/ Language: Русский / Genre:child_sf,sf_fantasy, / Series: Мефодий Буслаев

Билет На Лысую Гору

Дмитрий Емец

Аида Плаховна Мамзелькина, трудолюбивая старушка с косой в руках, пошла на серьезное должностное преступление, чтобы помочь Meфодию и его друзьям бежать от гнева главы Канцелярии мрака карлика Лигула. Мир лопухоидов велик, но в нем не спрячешься. Эдем и Тартар тоже отпадают: Эдема ученики мрака не заслужили, в Тартар же особенно торопиться не стоит! Остается только одно место, где Мефодия и его компанию не сразу догадаются искать… Лысая Гора. А еще Мамзелькин а посоветовала ребятам узнать тайну Лигула. Говорят, будто в молодости горбатый карлик провел несколько лет на Лысой Горе и очень невзлюбил это экстремальное местечко. Лигул же тем временем ищет Камень Пути, который даст ему упорство, силу, волю к победе в достижении главной цели – стать повелителем мрака…

ru ru Roland rolan@aldebaran.ru FB Tools 2006-04-07 http://www.fenzin.org 4AEA9424-C3A0-4EFA-9E68-B8E40FF1DB34 1.0 Билет на Лысую Гору Эксмо Москва 2006 5-699-14552-4

Дмитрий Емец

Билет на Лысую Гору

Глава 1. Фея Трехдюймовочка

Эдя Хаврон Зевнул. Эдя Хаврон Вздохнул. Эдя Хаврон заглянул в холодильник, но обнаружил там лишь позавчерашний суп, подернутый жирной застывшей пленкой. Он был голоден и сердит. В карманах позванивала только горсть мелочи, словно он клянчил у прохожих на проезд в метро.

Его работа в спортивном клубе бесславно завершилась неделю назад, когда, печатая очередное меню, Эдя озорства ради изменил его шапку. В новом варианте гордая «Царица пляжа» стала «Королевой Целлюлита». По закону подлости, именно это искаженное меню отправили для подготовки радиорекламы, и никто, конечно, ничего не проверил до самого последнего момента. Начальство Эди не оценило шутку по достоинству, и выброшенный из тихой заводи коктейлей и витаминных салатов враждебным береговым течением Эдя поплыл по реке жизни дальше.

Деньги быстро закончились. А тут еще, прихватив рабочую пятницу и два выходных, его любимая сестрица Зозо уехала в подмосковный дом, где в очередной раз пыталась устроить свою судьбу. Дафна с Мефодием тоже куда-то запропостились, но о них Эдя почти не вспоминал: не до того было. Он, повторяю, был голоден и сердит.

Дверной звонок ласково тренькнул раз, другой и внезапно забился в истерике. Хаврон удивился. Он никого не ждал.

– Кто там? – спросил он.

– Телеграмма! – ответили ему.

Эдя открыл. Но, увы, телеграммы так и не получил. Если, конечно, не считать телеграммой врезавшийся ему в подбородок кулак. Уклониться он не успел. Пыльный коврик с горой Демерджи заботливо постелился под его рухнувшее тело.

Сознания Эдя всё же не потерял и, лежа на коврике, наблюдал, как перешагивая через его тело в квартиру входят трое мужчин.

Первый был бритый толстяк в белой водолазке и черных джинсах, на ремень которых свисало жирное и, вероятно, потное брюхо. Спутники толстяка были два типичнейших братка, одетые в спортивные костюмы и кроссовки. Отличались они друг от друга только тем, что один был рыжеватый, а у другого щеку пересекал шрам.

Захлопнув дверь, владелец жирного брюха пнул Эдю ногой.

– Ё-мое! – охнул Эдя.

– Да твое оно, твое! Вставай, матрос! Разговор есть!

– Спасибо. Я лучше полежу. Трудный, знаете ли, выдался денек, – отказался Хаврон, задумчиво трогая подбородок. Он прикинул, что если встанет, то скорее всего снова получит.

– Я сказал, вставай! – процедил толстяк и опять пнул его ногой.

Эдя неохотно поднялся. Он умел разбираться в интонациях. Его втащили в комнату и бесцеремонно толкнули в кресло.

– Я пришел потолковать с тобой как матрос с матросом. Меня зовут Феликс, – заявил толстяк, оседлав стул.

Эдя хотел поинтересоваться, с какой это-то радости его назвали матросом, но благоразумно промолчал. Хоть матросом назови, только купаться не заставляй.

– Матрос, знаешь, зачем существуют долги? Чтобы их отдавать! Моя же работа состоит в том, чтобы получать деньги с тех, кто не хочет делать это добровольно, – продолжал Феликс.

Фразы лились из него, как из патефона. Ощущались немалый опыт и глубокое профессиональное соответствие.

– Я ничего не должен, – уныло заспорил Эдя.

Отнекиваясь, он торопливо соображал, с каким из его многочисленных долгов связан этот визит. Он был должен целой куче людей, но чисто символические суммы. Во всяком случае, мордобоем нигде не пахло. Максимум могли кинуть в него котлетой или помидором.

Толстяк зацокал языком.

– Два года назад ты работал в ресторане «Египет»?

– Э-э… – сказал Эдя, не решаясь это отрицать. – Возможно. Я много где работал.

– В баре?

– Ну…

Феликс похлопал его по щеке.

– Умный мальчик, головастый! Все помнит!.. Так вот, матрос, вы с напарником продавали там спиртное и прикарманивали часть выручки. Потом ты уволился. Твой напарник продолжал прежние фокусы. Недавно он засыпался… Мы с ним уже говорили, – толстяк посмотрел на свой кулак. – Он раскаялся и уже заплатил штраф. Кроме того, он рассказал нам о тебе.

– Настоящий друг, – печально произнес Эдя. Интуиция подсказывала, что отрицание в данном случае не лучшая идея.

Феликс одобрительно хмыкнул.

– Вот и умница, что все понял!.. Настоящий матрос! В общем, с тебя три тысячи, и разойдемся на встречных курсах.

– Три тысячи чего? Рублей? – неосторожно ляпнул Хаврон и едва не перелетел через кресло. Он даже не заметил, когда толстяк замахнулся. У этой драчливой туши определенно было боксерское прошлое.

– Не обижайся, матрос! Рублями тут не считают! Это чтобы ты стал понятливее. Вернешь деньги? – сказал Феликс,

– Угу. Нет проблем! – злобно проговорил Эдя, трогая скулу. – Ах да, я забыл! Я же пожертвовал их на заморозку Антарктиды! Позвоните моему банкиру на следующей неделе…

Кулак толстяка вновь взлетел. На этот раз Хаврон уловил движение, начавшееся в бедре, но, не успев уклониться, вновь ткнулся ухом в кресло.

– Послушайте, вы! Перестаньте распускать руки! Я что, похож на человека, у которого есть деньги? – заорал Эдя.

Нахмурившись, Феликс повернулся к браткам. Рыжий с большим умственным напряжением, читавшимся на его лице, чистил ногти кнопочным ножом. Парень со шрамом откровенно зевал, разглядывая свои кроссовки. Его длинное лошадиное лицо было унылым. Оба явно скучали от рутинной работы.

– Как думаете? Нет у него денег? – поинтересовался толстяк.

– Похоже на то, – неохотно процедил рыжий. – Квартира убитая. Машины нет, компьютера нет, техника дрянь. Даже если все подчистую вынести, и на пятьсот баксов не набежит… Короче, парень серьезно попал.

– Ладно, матрос. Убедил! – сказал Феликс. – У тебя нет этих денег, мы верим. Мы даем тебе три дня, чтобы ты нашел нужную сумму. Достанешь – твое счастье. Не достанешь – пеняй на себя. Сегодня я бил тебя один и в треть силы. В следующий раз будем бить втроем. И вот что, матрос, даже не пытайся скрыться. Если попробуешь скрыться, мы…

– Дайте я сам догадаюсь! Что-то вроде того, что я сильно пожалею? – внося полную ясность, уточнил Хаврон.

Толстяк отлепил от стула свой массивный зад.

– Не умничай! Я и так вижу, что ты понятливый, – подтвердил он.

Мрачная троица прошествовала мимо пустой кровати Мефодия, попутно и без интереса покосившись на его детскую фотографию, и вытекла на лестничную площадку.

– Ты, матрос, не особенно расслабляйся! А то будешь некрасивый! – сказал на прощание рыжий и сделал ножом движение крест-накрест, будто расписывал Эде лицо.

Дождавшись, пока закроется дверь, Хаврон швырнул в нее тапкой и, подперев голову руками, отдал себя во власть мрачных дум. Так как никаких перспектив достать деньги у Эди не было, то и мысли его долго не задержались на этом тупиковом предмете. Они заскользили дальше, обратившись к вещам самым абстрактным.

«Не иначе, как моя мама, нося меня в животе, засмотрелась в зоопарке на зебру. С тех пор у меня все существование в полоску. Огромная черная и ма-а-асенькая белая!» – думал Эдя, страница за страницей перелистывая свою полную неурядиц жизнь.

Постепенно он дошел до детства, и в памяти у него синим раздутым утопленником всплыла нянька. Тонкие белые губы в сухих трещинках. Сероватый короткий нос. Грубый толстый волос на подбородке. Он двигается всякий раз, как она говорит. Вот нянька больно хватает его за руку, притягивает к себе, сдергивает темные очки, и он видит жуткие глаза без зрачков.

– Разве мало мне сокровищ днепровских порогов? Золото, оружие с десятков разбившихся ладей. Те деньги, что мне платили твои родители, я слепила бы из грязи. Когда-нибудь твоя жизнь доведет тебя до перекрестка, и там снова буду я! Пока же пусть твоя мать уберет эту дохлую птицу! – шуршит голос. Малыш заходится в беззвучном плаче. Он смутно чувствует, что если закричит, сухие пальцы ведьмы сомкнутся у него на горле.

И вновь, хотя прошли уже годы, Эдя ощутил ужас и жуткую сухость во рту. На целые десятилетия старуха стала его кошмаром.

– Прррр! Хватит! Долой воспоминания! Всему свое время. Время проливать слезы и консервировать сопли еще не наступило, – сказал себе Эдя.

Он тряхнул головой и встал, собираясь идти в ванную, чтобы немедленно заняться лицом. Лицо, встретившееся несколько раз с кулаком Феликса, начинало подозрительно тяжелеть. Эдя отлично знал, что это означает. Завтра к утру он сможет выйти из дому только в темных очках. Послезавтра же будет еще хуже: все станет лиловым.

– Во всем надо видеть хорошие стороны. Мне повезло, что я не снимаюсь в рекламе, – проворчал Хаврон.

Он шагнул было к двери, но в этот момент с потолка на голову ему сбежала струйка песка. Удивленный Эдя поднял голову, не понимая, что это за фокусы, и едва успел спасти лоб от маленького кожаного чемодана. Чемодан зацепил его грудь, отскочил, упал на пол и открылся. Прежде чем заглядывать в него, изумленный Хаврон уставился на потолок. Он ожидал увидеть трещину или пролом, но… ничего подобного. Потолок выглядел так же заурядно, как и миллионы других потолков. На худой конец с него могли упасть пласт штукатурки или люстра, но уж точно не чемодан.

Как человек глубоко материалистический, Эдя поспешно просчитывал варианты, «Как же он туда попал? Ага!.. Мефодий или Дашка приклеили чемодан к потолку скотчем. Зачем? Хм, ну мало ли какой бред приходит людям в голову… Чемодан маленький, и скотч его удерживал… Но разве скотч приклеится к штукатурке? И потом, где скотч сейчас?» – думал Эдя, все больше озадачиваясь.

Он присел на корточки и осторожно заглянул в чемодан. Если прежде чемодан был абсолютно пуст (Эдя мог бы поклясться в этом если не своим, то чьим-нибудь чужим зубом), то теперь на дне его лежал сложенный в восемь раз лист плотной желтоватой бумаги.

"Плакат какой-то, " – подумал Хаврон и машинально развернул:

ВНИМАНИЕ: награда 10 000 дырок от бубликов.

Лысегорское отделение маглиции (пересечение ул. Виселичной с Двухгробовым переулком) разыскивает опасную преступницу.

Имя: фея Трехдюймовочка.

Приметы: рост 9 см, талия 7, 5 см. Никогда не расстается со шляпкой. Склонна к неуемны восторгам. Курит сигаретки афганского производства. Владеет навыками боевой магии. На кончиках пальцев ожоги. Единственная выжившая участница европейского командного первенства по роковым сглазам 1478 года.

Обвинения: соучастие в краже артефакта и незаконные предсказания будущего, влияющие на его ход.

Могла бежать в мир лопухоидов. Запрещается оказывать любую помощь преступнице.

Если вам известно что-либо, звоните по номеру 000-00-00 с любого неработающего телефона или воспользуйтесь стандартным заклинанием вызова маглиции.

Эдя перечитал плакат дважды. Ему ни на секунду не пришло в голову, что это может быть чем-то более значительным, нежели детские писульки.

– Кто это писательствует? Дашка? Или Мефодька? Вот так все и начинается. А вообще ничего, есть забавные моменты… Про сигаретки там… – вполголоса произнес Эдя.

Едва он упомянул о сигаретках, как рядом кто-то вежливо кашлянул.

– Ах, какой милый молодой паж! Какое благородное лицо, лишь немного ощетиненное небритостью!.. Чудный юноша, огонька не найдется? – услышал Эдя тихий хрипловатый голос.

Он резко повернулся, но никого не увидел.

"Померещилось, " – подумал он с испугом и, не сохранив равновесия, грузно сел на пол. Вернее, едва не сел, потому что уже в следующий миг неведомая сила взметнула его в воздух и обрушила собеседница, без труда зажигая сигарету прикосновением ногтя.

– Ты фея Трехдюймовочка! – неожиданно для себя выпалил Эдя. Одновременно он подумал, не являются ли все эти глюки на тему фей прямым следствием того, что Феликс бил его по голове.

Молоденькая дамочка всполошилась. Затрепетала крыльями. Уронила шляпу. Эдя увидел длинные темные волосы, подхваченные золотым обручем.

– Умоляю, больше ни звука, князек! Магия и мое имя, произнесенное вслух! Этого достаточно, чтобы узнать…

– Что узнать?

– Тшш! Не так громко! Я не глухая! И почему вы, великаны, всегда так орете? Поверь, самые простые слова имеют гораздо больше силы и смысла, если произносишь их шепотом.

– А?.. Чего?.. – не понял Хаврон.

Нетерпеливо отмахнувшись от Эди, незнакомка торопливо сложила веер, перевернула его и – в руках у нее оказалась волшебная палочка, которая заканчивалась хрустальным шаром. Внутри шара с сухим неприятным треском перекрещивались фиолетовые молнии.

– Магическая палочка-веер пятиударного действия… Ни один лопухоид не должен касаться шара, если, разумеется, в его планы не входит стать пеплом… Даже смотреть лишний раз не следует. А теперь минутку терпения, вагон понимания – я экранирую пространство!.. – предупредила фея.

Она обошла комнату и поочередно коснулась палочкой всех стен и пола. Эдя слышал сухое потрескивание. Лишь однажды ему померещилась прозрачная стена, тонкая, как кисея, слившаяся с основной стеной комнаты. Но скорее всего это был обман зрения. Последней настала очередь потолка. Трепеща прозрачными крыльями, фея взлетела и коснулась его.

– Уф! Теперь я спокойна. Если они не засекли меня раньше, то я в безопасности. А, герцог-переросток? Что ты думаешь? – спросила Трехдюймовочка, успокаиваясь.

Эдя молча проглотил сомнительный титул.

Порхая вокруг, фея внезапно заинтересовалась его лицом.

– Ах, мил-человек! Как можно так небрежно относиться к своей физиономии? Лицо дается лишь один раз. Удивляюсь я вам, мужчинам! О чем вы только думаете? Неужели нельзя наносить удары по какому-нибудь другому месту?

– Похоже, нельзя, – проворчал Эдя.

– Ах-ах-ах! Зачем же таким колючим голосом? Твоей маме стоило больше любить тебя в детстве, князек!

– Она меня и так любила.

– Поверь, мне лучше знать. Твоя мама больше любила твою сестру. Это заметно по маленькой морщинке чуть выше переносицы. И по рисунку на сетчатке твоего левого глаза. И не спорь со мной, лопухоид!

– Как ты меня назвала? – любознательно переспросил Эдя.

Он никогда не упускал случая пополнить свой богатый словарь бранной лексики.

– Прости, князек! Я забыла, что ты непосвященный. Выкинь все из головы! Позволь, я займусь твоим лицом… У меня большой опыт. Пару раз я присутствовала при изготовлении мумий. Ты выглядишь чуть лучше, но такой же бледненький… Ты часом не мертвяк, нет?

Не прибегая к волшебной палочке, фея коснулась лица Эди легкой ладонью. Он ощутил покалывание, а в следующий миг Трехдюймовочка уже сидела на краю шкафа и как ни в чем не бывало болтала ногами.

– О, какая прелесть! Уже не болит, не так ли? Никаких следов не будет! Даю пожизненную гарантию. Попутно я убрала с зубов пару пятнышек кариеса, избавила тебя от прыщей, ушной серы и перхоти! Ну и от кое-чего другого по мелочи! – похвасталась она.

Эдя метнулся к зеркалу. Из зеркала на него воззрилось нагловатое, небритое, но очень здоровое и довольное лицо, которое в равной степени могло принадлежать брачному аферисту и трубачу провинциального оркестра. Фея не шутила. Она убрала все лишнее: нездоровую синеву под глазами, следы кулаков Феликса и даже бестолковую родинку у правой брови. Стоя у зеркала, Эдя торопливо просчитывал все плюсы обладания собственной феей. Плюсов было море, но и минусов, правда, тоже. Главные минусы Эдя связывал с теми, кто разыскивал фею. Подумав об этом, он покосился на телефон, соображая, не звякнуть ли 000-00-00, но эта предательская мысль задержалась у него не дольше, чем на секунду. Менять живую и всемогущую фею на какие-то бубличные дырки!.. Это уж увольте!

Хаврон как человек принадлежал к распространенному ныне типу корыстных и циничных, однако в душе был даже слегка идеалистом. Правда, скажи кто-нибудь ему нечто подобное, Эдя скорее всего передернулся бы от омерзения и принялся бы протестовать.

– Я тебя никому не отдам! Ты сокровище! – воскликнул Эдя.

Трехдюймовочка одарила его снисходительной улыбкой.

– Спасибо. Мне уже говорили такое. Хотя я слышала и обратное. Особенно со стороны неблагодарных конкурентов. Они обвиняют меня во всевозможных преступлениях.

Хаврон помрачнел.

– За твое «спасибо» я не скажу тебе «пожалуйста». А за что тебя разыскивают? – спросил он, проверяя.

– Дорогой великанчик! – сказала фея, мило картавя. – Запомни это однажды и больше не повторяй ошибки. Если ты увидел афишу, то потому лишь, что я сама этого захотела…

– То, что в афише, правда?

– Разумеется. Незаконные предсказания будущего – полбеды. На это долго смотрели бы сквозь пальцы, если бы не другой мой проступок… Я помогла похитить артефакт, – сказала Трехдюймовочка.

– Это уже интересно. И как же ты это сделала? – спросил Хаврон.

Фея быстро взглянула на него и наморщила лоб.

– Однажды вечером ко мне явился закутанный в плащ человечек. Я даже лица его не разглядела. Что-то такое мелкое и незначительное. Он принес мешочек алмазной пыли и потребовал у меня заговорить ее. Алмазная пыль, видишь ли, отличная вещь. Большинство артефактов защищены от телепортации и от кражи, однако если посыпать их алмазной пылью, на которую наложена магия фей, артефакт можно унести без особого риска…

– Типичная подстава! Зачем же ты согласилась?

Трехдюймовочка вспорхнула и перелетела на подоконник.

– Я не могла отказаться. Когда-то давным-давно один маг спас мне жизнь. В благодарность я подарила ему кольцо и пообещала, что исполню любую – даже самую невероятную – просьбу того, кто покажет мне его. И вот в тот вечер мне вернули мое кольцо и напомнили об обещании в ультимативной форме.

– А почему ты не отказалась?

– Ты глуп! Магические обещания нельзя нарушать! Даже темные маги вынуждены держать слово, если уж его дали… – с раздражением отвечала Трехдюймовочка.

– К тебе пришел он? Тот, что спас тебя?

Фея замотала головой так решительно, что едва не потеряла шляпу.

– Ничего подобного. Тот был гораздо выше и не стал бы прятать лицо. Но кольцо было мое. Взять клятву назад я не могла и заговорила алмазную пыль. Человечек молча повернулся и исчез, спрятав под плащом мешочек с пылью. Прошел день, еще день, потом неделя. Все было тихо. Я начала уже успокаиваться, как вдруг среди ночи на Лысой Горе поднимается страшный переполох. Упыри, ведьмы, оборотни, всякая прочая шушера – все носятся как ошпаренные и сплетничают как сглаженные бабки, хотя никто толком ничего не знает. Даже мертвяки и те повылезали из могил, хотя у них был законный выходной и вообще не их ночь…

– А что, бывают и их ночи? – с суеверным ужасом спросил Эдя.

Трехдюймовочка поморщилась. Ответ для нее был слишком очевидным.

– Наутро понаехали шишки из Магщества Продрыглых Магций и завертелось. Площадь, где находится Хранилище Артефактов, моментально оцепили. Накануне ночью кто-то проник в хранилище, а оно у нас путаное, как лабиринт. Расположение коридоров и комнат меняется каждое новолуние. Предположили, что похититель еще внутри, потому что телепортировать из хранилища невозможно. Две группы боевых магов и проводник проникли в хранилище и все там обшарили. Разумеется, никого не нашли. В полу хранилища зияла дыра. Явная работа нежити. Только нежить могла подрыть лабиринт в такие короткие сроки. Все артефакты были на месте, кроме одного… – фея выщелкнула из пачки новую сигарету.

Эдя подумал, что она либо чудовищно волнуется, либо действительно курит как паровоз.

– Барон, огонька! А, да, я забыла! – сказала она и вновь воспользовалась ногтем.

– Так что украли-то? – нетерпеливо спросил Эдя, не любивший долгих предисловий.

Оберегая дым в легких, фея подняла брови и сделала несколько зигзагообразных движений сигаретой.

– Знаю, что какая-то невзрачная с виду вещица… Вскоре я услышала, будто на месте преступления обнаружили алмазную пыль. Не дожидаясь, пока меня вычислят – а это легче легкого сделать по наложенной на пыль магии, – я скрылась. Несколько дней прожила у знакомой колдуньи, а потом старушка перетрусила, и я бежала в мир лопухоидов, – сказала фея.

– А остаться нельзя было? Ну объяснить этим шкетам из Магщества: мол, клятва и все такое? – спросил Эдя.

Трехдюймовочка выпустила дым через ноздри.

– Можно – нельзя, какая разница! – нервно отвечала она. – Им нужны не объяснения, а исчезнувший артефакт. Вот увидишь, они пошлют за мной Глиняного Пса!

– Это так страшно? Что за Глиняный Пес-то?

– О, некромагия! Ни больше и ни меньше. Наскоро слепленный кусок глины, пропитанный человечьей и собачьей кровью в соотношении один к трем. Не знает усталости. Обладает потрясающим нюхом. Пока не высохнет кровь – будет идти по следу и приведет к похитителю даже в том случае, если он телепортировал. Когда же Пес совсем близко – телепортации вообще становятся невозможными. Сама возможность их перечеркнута па корню. Короче говоря, скрыться от Пса чудовищно сложно!

– А как он возьмет след? – легкомысленно спросил Эдя.

Он никогда особенно не интересовался собаками и знал о них лишь то, что не стоит особенно размахивать руками, когда проходишь на улице мимо.

– Как можно такое спрашивать! Да проще простого! – всплеснула руками фея. – А алмазная пыль с наложенной на нее магией? Моей магией! Уверена, он уже идет по следу. Проклятая глиняшка! Сидеть вот тут и бояться! Тьфу, ненавижу!

Продолжая порхать по комнате, Трехдюймовочка едва не врезалась в детскую фотографию Мефодия. От ее взгляда не укрылся и ошейник Депресняка, валявшийся па некогда занимаемой Даф кровати.

– Ого! – воскликнула она. – Я не ошиблась! Веселенькое местечко! Они не скоро догадаются, что я могу оказаться ЗДЕСЬ…

Эдя хотел уточнить, что она имела в виду под «здесь» и что такого особенного в его комнатушке на окраине города, но не стал. Последнее время их дом порой казался ему очень странным местом. Хаврон чувствовал это с остротой так и не выросшего ребенка.

– Кстати, – продолжала фея. – Раз уж я тут поселилась, кое в чем я должна признаться. Ты готов к признаниям?

– Смотря к каким, – осторожно ответил Эдя.

– А к таким! Если ты заметишь, что я резко переменилась, перестала тебя узнавать, угрожаю или пытаюсь напустить на тебя порчу – не тревожься, не возмущайся. Дело в том, что это буду не я.

– Как это не возмущаться? – не понял Хаврон. – Тогда я тоже хочу вас предупредить. Если однажды я запущу в вас молотком, просверлю дрелью или случайно вылью на голову кипящее молоко – не тревожьтесь и не качайте права! Это буду не я.

– Видишь ли, тут такое дело… Это неприятная семейная тайна, почти скелет в шкафу, – продолжила Трехдюймовочка со смущением в голосе. – У меня была сестра-близнец. Как ни больно это говорить, особа не слишком приятная во всех отношениях. Феи обычно служат свету – она же служила тьме. Век темных фей обычно бывает недолог. О том, как она встретила свой конец, рассказывать тебе я не буду. Если она захочет – расскажет сама…

– Что сделает? – с суеверным испугом переспросил Хаврон. Его не слишком тянуло общаться с умершими феями.

Трехдюймовочка пропустила его реплику мимо ушей. Она страдала. Ее маленькие руки мяли поля соломенной шляпки.

– Как бы там ни было, сестра есть сестра. Я позволила ей – позже я сто раз об этом пожалела – вселяться в мое тело на любую треть суток по ее выбору. Так вот – она пользуется этим правом до сих пор. Я не знаю точно, что происходит в те часы, когда она занимает мое сознание, но сдается мне, что ничего особенно хорошего. Тело всегда достается мне объевшимся и уставшим. Я вынуждена отсыпаться, тратя на это добрую половину своих шестнадцати часов. Вот и получается, что, хотя ей принадлежит всего треть суток, на самом деле у нас все поровну, так как еще треть я вынуждена отсыпаться и вообще приводить себя в порядок!..

– Разве с вами что-то не в порядке? – неосторожно сказал Эдя.

– РАЗУМЕЕТСЯ, НЕТ! – взвилась фея. – Смотри, в кого превратила меня эта обжора! Я ее ненавижу! Иногда, чтобы в нее ничего уже не влезло, я назло ей съедаю две крошки орехового рулета и выпиваю наперсток молока! Но разве эту свинью проймешь? С нее же все как с гуся вода!

Негодующее лицо Трехдюймовочки приобрело багровый оттенок. Эдя терпеливо слушал. Он уже привык, что как только речь заходит о родственниках, особенно о братьях и сестрах, самые приличные с виду люди начинают грызть зубами полировку.

– Да что она вообще может! Никакой усидчивости, никакой любознательности! Не умеет заплетать в косы солнечные лучи! Вышивать росой на листьях эвкалипта! Превращать слезы в морские жемчужины! Только и способна, что предсказывать будущее!.. Ну да, в боевой магии она тоже отлично разбирается! Но это же дурновкусие! Фея и вдруг боевой маг, устраивающий в кабаках дебоши!

Эдя сладко прищурился, представив себе крошечную фею, разносящую с пьяных глаз клуб «Царица пляжа».

"Хорошо бы ее туда подослать… Типа как подкачаться соломинкой из бара, " – подумал он.

– Понял я, понял. Жуткая у тебя сестра! Соболезную. У меня у самого есть сестра, так что МОЖЕШЬ мне не говорить, – сказал он, пытаясь прекратить излияния на семейную тему.

– Сестра? Что, тоже безумная волшебница? – посочувствовала фея.

– Хуже. Она постоянно ищет человека, которому можно сковать палец обручальным кольцом. Я заранее не завидую этому бедолаге.

– Венец безбрачия? – с интересом спросила фея. – Твоя сестра не ссорилась с сильными волшебниками, нет?

– Да, как с папашкой Мефодькиным развелась, так и ищет… Лет уже десять, наверное…

– Это еще терпимо, – авторитетно произнесла фея.

Хаврон, однако, так не считал.

– Но не в одной же комнате!.. Иметь старшую сестру – это такое уродство. Мне было тринадцать, когда к Зойке начали ходить всякие кретины! Толклись здесь целый день, сидели на моей кровати, ломали мои ролики, ржали как кони… Порой мне хотелось одолжить у кого-нибудь ружье! А потом завелась эта белобрысая мелочь со сколотым зубом, и стал вообще атас! – сказал Хаврон недовольно.

– Ну-ну. Не жалуйся. Помучайся еще лет десять. Когда тот маленький мальчик, что болтается в рамке, войдет в силу, комнат у вас будет побольше. Как ты смотришь, чтобы поселиться в усадьбе Кусково? При желании можно переименовать ее в сельцо Хавроново! – предложила фея.

Эдя недоумевающее заморгал. Слова феи он воспринял как глупую шутку.

– Как это?

– Думаешь, тесновато будет? Ну тогда переселишься в Версаль!..

– Очень он мне нужен. Лучше я повыгоняю всех из нашего подъезда, поломаю тут все перегородки, посажу пальмовый лес, а сам буду качаться в гамаке и есть бананы. На крыше же помещу снайпера, чтоб он отстреливал всех, кто хотя бы издали похож на жениха! – сказал Эдя.

Порой он фантазировал в этом направлении, так что тут у него все было разработано до мелочей.

– Как скажешь, – послушно сказала фея. – Я бы и сама могла тебе все это устроить, но, боюсь, что мне не стоит особенно светиться с магией. Вот моя сестра – другое дело. Иногда ее несет. И она начинает делать глупости.

– Хм… А как вас отличить? Ну тебя и сестру? – спросил Эдя заинтересованно.

– Меня и сестру? О, ты нас не спутаешь, не волнуйся! Я худею, а эта свинья обжирается. Именно из-за нее моя талия почти равна моему росту. Я курю, а она ненавидит курево. Она пачкает мои волосы! Пользуется кошмарными духами! Ссорится с моими друзьями! Ну и многое-многое другое!.. Единственное, что меня утешает – то, что в последнее время мы не общаемся. Когда есть я – нет ее. Когда есть она – нет меня, – заявила Трехдюймовочка.

– А она меня не прикончит? – спросил Эдя с сомнением.

– Пусть только попробует! Я начерчу на тебе знак, и она поймет, что ты лопухоид, находящийся под моим покровительством! – решительно сказала Трехдюймовочка.

Она подняла веер и, прежде чем Хаврон успел сообразить, что она собирается сделать, быстро начертила в воздухе какой-то знак. Эде почудилось, будто его груди коснулось что-то жгучее. Он вскрикнул, схватился за грудь, по странное ощущение уже исчезло.

– Не надо пугаться! Это мое личное магическое тавро. Так мы, феи, метим единорогов, и ни один упырь не осмеливается пустить в них стрелу… Не беспокойся, в твоем случае метка временная. Дня на три, не больше… Зато теперь моя сестренка тебя узнает.

Заглянув под майку и не обнаружив на груди ничего, кроме привычной шерсти, Эдя мало-помалу успокоился.

– Все равно, предупреждать надо… Тоже мне, нашла единорога! А как зовут твою сестру?

– Двухдюймовочка!

– Ну и имя. А эта… как ее… Дюймовочка вам не родственница? – спросил Эдя, и тотчас поплатился за свой невинный вопрос.

Магическое поле возмущенной феи отбросило его на добрых полметра. Трехдюймовочка топнула ногой.

– Кто? Дюймовочка? Ты бы еще спросил, не родственница ли я винтовке, как спросил меня один остряк-самоучка!.. Ныне покойный, осмелюсь добавить!!! Дюймовочка! Фыр! Эта скандальная особа! Чего стоит ее непозволительный флирт с кротом, который, кстати, вовсе не был кротом изначально! Милейший отставной казначей из гномов. Немного занудный и бережливый, согласна, но нисколько не заслуживающий такой участи… И потом, между нами, брак Дюймовочки с королем эльфов был слишком скоропалительным. В нашем кругу не признают неравных браков. И знаешь почему? Потому что когда исчезает любовь, остается неравенство!.. И что тогда делать бедным людям? Грызть локти и метать стрелки дартса в свадебные фотографии!

– Но в сказке все совсем по-другому! – сказал Эдя, на всякий случай отодвигаясь подальше от сердитой феи.

– Сказки, юноша, это политическая реклама магического мира. Всего-навсего! Та сторона, что победила, моментально заказывает о себе сказку. Взять хотя бы сказки об Иванушке-дурачке! Все они заказаны его женой, Василисой, которая фактически одна и правила государством, скинув царя Гороха! Ивашка же до старости сопли на кулак мотал. Василисе приходилось вкладывать чудовищные средства, раскручивая его как самостоятельную политическую фигуру. Она подкупала разбойников, змеев и великанов, которые трубили повсюду, что он победил их. Заставила даже своего дядьку Бессмертника Кощеева похитить ее. а Ивашка сдуру, вместо того чтобы найти ее за шесть месяцев, как предписывалось сценарием, искал целых семь лет… В общем старая и скучная история! Загляни в любой учебник магического пиара! Эй, ты меня не слушаешь?

– Ага. То есть не ага! – поправился Хаврон.

Думал он действительно не о магическом пиаре. Его вдруг осенила мысль настолько же блестящая, насколько и наглая. Ему пришло в голову, что можно попросить денег у феи и откупиться от Феликса.

Однако не успел он на это решиться, как с Трехдюймовочкой начало происходить нечто странное. Лицо – не лицо даже, а выражение его – неуловимо изменилось. Оно сделалось саркастичным и колючим. Фея брезгливо уставилась на сигарету в своих пальцах, отбросила ее и принялась негодующе размахивать шляпой.

– Омерзительный дым! Эта дурында опять прокурила мне все легкие!

Затем взгляд феи остановился на том, чем она рассеивала дым.

– И снова эта отвратительная шляпа! Я же писала зануде, чтоб она не смела ее носить! Ну-ка посмотрим, что она мне ответила, – сказала она и взглянула на внутреннюю часть полей шляпы. – Как? Куда-куда я должна пойти? И это она пишет родной сестре, которую не видела столько времени! – проговорила она с негодованием и, подбросив шляпу, испепелила ее взглядом.

Эдя покосился на часы. Минутная стрелка только-только переползла отметку «12». Часовая же была на четырех.

«Любая треть суток!.. Значит, это Двухдюймовочка!» – понял Эдя.

Закончив со шляпой, фея соизволила заметить Хаврона.

– А это что за великан-недоросток? Неужели зануда завела себя нового пажа-лопухоида? О, она его даже пометила! Ну разумеется! Она еще в детстве подписывала все свои вещи! Пеналы, линейки, чулки, волшебные палочки! Эй, существо, как тебя зовут, и где моя сестрица тебя откопала?

Эдя представился. Он пояснил, что его-то как раз нигде и не откапывали и что в его квартире Трехдюймовочка скрывается от преследователей с Лысой Горы.

– Разумеется! Зануда все-таки нарвалась и намылилась в лопухоидный мир! Предупреждала я ее. чтобы она не давала кому попало обещаний! Ну-ну, Хаврон Эдуардович, или как тебя там, ври дальше!.. Что тебе сеструха наговорила обо мне? Что я истеричка, психопатка, темная фея, которая кого попало превращает в змей, лягушек и пьяных водопроводчиков? Не молчать! Отвечать! – велела Двухдюймовочка.

Хаврон из осторожности промычал что-то, не вдаваясь в подробности. Двухдюймовочка не стала настаивать, вполне удовлетворившись мычанием.

– Великанчик! За мной шагом марш! По сторонам не глазеть! С мухами телепатически не общаться! – приказала она.

Перелетев на кухню, она моментально, одним магическим чутьем, прозрела спрятанную в шкафчике за кастрюлями бутылку коньяка. Об этой бутылке, составлявшей секретные стратегические запасы Зозо, не знал даже Эдя. Хаврон мысленно боднул сестру в ауру.

«Таилась! От родного брата!» – подумал он с негодованием.

Раскупорив бутылку одним движением веера, фея заставила ее взмыть в воздух и наполнила возникший в ее руке стаканчик из темного непрозрачного стекла. Размером он был не больше наперстка.

– Разве феи пьют не нектар? Амброзию там и все такое? – вежливо поинтересовался Хаврон.

– Феи пьют все, что не едят… И едят все, что не пьют!.. Ну, за встречу! – сказала Двухдюймовочка.

Наперсток мигом опустел. Вдогонку за первым стаканчиком последовал второй. Затем, притормозив на время с коньяком, Двухдюймовочка занялась раскрытием темы венских колбасок. Откуда они взялись, Эдя сказать затруднился бы, но, судя по всему, Двухдюймовочка свистнула их в одном из центральных ресторанчиков. Учитывая размеры колбасок, фее приходилось уменьшать их в два или в три раза. Голодный Эдя грустно наблюдал за этим кощунством.

«Не хочет угощать и не надо! Просить не буду. Нет смысла размениваться на пустяки. Хорошо бы стрельнуть у нее денег…» – подумал Хаврон.

– Меня тут грозили убить, – начал он издалека. Двухдюймовочка закивала с набитым ртом.

– Хорошая мысль! Одобряю. Если нужна будет помощь – пусть свистнут меня. Ты так огромен и нелеп, – пробормотала она.

Хаврон понял, что бить на жалость бесполезно.

– Я должен много денег! Вот я и подумал, что ты могла бы… – начал он.

– Дальше можешь не продолжать, великанчик. Пункт XII «Книги запретов», – перебила фея.

– Чего?

– Озвучиваю: «Под угрозой лишения магии феям и другим волшебным существам запрещено творить деньги и другие средства обмена из воздyxa, грязи, морской воды и проч. Заговаривать счетные машины, банкоматы, одурачивать сервера и банковские терминалы. И тем более запрещено передавать добытые упомянутым образом денежные средства лопухоидам». В средние века было иначе. Хоть из воздуха золото делай, сейчас же, увы… Низзя!

– Но почему? Это же такая ерунда! – воскликнул Эдя.

– Как ты сказал? Не рассуждать! Молча-а-ать! – заорала фея.

Хаврон тревожно притих. Разгневанная фея попыталась перелететь с мойки на кухонный стол, где она оставила стаканчик, однако слишком объелась, и стрекозиные крылья работали вхолостую. Заметив это, Эдя деликатно подставил ладонь и перенес фею на стол.

– Отбой команде «молчать!» – смилостивилась Двухдюймовочка, у которой, как у всякой уважающей себя феи, было не семь, а семьдесят семь пятниц. Причем не на неделе даже, а в одном четверге.

– Ты начинаешь нравиться мне, великанчик! Ты такой комнатный, не слишком громоздкий, тебя можно посылать за жратвой, когда влом применять волшебную палочку. Хочешь стать моим пажом, назло моей сестрице? Воображаю, что она скажет, когда вместо своей метки увидит на тебе мою!

Эдя немедленно подтвердил готовность стать чьим угодно пажом, и снова принялся клянчить денег.

– Ну пожалуйста! Это же так просто! – с надеждой сказал он.

– Именно потому, что просто, это и запрещено. Будь все иначе, любой спятивший маг смог бы забросать мир лопухоидов тюками денег не менее реальных, чем настоящие купюры. Или вообще превратить всю бумагу мира в деньги. Это привело бы лопухоидный мир, который и так держится на соплях, к катастрофе, – назидательно сказала фея и осушила еще один наперсток коньяка.

Ее маленькие уши, чуть оттопыренные, как у всех фей, побагровели.

– А обойти этот запрет никак нельзя? – заговорщицки спросил Хаврон. – Ну там вместо денег дать мне штучек десять бриллиантов?

– Сколько-сколько? – с улыбкой переспросила фея.

– Ну пять… – неохотно поправился Эдя.

– А не лопнешь?

– В крайнем случае… ну в самом крайнем… один, – убито произнес Эдя, испытывая сильное желание уронить на всезнающую фею кастрюлю.

– Оно, конечно, можно. Очень даже запросто, – мрачно заверила его Двухдюймовочка. – Вся проблема в том, что ты собираешься превратить бриллианты в деньги, а я об этом знаю… Даже при условии, что на Лысой Горе ничего не пронюхают, это станет известно «Книге запретов», и тогда я лишусь своей магии. До капли. «Книга запретов», видишь ли, не просто книга. Это закон, который исполняет сам себя, не зная снисхождения.

Убедившись, что на добровольный энтузиазм рассчитывать не приходится, Эдя решил стимулировать энтузиазм принудительный. Вскочив на стул, он разразился проникновенной тирадой. В своей речи он особенно напирал на то, что феи всегда помогали людям, а под конец, в ораторском припадке, заявил о своей готовности обратиться за братской помощью к Трехдюймовочке и стать ее пажом на веки вечные. Несмотря на бедность риторических фигур, речь, особенно в финальной своей части, подействовала на Двухдюймочку отрезвляюще.

Фея тревожно зашевелилась и выразила готовность помочь.

– Только без денег! Придумай что-нибудь другое! – заявила она.

Эдя спрыгнул со стула. Он решил не мелочиться и просить сразу много.

– Нет денег – не надо! Тогда что-нибудь другое. Все, что поможет быстро разбогатеть. Какая-нибудь блестящая находка из будущего. Например, вечный двигатель? Нет? Тогда секрет превращения карандашного грифеля в алмазы или водопроводной воды в бензин? А-а?

– Великан, ты совсем тупой! – мягко сказала фея. – Ты меня переоцениваешь. Я волшебница, а не технарь. Если будет нужно, я могу сделать так, что прямо здесь и сейчас появится лошадь, но попроси у меня чертеж машинки, делающей живых лошадей, и я покручу пальцем у виска…

Эдя схватился за голову. Ему хотелось встать на четвереньки и выть на луну. Вскочив, он забегал по кухне. Внезапно его ногу нежно обвила старая газета. Хаврон пнул ее, но при этом взгляд его непроизвольно зацепился за заголовок.

– «Пророк»! Вот оно! «Пророк»! Вот что мне поможет! – заорал он, целуя газету.

– О, буйное помешательство! Вот что бывает, когда между головой и телом не выдерживается пропорция один к девяти! – со знанием дела сказала Двухдюймовочка.

Наконец Эдя успокоился и стал выражаться более ясно.

– Наша золотая жила – пророчества! – пояснил он. – «Пророк» – популярное телевизионное шоу. Чем больше предсказаний сбывается, тем грандиознее приз. Разумеется, многое зависит от глобальности предсказаний. Такие мелочи, как дождик в среду вечером или повышение цен на нефть в «Пророке» не котируются. Нужны яркие, необычные, сенсационные предсказания. Ты справишься! Твоя сестра говорила, что ты отлично гадаешь!

Убедившись, что великанчик больше не прыгает и не вопит, фея поинтересовалась, велик ли приз.

– Сумма каждый раз увеличивается втрое. Кажется, за одно правильное предсказание три, за два – девять и за три – двадцать семь тысяч… – припомнил Эдя.

– Двадцать семь тысяч чего?

– Долларов.

– О! – удивилась Двухдюймовочка. – Разве доллары еще что-то стоят? По-моему, после того как Америка отказалась от национальной валюты…

Эдя подался вперед.

– Погоди! Америка отказалась от долларов?

– А разве нет? Я как-то от нечего делать нагадала это на кофейной гуще. Долларов, евро – ни чего не будет. Весь мир перейдет на единую валюту. Называется гамосап, производное от homo sapiens. Даже намекать не буду, как немедленно окрестят это всякие неостроумные люди… Хе-хе! Ты не представляешь, до чего предсказуем первый круг ассоциаций даже у неглупых как будто лопухоидов!

– Это точно насчет долларов? – серьезно спросил Эдя.

– Что? Да как ты смеешь, великанчик! Кофейная гуща – мой конек, – заявила фея.

Предчувствуя сенсацию, Эдя схватил карандаш.

– В каком году примут эти самые гомосапы? Фея наморщила лобик.

– В 2050-м, по-моему. Или нет, вру, в 2050-м Россия вновь станет монархией… Значит, где-то в 2045-м, – легкомысленно промурлыкала она.

Сделав на клочке бумаги запись, Эдя покрутил в пальцах карандаш.

– Слишком долго ждать, – удрученно сказал он. – Вот если бы это случилось завтра, тогда со всем другое дело. Еще что-нибудь у нас есть?

Эдя покрепче ухватился за карандаш, По его лицу забродило вдохновение. Минут через десять он глубокомысленно созерцал столбик предсказаний.

– Всплеск рождаемости – 2012-й. Три года подряд у всех будут рождаться исключительно двойняшки. Тайна вечной жизни – 2018 год… – бормотал он. – Бессмертный роман «Тридцать первый сребреник» – 2019-й. Перенос столицы в Саратов – 2040-й. Москва становится курортным городом после образования в Раменках нового шельфового моря. Вокруг Москвы зеленеют ананасовые и банановые плантации – примерно 2060-й. Чукчи мигрируют на юг и дарят человечеству один за другим семь гениев – после 2065-го и дальше. На Урале появится новая гора высотой в девять километров – 2068-й. Создание мозговых протезов – около 2090-го… О, нет! Если я это озвучу, меня упекут в психушку, причем до того, как в 2034-м все психушки закроют на переучет…

Эдя еще раз скептически посмотрел на бумажку и скомкал ее, правда, почему-то очень осторожно.

– Никуда не годится! «Пророк» этого не возьмет. Таких бредовых предсказаний у него пруд пруди. Чтобы он поверил, нужна изюминка! Событие, которое произойдет в самое ближайшее время! Завтра! Послезавтра! – заявил он. Двухдюймовочка вздохнула.

– Ну хорошо… Так и быть… Попытаюсь предсказать что-нибудь из ближайшего будущего. Исключительно, чтобы позлить сестру. Но учти, великанчик, только посмей после этого стать ее пажом! Еще раз увижу на тебе ее метку – следующая метка будет на твоем гробу! – предупредила она.

Фея вытерла губы и, встав, искоса посмотрела в окно. Эдя услышал, как она бормочет:

– Тэк, что у нас тут?.. Луна в упадке. Венера уже не видна… Ветер северо-западный девять сквозняков в секунду. На фиалке высох третий лист… Первая буква в имени прадедушки этого болвана "В"… Ну-ка, дружок, вырви у себя сколько хочешь волос! – вдруг потребовала она, повышая голос.

– Что, прямо так? – встревожился Эдя.

– Да ты еще и трус? Рви давай! Смелее!.. Магия требует жертв… Сколько вырвал? Считай! Что, девять? Точно девять? Ну тем хуже для тебя…

– Почему хуже? Не получилось? – забеспокоился Хаврон.

– Напротив, все получилось просто отлично! – заверила его Двухдюймовочка. – Слушай, глупый великанчик!.. Завтра из реставрационной мастерской при Пушкинском музее будет похищена картина «Мальчик с саблей» работы неизвестного художника. Она пропадет среди бела дня, из охраняемого помещения, и круглосуточно направленная на нее видеокамера ничего не зафиксирует. Кто-то наденет на нее – на видео камеру, то бишь! – носок с сохранившимся ценником.

Низко висящая лампа закачалась, задетая взвившимся затылком Эди.

– Когда ограбят мастерскую? – крикнул он.

Двухдюймовочка удивленно подняла брови.

– Ну я же, кажется, сказала, – завтра! И еще раз повторяю: не вздумай стать пажом моей сестры. Ты понял, великанчик? Только попробуй служить ей, а не мне, и я превращу твои уши в свиные!.. Эй ты куда? Я с кем разговариваю?

Но Эдя уже мчался к дверям, словно его пре следовал осиный рой.

– Ох уж эти великанчики! Убежал и даже руку не поцеловал!.. Выпить мне, что ли, коньяка! Пусть у сеструхи башка потом трещит! – мечтательно произнесла Двухдюймовочка.

Час спустя стеклянная дверь буфета главного корпуса «Стаканкино» отразила стремительно несущегося Эдю. Мимо милицейского поста на входе внизу он пробрался каким-то чудом, примазавшись к группе участников спортивного шоу «Тяни-Толкай». Едва прошмыгнув пищащий металлоискатель, усмотревший грозное оружие в обычных ключах, он нагло удрал от тянитолкаевского ассистента и моментально заблудился в одном из коридоров. Здесь, перейдя с кроссового бега на спортивную трусцу, он отловил за локоть молоденькую секретаршу, дожевывавшую на ходу песочное пирожное.

– Где «Пророк»? – крикнул Эдя ей в новенькое ухо.

– Шестой этаж. Три комнаты сразу у лифта, – пугливо роняя крошки, объяснила секретарша.

Вскоре бывший официант задумчиво созерцал одинаковые железные двери. На первой было: «НЕ БУХГАЛТЕРИЯ! ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ!» На второй: «БУХГАЛТЕРИЯ! НЕ ВХОДИТЬ!» и на третьей: «ПРИЕМ ПРЕДСКАЗАНИЙ СТРОГО ПО ТЕЛЕФОНУ!»

Кроме упомянутых надписей, на одной из дверей красовался захватанный график съемок, на котором кто-то понаставил карандашом язвительных вопросительных знаков.

– Будем считать, что я не посторонний! Я курица, которая снесла для них сенсацию. Они примут меня с распростертыми объятиями, – сказал себе Эдя, с трепетом открывая первую дверь.

Бывший официант наивно ожидал оказаться в творческом пекле, где методом проб и ошибок, в бесконечных дублях и режиссерских криках куется массовое искусство, но, увы, загроможденная столами комната была почти пуста. Лишь у окна происходило какое-то подобие деятельности. За столом, к Эде затылком, сидел молодой мужчина в светлой майке и, страдальчески потея, топтал клавиатуру компьютера двумя пальцами.

– Добрый день! Моржуева не видели? Ведущего, в смысле? – крикнул Эдя, обращая свой вопрос к одинокому затылку.

Затылок не ответил. Эдя разглядел украшавшиe голову мужчины наушники.

– С этим все ясно. Он как три обезьянки сразу ничего не видит, ничего не слышит и ничего никому не говорит, – прокомментировал Эдя, толкаясь в следующую дверь. Но, увы, и эта комната его ничем не порадовала. В ней Хаврон нашел лишь одинокого электрика, который, стоя на стремянке, старался не уронить себе на голову пластиковый плафон. Несмотря на теплое время года, шея у электрика была обмотана длинным красным шарфом.

– Приветствую вас! Вы не знаете, где… – начал Эдя, созерцая эту картину.

– Закройте дверь! Сквозняк! Говорят вам, я простужен! – засипел электрик.

Он с такой яростью обернулся к Эде, что стремянка опасно покачнулась. С ее деревянной, заляпанной краской площадочки посыпались лампы дневного света. Не дожидаясь, пока его догонит яростный вопль, Эдя ретировался и, порядком озадаченный, сунулся в третью комнату. Навстречу ему, угрожающе размахивая руками, тотчас устремился курчавый молодой человек с очень красными губами.

