на колени. Теперь не время осыпать себя упреками. Мелли здесь, и главное - это ее безопасность. В качестве герцогского бойца он дал клятву защищать герцога и его наследников. Герцог умер, но клятва действительна по отношению к его вдове и к его нерожденному ребенку. Таул обязан защитить их даже ценой своей жизни. Весь Брен слышал, как он поклялся в этом.

Надо им всем уходить из города. Баралис выслеживает их, а Мейбор и Хват своими тайными встречами и ночными прогулками сами напрашиваются на то, чтобы их схватили. Оба они, конечно, считают себя большими умниками, но Баралис куда умнее их. Рано или поздно они попадутся - если не убрать их отсюда.

С тяжелым вздохом Таул снова принялся строгать свою деревяшку. Руки делали свое дело, но голова оставалась свободной.

Не так-то это легко - уйти из города. Во-первых, все ворота, все дороги, каждый проем в стене охраняет столько солдат, что впору форт с ними брать. Баралис, зная, что рано или поздно они попытаются бежать, принял все необходимые меры. За перевалами следят, на стенах караулят лучники, даже озеро окружено войсками. Легкого пути из города нет. А во-вторых, если бы он и был, Мелли не смогла бы им воспользоваться.

Ее беременность протекает тяжело. Мелли так исхудала, что у Таула сердце разрывается при виде нее. В течение двух недель после смерти герцога она отказывалась от еды. Она была в таком горе, что не могла ни есть, ни говорить, ни даже плакать. Потом стала понемногу приходить в себя, принимать хлеб с молоком, умываться и мыть волосы - даже улыбаться выходкам Хвата. Как понимал теперь Таул, Мелли, должно быть, тогда уже догадывалась, что беременна, - это и заставило ее задуматься о жизни. Сейчас былой аппетит почти вернулся к ней, но что толку. Стоило ей хоть что-нибудь съесть, как ее, по выражению Хвата, тут же выворачивало наизнанку.

Все наперебой старались побаловать ее, не жалея ни выдумки, ни усилий. Каждый день выпекались свежие пироги. Мейбор приобрел курицу-несушку, а Хват приносил цветы и фрукты. Но Мелли, несмотря на все их заботы, лучше не становилось.

Таул, потерявший всю свою семью, хорошо знал, что такое горе. Каждый день слова "а вот если бы..." разрывали его душу. Мелли, видевшей, как убийца перерезал горло ее мужу, предстояла долгая борьба с собственными "если бы". Что, если бы она вошла в спальню первой? Что, если бы она закричала погромче? Что, если бы она вовсе не вышла за герцога?

Таул покачал головой. Нет ничего удивительного в том, что Мелли больна. Чудо еще, что она дожила до этого дня.

Он в очередной раз выглянул на улицу. Ни Хвата, ни подозрительных незнакомцев; ни стражи.

Как же быть с Мелли? Подвергнуть опасности ее нерожденное дитя, попробовав вывести ее из города? Или, ценя жизнь ребенка превыше всего, оставить ее здесь? Если они покинут город, им предстоит тяжелое путешествие через горы, где повсюду можно встретить солдат: придется терпеть всевозможные лишения и уходить от погони. Здесь, в Брене, их тоже могут схватить, но хотя бы беременности ничто не угрожает.

До Таула только теперь дошло, что он выстругивает из своей деревяшки куклу.

Кому же прежде всего он обязан верностью: Мелли или младенцу?

Джек наконец-то добрался до Анниса. Город лежал перед ним, мерцая серыми стенами в лунном свете. Дорога, ведущая к нему, была уставлена жилыми домами и тавернами, ставни и карнизы щеголяли разными оттенками синего цвета. Люди кишели повсюду - загоняли скотину, тащили с рынка нераспроданные товары, чинно шли к вечерней службе либо шмыгали в ярко освещенные таверны. Холодный ветер нес запах дыма. Высоко над горами сияли звезды, и где-то шумно рушилась с высоты вода.

Камни на дороге выкрошились и кололи ноги сквозь стертые подметки. Джек чувствовал себя неуютно под людскими взглядами, хотя ничем не отличался от прочих прохожих. Тихоня одел его как настоящего анниссца. Волосы у него, правда, были длинноваты, но он связал их позади куском веревки. Джек потрогал свой хвост - этот жест становился для него все более привычным - и убедился, что веревка на месте.

Джек поймал на себе взгляд молодой девушки, которая тут же отвела глаза. Джек шел своей дорогой, стремясь найти такое место, куда бы не падал свет из домов.

Тихоня славно отомстил ему посредством своей мази. Уже два дня грудь и руки Джека жгло как огнем.

Десять недель, как он встретился с Тихоней, и больше трех месяцев миновало со дня, когда сгорел форт. Неужто хальки все еще ищут его? Станут ли они теперь, когда война почти проиграна и готовится вторжение в Брен, тратить время и силы на розыски одного-единственного человека?

Но все эти мысли вылетели у Джека из головы, когда он подошел к городской стене. Ворота как раз запирались на ночь - решетка медленно ползла вниз, и верхние балки потрескивали от напряжения. Джек бросился вперед.

- А ну стой, парень, не то тебя насадит на пики, - послышался чей-то ворчливый голос.

- Мне непременно надо попасть в город нынче ночью!

Второй часовой крикнул со стены:

- Дай парочку золотых - и я придержу решетку, пока ты не пролезешь.

- Нет у меня денег.

- Тогда я, пожалуй, ее не удержу.

Решетка устремилась вниз. Джек решил, что пытаться пролезть под ней гиблое дело, и только выругался шепотом. Пики вошли в предназначенные для них отверстия, и город закрылся на ночь.

- Приходи утром, парень, - добродушно сказал привратник. - К тому времени, глядишь, у меня силенок и прибудет.

Джек улыбнулся стражу, обругав его про себя выжигой, и медленно двинулся вдоль стены. Сложенная из легкого серого гранита, она была гладко отшлифована, и алмазный резец изваял в ней разные фигуры. Демоны соседствовали с ангелами, солнце сияло в небесах наряду со звездами, и Борк шел рука об руку с дьяволом.

"Аннис - город умников, - сказал однажды Грифт. - Им жизнь не в жизнь, покуда они не смешают все в кучу, так что и концов не найдешь. Адвокаты дьявола, одно слово". Джеку помнилось, что первая жена Грифта была родом из Анниса, - это многое объясняло.

Холодало, и ветер с гор набирал силу. Джек понимал, что самое разумное было бы вернуться к Тихоне. Он был одет не для холодной ночи, в один только легкий шерстяной камзол. Все его члены ныли, а ноги он порядком сбил. Травник принял бы его, накормил, дал бы ему лекарства и водки, а потом, памятуя об их утренней стычке, рассказал бы, вероятно, все, что знал о Мелли.

Да, думал Джек, вернуться было бы умнее всего. Но гордость не позволяла ему пойти на это. Он поклялся Тихоне, что сам узнает правду, - и узнает, Борк свидетель! Даже если эта правда убьет его.

Аннис оказался весьма обширным городом. Стены уходили высоко вверх и тянулись так далеко, что утопали в собственной темной тени, сливаясь с ночью. Приходилось пристально смотреть под ноги: дорогу то и дело пересекали водоводы, сточные и отводные каналы, выходящие из-под стены. За пределами города все эти искусно проложенные стоки оканчивались вонючими лужами. Джек морщился, перепрыгивая через них.

Где-то близко прокричала сова. Джек так напугался, что попятился и вступил прямо в лужу, которую только что перепрыгнул.

- Боркова кровь, - прошипел он, очищая подошвы о камень. Ведь совы как будто в горах не живут!

Ему послышалось, что ветер донес до него слабый шепот, и он замер на месте. Да, вот опять: похоже, один человек зовет другого. Джек напряг глаза, стараясь различить что-то во мраке. Впереди маячил ряд высоких кустов - и вел он, как ни странно, прямо к стене. Над листвой вдруг показалась человеческая голова, потом еще одна и еще. Откуда они взялись? Кусты тянулись от города и пропадали внизу, на склоне холма.

Медленно-медленно Джек опустил ногу на землю. Здесь не было ни веток, ни сухих листьев, которые могли бы его выдать. Он стал красться в сторону кустов. Все больше голов появлялось над ними - и все они направлялись к стене. Джек чувствовал, как колотится сердце о ребра. Рот совсем пересох, сделавшись шершавым, как собачий нос.

Внезапно прямо на лицо Джеку опустилась рука - влажная, мясистая и широкая. Она зажала ему рот и перекрыла доступ воздуха. Джек крутнулся и двинул локтем, как дубинкой. Человек, напавший на него, был дороден складки жира на его лице так и переливались под луной. Еще перед тем, как Джек ударил его локтем, он завопил в голос:

- Мельник!

Выкрикнув это, он упал, но десяток других, послушных боевому кличу, явились ему на подмогу. Кусты раздвинулись, и целый отряд толстяков в белых пекарских одеждах выскочил оттуда, размахивая палками и ножами. Джек понял, что против такого числа не устоит, и поднял руки.

Упавший быстро оправился и встал, колыхнув своими телесами. Его товарищи перешли с бега на шаг, но оружия не опустили.

Люди в белых передниках выстроились впереди полукругом.

- Я такого мельника не знаю, - сказал один.

- Может, и так, Бармер. Но они способны на любую хитрость, - ответил самый толстый, вызвав одобрительное ворчание.

Тот, что держал Джека, отозвался сзади:

- Ну как - дать ему высказаться или огреть дубинкой по башке?

- Огреть! - крикнул самый толстый.

- Погляди сперва, нет ли при нем золота, - предложил Бармер.

Рука, зажимавшая Джеку рот, благоухала дрожжами.

- Все-таки надо его допросить, - сказал ее обладатель. - Подержим его причинным местом над горячей решеткой и узнаем, что замышляют мельники. Слово "мельники" он произнес с величайшей враждебностью и презрением.

Джек начинал догадываться, с кем имеет дело. Выдвинув вперед челюсть, он куснул пухлого за палец, высвободил голову и крикнул:

- Я не мельник! Я свой. Я пекарь.

III

Хвату казалось, что нынче ночью в Брене куда темнее, чем обычно. Не то чтобы он боялся темноты, нет, он просто слегка беспокоился. Как говорил Скорый, "есть ночи, в которые карманным промыслом лучше не заниматься", и эта ночь определенно была одной из таких.

Хват шел по южной стороне города, на лигу восточнее дома Кравина. Весь день он держался подальше от убежища, собираясь с духом для того, чтобы предстать перед Таулом. Он знал, что рыцарь задаст ему трепку - словесную, что хуже всего. Что ж, он заслужил свое - назвал пароль Боджеру и Грифту, и лорда Мейбора из-за него чуть не убили. Недоставало только еще привести к убежищу герцогских черношлемников.

Хват плюнул в порыве отвращения к себе. Скорый и не за такое давно лишил бы его привилегий честного карманника и выкинул на улицу.

Он знал, что должен вернуться - и добыл достаточно золота, чтобы обеспечить себе радушный прием, - но мысль о неодобрении или, хуже того, разочаровании, которое он увидит на благородном лице Таула, стреножила его. Но он все-таки присматривал за убежищем, желая убедиться, что стража не раскрыла его и не увела Таула и Мелли. Он не смог бы жить в мире с собой, если бы подобное случилось. Хват задумчиво поскреб подбородок. Ну, может, и смог бы - но его мучил бы стыд.

Стук-стук! Шлеп-шлеп!

До сознания Хвата впервые дошло то, что давно уже слышали его уши: кто-то вышел из переулка и шел за ним. Хромой, опирающийся на клюку. Чтобы проверить это, Хват перешел через булыжную мостовую.

Тук-тук! Топ-топ! Хромой последовал за ним. Вид у Хвата был самый жалкий, и он не думал, что Хромой хочет его ограбить. Стало быть, Хромой либо из тех, кто раздевает прохожих, либо шпион Баралиса. В любом случае надо уносить от него ноги.

Сохраняя спокойствие, как учил его Скорый, Хват немного прибавил шаг. Хромой ковылял за ним не отставая и шел на удивление быстро для человека с клюкой. Хват, начиная побаиваться, высматривал, не попадется ли подходящий закоулок.

Тук-тук! Шлеп-шлеп! Хромой нагонял его. От звука этих шагов Хвата мороз подирал по коже. На улице не было никого. Впереди виднелась галерея, где днем сидели торговцы птицей. Хват хорошо знал это место: продавцы лебедей и павлинов славились своим достатком. Справа был Утиный Хвост переулок, который, по мнению большинства, кончался тупиком. Но Хват знал, что под стеной проходит сточная канавка. Если он не слишком подрос за последние три недели, он там пролезет, а вот Хромой - дудки.

Хват сделал вид, что сворачивает налево, и в последний миг нырнул вправо.

Тук-тук! Шлеп-шлеп! Хромой не поддался на его уловку.

Струйка пота стекла по виску Хвату на щеку. Это потому, что тут жарко, сказал он себе, утеревшись рукавом. Хромой маячил позади. В переулках всегда было мокро, в дождь и в ведро, и башмаки Хвата хлюпали на каждом шагу. Тупик приближался. В углу под стеной виднелась черная лужа - там проходил сток. Хват устремился туда.

Тук-тук! Шлеп-шлеп! Хромой тоже поднажал.

Пот теперь лил с Хвата ручьем. Шаги за спиной терзали его нервы. В нескольких футах от канавы Хват отбросил всякое достоинство и бросился бежать. Вода брызгала из-под ног, воздух свистал в ушах, но стук сердца заглушал все прочие звуки. Вонь, бьющая из канавы, предвещала свободу.

Как прыгать - ногами вперед или головой? У Хвата оставалась лишь доля мгновения, чтобы принять решение. Набрав побольше воздуха, он нырнул вперед головой.

Спасительная темнота поглощала его, втягивая в свои неверные глубины. Руки, голова, плечи, туловище, ноги... Ноги! Что-то держало его за ноги. Охваченный паникой, он начал неистово брыкаться. Руки цеплялись за скользкую стену туннеля в поисках опоры. Вырваться не удалось - пальцы Хромого держали его цепко, как когти.

Вот одна рука передвинулась к лодыжке. Тщетно Хват пытался уползти Хромой тянул его назад. Сила, с которой он это делал, изумила Хвата, почему-то посчитавшего Хромого хилым. Упирающегося Хвата выволокли наружу. Чужие руки сгребли его за коленки и одним рывком поставили на землю.

Он обернулся и оказался лицом к лицу с Хромым.

Несмотря на темноту, он узнал его - по крайней мере в лицо.

Тот улыбнулся, крепко держа Хвата за руку.

- Ты ведь Хват, верно? - сказал он тонким как проволока голосом. Он ничуть не запыхался и дышал совершенно ровно. - Ты должен меня знать. Я Скейс, брат Блейза. - Он снова улыбнулся и заломил руку Хвата за спину. Мы встречались с тобой в ночь боя. Я был секундантом Блейза.

Хват старался не дышать - от Скейса пахло сладкой гнилью. Он был не таким высоким, более жилистым и менее красивым подобием своего брата. Зубы, как у Блейза, слегка искривлены, глаза чуть поменьше, а губы в отличие от братниных, полных и хорошо вылепленных, сомкнуты в узкую извилистую щель. Щегольством, не в пример брату, он тоже не отличался, одет был просто. Сила его, однако, поражала. Хват до сих пор не мог опомниться от его тисков.

- Ну и чего ты от меня хочешь? - спросил Хват, очень стараясь говорить твердо и с вызовом. За это ему еще сильнее заломили руку.

- Ты прекрасно знаешь, чего я хочу, - прошипел Скейс. - Мне нужен Таул. - Хват попытался вырваться, но пальцы сомкнулись еще крепче. - И ты меня к нему отведешь.

В темноте блеснуло что-то, и Хват увидел перед собой наконечник Скейсовой палки - из него торчало вороненое стальное острие.

- Итак, где он?

Сердце Хвата норовило выскочить из горла.

- Я не знаю где. Не видал его с той ночи, когда произошло убийство.

Скейс прижал пику к подбородку Хвата. Сталь была такой острой, что Хват только по теплой струйке крови догадался о полученном ранении - и замер.

- Говори, где Таул, не то я проткну тебя насквозь.

Хват не сомневался, что Скейс сдержит слово.

- Таул на северной стороне - он прячется на Живодерке.

Пика снова приблизилась...

- Зачем же ты тогда болтаешься тут, на южной стороне?

Вперед Хват податься не мог и потому откинулся назад, привалившись к боку Скейса. Тому пришлось перехватить пику. Хват, воспользовавшись этим, поднял правое колено и что есть силы ударил пяткой по больной ноге Скейса.

Тот пошатнулся, а Хват пнул его палку, не дав Хромому обрести равновесие, и сиганул в туннель. Скейс метнулся за ним. Но Хват, умудренный опытом, теперь прыгнул вперед ногами. Холодная грязная вода обволокла его. Скейс поймал его за волосы, однако Хват не пощадил своих локонов - дернул головой и освободился.

Пора было возвращаться к Таулу.

Джек проник в город Аннис самым необычным образом и теперь сидел за большим, ярко освещенным и тесно уставленным столом в весьма недоверчивом обществе мастеров пекарской гильдии.

- Как помешать тесту всходить слишком быстро? - спросил Бармер, пекарь с огромными щетинистыми усами и лицом, красным, как вино, которое он пил.

- Надо поместить его в кадку с водой и подождать, пока оно не поднимется до края.

Пекари встретили ответ Джека одобрительным ворчанием. Последние полтора часа - с тех пор как его схватили под стеной и провели сквозь искусно спрятанную калитку в восточную часть города - пекари неустанно забрасывали его вопросами, проверяя, тот ли он, за кого себя выдает. Мало было заявить, что ты пекарь, - надо было это доказать.

- Это всякому мельнику известно, - сказал единственный здесь тощий, с впалыми щеками, пекарь по имени Нивлет.

- Да отцепитесь вы от парня, - вмешался Экльс - тот, который заткнул Джеку рот у городской стены. - Ясно же, что он наш.

- Нет уж, Экльс, - возразил Скуппит, коротышка с ручищами как окорока. - Нивлет дело говорит - такое и мельник может знать. Спросим у парня еще что-нибудь для верности.

Пекари одобрили это предложение нестройными возгласами. Их было около двадцати, и все они старательно поглощали яства, стоящие на столе. За минувший час они успели обсудить растущие налоги на хлеб, вес каравая стоимостью в один грош и то, кого в этом году следует принять в подмастерья.

Но главным источником их непокоя оставались мельники. Высшей целью пекарской гильдии было перехитрить, перещеголять и перевесить мельничную братию. Мельники подмешивали дешевое зерно к хорошему, мололи либо слишком грубо, либо слишком мелко и держали прочную монополию, от которой зависели все цены на провизию. Если бы пекарю сказали, что мельник убил собственную семью и съел ее на ужин, пекарь только кивнул бы и сказал: "А кости, поди, приберег для помола". Мельники славились тем, что мололи все, что можно молоть, и добавляли это в муку.

Джек нечаянно замешался в ежемесячную тайную вылазку пекарской гильдии. Экльс, один из предводителей цеха, поверил Джеку с самого начала и рассказал ему, что раз в месяц, когда мельничная гильдия устраивает свое собрание, пекарская гильдия рассылает шпионов на все мельницы в пределах лиги от города и проверяет тамошние запасы. Все мешки с зерном тщательно пересчитываются и записываются, и каждый пекарь в течение месяца ведет счет мешкам с мукой, доставляемым с определенной мельницы, отмечая все излишки. Если муки поступает слишком много, это значит, что к зерну добавляются примеси.

Каждый пекарь посылается в урочную ночь к назначенной ему мельнице. Исполнив свое дело, члены гильдии собираются в кустах к югу от городской стены и проходят в город через потайную калитку. Шпионство за чужими гильдиями считается самым гнусным из преступлений, уличенные в нем караются пожизненным исключением из ремесленного сословия - так что пекари подвергают себя нешуточной опасности.

Джек невольно восхищался их отвагой.

- Ладно, - сказал, прожевав, Бармер. - Спросим что потруднее. - Он сунул в рот сладкий рогалик, чтобы легче было думать. - Отменное тесто, Скуппит, - заметил он своему соседу.

Тот склонил голову, выражая признательность за похвалу.

- Я добавил в него полмерки густых сливок.

Бармер посмаковал сдобу.

- Это лучшее из того, что тебе удавалось, дружище. - Он проглотил и снова обратился к Джеку: - Скажи-ка, парень, какая пахта лучше годится для пресного хлеба - свежая или кислая?

Джек начинал получать удовольствие от всего этого. Ему нравились пекари - славные ребята, которые любили хорошо пожить и ревностно относились к своему ремеслу.

- Кислая, - сказал он. - Сода, заключенная в ней, помогает пресному тесту взойти.

Экльс поднял голову от тарелки.

- Парень знает свое дело, Бармер.

- Верно, - поддержал Скуппит.

- И все-таки я ему не доверяю, - сказал Нивлет.

Бармер махнул рогаликом.

- Ладно, последний вопрос. Если ты добавляешь в тесто дрожжей, чтобы оно скорее поднималось, надо ли и соли добавить тоже?

- Нет. Лишняя соль мешает тесту всходить. - Джек улыбнулся пекарскому собранию. - И корка от нее делается жесткой.

Бармер встал, подошел к Джеку и с размаху огрел его по спине.

- Добро пожаловать в гильдию.

Все прочие последовали его примеру, и Джека долго мяли, тормошили, хлопали по спине и даже целовали. Только Нивлет остался на месте, глядя на Джека с явным подозрением, а потом встал и вышел из комнаты.

- Ешь, парень, - велел Экльс. - Из пекарской гильдии голодным никто не уходит.

Джек не нуждался в уговорах. Он не ел с самого завтрака - ему казалось, что с тех пор прошло не меньше двух дней, - а еда, стоящая перед ним, казалась куда аппетитнее того, что стряпал Тихоня. Блестящие запеченные окорока соседствовали с огромными пирогами, взрезанные сыры были начинены фруктами, и связки поджаристых колбас лежали в мисках, переложенные жареным луком. Все это перемежалось разными видами хлеба: кислыми и пресными лепешками, содовыми булочками, плюшками, пирожными и простыми хлебами. Никогда еще Джек не видел такого разнообразия. Корочки, румяные, покрытые глазурью или посыпанные тмином, радовали глаз; иные булочки имели на себе насечку, чтобы вкуснее жеваться, другие были искусно перевиты. И все было свежим, ароматным и превосходно выпеченным!

Джек, налегая на еду, неожиданно почувствовал вину перед Тихоней. Травник был добр к нему - учил его, кормил, врачевал, не задавал трудных вопросов, - а Джек вместо благодарности взял да и ушел в приступе глупого негодования. Джек решил, что завтра же вернется. За свои слова он не станет извиняться - ведь он сказал то, что чувствовал, - но извинится за свою вспыльчивость и за то, как ушел. Он просто обязан сделать это.

Приняв такое решение, Джек налил себе эля. Все десять недель травник хорошо обращался с ним, и нельзя позволять одной-единственной ссоре встать между ними. Джек выпил густого горького деревенского эля. Фальк давно советовал ему принимать людей такими, как они есть, со всеми их слабостями и недостатками. Ведь Тихоня взял к себе его, Джека, зная, что его разыскивают как военного преступника и что он неученый, а потому особенно опасный колдун. Почему же Джеку, имеющему столько слабостей, не прощать их другим? Да, Тихоня что-то утаивал от него - но, возможно, делал это с самыми благими намерениями.

Джек, уставясь в одну точку, больше не видел перед собой помещения гильдии: он видел дом Роваса и Тариссу, сидящую у огня. То, что сделала с ним она, никакими благими намерениями оправдать нельзя. А мать с ее недомолвками и желанием умереть? А отец, бросивший Джека еще до того, как тот родился? Оба родителя его бросили, и ничем их нельзя оправдать.

И Джек, сидя среди шумных объедающихся пекарей, задумался: был ли какой-то смысл во всем этом? В смерти матери, отступничестве отца, предательстве Тариссы?

Пухлая рука заботливо подлила пива ему в чашу.

- О чем задумался, парень? - спросил Экльс.

Джека охватило раздражение. Еще немного - и он, как ему казалось, все бы понял, а Экльс помешал ему.

- Вот что: пойдем-ка со мной. Бери свое пиво и еду, сколько унесешь.

Экльс пошел к боковой двери, а Джек последовал за ним, взяв только чашу. Аппетит у него пропал. Громадный круглолицый пекарь привел его в небольшую горницу, где в очаге ярко пылал огонь.

- Садись, - сказал Экльс, кивнув на скамейку, придвинутую к огню.

Джек сел и спросил:

- Вы вернетесь обратно к ним?

- Нет, - решительно потряс головой Экльс. - Все это я не раз уже слышал и наперед знаю, чем у них кончится. Они решают сейчас, обнародовать наше древнее пророчество или нет.

Джеку вдруг стало жарко.

- Какое пророчество?

Экльс пристально посмотрел на него.

- Ну что ж, ты пекарь, мы в этом убедились, и, раз ты нечаянно раскрыл самый большой наш секрет, я не вижу вреда в том, что ты узнаешь еще один. Он захватил с собой полный мех эля и снова подлил Джеку. Джек и не заметил, что уже осушил свою чашу. - Пекарская гильдия существовала в Аннисе еще до того, как он стал называться городом. Еще в те времена, когда здесь селились искавшие уединения мудрецы, мы уже выпекали для них хлеб. Вопреки общему мнению Аннис вырос на дрожжах, а не на премудрости.

Джек не сдержал улыбки: известно, какие пекари гордецы.

- И вот однажды, - продолжал Экльс, - некий пекарь испек хлеб для человека, именовавшего себя пророком. Испек, принес - и только тогда узнал, что мудрецу нечем заплатить. Пророк голодал и стал умолять пекаря оставить ему хлеб. Пекарь был добрый человек и сжалился над пророком. Свежий хлеб он ему, конечно, не оставил, поскольку в дураках себя не числил, зато отдал черствые вчерашние хлебы. Мудрец остался ему благодарен, и пекарь с того дня всегда отсылал мудрецу черствый хлеб.

На следующую зиму мудрец подхватил чахотку - ведь мудрецы сложены не так добротно, как мы, пекари, - и, лежа на смертном одре, призвал пекаря к себе. Тот стал уже мастером гильдии, но тут же явился на зов, словно простой подмастерье. Мудрец взял его за руку и сказал: "Я позвал тебя, чтобы уплатить свой долг. Денег, как тебе известно, у меня нет, но я заплачу тебе пророчеством". И с тех самых пор гильдия хранит в тайне то, что сказал тому пекарю мудрец. Слова эти передаются из поколения в поколение, от отца к сыну.

На этой драматической ноте Экльс окончил свой рассказ.

У Джека, пока он слушал, вспотели ладони, и он почувствовал себя виноватым, хотя и не знал, за что.

- И о чем же сказано в этом пророчестве? - спросил он.

- О пекаре, само собой.

Джек кивнул - его это не удивило.

- О каком пекаре?

- О том, кто придет с запада и положит конец войне.

- Какой войне?

Экльс посмотрел Джеку в глаза.

- Войне между Севером и Югом - вот какой. - Он провел рукой по лицу. Я не могу прочесть тебе весь стих, парень, без дозволения гильдии, но кончается он так:

Когда время дважды изменит свой ход,

Не король, но пекарь людей спасет.

Джек отвел глаза. Время изменит свой ход... Сто шестьдесят сгоревших хлебов вдруг припомнились ему. Зная, что Экльс все еще смотрит на него, Джек постарался сохранить на лице полную невозмутимость. И порывисто вскочил с места. Пророчества, секреты, ложь - довольно с него всего на сегодня. Ему хотелось услышать правду, а не туманные пророчества.

- Расскажи мне, как идут дела в Брене, - попросил он. - Как там поживает герцог со своей молодой женой?

Лицо Экльса приобрело странное выражение.

- Где ж ты был последние девять недель, парень?

Джек сразу насторожился.

- Я живу в горной хижине. Мы с хозяином напрочь отрезаны от мира. Он посылает меня в город, только когда у нас кончаются припасы, - в последний раз я побывал здесь два месяца назад.

Джек отвернулся к очагу. Как он, однако, гладко лжет - с его-то презрением ко всяческому обману.

- Стало быть, ты не знаешь, что герцог умер. А его новая жена скрылась, опасаясь гнева Катерины.

- Почему Меллиандра боится Катерины?

Джека уже не заботило, что подумает Экльс: главное было добиться правды.

- Полгорода считает, что это она впустила убийцу в спальню герцога. Катерина хочет казнить ее.

- Она все еще в Брене?

- По всей вероятности, да. Если бы она покинула город, лорд Баралис знал бы об этом.

Баралис? Джек почувствовал, как бьется кровь в его жилах.

- Откуда Баралис может об этом знать?

- Лорд Баралис теперь почитай что правит городом. - Ударение, сделанное Экльсом на слове "лорд", говорило о многом. - Нынче я слышал, что госпожа Меллиандра будто бы ждет ребенка, - говорят, что ее отец мутит воду в городе, утверждая, что ребенок этот от герцога. Не знаю, правда это или нет, но уж будь уверен - лорду Баралису это придется не по вкусу.

У Джека сжалось горло. Мелли в опасности!

- Она бежала одна?

- Говорят, с ней отец и герцогский телохранитель. Есть и такие, кто толкует, будто телохранитель этот - ее любовник. - Экльс пожал плечами. Впрочем, вскоре и правда, и ложь утратят всякое значение.

- Почему?

- Потому что через несколько недель Брен сровняют с землей.

Надо идти к Мелли - тотчас же. Надо идти в Брен. Экльс отхлебнул из своего меха.

- Что-то ты слишком волнуешься, парень, для тихого горного жителя, сказал он, испытующе глянув на Джека.

Джек заставил себя дышать ровно. Он расслабил мускулы. Нельзя давать Экльсу повод для подозрений. Меньше всего Джеку сейчас хотелось выпить, но он все-таки выпил, надолго припав к чаше, чтобы дать себе время опомниться.

Идти в Брен прямо сейчас, ночью, было бы неразумно: кругом темно, а он слишком легко одет и обут для перехода через горы. И потом, надо непременно повидаться с Тихоней. Джек мог только догадываться о том, почему травник утаил от него эти известия, и хотел услышать об этом от самого Тихони. Им есть о чем поговорить - и в первую очередь о лжи, прикрывающейся благими намерениями.

- Мне бы переночевать где-нибудь, - сказал он Экльсу. - А уйду я еще до рассвета.

- В Аннисе светает поздно, - ответил пекарь, желая этим сказать, что Джек может остаться. - Ложись прямо тут, у огня. Остальным незачем знать об этом - все равно они скоро разойдутся по домам. Только постарайся уйти до того, как служанка утром явится менять камыш на полу.

Хват решил вернуться к дому Кравина длинной дорогой. После стычки со Скейсом он больше никому и ничему не доверял. Кто бы ни встречался на пути - пьяница, уличная женщина либо бродячая кошка, - он тут же пятился назад или сворачивал в сторону, а порой делал и то, и другое. Никакая предосторожность не бывает лишней, когда возвращаешься в свое логово. Скорый когда-то за одну ночь обошел Рорн трижды, проплыв от северной гавани до южной в лодке ловца крабов, дважды менял лошадей и спутников и не менее четырех раз переодевался, чтобы сбить погоню со следа. Хват с грустью вздохнул, вспоминая об этих подвигах, ставших легендой в среде карманников.

Вдохновленный мыслью о Скором, не побоявшемся ни соленой воды, ни незнакомых улиц, ни женского платья - в последний раз он нарядился старой молочницей с деревянными ведрами, коромыслом, да к тому же хромой, - Хват решил совершить еще один круг, прежде чем направиться к убежищу.

Для своего кружного пути он выбрал улицу, изобилующую тавернами, борделями и пирожными лавками. Свет, сочившийся из дверей и ставень, даже ободрял его - он как-то потерял вкус к темноте.

Он поплевал на ладонь и пригладил волосы, желая предстать перед Таулом в достойном виде. Исследовав свою шевелюру, он обнаружил над левым ухом плешь величиной с пятигрошовую монету. Встревоженный Хват, слышавший от Скорого, что вырванные волосы никогда уже больше не вырастут, остановился и принялся рыться в своей котомке. После непродолжительных розысков, сопровождаемых тихими проклятиями по адресу Скейса, он нашарил деревянную ручку своего зеркальца.

Удостоверившись, что никто на него не смотрит, Хват подкрался к ближайшему дому и встал на цыпочки под открытой ставней, чтобы поймать падавший оттуда свет. После множества сложных манипуляций он ухитрился наконец уловить в зеркале отражение своей новоприобретенной плеши.

Как ни странно, на вид она оказалась совсем не такой большой и голой, как на ощупь. Из-за такой малости определенно не стоило волноваться.

Утешенный, хотя и несколько разочарованный Хват снова опустился на всю ступню. В это время в зеркале что-то блеснуло, и Хват на краткий миг увидел отражение внутренности дома.

От увиденного у него перехватило дыхание.

Спиной к окну сидел одетый в черное человек с мертвенно-бледной полосой шеи под темными волосами. Хвату и этого было довольно. Четыре дня назад он шел за этим самым затылком через весь город: то был Баралис.

Первым побуждением Хвата было пуститься наутек, а вторым - убраться потихоньку. Скейс со своей заостренной палкой доставил ему достаточно волнений на эту ночь. Третье побуждение, однако, заставляло его остаться на месте и разузнать, что делает любитель ползучих насекомых в столь жалком доме, зажатом между кондитерской и винной лавкой, на южной стороне города в ночную пору. Навряд ли ему среди ночи захотелось выпить винца и закусить куском пирога со свининой.

Хват колебался между вторым и третьим побуждением. Ему ужасно хотелось домой: ничто в мире не казалось ему столь заманчивым, как горячий грог, легкий ужин и хорошо набитый тюфяк. Но вдруг Баралис замышляет что-то опасное, что-то, о чем Таулу и госпоже Меллиандре следовало бы знать? Возможно если Хват узнает что-то полезное, Таул забудет о происшествии в "Полном ведре"? Последнее предположение решило дело. Хват улыбнулся. Быть может, заодно с горячим грогом он обеспечит себе и теплый прием.

Хват присел под окошком и спрятал зеркальце обратно в мешок. Тут явно намечается какая-то тайная встреча - зачем еще Баралису было покидать ночью надежные стены дворца? Значит, он здесь либо вовсе не один, либо прихватил с собой для охраны своего крысолюба. Хват скользнул в тень. Вооруженной стражи можно было не опасаться.

Дом стоял в ряду шести других, и по бокам у него не было закоулков, поэтому Хват вынужден был дойти до конца квартала, прежде чем пробраться на зады. Там была проложена узкая, окруженная стенами дорожка, и Хвату пришлось считать выходящие на нее калитки, чтобы не пропустить нужный дом, - сзади все строения выглядели одинаково.

У виноторговца, как видно, шло веселье - через неплотно прикрытые ставни доносились смех, кашель и пение. Хват порадовался этому шуму, проникнув в искомый двор; железный лом и трухлявое дерево, валявшиеся там, не давали возможности двигаться тихо.

Внезапный посторонний звук заставил его застыть на месте. У задней стены дома шевельнулось что-то темное. Хват не смел двинуться, даже дохнуть не смел. Звук повторился, и за ним последовало тихое ржание. Лошадь! Раздраженный тем, что испугался какой-то клячи, Хват отважился подойти поближе. Лошадь была привязана очень коротко к деревянной скобе у стены. Рассмотрев ее, Хват не мог не признать, что это великолепное животное: высокое, с мускулистыми боками и шеей и подтянутым, но лоснящимся животом. Названия клячи эта лошадь никак не заслуживала - она, как видно, была чистокровкой с Дальнего Юга.

Хват понимал, почему ее привязали так коротко: хозяин, вероятно, опасался, как бы она не поранилась о железный лом или доску с торчащими гвоздями. Лошадь заржала, почуяв Хвата. Он не собирался даже близко подходить к ней: все лошади, по его мнению, были опасные твари, а уж чистокровки особенно.

Лошадь заржала опять, уже громче.

- Ш-ш, - еле слышно прошипел Хват.

Но она не унималась, била передними копытами и дергала повод. Хват в панике бросился вперед и сгреб ее за узду. Не зная, как надо успокаивать лошадь, он стал грозить ей самыми страшными карами, произнося свои угрозы тишайшим и нежнейшим голосом, - и это вроде бы помогло. Лошадь отступила ближе к стене, ослабив повод.

Хват вздохнул с облегчением - и, отпустив ее удила, увидел вдруг, что ладонь его почернела. Он поднес руку к лицу и потер пятно, а потом понюхал. Это была сажа.

Его пробрало холодом, и он быстро осмотрел уздечку. На коже даже при тусклом свете, проникающем сквозь ставни, ясно виднелась желтая полоска - а миг назад уздечка была совершенно черная. Кто-то не поленился тщательно замазать ее. Хват провел по ней рукой, и из-под сажи появилась еще одна желтая полоска.

Желтый и черный - цвета Вальдиса.

Задняя дверь вдруг открылась, и свет хлынул во двор. Хват нырнул в тень позади лошади. Что-то острое вонзилось ему в левую голень, и он стиснул зубы, чтобы не крикнуть.

На пороге, частично заслонив свет, возникла фигура. Хват воспользовался сгустившейся тенью, чтобы забиться в угол между домом и оградой. Скоба, к которой была привязана лошадь, тоже скрывала его из виду.

Не смея потереть пострадавшую ногу, Хват потрогал горло. Рана, нанесенная ему Скейсом, покрылась коркой и болела, когда он к ней прикасался. Хват проглотил слюну. Надо было послушаться первого побуждения и бежать во всю прыть домой, к Таулу.

Фигура вышла во двор, и к ней тут же присоединился другой человек, повыше.

- Стража у западных ворот пропустит вас, ни о чем не спрашивая, сказал второй первому.

Хват царапнул пальцем засохшую кровь на горле. Этот голос принадлежал Баралису.

- Вы точно кумушка в брачную ночь, Баралис. Обо всем позаботились.

Баралис поклонился незнакомцу.

- Стараюсь по мере своих сил.

Оба сделали несколько шагов в сторону Хвата. Он чуял теперь, что от незнакомца пахнет чужеземными духами и конским потом. Его темные волосы блестели от масла, а белые зубы сверкали в темноте.

- Вы ведь знаете, что Кайлок стоит лагерем у южных ворот? - спросил он, поправляя выбившуюся прядь. Он носил кожаный колет и двигался совершенно бесшумно.

- Нет нужды докучать королю подробностями нашей незначительной встречи, - откликнулся Баралис.

- Я того же мнения, - сказал незнакомец после нарочито длинной паузы.

Чтобы хорошо рассчитать эту паузу, он сжал левую руку в кулак и пять раз разжал его, прежде чем заговорить.

Судя по цветам его уздечки, он имел какое-то отношение к Вальдису. И Хват, хотя мало что понимал в таких вещах, чувствовал, что этот человек не простой рыцарь.

Незнакомец подошел к своей лошади. Хват вжался в стену. Лошадь тихо заржала, и хозяин привычно поднял руку, чтобы погладить ее, но Баралис заговорил, и он отвлекся.

- Собственно говоря, - сказал Баралис, подходя к нему, - чем меньше будет знать король о нашем... как бы это выразиться? - о нашем согласии, тем лучше. Как-никак он скоро женится, получит молодую жену, а с ней герцогство - зачем беспокоить его нашими мелкими делами?

Хват содрогнулся. Было нечто в голосе Баралиса, что пробирало его холодом до костей.

- Да, - согласился незнакомец. - Не думаю, чтобы короля могли заинтересовать религиозные прения в Хелче и на прочих завоеванных землях.

Он говорил с тем же смертоносным холодом, что и Баралис, только еще более гладко и равнодушно. Все у этого человека было гладким: его кожаный колет, его намасленные волосы, его движения.

- Вам следует знать, мой друг, - сказал Баралис, - что король смотрит на это точно так же, как и я. Коль скоро рыцари сражаются за нас на ратном поле и поддерживают порядок на занятых землях, до остального нам дела нет.

Незнакомец обнажил в улыбке мелкие и безупречно ровные зубы и снова промолчал, на сей раз трижды сжав и разжав пальцы.

