/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Меч Теней

Пещера Черного Льда

Джулия Джонс

Знатоки и ценители фэнтези! Джулия Джонс, уже знакомая вам по увлекательной трилогии «Ученик пекаря» и изысканно-поэтичному роману «Корона с шипами», приглашает вас в путешествие по своему новому миру. Миру, коим правит Высокая Магия, дающаяся лишь избранным. Миру, где кланы воинов ледяного Севера бьются в безжалостной войне. Миру, где убивают, не проливая крови, а где-то в укрытой от взоров людских пещере таится от света дня древнее, предвечное Зло. Таится, ожидая мига, когда, как предсказано древним пророчеством, оно получит шанс вновь вырваться на волю...

Джулия Джонс. Пещера Черного Льда: Роман ООО «Издательство АСТ» М. 2001 5-17-007003-9 Julia V. Jones A Cavern of Black Ice Sword of Shadows-1

Джулия Джонс

Пещера Черного Льда

ПРОЛОГ

РОЖДЕНИЕ, СМЕРТЬ И УЗЫ

Тарисса прошептала, взглянув на небо:

— Хоть чуточку светлее бы. Ну пожалуйста.

Поверх скрюченных ветром сосен и растрескавшегося от мороза гранита она смотрела на солнце, но солнца не было. Тучи мчались по небу, гонимые ветрами, словно овцы — стаей волков. Буря не намеревалась пройти мимо — она оседала здесь, на вершине горы.

Тарисса попыталась успокоиться, сейчас не время для паники. Она посмотрела вниз. Город лежал в тысяче футов под ней — в тени горы он казался другой, более мелкой вершиной. Она ясно различала четыре башни города — две были встроены в стену, самая высокая пронзает тучи железным шпилем. До них еще несколько часов пути, и спускаться надо осторожно.

Положив руку на взбухший живот, Тарисса заставила себя улыбнуться. Подумаешь невидаль — буря!

Щебень, птичьи кости и обломанные ветки хрустели под ногами. Идти было трудно, а удерживать равновесие на крутом склоне — еще труднее. Приходилось то и дело обходить обрывы и трещины. Становилось все холоднее. Только сейчас Тарисса заметила, что изо рта у нее идет пар. Левую перчатку она потеряла где-то по ту сторону горы. Тарисса сняла правую, вывернула ее наизнанку и надела на левую руку, чтобы согреть закоченевшие пальцы.

Поваленные деревья загораживали тропу — гладкие, точно отполированные. Ухватившись, чтобы не упасть, за черную окаменелую ветку, Тарисса на миг остановилась, и вдруг ее пронзила боль внизу живота. Что-то там сместилось, и по ногам потекла влага. Кольнуло поясницу, и тошнота подступила к горлу. Тарисса закрыла глаза и на этот раз не высказала никаких пожеланий.

Когда она наконец перелезла через упавшее дерево, повалил мокрый снег. Перчатка стала клейкой от смолы, и к ней прилипли сосновые иголки. Щебень шелестел по скользкому граниту, трещали сухие шишки. Несмотря на холод, Тариссу бросило в пот. Боль грызла спину, а низ живота начал ритмично сокращаться — не замечать этого было уже невозможно при всем желании.

Нет. Нет. НЕТ. Ей еще не пора. Еще две недели — никак не меньше. Она должна добраться до города, найти пристанище. У нее даже деньги есть — хватит и на комнату, и на повитуху.

Найдя проход между скал, Тарисса прибавила шагу. Одинокий ворон, черный и блестящий, как подгоревшая печенка, смотрел на нее с кривой верхушки чернокаменной сосны. Какой, должно быть, смешной она ему кажется: пузатая, взлохмаченная, торопливо ковыляющая вниз по склону. Скорчив гримасу, Тарисса отвернулась — ей не хотелось смотреть на ворона.

Схватки участились, и Тарисса обнаружила, что, если двигаться, их легче переносить. Главное — не останавливаться, на ходу можно считать секунды и думать.

Из расщелин поднимался туман, снег бил в лицо, норовил забраться под плащ. Тучи неотступно следовали за Тариссой. Она шла, поддерживая живот рукой в перчатке. Жидкость, текущая по ногам, подсохла и теперь на каждом шагу склеивала ляжки. Ее бросило в жар, нос и щеки пылали.

Быстрее. Нужно идти быстрее.

Высмотрев ровный участок тропы, Тарисса свернула вправо. Юбка зацепилась за колючий куст, и Тарисса нетерпеливо рванула ее. Ворон поднялся в воздух. Его черные крылья на сильном ветру щелкали, точно зубы.

Еще шаг — и щебень пополз из-под ног. Тарисса почувствовала, что падает, и замахала руками в поисках опоры. Туман полз по земле, и ей подворачивались только неустойчивые камни да ломкие ветки. Ее швырнуло на скалу, и плечо прошила боль. Шишки и гравий сыпались на голову. Голой рукой она вцепилась в клок волчьей травы, но тело продолжало скользить вниз, и трава, вырванная с корнем, осталась в кулаке.

Тарисса ударилась бедром о глыбу гранита, ободрала колено. Снег хлестал в раскрытый рот, забивая крик.

Когда она очнулась, боль прошла — только какая-то дымка между ней и окружающим миром. Над ней, сколько хватал глаз, высилась стена отполированного, гладкого, как кость, известняка. Она добралась-таки до города с железным шпилем.

В нижней части тела что-то пульсировало. Она не сразу сообразила, что это работает ее чрево, выталкивая наружу ребенка. Тарисса ощутила вдруг острую тоску по людям, от которых сбежала. Уход из дома был ошибкой.

Карр!

Тарисса попыталась повернуть голову, и боль горячей иглой пронзила шею. Она лишилась чувств, а когда снова пришла в себя, ворон сидел на камне перед ней, без всякой жалости глядя на нее черными с золотом глазами. Он покачивал головой и топтался на месте, переставляя желтые чешуйчатые когти в гибельном танце. Закончив свою пляску, он цокнул, словно мать, успокаивающая дитя, взвился в пургу, и холодные вихри унесли его прочь.

Тело Тариссы продолжало сокращаться.

Она точно плыла куда-то, чувствуя неодолимую усталость. Только бы найти дорогу в этом тумане... только бы ее глаза хоть что-нибудь видели.

Когда ее веки сомкнулись в последний раз и ребра выжали из легких воздух, она увидела чьи-то ноги в сапогах, идущие к ней. Снежинки таяли на черной, смазанной дегтем коже.

* * *

Ему поставили пиявки — кольцами, по шесть в ряд. Один человек отскреб дочиста его тело, покрытое коркой из пота и грязи, с помощью оленьего сала и кедровой щепки, другой, в толстых перчатках из бычьей кожи, двигался следом с железными щипцами и сосновым ведерком.

Человек, забывший собственное имя, напрягся в своих путах. Толстая веревка охватывала его шею, руки у плеч, запястья, бедра и лодыжки, позволяя дергаться, дышать и моргать — ничего более.

Пиявок он почти не чувствовал. Одна присосалась к складке между бедром и промежностью, и безымянный на миг оцепенел. Тогда Пиявочник достал из холщовой сумки у себя на шее щепотку белого порошка — соль — и посыпал пиявку. Она отвалилась, и человек посадил другую, повыше.

Сделав это, Пиявочник снял перчатки и сказал что-то Подручному. Тот отошел в дальний угол и вернулся с подносом и лампой из мыльного камня. В ней светился красный огонек, подогревая расположенный вверху тигель. Увидев огонь, безымянный напрягся так, что веревка на запястьях врезалась в кожу. Огонь — вот все, что осталось в его памяти. Он ненавидел огонь и боялся его, но в то же время нуждался в нем. Говорят, что близкое знакомство порождает презрение, но безымянный знал, что это не все: знакомство рождает также и зависимость.

Завороженный танцем огня, он не заметил жгута из пакли в кулаке Пиявочника. Руки Подручного откинули его волосы и плотно прижали голову к скамье. Горячий фитиль, смоченный воском, вошел в левое ухо. Его конопатили, как потрепанный штормом корабль. Правое ухо тоже заткнули, и Подручный раскрыл безымянному рот, а Пиявочник вогнал в глотку третью затычку. Подступила рвота, но Пиявочник положил одну большую руку на грудь безымянному, а другую на живот и нажал. Мускулы расслабились, и позыв прошел.

Подручный продолжал держать рот безымянного открытым. Пиявочник, чьи руки отбрасывали на стену когтистые тени, занялся тем, что было на подносе. Когда он повернулся обратно, между его большими пальцами была распялена жильная нить. Подручный раздвинул челюсти еще шире, и безымянный почувствовал во рту толстые пальцы, отдающие мочой, солью и водой, где плавали пиявки. Пиявочник отжал язык вниз и обмотал нижние зубы жилой, закрепив его там.

В груди у безымянного зашевелился страх. Возможно, не только огонь мог причинить ему вред.

— Готово, — сказал Пиявочник, отступив назад.

— А воск? — прошелестел из мрака у двери третий голос — голос Отдающего Приказы. — Глаза тоже надо залепить.

— Воск слишком горяч — он ослепнет, если сделать это сейчас.

— Заклеивай.

Пламя в лампе заколебалось, когда Подручный снял с нее тигель. Безымянный почуял дым — это плавились заключенные в воске примеси. Ожог ошеломил его. После всего пережитого и перенесенного им он думал, что уже не способен чувствовать боль. Но он заблуждался. В последующие часы, когда Пиявочник молотом дробил ему кости одну за другой, а Подручный старательно растягивал переломы, когда его внутренние органы пронзались длинными и тонкими иглами, затрагивающими лишь нужные участки в сердце и легких, оставляя нетронутой окружающую ткань, он стал понимать, что боль — и способность чувствовать ее — покидают человека последними.

Когда Отдающий Приказы подошел и стал произносить слова заклятия, древнее, чем город, в котором они находились, безымянному сделалось все равно. Он вернулся мыслями к пламени — это по крайней мере была знакомая боль.

1

ПУСТЫЕ ЗЕМЛИ

Райф Севранс прицелился и «позвал» зайца к себе. Мир вокруг расплылся, стал нечетким, словно камень, канувший на дно озера, и в следующую долю мгновения Райф почувствовал сердце зверька. Краски, звуки и запахи исчезли — остался только сгусток крови в заячьей груди и трепет его сердца. Райф медленно и решительно отвел лук в сторону. Стрела расколола морозный воздух, как вымолвленное слово. Железный наконечник просвистел мимо зайца, и тот шмыгнул в заросли черной осоки.

— Давай еще раз, — сказал Дрей. — Сейчас ты нарочно промахнулся.

Райф опустил лук и посмотрел на старшего брата. Лицо Дрея полускрывал лисий мех, но твердая линия рта была видна хорошо. Райф помолчал, подыскивая возражения, потом пожал плечами и снова стал в позицию. Дрея не проведешь.

Поглаживая пальцами гладкий рог лука, Райф оглядел продуваемую ветром тундру. Проталины уже затянуло толстым льдом, а иней на жесткой траве под ногами у Райфа нарастал столь же неотвратимо, как плесень на вчерашнем хлебе. Деревьев было мало: на этой скудной почве росли только скрюченные от ветра чернокаменные сосны и карликовые лиственницы. Прямо впереди лежал мелкий овражек, заваленный камнями и поросший кустарником, жестким, как лосиные рога. Райф опустил взгляд чуть пониже, на плотный бурый лишайник вокруг кучи мокрых камней. Соленый лизунец не замерз даже в это холодное утро.

Еще один полярный заяц высунул голову из-за валуна. Он прислушивался, раздув щеки и насторожив уши. Лизунец манил его к себе. Животные со всей округи сходились сюда, к орошаемым солью камням. Тем говорил, что она сочится из подземного источника.

Райф поднял лук, достал стрелу из колчана на поясе. Одним плавным движением он наложил ее и оттянул тетиву к груди. Заяц повернул голову, уставившись темными глазами прямо на Райфа, но опоздал. Райф уже поймал на прицел его сердце, поцеловал тетиву и пустил стрелу. С тихим свистом прорезав туман, стрела пробила зайцу грудь. Если заяц и успел издать какой-то звук, Райф его не услышал. Сила удара отшвырнула зверька в соленый родник.

— У тебя уже третий, а у меня ни одного, — беззлобно произнес Дрей.

Райф притворился, что осматривает лук.

— Давай постреляем в цель. Зайцы все равно уж больше не покажутся, раз ты сбил этого в лизунец. Надо было выбрать стрелу, где наконечник поменьше. Твоя задача — убить зайца, а не потрошить его.

Райф вскинул глаза. Дрей усмехался, и он с облегчением ухмыльнулся в ответ. Дрей был на два года старше его и делал лучше все, что полагается делать старшему брату. Вплоть до этой зимы он и стрелял лучше — гораздо лучше.

Райф заткнул лук за пояс и побежал к овражку. Тем никогда не разрешал им стрелять просто так, для забавы, — зайцев следовало отнести в лагерь, ободрать и зажарить. Шкурки принадлежали Райфу. Еще немного — и он наберет на шубку для Эффи. Не то чтобы ей так уж нужна эта шубка. Она единственная из восьмилеток клана Черный Град, кто не любит валяться в снегу. Райф, нахмурясь, высвободил стрелу из тонких ребрышек зайца. Не поломать бы — ветки, достаточно прямые для изготовления стрел, в тундре встречаются редко.

Засунув добычу в сумку, Райф посмотрел на солнце. Скоро полдень. Далеко на севере уходили к востоку снеговые тучи, темные, точно дым костра. Райф вздрогнул. Там, на севере, лежит Великая Глушь. Тем говорит, что если буря начинается не в Глуши, то уж точно над ней разразится.

— Эй, усатый! Тащи сюда лук — будем дрова колоть. — Дрей пустил камешек через камни и лиственницы так ловко, что тот лег прямо у ног Райфа. — Или боишься, что твоя удача вся вышла?

Рука Райфа почти помимо воли потянулась к подбородку. Колючий, как промерзлая сосновая шишка. Он и впрямь усатый — не поспоришь.

— Размечай мишень, Севранс-кабысдох, и я покажу тебе, как надо стрелять, вот только перетяну свой лук для деревяшки.

Даже за сто шагов Райф увидел, как у Дрея отвисла челюсть. «Перетяну свой лук для деревяшки», — именно так сказал бы заправский мастер-лучник. Райф едва удержался от смеха, Дрей же, не принимая всерьез оскорбления и похвальбы, надергал травы и натер ею ствол убитой морозом сосны, изобразив корявый мокрый круг.

Он стрелял первым. Отойдя на сто пятьдесят шагов, он поднял лук на вытянутой руке. Лук Дрея был сделан из тиса, срубленного зимой и сушившегося полных два года, и снабжен насечками, смягчающими отдачу. Райф завидовал брату. Его собственный лук был общим для всего клана, и им пользовались все, кто имел подходящую тетиву.

Дрей тщательно, не спеша, прицелился. Лук он держал твердо, не колебля, и сила позволяла ему оттягивать тетиву, сколько выдерживали голые пальцы на морозе. Как раз когда Райф собрался воскликнуть: «Да стреляй же», Дрей отпустил тетиву, и стрела с глухим «чвак» вошла прямо в середину зеленого круга. Дрей без улыбки мотнул головой в сторону брата.

Райф уже выбрал стрелу. Древко первой еще дрожало в стволе, когда он прицелился. Сосна давно высохла и в отличие от зайца не откликнулась на его «зов». Пульс Райфа не участился, и позади глаз не возникла тупая боль, а во рту не появился вкус металла. Мишень оставалась мишенью — ничего больше. Разочарованный Райф стал искать линию, ведущую к ней. Не видя ничего, кроме дерева, он отпустил тетиву и сразу понял, что выстрелил неудачно. Он сжимал натяжной крючок слишком крепко и кончиками пальцев задел тетиву при отпуске. Лук отскочил назад, и плечо у Райфа заныло. Стрела вонзилась в ствол на добрых две ладони ниже цели.

— Еще раз, — холодно произнес Дрей.

Райф потер плечо и выбрал вторую стрелу. На счастье, он приложил ее оперение к вороньему клюву, который носил на шее. Второй выстрел был лучше, но все-таки на палец не попал в середину. Райф посмотрел на брата — очередь была за Дреем.

— Еще, — повел луком тот.

— Нет. Теперь твой черед.

— Ты оба раза промахивался нарочно. Стреляй.

— Ничего не нарочно. Я...

— Нельзя убить трех зайцев на бегу выстрелом в сердце, а потом промахнуться по мишени шириной с человеческую грудь. — Дрей откинул лисий капюшон, открыв потемневшие глаза, и сплюнул сгусток черной жвачки. — Я не нуждаюсь в твоем милосердии. Либо стреляй честно, либо вообще не стреляй.

Райф понял, что слова тут не помогут. Дрею Севрансу восемнадцать, и он новик клана. Прошедшим летом он стал вплетать в волосы полоски черной кожи и вдел в ухо серебряную серьгу. Прошлой ночью, когда Дагро Черный Град выжег все примеси из старой солодовой браги и обмакнул свою серьгу в оставшийся чистый спирт, Дрей сделал то же самое. Все взрослые проделали это. Металл, соприкасаясь с кожей на морозе, может вызвать обморожение. И нет в клане человека, которому не доводилось бы видеть черные участки обмороженной плоти... Всегда найдутся охотники рассказать о том, как у Джона Марро отмерз член. Дхуниты застали его, когда он облегчался в кустах, а когда они уехали и он смог наконец подняться с мерзлой земли, его мужское естество превратилось в кусок мороженого мяса. Говорят, он ничего не чувствовал, пока его не доставили в круглый дом и его тело не начало отогреваться. В ту ночь его крики не давали спать всему клану.

Райф провел рукой по тетиве, прогревая воск. Если для того, чтобы доказать Дрею, что он не плутует, нужен третий выстрел, то он выстрелит. Драться ему совсем не хотелось.

Он снова попытался позвать к себе мертвое дерево, найти черту, которая соединила бы стрелу с сердцем сосны. Дерево, хоть и погибло десять охотничьих сезонов назад, все-таки стоит и не валится. Хвоя с нее осыпалась, но в стволе осталась смола, и мерзлота Пустых Земель не дает завестись гнили. Тем говорит, что в Великой Глуши деревья остаются целыми сотни, а то и тысячи лет.

Мгновения шли. Райф целиком сосредоточился на мишени. Чем дольше он целился, тем более мертвым казалось ему дерево. Чего-то в нем недоставало. Не то что в зайцах — их тепло Райф чувствовал между глаз. Представляя себе, как пульсирует горячая кровь в их сердцах, он видел линию, соединяющую стрелу с сердцем, так же ясно, как собака видит свой поводок. Райф постепенно начинал понимать, что эта линия означает смерть.

В конце концов он отчаялся найти истинное сердце сосны и сосредоточился вместо этого на видимом сердце. Наведя прицел на оперение торчащей в мишени стрелы Дрея, он выстрелил.

В тот миг, когда он отпустил тетиву, где-то высоко каркнул ворон, и время будто раскололось. Ледяной палец прошелся у Райфа по хребту. В глазах помутилось, и рот наполнился слюной — густой, горячей, имеющей вкус металла. Качнувшись назад, Райф выронил лук, и тот ударился о землю одним концом. Стрела попала в дерево на вершок от стрелы Дрея, но Райфу было уже все равно. Черные мушки плясали у него перед глазами, точно копоть костра.

— Райф! Райф!

Сильные руки Дрея обхватили его за плечи. От брата пахло говяжьим клеем, дубленой кожей, лошадьми и потом. Подняв голову, Райф встретился с карими глазами Дрея. Брат смотрел с тревогой. Его замечательный лук валялся на земле.

— Сядь-ка. — Дрей, не дожидаясь ответа, опустил брата наземь. Мерзлая почва обжигала тело сквозь лосиные штаны. Райф, отвернувшись, сплюнул отдающую металлом слюну. Глаза щипало, боль в голове вызывала тошноту. Райф крепко-накрепко стиснул зубы.

Время шло. Дрей молча держал брата. Райфа, несмотря ни на что, подмывало улыбнуться. Вот так же Дрей стиснул его, когда он упал с лисьей сосны третьегодичной весной. При падении он отделался переломом лодыжки, а медвежьи объятия стоили ему двух сломанных ребер.

Как ни странно, это воспоминание оказало на Райфа успокаивающее действие, и голова стала понемногу проходить. Муть в глазах усилилась и вдруг прояснилась, а чувство чего-то плохого окрепло. Крутанувшись в руках брата, Райф посмотрел в сторону лагеря. Запах металла стоял вокруг — густой, как дым из салотопенных ям.

Дрей проследил за его взглядом.

— Что случилось? — В голосе брата слышалась тревога.

— Разве ты не чувствуешь?

Дрей мотнул головой.

Лагерь находился в пяти лигах к югу и отсюда не просматривался, укрытый в чаше долины. Райф видел только быстро темнеющее небо, низкие холмы и каменистые плоскогорья Пустых Земель. Однако он чувствовал что-то, чего нельзя выразить словами, — так бывало с ним, когда он просыпался в кромешной тьме от страшного сна или в тот день, когда Тем запер его в молельне вместе с телом матери. В ту пору ему было восемь, достаточно, чтобы воздать почести покойнице. Темную молельню наполнял дым, и выдолбленная липовая колода, в которой лежала мать, пахла сырой землей и гнилью. Изнутри колоду натерли серой, чтобы отогнать от умершей насекомых и стервятников, когда ее вынесут наружу.

Вот так же пахло и теперь. Металлом, серой и смертью. Вырываясь из рук Дрея, Райф крикнул:

— Мы должны вернуться.

Дрей отпустил его и встал сам. Вынув собачьи рукавицы из-за пояса, он натянул их.

— Зачем?

Райф потряс головой. Боль и тошнота прошли, но их заменило нечто другое — сильный, вызывающий дрожь страх.

— Лагерь.

Дрей кивнул и собрался что-то сказать, но передумал. Протянув Райфу руку, он поднял его с земли одним рывком. Пока Райф отряхивал со штанов снег, Дрей поднял оба лука и стал выдергивать стрелы из сухой сосны. Когда он отошел от дерева, Райф заметил, что хвосты стрел, зажатые у брата в кулаке, дрожат, и этот признак страха встревожил его больше всего остального. Дрей старше его на два года и никогда ничего не боялся.

Они покинули лагерь перед рассветом, когда угли костра еще не остыли. Никто, кроме Тема, не знал, что они ушли. Это была их последняя возможность настрелять дичи до того, как свернуть лагерь и вернуться зимовать в круглый дом. Ночью Тем предупредил их, что одним в тундру ходить опасно, хотя и знал, что никакие его слова на них не подействуют.

— Сыны мои, — сказал он, качая большой седеющей головой, — лучше уж выбирать клещей у собаки, чем говорить вам, что следует делать, а что нет. Там по крайней мере есть надежда к концу дня очистить животину на совесть. — Тем хмурился, говоря это, и кожа у него над бровями собиралась в складки, но глаза каждый раз выдавали его.

Утром, приподняв входную шкуру их чума, Райф увидел у теплого камня небольшой сверток — еду для охотников. Тем уложил туда двух копченых куропаток, крутые яйца и столько полосок вяленой баранины, что ими можно было заделать дыру с лося величиной. Все, чтобы его сыновья не проголодались во время охоты, идти на которую он им строго-настрого запретил.

Райф улыбнулся. Тем Севранс хорошо знал своих сыновей.

— Надень рукавицы, — сказал ему Дрей, исполняя обязанности старшего брата. — И капюшон подними. Холодает.

Райф повиновался. Собственные руки при надевании рукавиц показались ему большими и неуклюжими. Дрей прав: похолодало. Дрожь снова прошла по спине, и Райф передернул плечами.

— Пошли. — Медлительность Дрея начинала его раздражать. Надо скорей вернуться в лагерь — там что-то неладно.

Тем неоднократно предупреждал их, что нельзя тратить все свои силы, передвигаясь бегом на морозе, но Райф не мог остановиться. Он все время отплевывался, но металлический вкус во рту не проходил. В воздухе дурно пахло, и казалось, что тучи над головой стали еще ниже и темнее. На юге тянулся ряд голых безликих холмов, а к западу от них находился Прибрежный Кряж. Тем говорил, что это из-за него в Пустых Землях и в Глуши так сухо: Кряж выдаивает каждую каплю влаги, встав на пути бурь.

Три зайца, подстреленных Райфом, прыгали у него в котомке. Райфу было противно их тепло, противен запах убоины. У Старого Лебяжьего озера он сорвал сумку с пояса и зашвырнул в черную воду. Озеро еще не успело замерзнуть. Его питает река — морозы должны простоять не меньше недели, чтобы его проточные воды сковали льды. Когда сумка Райфа плюхнулась в воду, на ней закачались масляные пятна и клочья лосиной шерсти.

Дрей выругался. Райф не расслышал его слов, но догадался, что брат недоволен.

Дальше к югу местность стала меняться. Деревья становились прямее и выше и росли гуще. Пятна лишайника сменились высокой травой, кустарником и осокой. Лошади и дикие звери протоптали тропы на тронутой морозом листве под ногами, в подлеске перепархивали жирные перепелки.

Райф всего этого почти не замечал. Так близко от лагеря они уже должны были увидеть дым, услышать лязг металла, голоса и смех. И приемный сын Дагро Черного Града Мейс, уж верно, выехал бы им навстречу на своем приземистом коньке.

Дрей снова выругался — тихо, почти про себя. Райф с трудом подавил желание оглянуться на брата. Его пугало то, что им предстояло увидеть.

Дрей, отменно владеющий луком и боевым молотом, опередил Райфа на склоне к лагерю. Райф поднажал, сжав кулаки и выпятив подбородок. Он не хотел терять брата из виду, не хотел, чтобы Дрей вступил один в жилой круг.

Страх сдавливал его, как сохнущая шкура, стискивал кожу и нутро. В лагере оставалось тринадцать мужчин: Дагро Черный Град со своим сыном Мейсом; Тем; Чед и Джорри Шенк; Мэллон Клейхорн и его сын Дарри, прозванный Полумачтой...

Райф потряс головой. Тринадцать человек на Пустых Землях вдруг показались ему очень легкой добычей для кого угодно: дхунитов, бладдийцев или Увечных... И для суллов, которые тоже рыщут здесь.

Внизу уже виднелись темные, потрепанные непогодой чумы. Все тихо — ни лошадей, ни собак. В середине черной дырой зияло кострище. Входные шкуры чумов хлопали на ветру, как знамена в конце сражения. Бегущий впереди Дрей остановился и подождал Райфа. Он дышал тяжело и часто, выпуская воздух струйками белого пара, и не оглядывался на брата.

— Достань оружие, — прошипел он.

Райф уже достал, но теперь провел полумечом по кожаным ножнам, делая вид, что вынимает его. Дрей, услышав этот звук, двинулся вперед.

Первым делом они наткнулись на труп Джорри Шенка. Он лежал в канаве-кормушке рядом с коновязью. Дрею пришлось перевернуть тело, чтобы обнаружить смертельную рану. Рану в сердце, с кулак величиной, нанес длинный меч, и крови почему-то было совсем мало.

— Может быть, кровь замерзла, когда вытекла, — промолвил Дрей, положив мертвого обратно. Это прозвучало как молитва.

— Он даже оружие не успел вынуть. Смотри. — Райф сам удивился, что говорит так спокойно.

Дрей, кивнув, стиснул плечо Джорри и встал.

— Лошадиные следы — видишь? — Райф ковырнул ногой землю у первого загона. Легче было сосредоточиться на том, что он видел здесь, в лагере, чем заняться потрепанным, чиненым-перечиненым чумом Тема Севранса. — Это не черноградские кони.

— Подковы с желобком. Бладдийские.

Такими же пользовались в других кланах и даже в некоторых городах, но Райф не стал противоречить брату. Клан Бладд рос как на дрожжах, и нарушения границ вкупе с угоном скота в последнее время участились. У Вайло Бладда было семеро сыновей, и поговаривали, что он каждому хочет дать собственный клан. Мейс Черный Град утверждал, что Вайло убивает и ест своих собак, даже когда у него над очагом жарится на вертеле лосятина и медвежатина.

Райф этому не верил — поедание собственных собак почиталось в кланах чем-то вроде людоедства и могло быть оправдано только голодом в условиях снегового плена — но другие, в том числе и Дрей, верили. Мейс Черный Град был тремя годами старше Дрея, и когда он говорил, Дрей его слушал.

Войдя в круг жилья, братья замедлили шаг. Мертвые собаки валялись повсюду — слюна замерзла на притупленных клыках, шкуры обледенели, морозный ветер пригладил взъерошенную шерсть. Остановившиеся желтые глаза смотрели с серых морд. Крови и здесь было очень мало.

Райф везде чуял едкий запах металла. Воздух вокруг лагеря стал какой-то другой, но Райф не находил слов, чтобы объяснить эту разницу. Воздух напоминал ему медленно густеющую воду Старого Лебяжьего озера. Что-то заставило воздух сгуститься — что-то не менее сильное, чем зима.

— Райф! Сюда!

Дрей опустился на колени около кострища. Над ямой, как обычно, висели на еловых кольях котелки и сохнущие шкуры, а рядом лежали приготовленные дрова. Райф видел даже частично разделанную тушу черного медведя, которого Дагро добыл вчера на заросшем осокой восточном лугу. Медвежья шкура, предмет его гордости, сушилась на ближней распялке. Дагро собирался подарить ее своей жене Рейне по возвращении в круглый дом.

Но Дагро Черный Град, вождь клана, никогда уже не вернется домой.

Дрей стоял на коленях возле его замерзшего тела. Дагро нанесли сзади мощный удар широким мечом. На его руках и на тесаке, зажатом в ладони, запеклась кровь. Это была не его кровь и не того, кто на него напал, а медведя; Дагро, должно быть, заканчивал разделку туши, когда на него бросились сзади.

Райф перевел дыхание и опустился рядом с братом. В горле стоял комок. Дагро Черный Град, сам похожий на медведя, смотрел на него, и в этом взгляде не было покоя — в глазах вождя застыла ярость. Обледеневшие борода и усы обрамляли гневно сжатые губы. Райф возблагодарил Каменных Богов за то, что его брат не любит попусту трепать языком. Они молча стояли на коленях, плечом к плечу, воздавая должное человеку, который правил кланом Черный Град двадцать девять лет, любимый и почитаемый всеми.

«Он честный человек, — сказал Тем о вожде в одно из тех редких мгновений, когда ему приходила охота поговорить о чем-то, помимо охоты и собак. — Невелика вроде бы похвала — многие в клане на моем месте превознесли бы Дагро до небес, но честность изо дня в день сохранять труднее всего. Вождю иногда приходится выступать против своих присяжных братьев и родичей, а это нелегко».

Это высказывание — одно из самых длинных, слышанных Райфом от отца.

— Тут что-то не так, Райф, — сказал, поднимаясь, Дрей, и Райф его понял. Верно — не так.

— Здесь побывали конные с длинными мечами — они увели с собой клановых лошадей и перебили собак. Лагерь стоит на открытом месте, предутренний караул нес Мейс Черный Град: конный отряд никак не мог остаться незамеченным. Всадники производят много шума, особенно здесь, на Пустых Землях, где промерзлая тундра откликается на все, что движется по ней. И почему нет крови?

Райф откинул капюшон и пригладил свои темные волосы, не сняв рукавицы. Дрей направился к их чуму. Райфу хотелось отозвать его, предложить посмотреть в других чумах, у салотопенных ям, у ручья, на той стороне лагеря — лишь бы не там. Дрей, точно мысли брата передались ему, обернулся и поманил младшего рукой. Боль двумя иглами кольнула глаза Райфа изнутри. Дрей всегда его ждет.

Сыновья Тема Севранса вместе вошли в отцовский чум. Тело лежало всего в нескольких шагах от входа. Тем, как видно, собирался выйти, когда меч раздробил ему грудину и ключицу, вогнав осколки костей в гортань, легкие и сердце. Он пал, схватившись за свой полумеч, но так и не успев обнажить его, как и Джорри Шенк.

— Опять широкий клинок. — Голос Дрея сорвался, но он справился с собой и добавил: — Любимое оружие Бладда.

Райф ничего не ответил. Все его силы уходили на то, чтобы просто смотреть на отца. В груди вдруг обнаружилось очень много пустого места. Тем казался не таким застывшим, как другие, и Райф, сняв правую рукавицу, наклонился и потрогал его щеку. Холодная мертвая плоть. Не замерзшая, но холодная, отсутствующая.

Райф отпрянул, как будто, наоборот, обжегся, и потер руку о штаны, точно пытаясь избавиться от чего-то прилипшего к ней.

Тема больше нет.

Он ушел.

Не дожидаясь Дрея, Райф быстро вышел в густеющий сумрак. Сердце колотилось бешено и неровно, и помочь ему можно было только одним — действием.

Когда Дрей нашел его четверть часа спустя, Райф заголил правую руку по плечо, и из трех порезов на ней струилась кровь. Дрей тут же вспорол собственный рукав и присоединился к брату, обходившему мертвых. Все они умерли, так и не обагрив своего оружия. Для кланника бесчестно погибнуть таким образом, поэтому Райф брал их клинки и прикладывал к своей руке, орошая собственной кровью. Это было единственное, что братья могли сделать для своего клана. Когда они вернутся в круглый дом и кто-нибудь спросит, как спрашивают всегда, достойно ли погибли охотники, Райф с Дреем смогут ответить: «Их оружие было обагрено кровью».

Для кланника эти слова дорогого стоят.

Братья продолжали обходить лагерь, находя тела в чумах и снаружи. У одних на ногах замерзла моча, у других, застигнутых за мытьем, обледенели волосы, у нескольких во рту застыли комья черной жвачки, а один — Мет Ганло — обхватил мощными руками своего любимого пса, защищая его даже в миг смерти. И человека, и собаку убили одним ударом.

Много позже, когда луна растеклась серебристыми лужицами по мерзлой земле, а Тема уложили у костра вместе с другими, Райф внезапно замер на полушаге.

— А ведь Мейса-то мы так и не нашли.

2

ДНИ, ЧТО ТЕМНЕЕ НОЧЕЙ

Аш Марка пробудилась. Сев на постели, она собрала вокруг себя тяжелые шелковые простыни и закуталась в них. Ей снова приснился лед.

Глубоко дыша, чтобы успокоиться, она обвела глазами комнату. Из двух янтарных ламп на каминной полке горела только одна. Это хорошо. Значит, Ката не заходила их поправить. И комочек серебристых волос Аш, которые она стряхнула с гребенки, прежде чем лечь, все еще лежит на полу у двери. В комнату никто не входил.

На душе у Аш стало чуточку легче. Пальцы ног торчали под одеялом. Ей показалось, что они очень далеко от нее, и она пошевелила ими, просто чтобы убедиться, что они никуда не делись. И улыбнулась. Смешные они, пальцы на ногах.

Улыбка не совсем удалась ей. Как только губы шевельнулись, сновидение вернулось к ней во всей своей осязаемости. Смятые простыни промокли от пота, и от них шел дрожжевой запах страха. Еще один дурной сон, еще одна скверная ночь — уже второй раз за неполную неделю.

Аш непроизвольно поднесла руку ко рту, точно стараясь удержать что-то внутри. В комнате было тепло — угли тлели в жаровне, прикрытой промасленным фетром, и по трубам благодаря стараниям истопников тремя этажами ниже исправно бежала горячая вода, но руки у Аш — как лед. Помимо ее воли и несмотря на все усилия, картины сна не желали уходить. Черные ледяные стены обступали ее. Обгоревшая рука тянулась к ней, и из трещин между пальцами сочилась кровь. Темные глаза смотрели на нее в ожидании...

Аш вздрогнула и изо всех сил стукнула рукой по перине, прогоняя сон. Не станет она думать об этом. Незачем ей знать, чего ждут от нее эти холодные глаза.

Тук-тук-тук — послышалось от двери из каменного дерева.

Что-то в груди у Аш — то, что соединяет легкие с сердцем, — оцепенело. Она запыхалась, молотя кулаком по перине, но больше не могла ни дохнуть, ни моргнуть. Будь тиха, как оседающая пыль, сказала она себе, не сводя глаз с двери.

На твердом, как ноготь, безупречно сером дереве чернели три отверстия. Полгода назад Аш дала своей служанке Кате четыре серебряных полукроны, чтобы та купила ей на рынке у Нищенских ворот засов для двери. Ката исполнила поручение и вернулась с железным болтом, которым впору было запирать крепость. Аш сама приделала засов, придавив себе ноготь и поломав две серебряные щетки. Штыри держали крепко, и целую неделю Аш спала хорошо, как никогда.

До тех пор, пока...

Тук-тук-тук.

Аш смотрела на черные дырки, не отвечая на стук.

— Асария. — Пауза. — Названая дочка, не надо играть со мной.

Аш легким движением скользнула под одеяло. Одна рука перевернула мокрую от пота подушку, другая пригладила волосы. Как только она закрыла глаза, дверь со скрипом отворилась.

Пентеро Исс вошел со своей лампой, керосиновой, — резкий голубой свет был сильнее тусклого огонька лампы Аш. Стоя на пороге, он смотрел на кровать, и Аш даже с закрытыми глазами знала, что будет дальше.

Заставив ее подождать, он заговорил:

— Названая дочка, ты думаешь, я не знаю, когда ты меня обманываешь?

Аш продолжала держать глаза закрытыми, но не плотно — он уже как-то поймал ее на этом. Она не ответила ему, стараясь дышать тихо и ровно.

— Асария!

Едва удержавшись, чтобы не дрогнуть, и делая вид, будто только что проснулась, Аш открыла глаза и потерла их.

— Ах, это вы.

Не обращая внимания на ее представление, Пентеро Исс поставил лампу на молитвенную полочку розового дерева, рядом с жертвенными чашами, полными сушеных фруктов и мирры, сложил вместе длиннопалые руки и покачал головой.

— Подушки, названая дочка. — Указательный палец его левой руки изогнулся, направленный в изножье кровати. — Когда человек крепко спит, он не брыкается так, что на подушках остаются отпечатки его ног.

Аш мысленно прокляла все подушки в Крепости Масок, а заодно и Кату, загромождавшую ее постель этими никому не нужными горами пуха.

Пентеро Исс подошел поближе. Тонкие золотые цепочки, вотканные в тяжелый шелк его кафтана, позванивали на ходу. Он не обладал сильными мускулами, но в нем чувствовалась какая-то тяжесть, словно кости у него были каменные. Лицо формой и гладкостью напоминало ободранного зайца. Протянув к Аш длинную, ухоженную, совершенно безволосую руку, он спросил:

— Видишь, как я люблю тебя, названая дочка? — Рука, оставшаяся без ответа, описала в воздухе круг. — Посмотри, сколько у тебя платьев, серебряных щеток, душистых масел...

— Вы — мой отец и любите меня больше, чем родной, — сказала Аш, повторяя собственные слова Исса. Она уже счет потеряла тому, сколько раз он говорил ей это за шестнадцать лет.

Пентеро Исс, правитель города Вениса, командующий городской гвардией, хранитель Крепости Масок, обиженно покачал головой:

— Ты смеешься надо мной, названая дочка?

Чувствуя вину, Аш взяла его руку своей. Она обязана любить и уважать этого человека, ее приемного отца и повелителя.

Шестнадцать лет назад, еще до того, как стать правителем, Пентеро Исс нашел ее за Тупиковыми воротами — новорожденную, оставленную кем-то в десяти шагах от городских ворот. Все находки такого рода считались собственностью протектора, а Исс в ту пору был верховным протектором, отвечающим за оборону и безопасность города. Он обходил дозором Четверо Ворот во главе братьев с красными мечами и командовал солдатами на стенах.

С тех пор, как Томас Map выковал первый Багряный Меч из стали, закаленной в крови людей, предавших его на Слоистом Холме, верховным протекторам жалованья больше не платили. Веками они жили только на доходы от наследственных или пожалованных им земель. Теперь земель для раздачи уже не оставалось, в гвардию вступало все больше низкорожденных, и доходы верховного протектора поступали из менее благородных источников. Контрабанда; мечи недозволенной длины или кривизны; стрелы с зазубренными наконечниками; сера, смола и селитра, идущие на изготовление пороха для осадных снарядов; незаконно производимые спиртные напитки, яды, снотворные и обезболивающие средства; имущество, приобретенное мошенническим путем; имущество, отнятое у преступников, а также все бесхозные товары в пределах города, будь то корзины с гнилой капустой, сбежавший от хозяина поросенок или найденный на снегу подкидыш, — всем этим верховный протектор мог распоряжаться по своему усмотрению.

Разнообразная собственность протектора сделала Пентеро Исса богатым. Как будто угадывая мысли Аш, он приблизил губы к ее уху.

— Не забывай, названая дочка, что за годы моей службы мне попадались десятки подкидышей, но на воспитание я взял только тебя.

Аш при всем своем старании не могла до конца победить пробирающую ее дрожь. Других младенцев он продавал темнокожим жрецам из Храма Костей.

— Ты озябла, названая дочка. — Безволосая рука Пентеро Исса, чьи суставы никогда не хрустели, скользнула к плечу Аш и ощупала шею, пробуя пульс и железки.

Желание отпрянуть было почти непреодолимо, но Аш удержалась. Ей никоим образом не хотелось раздражать Исса. Чтобы вспомнить о причине этого, ей стоило только взглянуть на три черные дырки в двери каменного дерева.

— Твоя кровь бушует, Асария. — Рука Исса сдвинулась ниже. — А твое сердце...

Аш, не в силах больше это терпеть, отшатнулась, но Исс схватил ее за ночную сорочку, зажав ткань в кулаке.

— Ты снова видела этот сон? — Она не отвечала. — Так или нет?

Аш продолжала молчать, но знала, что лицо ее выдает. Она краснела всякий раз, когда пыталась солгать.

— Что же тебе снилось? Серые земли? Пещера? Где ты была? Подумай. Вспомни.

— Не знаю. Не знаю! — вскричала Аш, мотая головой. — Там была пещера с ледяными стенами — я не знаю, где она.

— Разве ты не видела того, что снаружи? — Слова Исса были как морозная дымка, сверкающая голубыми искрами. Они холодили воздух между Аш и ее приемным отцом, затрудняя дыхание. Она слышала, как переливается слюна у него во рту.

— Отец, я не понимаю, о чем вы говорите. Сон кончился так быстро, что я почти ничего не запомнила.

При слове «отец» Исс моргнул, и тень печали прошла по его лицу — так быстро, что Аш усомнилась, видела ли ее вообще. Он медленно обнажил свои серые зубы.

— Вот, значит, до чего дошло? Найденыш, которого я воспитал, как родное дитя, лжет мне в глаза.

Зубы Исс показывал редко. Они у него были мелкие и располагались много выше линии губ. Говорили, будто эмаль с них свело колдовское лечение, которому он подвергся в детстве. Но какова бы ни была причина, Исс выработал привычку говорить, улыбаться, есть и пить, почти не разжимая губ.

Быстрым движением он схватил Аш за левую грудь, взвесил маленькую выпуклость в ладони и ущипнул.

— Ты не можешь вечно оставаться ребенком, Асария. Скоро, скоро старая кровь покажет себя.

Аш вспыхнула, не понимая его.

Исс посмотрел на нее долгим взглядом. Зеленый шелк его одежд переливался огнями при сильном свете лампы. Потом он отпустил ее и встал.

— Приведи себя в порядок, дитя, и не вынуждай меня снова тебя трогать.

Аш перевела дыхание, стараясь не показывать страха. На языке у нее вертелось множество вопросов, но она знала, что задавать их нельзя. Исс всегда отвечал вроде бы понятно, но потом, когда она оставалась одна и получала время подумать, ей становилось ясно, что ничего нового она не узнала.

Когда Исс отошел, Аш уловила запах, иногда сопровождавший его. Запах чего-то очень старого, запертого наглухо и превратившегося в высохшую шелуху. Что-то шевельнулось на краю поля зрения, волосы встали дыбом, и Аш против воли опять потянуло в сон.

Она протягивала руки куда-то там, во тьме...

— Асария?

Аш очнулась. Пентеро Исс смотрел на нее, и его длинное, как бы лишенное кожи лицо подернулось легкой испариной от волнения. Тень его при свете лампы колебалась на обитых шелком стенах. Аш еще помнила время, когда на стенах висели мягкие куньи и соболиные шкурки. Исс прислал брата-дозорного снять их и заменил гладким, безжизненным шелком. Он питал отвращение к мехам и шкурам, говорил, что это варварство, и неустанно изгонял их из комнат обширной четырехбашенной крепости, стоящей в самом сердце города Вениса.

Аш по мехам скучала — без них комната казалась холодной и голой.

— Тебе нездоровится, названая дочка? — Руки Пентеро Исса сложились в красивый узел, свойственный только ему. — Я посижу с тобой в этот последний час ночи.

— Пожалуйста, не надо. Мне нужно отдохнуть. — Аш потерла лоб, пытаясь собраться с мыслями. Что же это с ней происходит? Повысив голос, она сказала: — Пожалуйста, выйдите. Я хочу на горшок. Слишком много вина выпила за ужином.

— Подумать только, — невозмутимо промолвил Исс, — а вот Ката сказала мне, что ты отказалась и от оловянного кубка с красным вином, и от серебряного с белым, который принесли позже. — Послышался глухой лязг — это он пнул пустой ночной горшок, стоящий на полу в ногах кровати среди кучи подушек. — И неужели ты так долго терпела?

Ката. Всегда Ката. Аш насупилась. Голова болела, и все тело одолевала такая усталость и слабость, будто она всю ночь бегала по горам, а не спала в своей постели. Аш отчаянно хотелось остаться одной.

Исс, к ее изумлению, направился к двери. Потрогав дырки от засова, он обернулся и сказал:

— Я велю своему Ножу сторожить у твоей двери. Ты недомогаешь, названая дочка, и я за тебя беспокоюсь.

То, что Нож будет все время торчать у ее двери, испугало Аш почти так же, как недавний сон. Марафис Глазастый внушал страх не только ей, но и многим другим в Крепости Масок. Потому-то, как она полагала, ее приемный отец и держал его при себе.

— Может быть, лучше попросить Кату?

Исс затряс головой, не успела она еще договорить.

— Думаю, что наша маленькая Ката — не слишком надежный часовой. Взять хоть прошедший вечер: ты говоришь, что пила вино, а она клянется, что ты этого не делала, и я, конечно же, больше верю своей дочери, чем служанке. Поневоле приходится заключить, что девушка сказала неправду и это может случиться опять. — Холодная улыбка тронула его губы. — Ты больна, Асария. Тебя мучают дурные сны и головные боли. Хорош отец, который при таких обстоятельствах не следит неусыпно за своей дочерью.

Аш понурила голову. Ей хотелось уснуть, закрыть глаза и не видеть никаких снов. Исс слишком умен для нее. Ложь, даже самая мелкая — все равно что шелковый шнурок в его руках: он опутывает ею лжеца и вяжет крепко-накрепко. Этой ночью она достаточно себе навредила. Лучше всего ничего больше не говорить, покорно кивать головой и дать приемному отцу пожелать ей спокойной ночи. Он уже стоит у двери — еще минута, и он уйдет.

И все же...

Она — Аш Марка, найденыш, брошенная умирать за Тупиковыми воротами. Ее бросили в снег двухфутовой глубины, завернув в измазанное родильной кровью одеяло, под темным небом двенадцатой зимней бури, и все-таки она выжила. Слабая искра жизни не угасла в ней. Выпрямив спину, Аш посмотрела прямо в глаза Иссу и сказала:

— Я хочу знать, что со мной происходит.

Выдержав ее взгляд, он протянул руку за своей лампой. На ее чугунном постаменте была вытиснена эмблема правителя, собачник — большая, дымчато-серая хищная птица. Такая же, с когтями, как мясные крючья, сидела на верхушке Железного Шпиля. Исс рассказывал Аш, что собачники питаются ягнятами, медвежатами и лосятами, но особенно известны тем, что убивают охотничьих собак, если те подходят слишком близко к их гнездам. «Убитых собак они не едят, — сказал он с огоньком в холодных обычно глазах, — но любят играть с их трупами».

Аш проняла дрожь.

Исс задул лампу, приоткрыл дверь, и из коридора в комнату проникла струя холодного воздуха.

— Не тревожься, названая дочка. Ты растешь, вот и все. Ката ведь наверняка говорила тебе, что почти все девочки твоего возраста — уже женщины в полном смысле этого слова? Просто с тобой происходит то, что с ними уже случилось. Безболезненно такие перемены не проходят.

И он вышел в полный теней коридор, сам превратившись в тень. Цепочки на его кафтане зазвенели, как далекие колокола, дверь захлопнулась, и настала тишина.

Аш повалилась на постель. Дрожащая, странно взволнованная, она натянула одеяло на грудь и стала думать, как самой найти ответ на свой вопрос. Исс, как всегда, отделался словами, похожими на правду. Она знала, что не уснет, могла поклясться, что не уснет, и все-таки непонятно как заснула.

И стала видеть ледяные сны.

* * *

Слышащий уснуть не мог. Его уши — то, что от них осталось, — ныли, словно гнилые зубы. Ноло принес ему свежего медвежьего сала, вытопленного в яме, — хорошего сала, белого и нежного, и Слышащий с удовольствием поел. Жаль тратить такое хорошее сало на затычки для двух черных дыр на месте ушей, и шерсть овцебыка на теплую обертку для них тоже жалко, но делать нечего. Ничто так не нуждается в тепле, как старые раны.

Цепочка следов Ноло от салотопенной ямы и обратно вела потом к жердям для мяса на середине становища. Глядя на них, Слышащий взял себе на заметку поговорить с женой Ноло Селой. Травы, которой она набивает муклуки своего мужа, недостаточно. У Ноло под ногами тает снег! Надо заставить Селу пожевать.

Слышащий отвлекся на миг, представив себе, как движутся пухлые губы Селы, пережевывающей пучок копытной травы, чтобы потом проложить ее между подошвой и стелькой мужниной обуви. Это был приятный миг — уж очень у Селы красивые губки.

Однако он стар, и ушей у него нет, а Села молода, имеет мужа, и у них две пары хороших ушей на двоих. Поэтому Слышащий отогнал от себя образ Селы и стал думать о более важном: о своем сне.

Сидя на табурете из китовой кости у входа в свою землянку, в старой, выдубленной медвежьей шкуре на плечах, Слышащий смотрел в ночь. Две лампы мыльного камня грели ему спину, морозный воздух холодил лицо: он любил сидеть так, когда слушал свои сны.

Лутавек, его предшественник, уверял, что человек может слышать сны, только пока они снятся, но Слышащий думал, что это заблуждение. Сны, как прокладку для обуви Ноло, сначала нужно разжевать.

Он слушал, держа на коленях полый рог нарвала, серебряный ножик, которым когда-то во время голода убили ребенка, и просоленный обломок затонувшего корабля, застрявшего в голубых льдах Последнего моря. Как все хорошие амулеты, они были приятны на ощупь и, согретые теплом Слышащего, уводили его в срединный мир, состоящий наполовину из тьмы, наполовину из света.

Слышащий погрузился в свои сны, и его живот свело от страха.

Простертые руки. Плач об утраченном. Человек, стоящий перед немыслимым выбором, принял лучшее из всех возможных решений...

— Садалак, Садалак! Проснись, пока мороз не съел твою кожу.

Слышащий открыл глаза. Перед ним стоял Ноло. Невысокий, темнокожий, он держал под мышкой свою знаменитую беличью шубу, а в руке миску с чем-то горячим.

Слышащий перевел взгляд на ночное небо. За Гагарьим заливом брезжил рассвет, и звезды бледнели. Он слушал сны половину ночи.

Ноло набросил беличью шубу на плечи Слышащему и протянул ему миску:

— Медвежий отвар, Садалак. Села заставила меня поклясться, что я прослежу, как ты его выпьешь.

Слышащий хмуро кивнул, хотя в душе был доволен — не медвежьим отваром, который мог получить от любого костра вокруг салотопенной ямы, а тем, что Села оказала ему внимание.

Отвар был горячий, темный и крепкий, с кусочками жил, медвежьего сала и мозга. Слышащий пил, наслаждаясь ласкающим лицо паром. Костяная чашка грела суставы его черных, жестких, как дерево, рук. Допив, он отдал пустую чашку Ноло.

— Ступай. Я верну тебе твою парку, когда отдохну.

Ноло взял чашку с обычной небрежностью мужа, которому жена доверила свою лучшую посуду, и пошел к своей землянке.

Слышащий завидовал ему.

После того, что открыли ему его сны, он понимал, что столь низменное чувство недостойно его, и все-таки завидовал — так уж устроен мир.

Слышащий видел, как Простирающая Руки манит к себе тьму, и это означало только одно: грядут дни, что темнее ночей.

Раздвинув шкуры у входа, Слышащий вернулся в тепло и золотистый свет землянки. Он лег на лавку, устланную мехами и свежим белым вереском, и закрыл глаза. Ему не хотелось больше спать и видеть сны, поэтому он обратил свои мысли к Селе и стал представлять, как она и Ноло едут на нартах по ледяной кромке Последнего моря. Представил, как нарты въезжают на тонкий лед и Ноло останавливает их, чтобы его жена наморозила новый лед как можно скорее.

Слышащий недолго тешил себя этой приятной картиной. Его ждала работа. Надо было разослать письма. Грядут дни, что темнее ночей, и те, кто сведущ в таких делах, должны быть оповещены об этом. Пусть никто не скажет, что Садалак, Слышащий племени Ледовых Ловцов, был не первым, кто это узнал.

3

КАМЕННЫЙ КРУГ

— А на задах лошадиного загона ты точно смотрел? — спросил Дрей Севранс, щурясь от морозного ветра. В его лисьем капюшоне сверкали льдинки, к плечам, рукам и спине прилипли сосновые иголки.

Вид у брата был усталый, и он казался старше, чем был на самом деле. На небе брезжил рассвет, бросая сернисто-желтую тень на лицо Дрея.