– Дорогуша, вы что, читать не умеете? Не бухгалтерия! – простонал он плаксивым голосом, пытаясь выдавить Хаврона наружу.

Эдя осторожно отлепил от себя руки молодого человека и вытянул их по стойке смирно.

– Без паники! Где пожар? Нету пожара! Моржуев здесь? – сказал он строго.

Красногубый молодой человек озабоченно воззрился на Эдю.

– Андрей Рихардович занят. У него скоро запись. А вы ему, собственно, кем приходитесь? – спросил он с внезапным подозрением, косясь на крепкие плечи Эди.

– Я ему всем прихожусь! Другом, товарищем и братом, – с раздражением ответил Хаврон.

– В каком смысле «товарищем»? – забеспокоился курчавый церберенок.

– Не вибрируйте, юноша! В общечеловеческом. Я должен видеть его немедленно. Перед эфиром. У меня сенсация.

– Дорогуша, тут у каждого сенсация! И хоть бы что-нибудь стоящее! – с облегчением затараторил молодой человек. – Вам нужно было позвонить по телефону и оставить сообщение. Как вы, собственно говоря, сюда попали? Кто вам вы писал пропуск?

– Юлий Цезарь, – ляпнул Эдя.

– Юрий Цезаревич? В нашей редакции такой не числится! – заявил красногубый. – Из сего я заключаю, что пропуска у вас нет… Уходите, дорогуша, по-хорошему! Позвоните завтра секретарю строго с десяти до двух и сообщите ему свои предсказания. В другое время их у вас не примут.

– А кто секретарь? – спросил Эдя.

На щечках у курчавого церберенка появились злорадные ямочки.

– Я секретарь. Не мешайте работать! – сказал он.

Эдя почувствовал, что начинает злиться. За спиной у красногубого он внезапно углядел дверь, сиявшую золотой табличкой «А. Моржуев».

– Говорю вам, у меня сенсация! Мне нужен ваш шеф! – тихо повторил он, загипнотизировано глядя на заветное мерцание.

– А я утверждаю, что он вас не примет, дорогуша! Уходите!

Осознав, что переговоры зашли в тупик, Эдя решительно сдвинул со своего пути молодого человека и, как тигр, бросился к кабинету. Цербер в прыжке попытался вцепиться ему в штанину, но, промахнувшись, трепетно обнял ножку стула. Воспользовавшись этой внезапно вспыхнувшей страстью, Эдя прорвался за заветную дверь.

Служебное обиталище популярного телеведущего смахивало скорее на будуар престарелой красавицы. В углу нежился итальянский диванчик с выгнутой спинкой. На маленьком столике окруженный одеколонами и пудреницами гипсовый мальчик вынимал из подошвы занозу. Самым забавным, однако, был огромный телефон с трубкой в форме двух целующихся голубков.

Но, увы, это были лишь детали. В кабинете не доставало главного – его владельца. Сколько Эдя ни вглядывался в итальянский диванчик и вертящееся кожаное кресло, еще хранившее на себе отпечаток вельможного седалища, ему так и не удалось углядеть на них драгоценной плоти Андрея Рихардовича. Телеведущий отсутствовал. Красногубый бульдог охранял пустую будку,

Эдя покинул кабинет и, пройдя мимо церберенка, панически звонившего кому-то по мобильнику, вышел в коридор. Немного поразмыслив, он спустился на один этаж, подошел к самой солидной на вид двери и, воспользовавшись отлучкой секретарши, беспрепятственно толкнулся в начальственную цитадель.

Обставленный по-спартански кабинет был огромен, как футбольное поле. За столом, на котором можно было играть в бильярд, сидел свирепого вида лысый мужчина и просматривал бумаги.

– Вы кто? – спросил он, не поднимая головы.

– Просто человек, – затруднился Хаврон.

– Значит, никто, – утвердительно резюмировал лысый. – Второй вопрос. Вы знаете, сколь ко стоит мое время?

Эдя честно замотал головой.

– Тогда я вам отвечу. Я почесал нос – и это ваш месячный оклад. Вам все ясно?

– Я безработный. Выходит, вы почесали нос бесплатно, – парировал Хаврон.

Лысый пожевал губами и потянулся пальцем к какой-то кнопке, однако нажимать не стал, а вместо этого с внезапным интересом спросил:

– Кто вас прислал?

– Я сам пришел. Ногами.

Чиновник с раздражением оторвался от бумаг.

– Ответ на уровне бреда. Я спрашиваю: где вы были до того, как пришли ко мне?

– Ну… э-э… этажом выше. В комнатах «Пророка».

– Фамилия?

– Чья? Моя? Хаврон!

– Ваша меня не интересует. Того, кто направил!

– Не знаю фамилии. Красногубый. Шелковая белая рубашка в полоску. Он у них секретарь, – с наслаждением наябедничал Эдя.

Чиновник сделал на бумаге пометку.

– Ясно… От меня вам что нужно? Говорите быстро и уходите.

– Я ищу Моржуева.

Лысый пожевал губами.

– С какой целью?

– Я принес ему пророчество.

– И это все? И за такой ерундой вас прислали ко мне?

– Да, – подтвердил Эдя, зримо ощущая сгущающиеся над церберенком тучи.

Лысый терпеливо взглянул на часы, затем на одну из многочисленных бумажек у себя на столе.

– Подозреваю, что у «Пророка» сейчас запись. Поищите в гримерке. Второй этаж. Первая студия. Проваливайте! Надеюсь, больше никогда не увидимся! – сказал он почти дружелюбно.

Довольный своей предприимчивостью, Хаврон поспешил ретироваться.

Знаменитый телеведущий Андрей Рихардович Моржуев сидел перед трельяжем на стульчике, позволяя гримерше пудрить свой просиявший на всю Россию нос. В жизни Моржуев был маленького роста, слегка оплывший и не такой грозный, как на телеэкране. По его увеличившемуся за счет исчезнувших волос челу бродили скептические морщины, стрелы которых Моржуев готовился вскоре обрушить на зрителей с их нелепыми прогнозами.

– И вы тоже? Сколько можно говорить: оставьте меня в покое! Сценарий передачи уже написан! – капризно задребезжал он, когда Эдя втиснулся в гримерную. – Что у вас там? Парад говорящих скелетов? Завтра в Стаканкино вторгнутся легионы мух-бомбардировщиков? Нет?

Ведущий сорвал с плеч полотенце и изящно швырнул его в зеркало. Затем он торжественно поднялся со стула и метнул в Эдю свой козырный испепеляющий взгляд.

– О, небо, нет мне покоя! – воскликнул он трагическим голосом. – Вчера какой-то псих подстерег меня у входа и стал утверждать, что на лапках у муравьев зашифрован код Вселенной. А на той неделе другой псих пророчествовал, что прилетят инопланетяне и заберут всех, у кого открыты форточки. Вы случайно не из их команды? У вас-то форточка закрыта?

– Нет, – сказал Эдя, – но я точно знаю, что…

Моржуев оборвал его красивым движением руки.

– А вы кто, собственно, такой? – загромыхал он. – Современный Нострадамус? Почему я должен вам верить? И потом зарубите себе на носу, у меня передача еженедельная. Телезрители не будут ждать двести лет, чтобы проверить, перенесут ли столицу в Тынду. Если у вас есть близкие предсказания, выкладывайте. Если же нет, выход вон там!

«Пророк» простер палец, чтобы еще одним эффектным жестом указать Эде на дверь, но эффектный жест был испорчен появлением знакомой красногубой физиономии. За спиной секретаря маячил дежурный наряд милиции.

– Бот он, этот маньяк! Ворвался и напал на меня! Я едва спасся! – шипел секретарь.

Два сержанта и один старшина выдвинулись вперед. Гримерша испуганно выронила кисточку. Андрей Рихардович Моржуев величественно скрестил на груди руки. Выигрывая время, Эдя быстро загородился от милиционеров стулом и предусмотрительно повис на лацканах студийного костюма Моржуева. Оказалось, это была роковая ошибка.

– Мой костюм! Он порвет его! – неожиданно тонко завизжал Моржуев.

Два сержанта и один старшина, сопя от служебного рвения, насели и оторвали ноги Эди от пола. Хаврон благоразумно не сопротивлялся пред ставителям власти, но вельможного костюма не отпускал. Красногубый секретарь язвительно улыбался.

– Близкое предсказание – вот оно. Завтра из реставрационной мастерской при Пушкинском музее будет похищена картина «Мальчик с саблей»! Она пропадет среди бела дня, из охраняемого помещения. Видеокамера ничего не снимет. Кто-то наденет на нее носок, на носке будет ценник! – крикнул Хаврон.

Моржуев перестал поправлять костюм и с интересом взглянул на Эдю. Старшина и оба сержанта приостановились. Эдя воспрянул было, но взгляд Моржуева уже потух.

– Унесите мебель! – сказал он милиционерам, отворачиваясь.

– Не забудьте про мой гонорар! Адрес… Вы не записали адрес! Мне нужны деньги! – крикнул Хаврон, в меру бережно транспортируемый за дверь.

– Деньги всем нужны!.. Адрес будет в протоколе! – с материнской нежностью произнес старшина.

Глава 2. Пигмей духа

Евгеша Мошкин, Петруччо Чимоданов и Ната Вихрова сидели в каминном зале на Большой Дмитровке 13 и ждали возвращения Дафны и Мефодия, отлучившихся к таксидермисту за свежими кожами для деловых корреспонденции.

Им было скучно, и от нечего делать Ната стала спрашивать у Мошкина и Чимоданова, влюблялись ли они когда-нибудь.

– Любовь? Для меня это неактуально! Я еще ничего реального не достиг. Подчеркиваю! У меня на это просто времени нет, – фыркнул Петруччо.

– Сейчас доподчеркиваешься! – хмыкнула Ната и грозно шевельнула бровью.

– НО! Не очень-то я и боюсь… Если твоя магия и подействует на меня, то ненадолго! – заявил Чимоданов.

– Почему это?

– Я родился с тобой в один день. У меня изначальный иммунитет к твоей магии. Мне это Улита сказала… Рано или поздно я излечусь и отомщу. Подошлю к тебе целую кучу пластилиновых человечков-убийц! Их будут тысячи! Они полезут из всех щелей, из сточных труб, и у каждого будет в руке отравленная булавка! Ната поежилась.

– Хватит с меня одного твоего Зудуки! Вечно он спрячется в какой-нибудь угол и пакостит! Недавно напустил мне полный карман зубной пасты! – примирительно буркнула она.

Поняв, что выиграл этот раунд и магия Наты ему не грозит, Чимоданов довольно ухмыльнулся.

– Я вот что думаю. Чем умнее и сложнее существо, тем больше времени проходит с момента, когда оно рождается, до момента, когда влюбляется. Ну, например, хомяк. Ему всего три месяца от роду, а он уже отец. В шесть месяцев – дедушка… А слон только через пятьдесят лет семью заведет.

– Ты у нас что, слон? Спасибо, что признался, – сострадательно заметила Ната.

– То же самое и с людьми, – не слушая ее, продолжал Петруччо. – Иные уже в тринадцать лет остановились в развитии, ну вроде тебя, Вихрова. И что им делать дальше? Учиться неохота. В гроб ложиться вроде рано. Работать еще успеется. Вот и остается только, что влюбляться. Те же, что поумнее, вначале выучатся, в жизни устроятся, а потом уже лет в тридцать – тридцать пять влюбляются. Сам не знаю почему, но всегда так бывает.

Ната посмотрела на Чимоданова сквозь дырочку в кулаке.

– Я тебе вот что предлагаю, – промурлыкала она ехидно. – Когда ты там собрался влюбиться? В тридцать пять? Зачем так рано? Вдруг подучиться не успеешь? Влюбись в семьдесят! А пока возьми мамочку под ручку и устанавливай с ней светофоры. Чимоданов не нашелся, что ответить, а Ната уже обратилась к Мошкину:

– А ты, Женька? Был когда-нибудь влюблен? Евгеша пошевелил губами и нерешительно взглянул на нее. Ответ его прозвучал странно.

– А во сне считается? – спросил он.

Челюсть у Наты упала, как рейтинг у политика, случайно съевшего перед камерой живого котенка.

– Как это? Тебе кто-то приснился? Или ты был влюблен во сне?

– Почему был? Я и сейчас влюблен, – серьезно ответил Мошкин и больше, несмотря на все уговоры Наты, ни на какие вопросы не отвечал.

Любопытство Вихровой так и не было утолено. Ей ничего не оставалось, кроме как, прогуливаясь по залу, осматриваться, вертя в руках случайные безделушки и черномагические охранные талисманы.

Зал, недавно устроенный стараниями Арея и помогавшей ему Улиты в буквальном смысле из ничего, находился на втором этаже как раз между комнатами учеников. Четыре двери смотрели попарно одна на другую.

– Вам тут будет неплохо, мои птенчики! В приемной внизу вечно толпится всякая дрянь. Сюда же ни один суккуб не сунется, я уж не говорю о комиссионерах! – сказала Улита.

– Защитные руны? – спросил Мошкин, успевший нахвататься поверхностных знаний.

– Не-а. У нее вон спросите! – сказала Улита и как-то непонятно, не то одобрительно, не то, напротив, с вызовом посмотрела на Дафну.

Та скромно улыбнулась.

– Всего лишь веточка эдемского бука… Завалялась у меня в рюкзаке случайно, а я сунула ее под порог. Духи мрака не выносят наших растений.

– А Арей? Он разрешил? – недоверчиво спросила Ната.

– В маленькой ветке недостаточно сил, чтобы особенно его обеспокоить.

– Так он знает или не знает?

– Не то чтобы знает, и одновременно не то чтобы не знает… Скажем, так: закрывает глаза на мелочи, потому что внизу его кабинет, а Тухломон его достал… – произнесла Улита с улыбкой.

Упомянутый разговор происходил накануне вечером, утром же Арей и Улита спешно вылетели в Тартар на какое-то торжество, связанное с горбуном Лигулом. Мефодий особенно не вникал в его суть. Арей сказал, что объяснит все позднее. Вскоре и Мефодий с Даф ушли. Как уже было сказано, к таксидермисту.

– У меня ведь была не одна кроссовка, нет? Ну сегодня утром? – вдруг спросил Мошкин.

Он уже минуты три сидел с несчастным лицом, набираясь мужества для этого простого вопроса.

– Не одна, – заверила его Ната.

– Ты точно уверена? На все сто?

– На двести с хвостиком.

– Тогда у меня пропала вторая! Никто не видел куда? – пожаловался Мошкин.

– Сам следи за своими калошами, дорогуша! Я тебе не восемнадцатая жена султана, ответственная за обувь, – заметила Ната.

– Я и следил… Разулся всего на минуту, а потом… – Евгеша, виновато и ласково улыбаясь, продемонстрировал ногу в белом носке.

– Обожаю смотреть на чужие носки! А если меня стошнит? – поинтересовалась Ната.

Чимоданов хмыкнул. Не далее как позавчера утром он имел возможность наблюдать, как Ната училась гадать по крысиным внутренностям. Однако гадание не заладилось с самого начала, причем, по утверждению Улиты, потому, что Ната, потроша дохлую крысу, жевала резинку.

– Это неуважение. Магия такого не любит, – заметила Улита.

– Подумаешь… Плевать… – сказала Ната. Теперь она сидела за столиком, на котором Мария Медичи держала некогда отрубленную голову своего фаворита, и пила чай, размешивая в чашке сахар серебряной ложечкой. Это была ложка знаменитого аптекаря-отравителя, проживавшего в городке N. Тульской губернии в середине XIX века. Рядом лежал маленький колбасный ножик, с которым Яшка-каторжник подстерег на постоялом дворе двух купцов.

Да-да, все предметы в каминном зале имели именно такую невеселую историю. Так, взяв со стола случайный огрызок карандаша, можно было с уверенностью предположить, что либо его воткнули кому-нибудь в глаз, либо Лаврентий Берия, сидя дома на диванчике под фикусом, делал им пометки на служебных бумагах.

Первое время Мефодию и остальным не слишком приятно было находиться среди подобных предметов, однако вскоре они привыкли. Ну стул и стул, стол и стол, нож и нож. Человек так устроен, что ничему не ужасается бесконечно. Какая разница, кто, когда и кого, если дрова в камине, согревавшем некогда великого инквизитора, потрескивают так по-домашнему уютно? Возможно, в этом и состоял план мрака – постепенно, шаг за шагом, уступка за уступкой, размывать способность удивляться и ужасаться, отодвигать границу дозволенного, пока, наконец, дозволенность не станет вседозволенностью.

Из-под стола выскочил Зудука, единственный из рукотворных монстров Чимоданова, которого он взял с собой. Прихрамывая, Зудука направился к Мошкину, за шнурок, волоча за собой кроссовку,

– Ты ее нашел! Умница! Хороший мальчик! – умилился Евгеша.

Зудука торопливо ковылял к нему, то и дело зачем-то оглядываясь.

– Не надо! Не советую! – лениво сказал Чимодалов, отрезая ножиком Яшки-каторжника вафельный торт.

– Почему? Это же мое! – удивился Евгеша. Кроссовка уже была в его руке.

Зудука, которого он как раз собирался поблагодарить, не дожидаясь поощрения, удирал со всей возможной поспешностью.

– Я не знаю, что там с твоим ботинком, но на твоем месте я не надевал бы его… – задумчиво продолжал Петруччо.

– Да, но…

– Ты ничего подозрительного не замечаешь? Так и есть! Фитиль тлеет! Кидай его, идиот!

Мошкин послушно бросил. Белая вспышка подбросила кроссовку и разодрала ее в клочья. На шторах заплясали языки пламени. Евгеша затушил их водой, покинувшей графин, стоило ему взглянуть на него.

– Зуду-у-ука! – потрясая кулаками, вопил Чимоданов. – Зуду-у-ка! Я тебя сейчас буду убивать!

Лысый монстр, хихикая, забился под диван, на котором актер, игравший Отелло, переусердствовав, задушил некогда актрису, игравшую Дездемону. Вытащить оттуда Зудуку не было никакой возможности. Для порядка пнув пару раз диван, Чимоданов присел на корточки и поднял с полу пустой коробок. Затем еще один и еще…

– Все ясно. Он натолкал полную кроссовку спичечных головок! Должно быть, планировал большой бабах! – сообщил он.

– Зачем? – спросил Мошкин.

– Да просто так. Он гений вредоносной мысли. Ты его не обижал, нет? – поинтересовался Чимоданов.

– Нет. Я на него и не смотрел! – сказал Мошкин, теряя уверенность с каждым следующим словом.

Петруччо кивнул.

– Ясно, – сказал он.

– Что ясно?

– Он обозлился, что ты не обращал на него внимания. Зудука ужасно самолюбивый.

– И в кого бы? – хмыкнула Ната. – Хозяин-то у него сплошное «н-но!» с двойным подчеркиванием.

Ната встала и, подойдя к зеркалу, стала внимательно себя разглядывать. Делала она это не так, как мальчишки-подростки и их отцы, то есть статично, ничего в себе не меняя и лишь визуально оценивая ширину плеч и как сидит костюмчик, а очень деятельно, по-женски. Руки ее порхали, то поправляя волосы, то озабоченно касаясь разных участков кожи, которые, должно быть, казались ей проблемными.

– И как вам здесь? Этот дом в центре и прочие несуразности? – спросила она томно.

– Ничего себе… Если забыть, что недавно нас чуть не прикончили, – сказал Чимоданов. – Опять же монстров ни от кого прятать не надо! Даже если Зудука тут все стены разнесет, Арей только хмыкнет. А дома телевизор разобьешь случайно, так со свету сживают… «Думай о своих поступках! Тебе что, дорожные знаки в коридоре ставить?» И все такое… А я что, виноват, что Зудука пилу нашел? А-а?! Ты зачем ножки у тумбочки подпилил, негодяй?

Петруччо вновь пнул ногой диван. Под диваном завозились.

– А по матери скучаешь? – спросил Мошкин.

Чимоданов неопределенно пожал плечами.

– Я ее вижу пару раз в неделю. Мне хватает. Я думал, она не смирится, что я в гимназии какой-то учусь, но Глумович ее ужасно очаровал! Вступил к ней в гражданскую комиссию! Считает светофоры на Тверской, письма переводит на английский, а недавно открутил где-то знак «Кирпич» и преподнес ей вместе с букетом, – зевнул он.

– А если у твоей мамы как-нибудь хватит фантазии нагрянуть в гимназию, навестить тебя там?

– Не думаю, Арей поклялся, что у нее даже мысли такой не возникнет, – уверенно сказал Петруччо.

– А тебе, Мошкин, как тут? – спросила Ната.

Евгеша честно задумался.

– Не знаю. Не привык еще. Хотя Арей говорил, что, кроме воды, я, возможно, через пару лет смогу управлять огнем. Это похоже, надо только схватить суть… Главное – начальная магия и дар стража. Остальное же здесь! – он коснулся пальцем лба.

– А тебе-то самой тут как? – спросил Чимоданов.

– Тут прикольно, – сказала Ната. – Лучше, чем дома. Здоровенная комната с дубовым засовом. Никто к тебе не сунется.

– Не скучаешь?

– Издеваешься? Меня домой не тянет! У меня вообще дома по сути не было, – заявила Ната.

– Как это?

– Да так. У мамы новый муж. Весь такой «равняйсь-смирно!». Лезет указывать, как мне одеваться. «Это неприлично! С какой прической ты ходишь?» Ну и все такое. А тут еще сестра старшая замуж вышла. Если у матери муж солдафон, то у этой придурок. Поставил пароль на компьютер. Берет без спроса мои кассеты и пишет на них какую-то свою муть.

– И сколько у вас комнат?

– Две, – сказала Ната.

– Ого. Весело тебе! А ты не думала, чтобы их… ну ты понимаешь? – произнес Петруччо.

– Зомбировать? Издеваешься? И куда бы я потом от этих двух павианов делась? Они и так друг друга ненавидят. У матери муж солдафон такой весь, а у Инки муж от армии уклоняется.

Ната сказала это так пренебрежительно, словно ее мать и сестра были замужем не за людьми, а за какими-то надоедливыми тараканами. Мошкин подумал, что лучше ее сейчас не жалеть. Только схлопочешь по носу за жалость.

Взгляд Наты задумчиво остановился на двери Мефодия.

– Кстати, кто что думает о Буслаеве? По-моему, он ничего, нормальный парень, хотя эта девчонка, что с ним… пфээээ…

– Ты о Даф? – спросил Чимоданов мечтательно.

– Ну да. Какая-то ходячая нелепость! Как она глазки-то щурит, когда злится! Я мол, добрая вся такая, но вы меня довели. А пафос? А рюкзачок? А кот с крылышками бройлерного цыпленка! А балалайка в кобуре?

– Подчеркиваю: это флейта, – сухо сказал Чимоданов.

Что бы там ни говорила Ната, Дафна ему нравилась. А вот Мефодий нравился значительно меньше. Хотя ничего удивительного. Люди гораздо более снисходительны к существам противоположного пола. Им охотно прощается все то, за что собственный пол давно размазали бы по стене.

Ната посмотрела на Чимоданова очень кисло.

– Исподчеркивался уже. Я, вообрази, догадывалась…

– Похоже, ты провоцируешь нас на неодобрение. Ты уверена, что это правильный путь? – сказал Мошкин. Как большинство робких, склонных к задумчивости людей, он был очень неглуп и наблюдателен.

– А ты, дылда, прыгай на одной ножке и молчи в тряпочку! Носок запачкаешь! – нахмурилась Ната.

Из-под дивана выполз Зудука, державший в зубах нечто вроде мухобойки на длинной ручке, широкий конец которой был весь утыкан гвоздями, и стал подкрадываться к Нате. Чимоданов незаметно показал ему кулак. Картинно разыграв недоумение, Зудука уселся на пол и ручкой мухобойки стал чесать спину.

Мефодий с Дафной вернулись часов в десять вечера. Брезгливо свалив в угол дюжины три крысиных шкур и две собачьи, Мефодий долго мыл руки.

– А мы в Эдеме пишем на бересте, легкой и прекрасной. Или на папирусе. Или на листьях эвкалипта. Пишешь и ощущаешь благоухание! – дразня его, сказала Даф.

– Береста – это кожа берез. Если так, то я предпочитаю хорошо освежеванную крысу, – проговорил Мефодий и наклонился, делая вид, что хочет вцепиться зубами в крысиную шкуру.

Дафна испуганно отшатнулась. Депресняк, случайно задремавший у нее на плече, свалился в винный фонтан и, выскочив из него, липкий, противный, стал носиться по приемной, опрокидывая все, что можно было опрокинуть в теории и на практике.

Услышав шум, Ната, Чимоданов и Евгеша Мошкин спустились вниз.

…Часа через два прибыла Улита. Одна. Она была бледной, уставшей. Выглядела скверно. Ее полное, обычно румяное и упругое лицо походило на шар со вчерашнего праздника, который уже начал спускать воздух. Под глазами залегли синие тени. Едва телепортировав, она поднялась в каминный зал, подошла к креслу и рухнула в него без сил.

Даф молча толкнула Мефодия локтем.

– Арей! – шепнула она. – Почему она одна?

– Вижу, – отвечал Мефодий.

У него хватало ума не лезть с расспросами. Любопытный Чимоданов несколько раз обошёл вокруг кресла, пытаясь обратить на себя ее внимание.

– Кгхм! Как съездили? Где отчетик для коллектива? Представишь?

Улита подняла голову и посмотрела на него сердитым взглядом. Казалось, она вообще смутно понимает, кто перед ней.

– Что-нибудь пакостное, а? Подчеркиваю: я ведь теперь тоже страж, а? – продолжал Петруччо. Из-под его тонкого свитера выглядывали болтащиеся ноги Зудуки. Несмотря на свою склонность устраивать пакости, монстр боялся остаться один. Не обладая голосовыми связками, он искал другие способы выражать свой ужас, например, находил пустую кастрюлю и колотил стенам до тех пор, пока все соседи, имевшие счастье это слышать, в свою очередь не начинали биться головой о стены.

Темноты он, кстати, тоже боялся и ночевал с Чимодановым в одной кровати. Это давало Нате повод заявлять, что демонический Петруччо спит с плюшевым зайцем.

– Так где Арей? Чего ты вся такая дохлая?

– Исчезни! Я встану – ты ляжешь! – сказала Улита сквозь зубы.

Упорный Чимоданов не отставал. Тогда Улита действительно встала. А Чимоданов действительно лег, отброшенный неведомой силой на несколько метров. Ведьма при этом – Мефодий и Даф готовы были поклясться – не шевельнула даже пальцем.

Расправившись с Чимодановым, Улита тяжело приблизилась к зеркалу и посмотрела на себя. То, что она увидела, стало последней каплей. Ведьма снова упала в кресло и разрыдалась – судорожно, с подвываниями и всхлипами. Стены задрожали. Одна из них дала трещину. Внезапный ураган пронесся по Большой Дмитровке. Надул рекламные полотнища, вырвал несколько зонтов, прошерстил книги на столике у букиниста, разбил дюжину форточек, осыпав стеклом проезжую часть, и вызвал несколько мелких аварий.

Меф, Мошкин и уже не лежащий, а сидящий на полу Чимоданов немедленно стушевались. Бурные переживания ведьмы были не для их хрупкой нервной системы. Даф и Ната же немедленно бросились успокаивать Улиту и отпаивать ее. В такие минуты девчонки, как заметил Мефодий, действуют гораздо более толково и с большим опытом. Чужие слезы, даже самые неутешные, не пугают их так сильно. Минут через десять всхлипывания Улиты начали слабеть. Она встала, подошла к стене и одним движением руки сорвала со стены ковер. Мефодий увидел большой, до блеска отполированный камень, с единственной, длинной и кривой трещиной, рассекавшей его с левого верхнего угла до нижнего правого.

– Не хотите спросить меня, что это? – спросила ведьма глухо.

– Гробовая плита, – не задумываясь, ответил за всех Мефодий.

Он успел уже привыкнуть к своеобразной стилистике их заведения.

– Точно. Не только у магов есть зудильники. Не хотите посмотреть выпуск новостей? Об этом они не могут не сказать… – произнесла Улита и вновь всхлипнула. Однако всхлип этот, к счастью, не перерос в истерику. Чтобы рыдать в полный голос, нужны силы. Их у Улиты уже не было.

Могильная плита окуталась плотным зеленоватым туманом. Сквозь туман смутно проступило обрюзгшее лицо.

– Зубы мне землей испачкали? Червей в уши пересадили? Снова нет?.. Гримера на мыло!.. Как! Вчера еще? Ясно теперь, почему мыло с утра было такое кошмарное!.. Надеюсь, хотя бы нашли самоубийцу, которая поднимет мне в финале веки? Как передумала и убежала? О я несчастный! Опять все делать самому… Что вы там шепчете? Съемка?.. Прошу прощения, господа! В эфире Веня Вий и его аналитическая программа «Трупный глаз».

На этом месте Веня, как обычно, сделал паузу и улыбнулся в объектив, обнажив жуткие, с прозеленью зубы – те самые зубы, знакомство с которыми подвело последнюю черту в жизни множества стоматологов. Да-да, тех самых стоматологов, которых он обожал посещать в свободное от работы время.

– Новости, как известно, бывают троякие: сенсации, просто новости и скверные новости, – продолжал Вий. – Начнем со скверных. Грызиана Припятская вновь получила главный приз, как ведущая года… Что ж, старость – хо-хо! – должна быть награждена по заслугам. Лично я не завидую Грызиане, тем более что призом стала всего-навсего очередная вещая мумия фараона. Чтобы она совсем не зачахла и продолжала вещать, надо кормить ее с пипетки и хотя бы раз в неделю спать с ней под одним одеялом. И вообще передачи Грызианы в последнее время не так удачны, как программы, скажем, Гробыни Склеповой. Вынужден это признать, хотя эта девица и позволяла себе накатывать на меня в духе: «Откроешь глазки – протянешь ножки!» Очень смешная шутка, девочка, очень смешная! Примерно с таким же рвением просил меня открыть глазки один врач-окулист.

Тяжелые веки Вия угрожающе дрогнули и поднялись на одну десятую часть. Сотни зрителей с воплями кинулись прочь от экранов, однако дальше дело не пошло. Беки вновь опустились под собственной тяжестью и грузом налипшей земли.

– Прочие новости, продолжаются поиски феи Трехдюймовомки, подозреваемой в краже артефакта из хранилища. Пикантность ситуации усиливается тем, что никто не знает, какой именно артефакт похищен и чем это может быть чревато. Учитывая, что на Лысой Горе Трехдюймовочку так и не нашли, с сегодняшнего дня ее ищут в мире лопухоидов. Наши доблестные боевые маги, естественно, докладывают, что круг поисков сужается. Еще бы – земля-то круглая.

И, наконец, сенсация! На Лысой Горе с интересом следят за последними событиями в мире стражей света и мрака. После окончательной гибели Кводнона существует всего одна личность, которая теоретически может занять его место. Это всем известный наследник мрака Мефодий Буслаев. Учитывая, что этот одаренный подросток не так давно расстался с пистолетиками и машинками, высший совет мрака собрался сегодня утром для принятия решения. А дальше, други мои неверные, смотрите во все глаза! Вы сможете увидеть, как все было… Кадры, разумеется, были отсняты скрытой камерой. Оператор впоследствии… э-э… вынужден был прервать съемку. Прошу!

Веня Вий щелкнул пальцами. Могильная плита зарябила. Мефодий увидел длинный, бесконечно длинный стол. Завершался стол короткой, как палочка буквы "Т" перекладиной. Там-то на невзрачном, канцелярского вида стульчике, в одиночестве сидел горбун Лигул и грыз ногти. Вот он поднял голову, ухмыльнулся и зычно крикнул:

– Созвать всех!

Не смолк еще его голос – соринками, мелкой рябью, скомканной пленкой из-под сигарет замелькали в воздухе духи-курьеры. И минуты не прошло, как захрюкали по углам комнаты поросячьи рыла комиссионеров. Облизываются морды, блестят черные выпуклые глазки, топорщится щетина на рылах, кучерявится из ушных раковин жесткий волос. Внимательные, приглядываются друг к другу. У всех рты узкие, прямые, как щели копилок. Большое у них, сволочат, подсиживание – мест и так не хватает, а из Тартара, что ни год, реестрик на сокращение приходит. Вот комиссионеры и крутятся. Только кто-нибудь один рот откроет, остальные уж его слова в тетрадки ловят. Даже теперь к груди у каждого прижат листочек, который он спешит подать Лигулу лично или хотя бы положить на край его стола.

– Вон пошли с доносами! Не до вас сейчас! – рявкнул горбун.

Не успели сгинуть комиссионеры, как из окон, шкафов, дверей, оттирая друг друга, полезли суккубы. Они кокетничали, мельтешили, хихикали, охали и лезли целоваться. Перед Лигулом, облаченным в парадные регалии, суккубы приседали на задних лапках и тихо млели.

Кого-то в тесноте неосторожно притиснули, и он громко взвизгнул. Визг тотчас потонул в недовольном ропоте собравшихся, усмотревших в нем попытку привлечь внимание к своей персоне.

Внезапно вся мелочь отхлынула. Прибыли бонзы мрака: начальники всех национальных отделов с секретарями и свитой. Длинный стол заполнился так, что и горошине негде было упасть. Среди толпы мелькнули на мгновение и Арей с Улитой.

Мефодий оглянулся на ведьму. Та сидела белая как бумага. Он ободряюще коснулся ее ладони. Улита слабо улыбнулась, благодаря.

Камера снова остановилась на Лигуле. Заложив большие пальцы рук за пояс брюк, он, точно щупальцами спрута, шевелил остальными. Начальники отделов ждали. По адской Канцелярии разливалась сосущая тишина.

Наконец Лигул крякнул и хлопнул в ладоши. В тот же миг на столе перед ним возникла огромная серебряная чаша, наполненная чем-то густым, красным, пугающе понятным. Сняв с шеи большую медаль на цепочке – медаль, в чеканке которой угадывалось чье-то лицо, Лигул поднес ее к чаше и, разжав ладонь, уронил на дно. Все глаза были обращены к нему. Взяв чашу обеими руками. начальник Канцелярии стал жадно пить. Кровь текла у него по щекам и шее, заливая парадный костюм.

Наконец чаша опустела. Лигул достал окровавленную медаль и озабоченно, как показалось Мефодию, всмотрелся в нее. Затем вдруг вскинул руку с медалью над головой и захохотал. И тотчас восторженные дикие крики, вопли, хохот, в которых не было и не могло быть ничего человеческого, охватили весь зал.

Объектив скрытой камеры, попытавшийся крупным планом поймать медаль, внезапно заметался. Изображение дрогнуло, послышался короткий крик. Камера упала и лежала на боку, снимая ноги. Вскоре в кадре появилась рука, держащая за волосы отрубленную голову с большой бородавкой на носу.

– А ну-ка, улыбочку в кадр! Еще один оператор с Лысой Горы думал, что его спасет плащ-невидимка! – удовлетворенно произнес чей-то голос.

На объектив наступили сапогом. Все исчезло. Для скрытой камеры наступила вечная ночь.

На экране зудильника вновь появился Веня Вий. В его пухлой синеватой руке был зажат черный платок, которым он смахивал с закрытых век слезы, существующие лишь в его воображении.

– Смерть на работе! Как это трогает мозолистые сердца начальства! Теперь вы понимаете, что я имел в виду, говоря, что оператор вынужден был прервать съемку? Ах-ах! Это был мой лучший упырь. Отважный и совершенно безбашенный сотрудник. Безбашенный, увы, уже в буквальном смысле слова. К счастью, все, что было отснято, немедленно передавалось по телепатическим каналам в наш центр… А теперь, друзья мои, если вам интересно, Веня сообщит, чем закончился высший совет стражей мрака и что он решил. Первое: горбун Лигул теперь не только глава Канцелярии, но и временно исполняющий обязанности повелителя мрака. До сих пор эту должность номинально занимал Кводнон, который ныне окончательно выбыл из игры.

– Откуда он все это знает? – поинтересовался Мефодий.

– Кто-нибудь из комиссионеров, небось, прельстился. Маги неплохо платят за интересующие их сведения, – равнодушно сказала Улита.

– Чем платят? Деньгами? – спросил Чимоданов.

– При чем тут деньги? – ответила Улита с глубочайшим презрением.

Веня Вий на экране растиражировано-заученным жестом смахнул с манишки приставшую землю.

– Продолжаю! Скорость оподления Мефодия Буслаева признана мраком недостаточной. Наличие у него собственного – непроданного и незаложенного эйдоса – признано возмутительным. Решено назначить ему до совершеннолетия нового опекуна. Подозреваю, что им станет либо сам Лигул, либо кто-то, кого он назначит на эту должность. Старый опекун, мечник Арей, осужден и отправлен в ссылку в Нижний Тартар. На требование отдать меч Арей ответил отказом. В результате при его аресте освободился ряд вакансий в некоторых отделах мрака.

– Арей схвачен? – спросил Мефодий, не веря.

– Он зарубил трех стражей, но потом его все равно обезоружили! Видел бы ты, как он уходил! Лев, окруженный шавками! А они все прыгали и кричали: смерть ему! – всхлипывая, ответила Улита

– Да, ловко все устроено! Лигул воспользовался гибелью Кводнона и присвоил власть до совершеннолетия Мефодия. Причем Мефодия Лигул будет воспитывать сам. или тот, кого он пошлет! – оценил Чимоданов, успевший вникнуть в основной расклад сил.

– Но почему Арея не казнили? – спросила Дафна. Ей были известны нравы темных стражей, очень далекие от сентиментальности.

– Лигул не посмел. Подозреваю, он слегка боится. Не сейчас, а на будущее, на всякий случай. Мало ли как все обернется! По этой же причине он сохранил мне жизнь и даже позволил покинуть Тартар. Вот уж чего не ожидала! – сказала Улита с презрением.

– Кого боится? – уточнила Даф.

Ведьма не ответила, лишь быстро скосила глаза на Мефодия. Дафна вздохнула. И угораздило же ее полюбить человека, которого боится даже начальник Канцелярии мрака! И не только полюбить, но связать с ним свои крылья и свою вечность.

Сильные удары сотрясли дверь приемной.

– Кто еще там? Мы никого не ждем! – сказала Ната с беспокойством.

Удары не стихали. Они не становились яростнее, а словно пакостнее. Так стучит тот, кто от лично знает, что его слышат и рано или поздно откроют. Это был стук хозяина положения.

– Впускать будем? – поинтересовалась Даф.

Улита медленно покачала головой.

– Нет.

– Почему?

– Если это лопухоид – его остановит руна. Если же нет – войдет и сам… – ведьма не договорила и махнула рукой.

Послышался звук открывшейся двери. Похоже, тому, кто стучал, надоело ждать у моря погоды.

– Нет, не лопухоид… – тихо сказала Даф, наблюдая, как спина Депресняка приобретает сходство с вопросительным знаком, а короткий кожистый нос прорезают три глубокие складки.

Улита молчала. Все, включая Депресняка и Зудуку, внимательно слушали, как внизу в приемной кто-то ходит шаркающей и разболтанной походкой. Вот он отодвигает стул, вот открывает дверь в кабинет Арея и походя заглядывает в него. Вот шаги приближаются к внутренней лестнице. Заскрипели расшатанные дубовые перила. Послышался булькающий кашель. Казалось, снизу по лестнице ползет что-то мерзкое, отвратное.

Первым, к удивлению Мефодия, сдали нервы не у Евгеши Мошкина, а у Чимоданова.

– Ты можешь начертить руну невидимости? Сделай что-нибудь! – шепнул он Дафне.

– Бесполезно. Он уже понял, что мы здесь, – заметила Даф.

– Кто же это?

– Подозреваю, что новый опекун нашего Мефочки! Легок на помине! – скрестив на груди руки, мрачно сказала Улита.

Глава 3. «Мальчик с саблей»

Ирка сидела на скамейке в том месте за Цветным, где московские бульвары круто забирают вверх, и думала, как ей распорядиться своим бессмертием. Скамейка была самая неудобная. Все доски, кроме двух, отсутствовали у нее напрочь, и Ирка все время проваливалась в дыру, стоило ей, забывшись, чуть откинуться назад.

Конечно, можно было пересесть, но на всех соседних скамейках уже сидели компании, и, таким образом, приходилось либо оставаться на неудобной скамейке, либо пожертвовать одиночеством. Из этих двух зол Ирка выбрала то, что представлялось ей, как сугубой индивидуалистке, меньшим.

И хотя перед ней лежала восхитительная, новенькая, едва ли не в упаковочной бумаге вечность, мысли Ирки были самые печальные. Она думала о Мефодии. который любит другую, О Бабане, и о том, что сказал ей вечером Антигон.

– Силы валькирий огромны, не будь я мерзкий монстр! – заявил он, самодовольно разглядывая отражение в луже. – Валькирии могут делать все для других, но ничегошеньки для себя. Однажды применив свои способности в собственных интересах, валькирия лишится их…

– Всего однажды? – помнится, с ужасом переспросила Ирка.

– Да, кошмарная валькирия, так и есть. Ты не расчешешь мои ужасные бакенбарды? Это так омерзительно, что я всегда с нетерпением жду этой минуты! – попросил Антигон.

«Я могу все для других и ничего для себя. Что смогло бы лучше обуздать всемогущество? Правда, у меня есть живые ноги, полеты и возможность ночью пробежаться по лесу белой волчицей. В сущности, это уже немало», – размышляла Ирка.

Внезапно, подняв голову, она обнаружила, что ее одиночество нарушено. Возле нее крутился молодой человек, отколовшийся от одной из компашек. Довольно симпатичный, если сравнивать с австралопитеком, и немного старше Ирки. Он только что закончил разглядывать ее колени и лицо, и теперь то отходил, то приближался. В целом он вел себя как пес, которому бросили мясо прямо со сковородки. И схватить хочется, и обжечься боязно.

«Надо же, а раньше всем было на меня плевать!» – подумала Ирка, пожалуй, слегка польщенная. Молодой человек ей совсем не нравился, но все же интересно было послушать его. В конце концов к ней приставали на улице второй раз в жизни. Первый раз это сделали два глуповатых парня у метро.

Увидев, что его присутствие замечено, молодой человек набрался храбрости и сообщил Ирке, что у нее развязался шнурок.

– Ничего лучше нельзя было придумать? – проворчала Ирка, но все же, машинально взглянув вниз, обнаружила, что шнурок действительно развязался.

– Спасибо! – сказала она.

Обрадованный молодой человек немедленно стал развивать успех и спросил, что она думает по поводу любви с первого взгляда.

Ирка сказала, что ровным счетом ничего не думает.

– А какую музыку ты предпочитаешь слушать?

Ирка, не вдаваясь в подробности, заверила его, что преимущественно негромкую. Молодой человек, у которого пропали две прекрасные заготовки, стушевался и поспешно прибегнул к третьей:

– А ты случайно не меня тут ждешь?

Ирка заверила, что он поразительно прозорлив. Она случайно ждет не его.

– А-а-а! – протянул молодой человек в замешательстве. Не зная, что еще сказать, он сообщил, что его зовут Рома, и спросил, сколько Ирке лет.

– Я стара как мир! – проговорила Ирка, думая о возрасте валькирий.

– Рассказывай сказки… Тогда я стар как два мира! – воскликнул Рома.

– Ты имеешь в ввиду этот и параллельный? Вообще-то тебе на вид лет шестнадцать… – заметила Ирка.

– Семнадцать! – обидчиво поправил Рома. – А ты какая-то… ну типа… не того…

– Что «какая-то»? – заинтересовалась Ирка.

Ей было любопытно услышать о себе что-нибудь новое. В конце концов единственный человек, которого ты не способен трезво оценить, это ты сам.

– Ну, короче, какая-то не такая…

Ирка поморщилась.

– С данным тезисом я уже ознакомлена. С этого места, пожалуйста, сложными двусоставными предложениями со множеством второстепенных членов! И какая я?

– Ну слова всякие говоришь… ботаничка!

Ирка вздохнула. Увы, для нее это была не новость.

– Ты угадал. Нет смысла использовать заезженное клише. Я именно это и есть! И, между прочим, на твоем месте я бы прямо сейчас смылась.

– Почему?

– Почемушто. К нам идет мой старший брат! – ласково улыбаясь, сказал Ирка.

– Да уж. А дедушка твой к нам случайно не идет? – издевательски поинтересовался Рома.

– Ну как хочешь. Я предупредила, – вздохнула Ирка.

Смутно уловив в ее тоне нечто особенное, Рома снисходительно повернул голову. У него за спиной, скрестив руки на груди, стоял Эссиорх и разглядывал его с мрачной любознательностью ученого, ставящего опыты на морских свинках. Впервые хранитель был не в кожаной куртке, а в белой облегающей майке, отлично демонстрирующей его рельефную мускулатуру. Пряжка ремня в форме руки скелета поблескивала тускло, но многозначительно.

Рома издал звук, который могла бы издать моська, обнаружившая вдруг, что за ней с бензопилой в хоботе бежит окончательно утративший терпение слон. Начинающий ловелас с воплем перемахнул через скамейку и растворился в трех с половиной деревьях бульвара так успешно, словно это был лес.

Эссиорх его, разумеется, не преследовал. Он озабоченно посмотрел на мотоцикл, стоявший поодаль прямо на травке бульвара, и опустился на скамейку рядом с Иркой.

– Привет! – сказал он.

– Привет! – ответила Ирка.

Они не виделись уже недели три. С того самого момента, как хранитель мчал ее на мотоцикле по ночной Москве. Но, несмотря на кратковременность их прошлого знакомства, теперь оба ощущали себя старыми друзьями и очень обрадовались встрече.

– Как ты? – спросил Эссиорх.

– Нормально.

Эссиорх внимательно посмотрел на нее.

– Привыкаешь? – спросил он будто невзначай.

– Привыкла.

– А волчица и лебедь?

– У нас с ними полное взаимопонимание, – сказала Ирка.

Тут она немного лукавила. Взаимопонимание у нее было только с лебедем. С волчицей же речь шла скорее о вооруженном нейтралитете. Порой, особенно в лунные ночи, волчица упорно старалась захватить власть, и только воля человека обуздывала ее.

– А как твой ужасный монстр с бакенбардами? – с улыбкой спросил Эссиорх.

– Антигон? М-м-м… Короче, он сейчас грабит один магазинчик, – застенчиво сказала Ирка.

– ЧТО? – изумился Эссиорх.

– Думаю, хозяева магазина это переживут! На самом деле он проник на склад и там где-то за коробками ест варенье, – улыбнувшись, пояснила Ирка.

Не так давно у домового кикимора обнаружилась слабость. Слабость простительная, но вместе с тем непреодолимая. Он испытывал огромную тягу к вареньям и джемам. Дней пять-шесть он еще мог крепиться, но после этого не выдерживал и несколько часов пропадал в каком-нибудь магазине, где съедал разом две-три-четыре банки. Затем пел песни, полдня отсыпался и лишь потом, виновато шмыгая пористым, похожим на небольшой лимон, носом являлся к Ирке. Звать же его в этот запойный день было бесполезно. Антигон не явился бы даже в том случае, если бы Ирку должны были казнить.

– Весело, – сказал Эссиорх. – Это все земные страсти! Никуда от них не денешься. Лопухоидный мир умеет привлекать и удерживать. Он опутывает привязанностями, точно паутиной. Ты стараешься думать о вечном, и вдруг ловишь себя на том, что мысли все сбиваются на новый глушитель или что нужно поменять резину хотя бы на заднем колесе.

– Кошмар, – посочувствовала Ирка. В мотоциклах она понимала мало, но тон Эссиорха убедил ее в том, что это было что-то важное.

Ее внимание поощрило хранителя.

– Еще бы! Если бы только знала, как редко попадается неудачливая резина и особенно неудачливый бензин! – пожаловался он.

Оба замолчали. Эссиорх думал о колесах и резине, а Ирка – кажется, она ни о чем не думала – просто смотрела на солнце, которое висело прямо над крышами.

– Я еще не говорил тебе? Я тут комнату снял позавчера! – вдруг сказал хранитель. – Странно, что я говорю об этом первой тебе, а не Даф. Должно быть, потому что я получил строгое предписание не встречаться с Дафной до особого распоряжения.

– Почему?

– Арей схвачен и вновь сослан, у Мефодия новый опекун, и вообще дом на Большой Дмитровке окружен теперь таким сгустком мрака, что и близко не стоит соваться. Любой посторонний контакт будет замечен. Надеюсь, у самой Даф окажется достаточно света внутри, – озабоченно сказал Эссиорх.

Ирка была польщена его доверием. Это означало, что для всеведающего хранителя, чутко замечавшего любые изменения в человеке, Ирка и свет неразделимы.

– А что за опекун у Мефа?

Эссиорх провел большим пальцем по шее, показывая, что умереть и не встать. Хуже не бывает.

– Ясно… Так ты говорил, что снял комнату… – сказала Ирка.

Она внезапно вспомнила, что Мефодий любит другую, и обида заставила её переменить тему. Пусть сам разбирается со своими опекунами. Какое ей теперь дело до него?

– Комната неплохая. В центре. Рядом Чистые пруды. Правда, окно во двор и ничего не видно, но если немного сосредоточится и представить, что сразу за этой стеной прекрасный пейзаж, на душе становится легко… Опять же неплохое место, чтобы парковать мотоцикл, – сказал Эссиорх не без гордости.

– А где ты достаешь деньги, чтоб платить за комнату? – спросила Ирка.

Она уже успела уяснить, что создания света не имеют права владеть деньгами, разве что те совсем уж свалятся с неба, что происходит крайне редко.

Эссиорх вздохнул.

– Видишь ли, – сказал он с некоторым сомнением в голосе. – Тут случай особый. Хозяин комнаты человек такого рода, что давать ему деньги было бы несчастием. Прежде для него самого. Он бы их немедленно превратил в жидкость определенного рода.

– Алкаш, что ли? – уточнила Ирка.

– Никогда не надо плохо говорить о людях. Свет не может себе позволить кого-либо осуждать. Просто слабый человек, – укоризненно сказал хранитель.

– И как же ты выкрутился? Не скромничай! Я знаю, что ты что-нибудь придумал! Признавайся!

– Ну-у… – протянул Эссиорх с легкой улыбкой. – Я немного перенастроил его организм и научил его получать удовольствие от слез! Он плачет – и испытывает то же самое, когда выпивал стаканчик-другой. Теперь он плачет целыми днями, даже ночью, но рано или поздно слезы вымоют из его организма зависимость от алкоголя, и он получит исцеление!

– А пока он плачет, ты поживешь в его комнате?

Эссиорх кивнул.

– Вроде того. Если хочешь, заедем ко мне в гости. Мне необходимо кое-что показать тебе… Если со мной что-то случится, кто-то ещё из светлых должен знать… – сказал хранитель, разглядывая свою могучую руку со следами машинного масла под ногтями.

– А с тобой что-то может случиться? – напряглась Ирка.

– И нет, и да. Сейчас говорить об этом преждевременно, – загадочно ответил Эссиорх. – И вообще разговор о делах можно немного отложить. Для начала я познакомлю тебя со своим соседом по квартире.

– Он мне понравится? – спросила Ирка.