- Я рад слышать, что король относится к религии так же, как и мы. - И продолжил с легчайшим намеком на насмешку: - Север слишком долго находился под духовным руководством Силбура, Марльса и Рорна. Довольно нам повиноваться капризам южной церкви.

Он хотел сказать что-то еще, но Баралис прервал его:

- Поступайте, как сочтете нужным, Тирен. Главное, держите Хелч на коленях, пока не падет Высокий Град, - и никто не станет оспаривать ваши побуждения.

Тирен! В горле у Хвата вырос такой комок, что не давал ему дышать. Тирен - глава рыцарства, идол Таула, его спаситель, его наставник. И он-то тайно сговаривается с Баралисом - один Борк знает, какие гонения обрушатся теперь на ничего не подозревающих жителей Хелча. Хвата не обманули слова "религиозные прения". Он слишком долго жил рядом с такими вот говорунами, чтобы не разглядеть правды за тщательно составленными фразами. Тирен хочет обратить жителей Хелча в свою веру - и, судя по тому, что говорилось в этом дворе, ни его, ни Баралиса не волнует, какими средствами это будет осуществляться.

Слушая беседу этих двоих, Хват страстно желал никогда бы при ней не присутствовать. Таул не поблагодарит его за такое известие. Хват начинал даже подумывать, не утаить ли от него этот разговор. Таул будет сломлен, узнав правду о Тирене. Глава ордена - единственный человек, в которого Таул еще верит.

Хват почувствовал резкую боль на шее. Сам того не ведая, он содрал свежий струп, и из раны на камзол текла кровь. Он заставил себя дышать легко и часто. Главное - спокойствие, твердил он себе. Главное спокойствие.

Он снова стал прислушиваться к разговору. Тирен отвязывал коня, а Баралис говорил:

- Я не желаю слышать россказней о пытках и еще более худших вещах, творимых в Хелче. Что бы вы там ни делали, это должно делаться тихо. Игра только начинается, и незачем югу знать о наших планах.

- Будьте покойны, Баралис. - Тирен распутывал узел длинными, в золотых кольцах, пальцами. - Я приму меры, чтобы ничто не просочилось наружу. Есть множество способов обезвредить слухи и до полдюжины способов пресечь их.

Говоря это, Тирен быстро переводил взгляд от коновязи к лошади. Он посмотрел даже в тот самый угол, где дом смыкался с оградой. Хват в шести шагах от него напрягся - от Тирена его отделяли только лошадь, ее тень да деревянная скоба.

Тирен поднес руку к лицу, пристально вглядываясь во тьму.

Комок снова застрял в горле у Хвата - точно свинцовый на этот раз. По носу стекал пот.

Лошадь вдруг потянула за повод, отойдя от стены. Тирен был вынужден последовать за ней, чтобы не упустить поводья.

- Похоже, вашему коню не терпится пуститься в путь, Тирен. Мне думается, мы с вами обо всем договорились. Мы оба смотрим одинаково на религиозную будущность Севера.

Тирен проверил подпруги и вскочил в седло.

- А когда же король полагает расширить свою империю? Надеюсь, Вальдису будет позволено распространить свет своей веры также и на Юг?

- Особенно на Юг, - с многозначительной улыбкой ответил Баралис.

Желудок Хвата при этих словах сжался в комочек. Хвату казалось, что его вот-вот стошнит.

Тирен удовлетворенно кивнул и направил коня к воротам. Ни он, ни Баралис не попрощались.

Баралис стоял в кругу света, падающего из двери, и смотрел, как отъезжает Тирен. Когда стук копыт затих вдали, Баралис перевел дыхание и улыбнулся.

- Тавалиск, - тихо молвил он во тьму, - это заняло у меня почти двадцать лет, но в конце концов я отомщу тебе.

Он выждал еще немного и вернулся в дом.

Как только дверь закрылась за ним, Хват испустил долгий, протяжный вздох. Он возблагодарил Борка и покойную мать Скорого за то, что они сохранили его, - он даже лошадь не забыл поблагодарить. Ощупав раненую голень, он обнаружил большую, сочащуюся кровью, донельзя болезненную опухоль. Рана на горле все еще кровоточила, а камзол насквозь промок от пота. Ничего на свете так не желая, как убраться поскорее с этого двора, Хват, однако, заставил себя подождать, пока в доме не погас свет. И даже тогда он долго еще не смел двинуться с места. Этой ночью он больше не собирался рисковать. За ним гнались, ему угрожали, его ранили - и хорошо еще, что дело ограничилось только этим. Ему на всю жизнь хватит таких переживаний - ну, почти на всю.

Застывший от долгого стояния на одном месте, продрогший и усталый, Хват выбрался со двора. Не имея больше сил, чтобы запутывать след, он устремился к Таулу кратчайшей дорогой.

Кайлок давно уже перестал отмерять свое лекарство так, как учил его Баралис. Полагалось брать лишь столько порошка, сколько помещалось в ямке ладони, - Кайлок же принимал его пригоршнями. Скользя в стакан, порошок сверкал как стрела, летящая в цель. Кайлок запивал его чашей красного вина - и лишь тогда вновь мог дышать свободно.

Теперь он на время избавится от этих ужасных припадков, когда череп точно сдавливает мозг, а мысли выворачиваются наизнанку, обнажая кровоточащее мясо. Хоть малая, но польза.

Пока Кайлок уже вторично принимал свою дозу, двое часовых вынесли из его шатра тело молодой девушки. Приступ был скверный как никогда. Страсть превратила его в лютого зверя.

- Подберите руку, - приказал он солдатам.

Эти дурни тащили ее слишком низко, и рука волоклась по ковру. Теперь ковер испачкался заодно с подушками и простынями. Весь шатер разит ею, и все вещи придется сжечь. Кайлок отпихнул солдат и вышел в ночь.

Небо всегда виделось ему темным, и он с удовлетворением отметил, что черный с пурпуром небосвод Брена ничем не отличается от остальных.

Они стояли лагерем чуть южнее города - так близко, что видели его стены, чувствовали запах его дыма и слышали, как скрипят повозки на его улицах. Кайлок смотрел на высокие укрепления Брена. Поистине этот город создан для него. Это не напыщенная резиденция вроде Харвелла, не жалкая деревня вроде Хелча - это растущий молодой город, дерзкий, задиристый юнец. Он не сидит по уши в собственной грязи, как другие города: горный ветер по ночам уносит вонь, а дожди смывают грязь в озеро.

Озеро, горы и стены: нет в Обитаемых Землях города столь неприступного, как Брен. Сама судьба сулила ему стать центром империи. Длинная вереница его герцогов приготовила город для Кайлока - они воздвигли эти стены, укрепили ворота, выковали многочисленные подъемные решетки. Теперь они завершили свое дело и потому должны были уйти. Больше в Брене не будет герцога.

Кайлок допил бокал. Лекарство придавало вину сладость. В ноздри ударил запах жареного мяса, и он догадался, что солдаты бросили девушку в костер. Теперь никто не сможет ее опознать, и никто, кроме него и часовых, не узнает, кто она была и что с ней сталось. Ее разодранная грудь оплавится в огне, переломанные руки превратятся в россыпь обгорелых костей. И выражение ужаса исчезнет с ее красивого лица. Ее сочтут еще одной зараженной шлюхой, сожженной для блага лагеря.

Кайлок пожал плечами.

Теперь он чувствовал себя намного лучше. Лекарство сделало свое дело мир становился плотнее, темнее и куда устойчивее, чем прежде. Это унимало снедающую Кайлока ярость. Последнее время с ним творилось что-то неладное. Он все чаще терял власть над собой: сильнейшие судороги терзали его тело и мозг. И всегда этому сопутствовал металлический вкус во рту.

Совсем недавно, когда он лежал в постели с этой девушкой - он как раз привязал ее руки к столбику, а шею - к изголовью и нагрел до нужной степени воск, - страшная судорога сотрясла все его существо. Точно огромная рука сдавила его внутренности выдавив желчь в рот. Мозг распух - или череп сжался, - и мысли больше не помещались в голове. Ее распирало изнутри, и растерзать лежащую рядом девушку - единственное, что могло помочь.

Он накинулся на нее как зверь. Зубы его превратились в клыки, а пальцы - в когти. Тьма овладевала им - он сражался не с девушкой, а с тьмой. Если девушка кричала, он этого не слышал, если она боролась, он этого не замечал. Он ощутил только струю ее крови, охладившую его щеку, и слабый трепет ее предпоследнего дыхания. Когда она испустила последний вздох, он прогрыз себе дорогу к свету. Нутро утихомирилось, и давление в голове прошло. Из носа текла кровь, и он сплюнул, чтобы избавиться от мерзкого вкуса во рту.

- Гонец из Халькуса, государь.

Кайлок круто обернулся - он не слышал, как подошел часовой. Когда тот подавал ему запечатанный пергамент, король поймал взгляд, брошенный часовым на его камзол. Кровь девушки выделялась темным пятном на золотом шитье.

- Кровь, пролитая втайне, связывает мужчин крепкими узами, - очень тихо сказал Кайлок. - Ступай, мой друг, и никому не говори о том, что видел.

Солдат упал к его ногам.

- Государь, я готов из целой армии выпустить кровь по вашему велению.

Кайлок благодушно кивнул и знаком приказал ему встать.

- Твоя преданность не будет забыта.

Солдат поклонился и ушел.

Кайлок улыбнулся. Каждый день он открывал новые стороны власти, доступной только королям. Способность вызывать в людях нерассуждающую преданность есть дар, ниспосылаемый богами. То, что человек не сделает за деньги, он не задумываясь сделает за веру. Его люди верят в него: он выигрывает войны, не останавливается перед опасностью, и враги ненавидят его. Он пообещал своим людям хорошую добычу и сдержал свое слово: женщины или дети, что кому по вкусу, золото, зерно, новые назначения - а кому охота, пусть тешится разрушением. Город, подожженный в пылу кровожадной ярости, - лучшая награда за день на ратном поле. Ничто не вселяет такого презрения к врагу, как зрелище того, как он исчезает в огне.

Кайлок взломал восковую печать. Да, его люди ему преданы, и содержание письма доказывает это.

Перед рассветом его мать умрет. На ее северный замок нападет свирепый отряд хальков. Никого не останется в живых, никто не расскажет о том, что там случилось. Кедрак, старший сын Мейбора, продумал все до мелочей, вплоть до насилия над вдовствующей королевой и поругания ее тела. Но самым вдохновенным был замысел самого Кайлока. Мертвое тело королевы должны положить на аннисский флаг, чтобы казалось, будто хальки действуют в союзе с этим горным городом. Королевства придут в ярость, узнав об этом, и следующий шаг Кайлока - а у него на очереди как раз вторжение в Аннис наверняка получит поддержку. Какое государство стерпит убийство и поношение своей любимой и недавно овдовевшей королевы?

Вторжение в Аннис - это всего лишь военная хитрость. Армия понадобится ему для другого - но пусть враги думают, что осада Анниса для него дело чести и он никуда оттуда не двинется. Кайлок устремил взгляд на темные громады бренских стен. Вот удивятся все, когда узнают, каковы его настоящие планы. Аннис, конечно, он тоже возьмет со временем - несколько месяцев погоды не делают.

Он стал читать дальше. Кедрак достаточно умен. Как удачно подгадал он расправу над королевой ко взятию последних халькусских городов! Кайлок был очень доволен Кедраком. Теперь. Я вступив в брак с Катериной, король сможет поднести Халькус в полную ее собственность. Царственный жест - но нет такого дара, который был бы достоин Катерины.

Он не мог дождаться встречи с ней. Он придет к Катерине свободным. Со смертью матери ничто уже не будет связывать его. Он сможет целиком и полностью отдать себя своей супруге - и, когда он падет к ее ногам, она навсегда очистит его от скверны материнского чрева.

Кайлок повернул обратно. Слуга, хорошо знающий его привычки, уже должен был согреть воды. Он грязен и нуждается в омовении. От его рук и одежды исходит зловоние. Он нее смеет даже думать о Катерине, покуда от него пахнет убитой им шлюхой.

IV

Джеку опять снилась Тарисса. Мысли, которых он так старательно избегал в дневное время, ночью брали свое. Тарисса в снах то смеялась и дразнила его, веселая, точно девушка с молочного двора, то плакала и на коленях молила его взять ее с собой.

А он всегда, даже в снах, уходил от нее прочь - и только этой ночью он услышал за собой ее шаги...

У него бурно забилось сердце, и он обернулся, но ее не было. Однако шаги слышались еще ближе, чем прежде. Где же она? Земля уже содрогалась от грома шагов.

- Он тут, - сказал чей-то голос.

Не Тариссин голос, незнакомый - и не во сне. Джек проснулся как от толчка. Он был в пекарской гильдии, и сквозь щели в ставнях уже пробивался рассвет.

Дверь распахнулась, и четверо вооруженных людей ворвались в комнату. Нивлет, единственный тощий пекарь во всей гильдии, стоял у них за спиной.

- Это он! - крикнул Нивлет. - Тот самый, кого ищут хальки.

Двое выступили вперед. Джек нашарил нож. Во рту у него пересохло, и голова еще не прояснилась после сна. Он вышел навстречу противникам, шаря глазами по сторонам и выискивая, чем бы отвлечь врага. Слева стоял дровяной ящик, набитый поленьями. Джек прыгнул и толкнул ящик в сторону солдат. Поленья раскатились, заставив двух передних отступить. Джек выставил вперед нож, чертя им сужающиеся круги в воздухе. Лезвие задело руку одного из стражников, и Джек нажал на рукоять, чтобы вогнать нож поглубже.

Что-то кольнуло Джека сзади - он обернулся и увидел третьего стражника, рыжего, с рыжими усищами и самым длинным ножом, который Джеку доводилось видеть.

- Иди-ка сюда, парень, - подзадоривал рыжий, но косые взгляды выдавали его. Он отвлекал Джека, чтобы другие могли проткнуть его сзади.

Не сводя глаз с Рыжего, Джек прикинул, где может сейчас находиться второй. Он перенес свой вес на левую ногу и лягнул назад правой, как конь. Ему удалось попасть заднему прямо в коленку, и тот со стоном упал. Джек кинулся вперед, прямо на нож Рыжего, и в последний миг резко свернул в сторону. Уже размахнувшегося Рыжего бросило вперед, и он налетел на своего товарища, который качался, держась за колено.

Джеку недосуг было на них смотреть. В горле у него саднило, а легкие, казалось, вот-вот лопнут. Он снова устремился к первому стражнику, с раненой рукой. Четвертый все еще маячил в дверях, выжидая чего-то. Раненый достал копье и дразнил им Джека. Держась на безопасном расстоянии от копья, Джек поднес к глазам нож, на котором еще не высохла кровь копейщика.

- Гм-м, - сказал он, отвлекая врага. - На твоем месте я бы обратился к лекарю. Кровь у тебя какого-то странного цвета.

- Меня не так просто надуть, парень, - усмехнулся тот и ткнул вперед копьем.

Джеку некуда было отступать - сзади была стена. Надо было что-то делать. Он улыбнулся.

- А все-таки тебе не мешало бы показаться лекарю, приятель. Вон как хлещет у тебя из-под самого глаза.

Стражник не сразу сообразил, в чем дело, а Джек напряг правую руку и метнул нож прямо ему в глаз. Опять-таки не глядя, чем кончится дело, безоружный теперь Джек отскочил от стены. Рыжий уже поднялся, но второй стражник остался на полу. На ноже Рыжего была кровь. Четвертый сдвинулся с места я и вкупе с Рыжим преградил Джеку дорогу к двери.

Оказавшись лицом к лицу с двумя вооруженными врагами Джек понял, что пора прибегнуть к колдовству. Он сосредоточил свое внимание на клинках, всем существом ощутив их плотную, твердую, неуступчивую суть. В точности следуя наставлениям Тихони, он вошел в холодную сталь. Это был уже не урок, где опасность существовала больше в воображении и учитель внимательно следил за его действиями, как в опыте со стаканом. Здесь все было по-настоящему.

В его распоряжении была только доля мгновения. Не было времени прислушиваться к себе или поддаваться чарам субстанции, в которую он вошел. Подгоняемый опасностью, Джек вызвал в памяти образ Тариссы, и она явилась в тот же миг. Она нежно трогала лоб Роваса, стоящего перед ней.

Магия не заставила себя ждать. Ее сопровождал стыд, но сейчас некогда было разбираться с этим. Он позволил силе подняться вверх из чрева, а мысли устремились ей навстречу. Оба потока слились во рту, и металлический вкус колдовства ожег язык.

Струя хлынула прямо в клинки. Джек управлял ею, пока она неслась по воздуху. Он лепил ее, как скульптор, и она приняла нужную форму. Магия проникла в сталь, и Джек в тот же миг ушел оттуда. Ножи мгновенно раскалились докрасна, и стражники с криком выронили их.

Джека объяла слабость. Перебарывая ее, он протиснулся мимо стражников к двери. Ни Рыжий, ни второй даже не попытались остановить его. Оба держались за сожженные до мяса ладони и вращали глазами в поисках средства охладить их.

Джек переступил через порог и столкнулся с Нивлетом. Фраллит сказал как-то: "Никогда не верь тощему пекарю", - и, похоже, был прав. Джек двинул Нивлета кулаком в лицо - тот упал на пол, и Джек переступил через него.

- Принеси-ка стражникам воды, - сказал он и ушел, не дожидаясь ответа.

Чувствуя себя странно окрыленным, Джек пошел к выходу. Он сделал это! Он заставил магию повиноваться! Это было восхитительно. Он испытывал чувство могущества, уверенности в себе и готов был сразиться с кем угодно. Проходя через трапезный зал, Джек смел остатки вчерашнего пира. Хлебы, цыплята и фрукты посыпались на пол. Джек откинул голову и расхохотался. Наконец он хоть что-то сделал как надо.

Кто-то зашевелился позади - либо Нивлет, либо один из раненых. Время было уходить. Улыбка сошла с лица Джека. Видно, он так и не увидит Анниса. Придется убираться из города тем же путем - через потайную дверь. Джек поднял с камыша довольно внушительный нож для мяса, напихал за пазуху хлеба и сыра - и, подумавши, выпил чашу эля в свою честь. Потом поморщился - эль, простояв всю ночь на столе, не стал лучше - и вышел в рассвет.

- Ваша светлость, позвольте представить вам его королевское величество короля Кайлока, суверена Четырех Королевств. - Баралис отступил в сторону, чтобы дать Кайлоку приблизиться к Катерине.

Король был великолепен. В черных с отделкой из черного же меха шелках, с золотом на обшлагах и у ворота, он превосходил всех королей, когда-либо живших на свете. Высокий, тонкого сложения, он держался с небрежной гордостью. Лицо его не так легко поддавалось суждению: странно темное, несмотря на льющийся в окна солнечный свет, оно не допускало к себе ни света, ни слов.

Он протянул свою тонкую руку, и Катерина подала ему свою. Он поднес ее бледные пальцы к своим губам. Дыхание его было холодным, холоднее даже, чем губы. Легкий трепет прошел по телу Катерины. Поначалу она не намеревалась делать реверанс - владычица Брена никому не кланяется, - но она знала, как она хороша, если смотреть на нее сверху, как соблазнительна ложбинка меж ее грудей и как красиво золотит солнце ее пухлую нижнюю губку.

- Для меня большая честь приветствовать ваше величество в нашем прекрасном городе.

- Это для меня большая честь лицезреть вашу светлость.

Их встреча проходила в большом зале, где присутствовал весь двор. Гирлянды летних роз украшали стены. Солнечные лучи, проходя через цветные стекла окон, окрашивали все в цвета Брена: ярко-синий, темно-синий, пурпурный и алый. Стекла подбирал еще покойный герцог. В знамя этих же цветов обернули его мертвое тело. Катерина содрогнулась, несмотря на солнечное тепло. Кайлок все еще держал ее за руку.

- Скажите лишь слово, госпожа моя, - сказал он тихо, - и я зажгу город, чтобы согреть вас.

Не одна Катерина ахнула - все, кто слышал Кайлока, беспокойно зашевелились. Баралис сказал, прервав неловкое молчание:

- Ваше величество, должно быть, устали после долгой дороги. Если позволите, я проведу вас в ваши покои.

Кайлок даже не взглянул на него - король не сводил глаз с Катерины и не отпускал ее руки. Его пальцы вжались в тонкую Я кисть, остановив приток крови.

- Вы правы, советник, я должен отдохнуть. Я увидел мою будущую жену, и от этого зрелища дыхание чуть было не остановилось в груди. - Резким движением он отпустил руку Катерины.

Ей давно хотелось, чтобы он это сделал, но теперь она словно лишилась чего-то. В нем чувствовалась большая власть, и Катерина как будто сопричислялась к ней, пока он держал ее за руку. Она сказала, чтобы задержать его еще немного:

- Надеюсь, мой господин, комнаты придутся вам по вкусу. Я сама следила за тем, как их обставляли.

Он быстро шагнул вперед, и Катерина в панике отступила - ей вдруг показалось, что он хочет ударить ее. Он поклонился, низко уронив голову и показав свой белый затылок. Ноздри его дрожали, словно он вбирал в себя ее аромат.

- Внимательность моей госпожи сравнима только с ее чистотой.

Катерина вонзила ногти в ладони, чтобы не покраснеть. Чистота? Какое странное слово. Ей сделалось не по себе. Склонив голову, она тихо ответила:

- Хочу надеяться, что не разочарую вас.

Их взоры встретились. Его глаза были темны, но она не могла бы сказать, какого они цвета. Он улыбнулся, показав ровные белые зубы, чуть скошенные вовнутрь.

- Госпожа моя не может меня разочаровать. - И быстро отошел от нее. Проводите меня, советник, - сказал он Баралису и вышел с ним из зала.

Катерина смотрела им вслед. Что-то странное было в этой паре, такой схожей по росту и цвету волос. Даже движения их были похожи, и шли они совершенно бесшумно. Катерина встряхнула головой, не желая додумывать свою мысль до конца. Кайлок и Баралис - соотечественники и живут в одном замке: ничего нет удивительного в том, что они похожи.

Ощутив вдруг настоятельную потребность в отдыхе, Катерина знаком руки отпустила придворных. Она чувствовала себя обессиленной и очень уязвимой. Кайлок намного превзошел ее ожидания, и знакомство с ним выбило ее из колеи. Через восемь дней она станет его женой. Она медленно направилась в свои покои. Никогда еще она не испытывала такой полноты жизни, как в тот миг, когда король Кайлок держал ее за руку.

- Форель уже доспевает, Грифт. Еще пара минут - и она станет нежнее некуда.

- Я не большой любитель рыбы, Боджер, но она полезна мужчинам, потому что укрепляет их ядра.

- Ядра, Грифт?

- Да, Боджер. Тот, кто ест много рыбы, никаких хлопот с ними не знает.

- Почему так, Грифт?

- От рыбы они наливаются, Боджер, ясно? Две форели в день - и твои сливы станут такими упругими, что от пола будут отскакивать.

Боджера одолело сомнение.

- А хорошо ли это будет, Грифт?

- Не мое дело судить об этом, Боджер. Мое дело - изложить тебе то, что я знаю, - с умным видом сказал Грифт, и Боджер согласно кивнул.

- Так что ж - нести эту форель Таулу, Грифт?

- Нет, Боджер. Лучше держись от него подальше - ведь нынче праздник первого чуда Борка. Это престольный праздник рыцарей, и подавать Таулу рыбу в этот день - значит сыпать соль ему на рану.

- Да, Грифт, ты прав, пожалуй. Я уже видел его, и он смотрел будто сквозь меня. Госпожа Меллиандра хотела его утешить, а он прогнал ее.

- Вряд ли его можно упрекнуть за это, Боджер. Каждый рыцарь, когда-либо состоявший в ордене, в этот день отдает свою кровь Борку. Таул должен горько сожалеть об утрате своих колец.

- Расскажи мне еще раз о первом чуде, Грифт.

- Борк, как тебе известно, пас овец в предгорьях Большого Хребта. Однажды на его отару напала стая обезумевших от голода волков. Волки загнали Борка с его стадом к самым Фальдарским водопадам. Борк, не видя пути дальше, взмолился Всевышнему. И водопады в тот же миг покрылись льдом. Все застыло на бегу: и вода, и рыба, бывшая в ней. Борк с овцами перешел на ту сторону - но как только на лед ступили волки. А водопады вновь оттаяли и унесли хищников в глубину.

- Эту историю всякий знает, Грифт, - нетерпеливо заметил Боджер. - Ты расскажи, при чем тут Вальдис.

- Так бы и говорил. - Грифт хлебнул эля и поудобнее расположился на стуле. - Ну так вот: Вальдис, как тебе известно, стал первым учеником Борка. И когда Борк отправился на Дальний Юг в поисках истины, Вальдис остался на севере проповедовать его учение. И ровно через десять лет после чуда у водопадов Вальдису привелось на том же месте держать речь перед гневным и неверующим сборищем. Люди кричали ему, что никакого чуда не было и что всякий, кто решится пересечь водопад, погибнет.

Вальдис, такой же, как мы, человек, знал, что ему не дано совершить чуда, и вместо чуда сотворил первый подвиг веры: он прыгнул в реку, и она увлекла его в водопад.

Все, конечно, думали, что он погиб, разбившись о скалы, и посему отправились по домам к своим женам и детям и скоро забыли о нем. Но Вальдис каким-то образом остался жив, хотя никто не знает, как это ему удалось видно, Бог вознаградил его за веру, - и снова явился в ту деревню. Жителей так потряс его вид, что все они пали на колени и обреклись Борку. Вальдис поцеловал каждого в лоб и ушел, сказав, что их долг теперь - нести дальше слово Божие. - Грифт осушил свою чашу, дав понять, что его рассказ окончен.

- Храбрый, однако, человек был Вальдис, - заметил Боджер.

- Да, Боджер. И орден, который он основал, должен был следовать его заветам.

- Бедный Таул. Ему, должно быть, больно видеть, как пал его орден.

- Если хочешь знать мое мнение, Боджер, он в самую пору вышел оттуда.

- Кабы ты видел его нынче утром, Грифт, ты знал бы, что он думает иначе. Сидит на своем подоконнике и смотрит на юг.

- На юге стоит город Вальдис, Боджер.

- Да, и сердцем Таул нынче там.

Баралис закрыл за собой дверь, подумал и задвинул засов. Кайлок во дворце, и его присутствие все меняет.

Мальчик вырос с тех пор, как Баралис видел его в последний раз. Его, собственно, и мальчиком уже не назовешь. Он мужчина. Король. Вождь. Как держал он себя в большом зале! Как напрягались все, чтобы расслышать каждое его слово, и как дружно вздохнули с облегчением, когда он ушел! Сомнений нет: Кайлок рожден, чтобы стать императором. Он и зачат был для этого. Но он еще так молод, так неопытен, так подвержен соблазнам юности. Следует руководить им, осторожно направлять его решения, придавать больше тонкости его ходам.

Между тем не похоже, чтобы Кайлок позволил управлять собой. Он тверд, полон сил и хочет править сам. Баралис разрешил себе чуть-чуть улыбнуться. Не так уж он тверд, король. За это следует благодарить блестящий порошок под названием ивиш. Ивиш преграждает путь магии, и Кайлок, покуда продолжает его принимать, никогда не доберется до ее источника. А что король его принимает, сомнения нет. Его волосы, платье, дыхание - все пропахло ивишем, однако побочное действие лекарства он скрывает хорошо.

Одних людей ивиш приводит к безумию, у других вызывает страх преследования и всех наделяет бредовыми фантазиями. Ганаттские мужчины принимают ивиш, чтобы приблизится к богу, женщины - чтобы забыть о жестокости своих мужчин, а детям там дают сосать тряпицы с ивишем, чтобы они не плакали. Баралис попробовал его только однажды - с губ юной племянницы своего наставника - и больше никогда к нему не прибегал, не желая терять власти над собой.

То, что Кайлок, принимая это снадобье, сохраняет все же видимость здравого рассудка, по меньшей мере примечательно.

Пять лет он глотает эту отраву, и трудно даже вообразить, что она могла натворить с ним за это время. Между тем он держится как ни в чем не бывало.

Баралис ощутил нечто вроде отцовской гордости, но тут же подавил это чувство: еще не время поздравлять себя с победой. Есть кое-какие дела, которые он запустил, оправляясь после встречи с Мейбором в таверне.

Баралис уселся у огня, и Кроп подошел, чтобы налить ему сбитня.

- Приготовь мое питье, Кроп. Мне предстоит долгое путешествие.

Чары, к которым он прибег в "Полном ведре", значительное ослабили его, и лишь теперь он окреп достаточно, чтобы покинуть свое тело. Он медленно попивал сбитень, стараясь оттянуть этот миг. Он терпеть не мог предстоящей ему процедуры. Когда мозг расстается с телом и душа - с питающей ее плотью, и сердце гонит кровь по опустевшей шелухе, время решает все, и смельчака караулят во мраке небытие и безумие.

С глубоким вздохом Баралис начал приготовления: порошок, сок листа, кровь. Он вдохнул пары полученной смеси и упал на руки стоящего наготове Кропа.

Страшная легкость, которую он обрел, каждый раз вызывала у него потрясение. Он старался придать своим мыслям больше тяжести - иначе его разум улетел бы под небеса и не смог бы вернуться. Тело взывало вослед, но он уже был слишком далеко, чтобы ощущать его потерю. Он поднимался все выше и выше, сквозь облака и слой разреженного воздуха, и лишь земное притяжение удерживало его. Как ни странно, он чувствовал холод. Жара, ветер и влага не влияли на него, но холод имел особую власть.

Не успев опомниться, он оказался на месте и увидел под собой ларнский храм: каменный четырехугольник на острове, похожем формой на грушу. Баралис сквозь кровлю, камень и дерево проник в покой, приготовленный для его приема. Четверо мужчин у стола, на столе четыре свечи и чаша.

- Добро пожаловать, Баралис, - сказал один из четверых Баралис выждал немного, чтобы прийти в себя. Будь у него дыхание, он бы совсем запыхался. Он не стал повторять свою оплошность и придавать себе форму - он не собирался расходовать свои силы ради того, чтобы угодить жрецам.

- Я пришел, чтобы получить ответы.

- Ты пришел в нужное место, но что ты дашь нам взамен?

- Только не душу свою, если вы это имеете в виду.

- У тебя нет души, Баралис. Ты живешь одним лишь честолюбием.

Баралис напряг свою волю, и все четыре свечи угасли.

- Не Ларну меня судить.

- Говори, чего ты хочешь, - быстро сказал старший из четверых.

Баралис был уверен, что они уже знают, за чем он пришел. Все эти разговоры - только игра.

- Герцогская вдова носит ребенка. Я хочу знать, мальчик это или девочка.

Четверо помолчали немного, обмениваясь мыслями, затем самый младший сказал:

- Ответ не обрадует тебя, Баралис.

- Стало быть, мальчик. - Более прямого ответа от Ларна ожидать не приходилось. Баралис не стал задерживаться на этом: не следовало позволять жрецам раздумывать слишком долго.

- Когда Аннис и Высокий Град выступят против Брена?

- Ну-ну, Баралис, - прищелкнул языком младший. - Помни: услуга за услугу.

Баралис был готов к этому. Ларн славился тем, что ничего не делал даром. Он медленно произнес, смакуя каждое слово:

- Я знаю, кто тот человек, которого вы боитесь.

Все четверо надолго затаили дыхание, и наконец старший прошептал:

- Говори.

- Ученик пекаря из замка Харвелл грозит вам погибелью. Зовут его Джек, и когда-то он был у меня писцом.

- Где он теперь? - спросил младший.

Баралис начинал получать удовольствие от беседы. Жаль, что у него не было плеч: он бы пожал ими.

- Где-то к западу от Брена - в Хелче или в Аннисе.

- Почему ты так уверен в том, что говоришь?

- Э, друг мой, разве я спрашиваю, каким образом предсказывают ваши оракулы? - Баралис не собирался оповещать их о пророчестве Марода - пусть дойдут до этого своим умом. У Марода сказано много такого, что Ларна не касается.

- А что слышно о рыцаре, который ищет юношу по имени Джек?

- Думаю, он все еще в Брене. Очень сомнительно, чтобы он сумел тайно вывести из города беременную женщину и ее престарелого отца. Но ведь вы сами должны знать об этом? - не удержался от шпильки Баралис.

- Мы не можем навязывать нашим оракулам, что они должны увидеть.

- Если бы могли, вы бы все из них выжали. - Баралис уже устал обмениваться колкостями, да и время было на исходе. - Скажите, что вам известно о планах Высокого Града.

- Их планы - уже не их планы. Войска не выйдут из города, пока брак не состоится.

- Почему?

- Потому что кто платит, тот и заказывает музыку.

Тавалиск. Плетущий интриги архиепископ Рорнский оплачивает войну. Но ему-то какой прок ждать? Баралис слабел. Притяжение тела влекло его назад.

- Уже уходишь, Баралис? Так скоро? - поддел его младший.

- Еще одно слово, - сказал старший. - Выследи рыцаря и мальчишку и убей их, а мы будем руководить тобой в течении всей войны.

"Согласен", - грянуло над половиной континента, и Баралис уступил зову тела.

Волосы на затылке у Джека ощетинились, словно у собаки. Было холодно и сыро, дул легкий ветер, но ничто не могло объяснить ощущения, которое он испытывал. Точно темная тень прошла над ним.

Он плотнее запахнулся в свой новый плащ. Небо с каждой минутой становилось все пасмурнее. Темнело, и Джек с дороги, ведущей в горы, видел под собой весь Аннис. Джек решил нее возвращаться к Тихоне - слишком это было опасно: вся округа кишела людьми, ищущими его. Дорога к травнику слишком ужи людная - не меньше сотни человек могло бы узнать беглеца. Джек и так уже свалял большую глупость, отправившись в город. Ведь его приметы, если верить Тихоне, расклеены по всему Аннису.

А вздумав вернуться, он поставил бы под удар и самого Тихоню. Пусть этот человек скрывал от него правду о Мелли - все равно он не заслуживает того, чтобы его ославили изменником. Джек не знал, что полагается за укрывательство военного преступника, - не иначе как пытки, а после казнь.

Он начал подниматься по узкой горной тропе. Он знал, что поступает правильно, не возвращаясь к Тихоне, но на душе все равно было нехорошо. Травник сочтет, что Джек убежал от него в приступе гнева. Что ж, разве не из этого состоит жизнь? Из непониманий, полуправд и сожалений?

Джек сжал губы в тонкую линию, которая могла бы в темноте сойти за улыбку. Очень редко человеку представляется случай заглушить шипящие голоса сожалений.

Много месяцев он, пока не узнал правду о Мелли, терзал себя мыслями о том, что случилось с ней в курятнике. Если бы он только не уходил, думал он. Если бы он не поддался Ровасу. Если бы хальки схватили его, а не ее. А теперь ему дали случай исправить дело. Мелли в опасности, и на сей раз он будет с ней рядом.

Тихоня потому и утаивал от него правду - он хорошо понимал: Джек захочет тотчас же отправиться к Мелли. Возможно, травник догадается все же, почему Джек не вернулся: ведь он далеко не глуп.

Из-за туч показалась луна, и последний свет дня померк. Старуха, с которой Джек говорил утром, сказала, что в Брен ведут две дороги. Герцогская дорога широка и местами пробита в скале - она сужается только там, где это необходимо. По ней путешествуют солдаты и торговцы. Но есть дорога потише - ею можно пользоваться только летом и ранней осенью, она вьется по горам и дает лиг десять крюку: это Старая Козья дорога. По ней ходят только шпионы да пастухи. Джек дал старухе за труды ломоть сыра, а она поцеловала его в щеку сухими как пергамент губами.

За весь день он встретил только одного пастуха. Тот посмотрел на Джека с подозрением, явно приняв его за шпиона. Решив созорничать, Джек принялся пересчитывать его коз, словно это были вражеские солдаты. Пастух уставился на него как баран.

- Ты для кого считаешь - для Анниса или для Брена?

- Ни для того, ни для другого, - ответил Джек, увидев здесь случай поживиться. - Для Града.

Пастух, утвердившись, как видно, в своих подозрениях, важно кивнул и втянул щеки.

- Вон как. Для Града. - Он посмотрел на своих коз, на Джека, на отдаленный горизонт, набрал воздуха и сказал: - А не мог бы ты сократить их число наполовину?

Джек, ожидавший этого, стал разглядывать грубый шерстяной плащ пастуха.

- У тебя ведь есть еще один, праздничный, верно?

Пастух, пахнущий козьим навозом, козьим сыром и козами, поскреб подбородок.

- Так тебе праздничный нужен? - со смесью удивления и облегчения спросил он.

- Нет - тот, что на тебе.

- Так он весь залубенел от навоза.

Джек с трудом подавил смех.

- Ничего, сойдет. - Все лучше, чем окоченеть до смерти на темной стороне горы. Хоть теперь и лето, ночь на времена года не смотрит. В одном легком камзоле и рубашке ему до утра не дотянуть. Джека подмывало забрать у пастуха еще и сапоги - и он забрал бы, будь они ему мало-мальски по ноге.

Пастух отдал плащ и спросил:

- Ну, так сколько у меня коз?

Джек насчитал сорок штук.

- Да что там - такую малость не стоит и упоминать в отчете. - Он взял плащ, пахнущий совсем не так скверно, как ему думалось.

Пастух одобрительно кивнул.

- Моя жена спасибо тебе скажет за то, что ты избавил меня от этой хламиды. Она уж сколько лет старается это сделать.

- Пусть благодарит Град, не меня. - Джек откланялся и ушел, прижимая к себе свой трофей.

Борк, как же этот плащ пришелся кстати теперь! С восходом луны лето как-то сразу кончилось. Ветерок, потихоньку дувший весь день, вдруг озлился и стал пробирать до костей. Джек шел теперь медленнее, то и дело останавливаясь и оглядывая местность по обе стороны тропы. Пора было приискать какое-нибудь пристанище на ночь.

Еды у него благодаря пекарской гильдии имелось на несколько дней, а кончатся припасы - что ж, придется разжиться сыром у другого простодушного пастуха. Джек улыбнулся, представив себе, как тот, первый, заявится к своей жене без плаща. А Ровас научил Джека не только искусству самозащиты. Джек перенял заодно и кое-что из его уловок.

Его внимание привлекло скопление скал - лучшего, пожалуй, ему этой ночью не найти. Он сошел с тропы и направился туда. Ветер, дующий с горы, принес с собой дождь. Первые капли ударили в лицо, за ними последовали другие, и Джек внезапно оказался в самой середине ливня. Он бросился к укрытию, плотно запахнувшись в плащ.

Скалы окружали кольцом небольшую выемку. Она хорошо защищала от ветра, но дождь стекал в нее как в чашу. Джек взглянули на небо. Луна еще виднелась из-за быстро летящих туч - стало быть дождь обещал быть недолгим. Джек решился слезть вниз, слева от него росло несколько молодых деревьев он нарезал ток и сложил в углубление между камнями, чтобы не лежать на мокрой земле. Другой охапкой веток укрылся сверху. Совсем не уж плохо, подумал он, устроившись среди пахучих летних листьев.

Сон не заставил себя ждать после двух тяжелых дней. Старуха сказала ему, что по Старой Козьей дороге до Брена надо идти с неделю. Быть может, его ноги никогда ему этого не простят, но так или иначе он доберется до Мелли. С этой утешительной мыслью Джек погрузился в глубокий, без сновидений, сон. Дождь, тихо стучавший по его зеленому одеялу, постепенно перестал.

V

Мелли сочла, сколько недель прошло со дня ее свадьбы. Одиннадцать. Неужто так много? Стало быть, ее беременности уже почти три месяца. Она ощупала живот, пробуя, не вырос ли он. Нет, ничего, - она только чуть-чуть пополнела в талии.

Утром Хват доставил ей несколько новых платьев. Мелли испугалась, увидев их: широкие, точно поповские рясы, и, что еще хуже, все в красных тонах. Со дня бичевания в Дувитте Мелли не выносила красного цвета. Эту неприязнь усугубляло то, что и венчалась она в красном. Зато Хват просто обожал красное, и все, что он приносил ей - будь то кошельки, цветы или ленты, - было либо алым, либо рубиновым, либо багряным. И у Мелли не хватало духу сказать ему, что она предпочла бы синий цвет.

