/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Век Дракона

Корона С Шипами

Джулия Джонс

Это кольцо, обладающее собственной волшебной волей, открывает дверь в иной мир. В странный, загадочный мир замков и туманов, блистающих доспехов и могущественного колдовства. В мир, где идет война. Война, не знающая ни жалости, ни пощады. Война между силами Света и Тьмы, меж воинами Добра и полчищами Зла, меж теми, кого черная «магия орнаментов» превращает в непобедимых демонов, и теми, кто из последних сил сдерживает натиск служителей Мрака. В пылающий пожарами, ощеренный клинками мир, где победу в великой войне принесет таинственная Корона с шипами...

Джулия Джонс. Корона с шипами: Роман ООО «Фирма „Издательство ACT“» М. 1999 5-237-03666-Х Julia V. Jones The Barbed Coil

Джулия Джонс

Корона с шипами

ПРОЛОГ

Тот, кому вскоре предстояло взойти на трон, бежал обнаженный, петляя между деревьями. Ночные птицы, звери и насекомые двигались вместе с ним по темному, извилистому лабиринту. В разреженном воздухе все запахи казались резче. Ущербный месяц был как готовый к бою клинок.

Он спотыкался об узловатые корни деревьев, напоминавшие гигантские кулаки. Ветви хлестали его. Далекие звезды, рваные облака, мокрая от дождя земля и затаившиеся во тьме обитатели леса — с ними предстояло ему провести эту ночь.

Пять недель до коронации. Пять недель до начала его царствования. Пять недель, чтобы приготовить себя к тому, что надлежит свершить.

«Пять» — таинственная и древняя магическая сила заключена в этом числе.

Тот, кому вскоре предстояло взойти на престол, обратил свой взгляд на запад. Пики гор Ворс предстали перед его умственным взором. Снег не стаял лишь на самых вершинах. Снежные шапки дразнили его своей девственной белизной. Каким наслаждением будет обагрить кровью горные перевалы, покинуть наконец эти истощенные поля и прорваться на ту сторону, к прекрасным плодородным землям.

Слишком долго Гэризон обходился без морского порта и прибрежных владений. Но столь же долго обходился он и без вещей куда более важных. Разгромленный и порабощенный, Гэризон возродился вновь — из крови, грязи и желчи.

Пятьдесят лет без короля. У тех, на западе, было достаточно времени, чтобы умереть, забыть или выжить из ума от сифилиса. Более чем достаточно, чтобы привыкнуть именовать Гэризон «нашей житницей на востоке» или «другом, который придет на помощь в случае нужды».

Скоро этому конец. Больше никто не сможет рассчитывать на помощь Гэризона. У него теперь свои нужды. Страна должна возродиться во всем прежнем величии. Честь и достоинство нации должны быть восстановлены. Король должен быть коронован золотой Короной с шипами.

Пять десятилетий рабства — и пять столетий войны. Тот, кому вскоре предстояло взойти на трон, улыбался про себя, петляя между деревьями. У Запада короткая память. Такие люди неминуемо повторяют свои ошибки. Но судьба уготовила им и нечто худшее.

ШТАТ САН-ДИЕГО, 28 МАРТА

ДЕРЗКИЕ ГРАБИТЕЛИ СКРЫЛИСЬ С ЦЕННЫМИ БУМАГАМИ

ДЖЕФ УЭЛЗ

СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ «ЮНИОН ТРИБЮН»

Офицер охраны ранен в грудь, почти триста сейфов похищены во вторник ночью из Национального банка Ла Хавра в Хула-Виста.

Сэмюель Оссако, 46 лет, в критическом состоянии доставлен в Мемориальный госпиталь Скрипс. Он смог вызвать полицию только через сорок минут после того, как грабители покинули место происшествия. Оссако пришлось воспользоваться сигнальным звонком: как выяснилось позже, налетчики заранее перерезали все телефонные провода.

Грабители попытались с помощью портативного взрывного устройства проникнуть в главный сейф. Полиция считает, что в хранилище ценных бумаг они направились после провала этой попытки. Сыщики до сих пор не напали на след преступников.

«Профессиональная работа, — заявил лейтенант Джеми Пералла из Специального следственного отдела. — Эти ребята знали, что делают. Они знали, какие коммуникации надо перерезать, знали, где расположены сигнальные звонки. Они отлично подготовились».

Президент банка Джордж Боннэйхим обещает вознаграждение в 10 тысяч долларов за любую подсказку, которая поможет найти ценные бумаги. «В этих документах, — сказал он, — жизни людей». На вопрос, что именно находилось в похищенных сейфах, президент отвечать отказался.

1

Устроившись поудобнее, чтобы спокойно насладиться завтраком, Тесса Мак-Кэмфри небрежно пролистала первые несколько страниц «Юнион трибюн». Ее взгляд останавливался только на заголовках, подписях под фотографиями и объявлениях. Не то чтобы шрифт передовиц и прочих заметок был слишком мелок для нее, просто Тессе не хотелось напрягать глаза — от этого она всегда начинала нервничать.

Перегнувшись через металлический белый стол, Тесса дотянулась до лежавшего у телефона сандвича с беконом. По обыкновению, прежде чем начать есть, она убедилась, что все приготовлено как следует. Ей нравилось разглядывать мясо, нравилась его волокнистая структура.

Удовлетворенная, она надкусила поджаренную булочку и перевернула страницу газеты. На глаза попался заголовок: ДО СИХ ПОР НИКАКИХ СЛЕДОВ ПРОПАВШИХ СЕЙФОВ. «Ну и ну», — буркнула Тесса себе под нос. Сколько времени уже прошло? Месяц? Шесть недель? Пиши пропало, их, пожалуй, никогда не найдут.

Не успела Тесса отложить газету, как заверещал телефон. Она испуганно дернулась и застыла на месте. Еще три звонка, и в действие пришел ее новый суперавтоответчик фирмы «Сони». Замигал огонек, закрутилась кассета, и чужой, не ее голос доброжелательно посоветовал звонившему: «Сейчас нас нет дома. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала, мы вам обязательно перезвоним».

Тесса скорчила недовольную гримасу. Нас! Давно пора сменить это казенное сообщение на собственное. Она на секунду задержалась на этой мысли, хотя в глубине души Fie сомневалась, что решительно ничего менять не будет. Тесса никогда не могла заставить себя сделать то, что сделать действительно необходимо.

Раздался обещанный звуковой сигнал, а следом за ним — вкрадчивый мужской голос:

— Тесса?.. Тесса? Ты дома? — Небольшая пауза, а потом снова голос, но уже утративший вкрадчивость, в нем послышалось раздражение. — Слушай, я знаю, что ты дома. Я еду к тебе. Нам надо поговорить.

Не успели отзвучать последние слова, а Тесса уже вскочила и торопливо влезла в туфли. Так — сандвич в сторону, ключи от машины в кармане, бумажник вроде на месте, осталось напялить свитер поверх рубашки. Самое время прогуляться.

Тесса терпеть не могла выяснения отношений. Терпеть не могла в таких ситуациях смотреть в глаза бывшим возлюбленным и ненавидела себя за то, что вновь потерпела неудачу. Все ее романы кончались одинаково — всегда один и тот же телефонный звонок, одни и те же взаимные упреки и чувство вины. Как объяснить мужчине, что больше ничего к нему не испытываешь, а почему — не знаешь сама?

Да никак не объяснишь. Поэтому она не жалела денег и постоянно покупала новые, все более совершенные автоответчики. Пряталась, чтобы избежать объяснений. А если незадачливые любовники, как Майк Холлистер, угрожали приехать и устроить ей очную ставку, Тесса попросту отправлялась на прогулку.

Южнокалифорнийское солнце оказалось несколько теплей, чем ей хотелось бы. Хотя уже наступил май и температура была выше двадцати градусов, Тесса никак не могла расстаться со свитером: этот кусочек ткани все же защищал ее, ограждал от прямого контакта с внешним миром.

Желтая «хонда-сивик» была славной машиной, настоящим другом. Не то что вероломные киношные автомобили, которые вечно отказываются работать в критическую для героини минуту. Стоило ей повернуть ключ зажигания, мотор сразу же заурчал.

Куда бы поехать? Тессе захотелось увидеть траву. Не едко-зеленую траву на расчищенных и готовых к застройке пустырях и не ухоженные, подстриженные газоны на площадках для гольфа в миссии Георга. Ей хотелось увидеть настоящую, живую траву.

Тесса свернула на Техасскую улицу и поехала на север от Университетских холмов, а затем на восток по Восьмому шоссе, мимо отелей, лужаек, кегельбанов и велосипедных дорожек. Автострада была почти пуста — мало найдется охотников в субботнее утро вылезать из дому в такую рань. А небо над головой было типичным южнокалифорнийским небом — бледно-голубое, безоблачное, подернутое маревом. Солнечные лучи проникали через окно машины и согревали лицо и руки.

Тесса не призналась бы в этом даже себе самой, но на самом деле ей ужасно нравилось спасаться бегством. Пожалуй, никогда и нигде не бывала она так счастлива, как в дороге. В случае удачи мечта о каком-то неведомом, прекрасном месте становилась настолько захватывающей. что удавалось забыть обо всем на свете. И всегда, без исключения, достигнув цели путешествия, она чувствовала смутное разочарование. Точно приехала не в то, желанное, а в немножко иное место.

Внезапно у нее возникло неприятное ощущение. Как будто кто-то — кто-то у нее в голове, в висках — тихонько скреб ногтем по школьной доске. Зззззззз. У Тессы упало сердце. Только не сейчас, не сегодня. Приступов так давно не было, она уж надеялась, что навсегда избавилась от них. Тесса изо всех сил надавила на акселератор — как будто от шума тоже можно убежать. Она по опыту знала, что чем быстрее и дольше едет, тем меньше беспокоит ее этот ненавистный звук.

Звон в ушах — такой диагноз поставили Тессе, когда ей минуло пять лет и семья их еще не перебралась из Англии в Америку. Она, как сейчас, помнила, как сидела на лужайке — а тогда у них перед домом была лужайка, — зажимала уши ладонями и вопрошала мамочку — когда же наконец прекратится этот противный свист? Не свист, скорее это напоминало звоночек — кто-то у нее в голове звонил в крошечный колокольчик.

Шум все не утихал. И через неделю ее родители вызвали семейного врача, доктора Бодсилла, толстого красноносого мужчину, который благоухал портвейном и имел странное пристрастие к ярким вязаным жилетам. Осмотрев девочку и произнеся несколько многозначительных «гм» и «хм», он посоветовал ее матери отправиться в Лондон и показать дочь специалисту. Через десять дней Тессу, несмотря на жару, укутали в зимнее пальто, натянули на нее теплые носки, заплели волосы в тугие косички и, ревущую и протестующую, потащили на станцию.

Но в поезде Тессе понравилось. Ритмичный стук колес по рельсам и лязг железной махины за два часа дороги почти заглушили звон в ушах. Настолько, что, когда они прибыли на вокзал Виктория, Тесса заявила: «Мамочка, в ушках больше не шумит». Это заявление искренне расстроило маму — поездка в Лондон, договоренность с известнейшим врачом — и все это, чтобы ее невозможная и неблагодарная дочь взяла и исцелилась собственными силами. От неприятной перспективы предстать перед лондонским светилом с эгоистичным и чудесным образом оправившимся ребенком избавил мать Тессы железнодорожник со свистком на шее.

Тесса запомнила это на всю жизнь. Окно поезда было открыто, а тот тип прохаживался по четвертой платформе. Он остановился в четырех шагах от ее левого уха и изо всех сил дунул в свой форменный свисток начальника станции.

Жуткий звук ворвался в ухо, проткнул его и прошел насквозь, разрывая ткани, нервы и мембраны, заполнил весь ее мозг, все существо — все потонуло в адском шуме. Было так, точно в голове заработал громадный железный механизм. Тесса помнила, как забилась в истерике, как вопила и умоляла маму помочь ей. Только через несколько часов она поняла, что от криков становится еще хуже.

По дороге на улицу Харлей матери пришлось связать руки дочки своим желтым нейлоновым шарфом — Тесса не переставая молотила себя кулаками по голове, пытаясь выбить из нее ненавистный шум.

Отоларинголог, доктор Хэмш, дал Тессе успокоительное, стакан лимонада и игрушечного мишку, чтобы было не так страшно. В течение часа врач осматривал ее уши с помощью блестящих и холодных металлических инструментов и испытывал слух, заставляя различать разные, высокие и низкие, звуки, а строгая нянечка с прохладными руками брала на анализ мочу и кровь.

Свое заключение доктор Хэмш изложил отдельно матери и дочери. Тесса навсегда осталась признательна за то, что сначала он поговорил с ней.

— Тесса, — сказал он, наклоняясь к девочке и снимая очки — под ними оказались добрые синие глаза, — у тебя то, что в медицине называется звон в ушах. Порой — как сегодня на вокзале — звук будет становиться громче. А иногда он будет почти неразличим. — Доктор потрепал Тессу по плечу. — Мы с тобой будем одной командой. Давай договоримся — ты постараешься держаться подальше от шумных мест, например, от вокзалов, где ходят люди со свистками. Понимаешь, хоть мы и не знаем причину этого звона, но можем сказать, от чего он становится сильнее.

— А вы не можете его убрать совсем? — спросила Тесса, приободрившись от захватывающей мысли, что они с доктором Хэмшем будут одной командой.

Доктор посмотрел прямо ей в глаза:

— Нет, Тесса, не могу. Зато могу сделать так, чтобы он тебе почти не мешал. И если эта неприятная штука не пройдет сама собой, мы вместе подумаем, как быть дальше.

Тесса обогнала ехавший по левой стороне дороги грузовик и печально улыбнулась. Им с доктором Хэмшем не пришлось поиграть в одной команде. Вскоре после первого визита ее родители перебрались в Нью-Йорк. Звон в ушах прекратился во время девятичасового перелета, и целых семь лет приступов больше не было. Синеглазый доктор и медсестра с прохладными руками остались лишь приятными воспоминаниями.

Водитель грузовика прибавил газу, и автомобиль с ревом обогнал Тессу по внутренней стороне. Теперь Тесса видела надпись на бампере — жирными черными буквами: «Я не беру — я создаю». Она инстинктивно сбавила скорость.

Тесса понимала, что едет слишком быстро. Но ничего не могла с собой поделать. В то лето, когда она училась водить машину, звон в ушах возобновился, и она очень скоро обнаружила, что чем сильнее давит на акселератор, тем громче ревет мотор. А лучший способ борьбы с проклятым звоном — заглушить, замаскировать его столь же громким, но более низким внешним шумом. По-видимому, один звук поглощал другой. На самом деле не совсем так, но это помогало. Иногда лучше, иногда хуже, но помогало.

Тесса отметила, что скоро поворот на Северное шоссе Ай-15. Желтая «хонда», по-прежнему держась левой стороны, поехала точно за черным грузовиком. Но только она пристроилась сзади, вспыхнули предупредительные огни. Тесса ногой нащупала тормоз. Шоссе было свободно, однако грузовик мигнул два раза подряд, приказывая ей сбавить скорость.

Если верить калифорнийским дорожным знакам, до развилки с Ай-15 оставалось около километра. Тесса снова взглянула на грузовик, и звон в ушах усилился. Проклятая колымага снова подмигнула красным огоньком. Тесса резко надавила на тормоз, ремень безопасности натянулся и отбросил ее на спинку сиденья. Водитель грузовика ухмылялся в зеркальце заднего обзора. У него были темные усы, двойной подбородок и маленький зубастый рот. Кровь бросилась Тессе в лицо. Ей захотелось врезаться в грузовик, протаранить его ко всем чертям.

Но привычное, порядком надоевшее за двадцать один год предупреждение крепко сидело в голове: «Спокойно, Тесса. Спокойно. Доктор запретил тебе волноваться — это может вызвать приступ».

Привычка к самоконтролю одержала верх и на сей раз. Тесса притормозила и сбавила скорость до пятидесяти пяти километров. Грузовик умчался вперед, к развилке. Тессу трясло, в висках билась кровь. Ей вдруг расхотелось ехать на это Северное шоссе. Расхотелось смирно плестись в хвосте у грузовика, признав свое поражение. Вцепившись в руль влажными от пота руками, она съехала с дороги и повернула обратно, на Восьмое Восточное шоссе.

Теперь она начала злиться на себя, а от этого звон в ушах опять усилился. И так каждый раз! Она изо всех сил старалась сдерживаться и от этого дергалась еще сильнее.

«Хонда» на приличной скорости ехала по Восьмому шоссе мимо санаториев с их обширными зелеными зонами, складов и домиков-мотелей, выцветшие вывески которых гостеприимно предлагали «Бесплатную стоянку и телеграф». Тесса опять прибавила скорость до семидесяти километров в час в надежде, что мерный рев мотора успокоит ее измученные нервы. Она оставила мечту о первоначальной цели своего путешествия — о Миссии Первопроходцев с ее дубами, соснами и тропинками, вьющимися по тенистым долинам и песчаным холмам. Теперь Тесса понятия не имела, куда едет, просто без всякой цели двигалась на восток.

Она так и не пришла в себя после стычки с водителем грузовика и напрасно пыталась отделаться от этого отвратительного ощущения. Звон в ушах, неотступно преследовавший ее всю жизнь, все усиливался.

«Успокаивающая музыка, — авторитетно заявил ее последний врач, — обязательно поможет, где бы ни застиг вас приступ». И доктор Иглмэн, так его звали, протянул пациентке кассету с надписью «Лечебный океан». За эту штуковину месяц назад она выложила девяносто девять баксов. Как выяснилось, на ней был записан шум бьющихся о берег волн вперемежку с какой-то музычкой, вроде той, что можно услышать в аэропортах захолустных городишек.

Тесса на ощупь пошарила в ящике и вытащила «Лечебный океан», а потом швырнула синюю полосатую коробочку на приборную доску, извлекла кассету и, потянув за блестящую коричневую ленту, сдернула ее с катушек. Прижав кассету к рулю, она тянула и тянула, пока вся свернувшаяся кольцами и похожая на спагетти лента не выскочила из кассеты и не оказалась у нее на коленях. Тесса усмехнулась: лечебный океан доктора Иглмэна оказался достоин своего названия — просто понадобилось время, чтобы понять это. Она удовлетворенно отбросила пустую кассету на сиденье. Ей определенно полегчало.

«Хопда-сивик» мчалась на восток мимо Ла-Месы и просторов Эль-Кайона. После уничтожения кассеты Тессе стало настолько лучше, что она рискнула включить радио. Звуки классической музыки огласили просторы Эль-Кайона, донеслись до самой Ла-Месы. Тесса откинулась на сиденье и приготовилась наконец насладиться путешествием. Больницы, спортплощадки и мебельные салоны постепенно уступали место складам, оружейным лавкам и магазинчикам самообслуживания. Шоссе все сужалось, поднимаясь в гору.

Металлический скрежет в ушах усилился, хотя стрелка на спидометре «хонды» дошла до семидесяти. Тесса почти физически ощущала, как он поднимается откуда-то из глубины, как натягивает кожу, грозя вырваться на поверхность. Отчаянным усилием она заставила себя отвлечься, переключиться на посторонние мысли.

Майк Холлистер небось сейчас стоит у нее под дверью. Он всегда такой вежливый и стучать будет тихо и деликатно — даже когда поймет, что она сбежала. Тесса подумала об этом без всякого удовольствия. Ей очень нравился Майк — отличный папочка для своей четырехлетней дочурки и просто добрый, приятный человек. Их связывал общий интерес к старинным манускриптам с цветными иллюстрациями. Так они и познакомились — Майк был организатором выставки средневековых часословов в Музее искусств в Сан-Диего. Когда Тесса протянула руку, чтобы погладить один очаровательный, крошечный, в кожаном переплете, молитвенник, Майк подошел и заявил, что экспонаты трогать не разрешается. А в наказание нарушительнице придется отобедать с ним и его маленькой дочкой.

Тесса улыбалась, ведя машину по извилистому, прихотливо извивающемуся шоссе. Сейчас ей трудно было представить, зачем понадобилось так срочно расставаться с Майком.

Дорога теперь шла по скату холма. Перед глазами поочередно открывались то головокружительная бездна, то зубчатые скалистые вершины. Шоссе поднималось круто вверх, и Тесса переключилась на третью скорость. Мотор недовольно заурчал. Тесса вздрогнула. Поутихший гул в ушах вдруг зазвучал громче, превратился в пронзительный вопль. Да, точно, это было похоже на крик.

Но почему ей опять стало хуже? Она ведь все делала правильно. Со времени переезда в Сан-Диего семь лет назад так плохо бывало, только когда она пыталась сделать что-то, требующее особого сосредоточения, — например, заполнить налоговую декларацию или скопировать поразивший воображение узор.

А узоры почти всегда поражали и зачаровывали Тессу. Прожилки на кельтских отшлифованных драгоценных камнях, викторианские изразцы, римские мозаики — все, где линии и фигуры многократно повторяли друг друга, составляя неповторимый рисунок. Наткнувшись на образчик этого загадочного искусства, она всегда спешила скопировать его. Но в какой-то момент этого захватывающего процесса — когда она, погрузившись в свое занятие, начинала постигать жесткую схему, спрятанную за причудливыми переплетениями, когда дыхание замысла художника уже касалось ее — всегда появлялся этот зловещий шум. Тихий, почти незаметный, как биение пульса, но все же тревожный. Тесса далеко не сразу смирилась с тем, что надо быть очень-очень скромной, отказаться от честолюбивых замыслов. Теперь же она позволяла себе лишь любоваться узорами, лениво ласкать их взглядом, даже не пытаясь проникнуть вглубь.

Тесса дернула руль влево. «Хонда» резко вильнула. Внизу открылась тенистая, заросшая сосновым лесом долина. Гудело не только в голове, все вокруг словно издавало невыносимый шум, скрип, жужжанье. Это было в тысячи раз хуже, чем самая ужасная головная боль. Тесса закусила губу. Она старалась ни на секунду не отрывать глаз от дороги.

Теперь ее окружало море зелени. Холмы и долины, ощетинившиеся сосновыми иглами. Деревья с мохнатыми ветвями подступили совсем близко. Тесса дней десять не заезжала так далеко по Восьмому шоссе. Если память не подвела, оно ведет в Кливлендский национальный парк. Похоже, до него уже недалеко.

Указатель по левую руку приглашал Тессу в поселок Высокогорный. Внизу было указано население, но Тесса не смогла разобрать цифру. Страшный грохот, точно шум прибоя, накатывал на нее, напрочь смывая все мысли.

Тессе показалось, что на колене как будто появилось красное пятнышко. Она опустила глаза, скользнула взглядом по испорченной кассете на сиденье и вдруг увидела, как на джинсы упала капля крови. Тесса поспешно обтерла подбородок тыльной стороной ладони. Рука окрасилась в красный цвет. Она прокусила губу!

Она знала, что надо остановиться. Зайти в один из симпатичных придорожных ресторанчиков с деревянными карнизами и вывеской, обещающей свежие пирожки и горячий кофе. Отдохнуть, принять таблетку тайленола, помассировать виски, закрыть глаза и подождать, пока шум утихнет.

Но Тесса не остановилась. Одно дело знать, как лучше поступить, а другое — действовать согласно этому знанию. И разница с каждой секундой становилась все огромней. Звон в ушах больше не раздражал ее. Просто между разумом и поступками Тессы теперь зияла непреодолимая пропасть.

Машина миновала Высокогорный и теперь мчалась по лесистым холмам за поселком.

«Хондой» правила не Тесса, звон в ушах целиком овладел ею. Руки с автоматической точностью нажимали на нужные рычаги. Акселератор, тормоз, поворот. У Тессы не было большого опыта езды по горам, но сейчас с ней не сравнился бы и самый опытный водитель. Когда попадалась развилка, она послушно поворачивала руль. Тессе было не до выбора дороги — незамолкающая сирена в голове в клочки раздирала мозг.

Она ехала и ехала. Шоссе осталось где-то в стороне. Тесса углубилась в лес, сначала по мощеной дороге, потом по проселочной, которая постепенно превратилась просто в охотничью тропу.

Высоченные сосны сплошными рядами выстроились вдоль тропинки, заслоняя небо и закрывая все выходы. Ничего не оставалось, кроме как двигаться вперед. Тесса посмотрела в зеркало заднего вида. Казалось, что дорога у нее за спиной сразу же зарастает лесом.

В висках молотом билась кровь. Глаза Тессы наполнилась слезами. Да что же с ней такое?! Такого сильного приступа еще никогда не было.

Среди деревьев показался просвет — ивовая и дубовая роща. По сравнению с сурово обступившим ее сосновым лесом она показалась желанной гаванью. Тесса воспользовалась едва заметной, уходящей в сторону тропкой и направила машину к роще.

В машине стало холодней. Тесса поежилась. Болотистая грязная тропинка действительно вывела ее к полукруглой роще и оборвалась. Тесса остановила «хонду», сжала виски руками и ощутила, как тяжело, гулко бьется в них кровь. Пришлось вылезти из машины.

Дверца «хонды» заскрипела — и звук эхом отозвался в ушах. Шум стал непереносим. Не соображая, что делает, куда идет, Тесса, спотыкаясь, брела между деревьями. Ветви дубов шатром закрывали полуденное небо. Слезы застилали глаза, и казалось, что деревья стоят неправдоподобно близко друг от друга. Так она и шла, то теряя, то находя тропинку, продираясь сквозь кусты и деревья, путаясь в траве.

Боль железным обручем сдавливала голову. Ноги продолжали идти, но ум Тессы не принимал в этом участия. Глаза привычно смотрели по сторонам, но она не могла вспомнить названия предметов, которые видела.

Тессы Мак-Кэмфри не было больше. Ужасный, невыносимый грохот поглотил ее. Не было больше двадцатишестилетней женщины, служащей солидной компании, занимающейся распространением товаров по телефону, обладательницы запущенной квартиры, в которой явно не хватало мебели. Был измученный ребенок, мечтающий найти во враждебном мире хоть один тихий уголок. И, поднявшись на небольшой холмик и выйдя на лужайку, Тесса обрела желаемое.

Там, среди пожухлой травы и сухих веток, в уютном гнездышке, точно кубики на полу детской, лежали сотни пыльных серых ящиков. Их содержимое — сложенные в аккуратные пачки листы — чуть слышно шелестели от легкого ветерка, но вес не позволял им разлететься.

Стоило Тессе увидеть ящики, звон в ушах тут же прекратился.

2

Дэверик, советник королей, знаток древних текстов и старинных узоров, схватился за грудь и уронил голову на письменный стол.

Струйка темной крови вытекала из его ноздрей. Капли крови по морщинистым щекам стекали на подбородок, а потом падали на рукопись, что лежала под левой рукой старика. И пергамент, и кожа на руке уже были испачканы кровью. Даже сейчас Дэверик сохранил достаточно ясное сознание, чтобы понять, что это значит. Он нарисовал свой последний узор, последний и самый лучший.

Пять дней и пять ночей он трудился над ним, старые глаза устали, чтобы не тряслись руки, приходилось принимать успокоительное. А иногда и звать помощника. В этой картине были заключены все известные Дэверику узоры. Все правила соблюдены, пропорции — само совершенство. Все — каждый компонент, симметрия, повторяемость цветов и форм, мотивов и символов, растительных и животных образов — были идеально продуманы до последней черточки, последнего завитка.

Огромная сила таилась в этом узоре. Сила, которая могла преодолеть магию Распада. В глубокой расщелине, где скапливались, как зола в камине, осколки всех миров, начиналось какое-то движение. Дэверик чувствовал это во время работы — каждый росчерк, каждое движение пера по пергаменту, каждая капля чернил порождала нечто большее. За переплетением линий, столь сложным и запутанным, что глаз отказывался воспринимать его, стояли символы такой важности и значения, что даже просто раскрашивать этот рисунок казалось своего рода кощунством. Целью же мастера было освободить заключенное в нем сияние — свет мудрости, истины, мощи.

Сложный, филигранный узор из причудливых фигур разных цветов был творением магии — и в то же время произведением искусства. Его создание поглотило Дэверика целиком, до последней клеточки. Его сердце, разум, душа были отданы этому кусочку пергамента.

Неудивительно, что теперь и кровь смешалась с ним.

— Господин? — послышался тихий, взволнованный голос. — Что с вами, мой господин?

Дэверик услышал вопрос, понял его смысл, но не в силах был ответить. Его старое, старое сердце отбивало свои последние удары. В ту секунду, когда последняя линия узора была начертана, в мгновение, когда он был завершен, сердце старика не выдержало и разорвалось.

Он выполнил свою миссию, он дал людям луч надежды. Но мир солнечного света и вечерней прохлады теперь навеки потерян для него. Он прожил хорошую жизнь, у него были и дети, и внуки, и любимая жена. Если бы не жестокость сыновей, Дэверик не мечтал бы о лучшей доле.

— Очнитесь, господин! Пожалуйста, очнитесь!

Дэверик улыбнулся. Эмит, милейший человек, в каждом вздохе которого чувствовались любовь и верность своему господину, чья жизнь последние двадцать два года была подчинена служению мастеру, понятия не имел, какая сила только что вызвана к жизни. Спутанные, переплетающиеся, и раздваивающиеся, и вновь расходящиеся нити, составляющие волшебный чертеж, бесконечной чередой сменяющие друг друга на полях пергамента фигуры, линии, которые, казалось, вот-вот сольются в одну, но так и не пересекающиеся, — в этом и был ключ к этой силе. Эмит же видел лишь бессмысленное нагромождение форм.

Жалкая изношенная мышца — сердце Дэверика — разрывалась от боли.

Ему оставалось надеяться лишь на то, что этот последний фрагмент, часть большого узора, которому он отдал двадцать два года жизни, исполнит свое предназначение: соединит тех, кто способен исправить роковую ошибку.

Сегодня тот человек возложит на себя Корону, объявит себя королем государства, что лежит на востоке, за горами. Пятьдесят лет Гэризон прожил без монарха — и тому были веские причины. Его правители истощали землю своей неуемной воинственностью.

Даже сейчас, когда Корона с шипами вот-вот будет возложена на его голову, тот, кто станет королем, смотрит на Запад.

Дэверик знал этого человека, знал его сокровенные желания.

Опустив глаза, старик сосчитал капельки крови, упавшие с подбородка. Пять: три на пергаменте и две на руке.

И пока свет тускнел для него, пока помощник суетился вокруг, молил, звал домашних и врачей, Дэверик совершил последнее из того, что ему суждено было совершить. Он вывернул руку ладонью вверх и размазал два не высохших еще на тыльной стороне пятнышка крови по пергаменту.

Вот так.

Пять капель крови на манускрипте. Пять капель крови на узоре, окрашенном в золотой цвет короны, в синий цвет моря, в зеленый цвет травы.

* * *

Акты, завещания, облигации, военные медали, свидетельства о браке, свидетельства о натурализации, дипломы университетов и колледжей, адресные книги, любовные письма и письма со словами ненависти, детские рисунки, пряди волос, выцветшие ленты, фотографии, видеокассеты и поздравительные открытки. Тесса сидела на пожелтевшей траве лужайки, окруженная изгородью из колючих сосновых веток, и разбирала содержимое похищенных из банка сейфов.

Бумаги и фотографии в верхних пачках выцвели на солнце. А в нижних, лежавших на земле, отсырели и покрылись темно-синей плесенью. Тесса с первой же минуты, как только увидела бумаги, поняла, что это — похищенные сейфы из Национального банка Ла Харва. Теперь она уже просмотрела достаточно и не сомневалась, что все ценное исчезло. Не было ни фамильных драгоценностей, ни просто сколько-нибудь ценных безделушек, ни денег, ни чеков на предъявителя. Не было золота.

Остались только книги, бумаги, фотографии.

Тесса постепенно начинала узнавать владельцев сейфов. Сейф семьи Сэнчез — они отличались добродушным самодовольством. Все пятеро улыбались Тессе с бесчисленных фотографий — семейные сборы, праздничные вечера, парадные спортивные выступления университетских команд, каникулы в Диснейленде. Представительные люди с густыми бровями и широкими плечами. Отец семейства выдал уже вторую закладную на их дом.

Сейф Лилли Родес благоухал фиалками. В газетной вырезке тридцать восьмого года ее называли «Дебютанткой сезона». Во второй заметке говорилось о ее муже, военном летчике, сбитом в сорок четвертом году над проливом Ла-Манш. Была и их фотография — Лилли и Чарльз, склонившиеся над свадебным пирогом. Лилли напомнила Тессе Риту Хейуорт.

Гари Абойс уже умер. В его сейфе хранилась фотокопия свидетельства о смерти. Он был спортсменом. Множество фотографий запечатлели разминающегося Гари, Гари, припавшего к земле перед стартом, Гари, подбегающего к финишу и победно поднимающего завоеванный кубок перед небольшой, но полной энтузиазма толпой болельщиков. На дне сейфа были аккуратно сложены свечи с именинных тортов. Девятнадцать. За каждый прожитый им год.

Тесса понимала, что сует нос в чужие дела. Она перелистывала, просматривала, прочитывала, затем отбрасывала, не пропуская ни странички, доступной ее жадным рукам и взору. Она не могла остановиться, хотя знала, что поступает нехорошо. Но вид очередного аккуратно сложенного документа, поблекшей от времени докладной, старого завещания пробуждали в ней безумное, непреодолимое желание знать.

Теперь эти люди принадлежали ей. Она знала все об их социальном статусе, финансовых делах, школьных наградах — и тайнах.

Часы проходили незаметно. На лужайке сгущались тени. Тесса была слепа ко всему, кроме последнего клочка бумаги, попавшего ей в руки. Поочередно она превращалась то в сыщика, охотящегося за уликами, то в маленького ребенка, жаждущего получить обещанную награду. Одна супружеская пара держала в банке два сейфа: муж хранил все любовные письма жены, перевязав их шелковой лентой, а жена — полароидные снимки, на которых была запечатлена голой в объятиях другого мужчины.

По-прежнему в каком-то трансе Тесса потянулась за последней пачкой. Как и остальные, это была пухлая пачка, раздувшаяся от вложенных в нее конвертов, поздравительных открыток, отпечатанных на компьютере страничек, блокнотов. До сих пор Тесса неукоснительно придерживалась лишь одного правила: не вскрывать запечатанные конверты. Она понимала, что лицемерит, но все же... Если кто-то настолько дорожит своим секретом, что даже замки сейфа кажутся ему недостаточно крепкими, в таком случае нечестно не считаться с его волей.

Впрочем, грабители все равно вскрыли почти все конверты. Те, что побольше — воры, наверное, искали в них драгоценности или деньги, — были разодраны на части, содержимое их перетасовано бесцеремонными руками, бумаги смяты в комок, разорванные клапаны с клейкой полосой беспомощно хлопали на ветру.

Так и в этой последней пачке. Почти все конверты вскрыты и обысканы. Тесса рассортировала доставшиеся ей документы. Сведения о проданных какой-то компанией товарах, свидетельство об усыновлении с приложением всех соответствующих бумаг, коллекция мушек — обычно рыболовы используют их как наживку, — пришпиленных к кусочкам ярко-желтого картона, номера женского журнала с изображением старлеток пятидесятых в купальных костюмах и страусовых перьях. Забавно, какую чепуху люди порой считают большой ценностью.

Лишь один конверт, по-видимому, не вскрывался. Длинный конверт из оберточной бумаги, примостившийся между картонками с мухами и бумагами об усыновлении. Тесса почему-то сразу решила, что он попал сюда из другой пачки. Конверт был слишком изящным, слишком изысканного цвета, словом, не похож на прочий мусор

Тесса осмотрела сейфы, валявшиеся ближе всего к последней стопке бумаг. Нет, невозможно определить, что и где хранилось.

Тесса вернулась к конверту. На этот раз она заметила отпечаток грязного пальца в правом верхнем углу — как раз там, где обычно бывает печать. Этот отпечаток уже был ей знаком. Она видела его на газетных вырезках Лилли Родес и на семейных портретах семейства Сэнчез. Этот отпечаток оставил вор. Человек, который вскрыл сейфы и перерыл их содержимое, как старатель промывает золотой песок, оставлял чернильный след на всех документах, к которым прикасались его вспотевшие от жадности руки.

Руки Тессы, наоборот, были холодны и сухи.

Как раз когда она встряхнула письмо, по лужайке пронесся легкий ветерок и клапан конверта легко оторвался от липкой полосы. Какое-то смутное предчувствие шевельнулось в груди Тессы. Так его все-таки открывали! Клапан держался только благодаря печати.

Ухватив конверт за угол, она потрясла его. Но ничего не выпало. Разочарованная, Тесса запустила пальцы в щель и заглянула внутрь. Ничего — просто оберточная бумага.

Что-то тут не так. Тесса взвесила конверт на ладони: нижний его конец определенно был чуть тяжелее верхнего.

Тесса чувствовала все большее волнение. От возбуждения у нее даже засосало под ложечкой. Она ухватила конверт обеими руками и разорвала пополам. Бумага издала странный музыкальный звук, точно кто-то встряхнул кувшин, полный бусинок. Отбросив верхнюю часть с клапаном и печатью, Тесса вывернула наизнанку нижнюю. Бледный луч заходящего солнца осветил темную внутренность конверта.

На первый взгляд он был сложен и склеен самым заурядным образом. Но потом Тесса заметила на линии центрального сгиба непонятное вздутие. Туда явно запихали какой-то небольшой предмет.

У Тессы бешено колотилось сердце. Она еще раз разорвала конверт — на этот раз по центру. Словно золотое облачко промелькнуло перед глазами, а затем нечто очень маленькое, но тяжелое упало ей на колено.

Это было кольцо. Золотое колечко, состоящее из набегающих друг на друга нитей драгоценного металла, переплетающихся в затейливом узоре Безделушка была так тщательно спрятана в швах конверта, что воры не заметили ее.

Тесса подняла кольцо. При более внимательном осмотре на каждой нити она обнаружила крошечные шипы. Кольцо представляло собой малюсенький моток колючей проволоки. Причудливо изогнутое, как струйки поднимающегося к небу дыма, оно не отражало, а рассеивало свет. Тесса даже сморгнула раза три — трудно было, не отрываясь, вглядываться в этот слепящий глаза узор. Почему-то она ожидала чего-то подобного и сейчас ощущала себя как никогда собранной и готовой к действиям.

Какая-то тайна была скрыта в этом мотке золотых нитей. И если удастся сконцентрироваться и перестать моргать, она наверняка раскроет секрет.

В голове немного шумело. Звук был не похож на давешний скрежет, он был куда мягче: точно к уху поднесли морскую ракушку.

Тесса покрутила кольцо в руках. Золотые нити вились по кругу, невозможно было различить ни начала, ни конца. Тесса не сомневалась, что это древняя вещица, уж настолько-то она разбирается в таких вещах, но какого именно столетия, затруднялась определить. Основной рисунок наводит на мысль о средневековом Востоке, но в переплетении нитей есть нечто кельтское. Бесспорно одно — столь изысканная работа не могла быть выполнена простым ремесленником. Эта штука — произведение настоящего художника.

Тессе стало любопытно, как кольцо будет смотреться у нее на руке. Вряд ли оно ей подойдет.

Под шум далекого моря в ушах, при свете озаряющего лужайку заходящего солнца Тесса решила примерить кольцо. В пять часов пополудни, в пятый день пятого в году месяца, Тесса Мак-Кэмфри растопырила пальцы и просунула один из них в золотой обруч.

Сначала, пока прохладный ласкающий ободок скользил вниз, она не чувствовала шипов. Кольцо свободно прошло через сустав до самого конца, до широкого основания пальца. И тут-то оно показало себя! В палец Тессы с тыльной стороны вонзилась крошечная иголочка, потом еще, и еще, и еще. Через какую-то долю секунды палец был окружен острыми колючками. Она не понимала, что происходит, как так вышло — ведь шипы были лишь с наружной стороны.

Такого Тесса отродясь не испытывала. Боль была ошеломляющей — точно теплыми ногами она ступила на ледяную черепицу или сунула руки в кипяток, но только в тысячу раз сильнее. Она вспомнила средневековые тексты, повествующие о чрезмерных, ведущих к просветлению страданиях, в которых раскрывается суть человека. Дыхание у нее перехватило, безумный восторг объял все существо. Привычный, старый мир рушился, исчезал без следа.

Шум моря становился все громче, свет вспыхнул последний раз — и погас. Капли крови, как пена кружев, выступили на бледном, отполированном пемзой теле — пять золотых шипов запечатлели на плоти свои тайны.

* * *

У Райвиса в голове не укладывалось, как он ухитрился упустить корабль на Майзерико. Он был не из тех людей, что склонны злоупотреблять гостеприимством. И соней тоже никогда не был. Как же так вышло, что он проспал и очнулся только через два часа после рассвета? И еще более важный вопрос — как мог «Клоуверс Форт» поднять паруса, не дождавшись его? Райвис, до крови закусив губу, в отчаянии оглядел опустевший порт, потом перевел взгляд на море. Ему необходимо сегодня же покинуть этот город.

С минуту он всматривался в блестящую синюю гладь Бухты Изобилия и наконец смог различить темное пятнышко, готовое вот-вот исчезнуть за горизонтом. «Клоуверс Форт». В следующую секунду корабль скрылся из виду.

— А, вот и вы, господин Райвис, — докер прервал его невеселые раздумья, — не иначе, все решили, что вы уже на борту. Такие ошибки случаются сплошь и рядом.

Две вещи сразу же поразили Райвиса. Во-первых, если корабль отплыл уже час начал, зачем этот тип околачивается в порту? И второе — откуда парню известно его имя? Изо всех сил сдерживая зубовный скрежет, Райвис попытался говорить спокойно:

— А ты что, видел нынче утром нашего доброго капитана?

Докер ухмыльнулся во весь щербатый рот с желтыми прокуренными зубами и черными провалами между ними.

— Видел, видел, мой господин. Но вы же знаете капитана Крайвита — не очень-то он любит разговаривать с людишками вроде меня.

Еще бы ему не знать Крайвита. Тот и вправду не больно любил разговаривать с такими людишками, но не считал ниже своего достоинства платить им за молчание. От докера пахло отличным старым берриаком, дубовым ликером, который в портовых тавернах продают по десять серебреников за стакан. Парень небось счастлив заработать хотя бы половину за целую неделю.

Райвис извлек монету из кармана плаща, задумчиво посмотрел на нее и швырнул в море. Серебряная кругляшка сверкнула в воздухе, а затем скрылась в темно-синих водах гавани. Удовлетворенно проводив ее взглядом, Райвис то же проделал и со второй. Докер наблюдал за ним с нарастающим недоверием. На третьей монетке он не выдержал:

— Господин Райвис, если вам охота избавиться от этих денег, не лучше ли отдать их семейному человеку, чем зазря утопить в море?

Семейному? Райвис облизнул пересохшие губы. Испытывая терпение докера, он бросил четвертую монету и лишь потом заговорил:

— Видишь ли, мой друг, мне нужна правда. Вот я и надеюсь, что морская старуха поможет отыскать ее.

На изрытом оспинами лице докера отразилось понимание.

— Ах, мой господин, утренний отлив уже кончился, боюсь, морская старуха не увидит вашего подарка.

Еще одна монетка шлепнулась в воду.

— Вот оно что. А не ты ли присматриваешь за этой бухтой вместо нее?

— Я, мой господин.

Следующую монету Райвис бросил докеру, тот схватил ее с ловкостью ящерицы, поймавшей муху. Для человека, от которого за десять шагов разит паршивым вином, у этого типа очень неплохая реакция.

— Ну, мой друг, что же ты на самом деле слышал нынче утром?

Докер попробовал монету на зуб и только потом ответил:

— Капитан знал, что вас нет на борту.

— Дальше, — поторопил докера Райвис, скармливая ему вторую монету.

— Никто не знал, где вы. Капитан приказал обыскать корабль. Вас не нашли — и тогда он велел ставить паруса и поднимать якорь.

Дело начинало проясняться. Крайвит искал-таки его. Значит, старина капитан в самом деле не знал, куда делся пассажир. Значит, грязной игры не было, Крайвит не подсыпал ему снотворного в вино; скорее всего капитан просто воспользовался счастливым стечением обстоятельств.

— «Клоуверс Шорт» отчалил вовремя?

— Минута в минуту.

Райвис прокашлялся. Все его имущество — оружие, вещи, все, нажитое за последние три года, — уплыло с восходом солнца вместе с этим кораблем. Хитрюга Крайвит тютелька в тютельку следовал расписанию и тем самым обезопасил себя от преследований и упреков.

— И никто не предложил подождать меня? Никто не предложил послать людей поискать в городе? — Райвис бросил докеру третью монету.

Докер поймал ее и покачал головой:

— Первый помощник хотел послать кого-нибудь поглядеть в тавернах, но капитан сказал, что нет времени. Сказал, что отлив может кончиться в любую минуту и тогда придется торчать здесь еще целый день.

Райвис тяжело вздохнул. Отливы и приливы были лучшими друзьями капитана и его излюбленным оправданием. Старина Крайвит ограбил его на совершенно законных основаниях. Райвис не сомневался, что никогда больше не увидит своих вещей — они утонут в море, их украдут пираты, испортит соленая вода или съедят беспардонные акулы. Сойдет любое мало-мальски убедительное объяснение, которое взбредет капитану в голову.

Райвис в бессильном гневе несколько раз пнул ногой прогнившие бревна, из которых были сделаны сходни. Как такое могло случиться? Он отродясь ничего не просыпал. Он не впервые напился пьян и успел изучить себя достаточно хорошо — его голова и желудок, дружно действуя заодно, исключали такую возможность. И все же иного объяснения не было. Его не избили, не связали, его не соблазнила портовая прелестница. Он даже не чувствовал особой усталости. Короче, не было решительно никаких препятствий. И все же, все же он торчит здесь, а корабль, который мог увезти его на безопасное расстояние от этого места, ушел час назад.

Райвис оглянулся на видневшуюся в сквозь утреннюю туманную дымку серую громаду города и покачал головой. Пришла пора покинуть Бей'Зелл.

— Господин, — заговорил докер, лениво разматывая причальный канат, — если вам нужно место, чтоб спокойно дождаться следующего корабля, идущего на юг, добро пожаловать в мое скромное жилище.

Райвис отмахнулся от него:

— Нет уж, дружок, это мне не по карману. Жить у человека, который пьет за завтраком дорогой берриак, — такую роскошь я не могу себе позволить.

Отделавшись от назойливого парня, Райвис побрел по сходням дальше, к набережной. По правде говоря, его финансовые дела в самом деле обстояли неважно. Ему не надо было взвешивать свой кошелек, чтобы удостовериться — серебра там куда больше, чем золота. Впрочем, после эффектного швыряния монеток в море серебра тоже осталось негусто.

Что ж. Это ему урок. Конечно, забавно было наблюдать над изумленной физиономией докера, но стоило это развлечение дороговато. Теперь же предстоит решать сложные, очень сложные проблемы.

Он застрял в паршивом месте. И если содеянное им станет известно — не миновать ему болтаться на виселице на потеху горожанам. Денег же едва хватит, чтобы купить молчание привратника. А до благоухающих жасмином, залитых южным солнцем холмов Майзерико, где прекраснейшая на свете дама считает дни до его приезда, добрых сто пятьдесят лиг. Теперь даме придется запастись терпением еще не на один день. А эта женщина отнюдь не из тех, кому нравится считать и ждать.

Во всем этом было мало утешительного. А завтра, в глубине гор Ворс Изгард Гэризонский провозгласит себя королем. Сейчас жителям прекрасного портового города Бей'Зелла на самом севере Рейза кажется, что это их не касается. Но они жесточайшим образом ошибаются. Последние десять лет Изгард только и делал, что мечтал о двух вещах — завладеть Короной с шипами и захватить земли, лежащие между Гэризоном и морем.

Скоро обитателям Бей'Зелла придется ой как не сладко, и у Райвиса не было ни малейшей охоты сидеть здесь и дожидаться этого неприятного момента.

Он шел по набережной мимо гавани и старался не смотреть на жен рыбаков, чистивших селедку, и на никогда не просыхающих пьяниц, валявшихся в тени. От этих картинок повседневной жизни ему становилось не по себе. Дул ветер, и Райвису то и дело приходилось поправлять пряди непокорных волос, которые выбивались из-под повязки и лезли в лицо, как надоедливые мухи.

Подскажите, четыре божества, что же теперь делать?

— А-а-а-а-а!!! — Высокий женский голос как ножом разрезал чистый весенний воздух.

Райвис машинально повернул голову в ту сторону — вопли раздавались из узкого переулка между двумя постоялыми дворами. Он хорошо знал это место: здесь проститутки удовлетворяли своих клиентов — тех, что расплачивались одной серебряной монетой. Тех, кто платил две монеты, обслуживали в постели.

— Убери руки! Не смей трогать меня!

Райвис совсем было собрался пройти мимо — у него и без того полно неприятностей, не хватало только застрять в этом пользующемся дурной славой квартале и впутаться в темные дела сутенеров и их подопечных. И тут крик прозвучал снова. Райвиса поразил странный акцент женщины. Может, она и была шлюхой, но родилась явно не в Бей'Зелле. Он никогда не слышал такого голоса раньше — чуть хрипловатый и до странности притягательный, властный; даже отчаянные вопли в исполнении чужестранки звучали как стихи. И этот акцент...

Из переулка продолжали доноситься сдавленные крики и шум борьбы. Райвис оглянулся на море. Уже совсем рассвело, впервые в жизни он пропустил наступление дня. Надо же, именно сейчас, когда последняя его надежда — отыскать единственного человека в городе, от которого можно ожидать помощи, именно в этот момент он бросается в заведомо опасную и ненужную авантюру.

Райвис решительно повернул к постоялым дворам. Крадясь по мощенной булыжником мостовой, он нащупал нож. Привычное, почти бессознательное движение. За семь лет он ни разу не зашел в таверну, в бордель, в частный дом или во дворец, не убедившись, что верный кинжал на месте. Этому научила его жизнь, преподавшая Райвису суровый урок — о нем напоминала рассеченная нижняя губа.

Райвис вступил в переулок. Глаза не сразу привыкли к темноте, но движения опережали взгляд. Он достал нож. Острейший клинок — он точил его каждое утро, прежде чем побриться и сбрызнуть водой лицо, — был всегда готов к бою.

В конце переулка треугольником расположилась группка из трех человек. Двое здоровенных грузных мужчин прижимали к стене женскую фигурку. На бегу Райвис взмахнул ножом. Стальное лезвие со свистом разрезало воздух. Тот из мужчин, что был покрупнее, обернулся навстречу. По одежде и оружию Райвис понял, что перед ним истанианский наемник.

