/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy,child_prose, / Series: Мефодий Буслаев

Мефодий Буслаев. Лёд И Пламя Тартара

Дмитрий Емец

Из Нижнего Тартара вырвались темные стражи, которые обращают в бегство даже лучших и храбрейших из темных. Они бессмертны, опасны и жестоки. Страшна им только светлая магия, но Дафна неожиданно становится обычным подростком, Эссиорх сам оказывается жертвой, Ирке предстоит выбор между своими принципами и возможностью вновь оказаться в инвалидном кресле, остальные же валькирии не хотят и думать о помощи темным. Предстоит тяжелая битва, вот только мрак, в лице Лигула, отнюдь не на стороне Мефодия Буслаева.

Мефодий Буслаев. Лёд И Пламя Тартара Эксмо Москва 2007 5-699-20169-6

Дмитрий Емец

Мефодий Буслаев – 7: Лёд и пламя Тартара

Глава 1

ПО КРЫШЕ БОСИКОМ

Кто не умеет получать радость от малого – того не удовольствуешь и многим.

«Книга Света»

Май, май! Какое хорошее слово! Пусть не такое многообещающее и дразнящее, как март. Не такое пружинящее надеждами, как апрель. Май – это нечто уже свершившееся. То, что было пульсирующими древесными соками, прорвалось в листья. В гнездах – птенцы. Мартовские котята, этот сгусток абсолютной любви, пищат в коробках. Скатанный в трубку холст жизни спешит развернуться во всю ширь.

И тут в мае, где-то в середине – в двадцатых числах, неожиданно наступает момент, когда природа на несколько дней замирает. Время останавливается. Все притихает и словно задумывается, а надо ли срываться в лето? За летом неминуемо наступит осень, за осенью – зима. Стоит ли спешить? Не лучше ли повременить здесь и сейчас, в цветущем мае и остановить мгновение, пока оно прекрасно? Следует ли гнать лошадей, нахлестывая их по взмыленным спинам? Куда гнать? Зачем? Не лучше ли предаться неге и покою? Блаженная, сонливая, радостная тишина опускается на город. Даже комиссионеры с суккубами и те затихают, перестают мельтешить и злобствовать, понимая, что не их сейчас дни. Нечего ловить, некого подсиживать.

И вот в эти благостные числа мая Дафна и Мефодий сидели на плоской крыше многоэтажного дома недалеко от Чистых прудов. Вдвоем. Стальные полосы, приваренные изнутри к двери, давали стопроцентную гарантию, что их не потревожат. Полосы Мефодий приварил взглядом, не используя ни перстня, ни силы дарха. Невероятно для мага и почти невероятно для стража.

Теперь Мефу было уже пятнадцать лет, даже пятнадцать с хвостиком. Он сильно рванул вперед. Научился, хотя и не всегда, контролировать свою силу. Годы напряженных занятий и ежедневные понукания руны школяра принесли результат.

Сидеть так, на прогретой крыше, было приятно. Свежеиспеченное блинное солнце надувало щеки, щедро исторгая жар. Оно было похоже на купчиху и, стыдясь своего пышущего кустодиевского здоровья, стыдливо натягивало на нос белые ватные одеяла облаков. «А то еще сглазят! Ну вас всех!» – думало оно.

Босая Даф радостно шевелила пальцами ног. Какое все-таки удовольствие сбросить туфли, когда есть такая возможность! Дафна любовалась небом. Ее голова лежала на коленях у Мефодия. Меф то и дело наклонялся, чтобы поцеловать ее. Даф, мешая ему, надувала щеки.

– Тебя что, совсем не занимает природа? – дразнила она.

– В данный момент нет, – отвечал Меф.

– Эй, наследник темной конторы, ты закрываешь мне солнце! Брысь, Македонский, отойди от бочки!

– Ты что, Диоген?

– Нет. Просто я соскучилась по свету. Зимой солнца не было. Так, какое-то издевательство на заданную тему!

– Слушай, а глаза у тебя не болят? Не слезятся? – спросил вдруг Меф.

– А почему они должны болеть? – не поняла Дафна.

– Ну как! Ты смотришь на солнце, не щурясь. Я бы так не смог.

Даф поняла и засмеялась.

– Ты что, не знал? Это свойство всех светлых стражей.

Ветер унес последние клочки облаков. Теперь солнце сверкало на обшитых новой жестью бортах, по которым, задрав хвост и брезгливо поглядывая вниз, прогуливался Депресняк. Вид у кота был меланхолический. Март и апрель он провел насыщенно. У него стало на семьдесят котят и на четыре шрама больше. Впрочем, как мужчину шрамы Депресняка только украсили. Да и вообще, говоря объективно, в плане внешнего вида Де-пресняку мог повредить только выстрел из танкового орудия с очень близкого расстояния. Все остальное только прибавило бы ему шарма.

Пахло смолой, которой обычно покрывают крыши, расплавляя ее гудящими горелками. Меф отколупнул кусок смолы, рассмотрел, хмыкнул, скатал в шарик и осторожно попробовал на зуб.

– Жвачка для семейных бережливых людей. Дешево и сердито. Раздается бесплатно, упаковками по сорок метров. Не хочешь попробовать?

Даф отказалась. Меф не стал настаивать.

– И правильно. Между нами, дрянь страшенная, – одобрил он.

– Ты уверен, что она неядовита?

Меф дернул плечом.

– А шут ее знает! Статистика не ведется. Хотя ко мне сейчас ни одна зараза не пристанет. Я слишком счастлив.

Даф поспешно зажала ему рот.

– Т-ш-ш! Молчи! Это и плохо, что счастлив! – воскликнула она.

– Почему? – удивился Меф.

– Ни одно эгоистическое счастье не может продлиться долго, если оно полное. Счастье – это пиковое состояние. Все равно что стоять на вершине горы, на площадке шириной в ладонь. Долго не простоишь, ветер сорвет.

Меф задумался. Рассуждения Даф ему не нравились. Для него они были слишком фатальными и заумными. И любят же эти девушки все усложнять!

– Ну и что ты предлагаешь? – спросил он. Даф замотала головой.

– Говорить не буду. Лучше напишу.

Она нашла гвоздь и нацарапала что-то на разогретой смоле. Почерк у нее был немного угловатый с высокими, узкими буквами.

«Единственное условие для счастья – не желать его для себя лично. Счастье в самоограничении», – прочитал Меф и, хмыкнув, заметил:

– Ты рассуждаешь почти как валькирия.

– Ничего удивительного. Валькирии тоже служат свету.

– А если я все же хочу немного личного счастья? Вот так вот просто хочу и все?

Даф вновь взяла в руки гвоздь.

«Любое личное счастье стоит воспринимать как подарок судьбы», – дописала она.

– А почему не вслух? – спросил Меф, с интересом следя за движениями гвоздя.

«Всякое слово, высказанное вслух, теряет силу. Будь трепетен и осторожен».

К концу этой фразы Дафна устала царапать гвоздем, и ей волей-неволей пришлось перейти на слова.

– Главное: не желать чего-то слишком сильно. Там, где человек перегорает, он выбивается из сил. Ровное спокойное горение – вот то, что приносит результат. Ожидать надо спокойно, сохраняя внутренний жар. Радость – это состояние света и покоя, а не буйства.

Меф встал, потянулся. Весенние силы распирали его.

– А слабо хотеть – вообще ничего не получишь. Я люблю искры и вспышки. Чтобы все падало и взрывалось.

Он подбежал к краю крыши и, повинуясь порыву, встал на руки. Согнутые в коленях ноги повисли над бездной.

– Вот как я тебя люблю! Эй вы, мрак и свет, слушайте! Слушайте, старые мудрецы, высохшие над книгами! Слушайте и смотрите, как я люблю Дафну!

Депресняк подошел и, поглядывая вниз, стал тереться о руку Мефа. Он явно поощрял Буслаева свалиться и порадовать скучающего котика новыми впечатлениями. Дафна бросилась оттаскивать Мефа.

– Буслаев, ты сумасшедший! – сердито заявила она.

– Тэ-5! – сказал Мефодий.

– Что за «Тэ-5»? – заинтересовалась Даф.

– «Тип пять» – девушки, которые называют по фамилии.

– Чего?

– Классификация Эди Хаврона. Он вечно что-то такое изобретает. Девушки бывают нескольких типов. Тэ-1 чаще всего зовет своего молчела по имени: «Вася, Дима, Боря». Это нейтральные нормальные девушки, любящие собак и горький шоколад. Клинического психолога этот тип не заинтересует.

– А если Васька, Сережка, Борька?

– Это тот же Тэ-1, но когда он чуть-чуть сердит или, напротив, в игривом настроении. Немного опаснее модификация Тэ-1, которая говорит «Серега, Василий, Борис». Это деловые серьезные девушки с отличной хваткой. Возможно, они и сентиментальны, но хорошо держат дистанцию и выносливы в бою.

– АТэ-2?

– Девушки Тэ-2 говорят «пусик, дусик, зайчик». Эти болтливы, нежны, неплохо готовят и со временем становятся хорошими матерями для девочек. Правда, есть еще вариация «Тэ-2», которая говорит «мой» или «мой муж». Это, по словам Эди, скучные и унылые потребительницы с большими запросами. Пользы от них – нуль.

Даф фыркнула, представив себе Хаврона, который, скользя с подносом между столиками дамского кафе, высматривает интересные типажи.

– А Тэ-3? – спросила она.

– Тэ-3 зовет спутника по имени-отчеству: Аркадий Николаич, Петр Сергеич. Хороший уважительный вариант для третьего брака, но большой страсти тут не светит... Тэ-4 используют клички и прозвища: «Огурец», «сержант», «Лысый» и так далее. С этими девушками неплохо ходить на секцию фехтования или выбираться в горы. Они тащат свои рюкзаки сами и не ноют, что натерли ноги. Хорошие мамы для мальчиков.

– М-да! Я и не знала, что Эдя думает о продолжении рода. Мне казалось, он морально недозрелый, – обрадовалась за Хаврона Даф.

– Эдя – очень даже зрелый. Ты его просто неправильно понимаешь. Лет через десять из него сформируется ужасно правильный зануда, – сказал Меф.

– Так что у нас с Тэ-5? Девушки, которые называют по фамилии?

– Это прекрасные девушки. Самые лучшие. Они обычно самостоятельны или скорее хотят выглядеть самостоятельными. На деле же они очень ранимы. Причем не так, как твой Депресняк, в упор из пулемета, а на самом деле. Их нужно беречь, – осторожно сказал Меф.

Даф взглянула на него с недоверием.

– И это все? Хочешь сказать, что Эдя воздержался от гадостей в адрес Тэ-5. На него это не похоже.

– А вот и воздержался.

– Поклянись!

– Клянусь мамой Тухломона! – сказал Меф, и оба захохотали.

Мифическая мама Тухломона была им обоим хорошо известна. Они представляли ее себе в мельчайших деталях – этакая расплывшаяся плаксивая дама с подвязанными зубами, которая вечно лжет, подводит карандашиком бровки, обожает примеривать чужие вещи, ворует из ресторанов посуду, а в гостях незаметно пересыпает из чужих кошельков мелочь. Кроме того, она жуткая сутяга. Гавкнет, к примеру, соседская собака в подъезде, она сразу подает иск о причинении ей морального и физического ущерба на десять тысяч долларов. Приложения – свидетельство дворника Зайкина, что собаки умеют лаять, и справка от врача ухо-горла-носа об обращении с жалобой на слух.

Сыночек Тухломоша сам наверняка побаивается свою мамашу и при встречах осторожно целует ее в пяти сантиметрах от щеки. Даф с Мефом даже подумывали, не попросить ли Чимоданова вылепить оживающую модель мамаши из пластилина. Технически это было выполнимо.

Неожиданно Депресняк выгнул спину и зашипел. В воздухе возникло полупрозрачное лицо Улиты. Дистанционный вызов. Меф знал, что Улита их сейчас не видит, но может слышать.

– Эй вы! Улизнули и рады? А трудиться кто будет? Я тут вязну в бумагах, – заявила ведьма.

Мефодий покосился на Дафну. Та поднесла палец к губам. Однако Улиту невозможно было одурачить.

– Чего молчите? Не придуривайтесь! – нетерпеливо повторила она.

– Припряги Чимоданова! – посоветовал Меф.

– Чемодан и так загружен. Он порет суккубов. Судя по воплям, очень старательно.

– Тогда Нату! – сказала Даф.

– Нату я засадила писать программу продвижения легких наркотиков на второе полугодие. Скрытая реклама, тематические бренды, создание молодежной моды и так далее. Канцелярия уже бесится. Мы все сроки завалили.

– Нату? Писать продвижение? Да она все из Интернета сдует! Даже шрифты и те не поменяет... Помнишь, какую лажу мы отослали по пропаганде лжи и насилия? Суккубы и те ржали, – возмутился Меф.

Ведьма особо не спорила. Ей было плевать.

– Не нравится – пиши сам. Или пусть Даф пишет.

Даф писать отказалась и спросила, что делает Мошкин.

– Евгешу я послала наказывать комиссионеров, но что-то там подозрительно тихо. Сдается мне, что они задурили ему голову, – сказала Улита, озабоченно оглядываясь.

На самом деле она оглянулась, конечно, в канцелярии, но, казалось, будто ее огромное прозрачное лицо всматривается в лабиринты старых кварталов у Чистых прудов.

– А завтра нельзя? – спросил Меф.

– Кончай отмазываться, Буслаев! Завтра нельзя. Сегодня «зя»! – непреклонно ответила Улита и растаяла.

***

Делать нечего. Пришлось Мефу и Дафне отправляться в офис. Поначалу они собирались те-лепортировать, но после решили, что пройдутсяпешком. Особого рвения лучше не проявлять, а то так припрягут, что взвоешь. Лучшая трудовая тактика в принудительных условиях, как известно, разумный и умеренный пофигизм. Пофигистов начальство терпит гораздо дольше, чем трудяг, которые поначалу вкалывают как гномики в алмазной шахте, а затем, загруженные по уши, выбиваются из сил и начинают грубить.

На полдороге к резиденции мрака Меф неожиданно остановился и придержал Дафну за локоть. Они стояли у девятиэтажного блочного дома, унылого, как десять тысяч его собратьев. Если он чем-то и отличался от большинства, то лишь многочисленными нашлепками кондиционеров, похожими на заклеенные бумажками порезы после бритья.

Обострившаяся интуиция подсказала Мефу, что в подвале что-то происходит. Сделав Дафне знак ступать тише, Мефодий зашел в подъезд. По левую руку протянулись зеленые почтовые ящики, которые с изобретением телефона и Интернета с каждым годом утрачивали свой почтовый смысл и становились просто мусорными ящиками для никогда не выгребаемой рекламы.

Не обращая на ящики внимания, Меф подошел к двери подвала, присел на корточки и уставился на штукатурку. Даф заметила, что Буслаев удовлетворенно усмехнулся. Вот она – маленькая оповещающая руна! Вздумай они зайти в подвал, не стерев ее, там бы уже знали об их появлении.

Меф порылся в карманах.

– Дай монету! – попросил он Даф. Полученной монетой Меф тщательно соскоблил руну.

– А почему не ногтем? – спросила Даф.

– Без пальца останешься. Видишь, внизу насечка? Развлекаются, паразиты! Двойную защиту ставят.

Даф уважительно замолчала. В рунах мрака – а особенно во всяких сопровождающих их пакостях: черточках, усиливающих насечках, зигзагах – Меф последнее время стал разбираться гораздо лучше.

Расправившись с руной, Меф преспокойно открыл дверь и, особо не таясь, спустился в подвал. За грубо сколоченным столом три комиссионера и неизвестный Мефу носатый суккуб в шарфике играли в кости. Они были так увлечены, что заметили Буслаева только когда он поинтересовался:

– На что играем?

Крайний комиссионер поднял глаза на Мефа, узнал его, затравленно пискнул и исчез первым. Остальные поспешно последовали его примеру. Последним сгинул запутавшийся в шарфике суккуб. После него на стуле остались вставная фарфоровая челюсть и небольшой кувшинчик.

– А чего они так перепугались-то, а? – удивилась Даф.

Меф поймал за провод раскачивающуюся лампочку.

– Ты что, не поняла, на что они играли? На эйдосы. А это запрещено. Эйдосы положено сразу сдавать, – сказал он, показывая Даф на песчинки, голубеющие на столешнице.

– А это тогда что? – Даф кивнула на миниатюрную амфору, похожую на те, в которых в Крыму продают ароматические масла. При желании амфора вполне могла поместиться в ладони.

– Не знаю.

Меф взял со стула забытую суккубом амфору. Она была глиняная, с прозеленью, с давними следами морских ракушек. К пробке на серебряной цепочке привязан перстень. Меф осторожно поднял перстень за цепочку, поднес к глазам и обнаружил, что внутренняя часть кольца испещрена знаками, весьма распространенными во времена царя Давида.

– Это уже интересно. Раз суккуб ставил эту штуку против эйдосов, значит, она довольно ценная. Что тут написано? – спросил Меф, разглядывая мелкие знаки, оттиснутые вокруг горлышка амфоры.

– Дай-ка взглянуть! Ага, «Джинн консервированный. Сухая масса без учета тары – 0,5 кг. Срокзаточения – 700лет.Беречъ от огня и прямых солнечных лучей", – с серьезным видом прочитала Даф.

– Правда, что ли? – усомнился Меф.

Даф выдержала паузу. Как все-таки грустно, что ей нельзя врать, хотя бы в шутку.

– Ну хорошо, неправда. Это защитные знаки. Они гарантируют, что джинн не вырвется наружу, если амфора случайно треснет. Типичная перестраховка!.. Хотя видишь вот этот символ? Им отмечали лишь особо опасных джиннов, – призналась она.

– А почему амфора такая маленькая?

– Размер посуды имеет значение только для оптовых покупателей минералки. Для повелителя джиннов, когда он наказывает своих подданных, он непринципиален. В обычный пузырек из-под валерьянки при желании можно упаковать роту ифритов, – снисходительно пояснила Даф. – Эй, что ты делаешь?

– Открываю. Курьеров-то я сколько угодно видел, а нормальных джиннов нет, – сказал Меф и, прежде чем Даф успела предупредить, что нормальных джиннов не бывает в принципе, с хлопком вытащил пробку.

Даф с ужасом уставилась на амфору. Она ожидала дыма, огня, искр. Ожидала заросшего до глаз взбешенного джинна в полосатом халате, мешающего персидские, турецкие, афганские слова. Как известно из общего курса ифритоведения, джинны взаточении добры только первые триста лет. Потом они звереют и дают клятву убить своего спасителя за то, что он не бежал бегом.

Однако ничего подобного не произошло. Из кувшина так никто и не появился. Меф попытался заглянуть в узкое горлышко амфоры. Перевернул ее и потряс.

– Эй, есть там кто?

– Допустим, да. Есть.

Из амфоры неохотно выплыл сизый дымок и сложился в томную даму. У нее были смоляные прилизанные волосы, тонкий нос с горбинкой и большие выпуклые глаза, подведенные фиолетовым карандашом. Ногти длинные, извилистые.

– Кто тут мой повелитель? – спросила она раздраженно, с гортанным акцентом.

– Надевай кольцо! Скорее! – зашипела Дафна на Мефа, на всякий пожарный случай доставая флейту.

Ей хорошо была известна хитрость и непредсказуемость джиннов. Меф послушался. Кольцо было узким, и, накручивая его на палец, он оцарапал сустав в кровь. Полупрозрачная дама насмешливо наблюдала за его попытками.

– Властью, данной мне кольцом Давида, Соломона, Артенома и Сахнаба, племянников визиря повелителя всех джиннов, требую повиновения! – откашлявшись, произнес Меф. Он надеялся, что память подсказала ему верную формулу.

– Слушаюсь и повинуюсь, счастье очей моих! Кстати, меня зовут Гюльнара. А у тебя какое-нибудь имя есть, душа моя? – насмешливо откликнулась дама.

– Мефодий Буслаев.

Гюльнара недоверчиво всмотрелась в него. Меф ощутил, как две струйки тумана коснулись его глаз, скользнули по вискам и легко сомкнулись на затылке. Длинные волосы Мефа предупреждающе заныли. Поняв, что джинша элементарно прощупывает его, Буслаев с негодованием оттолкнул духа сконцентрированным лучом воли. Джинша отступила, замахала руками. Незримое кольцо вокруг головы Мефа разжалось.

– Фуй! Молодой, а сердитый! А знаешь ли ты, молодой и сердитый, что кто-то недавно искал ключик к твоей силе? Хотел немного полакомиться. Я вижу это по твоей ауре.

– Бред! Цыганщина!

– Кому бред, а кому нет. Ее прокусили на глубину двух слоев. Тебя спас лишь третий слой. Хороший слой, крепкий, как кольчуга! Будь осторожен, счастье очей моих. Не теряй бдительности или однажды утром будешь лежать в кровати холодный и выпитый. Помни об этом! – прошептала Гюльнара.

Шепча, она безостановочно вилась вокруг Мефа. Ее зрачки то сужались, то расширялись. Тонкие руки касались то щеки, то рукава. Несмотря на бесплотность джинши, прикосновения были вполне материальны. Меф ощутил легкое головокружение.

Даф спокойно подошла и наступила ему на ногу. Меф ошарашенно повернулся к ней и разорвал контакт со взглядом Гюльнары. Голова сразу перестала кружиться.

– Не давай ей себя касаться! Не смотри выше подбородка. Это гипноз! Такой же, как у Наты! – сказала Даф.

Недовольная, что ей помешали, джинша Гюльнара с досадой уставилась на Даф.

– Кто это топчет тебя ножкой тридцать шестого размера? Неужели твоя девушка? Да еще и блондинка? Фуй, какая феноменальная пошлость! Блондинки скучны как белые мыши! У них в жилах не страсть, а обезжиренный кефир.

Даф растерялась.

– Спасибо. Буду иметь в виду, – сказала она. Гюльнара протянула руку и похлопала ее по щеке.

– Да не за что, дорогая. Спрячь дудочку! Я не настроена никого убивать.

– Как-то я не особенно вам верю, – пробормотала Даф.

– Ну и не верь. Бывает, и я становлюсь истеричной, но только при определенных обстоятельствах. Что это за обстоятельства, говорить мне сейчас не хочется.

– Э-э... Ну да... А вопрос можно? Разве джинны бывают девушками? – поинтересовалась Дафна.

Гюльнара снисходительно посмотрела на Даф. Ее длинный ноготь очертил в воздухе прямую дымную линию.

– Дорогая, на тупые вопросы я не отвечаю. Я их задаю, – джинша изогнулась в воздухе змеиным движением и повернулась к Мефу. – А почему молчит мой повелитель? Может, он ради разнообразия сам желает что-то спросить?

– Как ты попала в кувшин? – поинтересовался Меф.

– Учитывая, что среди нас есть блондинка – даю ответ сугубо для блондинок. Меня заточил плохой дядя – повелитель джиннов. Старый урод с километровой бородой хотел взять меня замуж.

– А ты не хотела? – сочувственно спросил Меф.

Гюльнара насмешливо мотнула головой.

– Почему же не хотела? Я женщина авантюрная и к богатым папикам отношусь с симпатией. Но у нас возник маленький принципиальный спор: кто кого возьмет в гарем. Он меня в свой или я его в свой, мужской, разумеется. Финал бьл предсказуем. Старый осел взбесился и стал сыпать проклятиями. У него это неплохо получилось. Я оказалась в амфоре, а амфора на океанском дне. Он поклялся, что уничтожит меня, если я когда-либо хоть нос высуну из кувшина. Ну и ладно. По крайней мере я смогла насладиться одиночеством.

Меф засмеялся. Даф ощутила укол ревности. Эта наглая джинша с мятными глазами могла плохо повлиять на ее Мефа в нравственном плане.

– Послушайте! Можно вопрос? – сказала Даф напряженным голосом.

– Что блондиночка хочет узнать? Почему до солнца нельзя дотянуться ручками, если его видно глазками? Почему яблочко снаружи красное, а внутри белое?

– Блондинка хочет узнать, как может джинша, такая красивая, такая большая, поместиться в такую маленькую амфору? – сказала Даф.

Меф поперхнулся. Гюльнара посмотрела на Даф долгим проникновенным взглядом. Той стало не по себе.

– Дешевая разводка! Неужели мы, джинны, так похожи на идиотов? Того, кто первым пустил слух, будто джинна так просто поймать «на слабо», стоило бы сварить живым в масле, – процедила Гюльнара сквозь зубы.

– Ну я считала... мне действительно хотелось убедиться, что вы поместитесь... Вы такая крупная дама, а кувшин такой крошечный, – заметалась Даф.

– Что, правда, хотелось? Без подвоха? Ну так и быть! – смилостивилась джинша.

Она превратилась в дымок и скользнула в амфору. Даф с торжеством заткнула ее пробкой, но тотчас услышала издевательский хохот. Рядом с сосудом материализовалась Гюльнара.

– Нет, солнце мое, ты все-таки конкретная блондинка! Разумеется, я тебя надула. Запустила в кувшин морок, сама же осталась здесь, – прощебетала она. – А теперь, блондинка, не обижайся, но я тебя убью. Джинны не прощают тех, кто пытался их одурачить!

Даф попятилась. Джинша неторопливо плыла к ней. Меж ее длинных ногтей скользили синеватые молнии.

– Властью, данной мне кольцом Давида, Соломона, Артенома и Сахнаба, племянников визиря повелителя всех джиннов, приказываю тебе остановиться! – крикнул Меф.

Гюльнара насмешливо покосилась на него.

– Я бы с радостью, мой сладкий! Для тебя все, что угодно, а для Артенома с Сахнабом и подавно. Да не слышу я! Уши заложило, – сказала джинша. Даф вскинула к губам флейту, но не успела довести маголодию даже до середины. Гюльнара хлестнула ее внезапно удлинившейся рукой. Паралитический разряд боли прошел по флейте и заморозил Дафне щеку. Флейта вылетела у Даф из пальцев. Даф отскочила, ударилась о стену, отползла. Она увидела, как между ней и джиншей, занося меч, метнулся Меф.

– Отойди, тебе говорят! Не трогай ее!

– Не мешай, повелитель! Я должна отомстить! – шипела джинша.

Однако прежде чем клинок, опасный для джиннов не меньше, чем для других бессмертных, коснулся Гюльнары, случилось непредвиденное. Едва тень от рукояти меча упала на ее лицо, как джинша внезапно застыла. Ее лицо перекосилось, побледнело. Глаза стали сползать на подбородок.

– Повелитель джиннов здесь! Он нашел меня! Не отдавайте ему перстень, хозяин! Спрячьте меня! – закричала она и с быстротой молнии нырнула в амфору.