— Смотрел, — сказал Райф. — Мейса нет нигде.

— А ольховое болото, а ручей?

— Ручей замерз. Я прошел по берегу — ничего.

Дрей снял рукавицы и провел руками по лицу.

— Течение могло унести тело вниз.

— Нет. Там мелко — даже дохлая лиса застряла бы на первом повороте, не говоря уж о взрослом мужчине.

— Вчера там могло быть больше воды.

Райф хотел возразить, но промолчал. Единственное время, когда этот ручей способен унести человеческий труп, — это вторая неделя весеннего половодья, когда потоки с лысых холмов и Прибрежного Кряжа обильнее всего, и Дрей это знает. Райфу стало не по себе — он сам не знал почему. Тронув Дрея за рукав, он сказал:

— Давай-ка вернемся к костру.

— Мейс Черный Град где-то здесь, Райф. — Дрей повел рукой по воздуху. — Я знаю, что он скорее всего мертв — ну а если нет? Если он только ранен и лежит в беспамятстве?

— Так ведь следы...

— Не хочу больше слышать об этих следах. Ясно? Их мог оставить кто угодно и когда угодно. Мейс нес дозор — мало ли где он мог быть, когда налетели эти всадники. Либо они заметили его первые и он лежит мертвый в какой-нибудь лощине, либо он вернулся в лагерь и предупредил остальных — просто мы его до сих пор не нашли.

Райф повесил голову, не зная, что на это ответить. Как рассказать брату о предчувствии, говорящем ему, что, как бы долго и тщательно они ни искали, Мейса им все равно не найти? Лучше уж промолчать. Он устал до смерти и не хотел спорить с Дреем.

Лицо Дрея немного смягчилось, и копытная трава хрустнула у него под ногами.

— Ладно. Вернемся к костру. Продолжим поиски, когда совсем рассветет.

Слишком измученный, чтобы скрывать свое облегчение, Райф последовал за Дреем в жилой круг. Скрюченные ветром лиственницы и чернокаменные сосны бились, как прикованные звери. Где-то близко струилась вода, далеко за горизонтом, встречая рассвет, кричал ворон. Слыша хриплый и сердитый голос птицы, которую у них в клане называли Свидетелем Смерти, Райф поднес руку к горлу. Сквозь толстые собачьи рукавицы он едва мог прощупать твердый вороний клюв, который носил на шнурке из льняной кудели. Ворон был его покровителем — так назначил Райфу при рождении ведун клана.

Тот ведун уже пять лет как умер. Ни одного человека не чтили в клане так, как его. Он был дряхлый старец, от него воняло свиньей, и Райф питал к нему мстительную ненависть. Ведун не мог подыскать второму сыну Райфа Тема Севранса худшего покровителя. Никому еще ни до, ни после Райфа не назначали ворона. Вороны — стервятники, они кормятся падалью; они способны и убивать, но предпочитают красть. Райф видел, как они много дней следуют за одиноким волком, надеясь поживиться его добычей. Всем другим в клане — и мужчинам, и женщинам повезло куда больше. Дрею дали медвежий коготь, как Тему до него. Покровитель Дагро Черного Града — лось, Джорри Шенка — щука, Мэллона Клейхорна — барсук. У Шора Гормалина орел, как и у Рейны Черный Град. А у Мейса, приемного сына Дагро, кто? Райф на миг задумался. Ага, вспомнил: у Мейса — волк.

Единственный человек во всем клане, у которого амулет еще чуднее, чем у Райфа, — это Эффи. Ей ведун дал камень, имеющий форму уха. Райфа брала злость при одной мысли об этом. И с чего только старый хрыч так взъелся на Севрансов?

Райф потянул за шнурок. В детские годы он выбрасывал свой амулет несчетное количество раз, но ведун, непонятно каким образом, всегда находил его и приносил назад. «Это твое, Райф Севранс, — говорил он каждый раз, протягивая черный клюв на своей грязной морщинистой ладони. — Придет день, и ты порадуешься, что он с тобой».

Но все мысли о воронах вылетели у Райфа из головы, когда они с Дреем пришли к чумам. Первые солнечные лучи скользили по тундре, озаряя лагерь: шесть крытых лосиными шкурами чумов, лошадиный загон, кострище, сушилки, чурбак для рубки мяса — и все это уже выглядело как руины. Тем как-то рассказывал Райфу о мертвом корабле, который, по словам моряков, охраняет вход в Последнее море, не пропуская туда никого, кроме слепых и безумных. Теперь их охотничьи чумы стали походить на паруса этого корабля.

Райф вздрогнул и, отняв руку от амулета, опустил ее на тавлинку из отростка оленьего рога, которую носил у пояса на медном, обмазанном дегтем кольце. В тавлинке лежала пыль священного камня, представлявшего собой Сердце Клана. Такой камень есть у каждого клана, и каждый кланник до самой смерти носит с собой его частицу.

Священным камнем клана Черный Град был шероховатый гранитный валун с конюшню величиной, пронизанный жилами черного графита и скользкий на ощупь. Священный камень клана Бладд — тоже гранит, только в него вкраплены зерна гранатов, красных, как запекшаяся кровь. Райф никогда не видел пыли, полученной от камня бладдийцев, но она, наверно, не менее красива, чем пыль Черного Града, и струится между пальцев, как жидкий дым.

Подойдя к костру, он снял тавлинку с пояса, сломав кольцо. Ее запечатывал колпачок из кованого серебра, и Райф провел пальцем вдоль рога, отыскивая край. Двенадцать человек полегло здесь, а осталось только двое. Им двоим без лошадей, повозки или саней не под силу доставить мертвых домой. Круглый дом стоит в пяти днях пути к югу — за это время стервятники растерзают убитых в клочья.

Райф не мог этого допустить. Воронье уже кружило в лиге от них, и скоро карканье приманит сюда волков, койотов, медведей и тундровых кошек. Все зверье, кормящееся падалью, сбежится к лагерю, чтобы нажраться перед приходом настоящей зимы.

Свирепо тряхнув головой, Райф сорвал колпачок с тавлинки, и она открылась с легким щелчком. Тонкая пыль священного камня заструилась по ветру, как хвост кометы, и Райф ощутил на губах вкус гранита. Постояв миг в полной тишине, он пошел по кругу, обходя кострище, сушилки, чумы и тела убитых, вычерчивая в воздухе пыльный след. Серая пыль, несомая дыханием зимы, производила маленькие завихрения, прежде чем осесть на свое морозное ложе.

Никто теперь не тронет Тема Севранса. Вороны не расклюют его глаза и губы, волки не запустят клыки в его живот и крестец, медведи не высосут мозг из его костей, и собаки не станут драться над объедками. Провалиться Райфу в самую глубину преисподней, если это случится.

— Райф!

Оглянувшись, он увидел Дрея у входа в отцовский чум со свертком провизии, прижатым к груди.

— Что ты делаешь?

— Черчу заветный круг. А потом мы подожжем лагерь. — Райф с трудом узнал собственный голос, холодный и вызывающий — в его намерения не входило говорить так.

Дрей посмотрел на брата долгим взглядом. Его обычно светлые карие глаза потемнели. Он понимал, что движет Райaом — они были слишком близки, чтобы не понимать друг друга, — но Райф видел, что брат недоволен. У него были свои планы относительно убитых.

Дрей сделал усилие и твердо произнес:

— Заканчивай свой круг. Я сложу припасы у загона, а потом поищу масло и смолу — что осталось.

Тугое кольцо мышц в груди Райфа разжалось. Во рту было сухо — слишком сухо, чтобы говорить. Он только кивнул, не прекращая своего занятия. Он чувствовал взгляд Дрея у себя на спине, пока не закончил круг. Сделав это, он понял, что отнял у брата что-то очень дорогое. Дрей старший — это ему полагалось распоряжаться похоронами.

Зато Дрей Севранс сделал все, что требовалось для разжигания хорошего костра. Работая без устали, он наколол дров, содрал хвою с ближних деревьев и усыпал ею голую землю между чумами и кострищем, обложил тела мхом, который смешал с топленым лосиным салом, маслом и смолой. Чумы он полил крепким спиртом, запас которого всегда имелся в котомке Мета Ганло.

Во время этих приготовлений Райф делал только то, о чем просил его Дрей, и держал язык за зубами, предоставляя Дрею внести свою долю.

Пока они работали, вороны приблизились; их длинные черные клювы отбрасывали острые тени на снег, и пронзительные крики напоминали Райфу о том, что он носил на шее. Свидетели Смерти.

Когда все было готово, братья вышли за пределы заветного круга, и Дрей достал кремень и огниво. Очерченный Райфом круг был невидим. Тонкая пыль затерялась в густой копытной траве, и ветер уносил ее прочь. Но и Райф, и Дрей знали, что она есть. Заветный круг хранил в себе силу священного камня, от которого происходил. Это было Сердце Клана перенесенное в стылую тундру Пустых Земель. И те, что лежали внутри, покоились на священной земле.

Тем как-то сказал Райфу, что далеко на юге, в теплых краях, где стоят города с плоскими крышами, на равнинах колышется трава и море не замерзает, тоже есть люди, верящие в силу священных колец. Они зовутся рыцарями и выжигают эти кольца у себя на теле.

О них Райф не знал ничего, зато знал, что кланник скорее покинет свой круглый дом без меча, чем без фляжки, кошелька, тавлинки или рожка, содержащих частицу священного камня. Мечом можно только сражаться — в священном кругу можно воззвать к Каменным Богам, прося их об отпущении грехов или о быстрой милосердной смерти.

Вдалеке завыл волк, и Дрей, словно пробудившись от грез, откинул капюшон и снял рукавицы. Райф сделал то же самое. Все было тихо вокруг. Ветер улегся, вороны опустились на землю, волк замолчал, учуяв, быть может, добычу. Братья тоже молчали. Севрансы никогда не были сильны по части слов.

Дрей ударил огнивом по кремню, и трут у него в руке занялся. Став на одно колено, он поджег выложенную им дорожку из смоченного спиртом мха.

Райф заставил себя смотреть. Это трудно, но там лежат его вождь и его отец; он не отведет глаз. Пламя рванулось к Тему Севрансу: жадные желтые пальцы, острые красные когти. Адский огонь. Сейчас он пожрет отца, как дикий зверь.

Тем...

Райф ощутил вдруг неудержимое желание затоптать огонь. Он подался вперед, но огонь уже добрался до первого чума, и тот вспыхнул, как факел. Столб дыма с искрами взвился вверх, и разрушительный гул сотряс тундру до самых недр. Горячее белое пламя заплясало на окрепшем ветру. Лед на земле таял, шипя, как живой, и от погребального костра повалил запах горящей плоти. Дрожащий воздух коснулся щеки Райфа. В глазах защипало, и соленая влага полилась из них. Он продолжал смотреть прямо перед собой. Тот участок земли, где лежал Тем, впечатался в его душу, и его долг перед Каменными Богами состоял в том, чтобы смотреть, пока все не сгорит дотла.

Наконец настало время, когда он смог отвести глаза. Он посмотрел на брата — тот избегал его взгляда. Дрей сжал руку в кулак так крепко, что по груди прошла дрожь, и сказал:

— Пошли.

Все так же не глядя на брата, Дрей зашагал к загону, взял свою долю припасов и взвалил груз на спину. По виду котомок Райф догадывался, что Дрей предназначил себе более тяжелую ношу.

Старший брат подождал у загона. Он не хотел смотреть на Райфа, однако ждал его.

Райф подошел. Как он и подозревал, оставленная ему котомка была легкой, и он запросто вскинул ее на спину. Ему хотелось сказать что-нибудь Дрею, но верных слов не нашлось, и он не нарушил молчания.

Огонь ревел у них за спиной, когда они вышли из лагеря и двинулись на юг. Дым тянулся следом, от запаха гари тошнило, и пепел ложился на плечи, как ранние сумерки. Братья пересекли заросший осокой луг и вышли на степную равнину, ведущую к дому. Солнце стало клониться к закату, охватив небо за ними кровавым заревом.

Дрей не заикался больше о поисках Мейса Черного Града, и Райф был этому рад. Это означало, что брат на пути заметил то же, что и он: проломленный лед водомоины, четко оттиснутый на лишайнике след лошадиного копыта, подпаленную на костре и обглоданную дочиста куропаточью кость.

Окончательно выбившись из сил, они наконец остановились. Рощица чернокаменных сосен приютила их на ночь. Вековые деревья, обступившие их хранительным кольцом, все произошли от одной сосны в середине, теперь уже засохшей. Райфу здесь было хорошо, словно в заветном кругу.

Дрей развел костер и накинул на плечи лосиную шкуру. Райф последовал его примеру. Они сидели у огня и ели вяленую баранину и крутые, уже почерневшие яйца. Еду они запивали темным, почти непригодным для питья пивом Тема, чей кислый вкус и дегтярный запах так сильно напоминал об отце, что Райф улыбнулся. Пиво Тема Севранса единодушно считалось самым скверным в клане; никто не хотел его пить, и ходили слухи, что одна собака, отведав его, издохла. Но Тем не менял способа варки и, подобно героям легенд, каждый день принимавшим немного яда, чтобы оградить себя от злодейских покушений, сделался нечувствительным к своему пойлу.

Дрей тоже улыбнулся. Невозможно было удержаться, подвергаясь вполне реальной опасности умереть от пива. У Райфа защипало в горле. Теперь их только трое: он, Дрей и Эффи.

Эффи. Улыбка исчезла с его лица. Как они скажут Эффи, что отца больше нет? Матери она совсем не знала. Мег умерла на родильном столе в луже собственной крови, и Тем вырастил Эффи сам. Многие мужчины и немало женщин говорили Тему, что он должен жениться снова, чтобы у детей была мать, но он отказывался наотрез. «Я уже любил однажды, — говорил он, — и мне этого довольно».

Дрей внезапно протянул руку и коснулся щеки Райфа.

— Не тревожься. Все будет хорошо.

Райф кивнул, радуясь, что Дрей заговорил и что они с братом думают об одном и том же.

Дрей поворошил огонь, и красно-синий язык пламени устремился к его рукавице.

— Бладд заплатит нам за то, что совершил. Клянусь тебе, Райф.

Ледяная рука сжала внутренности Райфа. Бладд? Но у Дрея нет никаких доказательств. Набег на лагерь мог совершить кто угодно: кланы Дхун, Крозер, Гнаш, банда Увечных, суллы. И эти раны, этот запах беды, это чувство, что здесь произошло что-то еще, помимо смерти... Воины Бладда славятся своей свирепостью. Их шипастые молоты начинены свинцом, копья оснащены закаленной сталью, головы наполовину выбриты, большие мечи снабжены желобками для стока вражеской крови, но Райф ни разу не слышал ни от отца, ни от Дагро Черного Града, чтобы в Бладде занимались...

Райф потряс головой. У него не было слов для того, что случилось в лагере. Он просто знал, что любой кланник, достойный своего покровителя, отвернулся бы от такого с омерзением.

Райф взглянул на Дрея, собираясь что-то сказать. Но видя, как яростно брат шурует в костре, едва не переламывая жердину, решил промолчать. Через пять дней они будут дома — тогда правда и выйдет наружу.

4

ВОРОН

Ангус Лок принимал поцелуи. Четырнадцать, если быть точным — по одному за каждую полушку, которую он потратит на Бет и Крошку My. Это, конечно, Бет придумала: ей понадобились новые ленты для волос, и она готова была на все — в том числе и поцелуи, — чтобы их получить. Крошка My была еще слишком мала и ленты ценила в основном за то, что их можно жевать, но тоже вносила свою долю, заливаясь смехом и наделяя отца липкими, пахнущими овсяным печеньем лобзаниями.

— Ну пожалуйста, папа, — пищала Бет. — Пожалуйста. Ты обещал.

— Позаюста, — вторила Крошка My.

Ангус застонал, признавая свое поражение, ударил себя в грудь и крикнул:

— Хорошо! Хорошо! Вы разрываете отцу сердце заодно с кошельком! Ленты так ленты! Следует, вероятно, спросить, какой цвет вы предпочитаете?

— Розовые, — сказала Бет.

— Любые, — сказала Крошка My.

Ангус снял Крошку My с колен и посадил на лисий коврик.

— Розовые и любые, значит. Хорошо.

Бет, хихикнув, запечатлела на отцовской щеке последний поцелуй.

— Крошка My хочет голубые, папа.

— Любые, — радостно подтвердила Крошка My.

— Ангус.

Он обернулся на звук жениного голоса. Всего два слога, но он сразу почуял неладное.

— Что случилось, милая?

Дарра Лок задержалась на пороге, словно не решаясь войти, потом вздохнула, смирившись с чем-то, и прошла в кухню. По дороге к сидящему у огня Ангусу она отвела прядку соломенных волос с лица Бет и отняла у Крошки My облепленный шерстью кусок лепешки, который девчушка выкопала из лисьей шкуры.

Сев на дубовую скамью, которую управитель ее отца смастерил ей к свадьбе восемнадцать лет назад, Дарра взяла мужа за руку. Убедившись, что двух ее младших дочек не заботит ничего, кроме лент и лепешек, она подалась к Ангусу и сказала:

— Ворон прилетел.

Ангус Лок затаил дыхание. Закрыв глаза, он вознес безмолвную молитву любому богу, который мог его услышать. Только не ворон. Только бы Дарра ошиблась и это оказался грач, галка или хохлатая ворона. Но он понимал, что молитва его напрасна. Дарра Лок способна отличить ворона от всех прочих птиц.

Ангус поднес руку жены к губам и поцеловал. Боги не любят, когда человек просит о нескольких вещах сразу, поэтому он не стал молиться о том, чтобы Дарра не заметила, как ему страшно. Просто он спрятал свой страх как умел.

Дарра смотрела ему в глаза своими, синими. Ее красивое лицо побледнело, и морщинки, которых Ангус раньше не замечал, прорезались на лбу.

— Касси утром увидела, как он кружит над домом. И только сейчас он сел. Отведи меня к нему.

Дарра медленно и неохотно поднялась, стряхнув с передника несуществующую пыль.

— Бет, присмотри за сестрой. Не подпускай ее слишком близко к огню. Я вернусь через минуту.

Кивок Бет, так похожий на материнский, заставил сердце Ангуса налиться свинцом. В его дом прилетел ворон. Эти большие черные птицы с острыми крыльями, мощными клювами и человеческим голосом для разных людей означают разное, но для Ангуса ворон значил только одно: необходимо покинуть дом.

Дарра вышла из кухни впереди него. Ангус задержался и погладил Бет по щеке.

— Розовые и голубые, — произнес он одними губами, дав ей знать, что он не забыл.

На дворе моросил дождь, начавшийся еще до рассвета, и земля вокруг усадьбы раскисла. Дарра почти все утро убирала последние травы в своем садике, спеша успеть до заморозков, и очистила весь клочок земли под кухонным окном. В сарайчике, пристроенном к кухонной трубе, кудахтали всполошенные куры — они хорошо знали, что такое ворон.

— Отец!

Лицо старшей дочери Ангуса Касси было замызгано грязью, мокрые волосы слиплись. Ее старый клеенчатый плащ когда-то перешел к ним вместе с усадьбой, маслобойкой и двумя ржавыми плугами. Но в глазах Ангуса Касси была красавицей. На щеках у нее горел румянец, ореховые глаза сверкали, как дождевые капли на янтаре. Ей шестнадцать — впору выходить замуж и заводить своих детей. Ангус нахмурился. Как она найдет себе жениха здесь, в лесу, в двух днях к северо-востоку от Иль-Глэйва? Вот что не давало ему спать по ночам.

— Ты пришел посмотреть на ворона? — взволнованно выпалила Касси, подбегая к отцу. — Это гонец, как и те грачи, что иногда к нам прилетают. Только он больше. И к ноге у него что-то привязано.

Дарра и Ангус переглянулись.

Касси, ступай в дом и погрейся. Мы с отцом займемся птицей.

— Но ведь...

— Ступай, Касилин.

Касси, поджав губы, фыркнула, повернулась и пошла к дому. Мать редко называла ее полным именем.

Ангус провел рукой по лицу, стряхивая капли дождя с бровей и бороды. За Касси закрылась кухонная дверь. Она хорошая девочка. Он поговорит с ней после, объяснит то, что можно объяснить.

— Сюда. Он не залетел в грачевник, как другие птицы. Уселся вон там, на старом вязе. — Дарра направилась через двор, в обход дома. Ангус слишком долго прожил с женой, чтобы не понимать, что скрывается за ее поспешностью. Она волновалась и старалась этого не показывать.

За домом в изобилии росли большие старые дубы, вязы и липы. Промежутки между ними заполняли палые листья, лишайник и папоротник, густо покрывающий суглинистую почву. Весной Касси и Бет собирали здесь голубые утиные яйца, древесных лягушек и дикую мяту, летом — морошку, ежевику, крыжовник и черные сливы, приходя домой с перепачканными щеками и полными корзинками. Ягоды потом заливали водой, чтобы удалить червячков. Осенью они ходили по грибы, а зимой, когда Ангус уезжал по своим делам, Дарра ставила ловушки на разную мелкую дичь.

Карр! Карр!

Ворон заявил о себе двумя короткими сердитыми нотами, и взгляд Ангуса устремился к небу сквозь ветви большого белого вяза, затенявшего летом весь дом. Даже среди сучьев в руку толщиной сразу было видно, что это именно ворон. Он расположился на дереве вальяжно, словно отдыхающая после удачной охоты пантера. Черный и неподвижный, он смотрел на Ангуса Лока своими золотыми глазами.

Ангус перевел взгляд на его ноги. Над когтями левой ясно виднелось вздутие: пакетик из щучьей кожи, перевязанный сухожилием и запечатанный смолой.

Карр, карр! Смотри — вот он я!

В голосе птицы Ангусу слышался вызов. Только два человека на Северных Территориях пользовались воронами как почтовыми птицами, и все нутро Ангуса заявляло о том, что он не желает получать никаких известий ни от кого из них. В этом пакетике было запечатано прошлое, он это знал, и ворон — тоже.

— Позови его, — тихо сказала Дарра, комкая передник. Кивнув, Ангус свистнул так, как научили его почти двадцать лет назад: две короткие ноты и одна длинная.

Ворон наклонил голову набок и расправил крылья. Смерив взглядом Ангуса Лока, он издал звук, похожий на человеческий смех, и слетел со своей ветки.

Огромная птица опустилась наземь, и Дарра попятилась. Ангус с трудом удержался, чтобы не сделать то же самое. Клюв у ворона был величиной с наконечник копья, острый и загнутый, как лемех плуга. Явно довольный испугом Дарры, ворон скакнул к ней, мотая головой и тихо покрякивая.

— Нет уж, стой, паршивец. — Ангус одной рукой взял ворона под грудь, другой за клюв и поднял на руки. Ворон затрепыхался, растопырив крылья и когти, но Ангус держал крепко. — Дарра, возьми у меня нож с пояса и срежь письмо.

Дарра сделала как он сказал, хотя ее рука с ножом дрожала так, что она чуть не поранила птицу. Пакетик не больше детского мизинца, освобожденный от смолы и обвязки, упал в ладонь Дарры.

Ангус, отвернувшись в сторону, подбросил ворона ввысь. Тот расправил крылья и растаял в свинцовом небе.

— Вот, держи. — Обертка, вся в смоле и птичьем помете, промокла от дождя, но сквозь грязь еще кое-где просвечивала серебристо-зеленая кожа. Щучья кожа прочная, хоть и тонкая, не пропускает воду и легко повинуется пальцам, будучи мокрой. Полезная штука — но Ангус уже не помнил, когда в последний раз получал письмо в такой обертке. Когда его пальцы сомкнулись вокруг мягкого сырого пакета, Дарра отошла, и Ангус послал ей взгляд, говорящий: останься.

— Нет, муженек, — покачала головой Дарра. — Я уже восемнадцать лет как замужем за тобой, но еще ни разу не заглядывала в письма, которые тебе присылали. Не думаю, что стоит начинать теперь. — Дарра потрепала мужа по щеке и пошла прочь.

Ангус приложил руку к щеке там, где коснулась ее рука жены, глядя, как Дарра поворачивает за угол дома. Он не заслужил такой жены. Она из Россов с Лесистого Холма, отец ее был помещиком, и девятнадцать лет назад, когда они впервые встретились, она могла бы выбрать в мужья кого хотела. Ангус Лок никогда не забывал об этом. Вспомнил и теперь, когда развернул кожу и достал смоченный слюной для мягкости кусочек бересты.

Кора, такая тонкая, что Ангус видел сквозь нее свой большой палец, была обведена каймой из выжженных полумесяцев. Само письмо тоже выжгли, кропотливо выводя слова раскаленной иглой.

Ангус тяжело привалился к стволу старого вяза. Дождь дрожал перед ним бисерной завесой. Ангус ко многому был готов — ко многим вещам, одна другой страшнее. Но это... Горькая улыбка прошла по его лицу. Это он полагал давно прошедшим. Они все так думали.

«Это твой выбор, Ангус Лок. Поступай теперь как хочешь». Прошлое ныло, как надорванный мускул, у него в груди, затрудняя дыхание. Придется выехать сегодня же. В Иль-Глэйв, к тем, кому следует знать об этом. Он ни на минуту не усомнился в правдивости письма. Садалак из племени Ледовых Ловцов никогда не написал бы такое просто так. Ангус получил от него послание впервые за двадцать лет.

Земля под деревом раскисла, среди немногих оставшихся листьев перекатывался эхом смех ворона. Ангус посмотрел на свой дом. Касси, должно быть, разводит огонь, чтобы приготовить ужин, Бет раскатывает тесто для сладкого печенья, которое они с Крошкой My так любят. А Крошка My, наверно, спит, прикорнув на коврике. Этот ребенок может спать где угодно.

Боль, никогда не покидавшая Ангуса окончательно, окрепла в груди. Не грозит ли что-то в этот самый час его детям?

Засунув письмо за пазуху, Ангус оторвался от ствола и пошел домой. Нет, не станет он уезжать на ночь глядя. Пусть все отправители писем отправятся в преисподнюю. Он обещал Бет и Крошке My купить ленты, и видят боги, девочки их получат. Так говорил себе Ангус Лок, но страх не утихал в нем, когда он бросал свой вызов. Ворон прилетел, письмо получено, и прошлое стучится кулаком в его дверь.

* * *

Тихо, как оседающая пыль, сказала себе Аш Марка, выскальзывая из своей комнаты. Ей было холодно, и пришлось закусить губы, чтобы сдержать дрожь. Почему в коридоре такой холод? Она оглянулась на свою дверь. Может, все-таки одеться потеплее? Мысль о прогулке по Крепости Масок в одной ночной рубашке и шерстяном камзольчике показалась ей менее разумной, чем раньше. Но если ее поймают в таком виде, можно будет отговориться тем, что она бродила во сне, и ей, может быть, даже поверят. А вот в плаще вывернуться будет труднее. Одеваются ли лунатики, когда встают по ночам? Аш этого не знала.

Оглядывая видный ей отрезок коридора, Аш прислушалась. Нет ли поблизости Марафиса Глазастого? Нож ушел со своего поста у ее двери несколько минут назад, убедившись, наверное, что его подопечная крепко спит. Аш не знала, куда он ушел и вернется ли — а если вернется, то когда. Знала только, что ему опостылело проводить все ночи у ее двери. Аш его за это не винила. Здесь так холодно, что пар идет изо рта, а смотреть не на что, кроме оседающей пыли да сырых, догорающих один за другим факелов.

Смех. Аш застыла на месте. Вот опять — справа по коридору, из комнаты Каты. Но это не Ката смеялась — если только она по ночам не хлебает горячую смолу и не жует гравий.

— Я сказал, погаси свет.

Аш сразу узнала холодный властный голос Марафиса Глазастого. Значит, он в комнате Каты... с Катой. Аш передернулась: ей не хотелось даже думать об этом. Черненькая Ката — маленькая, словно куколка, а Марафис здоровенный; из его ручищ можно выкроить четыре обыкновенные руки, а запястья у него как железные брусья. Прячась во мраке у противоположной стены, Аш быстро прошмыгнула вперед.

Известняковые стены обжигали холодом, и Аш старалась не прикасаться к ним. Ее с Катой комнаты помещались в самой низкой и широкой из четырех башен крепости, Бочонке. Бочонок — первое укрепление, которое было выстроено в городе Венисе, и стены у него двадцать футов толщиной. Извилистые коридоры и винтовые лестницы идут вверх от его основания, словно тропинки, огибающие холм, прерываемые оборонительными бастионами, площадками для лучников, комнатами и нишами с каменными скамейками, известными как серые беседки.

Комната Аш — это самое сердце Бочонка. Прямо под ней башня окружена кольцом фортификаций, которые издали кажутся громадным птичьим гнездом вокруг дерева. Бочонок не радует глаз — из трех обитаемых башен крепости он самый неприглядный: нет на нем чугунного литья и свинцовой облицовки, как у Рога, нет фигурных фронтонов и облицованных черным мрамором окошек, как у Фитиля.

Что до Кости, самой высокой башни, увенчанной Железным Шпилем, на который — на шестисотфутовой высоте — некогда насаживали государственных изменников, чтобы все в городе видели их и страшились... Аш потрясла головой. В Кость уже много лет никто не ходит. Необитаемая башня, где царят холод и сырость, разрушается — просто чудо, что она до сих пор не рухнула. Говорят, она уходит так глубоко в стылые недра Смертельной, что башня содрогается вместе с горой. А вершина ее достает до облаков, поэтому по стенам всегда струится вода — и в дождь, и в жару. Зимой Кость всегда покрыта тонким слоем льда. Белая, тонкая и кривая, она имеет много имен: Зимний Шпиль, Белая Заноза, Бескровный Хрен Пентеро Исса. Аш нахмурилась. Ката всегда расскажет какую-нибудь глупость.

Дойдя до первого лестничного пролета, Аш отважилась оглянуться. Ката, должно быть, погасила свет, как велел ей Марафис: полоска света у нее под дверью исчезла. Вот и хорошо, сказала себе Аш, стараясь не думать о сопутствующих этому вещах. Она не желала знать, что происходит там, внутри.

Прочные известняковые ступени глушили ее шаги, пока она спускалась. Из стен, как птичьи когти, торчали железные крючья, рыжие от ржавчины, — они заставляли Аш держаться посередине. Когда-то на них крепились толстые, черные от копоти цепи, соединявшие все бойницы Бочонка с нижним бастионом. Теперь крючьев тоже следовало остерегаться, как слуг, часовых и сырого горного воздуха.

Аш потерла руки. Ох как ей холодно. Хорошо еще, что она надела самую теплую ночную рубашку и туфли из кротовой кожи. Зима еще не настала по-настоящему — почему же она никак не может согреться?

«Ты недомогаешь, названая дочка. Я беспокоюсь за тебя».

Аш попыталась убрать из головы голос приемного отца. Да, она недомогает, но не в том смысле. Ката рассказывала ей, что происходит с девушками в пору созревания — кошмары и холодный пот в перечень не входили. «У тебя сводит живот, — с сознанием собственной важности повествовала Ката, — и ты начинаешь думать о мужчинах». Аш фыркнула. Мужчины! Нет, она ничего подобного не испытывает.

С ней творится что-то другое. Десять ночей подряд ей снится лед, и она каждый раз просыпается в мокрых от пота, скрученных простынях, опутывающих руки, как веревки. Эти сны так реальны, и таких голосов, которые обращаются к ней там, она еще никогда не слыхала. Госпожа, шепчут они, приторно-сладкие, как плюшки с вареньем, приди, протяни нам руку...

Аш сделала глубокий вдох, чтобы остановить дрожь. Мысль о том, чтобы вернуться в спальню, вдруг поманила ее, и ей стоило труда двинуться вперед. Приемный отец знает, что с ней такое — она уверена. И не менее уверена в том, что он ничего ей не скажет.

Он постоянно следит за ней, прокрадывается в ее комнату, когда она спит, осматривает ее груди, волосы, зубы, допрашивает Кату о мельчайших подробностях ее жизни. Ему все важно: содержимое ее ночного горшка, количество гусиного жира, оставленного ею на тарелке, размеры ее корсета и нижнего белья. Что ему нужно от нее? Разве мало того, что она его названая дочка?

Аш не позволила обиде завладеть ей. Он не родной ее отец — не следует забывать об этом. Он ни разу не назвал ее дочкой, не добавив слова «названая».

Лестница прервалась площадкой, выходящей на укрепления, и снова нырнула вниз. Аш прибавила шагу. Становилось светлее, и были слышны голоса и лязг стали из Красной Кузницы внизу.

Пентеро Исс знает что-то — о ней, о ее родителях, о том, как она появилась на свет. Поэтому он и следит за ней так пристально, поэтому поставил своего Ножа у ее двери, поэтому входит к ней без предупреждения днем и ночью, надеясь поймать ее... на чем? Аш тряхнула головой. Быть может, этой ночью она найдет ответ.

Каждый раз перед полуночью Исс выходит из своих покоев в нижней части Бочонка и направляется куда-то. Аш часто видела, как он уходит или возвращается, но не знала, куда он ходит. Если верить Кате, он почти никогда не запирает за собой дверь. Час поздний, чужих в Бочонке не бывает — только Аш, Ката и еще горстка доверенных слуг находится там ночью. В пристройке помещаются Рубаки и Красная Кузница, где они куют свои кроваво-красные мечи. Никто не войдет в башню незамеченным. Исс может не опасаться посторонних. Постоянные обитатели башни — дело иное.

Все свои бумаги приемный отец держит у себя. Если имеется какая-то запись о том дне, когда он нашел Аш и взял ее себе, то она где-то там, в его книгах и свитках.

Аш стала спускаться по второму пролету, ведя рукой по стене между крючьями. Голос Исса преследовал ее, как дым сырых факелов: «Так-то ты платишь мне, названая дочка? Я кормлю тебя и одеваю, а ты предаешь меня, стоит мне только повернуться спиной. Ты огорчаешь меня, Асария. Я думал, ты больше любишь своего отца».

Асария! Аш вознегодовала. Она Аш, просто Аш, но никто в Крепости Масок не хочет этого признавать. Все зовут ее Асарией или госпожой. Этим она тоже обязана Пентеро Иссу. Это он назвал ее Асарией, потому что такое имя достойно знатной дамы, и Маркой, потому что ее нашли на самой границе городских владений. «Еще пять шагов к югу от Тупиковых ворот, названая дочка, и я не имел бы права тебя забрать. Собственность протектора ограничена тенью, падающей от ворот».

Аш поглубже вдохнула холодный воздух, остановившись на последней площадке и прислушиваясь к часовым.

Тупиковые ворота. Почему они? В Венисе четверо ворот, и каждые расположены в каком-нибудь важном месте, кроме Тупиковых, которые выходят на юг, где никаких дорог нет. Эти ворота не охраняет стража, и повозки, груженные товарами, не въезжают в них. Тупиковые ворота открываются на северный склон Смертельной горы. Они построены только для порядка, во исполнение какого-то старинного правила каменщиков, требующего, чтобы город имел четверо ворот. Кто мог оставить ребенка за воротами, которыми никогда не пользуются?

Ответ отозвался в Аш привычной болью: тот, кто хотел, чтобы этот ребенок умер.

Где-то близко послышались голоса.

Аш замерла. Каждый день она часами наблюдала, как крепостные кошки охотятся за мышами и птицами во дворе, и знала наверняка: кошка бросается только на то, что движется. Главное — не терять присутствия духа. Мыши и птицы не выдерживают, но некоторые старые зайцы знают, как себя вести. Аш видела, как они торчат на помосте для лучников: не шелохнутся, хоть убей. Она укрылась в глубокой косой тени, пересекающей лестницу, и вжалась в стену. Голоса стали громче, и по плитам застучали шаги.

— Не держи миску на вытянутой руке, точно ночной горшок несешь, орясина. Так она мигом остынет. Прижми ее к груди. Мало того, что мы припозднились, так еще его ледовитость начнет выговаривать за то, что бобы еле теплые.

— Подумаешь! Все равно ведь они не для него. Бобы — пища простая, а Собачник, известное дело, высоко себя ставит. В рот не возьмет свиной колбасы даже заради спасения собственной жизни.

— Чего не знаю, того не знаю. Он просил бобы с маслом, их мы ему и несем. Давай-ка шевелись — время и так вышло. Да смотри скажи, что кухари тут не виноваты. Все из-за истопников. Вот узнаю, кто из этих поганцев мне плиту запорол, я ему...

Голоса затихли, две фигуры исчезли в коридоре, и Аш отклеилась от стены. Это всего лишь тетушка Вене с кем-то из слуг. Они даже не посмотрели вверх, проходя мимо лестницы. Судя по их разговору, они несут какую-то еду Иссу — значит, он все еще у себя. Аш в раздражении стряхнула с плеч известковую пыль. Ну и что же ей теперь делать?

Дело решили чьи-то ноги в сапогах, идущие вниз по лестнице. Гвардеец, судя по звяканью металла на каждом шагу, — значит назад пути нет. Покинув свое укрытие, Аш спустилась с лестницы до конца и свернула в нижний коридор. Вход в Красную Кузницу находился на южной стороне башни, поэтому Аш пошла на северную, следуя за тетушкой Вене и слугой к покоям Исса.

На нижнем этаже Бочонка коридор шел почти по прямой, и легко было забыть, что он огибает подножие башни. Покои Исса занимали только четверть ротонды. Остальное пространство было отведено под присутственные места, Судебную Палату и Черный Склеп. Здесь же находились парадные двери во двор крепости и в Красную Кузницу. Вдоль всего коридора стояли статуи из дымчатого мрамора в человеческий рост: лорды-основатели и насаженные на шпиль чудища. Аш вздрогнула, услышав, как гвардеец открывает дверь ротонды позади нее. Холод ожег ноги под коленками. Она начинала жалеть, что затеяла это. Но надо же ей чем-то занять себя — чем угодно, лишь бы только не спать.

Сны будили ее каждую ночь, и она потом долго не могла прийти в себя, продолжая видеть ледяную пещеру и чувствовать страшное холодное дыхание, исходящее от ее блестящих стен.

Хлопнула другая дверь, вернув ее к настоящему. Снова раздались голоса. Тетушка Вене и слуга шли обратно от Исса. Еще немного — и они будут здесь.

Аш в панике огляделась. Гладкие стены, всегда запертая железная дверь в заброшенную восточную галерею, чадящий факел и ниша со статуей Торни Файфа, лорда-бастарда, вояки и обжоры, менее всех почитаемого из лордов-основателей, — вот и все.

Каблуки тетушки Вене дробно стучали по каменному полу, и слышался ее недовольный, тонкий и гнусавый голос.

Аш метнулась к факелу, выдернула его из оловянной втулки и загасила о стену. Густой дым повалил к потолку. Аш вернула факел на место. От запаха горящей смолы в голове у нее прояснилось. Она протиснулась за толстые мраморные ляжки Торни Файфа, благодаря Создателя за те обеды из восьми блюд, которые лорд в свое время поглощал. В тени от его пуза могла укрыться целая свора собак.

— Не знаю уж, кто тупее — печники или ты. Ты должен был сказать Иссу, что кухня не виновата, а не стоять и не бубнить какую-то дурь о дровах.

Выйдя из-за поворота, тетушка Вене и слуга остановились в нескольких шагах от статуи Торни Файфа. В коридоре теперь стало темнее, но все-таки не совсем темно, и Аш ясно видела, как дергается кончик острого носа тетушки Вене.

— Факел погас. Высеки огонь, Грис. Незачем давать его ледовитости лишний повод для придирок.

Грис стал ощупывать свой камзол в поисках огнива, и Аш ощутила у себя за ухом струйку холодного пота. Сны снами, но как только эта парочка уйдет, она вернется в свою комнату. Не надо было вовсе приходить сюда. Эта мысль была неправильна с самого начала. Уж лучше лежать в постели и видеть во сне лед, чем прятаться от крепостной челяди за мраморным изваянием.

Убедившись, что кремня у Гриса нет, тетушка Вене прошипела:

— Что ж ты за мужчина, коли даже огня при себе не носишь?

— Я могу зажечь этот факел от другого, сударыня.

К великому облегчению Аш, тетушка Вене замотала головой так, что даже грудь заколыхалась.

— Ну уж нет, олух ты этакий. Что подумает Исс, если выйдет из своих комнат и увидит тебя с дымящим факелом в такую-то пору? Он подумает, что ты злодей, пришедший его убить, и тебе как пить дать придется солоно. Ты пойдешь со мной на кухню и возьмешь огниво. Шевели ногами! — И они вдвоем снова двинулись по коридору.

Аш, прислонившись к плечу Торни Файфа, тихо перевела дух. Мраморная пыль проникла ей за ворот, холодная и зернистая, как сухой снег. Аш стряхнула ее. Рубашка, смоченная холодным потом, прилипла к спине, и Аш закоченела. Втянув грудь и живот, она выбралась из-за массивной фигуры Торни Файфа. Что-то дернуло голову назад — ее волосы зацепились за резные ножны лорда. Кляня всех на свете толстяков с мечами, Аш принялась их распутывать.

Снабдив Торни Файфа мечом, который мог свободно проткнуть лошадь, скульптор к тому же изваял плащ лорда так, будто тот развевается на ветру, и твердые мраморные складки оцарапали Аш. Издав нечто среднее между воплем и рыданием, она поклялась себе, что вернется к себе в комнату и никогда больше не высунет оттуда носа в ночную пору.

В этот миг на некотором расстоянии от нее тихо отворилась дверь — там, где располагались покои Пентеро Исса. Не успев сообразить, что ей делать дальше, Аш услышала тихие шаги. Исс шел в ее сторону.

Рывком освободив волосы, Аш забилась в самую глубину ниши. Исс будет в бешенстве, если увидит ее здесь. Засов, который она самовольно приделала к двери, покажется сущим пустяком по сравнению с этим.

Не успела она устроиться более или менее удобно, ее приемный отец вышел из-за угла. Тощий, бледный, безволосый, с бритой головой, Исс походил на утопленника недельной давности, выловленного из озера. Все у него было гладким, тусклым, бескровным. Глаза отсвечивали бледной зеленью, губы и щеки видом и цветом напоминали вареную телятину, ушные мочки пропускали свет.

Держа под мышкой какой-то сверток, Исс шел быстрее, чем обычно. Голубой шелк, обильно расшитый цепочками и агатами, шуршал вокруг его ног.

Аш затаила дыхание, съежилась и закрыла глаза.

Исс прошел бы мимо нее, но остановился. Настала тишина. Поняв, что ее обнаружили, Аш открыла глаза. О хождении во сне можно было теперь даже не заикаться.

Ожидая встретить бледно-зеленый взгляд приемного отца, Аш с удивлением увидела, что Исс даже не смотрит на нее. Повернувшись к ней спиной, он стоял перед железной дверью. Рука его шевельнулась, и послышался тихий скрежет поворачиваемого в замке ключа.

За всю свою жизнь в Крепости Масок Аш ни разу не видела, чтобы эту дверь отпирали. Она вела в заброшенную восточную галерею, за которой находилась Кость. В Кость никто не ходил — это запрещалось законом. Говорили, что там погибло много рабочих, провалившихся сквозь сгнившие половицы: они были раздавлены глыбами камня или упали на острые пики перил вокруг лестничного колодца.

Аш подалась вперед, придерживаясь рукой за гладкий зад Торни Файфа.

Дверь распахнулась под нажимом Исса, и в коридор, словно туманом, пахнуло затхлым воздухом. До Аш донесся сухой запах старых камней и увядания — вот так же пахло от Исса, когда он заходил в ее комнату ночью. Аш вздрогнула то ли от волнения, то ли от страха. Замок открылся почти бесшумно, так же сработали и петли — словно кусок масла скользнул по сковородке. Все смазано, и ржавчины нет.

Исс скрылся во мраке за дверью. Забыв, что клялась вернуться назад, Аш мысленно приказывала ему не запирать дверь за собой. Он спешил, это было видно. Неужели все-таки запрет?

Дверь закрылась легко, точно весила вчетверо меньше, чем на самом деле. Один из железных листов ее обшивки слегка сместился от дуновения воздуха. Аш ждала, когда повернется ключ, но так и не дождалась. Раздался лишь какой-то щелчок, и все стихло.

Сердце у Аш колотилось часто и гулко. Ее тянуло к двери, но она заставляла себя выждать. Итак, ее приемный отец отправился в Кость.

Шли минуты, и задница Файфа под рукой Аш приобрела маслянистый блеск. Аш ласково похлопала по ней, проникшись теплым чувством к старичку-основателю.

На этот раз она выбралась из-за статуи без хлопот, заправив волосы под рубашку и высоко поднимая ноги, чтобы избежать острых краев. Разминая затекшие мускулы, она подошла к двери. Вблизи стало видно, что железные листы подверглись рифлению и закалке. На каждом из них был оттиснут собачник, сидящий на Железном Шпиле.

С тревожным чувством Аш нажала на дверь. Она легко подалась внутрь под ее ладонью. Из-за нее просочился мрак и затхлый воздух. Исс не запер дверь. Это казалось странным, просто невозможным. Сомнение вызвало судороги в животе у Аш, но она не прекратила толкать дверь. Там внутри определенно хранились какие-то тайны, и Аш должна была узнать, не имеют ли эти тайны отношения к ней.

Она ступила во тьму, и дверь закрылась. Холод здесь был другой, чем в ротонде: он был сухой, прогорклый и тяжелый, словно в воздухе висела замерзшая пыль. Аш постояла немного, давая глазам привыкнуть к темноте.

Восточная галерея представляла собой длинную, крытую сланцем известняковую аркаду — Аш знала это, потому что галерея выходила на восточную сторону двора, — но в темноте почти ничего не было видно, только зияли черные арки и слабо белели простенки. Откуда-то сверху шел тихий воркующий звук, и Аш догадалась, что там гнездятся голуби.

Уповая на то, что других живых существ она здесь не встретит, Аш пошла, как полагала, вперед. Каменная пыль хрустела под ногами на каждом шагу, ледяные пальцы мороза хватали за руки и лодыжки. Сухой запах увядания усилился. Встревоженная Аш прибавила шагу, говоря себе, что может вернуться в любое мгновение, и стараясь быть сильной.

Галерее не было конца. Если бы не щели в заколоченных проемах, через которые проникал лунный свет, здесь царил бы кромешный мрак. Что может человек видеть в такой темноте? Шаги Аш стали медленнее. И что он может в ней делать?

Она остановилась, глядя перед собой. Дорогу впереди преграждала полукруглая стена, черная, но достаточно гладкая, чтобы отражать какой-то свет. В ней едва угадывалась тяжелая резная дверь. Аш ее сразу узнала. Точно такая же дверь, наглухо запертая и заколоченная, находилась снаружи, в крепостной стене. Резьба на ней обманывала глаз — казалось, будто дверь открыта и в ней стоит Робб Кло, правнук лорда-бастарда Гламиса Кло.

Второй вход в Кость.

Аш сделала шаг к двери, и пол у нее под ногами заколебался, а над головой затрещали балки. Пыль сеялась, как мелкий дождь. Волоски на руках встали дыбом. Потом все затихло, но в темноте вокруг продолжали происходить какие-то перемены. Стена впереди стала как будто еще чернее, точно впитала в себя частицу ночи, и сразу похолодевший воздух обливал Аш, как вода. Тени сгущались, и все словно уменьшилось в размерах.

А после Аш почувствовала это.

Что-то злое, изломанное, испытывающее нужду. Что-то медленно иссыхающее во тьме. Что-то безымянное и полное ненависти, одержимое одиночеством, ужасом и свирепой, невыразимой болью. Его наполняла злоба, его пожирал страх, великая нужда струилась в нем, как кровь в темном, опустошенном сердце. Оно желало — само не зная чего, но желало. И ненавидело. И было совершенно одиноко.

Страх сковал Аш, как мороз. Из нее вышел весь воздух, и легкие повисли в груди пустыми мешочками. Мгновение застыло в воздухе, как пыль, слишком тонкая, чтобы осесть. Аш казалось, будто она тонет в ледяной воде, не в силах дышать, шевелиться и думать.

Медленно-медленно, заплатив за это какую-то страшную цену, безымянное нечто обратило свои мысли к Аш Марке. Жернов его внимания прокатился по ней. В эти мгновения Аш осознала всю тягость его существования, и во рту у нее пересохло.

Это существо тянулось к ней.

Его не было нигде — ни сбоку, ни вверху, ни внизу, — но оно тянулось.

Аш отпрянула, втянула в себя воздух, повернулась и бросилась бежать.

Молотя кулаками по воздуху, с распустившимися волосами, шлепая башмаками по камню, она неслась по восточной галерее назад, к железной двери. Стены, арки, проемы летели мимо, сердце билось где-то в горле. Аш ворвалась в дверь, как медведь, проламывающий тонкий лед. Коридор ротонды обдал ее теплом и светом. Факел, погашенный ею, зажгли снова, и он горел желтым потрескивающим пламенем. Какой-то частью души Аш хотелось вернуться во мрак за дверью и сжечь то, что там обитало.

Но желание бежать пересилило. Не глядя, закрылась ли за ней дверь, и не опасаясь нечаянных встреч, Аш ринулась к лестнице. Стены, которые раньше обжигали ее холодом, как могильные камни, теперь казались теплыми, как спекшаяся на солнце глина.

«Какой же я была дурой, — думала Аш, несясь вверх через две-три ступеньки. — Всем известно, что тайны хорошими не бывают. Надо было держаться подальше и не лезть, куда не просят». Если бы она пробралась в покои приемного отца, а не пошла в Кость, вышло бы то же самое. Напрасно она надеялась найти какой-то чудесный клочок бумаги, где говорилось бы, что она не просто найденыш и что Пентеро Исс обманом и силой заставил ее настоящих родителей отдать дочь ему. Хороших тайн не бывает, и она дура, если верила в обратное.

Рыдание вырвалось у нее из груди.

Она Аш Марка, найденыш, оставленная за Тупиковыми воротами умирать.

Слезы жгли глаза, когда она преодолевала последние ступени. Ей не хотелось думать о безымянном существе, заключенном в Кости, не хотелось знать, кто оно.

— Это что же у нас такое?

На последнем витке лестницы Аш столкнулась лицом к лицу с Марафисом Глазастым. Нож загораживал ей дорогу, не позволяя ступить дальше ни шагу. Его могучая грудь оттеснила ее назад. У Марафиса маленькие глазки, маленький рот, а ручищи величиной с собаку. Аш боялась этих рук — она видела, как Марафис разрывает ими железные цепи.

— Так где ты была? Надоело ходить на горшок, и ты решила прогуляться в отхожее место?

Аш промолчала. Марафис любил говорить женщинам гадости, находя в этом удовольствие.

Опустив глаза и не глядя на Ножа, Аш ступила вбок, чтобы его обойти. Она не хотела показывать ему, как она расстроена.

Марафис снова заступил ей дорогу. Багровая глыба его левого кулака прошла ниже подбородка Аш, слегка задев кожу костяшкой, большой, как птичья голова, и это вынудило Аш поднять глаза.

Губы Ножа искривились в улыбке.

— Что же так огорчило нашу девочку? Она увидела то, что ей не положено, или это мороз так пробирает?

— Оставь меня в покое! — Аш рванулась вперед, изо всех сил толкнув Марафиса в грудь. Однако Нож только чуть-чуть покачнулся, скрипнув колетом из кожи цвета бычьей крови. Аш отлетела назад, точно в стену врезалась.

С той же улыбочкой Нож снова подпер кулаком подбородок Аш, вогнав костяшки в мягкую подчелюстную ямку.

— Я убивал баб и не за такое, — сказал он, поблескивая глазками. — Почем ты знаешь, что я и тебя не убью?

У Аш подкосились ноги. Присутствие безымянного существа чувствовалось на коже, как что-то сальное. Грудь дрожала от изнеможения. Аш только что промчалась во весь дух через всю крепость, но ей было так холодно, точно она все это время стояла столбом.

Отдернув голову от кулака Марафиса, она глубоко вдохнула и сказала:

— Исс велел тебе стеречь меня, а не трогать. Уйди с дороги, и я, может быть, не скажу ему, как легко ускользнуть из-под твоей стражи.

Глазки Марафиса сузились в темные щелки, и мясистая физиономия окаменела. Тяжело дыша, он долго смотрел на Аш, потом отступил в сторону и дал ей пройти.

Чувствуя спиной его злобу — это чувство она испытала уже дважды за эту ночь, — Аш поднялась на три последние ступеньки и дошла до своей комнаты. Марафис все это время не сводил с нее глаз. Когда она взялась за ручку двери, он сказал:

— Толкни меня еще раз, Асария Марка, и тебе точно не жить.

Аш зажмурила глаза, отгораживаясь от его слов. Колени у нее подгибались, и пришлось прислониться к двери, чтобы не упасть. Она знала, что приступ ее слабости не укрылся от Марафиса, и ненавидела его за это.

Собрав все свои силы, она навалилась на дверь. Та открылась, и Аш ввалилась в свою комнату. Едва держась на ногах, она все же первым делом загородила дверь стулом, но этого, конечно, было недостаточно. Обведя комнату диким взором, Аш схватилась за кедровый сундук с одеждой, вытащила его из теплого уголка рядом с жаровней и тоже придвинула к двери, а сверху водрузила трехногий табурет. Но и это ее не удовлетворило. Аш налегла плечом на комод и толкала его, пока не сдвинула с места. Пошатываясь от изнурения, она работала медленно и скрупулезно, воздвигая свое заграждение у двери каменного дерева.

5

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Когда они вступили на землю клана, повалил мокрый снег. Такую погоду Райф ненавидел пуще всего — больше, чем дождь, обыкновенную метель или град, то, что хотя бы знает, зачем падает с неба.

Холод пробирал до костей. Мороза не было, но ветер, не дававший передышки, заставлял забыть об этом. Все кругом было серым: старый лес на Клине, сосны на Щучьем утесе, ручей, впадающий в Холодное озеро, и хижина Безумной Бин-ни, стоящая над водой на сваях, — серым, как свинец. Райф пнул мокрую кочку. Чувство чего-то недоброго не давало покоя.