Для начала — обманное движение левой рукой: просто чтобы проверить реакцию противника. Райвис перенес тяжесть тела на левую ногу и почувствовал запах кожи — как в мастерской дубильщика — от камзола соперника... А потом он снова резко рванулся вправо — и кинжал вонзился в правый бок застигнутого врасплох врага.

Раздался треск разрываемой материи — лезвие разрезало одежду истанианца. Райвис ни на секунду не забывал и о его товарище, рослом парне, стоявшем у самой стены. Ударом правой ноги Райвис повалил раненого на землю и повернулся ко второму. Под ногами захлюпала грязь. У этого на щеке красовалось несколько свежих кровоточащих царапин. Кто-то только что прошелся по рыхлой, золотушной коже острыми ногтями.

Недурно бы для симметрии украсить и другую щеку таким же узором — только с помощью кинжала. Но, поразмыслив, Райвис отказался от этой идеи. Пожалуй, лучше добраться до его горла.

Движения Райвиса были молниеносны. Мысли лишь на долю секунды опережали действия. Несколько ударов ногой в раненый бок надежно уложили первого врага, и он взялся за второго — проткнул ему ножом руку и плечо. А дальше Райвис точно танцевал отлично отрепетированный танец, каждое па которого было ему давно знакомо. Он сделал лишь то, что от него требовалось — и ни на йоту больше. Ни одной потерянной минуты, ни одного не попавшего в цель удара.

Конечно, ему случалось расправляться с врагами и более эффектным способом, но в темном закоулке у северного порта Бей'Зелла, когда противников было двое, а зрительница всего одна, зрелищность побоища имела мало значения. Что толку попусту растрачивать свои таланты?

К концу драки, когда лезвие ножа погрузилось в мягкую плоть второго истанианца, Райвис уже сильно запыхался. Его камзол, сшитый из вываренной в воске кожи, был разорван в клочья. Поэтому, прежде чем повернуться к четвертой участнице стычки, присутствие которой он до сих пор почти не замечал, Райвис перевел дух. Даже в темноте не следует ни перед кем выказывать свою слабость.

— Вы не ранены, леди? — Вряд ли она заслуживает столь высокопарного обращения, но Райвис повидал на своем веку немало проституток и знал, что манеры у некоторых из них получше, чем у иных придворных дам.

Хрупкая фигурка отделилась от стены. Женщина молчала. Если игра теней не обманывала Райвиса, одета она была весьма странно. О боги! Да на ней же мужские штаны!

— Пожалуй, для карнавала еще рановато, как вы думаете, леди? — Насмешливая интонация помогала Райвису скрыть одышку. — Или ваш последний кавалер предпочитал мальчиков?

— Где я?

Райвиса удивили сердитые нотки в голосе девушки. Вообще-то все проститутки мастерицы парировать удары и отвечать вопросом на вопрос. И опять этот выговор — мягкий и в то же время резкий, хрипловатый. Он сделал вторую попытку:

— Тебя что, напоили и притащили сюда силой?

— Куда сюда? Что это за место? — Женщина только что не кричала. В порыве раздражения она шагнула вперед, в центр переулка.

Райвис прикусил рассеченную шрамом губу. Волосы цвета темного меда переливались в солнечных лучах. Сузившиеся от гнева золотисто-черные глаза метали молнии.

— Если вы не желаете сказать, где мы находимся, что ж, выбора нет — пойду поищу того, кто захочет. — Она перешагнула через тело второго истанианца. — Кстати, спасибо, что спасли мне жизнь.

Райвис едва не расхохотался. С каждой секундой он все меньше понимал, кто перед ним. Ничем — видом, манерой двигаться и говорить — его собеседница не походила на шлюху. Должно быть, кто-то приволок ее сюда с завязанными глазами или без сознания. Он осторожно взял женщину за руку.

— Вы рядом с набережной.

Она вырвалась:

— Какой такой набережной? Что это за город? Почему вы одеты как в кино? И почему ведете себя как... как пират?

На этот раз Райвис не выдержал. Он рассмеялся от всего сердца и долго не мог успокоиться. Грудь под шнуровкой камзола сотрясалась от хохота. Женщина смотрела на него с плохо скрываемой злобой. Однако не уходила, отметил Райвис. Наконец он заставил себя успокоиться.

— Я объехал много городов, леди, и занимался самыми разными вещами, но до пиратства пока что не опускался. Для этого понадобился бы корабль, а в силу печальных событий сегодняшнего утра корабля-то мне больше всего и не хватает.

Женщина пропустила это заявление мимо ушей.

— Пожалуйста, просто скажите, где я нахожусь, — устало попросила она.

Райвис подметил, что по среднему пальцу ее правой руки стекала струйка крови. Саму ранку закрывало кольцо из скрученных золотых нитей. В их переплетении Райвису почудилось нечто смутно знакомое. У него замерло сердце.

— Вы в королевстве Рейз, в городе Бей'Зелл.

— Бей'Зелл? На каком это языке?

— Леди, Бей'Зелл — древний город. Сейчас у меня нет времени объяснять происхождение его названия. — Райвис взглянул на распростертое на земле тело. — Нам надо идти.

— Почему?

— Почему? Да потому что я только что убил двух человек. Не знаю, откуда вы приехали, но уверяю, здесь, в Бей'Зелле, с преступников сдирают кожу живьем и за гораздо меньшие провинности.

Райвис снова схватил девушку за руку и на сей раз не выпустил, несмотря на сопротивление. На набережной он огляделся, проверяя, нет ли свидетелей. Жены рыбаков, пьяницы, прохожие и докеры с нарочитым вниманием уставились на море. Дела обстоят даже хуже, чем он думал. Значит, все они знают, что произошло в переулке, а прикидываются — причем притворство их шито белыми нитками, — будто понятия ни о чем не имеют. Добрые горожане Бей'Зелла славились многими добродетелями, но способность держать язык за зубами в их число не входила.

— Пригнись, не показывай лицо, — прошипел Райвис, стараясь оградить женщину от взоров зевак. Ему-то теперь вряд ли удастся уйти незамеченным. Пусть хотя бы ее они не успеют разглядеть.

— Куда вы меня ведете? — спросила она.

— Эй, леди, когда спасаются бегством, не задают так много вопросов. — На самом деле он понятия не имел, куда направляется. Знал только, что надо уйти подальше от этого места.

Они быстро шли по улице. Женщина несколько раз пыталась освободиться, но Райвис держал крепко. Никуда он ее не пустит. Не для того он спас ей жизнь. Иностранный выговор, никогда не слыхала о всем известных городах, а на пальце носит бросающееся в глаза кольцо из странных золотых нитей. Все вместе сильно заинтриговало Райвиса.

Он вел девушку назад, к главным докам. Там, среди огромных судов, снастей, портовых девок и матросов с торговых кораблей, легче всего затеряться в толпе. Конечно, если б она не была одета как мальчишка... Райвис передернул плечами. Порт Бей'Зелл видел вещи и почуднее.

На сходнях, от которых недавно отчалил «Клоуверс Форт», Райвис заметил своего давешнего собеседника-докера. Тот сидел с откупоренной флягой в руке, свесив ноги в воду.

— Эй, ты! — окликнул его Райвис.

Докер скосил глаза, а потом прижал ладонь к груди:

— Вы мне?

— Тебе, — кивнул Райвис.

Докер вытряс из фляги последние капли и, кряхтя, поднялся. Он был одет в пестрые лохмотья, точно актер, исполняющий роль нищего. Зеленые холщовые шаровары картинно болтались на худых ногах. Линялая куртка была туго подпоясана веревкой. Парень поспешно заковылял к Райвису, кланяясь и горбясь, как древний старик. Заметив женщину, он с преувеличенной вежливостью дернул себя за чуб.

— Приветствую вас, леди.

Взгляд его скользнул по ногам женщины. Та хотела было ответить, но Райвис предостерегающе вонзил ногти ей в плечо.

Издалека послышался крик. Потом еще и еще. По-видимому, нашли трупы, предположил Райвис. Медлить было некогда.

— Ты раньше вроде бы упоминал, что знаешь место, где я могу дождаться следующего корабля на юг. Отведи-ка меня туда.

Докер подбородком указал в направлении, откуда раздавались крики:

— Дело-то, похоже, срочное?

У Райвиса лопнуло терпение. Он рывком ухватил докера за веревочный пояс и притянул к себе:

— Веди меня туда — сейчас же, а то я вспорю тебе брюхо, а кишки скормлю чайкам.

Женщина охнула.

Докер невозмутимо кивнул:

— Вот оно что. В таком случае, господин, ступайте за мной.

3

Кэмрон закончил письмо и обессилено откинулся на спинку стула. Голова болела, мысли путались, и принятое решение уже не казалось таким уж ясным и очевидным. Он сжал кулак и ударил по лежавшему на столе письму. Ему придется причинить отцу боль — без этого не обойтись.

Берик Торнский был великим и благородным человеком. Любой бы подтвердил это. И все же порой Кэмрону казалось, что отец его чересчур велик, чересчур благороден. Трудно спорить с живой легендой. Кэмрон перевел дух, разжал кулак. Так не пойдет. Он должен верить, что поступает правильно.

Можно было уйти прямо сейчас — без предупреждения, как контрабандист, который гребет изо всех сил, борясь с волнами. Но такой путь он отверг сразу же. Одно дело разногласия, другое — обман. Кэмрон улыбнулся — нежно, но не без горечи. Возможно, он сам не понимает, как много у них с отцом общего.

От этой мысли ему стало совсем тошно. Кэмрон поднялся и прошел через комнату к окну. Он откинул ставни и высунулся наружу — просто чтобы немного отвлечься и развеяться. Почти с болезненным напряжением всматривался он в огни Бей'Зелла, мерцающие вдали, к западу от поместья. Перо по-прежнему было зажато в руке, но Кэмрон даже не заметил, как острый кончик впился в ногу.

Все готово — осталось лишь подписаться. Кэмрон точно видел перед собой отца, читающего это письмо. Пергамент Берик поднес поближе к близоруким глазам — настолько близко, насколько позволяет его непомерная гордыня. А как напряжены сухожилия на запястьях! Это чтобы не уронить письмо. Только Кэмрон знал, каких усилий стоит старику скрыть дрожь в руках.

И, подумав о стойкости старика, о его железной воле, которая теперь была направлена лишь на борьбу с дряхлеющим телом, Кэмрон решил, что сам отнесет письмо. Это его долг перед отцом.

Он вернулся к дубовому столу и потянулся к чернильнице. И только тут Кэмрон заметил, что на кончике пера сверкает капелька его собственной крови. Он передернул плечами и обмакнул перо в серебряную чернильницу, смешав красную влагу с черной. Решительной рукой он вывел свою подпись — Кэмрон Торнский. Очень официально, впрочем, и письмо ведь официальное — он ставит отца в известность, что покидает замок, и уведомляет о своих дальнейших намерениях.

Горькие слова сказаны раньше. Даже теперь, через несколько часов, при воспоминании об этой сцене краска заливала щеки Кэмрона. Он любил отца, но что сказано, то сказано, ультиматумы выдвинуты, и пути назад нет.

Кэмрон отломил от бруска воска для печатей небольшой кусочек, положил в ложку и немного подержал над пламенем свечи. Подцвеченный особой смесью растительных красок воск был безупречно ал. Как бегущая по кровеносным сосудам алая жидкость. Кроме Кэмрона и его отца, лишь один человек запечатывал письма таким воском.

Воск быстро задымился и превратился в расплавленный аметист, и тогда Кэмрон уронил несколько капель на письмо. Затем он придавил их печатью, которую держал в специальном ящичке, и — пока воск затвердевал и приобретал нужный оттенок — процарапал на нем ногтем букву К. Получилось грубо и неряшливо, Кэмрон недовольно нахмурился. Вот уже много лет он не доставал из ящика эту печать. Но когда-то, еще мальчишкой, которому не дозволялось пользоваться фамильными гербом и цветами, он неизменно ставил на своих корреспонденциях заглавное К. Так настаивал отец — чтобы быть уверенным, что первым читает сыновние письма.

Кэмрон взъерошил волосы и на секунду закрыл глаза, пытаясь обрести хоть какое-то душевное равновесие.

Ничего не вышло. Да, они с отцом зашли слишком далеко, слишком сильно разошлись их взгляды. Берик отказывался выступить против гэризонского короля. Он хотел выждать, понаблюдать, посмотреть. Кэмрон готов был с уважением отнестись к мнению отца по любому вопросу, но тут старик ошибался. За такими людьми, как Изгард Гэризонский, не наблюдают. Таких сметают с лица земли, разделываются с ними раз и навсегда — или же они разделываются с вами.

Вдали Кэмрону послышался какой-то звук. А, разбился горшок. Один из слуг уронил поднос. Но этот шум заставил его очнуться и начать действовать. Засунув письмо под тунику из бычьей кожи, Кэмрон поспешил к покоям отца.

Замок Бэсс стоял на побережье к юго-востоку от Бей'Зелла. Точно краб, примостился он среди скал и приливно-отливных озер: темный, укрытый от посторонних глаз, хорошо защищенный. Он не походил на изящные поместья, вроде дома в Ранзи. Тут не было ни садов с фонтанами, ни причудливых фасадов, ни тенистых внутренних двориков и палисадников. Только каменные стены в десять шагов толщиной и фундамент, заложенный так глубоко под землей, что казалось, доходит до самого ада. Гэризонская крепость, расположившаяся в сердце Рейза, — и таких было немало по побережью.

Гэризон дважды завоевывал Рейз. Первый раз пять столетий назад в годы хаоса, последовавшие за падением Истанианской империи. Потом, через три столетия, во время эпидемии чумы. А пятьдесят лет назад Гэризон попытался сделать это снова.

И Берик Торнский — отец Кэмрона и человек, которого он собирался покинуть, предоставив старику, чьи косточки стали похожи на детские, а кожа — тонкой и сухой, словно муслин, одному доживать свой век, — именно этот человек на горе Крид разбил гэризонские полчища. Тогда Берику было девятнадцать лет. Девятнадцатилетний юнец командовал двадцатитысячной армией. А гэризонцы не ожидали никакого сопротивления. Берику пришлось в одиночку противостоять врагам. История знает немного битв, столь же кровавых, как бой на горе Крид. Сорок тысяч человек полегли там всего за два дня и ночь. Победа нелегко досталась Берику. Из его войска меньше ста пятидесяти человек живыми спустились с той горы.

Кэмрон сжал губы. Эта победа целых пятьдесят лет непосильным грузом давила на отцовские плечи. Всего несколько часов назад, в пылу ссоры, когда Кэмрон укорял его за нежелание противостоять гэризонскому владыке, Берик воскликнул:

— Что толку в победе, если ради нее должны сложить головы лучшие сыны отечества?!

В том-то и дело — в совести отца. Каждый день его жизни был наполнен раскаянием и сожалением. Каждую ночь ему снились сорок тысяч трупов на северном склоне горы Крид.

Девятнадцати лет от роду Берик Торнский стал полководцем. В двадцать — дипломатом, политиком, миротворцем.

Кэмрон покачал головой. Теперь, когда Изгард взошел на престол, мир — глупая политика.

Вдалеке послышались шаги. Кэмрон напрягся, но тут же расслабился снова. Ночной караул заступает на посты. Немного позже положенного, но все в замке знали, что всегда пунктуальный Хьюрин теперь бьется в тенетах страсти. Капитан стражи пытается уложить в постель пышнотелую красавицу Катилину Бенкуисскую, славившуюся своей неприступностью.

Опять шаги внизу — тихие, точно идут на цыпочках. Крошечный пульсик на щеке Кэмрона тревожно забился. Стражники не отличались легкостью походки. Хьюрин требовал, чтобы его люди носили тяжелые кожаные сапоги.

Кэмрон остановился на минуту, прислушался. Ничего. И все же чутье не могло обмануть его: что-то не в порядке. Он кинулся по лестнице вниз.

Кэмрон сначала увидел кровь и лишь потом тело. Сперва он принял ярко-красное полотнище, закрывающее собой три нижние ступени, за обычный плащ. Но затем в груде шелка он заметил и бледную руку, плечо и только что освежеванный торс. Солдатик, молоденький племянник Хьюрина, прошлой зимой вступивший в число стражников, был разрезан от горла до паха рукой опытного мясника. Убийца нанес несколько ударов, содрал с ребер и грудной клетки кожу и тонкую ткань под ней и аккуратно сдвинул их в сторону — чтобы обнажить сердце.

Ритуальное убийство.

Внутри у Кэмрона все оборвалось.

Отец.

Пульс на щеке отчаянно бился, причиняя резкую боль. Мир неузнаваемо сузился. Теперь только одно в этой ночи, превратившейся в черный бездонный провал, имело значение — расстояние, отделяющее его от кабинета отца.

Кэмрон двигался с маниакальной целеустремленностью безумца. Он слышал, видел и осязал лишь то, что попадалось ему прямо на дороге. Жизнь превратилась в ряд коридоров и дверей. У него не было ни оружия, ни плана действий, ни единой мысли о себе: все, что имело значение, находилось там, впереди.

Расстояние измерялось ударами сердца. Секунды, как острые иглы, вонзались в мозг. Он слышал лишь стук своих шагов по каменному полу. Вот наконец главный зал, за ним солярий, а дальше — южное крыло — и наверх, в покои отца.

У входа лежали трупы двух стражников. У Кэмрона комок стоял в горле. Он беспомощно переводил взгляд с одного на другого. На сей раз это не ритуальное убийство. На телах зияли крестообразные раны, нанесенные с близкого расстояния, по-видимому, коротким клинком. У Кэмрона мелькнуло соображение, что бы это могло значить, но он уже поворачивал дверную ручку. Всем существом он стремился к отцу. Больше ничто не имело значения.

— Отец!

Кэмрон с воплем ворвался в кабинет. Вонь ударила в нос. В комнате стоял тяжелый звериный запах, точно от разлагающейся туши. Необычайно яркое пламя в огромном камине ослепило его. Темные фигуры шевелились повсюду, точно ведьмы, пляшущие вокруг котла с колдовским варевом. Слепой, животный ужас навалился на Кэмрона, железным острием пронзил тело. Ему стало дурно от страха. Воздух в залитом светом помещении был тяжел, словно ватное одеяло. Пробираясь вперед, Кэмрон раздвигал его руками — как ныряльщик воду. В руке у него оказался нож — непонятно откуда взявшийся, — и Кэмрон прокладывал себе путь, разрезая лезвием этот густой туман.

Из левого угла раздался низкий, кудахтающий смешок. Кэмрон повернул голову и различил в ослепляющем свете чье-то лицо. Оскаленные зубы, трепещущие ноздри — в этом существе было мало человеческого. Волна ужаса снова накатила на Кэмрона, но вместе с ней пробудился и гнев. Черт возьми, в конце концов, он у себя дома!

Заслоняясь от света руками, он бросился к хихикающему монстру в углу. Темные фигуры у камина не пытались помешать ему. Только трупы преграждали путь. Кэмрон переступал через тела людей, которым на рассвете передал свой пост: Хьюрин, его помощник Маллех, Бетни, старый слуга отца. Руки и ноги их были вывернуты, кишки вываливались наружу. Под подошвами Кэмрона хлюпала подсыхающая уже кровь.

Наконец он добрался до своего смеющегося врага. Свет начал тускнеть. Комната менялась на глазах. Кэмрон заметил, что стоит рядом с книжным шкафом. Существо перед ним примолкло. Теперь, в тени оно больше походило на человека. Может, это просто игра света превратила его в чудовище?

Но в следующую секунду Кэмрон увидел распростертое у ног урода тело — и все вопросы вылетели у него из головы. Он узнал зеленую мантию, седые волосы и кожаные сандалии отца.

У Кэмрона перехватило дыхание. Ледяной обруч сжал грудь.

Он упал на тело отца, слезами омочил его тунику, пытался зажать открытую рану. Кровь просачивалась между пальцами, кулак все глубже погружался в покорную плоть. Кэмрон выдернул руку, изо всех сил надавил на грудь отца — так сильно, что старые кости не выдержали и затрещали. Сдерживая крик, Кэмрон поднял бездыханное тело, прижал к себе, обнимал, покачивал, баюкал его — все, что угодно, лишь бы удержать отца, не дать ему уйти.

Непонятные фигуры начали продвигаться от камина к двери — наклонив головы, отвернув лица, покачивая окровавленными мечами. Кэмрон знал, что они не тронут его. Совершив ритуальное убийство стражника на лестнице, они подали ему знак. Кто-то хотел, чтобы он стал свидетелем этой бойни. Некто очень хорошо рассчитал свою месть, послал предупреждение и решил, что один человек в замке должен выжить и поведать об увиденном остальным.

Убийцы покидали комнату. Теперь это были обычные люди. И обычная комната.

Собрался уходить и их смешливый предводитель. Подойдя к двери, он бросил что-то на ковер. И скрылся, прежде чем предмет коснулся пола.

Кэмрон положил голову отца себе на колени. Осторожным движением откинул волосы с лица старика. Такие красивые седые локоны. Почти серебряные. Странно, но он никогда не замечал, какие красивые у отца волосы. В горле стоял комок. Кэмрон судорожно сглотнул. Закрыв глаза, он потянулся к руке старика. На минуту он по-детски поверил, что все это лишь страшный сон и отец сейчас ответит на его пожатие.

Но перед ним лежало безжизненное тело. У Кэмрона разрывалось сердце. Свинцовой тяжестью давило на грудь спрятанное под туникой письмо. «Дорогой отец, — гласило оно, — сегодня ночью я покидаю Бей'Зелл. Я не могу согласиться с твоим решением во что бы то ни стало сохранить мир. Я считаю, что должен вступить в борьбу с гэризонским королем».

Кэмрон открыл глаза, оглядел забрызганную кровью комнату. Посмотрел на тела трех солдат, которых знал и уважал всю свою жизнь, потом опять перевел взгляд на отца. И тут он впервые заметил нож в правой руке старика. Окровавленные костлявые пальцы все еще сжимали лезвие.

Кэмрон сжал кулаки так, что побелели суставы пальцев. Берик Торнский принял бой. Великий человек, который выигрывал войны в молодости, а в зрелые годы одерживал победы в сложнейших дипломатических поединках, схватил нож и до последнего вздоха боролся с убийцами. Ему было почти семьдесят лет.

Кэмрон прижался к отцу, пытаясь согреть его. Ему была невыносима мысль, что тело старика вскоре остынет совсем. Всего несколько часов назад, в этой самой комнате, когда косые лучи послеполуденного солнца пробивались сквозь ставни розового дерева, Кэмрон Торнский назвал своего отца трусом.

* * *

— Так откуда же вы, мисс? — еще раз спросила женщина, назвавшаяся вдовой Фербиш и сестрой приведшего их докера, который откликался на имя Свигг. Она подошла поближе и ощупала блузку Тессы. — Ишь какой мягкий ленок! Из интересной страны вы, должно быть, прибыли к нам, мисс.

Вообще-то это был не лен, а хлопок. Тесса открыла было рот, чтобы поправить хозяйку, но вовремя прикусила язык. Вполне возможно, та знать не знает, что это за штука — хлопок.

— Замерзли небось в такой легонькой одежонке. — Вдова Фербиш распахнула ставни. — Может, хотите переодеться во что-нибудь потеплей?

В комнату ворвался холодный ветер. Тесса вздрогнула. Пока ставни были закрыты, она чувствовала себя сносно, но теперь...

— Не могли бы вы одолжить мне какую-нибудь шаль?

Вдова Фербиш выразительно помотала головой. Она была старше и массивнее брата. Встретила она их с замысловатой вышитой повязкой на левом глазу. Теперь повязка была сдвинута на лоб, и глаз под ней оказался вполне здоровым, правда, малюсеньким, словно бусинка.

— Шали у меня нет, мисс. Чего нет, того нет. Зато я могу дать вам отличное теплое шерстяное платье. — Фербиш открыла и вторую створку.

От реки шел запах гниющих овощей, тухлого мяса и мочи. Тессу чуть не стошнило. Как люди могут жить в такой вонище?

— Конечно, даром я вам его не отдам. — Вдова Фербиш многозначительно подняла жирный палец. — Услуга за услугу, как говорится.

Тесса нахмурилась. Она уже догадалась, что вдовице хочется заполучить ее блузку. Впрочем, эта небесно-голубого цвета кофточка с белыми пуговичками и кармашком на груди стоила совсем недорого.

— Хорошо, — согласилась Тесса, — ваше платье в обмен на мою одежду.

Вдова Фербиш сощурила глаза, и меньший, тот, что был под повязкой, стал и вовсе крошечным.

— Всю одежду?

— Всю. Но сперва я хочу взглянуть на платье.

Вдова, казалось, обиделась — она надулась, опять подняла палец и сложила губы так, точно собиралась презрительно сплюнуть, — но сдержалась, чуть заметно кивнула и выплыла из комнаты.

Тесса облегченно перевела дух. Наконец-то одна.

Она поднялась и прошла по устланному тростниковой циновкой полу к окну. Руки ее находились в непрестанном движении — точно мельница. Комары с отвратительным писком лезли за воротник и за манжеты блузки, а одна особо проворная блоха бегала вверх-вниз по руке. Это место просто кишело паразитами. Полчища их карабкались по спине, заползали в штанины. Потому-то Тессе и приходилось то и дело хлопать себя по ногам и плечам — она не выносила насекомых.

В очередной раз шлепнув по плечу левой рукой, она услышала треск рвущейся материи. Проклятие. Один из шипов кольца зацепился за шов. Она начисто забыла, что носит эту штуку. Тесса осторожно распутала застрявший в волокнах ткани золотой зубчик и освободила руку. На ладони еще оставалось немного запекшейся крови, но боли она практически не чувствовала, разве что легкий зуд у основания среднего пальца.

Комната была освещена только закоптелым медным фонарем. Тесса подошла поближе и, чтобы рассмотреть кольцо, наклонилась над ним. От горького дыма сразу запершило в горле; блики пламени заиграли на золотом ободке. Что, если она снимет его? Сможет ли она тогда вернуться на лужайку?

И хочет ли она этого?

Запах сухой травы был последним, что запомнила Тесса из своей прогулки по лесу. Она помнила его абсолютно ясно, потому что этот запах сопровождал ее все время путешествия — или как назвать то, что привело ее сюда. Шум океана и запах сена.

Боль, тьма, свет. Как жирные точки на чистой странице — боль, ожидание, страх. Тесса отчетливо помнила, как проходила через каждое состояние. Пустота в животе, грудная клетка словно в тиски зажата, и невозможно поднять веки — точно на них положили тяжелые монеты. Помнила она и момент, когда запах сена сменился вонью незнакомого переулка. А потом оказалось, что изменилось даже солнце — оно теперь светило не под тем углом.

Оно двигалось с запада на восток. И это не было мимолетным ощущением. Она постепенно осознала, что солнечный луч с ее правой щеки неторопливо переползает на левую. В жизни ей не доводилось испытывать ничего подобного. Тесса почувствовала это каждой клеточкой кожи, всем телом, всем душой. Солнце просто не может так двигаться. Не может. Никогда.

К шуму моря прибавились еще какие-то звуки — и тогда она открыла глаза.

Все изменилось. Над головой кружили чайки. Лаяли собаки, хрюкали свиньи, гоготали гуси. Воняло невыносимо. Противный сладковатый запах гниющих растений смешивался с запахами моря. В лицо било солнце, порывистый ветер трепал тонкую блузку. Под ногами прошмыгнула крыса. Жужжали синие мухи. От новых ощущений у Тессы голова пошла кругом. Она поскользнулась на чем-то — хотелось надеяться, что это была просто грязь, и, пытаясь удержаться на ногах, заметила двух приближающихся к ней мужчин. Ага, значит, не все изменилось. Мужчины остались мужчинами. И встреча с незнакомцами в темном переулке по-прежнему означала опасность.

Тесса отступила с залитого солнцем центра переулка в тень стены. Двое мужчин — один высокий и грузный, а другой просто высокий — последовали за ней. Тесса вздрогнула. В тени оказалось прохладней, чем она ожидала. Она ощупью, не сводя взгляда с незнакомцев, попятилась от них.

Левой ногой она ощутила сзади стену — и только тут поняла, что попала в беду. Тупик. И в этот момент первый из ее преследователей заговорил:

— Сейчас мы ее поимеем.

Мужчины надвигались на Тессу. Девушка увидела, что они достали ножи. Волна страха накрыла ее — и Тесса сделала то, на что не отваживалась уже двадцать один год.

Она закричала.

Высокий чистый звук сорвался с губ Тессы. Точно боевой клич, он как лезвием отсек все посторонние, соперничавшие с ним шумы. И тут же на память пришли все предупреждения, которым она следовала столько лет. Тесса, не забывай, все началось со свистка железнодорожника... Избегай любых волнений... Держись подальше от шумных мест... И ни в коем случае, помни, ни в коем случае не кричи сама.

Ее обидчики остановились в замешательстве. А Тесса замолчала, испуганно сжала губы и затаила дыхание. Она ждала, хотя сама не сразу сообразила, что ждет своего вечного спутника — звона в ушах. Секунда проходила за секундой. Она слышала только стук своего сердца. Тесса почувствовала невыразимое облегчение. Звон не начинался. Ее безрассудный поступок не повлек за собой наказания. Вместо ожидаемого шума — полная тишина.

И когда мужчины опомнились и подошли ближе, Тесса вскрикнула снова. На этот раз еще громче и отчетливо выговаривая слова:

— Прочь от меня!

Видно, в ее голосе были и властность и сила, во всяком случае, нападавшие опять замялись. Но потом толстяк оглянулся на сообщника, и тот кивнул в ответ. В руке жирного бандита сверкнул нож, он сделал неуверенный выпад в сторону Тессы — и тогда она взвизгнула и вцепилась ему в физиономию.

Дальше события развивались настолько стремительно, что Тесса вообще перестала что-либо понимать. Невесть откуда взявшийся незнакомец атаковал разбойников. Он не сделал ни одного случайного движения, ни одного лишнего вздоха, не нанес ни одного удара, который не метил бы прямо в цель. Тесса запомнила брызги крови на щеке — это он отряхивал нож, прежде чем снова пустить его в ход. Запомнила скрежет его зубов перед решительным броском. Не прошло и двух минут, а оба бандита уже в предсмертных судорогах корчились на земле. Тессе жутко было вспоминать их затихающие стоны.

Когда все было кончено и нож вновь заткнут за пояс, незнакомец обернулся к Тессе. И лицо его стало еще одним потрясением этого дня, который и без того был до краев переполнен ими. Темные волосы, темные глаза, полные губы — и рассекший их шрам. Она никогда не слышала такого звучного, богатого оттенками голоса, низкого и мягкого. Тесса чуть не сказала своему спасителю, что он похож на актера, но слово пират показалось ей более точным. Для сцены он был, пожалуй, слишком... слишком опасным.

Через несколько минут, когда он пригрозил убить докера Свигга, если тот посмеет ослушаться приказа, Тесса утвердилась в первоначальном мнении.

Часы, которые последовали вслед за этим, стали самыми странными в ее жизни. Свигг провел их через весь город. До тех пор Тесса не замечала ничего вокруг — страх застилал ей глаза. Но теперь, в узких замусоренных переулках, среди сердитых мелких кур и собак, зализывающих покрытые коростой раны, истина начала открываться ей.

Она попала в абсолютно новый мир.

Не в чужую страну и не в другое время, а в совершенно иной мир.

Бей'Зелл, сказал ее спаситель, назвавшийся Райвисом. Самый северный порт королевства Рейз, самый большой порт на Море Храбрых. Сперва Тессе показалось, что где-то слышала эти названия — они были до странности знакомыми, вертелись буквально на кончике языка. Но откуда они пришли к ней, вспомнить не удавалось.

Сам город напоминал густонаселенный лабиринт с узкими улочками и приземистыми постройками. Громоздкие сооружения из белого и серого камня крепились на огромных черных бревнах, на которых от слишком сильного давления выступали капли скипидара. От закрытых колодцев вверх поднимались струйки пара, на мостовых дымились груды разлагающихся отбросов. Покрытые лишайником стены загораживали свет — яркими пятнами на тусклом фоне выделялись лишь ярко раскрашенные входные двери и витрины лавок и магазинов.

У Тессы кружилась голова, она просто не в силах была справиться с обилием впечатлений. Свигг вел их по все более шумным, деловым кварталам. На одной улице их встретил скрежет металла, на другой пилили дрова, на огромной базарной площади хлопали крыльями и щебетали птицы в бамбуковых клетках. И на каждом углу молодые женщины в черных, украшенных кружевами капюшонах зазывали мужчин.

Но в голове у нее по-прежнему не раздавалось никакого звона. Тесса наморщила лоб. Здесь, в этом чудном, карнавально-шумном городе, она наконец обрела покой.

— Расскажите мне о Бей'Зелле, — попросила она, обернувшись к Райвису.

Он мрачно взглянул на нее, потом на идущего впереди Свигга, придвинулся ближе и прошептал:

— Бей'Зелл — это зверь, готовый убить тебя.

Голос его был холоден как лед, но в глазах, где-то в глубине вновь промелькнул опасный огонек. Тесса вздрогнула и отшатнулась. Он не попытался удержать ее, и оставшийся путь они проделали молча, держась на расстоянии друг от друга.

Свигг вывел их на берег реки. Тучи мух, стрекоз, москитов кружились над головами, вонь становилась непереносимой. Даже Тессе было ясно, что дома вокруг — все бедней и бедней. Лачуги все ниже прижимались к земле, гнилые ставни все более косо держались на проржавевших петлях, а стены почти везде превратились просто в каменную пыль.

Вода в реке больше напоминала грязь. Около берегов скопился серо-коричневый ил. Вслед за Свиггом они поднялись на перекинутый через реку каменный мост.

Вдоль моста, по всей его длине, тоже теснились здания. Укрепленные на чем-то вроде ходулей, они торчали прямо из воды. Сквозь некоторые из них мост проходил точно тоннель. Неожиданно Свигг остановился около хвастливой вывески — ВДОВА ФЕРБИШ ПРЕДСКАЗЫВАЕТ СУДЬБУ КУПЦАМ, ШЬЕТ ПЛАТЬЕ ЧЛЕНАМ СВЯТОЙ ЛИГИ.

Свои провидческие способности вдова Фербиш продемонстрировала незамедлительно — не успели они постучать, а дверь уже открылась.

При одном взгляде на симпатичную вдовицу Тессе захотелось повернуть назад. Это была рослая, тяжеловесная женщина с красными прожилками на носу и золотистой, вышитой повязкой на левом глазу.

— Ты опоздал, — обратилась она к Свиггу. — И опять напился. — Голос ее был лишен всякого выражения.

Свигг высоко поднял плечи и выразительно повел глазами — взгляд его устремился ввысь, а потом, как выследивший добычу стервятник, метнулся вниз, на стоявшего рядом Райвиса.

— Я привел тебе гостей, милая селедочка.

Вдова Фербиш полностью и мгновенно преобразилась. Тонкие губы стали пухлыми, как подушки, а брови поползли на лоб, как распахнувшиеся ворота. Посмотрев по сторонам и убедившись, что никто за ней не подглядывает, она сдернула повязку с глаза:

— Заходите, заходите, дорогие гости! Свигг, принеси-ка нашим друзьям хорошего арло.

— Двухлетнего?

Стоило вдове потянуться к повязке, Тесса поспешно зажмурилась — она боялась увидеть пустую глазницу или неподнимающееся веко. Однако со зрением у Фербиш все оказалось в порядке, и она впилась изучающим, оценивающим взглядом в кожаный плащ Райвиса.

От плаща она перешла к золотому медальону на шее и, наконец, выдала свое заключение:

— Нет, флягу семилетнего арло.

На пороге Райвис дернул Тессу за рукав.

— Не вздумай рассказывать о себе этим людям, — прошипел он.

* * *

Только пригубив арло — обжигающий напиток с яблочным привкусом, Тесса поняла: выпить просто необходимо. И немудрено — сегодня был, несомненно, самый странный день в ее жизни. Забавно, но ей ни разу не пришло в голову, что все это лишь фантазия, игра воображения. Бей'Зелл был настоящим городом, Райвис тоже был настоящий, а арло слишком крепким, чтобы привидеться во сне.

— Нам с этой дамой, моей подругой, надо было где-то остановиться на одну-две ночи, мадам, — говорил Райвис, взглядывая то на Фербиш, то на Свигга, — и ваш братец был так любезен, что предложил нам приют.

Они сидели в гостиной вдовы Фербиш, мрачной комнате со множеством стенных шкафов. Хозяйка вновь наполнила стакан Райвиса. Тесса тоже уже допила свой арло, но приветливая вдовица и не подумала обратить на нее свое милостивое внимание.

— Свигг весь в нашего дорогого папу, — толстыми пальцами она мяла снятую с глаза повязку, — гостеприимство у нас в роду.

— Да, вы оба очень добры.

Вдова Фербиш удовлетворенно кивнула — именно такого ответа она и ожидала:

— Это вы очень щедры.

Райвис осклабился:

— Мадам, я уже отдал вашему брату последний золотой. Неужели этого недостаточно и вы хотите оставшуюся сумму тоже получить вперед, как какая-нибудь банщица или сводня?

Мадам Фербиш прижала руку к груди:

— Я швея Святой Лиги Бей'Зелла. Моя репутация безупречна.

Тесса с сомнением взглянула на узловатые пальцы вдовицы. Швея? Ой ли?

— Мадам, я не хотел оскорбить вас, — примирительно заверил ее Райвис, — конечно же, вы прекрасная женщина и заведение ваше — вне всяких подозрений. А теперь прошу прощения, я вынужден ненадолго покинуть вас. Не сомневаюсь, что о моей спутнице как следует позаботятся. — Он поднялся и шагнул к двери. — Рассматривайте ее как задаток.

Как только Райвис ушел, фляга с семилетним арло исчезла в одном из стенных шкафов. Свигг сослался на какие-то неотложные манипуляции с винными бочками и выскользнул из комнаты прежде, чем сестра успела возразить ему. Вдова Фербиш только фыркнула вслед. Она собрала и пересчитала стаканы от арло, смахнула пылинку с рукава, а затем принялась за Тессу.

— Давно ты знаешь лорда Райвиса? — спросила она, усаживаясь на массивную табуретку и придвигаясь чуть ли не вплотную к Тессе.

— О, порой мне кажется, что мы знакомы целую вечность. — Тесса неопределенно махнула рукой. Что-что, а уклоняться от нескромных расспросов она научилась — никогда не любила говорить о себе: ведь сказать было почти нечего.

Добрый час вдова Фербиш пыталась выяснить, откуда у Тессы такой акцент, замужем она или нет, чем занимается, сколько ей лет и в каких они с Райвисом отношениях. Поняв же, что решительно ничего не добьется, вдовица снова занялась одеждой Тессы. Почему-то особенно ее интересовала блузка. И когда Фербиш предложила обменять ее на одно из своих платьев, Тесса сразу же согласилась. Она понимала, что если собирается остаться в этом мире, ей надо выглядеть как все прочие здесь.

И тут она снова вспомнила о кольце. Золотые нити поблескивали в свете лампы. Собирается ли она оставаться здесь? Хочет ли она этого? И есть ли у нее, в сущности, выбор?

В соседней комнате в поисках подходящего платья возилась вдова Фербиш. Тесса не сомневалась, что приветливая хозяйка притащит что-нибудь безобразное, бесформенное и бесцветное. Фербиш не производила впечатление женственной особы с тонким вкусом.

Наморщив лоб, Тесса подошла к окну. Она не знала, нравится ли ей здесь. Все произошло слишком быстро, она не успела составить себе мнение о происходящем. Бей'Зелл совсем не походил на волшебную страну грез, мирную и прекрасную. Это был настоящий город, в нем жили обычные люди, и подвергались они вполне реальным опасностям. В течение одного дня на нее напали, спасли, протащили через весь город и оставили на постоялом дворе вместо задатка. События стремительно сменяли друг друга, и у Тессы возникло ощущение, что она оказалась в самой гуще их.

А для чего ей, собственно, было возвращаться домой? Родители, конечно, любили дочку, но могли обойтись и без нее. Они поселились в Аризоне, рядом с площадкой для гольфа, и наслаждались заслуженным отдыхом. Когда бы Тесса ни позвонила, они всегда собирались играть в бридж или в гольф, в крайнем случае навестить друзей. Тессе оставалось только радоваться их благополучию.

У нее никогда не было друзей, во всяком случае, таких, о которых стоило бы жалеть. Тесса всегда держала дистанцию и относилась к людям с некоторой опаской. Ее называли застенчивой, на самом же деле она была не застенчивой, а замкнутой, сдержанной. И не хотела, вернее, не могла брать на себя какие-либо обязательства.

Об ее имуществе и вовсе не стоило говорить. Тесса снимала квартиру, обставленную лишь самой необходимой мебелью. В шкафу висела лишь самая необходимая одежда. Даже машине было больше десяти лет. Итак, ничто не привязывало ее к дому.

Никто и ничто.

Тесса вдруг против воли вспомнила, как продиралась через кусты в лесу. Вспомнила, как подумала, что никогда не знает, зачем и куда едет. Она вгляделась в видневшийся за окном город. Неужели она наконец достигла своей цели?

Медленно, очень медленно Тесса начала снимать кольцо. Зубчики на внешней стороне золотого обруча больше не кололись, и она спокойно ухватила его большим и указательным пальцами. Шипы на внутренней стороне больно укололи ее, только когда кольцо проходило через сустав. Дальше оно заскользило совсем свободно; у самого лица Тесса почувствовала легкое теплое дуновение — точно взмах крыльев, а на теле странное ощущение — как будто кто-то щекотал ее мягким птичьим пером.

Как только кольцо было снято, все прекратилось. Тесса напряженно ждала того, чему не знала названия, чего не могла вообразить. С облегчением она обнаружила, что вокруг ничего не изменилось.

Она по-прежнему стояла в гостиной вдовы Фербиш. Ее по-прежнему донимали москиты, и по-прежнему коптила керосиновая лампа.

В переплетающихся нитях кольца сверкали капельки крови. С ними рисунок выглядел несколько иначе. Тессе показалось, что теперь в путанице линий легче разобраться. Каждая золотая нить была помечена особой меткой.

— А вот и я! Отыскала-таки платье! Цвет, конечно, не броский, но материя — выше всяких похвал. — Мадам Фербиш ворвалась в комнату, победно размахивая чем-то, что напоминало лошадиную попону. — Вот. — Она сунула Тессе бесформенное одеяние. — Ты посмотри только, какая вещь...

Тесса зажала кольцо в кулаке. Движение ее не укрылось от пронырливых глазок наблюдательной вдовицы.

— Да-а-а, хорошее... платьице, — промямлила Тесса, чтобы отвлечь ее внимание, — и прочное, наверное.

— Еще бы не прочное! Из лучшей шерсти. И стоит небось побольше, чему заморская льняная тряпка. — Вдова Фербиш многозначительно взглянула на кулак Тессы. — На рынке за него бы и двух золотых не пожалели.

— Уговор дороже денег, мадам Фербнш. Ваше платье в обмен на мое. На этом остановимся.

Вдова Фербиш сложила губы так, что стала похожа на собирающуюся ужалить осу. Левой рукой она сердито теребила свою повязку.

— Но, — Тесса сама поразилась неожиданно пришедшей в голову мысли, — если вы принесете мне что-нибудь, чем рисуют, и чистый листок бумаги, получите вот это, — она вынула из уха золотую серьгу и протянула вдове Фербиш.

— Бумаги?

Тесса на секунду задумалась.

— Ну, пергамент, грифельную доску — что-нибудь.

— У меня есть кусок угля и отличная гладкая кожа, — вдова взяла серьгу, — она одна только кожа стоит пары таких штучек.

Тесса кивнула и сняла вторую сережку.

— Принесите, а я пока примерю платье.

Как только женщина вышла из комнаты, Тесса вытащила кольцо из кармана. Неизвестно почему, ей вдруг ужасно захотелось скопировать замысловатое переплетение золотых нитей. Наверное, из-за этих капелек крови. Они как бы углубили рисунок, сделали его более выпуклым, контрастным. Тессе казалось, что, если она проследит от начала до конца каждую линию, ей откроется схема, лежащая в основе этого узора.

Тесса быстро разделась. В комнате с открытыми ставнями было прохладно, поэтому она поспешно, через голову натянула на себя платье-попону. Материя оказалась очень грубой, но для кожи, и без того истерзанной блохами и москитами, еще одна маленькая неприятность не имела значения. Однако платье ей совершенно не подходило. Оно было сшито на женщину пониже и пополнее и — во всяком случае, у Тессы возникло такое подозрение — с кожей потолще. Она подумала было, не попросить ли вдову Фербиш ушить его, но отказалась от этой мысли. Судя по внешности этой особы, несмотря на вывеску над входом, она могла быть кем угодно, только не портнихой.

— Вот — уголь и отличная гладенькая коровья кожа. — Вдова Фербиш удовлетворенно оглядела Тессу с ног до головы. — Так-то поприличней будет.

Тесса ощупала кожу. Вопреки утверждению хозяйки, гладкой ее не назовешь.

— Есть в доме место, где я могу побыть одна?

— Разве что кладовка, но огня там я не развожу, и лампу дать не могу, только жировку.

Тесса не знала, что такое жировка и нерешительно кивнула:

— Пусть так. Мне просто надо поработать в тишине.

— В тишине? Господи, да на что тебе тишина? — Вдова Фербиш искренне недоумевала. — Ладно, ступай за мной.

Кладовка была набита всякой всячиной — тюками с одеждой, подушечками для булавок, катушками ниток, лоскутами. Мадам удалилась, бормоча указания — не трогать фарфор, не таскать ленты. Тесса положила кусок кожи на сундук, а сама опустилась рядом на колени. Жировка — плошка со свечным салом — ужасно коптила. Тесса поднесла ее поближе, чтобы изучить кольцо.

И так, стоя на коленях на покрытом сеном полу, со слезящимися от дыма глазами и мокрыми от пота ладонями, Тесса начала рисовать. Ломкий уголь беспрестанно крошился, кожа оказалась неровной и шершавой, к тому же на одной стороне оставались плохо удаленные волосы, а с другой она уже была вся исчеркана. Но Тесса ни на что не обращала внимание. Она чертила, стирала и чертила снова, подправляла углы, дорисовывала изгибы линий: она старалась в точности воспроизвести рисунок кольца.

Прошло уже несколько часов. Тесса вся перемазалась. Сначала она чувствовала себя несколько скованно, каждую секунду ожидая возвращения звона в ушах, но тишину нарушало только уханье совы и скрип Деревьев. Постепенно она расслабилась и целиком отдалась обретенной свободе — свободе переносить на чистую страницу таинственные узоры.

4

— Они оба мертвы? — спросил Изгард Гэризонский. Он словно не замечал золотой Короны на голове. А поговаривали, что многие короли, стоило им надеть Венец, истекали кровью и погибали. Но у Изгарда не было ни царапины. Писец Эдериус выглядел усталым и больным. Король немедленно почувствовал замешательство старика. — Скажи же, в чем дело, друг мой? — Он положил руку на плечо Эдериуса.

Эдериус был стар, тонок, убелен сединами. От прикосновения повелителя трепет прошел по его иссохшему телу.

— Какая-то ошибка вкралась в расчеты, ваше величество. Неверное движение, чуть-чуть неправильный изгиб...

Пальцы Изгарда лениво пробежали по ключице старика.

— Неужели же оба живы?

— О нет, — поспешно ответил Эдериус и содрогнулся вновь. — Один мертв. Нападение на замок Бэсс прошло успешно.

— А сын?

— Сын остался жив.

Изгард кивнул:

— Отлично.

Они находились в помещении, временно отведенном Эдериусу для копирования и рисования узоров. Горшочки с красками, чернильницы и кисти загромождали столы. В воздухе стоял резкий запах химикалий. Окно, самое большое в крепости, прорубленное с месяц назад по настоятельному требованию Эдериуса, на ночь закрывалось ставнями. Солнечный свет заменяли три выполненные по специальному заказу люстры.

— Это первая неудача, до сих пор все шло, как задумано, — оправдывался Эдериус, беспокойно переминаясь с ноги на ногу на голом каменном полу.

В скрипториях редко стелили циновки — в тростнике гнездились паразиты, которые могли отвлечь писца, проводящего жизненно важную черту. При работе требовалась предельная сосредоточенность — на исправление малейшей оплошности уходили целые часы.

— Мне казалось, все подготовлено как следует, — продолжал Эдериус. — Я не сомневался, что выполнил свою задачу.

— Так в чем же дело?

— Не знаю, ваше величество. Гонцы явились в нужный момент, но того человека не оказалось на месте.

— Ты должен был убедиться, что он там. — Изгард говорил мягким, почти нежным голосом, точно успокаивал капризного ребенка. Пальцы короля продолжали поглаживать левую ключицу узорщика.

— Я сделал рисунок... я не сомневался, что это сработает. — Эдериус хотел пожать плечами, но на него тяжелым грузом давила рука Изгарда. — Я немного устал, а надо было нарисовать еще один узор — чтобы поддержать гонцов, посланных в замок Бэсс.

— Итак, первый рисунок был сделан наспех?

— Да нет же, сир! — Эдериус попытался изобразить возмущение.

Изгард вздохнул:

— Я никак не пойму — ты хочешь уверить меня, что добросовестно сделал свое дело, а гонцы — свое. Но как же тогда нашему приятелю удалось сбежать?

— Сбежать — не совсем подходящее слово, ваше величество. Взявшись за второй объект, я почувствовал — именно почувствовал — какое-то сопротивление, как будто что-то ему помогало.

— Почему же ты не принял меры? — Изгард перешел на шепот. Его пальцы перебирали складки туники на плече Эдериуса.

— В тот момент я не был уверен, я...

Изгард изо всех сил надавил на ключицу старика. Она треснула, как гнилое бревно, с таким же приглушенным, влажным звуком. Эдериус вскрикнул. Рука его взметнулась вверх к воротнику. Пальцами, перемазанными чернилами, он схватился за обломок кости.

Изгард поднял кулак. Ему безумно хотелось ударить Эдериуса еще раз. Желание было сильным, сильнее, чем когда-либо раньше. Дрожа всем телом, Изгард боролся с собой.

Писец осел на стуле, трясясь и тихонько всхлипывая. Король взглянул на него — и был поражен неожиданной игрой света на лице старика. Эдериус напомнил ему полотна великих вейзахских мастеров. Изгард немного пришел в себя. Через минуту он уже смог успокаивающим движением погладить писца по руке:

— Ш-ш, тише, Эдериус, тише.