Меф поспешил заткнуть амфору пробкой. На этот раз джинша действительно оказалась внутри.

– Что ее так напугало? Твой меч? – спросила Дафна.

Буслаев пожал плечами.

– Нет. Сдается мне, она испугалась обычной тени.

– Тени твоего меча? Буслаев посмотрел на меч.

– Не знаю. Может, не в мече дело? Может, она вообще боится теней, даже случайных? У каждого джинна есть какая-то древняя фобия. Иногда смешная, – сказал Меф.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, но догадываюсь. Должно же быть нечто, что ограничивает их силы? И что будем делать с этой амфорой? Забросим куда подальше?

Даф, подумав, сочла этот план не самым блестящим.

– Лучше возьмем с собой. А перстень отдай мне. Тогда в следующий раз она на меня не набросится, если что, – сказала Дафна и сунула амфору в карман.

– Так я и знал, что придется его снять. Бедные маги! И как они только так ходят? – проворчал Меф, начиная скручивать перстень.

Прежде чем окончательно уйти из подвала, Даф подошла к столу и тщательно сгребла с него все эйдосы. Меф сделал вид, что смотрит в сторону и ничего не замечает. Интуиция подсказывала, что мраку придется ждать возвращения этих эйдосов долго, очень долго. Когда Мефодий и Дафна прибыли на Большую Дмитровку, 13, оказалось, что Улита все как всегда, преувеличила. Дела худо-бедно разгреблись и без них. Снаружи у стены носами в сетку стояли наказанные комиссионеры. Их было около двухсот и все они, шмыгая носами, хором ныли: «Евгений Петрович! Мы больше не будем!» Даф хихикнула.

– Ты понял, Меф, кто такой Евгений Петрович?

– Не-а.

– Мошкин. Я же говорила: можно не спешить, – сказала она.

– Что Мошкин?

– Он не стал никого пороть, а просто наказал всех разом. А Улита опасалась, что он не справится, – сказала она.

Так как комиссионеры стояли снаружи сетки, охранная магия резиденции их не скрывала, и у прохожих они вызывали недоумение. Многие останавливались и начинали интересоваться, что это: акция протеста, но тогда против чего? Рекламу снимают?

Примазавшийся к наказанным комиссионерам Тухломоша и здесь не сплоховал. Он суетился, бегал между прохожими, расставлял самых любознательных между ноющими комиссионерами, прикидываясь дурачком, заставлял повторять формулу отречения и за короткое время прибрал к рукам около десятка эйдосов.

– Пошли отсюда! Здесь воняет: с одной стороны глупостью, а с другой стороны подлостью, – сказала Даф.

Она терпеть не могла оба этих запаха. Мефодий с Дафной нырнули под сетку и, опознанные охранной руной, вступили в резиденцию мрака. Улиты на первом этаже не было, и они сразу поднялись на второй. Даф успела как раз вовремя. На-та уже заносила скрученную трубкой газету, собираясь прикончить чудом залетевшую в здание муху.

– Не трогай! – закричала с лестницы Даф. Видя, что Вихрова не остановится, а добежать

она не успевает, Даф схватилась за флейту. Штопорная маголодия оторвалась от флейты одновременно с тем, как опустилась газета. Мгновение – и в кирпичной кладке справа от окна возникло круглое отверстие размером с мяч для слоновьего футбола.

Муха, целая и невредимая, вылетела в дыру. Ната тупо уставилась на свою руку. Газета в ее ладони догорала. Собственно, газета и была мишенью Даф. Все остальное произошло само собой, Маголодии не умеют притормаживать, встретив первую цель.

– Ой! Я не хотела! Это была первая муха вэтом году. Такая медлительная, такая неуклюжая. И как у тебя на нее рука поднялась? – сказала Даф с укором.

Меф подошел к дыре и, просунув голову, выглянул наружу. Осколки кирпича пробили окружавшую дом строительную сетку. Собравшаяся под окнами толпа (за вычетом комиссионеров, понятное дело) недоумевала, не понимая, что это было. Защитная магия пятого измерения превратила летевшие осколки в ничто, распылив их и сделав безопасными, но звук все же был слышен.

– Операция по спасению клопа прошла успешно. В ходе операции убиты семь панд и один бенгальский тигр. Мирным ракетным ударом защитников козявок зоопарк разрушен до основания, – насмешливо прокомментировал Меф.

– Я же сказала, что нечаянно и прошу прощения! – повторила Даф.

– А толку? Я на тебя не обиделся, а Вихрова все равно не простит. У нее все обиды записаны, а все услуги проштампованы. Она если соль за обедом тебе передаст, ты у нее на всю жизнь в долгу, – продолжал Меф.

Ната скорчила рожу и показала ему язык. Они с Мефом пикировались уже давно. Подлавливать друг друга стало для них спортом. Даф порой опасалась, как бы эта битва двух остроумий не перешла во что-то более серьезное.

– Шире ротик, еще шире! Язык нормальный, пациентка Вихрова! Налета нет. Вы допущены к занятиям в колледже сантехников, – одобрил Меф.

– Чудовищно смешно, Меф! Признаться, такой парочки придурков, как вы с Даф, мне давно не приходилось видеть! Неудивительно, что вы спелись. Друг другу вы изумительно подходите, – сказала Ната с досадой.

Даф кивнула.

– Ты не поверишь, Вихрова, но от тебя это слышать втройне приятно. Возможно, ты сама этого не знаешь, но у тебя верный глаз на такие вещи, – заметила она.

Дверь комнаты Чимоданова открылась. Выглянул Петруччо. Зудуку он держал за ворот и помахивал им, как сумкой.

– Что тут взрывают и, главное, почему без меня? – поинтересовался он.

– Исчезни! – сказала Ната.

– Почему так сразу: исчезни? Подчеркиваю: у меня двенадцать новостей. Некоторые из них даже хорошие. Например, пятая и одиннадцатая. Восьмая и девятая тебя немного утешат. Хотя они на любителя. Зато третья, седьмая и последняя совсем плохие.

– Чемодан! Отвали! – морщась, велела Ната. Она знала, что Чимоданов слушает лопухоидные новости, а после их старательно пересказывает. На какой бирже подорожала нефть, в какой банановой стране случился переворот и что сказал известный певец своей жене, которая взяла в дом сразу двенадцать бесприютных кошек. Ната же мало интересовалась новостями, не имеющими отношения к ней лично. Это был ее принцип. Исключение она могла сделать только для слов певца и то по настроению.

– Да пожалуйста! Не хочешь ничего знать – можешь и дальше пребывать в тупости! – обиделся Чимоданов и скрылся в комнате.

Ната машинально посмотрела ему вслед и взглядом, зорким как у старенькой снайперши, которая, страдая от отсутствия атакующей цепи врага, подглядывает за соседями, внезапно углядела под кроватью у Чимоданова нечто интересное. С краю у ножки, примерно на треть прикрытый соскользнувшим покрывалом, стоял небольшой красный чемодан.

– Что у тебя там? – спросила она.

Если бы Петруччо равнодушно сказал: «А, всякое барахло!» или даже ничего бы не ответил, Ната сразу потеряла бы интерес. Однако Чимоданов проследил направление ее взгляда и занервничал.

– Ничего! – быстро сказал он и захлопнул дверь перед носом у Наты.

– Нет, вы видели? Интересно, что он там прячет? – спросила Ната. Ее шустренький носик задвигался беспокойно, как у лисы.

– Думаю, динамит! Или пистолет-пулемет с патронами. И, кстати, не советую влезать, – равнодушно сказала Даф.

– Почему?

– У Мефа спроси!

Ната оглянулась на Мефа.

– Спрашиваю!

– Ну они с Зудукой обожают гранаты на растяжках повсюду присобачивать. Как-то я открыл у него ящик стола – ручку искал, а там граната на леске. Рвануло капитально. Я едва защиту выставил, – неохотно ответил Буслаев.

Откуда Чимоданов берет оружие и боеприпасы в резиденции мрака, давно не обсуждалось. Ученик стража мрака способен достать все, что угодно. Да и крупные чины, которым Петруччо продлевал аренду (он получил уже доступ к печати), традиционно притаскивали в своих дипломатах массу подарков. Будучи людьми неглупыми и зоркими, они отлично знали, кому и что дарить. Мефу – холодное и метательное оружие, Улите – косметику и шоколад, Нате – вещички из бутиков и модную одежду, Петруччо – автоматические пистолеты и взрывчатку. Грустнее всего было Мошкину. Ему обычно дарили какую-нибудь картинку с пасущейся овечкой, гороскопы или популярные книжечки: «Как перестать дрожать и начать жить». На лестнице послышались шаги. В гостиной второго этажа появилась Улита. Заметно было, что ведьма не в духе. В руках она держала журнальчик «Сплетни и бредни», из которого доносились приглушенные вопли и сосредоточенное мужское сопение. И вопли, и сопение имели отношение к заголовку: «Задушенная телезвезда рассказывает подробности своей смерти. „Встречи со знаменитыми покойниками“ Гробыни Склеповой и Грызианы Припят-ской снова в эфире».

– Болваны! Всех бы поубивала в алфавитном порядке, пропустив только букву У! – пробурчала Улита, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Потому что с «У» начинаются «уроды моральные»? – спросила языкастая Ната.

– Потому что с «У» начинаюсь я! – ответила ведьма с таким вызовом, что Ната сразу заглохла.

Заметив, что Улита смотрит на дыру в стене, Даф поспешно загородила дыру спиной.

– Привет! Я понимаю, что все мы ужасно виноваты, но я больше всех. Если хочешь кого-нибудь убить, начни с меня! – проворковала она с улыбкой, подобную которой Дейл Карнеги уже много лет репетировал с суккубами в третьем отделе Тартара, отлучаясь только, чтобы вздремнуть на сковороде.

– С тебя, светлая? Зачем ты мне нужна? Улита встряхнула журнальчик и, согнав телезвезду, которая с негодованием демонстрировала на шее красный оттиск пятерни, показала заметку мелким шрифтом. Заметка притулилась внизу страницы. Состояла она всего из нескольких строк.

– Запомните: все действительно важные новости в прессе всегда пишут мелкими буквами. Все, что написано крупными, не стоит того, чтобы терять время, – заявила Улита.

Она так размахивала журнальчиком, что Мефу пришлось поймать ведьму за кисть и отобрать у нее «Сплетни и бредни».

– Эй, а по-хорошему попросить! На Дафне пробуй свои милицейские заломчики! – весело закричала ведьма.

«Два вампира и ведьма убиты вчера ночью в районе Чумного Кладбища на Лысой Горе. Проводится расследование. Бессмертник Кощеев запросил консультативную помощь у уп.д.к.м. и отдал дело под личный контроль магу Тиштре», – прочитал Меф.

– Ага, ну раз Тиштре, значит, никаких результатов не ожидается. Через полгодика дело потихоньку прикроют, – со знанием дела сказала Ната. Она успела уже въехать, что к чему.

– А что за птица «уп.д.к.м.»? «Упырь дебильный клинический маниакальный»? – полюбопытствовал Меф.

– Не исключено. Но чаще все же: «управляющий делами канцелярии мрака», – корректно пояснила Улита.

– Оп-с, ну я почти угадал! – сказал Меф и взглянул на обложку.

Телезвезда забилась в истерике, пытаясь обратить на себя его внимание. Меф мельком подумал, что если она и при жизни вела себя так назойливо, то финал был вполне закономерен.

– Постой, да это позавчерашний журнал! – сказал Меф.

– Я тоже умею различать числа... А кто виноват, что у меня нет времени читать? То Эссиорх с поцелуями лезет, то Арей с работой, – огрызнулась Улита.

При упоминании о лезущем с поцелуями Эс-сиорхе Дафна незаметно толкнула Мефа ногой. Она готова была поспорить, что дело тут обстоит как раз наоборот.

– Эссиорх, хех! Бесплатное приложение к мотоциклу? Тебя вечно тянет на тупых. Пытаешься подстраховаться и избавить будущих потомков от избытка ума? – съехидничала Ната. Как всегда, язык говорил у нее прежде, чем мозг успевал подумать.

Улита посмотрела на нее таким взглядом, что у Наты заледенели десны. Рот перекосился. Губы повело в сторону, как после зубного укола.

– «Тупой» – это слово для качка, который жрет ложкой протеин, чередуя его с детской кашкой «Малыш», – сказала ведьма негромко, тем шепотом, которого понимающие люди боятся больше, чем крика. – Мой Эссиорх не такой. В одной выхлопной трубе его мотоцикла больше ума, чем будет у тебя когда-либо. Поняла?

Ната случайно посмотрела в глаза ведьмы – в белые глаза с исчезнувшими от ярости зрачками – и лицо у нее стало пепельным.

– По-по-по... – промычала она непослушными губами.

– Это хорошо, что по-по-по... А то был бы тру-тру-труп! – проворчала Улита, остывая. – В общем, мне совсем не нравится это сообщение. В магическом мире не так часто происходят убийства, особенно когда убивают сразу троих, – добавила она.

– И особенно у Чумного Кладбища на Лысой Горе, – произнес кто-то.

На верхней ступеньке лестницы, ведущей с первого этажа, сидел Арей. Никто не заметил, когда он появился. Во рту у мечника была веточка кипариса. Меф знал, что весной мечник переносится в горы и подолгу сидит там, прислонившись спиной к скале и думая неизвестно о чем. Весна тревожила и его, возвращала воспоминания.

Меф внимательно посмотрел на барона мрака. Тот определенно слышал обо всем не впервые.

– Вы уже знали обо всем, да? – спросил Меф. Арей кивком подтвердил, что да, знал.

– Да. Это я заставил Улиту прочитать заметку. Мне интересна была ее реакция.

– Никто меня не заставлял! Я прочитала сама, – обиделась ведьма.

Движением губ Арей перегнал веточку в другой угол рта.

– Ну разумеется. И желание взять журнальчик у тебя возникло тоже само, – сказал он.

Улита обиженно замолчала.

– Из Канцелярии мрака никаких депеш не поступало. Я специально проверил. Обычная брехливая писанина. Только кожу зря переводят. Если бы не болтливые маги с их журнальчиками, мы бы вообще ничего не узнали.

– Я думал, на Лысой Горе у нас есть информаторы, – сказал Меф. Ему не раз приходилось получать от них бумаги и отправлять ответы.

Арей обмотал вокруг пальца и оторвал от рукава распустившуюся нитку. Кажется, в данный момент его интересовал только его рукав.

– Этому камзолу всего два века, а нитки уже рвутся. Жаль, что нельзя казнить портного... А информаторов, боюсь, придется заводить новых.

– А куда подевались старые?

– По странному стечению обстоятельств все три наших информатора оказались ночью у заброшенного Чумного Кладбища. Ума не приложу, зачем. Версия, что они решили накопать мертвяков на ужин, кажется мне малоубедительной. Все-таки последнему захоронению там уже семьсот лет, – без тени юмора сказал Арей.

Даф быстро взглянула на него. Ее, признаться, шокировал цинизм стражей мрака. Она усматривала в нем что-то демонстративное, скорее защитное, чем действительно циничное. Впрочем, второе искусственное «я» порой незаметно замещает первое. Прилипшую маску, пропитанную ядом, не отдерешь от лица иначе, чем с кожей.

– Так эти два вампира и ведьма... – начала она.

– Элементарная логика подсказывает, что это они и были. Иначе никак не могу объяснить их молчание, – отрезал Арей.

Что-то зазвенело. Суетливо и весело запрыгали осколки. Какой-то круглый предмет, похожий на кочан капусты, пробил стекло гостиной и покатился по полу, остановившись лишь у ног Дафны. Депресняк зашипел, выгнул спину и упруго вспрыгнул на подоконник. Даф тупо разглядывала то, что лежало у нее под ногами, и все никак не могла понять, что это?

Землистая щека, волосы, странно белое, чужеродно плоское ухо, перекошенный рот. Сознание замедлилось. Отдельные части никак не склады вались в целое. Наконец она поняла и завизжала. Когда у нее заканчивалось дыхание, она переводила его и визжала снова. Меф схватил ее и насильно повернул к себе, чтобы Дафна не смотрела.

– Успокойся! Не смотри! Все хорошо! – утешающе бормотал он, гладя ее по плечам и спине. Даф перестала кричать, только вздрагивала.

Улита присела на корточки и, не дотрагиваясь, стала разглядывать разбивший стекло предмет.

– Надо же! Голова. Из катапульты, что ли, ее метнули? Ни сетка не остановила, ни защитная магия, – сказала она озадаченно.

Арей бросился кокну, выглянул, однако снаружи никого уже не было. Барон мрака понял это сразу, Меч исчез из его руки. Арей неторопливо подошел, наклонился и, без особых эмоций, как капустный кочан в сетке, поднял голову за длинные светлые волосы. Лицо наискось рассекала ножевая или сабельная рана. Правый глаз смотрел кровавым провалом.

Арей внимательно изучил голову, хмыкнул и подул ей на лоб. Голова исчезла.

– Не ошибусь, если скажу, что это была голова Дафны. Хотя она и изуродована, узнать ее легко, – сказал мечник.

– Настоящая? Не муляж? Не глина? – непонимающе спросил Меф, прижимая к себе тихо плачущую Дафну.

– Вполне настоящая. Кто-то вырастил Дафну или скорее подобное ей биологическое существо с помощью магии, отрезал голову и подбросил нам. Довольно сложный и трудоемкий процесс.

– Зачем?

Арей вытер ладонь о штаны.

– Такой способ обычно применяют, когда стремятся предупредить или запугать. Но ведь никто не испугался? – спросил барон мрака с особым, настойчивым выражением.

– Никто, – выговорила сквозь слезы Дафна. – Но ей... мне было не больно?

– Думай сама. Это был мычащий бессловесный клон, не обладающий ни твоей силой, ни способностью соображать. Его вырастили слишком быстро, чтобы он сумел чему-то научиться. Но ему было больно, – жестко сказал Арей.

– В следующий раз мы клонируем Лигула и будем отрабатывать на нем колющие удары! Пытать его раскаленным железом! – сквозь зубы произнес Меф.

Почему-то, хотя явных доказательств не было, он не сомневался, что угроза исходит именно от горбуна.

Арей усмехнулся краем рта, помолчал.

– Зачем же клонировать, когда есть оригинал?

Только много ударов здесь едва ли пройдет. Его хорошо охраняют. Но даже одного точного удара может быть вполне достаточно. Отсечь голову и разбить дарх, – негромко произнес он.

???

– И будь осторожен. Слова материальны. Тот, кому они предназначены, всегда услышит, – продолжал мечник.

Мефодий недоверчиво смотрел на него.

– Вы предлагаете мне... – начал он.

Арей сделал быстрое движение указательным пальцем, и голос замер в горле у Мефа.

– Не надо имен. Я ничего не предлагаю. Я только рассуждаю. Допустим, случится невероятное чудо, и Лигул погибнет. Упадет на перочинный ножик или подавится горошиной... Но подумай вот о чем! Трон мрака пуст быть не может. Ты готов занять его? Тогда, может, готов к резне, которая начнется сразу после гибели Лигула, если трон останется не занят?

Меф, к которому голос так и не вернулся, вопросительно посмотрел на Дафну. Та быстро и незаметно мотнула головой.

– И еще одно, – задумчиво продолжал Арей, глядя на разбитое стекло. – У меня почему-то нет железной уверенности, что это сделано по приказу Лигула. У нас слишком мало фактов. Думаю, разгадку нам придется искать на Лысой Горе.

Глава 2

ТРЕВОЖНОЕ УТРО ВАЛЬКИРИИ-ОДИНОЧКИ

Страсть часто превращает умного человека в глупца, но не менее часто наделяет дураков умом.

Ф. де Ларошфуко

В каждый конкретный момент жизни существует хотя бы одно препятствие, которое мешает расслабиться и ощутить себя счастливым. Бывает, что таких препятствий два или три, но чаще все же одно. Мелкое, досадливое, назойливое. У каждого оно свое и потому всякому другому кажется пустяком. Для кого-то это достающий одноклассник/однокурсник. Для другого – прыщи на лбу. Для третьего – пустой карман. Для четвертого отсутствие близкого человека или, напротив, слишком назойливое присутствие того, кто считает себя таковым.

Кажется, если вот сейчас взять и отбросить это единственное, вытащить занозу, то жизнь станет праздником. Разве не так все устроено, что через каждые год-два все предыдущие проблемы становятся смешными, а те люди, которых раньше боялся, кажутся жалкими? И смешно, и досадно: неужели этот прилизанный толстячок, трусливо пропускающий все машины на дороге, – бывший начальник, отравлявший жизнь? А этот лысеющий и грустный мужчина с коляской, в которой сидит диатезный младенец – бывший жених, ушедший к другой? А сутулый и смущенный шкет, застенчиво сующий влажную ладошку, тот самый дворовый хулиган по кличке Ржавый, встречи с которым боялся настолько, что в собственный подъезд решался проскочить лишь под охраной взрослых?

Но вот нет уже ни одноклассника, ни прыщей, есть деньги и близкие люди, но как по волшебству появляется какое-то иное препятствие, и от ожидаемого счастья тебя отделяет новая стена. И опять все как прежде. Кусаешь губы и вновь чего-то ждешь.

Иллюзия состоит в том, что человеку кажется, будто избавившись от одной занозы, он не обретет другой. Работа стражей мрака в том и состоит, чтобы поддерживать эту иллюзию. В нужный момент добавлять на хребет человека новый вес проблем по мере того, как бедолага приспосабливается к прежним нагрузкам. И тогда измотанный, обессилевший, отчаявшийся человек падет...

Главное вовремя понять, что всех камней с дороги не уберешь. Видимо, счастье не в том, чтобы избавиться от одного препятствия и сразу обрести другое, но чтобы быть счастливым, вопреки всему. Наши беды не снаружи – они внутри нас Никто не способен устроить у нас в душе такой мрак, какой мы сами себе устраиваем и причем совершенно бесплатно.

Именно об этих противоречивых вещах думала валькирия-одиночка лежа утром в гамаке. Обычно бывало так: она просыпалась на рассвете и размышляла, не делая ни одного лишнего движения. Серьезная травма, от которой ее исцелил только шлем валькирии, с раннего детства приучила Ирку к созерцательной неподвижности. Это было лучшее время для мысли – свежее, утреннее, обостренное. Именно в этот час она понимала многие вещи, которых в другое время просто не замечала или не обращала на них внимания. Часов около шести Ирка засыпала вновь, примерно на час или на полтора, после чего вставала уже окончательно.

Дверь скрипнула. Ирка поспешно закрыла глаза. Антигон просунул в щель голову, подозрительно огляделся и уставился на валькирию. Кажется, мерзкая хозяйка спит. Лицо спокойное, разве что бледное. Антигон шмыгнул лиловым носом и, вернувшись за перегородку, поставил булаву в угол.

Посидел немного на сундуке, заменявшем ему кровать, и стал возиться: колоть полено на щепки, растапливать печку-буржуйку. Обычная утренняя история. Скоро мерзкая хозяйка проснется и захочет есть. Это только на словах она терпеть не может кашу. Пригорела, от котелка не отшкрябаешь, да и котелок мыть, мол, надо. А чего его мыть, когда через час-другой в нем же варить картошку на обед? Картошка-то в мундире, не все равно ей, в каком котелке полеживать?

Лес не ресторан, а он, Антигон, не повар. Разве что Багров принесет порой чего вкусное, подкормит валькирию. Иной раз индейку, в другой раз – две-три пиццы, а то и целый обед из ресторана. Некромаги всегда умеют устраивать быт. Вот только вопроса, откуда взял, им лучше не задавать. Так спокойнее.

Для стряпни Антигону потребовалась вода. Воду они хранили снаружи, в ведре, висевшем на гвозде у люка. Иначе на крошечной кухне было не развернуться. Кикимор потянул люк и внезапно понял, что на люке не было защитных запуков. Ну и дела! Они что, всю ночь провели без магической защиты? Кикимор стал лихорадочно припоминать, ставил он с вечера запуки или нет, но так и не вспомнил и в наказание сильно дернул себя за рыжие бакенбарды.

«Антигон славный! Антигон все помнит! Думай, башка, думай!» – сказал он и ударил себя кулаком по носу. В выпуклых глазах сразу выступили слезы. Кикимор удовлетворенно кивнул. Этого он и добивался.

Оно-то понятно, что молодая валькирия относится к низшей магии небрежно, без должного уважения, да только не от большого это ума. Небось и лапоток с домовым отказалась перетащить на веревке в «Приют валькирий». А перетащила бы, было бы на кого хозяйство перекинуть. Он-то, Антигон, не настоящий чистокровный домовой, а так, ни то ни се.

Но так или иначе утро наступило. Ежедневник жизни решительно открылся на новой странице.

Днем Ирка и Матвей Багров сидели в «Приюте валькирий» и беседовали. Все окна в вагончике были распахнуты настежь. Погода снаружи славная, радостно-весенняя. Молодая листва, промытая дождем, была того невероятного цвета, который в обычное время встретишь только у салата. Воробьи производили радостную суету в ветвях боярышника. Казалось, вся природа ждет от наступающего лета чего-то особенно хорошего.

Антигон прохаживался поблизости и меланхолически шмыгал носом, роняя на практике все, что можно было уронить лишь в теории. Подразумевалось, что ему поручено сварить кофе. С другой стороны, медленнее Антигона с поручением справился бы только вампир, в принудительном порядке переведенный на томатный сок.

– Небось Мефодию Буслаеву ты кофе быстрее делал! – дразнила его Ирка.

– Вы меня уже сто раз этим попрекали, тош-нотская хозяйка! Дохляндий Слоняев мог убить госпожу! Антигон спасал ей жизнь! – огрызался наследник кикиморы.

– Жизнь спасают другими способами! Оружием! Не угощая гадов кофе! – заявил Матвей Багров. В последнее время любое, даже случайное упоминание о Мефе раздражало его до крайности.

Антигон посмотрел на Багрова и замерцал носом, алкоголическим по сути, но ехиднейшим по существу.

– Тебе самому не надоело, некромаг? Если бы можно было убить языком, в последние три месяца ты бы прикончил Дохляндия Слоняева раз триста, – вкрадчиво заявил потомок домового и кикиморы и отправился в соседнюю комнату грохотать чайником.

Багров смутился. У него достало ума признать, что Антигон прав. Меф стал его занозой. С тех пор, как ученик волхва понял, кого любит валькирия-одиночка, он думал о Мефе даже чаще, чем об Ирке. Ненависть – чувство более мучительное, нежели любовь, особенно если к нему примешивается уязвленное самолюбие.