– Не сомневаюсь. Его фамилия Фатяйцев. Разносторонняя личность. Бывший цирковой клоун. Бывший жонглер. Бывший администратор. Бывший продавец шаров. Отчасти поэт. Кстати, не бывший, так как это состояние, которое не боится времени. Да и просто хороший человек.

– Тогда заедем. Хороший человек – самая понятная из всех профессий, – согласилась Ирка.

Эссиорх завел свой мотоцикл. На этот раз он грохотал не так сильно, ибо успел обзавестись глушителем и даже номерным знаком. Ирка ощутила легкое разочарование. Прежде у мотоцикла Эссиорха был не такой добропорядочный вид.

Правда, минуту спустя выяснилось, что ездит Эссиорх по-прежнему как камикадзе, и Ирка успокоилась. Вскоре мотоцикл влетел во двор и остановился у низкого трехэтажного дом старинной постройки. Дом, некогда, вероятно, желтый, ныне был пегого цвета и выделялся лишь парочкой кондиционеров на первом этаже, которые на этом дряхлом мастодонте выглядели, как новые модные очки на лице у пещерного жителя.

Эссиорха поднялся на третий этаж и остановился у двери, обитой черной дерматином, который снаружи перехлестывала проволока. Такие двери были в большой моде лет сорок назад. Считалось, что обшивка не пускает в квартиру звуки и злобные сквозняки.

Впрочем, для Эссиорха, привыкшего мыслить более круглыми числами, сорок лет были все равно как позапрошлый вторник. Задумчиво посмотрев на дверь, хранитель принялся хлопать себя по карманам.

– Ну вот, опять забыл ключ! – сказал он. – Ну ладно! В самый последний раз! Ты ничего не видела! Это не заурядный взлом, а необходимость!

Он легко коснулся замочной скважины пальцем. Ирка услышала, как щелкнул замок. Перешагнув порог, они оказались в длинном темном коридоре. В другом его конце виднелось пятно света.

– О, Фатяйцев дома! Более того: он на кухне! Это очень ценное дополнение! – сказал Эссиорх с энтузиазмом, и, схватив Ирку за руку, потянул ее за собой.

Сосед Эссиорха действительно был дома. Он сидел за столом, держа в правой руке шариковую ручку, а в левой вилку. Левой он ел, а правой отгадывал сканворд. Причем руки двигались легко и независимо, безо всякого напряжения. Сказывался большой опыт.

Ирка уставилась на него с любопытством и восхищением. Действительно, Фатяйцев представлял собой колоритную фигуру – маленький, пухлый, с пышной непослушной шевелюрой. Его толстые щеки заставляли вспомнить о собаках породы сенбернар.

Почувствовав, что на него смотрят, Фатяйцев вскинул глаза.

– О, какой чудный ребенок! Аист принес? – воскликнул он.

– Кого, меня? – с обидой спросила Ирка.

Она была, как известно, в том возрасте, когда при слове «ребенок» хочется бросать ручные гранаты. Однако сосед Эссиорха выглядел так забавно, что сердится на него долго было невозможно.

– Чудесный ребенок, разве я не приглашал вас в прошлом году в цирк? – продолжал Фатяйцев. – Ну вспомните! Я еще попросил у вас телефончик, и вы его дали, но он, увы, оказался фальшивым. Я позвонил, и мне ответило общество любителей средиземноморских черепах.

– Я была на коляске? – наивно спросила Ирка.

– На коляске? – удивился Фатяйцев. – Думаете, в прошлом году вы были так малы? Не скромничайте!

Спохватившись, Ирка прикусила губу. Она поняла, что упоминать коляску не следовало. Своим неосторожным словом она едва не обрушила на бывшего клоуна проклятие валькирий.

– Нет, это была не я, – буркнула она.

– Нет, это были вы! – заупрямился Фатяйцев. – Я точно помню! На вас было белое платье из пуха одуванчиков!

Ирка засмеялась.

– Это все равно была не я!

– Как не вы? Разве не вы! О нет! Я убит! Я грежу о той девушке каждый день! – сказал Фатяйцев, и, рыдая, закрыл лицо руками.

Рыдал он так правдоподобно, с брызгами и даже струйками слез, что Ирка даже испугалась и толкнула Эссиорха локтем. В ответ Эссиорх молча показал ей пальцем на уши Фатяйцева. Оказалось, рыдая, бывший клоун не забывал комично шевелить ушами.

– Хватит паясничать! Ты пугаешь девушку! – недовольно сказал Эссиорх.

Фатяйцев поднял к потолку красное негодующее лицо.

– Я не паясничаю! Я искренно страдаю! Я клоун-мим! Вечный Пьеро! А ты наглый Арлекин! Не более того! – загромыхал он.

Правда, шумел Фатяйцев недолго. Уже через полминуты он перестал валять дурака и пригласил Ирку и Эссиорха отобедать с ним.

– Знаете, чем я сейчас живу, откуда это вино, копченая колбаса, виноград и прочие элементы аристократической деградации? – спросил он, с гордостью кивая на стол.

– Бродишь по Арбату в рыжем парике, с круглым красным носом на резинке, и продаешь шарики? – улыбнулся Эссиорх, знавший правильный ответ, но решивший подыграть соседу.

– Шарики? Ничего подобного, – бурно запротестовал Фатяйцев. – С этой фазой моей жизни покончено. Ныне я пишу речи.

– Правительству? – удивленно спросила Ирка.

Фатяйцев замотал головой.

– Так низко я пока не пал. Там свои клоуны. Я сочиняю признания в любви для романтиков, лишенных дара слова; трагические эпитафии безвременно погибшим браткам, когда вокруг со слезами на глазах – с искренними слезами, заметьте! – толпятся те, кто их взорвал; пригласительные билеты на свадьбы и прочая, прочая, прочая. Бывают и неожиданные заказы. Недавно, например, я сочинял речь одному скромному служащему, который хотел попросить шефа поднять ему зарплату.

– И что, зарплату подняли?

– Увы, нет. Шеф оказался непрошибаемым жлобом. Зато у моего подопечного в процессе разучивания речи – а речь получилась душевная! – завязался роман с одной сослуживицей. До того они полгода сидели чуть ли не стол в стол, но даже не смотрели друг на друга. Роман зашел достаточно далеко, и теперь я пишу бедняге оправдательные спичи, ибо он женат. Жена у него женщина неглупая, обмануть ее непросто, и я порой часами ломаю голову, выдумывая что-нибудь свеженькое. Где он был и почему задержался на работе.

Эссиорх укоризненно покачал головой. Фатяйцев был в ударе и выстреливал забавные истории одна за другой. Уже в конце обеда он мельком упомянул, что скоро ложится в больницу, на операцию.

– Что за операция? – спросила Ирка.

– Да так, ерунда. Дело нескольких дней, – отвечал Фатяйцев.

– Серьезно?

Клоун замотал головой:

– Какое там серьезно, мелочевка… Была у меня бабка, умная старуха, но насквозь больная. Уж я не скажу, сколько раз под ножом лежала, а все в ус не дула. «Эх, Сашка! – говорила она. – Разве убережешься? Одним разом человек умирает, не износив как следует рук, ног, не испортив глаз. Разве не обидно? Лежит во гробе – и ножки целы, и ручки не истрачены, а где человек – нетути! Лучше уж по кусочкам на тот свет отправиться, да пожить подольше!» Ну, не поминайте лихом!

Фатяйцев надул щеки и хлопнул по ним, произведя выстрел громче пистолетного. Затем озабоченно посмотрел на часы и, крича: «Дела! Дела! Покою сердце просит!» – куда-то умчался.

– Ну как тебе Фатяйцев? Не правда ли, великолепен? – спросил Эссиорх.

– Твой друг очень грустный человек, – сказала Ирка.

– Кто грустный, он? – недоверчиво переспросил хранитель.

– Да. Даже когда он шутит, у него грустные глаза.

– Наверное, это потому, что он бывший клоун. У всех клоунов грустные глаза. Они смешат других, но им самим совсем не смешно, – подумав, сказал Эссиорх.

Комната, которой гордился хранитель, оказалась крошечной. К окну был прилеплен небольшой балкончик полукруглой формы – шага примерно в два. Однако, по словам Эссиорха, выходить на балкон было опасно – он находился в аварийном состоянии. Зато его любили навещать голуби. Здесь они ворковали, клевали хлеб и оставляли белые автографические кляксы.

– Ну вот мы и дома! – сказал Эссиорх с явным удовольствием.

На каждой из четырех стен, на полу и на потолке Ирка увидела защитную руну света, отдаленно похожую на море – такое, каким его рисуют маленькие дети. Ирке никогда не приходилось видеть, чтобы маленькое помещение охранялось с такой магической тщательностью.

Закрыв за собой дверь, Эссиорх прильнул к ней ухом и некоторое время внимательнейшим образом вслушивался во что-то. Затем подошел к окну и долго смотрел наружу. Подышал на стекло и длинным ногтем мизинца начертил на нем строку странных знаков. Некоторые из них сразу таяли, другие же отпечатывались в стекле, точно выжженные на нем навечно.

Должно быть, Эссиорх был удовлетворен результатом. Он расслабился и повернулся к Ирке.

– А вот теперь можно и о делах!.. Уверен, мрак очень бы желал получить это… – сказал хранитель, кивая на небольшой прямоугольный предмет, прислоненный к стене и накрытый одеялом.

Прежде чем сдернуть одеяло, Эссиорх быстро окинул взглядом все руны. Затем наклонился, потянул одеяло за край и отступил назад.

Ирка поняла, что перед ней картина. Она увидела лицо мальчика лет восьми. Его темные волосы от природы вились. Одетый в белую рубаху с расстегнутым воротом, он спокойно смотрел спортрета, опираясь на саблю в ножнах. Для упомянутого возраста лицо у мальчишки было, пожалуй, слишком умным и насмешливым. Заметно было, что ему надоело позировать, наскучило держать саблю и что ему втайне хочется показать художнику язык.

Портрет, должно быть, рисовался не на лучшем холсте и скверным маслом. Снаружи его уже успела покрыть сеть мелких трещин.

– Кто это? – спросила Ирка.

– Матвей Багров, сын Орловского помещика Федора Багрова, – ответил Эссиорх.

– Этот портрет магический? – спросила Ирка.

Хранитель покачал головой.

– Обыкновенный. До изобретения фотографии множество художников ездили по дворянским усадьбам, готовые рисовать все, что закaжyт. Портреты хозяев, романтические мельницы, любимых лошадей, собак… Затем все перебила фотография, и ремесло постепенно сошло на нет.

– Откуда у тебя этот портрет? – спросила Ирка.

Эссиорх усмехнулся.

– Ты будешь удивлена. Я украл его сегодня из реставрационной мастерской! – сказал он.

– ТЫ УКРАЛ?

– Ну зачем повторять? Говорят тебе: украл. Все было проделано чисто, с минимальным применением магии. Я телепортировал, воспользовавшись отсутствием реставраторов, надел на видеокамеру носок, взял портрет вместе с рамой и был таков. Дело двух минут. Гораздо больше времени я потратил, уничтожая все репродукции с этой картины и хранящиеся в каталогах снимки. К счастью, их оказалось не так уж и много. Картина не самая известная и большую часть времени пылилась в запасниках.

– Но зачем ты ее украл?

Эссиорх терпеливо посмотрел на Ирку.

– Вариантов два. Выбирай любой. Первый: чтобы продать на толчке и приобрести розовую мечту идиота – мотоцикл «Кавасаки-Ниндзя ZX-R». Второй: чтобы она не попала к мраку или к темным магам.

– Второй, – сказала Ирка.

– А я бы выбрал первый. Уж больно привлекательно. К сожалению, ты права, второй, – разочарованно подтвердил Эссиорх.

– А почему так важно, чтобы мрак не знал, как выглядит мальчишка? Картина старая, и того, кто на ней, давно нет на свете, – сказала Ирка, с сожалением глядя на умное и живое лицо на портрете.

Хранитель взглянул на нее с вежливым удивлением.

– Я не стал бы спешить с выводами. Ты точно знаешь, что он мертв? У тебя есть доказательства? Что-то, чего не знаю я? – спросил он жадно.

– Нет, но если элементарно прикинуть даты, то… – начала Ирка.

– Так я и думал, что доказательств у тебя нет, – жестко оборвал ее Эссиорх. – Когда лопухоид (пусть даже бывший) заходит в тупик, он моментально начинает ссылаться на арифметику… Это известная практика! Может, ты еще скажешь, что три плюс три – шесть?

– А сколько?

– Это правило верно, только если считаешь кирпичи. А если, к примеру, взять три добра и три помидора и сложить их – это тоже будет шесть?

– Прости. Наверное, ты прав. Я скверная валькирия, – сказала Ирка.

– Ну-ну… – мгновенно оттаял Эссиорх. – Это я никуда не годный хранитель, помешанный на мотоциклах и снимающий комнаты в коммуналках с оплатой эйфорическими слезами! В общем, я потому и показал тебе портрет, что все это чудовищно важно. А теперь слушай меня. Я расскажу тебе все, что сам знаю о Матвее Багрове…

Хранитель присел и медленно провел открытой ладонью в нескольких сантиметрах от портрета. Затем легко, подушечками пальцев коснулся лица мальчика. От его пальцев по портрету пробежала золотистая волна.

– Ты хочешь оживить картину? – спросила Ирка.

Эссиорх покачал головой.

– Это невозможно. Художник не был ни стражем, ни даже магом, – сказал он.

– Но что-то ты все же сделал?

– Что-то, – кратко ответил Эссиорх. – Но очень немногое… Ожить портрет не сможет, но какие-то минимальные изменения с ним будут происходить. Возможно – я подчеркиваю! – возможно, через несколько дней портрет повзрослеет, и мы увидим лицо сегодняшнего Багрова… Таким, каким он стал.

– Даже если это будет череп? – спросила Ирка.

– Даже если череп. Вопрос в том, есть ли у нас эти несколько дней. Боюсь, что их нет, – жестко подтвердил Эссиорх.

Оторвав от портрета пальцы, он встал. Краски, отметила Ирка, стали гораздо ярче. Казалось, художник закончил его только что – всего несколько мгновений назад.

– То, что ты услышишь сейчас, всего лишь предположение. Я опираюсь лишь на скупые сведения, которыми располагают Прозрачные Сферы, и собственную интуицию, которая у нас, хранителей, развита лучше, чем у обычных светлых стражей. Лично я Матвея Багрова никогда не видел, не считая, конечно, этого портрета, – немного занудно, в своей обычной подробной манере, продолжал Эссиорх.

Ирка внимательно слушала.

– Но все же я почти уверен, то, что я сейчас скажу, окажется близким к истине. Одного я опасаюсь, чтобы это было не ближе к истине, чем сама истина, ибо тогда это будет ложь. Ты понимаешь?

– Да. То есть приблизительно, – поправилась Ирка.

– Здесь на портрете Матвею Багрову лет восемь. Когда он исчез, в смысле исчез окончательно – а исчезал он дважды! – ему было не больше четырнадцати. Между восемью и четырнадцатью всего шесть лет – около двух тысяч дней! – но каких лет и каких дней!.. Мальчишка был очень энергичный. Рос с отцом. Мать убило молнией, когда ему было около года. Отец, гусарский полковник в отставке, забияка и самодур, сам воспитывал сына и воспитывал очень круто. Поднимал в пять утра, и они четыре версты бежали по лесу к роднику. Чтобы получить завтрак, мальчишка должен был попасть из пистолета в монету, подвешенную на столбе на нитке. Каждый день монета поднималась немного выше. Рубились они настоящими саблями, только немного притупленными. Никакого учебного оружия. На лошадях скакали без седел. К семи годам мальчишка уже объезжал лошадей, самых норовистых. Говорят, даже степные жеребцы становились мирными, когда он заглядывал им в глаза. Охотился не только вместе с отцом, но наравне с отцом. Важное уточнение, заметь, особенно если вспомнить, сколько ему тогда было лет. От ружейной отдачи, говорят, у него все плечо было в синяках, а мальчишка все равно продолжал стрелять и попадать… Кроме того, были еще иностранные языки, арифметика, география, древняя история, отечественная словесность и многое другое. Такое вот детство!.. В двенадцать лет Матвей Багров сбежал из дома с цыганами. Кое-кто утверждал, что он украден, но, зная его характер, я уверен, что он сбежал сам.

– Отец не пытался его отыскать?

– Отца не было уже в живых. Он погиб, когда парню было одиннадцать. В лютый мороз бросился вытаскивать провалившуюся под лед крестьянскую клячонку, простудился и помер. Опекуном Матвея до его совершеннолетия стал его родной дядя, но молодой Багров его терпеть не мог, хотя дядя вроде был человек добродушный. Во всяком случае, даже голоса на него не повышал. Вот еще одна загадка!

Ирке, не отрывающей взгляд от портрета, почудилось, что лицо подростка скривилось при упоминании о дяде.

«Нет. Просто игра света! Эссиорх же сказал, что портрет не может ожить…» – подумала она.

– Ты говорил: бегство с цыганами – это первое его исчезновение, – напомнила Ирка.

– Да, первое. Некоторое время спустя мальчишка оказывается на Лысой Горе. Точнее, рядом с Лысой Горой, ибо на Лысую Гору лопухоиду никогда не подняться. Ему – это важно! – двенадцать с половиной. Он одет в крестьянское платье. За плечами – мешок. В мешке сабля и пара пистолетов, сверху заваленные тряпьем, чтобы они не бросались в глаза. К тому времени Матвей уже отстал от цыган и ведет бродячий образ жизни. Спит где придется, то в сарае, то в стоге сена, а зимой просится переночевать в теплую избу. Отличный охотник, он легко добывает дичь и либо меняет на еду, либо продает. Порой пастухи угощают его картошкой и хлебом. Лишь двух вещей он никогда не делает: не ворует и не просит милостыни. И то и другое ниже его достоинства. Ведь он в конце концов дворянин.

– Дядя его не искал? – удивилась Ирка.

Эссиорх улыбнулся.

– Возможно, искал, но скорее для проформы. Ведь в случае гибели или исчезновения мальчишки он получал имение. Да и кто смог бы узнать дворянского сына Матвея Багрова в крестьянском мальчугане, да еще далеко от родных мест? Ну, мальчуган и мальчуган. Идет по дороге и идет. «Куда идешь?» – «Да вот к тетке в город. Отец с матерью померли, а тетка у барина в прислугах. Авось при ней прокормлюсь как-нибудь…» К тому же у Матвея был несомненный актерский талант. Он подражал крестьянской речи так, словно никогда не читал в подлиннике Гомера и не говорил на трех европейских языках. Порой, увлекаясь, он сочинял истории, более правдоподобные, чем сама правда. Правдивей правды, лживей лжи. Только по этому признаку его можно было отличить.

«Правдивей правды, лживей лжи…» – чтобы запомнить, мысленно произнесла Ирка. Она вновь посмотрела на портрет. Выражение лица совсем не изменилось. А вот руки на эфесе… Разве они лежали так?

– Но ты прервала меня! Случайно оказавшись у Лысой горы, о которой он ровным счетом ничего не знал, Багров решил заночевать. День уже заканчивался. Стояло лето, и замерзнуть он не боялся. Перед закатом он вышел к ручью, через который был переброшен ветхий, в пару бревен мостик. На противоположной стороне ручья была старая кладбищенская ограда, а на этой – шалаш. Долго не раздумывая, Матвей забрался в шалаш, сунул себе под голову мешок и уснул так, как может спать только человек, весь день проведший в пути. Среди ночи ему внезапно захотелось пить, да так сильно, что он проснулся. Это желание и спасло ему жизнь. Он увидел, что в шалаш просунулась и тянется к нему отвратительная зеленая рука. Матвей вырвал из мешка пистолет, взвел курок и выстрелил. Он не промахнулся – да и как он мог промахнуться! – только тому, кто пытался схватить его, пуля не причинила никакого вреда. Рука нашарила его ногу, сжала ее и потащила за собой. Матвей вцепился в мешок, нащупал рукоять сабли, выхватил ее, путаясь в лямках мешка, и коротким ударом сверху вниз отрубил руку по локоть. В темноте он услышал, как кто-то застонал, заскрежетал зубами и ушел.

– Хорошенькое приключение для двенадцатилетнего мальчишки! – сказала Ирка.

– Еще какое! Он хотел освободился от отрубленной руки, да не тут-то было. Она не отпускала его голень, вцепляясь в неё все сильнее. Багрову пришлось разжимать пальцы саблей. Когда он это сделал и зажег огонь, то увидел, что рана на ноге глубокая. Точнее, пять ран – по числу ногтей на руке – и все кровоточат. Сунув за пояс второй пистолет (первый был разряжен) и, не выпуская из рук сабли, Матвей зашел в ручей и долго, очень долго стоял там. Прохладная вода промывала рану, боль слабела. Все это время он слышал, как по берегу в зарослях кто-то ходит и кого-то ищет. Над оградой кладбища мелькали зеленоватые неверные огни. Кто-то окликал его по имени, звал, причем голоса были все время разные. Дяди, матери, отца, помещиков-соседей, знакомого кучера… Однако у Матвея хватило ума не подавать голос. Перед рассветом где-то далеко, в деревне, закричал петух, и все шорохи стихли. Только тогда он вышел из воды.

– Грамотно. Водная преграда! Мертвяки не могут перейти воду, кроме как по мосту. И не видят никого, кто стоит в воде. Исключение составляют только утопленники и русалки. И еще правильнее он сделал, что не откликнулся, когда его звали по имени. С мертвяками нельзя разговаривать, – сказала Ирка со знанием дела.

– Откуда ты знаешь? Разве ты училась защите от нежити? – удивился Эссиорх.

– Нет, конечно… Не училась! Кто-то сказал… – пожимая плечами, проговорила Ирка.

– Да уж! «Одна бабка сказала» – чудовищно надежный источник! – одобрил Эссиорх. – В общем, дальше было так. Матвей Багров отправился на кладбище. Он заметил, что одна из могил разрыта и рядом с ней стоит открытый гроб. Заглянув в него, он увидел совсем прогнившего мертвеца. правая рука у него была отрублена по локоть. С одной рукой мертвяк не смог закопаться. Первые же лучи солнца убили его. В изголовье гроба лежали кошель с золотом и небольшая книга в кожаном переплете. Матвей взял ее. Взял потому, что последнее время у него была дикая, просто ненормальная тоска по печатному слову. Ему захотелось открыть книгу, но рана внезапно заныла так сильно, что он едва не упал. Он понял, что должен обратиться к кому-нибудь за помощью. Хромая, он покинул кладбище и вдоль подножия Лысой Горы пошел в деревню. Внезапно кто-то окликнул его. Он увидел старца, сидевшего на камне. Старец был в холщовой длинной рубахе, с белой бородой. Вокруг головы – берестяной обруч. В руке – посох.

«Что лежит у тебя в мешке, дворянский сын Матвей Багров?» – спросил старец суровым голосом.

«Сабля и пистолеты», – отвечал Багров, как-то сразу ощутив, что старик знает о нем все.

«А еще что?»

«Книга».

«Где ты взял ее?»

Матвей ответил, не умолчав о шалаше и отрубленной руке. Старец кивнул.

«Мертвый ростовщик украл мою книгу. Она была мне нужна, но я, по наложенному заклятию, не мог взять ее сам. Он прогнил. Ему понадобилась свежая кровь. Он пришел за твоей и лишился руки. Ростовщик знал, что рука не прирастет, пока ты жив, и что первые же лучи солнца его уничтожат, и потому звал тебя всю ночь разными голосами. Ты не откликнулся, стоял в воде и сохранил жизнь. Позарься ты на кошель с золотом из его гроба, то вскоре умер бы. Открой книгу и прочитай хоть строчку – тоже умер бы».

Тут старец испытующе посмотрел на Багрова.

«Хочешь стать моим учеником? – предложил он. – Ты можешь отказаться, но тогда умрешь от раны. На ногтях мертвеца был яд. Вскоре твоя нога распухнет, и гнилая кровь поднимется к сердцу».

– И Матвей Багров стал его учеником? – спросила Ирка.

– Именно. Но лучше бы он этого не делал и погиб от яда.

– Почему?

– Потому что его учителем стал волхв Мировуд, практиковавший всеначалие. Он считал, что добро и зло части единого целого, как день и ночь, не могут существовать отдельно друг от друга, и потому растворены в каждом человеке в той мере, в которой зачерпнулось при рождении… День побеждает ночь, чтобы через какое-то время быть вновь побежденным ночью. Так и зло с добром ведут давнее, но довольно дружелюбное сражение с заведомо ясным концом. Более того, если бы день вдруг победил ночь, то самому дню пришлось бы делиться на две части – ну, скажем, утро или вечере, и вновь сражаться, но уже друг с другом. Бороться со злом, конечно, надо, но в целом оно естественно, как насморк или аппендикс. Вот примерно так и рассуждал Мировуд. Скверное такое представление! – с негодованием сказал Эссиорх.

– Что же в нем скверного?

– Если изначально признать зло естественным и нормальным, исчезает необходимость становиться лучше. Да и зачем бороться, с чем, если мрак существует в тебе, так сказать, на законных основаниях? Человек говорит себе: я такой, потому что я такой уродился, и не собираюсь меняться. Даже гордится своими недостатками. Захочу – буду творить свет, захочу – мрак. И как только он решает так, то сразу начинает скатываться. И знаешь, почему? Зло, увы, в целом увлекательнее добра, и стоит открыть ему маленькую лазейку, оно в короткие сроки захватывает все строение… А потом, только потом уже – показывает свое истинное лицо, как у трупа!.. Но нас сейчас интересуют даже не взгляды Мировуда, а Матвей Багров, – отрезал Эссиорх.

Когда волхв встретился с Багровым и взял его в ученики, Мировуду оставалось жить не больше года. Волхв знал это точно. Некогда в ранней юности он выпил магический напиток, дававший ему ровно тысячу лет жизни и ни на миг больше. И вот время иссякало, а ученика, которому бы он передал свои знания и силы, у него не было. Вероятно, дело было в том, что Мировуду требовался особый ученик, и он знал, что рано или поздно, пусть даже в последний год, такой появится и он сможет передать ему…

– …знания! – услужливо подсказала Ирка.

Эссиорха поднял на нее укоризненные глаза.

– Не только знания! Мировуд был последним хранителем Камня Пути – одного из самых жизнерадостных, самых важных артефактов этого мира. Пока волхв был жив, мрак не мог завладеть Камнем. Вот после его смерти – другое дело! Мировуд знал, что стоит ему закрыть навеки глаза, как сотни и тысячи рук потянутся к Камню.

– И Багров должен был стать его новым хранителем?

– Разумеется. Но Мировуд не заблуждался. Он знал, что с Багровым никто из магов, особенно из темных, церемониться не будет. Одно дело он сам, и совсем другое дело – мальчишка-ученик. Через Багрова перешагнут и Камень отнимут. И тут уж сабелькой не отобьешься, пистолетиком не отстреляешься, на лошадке не ускачешь… – сказал Эссиорх.

Ирка посмотрела на портрет. Тот, казалось, внимательно слушал и втайне смеялся. Во всяком случае, уголки губ были слегка приподняты.

– Но волхв все равно взял его в ученики? Почему? – спросила она, глядя не на Эссиорха, а на мальчишку на портрете.

– У Мировуда существовал план. И план этот сработал. Хотя, лопни у меня шина, я не знаю, в чем он состоял! И никогда не знает. Но все очень хотят узнать, причем именно сейчас. Иначе мы не стояли бы с тобой перед уворованной из музея картиной! – сказал Эссиорх с досадой.

Он подошел к окну и выглянул наружу. На маленьком балкончике ворковали голуби. Один из них изредка, кругло-подозрительно, с птичьей оглядкой, посматривал в стекло. Заметив Эссиорха, он спохватился и с удвоенным рвением стал клевать несуществующие крошки.

– Чей-то ученик с Лысой Горы! Шастают тут, понимаешь, собаки страшные!

– Откуда ты знаешь?

Хранитель усмехнулся.

– Да уж знаю. Город просто переполнен магами и шпионами всех мастей! Я даже не говорю о комиссионерах, которых всюду как пыли! Все равно не подслушаешь, братец! А что подглядишь, то забудешь! – сказал он голубю.

– Забудет? А если нет? – спросила Ирка с опаской.

– А куда он денется? Все мои защитные руны со склеротическим эффектом! Пока он здесь, он помнит все, что видел (потому что слышать нас не может), но стоит ему сделать пару взмахов крыльями, как ему будет казаться, что он был тут по какому-то своему делу, а то и просто летал мимо. Память станет чистой, как новый карбюратор… Вот смотри!..

Эссиорх просунул руку через стекло – оно расступилось послушно, как вода – и сделал вид, что хочет схватить голубя.

– Вот я тебя!

Испуганные голуби вспорхнули с балкона, от ужаса теряя перья. Как Эссиорх и предсказывал, подозрительный голубь сразу отделился от стаи и с видом недоумевающе-изумленным стал кружить на месте. Затем сложил крылья и, ударившись грудью о землю, превратился во всклокоченного маленького человечка, который вначале долго озирался в полном замешательстве, а потом, сердито размахивая руками, быстро направился куда глаза глядят.

– Где я? Что я? Почему я? Извечные вопросы! – передразнил Эссиорх, провожая его взглядом.

Прохожие косились на человечка с негодованием: на нем болталась длинная белая до колен рубаха, но совсем не было штанов. И ничего удивительного: ведь голубям-то штаны не положены по штату, а рубашка вполне могла быть прежде перьями.

– Еще немного сведений о Камне Пути! – продолжил Эссиорх. – Он относится к так называемым артефактам-посредникам, то есть артефактам, которые сами по себе не наделены магией, но усиливают мощь тех, кто станет их хозяином. Понимаешь?

– Смутно, – призналась Ирка.

– Объясняю сугубо для бывших лопухоидов: тупо и доступно. Вот бензин… Сам по себе он может ехать? Нет. Но, попав в бак мотоцикла, дарит ему движение. Следовательно, в какой-то мере его тоже можно назвать артефактом-посредником, – сказал Эссиорх, чьи метафизические сравнения все больше и больше попахивали байкерством.

– Скорее: обозвать, – поправила Ирка, которой это показалось кощунственным. Еще бы – Камень Пути и какой-то бензин.

– Ну хорошо… назвать… обозвать… не цепляйся к словам! – досадливо отмахнулся хранитель. – Такие артефакты-посредники, как Камень Пути, практически не излучают собственной магии. Обнаружить их невозможно ни в магическом зеркале, ни ворожбой, ни как-либо иначе. Они откроются лишь тем, кто взял их в руки, и тысячекратно преумножат их внутренние силы. Вот такой Камень и охранял старец Мировуд.

У Ирки, которая давно уже сидела на корточках перед портретом, затекли ноги. Она встала и, взяв с некоторой нерешительностью портрет, переставила его на стол. На круглом журнальном столе, на испачканной машинным маслом газете, лежали несколько подшипников, спутанный моток проводов, старая свеча, открытый туристический нож, отвертка и плоскогубцы. Здесь же помещался надкушенный соленый огурец.

«Ничего себе жилище хранителя, а?» – подумала Ирка.

– Теперь о возможностях Камня Пути… Просто, чтоб ты поняла, почему все так алчут получить его, – продолжал Эссиорх. – Ты никогда не задумывалась вот о чем: чтобы мечта сбылась – если, разумеется, это Большая Мечта, а не какое-нибудь дрянцо – нужны колоссальные силы. Такие силы, каких нет у лопухоида, ни у рядового стража. Вернее, они есть поначалу, когда ты еще полон рвения, но после, по мере того как встречаешь все новые препятствия, силы иссякают. Одновременно с илами исчезает обычно и интерес к цели. Она начинает казаться все менее привлекательной, и хочется все бросить, утешив себя тем, что все фигня, не очень-то и хотелось. Если же отступить нельзя, иссякнувшие силы начинают искать лазейки. «Успеется! Когда угодно, только не сегодня! Давай отдохнем немного!» – говорят они. Ты откладываешь осуществление мечты на недели, месяцы годы, изобретая чудовищно уважительные причины… Топишь мечту, предаешь, вытираешь об нее ноги. Мечта, мол, не замоченное белье. Потерпит – не завоняется." Знакомо, не правда ли?

Ирка кивнула. Она сама, правда, никогда не предавала свои мечты, но часто видела, как это делают другие. Бабаня, например, мечтала стать дизайнером и придумывать свои коллекции, а в результате довольствовалась тем, что шила платья и театральные костюмы.

– А чего стоят минуты нравственного обвисания? Омерзительного парализующего слабоволия, маскирующегося под сонливость, которое атакует тебя утром и вечером? Да-да, именно утром и вечером корабли мечты разбиваются особенно часто. Неужели не было никогда, что ты решаешь сделать пробежку, или начать учить японский, или еще чего, а вместо этого выключаешь будильник и зарываешь нос в подушку? Или когда в двух минутах от цели вялость заставляет тебя забыть все вчерашние планы, и в одну минуту ты теряешь все то, чего достиг раньше, совершенствуя волю? А усталость, а голод, а расхлябанность? А вечное стремление начать с понедельника, который никогда не наступит? А желание бросить журавля в небе ради синицы, а то и ради вороны в руке? – укоризненно продолжал Эссиорх.

При этом он так пламенно смотрел на Ирку, что та на всякий случай обернулась, проверяя, не стоит ли за ее спиной кто-нибудь, нуждающийся в обличении.

– Вот для того-то, чтобы не сбиться, когда идешь по дороге к мечте, и нужен Камень Пути. Тот, кто им владеет, никогда не ведает сомнений. Днем и ночью он всегда полон сил и радостного, восторженного желания идти до конца. Он не знает уныния, никогда не сворачивает – и всегда добивается своего, какой бы труднодоступной цель не была! Пожелай ты стать земным властителем, или написать гениальный роман, или покорить сердце самой красивой девушки, пусть даже она живет за высокой стеной и охраняет ее пес Цербер – все станет реальностью! Сколько бы лет не прошло, твои силы будут все так же неиссякаемы, как в тот миг, когда ты только пожелал этого. Ты никогда не согласишься на меньшее! Никогда не разменяешь золотую монету своей мечты на множество блестящих новеньких медяков, – произнес Эссиорх с воодушевлением.

Ирка подумала, что, пожалуй, и сам хранитель не отказался бы от Камня.

– Но вернемся к истории артефакта. Пока Мировуд был жив, разумеется, на него никто не посягал. Все ждали минуты, когда он испустит последний вздох. И вот это случилось. В день смерти волхва в его дом нахлынуло множество магов, в основном, как это было ни печально – темных, хотя встречались и светлые. Было среди них и несколько стражей, неумело притворявшихся магами. Стражи считают ниже своего достоинства появляться среди магов в истинном обличии, но маги-то всегда знают, кто перед ними. Мировуд лежал на кровати окоченевший, со спокойным лицом и сложенными на груди руками. Магический перстень на среднем пальце правой руки был повернут камнем внутрь. Так делают все маги, когда умирают в одиночестве. Поворачивая камень, они прощаются со своими. Красивый обычай, ты не находишь?

Ирка кивнула.

– Пока светлые маги хоронили Мировуда по тому огненному ритуалу, что принят у волхвов, темные уже вовсю хозяйничали в его доме. Они обыскали все вещи, посмотрели все записи, даже разрыли землю вокруг дома, но ничего похожего на Камень Пути не нашли. Тогда все вспомнили об ученике и бросились искать его, подозревая, что волхв отдал Камень ему. Однако Матвей Багров исчез без следа. Лишь в углу валялся его мешок, а в нем – сабля и пистолеты. Поиски – а искали, поверь, на славу, даже отправили по следу Глиняного Пса – ничего не дали. Это привело магов в замешательство. Поверь – Глиняный Пес нашел бы даже песчинку на океанском дне, даже звезду, по которой ты просто скользнул взглядом… Но мальчишку он, однако, отыскать не смог.

Эссиорх сделал паузу и серьезно посмотрел на Ирку.

– Тогда кто-то из светлых магов вспомнил о «Книге Харона» – вещей книге, в которой перечислены все мертвые, будь то маги, люди, звери или даже насекомые. Он пролистал ее, и все увидели имя Матвея Багрова среди имен мертвых. Против имени Багров был указан день, предшествующий тому, когда старец покинул этот мир.

– А «Книга Харона» могла ошибиться?

– Исключено. Магические книги такого уровня пишут сами себя и никогда не лгут. Маги решили, что Мировуд в безумии испепелил ученика и смешал его пепел с пеплом из очага. В глубокой задумчивости, захватив кое-какие записи и вещи Мировуда, они покинули дом, который спустя час, как последняя нога ступила за порог, взвился в небо огненным столбом…

Эссиорх вскинул глаза к потолку, и Ирке почудилось, будто он видит этот грозный, рассыпающий искры столб.

– Двести лет никто ничего не слышал о Камне Пути, хотя время от времени то один, то другой маг и предпринимал поиски. И вот совсем недавно Камень Пути, молчавший двести лет, вновь пробудился. Это означает, что он воссоединился с новым владельцем, потому что иначе его магия не проснулась бы. У нас в Прозрачных Сферах зорко следят за всеми проявлениями магии в нижнем мире. Думаю, что стражи мрака и маги тоже отслеживают судьбу артефактов… – заметил Эссиорх.

Он провел ладонью по лицу, и давно не бритая щетина издала звук, похожий на шуршание ежиных колючек. Эссиорх слегка поднял брови: этот звук, должно быть, удивил и его самого.

– Любопытно другое, – добавил он. – Новое рождение Камня Пути совпало с нашумевшим ограблением Хранилища Артефактов на Лысой Горе. Тем самым, с участием алмазной пыли. Интервал был всего в несколько минут. Конечно, это можно списать на случайность, однако в данном случае она почти исключена.

– А что пропало из Хранилища Артефактов? – спросила Ирка.

Эссиорх протянул руку и пальцем коснулся ее лба.

– Запомни: это закрытая информация! О том, что именно пропало, кроме стражей, знают не более дюжины темных магов и примерно столько же светлых… Ну Прозрачным Сферам это, разумеется, тоже известно. Никогда и никому! Ясно?

Ирка подтвердила.

– Из хранилища исчез перстень Мировуда, – сказал хранитель.

– Тот самый?

– Именно. Все двести лет он спокойно пролежал там, потому что никто из уважающих себя магов не стал бы носить чужой перстень. Магические перстни привязчивы и ревнивы. Надев чужой, можно схлопотать серьезный сглаз, особенно если сделать это без разрешения хозяина.

Эссиорх подошел к окну и выглянул. Не заметив ничего подозрительного, он перевел взгляд на стоявший у подъезда мотоцикл, и в глазах его засветилось горделивое собственничество.

– И еще одна новость! Самая свежая. Именно она и заставила меня похитить из мастерской портрет. Просто на всякий случай… – сказал он, поворачиваясь к окну спиной.

Ирка слушала, покусывая ноготь мизинца. Привычка, как она подозревала, была перенята у Мефодия. Хотя тот вообще-то грыз все ногти подряд.

– В «Книге Харона» Матвей Багров больше не значится, – сказал Эссиорх.

– Это как?

– А так… Значился, значился, а недавно его имя просто исчезло. Разумеется, книга моментально зализала рану, и на его место встала следующая по списку фамилия. Надеюсь, пока это заметили только в Прозрачных Сферах. Хотя, боюсь, у стражей и магов тоже могло хватить ума вновь заглянуть туда. У «Книги Харона» имеется множество отражений.

– Может, кто-то стер или книга забыла имя? – предположила Ирка, на всякий случай придавая лицу наивное и извиняющееся выражение.

– Стер в «Книге Харона»? Стереть можно в книге, которую пишет кто-то. Ты или я. Книга же Харона пишет себя сама! Никто из смертных или бессмертных не смог бы поставить в ней даже точки, сколь бы велика ни была его магия. «Книгу Харона» нельзя даже уничтожить. Прежде пришлось бы уничтожить саму смерть. Так что теперь три самых простых вопроса звучат так: кто похитил перстень, какое отношение он имеет к Камню Пути и где Матвей Багров?.. Чтобы найти его, мне понадобится твоя помощь, валькирия!

Ирка отбросила со лба волосы. Только что ей пришло в голову, что Камень Пути, если бы таковой оказался вдруг у нее, она отдала бы Мефодию. Возможно, имея его, Буслаев сумел бы найти в себе силы отказаться от служения тьме и… забыл бы ту девчонку со светлыми волосами. Впрочем, второе из первого никак не вытекало. Таково было тайное и жгучее желание самой Ирки.

Внезапно на лице Эссиорха отразилось крайнее беспокойство. Он бросился к окну и прилип к стеклу. Могучая спина окаменела.

– Из мира лопухоидов была протечка… Они откуда-то узнали, – произнес он глухо.

– Узнали что?

Эссиорх ушел от ответа. Или скорее не услышал вопроса.

– Теперь он ведет их сюда! Это худшее, что могло случиться. Телепортировать я не смогу. Я подпустил его слишком близко. Придется принимать бой!

Ирка подбежала к окну. Однако ровным счетом ничего выдающегося не обнаружила. Обычный московский пейзажик в духе тех, что любят художники с Арбата – во всяком случае те, у которых не хватает вкуса не рисовать море, кораблики и луну. Вблизи – темно-зеленые, зрелые пятна кленов, вот-вот готовых сорваться в желтизну; дальше – переплетение асфальтовых дорожек. Вдали же – яркие заплатки высоток на рубище старого города.

– И?.. – спросила Ирка с недоумением.

Эссиорх усмехнулся.

– Что и?..

– Что видишь ты такого, чего не вижу я?

– Скоро поймешь, валькирия. Нам лучше выйти во двор… Стены нас все равно не спасут. Мы лишь оставим нашего друга Фатяйцева без жилища.

– Слушай, Эссиорх! Тут же защитные руны!.. Как же тебя смогли выследить?.. – начала Ирка.

Она продолжала всматриваться, но по-прежнему не видела ничего, вызывающего опасения.

– Защитные руны – универсальная защита. От всех, кроме НЕГО. От НЕГО не существует защиты ни в лунном мире, ни в подлунном, – горько заметил хранитель.

– Кто этот ОН, о котором ты говоришь?

– Скоро поймешь и увидишь. Объяснять бесполезно.

– А кто нужен ЕМУ? Ты или я?

– Нет. Ни хранители, ни валькирии его не интересуют. Он ищет это, – сказал Эссиорх, кивая на портрет.

Глава 4. Гарпий Здуфс

Огонь в камине, недавно разведенный Даф, выцвел и съежился. Одновременно на лестнице, срезанная верхней ступенькой, появилась чья-то голова. По мере того как ноги шли по ступенькам, голова поднималась все выше и уже добралась до нормального человеческого роста, а верхняя ступенька, ставшая своего рода рамой для этой импровизированной картины, между тем показывала, что пришелец не появился еще и до пояса.

Должно быть, гость и рассчитывал на этот эффект, потому что поднимался все медленнее. Когда же, наконец, он предстал перед всеми целиком, Мефодий ощутил суеверный ужас, и не только он. Даже Депресняк и тот издал низкий горловой звук, прижавшись к полу, точно затем, чтобы защитить уязвимый живот.

Тело гостя, облаченное в сюртук зеленоватой ткани, было тонким, как трость, голова же – лысой и круглой, как се набалдашник. Одни только уши – непропорционально большие и торчащие – нарушали идеальную геометрию головы. Глаза – круглые и злые, как у совы – смотрели не мигая.

Ноги начинались внезапно, точно не крепились к тазу, а были прямым продолжением туловища, как хвост змеи. Руки, невообразимо длинные и тонкие, заставляли вспомнить бамбуковые удилища. От сюртука, рук и шеи неизвестного сильно пахло одеколоном, к которому примешивался иной, затхлый, запах.

– Замечательный вечер, господа! Рад, что все вы здесь и никто не улизнул. Я Гарпий Здуфс… – представился незнакомец голосом холодным, как рука трупа, и тотчас его круглые глаза заметались от одного ученика к другому, пытаясь поймать хотя бы малейшую улыбку.

Улыбок не было. Хоть имя и было на редкость нелепым, засмеялся бы только самоубийца. В жутких глазах Гарпия Здуфса тлели те грозные угольки, которые легко могли разгореться в истеричное пламя, сжигающее все живое.

– Не слышу приветствий! Догадываетесь, кто я? – повторил Гарпий Здуфс и ухмыльнулся.

Зная, что у педагогов бывают свои милые причуды, все немедленно с подозрением уставились на его глазные зубы.

– Я новый начальник канцелярии русского отдела и опекун Мефодия Буслаева. Я буду с тобой до твоего совершеннолетия, мой милый трупик. Я сделаю из тебя отпетого разложенца! Мой мудрый хозяин Лигул будет доволен! – продолжал Гарпий Здуфс, безошибочно находя среди стоящих перед ним подростков Мефа.

Буслаев поежился.

Тем временем Гарпий подошел к Даф и, посмотрев на нее взглядом, от которого могло бы скиснуть молоко, ущипнул ее за щеку.

– А ты, конечно же, Даф, светлый страж, перебежавший к мраку? И как тебе мрак?.. Видок у тебя дохлый! Забегаешь вперед, а?

Даф опустила глаза и отвернулась. Ей ужасно захотелось достать флейту и испытать на Гарпии Здуфсе пару боевых маголодий. Депресняк, прижав уши, издал угрожающий звук и стал готовиться к прыжку.

– А это что за пародия? Твой кот, не так ли? В Тартаре на моем письменном столе есть подставка для перьев, сделанная из черепа одного такого уродца!.. Всякий раз, когда я вставляю перо ему в глазницу, я вспоминаю, как убива… Ах ты, маленькая мерзость!..

Депресняк, точно тугая пружина, взвился в воздух и попытался вцепиться когтями в лицо Здуфса. Однако тот успел отстраниться, и когти кота, вместо лица, располосовали ему сюртук на уровне груди. С ногтя указательного пальца правой руки Гарпия Здуфса сорвалась фиолетовая молния. Депресняк был мгновенно отброшен, ударился о стену и растянулся на полу. Он пытался встать, однако лапы у него разъезжались.

– Вот живучая тварь! Придется добить! – с удивлением сказал Гарпий Здуфс, поднимая палец.

Не успела Даф повиснуть у него на руке, как между Депресняком и Здуфсом вырос Мефодий. Ноготь Здуфса смотрел ему точно в грудь. Теперь, чтобы попасть в кота, молнии надо было пройти сквозь Буслаева.

Гарпий Здуфс сделал ногой движение, точно загребал пыль. Казалось, зрачок исчез совсем – и тлеет лишь красная искра.

– Прочь с дороги! Вон! – приказал опекун, нетерпеливо отмахнувшись рукой.

Мефодий заметил, что ногти на правой руке у него ухоженные и очень длинные. Такой рукой невозможно было крепко сжать рукоять меча или кинжала – ногти впились бы в ладонь.

– Нет, – сказал Мефодий.

– Бунт? – прошипел Здуфс. – Возможно, ты и наделен некоторыми качествами, выгодно отличающими тебя от остальных бездарей, но запомни; я твой опекун, а не ты мой! И пока опекун я, я могу уничтожить тебя так же просто, как этого кота. Смотри!

Бесконечно длинная рука Здуфса вытянулась вперед. Готовый отразить молнию Мефодий смотрел на указательный палец, однако на сей раз опекун обошелся без молнии. Вместо этого он сделал быстрое зигзагообразное движение мизинцем. Сверлящая боль сжала и скрутила желудок Мефодия так, словно его прокололи насквозь раскаленной иглой. Он был ослеплен, раздавлен болью. Весь мир исчез, и осталась лишь боль В желудке, который, казалось, набили горячими углями. Он не мог дышать, не мог думать.

Скорчившись, Мефодий упал на колени и перекатился на бок. Если бы он мог, он грыз бы зубами пол, чтобы не кричать.

– Цо-цо-цо! Больно? Знаю, что больно! – с наслаждением садиста просюсюкал Гарпий Здуфс, продолжая вычерчивать мизинцем.

Все новые и новые волны боли накатывали, швыряя Мефодия на пол при малейшей попытке подняться или хотя бы изменить положение тела.

– Хватит! – закричала Даф, пытаясь выдернуть из рюкзачка застрявшую флейту. – Перестаньте!

Здуфс опустил руку. Боль отхлынула так же внезапно, как и пришла. Покрытый липким, точно холодный бульон, потом, Мефодий продолжал лежать на полу. Он просто дышал. Это было такое счастье – просто дышать и жить.

Даф бросилась к нему. Коснулась его руки.

– Спасибо за Депресняка! – шепнула она.

Ее лучистые глаза подарили Мефодию такую радость, что он подумал вдруг: за боль ему заплатили как минимум втрое.

Гарпий Здуфс схватил Даф за руку и оттащил в сторону.

– Отойди от него, светлая! Прочь! А ты, Буслаев, запомни! Это была только демонстрация силы! В любое мгновение я могу остановить твое сердце, лишить тебя зрения или заморозить мозг! Ты в моей власти, равно как и все они! – услышал Мефодий булькающий голос Здуфса.

– Когда я стану повелителем мрака, я тебя уничтожу! – с усилием выговорил Меф, почти уверенный, что сейчас последует новая боль.

Однако Гарпий Здуфс лишь хмыкнул в ответ на угрозу.

– Очень сомневаюсь! Если ты станешь настоящим повелителем мрака, ты будешь мне благодарен. Уж поверь. Кроме того, мрак никогда не сделает своим повелителем того, кто не стал его кровью и плотью полностью, – заметил он и перешел к Чимоданову.

Из-за ноги Петруччо пугливо выглядывал Зудука, опасавшийся разделить судьбу Депресняка. Пристально посмотрев на Чимоданова и мельком на Зудуку, Гарпий Здуфс молча проследовал дальше. Точно также, между делом, он оглядел Евгешу и ненадолго задержался рядом с Натой. Их взгляды встретились. Лукавая Ната немедленно заулыбалась, стала поправлять волосы, смущаться и даже, как бы ненароком, коснулась его рукава.

Однако тусклое лицо Гарпия Здуфса осталось таким же тусклым, как и было. Он отвернулся и, видно, сделав для себя какие-то выводы, направился к Улите.

– Секретарша Арея? Ведьма Улита, не так ли? – спросил он вкрадчиво.

– Ну, – отвечала та, демонстративно глядя в сторону.

– Надо полагать, говоря «ну», ты имела в виду «да»? Лигул просил присмотреть за тобой особо.

Улита сделала реверанс.

– Очень мило со стороны горбунка. Мерси! И без того серое лицо Гарпия стало пепельным. Губы задрожали.

– Молчать!.. Как ты смеешь так говорить о начальнике Канцелярии мрака!.. Всё, дрянь! Твое лучшее время закончилось! Никаких ночных походов в город, никаких вылазок, никаких личных встреч, никакой романтики! Ты будешь находиться в резиденции круглосуточно, под моим личным надзором! Отныне мир ограничится для тебя этими четырьмя стенами! Вместе с патентом начальника отдела я получил полную власть над твоими жизнью и смертью! Так-то, малютка, лишенная эйдоса! Один прокол – и ты отправляешься прямиком в Тартар. Тебе все ясно?

Улита молчала.

– Не слышу! Я спросил: все ли тебе ясно? – грозно повторил Здуфс.

Ведьма, сделав усилие, кивнула. Щека у нее была меловой. Мефодий ощутил, что Улита натянута как тетива.