Кость была сломана. Ее острый конец торчал из-под грубошерстной туники Эдериуса. В глазах старика стояли слезы, но он, не сопротивляясь, позволял королю утешать себя, прижимался щекой к ладони Изгарда и старался не стонать.

Изгард сдерживал слова извинения, напоминая себе, что старик заслужил взбучку.

— Скоро пройдет, — сказал он, взяв Эдериуса и заставив его поднять глаза. — Ты должен понимать, что я просто не могу позволить себе оставить безнаказанным человека, который подвел тебя. — Он подождал, пока Эдериус кивнет. — Вот и хорошо. Я немедленно пришлю сюда хирурга.

На прощанье Изгард игриво потрепал обвисший, как осенний лист, кадык старика. До самой двери его сопровождало хныканье писца.

— Кстати, — обернулся Изгард с порога, — я рассчитываю, что к рассвету ты вернешься за письменный стол.

Ответа он ждать не стал. Король высказал свою волю — этого достаточно.

Оказавшись за дверью, он с удивлением обнаружил, что весь дрожит. Ударив старика, Изгард на какой-то момент потерял самообладание. Что-то изнутри подталкивало его, не давало остановиться.

Изгард глубоко вздохнул и буквально заставил себя пренебрежительно пожать плечами. Его ярость должна иметь основания. А Эдериус должен понять, что теперь все иначе. Они больше не могут быть друзьями. С обретением Короны с шипами их близости пришел конец. В конце концов, каждый был вознагражден за годы, потраченные на разработку планов и их осуществление, за годы борьбы. Они оба получили то, чего добивались: Эдериус — исключительное право на изучение Венца, а он — право носить его.

Однако такие мысли ни к чему хорошему не ведут. Изгард махнул рукой, отгоняя их прочь. Он — король. А у королей не бывает друзей — только слуги. Кроме того, Эдериус скоро оправится. Изгард не сомневался в этом: он всегда знал, что делает. Сломанная ключица, разумеется, причиняет старику невыносимые страдания, но на самом-то деле травма несерьезная. Даже левая сторона выбрана не случайно — правая рука не задета, и ничто не помешает Эдериусу нормально писать. Конечно, перелом будет беспокоить его, ведь любые обезболивающие исключаются — от них голова хуже работает, а это может поставить под удар их далеко идущие планы.

Изгард шел по узким, извилистым коридорам крепости Серн и вспоминал коронацию. Простая, скромная церемония — без процессий, фанфар, пышных зрелищ. Пригласили лишь тех, без чьего присутствия нельзя было обойтись. Ученые, полководцы, советники, враги — все, кто обладал хоть каким-то влиянием, сидели под замком. Да и времени все заняло совсем немного. Хор под грохот телег с провиантом пропел положенные молитвы. Священники пробормотали свои благословения. Даже обряд помазания был проведен со всей допустимой поспешностью.

Еще десять дней назад никто не сомневался, что коронация произойдет в Вейзахе. Все церемонии государственного значения всегда проводились в столице. Всегда, но не на этот раз. В военное время можно обойтись без излишней помпы.

Серн был горным замком. Прочный, как скала, простой, как камень, неприступный, как сама гора. Его стены были возведены более пятисот лет назад, и ни разу врагам не удалось пробить в них брешь. Сама крепость была высечена из горы Ивисс. Укреплений, равных гэризонским, не было нигде больше.

Изгард позволил себе улыбнуться. Серн привлек его не столько своей неприступностью, сколько расположением — прямо у подножия гор Ворс. Полдня пути до границы Рейза, два дня до горы Крид. Идеальная отправная точка для начала боевых действий.

Недостаточно надеть на себя Корону гэризонских королей, — чтобы удержаться на троне, надо пролить кровь врага. Как известно, шипы Колючей Короны — обоюдоострые.

И Эдериус, старый мистик, узорщик и каллиграф, должен сделать так, чтобы каждый шип наносил только смертельные удары.

— Господин, супруг мой... — произнес за спиной Изгарда тоненький, задыхающийся голосок.

Изгард весь напрягся. Сегодня ночью ему не до слез и детских капризов. Ему надо встретиться с нужными людьми, закончить разработку военных планов: править Гэризоном — значит воевать.

— Ступай к себе, Ангелина, — не оглядываясь, бросил он. Сзади по-прежнему постукивали каблучки. Она чуть на пятки ему не наступала.

— А можно пойти с тобой? — Она потянула его за рукав.

Изгард вырвал руку и прошипел:

— Сегодня ночью я хочу остаться один.

— Но, Изгард, Герта сказала...

— Мне плевать на то, что говорит твоя старая нянька. Оставь меня в покое.

Изгард наконец повернулся к жене. Ее бледно-розовые детские губки дрожали. Светло-голубые глаза уже наполнились слезами. Без этой изысканной куколки, в своем роде совершенной, как драгоценный камень, ему бы не видать трона.

Ангелине Хольмакской принадлежала треть земель Гэризона. В прошлом году бедствия одно за другим обрушивались на их семью и унесли жизнь всех мужчин.

Летом отец Ангелины, крупнейший землевладелец, барон Уиллем Хольмакский, сгорел заживо. Как и многие глупцы, которые растратили молодость на крайнем юге, в безнадежных сражениях Священных Войн, Хольмак страдал малярией. Во время особо тяжелых приступов врач посоветовал ему заворачиваться в пропитанную бренди простыню — это способствовало обильному потовыделению. Поэтому каждый вечер местный священник должен был являться к Хольмаку и обертывать льняным полотнищем его тело, руки и ноги. И вот однажды бедняга слишком близко поднес свою свечку, материя вспыхнула, и Уиллем Хольмакский мгновенно был охвачен пламенем. Когда священнику удалось сорвать повязки, вместе с ними слезла и кожа барона.

Ту ночь не пережили оба. Хольмак вопил и корчился в агонии, а попик мудро решил последовать его примеру. Он бросился с моста Бэйнас в холодную черную воду Вейза.

Говорили, что он легко отделался. В этой стране лесов и пастбищ, которые раскинулись повсюду, зеленые и приветливые, как раскрытые ладони, выше землевладельцев был только Господь Бог.

Через два месяца умер и брат Ангелины. Беспробудный пропойца, он захлебнулся в собственной блевотине в одном из вейзахских трактиров.

Врачи называли это ужасным несчастьем.

Изгард — рукой судьбы.

От воспоминаний его отвлекло всхлипывание Ангелины. Она протянула пухлую ручку и робко прикоснулась к мужу, как ребенок, который решился погладить злую собаку.

— Не прогоняй меня. Мне так одиноко...

Изгард почувствовал, что сдается, и с отвращением оттолкнул ее. У Ангелины затряслись губы, она изо всех сил сдерживалась, чтобы не зарыдать в голос.

Из дальнего конца коридора к ним спешили какие-то люди. Изгард взглянул на приближающиеся фигуры, потом опять на жену. Придется изобразить любящего супруга — иного выхода нет. Приличия необходимо соблюдать даже здесь, на западе, вдали от Вейзаха и любопытных придворных, в горной крепости, стены которой не пропускают ни солнечного света, ни врагов.

— Пойдем, любимая, — пробормотал Изгард, подавая Ангелине руку. — Выпьем немного вина перед сном.

Ласковые слова жгли губы. Непонятно, что он раньше находил в этой женщине. Как могла ему нравиться эта детская наивность? Теперь-то он видел, что Ангелина просто недалекая простушка, и ничего больше. Венец избавил его от наваждения.

Изгард схватил Ангелину за руку и потащил по коридору. Два попавшихся на встречу лорда преклонили колени, но Изгард даже не повернул головы в их сторону. Вне себя от гнева, он смотрел только вперед.

Сегодня он взошел на престол, но его королева — всего лишь глупая девчонка. Изгарду не терпелось избавиться от нее. Но смерть молодой жены сразу после свадьбы вызовет подозрения. Он может лишиться и Хольмака, и самой Короны. Слишком много сил и времени ушло на объединение страны, нельзя рисковать всем ради личного удовлетворения. Потом, когда будут заплачены старые долги и одержаны новые победы, он с радостью прирежет ее.

— Ты должен поцеловать меня, Изгард, — шепнула Ангелина у дверей королевских покоев, — Герта говорит, что мы мало целуемся. — Изгард чувствовал на щеке ее горячее дыхание, ее груди прижимались к его груди. С бессильной злобой Изгард почувствовал, что тело его откликается на призыв. На долю секунды мысли его вернулись назад, к дням ухаживания и обручения. Неужели на самом деле было время, когда он хотел ее так же сильно, как земли Хольмака?

Часовые у дверей деликатно отвернулись, но все равно Изгард предпочел бы, чтобы губы Ангелины не касались его шеи столь бесстыдно и откровенно.

Когда они очутились в спальне, Изгард уже не знал, что сильнее — гнев или желание. Ангелина все еще сохраняла над ним какую-то власть. Ее руки неутомимо и изобретательно ласкали его. Голова откинулась назад, грудь вздымалась, она обвилась вокруг тела мужа, как виноградная лоза вокруг дерева, и детским прерывающимся голоском шептала восторженные, подбадривающие, подстегивающие слова.

Ангелина затащила-таки его в постель. Юбка ее была задрана до пояса, язык чуть ли не в глотке у Изгарда. А он не знал, чего ему хочется больше — вышибить из нее дух прямо сейчас или умолять продолжать сладостную пытку.

* * *

— Извини, что заставил тебя ждать, — сказал Марсель, — но у меня было неотложное дело в Фэйле.

Райвис недоверчиво приподнял бровь:

— Фэйл? Последний раз ты уезжал из Бей'Зелла, когда Большой Огонь превратил весь банковский квартал в кучу пепла. Да и тогда держался в виду городских стен. — Хотя Райвису пришлось проторчать в доме Марселя добрых два часа, он старался сохранять легкий, приветливым тон. — Скажи же, что такое стряслось, что ты снялся с места?

Бейзеллский банкир налил себе и гостю берриака. Судя по виду медного оттенка жидкости, переливающейся в хрустальных бокалах, берриак был по крайней мере восемнадцатилетней выдержки. Марсель ценил комфорт. Он любил вкусно поесть, пил отличные вина, носил дорогую, красивую одежду и добротную обувь.

О любви хозяина к роскоши можно было судить и по меблировке кабинета. Стены украшали разноцветные гобелены. Серебряные керосиновые лампы со специальных подставок атласного дерева освещали комнату. Лакированные полки прогибались под тяжестью покрытых эмалью шкатулок, манускриптов в переплетах с золотыми обрезами и статуэтками из слоновой кости. Было уже далеко за полночь, но Марсель не спал. Он шагал по обитой дубовыми панелями комнате и проверял, хорошо ли закрыты и заперты ставни. Безопасность и уединение он ценил превыше всего на свете.

— Сегодня утром скончался мой старый друг.

— У тебя ведь нет друзей, только клиенты.

Марсель скривил губы:

— Ну, тогда у нас с тобой много общего.

Райвис рассмеялся: не стоит ссориться с человеком, от которого хочешь что-то получить.

— Итак, друг мой, кто же умер сегодня утром?

Однажды в приступе пьяной слезливой откровенности Марсель признался, что в молодости мечтал стать актером. Глядя на него сейчас, Райвис готов был в это поверить. Банкир напустил на себя истинно банкирскую неприступность, тяжело вздохнул и покачал головой:

— Было бы бестактно сообщить это тебе.

Значит, покойный был важной персоной. Но Райвис не сомневался, что Марсель скоро расколется. Если, конечно, его жирной заднице ничего не угрожает. Когда дело доходило до собственной безопасности или обогащения, не было в мире человека более предусмотрительного и осторожного, чем Марсель Вейлингский.

— Так и быть, — заговорил Марсель, драматически растягивая слова, — ты знаешь того старого писца, что был последним главным советником его величества, а потом впал в немилость?

— Дэверик?

Марсель кивнул:

— На рассвете с ним случился удар. Ужасная трагедия. Он умер прямо за письменным столом. Скоропостижно. Жена говорит, последние дни он превосходно себя чувствовал. — Банкир отхлебнул из бокала. — Конечно, первым делом старший сын послал в город за мной.

— У тебя его завещание? — Пустой вопрос. Все сколько-нибудь состоятельные жители Бей'Зелла, а также окрестных городков и поместий улаживали свои финансовые проблемы с помощью Марселя Вейлингского.

— Да. Он оставил дела в полнейшем беспорядке, — ответил Марсель. — Чем сентиментальней человек, тем нелепее его завещание. Такие субъекты хотят, видите ли, все разделить по справедливости, осчастливить всех и каждого. Ну и в результате — взаимные обиды и недоразумения. Одному сыну достаются луга на южном склоне, а другому — неосушенные поля. Поместье отходит к Святой Лиге, а вдове остается вся обстановка. Сначала начинаются препирательства из-за земли и домов, а там, глядишь, взрослые люди глотки друг другу готовы перегрызть из-за пряжек на поясах и серебряных ложек. — Марсель презрительно пожал плечами. — Наследником должен быть кто-то один. С дележом имущества кончается процветание семьи.

Райвис нетерпеливо постукивал бокалом по столу. Слова банкира были справедливы — и потому ему не доставляло удовольствия выслушивать их.

— Ну, — он замялся, соображая, как незаметно перевести разговор на интересующую его тему, — я смотрю, ты вернулся не с пустыми руками. — Райвис указал на квадратную деревянную папку. Зайдя в кабинет, он сразу заметил ее у Марселя в руках.

— Картинки. — Банкир постучал пальцем по папке. — Пергамент лучше держать под прессом, так он лучше сохраняется.

Какая-то полузабытая мысль промелькнула в голове Райвиса. С внезапным интересом он потянулся к папке:

— Картинки, говоришь?

— Ну да. Помощник Дэверика, Эмит, сунул мне их, когда я собрался уходить. Наверное, хочет, чтоб я их взял на хранение. По-видимому, Дэверик завещал их ему.

— Можно взглянуть?

Марсель прищурился. Как правило, его нелегко было удивить, но сейчас Райвис заметил, что в глазах банкира промелькнуло недоумение.

— Сомневаюсь, что ты явился сюда любоваться произведениями искусства. Кстати, я вспомнил — тебя вообще уже не должно быть в городе. Разве твой корабль не отплыл нынче утром?

Некоторые люди недооценивали память Марселя. Но Райвис знал, что бейзеллский банкир никогда и ничего не забывал. У него было больше трехсот клиентов, и в любой момент он мог дать точную справку о финансовом положении каждого из них.

Райвис перегнулся через стол и, взяв в руки деревянный пресс, спросил еще раз:

— Так я взгляну?

Марсель пожал плечами:

— Взгляни. Интересно, что ты скажешь. Я хочу поскорее отдать их в оценку. Мне кажется, это довольно ценная штука.

Райвис начал отвинчивать медные кнопки. Тяжелая навощенная крышка была покрыта резьбой — вязью затейливо изгибающихся змей и птиц.

— Ты что, решил перенести дату отправления? — Марсель снова наполнил их бокалы берриаком. — У тебя появились причины задержаться?

Райвис неторопливо, одну за другой отвинчивал кнопки.

— Появились.

— Выгодная сделка? — Глаза Марселя алчно блеснули. Но, как всегда, жадность в нем боролась с осторожностью.

— Нет. Просто я упустил свой корабль.

Марсель усмехнулся, не сразу поняв, что с ним не шутят.

Райвис не смотрел в его сторону. Он отвинтил последнюю кнопку и отложил в сторону обе деревянные половинки пресса. От пергамента шел острый запах свежей телячьей кожи. Самой лучшей, еще не загрубевшей кожи, содранной с новорожденного теленка, а затем отбеленной мелом. Она была гладкой на ощупь и так хорошо отскоблена, что наружная сторона, на которой обычно остаются волоски, практически не отличалась от внутренней.

Он перевернул первый лист.

— В наше время на корабли не опаздывают. Проклятые колокола Святой Матери Церкви поднимут и мертвого. Я уж не говорю о петухах.

Но Райвис обращал на слова Марселя не больше внимания, чем на жужжание надоедливых мух. Перед ним открылось нечто столь совершенное и всеобъемлющее, что ум отказывался вместить и принять такую красоту. Искусно положенные тени придавали пергаменту неповторимый оттенок. У изображенных на нем причудливых животных были раздвоенные языки и хвосты, сплетающиеся в бесконечно разнообразные узоры. Золотые, голубые и зеленые нити пронизывали рисунок, подобно артериям и венам.

Райвис облизнул пересохшие губы, дотронувшись языком до шрама. Похожий узор он видел раньше. Больше двух лет назад, в одном прекрасном замке на востоке.

— Тонкая работа. — Марсель взял лист у него из рук. — Древний стиль Острова Посвященных, если не ошибаюсь. Конечно, сегодня спрос на такие вещи невелик. В наши дни коллекционеры желают видеть на картинах людей, а не узоры.

Теперь, когда лист перешел в руки Марселя, Райвис заметил на обратной его стороне в левом углу несколько темных пятнышек. Они напоминали пятна крови. По телу Райвиса прошел озноб. Он, не глядя, отодвинул от себя другие рисунки.

У Райвиса пропало всякое желание продолжать эту пустую болтовню. Он сделал большой глоток и перешел прямо к сути:

— Марсель, мне нужна твоя помощь.

На лице банкира промелькнула и сразу же исчезла злорадная ухмылка. Банкир положил пергамент на стол.

— Какая именно?

Райвису вдруг захотелось очутиться где угодно, но только подальше от этой комнаты.

— Деньги, — сказал он, — много денег. На борту «Клоуверс Форта» осталось все мое золото.

Марсель кивнул с миной доктора, выслушивающего жалобы больного:

— Понимаю.

— Пока я не поймаю Крайвита и не вытрясу из него деньги, у меня не будет ни гроша за душой.

— Скверно. — Марсель покрутил бокал в пухлых пальцах. — Довольно легкомысленно с твоей стороны было заранее перенести на корабль все ценности.

— Еще легкомысленней было тащить их в то место, где я собирался провести ночь, — резко возразил Райвис, отбросив наконец шутливый тон. — И потом, Марсель, ты перепутал — я не просил преподать мне урок обращения с имуществом. Я прошу не поучений, а денег взаймы.

— Взаймы. — Марсель откинулся на спинку стула. — А какое обеспечение ты можешь предложить?

— Я уже сказал — у меня нет ни гроша. — Райвис понизил голос. Пальцы его беспокойно забарабанили по прессу для рукописей.

— А в Майзерико? Там тебя наверняка ждет новый контракт?

Райвис покачал головой.

— Друзья? Женщины? Сбережения?

Райвис схватил деревянный пресс и изо всех сил стукнул им по столу, чуть не задев похожие на колбаски пальцы банкира.

— Слушай, Марсель, мне нужны деньги. Ты или даешь мне заем, или нет. Так каков будет твой ответ?

Марсель насупился, но голос его по-прежнему был спокоен.

— Сколько тебе нужно?

— Сто крон.

— Я не могу одолжить тебе такую сумму.

— А я думаю, можешь. — Райвис снова прикоснулся языком к шраму на губе. Несмотря на жару в комнате, утолщение на коже оставалось холодным. — Ты должен мне, Марсель.

— Должен? Я ничего тебе не должен, приятель. На тот год, что ты собирался проработать в Бей'Зелле, ты поместил деньги в моем банке. И все. Этим наши отношения и ограничивались.

— Вряд ли городские заправилы посмотрят на это так же легко. Полагаю, твое поведение они расценят как предательство.

Марсель поднялся, подошел к двери и широко распахнул ее:

— Вряд ли кто-нибудь из нас выиграет, если правда выйдет наружу.

Райвис осклабился:

— На сколько замков тебе надо запереться, чтобы спокойно заснуть ночью?

Слова попали в цель. Райвис уловил в глазах банкира тщательно скрываемый страх. Очевидно, Марсель взвешивал, насколько он рискует и стоит ли купить молчание Райвиса. Наконец он заговорил:

— Итак, никаких договоров на будущее у тебя нет?

— Нет.

— Смею предположить, ты намерен найти себе какое-нибудь занятие? — Марсель не дождался ответа и продолжал: — Само собой, я готов поспособствовать, навести от твоего имени справки, познакомить тебя с нужными людьми...

— Я не нуждаюсь в твоем посредничестве.

— Не могу же я дать тебе взаймы без всяких гарантий! Я должен заручиться хоть какой-то надеждой, что получу свои деньги обратно.

Райвис повернулся к двери:

— Меньше чем через год я верну тебе сто крон.

Марсель хмыкнул:

— Если ты протянешь так долго.

Райвис протянул руку, смахнул случайную соринку с рукава Марселя и с удовлетворением почувствовал, что банкир дрожит.

— Позаботься лучше о собственной шкуре, дружище Марсель.

Марсель судорожно сглотнул и еще шире распахнул уже открытую дверь:

— Лучше тебе удалиться. Я подумаю, что можно сделать. Свяжись со мной утром.

Райвис кивнул. Нельзя давить на человека слишком сильно.

— Значит, утром. — Он шагнул к двери, но на пороге остановился. — Не сомневаюсь, что муки совести не помешают тебе хорошенько отдохнуть.

Марсель открыл рот, чтобы ответить, но в коридоре показался слуга, и банкир счел за лучшее промолчать.

Райвис поклонился и направился к лестнице.

Стены в доме Марселя были обтянуты шелком, поэтому шаги Райвиса были почти не слышны. Из передней у главного входа до него донеслись голоса: служанка спрашивала гостя, не выпьет ли он бренди, чтобы согреться.

Райвис нахмурился — лишние встречи ему были решительно ни к чему — и взялся за нож. Стоило ему выйти на свет, незнакомец поспешно отвернулся к стене. Райвис не впервые тайком пробирался в дом Марселя, и ему были хорошо знакомы повадки истинных клиентов банкира. Услуги Марселя пользовались большим спросом у тех, кто лунный свет предпочитает солнечному и не любит нечаянных встреч.

Райвис помахал служанке, с облегчением покинул дом бейзеллского банкира и вышел на набережную. Погрузившись в размышления, он брел но берегу реки. Инстинкт подсказывал ему, что Марселю нельзя доверять пи на йоту. Но выбора у него не было.

5

Тесса проснулась от зуда в правой ноге. Некоторое время она пыталась не обращать на него внимание, но чесалось все сильней и сильней. О Боже, по ней что-то ползет! Тесса подпрыгнула на постели, откинула одеяло и шлепнула себя по бедру. Так и есть — насекомое, черное и блестящее. Она с отвращением отшвырнула противную тварь. И услышала чей-то тихий смех.

Райвис выступил из темного угла комнаты и указал на ее ногу:

— Вот эта реакция! Из тебя выйдет отличный солдат!

Тесса сердито натянула на себя одеяло. Она плохо соображала спросонья, и вдобавок вся правая половина лица онемела от ночи, проведенной на деревянном полу. Изо всех сил тараща глаза, она старалась придумать колкий ответ. Но в голову ничего не лезло, и Тесса просто раздраженно фыркнула. Но начавшийся в ту же секунду колокольный звон заглушил ее голос.

Церковные колокола. Этот звук окончательно разбудил Тессу и отвлек ее от невесть откуда взявшегося Райвиса. Только теперь она полностью осознала, где находится — в бревенчатом доме, построенном прямо на мосту через грязную речку в городе Бей'Зелл.

Тесса протерла глаза. Она была почти уверена, что, когда снова откроет их, окажется в спальне у себя дома. Ничего подобного. Перед ней по-прежнему стоял улыбающийся Райвис. Тесса почувствовала внутри странную пустоту. Она вспомнила все события вчерашнего дня: звон в ушах, банковские сейфы, переулок, драку... кольцо. Тесса подняла левую руку. Кольцо исчезло. В панике она огляделась кругом. Куда оно эапропастилось? Когда она видела его в последний раз?

— Не это ли ты ищешь? — Райвис разжал кулак и показал ей золотой ободок с острыми зубчиками. Он успел уколоться об один из шипов. По ладони стекала капля крови.

Тесса заскрипела зубами от бешенства и, сама не понимая, что делает, вскочила со скамьи и вырвала кольцо из рук Райвиса. Это ее, только ее. Никто другой не имеет право прикасаться к нему. Ничья кровь, кроме ее собственной, не должна осквернять кольцо.

Но как только рука ощутила знакомую тяжесть, Тесса почувствовала себя полной идиоткой. Она пыхтела как паровоз, щеки пылали. Что с ней творится? Она украдкой взглянула на Райвиса.

Он усмехнулся в ответ, шрам на губе стал глубже и бледнее.

— Интересными вещами ты тут занималась. Очень похоже получилось.

Похоже? — Тесса непонимающе уставилась на него. В другой руке Райвис держал набросок, который она сделала прошлым вечером. Переплетение нитей внутри золотого кольца. Ей опять захотелось кинуться на него, вырвать и рисунок, как уже вырвала кольцо. Да что с ней такое? Тесса сама себя не узнавала. Она сдержалась — что-что, а к этому ей не привыкать. Запреты — не кричи, не волнуйся, думай, прежде чем делаешь, — вошли в плоть и кровь.

Тесса несколько раз глубоко вздохнула, чтобы расслабиться, и опустила руку, требовательно протянутую к похитителю. Ну посмотрит он набросок, что с того? Пусть даже подержит ее кольцо, какая, в сущности, разница. Она ведет себя как законченная дура.

— Этот рисунок что-то напоминает мне... — Райвис отвернулся на нее, чтобы посмотреть набросок на свету.

— Что напоминает? — Тесса воспользовалась случаем и поспешно оправила платье и пригладила волосы.

— Гм... Ночью я видел нечто похожее. — Райвис бросил на Тессу испытующий взгляд. С минуту оба помолчали, затем он свернул набросок в трубочку и с поклоном протянул ей. — Собирайся. Уже утро, мы уходим. Я подожду тебя на мосту.

Тесса хотела возразить, но Райвис был уже на пороге.

— Не копайся, — добавил он. — Я не из тех, кто готов часами ждать, пока дамочка почистит перышки. У меня на это нет ни времени, ни терпения. — Он, хлопнув дверью, вышел из каморки.

Тессе порядком надоело выслушивать замечания и приказания. Уже много лет никто не разговаривал с ней в таком тоне. Но выхода не было. Кроме вдовы Фербиш, Свигга и Райвиса, она никого здесь не знала. И конечно, только он мог помочь ей. Между тем без помощи определенно не обойтись. Надо побольше узнать об этом городе, выяснить, где же она находится и как попала сюда. Выяснить смысл всего случившегося с ней. Да, Райвис необходим ей.

Обдумывая свое положение, Тесса вертела кольцо в руке, кончиками пальцев касалась острых шипов. Прошлым вечером она сняла его — и ничего не изменилось. Но все же это — единственная ниточка, связывающая ее с домом. Она не может позволить кому попало трогать кольцо. Даже видеть его никто не должен. Золотой талисман надо хорошенько спрятать. Тесса огляделась кругом в поисках подходящей ленты или веревки. Пожалуй, лучше не придумаешь. Она повесит кольцо на шею, и под платьем оно будет незаметно.

Всю ночь Тесса провела на полу в кладовке, среди вышивальных принадлежностей вдовы Фербиш, грубых одеял и тощих подушек. Одеяла пахли нафталином, а вся каморка — сухим деревом. Такой запах обычно бывает на чердаках. На полках громоздились тюки с одеждой, мотки веревки, деревянные рамки и еще какие-то штуковины странной формы.

Она заметила ленту, свисавшую из-под груды мусора на столе, и потянула за конец. В ту же секунду Тесса поняла, что совершает ошибку. Башня из досок, тряпок, кусков пергамента с грохотом обрушилась на пол. В воздух поднялась невесть откуда взявшаяся черная туча.

— Проклятие. — Зажмурившись, Тесса отмахивалась от забивающей ноздри и глотку пыли. — Что за чертовщина? Может, это останки мистера Фербиша?

— Сандарак!!!

Тесса аж подпрыгнула. Вдова Фербиш с воплем ворвалась в комнату, кинулась к свалке на полу, опустилась на колени и принялась трясущимися руками отряхивать пыль с пергамента.

— Глупая девчонка! Хуже ты ничего не могла придумать? — прошипела она, собирая свои пожитки. — Ты просыпала порошок! — Вдовица с кряхтением поднялась и водрузила собранные доски и куски кожи обратно на стол. Потом она угрожающе покачала головой. — Ты за это заплатишь.

— О чем вы? — Тесса раздраженно отряхнула платье. Это становится невыносимо — каждый почему-то вправе распекать ее.

— О сандараке, дорогуша, — фыркнула вдова. — С его помощью я копирую узоры для вышивок. Некоторые из этих образцов — настоящая редкость. Покойный мистер Фербиш заплатил за них целое состояние.

Тессе по-прежнему было невдомек, о чем толкует разъяренная хозяйка. Она растерянно потрогала один тускло окрашенный рисунок, но Фербиш свирепо оттолкнула девушку:

— Убирайся! Пошла прочь, пока еще чего не испортила!

Тесса чуть было не ответила ударом на удар, но вовремя сообразила, что еще больше испортит дело, и в очередной раз сдержала свой порыв.

— Извините меня, — процедила она сквозь зубы. — Пожалуй, я и вправду лучше пойду.

— И не забудь сказать лорду Райвису, что он должен заплатить за нанесенный тобой ущерб. — Вдова Фербиш снова сокрушенно покачала головой.

Тесса, передернув плечами, направилась к двери. Она не очень-то поверила сетованиям вдовицы. Фербиш — явно из тех, кто склонен преувеличивать свои издержки. Уже у самого выхода Тесса вспомнила о своем наброске. Почему-то ей не хотелось, чтобы рисунок видели посторонние, а здесь он запросто мог попасться на глаза хозяйке. Тесса наклонилась, подобрала кусочек пергамента, сложила пополам и засунула за лифчик. Вдова Фербиш ничего не заметила — во всяком случае, не сказала ни слова.

В гостиной Тесса столкнулась со Свиггом. Глаза у хозяйского братца слезились, а перегаром от него несло за версту. По-видимому, в тех бочках, на которые ему давеча так приспичило взглянуть, варилось крепкое пиво. И он или не преминул отведать свою продукцию, или же просто искупался в ней.

Взявшись за щеколду, Тесса заметила, что в руке у нее зажата лента, из-за которой и случился весь этот кавардак. Она повернулась к Свиггу спиной, пропустила ленту через кольцо, повязала ее на шею и тоже засунула за лифчик.

Ей-богу, там становится тесновато.

Очень довольная собой, Тесса вышла на мост. Яркое солнце ослепило ее, пришлось на минуту зажмуриться, чтобы дать глазам привыкнуть к свету. Все еще моргая, она обернулась к отделившейся от стены темной фигуре.

— Ну и ну. Никогда еще не видел человека, который после утреннего туалета выглядит хуже, чем до него. — Райвис, улыбаясь, взял ее за руку. — Скажи, там, откуда ты приехала, в самом деле считается, что эта черная пудра украшает женщину?

Проклятая пыль! Тесса провела рукой по лицу. Пальцы стали совершенно черными. Лицо ее выразило такой ужас, что Райвис от души расхохотался. Тесса же почувствовала, что краснеет. Вид у нее, должно быть, кошмарный.

— Вот, возьми, — Райвис извлек откуда-то из складок плаща и протянул ей квадратный кусочек шелка, — утрись.

Тесса взяла тряпицу, отвернувшись, послюнявила ее и протерла лицо. У Райвиса хватило деликатности отвернуться.

— Вдова подарила тебе это платье? — спросил он, когда она привела себя в порядок и они начали спускаться по мосту к берегу.

— Нет, я выменяла его на свою одежду.

— Гм...

Звучало это «гм» весьма скептически.

— А что такое? — огрызнулась Тесса.

— Ну, сделка неважная. — Они миновали мост и пошли дальше по узкой улочке. Райвис вел непринужденную беседу, но глаза его беспокойно шныряли по сторонам. Похоже, он ожидал каких-то препятствий, а может, и того хуже. Тесса тоже вдруг занервничала. Вдобавок во рту от противного порошка остался горький привкус.

Райвис продолжал болтать, но его легкий тон противоречил повадке хищного зверя в полном опасностей лесу.

— Твоя рубашонка как раз того цвета, который в большой моде на этом континенте. Здешние красотки годами копят деньги, чтобы купить какую-нибудь голубенькую тряпицу.

Так вот почему вдове Фербиш не терпелось завладеть ее блузкой. Но что такого особенного в неброском, небесно-голубом цвете?

— Все же золотой, или пурпурный, или другие королевские цвета, наверное, считаются более нарядными?

Райвис покачал головой:

— Нет. Такую краску получают из ляпис-лазури. А ее добывают в предгорьях Эзхенсас. Нужно не меньше года, чтобы на телеге привезти сырье оттуда в Рейз. — Райвис вывел Тессу на широкий проспект и сразу же увлек в тень домов, обращенных фасадами на запад.

— Эзхенсас?

Райвис мрачно покосился на нее:

— Это горная гряда далеко на востоке.

Тесса тоже украдкой посмотрела на него. По тону Райвиса она поняла, что допустила вопиющую ошибку. По-видимому, Эзхенсас для здешних жителей — что-то вроде Гималаев. Чтобы загладить оплошность, она сразу же задала новый вопрос:

— А вы там когда-нибудь были?

— Я много где был и много что видел, но это не значит, что обо всех моих путешествиях можно орать среди бела дня на улицах Бей'Зелла.

Волоски на коже Тессы стали дыбом. Лицо Райвнса вдруг стало неприязненным, а голос — ледяным. Откуда такая перемена? Что она сделала неправильно? Тесса и без того уже задыхалась от взятого им темпа, а тут еще эта неожиданная грубость. Нет, с нее хватит. Тесса решительно остановилась.

Райвис схватил ее за руку:

— Пошли, живо, некогда нам тут прохлаждаться.

— Вам некогда, — отчеканила Тесса. — А у меня времени сколько угодно. Я именно и намерена тут прохлаждаться. — Она вырвалась и повернула в обратную сторону.

Райвис одним прыжком настиг ее.

— Дура! — прошипел он, вцепившись Тессе в локоть. — Да ты без меня и полдня не протянешь в этом городе.

— Вы меня совсем не знаете — и недооцениваете. — Тесса еще Раз попыталась уйти.

— Я знаю, что ты не из этих мест. — На этот раз Райвис не двинулся с места, не стал удерживать ее. Он говорил теперь очень тихо, но оттого не менее внушительно. — Ты не из этого города, не из этого королевства, возможно, даже не с этого континента. Любой ребенок на улице знает о нашем мире больше тебя.

Тесса чуть не споткнулась. Резко обернувшись, она уставилась на Райвиса. Неужели он знает — или хотя бы предполагает, — откуда она на самом деле?

Лицо его оставалось непроницаемым.

— И, позволь напомнить, при нашей первой встрече вчера утром у меня не создалось впечатление, что ты способна сама о себе позаботиться. — Он пожал плечами. — Впрочем, прошу прощения. Наверное, я неверно истолковал ситуацию. Те два кавалера просто хотели проводить даму. Или, может, вы как раз решили заключить взаимовыгодное соглашение? Конечно же, они вовсе не собирались тебя прикончить. Я совершил непростительную ошибку — мне случалось убивать людей и за меньшие оплошности.

Тессу уже воротило от его сарказма. Но она понимала, что Райвис прав. Самой ей не справиться. Куда она пойдет? Назад на постоялый двор вдовы Фербиш? Тесса с сомнением оглядела свое перепачканное платье. Вряд ли сейчас она будет там желанной гостьей.

Она совершенно одна в незнакомом городе. Иностранном городе, в котором узкие темные улицы, низкие дома с наглухо закрытыми дверями и ставнями, арки и тупики. Она уже знала, как опасны его переулки. И — судя по выражению лица Райвиса — не менее опасны и проспекты.

Нет. Одной здесь оставаться не годится. И все же... все же... Взглянув на сжатые в кулаки руки Райвиса с побелевшими суставами, Тесса подумала, что именно сейчас она может добиться кое-каких преимуществ. Надо только не показывать вида, что раздумала уходить от него. Райвис явно чувствовал себя крайне неуютно у всех на виду. Желание поскорей покинуть это место было прямо-таки написано у него на лице. Он нетерпеливо покусывал обезображенную шрамом губу. Глаза его бегали по сторонам. Беспокойство вызывал, по-видимому, любой прохожий — старик с тележкой, две дебелые тетки, несущие поднос с пирожками, парень, бесцельно созерцающий витрину. Тесса не сомневалась, что заставит его пойти на уступки.

Она переминалась с ноги на ногу и носком туфли чертила в уличной грязи замысловатые фигуры.

— Я, пожалуй, пойду с вами, но только если вы ответите на некоторые вопросы.

— Какие вопросы?

Уставившись на землю, Тесса судорожно обдумывала, о чем спросить его в первую очередь.

— Отлично. Скажите, куда вы меня ведете. И зачем.

Райвис опять прикусил губу:

— Пошли, я отвечу по дороге.

По тону, каким это было сказано, Тесса поняла, что терпение Райвиса на исходе. Нет смысла больше давить на него. К тому же состояние его оказалось заразительно. Тесса поймала себя на том, что в точности так же тревожно оглядывается по сторонам.

Они остановились на торговой улице. Магазины шли один за другим по обеим ее сторонам. Прилавки с резными шкатулками, одеждой, сыром, пирамидами из фруктов, специями выступали на проезжую часть. Продавцы прохаживались рядом со своим товаром. Некоторые держали в руках весы с медными чашками, оловянные черпаки, ложки, гири или мотки проволоки. У всех за пояс были заткнуты небольшие дубинки или палки.

Время приближалось к полудню, и тень от домов становилась все уже. Над головой кричали чайки. От порывов ветра раскачивались вывески магазинов, а волосы лезли в глаза.

— Вы вроде бы собирались наконец поведать мне, куда мы направляемся, — напомнила Тесса, когда они свернули на менее многолюдную улицу.

— К моему дру... — Райвис осекся, — к моему деловому партнеру. — Я рассчитываю занять у него денег, чтобы покинуть Рейз.

— А меня зачем тащить с собой?

Райвис приподнял бровь, но не удостоил Тессу даже взгляда.

— Так мне удобней присматривать за тобой.

Это заявление показалось Тессе довольно обидным, но она не подала виду: надо выведать у Райвиса как можно больше, пока ему не надоела игра в вопросы.

— А почему вам так не терпится покинуть Рейз? По мне, так это довольно приятное местечко.

На этот раз Райвис посмотрел на нее:

— О боги! Слушай, женщина, я покамест еще не в тюрьме! Перестань допрашивать меня. Мои личные дела тебя не касаются.

Они дошли до очередного перекрестка, и Райвис резко повернул влево. Тесса почувствовала его железную хватку — а ведь так вцепляться в ее руку решительно не было никакой необходимости.

— Давай сюда.

Тессе стало страшно. В ней всего метр пятьдесят пять росту и меньше пятидесяти килограммов веса — маловато, если дело дойдет до драки. Не ей тягаться с этим высоченным силачом. А по-настоящему следовало бы изловчиться, ударить его под коленки, а потом удирать без оглядки. Представив себе, как даст Райвису хорошего пинка, Тесса не смогла сдержать улыбку.

Чем дальше они уходили от реки, тем респектабельней становились дома и люди. Аккуратные мостовые сменили грязные дороги, а запахи свежего хлеба и дыма — вонь гниющих отбросов. В животе у Тессы заурчало. Впервые за сутки она подумала о еде. Ей представился завтрак: ветчина, яичница — только не болтунья, немного грибов, бутербродик и томатный сок. Да, большущий кусок поджаренного хлеба, щедро намазанный маслом...

Чтобы перестать мучить свой несчастный желудок, она задала Райвису первый пришедший в голову вопрос:

— Вы сказали «о боги!». Значит, в Рейзе верят не в одного бога?

Райвис и не подумал ответить. Похоже, он вообще не слышал ее.

Тесса проследила за взглядом спутника и увидела, что его отвлекло. Дорогу им преградила группка молодых людей.

— Опусти глаза, — приказал Райвис. Тесса слегка покраснела:

— Я просто хотела посмотреть..

— Посмотреть! В Рейзе женщины не смотрят. Они должны знать свое место, помалкивать, а когда надо — расставлять ноги. А теперь заткнись и делай, что я скажу. — Райвис схватили ее за руку и перевел на другую сторону улицы, подальше от глазевших на них мужчин.

Теперь Тесса не осмеливалась поднять глаза, но все же заметила, что свободной рукой Райвис ищет висящий на поясе нож. Она вдохнула запах его пота. И тут их окликнул кто-то из юнцов:

— Эй, приятель! Это что, твоя шлюха? Не хочешь поделиться? Ей, похоже, и двух мало будет.

Один парень, коренастый и с переломанным носом, поддакнул товарищу. Другой тихо проговорил что-то, Тесса не расслышала, что именно, но все пятеро покатились со смеху.

Тесса почувствовала, как напрягся Райвис.

— Не обращай внимания, — прошептал он, нащупывая рукоять ножа.

У Тессы бешено колотилось сердце. Несмотря на предупреждение, она покосилась на группу парней:

— Вы что, будете с ними драться?

Райвис сердито хмыкнул:

— Ради себя — и тебя, — надеюсь, что нет. Пятеро против одного, — пожалуй, многовато.

Тессу передернуло. Почему у него все время такой отвратительный тон? Краем глаза она заметила, что двое парней направляются в их сторону. Третий, самый крепкий на вид, стал у стены, четвертый поигрывал дубинкой, а пятый неприлично вихлял бедрами.

Райвис не сводил с них глаз. Тесса почувствовала дурноту. Волна ужаса захлестнула ее. Это уж чересчур. В ушах у нее звучали беспощадные слова Райвиса. Четвертый парень со свистом рассек дубинкой воздух. Пятый выкрикивал какие-то непристойности. Тесса словно окаменела. По опыту она знала, что сейчас начнется ненавистный звон. Слишком много шума — и слишком много сразу происходит.

Солнце зашло за облако, на улице потемнело. С треском захлопывались ставни: торговцы решили, что пора закрывать лавки. Зеваки поспешно шмыгали в двери или прятались в ближайшие подворотни.

— Когда скажу, побежишь назад, откуда мы пришли. Не останавливайся, пока не доберешься до моста Парсо, — процедил Райвис. Шрам на его губе побелел.

Но Тесса была неспособна бежать. Она с трудом передвигала ноги. В висках словно молоточки стучали. Звон мог начаться в любую секунду.

— Ты слушаешь? — раздраженно спросил Райвис.

Тесса рассеянно кивнула:

— Да, да, бежать туда, откуда мы пришли.

Двое из нападавших отошли в сторону. Остальные трое выстроились поперек улицы, преграждая путь. Тот, что первым окликнул их, вытащил нож. Его товарищ засучил рукава.

Тесса не поднимала глаз.

— Иди сюда, сучка. Покажи, что у тебя есть хорошего.

Хотя парень обращался к Тессе, предназначались его слова Райвису. Ее уже никто не принимал в расчет.

У Тессы закружилась голова, мир заволокло кровавой пеленой. Здесь живут злые люди. Это опасное место. Ей захотелось домой. Она машинально подняла руку и нащупала кольцо. Даже сквозь грубую материю платья шипы кололись вполне ощутимо. Как ни странно, боль помогла Тессе немного опомниться. Она задержала дыхание, ожидая, что сейчас услышит знакомый звон в ушах. Солнце вышло из-за тучи и теперь светило ей прямо в лицо.

Молниеносным движением — ослепленная солнцем Тесса не уловила его — Райвис выхватил нож и сильно толкнул ее:

— Беги! Пошла!

Тесса беспомощно замахала руками, пытаясь сохранить равновесие. Трое юнцов набросились на Райвиса. Парень с дубинкой поднял свое оружие. Тесса подняла левую руку, чтобы прикрыть лицо, и почувствовала на губах какую-то влагу: золотые шипы до крови искололи пальцы. И тут раздался громовый голос. Голос, ледяной, как сама смерть:

— Всем оставаться на местах.

На Тессу этот голос почему-то подействовал ободряюще. Она подняла глаза и увидела, как парень с дубинкой медленно валится на землю лицом вниз. Возможно, падал он как-то особенно неуклюже и забавно, во всяком случае, Тесса с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться.

А когда наконец свалился окончательно, послышался треск — наверное, сломал себе нос или челюсть. Потом она увидела стрелу, торчавшую из спины поверженного. Его попросту пристрелили.

Тессе вдруг расхотелось смеяться.

Никто, не исключая и Райвиса, не шевелился.

Тесса перевела взгляд со смертоносной стрелы на того, кто послал ее в цель. Их спаситель выступил из тени, но не перешел улицу. На нем был капюшон с прорезями для глаз. В вытянутой левой руке он держал арбалет. Правая продолжала натягивать тетиву.

Краем глаза Тесса увидела, что он не один. Она заметила троих его спутников. Но не исключено, что были и другие. В руках все держали арбалеты.

Рука Райвиса застыла. Неподвижные пальцы стальным браслетом обхватили рукоятку ножа. На непроницаемом лице жили только веки. Но вот и они медленно опустились — черно-белый занавес надежно закрыл глаза.

Человек с капюшоном на минуту опустил арбалет и повернулся к Райвису.

— Вы можете идти, — теперь он говорил тише, но куда более властно, — можете забирать даму и идти по своим делам. Я позабочусь, чтобы эти люди больше не беспокоили вас.

Он скользнул пальцами по тетиве. Тесса не сомневалась, что так оно и будет.

Райвис не двигался. Так, в тишине, прошло несколько томительных минут. Двое мужчин стояли лицом к лицу — черты одного скрывал капюшон, глаза другого — опущенные ресницы. Наконец Тесса вздохнула с облегчением — Райвис расправил плечи, а затем согнулся в насмешливом поклоне.

— Похоже, я у тебя в долгу, незнакомец, — заговорил он, выпрямляясь. — Откинь же капюшон, чтобы я запомнил лицо своего кредитора.

Теперь арбалет был направлен прямо на Райвиса.

— Оставьте, друг мой. Я преследовал свои собственные цели. Ступайте же, пока я не передумал и не пристрелил заодно и вас.

Тесса вздрогнула: то были слова безумца.

Один из четырех парней, застывших посреди улицы, вдруг с воплем бросился к телу приятеля. Тесса не успела даже взглянуть на человека в капюшоне. В воздухе просвистела стрела.

Человек, стоявший на коленях рядом с трупом, вскрикнул.

Тесса зажмурилась. Ее затошнило. Рвотные позывы были почти неудержимы. Почему-то смерть первого из напавших на них парней не произвела на нее такого болезненного впечатления.

Райвис ухватил ее за руку, да так сильно, что почти поднял над землей, и потащил прочь, точно капризного ребенка. Тесса на ватных ногах волочилась следом. Тошнота не проходила. Они прошли мимо троих оставшихся в живых врагов и мимо спутников незнакомца с арбалетом. Райвис, не отрываясь, смотрел на него, но при этом ни разу не оступился. Он хорошо знал, куда идет. Кроме них, никто и ничто на улице не шевелилось. Не было слышно ни хлопанья ставен, ни крика чаек, ни лая собак.

В горле у Тессы стоял комок. Слюна стала отвратительно сладковатой, как скисающее молоко. Она облизнула губы, сглотнула и почему-то — сама не могла объяснить почему — начала считать про себя. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять... Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять... И так снова и снова.

Это подействовало. Когда они завернули за угол, Тессе немного полегчало. Но она по-прежнему не решалась открыть рот — в ушах все еще звучал предсмертный вопль убитого.

Она думала, что теперь Райвис замедлит шаг. Ничего подобного. Хватку он тоже не ослабил. Он, казалось, был вне себя от ярости. Шрам на губе побелел и набух, стал выпуклым и твердым, как камень. А глаза под тяжелыми веками были глазами убийцы.

Они дошли до конца улицы, резко повернули, еще раз — и остановились возле ухоженного трехэтажного здания. Белые каменные ступени вели к блестящей черной двери. Так и не произнеся ни слова, Райвис постучался. Дверь бесшумно распахнулась — не прошло и пяти секунд. Райвис хотел было войти, но в последнюю минуту остановился и с небрежным поклоном пропустил Тессу вперед.

Только ступив в прохладный, полутемный холл, она вспомнила о звоне в ушах. Приступ так и не начался.

* * *

— Грушевый ликер. — Взглядом знатока человек по имени Марсель ощупывал груди Тессы. — По-моему, лучшего... гм... укрепляющего не найти. Особенно если у вас какие-нибудь неприятности.

Тесса взяла предложенную рюмку и хотела залпом осушить ее, но почему-то замешкалась. Возможно, она заметила, как переглянулись Райвис и Марсель, когда она подняла бокал с напитком. В общем, на всякий случай Тесса только пригубила ликер. По вкусу он напоминал арло.

Ей понравился дом Марселя. Понравились ковры, мебель из дорогих, пахучих пород дерева, туго набитые подушки и разбросанные повсюду в художественном беспорядке безделушки. Не понравился только сам Марсель. Но ведь он предоставил ей пусть временное, но убежище. И главное — звон в ушах так и не начался. Тесса так радовалась этому, что отнеслась бы с добродушным снисхождением и к более противному типу.

Райвис облокотился на вместительный камин из белого камня. В руке он тоже держал рюмку с ликером, губы кривились в усмешке, взгляд был устремлен на Марселя. За те несколько секунд, которые потребовались, чтобы подняться на несколько ступеней и войти в дверь, Райвис стал другим человеком. Сердитый взгляд, насупленные брови — куда все подевалось? Даже шрам теперь был почти незаметен. Столь резкая перемена настроения вызвала у Тессы тягостное недоумение. Во всяком случае, решила она, это его свойство надо взять на заметку.

В дверь тихо постучали, и в комнату вошла красивая темноволосая девушка.

— Можно вас на минутку, хозяин? — робко обратилась она к Марселю. Тот кивнул и вышел вслед за ней, плотно прикрыв дверь.

— Ну как, получше тебе? — Райвис повернулся к Тессе и снисходительно улыбнулся ей. — Цвет лица у тебя вроде стал немного получше.

— А вот и ошибаетесь. Мое состояние не меняется так быстро, как ваше настроение, — отпарировала Тесса. Она потихоньку обретала обычную свою независимость. Черт возьми, каждый кому не лень командовал ею, кричал на нее, тащил куда-то. Она не привыкла к такому обращению и в какой-то момент потерялась и смирилась. Но в конце концов, она все та же Тесса Мак-Кэмфри, пусть и в новом месте.

Та же?

Тесса поднесла руку ко лбу. Она провела здесь два дня. Дважды она была уверена, что вот-вот начнется звон в ушах. Шум и чрезмерное волнение всегда вызывали приступы. За последние сорок восемь часов и шума и волнений было предостаточно, однако припадок так и не начался. Первый раз не в счет — просто счастливая случайность. Но сегодня... Тесса покачала головой. Сегодня она чуть с ума не сошла от страха — и ничего.