Дрей тронул его за руку.

— Дым. Вон, гляди.

Райф посмотрел туда, куда показывал брат. Рваные клубы дыма плыли над дубами и липами на холме. Значит, круглый дом стоит там, в долине за пригорком, — ближе, чем он полагал.

— Скоро будем дома, — сказал Дрей, став так, чтобы видеть Райфа. Они оба завязали свои теплые капюшоны и могли видеть лица друг друга, только глядя глаза в глаза. Вода собиралась каплями на ресницах и на шестидневной щетине. — Дома. Тепло, горячая еда.

Райф знал; что Дрей ждет от него каких-то ответных слов о ночевках около Большого Очага, о барашке с мятой и жареным луком, приготовленным Анвин Птахой, о священном камне и песнопениях в честь Каменных Богов. Но все эти слова как-то не шли у Райфа с языка.

Дрей, постояв немного, двинулся вперед с напрягшимися под тулупом плечами, стряхивая слякоть с котомки. Райф видел, что брат разочарован.

— Дрей!

— Чего?

Райф набрал в грудь воздуха. Ему вдруг показалось очень важным поговорить об этом сейчас, пока они не дошли до круглого дома, хотя он сам не знал почему.

— Этот набег...

— О чем ты? — Дрей шел, не поднимая глаз. Густая трава скрывала камни, ямы, полусгнившие стволы, и он ступал как-то преувеличенно осторожно.

— Мы не знаем, кто напал на лагерь. — Райф старательно подбирал слова. — Надо быть... поосторожнее, вот что.

Ветер, усилившись, завыл в деревьях на склоне, пригибая траву к земле и швыряя в лицо ошметки снега. Дрей откинул капюшон, открыв лицо, и остановился.

— Там Корби Миз — на пригорке, у старого черного дуба.

В животе у Райфа возникла легкая тянущая боль. Слышал ли Дрей то, что он сказал? Райф открыл было рот снова, но Дрей уже кричал, махая рукой:

— Корби! Корби! Сюда!

Райф тоже откинул капюшон и запустил руку в волосы. Серая фигура на холме вскинула руку в ответ и пустила своего коня рысью. Это и в самом деле был Корби Миз — даже на таком расстоянии его, крепко сбитого, с непропорционально мощными руками и шеей, легко было узнать. Даже легкая вмятина над его левым ухом, где Корби еще в детстве задел учебный молот, хорошо виднелась на сером небе. За спиной у него, как всегда, висел боевой молот, чья чугунная головка, как заметил Райф, не отражала света — значит гладкую обычно поверхность сделали рифленой.

— Повернул назад, — тихо промолвил Дрей. — Хочет, наверно, созвать весь клан.

У Райфа перехватило дыхание. Воин делает свой молот ребристым только во время войны. Гладкий металл, отражая свет, может выдать врагу расположение войска, и скользящий удар таким молотом почти не причиняет вреда, зато удар зазубренным молотом, даже скользящий, способен содрать с лица всю кожу.

Рука Райфа нащупала успокаивающе гладкий вороний клюв у горла. Выходит, клан готовится к войне? Неужели сюда уже дошла какая-то весть о набеге?

Пеший переход занял у них с Дреем пять дней. Пять студеных дней и морозных ночей, пять суток пронизывающего ветра. Райф устал до предела. Он не мог вспомнить, когда ему в последний раз было сухо и тепло. Пиво у них вышло на второй день, и у него потрескались губы от сосания ледышек. Мороз смягчился только вчерашним утром, когда они, перевалив наконец через Лысые холмы, оказались на земле клана. Но с неба тут же повалил слякотный снег, что было едва ли лучше стужи, стоящей на Пустых Землях.

Все это время Райфа снедало беспокойство. Свежесломанные ветки с застывшим в надломе соком, отпечатки копыт на инее и продавленный лед водомоин притягивали его взгляд. Он говорил себе, что лед и ветки могли сломать медведи, лоси и одинокие охотники из клана Орль, которые часто пользовались охотничьими тропами Черного Града, но легче ему от этого не становилось. Эти рассуждения при всей своей разумности как-то не убеждали.

— Эй, Райф, давай кто скорее. — Дрей дернул его за руку и побежал вперед. Райф ухмыльнулся и, не желая больше разочаровывать брата, рванул за ним сквозь заросли карликовой ольхи и березы с котомкой, колотящейся на боку.

Дрей бегал быстрее и даже теперь, когда приходилось огибать каждый валун и поваленный ствол, намного опередил Райфа. На середине склона он с усмешкой обернулся, дожидаясь, когда брат его догонит.

Райф вконец запыхался, и мозоли на ногах, набитые в походе, горели огнем. Его утешало то, что Дрей тоже явно прихрамывает на левую ногу и лицо у него багровое, как свекла.

— Вот мы и дома, Райф. — Дрей огрел брата по спине. — Дома!

Райф ткнул его под ребро и что есть духу пустился вперед. Дрей крикнул, чтобы он подождал, обозвал его паршивым барбосом и очумевшим лосем, а потом помчался вдогонку.

Братья, хохоча, испуская вопли и обмениваясь тумаками, вбежали на холм и замерли, увидев отряд, который поднимался им навстречу вдоль подветренного склона.

Корби Миз, Шор Гормалин, Орвин Шенк с двумя сыновьями, Вилл Хок, Баллик Красный, с десяток новиков и подданных клана, Рейна Черный Град, Меррит Ганло и клановый ведун Инигар Сутулый. Все — женщины и Инигар в том числе — вооруженные до зубов. У седел щетинились копья, на поясах и спинах — длинные мечи, молоты и топоры. Большой тисовый лук Баллика Красного был натянут, боковой колчан набит красными стрелами, за которые он и получил свое прозвище. Шор Гормалин имел при себе только короткий меч — больше этот обманчиво тихий воин ни в чем не нуждался.

Пока Дрей с Райфом стояли на вершине холма, отдуваясь и подставив разгоряченные головы снегу, отряд расступился, и вперед, в плаще из черного волчьего меха, трепещущем на ветру, как живой, выехал Мейс Черный Град на чалом коне Дагро.

Дрей ахнул.

Райф, глядя прямо в лицо Мейсу, не отвел глаз, пока не встретился с ним взглядом.

— Предатель.

Это слово заставило встречающих остановиться. У Дрея перехватило дыхание.

Мейс Черный Град, не моргнув и глазом, сделал рукой в перчатке из тончайшей кожи барашка, окрашенной трижды до приобретения густого и ровного черного цвета, легкое движение, успокаивая оставшихся позади. Некоторое время он выдерживал взгляд Райфа. Вода, скапливаясь на его намасленных косах, стекала по тонкому носу и щекам. Затем он спросил, обращаясь к Дрею:

— Где вы были, когда совершилось нападение?

Дрей расправил плечи.

— У лизунца, охотились на зайцев.

— А сам-то ты где был? — Суровость в голосе Райфа заставила кое-кого из встречающих затаить дыхание. Райфу было все равно. Мейс Черный Град стоял перед ним верхом на коне Дагро, целый и невредимый, хорошо накормленный, и вел себя как вождь клана. Вороний клюв жег Райфу грудь, как горячий уголь. Пока они с Дреем хоронили мертвых в лагере, Мейс скакал назад в круглый дом. Следы на земле, инее и подернутых льдом лужах оставил чалый, а не конь какого-нибудь Увечного или орлийца, выслеживавшего дичь.

Мейс, ничуть не менее твердо, чем Райф, ответил:

— Я скрадывал медведя у Старого Лебяжьего озера. На рассвете зверь проломил изгородь, напугал лошадей и убил двух собак. Я отогнал его, пошел за ним на восток вдоль камышей и ранил его копьем в шею. Собравшись его добить, я услышал с запада шум борьбы и во весь опор поскакал в лагерь, но было уже поздно. Последние бладдийцы покидали место сражения.

Произнеся последнюю фразу, Мейс дотронулся до кисета с пылью священного камня, висевшего, помимо всего прочего, у него на поясе. Другие кланники сделали то же самое.

Дрей, помедлив немного, последовал их примеру. Горло у него дернулось, и он повторил тихо:

— Бладдийцы?

Мейс кивнул. Его волчий плащ блестел, как масло на поверхности озера.

— Я видел тех, что уезжали последними. Успел разглядеть шипастые молоты и красный фетр на крупах лошадей.

Баллик качнул головой, поглаживая мозолистой рукой лучника красное ястребиное оперение стрел.

— Негоже для кланника налетать на чужой лагерь, как только рассвело.

Корби Миз, Вилл Хок и другие проворчали что-то в знак согласия.

— Набег состоялся не на рассвете, — сказал, перебивая их, Райф. — Это случилось в полдень. Я ничего не чувствовал, пока...

Дрей двинул его кулаком в поясницу — не так чтобы сильно, но достаточно, чтобы вышибить немного воздуха из легких.

— Мы не знаем, когда произошел набег, Райф, — сказал Дрей не в меру громко, явно обескураженный необходимостью высказаться. — Тебе и правда стало не по себе только в полдень, но кто поручится, что враги не явились раньше?

— Но, Дрей...

— Райф!!!

Никогда еще за всю жизнь Райфа брат не произносил его имя так резко. Райф плотно сжал губы, залившись румянцем.

— Дрей. — Рейна Черный Град подъехала к ним на своей кобыле, остановившись на несколько шагов впереди своего приемного сына Мейса. Из ноздрей кобылы струился белый пар. — Что вы увидели, когда пришли в лагерь?

Райф, ожидая, что ответит брат, следил за лицом Рейны. Ее серые глаза мало что выдавали. Первая жена Дагро Черного Града, Норала, умерла от бугорчатой лихорадки, и вождь женился вторично в надежде, что Рейна подарит ему сына. На втором году их брака, видя, что живот Рейны упорно не желает расти, Дагро, хоть и с неохотой, взял в приемыши своего племянника, сына своей сестры, из клана Скарп. Мейсу было одиннадцать, когда его привезли в черноградский круглый дом, — всего на восемь лет меньше, чем его приемной матери Рейне. Дрей, прежде чем ответить, посмотрел на Райфа.

— Мы пришли туда примерно за час до заката. Сначала мы увидели собак, потом Джорри Шенка... — Дрей замялся. Отец Джорри, Орвин Шенк, подался вперед на седле, и его румяное обычно лицо стало бледным, как лед. — Не знаю, сколько он там пролежал, но тело его сильно застыло. И крови было немного.

Мейс тронул чалого каблуками, тут же дернул поводья, и конь заплясал на месте.

— Все так, как я и говорил, — воскликнул Мейс, легко справившись с чалым. — Бладдийцы были вооружены адскими мечами. Они входят человеку в брюхо, как ложка в топленое сало, и припекают ему кишки, поджаривая мясо вокруг раны.

Меррит Ганло покачнулась в седле. Седовласый Инигар Сутулый поддержал ее, и многочисленные ладанки, рога и костяные пластины, нашитые на его одежду, задребезжали.

Рейна послала приемному сыну предостерегающий взгляд.

— Дрей еще не закончил.

Дрей переступил с ноги на ногу. Общее внимание смущало его.

— Насчет адских мечей ничего не могу сказать. Никаких ожогов я не видел...

— Продолжай. — Голос Рейны, не будучи ласковым, стал уже не столь суровым.

— Мы с Райфом обошли весь лагерь. И позаботились о мертвых. О Мете Ганло, Полумачте, то есть Дарри, Мэллоне Клейхорне, Чеде и всех остальных. — Дрей сглотнул, стиснув в кулаке свой тулуп так, что тот разошелся по шву. — Все раны были схожи: чистые, почти бескровные, нанесенные мгновенно. Там, должно быть, орудовали длинными и широкими мечами.

— Мейс говорит то же самое, — пробурчал Баллик. — Это Бладд.

Многие согласно закивали, бормоча:

— Да.

Райф, заметив, что Рейна Черный Град была в числе тех немногих, кто промолчал, сказал, обращаясь к ней одной:

— Бладд не единственный, у кого есть большие мечи. Дхун, Крозер, Гнаш... — Райф вовремя удержался, чтобы не назвать Скарп, родной клан Мейса, — Увечные — все они пользуются мечами, как подручным оружием.

Мейс проехал еще немного вперед, остановившись всего в нескольких шагах перед Райфом.

— Я ведь сказал, что видел бладдийцев, покидающих лагерь. По-твоему, я лгу, Севранс?

Уголком глаза Райф увидел, как Дрей вскинул руку, намереваясь оттащить его назад, и отошел, чтобы Дрей его не достал. Он не даст заткнуть себе рот — только не сейчас. Твердо глядя в узкое серое лицо Мейса Черного Града, Райф сказал:

— Мы с Дреем позаботились о наших кланниках. Мы не бросили их в тундре на съедение зверям. Мы обагрили их мечи кровью и очертили вокруг них каменный круг. Воздали им почести. По-моему, ты слишком торопился вернуться домой, чтобы как следует разглядеть вражеских всадников.

Дрей вполголоса выругался.

Слова Райфа подействовали на всех. Баллик Красный крякнул, Меррит Ганло издала тонкий дрожащий крик, Корби Миз втянул в себя воздух обветренными губами, Орвин Шенк побагровел снова, так внезапно, будто ему в лицо плеснули краской. Шор Гормалин чуть заметно кивнул, что можно было счесть знаком согласия.

Рейна, словно боясь проявить свои чувства, подняла рукой в перчатке свой соболий капюшон. Как ни смешно это было в такой миг, ее красота заново поразила Райфа. Она не была такой хорошенькой, как молодые девушки вроде Лансы и Хейли Таннер, но ясная сила ее глаз притягивала к ней все взоры. Райфу хотелось знать, выйдет ли она замуж снова.

Мейс подождал, когда все успокоятся. Его жесткие, в кровавых жилках глаза напоминали мороженое мясо. Волчий плащ, колыхнувшись, открыл висящий у пояса меч. Не обращая никакого внимания на Райфа, Мейс повернулся лицом к встречающим:

— Не стану отрицать, что поскакал домой со всей поспешностью, — здесь мальчуган прав. — Сделав легкий упор на слове «мальчуган», Мейс подождал, дав всем как следует это усвоить. — Сознаюсь, что о мертвых я не подумал и сейчас стыжусь этого. Но когда я увидел моего отца на земле у загона со стынущими глазами, мои мысли сразу обратились к тем, кто остался дома. Бладдийцы ускакали на восток, но я подумал: а что, если они повернут на юг около Пасти? Что, если, пока я стою здесь, решая, какой обряд исполнить над отцом прежде, другой отряд, более крупный, нападет на круглый дом? Что, если я, вернувшись в Сердце Клана, увижу там ту же картину, что и в лагере?

Мейс обвел взглядом лица всех именитых людей клана. Все молчали, и только некоторые новики, в том числе двое сыновей Орвина Шенка, беспокойно ерзали в седлах.

Мокрый снег хлестал в лица, таял на разгоряченной коже Орвина Шенка, Баллика Красного, Корби Миза, Меррит Ганло и прилипал к бледным щекам Шора Гормалина, Рейны Черный Град и Вилла Хока. На лице Мейса влага превращалась в лед.

Когда многие отвели глаза, не выдержав его взгляда, Мейс заговорил опять:

— Я сожалею о том, что сделал, но ничего не хотел бы изменить. Я верю, что мой отец поступил бы так же на моем месте. Я должен был выбирать между живыми и мертвыми, и все здесь, кто знал и любил Дагро Черного Града, согласятся, что он первым делом подумал бы о своей жене и своем клане.

Баллик Красный кивнул, и остальные последовали его примеру. Корби Миз с напрягшимися на мощной шее жилами опустил глаза и произнес:

— Это правда.

Рейна повернула лошадь так, чтобы никто, в том числе и приемный сын, не мог видеть ее лица.

Райф смотрел Мейсу в спину. К гневу, который он ощутил, когда его назвали мальчуганом, теперь добавилось что-то еще, похожее на медленно прибывающий страх. Похоже, Мейсу все так и сойдет с рук. Райф видел это по лицам кланников Даже Шор Гормалин, никогда не судивший необдуманно и столь же осторожный со своими решениями, как со своим мечом в присутствии детей, кивнул вслед за остальными. Неужели он не видит? Неужели не понимает?

И Дрей тоже. Райф оглянулся на брата, который так и стоял, ухватив его за полу тулупа, готовый оттащить его назад.

— Тело Дагро, — прошептал Райф так, чтобы слышал один Дрей, — не лежало...

— Что ты сказал, мальчик? — Мейс развернул чалого, и медные крепления для лука и молота звякнули, как колокола. — Повтори. Все мы здесь один клан, и то, что ты говоришь кому-то, должны слышать все.

Райф, сердито толкнув Дрея локтем, освободился от него и со стучащей в висках кровью сказал:

— Дагро Черный Град лежал не у загона. Мы нашли его у мясных крючьев. Он разделывал тушу черного медведя, когда на него напали.

Глаза Мейса потемнели, губы поджались, и Райф на миг подумал, что тот сейчас улыбнется. В следующее мгновение Мейс снова обернулся лицом к клану, оборвав начавшиеся было перешептывания.

— Это я перенес тело отца ближе к костру. Я не хотел оставлять его за жилым кругом. Быть может, это глупо, но я поступил именно так.

— Но медвежья кровь...

Дрей стиснул запястье Райфа так, что хрустнули кости.

— Довольно, Райф. Ты не на того нападаешь. Собачий вождь со своим кланом — вот на кого следует нападать. Мы оба видели оттиски их желобчатых подков, ты не можешь этого отрицать. Что еще остается? По-своему мы действовали так же, как и Мейс, — глупо, не подумав. Не забывай: нас там не было. Когда мы улизнули, чтобы пострелять зайцев, Мейс нес предутренний дозор. Нельзя винить его за то, что он бросил лагерь, преследуя медведя. Любой из нас на его месте сделал бы то же самое. — Дрей отпустил руку брата и стал к нему лицом. Несмотря на всю решимость его выражения, в глазах безошибочно проглядывала мольба. — Мейс правильно сделал, что вернулся, Райф. Он поступил как кланник, как всякий опытный воин. А мы с тобой вели себя как... как два брата, только что потерявшие отца.

Райф отвел взгляд от брата и других кланников. Дрей сейчас завоевал себе уважение в глазах клана — Райф видел, что люди прислушиваются к нему. Дрей говорил здраво, не выпячивая свою персону, высказываясь так же неохотно, но веско, как прежде его отец. Райф сглотнул, и в горле у него запершило. Ему казалось, что он слышит Тема.

Райф поднял глаза и увидел, что Мейс Черный Град смотрит на него. Смотрит внимательно, с выражением, соответствующим словам Дрея. Все остальные тоже ждали, терпеливо и серьезно, что еще выкинет сумасбродный младший брат Дрея Севранса. Райф перевел взгляд на руки Мейса в черных перчатках, треплющие шею чалого с довольством сытого, играющего волка. Дрей сделал за Мейса его работу.

Мейс встретился глазами с Райфом, и Райф понял, что имеет дело кое с кем похуже труса. Мейс отправился в Пустые Земли на крепком приземистом коньке, такой же новик, как двести других, приемыш, взятый из чужого, мелкого клана. Теперь он сидит на отцовском чалом коне, в волчьем, отливающем черным блеском плаще, говорит совсем не так, как раньше, и захватывает власть над кланом заодно с плащом и лошадью.

Райф потер запястье, еще ноющее от пальцев Дрея. Не стоило даже и спрашивать, как это вышло, что Мейс прискакал домой на лошади своего отца. Игра зашла слишком далеко — Мейса на этом не подловишь.

— Райф.

Голос Дрея вернул его к насущным делам. Райф смотрел на брата и видел, как тот устал. Эти шесть суток тяжело дались им обоим, но Дрей нес более тяжелую ношу и каждый раз урывал час от сна и обдирал кору с поленьев, чтобы они горели, не угасая, всю ночь.

— Пойдемте-ка домой, ребята, — подал голос Шор Гормалин — небольшого роста, белокурый, тихий и при этом лучший в клане боец на мечах. — Вы прошли долгий тяжкий путь и видели такое, что никто здесь не захотел бы увидеть. Правильно вы что-то сделали или нет, вы остались и позаботились о павших. За одно это мы обязаны вам большим, чем способны уплатить. — Шор помолчал. Все другие закивали, бормоча: «Верно». У Меррит Ганло вырвалось глухое рыдание. — Идемте же. Инигар натрет камня, чтобы наполнить ваши тавлинки, а вы согреетесь, поедите и почувствуете, что вы дома. Потом вы расскажете нам о наших родичах. Мы все один клан, и вы нужны нам.

Слова Шора произвели заметное действие. Орвин Шенк закрыл глаза и прижал кулак к сердцу. Новики, его сыновья, последовали примеру отца, другие новики сделали то же самое, и все на миг застыли в седлах с закрытыми или опущенными глазами, воздавая почести павшим. Рейна подъехала к Шору и положила руку ему на плечо.

Райф краем глаза заметил, что это не укрылось от внимания Мейса, чьи глаза, поймав случайный проблеск солнца, стали на миг желтыми, как у волка.

Подавив тревогу, Райф придвинулся к брату. Дрей ждал его и тут же обнял рукой за плечи. Он не стал ничего говорить, и Райф порадовался этому. Делать было нечего: Райф слишком любил своего брата и уважал Шора Гормалина, чтобы выступать против них.

Шор соскочил с коня — его ловкость не переставала удивлять Райфа, хотя он видел это много раз. Корби Миз тоже спешился, и оба подвели своих коней Райфу и Дрею. Мейс направил коня вниз по склону, чтобы оказаться во главе, когда все повернут домой.

Шор Гормалин, глядя прямо на Райфа своими голубыми глазами, передал ему поводья.

— Ты хорошо поступил, парень, и твой брат тоже. Мы — Черный Град, первый среди всех кланов, и должны быть заодно.

Райф взял поводья. Шор Гормалин говорил о войне, хотя и не высказал этого открыто.

Двадцать шесть человек по одному и по двое стали спускаться с холма к круглому дому. Ветер переменился и усилился, поэтому дым из труб летел им навстречу. Райф не имел ничего против. Дым был теплый, и от него пахло хорошими, честными вещами вроде смолистых дров, жареной баранины и дегтя. И еще он помогал прятать лицо.

Он ждал внизу, круглый дом. Его дом. Райф вспомнил, что чувствовал в прошлые разы, когда возвращался сюда, и настроение его омрачилось.

Сверху круглый дом казался массивным островом из серовато-белого камня посреди замерзшего моря. Он был погружен на сто футов в землю для защиты от свирепых ветров, снега и жестоких морозов, так что снаружи виднелась только верхняя четверть его крепостной стены и хорошо укрепленная каменная кровля. В камне щелями темнели окна, пробитые достаточно высоко, чтобы пропускать свет, но достаточно узкие, чтобы никто не мог в них пролезть. Земля за долгие годы поглотила часть стены, и круглый дом ушел в нее еще глубже. Каждую осень Длинноголовый со своими людьми две недели отгребал прочь свежую землю и тратил полный день на одну только корчевку проросших на крыше молодых деревьев.

Некоторые кланы не препятствовали земле заносить свои круглые дома, так что она в конце концов покрывала и крышу, где появлялась густая поросль. Дом клана Баннен снаружи походил уже не на дом, а на совершенно круглый холм.

Но в Черном Граде порядок был другой. «Мы защищаемся от холода и от врагов, но скорее умрем, чем станем прятаться». Райф это слышал не менее тысячи раз. Каждый в клане то и дело повторял эти слова, и то, что некогда было пустой похвальбой в устах одного вождя, сказавшего это другому, стало образом жизни. Даже своих умерших клан оставлял под открытым небом. Выставленные в долбленых липовых колодах у проезжих дорог, перевалов и ручьев, черноградцы и после смерти отказывались прятаться.

Райф потряс головой. Он видел этих покойников. Сера и прочие сильно пахнущие вещества отпугивали стервятников только на время. После сильного дождя или крепкого мороза вороны слетаются всегда.

— Райф! — Голос Рейны заставил его обернуться назад. Ловко управляя своей гнедой кобылкой, она подъехала к нему. Мех ее плаща и капюшона блестел, как тюленья кожа. За те несколько минут, что они ехали к дому, сильно похолодало, и мокрые снежные хлопья превращались в крупу. Дыхание Рейны оседало на мехах, как белый жемчуг.

Другие расступались, давая ей дорогу. Даже теперь, когда ее муж погиб, Рейна сохранила свое положение в клане. Она полностью разделяла достаток Дагро и уважение, которым он пользовался. Теперь клану придется избрать нового вождя. Райф знал, что Мейс Черный Град попытается занять место своего приемного отца, но знал также, что, если Рейна решит снова выйти замуж, ее избранник получит хорошую возможность сделаться вождем. Решения Рейны всегда были разумными. Когда в отсутствие Дагро возникали какие-то неотложные вопросы, клан обращался к его жене. «Рейна знает, что у ее мужа на уме», — говорили люди, подразумевая под этим, что полностью доверяют ее решению. Трудные роды, дурные предзнаменования, священные обряды, нанесенные женам побои, пьяные свары, споры относительно границ и запруд, угоны скота, вопросы чести клана — Рейна Черный Град на все находила ответ. И Эффи...

Райф задержал дыхание. Рейна относилась к Эффи, как мать.

— Дни убывают, — сказала Рейна, взглянув на небо. — Скоро света будет так мало, что из лука толком не прицелишься. Но Тем перед отъездом говорил мне, что ты находишь цель даже в темноте.

Услышав это, Райф посмотрел на нее повнимательнее. На лице Рейны не было улыбки.

— Ты ни в чем не виноват, понимаешь? И Дрей тоже. В этом клане нет ни одного мужчины, кто хоть раз не убегал бы из лагеря, чтобы пострелять дичь у лизунца.

Райф намотал поводья на кулак.

— Ты только это хотела мне сказать? — Мейс во главе отряда указал на дальний выгон, сказав что-то Виллу Хоку и Баллику Красному, и они кивнули в ответ. Райф сжал поводья так, что кровь перестала поступать в пальцы.

Начальственная выходка Мейса не осталась незамеченной. Рейна слегка повела плечами, и ее соболий плащ сместился на крупе кобылы.

— Я хотела поговорить с тобой об Эффи. Будь с ней поласковее, Райф. Она такой тихий ребенок — трудно догадаться, что у нее на уме.

— Что вы ей сказали?

Рейна помолчала.

— Мейс поговорил с ней до меня и сказал, что ты и Дрей погибли вместе с отцом.

Райф шумно выпустил воздух.

— И как она это приняла?

— Плохо. Она как будто... — Рейна не сразу нашла нужное слово, — рассердилась. Убежала, и ее долго не могли найти. Мы обшарили весь круглый дом. Корби Миз и Длинноголовый снарядили отряд на поиски. Летти собрала девочек, и они с факелами обошли выгон. Двое старших сыновей Орвина Шенка доехали до самого Клина. В конце концов ее нашел Шор Гормалин — она забилась в уголок малого собачьего закута, озябшая и вся в пыли. В руке она зажимала камень, свой амулет, и раскачивалась взад-вперед. Это ее так ослабило, что она едва держалась на ногах. Не знаю, как эти шенковы зверюги ее не съели. Орвин их кормит всего два раза в неделю — право, не знаю.

Ослабив немного поводья, Райф направил гормалинова мерина вокруг бугорка глинистого сланца. Собственный гнев вдруг показался ему очень незначительным.

— А потом?

— Вот насчет этого я и хотела тебя предостеречь. Она немного похудела. И держится так замкнуто... — Рейна умолкла, увидев маленькую фигурку, появившуюся из круглого дома.

Глядя, как всадники спускаются в долину, фигурка сделала несколько неуверенных шажков вперед. Это была Эффи — ее выдавали золотисто-рыжие волосы. Райф подался вперед всем телом, поразившись ее худобе.

— Обращайся с ней бережно, Райф Севранс. — Рейна послала свою лошадь вниз. — Вы с Дреем — все, что у нее осталось.

Райф едва расслышал, что она сказала. Дрей ехал впереди него, вместе с Орвином Шенком. Он оглянулся на Райфа. На лице его ясно читалось: «Что стряслось с Эффи?»

Тревога кольнула Райфа, и он послал мерина рысью, обгоняя опередивших его всадников. Дрей устремился за ним.

Из круглого дома на утоптанную глину двора выходило все больше народу. Одни несли факелы, другие — куски баранины и зажаренных целиком кроликов на вертелах. Кое-кто вышел с кормом и попонами для лошадей. Женщина — Анвин Птаха, судя по объемистому животу, — катила перед собой бочонок подогретого пива, испускающий пар.

Эффи стояла впереди всех, сгорбившись, дрожа в своем голубом шерстяном платьице. Никто не додумался накинуть на нее плащ или натянуть на руки варежки. Подъехав поближе, Райф увидел, как запали у сестренки щеки, и его сердце заныло.

Он соскочил с коня и бросился к ней. Эффи, шагнув навстречу, подняла к нему серьезное маленькое личико и протянула руки. Райф схватил ее в охапку, прижал к груди, запахнул в свой тулуп. Она была такая легонькая — точно солома, завернутая в одеяло. Райф притиснул ее к себе еще крепче, стремясь перелить в нее свое тепло и свою силу.

Тут подоспел Дрей, и Райф передал Эффи брату. Тот обхватил Эффи своими большими ладонями, целуя ее в волосы, в виски и в нос.

— Все хорошо, малютка. Мы здесь. Мы вернулись.

Эффи прикорнула у него на груди и сказала тихо и серьезно, взглянув сначала на Райфа, потом на Мейса, который расседлывал своего чалого:

— Я так и знала. Он сказал, что вы умерли, но я знала, что это неправда.

6

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ШПИЛЬ

Аш, ворочаясь во сне, вся обмоталась простынями. Полотно, которое старухи с Ремесленного острова ткали гладким и прохладным, как стекло, сдавило ей живот, скрутило ляжки и запястья.

Аш приснилось, что она заточена в ледяном плену. От голубовато-белого света ее руки и ноги блестели, как полированный металл. Скользкая ледяная стена источала влагу от прикосновения пальцев. Морозный пар наполнял рот, как молоко.

Если бы ей только удалось пройти дальше, глубже...

Глыба льда у нее над головой содрогнулась, осыпав холодными осколками лицо и грудь Аш. Острые, как иглы, они кололи кожу до крови. Аш стряхнула с себя льдинки, и ледяной потолок обвалился. Ледяной вихрь ударил ей в лицо, лед врезался в грудь, слепя белым светом, изморозь замельтешила в воздухе...

Аш закричала.

Пол ушел у нее из-под ног, и она стала падать, падать, падать...

Голоса шептали ей с мольбой, словно умирающие от голода: «Протяни руку, госпожа. Здесь так холодно, так темно. Протяни».

Аш не могла шевельнуться — мороз сковал все ее тело.

Ее падение прекратилось. Теперь она стояла в середине пещеры из черного льда. Здесь было темно, только лед слабо мерцал. Даже пар от ее дыхания был темным и плотным, как дым чадящего костра. В глубине ее души таился страх. Вдыхая, она чувствовала запах холода. Она была не одна — в пещере что-то шевелилось. Оно не приближалось к ней, но все время ворочалось, давая знать, что оно здесь.

«Мы так долго ждали, госпожа, ждали тысячу лет в своих цепях, скованных из крови. Неужели ты обречешь нас на новый тысячелетний срок?»

У Аш подогнулись колени. Эти голоса влекли ее к себе.

Где-то далеко, там, где она не могла увидеть, за стенами пещеры, чудища со звериными мордами подняли вой. На льду мелькали тени людей, зверей и демонских коней. Затем лед пропал вовсе, и осталась только тьма — тьма на самом дне души Аш, куда ей не хотелось заглядывать.

«Протяни руку, о прекрасная госпожа».

Ее запястья дрогнули, мышцы на спине и груди напряглись, готовые к действию, сухожилия натянулись. Кулаки разжались, и суставы хрустнули, как мокрое дерево.

«Протяни нам руку. Протяни. ПРОТЯНИ!»

Поблескивая костями в пустых глазницах, они смотрели, как Аш поднимает руки.

Карр! Крик ворона рассек тьму, пронзив Аш, как иглой.

Ее глаза распахнулись. Тьма отступила, как мутная пелена. Она была у себя в комнате. В жаровне тусклым оранжевым огнем светились угли, обе янтарные лампы погасли.

Ей послышался стук.

Аш повернула голову в сторону, откуда он шел. Стучали не в дверь, а в закрытое ставнями оконце в дальней стене. Аш ждала. Стук не повторился, но раздался другой звук, похожий на хлопанье крыльев. Он стал удаляться и скоро замер совсем. Птица. Аш вздрогнула. Ворон.

Почувствовав вдруг, какими холодными и влажными стали ее простыни, Аш освободилась от них. Рубашка промокла насквозь. Аш стянула ее через голову и швырнула вслед за простынями. Нагая и озябшая, она опустилась на колени перед жаровней, купаясь в ее теплом свете. Маленькими медными щипцами, висевшими внизу, Аш поворошила угли. Прикрывавший жаровню промасленный фетр давно сгорел, унеся с собой запах миндаля и сандалового дерева. Аш это вполне устраивало — ей не хотелось вдыхать эти густые до тошноты ароматы.

Дрожащей рукой она водворила щипцы на место. Холодный пот покрывал ее кожу, а в коленках чувствовалась такая слабость, точно она взбежала без остановки на самый верх Бочонка. С легким вздохом Аш вытащила из-под себя вышитый гарусом коврик и завернулась в него. Она так устала. Ей хотелось одного — уснуть.

Согревшись немного, она посмотрела на дверь. Дыры от засова напоминали, что Марафис Глазастый или Пентеро Исс могут войти к ней, когда им заблагорассудится. Марафис, правда, еще ни разу этого не делал, но Аш знала, что он там, сидит в «серой беседке», знала, что он либо теребит своими ручищами кожаные завязки камзола, либо положил их на подлокотники скамьи — и елозит на сиденье, налегая на него всем своим весом. Он всегда испытывает вещи на прочность, пробуя, нельзя ли их сломать.

Аш завернулась в ковер плотнее. Ей надоело уворачиваться от Марафиса всю последнюю неделю — с той ночи, как он загородил ей дорогу на лестнице. Нож, однако, не любил, когда его избегали, и взял привычку загораживать ей дорогу каждый раз, когда это могло сойти ему с рук. Встречая Аш одну в коридоре или на лестнице, он останавливался перед ней и стоял, вынуждая ее обходить его. Он не трогал ее, не заговаривал с ней, но его маленький рот кривился от удовольствия, а глазки смотрели мимо Аш, точно ее тут вовсе не было. Он пробовал ее на прочность, как кожаные завязки или каменную скамью.

Аш запустила пальцы в волосы. Она найденыш и жива только потому, что Пентеро Иссу взбрело в голову ее спасти. Она не знатная дама и не служанка, а непонятно кто. Потому Марафис и ведет себя так с ней — пробует, до какого предела он может дойти, прежде чем Исс его остановит.

— Барышня, — зашептали за дверью, — можно мне войти?

Аш не хотелось никого видеть — только не теперь.

— Уйди прочь, — сказала она. Слабость собственного голоса неприятно удивила ее, и она попыталась еще раз: — Я устала, Ката. Дай мне поспать.

— Я принесла горячее молоко и розовые коврижки.

Значит, ее послал Исс. Аш встала, и коврик соскользнул на пол.

— Подожди минутку, я оденусь. — Бесполезно прогонять Кату, раз она получила приказ от Исса: девчонка будет стоять под дверью всю ночь, каждые несколько минут спрашивая позволения войти, пока не возьмет Аш измором. Пентеро Исс ни на кого не повышает голоса, никому не угрожает, но умеет заставить людей делать то, что ему нужно.

Натянув свежую полотняную сорочку, Аш глубоко подышала, стараясь вернуться в свое обычное состояние. В эти последние дни ей становилось все труднее вспомнить, какое же состояние для нее обычно. Она больше не чувствовала себя здоровой, постоянно испытывала усталость, потела и зябла. И ее тело... Аш окинула себя взглядом. Это уж точно обычным не назовешь: груди выросли, откуда ни возьмись, за каких-нибудь два месяца.

— Теперь можешь войти. — Аш отошла в угол, не желая, чтобы Марафис увидел ее, когда Ката откроет дверь.

Ката была маленькая, с оливковой кожей, темноглазая, с черными кудряшками, из которых шпильки всегда вылетали. Аш каждый раз при виде ее испытывала укол зависти. Ката заставляла ее чувствовать себя бледной, тощей и ужасно прямой. У самой Каты все круглилось: губы, щеки, бедра и волосы. Волосы Аш, очень светлые, с серебристым отливом, спадали до пояса ровно, как вода. Аш пробовала и горячие щипцы, и влажные тряпочки, и закалывала их, и в косы заплетала на ночь, но волосам было хоть бы что: они всякий раз распрямлялись снова.

— Поставь поднос на консоль, Ката.

Служанка так и подскочила.

— Ах, барышня, вот вы где — за дверью прячетесь. Как же вы меня напугали!

Аш не обратила на это внимания — Ката всегда чего-нибудь пугалась.

Водрузив медный поднос на консоль, Ката подошла к каминной доске, чтобы зажечь лампы. Аш хотела остановить ее, но промолчала. Пентеро Исс, несомненно, приказал Кате рассмотреть барышню как следует, и чем быстрее это случится, тем быстрее Ката уйдет. Пока служанка наполняла лампу кусочками янтаря, который носила в тряпичной сумке у пояса, Аш успела поправить волосы и растереть щеки. Хорошо бы еще дрожь унять, но с этим уж ничего не поделаешь.

— Одной, пожалуй, хватит, — сказала Аш, когда фитиль, погруженный в смоченный маслом янтарь, загорелся. — Поди сюда, и покончим с этим.

— С чем покончим, барышня?

Аш улыбнулась. Ката — страшная лгунья.

— Ведь это мой приемный отец послал тебя поглядеть на меня? — Аш тряхнула плечами, приспустив сорочку. — Этого довольно, или мне догола раздеться?

Ката затрясла кудряшками.

— Ой, барышня, какая же вы злая! Ничего такого его милость не говорили, а ужин я вам принесла по доброте сердечной — и вот что я получила за свои хлопоты. — Ката посмотрела на окованный серебром туалетный столик Аш, где громоздились в беспорядке книги и манускрипты. — Слишком много вы читаете для своего же блага, а горячий ужин никогда не повредит, и ничего в нем плохого нет, кроме разве что пенки на молоке.

Обрадовавшись вдруг тому, что Ката здесь, Аш поправила рубашку. Ката у нее уже год и два месяца, дольше всех прочих служанок. Хорошо, когда знаешь человека настолько, что его можно подразнить.

— Извини, Ката, но розовые коврижки всегда выдают Исса. Они совершенно безвкусные, пахнут увядшими розами и при этом очень дорого стоят.

Ката тихонько фыркнула.

— Ну, если они вам не нравятся...

— Бери, бери. А в следующий раз, если тебе вздумается заявиться ко мне среди ночи, принеси мне свежего хлеба, соленого масла, да побольше, и пива вместо молока. Только пусть оно будет темным и таким густым, чтобы ложка стояла — такое процеживают через рядно, чтобы убрать лишний хмель. — Аш держалась как могла, но на слове «рядно» сплоховала и расхохоталась.

— Ну, барышня, вы и вправду злая!

Смех Каты, чуть-чуть громкий для того, чтобы называться женственным, нравился Аш. Иногда она забывала, что Ката на целый год моложе ее. Ката была такая взрослая, такая... округлая, но стоило ей засмеяться, как она снова превращалась в ребенка.

Но сейчас улыбка внезапно исчезла с лица Аш.

— Ката...

— Да, барышня?

— Ты все еще... — глядя в темные глаза служанки, устремленные прямо на нее, Аш пожалела, что заговорила об этом, — все еще в дружбе с Марафисом Глазастым?

Ката изменилась в лице.

— А если и так, то что? Вас это не касается.

Аш вздохнула и решила не продолжать, но все-таки сказала:

— Он такой здоровый и сильный — как бык. Будь поосторожнее, вот и все.

Ката, свирепо тряхнув головой, заявила:

— Это мое дело, чем я занимаюсь в свое свободное время. Я взрослая женщина, не то что некоторые, а те, которые даже и не целовались ни разу, могут оставить свое мнение при себе.

Аш, вспыхнув, промолчала, и у нее, как это ни смешно, защипало глаза.

Ката, сразу остыв, положила руку ей на плечо.

— Прошу простить меня, барышня. Я ничего такого не хотела говорить. У вас тоже вот-вот крови придут, я уверена. — Говоря это, Ката подвела Аш к кровати. — И как только это случится, у вас будут нарядные платья, и камеристка, чтобы убирать волосы, а искатели вашей руки выстроятся в очередь от Морозных ворот до Красной Кузницы. — Ката, усадив свою госпожу на постель, потрогала ей лоб. — Да вы дрожите, барышня. То в жар, то в холод вас бросает.

— Это ничего, Ката. Расскажи еще о том, что будет, когда придут мои крови. — Аш не слишком волновали поклонники, выстроившиеся в очередь, чтобы просить ее руки, а всякая камеристка, которая хоть чего-нибудь стоит, наверняка откажется от места через неделю, отчаявшись справиться с волосами, не желающими завиваться. И все-таки ей нравилось это слышать. Слушая Кату, она начинала почти что верить, что все хорошо и будет хорошо и что странный, почти голодный взгляд, которым последние несколько месяцев смотрел на нее приемный отец, — всего лишь игра света.

Ката взяла щетку и принялась расчесывать волосы Аш.

— Сейчас, барышня, дайте подумать. У вас, конечно же, будут новые туфельки, с десяток пар: дневные из тончайшей кожи и вечерние из вышитого шелка с кружевом. Вам понадобится новое платье для верховой езды — с отделкой из черно-бурой лисы, что бы там ни говорил его милость, — и настоящая дамская лошадь вместо той старой клячи, которую дает вам мастер Хейстикс. Может быть, его милость возьмет даже какую-нибудь старую монахиню учить вас хорошим манерам. Грамоте вы уже и так обучены — его милость об этом позаботился.

Аш кивнула, довольная. Ката ловко водила щеткой по волосам, и это позволяло барышне думать о своем под щебетание горничной.

Слишком многое изменилось за этот год. Прежде ее приемный отец был другим: он посылал за ней каждый день и не жалел своего времени, обучая Аш читать и писать. Он мог поручить это священникам и писцам, но предпочитал делать это лично. И не только потому, что он старательно удалял от Аш всех, с кем она могла бы подружиться, — а она рано стала замечать, что ни ее любимые прислужницы, ни живущие в крепости ребятишки не остаются при ней надолго. Нет, Иссу на самом деле нравилось ее учить. Наука составляла одну из радостей его жизни.

— ...и у вас, само собой, будет новая комната с настоящими слюдяными окнами и...

Аш моргнула, внезапно заинтересовавшись.

— Новая комната?

— Ну да. Это верно, как лед на Кости.

— Но почему?

Ката отложила щетку, стрельнула глазами по сторонам, словно опасаясь нежелательных ушей, и понизила голос.

— Разговоры об этом уже ведутся. На днях, когда я... ну... зашла с Ножом в Кузницу, туда явился его милость и сказал Ножу, чтобы тот был готов перевезти вас по его указанию. Но когда Разварная Телятина увидел меня, он осекся на полуслове и глянул на меня — вы знаете как, — бледный такой и страшный, что твой покойник. Я прямо стрелой оттуда вылетела, не дожидаясь его приказа. — Ката просто сияла — она любила рассказывать секреты.

Аш сглотнула, радуясь, что сидит, а не стоит.

— Перевезти меня по его указанию?

Ката, кивнув, отошла к туалетному столику и сунула в рот одну из деликатесных розовых коврижек.

— Точно так, — подтвердила она с набитым ртом. — Мне сдается, это будет один из тех роскошных верхних покоев в Фитиле, с черным мрамором и дымчатыми стеклами в полу. Может быть, даже с отдельным входом и лестницей. — Ката взяла еще одну коврижку, посмотрела на нее и положила назад. — Поклянитесь, что возьмете меня с собой, барышня. Я не вынесу, если меня снова отправят на кухню и заставят скрести горшки.

— Помолчи, Ката. — Болтовня служанки начинала раздражать Аш.

Ката обиженно закрыла рот, взмахнула юбками и принялась проверять ставни, ворошить угли в жаровне и делать прочие ночные приготовления.

Аш почти перестала обращать на нее внимание. Значит, ей предстоит переезд? Это просто немыслимо. Комната в Бочонке была ее домом, сколько Аш себя помнила. Из всех четырех башен крепости только Бочонок и был ей знаком. Здесь она в шесть лет сломала себе руку, лазая по внешним укреплениям, а в восемь не выходила из комнаты два месяца из-за красной горячки, и приемный отец навещал ее каждый день, принося ей замороженный мед и желтые груши; здесь, когда ей было одиннадцать, ее птичка заболела в своей клетке, начала выщипывать себе перышки и клевать ноги, а Исс, чтобы угодить Аш, провел небольшую церемонию, прежде чем поручить Кайдису прекратить мучения птички. Здесь Аш провела всю свою жизнь.

В полном расстройстве она села на кровать с ногами и обняла руками колени. Ей никто даже слова не сказал о переезде, и в крепость не приглашали ни каменщиков, ни плотников. Должна же была эта новость хоть как-то дойти до нее? Аш потерла голые икры. Простыня под ногами была мокрая от пота и ледяная.

Нет, не станет она вспоминать свой сон. Он ничего не значит. Ничего.

Ката засунула две оставшиеся коврижки в сумку у пояса.

— Не нужно ли еще чего, барышня?

— Нет. — Но что-то в Кате, идущей к двери, заставило Аш передумать. — То есть да. Еще одна вещь.

— Какая? — Ката надула свои и без того пухлые губки.

— Я знаю, что ты сейчас увидишь моего приемного отца... — Аш жестом пресекла возражения Каты. — Не отрицай. Я тебя за это не виню. Если не хочешь возвращаться на кухню, сделай вот что — я бы на твоем месте поступила именно так. — Ката продолжала дуться, но Аш гнула свое: — Можешь сказать ему все: что мне нездоровится, что я плохо выгляжу и что даже постель у меня в беспорядке. Не говори только, что я знаю о переезде, который он задумал. Пожалуйста.

Ката посмотрела на свою госпожу. Аш знала, что Ката завидует ее платьям и разным красивым вещицам вроде серебряных щеток и черепаховых гребенок, но знала и то, что Ката может быть доброй, когда это ей выгодно. Однажды она прошлась до самых Нищенских ворот, чтобы купить Аш засов для двери.

С преувеличенно тяжелым вздохом Ката тряхнула кудряшками.

— Ладно уж, не скажу — для своей же пользы. Если Разварная Телятина узнает, что я вам это разболтала, хотя мне и слышать-то об этом не полагалось, он мигом меня на кухню наладит, а то и пониже.

Спасибо тебе, Ката.

Ката, фыркнув, направилась к двери.

— Но уж про вас мне ему все придется рассказать. От этого никуда не денешься. Сами знаете, какой он.

Аш, кивнув, встала и задула лампу. Она хорошо знала, какой он.

* * *

Мясные мухи жужжали в своей сетке, трепеща черными прозрачными крылышками так часто, что взгляд не улавливал этих движений. Но, несмотря на свои усилия, эти четыре тощие мухи с длинными суставчатыми лапками летали медленно, беспорядочно кидаясь из стороны в сторону. Это, разумеется, были самки. Блестящие зеленые мешочки у них под брюшком были набиты сотнями яиц. Пентеро Исс, правитель города Вениса, командующий гвардией Рубак, хранитель Крепости Масок и властелин Четырех Ворот, старался держать садок на расстоянии. Мухи были в самой поре, им не терпелось отложить яйца, и они вполне могли прогрызть сетку своими крепкими челюстями, особенно если почуют кровь.

Исс зачарованно следил за мухой, подлетевшей к его бледным держащим садок пальцам. Его кожа была чистой и неповрежденной, совсем не такой, как требовалось мухе, но Иссу встречались мясные мухи, способные сами наносить нужные им раны. У этой такого случая не будет. Исс вынул из-за пояса кусок голубого фетра и накрыл им верхнюю часть сетки. Он будет на месте через четверть часа — за это время мухи не успеют заснуть даже и в темноте. Исс хорошо изучил их — сонными их делал не мрак, а холод.

Идя по заброшенной восточной галерее к Кости, Исс сосчитал дни. Шесть. Он, конечно же, вел записи, но своему скрупулезному уму доверял больше, чем каракулям на пергаменте. Не следует терзать Скованного слишком скоро после предыдущей процедуры. Тщательность нужно соблюдать во всем, особенно в подобных делах.

Но шести дней вполне достаточно. Шесть дней — как раз то, что требуется.

Зима пришла в горы и в Венис рано, и в восточной галерее стоял мороз. Исс подавил дрожь. Он вырос в ненависти к холоду. Холод — это когда не хватает дров в очаге и одеял. Ему это было хорошо известно. Ребенком он мечтал о жарком, трескучем пламени и множестве пуховых перин. По прошествии сорока лет он все это имел, но не считал, что этого довольно.

Он правитель, а не король — он может править еще лет двадцать, но под конец все равно умрет не своей смертью. Так уж заведено в Венисе. Историки могли бы назвать Юрона Чистого, Риза Грифона и других правителей, скончавшихся во сне. Но Исс сам видел, стоя во мраке, как пятеро присяжных братьев порезали Боргиса Хорго на куски. Он был старый, сухой и сморщенный — Исс подивился тому, сколько в нем оказалось крови. Эта кровь до сих пор снилась ему, и порой она была его кровью.

Их было так много. Боргис Хорго, Раннок Хьюс, Терик Хьюс, Коннад Хьюс, Левик Криф, прозванный Полукоролем, Карат Лоре, Сторновей Лысый — этот перечень тянулся в глубь веков, к Терону Пенгарону, убитому наемниками своего племянника на том месте, где теперь стоит Кость. Все они умерли смертью правителей: от ножа в спину, от стрелы, от яда, от дубинки, от измены. Единственным законом о престолонаследии в Венисе было право сильного. Как только соперник отыскивал в нынешнем правителе слабость, он устраивал заговор и помогал правителю умереть. Исс знал свою судьбу, но не желал с ней мириться.

Правителем быть недостаточно — он должен стать кое-кем повыше.

Дыша холодным воздухом, он приблизился к Кости. Известняк, бледный и гладкий, как озерный лед, вытягивал тепло сквозь подошвы его башмаков. На поясе терлись о двойной шелк мантии тяжелые предметы. Каменная лампа, искусное изделие дикарей, живущих на северном побережье, со стенками из китового уса и верхушкой из обструганного рога, берегла свет и тепло лучше всякой другой. Ее можно перевернуть, но огонь все равно не погаснет. Вот и сейчас, колотясь о его бедро, она давала приятное тепло. Что до двух других свертков, то хорошо бы тетушка Вене упаковала их как следует. И подогретый мед, и протертые желтые бобы способны оставить на шелке никому не нужные пятна.

Исс открыл, что мясные мухи должны хорошо питаться после того, как отложат яйца. Это общее заблуждение, что взрослые самки кормятся кровью. Исс наблюдал за ними и знал, что это не так. Больше всего они любят мед, предпочтительно теплый. Выращенные в холодном климате Северных Территорий, они хранили в себе память о Дальнем Юге, своей родине.

Желтые же бобы предназначались для Скованного. Исс отдал тетушке Вене распоряжение сдабривать их маслом, яичными желтками и солить умеренно, как для ребенка.

Неся перед собой свой покрытый садок, Исс подошел к Кости. У двери, как всегда, было еще холоднее, чем в галерее. Сырость камня сильно возросла за последние несколько дней, и арка у входа покрылась голубым льдом. Исс достал ключ. Пронзенные чудища, многоголовые, с толстыми змеиными хвостами, смотрели со своих мест у подножия шпиля, как он отпирает замок. Лампа мигнула, и рельефные каменные фигуры заплясали на своих кольях. Исс поправил огонь, и чудища успокоились.

Дверь с тихим шорохом открылась. Из щели просочился морозный пар, словно только что пробудившийся призрак. Мухи сложили крылышки и повалились на дно садка.

Первые морозы для Кости всегда самые тяжелые. Наружные стены башни остаются сырыми круглый год — со всех арок, карнизов и угловых камней падает капель. Внутри по стенам бегут ручейки, прочерчивая дорожки на обтесанных камнях и ступенях. В выбоинах собираются лужи, и все, куда ни глянь, отливает мокрым блеском. Первый мороз обращает всю эту влагу в ледяной туман. По прошествии недель, когда день укорачивается и башня снаружи обрастает льдом, вода внутри тоже замерзает. Лед дробит камни с той же легкостью, как это делает каменщик своим молотком. Каждая оттепель приближает Кость к полному разрушению. Башня, изглоданная морозом, вот-вот должна обвалиться. Препятствует этому только совершенство ее каменной кладки.

И фундамент, конечно, добавил про себя Исс с невеселой улыбкой. Ни у одного здания Северных Территорий нет такого основания, как у Кости.

Слабый свет каменной лампы лег на лицо Исса, когда он прошел сквозь ледяную дымку в нижнюю ротонду башни. Растрескавшиеся плиты пола колебались у него под ногами. В полу зияли дыры — камни либо разворовали рабочие, либо уничтожили морозы и обвалы. Исс не обращал на это внимания. Лестница Кости шла винтом по сердцевине башни, через все тридцать девять этажей, заканчиваясь внутри шпиля, пронзающего тучи. Она Исса тоже мало интересовала. Вся надземная часть Кости мертва и бесполезна, как почерневшая от обморожения нога. Камень обретает жизнь только внизу, в Перевернутом Шпиле.

Подойдя к подножию лестницы, Исс сгорбился, протиснулся в пространство под ее первым витком и прошел несколько шагов, пока не уперся в стену.