– НЕ СЛЫШУ! – рявкнул Гарпий голосом, от которого содрогнулись стены.

– Да, – сглотнув, ответила Улита.

– Отлично!.. Рад, что твои уши пока не забиты землей. На остальных учеников все сказанное тоже распространяется! Для вас началось новое время, мои трупики! Мрак – это вам не дом отдыха! Работа, работа и еще раз работа! Арей позволял вам бездельничать – я не позволю! Семь кровавых потов сгоню, но сделаю из вас достойных слуг мрака! И не пытайтесь сбежать, трупики! Наказание за все проступки одно!

Гарпий Здуфс чиркнул ногтем большого пальца по шее, ухмыльнулся и без малейшего усилия, точно уходящий в масло гвоздь, провалился под пол.

Долго никто ничего не говорил. Да и говорить в общем было не о чем. С Гарпием Здуфсом все и так было ясно. Без слов.

– Почему он несколько раз назвал нас трупиками? – спросил наконец Мефодий.

Боль окончательно ушла. Он мог уже сидеть. К нему подполз Депресняк, которому досталось ничуть не меньше, и благодарно ткнулся носом в его ногу. Выражения симпатии у этого неправильного кота порой напоминали собачьи.

– А, это… Я думала, ты сам понял. Это же так очевидно, – сказала Даф.

– В смысле?

– Здуфс из оживленцев. Я слышала о таких. Если страж мрака был заколот мечом-артефактом без отсечения головы, его можно оживить в течение суток… Такие стражи будут отличаться повышенной злобностью и особым замогильным чувством юмора, – пояснила Даф.

– Так вот почему он не поддался моей магии! – воскликнула Ната.

– А ты пыталась на него воздействовать?

– Само собой. Отличная десятисекундная пляска лица. Любой старый сухарь превратился бы у меня в пышущий жаром пончик! – самодовольно сказала Ната.

– Только не оживленец! Оживленцы не подвержены стрелам амура, – заверила ее Даф.

– То-то и оно, что оживленец! Еще и одеколоном поливается! Мерзость какая! А, Мошкин, что скажешь? Ты же ближе всех к нему стоял! Какие твои впечатления? – поинтересовалась Вихрова.

Осторожный Евгеша поморщился, но промолчал. Вместо этого он показал на свои уши, а за тем на пол, под которым скрылся Гарпий Здуфс. Сообразив, что он имеет в виду, Даф кончиком флейты начертила на стене руну против подслушивания.

– И что мы теперь будем делать? – спросила она, убедившись, что контуры руны вспыхнули.

Мефодий только собирался с мыслями, а Ната его уже опередила.

– Скажу лучше, чего я делать не собираюсь! Я не собираюсь терпеть присутствие Гарпия Здуфса! Или он, или я, я, я! – заявила она, уже самим повторением последней буквы алфавита подчеркивая, что она выбирает.

– С тобой все ясно, Вихрова. А ты, Мошкин? Теперь-то ты можешь рот открыть? – поинтересовался Чимоданов.

– Вы знаете, мне показалось, Гарпий Здуфс очень добрый… – мягко улыбаясь, сказал Евгеша.

– ЧТО?

– Добрый, как японская сказка, где оборотень всех зарезал и съел, а потом пошел на берег моря, а там с него содрали кожу и утопили, – робко моргая, продолжил Мошкин.

– И что, никто не ожил? Ну из тех, кого он съел? – с любопытством спросил Мефодий.

– Никто. Говорят тебе, это японская сказка, – повторил Евгеша.

– Подчеркиваю! – сказал Петруччо, отчаявшись постичь, что Мошкин имел в виду и какое отношение это имеет к Здуфсу. – Я не какой-нибудь там ЧЕмоданов, на которого можно кричать! Я тот ЧИмоданов, который сам кричит! Очень скоро этот опекун поймет, что родился в тухлый день, в неправильный час и в ошибочную минуту! Хвастающийся Чимоданов напомнил Мефу Зудуку, который, точно опереточный злодей, с тем же самым выражением воздел лицо к потолку и потряс мягкими ручками. Это лишний раз доказало, что, как ни крути, изготовление гомункулов, детей и литературных героев возможно только по собственному образу и подобию.

Наутро все стояли в кабинете Арея. Собственно, теперь он уже не напоминал кабинет Арея. Стол с мраморной жабой-пепельницей, изрубленное кресло, деревянный щит для метания кинжалов; высокий некрашеный полустул-полулесенка о двух ступенях, на который мечник мрака любил порой закидывать ноги – все те предметы, что дышали Ареем и напоминали о нем, исчезли без следа. Теперь это был кабинет Гарпия Здуфса. Обставленный согласно его личным представлениям о функциональности и порядке.

Помещение напоминало гигантскую картотеку. Множество одинаковых металлических шкафов с каталожными ящиками. Ящики не имели ровным счетом никаких обозначений – должно быть, Гарпий Здуфс и так отлично ориентировался в своем каталоге. Мягкий ковер цвета слежавшейся пыли скрадывал звуки, делая шаги бесшумными. Стол заменяла высокая конторка, единственным украшением которой было торчащее в чернильнице перо. Рядом с конторкой на деревянной подставке стоял аквариум, в котором плавала одна-единственная длинная и тощая рыба, похожая на электрического угря. Кое-где сквозь треснувшую рыбью кожу проглядывал скелет. Наверное, рыба умерла и вновь была оживлена. Три новых портрета горбуна Лигула и еще два портрета неведомых одутловатых субъектов во фраках и с орденами украшали стены.

Все было чинно, очень казенно и одновременно совсем никак. Даф с любопытством оглядывала кабинет. Как истинная дочь света, окончившая, хотя и без блеска, школу в Эдеме, она верила, что в каждом, даже самом скверном, существе тлеет хотя бы одна искра добра. Главное – найти ее и не позволить погаснуть. Вот и сейчас она пыталась увидеть хоть что-то, что могло дать ключик к внутреннему миру Гарпия Здуфса, но ничего, совсем ничего не находила… Либо у Гарпия Здуфса не существовало внеслужебного внутреннего мира, либо он запрятал его так глубоко, что совершенно невозможно было до него достучаться. Первое, впрочем, казалось Даф более вероятным.

«Ну что тут скажешь… Оживленец!» – подумала она удрученно.

Вокруг Гарпия Здуфса, наушничая, уже вертелось с десяток комиссионеров, и это при том, что день был неприемный. Среди них мелькала и подобострастная, гнущаяся во все стороны мордочка Тухломона. Если приглядеться, можно было обнаружить на ней хорошо затаенное ехидство по отношению к другим комиссионерам. Скорее всего умный Тухломон уже подстраховался и за столбил себе положение заранее.

Кроме того, в углу хилыми рыболовными поплавочками маячила и парочка суккубов, но эти были невеселы, зная, что Здуфс, как оживленец, равнодушен к их чарам.

– Явились? – с хмурым видом приветствовал Гарпий Здуфс учеников.

Он сердито огляделся и щелкнул пальцами. Предусмотрительные комиссионеры мигом сгинули. Суккубы задержались было, как всегда подогреваемые смутными надеждами, но сгинули тоже.

– Поплакались вчера друг другу в жилетки? И что, легче стало? – продолжал Гарпий.

Мефодий с тревогой покосился на Дафну. Неужели Здуфс знает, о чем они говорили? Хотя нет – подслушать он не мог из-за руны. Скорее просто догадывается, что не мог вызвать вчера глубокой любви.

Тонкие потрескавшиеся губы оживленца скривила усмешка.

– Дружба между учениками мрака – явление предосудительное. Отныне вы будете делиться секретами только со мной! Причем не своими секретами, а чужими. Ваши же секреты, не сомневаюсь, сообщат мне ваши друзья! Так будет гораздо интереснее.

– А больше вам ничего не надо? – спросила Даф.

Здуфс одобрительно посмотрел на нее. У оживленцев хотя и прекрасный слух, однако иронию они понимают плоховато.

– Конечно, надо! Мы назначим шпионящие пары! Время от времени они будут меняться, но пока так: Даф станет наблюдать за Чимодановым. Чимоданов – за Даф. Мошкин с Мефодием – друг за другом. Ната и Улита – тоже друг за другом. (Вы ведь обе не слишком ладите, не правда ли?) Отныне каждый вечер вы будете являться ко мне с докладом. По десять минут на каждого. Я жду от вас отчет.

– Отчет?

– Именно. Самый подробный. Меня интересует все. Кто, что, куда, что сделал, чего не сделал для мрака. Кого любит, кого ненавидит. Как относится ко мне, к Лигулу, к Арею… Малейшие, самые незначительные нюансы. ПОВТОРЯЮ: ВСЕ! – хладнокровно заявил Здуфс.

У Мефодия мелькнула мысль, что все это полный бред и никто ничего не будет рассказывать отвратительному Здуфсу или станет врать, но тотчас понял, что не все так просто. Беседы Здуфса с каждым будут происходить один на один. Поначалу искренности, конечно, не будет, так как все прекрасно понимают, что Здуфс им враг. Однако слушающий внимательно Гарпий будет задавать наводящие вопросы, вцепляться в мельчайшую, случайно сорвавшуюся с языка подробность. Затем он передаст ее другому, необходимым образом приукрасив. Оскорбленный ученик, подозревая, что товарищ его выдал, задетый за живое, станет отвечать ударом на удар, чужим секретом на свой секрет, и вновь Здуфс, как заботливая пчелка, донесет яд до адресата.

С каждым разом язва взаимного недоверия будет все глубже. Через непродолжительное время – а ведь шпионящие пары станут меняться, не так ли? – все будут тихо ненавидеть друг друга. Атмосфера в русском отделе мрака на Большой Дмитровке, 13 станет удушающей. Доверие исчезнет, и Гарпий Здуфс получит именно ту команду ученичков – моральных тухлячков, которой, вне всякого сомнения, будут довольны и он, и горбун Лигул. Именно так, с помощью мерзких и очень простых уловок, мрак и создает новые кадры.

– Кажется, кто-то хочет возразить? Ну-с! Я открыт для дискуссии! – поощрил Гарпий Здуфс, покачивая в воздухе острым блестящим ногтем.

Все молчали. Здуфс ухмыльнулся.

– Кстати, про вашего любимого Арея… Не хотите послушать подробности? – продолжал он с наслаждением садиста. – Нижний Тартар пренеприятное место. Днем там жарко, как на солнце, ночью – холод, от которого у любого лопухоида, окажись он там, глаза покрылись бы льдом. Рядом с тюрьмой течет река лавы, довольно живописная, но, боюсь, Арей не сможет наслаждаться ее видом. В его камере нет окон, да и сама камера всего три шага в ширину и четыре в длину… Он сидит там в тесноте. Стены так толсты, что снаружи не доносится ни единого звука. Никаких контактов, даже со стражей. Ни клочка бумаги, ни ручки, ни книги! Полное сосущее одиночество!

– Мерзость какая… – пробормотал Мефодий.

– Не мерзость, а неотвратимость правосудия-с! Мы предусмотрели все, чтобы он не отвлекался от раскаянья. Интересно, как он сумеет упражняться с мечом, учитывая, что у него нет даже палки? Хи-хи! Правда, он умудрился достать краски, кисть и вздумал было рисовать на стенах! Лица, лица, лица… Жена, дочь, Улита и множество других, незнакомых. Все они возникли буквально за одну ночь, а утром он уже говорил с ними, как с живыми. Кто бы мог ожидать, что наш друг окажется таким сентиментальным? Стража, разумеется, немедленно доложила обо всем Лигулу. Тот распорядился отнять у Арея кисть и краски, стереть все и впредь запретить ему рисовать.

– И Арей отдал кисть? – спросил Мефодий, ощущая, как в нем закипает ярость.

– Как миленький, – небрежно заверил его Гарпий Здуфс.

– Что-то с трудом в это верится.

– Да уж поверь! Кисти и краски у него отняли. Были приняты меры, чтобы впредь ничего подобного у Арея оказаться не могло. Лигул умеет лишать своих врагов малейших удовольствий, – сказал Гарпий.

– А потери среди стражников?

– На эту графу отчета я не смотрел, – с увертливостью дипломата ответил опекун.

– И правильно сделал, что не смотрел! Ведь кисть в его руках опаснее, чем твои поганые когти! – вдруг сипло вполголоса сказала Улита.

Она давно уже, бледнея, слушала, как Гарпий Здуфс издевается над Ареем, и только ноздри ее расширялись.

– ЧТО ТЫ СКАЗАЛА, ВЕДЬМА? – переспросил Здуфс, медленно, но необратимо накаляясь. Химическая реакция гнева была запущена в этом несвежем организме.

– Что слышали! Я сказала, что одной кистью Арей сделает больше, чем страж-оживленец своими грибковыми ногтями! – выпалила Улита.

Глаза Гарпия Здуфса побелели. Зрачки почти исчезли. Запахло серой и неожиданно приятной, щекочущей ноздри стерильностью. Так пахнет потрескавшаяся пластмасса старых разогревшихся фильмоскопов.

– Да понимаешь ли ты, девчонка, лишенная эйдоса, что сейчас подписала себе смертный приговор? – прошипел он.

Вместо ответа Улита сделала выпад. Она была настоящей ученицей Арея – тренированной и непредсказуемой. Длинная шпага, которой она недавно обзавелась взамен рапиры, сломанной в схватке с Кводноном, материализовалась в ее руке уже после начала выпада и вошла Здуфсу прямо в сердце.

Ната закричала. Мошкин отшатнулся. Дафна закрыла лицо рукой. Она была напугана не столько тем, что на ее глазах пронзили стража, сколько выражением торжества на лице у Мефодия.

Гарпий Здуфс пошатнулся, повернулся на пятках, будто собирался рухнуть и… внезапно перестав притворяться, пакостно ухмыльнулся. Он сделал быстрое движение ногтем, и Улита была от брошена на ближайший шкаф каталога.

– Скверная шпажонка! Не артефакт, не так ли? Максимум лезвие заговорено колдуном-самоучкой! Для комиссионера, пожалуй, хватило было, точно, но не для меня! Тебе конец, ведьма! Хотя я и не вампир, твое полнокровное тело обещает мне немало сил, – сказал Здуфс.

Он приблизился и медленно стал поднимать руку. Улита, оглушенная ударом, беспомощно смотрела на блестящие ногти, которые должны были выпить ее жизнь.

– Не трогай ее! – крикнул Буслаев.

– Молчи, наследник мрака, пока я не решил, что вы заодно! – рявкнул Здуфс.

Внезапно он распрямился и нелепо взмахнул руками, точно пытаясь сбросить что-то. С плеча Дафны на спину Здуфса молнией прыгнул Депресняк и сосредоточенно стал драть ее когтями. Морду он при этом отворачивал в сторону: сражаясь с Гарпием, он одновременно им брезговал.

– А ну прочь оттуда, мелкая дрянь! Твоей хозяйке же хуже будет! – взвизгнул Здуфс.

Не тратя времени на Депресняка, с которым он надеялся расправиться позднее, Гарпий атаковал Дафну, которая тянулась уже к флейте. Молния, оторвавшаяся от его ногтя, испепелила рюкзак Дафны, опалила ей руку и отбросила флейту далеко в сторону. Дафна вскрикнула от боли.

Гнев и ярость заполнили все существо Мефодия. Они были так сильны, что он с трудом воспринимал реальность. Он лишь ощутил, как в руке у него сам собой возник меч. Никогда прежде материализации не удавались ему с таким блеском. Ему даже не пришлось сгущать образ и произносить формулу власти, необходимую для вызова. Видно, в данный момент клинку и так было понятно, что власть у Мефодия есть.

– Сдохни еще раз! – услышал он собственный крик.

Прежде чем ноготь Здуфса, точно штопор, опустился сверху вниз, приканчивая Даф, сбоку на него ринулся Мефодий. Лезвие меча описало в воздухе широкую дугу, однако цели не достигло. Гарпий провернулся на пятках, уклонился от удара и чиркнул по воздуху ногтем. На запястье у Мефодия появилась длинная красная полоса. Кисть разжалась, и меч Древнира, разочарованно зазвенев, упал на пол.

– Хорошенькое наследство оставил мне Арей! Наследник мрака ведет себя, как сентиментальный влюбленный болван! Теперь я, пожалуй, убью светлую после ведьмы! – выдыхая пары ртути, процедил Гарпий.

Без предупреждения отпрыгнув назад, он ударился спиной о стену, надеясь раздавить или сбросить с себя Депресняка. Однако умный кот, вовремя спрыгнув, зигзагом нырнул под ближайший стеллаж. Молния, посланная Здуфсом вдогонку, лишь опалила пол.

Отложив расправу с котом, Гарпий шагнул к Улите и вскинул руку. Все ждали удара, однако роковой молнии не последовало. Немало удивленный, Здуфс тупо уставился на свою руку. Теперь она больше напоминала ледяной молот. Пальцы, ладонь, кисть – все оказалось в центре застывшего шара. Там же, во льду, хладнокровно свернулся в кольцо мертвый угорь.

От гнева Здуфс раздулся, как мертвец, и распространял удушающие запахи. Сюртук его загорелся от внутреннего жара и чадил. Кожа желтела и сворачивалась, как горелая бумага. Однако лед, сковавший ему руку, упорно не таял. Капли воды, отрывающиеся от него, немедленно возвращались обратно и вновь застывали.

Евгеша Мошкин, растерянно хлопая глазами, смотрел на опустевший аквариум.

– Мне крайне неловко. Надеюсь, я не очень обеспокоил вашу рыбку? – спросил он у Гарпия Здуфса.

Вместо ответа Здуфс взревел и кинулся к Мошкину, пытаясь проломить ему голову ледяным молотом. Евгеша испуганно застыл, неумело заслоняя голову руками, Зудука своевременно спрыгнул со стула под ноги Гарпию. Оживленец споткнулся и упал. Страж еще не вскочил, а Даф уже метнулась к стеллажам и подняла флейту. На полпути Здуфса настигла сдвоенная боевая маголодия. Мефодий, схватив меч левой рукой, плашмя опустил его на голову Гарпия. Послышался удар, какой бывает при столкновении двух бильярдных шаров. Гарпий закатил глаза и блаженно вытянулся на полу.

Улита присела рядом, разглядывая его.

– Часа четыре форы у нас есть. За это время наш оживленец полностью восстановится. Разумеется, если мы не отрубим ему голову и не возьмем ее с собой как сувенир, – со знанием дела сказала она.

Мефодий, чей гнев сразу остыл, сделав немалое усилие, отвел руку с мечом. Клинок в возбуждении дрожал. Ему не терпелось нанести завершающий удар. Сталь разочарованно зазвенела, поняв, что хозяин не собирается добивать лежачего.

Зудука, встряхнувшись, встал и заковылял к стеллажам. По очереди открывая ящики, он вываливал их содержимое на пол. Из ящиков дождем сыпались закладные пергаменты. Расправившись с последним ящиком, монстр извлек коробок спичек и принялся старательно чиркать. Спички ломались. Зудука злился, что у него не получается на горе всем буржуям раздуть мировой пожар.

– Как ты догадался про лед? – с восхищением спросила Дафна у Мошкина.

Тот, оставаясь в своем репертуаре, посмотрел на нее взглядом скромного гения.

– Мне показалось, что вся магия у него в ногтях. А тут еще аквариум попался на глаза… Ну а дальше – дело техники… Чистейшей воды импровизация.

– Умница! Одобрям-с! – поощрила Мошкина Ната. – Отныне Гарпия Здуфса можно смело переименовать в Гарпия Сдохса!

– Гарпий Сдохс… Хм… Прямо Тиби-Сдохс какой-то. Так когда-то называли школу волшебства на Буяне темные маги, – меланхолично отметила Улита.

Она только что встала и теперь, до предела по вернув голову, озабоченно пыталась заглянуть себе за спину.

– Синяк будет. Даже два. Про открытые платья пока можно забыть… – прощебетала она.

– А зачем тебе открытые?

– Как зачем? А для самовыражения? А Эссиорха дразнить? – искренно возмутилась Улита.

– Открытыми платьями?

– Ну в том числе… Дай я ему волю, он одел бы меня в противогаз и в латы. А сверху лат в кружевное платьице.

– А в платьице-то зачем? – заинтересовалась Ната.

– Да так, для порядка… И не видно ничего и бантики на месте. Ну уж нетушки! Он, конечно, помешанный, но мне бы хотелось изменить характер его помешательства. Пускай с мотоциклов переключается на меня, или я так не играю, как говорил великий Карлсон-у-которого-была-крыша… – категорично заявила Улита.

У Зудуки наконец загорелась спичка. На ковре пергаментов, покрывавших пол кабинета Гарпия Здуфса, с каждой секундой смелея, заплясал оранжевый огонек. Ругая Зудуку, Чимоданов бросился было тушить, но огонь плясал уже повсюду, грозя охватить немалые архивы русского отдела мрака. Даф, якобы помогая Чимоданову в его пожарной деятельности, поднесла к губам флейту, но все ее старания – а дула она с таким тщанием, что щеки округлялись у нее, как у трубача – привели лишь к тому, что пламя теперь охватило все ящики, в том числе и закрытые, которым огонь прежде никак не грозил.

– Ой… Ошибочка вышла! Похоже, я прогуляла курс пожарной магии, – сказала Дафна.

– Угу. Зато ходила на семинар юных поджигателей, – добавил Мефодий.

Даф заметила в его глазах смех. Вот он – свободный эйдос, вот оно – торжество света над мраком. Пусть и короткое, но все же торжество. Ее охватило вдруг дикое, безумное, распирающее предчувствие любви. Несмотря на дым, на горящие пергаменты, на оглушенного Гарпия Здуфса с обернутой вокруг замерзшей руки вонючей рыбой, молодость и счастье переполнили ее, и только боязнь быть понятой неправильно и присутствие посторонних помешали ей повиснуть у Мефодия на шее.

– Пора смываться! Первый же комиссионер донесет Лигулу. Мы не только взбунтовались, но и уничтожили архивы. Возможно, для заложивших эйдосы это и неплохое известие, но нам этого не простят… – сказала Улита озабоченно.

Покинув кабинет, они наскоро собрались – вещи буквально зашвыривались в рюкзаки, – а затем бегом ринулись к двери. Там их уже ждали. Прислонившись к косяку плечом, в дверях стояла Аида Плаховна Мамзелькина. Трезвая как стеклышко. В лице старушки не было обычной блаженной расхлябанности. Сразу видно – на службе. Рюкзак в стиле а ла бомж приоткрыт. Левая рука на косе. Всего одно движение требовалось ей, чтобы сорвать скрывавший лезвие брезент.

– Добрый день, Аида Плаховна! – приветствовал ее Мефодий.

– Подлизываешься, голубь недобитый? – мрачно осведомилась старуха. – Бежать, значит, надумали? Ну-ну… И далеко разбежались?

– Но откуда вы узнали? – изумленно начала Даф.

– Откуда надобно, оттуда и узнала. Тебе, матушка, доложиться забыла, – Мамзелькина говорила будто добродушно, но ее маленькие глазки с сосредоченным вниманием скользили от одного к другому. Сухая рука держала косу так, будто уже сейчас готова была пустить ее в ход.

Наконец глазки ее остановились на Улите и уже не отпускали ее. Молодой ведьме стало жутко.

– Не хотите ли медовухи? – предложила она. Прежде старушка не отказалась бы, но теперь лишь покачала головой.

– На службе я! Не подлизывайся, пролаза! Не поможет!

Неискренно насвистывая, Улита хотела было прошмыгнуть мимо Мамзелькиной и выскользнуть за дверь, но Аида Плаховна заступила ей дорогу.

– Не так шустро, яблочко мое недозрелое! Дельце у меня. Не знаешь ли, кто тут, к примеру, будет, Улита Алексеевна Максимова, по образованию ведьма, двадцати одного земного года?.. Разнарядочка у меня на нее, ничего не попишешь… – сказала Аида Плаховна, пожалуй, с сожалением.

Улита отшатнулась. Несмотря на все мужество, ноги почти не держали ее.

– Не успела! – сказала она убито.

– Не успела, – подтвердила Мамзелькина, подмигивая.

– Бумага-то на меня только?

– На тебя, родная… Других велено придержать, пока за ними не прибудут из Тартара… – Мамзелькина небрежно и абстрактно кивнула куда-то вниз. – Это ж надо додуматься, родная, начальника отдела мрака шпажкой колоть? Оно-то, может, и не страшно ему, да только не спускают у нас такие вещи.

Ната, Чимоданов и Мошкин пугливо отступили. Рядом с Аидой Плаховной остались лишь Мефодий с Даф и Улита, которая выглядела так, будто ее поезд уже прибыл на конечную станцию.

– Может, все-таки медовухи, а, Аида Плаховна? Работа-то не убежит! – предложил Мефодий.

– Говорят тебе, неук, служба! Вот дело сделаю – тогда и выпить можно. Готовься к отбытию, березка моя подрубленная… Больно не будет! И так уж затянула я! – сказала Мамзелькина. Голос ее стал служебно-стерильным.

Однако наблюдательный Мефодий заметил, что, разговаривая с ним, старушка то и дело скашивает глаза в сторону. Куда это она? Что там справа, на стене? Ага! Групповая фотография бонз мрака на конференции в Тартаре. Двадцать или тридцать внимательных лиц следят за ними! Так вот в чем дело!

Повернувшись к фотографии спиной, он не заметно показал на нее Дафне, а сам, материализовав меч, наотмашь ударил Мамзелькину его рукоятью. Удар только внешне казался грозным. В самом конце Мефодий намеренно задержал его, однако Аида Плаховна опрокинулась с величайшей готовностью.

– Ох убили! – застонала она. – Как есть на смерть убили! Не видят мои глазыньки!

Мгновение спустя Даф короткой маголодией подпалила фотографию со всех четырех концов. На пол осыпался пепел. На стене осталась лишь обугленная рамка.

Мефодий озабоченно склонился над Аидой Плаховной.

– Я вас не того… не больно? – спросил он виновато.

– Сподобился, наконец, голубок! Додумался! И трех часиков не прошло! Я уж ему и подмигиваю, и Улите по сто раз угрожаю, а они все медлят, тормоза трамвайные! Еще бы минута – пришлось бы и впрямь ее чикнуть! – сердито сказала Мамзелькина с пола.

Для насмерть убитой она устроилась довольно неплохо. Подложила себе под черепушку рюкзак, а косу оставила, наконец, в покое и даже от греха подальше незаметно отодвинула в сторону.

– Значится так, косточки мои необглоданные!.. Слушайте и запоминайте! Лигул намеренно назначил Гарпия Здуфса вашим опекуном. У него были на то свои резоны. Единственное, чего он не ожидал, так это того, что вы схлестнетесь с Гарпием так скоро.

– Он догадывался, что мы на него набросимся? – изумилась Дафна.

– Само собой. Лигул, котята мои неутопленные, сам метит стать повелителем мрака. Он знал, что рано или поздно Здуфс доведет вас до бунта бесконечными придирками. По его замыслу. Гарпий должен был уничтожить Улиту, свиту Мефодия и убрать Даф. Мефодий остается один как перст. Тут уже Лигул, вмешавшись, отзывает Гарпия в Тартар. Буслаев же, без друзей и свиты, отданный самым бестолковым учителям, не только не станет повелителем мрака, но и до рядового стража не дотянет но своим возможностям.

– Вот сволота! – сказала Даф и тотчас прикусила себе язычок.

Для выпускницы эдемской школы она позволяла себе слишком крепкие слова. Шмыгалка упала бы в обморок, если только… если допустить, что она сама в душе никогда не произносила чего похлеще.

Мамзелькина перевернулась на бок и не без грации поместила руки под щеку.

– Давно не леживала. Все больше других укладывала. Оно, оказывается, и славно, полежать-то! – поделилась она. – А теперь слушайте! За ваши головы сегодня к вечеру будет назначена награда. Мир лопухоидов не самое подходящее место. Он велик, но в нем не спрячешься. Комиссионеры повсюду. Эдем и Тартар тоже отпадают по ясным причинам. Эдема вы не заслужили, в Тартар же особенно торопиться не стоит! Остается только одно место, где вас не сразу догадаются искать.

– Какое? – спросил Мефодий.

– Лысая Гора. Комиссионеры туда без большой нужды не суются. Эйдосами там не разживешься, да и маги не любят, когда лезут в их дела. К тому же тут еще одна причинушка есть, зачем вам надо на Горку-то Лысую.

Аида Плаховна захихикала. Смех у нее был мелкий, как пересыпающийся горох.

– Если хотите Ареюшку выручить, чтобы он меня, старую, и дальше медовушкой радовал и старость трудовую мою скрашивал, узнайте тайну Лигула! – посоветовала она.

Даф подалась вперед.

– Какую? – нетерпеливо спросила она. Глазки у Аиды Плаховны сразу стали узкие, как две амбразуры, из которых бил жуткий, не земной свет.

– И-и, девочка моя светлая, кто много знал, тот давно уж на косу ко мне прыгнул!.. Да только я и сама о косу свою порезаться не хочу… – запела она со скрытой угрозой.

Даф поспешно отвела взгляд, и старушка немного успокоилась.

– Откуда ж я знаю, что за тайна у Лигула? – заскрипела она уже миролюбивее. – Да только непременно такая должна быть. Уж очень он по чему-то Лысую Гору не любит. Как о Лысой Горе кто заговорит, так и передернется сразу. А ведь ежели разобраться, гробики мои нефасованные, и пострашнее Лысой Горы местечки есть. Говорят, будто в молодости Лигул провел на Лысой Горе несколько лет.

Старушка поправила под головой рюкзак и задумчиво уставилась в потолок.

– Наклонись-ка; Улита, наклонись, сладкая моя! Шепну я тебе кой-чего в румяное ушко! – велела она.

Улита, хотя и без особого рвения, склонилась надлежащей Аидой Плаховной. Мамзелькина шептала долго. То и дело она начинала горячо жестикулировать и даже хватала Улиту за цепочку на шее. Молодая ведьма не переспрашивала, только кивала. Ее лицо светлело, но все же, как показалось Даф, сомнения окончательно не рассеялись.

– Ох, не люблю я этого Подземья!.. Вы уверены, что это прокатит? – сказала она, морщась.

– И, милая, не нам с тобой судить, что прокатит, а что не прокатит. Иной раз канат оборвется, так на волоске человечка вытащишь! Так-то вот! – сурово сказала Аида Плаховна.

Улита не стала спорить. Перед тем, как покинуть резиденцию мрака, она наведалась в кабинет Здуфса и вырезала из рамы уцелевший холст с портретом горбатого карлика Лигула. Холст был скатан и без особых церемоний засунут за голенище высокого сапога.

– Зачем? – спросил Мефодий.

– Как зачем? А родное лицо иметь поблизости? – таинственно отвечала ведьма, и больше никаких объяснений не дала. Нарисованный Лигул, лишенный возможности видеть и слышать что-либо, угрюмо ворочался в сапоге.

Поманив за собой остальных, Улита быстро направилась к выходу. Мефодий, Даф, Мошкин и Ната с Чимодановым торопливо потянулись за ней.

– Э-э… нет, голубчики! Куда? Так не пойдет! – произнесла с пола Мамзелькина.

– А что такое? – не понял Мефодий.

– Как что? Оглушил старушку и рад, Раскольников проклятый? Что ж, мне так и лежать, покуда меня найдут и – хи-хи! – приведут в чувство? Я желаю страдать с комфортом. Ясно тебе, гадик?

– Ясно, Аида Плаховна!

– А раз ясно, то медовушка-то моя где? Не у Арея ли в кабинете? Если уж деградировать, так с музыкой!

– Нет уже у Арея кабинета. Все Здуфс уничтожил… Один бочонок я только припрятала. Там, под лестницей! – с готовностью наябедничала Улита.

– Неужто медовуху вылил, аспид? Не врешь?

– Не вру, бабушка!

– Убивают за такие вещи! Отольются кошке старушечьи слезки! На мою отраду посягнул! – сказала Аида Плаховна с величайшим негодованием.

А внимательные глаза ее уже косили в сторону лестницы. Мамзелькина явно прикидывала, ползти ли ей или дойти ногами и там еще раз лишиться чувств. Мефодий подумал, что не завидует Гарпию Здуфсу, если тот вздумает не вовремя очнуться. Есть вещи, которых не прощают даже милые старушки с сельскохозяйственными орудиями в брезентовых чехлах.

Глава 5. Трон для бывшего официанта

Телефон зазвонил около восьми утра – в то самое время, которое Эдя Хаврон, как добродетельный лентяй, всегда проводил в обществе подушки и одеяла. Едва Эдя поднял трубку, как из нее раздался напористый голос. Вначале Хаврону показалось, что он никогда его не слышал, и лишь несколько мгновений спустя, зацепившись за знакомое слово, узнал. Голос принадлежал Фениксу.

– Очухался, матрос? Морда лица не болит? Хочу тебя обрадовать. Мы тут с друзьями посовещались и решили, что деньги ты должен отдать не позже, чем послезавтра.

– Но мы же договаривались…

Голос в трубке стал жестким, как подошва.

– Повторяю: послезавтра! Тебе все понятно, или мне приехать растолковать?

Эдя буркнул, что ему все ясно и что утруждать себя приездом нет необходимости.

– Опять шутишь, матрос? Смотри, дошутишься! Запомни: послезавтра!

Эдя аккуратно опустил трубку на рычажки и задумался. Спать ему мгновенно расхотелось. Сон как из нагана пристрелили. Пока он соображал, что к чему, за его спиной кто-то с чувством зевнул. Похоже, телефонный звонок разбудил не его одного. Эдя поспешно повернулся. На стуле у кровати, томно обмахиваясь веером, сидела фея.

«Ну, сколькодюймовочка она сегодня? Двух или трех?» – поспешно стал соображать Хаврон. Это было принципиально.

– Фу, как живот болит! Она опять вчера лопала, что придется. Ужасная изжога! В желудке точно полк гномов переночевал! – пожаловалась фея и махнула веером так сильно, что все журналы в комнате взлохматило внезапным порывом ветра.

Эдя едва успел вцепиться в одеяло, иначе оно тоже отправилось бы в полет.

– Прошу прощения, друг мой! Почему-то всякий раз, когда феи говорят о сестрах, культура слетает с них, точно луковая шелуха. Закон близкородственного хамства, как я его называю! – спохватившись, продолжала фея.

«Трехдюймовочка!» – сделал вывод Хаврон.

– Ты видел вчера мою сестру? – пытливо продолжала фея.

– Да, – осторожно признал Эдя.

– И она тебя ни во что не превратила? Хм… Можешь не отвечать. Вижу, что нет.

Эдя на всякий случай промолчал.

– Странно, очень странно. Надеюсь, она не называла тебя «великанчиком»? Она называет так тех, кто ей понравился! – ревниво продолжала Трехдюймовочка.

– Меня? Пеликанчиком? Ничего подобного! – благоразумно притворяясь глухим, замотал головой Хаврон.

Трехдюймовочка хлопнула его по пальцу веером.

– Не врешь? А ну-ка посмотри на меня!.. И ты не согласился быть её пажом?

– Я? – возмутился Хаврон. – Да за кого вы меня принимаете?

– Это хорошо! Очень хорошо! – одобрила Трехдюймовочка. – Ты меня успокоил, дружок. Значит, мне можно не превращать тебя в яблочный огрызок. И в мозоль на пятке у почтальона тоже можно не превращать.

Хаврон натянуто улыбнулся, глядя в голубые глаза феи.

– В детстве у нас с сестрой было странное отношение к любимым игрушкам друг друга.

Она обращала мои игрушки в пепел. А все почему? Потому что однажды я попала из крошечного такого боевого арбалета в ее розового зайца, который только и умел, что устраивать радугу! Это было совершенно нечаянно и всего семь стрел подряд!.. Ну не кошмар ли?

Эдя подобострастно закивал.

– А что было, когда мы выросли! Просто ужас какой-то!

– Жуть! – сказал Эдя, решив пойти ва-банк. – Просто жуть! Но меня не придется приканчивать ни тебе, ни твоей сестре!

– Почемув это не придется? Что-то ты темнишь! – ревниво произнесла фея.

– За вас это сделают другие! Меня прикончат некий Феликс и его слоноподобные друзья. Они вообразили, что я должен им деньги. И если я их не отдам, то секир-башка…

– Это он сейчас звонил по этому трескучему аппарату? – уточнила Трехдюймовочка?

– Да.

– Нет, ну каков негодяй! Прервать мой лучший сон, который снится мне каждое утро вот уже четыреста два года подряд!.. Не волнуйся, мой суслик!.. Он тебя не убьет! Феи терпеть не могут, когда кто-то убивает их пажей. Они любят расправляться с ними сами, – заверила его фея.

Мало-помалу настроение у Трехдюймовочки улучшилось. Вскоре она уже мило щебетала, порхала по комнате, и ее жесткие прозрачные крылья издавали стрекозиный звук. Хаврон, обнадеженный ее обещанием разобраться с Феликсом (хотя он предпочел бы чтобы она сделала это прямо сейчас), почистил зубы и, стоя в душе, открыл внутреннюю конференцию на тему «Как использовать магию упрямой феи в своих интересах».

– Просить денег бесполезно… Не даст… Ну а если попросить, чтоб все женщины в меня влюблялись?.. Не-а, приревнует… мол, ты мой паж и все такое… Мелкие, они самые ревнивые, – размышлял он, перебирая варианты.

Неожиданно из комнаты, где Эдя оставил фею, послышался недовольный вопль. Хаврон поспешно выключил воду и, наскоро запахнувшись в халат, выскочил из ванной. Он увидел, что Трехдюймовочка сидит на столе и колотит по нему ручкой сложенного веера.

– Ничего! Совсем ничего! Ах ты дрянь ты эдакая! – повторяла она.

– Не ломай веер! – посоветовал Хаврон. – А что случилось-то?

– Они блокировали мою магию! Всю… БАЦ… мою… БАЦ!.. магию! БАЦ-БАЦ-БАЦ! – завопила вдруг фея. Каждое слово сопровождалось новым ударом.

– Они это кто?

– Они – это негодяи с Лысой Горы, которые меня ищут! Всю магию, всю до капли!!! Я знала, что они способны это сделать, но надеялась, что не пойдут на такое! Это такой долгий и занудный ритуал! Двенадцать магов должны выполнять его двенадцать часов подряд! Малейшая ошибка – и надо начинать все заново. Гунны, скифы, варвары! Никакого времени не жалко, чтобы нагадить ближнему! Думают, без магии я не смогу прожить и сдамся! Хамы! БАЦ-БАЦ!

Хаврон застыл.

– Погоди! – сказал он непонимающе. – Давай-ка по-порядку! У тебя что, совсем не осталось магии?

– НЕТ!

– И у твоей сестры, выходит, магию тоже отобрали?

– Разумеется, осел! У нас же одно тело!

– И ты, значит, не можешь уже ни во что меня превратить? И Феликса отфутболить тоже не можешь? – уточнил Хаврон, мрачнея.

Трехдюймовочка прикусила язычок. Она сообразила уже, что в гневе сообщила своему пажу больше, чем стоило.

– Ну я еще могу летать! И потом, разве ты больше не мой паж? – сказала она, пытаясь улыбнуться.

Но было уже поздно.Хаврон поймал ее за крылышко и, как дохлую стрекозу, поднял к лампе.

– Ну что, трещетка? Запугивала меня? В ерш для унитаза хотела превратить? А? – поинтересрвался он хмуро.

Ты меня не так понял!.. Это было творческое сравнение!.. Отпусти меня немедленно! Ты сломаешь мне крыло! – закричала фея.

Хаврон усмехнулся и разжал пальцы.

– А-а-а! Ну не так же резко! – пискнула Трехдюймовочка, едва уберегаясь от чувствительного падения на стол.

– Так и быть! Выдавать тебя я не стану! – великодушно сказал Хаврон. – Учитывая, что ты занимаешь не слишком много, могу предложить тебе часть своего жизненного пространства. Только учти, я человек исключительно корыстный. Просто так кров я никому предоставлять не намерен. Ты будешь готовить. И вот еще. Как насчет генеральной уборки?

– Еще чего! Стану я убираться в твоем хлеве! – возмутилась Трехдюймовочка.

Эдя удрученно развел руками.

– Не хочешь – как хочешь! Принуждать я никого не буду. Вольному, как говорится, воля. Где тут был телефон?

– Зачем это?

– Я позвоню своему приятелю из газеты «Желтый Бульвар» и попрошу его опубликовать заметку о беглой фее. Окажу ему услугу: они там вечно сидят без материалов и печатают всякую чушь про инопланетян и женщин с двумя головами. Живой феей они наверняка заинтересуются.

– Ты негодяй! Ты этого не сделаешь! Аналитический отдел на Лысой Горе просматривает всю лопухоидную прессу! – вскакивая, воскликнула фея.

Эдя ухмыльнулся. Он ощущал себя хозяином положения.

– Возможно, и не позвоню, – великодушно сказал он. – Но только если ты немедленно возьмешся за уборку, а прежде соорудишь мне вкусный обед. Тебе предстоит пофантазировать, что можно приготовить из двух банок кильки и одной луковицы, чтобы было вкусно… Банки, так и быть, я открою сам и даже выдам наперсток, чтобы набирать воду!

Трехдюймовочка метнула в него испепеляющий взгляд.

– Когда-нибудь я посчитаюсь с тобой, наглый тип! Ты тридцать раз пожалеешь, что так поступил со мной!.. Где твоя чертова луковица?

Десятью минутами позже Эдя сидел в кухне и, искренне блаженствуя, наблюдал, как фея наперстком таскает воду в большую кастрюлю.

Внезапно звонок в прихожей робко, почти виновато тренькнул.

– Кого это еще оса ужалила? – пробурчал Хаврон, с тревогой думая о Феликсе.

Не ожидая ничего хорошего, Эдя на всякий случай захватил топорик для разделки мяса и потащился открывать.

В дверях стоял Андрей Рихардович Моржуев, ведущий «Пророка». За его спиной, то и дело поднимаясь на цыпочки, маячил красногубый церберенок.

– Утро доброе! Утро свежее! А вы, я вижу, кулинар. Мяско готовите? – сказал Моржуев, с тревогой косясь на разделочный топорик.

– Не совсем. Жду, пока мясо само ко мне придет! – уточнил Хаврон.

Он все же спрятал топорик за спину и в награду получил для рукопожатия вельможную длань. Ладонь у Моржуева была сухая и деловитая. Вероятно, единственная упражняемая часть тела, не считая языка. Церберенок, подражая шефу, сунул Эде для свою влажную ладошку. Не обижайся за вчерашнее, друг! К нам много психов ходит! И все такие пра-а-ативные, я прямо не знаю! Можешь называть меня просто Максик! – сказал он.

– Сгинь, Максик, пока я тебя не придушил! – рыкнул Эдя, вспоминая часы, проведенные в милиции.

Красногубый Максик вспыхнул. Он, похоже, легко переходил от показного дружелюбия к писклявому гневу.

– Вы позволите пройти? А то на пороге как-то неудобно… – спросил Моржуев, одаривая Хаврона экранной улыбкой, великодушно раскочегаренной ныне для одного зрителя.

Эдя задумался. Он принадлежал не к тем восторженным людям, что способны испытывать длительное благоговение перед кем бы то ни было. Благоговение же перед Моржуевым улетучилось у него еще в «Стаканкино», когда он разглядывал пуфики у него в кабинете. Все же это был шанс. Хаврон отодвинулся, загораживая спиной проход в кухню, где хозяйничала фея.

Моржуев и церберенок проследовали в комнату. Хаврон зашел за ними и торопливо закрыл дверь, надеясь, что у Трехдюймовочки хватит ума не высовываться.

– О-у, тут очень мило! Небольшое такое сугубо мужское жилище вдали от шумного центра! Очень, очень мило! – протянул Моржуев, брезгливо озирая захламленную комнату и столик, на котором Зозо, уезжая в санаторий, разбросала какие-то ненужные ей ватки, бальзамы и духи.

Эдя промолчал, ожидая ответа на вопрос, с какой младенческой радости Моржуев притащился в его сугубо мужское жилище?

– Вы не смотрели вчерашний выпуск «Пророка»? – спросил Андрей Рихардович, переглядываясь с церберенком.

– Не смотрел. Вообразите, я был в милиции… – сказал Эдя.

– О-у!.. Мне очень жаль. Ну, может, оно и к лучшему. Я сказал там несколько слов по поводу картины «Мальчик с саблей». Мы, по правде говоря, назвали его самым нелепым пророчеством вчерашнего дня. И что же вы думаете? Сегодня утром в «Новостях» передали, что картина действительно похищена! Чудеса! Не правда ли? – сообщил Моржуев.

Хаврон сглотнул.

– Хм… слушать надо было, когда вам говорят! «Мальчик с саблей» похищен! А я вам что говорил? Деньги вы, надеюсь, принесли? – поинтересовался он.

Моржуев рассеянно похлопал себя по карманам:

– Увы, друг мой, увы…

– Как это «увы»? Что, совсем ничего?

– Видите ли, это шоу. Здесь все средства выделяют рекламодатели. Возможно, вам заплатят, позднее. Пока же меня интересуют новые пророчества! Вы должны доказать нам, что это было не случайное совпадение! Новые удачи – вот что нам нужно! – заявил Андрей Рихардович.

– Ага… Нечто подобное я и подозревал. Меня заставят предсказывать землетрясения и состав-Кигяте, расписание летающих тарелок! А вместо денег – фиг с маслом! – насмешливо заявил Эдя.

Спиной он ощущал подозрительное дрожаниие двери. Похоже, Трехдюймовочка колотила в нее кулаками, желая любой ценой попасть в комнату. Эдя нарочито громко закашлялся, намекая упрямой фее, что не надо барабанить и лучше вести себя потише.

– У «Пророка» никогда не было таких точных пророчеств! Это же чудо! Понимаете, чудо! Украденная картина «Мальчик с саблей» – сенсация! – Стонал Моржуев.

Красногубый Макс, похоже, не разделял восторженный оптимизм шефа. Он давно уже шнырял глазками по комнате, в тайной надежде уличить Эдю в воровстве картины. Не обнаружив ничего, что позволило бы упечь Хаврона далеко и надолго, церберенок приготовился разразиться абстрактной тирадой, но неожиданно лицо его приобрело баранье выражение.

Проследив направление его взгаяда, Хаврон увидел, как через распахнутую форточку в комнату влетает фея, гневная, как тысяча рассерженных ос.

– Не верю своим ушам! Картина «Мальчик с саблей» похищена! И об этом орут на весь лопухоидный мир! Кто проболтался? Ты? – завопила она и, обозрев всех троих мужчин, выбрала своей жертвой Моржуева.

Вцепившись ведущему «Пророка» в лацканы пиджака, она попыталась потрясти его, но, учитывая разницу в весе, потерпела фиаско. То есть тряслась она сама, а Моржуев изумленно моргал, точно солдат, вытянув руки по стойке смирно.

– И это звучало по зудильнику? Говори, звучало? – крикнула фея, хлопая его по щеке бесполезным веером.

– Не-е-е-ет! По те-ле-ти-ти-ти… визору! – выпалил Моржуев, обнаруживая скрытую склонность к заиканию.

– О, небо! Значит, на Лысой Горе уже знают! Кто-нибудь догадается связать эти два события! Кто ее стащил? Кто?

– Не знаю! Это он мне сказал про картину! Он! – наябедничал Моржуев, показывая пальцем на Эдю.

Трехдюймовочка перестала колотить его веером и кинулась к Хаврону.

– Спокойно! Я личность нервная и нравственно контуженная! Не посмотрю, что фея – могу прихлопнуть! – предупредил тот, поспешно вооружаясь свернутым в трубку журналом.

– Кто проболтался про картину? Отвечай, нечестивый паж! Или, не знаю как и не знаю когда, но я превращу тебя в навозную муху! – крикнула Трехдюймовочка, нарезая вокруг Эди гнёвные круги.

Крылья ее трещали.

– Ладно, ладно… Спокойно!.. Твоя сестра сказала! – признался Хаврон.

– Зачем?

– Ну… в общем, я попросил ее погадать. Трехдюймовочка ревниво прищурилаеь.

– Ты попросил, и она послушалась? И после этого ты будешь утверждать, что не согласился стать ее великанчиком? Негодяйка, ехидна, змея подколодная! Это она специально проболталась, чтобы досадить мне! Она вынюхала, что Мировуд… – спохватившись, фея осеклась.

– Миро… кто-кто? – переспросил Эдя.

Но Трехдюймовочка, спохватившись, замолчала.

– Неважно, – сказала она высокомерно. – Прочь от меня! Я должна поразмыслить, что делать дальше. У вас, лопухоиды, воображения не хватит представить, какую кашу вы заварили! Вам повезло, что моя магия временно иссякла. В мире стало бы тремя крысами больше.

Она круто развернулась и вылетела в форточку – хорошенькая в своем целеустремленном гневе. Постукивая журналом себя по колену, Хаврон опустился на стул и задумался. Моржуев и красногубый Макс таинственно шептались в углу комнаты. Затем церберенок прокрался к Хаврону и, присев на корточки, вкрадчиво сказал:

– Ку-ку, это я!

– Ку-ку! – мрачно передразнил Эдя. Макс улыбнулся с томной нежностью маньяка, устроившегося работать в детский сад.

– Эта психопатка ведь фея, не так ли? Фея, которая предсказывает будущее? Мы, телевизионщики, люди широких взглядов и не падаем в обморок, столкнувшись с потусторонним!

– Рад за вас. Купите себе медальку! – буркнул Эдя.

Красногубый Максик пропустил его совет мимо ушей.

– Ты должен помочь нам заполучить ее! Если мы снимем ее в «Пророке» – это будет нечто! Где она живет? Она часто прилетает?

– Представления не имею! – сказал Эдя, от души радуясь, что фея и появилась, и исчезла через окно. Это дало Моржуеву основание думать, что она живет где-то в другом месте.

– Но ты ведь известишь нас, когда она появится? Уговоришь ее сняться хотя бы в одной передаче?

– А если нет? – поинтересовалея Хаврон.

– Не «нет», а «да»! Другие варианты не рассматриваются!.. И не шути с нами, мальчик! Мы вполне можем настучать, что картину украл ты! Охрана «Стаканкино» слышала, как ты говорил о ней! Или ты уговариваешь фею сотрудничать с нами или… фьють!.. отправляешься за решетку! – внезапно рявкнул Моржуев.

Его подержанное желтоватое лицо отвердело. Сквозь мешковатую оболочку проступил на миг таимый демон.

– Держи телефон! Здесь студийные и мой прямой! Жду звонка! – сказал Моржуев, роняя на тени Эди визитную карточку.

– А деньги? – сказал Хаврон. – Без расписки не согласен! А то фею доставлю, а мне опять шиш в сметане и старым валенком по голове! Нет уж!

Натянуто улыбаясь, Моржуев взял карточку и, склонившись над столиком Зозо, размашисто написал:

«Обязуюсъ выдать 3000$ Э.Хаврону, если он притащит мне за крылышко фею. А Моржуев».

Оценив деловой стиль расписки, Эдя сунул карточку в карман.

– Корыстный вы, однако. Ну зачем вам фея? Что вы с ней будете делать? Вымогать у нее информацию? – поинтересовался он.