Ирка потянулась как кошка. В такое утро чувствовать себя несчастной было нереально. Жизнь и веселье переполняли ее. На столе лежал разрезанный ананас и большой кусок ветчины, в котором торчал охотничий нож. И то и другое принес, разумеется, Багров.

– Откуда? – спросила Ирка неосторожно.

– Что, нравится? Мне тоже нравится. В мертвяке одном нашел, – небрежно отвечал Матвей.

– Ветчину???

– Прости. Я думал, ты про нож спрашиваешь, – сказал Багров.

Ирка схватила со стола зачитанный учебник сербского языка (ей органически требовалось постоянно чему-то учиться) и, смеясь, бросила его в Багрова.

– Мимо! Книги нельзя бросать плашмя. Нужно вкручивающим движением, стараясь попасть переплетом в кадык! – назидательно заявил Багров.

– В следующий раз так и сделаю. Причем запущу не тонким учебником, а энциклопедией. А пока скажи: ты мог бы полюбить глупую женщину? – спросила вдруг Ирка. Вопрос возник сам собой. Заранее Ирка его не продумывала.

Матвей наклонился и, подняв учебник, сдул с него пыль.

– Это в порядке демагогии или деловое предложение? – уточнил он.

– Это просто вопрос. Серьезный.

– Ну хорошо. Тогда и я, так и быть, стану, серьезен. Глупую и радостную женщину или глупую и раздраженную?

– А что, такая уж большая разница?

– Колоссальная. Радостная женщина по определению не может быть глупой. Даже если бегает босиком под дождем, ест снег и бросается книгами... И потом кто тебе сказал, что ты глупая?

– Опять двадцать пять! Ты можешь все стрелки не переводить на меня? Есть такое слово «абстракция», – сказал Ирка.

– А есть такое понятие – «долгое динамо». Девушка не говорит ни «да», ни «нет», но и не отпускает тебя.

Ирка оскорбилась.

– Это я тебя не отпускаю? Антигон, открой дверь!

– Я не нанимался двери открывать! – сердито отвечал кикимор.

– Антигон, сейчас схлопочешь! – крикнула Ирка.

– Ага, дождешься тут, как же! Поцелуи одни. Хоть бы пинок разик дала, а то не допросишься. Те валькирии, которые думающие, они небось каждый день своих оруженосцев по мордасам утюжат! Заботятся, значит, чтобы все путем! – проворчал кикимор, плевком в пространство показывая, что он думает по этому поводу.

– Так тебя целуют? Старик, как бы я хотел оказаться на твоем месте! – воскликнул Багров.

Ирка смутилась. Она в самом деле нередко бросалась тискать и целовать Антигона, когда ей бывало весело. Уж очень потешно он ругался и отбивался.

Кикимор хмуро уставился на Багрова. Уступать ему свое место он явно не собирался.

– Мечтать не вредно. Мечтать опасно, – резонно отвечал Антигон.

Ирке за это захотелось расцеловать его снова. Видя, что против него ополчилась не только Ирка, но и Антигон, Багров вспылил.

– Знаешь, валькирия, чего ты действительно хочешь?

– Ну и чего?

– Ты просто хочешь быть несчастной со своим идиотом Мефом! У тебя на лице написано: счастливой не буду, но страдать умею со вкусом. Прям хоть табличку вешай: «Копаюсь в себе совковой лопатой! Не справляюсь с объемом работ! Срочно пришлите экскаватор!»

Ирка выслушала его спокойно, почти не изменившись в лице, но холодная вода в ее чашке вдруг закипела. Матвей слишком поздно понял, какую допустил ошибку. Нельзя судить внутренний мир женщины по мужским законам, исходя из банальной логики. То, что сшито иглой Евы, не ковыряют отверткой Адама. Через внутренний мир женщины можно перешагнуть, можно не принять его во внимание, можно даже разбить его вместе с сердцем – женщина все простит, но вот издеваться над ним не следует.

– Багров, я сто раз тебе говорила! Сейчас я не люблю никого.

Багров посмотрел на Ирку с недоверием, как на цыганку, которая, подув на вашу денежку, чтобы снять с нее сглаз, спрятала ее в свой карман.

– Не верю! Типичный самообман! Часто так называемая утрата чувств – просто проявление временной усталости, – заявил он.

Не исключено, что они поссорились бы – не в первый, кстати, раз, но тут в люк настойчиво постучали. Ирка, которая никого не ждала, начала удивленно привставать, но Багров опередил ее.

– Сиди, я сам!

Он взялся за скобу и потянул люк на себя.

– Доброго здоровьица! – услышала Ирка вкрадчивый старушечий голосок.

Багров выглянул и невольно сделал шаг назад.

– Мамзелькина! – сказал он.

В «Приют валькирий», озираясь, вскарабкалась сухонькая старушка. Надо отдать ей должное, не всякая бы в ее возрасте забралась по канату. Однако Аида Плаховна не только влезла, но и не рассталась со своим зачехленным орудием. Даже запыхавшейся не выглядела. Если и пыхтела, то больше из кокетства.

– Вы как, по работе или так? – сурово поинтересовался Багров.

Мамзелькина остро взглянула на него запавшими глазками и погрозила сухим пальцем.

– Ох не любишь ты меня, некромаг! Не любишь!

– А за что вас любить?

Аида Плаховна пожевала пустыми челюстями. Вопрос, заданный в лоб, похоже, ее озадачил.

– Так вот некоторые ж любят. Чимоданов вон, как прихожу, раз по тридцать здоровается. Да и Ната туда же...

– Это они подлизываются. Думают, что пощадите, когда время придет! – сказал Матвей.

Аида Плаховна посмотрела на него с особенным интересом.

– А что, милок, думаешь, не пощажу? – спросила она.

– Надо будет – не пощадите... Раз детей и женщин убиваете, влюбленных разлучаете, какой может быть разговор? – сказал Багров.

Мамзелькина слегка смутилась и пробормотала что-то про разнарядку и что вечно все равно жить не будешь.

– А войны? Сколько вы на них народу укладываете... – продолжал Багров.

Но Аида Плаховна уже оправилась. В этом вопросе она, видимо, твердо стояла на ногах.

– И, родной! На войнах и без меня справляются. Кишки выпускать – дело нехитрое. Иной раз только по полю пройдешься, чикнешь кого из раненых косой, чтоб не мучились зря. А так я ж больше по болезням, да по несчастным случаям... Так не любишь? – снова спросила она у Багрова.

– Не люблю.

– Ты уж хоть бы скрывал, что не любишь. А, некромаг?

Поняв, что его дразнят, Багров демонстративно отвернулся. Аида Плаховна меленько захихикала, точно загремела мелочью в стаканчике.

– Выпить есть? – спросила она.

– А что, уже нигде не угощают? Так на похороны сходите! – брякнул Багров.

Хихиканье Аиды Плаховны стало несколько

натянутым. Такие шутки она совсем не любила. Тут можно было увлечься и заиграться.

– У меня, кажется, есть бутылка пива, – сказала Ирка, спеша к Матвею на помощь.

Аида Плаховна насмешливо протянула руку. Бутылка прыгнула ей в ладонь. Мамзелькина поглядела на криво нахлобученную пробку и, ухмыльнувшись, поинтересовалась:

– Когда открывала?

– Неделю назад, – сказала Ирка.

– И меня угощаешь? Эх, молодая-зеленая... Сама-то пила?

– Пыталась. Ничего другого не было. Даже воды. Только пиво и подсолнечное масло. Пришлось выбирать из двух зол меньшее, – стала оправдываться Ирка.

Багров удивленно уставился на нее. Ирка покраснела и принялась объяснять, что пиво приволок Антигон. Учитывая, что магазин он посещал ночью и через окно, набор продуктов был хаотичный. Мародерствующий кикимор вслепую загребал все, на что натыкалась рука. В результате одной жидкости для мытья посуды оказалось около десяти бутылок. Столько же упаковок с зубной пастой и мыла. Видимо, ночной рейд Антигона поначалу пролегал через хозяйственный отдел. В результате весь его пыл там и остался. Зато продуктов кот наплакал – коробка вафель в шоколаде, банок тридцать кукурузы, четыре банки тушенки и полусъедобные каши для отсутствующей микроволновки.

Поступок Антигона, аморальный с точки зрения света, оправдывался тем, что кикимор начертил на просыпанном сахаре руну, известную в Эдеме как «руна приятных неожиданностей». В результате у директора магазина за одну ночь на лысой голове выросли русые кудри. Никто из знавших его прежде до конца жизни так и не поверил, что они настоящие. Его заместительница, дама бальзаковского возраста и борцовской наружности, вышла замуж за скромного и застенчивого миллионера, который, будучи человеком демократичным, зашел в магазин купить сухой корм для кота. Учитывая, что украденные Антигоном вафли были скверные, а кукуруза напоминала вкусом рыбьи глаза, можно было считать, что кикимор заплатил больше, чем получил.

– Ладно, котята мои неутепленные! Мы люди не гордые. Не дают, так свое выпьем, – великодушно сказала Аида Плаховна.

Мамзелькина театрально вздохнула и извлекла из воздуха большую бутыль с золотисто-желтым содержимым, на дне которой, точно обнимая красный перец, свернулась ящерица.

– Не медовушка, конечно, зато из самой Мексики. И там тоже люди умирают, – сказала Аида Плаховна, целуя ящерку через стекло.

Налила. Выпила. Пока она пила, Ирка с Матвеем переглянулись. Оба чувствовали, что старушка притащилась неспроста.

– Кстати про похороны, – сказала Мамзелькина, что-то припоминая. – Была я тут недавно на одних. Хоронили водителя кладбищенского автобуса. Он был человек одинокий. Присутствовали в основном коллеги. Один из них хорошо сказал: «Всю жизнь, Вася, ты возил других. Теперь вот везут тебя». Душевно, правда?

Аида Плаховна некоторое время прождала реакции и обиженно вытерла губы.

– А где смех, некромаг?

– Мне не смешно. Зачем вы пришли? Чтобы рассказать эту историю?

Мамзелькина улыбнулась одними губами и подошла к Матвею совсем близко. Багров побледнел, но не отстранился. Аида Плаховна положила руки ему на плечи.

– Красивый браслет, некромаг. Ты его никогда не снимаешь, не так ли? – сказала она с неуловимой угрозой.

Багров невольно взглянул вниз. Мамзелькина именно этого и добивалась. Сухими пальцами она быстро коснулась макушки Матвея. В тот же миг Багров мешком осел на пол. Глаза его закатились. Ирка рванулась к нему, опустилась на колени, а затем вскочила и надвинулась на Мамзелькину.

– Спокойно, валькирия! Спокойно! Он жив и здоров. Некромаги вообще не болеют.

– Но зачем вы?..

– Я хочу поговорить с тобой наедине, без посторонних ушей. Можно было попросить его выйти, а можно... – Аида Плаховна выразительно посмотрела на Антигона. Тот правильно истолковал ее взгляд и ласточкой нырнул в открытый люк.

– Сообразительный. Люблю сообразительных. Правда, по большому счету, дохнут они так же часто, как и совсем тупые, – оценила Мамзелькина.

Она опустилась на деревянную лавку и поманила к себе Ирку. Та подошла, ощущая ватную слабость в ногах и злясь на себя за это. Аида Плаховна, усмехаясь, читала ее лицо как книгу. Умные маленькие глазки деловито поблескивали.

– Расслабься, душа моя! Думай что хочешь, да только симпатична ты мне. Да и виновата я перед тобой чуток, – сказала Аида Плаховна.

– Виноваты? Почему виноваты? – непонимающе переспросила Ирка.

Мамзелькина кивнула и налила себе еще стаканчик. Ее сухонький носик немного разбух. Щечки стали малиновыми. Впрочем, на четкости голоса это никак не сказалось.

– Чего греха таить, родителей-то твоих я чикнула, – сказала она спокойно.

Ирка пошатнулась. Потолок стал наплывать. Должно быть, на мгновение ее сознание померкло, потому что Ирка вдруг поняла, что сидит на полу у ног Плаховны и с ненавистью смотрит на нее снизу вверх.

– Злишься на меня? Это уж как хочешь. Мне не привыкать, – сказала Мамзелькина.

– Вы помните моих родителей? – услышала Ирка свой ломкий голос.

– И, милая, я все помню. Сколько их было, а все здесь сидят, голубки мои белые. Всех с собой ношу, – Мамзелькина назидательно коснулась центра лба. – К тому же тут и случай особый вышел. Сколько работаю, никогда такого не было.

– Особый?

Мамзелькина пожевала губами. Учитывая, что рот ее был давно пуст, губы висели тряпочками, изрезанные множеством морщин и складок

– Я ить, сладкая моя, тогда, признаться, на всех троих разнарядочку получила. На родителя твоего, на мать, да и на тебя, болезную. Все у меня в списочке были, как сейчас помню.

– На меня?

– Да, солнце мое. Ну дело тут ясное. Есть работа – надо делать. Машину-то вашу я на встречную полосу выкинула, а там косой дело доделала. Чик-чик! Не привыкать.

Аида Плаховна сообщила это как нечто вполне заурядное. Ну было, чего ж теперь? Припоминала подробности и качала головой. Ирка смотрела на нее, как раненый, лишенный способности сопротивляться олень смотрит на охотника, неторопливо достающего нож.

– Так вот, родная, штука какая. Родители твои, как пчелки, сразу отлетели! А тебя моя коса не взяла! Два раза я тебя била и оба раза не взяла! – в голосе Плаховны прозвучало суеверное удивление.

Ирка молчала. Слушала.

– Вовек такого не было, – продолжала изумляться Мамзелькина. – Обычно и касаться не нужно. Так, снял чехольчик, провел перед глазами и закатилось солнышко. Какой бы ни был гигант. Один лишь раз увидеть мою косу надо. А если чикнуть, так и царапины довольно. А ты-то, ребенок малый, и глазками на нее смотрела и ударила я тебя дважды... Нет, думаю, неспроста это. Не моя ты. Запомнила я тебя до поры до времени и исчезла. Все эти годы, признаться, нет-нет, а тебя навещу. Посмотрю на спящую, полюбуюсь, одеяло поправлю, чтобы с окошка холодом не тянуло.

Мамзелькина, видно, ожидала, что Ирка будет восхищаться ее нравственными качествами. Голос ее звучал немного обиженно. Ирка вспомнила удивленные лица хирургов, которые даже много лет спустя не понимали, как она вообще могла выжить.

– Так мои шрамы на спине от косы? – спросила она.

Мамзелькина кивнула и несильно стукнула своим сельскохозяйственным орудием по доскам пола. Под брезентом звякнуло. Это был тихий и отвратительный звук. По лицу лежащего на полу Багрова прошла судорога.

– Да, голубка моя, от нее. Вот такая вот у меня вина перед тобой. Ты уж прости старушку! – сказала Мамзелькина очень просто, будто вина ее была только в том, что она без спросу взяла со стола пятачок.

Ирка молча отвернулась. Простить она не могла. Но и ненавидела почему-то не так сильно, как сама того ожидала. Все стало ей вдруг безразлично. Она понимала, что апатия – следствие шока. Потом она не раз и не два еще вспомнит об этом.

– Уходите! – сказала она. Мамзелькина чуть склонила голову набок.

– Так не прощаешь, значит? – поинтересовалась она без обиды и удивления. – Ну да дело твое. Я ить на колени вставать не буду. На мне за века-то эти столько вины налипло, что лишь на коленях и ползать. Я ить, зорька моя светлая, много раз думала, почему коса моя тебя не взяла. Только уж когда валькирией ты стала, вроде как забрезжило что-то. Правда, не до конца.

– Замолчите!

Аида Плаховна укоризненно поджала губы.

– Скажу – так и замолчу. Я ить не так часто и рот открываю. Труд у меня молчаливый. Я вот что смекнуть не могу: почему коса тебя не взяла, если защиты на тебе тогда никакой не было? Ни шлема, ни копья, ни магии врожденной, как у кого иного. Знать, отмечена ты была с младенчества. Отмаливали тебя там-то.

Говоря так, Мамзелькина зорко наблюдала за лицом Ирки, точно пыталась получить подсказку и понять, знает ли сама Ирка ответ: в чем ее сила. Ирка слушала ее отрешенно. Утолять любопытство Мамзелькиной у нее не было ни малейшего желания. Да и что она могла бы сказать: мол, свет предвидел, что я стану валькирией, и защитил меня? Плаховна была не дура. До такой версии она допиликала бы и сама.

Видно, поняв, что ответа нет и у самой Ирки, Мамзелькина притушила взгляд.

– Ну, на нет и суда нет. Ты, голубка моя, послушай, что я тебе скажу и хорошенько запомни. Не послушаешь меня – пожалеешь!

– Зачем?

– А затем, что окажу я тебе услугу. Оно, может, и должок-то мой если не сравняется, так чуть меньше станет.

– Какую услугу? – вяло спросила Ирка.

Ей ничего не хотелось. Она смотрела на жука, который полз по деревянному полу к ее ноге. Не дополз немного и нырнул под доски. Под полом вагончика было сыро. Мох, подгнивающее дерево. Самое место для жуков.

– Мне, родная моя, будущее открыто. Не то чтобы совсем, да только порой у меня словно окошко туда открывается. Веришь? – сказала Мамзелькина.

Ирка пожала плечами.

– Допустим, верю. Что из того?

– Возьми банку какую захочешь, налей воды до половины, и пусть у тебя вода все время в комнате стоит, – продолжала Мамзелькина. – Придут к тебе скоро. Говорить с тобой будут, пугать тебя будут. Ты нет-нет, а на воду посмотри. Если зарябила вода – значит, солгали тебе. Если не зарябила – значит, правду сказали. Запомнила?

Ирка на мгновение закрыла глаза.

– А еще предложение тебе сделают, голубка. Какое именно – не знаю. Ты от предложения не отказывайся и совесть свою подальше заткни, если бунтовать будет. Там уж сама сообразишь, что к чему. Да только требуй, чтобы тебе дали перчатку с левой руки. С правой не бери... И клятв, смотри, никаких не давай! Говори, мол, подумаю, а там как карта ляжет.

– А что за предложение? И кто придет? – спросила Ирка.

Мамзелькина встала с лавки, опираясь на косу. Маленькая, согнутая, пугающе бодрая.

– Того я и сама не знаю. За что купила – за то и продаю. Прощай, голубка!.. О, некромаг наш прочухался! С добрым утречком, молодой и суровый! Ты на меня, старушку, зла-то не держи.

Ирка оглянулась на Багрова и увидела, что тот, действительно, открыл глаза и недоумевающе моргает, пытаясь понять, где он и что с ним. Когда Ирка вновь повернулась к Аиде Плаховне, той уже не было. Лишь похоронный звон ее косы висел в воздухе.

Мефодий Буслаев. Лёд и пламя Тартара

Глава 3

ЗАГЛОТ

«Будь патриотом! Убей персидского кота! Купи сибирского!»

Социальная реклама мрака

Пока Меф и Дафна собирались на Лысую Гору, Улита сидела и злобно грызла ногти. Она была не в духе.

– Все равно, Буслаев, никуда ты от мрака не денешься! Отдашь ему свой эйдос как миленький. А не отдашь, так в свой же дарх его засунешь. Тут без вариантов, – внезапно заявила она Мефу.

– Почему?

Вместо ногтя Улита укусила себя за палец. Ойкнула, посмотрела на ранку и слизнула капельку крови.

Хорошая кровь. Железа много. Гемоглобин высокий, – оценила она со знанием дела.

– Так, почему?

– Есть закон один. Один из основных законов мрака.

– Какой, первый? – спросил Меф.

– Нет, первый: «Если враг сдается, его добивают». А этот тридцатый или что-то в этом духе. Формулируется он так: «Человек – это то, чем он занимается, и ничего больше. Все остальное иллюзия и самообман».

– Как это?

– А так, Меф. Объясняю: отлови на улице обычнейшего человека, самого заурядного и заставь его на птицеферме кур электричеством убивать. По двенадцать тысяч штук в день, или сколько там положено? Он поначалу морщиться станет, отворачиваться, а через недельку попривыкнет и хоть зубами тебе курицу загрызет, из одного удовольствия, – заявила ведьма.

– Не верю, – сказала Дафна.

– А чего тут не верить? Только первый шаг и труден. А там уж, если покатился с горочки, то быстрее и быстрее. Вот взять хоть меня. Кто я сейчас? Ведьма-секретарша. Ну стерва, ну суккубов Я по мордасам бью. А была я такой изначально? Родилась я, что ли, секретаршей? Нет, ясный перец! Да я в детстве по часу плакала, когда волк в сказке барашка съедал. Засыпаешь, а на подушке пятно мокрое... А теперь дай мне этого барашка и бензопилу – и увидишь, что будет.

Улита вновь хотела укусить себя за палец, но передумала и просто стала ковырять ногтем в зубах.

– Ерунда! Человек способен к сопротивлению, – сказал Меф,

Ведьма ехидно улыбнулась.

– К сопротивлению: да. Но к сопротивлению мгновенному, разовому. Когда же среда давит и окружение – тут уж кому сопротивляться-то? Не с ножом же на тебя нападают. И сам не заметишь, как изменишься. Человек-то мягкий, как пластилин. Комиссионеры, они тоже не на пустом месте придуманы.

– Все равно ерунда!

– Да совсем не ерунда, а закон мрака! – рассвирепела Улита. – Возьми я сейчас твою светленькую Дафну за шкирман и, к примеру, заставь ее работать паспортисткой в отделении милиции. Она пару лет протоскует, а там такой лихой паспортисткой заделается, что мама не горюй. И дверью начнет хлопать и сто таджиков в одной комнате пропишет – тут уж как пить дать. Собака она тоже, знаешь, поначалу неохотно на цепи сидит. А пооботрется чуток – уже никуда из конуры не хочет.

Дафна подошла и мягко подула Улите на волосы. Она умела так дуть, что мигом сдувала все заботы. Лицо ведьмы разгладилось.

– Ладно, проехали! Но вообще, светлая, готовься! Хочешь, чтобы о тебе все говорили и все тебя ценили? Стань сволочью! – буркнула она.

– А другой способ есть? Хороший?

– Есть и хороший. Стань хорошей сволочью... Ну все, забыли, я снова добрая!

Арей вышел из кабинета. Он был в сером длинном плаще с капюшоном. Под плащом угадывалась кольчуга. Поверх плаща барон мрака наложил маскирующее заклинание. Теперь для любого прохожего Арей был просто массивным мужчиной средних лет с перебитым носом, одетым в темно-синий мешковатый костюм, и черную рубашку без галстука. Какой-нибудь частный охранник из бывших спортсменов, продремавший смену на складе бытовой техники между коробками с ксероксами.

Ох, не обижайте этого дядю, люди! Дядя старый, дядя сердитый. И вообще так ли вам надо выходить сегодня из дома?

– На Лысую Гору? – спросила Даф.

– Да. Ты, светлая, Мефодий и Улита – со мной. Меф, предупреди остальных, чтобы заперлись в резиденции и никого не пускали, пока мы не вернемся! Явятся комиссионеры или суккубы – гнать в шею.

Меф облизал губы.

– Телепортируем? – спросил он. Процесс телепортации он очень не любил.

Это было не столько болезненно, сколько противно. Ощущать, как ты становишься набором молекул, которые исчезают в одной точке пространства и собираются из ничего в другой, не особенно приятно.

– Да, но не отсюда. Из резиденции мы телепортировать не можем. Лигул немедленно узнает точку нашего прибытия, – продолжал Арей.

– Тогда как?

– В Москве есть единственное место, откуда мы можем телепортировать относительно безопасно, оставшись незамеченными. Туда мы и отправимся, – сказал Арей, не поясняя, впрочем, что это за место.

Когда Меф поднялся наверх, чтобы выполнить поручение, гостиная второго этажа была пуста. Он поочередно постучал в комнаты Наты и Мошкина. Ему никто не ответил. Тогда, уже по умолчанию, он толкнул дверь комнаты Чимоданова. Под ногами у него проскочил Зудука, как обычно что-то злоумышляющий.

– Эй! – окликнул Меф.

Его не услышали. Мошкин и Чимоданов сидели на стульях друг против друга и играли в «поцелуй меня, кирпич!». Вены на висках у обоих вздулись от напряжения. Между ними по воздуху с приличной скоростью летал тяжелый альбом с фотографиями.

Правила игры были просты как все тупое. Ученики стражей или маги садились на стулья в восьми-девяти шагах друг от друга и закладывали руки за спину. Затем кто-то из играющих поднимал взглядом предмет и бросал его в лицо противнику. Тот должен был остановить его глазами и вернуть в нападавшего. Проигравшим считался либо тот, кто первым пропускал удар, либо тот, кто терял самообладание и пытался защититься от летящего предмета руками.

Ната, по-турецки скрестив ноги, сидела на кровати у Чимоданова и лениво наблюдала за схваткой.

– Эй! – крикнул Меф еще громче. Чимоданов на миг отвлекся и тотчас, получив

альбомом в глаз, опрокинулся вместе со стулом.

– Я тебя не ушиб, нет? Тебе ведь не больно, да? – всполошился Мошкин.

– Щекотно, даун! – злобно ответил с пола Петруччо. Под глазом у него созревал крупный фингал.

– Ты сердишься, да? Говоришь мне плохие слова, потому что я тебя расстроил? – не понял Мошкин.

Это было уже слишком. Петруччо зарычал как голодный вурдалак и бросился его душить. Меф кашлянул.

– Мы уезжаем. Вы остаетесь, – сказал он Нате, единственной, кто был в состоянии его услышать.

Ната подняла правую ногу и прощально пошевелила пальцами.

– И что я должна сделать? Помахать из окна платочком? – поинтересовалась она ехидно.

– Запереть дверь и начертить на всех стенах защитные руны. И никому не открывать. Ни одной живой душе, – сказал Меф.

– Ну живые души тут не особо часто и бывают, – заметила Ната.

Ничего больше она не добавила, однако по ее интонации Меф понял, что повторять не требуется. При всех своих тараканах дурой Вихрова отнюдь не была, да и чувство самосохранения имела могучее, как титановый нагрудник. Он повернулся и, перешагнув через дерущихся Мошкина и Чимоданова, направился к лестнице.

– Эй, стой! – окликнула его Ната, когда он был уже на второй ступеньке.

Меф остановился. Повернулся.

– Чего?

– На всякий случай... Если что, я смогу послать SMS? Ну туда, где вы будете? – будто невзначай спросила Вихрова.

– Вряд ли, – сказал Меф.

Он не был уверен, что на Лысой Горе есть мобильная связь. Хотя, с другой стороны, Киев там вроде недалеко. Теоретически покрытие должно быть.

Ната кивнула, принимая «вряд ли» к сведению.