Сжав кулаки и напрягшись, он произнес слово. Это ослабило его больше, чем он ожидал, и несколько капель мочи брызнуло ему на ноги. Его кольнула острая, но мимолетная боль, и от сильного спазма брюшины во рту стало солоно.

Не успел он сплюнуть, стена загрохотала и отворилась внутрь, как ворота. Стены трехфутовой толщины глушили скрежет железных колес и цепей. Лестничный колодец над головой задрожал, и его камни шевельнулись в своих прогнивших известковых гнездах. На плечи Исса осыпалась пыль, и в стене образовался проем, куда мог войти только сильно пригнувшийся человек.

Эту часть пути Исс ненавидел больше всего. Еще слабый после заклинания, с коленями, гнущимися, как сырое дерево, с влажными от мочи ляжками, он пролез в отверстие. Внутри не было морозной дымки. Холод здесь обладал иными, более постоянными свойствами, и все, что могло замерзнуть, давно уже замерзло. В глубине Перевернутого Шпиля было теплее, но ледяные швы держались на стенах круглый год.

Темнота, как и холод, здесь тоже была крепче, чем снаружи. Иссу пришлось снять лампу с пояса и немного раздвинуть пластинки китового уса. Темнота его не пугала, хотя он признавал за ней особые качества. То, что долго хранится в ней, обычно портится.

Очистив рот от металлического привкуса, он двинулся вперед маленькими шажками, пока не нащупал ногой край первой ступеньки. Перевернутый Шпиль в отличие от башни наверху не мог похвалиться центральной лестницей: ступеньки лепились у внешней стены, широкими витками спускаясь вниз. В середине зиял глубокий, насчитывающий много этажей колодец. Черный как ночь, холоднее льда, порождающий собственные ветры и отзывающийся на каждый толчок горы, в недра которой вонзался, Перевернутый Шпиль представлял собой почти стихийное явление. Равный глубиной высоте Кости, сужающийся, как игла, он пронзал подошву Смертельной горы, словно кол, вбитый в ее сердце.

Его искрошенные морозом стены блестели при свете лампы. Чем глубже спускался Исс, тем чище и прочнее делался лед. Превращенный в выпуклые линзы давлением Смертельной горы, лед переливался цветами, неведомыми человеческому глазу. Исса уже не впервые одолевало искушение потрогать его. Однажды, восемь лет назад, у него от этого слезла вся кожа на среднем пальце.

Гора боролась с Перевернутым Шпилем, проглатывая целые глыбы гранита, впившиеся в нее, как дубовые корни. Но стены, даже проломленные костями Смертельной горы, держались стойко. Гранит добывался в Башенных рудниках близ Линна, и говорили, что этот камень пропитан чарами и заклятиями. Робб Кло, правнук Гламиса Кло и строитель крепости, заявил однажды, что потребуется вмешательство Бога, чтобы повалить Шпиль.

Пробираемый дрожью Исс прислонил садок к груди. Холод привел мух в оцепенение, и ни одна не шевелилась. Из дюжины самок несколько штук умрет — Исс был готов к этому. Как-то в одну из самых суровых зим, какие только бывали в Венисе, все его самки-яйцекладки погибли. Работа была не из приятных, однако он удалил у них яичники и получил личинки, хотя и гораздо меньше против прежнего.

Держа в одной руке лампу, в другой садок, Исс спускался медленно и с трудом. Он давно уже овладел искусством не смотреть вниз, но сознание того, что внизу лежит пропасть, облекало его, как одежда. Каждая ступенька имела три фута в ширину, вполне достаточно, но гранит лестницы был скользким, как стекло, и осторожность при спуске отнюдь не была лишней. Исс держался точно посередине и думал о том, что находил приятным.

Взять хоть эту служаночку Кату. Шустра, плутовка. Ножу такую нипочем не раскусить. Сам Исс с ней спать не желал, хотя и любопытно было бы посмотреть, как далеко она способна зайти, чтобы избавиться от грозящей ей кухни.

Исс улыбнулся с довольством ювелира, обрабатывающего ценный камень. Вот в чем слабость Каты: она боится оказаться на кухне и остаться там до конца своих дней — с красным лицом, обвисшими грудями и поседевшими волосами. Рожденная и выросшая в крепости, она вдоволь насмотрелась, какими становятся работающие там женщины: Крепость Масок любит брать, но редко что-нибудь дает. Маленькая лисичка боится не напрасно.

Как только Исс открывал, чего человек боится, этот человек начинал принадлежать ему. Вот и Ката тоже. Она любит Асарию Марку, восхищается ею и защищает ее, но при этом ей завидует. Глубоко завидует. Зависть и любовь борются в ее сердце, но страх перед возвращением на кухню всегда побеждает. Нынешним вечером, к примеру. Девушка явно не хотела рассказывать ему, что комната, постель и волосы ее барышни были в беспорядке, что кожа у Асарии была горячая, а пот на ней холодный, как талая вода, но в конце концов рассказала и об этом, и еще кое о чем. Ведь барышня ее от кухни не спасет — Исс уж постарался внушить это Кате.

А если девушка все-таки передала Асарии то, что подслушала в Красной Кузнице, — это, право же, не столь важно. Нож следит за Асарией днем и ночью, даже когда она выходит из комнаты, не зная, что за ней наблюдают. Исс на минуту замедлил шаг. Ему совсем не хотелось принимать такие меры по отношению к своей названой дочке. Асария обыкновенно мила и доверчива, но сейчас она под властью страха, а Исс по опыту знал, на какие глупости способны люди, когда им страшно.

Чувствуя, что вокруг потеплело, Исс окончательно отладил лампу. Первая камера, должно быть, уже недалеко. В Перевернутом Шпиле всего три камеры, и все они расположены в самом низу. Когда спускаешься к первой, шпиль сужается до величины бычьего стойла. Вторая и того меньше, а третья напоминает колодец. Она вделана в черный базальт и заканчивается у основания железным острием.

Иссу в очередной раз захотелось, чтобы его каменная лампа лучше освещала дорогу. Лестница здесь была более кривой и гораздо круче. Спуск с одной истертой, покатой ступеньки на другую грозил опасностью. Исс мог бы сделать свет поярче с помощью колдовства, но оно того не стоило. Струйка замерзшей, а теперь оттаявшей мочи на ноге красноречиво напоминала об этом. Его возможности ограниченны, не то что у некоторых. Ровно столько, сколько нужно, — не больше. Его сила в другом... например, в его умении выбирать людей.

Марафис Глазастый — один из таких избранных. Верховный протектор — человек опасный: он может завоевать преданность своих солдат. Исс понял это еще в ту пору, когда Марафис был простым дозорным с новеньким мечом на боку и сапогами, еще вымазанными грязью Морозных ворот. А Исс был тогда верховным протектором и бдительно следил за возможными соперниками. Другой бы на его месте уничтожил Марафиса Глазастого, пока тот не успел превратиться в угрозу, Исс же приблизил его к себе. Он разглядел в Марафисе человека полезного, напористого и жестокого — самому Иссу этих качеств доставало. Когда пришло время взять штурмом крепость и свергнуть стареющего, больного Боргиса Хорго, Рубаками командовал Марафис. Марафис, убивший дюжину баронов и Клятвопреступников на обледенелых ступенях Рога.

То были кровавые десять дней. Клятвопреступников изгнали из города, а их твердыню, которую они называли Храминой, взяли приступом и разрушили. После этого Пентеро Исс, родич владетеля Раздробленных Земель, присвоил титул правителя себе. Марафис стоял с ним бок о бок — его верховный протектор и Нож.

Пятнадцать лет спустя они так и остались правителем и Ножом. У Исса почти не было причин пожалеть о своем выборе. С Марафисом, за спиной обеспечивающим ему верность Рубак, он мог свободно управляться с баронами.

Знатные дома Вениса были занозой в боку Исса — они без конца дрались из-за земель, титулов и золота. Тринадцать лет назад он заключил с ними сделку, и они не позволяли ему забыть об этом. «Ты обещал, что дашь нам возможность завоевать себе земли и славу, — сказал Белый Вепрь Иссу в его личных покоях не далее как шесть дней назад. — Только поэтому ты остаешься пока правителем. Попробуй забыть об этом, и мы позабудем о присяге, которую принесли тебе в Черном Склепе».

Исс едва удерживался от улыбки, слушая его. Как еще могли на него подействовать угрозы семнадцатилетнего мальчика? Однако он видел в жизни достаточно, чтобы понимать, что этот юный честолюбивый барончик, стоящий перед ним в белых с золотом цветах Хьюсов и с пятифутовым мечом за спиной, в один прекрасный день захочет сесть на его, Исса, место. Мальчик уже теперь называет себя Белым Вепрем в честь своего прадеда, который вел Рубак к победе у Высокого Креста. И без прорицателя ясно, что он мечтает о такой же славе для себя.

Ну что ж, думал Исс, вглядываясь во мрак внизу, — возможно, Белый Вепрь станет во главе войска скорее, чем он полагает. Возможно, какой-нибудь кланник вгонит свой топор в его свинячье сердце.

Увидев внизу каменный потолок, Исс позволил себе немного расслабиться. Теперь он, если даже упадет, шею себе не сломает.

Потолок перекрывал Перевернутый Шпиль, как каменный клапан. За века на него сверху нападало множество осколков. Скальные обломки и куски облицовки валялись вперемешку с пожелтевшими костями крыс, голубей и летучих мышей, попавших в подземелье непостижимым для Исса способом. Попадались здесь и человеческие кости. В кучах пыли проглядывали две пары ребер, словно пауки, зарывшиеся в песок. Исс как-то порылся там, но нашел только один череп.

Он и сам ронял кое-что на потолок — крошки съестного, обрывки сетки. Прошлым летом, во время праздника Раздачи Милостыни, он принес с собой корзинку земляники, но выпустил ее из рук на середине спуска. Рассыпанные ягоды и теперь алели на камне, точно капли крови. Яркие, блестящие, пахнущие, как духи на грязном теле шлюхи, они начали портиться только теперь. Здесь, в недрах горы, разложение длится долгие годы.

Лестница, ныряя под потолочную плиту, вела в камеру. Здесь нужно было беречь голову. Сразу стало тихо — дующие в провале ветры не залетали сюда. Затишью сопутствовало тепло. Огонек в лампе заколебался, освещая круглую камеру с полированными стенами. В них были вбиты крючья и железные кольца, где болтались обрывки цепей. Если присмотреться, можно было разглядеть на цепях обрывки бурой материи, похожей на необработанную кожу, но Исс мог бы побиться об заклад, что кожа эта — человеческая.

Спускаясь по окружности камеры, он почти не смотрел по сторонам. Скоро, очень скоро он велит Кайдису убрать отсюда железную клетку, давильный камень и покоробившееся колесо. Их место займут красивые вещи: пышные подушки, сундуки из шелкового дерева, синие с золотом гобелены. Вещи, приятные для девичьих глаз.

Дойдя до последней камеры, Исс выбросил из головы все лишние мысли. Воздух здесь был густ и тяжел, как стоячая вода на дне озера. Сколько бы раз ни посещал он Перевернутый Шпиль, эта внезапная перемена всегда заставала его врасплох. Ему становилось трудно дышать, и в ушах кололо, точно иглами. Исс сглотнул, молясь, чтобы уши не начали кровоточить.

Каменная облицовка здесь была заметно толще. Сформированный давлением гранит, корявый и узловатый, как кора дерева, мог дать трещину разве что от самых сильных содроганий Смертельной горы. В камне виднелись чешуйки вкрапленного золота.

Отцепив от пояса сосуды с медом и бобами, Исс спустился на последние семнадцать ступеней. Скованный ждал его — голодный, изломанный, жаждущий света, надежно отгороженный от внешнего мира устройством и особыми свойствами Перевернутого Шпиля.

Исс достал свои серебряные щипчики и расчехлил садок. Этой ночью он прибегнет к силе, превышающей его возможности.

7

БОЛЬШОЙ ОЧАГ

— Эффи, ты помнишь, что сказала в тот день, когда мы с Дреем вернулись домой и ты встретила нас у круглого дома? Помнишь?

— Да. Я сказала, что знала, что вы с Дреем вернетесь. — Эффи Севранс смотрела на Райфа серьезными голубыми глазами. — Я и другим это говорила, да только никто не слушал.

Райф перенес вес с одной ноги на другую. Он сидел на корточках в тени кланового священного камня, в темной, заполненной дымом молельне. Все двенадцать светильников были зажжены, но священный камень поглощал свет и жар, как черные стволы деревьев в середине водомоины. Его шершавая необработанная поверхность отсвечивала острыми выступами. Иногда они имели вид ушей, иногда — торчащих костей и зубов. Вокруг свежих отметин, оставленных долотом, змеились графитовые жилы, и жирная чернильная влага проступала из них. Ни один священный камень не любит, когда его кромсают.

В какое бы время суток ни посещал Райф молельню, здесь всегда стояла ночь. Молельня помещалась в пристройке и была не так хорошо защищена от холода, как сам круглый дом. Некоторые кланы устраивали свои молельни внутри дома, опасаясь, как бы враждебный клан не похитил священный камень под покровом мрака. Глядя на глыбу складчатого гранита величиной с крестьянскую хижину, Райф не представлял себе, как кто-нибудь, кроме гигантов, снабженных гигантскими же воротами, волокушами и рычагами, может украсть ее, затратив на это одну только ночь. А священные камни бывали и вдвое больше черноградского.

Однако клан Бладд тридцать шесть лет назад уволок-таки священный камень Дхуна, вынудив Дхун, самый могущественный из всех кланов, послать своего ведуна на каменные поля близ Транс-Вора искать замену. Райф в своем клане слышал много историй об этом случае — их рассказывали теми же приглушенными голосами, какими повествовали обычно о кровавых битвах. И все как один уверяли, что Дхун с тех пор стал уже не тот.

Бладд разбил камень Дхуна на куски и построил из них нужник. Все это дело — набег, перевозку камня и его последующее дробление — задумал Собачий Вождь Вайло Бладд. В то время он был новиком и побочным сыном тогдашнего вождя Гуллита Бладда. В тот же год Вайло убил двух своих кровных братьев, женился на кровной сестре и сел на отцовское место. Говорили, что он и по сей день каждый раз перед сном заходит в тот каменный нужник.

Райф нахмурился. Он не знал, как относиться к слухам, ходившим о Собачьем Вожде, а Мейс Черный Град что ни день изобретал новые.

Ощутив в груди горячий укол гнева, Райф отогнал от себя мысли о Мейсе. Не время сейчас думать о нем.

Эффи сидела перед Райфом, подвернув ноги. Ее бледное личико в полумраке казалось старым, красивые золотистые волосы раскосматились, юбка отсырела от сидения под каменной скамьей, где Райф ее и нашел. На коленях Эффи разложила все свои камешки и все время играла ими, перекладывая туда-сюда. Райфу почему-то очень хотелось смахнуть их прочь.

— Почему ты была так уверена, что мы с Дреем вернемся, Эффи? — тихо спросил он. — Ты чувствовала что-то плохое, — он потер свой живот, — вот здесь, внутри?

Эффи, поразмыслив, выпятила нижнюю губу и медленно покачала головой.

— Нет, Райф.

Райф, пристально посмотрев на нее, вздохнул с облегчением. Эффи не почувствовала ничего похожего на то, что испытал он сам в день набега. Это хорошо. Довольно и одного урода в семье. Он уже несколько дней думал о том, что сказала Эффи при встрече, и все время собирался поговорить с ней. Но в первую ночь у него ничего не вышло, поскольку весь клан хотел послушать его и Дрея рассказ о погребении умерших. Следующий день был посвящен трауру. Инигар Сутулый отколол от священного камня кусок величиной с сердце, разбил его на двенадцать частей, по числу погибших, и разложил их на земле вместо тел.

Этот обряд тяжело сказался на всех. Корби Миз и Шор Гормалин пропели своими красивыми низкими голосами погребальные песни, потерявшие мужей женщины, Меррит Ганло и Рейна Черный Град в том числе, сделали вдовьи надрезы у себя на запястьях, и Райф не мог думать ни о чем, кроме Тема. Единственным, кто нарушил молчание в тот вечер, был Мейс Черный Град, поклявшийся отомстить Бладду.

На другой день Райф долго искал Эффи, но когда нашел ее, уже пора было спать. Теперь она наконец-то была в его распоряжении. Шор Гормалин сказал ему, что Эффи часто играет в молельне, когда там никого нет. И Эффи на самом деле оказалась там — она пряталась в почти полной темноте под скамьей, на которой обычно сидел Инигар Сутулый, размалывая в порошок кусочки гранита, и играла со своими камешками.

Она ужасно исхудала, пока братьев не было дома. Ее огромные глазищи были голубыми, как у матери. Очень серьезная, она никогда не улыбалась, никогда не играла с другими детьми. Легко было забыть, что ей всего восемь лет от роду. Райф протянул к ней руки.

— Поди-ка сюда, обними своего старого брата.

— Но целовать ты меня не будешь? — подумав, спросила Эффи.

Это был серьезный вопрос, и Райф отнесся к нему соответственно.

— Нет. Мы просто обнимемся, и все.

— Хорошо. — Эффи заботливо сложила свои камешки на земляной пол и придвинулась к Райфу. — Смотри же, не целуй.

Райф ухмыльнулся, принимая ее в объятия. В свои годы Эффи не позволяла себя целовать ни одному мужчине, даже братьям. Зато она не делала попыток освободиться и охотно прильнула к груди Райфа, положив голову ему на плечо.

— А вот батюшка никогда уже не вернется. Я и это знала.

Ухмылка исчезла с лица Райфа. Спокойная уверенность в голосе Эффи пробрала его холодом. Он невольно прижал к себе сестру еще крепче и почувствовал, что в его ребра вдавилось что-то твердое. Осторожно отстранив Эффи, он спросил:

— Что это за штука у тебя на шее?

— Мой амулет. — Эффи извлекла из-за ворота камень величиной со сливу, серый, ничем не примечательный, самый некрасивый во всем ее собрании. В нем была просверлена дырочка с протянутой сквозь нее грубой бечевкой. — Инигар продырявил его прошлой весной, и теперь я могу носить его на теле, как все остальные.

Райф взял его в руку. Не особенно тяжелый, не особенно холодный — обыкновенный камень. Райф выпустил его, снял Эффи с колен и встал.

— Пойдем-ка поищем что-нибудь на ужин. Анвин Птаха весь день варила ветчину, и если ее никто не остановит, мы никогда уже не избавимся от этого запаха.

Эффи принялась собирать свои камни. Под кожей у нее на руках просвечивали косточки. Райфу было больно это видеть. Он непременно позаботится, чтобы она теперь ела как следует.

Спрятав камни в кроличью сумочку, Эффи взяла Райфа за руку, и они вместе вышли из молельни. Хорошо было наконец избавиться от дыма. Короткий подземный коридор, ведущий к круглому дому, освещали высоко пробитые щели. На дворе уже смеркалось. Всего два часа пополудни, но зимой это почти ничего не значит. Через месяц дневного света, можно сказать, вовсе не увидишь, и все, кто живет на землях клана в своих усадьбах, поселках и лесных хижинах, придут зимовать в круглый дом. Народ уже начал прибывать, но Райф не думал, что причина этому — зима.

Когда они с Эффи вошли в большие сени, Анвин Птаха как раз встречала там новоприбывших издольщиков. Не тратя лишних слов, она велела им скинуть верхнюю одежду. Райф заметил, что плечи и капюшоны у них в снегу и что луки у всех троих натянуты и готовы к стрельбе. Старший, рыжеволосый гигант, которого, как припомнил Райф, звали Пайл Тротер, тащил на спине ослиную корзину, битком набитую стрелами и древками копий, а на шее у него висела манерка с говяжьим клеем. Делом чести для всех подданных клана было не являться в круглый дом с пустыми руками.

Райфу вдруг стало не по себе, и он потрогал вороний клюв у себя на груди. Он впервые видел, чтобы издольщик приносил в уплату за свое зимовье оружие, а не еду.

— Теперь ступайте погрейтесь у малого очага, а я пришлю к вам девушку с горохом и ветчиной. Подливки не осталось, так и знайте, только мясо и сало. — В голосе Анвин звучал вызов, но никто из пришельцев, даже Пайл Тротер, который был вдвое больше Анвин, а лицом его впору медведей было пугать, не посмел высказать какое-то недовольство. Анвин, привыкшая к всеобщему послушанию, кивнула. — Ступайте, ступайте. Там у огня греется мех с добрым элем.

Издольщики, чувствуя себя неловко в легкой нижней одежде и мягких сапогах, поспешили убраться прочь.

Анвин Птаха, управительница круглого дома, главная стряпуха и пивоварка, мастерица во всем, от родовспоможения до изготовления луков, обратила свой властный взор на Райфа и Эффи Севрансов.

— А вы двое где пропадали? — Впрочем, они могли не трудиться — Анвин, редко задававшая вопросы, на которые не могла ответить сама, не дала им и рта раскрыть. — В молельне, поди, сидели. Ладно. Ты, девонька, пойдешь со мной. Пусть другие беспокоятся, что ты опять сбежишь и тебя больше не найдут, — уж я позабочусь, чтобы ты получила на ужин горячие овсяные лепешки и полную плошку масла. Если ты еще немного похудеешь, Длинноголовый как пить дать примет тебя за деревце и воткнет в землю на выгоне.

— Длинноголовый сажает свои деревца на горке, а не на выгоне, — поправила Эффи. — И теперь все равно не пора.

Многочисленные подбородки Анвин негодующе заколыхались.

Райф прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Рейна Черный Град и Эффи Севранс были единственными людьми в клане, способными отнять у Анвин дар речи.

Бормоча себе под нос что-то о нынешних девчонках, Анвин ухватила Эффи за шиворот и потащила на кухню. Камешки Эффи постукивали друг о друга, и Райф успел еще расслышать «чепуха» и «дурацкие каменюги».

Довольный, что Эффи попала в руки к человеку, который ее уж точно накормит, Райф вздохнул с облегчением. Одной причиной для беспокойства меньше на этот вечер.

Он прикинул, где в этот час может быть Мейс Черный Град. События, несмотря на одиннадцатидневный траур, назначенный Инигаром Сутулым, развивались быстро. Издольщики собирались в круглый дом раньше обыкновенного с оружием и смазкой для луков, окна молельни заколачивались и загораживались камнями, а этим утром Райф проснулся от лязга и тяжких ударов в кузнице, хотя еще и светать не начинало. Клан Черный Град готовился к войне, и это происходило под прямым надзором и руководством Мейса.

Райф сжал губы так, что они побелели. Этот человек хуже убийцы. Он прискакал домой с места побоища, чтобы извергнуть поток лжи. Райф покинул сени, сам не зная, куда идет. Он должен был найти Мейса и сам посмотреть, что еще замышляет человек, прочащий себя в вожди клана.

Внутри круглый дом представлял собой настоящий каменный муравейник. Коридоры, покатые дорожки и вырытые в земле ступеньки вели вниз: в комнаты без окон, житницы, амбары, оружейные кладовые и обращенные на север склепы, где некогда оставляли гнить кости врагов. В двух этажах под землей, в сырой каморке, Длинноголовый круглый год выращивал грибы. Все стены в комнатах были каменные, а сводчатые потолки поддерживались прочными смолеными столбами из кровавого дерева.

Здесь ничего не запиралось, даже арсенал. Кланник, ворующий у своих, считался ничем не лучше предателя, и ему быстро сорвали бы кожу со спины. Райф видел такое только один раз — это проделали с мягкоречивым ламповщиком по имени Веннил Друк. В его обязанности входило зажигать факелы в круглом доме, он имел доступ во все помещения и мог ходить где хотел, ни у кого не вызывая вопросов. Когда у Корби Миза как-то после ужина пропал красивый серебряный ножик, был обыскан весь круглый дом, и неделю спустя Мейс Черный Град нашел этот ножик, завернутый в листья щавеля, на дне котомки ламповщика.

Райф, сбегая вниз, сцепил зубы. На следующее утро Веннила Друка вывели во двор и уложили ничком на глину. Один острый кол ему продели под кожей спины на уровне плеч, другой — на уровне бедер. Потом его подняли за эти колья и подвесили между двумя лошадьми, а всадники погнали коней через болото к Клину. На полдороге кожа на спине у Веннила Друка лопнула, он упал наземь и умер еще до сумерек.

Кожу Веннила отдали Корби Мизу. Он почистил ею свой молот один раз, а потом выбросил.

Хмурясь, Райф спустился в хлев, расположенный прямо под сенями, где во время осады и в мороз держали лошадей и скот клана. Сейчас он был пуст. Ни один кланник не натаскивал своих собак, стоя посередине, ни одна женщина не присматривала за детьми, которых привела сюда поиграть. Райф остановился у входа. Хлев, самое обширное помещение круглого дома, в такие холодные дни обычно бывал полнехонек.

Райф постучал рукой по каменной кладке. Пришла пора навестить Большой Очаг. Сколько времени он провел в молельне с Эффи — меньше часа?

Переходы круглого дома делали узкими и извилистыми, чтобы их легко было защищать, если взломают главные ворота. Райф на бегу проклинал каждый поворот. Попробуй тут попади куда-нибудь быстро. Минуя кухонную стену, он услышал изнутри детский смех. Это его отнюдь не утешило. Чтобы дети играли в кухне у Анвин Птахи? Да скорее преисподняя должна замерзнуть!

Большой Очаг был главным верхним чертогом круглого дома. Новики, гости клана и все дети мужского пола, достаточно подросшие, чтобы самим найти свою еду и постель, ночевали здесь у огня. Почти все кланники и ужинали здесь, на кривых каменных скамьях у восточной стены. По вечерам все собирались сюда погреться, послушать разные истории, отведать чужого пива, покурить трубку, набитую сушеным вереском, поухаживать, попеть, поиграть в кости и сплясать танец с мечами. Это было Сердце Клана, и все самые важные решения принимались здесь.

Одолевая последние ступеньки, Райф уже почуял, что тут что-то не так. Дубовые двери Большого Очага были закрыты. Не останавливаясь, чтобы причесаться или оправить куртку, Райф толкнул их и вошел.

Пятьсот лиц обернулись к нему. Корби Миз, Шор Гормалин, Вилл Хок, Орвин Шенк и десятки других взрослых кланников собрались вокруг огромного выложенного песчаником очага. Рейна Черный Град, Меррит Ганло и еще около двадцати достопочтенных женщин тоже сидели у огня. На скамьях у стены ютились новики: двое братьев Шенк, Лайсы, Бык-Молот, Кро Баннеринг, Роб Ур, взятый в приемыши из клана Дрегг, и другие.

У Райфа комок подкатил к горлу. Дрей тоже сидел здесь рядом с голубоглазым Рори Клитом, держа на коленях только что зазубренный молот. Райф смотрел на брата не отрываясь, но Дрей даже не взглянул на него.

— Тебя, мальчик, сюда никто не звал. — Мейс Черный Град вышел из-за столба кровавого дерева и сделал пять шагов в сторону Райфа. — Ты станешь новиком только будущей весной.

Райф остался холоден к тону Мейса. Не тронуло его и то, что Мейс имел при себе Клановый Меч своего приемного отца, покрытый вороненой сталью и черный, как ночь. Рукоятью ему служила залитая свинцом человеческая кость. Он хранился в круглом доме, и вождь опоясывался им, лишь собираясь вынести решение, касающееся смерти или войны.

Обведя взглядом Большой Очаг, Райф сообразил, что видел столько кланников вместе разве что во время весеннего Дня Богов. Даже нескольким подданным клана — издольщикам, свиноводам и дровосекам — дали место у дверей. Из взрослых мужчин клана отсутствовали лишь те, что охраняли границы или охотились в северных областях клана, а также около ста человек, несущие ночной дозор.

Глаза Райфа сузились.

— Если вы собрались говорить о войне, — начал он, глядя на всех поочередно и не обращая никакого внимания на Мейса, — то я требую, чтобы меня тоже допустили. Инигар Сутулый примет мою присягу еще до первого боя.

Корби Миз первый кивнул своей большой, с вмятиной от молота, головой.

— Он прав, должен признать. Чем больше у нас будет новиков, тем лучше, с этим не поспоришь. — Баллик Красный и несколько других тоже кивнули.

Мейс Черный Град пресек эту волну, не дав ей распространиться.

— Мы должны решить дело с вождем клана, прежде чем говорить о войне.

Райф уставился на брата, сверля его глазами, и вынудил-таки Дрея взглянуть на него. Мейс Черный Град собрал людей, чтобы решить, кто будет вождем клана, а родной брат не сказал ему, Райфу, ни слова. Взгляд Райфа пылал негодованием. Неужели Дрей не понимает, что играет на руку Мейсу?

— Итак, — сказал Мейс, подойдя к двери и распахнув ее, — поскольку война — не главный предмет нашего собрания, я за то, чтобы этот юноша ушел. — Он улыбнулся — почти ласково. — Столь тонкий вопрос, пожалуй, покажется ему скучным.

Райф смотрел на Дрея, но брат больше не поднимал на него глаз.

Мейс, придерживая дверь открытой и стоя спиной к клану, метнул на Райфа злобный взгляд. «Ступай», — произнес он одними губами, и глаза его превратились в две желтые с черными точками щелки.

— Я за то, чтобы он остался, — молвила, встав с места, Рейна Черный Град. — Несмотря на твои слова, Мейс, Райфа Севранса едва ли можно назвать мальчиком. Если он хочет сказать свое слово наряду с остальными, я ему препятствовать не намерена. — Она смотрела своему приемному сыну прямо в глаза. — А ты?

За это время, что она говорила, Мейс менялся в лице дважды. Когда он снова повернулся лицом к клану, от гнева, вызванного в нем словами Рейны, остались только едва заметные складки в углах рта. Он отпустил дверь, и она закрылась.

— Превосходно. Пусть мальчик найдет себе место где-нибудь на задах.

Райф, помедлив немного, присоединился к издольщикам у двери. Его взгляд ни на миг не отрывался от Мейса.

— Предупреждаю тебя, — тихо, взвешивая каждое слово, сказал тот. — Мы собрались не затем, чтобы обсуждать то, что случилось в лагере на Пустых Землях. Потеря отца стала для тебя великим горем — мы все в этом убедились. Но мы оплакиваем и других, помимо Тема Севранса. Постарайся не забывать об этом. Ты здесь не единственный, кто потерял близкого человека. — Мейс сделал горлом глотательное движение. — И каждый раз, когда ты говоришь не подумав, ты оскорбляешь память павших и причиняешь боль скорбящим о них.

Слова Мейса заставили клан притихнуть. Многие опустили глаза, а несколько кланников зрелых лет, Орвин Шенк и Вилл Хок в том числе, кивнули. Свиновод по имени Хиссип Глаф, стоящий рядом с Райфом, отошел немного в сторону.

— Вернемся к насущным делам, — ровным голосом произнес Шор Гормалин. Он стоял у огня с подстриженными, ухоженными бородой и волосами, опираясь правой рукой на верхнюю кромку очага. — Думаю, парень сам понимает, когда ему надо высказываться, а когда нет.

Люди, как всегда, согласились с мнением маленького воина, и те, кто только что сердито посматривал на Райфа, перенесли свое внимание на другое. Райф промолчал. Он только теперь начинал понимать, как ловко Мейс Черный Град орудует словами.

— Я думаю, что Мейс прав, — сказал Баллик Красный, выходя на свободное пространство посередине зала. — Мы должны решить вопрос о вожде, и поскорее. Дхун слаб, и присягнувшие ему кланы недостаточно защищены. Все мы знаем, что Собачий Вождь рыщет вокруг дома Дхунов, принюхиваясь, словно пес, каков он и есть; у него семеро сыновей, и каждый из них мечтает о собственном клане. А сам вождь, сдается мне, хочет еще больше. Я думаю, он всех нас уже взял на прицел и возмечтал сделаться Верховным Вождем всех кланов. И если мы будем сидеть сложа руки, он рано или поздно явится сюда с мечом.

«Верно!» — загремело вокруг. Корби Миз снял со спины молот и грохнул деревянной рукоятью об пол. Несколько новиков, и Дрей тоже, стучали по скамье кулаками, мужчины топали ногами и барабанили по стене пивными кружками. Мейс Черный Град дождался, когда шум достиг своего предела, и закричал, вскинув руку с открытой ладонью:

— Верно! Баллик прав! Собачий Вождь только и ждет, чтобы заграбастать наши земли, наших женщин и наш круглый дом. А захватив все это, он раздробит в прах наш священный камень. Он хладнокровно убил нашего вождя на ничейной земле — что же он сделает, когда нагрянет сюда?

Мейс сжал руку в кулак. Шум утих, и во всем зале двигалась только ламповщица Нелли Мосс, снующая с полосками еловой коры от факела к факелу. Огонь в очаге ревел, как северный ветер, и стропила из кровавого дерева скрипели и потрескивали, как деревья в бурю.

Райф чувствовал, как кровь отливает от его лица. Мир перемещался по слову одного-единственного человека. Райф не мог опомниться от быстроты, с которой это происходило. Это было похоже на работу собаки, загоняющей стадо.

— Мой отец погиб от руки Вайло Бладда, — сказал Мейс, позволив голосу дрогнуть заодно с кулаком. — Его убили мечом, выкованным в адской кузне, и оставили валяться на мерзлой земле. Пусть же Собачий Вождь заплатит за содеянное дорогой ценой, и пусть он платит долго. Мы не Дхун и не дадим украсть у нас священный камень, пока мы лежим в постелях с нашими женщинами. Мы — Черный Град, первый из всех кланов. Мы не прячемся и не скрываемся, и мы отомстим.

Клан взревел. Все повскакивали с мест. Воины с топорами и молотами стучали оружием по каменному полу, новики затянули: «Бей Бладдов! Бей Бладдов!», сидящие у столов кромсали дерево тесаками. Женщины раздирали рукава, обнажая вдовьи рубцы. Корби Миз поднял над головой мех с крепкой брагой и швырнул его в огонь. Мех вспыхнул ярко-белым пламенем, опалив волосы тем, кто стоял близко, и жар волной прокатился по залу.

Из очага повалил густой дым, и Баллик Красный взял в руки свой лук. Этот лук, сделанный из цельного куска сердцевины тиса, укрепленный роговыми пластинами, согнутый и высушенный с помощью жил, в работе был плавен, как заходящее солнце. Баллик приложил тетиву к щеке, поцеловал стрелу и выстрелил. Стрела рассекла дым, как нож глотку, прошла сквозь красное сердце огня и взметнула угли, словно камень, дробящий лед. Искры посыпались в золу, сверкая, будто красные глаза.

— Эта стрела — для Собачьего Вождя, — прокричал Баллик сквозь общий рев и смахнул с лука несуществующую пыль.

Райф, при всей своей зависти к силе этого выстрела, смотрел в другой конец зала, где стоял, вопя что есть мочи, Дрей. Он и безусый Рори Клит толкали друг друга плечами, соревнуясь, кто кого перекричит. Дрей дубасил своим молотом по скамье. На миг он встретился глазами с Райфом и тут же отвел взгляд. У Райфа в животе дернулся мускул. Нет, это не Дрей. Этот багровый от натуги крикун совсем не похож на Дрея.

— Бей Бладдов! Бей Бладдов!

Райф перестал смотреть на брата. Его одолевала тошнота. Шум бил ему в лицо, точно кулаки. «Мы не можем быть уверены, что это сделал клан Бладд», — хотелось крикнуть ему. Но Мейс заранее предупредил, что любые слова Райфа будут восприняты как лепет ребенка, потерявшего своего батюшку. Райф стукнул кулаком по двери, презрев занозы. Почему никто не видит, что Мейс Черный Град — это волк?

Тут он почувствовал спиной чей-то взгляд. Уверенный, что это Мейс, Райф повернулся к нему лицом. Но это был не Мейс, а его приемная мать Рейна. Райф опустил кулак. В зале, набитом вопящими, ревущими, стучащими людьми, Рейна была островом спокойствия. Она сняла бинты с запястий, открыв свежие воспаленные рубцы. Этим надрезам не позволяют зарастать — кожу перевязывают тугим сухожилием, пока вокруг запястий не образуются твердые валики, которые вдова носит до своего смертного часа.

Райф впервые заметил, что на плечи Рейны накинута шкура черного медведя, которую Дагро Черный Град выделывал в миг своей смерти. Однако теперь мех выглядел чистым и ухоженным, а на обратной стороне не было ни единого пятнышка крови. Пол дрогнул под ногами у Райфа. Это Дрей принес шкуру домой — больше некому. Затолкал в свою котомку и принес, а дома выскоблил, выделал и отмыл с известкой. Он все это сделал тихо и незаметно, чтобы Рейна могла носить последний дар своего мужа.

Отрезвленный Райф разжал кулак. Иногда ему казалось, что он совсем не знает своего брата.

Рейна, точно отгадав мысли Райфа, запахнулась в мех, и на глазах у нее блеснули слезы. Она ничего не сказала, не сделала никакого движения, просто смотрела на Райфа так, словно держала его за руку. Ее муж умер, и она безмолвно просила Райфа помнить об этом.

— Бей Бладдов! Бей Бладдов!

— Тише! — вскричал Мейс, прыгнув на стол посреди зала и подняв над головой Клановый Меч. Он располосовал свои меховые штаны и рубаху, выставив напоказ волчий амулет. Темноволосый, в темной одежде, с оскаленными желтыми зубами, он выглядел свирепым и полным ярости. Клановый Меч был ему как раз по руке, и Мейс ловко удерживал клинок в равновесии.

Клан затих. Огонь, разметанный стрелой Баллика, мерцал неверным красным светом. От стынущих углей струйками шел темный дым. Вдоль стен Большого Очага, потрескивая, горели факелы.

Мейс дождался полной тишины. Клановый Меч сверкал, как черный лед.

— Мы должны начать войну — теперь это ясно. Наши воины отправятся на восток и сразятся с бладдийцами. Теперь нам больше, чем когда-либо, нужна сильная рука. Война — это не только сражения. Мы должны будем найти себе сторонников, сплотиться, понять, в чем наша слабость, и употребить силу. Дагро Черного Града нам никто не заменит, и я сам готов сразиться с тем, кто станет утверждать обратное. — Мейс описал Клановым Мечом полукруг. На миг его взгляд остановился на Райфе, затем его губы дернулись, и он отвел глаза.

Не услышав никаких возражений, он продолжил свою речь:

— И все же выбрать вождя мы должны. Все здесь имеют право взять в руки Клановый Меч и принять имя Черный Град. Я ношу это имя по праву усыновления и потому имею некоторые привилегии, но я не за себя призываю вас высказаться. Вот что я хочу сказать здесь, в присутствии всех кланников, и новиков, и достопочтенных женщин: кто бы ни стал вождем клана, я первый присягну ему и буду идти за ним до конца моих дней.

Речь Мейса ошеломила клан. Все раскрыли рты и даже как будто дышать перестали. Старый Турби Флап выронил копье, и оно загремело по полу. Издольщик около Райфа выпятил подбородок и шепнул своему соседу, что это «прекрасный поступок со стороны Мейса Черного Града». Райф ждал. Он, как и все, был удивлен словами Мейса, но знал, что это еще не конец. Продолжение последовало, как только Мейс опустил меч.

— Черный Град — это тот, кто поступает, как Черный Град. — Корби Миз вышел на середину. Его кафтан из вареной кожи украшали только цепи молотобойца. — Мейс показал себя настоящим кланником, как его отец до него. Я скажу, что буду горд идти в бой под его знаменем. — И Корби положил свой молот к ногам Мейса.

— Поддерживаю. — Баллик Красный вышел на середину со своим тисовым луком. — Когда на Пустых Землях случился набег, Мейс первым делом подумал о тех, кто остался дома. Не хочу говорить плохо о двух юных Севрансах — все здесь согласны, что они поступили правильно, — но я считаю, что Мейс с самого начала повел себя как вождь клана.

Раздались крики: «Верно!», и Райф закрыл глаза. Он услышал, как Баллик положил свой лук рядом с молотом Корби, а когда он открыл глаза опять, Орвин Шенк и жидкобородый Вилл Хок проделали то же самое со своими мечами и топорами. Новики у восточной стены ерзали на своих скамейках — они могли сказать свое слово только после взрослых кланников и достопочтенных женщин.

Кланники продолжали складывать свое оружие к ногам Мейса. Близнецы Кулл и Арлек Байсы положили поверх растущей кучи свои одинаковые топоры с липовыми топорищами. Некоторые, однако, воздерживались. Заметнее всех среди них был Шор Гормалин. Стоя рядом с Рейной, он следил за происходящим блестящими глазами, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Многие другие кланники постарше, вроде Кота Мэрдока и маленького свирепого лучника, которого все звали Низкострелом, глядя на него, тоже остались на месте. Некоторые мужчины и почти все женщины смотрели на Рейну.

Когда стало ясно, что все взрослые кланники, имевшие такое намерение, сказали свое слово, Мейс Черный Град плашмя прижал к сердцу Клановый Меч. В обрамлении черных волос и коротко подстриженной бородки его лицо казалось белым, как лед на темном окне ночью, а зубы острыми, как клыки.

— Что скажешь ты, названая мать? — спросил он, обращаясь к Рейне. — Я на это не напрашивался и, по правде сказать, не уверен, что хочу этого. И как бы ни тешила мое сердце поддержка других кланников, твое мнение для меня важнее.

Райф скрипнул зубами, заставив себя промолчать. «Других кланников!» Мейс не полноправный кланник — он такой же новик, как и Дрей. Он приносит клану присягу на один год до тех пор, пока не женится и не будет готов посвятить клану всю свою жизнь. Большинство новиков давали пожизненную присягу в родном клане, но некоторые брали себе жен в другом месте, или бывали усыновлены, или оказывались нужнее в чужом круглом доме.

Райф затаил дыхание, не сводя глаз с Рейны, стоящей на своем месте чуть поодаль от других женщин. Мейс поставил ее в трудное положение: высказаться против своего родича перед всем кланом — дело неслыханное. Особенно если этот родич — приемный сын, который только что столь высоко вознес свою мать.

Закупоренный в груди воздух жег Райфу легкие. Мейс поступил, как настоящий волк: отделил свою жертву от других и вынудил ее бежать в одиночку.

Однако Рейна Черный Град была не из тех женщин, кого легко обойти. Шевельнув плечами, она сбросила черный медвежий мех на пол и стала на него перед всем Большим Очагом. Ее губы и щеки побледнели, домотканое шерстяное платье было окрашено в светло-серый цвет. Единственными яркими пятнами во всей ее фигуре были кровь, сочащаяся из вдовьих рубцов, и блестящие на глазах слезы.

— Названый сын, — сказала она, сделав легкое, но всем заметное ударение на слове «названый», — я, как и мой покойный муж, редко выношу необдуманные суждения. Ты говорил хорошо и скромно и получил поддержку многих кланников, чей ранг выше твоего. — Рейна сделала паузу, дав собранию время вспомнить, что Мейс — всего лишь новик.

Впервые с тех пор, как вошел в зал, Райф почувствовал искру надежды. Никого в клане не уважали так, как Рейну Черный Град.

— Я верю, Мейс Черный Град, что ты человек сильный, — продолжала Рейна, — с сильной волей и сильной рукой, умеющий подчинять себе других. Я видела тебя на ристалище и знаю, что ты хорошо владеешь и топором, и длинным мечом. Ты ловок в обращении со словами, что присуще многим уроженцам клана Скарп, и я думаю, что ты и в военном деле будешь умен. С этими качествами ты и правда можешь стать превосходным вождем. Однако я вдова Дагро Черного Града, и чтить его — мой долг. Как его вдова я прошу не принимать никакого решения этой ночью.

Как только Рейна договорила и клан откликнулся на ее искренние слова, Райф услышал чьи-то бегущие шаги за дверью. Он возблагодарил про себя Рейну за ее мудрость, понимая, что ни один мужчина и ни одна женщина в клане не посмеет перечить ей в этом, и в этот миг двери Большого Очага распахнулись.

Кланник с раскрасневшимся на морозе лицом, с мокрыми глазами и носом, в заснеженном тулупе, ворвался в зал, чуть не упав впопыхах. Его волосы слиплись от пота, сапоги были в грязи. Он остановился, хватая ртом воздух, и Райф узнал в нем сына Вилла Хока, Брона, новика, взятого на год в клан Дхун.

Райфа охватило холодом, как будто Брон Хок принес его с собой извне. Желудок свело, и вороний клюв под кожаным кафтаном и шерстяной рубахой ожег кожу льдом.

Все собравшиеся замерли, ожидая, что скажет Брон. Мейс Черный Град, стоящий над грудой оружия своих сторонников, был забыт, равно как и Рейна, ступившая ногами на последний дар своего покойного мужа. Пятьсот пар глаз обратились к двери.

Брон Хок, откинув с лица светлые волосы, обвел взглядом зал и остановил его на Рейне и Шоре Гормалине позади нее.

— Клан Бладд взял дом Дхуна, — объявил он. — Пять ночей назад. Они убили триста дхунитов оружием, не проливающим крови.

Ропот потрясения и гнева пронесся по залу, и сведенный желудок Райфа тихонько разжался. Теперь уж никто не усомнится в рассказе Мейса о том, что произошло в лагере на Пустых Землях.

8

В СТАРОМ ЛЕСУ

— Поднимайся и надевай свой тулупчик. Ты поедешь со мной, — распорядилась Рейна Черный Град, стаскивая с Эффи одеяло.

Эффи заморгала. Свет лампы резал глаза, и ей не очень-то хотелось выходить из дома. Уж слишком холодно было там, снаружи. На болоте можно заблудиться, и тебя никогда не найдут.

— Не надо, Рейна, я не хочу...

— Нет уж, милая моя. Хочешь ты или не хочешь, а на воздух выйти надо — вон какая ты бледненькая, и я, Каменные Боги мне порукой, уж выведу тебя погулять. — Рейна дернула Эффи за ногу. — Вставай живенько. Поедем в Старый лес проверять мои капканы. Хочу обернуться туда и обратно, пока еще утро не кончилось.

Расхаживая по тесной каморке, где Эффи спала одна, Рейна взяла со стула аккуратно сложенную шерстяную кофту, сняла с крючка тулуп и собачьи рукавицы. Ее присутствие было для Эффи почти что приятно. Рейна не то что другие, которые только суетятся и поднимают шум и лезут не в свое дело. Летти Шенк всегда норовит раскидать камешки по всей комнате или стащить у Эффи амулет и надеть на себя. «Поглядите, — кричит она при этом Мог Вили и остальным, — каким самоцветом наделил меня ведун».

Эффи прикусила губу. Все над этим смеются, как будто отродясь ничего смешнее не слыхивали. Толпятся вокруг Летти и отнимают у нее амулет, чтобы самим поносить.

Хмурясь на Рейну, Эффи вылезла из ящика, в котором спала. Рейна хотела надеть на нее кофту и варежки, но Эффи предпочитала сделать это сама. Это вызвало у Рейны улыбку.

— На западной стороне Старого леса попадаются красивые камешки — знаешь, там, где место Хиссипа Глафа. Может, найдешь себя что-нибудь новенькое.

— Там только песчаник. Из которого круглый дом построен.

— Не знаю, не знаю, Эффи Севранс. Когда я была там в последний раз, под лисьим капканом что-то блестело, могу поклясться.

— Правда? — внезапно заинтересовалась Эффи. Она знала, что Рейна Черный Град не из тех, кто лжет, особенно если дело касается камней.

Рейна чмокнула ее в маковку.

— Да, только поторопись. Если ты сей же миг не наденешь тулуп и сапожки, я велю Длинноголовому посадить грибы у тебя на кровати. Право же, тут для них достаточно сыро. — Рейна передернулась. — Честное слово.

Эффи чуть не рассмеялась при мысли о грибах, растущих у нее на кровати, но ей не понравилось, как Рейна, прибавив огонь в своей смоляной лампе, оглядывает ее каморку. Чтобы отвлечь ее, Эффи сказала:

— Я не хочу спать с другими девочками. Ну пожалуйста. Анвин дала мне свою лучшую перину, и у меня почти всю ночь горит факел.

На лице у Рейны появилось беспокойство, от которого Эффи всегда делалось не по себе.

— Завяжи варежки покрепче, — сказала она, ничего больше не добавив. — На дворе бело.

Круглый дом больше всего нравился Эффи ранним утром. Народу еще мало, из кухни плывут вкусные запахи поджаренной ветчины и лука, а свет, льющийся в окошки под потолком, обещает что-то хорошее, как будто то, что было вчера, прошло без следа. За всю дорогу до сеней им встретилась только ламповщица Нелли Мосс. Кожа у нее на руках была красной и блестящей от старых ожогов, и все дети, Летти Шенк и Мог Вили тоже, боялись ее, а Эффи нет... почти. Нелли ходила где хотела, и ее работа была связана с темнотой. Эффи это привлекало.

Рейна остановила ламповщицу, положив руку ей на плечо.

— Ну что, не видно их?

— Нет. Ночью никто не вернулся.

Рейна кивнула, и ее лицо снова стало обеспокоенным.

— Если вернутся все-таки, дай им знать, что я занимаюсь капканами в Старом лесу и буду назад еще до полудня.

— В Старом лесу, значит, — повторила Нелли своим низким, почти мужским голосом.

Эффи померещилось что-то неприятное в лице Нелли, но когда она моргнула, это прошло. Эффи вспомнился маленький ламповщик Веннил Друк, который зажигал факелы до Нелли. Эффи не верила, что он украл ножик у Корби Миза, хотя все так говорили. Веннил понимал толк в камнях. Летом не проходило и недели, чтобы он не принес Эффи какое-нибудь новое сокровище.

— Эффи, надень капюшон.

Эффи послушалась, и они с Рейной вышли из круглого дома через боковую дверь, ведущую в обход молельни к конюшням. Всюду — на конюшенном дворе, на глиняном дворе, на выгоне и на серой каменной крыше молельни — лежал глубокий снег. Даже ручеек за березами, который Орвин Шенк прозвал Вонючим из-за желтовато-зеленой воды, струился теперь под заснеженным льдом. Снег валил без передышки семь дней — с тех пор, как Брон Хок вернулся из Дхуна.

На следующее утро после его приезда клан раскололся. Мейс Черный Град и присягнувшие ему мужчины отправились на восток разведать, что делается в доме Дхуна. Дрей тоже поехал, и Эффи это тревожило. Райф вместе с Шором Гормалином и другими подался в клан Гнаш узнать все, что можно, у тамошнего вождя: Гнаш граничил и с Черным Градом, и с Дхуном. Много мужчин выехали в дозор на юг и на восток, и всех подданных клана созвали в круглый дом, чтобы защищать его в случае нападения. И Мейса, и Шора ожидали со дня на день. Когда они вернутся, состоится совет, на который будут допущены только полноправные кланники.

Эффи полагала, что там-то Мейса и сделают вождем.

— Не стой столбом, Эффи Севранс, — сказала Рейна, направляясь по проторенной в снегу тропке на конюшню. — Поможешь мне оседлать и навьючить Милашку.

Эффи, посмотрев на выгон и низкую гряду холмов за ним, поежилась. Под снегом все казалось огромным, просто бескрайним. Не видно стало, где овечье пастбище, где коровье, где яблоневый сад Длинноголового, где Клин, — все слилось воедино.

Сердце Эффи забилось чуточку быстрее. Земля превратилась в большую белую пустыню, как те места во сне, которые тянутся и тянутся без конца.

— Ну уж нет, Эффи Севранс. — Рейна взяла ее за руку и потащила за собой. — На этот раз ты от меня не улизнешь. Тут только свежий воздух и снег — бояться нечего. И я все время буду с тобой, обещаю.

Эффи позволила довести себя до конюшни. Ей нравилось здесь, хотя и не так, как в собачьем закуте. Стены у конюшни толстые и крепкие, но кровля слишком высока, и над головой у человека остается слишком много места. Зато малый закут такой низенький, что ни один взрослый не встанет там во весь рост. Эффи усмехнулась, вспомнив, как скрючился Шор Гормалин, вытаскивая ее оттуда две недели назад. Он хороший, Шор. Он понял ее, когда она сказала, что вовсе и не убегала никуда. «Ну да, ты просто нашла укромное местечко, чтобы подумать, — сказал он. — Понятно. Я и сам иногда так делаю — только я выбираю себе уголки потеплее и не столь опасные, как собачий закут. Эти шенковы бестии способны голову отгрызть человеку».

Шенковы бестии! Улыбка Эффи стала шире. Собаки Орвина Шенка ластятся к ней, как щенки.

Видя, что она улыбается, Рейна тоже улыбнулась.

— Мы славно проведем время. Я поджарила нам ветчины с яблочной начинкой.

Эффи сразу почувствовала себя значительно лучше и принялась надевать Милашке уздечку. Она любила, когда Рейна улыбалась.

Оседлав кобылку и приторочив к ней две пустые переметные сумы, они рысцой выехали со двора. Старый лес лежал к западу от круглого дома, за выгоном и северным кряжем. Свежий снег, прихваченный ночным морозцем, хрустел под сапожками Эффи. Холод пощипывал щеки под лисьим капюшоном. Посаженные Длинноголовым деревца поблескивали, покрытые льдом.

Эффи спрятала руки в варежках под мышками. Зима в Черном Граде всегда наступает быстро. Батюшка говорил, это потому, что...

Эффи остановилась как вкопанная.

— Батюшки больше нет.

— Эффи, — тихо, словно издалека, сказала Рейна, — все хорошо, малютка. Со мной тебе нечего бояться, даю слово.

В глазах у Эффи закололо. Она поморгала, но боль не прошла. Рейна говорила что-то и сжимала ее плечо, но Эффи почти ничего не слышала и не чувствовала. Амулет нажимал на ключицу, словно палец. Батюшки больше нет. И она чувствовала неладное с того самого утра, как он уехал. Амулет сказал ей, что будет беда.