– Плевать! Успешная передача – много новых зрителей. Новые зрители – больше возможностей, больше известности, больше денег. Так что не шути с нами, парень!.. Или фея или пойдешь в тюрьму высиживать украденную картину! – цинично заявил Моржуев.

Красногубый церберенок согласно тявкнул.

– Гадкие вы типы! Тухло с вами! – сказал Эдя.

Моржуев посмотрел на него пустым взглядом. Он уже сел в поезд бесконечного зарабатывания денег, поезд, который идет в один конец и с которого невозможно спрыгнуть.

В прихожей хлопнула дверь. Квартира опустела. Знаменитый телеведущий и его визгливый спутник ушли, не удостоив бывшего работника сферы питания вельможных рукопожатий.

– Ну и ладно! Меньше ладошек – меньше микробов! – утешая себя, сказал Хаврон.

Однако спокойнее ему не стало. Не в силах сдерживаться, он подскочил к дверям и, пока визитеры ждали лифта, крикнул в щель:

– Эй вы, меньшинства!

– От большинств слышу! – находчиво возразили с площадки.

Глава 6. Глиняный пёс

Прижимая картину к груди, Эссиорх быстро сбежал по лестнице. Ирка едва за ним поспевала. Во дворе хранитель остановился, чутко прислушиваясь к чему-то незримому. И – судя по тому, как неуловимо изменились его движения и лицо – Ирка поняла, что времени у них нет.

Эссиорх метнулся к мотоциклу, но, внезапно передумав, остановился. Он схватил Ирку и, бесцеремонно оттащив ее на замусоренный окурками пятачок земли под балконами, каблуком протоптал нечто вроде круга.

– Стой здесь! Не переходи черты, что бы ни произошло. И никакой магии! Никакой! Я не хочу, чтобы они догадались, что со мной валькирия. Я попытаюсь оторваться один… Знаю, что бесполезно, но рискну!

– Я могу вызвать Антигона! – воинственно предложила Ирка.

Эссиорх скривился.

– Только, умоляю, не этого параноика с палицей! Первым делом он заявит, что он самый великий в мире болван, а затем отдавит мне ногу своей палицей.

– Ты ошибаешься. Он хороший воин!

– Пусть так. Однако против пепеломета с дубиной не попрешь!

– Пепеломета?

– Ну да. Скоро ты увидишь, что такое семиместный каменный склеп. Сглаздаматчики, магфицер, боевой маг с хрустальным шаром. Вполне достаточно, чтобы поставить на Антигоне точку.

– Хорошо. Но остаюсь я. У меня есть копье! – упрямо сказала Ирка, делая попытку покинуть круг.

Хранитель взял Ирку за плечи и насильно удержал ее.

– Пусть так! Но что ты сделаешь своим дротом с двумя десятками магов? Не успеет дрот вернуться к тебе после первого броска, как ты уже станешь пеплом! Сглаздаматы, запуки из хрустального шара и пепеломет – поверь, это серьезно.

– А ты?

– Меня они не убьют, да это и невозможно. Основная моя сущность бессмертна. Повредить маги могут только тело, но и на это они едва ли пойдут. Ссориться с Прозрачными Сферами темным магам с Лысой Горы нет смысла. Им нужна лишь картина.

– А если уничтожить ее? – предложила Ирка.

Странный гул в арке нарастал. Валькирия еще не различала, но ей чудилось, что пространство густеет, и она видит марево, вроде того, что поднимается вечерами от остывающего асфальта. Затем марево вдруг прорезала длинная прямая полоса. Точно кто-то отточенным кинжалом вспорол занавес лопухоидного мира, и оттуда, с изнанки занавеса, брызнул яркий и грозный свет.

– Картину уничтожать нельзя. Пока нельзя! – торопливо сказал Эссиорх. – Она – единственная наша нить. Возможно, Матвей Багров и сам не помнит, кто он такой. Возможно, он изменился до неузнаваемости. Возможно, потерял память или пережил череду превращений. Только картина выведет тебя на его след… Другой нити у нас нет.

– Никакой?

– Запомни! Схватив меня, они поймут, что картины нет, и снова отправят пса по следу. Попытайся спасти картину и найти Матвея Багрова прежде, чем сделают это они.

Эссиорх поспешно сорвал с картины раму и, точно французский мародер на старой смоленской дороге, нацепил ее на шею. Освобожденный от рамы холст он ловко скатал в трубку, дунул и – холст поплыл к Ирке по воздуху.

– На время это собьет Глиняного Пса с толку!.. – сказал Эссиорх.

Он завел мотоцикл и, нетерпеливо газуя на месте, смотрел в направлении арки. Там творилось нечто невероятное. Реальность надрывалась и сворачивалась, как пожелтевшая газетная бумага. С изнанки мира прорывалось нечто враждебное и опасное.

Внезапно Ирка увидела, как в щель протиснулось существо, не имевшее ни зубов, ни когтей, ни крыльев. Существо, которое не могло ни хватать, ни рвать, ни давить. Не обладало ни желаниями, ни привычками, ни слабостями. Не выло на луну, не принимало подачек. Могло только выслеживать и высматривать, но делать это долго, до бесконечности, с невероятным упорством.

Выглядело оно так: плоская морда, бугристый затылок и спина со складками и наростами. Заметно было, что складки и наросты ровным счетом ни для чего не нужны – это просто следы невысохшей глины, которую наскоро уминали горстями лепившие чудовище маги. При каждом шаге зверь издавал звук, похожий на кашель, и выплевывал на асфальт ошметок глины.

Широкий нос вибрировал, втягивая воздух. Хмурый маленького роста маг в плаще, сидевший у пса на шее, то и дело смачивал нос кистью, окуная ее в широкий сосуд. На асфальт капало что-то липкое и красное. Кровь мертвеца? Единственный глаз чудовища, неподвижный, немигающий, помещался на длинном стебле посреди лба. Ирке глаз напомнил драгоценный камень. Он был явно не из глины.

Сразу за псом из длинного надреза пространства выплыли несколько каменных склепов. В каждом, настороженно озираясь, помещались магфицер, пепелометчик с помощником, боевой маг и по два-три стрелка из сглаздаматов. Ирка даже испытала разочарование. Всегда – скрыто ли, явно ли – хочется увидеть в сверхъестественном нечто эдакое, неподвластное разумению. Добро должно быть величественным. От зла требуется, чтобы оно было ужасным. Лица же у магов были вполне обыкновенными. Такие лица легко встретить на улице. Ничего демонического и грозного. Разве что контуры их немного смазывались от легкого золотистого сияния, которое порой исходит от телепортантов. Однако с каждым мгновением сияние меркло и тускнело.

Глиняный Пес двигался маленькими, но верными шагами, во всех подробностях повторяя след мотоцикла Эссиорха. Однако в этом не было уже никакой надобности. Эссиорх громко, с явным вызовом газанул, поправил раму на шее и, сделав крутой поворот, чтобы не налететь на пса, нырнул в арку. В тесной арке мотор его стрелял и, точно сухой горох, сыпал трескучие звуки. Стоп-сигнал прощально моргнул, когда хранитель поворачивал на улицу. Немного погодя исчезло и сизое облачко отработанного бензина.

Склепы с магами заметались. Сглаздаматчики с опозданием застрочили, уже не для результата, а скорее для порядка. Одна из очередей зацепила лавочку, на которой блаженно дозревали до состояния нирваны заштатные пьянчужки. Пьянчужки посыпались, как перезрелые груши, хотя никаких видимых ран на их телах не появилось. Ирка наблюдала, как они пытаются встать и тотчас с хохотом опрокидываются.

Валькирия услышала, как боевой маг сердито крикнул сглаздаматчику:

– На тебя что, мамка в детстве нашептала? Это же был эйфорический сглаз!..

– Ну и что?

– Как ну и что? Отныне они даже от слипшейся вермишели будут впадать в эйфорию! Плюс двухчасовой здоровый смех при показе любого пальчика, включая мизинец!

– Может, я их того… излечу? – виновато предложил опростоволосившийся сглаздаматчик.

Усмехнувшись, боевой маг отвел ствол сглаздамата.

– Оставь уж. Раз в жизни сделал людям доброе дело…

Часть склепов заспешила в арку за Эссиорхом, другая же часть бросилась облетать дом. Ирка увидела, как два склепа столкнулись, пытаясь одновременно проскочить в арку. Брызнула каменная крошка. Сглаздаматчики кеглями попадали друг на друга. Магфицеры сердито кричали на боевых магов. Пепелометчики, торопясь, разворачивали свои орудия. Наконец, разобравшись с очередностью, склепы скрылись в арке. Треск мотоцикла Эссиорха был уже почти неразличим.

«Неужели удерет?» – с восторгом подумала Ирка.

Во дворе остался лишь Глиняный Пес. Ирка видела, как его голова на массивной шее поворачивается из стороны в сторону. Стебель единственного глаза вытягивался то в направлении арки, то к подъезду, у которого, на газончике, в защитном круге стояла Ирка. Казалось, пес смутно ощущает обман. Его чутье и магическая интуиция – не менее безошибочная и верная – тянули его в разные стороны. Зверь, казалось, пребывал в замешательстве. С его морды и боков штукатуркой осыпалась сырая глина.

Затем, окончательно определившись, Глиняный Пес сделал к Ирке маленький, неуверенный шаг, который не заметил даже его погонщик, зато отлично почувствовала сама валькирия. Отчетливо уловившая это, она напряглась, готовая, если потребуется, материализовать копье. Вот только не бессилен ли дрот против куска глины, у которого нет ни сердца, ни мозга? Одна магия, упорная, как вечность.

К счастью для валькирии, погонщик потерял терпение. Он хлестнул пса по носу кистью и закричал, показывая на арку.

Ирка увидела, как с кисти веером брызнули капли крови. Глиняный Пес медленно, зашагивая вбок, повернулся и с равнодушной неторопливостью поволок грузное тело к арке.

Надрез пространства вновь открылся, Глиняный Пес втиснулся в него неуклюжим туловищем и сгинул. Лишь влажные комки глины на асфальте и пятно протекшего масла от мотоцикла Эссиорха доказывали реальность произошедшего.

Ирке показалось, что она поняла, почему чудовище предпочитает для путешествий изнанку мира. Для мира лопухоидов оно слишком медлительное. Там же, в закулисье, такие пустяки не имеют значения. Надрез пространства стал затягиваться, точно невидимая швея прихватывала его на живую нитку. Трещина бледнела. Сияние из алого становилось розовым, пока не погасло совершенно.

Дождавшись этого, Ирка выскочила из круга и побежала в сторону, противоположную той, где скрылся Эссиорх.

Двор опустел. Лишь эйфорические пьяницы вдохновенно щурились на солнце, бормоча что-то на древнеперсидском. Впрочем, если бы кто-то сказал им, что это древнеперсидский, то был бы послан на чистейшем русском. Скромные гении избегают дешевой популярности. Ирка шла настороженно, то и дело озираясь и прижимая к себе свернутую в трубку картину. Дома, деревья, асфальт, даже небо – все было у нее под подозрением. Везде мог появиться роковой, сквозящий алым сиянием надрез. Валькирии мерещилось, что где-то там, с изнаночной стороны лопухоидного мира, к ней, кашляя глиной, подкрадывается Пес. Однако пока все было спокойно. Она села в метро и этим надежным, хотя и немагическим способом добралась до дома.

– Тошнотная хозяйка не должна телепортировать, пока не ощутит в себе сил. Иначе она может материализоваться внутри кирпичной стены, или глаза у нее окажутся на пятках. Я понимаю, что представить такое сложно, но жуткому монстру многое приходилось видеть на своем веку! – предупредил ее как-то Антигон.

– А когда я почувствую, что у меня есть эти силы? – спросила Ирка.

– О, ждать совсем недолго! Самое большее – четверть века, а может, и пару-тройку лет! Никто не знает, с какой скоростью пойдет твое магическое взросление! – оптимистично заверил ее Антигон.

Ирка осторожно открыла квартиру и прислушалась. Слышно было, как в кухне работает холодильник и стиральная машина, тоскливо завывая, отжимает бельё.

– Ну, конечно! В это время уважающие себя Бабани дома не сидят. Они, как пчелки, жужжат на работе! – успокаивая себя, сказала Ирка.

Она перекусила, вымыла и высушила голову, переоделась, беззастенчиво вторгшись на полку невыкупленных заказов. Все это время пустое инвалидное кресло сердито смотрело на нее из угла комнаты. Ирка заметила на кресле новый плед. Рядом с креслом на столике стояло блюдце с печеньем и конфетами. Эти конфеты окончательно убили Ирку. Это напомнило ей то угощение, которое на кладбищах кладут на могилки.

«Неужели Бабаня не видит, что кресло пустое! А я даже не могу ей ничего сказать! Стоит мне проболтаться – и узнавший мою тайну погибнет! Тартар бы побрал эти древние законы валькирий!» – с болью подумала Ирка.

Заметив рядом с креслом тетради, она, заинтересовавшись, взяла верхнюю. Это оказалась тетрадь по литературе. К ее удивлению, страницы – совершенно чистые – были почерканы красной ручкой, а на полях отмечены несуществующие ошибки. Внизу одной из страниц стояло жирное 4/4-.

Ирка узнала почерк своего надутого репетитора Мих. Миха Птичкина и засмеялась, представив, как он поучает пустое кресло. Вот он вздымает к потолку свой длинный указательный палец, по неведомой причине имеющий всегда такой цвет, будто он засунул его в узкую трубку, а потом едва вытащил.

– Тяжелый случай! Он что, даже за воображаемое сочинение не мог нормальную оценку поставить? – проворчала Ирка, решив придумать в ближайшее время что-нибудь такое, чтобы за воображаемые сочинения Птичкин получил от Бабани воображаемые деньги.

Не желая больше разглядывать пустое кресло, Ирка выкатила его в соседнюю комнату, сама же – без особой, впрочем, цели, скорее по привычке – включила компьютер.

Непрочитанных писем оказалось всего штук сто семьдесят. Первые дни они приходили часто, а потом за отсутствием ответов поток их почти иссяк и ограничивался в основном спамом.

«Валькирии никто не пи-ишет! Валькирию никто не жде-ет!» – нарочито фальшивя, пропела Ирка, перефразировав старую песенку. Она придвинула к себе клавиатуру.

– Не накажете, я повешусь. Ну минут так на пятнадцать-двадцать. Веревка и мыло есть? – спросил Антигон деловито.

Ирка заверила его, что она человек слабонервный, и в висельниках у себя в квартире совершенно не нуждается. Даже если через полчаса они вновь, проморгавшись, будут бодро лопать испорченное варенье.

– Может, тогда хозяйка согласится расстрелять меня? Автомат, дробовик, слонобойка? Все новенькое, все в масле, патронов – вагоны. Палите хоть два дня. А? – с надеждой спросил кикимор. Ирка поморщилась, заставив раскаивающегося Антигона схватиться за голову.

– Нет? Что, хозяйка и этого не желает?.. Тогда, хотите, я в окно выброшусь? Быстренько, а? Моя прежняя хозяйка иногда швыряла меня за ноги с горы, когда я очень ей надоедал! – предложил Антигон.

Ирка подумала, что она прекрасно понимает прежнюю валькирию. Домовой кикимор мог достать кого угодно.

– Ты ведь от меня не отвянешь, пока я тебя не накажу, нет?

– Не-а, гадина-хозяйка, я приставучий! – заверил ее кикимор.

– Отлично. Там стиральная машина уже не работает? – спросила Ирка.

– Остановилась!

– Хорошо. Ступай, вытащи белье – помоги Бабане. А затем, так и быть, прокрутись в стиральной машине. Только недолго. Хватит с тебя одного режима полоскания. Ты ведь не захлебнешься, нет?

– Обижаете, хозяйка! Моя мама была кикимора, а бабушка – русалка, – сообщил Антигон.

– Ну тогда брысь в машинку! – приказала Ирка.

Антигон с заметным облегчением слинял и вернулся минут через двадцать мокрый с головы до ног, с ссадиной на носу, но крайне довольный.

– Ах, хозяйка, вы такая изобретательная, такая кошмарно свирепая! Это было так назидательно! Меня трясло и болтало в разные стороны!.. Я чуть в узел не завязался! – сказал он и, точно отряхивающаяся собака, замотал сырыми бакенбардами. На Ирку полетели капли.

– Ты сам хотел, – прознесла валькирия.

– Да, хозяйка, Антигон сам напросился! Мне тут подумалось, может, в следующий раз, когда на меня найдет сладкое омерзение, вы запечете меня в духовке, а? Меня никогда не запекали в духовке! – спросил он с надеждой.

– Так и быть. В следующий раз я надену тебе на голову фритюрницу! Только не увлекайся слишком! – пообещала ему Ирка. – А теперь отвечай: что с Эссиорхом?

Домовой кикимор пожал плечами.

– Антигон этого не знает. Но может узнать. Пусть валькирия ждет его здесь, но будет осторожна. За ней следят. Только что тут, во дворе, кошмарный монстр кое-кого встретил! – как о пустяке сообщил он.

Иркин взгляд поспешно метнулся к кровати, где под матрасом она спрятала картину. Место было, конечно, смешное и детское, но все лучше, чем бросать на виду. К тому же Ирка и не собиралась оставлять ее здесь надолго.

– Кто следит? Маги, стражи? Глиняный Пес? – спросила она озабоченно.

– Антигон не знает. Он видел того, кто следит, со спины. Антигон хотел подкрасться, но тот человек почуял что-то и – раз! – его не стало. Антигон никогда не видел такой быстрой телепортации. Без искр, без золотистого круга… Блестящая магическая техника!

– Почему же ты не сказал мне раньше?

– У Антигона были дела поважнее. Хозяйка должна была научить его уму-разуму! Отвратительный монстр ужасный баловник! Можно Антигон вставит пальцы в розетку?..

– Прекрати! Ну хотя бы что-то ты успел увидеть? Как он выглядел? – спросила Ирка нетерпеливо.

Домовой кикимор задумчиво лизнул кончик носа. Длина языка вполне позволяла сделать это.

– Ну… э… ужасный монстр думает, что это был юноша или молодой мужчина. Ростом примерно в три с половиной Антигона. Если хозяйка хочет, Антигон может перевести его рост в консервные банки, – предложил он.

– Не надо… Слушай, а этот тип был не… не Мефодий Буслаев? – как бы невзначай спросила Ирка.

– Едва ли. У Мефодия Буслаева светлые волосы. Этот же был с темными, – уверенно заявил Антигон.

Ирка погрустнела. Нет, не он. Да и зачем она Мефодию, когда у него есть та, светлая?

Больше никаких подробностей ей выведать не удалось. Но одно было ясно. Здесь, в квартире Бабани, оставаться нельзя. Рано или поздно путешествующий по изнанке мира Глиняный Пес приведет погоню к Ирке. А раз так – она должна спешить и найти ученика Мировуда, прежде чем это сделают его враги.

Ирка заглянула под матрас и взяла картину. Разворачивать ее тут, у Бабани, не имело смысла.

– Пошли отсюда! Если нас выследил кто-то один, то могут и другие, – сказала она.

Кикимор согласился с ней.

– Ужасный монстр это знает. Пусть хозяйка идет за Антигоном! Еще до сладкого омерзения верный раб приготовил ей убежище! Антигон назвал его: «Приют валькирии». Хозяйка сможет жить там постоянно.

– Оно мне понравится? – спросила Ирка.

– Пусть хозяйка не сомневается. Оно просто омерзительно! – убежденно заверил ее Антигон. – Только вам лучше превратиться в лебедя, хозяйка! Путь неблизкий!

Вскоре с заваленного хламом московского балкона в небо взмыла большая белая птица. На спине у лебедя сидел кикимор и небрежно, точно мухобойкой, помахивал свернутым в трубочку полотном «Мальчик с саблей».

"Лосиный Остров – название бессмысленное. Где тут лоси? Нет лосей. А остров где? И острова нету, " – размышляла Ирка, пробираясь вслед за Антигоном по зарослям молодых кленов и елок. Бремя от времени Ирке начинало казаться, что она в глухой чаще, где никогда не ступала нога человека. И тотчас на глаза попадались то гнилая и раскисшая картонная коробка, то автомобильная шина, то рама от спортивного велосипеда, с непонятной целью прибитая к деревьям железными скобами. Турник, что ли, хотели сделать?

Желтые листья, которые капитулянтские московские деревья начинают понемногу ронять с первых недель августа, уже встречались на траве, невыносимо яркие в свете луны. Ирка старалась на них не наступать. Это было бы подло по отношению к листьям, чей век и так недолог, а красота кратка. В сумраке леса, путая друг друга суетливыми метаниями, кричали неведомые птицы. В кустарнике деловито шуршал еж, еще не знавший, что здесь, в московском лесу, не принято это уже.

Антигон шел впереди, то и дело теряясь среди подлеска, и жизнерадостно делал вид, что не заблудился. Однако его непослушные вихры уже выражали тревожную задумчивость, и в незнакомые деревья он всматривался с раздражением.

Один раз Ирка услышала, как он пробормотал:

– Правнук лешего!.. Расчихвостить мою кочерыжку!

– Может, мне снова превратиться, взлететь и посмотреть сверху? – предложила она.

– Спокойно, отвратная госпожа! Скоро мы будем на месте! – отвечал домовой кикимор, и они бесконечно шли по лесу.

Неожиданно Ирка остановилась. Она ощутила тревогу. Это была даже не тревога в человеческом смысле слова, а некое предзнание. Так бывает порой, когда, снимая телефонную трубку за неуловимо краткий миг до звонка, знаешь, что услышишь голос знакомого, который не звонил сто лет и один день.

Все было как будто спокойно. СЛИШКОМ СПОКОЙНО. Звуки леса точно умерли. Никто уже не, не шуршал и не каркал. Даже листья перестали падать. Лес замер, как декорация, ставшая ненужной, едва последний зритель покинул зал и погас свет.

– Беги! Прячься! – крикнул внутренний голос. Не задумываясь, ибо, к счастью, она наделена была врожденной способностью не думать в те моменты жизни, когда думать нельзя и даже опасно, молодая валькирия прыгнула под старый клен и присела у его ствола.

Антигон подбежал к ней и запрыгал на месте, недоумевая. Ирка поймала его за рыжие бакенбарды и притянула к себе, заставив замереть.

– О, жуткие пытки! Наконец-то! А я-то все думаю, когда начнется бескультурная программа! – воодушевился кикимор.

– Тихо! – прошипела Ирка.

Не церемонясь, валькирия повернула голову домового кикимора туда, куда смотрела сама. В том месте пространства, где они находились только что, возник длинный розовый надрез, похожий на сабельный удар по холсту. Его края надрывались и заворачивались. Изнутри било красное закатное сияние. Близко расположенные листья кленов вспыхивали и обугливались от невыносимого жара.

«А я еще надеялась одурачить Глиняного Пса! Как же мало ему потребовалось времени, чтобы взять след!» – подумала Ирка, сжимая в руке скатанную в трубку картину.

– Хозяйка должна отпустить монстра! Он будет штопать! – засуетился Антигон.

Рванувшись из рук Ирки и едва не оставив у нее в ладони один из бакенбардов а ла Ноздрев, Антигон отважно бросился к надрезу. Валькирия увидела, как он торопливо отворачивает ворот, и вот в руках его поблескивает большая сапожная игла.

Этой иглой, что-то нашептывая и причитывая, Антигон принялся поспешно штопать надрез. Жар его не смущал. Ирке это казалось бессмыслицей, нельзя же в самом деле заштопать воздух, да еще иглой без нити! Однако кикимор явно знал, что делает. Если с одной стороны надрез продолжал расширяться и расти, точно трещина на арбузе, то с другой, где работал Антигон, определенно затягивался.

Вначале Ирка очень туманно понимала замысел Антигона. На что он надеется? Ну появятся еще два надреза или три, а то и целых пять. Все сразу не заштопаешь. Однако новых надрезов почему-то не возникало, и валькирия внезапно поняла, что ткань миров вовсе не такая уж тонкая, как кажется на первый взгляд. Чтобы прорвать ее, нужна чудовищная магическая сила, собранная в единственном месте. И если прорыв не удастся, и Антигон возьмет верх, то чтобы вновь собрать эту силу и располосовать ткань миров, понадобится не час и даже не два. К тому же надрез через какое-то время начнет зарастать и сам, без помощи Антигона, и именно этого момента и ждет домовой кикимор.

Где-то за границей мира ворочался и все никак не мог прорваться гневный и безгласый Глиняный Пес. Ирка видела, как натягивается и ходит волной алый надрез.

– Знай чокнутого штопальщика, Лысая Гора! Не будете обижать тухлую хозяйку паршивого Антигона! – с крайним азартом восклицал ее слуга. Домовой работал быстрее, чем надрез успевал расширяться, и Ирка восторжествовала. Решив, что победа уже у них в руках, она выскочила из своего убежища. Однако радость оказалась преждевременной. Игла выскользнула из пальцев раздухарившегося Антигона и упала в траву.

Кикимор наклонился за иглой, и это спасло ему жизнь. В почти затянувшийся разрез с разгону прорвался один из каменных склепов. Его массивная крышка, выставленная вперед как таран, треснула от мощного удара. Склеп промчался над Антигоном. Кикимор, сбитый с ног потоком воздуха, обиженным мячиком укатился в заросли.

Склеп круто развернулся, выпустив огненную струю, и застыл, с высокой колокольни наплевав на законы лопухоидиой физики и прочей ботаники. На его позеленелых краях рыдали над урнами безутешные вдовы, и барельефные ангелы с мечами отгоняли от гипотетического усопшего духов тьмы. В склепе на деревянной скамье сидел молодой магфицер в шляпе с широкими полями. С ним рядом примостился низколобый пепелометчик с лицом багровым и опасным своей хронической глупостью. Чувствовалось, что маг с таким лицом вначале палит, а потом думает. В ногах пепелометчика подпрыгивал десантный гном, такой низенький, что виден был лишь большой багровый нос. Оружием десантного гнома были пара метательных кинжалов, пропитанных ядом, и глиняная трубка с мыльными пузырями. Возможно, у того, кто видел эти пузыри впервые, и возникало желание хихикнуть, зато никогда после у него вообще уже не было никаких желаний. Сглаздаматчики, которые обычно, точно тараканы усами, шевелили стволами своих сглаздаматов, отсутствовали. Их слизнуло, когда склеп проходил сквозь сузившийся проход в ткани миров.

В кормовой части склепа помещался боевой маг с пегой бородой и хрустальным шаром в руке. В этот шар он немедленно поймал Иркино отражение и, пыхтя, манипулировал с ним, шевеля скрюченными пальцами правой руки. Валькирия видела это, но не испытывала пока ничего, кроме раздражения и желания накормить этого типа его же бородой.

Пепелометчик торопливо разворачивал ствол. На его круглом лице расплывалось удовольствие затюканного дебила, которому вот-вот разрешат кого-то шлепнуть.

Магфицер в шляпе с полями оглянулся. Дыра в ткани миров почти затянулась. Розовое сияние выцветало. Ночь зализывала порез, как собака раненую лапу. Ясно было, что Глиняному Псу и остальным склепам уже не прорваться.

Однако даже при таком раскладе Ирка с Антигоном оказались вдвоем против трех магов и гнома и не смогли бы спастись бегством от маневренного склепа. Магфицер повернул свое высокомерное лицо к Ирке. Под носом прыгали куцые, не сомкнувшиеся еще, крылья редких усиков.

– Кк-к-к-кеу! – произнес магфицер, пытаясь сурово откашляться, но давая голосом петуха. Он, как видно, слегка заикался, и ему требовалось разгонное время, чтобы заговорить. – И-именем Бессмертника Кощеева, г-главы Магщества Продрыглых Магций, приказываю тебе, в-валькирия, отдать картину! Она нужна нам, ч-чтобы схватить беглеца!

– Ничего я не знаю. Я ребенок я. И логика у меня женская-я, – работая под дурочку, сказала Ирка.

Магфицер ее не заботил. Куда больше ее беспокоили пегобородый маг, человек, видно, опытный, и по жизни контуженный пепелометчик, непредсказуемый в своей глупости. Глазами она оценивала расстояние до ближайшего толстого дерева. Эх, жаль, что превращение в волчицу занимает несколько минут! Рвануть бы сейчас в лес со скатанным в трубку холстом в зубах. Но чего нет – того нет.

– Твой приятель на мотоцикле схвачен! У него оказалась лишь рама!.. Пес взял твой след!

– Схвачен? Тогда, может, скажете, как его зовут? – усомнилась Ирка. Интуиция подсказывала, что Эссиорх на свободе.

– Его допрашивал н-не я!

– Да уж конечно. В этом я почему-то не сомневаюсь! – снисходительно сказала валькирия.

Пегобородый маг ухмыльнулся. У него, как у всякого умного подчиненного, явно были свои заморочки с начальством.

– Н-неважно! Ты нарушаешь закон, с-светлая! Стражи не должны вмешиваться в дела м-ма-гов! – настаивал магфицер.

– Я не страж. Я валькирия, – возразила Ирка.

– Валькирия на службе у света! Значит, по закону – ты страж, – напирал магфицер.

Ирка фыркнула, не теряя из поля зрения ствол пепеломета. Антигон, тряся головой, уже выползал на четвереньках из кустарника.

– Не факт, что если из А следует В, то из В следует А, – тоном патологической отличницы сказала Ирка, отвлекая внимание магфицера на себя. – Разберем простой пример: все рыбы умеют плавать. Так?

– П-предположим, – осторожно согласился магфицер, косясь на боевого мага, продолжавшего возиться с хрустальным шагом.

– Отлично. Но следует ли из того, что все, что плавает – это рыбы? Возьметесь ли вы утверждать и это?

– Н-ничего я не берусь! – сердито сказал магфицер, косясь на пепелометчика. Тот, старательно высунув язык, целил валькирии точно в лоб.

– Вот видите! – сказала Ирка назидательно.

– П-плевать на все, что я вижу. У меня приказ. Камень Пути – артефакт Лысой Горы и д-должен вернуться на Лысую Г-гору! – насупясь, возразил магфицер.

Пепелометчик вытер рукавом нос и недовольно покосился на начальство. Ему хронически хотелось бабахнуть. Слова же он не любил. Ему чудилось, что слова – всякие слова! – давят на его мозг, точно чужие пальцы.

– Сомневаюсь, что это артефакт Лысой Горы. Почему-то волхв Мировуд сделал все, чтобы спрятать его от вас. Будет честно, если Камень Пути достанется свету! – резонно возразила Ирка.

Молодые усы возбужденно запрыгали.

– Мировуд был изменник! Хранитель артефакта, возомнивший себя его властителем! Он поручил артефакт ученику и спрятал ученика в перстень. Мы разыскиваем беглеца и фею, которая помогла ему воплотиться! Ты должна п-по-мочь н-нам!

– Все, что я должна, я прощаю! За все, что я простила, мне респект! – сказала Ирка.

Краем глаза она видела, что Антигон уже подобрался к склепу, готов к бою и ожидает лишь приказа. Его бугристый нос сиял в темноте, отбрасывая свет на бакенбарды.

Магфицер вздохнул.

– Ну к-к-как хочешь! – сказал он, точно смиряясь, и уже по одному ложному смирению Ирка поняла, что сейчас последует атака.

– В-взять ее! – рявкнул магфицер.

В следующий миг он привстал, сгреб за шкирку десантного гнома и с неожиданной силой метнул его в Ирку. Десантный гном просвистел в воздухе. Он мчался, вытянув вперед руки с зажатыми в них кинжалами. Ирка резво отпрыгнула в сторону. Десантный гном воткнулся кинжалами в кленовый ствол и, считая носом ветки, сполз по стволу. На его лбу вздувался большой фиолетовый фонарь, похожий своим сиянием на драгоценный камень.

– П-п-пли! – приказал магфицер пепелометчику.

Насморочный дебил, давно ожидавший своего часа, перестал выдувать из носа пузыри, приложился и бабахнул. Пепеломет выплюнул тонкую извилистую струю. Точно кто-то с чудовищной силой ударил кулаком по тюбику с зубной пастой, и вся паста разом брызнула из узкого отверстия. Там, где, загибаясь в петлю, пролетал густой пепел, реальность стиралась, исчезала, оставляя лишь черное расплывчатое ничто. Ластик небытия яростным движением уничтожал тщательно заштрихованное пространство.

Пользуясь тем, что струя пепла двигалась не слишком быстро, Ирка попыталась увернуться, но это ни к чему не привело. Двигаясь точно змея, струя свернула и вновь потянулась к ней. Ирка нырнула за дерево. Пепел, не замедляя движения, с легкостью перерезал морщинистый ствол. Часть ствола, которой коснулся проклятый пепел, перестала существовать. При этом верхняя часть дерева невероятным образом осталась на прежнем месте. С такой же легкостью пепел стирал листву, камни, тропу. Спрятаться от него было невозможно.

Ирка металась, избегая прикосновений черного языка, и панически наблюдала, как мир вокруг нее стирают мокрым полотенцем с доски бытия, оставляя лишь разводы. Пепелометчик ухмылялся и, забыв о насморке, сжимал сизыми ручищами трясущийся от напряжения пепеломет.

Ирке почудилось, что поблизости мелькнули рыжие бакенбарды Антигона. Она отвлеклась. Старый пень злорадно подсек Ирке ногу. Земля встретила валькирию сердитым толчком в грудь. Картинка мира поплыла. Черная петля подползала.

Еще несколько секунд, и она захлестнется, отправив Ирку туда, откуда не выбраться даже валькирии.

Шмыгающий дебил привстал, чтобы не упустить момента, когда валькирия станет ничем. Его глаза полузакрылись, из уголка губ ниткой побежала слюна. Проклятый пепел обретает власть не только над теми, кого коснется его густая струя, но и над теми, кто мнит себя его хозяином.

Антигон быстро завертелся вокруг своей оси, раскручивая булаву. Придав ей должное ускорение, домовой застенчиво разжал ручки. Просвистев в воздухе, булава со страшной силой врезалась в бок склепа в том месте, где в склепе помещался привставший пепелометчик. Вырвавшись у хозяина из рук, пепеломет припечатал его прикладом точно в центр подбородка. Лицо дебила озарилось мутной улыбкой и, выпустив оружие, он мягко вывалился из склепа в лопухи. Едва рука его потеряла контакт с пепелометом, как черная петля втянулась обратно в дуло, неохотно возвращая миру отнятые краски. Изувеченная картинка бытия восстанавливалась, оживая под порхающим карандашом незримого художника.

За вычетом пепелометчика, их оставалось пятеро. Магфицер с боевым магом и гномом – и Ирка с Антигоном. Правда, потомок русалки лишился своей верной булавы. Десантный гном, который был в состоянии нарушить этот приблизительный баланс, прыгал у дерева, пытаясь добраться до застрявших кинжалов. Однако толстый живот тянул гнома вниз быстрее, чем ноги толкали его вверх.

Ирка упруго вскочила, материализуя доспехи. Нагрудник обогрел ее дружественным теплом. В руке появился дрот. Швырковое копейцо, как называл его Даль. Магфицер, увидев это, побледнел. Не так часто простому магу с Лысой Горы представляется случай лицезреть гневную валькирию.

Ирка занесла уже руку, чтобы метнуть дрот, но ее отвлекло испуганное лицо молодого магфицера. Ей стало жаль его, такого юного, усатенького, нелепо-обидчивого, над которым насмехается собственный боевой маг. Жалея его, она утратила решимость. Не знакомая с тем, как атакуют маги, она не понимала, зачем он вскинул трясущуюся руку и что за красные молнии пляшут на его безымянном пальце.

Заикнувшись, магфицер выкрикнул заклинание. Две молнии слились в красный шар размером с мяч для тенниса, который стремительно покатился по воздуху к Ирке. Она недоуменно, без страха следила за ним. Это был первый случай, когда ее атаковали боевой искрой, и единственный случай, когда она так явно это проморгала. Удар красной искры пришелся в нагрудник. Нагрудник выдержал, однако валькирию отбросило на пару метров. Сознания Ирка не потеряла и сколько-нибудь серьезно не пострадала. Максимум, чего добился магфицер, это причинил ей боль и вывел ее из себя. Ирка рванулась вперед, разгоняясь, чтобы метнуть дрот с возможно большей силой. Но было поздно…

Боевой маг с пегой бородой, видя, что его растопыренные пальцы пугают валькирию разве что бахромой грязи под ногтями, извлек из-за уха шило с захватанной рукоятью и коротким, в три ногтя, лезвием. Прочно ухватив его, пегобородый принялся с величайшим рвением тыкать шилом в хрустальный шар, внутри которого металось плененное отражение Ирки.

Огненный язык боли лизнул Ирку в плечо. Дрот, занесенный для броска, выскользнул из ослабевшей руки молодой валькирии. Еще два укола сбили ее с ног, заставив судорожно хватать ртом воздух.

Антигон попытался запрыгнуть в склеп с земли и даже ухватился за край, но магфицер атаковал его красной искрой. Антигон упал в траву. Ирка с тоской поняла, что момент упущен и схватка, похоже, проиграна.

Делая неимоверные усилия, она пыталась дотянуться до дрота, но ухмыляющийся маг отбрасывал ее новыми уколами боли. Десантный гном ковылял к Ирке. Достав магическую трубку, он, бормоча что-то, пытался выдуть из нее пузырь.

Антигон, оглушенный искрой, с опаленными бакенбардами, схватил гнома за ноги. Они стали бороться, катаясь по земле и вырывая друг у друга трубку. Видя, что силы равны и никто не может взять верх, каждый попытался выдуть пузырь со своей стороны. В результате глиняная трубка треснула посередине.

Два прозрачных пузыря слились в один, громадный, с радужными разводами, мгновенно поймавшими отражения неба, земли и воды из мелкой лужицы. Теперь из четырех стихий не хватало лишь одной – огня, но пузырь нашел и его в дальнем отблеске кольцевой дороги, в красной точке сигареты внутри проносившегося автомобиля. Встретившись в узком пространстве пузыря, стихии начали перемешиваться, сгущаться, подтягивая незримые силы. Огонь ополчился на воду, воздух на землю. Несколько секунд спустя на пузырь было уже невозможно смотреть. Там все полыхало, ярилось, сверкало…

– А-а-а! Спасайся кто может! – завопил магфицер.

Гном и Антигон, сообразив, что натворили, перестали бороться, бросили обломки трубки и на четвереньках побежали в разные стороны. Мгновение спустя гигантский пузырь лопнул. Взрывом подкинуло зависший в воздухе склеп. Боевой маг выпустил хрустальный шар, и тот, ударившись о скамью склепа, брызнул осколками.

Острая боль отпустила Ирку. Не мешкая, она дотянулась до копья и, вскакивая, метнула его с колена. Копье сияющей чертой рассекло ночь и врезалось в склеп между магфицером и боевым магом. По каменному борту, разделяя склеп на две неравные половины, пробежала длинная трещина.

Утратив способность к полету, склеп обрушился на землю. Фортуна, повернувшаяся было к Ирке спиной, сейчас демонстрировала задние карманы джинсов ее врагам. А верный дрот, едва успев поразить цель, вновь вернулся в руку валькирии, занесенную для нового броска. Однако с броском она медлила, наблюдая, как магфицер и пегобородый, точно два жука, ворочаются в темном кустарнике.

– Мы еще в-в-в-встретимся! – прошипел магфицер.

– Ж-ж-жду не дождусь! – передразнила Ирка, заставив заику пожелтеть от злости.

Пегобородый маг ничего не сказал. Он лишь хмуро покосился на дрот, а затем быстро и внимательно заглянул в лицо Ирке. В отличие от магфицера, он не кипел от гнева. В его глазах не было ни быстропортящейся ненависти, ни дальновидной ярости, лишь легкая озабоченность. Закутавшись в плащ, он завертелся на месте. Золотые искры, отрываясь от кольца, прилипали к плащу. Еще три или четыре оборота, и он телепортировал.

Контур ярко вспыхнул и опал. Магфицер последовал его примеру. За ними почти без перерыва слиняли десантный гном и очухавшийся пепелометчик.

– Жуткий монстр доволен! Славная была тузилка-колотилка! Видела, сколько пыли я вытряс из этого гнома? – жизнерадостно произнес Антигон.

Он прихрамывал, задыхался и был закопчен, как трубочист, вывалившийся из камина. Однако на общий энтузиазм этого странного существа битва нисколько не повлияла.

– По-моему, он вытряс из тебя немало пыли! – заметила Ирка, с грустью разглядывая поредевшие бакенбарды и приплюснутый нос.

– Ужасной хозяйке показалось! На самом деле Антигон отколошматил его куда больше! – с обидой сказал потомок русалки. – Но нам пора! Скоро они восстановят силы и попытаются прорваться сквозь ткань миров в другом месте.

Незаметно наступила ночь. Лес давно слился во что-то единое, неподвижное, грозное… В небе, очень низко, висела круглая, пугающе огромная луна. Один ее конец был затемнен, но все равно угадывался в светлом ободе. Изредка то одна, то другая вершина дерева, смещаясь в поле Иркиного зрения, цепляла диск луны, и Ирке всякий раз казалось, что ночное светило оторвется и упадет. Однако лунный диск был привинчен надежно.

Когда валькирия в пятый раз приготовилась повторить свое предложение взлететь и посмотреть сверху, Антигон внезапно радостно заорал:

– Ну что я говорил? Вот оно, родненькое! Вот оно, кошмарненькое!

Ирка в недоумении огляделась. Однако, как она ни старалась, ничего родненького, равно как и кошмарненького, увидеть ей так и не удалось.

– Да вот же! – нетерпеливо сказал Антигон.

Ирка подняла глаза. Четыре высоких деревянных столба, которые она прежде принимала за деревья, взмывали ввысь. Наверху, метрах в четырех от земли, помещался небольшой вагончик с двумя подслеповатыми окнами. Самое странное, что наверх не вело никакой лестницы. Лишь болталась длинная веревка с узлами.

– Это что еще? – удивилась Ирка.

– Когда-то лопухоиды снимали здесь кино про партизан. После была станция не сильно юных натуралистов, которые чаще распивали здесь алкогольные напитки, чем наблюдали за белками. А сейчас пусть тошнотная хозяйка потрудится заглянуть внутрь!

Антигон высоко подпрыгнул и услужливо подал Ирке веревку. По веревке с узлами Ирка забралась наверх. Руки у нее были сильные. Когда то и дело пользуешься поручнями, втягивая непослушное тело на коляску, невольно даешь мышцам хорошую нагрузку.

Вскарабкавшись на площадку, Ирка толкнула дверь и внезапно оказалась в просторной и уютной комнате. Деревянные лавки, большой стол, стеллажи от пола и до потолка, удобные для всевозможных мелочей. Больше всего понравился Ирке удобный гамак. Под гамаком Ирка увидела охапку свежей соломы и несколько говяжьих костей.

– А это зачем? – не поняла Ирка.

– Это чтобы волчице… ежели что… – смутился Антигон.

Ирка оценила его скромность и одновременно выругала себя за глупость.

– Я все устроил! Хозяйка довольна кошмарным монстром? Не правда ли, отвратительное жилище? Хуже просто не бывает, а? – надувшись от гордости, спрашивал Антигон,

– Хозяйка довольна. Это просто отли… жуткая, вонючая дыра. Меня от нее тошнит в хорошем смысле этого слова! – спохватилась Ирка.

Домовой кикимор просиял, точно отведал любимого варенья из червивых груш.

– Я старался, чтобы все тут было как можно гаже! – заверил он Ирку.

– И у тебя получилось. Тут всего одна комната? – спросила Ирка.

– Обижаете, тошнотная хозяйка! Еще спальня! Ап! – Антигон отдернул тяжелую штору в углу комнаты.

Ирка последовала за ним, но едва не получила затылком в лицо. Дело в том, что кикимор внезапно подпрыгнул, замахал руками и воинственно завопил, размахивая булавой.

– К оружию, гадкая хозяйка! Нас выследили! Ложись в гробы, негодяи! Отвратительный монстр будет крошить всех подряд!

Спальня была маленькой, кикимор же метался, точно припадочный. Дождавшись, пока Антигон в очередной раз высоко подпрыгнет, Ирка подхватила его под мышки и удержала. Это был единственный способ хоть что-то разглядеть.

В кресле-качалке, закинув ногу на ногу, сидел темноволосый юноша в светлой рубашке. Ворот рубашки был расстегнут. Проглядывала цепочка с медальоном. Размахивающий булавой Антигон не произвел на него впечатления. Юноша смотрел на разгневанного кикимора без страха, как на досадливую муху. Когда Ирка поймала кикимора на лету и прижала к себе, он усмехнулся.

В руках у Ирки Антигон вначале вырывался и размахивал булавой, но после, сообразив, что на них никто не нападает, притих. Лишь продолжал кипеть от негодования.

– Он влез в «Приют валькирии!» Кошмарный монстр оскорблен! Только кр-р-р-ровь смоет обиду! – то и дело повторял он. Юноше надоело разглядывать Антигона, и он перевел взгляд на валькирию. Глаза у него были насмешливые. Он убрал ногу с колена, качнулся в кресле и встал, оказавшись выше Ирки на голову. В движениях у него отсутствовали суета и пустое мельтешение, часто встречающиеся у остряков-самоучек, которые даже карточку в метро не могут купить без того, чтобы что-нибудь не вякнуть. Чем дольше Ирка всматривалась в его лицо, тем более знакомым оно ей казалось. Сомнений нет, она видела его прежде, но где, когда? Она поставила на пол Антигона, потребовав у кошмарного монстра, чтобы он больше не прыгал, и машинально потянулась к картине.

Дождавшись, пока она развернет холст, юноша подошел и с интересом посмотрел на него.

– Откуда он у тебя?.. Художник был ужасный копуша. Все время повторял, чтобы я не вертелся. Два дня я сидел как привязанный, а так хотелось проехаться верхом, – вспомнил он.

– Так ты Багров? – взволнованно спросила Ирка.

– Да, я, – просто ответил юноша.

Глава 7. Не очень не Лысая гора

– Это, кажется, тут! Хотя я не уверена. Если мы на месте, скоро должен быть бетонный забор! – с сомнением в голосе сказала Улита.

– Угу. Будем ждать, – буркнула Даф уныло.

Она уже ни на что не надеялась. Бетонные заборы попадались им в количестве неимоверном, но все, по словам Улиты, были не те.

Морщась, они пробираюсь между гаражами, расположенными недалеко от оживленного проспекта. Пахло так, как может пахнуть только за гаражами, где москвичи находят порой желанное уединение. Под ногами чавкали тряпки и мокрые газеты. То и дело путь преграждали доски, рамы и двери, припрятанные заботливыми хомяками-дачниками до ближайшей транспортной оказии, которая, судя по плачевному виду всего этого хлама, не наступала уже много лет. То и дело приходилось искать обходной путь. Чимоданов дважды ухитрился уронить Зудуку, которого нес довольно небрежно, за ногу. Зудука не обижался. Даже ухитрялся, болтаясь вниз головой, читать книжечку с добрым названием «Дневник подрывника».

Улита издергалась и на все вопросы, даже самые невинные, только рычала:

– Меня не кантовать! Я и так уже на взводе, как берданка дедушки Мазая!

Наконец впереди замаячил-таки очередной забор, солидный, бетонный, но, судя по быстрому закруглению, огораживающий не очень большую территорию.

– А вот и он! Залазик, родненький мой! Надеюсь, тебя не замуровали, потому что в противном случае я сама замурую того, кто это сотворил! – радостно воскликнула Улита, заглядывая в щель между бетонными плитами.

– Залаз? Куда?

– Лучше не говорить заранее. Место, куда мы идем, на любителя, – уклончиво отвечала ведьма.

Где-то недалеко гудел автомобилями проспект. Мефодий внезапно ощутил, что земля под ногами едва заметно дрожит, и понял, что в глубине прошел поезд. На заборе прыгали крупные синие буквы:

«Московский метрополитен. Охраняемая территория! Злая соб~»

На остаток слова у пишущего не хватило ни краски, ни вдохновения. Меф вслух предположил, что собака существует в половинчатом виде.

– А чего, так даже классно! Злые собы атакуют и все такое! – оценил Чимоданов.

– Успокойтесь! Нет там никакой собаки! – сказала Даф.

– Откуда ты знаешь?

– Посмотрите на Депресняка! Он спокоен, как сытый упырь. Будь там хотя бы пародия на собаку, он бы таким не был… – ответила Даф.

Улита подошла к забору. Под забором была приличная щель, так как блоки крепились к бетонным опорам. Однако для ведьмы щель была узковата. Ухватившись за край, Улита вскарабкалась наверх. Мефодий услышал, как она внезапно выругалась и спрыгнула на другую сторону. Остальные воспользовались щелью.

Улита стояла у башенки непонятного назначения и разглядывала испачканные руку и колено.

– Какими надо быть скотами, чтобы вымазать забор солидолом? А если мне срочно нужно на ту сторону? Эх, если б можно было применять магию, эти бараны у меня бы сейчас козликами запрыгали!

– А на Лысой Горе мы сможем колдовать? – озабоченно спросила Ната.

– Там сколько угодно, – разрешила Улита. – Здесь же, в лопухоидном мире, где магии словно канарейка нарыдала, мы моментально засветимся. Скажи спасибо Даф, что она вспомнила маголодию против комиссионеров. Теперь хотя бы они не привяжутся.

– Пожалуйста, Даф! Возьми свое «спасибо» и не обрыдайся! В получении будешь расписываться? – фыркнула Ната.

«Я хорошая и терпеливая. Главное, помнить, что я хорошая и терпеливая. И не наломать дров. Темных перьев мне уже хватит», – закрывая глаза, сказала себе Даф. Она не понимала, почему Ната постоянно ее атакует. Делить-то им как будто нечего. В Мефодия Ната не влюблена и кокетничает с ним просто из любви к искусству.

Однако было уже поздно. Гнев навалился на Даф, как гнилая подушка. Она злилась тяжелой и запутанной злостью. Гнев ломал ее терпение, с каждым разом откалывая все большие куски.

– Кажется, ты предложила мне где-то расписаться? – словно со стороны услышала Дафна свой спокойный голос.

Слишком спокойный голос. Когда однажды в Эдеме она заговорила таким голосом на уроке, умная Шмыгалка прищурилась и сказала: «Ученица Даф! Немедленно покиньте класс! Извержение вулканов будете устраивать в коридоре!»

– Отличная все-таки штука эти маголодии против комиссионеров! Правда? А мне можно научиться? А ты как думаешь, Ната, у меня получится? – громко спросил Мошкин.

Ната, готовая уже наброситься на Даф, переключилась на него.

– Я думаю, что ты клоун! – сказала она и, отвернувшись, отошла.

Даф преисполнилась к Мошкину благодарности. Она сообразила, что во всякой конфликтной ситуации Евгеша вызывает удар на себя, служа добровольным громоотводом. Мальчиком для битья, совместно колотя которого, примиряются злейшие враги.

– Что ты спросил? Ах, да, маголодии! – спохватилась она, заметив, что Мошкин продолжает грустно смотреть на нее. – Тренируешься триста лет по три часа каждый день. Или четыреста пятьдесят лет по два часа. После этого начинает получаться.