– Была у меня подруга, – сказала она в пространство. – Однажды она поругалась с приятелем, выскочила из его машины на перекрестке, а он послал ей вслед оскорбительное SMS. Она была убита. Если бы он просто заорал из окна, она бы простила.

Мошкин перестал сопротивляться. Он лежал на спине и насмешливо смотрел на пыхтящего Петруччо, который дергал его за ворот свитера.

– Ну и что? У меня тоже родители как-то месяц не разговаривали. Даже в кухне за столом не могли сидеть вместе. Когда один приходил, другой вылетал как пробка. А когда нужно было что-то сказать, отец посылал матери эсэмэску. Из соседней комнаты, – сообщил Мошкин.

В глазах у Наты появилось нечто маниакально-мечтательное.

– И она отвечала? – поинтересовалась она.

– Да. Иногда тоже эсэмэской. Иногда по электронной почте, – сказал Евгеша.

Меф спустился, думая про себя, что ему нравится его поколение. Если в детях природа отдыхает, то во внуках она просто отрывается.

– Обожаю метро! Не как транспорт, а как место для свиданий! Бродишь вся такая в приятных предчувствиях и ищешь памятник то на кольцевой, то на радиальной. Памятник, конечно, какой-нибудь мелкий и хилый. В метро других не бывает. А под памятником, тихо психуя, тебя уже ждет рыцарь с веником украденных на кладбище гвоздик. Если, конечно, не перепутал день недели и десять утра с десятью вечера, – заявила Улита, спускаясь в подземный переход с мерцающей буквой «М».

– Сколько можно говорить о любви?

Арей остановился и не без интереса стал изучать витрину сувенирного киоска. В город пешком он выбирался крайне редко, а потому многое казалось ему новым и удивляло его.

– Тогда давайте я буду говорить о росте курса эйдосов на вселенской бирже, – с вызовом предложила Улита.

– Уволь меня от этого! Ненавижу, когда женщины берутся рассуждать о финансовых делах. От всех вселенских вопросов их элементарно можно отвлечь дебильным спором, как лучше разместить бриллианты на крышке золотой пудреницы, – сказал Арей, не отрывая глаз от витрины.

– Тогда я буду рассуждать о битвах! Забацаю речь часа на два о том, как один дурак запустил в другого фаерболом и случайно попал в своего двоюродного дедушку, потому что второму дураку мучительно захотелось завязать шнурок на ботинке. И как его двоюродный дедушка за это отстрелил ему нос серебряной пулей с крестооб-разной насе... – Улита прервалась, поняв, что Арей ее не слушает.

– Смотри-ка, Теночтитлан и Ло-а-ару. И сюда просочились! – сказал он, с ухмылкой показывая на две керамические фигурки. Фигурки изображали лупоглазых толстячков, сидящих на корточках. Рядом с одним на картонке было написано: «Погладь меня по пузику – получишь счастье!»

– Кто-кто?

– Теночтитлан и Ло-а-ару. Два божества ацтеков, перешедшие на сторону мрака. Наделены даром предвидения. Лигул использует их на полную катушку.

– Это те два дегенерата, которых ацтеки кормили сырым человеческим мясом? – спросила Даф, что-то припоминая.

– Они самые. Хотел бы я увидеть того лопухоида, который погладит фигурку Теночтитлана по пузику, да еще если на пальце у него случайно окажется ссадина. Боюсь, родственники долго не забудут его осчастливленного лица, – хмыкнул Арей и продолжил путь.

Промелькнули газетный киоск, киоск фототоваров, две стекляшки с дисками и магазинчик женской одежды. Почему-то в последнем сидела не продавщица, а унылый-преунылый дядечка, по лицу которого никак нельзя было предположить, что он что-то понимает в своем капризном товаре.

– Только попробуй! Схлопочешь! – сказал Арей не оборачиваясь.

Улита разочарованно вздохнула и побрела за ним. Меф так и не понял, что именно она собиралась попробовать. Несмотря на то что момент был не самый располагающий, ведьма отрывалась на полную катушку. Даже близость начальства не портила ей настроение. Она стала забавляться с турникетами, заставляя их срабатывать от обычных календариков.

К Даф, на плече у которой сидел Депресняк, подошла суровая контролерша и, потрясая свистком, заявила, что с кошками в метро нельзя. Депресняк не перенес такого унижения и сердито зашипел.

– Это не кошка! Это ребенок! – сказал Меф и быстро провел ладонью перед глазами контролерши.

– Ты что, пацан, сбрендил? Дурой меня считаешь? Я что, кошки от... – с яростью набросилась на него контролерша и вдруг застыла, открыв рот.

– Наш младшенький. Кирюшечка. Еще есть двое старшеньких, но они с бабушкой дома сидят, – сказал Меф, делая шаг в сторону, чтобы Дафна не достала его пинком.

Улита выудила в толпе смешного парня с редкой бороденкой в двенадцать волосинок. Такие бороденки любят носить студенты первого-вто-

рого курсов, чтобы было что выщипывать на экзаменах.

– Молодой человек, спросить можно? Что вы за розу такую купили? Палка длинная, а бутон крошечный? Это чтобы ваша девушка могла почесать себе спину? – пристала к нему Улита.

Так и не дождавшись ответа, ведьма потеряла к парню интерес и занялась другими пассажирами. К тому времени они были уже на эскалаторе, а потом и на платформе.

– Эй, мужчина, вы мне на ногу наступили! А если я вам наступлю? Это ж гипс будет, однозначно!.. А вы, девушка, под поезд собрались бросаться? Если нет – тогда закройте «Аннушку Каренину» и отойдите от края платформы.

Подошел грохочущий состав. Арей вошел и сразу занял удобный закуток у двери. Дафну с котом и Мефа толпой пронесло в середину вагона. Улита, слишком массивная, чтобы ее можно было толкать безнаказанно, ухитрилась остаться где-то недалеко от Арея.

Станции четыре ведьма смирно изучала схему метрополитена, трогала пальцем поручень и вздыхала с вызывающей тоской так, что щелкали челюсти. Неожиданно она резко повернулась. Мефодий услышал, как она громко спросила у кого-то:

– Что вы ко мне прижимаетесь, юноша? Вам морально тяжело и хочется, чтобы кто-то был рядом?

Какой-то тощий, юркий человечек в джинсовой куртке, запаниковав, стал быстро отодвигаться, стараясь затеряться в толпе. Ведьма поймала его за запястье.

– Ну-ка, стойте! Я-то думала, вы прижималь-щик, хотела подарить вам немного человеческого тепла, а вы, оказывается, по другой части!

– Отпустите меня! – прошипел человечек, дергая руку.

– Не отпущу! – Улита внимательно всмотрелась ему в лоб. Глаза ее скользили по лбу, как по книжным строчкам. – Кто у нас тут? Ага, Чпыня Лев Александрович, 1985 года рождения. Паспорт серии 43 843657, выдан Преображенским ОВД г. Морквы... Что губки надул? Ну пусть Москвы. Род занятий – вор-карманник. Прорезает сумочки заточенной монетой. Уровень профессионального мастерства низкий. Специализируется на женщинах. Мужчин справедливо опасается и таскает бумажники только у пьяных или сонных, – громко прочитала Улита.

Не жалея свою руку, которую ведьма ободрала ногтями, человечек пугливо рванулся и скользнул в открывшуюся дверь.

– Ну разве не тоска зеленая? Не успеешь по-знакомиться, а тебя уже бросают! – сказала Улита, обращаясь к вагону.

Через пару станций Арей вышел и, не оглядываясь, пошел вдоль платформы. Ведьма, монументальная, как ледокол, с легкостью проложила себе дорогу.

– А ну брысь! Я пачкаюсь! Я вся в штукатурке! – сообщала она тем, кто медлил уступить ей дорогу.

Зато Мефодий и Дафна едва протолкались, сносимые устремившимся в вагон встречным потоком.

– Поберегись! У нас заразный буйный кот! – кричал Меф, однако пассажиры почему-то буйного заразного кота не боялись. Наверное, сами были буйные и заразные.

Применять узконаправленную раздвигающую магию в вагоне было чревато. Могли быть жертвы. Кроме того, всякое Подземье – а метро относится к Верхнему Подземью – полно нежити и малопонятных энергетических существ, прорвавшихся некогда из других реальностей в результате всяких аномалий. Подняться на поверхность эти существа не могут. Глубины менее ста метров для них губительны. Однако здесь их мир, их царство. Кроме того, на некоторых ветках, особенно в центре города, встречаются неупоко-енные души диггеров и метростроевцев. Последние обычно предпочитают одиночество и бродят в тоннелях. Это их бледные, полубезумные лица проносятся порой в окнах вагонов. Сильный заряд магии может притянуть эти существа, и, как мотыльки на свет, беспокойные духи хлынут на станцию.

Повиливая последним вагоном, как пес хвостом, поезд втянул свое расхлябанное туловище в тоннель. К этому времени Арей оказался у мутного металлического зеркала, в которое машинист обычно смотрит перед тем, как закрыть двери. Убедившись, что рядом никого нет, барон мрака начертил на пыльном зеркале руну. Дождавшись, пока руна вспыхнет, Арей тяжело подпрыгнул и, животом перевалившись через край рамы, исчез. Меф видел, как он уходит в пустоту отражавшейся станции. Станции, на которой был только он один...

Буслаев невольно наклонился и посмотрел на зеркало снизу. Обычное, чуть выпуклое, в раме. Вот Арей остановился, нетерпеливо оглянулся, махнул рукой.

– Помоги девушкам! Поработай ступенькой! – сказала Улита.

Когда Меф опустился на четвереньки, ведьма без церемоний наступила на спину крякнувшему Мефу и настолько ловко, насколько позволяли ей габариты, забралась в зеркало. Даф последовалаза ней. Ее легкая нога едва коснулась плеча Мефа. Буслаев поднялся. Улита уже стояла рядом с Аре-ем. Даф ловила Депресняка, которому вздумалось поцарапать когтями мрамор. На мраморе оставались следы.

Мефодий оглянулся. Платформа уже наполнялась народом. Некоторые удивленно поглядывали в его сторону. «Неважно... Легендой больше, легендой меньше», – подумал Меф. Он разбежался, подпрыгнул и, пройдя сквозь зеркало, пропустившее его с некоторым затруднением, оказался по ту сторону.

Руна медленно растаяла. В зеркале появились станция с пассажирами и круглые зрачки приближавшегося из тоннеля поезда.

– Где мы? – спросил Меф.

Ни поездов. Ни пассажиров. Только лампы горят в пустоте, высвечивая уходящую вдаль платформу.

– Да нигде особенно. В заглоте, – сказал Арей небрежно.

– В заглоте?

– Параллельные миры параллельны только в теории. На деле же магические поля иногда пересекаются. В результате часто случается так, что на

пересечениях миров возникают дубли. Так называемые междумирия или точки перехода. Разумеется, такие дыры мы затыкаем, но на всякий случай запоминаем точки входа и выхода. Они, кстати, редко совпадают.

– Почему редко совпадают?

Арей подошел к врезанной в стену скамье. Всунутая горлышком между деревянными планками, в ней торчала пустая бутылка из-под ситро, которое не выпускалось уже лет двадцать. Должно быть, бутылка была на настоящей станции в день, когда заглот возник, и, продублированная, осталась навеки.

– А нипочему. Просто не совпадают и все, – ответил барон мрака. Похоже, он никогда не задавался таким вопросом.

– Смотри!

Арей подошел к стене и, не жалея меча, ударил по сероватому с искрой мрамору, который почему-то так довлеет над воображением архитекторов метрополитена. Клинок прочертил на мраморе длинный, сразу затянувшийся след. Меф невольно посмотрел вниз, на ту плиту, которую Депресняк драл когтями. Да, так и есть. И там узкие шрамы на мраморе успели закрыться.

– Заглот – странное место. Место вне всего, ничейная земля. Повредить заглоту нельзя и нарушить здесь тоже ничего нельзя. Разбей бутылку, сдуй паутину, сдвинь хоть соринку – все восстановится и вернется. Даже наши способности тут ослаблены, – сказал мечник.

– И мои? – недоверчиво спросила Дафна.

– Разумеется. Откуда ты, Даф, черпаешь твои силы? – спросил Арей.

Даф замялась.

– Вы же знаете откуда. Их вызывает флейта, – сказала она.

Арей опустил меч, не возвращая его в ножны. Лезвие было тусклое, с зазубринами. Выглядело тупым. Не верилось, что им можно в принципе что-то перерубить. Но так казалось лишь тому, кто не ведал страшной силы кистевого удара Арея. Не знал лукавой хитрости его заговоренного клинка, который за мгновение до соприкосновения с целью становился острее бритвы.

Арей медленно покачал головой.

– Ответ очень приблизительный. Флейта – всего лишь инструмент материализации сил света в маголодию. Я говорил об ином. О том, что сил, которые можно было бы назвать конкретно твоими, не существует.

– Почему это? – растерялась Дафна.

– Твои силы – часть общей энергии света. Единый колодец добра, из которого черпают все, имеющие такое право. Право – это твои бронзовые крылышки, через которые проходит энергия.

Если бы твои крылья были золотыми, твой допуск был бы выше. Не так ли?

– Теперь я поняла, о чем вы. Вы очень точно выразили мою собственную мысль, – сказала Даф, имевшая большой опыт сдачи экзаменов.

Арей ухмыльнулся, оценив эту осторожную колкость.

– Ну хорошо, со светом проехали. А что у нас с силой мрака? – продолжал он.

Начальник русского отдела не смотрел на Мефа, но тот и без того понял, что вопрос обращен к нему.

– Ну тут есть разные версии. По одной из них, у мрака нет собственных сил. Его силы – это искаженные силы добра. Грязь, грехи, тоска. Зло, если брать его суть, это сгнившее, испорченное, умершее добро. За века мрака накопилось столько, что силы уравновесились. Силу мрака призывают эйдосами. Эйдосы, хранящиеся в дархе, помогают мраку материализоваться. Еще есть энергия артефактов, но это уже не самостоятельная сила, а лишь способ накопления и сохранения магии. Другими словами, исчезни начальная сила мрака, все темные артефакты стали бы вмиг бесполезны, – не задумываясь, бойко ответил Меф.

Арей благосклонно кивнул.

– Недурно, синьор помидор! Хорошая все-таки штука руна школяра!

– Кому как, – с ненавистью сказал Меф. Сколько раз ему пришлось корчиться от боли и приходить в себя, лишь когда лба его касались живительные руки Дафны. Арей не стал ему сочувствовать. Жалеть кого-то не путь мрака. Да и свет последнее время все чаще склонен разделять этот подход. Жалость унижает, если она пассивная. Активная же жалость предполагает действия и поступки, противоречащие самой сути мрака.

– Итак, заглот, – продолжал Арей. – Он лишен магии, не пропускает извне свет и мрак, и потому они тлеют здесь едва-едва. Лишь отраженным сиянием эйдосов в дархе и бронзовых крыльев. Единственный, кто обладает в заглоте полной силой – ты, Меф. Ты сам себе колодец.

Арей коротко поклонился Мефу.

– Но не зазнавайся, синьор помидор! Кое-что ты умеешь, однако твой путь к познанию только начинается. Три стадии проходит каждый, кто хочет стать первым: преклонение перед авторитетами, осознанное следование авторитетам, отказ от авторитетов. Только так можно проложить собственный путь. Другое дело, что нельзя отказаться от авторитетов слишком рано. Не стоит выпрыгивать из поезда, пока он не подошел к конечной станции. Все равно будешь тащиться по той же насыпи, сбивая в кровь ноги. Вначале сравняйся с авторитетами и лишь потом перешагни.

Меф неосторожно сделал несколько шагов и внезапно уткнулся во что-то вязко-упругое, оттолкнувшее его от себя. Преграда. Откуда она здесь взялась – загадка. Визуально тоннель продолжался и дальше. Голову Меф интуитивно успел убрать, но плечом зацепил.

– Что это было?

– Я же говорил: заглот. Случайная аномалия, междумирие. Всех твоих сил не хватило бы, чтобы выпустить на ту сторону даже муху, – пояснил Арей.

Меф недоверчиво отступил на шаг и сильно толкнул стену ногой. Он ожидал удара, сопротивления упругой стены, но на этот раз все было иначе. Нога провалилась в пустоту и исчезла. Меф с криком отпрыгнул.

– В другой раз так не делай. Там вполне мог оказаться пес. Ты остался бы без ноги. Причем боли бы не ощутил, пока не выдернул бы назад обрубок, – спокойно предупредил Арей.

Меф подумал, что это шутка.

– Пес? Собака, что ли? – спросил он.

– Скорее всего нет. Так их называют. Существа, охраняющие границу между мирами. Никто не знает, как велика эта граница. Метр? Десять метров? Километр? Но ее охраняют. И очень неплохо. Однажды я в этом уже убедился, – спокойно заметил Арей.

– Как?

Арей коснулся короткопалой ладонью рукояти меча.

– Как-то в подобном заглоте – нет, не в этом, расслабься, Даф! – у меня была дуэль. Уже не суть важно с кем. Скажу только, что это был златокрылый, довольно высокого ранга и хороший боец. Спасаясь от моего меча, он отпрыгнул: ему нужна была дистанция для маголодии. Случилось так, что его голова оказалась по ту сторону. Также, как сейчас твоя нога, Меф. Раз – и я перестал ее видеть. Тело дернулось и осело. Я оттащил златокрылого за плечи. Головы не было. Откромсали ее очень неаккуратно. Огрызли лицо, часть шеи, мозг, но оставили полоску скальпа и ухо. Я не смог даже снять его золотые крылья. Они тоже оказались там.

– Это были псы? – спросил Меф. Арей дернул плечом.

– Похоже на то. Причем его голова пробыла по ту сторону не больше секунды. Я ничего не слышал. Ни шороха, ни крика... Но они, псы, должны были нас слышать. Возможно, их привлек шум боя, и они скопились там, ожидая. И знаешь, что мне кажется?

Меф молчал, чтобы не задавать очевидного

вопроса. Не надувать впустую строчки в многостраничной книге жизни.

– Я думаю, что там, с границы, псы хорошо нас видят. Тогда их привлек долгий шум. Сейчас же они, без сомнения, учуяли попытку проникновения, – закончил Арей.

Меф осторожно приблизился к стене, ощущая щекой осторожное покалывание. магического поля, Ему неприятна была мысль, что с границы на них кто-то смотрит. Кто-то злобный, осторожный и внимательный. Смотрит и ждет, пока они совершат первую ошибку.

Он явственно видел крупную серую плитку по ту сторону границы. Такую же, как у него под ногами. Дальше виднелось зеркало, точный двойник того, через которое они недавно пролезли. Справа над зеркалом висели обычные для метро электронные часы.

12:35:32

12:35:33

12:35:34

Цифры менялись, скользя в бесконечность. Точно капли падали с невидимой нити.

– В нашем мире ровно на секунду меньше. Или больше. Точно не помню. Но знаю, что разница ровно в секунду, – сказал Арей, проследив направление его взгляда.

– Там уже параллельный мир? – спросил Меф.

– Нет. Еще один заглот. Но уже их заглот. Параллельный мир начнется, если пролезть вон в то зеркало. Так во всяком случае должно быть по логике вещей. Симметрия миров и все такое. Во всяком случае второй границы между их заглотом и их миром уже нет, как не было ее и в нашем.

Мефодий вновь ощутил желание протянуть руку и коснуться незримой преграды.

– И вы никогда там не были? Даже не хотелось попасть в параллельный мир?

Барон мрака посмотрел на него взглядом прозектора, под скальпелем которого неожиданно зашевелился труп.

– У меня нет там никаких дел. Там ни у кого нет никаких дел. Единственная прелесть заглота – отсюда можно телепортировать незаметно как для света, так и для мрака, – сказал он подчеркнуто сухо.

Арей отошел от стены и мечом стал очерчивать круг, готовя площадку для групповой телепортации.

– Слушай, мне неприятна эта мысль. То, что там, за стеной, граница, где не действуют вообще никакие законы. Ни света, ни мрака... Может, там остатки хаоса? – шепотом сказала Дафна, обращаясь к Мефу.

Меф ничего не ответил. Он и сам не знал.

Когда круг был очерчен, Арей запахнул Улиту и Даф своим плащом и вопросительно оглянулся на Мефа. Меф в последний раз бросил взгляд в соседний заглот. На миг ему показалось, что в отдаленном зеркале быстро скользят фигуры, не имеющие определенных очертаний. Однако рассмотреть он уже ничего не успел.

Горячая золотистая искра опалила Мефу нос. Арей не любил ждать. Нетерпение – визитная карточка мрака. Меф поспешно скользнул под плащ и, садясь на корточки, оцарапал щеку рукоятью меча Арея. Светлые волосы Даф были охвачены холодным серебристым огнем. Не успел Меф задуматься, не является ли это реакцией на элементарную магию, как тело его стало прозрачным и раздробилось на миллионы крошечных искр. И все они понеслись куда-то. Где-то рядом, Меф чувствовал это, летели и остальные. Дробный, продолжавший мыслить рой.

Не успел Меф осознать себя частью гигантского роя, как все закончилось. Они стояли на голом каменистом склоне, на «проплешине» Лысой Горы. К старой каменной стене лепились похожие на соты дома.

Улита деловито ощупала свое лицо и волосы.

– Какая жалость! Обменяться телами с Дафной мне опять не удалось, – ехидно заявила она.

Арей внимательно всматривался в даль. На дороге, ведущей от ворот поселка, появилась громоздкая телега. На телеге лежало что-то бело-серебристое, трепещущее. Сзади бодро шагали два мордатых, закованных в броню арбалетчика.

– Русалку депортируют, – заметил барон мрака.

– Куда?

– Все туда же. В болото. Все равно без толку. Ночью опять вынырнет в каком-нибудь колодце и начнет колобродить.

Мечник решительно отступил за большой камень. Телега с русалкой уже скрипела поблизости.

– Имейте в виду, здесь мы инкогнито. Наш визит должен остаться в тайне, – объяснил мечник.

– А если кто-то сильно захочет выяснить, кто мы такие? – спросила Дафна.

Арей насмешливо взглянул на нее.

– На Лысой Горе никто не проявляет особенного любопытства. Тут каждому второму есть что утаивать. Каждый третий скрывается от закона. Каждый четвертый не может спокойно смотреть на томатный сок. Каждый пятый не имеет материального тела. Каждого шестого убивают чаще, чем раз в неделю, и ему это порядком надоело... Но все же сильно наглеть не стоит!

Говоря это, Арей развернул к себе Даф и бесцеремонно, точно имел дело с пластилином, что-то сделал с ее лицом. Депресняк зашипел, когда Арей мимоходом коснулся его круглой морды. После Даф наступила очередь Улиты и Мефа. Ме-фодий почувствовал, как ему больно мнут щеки. Что-то незримое, отслаивающееся и неприятное, как высохший клей, прилипло к коже.

– Не пытайся снять. Это вторая личина! – предупредил Арей.

Меф обернулся и не узнал своих спутников. Барон мрака был не чужд черного юмора. Дафну он превратил в молодящуюся ведьму с тонкими зеленоватыми губами и фарфоровыми зубами. В руках ведьма держала жирного, ощипанного до кожи мопса, утыканного наркоманскими иглами. Мопс пытался по-кошачьи изогнуться, но его заплывшая спина не была предназначена для таких движений, и он лишь простуженно лаял. Улита сильно высохла, вытянулась и стала похожа на королеву красоты в истощенном формате куклы Барби. Правда, на королеву, которую соперницы слегка облили серной кислотой из пузырька.

Сам себя Арей превратил в горбатую бабку-ведунью, завернутую в темные тряпки. Его грозный меч стал клюкой.

– Заметь, это не просто вторая личина. Это вторая личина с подстегой, – произнес барон мрака не без гордости.

– Как это?

– Ну взять хоть тебя, Меф. Неопытный маг увидит просто подгулявшего мертвяка, который перепутал день с ночью. Маг более опытный, из тех, что привык не доверять глазам, подключит истинное зрение и попытается проникнуть под твою личину. И увидит... хе-хе... придунайского вампира, соскучившегося по первой положительной... А теперь тихо! Больше никаких имен!

Телега была уже совсем близко. Арей спокойно вышел из-за камня ей навстречу. Арбалетчики равнодушно покосились в его сторону. Зеленоволосая русалка лежала на соломе и лениво шевелила хвостом. Ей было жарко. На пахнущий сырой рыбой хвост садились мухи.

– Как служится, соколики? Неделя за год, год за век? – спросил Арей, даже не пытаясь изменить голос. Видимо, личина делала это за него.

Молодой широкомордый арбалетчик вскинул на него глаза и сразу отвернулся.

– Вали, бабка! – процедил он сквозь зубы. Старуха-ведунья поклонилась и, опираясь на

клюку, заковыляла к поселку. Да-да, заковыляла. Именно так показалось Мефу. Несмотря на это, он нагнал Арея только у частокола.

В это время года Лысая Гора выглядела неплохо. Особенно живописны были ее дворики, удаленные от широких улиц с магазинами и присутственными местами. Затененные виноградом, с пирамидальными тополями, с черепичными крышами, с цветущими яблонями, прекрасные места эти, казалось, специально были предназначены мирозданием для медленной и степенной деградации. Годы здесь проносились как дни, и если бы не бессмертие многих лысогорцев, их жизнь просвистела бы мгновенно, как скорый поезд мимо заплеванного полустанка.

Над дорогой висела полоса зноя. Все, что было живого (на Лысой Горе данное понятие воспринималось расплывчато), пряталось в садах или под крышами. Лишь пустые ведра проплывали к колодцу, охраняемые от вороватых соседей драчливыми коромыслами, или воинственно хлопал крыльями на заборе прогонявший василисков петух.

Дважды на перекрестках попадались торговки. Прячась в тени и болтая, они нет-нет да бросали взгляды на столики со своим немудреным товаром. Там, на газетках, кроме семечек, обычных в этих местах, жарились на солнце сушеные глаза, пораженные грибком ногти и какая-нибудь экзотика, вроде позвоночных дисков великана, дающих силу в бою. Одна бойкая торговка выложила на газетке штук пять пузырьков с каплями берсерка.

Меф забавы ради хотел купить (торговка уже лениво завозилась, настраиваясь, чтобы подойти к столику), но Улита вежливо сказала:

– Не спеши, родной, а то успеешь! Ты когда-нибудь видел в Китае берсерков?

– Почему в Китае?

– Потому что это китайская подделка, В лучшем случае там вода из лужи.

Меф разглядел пузырек и убедился, что слово «берсерк» на этикетке написано как «биРсеРк», да и русский шрифт подобран как-то стихийно, с миру по нитке, с гарнитуры по букве. Даже буква «И» клонила палочку не в ту сторону.