Полная бессмыслица. Но разве не бессмыслица все, что произошло со вчерашнего утра?

Тесса решительно выпрямилась. Она должна понять, в чем же смысл этого всего. Найти чертеж, скрытый за хаотичным нагромождением событий. По многолетнему опыту изучения узоров она знала, что вблизи любой из них — просто произвольные малоинтересные переплетения отдельных линий. Целое можно увидеть только на расстоянии.

А значит, ей нужно выведать у Райвиса как можно больше подробностей об этом странном месте, об этом Рейзе.

— Вы не ответили на мой давешний вопрос, — начала она, — скольким богам поклоняются в Рейзе?

К ее разочарованию, на лице Райвиса не отразилось ни малейшего удивления. А ведь вопрос был довольно неожиданный.

— Одному. — Он пожал плечами. — Тысячу лет назад у нас было четыре божества, а считая дьявола — пять. — Он улыбнулся. — А теперь остался один-единственный Бог.

Тесса кивнула, обдумывая ответ Райвиса. Четыре бога и дьявол?

— А почему нельзя верить в четырех богов? — Не стоит притворяться более осведомленной, чем есть на самом деле. Ей не до вранья. Слишком важно выяснить, на каком фоне разворачиваются события этого узора человеческих жизней и судеб. Кроме того, Райвис все равно уже заподозрил, что с ней не все ладно.

Райвис отхлебнул из бокала.

— Это древнее суеверие. Многие здесь верят, что пятерка — праматерь всех чисел. Говорят, что в мире не было ни горестей, ни печалей, пока супруга Истинного Господа не родила ему пятого сына и не скончалась при родах. И теперь пять — число смерти, число беды. Беременная женщина вырежет плод из чрева, если ребенок должен родиться в пятом месяце года. Отец задушит пятого ребенка, чтобы он не навлек несчастье на всю семью. Даже сегодня ученые считают, что больше всего бедствий приходится на даты, в которых содержится цифра пять. Больше всего войн начинается и проигрывается в такие дни.

— Но ведь это чепуха?

Райвис хмыкнул:

— Скажи это участникам Священных войн, которые посвятили жизнь разрушению храмов и святилищ древних богов на нижнем юге. Скажи это Изгарду Гэризонскому. Он большой любитель этого числа. Его войско состоит из пяти батальонов. В нем пять военачальников — да и всего по пять. — Райвис прикусил губу со шрамом. — Он верит, что в числе пять скрыта какая-то сила. Многие верят в это.

Стараясь поддержать разговор, Тесса задала следующий вопрос:

— Значит, дьявол был пятым богом?

— Так утверждают члены Святой Лиги. Они запретили все древние культы. Разрешено поклоняться только Истинному Господу. — Райвис осушил бокал. — Они лишили дьявола его законной доли.

Тесса в замешательстве теребила платье. Ее собственный мир показался вдруг таким бесконечно далеким...

— А кто такой Изгард Гэризонский?

— Изгард Гэризонский — это человек, который получает то, что хочет.

От слов Райвиса на Тессу словно повеяло холодом.

— А где находится Гэризон?

Райвис не успел ответить: вернулся Марсель. Ухоженный нарядный банкир выглядел непривычно потрепанным. Клок волос выбился из прически и падал на лоб. На запястье появилась красная отметина.

Райвис предостерегающе глянул на Тессу:

— Когда у меня будет карта, дорогая, я покажу тебе это место.

— Карта? — переспросил Марсель.

Райвис зевнул:

— Ну да. Моя дорогая Тесса заинтересовалась месторождениями ляпис-лазури в горах Эзхенсас.

Марсель улыбнулся Тессе, его взгляд снова скользнул по груди девушки.

— Красота и любознательность! Райвис просто счастливчик. — Он поклонился. — А теперь, надеюсь, вы нас извините. Нам с Райвисом надо обсудить скучные деловые вопросы. — Он повернулся к Райвису. — Мне прислали на пробу бочонок берриака. Он внизу, в погребе. Не хочешь ли спуститься, взглянуть?

Райвис задумчиво потер обезображенную шрамом губу. А потом улыбнулся Тессе заговорщицкой, озорной улыбкой — впервые улыбнулся не только ртом, но и глазами.

— Послушай, Марсель, — сказал он, — Тесса пять лет безвылазно проторчала в Таре, а тебе известно, что это за дыра. Держу пари, ей безумно хочется присоединиться к нам и тоже попробовать твой берриак.

Тесса тоже не смогла сдержать улыбку. Неожиданное открытие — оказывается, Райвис может быть просто неотразим. Конечно, Марсель не сможет отказать в просьбе, высказанной таким сердечным, добродушным тоном.

Банкир и вправду не стал возражать.

— Хорошо, Райвис, если ты настаиваешь... — Мужчины обменялись долгими взглядами. Марсель первым отвел глаза. — Идемте же.

Марсель повел их по узкой лесенке. Тесса спускалась сразу за ним. Перед глазами у нее мелькала лысая макушка хозяина. От него пахло, как от завзятого книжного червя — старинными рукописями. Свет становился все более тусклым, температура понижалась. Дубовые панели сменились штукатуркой, а потом и вовсе голым камнем. Тесса вздрогнула. Она вдруг почувствовала, что в желудке у нее совершенно пусто. Но при этом есть совсем не хотелось. Райвис замыкал шествие. Он ступал удивительно легко. Звук его шагов был не громче шелеста листьев за окном.

Наконец они достигли конца лестницы. Лампа в руках Марселя горела ровным светом и почти не коптила. Банкир передал ее Тессе, а сам извлек из жилетного кармана ключ и вставил в замок. Раздался скрип, но наблюдавшая за Марселем Тесса заметила, что кисть с красным рубцом на запястье не повернулась, как бывает обычно, когда отпирают дверь.

— Вот мы и пришли, — провозгласил Марсель. — Моя сокровищница. Сердце моих скромных владений.

Тесса взглянула на Райвиса. Тут что-то не так. Интересно, заметил ли он? Райвис едва заметно кивнул ей.

Марсель на секунду исчез, оставив их в темноте. Он зажег большой фонарь на стене, и яркий свет залил погреб. Тесса огляделась кругом. Ряды полок доходили до потолка и делили помещение на квадратные части. Полки были уставлены разномастными и разноразмерными бочонками, флягами, бутылками, глиняными кувшинами. Каменные плиты пола имели ромбовидную форму. Их рисунок дисгармонировал с пересекающимися линиями полок. Это режущее глаз несоответствие больно задело Тессу, как фальшивая нота.

Марсель сдержал слово. Он открыл кран одного из бочонков и до краев наполнил его содержимым три деревянные чашки. Не сговариваясь, Тесса и Райвис дождались, когда берриак забулькает в горле Марселя, и лишь тогда начали пить. Тесса сделала глоток, Райвис залпом проглотил свою порцию и протянул пустую чашку банкиру, чтобы тот вновь наполнил ее.

— Итак, с ночи у тебя было время обдумать наш разговор.

Взгляд Марселя остановился на Тессе. Она нарочно не стала опускать чашку, пытаясь рукой заслониться от его нескромных взоров. Напрасная предосторожность. Марсель уже отвел от нее свои бесцветные глазки, всецело сосредоточившись на Райвисе. Произошло то же, что утром на улице: девушка словно перестала существовать. Тесса попятилась назад и прислонилась к полке за спиной у мужчин.

— Конечно же, я обдумал нашу беседу, тщательно обдумал, Райвис. И не изменил своего мнения.

— Не изменил? — Райвис говорил легким тоном. Не бросил ли он взгляд на красный рубец на запястье Марселя? Тессе с ее места не было видно. — Итак, согласен ли ты предоставить мне этот заем?

— Согласен, — сквозь зубы процедил Марсель.

— И когда я получу деньги?

— Это не так просто, я...

— Что ты, Марсель? — Райвис провел по шраму на губе языком, точно нарочно хотел сделать себе больно.

— Мне нужна гарантия. — Марсель смотрел куда-то влево. Тесса проследила за его взглядом. Между стеной и рядом полок могло оставаться свободное место — но могло и не оставаться. — Гарантия, что я не останусь в дураках.

Райвис шагнул к Марселю:

— Что ты такое придумал?

Банкир испуганно отпрянул и открыл было рот, чтобы ответить, но громовый голос перебил его:

— Я буду твоим поручителем, Райвис.

Тесса охнула. Она узнала этот голос. Она слышала его сегодня утром — на той улице.

Из-за полок выступила фигура закутанного в плащ мужчины. Войдя в круг света, он откинул капюшон и открыл лицо.

6

— Райвис, позволь представить тебе Кэмрона Торнского.

Слова Марселя повисли в воздухе как дымовая завеса. Никто не шевелился. Тесса посмотрела на пришельца. У него было изможденное лицо и блестящие, как у больного горячкой, глаза.

Лицо Райвиса стало похоже на темную маску, на которой белой полосой выделялся шрам. Только эта извилистая линия и портила красиво очерченный рот.

Райвис и незнакомец, не отрываясь, смотрели друг на друга. Тесса почувствовала, что волоски на ее коже встают дыбом. Про нее точно забыли. Впрочем, они и Марселя не удостоили даже взгляда.

Скрипнула потолочная балка. Было так тихо, что они услышали шебуршание пробежавшей по каменному полу крысы. Время, казалось, остановилось. У Тессы каждый мускул ныл от напряжения — она изо всех сил старалась не шелохнуться. Она понимала, что не ей прерывать эту затянувшуюся сцену.

Наконец Райвис глубоко вздохнул — и тут же его неподвижность сменилась бурной активностью. В три прыжка он был у входа. Но на пороге оглянулся и жестом пригласил Тессу следовать за собой. Глаза его по-прежнему были устремлены на Кэмрона Торнского.

— Как вы сами изволили заметить нынче утром, я ничего вам не должен. Поэтому лучше нам прямо сейчас и распрощаться. Счастливо оставаться. — Он поклонился и поманил пальцем Тессу. — Пойдем, любимая, пора нам немного закусить.

— Ступай, но не успеют твои сапоги коснуться дорожной пыли, как мои люди разделаются с тобой.

Тесса оцепенела. Тон незнакомца был недвусмысленно угрожающ. Глаза у него стали совершенно безумные.

Марсель хотел было вмешаться, но Райвис положил руку ему на плечо и заставил замолчать.

— Если ты будешь так добр и позаботишься о Тессе... — Райвис дождался, пока Марсель кивнет в знак согласия, и лишь потом повернулся к Кэмрону Торнскому. — А ведь не исключено, что я справлюсь с твоими людьми, — сказал он, глядя прямо в ледяные серые глаза.

Он улыбнулся Тессе улыбкой полной сожаления и шагнул к двери.

— Не справишься ли ты заодно и с Изгардом Гэризонским?

Этот, заданный тихим, почти мягким голосом, вопрос остановил Райвиса.

У Тессы по спине прошел холодок. Этот заставленный кувшинами погреб, разделенный на части кривыми, изломанными линиями, вдруг показался ей похожим на клетку. Тессе захотелось очутиться где-нибудь подальше. Она ничего не понимала. Не понимала ни того, что произошло раньше на улице, ни того, что происходило здесь сейчас. И только по одной причине она не закричала, не затопала ногами — у нее возникло странное чувство, что она в театре и перед ней актеры разыгрывают какую-то пьесу.

* * *

— Что тебе известно об Изгарде Гэризонском? — Райвис явно заставил себя говорить спокойно. Но рука его нащупала рукоятку ножа.

Человек по имени Кэмрон пожал плечами:

— Кое-что известно. Например, прошлым утром он пытался убить тебя.

Райвис расхохотался. Он смеялся, пока высокомерная гримаса не сползла с лица Кэмрона, пока этот человек не понял, с кем имеет дело, не понял, что угрозами ничего не добьется.

— Обвинение в убийстве — тяжкое обвинение, друг мой. И выдвигать его может только тот, у кого есть неопровержимые доказательства. — Райвис впервые взглянул прямо в лицо своему сопернику. Кэмрона душила ярость, это правда, — но не только ярость. Сумасшедший блеск в глазах выдавал его. Было тут нечто большее — и Райвис отлично знал, что именно.

— Доказательства, Райвис из Бурано? — Кэмрон взъерошил темные, с золотистым отливом волосы. — Пожалуйста. Вчера утром четверо гонцов Изгарда ворвались в бор... — он взглянул на Тессу и поправился: — в таверну, в которой ты остановился, и в клочья разодрали твою постель. По-видимому, они почему-то рассчитывали застать тебя там.

Рука Райвиса по привычке потянулась к шраму на губе, но так и не притронулась к нему. Упустив «Клоуверс Форт», он не вернулся в бордель. А значит, не исключено, что Кэмрон говорит правду. В конце концов, рано или поздно это должно было случиться. У гэризонского короля достаточно причин желать его смерти. И теперь, когда договор выполнен и он, Райвис, знает много лишнего, Изгарду вовсе не выгодно, чтобы бывший наемник спокойно отправился восвояси.

Обдумывая слова Кэмрона, Райвис провел языком по внутренней стороне губы: шрам заходил и сюда.

Райвис из Бурана. Никто в городе, кроме Марселя, не знал его полного имени. Все, с кем он имел дело в течение прошедшего года, называли его просто Райвис. Итак, банкир открыл Кэмрону этот секрет. Что же еще он разболтал? И зачем?

И потом — время, выбранное для этого предполагаемого убийства. До сих пор Райвис не сомневался, что каким-то образом ухитрился проспать и упустить свой корабль. Но если Кэмрон не лжет, похоже, он вовсе не проспал. Его усыпили. Райвис хорошо знал короля. Изгард не послал бы убийц, не уверившись, что им ничто не помешает осуществить задуманное.

Скорей всего гонцы добирались из Вейэаха по суше и могли попасть в Бей'Зелл лишь с первыми лучами солнца. Изгард решил, что нельзя позволить намеченной жертве благополучно отплыть в Майэери-ко и ускользнуть от направленных на нее кинжалов. Поэтому были приняты специальные меры. Райвис сжал кулаки. Неизвестно, с помощью чего — колдовства, алхимии или просто одуряющего зелья, — но только король усыпил его. Убийцы ворвались в бордель в уверенности, что он ждет их там. Но его там не оказалось. Он почему-то проснулся раньше, чем предполагалось.

Райвису вдруг вспомнились змеящиеся, спирально изгибающиеся и свивающиеся в кольца линии на тонком пергаменте. Замысловатые картинки, яркие и четкие, как татуировка на теле.

Узоры, вот оно что.

Уже трижды он видел этот рисунок. Первый раз в Вейзахе, когда своим приходом помешал разговору Изгарда с писцом. Потом в кабинете Марселя прошлым вечером. И наконец, сегодня утром, когда на глаза случайно попался набросок этой женщины, которую он спас накануне в доках.

Райвис не верил в совпадения. Он давно ни во что и никому не верил — кроме себя самого.

Он окинул Кэмрона внимательным взглядом. Волосы с золотистым отливом, тени под глазами... Райвис внезапно узнал в нем человека, которого встретил вчера у выхода из дома Марселя. Это открытие делало ситуацию еще более загадочной.

Чего хочет от него этот человек? Семья Торнов считалась одной из самых знатных и богатых в Рейзе. В горах Ворс, даже в самых глухих селениях, было известно, что Торны имеют вполне обоснованные притязания на гэризонский престол. Все их замки на окраинах Бей'Зелла некогда принадлежали первому королю Гэризона.

Райвис улыбнулся. Наконец-то он понял, откуда ветер дует.

— Скажи, мой друг, — обратился он к Кэмрону, — с чего это тебе взбрело в голову выступить моим поручителем?

Марсель засопел, собираясь вмешаться, но Кэмрон предупредил его:

— Я нуждаюсь в твоих услугах.

— Он не только поручится за тебя, он готов заплатить гораздо больше...

Один взгляд Райвиса заставил Марселя прикусить язык. Значит, банкир собственными пухлыми аккуратными ручонками и завязал этот узел. Понятно, зачем он устроил их встречу. Марсель не желал расставаться со своим драгоценным золотом без надежных гарантий. Отец Кэмрона — один из пяти богатейших людей в стране. Берик Торнский может за день истратить больше, чем Марсель за всю жизнь. Неясно только, что именно банкир успел рассказать Кэмрону.

— Моих услугах? — Райвис недоумевающе поднял брови. — Боюсь, мне нечего предложить тебе. Я недурно играю в кости, сносно танцую и написал уйму любовных сонетов. Впрочем, ни одна дама, даже служанка, до сих пор на них не клюнула.

Кэмрон бросился на Райвиса, занес кулак над его головой. Но тот отскочил в сторону. Юный аристократ потерял равновесие, и железные пальцы Райвиса обхватили его запястье. Кэмрон был моложе и сильнее, но противник его лучше владел приемами борьбы. Он вывернул Кэмрону руку и заставил юношу опуститься на колени.

— Господа! Прошу вас! — переполошился Марсель. — Как можно, при даме...

Дама? Марселю и в голову не пришло бы защищать Тессу. Он вмешался, когда увидел, что Кэмрон терпит поражение. Марсель Вейлингский уважал только богатство и богатых людей.

Райвис ослабил хватку. Кэмрон поднялся. В его серых глазах была такая ненависть, что Райвис на секунду растерялся и снова подумал, что этого человека что-то гложет, что в душе у него — свежая, не затянувшаяся еще рана.

Кэмрон потер запястье и заговорил:

— Я знаю, на кого ты работал и чем занимался. Не оскорбляй меня нелепыми выдумками.

Райвис повернулся к Марселю. Банкир отвел глаза.

— Ты провел в бейзеллских портах целый год, — продолжал Кэмрон. — Ты набирал людей для армии Изгарда Гэризонского. Мэйрибейнские лучники, истанианские всадники, инженеры из Бальгедиса — от твоих глаз не ускользал никто из тех, кто приезжает сюда попытать счастья. Ты покупал всех, всем платил и по суше отправлял в Вейзах. — Кэмрон горько усмехнулся. — И правда, лучше места не сыскать. Бей'Зелл как раз тот город, который нужен Изгарду в первую очередь. Ни через какой другой западный порт не проходит столько народу — наемники, охотники за удачей, рыцари, еретики, дураки всех мастей. Ты отбирал их тщательней, чем Марсель виноград для своих вин, — и покупал за сходную цену.

Кэмрон говорил тихо, и в голосе его слышалось презрение.

— Твое поведение было бы простительным, будь ты гэризонцем. Тогда бы я мог понять тебя. Но нет, ты просто бастард из Дрохо. Наемник, вербующий наемников для своего изверга хозяина.

Райвис почувствовал вкус крови во рту — он прокусил давно зарубцевавшийся шрам на губе. Он слизнул соленую влагу и заставил себя спокойно ответить:

— Ты не смеешь называть меня бастардом, Торн.

Кэмрон скривил губы:

— О да, ты не бастард. Просто твой брат называет тебя ублюдком.

— Господа, господа! — Марсель встал между ними с поспешностью человека, состояние которого в опасности. — Пожалуйста, господа! Прошу вас соблюдать приличия! Мы собрались здесь поговорить о делах, а не обсуждать родословные.

Райвис не слушал Марселя. В ушах у него шумело, в висках билась кровь, щеки пылали. Он мгновенно представил себе сотни способов убить стоящего перед ним надменного юнца, представил, каким мучительным пыткам подвергнет его. Ему хотелось убить обоих — Кэмрона и Марселя.

Райвис знал, что не стоит придавать такое значение предательству банкира. Измены преследовали его всю жизнь — но даже теперь, после того, как четырнадцать лет он полагался только на себя, верил только себе, даже теперь предательство друга больно ранило его.

Друга? Райвис улыбнулся собственной глупости. Марсель никогда не был его другом. Единственным другом банкира было золото. Оно свело их, ради него устроена и сегодняшняя встреча.

Когда Изгарду понадобился в Бей'Зелле свой человек для ведения различных дел — главным образом для перевода средств, которые шли на оплату наемников и закупку снаряжения, — король, как и следовало ожидать, остановил свой выбор на самом осторожном и сговорчивом из финансовых воротил запада: на Марселе Вейлингском. Банкир не посмел отвергнуть предложение Изгарда. Что, если гэризонцы в самом деле завоюют Рейз? Бей'Зелл будет наводнен их полицией, их купцы захватят все богатства города. Он же, Марсель, неминуемо лишится всего имущества. Банкир рассудил, что, согласившись сотрудничать с Изгардом, он застрахует себя от подобных катастроф. А если держать язык за зубами, никто в Рейзе не узнает о его предательстве.

Таким образом Марсель Вейлингский обезопасил себя. В конце концов, его долг — любым путем сохранить свои деньги.

Райвис пожал плечами. Чего ждать от банкира, кроме свойственной их сословию жадности?

Марсель кашлянул, профессионально привлекая к себе внимание и призывая присутствующих к порядку.

— Господа... Полагаю, мы можем вернуться к обсуждению деловых вопросов. — Марсель посмотрел на Кэмрона, потом на Райвиса. Мрачные взгляды и сжатые кулаки не смутили банкира, он продолжал: — Позвольте мне изложить факты. Тебе, Райвис, нужны деньги, не правда ли? В настоящий момент у тебя нет определенных планов. Ты также не связан пока никакими обязательствами на будущее и волен выбрать любое из понравившихся предложений...

— Я уже выбрал. Я решил не заключать никаких договоров в Бей'Зелле. — Райвис не удостоил дельца взглядом. Он не сводил глаз с Торна.

— Предатели не имеют право на свободный выбор. — Кэмрон прохаживался по подвалу, надменно, как и подобает истинному аристократу, выпятив грудь. — У них один выбор — согласиться на то, что предложено, или же сунуть голову в петлю.

Шрам на губе Райвиса налился кровью.

— Что же конкретно ты можешь мне предложить?

— Ты должен сообщить все, что знаешь об Изгарде Гэризонском и помочь мне убить его.

Райвис чуть было не расхохотался. Кэмрон Торнский либо бредит, либо сошел с ума, либо он просто безмозглый идеалист. Убить Изгарда! Да ведь к королю никого и на пушечный выстрел не подпустят! Ни у кого недостанет хитрости подобраться к нему настолько близко. И все же Райвис не засмеялся. Что-то остановило его, какие-то тени, мелькавшие в серых глазах Кэмрона.

— Но чем я могу помочь? Ведь ты сам сказал, что я всего лишь наемник. — Райвис хотел произнести это с легкой насмешкой, но в горле стоял ком, и в словах его послышалась горечь.

— Человек, который провел два года в Гэризоне и обучал военному искусству не только солдат Изгарда, но и верховных командующих его армии, нельзя считать просто наемником.

Слова Кэмрона пробудили в душе Райвиса целую бурю. Чтобы не дать темной злобе захлестнуть себя, он повернулся к Марселю. Банкиру пришлось-таки посмотреть прямо в глаза преданному им человеку. Марсель был испуган, возможно, ему было даже немного стыдно. Но Райвис не почувствовал удовлетворения. Банкир уже не интересовал его. Ему надо было только отвлечься на секунду, переждать вспышку неудержимой ярости.

Итак, Марсель раскрыл Кэмрону чужие секреты — он рассказал этому юнцу не только об их делах в Бей'Зелле, но и о том, чем Райвис занимался раньше. Банкир не был посвящен в соглашение, заключенное изверившимся во всем дворянином из Дрохо и человеком, которому предстояло стать королем. Марсель Вейлингский вообще находился в другой стране, когда договор был скреплен горячим воском, испепеляющими взглядами, пожатием сухих ладоней. Это касалось только их двоих и никого больше.

Два года Райвис работал на Изгарда в Гэризоне и последний год здесь, в Бей'Зелле. Целых три года он ежедневно вновь и вновь продавал себя. Один за другим, точно по списку, продавал гэризонскому королю свои таланты, все, чему научился на востоке, — пока тело его скиталось по странам и континентам, а мертвое сердце оставалось все в том же, в одном-единственном месте.

Конечно же, не впервые ему пришлось торговать своими знаниями, своим искусством. Вот уже семь лет, как он вернулся с востока. За этот срок находилось немало покупателей, готовых платить за безошибочную интуицию Райвиса из Бурано. В узком кругу посвященных его имя произносили с почтительным ужасом.

Райвису Буранскому не понадобилось и года, чтобы разделаться с армией Альвеха. Райвис перебил стражу во дворце Чайниз и выставил на посмешище шайку беспощадных убийц. А Малленгаро из Эндеза? Райвис был его советником четырнадцать месяцев, и этот герцог, который раньше только и знал, что отражать нападения, выиграл войну.

Райвис слизнул засохшую кровь со шрама на губе. Да уж, болтаться без дела ему не приходилось.

Каждое поручение обогащало его опыт. У восточных варваров были совсем иные, чем на западе, приемы ведения боя. Они не понимали, зачем нужны металлические доспехи, в которых воин заперт, точно птица в клетке. Они смеялись над западными рыцарями — слишком неповоротливыми и тяжеловесными, и недоумевали, почему те отдают предпочтение; обороне. Восточные люди считали, что главное на войне — тактика, храбрость солдат, бурный натиск. И рыцарский кодекс чести тоже был не для них. Они нападали при малейшей возможности и плевать хотели на все правила и условности. Они отдавали предпочтение пехоте — потому что легковооруженные солдаты могли быстро передвигаться. Они не барахтались, как в трясине, в пятисотлетних традициях, они решали, как поступить в данной, конкретной ситуации, — и немедленно приводили свое решение в действие.

Разумеется, на востоке тоже не знали ответы на все вопросы. За последние семь лет Райвис пришел к выводу, что в военной истории всех народов есть поучительные примеры, в каждой стране есть свое заслуживающее внимания оружие и другая техника — и секрет в том, чтобы выбрать самое лучшее. Соединив вместе восточную стратегию, мэйрибейнских лучников, вооруженных пиками солдат из северного Дрохо, истанианских всадников, можно создать единую, боеспособную, практически непобедимую армию.

Райвис пересек подвал и остановился рядом с Тессой. Пока они спорили, девушка самовольно налила себе еще берриака и теперь протянула ему чашку с остатками вина. Райвис был благодарен ей и за это. Он вдруг почувствовал, что устал. Эта встреча слишком затянулась.

Он поднес чашку к губам — и только тут заметил, что Тесса смотрит на него. О чем она думает, эта неизвестная, нездешняя женщина? Откуда она взялась? И что ей понадобилось здесь?

Золотистая жидкость, согретая ладонями Тессы, плескалась в чашке. Он попробовал берриак на вкус. Душистый, пятнадцатилетней выдержки ликер бросился в голову. Он напомнил Райвису все лучшее, что было в этой стране. Перед его мысленным взором, взором путника, незваным гостем проходящего по просторам Рейза, предстали дразнящие картины — виноградники, плодородные почвы, крутые известняковые утесы.

Райвис снова перевел взгляд на Кэмрона. Вполне возможно, виноград, из которого сделано это вино, выращен на виноградниках Берика Торнского. Всем известно, что у семьи Торнов есть обширные владения по склонам гор Ворс и Борел.

Видимо, о том же подумал и Кэмрон.

— Я в состоянии щедро оплатить твои услуги.

Райвис улыбнулся — крепкий дубовый ликер подействовал на него:

— Я не помощник убийце, Торн. Допустим, я и в самом деле помогал Изгарду набирать солдат, но он не посвящал меня в свои планы. Меня не касается, что он делает, куда направляется. Я не в силах помочь тебе. Я не располагаю никакими сведениями о короле и понятия не имею, как к нему подступиться.

— Ты лжешь. Ты провел с ним два года. Ты знаешь, как организована его охрана, и сам помогал обучать стражу. И не пытайся убедить меня, что ничего не знаешь об Изгарде Гэризонском, тогда... когда... — от волнения и гнева Кэмрон путался в словах, — ты тридцать шесть месяцев был у него на службе.

Райвис затаил дыхание. На долю секунды ему показалось, что Кэмрон собирается что-то добавить. Нечто такое, что осталось неизвестным даже Марселю, с его наблюдательным взглядом и загребущими руками банкира.

Нет, по крайней мере одна его тайна по-прежнему не раскрыта. Поэтому, а может, подействовал ликер, Райвис немного расслабился.

— Об убийстве и речи быть не может. Никому не удастся подойти достаточно близко к королю. Рядом с Изгардом всегда есть фанатики, которые добровольно заслонят его от стрелы и с радостью примут на себя удар направленного на него кинжала. Каждое подаваемое ему блюдо пробует сначала больше людей, чем на кухнях у других королей готовит еду. Его крепости и укрепления неприступны, гонцы преданы ему душой и телом.

Райвису вспомнилось, как однажды он помешал беседе Изгарда с королевским писцом.

— Меня беспокоят солдаты. На гонцов можно положиться, но за истанианцами и северянами нужно хорошенько присматривать.

Изгард глянул на него через плечо писца. Узоры. Пергамент на столе писца. Цвета узора — красный, синий, золотой — отразились в глазах короля.

— Твое дело — обучать солдат, Райвис, — ответил он тогда. — Мое дело — заставить их служить мне верой и правдой.

— Я не верю, что Изгарда невозможно победить. — Голос Кэмрона прервал воспоминания Райвиса.

— Победить? Разве я сказал, что его нельзя победить? Я сказал только, что убить его невозможно.

— Победить! Убить! Не играй словами, Райвис из Бурано. Я хочу свергнуть Изгарда с престола, я хочу видеть его мертвым.

— Не смешивай разные вещи, Торн. Одно дело разбить армию Изгарда здесь, в Рейзе, на чужой земле, другое — убить его самого в Гэризоне.

Кэмрон стукнул по стене кулаком. Зазвенела посуда на полках. Одна бутылка упала на пол и разбилась.

— Плевать мне, что ты думаешь. Не пройдет и года — Изгард будет гнить в аду.

На этот раз тон Кэмрона поразил Райвиса.

— Но почему, почему смерть Изгарда так важна для тебя?! — вскричал он.

Марсель выступил вперед:

— Райвис...

— Замолчи, банкир. Не тебе говорить об этом. — Глаза Кэмрона стали как два кусочка блестящего льда. В углу рта напряженно забилась жилка. — Вчера утром гонцы покинули бордель и направились в замок Бэсс. До темноты они прятались среди скал, а потом через печную трубу в гардеробной проникли внутрь. По-видимому, гонцов было меньше дюжины, но им удалось перерезать всю стражу — весь ночной дозор. Когда я наконец добрался до них, оказалось, что моего отца уже нет в живых.

Тесса охнула.

Райвис закрыл глаза. Он чувствовал боль Кэмрона, как свою собственную. Он знал, каково это — заставлять себя спокойно и разумно рассказывать о смерти любимого человека. Он знал, чего это стоит.

— Кэмрон, я...

Кэмрон прижался затылком к стене, стукнул себя кулаком по ноге:

— Не смей сочувствовать мне. Не говори, что жалеешь меня. Не смей думать об этом. Не смей даже чувствовать жалость.

Слова юноши больно задели Райвиса, хотя случалось ему выслушивать и нечто похуже. Однако он притворился, что и горе, и грубость Кэмрона одинаково безразличны ему, и с невозмутимым видом затянул потуже шнуровку на своей тунике.

— Вот, возьмите. — Оживленный голос Тессы странно прозвучал в тишине. Она протянула Кэмрону чашку берриака. — Выпейте, вам сразу полегчает.

Райвис заметил, каким взглядом посмотрел на девушку Кэмрон — как будто только что увидел ее. Глаза его сверкали, и, несмотря на тени под глазами и глубокие морщины на лбу, он выглядел в этот момент удивительно юным. Да и она тоже.

— Ты утверждаешь, что убийцы были гонцами Изгарда, но из чего это следует? — деловито спросил Райвис.

Кэмрон залпом выпил свой берриак и, не глядя на Тессу, протянул ей пустую чашку. Райвис почему-то с досадой отметил этот жест.

— Они не были одеты в цвета Изгарда, если ты это имеешь в виду, — ответил Кэмрон. — Но они знали, где находится гардеробная, и вообще свободно ориентировались в замке. У Изгарда же наверняка есть доступ к такого рода сведениям. Эту крепость построили его предки. Одно время она принадлежала самому королю Хирэку. Скорей всего в Вейзахе до сих пор хранятся планы здания.

Райвис кивнул. Это похоже на Изгарда — выжимать все, что возможно, из любого своего преимущества.

— Как выглядели эти люди?

— Как выглядели? — Кэмрон точно выплевывал слова. — Как животные. Животные. С оскаленными мордами, с горбами на спине... В них не было ничего человеческого.

Тесса бросила на Райвиса предостерегающий взгляд. Ей показалось, что не следует больше давить на Кэмрона. Но Райвис не обратил внимания на ее предупреждение.

— Я не делал из гонцов животных. Я объяснял им, как наилучшим образом использовать в бою свою смекалку и оружие, как побороть превосходящего силой противника. Учил обдумывать каждый свой шаг. — Он шагнул вперед. Осколки разбитой бутылки затрещали под сапогами. — Гонцы — лучшие солдаты Изгарда, отобранные в элитные подразделения за ловкость в обращении с оружием и преданность королю. Судя по твоему рассказу, на Берика Торнского напали вовсе не гонцы, а свора бешеных псов.

— А стали бы псы вскрывать грудную клетку убитого? — В голосе Кэмрона послышались истерические нотки. — Стали бы они оттягивать кожу, чтобы обнажить сердце?

Райвис прикусил губу. Такие штуки действительно практиковались в Гэризоне на протяжении многих веков. Он и сам заметил, что Изгард питает особое пристрастие к этому древнему и кровожадному обычаю. За два года в Вейзахе Райвис несколько раз видел трупы, разделанные таким способом — с целью предупреждения или угрозы. Он видел даже человека, который подвергся этой варварской операции и все же продолжал жить. Во всяком случае, сердце его еще билось. Изгард лучше любого другого властителя понимал, как важно запугать противника.

Райвис машинально провел рукой по груди — в том месте, где под кожей туники гулко колотилось сердце. Он пытался понять, есть ли хоть какой-то смысл в словах Кэмрона. Животные? Горстке злоумышленников — он сказал, их было меньше двенадцати — удалось перебить всю стражу? И потом — то, что произошло в борделе. Они разломали его оказавшуюся пустой постель. Никто из его учеников не стал бы терять время и крушить мебель среди бела дня во вражеском городе, рискуя в любой момент быть схваченным.

С каким дьяволом связался Изгард на этот раз?

— А ведь до того, как погиб ваш отец, вы думали покинуть Бей'Зелл? — задала Тесса не идущий к делу вопрос.

Райвис выругался себе под нос. Он уже не понимал, зачем ему вздумалось таскать за собой эту девчонку.

Кэмрон глубоко вздохнул и — впервые за всю эту встречу — ответил обычным своим голосом:

— Да, сегодня я собирался оставить город.

Тесса молча кивнула.

В комнате наступила мертвая тишина. До сих пор сжатые в кулаки руки Кэмрона бессильно повисли. Райвису захотелось подойти, положить руку на плечо юноши. Но он не сделал этого.

Первым заговорил Марсель:

— Я думаю, все мы знаем, почему был убит Берик.

— Разве? — Райвис приподнял бровь.

— Да, конечно. — Марсель глянул на Кэмрона, ожидая, что тот снова перебьет его, но юноша повесил голову и хранил молчание. Банкир продолжал: — Изгарду не терпелось отомстить за поражение у горы Крид. Если бы не Берик Торнский, Рейз сейчас был бы частью Гэризона.

Пока Марсель говорил, Райвис не сводил глаз с Кэмрона, ожидая, какова будет реакция. Но Кэмрон остался безучастным. Что ж, пока придется удовольствоваться объяснением Марселя. Даже если были и другие причины убийства, не его дело обсуждать их.

— Итак, Райвис, — снова заговорил Марсель, — ты возьмешься за это дело? Я готов сегодня же выплатить тебе авансом пятьдесят крон.

Теперь Кэмрон смотрел Райвису в лицо. Глаза юноши блестели, он крепко сжал губы. Райвис был рад, что на сей раз Кэмрон ничего не сказал.

Собственно, выбора у него не было. На улице ждали люди Кэмрона с арбалетами. Стоит ему выйти из дома Марселя, они немедленно застрелят его. А даже если каким-то чудом промахнутся, еще до темноты на его поиски будет поднята вся полиция города. Кэмрону надо лишь обратиться к властям и рассказать им все, что он узнал от Марселя — утаив, разумеется, участие в этом деле самого банкира. Видимо, они столковались прошлой ночью. Кэмрон, наверное, пригрозил поместить свое только что полученное наследство в другом месте, у конкурентов Марселя. А таким способом от банкира можно добиться чего угодно. За звонкие золотые кругляшки Марсель Вейлингский, не задумываясь, продаст собственную родину.

Райвис провел рукой по губам. У него нет родины. Дрохо безвозвратно потерян для него четырнадцать лет назад. Под страхом смерти он не ступит на его красную глинистую землю.

У него ничего нет. Ни родины, ни семьи, ни денег.

Изгард один раз уже пытался убить его и наверняка будет пытаться вновь. Король не может допустить, чтобы знания и опыт Райвиса, его осведомленность были использованы против Гэризона в предстоящей войне. Пальцы Райвиса нащупали шрам. На самом деле вовсе не по этой причине Изгард желает его смерти.

Райвис взглянул на Марселя. Банкир старался скрыть озабоченность и казаться совершенно спокойным. Этот человек понятия не имеет о верности — он даже ради приличия не пытается притворяться. Только выгода имеет значение. Его не мучат ни вопросы, ни сомнения, ни угрызения совести.

Таков и Изгард — только хуже, гораздо хуже.

Рубец под его пальцами был холодным и твердым. Боль напомнила Райвису, как получена эта рана, напомнила время и место, где ему рассекли губу.

Он содрогнулся.

Так мало друзей было в его жизни. Так много боли и предательства.

Он принял решение.

— Я берусь за это задание. — Райвис посмотрел в глаза Кэмрону Торнскому. — Я помогу тебе поставить Изгарда Гэризонского на колени.

7

Тесса сунула в рот кусок селедки и поспешила запить ее хорошим глотком арло. Забавно, но рыбешка оказалась вовсе не так уж плохо приготовлена. По правде говоря, это было даже очень вкусно. Чем же, черт возьми, она нафарширована? Тесса чуть не задала этот вопрос Райвису, но вовремя прикусила язык. Некоторые вещи лучше не знать.

Они сидели рядом с очагом в маленькой таверне с низкими потолками. Комната освещалась прикрепленными к стенам свечами. Пламя то ярко вспыхивало, то почти затухало, и помещение вновь погружалось в темноту. Из кухни вырывались клубы пара. Хозяин трактира, хмурый мужчина с мощными челюстями по имени Стэйд, одно за другим ставил на стол все новые и новые блюда: миски с дымящимся супом, устрицы, деревянные тарелки с белой рыбой в еще более белом и густом соусе, поджаренные колбаски, нарезанная тонкими ломтиками утка, сваренные вкрутую яйца, пироги со свежими фруктами. И сыр. Каких только сортов здесь не было — сыр мягкий, сыр твердый, рассыпчатый, со слезой, красный, желтый, белый... Тесса не знала, с какого начать.

Райвис молча сидел рядом с ней. Они покинули дом Марселя сразу после заключенной с Кэмроном Торнским договоренности. Райвис вполголоса обменялся с ним несколькими словами, они назначили новую встречу, а затем банкир попросил гостей удалиться. Тесса не видела, чтобы Марсель передавал Райвису деньги, но туника последнего заметно топорщилась на груди.

— Дорогой господин Райвис, — зловещая похоронная физиономия Стэйда нависла над столом, — вы ничего не едите. Вам не по душе моя стряпня?

— Да нет, Стэйд. Все приготовлено как следует и отлично пахнет.

Стэйд вытер масленые руки о чистый белый фартук.

— Значит, у вас что-то стряслось.

— Возможно.

— Ага. — Стэйд сокрушенно поцокал языком. — Женщина?

Райвис нежно улыбнулся Тессе:

— Ты же меня знаешь.

Стэйд тоже улыбнулся — с видом мрачного удовлетворения.

— Женщины и пища, — он важно покивал головой, подчеркивая каждое слово, — женщины и пища — что же еще?! — Стэйд укоризненно взглянул на Тессу, поколдовал еще над тарелками, украсил кушанья веточками мяты и торжественно удалился.

Тесса все ела и ела. Ела в первый раз за два дня, и ничто на свете не могло помешать ей утолить голод. Она расправилась с селедкой и принялась за утку, вылавливая ломтики из яблочной подливки, а затем подбирая ее кусочками хлеба. Время от времени краем глаза она поглядывала на Райвиса. Стэйд был прав: ее спутник действительно ни к чему не прикоснулся. Зато он пил, много пил — одну наполненную до краев чашку за другой.

Встреча в погребе у Марселя не прошла для Райвиса даром. Лицо осунулось, потускневшие глаза ввалились. Теперь он казался Тессе много старше, чем раньше.

Тесса поела еще, но пить не стала. Она решила, что им пора поговорить. Еще в подвале у банкира, пока Райвис с Кэмроном спорили, ей пришла в голову некая мысль — она точно ухватилась за тонкую путеводную нить, которая могла помочь выбраться из этой неразберихи.

— Там, у Марселя, вы упомянули о корабле. Вы опоздали на свой корабль. А потом Кэмрон сказал, что если бы не смерть отца, прошлой ночью он покинул бы город.

— Ну да. — Райвис уставился на огонь. — И что с того?

— Мы трое, вы, я, Кэмрон, вчера попали в какую-то западню. Никто из нас не думал не гадал, что сегодня окажется в Бей'Зелле, — я-то уж точно и вообразить такого не могла. Однако все мы очутились здесь. — Лицо Райвиса не выразило ни малейшего интереса, и Тесса постаралась пояснить свою мысль: — Нас как будто насильно свели вместе — точно линии в одном узоре.

— В узоре, — эхом отозвался Райвис.

Тесса подумала, что он не слушает, но тут Райвис повернулся к ней.

— Прошлым вечером я видел в кабинете Марселя несколько рисунков. Работы более изысканной и совершенной мне в жизни не попадалось. Их автор умер вчера утром.

Тесса рывком выдернула из-под платья ленту с золотым кольцом:

— Я нашла это вчера утром. Вы упустили свой корабль.

Райвис наклонился вперед, но не прикоснулся к кольцу.

— А Изгард послал гонцов прикончить меня. — Он не отрывал глаз от золотого обруча.

И как раз в эту минуту Стэйду приспичило потребовать назад пустые тарелки. С неодобрительным фырканьем трактирщик отметил, что они не все доели.

— Женщины. Пища, — пробормотал он.

Райвис подождал, пока Стэйд, тяжело вздыхая, отойдет подальше от них, и продолжал:

— Почему вчера ночью тебе пришло в голову нарисовать это кольцо?

— Не знаю. Меня заворожили эти нити, их переплетения, как они цепляются друг за друга... А потом моя кровь на них... Не знаю, просто захотелось скопировать этот узор.

Райвис в последний раз внимательно посмотрел на кольцо и решительно поднялся:

— Пошли. Прихвати с собой хлеба и сыра. Мы навестим помощника того человека в Фэйле.

* * *

Вдова Фербиш потерла золотую монету рукавом, потом попробовала на зуб. У золота — особый, ни с чем не сравнимый вкус. Монета, безусловно, была настоящая. Медь и серебро не портили вкуса. Примесей свинца или латуни тоже не было.

Вдова открыла ставни и прищурилась, высматривая своего непутевого братца Свигга. Да, лорд Райвис и его странная маленькая подружка, похоже, истинная находка. Покойный мистер Фербиш, если только он существовал на самом деле, небось радуется за нее, лежа в сырой земле.

Имсипиа Родрина Муллет, которая позже стала называть себя вдовой Фербиш, рано поняла, что родилась не в то время. Самостоятельной, к тому же умной и честолюбивой женщине в наши дни приходится нелегко. Ее отец был рыбаком, мало того — он двигался, выглядел и вонял, как та самая рыба, которую ловил всю свою жизнь.

Папочка решил поскорей сбыть дочурку с рук. И конечно же, в зятья был избран такой же рыбак. Имсипиа Родрина, сколько себя помнила, только и делала, что чистила, потрошила и жарила рыбу. И возненавидела ее всей душой. Она наотрез отказалась идти за предложенного отцом жениха. Тогда в порыве свирепой рыбацкой ярости папаша проклял ее самым ужасным из рыбацких проклятий и велел убираться прочь. Он разрешил дочери взять с собой только платьишко, что было на ней, и корзину с остатками вчерашнего улова.

Что ж, Имсипиа схватила корзинку и была такова.

Очень скоро ей стало ясно, что у незамужней женщины в большом городе есть лишь два пути — или в монахини, или в проститутки. Имсипиа Родрина не питала особой любви к Богу, не привлекало ее и черное одеяние сестер Господних. Итак, ей осталась одна дорога — на улицу, и Имсипиа пошла по ней, правда, весьма неохотно. Природа наделила ее строптивым характером и язвительностью — качества, лишние для шлюхи. Поэтому она не особо преуспевала и не имела сколько-нибудь состоятельных постоянных клиентов. Шесть лет потребовалось, чтобы отложить один-единственный золотой.

Зато потом уже ничто не могло ее остановить. Она незамедлительно сняла небольшой домик, купила хрустальный шар и магический кристалл и для пущей важности обзавелась черной повязкой. Затем Имсипиа виртуозно выкрала из рыбацкого плена своего младшего братишку и подкупила местного пастора — за взятку он согласился внести в регистрационную книгу запись о ее фиктивном бракосочетании. Через неделю предсказательница судьбы вдова Фербиш открыла собственное дело. Швеей она стала чуть позже.

С тех пор Имсипиа Родрина не оглядывалась назад. Положение вдовы обеспечило ей уважение, а порой и сочувствие соседей. Она могла делать что хотела и идти куда хотела. А братишка Свигг создавал видимость мужской опеки — для такой роли он вполне годился. Придраться было не к чему.

Все шло по плану. Гадания и шитье приносили меньше денег, чем она рассчитывала, но умная женщина всегда найдет и другие источники дохода.

Вдова Фербиш перевалилась увесистым туловищем через подоконник. Свигг ушел почти четыре часа назад. Неужели он до сих пор не нашел тех иностранцев?

Утром, как только Райвис и его шлюшка ушли, Бернис, горничная, кухарка и вышивальщица вдовы Фербиш, прибежала с целом мешком новостей. Она рассказала о двух загадочных иностранцах, которые ищут человека, убившего накануне в темном переулке двух головорезов. За деньгами они не постоят, уверяла Бернис. Произношение у них гэризонское, а золото они раздают так же щедро, как портовые девки свою благосклонность.

Вдова Фербиш тотчас велела Свиггу привести этих иностранцев. У Райвиса, может, тоже денег куры не клюют, может, он таскает с собой кошель с серебряными монетами, но вдова сомневалась, что получит еще хоть одну из них. А ей надоело жить у реки, она устала от грязи, вони и мух.

В конце моста показался ее ненаглядный братец. За ним шли двое высоких мужчин в темных плащах. Заметив сестру, Свигг помахал ей, самодовольно потер руки и ткнул пальцем в незнакомцев.

Вдова Фербиш заулыбалась. В такие минуты она готова была полюбить своего младшего брата.

Она наспех прибралась в комнате, захлопнула все ставни, оставив открытым только одно окно — чтобы свет падал на комод орехового дерева и на шелковый гобелен над камином. Вот так-то. Пусть не говорят, что вдова Фербиш живет как нищенка.

Вдова натянула повязку на левый глаз и в ожидании остановилась около двери. Наконец она услыхала на крыльце топот трех пар ног.

— Милости просим, господа, милости просим. — Вдова Фербиш распахнула дверь.

Брат широко улыбнулся ей.

За спиной у него раздался какой-то хлюпающий звук. Улыбка на лице Свигга увяла, глаза удивленно расширились, он тихо охнул, пошатнулся и осел на пол.

Вдова Фербиш подхватила брата. Пальцы ее коснулись чего-то влажного — и в ту же секунду она увидела, что человек в черном плаще держит в руке нож.

Лезвие было красным от крови.

Она закричала.

Вооруженный ножом человек шагнул вперед. Кожа на переносице у него была удивительно туго натянута, а губы поджаты, обнажая розовые влажные десна. Сильный запах земли, крови, шерсти — запах дикого животного — ударил вдове Фербиш в нос. Она отпустила Свигга и попятилась назад, в комнату, заслоняя рукой лицо и не переставая вопить.

Дверь захлопнулась. Второй незнакомец пнул Свигга ногой в бок. Тот не пошевелился.

Вдова Фербиш выкаченными от ужаса глазами взглянула на рану на спине брата, потом опять на человека с ножом. Словно легкое дуновение коснулось ее лица. А потом боль пронзила ее. Она так стиснула зубы, что прикусила кончик языка. Рот наполнился кровью. Левый глаз вдовы Фербиш закрывала повязка, а из правого потекли слезы. Она больше ничего не видела.

От двери доносились глухие удары. Вдова Фербиш яростно заморгала, пытаясь сквозь слезы разглядеть, что же происходит. Чья-то темная фигура склонилась над телом Свигга.

Вдова Фербиш хотела окликнуть брата по имени. Но изо рта хлынула кровь. Убийца полоснул ее ножом по горлу. Вдова ударила его левой ногой, из последних сил пытаясь оттолкнуть неумолимое лезвие. Она больше не была уверена, что имеет дело с человеком. Когтистая лапа вцепилась ей в руку. Вонь не давала дышать.

Свободной рукой она бессильно шлепнула чудовище. Ударом кулака в живот убийца сшиб ее с ног. Темная тень нависала над ней, все ближе и ближе. На руку упала капля чего-то, что она приняла за кровь. Но эта жидкость была прозрачная — как слюна.

С губ вдовы Фербиш сорвался последний, отчаянный вопль. Смерть приближалась.

Лязг зубов. Запах разъяренного зверя. Ее ногти царапали грубую, жесткую кожу. По-видимому, она зацепила за шнурок и развязала кошель. Ужасная, опаляющая боль в груди и животе. Платье стало мокрым от свежей горячей крови. И золото, золото. Золотые монеты дождем сыпались на лицо и плечи вдовы Фербиш. Некоторое время она еще видела их холодный блеск — а потом все померкло.

* * *

Дорога до Фэйла заняла три часа. Они ехали по берегам реки Погони, которая змеей вилась между холмами и лесистыми ущельями. По обеим сторонам реки тянулись бесконечные тисовые и буковые леса. Время от времени попадались и поросшие желтоватой травой лужайки, заросли кустарника и огромные белые валуны. На лужайках паслись пятнистые черно-белые лошади, из труб беленьких домиков к облакам поднимались струйки дыма. Крыши их были украшены шпилями. Строились они так близко от реки, что фундаменты потемнели от влаги.