Все так добры к ней. Боджер и Грифт пичкают ее разными вкусностями, словно незамужние тетушки. Хват засыпает подарками, как пылкий поклонник, а отец носится с ней точно нянька. Один только Таул дает ей дышать свободно. Он всегда там, по ту сторону двери, на своем подоконнике, - но не вторгается ни в ее мысли, ни в ее время.

То и дело она слышит его шаги за дверью - и знает, что он тоже прислушивается к ней. Как описать чувство, которое вселяют в нее эти шаги? Спокойствие, уверенность - да, но и нечто большее. Гораздо большее. Таул готов жизнь отдать за нее - Мелли знала это так же твердо, как свое имя. Но дело не только в этом. Таул проводит за ее дверью все дни напролет, там же он и спит. К этому побуждает его преданность - но не она, а любовь велит ему подкрадываться к двери и слушать, не плачет ли Мелли.

И та же робкая, невысказанная любовь побуждает ее жить, несмотря ни на что.

Однажды, недели две назад, Таул ушел из дому, не сказав ей об этом. Мелли вышла, чтобы спросить его о чем-то. Когда она увидела, что его нет, сердце ее тревожно забилось. Таул всегда был на месте. Он поклялся никогда не покидать ее - и на один страшный миг Мелли показалось, что он нарушил свою клятву. Никто не знал, куда он ушел. Хвата тоже не было дома. Мелли обуяла паника: без Таула она чувствовала себя уязвимой и одинокой в мире, желавшем ее смерти. Тут хлопнула входная дверь - он вернулся и сразу прочел все у нее на лице.

Оставаясь рыцарем до мозга костей, он сказал только одно:

- Больше я никогда вас не покину.

От этих слов холод прошел у Мелли по спине, и она сказала в душе: нет, покинешь.

Это откровение, как ни странно, сделало ее сильнее. Она сосредоточилась мыслями на себе. Она всегда была сильной, но после убийства герцога как-то перестала полагаться на себя. Tayл заботился обо всем, и она охотно покорилась этому. Со дня отлучки Таула она стала потихоньку вновь обретать самостоятельность. Предчувствие говорило ей, что скоро она останется одна и потому должна быть сильной ради своего ребенка.

Таул любил ее - она поняла это в день своего замужества и по-своему пользовалась этой любовью. Она служила ей утешением в это смутное время. В течение многих недель после дня свадьбы жизнь представлялась ей тусклым сном, и лишь спокойная сила Таула помогла выжить. Его шаги за дверью, его нежная внимательность, а главное, сознание, что он обо всем позаботится, все это успокаивало ее в долгие часы горя. В дверь тихо постучали, и раздался голос Таула.

- Мелли, вы не спите?

- Не сплю, входите. Меня мутит, как водится.

Таул вошел, улыбаясь.

- Подать вам тазик?

Тазик был кошмаром ее существования - он сопровождал ее по всему дому, готовый к услугам.

- Да нет, не теперь еще.

Таул, подойдя, взял ее за руку.

- Вы слышали - сегодня свадьба Катерины и Кайлока.

- Да, я знаю. - Мелли не хотелось думать об этом. Пусть себе женятся.

- В этом есть и хорошая сторона, - мягко заметил Таул. - Баралис в последние десять дней был так занят приготовлениями что не имел времени разыскивать нас, и на улицах было спокойно.

- Слишком спокойно для города, выдающего замуж свою возлюбленную дочь.

Таул коротко вздохнул.

- Мелли, нам надо уходить. Ночью Хват обнаружил отводной люк, ведущий под стену. Он говорит, что на той стороне стоят всего двое часовых, которых легко снять.

- Нет, я еще не готова. Здесь нам пока ничто не угрожает - вы сами сказали. - Мелли отвернулась. - Вряд ли я смогу убежать, если стража погонится за нами. Я и встать-то не могу, чтобы меня не стошнило. Нельзя рисковать здоровьем ребенка. Грифт говорит, что по прошествии первых трех месяцев меня можно будет увести без опаски.

- Здесь не менее опасно. - Таул взял ее за плечи и повернул к себе. Нас перестанут искать, только когда поймут, что мы ушли из города...

- Перестанут ли? - прервала Мелли. - Теперь, когда отец брякнул в полной народу таверне, что я жду ребенка, Баралис, по-вашему, прекратит поиски?

- Баралис не властен над Аннисом и Высоким Градом. Мы можем отправиться туда. Если же мы задержимся, весь Север обратится в сплошное поле битвы.

- Ну так ступайте, - с внезапным гневом ответила Мелли. - Ведь ищут, собственно, вас, а не меня. Полгорода думает, что это вы убили герцога. Но Мелли тут же раскаялась в своих словах и потупила голову. - Простите, Таул. Я сама не знаю, что говорю. От этой беременности я совсем помешалась.

Ей хотелось сказать еще, что мысль о том, что он ее покинет, никогда не оставляет ее, потому у нее и вырвались эти жестокие слова.

Таул приподнял ее лицо за подбородок.

- Мелли, - сказал он, глядя прямо на нее своими голубыми глазами, - я готов на все, чтобы уберечь вас, и, если бы я думал, что мое присутствие для вас опасно, я ушел бы в тот же миг.

Что-то темное, полное муки таилось в его голосе. Мелли понимала, как мало она знает его. Он никогда не говорил ни о я себе, ни о своем прошлом. Знала она только, что он вышел из рядов рыцарей, и только на прошлой неделе, в праздник первого чуда Борка, поняла, какую боль это ему причиняет. В тот день он был точно человек, потерявший свою душу. Но откуда он родом, кто его родные и о чем он мечтает, оставалось неизвестным ей. День и ночь он нес караул у нее за дверью, но, даже переступая порог, никогда не говорил о себе.

Она ступила вперед, Таул раскрыл ей объятия и прижал к своей груди. Она приникла к нему, чувствуя мощное биение его сердца. Ей хотелось сказать, чтобы он никогда не оставлял ее, даже если это понадобится ради ее или ребенка блага, но что-то - то ли гордость, то ли чутье - удержало ее от этих слов.

Джек вошел в город Брен под вечер. Путешествие по Старой Козьей дороге отняло у него десять дней хорошего хода. С погодой ему повезло, если не считать мелких дождей, докучливого ветра и резкого похолодания по ночам. С ногами дело обстояло несколько иначе: он приобрел больше мозолей, чем целая армия на марше, так ему по крайней мере казалось.

Еда у него кончилась три дня назад, притом тогда, когда он сильно проголодался. Входя в юго-западные ворота Брена, он и думал, собственно, только о том, как бы раздобыть немного еды. Тут простодушные пастухи явно не водятся. Придется кого-то ограбить, и после трех дней голодухи ему все равно, кто это будет - возможно, первый же встречный с горячим пирогом в руках.

От размеров города у него захватило дух. Дома здесь строились из камня, кирпича и дерева, иные были в три этажа вышиной. Широкие улицы большей частью вымощены были плоским камнем или булыжником. Лавки, таверны и склады теснились друг к другу, все с яркими вывесками или резьбой над дверью. И над всем этим возвышалась городская стена, отбрасывая длинную тень в сторону востока. Ничего подобного Джек еще в жизни не видывал. Аннисская стена по сравнению с этой казалась кучкой голых камней.

Тихоня говорил, что Аннис и Высокий Град готовятся к осаде Брена. Джек восхищенно оглянулся на стену - хотел бы он видеть армию, которая сумеет ее преодолеть.

Он двинулся по городу в поисках еды. Здесь было куда спокойнее, чем он себе представлял. Правда, было поздно, и ларечники уже сворачивали свои палатки, лавочники запирали ставни, а прохожие на улицах казались странно подавленными. Джек не видел ни буйных пьяниц, ни ребятишек, гоняющих свиней, ни толкующих кучками старух. Даже нищие вели себя тихо.

Пожилой торговец грузил на мула нераспроданный товар. В корзинах у него были яблоки, а не пироги, но Джек все же решил попытать счастья - вид у лоточника был добродушный.

- Не помочь ли вам с грузом, сударь? - спросил он.

Лоточник смерил его взглядом.

- Буду рад, юноша, но за труды получишь только те, что покислее. Насколько я понимаю по твоему говору, ты пришел воевать? Теперь в город приходит много таких, кто хотел бы подраться с Высоким Градом.

- Нет, я не воевать пришел, - сказал Джек, взваливая корзины на мула. Они оказались тяжелее, чем он думал. Как это старик управляется с ними каждый вечер?

Тот как будто прочел его мысли и сказал:

- В любой другой день, юноша, мне бы твоя помощь не понадобилась. Нынче дела совсем не идут. Осталось столько яблок, что у бедного мула того и гляди спина переломится.

Джек думал о том же. Утром старик, наверное, возит яблоки на чем-то другом - мул бы не выдержал.

- Значит, обычно вы их все распродаете?

- Да - но только не сегодня, - задумчиво сплюнул торговец. - Никогда еще у меня не бывало такого дня. Весь город точно в трауре.

У Джека свело желудок.

- Почему? Что у вас случилось?

Торговец посмотрел на него как на умалишенного.

- Где ты был последние месяцы, парень? В погребе сидел, что ли? Нынче Катерина выходит за короля Кайлока. - Старик посмотрел в синеющее небо. - И если я не ошибаюсь, венчальный обряд уже совершился.

Точно подтверждая его слова, вдалеке зазвонил колокол. Он торжественно пробил три раза, и кровь Джека быстрее побежала по жилам, словно колокол звонил для него одного. Джек замер с полной корзиной в руках, не в силах ни шевельнуться, ни дохнуть и слушая, как звучит судьба Кайлока. Звук был сильный и чистый - весь город точно вторил ему, и городские стены его отражали. Он пронзал душу Джека как весть, как предостережение, как нож. С того первого утра в доме Тихони, когда ему явилось видение войны, Джек знал, что им с Кайлоком суждения сразиться. И колокол возвещал о начале их поединка.

Джек уронил корзину, и яблоки раскатились по мостовой. - Да, он пришел в нужное место - и в нужное время. Брен долго звал его к себе - и это не случайность, что Кайлок, Баралис и Мелли тоже здесь, когда он наконец пришел.

По всему городу, точно утверждая Джека в этих мыслях, зазвонили сто других колоколов. Каждая церковь извещала о свадьбе, стараясь перещеголять остальные. Высоко и низко звонили колокола, и ни один не бил в лад с другим.

Свадебный пир был для Кайлока пыткой. Сотни людей трогали его, подавали ему руки, подставляли щеки для поцелуя. Я предлагали разделить с ними заздравную чашу. Они пачкали его слюной и потом. Частички их кожи липли к его рукавам, их дыхание наполняло его легкие. Он охотно сжег бы их всех за муки, которые испытывал.

Но он не мог этого - и продолжал игру. Игру в учтивые манеры, в милостивые до отвращения улыбки и поклоны. Он обещал новые должности и пенсии тем, с кем следовало считаться, и кивал остальным.

Одна мысль поддерживала его: этой ночью Катерина будет принадлежать ему. Один ее вид успокаивал его: это бледное благостное лицо, этот чистый голубой взор. Она ангел, созданным для него одного. Единственной чистой частью его тела были кончики пальцев, ибо она поцеловала их перед выходом из зала.

Они проследовали в свои покои - впереди шли слуги со светильниками, а притихший двор остался внизу. Баралис стоял на вершине лестницы, и во взоре его сверкнуло предостережение, когда он склонился в низком поклоне. Кайлок протянул руку, и его жена оперлась на нее.

- Мой лорд-советник, вы хорошо исполнили свой долг. Этой ночью вы мне более не понадобитесь.

Катерина вздрогнула, слегка задев грудью его руку.

- Как вам будет угодно, государь, - тихо промолвил Баралис.

Двойные двери в покои молодых распахнулись, и навстречу Я им хлынул пьянящий аромат роз. Кайлок обернулся к одному из слуг, стоящих у дверей:

- Убери эти цветы отсюда. Сейчас же!

Слуга бросился исполнять приказание. Кайлок переступил с Катериной через порог и окинул комнату взглядом. Он остался доволен: в углу дымилась ванна с горячей водой.

- Загороди ванну ширмой, - велел он слуге, спешащему навстречу с охапкой роз. Тот передал свою ношу другому и выдвинул ширму, прикрепленную к стене.

Когда он поставил ее на место, Кайлок отослал слуг. Они с Катериной стояли бок о бок у закрывшихся за ними дверей. Кайлок повернулся лицом к молодой жене. В отблесках огня она была больше чем ангел: богиня. Ее золотые волосы светились как нимб, а кожа была гладкой, как у мраморного изваяния. Она была точно святая реликвия, и он невольно опустился перед нею на колени.

Катерина дрогнула, когда Кайлок шагнул к ней, и поднесла руку к груди. Глядя на него сверху вниз, она с изумлением смотрела, как он приподнимает подол ее платья. Как торжественно, как целеустремленно он это делает точно одержимый. Согнув шею, он поцеловал ее атласные свадебные башмачки и даже сквозь них она ощутила холод его губ.

Это вызвало в ней некоторый восторг - ведь это король склонялся к ее ногам, - но другая часть души говорила ей, что это неправильно. Катерина не знала, как быть. Кайлок был для нее чужим, неизвестным существом, и его мрачное поклонение пугало ее. В смущении она отступила назад.

Это движение разбило чары. Кайлок поднял голову. Взгляд его немного помутнел, на губах выступила слюна.

- Любовь моя, - тихо, едва слышно сказал он. - Я поверить не могу, что скоро вы будете моей.

- Почему скоро? - спросила она. - Почему не теперь? - Закинув руку назад, она потянула за шнурки платья. Ей хотелось раздеться перед ним. Она не хотела, чтобы ей поклонялись, она хотела, чтобы ее желали.

Кайлок вскинул руку.

- Нет, не теперь, любовь моя. Не так. - Его голос был резок, и Катерина отпустила завязки. Кайлок успокоился. - Я должен сперва приготовиться, - сказал он, указывая на ширму.

Катерина скрыла свое разочарование. Ей думалось, что Кайлок не устоит перед ней, как прежде Блейз. Она пожала плечами.

- Хорошо, господин мой. Я тоже приготовлюсь. - Она повернулась к нему спиной и пошла к туалетному столику. Когда она налила себе вина, он уже скрылся за ширмой. Катерина вздохнула с облегчением и осушила бокал до дна.

Как видно, с Кайлоком ей придется потрудиться. На Блейза он никак не похож.

Катерина посмотрелась в зеркало. Собственная красота неизменно радовала ее. Она медленно вынула шпильки из волос, освобождая один за другим каждый свой золотой локон. Потом открыла шкатулку с притираниями и зачерпнула двумя пальцами румяна. Она намеренно не красилась до сих пор в присутствии Кайлока, полагая, что это может ему не понравиться. Но теперь она должна сделать себя как можно более соблазнительной. Незачем Кайлоку глядеть на нее как на святую реликвию. Она женщина со всеми присущими женщине желаниями - и он, выйдя из ванны, увидит ее такой, какая она есть.

От предвкушения брачной ночи у нее сжимался желудок. Она уже много месяцев не была с мужчиной и соскучилась по грубым и нежным проявлениям страсти. Смуглый красавец Кайлок, с жестоко выгнутым вниз ртом и глубоко посаженными под тяжелыми веками глазами, волновал ее. Она чувствовала, что в любви он может быть неистов, даже зол. А теперь, когда они наконец остались одни, он первым делом пожелал принять ванну!

Катерина улыбнулась и налила себе еще вина. Нет, не ноги ее он будет целовать, когда выйдет из-за ширмы. Она нарумянила щеки и накрасила губы, сделав их из бледно-розовых кроваво-красными. Потом поднесла ко рту бокал. Неразбавленное вино сразу ударило ей в голову, заставив почувствовать себя как нельзя более порочной. Женщины Брена веками слывут похотливыми как кошки - что проку это отрицать?

Катерина распустила шнуровку и повернулась к зеркалу, любуясь своей высокой грудью. Повинуясь внезапному порыву, она нарумянила себе соски. Блезу бы это понравилось, подумала она, выгибаясь и восхищаясь делом своих рук.

Что еще? Она взяла склянку с ароматическим маслом и помазала за ушами, у шеи и во множестве других мест. Завершив свой туалет, она прислушалась к звукам за ширмой. Вода плещется... и еще слышно что-то непонятное. Сбросив сорочку и чулки, Катерина подошла к ширме. Без пояса девственности она чувствовала себя непривычно легкой, будто и не собой. Рано утром Бэйлор вручил ей ключ, и она весь день проходила без пояса. Ей даже как-то недоставало его: постоянное трение доставляло ей своего рода удовольствие. у ширмы она отвела волосы с лица и заметила, что пальцы ее испачканы румянами. Нагая теперь, она хотела вытереть руки о ковер на стене, но передумала и, восторженно хихикнув, вытерла их о волосы на лобке. Светлые кудри стали густо-розовыми Катерина прикусила губу, чтобы не рассмеяться громко.

Легкий скребущий звук, доносящийся из-за ширмы, положил конец ее восторгу. С ума сойти можно: у мужчины первая брачная ночь, и молодая жена ждет его, а он битый час сидит в ванне и скребет себя. У Катерины по спине прошел холодок: так не должно быть. Она прокралась до конца ширмы и осторожно заглянула за нее.

От воды шел пар - это же кипяток, как он не обожжется? Кайлок сидел в ванной спиной к Катерине, и кожа его была расцарапана - кое-где даже до крови. Он делал что-то, наклонясь вперед, - Катерина высунулась чуть подальше и увидела, что он скребет себе руки деревянной щеткой. Она мелькала так быстро, что ее не было видно.

Катерина смотрела, полагая, что он все же остановится прежде, чем сдерет с себя кожу. Но нет. Он продолжал с тупой старательностью орудовать щеткой, как будто ничто иное на свете не имело значения.

Взглянув на его щеку, Катерина поняла, что его челюсти движутся. Она не видела, как шевелятся его губы, и не слышала слов, но мышцы щеки работали, и челюсть дергалась вверх и вниз.

Катерина убрала голову. С нее было довольно. Зрелище Кайлока, бормочущего себе что-то под нос и при этом обдирающего свои руки до живого мяса, круто изменило ее настроение. Что-то не так с ее мужем: похоже, он не совсем здоров рассудком. Катерина потрясла головой. Нет, так думать не годится. Ведь он всего два дня назад узнал о смерти своей матери. Весь Брен толковал об этом.

Королева, по рассказам, умерла страшной смертью от рук разбойников-хальков: над ней надругались, труп ее расчленили и завернули в аннисский флаг. Неудивительно, что Кайлок ведет себя странно после таких известий. Меньше чем за год он лишился обоих родителей, а Катерина знала, какая это тяжкая потеря. Нет, ее муж совсем не сумасшедший, он просто не знает, как справиться со своим горем.

Придя к этому заключению, Катерина почувствовала себя гораздо лучше. Ее супружеский долг - помочь мужу пережить это тяжкое время. Она знала по опыту: когда Блейза тревожил предстоящий бой или он ссорился со своим братом, ничто так не отвлекало его от забот, как бурная ночь любви.

Думая об этом, Катерина налила себе третий бокал вина выпила порядком и позвала:

- Кайлок, муж мой, ваша жена уже устала ждать. - Она напрягла слух и услышала плеск воды: ее голос, как видно, вывел короля из транса.

С гордой улыбкой она в последний раз погляделась в зеркало: это будет замечательная ночь. Воображение уже рисовало ей, как Кайлок, обессилев после долгих и страстных ласк, рыдает в ее объятиях.

Но горе потом - сначала любовь. Подойдя к кровати, Катерина стала задувать свечи одну за другой, пока не сделала свет достаточно слабым. С кубком в одной руке она, смеясь, обрызгала постель благовонным маслом, допила свое вино и нырнула в простыни.

Из-за ширмы доносились ободряющие звуки: Кайлок, выйдя из ванны, вытирался и одевался.

Катерина подложила побольше подушек под спину и шею и сменила несколько поз, выпячивая грудь, расправляя плечи и раскидывая волосы веером на подушках. Ни одна не устраивала ее полностью. Ей хотелось и восхитить, и удивить Кайлока, когда он выйдет. Судя по усиливающимся шорохам за ширмой, у нее оставалось не так уж много времени. Если бы еще в голове так не шумело: она выпила слишком много, куда больше, чем подобает девице в первую брачную ночь. Зато теперь она чувствовала себя восхитительно освобожденной.

Пососав большой палец, Катерина решила укрыться до самого подбородка. Наверху - скромное девичье личико, а пода простыней - вся она, с раскинутыми ногами и полная ожидания. Это будет великолепно!

Улыбаясь, Катерина натянула повыше простыню и стала с нетерпением ждать, когда явится Кайлок.

Кайлок был не так чист, каким желал бы быть ради Катерины. Даже и теперь, когда его мать упокоилась в могиле, он не мог избавиться от ее зловония. Из преисподней, в которую она низверглась, его по-прежнему донимали ее зловоние, ее скверна, ее грех. Королева Аринальда была шлюхой и умерла как шлюха - он нее позволит ей больше грязнить себя. Этой ночью он наконец-то избавится от нее. Одной смерти недостаточно - ему нужно омыться чистотой Катерины, чтобы отделаться от последних следов материнского порока.

Он - дитя греха, и этого уже не изменишь, но союз с Катериной сделает его законнорожденным. Ее священное чрево возродит его.

Охваченный нетерпением, Кайлок поспешно вытирал волосы.

По его распоряжению на стуле было приготовлено чистое белье. Он потрогал ткань своими обшарпанными пальцами. Шелк - это хорошо.

Меньше чем за минуту он был готов предстать перед новобрачной. Взволнованный, возбужденный, он дышал легко и часто. Он вышел из-за ширмы и оглядел комнату. В ней все изменилось: свет стал мягче, приглушеннее, и удушающий запах духов стоял в воздухе, а Катерина уже легла и ждала его в постели.

Она улыбнулась ему.

- Сегодня вы, мой господин, сложили к моим ногам Халькус, а я еще ничем не отдарила вас.

Кайлок, уже улыбаясь ей в ответ, увидел вдруг, что и сама Катерина изменилась: она намазала красным свои губы и щеки. Как шлюха. Маленький мускул забился у него на виске. В его мечтах о возрождении Катерина виделась ему совсем не такой. Он подошел поближе. Запах духов стал сильнее, и под ним чувствовался другой: запах вина. В комнате разило борделем. Кайлок медленно покачал головой. Это было неправильно.

Катерина улыбалась ему бесстыдно, как трактирная девка.

- Идите же сюда, муж мой. Ваша жена хочет порадовать вас.

Свечи горели у Кайлока за спиной, и тень его падала вперед.

Она упала на Катерину, когда он подошел к постели. Катерина, откинув покрывало, прошептала:

- Я готова, мой господин. Возьми меня.

Кайлок смотрел на свою жену. Она лежала на постели, раздвинув ноги, выгнув спину и выпятив бедра.

Мир помутнел в его глазах. Боль, давящая висок изнутри, охватила весь лоб, превратившись в тугой обруч. Зрение померкло, дыхание пресеклось, и тело застыло как доска. Страшное давление распирало череп, сжимая мозг.

- Что с вами, господин мой? - спросила, побледнев, Катерина.

Желудок Кайлока выплеснул желчь ему в глотку. Не отрываясь, он смотрел на обнаженное тело Катерины. Ее соски багровели - еще ярче, чем ее губы. Он сделал глубокий вдох.

- Нет, - пробормотал он. - Нет.

Потом он увидел ее лоно, вымазанное той же мерзкой краской. Она приготовилась, как продажная девка. Она вовсе не целомудренная, невинная дева. Она наглая, распутная шлюха.

В точности как его мать.

Кайлок сломался. Хрупкое звено, связующее его с миром здравого разума, лопнуло вмиг. Катерина завопила, и он ударил ее кулаком в рот, чтобы заставить молчать. Ее голова упала на подушки. Кайлок вскочил на кровать. Все здесь разило ужасной, удушливой гнилью. Он должен был избавиться от этой вони. Катерина, вскинув руку, впилась ногтями ему в щеку. Темный гнев поднялся в нем, и он схватил ее за горло. Из носа у нее текла кровь такого же цвета, как ее губы, ее соски, ее лоно. - Он стукнул ее затылком об изголовье кровати. Что-то хрустнуло. Тело Катерины застыло и тут же обмякло на простынях. Кайлок отпустил ее, и ее голова упала на подушку под неестественным углом. На спинке кровати была кровь, и кровь сочилась с двух сторон на подушку из-под головы Катерины.

Кайлок не мог больше терпеть давления, терзавшего его голову. Желудок сжался, как перед рвотой. Его жена недвижимо лежала перед ним.

- Нет! - завопил он, и с этим словом наружу вышло нечто осязаемое, имеющее вкус металла.

Баралис был в своих покоях, когда почувствовал это. Он втирал масло в свои руки и замер вдруг, ощутив волну теплого воздуха. Колдовство - здесь, во дворце! Он взвился со стула. Каждый волосок на его теле поднялся дыбом, все чувства напряглись, отыскивая источник. Глазные яблоки мигом пересохли, и Баралис заморгал, стараясь вновь увлажнить их. Он втянул в себя воздух и попробовал отзвуки чар на язык. Вкус был знаком и в то же время незнаком ему. Знаком до некоторой степени - а далее совершенно чужд.

Это было нечто новое - и опасное. Баралис испугался.

- Кроп, - позвал он. - Кроп!

В ожидании слуги он метался по комнате, словно гончая, взявшая след. Волны шли с восточной стороны - от крыла вельмож...

- О Борк, только не это! - еле слышно прошептал он.

Вошел Кроп.

- Пойдем со мной, - приказал Баралис.

Страх холодил ему внутренности. Нельзя было терять времени - он должен был узнать, что случилось. В развевающихся одеждах он мчался по коридорам, а Кроп топотал за ним. Колдовские волны делались все сильнее и вели его прямиком к двери Катерины. Двое часовых охранявших ее покои, скрестили копья перед Баралисом.

Ему некогда было с ними возиться. Он пустил струю, усыпляющую и отводящую глаза. Глубинное чутье внушало ему не слишком расходовать себя один Борк знает, что он найдет там, за дверью. Лица стражей обмякли, и Кроп, подойдя, опустил их на пол.

- Молодец, - кивнул ему Баралис.

Кроп вернулся к нему, и они вместе подошли к двери.

Никогда в жизни Баралис так не боялся. Каждая частичка его души возвещала о страшном несчастье. Он набрал в грудь воздуха и открыл дверь.

Отзвуки чародейства ударили ему в лицо. В комнате было сумрачно и пахло чужестранными духами. В воздухе чувствовалась влага, и только в изножье кровати что-то двигалось. Кайлок стоял там на коленях, положив руки на постель, будто гладил что-то. Баралис не хотел подходить, не хотел смотреть, не хотел знать, что случилось - но понимал: он должен сделать это. Ведь он - творец судеб и обязан не только созидать, но и заглаживать последствия катастроф.

Одного шага было довольно, чтобы увидеть нагое тело Катерины. Она лежала на груде простыней и подушек, как-то странно откинув назад голову, и кровь была на подушке по обеим сторонам от ее лица. Кайлок бормотал что-то, тихонько поглаживая ее ноги.

Спинка кровати в изголовье исчезла. Она не сгорела - ее точно взрывом смело. Все стеклянные и металлические предметы в комнате были горячими на ощупь, и некоторые светились. Испарения пеленой висели в воздухе.

Баралис узнавал последствия плохо направленных чар: горячий металл, испарившаяся вода, легкие разрушения. Несмотря на подавляющую власть ивиша, Кайлок все-таки исторгнул из себя силу, грубую и ненаправленную. Баралис содрогнулся. Что же это за мощь, если она способна прорвать заграждение ивиша? Он до сих пор не верил, что это возможно. Однако сильные переживания творят странные вещи с человеческим телом и разумом.

Баралис потряс головой, отгоняя непрошеные мысли. Сейчас не время думать об этом. Есть более неотложные дела. Он знаком велел Кропу закрыть дверь и подошел к постели.

Кайлок не обратил на него никакого внимания, продолжая гладить ноги своей мертвой жены.

Баралис приложил пальцы к шее Катерины. Она уже начала холодеть. Пульса не было. Он просунул руку ей под затылок. Шейные позвонки были сломаны, и череп треснул у основания. Баралис покачал головой, отерев окровавленную руку о край одежды.

Он стоял, глядя на новопреставленную герцогиню Бренскую, и в уме его складывался план действий. Он думал, а тело Катерины между тем все больше принимало вид трупа. Так прошло около двух минут - затем Баралис обернулся к Кропу и начал отдавать ему распоряжения.

Час спустя Кроп доставил ему снадобья, травы и прочее, что требовалось. Баралис сделал так, чтобы никто не заметил передвижений великана. Сейчас Кроп заменял сметенное изголовье - таким же, взятым из спальни Баралиса.

Прежде всего следовало заняться Кайлоком. Баралис стал на колени рядом с ним и осторожно убрал его руки с ног Катерины.

- Ш-ш-ш, - шепнул он, поднося чашу к губам короля. - Выпейте это, мой господин. Пейте.

Кайлок, словно послушный ребенок, выпил лекарство. Это было успокаивающее средство, которое воины за Северным Кряжем пьют, чтобы отогнать страх перед боем и не уставать в битве. Не пройдет и часа, как Кайлок очнется освеженный, ясный разумом и крепкий телом. Баралис по крайней мере надеялся на это - об ином исходе ему даже думать не хотелось.

- Кроп, уложи Кайлока отдыхать за ширмой.

Лекарство действовало быстро - Кроп еще не успел подойти, а глаза Кайлока уже закрылись.

Баралис занялся комнатой. Ставни давно уже стояли открытыми, чтобы выпустить испарившуюся из ванны влагу. Кроп принес свежее постельное белье и таз с теплой водой, чтобы смыть кровь с рук Кайлока и волос Катерины. Пройдя по комнате, Баралис осмотрел. все стеклянные и металлические вещи. Заменить требовалось только подсвечники около кровати: они так раскалились, что оплавились, и весь металл стек к основанию, причудливо смешавшись с воском. Кропу нужно будет принести новые подсвечники и свечи.

Кувшин с вином во время выброса чар стоял закупоренным, и на дне еще осталось немного жидкости. Баралис влил туда содержимое своей фляги теперь казалось, будто из кувшина наполнили только одну чашу. Чаша Катерины, необычайно красивая была выточена из шелкового дерева - стенки у нее были тонкие, как пергамент, а днище тяжелое.

- Кроп, - сказал Баралис, - когда закончишь с изголовьем возьми самый острый нож и вырежи на дне вот этой чаши два кольца - одно внутри другого.

- Как у рыцарей, хозяин? - возбужденно прошептал Кроп. Баралис улыбнулся, впервые за весь вечер.

- Да, точно такие, как у рыцарей. - Он подумал и добавил: - А поперек их, прямо посередине, прорежь прямую черту. В точности как у того рыцаря, которого утром начнут разыскивать за убийство. Когда это сделаешь, пойди и принеси от меня свечи и подсвечники.

Кроп закивал - для него ничего не было приятнее, чем угождать хозяину.

Теперь дошла очередь и до самого Баралиса. Он взял маленький флакончик и вылил то, что в нем было, себе на язык. От вязкой жидкости защипало в горле. Она не то что придаст ему сил, а просто умножит те, которые у него есть. Он не должен ослабеть, когда прибегнет к чарам. Он расплатится за это потом: завтра он сляжет и пролежит, быть может, с неделю. Но это не важно. Главное - не оставить ничего, что могло бы рассказать о происшедшем между Кайлоком и Катериной. Один неверный шаг, одна оставшаяся незамеченной мелочь - и все пропало. Тридцать лет вынашивал он свои планы, и ничто, ничто не помешает ему обрести господство над Севером.

Глубоко вздохнув, он подошел к Катерине, тело которой уже посинело и застыло.

- Переверни-ка ее, Кроп, - приказал он, - и принеси мне стул, чтобы я мог сесть.

Кроп все исполнил, и Баралис сел около кровати, разглядывая сломанную шею Катерины. Трещина в черепе - это пустяки: там только крови много вытекло, и заделать ее очень просто. Но позвоночник... Баралис покачал головой - позвоночник потребует большого мастерства.

У основания Катерининой шеи торчала под кожей сломанная кость. Баралис положил на нее ладонь. Живя на равнинах, он повидал немало переломов. Пастухи умели сращивать пористое вещество костей с помощью разных снадобий, колдовства и жертвоприношений. Но он ни разу не видел, чтобы они наращивали позвоночник. Это очень сложная операция: при ней очень просто защемить нервы, повредить кровеносные сосуды и неправильно сложить сами кости человек будет хромать или получит еще худшее увечье. Баралис прикусил язык, приготовясь войти в транс. С Катериной ничего этого опасаться не приходится: позвоночник трупа не потребует больших хлопот. Лишь бы выглядел как надо - этого довольно.

Кроп подал ему чашку с листом, и кровь обильно стала капать в нее из прокушенного языка. Жертвы, чтобы помочь делу, у него нет - придется положиться на собственные силы.

Он направил свое сознание в мертвое тело. Он много раз работал с только что убитыми животными, но никакой опыт не может подготовить человека к ужасу вхождения в труп - холодный и уже начавший разлагаться. Чародей ни в коем случае не должен задерживаться в трупе надолго.

Пальцы Баралиса уже делали свое дело, согревая, формируя, перемещая. Рука нажимала на кость, а сознание готовилось довершить остальное. Как только обломки стали на место, он начал сращение, связывая ткани с костью. Для филигранной работы у него не было времени, и он сосредоточился на одном: срастить. Когда он закончил, шея Катерины выпрямилась. Четыре верхних позвонка в смерти стали связаны крепче, чем были при жизни. Баралис переместил сознание на череп Катерины. Повышенное окостенение можно будет приписать яду.

Череп по сравнению с позвоночником был легкой задачей - там требовалось всего лишь срастить трещину. Баралис не вкладывал в это больших усилий - густые золотистые волосы Катерины скроют изъян. Лишь бы череп был гладким, когда лекарь станет ощупывать его.

Баралис работал быстро - мозг Катерины был рядом, и последние содрогания нервной ткани тревожили мага. Завершив свое дело, он совсем ослаб. Он вышел из трупа и был ошеломлен светом, теплом, свежестью жизни. Это лишь утвердило его в убеждении, что главное - это жить, жить во что бы то ни стало. Посмертная слава никому не нужна.

Он обмяк на стуле, оглядывая свою пациентку. Шея у нее стала стройной, как у лебедя, и череп теперь, когда кровь смыта с волос, тоже ни у кого не вызовет подозрений. Взглянув на свечи в настенных светильниках, он увидел, что они выгорели! на две зарубки, пока он работал. Кроп уже заменял поврежденные подсвечники новыми. Увидев, что хозяин пришел в себя, Кроп подал ему стакан горячего сбитня.

- Переверни герцогиню на спину и буди Кайлока, - велел Баралис.

- Может, сперва простыни сменить, хозяин?

- Нет. Это после. Я еще не закончил.

Кроп скрылся за ширмой. Баралис так устал, что ему хотелось одного отдохнуть. Он стал массировать свои ноющие пальцы. Кроп за ширмой уговаривал Кайлока пробудиться. Баралис сделал усилие и встал. Ноги затекли от слишком долгого сидения, но он заставил себя подойти к комоду. На нем стояла деревянная чаша Катерины, украсившаяся теперь двумя кольцами. Баралис плеснул в нее отравленного вина, вернулся к постели и уронил несколько капель на безупречно вылепленные губы Катерины. Потом разжал ей зубы, чтобы жидкость протекла внутрь, и поставил чашу на сундук рядом с ней.

Кайлок вышел из-за ширмы и спросил:

- Что вы делаете?

Баралис позволил себе едва заметный вздох облегчения: король был в здравом уме.

- Я придал всему такой вид, будто ваша жена умерла от яда. Все выглядит так, как... - Баралис осекся, - как обычно. Вы скажете, что, когда вы отошли ко сну, Катерина чувствовала себя хорошо - а когда проснулись, она была мертва. Она предлагала вам свою чашу, и вы сперва отказались, а потом отпили чуть-чуть, чтобы сделать ей приятное. Утром, перед тем как поднять тревогу, выпейте вот это. - Баралис подал королю флакон. - Это создаст видимость отравления, но большого вреда вам не причинит. На днище Катерининой чаши вырезаны кольца Вальдиса, но не вы должны обнаружить их пусть это сделает кто-то другой. Ваше дело - скорбеть, бушевать и перерыть весь город в поисках человека, который это сделал.

- Что за человек?

- Таул, герцогский боец. Когда кольца на чаше будут обнаружены, допросят всех слуг. Покинув вас теперь, я внушу одному из этих несчастных, что это он принес сюда вино и чашу, подкупленный неким златовласым рыцарем. Вы все поняли?

- Да.

- Хорошо. Кроп останется с вами, чтобы сменить простыни и помочь уложить Катерину как надо. С тела нужно стереть все румяна - и, когда вы закончите с ней, нужно надеть на нее ночную сорочку.

- Что значит - закончу с ней?

- Насколько я понимаю, ваш брак не успел осуществиться? - Нет.

- Стало быть, он не имеет законной силы. Чтобы сохранить свои права над Бреном, нужно сделать так, как будто брак осуществился.

- Нет, - потряс головой Кайлок. - Нет. Нет!

- Да! - прервал его Баралис. - Я не для того так трудился, чтобы все пошло прахом. Лекарь первым делом посмотрит, есть в ней семя или нет. Они ухватятся за любую возможность, чтобы отвертеться от этого брака. - Баралис повысил голос. - Мне нет дела, как вы это осуществите, но это должно быть сделано. - Он подошел к двери и взялся за ручку. - Приступайте же! прошипел он с порога.

VI

Тавалиск полюбил свою новую рыбку. Это крохотное зубастое существо вцеплялось во все, что бросали ей в банку. Сейчас Клык, как назвал рыбку архиепископ, терзал неодушевленную, но не столь уж беззащитную колбасу. Одна ее величина чего стоила - ведь Клык, при всем своем неистовстве, был очень мал. Колбаса была вдвое больше его. Архиепископу хотелось бы только, чтобы банка была чуть прозрачнее - густо-зеленая вода мешала ему видеть все как следует.

Как только Клык хорошенько вцепился в колбасу, вошел Гамил, без стука и прочих церемоний, с клочком серой бумаги в руке.

- Вот так новости, ваше преосвященство! - воскликнул он, обмахиваясь своей бумагой.

Он запыхался, покраснел, и волосы у него растрепались.

Тавалиск, точно священник, посещающий прокаженных, предпочитал, чтобы Гамил к нему не приближался. Выставив вперед ладонь, он сказал:

- Гамил, как бы я ни ценил твою быстроту при доставке важных известий, я просто не могу видеть тебя потным. Кто знает, какие миазмы выделяются из твоих пор вместе с солью. - Похоже было, что секретарь вот-вот лопнет, если ему не позволят говорить. - Ну хорошо. Только не подходи ко мне близко, и я позволю тебе рассказать твою новость.

- Ваше преосвященство, Катерина Бренская умерла. Говорят, что от яда.

- Когда это случилось?

- Четыре или пять дней назад. Я только что получил донесение с птицей.

Тавалиск, оставив недавние опасения, подошел к секретарю и выхватил у него бумагу. Он уже не думал о том, что на ней могли остаться следы Гамилова пота.

- Это все? - спросил он, прочитав письмо.

- Да, ваше преосвященство. Подробности мы узнаем через несколько недель, когда прибудут гонцы.

Тавалиск смял бумагу в кулаке.

- Стало быть, яд?

Тут не обошлось без Баралиса. И это он, Тавалиск, снабдил его нужными сведениями, дав ему на пять лет свою библиотеку. Там были дюжины книг, толкующих о ядах, и прелестная Катерина, несомненно, пала жертвой одной из них.

Но если Катерину отравил Баралис, он обвинит в этом кого-то другого. Баралис не дурак и осуществит это так же легко, как иной переменил бы одежду. Кого же изберет Баралис для этой цели? Жителя Высокого Града или Анниса, чтобы разжечь гнев бренцев против обоих северных соперников? Возможно, Баралис предпочтет избавиться от более близкой угрозы: дочери Мейбора, которая будто бы носит ребенка от герцога? Лорд Мейбор, согласно донесениям, наводняет город слухами, что нерожденное дитя его дочери унаследует бренский престол. Если обвинить Меллиандру или кого-то из ее приспешников в убийстве Катерины, ее утверждениям перестанут верить. Так и будет - Тавалиск уверен в этом. Баралису больше следует опасаться Меллиандры с ее ребенком, чем соединенных армий Анниса и Высокого Града.