– Неужели и сюда китайцы пролезли? – спросил Меф с восхищением. Капли он, однако, покупать не стал.

Арей едва виднелся уже в дальнем конце улицы. За все время он ни разу не обернулся и не проверил, успевают ли за ним его спутники. Когда Мефодий, Дафна и Улита подбежали, то там, где мечник мелькнул в последний раз, его уже не было. От колодца расходились две дороги. Одна – прямая, от другой разбегались многочисленные проулки.

Мефодий хотел сосредоточиться и нашарить отклик сознания Арея, но кто-то предупреждающе положил руку ему на плечо. Мефодий обернулся. Ему пришлось напомнить себе, что эта молодящаяся тетка с фарфоровыми зубами – Дафна, а заплывшая, задавленная жиром собачка – Депресняк. Хотя и он сам, если разобраться, выглядел как хорошо отлежавшийся мертвяк. Едва ли Даф получала наслаждение, разглядывая его.

– Э-э... да?

– Не надо магии!

– Почему?

– Видишь тех двоих?

– Где?

Даф глазами показала на две серые фигуры, прильнувшие к земле у покосившейся ограды, обвитой виноградом. Фигуры были небольшие, плоские, обмотанные тряпьем. Особого опасения у Мефа они не вызывали.

– Увидел? А теперь быстро отвернись! – велела Дафна.

– Зачем?

– Ты передаешь им силу. Когда ты на них смотришь, даже случайно – они тебя считывают. Не давай им касаться твоего запястья, шеи. Избегай смотреть в глаза. Ты их тревожишь. Они смутно ощущают, что ты неправильный мертвяк. От тебя исходит сила. От таких ее не скроешь. Вон как завозились!

– Кто они?

– Потом скажу! Хорошо, что не видят глубже первой личины. Но все равно чувствуют... Идем отсюда! Я знаю, где Арей, – Дафна потянула его за руку по крайней дороге.

Меф спиной ощущал, что обе плоские фигуры упорно ползут за ними. Полоска меча, томящегося за спиной в ножнах, обжигала ему кожу.

Глава 4

ДВУЛИКИЙ

Поэтому у полководца есть пять опасностей: если он будет стремиться во что бы то ни стало умереть, он может быть убитым; если он будет стремиться во что бы то ни стало остаться в живых, он может попасть в плен; если он будет скор на гнев, его могут презирать; если он будет излишне щепетилен к себе, его могут оскорбить; если он будет любить людей, его могут обессилить.

Сунь-Цзы

Ближе к вечеру Багров вновь умчался в Серебряный Бор. Расстались они с Иркой не то чтобы в ссоре, но во взаимном неудовольствии. Ирка знала, что почти наверняка Матвей сидит сейчас на перевернутой старой лодке и тоскливыми глазами смотрит вдаль. Не исключено, что кто-то из девчонок, которых много в Серебряном Бору, подойдет и сядет рядом. «Девушки любят несчастных и таинственных», – подумала Ирка, испытывая нечто вроде ревности.

Правда, почти сразу Ирка перестала думать о Матвее и упорно стала пытаться забыть Мефодия Буслаева. Выкинуть Мефа из головы вместе с его сколотым зубом, светлым хвостом и идиотскими шуточками. Она соврала Багрову, когда сказала, что не любит Мефа. Любила, еще как.

Возможно, Багров сам был в этом виноват. Вместо того, чтобы дать Ирке благополучно забыть ее первую любовь, вытеснить ее собственным великодушием, умом, великолепной небрежностью сильнейшего, он каждый день напоминал ей о Мефе. Трогал пальцами открытую рану и удивлялся, что она не заживает.

Ирка отошла от зеркала, легла в гамак и стала с силой раскачиваться. Она ужасно злилась на себя. Все эти годы и даже в их последнюю встречу она вела себя с Мефом не так, как ведут себя победительницы. Льнула к нему как глупый доверчивый щенок. Была жалка и нелепа. Робка и неуклюжа. Старалась казаться смелой – и все делала не так.

«Влюбилась как последняя клуша!» – выругала она себя с досадой.

Ирка хорошо себя знала. Во многих важных вещах и особенно в любви она была жуткая трусиха и перестраховщица. Ко всему относилась недоверчиво. Не разрешала себе обрадоваться и расслабиться, даже когда повод как будто имелся.

Подсознательно она изначально готовила себя к поражению. А раз так – эмоционально готовилась к худшему, как человек, который, ожидая удара, напрягает все мышцы и, даже если удара нет, все равно теряет силы.

«Аксиома № 1. В напряжении жить нельзя. Пусть жизнь – это бой, но вести его нужно расслабленно и гибко. Я же вечно хожу с таким лицом, словно жду, пока с балкона мне на голову свалится детская ванночка», – подумала Ирка.

Она грызла себя каждый день, да только что толку? Ирка не могла ни расслабиться, ни забыть Мефа, ни элементарно стать проще.

«Я похожа на зануду, который пишет: „Исходя из природных черт моего характера и свойств темперамента, я должен перестать быть занудой с нуля часов завтрашнего дня. Первый отчет о борьбе с занудством должен быть представлен письменно в личном дневнике не позднее 23 часов текущих суток. В противном случае кампания по борьбе с занудством будет считаться несостоявшейся“, – издевалась над собой Ирка.

Мысли двигались одна за другой в привычной последовательности, проплывая как корабли по судоходной реке. Ирка же стояла на берегу и смотрела на них. Гамак трудолюбиво раскачивался, убаюкивая ее, пока наконец не преуспел. Глаза закрылись. Ирка уснула.

На лес опустилась ночь. Ветер трепал вершины деревьев. Встревоженные вороны сердито кричали в ветвях. Лишь Антигон топтался в соседней комнатке. Ему не спалось. Кикимор постоял, поплевал в люк, как ночной курильщик на балконе девятиэтажки. На душе у него было смутно и тревожно.

– Ну все, хватит! Выпью чаю с мухоморами и баиньки, – сказал он себе.

Антигон через люк, пыхтя, втащил в кухню ведро с водой и стал переливать из него в котелок. Он так старался не пролить, что даже золотистая вспышка за спиной не заставила его обернуться. Кто-то мягко шагнул к нему сзади и коснулся шеи кикимора коротким жезлом, в котором угадывался отпиленный рог единорога, вручную покрытый забытыми рунами хаоса.

Не выпуская ведра, Антигон повалился лицом вперед. Вода плеснула на раскаленную печь. Белый дым заполнил тесную кухню «Приюта валькирий». Слышно было, как кто-то, тяжело ступая, прошел в дыму и решительно толкнул дверь в комнату Ирки.

***

– Валькирия-одиночка, проснись! – хлестнул слух Ирки неприятный, с визгливыми интонациями голос. Не открывая глаз, Ирка попыталась понять: кто это?

– Валькирия, я всегда отличу спящего человека от того, кто притворяется. У спящего никогда не бывает таких врущих напряженных век!

Когда мужчина говорит тонко и истерично, как женщина, это омерзительно. А когда мужчина еще и втягивает воздух через щелочку губ, получается отвратительный звук «с-ссссю», будто кто-то собирает капли с губ.

Поняв, что притворяться глупо, Ирка села в гамаке, кутаясь в одеяло. Перед ней, постукивая себя по ладони коротким жезлом, стоял кривоногий толстяк с огромной головой и отвисшими щеками. Когда он говорил, щеки его начинали дрожать и дрожали еще долго после того, как он замолкал. Толстяк выглядел нездоровым. Красные глазки слезились. Шея была обмотана грязным белым шарфом – подобные шарфики любят носить стареющие поэты, чтобы, покушав блинчиков, было чем промокнуть губы перед поцелуем с поклонницей.

Одет он был в светло-серый свитер грубой вязки, ничуть не скрывавший, а скорее подчеркивающий его огромное, свисающее до колен пузо. Толстяк смотрел на Ирку со сладковатой ехидцей. При этом у него был такой вид, будто он незаметно выковыривает языком застрявшее между зубами мясо.

– Ну что, мы уже проснулись, с-ссссю? Между нами, ты выглядишь куда лучше, чем полтора года назад. А тогда-то в колясочке – зелененькая, с затравленными глазками... Как ноги, с-ссссю? Старые шрамы не болят? «Я пришью тебе новые ножки, ты опять побежишь по дорожке!», а? Чудесный стишок, классика! В детстве любила его, и-и? – спросил толстяк, добавив в свой голос копеек на десять участия.

Однако на Иркин взгляд это куда больше походило на скрытую угрозу.

– Кто вы такой? – спросила валькирия резко.

Пухлое лицо толстячка поспешно приняло озабоченное канцелярское выражение. Типа все мы люди, все мы человеки, но работать надо! Положите головку на пенек. Сейчас у палача из топорика вылетит птичка.

– Это пока неважно. Я пришел пообщаться. Короткая, обоюдно полезная беседа. Посмотрим друг на друга. Новые контакты, новые варианты общения. С-ссссю? – хихикнул толстяк.

Его щеки пришли в движение и сотрясались как желе, пока Ирка на них смотрела.

– Общение становится полезным только, когда понимаешь, с кем общаешься и зачем общаешься! – холодно сказала Ирка.

– Необязательно. Все зависит от характера информации. Когда человек орет на улице «Пожар!», все бросаются на пожар, а не просят его представиться и показать документики! – с готовностью откликнулся толстяк.

Он был явно не из тех, кого словами можно припереть к стене или загнать в тупик Явно имел уже готовые ответы на все вопросы.

– И вы пришли сюда кричать «Пожар»?

– Я пришел заключить сделку. И я ее заключу, потому что, как некий американский мафиози, всегда делаю предложения, от которых невозможно отказаться, – веско сказал толстячок.

Ирка незаметно, как ей казалось, скосила глаза на столику гамака, на котором она обычно оставляла шлем. Копье – она это и без того знала – появится по первому ее зову. От толстяка ее взгляд не укрылся.

– Что за мысли, валькирия, и-и? Мне, кажется, не доверяют? – спросил он, сопровождая вопрос все тем же «сссююю».

– Где Антигон? Почему он вас впустил? – спросила Ирка подозрительно.

Она ощущала: что-то здесь не так. Даже Багров не мог войти к ней без того, чтобы Антигон раз сто не сказал «не положено» и не устроил бы в кухне жуткую возню.

Толстяк наклонил голову и посмотрел на свой

жезл. Он был не лыс, но неприятно плешив. Его блестящая макушка напоминала апельсин, в результате генетических экспериментов заросший черным курчавым волосом.

– Антигон, какой такой Антигон? – спросил он.

– Кикимор. Мой паж и оруженосец... Дряблые, вылепленные из жира щеки толстяка

дрогнули.

– Ссююю... А, этот! Твоя ходячая нелепость очнется через час.

– Очнется?

Поняв, что это означает, Ирка сорвалась с гамака. Копье, появившееся у нее в руке, почти касалось шеи толстяка. Ирке почудилось, что оно жадно тянется к ней, мечтая выйти сзади, у позвоночника. К ее удивлению, толстяк даже не переменился в лице. Более того, в его заплывших глазках мелькнуло нечто вроде хорошо скрытой иронии.

– Убери копье, валькирия! Я всего лишь усыпил твоего слугу. Наслал жезлом магию, с-ссссю! – сообщил он.

Ирка нерешительно опустила копье и тотчас вскинула его снова, потому что толстяк мечтательно сказал:

– Эти кикиморы крайне живучи. Помнится, однажды при мне одного такого мужики поймали в поле и колотили цепами в течение часа. И что же? Он умер только к вечеру.

– И вы не вступились?

Толстяк передернул жирными плечами.

– Нет, хотя мог бы обратить этих идиотов в бегство щелчком пальцев. Увы, у меня принцип, с-ссссю. Я не вмешиваюсь в события, которые не сулят мне лично никакой выгоды, – заявил он.

В глазках толстяка мелькнуло нечто такое, что совсем не вязалось с его рыхлым обликом. У Ирки внезапно заныла та самая точка чуть выше бровей, которую Багров не раз называл центром прозорливости. Ей захотелось помассировать ее костяшкой большого пальца.

Однако Ирка не сделала этого, зная, что ее движение сразу бросится в глаза. Вместо этого она незаметно моргнула и переключилась на истинное зрение. И сразу едва скрыла торжествующий вопль. Так и есть! Не ошиблась! Жирное тело гостя расступилось, как рыхлый кисель, пропустило взгляд, стало прозрачным, и Ирка осознала, что это лишь личина.

Роговицу Иркиных глаз обожгло, точно она низко наклонилась над кипящей картошкой. Инстинктивно валькирия отшатнулась, зажмурилась. Трясущиеся как желе щеки, существующие лишь в ее воображении, скрывали серебряную маску. Это была маска совсем молодого человека,

бодрого, гладколицего, с уголками губ, застывшими в легкой усмешке. Глаза, полыхавшие в прорезях маски, были живыми, внимательно-прощупывающими. Ирка почти физически ощущала их осторожные, изучающие прикосновения.

Что находилось под маской и было ли там что-то, Ирка не видела. Маска оставалась непроницаемой даже для истинного зрения. Внутри нелепого писклявого толстяка скрывался поджарый и мускулистый мужчина среднего роста, с быстрыми опасными движениями, жесткий и собранный. Мужчина, с которым Ирка интуитивно не пожелала бы встретиться на поле брани. «А я еще копьем ему грозила, небрежно так! Да он убил бы меня трижды, если бы захотел», – подумала Ирка.

Гость повернулся к валькирии-одиночке боком, и изумленная Ирка увидела на затылке у него еще одну маску – на этот раз старого морщинистого человека. Его густая борода была отлита в серебре с поразительным искусством. И – самое невероятное! – в прорезях маски горели еще одни глаза, тоже, вне всякого сомнения, живые.

– Три минуты сорок секунд! Не так плохо, как можно было ожидать. Но, опять же, и не блестяще. Средненький результат, – задумчиво произнес ее собеседник.

Его голос уже утратил визгливые интонации, которые, вне всякого сомнения, также были частью личины толстяка. Стал властно-негромким, деловым.

– Чего три минуты?

– Тебе понадобилось почти четыре минуты, чтобы понять, что это была личина. Так-то, валькирия!

Ирка вздрогнула.

– Значит, вы догадались, что я...

– Разумеется, – перебил ее Двуликий.

Он явно не хотел больше терять времени и спешил перейти к чему-то иному, главному, ради чего он и явился сюда.

Ирка торопливо соображала. Первым делом она поспешно защитилась от подзеркаливания, незаметно начертив на колене двойную страховочную руну. Легкое покалывание подтвердило, что руна начерчена правильно. Разумеется, от незнакомца ее фокусы не укроются, однако проникать в сознание он уже не сможет. Церемониться же с ним особенно не стоит.

«А Аида-то правду сказала! Это о нем она меня предупреждала!» – подумала Ирка.

Не доверяя защитным рунам, она дополнительно экранировала мысли навязчивой песней из последней топ-десятки. Песней, душещипательно повествующей о любви законченного эгоиста к безнравственной кокетке. Разумеется, любовь закончилась ничем, в виде последней любезности создав тему для песни.

Внезапно Ирка спохватилась, что так и не приготовила банку с водой. Мамзелькина не так часто советует, чтобы ее советами стоило пренебрегать. Валькирия поспешно, в нетерпеливом беспокойстве стала шарить взглядом по комнате. Никакой воды, как нарочно. Хотя бы недопитый чай в чашке! Вот он – закон подлости в действии, часть первая, дополненная! Ирка уже отчаялась, как вдруг взгляд ее зацепил запаянную полусферу на полке с книгами. Обычный сувенир, подарок Багрова: полузатопленный корабль с торчащей из воды мачтой. Вот оно!

Ирка села с тем расчетом, чтобы постоянно иметь полусферу с кораблем перед глазами. Гость вежливо сделал вид, что ничего не заметил. Или действительно не заметил.

– Кто вы и что вам нужно? – спросила Ирка. Спросила серьезно. Шутки закончились, и ее собеседник это почувствовал.

– Зови меня Двуликий. Это одно из множества моих имен.

– Двуликий Янус? – спросила Ирка. Мифологию она знала в совершенстве.

– Нет. Хотя внешнее сходство у нас есть. И не только внешнее, – таинственно отвечал гость.

– Вы страж? Маг?

– Не страж и не маг. Бери выше. Я языческий бог. Не из самых известных. Мне поклонялся один небольшой народец в Азии. Они называли меня Двуликий Аа. У них я отвечал за смерть и торговлю.

Сказано это было просто, без каких-либо эмоций и ломаний, чего Ирка не могла не оценить.

– Разве смерть и торговля связаны? Серебряная маска продолжала усмехаться. В ее

неподвижности было что-то зловещее.

– Теснее, чем ты думаешь. Кроме того, я считался покровителем авантюристов. Мне молились разбойники, а также те, кто собирался совершить преступление, но опасался возмездия. Обычно мне приносили в жертву свиней, но порой человека зарезать было дешевле, чем искать свинью. Такие жертвы я тоже принимал. Кроме того, я был богом ростовщиков, ну это уже так, по ходу дела. Ростовщики по природе своей близки к разбойникам, разве что пальцы пачкают не кровью, а чернилами.

Ирка быстро взглянула на стеклянную полусферу. Вода оставалась неподвижной. Значит, пока все сказанное – правда.

– Зачем вы мне это рассказали? Разве так почетно быть богом ростовщиков?

Двуликий Аа повернулся к ней бородатой маской. В отличие от первой маски, лукаво улыбающейся, уголки губ этой были опущены вниз.

– Не столько почетно, сколько полезно! Полезно потому, что позволяет за копейку купить то, что в принципе бесценно. И очень скоро ты в этом убедишься. Даже не просто скоро, а прямо сейчас! – произнес хриплый голос из прорези.

Двуликий протянул руку и с изящной легкостью извлек из воздуха свернутый в трубку пергамент.

– Что это? – спросила Ирка.

– Свидетельство того, что твой шлем, нагрудник и копье находятся у меня в закладе. И срок заклада истек.

Ирка не поверила. Двуликий нетерпеливо дернул головой, приказывая пергаменту развернугься у Ирки перед глазами. Краем глаза она зацепила слово «все мои доспехи» и маленькую, грустную подпись внизу.

Ирка торопливо взглянула на корабль, мысленно спрашивая, верить ли ей бумаге. Вода осталась спокойной. Проклятье, значит, подпись настоящая и документ тоже!

– Не пытайся порвать! Это всего лишь копия, – дальновидно предупредил Двуликий Аа.

– Бред! Я не отдавала шлем в заклад! – крикнула Ирка.

– Разве я утверждал, что это сделала ты? Этосделала твоя предшественница, незадолго до своей гибели.

Ирка снова посмотрела на шар, и ей почудилось, что вода предупреждающе качнулась.

– Незадолго? – переспросила она.

– Хорошо. Это случилось ровно сто лет назад, – неохотно признала серебряная маска.

– Прямо-таки ровно? А заклад точно истек? – снова спросила Ирка, глядя на воду.

Вода вновь зарябила, но как-то совсем невесело.

– Срок истекает через три дня. И тогда же шлем переходит ко мне. Это что-то меняет?

Но все же Ирка ощутила, что Двуликий Аа смущен. Руна больно обожгла ей колено. Должно быть, собеседник упорно пытался пробиться в ее сознание.

– Зачем она это сделала? Зачем подписала? – спросила Ирка с тоской.

Она с трудом верила, что ее предшественница могла быть до такой степени неосторожной.

– Ей нужна была от меня услуга, – охотно пояснил Двуликий Аа.

– Какая услуга?

– Неважно. Моя часть договора выполнена. Теперь я хочу получить плату!

Голос Двуликого Аа прозвучал жестко. Ирка поняла, что правды она не услышит.

– Через три дня я приду за шлемом и за всем, что указано в договоре, – продолжал Двуликий Аа.

Ирка даже на воду не стала смотреть. Разумеется, придет.

– А со мной что будет? – спросила она. Двуликий хихикнул.

– Да ничего. Валькирия-одиночка перестанет существовать. Ты же вернешься на коляску, – сообщил он.

– На коляску? – спросила Ирка.

Голос ее прозвучал сдавленно. Воспоминания

о прошлом разом вернулись и хлестнули ее по глазам открытой ладонью. Она ослепла от боли и тоски.

– А куда еще? Ведь ноги ты утратишь вместе со шлемом. Ведь они, будем откровенны, не совсем твои. Да, тебя подштопали магией, но магия уйдет,

когда я заберу шлем. И не надо меня ненавидеть! Не я ставил подпись под соглашением. Я всего лишь требую, чтобы со мной расплатились.

Ирка молчала. Ей казалось, что в сердце у нее все замерзло. Мороз, от которого трескаются кости и глаза становятся стеклянными – и тут же рядом всепожирающее пламя. Типичный пейзаж Нижнего Тартара. Всего три дня и – коляска. Пауза тянулась бесконечно долго. Слышно было, как снаружи в стекло бьется мотылек. Чего он хотел, о чем мечтал? Попасть в лампу и сгореть?

Двуликий Аа внимательно наблюдал за Иркой.

– Откровенно говоря (но это, разумеется, сугубо между нами), шлем валькирии мне не особо и нужен. Да, конечно, я могу выгодно перепродать его, ну да что из того? Мы, древние, несправедливо забытые боги, не служим свету и не служим мраку. Мы играем на своей собственной стороне, – сказал он каким-то особым, подсказывающим лазейку голосом.

– Вы хотите сказать, что могли бы оставить шлем мне? – не поверила Ирка.

– Почему бы и нет? Людей всегда отличала от животных способность договориться, а уж богов-то и подавно! – охотно закивал Двуликий Аа.

Ирка недоверчиво взглянула на шар. Вода не рябила. Однако, несмотря на это, валькирия-одиночка не поверила Двуликому. Возможно, цена, которую он предложит, окажется слишком высока.

– Новая сделка? – спросила Ирка.

– Почему бы и нет? Сделки – это моя специальность. Шлем в обмен, скажем, на... – Двуликий запнулся, но скорее из кокетства. Он явно знал, что именно хочет попросить. – В обмен на дарх Арея!

– На дарх Арея? Зачем он вам? – удивилась Ирка.

Двуликий сделал рукой нетерпеливое движение. Сброшенная личина толстяка, висевшая в

воздухе у него над головой, конвульсивно повто-рила тот же жест. Она уже истаивала, размывалась и была едва видна.

– Какая тебе разница: зачем? Сделка есть сделка. Когда ты покупаешь в магазине ножик, тебя же не спрашивают, что ты им будешь резать: колбасу или соседей?

– Не спрашивают, – согласилась Ирка.

– Вот и дарх Арея мне нужен, потому что нужен. И потом, разве Арей не враг света?

– Враг, – хмуро признала Ирка.

– Вот и прекрасно! Я даю тебе возможность не только сохранить шлем, но и выслужиться перед светом. Решай, валькирия! По секрету могу сказать, что дарх может достаться тебе почти даром. У Арея крупные неприятности. У него и у всех его приятелей. Поэтому, если в руки тебе попутно свалятся бронзовые крылышки светлой, не упускай их. Я дам хорошую цену. Спрос на такие сувениры всегда стабильный. Главное, знать, что, где и кому предложить.

Ирка подумала, что с этим у него проблем не возникнет. Двуликий явно знал, где и кому.

– Если все так просто, почему бы вам не пойти и не взять у Арея дарх самому? – не без язвительности поинтересовалась Ирка.

Двуликий нетерпеливо мотнул головой.

– Если бы я мог сделать это сам, я не предла-гал бы тебе сделку. Так что, по рукам, валькирия? Клянешься? Согласен даже без подписи. Уж я-то знаю, кому можно верить.

Двуликий стащил с руки перчатку и протянул Ирке ладонь. Ладонь у него была удивительно гладкой, без единой линии. Ирка задержала на ней взгляд. Предупреждение Мамзелькиной свежим утопленником всплыло у нее в памяти.

– Руку жать не буду. Клясться тоже не буду, – отказала она.

– Как не будешь? КЛЯНИСЬ! – страшно возвысил голос Двуликий.

Его глаза полыхнули из-под маски – яростно, требовательно, нетерпеливо. Настойчивая ладонь тянулась к Ирке. Казалось, только распахнешь на миг пальцы и – все, рукопожатия уже не разорвать. Никогда.

– Клясться не буду. Но я подумаю, – сказала Ирка, опуская глаза, чтобы не ощущать назойливого давления бога торговцев и ростовщиков.

– Ты подумаешь? Да кто ты такая, чтобы думать? Жалкая калека, которой волею судьбы достались доспехи валькирии! КЛЯНИСЬ!

– Нет. Никаких клятвенных сделок с разжалованным божком лжецов я заключать не буду, – сказала Ирка с вызовом. Робость и деликатность – эти два бича действительно великодушных сердец, когда им приходится общаться с хамами, – отступили. Бывают моменты, когда церемонии невозможны.

– ЧТО? – взвился Двуликий. – Ты играешь со смертью! Я отберу у тебя шлем прямо сейчас!

Мгновение – и жезл в его ладони превратился в изогнутый клинок со множеством зазубрин. У Ирки закружилась голова. Зазубрины сквозили нездешней силой. Ирка внезапно поняла, что дает клинку Двуликого силу. Жертвенная кровь. Много жертвенной крови.

Что ж! Пусть победит тот, кто достоин. Поздно бояться. В серьезном бою, когда некуда отступать, трусы всегда умирают первыми. Копье скользнуло в ладонь к Ирке. Его наконечник был нацелен точно в горло Двуликому, под отлитый подбородок маски.

– Начинайте! – сказала Ирка тихо. – Ваш выход, господин актер!

Двуликий Аа неожиданно притих. Изогнутый клинок улетучился из его пальчиков в неизвестном направлении. Похоже, бог ростовщиков привык решать дело силой, только воздействуя на слабые и податливые души. Он был ловкий торговец, а не воин. Осторожно, точно кошка к горячей рыбине, он протянул руку к лежащему на столике шлему, но тотчас отдернул. Ирке поняла, что шлем обжег ему пальцы. Его края раскалились и полыхали жаром.

– Хорошо, три дня еще не истекли... – неохотно признал Двуликий. – И взять его я пока не могу – согласен. Но все же моя власть над ним с каждым днем будет только усиливаться. Взгляни!

Это прозвучало как приказ. Ирка невольно повернула голову. Она увидела, как, повинуясь требовательному жесту Двуликого, шлем шевельнулся, а затем немного, на сантиметр – на два, сдвинулся в направлении ладони. Ирка спокойно подошла и, взяв шлем, сразу остывший при ее прикосновении, надела его. И сразу силы валькирии-одиночки удвоились. Теперь она была уверена, что сумеет в случае схватки вогнать копье в любой глаз маски по выбору. Даже на лице, обращенном к ней затылком.