От порывов резкого восточного ветра шумели деревья и по блестящей поверхности реки пробегала рябь.

Райвис рассказал, что в Рейзе есть только две большие реки — Вервь и Торопа. Вервь пронизывает все королевство. Начинается она среди плодородных земель юга и течет дальше, на восток, мимо каменоломен, соляных плато и медных рудников к Бей'Лису. Полноводная Торопа совсем не похожа на нее. У нее гораздо более медленное течение и зеленые берега. Она проходит через вересковые пустоши на севере и соединяет Бей'Зелл с многочисленными городками и деревнями, тянущимися вдоль гор Ворс до самого моря.

— Если Изгард захватит Бей'Зелл, — заговорил Райвис, натягивая вожжи, чтобы заставить свою лошадь обойти густой кустарник, — мало того, что он возьмет под свой контроль северный и восточный выходы к морю и подступы к Бухте Изобилия, — весь север откроется перед ним. Гэризонские корабли смогут беспрепятственно перевозить товары и оружие на север, Ранзи окажется в осаде. Гэризонцы разграбят весь север страны, начиная от Горнта... — Райвис покачал головой. — Не пройдет и года, весь Рейз будет в руках Изгарда.

Тесса молча кивнула. Она с трудом справлялась со своей лошадью. Несколько лет назад в Нью-Мексико она взяла несколько уроков верховой езды, но отнюдь не овладела этим искусством в совершенстве. К тому же вожжи, стремена и седло очень отличались от тех, к которым на привыкла. В довершение всех бед ей мешала юбка. Тесса жалела, что поменялась одеждой с вдовой Фербиш.

Райвис до сих пор не сказал ни слова о своем договоре с Кэмроном, но, конечно же, ни на минуту не переставал думать о нем. На любой вопрос Тессы о Рейзе он отвечал исключительно с точки зрения военной стратегии: вот этот пригорок на западе отличная позиция, с него удобно начинать атаку на город; замок вон там, на горизонте, — одна из крепостей, построенных гэризонскими захватчиками много столетий назад, и поэтому, несмотря на неприступные стены, оборонять его будет не так-то просто. А каждая речка — путь к морю, которым следует завладеть в первую очередь.

— А Изгард рассуждает таким же образом? — спросила Тесса. После благополучного подъема на высоченный холм она почувствовала себя более уверенно. Если бы не это седло, слишком жесткое и узкое...

— А как же еще он может рассуждать? Он — гэризонец, война у него в крови.

— Вы так хорошо его знаете?

— Я хорошо знаю гэризонских королей. Они живут, чтобы воевать: только таким путем они захватывают власть и держат в повиновении полководцев. Иначе они не мыслят свое существование.

Тесса рискнула на минуту отвлечься от лошади и взглянуть на Райвиса. Он лукаво улыбался, довольный, что так ловко ушел от ответа на вопрос. Ничего, от нее так просто не отделаешься.

— Значит, поведение Изгарда типично для короля Гэризона?

— Еще до коронации он мечтал о захвате Бей'Зелла. Да, пожалуй, поведение его вполне типично. — Лошадь Райвиса решила остановиться пожевать пучок травы, и ему пришлось натянуть вожжи. — Впрочем, вот уж пятьдесят лет в Гэризоне не было короля. Теперь многие скажут, что все это лишь — старые, глупые басни. Просто россказни.

— А вы как считаете?

— Я считаю, что Рейзу следует позаботиться об охране своих границ.

Тесса нахмурилась. Райвис нарочно уклонялся от прямого ответа, играл с ней, как кошка с мышью.

— А почему там пятьдесят лет не было короля? Кто же тогда управлял Гэризоном?

Райвис приподнял бровь и ответил все в том же духе:

— После того как Берик Торнский разбил гэризонскую армию у горы Крид, окрестные государства — Рейз, Дрохо, Бальгедис и другие — решили объединить свои силы. Союзные войска вторглись в Гэризон, дошли до столицы, сровняли Вейзах с землей и убили короля и обоих его сыновей. А потом они провозгласили — издали специальный указ, — что, если кто-то попытается занять пустующий трон, страна будет уничтожена, города ее преданы огню, а у всех взрослых мужчин, способных поднять меч, отрубят руки.

Солнце скрылось за облаками, и на простиравшуюся перед ними дорогу легла густая тень. Тесса вздрогнула, ей уже было не до игр.

— Мне кажется, это уж чересчур... чересчур жестоко.

— Да, жестоко, но Гэризон получил по заслугам. На протяжении столетий он был зачинщиком бесконечных войн. Его армия вторгалась на пограничные территории, солдаты разоряли города и деревни, захватывали все новые и новые земли. Пять веков назад Гэризон был просто маленьким восточным герцогством с частыми засухами, скудной почвой и без собственных водных путей. Зато с тех пор, как гэризонцы впервые почувствовали вкус крови и сладость победы, уже ничто не могло остановить их. В годы наивысшего расцвета гэризонские владения простирались от Мэйрибейна на севере до реки Меди на юге. Короли Гэризона отличались кровожадностью и безжалостностью, ради победы они не щадили солдат — ни своих, ни вражеских.

Возьмем гору Крид — Берику пришлось перебить всю гэризонскую армию, до последнего человека, и лишь тогда король признал себя побежденным. Любой другой полководец, подсчитав потери, давно бы сдался. Но только не гэризонский король. Они, как бешеные псы, не знают удержу.

Тессе мерзла все сильнее. Она чувствовала себя ничтожной пылинкой в этом чужом мире, куда более диком и необузданном, чем ее собственный. События здесь развивались с пугающей скоростью, а люди были более эмоциональны, более опасны, более реальны. Жизнь словно прокипятили хорошенько, чтобы избавиться от лишней жижи и получить отвар очень концентрированный, очень крепкий. Даже природа казалась более богатой, более яркой. Тессу поражали насыщенность цветов — зеленого и желтого — и разнообразие оттенков. Да, покинутый ею мир с его приглушенными неброскими красками по сравнению с этим был как акварельный набросок рядом с написанной маслом картиной.

Тесса похлопала лошадь по шее. В ее теплоте было нечто знакомое и успокаивающее, но девушку не покидало ощущение, что прошлое ее блекнет, уходит все дальше и дальше. Она передернула плечами и постаралась сосредоточиться на последних словах Райвиса.

— Если гэризонские короли и в самом деле так плохи, почему Рейз и союзники позволили Изгарду захватить власть?

— Пятьдесят лет — порядочный срок. А людям свойственно забывать.

Тессу как обухом по голове ударили. Слова Райвиса прозвучали как приговор судьи. Людям свойственно забывать. И правда. Вот, например, она — путешествует по странной земле, в жестком неудобном седле, а прошлой жизни точно и не бывало. То, что имело значение каких-то два дня назад, теперь кажется чепухой. Ей все равно, что подумают сослуживцы, когда она утром в понедельник не явится на работу, или как поступит ее квартирная хозяйка, не получив вовремя арендную плату. Чеки, обязательства, знакомые и отношения с ними вдруг стали ей удивительно безразличны.

Только тяжесть висящего на шее кольца придавала ей какую-то уверенность в себе. Тесса протянула руку и потрогала его — на сей раз шипы почему-то не кололись, и она почти пожалела об этом.

За поворотом показался дом Дэверика, окруженный деревьями. Довольно большое двухэтажное здание с синей шиферной крышей, толстыми каменными стенами и узкими прорезями окон. Над дверью рядком сидели черные птицы. Они круглыми глазами уставились на пробирающихся через поросль деревьев Тессу и Райвиса.

На расчищенной площадке перед домом низенький белокурый человечек грузил вещи на тележку. Рядом на земле, ожидая своей очереди, валялись разрозненные стулья, ящики, столики, свернутые ковры и холсты.

Райвис спешился, кивком велел Тессе последовать его примеру и даже протянул руку, чтобы поддержать ее. Но перед этим его пальцы ощупали пояс. Ага, проверяет, на месте ли нож. Тесса притворилась, что не заметила, но сердце ее забилось сильнее.

Они вывели лошадей на площадку — и тут из дома вышел второй человек. Скрестив руки на груди и прислонившись к косяку, он поджидал, пока они подойдут поближе. У этого мужчины были песочного цвета волосы и массивные челюсти, и он враждебно пыхтел, втягивая и вновь надувая щеки.

— Если вы на аукцион, — заговорил он, — вы приехали слишком рано. Возвращайтесь завтра на рассвете.

— Мы не на аукцион, — ответил Райвис, — мы приехали поговорить с помощником Дэверика.

Низкорослый человечек начал загружать в тележку пачку холстов.

— А что вам нужно от Эмита? — Человек у двери с ног до головы оглядел Райвиса. Тессу он едва удостоил взглядом.

— Это личное дело.

— Личное, вот как?

— Представьте себе. Так вы намерены ответить мне, здесь ли он, — вежливость Райвиса мгновенно улетучилась, — или мне пойти посмотреть самому?

Человек на пороге ткнул в валявшийся на земле, не уложенный еще кусок полотна носком сапога. Что-то его, видно, не устроило. Он нагнулся и раздраженно выхватил материю из общей груды вещей.

— Вот вам Эмит. — Он указал на светловолосого человека рядом с тележкой. — Если имеете, что сказать ему, говорите прямо здесь, нечего секретничать.

Блондинистый человечек не поднимал на них глаз и продолжал грузить вещи. Тесса заметила, что у него дрожат руки. Райвис прикусил изуродованную шрамом губу.

— У меня дело к Эмиту, тебя оно не касается. — Он взглянул на извлеченную из кучи вещей простыню. — Почему бы тебе не вернуться в дом и не лечь в постельку, а?

Лицо его собеседника окаменело. Он пнул тележку, кастрюли и горшки со звоном попадали на землю.

— Прочь! — Он брызгал слюной от злобы. — Немедленно убирайся из моего имения! Сейчас же! Все убирайтесь! — Он вытер рот и повернулся к тому, кого называл Эмитом. — А ты лучше держи язык за зубами. Если узнаю, что ты разносишь по Бей'Зеллу всякие сплетни и болтаешь про завещание, я тебе язык отрежу. — Он еще раз пнул тележку. — Пошли вон!

Эмит ухватился за ручку тележки и приподнял ее. По-видимому, от слишком резкого движения все содержимое завалилось на одну сторону, и деревянная тележка затрещала и перевернулась. Скатанный в рулон ковер рухнул, как срубленное дерево.

Райвис шагнул вперед. Глаза его потемнели, а мускулы на руках напряглись. Тесса подумала было, что он собирается ударить человека на пороге. Но Райвис остановился у тележки и помог поставить ее на колеса.

Человек в дверях вздохнул с заметным облегчением. Но, заметив взгляд Тессы, он снова напыжился, выпятил грудь и сжал кулаки:

— Давайте уходите, все уходите! И не вздумайте вернуться!

— Посмотрим, не удастся ли запрячь в эту штуку моего конька, — обратился Райвис к Эмиту, когда тележка была снова поставлена на колеса.

Эмит подошел ближе, и Тесса увидела, что он старше, чем она думала. Он был опрятно одет — в тунику и накидку, но при ближайшем рассмотрении она заметила аккуратные заплатки и штопки. Пока Райвис запрягал лошадь, Эмит рассматривал свои ноги, руки, землю — все, что угодно, лишь бы избежать взгляда Тессы.

Человек на пороге наблюдал за их сборами. Простыня, которую он изъял из вещей Эмита, снова валялась в грязи.

Когда самодельная упряжь была готова и прилажена на место, Райвис протянул Тессе вожжи и велел ехать вперед.

— Я присоединюсь к вам через несколько минут.

Тесса оглянулась на дверь.

— Что вы задумали? — прошептала она.

Райвис пожал плечами:

— Я еще не решил.

Он лгал. По тому, как он закусил губу, Тесса поняла, что решение уже принято и сварливому человеку на пороге не поздоровится. Она не понимала, с чего Райвис так рассвирепел. Этот тип — всего лишь сварливое ничтожество, не более того. Связываться с ним абсолютно бессмысленно. Впрочем, бессмысленны были все события последних двух дней.

— Ну, пошли! — Райвис стегнул своего мерина.

Тесса развернула лошадей. Эмит поддерживал тележку, чтобы она не перевернулась опять. В молчании они ехали между деревьев. Трава под ногами была мягкой и влажной. Странные насекомые с длинными просвечивающими тельцами поднимались в воздух, испуганные их шагами.

Тесса не оглядывалась. Она успела достаточно хорошо узнать Райвиса и понимала, что он не шелохнется, пока они не скроются из виду. Чтобы не гадать, как Райвис поступит с неприветливым хозяином дома и зачем он это сделает, Тесса попыталась придумать, о чем можно поговорить с Эмитом. Она осмотрела содержимое тележки:

— Вы собираетесь в город?

Эмит оживился:

— Мне ужасно неудобно, что мистер Рэнс так себя повел. Уж поверьте мне, мисс. После смерти отца он сам не свой. — Голос у него был мягкий и недоумевающий. — Он очень переживает, очень.

— А вы? Вы сами, наверное, тоже очень расстроены?

— Я? — Эмит был искренне удивлен, что кому-то пришло в голову поинтересоваться его самочувствием. — Но у меня было столько дел. Надо было привести в порядок все вещи, все рассортировать и разложить по местам. Мастер Дэверик всегда говорил: «Эмит, твое дело — следить за порядком».

— Значит, вы навели порядок и решили, что пора удалиться?

— Да, мисс. Инструменты мастера Дэверика убраны, его кисти и чашки для смешивания красок чисто вымыты — как он любил. — Эмит улыбнулся грустной, робкой улыбкой.

Они выехали на дорогу, и тут пришлось сбавить ход — тележка то и дело попадала в рытвины и угрожающе кренилась. Тессе впервые за весь день стало зябко. Быстро смеркалось. Дорога терялась в темноте. Луна, которая раньше напоминала жирный отпечаток большого пальца, теперь превратилась в едва различимую царапину.

— Возьмите, мисс. — Эмит тронул ее за руку. Тесса обернулась и увидела, что добродушный человечек протягивает ей шерстяное одеяло. — Вы, похоже, немного замерзли. Укутайтесь хорошенько, а то схватите простуду.

Тесса взяла одеяло. На нее вдруг накатила грусть. Уже давно никто не относился к ней с такой добротой — очень давно, гораздо больше двух дней.

— Спасибо. — Она накинула одеяло на плечи, как шаль. — Я не предполагала, что будет так холодно.

— Что вы, мисс. Надо быть осмотрительней. Матушка всегда говорит, что выходить без накидки можно только в разгар лета.

Тесса улыбнулась. Матушка Эмита, должно быть, глубокая старушка.

— Вы теперь будете жить с матерью? — Она указала на тюфяк в тележке.

Эмит энергично кивнул:

— Да. Матушка живет в городе. Последние месяцы ее мучает подагра, и мой приезд будет для нее большой радостью.

Мой приезд будет для нее большой радостью. У Тессы возникло странное ощущение, — как будто что-то очень легкое — паутина или крыло бабочки — коснулось ее щеки. Она вдруг почувствовала тяжесть висящего на шее кольца. Что-то думает теперь ее матушка? Знает ли она вообще об исчезновении дочери? Посетила ли полиция ее родителей в Аризоне? «Ваша дочь оставила свою „хонду-сивик“ в Кливлендском национальном парке. Нам также известно, что затем она пошла пешком и обнаружила сейфы, похищенные из банка Ла Хавра. Однако о ее дальнейших передвижениях мы пока ничего сказать не можем».

Тесса прижала ладонь ко рту. Господи, какую же боль причинила она своим родителям...

— О, мисс... — Эмит обеспокоенно коснулся ее руки. — Вы хорошо себя чувствуете? Вы немного побледнели. Давайте остановимся и передохнем.

Тесса покачала головой:

— Нет, не стоит. Я просто подумала о... о своей семье. — Но на самом деле ей стало стыдно именно оттого, что она не подумала о своих близких.

У них за спиной по грязи зашлепали шаги. Потом треснула сломанная ветка, и из-за деревьев показался Райвис. Тесса удивилась, какое облегчение она почувствовала при виде него.

Он усмехнулся:

— Такими темпами вы доберетесь до города не раньше полуночи.

Тесса изучала лицо Райвиса, пытаясь прочесть на нем, что же произошло в доме после их отъезда. Райвис выглядел спокойным и довольным. Волосы немножко растрепались, но в остальном он казался собранным, как обычно.

— Господин... — начал Эмит, но Райвис взмахом руки успокоил его:

— Не беспокойтесь, друг мой. С молодым мистером Рэнсом не случилось ничего страшного — просто придется несколько деньков поваляться в постельке.

— Он очень расстроен смертью отца. Вот и все. Он не имел в виду ничего плохого.

Райвис разбирал вещи в тележке. Тяжелые он клал на дно, легкие сверху.

— Эмит, такая деликатность делает вам честь, но, полагаю, нам обоим понятно, отчего расстроены Рэнс и его братец.

— Но, сударь, мистеру Рэнсу было очень тяжело последние дни. Он не спал...

— Конечно, пари держу, что он глаз не сомкнул. Еще бы — в любой момент может явиться какой-нибудь нахал и предъявить права на то, что, по мнению Рэнса, принадлежит ему и только ему. Я бы очень удивился, если б узнал, что достойный юноша прилег хоть на минутку. — Райвис кончил перекладывать скарб и пнул колесо ногой. — Полагаю, его неприятно поразило, что Дэверик оставил вам так много своих работ?

— Ну, наверное, поначалу он немножко рассердился, но этого и следовало ожидать. — Эмит понурился. — Видите ли, завещание... Оно очень странное. Мастер Дэверик был таким щедрым, он хотел, чтобы каждому что-нибудь досталось. Вот и вышло, что мистер Рэнс и мистер Бойс были немножко разочарованы...

— Ага, и поэтому они завтра на рассвете распродадут все, что есть в доме. Боятся дальнейших разочарований.

Тесса исподтишка ущипнула Райвиса. Он слишком уж прозрачно намекал на то, что сыновья покойного придерживают завещание и спешат все распродать, пока не объявились другие наследники. Эмиту это могло не понравиться. Да и зачем огорчать его еще больше? Преданный человечек изо всех сил старается не думать плохо о сыновьях своего обожаемого мастера.

Не дав Райвису отреагировать, Тесса перевела разговор на другую тему:

— Эмит, вообще-то мы приехали расспросить вас о работах Дэверика. О его узорах. Райвис видел рисунки прошлой ночью и находит, что они превосходны,

— Мне показал их Марсель Вейлингский, — прибавил Райвис. — Он считает, что за рисунки можно получить кучу денег.

Эмит замотал головой:

— Мастер Дэверик не для того оставил их мне, сударь. Совсем не для того. И я ни в коем случае не продам их.

— А почему? — Райвис взял у Тессы вожжи, и маленькая компания снова тронулась в путь. — Вы могли бы обеспечить себя на всю жизнь.

— Мастер Дэверик велел мне хранить эти работы, пока они не понадобятся.

В лесу заухала сова. Тесса поправила сползшее одеяло. Быстро темнело, холодный ветер обдувал руки и шею.

— Понадобятся? Для чего? — спросил Райвис.

— Понадобятся тому, кто придет следом. — Колеса тележки угодили в очередную яму, и Эмит с трудом удержал ее в равновесии. — Мастер Дэверик надеялся, что у него появится преемник. Человек, который сможет рисовать узоры не хуже него. Который продолжит его дело.

Тесса украдкой прикоснулась к кольцу. Оно было теплым, как будто его только что трогали.

— И Дэверик хотел, чтобы вы сохранили рисунки и передали их «тому, кто придет следом»?

— Нет, мисс. Не все рисунки. Мастер оставил мне только часть их, один цикл. — Эмит говорил тихо, но очень отчетливо, нарочито подчеркивая каждое слово, словно боялся ошибиться или упустить что-то. — Он оставил мне цикл, работу над которым начал двадцать один год назад. Это не самые красивые его узоры, нет, те унаследовала жена, но самые, самые...

— Сложные? — предположил Райвис.

— Да, пожалуй, самые сложные.

Райвис и Тесса переглянулись.

— Мастер Дэверик мог годами не прикасаться к этому циклу, — продолжал Эмит, — а в один прекрасный день вдруг сказать мне: «Эмит, принеси-ка мне те старые пергаменты. Пожалуй, сегодня самое время добавить к ним еще один».

Тесса вздрогнула:

— В день своей смерти Дэверик работал над новым узором из этого цикла?

— Да, мисс. — Эмит помог Тессе поплотнее завернуться в одеяло, чтобы холодный ветер не мог проникнуть в ее гнездышко. — Он начал работать над последней страницей дней пять назад: прочерчивал основные линии, прорисовывал отдельные узлы. С двумя он покончил сразу же, а потом посвящал этому узору час или два ежедневно. А потом, в день своей кончины, мастер разбудил меня после полуночи, глубокой ночью. «Эмит, — сказал он, — смешай-ка краски и приготовь кисти, я чувствую непреодолимое желание поработать».

Никто не проронил ни слова в ответ. Тесса не знала, что сказать, и не хотела первой прерывать молчание. Визжали несмазанные колеса тележки, ржали лошади да поскрипывала кожаная туника Райвиса. День вдруг показался Тессе безумно долгим — такого долгого дня в ее жизни еще ни разу не было.

— Я лишь однажды видел узор, который напомнил мне рисунок Дэверика, — заговорил Райвис. — Это было в крепости, куда мне, надеюсь, никогда не придется возвращаться. И в тот момент, когда человек, с которым я надеюсь никогда больше не встретиться, давал мне поручение. Тот человек сказал, чтоб я не волновался о том, что тревожило меня много месяцев, он, мол, знает, как решить этот вопрос. — Тессу поразило богатство оттенков в голосе Райвиса. Мягкий по отношению к Эмиту, он в то же время был беспощадно суров по отношению к себе самому. — Я и думать забыл об этом случае. Но прошлой ночью в кабинете Марселя я вынул пергамент с рисунком Дэверика из-под пресса и увидел на узоре капли еще не засохшей как следует крови.

Поверьте, я много где побывал и много что видел. Даже если Дэверик был замешан в каких-то темных, колдовских делах, я не посмею осуждать вашего мастера или чернить его память. Я давно уже не считаю себя вправе судить кого-либо.

В бледном свете луны Тесса увидела, как Эмит нервно передернул плечами. Потом она перевела взгляд на Райвиса. И вдруг ее поразила мысль, что они все — Райвис, Эмит и сама она — втянуты во что-то очень большое, очень важное и никому из них не понятное. И, как раньше в подвале у Марселя, девушке пришло в голову, что если отступить на шаг, посмотреть на стремительно сменяющие друг друга события как бы издалека — тогда она сможет уловить основную нить в этом беспорядочном нагромождении линий и форм.

— Послушайте, Эмит... — Тесса повернулась туда, где в темноте маячила фигурка помощника писца, — вчера утром я внезапно очутилась здесь, в Бей'Зелле. Я была в совсем, совсем другом месте. И теперь у меня такое чувство, что я попала в гущу каких-то важных событий. Но почему именно я и каких именно событий — не понимаю.

Эмит не ответил, Тесса слышала только его дыхание.

— Покажи ему набросок, — раздался над самым ее ухом голос Райвиса. Она потянулась к седельной сумке, и в тот же момент он потянулся к своей.

Послышался негромкий щелчок, посыпались искры, и золотистое пламя выхватило из темноты лицо Райвиса. Тесса сбилась с шага: она воззрилась на него, точно увидела впервые. В свете пламени рубец на губе имел совершенно фантастический вид. Он был словно жила драгоценного металла на грубом камне. Тессе захотелось потрогать его.

Она подавила это вздорное желание, развернула кусок коровьей кожи и поднесла его к огню.

Эмит затаил дыхание.

Тесса ни разу не взглянула на набросок с тех пор, как окончила его прошлой ночью, и сейчас почувствовала, что краснеет. Она запомнила свой узор совсем другим. Он оказался таким законченным, так тщательно прорисованы были многочисленные детали... Никогда в жизни она не создавала ничего подобного. Кривые закручивались в немыслимые спирали, создавая головокружительные лабиринты с десятками подвохов и обманных ходов. Прихотливейшим образом изогнутые волнистые линии на самом деле не уклонялись от своего пути и сходились в одной точке. А нити, которые, казалось, вот-вот пересекутся, внезапно расходились в стороны, порождая отдельные узлы. И при том при всем это было ее кольцо, хотя в то же время и нечто большее. За этим крылся какой-то смысл.

Тесса недоверчиво покачала головой. Неужели она действительно нарисовала этот узор? Прошлой ночью она была такая уставшая, освещение в кладовке вдовы Фербиш такое скверное, уголь крошился в руке, а жировка нещадно коптила.

Но все же...

У Тессы тряслись руки. Она вспомнила, как прошлой ночью впервые почувствовала себя свободной от звона в ушах, который столько лет был ее злым гением. Ничто не мешало ей целиком отдаться работе. Ни сдавливающий лоб обруч, ни приливающая к ушам кровь больше не останавливали ее, ничто не останавливало. Ни боль, ни шум. А через час она перестала бояться и возвращения своей болезни.

На желтой, как масло, коже, испещренной черными линиями, Тесса внимательно, как вглядываются в лицо незнакомца, изучала изображение кольца. Так вот, оказывается, на что она способна теперь, когда избавилась от ненавистного звона.

— Это вы нарисовали, мисс? — спросил Эмит, снова поправляя одеяло. Должно быть, оно опять соскользнуло с плеч.

— Да. Прошлой ночью.

— Так, так, понимаю, — то ли кашлянул, то ли хмыкнул Эмит. Тесса наконец оторвалась от наброска, подняла голову и встретилась глазами с Райвисом.

— Эмит, — заговорил он, по-прежнему не отрывая взгляда от Тессы, — расскажи нам все, что знаешь об узорах Дэверика.

Он погасил свет.

— Я был помощником Дэверика, — ответил Эмит. — Я скоблил и растягивал кожу, смешивал краски и готовил глазурь. Я мыл кисти и чинил перья, вот что я делал. Я только помогал и не более того. Я ничего не создавал, не высказывал своего мнения, просто старался сэкономить время мастера. И не по чину мне было задавать вопросы. Я считал за честь находиться рядом с великим человеком, выполнять его поручения и вдобавок получать за это жалованье.

Мастер творил из любви к искусству, линии и формы вошли ему в плоть и кровь, он отдавал им всю душу, даже во сне ему снились краски и чернила. Он был замечательным писцом, одаренным глубоким видением, и никогда не причинил вреда ни одному живому существу. Он любил жизнь и любил единого истинного Бога.

В словах, в голосе Эмита звучали гордость и беззаветная преданность хозяину, и нетрудно было заметить, что он верит тому, что говорит. Но Тесса усомнилась, что это вся правда. Просто Эмиту отчаянно хотелось думать о людях как можно лучше.

— Что говорил Дэверик о том, кто должен стать его преемником?

— Мастер говорил, что ему предстоит тяжкий труд и мало найдется людей, способных взвалить себе на плечи такое бремя. Сам он учился искусству рисовать узоры больше полувека назад у монахов с Острова Посвященных и надеялся, что успеет передать свои знания тому, кто придет следом. — Эмит вздохнул и сокрушенно покачал головой. — Но никто не пришел. Ни у мистера Рэнса, ни у мистера Бойса нет вкуса к подобным занятиям. А из мальчиков, что поступали в ученики, ни один не задерживался надолго. В конце концов Дэверик примирился с мыслью, что при жизни ему не суждено увидеть своего преемника. Однажды он пришел ко мне — я очень хорошо запомнил это, потому что в тот день он окончил третий узор того цикла, — и сказал: «Эмит, я хочу, чтобы после моей смерти ты дождался того, кто придет следом, того, кто сможет почувствовать все значение узоров, подобных этому. И когда найдешь его, когда он появится, я хочу, чтобы ты научил его всему, что умеешь сам».

Его? Тесса нахмурилась.

— А если человек этот окажется женщиной? — Райвис усмехнулся, Тесса не видела его лицо в темноте, но могла бы поспорить на что угодно — он усмехнулся. — Ваш мастер оставил распоряжения на такой случай?

— Но... нет, мисс, зачем же? Мне случалось видеть работы женщин-писцов, отличные работы, выполненные твердой рукой. Я не думаю, что мастер исключал такой вариант.

Райвис рассмеялся и, насколько Тесса могла судить, похлопал Эмита по спине:

— Эмит, из тебя вышел бы превосходный дипломат. Я уверен, что если перед нами вдруг появится сам дьявол, ты немедленно начнешь уверять нас, что сатана просто немного сбился с дороги.

— Но, сударь...

— Райвис, зови меня Райвисом. А мою прелестную и в данный момент ужасно разгневанную подружку зовут Тесса. — По-видимому, Райвис сам от души потешался, и против воли Тесса тоже улыбнулась. Насчет Эмита он был абсолютно прав. Кроме того, у них обоих выдался долгий, трудный день и она слишком устала, чтобы рассердиться по-настоящему. А от смеха ей сразу полегчало.

Они съехали с дороги. Теперь путь к городу лежал через распаханные поля. Райвис передал вожжи Тессе, а сам вместе с Эмитом шел рядом и присматривал за тележкой. Лунный свет был неярок, и Тесса почти ничего не могла разглядеть в темноте. Она чувствовала терпкий запах реки, но не видела отблесков света на воде.

Потом почва под ногами стала ровней, Райвис вернулся к Тессе и пошел рядом с ней, а Эмит шел на несколько шагов позади них и придерживал груз на тележке.

— Почему бы тебе не поехать верхом? — спросил Райвис. — Я поведу твою лошадь, можешь не сомневаться — она будет идти спокойно.

Тесса покачала головой. Несмотря на усталость, она предпочитала идти пешком.

— Сколько еще до города?

Райвис пожал плечами:

— Час, может, чуть больше.

— Я приглашаю вас обоих посетить дом моей матушки. У нее найдется для нас горячий ужин и кувшинчик хорошего арло, — нерешительно вмешался Эмит. — А уж что касается рыбных блюд, тут она заткнет за пояс любую хозяйку в Бей'Зелле.

Райвис подхватил предложенную тему, и, к изумлению Тессы, они с Эмитом начали долгую беседу о разных способах приготовления рыбы. Эмит трещал без умолку, через слово вставляя: «Ну, матушка говорит...»

Тесса с удовольствием слушала. Воздух был наполнен ночными ароматами. Они достигли реки, потом шли через поросшие лесом лощины, опять через поля, через топи, где вода хлюпала под ногами. Разговор постепенно перешел на местные сплетни, на растущие цены, на истории о принцах и королях древности. Никто больше не упоминал Дэверика и его узоры, но время от времени, когда Райвис думал, что она на него не смотрит, Тесса ловила на себе испытующие взгляды. И хотя он оживленно болтал с Эмитом о том, где лучше покупать истанианскую кожу, или о том, почему Повелитель Рейза не выступает против Дрохо, Тесса знала, что думают они об одном и том же.

Ей ли предназначено продолжить дело Дэверика? Возможно ли это? А если возможно, как увязать это с другими событиями сегодняшнего дня?

8

Когда они наконец добрались до моста, Тесса уже ног под собой не чуяла. От усталости она ничего не соображала. Все силы девушки уходили на то, чтобы не заснуть прямо на ходу. Безошибочный инстинкт подсказывал ей, что давно пора спать.

Они расседлали лошадей. Хотя Эмит настойчиво приглашал передохнуть в доме его матушки — маленьком бревенчатом сооружении, приткнувшемся между банькой и конюшней, — Тесса с Райвисом отказались. Тессе хотелось одного — вернуться в кладовку вдовы Фербиш, завернуться в одеяло и уснуть в компании со всеми живущими там насекомыми. Они даже не стали заходить к матушке Эмита. Однако Райвис настойчиво попросил его передать милой старушке горячий привет и обещал позже непременно зайти и засвидетельствовать свое почтение. Тессе приятно было узнать, что здесь придают значение таким вещам.

Луна скрылась за облаками, но огни города освещали мост. От реки воняло, а воздух был полон ночных животных звуков, скрипов, шелеста.

Дом вдовы Фербиш ничем не отличался от соседних. Они все сильно выдавались на проезжую часть, как будто строители опасались, что их непрочные создания могут рухнуть в воду. И Тесса была готова признать, что это было бы весьма неприятно: от воды так противно пахло, да и шедшие от нее влажные, хлюпающие звуки не внушали ни малейшего желания искупаться.

Неяркая вспышка пламени осветила дверь в дом вдовы Фербиш. Райвис схватился за нож. Тесса подняла ногу на первую ступеньку, но он преградил ей путь:

— Я первый.

Тессу начинала раздражать эта театральность. Какого черта он каждый шаг обставляет как вооруженное нападение? Она оттолкнула руку Райвиса:

— Если там кто-то есть, пусть берет меня с потрохами. Мне уже все равно.

Пальцы Райвиса вцепились ей в локоть. Тесса поморщилась.

— Ты останешься на месте.

Таким ледяным властным тоном он еще ни разу не говорил с ней. Тесса вдруг вспомнила, что узнала о нем в погребе Марселя: Райвис был наемником, человеком, который обучал других искусству убивать. И короли платили за его услуги.

Она отступила в сторону.

Райвис не стал подниматься на все три ступени. Он остановился на полпути и, дотянувшись до двери, постучал. Никто не ответил.

По знакомому движению челюстей Райвиса Тесса догадалась, что он покусывает шрам на внутренней стороне губы.

Прошло несколько секунд.

— Свигг! — закричал Райвис. — Открой, у меня руки заняты, не могу сладить с засовом.

Тишина.

Райвис и Тесса обменялись взглядами. Всего минуту назад на мосту кипела жизнь. И вдруг стало тихо как в могиле. Поблизости никого. Все двери заперты, ставни плотно закрыты. На ветру покачивалась вывеска колесного мастера, но до них не доносилось даже скрипа.

У Тессы быстрее забилось сердце. Она забыла об усталости, а в ногах началось какое-то покалывание.

Райвис поднялся на верхнюю ступень лестницы, размахнулся и ударил в дверь ногой. Она распахнулась. Райвис вытащил нож и еще раз окликнул Свигга. И в тот же момент Тесса почувствовала запах.

Мускусный, едкий запах, похожий на запах псины. Животный запах.

А потом она увидела кровь. Красную кровь, растерзанное мясо, белые кости.

Свет потух. На пороге выросли две фигуры. Они двинулись на Райвиса, занесли над ним кинжалы. Райвис выставил вперед левый локоть, а правой рукой сделал выпад в сторону неизвестного. Его нож не представлял опасности для нападавших — расстояние было слишком велико. Таким маневром Райвис мог лишь выиграть время, необходимое для отступления.

Тесса не кричала — то ли от страха, то ли от изнеможения. Она только прерывисто дышала, впервые в жизни забыв, что ей вредно волноваться. Теперь она вольна делать что угодно — вопить, паниковать, обратиться в бегство или вступить в драку — звон в ушах ей не грозит.

Райвис ногой нащупал ступеньку. Стоя в дверном проеме, он не мог свободно двигаться. Он выиграл секунду, а может, и того меньше на то, чтобы занять более удобную позицию.

Животный запах усилился. Тессе не удавалось разглядеть врагов — было слишком темно и произошло все слишком быстро. Но когда первый из них занес нож над Райвисом, девушка увидела его профиль. Впрочем, возможно, она ошиблась. Что-то тут было не так. Переносица показалась ей чересчур плоской...

Тесса передернула плечами. Да, наверное, померещилось.

Теперь оба нападавших вышли из дома. Плащи черным облаком окутывали их фигуры, двигались они совершенно бесшумно. Один зашел Райвису с правой стороны, другой выжидал момента обойти его справа. Райвис понимал, что его берут в клещи, и вынужден был сделать еще несколько обманных маневров. Он пытался расширить себе поле действия. Оба его противника подняли длинные, с тонкими лезвиями кинжалы на уровень плеч. Райвис держал свой нож у пояса.

Первый из нападавших с каким-то утробным урчанием кинулся на Райвиса. Тот приготовился отразить удар и не заметил, что второй подкрался сзади.

— Райвис! — вскрикнула Тесса.

Райвис обернулся — но опоздал. Кинжал второго врага скользнул по его руке и вспорол рукав чуть пониже плеча. Не успел Райвис опомниться, первый противник прыгнул на него.

Оцепенение Тессы неожиданно прошло. Не помня себя, она с кулаками набросилась на врагов. От собственного крика у нее чуть не лопнули барабанные перепонки. Первый нападавший повернулся к ней, и Тесса, не соображая, что делает, ударила его в челюсть. Внутренний голос настойчиво советовал ей сломя голову бежать прочь от этого существа. Вместо этого Тесса осталась на месте, продолжая вопить во весь голос и закрывая лицо руками. В висках пульсировала кровь, легкие разрывались от напряжения, горло болело.

Несмотря на ужас, она чувствовала странное оживление, подъем.

Впрочем, противник вряд ли даже почувствовал ее оплеуху. Но, встретившись с Тессой глазами, он злобно зашипел. В глазах его мелькали золотистые огоньки, губы были поджаты, обнажая розовые десна. Он шагнул к ней, плащ волочился сзади, точно хвост.

Отделавшись каким-то образом от второго нападавшего, Райвис оглянулся на Тессу.

Нож у плеча противника напомнил Тессе клюв огромного стервятника. Зловонное дыхание обдало ее. Голова чудовища показалась ей какой-то странной, она не имела четкой формы, только размытые контуры — как огромная клякса. Потом монстр отступил на шаг, Тесса так и не успела различить черты...

Бамц!

Голова девушки мотнулась назад. Кулак угодил ей прямо в лоб. Она не почувствовала боли, только обиду и изумление: она не видела, как это произошло. Ноги подогнулись, и Тесса осела на землю. В глазах у нее потемнело, и последней мыслью было — она все же оказалась права насчет звона в ушах. Он никогда не возобновится.

То был подарок ей от этого нового мира.

* * *

Тесса с трудом открыла глаза. Она прочла достаточно книжек, героини которых попадали во всяческие передряги. Предполагалось, что она должна очнуться совершенно здоровой через много часов, а может, и дней на пуховой перине и в полной безопасности. Некрепкий бульон, почтенная матрона, склонившаяся над ней с материнской заботливостью, и потрескивание дров в камине хорошо дополнят картину.

Как бы не так.

Опомнившись, Тесса обнаружила, что над ней все такое же небо. И, судя по сопению и шуму борьбы в нескольких шагах слева от нее, прошло всего несколько минут.

Доски моста под ее спиной вибрировали от прыжков дерущихся. Тесса чуть повернула голову — посмотреть, что происходит. Боль пронзила ее, глаза наполнились слезами. Ее вырвало.

Тесса вытерла рот и отчаянно заморгала. Но ей ничего не удавалось разглядеть. В поле зрения попала лишь какая-то бесформенная, странно покачивающаяся туша, похожая на гигантскую летучую мышь. Потом она раскололась на две части; Тесса услышала тяжелое дыхание, рычание, та часть туши, что была побольше, потопталась на месте, а затем тяжело опустилась на землю. Доски моста прогнулись под ее тяжестью.

Рядом неожиданно очутился Райвис, от него, как и от убитого, тоже исходил тяжелый звериный дух, лицо было залито кровью, грудь вздымалась. Он рывком поднял Тессу на ноги:

— Пошли! Живо!

Тесса предпочла бы более бережное обращение. Голова разрывалась от боли, а ноги отказывались повиноваться. Но Райвису и дела не было. Продолжая всматриваться в ближний от них конец моста, он машинально отряхнул нож, а потом обтер лезвие о штанину

Тесса действительно с трудом держалась на ногах. Обруч боли сжимал лоб, ее мутило. Райвис придвинулся ближе, поддержал ее.

— Кто-то поджидает нас в том конце, — прошептал он.

Тесса прищурилась. Но глаза ее слезились, свет и тени сплетались в причудливые узоры, она ничего не могла разобрать.

— Вон там. — Райвис взмахнул ножом. Рукав его туники был пропитан кровью.

Тесса решила поверить ему на слово.

— Ну так пошли в другую сторону.

Зубы Райвиса сверкнули в темноте.

— Не думаю, что это удачная мысль.

— Да? Ты думаешь, что не со всеми разделался?

Райвис кивнул:

— Именно. Нас караулят с обеих сторон.

Тессе не хотелось даже думать, что кроется за словами Райвиса.

— Ну, наверное, надо пойти в эту сторону... а может быть, в ту. Выбирай, — промямлила Тесса. Язык у нее заплетался, как у последнего пьянчужки.

На другой стороне моста, чуть выше, распахнулось окно. Где-то вдалеке залаяла собака.

Райвис потянул Тессу за руку, повернул к себе:

— Я выбираю этот путь.

Сначала девушке показалось, что он имеет в виду дальний конец моста Но Райвис повел ее к дому вдовы Фербиш. На пороге лежало тело их второго противника. Удар Райвиса пришелся ему в спину, и крови вытекло совсем немного. Вглядевшись в поверженного, Тесса с удивлением обнаружила, что в нем нет ничего необычайного. Черты лица не искажены и голова совершенно нормальная и вовсе не напоминает кляксу. Человек как человек. Тесса пожала плечами. Значит, у нее просто разыгралось воображение.

— Смотри вверх, — шепнул Райвис, когда они переступили порог, — я скажу, когда можно будет опустить глаза.

Тесса подчинилась приказу, хотя смысл его требования не сразу дошел до нее. Он не хотел, чтобы она видела труп Свигга. Правда, предостережение чуть-чуть запоздало. Но больше она ни за что не станет смотреть вниз.

В доме было темно и холодно. Тессу замутило от запаха крови. Она остановилась и, уставившись в потолок, ждала, пока Райвис запрет дверь. Потом он повел ее к кладовке, в которой она провела прошлую ночь.

— Постой тут, — велел он и вышел в соседнюю комнату. Через минуту золотистый свет залил каморку.

Лай на улице стал громче. По дощатому настилу моста застучали шаги.

Застывшая на пороге кладовки, освещенная сзади фигура Райвиса напугала Тессу. Он был как две капли воды похож на напавших на них монстров. От его одежды исходил тот же запах разгоряченной плоти и сырого меха. Неужели и она пахнет так же?

— У нас мало времени, — сказал Райвис. — Очень скоро те, кто караулит на мосту, поймут, что мы не собираемся выходить отсюда. Они считают, что мы их не заметили, а в дом вернулись просто за своими пожитками. — Райвис дождался, пока Тесса кивнет в знак согласия, а затем опустился перед ней на одно колено и еще раз отер лезвие ножа о штанину. — Управлюсь за минуту.

Ничего не понимая, Тесса отпрянула назад. Но Райвис схватил ее за юбку и не отпускал.

— Я просто хочу обрезать ее до колен. Я не покушаюсь на твою скромность.

Обрезать до колен? Господи, о чем он толкует? Если бы голова у нее не разламывалась от боли, если бы она соображала хоть что-нибудь...

Райвис улыбнулся замешательству девушки:

— Не хочу, чтобы ты запуталась в юбке, когда будешь прыгать в реку. А сейчас стой смирно. — Он натянул материю и принялся отрезать подол юбки.

— В реку?

Райвис невозмутимо кивнул.

— Да, это самый безопасный путь. Я спущу тебя из окна, а потом вылезу сам. Не волнуйся, в это время года вода не такая уж холодная. Да и воды там почти нет, одна грязь. — Юбка упала на пол. — Хотя на всякий случай будь готова к любым неожиданностям. — Он секунду подумал, затем прибавил: — Ты ведь умеешь плавать?

Тесса кивнула.

Райвис поднялся, поглядел на ее голые ноги:

— Отлично. Пошли.

Забавно, но Тессу почему-то смутило его внимание. Но ведь он видел только ее коленки, убеждала она себя. Вот если бы он увидел ее полураздетой или...

Райвис открыл ставни. Шум с улицы ворвался в комнату. Лай, крики, звон оружия... Тесса растерянно взглянула на него.

— Все хорошо, — заверил Райвис, — чем больше они галдят, тем больше у нас шансов улизнуть незаметно. За собственными криками они ничего не расслышат. А высота, кстати, пустяковая, всего-то шагов пятнадцать.

Тесса вслед за Райвисом подошла к окну. Теперь она была только рада, что боль в голове мешает ей сосредоточиться. В подобных ситуациях от раздумий толку мало.

Она высунулась в окно. Пахло точно дымом от догорающего костра. Но после комнаты, в которой стоял запах крови и разъяренных диких зверей, даже вонь реки показалась желанной переменой. Сощурившись, Тесса различила далеко внизу, в темноте блестящую полоску воды, черный парапет набережной и сгрудившиеся за ним, похожие на сердитую враждебную толпу, дома города.

Бум! Бум!

Кто-то пытался взломать дверь. Тесса посмотрела на Райвиса. Он держался невозмутимо, но прикусил рассеченную шрамом губу.

Он помог ей взобраться на подоконник, бережно поддержал ее и почти нежным движением откинул прядь волос с лица девушки.

— Не бойся, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — через секунду я последую за тобой. Раскинь руки, не пытайся бороться с течением, но старайся держать курс к западному берегу.

Тесса чуть наклонила голову. Внезапно она снова почувствовала жгучую боль. Перед глазами всплыло лицо ударившего ее человека. Она снова видела перед собой розовые влажные десна и оскаленные клыки чудовища. Она заброшена в безумный и злой мир, в котором нет безопасных путей и смерть подстерегает за каждым углом.

Бум! Бум! Новая серия ударов в дверь.

Тесса перелезла через подоконник. Райвис осторожно опустил ее вниз. Холодный ветер обдувал ее босые ноги. Его глаза по-прежнему были прикованы к ее глазам. Он крепко держал ее, не хотел отпускать — несмотря на боль, страх, смущение, — Тесса понимала это.

— Не пройдет и минуты, я последую за тобой, — шепнул он и разжал руки.

Тесса полетела вниз. У нее захватило дух, желудок вдруг оказался где-то в груди, а сердце колотилось в горле. Ветер свистел в ушах. Она шлепнулась в маслянистую липкую воду.

Она и в самом деле была вовсе не такой уж холодной и такой плотной, что сама вытолкнула Тессу на поверхность. Голова девушки лишь на секунду скрылась под водой. Тесса понятия не имела, какова глубина реки, и выяснять это у нее не было ни малейшего желания. Ее глазам, рту и носу было довольно и этого первого погружения. Не хватало только наглотаться этой вонючей жидкости, в которой вдобавок плавала всякая дрянь. Нет уж, ни за какие коврижки.

Тесса не сразу сообразила, что ее относит течением, и с удивлением обнаружила, что мост остался позади. Темная фигура выпрыгнула из тускло светившегося окна. Послышался всплеск. Райвис. Тесса помахала ему рукой, хотела было окликнуть, но вместо этого махнула еще раз. Она вспомнила совет Райвиса, широко раскинула руки и, пытаясь повернуть к западному берегу, отчаянно задрыгала ногами. Но в воде было столько грязи, что Тесса не плыла, а лишь барахталась в ней.

А запах... А разбухшие в воде отбросы, что плавали у нее перед носом... От жира на поверхности образовалась гладкая радужная пленка. Тессе показалась, что мерцающие, замысловатые круги соединяются в цельный, совершенный по-своему узор. Линии находили, наползали друг на друга, как возрастные кольца на срубленном дереве. Как золотые нити в ее кольце.

Кольцо! В панике Тесса попыталась нащупать ленту на шее. Одеревеневшими пальцами она неловко шарила по мокрой шерсти платья, почти отчаявшись почувствовать под ладонью гладкий шелк. Наконец она ухватила ленту и собрала ее в горсть. Шипы вонзились в подушечки пальцев. Слава богу, кольцо все еще у нее! Тесса с облегчением отпустила ленту.

Она все сильнее ощущала тяжесть намокшего в воде платья, и все больше усилий требовалось, чтобы держаться на поверхности. Ноги и руки исправно слушались ее, но день был долгим, трудным и утомительным. Тело требовало отдыха. Зато в голове как будто прояснилось. Затылок все еще побаливал, наверное, вскочила шишка, но то была не прежняя тупая, усыпляющая боль, а бодрящее покалывание.

Где-то вдалеке Тессе послышались крики, плеск, ругань.

— Тесса. — Ветер донес до нее голос Райвиса.

Тесса оглянулась. Райвис был в нескольких шагах от нее. Она протянула руку и через несколько секунд почувствовала его пожатие.

— По правде говоря, не в моем обыкновении приглашать подружек в такие места. Особенно по вечерам. — Теперь Райвис плыл бок о бок с ней. — Но в этом есть своя прелесть. — Он притянул Тессу к себе и приобнял ее. — А теперь давай выбираться.

Плыть вместе было куда веселей. Райвис поддерживал ее, и Тесса чувствовала, как напрягаются могучие мышцы на его руках. Он не столько плыл, сколько атаковал реку — делал резкие выпады, рассекал, отбрасывал воду. Через несколько минут ноги Тессы коснулись мягкого вязкого дна. Она решила не вставать, продолжать плыть, сколько сможет. Но вскоре ей пришлось подняться. С каждым шагом ноги все глубже увязали в жидкой грязи. Это было довольно противно, а тут еще Райвис свистящим шепотом велел ей опуститься на четвереньки: иначе преследователи могли заметить их.

Тесса, выругавшись про себя, повиновалась. Даже в воде ей было лучше, чем теперь, когда мокрое платье облепило тело, а колени и ладони погрузились в густой зловонный ил, в котором разлагались тушки дохлых крыс и птиц. Тесса старалась не делать глубоких вдохов, но ее усталые легкие воспротивились — они требовали воздуха.

Они подползли к парапету набережной. Только тут Тесса рискнула оглянуться. Было слишком темно, и она не могла разобрать, полез ли кто-нибудь в реку вслед за ними. Но девушке снова показалось, что издалека доносится какой-то шум, возможно, плеск воды.

Кости, падаль, гнилые листья, деревяшки — по мере приближения к парапету отбросов становилось все больше. Тесса уже прошла через все степени отчаяния и отвращения. Теперь ее разбирал смех. Полюбуйтесь-ка — вот она, промокшая до нитки, барахтается в дерьме, задыхаясь от вони, но упорно борясь за свою жалкую жизнь. Да уж, обычно искатели приключений представляют их себе немножко более романтичными.