Кайлок, вне всякого сомнения, объявит Брен своим, но, если появится законный наследник, добрые горожане прогонят его, как приблудного пса.

Тавалиск улыбнулся своей скрытой улыбкой. Положение Баралиса весьма уязвимо, и пора ему, Тавалиску, избраннику судеб, ухватиться за эту уязвимость, как звонарю за веревку.

- Гамил, - сказал он, подходя к сосуду с рыбкой, - что нам известно о положении высокоградских войск?

- Нам известно, ваше преосвященство, что они получили ваше распоряжение ничего не предпринимать до дня свадьбы, но мы не знаем, как повлияло на них известие о смерти Катерины.

Тавалиск швырнул в сосуд смятое письмо.

- Так-таки и не знаем, Гамил? Я не привык разгадывать чьи-либо планы я сам направляю их. - Клык, уже растерзавший колбасу на мелкие части, акулой кинулся на бумагу. - И я решил сделаться бойцом.

- Бойцом, ваше преосвященство?

Клык рвал бумагу в клочья, и Тавалиск наблюдал за этим с немалым удовлетворением. Быть может, ему следует бросать в банку все секретные документы?

- Да, Гамил, бойцом - заступником Меллиандры. Мне думается, что все мы - четыре южных города, Аннис с Высоким Градом и то, что осталось от бедного побежденного Халькуса, - должны принять сторону сей достославной дамы. Понимаешь ли ты, как это замечательно? Теперь мы будем сражаться не ради страха - мы будем сражаться за благородное дело, за то, чтобы посадить законного наследника на герцогский трон.

Тавалиск, охваченный волнением, взялся рукой за сосуд. Клык, не разбиравший своих и чужих, тут же выскочил из воды и укусил архиепископа за большой палец.

- Ай! - вскрикнул Тавалиск, отдергивая руку. Из маленькой, но глубокой ранки сочилась кровь. Тавалиск пососал палец: ему понравился вкус собственной крови. Бросив ненавидящий взгляд на Клыка, он продолжил: Сегодня же, Гамил, разошли письма всем, кого я упомянул. С нынешнего дня все наши союзники должны открыто выступить на стороне Меллиандры. Тавалиск улыбнулся, вновь обретая хорошее настроение. - Чтобы досадить Баралису, лучшего и придумать невозможно. Нелегко ему теперь придется. Сам Брен может расколоться на два лагеря, если он не примет меры. Споры за наследство часто становились причиной гражданских войн.

- Как и религия, ваше преосвященство.

- Я не просил тебя умничать, Гамил. Когда я занят прокладкой нового политического курса, меня вполне удовлетворяет простое "да, ваше преосвященство". Ясно?

- Да, ваше преосвященство, - кисло ответил Гамил.

- Вот и хорошо. Помимо отсылки писем в Аннис и Высокий Град, чьи армии в это самое время, возможно, уже следуют в Брен, тебе нужно будет разыскать Мейбора и его дочь. Я уверен, что они все еще в Брене. Обратись к тамошнему духовенству с просьбой найти их. Даму нужно препроводить в безопасное место. - Тавалиск помолчал, обдумывая свой план. - Одно мне странно: зачем Баралису было избавляться от Катерины так скоро. Этого я понять не могу. Он только подорвал этим свое положение. - Архиепископ пожал плечами. - Ну что ж, все могут ошибаться. Но для умного человека главное - обратить эти ошибки себе на пользу. Что я и делаю.

- Да, ваше преосвященство.

Тавалиск, которому не понравился тон Гамила, подозрительно взглянул на секретаря.

- Можешь идти - и разошли письма незамедлительно. - Архиепископ подождал, пока секретарь не дошел до двери, и сказал: - Да, кстати... По поводу рыбки...

- Унести ее, ваше преосвященство?

- Нет, Гамил. Я привязался к этому дьяволенку, но он сильно засорил свою воду. Будь так любезен, почисти его сосуд.

- Ты должен сегодня же уйти из Брена. - Мейбор старался говорить тихо, но это не совсем ему удавалось. - Каждая минута твоего промедления увеличивает опасность для Меллиандры.

- Репутация Меллиандры для нас превыше всего, Таул, - сказал Кравин не столь пылко и более рассудительно. - Она носит теперь единственного оставшегося в живых наследника Брена, и ей ни в коем случае нельзя быть связанным с человеком, подозреваемым в убийстве. В городе много вельмож, готовых поддержать нас, но никто из них не решится на это, пока ты будешь с ней рядом. Весь Брен считает, что Катерину убил ты, - пусть это неправда, но согласись, что улики против тебя сокрушительны. - Кравин коснулся своими ухоженными пальцами руки Таула. - Оставшись, ты погубишь и себя, и Меллиандру.

Таул отпрянул, точно от прикосновения змеи, повернулся спиной к обоим лордам и подошел к огню.

Они сидели на нижнем этаже дома Кравина, и впервые за все время их пребывания здесь хозяин дома решился нанести им визит. Лорд Кравин пришел час назад и почти все это время провел, беседуя с Мейбором наедине. Лишь четверть часа назад они послали за Таулом.

Но Таул еще до этого знал, что они ему скажут. Катерина погибла пять дней назад, и на другое же утро было объявлено, что убил ее Таул. У ее ложа нашли чашу, помеченную его знаком. В ней был яд - тот, что и на губах Катерины. А один из слуг под пыткой показал, что взял золото у человека, похожего видом на герцогского бойца, а взамен согласился доставить чашу и отравленное вино в опочивальню герцогини. В комнате у этого слуги нашли пять золотых.

Таул сжал кулаки. Кравин прав - улики действительно сокрушительны.

Кто-то хорошо потрудился, чтобы приписать убийство Катерины ему. Это не то что убийство герцога, когда никто не мог толком сказать, что случилось. Да, его и тогда обвиняли, но, несмотря на все старания Баралиса, никто не был убежден, что сделал это именно Таул. Дело ограничивалось подозрениями. Но теперь... Таул покачал головой. На этот раз Баралис превзошел сам себя.

- Таул, сегодня войска Кайлока прочесывают юго-восточную часть города. Завтра они будут здесь. - Мейбор изо всех сил понижал голос, чтобы Мелли не услышала их разговора. - На этот раз мы от них не скроемся.

- Да, - подтвердил Кравин. - Они обыскивают дом за домом, комнату за комнатой. К середине завтрашнего дня они доберутся до этой улицы. - И он добавил совсем тихо, с угрозой: - Нельзя допустить, чтобы Меллиандра попала им в руки.

"Да еще в твоем доме", - подумал Таул, но не сказал этого вслух.

- Если я уйду, обыск не прекратится, - заметил он.

- Ты прав, - ответил ожидавший этого Кравин. - Недостаточно просто уйти - надо еще, чтобы тебя заметили. Только тогда Кайлок отзовет своих солдат.

Таул, как-то сразу устав, оперся на полку над очагом. Жар огня не мог больше согреть его. Такого холода он никогда еще не испытывал. Мысль о том, чтобы оставить Мелли, леденила его душу. Мелли - единственное, что осталось у него на свете. Даже если он не принес бы своей клятвы, он был бы здесь, при ней. Он и жил ради того, чтобы охранять ее, - и вдруг оказалось, что его присутствие для нее опаснее, нежели отсутствие.

Мейбор подошел к нему, и Таул заметил краем глаза, как он переглянулся с Кравином.

- Послушай, Таул. Мы понимаем, как много ты сделал для всех нас, и мы благодарны тебе, но теперь тебе надо уйти. Если ты не сделаешь этого нынче вечером, Меллиандра попадет в руки Баралиса. - Мейбор медленно покачал головой. - И никакая присяга не спасет ее тогда.

- Не забывай, в чем ты клялся, Таул, - сказал Кравин сзади. - Ты клялся защищать супругу герцога, но прежде всего - его наследников. - Таул чувствовал его дыхание у себя на затылке - Дитя Меллиандры надо спасти любой ценой.

- Мы могли бы все уйти этой ночью, - сказал, обернувшись к нему, Таул. - Я могу вывести Меллиандру из города, когда стемнеет.

Кравин и к этому был готов.

- Нет. Ее нельзя трогать с места. Она недомогает, и опасность для ребенка слишком велика.

Мейбор знаком прервал Кравина.

- Ты уйдешь только на время, Таул, - мягко сказал он. - Лишь до тех пор, пока не утихнет шум по поводу смерти Катерины. Думаю, что через месяц ты сможешь вернуться.

- Не пройдет и десяти дней, как войска Анниса и Высокого Града станут кольцом вокруг города, - теряя терпение, бросил Таул. - Грядет война, и Брен превратится в поле битвы. Это безумие - оставлять Мелли здесь.

- Нет, Таул, - сказал Кравин. - Безумие в том, что ты остаешься здесь, хотя хорошо знаешь, какой опасности подвергаешь Меллиандру. Я знаю, что ты больше не рыцарь, но думал, что могу положиться на твое чувство чести.

- Чести? Да что вы в ней понимаете? - Таул смел с полки все свечи. Вы только и печетесь, что о политике да о собственной драгоценной шкуре. Таул дрожал с головы до ног, обуреваемый желанием вытряхнуть из Кравина душу. - Благодарите вальдисский кодекс чести, Кравин. Если бы я не знал его назубок, вы уже были бы мертвы.

Оба некоторое время смотрели в глаза друг другу, и Кравин, к удовлетворению Таула, отступил. Мейбор заговорил примирительным тоном:

- Я знаю, Таул, - ты человек чести, и полагаюсь на тебя: ты поступишь так, как должно. Забудь о лорде Кравине и о ребенке, думай только о Меллиандре. Мы не можем допустить, чтобы она попала в руки Баралиса.

Таул тяжело вздохнул, и гнев против Кравина ушел так же быстро, как и пришел. Мейбор говорил верно: нельзя позволить Баралису схватить Мелли. Солдаты Кайлока будут здесь завтра. Этим утром Хват принес с рынка страшные рассказы об обыске - поджигают дома и пытают людей, лишь бы добраться до Таула. Весь город ищет его.

А тут еще брат Блейза, Скейс. Он сцапал Хвата неподалеку от убежища и вскоре может напасть на их след. Судя по рассказу Хвата, Скейс жаждет мести. Таул знал, что брат Блейза желает ему смерти, поэтому он, уйдя из города, отведет от дома еще одну угрозу. Скейс либо вовсе откажется от своих розысков, либо последует за ним.

- Если я уйду, как намерены вы защитить Меллиандру?

- Я поставлю своих людей охранять этот квартал. При первом же признаке опасности я переведу ее в другое место. - Кравин бросил на Таула враждебный взгляд. - Но когда ты уйдешь, опасность намного уменьшится. Розыскные отряды отзовут, и город вернется к обычной жизни. Тогда Меллиандру будет не так уж трудно уберечь. Как-никак она прожила здесь три месяца, не будучи обнаруженной.

Как ни противно было Таулу в этом сознаться, слова Кравина имели смысл. Мелли была здесь в безопасности - и по-прежнему будет, если завтра сюда не придут с обыском. Ему просто тяжело было думать, что Мелли останется здесь без него. Лучше бы он никогда не приносил герцогу ту присягу. Она держит его словно капкан. Мелли и ее ребенку будет безопаснее без него - и потому присяга обязывает его остановить их. Он понимал, что это разумно, но душа и сердце ныли, убеждая его остаться.

Девять лет назад он покинул маленький домик на болотах и ушел в Вальдис - а три года спустя вернулся и узнал, что его сестер давно нет в живых. Это событие подрезало всю его жизнь - оно управляло им и сделало его таким, как есть. Каждый день он боролся с этим воспоминанием и каждый день убеждался, что ничего поправить нельзя. Оно отравляло его сны, его дни, утра и ночи. И Таул знал, что не сможет больше жить, если то же самое случится с Мелли. Человек способен вынести лишь определенную меру вины.

Однако если он останется, завтра сюда придут приспешники Кайлока, которые могут взять Мелли в плен или убить. Обыск надо остановить. Таул знал, что, если солдаты вломятся в дом, он будет защищать Мелли до последней капли крови, - но жизнь у него только одна и, когда он ее лишится, Мелли некому будет защитить.

- Хорошо, я ухожу, - сказал Таул.

Он должен был это сделать - ради Мелли, ради ребенка, ради клятвы, которую принес герцогу. Верность проявляется по-разному, и тяжелее всего покинуть того, кому ты верен.

Мейбор потрепал его по спине.

- Так будет лучше, Таул. Мы с лордом Кравином присмотрим за Мелли.

- И Хват, - сказал Таул. Хвату в этом деле он доверял больше, чем этим самовлюбленным лордам.

- Да, и он, - кивнул Мейбор.

Таул, задержавшись у двери, оглянулся на Кравина:

- Если упадет хоть один волос с головы Мелли, клянусь Борком, вы ответите за это жизнью.

Он закрыл за собой дверь и помчался вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки. Хват ждал его наверху. Таул, не глядя на него, стал укладывать свои пожитки в мешок. Больше всего места заняли меч и ножи.

- Что тебе сказали эти старые хрычи? - Хват не любил, когда его не замечали. Таул обернулся к нему.

- Хват, я ухожу на время. Недалеко, ты не беспокойся. А ты позаботься о Мелли, пока меня не будет.

- Но, Таул...

- Никаких вопросов. Делай как я сказал. - Таул стиснул руку Хвата. Обещаю тебе - я вернусь.

Хват кивнул с важным видом:

- Да, Таул, я понимаю.

Может быть, он и вправду понимал. Таул перекинул мешок через плечо.

- Я надеюсь на тебя, Хват. Скажи Мелли, что мыслями я все время буду с ней.

- А ты разве не попрощаешься? - Хват кивнул на дверь Мелли.

Таул покачал головой. Она будет молить его остаться. И когда он услышит ее голос, ничто на свете не заставит его уйти. Нет, не станет он прощаться: ее безопасность важнее его страхов. Мелли не такая, как его сестры. Она старше, умнее, сильнее - и сумеет сама постоять за себя. Должна суметь.

Перед тем как спуститься вниз, Таул подкрался к ее двери. Изнутри не доносилось ни звука. Он повернулся, махнул рукой Хвату и тихо вышел из дома.

Джек шел по южной стороне города. Из всех городских кварталов ему особенно приглянулся этот. В густом пурпурном свете заката перед ним лежал лабиринт узких улочек и темных переулков. Таверны, бордели и пекарни теснились вокруг крохотных площадей. Вонь боен и дубилен сливалась с дымом печей для выжигания угля и испарениями красилен, образуя смесь, весьма затруднительную для легких.

Несмотря на скверный воздух, Джеку легко дышалось здесь. Ему больше не надо было скрываться - в Брене никому не было дела до халькусского военного преступника, - и впервые в жизни он чувствовал, что волен делать все, что хочет. Тут нет ни Фраллита, ни Роваса, ни Тихони - он сам себе господин. Бродя по улицам Брена, он начинал понимать, как это хорошо.

Хорошо было идти по темному переулку и знать, что ты способен справиться со всяким, кто станет у тебя на дороге: с грабителем, душегубом и сводником. Благодаря Ровасу он обрел уверенность в себе. Мысль о неожиданном нападении не пугала его. Пока у него был нож и хоть немного места, чтобы им орудовать, он мог дать отпор любому.

Жаль, что он не питал такой же уверенности относительно своего колдовского мастерства. После происшествия в аннисской пекарской гильдии Джек знал, что может подчинять колдовство своей воле, но все же боялся пользоваться им. Он и сейчас опасался сделать что-то не так, неверно рассчитать время, слишком тесно связать себя с тем, на что намеревался повлиять, или, того хуже, выплеснуть слишком много. Он знал, что мощь его очень велика - то, что произошло в форте, доказывало это вне всяких сомнений, - но мало верил в свою способность управлять этой мощью. Словно великан, собирающий маргаритки, он чувствовал себя чересчур большим и неуклюжим для этой тонкой работы.

В магии не было ничего осязаемого или видимого: ни клинка, ни рукоятки, ни крови, по которой судят о меткости удара. Все происходило в голове: в ней складывался весь план атаки - и, когда на языке чувствовался вкус металла, поздно было что-либо менять.

Колдовать было не менее опасно, чем рубиться, - но, поскольку здесь не сверкала сталь и противник не мог отразить удара, казалось, что это не так. Когда тебе к горлу приставят нож, инстинкт побуждает тебя вести себя осторожно. Не то с колдовством. Оно несет в себе угрозу не только телу, но и разуму, и порой трудно провести черту между безопасностью и самоуничтожением. Несколько раз Джек едва не потерял себя в неодушевленной материи. Так легко было попасть в ее ритм, поддаться ее влиянию и позабыть о том, что надо уходить. Уходить труднее всего. Будто сидишь, угревшись, у теплого огня и вынуждаешь себя выйти на холод.

Холодный ветер вырвался из переулка, и Джек запахнулся в пастуший плащ, дойдя до перекрестка, он свернул налево. Да, уходить тяжело, но не это самое трудное в колдовском деле. По крайней мере для него. Для него труднее всего зажечь искру, от которой и занимается колдовская сила. Он всегда, вплоть до последнего раза в пекарской гильдии, использовал для этого образ Тариссы. Он мог зажечь искру только посредством сильного чувства поэтому, быть может, наука Тихони и не шла ему впрок. Ему трудно было вызвать в себе притворное чувство.

Тихоня пытался показать ему другие способы, твердя, что "нужно сосредоточить свои мысли на определенной цели", и Джек сосредоточивался до посинения и головной боли, однако ничего у него не выходило. До того утра в пекарской гильдии он даже не понимал хорошенько, что значит "сосредоточиться".

Джек дошел до конца улицы и снова свернул наугад. Он шел посреди мостовой, избегая грязных канав.

Он вздохнул, видя, как наступает ночь. Его учение далеко не завершено, и в глубине души он понимал, что нехорошо использовать свой гнев против Тариссы вместо огнива. Надо было лучше слушать Тихоню, больше стараться, чаще упражняться. Когда-нибудь, думал Джек, он вернется и начнет с того места, где остановился. Он просто обязан это сделать - и ради Тихони, и ради себя.

Но пока что это - дело далекого будущего. Теперь он должен найти Мелли.

Пять дней, как он пришел в город, но до сих пор ни на шаг не приблизился к своей цели. Как ни странно, его это не слишком беспокоило. Он был уверен, что добьется своего.

Все, что ему нужно было, - это как-то прокормиться и найти уголок для ночлега. И то, и другое давалось ему без труда. Он сумел даже стянуть пару новых башмаков у зазевавшегося сапожника. Порой он испытывал голод, но пуще всего его донимало искушение ограбить первого же встречного, несущего мех с элем: его талантов не хватало на то, чтобы добыть себе выпивку. Однако в целом ему жилось не так уж плохо, и он даже радовался тому, что ему не на кого полагаться, кроме себя самого.

Недурно бы и на эту ночь найти местечко, защищенное от ветра. Джек осмотрелся. Сам того не заметив, он пришел к южной городской стене. Она возвышалась над крышами, отделенная от Джека нешироким пустырем. Он ускорил шаги, направляясь к ней, - это укрытие было не хуже всякого другого.

Свернув к стене, он вдруг услышал позади топот ног. Он оглянулся и увидел бегущего по улице человека. За ним гнались несколько вооруженных солдат. Никогда еще Джек не видел чтобы человек бежал так быстро. Золотые волосы развевались у него за спиной, а грудь работала как водяной насос. Когда он приблизился, Джек увидел его горящие свирепой решимостью глаза и точно резцом изваянный рот. В руке он держал отполированный до блеска меч.

Он пробежал мимо Джека, не видя его, глядя прямо перед собой. Джек проследил за его взглядом: человек бежал к стене.

Что-то в его твердом красивом лице, в его несгибаемой воле всколыхнуло душу Джека - а золотые волосы оживили в памяти давние сны.

Не понимая толком, что он делает, Джек выскочил навстречу погоне. Он хотел дать беглецу время уйти. Сам не зная, что толкнуло его на это - блеск меча бегущего или его бедственное положение, - Джек почувствовал сердцем, что этот человек нуждается в его помощи.

Он врезался в самую гущу солдат: все, что он мог, - это захватить их врасплох. Им пришлось остановиться на бегу, чтобы разобраться с этим новым препятствием. Джек повалился наземь, будто пьяный. Нож он не стал доставать. Один клинок уперся ему в спину, другой - в затылок. Двое продолжали гнаться за золотоволосым беглецом.

Стало быть, Джек задержал четверых. Джек громко икнул. Он управится с ними, если будет нужда.

- Ты, пьяная скотина! - сказал один, кольнув копьем Джека в ляжку. Как ты смеешь перебегать дорогу гвардейцам Кайлока?

- Извини, приятель, - промямлил Джек. - Я думал, вы вербовщики, война ведь. - Он не трудился скрывать свой выговор - город кишел королевскими войсками.

Двое продолживших погоню бегом вернулись назад, еле переводя дух.

- Он ушел, капитан, - сказал один. - Люк для спуска воды был открыт, и он сиганул прямо туда.

- Чего ж вы за ним не полезли? - гаркнул капитан.

- Он закрыл люк изнутри, и мы с Гарольдом не смогли открыть. Будь вы там, мы поддели бы крышку копьем.

Капитан снова ткнул Джека в ляжку.

- Все из-за этого забулдыги. - И он изрыгнул целый залп проклятий, попутно награждая Джека пинками в живот.

Джек почувствовал во рту вкус крови: должно быть, падая, прикусил язык. Он терпел пинки покорно, чуть постанывая для пущей убедительности. Золотоволосый убежал - теперь надо спасать собственную шкуру.

- Кайлоку и Баралису это страсть как не понравится, - сказал кто-то. Ведь убийца Катерины был почитай что у нас в руках...

- Вы вот что, не вздумайте только говорить, что нам помешал какой-то пьяный дурак, - сказал капитан, - слыхали? Я не допущу, чтобы нас ославили ротозеями. Если кто спросит, говорите, что у преступника на стене были сообщники и они нас обстреляли. - Капитан обвел взором всех своих солдат. Ясно?

- Да, - хором сказали они.

- А с этим что делать, капитан? - спросил тот, что упирался мечом Джеку в хребет.

- Пусть убирается, Сиврал. Он ничего не расскажет. - Капитан пнул Джека еще раз, напоследок. - Так ведь?

- Ни словечка, ваша милость, - скривив шею, заверил Джек и ухмыльнулся. - А пивка у вас, случаем, с собой нет? - Он приготовился к очередному пинку, но капитан отошел прочь.

- Пошли, ребята. Надо вернуться во дворец и сказать, чтобы снарядили погоню. А ты, - сказал он Сивралу, - ступай к воротам и вели старому Грингиллу прочесать всю местность к югу от стены.

На всякий случай Джек еще малость повалялся в грязи. Капитан взглянул на него с отвращением:

- Грязная скотина.

Джек подождал, пока отряд не завернул за угол, и только тогда встал. Он был весь покрыт грязью, лошадиным навозом и отбросами. Ляжка кровоточила, но кровь легко было унять. Джек отряхнулся и решил дойти до стены. Ему почему-то захотелось увидеть люк, через который ушел беглец. Джек нашел его сразу. Решетку, утопленную глубоко в камень, открыть было невозможно. Джек провел по ней пальцами. Безумием было помогать золотоволосому незнакомцу, но Джек чувствовал, что поступил правильно.

На этой самой решетке он и устроился ночевать. Сон пришел быстро, и всю ночь Джеку снился человек, которому он помог убежать.

VII

Мелли знала, что лучше всего полежать спокойно и подождать, пока тошнота пройдет. Знала, но не сделала этого, а спустила ноги на пол и села. Знакомые содрогания в животе заставили ее схватиться за тазик. Как всегда, она схватила его как раз вовремя - хотя Таула больше не было рядом, чтобы подать его.

Мелли вырвало.

- Вы как там, госпожа? - крикнул через дверь Хват.

У этого мальчишки слух, как у летучей мыши.

Мелли сплюнула, чтобы очистить рот, - в последнее время она махнула рукой на изящные манеры. С ее телом происходили всевозможные неприятные вещи, и никто из мужчин, окружавших ее, не мог сказать, как этому помочь и чего ждать дальше. Поэтому она переносила свою беременность с неким настороженным стоицизмом, все время ожидая новых пакостей, а когда они приходили, сжимала зубы и перебарывала их по-мужски. Она не ахала и не падала в обморок из-за сыпи на шее или стойкого запора - дочь Мейбора сделана из крепкого теста.

- Может, Грифта позвать? - снова подал голос Хват.

Грифт - это старушенция в мужском облике. У него на все имеется способ - и от зубной боли, и от потери рук или ног. Мелли, однако, упорно отказывалась последовать его совету против утренней тошноты. Не станет она съедать на ночь три незрелых абрикоса, хоть убей.

- Нет, Хват, - сказала Мелли, подойдя к двери и открыв ее. - Не надо звать Грифта. Я с тобой хочу поговорить.

Хват, поплевав на ладонь, пригладил волосы.

- Со мной, госпожа?

- Да. Войди-ка. - Мелли вернулась в постель, ногой запихнув таз под кровать.

Хват пошел за ней, усиленно охорашиваясь и подтягивая штаны.

- Вы оказываете мне честь, приглашая к себе. - Он обвел комнату взглядом, определяя, по догадке Мелли, ценность водяных часов и прочих предметов. - Красиво у вас тут.

Мелли улыбнулась.

- Спасибо, только все это не мое, а лорда Кравина.

- Да, он как раз из таких, что запасают добро в тайных местах.

- К счастью для меня. Иначе мне негде было бы укрыться. Я бы нашел где, госпожа, вы только скажите. - Хват смотрел на нее с непоколебимым самомнением юности. Я верю тебе, Хват. - Она указала ему на стул. - И хочу, чтобы впредь ты называл меня Мелли.

- Как скажете, Мелли. - Он нерешительно опустился на стул - Хотя я бы лучше постоял. Мой добрый приятель по имени Скорый говаривал, что сидя человек ничего хорошего не услышит.

Мелли удивилась, услышав собственный смех. Со вчерашнего дня, когда ушел Таул, ей казалось, что все для нее кончено. Но конца не было - только окутанное тенью начало. Смерть герцога была началом, и уход Таула тоже. Жизнь продолжается, и смех всегда сопутствует ей.

- Хват, - подавшись вперед, сказала она, - расскажи мне все, что ты знаешь о Тауле. Кто его родные, почему он оставил орден, что он делал, когда вы встретились. Мне нужно это знать.

- Он вернется, Мелли, вот увидите. Он обещал мне. - Хват был убежден в том, что говорил: он крепко верил в своего друга.

У Мелли вдруг сжалось горло. Всю беременность ее мучила эта ужасная смена настроений: она то смеялась, то плакала как ребенок. Сейчас ей хотелось плакать: вера мальчика в Таула растрогала ее.

- Расскажи мне все, что знаешь.

Хват достал из котомки, с которой не расставался, носовой платок и подал Мелли.

- Ладно. Только с чего мне начать?

Мелли удивила и тронула внимательность Хвата. Ей казалось, что она хорошо скрывает свою печаль.

- Расскажи, как вы встретились.

Хват набрал в грудь воздуха, как заправский лицедей.

- Случилось это в Рорне в один прекрасный день много месяцев назад. Таул только что вернулся с проклятого острова Ларна и должен был доставить несколько писем. Я вызвался помочь ему найти адресатов. Я сразу понял, что нужен ему, и с тех пор мы не разлучались.

- Что же было в тех письмах?

- Не знаю, - пожал плечами Хват. - Знаю только, что на Ларн он плавал, чтобы спросить оракулов об одном мальчике. Емy надо было найти этого мальчика, но он не знал, где искать. Ларн указал ему дорогу, и мы с ним отправились за этим мальчиком, но тут... - Хват умолк, точно лишившись языка.

- Что?

Хват помолчал, собираясь с мыслями.

- Человек, отправивший Таула в странствие, был убит.

Мелли почувствовала неладное.

- Убит?

- Ну да, - затараторил Хват. - И Таул как бы растерялся Если бы он и нашел теперь того мальчика, не к кому было бы его привести - ну он и отказался от поисков. А потом мы с ним оказались здесь, в Брене, и он стал драться в ямах, а я - следить за тем, чтобы его не побили. Заодно действовали, значит.

Мелли медленно кивнула.

- Таулу было тяжело отказаться от своей цели?

- И сказать нельзя, как тяжело. Он и жил-то ради того мальчика. Поклялся его найти. Для человека чести, такого, как он, отказ от цели... Хват покачал головой. - Это страшное несчастье.

- А не могли бы мы как-нибудь убедить его продолжить свой путь?

Эти простые слова оказали на Хвата весьма странное действие. Он принялся бегать по комнате, тряся головой и бормоча что-то себе под нос. Пару раз Мелли уловила слово "Скорый". Хват вернулся к ней и достал из своего мешка запечатанное письмо - старое и заношенное, пожелтевшее от времени и пота.

- Вот, - сказал он, не давая, однако, письмо ей в руки, - вот это могло бы все изменить.

- Что это?

- Письмо с того света.

Мелли объяло холодом, и она натянула на себя одеяло.

- От человека, пославшего Таула на поиски мальчика?

- Да, от него. Бевлин его звали. Хороший был человек, вот только стряпать не умел. Он послал это письмо Старику в Рорн с наказом передать его Таулу в случае его, Бевлина, смерти.

- Почему же ты тогда не отдал Таулу письма?

- Это пытались сделать другие люди, но Таул не взял его. И оставил на улице - подбирай, мол, кто хочет. Я взял письмо и теперь храню его для Таула.

Мелли знала, что Таул покинул ее для ее же блага, и знала, как ему это было тяжело. Он всегда относился к своим обещаниям всерьез, но дело было не только в обещании: он любил ее. И Мелли достаточно давно знала Таула, чтобы понимать: он не из тех, кто легко отказывается от своей любви. Как и от всего остального в жизни.

Мелли не могла бы сказать, кто первый поднял глаза - она или Хват. Но их взоры встретились, и в темно-карих блестящих глазах Хвата она прочла то же, о чем думала сама.

- Не будь вас, госпожа, Таулу не для чего было бы жить, - тихо сказал он, вернувшись к прежнему обращению в знак уважения к ней.

Мелли встала и подошла к нему. Приступ тошноты снова овладел ею, но она переборола его, стиснув кулаки, и положила пуку на плечо Хвату. Сквозь камзол чувствовались его хрупкие кости: он был очень мал ростом и очень юн. Совсем ребенок - и как легко все об этом забывали.

- Ты ведь хорошо знаешь Таула, правда?

- Да.

- Это письмо, - сказала она, коснувшись пергамента, - появилось уже после того, как он принес присягу герцогу. - В словах Мелли не было вопроса - она уже знала ответ. Хват кивнул, и она сказала: - И присяга помешала ему прочесть письмо, верно?

- Так и есть, госпожа.

Мелли, сама того не замечая, тяжело оперлась на Хвата. Она отстранилась и выпрямилась во весь рост.

- Хват, - сказала она чистым и звенящим голосом, - ты должен вручить ему это письмо. Найди его, где бы он ни был, и скажи ему... - Мелли задумалась на миг, - скажи, что я приказываю ему прочесть письмо.

- Но...

- Нет, Хват. Больше я ничего не стану слушать. Я знаю, он просил тебя позаботиться обо мне, но единственное, чем ты можешь дать мир моей душе, это найти Таула и вручить ему письмо. Слишком долго оно оставалось непрочитанным.

Хвату с трудом удавалось скрыть свою радость. Да, он возражал и выискивал доводы в пользу того, чтобы остаться, но видно было, что он так и рвется к Таулу и сердцем он уже с ним.

Через несколько минут он позволил себя уговорить - и Мелли не сердилась на его невинное притворство.

- Ну, раз вы так настаиваете, госпожа, я пойду.

Мелли улыбнулась, когда он поклонился и выбежал вон. Но не успела дверь закрыться за ним, как она снова повалилась на кровать. Глаза ее наполнились слезами, но она вытерла их, сказав себе, что это всего лишь каприз ее бунтующего чрева.

* * *

Золотоволосый незнакомец не шел у Джека из головы и преследовал его во сне. Перед самым рассветом Джеку приснилось что он, вместо того чтобы помочь незнакомцу бежать, последовал за ним под стену. Проснувшись, он испытал странное разочарование. Он по-прежнему в Брене - а беглец ушел вместе с ночью.

Теперь было позднее утро теплого свежего летнего дня, и тонкие облака летели по небу.

Город кишел солдатами. Пробыв в Брене шесть дней, Джек стал замечать, что в город входит все больше войск. В тавернах и борделях проходу не было от наемников, стражников, герцогских черношлемников, отозванных с поля, а также бойцов Кайлока в голубых с золотом мундирах королевской гвардии. Джек старался держаться от всех них подальше. Солдаты накануне войны могут затеять драку просто так, для забавы.

Однако далеко уйти он не мог - солдат точно магнитом стягивало в южную часть города, а Джеку решительно не хотелось ее покидать. Мелли где-то здесь - события прошедшей ночи доказывали это.

Солдаты отзывались о золотоволосом как об убийце герцога. Джек много чего наслушался об этом человеке: говорили, что он герцогский боец, бывший рыцарь и телохранитель Мелли, говорили также, что он ее любовник. Стало быть, прошлой ночью он покинул ее, поскольку бежал из города один. Джек мог лишь догадываться, где тут правда, а где вымысел, но он видел ночью лицо беглеца - и, хотя легко было поверить, что тот может убить кого угодно, с трудом верилось, что он способен убить из низких побуждений. Джек заглянул в его яркие голубые глаза и понял его суть.

Даже если герцогский боец и бросил Мелли, Джек не жалел о том, что помог ему. Поступки бывают не только хорошими или дурными: есть такие, которым просто суждено совершиться.

Джек выбрал людную улицу и направился по ней к самому большому толпищу - к рынку, где не хуже, чем в другом месте, можно было разжиться едой и послушать, о чем толкуют.

Пробираясь через толпу, он заглядывал в лицо каждому встречному, сам не зная, кого ищет - того, кто поведет себя подозрительно, или знакомого. Золотоволосый встретился ему меньше чем в четверти лиги отсюда, и Джек чуял, что Мелли где-то недалеко.

Все утро он толкался на рынке. Он помог мяснику с тушами, получив взамен жареного цыпленка, посудачил с двумя старушками об убийстве герцога, узнав, что золотоволосого зовут Таул, и расспросил о близлежащем квартале человека, который, сидя у дороги, вырезал игрушечные кораблики из чурочек. Оказалось, что в этом пристанище жулья и продажных женщин, всего через две улицы от рынка, была маленькая площадь, где кое-какие знатные вельможи негласно имели дома. - Баб туда водить, - пояснил, подмигнув, резчик. Джек, которому все равно нечего было делать, решил пройтись до этой площади. Жареный цыпленок тяготил желудок, а неохватность поисков - душу. Джек ни на что не надеялся, а просто проводил время.

Площадь, когда он до нее добрался, разочаровала его - она походила на множество других городских площадей: такая же грязная, с ветхими домами, требующими незамедлительного ремонта. Посреди нее булькал неизбежный фонтан, и старые цветочницы усердно орошали из него свой товар.

Джек хотел уже уйти, но решил прежде напиться - цыпленок требует влаги.

Когда он подошел к фонтану, цветочницы прыснули прочь. Джек не сдержал улыбки - он никак не мог привыкнуть к тому, что женщины его боятся. Длинным он был всегда, но возмужал только после обучения у Роваса. Теперь плечи его раздались, мускулы выпирали из-под камзола, а руки и ноги стали крепкими, как у заправского бойца. Даже волосы, связанные в конский хвост за спиной, придавали ему грозный вид. Джеку нравился его нынешний облик, и до прошлой ночи он воображал себя настоящим удальцом. Однако по сравнению с золотоволосым он ощущал себя хрупкой тростинкой.

С улыбкой Джек склонился к воде, чтобы попить. Холодная вода отдавала свинцом. Он наклонился чуть ниже и с наслаждением погрузил в нее лицо.

Собравшись уже отойти, Джек увидел человека, вышедшего из дома на дальнем углу площади. Даже сквозь призму текучей воды он показался Джеку знакомым. Человек свернул в сторону и стал виден в профиль: огромный нос и объемистый живот. Джек, отойдя от фонтана, протер глаза. Человек направился в Дальнюю улицу, и Джек не раздумывая побежал за ним.

Он знал этого человека - выслушивал его нелепые, но щедро раздаваемые советы, глядел в изумлении, как тот вливает в себя неимоверное количество эля, и бегал по его поручениям когда был мальчишкой. Это был Грифт замковый стражник, знающий все на свете. Джек окликнул его по имени.

Грифт оглянулся, увидел Джека и припустил от него во всю прыть.

- Грифт! Это я, Джек. Из замка Харвелл!

Грифт замедлил бег и позволил Джеку поравняться с собой смерив его подозрительным взглядом.

- Борковы ядра! - воскликнул он миг спустя. - Это и впрямь ты. - Грифт стиснул Джека в медвежьих объятиях. Пахло от него восхитительно, точно от целой пивоварни. Впрочем, он сразу же отстранился и сказал: - Ты не обижайся, парень. Нехорошо, когда мужчины долго обнимаются. Люди могут подумать неладное.

Сердце Джека пело от радости.

- Счастье твое, что я не поцеловал тебя, Грифт. Ты - лучшее из того, что я видел за много месяцев.

- Да полно тебе, - отвечал такой же сияющий Грифт. - А ведь если б ты не назвался, я бы нипочем тебя не узнал. Ты стал громадный, как амбар, и страшный, как вдова Харпит в ярости.

Джек засмеялся. Кое-что на свете никогда не меняется.

- Зато ты, Грифт, такой же, как всегда, и твое пивное брюхо остается одним из девяти чудес света.

Грифт с гордостью похлопал себя по животу.

- Да, парень. Ничто так не привлекает женских взоров, как пузо величиной с боевой корабль.

Джек еще не успел отсмеяться, как Грифт увлек его в тень, оглянулся по сторонам и прошептал:

- Ты, видно, повоевать пришел, парень?

- Нет, Грифт. Я ищу Меллиандру. Я должен позаботиться о ее безопасности.

Грифт посмотрел ему в глаза.

- Зачем это тебе нужно? Все жители Королевств стоят за Кайлока.

- К черту Кайлока. Я пришел сюда ради Мелли.

Грифт медленно кивнул, словно получил именно тот ответ, которого ждал.

- Ты, похоже, кое-чему научился за это время. И с этим управляться умеешь? - Он указал на нож у Джека за поясом.

- Можешь не сомневаться, - пожал плечами тот.

- Ну что ж. Тебе нужна госпожа Меллиандра - так вот, она намного ближе, чем ты думаешь.

- В доме, из которого ты только что вышел? - Джек едва сдерживал свое волнение.

- Да. Пойдем-ка со мной. Сейчас ты ее увидишь. С прошлой - ночи она сама не своя - может, хоть ты ее порадуешь. - И Грифт повернул обратно к дому.

Джек с трудом сдерживал себя, чтобы не бежать. Наконец-то он нашел то, ради чего пришел сюда. Вот уже и дом. Грифт постучал, ему ответили, громыхнул отодвигаемый засов. Им открыл Боджер, но Джек почти не слышал, что тот говорил.

Без всяких расспросов он направился к лестнице. Чьи-то ладони касались его спины, то ли ободряя, то ли удерживая. Грифт говорил что-то, но Джек не слушал. Он прошел мимо окна с широким подоконником и остановился перед закрытой дверью.

В тот же миг она отворилась. На пороге стояла Мелли. Ее губы шевелились, но не издавали ни звука. Она раскрыла объятия, и Джек, не успев опомниться, прижал ее к груди, целуя ее нежную шею и от всей души благодаря Борка за то, что тот указал ему путь.

- Соединенные армии Анниса и Высокого Града подойдут к стенам города не позже чем через четыре дня. - Баралис стоял, хотя предпочел бы сесть. Он был еще слаб после того, как сращивал кости Катерины, но не хотел показывать своей слабости Кайлоку и потому продолжал стоять, лишь изредка опираясь на полку над очагом.

- Вы лишь подтверждаете то, что мне уже известно, - рассеянно сказал Кайлок. - А к завтрашнему дню я буду знать их численность.