Ощутив, на чьей стороне сила, божок ростовщиков мгновенно сбавил обороты и стал уклончиво-подобострастным, как Тухломон.

– Я необидчив! – произнес вкрадчивый голос из-под «молодой» маски Двуликого. – Не хочешь клясться – не надо. Наша сделка все равно имеет силу, поскольку ее условия озвучены.

– Бред! – сказала Ирка и, уже не скрываясь, взяла с полки шар с кораблем. Вода осталась спокойной, подчеркивая ее правоту.

Двуликий тревожно уставился на шар.

– Умная. Неужели сама догадалась? Признавайся, кто тебя научил? – процедил он.

Невидимая руна, защищавшая Ирку от подзеркаливания, вновь накалилась.

– Неважно. Когда ты покупаешь в магазине бейсбольную биту, тебя же не спрашивают, кто посоветовал тебе купить именно биту, а не волан для бадминтона! – с вызовом сказала Ирка.

Получи, фашист, собственную гранату! Двуликий, против которого обратили его же аргумент, с досадой дернул головой.

– Ну неважно! Ты умная, я умный. У умных людей всегда есть, о чем побеседовать. Итак, валькирия, ты приносишь мне дарх Арея, а я уничтожаю старый договор. Если же нет, то сама понимаешь... Я повторять не буду. Вернешься на коляску, девочка, и очень скоро! – заявил он.

Стекло в руке у Ирки разогрелось. Она увидела, что вода внутри шара закипела, захлестнула мачту корабля. Ничего себе легкая рябь! Ирка с вызовом улыбнулась. Человек, который стоит спиной к обрыву, не может отступать. Его спасение в наступлении.

– Так, значит, старый договор вы уничтожаете? Прекрасно. Тогда подарите мне перчатку! – сказала Ирка.

Двуликий Аа повернулся к ней бородатым лицом.

– Какую перчатку? – спросил он.

– Вашу.

– Зачем?

Ирка молчала. Двуликий Аа правильно истолковал ее молчание.

– А, ну да... Когда вы покупаете в магазине биту... – пробормотал он.

– Так что же перчатка? Я жду! – настаивала Ирка.

Их взгляды скрестились. Двуликий Аа заколебался. Посмотрел на шлем, на Ирку, снова на шлем. Было заметно, что он торопливо взвешивает. Если он отдаст перчатку, от обещания будет уже не отмахнуться.

– Ну хорошо, хорошо... Почему бы и нет? – Двуликий Аа потянул с руки перчатку.

– Если вам несложно, с левой руки, – мягко сказала Ирка.

Последствия этой простой просьбы были непредсказуемы. Взбешенный Аа зашипел. Сорвав перчатку, он попытался швырнуть ее Ирке в лицо. Не задумываясь, валькирия сделала мгновенное, почти неуловимое движение копьем, и перчатка повисла на его сужающемся наконечнике, пробитая насквозь. Двуликий покачнулся. Ирка увидела, как на серебряной маске, на лбу, внезапно выступила крупная капля черной крови, больше похожей на смолу. Она смотрела на нее, как завороженная.

Двуликий Аа медленно поднял руку и коснулся

лба. Кровь расползлась по ладони. Но и на лбу она не исчезла. Там, где была прежде капля, теперь бежал ручеек. Двуликий схватился за стену и, оставляя на дереве след, сполз на пол. Ирка выронила копье, на острие которого продолжала трепетать перчатка.

– Ты не понимаешь, что наделала, безумная! Ты все равно выполнишь свою часть сделки, потому что,.. – прохрипел божок ростовщиков.

Двуликий не договорил. Серебряные маски глухо ударились об пол. Тело вздрогнуло и затихло. Ручейки черной крови гневно потекли к Ирке, стремясь коснуться ее ног. Однако шлем валькирий, который все еще был на Ирке, не допустил их. Черная кровь зашипела и, пузырясь, втянулась в щели между досками.

Ирка завизжала. Тело исчезло. На полу остались лишь серый плащ, покрытый рунами жезл и две серебряные маски. Ирка все смотрела на них и никак не могла отвести взгляд. Из соседней комнаты, хватаясь за стены, прибрел Антигон. Он был еще слаб. Булаву он волок за собой по полу. Когда требовалось перетащить ее через порог, булава зацепилась, и кикимор едва не упал. При этом он даже не осознал, отчего споткнулся, и оглянулся в крайнем недоумении. Сознание его продолжало пребывать под властью рунного жезла.

– Кто обидел мерзкую хозяйку? – произнес Антигон заплетающимся языком, тупо оглядывая комнату.

Ирка набрала в грудь воздух для нового визга, когда с гамака за ее спиной кто-то негромко сказал: «Кхе-кхе!» Ирка резко повернулась. В ее гамаке не без удобства разлеглась...

– Аида Плаховна! – воскликнула Ирка. Мамзелькина мрачно отхлебнула из фляжки.

Прополоскала рот. Проглотила.

– Наворотила ты делов, пчелка недодавленная! Сказано тебе было русским языком: согласись, но клятв не давай! Перчатку взять надо было. А что теперь станешь делать? – сказала она.

Ирка с ужасом уставилась на перчатку, кото-рая обвисла на копье, как мертвый голубь. Мамзелькина посмотрела на маски и жезл. Нетерпеливо прищелкнула пальцами, притянула их к себе и убрала в свой старый рюкзак.

– Славный удар, пчелка! Двуликого можно было поразить только так, в перчатку, когда он этого не ожидал. Левая перчатка – единственное, что было у него уязвимого. Ты сделала все, как по нотам! Даже моя коса не справилась бы лучше!

– Я его убила! Он бросил в лицо перчатку, а я... я... – Ирка сглотнула.

До нее только сейчас начинал доходить смысл того, что она совершила. Все оказалось безумно просто. Короткое резкое движение копьем и не-

что живое, стоящее перед ней вот так вот, близко, становится неживым... Ей вновь захотелось завизжать.

– Цыц! – грубо одернула ее Мамзелькина. – Кого ты убила-то? Никого ты не убила! Это ж языческий бог, он бессмертен! Его можно изгнать из человеческого мира, можно лишить тела и сил, но окончательно убить нельзя!

Ирка недоумевающе уставилась на рюкзак Аиды Плаховны. Она и верила, и не верила.

– Да, разумеется, это был ослабленный языческий божок, – болтливо рассуждала Мамзелькина. – Мелкий комбинатор, которому давно не приносили жертв. Но твой шлем он выжулил честно. В рамках закона во всяком случае. А что делаешь ты? Отсылаешь бедолагу прямым экспрессом в Нижний Тартар. Ждут его там, как же! Тысячу лет ему теперь оттуда не выбраться! – Аида Плаховна хихикнула.

Она умела ценить нелепые ситуации. Лишь они разнообразили ее привычный, расписанный как по нотам быт. Покосила – хлебнула из фляжки. Покосила – хлебнула.

– И что теперь? – спросила Ирка.

– А ничего! Поздно, милая, чесать в затылке, когда голова лежит у тебя на коленях! Теперь уж сама не знаю, что будет... Договор-то на шлем незнамо где, и срок подходит. Не вижу я судьбы твоей, лань моя недостреленная. В тумане она! – голос Аиды Плаховны вновь стал жестким, как подошва ботинка.

Ирка ждала. Она ощущала, что последнее слово еще не сказано. И не ошиблась.

– Да, между прочим, голубка, вот тебе подсказка! Его перчатка, хоть и пробитая, у тебя, и, следовательно, ваша устная сделка с Двуликим, если вы успели о чем-то договориться, в силе! А в Тартаре он сам или нет – какая разница? – сказала Плаховна. Она прищелкнула языком и растаяла.

Ирка смотрела на пустой гамак, который продолжал раскачиваться. Она подумала, что никогда теперь не сможет в нем уснуть.

Глава 5

СВОЕВРЕМЕННОЕ БЕГСТВО КАК ФОРМА ПОБЕДЫ

Жил-был человек молодой и приятный. И все у него было хорошо: и женщины любили, и деньги умеренно водились, и не дурак вроде, да только вот сверлило его чтото. Грызло.

«Это оттого, что таланта у меня нет, – говорил он себе. – Дай-ка я ногу променяю на талант! Без ноги еще туда-сюда жить можно, а без таланта...»

И променял. Осталось у него две руки, одна нога и один талант.

Пожил он некоторое время со своим талантом, а покою все равно нет. Мучает что-то, не дает спокойно жить...

Променял другую ногу. Не стало у него ни одной ноги, зато удвоенный талант. Женщины не любят, денег нет, работы нет – зато какой талантище. Им и греется. Да недолго грелся. Снова чувствует; не то. Сверлит, томит, сосет...

Дурацкое дело нехитрое. Променял он руку на талант. Живет урод уродом, с одной рукой, зато с тремя талантами, высшими ценностями подпитывается. Стихи пишет, рисует, симфонии сочиняет.

Пожил он так пару лет, а потом как-то плюнул сгоряча: «Да ну вас всех!», махнул оставшейся рукой и ее тоже променял. Почти гений стал. Писать не может, рисовать не может, зато «Времена года» Чайковского до последней ноты высвистывает...

Посвистел так недельку-другую да и сгинул, Туловище променял, а оставшаяся голова от тяжести таланта под землю ушла. За уши не вытащишь.

Притча о таланте

– Даф, кто это? – спросил Мефодий.

Он испытывал сильное желание вытянуть меч из ножен и разобраться с назойливыми плоскими существами, похожими на кучи тряпья.

– А, не грузись! Всего лишь изголодавшиеся вампиры! – вместо Дафны ответила Улита.

– Разве вампиры такие?

– Да всякие они. Эти-то вообще вроде мавок... – заметила ведьма.

– Мавок?

– Ну да. Биовампиры такие, довольно приставучие. Мавки кровь не особо любят. Они все больше энергию тянут. Своей-то нет. Ты встречал когда-нибудь людей, которые нарочно доводят тебя, чтобы подзарядиться? Насосутся и ходят довольные?

– Ну, – кивнул Меф, осторожно умолчав, что сам одно время поступал так.

Улита удовлетворенно улыбнулась.

– У мавок тот же расклад. Чем больше ты сейчас будешь злиться на этих уродов, тем сытнее их накормишь. А мечом размахаешься – тут они вообще так обожрутся, вовек не отвяжешься.

– Выходит, их и прогнать нельзя? Так и будут за тобой тащиться? – озадачился Меф.

Ведьма остановилась и снисходительно похлопала его по плечу.

– Есть один отличный способ! Когда у тебя хотят попросить денег взаймы, опереди и попроси сам!..

– Как это?

– Смотри и учись!

Улита решительно направилась к серым урчащим фигурам и присела рядом на корточки.

– Привет, ребята! Я девушка неместная и очень голодная! Дайте вашей энергии хлебнуть, а? – спросила она с широкой улыбкой.

Мавки засопели, переглянулись и быстро стали отползать.

– А ну стой, куда? А девушку угостить? Ну хоть глоточек! – крикнула им вслед Улита. Мавки поднажали и поползли вдвое быстрее.

Улита некоторое время гналась за ними, а затем вернулась к Мефу.

– Ну как? Принял к сведению? – спросила она.

– Они что, тебе поверили?

– Почему нет? Главное – правильным образом настроиться психологически! Уверенность должна быть не только на языке, но и в сердце. Такие мелкие вампирчики ее сразу ощущают и рвут когти. Кстати, при известном желании опытный темный маг (а страж и подавно!) действительно может высосать любую мавку. Ам! – останется одна шкурка, как от помидора! – хищно сказала Улита.

Меф уважительно внимал. Ведьма быстро и наблюдательно скользнула взглядом по его лицу и, внезапно схватив Мефодия и Дафну за локти, быстро потащила их под защиту раскидистого дерева. – Т-ш-ш! Ложимся и лежим!

– Что случилось? – спросил Меф.

– Не вскакивай! Лежи тихо!

– Улита, в чем дело?

Ведьма быстро подняла голову, кого-то высматривая. Затем взглянула на маленькие часики, подарок Эссиорха, и с досадой зацокала языком.

– Никогда с ним такого не было! Странно, очень странно! – пробурчала она.

– Что странно?

Меф тоже попытался выглянуть, но Улита впечатала его носом в землю прежде, чем он кого-то разглядел.

– Тише рыпайся! Брачный сезон бегемотов еще не начался!

– Кого ты там увидела?

– Нашего связного. Он явился на минуту раньше времени. У нас так не принято. И Арей куда-то пропал! Плохой знак! – нервно сказала ведьма.

– Кончай интриговать! Что там такое? – начиная беспокоиться, спросил Меф.

Улита вновь быстро взглянула на него.

– Ну хорошо!.. Видишь вон того ведьмака? Она, наконец, позволила Мефу выглянуть. Он

рассмотрел за покосившимся заборчиком огромного ведьмака с вислым носом, с зеленой кожей на лице. Ведьмак стоял, покачивался и огромным мачете потрошил подвешенную за задние ноги кошку. Судя по тому, как кошка выглядела, околела она уже давно.

– Это и есть наш связной? У него такой вид, будто он раз в жизни выпил и с тех пор только опохмеляется, – усомнился Меф.

– Так и должно быть. Мужик работает давно. Если его принимают за алконавта, что ж, ему же лучше! – ответила Улита серьезно. – И кошка вроде как неправильно висит. Должна лапами к забору... В общем делаем так. Ты подходишь к нему и говоришь пароль. Если что не так, мы с Дафной тебя прикрываем. Другого способа выяснить, запалилась явка или нет, я не вижу. Усек?

– А если там засада? – спросил Меф.

Улита многозначительно посмотрела на рукоять его меча.

– Сам соображай. Если умрешь героем, Даф тебя не забудет. Что до меня, то минут пятнадцать и я, пожалуй, поплачу. Ну, удачи, ступай!

Меф встал и, продолжая прятаться за деревом, проверил, легко ли вынимается меч. В рукаве на всякий случай припас заговоренный кинжал, Улита серьезно наблюдала за его приготовлениями.

– Готов? – спросила она сурово.

– Да. Какой пароль?

– Чунтыре слюмзика зашпыняли имбицилтессу, – произнесла Улита с непроницаемым лицом.

– Ты что, издеваешься?

– Увы, нет. Пароли выдумываю не я.

– А кто?

– Неважно. Повторяй!

– Четыре слямзика зашпыняли имбицилтессу!

– Какие «четыре»? Чунтыре! И не слямзики, а слюжшки! Смотри не перепутай, а то решат, что ты подосланный казачок! – поправила Улита.

Меф быстро взглянул на Дафну, точно прощаясь с ней, и, опустившись на землю, беззвучно пополз к ограде. У ограды он присел на корточки и стал отряхивать с груди землю, пока не вспомнил, что в личине мертвяка этот штрих лишь добавит ему достоверности.

– Пора! – сказал Меф.

Не позволяя себе раскачиваться, Буслаев одним прыжком перемахнул через забор, оказавшись от ведьмака даже ближе, чем сам того ожидал. Вислоносый ведьмак от неожиданности отступил на шаг, загораживаясь кошкой и выставив вперед мачете.

– Чур меня! Чур! – забормотал он тревожно. – Кошка, спроси у мертвяка: зачем он вылез из могилы?

«Опытный! К мертвяку напрямую не обращается!» – подумал Меф и, готовый при первом же

подозрительном движении метнуть кинжал, отчетливо произнес:

– Чунтыре слюмзика зашпыняли имбицилтессу!

Глазки ведьмака округлились. Он взглянул на Мефа из-под кустистых бровей с крайним недоумением. «Хорошо притворяется! Профессионал!» – оценил Мефодий.

Ведьмак продолжал осторожно пятиться, держа наготове мачете. Меф истинным зрением всмотрелся в мачете ведьмака, проверяя, не артефакт ли это. Мачете был самый обычный, даже, пожалуй, тупой. Никаких подозрительных свечений, никакой режущей ауры – просто большой нож.

– Чунтыре сля... тьфу... слюмзика зашпыняли имбицилтессу, – старательно выговорил Меф.

Недоумение на лице ведьмака усилилось. Его нос провис почти до подбородка.

– Че-е-его-о, какую имбицилтессу?.. Кошка, спроси у мертвяка: чего он хочет?

Меф еще раз повторил. На этот раз почти безнадежно. Бело-желтые патлы ведьмака задымили от гнева. Он ломанулся в избушку, отбросив по дороге мачете, малополезный в серьезной битве с мертвяками. Когда он вернулся, в одной руке у него был осиновый кол, в другой он продолжал держать за хвост дохлую кошку.

– Кошка, передай гаду: порешу всех попало, никого не имея в виду лично! – бессвязно орал ведьмак.

Он споткнулся, уронил кол и, всхлипнув от гнева, швырнул в Мефа кошкой, предварительно раскрутив ее за хвост. Пролетевшая по дуге кошка обдала Буслаева сладковатой вонью.

Меф еще раз взглянул на кошку, на воющего ведьмака, на горевший во дворе костерок, над которым висел котел, на покосившуюся избушку, где совершенно точно не было никакой засады, и, все внезапно поняв, с воплем бросился к Улите.

Ведьма каталась от хохота так, что помяла весь кустарник.

– Как успехи, слюмзик? Зашпынял имбицилтессу? – поинтересовалась она, едва выговаривая слова.

Меф кинулся душить ее. Ведьма не сопротивлялась.

– Ну-ну, не увлекайся! У взрослых толстеньких тетенек тоже должны быть свои развлечения!.. Кто же так душит? Скрести руки и дави вниз, а еще лучше сбегай за подушкой! Возьми напрокат у Отелло. Дешево и сердито! – посоветовала она.

Все это было так нелепо, что Меф отпустил ее. Какой-то новый звук заставил его обернуться. Рядом, закрыв лицо руками, почти беззвучно, с прорывающимися повизгиваниями, смеялась Дафна.

Меф посмотрел на Дафну, на Улиту и тоже стал хохотать.

Первой успокоилась ведьма. Или, точнее, ее успокоили. Неожиданно Улита поморщилась, как от сильной зубной боли, и ткнула пальцем в низкое одноэтажное здание, вросшее в землю. «Вампирня „Прокушенная артерия“, – значилось над входом.

– Арей там! – заявила она.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что он нас зовет! И даже очень громко! – сказала Улита, касаясь указательным пальцем своего лба.

– Терпи, бабулька с клюкой, твои внучки уже идут!.. Ой, не надо топтаться у меня в мозгах! Уже и пошутить нельзя!

У входа в заведение Мефодий остановился, разглядывая бумажку, выведенную на обычном струйном принтере. Вот только струи, по ходу дела, были совсем не чернильные.

«Осторожно! Рож-контроль осуществляется непосредственно дверью. Мертвякам вход только в дневное время. Вампиры, оборотни и др. – круглосуточно. Физические разложенцы не допускаются».

– Ясен пень, что не допускаются! Никакой справедливости. Зато моральные и нравственные разложенцы небось могут шастать стадами и толпами! Никто им слова не скажет! – заявила Улита, решительно толкая заговоренную дверь.

Шагая следом за ней, Меф засомневался, пустит ли его дверь и не сочтет ли разложенцем, однако проблем не возникло. То ли надпись имела запугивающий характер, то ли магия двери сумела проникнуть под личину и опознать настоящего Мефа под маскирующей оболочкой.

В вампирне было шумно. Никто не обратил на вошедших внимания. Лишь два-три завсегдатая скользнули по ним равнодушным взглядом. Арей скромно примостился в дальнем углу, лицом к двери.

– А, вот и вы! А дольше тащиться нельзя было? На конкурсе скороходов вас застрелили бы еще на старте, – сказал он, не называя никого по имени.

– Мы изучали быт имбицилтесс! – не моргнув глазом, сказала Улита.

Арей хмыкнул. Настроен он был вполне благодушно.

– Ну хорошо, об этом позже... А пока проверка наблюдательности. Меф, кто тут опасен тебе как бойцу? Действительно опасен?

– В вампирне?

– Да, в ней.

Меф осмотрелся. Две старые безобразные ведьмы ели полусонных ос, вынимая их прямоиз обкуренного гнезда. «Нет, не эти», – подумал Буслаев и стал осматриваться дальше.

В углу за изрезанным ножами столом четыре свежих мертвяка из новообращенных вампиров играли в карты. Трое выглядели неплохо, без видимых ран и повреждений, и лишь у четвертого в спине было около десятка пулевых отверстий. Все мертвяки были здоровенные, с бычьими шеями. Они шумно сопели и стаканами хлестали кровь, по неопытности мешая положительный и отрицательный резусы. Типичные братки из лопухоидного мира, которым чуток не повезло. Кто-то оказался немного шустрее или, возможно, просто нажал на курок первым. Но мертвякам-вампирам и здесь было явно неплохо. Они галдели и стучали стаканами по столу, требуя еще крови.

«Эти? Неслабые ребята», – подумал Меф, продолжая озираться.

У стойки о чем-то негромко шептались два бабая и гандхарв. Опасная публика. Рядом скуластый, до глаз заросший алконавт трясущимися руками отсчитывал дырки от бублика, чтобы расплатиться за очередной стаканчик. Лицо у него было красное, обожженное. Глаза воспаленные. Бармен, шустрый, разбойничьего вида вампир с серьгой в ухе и кустарно заштопанной ножевой раной на левой щеке, наблюдал за его усилиями с

понимающей усмешкой. Оно и понятно, постоянный клиент.

В стороне, за отдельным столиком, скромный мужичонка, похожий на огородника, ковырял вилкой салат. Довольно странная еда, учитывая место, где он находился. Аппендикс в его тарелке выглядел бы здесь куда органичнее.

Пока Меф размышлял, жирный мопс, под личиной которого скрывался Депресняк, внезапно подпрыгнул метра на два и, повиснув на светильнике (тележное колесо с десятком негаснущих свечей из жира висельников), стал раскачиваться вместе с ним. Бармен тупо уставился на него. Ему впервые приходилось видеть такую шуструю собачку.

Дафна вскочила на стол и отодрала Депресняка от лампы.

– Не обращайте внимания! Моего мопсика сглазили, а вообще-то он ужасно неуклюжий, – сказала она, искусственно улыбаясь.

Демонстрируя свою неуклюжесть, Депресняк пробежал по стене, по потолку, оттолкнулся лапами и с быстротой полтергейста уволок сушеную рыбину со стола у вампиров. Четыре ножа, которыми его атаковали, впустую вонзились в столешницу.

А мопс уже, мурлыкая, пожирал рыбину под ногами у готовой провалиться под пол Дафны.

– Так кто тут опасен? – нетерпеливо повторил Арей.

– Мужичонка-огородник, – сказал Меф, с сомнением поглядывая то на вампиров, то на гандхарва с бабаями. Они казались ему куда круче, однако в вопросе Арея явно был подвох.

– Какой еще огородник? – не понял Арей.

– Да вон тот! Салатик ест.

Барон мрака посмотрел и фыркнул.

– Так тебя салатик смутил? И чем же он так опасен, поедатель-то салатиков?

– Собранные движения. Не бросается в глаза, не привлекает внимания. Вид скромный и безобидный. В общем, личность явно непростая. С двойным дном, – пояснил Меф.

– Ясное дело, что с двойным. Наемные маги-отравители все такие. И все почти вегетарианцы, чтоб чутье на яды не отбивать. В общем, обедать с ним я бы не садился и ужинать тоже, – заверил его Арей. – Однако речь не о нем!

– А о ком?

– Хочешь правильный ответ? Пожалуйста! Арей сделал неуловимое движение клюкой.

Одна из дырок от бублика выпала из рук скуластого бородача-алконавта и со звоном подкатилась к столу, за которым пировали вампиры. Увидев, где остановилась монета, бородач умоляюще

взглянул на бармена. Тот остался демонстративно безучастным.

Бородач вздохнул и, пошатываясь, поплелся поднимать.

– Щас кому-то будет фарш-мажор! – хищно сказала Улита.

– Какой фарш-мажор?

– Увидишь, какой! Много фарша и много мажора! – пообещала ведьма.

Она не ошиблась.

– Простите, р-ребята! П-потревожу! – извинился бородач, прикладывая руку к груди жестом бывалых пьянчужек.

Вурдалаки переглянулись, предчувствуя развлечение. Опустившись на четвереньки, бородач пополз под стол за монетой. Он уже протянул дрожащую руку, когда здоровенный мертвяк, забавляясь, наступил ему каблуком на пальцы. Трясущийся бородач вопросительно поднял на него глаза.

– Га! Бо-бо! – сказал вурдалак.

Это было то последнее и единственное, что он сказал. Других реплик упомянутого субъекта история не сохранила. Бородач вздохнул и закрыл глаза. В следующий миг деревянный стол подлетел к потолку. Столешница раскололась. Кровь из разбившихся стаканов еще не забрызгала стены, а скуластый, мгновенно обратившись в небывало огромного, с седой шкурой волка, уже отгрыз у вампира голову. Тело тяжело завалилось на бок. Приятели мертвяка вскочили, страхуя головы от летящих досок стола. Это было серьезным просчетом. Закрывая голову, теряешь динамику, не думаешь о корпусе и ногах. Прежде чем мертвяки успели собраться и атаковать, волк уже перегрыз одному бедренную артерию, мимоходом отмахнув кисть, которой мертвяк пытался защититься, и бросился снизу на горло второму. Все происходило с невероятной скоростью. Волк даже не рычал. Он действовал. Точно, жестко и расчетливо.

Когда мгновение спустя он вскинул морду, она была вся в крови. Чужой, холодной, позаимствованной у другого, крови вампира. Мефу достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что мертвяк уже не встанет. Раны таких размеров не зарастают даже у вампиров. Последний мертвяк, верно оценив расстановку сил, метнулся к стене, на которой висели алебарды, но добраться до алебард не успел. Волк прыгнул на него сзади, толкнул лапами в спину и сбил с ног. Послышался отвратительный, ни на что больше не похожий звук раздираемой плоти.

Даф закрыла лицо руками. Для нее, рожденной в Эдеме, невыносимо было смотреть на такое. Когда несколько секунд спустя ужасные звуки смолкли, Даф решилась оторвать руки. Огромный седойволк исчез. Трясущийся бородач поднял с пола монетку и, обтерев ее о куртку неподвижно лежащего вампира, пошатываясь, направился к стойке. Движения его вновь приобрели картонную важность, какая бывает только у алконавтов.

Подошел к стойке, положил монету в кучку и жестом кутилы придвинул всю мелочь бармену.

– Пжалста, сто псят! – сказал он.