Улита подошла к башне. Мефодий разобрался уже, что это вентиляционная шахта метрополитена. Сверху башенку опоясывал ряд характерных окон. Внутрь вела единственная железная дверь. Висячий замок был стандартных размеров, но явно не собирался сдаваться добровольно. Более того, чтобы замок нельзя было сорвать ломиком, к двери приварили кусок железной трубы.

– Кто у нас тут самый худенький? Желающие признаться есть? – спросила Улита, деловито сравнивая Мефодия и Петруччо.

– А что нужно? – спросил Чимоданов, задорно помахивая Зудукой, которого держал за ногу.

– Попытаемся сорвать вентиляционное окно и протолкнем его внутрь. Пусть начертит на двери руну и откроет ее. В этом случае нас, возможно, засекут не сразу.

– Нам туда очень нужно? – спросила Даф, кивая на дверь.

– Увы, – сказала Улита.

– Тогда зачем искать сложные пути, когда есть простые? – удивилась Даф.

Она поймала за живот Депресняка и поднесла его к замку.

– Хороший котик! Умный котик! Ну сделай это для меня, а?

Депресняк брезгливо понюхал замок и отвернулся. На его физиономии ясно отпечаталось: сами лопайте, если вам неймется.

– Ну пожалуйста! Ну ты же мой мальчик! Не огорчай мамочку! – уговаривала Даф, пытаясь повернуть его морду к замку.

«Ее мальчик» упорно отворачивался, выгибался, обвисал в руках у Даф, как дохлый, и вяло порывался вырваться. Даф не отставала. Она то гладила Депресняка, то стыдила, то обещала всевозможные вкусные взятки. Вволю поогорчав мамочку и насладившись сознанием собственной важности, Депресняк все же сдался и лениво сомкнул челюсти на дужке замка, перекусив ее с такой легкостью, словно дужка была из макаронных изделий.

– Ни фига себе! Теперь буду знать, что лучшее средство от кариеса – грызть строительные гвозди! – сказал Мефодий.

Меф вознегодовал, увидев, каких ничтожных усилий это стоило коту и сколько он перед этим ломался. Даф отпустила Депресняка. Оказавшись на земле, адский котик немедленно принялся демонстративно вылизываться, точно был не на руках у Дафны, а невесть на какой помойке.

– Это он вредничает. Злится, что сделал что-то хорошее, – пояснила Даф.

– Просто как человек! Многим хорошим людям ужасно хочется казаться плохими, – тихо сказал Мошкин.

Мефодий высвободил из дужек откушенный замок и открыл дверь. Вниз уходила прямая шахта с железной лестницей. Из шахты тянуло сырым, нутряным, подземным. Уже третий пролет лестницы, постепенно растворяясь в темноте, проваливался точно в никуда. Взять фонарь, разумеется, никто не догадался.

– Что будем делать? Не видно ж ничего! – спросил Чимоданов.

Даф достала флейту и переглянулась с Улитой. Ведьма пожала плечами.

– Ну если уж совсем слегка, то, может, и не засекут… В конце концов, это не совсем обычная магия… – буркнула она.

Даф поднесла флейту к губам.

– Надеюсь, слабонервных нет? Если есть, то не смотрите мне в глаза… – предупредила она и начала играть.

Долго ли, недолго она играла, сказать было сложно. Возможно, прошел миг, а, возможно, вечность. Само понятие времени растворилось в ее игре, стало несущественным. Да и игра ли это была? Мефодий не услышал самой маголодии. Ему чудились лишь шорох листьев и отдаленный, едва различимый шум прибоя. Странное чувство охватило его. Чувство, что он стоит на поросшей лесом скале, о которую трется море. Стоит один и слышит снизу далекие звуки. Кто-то добрый, светлый и любящий зовет его. Он знает это и ощущает спокойную, ровную радость, так не похожую на демоническое, судорожное, точно пир во время чумы, торжество, знакомое стражам мрака.

Внезапно Даф резко оторвала от губ флейту и повернулась к Мефодию. Забывшись, он случайно взглянул на нее и едва сдержал возглас. Из глаз Дафны бил голубой пронизывающий свет. Свет был ярок, упруг и почти физически плотен. Предметы не были ему преградой, и когда взгляд Даф падал на камни, Мефодий видел что-то черное и зыбкое, находящееся под ними.

Мефодий заметил, что Даф по странной причине избегает глядеть на людей, и, чтобы даже случайно не сделать этого, смотрит вниз, под ноги.

– А, светлая! Боишься одежду просветить? Типа того, что у Мошкина плавки в горошек и все такое? – вкрадчиво поинтересовалась Ната.

– У кого что болит, тот о том и говорит… Как раз это-то мне неинтересно, – отвечала Даф, не поднимая глаз.

– А в чем тогда дело?

– Это опасный взгляд. Я могу узнать слишком много… То, что мне и знать не нужно.

– В смысле? И что тут такого? – не поняла Вихрова.

– Ум не только в том, чтобы получить много знаний, но и в том, чтобы избежать лишних, – спокойно пояснила Даф.

Она спрятала флейту и стала быстро спускаться. Пятно света поползло вниз, раздвигая дряблую тьму. Остальные суетливо кинулись следом. Лестница позванивала при каждом шаге. Мефодий ощущал ее вибрацию. Ржавчина на ступеньках и перилах была не рыжая, а сизо-зеленая. Залаз оказался глубоким. Меф насчитал около ста пролетов метра по три каждый, а после сбился и бросил считать.

Свет наверху, проникавший в открытую дверь, вскоре окончательно пропал, превратившись в точку. Теперь только голубоватое свечение из глаз Даф вело их.

Внезапно очередной шаг сорвался в пустоту. Лестница закончилась. Под ногами зачавкала вода. Она была повсюду. Ната немедленно принялась скулить, что промочила ноги.

– А ты как хотела? Наверху дожди, здесь подземные воды. Весной, когда снег таять начинает иной раз по грудь уйдешь. Хочешь наверх – поднимайся! Посмотрим, как ты часа через два будешь строить глазки группе захвата из Тартара! – рявкнула на нее Улита.

– Ну, если так… – протянула Ната. Ей не слишком хотелось признавать, что она напугана. – В общем, я еще подумаю, – заметила она.

Они стояли в полукруглом, обложенном кирпичом тоннеле. Тоннель раздваивался. Ведьма подтолкнула Даф в правый коридор.

– Под ноги смотрите… Здесь ухнуть куда-нибудь легче, чем произнести «бултых!» – предупредила Улита.

Кивнув, Даф спокойно двинулась вперед. Мефодий слышал, как всплескивает вода под ее ногами. Депресняк, как известно, не любитель купаний, выгнув спину, вцепился Даф в плечо. Его вид говорил: «А-а-а, мама! Всех утоплю, сам по сухому пойду!»

Внезапно левая стена, опутанная толстыми кабелями, затряслась. В швы между плитами посыпался песок. Где-то совсем близко прогрохотал поезд. Вскоре идти стало суше. Тоннель был проложен наклонно, и вся вода скапливалась внизу. Зудука, которого Петруччо поставил на ноги, резво бежал рядом с хозяином, с любопытством посматривая по сторонам. Депресняк внезапно спрыгнул с плеча у Даф и мгновенно исчез в темноте. Даф услышала звук борьбы и короткий писк. Во рту у Депресняка, точно макаронина, исчез крысиный хвост.

– Хех! И у этого голодного убийцы мама была райская кошечка! – укоризненно сказал Мефодий.

– Что было, то сплыло. У него сомнительная наследственность со стороны папаши. Помню, как его ловили по всему Эдемскому саду, чтобы отправить обратно в Тартар, – заявила Даф.

– И поймали?

– А как же. Суток через трое… – улыбнулась Дафна.

Дважды или трижды полукруглый тоннель пытался ветвиться, однако Улита уверенно двигалась по основной магистрали. Остановилась она только у решетки, внезапно преградившей им путь. В голубоватом свечении видно было, как вниз убегают широкие ступеньки.

– Тоннель под Москву-реку. Весной бы мы здесь вообще не прошли, – сказала Улита и, остановившись, потрясла решетку.

При толчке решетка не поддалась, однако Мефодий видел, что замка нет, решетку же держат два болта внушительного размера, которые, поломавшись не больше, чем это было необходимо, перекусил котик с сомнительной наследственностью.

Они стали спускаться. Вскоре тоннель сделался горизонтальным и сузился так, что двигаться по нему можно было только гуськом. Интуитивно Мефодий ощущал где-то совсем близко уверенную, медлительную силу реки. Внезапно Улита поймала Даф за плечо и знаком показала, что нужно поворачивать. Это был совсем узкий проход. Даф послушно повернула. Через десяток шагов впереди выросла глухая кирпичная стена. Однако, когда голубой луч из глаз Дафны коснулся ее, Мефодию почудилось, что он увидел полукруглый темный проход.

– Бр-рр! Что это? – нервно спросила Даф, заметив, что проход вдруг исчез.

Выросшая в просторном и солнечном Эдеме, под землей она чувствовала себя неуютно. Верхнее и Среднее Подземье – царство нежити. Нижнее Подземье – уже почти Тартар. Светлому стражу здесь не место.

– Исчезающая арка! Возникает на неравные промежутки времени. Иногда на минуту, иногда на секунду. Потом вновь твердеет и становится камнем. Пропускает только магические существа и лопухоидов, которые имеют врожденный дар, – пояснила Улита.

– А если кто-то из имеющих дар не успел пройти, и арка отвердела, когда он внутри? – опасливо спросил Мошкин.

– Бессмысленный вопрос. Или ты думаешь, что исчезающая арка питается йогуртами? – жестко ответила ведьма. – А теперь вперед! Мы можем опоздать на последнего червя.

– НА КОГО ОПОЗДАТЬ? – ошеломленно повторила Ната.

Улита не ответила. Дождавшись, когда контуры Исчезающей арки вновь станут размытыми, она сделала широкий шаг и растворилась.

– Теперь ваша очередь. Я могу пойти первой, но тогда вы останетесь в темноте, – сказала Даф остальным.

– Подчеркиваю! – сказал Петруччо.

Он подхватил за ногу Зудуку и шагнул сквозь стену. Понять, что именно он подчеркнул на этот раз, Мефодий не сумел. Стена поглотила все звуки. Сразу за Чимодановым последовала Ната. Если на лице Петруччо заметна была легкая нерешительность, то Ната шагнула со спокойным и высокомерным лицом, будто перешагивала через порог.

– Однако… А она не трусиха! – буркнул Мефодий с восхищением.

Даф промолчала. То, что Ната мало чего боится, она поняла давно. Вихрова любила порой поныть, пожаловаться, поломать комедию, но все это был театр одного актера. Все любят, когда их жалеют – даже голодные химеры. А вот Мефодий мог бы и помолчать.

Кирпичи шевельнулись, точно театральная декорация. Мошкин, зажмурившись, поспешно нырнул в арку руками вперед.

– Тебе что, особое приглашение нужно? Давай иди – Наточка уже соскучилась! – поторопила Мефодия Даф.

Буслаев медлил. При посторонних Даф общалась с ним нормально, как и со всеми, один на один же начинала говорить колкости, ссориться или быстро уходила. Мефодий, малоискушенный в делах сердечных, всякий раз испытывая недоумение. Вот и теперь Даф сердито покусывала губы.

– В чем дело? Чего ты ко мне пристала с этой Натой? – неосторожно спросил Мефодий. Это был последний вопрос, который следовало задавать.

– Ути-пути! «С этой Натой»! Последние полчаса ты тащился с ней рядом, как Бобик на веревочке! – перебила его Даф.

– Так нечестно! – возмутился Мефодий. – Ты сама сказала, что нельзя попадать в свечение из твоих глаз!

– Ну конечно! Во всем виноваты мои глаза! Может, мне еще ноги поменять? Я ухожу! – вспылила Даф и, наудачу, даже не задумываясь, проскочит или нет, шагнула сквозь стену. Обиженный и недоумевающий, Мефодий остался один в темноте. Он хотел последовать за Даф, но споткнулся и потерял ориентацию. Стену он нашарил почти сразу. Она была сплошной и холодной. Похоже, исчезающая арка находилась в стороне. Последовательно ощупывая стену руками, Мефодий нашел, наконец, участок, который показался ему отличным от других. Рука проваливалась в него, как в липкий холодный кисель.

– Пора! – понял Мефодий и сделал шаг.

Стена была вязкой. Шага четыре он сделал точно сквозь густое тесто. Дышать было нечем. Каждый следующий шаг давался все с большим трудом. Мефодий понял, что стена твердеет. Это было уже даже не тесто, а нечто вроде сырой глины. Ощущая, как впереди вырастает препятствие, он метнулся в сторону, где арка была чуть более податливой, но и там камень стал твердеть, и он встретил преграду уже другим плечом.

«Упустил момент! Поздно!» – мелькнула паническая мысль.

Теряя силы и дыхание, он рванулся назад, но вновь ударился обо что-то. Поздно! Застрял! Так и останется навсегда в стене, точно доисторическое насекомое в янтаре! Возможно, нежить будет водить сюда экскурсии:

"Тута, детоньки, застрял несостоявшийся повелитель мрака Мефа Буслаев! Шмыг-шмыг! Хнык-хнык! Помянем же его минутой молчания!

Сознание стало меркнуть. Внезапно чья-то рука крепко схватила Буслаева за ворот и без церемоний выдернула наружу. Это была Улита, ощутившая, что арка начинает твердеть и Мефодий вполне может в ней завязнуть.

Шатаясь, Буслаев жадно зачерпывал легкими спертый воздух.

– И не надоел тебе этот цирк? – строго спросила Даф.

– Цирк? Какой цирк? – прохрипел Меф. Даф молча отвернулась и стала гладить кота.

Депресняк заурчал со звуком наждачной бумаги, сдирающей ржавчину.

– Нам показалось, ты хорохоришься. Самый, мол, смелый и все такое… Ты ходил внутри арки от одной стены к другой! – пояснил Евгеша.

– Как ходил?

– Как маятник! Надо было прямо идти – а ты в боковую стену упрешься и назад! – сказал Евгеша.

Мефодий понял, в чем была главная ошибка. Изначально он вошел в арку под углом и держался не того направления. Ему казалось, он идет прямо, на самом же деле продвигался вбок, где арка уже заканчивалась.

Колодезный холод и сырость пробирались под кожу. Потоки света из глаз Дафны выхватывали земляные, ничем не укрепленные стены. Под ногами чавкала грязь. Тоннель казался узким и сдавленным.

– Вот мы и на месте! Здесь уже нет человеческих тоннелей. Никаких метростроителей в этих местах сроду не водилось, – услышал Мефодий голос Улиты.

– А кто же их рыл? – спросил Чимоданов.

– Как кто? Все тоннели по эту сторону арки вырыты нежитью. Они путанные, как кротовые ходы. Некоторым сотни лет, но есть и свежие. Только не спрашивай, где какие. Я не спец по Верхнему и Среднему Подземью. Знаю только, что бывают магистральные тоннели, они довольно широкие, а есть ответвления. Но ответвления – они больше как продовольственные тупики… – сказала Улита.

– Нежить хранит там продовольствие?

– Издеваешься? Нежить ничего никогда не хранит. Но если в тупиковый тоннель забьется обессилевший диггер или заблудившийся мертвяк, запоздавший к третьим петухам, сам понимаешь, что тогда будет.

Мефодий не видел Улиты – свет на нее не падал – но и без того почувствовал, что она сейчас кровожадно провела большим пальцем по шее.

– А мы на нее не наткнемся?

– На нежить-то? Как повезет. Штучек пять-шесть я и сама по бутерброду размажу, а вот если десятка два – тогда да, тут уж взвоешь… – ответила Улита.

– А тоннели-то куда ведут? – спросил Мошкин.

– Да куда угодно. Одни на Лысую Гору, другие к Тибидохсу, третьи в Магфорд. Есть и куда подальше. Пешком, понятное дело, не добраться. Верхнее Подземье не то место, где ходят пешком, – сказала ведьма.

Она прошла по тоннелю с десяток метров и остановилась.

– Слышите? Он уже рядом! – прошептала она, прикладывая ухо к влажной стене.

Мефодий последовал ее примеру, но ничего не различил, кроме тяжелого дыхания Мошкина и регулярного воинственного шмыганья носом, которым славился победоносный Чимоданов. Неожиданно большой участок стены ломко сполз вниз. В трещине Мефодий увидел что-то серо-розовое, огромное, заполнявшее весь соседний тоннель. Дафна схватилась за флейту, но ее остановила ироническая реплика Улиты:

– Только, умоляю, без бронебойных дудочек! Столько шума из-за бедного транспортного червячка!

Мефодий присвистнул, разглядывая прилипшую землю на вздувшейся коже. В проломе мало что можно было увидеть, однако угадывалось нечто колоссальное, не меньше железнодорожного вагона.

– Ничего себе червячок! Как две слоновьи ноги. Мы поедем на нем? – спросил он.

Улита засмеялась.

– На нем? Хотела бы я пожать руку тому, кто проедется верхом на транспортном черве. Для начала пришлось бы соскребать бедолагу со стен тоннеля. Объясняю для самых одаренных: мы поедем не на нем, а в нем.

– ЧТО? Подчеркиваю: я не полезу в червя! – заупрямился Чимоданов.

Улита одарила его холодной улыбкой вампирши, только что сообщившей своему молодому человеку, что в бокале у нее вовсе не томатный сок.

– В него не надо лезть, котик. Вообрази, дверей в транспортном черве не предусмотрено. Червь тебя заглотит, а когда мы прибудем на место – исторгнет вместе с землей, которой наглотается во время пути. Тоннели, видишь ли, осыпаются, а иных способов, кроме как заглатывать землю и укреплять своды слизью, наш малыш пока не изобрел…

Чимоданов неуютно завозился в темноте. Даже Даф и та поежилась, представив, что ей придется протискиваться в ротовое отверстие червя, а затем бултыхаться в жидкой грязи у него в брюхе.

«Интересно, я первый страж света, который оказался в Верхнем Подземье или до меня были другие?» – прикинула она, пытаясь припомнить что-нибудь подобное из ранней истории Эдема. А тут еще Депресняк как-то неприятно не зашипел даже, а заклокотал, точно чайник, который только надумал кипеть. Спина еще не начала выгибаться, но сухая кожа на загривке уже собралась складками.

– Тем же, кто захочет остаться и заняться медитацией, разглядывая свой пупок, намекну: нежить уже здесь! Быстро пронюхала! – с удовлетворением мазохиста, понявшего, что грибок, выросший на горизонте, не из тех, что можно положить в корзинку, произнесла Улита.

Зудука заволновался. Чуткий слух рукотворного монстра улавливал шорохи в дальнем конце тоннеля. Нежить урчала и мелькала шаткими тенями. Сверкали глаза, багрово-красные, как раскаленное железо.

– Ее там много? – спросил Мошкин.

– Сто-не-сто, а дюжина есть! Еще с десяток соберется, просто до кучи – и начнут соваться, А слухи здесь разносятся быстро, – со знанием дела сказала Улита.

Толчком ноги она проломила тонкую стену тоннеля. Мефодий увидел ротовое отверстие червя, то расширявшееся, то сужавшееся. Пожалуй, если лечь на живот, можно было заползти внутрь.

– Забавные существа эти черви: головы нет, а рот есть!.. Еще к разговору о птичках: транспортному червю придется заплатить, – предупредила Улита.

– Подчеркиваю: у меня ничего нет, – сказал Петруччо, для убедительности выворачивая карманы.

Однако демонстрация не удалась. Из карманов неожиданно для хозяина посыпались самые разные вещи. Лотерейные билеты, картонная ружейная гильза с нарисованной уткой, несколько кусков пластилина, толстые нитки, моток проволоки, ключ от несуществующей двери. Мефодия больше всего удивил гвоздь с насаженной на острый конец пробкой. Это еще зачем?

«Наверное, это все нужно, чтобы делать оживающих монстров», – подумал Буслаев, наблюдая, как Чимоданов деловито набивает карманы своими сокровищами, а Зудука под шумок пытается стянуть откатившуюся гильзу.

Ната присела на корточки, собираясь первой, даже раньше Улиты, нырнуть в рот червя. Лицо ее по-прежнему было спокойным. Никакой брезгливости, даже деланной. Можно было подумать, что речь идет о том, чтобы пролезть в обруч на уроке физкультуры. Настоящая ведьма. Эта особа удивляла Мефодия все больше и больше.

– Про оплату… С транспортным червем не расплачиваются деньгами. Как типичнейшего биовампира, его устроит самое скверное из ваших воспоминаний, – заметила Улита.

– Скверное воспоминание? Это уже интересно! – повторила Ната, поднимая голову.

– Что-нибудь унизительное. Биовампиры это ценят. Наверняка у каждого был в жизни момент, когда он сделал что-то, отчего ему захотелось провалиться сквозь землю. И даже сейчас, когда вспоминаешь, становится мерзко и противно. Залезть в червя можно и без билета, но вот вылезти только в обмен на воспоминание…

– Мои унизительные воспоминания? Он их не дождется! – холодно сказала Ната.

– Тогда оставь их для группы поддержки! Они молчаливые ребята! Челюстями работают, а не болтают!

Улита ткнула пальцем в дальнюю часть коридора. Оттуда, точно грязная пена из трубы, ползло что-то серое, сплошное, мерзкое. Лишь зрачки вспыхивали красными углями.

– Хотел бы я вообще, блин, знать, откуда их столько наползло! Блин! Блин! Блин! – ломким голосом воскликнул Чимоданов. Мефодий, признаться, не ожидал, что этот высоколобый отпрыск умеет при случае печь блины в таком количестве.

– Блины и оладушки! Расслабься, чемодан! Паника не оплачивается! Нет смысла включать ее в плэй-лист! – успокаивающе резюмировал он.

Даф поднесла к губам флейту и пустила в нежить короткой маголодией. Нежить с писком отхлынула, но сразу же вновь поползла вперед. Передние ряды смялись, но задние напирали. Вперед нежить выталкивала самых слабых и прикрывалась ими как щитом.

– Расклад такой. Одинарной маголодий им явно недостаточно. Сдвоенная, возможно, заставит их почесаться. Строенная притормозит их минут на пять, обещаю. А потом они все равно нас сомнут, потому что счетверенных маголодий не бывает, – сказала Даф озабоченно.

– Тогда пора занимать места согласно купленным билетам! – передернувшись, сказал Мошкин, отважно отказываясь от вопросительного знака в конце предложения.

Он опустился на живот и на локтях пополз в пасть червю. Под тонким синим свитером горбились худые лопатки. Видно было, как кольчужная глотка червя расширялась, постепенно пропуская его внутрь.

– Эй! Ты меня слышишь? – окликнул его Мефодий.

– Не знаю. Скорее всего, слышу! – донеслось из червя.

– Ну как там в шланге? Ничего?

– Мне пока никто не сказал, нравится мне здесь или не нравится. Но тут же не светло, нет? И жарко, да? – заранее сомневаясь в своих выводах, предположил Мошкин.

Нежить напирала. Уже видны были глина и земля, налипшие на желтоватые, с серым подпалом животы. При беге нежить опиралась на суставы длинных рук, одним прыжком, как единое целое, перебрасывая короткие кривые ноги. Даф пока отгоняла самых рьяных маголодиями, однако уже ясно было, что это не может продолжаться бесконечно.

За Евгешей последовали Ната, Улита и Чимоданов. Дафна напоследок выпалила по наступающей нежити строенной маголодией и, буркнув Мефодию: «Только после тебя, а то снова потеряешься!» – протолкнулась в глотку червю, прижимая к груди Депресняка.

Внутри червя было влажно и тесно, но в целом терпимо. Казалось, будто лежишь на мокром одеяле внутри темной, постоянно вздрагивающей трубы. Рядом Мефодий ощущал присутствие Даф, кожа которой благоухала яблоком. Это было приятно, хотя, конечно, романтикой здесь и не пахло, поскольку в нос Буслаеву то и дело упирался далекий от стерильности ботинок Чимоданова. Мефодий отталкивал его, но сразу же откуда-то выныривал острый локоть Наты.

Неожиданно Мефодий почувствовал, что червь качнулся чуть сильнее. Его тело сократилось (ботинок Чимоданова, подпрыгнув, толкнул его уже не в нос, а в шею) и начало мелко вибрировать. Снаружи послышалось шуршание. Червь разгонялся. Его живот терся о грунт.

– Поезд тронулся! – меланхолично сказал Мошкин.

– А ты не тронулся? – пасмурно поинтересовалась Ната.

Мошкин задумался. Его вновь захлестнула удавка сомнений.

– Он – не знаю, а я уже да! Тронулась! Я еще не ку-ку, но уже слегка ко-ко! – жизнерадостно сказала из темноты Улита.

Сколько времени провел червь в пути, сказать было сложно. В темноте время шло неровно, рывками. Мефодию даже удавалось ненадолго задремать, но из дремоты его всякий раз выводили то ботинок Чимоданова, то локоть Наты, то Депресняк, который, скучая, шлялся внутри червя.

Зудука достал спички и принялся чиркать о коробок непослушными мягкими пальцами. К счастью, Чимоданов вовремя отобрал у него спички, иначе обожженный червь вполне мог выбросить их неизвестно где в путаных лабиринтах Подземья.

Неожиданно брюхо червя перестало подрагивать. Трение мягких боков о землю прекратилось.

– Остановился! – нервно сказал Чимоданов. – Это все спички, да?

– Нет. Червь требует плату… Пора вспоминать что-нибудь скверное, а то наш биовампирчик проголодался. Начинай! – велела Улита.

– Я?

– Да. Ты и ВСЛУХ, – отрезала ведьма.

– Вслух? – взвился Чимоданов. – Подчеркиваю: мы так не договаривались! Ты не говорила, что вслух!

– Я предвидела осложнения. Червь – простейший биовампир. Ему нужен не сам рассказ, а ваши негативные эмоции. А эмоции куда как сильнее, когда знаешь, что тебя слышат… – ледяным голосом сказала ведьма.

Чимоданов медлил. Червь лежал в тоннеле неподвижно. Внутри у него становилось все жарче. Наконец Петруччо сдался.

– НО!.. Года три назад один тип потерял у нас на даче сотовый телефон… – неохотно начал он. – Я его нашел случайно и, хотя догадывался, чей он, оставил у себя… Думал, что упало, то ничье. Сам не знаю, зачем это сделал. Чувствовал, что-то не то, нельзя так, но рука уже вцепилась и отдать нет никакой возможности. Хозяин его часа два искал, у всех спрашивал, но я сказал, что знать ничего не знаю… Стали по телефону звонить, думали, может, в траве зазвонит, но я еще раньше от него батарею отсоединил. Так дядька и уехал ни с чем. А через неделю мама случайно нашла телефон в комнате под ковром. Пылесосила и щеткой наткнулась.

Голос Петруччо дрогнул. Он подходил к самой неприятной части воспоминания. Все притихли.

– Мать даже орать не стала, а как-то так совсем скверно прищурилась и назвала меня вором. Ничего слушать не хотела. Я почему-то был уверен, что меня посадят в тюрьму. Кричал, предлагал положить телефон в траву, где он лежал, или выбросить его, или еще как-нибудь, чтобы никто не узнал, но она заставила меня пойти к этому дядьке и все ему объяснять. А если нет, то домой не приходи, у меня нет больше сына и все такое. Помню, как я стоял в лифте и все никак не мог нажать кнопку. Двери закрылись, а я все стоял… Затем все-таки поднялся и позвонил в квартиру… Мне открыла какая-то женщина, а потом вдруг вышел этот дядька…

Чимоданов дернулся. Его ботинок вновь попытался задеть Мефодия по носу.

– Он молча взял телефон, все понял без слов и как-то ужасно противно, презрительно изогнул брови. Подчеркиваю: я ожидал чего угодно, а он полез в бумажник и сунул мне пятьдесят рублей, точно милостыню. Все молча, молча! Ни слова не было сказано! И… и я их взял.

Видимо, эта часть воспоминания, про то, что он взял деньги, была для Чимоданова самой невыносимой. Высшим градусом унижения. Голос его вдруг возвысился и оборвался. Чимоданов замолчал. Несколько томительных секунд прошли в молчании. Слышно было, как Депресняк с наждачным звуком вылизывает лапу.

Внезапно транспортный червь изогнулся. Спина его дернулась в сладкой конвульсии, и он быстро пополз вперед.

– Плата засчитана! Он получил, что хотел… – негромко сказала Улита.

И вновь они ползли по бесконечным тоннелям. Когда же через час червь опять остановился, стало ясно, что биовампир требует очередной порции воспоминаний.

Остальные молчали. Видя, что желающих нет, Мефодий подумал, что продолжить придется ему.

– Позапрошлой зимой мы с одним парнем, Колькой – он на год младше меня, – пошли в соседний двор. Там на третьем этаже жила наша знакомая девчонка. Я стал кидать снежки ей в стекло – просто, чтоб выглянула. А Колька стоял рядом и ныл, мол, перестань, пошли отсюда. Вдруг я вижу, по снегу мужик бежит в тапках и майке. Я удрал, а приятель тормознул. Он же не кидал, думает… В общем, оказалось, что окна той девчонки на другую сторону дома выходили. А это были окна мужика в тапках. Мужик моего приятеля зацапал. Орет про евроокна, мол, разбить могли и все такое. Мой приятель кричит, что он тут ни при чем, а мужик его не слушает. Пару затрещин дал. Колька испугался, у него кровь из носа пошла…

Мефодий произносил слова в темноту, и от этого было чуть легче. Он говорил, а запомнившаяся ему сцена раздувшимся утопленником всплывала в памяти. Он ощущал, как червь напитывается его унижением. Как незримые белые лапки биовампира тянутся к нему, оплетая голову, точно корни.

– Мужик слегка остыл, сообразил, видно, что нас двое было, и говорит: «Тогда пусть твой приятель подойдет! Где этот трус, который за свои поступки не отвечает?» Но я так и не подошел. Знаю, что он в тапках меня по сугробам не догонит. Мужик кричит мне: «Эх ты, друг называется! Трус драный!» Отшвырнул моего приятеля в сугроб и ушел… Хотел потом Эдьке пожаловаться, чтобы разобрался, но так ничего и не сказал почему-то. Ну а магия у меня не пробудилась тогда…

Последнюю фразу Мефодий уронил совсем в пустоту. Старый стыд жег его. Он вспоминал красное, зареванное лицо приятеля и его сгорбленную спину, когда тот молча уходил. Червь удовлетворенно дрогнул. Буслаева приподняло волной мышечных сокращений кольчужного туловища. И вновь зашуршала земля. Червь полз быстро. Скользил по раскисшей глине Подземья.

Мефодий подумал о Даф. Сможет ли она любить его после того, что узнала? То, что думали остальные, было ему безразлично.

– Слушай, а отец у тебя есть? А то ты все: мама да Эдика. А про отца никогда ничего… Так есть? – вдруг с любопытством спросила Ната.

– Есть! – отвечал Меф, вспоминая своего бестолкового папу Игоря, все реже и реже возникавшего на горизонте.

– А кто твой отец?

– Он-то? Капитан ну очень дальнего плавания! – кратко ответил Мефодий.

Нага хмыкнула и больше задавать вопросов не стала. Она была сообразительной.

Когда большая часть пути до Лысой Горы была уже позади, червь вновь стал притормаживать и вязнуть в глине.

– Вот прожорливая животина! Лопнет он когда-нибудь? – пнув в темноте бок червя, с негодованием сказала Улита.

– Ничего страшного! Теперь моя очередь! – неожиданно вызвался Мошкин. – Можно я начну перечислять все свои самые стыдные поступки, начиная с четырех лет?

Червь был не против.

– А если с трех? С трех лучше? Червь не возражал и против этого.

– Нет, не получится. Раньше четырех я ничего не помню, – продолжал Мошкин, переживая.

Все ждали. Червь терпеливо плавал в жидкой грязи тоннелей Подземья.

– Однажды я был в гостях у бабушки, – трагически начал Мошкин. – Когда она открывала шкаф на кухне, я случайно заметил на верхней полке пакет с пряниками. С маленькими такими пряниками, у которых внутри чернослив, а сверху тонкий слой шоколада. Когда бабушка вышла, я забрался на стул, стянул один пряник и очень мучился! Мне казалось, я буду разоблачен и сурово наказан!.. Но бабушка ничего не заметила. Вечером я стянул еще пряник, а ночью сразу два…

Голос Мошкина мученически дрогнул, и вместе с его голосом в сладкой истоме дрогнул и червь.

– И снова совесть грызла меня по-черному, и чтобы заглушить ее, мне пришлось стащить еще пару пряников, – маниакально продолжал Евгеша. – Весь следующий день я страдал, но искушение было слишком сильным. Терзаясь, я слопал почти весь пакет, не считая, быть может, двух-трех пряников. А потом, когда я должен был уже уезжать, бабушка вдруг…

Голос Мошкина завибрировал, источая искреннее страдание. Червь дернулся, будто его ударили током. Не просто ударили, но и подключили к проводам.

– Двинула тебя мясорубкой по голове? – фыркая, предположил Чимоданов.

– Нет! Бабушка кинулась к шкафу и сказала: «Ах голова я садовая! Это же тебе в дорогу!» И я получил тот самый… тот самый пакет!.. И шо… шоколадку! – и Мошкин, потрясенный этим воспоминанием до глубины души, заикнулся и всхлипнул.

Червь затрясся так, что у Мефодия застучали зубы. Он испытал глубочайшее, почти ревнивое недоумение. Что было в наивной истории Мошкина особенного? Червь снова затрясся, точно припадочный. Депресняк панически зашипел. Зудука в темноте попытался забраться Чимоданову под рубашку, но, перепутав, стал забираться под рубашку Нате.

Та хладнокровно завязала ему руки морским узлом.

– М-да! Куда катится мрак? И этот грешный пряничный обжора ученик стражей! – себе под нос сказала Улита.

Однако Евгеша ее не слышал. Все так же невыносимо страдая, он рассказал, как однажды по его вине собаку захлопнуло в лифте, и она жалобно скулила, пока он не догадался побежать на другой этаж и снова вызвать лифт. Еще поведал он, как испачкал мелом стул в классе, думая отомстить этим одному своему врагу, но врага пересадили на другое место, на это же – уселась завуч, явившаяся на контрольный урок. Следом потянулся рассказ, как однажды перед родительским собранием, когда классный руководитель должен был всех обзвонить, Мошкин расшатал контакты в телефонной розетке, надежно обезвредив его на весь вечер.

И хотя истории эти были вполне обыкновенны и не содержали ничего особенно демонического, червь содрогался, почти не переставая, и несся по подземным лабиринтам со стремительностью мурены. Шуршание земли переросло в монотонный гул. Стало жарко, почти душно. Казалось, бока червя раскаляются от трения.

Истории следовали одна за другой, в строгой хронологической последовательности. Даф казалось, будто у Евгеши не голова, а копилка неприятностей, мелких унижений и досадных моментов.

Не успел Мошкин рассказать, как однажды он перепрыгнул через турникет в метро и его поймал (а потом, махнув рукой, сразу отпустил) милиционер, как червь внезапно застыл посреди тоннеля и широко распахнул рот. В утробе червя что-то глухо клокотало. Бока дымились. Они то вздувались, то опадали. Казалось, червь перегрелся, загнал себя и никак не может остыть после стремительной гонки.

Улита осторожно выглянула наружу. В отдалении яркой солнечной точкой плясал свет.

– О! Уже Лысая Гора! Просто в рекордное время доставили! – сказала ведьма жизнерадостно.

– А еще я хотел рассказать, как однажды забыл купить собачий корм, а маме сказал, что пес съел всю пачку, – спохватился Мошкин.

Червь в ужасе еще шире распахнул пасть. Его утроба, опоясанная мощной кольчугой мышц, сократилась и одного за другим бесцеремонно исторгла пассажиров.

– Чего это он нас отпустил? Я же еще ничего не рассказала! – удивилась Даф, удерживая своего буйного котика. Депресняк, недовольный, что его невежливо выплюнули, уже лез к червю разбираться.

– Эмоции! Все дело не в подробностях, а в том, насколько сильно чувство вины! – с восхищением произнесла Улита. – Мошкин выдал зашкаливающую дозу энергии. Неудивительно, что наш биовампирчик обожрался. Ох уж эти простейшие вампиры!

Оставив червя приходить в чувство, они поползли по узкому тоннелю к свету. Мефодий, немного опередивший остальных, первым высунулся наружу и немедленно стал притормаживать локтями.

Тоннель выходил на глинистый крутой обрыв. Внизу синей ухмылкой кривилась мелкая речушка. Ее берега, точно щетиной, поросли камышом. За рекой виднелась плоская, не особенно высокая гора. Вся она поросла лесом, кроме большого каменистого участка на вершине. Там смутно просматривались какие-то строения.

– Хм… не слишком-то она похожа на гору… И на Лысую тоже… Так себе, плешивый холмик с манией величия! – заметил Мефодий.

Нельзя сказать, что он был первым, обратившим внимание на эту деталь. Еще Баб-Ягун некогда верно подметил: гора походила на голову человека с плешью и высокими залысинами.

Мефодий широко расставил руки и съехал по глинистому обрыву к реке. Депресняк был уже внизу и деятельно шастал по камышу, распугивая лягушек. Речушка текла медленно, никуда не спеша. Казалось, блестящая змея, собираясь менять кожу, лениво чешет бока о камни.

Распугав лягушек, Депресняк с омерзением выцарапался из комбинезона и, расправив кожистые крылья, пронесся над рекой. Комбинезон, зацепившийся за лапу, свалился в воду и был унесен течением. Депресняк отпраздновал удачу торжествующим мявом. Теперь из ненавистной сбруи на Депресняке остался только кожаный ошейник с шипами. Бандитская морда Депресняка с рваными в битвах ушами, с фигурным, презрительным заворотом ноздрей, лихо торчала из ошейника.

– Ах ты мелкий вредитель! – с возмущением произнесла Даф, размышляя, где она раздобудет новый неудачливый комбинезон.

Правда, с этим можно было не спешить. На Лысой Горе, населенной кем угодно, адский котик никого не мог удивить или напугать. В реке, распустив волосы, меланхолично мокли русалки-фараонки. Их тоскливое пение, красивые лица и распущенные волосы завлекали одиноких путников, которые, забыв обо всем на свете, кидались в воду. Щекоча неосторожных, русалки увлекали их на дно, и лишь цепочка пузырей тянулась по поверхности.

Правда, далеко не все боялись русалочьих чар. На речке, то там, то здесь, покачивались на якорях новые дубовые гробы. В них Варило, Чмурило и Зарезало, три завязавших кладбищенских мага с людоедским прошлым, ловили рыбку в мутной водице. Чуть поодаль, бесцеремонно вторгнувшись в царство камышей, речку пересекали деревянные мостки.

– Это граница! – пояснила Улита, решительно отряхивая джинсы от глины. – На ту сторону может перейти только маг или страж. Для случайных прохожих здесь только топь. Этих мостков для них не существует.

– То есть лопухоиду Лысой Горы не увидеть? И этих, которые на гробах? – поинтересовался Чимоданов.

– Ни в коем разе. Для лопухоида тут непроходимые болота. Ни дорог, ни населенных пунктов. Маги не любят, когда в их жизнь вторгаются посторонние, – заверила его ведьма.

В воздухе звенели комары. Над Лысой Горой занимался рассвет. Уставшая за ночь луна садилась в тучи. По небу, крикливо переругиваясь, проносились гарпии. Депресняк вознамерился показать им, кто тут главный, но гарпии подняли такой крик и так заплевали предрассветное небо трассирующими плевками, что коту пришлось ретироваться. Спасая его, Даф вынуждена была даже достать флейту.

Они пошли по мосту. Вода казалась неподвижной. Русалки-фараонки, выныривая, опирались о бревна и протягивали к ним гибкие руки.

– Прыгни в воду, молодчик! Прыгни в воду, молодка! Братом будешь, сестрой будешь! – говаривали они.

Улита посмеивалась и угощала русалок шоколадными конфетами. Русалки настороженно разглядывали их и возвращали, предпочитая сырую рыбу. Варило, Чмурило и Зарезало равнодушно косились на гостей и поплевывали на червяков. Утренний клев еще не начинался.

На противоположной стороне речушки у моста, поскрипывая, раскачивались две потемневшие от времени виселицы. На одной из них болтался скелет с рекламной табличкой на шее:

Лысая Гора. Экскурсии для приезжих

и любопытствующих. Обмен карм и валют.

Махинации с эйдосами. Бросьте дырку

от бублика в правый ботинок".

Язычок ботинка был предусмотрительно отогнут, открывая нечто вроде копилки.

– С мертвяками не разговаривать! Подарков и одолжений от них не принимать! А вот бояться – их можно и не бояться. Пока вы не вякнули, они вам ничего не сделают. Все ясно? – шепнула Улита голосом, который исключал возможность неповиновения.

Предупреждение оказалось своевременным. Когда они проходили мимо, скелет обиженно щелкнул зубами и неожиданно предложил скидочку.

Лысая Гора медленно просыпалась. Туман стелился по земле слежавшимися клочьями ваты. Запоздавшие мертвяки, позевывая, не спеша шли на кладбище. Последний из них небрежно помахивал петухом, голова которого безжизненно свешивалась набок.

– Поломали-таки будильник, аспиды! – сказала Улита без особого негодования.

В глубоких оврагах копошилась нежить, выгребая землю из новопрорытых ходов. Здесь, на Лысой Горе, она была гораздо упитаннее, чем в Верхнем Подземье, и гораздо миролюбивее.

Завязавший вурдалак с ненавистью грыз плитку гематогена, отплевывая бумажку, которую ему лень было развернуть. Семизубая старушка из вдовых великанш (даже скрюченная ревматизмом она была вчетверо больше Улиты) торговала сухими глазами, насыпая их в бумажные пакеты. Изредка она роняла горсть-другую, и тогда глаза лихо, как мячи, стремились упрыгать куда подальше. Мертвяки из совсем обветшалых, теряя осыпающиеся суставы с рук, ловили их и вставляли в глазницы.

Поодаль три другие великанши торговали запасными ногами и руками. Спрос на них из-за дороговизны был гораздо ниже, и старухи, скучая, гневно посматривали на товарку. Если бы не новенькая жилетка против сглазов и большая дубина, прислоненная к стене на всякий пожарный случай, той пришлось бы туго.

Рубило-Дебило и Крушило-Тормошило, два шестируких монстра с членовредительскими наклонностями, сражались на бензопилах. Во все стороны летели отрубленные конечности. Сократив количество конечностей до жизненно необходимого минимума, монстры деловито собрали их в мешочки, выключили бензопилы и, помирившись, отправились в моргчевню «Ваш последний завтрак», распложенную неподалеку от трактира «Заворот кишок» и детского кафе «Кровососик».

– Красавица, огонька не найдется? – поинтересовался Рубило-Дебило у Наты, роняя красную каплю с бензопилы.

Ната с тревогой покосилась на Улиту, точно спрашивая у нее, является ли Рубило-Дебило мертвяком и, следовательно, не опасно ли с ним заговаривать?

– Не найдется, родимый! Иди своей дорогой! – певуче отвечала ему Улита.

– Не у тебя спрашивали, а у хорошенькой! Так чего, есть огонек? – глухо ответил Рубило-Дебило, не отводя глаз от Наты. Лицо и грудь у него были покрыты белыми шрамами с видимыми следами ниток.

Ната испуганно молчала. Мефодий на всякий случай выдвинулся вперед, прикидывая, как быстро сумеет достать меч Даф взялась за флейту. К счастью, монстра окликнул Крушило-Тормошило, уже стоявший на пороге моргчевни.

– Ну, до встречи, дэушка! Еще увидимся! – сказал Рубило-Дебило, враскачку направляясь к своему приятелю.

Едва монстры с членовредительскими наклонностями скрылись, Улита набросилась на Нату:

– Признайся, ты строила ему глазки? Пляску лица делала?

– Ну… э-э…

– Только не ври! Он бы просто так не подошел!

– Нечаянно. Просто задержала на нем взгляд и все… даже не напрягалась сильно! – призналась Ната.

В ее голосе заметно было удовлетворение, что и здесь, на Лысой Горе, ее чары имеют силу.

Широкая тропа вела в лес. В траве ржавели доспехи. Из земли торчали стрелы. Ржавые щиты собирали дождь и росу. В некоторых плавали головастики. По полю брани белыми дымными струйками плавали неупокоенные тени. Порой пути их пересекались, и тогда становились слышны давний лязг оружия и крики.

– Здесь арьергард объединенной армии светлых и темных магов был застигнут врасплох армией Чумы-дель-Торт. Или нет, не так… Это армию Чумы-дель-Торт застигли врасплох. Союзные батальоны нежити повернули вспять, остальные же полегли как один! – засомневалась Улита.

– А эта Чума-как-ее-Торт была стражем? – спросил Мефодий.

– Издеваться изволите, юноша? Всего лишь некроколдунья, объединившая силы семи других, убитых ею некромагов. Да только стражи мрака, даже те, что накопили много эйдосов в своих дархах, неохотно с ней связывались… Хотя что ворошить старое? Чумы-дель-Торт уже нет на свете! – заметила молодая ведьма.

Они вошли в лес. Этот уже был не березовым, в котором, как известно, хочется жениться, а еловым, где хочется удавиться. Нижние ветви с обрывками веревок подтверждали этот печальный факт.

На лесной проплешине, поджав под себя желтую, очень молодую лапу, которая хорошо смотрелась бы в бульоне, покачивалась Избушка на Курьих Ножках. Ставни были закрыты. Внутри кто-то грохотал чугунками. Из трубы курился дымок. Надтреснутый голос с чувством пел романс.

Улита обошла избушку стороной, недовольно покосившись на крыльцо и буркнув, что, мол, селятся тут всякие. Тропинка, петляя и огибая столетние ели, забиралась в гору. В дуплах мигали желтые глаза, однако никто не ухал, и Мефодий усомнился, что тут живут совы. Да и пахло для сов уж больно странно – мускусом, смешанным с модными духами. Буслаев узнал этот запах – у Зозо тоже были такие.

– Они и есть! Французские! – вскользь заметила Улита, случайно подзеркалившая его мысли.

Внезапно она быстро свернула с тропы и притаилась, прижав палец к губам. Остальные последовали ее примеру. Мефодий увидел, как в отдалении шевельнулся старый еловый пень. В стороне, прямо по бурелому, поскрипывая, прошел огромный, как ствол дерева, позеленевший лешак.

– Это мы на всякий случай. Они не опасны, разве под горячую руку попадешься. Водяных только не любят, – пояснила Улита, покидая убежище.

– Разве среди нас есть водяные? – удивилась Ната.

Улита с озорным видом царапнула длинным ногтем нос замешкавшегося Мошкина.

– Пык! Магия воды! Лешак ее сразу просечет! С полтычка! – заявила она.

– Но я же не похож на водяного? – как всегда с возможностью уступки, засомневался Евгеша.

Ведьма хихикнула.

– А у нас, родной, на Лысой Горе, лешаки долго не разбираются! Магия воды у тебя есть? Есть. Он ее чует? Чует. Корнем по голове – и все дела! А там, может, ты водяной-оборотень? – сказала Улита и пошла по тропе.

Мефодий заметил, что на Лысой Горе молодая ведьма внезапно пришла в приподнятое и радостное настроение. Ее полные щеки утратили меловую бледность и налились яблочным румянцем. Глаза блестели. Грудь жадно и нетерпеливо зачерпывала воздух, Здесь, в муравейнике разнородной магии, где мрак причудливо переплетался со светом и не было одного лишь – серости, она ощущала себя в родной стихии.

Ах, Гора ты моя горушка,

Гора Лысая, царство ведьмино,

Гора Лысая, земля мертвая!

Ты возьми, Гора, грусть печальную,

Ты мне дай, Гора, свежей кровушки, -

напевала она старую, с явными вампирскими корнями песенку.

Закончив песню, она остановилась и, сделав руками широкое зачерпывающее движение, сказала громко и удивленно:

– Вы никогда не замечали, что если приезжаешь в другой город, то время за тобой не успевает? Оно еще не знает, где ты, и первые день или два тянутся бесконечно. Затем время разнюхивает, что тебя потеряло, находит, набрасывается и начинает: раз-раз! – стучать минутами по кумполу. Дни сыплются, как сухой горох.

– А выход есть? – спросила Даф. Улита кивнула.

– Есть. Но довольно однообразный. Бежать в другой город.

Лес понемногу редел. Ели сменились осинами, а затем и соснами. Почва стала песчаной. За деревьями угадывался крутой склон. Еще несколько минут – и они вышли к каменной стене, дыры в которой были забиты деревянными щитами. Ворота никто не охранял. Прямо к стенам лепились дома. Старые крепостные башни тоже были населены. Из бойниц ближайшей, давно превращенных в окна, доносилось бренчание гитары. В другой бойнице кто-то вывесил сушиться кожаный фартук, прикрепленный к древку копья.

Полуграмотная надпись краской, прямо на городской стене, приглашала:

ЗЛО ПЫЖАЛОВАЦА В МАГИЛЬНИК!

БЕЛЫЕ МАГИ СТРОГА ПА РИГИСТРАЦИИ.

АСТАЛЬНЫЕ ВАЛИТЕ КАК ХОТИТИ!

Сразу за стеной начинали петлять улицы. Из толстых и больших труб, похожих на трубы котельных, валил дым – красный, сизый, зеленый. Вероятно, там работали зельеварильни.

Рядом угадывался большой населенный город. Мефодий понял, что здесь-то и начинается настоящая Лысая Гора.

Глава 8. Сердце не бьётся волхв смеётся

Насмешка в серых глазах. Зрачки, расширенные, как у рыси. Крутой упрямый лоб. Это он, Матвей Багров, мальчишка, одурачивший «Книгу Харона». Кто он? Молодящийся старик-маг? Морлок? Призрак?

– Прерванное существование! – уронил Багров, хотя Ирка не успела задать никакого вопроса.

– Это как?

– Ты живешь себе, живешь, а затем оказываешься внутри перстня в виде крошечной искры. Для других проходят сотни лет. Для тебя – мгновение, мимолетнее, чем дневная дремота… Затем ты – сам не зная, как и почему – стоишь на песке у воды и смотришь на перстень, который лежит рядом.

Матвей взглянул на перстень на своем безымянном пальце. В отличие от кольца магфицера, с которым не так давно познакомилась Ирка, его перстень был странно молчалив. Никаких потрескиваний, цикаких пляшущих искр. Затаенная сила чудилась в этом простом и невзрачном перстне.

– И ты ничего не помнишь? – спросила Ирка.

– Я помню все, – со странной уверенностью отвечал Матвей. – Возможно, я не помню и не знаю всего, что было в эти двести лет, но свое вчера я помню превосходно.

Он мимолетно коснулся рукой груди и по смотрел на холст в руках у Ирки.

– Совсем забыл! Дай его мне!

– Зачем?

– Отдай! Увидишь! – властно повторил он. Ирка отдала. Багров развернул холст и долго смотрел на него. По его невозмутимому лицу сложно было определить, что он чувствует и о чем думает. Он поднял руку и подул на безымянный палец. От темного перстня оторвалось пламя и охватило холст.

Ирка вскрикнула, попыталась потушить, но было поздно. Язык пламени втянулся в перстень, не оставив от картины даже пепла. Багров тщательно осмотрел пол и остался доволен.

– Зачем ты это сделал? – крикнула Ирка.