— Полезай-ка ко мне, Эффи Севранс. — Рейна подхватила ее под мышки и оторвала от земли. Небо, белое от снеговых туч, приблизилось, и Эффи плюхнулась на твердое седло. — Бери поводья, Милашка будет тебя слушаться. Правда, Милашка? — Рейна потрепала кобылку по шее.

Эффи взяла поводья, и Рейна подогнала стремена ей по росту. Амулет под тулупом и кофтой толкался, давил на кожу. Он хотел что-то сказать Эффи... как в тот день, когда батюшка уехал на Пустые Земли.

Эффи потрясла головой. Не хочет она ничего знать. Амулет всегда говорит что-то плохое, и внутри у тебя происходит что-то странное. Держа поводья левой рукой, Эффи сунула правую за пазуху и вынула камень, данный ей клановым ведуном при рождении. Один рывок — и бечевка лопнула. Даже через собачьи варежки Эффи чувствовала, что камень живой. Он не был теплым и не шевелился, но все равно толкался.

— В чем дело, Эффи? Он тебя оцарапал? — Рейна шла рядом с Милашкой, глядя на Эффи, и лицо у нее было бледное и наморщенное.

Отклонившись назад, Эффи нащупала седельную сумку и спустила камень туда, на самое дно. В животе у нее при этом защекотало. Эффи перевела дух и сказала себе, что глупо бояться какого-то камешка не больше твоего носа.

— Все хорошо, Рейна, просто мне стало холодно от него. Рейна кивнула, и Эффи сделалось скверно. Она терпеть не могла врать.

Они продолжали свой путь молча. Когда они перевалили через холм, вдоль тропы стали появляться старые вязы, дубы и березы. Их голые ветки хватались за небо при каждом порыве ветра. Бугры замерзшей смолы блестели, как глаза, а в дуплах скалились ледяные зубы.

Эффи пробрала дрожь. Она вообще-то любила старые деревья, но сегодня ей виделось только плохое: древесные грибы, разъедающие кору, склизкий зеленый мох, покрывающий стволы с северной стороны, корневицу, лезущую из земли у подножия дубов. Корни не должны показываться наружу. При взгляде на них Эффи казалось, что она видит что-то потаенное, вроде тех бледных бескрылых козявок, которые живут в половицах и стенах круглого дома.

Чувствуя, что ее сердце снова расходилось, Эффи отвела глаза в сторону. Глядя Милашке между ушей, она старалась не думать ни об амулете, лежащем на дне сумки, ни о дубовых корнях. Жаль, что на ней рукавицы, а то она потрогала бы Милашку за шею, такую теплую, мягкую и славную.

— Хорошая девочка, — шепнула Эффи, испытывая нужду услышать собственный голос. — Хорошая Милашка.

Старый лес наползает на тебя постепенно. Сначала это просто помягчевшая под ногами земля, поросль низкой ольхи и березы да ряд старых вязов. Потом из-под снега начинают проступать стебли зимнего папоротника и сухого молочая. Чуть позже появляются валуны, испещренные белым птичьим пометом и желтым увядшим мхом. Под ногами начинают хрустеть разные мертвые и замерзшие вещи, которые лежат здесь годами. Сначала слабеет свет, потом ветер. Запах сырой земли и распада усиливается. И вот, миновав еще сколько-то гнилых обломанных стволов и тонких, как нитки, ручьев, ты попадаешь в самую гущу скрипящих лип, дубов и вязов — в Старый лес.

Эффи рада была уйти с открытого места и радовалась, что видит всего на несколько шагов вперед. Но тут было очень тихо, и ветер пробивался сквозь деревья с каким-то шипением. Эффи взглянула на Рейну, желая, чтобы та сказала что-нибудь, но Рейна молчала и смотрела себе под ноги. Край подола ее шерстяной юбки стал мокрым и грязным, на капюшоне наросли льдинки.

Эффи очень хотелось самой сказать Рейне что-то смешное или умное, но она это не очень хорошо умела — не то что Летти Шенк или Мог Вили.

Рейна молча держала путь в северный угол леса, на западную его опушку. Стало чуть теплее, и снег на тропке уже не так скрипел. Зимние птицы, большей частью снегири и куропатки, перекликались, невидимые для Эффи. Время от времени что-то толкало ее в спину. Железная пряжка или твердая седельная лука — что же еще? Амулет не может толкаться через сумку и круп Милашки. Никак не может.

Западная опушка Старого леса лучше всего годилась для капканов. Многие женщины клана ставили их здесь, и у каждой был свой участок и свои секретные места. Делянку Рейны Эффи хорошо знала. Рейна имела исключительные права на кусок ручья между двумя ивами-двойняшками и утесом и на сам утес, где густо росли медвежья ягода и черника. В капканах Эффи не слишком разбиралась, но ягодники были хорошим местом — какая только живность не приходила сюда кормиться.

До Рейниных угодий они добрались, когда солнце взошло только наполовину. Эффи соскользнула с лошади, а Рейна взобралась на утес, где под кустом медвежьей ягоды стоял один из ее капканов. Миг спустя она издала удовлетворенный возглас.

— Есть одна, Эффи. Лиса. Большая, с красивым мехом. Еще теплая.

Эффи поднялась немного по склону, чтобы уйти подальше от седельной сумки с амулетом. Жалко, что лиса еще теплая. Теперь Рейна примется ее свежевать, пока та не замерзла. С замерзшей лисы шкуру не снимешь.

Рейна вышла из кустов, неся за шкирку голубую лисицу. Желтые глаза зверя остались открытыми, но лисья хитрость уже угасла в них.

— Эффи, достань-ка свежевальный нож из левой сумки.

Эффи не слишком хорошо знала, где право, где лево. Нужно было хорошенько посмотреть на свои руки, чтобы разобраться. Шевеля пальцами в варежках, она нахмурилась. Левая сумка была та, в которой лежал амулет. Сердце Эффи забилось чуть чаще, и она еще раз проверила себя.

— Скорее, Эффи! Я хочу вернуться домой к полудню.

Рейна говорила резче обыкновенного, и Эффи бегом бросилась к Милашке. С закрытыми глазами и плотно сжатыми губами она запустила руку в сумку, не сняв варежки. Как только она нащупала холодный нож, амулет толкнул ее в руку. Эффи так и подскочила. Он просит, чтобы она его взяла... как тогда в собачьем закуте перед приходом Шора Гормалина.

— Нет, — прошептала Эффи. — Не надо. Я не хочу знать.

— Эффи! Нож!

Крепко ухватив нож, Эффи выдернула руку из сумки. И замерла, сморщившись, держа нож на вытянутой руке, ожидая, не случится ли чего-нибудь страшного. Но ничего не случилось. Деревья скрипели, и ухала сова, перепутавшая день с ночью. Облегченно вздохнув, Эффи взбежала по склону к Рейне.

Рейна уже размотала проволоку с лисьей морды и отряхивала мех от листьев и снега. Эффи протянула ей нож. В этот миг ей вдруг ужасно захотелось обнять Рейну, и Эффи обхватила ее за талию.

— Ах ты моя маленькая. — Рейна откинула капюшон Эффи и погладила ее по голове. — Не надо было тащить тебя сюда — зря я это сделала.

Рейна неправильно ее поняла, но Эффи не обиделась. Голос Рейны, такой теплый, ласковый и знакомый, — вот что ей было нужно. От него Эффи сразу стало лучше. Постояв так еще немного, она отпустила Рейну. У той в свободной руке висела лиса, и Эффи видела, что Рейне не терпится поскорее покончить со своим делом.

— Послушай, — сказала Рейна, жестом велев Эффи снова поднять капюшон, — почему бы тебе не пойти на ту сторону и не поискать те блестящие камешки, о которых мы говорили? Меж двух дубов, под медвежьей ягодой.

Эффи кивнула, и тут в кустах под ними захрустел снег и закачались ветки. С криком взлетела галка. Тихо звякнул металл.

Рейна поманила Эффи к себе. Она уже сделала первый надрез вдоль лисьей морды, и на ноже была кровь. Когда Эффи подошла, Рейна бросила лису на снег.

Из кустов вышел Мейс Черный Град, ведя под уздцы чалого. Взмыленный конь весь дымился на морозе, и ноздри у него забились слизью. Брюхо и ноги у него были в грязи, шкура вокруг седла свалялась. У Мейса вид был немногим лучше. Грязный лисий капюшон оброс льдом, исхлестанные снегом щеки горели.

— Здравствуй, матушка! — крикнул он. — Я вернулся в круглый дом через четверть часа после твоего отъезда.

Рейна, не отвечая, крепко держала Эффи за плечи. Мейс, остановившись, привязал чалого к тонкой березке. Под тулупом у него что-то звенело — не иначе как оружие.

— Нам надо поговорить, матушка. — Мейс глянул на Эффи. — С глазу на глаз.

Не выпуская ни Эффи, ни ножа, Рейна начала спускаться.

— Эффи совсем еще ребенок, она не...

— Она Севранс, — отрезал Мейс. — Она тут же побежит к своему черноглазому братцу и наговорит ему всякой всячины.

— Это ты о Райфе? — В голосе Рейны было что-то непонятное Эффи. — С Дреем-то вы как будто неплохо ладите. Он весьма охотно положил бы к твоим ногам свой молот в ту ночь, когда Брон прибыл из Дхуна.

Мейс откинул капюшон. После нескольких дней в седле его лицо потемнело и осунулось.

— Отошли девчонку, Рейна.

Эффи стояла на месте. Ей казалось, что она снова чувствует, как амулет тычется ей в варежку.

Рейна, тихонько вздохнув, потрепала ее по плечу, нагнулась к ней и сказала так, чтобы слышала только Эффи:

— Беги поищи те камешки, а я посторожу. Я без тебя не уеду, даю слово.

Эффи запрокинула голову, чтобы заглянуть Рейне в лицо, и то, что она увидела, испугало ее.

— Рейна!

— Ступай, Эффи. — Рейна снова стиснула ее плечо — чуть покрепче. — Ступай. Все будет хорошо. Не о чем беспокоиться. Тут нет никого, кроме нас с Мейсом.

Эффи слезла вниз. Мейс следил за ней. Когда она поравнялась с лошадьми, Милашка заржала, и Эффи протянула руку к ее шее.

Толк!

Эффи отдернула руку и прикусила губу, чтобы не издать звука. Невозможно, чтобы это был амулет. Невозможно. Эффи повернулась и оказалась лицом к лицу с Мейсом. Не успела она убежать, Мейс схватил ее за подбородок рукой в перчатке.

С его волос капала талая вода, и от него пахло освежеванными зверями. Он повернул ее голову в одну сторону, потом в другую и сказал голосом ровным и холодным, как лед:

— Красотки, похоже, из тебя не выйдет. Но твои дела могут обернуться еще хуже, если будешь рассказывать небылицы.

— Оставь ее! — сказала Рейна, спускаясь к ним. Эффи заметила, что она все еще держит в руке нож.

Мейс хлопнул Эффи пониже спины.

— Беги и не возвращайся, пока я не уеду.

Эффи метнулась в кусты, сама не зная, куда бежит. Она слышала, как Рейна кричит, чтобы она далеко не уходила, но стук ее сердца заглушал все остальное. Дубовая ветка оцарапала ей щеку, папоротник хлестал по сапогам и юбке, валежник хрустел под ногами, а она все бежала — то ли от Мейса Черного Града, то ли от своего амулета.

Начался подъем, и она наконец сбавила ход. Капюшон сполз у нее с головы, но она совсем не чувствовала холода. Дыхание паром вырывалось изо рта. Эффи оглянулась через плечо, но вокруг стояли только дубы да вязы. Дубовые корни проглядывали из-под снега, бледные и толстые, как черви.

Эффи отвернулась. Вверху слева виднелась задняя сторона ягодника, в котором Рейна ставила капканы. Эффи нахмурилась. Пойти туда значит почти то же самое, что вернуться назад на поляну. Но ведь Рейна велела ей не уходить далеко. Не зная, как быть, она колебалась. Рука потянулась к шее, ища амулет, которого там не было. Не смешно ли, что она всегда хватается за него, когда ей нужно что-то решить. Приложив ладонь в варежке к груди, Эффи попробовала унять сердце. Хорошо бы Рейна была здесь рядом.

Подул ветерок, и заснеженные ветки на склоне зашевелились, как звериная шерсть. Эффи грызла губу. Ей не нравился Мейс Черный Град, и в животе у нее что-то сжималось, стоило ей вспомнить, что он там один с Рейной.

Тряхнув головой, она полезла вверх по склону. Не нужен ей этот старый булыжник — она достаточно большая, чтобы сама за себя решать.

Сзади на утес лезть было труднее, чем спереди. Южным склоном, заваленным осыпью и сырым буреломом, обычно пользовались только лисы и козы Хиссипа Глафа. Снег, скрывавший колючки, ямы и корни, делал подъем еще труднее. Эффи подобрала юбку выше колен. Где-то внизу журчал по камням ручей. Эффи вниз не смотрела. Когда она добралась до верха, юбка у нее почернела от талого снега и грязи. Впереди она увидела кусты медвежьей ягоды и два дуба, о которых говорила ей Рейна. Эффи не очень-то хотелось искать камешки, но она все-таки пошла туда. Рейна говорила, они блестящие и лежат где-то под кустами.

— Прочь от меня!

Эффи застыла на месте, услышав голос Рейны. Что-то мокрое и ледяное скользнуло вниз по спине — снег, что ли, попал за ворот? Рейна.

Через сугробы и папоротники Эффи ринулась на ту сторону утеса. В самой гуще кустов был виден один из капканов Рейны, открытый, ждущий своего часа, чтобы захлопнуться. Шарахнувшись от него, Эффи упала на колени и поползла.

Голосов снизу больше не доносилось, но она слышала, как хрустит хворост и шуршит тулуп. Одна из лошадей топталась на месте. Кто-то втянул в себя воздух, и ясно послышался звук расстегиваемого ремня.

Эффи ползла, вспахивая животом снег. Сердце колотилось совсем близко к земле. Она прислушивалась так напряженно, что у нее разболелись челюсти.

Еще звуки. Шуршат тулупы, и снег хрустит. Кто-то издал ворчащий звук — то ли Мейс, то ли лошадь.

Сунув голову в чащу стеблей и листьев на самом краю утеса, Эффи выглянула на поляну. Сначала она увидела чалого, потом Милашку. Красные замерзшие медвежьи ягоды стукались о щеки, как стеклянные бусинки, колючки цеплялись за рукава. Эффи придвинулась еще ближе к краю.

Она услышала тяжелое дыхание и увидела спину Мейса. Спина двигалась вверх и вниз. Эффи нахмурилась. Где же Рейна? Потом она увидела, что рука Мейса зажимает Рейне рот. Рейна лежала под ним, на снегу, в распахнутом тулупе.

У Эффи защемило в груди. Что он с ней делает? Мейс подался вперед и поцеловал Рейну в щеку. Рейна отдернула голову. Мейс продолжал двигаться вверх и вниз и стал дышать еще тяжелее.

Серебристый блеск на снегу рядом с лошадьми привлек внимание Эффи. Нож Рейны. Со своего места Эффи еле различала около него три пятнышка крови. Она снова перевела взгляд на Мейса. Он содрогнулся, испустил крик, похожий на кашель, и повалился Рейне на грудь. Глаза у Рейны были закрыты. Мейс больше не зажимал ей рот, но она даже не пыталась кричать, просто лежала очень тихо с закрытыми глазами.

Мейс сказал ей что-то, чего Эффи не расслышала, потом скатился набок и встал. Рейна все так же не шевелилась. Юбка у нее была задрана до пояса, кофта распахнулась, открыв полотняный лиф. Эффи отвернулась, как отворачиваются от дубовых корней: это были вещи, которых видеть не полагалось.

Мейс застегнулся. На поясе у него висел меч в ножнах из оленьей кожи, выкрашенных черной краской. Когда он подошел к своему коню, Эффи увидела яркую кровь у него на щеке и на шее. Заметив нож Рейны, он пнул его, зашвырнув серебристый клинок в гущу заснеженного дрока, плюнул, пригладил волосы и сел на чалого. Мерин тряхнул гривой и мотнул хвостом, но Мейс, натянув удила, утихомирил его.

Повернув коня, он глянул на Рейну, лежащую на земле. Она так ни разу и не шелохнулась. Эффи видела только, как поднимается и опадает ее грудь. Под взглядом Мейса она открыла глаза.

Мейс скривил рот.

— Приберись, прежде чем вернуться. Раз уж нам предстоит пожениться — а теперь уж точно придется, — я не желаю, чтобы моя жена являлась на людях растерзанная, словно девка из веселого дома. — С этими словами он послал чалого рысцой и покинул поляну.

Эффи посмотрела ему вслед. Левая щека у нее онемела, и вся она озябла так, как никогда еще не доводилось. Даже сердце у нее озябло. Сама не зная почему, она стала называть Каменных Богов. Инигар Сутулый говорил, что они — суровые боги и не отвечают на мелкие просьбы. «Никогда ничего не проси для себя, Эффи Севранс, — вновь услышала она строгий старческий голос Инигара. — Только для клана». Для Эффи Рейна Черный Град была все равно что клан, поэтому она произнесла девять священных имен.

Когда она назвала Бегатмуса — его еще именуют Темным Богом, а глаза у него будто бы из черного чугуна, — Рейна шевельнулась. Она свела вместе ноги и обхватила себя руками. Все ее тело как-то съежилось и свернулось, как сухой лист. Она не издала ни звука, не пролила ни одной слезы — просто сжималась в клубок, пока Эффи не стало казаться, что спина у нее вот-вот переломится.

Эффи заплакала. Она сама не сознавала, что пла'чет, пока во рту не стало влажно и солоно. Случилось что-то плохое. Эффи не знала что, но две вещи она знала наверняка.

Рейне плохо.

И она, Эффи Севранс, могла бы этому помешать.

Амулет все знал. Он хотел сказать ей. Пытался сказать. Он толкался что есть мочи, но она не захотела слушать.

Выбравшись из кустов, она стряхнула снег с тулупа и юбки. Она не знала, плачет она еще или нет: щеки так замерзли, что не чувствовали слез.

Она могла бы помешать Мейсу сделать с Рейной плохое. Могла бы зажать амулет в кулаке и держать его, пока не увидела бы это плохое. Как тогда, с батюшкой...

Сильная дрожь прошла у нее по спине. Эффи вдруг захотелось уйти отсюда, забиться в свою каморку, и она бегом бросилась вниз по южному склону.

Она не знала, сколько ей понадобилось времени, чтобы вернуться к Рейне — должно быть, четверть часа, не больше, — но когда она вышла на поляну, Рейна снова стала прежней. Она пригладила волосы, стряхнула с юбки лед и туго застегнула тулуп до самых колен. Увидев Эффи, она улыбнулась.

— А я уж хотела идти тебя искать. Пора вернуться домой. Давай-ка я посажу тебя на Милашку. — Она говорила спокойно, разве что чуть напряженно, и глаза у нее были мертвые.

Эффи ничего не ответила из-за комка в горле.

9

СЕДАЛИЩЕ ДХУНОВ

Вайло Бладд плюнул в собаку, хотя предпочел бы плюнуть на своего второго сына. Охотничий пес, наполовину волк, с толстенной шеей, оскалился и зарычал на хозяина. Другие собаки, привязанные позади него, тоже подняли шум. Плевок черной жвачки попал на переднюю лапу полуволка, и пес принялся грызть и выкусывать ее. Вайло не улыбнулся, но испытал удовольствие. Этот зверь наверняка взял больше от волка, чем от собаки.

— Ну а ты чего хотел бы, сын мой? — спросил он, продолжая смотреть на пса. — Отцовские планы тебе, как видно, не по душе?

Второй сын Вайло, Пенго Бладд, что-то пробурчал. Он стоял слишком близко к огню, и его лицо, и без того красное, стало точно запеченное мясо. Шипастый молот лежал у его ноги, как собака.

— Надо идти на Черный Град, пока победа за нами. Сидя сложа руки, мы упустим случай захватить их земли одним ударом.

Вайло Бладд, сидящий на огромном каменном Седалище Дхунов, что находилось в середине самого мощного и лучше всех укрепленного во всех клановых землях круглого дома, в раздумье сплюнул еще раз. Жвачки во рту больше не осталось, и он набрал слюны, проведя языком по зубам. Каменные Боги! Как они болят, эти зубы! Надо будет найти человека, который выдрал бы их. А потом убить его.

Вайло улучил момент, чтобы бросить взгляд на сына. Пенго давно не брился, и щетина обводила его лицо. Длинные волосы на затылке, заплетенные в косы, тоже имели запущенный вид. В них застряли гусиный пух и сено. Вайло издал горлом резкий звук. Законные отпрыски всегда растут избалованными. Среди бастардов таких нерях не бывает.

— Сынок, — проворчал он, — я управляю этим кланом тридцать пять лет — на добрых пять лет больше, чем ты живешь на свете. Ты, наверно, сочтешь похвальбой мои слова о том, что Бладд под моей рукой добился многого, ну да мне все равно. Кланом командую я — я, Собачий Вождь, а не ты. Ты вождь того, что мне заблагорассудится тебе дать.

Глаза Пенго сузились, и кожаная петля молота скрипнула, стиснутая в кулаке.

— Дхун наш, и Черный Град тоже может стать нашим. Черноградцы...

Вайло пнул полуволка, и тот с воем отскочил назад.

— Черноградцы только и ждут, чтобы мы на них напали. Они закупорят свой круглый дом, точно девичью щелку, как только мы перейдем их границу. Они не дураки и не проворонят свое добро в отличие от дхунитов.

— Но...

— Довольно! — Собачий Вождь встал, и собаки, привязанные к крючьям на стене, отпрянули назад. — Преимущества, которое мы имели здесь, будет нелегко добиться снова. Такие вещи даются дорогой ценой. И я один буду решать, воспользоваться ими снова или нет. У нас есть Дхун, вот и береги его. Возьми Сухую Кость и всех своих никчемных братьев, которых сможешь собрать до полудня, отправляйся с ними на границу с Гнашем и охраняй ее. Все дхуниты, которым удалось уйти, скорее всего ошиваются там, и если они вздумают нанести ответный удар, то наверняка нанесут его из Гнаша. — Вайло улыбнулся, показав черные испорченные зубы. — Может, и присмотришь себе какую подходящую земельку, пока там будешь. Я слыхал, что вожди всегда должны расселять сыновей у своих границ.

Пенго Бладд, снова буркнув что-то, поднял молот за петлю с пола и взял наперевес, держа липовую рукоять поперек груди. Стальные шипы щетинились, как ножи. Глаза Пенго, такого же цвета, как у отца, горели, словно холодные голубые языки, мелькающие порой в огне. Не сказав больше ни слова, он повернулся и пошел прочь, мотая своими сальными косами.

У самой двери Вайло остановил его одним словом:

— Сын.

— Что? — не оборачиваясь, спросил Пенго.

— Пришли ко мне ребятишек до того, как уедешь.

Пенго, дернув головой, вышел и захлопнул за собой дверь, вложив в это всю свою мощь.

Собачий Вождь, оставшись один, перевел дух. Собаки, все пятеро, включая полуволка, успокоились. Вайло опустился на одно колено и поманил их к себе, сколько позволяли поводки. Он ерошил им шерсть, хлопал по животам и дергал за хвосты, испытывая их проворство, а они рявкали, огрызались и хватали его зубами, оставляя на руках пузырящуюся слюну. Хорошие псы, все как один.

В отличие от большинства охотничьих и ездовых собак, которым подпиливали клыки, чтобы они не грызли упряжь и не портили пушного зверя, собаки Вайло сохранили свои клыки во всей первозданной длине и остроте. По его приказу они могли перегрызть человеку горло. Имен у них не было. Вайло давно уже надоело запоминать имена всех окружающих. Человек, имеющий семерых сыновей, у каждого из которых есть жены, свойственники и собственные дети, быстро перестает заботиться о том, как кого зовут. Важно знать, какие они.

Чувствуя боль в каждом из оставшихся семнадцати зубов, Собачий Вождь встал. Колени хрустнули, приняв на себя его вес. Седалище Дхунов, высеченное из цельной глыбы медного купороса, манило его назад. Вайло отошел и сел на простой дубовый табурет у огня. Он слишком стар для каменных тронов и слишком подозрителен, чтобы к ним привыкать. Бастард рано приучается уступать свое место другим.

Глядя на дверь, которую только что захлопнул за собой его второй сын, Вайло нахмурился. В этом беда всех его сыновей. Никто из них не понимает, когда приходит пора уступить свое место другому. Они знают одно: брать.

За спиной у него возились собаки. Полуволк ворчал, и Вайло мог сказать, не оборачиваясь, что другие наскакивают на него за то, что хозяин выказал ему свое предпочтение. Вайло не вмешивался — так уж устроена жизнь.

Так вот он какой, хваленый круглый дом Дхуна, подумал он, протягивая ноги к огню. Некогда здесь жили люди, называвшие себя королями. Теперь остались только вожди.

Улыбка тронула губы Вайло: он вспомнил, как побывал здесь в прошлый раз. Тогда его тоже не приглашали. Это произошло тридцать шесть лет назад, глухой ночью, когда Айри Дхун, тогдашний вождь, и шестьдесят его лучших воинов были в отлучке. Вайло хлопнул себя по ляжке. Тот треклятый священный камень чуть не уморил их всех! Старый Окиш Бык заработал себе грыжу с кулак величиной. Из полусотни кланников, вытаскивавших его из молельни, только двое сумели встать назавтра, а на коня неделю никто сесть не мог.

Вайло хмыкнул. Вся эта затея, конечно, была самым бесшабашным, никчемным, дурацким делом, на какое только способны пятьдесят взрослых мужчин. Они едва дотащили камень до Голубого Дхунского озера. Он и теперь лежит там, на дне, среди ила и глыб песчаника, в каких-нибудь трехстах шагах от круглого дома.

Об этом, само собой, никто не знает, кроме тех пятидесяти человек. Вернувшись двадцать дней спустя в круглый дом Бладда, они все клялись без зазрения совести, что камни на возу, который тащила упряжка мулов, — это куски разбитого священного камня, а не просто щебень, закупленный в каменоломне. Из них в самом деле вышел отличный нужник...

Вайло Бладд подался вперед. Вот было времечко! Крепкие зубы — вот главное. Зубы помогли ему, бастарду, имевшему только половинку имени и врагов в лице своих братьев, стать вождем, которым он остается и по сей день. Он взял свое, и оно не было тем, что полагалось ему от рождения. Взятое далось ему с боем. Он ничего не получил из рук своего отца. Гуллит Бладд удостоил своего побочного сына очень немногими словами с тех пор, как признал его, да и те наполовину состояли из проклятий.

В дверь постучали.

Вайло встрепенулся. Он слишком долго пробыл один и слишком глубоко ушел в свои мысли — бладдийцу это несвойственно.

— Войдите.

Вайло, ожидавший детей своего второго сына, которые этим утром прибыли из Бладда, остановил взгляд где-то на середине двери, но в ней появился мужчина. Увидев длинное белое одеяние и гладкие, почти женские руки, Собачий Вождь испустил тяжкий вздох. Если заключаешь сделку с дьяволом, его приспешники не заставят себя ждать.

— Сарга Вейс. Когда ты приехал?

Высокий человек с желтоватым лицом и женственными глазами вошел в комнату. Всегда носивший простое белое платье священника, Сарга Вейс не был, однако, служителем Бога.

— На свой лад, вождь, я был здесь с самого начала.

Вайло был ненавистен высокий голос этого человека и слишком красивый рисунок его губ. Не любил он также, когда его называли вождем или Бладдом. Он — Собачий Вождь, и его недруги знают это так же хорошо, как и он. Рассердившись, Вайло крикнул:

— Затвори-ка за собой дверь!

Сарга Вейс исполнил приказ, двигаясь развинченно, как все не отличающиеся большой силой мужчины. Собаки заворчали на него. Сарга Вейс не любил собак и поэтому, закрыв дверь, стал как можно дальше от них. И заговорил с легкой дрожью в голосе, которую можно было приписать страху, но Вайло подозревал, что причина ее — гнев:

— Я вижу, вы расположились здесь как дома, вождь. Обитель Дхунов подходит вам как нельзя лучше.

Следуя за взглядом Сарги Вейса, Вайло посмотрел на подножие Седалища Дхунов, где лежала на камне тонкая полоска кожи. И сузил глаза. Этакая малость, кожаная тесемка, выпавшая из косы, а этот пособник дьявола ее тут же приметил. И это уже не в первый раз. Вайло напомнил себе, что с ним нужно держать ухо востро.

— Итак, — сказал он, нащупав на поясе кисет с жевательной травой, — ты все это время был на клановых землях. Где же ты прятался — в печном доме? Или твой хозяин приказал тебе быть поближе на всякий случай?

— Я не вижу, — слегка покраснев, сказал Сарга Вейс, — как вас может касаться то, где я находился.

Собакам не понравился его тон, и они, рыча и взлаивая, подались к нему. Их поводки натянулись до отказа, и полуволк стал грызть свой ремень.

Сарга Вейс скривил губы, и его фиолетовые глаза потемнели.

— Эй, собаки! — крикнул Вайло Бладд. — Тихо!

Они, сразу замолчав, опустили головы, поджали хвосты и улеглись на каменный пол.

Вайло пристально смотрел на Саргу Вейса, и ему показалось, что он что-то говорит не раскрывая рта. Вот еще одно, что следует помнить о пособниках дьявола: при всей своей видимой слабости они редко бывают беззащитными. Вайло был уверен, что Сарга Вейс — чародей.

— Ты приехал один или с семеркой?

— С семеркой, которая мне подчиняется, как всегда.

Подчиняется? Вайло в этом сомневался. Скорее охраняет.

Семеро хорошо обученных, хорошо вооруженных воинов вряд ли позволят такому, как Сарга Вейс, командовать собой. Солдаты таких не выносят.

— От вас я поеду на юг, к моему господину. — Сарга Вейс стал как будто увереннее, когда собаки угомонились, и даже улучил время, чтобы поправить свои красивые волосы. — И, разумеется, расскажу ему о ваших успехах. Уведомлю его о том, что все прошло гладко, и доложу, что вы на верном пути к тому, чтобы стать Верховным Вождем всех кланов. — Сарга Вейс улыбнулся, показав мелкие, белые, но чуть-чуть скошенные внутрь зубы. — Мой господин будет доволен. Он выполнил свою часть договора. Теперь ваш черед...

Вайло Бладд выплюнул черную жвачку, и Сарга Вейс умолк так же внезапно, как и собаки.

— Не твой хозяин задумал этот набег и не он подвергался опасности. Не он прорубал себе путь сквозь темноту и дым, не зная, что принесет ему следующий шаг. Его клинок не обагрился кровью. Он не опасался за жизнь своих сыновей. И яйца у него не стыли на морозе.

— Благодаря моему господину, — чуть понизил голос Сарга Вейс, — ваши клинки обагрились меньше, чем могли бы.

Крак! Собачий Вождь с размаху опустил ногу на табурет, и резные ножки переломились, как лучинки. Собаки по ту сторону очага шарахнулись к стене. Сарга Вейс поморщился, и его горло дрогнуло.

— Посмей только испробовать на мне свое колдовство, — рявкнул Вайло, — и собаки мне свидетели, ты не выйдешь из круглого дома живым.

Услышав, что он говорит о них, собаки подняли морды и зарычали, орошая камень каплями слюны.

Сарга Вейс, видя, что отступать некуда — он и так уже стоял у самой двери, — поджал губы.

— Теперь я понимаю, почему вас прозвали Собачьим Вождем.

— Так и есть, — кивнул Вайло и отшвырнул ногой сломанный табурет.

— Так вот, Собачий Вождь — или как там еще ты себя называешь, — ты охотно согласился на помощь моего господина, когда она тебе понадобилась. Не думаю, что гнев заставлял тебя тогда ломать табуретки. А теперь ты стоишь у того самого очага, который он помог тебе завоевать, и грозишь насилием его послу, словно какой-нибудь буян из печного дома. — Сарга Вейс сделал шаг вперед. — Позволь тебе сказать...

Вайло прервал его, свирепо тряхнув головой.

— Говори то, зачем пришел, и убирайся. Твой голос бесит моих собак. Если твоему хозяину есть что передать мне, передавай. Если он назвал цену, скажи ее мне. — Вайло не сводил глаз с лица Сарги Вейса. Неправильно это, когда у мужчины лиловые глаза.

Тот слегка повел плечами и овладел собой, хотя и не сразу. Гнев еще чувствовался в его голосе, когда он заговорил.

— Хорошо. Я не принес тебе послания от моего господина. Когда договор был заключен, он ничего не просил взамен, да и теперь не просит. Он, как и сказал тогда, желает видеть кланы объединенными под единой твердой рукой и полагает, что ты как раз тот человек. Не могу сказать, когда еще он предложит тебе свою помощь и предложит ли вообще. Его время и возможности скованы многочисленными цепями. Однако я знаю, что за твоими успехами он будет наблюдать с интересом. Могу себе представить, как он будет огорчен, если ты после всех его хлопот найдешь Седалище Дхунов удобным, как мягкое кресло, и будешь дремать на нем. Немало кланов еще предстоит завоевать.

Собачий Вождь пососал больные зубы. Оглядывая старый чертог вождей Дхуна с его огромным очагом из голубого песчаника, пушистыми шкурами на полу и стенах и дымчатыми слюдяными окнами, он задумался над словами Сарги Вейса. Он был уверен, что это неправда, но доля истины в них была.

— У меня свои планы на Черный Град и прочие кланы, — сказал он. — И я открою их, когда сам сочту нужным. Сначала я должен закрепить за собой Дхун.

Быстрая улыбка промелькнула по лицу Сарги Вейса.

— Разумеется. Мой господин вполне полагается на твое суждение.

Собачий Вождь, нахмурясь, подошел к двери. Он с удовольствием отметил, как Сарга Вейс отшатнулся в сторону, но удовольствие это было мимолетным. Ему крепко не нравился Вейс. Он опасен. Нрав у него такой, что первому силачу впору.

— А теперь отправляйся, — сказал Вайло, взявшись за ручку двери. — И скажи своему господину, что послание, которое он не велел мне передавать, дошло до меня как нельзя лучше.

Сарга Вейс склонил голову, и Вайло заметил, что лицо у него не такое уж гладкое и безволосое, как ему казалось, а просто тщательно выбритое.

— Я расскажу моему господину, что Седалище Дхунов пришлось тебе по вкусу. И что у тебя имеются — как бы это сказать? — долгосрочные планы относительно Градского Седалища.

Услышав это, Вайло чуть не ударил Вейса. Он побагровел, сжал кулак, челюсть и шея у него напряглись. Он стукнул по дверной ручке с такой силой, что расколол дубовую перемычку под ней.

— Уходи! — крикнул он. — Убирайся отсюда со своими полуправдами, своими бабьими ужимками и скорей унеси свою тощую бритую задницу с моей земли.

Фиолетовые глаза Вейса стали темными, как ночь, лицо искривилось и отвердело.

— Ты, — сказал он громко, потеряв власть над собой, — последи за тем, что изрыгает твоя собачья пасть. Ты говоришь не со своим одетым в шкуры кланником. Я приехал сюда как гость и посланник, и ты обязан относиться ко мне по меньшей мере уважительно. — Вейс перешагнул через порог и в последний раз обернулся лицом к Вайло. — Будь я тобой, я не чувствовал бы себя так уж удобно на Седалище Дхунов, Собачий Вождь. В один прекрасный день ты можешь оглянуться и увидеть, что оно пропало.

С этими словами Сарга Вейс подобрал полы своей одежды и пошел прочь.

Собачий Вождь, посмотрев некоторое время ему вслед, тяжело вздохнул и закрыл дверь. Последнее, что следовало запомнить о пособниках дьявола, — это то, что они способны доставить больше хлопот, чем даже сам дьявол.

Подойдя к собакам, Вайло хлопнул себя по ляжке.

— Ну, что вы на это скажете? — произнес он, почесывая мохнатые шеи и уши. — Какого вы мнения об этой полубабе Сарге Вейсе?

Собаки, поскуливая, терлись об него и покусывали его пальцы. Только полуволк держался на расстоянии. Сидя около стены, он уставился оранжевыми глазами на дверь.

— Ты прав, красавец мой, — сказал ему Вайло. — Вейс не сказал мне ничего такого, чего бы я уже не знал. Только дураки и дети не следят за тем, что творится у них за спиной.

— Дедушка! Дедушка! — Маленькие ножки затопотали по камню, и дверь снова распахнулась. Двое детишек вбежали в зал со смехом и громкими криками.

Собачий Вождь протянул руки им навстречу.

— Бегите-ка обнимите деда и помогите ему справиться с этими несносными зверюгами.

Собаки испустили нечто вроде дружного стона, когда малыши бросились к Вайло. Старшая девочка, красотка, смуглая и темноглазая, как мать, обхватила деда руками, а ногами принялась лягать здоровенных, ростом с пони, псов.

Собаки хорошо знали, что рычать на внуков Вайло Бладда не полагается, и позволяли трепать себя, дразнить и обзывать гнусными именами. Полуволка дети звали Пушком — и он откликался! Это было самое забавное, что Вайло наблюдал в жизни, и каждый раз он не мог удержаться от смеха. Он любил только две вещи: своих внуков и своих собак, и когда они собирались вместе, он был так доволен, как только способен быть человек. Через месяц он соберет всех своих внуков здесь, в доме Дхуна. Тут они будут в безопасности — он с собаками присмотрит за этим.

Гладя по голове самого младшего, черненького мальчика, которого втайне считал очень похожим на себя, Вайло вспомнил вдруг слова Вейса: «В один прекрасный день ты можешь оглянуться и увидеть, что оно пропало».

Он еще раз оглядел чертог вождей, примечая все, что служило для обороны: заостренную решетку, перегораживающую дымоход, железные засовы, вделанные в камень у окон, каменный противовес около двери. На всем этом красовался Голубой Чертополох, эмблема Дхуна. Так ли уж безопасно будет здесь его внукам? Это лучший круглый дом из всех, которые когда-либо строились, и защищать его в десять раз легче, чем дом Бладда, но он был единственным, что досталось Собачьему Вождю без помощи зубов. Вайло знал, что совершил постыдное дело. Каменные Боги скорее простят человека, который захватил овсяное поле, пролив при этом кровь, чем того, кто захватил целую страну с помощью хитрости и козней.

Все семнадцать зубов отозвались пронзительной болью, когда Вайло Бладд впервые в жизни задумался о том, правильно ли он поступил.

10

РЕЙНА

Райф поставил своего коня в стойло и только тогда вошел в дом. Шор Гормалин и другие прошли вперед, отдав своих лошадей детворе, высыпавшей встречать их. Конь Райфа не принадлежал ему — он получил его от Орвина Шенка. У Орвина все водилось в изобилии — собаки, лошади и сыновья. Теперь, потеряв двух сыновей, он заявил, что лошадей у него больше, чем ему нужно. Но ведь те, кто убил Чеда и Джорри, увели при этом их коней, поэтому Райф не понимал, откуда у Орвина могут быть лишние. Однако свободная пара все-таки нашлась, и когда Брон Хок явился со своими вестями из Дхуна, Орвин предложил одну Райфу.

«Бери, бери, — сказал краснолицый кланник. — Если хочешь, считай, что я даю его тебе взаймы, но скажу тебе наперед, Райф Севранс: назад я его не попрошу. Вы с братом позаботились о моих мальчиках, очертили для них заветный круг, и мне по ночам бывает легче, когда я думаю, что они покоятся в нем».

Позже Райф узнал, что Орвин и Дрею «ссудил» коня.

Он почесал шею своего серого мерина. Орвин Шенк — хороший человек, и Корби Миз тоже, и Баллик Красный, но почему они позволяют Мейсу Черному Граду помыкать собой? Райф медленно выдохнул, решив, что не станет злиться. На это так просто не ответишь. Мейс умеет убеждать, умеет лгать, и люди охотно ему верят.

Райф запер стойло на щеколду. Что дальше? Вот вопрос. Семь дней — долгий срок. Чего еще сумел добиться Мейс Черный Град, пока Райфа не было в круглом доме? Райф знал, что он уже вернулся. Ребятишки взахлеб рассказывали, как Мейс прискакал домой ранним утром, зашел ненадолго внутрь и снова поскакал в Старый лес. Пока его не было, подъехали другие кланники из его отряда.

Теперь было четыре часа пополудни, время сумерек. У Мейса было почти полдня, чтобы вновь подчинить себе круглый дом. Райф совсем не торопился узнать, что нового сказал самозваный вождь клана. Это уже не имело никакого значения. Что бы ни замышлял Мейс Черный Град, это уже на пути к осуществлению.

Райф пошел к выходу, расшвыривая ногами сено. Дрей, должно быть, в доме, рядом с Мейсом. Дрей, который, если бы Рейна не высказалась до того, как новики получили возможность сказать свое слово, охотно сложил бы свой молот к ногам Мейса. Райф до сих пор помнил жадное нетерпение на лице старшего брата, и ему было тошно. Это пачкало все, что они вместе сделали в лагере.

Чувствуя горечь во рту, Райф стал задвигать засовы на конюшенной двери. Дрей, проведя с Мейсом целых семь дней, Должно быть, полностью подпал под влияние Волка. Вошел в его стаю. Ничто не сближает людей так, как общая опасность, а Мейс сам попросил Дрея сопровождать его на земли Дхуна.

Звук, отдаленно напоминающий смех, вырвался у Райфа из горла. Приблизив к себе одного брата, Мейс в то же время сделал все от него зависящее, чтобы отправить другого в дозор на запад. Западная застава стоит в сотне лиг от круглого дома, в холодной синей тени Прибрежного Кряжа, и сидят там старые кланники, которые день-деньской ловят рыбу, охотятся на коз, курят вереск да распевают старые песни о том, как Айан Черный Град убил последнего Дхунского короля — так они проводят остаток своих дней.

Помешал этому Шор Гормалин. «Я возьму парня с собой в Гнаш, — сказал он. — Говорят, он ловко управляется с луком, а в такие времена ни одна пара умелых рук не бывает лишней. Я присмотрю за тем, чтобы он не отстал от других».

Никто, даже Мейс Черный Град, не посмел бы спорить с самым уважаемым воином клана, и Райф оказался в числе десяти человек, выехавших на разведку в Гнаш.

Трудными были эти семь дней. Они ехали днем и ночью. Под одним из всадников пала лошадь, а всех остальных они сменили в печном доме Даффа на полдороге. На обратном пути они забрали своих коней назад. Шор Гормалин не торопил их, никого не понукал сесть на коня поутру, не выпив черного пива и не поев хлеба с салом, но все они заразились от него нетерпеливым желанием поскорее вернуться домой. Райф не раз спрашивал себя, не из-за Мейса ли Шор так спешит вернуться в круглый дом. Если так, то маленький белокурый воин опоздал на полдня.

Задвинув последний железный болт, Райф поднял капюшон и приготовился пробежаться до круглого дома. Откладывать больше нельзя. Конь вычищен, накормлен, и его, Райфа, присутствие может оказаться необходимым. Пришло время еще раз встретиться с Мейсом лицом к лицу.

На дворе было тихо и морозно. Райф мигом домчался до дубовой просмоленной двери круглого дома, прокричал через нее свое имя и был впущен в тепло и свет больших сеней.

Внутри было людно и шумно. Подданные клана стояли кучками повсюду, загораживая лестницы и проходы. Одетые в дубленую кожу и домотканую шерсть, они вслух высказывали беспокойство о своем урожае, овцах, детях и будущем. Райф никогда еще не видел в круглом доме столько издольщиков разом, даже в самый разгар зимы. Кто бы ни созвал их сюда с дальних земель клана, он потрудился на славу. Райф не знал по именам добрую треть тех, кого встречал на пути.

Кланники и новики попадались ему в меньшем количестве, но это еще ничего не означало. Мейс, вероятно, собирает их всех в Большом Очаге.

— Райф, иди сюда!

Райф узнал голос брата еще до того, как увидел его. Встав на каменную приступку, он взглянул поверх голов людей, толпившихся у входа. Он собирался держать себя с братом холодно, но, увидев у дальней стены Дрея, еще покрытого дорожной грязью и заросшего семидневной щетиной, вздохнул с облегчением. Хорошо, что Дрей дома. Вид у него усталый. В свалявшейся косе застряла лисья шерсть, цепи молотобойца на панцире из вареной кожи совсем почернели от копоти. В остальном, если не считать покрасневшего носа, он нисколько не изменился.

Дрей дождался брата, не покидая своего места, и они обменялись крепким рукопожатием.

— Ты уже видел Эффи? — первым делом спросил Райф.

— Нет, но другие видели. Она была в Старом лесу с Рейной, и Анвин видела, как она вернулась. Говорит, что Эффи была тихая, как мышка, и сразу убежала в свою каморку.

Райф кивнул, и оба надолго умолкли.

— Вы все вернулись благополучно? — нарушил молчание Дрей.

— Да. Круглый дом Гнаша битком набит дхунитами. Все, кто бежал при взятии дома Дхуна или отсутствовал в ту ночь, собираются к старой крепостной стене. — Говоря это, Райф заметил, что Дрей смотрит на лестницу, ведущую к Большому Очагу. — У нас опять собрание? — посуровевшим голосом спросил он.

Дрей опустил глаза.

Райф, прежде чем заговорить снова, постарался побороть гнев.

— И когда же ты собирался сказать мне о нем, Дрей? Когда оно закончится?

— Нет. Все не так, как ты думаешь. Мейс хочет жениться на Рейне и...

— На Рейне?! — Райф втянул в себя воздух. Ему казалось, что его заставляют участвовать в какой-то бессмысленной игре. — Она нипочем за него не пойдет. Она его приемная мать... и на прошлом собрании высказалась против него. — Райф яростно затряс головой. — Она его ненавидит.

Дрей выругался.

— Не начинай только снова, Райф.

— Что не начинать? — Собственный голос показался Райфу угрюмым.

— Искать правду. Выдумывать. Смущать нас. — Дрей поскреб свою отросшую бородку. — Ты не единственный, кто может поплатиться за свои слова. Я еще понимаю, что ты совсем не думаешь обо мне и моем положении в клане, но подумай хотя бы об Эффи. Она еще мала и нуждается в заботе клана теперь, когда отца не стало. И каждый раз, как ты открываешь рот и говоришь что-то плохое о Мейсе Черном Граде, ты вредишь ей не меньше, чем себе. — Дрей протянул к Райфу руку, но тот отпрянул, и Дрей, беспомощно пожав плечами, опустил руку. — Мейс все равно будет вождем клана, Райф. И придется тебе смириться с этим — ради всех нас.

Райф пристально смотрел на брата, подозревая, что Дрей долго затверживал то, что касалось их семьи и верности клану. Все эти слова показались ему заученными и неестественными для Дрея. Это скорее мог сказать Мейс Черный Град. Губы Райфа искривились в улыбке.

— И долго ты меня ждал здесь, Дрей? Это Мейс поставил тебя караулить в сенях? Это он велел тебе не пускать меня к Большому Очагу, пока я не выслушаю все, что ты скажешь, и не соглашусь с тобой, как подобает хорошему брату?

Дрей покраснел, услышав это.

— Все было не так, Райф. Я беспокоился, что клан может ополчиться против тебя... и Мейс сказал, что человек никогда не слушает разумных доводов, когда дело касается его самого, но если сказать ему, что может пострадать его семья...

Райф сгреб брата за плечи. Сейчас он заставит его прозреть.

— Дрей, послушай меня. Я не собираюсь делать ничего, чтобы навредить тебе и Эффи. Эти слова вложил тебе в голову Мейс Черный Град. Мы с тобой вместе были в лагере на Пустых Землях. Мы видели то, что видели, и пока мы держались заодно, Мейсу приходилось вертеться что есть мочи.

Дрей вырвался из рук брата.

— Перестань, Райф! Перестань сейчас же! Мейс предупреждал меня, что ты еще не дорос, чтобы говорить с тобой серьезно. — Дрей раздраженно мотнул головой и пошел к лестнице.

Райф посмотрел, как он уходит. Его рука потянулась к амулету и сжалась вокруг твердого клюва. Ненависть переполняла его — от нее горела кожа и щипало в горле. Он всего час как вернулся домой, а Мейс Черный Град уже всадил в него нож.

Чувствуя на себе чужие взгляды, Райф отпустил амулет. Его трясло, и он с трудом овладел собой. Оправив волосы и одежду, он последовал за Дреем к Большому Очагу. Мысли о брате он отгонял от себя — сейчас не время было думать о Дрее.

На лестнице было полно народу. Дети носились вверх и вниз с визгом и смехом. Женщины сидели на ступенях, тихо переговаривались и жевали сушеные фрукты, чиня одежду и упряжь. Здесь горело вдвое больше факелов, чем обычно, и в воздухе стоял жирный черный дым. Райф с трудом подавлял в себе желание растолкать всех, кто загораживал дорогу. Что они, другого места себе не нашли? Почему Анвин Птаха не разгонит их всех по своим комнатам?

У дверей Большого Очага он остановился как вкопанный. Там стояли на страже двое кланников, которые скрестили перед ним копья.

Рори Клит, золотоволосый и голубоглазый, предмет повышенного внимания юных дев клана, подал голос первым:

— Тебе туда нельзя, Райф. Извини. Мейс Черный Град не велел пускать никого, кроме кланников и новиков.

Бев Шенк, младший из сыновей Орвина и сам еще новик, кивнул:

— Извини, Райф. Это не тебя одного касается.

— Мейс Черный Град пока еще не вождь и не имеет права отдавать приказы. И где это слыхано, чтобы у Большого Очага выставляли вооруженную стражу?

Бев и Рори переглянулись. Рори, облизнув губы, немного опустил черный наконечник своего копья.

— Послушай, Райф, я тут ни при чем. Мейс велел пускать только взрослых кланников, это самое я и делаю. Так и следует, чтобы люди, принесшие присягу, могли обсудить дела клана между собой. — Голубые глаза Рори смотрели прямо на Райфа. — Говорят, Инигар будет принимать присягу на той неделе — может, тогда ты и Бев тоже станете новиками вместе с остальными. Вот если ты после этого потребуешь тебя впустить, я буду только рад.

Райф покачал головой. Ему нравился Рори — тот дружил с Дреем и нисколько не задавался, несмотря на красивую внешность, — но он был не в том настроении, чтобы хоть кому-то позволить помешать ему пройти в Большой Очаг.

— Пустите меня, — потребовал он.

— Нельзя, Райф. — Рори загородил ему дорогу копьем. Райф схватился за древко и рванул его на себя. Рори качнулся вперед, Райф двинул его кулаком по пальцам, и рука, которой Рори держал копье вверху, разжалась. Придя в бешенство, он заехал Райфу по уху, и тот рухнул прямо на дверь. Дерево затрещало, и копье Бева уперлось Райфу в почки.

— Отойди, Райф. — Его красные, как у всех Шенков, щеки разгорелись еще пуще.

Райф почувствовал, что дверь открывается, и отступил. Теплый бездымный воздух дунул на него, и кто-то вышел из зала.

— Что здесь такое? — Это был Мейс Черный Град. Говоря, он барабанил пальцами по кожаному поясу. — Я вижу, Севранс опять буянит. — Оглянувшись на кого-то в зале, он сказал: — Я думал, ты сумеешь призвать своего брата к порядку, Дрей.

Райф, морщась, отвел от себя копье Бева. Дела оборачивались все хуже и хуже. Он не совсем расслышал, что ответил Дрей, но слова «извини, Мейс» все же донеслись до него.

— Клянусь весом Каменных Богов, Мейс, а чего же другого ты мог ожидать? Надо же додуматься — выставить стражу у двери. — Орвин Шенк, выйдя вперед, сгреб Райфа за руку. — Снова попал в историю, а, парень? — Орвин подмигнул сыну. — Ловко это ты с копьем, Бев.

Бев радостно ухмыльнулся. Рори стоял, не сводя глаз с Райфа. Пальцы на его правой руке опухли и посинели.

Райф хотел сказать ему что-нибудь, но Орвин Шенк, не дав Райфу вымолвить ни слова, втянул его в Большой Очаг.

— Нечего держать парня за дверью, — заявил он. — Он ездил в Гнаш с Шором Гормалином, и его свидетельство имеет такую же ценность, как и все прочие.

— Верно, — сказал Шор Гормалин со своего места у огня. — Давай-ка парня сюда. Я за него ручаюсь.

Райф огляделся. Здесь собрались триста кланников и новиков, все при оружии, с натянутыми луками, в панцирях из вареной кожи с голубыми стальными полосками. Женщин на этот раз не было — даже Рейны Черный Град.

Мейс только вздохнул, явно недовольный. Райф подумал, что Рори и Бева, вероятно, поставили у дверей единственно ради него, Райфа Севранса.

— Сегодня здесь присутствуют только взрослые мужчины, — сказал Мейс, загородив рукой дорогу Райфу. — Тому, кто и под девичью юбку еще ни разу не залез, тут делать нечего.

Два десятка новиков у восточной стены опустили глаза долу. Кто-то залился краской, кто-то закашлялся. Здоровенный косматый Бенрон Лайс, ставший новиком только прошлой весной, но казавшийся лет на десять старше своего возраста, с хрустом выламывал себе пальцы. Райф взглянул на Дрея, стоявшего рядом с подпорным столбом. Тот избегал смотреть на брата, но Райф заметил, что Дрей при словах Мейса глаз не опустил. Райф провел рукой по плохо выбритому подбородку, подумав, что знает своего брата хуже, чем ему казалось.

— Мейс Черный Град, — тихо сказал Шор Гормалин, став так, что свет факела упал на короткий, ничем не примечательный меч у его пояса, — если мужчиной может называться только тот, кто лазит под девичьи юбки, нам придется выставить отсюда добрых пятьдесят человек.

Зал грохнул от хохота. Взрослые кланники смеялись с искренним весельем, а новики с облегчением.

Не дожидаясь ответа, Шор Гормалин поманил к себе Райфа:

— Поди сюда, парень, да поживее.