Бармен, не удивляясь, взял большую бутылку с кровью и вместо «сто псят» щедро плеснул все двести. Затем подал кому-то знак, чтобы убрались в зале. Видимо, стычки, в том числе и с подобным исходом, не были в его заведении редкостью.

Бородач с полным стаканом отошел в уголок и сел за освободившийся столик (отравителя, который сидел тут прежде, как ветром сдуло).

– Кажется, кто-то сейчас достигнет нирваны, – сказал Меф.

Арей кивнул.

– Он и так постоянно в нирване. Во всяком случае в человеческом воплощении. Зато в другом его воплощении с ним лучше не связываться.

– Это я уже заметил. Как его зовут? – спросил Меф.

– Олаф.

– Скандинавское имя.

– Неудивительно. Он варяг.

– Варяг?

– А что тебя удивляет? Варяги и занесли к нам оборотничество. Наши оборотни гораздо мельче, а все потому, что были покусаны позже. И пьяницы варяги страшенные, тут уж никуда не денешься.

Арей подождал, пока скуластый опустошит стакан, а затем спокойно встал и пересел за его столик. Дафна увидела, как бородач неожиданно зорко вскинул на него глазки. «Этого личиной не одурачишь», – поняла Даф.

Бородач и Арей обменялись всего несколькими фразами. Затем Арей встал и, опираясь на клюку, вышел из вампирни. Выждав некоторое время, за ним направился и бородач. Даф, Мефу и Улите осталось лишь последовать за ними.

Арей и скуластый быстро шли куда-то. Арей впереди, а варяг, оживленно жестикулируя, чуть позади. Он словно оправдывался, но одновременно было заметно, что и особого страха перед бароном мрака он не испытывает.

Арей и его спутник свернули в проулок, затем еще в один и неожиданно оказались у низкой избушки, вросшей в землю почти по крышу. Олаф толкнул дверь, пропустил вперед Арея и вошел сам. Внутри оказалось неожиданно просторно. На стене висели два меча и боевой топор. Мечи были обычные, разве что заговоренные на удачливость, но зато вокруг топора Меф заметил синеватую потрескивающую ауру. Все это Буслаев обнаружил, когда сам заглянул в дом.

– А это еще кто? – хмуро поинтересовался у Арея Олаф.

Его маленькие медвежьи глазки смотрели вглубь, до самого дна, не смущаясь личинами.

– Мой ученик. Мефодий Буслаев.

– О! – понимающе отозвался Олаф, больше ничем не выразив удивления.

У себя дома он сразу стал трезвее. Надобность притворяться отпала.

– А это, конечно, Улита, – сказал Олаф, не столько спрашивая, сколько утверждая.

Улита подняла руку и пошевелила пальцами, делая «ку-ку».

– Не обращайте на меня внимания! Меня нету. Я коробочка от тени отца Гамлета. Меня укусила овечка пофишзма, – сказала она.

– Надеюсь, это не заразно? – поинтересовалась Даф.

– Щас чихну на тебя – узнаем! – пообещала Улита.

– Светлая? – продолжал Олаф, без интереса взглянув на Дафну.

Он даже не потрудился произнести обычного «а это кто?». Дафне это не понравилось. Она всегда верно следовала ритуалу вежливости, о котором Меф порой издевательски отзывался: «Ну что? Повиляла хвостиком?»

– Да, я действительно светлая! Больше по существу проблемы вам ничего не хочется добавить? – произнесла она с вызовом.

Улита в восторге показала Даф большой палец. Что до Олафа, то он словно не услышал. Дафна с досадой на собственную оплошность подумала, что варяги полутонов не понимают.

Когда Олаф отвернулся, Улита быстро и весело ткнула Дафну локтем.

– Ну что, не пробила его толстой шкуры? Не кисни!

Олаф присел на дубовую лавку, покрытую медвежьей шкурой.

– Я ждал вас раньше. Вчера-позавчера, – сообщил он Арею.

Арей без церемоний пнул лавку, и Олаф скатился на пол.

– Ах, ждал? Я сердит. Почему не предупредил сразу? – прорычал мечник.

Олаф ухмыльнулся, не пытаясь встать.

– Как предупредить-то? Лысая Гора под колпаком. Попасть сюда просто, как и прежде, а вот на выходе... Маги, вампиры, ведьмы – народ просто исчезает. Все тихо сидят по норам, и ждут, пока тучу пронесет. Кощеев активно делает вид, что ничего не происходит, а сам дрожит как заяц на электрическом стуле! – спокойно сказал Олаф.

– А телепортанты? Тоже исчезают? – недоверчиво спросил Меф.

Олаф провел большим пальцем по шее, показывая, что происходит с обратными телепортантами.

– Скажи светлое слово заглоту! Думаешь, Арей просто так страховался? – шепнула Мефу Улита.

– Ты видел тела наших агентов? – спросил Арей.

– Само собой. Я прибыл почти сразу, еще до городской стражи. Сразу, как только перестал ощущать их мыслепотоки.

– Опиши их!

– Чего тут описывать? Выпиты глаза и мозг. Череп изнутри оплавлен. Оружие осталось в ножнах. Перстень у Альфонсины холодный. Никакого прямого боевого контакта. Ближе десяти шагов к ним никто не подходил.

Меф догадался, что Альфонсиной звали убитую ведьму. Остальные двое были вампиры.

– Сопротивления, конечно, никто оказать не успел? Кажется, Герард и Фридрих были неплохими бойцами, – сказал Арей.

– Какое там сопротивление? Если все длилось больше двух секунд, можете отрезать мне голову, – сказал Олаф.

Арей недобро прищурился.

– Чумное Кладбище? Там же, где всегда? – спросил он.

– Да.

– Но как Альфонсина догадалась? Почти четыре сотни лет ходом не пользовались.

Олаф облизал губы.

– Накануне там видели свечение. В овраге, у общих могил. Я узнал об этом уже после, – торопливо добавил он.

Арей наклонился к нему и что-то быстро спросил. Спросил совсем тихо, но Дафна все равно услышала. Слух у рожденных в Эдеме очень чуткий.

– Багровое или светло-розовое с ободом?

– Багровое, – без промедления ответил Олаф.

На секунду лицо Арея окаменело, как маска. Дафна разобрала, что он негромко ответил:

– Вот как? Что ж, пусть будет багровое.

Арей коротко кивнул и, не прощаясь, направился к двери. Олаф не удивился. Он продолжал лежать на полу, видно, решив, что раз он оказался тут, то можно и вздремнуть. Похоже, банальная вежливость так же мало входила в традиционные ценности варягов, как и в ценности Арея. Улита, Дафна и Мефодий потянулись за шефом.

– Удачно выбраться! На вашем месте я бы пошел Черной Гарью, а за Гарью сразу нырнул бы в лес. Хоть и жалкий, но шанс прорваться есть, – напутствовал их Олаф.

«Ничего себе, – изумился Меф. – Говорить стражу, начальнику русского отдела, лучшему мечнику мрака, что у него есть жалкий шанс!»

– Хорошо. Так мы и поступим. Ты с нами не пойдешь? – спросил Арей не оборачиваясь.

– Нет. Я ветхий старичок, – отвечал Олаф. Меф удивленно посмотрел на распираемую

силой рубаху варяга.

– Вы это о себе?

– Не туда смотришь, наследник! Я духом ветхий старичок. Когда из шампанского выходит газ, бутылкой еще можно драться, ну да это уже совсем не то... – спокойно отвечал Олаф.

***

Черная Гарь оказалась совсем не тем, что следовало из названия. Ничего черного и тем более горелого там и близко невозможно было обнаружить. Зато на старой гари во множестве росли молодые березы, причем росли так густо, что Меф периодически терял из виду Даф, хотя она шла всего метрах в трех левее.

Зато лицо Арея, который шагал совсем рядом, Мефодий видел очень хорошо. Барон был сосредоточен и угрюм. Свой меч он неназойливо держал под рукой, что говорило о многом. Мефу хотелось задать ему пару вопросов о выпитых глазах и багровом свечении, но он ощущал, что ничего, кроме гнева, это сейчас не вызовет. Защитная личина ворожеи все еще защищала Арея. Более того, перед тем как войти в лес, мечник ее усилил, придав горбатой ворожее черты пародийного сходства с Лигулом.

Последней сердито хромала Улита. Туфли на каблуках ведьма давно уже несла в руке и, вынужденная идти босиком, то и дело ойкала и ругалась.

– Противнее всего, наверное, занозы, – сочувственно сказала Дафна.

– Не угадала, светлая! От заноз существуют заговоры.

– А что тогда?

– Противнее всего – наступать на улитку. Во-первых, заговоров нет. Во-вторых, панцирь острый, режет пальцы, и, наконец, внутри она склизкая и противная.

Ведьма задумалась и добавила:

– А вообще тупой каламбур получился: Улита наступает на улитку. Брр! Гадость! Походит на разборку между близкими родственниками.

Три четверти часа спустя Арей остановился на берегу неширокой лесной речушки, которая здесь, в начале своего течения, еще не была уверена, настоящая ли она река или просто зазнавшийся, разбухший после весеннего полноводья ручей. Через речушку был перекинут деревянный мост. Тут много лет назад и остановилось пламя. На том берегу стоял буреломный лес. Там и начинались земли, которые Олаф считал опасными.

С минуту Арей простоял на берегу, прислушиваясь, а затем, не касаясь моста, шагнул в воду и стал переходить ручей вброд. Меф, Дафна и Улита последовали за ним. Вода едва доходила до пояса. Дно было топким и илистым. Меф ощущал, как ноги проваливаются в раскисшую грязь. Там, где нога увязала, на воде сразу расплывалось мутное пятно.

У противоположного берега дно дало уклон. Мефодий увидел, как Арей провалился по грудь, а затем, оттолкнувшись, прыгнул в высокий камыш и выполз на берег. Меф без колебаний последовал его примеру. Цепляясь за камыш, он порезал руку острым краем. Выступила кровь. Арей заметил это и нахмурился.

– Здесь ни одна капля крови не может пролиться незамеченной, – сказал он.

Последней, уже после Дафны, на берег выбралась запыхавшаяся Улита. Река, журча, уносила вниз по течению расплывшиеся пятна глины, зализывая, как собака раны, свое взбаламученное дно.

– Меня просто трясет! Ненавижу ходить пешком! Почему мы не можем телепортировать? Ну позязя! – сказала она возмущенно.

Арей красноречиво посмотрел на секретаршу и ничего не сказал. С одной стороны, он как будто много позволял ведьме, а с другой – не любил, когда она слишком уж увлекалась и сокращала дистанцию. Дистанция – главное понятие социального бокса.

– Ну хорошо, нельзя так нельзя. Тогда давайте вызовем Мамая! Пусть найдет какой-нибудь взорвавшийся вертолет... Все-все, молчу! Не надо поедать меня глазками! Да, я уставшая слабонервная женщина, и не стоит развивать эту тему!

Теперь они продвигались вперед осторожно. Арей то и дело останавливался и ненадолго замирал. Шевелиться в такие минуты никому было нельзя. Тем более странно, что при всем том щли они не по бурелому, а держались тропы.

– Бурелом – самый очевидный путь. Его выбирают те, кому есть, что скрывать. К тому же звуки в нем разносятся дальше. И потому тропа безопаснее, – негромко пояснил Арей.

Вскоре он остановился у дерева, на стволе которого была схематично вырезана человеческая голова. Точно такая же голова помещалась с другой стороны тропы.

– Здесь, – процедил Арей сквозь зубы.

– Что – здесь?

– Еще одна граница. Не люблю это место. Оно всегда здорово тянет силы. Нечто вроде заглота, да только параллельные миры тут ни при чем, – сказал мечник.

Теперь он шел решительно и быстро, уже почти не скрываясь, но и не останавливаясь. Похоже, тут скрыться было уже невозможно. Лес редел.

Неожиданно – причем Меф готов был поклясться, неожиданно даже для Арея – послышался конский топот, и навстречу им по тропе проскакали трое на взмыленных черных конях. Всадники были в плащах, под которыми угадывались кольчуги. Лица скрывали маски. Никакого оружия при них Меф не заметил, но оно могло быть и под плащами. Во всяком случае беззащитными всадники не выглядели. От их неподвижных грузных фигур и тяжелых коней исходила скрытая угроза. Она сквозила как холодный ветер в дверную щель.

– Смотри в землю! В землю! – звенящим шепотом приказал Арей.

Арей, а за ним и остальные, отошли на край тропы, пропуская всадников. «Кто мы для них? Старая ведунья, две ведьмы и мертвяк. Мелочь, в общем-то», – подумал Меф. Всадники проскакали совсем близко, едва не сбив их конями. Мефодий увидел мокрые от пота подпруги, клочья пены на лошадиных губах и блестящие кольца уздечек. Из конских ноздрей на него душно пахнуло серой. И еще одно бросилось в глаза: крупная, очень бледная рука последнего всадника, сжимавшая уздечку.

Взгляд Мефодия, задержавшись на руке, невольно скользнул по ней к плечу и выше. На секунду его глаза встретились с узкими щелками, прорезанными в маске последнего всадника. Словно пар обжег ему роговицу глаза. Меф заморгал, затряс головой, ослепленный, растерянный. Все это длилось не больше мгновения. Всадник отвернулся. Проскакал.

Арей, склонившись в фальшиво-смиренном поклоне, дождался, пока опустеет тропа. Меф видел его настороженный взгляд, прикованный к спинам всадников. Даже когда всадники скрылись за поворотом, Арей стоял и слушал.

– Кто это такие? Почему мы не... – начал Меф.

Он тер глаза, пытаясь восстановить зрение, пока не понял, что защитная энергетическая аура у его головы почти пробита. Даже не пробита, а прожжена в двух местах (правый и левый глаз) с той легкостью, с которой гвоздь, раскаленный над газовой плитой, протыкает пластмассу.

Меф внезапно очень ясно понял, что, если бы конь не проскакал, унося всадника, и контакт их глаз продлился бы чуть дольше, он утратил бы зрение, а возможно, и жизнь.

«Глаза и мозг выпиты. Череп изнутри оплавлен», – вспомнил он слова Олафа.

– Говорили тебе: смотри в землю! На силу понадеялся? Ну-ну! Если бы кони не боялись их до такой степени, ты был бы уже мертв, – раздраженно сказал Арей.

– Кто это был? Арей пожевал губами.

– Беглые стражи из Нижнего Тартара... На Чумном Кладбище есть прямой ход в Тартар. Фактически единственный в этом мире. На короткое время он открылся, и кое-кому удалось вырваться. Мои агенты на Лысой Горе что-то почуяли и пытались их остановить... – процедил он сквозь зубы.

– Но почему мрак заточил своих стражей в Тартаре?

– Закон бытия. Тяжелое опускается вниз. Легкое поднимается наверх. Это те, кто был слишком жесток для Верхнего Тартара. Ненависть подавила у них разум. Они нежелательны даже для Лигула. Слишком яростны, слишком порочны. Не признают ничьей власти, плохо выполняют приказы, рвут своих с не меньшим удовольствием, чем чужих. Понимаешь?

– Нет.

– Есть такое хорошее качество: самоконтроль. Даже братва опасается явных психопатов и отморозков. Никогда не знаешь, когда их сорвет с катушек. Для своих они опасны не меньше, чем для чужих. Бойцовая собака не должна рвать хозяина и не должна без команды ни на кого бросаться. Это железное правило. Если оно нарушается, от собаки избавляются.

– Как мрак от этих стражей?

– Точно. К счастью, у мрака есть Нижний Тартар. Их ссылают туда, и они носятся в кромешном мраке, в пустоте, во льду и пламени, убивая и калеча друг друга.

– А сейчас кто-то выпустил их в Верхний Мир? – спросил Меф.

Внезапно Арей вскинул голову и властно зажал ему рот железной ладонью.

– Молчи! Слушай!

– Они же уска... м-м-м...

Удалявшийся топот копыт смолк. Зазвенела сбруя. Грызлись разгоряченные жеребцы. Послышался резкий удар хлыстом и ржание.

– Совещаются, что с нами делать. Зачем ты поднял глаза? – услышал Меф шепот барона мрака.

Сильная ладонь оторвалась от губ.

– Но я... Мы под личиной. Они принимают нас за... – принялся оправдываться Меф.

– Ты глуп! За мной! – приказал Арей.

Он грузно побежал, а после приостановился, пропуская Мефодия, Улиту и Дафну вперед. Земля дрожала от ударов копыт. Всадники вновь догоняли их, причем не стоило уже спрашивать, с какой целью.

– Зачем по тропе? На конях они нас легко настигнут, – крикнул Меф, немного отставая, чтобы оказаться рядом с Ареем.

– Они догонят нас в любом случае, – отвечал Арей.

Воздух с хрипом вырывался сквозь его разрубленный нос.

Конский топот был уже не просто рядом. Казалось, он сливается с ударами сердца.

«Глупо нестись и терять силы! Мы выдохнемся, они – нет», – подумал Меф. Азарт боя начинал постепенно заполнять его.

– Продолжай бежать, Меф! Не оглядывайся! Нужно, чтобы они гнались за вами, – приказал вдруг Арей.

– А вы?

– Беги, тебе говорят! – голос Арея стал настойчивым. – Беги, но когда поймешь, что началась рубка, – возвращайся. Одному мне не выстоять. Светлую захвати с собой. И помните про глаза. Никакого прямого контакта! Когда будешь рубиться, выше подбородка взгляд не поднимай.

Меф не поверил своим ушам. «Одному мне не выстоять!» Услышать такое от Арея!

– Улиту притормозите. Ее убьют сразу. Пусть даже близко не суется! – добавил Арей и вдруг остановился.

Все же Буслаев не послушался и обернулся. Он заметил, как мечник скользнул за раскидистую иву. Меф, продолжавший воспринимать его в обличье горбатой ворожеи, увидел, как старуха, встав лицом к тропе и слившись с ивой, поднимает клюку.

Первый из всадников, несколько опередивший остальных, показался на изгибе тропы. Он скакал, пригнувшись к седлу и пропуская над головой ветви. В седле он сидел цепко, но все же Меф ощущал смертельный страх коня, рот которого в кровь был разодран уздой. Кони, рожденные в Верхнем Мире, никогда не привыкнут к созданиям Нижнего Тартара.

Что-то смутно заподозрив, всадник стал натягивать узду, одновременно откинув корпус назад, но, заметив совсем близко спину удирающего Мефа, с яростным криком устремился за ним. Когда всадник оказался у ивы, Арей вынырнул ему навстречу и, для устойчивости припав на левое колено, загнал меч ему под доспехи. Это не был удар в чистом виде. Всадник сам наскакал на клинок. Лезвие вышло под лопаткой. Убедившись, что дело сделано, Арей потянул рукоять меча влево и вбок, позволяя телу самому соскользнуть с клинка. Обезумевший от страха конь с опустевшим седлом проскакал мимо Мефа, до крови рассек ему щеку болтавшимся стременем и скрылся в кустарнике.

Меф воспринял это как знак того, что бой уже начался, и дольше тянуть не имеет смысла. Он выхватил меч и бросился к Арею. Буслаев не послушался мечника и не стал окликать Даф, не желая подвергать ее опасности. «Пусть они с Улитой бегут. Мы уж сами», – подумал он. Однако Даф и без Мефодия сообразила, что к чему, и внезапно появилась совсем близко. За ее спиной с хлопком материализовались огромные белые крылья.

– Меф, не дергайся! Я в воздухе! – крикнула она и спустя мгновение оказалась метрах в пяти над землей.

Признаться, Меф даже не увидел стартового взмаха ее крыльев. Все произошло мгновенно.

– Не смотри им в глаза! – только и успел сказал Меф.

Горячая Улита тоже рванулась разбираться, но Мефодий взглядом бросил ей под ноги ветку. Когда ведьма, ругаясь, растянулась на тропе, Даф, сразу поняв замысел Мефа, остановила ведьму маголодией. Маголодия заключила Улиту внутри шара, который невозможно было разбить как снаружи, так и изнутри. Магический шар совсем не пропускал звуков, чему Меф был рад, поскольку по красному лицу Улиты и по той силе, с которой она колотила изнутри по преграде, стало понятно, что она осыпает их угрозами.

Подбежав, Меф к немалому изумлению обнаружил, что противников у Арея вновь трое. Двое, кружась на конях, обрушивали на него сабельные удары с седел. Один бился пешим, решительно заходя барону за спину и поочередно пытаясь то подсечь его колени, то перерубить цепь дарха.

Удивленный Меф понял, что это тот самый, которому Арей загнал клинок под нагрудник. Невероятно! Один из сильнейших мечей мрака рассек ему сердце и – ничего. Словно и не было никакой раны. Арей перемещался, разрывал дистанцию, защищался, но держался, как заметил Меф, осторожно. Дважды он мог результативно атаковать, но почему-то не делал этого. Меф сообразил, что на это есть свои причины. Лишняя рана не причинит противникам особых страданий. Клинок же может застрять в теле или доспехах, и драгоценные секунды будут потеряны. Именно поэтому колющих, самых опасных ударов Арей пока не наносил, ограничиваясь рубящими.

Лицо Мефа опалило раскаленным взглядом. Он понял, что его появление не прошло незамеченным. Не поднимая глаз, ибо боль от предыдущего ожога была еще слишком сильна, Меф нырнул под брюхо жеребца, которым его пытались сбить с ног, и, не желая убивать или ранить животное, ограничился тем, что несильно кольнул его кинжалом в круп. Подпругу он успел перерезать, когда скользил под конем. Жеребец встал на дыбы.

Всадник упал вместе с седлом, однако узды не выпустил. Гневно выкрикнув что-то (голос его был невнятен и похож на птичий крик), страж из Нижнего Тартара вскочил. Он дернул узду с такой немыслимой силой, что конь упал на колени. Всадник приблизился к нему, и Меф увидел, как он медленно, с удовольствием, перерезал жеребцу горло. И лишь после этого выпустил из руки узду. Серый плащ залило кровью. Конь захрипел, забился...

Страж из Нижнего Тартара коротко, с издевкой, поклонился Мефу и, взмахнув саблей, обрызгал его кровью. Мефодий ощутил теплые, липкие капли на своем лице. Этот жест явно означал, что убийство коня он перекладывает на совесть Буслаева.

Меф закричал, метнул нож и бросился на стража с мечом. Он лишь немного отстал от ножа, скользнувшего по щеке отстранившегося стража. Вообще-то Мефу хотелось загнать нож в глазницу, но он промазал. С ним порой случалось, что от гнева он терял голову. Страж из Тартара умело защищался, но все же отступал, так велика была ярость Мефа. Заметив, что его противник отставил левую ногу чуть дальше, чем нужно, Меф нанес по ноге рубящий удар и еще до того, как меч коснулся бедра, понял, что удар достиг цели. К его удивлению, сопротивления кости клинок не ощутил. Он прошел как сквозь рыхлое тесто, которое, охотно уступив клинку дорогу, сразу сомкнулось за ним. Это была даже не регенерация, а почти полная неуязвимость!

Одновременно две волны боли – мертвенного холода и испепеляющего жара – прошли по клинку Древнира и сквозь его рукоять достигли руки Мефа. Даже ослабленные мечом, они были невыносимы, особенно в таком сочетании. Меф сам не понял, как он сумел вытерпеть и не выпустить клинок. Разве что мысль, что Арей вытерпел то же самое, придала ему мужества.

В следующую секунду Мефу пришлось спасаться от сабельного удара, направленного ему в шею. Меф ушел от клинка по кругу и достал противника колющим ударом в шею, в награду получив все те же волны боли, которые теперь сумел отразить, так как был готов к ним. И снова ничего. Разве что взгляд стража из Нижнего Тартара, скользнув по мечу Древнира, на миг ослепил самого Мефа. Он поспешно отступил, ощущая, что аура его пробита на треть и требуется время, чтобы восстановить ее. Отражая удары, Меф пробился к Арею. Теперь они сражались спина к спине.

– Как успехи? – поинтересовался барон мрака. Голос его звучал как всегда спокойно. Разве что он чуть чаще делал паузы, чтобы нанести или принять очередной удар.

– Никак. Меч Древнира их не берет, – крикнул Меф. Он был озадачен. До сих пор он жил с уверенностью, что, если потребуется, его оружие с легкостью пустит в колбасную нарезку даже танковую пушку.

– Не берет? Кто бы мог подумать? А ты накатай жалобу в общество производителей магического оружия, – с насмешкой откликнулся Арей.

Удачным ударом он выбил у одного из отморозков из Нижнего Тартарасаблю, однако та, едва долетев до земли, вновь вернулась к тартарианцу в руку. К тому времени спешился уже и третий страж. Теперь трое бились против двоих.

Меф торопливо пролистывал в памяти основные варианты магических атак.

– А если целить им в глаза? Или попытаться нанести им раны их собственным оружием. Или...

– Экспериментируй! Только не отходи от меня далеко, чтобы мне не пришлось собирать тебя по всему лесу! – великодушно разрешил Арей и тотчас, действуя по словам Мефа, загнал клинок одному из нападавших в глазницу. Глазница потухла, но спустя секунду зажглась вновь.

– Но как же? Там же мозг! – воскликнул Меф.

– Какой еще мозг? Ты, сдается мне, ничего не понял, – процедил Арей.

Их теснили. Атаки тартарианцев становились яростнее. Сталь грызлась со сталью. Плясали клинки. Меф ощутил, что не выдерживает такого темпа. Еще минута, максимум две – и он начнет задыхаться. Да, он неплохой боец, но силы и выносливости ему пока недостает. Неожиданно что-то мелькнуло у них над головой, заслонив солнце. Белые крылья! Дафна! Рядом, продолжая напоминать запущенную из катапульты моську, идеалистично парил Депресняк.

Пользуясь тем, что внимание Мефа отвлечено, один из тартарианцев атаковал, пытаясь достать Буслаева ударом снизу. Едва успев, Мефодий отбил удар и тотчас две маголодии – штопорная и вихревая – ударили противника Мефа в грудь. Штопорная отбросила его метра на два. Вихревая сорвала с него серый плащ с капюшоном и маску. Под плащом Меф увидел желтоватую высохшую мумию – с отслоившейся кожей, отгнившими губами. В пустых глазницах пылал огонь Тартара. Мумия была в изрубленном нагруднике римского образца. Число пробоин в нагруднике значительно превышало количество ран, которые могли нанести Арей и Мефодий,

Меф вспомнил иронию, которая прозвучала в голосе Арея, когда он упомянул о мозге. Действительно, какой мозг уцелеет в пламени и холоде Тартара? Мумия вернулась и продолжала атаковать Мефа. Тот вынужден был признать, что, пока она была в плаще, сражаться с ней было проще. Во всяком случае его собственные выпады не казались тогда настолько бессмысленными.