- Думаю, их будет вполне достаточно, чтобы обложить город со всех сторон. - Баралиса раздражала беззаботность Кайлока. Менее недели назад король едва не погубил все, а теперь делает вид, будто беспокоиться им не о чем.

Они находились в покоях Баралиса, но Кайлок держал себя по-хозяйски. Он небрежно развалился на выложенной подушками скамье и налил себе вина.

- Я уже знаю, как буду действовать.

Баралис продолжал развивать свою мысль:

- Я отозвал с поля все бренские войска, но тем, что на востоке, понадобится на дорогу несколько недель. На вашем месте я бы поговорил с лордом Грезифом - он знает оборону Брена как свои пять пальцев. Привлеките его на нашу сторону. Пообещайте ему все, чего бы ему хотелось.

Кайлок неожиданно для Баралиса кивнул:

- Вы правы. Мне надоело самому разбираться в картах - пусть кто-нибудь растолкует их мне. Пришлите его ко мне нынче вечером.

- Хорошо. - Обычно Баралис не любил, когда ему приказывали, но теперь, когда Брену грозила осада, он счел за лучшее придержать язык. - И еще: все городские ворота, кроме одних, следовало бы запереть этой ночью. Необходимо преградить чужеземцам доступ в город. А через два дня нужно будет закрыть и эти последние ворота, сегодня же оповестив об этом жителей. - Баралис подумал немного. - Припасов нам должно хватить: нынче утром в город еще ввозили зерно и пригоняли скот. Если нам понадобится еще, провизию можно будет доставлять через озеро.

- А то зерно, что в поле?

- До жатвы еще несколько недель.

- То, что не удастся убрать в последующие три дня, должно быть сожжено.

Баралис прерывисто вздохнул.

- Если вы это сделаете, народ взбунтуется.

Кайлок отпил глоток вина.

- Тогда нам придется сжечь заодно и бунтовщиков. - Он спустил ноги на пол и сел прямо. - Вы же знаете, что нельзя оставлять урожай в поле, когда вражеская армия подходит к городу. Зачем нам кормить неприятеля? Я не хочу, чтобы Град убрал наши поля и забрал зерно себе. - Последние слова Кайлок произнес холодным как металл голосом.

Баралис пристально посмотрел на него. Слова короля имели смысл, но Баралису не нравилось, как король говорит. Как-то повлияла на него брачная ночь? При взгляде на Кайлока никто бы не догадался, какое страшное дело он сотворил. Одет он красиво и опрятно, темные волосы аккуратно подстрижены, подбородок гладко выбрит. Он полностью уверен в себе, даже беззаботен - в нем не заметно ни напряжения, ни внутренней муки.

Но если последить за ним внимательно, как делает это Баралис, можно заметить некоторые странности: то, как пьет Кайлок из бокала, не забывая каждый раз обтирать ободок; то, как он избегает касаться предметов, побывавших в руках у слуги, а кончики его пальцев всегда красны и стерты до мяса. На вид Кайлок вполне здоров душевно, но на деле он - точно замкнутый наглухо сундук, а ключ к нему - ивиш, наделяющий человека безумием, манией преследования, бредовыми видениями. Баралис не знал, что побудило Кайлока сломать шею Катерине, но был убежден, что приступ ярости вызвал у него ивиш. Ивиш вынул своих демонов, и они загнали короля куда хотели.

Теперь не важно, почему Кайлок убил Катерину - дело сделано и успешно замято, - но важно то, что он способен колдовать в его крови столько ивиша, что все сосуды уже обросли им и тем не менее он исторг из себя чары. Как это возможно? Сильнее ивиша ничего нет на свете. Но Кайлок как-то победил снадобье, прорвался сквозь белую преграду.

Быть может, это всего лишь нелепая случайность, вызванная сильным чувством, какие редко испытывает человек. Быть может, из-за брачной ночи Кайлок решил уменьшить порцию снадобья - даже Баралис не знал, как влияет ивиш на мужскую силу.

Но какова бы ни была причина, нельзя допустить, чтобы это случилось снова. Нужно увеличить Кайлоку дозу. Баралис уже позаботился о том, чтобы вся еда Кайлока посыпалась не солью, а ивишем. Через пару недель, когда пищу перестанут "солить" подобным образом, Кайлок привыкнет к возросшему количеству порошка и сам станет принимать больше.

- Сегодня я пошлю в город королевских гвардейцев, - заявил Кайлок, прервав мысли Баралиса. - Пусть нагонят страх Божий на тех, кто осмеливается хотя бы произнести имя Меллиандры. Я не потерплю, чтобы кто-либо поддерживал ее или ее ребенка. - Он сжал в кулак обтянутую перчаткой руку. - Тех, кто выступает против меня, следует примерно наказать.

Глаза Кайлока стали пустыми, и Баралис содрогнулся при виде этого обращенного внутрь взгляда. Король, должно быть, видит сейчас острые ножи, горящую плоть и льющуюся кровь. Баралис даже пожалел тех бедолаг, которые осмелятся воспротивиться Кайлоку.

Вскоре взгляд короля снова обрел выражение, и он сказал, разжав кулак:

- Заодно мои гвардейцы займутся кузнецами. Есть еще такие, что вопреки моему приказу куют подсвечники и пряжки, в то время как мне нужны копья и наконечники для стрел.

- Пошлите лучше герцогскую гвардию, - сказал Баралис. - Кузнецы с меньшей враждебностью отнесутся к своим землякам, нежели к чужеземцам.

- Вы всегда остаетесь дипломатом, Баралис, - нахмурился Кайлок.

- Кому-то нужно им быть, - отрезал Баралис.

Они некоторое время смотрели друг на друга, и воздух между ними точно потрескивал от напряжения. Баралис знал, что первым должен нарушить молчание.

- Кроме того, - сказал он, - мне хотелось бы, чтобы королевская гвардия продолжила облаву. Южная сторона осталась нетронутой.

Эти слова сразу разрядили напряжение, как и ожидал Баралис. Кайлок встал.

- Но ведь герцогский боец покинул город. Шестеро солдат гнались за ним и видели, как он шмыгнул под стену точно крыса.

- Не совсем как крыса, Кайлок. Скорее как лисица.

- Думаете, он вернулся?

- Нет. Я думаю, он бежал из-за того, что мы подошли слишком близко. Баралис шагнул к Кайлоку. - Подумайте сами, государь. Зачем ему было бежать так открыто? Люк он открыл заранее - отчего же он не ушел тогда? - Баралис едва заметно улыбнулся. - Да оттого, чтобы мы с вами знали, что его в городе больше нет.

- И отозвали бы солдат?

- Вот именно. Мы сыграли ему на руку. Предлагаю завтра же обыскать квартал, до которого мы еще не дошли. Убийцу скорее всего не найдем, зато можем обнаружить некую даму.

- Быть посему, - кивнул Кайлок, - начнем облаву еще до рассвета.

VIII

Порой хочется, чтобы ночи не было конца, и Джек переживал как раз такую ночь.

Близился рассвет, и свечи, которые зажигали они с Мелли, догорели одна за другой в лужицах растопленного воска.

Они говорили, смеялись, делили вино и хлеб, молчали, держались за руки, соприкасались плечами и говорили снова. Это была ночь открытий и нежного понимания. Мелли была прекрасна - она стала радостнее, чем когда-либо прежде, но и тверже. В ее характере чувствовалась сталь, а в шутках сквозила горечь. Да, она стала тверже - но и уязвимей в то же время. Дважды за эту ночь он видел слезы у нее на глазах - один раз, когда она рассказывала о встрече с отцом на праздничном пиру, а второй - когда говорила о человеке по имени Таул. О герцоге она вспоминала без слез.

Джек понял, что Мелли влюблена в Таула, однако она отрицала это, говоря, что это Таул любит ее. Но Джек не поддался. Когда женщина говорит о мужчине так, как Мелли о Тауле, из этого можно вывести только одно. Просто она этого еще не знает.

Джек рассказал ей, что видел, как Таул бежал из города, и она стиснула руки так крепко, что костяшки побелели.

- Как он выглядел? - спросила она.

Джек ответил, что просто великолепно, и это была чистая правда.

Тут к ним вошел лорд Мейбор, и разговор о Тауле прекратился. Между отцом и дочерью чувствовалась легкая натянутость, и Джек догадывался, что причиной тому уход Таула.

Лорд Мейбор относился к Джеку с ворчливым добродушием, но выказал некоторое уважение, узнав, что Джек хорошо владеет оружием. Он побыл с ними несколько минут и вышел, пробурчав, что поистине плохие времена настали, если лорды принуждены полагаться на кухонных мужиков. Мелли стала извиняться за отца, но Джек остановил ее:

- Я уж давно перестал быть кухонным мужиком, но не обижаюсь, когда поминают мое прошлое, - я его не стыжусь.

Им стало весело. Боджер и Грифт постучались к ним и накрыли роскошный стол, где были вино и эль, сыр и ветчина. Грифт советовал яйца для лучшего пищеварения и угрей для души, холодного барашка против дорожной усталости и незрелые абрикосы против тошноты. Они наелись до отвала и напились так, что перед глазами все плыло. Все попеременно делались то веселыми, то глупыми, то печальными, то слезливыми - и зачинщиком всегда был Грифт.

Позже, когда Боджер повалился под стол и Грифту пришлось его унести, беседа стала тихой и сонной. Джек и Мелли сидели рядом, задремывая и пробуждаясь снова, - они то обменивались секретами, то снова погружались в сон. Он рассказал ей о Тариссе - но не все, а только хорошее. Пока он рассказывал, его отношение к Тариссе невольно менялось. Раньше он вспоминал только о плохом - а теперь, когда он стал говорить вслух о хорошем, это оказало на него глубокое действие. Рассказывая Мелли о храбрости Тариссы, о ее умении сражаться, о ее сияющих карих глазах, он снова видел все это перед собой. Боль его смягчилась, и он почти что понял Тариссу. Она не могла поступить по-иному - если бы она не сказала ему, что Мелли мертва ей пришлось бы самой убивать Ванли.

Мелли отнеслась к его рассказу с искренней добротой, но дотошно выспрашивала, какова Тарисса собой. Джек принужден был сознаться, что та не такая уж красавица и нос у нее немного вздернутый.

- Как и у тебя, - заметила Мелли, удовлетворив свое тщеславие: ее-то носик был безупречен.

Они принялись шутить и поддразнивать друг друга. Мелли лягнула Джека и ущипнула за руку, а он дернул ее за ухо и зажал ей пальцами нос. Делалось все это совершенно беззлобно - просто чтобы коснуться друг друга.

Повозившись так, они утихли и стали ждать рассвета - никому не хотелось расставаться.

Сквозь дрему, переходящую в сон, Джек услышал громкий стук. Это во сне, подумалось ему. Но стук раздался опять, еще громче. Джек открыл глаза. Мелли тоже проснулась. Вся комната содрогалась от стука.

- Это за мной, - сказала Мелли.

- Сиди тут. - Джек нащупал свой нож и выбежал наружу, кубарем скатившись с лестницы. Внизу он нашел Грифта и Боджера - последнего с темными кругами у глаз и пересохшими губами. Они пытались загородить дверь большим деревянным брусом.

Стук раздался снова.

- Открывайте! Именем короля! Открывайте! - кричали за дверью.

Джек перехватил у Боджера конец бруса.

- Ступай к Мейбору. Разбуди его, и пусть он идет к Мелли. Да наденьте на нее теплый плащ.

Боджер медлил.

- Ступай! - крикнул ему Джек и сказал Грифту: - Давай поставим эту деревяшку на место.

- Если не откроете на счет "десять", - крикнули снаружи, - мы высадим дверь!

- Как по-твоему, сколько их там? - спросил Джек Грифта, когда они подперли дверь концом бруса.

- Раз!

Грифт ответил, перекрикивая счет:

- Если это тот самый отряд, что видел Хват на прошлой неделе, то шестеро. У них мечи, алебарды и факелы - мы мигнуть не успеем, как они подожгут дом.

- Три!

Джек старался потверже пристроить другой конец бруса. Кто-то бежал вверх по лестнице.

- Шесть!

С Джека струился пот, и все мускулы были напряжены до предела. Брус, слишком длинный, никак не хотел стать куда надо.

- Девять!

Ну нет, он станет, Борк свидетель. Джек изо всех сил упер передний конец в дверь, а Грифт подвинул задний к выемке.

- Десять!

Брус вошел в выемку, на вершок миновав пальцы Грифта. Половица раскололась в щепки.

- Ну все! Ломаем дверь!

Джек тяжело дышал, и камзол на нем промок от пота.

- Молодец, - улыбнулся ему Грифт.

Снаружи замолкли, а вслед за этим на дверь обрушился сокрушительный удар тарана. Брус держал крепко. Наверху лестницы показались Мелли, Мейбор и Боджер.

- Есть тут черный ход? - спросил Мейбора Джек.

- Есть, в кухне, - ответил Боджер, - он выходит на заднюю улицу.

Крак! Новый удар по двери, на этот раз сопровождаемый треском расщепленного дерева.

- Что ж, придется вам рискнуть, - сказал Джек. - Оружие у всех есть? Все, включая Мелли, кивнули. - Тогда выходите через кухню. Я останусь здесь и задержу их.

- Но, Джек...

- Парень прав, Мелли, - вмешался Мейбор. - Нам не уйти, если они погонятся за нами.

Крак! Опять удар и треск.

- Есть вам куда уйти? - спросил Джек. Мейбор кивнул.

- У лорда Кравина недалеко имеется погреб - под лавкой мясника, кажется. - Он объяснил Джеку, где это. - Встретимся там.

Крак! Дверь подалась внутрь - петли почти уже не держали.

- Бегите! - вне себя крикнул Джек. - Я догоню вас через пару минут.

Грифт взял его за плечи.

- Только без глупостей, парень.

Все бросились вниз по ступенькам на кухню. Мелли обернулась, беззвучно шепнув Джеку: "Будь осторожен".

Джеку стало легче, когда она ушла. Быть может, ей удастся убежать. Но облегчение длилось недолго - на дверь обрушился новый удар. Петли уступали. Задний конец бруса трещал. При следующем ударе петли хрустнули, и дверь рухнула внутрь, а с нею упал и брус.

Джек глянул в сторону кухни - не прошло и минуты, как они бежали. Надо дать им время.

В облаке пыли на пороге маячили двое солдат с алебардами. Джек с ножом вышел им навстречу. На них были цвета королевской гвардии, а позади виднелись другие - Джек не мог сказать сколько. Надо, чтобы все они ввязались в бой, - тогда Мелли успеет уйти.

Алебарды уперлись ему в живот. Нож был против них бессилен, и Джек отступил. Он думал о Мелли - ему не терпелось догнать ее и отразить погоню, если таковая есть. Сама Мелли в ее положении не сможет себя защитить.

Солдаты, лезущие в дверь, злили его - они мешали ему бежать за Мелли. Отражая их удары, он ощутил внутри знакомое давление. Оно нарастало при мысли о том, что Мелли могут схватить, обидеть, ранить. Череп точно обручем стиснуло, и желудок сжался в комок. Джек не противился - напротив, он помогал своим ощущениям, направлял их, преобразовывая самый воздух вокруг.

В дом уже ввалилась целая куча солдат. Джек отступил еще на шаг - и оказался у стены.

С одним ножом ему не выстоять против семи алебард.

Джек теперь намеренно думал о Мелли, о ее бедственном положении, о грозящей ей опасности, питая этим свой гнев. Только гнев способен зажечь искру.

Солдаты продвигались вперед с осторожностью. Джек, хоть и думал о другом, беспрестанно описывал ножом широкие круги. Он сосредоточился на воздухе перед собой, проник в его неплотную, рыхлую ткань, заставил его плясать.

Кто-то ткнул алебардой прямо Джеку в лицо. Он едва сумел увернуться сзади была стена. В его распоряжении оставались считанные мгновения.

Он собирал воздух, сгущал его. Воздух сперва сопротивлялся, потом стал обволакивать Джека. Острие алебарды вонзилось ему в руку, лезвие другой задело плечо. Он свирепо взмахнул ножом. Отчаявшийся, напуганный, прижатый к стене, Джек усилием воли собрал воздух в ком. В тот же миг желудок сократился во рту появился металлический вкус. Давление в голове стало невыносимым. Джек представил себе, как Мелли бежит по улице, преследуемая солдатами.

Воздух стал тяжелым как масло, сгустился и помутнел. Солдаты попятились. Дышать стало нечем. Магический заряд собрался у Джека на языке - Джек подержал его сколько мог и выпустил в сгустившийся воздух.

Воздух ринулся вперед, круша солдат. Трое врезались в противоположную стену, четвертый - в дверной косяк, пятый вылетел в дверь. Джека придавила к стене отдача. От оглушительного шума болели уши. Дышать было нечем. Слышался отвратительный хруст ломающихся костей. Если бы у кого-то хватило воздуха на то, чтобы закричать, Джек бы его не услышал.

Хаос кончился так же внезапно, как и начался. Воздух стал мерцать и затих. Обрывки ткани, клочья кожи, волосы и пыль тихо опускались на пол. Джек жадно вдохнул. Тело, ничем больше не удерживаемое у стены, обмякло, и ему пришлось схватиться за выступ, чтобы не рухнуть на колени.

Он был слаб, ошеломлен и весь налит тяжестью.

Перед собой он видел плоды своего колдовства. По сеням словно ураган пронесся. Обломки дерева и клочья обивки завалили дверной проем. Сама дверь раскололась на куски. Одни солдаты ворочались, отирая кровь с лица, и ощупывали сломанные конечности, другие лежали тихо, не имея сил пошевелиться, третьи затихли навсегда.

Джек отвернулся, не желая больше смотреть, и увидел, что по-прежнему сжимает в руке нож. Ровас гордился бы им. Джек скривил губы в угрюмой улыбке. Пора было догонять Мелли.

Оказываясь надолго за пределами города, Хват начинал тосковать. Он был природный горожанин. В уличной толкотне он раз за разом переживал все сначала: тщательный выбор жертвы, волнующий миг кражи и удовлетворение от хорошо сделанной работы. С этим ничто не могло сравниться. Город был полон чудес: пахучих отбросов, в которых нужно порыться, звонкой монеты, которую можно пустить в оборот, темных личностей, с которыми сталкивает тебя случай. Вокруг постоянно что-то покупали или продавали - жизнь кипела.

Будучи сам деловым человеком, Хват больше всего скучал по деловой жизни. А здесь, в поле, с кем вести дела - с полевыми мышами и крестьянами, что ли? Уж лучше свернуться среди колосьев да проспать до самой жатвы.

Но тот, кто рискнул бы таким манером залечь в пшенице мог бы испечься заживо заодно с нею. Хват только головой качал при виде черных дымов на горизонте: Кайлок жег хлеба.

Все утро Хват обгонял многочисленные отряды солдат, которые несли факелы и деревянные бочонки. Он мало что понимал в таких вещах, но догадывался, что в бочонках содержится какое-то горючее вещество, чтобы легче поджигать поля, - наподобие крысиного масла.

Что бы это ни было, оно хорошо исполняло свое назначение. В воздухе стоял запах гари, ветер нес хлопья сажи, а столбы густого дыма подступали все ближе. Сжигалось все, что не поспело для жатвы.

В другое время Хват охотно задержался бы и поглазел на пожар, но теперь поджоги вызывали у него необычайно трезвые мысли о близости и неизбежности войны. О ней толковали много недель, если не месяцев, но Хват как-то не принимал эти разговоры всерьез. Горящие поля были красноречивее они предвещали все ужасы войны: бессмысленные разрушения, гибель имущества, торжество безумия.

Солдаты с факелами делали свое дело весело - все лучше, чем сидеть и ждать врага. Крестьяне же в полном отчаянии то бросались на солдат с вилами и дубинами, то спешили убрать что могли, то сидели у дороги и плакали.

Хват старался держаться подальше от всей этой суматохи. Он выбирал тихие тропки, ведущие через уже сжатые поля и сонные деревушки, где жили больше скотоводством, чем земледелием. Но он невольно оглядывался на черные дымы вдали и каждый раз содрогался всем своим тщедушным телом при мысли о грядущем.

Вся округа пришла в движение. Большие дороги были заполнены народом, идущим в Брен. Люди искали защиты от высокоградской армии за городскими стенами. Целые семьи с навьюченными мулами и скотом шли вперемешку с монахами, везущими вино, и мельниками, везущими зерно, катящими перед собой свои жернова. Конные солдаты, рыцари и наемники пробирались в толпе, пришпоривая до крови своих коней, и те скалили желтые зубы. Из людского потока изымались то молодые женщины, то скот, то лошади - войска брали себе все, что хотели. Старухи вопили, глядя, как грузят в повозки их ягнят и топчут их пожитки. Хрустели сворачиваемые куриные шеи, и дети поднимали плач, когда уволакивали прочь их матерей.

Хвату все это крепко не нравилось. Он никогда еще не видел войны и распрекрасно бы без нее обошелся.

Однако его не оставляла греховная мысль, что умные люди на войне наживаются - да еще как. Тут и черный рынок, и припрятывание провизии, и конфискации, да мало ли что еще. Вот почему ему до зарезу надо быть в городе: мало ли что может подвернуться на людных улицах Брена. А он в такое горячее время застрял в деревне.

Если бы его не послала с поручением прекрасная дама, он ни за что бы не ушел. Ну, может быть, это не совсем правда - ему и самому хотелось отыскать Таула, но почему это добрые дела всегда противоречат выгоде? Почему нельзя и доброе дело совершить, и деньги на нем заработать?

Хват поплевал на руку, пригладил волосы, подтянул штаны и свернул в сторону от дыма и горящих полей. Он не мог больше болтаться в окрестностях и то рваться обратно, то чувствовать себя виноватым за это. Что проку? Его дело - найти Таула и вручить ему письмо от Бевлина, к этому и надо стремиться. А стало быть, пора раскинуть мозгами.

Со вчерашнего дня, уйдя из города, он обходил все ближние городки и деревни, ища следы рыцаря. Никаких следов не нашлось, чего и следовало ожидать. Таул, где бы он ни был, должен скрываться, опасаясь быть схваченным. Он где-то поблизости - он не ушел бы далеко от госпожи Меллиандры, - но в таком месте, где никто его не найдет. В каком-нибудь амбаре, в разрушенном крестьянском доме, а то и в курятнике. Теперь, когда все бросают свои жилища и бегут в город, таких мест тысячи.

Думая, как Таул сидит где-то один, Хват невольно радовался, что так и не рассказал ему о встрече Баралиса с Тиреном. Таулу и без того тяжело незачем взваливать на него лишний груз. Хват собрался рассказать, но тогда ночью, вернувшись домой, он слишком устал, а на другой день был праздник первого чуда Борка, и у Хвата язык не повернулся сказать Таулу о предательстве Тирена в этот священный для рыцарей день. Таул весь тот день не отходил от окна, глядя в сторону Вальдиса.

Хват вздохнул. Когда-нибудь ему все-таки придется сказать Таулу правду - но чем дольше он тянет, тем труднее это становится.

Одно ясно: на этот раз он Таулу ничего говорить не станет. Сейчас главное - отдать письмо Бевлина и вернуть рыцаря к его поискам.

Разрешив этот вопрос, Хват почувствовал себя гораздо лучше. Теперь отгадать бы еще, где может быть Таул. Взявшись за подбородок, Хват стал думать. Скорый, который вечно разыскивал кого-то с целью отомстить, вернуть свое или убить, сказал однажды: "Крысы, может, и бегут с тонущего корабля, но всегда гнездятся в его обломках. Точно так же и люди - они всегда предпочтут знакомое место неизвестному". Если предположить, что Скорый говорил правду - а Хват пока что не имел оснований сомневаться в его мудрости, - то Таул должен быть где-то, где он уже бывал, притом недавно.

Хват так стиснул подбородок, что губы побелели без притока крови. Думать куда труднее, чем кажется.

И вдруг не иначе как сами боги послали ему ответ. Охотничий замок герцога! И как это ему раньше в голову не пришло? Таул знает это место, там он впервые встретился с Мелли, замок недалеко от города и, вероятно, заброшен теперь, когда герцога не стало и надвигается война.

Хват пришел в такой восторг от собственной догадливости, что даже подпрыгнул и взбрыкнул ногами. Но тут же и успокоился, сочтя такое поведение несолидным.

Обретя прежнюю веселость, он двинулся на север. Он знал, что замок расположен на северо-запад от города, в шести часах верховой езды, но и только. Остальное придется разузнать по дороге. Хват пожал плечами - с этим у него никогда трудностей не бывало. А быть может, его еще кто-нибудь и подвезет.

День клонился к закату. Тучи, заслонившие солнце, чернели на меркнущем небе. С гор уже задувал ночной ветер. У подножия могучей гряды стало холодно - так, что в пору разводить костер и надевать зимний плащ: Таул продрог до костей.

Он сидел на траве, скошенной около месяца тому назад, и укрывался от ветра за стеной герцогского охотничьего замка в предгорьях Большого Хребта.

Утром Таул обнаружил, что с крыши замка на юго-востоке виден город Брен - он не так далеко. Весь день Таул провел на крыше, стараясь различить улицы и отыскивая разные приметы.

Даже после того, как стемнело, он все еще смотрел на темное пятно города и думал о Мелли. Наконец ветер и холод согнали его вниз. Он занозил себе руки о стропила и закоченел, но знал, что завтра чуть свет опять заберется на крышу.

Мелли ни на миг не покидала его мыслей. О чем бы он ни думал, что бы ни воображал, чего бы ни делал - все было связано с ней. Вот и теперь в языках костра он видел ее лицо.

Нужно ли было покидать ее таким образом? Без прощания, без объяснений? Таул провел пальцами по своим золотым волосам. Нужно ли было вообще уходить от нее?

Он повернул вертел с насаженным на него кроликом. Пока он сидел на крыше, всякая живность шмыгала внизу без опаски, и он подшиб камнем дичину себе на ужин. Поджаренное, с дымком, мясо пахло просто восхитительно, и жир шипел, капая в огонь. Тут и на Мелли хватило бы, будь она здесь.

Таул встал и отошел от костра - запах крольчатины вдруг стал ему противен. Почему он не взял ее в охапку и не унес, визжащую и брыкающуюся, прочь из города? Зачем послушался Мейбора и этого скользкого лорда Кравина? Зачем? Зачем? Зачем?

Таул стукнул кулаком по бревенчатой стене дома, и боль ответила ему: затем, что Мелли без него не так опасно. А безопасность Мелли превыше всего.

После того как он перестал быть рыцарем и отказался от своих странствий, Мелли - единственное, что у него осталось, и ему тяжело было покинуть ее даже теперь, когда он ей больше не нужен. Но в глубине души он знал, что должен уйти. Если бы только это не было так больно.

Пора ему избавиться от своих старых страхов. Если с его сестрами случилась беда в его отсутствие, это не значит, что она случится и с Мелли. С тех пор прошло десять лет, и все совсем по-другому, да и Мелли не ребенок, которого нельзя бросать одного.

Но старый страх забыть трудно. Очень, очень трудно.

Сам того не заметив, Таул вернулся к костру и стал вертеть в руках нож. Порой ему хотелось умереть, чтобы избавиться от памяти о своих прегрешениях. Анна, Сара, малютка, Бевлин, его цель, орден - он предал все и всех. И теперь, перед угрюмым ликом Большого Хребта, он не видел возможности когда-либо искупить свои ошибки.

В этот миг Таул услышал шорох и резко обернулся. Шорох доносился из кустов. Таул покрепче перехватил нож, готовясь к атаке. Шорох послышался снова. Таул отступил в густую тень дома. Из кустов вылезла фигура маленькая фигурка с узкими плечами.

- Хват! - тихо окликнул Таул.

- Это я! - Хват вышел на место, освещенное луной и костром. - Я тебе принес кое-что, - сказал он, роясь в своем метке.

Таул сунул нож за пояс.

- Как Мелли? Облава прекращена?

- У Мелли все хорошо, - ответил Хват, продолжая свои поиски. - А облаву прекратили наутро после твоего ухода.

- Я велел тебе оставаться при ней.

- Угу. А она послала меня к тебе, - Хват извлек наконец из котомки какой-то плоский предмет, - чтобы отдать вот это.

Таул не тронулся с места. Хват протягивал ему запечатанное письмо. Оно белело в лунном свете, слегка трепеща на ветру. Таул знал, что это за письмо. Ему уже пытались вручить его однажды. Он узнал печать, бумагу, очертания. В последний раз, когда он его видел, письмо лежало в грязи на темной узкой улице.

В горле у Таула пересохло, и сердце забилось медленнее.

- Где ты его взял?

- Там же, где ты его оставил: на улочке, что справа от бойни. - Хват сунул письмо ему в руки. - Возьми. Мелли хочет, чтобы ты его прочел.

Таул смотрел на письмо Бевлина. Он думал, что никогда уже его не увидит, и не хотел видеть. Но вот оно, перед ним, протянутое рукой мальчика, его единственного друга.

- Хват, - тихо сказал он, - если я его прочту, все переменится.

- Я знаю. И Мелли знает. Я ей рассказал о твоем странствии и о Бевлине...

- О Бевлине?

- Не тревожься, Таул. Я сказал только то, что ей следовало знать.

Таул посмотрел Хвату в глаза. Замечательный мальчишка - и не только единственный, но и лучший его друг. Ветер утих, и письмо перестало трепетать.

- Возьми его, Таул, - мягко сказал Хват. - Я в жизни еще не совершал такого правильного поступка.

У Таула заволокло глаза, и что-то мокрое скатилось по щеке.

- Вскрыть это письмо - все равно что распечатать прошлое.

У Хвата в глазах тоже блестели слезы.

- Ты никогда не запечатывал свое прошлое, Таул. Оно не покидало тебя.

Как может такой ребенок быть столь мудрым? Таул вытер слезы с лица.

- Значит, ты хранишь его уже несколько месяцев, - сказал он протягивая руку к письму. - Пора избавить тебя от этой ноши.

Пергамент был гладким на ощупь и теплым от руки Хвата. Таул поднял глаза и увидел, что Хват исчез.

Таул сел у костра. Полная луна светила на небе, точно лампа. Таул, потупив голову, прочел короткую молитву и сломал печать.

Дорогой Таул!

Если ты читаешь эти строки - значит меня уже нет в живых. Некоторое время назад я узнал, что мне недолго осталось жить, потому я тебе и пишу. Мне нужно кое-что сказать тебе, кое-что объяснить, а мы, может статься, больше уже не встретился. Поэтому я пишу, хотя предпочел бы поговорить с тобой, и надеюсь, что сумею передать в письме все богатство устной речи.

Прежде всего, Таул, я должен сказать тебе, что сердием я всегда с тобой. Меня постоянно гнетет то, что я поставил перед тобой почти невыполнимую задачу и тем помешал тебе жить собственной жизнью. И я прошу у тебя прошения здесь, в этих строках, ибо я стар и не желаю сходить в могилу с такой тяжестью на душе. Ты добрый человек и охотно простишь меня, я уверен.

А теперь поговорим о твоем странствии. Когда я отправил тебя в путь и в устах твоих звенело пророчество Марода, а в глазах сияло предчувствие победы, я еще многого не понимал. Я не знал ни истинного смысла пророчества, ни роли ладльчика, на розыски которого ты отправился. Я был уверен только в том, что речь идет о воине.

За истекшие годы я узнал больиле. Теперь я убежден, что те два дома, что должны слиться, - это Брен и Королевства. И союз их приведет к войне. Все так и говорят о том, что войн, подобной этой, мир не знал уже тысячу лет. Если не убить ее в зародыше, она разорит весь континент.

И я боюсь, что Брену будут помогать сверхъестественные силы. Ларн, остров оракулов будет снабжать его нужными сведениями. Оба эти места связаны - не знаю, кем или чем. Ларнский храм должен быть разрушен - только тогда его оракулы перестанут помогать Брену. Брен познает мир лишь в том случае, если будет сокрушен Ларн.

Ларн... Это место преследует меня во сне и, боюсь, не оставит даже за могилой. Таул, найди мальчика. Он один способен уничтожить это проклятое место.

А теперь последнее. - Не только Ларн посещает мои сны: я вижу еще человека с ножом, стоящего надо мной. Каждую ночь он снится мне, и каждую ночь нoж опускается, пронзая мне сердце. Боюсь, что однажды я проснусь и увижу это наяву. Во сне человек с ножом - это марионетка, которую водят за ниточки. Он действует не по своей боле.

Таул, кто бы ни убил меня, он не отвечает за мою смерть. Передай ему, что я его прощаю, и пусть он не винит себя. Такой, как я, старик все равно стоит одной ногой в могиле.

Прощай, мой добрый друг, и пусть Борк приведет тебя к цели.

Навсегда остающийся у тебя в долгу.

Бевлин.

Таул опустил письмо на колени и посмотрел в ночное небо. Оно было полно звезд. Странно, что раньше он не замечал, каким миром он дышит, как красивы звезды, как свеж воздух.

Кролик на вертеле миновал стадию готовности, почернел и обуглился. Таул снял его с огня и остудил, чувствуя, что мясо, хоть и горелое, понравится ему. Не выпуская письма, он дотянулся до мешка и достал оттуда меньшую из двух фляг. Раскупорил ее и отпил глоток лучшей Мейборовой браги. Только один. Золотистая жидкость согрела его до самого нутра. Он встал и отошел подальше от стены замка, все так же держа в руке письмо Бевлина.

Перед ним в лунном свете лежала широкая долина. Среди травы темнели деревья, и вдалеке нитью чистейшего серебра струилась вода. Прекрасен был этот вид, тихий и величественный, будто собор. Он был полон покоя и благодати, но прежде всего - прощения. Тихо веял бриз, ласково мерцали звезды, огромное темное небо ложилось бальзамом на душу, и земля бережно держала тело.

Таул не знал, долго ли стоял так, предоставив природе и прощению Бевлина делать свое дело. Когда он наконец вернулся к костру, кролик совсем остыл, но все-таки показался ему вкуснее всего на свете. Таул улегся в теплом кругу света и, прижимая к сердцу письмо Бевлина, уснул быстро и крепко.

IX

- Нет, Боджер. Рану сперва надо промыть вином, а уж потом накладывать мазь. - Грифт лежал на деревянном топчане, окруженный пахучими травами, и руководил собственным лечением. - Круговыми движениями, Боджер, - и не втирай, а вбивай. Да поосторожнее с отростком слепой кишки, Боджер. Повредишь его - и я уже никогда не смогу влюбиться. Отросток - ключ любовных желаний. Без него можно с тем же успехом побрить себе ноги и назваться бабой.

- Я слыхал, некоторые мужчины бреют ноги, Грифт.

Боджер, геройски придерживаясь указаний Грифта, вбивал мазь, хотя втирать было бы куда проще. Рана Грифта все еще кровоточила - не так, как вчера, но довольно сильно.

- Да, Боджер, есть такие, что и в женские платья рядятся. Особенно в Марльсе. Видать, бабы там такие уродки, что... А-ай! - вскрикнул Грифт, когда Боджер нажал прямо на рану.

Его ранила в низ живота солдатская алебарда во время вчерашнего бегства из дома Кравина. И Боджер очень беспокоился за него. Хорошо бы рану посмотрел кто-нибудь понимающий - Таул, к примеру.

- Как ты думаешь, Таул еще вернется к нам, Грифт? - спросил он с напускной беззаботностью.

Грифт тут же позабыл о боли, услышав вопрос: он и жил Ради того, чтобы высказывать свое мнение.

- Навряд ли, Боджер, а если и вернется, как он нас найдет? Тут, в винном погребе под мясным двором... Он может пройти прямо над нами и ничего не заметить.

Боджер неохотно кивнул, не отрывая глаз от раны и надеясь в душе, что это один из тех редких случаев, когда его дорогой друг ошибается.

- Джек, если ты не будешь стоять смирно, пока я промываю твой порез, я тресну тебя вот этой миской. - Мелли топнула ногой. Ну почему все мужчины такие упрямые ослы?

- А в ней что-нибудь есть?

Мелли, негодующе фыркнув, подскочила к миске и метнула ее в Джека.

- Сам сейчас увидишь!

Она целила метко, но Джек был скор и разминулся с миской, совершив головоломный прыжок в сторону. Но при этом он врезался в ряд винных бочек, которые раскатились по булыжному полу. Мелли бросилась к нему.

- Ты не ушибся? - спросила она, глядя на Джека, распростертого на сыром полу.

Он потер голову.

- Так миска пустая была?

Мелли не сумела скрыть улыбки, чувствуя себя немного виноватой: не создана она, чтобы быть сиделкой.

- Последние пару дней я ею не пользуюсь, - сказала она, протягивая Джеку руку. - Первые три месяца прошли. Меня не тошнит с того дня...

"С того дня, как ушел Таул", - не смогла выговорить она и отвернулась от Джека. В горле застрял тяжелый ком, который она никак не могла проглотить.

Где теперь Таул? Нашел ли его Хват? А если и нашел, увидит ли она Таула снова? Если письмо в самом деле так важно, как говорит Хват, Таул может покинуть Север и никогда уже не вернуться сюда.

Мелли сглотнула, решив не поддаваться жалости к себе. Таул не уйдет, не повидавшись с ней. Он человек чести и непременно с ней простится.

- Мелли, что с тобой? - Рука Джека легла ей на плечо.

- Ничего.

Мелли повернулась к нему. От нежного участия, звучащего в его голосе, горло снова загородил комок. Как повзрослел Джек за этот последний год! Морщины легли на его лоб, глаза утратили наивность: это уже не тот мальчик, что бросился ей на помощь у лесной дороги. Он стал мужчиной. И ей вдруг расхотелось притворяться перед ним сильной.

- Джек, я...

Но он, не дав ей говорить, обнял ее и прижал к груди. Мелли склонила голову ему на плечо, зарывшись щекой в мягкую ткань камзола. Последние дни были безумными: Таул ушел, откуда ни возьмись явился Джек, им пришлось бежать из дома Кравина, и без боя не обошлось. Нервы у нее были натянуты, но чувства словно умерли. Все происходило чересчур быстро, слишком велика была опасность, и неясно было, чем все это кончится.

Со вчерашнего утра ей некогда было дух перевести. Когда солдаты принялись молотить в дверь, они с Мейбором ушли через черный ход. Там их поджидали двое гвардейцев. Мейбор, Боджер и Грифт схватились с ними, и Грифт получил тяжелую рану - кровь так и хлестала. Он едва мог идти. Боджер чуть ли не волоком дотащил его до мясной лавки. Там, во дворе, их нагнал Джек - тоже в крови, но раны его не были серьезными. Он не хотел рассказывать о том, что произошло в доме.

Накинув на себя плащ Мейбора, чтобы скрыть кровь, он тихо переговорил с мясником. Некоторое количество Мейборова золота перешло из рук в руки, и мясник привел их к деревянному люку во дворе. Внизу помещался винный погреб Кравина. Кроме Джека, мясник никого не видел - Джек позаботился об этом.

В погребе пахло прокисшим вином и сыростью. Потолки были низкие, из стен сочилась вода, и пружинистый мох ковром покрывал пол. Погреб состоял из четырех комнат, связанных проходами. Самая большая, в которой Джек и Мелли находились теперь, располагалась прямо под люком. Она же была и самая сырая: люк пропускал воду и грязь со двора, хотя почти не пропускал света. Грифта поместили в самой маленькой и самой сухой комнате. Боджер состоял при нем. Мелли провела ночь на топчане в третьей комнате, а Джек с Мейбором разместились в четвертой.

Ночью им пришлось обходиться без света, без камыша, без еды и лекарств. Рано утром Боджер вызвался сходить за припасами, и теперь они обзавелись фонарями, связкой жареных фазанов, тремя охапками ароматной летней травы и каким-то странным жиром в горшочке. Боджер объявил, что он целебный.

Пока Мейбор пробовал различные вина - большинство из которых, по его утверждению, загубила сырость, - Боджер в своей каморке врачевал Грифта, а Мелли занялась Джеком.

Но сейчас, похоже, их роли переменились. Мелли высвободилась из его объятий. Она совершенно здорова, однако непонятно почему хнычет.

- Закатай-ка штаны, - распорядилась она. - Я промою тебе ногу.

- Лучше потом, - увернулся Джек. - Сперва я хочу закрепить люк, а потом посмотрю, как там Грифт. Мои ранения подождут - это всего лишь царапины.

Мелли не возражала. Она мало что понимала в лечебной науке. Лекарство, по ее мнению, полагалось глотать, а не мазаться им. Она села на перевернутый бочонок и стала смотреть как Джек закрепляет брусом люк.