– Так было нужно. Я искал картину, чтобы уничтожить ее. Это было единственное мое изображение. Теперь они не смогут, завладев портретом применить некромагию и вуду. Ты знаешь, что такое вуду?

Ирка вспомнила шило в руках у пегобородого и вновь ощутила его огненные уколы.

– Именно, – сказал Матвей, заметив, как скривилось ее лицо. – Так вот – некромагия – гораздо хуже.

– Некромагия разве не запрещена?

– Запрещена. Официально, во всяком случае. Именно поэтому она гораздо хуже, – подтвердил Багров с загадочной улыбкой.

Ирка ощутила тревогу. У нее на языке заверся вопрос, который она не решалась задать. И все же задала:

– Ты некромаг?

– Да… Я и светлый маг, и темный, и маг-вуду, и некромаг.

– Некромаг… – повторила Ирка с ужасом. В ее представлении некромаги были мрачные зихнувшиеся ребята, вываривавшие черепа и коптившие на огне руки мертвецов.

– В какой-то мере, но лишь отчасти. Мой учитель был волхв и практиковал всеначалие, – успокаивающе сказал Матвей.

– А другие молодые некромаги? Они существуют? – спросила Ирка.

Багров сделал паузу, точно прислушиваясь к чему-то.

– Да. Перстень подсказывает, что есть три молодых некромага, ученики умершей колдуньи. Две девушки и один юноша с восточной фамилией. То ли Худыйбердыев, то ли Бей-кого-то-там. Перстень не помнит. Но они чистые некромаги, без примесей, хотя и получившие образование в Тибидохсе, – ответил он.

Ирка была расстроена тем, что узнала. Ее собеседник практиковал вуду и некромагию, прибегая к тем силам, которые капля за каплей выпивают человеческую душу.

– Ну уж прости, если тебя разочаровал. Я всего лишь ученик Мировуда, узнавший у него то, чем он занимался сам. Мой учитель верил, что можно обращаться ко всем без исключения силам, лишь бы был внутренний стержень и желание служить добру, – сказал Багров.

– И ты тоже так думаешь? Что есть стержень, который способен выдержать? – спросила Ирка.

Матвей усмехнулся. Усмешка была сухая и невеселая. Ирке она не понравилась.

– Отчасти… Но нет… Слишком легко сорваться. Зло гораздо привлекательнее добра, а тьма изобретательнее света. Не знаю, как там со стражами, но с магами – темными и светлыми – дело обстоит именно так. Пока я держусь, но потому лишь, что не ведал еще особенных искушений. Полюби я без взаимности или возненавидь кого-нибудь всей душой, боюсь, я не выдержал бы и прибегнул к некромагии или к вуду. Даже не я. Они бы ко мне прибегнули.

Последняя фраза прозвучала странно. Должно быть, сам Багров почувствовал это и поспешно сменил тему.

– Грустно сжигать свое изображение. Точно уничтожаешь какую-то свою часть. Я как будто еще есть, но одновременно я уже пепел… – заметил он, глядя на перстень.

Ирка кивнула. Однажды она проделала такое со своими ранними детскими фотографиями. Разрезала их ножницами и ссыпала куски на газовую конфорку. Ей было обидно, что на фотографиях она везде стоит на своих ногах. Хотелось уничтожить память. Фотобумага горела плохо, больше воняла. Однако Ирка завершила начатое. Когда Бабаня вернулась, все плита была засыпана сероватым пеплом.

Ирка представила это себе так живо, что, казалось, протяни руку – и она коснется пепла пальцами…

Внезапно Багров поднял глаза и посмотрел на нее с острым интересом. Спокойно, изучающе, будто увидел ее только сейчас. У Ирки возникло тревожное, инстинктивно-женское желание проверить, нет ли какого непорядка в ее одежде или прическе. Но Матвей уже потушил свой взгляд.

– Валькирия? – спросил он. Ирка кивнула.

– Но ведь не из старых? Из новых? Недавних? Так?

– Откуда ты знаешь? Может, ты знаешь и то, кем я бы… – изумленно начала Ирка.

Багров быстро шагнул к ней и без церемоний закрыл ей рот ладонью.

– Что за дилетантизм? О прошлом я тебя спрашивать не буду. Мне еще не надоело жить! Твое прошлое – это то, что ты должна как можно скорее выкинуть из памяти. Поверь, так будет гораздо лучше. В том числе для тебя, – сказал он.

Он был выше Ирки и, пожалуй, выше Мефодия. Движения его не были грубы и не напрягали. В них ощущалась та спокойная, несуетливая власть, которая не нуждается в утверждении и, следственно, в агрессии. Никто не лает больше и визгливее мелких собачонок. Серьезные псы чаще молчат.

Антигон, видя, что его хозяйке затыкают рот нестерильной ладонью, едва не умер от негодования и разразился длинной тирадой, в которой упоминались кошмарные монстры, омерзительные, но грозные валькирии, требующйе уважения, и истолченные в миксере наглые юноши.

Багров проигнорировал его ворчание, лишь усмехнулся. Домовой кикимор забавлял его. Отпустив Ирку, он отошел к стене. Небольшое окно, выходящее на лес, было затянуто старой рыболовной сетью. И откуда она только здесь взялась?

– Это ты следил за моими окнами? Там, у Бабани? – спросила Ирка.

– Да. Я.

– Почему?

– Тебе действительно нужен ответ? Даже если он будет неприятен?

– В смысле?

– Отец учил меня или не отвечать на скользкие вопросы вообще, или говорить правду. Из уважения к его памяти я следую этому правилу до сих пор. Помнится, это сердило моего учителя Мировуда, Ведь в магии, если разобраться, немало уверток и фокусов. Покрыть старую помойку плащаом фокусника и заявить, что все, что под плащом, далючая вонь, профессиональная тайна и непосвященных просим убрать лапки… Однако от частой лжи эйдос тускнеет, как умирающая искра. Так тебе нужна правда?

– Давай рискнем, – сказала Ирка, не выдержав пытки любопытством.

– Отлично. Если честно, в первый момент меня заинтересовало, что это за бестолковая валькирия, которая ведет себя так неосторожно… Ты не используешь магию скрытности и вообще ведешь себя глупо.

– Почему глупо-то? – спросила Ирка с обидой. Она поняла, что наступила на грабли. Девушки всегда хотят слышать правду, но под правдой подозревают что-то свое.

– Мировуд называл валькирий козырными картами света. Они появляются из ниоткуда, внезапно, без предупреждения, и беспощадно жалят мрак своими огненными дротами. Ужалив же, исчезают, как тени. Никто не знает, ни где они, ни кто они, ни откуда появились. И вновь мрак в напряжении, а темные маги в смятении.

– Ты серьезно?

– Я всегда серьезен. Опытные валькирии обладают даром универсальной скрытности. Даже комиссионеры не в состоянии их выследить.

– Что-то не верится… Выследили же меня и напали, – сказала Ирка, с улыбкой вспоминая, как в нее метнули визжащего десантного гнома.

– Глиняный Пес – это серьезно. Он шел по следу картины. Но все равно старайся быть мудрее, не светись. Если посланный на разведку воин хочет пройти по базарной площади в торговый день, он снимает доспехи и смешивается с толпой, а не ползет под крышам, сжимая в зубах нож, как контуженный ниндзя, – посоветовал Матвей.

– Хм… Прям-таки и по крышам… – недовольно сказала Ирка. – А что тебе еще известно о валькириях?

Услышав о валькириях во множественном числе, она поняла, что не уникальна. Кроме нее, существуют и другие, опытные девы-воительницы. Почему-то эта мысль доставляла ей не столько радость, сколько беспокойство. Почему эти, другие, не пытаются связаться с ней, чтобы чему-то научить, объяснить? Почему ведут себя так, словно её не существует? Знают ли они вообще о гибели одной из них и о том, что Ирка заступила на ее место?

Голос Багрова звучал ровно и размеренно.

– Всех валькирий двенадцать. Они живут отдельно, но поддерживают связь и нападают на врагов света все вместе, единым отрядом. Кроме того, существует еще одна – тринадцатая валькирия. Валькирия-одиночка, так ее называют. Ее магия гибче, вкрадчивее, мудрее, чем у остальных. Хотя те двенадцать, возможно, и сильнее, и опытнее в ратном искусстве. Сдается мне, что тринадцатая валькирия теперь ты. Ирка сглотнула.

– Откуда ты знаешь, что я тринадцатая? Что та валькирия, на место которой я заступила, была валькирией-одиночкой?

– Возле тебя нет других валькирий. Тебе не помогают, хотя ты мало что умеешь.

– Потому что я валькирия-одиночка?

– Боюсь, что да. Другие валькирии избегают валькирию-одиночку. Причина этого мне неизвестна.

– Ты много знаешь о валькириях. А я вот ничего, – сказала Ирка печально.

Ей подумалось, что все в её жизни происходит в едином ключе. Ее тропа с рождения была проложена в стороне от проезжих дорог и общих перекрестков. Если кто-то и должен был стать одиночкой, то лучшей кандидатуры не найти. Неудивительно, что смертельно раненная валькирия выбрала именно ее.

– Я знаю много, но далеко не все. Все знает он, – сказал Матвей, показывая Ирке перстень. – Я слышу его шепот. Перстень может слышать только тот, кто его носит. В нем мудрость моего учителя Мировуда.

– Вся?

– Далеко не вся. Но оно и к лучшему. Святогор был так силен, что его не держала земля. Уйти же под землю от избыточной мудрости еще проще, – признал Багров.

Он поднял смуглую, худую, но сильную и жилистую руку, чтобы отбросить со лба волосы. На запястье блеснул серебром старинный браслет. Он заинтересовал Ирку даже больше, чем перстень Мировуда.

– Можно взглянуть?

Матвей протянул ей руку. Ирка коснулась его запястья. Оно было более чем материально. Прохладное, с тонким белым шрамом запястье полуподростка-полуюноши. Она провела пальцем по рунам браслета.

– А снять можно? – спросила она, подумав, что руны могут быть и на той стороне.

– Нет. Смотри на руке, – отказал Матвей.

– Почему только на руке? Думаешь, я не отдам? – удивилась Ирка. Багров усмехнулся.

– Не в том дело. Отдавать некому будет.

– Почему?

– Как-то Мировуд послал меня на рынок. И там я случайно купил этот браслет у одной колдуньи – мелкой торговки артефактами. Из тех колдуний, что за бесценок выкупают имущество умерших магов и после распродают его частями. Скорее всего колдунья сама толком не знала, что за браслет попал к ней в руки. Едва она сняла его со своего запястья и надела на мое, как поперхнулась яблоком, которое жевала, и умерла на месте.

– Ты серьезно? Ужасно глупая случайность. Багров хмыкнул.

– Случайность? Ничего подобного. Позднее я разобрался в чем дело. Не подавись она яблоком, она упала бы на ровном месте и свернула бы себе шею. Или на голову ей со строительных лесов свалилось бы ведро с раствором… Или ее укусил бы бешеный пес. В общем, шансов дожить до вечера у нее не было. Дело в том, что ведьма по ошибке продала мне Счастливый Браслет.

– Разве это плохо?

– Счастливый Браслет – вещица с характером. Едва хозяин расстается с ним, как все беды, которых он избегал так долго, обрушиваются на него разом. Это потому, что беды никуда не исчезают. Они караулят в тени и ждут только момента, когда магический круг разомкнется хотя бы на миг.

– И тогда ты падаешь на ровном месте?

– И тогда происходит все что утодно, – сказал Багров.

Думая о чем-то своем, он прошелся по комнате, тронул рыболовную сеть и присел на корточки рядом с домовым кикимором. Антигон настороженно наблюдал за ним.

– Симпатичный старичок!.. Похож на титулярного советника, который съел заднюю лапку заговоренной лягушки. Я забыл: он разговаривает? – поинтересовался Багров.

Кикимор передернулся от ужасного оскорбления.

– Как ты смеешь, гадина ползучая! Я мерзкий, коварный монстр!.. Бойся теперь спать ночами, дрянь! – завопил он, подскакивая.

Матвей заткнул раковину уха пальцем.

– О! Не только разговаривает, но и плюется! Полное ухо наплевал! – произнес он удовлетворенно и снова стал ходить по комнате.

Ирка заметила, что время от времени он не то тревожно, не то задумчиво посматривает в окно. В деревянной раме, точно на картине, угадывались силуэты деревьев.

– Ты думаешь о Глиняном Псе? Что он нагрянет? – спросила она.

– Холста больше не существует. След потерян. Скоро маги это поймут и пошлют Пса по следу перстня Мировуда. Но вначале для надежности им нужно найти фею, которая выпустила меня из перстня. Перстень и фею, поскольку когда-то она заговаривала алмазную пыль, связывает теперь общая магия. Логично?

– Ну… Для кого-то логично, – признала Ирка.

Ей сложно было сразу и до конца отказаться от лопухоидных категорий мышления. Все-таки как ни крути, а мы мыслим кубиками, отлитыми задолго до нас.

– Значит, нам нужно опередить Пса и найти фею первыми. Я перед ней в долгу и должен ее защитить. Они вполне могли лишить ее способности творить чары. Воображаю, сколько было по этому поводу воплей! – заметил Багров.

– Чьих воплей? Феи?

– А то! Феи тот еще народец. Терпения у них мало, а характер, как порох! Хотя свое слово они держат: тут не поспоришь! Эту же беднягу подозревают в том, что она помогла мне похитить Камень Пути… Нет, бросать ее сейчас нельзя! – уверенно сказал Матвей.

– Слушай, зачем темным магам с Лысой Горы Камень Пути? Они же вее равно никогда его не поделят! – заметила Ирка, довольная, что разговор коснулся интересующего ее предмета.

– Разумеется, да только кто ж это признает? Уверен, рано или поздно его перепродадут мраку. Будут долго и занудно торговаться, выторговывать все больше и больше, склочничать, забирать свои обещания назад, но… все равно перепродадут! Так что лучше, пожалуй, если Камень останется там, где он сейчас… – сказал Багров.

– А где он сейчас? – спросила Ирка, не удержавшись.

Матвей напрягся, как в ту минуту, когда она коснулась рун Счастливого Браслета.

– Зачем тебе?

– Ну не знаю… Если с тобой что-то случится…

– Не беспокойся. Если со мной что-то случится, то Камень Пути попадет в их руки независимо от твоей воли. Видишь ли, моя история и история этого Камня связаны теперь навеки.

– Так где же он?

Багров внимательно посмотрел на нее.

– А ты не догадываешься? – спросил он, прищурившись.

– Нет.

– И предположений никаких нет?

– Никаких, – ответила Ирка, начиная беспокоиться.

Матвей удовлетворенно кивнул.

– Ну и отлично. Чем больше знаешь про телят, тем сложнее есть котлеты. Существуют вещи, до которых человек должен дойти сам. Если он этого не сделал, значит, время ещё не пришло, – таинственно произнес он.

– Но одно ты можешь сказать? Он у тебя или спрятан где-то?

– Он там, где должен быть. В этом ты можешь не сомневаться, – заверил валькирию Багров.

Глава 9. Заяц, который чихал на волков

Август еще не закончился, а осень бездомной собакой неотвязно поскуливала у двери. Холодало. Начались дожди. После дождя на крыши машин чешуей налипала желтая листва. В окна подъезда, невесть откуда взявшись, десятками залетали махаоны, считая, вероятно, что это дупло гигантского дерева. Они складывали крылья и замирали, похожие на коричневые пластинки коры.

Эдя Хаврон бегал по комнате и бросал вещи в чемодан. Он собирался сматывать удочки. Пять минут назад ему вновь позвонил Феликс, назвал матросом и потребовал деньги. Хаврон, находившийся в скверном расположении духа, неосторожно брякнул: «Ага! Щас! Бегу уже! Держи карман шире!» – и теперь, спохватившись, действительно пытался бежать. Интуиция подсказывала ему, что Феликс уже мчится сюда.

На столе, болтая ногами, сидела Двухдюймовочка, хлестала коньяк из наперстка, заедала сливочным маслом и командовала:

– Великанчик! Стоять! Руки по швам! Не мельтеши, а то ты у меня двоишься!

– Отстань! Не до тебя! – махнул рукой Хаврон.

Он прыгал на чемодане, пытаясь заместить пятое измерение весомостью собственной пятой точки.

– Как это не до меня? А где нежность? Где буря чувств? Где мужская… ик… верность? – вознегодовала Двухдюймочка.

– Кто бы вякал! – буркнул Эдя, отдышливо прыгая на чемодане. – Обещала… пых!.. сделать меня богатым, а вместо этого я… пых!.. вынужден бежать из собственного дома, спасаясь… пых! пых!.. от костоломов!

– Фу, великанчик, какой ты неромантичный! Тебе пригрозили – ты и бежишь! Никакого личного мужества! А где дуэли, где звон шпаг и бокалов? Девочка разочарована!

– Не капай мне на мозги! Вон коньяк себе пролила на колени, – сказал Хаврон. Двухдюймовочка надула губы.

– Смотри, великанчик, вот вернется ко мне магия, превращу тебя в… крысу! – сказала она и наморщила лоб. – Нет, в крысу неоригинально… Это уже было. В лягушку, в медведя? Тоже скучно!..

Тогда в коньяк! Ик!!! А это мысль! Пью я коньяк, а кон… ик… смотрит на меня добрыми глазами Эдички Хаврона.

– Садистка ты! – заметил Эдя.

Двухдюймовочка дежурно пригорюнилась.

– Кто садистка? Я? Ничуть. Просто у меня богатая фантазия. Слишком большая для моего роста. Излишки фантазии переходят в бред.

– В бред?

– Умница, правильно услышал! Ты хоть в курсе, что магический бред измеряется в сивых кобылах? Нет? Ну, неважно, – Двухдюймовочка вздохнула с алкоголической томностью и закусила коньяк еще одним куском масла.

– Слушай, может, ты согласишься пойти к Моржуеву на передачу? А он мне деньжат подкинет, а? – с тенью надежды поинтересовался Хаврон.

– Не-а. Не могу. Это будет перегиб. Стоит мне оказаться в телеящике – на Лысой Горе немедленно забьют тревогу. Нас… ик… сцапают, сестра обозлится и вытурит меня из тела. Ей, заразе, только предлог нужен. Уж я-то зна-а-а-аю! – Двухдюймовочка потрясла в пространстве пальцем и прищурилась.

Эдя, как человек бывалый, оценил глубокую сестринскую нежность, прозвучавшую в этих словах.

– Кстати, мне тут мыслишка одна пришла! – продолжала фея, наблюдая, как Хаврон волочет чемодан к дверям. – Зачем тебе отправляться в добровольное изгнание, мой великанчик, когда ты можешь… ик!.. размазать этих гадиков по плинтусу или подать к столу мелкой нарезкой? Подумаешь, три мелких вымогателя!

– Дуэль, что ли? Как у Лермонтова с Дантесом? – скептически поинтересовался Эдя, имевший весьма голливудское представление об истории.

– Зачем обязательно дуэль? В эти пошлые времена сойдет и заурядный мордобой. Я сделаю тебя непобедимым, мой великанчик! – воинственно заявила Двухдюймовочка.

Эдя так изумился, что уронил чемодан себе на ногу.

– Меня? Непобедимым?

– Ты видишь здесь каких-нибудь других великанчиков? А, моя плюшечка?

– Я не плюшечка!

– Конечно, мой выдрик, какая же ты плюшечка? Разве я так сказала? Плюшечки – они мягонькие! А ты слежавшийся нудный кекс!

Хаврон с трудом удержался, чтобы не поставить чемодан фее на голову.

– Как ты можешь сделать меня непобедимым, когда у тебя отняли всю магию? – спросил он недоверчиво.

– Я и без магии кое-что умею, – ответила фея хладнокровно. – Поди сюда, великанчик! Мы будем выковывать из тебя человека! Заготовка, конечно, неважная, но я справлюсь! Только попробуй стать после этого пажом моей идиотки-сеструхи! Я изобрету самую лютую казнь! Превращу в крышку от кастрюли! Ты будешь слышать десятки прекрасных запахов, но ни разу не сможешь поесть.

Эдя, сомневаясь, все же отставил чемодан и приблизился.

Двухдюймовочка решительно стащила с ноги туфлю и трижды энергично стукнула каблучком о край стола. Каблук отскочил. Хаврон увидел, что он крепился на секретной пружине. Внутри каблука был тайник. Двухдюймовочка подставила ладонь. Из каблука выкатилась темная маленькая горошина.

– Надо же! Осталась! А то я уже беспокоилась, не скормила ли ее кому-нибудь моя хамка-сеструндия!.. Хм… Темная какая стала… Вроде была светлее… – заметила фея, подозрительно разглядывая пилюлю.

– Это еще что такое? – спросил Эдя.

– Боевая пилюля берсерка. Удесятеряет силы. Увеличивает мужество. Зрение у тебя станет как у рыси, а боли ты не будешь чувствовать вообще. Тысячу лет назад такие пилюли оптом и в розницу поставлялись берсеркам. Комиссионеры хитростью выманивали их у фей и продавали викингам в обмен на эйдосы. Вот жуки навозные, а?

Хаврон хмыкнул. Искушение размазать Феликса и его мальчиков по стене охватило Эдю нешуточное, особенно если учесть, что от природы он был существом умеренно мстительным и довольно злопамятным. Бить его, конечно, было можно, но только крайне осторожно, чего не учел Феликс.

– Ты ничего не путаешь? – поинтересовался он.

– Обижаешь! Впрочем как хочешь… – нахмурилась фея, делая вид, что собирается спрятать пилюлю обратно в каблук.

Протестующе замычав, Хаврон схватил пилюлю берсерка у нее с ладони. Темная сморщенная горошина ему совсем не нравилась.

– Водой надо запивать или как? – деловито поинтересовался он, понюхав пилюлю.

– Ну если хочешь стать утопленником… Шучу, шучу! Запивай, если так проглотить не можешь! Для магии это фиолетово, – заверила его Двухдюймовочка. – Погоди, не глотай! Тут есть одна закавыка! Для великанчика твоего размера нужно две пилюли, у меня же только одна.

– Хочешь сказать: не подействует? – разочаровался Хаврон.

– Почему не подействует? Подействует как миленькая! Но только на десять минут вместо обычного часа. Потом ты вновь станешь прежним. Так что не сдуйся раньше времени.

Сжимая пилюлю в ладони, Хаврон нервно уселся на чемодан. Его точили сомнения. Железные кулаки Феликса представлялись ему еще более ужасными, чем когда-либо. А вдруг фея ошибается? Вдруг горошина сработает не сразу, или он слишком тяжелый, или еще что-то, неучтенное, веское, перечеркнет его планы?

Не усидев на месте, он вскочил и принялся шагами мерить комнату. Двухдюймовочка пару раз для моциона облетела вокруг люстры, а после перебралась в холодильник и принялась проедать дыры в сливочном масле. Вскоре она так объелась, что потеряла способность летать и потребовала у Хаврона пересадить ее на стол.

– У меня остался всего час до превращения! Должна же я подложить своей сеструхе свинью? Пусть у нее печень болит и голова трещит с похмелья! Мы же будем радоваться жизни! А, великанчик? – сказала она, похлопывая себя по животу. Эдя промолчал, хотя, как брат с большим стажем, к идее внутрисемейного вредительства отнесся глубоко положительно.

Примерно через четверть часа Эдя подошел к окну, и увидел, как из черного «БМВ», резко остановившегося у подъезда, вьлезают три маленькие фигурки. Отсюда они казались не крупнее муравьев.

– Жаль, у меня на балконе нет мешка с цементом. Я бы его нечаянно уронил! – проворчал Хаврон.

Ему уже ясно было, что бежать поздно. Момент упущен. Отсиживаться в квартире тоже бесполезно. Надо или принимать бой, или огребать неприятности. Сунув пилюлю берсерка за щеку, но пока не глотая ее, он побрел к двери. Находившаяся во рту горошина в первый миг показалась ему безвкусной, а после начала чувствительно печь щеку, точно он положил в рот горячую гайку.

Боясь, как бы она совсем не раскалилась, Эдя попытался проглотить ее. Бесполезно. Пилюля разогрелась еще больше, обжигая язык и нёбо. Кроме того, она выросла вдвое и продолжала раздуваться. Желудок сразу скрутило. Эдя едва не завопил. Ему чудилось, что в рот ему попала невыносимо горькая красная перчина.

– Глотай скорее, дурак! Магия уже действует! Задай им жару! – завопила Двухдюймовочка.

Хаврон принялся старательно глотать, давясь, кашляя и помогая себе рукой. Пилюля прыгала у него во рту как безумная, охватывая рот точно огнем. Теперь она бьша размером со сливу.

В дверь требовательно позвонили. Эдя с натужным рыком дернул ее на себя, и тотчас кулак Феликса врезался ему в скулу. Уже в полете Хаврон ощутил, как пилюля проскочила-таки ему в горло, и задохнулся от невыносимого жара.

Феликс и оба его спутника протиснулись в квартиру. В маленьком коридорчике им было тесно. Бывший матрос склонился над лежащим Хавроном и проницательно посмотрел на него.

– Деньги есть? Денег явно нету! И что мы будем с тобой делать? Немножко убивать?! – сам у себя спросил Феликс.

Его брюхо по-прежнему сползало на ремень, даже белая водолазка была, похоже, все та же. Запах пота забивался запахом дезодоранта. Руки бывшего матроса были пусты, однако Эдя заметил, что стоявший у него за спиной громила держит руке небольшую бейсбольную биту из тех, что скромные офисные сидельцы возят в багажниках иномарок. Эдя молчал, ощущая, как внутри у него бушует пламя. Желудок сжимался, пытаясь исторгнуть его.

Вот, собственно, и все. Никакой запредельной воинственности Хаврон не ощущал. Более того, он внезапно ослабел и теперь мечтал только об одном: открыть кран и, туша внутренний жар, заглатывать холодную воду.

«Вот блин! Неужели это и есть состояние берсерка?» – подумал он, бросая косой взгляд на стол кухне. Он был пуст. Фея исчезла. Столбик Эдькиной отваги сполз ниже нулевой отметки и окончательно затерялся в зоне низких температур.

«Поняла, что подставила меня с пилюлей и смылась! Очень трогательно с ее стороны! Ну попадись ты мне когда-нибудь!» – подумал Хаврон обреченно.

Тем временем один из спутников Феликса, тот, рыжевато-медный, прошел в комнату. Его кривоватая прочная нога споткнулась о чемодан.

– Опа, Феликс! Ты видел? Мышка пыталась удрать! – крикнул он. Толстяк нахмурился.

– Это правда? Кажется, я предупреждал, чтобы ты не рыпался! – сказал он сурово. – А, что молчишь?

Эдя боялся открыть рот. Что-то странное происходило у него внутри. Непонятный упругий жар распирал живот. Казалось, там раскочегарился новенький, бурлящий свежей лавой вулкан. Щеки сами собой надувались. В горле стоял тугой горячий ком. Отдаленно это походило на то, как если бы он набрал полный рот кипятка, и вдруг у него начался кашель.

«Паразитка фея! Что она со мной сделала?» – сотрясаясь, думал Хаврон.

Феликс с усилием оторвал Эдю от пола, поставил его на ноги и с утрированной медлительностью стал поднимать правую руку. Эдя уже знал, что толстяк умеет двигаться гораздо быстрее, и догадался, что удар прилетит скорее всего с другой руки. Смутно надеясь на чудо, на то, что фея все-таки не наврала, Хаврон наудачу выбросил вперед кулак. Феликс слегка отодвинулся. Кулак Эди ткнулся белую водолазку. Удар бесследно затерялся в грузном, плотно сбитом туловище. Два следующих удара разделили его судьбу.

«В десять раз сильнее! Эх ты, моль бесхвостая! Да я стал в три раза слабее!» – безотрадно подумал Эдя, страдая от жжения в желудке.

Громила с битой шагнул вперед. Феликс удовлетворенно улыбнулся и остановил его.

– Не лезь! Я сам! Ну что, матрос-альбатрос, теперь полетаем? По корпусу, стало быть, хочешь поработать? – спросил он.

Его левый кулак резко взлетел и с ослепляюдей силой врезался Эде снизу под ложечку. От боли Хаврон выдохнул прямо в лицо Феликсу, не в силах больше удерживать в себе жар, и сложился, закатывая глаза. Он плавал в пульсирующем бульоне и ждал добивающих ударов ногами. Именно такую кенгуриную манеру боя любят глубокомысленные типы вроде бывшего матроса неопознанного флота.

Однако большее Эдю почему-то не били. Мало-помалу Эдя вынырнул из бульона. Когда слух и дыхание вернулись к нему, он услышал тонкий поросячий визг.

«Не понял. Кто это визжит? Я, что ли?» – в глубоком недоумении подумал Эдя и осторожно открыл глаза.

Визжал, как оказалось, Феликс. Лицо его и брови были объяты пламенем. Взвизгивая и пытаясь сбить огонь натянутой на лицо водолазкой, толстяк кинулся в ванную, сунул голову под кран и тем самым выбыл из дальнейшей борьбы за наследство испанской короны.

У Эди снова стало горячо в горле и захотелось выдохнуть, как это было только что.

«Фюю-ю-ю!» – ради эксперимента он выпустил воздух сквозь сложенные трубочкой губы. Из его рта вырвалась тонкая струйка пламени – алая в центре и ехидно-синяя ближе к краям.

"А, так вот почему говорят: «Гори ты синим пламенем!» – подумал Хаврон, струйкой пламени вычерчивая в воздухе лихое сердечко.

Он быстро осваивался, ощущая себя как минимум счастливым обладателем огнемета.

Огненное сердце, таинственным образом не угасая, потекло к рыжеволосому братку. Тот трусливо попятился и, ткнувшись лопатками в вешалку, опустился на тумбочку с телефоном. Второй громила, надвигаясь бочком, стал заносить биту. Заметив это подлое коварство, Эдя подпалил ее прямой яростной струей. Он был так возмущен, что от биты остался только короткий огрызок, который браток держал в руке.

Похоже, со стороны это выглядело впечатляюще, потому что оба гостя как-то сразу заскучали и стали сбиваться в кучу. Хаврон для острастки пустил пару струй у них над головами, а после вволю заставил попрыгать, пуская короткие плевки пылающей лавы им под ноги. Бедолаги в ужасе подбрасывали колени, исполняя самый бездарный в мире канкан.

Живот уже не пучило. Жжение в желудке окончательно прекратилось. Теперь вулкан работал в нормальном пламяпроизводящем режиме. При каждом слове и выдохе изо рта у Эди вырывался сноп огня.

Из ванной, где лихорадочно гудели краны, выбежал Феликс. С его лица слизнуло брови и ресницы. Ревя как бык, он яростно ринулся на Эдю, но был остановлен двумя перекрестными огненными струями. Феликс резво отпрыгнул, неосторожно врезался плечом в дверь туалета и осел на пол.

– Слушай, матрос! – велел ему Эдя, при каждом слове выдыхая белый дым.

Феликс замер. В глазках у него бился суеверный ужас. Удивленный Эдя искоса бросил взгляд в зеркало и все понял. Пламя, бушующее у него внутри, отблескивало и в зрачках. Взгляд его стал колючим, как точки от лазерной указки. Голова, как водолазным шлемом, была окружена алым сиянием.

– Ты все понял, матрос? Больше ты сюда не сунешься! – продолжал Эдя, обдавая Феликса серным дымом и с легким беспокойством отмечая, что вулкан у него в животе извергается уже не так яростно. Феликс издал звук «ы-ы», с которого, как известно, не начинается ни одно русское слово.

– Хотя я буду только рад, если ты сюда сунешься! – продолжал Эдя. – Я оторвусь по полной программе, и то, что от тебя останется, поместится в самую маленькую урну. Спроси у своего друга, что стало с его битой… А это тебе лично, чтобы ты запомнил, матрос!

И Эдя лихо, точно всю жизнь этим только и занимался, выдохнул тройку и три нуля. Огненные цифры закачались в воздухе. Хаврон погнал их к Феликсу, точно кольца дыма. Тройка и три нуля нежно коснулись белой водолазки Феликса в районе брюха. Один длинный вопль и три коротких подтвердили, что все четыре клейма встали туда, куда нужно.

– А теперь вон! Я вас более не задерживаю, господа кавалергарды! – брезгливо сказал Эдя, открывая дверь.

Когда квартира опустела, Эдя тщательно закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул последний клуб дыма. Вулкан в желудке уже закрыл свое огненное жерло. Эдя отправился на кухню и долго пил холодную воду, чувствуя, как в животе у него что-то шипит и постреливает, точно камни в русской бане.

За спиной у Эди кто-то хихикнул. Он оглянулся. Двухдюймовочка, невесть откуда взявшаяся, сидела на краю сахарницы.

– Я повеселилась на cлаву. Ты чудовищно быcтро освоился. Обычно люди давятся дымом и пребывают в полном ступоре. У тебя в роду случайно не было магов, э-э?.. Нет? А никаких странных событий в раннем детстве с тобой не происходило? – поинтересовалась фея.

– Не приставай! Лучше пошепчи на глаз. Он, кажется, заплывает! – отмахнулся Эдя.

– Еще успеем. Ну как, великанчик? Ты доволен? Я жду дифирамбов! – потребовала фея.

– А оркестра, который играет туш, тебе не надо? Странноватые у тебя пилюли берсерка! Я ожидал другого! – сказал Хаврон, на всякий случай притворяясь недовольным.

Двухдюймовочка энергично поскребла ногтями двойной подбородок.

– Вообще-то ты прав, великанчик! Боевые горошины работают иначе… Сейчас посмотрим, в чем тут дело!

Она решительно разулась и, колотя по чему попало своими туфлями, мигом избавила их от каблуков.

– Погоди! В правом каблуке драконьи пилюли, в левом – боевые горошины берсерков. Где право, где лево, я уж как-нибудь не спутаю!.. О нет! Эта косоглазая Трехдюймовочка опять напялила туфли не на ту ногу! Скажет, небось, что снова я виновата! Она-де так растолстела, что не видит своих ступней! А чего на них смотреть? Пальцы шевелятся и ладно!

– Погоди, так выходит, что ты скормила мне драконью пилюлю? – поинтересовался Хаврон.

Двухдюймовочка кивнула.

– Похоже, что так. Ну как тебе огнеметная магия? Впечатляет?

– Очень даже ничего. По бедности сойдет, – признал Эдя. – Послушай… э-э… раз мы использовали только драконью пилюлю, выходит, пилюля берсерка у тебя осталась?

– Глубокая мысль! Разумеется, осталась и не одна! Полный каблук! Что, великанчик, глазки блестят? Губки раскатал? А? – дразня Хаврона, фея потрясла у него перед носом второй туфлей.

Эдя следил за ней, как голодная собака за куриной ножкой. Авантюрные замыслы роились у него в голове, как встревоженные пчелы. Вот бы выцыганить у Двухдюймовочки поболыпе пилюль и принять участие в боях без правил с приличным призовым фондом. А?

«Эх вы, люли-пилюли мои! В саду ягоды-пилюли мои!» – заевшей пластинкой вертелась в голове перелицованная песенка.

Однако прежде, чем Хаврон успел собраться с мыслями и начать уговаривать фею, Двухдюймовочка грузно села в сахарницу. Ее лицо стало бессмысленным и точно ничейным, и лишь несколько секунд спустя на нем проступило иное выражение. Резкие черты и порывистость исчезли, а возникло нечто мягкое и манерное. – Князь, я смущена! Дайте мне огоньку и заслоните спиной окно! Из него дует! – сказала она, вставляя в мундштук тонкую сигаретку.

– Трехдюймовочка? – осведомился Хаврон.

– Разумеется, я! И не надоело спрашивать банальные вещи, дружок? Посмотри на часы, и ты поймешь, чье сейчас время!

Эдя без особенного вдохновения воззрился на будильник, и ему захотелось запустить им в то самое окно, из которого, по утверждению феи, дуло. Трехдюймовочка брезгливо заглянула в сахарницу и принялась отряхивать платье.

– Что-то совсем ты охавронился, князек! Всюду-крошки, грязь, фантики, из коридора копотью несет… – сказала она с неудовольствием.

Эдя открыл было рот, чтобы поведать о битве, что разыгралась в квартире всего четверть часа назад, но вовремя спохватился, что делать этого не следует. Милейшая фея вполне могла взревновать, морально взбрыкнуть и выдать что-нибудь в духе: «Моя сестра тебе помогает? Отлично! Тогда я буду тебе вредить!»

Вместо этого он что-то удрученно проборматал, смахнул мусор в ведро и отправился вытряхивать его в мусоропровод. Вернувшись, он обнаружил Трехдюймовочку уже в комнате. Фея занималась тем, что озабоченно пускала маленькое красное яблоко по облупленной миске.

– Ты что, никогда не видел зудильника? Садись рядом, только, умоляю, не производи лишних звуков! Твоя громкая речь царапает мой слух хуже проволоки! Учись у Вени Вия… Он никогда не орет, хотя, по слухам, горло у него и забито землей… – поморщившись, сказала она Эде.

Сквозь мутное облако на миске проступило оплывшее лицо и закрытые набухшие веки.

– О, вот и он, Вий! Не к ночи помянуть, а ко дню! – вскользь заметила фея.

Зудильник зарябил.

– И, наконец, последняя новость этого часа! – просипел Вий. – В лопухоидном мире продолжаются поиски Матвея Багрова, ученика волхва Мировуда, подозреваемого в укрытии и похищении Камня Пути. К огромному сожалению, мы не можем показать вам магоробот преступника. В нашем распоряжении нет ни одного его портрета. С возрастом тоже путаница. Исторически мальчишке более двухсот лет, однако, учитывая эффект прерванного существования, выглядеть он может лет на тринадцать-пятнадцать.

Если вам что-либо известно о местонахождении упомянутого субъекта, позвоните по номеру 000-00-00 с неработающего телефона или напишите кровью из мизинца на любом мраморном надгробии. Ни в коем случае не пытайтесь задержать его самостоятельно. Матвей Багров может оказаться опасен. Кроме стандартной магии волхвов, он владеет магией вуду и некромагией, а также основами гипноза и мгновенной телепортации… Хе-хе! Интересно, он выдержит мой взгляд? Кто-нибудь, поднимите мне веки!

Вий повторил свой призыв два или три раза, но никто так и не откликнулся. Лишь в дальнем углу экрана мелькнули удирающие ножки хорошенькой ассистентки. Веня разочарованно завозился. Он попытался сам поднять себе веки, но его слабые короткие ручки не смогли одолеть тяжести воловьих век.

– Хм… Ну ладно!.. Так и быть, живите до вечера! – разрешил Вий, спасая положение и делая хорошую мину при плохой игре.

Он качнулся, точно северный шаман, ловящий ветер вдохновения, и сказал:

– Только что мне сообщили, что Глиняный Пес прекратил поиски картины и взял новый след. Берегись, Матвей Багров – рано или поздно этот след приведет к тебе!

Трехдюймовочка оттолкнула ногой зудильник. Красное яблочко скатилось с тарелки.

– Знаю я, что это за след! Они нацелились на меня! – визгливо произнесла она.

– Почему?

– У тебя мозги есть или совсем атрофировались за ненадобностью? Сколько раз тебя повторять! Потому что только я смогу найти этого самого Багрова!

Эдя поднял упавшее яблочко, осмотрел его, вытер краем майки и с хрустом надкусил. Фея перестала визжать и посмотрела на него с глубоким негодованием.

– А если бы оно было молодильное? – поинтересовалась она.

– По барабану! – бодро ответил Хаврон. По прозвучавшему «если бы» он заключил, что яблоко самое обычное.

– Это для тебя по барабану! Ты сожрал яблоко урожая 1833 года, с яблони, под которой была закопана черная кошка с тремя белыми шерстинками на хвосте. Для зудильников подходят только такие. Правда, зудильники и без яблок могут работать, да только помех гораздо больше! – заявила фея.

Хаврон перестал жевать и протянул ей огрызок.

– Да ладно, доедай уж… Все равно кататься не будет, – сказала Трехдюймовочка. Эдя послушно доел.

– Больше ты ничего интересного сказать мне не хочешь? – поинтересовался он на всякий случай.

И угадал. Трехдюймовочке, находившейся в расстроенных чувствах, требовалось хоть кому-нибудь излить душу.

Князек, я немного наврала тебе тогда, когда говорила, что ко мне пришел неизвестный и принёс мешочек с алмазной пылью. На самом деле никакого неизвестного не существовало.

– Как это? А мешочек с пылью?

– Ну он-то существовал. И магическая клятва существовала. Видишь ли, я кое-чем была обязана Мировуду. Незадолго до смерти он взял с меня обещание, что спустя два века я отыщу его перстень, где бы он не находился, осыплю алмазной пылью и тепортирую в любое безопасное место подальше от Лысой Горы. Вот и все, что я должна была сделать… И я это сделала. Для начала я заставила нежить прорыть подкоп под Хранилище Артефактов.

– Круто, – оценил Хаврон. – Фея, грабящая банки! Это покруче колобка, который взял лису в заложники!

– Мне не смешно, лопухоид! И тебе, поверь, будет совсем не смешно, когда сюда нагрянут боевые маги, схватят меня, а тебе сотрут память! – рассердилась фея.

Хаврон задумался. Перспектива была безрадостная.

– Мне нельзя стирать память. Из нее и так все вываливается. Особенно с кем, где и во сколько… а также как много и когда отдавать! – заметил он резонно. – Слушай, а надуть этого Мировуда ты не могла? В конце концов, он уже немного того… помер?

– Надуть? Ты соображаешь, что говоришь? Маги-вуду и некромаги, а Мировуд ведал это искусство, могут мстить и из гроба, особенно когда речь идет о нарушенных клятвах. Я и так тянула до последнего, пока Мировуд не стал являться мне во сне, – призналась фея.

Прошло два часа. Эдя разбирал чемодан, фея же скучала и, просыпав на стол тонким слоем сахар, чертила на нем концом веера знаки. Дважды Хаврон слышал запах жженого сахара, однако дальше этого дело не шло. У феи что-то не ладилось.

Трехдюймовочка перелетела в комнату, забралась в шкаф с вещами Зозо и уснула, подложив себе под голову полотенце. Спала она, однако, недолго. Уже через четверть часа что-то заставило ее вскочить на ноги, да так энергично, что она стукнулась лбом о верхнюю полку. Сгоряча Трехдюймовочка схватилась за веер, но, вспомнив, что магии в нем нет, горько уронила руки.

– Все пропало! – простонала она.

– Что пропало-то? – не понял Эдя.

– Спрячь меня скорее, умоляю! Будем вместе в жизни и смерти, мой паж! Поцелуй же меня на прощанье! – взмолилась фея.

Она стремительно взлетела и, обхватив шею удивленного Хаврона руками, ткнулась ему куда-то в район носогубного треугольника. Пока изумленный Эдя пытался понять, чем вызвана эта стихийная нежность, фея вновь нырнула в шкаф и зарылась в полотенца.

Хаврон осторожно прикрыл дверь шкафа и стал озираться, пытаясь понять, что напугало фею. Однако, сколько он ни прислушивался, ничего позрительного так и не услышал.

Все тихо, как в аптеке, и дохло, как в библиотеке! – проворчал он. – Эти женщины совсем ку-ку, какого бы размера они ни были! То у них глобальные глюки, то посуду бьют, то целоваться лезут!

Неожиданно в узком коридорчике за спиной Хаврона обозначился неясный шум. Или звук. Шли шорох. Или вздох. Короче, нечто.

Эдя тревожно выглянул в коридор. Его куртка упала с вешалки и топорщилась на полу, шевеля рукавом, как живая. Хаврон поднял ее и вернул на место. Походя, он заглянул в ванную и после уже просунул голову на кухню. Здесь его поджидал сюрприз. Вот только приятный или неприятный – сказать сложно.

Окно, прежде тщательно закрытое, было распахнуто настежь. С подоконника бесцеремонно сброшены миксер, подставка для электрического чайника и журнал «Крутой мужчина» для начинающих культуристов. Но это были еще цветочки. В кухне, прямо на полу, сидел огромный белый лебедь и, расставив крылья, вытянув шею, смотрел на Хаврона снизу вверх.

– Цыпа-цыпа! – сказал Эдя хрипло, делая шаг не вперед, а назад.

Мысли скакали, как шарики для пинг-понга. Одна из мыслей, не самых, впрочем, навязчивых, была: поместится ли лебедь в духовку.

Лебедь захлопал крыльями, Повторяя «цыпа-цыпа» и «гули-гули» (как обращаются конкретно к лебедям, он представления не имел), Эдя хотел прыгнуть на птицу животом, но кто-то решительно дернул его за штанину и наступил на больной палец ноги. Хаврон опустил голову и увидел закопченого человечка с рыжими бакенбардами и здоровенной булавой. Уши человечка были склонны к чешуйчатости. Между пальцев – плавательные перепонки. Воинственности же в нем – а это Эдя почуял сразу – было как в наступающей армии.

– Но-но! Даже не думай! – предупредил человечек, потрясая булавой. – А то я дам тебе этой масенькой дубиной по прекрасному носу!

Нельзя сказать, чтобы Хаврон очень испугался, но все же засовывать лебедя в духовку раздумал. Вместо этого он тупо стоял и смотрел, как птица на его глазах превращается в девушку.

– Не трогай мерзкую хозяйку, благоухающий тип! – повторил человечек и, дернув еще раз, отпустил его штанину.

– Благоухающий – на языке Антигона значит «вонючий». Но не обижайтесь! Он все всегда приувеличивает! – произнес за спиной Эди вежливый голос.

Хаврон обернулся. В коридоре, прислонившись плечом к стене, стоял и улыбался темноволосый подросток.

Глава 10. Чёрный маг в белую крапинку

К небу поднимались разноцветные дымы из множества труб. Во дворах лаяли собаки, осипшие от ночной беспорочной службы. Хлопали калитки. Румяные молодые ведьмы с коромыслами шествовали к колодцу. Рядом с ними для охраны обычно плыли бодающиеся вилы и какая-нибудь дедова заговоренная дубинка.

На камнях и заборах тесной улочки, где ночью прокатилась Жрущая Морда, расцветала плесень. Около одного из пятен валялись берцовая кость и колотушка задремавшего ночного сторожа. Похоже, Жрущая Морда не осталась голодной.

В зарослях конопли, густо облепившей заборы, безумно блея, паслись черные козы. Их серебряные копытца прекрасно подходили для чеканки фальшивой монеты для проклятых кладов. На крыльце табачной лавочки сидел Колобородун и, улыбаясь в пространство, набивал папиросы «Беловор» афганским самосадом.

Круглый тургеневский пруд пах арбузными корками. Вокруг него по посыпанной песком дорожке прогуливались две молоденькие барышни с зонтиками. За ними хвостом ходил косматый молодой барин и приставал с пропагандистскими разговорами. Сквозь полупрозрачные тела призраков слабо просвечивал кустарник.

Мефодий шел рядом с Даф. Он почти перестал чему-либо удивляться. Взгляд утомился и забился разнообразием так же, как прежде забивался однообразием московских окраин. Мефодий думал о том, что эмоционально человек устроен просто, и коробочка для радостей и удивлений, гипотетически наличествующая у каждого, не так уж и вместительна.

Депресняк носился у них над головами, изредка вцепляясь когтями в забор или повисая на вывеске.

– Кажется, ему тут неплохо, – сказала Даф.

– На месте твоего котика я бы не нарывался. Здесь собаки не квартирные мопсы! – предупредил Мефодий.

Заглянув через забор в чей-то двор, он увидел на цепи двуглавого пса, защищенного роговой чешуей. Ушей у собаки не было. Хвост был как у ящера. Из жутких пастей капала слюна, заставлявшая землю исходить кислым дымком.

Депресняк, шипя, носился вокруг. Кошмарная двуглавая собака не лаяла, не прыгала, а спокойно следит за котом. Рассчитывала длину цепи. Экономила смертоносные усилия. Здраво оценив свои шансы, Депресняк сделал вид, что сегодня он добрый. Напоследок пронесся над головами клацнувшего зубами пса и вернулся на плечо к хозяйке.

– Правильно, не обижай маленьких! – сказала Даф.

Улита остановилась и, осмотревшись, повернула из тихого переулочка, по которому они до сих пор шли, на довольно широкую улицу.

– Кажется, нам туда! Может, конечно, и не туда, но здесь нам точно нечего делать! – заявила она.

Широкая улица имела с переулками мало общего. Жилые дома на ней практически отсутствовали. С одной стороны тянулись лавки, ресторанчики и всевозможные увеселительные заведения, с другой же – на них укоризненно взирали здания лысегорского магоуправления. Однако укор укором, а ясно было, что чиновникам бегать недалеко.

На бревенчатой стене военной комендатуры висел громадный плакат. На плакате был изображен бравый молодой человек с темными усиками. Небрежно закинув на плечо сглаздамат, он сурово грозил зрителю пальцем, на котором поблескивал магический перстень.

Крупная надпись на плакате вопрошала:

Ты записался в боевые маги?

Помни: родина ждет тебя ежедневно -

от полуночи до первых петухов.

На другой стороне – прямо напротив комендатуры – изрешеченные искрами стены игрового клуба наскоро забивались свежими досками. На деревянном щите белой краской с подтеками было написано:

Напоминаем, что игра в «Искрос-страйк»

проводится каждую нечетную пятницу

ровно в полночь. Все приходят со своим

оружием. Трупы самовывозятся до рассвета.

– Не желаешь поиграть? – поинтересовался Чимоданов, обращаясь к Зудуке.

Монстр подпрыгивал у него на шее, вертел головой и таращился во все глаза. Мефодию показалось, что он, как губка, жадно набирается вредительского опыта.

Посреди улицы лежала безголовая рыбина, по которой ползали мухи. Мошкин наклонился к ней, удивленный, что нет запаха. Он сделал шагов десять – и тут только запах гниения настиг его бесцеремонно втиснулся в ноздри. Евгеша обернулся и увидел, как два чумазых карапуза лет пяти-шести, выглядывая из щели в заборе, дразнясь, утаскивают рыбину за привязанную к хвосту веревку.

– Мертвяк! Мертвяк! Догони! – кричали они Мошкину.

Евгеша в испуге повернулся к Улите. Карапузы, вообразив, что он гонится за ними, прыснули через забор и скрылись огородами.

– Расслабься ты! Обознались. С кем не бывает. Они на эту рыбу мертвяка ловили! – улыбаясь, сказала Мошкину ведьма.

– На рыбу? Как?

– Да очень просто. Мертвяки всегда идут на запах тухлятины. Дети подманивают его дохлой рыбой или кошкой, а затем удирают, таща ее за веревку. Мертвяк гонится за ними. Забавно?

Евгеша испуганно посмотрел на нее.

– Мне не н-нравится! И игра не нравится, и тут не нравится, – нервно сказал он.

– Ты просто чайник! Ничего не понимаешь! Это как очень громкая музыка: чтобы стало клево, к ней надо привыкнуть! – возразила Ната.

– Вот-вот! Подчеркиваю: тут очень даже мило! – согласился Чимоданов.

Мефодий хлопнул себя по груди и раздавил крупного насосавшегося комара. На рубашке тотчас возникло большое кровавое пятно, точно от укола шпагой.

– Летают тут, гадики! Вампирят мою первую положительную! – сказал он с негодованием.