Мейс не убрал руки, и Райфу пришлось обойти его. Под ногтями у Мейса была грязь, и одежда пропиталась запахом гниющей листвы Старого леса.

— Поосторожнее, мальчуган, — процедил он, когда Райф проходил мимо. — Тебе не всегда будет удаваться обойти меня так легко.

Райф постарался избежать его взгляда, но вдруг осознал, что смотрит прямо ему в глаза. Радужки у Мейса были темные и переменчивые, как ночное озеро. Мейс моргнул, и влага придала им маслянистый желтый отблеск. Райф быстро отвернулся.

Шор, когда Райф подошел к нему, потрепал его по плечу. Огонь сильно грел ноги сзади, и Райфу, несмотря на дымоход и несколько открытых окон, было трудно дышать. Воздух казался ему спертым, отравленным. Уголком глаза он заметил, что Дрей смотрит на него с другого конца зала. Брат снял молот с кожаной подвески за спиной, и его пальцы крепко сжимали липовую рукоять.

— Итак, Мейс, — сказал Орвин Шенк, промокнув красное потное лицо куском замши, — откуда пошла эта сплетня о тебе и Рейне?

Мейс с легкой улыбкой пожал плечами и опустил глаза. Его куртка из вареной кожи была выложена тонкими почерневшими дисками волчьей кости. Меч Клана в новых ножнах висел у него на бедре.

— При других обстоятельствах я не стал бы говорить о таких вещах — то, что происходит между мужчиной и женщиной, касается только их и больше никого. — Он помолчал, дав кланникам время выразить свое согласие кивками. — Но мы, одна женщина и я, оказались в трудном положении, которое, если не объяснить его вовремя возможно большему числу людей, легко может быть неверно истолковано. — Снова пауза. — Я не допущу, чтобы это произошло. Не допущу, чтобы о Рейне говорили дурно. Если кого-то из нас следует винить, пусть это буду я. — И Мейс Черный Град опустил руку на костяную, налитую свинцом рукоять своего меча.

За спиной у Райфа ревело пламя, и по шее струйками стекал пот. Где Нелли Мосс, где Анвин Птаха? Неужели никто не может пригасить этот огонь?

— Сейчас, — с тяжким вздохом продолжал Мейс, — я скажу то, что должен сказать. Нынче утром, вернувшись в круглый дом, я узнал, что Рейна отправилась в Старый лес проверять капканы. Любя ее, как названую мать, и почитая, как первую из женщин клана, я, конечно, тут же поехал к ней, чтобы поздороваться и рассказать ей новости. — Мейс потер рукой в перчатке свою бледную щеку и снова потупился. — Это нелегко. Мужчины не любят говорить о таких вещах... — Он умолк, явно ожидая, чтобы его подбодрили.

Корби Миз звучно прочистил горло. Он стоял прямо под ярким, чадящим факелом, и вмятина на его голове виднелась яснее, чем когда-либо прежде.

— Рассказывай, Мейс. Мы видим, что ты не хочешь говорить — никто здесь не упрекнет тебя за это, — но если дело касается клана, мы должны знать.

Мейс кивнул вместе с сотней других кланников. Он шагнул вперед, потом назад, как всякий человек, растерянный и не знающий, откуда начать. У Райфа вокруг рта прорезались морщины. Он не верил, что Мейс способен растеряться хотя бы на миг. Волк с самого начала знал, что он скажет.

В конце концов Мейс поднял глаза.

— Итак, я приехал в Старый лес и увидел, что Рейна сидит на поваленной липе. На нее было тяжко смотреть. Я думаю все здесь знают, как любила она своего мужа, и когда я нашел ее, мне стало ясно, что она затеяла эту поездку в лес, чтобы побыть наедине со своим горем. Она женщина гордая — мы все это знаем — и не хотела, чтобы кто-то видел, как подкосила ее смерть Дагро.

К словам Мейса трудно было придраться. Рейна в самом деле горда, даже Райф должен был это признать. И вполне можно поверить в то, что она хотела предаться своему горю в одиночестве... но ведь Дрей сказал, что с ней была Эффи. Жар, снедавший Райфа, медленно сменился холодом, а Мейс между тем продолжал:

— Я, конечно, подошел, чтобы утешить ее. Связанные общим горем, мы долго плакали в объятиях друг друга, и Рейна по доброте своей утешала меня лучше, чем я ее, как это свойственно женщинам. — Мейс беспомощно шевельнул рукой и гулко сглотнул. — Теперь... я должен признаться в том, что произошло дальше. Я не был бы мужчиной, если бы не сделал этого. Наша тесная близость сделала свое дело, и мы обнялись уже как мужчина и женщина.

Триста кланников молчали, затаив дыхание. Свет немного померк — это догорел один из факелов в середине. Райф видел, как дергается жилка на шее Шора Гормалина.

Мейс продолжал говорить тихо, то и дело запинаясь:

— Я не стану оправдываться в том, что совершил. Я поступил дурно, воспользовавшись обстоятельствами. Мне следовало быть умнее, как старшему новику и приемному сыну Дагро Черного Града. Мне следовало оттолкнуть Рейну от себя и уйти. Но я не сделал этого. Я позволил случаю увлечь себя, мы оба позволили, и если бы я мог вернуть время назад и поправить содеянное, я бы вернул. Клянусь богами, глядящими на нас с Каменных Небес, я горько раскаиваюсь, что вздумал поехать в Старый лес. Рейна не родня мне по крови, но заботилась обо мне как родная, и я глубоко уважаю ее. Сегодня я поступил с ней дурно, очень дурно. Это не важно, что она отдалась мне подобрей воле. Одно из первых правил, которым научил меня мой приемный отец, гласит, что мужчина должен принимать на себя ответственность за все свои действия, особенно когда Дело касается женщины.

Райф видел осуждение на многих лицах, особенно на лицах пожилых кланников, но немало мужчин кивали и вздыхали, сочувствуя Волку. Баллик Красный поглаживал мозолистой рукой оперение стрелы, кивая почти беспрерывно. Почти все новики тоже выказывали свое сочувствие, поджимая губы и обмениваясь понимающими взглядами. Райф не мог на них смотреть. Как у них уши не вянут от такого вранья?

— Теперь я хочу сказать о том, как намерен загладить свою вину. Рейна старше меня, и чрево ее бесплодно, но я не смогу примириться с собой, пока не возьму ее в жены. Мы согрешили перед лицом девяти богов, и я не смогу называться мужчиной, пока не искуплю свой грех. — Мейс закончил свой рассказ. Он стоял посреди зала и ждал.

Все сидящие и стоящие замерли на своих местах. Даже те, кто сочувствовал Мейсу, пребывали в растерянности. Брак между вдовой кланового вождя и его приемным сыном — дело серьезное. Особенно когда после смерти вождя минуло всего две недели. После долгого молчания Орвин Шенк причмокнул губами и сказал:

— Ну, на этот раз ты вымазался в дерьме по уши, Мейс. О чем ты только думал, парень? Чтобы ты и Рейна?!..

— Ни о чем я не думал — в том-то вся и беда.

— Ты думал тем, что у тебя между ног, вернее сказать, — вмешался Баллик Красный, спрятав стрелу в колчан. — Теперь уж тебе точно придется жениться на ней, тут ты прав. Нельзя браться за ложку, не взяв себе весь горшок. Каменные Боги, парень, какого же ты свалял дурака!

— Да уж, — крикнул Корби Миз. — Я засуну свой меч тебе в зад, если ты не женишься на ней, как подобает. И поскорее. Может, прежде она и была бесплодной, но после этого случая могла понести, и я не позволю, чтобы доброе имя Рейны пачкали грязью.

— Верно! — подхватила дюжина голосов.

Вилл Хок, Арлек Байс и даже крошечный, с пятнистым лицом Кот Мэрдок горячо поддержали Корби. Они грозили всяческими карами Мейсу и его мужскому достоинству, если он не исполнит свой долг перед Рейной. Кланники всегда горой стояли за своих женщин, и могло показаться, что Волк сам себя завел в капкан. Но Райф не мог отделаться от чувства, что клан ведет себя именно так, как Мейс ожидал. Мейс лгал, и лгал искусно, но Райф не мог догадаться, в чем эта ложь состоит. Может быть, Мейс и Рейна давно уже задумали пожениться? Нет. Райф в это не верил.

Подняв глаза, он встретился взглядом с братом. Дрей, как ни странно, не требовал вместе с другими, чтобы Мейс женился на Рейне. Райф вспомнил, как Дрей принес шкуру черного медведя с Пустых Земель... не сказав ему ни слова.

Каменная плита, на которой стоял Райф, качнулась — это вышел вперед Шор Гормалин.

— А не думаете ли вы, что Рейну тоже надо спросить? Что до меня, я хотел бы услышать, что скажет она по этому поводу. — Маленький воин говорил громче обычного, и его голубые глаза смотрели на Мейса жестко. — Мы как-никак говорим о ее будущем.

Мейс поспешно кивнул, и Райф понял, что тот предвидел это с самого начала.

— Дрей, — сказал Мейс, не сводя глаз с Шора Гормалина, — сбегай вниз и приведи Рейну. Расскажи ей все, что здесь было, чтобы она знала, чего ожидать.

Не успел Дрей двинуться с места, как подал голос Кот Мэрдок, старый лучник с морщинистой шеей.

— Негоже тащить Рейну сюда, чтобы она каялась перед нами в том, что совершила. Разве мужчины так поступают, клянусь преисподней?

Баллик Красный поддержал своего собрата-лучника.

— Кот прав. Нехорошо срамить Рейну таким образом. Одно дело, когда мужчина польстится на сладкое, и совсем другое, когда это случается с женщиной.

Мейс сокрушенно посмотрел на обоих лучников.

— Да, вы правы. Но есть здесь люди, — он метнул взгляд на Шора и Райфа, — которым нужно выслушать всю правду еще раз. Дрей, сходи за Рейной и сделай, как я сказал.

Дрей вышел, и Райф услыхал, как брат помчался вниз по лестнице, торопясь исполнить поручение Мейса. Мейс Черный Град снова обернул все в свою пользу, и Райф только теперь начинал понимать, как ему это удалось. Мейс первый признал свою вину, лишив других возможности обвинить его, и его ложь всегда шла рука об руку с правдой.

После нескольких минут тишины Мейс вздохнул, и диски из волчьей кости у него на груди звякнули, как пустые раковины.

— Кот и Баллик верно сказали. Нехорошо ставить Рейну перед всем кланом. Женщина имеет право сама выбирать, что ей говорить о своих личных делах. Я, к примеру, не упрекнул бы ее, если бы она стала все отрицать или даже заявила бы, что я взял ее силой. Ее привилегия — хранить такие вещи про себя, а мы, вынуждая Рейну прийти сюда, ее этой привилегии лишаем. И кто из нас упрекнет ее, если она захочет защитить свое целомудрие доступными ей средствами?

Райф нахмурился, не понимая, куда клонит Мейс.

Другие, видимо, тоже не понимали, и многие, особенно взрослые кланники за тридцать и старше, кивали, слушая Мейса, а двое или трое промолвили «верно». Баллик Красный сердито смотрел на Шора Гормалина.

Много факелов погасло, пока они ждали. Куда подевалась Нелли Мосс? Странная она женщина, руки у нее как у мужчины и грудь тоже по-мужски плоская, но о своих обязанностях она никогда не забывала.

Наконец двери отворились, и вошла Рейна Черный Град в простом синем платье, сильно запачканном на подоле и рукавах. Бинты поверх ее вдовьих рубцов тоже загрязнились, и на них запеклась кровь. Дрей шел в нескольких шагах позади нее, а миг спустя в зал вошла Нелли Мосс с охапкой свеженарезанных факелов и мехом лампадного масла.

Рейна остановилась у входа с высоко поднятой головой, не сказав ни слова. Райфу показалось, что руки у нее дрожат, но она быстро спрятала их в складках платья, и он не мог быть в этом уверен.

Наступило неловкое молчание — каждый ждал, когда заговорит кто-то другой. Каждый, кроме Мейса, который прислонился к столбу, явно не собираясь ничего говорить или делать.

Молчание наконец нарушил Орвин Шенк.

— Спасибо, что пришла, Рейна. — Вид у краснолицего воина был несчастный, и замша, которую он комкал в руках потемнела от пота. — Мейс рассказал нам о том... о том, что случилось в Старом лесу... и мы хотим, чтобы ты знала, что никто тебя за это не винит.

Не отвечая Орвину, Рейна обратилась к Мейсу:

— Значит, ты сказал, что я стала твоей по доброй воле?

Мейс, посмотрев в сторону Корби Миза и Баллика Красного, едва заметно вздохнул.

— Я сказал им правду, Рейна. Если гордость велит тебе представить это по-другому, я тебе мешать не стану. Я признаю, что плохо знаю женщин, но надеюсь, что благодаря урокам Дагро научился ко всем вам относиться с должным уважением.

Рейна поморщилась при упоминании ее мужа. Ее серые глаза были тусклыми, и Райф впервые за все годы, которые ее знал, подумал, что она выглядит на свои годы.

— Он женится на тебе, Рейна, можешь положиться на мое слово. — Баллик Красный смягчил свой ревучий голос, словно унимая напуганное дитя. — Я оторву ему яйца и буду держать в них воск, если он заартачится.

У Рейны по щеке скатилась слеза.

— Рейна. — Шор Гормалин подошел к ней и протянул к ней руку, но она отпрянула. Шор, нахмурясь, выставил ладони вперед, чтобы показать, что не намерен ее трогать. — Ты знаешь, что я поддержу тебя, что бы ты ни решила, но я должен знать правду. Ты соединилась с Мейсом в Старом лесу?

Рейна не ответила. В зале стояла тишина, и слышно было только, как Нелли Мосс зажигает факелы. Райф следил за лицом Мейса. Волк сузил глаза и втянул щеки. Он повернул голову к Райфу, и когда их глаза встретились, разжал челюсти, показав смоченные слюной зубы. Райф едва удержался, чтобы не попятиться. Но Мейс в мгновение ока снова принял свой прежний вид, и никто больше, кроме Райфа, не увидел его в волчьем обличье.

— Рейна, — снова сказал Шор, — тебе нечего бояться, если ты скажешь...

— Да, — прервала его Рейна. — Да, мы соединились в Старом лесу, если это можно так назвать. Да. Да. Да.

Маленький белокурый воин закрыл глаза, и мускул у него на щеке дернулся и замер.

— Вот и ладно, — с явным облегчением сказал Орвин Шенк. — Теперь вы должны пожениться.

— Верно, — откликнулся Баллик Красный, охлопывая свой кожаный нагрудник в поисках кисета с жевательной травой. — Положим конец этой истории, пока она не запятнала клан.

— А если я не захочу выходить за него? — спросила Рейна, глядя на Мейса.

Кот Мэрдок мрачно покачал головой, со свистом выпуская воздух через беззубые десны, Орвин Шенк выжал пот из замшевого лоскута, Баллик Красный сплющил в лепешку пригоршню черной травы.

Мейс взглянул на них, как бы спрашивая: «Что прикажете делать с этой женщиной?»

— Рейна, — сказал он со вздохом, — ты десять лет была самой первой женщиной этого клана. Тебе ли не знать, что бывает с женщиной, которая позволяет мужчине попользоваться ею, а потом бросить? Она лишается всякого уважения. Ее сторонятся, ее оскорбляют, и порой она сама покидает клан, чтобы избавиться от худой славы, которой себя покрыла. — Мейс помолчал немного. — Кроме того, остается имущественный вопрос. Всем здесь известны случаи, когда ее же родные отбирали у такой женщины красивые меха и дорогие камни.

Кланники угрюмо кивали. Райф и сам слышал такие истории — истории о женщинах, которых прогоняли из круглого дома в грубой одежде из свиной кожи, дав им недельный запас хлеба и баранины на дорогу.

— Я, конечно, постараюсь сделать, что могу... — протянул Мейс. — Но даже я должен склониться перед обычаями клана.

Рейна улыбнулась так, что в груди у Райфа заныло.

— Ты скарпиец до мозга костей. Ты можешь взять правду и вылепить из нее все, что тебе заблагорассудится. Если бы ты сейчас, вот на этом месте, уложил меня Клановым Мечом, через час все бы уже кивали, хлопали тебя по плечу и говорили, что так мне и надо. Хорошо, я выйду за тебя, Мейс Черный Град из Скарпа. Я не откажусь от уважения, которым пользуюсь, и от моего положения в клане. И если даже ты рассчитывал на это с самого начала, нельзя поручиться, что ты не пожалеешь об этом впоследствии.

Дрожа от гнева, Рейна обвела взглядом зал. Никто из кланников не смотрел ей в глаза.

— Вы за одну ночь выбрали себе и вождя, и его жену. Я оставляю вас, чтобы вы могли всласть похлопать друг друга по спине и напиться до бесчувствия. — С этими словами она повернулась и пошла прочь. Дрей подскочил, чтобы открыть перед ней дверь.

Райф вместе с десятками других уставился на место, где она только что стояла. Тишина, которую Рейна оставила за собой, давила его. Никому не хотелось говорить первым. Долгое время спустя Шор Гормалин застегнул на груди свой лосиный плащ и вышел вон. Когда он проходил мимо Мейса, Райф заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих рукоять меча.

Худощавое лицо Мейса побледнело. Волк уже не прислонялся небрежно к столбу и в кои-то веки не находил слов. Посмотрев на него с минуту, Райф решил, что пора уходить.

Он был прав с самого начала: что бы он ни сделал, ничего уже не изменишь. Мейс всех прибрал к рукам.

Когда Райф уже прошел через зал и Дрей собрался открыть перед ним тяжелую, окованную железом дверь, Мейс прочистил горло, собираясь говорить. Райф вышел и не слышал, что он сказал, но на лестнице до него донеслись голоса сорока или пятидесяти человек. Райф не удивился, разобрав, что они кричат «Верно!».

Райф спускался вниз вслед за Рейной Черный Град и Шором Гормалином. Издольщики и их семьи умолкали, когда он проходил. Родители прижимали к себе детей, и Райф мог только догадываться, что их так напугало в лице Шора Гормалина.

Быстрыми шагами Райф вернулся на конюшню. Грудь ему теснило, сердце часто колотилось, и какая-то кислота жгла горло. Ему нужно было уехать. Он не смог бы уснуть в эту ночь: память о лице Рейны не позволила бы ему. Что же такое сделал с ней Мейс?

Вороний клюв лежал на груди, как лед, когда Райф взял свою котомку и лук из стойла, где их оставил. Конь Орвина Шенка тихонько заржал, когда Райф стал седлать его, и обнюхал его руки в поисках лакомства. Райф нашел в котомке пару мороженых яблок и скормил их мерину. Это был хороший конь, с крепкими ногами и широкой спиной. Орвин сказал, что зовут его Лось, потому что он уверенно ступает по снегу и льду.

Райф вывел заемного коня на глиняный двор, приторочил к нему взятый взаймы лук. Бледная луна низко стояла на небе. С севера дул ветер, пахнущий Пустыми Землями. Замерзшие лужи хрустели под ногами. Сев на коня, Райф увидел на дворе свежие следы другой лошади. Шор Гормалин, подумал он, тронув Лося с места.

Земля вокруг круглого дома предназначалась для пастьбы, и Длинноголовый со своими помощниками не позволял никакой дичи селиться на ней. Если кому-то хотелось поохотиться, нужно было ехать на северо-запад до Клина или на юг, к лиственничным лесам за холмами. Старый лес был ближе, но в нем ставили ловушки, а не охотились. Ловушки — дело женское, а не мужское.

Райф поехал на юг. Лось не отличался быстротой, зато шел ровно. Луна, отражаясь от снега, освещала дорогу, и было хорошо видно. Выехав из долины и оказавшись среди лесистых пригорков и травянистых распадков южной тайги, Райф стал искать дичь. Проломленный лед на прудах, клочья шерсти на карликовой березе, лиственница, обглоданная дикими кабанами и козами, свежие следы на снегу служили ему приметами. Ему было все равно, на кого охотиться. Лишь бы отвлечься от круглого дома и живущих в нем людей.

Над ним пролетела сова с трепещущей в когтях мышью и скрылась в дупле на верхушке сломанного дерева. У подножия того же дерева вспыхнули золотым огнем чьи-то глаза и тут же погасли. Лиса. Райф, одной рукой придерживая Лося, другой достал из-за спины лук. Его взгляд был прикован к месту, где показался зверь. Тетива застыла, но у Райфа не было времени прогревать воск, водя по ней пальцем. Он больше не видел лису, но знал, что она там и теперь медленно отступает в заросли дрока и кизила. Райф, как большинство кланников, держал стрелы в оленьем колчане на боку, чтобы не делать лишних движений, могущих вспугнуть дичь. Вот и теперь он достал стрелу и наложил ее на лук за один прием. Натянутый лук щелкнул.

Райф «позвал» лису к себе. Пространство, разделяющее их, сжалось, и Райф почти сразу же ощутил щекой жар лисьей крови. Он чувствовал вкус ее страха. Все ушло — остались только он, лиса и неподвижная линия, соединяющая их. Вороний амулет жалил кожу. Этого Райф и хотел. Здесь он по крайней мере обладал какой-то властью.

Отпустить тетиву было делом второстепенным. Райф не видел лису, но держал ее сердце на прицеле и, пуская стрелу, знал без тени сомнения, что выстрел попадет в цель.

Лиса упала на твердый снег почти беззвучно, чуть потревожив палую листву. Райф продолжал вглядываться во мрак у разбитого молнией дерева. Одного зверя ему было мало.

С бьющимся сердцем он соскочил с Лося, держа лук в руке. Ступив на плотный наст и дохнув паром, он тут же ощутил присутствие другого живого существа — оно пряталось по ту сторону дерева, под молодой лиственницей. Райф вскинул лук и прицелился, не задумываясь о том, чем дичь могла выдать себя — вспышкой глаз, проступившим во тьме силуэтом или просто шорохом. Это не имело значения. Он чувствовал ее, вот и все.

Оперение стрелы поцелуем коснулось его щеки, когда он позвал зверя к себе. Это была ласка, хилая, заеденная клещами, с окостеневшими от старости суставами. Ее сердце билось в груди слишком часто. Райф, держа лук твердой рукой, отпустил тетиву и тут же стал высматривать новую добычу. Амулет гудел у него на груди, и лук пел в руке. Ночь полнилась жизнью, все его чувства были обострены, и каждая пара глаз во мраке была глазами Мейса Черного Града.

11

КЛЯТВЫ И СНЫ

Свидетель Смерти не спал в эту ночь. Об этом Слышащему сказали его сны. Свидетель был далеко — Слышащий не знал где. Сны говорят человеку, у которого нет ушей, далеко не все.

— Садалак! Садалак! Проснись и войди в дом. Ноло говорит, что близится снежная буря.

Слышащий остался недоволен тем, что его разбудили. Сны ушли, но он продолжал слышать эхо, оставленное ими. Он открыл один глаз, потом другой. Перед ним стояла Бала, незамужняя сестра Селы, в тугих тюленьих штанах и выдровой парке. Капюшон ее был отделан подшерстком мускусного быка, теплым и золотистым, как заходящее солнце, очень редким. Бала всегда одевалась хорошо. Юноши выстраивались в очередь от коптильни до псарни, чтобы поднести ей в подарок меха.

— Садалак, Ноло говорит, чтобы ты пришел к нам домой. Ты так долго сидел с открытой дверью, что твоя землянка совсем выстудилась, и ты не сможешь переждать бурю в ней. — Бала, говоря это, заглядывала через плечо Садалака в его жилище.

Он знал, что ей нужно.

— Ты принесла мне горячее питье? — спросил он, хотя хорошо видел, что ее руки пусты. — Медвежий отвар? Похлебку из гагарок, которых наловила и заквасила Села?

Бала потупилась.

— Нет, Садалак. Прости. Я не подумала об этом.

Садалак пощелкал языком.

— Твоя сестра, Села, не забыла бы. Она всегда приносит мне горячее, когда приходит.

— Да, Садалак.

Бала была такой красивой с опущенными глазами, что Садалак склонялся к прощению. Губы у нее не такие пухлые, как у Селы, зато нос самый плоский во всем племени. Можно провести рукой от щеки к щеке, почти не заметив выступа посередине. А руки у Балы маленькие, как у ребенка, — они проберутся к мужчине в штаны так, что и развязывать не понадобится. Слышащий вздохнул. Поистине счастлив будет тот, кто женится на Бале.

— Пойдем, Садалак. — Бала потянула его за руку. — Буря разразится еще до того, как мы успеем законопатить дверь.

В бурях Слышащий разбирался еще лучше, чем в снах. Одна из них и правда приближалась, но должна была разразиться только перед рассветом.

— Я не сойду с места, — сказал он. — Сны призывают меня назад. Беги домой и не забудь сказать Ноло, что ты ничего мне не принесла.

— Да, Садалак. — Бала, прикусив губу, снова заглянула в землянку. — Ноло еще спрашивал, не вернешь ли ты его затычку. Тюлень, должно быть, уже замерз.

Слышащий цокнул языком. Черные рубцы на месте ушей болели так, как болят только утраченные уши. Тюленья затычка Ноло очень стара. Ее сделали люди Старой Крови далеко на востоке, и красота ее превосходит воображение. Ноло очень гордится ею и каждый раз не знает, как с ней быть: использовать по прямому назначению, то есть для затычки ран в тюленьей туше, чтобы кровь не вытекла по дороге к стойбищу, или держать у себя просто так, напоказ. И когда он все-таки пользуется ею, ему всегда не терпится получить ее назад.

Садалак встал. Его кости при этом хрустнули, и ожерелье из совиных клювов звякнуло, как ледовая бахрома. Унты его нуждались в починке и засохли от недостатка ворвани и слюны. На каждом шагу они трещали и отслаивались, как древесная кора. Землянку грели и освещали две лампы мыльного камня, но дверь простояла открытой несколько часов, и внутри было так же холодно, как и снаружи. На шкурах карибу, покрывающих стены и пол, поблескивал иней.

Молодой тюлень, которого Ноло принес ему утром в благодарность за удачную охоту, в самом деле замерз, и его кошачья мордочка утратила маслянистый блеск. В затычке, торчащей над самым задним плавником, больше не было нужды. Руками, которые не разгибались уже двадцать лет и стали такими корявыми и черными от трудов и укусов мороза, что казались деревянными, Садалак вынул ее. Сделанная из кости животного, которого он не мог опознать, гладкая и твердая, как алмаз, она принадлежала иным временам и странам. Слышащий вздохнул, отдавая ее Бале. Из нее вышел бы хороший талисман, чтобы держать его в руке, когда слушаешь сны.

— Ступай теперь к Ноло. Скажи ему, что я постучусь в его дверь перед тем, как буря грянет, — не раньше.

Бала, открыв было рот, промолчала и ограничилась кивком. Своими маленькими руками она спрятала затычку за пазуху выдровой парки, поплотнее зажала капюшон от ветра и побежала через открытое место к дому Ноло и Селы.

Слышащий снова опустился на свое сиденье. Снег крутился перед ним, как мутный водоворот, но настоящего холода не было. Зима еще только началась. Медвежья шуба хорошо грела, и мохнатый воротник не пропускал сквозняков. Голову Садалак оставил непокрытой. Ледяной Бог съел его уши тридцать лет назад, и если ему нужны нос и щеки Садалака, пусть их тоже забирает себе.

Порывшись в щучьем кисете, Слышащий достал свои талисманы: рог нарвала, серебряный нож и обломок корабля. Море, земля и то, что достает до небес. На чем это он остановился? Садалак перебирал амулеты у себя на коленях, стараясь восстановить образы последнего сна. Похожие на почки черные дыры по обе стороны головы горели под затычками из медвежьего сала. Садалаку снова вспомнилась тюленья затычка Ноло — сейчас бы он с радостью подержал ее в руках. Старая Кровь знала толк в снах — и о Свидетеле Смерти тоже знала.

«Покажите мне того, кто принесет Потерю, — попросил Слышащий во второй раз за эту ночь. — Того, которого зовут Свидетелем Смерти».

Время шло, и амулеты в его руках стали теплыми. Потом земля вдруг ушла из-под ног, и Садалак упал в сновидения. Лутавек говорил, что сны — это туннель, через который надо пройти; для Садалака они были ямой. Он всегда падал, точно проглоченный исполинским медведем. Пока он летел сквозь эту глотку, к нему взывали голоса, и он делал то, чему был обучен: слушал.

В снах стояла тьма, и в ней жили вещи, которые знали и не боялись его, и если он не слушал внимательно, то мог бы сбиться с дороги. Лутавек сбился с пути только однажды, но и этого было довольно, чтобы выманить его из дома на морской лед, на тонкий его край, где белая кромка встречается с черной водой. Этого было довольно, чтобы он ступил за край в плавучее ледяное сало.

Слышащий сжал в кулаке рог нарвала. Каждый, кто слушает сны, когда-нибудь придет к своей смерти. Каждый раз, слушая их, Садалак спрашивал себя: не теперь ли?

Вдавив мякоть большого пальца в гладкую кость, он увидел Свидетеля Смерти. Тот, как и прежде, охотился на землях, богатых дичью, и Смерть бежала, как гончая, за ним по пятам. Но в тот миг, когда Слышащий увидел их, Смерть ушла. Там поблизости был еще один, кого ей надо было посетить этой ночью.

* * *

Круп Лося стал мокрым от крови. За седлом болтались пара лисиц, ласка, сурок, связка зайцев, три норки и лесной кот. Конское тепло не давало тушкам застыть. Райф почесал мерину шею. Лось исправно трудился всю ночь, спускаясь по заснеженным склонам и переходя замерзшие пруды, он ни разу не заржал, когда дичь была близко, и каждый раз стоял смирно в те решающие мгновения, когда над ним натягивался лук.

— Орвин назвал тебя правильно, — сказал Райф, шагом едучи через выгон к круглому дому. — Когда-нибудь я приду на конюшню и увижу, что у тебя за ушами выросли рога.

Лось повернул к Райфу голову и неодобрительно фыркнул.

Райф ухмыльнулся. Ему очень нравился этот конь, полученный им взаймы. Ночь благодаря ему и охоте пролетела быстро — Райфу больше ничего и не требовалось. Последние дни он засыпал с трудом. Ему приходилось все больше и больше изнурять себя, прежде чем повалиться на лавку или залезть в спальник. Порой лучше было бы совсем не ложиться. Ему никогда не снились хорошие сны. В них Райфу часто являлся Тем, бьющийся в своем чуме с каким-то невидимым врагом и зовущий сына на помощь. Тем был весь черный, и волки отъели у него пальцы. Райф вздрогнул и посмотрел сквозь выдыхаемый пар в предрассветное небо. Это была как раз такая ночь, когда охотиться лучше, чем спать.

В круглом доме светилось несколько огоньков. Большинство окон завалили камнями или забили досками. Многие кланники думали, что Вайло Бладд может появиться со дня на день и попытается взять дом Черного Града так же, как взял Дхунский дом. Райф не питал уверенности на этот счет. Судя по тому, что он видел и слышал в Гнаше, Собачьему Вождю придется крепко попотеть, чтобы один только Дхун удержать за собой. Это большой клан, и вдоль его границ расположено больше дюжины маленьких, присягнувших ему. Добрая половина дхунитов бежала в Гнаш и в Молочный Камень, и все они распалены, как лоси в брачную пору. Райф не понимал, как возможно даже для Собачьего Вождя осаждать один круглый дом, обороняя в то же время другой.

Нахмурившись, Райф потрепал Лося по шее. Под копытами хрустела мерзлая грязь. Ночью снегопада больше не было, и к утру похолодало так, что пришлось намазать нос и щеки жиром. Каждые несколько минут Райф стряхивал с лисьего капюшона наросший от дыхания иней.

Въехав на глиняный двор, он увидел какое-то движение рядом с круглым домом. Райф взял Лося под уздцы и пошел к фигурам, которые одна за другой выскакивали из ведущей на конюшню двери. В тумане скрипела лосиная кожа, тарахтели стрелы в колчанах. Кто-то зевнул. Райф увидел бесформенную голову Корби Миза, широченную грудь Баллика Красного. Около трех дюжин кланников шли из дома к конюшне.

Райф припустил бегом, таща за собой Лося. Не успел он выйти на свет, падающий из двери, Баллик вскинул свой лук и прицелился. Райф бросил поводья и поднял руки над головой.

— Баллик, это я, Райф Севранс! Не стреляй!

— Каменные яйца, парень! — рявкнул Баллик, опустив лук. — И придет же в голову так мчаться! Я был на крысиный хвост от того, чтобы вышибить тебе зубы. — Лучник не улыбался, и голос его звучал сурово. — Где ты был?

Райф хлопнул Лося по боку. От наполовину застывшей крови спина мерина стала багровой. Тушки свисали с крупа, как мешки с провизией.

— В южной тайге. Охотился.

В это время из круглого дома вышли еще несколько человек, одетые как для похода, в тулупах и мехах. На спинах горбами выпирали оружие и припасы. Все они были обвешаны мешочками с говяжьим клеем, порошком священного камня, запасными тетивами и вяленым мясом. Дрей шел последним в большом навощенном тулупе Тема.

— Ты ничего там не видел, парень? — спросил Корби Миз, мигнув глазами на юг от круглого дома.

Райф мотнул головой. Выражение лица Корби ему не понравилось.

— А что случилось? Куда вы собрались?

Корби с Балликом переглянулись, и Корби махнул рукой, как бы обводя ею тех, кто его опередил.

— Мы едем на восток от Дхуна, к Дороге Бладдов. Мейс получил известие, что через три дня по ней из Бладда в Дхун поедут сорок воинов. Мы собираемся устроить засаду и напасть на них.

Райф оглядел кланников. Мейса среди них не было.

— Откуда Мейс об этом узнал?

Корби потрогал вмятину на своей открытой голове.

— Услыхал в печном доме Клуна. Две ночи назад, перед тем как повернуть домой, он от нас откололся. Ему захотелось послушать, что говорят путники и прочий люд о набеге на Дхун.

— И хорошо, что он догадался, — вставил Баллик Красный, — иначе мы бы ничегошеньки не знали.

— Да, — согласился Корби. — Видно, кое-какие посетители у Клуна развязали языки, и Мейс услышал, что Собачий Вождь хочет сделать дом Дхуна своей главной твердыней. Все — оружие, мебель, скот, даже женщин и ребят— переправят из Бладда в Дхун. А в Бладде вместо Собачьего Вождя будет распоряжаться его старший сын Кварро.

Райф кивнул. Это имело смысл. Круглый дом Дхуна укреплен лучше всех на клановых землях, стены там шестнадцать футов толщиной, а крыша сложена из железняка. Как же Вайло его взял? Райфу против воли снова вспомнились Пустые Земли... и смрад расплавленного металла в воздухе.

— Хочешь с нами, парень? — спросил Баллик. Бородища у него вся заиндевела. — Тем говорил мне, ты хорошо владеешь этой своей кривой деревяшкой. Лишний лучник нам не помешает — а, Корби?

Корби Миз помедлил, натягивая собачьи рукавицы.

— Право, не знаю, Баллик. Мейс велел брать только новиков и взрослых кланников. И правильно велел — дело-то опасное.

— Это верно. — Баллик смерил Райфа свирепыми серыми глазами и перевел взгляд на тушки убитых зверей. Сосчитав их про себя, он обратился не к Райфу, а к Корби: — Двенадцать шкурок за половину ночи, видал? Все убиты стрелой в сердце. И среди них есть лесной кот. Недурно, как по-твоему?

— С этим парнем мы наживем себе хлопот. Не обижайся, Райф, но ты как раз в тех годах, когда вреда от тебя не меньше, чем пользы. И Мейс тебя не любит, уж это точно.

— Он каждый раз старается не допускать парня на наши собрания, да только ничего не выходит, — хмыкнул Баллик. Он хлопнул Райфа по спине рукой, на которой поверх перчатки была надета еще и рукавица. Никто не берег так свой стрелковый палец, как Баллик Красный. — Ну, малец, скажи правду. Ты в самом деле такой отменный стрелок, как толковали мне Шор Гормалин и твой родитель?

Райф опустил глаза. Что на это ответить?

— Одни вещи получаются у меня лучше, чем другие. По мишеням я стреляю посредственно, но вот дичь... в дичь я попадаю метко.

Кланники между тем уже выводили лошадей из конюшни. Дрей сделал это одним из первых. Орвин Шенк дал ему хорошего вороного жеребца с крепкими ногами и широкой спиной. Снег уже блестел при свете зари, и Райф хорошо видел лицо брата. От того, что Райф прочел на нем, у него заныло в груди: Дрей не хотел, чтобы он ехал.

— Сколько тебе лет, парень? — Вопрос Баллика донесся до него будто бы издали.

— Шестнадцать.

— Значит, весной ты должен стать новиком.

Райф кивнул.

— Я за то, чтобы позвать Инигара Сутулого, и пусть он примет у тебя присягу прямо здесь. Пара месяцев разницы не делает.

Корби Миз задумчиво чмокнул посеревшими от холода губами. Его клиновидная грудь и мощные ручищи напряглись под лосиным тулупом.

— Каменные Боги, Баллик! Мейс взбесится, когда узнает о твоей затее. Ведь только прошедшей ночью...

— А где он сам, Мейс? — прервал Райф. — Он тоже едет с отрядом?

— Он задержится на сутки, чтобы совершить бдение, прежде чем Инигар помажет его в вожди.

Райф сохранил невозмутимость, но почувствовал, что зрачки у него сузились. Итак, Мейс Черный Град совершит Бдение Вождя в молельне, привязанный к северной стороне священного камня, оставленный на двенадцать часов в одиночестве и безмолвии, без света, чтобы он мог обратить свой взор к ликам девяти богов. Его хребет будет соприкасаться с гранитом в трех местах, и мантия вождя, облекающая его, пропитается графитовым маслом и флюидами священного камня. После Инигар разрежет его путы Клановым Мечом, отворит ему кровь, и девять капель крови Мейса упадут в Чашу Богов, выдолбленную в камне. Затем Мейс принесет перед всем кланом страшную клятву, в которой отречется от родного клана и на всю жизнь посвятит себя Черному Граду. Еще позже он собственной рукой очертит заветный круг, вступит в него и обратится к Каменным Богам, прося поразить его на месте, если он, по их мнению, недостоин быть вождем.

Видя, что Корби Миз смотрит на него, Райф не дал своему гневу проявиться. Но гнев никуда не ушел и сидел в груди, как кусок раскаленного железа. Райф надеялся, что Каменные Боги пошлют Мейса прямо в ад.

— Мейс догонит нас, как только сможет, — сказал Корби. — Остаток ночи он посвятил обороне клана. — Воину явно не терпелось отправиться в путь, и он поглядывал на кланников, выводящих и вьючащих своих коней. — Он слышал, что Собачий Вождь послал клобучников к нашим границам. Отныне нам нельзя доверяться даже собственной тени. Мейс присоединится к нам день спустя.

Клобучники. Все мысли о Мейсе вылетели у Райфа из головы. Теперь он понял, почему Корби и Баллик встретили его так настороженно, когда он появился во дворе. Клобучники в клановых землях означают то же самое, что в других краях наемные убийцы. Их прозвали так из-за длинных плащей с клобуками, которые будто бы меняют цвет в зависимости от времени года. Проникая на вражескую землю, они устраивают засады около звериных троп или мест, где ставят капканы, и могут оставаться там целыми днями, пока не появится подходящая жертва. Жертвы эти немногочисленны по сравнению с набегами — клобучники обычно охотятся в одиночку или, в редких случаях, по нескольку человек, — но дело не в этом. Они сеют страх. Когда проходит слух, что на землях какого-то клана появились клобучники, никто не может быть уверен, что вернется, покидая круглый дом. Клобучник может, не показываясь, подстрелить женщину, пришедшую посмотреть свои капканы. Они повсюду: они прячутся в густой хвое синих лиственниц, таятся в зловонной жиже мохового болота или за глыбой красного песчаника. Зимой некоторые клобучники, говорят, даже зарываются в снег и лежат там часами, держа оружие на груди, готовя кому-то белую смерть.

— Ну что ж, стало быть, Мейс поджарит мне задницу, потому что я беру парня с собой. — Баллик окинул добычу на спине Лося почти грустным взором. — Ты знаешь, какую ценность имеет хороший стрелок в засаде, Корби. Он будет попадать бладдийцам в сердце и валить их, как кегли. Постой тут, парень, покуда я схожу за Инигаром. — И Баллик, не дожидаясь ответа, вернулся в круглый дом.

Райф проводил его взглядом, сам не зная, хочется ему ехать или нет. Лося придется оставить здесь — конь был в работе последние три дня и нуждался в отдыхе. И Дрей явно не хочет, чтобы Райф сопровождал их. Брат уже сел на своего вороного, заняв место поближе к краю, чтобы наблюдать за происходящим — между двумя взрослыми кланниками и Райфом. Кроме этого, Райфа беспокоило что-то еще — что-то, касающееся Мейса. Не часто бывает, чтобы предводитель вооруженного отряда оставлял своих людей на последнем перегоне. И что-то очень много разузнал Мейс после своего недолгого пребывания в печном доме — достаточно, чтобы посеять в клане страх и снарядить засаду против бладдийцев.

Что-то тут не сходится.

Райф посмотрел на Корби Миза, думая, высказывать свои сомнения вслух или нет. Корби охотно присягнул Мейсу Черному Граду, но то, что произошло в Большом Очаге вчера, никому не пришлось по вкусу, и хорошее мнение, которое Корби и Баллик составили о Мейсе, как будто поколебалось. Впрочем, все это будет забыто, как только Мейс и Рейна поженятся. Райф откинул капюшон — ему вдруг стало жарко и тесно, словно в ловушке. Ему даже в мыслях не хотелось ставить Рейну рядом с Мейсом. Тут тоже что-то не сходилось.

— Эй, станьте-ка в круг! — Громовой голос Баллика разорвал тишину. Воин вышел во двор, таща за собой хилого седовласого ведуна. — Райф Севранс принесет сейчас свою Первую Клятву.

Между воинами прошел ропот.

— Уперся-таки на своем, — проворчал лысый Тоади Скок, а Дрей довольно громко выругался.

У Инигара Сутулого вид тоже был недовольный. На нем был кафтан из свиной кожи, выкрашенный в черное по обычаю клана. Ворот и подол украшали грифельные диски, такие тонкие, что походили на чешую. Рукава он опалил у Большого Очага в знак начала войны. Судя по взлохмаченным волосам и множеству незавязанных тесемок, Баллик вытащил его из постели. Грифельные чешуйки пощелкивали на каждом шагу.

— Хорошо, давайте покончим с этим, — сказал он, хмурясь на рассветное небо. — Но предупреждаю вас: это неподходящее место и время.

Райф, сам не зная зачем, потрогал свой амулет. Вороний клюв был холодным и гладким, как вынутый изо льда голыш. Райф не был уверен, что хочет сделать это сейчас, перед тремя дюжинами кланников, но Инигар уже достал из тканевой сумки на поясе клятвенный камень. Грея его в кулаке, ведун назвал имена Каменных Богов. Его тонкий дрожащий голос придавал этим именам грозное звучание, которого Райф никогда не замечал прежде. Низовой туман поредел. Свет восходящего солнца отражался снизу от облаков, заливая двор бледным серебристым сиянием. Ветер давно утих, и голос Инигара был всем хорошо слышен.

Перечислив всех девятерых богов, Инигар разжал кулак и вытянул руку вперед. Он ждал, не сводя своих черных глаз с Райфа. Вороний амулет лежал теперь снаружи, поверх тулупа и вощеной шерсти, но Райф все равно чувствовал его кожей. Его охватило желание убежать, выбить камень из руки Инигара, втоптать его глубоко в снег, а потом бежать в снежные поля и не возвращаться больше. Все происходило слишком уж быстро.

— Возьми камень, Райф Севранс. — Глаза Инигара были темны, как вулканическое стекло. — Возьми и положи себе в рот. — Райф не двинулся с места — не мог двинуться. Ведун ткнул рукой в его сторону. — Возьми.

Баллик Красный усердно кивал Райфу за плечом Инигара. Он достал из колчана стрелу и держал ее в кулаке острием вниз. Корби Миз вынул из петли свой молот и держал его поперек груди. Покосившись в сторону, Райф увидел, что все другие воины тоже извлекли оружие из роговых футляров, кожаных портупей и подбитых шерстью ножен. Все они в свое время давали Первую Клятву, и это было знаком уважения к ней.

У Райфа пересохло во рту. Старое коричневое лицо Инигара с крючковатым носом и впалыми щеками стало суровым. Легкий ветер пронесся по двору, и грифельные медальоны зазвенели.

— Возьми его.

Райф протянул руку. Как только ее тень упала на раскрытую ладонь Инигара, раздался крик ворона. Птица, черная и маслянистая, как кусок подгоревшего мяса, спускалась во двор. Несомая нисходящим холодным потоком, она кружилась, ныряла и каркала, пока другой, теплый, воздушный поток не поднял ее ввысь. Ворон взмахнул своими острыми крыльями еще раз и сел на флюгер над крышей конюшни.

Его желтые глаза смотрели на руку Райфа, сомкнувшуюся вокруг клятвенного камня. Маленькие вкрапления белого металла на поверхности камня отражали свет. Райф поднес его к губам и положил под язык, ощутив вкус мела, земли и пота. Мелкие крошки, отламываясь от камня, оседали во рту.

Взглянув на ворона, Инигар произнес:

— Вручаешь ли ты себя клану, Райф Севранс, сын Тема? Отдаешь ли ты ему свое мастерство, свое оружие, свою плоть и кровь? Клянешься ли остаться с нами на год и один день? Клянешься ли сражаться за нас, не жалеть ничего ради нашего спасения и отдать свое последнее дыхание Сердцу Клана? Последуешь ли за нашим вождем, будешь ли беречь наших детей и посвятишь ли себя нам на все четыре времени года?

Райф кивнул.

Карр!

— Делаешь ли ты это по собственной воле и свободен ли ты от других клятв и обязательств?

Карр!

Клятвенный камень лежал во рту у Райфа, как свинец, придавая слюне скверный металлический привкус. Это неправильно, хотелось крикнуть Райфу. Разве вы не чувствуете? Но сделать это было бы безумием худшего рода. Он и так уже заслужил себе славу смутьяна — даже родной брат так говорит. Прервав Первую Клятву, он с тем же успехом может бежать на юг, в тайгу, и никогда больше не возвращаться; он никогда уже не посмеет показаться в круглом доме. Нет. Он должен принести эту клятву. Он ждал этого мгновения, сколько себя помнил. И вот Инигар Сутулый стоит перед ним с опаленными в знак войны рукавами, дыша голубоватым паром, и ждет, когда Райф скрепит свою клятву.

Собравшись с духом, Райф кивнул во второй раз.

Карр! Карр!

От крика ворона Инигар попятился, скрючившись так, словно его ударили в живот. Он на миг прикрыл глаза, а когда они снова открылись, Райф увидел в них знание — оно было точно лед, спящий все лето под почвой Пустых Земель. Райф отвел глаза. Инигар знал. Знал.

— Ты принес Первую Клятву, Райф Севранс, — сказал ведун, роняя слова как камни. — Нарушив ее, ты станешь предателем этого клана.

Райф не мог смотреть ему в глаза. Никто не произнес ни слова. Ветер усилился, и ворон, слетев с флюгера, отдался на его милость, распустив крылья, как черные пиратские паруса, на которых можно пройти ночью через вражеские воды.

— Карр! Карр! Карр!

«Предатель, — слышалось Райфу. — Предатель! Предатель!» Он содрогнулся. Амулет лежал на груди мертвым грузом, нажимая так, что трудно было дышать. Перед глазами явился, непрошеный, маленький светловолосый ламповщик Веннил Друк. Дагро Черный Град и Кот Мэрдок, со старческими пятнами на коже, продевали колья кровавого дерева сквозь розовую безволосую кожу у него на спине. После, когда все было кончено и труп Веннила, синий и застывший, лежал на болоте, Инигар пришел к священному камню с долотом и отделил его сердце от клана.

— Кто поручится за этого новика? — спросил Инигар, повернувшись лицом к воинам. — Кто будет наставлять его и всегда стоять с ним рядом год и один день? Кто из вас станет передо мной и добавит свой голос к его клятве?

Шор Гормалин, промелькнуло в уме у Райфа. На обратном пути из Гнаша белокурый воин намекнул, что охотно за него поручится. Но Шора здесь не было, и Райф не знал, где он, не был даже уверен, вернулся ли он после своей ночной вылазки. Даже если он вернулся и пьет теперь на кухне подогретое пиво, заедая его ветчиной, вряд ли ему захочется беспокоить себя из-за какого-то зеленого юнца. Происшествие с Рейной тяжело сказалось на нем.

Инигар Сутулый ждал, и его крючковатый нос отбрасывал длинную тень на щеку. Райф подумал, что ведун будет недоволен, если никто не выйдет подтвердить клятву. Ворон бесшумно кружил над двором. Корби и Баллик переглянулись. Райф видел, что Баллик усиленно размышляет, поглаживая рукавицей оперение стрелы, которую держал в кулаке. Можно было даже догадаться, о чем он думает: «Этот парень — лучник, как и я...»

— Я поручусь за него. — Дрей. Дрей тронул вороного пятками и подъехал по снегу к Райфу. — Я знаю, что сам всего лишь новик, но я принес уже две клятвы и скоро принесу третью и считаю себя мужчиной, способным отвечать за свои слова. Если взрослые кланники разрешат, я подтвержу клятву моего брата.

Собравшиеся ответили гулом, в котором слышалось облегчение. Ответить Дрею, однако, никто не спешил. Инигар казался недовольным, но поделать ничего не мог. Только от полноправных, наиболее уважаемых кланников зависело, разрешать или нет новичку Дрею поручиться за своего брата. Дрей, поймав взгляд Райфа, слегка пожал плечами. Тулуп Тема был ему впору, и Дрей в нем выглядел старше своих восемнадцати лет.

Корби Миз прочистил горло, хлопнул молотом по ладони и сказал:

— Ты хороший кланник, Дрей Севранс. Здесь нет никого, кто возразил бы на это. Последние несколько недель всем нам дались тяжело, но ты судил обо всем здраво, исполнял свой долг и доказал, что клан может тобой гордиться. Что до меня, я не вижу причин, мешающих тебе подтвердить клятву своего брата. Ты тверд духом и верен своей цели, и если ты готов поклясться перед этим собранием, что будешь наставлять своего подопечного как подобает, мне этого довольно.

Баллик и другие согласно кивнули. Ворон кружил медленно и лениво, как стрекоза в разгаре лета.

— Готов ли ты сделать то, о чем говорил Корби, Дрей Севранс? — с непроницаемым лицом спросил Инигар.

Дрей соскочил с коня, глядя карими глазами на Райфа.

— Клянусь.

У Райфа к горлу подкатил комок. Дрей не хотел, чтобы он ехал с ними, Дрей не далее как прошлой ночью предупреждал его, что он вредит себе и всей их семье, а теперь он, стоя перед тремя дюжинами кланников, говорит в пользу своего брата. Щеки Райфа вспыхнули от стыда. Жаль, что нельзя вернуть назад то, что они наговорили друг другу ночью в сенях. Жаль, но нельзя. Сказанного не воротишь.

— Да будет так, — сказал Инигар, будто объявляя о смерти больного, и повернулся лицом к Райфу. — Клятва дана, Райф Севранс. Теперь ты новик в глазах клана и богов. Не подведи же ни тех, ни других. — Ветер переменился и теперь дул Инигару в лицо. Ему следовало сказать еще что-то — Райф достаточно часто присутствовал на таких обрядах и знал, что теперь ведун должен благословить новика и произнести напутственные слова, — но Инигар плотно сжал губы и отвернулся от ветра.

В наступившем неловком молчании Райф выплюнул клятвенный камень, вытер его о свой лисий капюшон и стал ждать, когда Дрей его возьмет. Обычно сам Инигар передавал камень от присягнувшего к поручителю, но Райф видел по обращенному к нему в профиль лицу ведуна, что для него церемония уже окончена.

Кланники молча смотрели, как Дрей прячет маленький темный камень в один из многочисленных кисетов у себя на поясе. Все торопились отправиться в путь. Дрей потрепал Райфа по плечу.

— Давай-ка живым духом собери пожитки для похода, — он ухмыльнулся, — кланник.

Райф только кивнул — говорить он не мог. Когда он собрался войти в дом, ворон снова раскричался, и Райфу послышалось: «Труп! Труп! Труп!»

— Какой-то всадник едет сюда! — воскликнул розовощекий Рори Клит.

Райф оглянулся, и в тот же миг Баллик Красный вскинул свой лук на грудь. Громовым голосом он велел всем отойти и очистить ему место для выстрела. Райф посмотрел на выгон, куда показывал Рори. Белый конь шел по снегу, ступая с великой осторожностью, оберегая свою ношу. Всадник обмяк в седле, привалившись к его шее, и рука, еще держащая поводья, бессильно свисала.

У Райфа на щеке начал дергаться мускул. Это был конь Шора Гормалина.

Медленно, словно мгновения растянулись в минуты, Баллик убрал приготовленную стрелу. Молот Корби Миза грохнулся оземь со звуком надтреснутого колокола. Губы Инигара зашевелились, и Райф, хотя и не слышал из-за ветра, что говорит ведун, знал, что тот уже второй раз на дню поминает Каменных Богов.

Конь, длинношеий, с точеной головой и большими влажными глазами, медленно, тщательно выбирая дорогу, шагал ко двору. Он весь сосредоточился на одном: доставить всадника домой. Стоило ему сделать неверный шаг или тряхнуть шеей, и всадник соскользнул бы с седла на снег. Шор Гормалин был мертв. Кланники двинулись вперед с той же осторожностью, чтобы не спугнуть чудесного белого коня. Стали видны светлые волосы Шора. Половина его головы была снесена напрочь двумя арбалетными стрелами с кулак величиной, пущенными с близкого расстояния. Одно древко обломилось, другое торчало из мешанины волос, крови и костей, словно диковинный стебель, выросший на черепе Шора.