- Завтра я добуду молоток и гвозди и сделаю настоящий засов. Так будет надежнее. - Джек спрыгнул с ящиков и спросил: - Когда ты осматривала погреб, то никакой лазейки больше не нашла?

- Нет. Этот люк - единственный выход.

- Тогда отныне я буду спать здесь. - Он стал отодвигать груду ящиков из-под люка. - Если кто-то станет ломиться сюда, лучше знать об этом заранее.

Мелли хотела сказать, что вчера они ни о чем не подозревали, но удержалась. Джек явно не хотел вспоминать о том, что было вчера. Она только кивнула, подала ему руку, и они оба пошли к Грифту.

Таул проснулся поздно. Солнце стояло высоко, и уже перевалило за полдень. Но костер, несмотря на это, все еще горел. Мало того - в него подложили дров, и в горшке что-то варилось - там бурлила, как обнаружил Таул, смесь из сушеных яблок, сладких булок, медовых коврижек, сидра и сыра. Хват... Только двенадцатилетний мальчишка способен выдумать такое блюдо. Таул с усмешкой встал и позвал его.

Хват тут же явился из-за пышного куста.

- Давно пора, - заявил он, подходя. - Я уж думал, ты никогда не проснешься. Еще немного - и я бы сам съел всю похлебку.

- Ах, похлебку! - Таул усмехнулся еще шире, счастливый, как ребенок. Значит, это так называется?

- Ну вот что - в последний раз тебе готовлю. В жизни не видел такой неблагодарности. - Хват сел у огня и стал помешивать свою похлебку. - Никто тебя не заставляет - не хочешь, не ешь.

Таул сел рядом с ним.

- Нет, зачем же, я попробую. Давай разливай. Мне побольше размокших булок.

Хват разлил похлебку в две большие миски, и Таул, беря свою, увидел, что все еще держит в кулаке письмо Бевлина. Он спрятал его за пазуху.

- Хват, мы сегодня же возвращаемся в город.

- Я так и думал, - с полным ртом ответит тот.

- Мне нужно увидеть Мелли, прежде чем я уйду.

Таул вспомнил письмо - ему не было нужды его перечитывать, он знал его наизусть. Теперь все стало ясно - он знал, что должен делать и зачем. Ночью он получил редкостный, чудесный подарок. Даже два подарка...

Первый - это прощение Бевлина.

Второй - то, что он теперь может исполнить данное Бевлину обещание, не нарушая данной герцогу клятвы. Ведь он поклялся защищать Мелли и ее дитя. Когда он произносил свою клятву перед герцогом и горожанами Брена, он думал, что пути назад нет и что Вальдис, Бевлин и странствие - это наглухо закрытые двери. Однако ночью, прочтя письмо, он понял, что эти двери, если и простояли долго закрытыми, никогда не запирались на замок.

Произнеся свою клятву, он еще крепче связал себя данным Бевлину словом.

Дитя Мелли - законный наследник Брена. Таул обязан защищать его интересы. Лишь когда он найдет мальчика из пророчества Марода, это нерожденное еще дитя сможет занять подобающее ему место. Ларн необходимо уничтожить, войну должно остановить, Кайлока и Баралиса - истребить. Тогда, и только тогда, Таул исполнит свою клятву. Мелли и ее дитя будут в опасности, пока в Брене не воцарится мир и ребенок не будет признан единственным наследником герцога.

Это дитя должно править Бреном по праву рождения, и человек, которого искал Бевлин, - единственный, кто способен помочь это осуществить.

Таул набрал в грудь горного воздуха. Все было связано изначально, и благодаря письму Бевлина он понял это. Мелли не должна больше иметь с ним ничего общего, как с мнимым убийцей Катерины, но он может по-прежнему служить ей во благо, хотя и не может быть с ней рядом. Своими стараниями он спасет ее. Клятва связывает его с нею на всю жизнь - и кто знает, что ждет их в будущем.

До нынешнего дня он думал только о том, что будет через несколько недель или месяцев, никогда не заглядывая слишком далеко вперед. Теперь нужно загадывать о годах, если не о десятилетиях. Если Кайлок и Баралис выиграют будущую войну Мелли с ребенком всю жизнь придется скрываться. Преследуемые как преступники, они будут бежать с места на место, не имея возможности никому довериться и живя одним днем. Он не может этого допустить - и не допустит.

- Да ешь же, Таул. Похлебка стынет.

Таул заморгал, словно пробудившись ото сна.

- Извини, Хват. Мысли увели меня слишком далеко.

- Моя похлебка мигом вернет тебя на землю. Расплавленный сыр с сидром очень помогает в таких случаях.

Таул потрепал мальчика по плечу.

- Ты настоящий друг, Хват.

- Я делаю для тебя только то, что сделал бы для меня Скорый.

Хват отводил глаза, старательно сгребая пепел в кучку. Таул улыбнулся, поняв, что лучше сменить разговор.

- Ну, давай поедим скорее да двинемся обратно в город. Если поторопимся, успеем еще засветло.

Они шли весь день, только раз остановившись отдохнуть. Было тепло, но солнце светило не так ярко, как могло бы, ибо его застилал дым. Почти весь бренский урожай сжигался на корню. Путники шли мимо сгоревших полей, где прежде колосились пшеница, рожь и овес.

Из деревень ушли почти все жители. Крестьяне устремились в город, захватив с собой скот и пожитки - все, что уберегли от наемников. Мародеры уже шмыгали по опустевшим домам, наводя ужас на тех, кто был слишком стар, упрям или робок, чтобы уйти с остальными.

Однажды Таул увидел вдали вальдисское знамя. Черно-желтый флаг развевался во главе большого отряда рыцарей. Таул мало что мог различить, кроме блеска стальных доспехов и пыли, поднявшейся позади.

Ближе к городу на дорогах стало тесно от солдат в вороненых бренских шлемах, в голубых с золотом королевских мундирах, одетых во что попало наемников и крестьян с косами и вилами.

К исходу дня все вокруг говорило о войне, и Таул понял, что принял верное решение. Его долг - положить конец всему этому. Сейчас эти люди рвутся в бой. Но не пройдет и нескольких недель, как все переменится. Скрежет осадных машин и разрывы снарядов сделают жизнь нестерпимой. Люди увидят смерть любимых: изувеченных сыновей, братьев, покрытых ранами, отцов истекших кровью из-за нехватки лекарей. С улиц и озера потянет мертвечиной, и люди поймут, что оказались в западне, А ели осада затянется надолго, голод и болезни унесут больше жизней, чем целый год боевых действий.

И это только начало бедствий.

Баралис и Кайлок не остановятся на Брене. Если они выдержат осаду и побьют высокоградцев, то последуют за ними через горы. Они возьмут и Высокий Град, и Аннис, а потом их взоры обратятся на юг.

Их нужно остановить. Ларн нужно уничтожить. Мальчика нужно найти.

Придя к стенам города, Таул и Хват миновали свалку у ворот. Те запирались на ночь, и привратники не ручались, что утром ворота откроются. Таул смотрел на сотни, а то и тысячи людей, теснящихся в ожидании своей очереди: две трети их пришли, чтобы сражаться. Баралис впустит их.

Обогнув рассерженное сборище, Таул с Хватом спустились в сточный канал. Нищие и отставшие солдаты устроились там на ночлег - они спали на узлах, завернувшись в одеяла, и даже не поглядели на двух незнакомцев. Таул пустил Хвата вперед. Мальчик уверенно брел по колено в воде, пробирался по карнизам, где разве что крысы могли уместиться, и смело пролезал в темные дыры. Таул едва поспевал за ним. Наконец впереди показался бледный лунный свет, проходящий в решетку люка.

Таул и Хват долго возились с ней и лишь через полчаса, расшатав камни, сумели вынуть решетку.

Мокрый обессиленный Таул вылез наружу и подал руку Хвату. Тот ухмыльнулся, выбравшись наверх.

- Готово дело, Таул.

- Никто не знает окольных путей лучше тебя. - Таул огляделся. Улица тихая: ни лавок, ни таверн, ни борделей, а стало быть, и народу на ней нет. - Пошли скорее к Мелли.

Он так много хотел сказать Мелли, стольким поделиться с Ней, столько объяснить! Но больше всего ему хотелось заключить ее в объятия и сказать, что любит ее. Она для него - все, и, перед тем как снова покинуть город, он непременно скажет ей эти слова.

Повернув к площади, Таул сразу почуял неладное. В доме было темно, дверь выломана, и в сенях царил полный развал.

Таул через четыре ступеньки помчался наверх. Вещи Мелли исчезли, и комната была перевернута вверх дном. Таул в смятении рыскал по ней. Где Мелли? Что с ней случилось? Как он мог накажи его Борк, оставить ее одну?

- Таул, - окликнул с порога Хват, - по-моему, они ушли отсюда.

- Почему? - набросился на него обезумевший Таул, борясь с желанием вытрясти из Хвата ответ. - Почему ты так думаешь?

- Там, внизу, кровь, но кровь есть и за кухонной дверью Видимо, они спасались бегством.

Таул сделал над собой усилие. Он ухватился за вероятность что Мелли жива, - только так он мог сохранить рассудок. Сделав глубокий вдох, он стал думать о том, как ее отыскать.

- Куда же они могли уйти?

- Мне думается, у Кравина в городе есть и другие убежища.

- Не знаешь где?

Хват переминался с ноги на ногу. Таул, зная, что мальчуган не любит сознаваться в своем неведении, поспешно задал другой вопрос:

- Где нам в таком случае найти Кравина?

- В этот час он скорее всего во дворце, - ответил Хват, радуясь, что здесь может быть полезен, - тут ведь и война, и все такое, а Кравин из тех, что всегда норовят быть на виду.

Таул кивнул, соглашаясь.

- Ты знаешь, как пройти во дворец. Найди его и спроси, что здесь случилось. - Кравин сейчас в незавидном положении, размышлял Таул: Баралис, возможно, уже обнаружил, кому принадлежит этот дом. - А если он не захочет говорить, пригрози оповестить весь город о том, что мы пользовались этим домом с его дозволения. - С учетом нынешних настроений это сулило по меньшей мере повешение. - Понял?

Хват кивнул с деловым видом.

- Еще что-нибудь?

- Разузнай в точности, какими домами он еще владеет, и возвращайся сюда. Я буду тебя ждать.

- У меня может уйти на это несколько часов, Таул. Не так легко найти кого-то во дворце, если не знаешь, где искать.

- Тогда я пойду с тобой, - не колеблясь решил Таул.

- Ну уж нет. Ты мне только мешать будешь, - с неожиданной твердостью ответил Хват. - И потом, мне не улыбается идти через весь Брен с человеком, которого разыскивают. Ты Уж не обижайся.

- Ну что ты, - пробормотал Таул, потрепав Хвата по щеке. ему не хотелось отпускать мальчика одного, но выбора, похоже не было. Не найдя слов, чтобы выразить свою заботу и любовь, он сказал только:

- Смотри же, Хват, береги себя.

- Не учи ученого, - фыркнул Хват. - Не беспокойся, Таул, я мигом обернусь.

С этими словами он сбежал вниз по лестнице и пропал в ночи.

Колокол вдали пробил два часа пополуночи. Два долгих часа Джек не смыкал глаз. Его снедало беспокойство - за Грифта, за Мелли, за надежность винного погреба. Хлипкий деревянный засов - вот и все, что служит преградой незваным гостям. Завтра первым делом надо будет его укрепить, а затем найти лекаря для Грифта. Нельзя спокойно смотреть, как человек медленно угасает. Ему нужна помощь - и, хотя искать ее опасно, Джек с Мелли согласились, что обязаны пойти на этот риск.

Джек повернулся на своем топчане. Не так-то легко уснуть, когда между тобой и досками одно лишь тонкое одеяло. Не говоря о крысах, которых Джек ненавидел. Он невзлюбил этих жирных, но тонконогих тварей с первого же раза, как мастер Фраллит послал его в амбар. Даже теперь, восемь лет спустя, Джек остерегался опустить вниз руку или ногу, чтобы крысы не покусали пальцы.

Ночь была полна разнообразных звуков. Шмыгали и скреблись крысы, поскрипывало дерево, вдали раскатывался гром - предвестник поздней летней грозы.

Потом к этим звукам добавился еще один - он шел сверху. Джек соскочил с топчана и нашарил свой нож. Тишина. Он двинулся к люку. Было так темно, что Джек едва различал четырехугольные очертания крышки. Снова шаги теперь над самым люком. Джеку стало страшно.

Раздался громкий треск. Засов соскочил, крышка провалились внутрь, и в погреб спрыгнул человек. Он крикнул что-то, но шум упавшего на пол засова заглушил его слова.

Джек метнулся к нему, видя только черный силуэт, и нож вошел в мякоть руки незваного гостя. Тот двинул Джека кулаком в живот, и Джек отлетел назад, врезавшись в ящики, которые днем отодвинул из-под люка. Не успел он перевести дух, как противник снова бросился на него. Джек видел блеск его зубов. Здоровой рукой он стиснул Джеку запястье - хватка него была стальная, пальцы вошли в тело до кости.

Джек, не в силах больше терпеть, выронил нож, но в тот миг подтянул колени и ударил ими пришельца в грудь. Тот отлетел назад, но не упал.

Обезоруженный, Джек попытался отступить, чтобы выиграв время и дать себе простор. Отскочив назад, он шарил вокруг руками, ища все, чем можно защититься от нападающей на него тени. Под руку подвернулся винный бочонок - лишь наполовину полный благодаря Мейбору, - и Джек швырнул его во врага. Бочонок разбился о булыжник, но Джек не видел где.

Не успел он нащупать другой бочонок, как что-то острое ударило его в лоб. Джек потерял равновесие и повалился на стену Теплая кровь стекала по щеке. Клинок переместился к его горлу.

- Стойте!

Комнату залил свет, и Мелли бросилась к дерущимся.

Джек увидел лицо своего врага. Голубые глаза, золотые волосы: это тот, кому он помог бежать. Капля крови упала со щеки Джека на голую руку незнакомца, угодив прямо на рану, которую нанес ему Джек.

Две крови смешались с шипением - точно свечу загасили рукой.

Недавние противники замерли, не шевелясь и не дыша, словно статуи.

Молния, сверкнув, ударила прямо в открытый люк, и тут же весь погреб содрогнулся от грома, а когда все затихло, ночь стала уже не той, что была раньше.

Джек смотрел в голубые глаза незнакомца. Он знал этого человека. Он видел его в своих снах.

Глаза мерцали всеми оттенками синевы, в них таилась целая бездна чувств и светилась непоколебимая вера. Быстрым как мысль движением он убрал клинок от горла Джека и прижал свою окровавленную руку к ране у Джека на лбу.

Вся кровь в жилах Джека устремилась вверх, навстречу пришельцу. В ушах зашумело. С глаз и памяти точно упала пелена, и все стало ясно. Все мечты, все мысли, все надежды Джека высветились заново, и среди них родилось нечто новое.

Его сердце билось в лад с сердцем пришельца. Ничего не существовало в мире, кроме них двоих: и погреб, и люк, и Мелли с фонарем были всего лишь тени. Воздух между ними потрескивал при каждом вздохе.

Они смотрели друг на друга не мигая.

Джек точно обновлялся весь. За эти несколько мгновений он пережил многие часы и вспомнил всю свою жизнь. Он вспомнил мать, какой она была до болезни: красивую, умную, с черными от сажи ногтями. Вспомнил Баралиса, проникшего в его разум, но так и не нашедшего ответа. Вспомнил Кайлока мальчиком, бьющего о стену мешком, где сидели двое котят. Вспомнил охотничий домик, и ветхую книгу на дне сундука, и выпавшее из нее письмо короля. Вспомнил слова Фалька: "Не ожесточайся, Джек", и голос Тариссы, говорящий: "Я люблю тебя".

Но все это ушло так же быстро, как и промелькнуло, и он снова остался наедине с золотоволосым незнакомцем.

- Ты тот, кого я искал, - сказал Таул.

- Да, - ответил Джек. - Я знаю.

И стеклянный кокон, окружавший их, лопнул, рассекая осколками ночь.

Баралис проснулся как от толчка, и сердце его пропустило два удара. Его окружала тьма, и в ней теснились сны, последовавшие за ним в явь. Впервые за многие годы он познал настоящий страх. Что-то произошло там, в ночи, - что-то, грозившее ему гибелью.

Трясущимися руками он нашарил огниво и свечу. Искра долго не высекалась, и пламя от нее занялось какое-то тусклое. Сам воздух, казалось, переменился - он стал реже, горчил, и что-то подобное магии, но не совсем магия, висело в нем как дым.

Если бы Баралис накануне не ощутил нечто сходное, он и теперь бы не понял, в чем дело. Но он ощутил - и хорошо понял, кто изменил самую суть этой ночи: Джек, ученик пекаря.

Вчера на рассвете в доме на южной стороне города кто-то прибег к колдовству. Баралис знал об этом еще до того, как ему доложили, и тотчас понял, кто чародей. Его бывший писец помог Меллиандре уйти из его, Баралиса, когтей. В Брене произошло почти то же самое, что случилось около года назад близ заброшенного охотничьего домика в самом сердце харвеллского леса. Почти, но не совсем. Способ был тот же - заряд сжатого воздуха, - но чародей действовал несколько иначе: более умело, более твердо, руководя чарами от начала и до конца. Первый случай был опасной любительской работой, второй - результатом действий человека, которого обучили правильно применять свою силу. Он еще не совсем уверен в себе, не слишком искусен и чуть неверно рассчитывает время, но бесспорное улучшение налицо.

А теперь, на другой же день, случилось вот это.

Баралис достал свое болеутоляющее, высыпал порошок на язык и проглотил насухо.

Он не знал, что именно произошло. Это не было ни колдовством, ни прозрением - чем-то неуловимо отличным от них и куда опаснее и того, и другого.

Баралис напряг разум, стремясь соединить разрозненные нити. Что ему известно о Джеке? Ларн сообщил, что рыцарь ищет какого-то мальчика. Баралис знал сердцем, что мальчик этот не кто иной, как Джек, ученик пекаря. Вчера стало ясно что Джек каким-то образом встретился с Меллиандрой. Баралис сжал кулаки. Вот оно! Недостающее звено - это Меллиандра, Прежде ее охранял рыцарь, а теперь - Джек.

А что, если рыцарь пробрался обратно в город, и оба - он и Джек встретились этой ночью?

Мысли неслись вперед, и Баралис не поспевал за ними. Если они встретились, то пророчество Марода еще на шаг приблизилось к осуществлению. Северной империи - его империи, о которой он сперва лишь мечтал и которую теперь ковал в одиночку, - этой империи грозит опасность. Одно то, что и Джек, и рыцарь заодно с Меллиандрой, а стало быть, и с ребенком, которого она носит, не оставляет сомнения в том, что они против Баралиса.

И против Ларна тоже. Властители острова должны уже знать об этом. Оракулы, надо думать, бубнят об этом день и ночь.

Откинувшись на подушки, Баралис ждал, когда подействует болеутоляющее. Свеча, он заметил, горела теперь поярче.

Ларн поможет ему выследить и убить этих двоих - остров не менее заинтересован в их гибели, чем он, Баралис. Но их гибели недостаточно: Меллиандра тоже должна умереть. Только тогда будущее империи окажется в безопасности.

Успокоившись немного, Баралис задремал. Завтра он совершит путешествие на остров Ларн.

Таул стиснул руку мальчика, которого искал. Нет, уже не мальчика мужчины. Высокого, крепко сбитого мужчины с чуткими ореховыми глазами и каштановой гривой.

Пожатие его было таким же твердым, как и взгляд.

Таулу казалось, будто сама земля у него под ногами переродилась, а воздух стал гуще и слаще. Разнообразные чувства нахлынули на него и ушли, оставив пустоту, - ушли промелькнувшие чередой восторг, смятение и страх. Они оба преобразились, и оба чувствовали это. Их кровь смешалась и сковала их накрепко, все переменив. Шесть лет назад Бевлин сказал: "Ты узнаешь его, когда найдешь". Мудрец был прав. Кровь этого юноши, упавшая на рану Таула, была точно послание от Бога. Они словно разделили святое причастие связавшее их вместе навсегда. и подумать только, что Таул миг назад чуть не убил его!

Прошло около часа с тех пор, как Хват вернулся из дворца. Он поговорил с Кравином, вынужден был прибегнуть к угрозам и заставил-таки лорда сознаться, что Мелли и ее спутникам удалось уйти. Кравин сказал также, что у него в городе есть еще два места, о которых он оповестил Мейбора в их последнюю встречу. Первое - заброшенная конюшня близ восточной городской стены, а второе - винный погреб, расположенный под двором мясника. Таул послал Хвата в конюшню, а сам отправился к погребу.

Обнаружив, что люк заперт, Таул попросту разбил его, использовав для этого колоду мясника. Когда он спрыгнул вниз и оказался в кромешной тьме, на него напал кто-то, и ему ничего не оставалось, как защищаться. Сила и быстрота противника удивили его, но Таулу не встречался еще человек, способный победить его в единоборстве.

И когда он уже собрался перерезать парню горло, вбежала Мелли с фонарем.

За этот свет и за ее крик он вечно должен благодарить ее. Мало того что Мелли послала к нему Хвата с письмом Бевлина - она не дала свершиться великой беде. Теперь Таул и юноша связаны накрепко - и Мелли тоже связывает их.

Отпустив руку юноши, Таул повернулся к Мелли. Она побледнела, и фонарь дрожал в ее руке.

- Я знала, что ты вернешься, - сказала она.

Эти слова, произнесенные ясно и твердо, были самыми прекрасными из всех слышанных Таулом. Эта чудесная смелая женщина верит в него. Все вдруг утратило смысл, кроме ее тепла. Он бросился к ней и заключил ее в объятия. Все преобразилось, и мир ныне дышал светом, радостью и надеждой. Этот новый мир требовал правды.

- Я люблю тебя, - прошептал Таул в темные волосы Мелли. - Я вернулся затем, чтобы сказать тебе это.

- Я тоже люблю тебя, - ответила она.

Его сердце едва вы несло это. Сначала прощение Бевлина, потом поединок с человеком, которого Таул искал многие годы, а теперь Мелли. Taк крепко прижал ее к себе. Она была здесь, живая и прекрасная ему не верилось, что она принадлежит ему.

Наконец Мелли высвободилась и спросила:

- Что такое произошло между вами?

Таул подозревал, что Мелли уже и так все знает.

- Я нашел того, кого искал.

Джек смотрел на них с непроницаемым лицом.

- Джека, - кивнула Мелли. - Вчера он спас мне жизнь, а полгода назад освободил из темницы Баралиса, а еще раньше прогнал разбойника, который напал на меня у большой дороги.

Мелли протянула руку, Джек взял ее и поднес к губам.

- А ты, - сказал он, глядя в глубокую синеву ее глаз, - вела меня, беспомощного, по лесу, хотя могла бы бросить.

Таул, глядя на Джека и Мелли, коснулся рукой их плеч. Он был рад, что они давно знают друг друга: ему казалось, что это правильно, что так и надо. Только их дружбы недоставало, чтобы замкнуть круг, и Таул принял ее всем сердцем. Джек, оберегавший Мелли в то время, когда Таул ее еще не знал, был как нежданный подарок судьбы. Этим он стал Таулу ближе, чем тот мог надеяться. Теперь они вместе будут печься о благе Мелли и ее ребенке.

- Таул, - тихо сказала Мелли, - у нас Грифт тяжело ранен.

Из них троих она легче всего освоилась с происшедшим и первая вспомнила о будничных заботах.

Таул встал на ящик, подтянулся за края люка и взял свой мешок, лежавший там.

- Пойдемте к нему.

В последующие часы Таул занимался только Грифтом. Он очистил его рану волшебной ореховой корой, прижег порванные сосуды, зашил рану и напоил больного отваром ивовой коры от лихорадки и воспаления. Потом втер в мускулы Грифта пригоршню жира и дал ему мерку браги вместо снотворного.

Когда он закончил, стало светать. Джек и Мелли все это время помогали Таулу - грели железо, кипятили кору и внимали советам Грифта. В эти же часы явился и Хват. Он, как и Мелли, почти не удивился тому, что мальчик из пророчества вдруг нашелся сам, - только кивнул с умным видом и изрек:

- Скорый всегда говорил, что ставить надо только на неожиданное.

Теперь он спал, свернувшись на топчане в углу большой комнаты и посапывал со всей беззаботностью юности. Боджер прикорнул рядом с Грифтом, а Мейбор в своей дальней комнате так и не проснулся. Но Джек и Мелли бодрствовали. Таул посмотрел на них. Мелли совсем измучилась: под глазами у нее легли темные круги, и руки, складывающие одеяло, дрожали. Джек тоже устал и сидел на винном бочонке, понурив голову.

- Давайте-ка поспим немного, - сказал Таул, положив руку ему на плечо. - Теперь уж поздно для разговоров. Потолкуем обо всем завтра.

Джек через силу улыбнулся.

- Мне кажется, будто за эту ночь я побывал в раю, в аду и во всех местах, что лежат между ними.

Таул улыбнулся в ответ:

- Не тебе одному это кажется.

X

Тавалиск ел рыбу. Не какую-нибудь, а ту самую, которую принес ему в банке Гамил. Повар изжарил ее целиком: с головой, кишками и плавниками. Тавалиск взял рыбку за хвост и сунул в рот, хрустя чешуей.

Потом проглотил ее, предварительно выплюнув чешую в салфетку. Вот так-то! Теперь этот чертенок будет знать, как кусать руку, которая его кормит.

Позади послышались шаги, сопровождающиеся покашливанием.

- Входи, Гамил, - со вздохом молвил архиепископ. - Дверь открыта, как видишь.

Двери во дворце были распахнуты настежь - все двери, все окна и все девичьи корсажи. В Рорне стояла невыносимая летняя жара. Город смердел, и даже на священных землях дворца Разило гнилью и тухлятиной.

Тавалиск плохо переносил жару. Его жирные телеса в эту пору источали весьма неприятные запахи, и тонкий шелк подмышками не просыхал от пота. Летом, когда не хотелось даже думать о том, чтобы сдвинуть с места грузное тело, воспоминания архиепископа обращались к далекому прошлому.

Он не всегда был так толст. В юности он был красив, слишком красив, по мнению многих, с пухлыми чувственным губами и нежной кожей, не знавшей прикосновения бритвы. Ему было всего семь лет, когда умерла мать. Он оказался и улице и вскоре понял, как может хорошенький мальчик заработать себе на жизнь в городе, полном священников. Он караулил их у больших силбурских библиотек или сидел на ступеньках домов, где собирались высшие чины Церкви. Здесь его краса успешно привлекала взоры ученых, клириков и дворян.

Сперва он брал за услуги три медяшки, потом две серебряные монеты, потом золотой.

Все прочие мальчики собирались около старого рыбного рынка, освященного обычаем места подобных встреч, - но только не он. Тавалиск знал, что он особенный, не такой, как все. Он не имел дела ни с лавочниками, пропахшими собственным товаром, ни с крестьянами, приезжавшими в город за провизией. Он общался только с высшими слоями силбурского общества. От них лучше пахло, они чаще мылись - их превосходство сказывалось во всем.

Любовью, правда, они занимались так же, как и все прочие.

В ту пору Тавалиск понял, как важна внешность. Чтобы привлечь взоры людей, которыми он восхищался, он стал одеваться как дворянский сын, попавший в несчастье. Он сменил все: голос, осанку, манеры. Он от природы был склонен к подражанию и легко соскреб с себя уличные замашки вместе с грязью.

У библиотеки он сидел всегда с тетрадкой и очинённым углем, делая вид, что погружен в мысли о возвышенном, - и к нему всегда подходили. Завязывалась беседа, за ней следовало как бы случайное прикосновение - он никогда не делал этого первым, - а затем ему предлагали поужинать в богатых покоях. Ужины эти кончались весьма занятно. Хозяин, опьяненный вином, похотью и красотой Тавалиска, либо молил о любви на коленях, либо гасил свечи и брался за хлыст.

С годами Тавалиск научился не бояться хлыста - он дразнил своих клиентов, играл ими, доводил их до безумия, а после вымогал у них деньги.

Уже тогда он отличался бережливостью. Он откладывал почти все, что зарабатывал, и тратился только на наряды. За остальное платили его друзья. К девятнадцати годам он скопил довольно приличную сумму. Деньги обеспечивали ему досуг, а на досуге он пришел к следующим заключениям: красота не вечна как и юность, и, если он желает достичь чего-то в жизни, он должен стать другим человеком. Между тем слишком многим в Силбуре он стал известен в своей нынешней роли.

Судьбе было угодно, чтобы Тавалиск, придя к этому заключению тут же нашел и решение вопроса. Подслеповатый и немощный священник по имени Венисей слыл великим ученым и знаменитым путешественником. Тавалиск втерся к нему в доверие и скоро понял, что Венисею нужен не столько любовник, сколько ученик. Венисей был рад тому, что Тавалиск греет по ночам его тощее тело, но видел в нем скорее сына, чем сожителя.

Притворщик Тавалиск тут же надел на себя личину ученика, помощника.

Они стали вместе путешествовать по Обитаемым Землям. Венисей научил его читать и писать, преподал философию, историю и богословие. Тавалиску жилось привольно - Венисей был очень богат. От вкусной еды молодой человек растолстел, а слуги, хлопочущие вокруг с мягкими подушками и шелковыми покрывалами, разбаловали его. Вместе с привычкой к роскоши в нем опять пробудился интерес к религии.

Венисей, священнослужитель высокого ранга, повсюду пользовался уважением равных и почтением низших. Тавалиску захотелось добиться того же.

Однажды Венисей объявил, что они едут на север, где за грядой гор обитают варвары. Все, включая Тавалиска, пытались отговорить Венисея, но тот настоял на своем. Там жил прославленный ученый, мистик, которого Венисей желал посетить.

Путешествие заняло шесть недель. Жестокий холод донимал путников день и ночь, и ветер не унимался всю дорогу. Венисей был уже слишком стар, чтобы ехать верхом, и через горы перебрался в крытой повозке. Когда они достигли цели своего пути, нервы Тавалиска находились в столь же плачевном состоянии, что и кости Венисея.

Человек, к которому ехал Венисей, был частью священник, частью монах, частью колдун. Звали его Рапаскус, и он славился своей ученостью по всем Обитаемым Землям. В свое время его прочили в епископы, но затем отлучили от Церкви за приверженность оккультным наукам. Изгнанник поселился у подножия великого Северного Кряжа и жил там отшельником, проводя время в постоянном труде: он читал, переводил и толковал священные тексты, писал религиозные стихи и комментарии, производил магические и оккультные опыты. Его острый ум не знал устали, и страстное желание найти на все ответ не давало ему покоя.

Венисей вел с Рапаскусом долгие беседы о Боге, а Тавалиск - еще более долгие беседы о колдовстве. Тавалиск точно прозрел тогда. Он понял, что в мире есть многое, чего глаз не видит, что к власти ведет куда больше дорог, чем он думал. Когда Венисей собрался уезжать, Тавалиск решил остаться у Рапаскуса и поучиться.

С отъездом старого священника Рапаскус стал уделять больше внимания магии. От истории и моральных принципов чародейства они перешли к целям и средствам. Рапаскус обнаружил, что врожденные способности Тавалиска невелики, но все же обучил его нескольким простым приемам. Шли месяцы, Тавалиск жаждал все новых и новых знаний. Рапаскус качал головой и говорил, что, если Тавалиск хочет власти, ему надо искать иной путь вместо темной тропы колдовства - к этому у него нет таланта.

Тавалиск злился, слыша это. Из переписки своего учителя он знал, что есть человек, которому Рапаскус охотно передает свою мудрость. Звали его Баралис. Каждую неделю Рапаскус слал новую тетрадь этому молодому ученому, живущему в Силбуре. А торговые караваны, проходившие мимо дома мудреца, передавали ему письма от Баралиса. Тавалиск, дождавшись, когда Рапаскус уснет, прочитывал их.

Однажды ночью он прочел, что Баралис намерен посетить Рапаскуса, чтобы завершить свое учение и лично познакомиться с великим мудрецом. Тавалиск тут же возревновал, видя в Баралисе опасного соперника и угрозу себе. С какой стати этот молодой выскочка, которого Рапаскус и в глаза не видел, должен пользоваться плодами учености мудреца? Тавалиск порылся и нашел на столе уже готовый ответ Рапаскуса, незапечатанный покамест. Рапаскус писал, что будет рад Баралису, что намерен подарить ему множество книг и других предметов и с нетерпением ждет встречи. Заключительная строка гласила: "Ко времени вашего приезда я буду один. Я уже научил своего нынешнего ученика всему, что тот способен воспринять".

Тавалиск положил письмо на то же место, где его взял. Устроившись в удобном кресле Рапаскуса, он стал думать, что ему делать дальше. Ему очень не хотелось покидать этот дом. Думая, он рассеянно поглаживал лежащие на столе книги, и его внимание привлек небольшой томик в кожаном переплете с золотыми буквами на корешке: "Яды и их применение".

В ту ночь Тавалиск сбросил третью свою личину - ученика чародея - и надел четвертую: отравителя и кузнеца собственной судьбы.

Рапаскус умирал пять недель. Тавалиск как новичок избрал более медленный путь. Долгая изнурительная болезнь, ведущая к почти неизбежной смерти, предпочтительнее подозрительно быстрой кончины. Рапаскус так ничего и не понял - вот тебе и провидец. Перед концом он трогательно молил Тавалиска передать все его книги, записи и прочее в большую силбурскую библиотеку. Так он думал примириться с отвергшей его Церковью.

Избранные же книги и свитки следовало передать молодому ученому Баралису.

- Он человек редкого дарования, - говорил Рапаскус в последние свои сознательные мгновения, - но нуждается в исправлении. Ему нужно научиться добру и милосердию. Надеюсь, что из моих книг он сможет почерпнуть и то, и другое.

На следующий день он умер.

Ни одна из книг не была отослана по назначению.

В ту ночь Тавалиск со всей быстротой, доступной при его толщине, прискакал в ближнюю деревню, чтобы узнать, не идет ли через горы какой-нибудь караван. Ему повезло - назавтра туда отправлялись странствующие актеры. С помощью оставленного Рапаскусом золота Тавалиск убедил их вернуться с ним в дом мудреца и выехать на день позже.

С утра пораньше Тавалиск принялся разбирать имущество Рапаскуса. Места у лицедеев было немного, поэтому взять с собой следовало самое ценное. Он складывал в сундуки редкие книги и свитки, с великой неохотой решаясь оставить то или это. Он взял бы все, если б мог. Наконец он дошел до духовных трудов Рапаскуса: стихов, комментариев, толкований древних текстов. Это была объемистая кипа, и Тавалиск хотел уже бросить ее, но тут ему в голову пришла одна мысль. Он стал торопливо просматривать рукописи. Ему попадались строки, исполненные прозорливости и веры; величайшие взлеты ума соседствовали со смиренными откровениями праведника.

Поистине покойник был отмечен печатью гения.

Тавалиск быстро перебрал сундук, освободив место для богословских сочинений Рапаскуса, но не оставил и тех книг, что мудрец предназначил для Баралиса. Тавалиск решил, что не расстанется с ними до самой могилы.

Наконец он завершил свои сборы. Повозки были нагружены. Актерам не терпелось пуститься в путь. Тавалиск в последний раз обошел дом Рапаскуса. На столе все еще горела лампа. Идя к двери, он взял лампу и бросил ее на груду оставленных рукописей. Они трещали в огне, когда он закрывал дверь.

Когда караван достиг предгорий, весь дом сгорел до основания.

Гамил кашлянул, возвращая архиепископа к настоящему.

- Ваше преосвященство, кажется, задумались. Быть может принести чего-нибудь прохладительного и бодрящего?

Тавалиск удержал секретаря за руку:

- Няньки мне покуда не требуются, Гамил. Выкладывай свои новости и убирайся.

- Высокоградская армия нынче должна подойти к Брену, ваше преосвященство.

Тавалиск мигом оставил все мысли о прошлом. Настоящее решало все.

- А что Аннис? Этот заумный городишко тоже участвует?

- Да, ваше преосвященство, двумя батальонами. Но большая часть аннисских войск осталась дома. С тех пор как королеву Аринальду нашли мертвой на аннисском флаге, город живет в страхе перед нашествием Кайлока. Да и я не далее как утром слышал, что наибольшее число королевских войск следует к Аннису, а не к Брену.

Тавалиск причмокнул губами.

- Кайлок, мстящий за смерть нежно любимой матери. Как это трогательно! - Он налил себе охлажденного белого вина. - Если его войска застрянут в Аннисе, Брену и впрямь предстоит нешуточное сражение. Высокий Град серьезный противник.

- Особенно теперь, когда ваше преосвященство вложили в него столько средств.

- Да, вложил - это верное слово, Гамил. Война - столь же прибыльный товар, как зерно или специи, и на мне лежит ответственность разумно разместить наши деньги. Военный заем - как раз такой разумный шаг. - Сделав секретарю это маленькое внушение, архиепископ заговорил о другом: - Если Кайлок двинул свои войска на Аннис, каким образом он думает удержать за собой Халькус?

- Он оставил в Халькусе четвертую часть войск, ваше преосвященство. Там же остались и рыцари. Хелчем теперь, можно сказать, правит Вальдис. Тирен казнил всех лордов и дворян, что продолжали придерживаться правил старой веры. Это было сделано втихую, но наши шпионы доносят, что рыцари забрали себе все имущество казненных, их дома и женщин. Ходят слухи о пытках и еще более худших вещах.

- Тирену мало одних обращенных, Гамил. Ему подавай и золото.

- Быть может, и так, ваше преосвященство. Но он вынужден это скрывать, иначе рыцари откажутся ему повиноваться. Рыцари не могут убивать людей ради наживы - это противоречит самой основе их веры.

- Рыцари превыше всего ставят преданность ордену, а потом уже веру, отрезал Тавалиск. - Безоговорочное подчинение главе ордена - вот на чем зиждется Вальдис. Рыцари обязаны исполнять все, что велит им Тирен, - будь то убийства или пытки. Они связаны присягой. Среди рыцарей есть, конечно, и тупицы, и негодяи, но большую их часть заставляет повиноваться Тирену слепая вера. Тирен сознает это в полной мере и пользуется этим. Архиепископ пронзил секретаря острым взглядом. - Тирен как никто может полагаться на скромность и преданность своих подчиненных.

Гамил нервно кашлянул. Архиепископ в другое время не преминул бы насладиться столь метким и тонким намеком, но теперь ему недосуг было любоваться побагровевшим до ушей Гамилом. Архиепископа беспокоило то, что Баралис предоставил Тирену безраздельно править Хелчем. Ясно, что побудило на это лорда-советника: Аннис и Брен сейчас для него важнее, а войск на все три города не хватает, вот он и оставил завоеванную столицу на союзника. Баралису, как видно, все равно, с кем спать, - абы польза была. Да и есть ли у него выбор?

- Гамил, а не замечены ли рыцарские отряды на подходах к Брену?

- Замечены, ваше преосвященство. Рыцари в полном снаряжении еженедельно выезжают из Вальдиса в Брен.

Стало быть, Баралис отдал Хелч Тирену в обмен на поддержку во время осады города. Когда Тавалиск сделал это открытие, ему немного полегчало: непонятного он не любил. Правило же "рука руку моет" он понимал как нельзя лучше.

Оставалось разрешить лишь одну загадку: почему главные силы Кайлока идут на Аннис, когда они столь явно требуются в Брене?

- Значит, мудрый Бевлин умер?

- Да, - склонил голову Таул. В прежнее время он не стал бы больше ничего говорить, но письмо Бевлина все изменило. Оно избавило его - не от вины, но от суда. - И умер он от моей руки. Она держала нож, но направлял ее Ларн.

Мелли за спиной у Таула тихо ахнула, и все некоторое время молчали. Джек, ни на миг не отведший глаз, сказал:

- Стало быть, мы остались одни.

Таул в который раз подивился Джеку. Они говорили все утро но Таул так и не раскусил до конца этого парня. Порой он казался зрелым, серьезным, уравновешенным - вот как теперь. Но тут же мог вспыхнуть от волнения, а иногда бывал даже наивен. Но ведь он совсем мальчик, ему от силы девятнадцать, так чего же и ждать от него?