– Напрасно ты его так круто, Буслаич. Не исключено, что это был царевич какой-нибудь заколдованный. Рост сто девяносто, бицепс сорок пять и натуральный блондин! – заметила Улита.

– Почему блондин-то? – спросил Мефодий, с сомнением разглядывая дохлого комара.

– Почемушто… – отвечала ведьма. – Лысая Гора все-таки. Многие на превращениях специализируются, на подлянках всяких. В следующий раз, прежде чем грохнуть кого-нибудь, скажи: «оглюкос морлокус!»

Едва она произнесла эти слова, как раздавленный комар превратился в мертвую летучую мышь. Мефодий запоздало понял, почему пятно крови было таким большим. Все-таки у летучей мыши аппетиты не комариные.

– На этот раз не царевич… – сказала Улита. – Ну и не унывай! В другой раз царевича хлопнешь!

Покосившись на летучую мышь, которая притворялась комаром, Даф покрепче сжала в руке флейту. Лысая Гора ее тревожила. Здесь ей было неуютно и беспокойно. Хотя и привычная, намозоленная идиллиями эдемская скука тут определенно не грозила.

– Какие у нас планы? – спросила она у Улиты.

– Простые, как табуретка! – сказала ведьма. – Бросаем где-нибудь кости, чтобы не остаться ночью без убежища, отдыхаем немного и… ну а там посмотрим… Есть у меня одна мыслишка! Ну-с, вперед!

И она уверенными шагами пошла по деревянным мосткам, проложенным по раскисшей от дождей улице. Редкие прохожие уступали ей дорогу, верно просчитав, что при столкновении двух тел дальше улетает то, что легче.

Они миновали длинный каменный дом местной администрации, работавший строго по праздникам и закрытый по случаю буднего дня; прошли подозрительное общепитовское заведение, где все ели из огромной общей миски, и свернули еще на одну улицу – не менее оживленную, чем та, где они только что были.

Здесь им немедленно попались корчма для вампиров «Зов крови» и безымянный ресторанчик для людоедов, вывеска над которым предупреждала:

Вся еда бесплатно! Постарайся

не оказаться каждым десятым, брат!

– Спасибо! – сказал Мефодий. – Что-то мне не хочется! В другой раз!

Неожиданно Улита улыбнулась, увидев нечто знакомое.

– Ага! – произнесла она. – Тут!

Гостиница «Незваный гость» больше походила на бастион. Железная дверь, утопавшая в толстой стене. Крыша с зубцами. Из зарешеченных окон торчат дула аркебуз, заряженных заговоренными пулями. Дверь промята. Камень выщерблен. На решетках заметны следы зубов.

«Чтобы не остаться ночью без убежища», – вспомнил Мефодий слова Улиты.

В памяти замелькали монстры с бензопилами и мрачные ведьмаки. Если это – благодушные обыватели, то кто же тогда является из мрака безлунными ночами?

– Ты здесь бывала раньше? – спросила Даф у Улиты.

– Я – нет. Но Арей тут всегда останавливался, – ответила ведьма. Мефодий заметил, что она словно невзначай проверила, легко ли вынимается шпага из ножен.

Едва они постучали, как дверь открылась с лязгом и грохотом. Похоже, внутри кто-то произнес заклинание.

Мефодий, вошедший первым, оказался в узком темном холле. Освещен был только небольшой участок у лестницы. За стойкой сидел мрачный широкоплечий детина с исполосованной шрамами физиономией и чистил ногти булатным ножом. «Тугарин-Змеевич», – сообщала медная табличка, вроде тех, что встречаются порой в провинциальных гостиницах.

Мефодий приблизился. За спиной он угадывал Даф и Мошкина. Улита пока держалась в стороне, деловито осматриваясь. Детина не шелохнулся. Казалось, все его внимание приковано к ногтям, однако Мефодий готов быть поклясться, что он прекрасно все видит.

– Уважаемый! У вас что, всегда такой сервис? Мы просим внимания! Что там у нас в смысле номеров? – требовательно кашлянув, подал голос Чимоданов.

Даф хихикнула. Петруччо, должно быть, немало напутешествовался со своей беспокойной мамочкой. Даф представила, какой шум поднимала его мамочка по поводу каждого треснутого графина, заедающего замка, грязного зеркала или отсутствующей туалетной бумаги.

– Не слышу ответа. У вас есть свободные номера? – нетерпеливо повторил Чимоданов.

Тугарин-Змеевич поднял голову.

– У меня нет номеров, сынок. Ты обратился не по адресу, – медленно произнес он.

– То есть как это? У вас же гостиница! – не понял Чимоданов.

– У меня грязные тесные комнаты без воды и без окон. В них ровно столько места, сколько в комнату помещается тюфяков. Спят все на полу!.. Если вас что-то не устраивает – валите! Неподалеку есть прекрасный пятизвездочный отель «Трансильвания». Там все стерильно, как в капельнице!.. Чимоданов вспыхнул.

– В таком случае, эта гостиница нам не подходит… У меня аллергия на пыль. Мы, пожалуй, последуем вашему совету и обратимся к вашим конкурентам… Однако, хочу заметить, если вы и дальше так будете вести свои дела, то рано или поздно… Ой! – Петруччо внезапно пискнул.

Улита, только что без всяких церемоний кольнувшая его шпагой в бедро, спрятала ее в ножны.

– Мы снимем у вас комнату! Любую, что у вас есть! – сказала она.

Тугарин ухмыльнулся.

– Даже если я скажу, что в тюфяках у меня полно блох, пол липкий, а лестница на второй этаж такая темная, что не далее как вчера один из постояльцев свернул себе шею? Я, кстати, не начинал еще вытирать его мозги. Не наступите случайно в лужу.

– Даже если тюфяков вообще нет. Мы можем спать и на голом полу, – спокойно отвечала Улита.

– Значит, на голом полу? – прищурившись, повторил хозяин.

– Только не под полом и не снаружи… Я переживаю в основном за своих спутников. Они на Лысой Горе впервые. Я бы и на улице как-нибудь разобралась.

– В самом деле, разобрались бы? – с любопытством спросил детина. – Даже в тринадцатую ночь луны?

– Я имела в виду другие ночи. И потом до тринадцатой еще довольно долго.

– Хм… Что да, то да. И в «Трансильванию», стало быть, уже не желаете? В пять-то звезд?

– Нет. Мы хотим остановиться именно здесь, – твердо сказала Улита.

Мохнатые брови шевельнулись. Тугарин быстро, исподлобья посмотрел на своих гостей. Депресняк и Зудука его вообще не заинтересовали. Чимоданов, Ната и Мошкин – постольку-поскольку. А вот Мефодия и Дафну он разглядывал, пожалуй, дольше, чем остальных.

– Откуда вы узнали о моем постоялом дворе? Место глухое, нигде не свечусь… – просипел он.

– Тут останавливался один мой знакомый, – сказала Улита.

– Имя узнать можно?

– Нельзя, – качнула головой Улита.

Короткие пальцы забарабанили по стойке.

– Хорошо. Я уважаю чужие тайны. Как же он выглядел?

– Черные усы, седая борода, красное одеяние…

Перестав чистить булатным ножом ногти, хозяин задумчиво поскреб его лезвием щетину.

– Кажется, я понял, о ком речь. У него еще есть меч. Короткий, с широким лезвием? Таскает его всюду с собой, а? – подсказал он.

– Меч у него длинный, двуручный, с извилистым лезвием. Появляется он лишь тогда, когда необходимо. Увидеть его успевают только друзья или, во всяком случае, не враги.

Тугарин ухмыльнулся. Он был доволен.

– А вот это уже другой разговор, девушка! Я вижу, что не у всех у вас мозги фаршированные! – сказал он, многозначительно покосившись на Чимоданова. – «Незваный гость» может и не чета «Трансильвании», да только ночами здесь поспокойнее… Что ж, если так, пожалуй, я смогу быть вам полезен… Вам, конечно, есть чем заплатить?

Вместо ответа Улита высыпала на стойку несколько монет. Медных, старинной чеканки, с большой дырой в центре. Монеты такой формы удобно было носить нанизанными на шнурок. Тугарин мельком взглянул на них и, открыв со своей стороны ящик, небрежно смахнул туда монеты. Затем воткнул нож в стену и извлек из шкафа толстую конторскую книгу. Когда он опустил ее на стойку, полетела пыль. Аллергик Чимоданов чихнул.

– Книга обязательной регистрации посетителей. Типа законы надо уважать и все такое… Перо… чернила… – сказал хозяин.

Улита на мгновение замялась. От хозяина «Незваного гостя» это не укрылось.

– Прежде чем вы откроете рот, чтобы сбрехать чего-нибудь, хочу кое-что пояснить. Мне плевать, кто вы такие и зачем притащились на Лысую Гору. Я уважаю чужие тайны. Единственное, что мне важно – это чтоб у меня в гостинице все было тихо и печально. Никакого шума, никакой резни. Не шататься без толку, духов не вызывать, с другими гостями не собачиться! Не то передушу, как котят, какие бы вы ни были маги-размаги! Понятно вам?

– Понятно! – ответила за всех Улита.

– Если вопросов больше нет, то пишите что хотите. Берите пример с других моих гостей.

В третьей комнате живет ведьма-отравительница. Она записалась как учительница пения. Маг вуду из пятой комнаты хочет убедить меня, что он коллекционирует голоса канареек. И шут с ним, убедил!.. Наемный убийца из первой притворяется философом. И мне, заметьте, плевать, что в его философских трактатах прорезаны страницы и он хранит там метательные ножи… Два людоеда из восьмой представились прибывшими на съезд вегетарианцев. Людоедов я обычно не поселяю, но эти, вроде, ничего. Потребовался всего один мушкетный выстрел, чтобы намекнуть им, что постояльцы находятся под моей защитой и жратву надо искать в другом месте. Обычно они соображают хуже…

Нельзя сказать, что после такой характеристики проживающих Даф почувствовала себя намного спокойнее. Стащив с плеча котика, она принялась его наглаживать, изредка бросая тревожный взгляд на темную лестницу. Мефодий рассматривал книгу. Страница была разделена на два столбика. В одном писались имена, в другом – цель прибытия.

Улита первой взяла гусиное перо. В левом столбике она написала «ведьма Анфиса», а в правом «туризм». Ната представилась Настей Васильевой, а в «цели прибытия» указала «прошвырнуться по магазинам». Перо брызгало, царапало бумагу и доставляло непривычной Вихровой массу неудобств. По ходу дела она пыталась заигрывать с хозяином, однако Тугарин-Змеевич вновь чистил ногти ножом и не поднимал головы, очень мало интересуясь своими постояльцами. Без зрительного же контакта или хотя бы без прикосновения магия Наты, как известно, не действовала.

Мефодий написал, что он Вася Гульфиков, ученик мага. Даф, которой нельзя было обманывать, долго мучилась от угрызений совести и под конец избрала компромиссный вариант. Она записалась светлым стражем Дафной, но так ловко поставила кляксу, что все смазалось и невозможно было ничего прочитать, кроме первой буквы.

Петруччо, старательно высунув язык и двигая его кончиком параллельно с пером, написал, что он Подпругин Петр Игоревич, а в «целях» вывел: «терроризм и мелкое вредительство».

– Ты что, ку-ку? Какой еще «терроризм»? Давно по башке не получал? Кто этот Подпругин? – шепотом спросила у него Ната.

– Учитель мой бывший.

– Арей, что ли? – удивилась Вихрова.

– При чем тут Арей? Подчеркиваю: учитель. По геометрии мне четверку годовую вывел, завистник! – мстительно сказал Петруччо.

– А тебе четверки что, мало?

– Выходит, мало. Тройка и четверка – оценки ничтожеств! Гении учатся или на двойки или на пятерки! Среднего не дано! – гордо ответил Петруччо.

Мошкин же, когда дошла его очередь, вытворил нечто мало от него ожидаемое. В графе «имя» он хладнокровно написал «Павлик ЧУМУДАНОВ», а в графе «цель прибытия» – «общение с идиотом».

Покосившись на него, Даф захлопнула книгу и поскорее, пока не заметил Чимоданов, вернула ее хозяину. Она давно обнаружила, что Евгеша Мошкин – вещь в себе. То тихий, тихий, а то такое отчебучит, что нужен глаз да глаз.

Тугарин бросил на стойку большой ключ.

– Закончили? Второй этаж, крайняя дверь.

Если ключ опять заест, дверь не вышибать. Я люблю делать это сам. Усекли?

– Да.

– Отлично. Желаю быстро закончить все дела и благополучно убраться восвояси. Кто-нибудь хочет что-то спросить? – произнес Тугарин голосом, в котором ясно звучало, что от вопросов лучше воздержаться.

– Я! Можно проконсультироваться? Где тут можно принять душ? – поинтересовался Чимоданов.

Тугарин чуть привстал и наклонился к нему.

– А кроме душа, тебе больше ничего не надо? Чайку в комнату не принести? – спросил он ласково.

Петруччо, не разобравшись, не устоял перед искушением.

– С лимоном, если можно. Сахара две ложки, но без верха, – сказал он руководящим тоном.

Длинная, как у обезьяны, рука опустилась Чимоданову на плечо. Тут и дурак забил бы тревогу. Дурак, но не Петруччо.

– Сколько ложек, я не расслышал? – переспросил Тугарин.

– Д-д-две. Но можно и одну… – серея, ответил Чимоданов.

Тугарин ухмыльнулся:

– Хорошо, что ты сказал: одну. Значит, я отрежу тебе только одно ухо. Это будет хорошим уроком.

Петруччо завизжал. В руке у детины сверкнул нож. Поняв, что это не блеф и от слов хозяин сразу перейдет к делу, Мефодий схватил его за кисть. Однако удержать ее было так же невозможно, как лошадь – за копыто. Тугарин нетерпеливо оттолкнул его, и Мефодий отлетел метра на два. Упал и сразу вскочил. В руке у него материализовался меч, до того благополучно лежавший в футляре. Сталь запела.

Взгляд Змеевича скользнул по лезвию с зазубринами и остановился на сколотом острие. Не укрылось от него и то, что Мефодий едва удерживает меч от выпада.

– Хороший у тебя ножичек для заточки карандашей, ученик мага Вася Гульфиков! – произнес Тугарин с натянутым смешком.

– Знаю, что хороший, – отвечал Мефодий, воюя с разбушевавшимся мечом, которому хотелось пригвоздить хозяина «Незваного гостя» к стене.

Тугарин не отводил взгляда от его лезвия. На лбу у него выступила испарина.

– Так и быть, ты меня уговорил. Я оставлю твоему приятелю оба уха. Но пусть учтет, что если он и дальше будет умничать, то кто-нибудь из моих постояльцев отгрызет ему их в комплекте с головой, – сказал он, наконец, с сожалением разжимая руку.

Чимоданов благополучно отступил к лестнице. Заметно было, что ему ужасно хочется что-нибудь вякнуть. Например, поинтересоваться, нет ли здесь лифта. Но все же здравый смысл восторжествовал. Булатный нож, как ни крути, оружие еще и метательное.

– Ничего себе пожелание! Сделать все дела и благополучно убраться восвояси! – заметила Даф, поднимаясь по скрипучим ступеням.

– Это максимум, что могут пожелать на Лысой Горе. И это, поверьте, немало! – заметила Улита.

Ведьма ступала осторожно. Ветхая лестница и без того сотрясалась под ее весом. На втором этаже оказалось немного светлее. Свет пробивался в бойницы, которые они уже видели с улицы.

Из восьмой комнаты доносился храп. Дверь была приоткрыта. Мефодий разглядел, что на тюфяке лежит человек с огромными и костистыми желтыми ступнями. Это его слегка удивило. Буслаеву почему-то казалось, что людоеды должны быть упитанными. Хотя не исключено, что это был завязавший людоед. Или людоед-язвенник. Или людоед на диете. В конце концов, кто знает, какие жизненные, пищеварительные, нравственные и прочие проблемы бывают у людоедов.

Отыскав нужную дверь, Улита достала ключ. Поняв, с кем имеет дело, замок не стал артачиться и сразу открылся. Признаться, Даф ожидала худшего. Комната была довольно чистая. Во всяком случае, если понимать под чистотой отсутствие видимых пятен крови и т.д. Возле единственного узкого окна стоял заряженный мушкет. Рядом один на другом валялось с десяток тюфяков. Их гора почти доставала потолка. Разумеется, никакого белья. Из прочих удобств – простреленное ведро, дыра в котором была забита осиновым клином.

Депресняк немедленно принялся носиться по комнате, обнюхивая углы.

– Эй, животное! – предупредил Чимоданов. – Если ты сделаешь то, что делают в таких случаях обычные кошки, я тебя удушу!

Даф усомнилась в том, что это действительно произойдет. Кот посмотрел на Петруччо немигающим взглядом и перелетел на гору матрасов. Там, где он только что сидел, на полу остался автограф. Чимоданов погнался было за котом, но в этот момент грянул выстрел. Комнату заволокло белым пороховым дымом. С грохотом упало ведро. Ната зажала уши руками.

Когда дым рассеялся, все увидели, что Зудука застенчиво прячет зажигалку, которой он только что подпалил порох на полке мушкета.

– Опять! – закричал Петруччо. – Опять! Да сколько можно!

Поймав улепетывающего Зудуку за ноги, он принялся трясти его. Из карманов монстра вывалились две зажигалки, гильза с уткой и коробок спичек.

– У кого-то я уже видел такую гильзу! И где он только находит эту дрянь? – убито сказал Чимоданов, засовывая все трофеи себе в карман.

Ната посмотрела на дверь.

– Сейчас кто-нибудь заявится! – сказала она.

Однако она ошибалась. Постояльцев, проживающих в «Незваном госте», сложно было всполошить одиночным выстрелом. Людоед из восьмого номера продолжал храпеть, да и хозяин не спешил являться.

Мефодий встряхнул ведро и поднял с пола расплющенную пулю. Она была серебряной, с крестообразной насечкой.

– Против вампиров? – поинтересовался он.

– Не только. Против нас с тобой тоже. Повезло, что дуло смотрело в потолок, – философски заметила Улита.

Она уже сидела на полу и со знанием дела заряжала мушкет, используя имеющийся в номере запас пороха и пуль. Зарядив мушкет, Улита сурово посмотрела на Зудуку и, стащив верхний тюфяк, легла.

– Предписываю всем два часа сна! После червя у всех дохлый видок. Работа не волк, от ветеринара не убежит! – сказала она, зевая.

– Какая еще работа? – спросил Мошкин с некоторым беспокойством.

– Я уже сплю. Меня не кантовать, не щекотать и с бессмысленными вопросами не обращаться! Можно только поцеловать в ушко и пожелать… хм… спокойного утра! – отозвалась Улита и почти сразу отключилась.

Немного погодя и остальные последовали её примеру. Спали, однако, не все. Зудука, шевеля пальцами, смотрел на мешок с порохом и в его мягкой голове медленно созревала какая-то приятная, вполне злодейская мысль.

Мошкин грустно лежал на тюфяке, смотрел на покрытый плесенью и паутиной потолок и думал, думал, думал… Как же могло случиться, что его, Евгешу, такого домашнего мальчика, робкого, но с хорошим воображением, занесло на Лысую Гору, черт знает куда? Странно, необъяснимо!

Чтобы отвлечься от тягостных раздумий, Мошкин стал играть каплей воды. Он то заставлял ее ползти по потолку, то дробил на несколько мелких капель и отправлял летать по комнате. Когда забава ему наскучила, Евгеша легким усилием воли превратил каплю в пар. Повернулся на бок и стал смотреть на других Мефодий спал, как всегда, на спине. Расслабленный и одновременно собранный. Чудилось, что каждую секунду он может вскочить и в его руке появится меч. Евгеша задумался, но так и не сумел определить, как он относится к Мефодию. Единственным ясным чувством было бесконечное удивление. Как могут они, родившиеся в один день, быть такими разными?

Чимоданов спал на животе. Весь его вид ясно говорил: «Подчеркиваю: я сплю! Это очень ответственно!» Даф уютно свернулась клубком, будто большая кошка. Во сне она улыбалась. Возможно, ей снился Эдемский сад, а возможно… Хотя кто точно знает, что снится светлому стражу с несколькими темными перьями, которому случится вздремнуть на Лысой Горе?

Ната спала на боку. Изредка по ее красивому и расслабленному лицу прокатывалась волна, и тогда Евгеша испытывал к ней мгновенную, горячую симпатию. Опасаясь попасть под действие магии, он отвернулся. К нему подошел Депресняк, зашипел, чтобы его не вздумали гладить, понюхал ему руку и отошел.

Размышляя, было ли то, что сделал кот, проявлением дружеских чувств, или просто в маленькую лысую и усатую голову что-то взбрело, Мошкин закрыл глаза. Он решил притвориться, что уснул, чтобы незаметно проследить за котом, но так хорошо притворился, что уснул.

Первым проснулся Мефодий. Остальные спали. Будить никого не хотелось. Некоторое время Буслаев бродил по комнате, пока на глаза ему не попалась растрепанная книжка. По всей видимости, ее постепенно разрывали на пыжи, когда заряжали мушкет. От нечего делать Мефодий пролистал ее. Обложка сохранилась в целости и сохранности. Картон в дуло не лез и для пыжей не подходил. Книга называлась: «Любовные заклинания от Кл. Патры».

О самой авторше Кл. Патре сообщалось немного, в бодрой конфетной манере: «Клава Патра – III магический дан, живет на Лысой Горе в собственном доме с восьмым мужем и пятью болонками. В свободное время разводит скорпионов и разводится с мужьями».

Сведения об издательстве были еще более краткими: «Издательство Б. Кощеева». Разрешение Магздрава № 3.14. Типогр. Лысая Гора, просп. Утопленника, могила 3. Телефон отдела реализации синенький, с черной трубкой".

Мефодия, как человека очень и очень далекого от книжного мира, телефон отдела реализации не заинтересовал. Взгляд его уткнулся в первую же страницу:

Произносится над спящим.

Гарантирует пылкую страсть на неопределенный срок.

Безопасен для здоровья. Проверено на мышах, крысах и лопухоидах.

Внимание: заговор на вечную любовь не имеет известных отводов!

Мефодий оглянулся на Даф. Она ровно и тихо дышала. Подкравшееся искушение врезало Буслаеву носком с песком по затылку. Как всегда мгновенно – ибо он был человек настроения – Мефодий встал рядом с Дафной на колени и, заглядывая в книгу, прочитал:

– Амореус аморенус\ Аморенус амоморейос амми\ Ты полюбишь меня, (имя)! Ой, тьфу ты! Аморенус амоморейос амми\ Ты полюбишь меня, Дафна! Амомареййййяяяяя!

Учитывая, что книга писалась магом и для магов, в этом месте предписывалось выпустить двойную красную искру, однако Мефодий из-за отсутствия перстня никак не мог этого сделать. Неожиданно за стеной что-то полыхнуло, и тонкую перегородку прожгли два крупных алых шара размером с кулак. Это, отзываясь на призыв будущего повелителя мрака, сработал перстень на руке у спящего людоеда. Перстень мага не послушался бы чужого, однако с людоедскими перстнями другая история. Они велики по размеру, скверно настроены и выбрасывают искры без особого повода, чуть ли не от сырости.

Мефодий вскочил и, схватив цветную тряпку (позднее обнаружилось, что это новый свитер Наты), поспешно затушил тлевшую перегородку. Затем вновь оглянулся на Даф и замер. Ему почудилось, что она открыла глаза. Буслаев поспешно наклонился и, насвистывая, сделал вид, что завязывает шнурок.

«Глупый! – подумала Даф, разглядывая его. – Кто же заговаривает стража заклинаниями для магов, да еще из оккультных книжонок!.. Нас с тобой связывает нечто большее».

– Выспалась? – спросил Мефодий.

– Более или менее, – ответила Дафна.

– Это хорошо, что более-менее. Ничего не снилось?

Даф зевнула.

– Да так, ничего особенного. А ты уже давно не спишь?

– Ну, некоторое время, – сказал Мефодий уклончиво.

– А-а-а… Ясно… А я вот сейчас… Депресняк не носился, нет? – спросила Даф.

«Не слышала!» – с облегчением подумал Буслаев.

«Да где уж мне слышать! Глухая я!» – подумала Даф.

– Значит так! – сказала Улита тоном лекторши, которая с утра поругалась с мужем. – Что такое Лысая Гора, вы себе примерно представляете. Здесь не курорт! Надо быть предельно осторожным. Встречаемся в гостинице в десять вечера, не позже, пока мертвяки массово не повылезали.

– Ты уверена, что нам действительно нужно разделиться? – спросил Мошкин.

– Так мы сможем опросить больше жителей и привлечь меньше внимания, чем таскаясь всей толпой… Мошкин пойдет с Натой, Чимоданов – со мной, Мефодий и Даф вместе. Ваша задача: не засветиться и постараться узнать, почему горбун Лигул терпеть не может Лысую Гору.

– Что, прямо так в лоб и спрашивать: «Извините, почему Лигул та-та-та?» Тупо как-то! – усомнился Мефодий.

– Разумеется, тупо! Прояви фантазию! Шпионы тоже не пристают в метро ко всем встреченным офицерам: «Брат, военная тайна нужна позарез! А то начальство достало!» – насмешливо сказала Улита.

Она уже стояла у дверей, готовая выйти из номера, как вдруг повернулась и, вспомнив о чем-то, произнесла:

– Последняя инструкция! С вампирами никуда не ходить и на братский поцелуй в щечку не соглашаться, не соглашаться, даже если вампир (ну того хуже вампирша!) будет симпатяга! Они врут про щечку, а сами как впиявятся в шею – не отдерешь… Другой распространенный трюк: если вурдалак подбегает в ужасе и просит вас посмотреть, что ему попало в глаз – это тоже подстава!.. Не соглашайтесь! Ясно?

– Ясно! А что отвечать, если попросят? Неудобно же не ответить! – засомневался Мошкин, богатое воображение которого мигом нарисовало ему хорошенькую вампиршу в кожаной юбке и с малиновыми накладными ногтями.

– Отвечать «осиновая щепка» и быстро проходить мимо! – заявила Улита, соболезнующе глядя на него. – Еще один совет: если вам вдруг встретится мертвяк, говорить с ним нельзя! Ясно?

– Да, ясно нам, ясно… – нетерпеливо согласился Мефодий. – Ты уже раз сто об этом предупреждала!

– А теперь скажу в сто первый… Но представь себе такой расклад – просто невероятный, что заговорить с мертвяком все же нужно. Как ты выкрутишься? – спросила Улита.

– Крикну издали и сделаю ноги… А? Или Даф его потом шарахнет маголодией? – предположил Мефодий.

– Глупо и не факт, что поможет, – ухмыльнулась ведьма. – Есть способ получше. Видишь… хм… ну хотя бы этот тюфяк? А теперь представь, что я мертвяк! Говори со мной, обращаясь к тюфяку.

– Как это?

– А так! «Тюфяк-тюфяк! Заклинаю тебя твоим последним дыханием, если знаешь тайну горбуна Лигула, расскажи ее мне!»

– И что, тюфяк ответит? – изумился Чимоданов.

Улита заглянула в его ясные глаза.

– Конечно, нет. Тюфяки, вообрази, ребята молчаливые. Занеси это в свою записную книжку, роднуля! Используешь для дипломной работы про повадки тюфяков! Получишь премию и сопьешься, каждый день покупая себе кефир!.. – сказала она с раздражением.

– Ты хочешь сказать, что вместо тюфяка мне ответит мертвец?

– Само собой. Ответит как миленький. И сделать тебе ничего не сможет. Ведь формально ты обратился не к нему, а к тюфяку. Ну или там к дереву, стене, камню, к чему угодно…

– Класс! Разговаривать с мертвяками с помощью элементарной уловки! У нас в Эдеме до такого пока никто не додумался! – восхитилась Даф.

– Еще бы! Вы все там рассуждаете прямолинейно. Мыслите абстрактно и слишком высокими категориями. Мысль должна быть гибкой и резкой, как хлыст. И конкретной. Есть цель – есть мысль. Нет цели – голова отдыхает и проветривается через ушные дырочки и ноздри естественным сквозняком, – категорично заявила ведьма.

– Занятно. Это же чистейшей воды отмазка! – сказала Даф.

– А то! – согласилась Улита. – Магия – это сплошная отмазка! И еще формализм. Заклинания, руны, обряды… Именно поэтому все хорошие маги зануды, а все плохие маги отморозки.

Ведьма почти уже собралась выйти из номера, как вдруг увесистый камень влетел через окно в комнату и покатился по полу вместе с осколками стекла. Произнося нехорошие слова, Улита подошла к окну. Под окном стоял человек в пыльном плаще, с лицом, скрытым складками капюшона. Когда Улита выглянула, он как раз бросал очередной камень. Молодой ведьме пришлось быстро отскочить от окна, чтобы не схлопотать камнем в глаз.

– А вот это уже наглость! – заявила Улита и, схватив мушкет, прицелилась.

– Эй ты, хамло длинноногое! – заорала она. – Считаю до ста! Девяносто девять уже было! Проваливай или сейчас сопелька оборвется!

Человек в пыльном плаще выпрямился и молча откинул капюшон. Мушкет выпал из рук ведьмы, так и не выстрелив, к величайшему разочарованию Зудуки.

– Эссиорх! – радостно завопила Улита. – Эссиорх!

Хранитель быстро поднес палец к губам, надел капюшон и ссутулился.

– Вы обознались. Темный звездочей Адриан фон Тошниотль к вашим услугам! – сказал он.

Оглядевшись, фальшивый звездочей хотел было разбежаться и прямо сквозь стену запрыгнуть на второй этаж, но, вспомнив о чем-то, с досадой махнул рукой. Пришлось воспользоваться самым скучным из всех существующих способов проникновения в помещение – дверью.

– Страшно неудобное место, эта Лысая Гора! Полеты тут заблокированы, телепортации тоже… Хотя оно и понятно. Здесь и без телепортантов полный бардак, – проворчал он через пару минут, входя в комнату и сбрасывая капюшон.

Да, сомнений не было. Перед ними действительно стоял Эссиорх. Улита с визгом повисла у него на шее и поджала ноги.

– Эй! Ты сорвешь мне спину! Спина у мотоциклистов – слабое место! – пропыхтел хранитель, с трудом удерживая равновесие.

Ведьма надула губы.

– Гадкий ты гадик! А как же торжественное обещание носить на ручках всю жизнь? – поинтересовалась она.

– Не припомню что-то такого, – сказал Эссиорх.

– Нет, вы слышали его? Слышали? Говорила мне Мамзелькина: не верь мужчинам, обманут!

Обещают пиццей накормить – бери расписку. Обещают поцеловать – тоже бери расписку, пока не передумали. Причем расписку лучше заверить у нотариуса.

– Я хранитель. Нам нельзя к нотариусу, – заметил Эссиорх.

– Да уж знаю я, все знаю… Вам и жениться нельзя, – отмахнулась Улита.

Эссиорх насупился и попытался сурово окаменеть, однако по ходу дела оказался не готов и передумал.

– Ну ладно, ладно. Не злись. Как тебе удалось пройти мимо хозяина? Он тебя пропустил?

– Разумеется. Я умею производить благоприятное впечатление. Я даже вступил с ним в светский разговор! – похвастался хранитель.

– И что же ты ему сказал? – машинально спросила Улита, с вниманием любящей женщины исследуя кончиками ногтей волосы и шею любимого.

– Не надо… Щекотно… Я спросил у него, откуда у него эти ужасные шрамы на лице. Не получены ли они в знаменитой битве с тенями?

– А он?

– Он ответил, что в битве с тенями он рубился на стороне светлых, однако шрамы не оттуда. Когда он был ребенком и жил в мире лопухоидов, то однажды вбежал в кухню через стекло веранды, потому что испугался очень маленького песика…

– А ты что?

– Да ничего. Я заверил его, что шрамы, украшающие мужчину, могут быть любого происхождения, и поднялся к вам. Напоследок он сказал мне, что если я захочу вечерком выпить, он составит мне компанию.

Улита, все еще частично висевшая на Эссиорхе, наконец соизволила встать на собственные ноги.

– Так и быть. Живи. В поднимающих тяжести мужчинах есть что-то комическое. Особенно, когда они еще пытаются разговаривать! – сказала она.

– Спасибо, что просветили. В следующий раз, когда тебе вздумается на меня навалиться – виси на плечах, а не дави на затылок! – с обидой произнес Эссиорх.

Пока Эссиорх выяснял отношения с Улитой, Даф внимательно смотрела на своего хранителя. Что он делает здесь? И как сумел так скоро найти их? Разумеется, хранители всегда знают, где в тот или иной момент находится их подопечный, но все же?

– Как ты оказался на Лысой Горе? И где твой мотоцикл? – спросила она.

– Тут долгая и запутанная история… – сказал Эссиорх, поняв, что Дафна ничего еще не знает о картине, Камне Пути и персоне по имени Матвей Багров. – Если совсем кратко, то от моего мотоцикла осталась только рама.

– Рама?

– Еще руль и двигатель, если быть совсем точным, – Эссиорх горестно уставился в пол.

– Бедняжка! Что с ним стряслось? Короткое замыкание? Трейлер пошел на обгон «Запорожца»?

– Его зацепило из пепеломета. Если это тело уцелело, то лишь потому, что я вылетел из седла чуть раньше. Так что в какой-то мере я даже благодарен тому стрелку из сглаздамата, который помог мне это сделать. Сглазы-то не убивают.

– Пепеломет… Сглаздамат… Погоди! Это же оружие боевых магов! Ты сцепился с боевыми магами, пупсик? – поразилась Улита.

– Я с ними, или они со мной. Какая разница? От перестановки слагаемых драка не отменяется, – сердито ответил хранитель.

– Надеюсь, ты хорошо им накостылял?

– Боюсь, что похвалиться нечем, – с сожалением сказал Эссиорх. – Я вскочил и как припадочный кинулся к своему мотоциклу. О магах я вообще забыл. Маги тем временем кое-что нашли, сообразили, что им нужен был совсем не я, покрутились поблизости на своих склепах и слиняли. У них хватило ума не соваться. Да и потом, по большому счету, что они могли мне сделать? Уничтожить тело? Я вселился бы в другое…

– А затем?

– Я затащил в кустарник остов мотоцикла – возможно, после я постараюсь восстановить его, – задержался на несколько часов, чтобы уладить кое-какие дела, понял, что в мире лопухоидов меня ничто больше не удерживает, и отправился на Лысую Гору. Вот и все, – сказал хранитель.

Даф с ее безошибочно настроенной интуицией ощутила, что Эссиорх о чем-то умолчал, однако решила, что об этом они поговорят позднее, когда останутся вдвоем. Пока же только спросила:

– А что это за Адриан фон Тошниотль? Эссиорх сдвинул брови.

– История магии. Девятьсот восьмой год обучения. Дополнительный материал. Ты хочешь сказать, что ты это не проходила?

– Э-э… конечно… Адриан фон Тошниотль!.. Теперь припоминаю! – важно сказала Даф, ощущая подозрительный зуд в невидимых перьях.

– Тренируй память! – строго произнес Эссиорх. – Адриан фон Тошниотль – звездочей, решивший выткать на огромном плаще все без исключения звезды и стать всемогущим. Он трудился две сотни лет, выткал все созвездия, однако сильнее почему-то не стал. Тогда он вспомнил, что на небе, кроме звезд, существуют черные дыры, и задумал прорезать их на плаще. Однако едва он коснулся его ножницами, прорезая первую дыру, как в тот же миг бесследно исчез.

– И больше не появился? – с беспокойством спросил Мошкин.

– Ты очень правильно понял значение слова «бесследно». Ни в одном из известных миров Адриан фон Тошниотль так и не был обнаружен. Вот я и одолжил его имя на время. Просто забавы ради… Интересно будет проверить, насколько хорошо на Лысой Горе помнят магчасть, – сказал Эссиорх.

Улита выглянула наружу. Темнеть еще не начинало, однако в небе обозначилась уже легкая тоскливая задумчивость.

– Пора! Кто куда – а я жениться! – сказала ведьма, направляясь к дверям.

– По-моему, кое-кто зациклился на этом «жениться». Третий раз слышу это слово за десять минут, – буркнула Ната. Буркнула очень тихо. Ей еще хотелось жить.

Глава 11. Счастье б/у

Отряхнув с юбки сахар, Трехдюймовочка вернула себе высокомерный вид. Она извлекла лорнетку и внимательно посмотрела на Ирку. Затем, не менее внимательно – на Антигона. Так благородная дама смотрит на щенка, который внезапно описался у нее в гостиной. Наконец, пробурчав что-то о русалках, которые невесть что себе позволяют, фея принялась разглядывать Матвея.

– Матвей Багров! Тот, кого все ищут! – произнесла она утвердительно.

– Да, это я.

– Ученик волхва? А, милостивый государь? Кажется, я видела тебя мельком у Мировуда, когда он брал с меня клятву? – спросила она.

– Он самый, милостивая государыня! – улыбаясь, в тон ей отвечал Багров.

Ворчливая толстая фея его забавляла.

– Так это тебя я вытащила из перстня алмазной пылью? М-дэээ, было на кого переводить пыль… Мальчишка! Мировуд нашел кому довериться! В крайнем случае, отдал бы Камень гномам. Они бы так спрятали его среди тысяч похожих, что и сами бы не нашли.

– Это-то и плохо. Камень Пути должен быть в руках избранного. Среди гномьих сокровищ, лишенный внимания, не имея цели для существования, он вскоре утратил бы всю силу, – убежденно отвечал Матвей.

– Ну-ну, – сказала фея, не опуская лорнетки. – Я тебя проверяла! Похоже, простейшие сведения о Камне Мировуд сумел-таки тебе вдолбить. Камень же, вне всякого сомнения, сделал тебя упрямее осла. Хотя, по-моему, и усиливать ничего особенно не надо было. На каждое слово старой больной женщины, – тут фея кокетливо кашлянула, – ты выстреливаешь десять своих. А теперь, может, скажешь: куда ты дел Камень?

– Он в надежном месте, – сказал Багров.

Ирке показалось, что он погрустнел. Как бы много он ему ни давал, Камень Пути явно не делал своего хранителя счастливым. Ирка подумала, что ее собственная судьба чем-то похожа на судьбу Багрова. Основной мотив повторялся назойливо, как в скверной пьесе. Сделай все для других – и ничего для себя.

– В очень надежном? Надежнее, чем у гномов? – допытывалась Трехдюймовочка.

– Нет. Одно я знаю точно: я не отдам его никому, пока я жив. Просто не смогу, – Багров сказал это так просто, без рисовки, без преувеличения, что Ирка поняла: так оно и есть.

Поняв, что ничего более определенного ей не скажут, Трехдюймовочка недовольно хмыкнула.

– И зачем же ты меня разыскал? Чем несчастная обездоленная фея заслужила твое вельможное внимание? – спросила она сердито.

– Я пришел защитить тебя. Ты вытащила меня из перстня. Теперь я твой должник, – сказал Матвей.

Ирке нравилось, как он говорит. Спокойно, с чувством собственного достоинства, хладнокровно, не поддаваясь на эмоциональные уловки феи, стремившейся вывести его из равновесия и что-то выведать.

– Ах-ах-ах! Мой должник! И как же ты собираешься отдавать свой долг? Может, вернешь мне магию? – фея сердито махнула бесполезным веером.

– Не исключено.

– Да-а? Ты отдашь мне то, что двенадцать магов отнимали у меня двенадцать часов подряд? Ты сильнее ритуала лишения? – истерично фыркнула фея.

– Боюсь, что нет. Твоей магии я вернуть не смогу. Но, возможно, сумею наполнить тебя похожей, ничуть не ниже по качеству. Вино, вылитое из стакана на землю, нельзя вернуть обратно, но можно наполнить стакан новым вином, – отвечал Багров.

Трехдюймовочка надула щеки и с презрительным звуком «пууууф!» выпустила воздух.

– И ты сумеешь это сделать? Ты, мальчишка? Ты в курсе, какой уровень собственной магии нужно для этого иметь? И какое мастерство?

– В теории – да, сумею. На практике – ни разу не пробовал. Но попытаться можно. Ты ничего не теряешь, – отвечал Багров.

– Вот-вот! – насмешливо сказал Хаврон, которому почудилось, что он слишком давно молчит. – И я о том же! Я в теории тоже знаю, как стать чемпионом мира по боксу. Да только вот бейсбольную биту на ринг никто пронести не дает.

Матвей терпеливо посмотрел на него. Заметно было, что Хаврон нравится ему меньше, чем фея.

– Что вы имеете в виду? – спросил он подчеркнуто вежливо.

– Да вспомнилось тут про теорию… Был у меня приятель, по фамилии Подслепкин. Посуду мыл у нас в ресторане. Думающий такой, грамотный мужик, теоретически подкованный. Бывало, все объясняет, как на бирже из ста рублей сделать миллион. Прям проникнешься, как все просто и логично. Думаешь: а не бросить ли этот кабак к чертовой бабушке? Чего я тут фигней маюсь? А этот Подслепкин душу разбередит, стрельнет у тебя денег на пиво и домой смотается раньше времени.

– Ну и что? Вывод какой? – нетерпеливо сказал Багров, зачем-то поглядывая на окно и словно прислушиваясь к чему-то.

– Плевать на вывод. Только он смотается, посетители начинают орать, что тарелки жирные и в вилках всякая дрянь застряла… – продолжал Хаврон.

Матвей Багров поморщился и, поняв, что другим способом фонтан красноречия не заткнуть, сделал рукой несколько быстрых движений, будто зашивал что-то иглой. Эдя замычал. Губы у него срослись в трех местах. В ужасе он метнулся к зеркалу.

– Некромагия, ужасная хозяйка! Методика сращивания плоти! Еще эту технику называют: «дорогая, помолчи немного»! – шепнул Ирке Антигон.

– Простите, что прервал вашего пажа… Обряд наполнения магией занимает не менее часа. У нас этого часа нет. Скоро здесь будут боевые маги. Глиняный Пес рядом. Надо уходить! – сказал фее Багров.

– Тут защитные руны! Здесь безопасно, – упрямо возразила Трехдюймочка.

– Это ложное представление. Ткань миров постепенно растягивается. Это может означать все что угодно. Темпоральное смещение, расширение параллельного мира или даже то, что в комнате собралось слишком много магов.

Однако более вероятно, что Пес уже близко. В запасе у нас минут двадцать, не больше.

Ирка вопросительно оглянулась на Антигона. Тот двусмысленно шмыгнул носом, показывая, что лично он ничего подозрительного не обнаруживает. Однако в интуиции Багрова тоже сомневаться не приходилось. Трехдюймовочка вздохнула и стала быстро собираться.

Эдя страшно замычал, этим древним коровьим способом требуя внимания к собственной персоне. Он мычал так громко и протестующе, что остальным невозможно было разговаривать.

– До чего упорный! И что с ним сделаем: отнимем дыхание или вернем речь? Кто голосует за то, чтобы отнять дыхание? – спросил Матвей.

Трехдюймовочка мстительно подняла палец.

– Я! – пропищала она. – Он спутался с моей сестрой. Согласился стать ее великанчиком, дуся противная!

Антигон посмотрел на фею и тоже поднял руку.

– Два голоса, чтобы отнять дыхание. А кто за то, чтобы вернуть речь? – спросил Матвей. Сам он, как распорядитель, от участия в голосовании уклонился.

Ирка, которой было жалко Эдю, проголосовала за него.

– Два против одного. Вот уж не ожидал! – с сожалением сказал Багров, начиная поднимать правую руку испытанным движением некромагов. Примерно с таким же изяществом поднимал свою тросточку его коллега с фамилией, в которой одна часть колотила другую.

– М-м-м-м-м-м-м-м-м! Ме мамо мемя уми-мамь! – страдальчески замычал Хаврон.

Ирка сердито сгребла Антигона за шиворот.

– Антигон! А ну, мелочь кровожадная! За что ты голосовал? – рассердилась она.

Потомок русалки снова поднял руку, на этот раз левую, но и правой не опустил.

– Сдаюся я! – сказал он.

– Как это? Ты что, кикимор, и за и против? Так не бывает, – рассердилась фея.

– Я голосую «за», потому что хочу против. И вообще тут ужасно кошмарный и кошмарно ужасный случай! Я запутался! – заявил Антигон и опустил обе руки.

Матвей Багров задумался.

– Два против двух. Если совсем лишить кикимора голоса – один против одного. Значит, решать мне! – сказал он и великодушно вернул Эде речь.

– Только пользуйтесь ею очень дозированно, чтобы я не передумал, – предупредил он.

Обнаружив, что губы его расклеились, Эдя собрался было что-то вякнуть, но благоразумно сдержался. Лучше быть говорящим молчуном, чем немым болтуном.

– Пес уже рядом? – спросила Ирка.

– Да.

– А не получится так, что, оказавшись здесь, он услышит твой запах и догадается, чей он?

Багров кивнул.

– Не исключено. Прежде чем покинуть квартиру, я постараюсь замести следы.

Первым на лестницу прошмыгнул Антигон, за ним Ирка и, наконец, Багров. Уходя, он отыскал на кухне куриную кость, и начертил на полу несколько тайных знаков.

– Через пять-десять минут все следы нашего пребывания здесь исчезнут. Главное, чтобы они не нагрянули раньше, – сказал он Ирке.

Последним квартиру покинул Эдя. Задержавшись на пороге, он быстро вернулся в комнату и уронил на ковер белый прямоугольник визитной карточки.

"Андрей Моржуев, телеведущий «Пророка», – сообщала одна ее сторона.

«Обязуюсь выдать 3000$ Э. Хаврону, если он притащит мне за крылышко фею. А Моржуев», – уточняла другая.

– Он хочет сенсации! Прекрасно! Будет ему сенсация, когда боевые маги заявятся к нему в студию, – мстительно заявил Хаврон.

Они отошли от дома совсем недалеко и стояли в простеньком круге непроницаемости, который под руководством Багрова очертила Ирка. Чары, правда, накладывал он. Сама валькирия еще не была к этому готова. Круг находился посреди довольно оживленной дороги, шедшей вдоль дома, где часто ходили люди и случались машины. Однако все они странным образом обходили и объезжали это мертвое пространство. Прохожие резко сворачивали в сторону или начинали нервно отряхивать со штанин несуществующую грязь, а машины заезжали колесами на бордюр. Сложно сказать, что мерещилось водителям. Возможно, глубокая выбоина или куча строительного мусора. Не исключено также, что у каждого мираж был свой.

– А если бы ехал самосвал? – с интересом спросила Ирка, наблюдая, как маленькая японская машинка мучительно пытается вползти на высокий бордюрный камень.

– Ну уж не знаю. Возможно, водитель бы решил, что у него заглох мотор. И мотор бы в самом деле заглох. Не наши представления определяют бытие, а бытие определяется нашими представлениями о нем, – нравоучительно заявила Трехдюймовочка.

Она сидела на плече у Хаврона и болтала ногами, совсем выбросив из головы, что недавно по ее милости он едва не лишился жизни.

– Это как? – растерялась Ирка, не сразу включившаяся, кто что определяет.

– Известный магический парадокс Фермопила Одноглазого. Я вижу стул не потому, что он существует, а стул существует потому, что я его вижу, – лениво пояснила фея.

– Во-во… Я тоже так думаю! Не мы видим глюки, но глюки видят нас! – многозначительно изрек Хаврон.

Внезапно Багров вскинул голову. Ирка ощутила, что там, на шестнадцатом этаже окраинного московского дома, произошло нечто. Прищурившись, она вгляделась в окна истинным зрением. Казалось, в стеклах полыхает закатное солнце. Там, в квартире, появился длинный горизонтальный надрез, из которого в данную секунду вслед за Глиняным Псом прорываются боевые склепы.

Вообразив, в какой бестолковой тесноте и суете все это носится сейчас по его квартире, Эдя содрогнулся.

– Они же все разнесут! Где я буду жить? – спросил он испуганно.

Багров, скрестив на груди руки, смотрел на залитые красным сиянием окна. Он только что убедился, что руны успели уничтожить все следы и немедленной погони не будет.

– Да, так и есть. Разнесут. Но я бы особенно не беспокоился.

– С какой это радости? Посмотрю я, как ты запрыгаешь, когда будут громить твою квартиру! – огрызнулся Эдя.

Ирка подумала, что Матвей-то как раз и не запрыгает. У него нет квартиры. И дома нет. И даже имение его родителей едва ли уцелело. И снова спохватилась, что думает о Багрове чаще, чем стоило бы.

«Но люблю я все равно Мефодия!» – напомнила она себе.

– Перед тем как исчезнуть, они все вернут на свои места. Есть особые заклинания. Они возвращают пространству прежний вид и стирают память у очевидцев, – сказал Хаврону Матвей.

– Правда? А это еще зачем? – мгновенно успокаиваясь, спросил Эдя.

– Главный принцип магии – не оставить в человеческом мире никаких следов. Именно поэтому, кроме смутных слухов, лопухоидам мало что известно о магии. Я имею в виду о настоящей магии.

Окна перестали полыхать. Розоватое сияние, опоясывающее верхний этаж дома и крышу, размылось и погасло. Наружу не вырвалось ни одного склепа, хотя все ждали, что стекла вот-вот брызнут осколками.

– Улетели. И даже слишком быстро… Странно, неужели Пес взял след? – с беспокойством произнес Багров.

Эдя вспомнил о визитной карточке и самодовольно ухмыльнулся.

«Получи, фашист, гранату!» – подумал он.

– Столько суеты! А ведь Камень Пути магам не особенно и нужен. Я имею в виду: сам по себе, не как предмет для перепродажи, – задумчиво продолжал Матвей.

– Как не нужен? Почему? – растерялась Ирка.

– Да хотя бы потому, что никакого магистрального пути развития у темных магов нет. Я имею в виду у магов в целом. Варятся в зловонной кашице частных интересов. Даже светлые маги, некогда конкуренты, ныне им не враги. Учатся в одних школах и пакостят друг другу при случае, не более того. После войн с нежитью все потрясения из мира магов исчезли, и лишь Чума-дель-Торт ненадолго взбаламутила это мирное болотце. Первым это понял Мировуд, – сказал Багров.

– Тогда кому нужен Камень? Из-за чего весь сыр-бор? – спросила Ирка.

– Он нужен Лигулу, – пояснил Матвей.

– Лигулу? Главе Канцелярии мрака? – подпрыгивая на месте, изумленно выпалил Антигон.

Так Ирка впервые услышала это имя. На слух оно показалось ей круглым и скользким.

– Мировуд описывал его как неприятного двуличного горбуна. Некогда – мне рассказывал об этом мой учитель – Лигул приходил к нему и требовал Камень. Мировуд отказал ему. Лигул вынужден был убраться ни с чем. Он знал, что Мировуду осталось жить всего несколько лет, и решил подождать, пока у Камня появится новый хранитель. Я гораздо слабее Мировуда, и Лигул уверен, что меня он скрутит в два счета, – пояснил Багров.

– Но почему Лигул не послал за Камнем стражей? Зачем сторговался с магами?

– Камень Пути – артефакт магического мира, а не мира стражей. К тому же Лигул желает получить Камень тайком от своих.

– Зачем?

– Владение Камнем не стоит афишировать. Его скрывают, как скрывают накладной