Воины без единого слова стали полукругом, чтобы конь мог завершить свой путь. Его подвиг был достоин уважения, и двадцать девять мужчин это понимали. Шор слегка съехал на левый бок, и конь напряг шею и плечи, силясь удержать его на месте. Засохшая, наполовину застывшая кровь раскрасила конскую гриву розовыми и черными пятнами. Когда лошадь и всадник приблизились, Райф увидел, что маленький скромный меч Шора так и остался в ножнах. Воину, владевшему мечом лучше всех в клане, не дали случая обнажить оружие.

— Клобучник, — прошептал кто-то — может быть, Корби Миз.

Конь остановился перед кланниками, повернулся боком и застыл, передавая свою ношу клану. Шор ездил на нем восемь лет.

В этот самый миг ворон с тихим шорохом полетел прочь. Свидетель Смерти, с тупой ненавистью к себе подумал Райф. Ворон знал все с самого начала.

12

ПРИГОРШНЯ ЛЬДА

У Аш сводило живот, пока они с Катой спускались по лестнице во двор. Ей опостылело все время чувствовать себя больной, опостылело день и ночь сидеть под надзором у себя в комнате. Сны ее тоже довели. Теперь она видела их каждую ночь. Каждую ночь. Она не могла припомнить, когда в последний раз спала просто так, без сновидений. Не могла припомнить, когда в последний раз просыпалась утром, чувствуя себя отдохнувшей. Теперь она просыпалась среди ночи, в ту глухую пору, когда не спят только воры да ночная стража, и чувствовала себя так, будто только что бегала по улицам. Просыпалась обессиленная и дрожащая. По шее стекал пот, сердце стучало, как безумное, и простыни, туго обкрученные вокруг горла, оставляли рубцы, которые держались часами. А недавно и синяки стали появляться...

Аш потрясла головой. Нет, об этом думать не надо.

— Что с вами, барышня? Озябли уже?

— Нет. То есть да. Мне просто холодно, вот и все. — Аш мысленно выругала себя. Послушать ее — дура дурой. — Дай мне мои перчатки. Живо.

Ката фыркнула, собираясь что-то сказать, но они уже приближались к нижней ротонде, где мужчины в черных кожаных плащах Рубак, с кровавыми мечами на поясе или за спиной шагали, следуя в Красную Кузницу. Никто, даже до крайности обиженная девица, не стал бы привлекать к себе внимание Рубак. От одного вида их мечей, как девицы, так и мужние жены могли лишиться чувств. Говорили, что краску для этих клинков получают из смеси ртути и человеческой крови.

Занервничав вдруг, Аш выхватила у Каты свои перчатки из телячьей кожи и натянула их на руки с гораздо большей силой, чем было необходимо, так что костяшки хрустнули.

— Снег, кажется, не идет? — спросила она, сходя в ротонду. Марафис Глазастый, начальник Гвардии Рубак, отстав от нее на десяток ступеней, шел за ней, как страшный, молчаливый пес. Право же, это смешно. Что ему, больше делать нечего? Кто же будет выслеживать контрабандистов, прижигать руки ворам и рубить пальцы уличным девкам, которые недоплачивают протектору?

— Я же говорила — на улице холодно и сухо.

Аш подскочила от повышенного тона Каты и солгала:

— Ну да, я слышала. — Почему она испытывает такую слабость? Почему каждый громкий звук, даже скрип половицы, заставляет ее вздрагивать?

Подойдя к высокой железной двери, ведущей из Бочонка во двор, Аш на всякий случай завязала последние ленты своего плаща. Пентеро Исс несколько недель не разрешал ей выходить на воздух, а верхом по двору она последний раз ездила поздней осенью. С тех пор сильно похолодало. Приготовившись к худшему, Аш переступила через порог. Да, очень сильно.

Мощенный плитами двор служил сердцем Крепости Масок. По всем четырем его углам стояли башни, а огораживали его здания крепостные стены. Он был достаточно длинен для скачек и достаточно широк для состязаний и турниров, которые устраивались каждую весну. Летом здесь собирались бароны для придворных торжеств, а в темные месяцы, предшествующие зиме, Пентеро Исс наблюдал с обсидиановой площадки на фасаде Фитиля, как судят государственных изменников.

На дворе тонким слоем лежал снег. Прихваченный сильными морозами, стоявшими на прошлой неделе, он хрустел под ногами. Аш на каждом шагу казалось, будто она что-то ломает. Двор был замощен почти полностью, но скаковая дорожка вдоль внешней стены давно заросла цепкой желтой травой, занесенной сюда со Смертельной горы. В трещинах каменной кладки тоже пробивалась трава, и маслянистый зеленый мох покрывал плиты у подножия трех башен. Только у Кости ничего не росло — ни травинки, ни пятнышка мха. Фундамент скованной льдом башни, словно корни черного ореха, отравлял все живое вокруг.

Аш вздрогнула. И откуда только берутся такие мысли? Почва под башней перенасыщена влагой, только и всего. Слишком много воды стекает по стенам Кости. Мысли Аш опасно приблизились к той ночи, когда она прошла через железную дверь в заброшенное восточное крыло. Испугавшись этого, Аш сказала первое, что пришло ей в голову:

— Тебе не обязательно сопровождать меня, пока я буду ездить, Ката. Можешь остаться на конюшне и погреться.

Ката ответила неразборчиво. Ее темные локоны в эти минуты сражались с шерстяной шапочкой и, судя по всему, побеждали. Упругие завитки придали шапочке опасный крен — стоит дунуть ветру, и она слетит. Аш незаметно наблюдала за служанкой. Даже при такой стуже, когда рассолу в бочках впору замерзнуть, Ката оставалась красивой. Кожа у нее блестела, как намазанный маслом хлеб, губы ярко алели. Аш знала, что у нее самой щеки и губы бледные и бескровные, как простокваша, а резкий, отраженный снегом свет подчеркивает мешки под глазами. Аш сама начинала пугаться своего вида — она таяла на глазах.

Не замечая, что Аш за ней наблюдает, Ката оглянулась через плечо на Марафиса. Между ними двумя промелькнуло что-то, не совсем понятное для Аш, и служаночка тут же старательно вздрогнула.

— Бр-р. Ну и холодина тут, барышня. Как бы мне не простудиться насмерть. Я не такая, как вы, рожденная на льду. Тетушка Вене говорит, что раз у меня кожа такая смуглая, а ноги такие волосатые, что их то и дело приходится выщипывать, то моя семья наверняка происходит с Дальнего Юга. Я, пожалуй, и правда побуду на конюшне, как вы говорите. Мне что-то неможется.

«Рожденная на льду». Аш не понравились эти слова. Переступив через кучку дымящегося конского навоза, она заставила себя думать о более насущных вещах. Ката явно хочет побыть с Марафисом. Конюшня — известное место для романтических встреч. За такую малость, как мясной пирог или ломоть хорошего сыра, мастер Хейстикс всегда готов закрыть глаза на то, что происходит в каком-нибудь из его свободных стойл. Кое-кто, правда, утверждает, что глаза он закрывает не очень плотно и что в дверях у него проделаны особые щелочки, которые он предоставляет желающим за особую плату. Аш иногда думала об этих щелочках перед тем, как заснуть. Интересно было бы посмотреть, чем люди там занимаются.

— Да, Ката, оставайся там. Я и одна отлично проведу время. Обещаю, что галопом скакать не буду. — Аш посмотрела на крепостную стену с железными перилами, площадками для лучников и амбразурами. Отсюда все равно никуда не ускачешь.

Ката надула свои красивые губки.

— Хорошо, как прикажете.

Аш взглянула через ее плечо на Марафиса, стоящего в тени у западной стены Бочонка. Он углядел что-то в снегу — то ли булыжник, то ли замерзшую тушку зайца, то ли деревяшку — и усердно долбил это своим сапогом. Заметив, что Аш смотрит на него, он улыбнулся. Жутко было видеть, как растягивается этот маленький рот — казалось, что кожа вот-вот лопнет и потечет кровь. Аш отвернулась.

— Чего же ты ждешь? — бросила она горничной. — Ступай на конюшню и вели мастеру Хейстиксу оседлать и вывести Кочерыжку.

Ката сердито повернулась и пошла исполнять приказание. Аш пожалела о своей резкости, но не стала звать Кату назад. Растирая щеку варежкой, она несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Напрасно ей вздумалось выйти. Как ни странно, приемный отец сам предложил ей это, зайдя прошлой ночью в комнату Аш. «Названая дочка, ты бледна, словно лилия, вмерзшая в лед. Завтра ты выйдешь погулять. Прокатишься по двору, разомнешь ноги, подышишь свежим горным воздухом. Твоя комната пропахла лампадным маслом и пылью. Я беспокоюсь за тебя».

Аш пнула ком замерзшего снега. Исс всегда беспокоится за нее.

Из конюшни вышел мастер Хейстикс, ведя в поводу коренастую сивую лошадку. На нем был кафтан, сшитый из старых попон и обрывков сбруи. Большую голову покрывал колпак из конского волоса, в ухе висела серьга, некогда бывшая трензелем. У мастера Хейстикса в хозяйстве ничего не пропадало — его конюхи даже навоз каждый день подбирали со двора.

— День добрый, барышня. Вот вам и Кочерыжка. Будьте поосторожнее с удилами — рот у нее здорово изранен. Сновагрызла дверь в деннике, ну и занозилась.

Аш приняла у него поводья. Она не слишком любила мастера Хейстикса, но ей нравилась простота его обхождения. Он был конюшим в Крепости Масок еще до ее рождения, когда правителем был Боргис Хорго, а Пентеро Исс занимал тот же пост, что теперь Марафис Глазастый. Мастер Хейстикс помнил, что Аш — всего лишь найденыш.

— Давайте ножку, барышня. — Мастер Хейстикс присел, подставив ей сложенные ковшом руки. Аш уперлась в них ногой, и он подсадил ее в седло.

Усевшись, она оглянулась на Бочонок. Марафис исчез, и глубокие отпечатки его следов вели прямо на конюшню. Аш испустила тихий вздох облегчения. Хорошо хоть на время освободиться от Ножа.

— Трогай, Кочерыжка, — сказала она, толкнув пятками старую кобылу. — Прокатимся пару раз вокруг двора.

Мастер Хейстикс, удостоверившись, что Аш не слишком терзает лошади рот, сплюнул на снег и зашагал обратно.

Когда он ушел, Аш окончательно успокоилась. Кочерыжка была самая смирная лошадь из всех, которых она знала, и за все годы их знакомства Аш ни разу не удалось пустить ее быстрее, чем трусцой. Более благородного имени она у мастера Хейстикса так и не заслужила. В последний год он стал звать ее Старой Кочерыжкой, показывая этим, что ее лошадиный век на исходе.

Свернув на скаковую дорожку, Аш выбросила из головы все дурные мысли. Теперь, оказавшись повыше земли, она могла видеть через северную стену город: его шпили, остроконечные крыши и железные башенки. Если хорошенько прислушаться, можно услышать, как дребезжат повозки на улице и шумит рынок у Морозных ворот.

Аш всегда хотелось повидать Морозные ворота. Из всех городских ворот они считались самыми красивыми. Их свод вырезан из тысячелетнего кровавого дерева, ствол которого везли от самого Буревого Рубежа на западном побережье. Дело в том, что Морозные ворота выходят как раз на запад. Все четверо ворот построены из того, что добывается в их стороне света. Тупиковые сложены из простого белого известняка, добытого на Смертельной горе, Злые ворота, выходящие на восток, вытесаны из огромной глыбы гранита, доставленной из каменоломен Транс-Вора, Нищенские, северные, отлиты из синего чугуна, руду для которого добывают в клановых землях.

Морозные — единственные ворота, сделанные из дерева. Но оно, судя по словам Каты, которая побывала там несколько раз, совсем не похоже на дерево, скорее на блестящий черный камень. Плотники ввели в дерево отвердители и предотвращающие гниение вещества, сделав его твердым, как сталь. Но ворота, несмотря на это, каждую зиму густо обрастают инеем, за что и получили свое название.

А на камне Тупиковых ворот вырезана пара собачников и их серебристо-голубое яйцо. За этими воротами Аш когда-то нашли.

Аш отвела глаза от городских крыш. Не стоит об этом думать. Приемный отец никогда не выпускал ее за порог Крепости Масок. Чаще всего она видела Венис в детстве, когда карабкалась по бастионам Бочонка и забиралась в галерею для лучников на его верхушке. Оттуда перед ней открывался весь город, дымный, с почерневшим от тележного дегтя снегом, забитый тачками, собачьими упряжками и лошадьми, с горящими на углах улиц красными глазами жаровен.

И во всем этом — в тлетворной черноте Нищенского Города, в красивых домах знати, в рыночных площадях с их кожаными навесами на столбиках из лосиной кости, — чувствовалась рука первых строителей города. Стены были широкими и прямыми, как бычьи спины, кладка отличалась точностью часового механизма, гладкость дорог позволяла кататься по ним на коньках, и прочный камень, которым они были вымощены, даже мертвым не дал бы встать из могил.

Люди говорили, что Робб Кло сломал спину горы, чтобы построить Венис. Но что, если гора когда-нибудь вздумает отомстить?

Посмотрев вперед, Аш увидела, что Кочерыжка трусит в сторону Кости. Даже на таком расстоянии были ясно видны струи ледяного пара, исходящие от стен башни. Аш содрогнулась. Самая высокая башня крепости, словно пояс чернокаменных сосен высоко в горах, создавала собственную погоду. Ледяной воздух проникал в грудь, запуская длинные голубые пальцы в область сердца.

Это просто башня, сказала она себе. Камень, известь и дерево.

Кочерыжка, невзирая на холод, трюхала своей дорогой. Аш покрепче перехватила повод, но, вспомнив о занозах во рту у кобылы, не стала его натягивать. Что такого случится, если она подъедет поближе к башне? Теперь белый день, ее видно из Красной Кузницы и из Бочонка, и снаружи в Кость нельзя войти — та дверь уже много лет как запечатана.

Какими бы разумными ни были эти доводы, Аш все-таки напряглась в седле, плотно обхватив ногами бока кобылы.

Она не слишком удивилась, когда Кочерыжка сошла с дорожки, решив обойти башню сзади. Старая кобыла сама выбирала, куда ей ехать. Повернув шею, Аш бросила взгляд на конюшню. Ни Каты, ни Ножа по-прежнему не было видно. Ката как-то сказала ей, что, когда мужчина и женщина ложатся вместе, у них уходит больше времени на возню с завязками и крючками, чем на саму любовь. Аш нахмурилась. Что до нее, она бы мигом скинула платье.

Пока она размышляла об этом, Кочерыжка свернула в закоулок между крепостной стеной и башней, и Аш забыла обо всем на свете, увидев на снегу следы. Две пары ног и две глубокие борозды вели прямо к заколоченной двери. Следы на вид были свежие и вели только туда, а обратно нет.

— А ну-ка потише, — сказала Аш то ли себе, то ли кобыле. Теперь она видела, что следы тянутся от южных ворот. Аш знала по опыту, что, если она направится туда, ее остановят еще до стены. Эти ворота всегда охраняло с дюжину гвардейцев.

— Стой, — промолвила Аш, слегка натянув поводья. Кобыла с радостью подчинилась ей и принялась обнюхивать что-то около крепостной стены. Аш спрыгнула, посмотрела налево, потом направо и подошла к двери в башню.

Доски с нее сорвали, оставив вокруг кайму из погнутых гвоздей. С притолоки свисали толстые сосульки, и Аш на капюшон капала вода. Замочная скважина была прорезана в медной плите величиной с голову Кочерыжки, и кто-то потратил немало времени, скалывая оттуда лед. Аш помедлила, отступила на шаг и вдруг, к собственному удивлению, нажала на дверь. Та не уступила.

Аш следовало бы испытать облегчение, но чувство, испытанное ею при соприкосновении с дверью, осталось в нервах ее руки. Помимо воли ей вспомнилась та ночь, когда она проникла в восточную галерею. Аш сама не понимала, что почувствовала тогда, и много раз пыталась убедить себя в том, что все случившееся было плодом ее воображения вкупе с холодом, страхом и тьмой. Но теперь чувство чьей-то нужды вернулось к ней так резко, что вызвало привкус металла у нее во рту.

Что-то внутри Кости хотело, чтобы это случилось.

В глубине души Аш всегда это знала, с той самой минуты, как почувствовала чье-то присутствие в башне, но она загоняла свое знание все дальше и дальше, погружая его в тень. Зато теперь все стало предельно ясно.

Медленно, мелкими шажками Аш попятилась прочь от Кости, прижимая к себе руку. Пальцы, коснувшиеся двери, были как лед.

— Пойдем, Кочерыжка, — сказала она, разозлившись на собственный голос за то, что он так слабо звучит. — Вернемся на конюшню. — Кобыла не обратила на нее внимания, и Аш пришлось подойти к ней самой. Ей не хотелось поворачиваться спиной к двери, и желание бежать было таким сильным, что она прикусила губу, боясь ему поддаться. Но нельзя же было оставлять лошадь на дворе. Мастер Хейстикс сказал бы ей не одну пару теплых слов, если бы она это сделала.

Кочерыжка продолжала что-то нюхать у стены. Аш нагнулась, чтобы взять уздечку, и вся кровь отхлынула от ее лица. В снегу лежала голубая лента, словно жилка под белой кожей руки. Аш сразу узнала ее. Это была завязка ночной сорочки, которую Аш отдала Кате починить. Ткань износилась, и ленты плохо держались на ней. Аш подняла ленту со снега. Ката спрашивала, не надо ли ей чего-нибудь починить на зиму, и Аш отдала ей целую охапку плащей, платьев и сорочек. Горничная пока не вернула их, но это еще ничего не значило — в шитье Ката была не сильна. На то, чтобы подшить подол, у нее уходило целое утро.

Лента была холодной и влажной, как голубая льдинка. Аш присмотрелась к двум бороздам на снегу, сопровождавшим следы ног. Что-то большое и тяжелое втащили в башню. Вроде кровати. Аш нахмурилась. Почему именно кровать? Мало ли что могло оставить такие следы. Все постепенно начинало обретать смысл. Внутренняя дверь в башню вдвое уже этой, и ничего крупнее человека в нее не пролезет. Если Иссу понадобилось перенести в Кость что-то объемное, он мог воспользоваться только этим путем.

Аш вертела ленту в пальцах. Что общего с этим могут иметь ее ношеные вещи?

«...и у вас, конечно, будет новая комната...»

Нет. Аш потрясла головой, отгоняя от себя слова Каты. Это безумие. Не может быть, чтобы приемный отец собирался поселить ее здесь. Только не в Кости. Он любит ее и беспокоится о ней. Только что, прошлой ночью, он говорил, что она слишком бледная, и велел ей выйти погулять. Аш стиснула ленту в кулаке. Надо поскорее вернуться в свою комнату. Что-то здесь неладно.

Аш быстрым шагом двинулась вперед, ведя за собой Кочерыжку. Марафис и Ката до сих пор оставались на конюшне, и даже мастер Хейстикс не выслал конюха за лошадью. Дойдя до конюшенной двери, Аш совсем запыхалась, и сильные судороги сводили ей живот. Она не знала, что делать, не знала, что думать, не хотела верить одолевающим ее мыслям.

— Эй, госпожа, вам чего?

Аш вздрогнула. Сама того не ведая, она вошла внутрь. Из-за груды сена вышел молодой конюх, прыщавый и плоскоголовый.

— Вы бы вышли, барышня. Мастер Хейстикс не любят, когда господа суются сюда без него. А Кочерыжку я возьму.

Чувствуя себя полной дурой, Аш отдала ему поводья. И о чем она только думает? Сама завела лошадь в конюшню, как простой посыльный. В этот самый миг по конюшне прокатился грохот. Аш, и без того уже на пределе, подскочила. Внутрь хлынул свет, и половина задней стены отошла в сторону. Ну конечно, с облегчением вспомнила Аш. Здесь есть другой выход, ведущий к товарным воротам.

Как раз в это мгновение из ближнего денника появился Марафис Глазастый, застегивая пояс. Увидев Аш, он ухмыльнулся и стал делать это нехитрое дело так, что смотреть было противно. Почувствовав, что краснеет, Аш повернулась и выбежала вон, преследуемая его смехом.

Оказавшись снаружи, Аш тут же бросила ленту и втоптала ее в снег. Она чувствовала омерзение к этому месту, к Марафису, прыщавому конюху и мастеру Хейстиксу. Ко всему, что творилось у нее за спиной. Где эта Ката?

— Ой, барышня, разве нам уже пора?

Аш обернулась. Ката, без шапочки, с растрепанными кудряшками, лениво улыбалась своей госпоже, прислонившись к двери.

— Я, наверно, вся раскраснелась. Надо поваляться в снегу, чтобы кровь остудить.

Аш, подскочив к Кате, схватила ее за руку и потащила прочь.

— Вы делаете мне больно! — вырываясь, вскрикнула Ката. Аш заломила ей руку за спину. Она кипела от гнева, злилась на все и всех, и ей опротивело бояться.

— Ничего с тобой не сделается. Шагай.

Ката повиновалась, но молчать было не в ее натуре.

— Вы сами велели мне идти на конюшню! Сказали, что я вам не нужна. Я не виновата, что вы ревнуете меня к Ножу. Не виновата, что вы плоская, как доска, и ни один мужчина на вас не взглянет. Что вам нужно, так это...

— Замолчи! — Аш заломила ей руку еще сильнее, сама дивясь своему гневу. Ее всю трясло, но впервые за много месяцев это было вызвано не страхом. Хорошо было показать кому-то свою власть, пусть даже простой служанке. — Открой дверь, живо.

За те четырнадцать месяцев, что она знала Кату, Аш никогда еще не видела, чтобы девушка поворачивалась так быстро. Она подняла щеколду проворнее, чем совала в карман розовые коврижки. По круглому нижнему коридору Бочонка прохаживались двое Рубак в кожаных плащах, пристегнутых к камзолам свинцовыми пряжками величиной с мелкую птичку. Легкие полушлемы затеняли им глаза. Они не улыбнулись и вообще не выказали никаких чувств. Это говорило о многом: должно быть, всей крепости уже известно, что, куда бы ни шла Найденыш, Нож следует за ней по пятам. Аш захлопнула за собой дверь и направила Кату прямо на гвардейцев, вынудив тех посторониться и пропустить их.

Аш поднималась по лестнице, чувствуя, как колотится сердце в груди. Одно прикосновение! Одно-единственное, и то, что обитает в Кости, узнало, что она здесь. За всю свою жизнь она ни разу не чувствовала, что так нужна кому-то. Это затрагивало в ней нечто такое, чего она назвать не могла.

Протяни руку, госпожа. Мы чуем тебя. Чуем кровь, и кожу, и свет.

— О-ой! Барышня! Вы мне так руку сломаете.

Аш, вздрогнув, увидела, что скрутила Кату слишком сильно, лишив ее руку притока крови, и отпустила ее. От этого внезапного движения Ката споткнулась и тут же принялась тереть свою руку, наговорив хозяйке еще кучу разных вещей. Аш ее не слушала. Спокойно, так, как будто Ката молчала, а не рыдала и не выкрикивала угрозы, она сказала:

— Иди за мной.

Аш преодолела последние ступени, зная, что Ката ее послушается. Дверь ее комнаты стояла приотворенной. Толкнув ее, Аш оказалась лицом к лицу с Кайдисом Зербиной, слугой Пентеро Исса. Высокий темнокожий Кайдис застыл на месте, придерживая своими длинными гибкими руками целый ворох ее вещей: зеленый шерстяной коврик, теплый зимний плащ, одну из янтарных ламп и серебряную щетку для волос.

Аш, наверно, следовало удивиться, встретив его здесь, но она не удивилась. Спокойствие по-прежнему владело ею. Она повела подбородком в сторону ноши Кайдиса.

— Все в порядке, Кайдис, продолжай. Я знаю, ты не ждал меня с прогулки так скоро, но вина в этом только моя. Прими мои извинения и закончи то, что начал.

В Кайдисе, как и в Кате, текла южная кровь, но держался он в отличие от Каты мягко и вкрадчиво. Он посещал Храм Костей и никогда не носил ничего теплее полотна, даже в самые холодные дни. Общий язык не был для него родным.

— Прошу прощения, госпожа. Не стану вам больше мешать. — Он низко поклонился, звякнув костяными браслетами на запястьях, и попятился к двери.

— Нет, — остановила его Аш. — Я же сказала — продолжай. Меня это ничуть не беспокоит. — Как ни странно, ее это действительно не беспокоило. Кайдис Зербина, Ката и Марафис Глазастый всего лишь выполняли приказ. Только один человек правит Крепостью Масок, только он имеет доступ в Кость, только он мог сказать ей, чтобы она утром вышла во Двор погулять. Приемный отец хотел убрать ее с дороги, чтобы перенести побольше ее вещей. Возможно, она и не хватилась бы ничего, кроме коврика и лампы, а обе эти вещи могли нуждаться в чистке или починке, так что их отсутствие легко было объяснить.

Кайдису явно не улыбалось заканчивать свою работу при ней. Его темные глаза с белками миндального цвета и тяжелыми веками нервно шмыгали по сторонам. Аш подозревала, что он продолжает собирать вещи, лишь повинуясь ее приказу, а не из желания взять еще что-нибудь. Она придержала для него дверь, благосклонно наклонив голову.

— Кайдис, — сказала она, когда он уже прошел несколько шагов по коридору, — я не стану говорить моему приемному отцу о том, что тебя здесь застала. Думаю, и тебе стоит промолчать. Кому же приятно признаваться в своих оплошностях.

— Да, госпожа, — ответил Кайдис, склонив свою длинную газелью шею.

Аш, не успел он еще дойти до лестницы, перенесла свое внимание на Кату. Девушка стояла у стены коридора, красная и заплаканная, продолжая тереть свою руку, как будто все еще не верила, что хозяйка с ней так обошлась. Одного шага Аш было достаточно, чтобы она съежилась. Аш, наверно, следовало бы устыдиться того, что она нагнала на служанку такого страху, но в какой-то крошечной степени ей это даже нравилось.

— Зайди сюда. Живо.

Ката, чьи глаза стали огромными от негодования, смешанного с подозрительностью, все же повиновалась, и достаточно быстро, чтобы последние шпильки вылетели у нее из кудрей, осыпавшись на камень с музыкальным звоном. Аш закрыла за ней дверь.

— Сядь, — кивнув на кровать, сказала она, и Ката села. Аш повернулась к ней спиной. — Сейчас я задам тебе несколько вопросов. Ты можешь выбирать: либо ты ответишь честно и выйдешь отсюда через четверть часа, либо будешь лгать и поплатишься за это. — Аш круто обернулась. — Ну так как?

— Ничего вы мне не сделаете. Я закричу. Непременно закричу.

Нагнувшись и приблизив свое лицо почти вплотную к Катиному, Аш сказала:

— Кричи сколько влезет. Нож где-то там и услышит тебя, если ты завопишь погромче. Только сперва подумай вот о чем: ты, конечно, спишь с ним, но охранять-то ему велено меня. Меня, а не кухонную девчонку, которая не знает, что ей во благо, а что во вред. — Аш, видя в Катиных глазах горькую обиду, заставила себя продолжать еще жестче, чем прежде: — Подумай хорошенько. Если мы обе начнем кричать, кому из нас он придет на помощь?

Ката молчала, покусывая губу. Аш выпрямилась.

— То-то же. Зачем мой приемный отец приставил Марафиса следить за мной?

— Не знаю, — мрачно ответила Ката. — Сам Нож думает, что это просто дурь. Говорит, что ваш вид ему опостылел и у него есть другие дела, кроме как приглядывать за тощим, без капли жира, цыпленком.

Аш пропустила шпильку мимо ушей.

— Так он не знает почему?

— Нет. Но говорит, что скоро это кончится. Телятина сказал — на днях.

Аш нахмурилась. Марафис вряд ли согласился бы состоять телохранителем при каком-то найденыше без веской причины. Аш была уверена, что он что-то знает. И что бы он ни говорил Кате, ему доставляет удовольствие следить за ней, Аш, как кот за мышью, — просто он не хочет признаваться в этом девушке, с которой спит. Смутившись такому обороту своих мыслей и зная, что, если дать им волю, они лишат ее уверенности, Аш заговорила о другом:

— Что случилось с одеждой, которую я дала тебе починить на той неделе?

— Ее унес Исс.

— Куда?

— Не знаю. Он сказал, что хочет собрать побольше вещей, чтобы переезд прошел гладко. Сказал, что хочет устроить вам сюрприз, а мне велел притвориться, будто я беру их в починку.

— Что он еще велел тебе сделать?

Ката молчала.

— Я спрашиваю — что еще?

Ката пошаркала ногами по полу.

— Ничего.

Она лгала. Аш, поразмыслив немного, покачала головой.

— Знаешь, Ката, мой приемный отец не единственный, кто может распоряжаться тобой. Я ведь могу и не брать тебя с собой, когда перееду в новые покои. Могу сказать Иссу, что не нуждаюсь больше в твоих услугах, что ты ложишься в постель с каждым встречным и поперечным и что ты украла у меня...

— Ничего я у вас не крала! — Ката вскочила, сжав кулаки. — Вы солжете, если так скажете.

— Тише, девочка, — обронила Аш скучающим, как она надеялась, тоном. — Я могу сказать все, что захочу, и ничего мне за это не будет. Неужели ты вправду думаешь, что мой приемный отец поверит тебе, а не мне?

Это заставило Кату задуматься. Лицо ее потускнело, и она сделалась совсем юной и ранимой, какой, в сущности, и была. Всего-то навсего пятнадцати лет. Решимость Аш колебалась — ей очень хотелось обнять Кату и заверить, что она никогда про нее ничего плохого не скажет, даже если та действительно что-то украла. Ката моложе ее почти на год, но Аш вплоть до этого дня, до этой самой минуты, чувствовала себя младшей. Странно, но то, что пугало Аш, в то же время делало ее сильной. Она должна знать. И пойдет на все ради этого знания.

Укрепившись духом, Аш сказала:

— Я думаю, мы обе знаем ответ на мой вопрос, Ката. Тебя отошлют обратно на кухню по одному моему слову, как бы старательно ты ни исполняла приказы Исса. Я его воспитанница, его названая дочь. Скажи то, что я хочу знать, и клянусь: он не услышит от меня о тебе ничего, кроме хорошего.

Ката, продолжая стоять, сделалась как-то меньше ростом. Плечи у нее опустились, спина сгорбилась, и даже кудряшки как будто развились.

— Обещайте, что возьмете меня с собой, когда уйдете отсюда.

Аш закрыла глаза, и в груди у нее кольнуло что-то, словно надорванный мускул.

— Если я перейду в роскошную комнату со слюдяными окнами и камином, обещаю взять тебя с собой. — Аш чувствовала себя лгуньей. Она говорила правду и все-таки лгала.

Ката, сама ужасная лгунья, услышала только правду. И просияла.

— Значит, уговор?

Аш кивнула, умудрившись не покраснеть при этом.

— Должна сказать вам, барышня, что таких странных вещей я в жизни не слыхала. Могу только догадываться, что это связано с вашим созреванием. — Заметив недоумевающий взгляд Аш, Ката, всегда любившая рассказывать секреты, пояснила: — Ну, это такое время, когда ваши крови наконец придут и вы сможете выйти замуж и спать с мужчинами. Так вот, как только его милость меня наняли, а в особенности последние три месяца, он потребовал, чтобы я каждое утро проверяла ваш ночной горшок и простыни, нет ли там крови. Понимаете — женской крови. Велел сказать ему об этом в ту же самую минуту, как у вас начнется. Он прямо свихнулся на этом деле. Мурашки по коже бегут, как подумаешь, право слово.

— Простыни? Ночной горшок?

— Да, и ночные рубашки тоже, и нижнее белье.

Аш тихо вздохнула. Сила покидала ее так же быстро, как и пришла. «Нельзя вечно оставаться ребенком, Асария. Скоро, скоро древняя кровь покажет себя». Слова приемного отца, всплывшие в памяти, ледяными каплями падали ей на лицо. Исс ждет, когда у нее начнутся месячные. Все его осмотры и ощупывания сводятся к этому. Для чего? Что ему от нее нужно? Что он сделает, когда кровь наконец проступит? От этих мыслей у Аш особенно сильно свело живот. Опершись рукой о стену, она сказала:

— Оставь меня, Ката. Я хочу побыть одна.

Маленькая горничная, выпятив губы, шагнула вперед, потом назад.

— Вы ведь не скажете Иссу, что я вам это рассказала, нет? Он будет буйствовать, как лесной кот в капкане, если узнает. Если, конечно, можно назвать буйным человека, который никогда не повышает голос, а только смотрит на тебя холодным взглядом и...

— Обещаю, что не скажу ему ни слова, — оборвала ее Аш. Недоставало ей только напоминания о том, каким холодом способен обдать ее приемный отец. Ката открыла дверь, и Аш сказала ей напоследок: — Мне жаль, что я сделала тебе больно. Правда жаль. Я больше не буду.

Ката обернулась к ней с улыбкой:

— Ничего, барышня. От тетушки Вене я еще и не то получала. Почем зря.

Аш тоже хотела улыбнуться, но не сумела, а когда она придумала ответ, Ката уже ушла. Аш уставилась на закрытую дверь. Почему Ката никогда прежде не упоминала о том, что ее били?

Путь до кровати показался Аш очень долгим. Судороги, усилившись, пронизывали живот, и ей хотелось одного: спать. После она решит, что ей делать, а теперь спать. Глаза закрылись, погрузив ее в темноту и покой, мысли прервались, и Аш сковал глубокий сон.

Здесь так холодно, госпожа. Так темно. Протяни руку.

Аш ворочалась в постели, пытаясь отвернуться от сновидения. Ее преследовали струящиеся тени с потрескавшимися, кровоточащими руками. Они росли и перемещались, и тьма сочилась из них, как вода из льдин.

Протяни нам руку, прекрасная госпожа. Протяни.

Аш повернулась на другой бок и увидела перед собой пещеру черного льда. Нет. Только не это. Еще поворот. Тени скользнули по ее лицу, холодные, как вода из глубокого, черного-пречерного колодца. Чуть подальше копошились какие-то существа, мокрые и скрюченные, как звери с ободранными шкурами. Почва заколебалась у Аш под ногами, и пещера вдруг оказалась под ней. Вход туда зиял, как огромная прорубь на морском льду, и внизу колыхалась черная смола. Аш попятилась. Она не пойдет туда, не сделает этого последнего шага.

Протяни руку, госпожа.

Мокрые пальцы хватали ее, поднимаясь все выше и выше. Аш пыталась помешать им, но это было все равно что пытаться согнуть колени в другую сторону.

Протяни руку! Протяни!

Нет. Аш мотала головой, пытаясь вырваться, но шевелились только ее руки: они все поднимались и поднимались, пока не вытянулись вперед на уровне плеч. Тени нажимали со всех сторон, и их глаза мелькали, как змеиные языки.

ПРОТЯНИ!

Упершись ладонями во что-то бледное и мерцающее, как лед, Аш оттолкнулась и вылетела из этого места. Боль раскаленной иглой пронзила ее руки, впилась в сердце, и внутри что-то порвалось. Аш услышала грохот, точно разбилась на куски огромная льдина, и медленно поплыла назад.

Аш очнулась в мире, затуманенном болью. Она долго лежала, не шевелясь, на животе, с обкрученными вокруг тела простынями. Руки были протянуты вперед, к ближней стене. Попробовав подтянуть их к себе, Аш сразу почувствовала неладное. Ладони горели, будто обожженные. На одной, раскрытой, подушечки пальцев покраснели. Аш приблизила к глазам другую, сомкнутую, и медленно разжала пальцы. Когда они раскрылись наполовину, по запястью стекла капля чистой воды. Вздрогнув, Аш распрямила их до конца.

Лед. Маленькая льдинка упала с ее ладони на постель.

Рожденная на льду. Слова Каты пришли первыми, опередив потрясение, страх и необходимость найти объяснение. Ее обжег лед, а не огонь.

Голубая льдинка имела форму клина, и на ней виднелись линии давления вроде тех, которые Аш видела на камнях, добываемых у подножия Смертельной горы. Мокрое пятно под ней ширилось на глазах.

Аш отвела взгляд. Который теперь час? Сколько времени она проспала? В предвечернем свете вся комната казалась серой. Лампы не были зажжены, но маленькая жаровня еще тлела, давая тусклый меркнущий свет. Аш поднесла горящие руки к губам и подула на них, а потом принудила себя встать.

Тогда она и почувствовала это. Замерев, приподнявшись на левом локте и колене, она правой рукой ощупала себя сзади сквозь юбку и нижнее белье. Пальцы не сразу нашли нужное место. Что-то мокрое, на сей раз теплое, проступало между ног. Медленно, словно ее окружала вода, а не воздух, Аш отвела руку назад. Она не хотела смотреть, не хотела видеть, но дело зашло слишком далеко, и из всех перемен, ожидающих ее впереди, эта, уж верно, самая легкая.

Темная кровь пристала к пальцам, как патока. Месячные. Аш глубоко вздохнула, пытаясь вновь обрести спокойствие, владевшее ею при разговорах с Катой и Кайдисом Зербиной. Сейчас она нуждалась в нем больше, чем когда-либо прежде. Время шло, но дрожь в руках не унималась, и Аш поняла наконец, что спокойнее уже не будет.

Она медленно свела ноги вместе, чтобы еще больше не запачкать одежду, и встала с постели, держа на отлете окровавленную руку. Убедившись, что на простынях крови нет, Аш разделась донага. Пятна остались только на нижней юбке и панталонах. Аш достала из комода ножик для фруктов и принялась кромсать им пострадавшее белье. Это отняло у нее много времени. Ножик был тупой, руки у нее тряслись по-прежнему, а белье было зимнее и потому плотное. Все это время Аш крепко сжимала ноги, застопоривая что-то внутри себя.

Изрезав полотно на достаточно мелкие куски, она стала класть их на угли жаровни. Угли пришлось долго размешивать и раздувать, прежде чем они дали подходящее пламя. Лоскутки сгорали быстро, съеживаясь за несколько мгновений. Дыма было много, и Аш подумывала открыть ставни, но у нее и без того было много дел, и она решила не обращать на дым внимания.

Зажав между ног кусок полотна, она вернулась к постели. Лед растаял, оставив темную лужу, похожую на глаз. Через час и она высохнет, и не останется ничего, что напоминало бы о льдинке. Аш не отрывала глаз от пятнышка. Вот и ей надо сделать то же самое: растаять бесследно.

13

ДОРОГА БЛАДДОВ

Красный туман окружал их, точно пар, валящий от чана с кипящей кровью. Погода стояла морозная и такая тихая, что слышно было, как трещит лед на озере в пяти лигах от них. Светало, и солнце поднималось где-то за Медными холмами, освещая дорогу странным кровавым огнем. Райф мог видеть только двух всадников впереди себя, ничего больше.

Панцирь из вареной кожи, затвердевший на морозе, натирал шею. Ночью Райф не выспался, как, впрочем, и все остальные. Они ночевали без огня на северо-восточном краю Дхуна.

— Стой! — прошипел в тумане Корби Миз. Его голос, созданный Каменными Богами для того, чтобы реветь во всю глотку, как положено каждому молотобойцу во время боя, не был приспособлен для шепота. Все равно как если бы собака замяукала.

Все, однако, немедленно подчинились, осадив коней. Металлические части уздечек обмотали тряпками, чтобы не обморозить лошадей, поэтому шума почти не было. Даже молотобойцы натерли свои цепи мукой, чтобы те не звякали и не выдавали их. Сильный ветер, задувший две ночи назад, поднял поземку, и позаимствованная Райфом кобылка увязала по самые бабки в сухом снегу.

Дружина образовала неровный круг на поросшем редкими деревьями склоне, удерживая коней на месте. Люди дышали паром, и их глаза под капюшонами чернели, как угли. Баллик Красный вынул лук из футляра и прогревал между пальцами навощенную тетиву. Дрей и несколько других молотобойцев ослабили ремни так, чтобы легче было отстегнуть молот.

Корби Миз откинул капюшон, чтобы все могли видеть его лицо. Мотнув подбородком на юго-восток, он сказал:

— Дорога проходит под нами, вон за теми каменными соснами. Мы должны быть хорошо прикрыты, хотя в этом треклятом тумане не отличить кротовую кучу от лося. Когда Рори вернется, мы будем знать больше. В последний раз, когда я тут был, по обе стороны дороги росли деревья, но это было десять лет назад, и с тех пор многое изменилось. Собачий вождь не дурак, не забывайте об этом. — Корби окинул быстрым взглядом Райфа и еще нескольких недавних новиков. — Он видит, где можно устроить засаду. По словам Мейса, он приказал срубить все деревья вдоль дороги Бладдов. Но сюда он не скоро доберется, если, конечно, не прячет в своих собачьих штанах целую армию дровосеков. Однако дело не в этом, а в том, что он знает, откуда ждать беды. Можете прозакладывать свои стрелковые пальцы, что всякий его человек, едущий этой дорогой, будет вооружен до зубов, насторожен, как бабенка, присевшая в кустах по нужде, и готов к бою при первом же звуке стрелы, попавшей в дерево. Туман нам на руку, но не следует лодырничать, полагаясь на него. Бладдийцы вышлют вперед дозорных, и когда те увидят, что им не разглядеть даже ушей собственного коня, они перестанут смотреть и будут слушать. Поэтому держите лошадей в узде, не шевелитесь и не обнажайте оружия, когда займете позицию. Ясно?

Райф кивнул вместе с остальными. Во рту у него так пересохло, что он чувствовал все промежутки между зубами. Во время речи Корби он вдруг уяснил по-настоящему, что они собираются делать. Он никогда еще не стрелял в человека, никогда не целился ни во что крупнее лесного кота. Но той глубинной частью своего существа, откуда исходили выстрелы и летели в цель стрелы, он знал, что попадет и в человека.

— За туманом, конечно, надо следить. Если поднимется ветер, он растает так быстро, что задницу не успеешь подвинуть в седле. — Вид у Корби был угрюмый. Красный туман заполнил вмятину на его голове. — Нам скорее всего придется ждать. Бладдийцы могут проехать здесь в любое время между полуднем и сумерками, и надо быть готовыми, когда они появятся. Поэтому не смейте никто сходить с коней.

— Вот-вот, — отозвался Баллик Красный. — Либо отливайте сейчас, либо уж терпите.

Когда никто не двинулся с места, Тоади Скок добавил:

— Только не лейте на спины лошадям, ребята. Они от этого бесятся.

В ответ раздался смех, рожденный скорее напряжением, чем весельем. Пока воины занимались последними приготовлениями перед боем, Дрей на своем черном жеребце подъехал к Райфу. Опустив капюшон так, чтобы никто, кроме брата, не видел его лица, он тихо сказал:

— Как бы нас ни поделили, ты пойдешь со мной. — И отъехал, прежде чем Райф успел ответить.

Райф посмотрел брату в затылок. Он впервые слышал о том, что их дружину могут разделить. В тревоге он сунул руку за пазуху и нащупал свой амулет. Райф касался его впервые за ту неделю, что почти прошла с того дня, как конь Шора Гормалина принес своего хозяина домой. Райф задержал дыхание. Горе от смерти Шора еще не прошло. Райф еще помнил сумрачный взгляд Шора, когда тот покидал Большой Очаг, помнил и его лицо в тот миг, когда Рейна призналась, что была с Мейсом. Пальцы Райфа разжались, выпустив амулет. Свидетель Смерти. Сколько смертей он увидит сегодня?

Где-то за пологом тумана захрустел снег. Баллик наставил свой лук.

— Рори? — тихо окликнул Корби Миз.

— Я! Не стреляй, Баллик.

Райф не сдержал улыбки. Рори снизу никак не мог видеть Баллика, но хорошо знал, что рыжий лучник не преминул взять его на прицел.

Вскоре показался и сам Рори, с откинутым капюшоном, с овчинными рукавицами в смоле и сосновой хвое, со снеговой корой на полушубке.

— Дорога чиста, — начал он, не тратя лишних слов и времени. — Ни лошадей, ни повозок со времени последнего снегопада. На южной стороне недавно срубили десятков шесть каменных сосен, но лесорубам то ли надоело мерзнуть, то ли их послали в другое место, не дав им закончить работу. Там, где мы намечали стать, теперь здоровенная плешь, зато в трех стах шагах оттуда над дорогой стоит густая молодая поросль. Сосны такой высоты, что скроют конного, а прямо напротив них растут кизил и ясень. Как раз хватит места на тридцать человек.

— Хорошо, — кивнул Корби. — Ты молодец, парень.

Рори, как ни старался, все же порозовел от удовольствия, и Райф уже не в первый раз пожалел о происшествии у дверей Большого Очага, когда вынудил Рори покинуть свой пост.

— Баллик, — продолжал Корби, — ты возглавишь южную половину, а я — северную. Возьмем по дюжине человек, а оставшиеся пятеро будут в запасе, в четверти лиги к востоку от засады. Они отрежут бладдийцам отступление и будут бить убежавших. — Корби оглядел дружину светло-карими, твердыми, как кремень, глазами, подергивая правой щекой. Его взгляд остановился на Дрее. — Как по-твоему, сможешь ты командовать запасными?

Дрей откинул капюшон. Его каштановые волосы, прилипшие к голове, за шесть дней так засалились и пропотели, что казались темнее обыкновенного. Он был бледен, и Райфа поразило, насколько старше стал Дрей выглядеть против того дня, когда они стреляли зайцев у лизунца. Говорить не подумав было не в обычаях Дрея. Он снял рукавицу, отвернул ворот лосиного тулупа, и Райф догадался, что брат ищет свой медвежий амулет. Райф всегда завидовал его покровителю-медведю. Тем тоже был медведем, как его отец и его дядя. В каждом поколении Севрансов был свой медведь.

Глядя, как Дрей зажал медвежий коготь в кулаке, Райф понял, почему Корби выбрал его брата. Дрей — человек надежный, положительный, и нет в нем задиристой бесшабашности, на преодоление которой у большинства новиков уходит лет пять. В груди у Райфа заныло от зависти и гордости. Когда-нибудь из Дрея получится отменный вождь.

— Да, смогу, — твердо ответил Дрей и снова спрятал амулет под тулуп.

Корби и Баллик переглянулись, и Райф понял, что Дрей в их глазах поступил правильно, прибегнув к помощи амулета. Корби поманил его к себе.

— Расклад такой, парень. Если все пойдет как задумано, тебе почти ничего делать не придется. Бладдийцы пройдут мимо вас минуты за три до того, как поравняются с нами, поэтому держись подальше от дороги, высоко за деревьями, и пусть все твои ведут себя тихо, как покойники. Сигналов не подавай. Никакого совиного уханья или крика гагары. Двинешься с места, только когда услышишь, что бой начался. Тогда вы со всей поспешностью выйдете на дорогу и будете кончать всех бладдийцев, кто попытается уйти. Ясно?

Слушая Корби, Райф стал понимать, почему тот поручил командование Дрею, а не кому-то из взрослых кланников. Самой большой опасности будут подвергаться те, кто займет позицию около дороги, а затем вступит в рукопашный бой.

Все опытные бойцы понадобятся Корби Мизу там, и нельзя упрекать его за то, что запасникам он поручил менее важное дело расправы с отступающими. Дрей медленно кивнул.

— Кого мне взять?

— Еще одного с молотом, кроме тебя, двоих с луками и одного с мечом. Помни, что все бладдийцы будут опытными вояками, вооруженные, по всей видимости, и копьями, и молотами. Драться они здоровы, и кувалды у них свинцовые — поэтому, если не хотите украситься вмятинами наподобие моей, не подпускайте их близко. Поставь лучников над дорогой, и пусть стреляют из укрытия.

Корби и Баллик принялись отбирать бойцов. Райфа Баллик наметил в северный отряд, к Корби, но Дрей сказал:

— Я хочу, чтобы он был со мной. Возьмите вместо него Бенрона Лайса.

Корби Миз посмотрел на Дрея, ожидая, как видно, какого-то объяснения, а не дождавшись, кивнул:

— Твой отряд, тебе и решать. Бери парня себе.

Запасники двинулись на восток высоко над дорогой, пробираясь между бледными, как восковые свечи, стволами берез. Морды лошадям обмотали овчинами, чтобы помешать им ржать и фыркать. Райф натянул свой лук и прицепил его на седло позади себя, а стрелу держал в кулаке.

Небо по цвету напоминало гниющие сливы. Туман начал редеть и, к отвращению Райфа, сделался из красного розовым. Из него медленно, мало-помалу проступали деревья и песчаниковые утесы дхунской тайги. Местность изобиловала обрывами и выступами камня. Сосновые корни, въедаясь глубоко в мягкий голубой песчаник, разрушали скалу и делали почву зыбкой. Между склонами стояли пруды, глубокие и темные, как колодцы. Теперь им всем следовало замерзнуть, но они не замерзли — должно быть, из-за минеральных солей.

Воины ехали молча. У Райфа во рту не хватило бы слюны, даже чтобы шевельнуть языком, не говоря уже о том, чтобы вымолвить слово. Все пятеро человек в их отряде были новиками: Бык-Молот, Битта Шенк, Кро Баннеринг, Дрей и он сам. Кро был вторым лучником. Райф почти не знал его. Это был юноша старше Дрея, смуглый, с умным лицом и длинными татуированными пальцами. Кажется, он считался женихом Лансы Таннер. Бык-Молот, вполне оправдывавший свое имя, был здоровенный, как медведь, парняга со щетинистыми бровями и ухмылкой, страшнее которой на клановых землях ничего не видывали. Его все любили: разве можно не любить человека, способного выдрать с корнями пятилетнюю сосну одним мощным рывком?

У Битти Шенка, вооруженного мечом, лицо, как у всех Шенков, было точно вареное. Он был ровесник Дрея, но его светлые волосы уже начали редеть. Битти то густо помадил их, чтобы предотвратить дальнейшее выпадение, то постоянно ерошил, показывая, что их судьба ему безразлична. Сейчас он делал вид, что ему все равно, но по весне, когда придет время женихаться, снова примется за помаду.

Когда сквозь туман начала проглядывать дорога Бладдов, Дрей поднял руку, веля всем остановиться. Выбранная им тропа описывала петли, спускаясь вниз по склону. Старые березы с гладкими стволами и кронами, расположенными высоко над землей, были не лучшим укрытием, а кусты и карликовая береза здесь росли редко.

Пока они спускались вслед за Дреем к купе молодой поросли в двухстах футах над дорогой, у Райфа начало сводить живот. Два главных отряда, должно быть, уже на местах. Райф в детстве наслушался рассказов о клане Бладд, о свирепости бладдийцев в бою, об их мечах с желобом для стока вражеской крови, об их оглушительном боевом кличе, о молотах, таких тяжелых, что только бладдийцу под силу их поднять, — но никого из бладдийцев не видел близко. Для него они были сказочными существами вроде тех людей, что живут в хижинах из китовых костей на крайнем севере, или Увечных, которые блуждают в Великой Глуши, обезображенные страшными зверями и жестокими морозами.

Дрей тихо, почти неслышно скомандовал остановку, и Райф натянул поводья вместе с другими. Поманив их к себе, Дрей расставил всех за густой порослью молодых сосенок. Дорога Бладдов лежала внизу темная и прямая, как трещина в земле. Райф посмотрел на запад, но никого из своих не увидел. Бал-лик со своим отрядом, наверно, сделал крюк, прежде чем пересечь дорогу, чтобы его не выдали лошадиные следы и запах.

Посмотрев вверх, Райф мельком увидел лицо брата с глазами, как две застывшие точки. Райф распознал то единственное, что стояло за ними, и его кости обратились в лед. Дрей ждал не сражения с бладдийцами, а расправы над убийцами своего отца.

Делать было нечего, кроме одного: ждать. Прошел час, потом другой, и им пришлось снять овчинные муфты с лошадей, чтобы те не заволновались. Как только Бык-Молот полез за седло, чтобы взять торбу с овсом для своего беспокойного жеребца, на востоке послышался тихий рокот.

Все насторожились. Бык-Молот выпрямился и взял поводья обеими руками. Битти Шенк снял рукавицу с правой руки — под ней была надета перчатка с обрезанными пальцами. Кро Баннеринг, сжав тонкие губы, уставился холодными глазами стрелка на дорогу. Дрей не стал вынимать молот. Оглянувшись на своих людей, он произнес одними губами: «Тихо».

Рокот стал громче и начал распадаться на отдельные шумы. Топали копыта, слишком многочисленные, чтобы их сосчитать. Резко щелкали, освобождаясь от снега, придорожные ветки. Лаяли собаки, скрипели повозки, позвякивала сбруя, и над всем этим слышался какой-то грохот и гул. Дорога содрогалась, словно по ней катилась какая-то жуткая военная машина. Райф с Дреем переглянулись. Туман сделался редким, как гнилая паутина, но дорогу пока еще трудно было рассмотреть, в особенности поворот, из-за которого в любую минуту могли появиться бладдийцы.

Оттуда снялась пара белых гусей. Их крики напоминали скрежет пилы по металлу. Все внимание Райфа было поглощено лошадью. Кобыла прядала ушами и натягивала поводья, обеспокоенная запахом чужих собак. Райф пожалел, что под ним не Лось, а эта норовистая лошадка, которую ему в последний миг дал Длинноголовый.

Но все мысли вылетели у него из головы, когда налетевший ветер развеял туман и показал бладцийцев, выходящих из-за поворота. Страх крошечными крючочками впился Райфу в грудь. Бладдийцы двигались по дороге так, словно это был чужеземный берег или вражеский лагерь. Передовые всадники, сидя на жеребцах, толстошеих и мускулистых, как волки, держали на роговых седельных подвесках копья с черными стальными наконечниками. Впереди них бежали собаки с бычьими головами, черные с рыжиной, словно адские псы. Показалась обозная телега, потом другая, груженная окованными железом бочками. Райф напрягал глаза, силясь разглядеть еще что-нибудь, но туман сползал по склону, оседая внизу. Он успел увидеть только упряжку лошадей, сопровождаемую молотобойцами в крепких латах.