Пока только по рассказам они узнавали друг друга. Таул закончил свой о том, как шесть лет назад Бевлин отправил его на поиски. Он прочел Джеку пророчество Марода и объяснил, как толковал его Бевлин. Рассказал о Ларне и о том, почему этот остров должен быть уничтожен.

Впервые Джек удивил Таула, сказав, что уже слышал о Ларне. Человек по имени Тихоня рассказал ему историю девушки, рожденной на этом острове. Таул порадовался тому, что Ларн известен Джеку: это сближало их так же, как и знакомство с Мелли.

Труднее всего было Джеку рассказать о себе. С явной неохотой он сознался наконец в том, что умеет ворожить. Он поведал о том, как принужден был уйти из замка Харвелл, как встретился с Мелли и как Баралис взял в плен их обоих. Рассказал, как они бежали и как расстались посреди холодной халькусской зимы. Но последующие месяцы он опустил, сказав только, что его взяла к себе одна халькусская семья. Таул догадался по его виду, что парень о многом умалчивает, но не стал ни о чем допытываться, памятуя слова Бевлина: "У всех нас есть такое, о чем лучше не спрашивать".

Мудрость Бевлина проявлялась в самых разных сторонах жизни.

Джек между тем рассказывал, как жил у аннисского колдуна и учился владеть своей силой, как услышал потом, что Мелли в опасности.

А после совсем тихо, почти шепотом, Джек поделился тем, что испытывал к Кайлоку.

- Я чувствую, что мы с ним как-то связаны. Стоит мне услышать его имя, вся моя кровь отзывается. Меня все время тянуло в Брен - но, как видно, мне суждено было оказаться здесь в то же время, что и Кайлоку.

Таул кивнул. Ему становилось все яснее, что все они - Мелли Баралис, Ларн, Брен, Кайлок, даже Боджер и Грифт - связаны незримыми узами. Их разделяли многие сотни лиг, однако он и неизбежно должны были сойтись.

Мелли все это время тихо сидела на топчане и слушала. Хват то входил, то выходил. Боджер сидел в своей каморке около Грифта который все еще спал, а Мейбор вопреки уговорам вышел в город. Сейчас они остались втроем, и настало время поговорить о будущем. Мелли легонько оперлась на плечо Таула, проведя рукой по его щеке.

- Вам с Джеком надо уходить, - сказала она, освобождая Таула от необходимости говорить это самому. - Сюда вот-вот подойдет высокоградская армия - тогда вам трудно будет выбраться из города. - Она попыталась говорить спокойно, но это плохо ей удавалось. - Да и Баралис, когда начнется осада, не сможет уже уделять нам столь пристальное внимание. У него просто не останется времени, чтобы разыскивать меня.

Таул в чем-то верил ей, но он слишком хорошо знал Баралиса: осада осадой, а выслеживать Мелли тот не перестанет.

- Мы уйдем завтра, - сказал он, сплетая свои пальцы с ее. Он при каждом удобном случае старался прикоснуться к ней. - Время идет. Быть может, мы уже запоздали. Могущество Кайлока крепнет день ото дня: он уже прибрал к рукам Четыре Королевства, Брен и Халькус. На очереди Аннис. Кайлока с Баралисом нужно остановить - иначе ты и ребенок никогда не будете чувствовать себя в безопасности.

- Я знаю. Потому и говорю, чтобы вы уходили скорее. - Она отняла руку и прижала ее к животу. - Я ношу единственного наследника города Брена, и твой долг, Таул, обеспечить этому младенцу его законное место.

Эти сухие слова Мелли, должно быть, припасла заранее. Таула тронуло ее мужество. Даже теперь, теряя больше их всех, она старается облегчить ему разлуку.

- Далеко ли до Ларна? - спросил Джек.

- Несколько недель пути.

На самом деле было больше, но Таул так страстно желал преуменьшить расстояние, что вряд ли сознавал, что говорит неправду.

- Нам понадобятся провизия и лошади.

- Мы приобретем все это, как только покинем город.

Таул покосился на Мелли, не зная, как подействует на нее такой разговор. Но он напрасно сомневался в ней - она сказала:

- У Хвата достало бы денег даже на боевой корабль.

- Хват останется с тобой, - заметил Таул.

- Нет. Мальчик без тебя как неприкаянный - зачем ему маяться здесь в ожидании твоего возвращения. Пусть отправляется с тобой. - В темно-синих глазах Мелли светилась яростная решимость - отражение ее несгибаемой души.

- Хорошо, - сказал Таул. - Пусть Хват идет с нами. Но обещай мне одно. Боджер знает тайный выход из города. Когда высокоградская армия станет лагерем вокруг, пошли к ним Боджера. Пусть скажет, кто ты, чье дитя ты носишь и как нуждаешься в прибежище. Если они дадут согласие, тотчас же уходи из города в высокоградский лагерь. - Таул посмотрел Мелли в глаза. Я не уйду, пока ты не дашь мне такого обещания.

Мелли кивнула в ответ.

- Лучше уж враг, чем Баралис, - сказала она, в точности повторив его мысли.

- Высокий Град - не враг тебе, - заметил Джек.

Таул и Мелли недоуменно посмотрели на него.

- Сам по себе Брен им не нужен - они хотят, чтобы Кайлок убрался обратно в Королевства. Если Мелли явится к ним с наследником бренского престола, они примут ее как родную. Они знают, что, даже если и возьмут город, править им не смогут - это значило бы создать собственную империю. А так они, посадив на престол законного наследника после изгнания Кайлока, найдут единственно верное решение задачи. Брену нужен сильный и не вызывающий опасений правитель - только тогда на Севере воцарится мир.

Таул и Мелли переглянулись. А ведь Джек прав: Мелли в самом деле необходима союзу северных держав. В Тауле ожила надежда. Мелли не составит труда пробраться под стеной в неприятельский лагерь.

- Я не знал, Джек, какой ты прожженный политик.

- Я и сам не знал.

Все трое рассмеялись - впервые за этот день.

В дверцу люка трижды громко постучали.

- Впустите скорее, - раздался голос Мейбора. - Тут мокро, точно в отхожем месте после большого пира.

Джек взобрался наверх и отпер засов. Мейбор сошел в погреб с достоинством, словно архангел в преисподнюю.

- Высокоградскую армию только что заметили на взгорье. Считайте, что война началась.

Дождь перестал только к ночи. Весь день он лил, смывая старые грехи перед началом войны.

Баралис стоял в глубокой нише на стене герцогского дворца и смотрел в сторону юга, где ширился вражеский лагерь. Около тысячи костров мерцало во мраке, и каждый был малой частицей огромного целого.

У подножия холма ставились шатры и осадные машины. Когда дождь утих, Баралису стало слышно, как визжат пилы и стучат молотки. Холм скрывал то, что за ним происходило, но Баралис знал, что там строятся тараны с кровлями из крепкой кожи, защищающими солдат от кипящего масла и огня; башни на колесах, высотой не уступающие стенам Брена: деревянные, крытые железом галереи, под прикрытием которых саперы будут подкапываться под стену. Прочее снаряжение - баллисты, катапульты и выдвижные лестницы - должны были перевезти через горы уже собранными.

Баралис знал все это, но страха не испытывал. Герцог Бренский жизнь положил на то, чтобы укрепить город и дворец разными мелкими, не бросающимися в глаза способами. Зубцы на стенах крыты железом, а не деревом. Внешняя стена, самая толстая на севере, имеет в ширину два лошадиных корпуса, а внизу скошена, чтобы отшвыривать снаряды обратно во врага. Даже ворота и решетки обновлены по последнему слову оборонной науки и сделаны как можно более высокими. Тяжелый камень, брошенный вниз с таких ворот, способен сокрушить даже таран.

Покойный герцог произвел столько усовершенствований, что Баралис им счет потерял.

Даже в самом худшем случае, если Высокий Град прорвется через обе городские стены, дворец все равно выстоит. Это самая мощная крепость в Обитаемых Землях. Ничто не сравнится с его круглыми башнями, искусно выкованными решетками, ловушками и обманными ходами. Не имеет себе равных и его господствующее местоположение над Большим озером. Если его и можно взять, то только с юга.

Да, думал Баралис, водя своим скрюченным пальцем по камню, если и падет город Брен, понадобится настоящее чудо, чтобы пал дворец.

Лишь бы провизии хватило на все время осады. Всю неделю в город потоком вливался народ. И если крестьяне и помещики везли с собой зерно и гнали скот, то наемники и прочая вольница явились налегке. Сейчас город хорошо обеспечен припасами но через несколько недель или месяцев дело примет иной оборот. Доставить провизию будет неоткуда, и умножившееся сверх меры население начнет есть что попало: собак, лошадей и крыс.

Баралис пожал плечами. Ну что ж - голод доводит людей до отчаяния, а отчаявшиеся как раз и выигрывают войны.

Баралис сошел со стены, не оглядываясь назад. Высокоградские костры его не пугали, зато пугал некий пекарский ученик из замка Харвелл. Пора отправляться на Ларн. Что значит подошедшая нынче армия по сравнению с тем, что произошло ночью!

Он спускался вниз быстро, без труда, как всегда, находя дорогу в темноте. Темные коридоры были его друзьями, а неосвещенные лестницы - его любовницами. Он пробирался по ним сквозь ночь, и вскоре дворец принял его в свои недра.

Кроп уже ждал его с тиглем, и огонь пылал вовсю. Слуга подвинул стул к очагу и принес хозяину шелковые туфли вместо промокших кожаных башмаков. Господин и слуга знали друг друга четверть века, и в подобных случаях им почти не требовалось слов.

Баралис опустился на стул и сделал надрез на том же месте, где много раз прежде. Шрам на пальце не заживал, зато кровь выступала быстро.

Пары волшебного зелья вознесли его вверх, а воля увлекла вперед.

Нынешнее путешествие далось ему нелегко. Вышний мир был возмущен неведомыми течениями. Мощные потоки сбивали с пути то малое, что осталось от него, неся его вверх, к холодному мерцанию звезд. Баралису приходилось постоянно бороться с ними. На Ларн он прибыл измотанным до предела.

Четверо ждали его - как всегда.

Для окольных разговоров у Баралиса не было ни времени, ни сил.

- Похоже, рыцарь нашел того, кого искал. Это мальчишка по имени Джек мой бывший пекарь. Он наделен большой силой и, если верить пророчеству Марода, скоро явится сюда, чтобы уничтожить вас.

Несмотря на усталость, Баралис объявил об этом не без удовольствия. Наконец-то их проняло, этих четверых.

Меж ними произошло безмолвное совещание, и скоро самый младший облек мысли в слова:

- Ты уверен?

- Я не слуга, чтобы отвечать на подобные вопросы, - рявкнул в ответ Баралис.

- Чего же ты хочешь от нас? - примирительно произнес самый старший.

Баралис сказал:

- Хочу вашей помощи, чтобы выследить этого мальчишку. - И добавил: - Я жду также, что вы сдержите свое обещание касательно войны. Вы сказали, что будете помогать Брену. Какую помощь можете вы оказать?

- Мы наведем наших оракулов на этого юношу, - резко ответил старший. Что до войны, Баралис, то у тебя прискорбно короткая память. Разве мы не сказали тебе в прошлый раз, что Высокий Град выступит лишь после свадьбы Кайлока?

- Наш уговор этим не исчерпывается.

- Мы передаем тебе то, что становится известно нам самим. Сейчас я могу сказать, что Аннис не сдастся осадившим его войскам Кайлока и что высокоградцы намерены вести подкоп под северо-восточную бренскую стену, в сторону дворца. Копать они начнут завтра.

Наконец-то хоть что-то полезное! Опаснее всего при осаде такой вот умелый подкоп. При взрыве рушатся целые здания. Баралис остался доволен. Кто бы мог подумать, что высокоградцы попытаются подрыться под самый дворец?

- Больше ничего не скажешь?

Старший, хотя и изъяснялся мысленно, без слов, как-то умудрился негодующе фыркнуть.

- Дай тебе волю, ты бы из наших оракулов все соки выпил. Будь доволен и тем, что узнал.

Тут старшего прервал один из четверых, они посовещались, и старший продолжил:

- Нынче один из оракулов говорил о той женщине, Меллиандре. Скоро она будет твоей. Ну что, достаточно теперь?

- О да.

- Тогда оставь нас. Я свяжусь с тобой, когда нам станет что-либо известно о юноше по имени Джек.

Баралису не понравилось, что его выпроваживают столь бесцеремонно, но он не стал спорить. Главное заключалось в том, что скоро он добьется того, к чему пуще всего стремился. Устремившись без прощальных слов назад, к своему телу, он рискнул взглянуть на небо: никогда еще этот сверкающий свод не казался ему столь похожим на корону.

XI

- Нет, Хват. Оставь что-нибудь и на дорогу. - Мелли сунула котомку Хвата обратно. - Я не могу взять все.

Она отвернулась, радуясь тому, что в погребе темно и никто не увидит ее слез.

Все так добры к ней, так заботливы! Джек и Таул говорят приглушенными голосами, то и дело пожимая ей руку и спрашивая, вправду ли она обойдется без них. Точно на похоронах которые подозрительно напоминают ее собственные.

Было раннее утро. В щели вокруг люка еще не проникал свет, зато доносились тревожные звуки - звуки битвы. Начался обстрел южной стены, и весь погреб трясся от оглушительных разрывов. Нервы Мелли были натянуты до предела. Скорее бы уж Джек с Таулом ушли - тогда она бы взяла себя в руки и обрела хоть какой-то покой. Взрывы она была в силах выдержать, но эту насыщенную виной атмосферу, создаваемую тремя уходящими, вынести не могла.

Поспешно вытерев глаза, она сказала Таулу:

- Право же, вам пора. Вы и так уже запоздали. До рассвета остается меньше часа. Берите поклажу и ступайте.

Она понимала, что это звучит не слишком ласково, но только гнев и не давал ее голосу сорваться. Нежность, с которой взирал на нее Таул, была выше ее сил.

- Таул, я не калека и не святая реликвия. Уходи, Бога ради, и не мучай меня.

Непослушные слезы опять навернулись на глаза, и она отвернулась, чтобы смахнуть их.

На этот раз Таул не стал жать ей руку, а поцеловал в губы - не как калеку и не как святую реликвию. Это был первый их любовный поцелуй, и страсть, а не сострадание соединила их губы. Таул прижал ее к себе изо всех сил, но объятия слишком быстро разомкнулись. Охватив ее подбородок своей большой, все умеющей рукой, он сказал:

- Поклянись, что будешь тут, когда я вернусь.

Она молча смотрела ему в глаза.

- Поклянись.

Она никогда еще не видела его таким. Он весь дрожал, и его пальцы впились ей в подбородок. Он был почти страшен. Мелли поняла, что ему необходимо услышать от нее это слово.

- Клянусь.

Она не кривила душой, произнося это, - она сбережет себя для него чего бы ей это ни стоило.

Таул сразу успокоился и отпустил ее.

- Таул, ты готов? - спросил, подойдя, Хват. - Рассвет вот-вот настанет. Нам надо выбраться из города, пока еще темно.

Таул посмотрел на Мелли долгим, испытующим взглядом и отвернулся.

- Я готов, Хват, - сказал он, взяв котомку. - А ты, Джек?

За те два часа перед атакой Высокого Града, когда обитатели погреба поднялись, Джек не сказал ни слова. Он и вчера был немногословен, а вечером, когда все цедили вино из бочек, орошая предстоящую разлуку, пил меньше всех и первым отправился спать.

Мелли подошла к нему. Она могла только догадываться о том, что он чувствует. Вчера он узнал, что он один способен сокрушить империю, создаваемую Кайлоком и Баралисом. Что может испытывать человек под гнетом подобной ответственности? И она, Мелли, смеет еще жалеть себя, когда другим, особенно тому, что стоит сейчас перед ней, предстоят куда более тяжкие испытания. Ей только и нужно, что сберечь себя и родить здорового младенца, - а Джек должен прекратить войну.

- Просто не верится, что мы пробыли вместе всего три дня, - сказала она с улыбкой.

Он кивнул:

- Лучше три, чем ни одного.

Они обменялись взглядом и оба поняли, что больше ничего говорить не надо. Хват деликатно кашлянул.

- На, Мелли, - сказал он, возвращая ей свою полегчавшую казну. - Я взял себе немного, как ты сказала.

Джек и Таул уже стояли под люком со своими тяжелыми мешками, скатанными одеялами и вооруженные до зубов - за пазухой ножи, у пояса мечи. Таул даже короткий лук повесил за спину.

Джек вылез первым, за ним Хват, последним - Таул. Боджер подал им оставшуюся поклажу. Грифт сидел на топчане у стены - он был еще слаб, но ему явно полегчало. Таул этим утром потратил немало драгоценного времени, обучая Мелли ходить за раненым.

Мейбор нисколько не жалел об их уходе. Он ни на грош не верил в то, что они говорили, однако ободрял путников, как и все остальные. Мелли любила отца, но здесь он был не прав.

Грифт не преминул дать какой-то совет на дорогу, и все об менялись словами прощания. Услышав прощальный привет Таула, Мелли вдруг потеряла все свое самообладание. Она вскарабкалась на ящики под люком и крикнула, ненавидя себя за слабость:

- Таул! Таул!

Таул склонился над люком и одним рывком поднял ее наверх.

- Поклянись, что вернешься, - сказала она.

- Клянусь вернуться к тебе, если в моей груди сохранится хоть одно дыхание, а в жилах - хоть капля крови.

Это была одна из тех клятв, что даются не на жизнь, а на смерть.

Они еще миг смотрели друг на друга, потом Таул коснулся губами лба Мелли и тихо опустил ее на руки Мейбору. Последним, что видела Мелли, был блеск его меча, когда Таул шел через двор.

- Хозяин, какой-то человек хочет вас видеть.

- Отошли его прочь, болван. Сегодня я слишком слаб, чтобы принимать кого-либо.

- Это калека, хозяин. Он опирается на палку.

Баралис знал слабость Кропа к увечным - недаром тот все время таскал при себе трехногую крысу.

- Скажи хотя бы, кто он такой.

- Он говорит, хозяин, что зовут его Скейс и что он доводится братом Блейзу.

Баралис попивал сбитень, сидя у огня на мягком стуле с высокой спинкой. Несмотря на слабость, он оделся, чтобы не показывать своей немощи посторонним. Путешествие на Ларн исчерпало его телесные силы, но ум был ясен, как всегда. Стало быть, брат Блейза хочет видеть его? В Баралисе пробудилось любопытство, и он велел Кропу впустить посетителя.

Вошедшего никак нельзя было назвать калекой. Он действительно опирался на палку, и его левая нога не сгибалась в колене, но передвигался он уверенно, на ногах стоял прочно и держался весьма заносчиво. Он подошел к Баралису и протянул ему руку.

Баралис не принял ее, не желая показывать своей руки незнакомцу. Скейс уселся без приглашения, прислонив свою палку к столу. Она была длинная и ровная, с огромным набалдашником на конце. В нем имелись углубления для пальцев, а сверху выступала пика из полированной стали. Эта клюка представляла собой настоящее копье.

Владелец же ее был чуть постарше, чуть пониже, но духом покрепче Блейза.

- Говори, зачем пришел, и уходи, - сказал Баралис.

- Мой интерес - это ваш интерес, лорд Баралис. - Скейс улыбнулся, показав острые, неровные зубы, и нарочито неспешно устроился на стуле поудобнее. - Человек, убивший Катерину, убил и моего брата. Вы хотите его найти. Я тоже. Давайте действовать заодно - тогда нам удастся то, что не удается в одиночку.

Баралис не любил, когда указывали на его промахи, однако он придержал язык, смочив его глотком кислого вина. Этого человека можно было использовать.

- Чего ты, собственно, хочешь от меня?

- Денег, сведений и такой помощи, которую можете оказать только вы.

Баралис чуть заметно подался вперед, задержав дыхание. Дело приобретало все более интересный оборот. Выходит, Скейс сам не чужд колдовства и может оказаться весьма полезным. Не касаясь пока этого предмета, Баралис сказал:

- Так ты хочешь выследить рыцаря?

- Никто не знает Брен лучше, чем я. В следующий раз, когда вы получите сообщение, - Скейс сделал ударение на последнем слове, давая понять, что знает, как получаются подобные сообщения, - пошлите за мной. Я не испорчу дела, как испортила его ваша королевская гвардия.

Баралис выгнул бровь. Высоко же Скейс себя ценит.

- А если я скажу тебе, что рыцарь намерен уйти из города и отправиться на юг?

- Тогда я отправлюсь за ним, - невозмутимо ответил Скейс, играя своим набалдашником. - Я неплохо знаю юг, а верхом езжу быстрее кого бы то ни было. Я владею ножом лучше всех в Брене и в цель бью без промаха.

Как, однако, удачно все оборачивается. Скейс - как раз тот, кто нужен Баралису: отчаянный, умелый, беспощадный, к тому же его не жалко. Баралис решил все же немного испытать его.

- Ну а если мне надо убить еще одного человека? Он путешествует вместе с рыцарем.

- Тогда вам придется заплатить мне помимо оплаты расходов.

Баралис улыбнулся, показав куда более хищный, чем у Скейса оскал.

- По рукам, друг мой.

Лицо Скейса осталось бесстрастным.

- Если я должен буду уехать из города, мне понадобится не меньше двухсот золотых. Мало ли что - лошадь сменить, подкупить кого-то, заплатить за нужные сведения, не говоря уж про обычные дорожные расходы.

- Само собой, - кивнул Баралис.

- И чем дальше к югу, тем больше мне потребуется.

- Разумеется.

Судя по солнцу, которое силилось выбиться из-за гряды облаков, дело шло к середине дня. Все утро трое путников ползли на животе по грязи, теперь они ползли по сгоревшей стерне. Грязь хотя бы не кололась, с мрачной улыбкой подумал Джек.

Город они покинули на рассвете. Высокоградцы штурмовали юго-западную стену, они же пробрались под северо-западной. Под стеной уже лежала груда тел. Ворота, как видно, заперли на ночь, и люди, ожидавшие утра, чтобы войти в Брен, полегли на месте.

Таул настоял на том, чтобы передвигаться ползком с самого начала, так они не попадутся на глаза зорким лучникам. Хват вихлялся по мокрой, пропитанной кровью земле не хуже пиявки. Таул полз быстро и сосредоточенно - видно было, что такой способ передвижения ему не в новинку.

Джек видел его с Мелли и мог догадаться, о чем тот думает. Таулу пришлось за волосы оттащить себя от Мелли. И отрешенный взгляд голубых глаз рыцаря показывал, что, если тело его и ползет по горелой стерне бренских полей, душа его осталась в городе, с женщиной, которую он любит.

Все трое ползли молчком через дымящиеся поля. Зола и хлопья сажи оседали в легких, стерня царапала лица. Все здесь было мертво: колосья сгорели дотла, полевые мыши лежали обугленные, и многотысячные насекомые превратились в кружевные подобия черных снежинок.

Порой им приходилось пересекать дороги. Там еще попадались люди растерявшиеся горемыки, которым некуда стало идти теперь, когда город попал в кольцо осады.

Высокоградские солдаты с факелами поджигали то немногое, что еще уцелело: усадьбы, амбары и дома. Джек не видел большой разницы между Кайлоком, жегшим поля, и Высоким Градом, жгущим деревни, - пепел был такой же.

Солнце ненадолго выглянуло из-за облаков, залив светом поля, и Джек оглянулся на город. Стены сияли, точно кованое серебро. Высокому Граду нелегко будет преодолеть их.

Джек удивился тому, как недалеко они отошли. Они ползут уже шесть часов, а город еще совсем близко. Или ему это кажется из-за высоты стен?

Он полз дальше. Вскоре Таул поднял руку, давая им знак остановиться. Снова высокоградцы, что ли? Таул поманил их к себе, и Джек с Хватом, пластаясь по земле, поравнялись с ним.

- Тут кончаются поля, - прошептал Таул. - Дальше идет открытая местность, где были пастбища. Теперь не так легко будет остаться незаметными. А навстречу могут попасться и наемники, и отставшие солдаты, идущие к Брену. Если кто спросит - мы купцы из Ланхольта, из города мы бежали, но боимся идти на запад из-за Высокого Града. Говорить буду я. Понятно?

- А если нам встретятся градские солдаты? - спросил Хват.

- Если их будет не больше трех, мы их убьем. Если больше - удираем. Таул взглянул на Джека, и тот кивнул. - Вон там впереди какие-то кусты. Доберемся до них и передохнем немного. Не знаю, как вам, а мне страсть как хочется вытряхнуть эту проклятую полову из-за пазухи и глотнуть чего-нибудь подкрепляющего.

Десять минут спустя они уже сидели около лужи, прежде, возможно, называвшейся прудом, жевали медовые коврижки и запивали их отборной кравинской брагой. Собирать съестное Таул поручил Хвату, и тот, презрев сухари и вяленое мясо, отдал предпочтение медовым и сахарным сладостям, а также сыру.

За едой все молчали. Хват извлек из котомки щипчики и дергал горелую стерню из штанов с изяществом придворного щеголя. Таул ограничился тем, что снял камзол и выбил его о ствол ближнего дерева. Джеку было не до того - он все еще не мог освоиться с происходящим, хотя последние три дня только этим и занимался.

Даже и теперь он не мог осознать все в полной мере. Если верить Таулу, это о нем, Джеке, сказано в древнем пророчестве, это он призван положить конец войне и страданиям ларнских оракулов. А три недели назад в Аннисе Джек узнал о другом пророчестве, где тоже, судя по всему, говорилось о нем. До сих пор он избегал думать о стихах, прочитанных ему пекарем, но теперь, после встречи с Таулом, это стало не так-то просто. Джеку казалось, будто какие-то древние силы лепят его судьбу и ведут, куда нужно им, заставляя его увидеть себя в новом, пугающем свете.

Последние два дня он пребывал в полном ошеломлении. Словно нечто незримое волокло его на юг, чтобы там доконать. Он пытался вспомнить в точности пророчество Марода, но подробности ускользали от него. Что-то о двух домах и о дураке знающем правду. Джек собирался попросить Таула, чтобы тот прочел ему стихи еще раз, но не хотелось признаваться в том что он забыл столь важные строки.

Все произошло так быстро - попробуй усвой все сразу. Джек покосился на Таула. Тот, прислонившись к дереву, перетягивал лук с учетом сырой погоды. Джеку не верилось, что этот человек потратил пять лет жизни на его поиски. Точно в старой легенде. Джек не чувствовал себя достойным таких усилий. Он всего лишь пекарский ученик из замка Харвелл, а не спаситель мира.

"Ларн должен быть уничтожен", - сказал Таул.

И Кайлок должен быть свергнут.

Но как это сделать, во имя Борка? За что ему выпал такой жребий? Есть ведь другие, куда лучше приспособленные для этого. У Высокого Града есть армия, у рыцарей - орден, у Кайлока - Баралис, у Ларна - оракулы. Только у Джека ничего нет.

Ну, не совсем так - у него есть Таул и Хват, но все равно такая ответственность ему ни к чему. И если бы ему даже дали свое войско и целый арсенал, он все равно бы чувствовал то же самое.

С чего это Таул и Мелли забрали себе в голову, будто он готов исполнить все, что они скажут? Никто не спросил его, хочет ли он отправиться на Ларн, - это само собой разумелось. Но ему-то это зачем? Ну да, он слыхал про оракулов - и, надо сознаться, не очень-то приятно быть на всю жизнь привязанным к камню, но все это длится уже сотни лет, и почему все вдруг возомнили, что именно он должен это прекратить? Ничто не связывает его с этим островом, и тамошние оракулы - не его забота. Пусть бы с Ларном сражался тот, кто уже имел с ним дело или таит на него зло, - вот как Таул.

Джек, усталый и растерянный, отбросил волосы с лица. Одуреть можно от всего этого. В стольком еще надо разобраться, и столько осталось без объяснения!

Что он, собственно, будет делать, когда они доберутся до цели? Каким образом уничтожит Ларн? Да, он научился проделывать кое-какие трюки с воздухом и металлом, но не может же он вызвать землетрясение, бурный прилив или нечто в этом роде, что стерло бы целый остров с лица земли? А вдруг у него ничего не выйдет? Что тогда станется с Мелли в Брене? Джек мало что понимал в пророчествах, но Таул был уверен, что Ларн должен быть уничтожен, - иначе дитя Мелли не сядет на престол. Джеку вдруг ужасно захотелось обратно домой в замок Харвелл. Слишком уж велика свалившаяся на него ответственность, слишком многое поставлено на карту, и слишком мало он знает. По правде говоря, ему попросту страшно. Таул и Мелли так верят в него, а вот он сильно сомневается, что достоин их веры.

Но среди всех своих сомнений Джек ни разу не усомнился в том, что в пророчестве сказано о нем. Ему казалось, что он знал об этом задолго до встречи с Таулом. Не о пророчестве, конечно, но о том, что как-то связан с Кайлоком, Баралисом и с войной. Уже много месяцев он чувствовал, что должен сыграть в событиях какую-то роль, и дорога все время вела его к Брену. Это не совпадение, что Таул нашел его именно там, - нет, не совпадение.

Джек только теперь заметил, что Таул отошел от дерева и стоит рядом. Рыцарь положил руку ему на плечо.

- Ты не один, - сказал Таул.

У Джека уже наготове был резкий ответ - но он увидел лицо рыцаря, и слова замерли у него на губах. Не у него одного нет выбора - у Таула тоже нет. Таул ни за что на свете не оставил бы Мелли, будь у него выбор.

И слова рыцарь произнес не простые: они значат очень много, и каждое из этих значений еще крепче связывает Таула и Джека. Да, Джек не один - и в этом не только утешение, но и единственный его козырь.

- Пошли, Джек, - сказал Таул, протягивая ему руку. - Постараемся за этот день пройти побольше.

Рыцарь с радостью заметил, что Джек улыбнулся ему в ответ. Таул уже довольно долго наблюдал за Джеком и догадался, о чем тот думает. Таул затем и подошел, чтобы ободрить его по мере сил. Красно говорить он никогда не умел - он только протянул парню руку и сказал единственные слова, которые хоть что-то значили: "Ты не один".

Таул прожил довольно, чтобы знать цену этим словам. Много лет назад Тирен изменил его жизнь, сказав ему то же самое.

Время мало что значит для узников, страждущих и горюющих. Дни и ночи проходят как тени во мраке их тягостного существования.

Таул до сих пор не знал, сколько времени прошло с того дня, как он узнал о смерти своих сестер, до той ночи, когда он оказался в Вальдисе. Недели и месяцы длятся целую жизнь для человека, потерявшего душу. Ибо в тот день на болотах Таул лишился самой сути своего бытия - своих родных и своей души. Сестер больше нет - и покуда он добивался славы в Вальдисе они легли в могилу.

Отца Таул не винил. Отец у них безмозглый пьяница - Таул знал это с тех пор, как стал себя помнить. Нельзя было оставлять на него сестер. Нельзя было обманываться парой красивых слов да пригоршней золота. Пусть отцу повезло в карты - Таул должен был знать, что выигравший игрок ни за что не уймется и непременно вернется к игре.

Таул клял себя за то, что не подумал об этом, а побежал в грейвингскую гостиницу "Камыши", как только отец заявился домой.

Таул и посейчас не мог избавиться от гнева, который почувствовал при возвращении отца. Он помнил, как загорелся ревностью, увидев любовь сестер к блудному батюшке, и помнил кипящую в груди ярость, которая выгнала его из дома еще до рассвета. В то время, как ни смешно, он говорил себе, что наконец освободился, но свобода уже и тогда имела горький вкус, и Таулу понадобилось много месяцев, чтобы избавиться от этой горечи.

И вот три года спустя он расплатился сполна за свою поспешность и за свою ярость. В день, когда он приехал на болота, его жизнь прекратилась. Надежда умерла в нем, и он не видел ничего, кроме своей потери. Вальдис, второе кольцо, только что выжженное на коже, мечты о славе и надежды на будущее - все утратило смысл. А виной всему была его собственная гордость.

Таул рассек тогда свои кольца, отбросил в сторону меч и поскакал куда глаза глядят. У него не было цели - была лишь неуемная жажда поскорее убраться с болот. Он не знал в жизни времени страшнее этого. Он гнал и гнал коня во весь опор, не оглядываясь назад, - только так он мог спастись от дум. Конь наконец пал под ним. Таул поднялся с земли, проклял измученное животное и устремился прочь, бросив коня на медленную, но верную смерть. Теперь он стыдился этого - стоило вспомнить хотя бы, куда принес его конь.

На рассвете следующего дня Таул увидел, что оказался в долине к югу от Вальдиса. Он так долго скакал, не разбирая ни времени, ни местности, что искренне удивился этому. Не сюда ли он стремился с самого начала, сам того не ведая? Таул взглянул на свои кольца - воспаленные, покрытые запекшейся кровью - и решил, что пойдет к Тирену и скажет ему, что больше не может быть рыцарем.

Тирен, несмотря на свой нынешний сан, принял Таула, как только тот пришел. Он спрятал за пазуху какое-то письмо, которое держал в руках, и дружески обнял Таула. Таул оттолкнул его.

- В чем дело, сын мой? - Тирен бросил взгляд на кольца Таула. - Что случилось?

Таул, не выдержав наконец, упал на колени и зарыдал как ребенок.

- Они умерли, - выговорил он наконец. - Они умерли.

Тирен обхватил его руками. Откуда ни возьмись появились теплые одеяла и две фляги с крепкой брагой.

- Твои родные? - спросил Тирен, подавая Таулу одну из фляг.

Таул кивнул, не в силах произнести ни слова. Да и какими словами рассказать о том, что случилось?

- Я не могу быть больше рыцарем, - только и вымолвил он немного погодя.

Тирен поднял руку к груди, где виднелось письмо.

- Сын мой, - торжественно произнес он, - ты нужен ордену. Ты нужен мне. Я тебя не отпускаю.

Таул свирепо потряс головой.

- Как может человек без души быть рыцарем?

Вот тогда-то Тирен произнес слова, которые все изменили:

- Ты не один. Нам всем сопутствует отчаяние. Третье кольцо не заслужишь без крови и множества жертв. Никто не может познать славу, не познав прежде боли и страданий. Ты не первый рыцарь, потерявший свою семью. Каждый, кто приходит в Вальдис, расстается с тем, что ему дорого. Теперь тебе остается одно: сделать так, чтобы смерть твоих сестер не была напрасной. Только так обретешь ты вновь свою душу. Ручаюсь тебе: если ты сейчас уйдешь из ордена, ты будешь жалеть об этом до конца твоих дней. И умрешь с позором, зря прожив свою жизнь. Если же останешься и исполнишь мою просьбу - клянусь, ты будешь спасен.

Произнося эту речь, Тирен был словно бог, и его карие глаза сияли неземным светом. Таул верил в него. Благоговейно склонив голову, Таул спросил:

- Что я должен делать, господин мой?

Тирен достал из-за пазухи письмо и показал его Таулу, не дав, однако, в руки.

- Мудрец Бевлин просит прислать ему рыцаря. Он ищет мальчика, который должен остановить всемирную войну до того как она начнется...

XII

- Нет, Боджер, ты уж мне поверь: самое страшное для солдата - не исроанский огонь.

- Но исроанский огонь сжигает все подряд, Грифт: камень, железо, самую крепкую кожу. Он даже в воде горит.

- Ну и что? Пустит на тебя твой приятель струю - вот и всех делов. Моча мигом гасит исроанский огонь. Нет, Боджер: для солдата самое страшное - это дохлый кролик.

- Дохлый кролик?

- Да, Боджер. Все знают, что дохлые кролики смердят гаже всего на свете. Ничто так скверно не действует на человека. Меня тошнит при одной мысли об этом.

- Но почему именно кролики так смердят, Грифт? Почему не скунсы?

- Я рассказывал тебе о брачных обычаях кроликов, Боджер?

- Рассказывал, Грифт.

- Ну так пошевели мозгами и сложи одно с другим.

Боджер сдвинул брови, выпил вина и торжествующе улыбнулся:

- Я понял, Грифт.

Грифт просиял, словно гордый учеником учитель, и улегся поудобнее.

- Нам повезло, что Кайлок обнаружил высокоградский подкоп.

- Да уж. Кому бы в голову пришло, что Высокий Град захочет подкопаться прямо под дворец?

- Но Кайлоку не во всем везет. Вчера стену проломили, и пять сотен черношлемников полегли, защищая брешь. Говорят, там была настоящая бойня.

- Угроза еще осталась, Грифт. Я эту брешь своими глазами видел. Ее загородили бревнами и окопали траншеей, но один хороший приступ - и ее снова прорвут.

Грифт кивнул.

- Завтра тебе уже будет не до этого, Боджер. Письмо при тебе?

- Да, и запечатано чин чином. Уже час, как госпожа Меллиандра мне его дала. Говорит, я должен доставить его во вражеский стан завтра чуть свет.

- Ты не боишься, Боджер, нет?

- Да вот думаю, не взять ли мне с собой какой-нибудь белый флаг. Как бы они меня не пристрелили.

Грифт подумал немного.

- Возьми, Боджер. Так, на всякий случай. Главное, чтобы они узнали, от кого письмо, - а уж тогда они примут тебя с распростертыми объятиями. Лорд Мейбор говорит, что видел над их осадной башней герцогский флаг. Стало быть, они с самого начала сражаются за герцогского законного наследника.

- Недаром лорд Баралис велел сбить тот флаг, как только его увидел, Грифт.

- Ясное дело, Боджер. Герцогский флаг даже во вражеском лагере ему не по вкусу.

Боджер допил вино и, оглядевшись по сторонам, сказал тихо:

- Не один лишь Высокий Град защищает госпожу Меллиандру. В городе есть люди, которые готовы предпочесть ее Кайлоку. Нынче я видел, как герцогская стража уводила с Кабацкой площади двоих - те собрали целую толпу и говорили, что незаконный отпрыск герцога и то лучше, чем кровожадный чужеземный король.

Грифт медленно покачал головой.

- Кайлок таких речей не потерпит, Боджер. Он вырежет язык каждому, кто осмелится выступить против него.

И оба приятеля умолкли, увидев лорда Мейбора, идущего к люку.

- Присматривай тут без меня за Меллиандрой, - сказал Лорд Боджеру.

Он запахнулся в плащ, вскарабкался по лесенке и скрылся в ночи.

- Странное дело, - сказал Грифт, подставив Боджеру пустой кубок.

Боджер тут же наполнил кубок вином из самого ближнего бочонка, рядом с которым стояло еще два. Приятели потихоньку опробовали все бочки в погребе. Немало напитков прокисло но не было ни одного, который нельзя было бы пить.

- Ты о чем, Грифт?

- Зачем старина Мейбор закутался в такой толстый плащ? Ночь-то теплая.

- Верно, Грифт. Ночка обещает быть самой жаркой в году.

Мейбор, как только вылез из люка, снял с себя плащ и спрятал его в темном углу двора. Здесь все провоняло кровью, но Мейбор не слишком заботился о своем сером, кишащем блохами одеянии. За те несколько месяцев, что Мейбор на нем спал, плащ окончательно утратил свой былой вид.

Уже темнело, но Мейбор успел еще полюбоваться густым багрянцем своего камзола. Женщины против такого цвета не устоят. Мейбор улыбнулся, довольный своим озаряющим сумерки великолепием, и вышел через двор на улицу.

Город сотрясался от обстрела, и на юго-западе полыхало зарево. Неприятелю наскучило целый день обстреливать стену, поэтому он поставил свои катапульты повыше и теперь швырял снаряды прямо в город. Больше всего при этом досаждал шум - жуткий, до кишок пробирающий рокот осадных машин, грохот камня о камень, тихий свист длинных стрел и тонкие, пронзительные вопли раненых.

Шагая под эти звуки в сторону востока, Мейбор всем сердцем желал, чтобы скорее настало завтра. Завтра лорд Безик, предводитель высокоградской армии, получит письмо Мелли. Этот человек велел поднять герцогский флаг в знак того, что держит сторону Мелли и ее ребенка - Мейбор догадывался, чья пухлая, унизанная кольцами длань направляла достойного воина, - стало быть, Мелли с отцом обеспечен теплый прием во вражеском стане. Наконец-то Мейбору доведется повоевать - ему опостылело трусливое сидение в винном погребе.