Парапет набережной тоже имел свой рисунок. Основу его составляли крупные, хорошо обтесанные, хоть и очень старые, валуны. Выше булыжники, галька, осколки камней были уложены кое-как — строители, очевидно, не заботились ни о долговечности, ни тем более о красоте своего создания. А верхние ряды и вовсе уже обсыпались. Желтоватые нити известкового раствора, скрепляющего камни, кружевом опутывали всю стенку — как прожилки на мраморе. Тесса помотала головой, чтобы отогнать наваждение. В этом новом мире узоры не дают ей ни минуты покоя.

Тесса вскарабкалась на парапет, но подняться на ноги не осмелилась. Поеживаясь и лязгая зубами от холода, она повернулась к Райвису:

— И куда теперь?

Взгляд Райвиса скользнул по набережной, по реке, по подступающим к ней домам. Он задумчиво пожевал губами.

— Знаешь что? — с кривой усмешкой наконец сказал он. — Пожалуй, мы зря отклонили приглашение Эмита. В самом деле, должны же мы засвидетельствовать почтение его престарелой матушке.

* * *

— Итак, с рассветом мы начинаем наступление на границе. Передайте приказ своим людям. — Изгард Гэризонский обвел взглядом лица полководцев и генералов. Он искал на них признаки малодушия. Помаргивание, непроизвольное подергивание мышц, попытку отвести глаза — все, что свидетельствует о страхе или сомнении. Ничего подобного. Ни у кого. Изгард остался доволен. Мановением руки он распустил собрание и повернулся спиной к покидающим залу военачальникам.

Некоторые свои чувства он не хотел выдавать никому.

Щеки его пылали. Кровь буквально кипела от возбуждения. Как всегда в эти последние дни, когда Изгард был поглощен военными планами, у него тряслись руки и прерывалось дыхание. Он беспокойно кружил по зале военных советов — свинцово-гранитному сердцу крепости Серн. Его окружали набитые картами дубовые шкафы. Массивные столы были завалены манускриптами. Голые каменные стены увешаны оружием. В углу комнаты, прикрытые холстиной, лежали доставленные из Вейзаха батальные полотна. По настоянию Изгарда их сняли со стен замка Вейз и привезли сюда. Король желал видеть изображения войны.

Изгард сдернул холст, прикрывающий первую картину, и повернул ее к свету. Художник живописал великую победу короля Хирэка в битве при Бэлиноке. Полотно было точно алое знамя, темным ужасом войны пахнуло с него. Отрубленные конечности, разверстые раны, сжатые кулаки, разинутые рты, вытаращенные, пустые от страха глаза.

Взгляд Изгарда как магнитом притягивало ярко-красное пятно — смертельная рана Элроя, герцога Роснийского, дымящиеся внутренности врага, вываливающиеся из нее. Свежая горячая кровь фонтаном била из раны, она словно выплескивалась за раму картины, и капли ее попадали прямо на лицо зрителя.

Изгард облизнул пересохшие губы. Никто, кроме гэризонца, не способен так изобразить кровь. Вейзахские мастера знали пятьсот оттенков красного цвета.

Изгард положил картину на место, выпрямился и подошел к ближайшему столу. Он взял один из наполненных вином кувшинов и сделал то, что, оставаясь в одиночестве, не делал почти никогда. Он налил себе стакан вина, красного, как кровь на картинах. Вкус его Изгард затруднился бы определить. Он знал только, что вино не отравлено — двое полководцев пили из этого кувшина. Изгард всегда замечал такие вещи.

Он согрел бокал в руках, перевел дыхание, пытаясь унять возбуждение. Завтра его царствование начнется по-настоящему. Ведь лишь когда его солдат прольет кровь врага и знамя с изображением Венца с шипами взовьется над завоеванной территорией, лишь тогда он будет считать себя истинным властителем Гэризона.

Изгард омочил губы в вине. Но для него душистый напиток был лишен всякого вкуса. Ни разу в жизни он не почувствовал вкус еды или питья. В организме всех, кто рожден был носить Корону с шипами, был какой-нибудь изъян. У Эвлаха Первого недоставало двух пальцев, его сын, Эвлах Второй, немного косолапил, а лицо внука напоминало морду зверя. Но этот монстр одерживал победу за победой, как и подобает королю. Таковы были властители Гэризона. Даже сам Хирэк был от рождения слеп на один глаз. Но одним здоровым глазом он видел лучше, чем обычные смертные видят двумя. Недостаток восполнялся превосходством в какой-то другой области. Это свойство объединяло всех, кому суждено было возложить на себя Венец.

Ни один полноценный человек не смог бы носить Корону с шипами.

Изгард сделал глоток вина. Для него это была просто тепловатая жидкость. Он мог наслаждаться лишь ее запахом, но не вкусом.

Любое блюдо было для Изгарда лишь неким веществом. Мягкое, жидкое, маслянистое, жесткое — вот и все, что ощущал его гладкий язык, похожий на язык ящерицы. Он не получал удовольствия от еды. Принятие пищи было физической потребностью, отправлением организма, как мочеиспускание, стрижка ногтей или смазывание чересчур сухой кожи кремом. Изгард принимал пищу только потому, что без еды человек умирает.

В детстве Изгард и в самом деле чуть не погиб. Он наотрез отказывался от всего, что ему предлагали. Идиоты повара, в надежде сломить сопротивление мальчишки, готовили для него отборную дичь. Между тем для человека, не ощущающего вкуса, хуже мяса ничего не придумаешь. Оно жесткое и волокнистое, его жуешь, жуешь — и никакой отдачи, одно разочарование. Четырехлетний Изгард просто выплевывал его. Это продолжалось восемь дней, и врачи после бесчисленных попыток запихнуть в него хоть кусочек пришли в полное отчаяние. «Да что тебе не нравится, мальчуган? — вопрошали они. — Ты только попробуй, мясо такое сочное, вкусное, объеденье!» — «Я не понимаю, о чем вы говорите», — отвечал Изгард, и в конце концов они заподозрили истину. Было проведено несколько опытов. В ребенка вливали самые отвратительные из имеющихся в природе снадобий — йод, касторку, крепкий уксус — и изучали его реакции.

И, придя к выводу, что маленький Изгард в самом деле не чувствует вкуса пищи, доктора солидно покачали головами, как будто подтвердился давно поставленный ими диагноз, и удалились, перешептываясь между собой о том, что этому дитяти, видно, суждено возложить на себя Корону с шипами.

У Изгарда был необходимый для этого изъян.

И с тех пор, куда бы ни пошел Изгард, почтительный шепот сопутствовал ему в любом уголке Вейзаха: «Вот идет Изгард, сын Эбора. Говорят, он не ощущает вкуса пищи и напитков — только вкус крови». В любом другом городе западного континента такие слова были бы оскорблением. Но в Вейзахе они звучали как хвала.

Изгард проглотил вино. Больше ему не хотелось, он поставил бокал на стол и шагнул к двери. У него еще масса дел. Давешняя стычка с Эдериусом не давала королю покоя. Он грубо обошелся с писцом. А старик много значил для него. Очень много. Кроме Эдериуса, никому в Гэризоне, ни одной живой душе он не мог доверить Венец. И все же при каждой их встрече Изгард терял самообладание и набрасывался на писца с бранью.

Оплошность необходимо загладить. С этой мыслью Изгард распахнул дверь скриптория. Две фигуры у стола застыли на месте при его появлении. Эдериус вольготно откинулся на спинку стула, перо и ножик без дела валялись на лежавшей перед ним странице. Ангелина стояла у него за спиной, положив ручку с аккуратно накрашенными ноготками на плечо старика. Позади парочки на постаменте лежала Корона с шипами, золотой венец, игрой прихотливых теней окрашенный в кроваво-красный цвет.

Эдериус и Ангелина поспешно отскочили друг от друга и уставились на короля расширенными от ужаса глазами.

— Изгард, — промурлыкала Ангелина обычным своим голоском маленькой балованной девочки, — у бедняжки Эдериуса разболелось плечо. Он слишком много работал, у него начались судороги, а этот перелом...

— Ш-ш-ш, — шикнул на нее Изгард.

Ангелина осеклась на полуслове. Ее правая ручка беспомощно повисла. Левой же рукой она попыталась украдкой стащить со стола кусок пергамента.

В мгновение ока Изгард оказался рядом с женой и грубо схватил ее за запястье:

— Дай мне это.

Личико Ангелины жалобно сморщилось. Синие глаза наполнились слезами.

— Но это моя картинка. Я не хочу показывать ее.

В припадке ярости Изгард наотмашь ударил ее. Голова Ангелины мотнулась назад, она отпрянула, нелепо взмахнула руками и рухнула на каменный пол. Эдериус испуганно охнул. Изгард снова занес кулак, но в последний момент сдержался и не ударил. Вместо этого он нагнулся, выхватил у Ангелины спорный листок и скомкал его в руке. Лишь через несколько минут ему удалось справиться со вспышкой гнева. Ангелина и Эдериус не осмеливались пошевелиться.

Постепенно в голове у Изгарда прояснилось. Кровь отхлынула от лица. Он разжал кулак и расправил обрывок пергамента. На нем был намалеван песик с разноцветными лапками и золотистыми мордочкой и хвостиком. Обычная детская раскраска.

— Сир, — тихо проговорил Эдериус, — я нарисовал эту картинку, чтобы немного развлечь ее величество.

Изгард рассеянно кивнул, опустился на колени перед женой и протянул ей руку.

— Ну же, любимая, — Изгард старался говорить как можно нежнее, — давай я помогу тебе подняться.

В уголке рта Ангелины выступила капля крови. Все еще лежа на полу, она метнула вопрошающий испуганный взгляд на Эдериуса.

Изгард отер кровь ладонью. Он лишь слегка коснулся губ жены, но в груди шевельнулось какое-то странное чувство. Ангелина дрожала как в лихорадке, тоненькие пальчики машинально перебирали ткань платья. Что заставило его ударить это хрупкое создание? Она просто хотела подбодрить Эдериуса, вот и все. Изгард смущенно убрал руку.

— А теперь ступай, Ангелина, — выпрямляясь во весь рост, велел он. — Мне нужно переговорить с писцом с глазу на глаз.

Ангелина уже достаточно знала своего мужа и повелителя, умела различать оттенки и модуляции его голоса и понимала, когда надо беспрекословно повиноваться. Она поднялась, оправила платье и вышла из комнаты, притихшая, как ребенок после родительской взбучки.

Только теперь Изгард взглянул на Эдериуса. Левое плечо писца от неумело накрученных под туникой бинтов стало похоже на бесформенный ком. Изгарду захотелось потрогать, погладить больное место.

— Я не желаю видеть тебя наедине с моей женой. Никогда, — отчеканил он вместо того. — Ясно?

— Но, сир, королева мне как дочь. Мне бы и в голову не пришло...

Изгард стукнул кулаком по столу. Страницы рукописи рассыпались в беспорядке, звякнула чернильница. Кувшин опрокинулся, и вода залила последний рисунок Эдериуса.

— Я ясно выразился?

Эдериус сокрушенно повесил голову. Вода со стола капала ему на колени.

— Вполне ясно, сир.

— Ну и хорошо. — Изгард успокоился, но чувствовал себя опустошенным. Теперь, когда вспышка гнева прошла, он понимал, что в поведении Ангелины и писца не было ничего неподобающего. Ангелине, конечно же, случалось любоваться узорами Эдериуса, и она решила по-своему воспользоваться его талантами. Старик, чтобы позабавить королеву, с готовностью отложил работу. А Ангелина была благодарна любому, кто уделял ее величеству хоть немножко внимания. Здесь, в крепости Серн, она жила в полной изоляции. А теперь, после смерти отца и брата, она осталась не только без друзей, но и без семьи.

Вечная девочка, Ангелина обожала своего драгоценного братца-пропойцу и свиноподобного папочку. Изгард до сих пор помнил их первую встречу. Она стояла перед отцом на коленях и терла его сведенные судорогой руки, чтобы восстановить кровообращение. Образец дочерней преданности. Изгарду нужно было поговорить о делах с отцом, но он глаз не мог отвести от дочери. То была совершенная Гэризонская красавица, белокожая, с чуть печальным и свеженьким личиком. А когда Ангелина заговорила, он открыл в ней еще одно очарование — у нее был нежный, чуть запинающийся и картавый выговор.

Изгард помотал головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Ангелина — дура. С каждым днем она значит для него все меньше и меньше. Сейчас вообще ничто, кроме войны и Короны, не имеет значения.

Взгляд Изгарда остановился на Короне. В свете ламп Венец с шипами сиял во всем своем великолепии. На раскаленной добела наковальне платину, железо, латунь соединили с расплавленным золотом. Сначала выковывали простую прямоугольную плашку, потом охлажденный металл мяли и крутили так и сяк, на тысячи ладов. Затем растянули его в толстую длинную-предлинную нить и придали форму венца. Получившийся сплав был абсолютно уникален. Его цвет и фактура менялись каждую минуту. И хотя в свое время его тщательно исследовали и определили как золото девяностой пробы, он был тяжелее стали.

Корона с шипами жила собственной жизнью, почти не завися от окружающей обстановки. Она точно светилась внутренним светом. На каждой из золотых нитей был выгравирован особый узор. Недавно Эдериус попробовал воспроизводить эти рисунки. Именно таким способом он придавал гонцам сверхчеловеческие свойства.

— Смею рассчитывать, этот случай с Ангелиной останется между нами. Надеюсь, нынче ночью твои наброски принесли нам успех? — Изгард коснулся тонких, посеребренных сединой волос Эдериуса. Он любил трогать что-нибудь во время разговора.

Эдериус с трудом подавил желание уклониться от королевской ласки.

— Боюсь огорчить вас, сир, но лорд Райвис опять ускользнул от нас.

Изгард разочарованно поцокал языком. Эдериус зря так боится. Он пригладил непослушный вихор на виске писца.

— Что стряслось на сей раз?

По щеке Эдериуса сбежала струйка пота.

— Точно не знаю. Там было шесть гонцов — двое ждали в доме и по два человека на каждом конце моста. В соответствии с вашими указаниями никакие действия не предпринимались, пока Райвис не попытался зайти в дом. — Эдериус оправился и заговорил уверенней: — Насколько я могу судить, лорд Райвис расправился с караулившими в доме гонцами, а потом прыгнул в реку и скрылся.

— А остальные гонцы? — Изгард кончиком пальца провел по скуле писца. — Они что же, не прыгнули в реку вслед за ним?

Эдериус поспешно кивнул:

— Конечно, прыгнули, сир. Двое из них нырнули следом, но в темноте не удалось разглядеть, поплыли они вниз по течению или направились к западному или восточному берегу.

— Они? — переспросил Изгард. Пальцы его пробежали по бровям Эдериуса и теперь игриво поглаживали переносицу.

— Лорд Райвис был с дамой.

— С дамой! — Изгард точно выплюнул это слово. Он оставил Эдериуса и повернулся к Короне. У писца вырвался вздох облегчения — тихий, почти неуловимый звук. Но Изгард расслышал его. От рождения лишенный одного из пяти чувств, он немало усилий приложил, чтобы в совершенстве развить остальные четыре и заполнить пробел. Слух у него был как у летучей мыши, как у всех живущих во тьме пасынков природы.

Он провел рукой по переплетающимся нитям Венца.

— Ни одна женщина, избравшая своим спутником Райвиса Буранского, не смеет называть себя дамой. Она скорей всего шлюха; возможно — обманутая дуреха, не исключено, что просто безвольная жертва, которую он насильно втянул в свои дела. — Изгард знал, куда приведут его эти рассуждения, и потому решил сменить тему. — Райвис из Бурано должен умереть. Я пошлю новых гонцов в Бей'Зелл, а ты позаботишься о том, чтобы они сделали свою работу быстро и хорошо. — Изгард слегка надавил на золотые шипы. Но, видимо, не рассчитал, и они вонзились в ладонь. Он прикрыл глаза от боли и наслаждения. Боль была чиста, безупречна и пронзительна, как гэризонская молитва. Такие страдания придают силы. Мысли короля мгновенно вернулись к тому, что было важнее всего: к предстоящей войне, к победе.

Он поднял упавший кувшин, поставил на место. Забрызганный водой узор был безнадежно испорчен. Разноцветные чернила слились в одно мокрое пятно кроваво-красного оттенка.

Рука Изгарда коснулась поврежденного плеча Эдериуса легко и бережно, как полчаса назад касалась нежная ручка Ангелины.

— Иди, мой друг, тебе надо поспать. У тебя была долгая, трудная ночь. Настало время отдохнуть. На рассвете ты мне понадобишься. Ты должен приняться за узор до начала наступления.

Писец похлопал Изгарда по руке:

— Да, сир, вы правы. Мне надо передохнуть.

Изгард помог Эдериусу подняться со стула и проводил его нежной улыбкой. Он любил своего старого писца.

9

Чернильное пятно цвета киновари расплылось по пергаменту. Чернила содержали ртуть, но она не была и вполовину так опасна, как этот безобидный на вид рисунок. Потом на странице появилась золотистая спиралька, она извивалась точно змейка, оставляя за собой капельки красного яда. Недоставало еще белого цвета, цвета смерти, но его надо оставить напоследок.

Так, теперь прожилки пурпурного и медного оттенков. Киноварно-красные линии были артериями узора, медные — его венами. А аметистовые вкрапления — как варикозные расширения на венах. Мазки мышьяково-желтого цвета густо ложились на пергамент, напоминая сочащийся из раны гной. В верхнем левом углу страницы линии становились более толстыми и частыми. А по желто-пурпурно-медно-красному фону продолжала виться золотистая спираль. Чернила этого оттенка изготавливались из золотого порошка, меда и яичного белка. Золотая змея рассекала остальные фигуры на рисунке, как опытный убийца перерезает горло жертвы.

Узорщик на себе чувствовал смертельные удары. Они болью отдавались в висках, в сердце, в медленно заживающей ключице. Глаза его были воспалены, туника промокла от пота, руку сводило судорогой, но пальцы, державшие перо, не дрогнули ни разу.

Рука писца должна быть тверже руки убийцы.

Старик не посмел улыбнуться — чтобы не тратить силы зря. Но он позволил своей горечи излиться на пергамент — там-то она не пропала даром.

А кто же он, как не убийца? Убийца с дерзким пером, наметанным глазом и знанием всевозможных ядовитых веществ. Вот оно, его оружие, все здесь, под рукой, — кисть, пергамент, чернила, краски. Его отделяет от цели более ста лиг, и жертвы, там, на западе, даже не подозревают о нависшей над ними опасности. Они видят лишь группу легковооруженных людей, группу слишком небольшую, чтобы казаться угрожающей. «Смотрите, — говорят они, — враги почти безоружны, ничего страшного, пусть подойдут поближе. Они не причинят нам вреда».

Эдериус видел глазами этих людей, которых сам же он превратил в чудовищ, сердце его билось в унисон с их сердцами, чувства их были его чувствами. Но хотя именно он вселил в них непреодолимое желание убивать, от собственных своих созданий писцу становилось жутко. Они вдыхали запах своих жертв, и ноздри их раздувались, как у голодного зверя при виде мяса. И рот Эдериуса наполнялся слюной, как и их рты, и он ничего не мог с этим поделать.

Эдериус оторвался от рисунка и взглянул на Корону с шипами, стоявшую перед ним на постаменте. И за то мгновение, что каллиграф смотрел на нее, лабиринт переплетающихся золотых нитей точно отпечатался на сетчатке его глаза. И, вернувшись к работе, он увидел свой узор уже иначе, не так, как раньше, а сквозь этот отпечаток. Два образа наложились друг на друга, как две части одной головоломки, и внезапно Эдериус с неопровержимой уверенностью понял, что он должен делать.

Кисть как бы срослась с кистью его руки, а краски хлынули на пергамент, как кровь из раны. Никогда еще он не смешивал яркие, сочные цвета с такой смелостью. Мазки были стремительны и дерзки, исполнены дьявольского небрежного изящества и одновременно точны, как арбалетные болты снайпера, летящие прямо в цель.

Гонцы тоже достигли своей цели — рейзской деревни рядом с городком Чэлс. Лезвия кинжалов, висящих на их поясах, потеплели в предвкушении добычи, зубы были оскалены, чувства обострены, а хищные глаза пожирали все живое вокруг. И чем ближе продвигался к завершению рисунок Эдериуса, тем сильнее посланцы Изгарда ощущали свою общность. До того, как узорщик взглянул на Венец с шипами, они существовали отдельно друг от друга, теперь же стали единым целым.

А чародей Эдериус — с ясным умом, твердой рукой и метким глазом — дирижировал этим маленьким оркестром. Алые чернила заливали пергамент, люди короля набрасывались на жителей деревни. Писец слышал вопли жертв, видел, с каким ужасом разбегались они от свирепых монстров.

«Как же так, их же всего несколько человек...» — донесся до Эдериуса шепот одного юнца. А в следующую секунду золотая змея перерезала темно-пурпурную вену, и человек этот навсегда перестал говорить, мыслить, действовать.

Удары кисти предшествовали ударам ножа, а витки спирали становились действиями разыгрывавшейся на западе драмы. Дух Короны с шипами веял над узором Эдериуса. Корона была его музой — музой, жаждущей крови.

Девять человек было послано в ту деревню. Девять гонцов, отобранных Изгардом за искусное владение оружием и смекалку. И каким-то непостижимым образом воля сидящего за письменным столом рисовальщика объединила эти девять частей, девять личностей в одну.

Но Эдериус добивался большего. Он мог бы вести двадцать, тридцать, сто человек. Роту, батальон, целую армию! Он знал и умел все, что знали и умели они, их сила была его силой, а слабость их была погребена на дне чернильницы.

Линия за линией, дуга за дугой кружева узора заполняли страницу. Изначальный рисунок, над которым он с таким усердием и тщательностью трудился раньше, был забыт. Эдериус махнул рукой на требования симметрии, зеркального отображения, повторения форм. Ничто больше не имело значения — кроме воспроизведения того, что он увидел в Короне. Рейзские крестьяне, один за другим, в предсмертных конвульсиях валились в придорожную грязь, и сквозь потоки заливавшей пергамент крови начинали просматриваться контуры нового узора. Прекрасного, сложного, совершенного, бросавшего вызов рассудку, заставлявшего быстрее биться сердце и доводившего до предела возбуждение творца.

Резня близилась к концу. Когда в живых не осталось ни одного мужчины, гонцы принялись за женщин и детей. Трещали переломанные хребты, ломались под ударами кулаков челюсти, кишки вываливались из вспоротых животов. Но крики ужаса и мольбы о пощаде были лишь топливом, материалом для великого подвига писца. Он питался их страхом. Наконец все люди были перебиты, и ярость гонцов обратилась на животных. Они искромсали в куски собак, кур, свиней, телят — все, что жило и двигалось.

Девять человек было послано в ту деревню. Девять легковооруженных солдат. И меньше чем за час они расправились с населением деревни, численность которого в десятки раз превосходила их отряд.

Итак, больше убивать было некого, в армию отправили посланца с вестью о том, что путь свободен. Эдериус чувствовал, что силы его на исходе. Перепачканной золотыми и красными чернилами рукой он сделал последний росчерк, символизирующий конец битвы. Он чуть было не упустил гонцов. Ему с трудом удавалось сдерживать свое ликование. Он создал потрясающий узор. Корона с шипами полна тайн, и сегодня она на мгновение приоткрыла ему одну из них.

У Эдериуса слипались глаза. Кисть выпала у него из рук и со стуком упала на пол. Но узорщик уже ничего не слышал.

* * *

Он очнулся, поморгал, рука потянулась к листу пергамента. Инстинктивное движение любого узорщика: скорее проверить — высох ли рисунок? Сколько же я проспал? Рисунок был липким и почти сухим. Полтора, а может, и два часа.

Эдериус протер уставшие старые глаза, размял сведенную судорогой правую руку, потер сломанную ключицу и лишь потом взглянул на свой узор.

Острая боль пронзила сердце. Он увидел беспорядочное нагромождение цветных пятен и клякс. Сколько он ни искал, никакого узора не было. Был хаос, хаос и ничего больше.

Но этот хаос выполнил свое предназначение. Эдериус закрыл лицо ладонями и горько заплакал.

* * *

— Эмит! Эмит! Иди сюда, поверни мой стул. Юная леди, похоже, проснулась.

Тесса открыла глаза и уперлась взглядом в потолочную балку, с которой свисали различные травы. Две другие использовались как полки. На одной громоздились свиные окорока, на второй сверкали медные котелки. Ноздри щекотал приятный аромат, мешающийся с запахом дыма и паром. Тесса приподнялась и обнаружила, что находится в просторной кухне, наполненной кастрюлями, заварочными чайниками, чашками, чашечками и странными деревянными приборами, назначение которых осталось ей непонятно. Хозяйка всего этого великолепия была, по-видимому, крупная женщина, восседавшая лицом к очагу на дубовом стуле с высокой спинкой.

Женщина повернула голову к Тессе и приветливо кивнула:

— С добрым утром, дорогуша. Эмит сейчас придет, и тогда я смогу хорошенько разглядеть тебя.

Тесса спустила ноги с деревянной скамьи, на которую был положен набитый соломой матрас. Пропахшее всевозможными соленьями и маринадами одеяло соскользнуло с колен девушки, и подол светло-коричневой ночной рубашки волочился по полу. Мускулы ее онемели, ноги болели, а голова была тяжелая как свинец.

— Мисс, — окликнул ее Эмит, — я обожду здесь, пока вы оденетесь и приведете себя в порядок.

Тесса обернулась. Эмит топтался на пороге. Тесса оглядела свое одеяние и улыбнулась. Оденетесь? Она уж и не помнила, когда в последний раз была до такой степени одетой: запястья едва выглядывали из рукавов, юбка доходила аж до пяток, а воротник подпирал подбородок. И, судя по легкому трению, задуман он был еще более высоким.

— Платье на двери кладовки, дорогуша. Не сочти за труд, возьми его сама, милочка. У меня что-то разболелись ноги. — Старуха, кряхтя, повернулась еще немного. — А ты, Эмнт, марш в кладовку и не высовывайся, пока не позову. Подумать только, не спросясь ломиться в комнату, когда леди еще не успела переодеться! Что бы сказал на это твой отец? Уж в нашем-то доме приличия всегда соблюдались неукоснительно!

— Прошу прощения, матушка. — За дверью затопали удаляющиеся шаги Эмита.

Тесса почувствовала, что совершила ошибку, и поспешно потянулась к двери кладовки. Она забыла, что это — чужой мир и обычаи в нем не такие, как у нее дома. То, что ей кажется ерундой, может быть очень важным для здешних обитателей. Впрочем, эти новые порядки не так уж сильно отличались от привычных. Ее матери тоже вряд ли бы понравилось, если бы дочь вышла к незнакомым людям в легонькой ночной сорочке. Но тут все как-то серьезней.

— Извините меня, — пробормотала Тесса, обращаясь к затылку матушки Эмита и напяливая на себя платье. — Я никого не хотела обидеть. — Она заметила, что у ворота нашиты шнурки, и потуже затянула их, прежде чем предстать перед глубоко посаженными синими глазами старой женщины.

Глаза у нее были блестящие и искрящиеся, а лицо и длинным и круглым одновременно.

— Не переживай, душечка. Это моя вина. Если бы не проклятые ноги, я бы сама подала тебе платье.

* * *

Тесса взглянула на прикрытые платьем ноги старушки. Наружу высовывались только ступни и лодыжки. Кожа на лодыжках имела красноватый оттенок, а распухшие ступни были пурпурного цвета. Матушка Эмита похлопала девушку по колену:

— Подойди ко мне, лапочка, я хочу хорошенько рассмотреть тебя. — Потом она окрикнула сына: — Можешь вернуться, Эмит. Налей всем по чашке горячего молока.

Тесса подошла поближе. Матушка Эмита наклонилась и положила теплую ладонь ей на лоб:

— Гм-м. Температуры нет. Открой-ка рот, дорогуша. Пошире. — Тесса повиновалась. — Воспаления нет. Отлично. А теперь повернись, я взгляну, что у тебя на затылке.

Старушка еще немного погымкала, а потом, по-видимому, нащупала больное место над ухом Тесса почувствовала резкую боль.

— Тише, тише, милочка, — успокоила ее матушка Эмита. — Тут у тебя здоровенная шишка.

— Вот и молоко, мисс. — Эмит появился с двумя чашками дымящегося напитка и с застенчивой улыбкой протянул одну Тессе. — Я добавил туда чуть-чуть корицы.

— Надеюсь, ты положил корицу, когда молоко еще стояло на плите? — осведомилась его матушка. Эмит развеял ее сомнения, и старушка, удовлетворенно кивнув, отстранила от себя Тессу. — К шишке надо приложить гамамелис, дорогуша, и, пожалуй, мы могли бы сварить чая с суслом, так, на всякий случай.

— Так я займусь этим, матушка? — Эмит поставил вторую чашку на маленький столик рядом со стулом старухи.

Мать похлопала Эмита по руке и улыбнулась всеми своими морщинами. Да, она в самом деле была очень стара.

— Ты хороший мальчик, Эмит. Я рада, что ты вернулся домой. Но сначала отодвинь мой стул от огня — что-то жарковато стало.

Тесса с любопытством наблюдала, как Эмит, пыхтя, двигает стул вместе с матушкой. Удивительно, как у такой крупной женщины мог родиться столь тщедушный сын? Но, не считая размеров, у них было много общего: например, темно-синие глаза и чрезвычайная опрятность. А как тщательно были причесаны седеющие волосы Эмита и несколько белоснежно-белых завитков, еще сохранившихся на голове его матери!

Тесса огляделась кругом, и у нее возникло ощущение, что хотя массивный дубовый стул, который в настоящий момент передвигает Эмит, стоит не посередине комнаты, на самом деле он и является настоящим ее центром. Она отчетливо представила себе, как в течение дня этот стул медленно поворачивается, точно часовая стрелка, и восседающая на нем старушка придирчивым взглядом постепенно осматривает каждый уголок своих владений.

— А где Райвис? — спросила Тесса, отталкивая чашку с молоком. Она терпеть не могла эту тепловатую жидкость, напоминавшую ей о детстве, о днях, когда ее считали больной и заставляли валяться в постели

Эмит водворил матушку на место, отер пот со лба и поставил ей под ноги скамеечку.

— Лорд Райвис ушел рано утром, мисс. Он велел передать, чтобы вы не волновались, он, мол, вернется попозже.

— О! — Тесса постаралась скрыть разочарование даже от себя самой.

Вчера, с какого-то момента этого сумасшедшего дня, она стала думать, что они с Райвисом — одна команда. Что только не взбредет в голову! Какой толк от нее человеку, который подвергается таким опасностям?

Тесса содрогнулась. В памяти всплыли некоторые эпизоды прошедшей ночи: поединок Райвиса с врагами в доме вдовы Фербиш, оскаленные желтые клыки чудовища, растерзанное тело Свигга, безумный прыжок в реку. Обратный путь через город она помнила смутно.

Тесса никогда не считала себя слишком слабенькой, но вчера, выбравшись из хлюпающей грязи на берег, она не то что идти, но и стоять не могла. Сначала она еле ковыляла, почти повиснув на Райвисе, а затем ему и вовсе пришлось взять ее на руки и на себе тащить по темным, тихим улицам Бей'Зелла. К тому времени, как они доплелись до дома матушки Эмита, все силы Тессы уходили на то, чтобы удерживать голову на плече Райвиса. А что произошло потом, когда они переступили через порог и очутились в теплой, приятно пахнущей комнате, она и совсем не помнила. Одно Тесса знала точно — они с Райвисом явились в этот дом мокрыми и грязными, но, несмотря на это, Эмит с матерью приняли их.

— Я хочу поблагодарить вас, — сказала она, — вас обоих. Вы были так добры ко мне, право...

— Ну-ну, душенька, — перебила ее старушка, — не стоит нас благодарить. Эмит еще с вечера предупредил меня, что вы можете прийти.

— Неужели? — с внезапно вспыхнувшем подозрением переспросила Тесса.

— Да, мисс. — Эмит убрал чашку с молоком и поставил на ее место другую. — Вчера, после того разговора о рисунках Дэверика по дороге из Фэйла, когда вы показали мне свой набросок, я начал думать — а может, о вас-то и толковал мастер. Может, именно вам на роду написано продолжить его дело.

— Обязательно выпей чай, милочка, — вмешалась матушка Эмита. — От мышечной боли нет ничего лучше этого снадобья.

Тесса взяла чашку с неизвестной ей жидкостью. На поверхности плавали какие-то странные темные чешуйки, из них сочился и окрашивал весь напиток зеленоватый сок.

— Вы не можете знать, обо мне ли он говорил, Эмит. Я всего лишь зарисовала свое кольцо.

Эмит кивнул:

— Вы правы, мисс. Но эта мысль не оставляла меня всю дорогу домой. — Не прерывая беседы, Эмит освобождал место на большом столе, занимавшем дальнюю стену кухни. Он сдвигал на один край мешочки с мукой и специями, кастрюльки, сковородки, ножи и сырые овощи. — Что-то такое было в вашем наброске, мисс. Что-то в манере проводить линии напомнило мне мастера.

— Эмит просто так болтать не станет. — Старуха с трудом повернулась на стуле, чтобы видеть лицо Тессы. — И торопиться с суждениями тоже не в его привычках. — Она хлопнула себя ладонью по бедру — Знаешь что, давай-ка сейчас, при Божьем белом свете еще раз взглянем на этот набросок.

Набросок? Последнее, что Тесса запомнила, это как она свернула его и засунула за лифчик на обратном пути в Бей'Зелл.

— Мне ведь пришлось вместе с ним прыгнуть в реку, — сказала она, снова подходя к матушке Эмита: неудобно было доставлять седовласой старухе лишние неудобства.

— Вы рисовали углем, мисс. Вряд ли набросок уцелел в воде — чернила, краска, уголь, это все такие нестойкие вещества. — Эмит освободил пространство на столе и теперь снимал с полки горшочки с красителями, кисти, свитки пергамента, тряпочки, перья, куски коры. — Вообще-то ваша одежда в корзине у огня, мисс.

— Ты уж не обессудь, поройся в корзинке сама, душечка. В такое уж неудачное утро ты меня застала. В любой другой день я бы носилась по кухне, как трудолюбивый муравьишка. Разве не так, Эмит?

Эмит кивнул.

— Конечно так, матушка, — с нежностью отозвался он.

Тесса обошла матушку Эмита, стараясь не смотреть на ее распухшие лодыжки, и достала корзину. Но там лежали только лохмотья, оставшиеся от ее платья и обувки. Кусочек кожи с наброском, наверное, выпал, пока она бултыхалась в реке.

— Не могу найти.

— Ничего, мисс. — Эмит смешивал в чашке воду с каким-то черным порошком. — Скоро все будет готово для работы, и вы сможете попробовать нарисовать еще что-нибудь.

— Да-да, — эхом отозвалась со стула его мать. — Не горюй об этом наброске, дорогая. Некоторые вещи для того и делаются, чтобы потом потеряться.

Тесса нашла, что это довольно странное изречение, и недоуменно взглянула на матушку Эмита. В глазах старухи плясали веселые огоньки.

— Приступайте, мисс. — В руке Эмит еще держал ножик. — Я очинил вам новое перышко. Поглядим, выйдет ли у вас что похожее на потерянный набросок.

С минуту Тесса еще смотрела на старушку, а потом пересекла кухню и подошла к ее сыну. С потолочных балок просторной низкой кухни были подвешены припасы и всякая хозяйственная утварь, поэтому, чтобы ничего не задеть, приходилось пригибаться. Пол был из гладкого одноцветного камня — такой Тесса видела по дороге в Фэйл. Освещалось помещение в основном огнем в очаге, но немного солнечного света пробивалось и сквозь два маленьких незастекленных окошка, проделанных высоко в стене.

— Вот, мисс. — Эмит взял у Тессы из рук чашку с лекарственным снадобьем и протянул ей перо. — Кончик очень острый — как раз подходит для тонкой работы. Перо твердое, я прокипятил его неделю назад, и с тех пор оно лежало в песке.

Тесса пальцем прикоснулась к кончику пера.

— Прокипятил? В песке? О чем это?

Эмит деликатно поправил ее руку — Тесса держала перо, как авторучку.

— Ну да, мисс. Нельзя же просто выдернуть перо из гусака и начать писать. Перо сначала кипятят, чтобы оно стало чистым и мягким. Только тогда ему можно придать нужную форму. Не давая перу остыть, я скоблю специальным кривым ножом острие и древко. А затем зарываю перо в песок, чтобы оно снова затвердело. Чем дольше оно пролежит там, тем сильней затвердеет.

На ощупь перо было жестким, упругим и гладким, как ноготь. И почти такого же цвета. Эмит говорил очень серьезно и проникновенно. Тесса решила, что нужно как-нибудь выразить свое одобрение.

— Замечательное перо, — сказала девушка, точно взвешивая его в руке, — не сомневаюсь, что оно долго прослужит.

Эмит покачал головой:

— Мастер всегда говорил — чем лучше перо, тем короче его век.

Тесса почувствовала себя круглой дурой.

— Почему?

— Потому что чем перо лучше, тем больше каллиграф пользуется им, а значит, тем скорее оно стачивается. Мастер Дэверик, бывало, приканчивал по три пера за день.

— Значит, со временем перо портится, изнашивается? — Тесса с трудом могла вообразить это — оно казалось таким жестким...

— Да, мисс, — терпеливо ответил Эмит. — Но об этом не беспокойтесь. Я буду рядом и заточу его снова, как только линии станут чересчур толстыми.

— Слушайся Эмита, детка, — вмешалась его матушка, — никто в Бей'Зелле не разбирается в переписном деле лучше моего сына.

Эмит покраснел от смущения, сразу засуетился и поспешно придвинул Тессе стул.

— Вот, мисс, — повторил он и снова поправил ее руку — на этот раз когда Тесса потянулась к чернильнице. — Вот так надо макать, чтоб набрать чернил сколько следует. Вот под таким углом, понимаете? — Тесса кивнула. — И встряхните легонько, чтоб потом не капало.

Тесса последовала его указаниям, но большая капля чернил все-таки упала на стол. Эмит уже стоял наготове с тряпкой. Тесса начала медленно подводить руку к пергаменту. Перо оказалось удивительно тяжелым, ничего общего с авторучкой. Острием она прокорябала на пергаменте неровную бороздку. Чернила постепенно впитались, и на чистой странице появилась первая линия.

— Эмит, сынок, принеси мне овощи. Я почищу их и приготовлю с селедкой.

Пока Эмит подавал матушке овощи, миску и нож, Тесса сосредоточенно боролась с пером. Но оно решительно не желало слушаться. Да и рисовать на шершавом пергаменте было совсем не то, что на привычной бумаге. На странице быстро образовалось уродливое и бессмысленное нагромождение линий и клякс.

— Не давите с такой силой, мисс, — оглянувшись через плечо, посоветовал Эмит. — Главный ваш союзник — не перо, а чернила.

— Чернила?

Матушка Эмита начала мурлыкать себе под нос какую-то песенку под аккомпанемент падающих в миску очистков.

— Да, мисс, — подтвердил Эмит. — Вам нужно только прикоснуться к странице. Чернила впитаются сами собой. Они сделаны из галловой кислоты, и если сильно давить — прожгут страницу. На пергаменте вместо узора останется тавро. Знаете, как скотину клеймят...

— Так это кислота? — Тессе становилось все интереснее.

Эмит кивнул:

— Галловая кислота, камедь и сажа. Я сам их приготовил. Конечно, теперь, в городе, с чернильными орешками будет сложнее. Наверное, придется покупать на рынке, а там они далеко не так хороши. — Заметив недоумевающий взгляд Тессы, Эмит пояснил: — Чернильные орешки появляются на коре дуба, поврежденной насекомыми. Прямо за домом мастера растет много прекрасных дубов, и когда запас чернил подходил к концу, я просто отправлялся на прогулку и заодно собирал орешки. Я срезал их и оставлял в воде на одну ночь. К утру все было готово, оставалось только добавить сажу.

Брови Тессы опять удивленно поползли вверх.

— Угольный порошок, — объяснил Эмит, не дожидаясь вопроса. — Тот, что образуется на стекле, когда лампа коптит.

— Эмит, не поставишь ли ты овощи вариться? — Матушка Эмита протянула ему медную кастрюльку. — И не передашь ли заодно рыбу? Надо ее почистить.

Интересно, как старушка столько времени обходилась без сына? Тессе начинало казаться, что она просто не в состоянии подняться со стула. Однако кухня была чисто убрана, благоухала всякими вкусностями, и в очаге все время что-то готовилось. Тесса улыбнулась: у матушки Эмита редкий талант заставлять людей работать на себя и при этом не казаться чересчур властной и навязчивой.

Продолжая возиться с пером и чернилами, Тесса обдумывала полученные от Эмита сведения. Все это ей безумно нравилось — нравились все секреты и тонкости нелегкого ремесла писца, нравилось, как делаются чернила и как затачивается перо. Нравилось просто ощущать в руке его тяжесть. Старательно, не спеша Тесса начала выводить на пергаменте спирали, напоминающие завитки кольца. Чтобы обозначить шипы, она делала петли чуть более широкими.

Ей нравилось, что она сидит здесь, в теплой кухне, окруженная заботами Эмита и его матери. После вчерашнего безумного дня особенно приятны были царящие здесь мир и спокойствие. Но, как ни странно, Тессе вовсе не хотелось расслабиться, побездельничать. Она была поглощена увлекательной задачей — заставить перо и чернила слушаться себя. И к тому времени, когда Эмит в очередной раз передвинул матушкин стул на новое место и поставил овощи на очаг, Тесса уже с головой ушла в работу. Она была полна решимости создать узор лучше утонувшего в реке. И создать не для того, чтобы потом потерять.

* * *

Райвис брел по улицам Бей'Зелла. Он знал, что Камрон Торнский будет ждать его в доме Марселя, но не спешил увидеться с новым хозяином. Пусть Камрон и его унаследованное только что состояние немного потерпят.

В полдень Бей'Зелл отнюдь не производил впечатление оживленного города. Райвис прошел по улице Судьбы с ее шикарными кондитерскими, мастерскими лучших сапожников и лавками жадных осторожных ростовщиков и повернул на север к Окаймляющему кварталу. Сюда ходили за покупками представители зажиточного среднего класса и дорогие проститутки.

Проститутки в кружевных вуалях и скромных серых и коричневых платьях, завидя Райвиса, приподнимали брови и приветствовали его едва заметным кивком головы. Жены зажиточных мещан притворялись, что не замечают его. Они сидели в тени под навесами, потягивали теплый арло с медом и поедали яблочные пироги, украшенные ягодами можжевельника. Попозже они отправятся на улицу Судьбы — пофланировать мимо лавок ростовщиков и, если повезет, купить какую-нибудь безделушку, проданную разорившимся в трудные времена аристократом.

Эти дамочки среднего класса знали, что мужья их ходят к проституткам, но с некоторой даже гордостью говорили: «По крайней мере это девица из Окаймляющего квартала, а не какая-нибудь безвкусно раскрашенная портовая дешевка». Но, несмотря на снисходительное отношение к шалостям супругов, они считали своим долгом регулярно посещать этот квартал — чтобы присматривать за проститутками и не позволять им распускаться. Те же соглашались на такие правила игры и только по вечерам выходили разряженные в пух и прах, в красных шелках, расшитых золотом, днем же носили неброские скромные платьица. Такова была мораль Бей'Зелла.

Райвис знал, какое впечатление производит на богатеньких мещаночек. Смуглый цвет лица выдавал иностранца, а темная одежда придавала ему зловещий, опасный вид. И все же, когда Райвис подходил поближе к их тенистым убежищам, дамы не могли не заметить, что держится он как дворянин, а немодная черная туника сшита у лучшего портного и из превосходного материала. Но потом они замечали его шрам и дружно отворачивались.

Обычно Райвис, чтобы подразнить их и заставить-таки поднять глазки, небрежно кланялся и цедил сквозь зубы: «Мое почтение, дамы». Но сегодня он молча прошел мимо.

Он шел дальше и дальше, вниз по Эмалевой улице, мимо мастерских золотых и серебряных дел мастеров, переписных, контор сборщиков налогов, ювелирных магазинчиков. Ближе к северной гавани мостовая кончилась, и под ногами захлюпала жидкая грязь, а восточный ветер принес запахи дыма, кислоты, гнили.

Случайно, краем глаза Райвис заметил человека в зеленой тунике с серебряной эмблемой на груди. Цвета Торнов. Этот тип довольно-таки неумело старался держаться в тени, а заметив взгляд Райвиса, неуклюже попытался скрыться. Учитывая же, что он — очевидно, чтобы спрятать арбалет, — кутался в широкий зимний плащ, совершенно неуместный в конце весны, его маневры только привлекали внимание. Короче говоря, бедолага прескверно справлялся со своей задачей. По-видимому, Кэмрон поручил ему проследить за новым наемником. Райвиса это не обеспокоило бы, но после заката он собирался вернуться в бордель и проверить рассказ Кэмрона. Столь неловкий шпион мог выдать его. А ведь не исключено, что это — самый проворный из людей Торнов.

Райвис привычно прикусил губу. Если он и впрямь возьмется за то, на что согласился в винном погребе Марселя, ему понадобится хорошая команда. А судя по неудачному первому выступлению посланца Кэмрона, эту команду придется обучать самому.

Райвис ускорил шаги и вышел на набережную. Северный порт был меньше и имел куда меньшее значение, чем западный. Здесь не бросали якорь большие торговые корабли, сюда не подплывали груженные специями и шелком шлюпки. В доках не строились огромные суда, и на пристани не заметно было таможенников с их перьями и свитками. Рыбаки, их лодки, их удочки, сети, женщины — вот и все обитатели северной гавани. Если не оглядываться назад, на громаду Бей'Зелла, можно было подумать, что попал в рыбацкий поселок, а не в крупнейшей на западе портовый город.

Пробираясь между мотками веревки, деревянными лотками, в которых плескались живые еще рыбины, чинящими сети рыбаками, Райвис шел по деревянной пристани. Северная гавань, точно муравейник, жила незаметной, полной забот и трудов жизнью. Рыбаки половину жизни проводили, плавая на двухмачтовых судах и добывая камбалу и палтуса, а вторую половину посвящали плаванью на трехмачтовых судах и ловле трески. У них просто не оставалось времени для показной суеты. Они работали долгие часы, с закатом напивались, с рассветом вставали, и пока сети были в порядке, а корпуса лодок крепки, считали себя счастливчиками и каждый день смело пускались в открытое море.

В мире полно всяческих организаций и объединений — братства, рыцарские ордена, лиги, гильдии, — но никто из них не покрывает такие расстояния, никто не относится с таким царственным пренебрежением к границам государств, как свободное, точно ветер, племя рыбаков. Матросы торгового флота так часто меняют суда и страны, что не успевают завязать отношения с товарищами. Команду торгового судна можно сменить буквально за один день. Рыбаки же из года в год плавают по одним и тем же маршрутам, на одной и той же лодке с одной и той же командой, и если уж дружатся, то на всю жизнь. И хотя между рыбаками из Рейза, Мэйрибейна, Истании и Балгедиса существует конкуренция, от взаимовыручки зависит их жизнь. Они предупреждают друг друга о надвигающихся бурях, делятся сведениями о подводных течениях и мелях, извещают о появлении пиратов и других опасностях. И когда рыбацкий баркас пристает к берегу, никому из местных рыбаков в голову не придет поинтересоваться, под каким флагом он плавает. Рыбаки выбирают любое место, которое считают подходящим для лова, и делают то, что умеют делать.

Конечно же, обмениваются они не только жизненно важными сведениями. Морские байки и слухи лениво кочуют от лодки к лодке. Рыбаки обожают сплетни. А их жены вообще и живут-то только для того, чтобы дождаться мужа и услышать новые истории.

Райвис взял за правило дружить с рыбаками в любом порту, куда его заносила судьба. Никогда ведь не знаешь, не пригодятся ли тебе услуги просоленного морского волка.

Заметив у дальнего мола знакомую темноволосую фигуру, Райвис сразу же свернул и направился к ней. Он вернется в дом Марселя и встретится с Кэмроном Торнским, но чуть погодя: сначала надо узнать свежие новости — чтобы потом, когда давать задний ход будет поздно, не столкнуться с неприятными неожиданностями.

— Эй, Пэграфф! — позвал Райвис и приветственно помахал рукой. — Ну как море, не жалуешься?

— Море-то ничего, жена хуже, — последовал ответ. Пэграфф кончил привязывать лодку и спокойно ждал, пока Райвис подойдет ближе. Бейзеллские рыбаки никогда не делают лишних движений.

Мужчины обменялись рукопожатием — и заодно вопросительными взглядами. По лицу Пэграффа сразу было видно — этому человеку частенько приходится окунаться в соленую морскую воду. Кожа покраснела, губы потрескались, а брови выцвели добела.

— А Джеми где? — спросил Райвис.

— Я послал его на рынок за воском.

Райвис кивнул. Джеми был единственным сыном Пэграффа. Впервые Райвис встретился с ним на одной из маленьких улочек, ведущих к восточной гавани. Джеми тогда решил наняться в солдаты. Он, видите ли, устал чинить сети и вощить бревна. Райвис отговорил нежного и мягкого юношу от опрометчивого шага. Не все люди рождены для ратных подвигов. Некоторым лучше оставаться на море. Райвис отослал Джеми назад к отцу. Он не стал бранить его, просто рассказал — и то была чистая правда, что в жизни наемника нет ничего романтичного и труд солдата так же тяжек, как труд рыбака. Райвис поступил так не по доброте душевной, а потому что брал он только добровольцев, которых мог научить убивать. Но Пэграфф счел это доказательством его доброты — и Райвис не стал тратить время на споры.

— У него появилась девчонка, — продолжал Пэграфф, отвинчивая крышку от оловянной фляги с арло и протягивая ее Райвису. — Крепкий орешек, между прочим. Как раз то, что надо Джеми. Может, хоть остепенится чуток.

Райвис взял предложенное питье. У Пэграффа не было состояния Марселя Вейлингского, но в его фляге почему-то всегда оказывался лучший арло в Бей'Зелле. Райвис отер губы и спросил:

— Какие новости с моря, дружище?

Пэграфф взял флягу и, прежде чем глотнуть самому, хорошенько отполировал ее рукавом. Моряки что сороки — обожают все блестящее.

— Мэйрибейнский бриг бросил якорь у порта Бэлинок. Мой приятель Гиллиф, он ловит там омаров, клянется, что на прошлой неделе среди ночи к бригу направилась шлюпка, набитая гэризонцами.

— А почем он знает, что это были гэризонцы?