Сотрясающий дорогу шум стал просто оглушительным. Над дорогой стелился белый дым. Дрей гибким движением вынул молот из портупеи. Металл был зазубрен с помощью стальной проволоки. Взгляды братьев встретились. Дрей в этот миг так походил на Тема, что рука Райфа, оставив лук, протянулась к нему.

— Тихо, сказали ему глаза Дрея. Тихо.

Смутившись, Райф постарался побороть свои чувства. Он снова взялся за лук и наложил стрелу. Мы — Черный Град, первый из всех кланов. Мы не прячемся и не скрываемся, и мы отомстим. Слыша в памяти слова этого древнейшего черно-градского клича, Райф прицелился. Гневные слова — Райф уже не впервые задумывался о том, что их породило.

Бладдийцы проходили теперь прямо под ними. Упряжка лошадей тащила какое-то громоздкое сооружение, наполовину скрытое туманом. Райф считал мгновения. Скрежет колес царапал нервы. От холода мочевой пузырь казался переполненным. Райфу показалось, что он увидел стальной блеск по ту сторону дороги. Отряд Баллика.

Бладдийские собаки заливались лаем, описывая круги вокруг идущих трусцой лошадей. Когда передовой пес стал принюхиваться к чему-то на северной стороне дороги, туман отнесло вбок, словно конский хвост, и Райф увидел то, что везли лошади.

Воздух с тихим свистом вышел у него из груди. Экая громадина! Кибитка величиной с дом, на колесах с железными ободьями в человеческий рост и целыми вязовыми стволами вместо грядок. Колеса бороздили дорогу, выбрасывая кучи земли и снега. Из медной трубы на деревянной крыше шел дым, и все сооружение сотрясалось на каждом ухабе. Райф в жизни еще не видел ничего подобного. Все равно как если бы круглый дом тронулся в путь.

— Райф, достань свой кремень. — Голос Дрея колебался, как туман. — Бык, вынь спирт из своей котомки и дай ему, только тихо.

Райф понял его сразу. Никто из них не ожидал этой штуковины, здоровенной, как дом. Никто не знает, что таится там внутри. Единственный выход — поджечь кибитку. Баллик и Корби, наверно, придут к той же мысли, но Дрей хочет принять свои меры на случай, если те не додумаются до этого или промахнутся. Райф оторвал большой палец от левой рукавицы и надел его на стрелу, как колпачок. Бык-Молот подал ему серебряную фляжку, согретую могучими руками молотобойца.

В тот миг, когда Райф обмакнул колпачок стрелы в прозрачную янтарную жидкость, головной пес учуял затаившихся в засаде людей, и его веселый лай сменился густым грозным рыком. Этот звук проник в кости Райфа, в самую их губчатую сердцевину, и на дороге воцарился ад.

Залп стрел, направленный в передовых лошадей, прорезал туман. Животные, пронзаемые широкими зазубренными наконечниками, визжали от ужаса, лягались и вставали на дыбы. Страх, как пожар, охватил всех остальных бладдийских лошадей, но всадникам и возницам пока удавалось их сдерживать — ласковым, но твердым словом, рукой, шенкелями.

Передовые всадники тяжело, но проворно спрыгнули со своих раненых коней и сняли с седел свои десятифутовые копья. Никто из них не пострадал, хотя с четырьмя крупными конями, буйствующими на нешироком полотне дороги, это казалось невероятным. Не успел Райф подумать об этом, как Корби Миз, Тоади Скок и еще восемь молотобойцев ринулись из засады на дорогу. Крича во всю глотку, они мчались мимо пеших копейщиков на молотобойцев позади них. Как только они миновали копейщиков, с северной стороны дороги грянул еще один залп. Почти все стрелы попали в обезумевших лошадей, вызвав фонтаны крови, но один копейщик получил стрелу в плечо, а другой — в лицо. Но раненые не вышли из строя, и все четверо обратили копья в тыл десятке Корби, которая схватилась с бладдийскими молотобойцами. Иного выхода, как сообразил Райф, у них не было. Стоя на месте, они были находкой для лучников, зато ни один лучник не стал бы пускать стрелы в свалку, где были замешаны свои.

Райф поплотнее надвинул смоченный спиртом колпачок на железный наконечник стрелы. Визг лошадей резал уши, и Райф старался не думать о нем. Он ведь знал, что Баллик и другие первым делом будут целить в лошадей.

— Райф, стреляй! — Это был Дрей. Ни слова о том, куда и зачем стрелять, и об опасности такого выстрела на таком расстоянии. Просто приказ. Нет. Райф приготовил кремень и огниво. Не просто. Сказав так мало, Дрей подразумевал, что младший брат не только понимает, о чем речь, но и способен произвести такой выстрел, не ранив никого из людей Корби.

Эта мысль отрезвляла. Райф наклонил стрелу так, чтобы она наверняка загорелась, и ударил по кремню. Проспиртованный колпачок занялся с тихим треском, испугавшим кобылу. Но Райфу не нужно было возиться с лошадью — Дрей уже наклонился к ней, успокаивая ее тихими словами и лаской.

С горящей стрелой на луке Райф перенес внимание на кипящий внизу бой. Молотобойцы и мечники из отряда Баллика тоже высыпали на дорогу. Корби с багровым от ярости лицом орал, вращая молот над головой, и его кожаные перчатки промокли от крови. Райф с тихой гордостью сознавал, что Корби являет собой жуткое зрелище — этому способствовала вмятина у него на голове. Бладдийцы плясали вокруг него, опасаясь схлестнуться один на один с человеком, выжившим после такого удара.

С тенью улыбки на лице Райф прицелился. Кибитка была крупной целью и двигалась очень медленно. Если бы не туман и не бой вокруг, попасть в нее было бы плевым делом. Райф перевел дух, ослабил пальцы, держащие лук, выбрал мишенью верхнюю часть кибитки и стал искать линию, которая привела бы стрелу к цели. Он не пытался проникнуть внутрь кибитки. Она была сколочена из мертвых досок, и он не мог «позвать» ее к себе — после того дня у лизунца он хорошо это понял. Искать ее сердце было бы ошибкой, которая стоила бы ему и точности, и времени.

Все другое отошло прочь. Натянутая тетива потрескивала — это был славный звук, наполнявший рот Райфа слюной. Пламя колпачка норовило лизнуть щеку. Мгновение растянулось до отказа. Потом туман внезапно разошелся, бойцы рассыпались, и линия между целью и стрелой сделалась широкой, как проезжая дорога. Райф снял пальцы с тетивы, и стрела рванулась вперед.

Услышав тихое «чвак» тетивы и ощутив отдачу, Райф понял, что ошибался. В кибитке было что-то живое, и в ту долю мгновения, когда тетива хлестнула воздух и его взгляд еще не оторвался от цели, он почувствовал внутри бьющиеся сердца. Много сердец, замирающих и стучащих от страха.

«Стрелу назад не отзовешь». Это было первое, что сказал ему Тем, уча стрелять из лука, и теперь Райф понял, что имел в виду отец. Лучник наносит свой удар в тот миг, когда снимает пальцы с тетивы, а не в тот, когда его стрела впивается зазубринами в тело врага. Эта маленькая разница ничего не значила для Райфа — до этих самых пор.

Удара он не услышал, но пламя тут же охватило стенку кибитки, сменив цвет с голубого на желтый. Место было выбрано удачно, огонь достаточно жарок, чтобы воспламенить дерево, и стрела засела глубоко между бревнами. Помог и ветер, раздувший огонь, как мехами. Через минуту занялась вся верхняя часть кибитки. Полотнища желтого огня лизали дерево, вливались расплавленным металлом в щели и изрыгали жирный черный дым.

Поджог кибитки как громом поразил бладдийцев. Возница отчаянно старался развернуть упряжку — он кричал, стоя на козлах, и нахлестывал лошадей. Бладдийские молотобойцы и копейщики заняли позицию вокруг кибитки, обороняя погонщика с лошадьми. Тоади Скок свалился с коня под ударом налитого свинцом молота, и копейщик тут же проткнул ему живот.

— Райф, Кро, прикройте нас. Когда мы спустимся, спускайтесь тоже и стреляйте по своему усмотрению. — Руки Дрея стиснули кожаную опояску молота. — Главное — не высовывайтесь. Бык, Битти — за мной.

Райф едва успел кивнуть, как брат развернул коня и поскакал вниз по склону. Бык-Молот и Битти Шенк спускались по бокам от него. Бык-Молот на скаку скинул с себя тулуп, открыв панцирь с железными заклепками и освободив руки для работы молотом, из-за которого заслужил свое прозвище.

Райф достал из колчана вторую стрелу. Одно из задних колес кибитки съехало с дороги, и повозка, перекосившись, врезалась в лес, ломая молодые сосны и осыпая искрами хвою. Возница орудовал кнутом что есть мочи, но кибитка застряла во рву. Райф видел ее дверь, заложенную большим железным болтом. Она тряслась, как будто ее пытались открыть изнутри.

Слева от Райфа пропела тетива — это Кро Баннеринг пустил стрелу в бладдийца, который выскочил с мечом наперерез тройке Дрея. Стрела попала в шею, уложив воина на месте. Бладдийские молотобойцы дрались как одержимые; их собольи плащи струились, как масло, и молоты разгоняли остатки тумана. Райф поднял лук, выцеливая кого-нибудь из них. Ему никак не удавалось сосредоточиться. Красное с черным зарево полыхающей кибитки отвлекало его. Дверь продолжали дергать изнутри, но она не открывалась.

Райф, почти не задумываясь, наклонил лук и прицелился в дверь кибитки. Представив, что хочет подстрелить зверя, он «позвал» кибитку к себе, и острая боль кольнула его позади глаз. Глаза щипало, и все перед ними как будто снова заволокло туманом. Прошло несколько пустых мгновений, и Райф едва не выронил лук, но тут до него донесся бешеный стук множества сердец, и ужас наполнил его рот, словно кровь.

Они в западне. Жар припаял железный засов к месту.

Райф дрожал от ужаса, передавшегося ему, и во рту стоял скверный металлический привкус. Кро рядом с ним прицелился для второго выстрела. Райф украдкой поменял стрелы, выбрав охотничью, с толстым древком, способную свалить лошадь одним ударом. Она была слишком тяжела для его лука, и он держал ее только ради длинного лука Дрея, но все-таки наложил ее на тетиву. Если он будет осторожен и приложит достаточно силы, стрела, быть может, и долетит до цели.

Райф затратил лишь долю мгновения, чтобы прицелиться. Последние волокна тумана охватили, точно петлей, его шею, когда он нашел линию, соединяющую стрелу с железным засовом кибитки. Лук вздрагивал у него в руке. Райф не смел думать, не смел спрашивать себя, что и зачем он делает. Память об ужасе внутри кибитки пересилила все. Найдя линию, он успокоился, и дрожь в руках прошла. Тихо, как дышат во сне, он отпустил тетиву.

Стрела ринулась к цели сквозь завитки огня и дыма. Даже оттуда, где он стоял, Райф услышал лязг металла, ударившего о металл. Дверь на миг заволокло дымом, а потом Райф снова увидел ее, сотрясаемую изнутри. После трех ударов засов отскочил, дверь распахнулась, и из нее повалил дым.

Райф провел рукой по лицу. Он не знал, его ли стрела помогла делу, но ему почему-то было все равно. Дверь открылась, и оттуда посыпались люди. Сгорбленные, прикрывшие руками лица, они с кашлем и криками разбегались кто куда.

Еще миг — и Райф понял, что это женщины и дети.

Сначала он не поверил своим глазам. Здесь должна была пройти военная дружина — так сказал Мейс Черный Град. При чем тут дети? Пытаясь подыскать какое-то разумное объяснение, он уже понял, что произошла ошибка. Это не военный отряд. Молотобойцы в латах, передовые всадники с закаленными копьями, воины с мечами из голубой стали — все они отправились в путь лишь для того, чтобы охранять кибитку. Собачий Вождь перемещал в дом Дхуна не войско, а женщин и детей.

И Мейс Черный Град знал об этом.

Эта мысль озарила Райфа так внезапно, словно кто-то высказал ее вслух. Никто не спрашивал Мейса, откуда он добыл эти сведения. Корби Миз сказал, что Мейс почерпнул их из разговора в печном доме, но откуда кто-нибудь, кроме бладдийцев, мог знать планы Собачьего Вождя? Особенно если эти планы касались его семейства. Райф потряс головой. Все вероятные ответы наполняли его холодом.

— Райф, там дети! — воскликнул, толкнув его под локоть, Кро Баннеринг.

Райф покривил душой, притворившись, будто впервые видит открытую дверь кибитки, и кивнул.

— Давай-ка лучше спустимся.

Снег на дороге стал красным и розовым от крови. Четыре лошади пали, две умчались прочь. Тело Тоади Скока втоптали лицом в снег. Бенрон Лайс неподвижно лежал во рву у дороги. Собаки драли ворот и рукава его тулупа, стараясь добраться до кожи. Все остальные черноградцы, включая Баллика и его лучников, бились врукопашную на дороге. У Корби изо рта струилась черная кровь и слюна, но, судя по его крикам и взмахам молота, он не слишком пострадал.

Дрей и Бык-Молот, не теряя времени, вклинились в самую гущу боя. Вскинув молоты, черные, как обугленные бревна, они успешно теснили бладдийца с мечом, только что потерявшего своего коня. Самую большую опасность представляли копейщики. Сомкнувшись спина к спине, они никого не подпускали близко.

Придержав лошадь в тридцати футах над дорогой, Райф достал стрелу. Первыми он взял на прицел собак, терзающих Бенрона Лайса. Это было легко: как только он поймал их сердца на прицел, он уже не боялся подстрелить Бенрона или еще кого-то из своих. Собаки повалились одна задругой, подогнув лапы, как все звери, убитые выстрелом в сердце. С копейщиками пришлось потруднее. Охраняя возницу с упряжкой, они образовали ощетинившийся сталью узел посередине дороги. Райфу не удавалось выцелить никого из них, а Корби и Рори были слишком близко.

По шее у Райфа струился пот. Кибитка полыхала, снег вокруг нее таял со змеиным шипением, желтые огненные галки падали в подлесок, поджигая каменные сосны одну за другой. Огонь охватил сбрую, и возница рубил ее мечом, чтобы освободить лошадей. Что происходит позади кибитки, Райфу уже не было видно — он только краем глаза замечал людей, бегущих вверх по склону между деревьями.

Ему трудно было сосредоточиться на копейщиках и еще труднее позвать их к себе в те считанные мгновения, когда они подворачивались под выстрел. Он пустил одну стрелу и промахнулся — она отскочила от щитка бладдийского молота. Выругавшись, Райф попытался унять свое бешеное сердцебиение. Рори Клит взвыл, получив в бедро удар копьем. На миг Райф увидел в рваной ране белые кости и сухожилия, потом хлынула кровь, и Рори с бледным, блестящим от пота лицом, зажав рукой рану, повернул коня прочь.

Райф наставил лук, готовясь выстрелить, как только Рори очистит путь. Копейщик, нанесший юноше рану, выдвинулся вперед для второго удара. На нем был проваренный в воске панцирь лосиной кожи, предназначенный для похода, а не для боя. Одно плечо оторвалось и повисло. Райф поймал на прицел его сердце. Частый стук загремел в голове, вышибив из нее все мысли. Райф и не нуждался в них. Его глаз держал мишень, пальцы знали, когда отпустить тетиву, и миг спустя все было кончено.

Копейщик упал, а Райф скрючился в приступе тошноты. В глазах помутилось, желчь обожгла горло. Лук выпал, и Райф дал ему упасть на снег, боясь сделать лишнее движение, чтобы подхватить его на лету.

Вся его воля сосредоточилась на том, чтобы усидеть в седле. Убивать людей — совсем не то же самое, что дичь. Он может это делать, но это совсем не то же самое.

— Севранс! Подбери свой лук и скачи вдогонку за беглецами! Живо!

Райф поморщился от этого резкого голоса. Тот шел откуда-то сзади, но Райф знал, что сейчас ему лучше не оборачиваться в седле. Он и сидел-то через силу.

Какой-то всадник спускался к нему по склону. Райф увидел взвихренный им снег, и что-то твердое ткнуло его в поясницу.

— Я сказал, ступай вдогонку за беглецами.

Мейс Черный Град, новоиспеченный вождь клана, — здесь?! Мысли еле ворочались в голове у Райфа. Как Мейс умудрился догнать их?

— Кро, забери Дрея и Битти с дороги. Поезжайте все трое на восток через лес и приканчивайте убежавших. Чтоб ни одна бладдийская сука и ни один кобель не ушли отсюда живыми. Ступай.

Райф сплюнул, чтобы избавиться от металлического вкуса во рту, а Кро Баннеринг двинулся вниз по склону. Выпрямившись в седле во весь рост, Райф оглянулся на Волка. Глаза у Мейса были цвета замерзшей мочи, губы побелели. В грифельно-сером куньем плаще поверх кольчуги, усаженной волчьими зубами, он сидел на своем высоком чалом коне, разглядывая Райфа. Его челюсти разжались.

— Я твой вождь, и ты дал Первую Клятву. Исполняй приказ.

Райфу очень хотелось бы мыслить яснее. Он нагнулся за луком, и тут Мейс вдруг послал своего чалого вперед, сильно толкнув кобылу Райфа. Лошадь, оцарапанная острым концом шпоры, взвилась на дыбы. Райф держался, натянув поводья до отказа. Когда ему удалось успокоить кобылу, чалый растоптал его лук в щепки.

— Я передумал, — сказал Мейс, начиная спускаться к дороге. — Ты будешь убивать беглецов мечом.

Райф посмотрел ему вслед. Зрение по краям расплывалось, и Райф все еще чувствовал, как стучит у него в голове сердце копейщика.

Выехав на дорогу, Мейс тут же принялся командовать боем. Он двигался быстро и, не будучи таким могучим бойцом, как Корби, Бык-Молот или Дрей, мечом орудовал ловко. Не прошло и минуты, как он свалил одного из трех оставшихся копейщиков.

Дрей и Битти не спешили уходить с дороги — приказ преследовать беглецов их явно не порадовал. Когда они наконец исчезли за деревьями, Райф направил следом свою кобылу, даже не оглянувшись на свой сломанный лук. Ему сделалось легче, когда лука не стало.

Крыша кибитки провалилась, и Райфу, когда он проезжал мимо, стало нечем дышать от невыносимого жара. Огненные галки носились между соснами, как осы, и деревья содрогались. Одна из бладдийских собак бросилась наперерез кобыле с воем, пуская пену изо рта. Ее черная с рыжиной шерсть дымилась. Ее страдания, как ни странно, оставили Райфа равнодушным. Он едва сознавал, что делает. Мысли приходили и уходили, и, сколько он ни отплевывался, медный вкус крови все так же стоял во рту.

Он чуть не проехал мимо первой женщины. Прижавшись к стволу старой сосны, она стояла тихо до последнего мгновения, но потом потеряла голову и бросилась бежать. Если бы она осталась неподвижной, Райф не заметил бы ее. Длинная золотистая коса прыгала у нее по спине, пока она неслась в сторону от дороги. На ней были темно-красный плащ с золотой каймой на подоле и мягкие кожаные сапожки, выкрашенные ему под цвет. Она бежала быстро, но прямо, не пытаясь петлять между деревьями, и кобыла вскоре догнала ее. Райф вытащил из ножен полумеч Тема. «Он твой, — сказал ему Дрей в тот первый вечер, когда они вернулись в круглый дом. — Я возьму его тулуп и его амулет — значит будет только правильно, если меч достанется тебе».

Азарт охоты пробудил что-то в Райфе, и он рассек воздух мечом, пробуя его на вес. Женщина провалилась в мелкую впадину и увязла в снегу. Слыша конский топот совсем близко, она обернулась. Длинные золотые пряди выбились из косы, обрамляя лицо, красное от испуга и бега.

До Райфа дошло, что никакая она не женщина, а просто девчонка, чуть не на год моложе его. Ее светлые глаза расширились, когда он поднял меч. Дрожа мелкой дрожью, она поднесла руку к горлу, где на берестяной ленте висел олений амулет. Костяшки пальцев почернели от копоти.

Меч Тема отяжелел в руке Райфа. У них дома девочки тоже носили амулеты на берестяных лентах. Считалось, что это помогает в выборе мужа.

Девушка шарахнулась назад, зажав амулет в кулаке. Над губой у нее был шрам вроде ямки — наверно, собака укусила. Заметив, что Райф смотрит на него, она прикрыла шрам рукой.

Тогда Райф понял, что не убьет ее. Она была такая же, как девчонки из его клана, — все они думают, что человек смотрит на них только для того, чтобы найти какой-то изъян. Смешно, но ему захотелось поцеловать ее из-за этого шрама.

Не в силах больше смотреть ей в глаза, Райф повернул кобылу и поскакал прочь. Бладдийские кобели и суки, сказал Мейс. А детей каким бы словом он обозначил?

Чьи-то тонкие крики привели его на поляну, где Дрей, Битти Шенк и Кро Баннеринг взяли в кольцо две дюжины женщин и детей в нарядной одежде — теплых шерстяных плащах с собольими капюшонами и мягких сапожках. Одни женщины держали на руках младенцев, другие прятали малых детей за своими юбками. Одна, высокая и статная, с косой до бедер и голубыми, как лед, глазами, стояла прямо, гордо глядя на своих врагов.

Смекнув, что Дрей хочет просто взять их в плен, Райф перевел дух. У него даже голова закружилась от облегчения. Наконец-то окончился этот безумный день. Ему хотелось одного: завернуться в свое одеяло и уснуть. Не думать больше о бладдийском копейщике, о девушке с меткой от укуса, о Тоади Скоке, втоптанном в снег лошадьми.

С ноющей от изнеможения грудью, с головой, гудящей от сердцебиения мертвеца, Райф подъехал к брату. Бладдийки повернули к нему покрытые копотью лица, судорожно комкая юбки.

— Достань свой меч, — угрюмо распорядился Дрей.

Не успел Райф выполнить приказ, как из-за деревьев выехал на чалом Мейс Черный Град. На его обнаженном широком мече виднелась струйка темной крови.

— Чего вы ждете? Я велел вам убить их.

На лице Дрея не дрогнул ни один мускул. Битти со своей стороны поляны смотрел на него, ожидая, что он будет делать.

— Они хладнокровно убили нашего вождя. — Мейс шагом направил чалого вперед, глядя желтыми глазами только на Дрея. — Убили твоего отца в чуме, уложили на месте братьев Шенка. А не далее как пять дней назад заслали в наш лес клобучников, чтобы убивать наших женщин и детей. Случай распорядился так, что убит был Шор Гормалин, но будьте уверены: если бы той дорогой ехали Рейна или Эффи, это их привезли бы домой мертвыми. Это Бладд проявил вероломство, Дрей, — не мы. Если мы позволим этим сукам с их отродьем уйти, наши с тобой отцы так и останутся неотомщенными. — Мейс вытер свой клинок о мохнатые штаны. — Мы — Черный Град, первый из всех кланов, и наш вождь стоит сотни их баб.

Взгляд Мейса давил на Дрея с осязаемой силой. Дрей не моргнул и не шелохнулся, но что-то в его лице изменилось. Райф не догадывался, о чем брат думает, не знал, что означают его внезапно потухшие глаза, но слова, сказанные Дреем на их пути домой с Пустых Земель, пронзили память ядовитой струей: «Бладд заплатит нам за то, что совершил. Клянусь тебе, Райф».

Прочел ли Мейс на лице Дрея желанный ему ответ? Так или иначе, он тронул чалого бронзовыми шпорами и устремился вперед. Свет, как вода, переливался на его очищенном клинке всеми холодными цветами от белого до голубого. Воющий, оскаливший зубы, низко пригнувшийся в седле, Мейс перестал походить на человека. Бладдийские женщины и дети бросились врассыпную, увязая в глубоком, по колено, снегу.

Размышляя об этом позже, Райф понял, что Мейс, вынудив их бежать, превратил их в дичь. Дрей Севранс, Битти Шенк и Кро Баннеринг не стали бы убивать женщин и детей, пока те стояли на месте, — в этом Райф был крепко уверен. Он не мог думать иначе. Но Мейс Черный Град обладал всей хитростью, присущей его покровителю. Волк охотится только на то, что движется, — и Мейс, когда слова изменили ему, повел себя как зверь, обратив жертвы в добычу.

Райф, усталый и с больной головой, тоже испытал азарт охотника. Что-то манило его броситься за бегущими, догнать, подкосить их мечом под колени и свалить наземь. Так манило, что слюна текла изо рта. Дети, визжа, цеплялись за матерей, точно те могли спасти их. Глупые, они только беспомощно барахтались в снегу, хотя даже зверь сообразил бы, что надо бежать с открытого места в лес. Особенно глупо вели себя женщины, помогая друг другу и беря на руки детей, слишком тяжелых для них. Словно безмозглые овцы. Вывалявшись в снегу, они и правда походили на овец.

Когда Битти Шенк поравнялся с воющим ребятенком, чьи щеки уже пожелтели от мороза, и рубанул его по плечу, повалив под копыта коня, Райфа охватило жаркое волнение, стук в голове превратился в барабанный бой, и цепенящая усталость сменилась чем-то другим. Ему захотелось примкнуть к Битти и принять участие в охоте.

Но тут он увидел Дрея и замер. Дрей с запавшими глазами, оскалив зубы, крутил молотом над головой, преследуя молодую мать с двумя малыми ребятами. Мускулы лица и шеи выпирали у него под кожей, как кости. Это зрелище потрясло Райфа до основания. Вороний амулет жег кожу, как раскаленный металл, погруженный в снег.

Отрезвев так внезапно, словно кто-то ударил его по лицу, Райф вынул стрелу из колчана и потянулся за луком, собираясь подстрелить под ним коня, свалить его, поразить в сердце.

Но лука на месте не было. Райф выругался, вспомнив, что сотворил с ним Мейс. Как он, Райф, мог это позволить? Что с ним стряслось? Почему он даже не рассердился? Это уже не важно. Зато теперь он здорово зол.

Пустив кобылу галопом, он помчался через поляну. Жуткие звуки лились ему в уши: вопли, визг, пресекающееся дыхание, хруст разрубаемых костей и чмоканье клинков, выдергиваемых из тел. Дети бежали от него, прикрывая головы голыми ручонками, растеряв на бегу шапки и варежки. Мейс носился среди них, как тень Каменного Бога, заставляя их шевелиться, двигаться, бежать. Тех, кто оставался на месте, он рубил и топтал, загоняя глубоко в снег.

— Дрей! — заорал во весь голос Райф, приближаясь к обрыву, куда его брат загнал женщину с детьми. — Стой!

Дрей оглянулся, и молот замер в его руке. Слюна стекала по его подбородку. Посмотрев на Райфа, он повернулся назад и опустил молот на голову женщины. Ее шея сломалась с тошнотворным хрустом, и голова повернулась так, как никогда не смогла бы повернуться при жизни.

Дети подняли крик. Цепляясь друг за друга, они словно старались слиться воедино. По телу Райфа прошла дрожь, и кости загрохотали, как мелкие камни в жестянке. Он обмотал поводья вокруг пальцев и ринулся на брата, гоня лошадь прямо на вороного. Кобыла, спасая себя, отвернула в последний миг, и Райф врезался плечом в бок Дрея. Тот качнулся вперед и ударил себя молотом по бедру. Придя в бешенство, он изо всех сил толкнул Райфа.

— Пошел прочь! Ты слышал, что сказал Мейс? Не мы первыми проявили вероломство.

Райф, хватив Дрея ребром ладони по правой руке, крикнул детям:

— Бегите! Бегите!!!

Старший только выпучил на него глаза, а младший сел в снег и стал дергать мать за руку, словно хотел ее разбудить. Райф развернул кобылу, собираясь напугать детей и обратить их в бегство, но в этот миг боль прошила ему поясницу, и дыхание вышло из легких, оставив в груди сосущую пустоту. Зрение сузилось до двух точек, и он, хватаясь за воздух и за уздечку, полетел винтом в темноту, навстречу твердому, как стекло, снегу.

Он пришел в себя от боли в позвоночнике, точно кто-то забил ему туда ржавый гвоздь. Перевернувшись, он выкашлял на снег кровь. Что-то теплое тыкалось ему в ухо. Он повернулся обратно: кобыла нюхала его своими влажными ноздрями, проверяя, жив ли он. Райф, подняв руку, отвел ее морду в сторону. Это усилие дорого стоило ему, и несколько мгновений он боролся с болью. Постепенно его глаза привыкли к снежному блеску. Три темных предмета, утопленные в снегу, как камни, нарушали его безупречную белизну. Крови вокруг них почти не осталось.

Райф закрыл глаза. Сердце в груди стало невыносимо легким. Эти детишки были меньше Эффи.

Звуки где-то далеко позади сказали ему, что охота продолжается. У живых уже не осталось сил для крика, а их хрип и рыдания заглушались топотом копыт, взбивающих снег. Приподнявшись на локтях, Райф увидел Корби и Баллика, въезжающих на поляну с запада. Их кони и латы почернели от крови. Увидев, что здесь произошло, они озабоченно переглянулись, и в сердце Райфа шевельнулась надежда. Корби и Баллик — хорошие люди и поступят так, как подобает.

— Держи ее! Уйдет! — крикнул Мейс Черный Град, скачущий через поляну к двум кланникам вдогонку за коренастой женщиной. Он мог бы справиться с ней сам — она барахталась в снегу шагах в тридцати от него, — но ему не это было нужно. Райф это сразу понял. Волк хотел повязать их всех кровью, и два старших кланника должны были войти в его стаю.

Корби и Баллик на глазах у Райфа уступили азарту охоты и двинулись наперерез добыче, которую гнал на них Мейс, а потом исчезли из виду. Райф тихо подозвал к себе кобылу. Опершись на нее, он встал и стряхнул с себя снег. Когда он пощупал горящую огнем спину, на глазах у него выступили слезы. Завтра там по меньшей мере появится синяк величиной с головку молота.

Не решаясь сесть верхом, он взял лошадь под уздцы и повел на северо-запад. Он должен был уйти. Он не узнавал больше ни своего брата, ни своего клана.

14

ПОБЕГ

«Может, я выйду ночью поболтать с Ножом — а вам-то что?» Слова Каты эхом зазвучали у Аш в голове. Горничная произнесла их четыре часа назад, а теперь Аш стояла в темноте за дверью своей комнаты и ждала, сбудутся они или нет. Спина у нее разболелась от долгого стояния, но она не смела отойти. Приоткрыть дверь и посмотреть она тоже не решалась, поэтому ей оставалось только слушать, чтобы узнать, Покинет ли Марафис Глазастый свой пост. Если он заметит, что она подсматривает, это только вызовет в нем подозрения. Лучше уж оставаться на месте и ждать.

«Ката сказала мне, что у тебя на жаровне было полно пепла, названая дочка. Ты ничего там не жгла, нет? Не стоит, думаю, говорить тебе, как это опасно».

Аш содрогнулась. Пентеро Исс заходил к ним прошлой ночью и говорил о том и о сем, но она была уверена, что он пришел лишь для того, чтобы сказать ей о жаровне. Он очень хитер. А главное, теперь он будет следить за ней еще пристальнее, раз поймал ее на чем-то неподобающем. Аш про себя обругала Кату. Пепел на жаровне! О чем только эта девчонка не докладывает Иссу!

Нахмурившись, Аш стала слушать еще внимательнее. Вот мышь пробежала по камню, вот что-то скрипнуло. Потом тишина... и звонкий, тут же заглушенный смех. Ката. Она там, по ту сторону двери, разговаривает с Ножом.

— Пожалуйста, уведи его к себе, Ката. Пожалуйста.

Аш ненавидела себя за это желание, ненавидела мысль о ручищах Марафиса, обнимающих Кату, но ей очень нужно было, чтобы девушка отвлекла Ножа. Сегодня она должна была покинуть Крепость Масок, и единственный способ выскользнуть из комнаты незамеченной — это если Ката уведет Ножа. Уведет и уложит с собой в постель.

Аш провела рукой по глазам, стараясь отогнать вызванную этой мыслью картину. Это только так говорится: «уложит».

Чувствуя, как горят у нее щеки, Аш рискнула подвинуться еще ближе к двери. Марафис умел говорить тихо, когда хотел, и она его не слышала, хотя разговор имел место. Катин голос становился чуть громче временами, когда она забывала о необходимости хранить тайну. Аш уловила слова «поцелуешь» и «подарок». За этим последовала тишина, которую нарушило хорошо слышное тяжелое дыхание.

— Ишь ведьма, — донесся через дверь голос Марафиса. Это прозвучало так, что руки у Аш покрылись мурашками. Потом послышались другие, самые разнообразные звуки, и наконец две пары ног зашагали прочь. Аш прислонилась головой к двери. Они ушли, но ей это не доставило радости. Померещилось ей, или один из них, с более легкой походкой, приволакивал ноги? Зная, что такие мысли могут только помешать ей, Аш прогнала их от себя. Ката встречается с Ножом не впервые и может сама о себе позаботиться.

Аш окинула взглядом кучу подушек на кровати, прикрытую одеялом, накинула свой самый простой и теплый плащ и открыла ставни. Пусть думают, что она каким-то образом спустилась на внешнюю сторону Бочонка и так убежала — авось это собьет их со следа. Потом подняла медную крышку жаровни и запустила руку в варежке в мягкую черную сажу. Эту сажу она стала втирать себе в волосы — было горячо, и голова ужасно чесалась. Притом от сажи щипало горло, и Аш крепко зажмурилась. Открыв глаза перед зеркалом минуту спустя, она увидела перед собой незнакомку. Матово-черные волосы совсем не шли ей, и лицо из-за них казалось восковым. Аш резко отвернулась. Делать нечего, придется оставить так.

Что взять с собой? Что ей может понадобиться? Аш обдумала все заранее, она почти ни о чем другом и не думала последние шесть дней, но почему-то избегала думать о том, что возьмет с собой. Все в этой комнате принадлежало Иссу. Он, конечно, говорил, что все это ее, и часто делал ей красивые, хотя и недорогие подарки, но в любое время мог все это забрать назад. Она убедилась в этом за последние две недели, когда Ката и Кайдис Зербина уносили из комнаты разные вещи по его приказу. Она не родная его дочь: он никогда не позволял ей забывать об этом. Она всегда была названой дочкой, ею и останется.

Найденыш. Оставленная умирать за Тупиковыми воротами.

Теперь она рассердилась, и ей расхотелось уходить с пустыми руками. Серебряную щетку для волос можно продать на Нищенском рынке, и оловянная заколка для плаща с каким-то красным камешком тоже может иметь свою цену. Аш схватила их и спрятала за подкладкой плаща, пока решимость не остыла. Что еще? Она оглядела комнату. Книги в переплетах из свиной кожи с еще приделанными к ним библиотечными цепями тоже что-то стоили, но их Аш отвергла: слишком тяжелые, да и цепи сразу выдадут ее, если она попытается их продать.

Довольно. Некогда перебирать все, что есть в комнате. Либо она уйдет сейчас, либо упустит свой случай.

Если бы она только могла быть уверена...

Нет. Аш тряхнула головой так, что сажа посыпалась с волос. Надо уходить. Она будет дурой, если останется, и за все, что бы с ней ни произошло, ей придется винить только себя. Она найденыш: если она сама не позаботится о себе, то и никто не позаботится. Пентеро Исс не принимает ее судьбу близко к сердцу. Хуже того — он хочет ее переселить в Кость и... Аш заколебалась. По правде говоря, она не знала, что намерен с ней сделать приемный отец. Знала только, что ее вещи перенесли в Кость, что второй по значению человек города Вениса поставлен караулить у ее двери, словно простой солдат, и что каждое утро, пока она умывается и причесывается, горничная роется в ее белье, ища следы крови.

Аш окинула комнату прощальным взглядом. Все это так, но уходит она не поэтому. Ее вынуждает к этому то, что заключено в Кости, со своей больной ненавистью и нуждой столь ненасытной, что Аш ощутила ее, всего лишь приложив ладонь к двери. При одном только воспоминании о невыразимом несчастье этого существа желудок Аш наливался свинцом.

Оно хотело того, чем она владела, и Аш Марка, найденыш и приемная дочь, не желала это ему отдавать.

Укрепившись духом, она толкнула дверь. Холод ужалил ее — как змея, и она с трудом поборола желание вернуться назад. Недели недосыпания измотали ее, и всякие мелочи — вроде постоянного холода — докучали ей больше обыкновенного. Аш набрала в легкие воздуха, словно собиралась погрузиться в воду, а не во мрак, и вышла в коридор. Там царила мертвая тишина, и над лестницей чадил единственный факел. У Каты под дверью света не было.

Теперь Аш двигалась быстро. Она и так уже потеряла порядочно времени на раздумья, хотя по опыту знала, как мало минут нужно Марафису, чтобы сделать свое дело. Он того и гляди появится из комнаты Каты, завязывая кожаные тесемки своих штанов, с маленьким ртом, еще влажным от слюны Каты.

«Обещайте, что возьмете меня с собой, когда уйдете отсюда».

От этих слов жар снова прилил к лицу. Это было первое серьезное обещание, которое Аш дала за всю свою жизнь, и хотя она намеренно выбирала слова так, чтобы обмануть служанку, легче ей от этого не стало. Утром Ката снова окажется в кухне, единственном во всей крепости месте, где ей не хотелось быть.

Лучше уж кухня, чем то, куда я иду. Не давая чувствам взять верх, Аш устремилась вниз по лестнице. Нынче Смертельная Ночь, и все Рубаки обходят дозором город, поддерживая порядок. Гвардейцев в крепости осталось совсем немного.

Смертельная Ночь — самый древний из Божьих Дней, и празднуют ее, когда стемнеет. Аш не очень хорошо понимала, что отмечают в этот праздник. По словам ее приемного отца, это была закладка города Вениса, постройка первого укрепления у подножия Смертельной горы лордом-бастардом Тероном Пенгароном. Это было разумное объяснение, и люди в эту ночь действительно грели камни со Смертельной горы в своих очагах и жаровнях, но Аш слышала и другое. Старые слуги в крепости говорили о смерти, о заклинании тьмы, о печатях, мешающих древнему злу выйти наружу. Аш слышала даже, что слово «Смертельная» не имеет ничего общего с горой и в других городах на Востоке употребляется в настоящем своем значении.

Аш нахмурилась в темноте. Что же она делает, во имя Творца? Этой ночью ей есть чего бояться и без старых басен, которые она вздумала вспоминать.

Иногда она бывает тупой, как щипцы для снятия нагара. Лучшей ночи, чем эта, для побега не придумаешь. Весь день она надеялась, что Ката уведет Ножа от ее двери, и теперь, когда ее желание исполнилось, надо думать только о том, что ей предстоит.

Стиснув челюсти, Аш шагнула к последнему пролету. В нише «серой беседки» всегда стояла темень, а факелы были малочисленны: любой огонь без Смертельного Камня в нем сегодня сулил злосчастье. Пентеро Иссу, должно быть, это не по душе. Он ненавидит старые обычаи и суеверия — все, что напоминает о варварском прошлом Вениса.

Услышав внизу чьи-то шаги, Аш скользнула в нишу. Известняковая стена позади была холодна, как железо, и каменная скамья с лепной спинкой ничуть не манила присесть. Смешно и подумать, что некогда здесь любезничали бароны со своими дамами и золотистое вино охлаждалось на камне под украденные поцелуи и шелест пальцев, скользящих по шелку. Все это оставалось в прошлом стараниями Пентеро Исса. Он объявил себя любителем искусств и утонченной жизни и действительно искоренял в крепости многое, что было обычным при Боргисе Хорго — варварские пляски при свете погребальных костров, смертельные поединки на мечах во дворе, ежегодное убиение тысячи животных в честь окончания зимы, — но почти ничего нового вместо всего этого не ввел. Как видно, разрушение для него значило больше, нежели созидание.

Озябшая Аш, переждав шаги, спустилась по последним ступенькам вниз. Должно быть, это одинокий гвардеец совершал обход Бочонка, и у нее было всего несколько минут перед тем, как он появится снова.

Черные дубовые двери были открыты, решетка поднята. Аш знала, что гвардейцы по ночам постоянно пользуются этим проходом, чтобы попасть в Красную Кузницу, но тем не менее испытала облегчение, ступив ногами в снег. Ветер рванул ее плащ, и металлическая застежка впилась в горло. Глаза слезились. Аш закрыла дверь и укрылась в темноте у стены. Ветры со Смертельной горы отполировали старый снег до ледяного блеска.

Полной темноты во дворе не было. Красная Кузница пылала всю ночь, и ее зарево вместе с огнями трех обитаемых башен окрашивало снег в теплый цвет человеческой кожи. Особенно ярко светился Рог — шедевр чугунного литья с красивой свинцовой облицовкой. Эта башня — самая нарядная из всех четырех, была расположена строго на запад от Бочонка. Ката говорила, что лорд Семи Владений сегодня устраивает там пир. «Нехорошо там будет, барышня. Продажные женщины, бритые все, и еще кое-что похуже».

Аш продвигалась к Рогу вдоль стены западной галереи. До нее доносились приглушенные звуки музыки, пение и звонкий переливчатый смех, но потом ветер все унес прочь.

Аш, борясь с плащом, непонятно зачем шепнула себе: «Тринадцать». Тринадцать дверей и ворот выходит во двор. В детстве она их часто пересчитывала и помнила время, когда двенадцатью из тринадцати еще пользовались.

Но потом Пентеро Исс закрыл восточную галерею, заколотил Кость, и дверей осталось только восемь. А ключи от них находились у Рубак.

Прямо напротив Аш в известняковый фасад восточной галереи была врезана заколоченная, выщербленная Храмовая дверь. Она вела в небольшую молельню, принадлежавшую некогда Клятвопреступникам, и была сделана из дерева, вывезенного с Дальнего Юга, серого и твердого, как гвозди. В свое время она не поддалась венисским клинкам и долотам, и в отместку на ней намалевали гротескное изображение собачника с красными и раздутыми детородными органами, совсем не похожими на птичьи. Эта картинка была на двери всегда, сколько Аш себя помнила. В дни Боргиса Хорго рыцари, именовавшие себя Клятвопреступниками в знак того, что отреклись от всех прежних клятв, вступая в свой орден, пользовались в Венисе полной свободой. Они помогли Хорго победить Раннока Хьюса у Собачьей Трясины, а сорок лет спустя Исс изгнал их за это из города. Аш, как и все остальные, слышала рассказ о двенадцати старых и немощных рыцарях, которые после указа об изгнании укрылись в подземной молельне и обратились к Пентеро Иссу с просьбой дать им убежище. Исс, как рассказывали, удовлетворил их просьбу, велев плотникам заколотить Храмовую дверь и все три окошка молельни и замуровав рыцарей заживо.

Аш отвела взгляд от двери. Ей вдруг показалось, что все вокруг убеждает ее поскорее вернуться к себе и выбросить из головы мысли о побеге. Уж очень легко было представить себя в каменном склепе, выхода из которого нет.

Нет. Нет. Аш подавила страх, не дав ему окрепнуть. Теперь или никогда, сказала она себе и нарочно ускорила шаг.

Бледная полоса света впереди обозначила двери конюшни, створки которых прикрыли, но еще не заперли на ночь. В конюшню, расположенную на полпути между Бочонком и Рогом, Аш и держала путь.

Идя на свет, она услышала, как скрипнула позади дверь Бочонка. Не смея оглянуться, Аш застыла на месте. Сердце било в груди, как надтреснутый колокол. Помни о зайцах, твердила она себе. Охотник замечает только то, что движется.

Звуки было трудно различить из-за ветра. Аш не удалось в них разобраться. Это мог быть обычный обход, гвардеец, сменившийся с караула, слуги, несущие вертела с мясом и бочонки с черным пивом в Рог. Ни беготни, ни криков — это ведь добрый знак? Уж наверно, ее побег, будучи обнаруженным, вызвал бы больше шума, чем скрипнувшая дверь.

Выждав с минуту, она рискнула оглянуться. Дверь Бочонка закрылась, и никого не было видно. Цепи, удерживающие решетку, оставались неподвижными. Удовлетворившись этим, Аш продолжила путь к конюшне.

Звуки музыки и смеха из Рога стали громче. Из боковой двери башни вышел толстяк в блестящих шелках и тут же блеванул на стену. Аш не стала останавливаться. Он был слишком пьян, чтобы заметить что-то в темноте у себя за спиной.

Месяц стоял низко над Смертельной горой, и Кость отбрасывала длинную черную тень. Аш старалась не смотреть на скованную льдом башню, предпочитая обозревать пары от блевотины толстяка или свои покрытые снегом сапожки — все что угодно, лишь бы не Кость. Это было глупее некуда, но Аш ничего не могла поделать с собой. Посмотреть означало задуматься, а она не желала занимать этим даже малую часть своих мыслей. Только не теперь, когда она так близка от Кости.

В нескольких шагах от массивных, с перекрещенными брусьями дверей конюшни Аш остановилась, стараясь держаться как можно тише. Сухой запах опилок, овса и сена смешался с вонью конского пота и мочи. Аш была рада, что эти запахи имеют имена — не то что странный едкий дух, приносимый ветром со Смертельной горы. Протерев слезящиеся от ветра глаза, Аш подкралась к самой двери. Все было тихо, и она, набравшись смелости, заглянула внутрь.

Мастер Хейстикс и двое конюхов сидели на деревянных ящиках спиной к двери и пили что-то горячее из оловянных кружек, полностью поглощенные игрой в плашки. Каменный пол был чисто выметен, и все лошади заведены в стойла. На медных колышках над головой у мастера Хейстикса висела пара фонарей с рогатыми окошками, желтыми, как зубы старой клячи.

Не переводя дыхания, Аш вошла. Без риска было не обойтись. Проще всего ей было выйти через конюшню — это она сообразила, как только решилась бежать. Воротами позади нее пользовались часто, и они не слишком бдительно охраняются. Тамошняя стража больше смотрит на входящих, чем на выходящих. Через эти ворота обычно входят торговцы, поставщики либо те же братья-гвардейцы. Бароны, мелкое дворянство, богатые купцы и прочие, кто заботится о своем престиже, пользуются другими воротами и зовут конюхов, чтобы те взяли у них лошадей.

Мастер Хейстикс и конюхи не слышали, как она вошла. Один парень с шеей красной и блестящей, как говяжья ляжка, только что бросил плашки, и двое других смотрели, как они легли. Вид у них был недовольный. Говяжья Шея сделал удачный бросок, и Аш догадалась по звяканью монет, что остальным пришлось раскошеливаться.

Какой-то миг Аш оправлялась от натиска ветра и холода. В конюшне стоял полумрак, несмотря на свет фонарей, и звуки жующих, дышащих, фыркающих, машущих хвостами лошадей успокаивали. Аш любила лошадей. Постояв еще миг, она начала пробираться к длинному ряду стойл наискосок от игроков.

Ей нужно было добраться до задней двери. Дозорные у товарных ворот не слишком утруждали себя как раз из-за конюшни, зная, что всякий желающий покинуть крепость уже прошел через нее и конюхи со своим мастером его видели. Аш все это обдумала заранее. На другие ворота ей не стоило надеяться. Гвардейцы караулили там днем и ночью. Они начнут задавать вопросы и позовут командира, прежде чем выпустить незнакомого человека. Западные ворота, к примеру, охраняет полная семерка, а факелов там столько, что снег, по словам Каты, обтаивает на тридцать шагов.

Если и был какой-то способ покинуть крепость помимо ее четырех ворот, то Аш его не знала. Карабкаться по бастионам и крышам было немыслимо. В шесть лет она сломала себе руку, упав на железное ограждение. И знала, как опасны обледенелые стены Крепости Масок с их пиками и амбразурами.

— Этот бросок не считается, — сердито заявил мастер Хейстикс. — Поганая крыса сбила нас со счета. Кидай снова, не то неделю будешь у меня навоз выгребать.

— Я не виноват, что крыса...

— Кидай, я сказал!

Скрип ящиков и сварливые голоса игроков заглушили хруст суставов Аш, припавшей к полу. Она еще немного продвинулась; у денников, тянувшихся через всю конюшню, стало темнее. Стенки денников отстояли на фут от пола, чтобы во время еженедельной уборки смывать весь навоз, шерсть, гниющее зерно и прочую грязь.

Втянув голову в плечи, Аш пролезла под стенкой первого стойла — все-таки это безопаснее, чем обледенелые камни.

Вороной мерин дремал, стоя у двери, закрыв глаза и повесив хвост. Аш, зашуршав сеном, разбудила его и застыла без движения под большим карим глазом, глядящим на нее. Мерин мотнул головой, обнюхивая Аш. От пыли щекотало в носу, сено кололо щеку, но Аш вынудила себя не шевелиться. Передние копыта коня, величиной с два боевых молота, находились в слишком опасной близости.

Конь заржал, помотал головой, пихнул Аш носом и стал ждать, что она сделает дальше. Аш осмотрелась. Каменные ясли и кожаное ведро стояли у задней стены. Ей нужно было перелезть через них, чтобы добраться до следующего стойла, стараясь держаться подальше от копыт. Подобрав полы плаща до груди, чтобы не зацепиться, она медленно поползла вперед.

Это быстро, говорила она себе, поглядывая то на следующую стенку, то на мерина. Он хороший коняшка, она уверена. Просто он не привык, чтобы ночью по его стойлу ползали люди — до сих пор к нему захаживали только крысы.

Преодоление каменных яслей оказалось делом трудным и болезненным. Аш оцарапала ногу об острый край — до крови, как она поняла, хотя задержаться для осмотра не посмела. Мерин пристально наблюдал за ней. Как только она начинала спешить, он перемещался, топоча копытами по унавоженному полу. Сердце так и трепыхалось в груди пойманной птицей. Каждое мгновение она ожидала, что в крепости поднимется крик и отовсюду набегут вооруженные люди с факелами. Где-то сейчас Марафис Глазастый? Вернулся ли уже на свой пост? А может, Ката прокралась в комнату, чтобы взглянуть на Аш еще раз до того, как лечь спать?

— А, чтоб тебе! — тихо выругалась Аш, зацепив локтем ведро и опрокинув его. Пол в стойле был слегка покатый, и вода потекла прямо под дверь.

— Чертов вороной опять ведро перевернул! — раздался голос мастера Хейстикса. — Шустрый, натруси там сена, покуда у него копыта не отсырели.

Одолев все препятствия, Аш протиснулась в следующее стойло. Плащ все-таки зацепился за дерево, и она освободила его в тот самый миг, когда дверь в денник вороного распахнулась. Аш замерла, а конюх по прозвищу Шустрый, насвистывая, стал сыпать на пол свежее сено. Мерин, рассерженный этими вторжениями, лягнул его. Шустрый выругался, остальные двое засмеялись. Аш услышала, как щелкнула деревянная щеколда: это Шустрый запер дверь.

— Чертов вороной. Больше я к нему ночью не пойду. — Конюх вернулся к ящикам. — Эй! Вы трогали плашки! Они не так лежали, когда я за сеном пошел!

Между игроками завелся оживленный спор, причем мастер Хейстикс и другой конюх клялись всеми замерзшими на улицах бездомными собаками, что они даже и не глядели на плашки, не говоря уже о том, чтобы их трогать.

Аш оглядела стойло, в котором оказалась. Оно было пустым, если не считать красивой темной сбруи на крючке у двери. Красное с черным изображение собачника на Железном Шпиле, оттиснутое на носовом ремне, указывало, что обыкновенно здесь держит своего коня какой-то гвардеец. Аш не позволила себе вздохнуть с облегчением, хотя и ощутила его. Большинство Рубак сейчас в городе, блюдут порядок среди праздничных толп, а значит, многие стойла будут пустыми.

Теперь она продвигалась быстро. Спор насчет плашек разгорелся на славу: голос мастера Хейстикса от легкого негодования перешел к праведному гневу, поскольку Шустрый продолжал обвинять его в плутовстве, и повышенные голоса заглушали легкий шум, который производила Аш, переползая из стойла в стойло. Многие, как она и предполагала, были пусты. Чем больше она изваливалась в сене, навозе и конском волосе, тем спокойнее принимали ее лошади. Одна жеребая кобыла, спавшая лежа, попыталась встать при ее вторжении и придавила ее к стене, но больше никакого ущерба Аш не понесла. Секрет, как открыла она, был в том, чтобы сразу поворачиваться на спину и замирать на миг, подставляя лошади свое мягкое горло и давая обнюхать себя. После этого они пропускали ее без препон.

Наконец Аш очутилась в последнем перед задней дверью стойле, вместе с годовалой кобылой, бодрой, игривой и ничуть не сонной. Кобыла поначалу держалась настороженно, но потом хорошенько обнюхала Аш и стала тыкаться носом в ее плащ, ища чего-нибудь вкусного.

— Прости, девочка, — одними губами проговорила Аш, тронутая ласковостью и красотой лошади. — Сегодня у меня ничего нет.

Выглянув из-под двери стойла, Аш убедилась, что мастер Хейстикс и конюхи слишком поглощены своим спором и вряд ли заметят, если кто-то выскользнет в дальнюю дверь. Она тихо попрощалась с кобылкой и пролезла под стенкой.

Оказавшись в густом мраке на конце ряда стойл, она стала пробираться к двери. Мужчины трясли головами и шаркали ногами по камню. Спор приобретал нешуточный характер — теперь речь шла уже не о плашках, а о деньгах. Один фонарь догорал, и его огонек сделался оранжевым и тусклым. Аш ступала осторожно, на краешек ступни, и передвигалась вдоль стены, стараясь слиться с серым камнем. О