Несколько последних дней он совершал прогулки по городу и высмотрел кое-какие слабые места. Стены хорошо защищают Брен - неприятелю, правда, удалось пробить небольшую брешь, но на это у него ушла почти неделя. А вот озеро - иное дело. Озеро поит Брен, питает все колодцы в городе своей чистой холодной водой. Тысячи людей зависят от его живительной влаги. Стоит его отравить - и город через неделю сам откроет ворота.

В озеро нужно послать ныряльщиков. Хват говорил, что там под водой есть люки, ведущие прямо во дворец. А поскольку под дворцом имеется целая сеть подземных ходов, очень удобно подвести к ним подкоп. Набить туннель сеном и деревом, поджечь - и фундамент не выдержит.

Что до герцогских флагов, Мейбор вывесит их над каждым шатром, на каждой лестнице и каждом орудии. В Брене немало таких, кто поддержит Мелли в пику Кайлоку, стоит лишь немного приободрить их. Кравин неустанно хлопочет, собирая ее сторонников.

Мейбор не мог не признавать, что дело это весьма опасное. Те немногие дворяне, что высказывались в пользу Меллиандры, уже погибли. Объявлено, разумеется, что они пропали без вести, но Мейбор слишком старый лис, чтобы верить подобным объявлениям.

Мейбора отвлекли от раздумий две красотки, стоящие в дверях.

- Эй, красавчик! Не хочешь ли сразиться со мной под одеялом?

- Можешь держать меня в осаде сколько хочешь, милок.

Мейбор, мимоходом оценив их прелести, а вернее - отсутствие оных, ограничился учтивым поклоном.

- В другой раз, милые дамы.

Девицы захихикали, польщенные его любезностью, и пообещали на будущее снизить ему плату.

Мейбор приметил эту улицу. Если он не найдет вскорости того места, которое ищет, можно вернуться сюда и поймать девиц на слове. Дурнушки бывают очень изобретательны в постели. Как бы там ни было, этой ночью он непременно переспит с женщиной.

Он так долго без них обходился, что почти уж и позабыл, как это делается. От такого воздержания и окочуриться недолго! А когда он окажется в высокоградском лагере, он, возможно, не увидит ни единой женщины до конца осады - это соображение и выгнало его нынче ночью на улицу.

Судьба распорядилась так, что в одну из его предыдущих вылазок ему назвали самый преуспевающий городской бордель. Там будто бы имеется девушка такой небывалой красоты, что мужики сбегаются к ней со всего города. И Мейбор преисполнился решимости провести последнюю ночь в Брене именно с ней. Пусть долгие дни его поста разрешатся этим упоительным - и, вероятно очень дорогим - блаженством.

Вскоре Мейбор, поплутав немного, нашел искомый дом. Красные ставни были распахнуты в ночь - шум, свет и запахи изливались наружу, маня прохожих. Мейбор сверился с названием, написанным над дверью, ощупал свой кошелек и громко постучал.

Женщина, открывшая дверь, смерила его взглядом, взбила свои густо напудренные волосы и прощебетала:

- Добро пожаловать, любезный господин. Войдите и отрясите с ног своих пыль осады.

Она ухватила Мейбора за руку словно клещами и втащила его внутрь.

Мейбор попятился было - женщина не отличалась ни молодостью, ни красотой, и пахло от нее дохлыми крысами. Но она вскричала:

- Мокси! Франни! Займитесь-ка гостем.

Две девицы мигом подскочили к ним, и женщина разжала клещи. Девицы стали у Мейбора по бокам, а женщина сунула ему в руки кувшин с элем, заверив, что напиток - особой марки.

Внутри горело не так много свечей, и непонятно было, откуда берется столько дыма: народу в помещении было битком. Мейбор попробовал эль - он напомнил ему тот, что варили в Королевствах.

- С началом войны у нас дела очень оживились, - сказала женщина. Когда мужчины весь день стоят на стенах, к ночи у них разгорается аппетит. - И она улыбнулась завлекательно, поправив свои кудряшки.

Дым и крепкий эль несколько ошарашили Мейбора, притупив его чувства, но пахнущая крысами женщина все равно краше не стала.

- А где же ваша хваленая красавица? - спросил он.

Две девицы по бокам придвинулись поближе, а пахнущая крысами заулыбалась еще шире.

- Черри, любезный господин, теперь занята. Она скоро освободится быть может, развлечетесь тем временем с Франки и Мокси?

Франни и Мокси с обеих сторон чмокнули его в шею. Они были недурны на вид, но Мейбор чувствовал, что дневной свет сильно бы им повредил.

- Я посижу с ними, - заявил он, - однако пришли ко мне Черри, как только она освободится.

- Хорошо, сударь, - поколебавшись, сказала женщина, - но тогда вам придется заплатить за всех трех.

Мейбор позволил Мокси и Франни, осыпавших его поцелуями и ласками, увлечь себя к боковой скамье.

- О деньгах не беспокойся, женщина. Но я должен иметь лучшее, что у тебя есть.

Тетушка Грил разговоры о деньгах улавливала на расстоянии лиги. Слова о том, чтобы о деньгах не беспокоились, и о том, что гость желает иметь самое лучшее, были для нее слаще всего на свете. Ее черствое сердце трепетало от звука таких речей. Стало быть, к ним пришел человек, который может позволить себе многое.

Не то чтобы она нуждалась в деньгах, нет. С тех пор как Грил заполучила желанную красавицу, заведение процветало. Мужчины со всего города сбегались поглазеть на пышные прелести Черри, на ее светлые волосы, шелковистую кожу и изумрудно-зеленые глаза. Не говоря уж о заднице шириной с пивной бочонок! Девушка быстро сделалась городской достопримечательностью: в тавернах о ней слагали песни, на снарядах, посылаемых в стан врага, рисовали ее портреты, а прошлой ночью за ней прислал сам король Кайлок.

- Дражайшая сестрица, - тонким гнусавым голосом сказала Тугосумка, - у нас возникло небольшое затруднение.

- Что там еще, сестра? Опять кто-то жалуется на дым? - бросила Грил.

Сестра придает слишком много значения мелким жалобам - вчера, к примеру, кому-то не понравились тараканы в пиве!

- Нет, сестрица, - перешла на шепот Тугосумка, - один знатный господин требует Черри. Судя по тому, как он одет, он мог бы заплатить и двойную цену.

Грил сразу смекнула, в чем трудность.

- Ты предложила ему взамен Франни?

Франни в заведении считалась самой красивой после Черри. Если б не длинный нос и торчащие зубы, она была бы настоящей жемчужиной.

- Да, сестрица, но он все равно хочет Черри.

- Ну, так он ее не получит, - отрезала Грил. - Пока об этом и речи быть не может.

Утром Черри вернулась из герцогского дворца со сломанной рукой и тремя ожогами на правом плече. Она утверждала, что упала с лестницы прямо на стол, где горели свечи, но тетушка Грил не очень-то в это верила. Она знала по опыту, что некоторые мужчины любят причинять женщинам боль, и чувствовала что король Кайлок как раз из таких.

Грил охотно закрыла бы на это глаза - особенно за такие деньги, которые отсыпал король, - если бы самая большая приманка заведения не вышла из строя по меньшей мере на неделю. Со сломанной рукой Черри могла бы работать - это даже придало бы ей загадочности, - но синяки и ожоги следовало залечить, прежде чем выпускать ее на люди. И это крайне неудобно - особенно когда явился богач, готовый заплатить двойную цену.

- Покажи-ка мне этого господина, сестра.

Палец Тугосумки устремился к цели, словно волшебный прутик, указывающий клады.

- Вон он - в красном камзоле, спиной к нам.

Орлиный взор Грил уже опередил сестрин палеи. В красной ткани она сразу распознала тончайший шелк и хотела уже подойти к гостю, но тут он повернулся к свету.

Грил застыла на месте, и воздух сгустился у нее в легких. Никакой на свете дым не помешал бы ей узнать человека в красном. Он каждую ночь снился ей во сне. Грил невольно поднесла палец к губам и потрогала впадину на месте передних зубов.

- Что случилось, дорогая сестрица? Вы точно призрак увидели.

Грил с великим усилием взяла себя в руки и улыбнулась по-своему, не разжимая губ.

- Нет, сестра. Не призрак, а нечто куда более выгодное.

Тугосумка затрепетала, словно робкая лань.

- Что же это, сестрица?

- Человек, которого разыскивают по всему Брену, - прошептала Грил скорее для себя, чем для сестры.

Кто бы мог подумать, что к ним заявится сам лорд Мейбор? Ее улыбка стала еще шире. Теперь она не только отомстит ему, но и наживется - ничто не могло доставить ей большей радости.

А заодно приблизится к лорду Баралису. У нее кое-что припасено и на лорда-советника - она одна во всем Брене знает, что он замышлял убить герцога, - но об этом лучше пока не заикаться. Люди, связывающиеся с лордом Баралисом, имеют дурную привычку умирать. Если уж он сумел убить герцога, а весьма возможно, и герцогиню, вымогательницу он одним пальцем раздавит. Лучше донести о Мейборе самому лорду Баралису и посмотреть, насколько он щедр. О том, что ей многое известно, можно дать знать и потом. Такие тайны, как эта, со временем только крепче становятся. С деньгами, которые она выручит за Мейбора и его шлюху-дочь, можно и подождать.

- Вот что, - сказала Грил сестре, - задержи этого человека здесь, покуда я не вернусь.

- Но...

Грил не желала слушать никаких возражений.

- Делай что хочешь. Пусть девки хоть голыми перед ним пляшут. Только не выпускай отсюда этого старого ублюдка!

Тугосумка опешила, но привычка повиноваться старшей сестре глубоко укоренилась в ней, и она послушно кивнула.

- Надеюсь, вы ненадолго задержитесь, сестрица?

Грил уже облачилась в плащ.

- Нет, ненадолго. Ты и оглянуться не успеешь, как я вернусь.

Баралис только что отправил Скейсу свое первое послание. Тот покинул город пять дней назад и шел на юг, надеясь встретиться с Таулом. Баралис же, хотя и подозревал, что рыцаря нет больше в Брене, до нынешнего утра не знал этого наверняка. Теперь благодаря славным ларнским оракулам он узнал не только куда направляется Таул, но и каким путем он туда следует. Вдоль полуострова - через Несс, Тулей и Рорн.

Правители Ларна связались с Баралисом, пока он спал. Причем дождались раннего утра, надеясь, как видно, извлечь какие-то тайны из его снов. Баралис только улыбнулся про себя. Даже ларнским оракулам не разобраться в темной путанице его бессознательных видений.

Жрецы далекого острова испытывают, видимо, большое беспокойство. Они пытались сохранить свою всегдашнюю безмятежность, но уж слишком охотно выложили ему все, что знали. Ларн хочет смерти рыцаря и мальчишки - он готов пуститься во все тяжкие, чтобы помочь Баралису убить их. Они не только сказали, какой дорогой поедут беглецы, но и сообщили кое-что касательно войны. По их словам, Высокий Град ожидает прибытия двух тысяч наемников, уже снаряженных и оплаченных от щедрот почтенного архиепископа Рорнского.

Эти сведения Баралис без промедления передал Кайлоку. Война как-никак ремесло короля.

А его, Баралиса, ремесло - прятать концы в воду.

Он с улыбкой налил себе красного вина. Скейс оказался весьма полезным приобретением. Баралис мог бы пустить по следу рыцаря любое количество солдат, но со Скейсом, колдуном, любителем, проще связаться.

Скейс уже получил послание и должен изменить свой путь в соответствии с сообщением. Баралис крепко верил в него. Быть может, боевыми искусствами тот владеет хуже Блейза, зато хитростью намного превосходит брата.

Громкий стук в дверь нарушил думы Баралиса. Кропа в это время ночи обычно нет на месте - он ухаживает за животными. Баралис не успел еще дойти до двери, как стук раздался снова: кому-то, видно, очень не терпелось. Баралис распахнул дверь.

- Кто смеет беспокоить меня в этот час?

В коридоре стояла женщина с суровым лицом и фигурой, напоминающей завязанную узлами веревку.

- Та, кто может проводить вас к самой большой шлюхе во всем Брене.

- И что же это за шлюха такая?

Баралис взглянул вдоль коридора. Кто впустил эту сумасшедшую во дворец?

- Не знаете? А дочь Мейбора, по-вашему, кто?

- Ты знаешь, где Меллиандра?

Быть может, не такая уж она и сумасшедшая. В ее прищуренных глазах светится жадность, а не безумие.

- Войди-ка сюда, - поманил ее Баралис. - Не хочешь ли вина?

- Разве что капельку, горло промочить.

Баралис налил ей бокал до краев.

- С кем имею удовольствие беседовать?

- Ну, скажем, с госпожой Г., - бросила женщина, почти не разжимая губ.

- Так скажите же мне, госпожа Г., где находится эта злодейка? - Голос Баралиса обратился в мед, приманивающий муху. - А как скажете, тогда и о награде поговорим.

- Поговорим о награде сначала, с вашего позволения. В моем деле принято брать деньги вперед.

- Я вас слушаю.

- Скажем, пятьсот золотых.

- И?

Женщина улыбнулась с удовлетворением палача, отмеривающего длину веревки.

- Мы оба знаем, как важно найти госпожу Меллиандру.

Если она переберется к врагу, может вспыхнуть междоусобная война Госпожа Г. грустно покачала головой.

- В Брене немало тех, кто охотнее увидит на троне ее ребенка, нежели Кайлока хотя никто не смеет сказать это открыто.

- Так чего же вы хотите?

Перемена в голосе Баралиса не ускользнула от внимания женщины, и она припала к своему кубку, чтобы скрыть беспокойство. Баралис заметил, что у нее недостает двух передних зубов. Почерпнув немного храбрости в вине, женщина взглянула ему в глаза.

- Я хочу получить во дворце место - экономки, скажем, или ключницы... - Госпожа Г. взмахнула руками, и неприкрытая злоба исказила ее кислое личико. - Я могла бы, к примеру, присматривать за этой шлюхой.

Баралис не сумел сдержать улыбки. Да, из этой бабы выйдет превосходная тюремщица.

- Вы получите любое место, какое захотите. А теперь скажите...

- Сначала я хочу получить золото и ваше слово.

Баралис, подойдя к столу, быстро написал долговое обязательство, подписался, поставил свою печать и подал бумагу женщине. Та старательно прочла расписку.

- Мне бы все-таки задаток.

- Если ты сей же миг не скажешь мне, где находятся Мейбор и его дочь, из дворца живой не выйдешь. - Баралис подошел к женщине вплотную. - Бери, что дают, если жизнь дорога.

Женщина трясущейся рукой сунула бумагу за корсаж.

- Хорошо, хорошо. Лорд Мейбор сидит сейчас в заведении моей сестры. Пошлите последить за ним несколько человек - и он приведет их к Меллиандре.

Баралис взялся за шнур звонка.

- Где это заведение?

- На южной стороне. Я провожу туда ваших людей.

- Прекрасно.

Баралис уже потерял интерес к этой женщине - пусть ведет гвардейцев, если ей охота. Ларнские оракулы никогда не ошибаются. Скоро он получит Меллиандру.

* * *

Мейбор давно оставил свои попытки вспомнить, как кого из девушек зовут. Мокси и Франни он еще различал, остальные были просто скопищем соблазнительных полуодетых тел.

Дым, который удушил бы и угольщика, в сочетании с крепким элем, который мог бы того же угольщика доконать, погрузили Мейбора в оцепенение. Одно он знал твердо: ему пора домой, а женщина, пахнущая дохлыми крысами, его не пускает. Каждый раз загораживает ему дорогу и толкает к нему новую голую девку.

Заведение почти опустело. Несколько забулдыг храпели на полу, еще один пускал слезы в эль, а его сосед пел песню о своей жене. Даже дым, и тот как будто поредел.

Мейбор распихал девок и встал. Пол не сразу утвердился под ногами. Пахнущая крысами тут же возникла в поле зрения.

- Куда же вы, сударь? - вскричала она, хватая его за руку. - Вы ведь еще не видели, как танцует Эсми.

Мейбор шлепнул ее по руке.

- Я ухожу, женщина, как Борк свят, и ты меня не остановишь.

Он ринулся к двери, и она сама отворилась перед ним. Какая-то женщина высунулась поглядеть на него - по крайней мере так ему показалось: когда он навел на нее взгляд, она уже исчезла.

Пахнущая крысами, шедшая за ним по пятам, вдруг крикнула девушкам:

- Попрощайтесь-ка с любезным господином.

- Доброй ночи, красавчик, - отозвались те.

Мейбор, чувствуя, что кланяться сейчас не следует, только рукой помахал в ответ, и пахнущая крысами отпустила его.

Мейбор дохнул ночным воздухом и попытался припомнить дорогу домой. Неотрывно глядя себе под ноги, он дошел до конца улицы. Места были как будто знакомые - он повернул налево, потом пересек рыночную площадь. Вокруг стало тихо. Высокоградцы прекратили бомбардировку до утра, и слышен был только плеск воды в фонтане да шорох атласного камзола.

Ночь выдалась не совсем обычная, и Мейбор извлек для себя печальный урок: даже голые женщины со временем могут надоесть.

По дороге он немного протрезвел. Ночной ветерок выдул дым из легких, а вонь из сточных канав оживляла почище нюхательных солей.

С отрезвлением пришла и настороженность. Стук сердца был не единственным звуком, который слышал Мейбор. Он остановился - и в тот же миг затихли и шаги позади. За ним кто-то шел.

Наверняка карманник или грабитель, привлеченный его нарядной одеждой и нетвердой походкой. Мейбор заторопился - до погреба осталось совсем немного.

Еще несколько поворотов, быстрый взгляд влево и вправо - Мейбор вошел во двор мясника.

Борк, ну и темень! Мейбор с трудом отыскал люк, постучал по нему ногой и прошипел:

- Это я, Мейбор! Откройте.

Услышав внизу шорох, он удовлетворенно заворчал. Не спят лодыри то-то же. Люк открылся, и тут Мейбор вспомнил, что оставил плащ в углу двора.

- Я сейчас, - буркнул он.

Мейбор позабыл, в каком углу лежит плащ. Он заковылял в самый дальний конец, и тут тишину ночи прорезал громкий крик:

- Взять их!

Мечи со свистом вылетели из ножен, и двор наполнился тенями, бегущими к люку.

Двое мчались прямо на Мейбора. Он вытащил нож и укрылся в самой густой тени у стены. Там стоял разделочный стол - Мейбор стукнулся о него бедром и с руганью обошел его.

Солдаты уже прыгали в люк. Кто-то закричал.

Те двое были в нескольких шагах от Мейбора. Он взмахнул ножом, и один попятился. На второго Мейбор что есть силы толкнул стол, а сам упал на землю и нашарил в грязи свой плащ.

Солдат, прижатый к земле столом, звал на помощь своего товарища.

Из люка вылезли несколько человек. Один из них нес кого-то - его ноша не издавала звуков и не боролась. Было слишком темно, но Мейбор догадался, что это его дочь. Мелли держала себя с достоинством. В звездном свете мелькнула юбка, и у Мейбора сжалось сердце. Да, это Мелли - и живая, вот она шевельнулась. Стража окружала ее со всех сторон.

- Тревис! Брюннер! Поймали вы старого козла?

- Мы загнали его в угол, капитан.

Раздался грохот - один солдат сбросил с другого тяжелый стол.

Мгновение Мейбор раздумывал. Вряд ли он сможет спасти Мелли - стольких человек ему не одолеть.

Двое нерешительно приближались к нему, размахивая своими клинками. Мейбор стоял в полной тени и догадывался, что они его не видят. Лучшее, что он может сделать, - это попытаться бежать. Мало пользы будет Мелли, если его схватят или убьют. Если он верно помнит, между ним и кухней мясника есть калитка. Мейбор метнул свой плащ, как невод. Тот раздулся в воздухе и полетел на середину двора. В тусклом свете казалось, что это бежит человек.

- Вон он, Тревис! - крикнул один из двоих. - Бежать задумал!

И оба ринулись туда, где упал плащ.

- Отец! - закричала Мелли. - Нет!

У Мейбора все нутро сжалось, когда он услышал крик, - должно быть, она узнала его плащ. Поколебавшись, он двинулся в обратную от переполоха сторону, вдоль стены, где лежала тень. Легкие жгло как огнем, и он задыхался. Ему не нужно было оглядываться, чтобы понять, что его уловка раскрыта. Позади слышались топот и крики.

Вот и калитка. Рука у Мейбора так тряслась, что он не мог отодвинуть засов.

- Вон он, у стены! - крикнул кто-то.

Мейбор ухватил засов обеими руками и потянул. Калитка отворилась, и он отважился оглянуться напоследок.

Мелли подняла настоящий бунт: она брыкалась, визжала - словом, из кожи лезла вон, чтобы отвлечь стражу от погони за отцом. Сердце Мейбора готово было разорваться. Кто из отцов мог бы похвастаться такой храброй дочерью?

Шаги приближались. Нельзя, чтобы старания Мелли пропали напрасно. Он юркнул в калитку и захлопнул ее за собой. В переулке было довольно света, чтобы разглядеть у стены целую груду ящиков с яблоками. Мейбор навалился на нее плечом - ящики рухнули, и яблоки раскатились по земле. Двое солдат, успевшие выйти за калитку, как раз угодили под обвал.

У Мейбора не оставалось времени, чтобы насладиться этим зрелищем. Он повернулся и побежал по переулку. Каждый шаг был для него пыткой. Грудь точно сковало тугим обручем, и нарядный камзол промок от пота. Затерявшись в путанице городских улиц, он тут же перешел с бега на шаг.

Теперь он совсем протрезвел и ничуть не радовался, что ему удалось бежать. Образ Мелли, какой он увидел ее в последний раз, преследовал его до рассвета.

XIII

- За нами все время кто-то идет, - сказал Таул.

- Ты прав как никогда, мой друг, - поддержал Хват. - Скорый говорил, за ним столько раз ходили хвостом, что в один прекрасный день кто-нибудь последует за ним в могилу.

Таул с улыбкой покосился на Джека, не зная, как тот воспримет такие слова. Он очень многого еще не знал о Джеке.

Джек продолжал разводить костер.

- Я тоже на прошлой неделе понял, что за нами следят, - сказал он.

- Ты это почувствовал?

- Колдовство тут ни при чем, если ты это имеешь в виду.

Таул понял, что заслужил упрек: надо было говорить прямо.

- Как же тогда?

- Баралис умеет выслеживать тех, кто пользуется чарами. - Джек подложил в огонь последние поленья. - Он и прежде всегда нападал на мой след.

Холодный ветер раздувал пламя. Солнце скрылось за холмами на западе, уведя с собой дневной свет. Лошади перестали ржать и принялись щипать траву. Таулу было не по себе - должно быть, и Джеку тоже.

Девять дней прошло, как они покинули город. Девять дней скачки от зари до зари, девять дней скудного отдыха. Они купили двух лошадей у крестьянина, который так боялся, что его ограбят или побьют, что отдал их почти задаром. Лошади были немного длиннозубые, но крепкие и привычные к тяжелому труду. Таул отдал Джеку гнедого, который был поменьше, а себе взял бурого. Хвату, как он ни спорил, пришлось ехать у Таула за спиной.

Нельзя сказать, чтобы лошади сильно ускорили их путешествие. Хват терпеть не мог верховой езды, а Джек никогда ей не учился. Таул все время забывал, что Джек был подмастерьем у пекаря. Джек и выглядел, и вел себя как кухарь, но клинком владел как наемный убийца. И все же он был совсем еще молод и многого не умел. Ездить верхом, например, или укладывать котомку так, чтобы пожитки не промокли, или находить дорогу по звездам, или заливать костер поутру.

Таул старался научить его всему, что знал сам. Джек схватывал быстро. На коне он уже держался лучше, чем Хват. Таул надеялся, что завтра им удастся проехать хороший кусок. Через пару дней они будут в Нессе. Там они сменят лошадей на боле быстрых и через две недели доберутся до Рорна.

Таул улыбнулся. Слишком уж он возмечтал - на деле у них вероятно, уйдет вдвое больше времени. Но он ничего не мог с собой поделать. Мелли осталась в Брене - и Таул только и думал, как бы скорее попасть на Ларн, а потом поспешить обратно к Мелли. Он видел об этом сны каждую ночь.

- Таул, ведь мы сегодня дальше не поедем? - спросил Хват. - Я и так уж хожу враскоряк, что твоя куриная дужка. И потом, тут как раз хорошее местечко для ночлега - укромное.

Костер уже разгорелся. С тех пор как Джек овладел наукой быстро разводить огонь, он щеголял своим умением при каждом удобном случае. Хват прав - не стоит нынче двигаться дальше. Огонь хорош, место удобно, а на небе только половинка луны - при таком свете все равно далеко не уедешь. Таул собирался, правда, проехать еще несколько часов, но Хват так устал...

- Ладно - ночуем здесь.

- Пойду наполню фляги, - поднялся Хват. - Вон за теми деревьями есть ручей.

- Остерегайся волков, - с улыбкой сказал Таул.

Мальчуган стремился к воде больше для того, чтобы погонять лягушек и головастиков. Таул посмотрел ему вслед, на всякий случай точно приметив, в какую сторону Хват пошел.

- Тебе все еще не по себе? - спросил Джек.

- Предосторожность никогда не бывает лишней, - скрыв свое удивление, ответил Таул.

Джек надолго умолк, помешивая в кипящем на огне горшке чечевицу с вяленым мясом.

Лагерь они разбили на покатой поляне среди редкого леса. Деревья вокруг стояли неплотными кучками, словно старые кумушки. Все они - дубы, буки и кусты боярышника - имели вид почтенных старожилов. Даже трава отливала старческой желтизной.

Таул, удобно прислонившись к стволу корявого дуба, смотрел на Джека.

- Так Баралис и раньше выслеживал тебя? - спросил он наконец.

- И меня, и Мелли, - кивнул Джек. - Мы вместе бежали из замка Харвелл, и он дважды отыскивал нас.

- А Мелли из-за чего убежала?

- Отец принуждал ее выйти за Кайлока.

- И она просто-напросто сбежала из дома?

- Да. Она покинула замок ночью.

У Таула потеплело на сердце. Он представил себе, как Мелли, разжигая в себе бурное негодование, решается на свой безрассудный шаг. Никогда еще он не встречал столь отважной женщины.

- Какая она была, когда ты увидел ее впервые?

- Гордая до невозможности. - Джек снял горшок с огня, поставил в золу, взял свою котомку и сел рядом с Таул ом. - Рука у нее кровоточила, ее только что ограбили, но она упорно отвергала мою помощь. И только через час сказала, как ее зовут. - Джек улыбнулся, вспоминая. - Ну и красивая была, конечно.

- Да, она у нас красавица, - улыбнулся в ответ Таул.

- И сильная. До сих пор не понимаю, как она ухитрилась дотащить меня через лес до Харвеллской восточной дороги. А потом убедила одну старую свинарку впустить нас. Сказала, что со мной произошел несчастный случай на охоте.

- И свинарка поверила?

- Мелли умеет говорить так, что перечить ей невозможно.

- Что ж, она силой вторглась к этой свинарке?

- А как по-твоему?

И оба рассмеялись. Таулу отрадно было сидеть на поляне под бледной луной и говорить о Мелли. Это почти все равно что быть рядом с ней.

- Она очень тебе дорога, правда? - отсмеявшись, спросил он.

- Да, очень, - кратко ответил Джек, но молчание Таула побудило его добавить: - Но я не влюблен в нее. Не так, как ты.

Джек хотел сказать, что он Таулу не соперник. Таул положил руку ему на плечо. Не так уж плох этот мир - в нем живут и честь, и дружба, и любовь.

- Ну а тебе кто снится по ночам, Джек? - мягко спросил он.

И улыбнулся, зная, что застал парня врасплох. Джек отодвинулся к огню, сидя спиной к Таулу, и сказал голосом, идущим как будто издалека:

- Есть одна девушка в Халькусе. Ее семья взяла меня к себе. Она тоже красива - не так ослепительна, как Мелли, но все-таки красива.

Чувствуя, что они с Джеком настроены одинаково, Таул снова прислонился к дереву, глянув туда, куда ушел Хват. Там как будто было тихо.

- А как ее зовут?

- Тарисса.

То, как Джек произнес ее имя, сказало Таулу о многом. В голосе Джека была тоска и что-то еще - как будто обида. Таул не привык к таким разговорам и полагался лишь на чутье.

- Какая она?

Несколько минут прошло в молчании, и Таул испугался, что задал не тот вопрос.

Ветер утих, и луна скрылась за облаками. Огонь трещал и плевался соками дерева. Джек сказал наконец:

- Глаза у нее карие и блестящие, а волосы золотисто-каштановые. Нос немного вздернутый, а на щеках, когда она улыбается, появляются ямочки.

Таул при этих словах заметил, что у Джека волосы точно такие же, как у женщины, которую тот описал.

В темноте раздался тихий свист, и в лицо Таулу дохнуло холодком.

- Ложись! - заорал он.

В дереве чуть выше его головы торчала стрела, и ее древко еще дрожало. Джек повалился наземь.

- Раскидай костер!

Таул мысленно представил полет стрелы - лучник находился к северу от них. Джек закидал костер землей, и тот вскоре погас.

- Ползи к лошадям и отвяжи их. - Таул думал о Хвате. - Как отвяжешь, веди их к ручью - да так, чтобы они были между тобой и стрелком. - Таул хотел добавить, чтобы Джек держал нож наголо, но блеск стали сказал ему, что Джек и сам догадался об этом.

Горшок с похлебкой перевернулся - придется нынче обойтись без ужина. Таул собрал впотьмах котомки и одеяла и побежал к ручью.

Вряд ли стрелок попадет теперь в цель. Его мишени были теперь в движении, да и огня больше нет. Деревья тоже затрудняют ему прицел. Таул, как ни странно, ни на миг не сомневался в том, что стрелок один. Будь лучников больше, они с Джеком были бы уже мертвы.

Против них действует одиночка - и, если чутье не обманывает Таула, тот нынче просто дал им знать о себе. Он целил слишком точно, чтобы промахнуться. На ладонь выше лба, прямо между глаз - это характерный предупредительный выстрел.

Кто-то дает знать, что он здесь, но пока не спешит убить их, а хочет сначала попугать.

Впереди блеснул ручей, и на его фоне мелькнули тени - это были лошади. Таул устремился к ним, увидел Джека и крикнул:

- Хват с тобой?

Вместо Джека откликнулся сам Хват:

- Что у вас стряслось, Таул? Воздухом нельзя спокойно подышать - опять какая-то заваруха.

Он вышел на лунный свет - камзол у него оттопырился, и под ним что-то шевелилось.

- Выкинь своих лягушек, Хват, - велел Таул, одолевая искушение прижать мальчишку к груди. - Придется нам все-таки отправиться в дорогу. Надо убраться подальше от того, кто пустил эту стрелу.

Скейс редко улыбался - разве что в таких вот случаях, когда имел причину быть довольным собой. Тогда он слегка приподнимал углы рта.

Со своего места на пригорке он различал только силуэты обоих лошадей, не видя, сидят на них или ведут в поводу. Да это и не важно. Нынче он сделал то, что хотел, - послал им красную метку.

Жаль, что Таул не пригляделся к стреле, - тогда он понял бы и все остальное.

В стреле есть нечто священное. Вестница смерти, она летит по воздуху посредством одних лишь мускулов и сухожилий, и каждая ее часть повествует о чем-то. Весть внутри вести, точно тайнопись.

Скейса немного разочаровало, что Таул не прочел весть, заключенную в вонзившейся в дерево стреле. Как-никак тот был рыцарем, а рыцари хорошо разбираются в тайном языке лучников.

Если бы Таул посмотрел хорошенько, он увидел бы маленький, хорошо отточенный наконечник. Значит, стрела эта не для охоты, а для состязаний такие пускают в мишень, а не в зверя. Она предназначалась не для убийства, а лишь для острастки. Древко же ее выточено из ценнейшего кедра. Такую стрелу абы кто не станет носить в своем колчане - такие бывают только у первейших лучников. Древко это - редкостная вещица: такое гладкое, что не поцарапает и девичью щечку, и такое ровное, что притягивает все взоры. Оно как нельзя яснее говорит об искусстве и опыте лучника. Только те, что делают стрельбу из лука своим ремеслом, пользуются кедровым деревом.

И наконец, оперение - самая красноречивая часть стрелы Оно носит цвета лучника - это флаг, трепещущий на ветру, и всякий может видеть его, когда стрела поражает цель.

Оперение Скейсовой стрелы весьма примечательно: красный шелк и прядь волос.

Шелк того же цвета, что и вымпел, брошенный в яму той ночью, когда погиб Блейз. А волосы Скейс взял у брата перед тем, как того опустили в могилу.

Стрела посвящена памяти брата и являет собой клятву о мести.

Скейс был при Блейзе, когда тот умер. Видел бой в яме видел, как рыцарь расколол череп Блейза, забрызгав мозгом земляные стены, видел, как тело снесли во дворец и как брат скончался там, так и не придя в сознание.

Таул в ту ночь не победил в бою - он совершил убийство. Достаточно было бы ударить Блейза головой о камень только один раз - победа все равно осталась бы за Таулом. Но нет, он бил и бил и остановился лишь тогда, когда секундант оттащил его прочь. Блейз мог бы остаться в живых - тогда он снова бы вызвал рыцаря на поединок, восстановил свою честь и свел старые счеты. Но рыцарь позаботился о том, чтобы этого не случилось.

Скейс закинул колчан за спину, сел в седло и направил коня к поляне.

Теперь уж ему никогда не представится случая побить Блейза в единоборстве.

Они всегда были прежде всего соперники, а уж потом братья. Родились они ровно через девять месяцев один после другого. Скейс был старший. Люди говорили, что Блейзу достались положенные на двоих красота и обаяние, а Скейсу - ловкость и ум. Они начали драться между собой еще до того, как научились ходить. Когда Скейсу минуло шестнадцать, всем казалось, что его возможностям нет предела. Он дрался как демон. Никто не мог побить его, хотя брат был всегда близок к победе.

Хорошее то было время. Соперничество пришпоривало обоих - они и жили-то ради него, потому-то и стали такими первостатейными бойцами. Скейс, освоив новый прием, тут же использовал его против Блейза, а победив, обучал тому же брата. Случалось и так, что Блейз постигал что-то первым, - тогда бой у них получался на славу. Ничто не приносило Скейсу большей радости, чем столкновение с чем-то неизведанным. Все выпады и контрвыпады приобретали тогда новый смысл.

Люди, глядя на них, только головами качали и говорили, что этаких братьев еще не бывало.

Когда и Блейзу сровнялось шестнадцать, они сразились в последний раз. Было темно, и они оба выпили. Скейс осушил один мех, а Блейз, которому всегда не хватало умеренности, - два. Они бились на заднем дворе отцовской лавки, и бой шел неряшливо, кое-как. Одна лампа и пара свечей освещали место сражения.

Эль не только сделал их неповоротливыми, но и ожесточил их. В ударах стала проглядывать застарелая неприязнь. Блейз всегда был любимчиком родителей благодаря своей смазливой рожице. А Скейс, по мнению брата, был спесивым, вредным забиякой. Оскорбления сыпались чаще, чем удары.

Скейс был не так хмелен - воспользовавшись своим преимуществом, он распорол ножом руку брата и приставил нож ему к груди. Обыкновенно их бой сразу прекращался, как только выше пояса показывалась кровь. Скейс, считая себя победителем, повернулся к брату спиной и пошел прочь. Но тот стукнул его сзади по голове, и Скейс упал. Перевернувшись, он увидел над собой Блейза с камнем в руке. Камень обрушился на ногу, и острая боль пронзила колено. Ночь разорвал вопль Скейса - и адская боль от разбитых костей, вонзившихся в плоть, все погрузила во мрак.

Лицо Скейса стало угрюмым, когда он вспомнил это, и костяшки пальцев, держащих поводья, побелели.

После того дня он никогда уже не дрался врукопашную. Колено зажило, но хромота осталась. Ни Скейс, ни Блейз ни разу не говорили о том бое. Скейс посвятил себя тому, чтобы сделать из Блейза первого в городе бойца. Победы Блейза были его победами, а немногочисленные поражения в счет не шли. Пока его брат пробивал себе путь к успеху в бренских ямах, Скейс потихоньку совершенствовался и сам - лук заменил ему длинный меч, а копье - боевой цеп. Он попросил местного кузнеца сковать ему пику для клюки и тем обратил свою слабость в оружие.

Прошло десять лет после происшествия с камнем. Блейз стал герцогским бойцом, а Скейс состоял при нем неотлучно - до той роковой ночи.

Скейсу даже теперь не верилось, что Блейза больше нет. Каждый день из этих долгих десяти лет он воображал себе, как сразится с братом снова - и уж на этот раз непременно его побьет.

Не бывать теперь этому бою - а прошлые победы ничего не значат.

Скейс спешился и подошел к дереву, в которое вонзилась стрела. Когда он вытащил стрелу, она треснула.

За это рыцарю тоже придется ответить.

И ящики, и яблоки пропали - кто-то убрал их.

Мейбор снова стоял во мраке, который четыре ночи назад помог ему бежать. Он открыл калитку - во дворе было так же темно и тихо. Ни звука, ни шороха и ни единого проблеска света снизу, из погреба.

Мейбор провел здесь уже три часа, наблюдая и выжидая, пока не убедился, что никто не следит за ним. У мясника свет погас два часа назад, а вслед за тем сам мясник вышел и помочился у стены. С тех пор все было тихо - ни шагов, ни кашля, ни окликов. Двор явно был пуст - и погреб, похоже, также.

Мейбор знал только одну молитву. Она не отличалась скромностью, в ней часто повторялось слово "я", и он твердил ее про себя, пока полз к люку.

Крышка была закрыта. Мейбор пошатал ее ногой, потом подцепил пальцами и поднял. Люк не был заперт изнутри. Внизу стоял кромешный мрак и разило прокисшим вином. Солдаты, как видно, разбили немало бочек.

Не глядя больше по сторонам, Мейбор слез в погреб и тяжело спрыгнул на пол. Ящиков, которые прежде стояли под люком, больше не было. Крысы шмыгнули из-под ног, а башмаки тут же промокли от вина.

- Есть тут кто-нибудь? - тихо позвал он. Тишина.

Мейбор, пошарив во мраке, отыскал свечу. Фитиль промок и не зажегся от огнива.

- Черт, - прошипел Мейбор. - И услышал звук, производимый явно не крысами, - скрип. Половицы справа от него поскрипывали под чьими-то шагами. - Кто там? - спросил Мейбор, стараясь не выдать своего страха.

Снова скрип, а следом едва слышный шепот:

- Лорд Мейбор, это вы?

Мейбор пошел на голос, шедший из маленькой каморки за аркой. Грифт лежал на полу. Рядом горела одинокая свеча. Кровь пропитала бинты у него на животе, бледные губы потрескались.

- А Боджер не с вами? - спросил он первым делом.

- Нет. Его взяли вместе с Меллиандрой. Грифт закашлялся - сперва слабо, потом все сильнее и сильнее сотрясаясь всем телом.

Мейбор выудил из-за пазухи фляжку, где на дне еще осталось немного браги, опустился на колени рядом с Грифтом и напоил его, придерживая за голову. Раненый нуждался в лекаре, но еды и питья, похоже, имел вдосталь. И как это солдаты его не заметили?

- У тебя еще одной свечи не найдется? - спросил Мейбор, когда у Грифта прошел приступ.

Тот указал на верхнюю полку, где свечей было в изобилии. Мейбор взял одну и зажег, сказав:

- Я сейчас вернусь.

Он прошел в собственную комнатушку, где все было перевернуто вверх дном: одежда исчезла, постель изодрана, бочонки расколоты вдребезги, и все залито вином. Мейбор сбросил мокрый камыш со своей койки. Шкатулки на месте не было. Мейбор перевернул койку набок. Пропало золото! Он не мог в это поверить. Встав на четвереньки, он обыскал каждый уголок и при этом сам насквозь промок.

Солдаты забрали его золото - двести монет. Ничего не осталось. Сидя в луже кислого вина, Мейбор принял решение. Он вернулся к Грифту и спросил:

- Ты идти можешь?

Тот в ответ попытался встать - однако ноги не держали его, и он упал бы, если б не Мейбор.

- А выход из города знаешь?

- Да, только это далеко. Вряд ли я дойду.

- Дойдешь как миленький, даже если мне придется тащить тебя на себе. Мейбор поставил Грифта на н