— А что, недостаточно видеть, как они орудуют веслами? — Рыбак невесело усмехнулся. У старых морских волков вроде Пэграффа Гэризон, как всякая страна, не имеющая выходов к морю, вызывал подозрение. Они не сомневались, что любой правитель будет стремиться заполнить подобный пробел. И в отношении Гэризона были совершенно правы. — Гиллиф говорит, что пики у них были какие-то чудные. И еще он заметил, что все их солдаты теперь бреют бороды.

Райвис кивнул. Он сам ввел в употребление среди гонцов Изгарда пики нового образца, более широкие, чем раньше.

— Что-нибудь еще?

Пэграффа, похоже, задело, что такая интересная новость не удостоилась должного внимания. Он утешился еще одним глотком арло и лишь потом продолжал:

— Не все ладно между мэдранцами и истанианцами в Восточном заливе. Только за этот месяц на мэдранские баркасы двенадцать раз нападали пираты. Мэдранцы не сомневаются, что это работа истанианцев. Поговаривают, что надо послать галеоны в Галф.

— В Галфе не было военных кораблей вот уж... — Райвис осекся и задумался.

— Пятьдесят лет, — закончил за него Пэграфф. — Точно вам говорю, лорд Райвис, паршивые времена настают. Плохо будет на море. Плохие слухи ходят. На прошлой неделе Бей'Зелл удвоил пошлины, и гавань забита пиратскими галерами и военными кораблями. Дрохо вообще все клешни повыставил, точно краб в ведерке. Выслали военные шлюпки охранять гавань. Хуже всего, конечно, в Мэйрибейне. Из-за бейзеллских пошлин накрылся весь их экспорт. Они боятся, что Истаниа и Дрохо последуют примеру Рейза. Мэйрибейнцы перевели два самых больших своих галеона из порта Шрифт в Хэйл. Якобы чтобы защитить их от идущих с севера бурь. Но всем известно, что бури начнутся только в следующем месяце. — Пэграфф снова приложился к фляжке. — Я рыбачу в этих водах вот уж тридцать лет, у меня были неплохие уловы. И, честно вам скажу, не помню, чтобы мне еще когда-нибудь так не хотелось выходить в море, как в последние два месяца. Нехорошие времена настают, очень нехорошие — море говорит это, а море не ошибается.

Пэграфф покачал головой, вздохнул, почмокал губами, еще раз протер фляжку и допил остатки арло. Спрятав флягу под тунику, он повернулся спиной и начал возиться с удочками. То есть на свой рыбацкий манер показал, что разговор окончен.

Райвис поблагодарил и повернул обратно, к набережной.

10

— Гонцы, убившие твоего отца... не заметил ли ты в них нечто странное, сверхъестественное? — В ожидании ответа Райвис отвернулся от Кэмрона Торнского.

Они сидели в кабинете Марселя. Потрескивали буковые поленья, подогретый берриак дымился в бокалах, от порывов восточного ветра позвякивали с трудом закрытые банкиром жалюзи. Хотя в камине пылал яркий огонь, в комнате было полутемно. Бронзовая каминная решетка защищала дорогой шелковый ковер от случайных искр, абажуры из цветного стекла закрывали серебряные светильники.

Огонь внушал Марселю мистический ужас — ведь в пламени могли погибнуть его драгоценные бумаги. В Великом банковском пожаре двадцать лет назад уцелели все золотые слитки Марселя, но огонь пожрал массу документов, в которых заключалось целое состояние — приписки к завещаниям, платежные поручения, долговые расписки, обменные чеки, акты и договоры об аренде. И Марсель до сих пор не забыл этого кошмара и безумно боялся повторения.

В голове Райвиса промелькнула соблазнительная мысль — случайно задеть фонарь, опрокинуть его и полюбоваться, как керосин растекается по письменному столу Марселя и язычки пламени лижут его бумаженции. Посмотреть, как банкир будет отчаянно бороться с огнем, было бы забавно и хоть немного вознаградило бы его за вчерашнее унижение. Однако Райвис отказался от этой идеи. На многолетнем опыте он убедился, что месть приносит очень мало удовольствия. Только мимолетное злобное удовлетворение, которое в конечном счете оборачивается против тебя самого.

Отгоняя ненужные мысли, он решительно повернулся к Кэмрону и заставил себя сосредоточиться на их беседе. Прежде чем высказать собственное суждение, ему необходимо было кое-что прояснить.

— Когда я впервые увидел гонцов в кабинете отца, они показались мне настоящими чудовищами. — Он неуверенно передернул плечами. — Но все произошло так быстро... У меня сердце рвалось из груди, руки тряслись, я практически ничего не соображал. А потом я увидел... — Он покачал головой и провел рукой по волосам. — Потом я увидел отца — и ничто больше уже не имело значения.

Кэмрон Торнскнй выглядел еще хуже, чем во время их последнего свидания. Волосы висели космами, глаза были окружены темными кругами, а одежда мешком висела на исхудавшем теле. Райвис видел, что этому человеку действительно плохо, но не испытывал к нему жалости. Его мир был жестоким миром: в нем умирали люди, лгали друзья, а родные были готовы предать тебя в любой момент. Да, отец Кэмрона был варварски зарезан в собственной постели, но во многих отношениях это — далеко не худшая смерть. Кэмрон был единственным сыном единственного сына. Братья, кузены, дядюшки и мачехи не будут оспаривать его права на унаследованное богатство. Наследство его и только его. Так что с этой точки зрения Кэмрон Торнский куда счастливей его, Райвиса.

Райвис провел языком по рубцу на внутренней стороне губы. Почему-то он вдруг явственно ощутил жесткость и выпуклость шрама. Он сделал над собой усилие и спокойно продолжал:

— Я хочу знать подробности, все, что ты сможешь припомнить. На кого они были похожи, как себя вели, как пахли.

При слове пахли Кэмрон вздрогнул.

— Господи! — Марсель за своим столом атласного дерева зашелся от возмущения. — Зачем же такие бестактные вопросы? Лорд Кэмрон и без того расстроен.

Райвис сжал кулак — да так, что заскрипели кожаные перчатки.

— Слушай, Марсель, занимайся своими подсчетами и не суйся, куда не просят.

Марсель хотел было возразить, но Кэмрон жестом остановил его:

— Все в порядке, Марсель. Полагаю, если наш друг и склонен к праздному любопытству, он понимает, что здесь оно в высшей степени неуместно. — Он повернулся к Райвису. — Не так ли?

Райвису дела не было до тона Кэмрона — и все же он с неудовольствием отметил его.

— Вчера ты сказал, что гонцы напоминали животных. Что ты имел в виду?

Кэмрон провел рукой по лицу.

— Ну, эти зубы, десна... — Он судорожно пытался вспомнить подробности, потом сокрушенно покачал головой. — Они были в тени, я не смог разглядеть... но запах...

— Какой запах?

— Животный. Воняло, как в конюшне, когда жеребится кобыла, — кровью, потом, мокрой шерстью. Острый запах возбужденного зверя. — Кэмрон посмотрел на Райвиса. Взгляд его серых потускневших от слез глаз был тверд и решителен. — А почему это так важно?

Райвис оглянулся на Марселя. Банкир был ужасно занят — точнее, притворялся занятым. Он деловито перебирал бумаги, макал перо в чернильницу, старательно морщил лоб. Ну просто актер из погорелого театра.

Райвис наклонился к Кэмрону и понизил голос почти до шепота:

— Прошлой ночью, когда мы с Тессой расстались с Эмитом, на мосту Парсо на нас напали два человека. И еще минимум по двое караулили на каждом конце моста. Если бы нам не удалось сбить их со следа, прыгнув в реку, вряд ли я сейчас сидел бы здесь и наслаждался твоим обществом.

Кэмрон кивнул. Казалось, эта новость ничуть не удивила его. Марсель перестал выло притворяться, что занят своими расчетами, но взгляд Райвиса заставил его вновь уткнуться в бумаги.

— Ни разу в жизни я не сталкивался с такой бешеной, дикой силой, — продолжал Райвис. — Понадобилось все мое искусство, чтобы справиться с ними. Они набрасывались на меня снова и снова. Одного я раз двенадцать ударил ножом в грудь, и только тогда он наконец упал мертвым. Но после этого черты его начали меняться. Он опять стал похож на человека. Пахли же они оба действительно как разъяренные звери.

— Ты обучал их, — с кривой усмешкой заметил Кэмрон, — твоя работа.

Райвис впился зубами в шрам, как другие люди кусают губы, чтобы с них не сорвались опрометчиво резкие слова.

— Да, я обучал их. И засаду они устроили точно по моему рецепту — двое ждут жертву в укрытии, остальные перекрывают пути к отступлению. Но это были не мои люди. Я учил солдат убивать быстро и без лишней суеты, отступать, если кто-то из них ранен, и всегда сохранять хладнокровие. А они... они жаждали крови и не желали отступать, не удовлетворив эту жажду. — Райвис говорил нарочито бесстрастным тоном, хотя по спине у него прошел холодок.

— И к какому же выводу ты пришел? — Кэмрон пытался скрыть заинтересованность под маской безразличного презрения.

— С ними что-то сделали, как-то изменили их человеческую природу. Возможно, это было сделано с помощью колдовства.

Марсель подавился берриаком.

Кэмрон едва заметно кивнул.

Прошло несколько томительных секунд. Марсель Вейлингский зашелся в кашле. Райвис Буранский и Кэмрон Торнский мерили друг друга глазами. Погас один из фонарей. Янтарно-желтый абажур стал черным от дыма, а потом темная струйка поднялась к потолку. Ртутные часы Марселя оттикали час, и молоточек ударил по чугунному колокольчику. Раздался странный звук — не глухой и не звонкий, а так, нечто среднее.

Наконец Кэмрон заговорил:

— Я расскажу тебе, что увидел после того, как позаботился о теле отца. Я пошел в казармы посмотреть, кто из нашей охраны уцелел. Но мне пришлось считать не живых, а мертвых. — Кэмрон, не отрываясь, смотрел на Райвиса. Взгляд его оставался твердым, но голос дрогнул. — Погибло не меньше двух дюжин солдат. Это были хорошие люди. Я считал их своими друзьями. Некоторые были мне как братья. Один когда-то учил меня ездить верхом. И все они дорого продали свою жизнь. Никого не удалось убить с одного удара. Стены были забрызганы кровью, и по ним были размазаны мозги. А на полу валялись разрубленные платья, и кишки, и клоки выдранных волос. Мне случалось бывать на поле боя. Я знаю, что такое смерть. Но это... — Кэмрон отвернулся, — это было побоище, а не битва.

Райвис прикрыл глаза. Ему впервые стало жаль Кэмрона. Он знал, каково это — терять людей, бок о бок с которыми провел не один год. И однако он ничем не выказал своего сочувствия. Опыт подсказывал Райвису, что не это нужно Кэмрону Торнскому.

— Такую же картину я видел прошлой ночью. Гонцы зарезали владельцев постоялого двора, где мы остановились.

— При чем же тут колдовство? — вмешался Марсель. — Ведь известно же, что гэризонцы не лучше животных.

— Но это не мешает вам брать их деньги. — Кэмрон опередил Райвиса, который хотел сказать то же самое.

Марсель поднялся из-за стола.

— Господа, — произнес банкир с истинно банкирским достоинством. — Я вижу, что эмоции ваши вышли из-под контроля, а воображение разыгралось. Полагаю, мне лучше покинуть вас на некоторое время. Возможно, позже мы сможем спокойно сесть и обсудить все как разумные, образованные люди. — Он поклонился сначала Кэмрону, потом Райвису, собрал бумаги и выплыл из комнаты, высоко держа голову.

Когда дверь за ним захлопнулась, Райвис повернулся к Кэмрону:

— Сколько он получит с этой сделки?

— Сорок процентов.

— Сорок? — Райвис покачал головой и рассмеялся. — Изгард платил ему десять.

Кэмрон не сразу понял его, но потом сообразил, о чем речь, и улыбнулся.

Райвис взял графин с берриаком со стола Марселя и наполнил их с Кэмроном бокалы до краев.

— Беда в том, — сказал он, протягивая Кэмрону его порцию, — что я не понимаю, с чем мы имеем дело. Это-то меня и пугает больше всего. Я обучал людей Изгарда и вербовал наемников для его армии, но к событиям последних дней я отношения не имею. Там, в Вейзахе, кое-что приводило меня в недоумение. И теперь я пытаюсь свести все воедино.

Кэмрон кивнул:

— Когда, по твоему мнению, Изгард собирается напасть на Рейз?

— При первой же возможности. — Райвис сделал большой глоток берриака. С уходом Марселя он почувствовал себя свободней, хотя не исключал, что банкир подслушивает под дверью. — Он не может тянуть время. Землевладельцы и военачальники ждут от него немедленных действий. Он должен воевать и одерживать победы, должен доказать, что он Изгард-завоеватель, только таким путем гэризонский король может удержаться на троне.

Кэмрон больше не изображал равнодушное презрение к собеседнику. Он наклонился к Райвису:

— Но почему ты так уверен, что он не выступит сначала против Бальгедиса? Изгарду нужен морской порт, а там их не меньше дюжины.

— По двум причинам, — ответил Райвис. — Во-первых, ни один из портов Бальгедиса не дает доступа к Бухте Изобилия и Галфу А захватив Бей'Зелл, он расчистит путь не только на север, но и к теплым южным и дальневосточным проливам. Во-вторых же, я думаю, что Изгард заключил соглашение с герцогом Бальгедиса о том, что, пока его страна сохраняет нейтралитет, Гэризон не тронет ее.

— Откуда тебе это известно?

— Мэйрнбейнский бриг бросил якорь у побережья Бальгедиса. Рыбаки видели, как к нему пристала лодка с гэризонскнми солдатами. Они поднялись на борт корабля.

Кэмрон откинул со лба прядь волос цвета темного золота.

— Но ведь не исключено, что бальгедийцы ничего не знали об этом.

— Исключено. — Райвис допил вино, встал и принялся расхаживать по комнате. — Все они знали. Хуже другое. На корабле был поднят мэйрибейнский флаг. Значит, Изгард договорился с обоими. И я очень сомневаюсь, что Мэйрибейн намерен соблюдать нейтралитет. Они жаждут рейзской крови. Их всегда возмущало, что за доставку товаров на континент они вынуждены платить дань Рейзу. На прошлой неделе Бей'Зелл удвоил расценки, а не заплатив, ни один мэйрибейнский корабль не может войти в Бухту Изобилия. Значит, теперь Мэйрибейн ищет способа отыграться. Ну а Изгард, не долго думая, обещал, что после захвата Бей'Зелла он уменьшит пошлину. Поэтому Мэйрибейн, чтобы помочь Гэризону, подтягивает силы из Хэйла в Килгрим. Это же проще простого.

Продолжая говорить, Райвис немного раздвинул жалюзи — посмотреть, что делается на улице. Двое людей Кэмрона в зеленых с серебром туниках дежурили на противоположной стороне, не сводя глаз с дома Марселя. Райвис окинул взглядом соседние здания, подъезды, переулки, ставшие таинственными в сумерках фигуры прохожих. Ничего подозрительного. Однако на обратном пути к дому матушки Эмита он не застрахован от неприятных встреч. Он не имеет права рисковать. Не имеет права привести гонцов к двери старушки. Кроме того, там осталась Тесса, а с каждым часом ее безопасность значила для Райвиса все больше и больше. Он уже раскаивался, что при Марселе упомянул об их совместном походе к Эмиту.

Райвис закрыл жалюзи.

— Марсель показывал тебе картины, которые отдал ему на хранение помощник Дэверика?

— Да, я как раз разглядывал их перед вашим приходом, — ответил Кэмрон. После второго бокала берриака на щеках его появился румянец, но глаза по-прежнему оставались тусклыми. Он казался бесконечно усталым, и державшая бокал рука дрожала. Похоже было, что он не спал несколько дней.

— И что ты о них думаешь? — Райвис не хотел этого, но против его воли вопрос был задан почти участливым тоном.

Кэмрон коротко глянул на него, и Райвис тут же пожалел, что позволил себе размякнуть.

— Думаю, что это красиво, — холодно сказал Кэмрон. — Мне случалось видеть картины, выполненные монахами с Острова Посвященных, но они были менее проработанными, менее выразительными.

— Где ты их видел?

— У моего отца есть... — Кэмрон осекся, — была одна такая картина. Она висела на стене в кабинете. Много столетий назад в замке Бэсс останавливался старый узорщик. В благодарность за гостеприимство он оставил хозяевам свою работу. Конечно, ему далеко до тех, что я видел прошлым вечером, и краска местами положена так густо, что на картине оседает пыль, точно на статуе. Но отец любил этот узор.

Райвис наконец решился:

— Я думаю, узоры Дэверика имеют некоторое отношение к событиям последних двух дней. Похоже, Изгард изобрел какой-то новый трюк. В лучшем случае мы уже видели самые страшные его последствия.

— А в худшем?

— Да поможет нам всем Господь.

Райвис двинулся к двери. Ему вдруг страстно захотелось вернуться к Тессе.

— Прошу извинить меня, — сказал он, — но я вспомнил, что должен быть в одном месте...

— Должен вернуться к женщине с рыжими волосами? — перебил Кэмрон. — К женщине, у которой такой странный мелодичный голос?

Райвис постарался скрыть удивление:

— Да, я должен нанести ей визит. А что такое?

— Она как-то замешана во всем этом, не так ли? — Кэмрон взглянул на Райвиса с неожиданной проницательностью. По-видимому, хотя Райвис пытался притвориться невозмутимым, он чем-то выдал себя. Во всяком случае, Кэмрон добавил: — Ну же, признайся. Ведь совершенно очевидно, что она не из Бей'Зелла.

Любопытство его почему-то раздражало Райвиса. Он сменил тему:

— Слишком многих вещей я пока что не знаю или не понимаю. Если мы намерены общими усилиями свергнуть Изгарда с престола, надо собрать все возможные сведения. Ни в коем случае ничего не упустить. Марсель может фыркать сколько угодно при слове «колдовство», но он не видел того, что видели мы оба. Он-то будет в полной безопасности восседать за своим столом, перебирать бумажки и записывать в книгу расход и приход. А нам предстоит выступить против Изгарда. Нам, а не Марселю с его сорока процентами.

В такт его словам Кэмрон постукивал пальцами по подлокотникам кресла банкира. Но стоило Райвису замолчать, стук прекратился.

— Я хочу убить Изгарда, а не свергнуть его с престола. Именно к такому соглашению мы пришли вчера в погребе у Марселя.

— Но пока Изгард носит Корону, убить его невозможно. Я сам вымуштровал его охрану. Я...

— В таком случае ты должен знать ее слабые места.

— Слабых мест нет. — Райвис начинал терять терпение. Ему надо срочно уходить отсюда. С каждой минутой, потраченной на бесполезное пока обсуждение тактических вопросов, опасность возрастает. Будь он на месте Изгарда, первым делом он бы отправил гонцов в дом Марселя. — В настоящее время Изгард или в крепости Серн, или на пути туда. Из всех замков гэризонской постройки, которые мне случалось видеть, Серн — самый неприступный. Через горы к нему есть лишь один проход, и с той минуты, как Изгард вступит в свою резиденцию, проход этот будет охраняться так, что даже дух собственной матушки короля не сможет прорваться к нему.

— Если там сейчас стоят войска, наверняка можно протащить в лагерь нашего человека — под видом слуги или проститутки...

Райвис провел языком по шраму на губе, улыбнулся:

— Никаких слуг там нет. И шлюх тоже. Я сформировал эту армию. Это тебе не какая-нибудь компашка разряженных рыцарей со свитой. Никакой прислуги — чтобы чистить оружие или готовить еду. Солдаты все делают сами. И нечего даже мечтать незаметно пробраться в лагерь. Я научил их за несколько лиг чуять незваных гостей. На подступах к лагерю столько часовых, что хватило бы на целый форт.

Кэмрон скорчил недовольную гримасу.

— А как насчет слуг в самой крепости? — спросил он, подумав. — Неужели не найдется желающих подсыпать яда в бокал Изгарда?

— Отравить Изгарда?! — Райвис откинул голову и расхохотался.

Веселье его был искренно, но он нарочно смеялся как можно громче. Кэмрон вывел его из себя, а Райвис по опыту знал, что лучший способ поставить человека на место — высмеять его хорошенько. С каждой минутой ему все сильнее хотелось вернуться к Тессе.

— На всем континенте нет человека, способного не только что насыпать яд в бокал Изгарда, но даже подойти к нему достаточно близко. Король от рождения не различает вкуса еды и питья. Он, не моргнув глазом, может выпить настойку белладонны. Больше всего на свете он боится, что проглотит яд и даже не почувствует этого. Этот страх преследует его много лет. Поэтому любое, слышишь, любое кушанье или напиток, предназначенные королю, сперва пробуют добрых два десятка придворных. — Райвис покачал головой. — Нет, дружище, если ты хочешь разделаться с Изгардом Гэризонским, нужно придумать что-нибудь поумней.

Кэмрон покраснел. Золотисто-русые волосы спутанными прядями падали ему на лоб.

— Коли ты столько знаешь об Изгарде, — заговорил он, дрожа всем телом, — ты должен знать и как верней всего проникнуть к нему. Или он так запугал тебя, что даже встреча с палачом Рейза кажется менее страшной?

Райвис понимал, что сам довел Кэмрона до такого состояния, но все же задыхался от гнева.

— Ты понятия не имеешь, с чем мы имеем дело, — сказал он ледяным тоном. — Ведь я же ясно сказал — нам не добраться до Изгарда, пока он носит корону. Ты что, думаешь, я просто так болтаю, чтоб воздух сотрясти? Я знаю этого человека, знаю его армию и знаю, как гэризонцы относятся к своим королям. Сейчас он не просто правитель. Он — олицетворение государства, его символ. Пока король не проиграет битву или не совершит еще какую-нибудь ошибку, подданные готовы за него в огонь и в воду. Мы должны общаться с Изгардом и его страной на понятном им языке. Мы должны быть готовы к моменту, когда он вторгнется в Рейз. Мы должны разбить его войско, должны лишить его всех преимуществ, на его колдовство ответить более сильным колдовством. Тогда и только тогда мы сможем убить его.

Кэмрон взглянул на Райвиса, как на сумасшедшего:

— Разбить его войско? О чем ты толкуешь? Да армия Рейза не только не уступает гэризонской, но и превосходит ее в несколько раз. У нас самые храбрые, самые сведущие в боевых искусствах рыцари на континенте. У Изгарда нет ни малейшего шанса.

— Рыцари! — Райвис вложил в свое восклицание бездну презрения. — Да что Изгарду какие-то там рыцари! У него есть пять рот мэйрибейнских лучников, вооруженных стрелами с наконечниками, которые на расстоянии в пятьсот шагов пробьют любую броню. Твои рыцари поскачут прямо в объятия смерти и даже не успеют увидеть своих палачей. И да не оставит Бог уцелевших, ибо им предстоит столкнуться не с благородными господами, равными им по длине мечей, совершенству вооружения и знанию военного этикета. Когда лучники сделают свое дело, в бой вступят солдаты с пиками. И, поверь мне, вступят не для того, чтобы обмениваться любезностями и умирать как герои. Клинки они пускают в ход с одной целью — выпустить врагу кишки. И рейзские рыцари, ожидающие, что Изгард будет играть по их давным-давно устаревшим правилам, очень скоро поймут, что играют в этой славной битве незавидную роль громоздких, неуклюже движущихся мишеней.

Кэмрону кровь бросилась в лицо.

— Ни один глупый солдафон с пикой, луком или чем там еще в подметки не годится последнему из рейзских рыцарей! — крикнул он.

— Вот из-за таких-то воззрений мы и проиграем войну. — С этими словами Райвис отодвинул щеколду, дверь распахнулась, и в комнату ввалился Марсель.

— Ба, да ведь это Марсель! — воскликнул Райвис, вновь обретая — спокойствие. — Ты, наверное, решил смазать замок?

— Ничего подобного, — ответил Марсель, поднимаясь с пола и тщась сохранить достоинство. — Я просто хотел пригласить вас отужинать со мной.

— Очень жаль, но вынужден отказаться. — Райвис повернулся к Кэмрону и отвесил низкий поклон. Он притворялся, что не замечает, с какой ненавистью смотрит на него молодой вельможа. В конце концов, к таким вещам нетрудно привыкнуть. — Встретимся завтра на рассвете на рыбном рынке. — Он снова обратился к Марселю: — Без обид, дружище, но сюда я больше не приду. Сам не знаю почему, но мне кажется, что здесь следят за каждым моим шагом. — Еще одна обаятельная улыбка, прощальный поклон, и Райвис шагнул за порог, сбежал по ступенькам и вышел в поджидавшую его ночную тьму; рука на рукоятке кинжала, настороженный взгляд рыщет по сторонам, ноги сами собой выбирают окольные пути.

* * *

Ангелина, первая дама Хольмака, а ныне королева Гэризона, сидела на краю постели и поглаживала своего песика по мохнатому брюшку. Снежку нравилось, когда ему чесали живот. Он лежал на спине — лапки кверху, — поводил головкой туда-сюда и изо всех сил вилял хвостиком.

Еще, еще.

— Глупый Снежок, — умиленно шептала Ангелина. — Ведь правда же, ты дурашка, правда, а, Снежок?

Снежок бил хвостом по кровати в знак согласия.

Глупый Снежок, дурашка Снежок.

Снежок был никчемной собачонкой. Так с первого же взгляда определил его отец Ангелины. Он последним появился из утробы матери, сука последним вылизала его и последним кормила. Ясно было как Божий день, что Снежка утопят раньше, чем шерстка его успеет высохнуть.

— Неудачный щенок, — сказал отец псарю, тыча в Снежка пальцем, — заверни его в одеяло и брось в Вейз.

Ангелина, как и всегда в те дни, была на стороне отца. Конечно, жаль, что щенят иногда приходится топить... Но папочка много раз объяснял ей, что неприспособленным к жизни особям лучше умереть.

Но потом щенок поднял свою слишком большую голову, посмотрел на нее молочно-голубыми глазками — и Ангелина мгновенно позабыла все разумные доводы, в груди вдруг как-то странно потеплело, а сердце защемило. Он был никчемной собачонкой, он понимал, что недостоин остаться в живых, и за это Ангелина полюбила его.

Отец умел видеть разницу между воображаемыми желаниями дочери — когда Ангелине только казалось, что она хочет какую-то попавшуюся на глаза красивую или просто блестящую вещь, — и тем, что она действительно хотела, очень хотела иметь. Например, Снежка. И хотя он уже отдал приказ псарю, а отец не любил брать свои слова обратно, в этом случае он сделал исключение и пощадил никчемную собачонку.

Глаза Ангелины наполнились слезами.

— Снежок, милый Снежок, — шептала она, лаская песика, — папочка был так добр к нам, правда? Он так нас любил, так любил...

Хвостик Снежка печально поник.

Мы тоже любили его.

Забавно, но в конце концов отец со Снежком и правда привязались друг к другу. Конечно, иначе, чем любили друг друга Ангелина и ее верный дружок. То была настоящая мужская дружба — дружба глупого пса и замкнутого нелюдимого хозяина. За время своего недолгого замужества Ангелина уже успела узнать, что есть много родов любви.

— Теперь Изгард любит нас, — она теребила шелковистую шерстку за ухом собачонки, — любит нас так же, как любил папочка.

Снежок сердито заворчал.

Не так, совсем не так.

Ангелина рассмеялась. Она старалась не думать о том, как сильно переменился Изгард после свадьбы.

— Снежок — ты просто глупый, никчемный пес и ничегошеньки не понимаешь.

Снежок поднялся на лапки и опять завилял хвостом.

Конечно, никчемный пес, просто никчемный пес.

Ангелина тоже встала и заглянула в узкую щель между камнями — такие щели на нижних этажах крепости Серн заменяли окна. Небо уже совсем потемнело, и где-то вдалеке мерцали редкие звезды. Скоро вернется Изгард. Ангелина знала, что к его приходу нужно привести себя в порядок. Нужно надеть платье с корсетом и позвать Герту, чтобы она помогла потуже затянуть шнуровку. Вообще-то Герта, наверное, и без зова уже спешит сюда в полном вооружении — шпильки зажаты в зубах, на поясе бесчисленные щетки и щипчики. Но все ничего, пока шпильки у нее во рту, хуже, когда она вновь обретет способность говорить и заведет свое: «Прежде всего долг, госпожа, долг перед Гэризоном. Вы должны произвести на свет наследника». А потом начнет давать советы, как лучше заниматься любовью. В зависимости от того, сильно ли она за ужином разбавляла вино водой, эти беседы досаждали Ангелине или же развлекали ее.

Но сегодня вечером она была решительно не в настроении болтать о любовных ласках и забавах. Кроме того, Ангелина начинала сомневаться, понимает ли Герта, о чем говорит. Кое-какие из ее рецептов, предназначенных для того, чтобы внушить мужу «неистовую страсть, а это-то и нужно, госпожа, чтобы зачать ребеночка», порой приводили к довольно странным результатам. О, сначала ее ухищрения нравились Изгарду, но все чаще и чаще после того у него портилось настроение и он спешил, хлопнув дверью, покинуть супружескую спальню. Ангелина теперь предпочитала ночи, когда уставший за день Изгард засыпал прямо в кресле. У нее даже возникло смутное подозрение, что Изгард тоже предпочитает спокойный отдых занятиям любовью. Но Ангелина не хуже Герты понимала, что Гэризону нужен наследник.

Ангелина вздохнула, похлопала себя по ноге, подзывая Снежка.

— Куда проще нам было жить с папочкой и Ворсом, правда, Снежок?

Снежок повилял хвостом, соглашаясь с хозяйкой.

Проще и лучше.

— Знаешь что, Снежок, — Ангелине пришла в голову новая мысль, — пойду-ка я навещу Эдериуса. — Герта говорила, что Изгард намерен за сегодняшний день верхом преодолеть весь путь до перевала. Он наверняка задержится. И хотя Изгард запретил ей видеться с писцом, если она будет умненькой девочкой, грозный муж ничего не узнает. — Ты как думаешь, Снежок?

Снежок вяло вильнул хвостом и отвел глаза.

Право, не знаю.

Ангелина опять рассмеялась:

— Ты недоволен, потому что не можешь пойти со мной. Никчемным собачонкам придется остаться в комнате.

В этот момент Снежок увидел кончик своего хвоста. На секунду он застыл на месте, с подозрением скосив глаза на неведомую зверушку, а потом бросился на добычу. Но по какой-то загадочной причине она вдруг исчезла из виду, и песик, заливаясь счастливым лаем, закружился в бешеной погоне.

Глупенький Снежок, никчемная собачонка.

Улыбаясь, Ангелина открыла дверь. К ее возвращению Снежок будет спать крепким сном. Погоня за собственным хвостом всегда утомляла его.

Сопровождаемая взглядами встрепенувшихся при виде королевы часовых, Ангелина шла по узким, высеченным в скале коридорам крепости Серн. Хотя уже наступила весна, а дождь последний раз шел неделю назад, воздух в замке был сырой и холодный. Сначала Ангелине нравились голые каменные стены крепости — за их серым однообразием крылось множество замечательных узоров. Но потом она от души возненавидела их. На ощупь стены были влажные и липкие и — что бы ни происходило за ними — не пропускали ни звука.

Ангелина добралась до лестницы, также высеченной в скале, и начала долгий подъем на башню. На середине пути она вдруг остановилась. Надо было захватить какой-нибудь еды для Эдериуса! Весь день он не покладая рук трудится за своим столом и никогда не делает перерыва, чтобы передохнуть и поесть. Наверное, он проголодался, замерз и устал — и даже не замечает этого. Совсем как папочка до того, как болезнь подкосила его. Но... Ангелина заколебалась: ей пришло в голову, что, пока она будет ходить в кухню и обратно, пройдет слишком много времени. Я навещу Эдериуса, успокоила она себя, а потом сразу же велю Герте отнести ему поесть. Приняв решение, она в несколько прыжков преодолела оставшиеся ступеньки и постучалась в дверь скриптория.

Ответа не последовало. Она знала, что, как хозяйка дома, имеет право без предупреждения войти в любую комнату. Но почему-то Ангелине всегда казалось, что так поступать нехорошо. Другое дело, когда Изгард... Она сжала руку в кулачок и постучала погромче.

— Эдериус, это я, Ангелина. Ты там? — Ангелине не нравился звук собственного голоса. До их с Изгардом свадьбы другие дамы нередко подсмеивались над ней, говорили, что голосок у нее слишком уж высокий, точно детский. Теперь-то, конечно, никто не смел смеяться над супругой короля. Но странно, злопыхательницам пришлось замолчать, а она почти не чувствовала удовлетворения. Наоборот, ей почему-то становилось грустно.

Из-за двери послышались шарканье шагов и покашливание.

— Госпожа, прошу вас, уйдите, — донесся до Ангелины слабый голос.

Пораженная, Ангелина распахнула дверь и нос к носу столкнулась с Эдериусом. От его вида она на минуту лишилась дара речи. Эдериус выглядел ужасно, просто ужасно. Глаза налились кровью, лицо блестело от пота.

— Эдериус, дорогой, — охнула Ангелина. Она не сказала, но подумала, что узорщик напоминает отца в худшие минуты болезни.

— Уходите, госпожа, — проговорил Эдериус, избегая ее взгляда. — Король запретил мне видеться с вами... — Приступ кашля заглушил окончание фразы.

О кашле Ангелина знала абсолютно все. Перед началом приступа отца всегда мучил кашель. Все в замке Хольмак — грумы, горничные, лакеи и бедные родственники — жили в вечном страхе услышать кашель Хозяина. Кашель предвещал болезнь, а болезнь означала смерть. Стоило папочке зайтись в кашле, Ангелина молнией летела на кухню и готовила ему чай с миндальным молоком и медом. Слуги и врачи делали то же самое, но папочка капризно отказывался пить их снадобья.

«Так и быть, я выпью немножко меда из чашечки Ангелины, — говорил он, — и ничего больше».

Сердце Ангелины преисполнялось гордости. Она и только она знала, что нужно отцу.

Не обращая ни малейшего внимания на протесты писца, Ангелина решительно вошла в мастерскую. Эдериус болен, кто-то должен быть при нем. Отлично, она возьмет это на себя.

— Мне дела нет до запретов Изгарда, — заявила Ангелина, понимая, что кривит душой, но все равно получая удовольствие от собственной смелости. — Он не можем помешать мне делать то, что я считаю нужным. — С этими словами она взяла Эдериуса за руку и повела назад, к столу.

В скриптории, на вкус Ангелины, было прохладно и потолки слишком высокие. Под такими сводами вполне могли поселиться летучие мыши. Здесь все время гуляли сквозняки, а в огромные окна залетали противные ночные бабочки и тучи пыли. Зато Ангелине очень нравились крохотные аккуратные горшочки, выстроившиеся в ряд по краям стола Эдериуса. А разноцветные порошки в них были просто замечательные, правда, некоторые, самые яркие, странно пахли. Она по опыту знала, что если слишком долго вдыхать этот запах, может заболеть голова.

Ангелина бережно усадила Эдериуса на стул. Писец еле двигался. Старик совсем задеревенел от холода и неудобной позы и, как показалось Ангелине, сильно нервничал. Хотя он смирился с вторжением королевы, реагировал он на ее внимание как-то чудно и несколько раз коснулся запястья и пальцев Ангелины, точно проверяя, не призрак ли перед ним.

— А теперь, — сказала она, похлопывая старика по здоровому плечу, — ты посиди отдохни, а я сбегаю принесу нам чаю.

Эдериус покачал головой:

— Не надо, госпожа, пожалуйста, не надо. Со мной все будет в порядке. Я просто немножко устал сегодня. — Ангелина заметила, как писец накрыл лежавший перед ним необычайно яркий узор другим листом пергамента с неоконченным рисунком.

— Ты, право, перерабатываешь с этими своими узорами, — недовольно проговорила она, подражая строгому тону Герты. — Изгард чересчур много взвалил на тебя. — Она протянула руку и попыталась вытащить картинку, которую Эдериус так заботливо спрятал.

— Нет! — Эдериус шлепнул ладонью по столу. Ангелина испуганно отшатнулась.

Эдериус и сам смутился и поспешил извиниться:

— Прошу простить меня, госпожа. Я не хотел вас обидеть. Просто этот узор нельзя никому показывать. Я... я стыжусь его.

Ангелина не знала, как ей поступить. С одной стороны, теперь она не пожалела бы полкоролевства, лишь бы увидеть этот рисунок. С другой же — Эдериус, похоже, действительно расстроился. Но тут Ангелину отвлек кашель писца. Бог с ним, с узором, сейчас не до того, сейчас она должна выказать все свое искусство опытной сиделки. Бежать на кухню за медом и миндальным молоком некогда — в любой момент может вернуться Изгард, но подать-то Эдериусу стакан воды и похлопать его по спине, пока не пройдет приступ, у нее времени хватит.

Ангелина думать забыла о рисунке. Новая, более увлекательная игра захватила ее. Войдя в роль заботливой нянюшки, она огляделась в поисках графина с водой и обнаружила его на другом столе, у стены за спиной Эдериуса. Пошарив взглядом, она углядела и несколько симпатичных чашечек и, выбрав наугад первую попавшуюся, до краев наполнила ее чистейшей водичкой.

Эдериус сидел, тяжело опираясь на стол. Он больше не кашлял, но был красен, как помидор.

— Вот. — Ангелина протянула ему чашку с водой. — Возьми, сейчас я только попробую, не слишком ли она холодная. — Ну совсем как настоящая сестра милосердия! Очень довольная собой, Ангелина поднесла чашку к губам.

— Нет!!!

Ангелина застыла на месте, в недоумении переводя взгляд с чашки на лицо Эдериуса.

— Нельзя пить из этой чашки, — сказал писец, подходя к ней. — Думать забудьте, что можно пить из какой-нибудь посуды в этой мастерской. Зарубите это себе на носу. — Он вырвал у нее чашку. — В этих плошках я смешиваю краски, некоторые из них очень ядовиты. Одной капли достаточно, чтобы убить человека. Понятно?

Ангелина кивнула, сама не зная, понятно ей или нет. Она никак не могла прийти в себя. Эдериус никогда раньше не говорил с ней таким тоном. А она ведь только хотела сделать все по правилам, как настоящая сиделка.

Жалкое растерянное выражение на личике Ангелины тронуло Эдериуса. Он смягчился, поставил чашку на стол и протянул к ней руку — но коснуться королевы все же не осмелился.

— Умоляю простить меня, госпожа. Я так перепугался, когда увидел, что вы собираетесь пить из этой посудины. Испугался, что против воли причиню вам непоправимый вред. Некоторые из моих красок — сильнодействующие ядовитые вещества. Мне следовало раньше объяснить вам это.

— Ах, яд... — протянула Ангелина. Наконец-то она поняла. О ядах она была наслышана: отец и ее брат, Борс, тоже опасались их, а Изгард, тот вообще не прикасался ни к еде, ни к питью, пока их не попробуют несколько человек. Иногда он и ее заставлял пробовать.

— Да, госпожа, — тихо повторил Эдериус, — в скриптории надо вести себя очень, очень осторожно. Конечно, не все здесь опасно. Растительные краски, которыми вы рисовали вчера — шафранная желтая и хрозофорная пурпурная, — безвредны.

Эдериус с трудом сдерживал кашель, и Ангелина снова прониклась жалостью. Он просто хотел уберечь ее, вот и все. Так бы и папочка поступил на его месте.

— А красная краска?

— Да, кермесовая красная тоже безвредна, хотя изготавливается из насекомых, а не из растений.

Ангелина подумала, что, наверное, очень неприятно делать краску из насекомых, но говорить это вслух не стала.

— А какие же из них ядовиты? — спросила она и, подойдя поближе, положила руку на здоровое плечо Эдериуса и усадила его на стул.

— Та ярко-белая краска, вон там на полке. — Он указал на один из горшочков. — Белая — это мышьяк, а алая, рядом с ней, содержит ртуть. Обе смертельно опасны.

— Но разве ты не можешь использовать другие красные и белые цвета? — спросила Ангелина, начиная осторожно массировать сломанную ключицу старика. — Зачем ты вообще рисуешь такими противными красками?

— Состав красителей должен соответствовать целям работы, — ответил Эдериус и внезапно вновь стал мрачнее тучи. Он сбросил с плеча руку королевы и отвернулся к окну. — Ступайте, госпожа. Вас хватятся, будут волноваться.

Ангелина хотела было возразить, но осеклась — Эдериус говорил правду. Герта небось обыскалась ее, а Изгард уже мог вернуться с перевала. Она неохотно кивнула:

— Я попрошу Герту принести тебе меда и чая с миндальным молоком.

— Ты славная девочка, Ангелина. — Эдериус впервые назвал ее по имени. — Мне жаль, что я накричал на тебя. Но я не переживу, если с тобой что-нибудь случится.

У Ангелины защипало глаза. Однажды папочка сказал ей почти то же самое — он тогда запретил ей скакать на чересчур норовистой лошади.

«У этой кобылы строптивый характер, — сказал он. — А вдруг ты ускачешь слишком далеко и она понесет? Что я буду делать, если что-нибудь случится с моей любимой дочуркой?»

Ангелине стало совсем грустно. Она наклонилась и чмокнула писца в морщинистую щеку. Кожа у него была мягкая и сухая. Она напомнила Ангелине мамины шелковые платья, что лежали в большом сундуке. Их старались уберечь от моли и от солнца, но за двадцать лет они все равно выцвели и безнадежно состарились.

Она выпрямилась — и тут ночной ветерок приподнял лист с неоконченным рисунком и на секунду приоткрыл спрятанный Эдериусом узор. Ангелина увидела его — только краем глаза, но от этого зрелища у нее по телу побежали мурашки, а во рту пересохло.

Это было нечто невообразимое, нечто чудовищное. Ужасное, противоестественное, невозможное...

А потом ветер утих и страницы легли на стол в прежнем порядке. Ангелине уже не верилось, что она вообще что-то видела. Просто бессмысленное нагромождение цветных пятен и запутанных линий.

— Вы хорошо себя чувствуете, госпожа? — спросил Эдериус. Он ничего не заметил.

— Да, да, хорошо. Я, пожалуй, пойду.

Ангелина устремилась к двери. Она дрожала всем телом, сама не понимая отчего. Ее комнатка, Герта со шпильками и виляющая хвостом глупая собачонка, весь привычный, пусть скучноватый порой мирок вдруг показался юной королеве желанным убежищем. Перепрыгивая через две ступеньки, она помчалась вниз, к себе.

* * *

— Для отбелки кожи я обычно использую мел, — говорил Эмит, указывая на тарелку с белым веществом, — другие предпочитают золу или хлебный мякиш. Иногда, если кожу не отмочили как следует, я обрабатываю ее пемзой, чтобы удалить остатки жира. — Эмит набрал в горсть белого порошка, высыпал его на кусок кожи и принялся втирать с помощью небольшой деревянной плашки. — Прежде чем приняться за рисование, мастер Дэверик требовал, чтобы я прошелся по пергаменту еще разок — вот эдак, тогда волоски становятся дыбом и лучше впитывают чернила.

Тесса кивнула, изо всех сил пытаясь запомнить каждое слово Эмита.

Они сидели за большим столом в кухне матушки Эмита. Сама же она вместе со своим стулом уже совершила полный круг обращения и теперь снова была повернута лицом к очагу. Голова старушки свесилась на грудь, она сладко посапывала и смешно причмокивала губами. Но, если верить Эмиту, матушка не спала. Просто отдыхала. Котелки с тушеным мясом, крепким бульоном, аппетитно пахнущим соусом висели над огнем. С утра Тесса уже успела два раза плотно покушать, но была отнюдь не прочь повторить. Матушка Эмита готовила просто волшебно. Впрочем, на самом деле стряпал все кушанья сам Эмит, но матушка осуществляла общее руководство: указывала, сколько добавить специй, что снять с огня, что обварить кипятком — и все это не сходя со стула.

Эмит рассказал Тессе, что при жизни Дэверика он обязательно два дня в неделю гостил в городе у матушки. Мастер сам настоял на этом. На пять же дней, которые сын проводил в Фэйле, старушка нанимала в помощницы одну местную девушку.

Один раз матушка Эмита все же поднялась со стула. К тому времени на улице уже совсем стемнело, ставни были закрыты и ночные мотыльки кружились вокруг пламени свечи. Поэтому Тесса предположила, что старушка, как игрушки в детских фантазиях, гуляет по дому, когда все остальные уже спят.

Тессе нравились и Эмит, и его матушка. Они оба были такие добрые, хоть и чудноватые немножко, и искренне хотели услужить ей. Не успевала она пожаловаться на холод, Эмит уже мчался за одеялом. Если у нее урчало в животе, матушка немедленно велела сыну принести гостье хлеба с маслом. Если ей казалось, что лампа горит слишком тускло и при рисовании приходится напрягать глаза, Эмит притаскивал столько жировок, что хватило бы на целую церковь. А стоило ей поднять руку и потрогать шишку на голове, он уже спешил к ней с мазями и настоями из трав.

До сих пор никто не относился к ней с таким вниманием и предупредительностью. Впрочем, Тесса довольно быстро приспособилась к новой обстановке. Так здорово было сидеть здесь, в теплой уютной кухне, совсем непохожей на стерильную, безрадостную кухню в ее квартире, — просто сидеть, слушать и учиться.

Внове для Тессы была и возможность сосредоточиться, вникать в детали, не боясь возобновления звона в ушах. Наконец-то она могла позволить себе полностью погрузиться в то, что делала. До сих пор она знала лишь случайные, ни к чему не ведущие вспышки любопытства: она слышала о чем-то, возникал интерес, потом она сталкивалась с трудным вопросом — и бросала начатое. На службе она говорила примерно то, что хотела сказать, но теми словами, которые другим хотелось слышать. Выполнять такую работу она смогла бы и во сне. Но разве не такие пути выбирала она всю жизнь? Не надо обязательств, не надо подробностей, не надо думать.

* * *

Продажей товаров по телефону Тесса занялась, когда оставила колледж. И причиной этого, как и всех важных перемен в ее жизни, был звон в ушах. Первый год в Нью-Мексико прошел сносно. Она посещала положенные по программе лекции и семинары, завела несколько близких подруг и корпела над курсовой работой. Со второго года начались неприятности. Главным предметом была история искусств, а вскоре после летних каникул Тесса поняла, что не способна внимательно слушать лектора. Даже незначительный шум отвлекал ее — гудение кондиционера, рев мотора на автостоянке внизу, покашливание соседа. Отношения с товаркой по комнате, Нилой, тоже испортились напрочь. Тесса больше не могла выносить ее бесконечный треп по телефону и привычку врубать музыку по вечерам. Все вместе стало серьезно мешать работе. Непрочитанные книги пачками пылились в углах. Стоило Тессе сосредоточиться на чем-то, в висках начинала биться кровь — словно кто-то там, внутри, силился вырваться наружу.

Звон в ушах повторялся все чаще. Ногти на руках Тессы были обкусаны до мяса. Она жила в постоянном ожидании следующего приступа.

Тесса начала пропускать занятия. Вскоре она могла заставить себя посещать только курсы профессора Ярбэка по Византийской империи и Коптскому искусству Египта. Только ради узоров она вылезала утром из постели, натягивала одежду и чистила зубы. Архитекторы тех времен не скупились на фантастические, замысловатые украшения каменных колонн, ворот и арок.

Тесса часами просиживала в библиотеке, копируя, выискивая и изучая узоры. И когда профессор Ярбэк разорялся о «натурализме в изображении человеческих фигур» или «о важности понимания религиозной иконографии», Тесса в мечтах уносилась к милым ее сердцу манускриптам, рука ее машинально чертила в блокноте последний из виденных узоров.

Все они казались ей исполнены значения. Идя от сложного к простому, она шаг за шагом проникала в тайну конструкции узоров, постепенно доходя до простейших, основополагающих линий.

Гроза разразилась на последней лекции профессора Ярбэка — «Коптские влияния в искусстве Британских островов». Такого кошмарного приступа до тех пор у нее не было. Профессор Ярбэк показывал слайды в обычной своей неторопливой манере — египетские рукописи, фрески, каменные колонны — и наконец подробно остановился на одном старинном Евангелии.

— Посмотрите, как в этой миниатюре художник воспроизводит коптские образцы...

Больше из речи профессора Ярбэка Тесса не слышала ни слова. Все, кроме узора на слайде, поблекло, отошло на задний план. Никогда раньше ей не случалось видеть столь тщательно проработанного изображения. Странные длиннохвостые птицы, их когти, клювы, похожие на чешую перья, были словно живые. А сверху, над этими птицами с загадочными пустыми глазами, страницу украшал самостоятельный, геометрически безупречный узор, с множеством завитушек, переплетений, головокружительных спиралей и узлов.

У Тессы заболела голова.

Над буйством линий господствовала властная рука творца. Только она не давала причудливым птицам своевольно нарушить идеально выдержанную симметрию страницы.

А потом она услышала и звон в ушах — совсем тихий сначала, точно кто-то тихонько скреб ногтем по барабанной перепонке. В висках начала пульсировать кровь.

Слайд был центром комнаты. Он окрашивал в свои цвета лица шестидесяти студентов. В аудитории пахло застарелым потом, лаком, дезодорантом. Но Тесса уже ощущала только покалывание в ушах. И еще какой-то новый аромат — немножко похожий на запах краски, но более приятный.

Звон усиливался, превращаясь в оглушительный рев.

Тесса не могла оторвать глаз от слайда. Ей безумно хотелось разгадать эту колдовскую композицию из извилистых линий и форм. Она заметила, что у одной из птиц наверху слева оперение не такое, как у других, не похоже на рыбью чешую.

Профессор Ярбэк с указкой в руках продолжал говорить, расхаживая по аудитории. Менять слайд он явно не торопился.

В голове у Тессы гудело. Узор двоился, расплывался, тусклые глаза птиц смотрели прямо на нее, перья топорщились, загнутые клювы и когти пришли в движение.

Карандаш Тессы упал на пол. Голова профессора Ярбэка оказалась точно в центре слайда, и птичья перья исказили черты его лица, превратив почтенного лектора в сказочное чудовище.

Почти не соображая, что делает, Тесса прижала пальцы к вискам, пытаясь остановить этот ужасный рев. Теперь он стал просто невыносим. Через мозг словно протягивали стальную проволоку. Узор и боль, боль и узор — больше на свете не осталось ничего.

Книги Тессы соскользнули с парты ей на колени. Она едва сознавала, что рядом сидят, смотрят, дышат другие люди с глазами темными и стеклянными, как глаза птиц. Они были не нужны ей. Они только мешали ей добраться до истоков, до сути этого волшебного рисунка.

А потом раздался пронзительный крик, похожий на крик чайки. И мир Тессы распался на сотни черных осколков.

Она очнулась через несколько минут в университетском медпункте. Звон в ушах продолжался, но стал значительно тише, напоминал шум машин где-то далеко на шоссе. С такой болью уже можно было жить дальше. Медсестра, полная пуэрториканка в накрахмаленном белом халате и туфлях с высокими каблуками, сказала, что Тесса потеряла сознание прямо за столом в аудитории. Она дала ей две таблетки успокаивающего, воды с содой и настоятельно рекомендовала Тессе немедленно обратиться к врачу.

Тесса приняла таблетки, выпила соду и отправилась прямо в общежитие. Неделю она не выходила из комнаты. Звон в ушах опять стал постепенно усиливаться. Каждый раз, когда она пыталась приняться за работу — почитать учебник или даже просто просмотреть журнал, — в висках начинали стучать зловещие молоточки. Каждую ночь она видела во сне аудиторию и тот слайд и каждое утро просыпалась вся разбитая и мокрая от пота.

Через пять дней Тесса поняла, что сам по себе звон в ушах не пройдет. Ей не будет покоя, пока она не уедет из Нью-Мексико. И она смирилась, приняла это как данность.

На следующий день она погрузила в машину спальный мешок, кое-какую одежду, несколько книг, консервы, атлас автомобильных дорог и выехала из штата по восемнадцатому шоссе. В тот момент она была твердо намерена вернуться. Я еду на пару-тройку недель, уверяла она себя. Но вернуться ей не пришлось.

Вообще-то она собиралась в Лос-Анджелес, но каким-то образом оказалась в Сан-Диего и в один прекрасный день обнаружила, что распространяет по телефону товары для офиса. Служба вполне устраивала ее: ни ответственности, ни требований к одежде, свободный график, мало бумажной работы, думать не требуется. Просто такая игра в номера. Надо только обзвонить побольше людей, и сколько-то процентов из них наверняка согласятся приобрести предложенную вещь. Тесса преуспевала. Ей без труда удавалось уламывать потенциальных клиентов. Через два месяца испытательного срока она стала штатным сотрудником компании.

Приступы случались все реже. И звон в ушах теперь был мягкий, почти ласкающий слух. Но Тесса хорошо запомнила тот кошмарный день в аудитории. Ей и сейчас достаточно было зайти в книжный магазин, посетить выставку, лениво проследить взглядом узор на плиточном полу ресторана или машинально набросать что-нибудь в записной книжке, как в висках начиналось угрожающее покалывание. Тесса сразу же принимала меры. При малейшем намеке на шум в ушах она прекращала свое занятие и старалась расслабиться — шла прогуляться, слушала музыку или садилась в машину...

* * *

Тесса больно уколола палец. Опустив глаза, она обнаружила, что сжимает в руке кольцо. В какой момент она вытащила его из-под платья, Тесса понятия не имела. Она покосилась на Эмита, но он хлопотал у очага, готовил ужин. Матушка его по-прежнему похрапывала на своем стуле.

Тесса рассматривала кольцо и припоминала события, в результате которых стала его обладательницей: телефонный звонок, гонка по шоссе, стычка с водителем грузовика, звон в ушах. Почему когда бы ни настиг ее сильный приступ, он обязательно приводит ее в какое-нибудь совершенно новое место?

— Суп готов, мисс. — Эмит сбил ее с мысли. — Не хотите скушать тарелочку?

— А про перец ты не забыл? — подала голос старушка, подтверждая, что, вопреки очевидности, она действительно не спит, а просто отдыхает.

— Не забыл, матушка.

Тесса засунула кольцо обратно под платье.

— С удовольствием, — ответила она. Посмотрим, что это за суп, судя по запаху, сварен он на говяжьем бульоне...

Тесса принялась убирать со стола. Позвякивающие горшочки с красителями она без особого труда выстроила в аккуратную шеренгу, но кисти, разнообразные перья и свинцовые палочки никак не хотели складываться в кучки. Тесса с удивлением отметила, как много она успела узнать о приспособлениях для рисования узоров. Например, стило — оно делается из меди или из кости; кончик его должен быть твердым и острым, чтобы чертить линии на покрытой воском дощечке. Эмит объяснил, что пергамент слишком дорог для черновых набросков. Экспериментировать большинство писцов предпочитают на навощенных дощечках. Их можно использовать по многу раз — воск разогревается, а потом разглаживается снова плоской стороной стило. Контур рисунка намечают свинцовыми палочками; ими же обозначают важнейшие точки на странице.

Сильнее всего из полученных от Эмита сведений Тессу поразила трудоемкость процесса. Ни один инструмент не покупался готовым: чернила, красители, перья, пергамент, навощенные дощечки, клей — Эмит все делал своими руками. Теперь Тесса поняла, что людям вроде Дэверика на самом деле необходимы помощники. Если целыми днями зарывать в песок гусиные перья, времени на рисование просто не останется.

Одна только обработка пергамента уже отнимает уйму времени. Эмит покупал шкуры животных на рынке — он сказал, что для рисования больше всего подходят шкурки новорожденных телят, хотя козьи и овечьи дешевле, — приносил их домой и вымачивал в известковом растворе. Затем, не давая им высохнуть, распяливал на специальной раме и отскабливал ножом.

Утром, выйдя во двор справить нужду, Тесса обратила внимание на деревянные рамы разных размеров и на бочки, укрепленные металлическими обручами. Тогда она только подивилась, зачем здесь все эти приспособления. Теперь она знала зачем. Эмит объяснил, что известковый раствор неприятно пахнет, поэтому мастер Дэверик предпочитал, чтобы отмачиванием шкур его помощник занимался в городе. Ах вот почему, подумала Тесса, Дэверик настаивал на том, чтобы два дня в неделю Эмит проводил в Бей'Зелле. Однако делиться своей догадкой она не стала. Она уже достаточно узнала Эмита. Ясно было, что доброжелательный человечек не желает слышать дурного слова ни об одном из своих знакомых. Тем более о только что почившем хозяине.

— Вот, мисс. — Эмит протянул ей тарелку с дымящимся супом, таким густым, что его и супом-то назвать было нельзя. — Садитесь, сейчас я принесу хлеба, будете макать в похлебку.

— И стаканчик арло, — вмешалась мгновенно проснувшаяся матушка Эмита, — полагаю, мы можем предложить гостье стаканчик вина: уже стемнело и попы разбежались по домам. — Она подмигнула Тессе. — Я, пожалуй, тоже позволю себе полчашечки за наше знакомство.

Тесса улыбнулась. Она не сомневалась, что матушка Эмита каждый вечер позволяет себе целую чашечку, а то и две.

— Осторожно, мисс! — воскликнул Эмит. Тесса как раз собиралась поставить тарелку на стол. Эмит поспешно убрал недавно нарисованный ею эскиз. — Ведь не хотите же вы испортить свою работу!

— Не хочу, — согласилась Тесса, вылавливая из супа кусочек чего-то, что показалось ей похожим на мясо. За спиной она слышала шаги Эмита. Он отошел, наверное, налил матери арло, потом вернулся. — Вы в самом деле думаете, что набросок такой замечательный?

Эмит присел — впервые за день — и придвинулся настолько близко к Тессе, насколько позволяло его представление о приличии.

— Думаю, да. Я не специалист в этих вещах, до мастера мне — как до неба. Но я видел работы многих узорщиков и знаю, что главное отличие настоящего художника от середнячка — это чувство детали. Мастер Дэверик говаривал: «Нарисовать узор может всякий, но без чувства детали не заставишь его светиться».

Детали?! Тесса положила ложку — ей сразу расхотелось есть. Всего три дня назад она не смела углубляться в детали. Годами она не смела вступать в длительные отношения, заниматься бумажной работой и копить деньги, жила без финансовых обязательств, без честолюбия, без отпусков, без целей.

Ее жизнь была как ровное серое поле. Никаких деталей. Именно их она и старалась избегать. Если ей предлагали повышение, она отказывалась: больше ответственности — больше бумажной работы. Если бойфренд начинал относиться к их роману чересчур серьезно, она бросала его. Если дружба грозила стать чересчур тесной, она порывала отношения. А когда банковский клерк настоятельно советовал ей вложить деньги в какие-нибудь ценные бумаги, она грозилась закрыть счет, если он не перестанет талдычить о «дополнительных полутора процентах». У нее не было компьютера, ежедневника, адресной книги; она никогда не заказывала товары почтой, потому что боялась заполнять бланк.

А этот маленький робкий человечек, который не решается сесть ближе, чем в трех шагах от нее, преспокойно заявляет, что у нее есть чувство детали.

Тесса засмеялась. Она не находила тут ничего забавного, просто не придумала, как еще реагировать.

Ее смех задел Эмита.

— Я говорю правду, мисс. Чтобы рисовать так, как мастер Дэверик, нужно обладать особым зрением. Я лишь мельком взглянул на кольцо, которое вы копировали, но все же почувствовал, что сходство схвачено мастерски. Вы не только передали его красоту. Вы сумели проникнуть в сердцевину, докопаться до костяка узора.

— Ни до чего я не докапывалась. — Тесса вытащила ленту с кольцом из-под платья. — Видно же, что за этими переплетениями и изгибами стоит четкий план.

— Позвольте мне... — Эмит поднес ленту с кольцом к глазам. От него пахло мятой и красками. — Лично я не вижу тут никакого плана, — он неуверенно повертел кольцо в руках, — просто перекрученные как попало золотые нити. А вы вот увидели, и не только увидели, но и сумели перенести на пергамент. И когда я посмотрел на оконченный рисунок, я точно заново увидел кольцо вашими глазами и понял, что оно действительно создано по тщательно продуманному плану. А сам я смотрю — и решительно ничего такого не вижу. — Он отпустил ленту, и кольцо снова упало Тессе на грудь.

Тесса вдруг почувствовала, что безумно устала. Она не знала, как воспринимать слова Эмита. Он говорил с таким убеждением, что волей-неволей хотелось верить. Но ведь любой человек может искренне заблуждаться.

— А что, если я сама придумала этот узор? Почем вы знаете, может, у создателя кольца никакого плана не было?

Эмит улыбнулся с чуть заметной укоризной:

— Нет, мисс, план был, вы почувствовали его, а не выдумали. И когда я взял кольцо, мне даже почудилось на мгновение, что я тоже постигаю ваш замысел — и замысел творца.

— Слушай Эмита, деточка. Никто не разбирается в узорах лучшего моего сына. — Матушка Эмита поставила пустую чашку рядом со стулом и одарила их лучезарной улыбкой. — Пожалуй, я постараюсь выпить еще капельку, Эмит. Невежливо заставлять гостью пить одну.

Невинная хитрость старушки смутила Эмита. Он рад был извиниться и выйти во двор, куда для охлаждения выставили бочонок с арло.

Тесса подняла свою чашку, показывая матушке Эмита, что пьет за ее здоровье. Старушка ответила ей воистину королевским жестом, а потом снова погрузилась в дремоту.

Барабаня пальцами по деревянной столешнице, Тесса обдумывала слова Эмита. Он прав, она видела схему, скрывающуюся за причудливым орнаментом кольца. Именно поэтому она сразу же захотела нарисовать его. Всю свою жизнь Тесса чувствовала, что предметы — цветы в вазе, кресла в концертном зале, машины на улицах, платья в шкафу, черепица на крыше, книги на полках, значки на картах, ромбики на диванном покрывале — не случайно оказываются рядом друг с другом, и всю жизнь доискивалась до смысла их сочетаний. Ребенком она старалась зарисовывать все, что попадалось на глаза, но с возрастом утратила эту привычку. Повзрослела или же страх перед звоном в ушах преследовал ее и тогда?

Эмит открыл дверь, и с ним в комнату ворвался холодный ночной воздух. Тесса вздрогнула.

Эмит хотел закрыть за собой дверь, но чья-то рука в перчатке придержала ее в последний момент. С перчатки на пол упала капля влаги. Не прошло и секунды, и на пороге выросла фигура Райвиса.

— Добрый вечер, — поздоровался он и наклоном головы поприветствовал сначала матушку Эмита, а потом его самого и Тессу. — Надеюсь, я не опоздал к ужину? — Он заметил, что Тесса смотрит на его перчатку, снял ее и засунул под тунику. Сапоги его оставляли на полу мокрые следы.

— Погрейтесь у очага, лорд Райвис, — пригласила старушка, — Эмит принесет вам тарелку супа с бычьими мозгами и чашку арло.

Райвис в два шага пересек кухню и расцеловал матушку Эмита в обе щеки.

— Суп с бычьим мозгом! Да вы читаете мои мысли, мадам. Я целый вечер ни о чем другом не думал. Я сам себе налью, покажите только, из какой кастрюли. — Он повернулся к Эмиту. — Дай-ка мне этот кувшин, дружище. Я вижу, чашка твоей матери совсем пуста.

Матушка Эмита со своего стула с сияющей улыбкой следила за Райвисом, пока тот разливал вино, подбрасывал поленья в огонь, пробовал соус и нахваливал приправы.

Ни старушка, ни ее сын не заметили ни прерывистого дыхания Райвиса, ни капель пота на его лбу, ни темного винного пятна на рубашке. Тесса подметила все. Чувство детали, подумала она с невеселой усмешкой.

Райвис провозгласил тост за матушку Эмита, потом за ее стряпню, потом за эту замечательную ночь. Тесса не понимала, что он делает. Наконец Райвис встряхнул пустой кувшин и сказал:

— Смотрите-ка, а мы ведь его прикончили. Сейчас схожу во двор и наполню его снова. Тесса, ты мне не посветишь? После супа матушки Эмита я стал силен, как десять силачей, и умен, как сто школяров, но видеть в темноте все же не могу. — Он обольстительно улыбнулся старушке, и она ответила кокетливой улыбкой.

— Бог с вами, лорд Райвис, я сам наполню кувшин, — запротестовал Эмит.

— И слышать не хочу, дружище, ты и без того достаточно потрудился. — Райвис отодвинул стул. — Теперь посиди спокойно и дай другим возможность сделать хоть что-то для тебя. — Противиться обаянию и натиску Райвиса не мог никто. Эмит остался на месте. — Пошли, Тесса, ты покажешь мне, где бочонок.

Стоило им очутиться за дверью, Райвис сразу посерьезнел.

— Сейчас я уйду и больше не вернусь сюда. Это слишком опасно. Трое гонцов Изгарда шли за мной от дома Марселя. От двоих я отделался, но с третьим, — он похлопал по выпуклости на тунике в том месте, куда спрятал мокрую перчатку, — пришлось помучиться. Но в конце концов он сбился со следа. Но еще раз рисковать привести их в этот дом я не могу. Пока они ничего не знают об этом месте, поэтому здесь ты в относительной безопасности. Не выходи из дома и следи, чтобы Эмит с матерью никому про тебя не разболтали. Не показывайся никаким их посетителям, особенно Марселю, и возьми вот это. — Он вынул из-за пояса нож и протянул Тессе.

У Тессы кружилась голова. Она никак не могла сообразить, что происходит. Райвис покидает ее?

Он вложил ей в руку серебряную рукоятку кинжала. Его глаза были темнее ночи. Свет из-за двери падал прямо на шрам по губе, необезображенная половина лица оставалась в тени.

— Я не знаю, сколько буду отсутствовать. Я должен сформировать и обучить войско для Кэмрона Торнского. А в данный момент Бей'Зелл неподходящее место для этого. Но я обязательно вернусь, и вместе мы отыщем причину, приведшую тебя в наш мир.

Тесса послушно кивнула — как маленькая девочка. Глупо, конечно, но что она могла сказать? Она не имела права возражать. Этот человек ничего ей не должен. Он не обязан заботиться о ней.

Райвис наклонился и поцеловал ее. Она почувствовала сначала прикосновение затвердевшего, жесткого шрама — а потом мягкость и нежность его губ. От него пахло кровью, и потом, и яблочным арло. Он на секунду прижал ее к себе — и почти тут же отпустил.

Потеряв голову, с пылающими губами, Тесса шагнула вперед — она жаждала продолжения. В следующую секунду краска стыда залила ее щеки. К счастью, Райвис уже отвернулся.

— Пошли. — Кожаная туника поскрипывала, пока он, нагнувшись, возился с бочонком. — Матушка Эмита ждет нас. Я провозглашу прощальный тост.

Тесса не отвечала — она боялась, что дрожь в голосе выдаст ее. Она молча последовала за ним в дом.

11

На рассвете рыбный рынок становился центром Бей'Зелла. Его можно было найти хоть с завязанными глазами, без посторонней помощи и подсказки. Лучшим указателем служил запах рыбы, перебранка и смех торговцев, обменивающихся товаром. Короче, не заметить этот базар было трудней, чем пройти мимо ярко освещенного замка на пустынном каменистом побережье.

Вообще-то Райвнс не любил раннее утро, но это — нельзя не признать — было очень даже ничего. Безоблачное небо сулило ясный и теплый день. С криками сновали туда-сюда чайки, а лицо обдувал свежий восточный ветер, пахнущий солью и морскими водорослями.

Райвис стоял на мраморных ступеньках, ведущих к Древней Святыне. Отсюда ему хорошо был виден рынок внизу. Хотя вот уже пятьдесят лет, как закончилось строительство нового здания со шпилями, сторожевыми башнями с покрытыми медью крышами и стенами из кварца, внешний двор старого храма был завален рыбой. Это только справедливо, подумал Райвис. В конце концов, оба храма возведены на средства, полученные от торговли дарами моря.

Настороженный взгляд Райвиса переходил от прилавка к прилавку, от лица к лицу, от руки к руке. Он уже заметил в толпе темно-золотистые локоны Кэмрона. Он стоял рядом с продавцом мидий и его многочисленными корзинами, двое людей Торнов толклись поблизости. Райвис не спешил подходить к Кэмрону. Сначала он хотел удостовериться, что на рынке достаточно безопасно. После вчерашней стычки с гонцами он был не в настроении испытывать судьбу.

Первый гонец прицепился к нему прямо у дверей Марселя. Двое других присоединились к товарищу, когда улицы стали уже, а дома бедней. По опыту прошлого вечера Райвис решил, что лучше не ввязываться в драку, а попытаться ускользнуть. Ему удалось сбить со следа двоих преследователей, но с третьим они столкнулись нос к носу. На сей раз поединок закончился быстро. Гонец оказался просто хорошо тренированным бойцом — и ни на йоту больше. Никаких магических превращений, обычный человек. Не было жажды крови, неестественно быстрых реакций и ощущения, что противник готов биться до последнего вздоха. Один раз напоровшись на кинжал, солдат благоразумно ретировался. Но именно этот счастливый исход стычки показался Райвису тревожным симптомом.

Он знал Изгарда. Если гэризонский король не использовал свой новый трюк для охоты за ним, Райвисом, значит, он нашел ему иное, еще более опасное, применение. Сколько дней прошло с его коронации? Три, четыре? Терпение гэризонских военачальников на исходе. Король должен действовать.

Райвис прикусил обезображенную шрамом губу. Пока он стоит здесь и глазеет на базар, выискивая в толпе подосланного к нему убийцу, там, на востоке, возможно, уже началось наступление. Всего четыре дня назад он был уверен, что в последний раз слышит об Изгарде Гэризонском. Он выполнил задание, получил плату и заказал место на корабле. Он не строил далеко идущих планов. Пересидеть войну в Майзерико в обществе темноволосой красотки — о большем он не мечтал. Но теперь все изменилось. Изгард послал к нему убийц. Марсель предал его. А Кэмрон Торнский мертвой хваткой вцепился в глотку.

Так, во всяком случае, воображает этот аристократишка.

Райвис знал не меньше ста способов покинуть Бей'Зелл и сомневался, что Кэмрону известна хотя бы половина. При желании он мог улизнуть из города сегодня же, и торнскому вельможе нипочем не удалось бы отыскать его. Пэграфф был не единственным рыбаком, которому Райвис в свое время оказал услугу, и попасть в Мэйрибейн или Бальгедис не составило бы для него никакого труда. И однако — по нескольким причинам — теперь Райвис хотел остаться в Рейзе.

Во-первых, золото.

Во-вторых, покушение Изгарда на его жизнь.

И наконец, строптивая женщина с огненно-рыжими волосами.

Райвис в последний раз окинул внимательным взглядом рыночную площадь и начал спускаться. Если на базаре и есть гонцы, значит, они спрятались в бочках с треской и скумбрией — он проторчал здесь больше часа и не заметил ничего подозрительного.

Внизу запах рыбы был гораздо сильней, чтобы не сказать больше. Прилавки покрывала морская соль и рыбья чешуя, а обветренная кожа на лицах людей по жесткости могла соперничать с деревом их лотков. Продавцы зазывали покупателей, на все лады расхваливая свой товар. Треска была не просто треска, а «белейшая и нежнейшая рыбка, которую может проглотить даже ваша больная прабабушка. И такая свежая, что сама доскачет до печки».

Кэмрон издалека заметил Райвиса. Охранники же его даже голов не повернули. Эти два бугая бессмысленно толклись в толпе, отвлекаясь на каждый звук. А тут еще прямо у них перед носом юная кудрявая дочка рыбака наклонилась, чтобы выловить из бочонка с хеком очередную рыбину, и выставила напоказ свои пухлые молодые прелести. После рассказа Кэмрона о гибели лучших людей Торнов Райвис был не склонен слишком строго судить уцелевших. Но их расхлябанность не облегчает его задачу, а Кэмрону, право, лучше не рассчитывать слишком сильно на этих неопытных стражников.

Райвис держал руку на рукоятке кинжала — нового кинжала, ведь старый он ночью во дворе матушки Эмита отдал Тессе. У этого лезвие было не такое прочное и рукоятка не покрыта серебром, но в конечном счете какое это имеет значение? Зато он удовлетворил свою любовь к эффектным, романтическим жестам — в полной темноте вручить женщине нож ценой в пятьдесят крон — поступок, достойный настоящего рыцаря. Тесса с таким же успехом могла защитить себя и любым кухонным ножом Эмита, но Райвису приятно было подарить ей свой кинжал. В его отсутствие с ней ни в коем случае не должно случиться ничего дурного.

— Наконец-то! — приветствовал Райвиса Кэмрон Торнский, пробираясь к нему сквозь толпу. — Надо сказать, светает для тебя гораздо позже, чем для остальных людей.

Райвис усмехнулся и с удовольствием отметил, что сегодня Кэмрон выглядит лучше, чем прошлым вечером. Он вымыл голову, почистил тунику, а на лежавшей на рукоятке кинжала руке больше не было следов засохшей крови. Кстати, он, по-видимому, поторопился с выводами: этот человек не так уж беспечен и вовсе не склонен целиком полагаться на свою ненадежную охрану.

— Пошли. — Райвис еще раз окинул толпу настороженным взглядом.

Кэмрон пристроился рядом:

— Что случилось вчера ночью?

Райвис еще раз пересмотрел свое мнение о молодом аристократе. У него хватило ума сообразить, что эти меры предосторожности должны иметь причины.

— Три посланца Изгарда подстерегли меня. Пришлось с ними повозиться. Ничего особенного, но я понял, что нельзя больше оставаться в Бей'Зелле. Пока я здесь, Изгард будет подсылать ко мне все новых и новых убийц. В конце концов кто-нибудь из них прикончит меня.

— Все там будем, — мрачно возразил Кэмрон. Взмахом левой руки он подозвал охранников и велел им следовать за ним.

Райвис пропустил мимо ушей слова Торна. Они молча прошли мимо бочек с омарами и подносов с крабами.

— Бей'Зелл — неподходящее место для формирования и обучения войска. Мне нужна территория, на которой я не рискую получить нож в спину. Земля, на которой я могу чувствовать себя хозяином, и бараки, чтобы поселить там людей. И желательно в долине Торопы.

Кэмрон кивнул:

— Уточни.

— Между Ранзи и Горнтом. Мне нужно иметь возможность по воде переправлять людей и оружие, следить, что происходит в Бей'Зелле, и в то же время не удаляться слишком от гор Ворс.

— У моего отца... — Кэмрон запнулся, — у меня есть небольшое поместье, расположенное немного севернее Ранзи. Там достаточно земли, есть и служебные постройки, которые можно переделать под бараки. Торопа протекает по территории соседнего имения.

— Сколько туда ехать верхом?

— Три дня. Два, если менять по пути лошадей.

— Пойдет.

Они дошли до конца рынка. Здесь продавали соленую и копченую рыбу. Райвис остановился купить копченой селедки. Он дождался, пока продавец подогреет очищенную от костей рыбу на жаровне, и попросил разделить ее на две порции.

— Побольше соли и перца, — предупредил Райвис, когда продавец начал заворачивать рыбу в свежие листья, — и, пожалуй, положите сверху кусочек масла.

Рыбак с восторгом кивнул. Он рад был угодить разборчивому клиенту.

— Господин понимает толк в копченой рыбе. А не добавить ли еще чесночку и петрушки?

Райвис провел пальцем по шраму, подумал с минуту.

— Только петрушку. Чеснок отобьет аромат дыма.

Торговец с низким поклоном протянул Райвису два свертка. Райвис поблагодарил и расплатился. Потом он обернулся и поманил охранников Кэмрона.

— Господа, — обратился он к ним, — возьму на себя смелость предложить вам легкий завтрак. — Райвис с улыбкой протянул им свертки с аппетитно благоухающей селедкой. Охранники обеспокоенно оглянулись на Кэмрона, но искушение было слишком велико; руки их сами собой потянулись к предложенному лакомству.

Кэмрон с неудовольствием глядел на эту сцену.

Не обращая на него внимания, Райвис продолжал улыбаться охранникам.

— Так что вы, ребята, кушайте спокойно и купите себе еще кувшинчик пива. — Он сунул одному из охранников серебряную монетку. — Не успеете оглянуться, как мы с Кэмроном уже вернемся. Нам надо обсудить одно дельце.

— Господин... — начал было старший их охранников.

— Все в порядке, Скрип, — перебил его Кэмрон, — делайте, как он сказал. Я вернусь примерно через час.

Солдаты дружно кивнули и с аппетитом принялись за рыбу. Райвис попрощался с ними наклоном головы, помахал рукой торговцу и вывел Кэмрона за ворота рынка.

— Может, ты объяснишь, что это все значит? — спросил Кэмрон, когда они по сводчатой галерее начали спускаться к западной гавани.

— Твои люди действуют мне на нервы. — Под сапогом Райвиса хрустнула раковина моллюска. — С таким же успехом мы можем прогуливаться в сопровождении городского глашатая с колокольчиком. Две стычки с гонцами Изгарда за два дня — с меня хватит.

В порту Райвис увлек Кэмрона прочь с людной набережной к нищим лачугам, теснившимся у самого моря.

— Тебе тоже следует соблюдать осторожность. Изгард решил не убивать тебя вместе с отцом, но он может и передумать. Как только он узнает, что мы с тобой начали собирать войско, по твою душу немедленно будут посланы самые ловкие гонцы.

Кэмрон резко повернулся к нему и воинственно взъерошил волосы:

— Я не боюсь Изгарда и его людей. Я не стану прятаться от них под кровать, как испугавшийся темноты ребенок.

Впервые Райвис видел Кэмрона при дневном свете и был поражен: юный вельможа казался по крайней мере на пять лет моложе, чем в полумраке апартаментов Марселя Вейлингского. Райвис хотел было ответить, что только круглый дурак не боится Изгарда Гэризонского, но вместо этого сказал:

— Изгард наверняка решит, что ты претендуешь на его трон.

— Пусть думает, что угодно. Отец никогда не претендовал на гэризонский престол. И я намерен следовать его примеру. Речь идет не о борьбе за власть, а о мести. — Кэмрон пошел быстрее.

— Значит, — Райвис шагал с ним в ногу, — пока Изгард не покушался на твою семью, ты спокойно мирился с его существованием?

Кэмрон сжал кулаки.

— Свергнуть короля и занять его место — не всегда одно и то же. Мой отец имел не меньше — больше — прав на гэризонский престол, чем Изгард. Берик Торнский был троюродным братом покойного короля. По происхождению, по крови мы выше Изгарда, но Торны никогда не искали власти и от Гэризона хотели одного — мира.

Райвис прикусил шрам на губе.

— Вот оно как. Впрочем, мне трудно представить, чтобы добрый гэризонский народ позволил герою битвы при горе Крид стать королем. Сколько гэризонцев там погибло? — Райвис говорил легким тоном, нарочно прикидываясь несведущим. — Тысяч пятнадцать — двадцать?

Кэмрон развернулся и нанес Райвису удар в челюсть. Райвис ожидал этого — он сознательно подстрекал Торна, — но не предполагал, что удар будет таким сильным. Он не пошатнулся, но голова его откинулась назад.

Две пожилые дамы в черных шалях и шляпках испуганно прыснули от них на другую сторону набережной, как муравьи от огня. Усатый грузчик остановился и, подбоченившись, стал ждать продолжения. Убедившись, что Райвис не намерен ответить ударом на удар, он сплюнул и пошел дальше.

— Не смей говорить мне про гору Крид, — сверкая глазами, крикнул Кэмрон. — Ты понятия не имеешь, каково тогда было отцу. Память об этой битве и жгучее раскаяние преследовали его до последнего вздоха. Он принял бой, потому что больше некому было сделать это и потому что присягал на верность королю Рейза, а не потому, что рвался к власти. К тому времени он уже отказался от всяких притязаний на гэризонский трон.

Райвис чувствовал во рту вкус крови. Это напомнило ему тот день, семь лет назад, когда удар кинжала рассек его нижнюю губу. Горький резкий привкус был совсем такой же. Он отер выступившую в углу рта кровь.

— Ты прав. Мне не следовало упоминать о горе Крид. Прости. — На Райвиса вдруг снизошло непривычное спокойствие. Казалось, что ничто на свете не стоит драки.

Он заглянул в серые глаза Кэмрона. Презрение, укор, гнев не могли скрыть светившегося в них глубокого горя. И Райвнс понял это, узнал в глазах юноши собственные чувства. С тех пор прошло столько времени, случилось столько разных событий, а он все не мог забыть.

Их отцы умерли неожиданной, насильственной смертью, были убиты в собственных постелях. И оба дорого продали свою жизнь. Быть может, у них с Кэмроном не так уж мало общего.

Над их головами в безоблачном синем небе кричали чайки. Море, ярко-голубое, сверкающее у берега, на горизонте превращалось в темно-фиолетовую, тускло мерцающую полосу. Корабли всех размеров теснились в бухте. Восточный ветер, ясное небо, деловитая суета в гавани — типичное бейэеллское утро.

Что это? Кэмрон хочет ударить его еще раз? Райвис быстро повернулся, занес кулак... Кэмрон протягивал ему руку.

Райвису стало стыдно за свой жест, вызванный отработанным за много лет защитным рефлексом. Но Кэмрон сделал вид, что ничего не заметил, и, глядя Райвису прямо в глаза, просто сказал:

— Я принимаю твои извинения, Райвис из Бурано. И признаю, что я тоже погорячился.

Райвис с горечью подумал, что никто еще не отказывался принять руку, протянутую Кэмроном из Торна. Он подавал ее в самонадеянной уверенности, что поступает как честный человек с честными намерениями. И внезапно Райвис услышал внутренний голос, советующий проучить Кэмрона, не жать ему руку, убить его, повернуться и уйти прочь, сбить с юнца хоть гран этой невыносимой спеси.

Но другой голос — не тот, что откликнулся на соленый вкус крови во рту, а голос, не звучавший уже много лет, заглушенный тысячами бедствий и предательств, давно замолчавший голос, вновь вызванный к жизни горем в глазах Кэмрона, — велел Райвису принять протянутую руку. Причинив друг другу новую боль, они ничего не выиграют.

Райвис пожал руку Кэмрона и сказал себе, что, в конце концов, этот человек платит за услуги звонкой золотой монетой и нет смысла продолжать ссориться с ним. Но когда Кэмрон положил руку ему на плечо и снова заглянул в лицо своими глазами, серыми и живыми, Райвис почувствовал, что эта ничтожная ложь, придуманная им для собственного успокоения, никому не нужна. Ведь действительно приятно чувствовать на своем плече теплую руку другого человека и знать, что вы объединены общим делом, что судьба предназначила вам сражаться бок о бок.

Воспоминания, прекрасные, как истанианский шелк, словно паутина опутали мысли Райвиса.

Их было двое — двое юных братьев, привязанных друг другу пылкой братской любовью. Они стояли и смотрели, как опускается в склеп урна с прахом их отца.

Мэлрей и Райвис Буранские, шептались люди за спинами облаченных в серые мантии священников, на всем свете не сыщешь братьев, которые так нежно относятся друг к другу.

Райвис отстранился от Кэмрона. Да, нити памяти не так легко разорвать, они крепко держат тебя. Даже теперь, когда пальцы его больше не касались руки Кэмрона, он чувствовал запах мирра в том склепе, тепло тела Мэлрея и вкус его слез на губах.

Кэмрон говорил, и хотя слова его доносились точно откуда-то издалека, Райвис понимал их важность. Понимал, что Кэмрону нелегко было решиться высказать это вслух.

— Мы с отцом провели вместе много лет. И никогда он при мне даже не упоминал о притязаниях на Гэризонский престол. Ни словом, ни делом не поощрял он меня претендовать на эту проклятую Корону. Мне она не нужна. Но я хочу разделаться с Изгардом. И прежде всего за то, что он таков, каков есть, и хочет то, чего хочет, а не за то, что он сделал. Изгард Гэризонский неправильно выбрал жертву. Ему следовало устранить истинную угрозу — не отца, а сына.

Слова Кэмрона как стальной клинок рассекли прозрачный воздух прекрасного бейзеллского утра и на фоне безоблачного неба прозвучали торжественно, как клятва. Волшебная пелена детских воспоминаний спала с глаз Райвиса. Ничто на свете не повторяется и не должно повторяться. Но он — не единственный человек на этой набережной, несущий тяжкий груз боли, сожалений, раскаяния.

— Пошли, — сказал он Кэмрону, указывая в конец причала. — Хозяин вон той хижины бодрствует в такое время, только чтобы встретиться с нами, и каждая зря потраченная им минута будет стоить тебе пригоршни золотых монет.

Кэмрон шел за ним, отставая шага на два.

* * *

Сегуин Нэй покачал огромной лохматой головой.

— Райвис, ты сказал — на рассвете. — Удивительно тонкими для такого толстяка руками он приподнял оконную раму и ткнул пальцем в ярко-синее небо. — Что это такое, по-твоему?

Райвис пожал плечами:

— Твоя правда.

Сегуин Нэй хмыкнул — этот сорвавшийся с его бесцветных губ звук с одинаковым успехом мог означать и удовлетворение и недовольство. Привычным движением он захлопнул и запер ставни, преграждая доступ солнечным лучам. Сегуин Нэй не любил день. Он клялся и божился, что дневной свет разрушает его способность видеть в темноте, которую Сегуин пестовал вот уже полжизни. Благодаря этому особому таланту он мог следить за нарушителями закона, под покровом ночи выходящими на свой незаконный промысел.

Сегуин Нэй был служащим бейзеллского порта, хотя имя его не значилось ни в каких списках, а должности официально не существовало. Сегуин наблюдал за ночной жизнью гавани. Каждый вечер в сумерках он открывал ставни, поудобнее устраивался в мягком кресле со множеством подушечек, вставлял в глаз сделанный по специальному заказу монокль и смотрел на море. В отличие от бейлифов, сборщиков налогов, полицейских и прочих служащих, обеспечивающих порядок в порту, Сегуин не ловил контрабандистов, спекулянтов и преступников, пытающихся проникнуть в город или, наоборот, покинуть его. В его обязанности входило лишь наблюдать и подмечать.

Крупнейшие бейзеллские купцы понимали, что иногда выгодно бывает смотреть сквозь пальцы на мелкие грешки контрабандистов и богатых иностранцев. В дальнейшем это может принести больше пользы, чем немедленное взимание налогов, изъятие контрабандных товаров, наказание преступников и немедленное провозглашение вчерашних друзей и благодетелей города коварными и подлыми врагами.

Само собой разумеется, столь легкомысленный и либеральный взгляд на нарушения закона не могли открыто поощрять ни сами купцы, ни полиция, ни тем паче Повелитель Рейза — ведь львиная доля доходов поступала в городскую казну из порта. Поэтому все это, и в частности должность Сегуина Нэя, держалось в строжайшей тайне. Для любопытствующих Сегуин был просто старым пьяницей, жена которого не вытерпела его обыкновения вставать с постели не раньше сумерек и в припадке гнева покинула непутевого муженька. Для пущей достоверности у двери лачуги Сегуина всегда стояли пустые пивные кружки, бочонки из-под арло и бутылки из-под водки.

Хотя при закрытых ставнях в комнате было почти темно, Сегуин не зажигал свечи. Его устраивало, что посетители с трудом могут различить силуэты друг друга, а он видит каждую морщинку и гримасу на их лицах. Это давало Сегуину лишнее преимущество. Конечно, в городе было еще несколько человек, не уступающих ему по уму, хитрости и находчивости, но никто из них не проворачивал таких крупных дел, как Сегуин Нэй.

— Господа, — Сегуин вздохнул с легким нетерпением, — сначала вы не дали мне лечь спать, теперь заставляете меня ждать. Получу ли я вознаграждение за понесенный ущерб?

— Ущерб? — начал Кэмрон. — Я не понимаю, какой ущерб...

Райвис пнул его в бок:

— Ну конечно, ты получишь компенсацию, Сегуин. Мой друг заверил меня, что он высоко ценит твое время. Он лично проследит, чтобы за каждую минуту, проведенную тобой на ногах после восхода солнца, было заплачено звонкой серебряной монетой — сверх той суммы, о размерах которой мы договоримся здесь и сейчас.

Сегуин удовлетворенно кивнул. Почему-то тусклый свет падал только на его жирный второй подбородок. Остальные части лица оставались в тени.

— Я вас слушаю.

— Мне и моему юному другу нужна помощь специалиста. Твоя помощь, — заговорил Райвис, обращаясь ко второму подбородку Сегуина. — Люди, снаряжение, оружие. Требования обычные. Только на этот раз все надо переправлять вверх по реке, к Ранзи. И я не смогу присматривать за покупками и отбирать людей. Нам придется целиком положиться на тебя и Трайса.

Сегуин снова хмыкнул — не поймешь, довольно или раздраженно. Подбородки затряслись.

— Трайс сейчас очень занят.

Трайс был помощником Сегуина. Нэй приумножал свое состояние за счет весьма разнообразной деятельности — продавал конфискованные товары, занимался вымогательством, взимал дань за то, что соглашался закрыть глаза на некоторые темные делишки, вербовал наемников, торговал оружием и иногда рабами... А все хлопоты ложились на плечи Трайса. Райвис ни разу даже не поговорил с ним толком — они лишь кивали друг другу через головы мэйрибейнских лучников и через шлемы истанианцев. Но, судя по качеству отобранных им людей и оружия, этот человек мог гордиться своей работой. Лучших наемников Райвиса отыскал именно Трайс Куллингский.

— Я понимаю, что вы с Трайсом оба очень заняты, но не сомневаюсь, что для нас вы найдете время. — Райвис снова подтолкнул Кэмрона.

— Мы будем более чем благодарны, — вяло подтвердил тот.

— Чтобы не сказать — щедры, — подхватил Райвис.

Сегуин Нэй помолчал некоторое время, потом тяжело вздохнул:

— Хорошо. Люди, вы говорите? Оружие и снаряжение? Я подумаю, что можно сделать.

— Мне нужны лучники — желательно, умеющие стрелять из больших луков, но сойдут и арбалетчики. Затем по меньшей мере пять дюжин хороших тисовых луков и вдвое больше — изготовленных в Дрохо пик, но, запомни, сделанных не в низинах, а в горах, с широкими наконечниками. Кроме того, кожаные доспехи, лат не надо...

— Как не надо? — вмешался Кэмрон. — Ты что, хочешь послать людей на верную смерть?

Райвис хотел было огрызнуться, хорошенько выбранить Кэмрона: нашел тоже время для обсуждения тактики! Однако он сдержался и ответил очень мягко, стараясь, чтобы ни один мускул лица не дрогнул — ведь ничто не укрылось бы от всевидящего ока Сегуина Нэя.

— Основные мои требования к войску — оно должно быть подвижным, ничем не отягощенным. Я много раз видел, как солдаты погибали из-за слишком тяжелых доспехов, мешавших им подняться после падения с лошади. Они валялись на земле, беспомощные, точно новорожденные котята, и пялили глаза на приближающегося врага.

— Вот именно — в таком отчаянном положении только хорошие латы могут защитить бойца.

Райвис начал терять терпение.

— Солдат в легких кожаных доспехах поднимется и снова вскочит на коня, прежде чем враги заметят его падение. Быстрота и проворство — вот лучшая защита. — Чтобы прекратить спор, Райвис повернулся к Сегуину и спросил: — Сколько золота потребуется тебе для начала? — Его стремление переменить тему бросалось в глаза, и при других обстоятельствах Райвис не стал бы пользоваться столь грубым приемом, но сейчас нужно было заткнуть Кэмрону рот.

Вопрос произвел желаемое действие. Кэмрон расслабился и наклонился вперед, чтобы лучше расслышать ответ Сегуина.

Сегуин Нэй сделал вид, что не заметил размолвки клиентов. Он неуверенно поцокал языком, покивал, побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, потряс подбородками и наконец заговорил:

— Количество наемников я не могу гарантировать, сделаю, что смогу. Что касается остального, тут серьезных проблем не предвидится. Правда, Трайс действительно очень занят, и мне придется взвалить это на себя. — Сегуин помолчал, ожидая выражения понимания и сочувствия.

Райвис с готовностью подыграл ему:

— Ты не бережешь себя, Сегуин. Ни один человек в Бей'Зелле не трудится столько, сколько ты.

Подбородки опять затряслись — Райвис надеялся, что угодил Сегуину. Тот помолчал еще немного, потом продолжил:

— Итак, моя цена — пятьсот крон. Двести пятьдесят задатку плюс обещанная компенсация за причиненное мне беспокойство. Платить чистоганом и не позже сегодняшнего вечера. — Он поднялся. — А теперь, господа, прошу извинить, но мне пора спать. Вы заставили меня бодрствовать два лишних часа и ни минутой меньше. Значит, с вас сто двадцать серебреников. — Подбородки указали им на дверь.

Райвис почувствовал, что Кэмрон вот-вот взорвется и начнет спорить то ли о цене, то ли о манере выражаться.

— У нас и в мыслях не было отрывать еще хоть минуту от твоего отдыха, Сегуин, — громко заявил он. — Тем более, что насчет цены мы пришли к полному согласию. Детали обсудим позже — когда стемнеет. — Поторговавшись, цену можно было сбить, но какой смысл, если за каждый сэкономленный золотой — при ставке серебреник в минуту — придется так дорого заплатить? Кроме того, у Райвиса не было ни малейшего желания беречь деньги Кэмрона. Торн — один из богатейших людей в Рейзе и в состоянии позволить себе такие расходы.

Кэмрон промолчал, но, судя по его силуэту в полумраке комнаты, недовольно взъерошил волосы.

— Когда стемнеет, господа, и ни минутой раньше. — Сегуин распахнул дверь.

Ворвавшийся в комнату сноп света ослепил Райвиса. Сегуин вывел его за порог и, не дав попрощаться, захлопнул дверь.

— Пятьсот крон! — вскричал Кэмрон. Глаза Райвиса немного привыкли к свету, и теперь он видел возмущенное лицо юноши. — Пятьсот крон за кожаные доспехи, пики и наемников! Ты что, спятил?

Райвиса раздосадовало, что Кэмрон, оказавшись на освещенной солнцем улице, опомнился куда быстрее, чем он.

— Ты забыл про большие луки.

— Луки! Арбалеты! Разве можно сравнить вооруженных стрелами солдат с превзошедшими все военные искусства рыцарями? — Райвис шел быстро, но Кэмрон не отставал от него ни на шаг.

— Ты, видно, не видел мэйрибейнские луки в деле. Лучшего оружия против кавалерии не найти.

— Видел я лучников. Их имеет смысл использовать только против таких же лучников противника.

— Из больших луков нового образца можно выпустить стрелу на расстояние в три раза большее, чем из известных тебе. Их наконечники пробивают стальную броню, а скорость стрельбы в два раза больше, чем у арбалетчиков. Лучники теперь не только убивают других лучников, они останавливают наступление, прорывают оборону, выигрывают войны.

Они дошли до самой оживленной в районе порта улицы, и Райвис повернул назад, к рынку. Ему было все равно, идет ли Кэмрон за ним. Этот юнец — типичный рейзский лорд. Живет воспоминаниями о славном прошлом, когда рыцари в сверкающих доспехах сражались с другими рыцарями в сверкающих доспехах. Простого пехотинца или лучника, натягивающего тетиву в окопе, они не считали достойными даже удара меча. Война была делом знати.

Но Изгард играл не по этим устаревшим правилам. Такого человек, желающий выигрывать битву за битвой, в настоящее время позволить себе уже не мог.

Кэмрон напрасно пытался догнать Райвиса на ведущих к рынку ступенях. Многие торговцы уже позакрывали свои лотки и теперь спускались к морю с садками на головах и корзинами в руках. Туники их топорщились от распиханных по внутренним карманам монет. По скрипучим от морской соли ступеням в погоне за объедками сновали дети, собаки и чайки. Они наперегонки устремлялись к каждой кильке, мерлангу и моллюску. Чешуя и плавники, которые останутся после этих чистильщиков, ночью станут добычей крыс.

Райвис слышал, что Кэмрон приказывает ему остановиться, но не собирался больше вести тактические споры с этим глупым молокососом, не желавшим ни слушать, ни понимать. Он проталкивался сквозь толпу, и взгляд его черных глаз, глаз дрошанина, обжигал каждого — неосторожного или дерзкого, — кто не торопился уступить дорогу.

— Остановись, я сказал, — крикнул Кэмрон, хватая Райвиса за тунику.

Райвис ребром ладони ударил Кэмрона по руке и заставил разжать хватку.

— Я тебе в провожатые не нанимался.

— Так наймись. Прямо сейчас. — Даже получив по рукам, Кэмрон не оставил своего высокомерного тона истинного вельможи. Его низкий голос дрожал от негодования. — Ты работаешь на меня. Я оплачиваю это войско. И я буду решать, из кого оно должно состоять, чем они будут вооружены и как будут драться. Я настаиваю на том, что моя армия должна состоять из рыцарей Торна и Ранзи и хорошо обученных всадников. Мне нужны надежные рейзские воины, а не шайка иностранных наемников и простых солдат-пехотинцев. Я заплачу пятьсот крон этому жирному ублюдку, но предупреждаю, я не хочу ничего слышать о сброде, который ты намерен притащить в Ранзи. Я не хочу, чтобы они сражались за меня. В бою я желаю видеть рядом с собой людей, на которых могу положиться, которые не бросят раненых товарищей умирать и не подожмут хвосты при первом же поражении.

Теперь Кэмрон шел рядом с Райвисом. Приблизив лицо к его лицу, он почти прошипел:

— Тебя наняли, чтобы помочь расправиться с Изгардом Гэризонским, а не для того, чтобы обучать меня военному искусству. Ясно?

Райвис впился зубами в шрам на губе. Ему было что ответить молодому аристократу: возражения, саркастические выпады, поучения вертелись на языке. Но он промолчал. Он слишком долго был наемником и привык ставить дело превыше своих амбиций и гнева. Кэмрон не первый напомнил Райвису, что он лишь слуга и должен исполнять волю хозяина. И наверное, не последний. Человеку, не унаследовавшему ни земель, ни денег, волей-неволей приходится подчиняться. Он рано научился делать, что велят, и знал, когда нужно прикусить язык, а в его случае — шрам.

Кэмрон в ярости. Его гордости нанесен чувствительный удар; убеждения, казавшиеся незыблемыми, поставлены под сомнение. Но за один день его не переделаешь.

Рука Райвиса нырнула под тунику. Кэмрон напрягся, но Райвис вытащил всего лишь пару перчаток. С медлительностью, граничившей с оскорблением, он принялся натягивать их; потом осмотрел каждый палец, каждый шов и, только убедившись, что перчатки сидят как влитые, глядя в глаза Кэмрону, процедил:

— Я сделаю, как ты хочешь.

К чести Кэмрона, он не стал ни дуться, ни злорадствовать. Он просто кивнул и продолжил подъем. Они вместе вышли на рыночную площадь, и там охранники Кэмрона — губы их еще блестели от масла, а дыхание благоухало пивом и копченой рыбой — со всех ног бросились к ним и сообщили о носящихся по городу слухах. Говорили, что Изгард пересек восточную границу Рейза.

* * *

— Что случилось вчера на рассвете? Что ты сделал? — Изгард Гэризонский устал задавать вопросы и не получать ответы. Ему тошно было видеть, как его писец беспомощно трясет головой и пожимает здоровым плечом. Военачальники хотели видеть планы. Они требовали продвижения дальше, в глубь Рейза. Требовали сражения.

— Я уже говорил вам, сир. Я начертил обычную схему, затем нарисовал обычный узор. И ничего больше. — Эдериус ломал перепачканные в пурпурной краске худые пальцы. Изгард мог поклясться, что слышит, как гулко колотится сердце старого писца под грубой шерстяной одеждой.

Воздух в комнате был затхлый, Изгарду показалось, что он чувствует даже запах мочи, как от оставленного за шкафом ночного горшка или от описанной ночью постели. Обычно Изгард не обращал внимания на такие вещи: в этой огромной и холодной крепости после наступления темноты люди справляли нужду где попало, не утруждая себя поисками отхожего места. Но Эдериус — дело другое. В прошлом — монах с Острова Посвященных, он вынес оттуда привычку к чистоте и всегда старался и себя, и свою комнату содержать в порядке. Но сегодня и писец, и скрипторий выглядели ужасно неряшливо. Кроме того, хотя было уже за полдень, Эдериус открыл лишь одно из нескольких окон.

Небо над горами было затянуто пухлыми белыми облаками. Дул сильный ветер, солнце то и дело заволакивало тучами, и тогда комната на несколько минут погружалась в серый полумрак. Но только что ветер как раз разогнал тучи и луч солнца упал на Эдериуса, его стол, горшочки с красителями, кисти, перья и неоконченные работы. Изгард внимательнее взглянул на руки узорщика. Пятна на них были не такие, как ему показалось сначала. Пурпурный цвет получился из сочетания красного и синего. Синий цвет наложился на красный, придав ему новый оттенок. Кожа на руках Эдериуса была покрыта болячками и шелушилась, точно писец сначала пытался стереть красную краску, а отчаявшись, попытался замаскировать ее синим цветом.

Изгард возбужденно облизнул губы. Он и сам не понимал, почему так разволновался. Он