Кто-то из тартарианцев сделал быстрое движение кистью и бросил в Дафну метательный нож. Попасть с такого расстояния было сложно. Нож безобидно скользнул по маховым перьям. Заметив, что Даф расслабилась и больше не отслеживает его полет, нож коварно изменил направление и стал возвращаться к Даф по дуге.

– Даф, берегись! – завопил Меф.

Догадавшись, что тартарианец управляет полетом ножа, неотрывно сопровождая его взглядом, Буслаев рубанул его по капюшону. И вновь клинок прошел насквозь, опалив кисть Мефа жаром и обдав его холодом. Однако главное было все же достигнуто: взгляд на мгновение погас, и нож бессильно упал, так и не вонзившись в Дафну.

Собравшись, Дафна наконец вспомнила сложную маголодию, которую Шмыгалка заставляла их отрабатывать то ли в семьдесят первый, то ли в сто семьдесят первый год обучения. Маголодия была редкая и в обычном бою мало используемая. Дафне казалось, что она ее забыла, но пальцы помнили. Множество неуловимых звуков слились в один и, оторвавшись от флейты, произвели нечто, похожее на отдаленный одинокий удар колокола, что прокатился по ровной водной глади.

Казалось, звук сейчас растает, но он не растаял, а, набрав силу, обрушился на стражей из Нижнего Тартара. Он сорвал с них уцелевшие тряпки плащей и окутал их разваливающиеся тела вязким белым огнем. Мумии поспешно отступали, спотыкаясь и падая. Их движения были хаотичными, как у пьяных или ослепленных людей. Потрескивающий белый огонь окружал тела плотными коконами, повторяющими очертания фигур. Когда магия начинала ослабевать, Даф снижалась и повторяла маголодию.

Когда ей казалось, что еще немного, и она не сможет в десятый раз повторять одно и то же, тартарианцы уступили светлой силе. Держа клинки наготове, они скрылись в лесу. Меф оценил, что ни один из них не бросил оружия. Несмотря на страшную боль, это больше походило на организованное отступление, чем на бегство. Преследовать стражей из Нижнего Тартара, к удивлению Мефа, Арей и не пытался. Зато им вслед прокатился шар со взбешенной Улитой.

– Не дали сразиться, так хоть задавлю кого-нибудь! – прокомментировал Арей.

Он усмехнулся и ударил по шару мечом, выпуская ведьму. Улита вскочила. За те десять минут, что она провела в заточении, в ней накопилось столько гнева, что она могла бы вскипятить Мировой океан. Вопя, ведьма ринулась на Мефа, но Арей поймал ее за плечо.

– Спокойнее, Улита! Это был мой приказ! Поэтому прежде чем наброситься на Мефа и светлую, разберись со мной, – сказал он.

Разбираться с Ареем Улита, разумеется, не стала. Вместо этого она издала жуткий боевой клич и, бросившись к иве, стала колотить ее кулаками.

«Замещающая ярость. Всегда так. Чем меньше ты виноват, тем реальнее, что на тебе сорвут зло», – подумал Меф, жалея дерево.

Финал, разумеется, был предсказуем. Ива выстояла, а Улита стала зализывать костяшки кулаков, отбитые уже после третьего удара.

Даф снизилась и встала между Мефом и Ареем.

Ее белые крылья дематериализовались с негромким хлопком. Арей посмотрел на Даф и похлопал ее по плечу. Силу он не соразмерял. Даф едва устояла на ногах, но все равно обрадовалась. Она знала, как скуп обычно Арей на ласку. А тут как ни крути – все-таки движение души!

– Хороши мы с тобой, синьор помидор. Если бы не светлая, нас бы прикончили, – сказал Арей Мефу и, придирчиво оглядев лезвие, на котором появилось несколько новых зазубрин, с досадой зацокал языком.

– Я же их не убила, нет? – растерянно спросила Даф, ощущая себя новым Мошкиным.

Арей ухмыльнулся. Ответ и так был очевиден.

– Но почему мы не смогли их убить? – спросил Меф.

Он впервые сталкивался с тем, что от его меча-артефакта не было никакой пользы.

– Чтобы уничтожить стража, надо разбить его дарх.

– Это и мне известно! Но у них не было никаких дархов! – крикнул Меф.

– Спокойнее, друг мой! Бесплатное кипение экономит электричество, но растрачивает нервы... Еще минута и тебе придется записаться в очередь к иве! – сказал Арей, насмешливо взглянув на Улиту.

– Не было у них дархов! Не было!

– Никто и не спорит. У них не было цепей и не было дархов. Ситуация тупиковая. Вот мы и не смогли ничего сделать, – резонно заметил Арей.

– Но если дархов не было, то откуда у них сила?

– От верблюда! А откуда старичок Бессмертник Кощеев берет силы, чтобы отлавливать нимфеток? Каждый дурак знает, что жизнь у него в яйце, яйцо в утке, а утка в духовке! – встряла Улита.

– Ты хочешь сказать, что...

– Кто хочет сказать? Я? Я хочу помолчать! – заявила ведьма и демонстративно отвернулась, показывая, что все еще дуется на Мефа.

– Дархи у стражей из Нижнего Тартара есть, как и у остальных стражей. Они спрятаны где-то не очень далеко, и дают им силы дистанционно. Именно это и имела в виду Улита. А теперь поспешим! Здесь оставаться нельзя, – пояснил Арей.

Дав знак следовать за ним, он быстро пошел по тропе, изредка переходя на легкий бег.

Примерно через четверть часа они добрались до мерцающей завесы, сразу за которой, как в тумане, продолжался такой же лес, как и тот, в котором они сейчас находились. С одной только оговоркой. Тот мир, за завесой, уже был человеческим.

Не останавливаясь, Арей тяжело прыгнул сквозь завесу, по которой пробежали грязно-желтые волны. За бароном мрака завесу миновали Меф, Улита, Дафна и, наконец, Депресняк. Перед этим кот долго и подозрительно трогал ее лапой, брезгливо отдергивая морду.

– Ну вот и все! Граница позади. Отсюда можно телепортировать! Скрываться дольше смысла нет, – сказал Арей.

Голос его звучал мрачно. Меф понял причину. Можно было поставить меч Древнира против пластмассового ятагана из магазина игрушек, что в Тартаре их визит на Лысую Гору не прошел незамеченным.

Глава 6

ЛИЧНАЯ ЕВА АДАМА ХАВРОНА

– Ну и негодяй же наш молодой друг! – сквозь зубы процедил Фрейде. – Да, это один из наших красивых struggle for lifer'ов. Скульптор повторил это слово и сделал на нем ударение: struggle for lifer'ов так он называл новую породу хищников, для которых «борьба за существование», это замечательное открытие Дарвина, служит лишь научным обоснованием всякого рода подлостей.

Альфонс Доде. «Бессмертный»

Эдя Хаврон был бестолков той несуетливой, но устойчивой бестолковостью, которая мешает подолгу задерживаться на одном месте и вечно заставляет искать приключений на свою голову. Вследствие этой жажды новизны весь конец зимы и всю весну, до середины мая, Эдя барахтался в топкой трясине неприятностей.

Не задерживался ни на одной работе, отовсюду вылетал, насмерть грызся с сестрой и строил бредовые планы в духе того, чтобы уехать в Марокко на сезонный сбор апельсинов. Остановило его отсутствие заграничного паспорта и хроническая безграмотность: он представления не имел, когда именно эти самые апельсины созревают.

По ходу дела Эдя познакомился с девушкой Катей и месяца два встречался с ней с упорством человека, у которого слишком много свободного времени. Не исключено, что он даже женился бы на ней рано или поздно, но у Кати оказались другие планы.

9 мая (нашла денек!) она променяла Эдю на финна-баптиста. Тот ходил по квартирам и раздавал брошюрки, в которых сообщалось, что грядет конец света и надо немедленно спасаться. Катя оставила финна пить чай, выведала все подробности его одинокой личной жизни и быстренько спаслась. Оскорбленный до глубины души, Хаврон непременно оформил бы финну физиономию по старинному дедовскому рецепту, чтобы уважал хотя бы 9 мая, но Катя заблаговременно отправила «горячего финского парня» сажать картошку на дачу к своему дедушке. У дедушки было двадцать соток под Калугой, что давало всем родственникам повод дразнить его «картофельным магнатом».

Эдей овладела хандра. Нужно было искать работу, но одна мысль, что надо покупать газету и звонить-звонить-звонить, рождала противный сосущий холодок у него под ложечкой. К тому же у Эди была теория: когда дела не идут, не следует залегать на дно, а нужно вышибать клин клином. Шуметь, буянить, устроить грандиозный кутеж, показать судьбе, что вот он я, тут, обрати на меня свое благосклонное внимание!

Остававшиеся деньги Эдя решил разделить на две кучки: одну прогулять за вечер, приманив удачу, а другую оставить, пока не прояснится с работой. Но и тут вышла неувязка. В ресторане Эдю стал задирать парень с соседнего столика. После короткого невнятного объяснения у фонтана в духе «Слышь, братан!» – «Че те надо?» парень врезал Эде, а Хаврон ему. Парень попал Эде в скулу с левой руки, а Хаврон парню в подбородок с правой. Когда «слышь, братан!» выполз из-под стола, выяснилось, что у него красная книжечка. Якобы он находился при исполнении, а Хаврона не задирал, а хотел проверить документы. Затеялась тревожная, с опасным душком история. В результате Эдя расстался не с половиной денег, а со всеми, радуясь, что отделался относительно легко.

Вечером следующего дня Эдя сидел дома, прикладывал к скуле лед и, тоскуя, доводил сестру до белого каления. Зазвонивший телефон прервал Эдины расспросы. Зозо сорвалась со стула и взглянула на брата с такой мольбой, что Хаврон вспомнил, что сердце – это не просто мышечный орган

– Ну так и быть. Я как раз собирался уйти! Пока, сеструндия!

Хаврон обулся, на случай вечернего холода завязал рукавами на поясе свитер и вышел из дома. У подъезда он остановился в глубокой и неожиданной задумчивости, разглядывая круглую радостную луну, к которой хотелось пририсовать маркером глаза, рот и уши. К счастью, в распоряжении Эди не оказалось лестницы достаточного размера, иначе бы он непременно это сделал.

Бывают дни, когда мы вдруг начинаем совершать странные, почти бессознательные Поступки Что-то ведет нас куда-то или, напротив, откуда-то уводит. Мы пьем кофе, сидим на работе, передаем деньги в маршруте, спим, смотрим телевизор – и все это время неведомая сила перебрасывает нас из одного неизвестного нам пункта в другой пункт, известный, но не нам. И что это за сила – добро или зло, не знает никто, ибо она в равной степени может оказаться как тем, так и другим Возможно, сила эта зовется иначе – судьба.

Именно такой судьбоносный день был сегодня у Эди. Дворами он вышел на шоссе и сел в троллейбус. Какой у него номер и маршрут, Хаврон заметить не успел. Не исключено, что сработал инстинкт авантюризма, который заставляет человека вскакивать в первый же попавшийся транспорт.

Двери троллейбуса закрылись, и он, как кит Иону, повлек Эдю в своей гудящей утробе незнамо куда. Эдя мягко подпрыгивал на кургузом диванчике, внутри которого ощущались пружины, и размышлял – из спортивного, впрочем, интереса – где в конце концов окажется. Москву он знал, как почти всякий москвич – отдельными мозаичными кусками, выстриженными из большой карты вселенной, и выброшенный из окружения привычных строений сразу начинал ощущать себя путешественником, впервые попавшим в незнакомый город.

В троллейбусе Эдя был почти один. Какие-то случайные люди входили и выходили, не оставаясь надолго ни в салоне, ни в памяти. Мимо забрызганных грязью окон ползли бесконечные дома. Примерно через час троллейбус неожиданно перестал утробно сотрясаться и разом распахнул все двери. Выглянув, Хаврон увидел впереди вереницу замерших троллейбусов с опущенными усами. Эдя вышел и, не имея никакой цели, направился мимо длинного деревянного забора, оклеенного афишами. За забором что-то хронически строилось. Лучи прожекторов скрещивались на подъемном кране. В вечернем воздухе усталым дятлом звучал отбойный молоток.

Когда забор закончился, рядом выпрыгнула неширокая речка, и Эдя сообразил, что он находится у Яузы, рядом с Библиотекой иностранной литературы. Было уже совсем поздно. Наступил тот час, когда прохожие становятся осторожны и пугливы, и только отчаянные собачники выгуливают на куцых островках московской природы своих уставших от мегаполиса псов.

Но сейчас и собачников не было: Яуза точно вымерла, и лишь светофоры продолжали упрямо дирижировать воображаемым движением. Эдя дошел до круглого мостика, переброшенного через Яузу, и хотел пройти мимо, не переходя реки, как вдруг на перилах моста увидел тонкую фигуру, балансирующую с расставленными руками. Это была девушка в светлом платье. Лица ее Эдя не видел, разглядел лишь щеку и темные волосы. Хаврон понял, что если он сейчас крикнет, то девушка скорее всего сорвется в воду. Девушка тем временем шагнула к самому краю, покачнулась, но, не набравшись решимости, отступила.

Эдя стал осторожно приближаться. Он был уже метрах в трех и готовился к броску, когда девушка заметила его. Повернулась. Ее бледное лицо казалось в темноте смазанным. – Назад! Прыгну! – крикнула она.

Эдя сделал шаг назад, подошел к перилам и заглянул в воду.

– Ну и зачем? – спросил он.

– Не ваше дело!

Хаврон равнодушно плюнул в реку.

– Ну не мое – так не мое. Я не настаиваю. И часто вы здесь купаетесь?

– Купаюсь? – не поняла девушка.

– А что же еще тут можно делать? Прыгать нужно с Крымского моста. Там это капитально и надежно. С этого же мостика на Яузе насмерть можно только простудиться и то при большом везении. Если, конечно, вы не участница конкурса на самые длинные сопли.

– Мне не смешно! Я прыгну!

– Да прыгайте, прыгайте! Я разве против? Имейте в виду, я выуживать вас не буду. Сами вылезете вон по той приваренной лесенке. Такси я вам, так и быть, поймаю, но платить за него вы будете сами. Я беден как таракан, платящий алименты слонихе! – предупредил Эдя.

– Послушайте, вы! Чего вам от меня надо? Шли себе и идите! У вас что, своих дел нет? – жалобно крикнула девушка.

Эдя заверил ее, что свои дела у него имеются в достаточном количестве.

– Вот и идите делайте свои дела!

– Хорошо, я согласен. Вы меня слушаете?

Я пройду мимо, вы меня пропустите, а потом прыгнете. Я слабонервный. Кошмарные сны на тему купания в грязной реке мне ни к чему!

Девушка заколебалась. Эде показалось, что особенно ее зацепило слово «сны».

– С какой это стати я должна беречь ваши нервы? – спросила она.

– Мои нервы нельзя не беречь. У меня жена и шестеро детей.

– У вас, правда, шестеро детей? – усомнилась девушка.

– Пока нет, но будут. Я сторонник здоровой демографии, – заверил ее Хаврон.

Девушка сердито замахала руками, сохраняя равновесие.

– Вы что надо мной смеетесь? Я ведь, правда, брошусь! – сказала она плачущим голосом.

– Угу-угу... Да вы уже двадцать минут бросаетесь! Создаете на мосту затор и вообще мешаете перелету пингвинов с Южного полюса на Северный... Все, я иду! Мне надоело! – решительно заявил Эдя.

Он ощутил, что настал выгодный момент. Насвистывая, Хаврон сделал первый шаг и остановился. Девушка пристально следила за ним. Он сделал еще шаг, сократил дистанцию до метра, а затем, внезапно бросившись к ней, обхватил девушку за ноги.

Девушка закричала, стала царапаться, однако Эдя уже осторожно, как цыпленка, стащил ее с перил. Она несколько раз рванулась, но вдруг, ослабев, разрыдалась бессильно и тихо. Хаврон смутился. Ему давно не приходилось иметь дело с женскими истериками. Ведьмы, вроде Зуймурзунг, с которыми он часто общался последнее время, истерики устраивают редко, от них следует ждать буйств и дебошей, – и тогда главный рецепт выживания: держаться подальше, прикрывая голову от летящих предметов.

Все, что Эдя додумался сделать – это прижать девушку к себе и тихонько покачивать ее из стороны в сторону. Он смутно помнил, что так делала его мать, когда в десять лет, прыгая с крыши сарая на даче, он сломал себе ногу, и потом сосед на мотоцикле с коляской вез его, описавшегося от боли, за двадцать километров в райбольницу.

Неизвестно, помогло ли это средство или какое-то другое, но рыдания постепенно стихли, сменившись непрерывным иканием. Девушка уперлась Хаврону руками в грудь и спокойно попросила:

– Хватит! Отпустите меня!

– Вы уверены, что не будете плеваться, кусаться, лягаться и пугать рыбу в Яузе? – осторожно уточнил Эдя.

– Уверена. Теперь я не брошусь. Это было бы слишком комично, – сказала девушка.

Хаврон отпустил ее и, сбежав с мостика, остановил проезжавшую «шестерку». Тем временем девушка, не дожидаясь его, отошла шагов на двадцать. Эде пришлось догонять ее и почти силой затаскивать в машину.

– Где вы живете?

– А вам зачем?

– Куда вас отвезти? – повторил Хаврон устало. Он уже сожалел, что его занесло на Яузу. Если

кому-то хочется утопиться – милости просим. Теперь же, сказав «А», волей-неволей приходилось говорить «Б». Эдю куда больше прельщала перспектива выбросить эту особу у первого же метро. С другой стороны, совсем не факт, что она вообще доберется домой этим вечером. Слишком много в городе способов свести счеты с жизнью. Девушка, вероятно, уловила что-то в его голосе, потому что, взглянув на него уже с меньшей настороженностью, сказала:

– Мосфильмовская улица.

– На Мосфильмовскую, – повторил Эдя водителю, пытаясь сообразить, в состоянии ли девушка расплатиться за такси. Тех денег, что были у него у самого, едва хватило бы на идиллическую поездку в метро.

Водитель – а это был типичнейший бомбила восточных кровей – страстный как Мамай и знавший Москву как поляки, сгинувшие под руководством Ивана Сусанина, – кивнул, и убитая «шестерка» начала двигаться в приблизительно верном направлении.

Девушка молчала. Эдя украдкой разглядел ее и понял, что, составляя первое впечатление о ней, допустил две неточности. Первая заключалась в том, что девушка, показавшаяся ему вначале серой мышкой, была на самом деле красива, причем именно той красотой, которая позволяет говорить сразу о красоте, перешагивая разгонные стадии «бывает и хуже», «ноги ничего, прямые» и «хорошенькая». У нее было то продолговатое, совсем не хищное, но четко очерченное лицо, какое нередко изображают на византийских иконах – лицо с тонким носом и темными, не сомкнутыми на переносице бровями. Вторая неточность состояла в определении ее возраста. Теперь в такси Эде ясно видно было, что перед ним не вчерашний подросток, а девушка лет двадцати двух.

– Почему вы не дали мне прыгнуть? Разве вам было не все равно? – спросила девушка, заметив, что Эдя на нее смотрит. Пока что она пряталась за «вы» и не подпускала Хаврона на расстояние «ты».

– А шут его знает. Думал, все равно. Оказалось, не все равно, – сам себе удивился Эдя.

Некоторое время он порылся в своих несложных чувствах и спросил:

– Вас как зовут?

Девушка почему-то смутилась.

– Анна... Аня, – ответила она, помедлив.

Хаврон усмехнулся. Многие девушки почему-то именно так сообщают свои имена, будто это главная тайна, которую им доверила родина.

Эдя заверил ее, что догадывается, что Анна – это Аня, а не Неонила. Тут Эдя слегка сбился, недовольный качеством шутки. Сплошь и рядом так бывает. Начал шутить и понял, что запорол. И рад бы замолчать, да отступать поздно. Тут остается только добавить уверенности в голосе и ехать на танке дальше.

– А вас как зовут? – спросила Аня. Эдя хмыкнул.

– Ну мы прямо как в детском садике. «А сколько тебе годиков? А где твоя мама?»

– Почему бы и нет? Детство – самое светлое время в жизни человека, – убежденно сказала Аня.

– Угум. Светлое. С точки зрения пенсионера. Сами дети так никогда не считают... Хм, Эдуард меня зовут, – сказал Хаврон. Он ненавидел свое полное имя. Впрочем, как и свою не слишком звучную фамилию.

Мелькали дома с редкими освещенными четы-рехугольниками окон. Эдя смотрел в окно справа. Аня – в окно слева. Бомбила терзал ручку автомагнитолы, и она захлебывалась в случайных звуках.

Девушка еще продолжала по инерции всхлипывать, но уже намного реже – успокоилась. Когда она вновь повернулась к Эде, ее глаза уже смотрели по-другому – наивнее и мягче. Хаврон подумал, что в жизни она не такая резкая, как ему показалось вначале.

– Ну вот вы... вот ты и успокоилась! Все вновь стало апельсиново! – сказал он оптимистично.

– Апельсиново?

– Ну да. Несчастного человека сразу видно. Он точно раненая антилопа бредет по саванне и умоляет, чтобы его поскорее добили.

– И что надо? Добить? – резко спросила девушка.

– Да нет. Скорее помочь... Правда, тут есть одна проблема... – осторожно сказал Эдя.

– Какая? – голос девушки звучал уже не так категорично.

– Существует риск, что антилопа войдет во вкус и будет прикидываться раненой даже в здоровом состоянии, отравляя жизнь себе и другим. Вот таких антилоп лучше, пожалуй, добить, – сказал Эдя задумчиво.

В теории он был гораздо циничнее, чем на практике. Такое бывает сплошь и рядом. На словах готовы идти по трупам, а сами жалостливо освобождаем мух, заточенных между рамами.

Разговор возобновился. Эдя уже не пытался юморить из всех положений, как кот, всегда падающий на лапы, и на время стал вполне вменяемым человеком. Водитель, отгороженный от них стеной музыки, не мешал. По всем признакам, он был человек самодостаточный. Изредка он хлопал ладонью по рулю и что-то произносил, обращаясь явно сам к себе.

В сумке у девушки пискнул мобильник, сообщая, что пришло сообщение. Аня рассеянно потянулась за телефоном, просмотрела сообщение и, не отвечая, удалила. Умный Эдя заключил, что отправитель сообщения удален из сердца еще раньше.

– Так почему, если не секрет, ты решила прыгнуть с моста? – спросил он.

Аня нахохлилась, как больной голубь, сидящий зимой у теплой отдушины в подвал.

– Мне было физически плохо, – сказала она.

– Логика прослеживается. И ты решила, что, если искупаешься, тебе будет физически хорошо? – уточнил Эдя.

– Нет. Я подумала, что если умру, то голоса оставят меня в покое, – ответила девушка.

Произнесено это было совсем просто, как обычное озвучивание факта.

– А-а-а! Голоса! Ну тогда... да... понимаю... – озадаченно протянул Эдя.

Он с детства побаивался людей, которые слышат потусторонние голоса. Мало ли, что у этого голоса на уме. А ну как он скажет: «Детка, облей кипятком Эдю Хаврона и пырни его ножом!»

Минут десять они молчали, разглядывая узкую полосу дороги в лобовом стекле. Машина неслась по ночной Москве с неразумной отвагой. Ремней – не только задних, но и передних, в автомобиле не существовало в принципе. Бомбила же явно скучал по горной серпантинке. Эде периодически начинало казаться, что его колымага может затормозить только о столб. С другой стороны, тот факт, что бомбила до сих пор был жив, позволял надеяться, что он разобьется не сегодня, а в какой-то другой день.

– Вы, конечно, думаете, что я больная. Или просто мне не верите! – произнесла Аня с замороженной улыбкой.

Эдя насторожился. Когда он работал в ресторане, с такой улыбкой у него обычно просили взять вместо уплаты по счету кольцо или телефон.

– Почему не верю? Я по жизни доверчивый.

Во все верю, даже в зелененьких человечков – сказал он.

Аня сунула руку в сумочку и достала очки. Металлическая оправа, выпуклые стекла. «А... так вот почему у нее такие таинственные и беззащитные глаза! У всех очкариков такие! Это их визитка!» – подумал Эдя.

– С очков все и началось, – сказала Аня.

Эдя почти не удивился. Уж так его устроила природа, что он редко чему-то удивлялся.

– Напрасно. Очкарики обычно долго живут. Некоторые даже по сто лет, – сказал он утешительно.

Аня посмотрела на него с недоумением.

– У нас тоже в детском садике был подобный кадр. Разбил очки и, боясь, что дома накажут, попытался покончить с собой, проглотив колеса от игрушечного грузовика, – продолжал развивать мысль Эдя.

– И что, его наказали?

– Да. Прямо в садике. За грузовик.

– Он, конечно, не умер?

– В ближайший год точно нет. А потом садик кончился, и судьба нас навеки раскидала. Но сдается мне, что он жив до сих пор, если не стал глотать колеса посерьезнее.

Аня невнимательно кивнула. Судьба знакомых

Хаврона не слишком ее занимала. Она смотрела на оправу в руках и колебалась.

– Наденьте! Я хочу... Хотя неважно... Просто наденьте! – велела она.

– Я и так неплохо вижу.

– Наденьте!

Хаврон пожал плечами и послушно надел очки. На его широкое и скуластое, с явной примесью татарских кровей лицо оправа натянулась неохотно, как детский носок на лапу баскетболиста.

– Что-нибудь видите? – спросила Аня напряженно.

– Нет.

– Как нет? – встревожилась девушка.

– Пока не проморгался...

Глаза у Эди, как у всякого непривычного к очкам человека, сразу стало ломить. Центр лба заныл. Захотелось размять его костяшкой указательного пальца. Наконец зрение сфокусировалось и, повернувшись к окну, Эдя различил все те же дома с редкими пятнами окон.

Аня напряженно ждала.

– Брр! И как люди в этом ходят? Все расплывается!

– Ну хоть что-то вы видите?

– Дома. Теперь вижу столб. Интересно, в каком архитектурном стиле он выполнен? – ехидно спросил Эдя.

Девушка даже не улыбнулась.

– Дома – это да... Они не меняются. А теперь посмотрите на водителя! – нетерпеливо велела она.

Эдя посмотрел на водителя.

– Ну как, видите?

– Ага, вижу. Ну сидит чувак, баранку крутит, – подтвердил он, зная, что водитель, оглушенный музыкой, все равно его не услышит.

Аня кивнула.

– Ясно. То есть никакой изнанки мира, никакой внутренней стороны подкладки, за которой жизнь прячет портняжные швы и фанерные, подбитые брусом, части декораций, вы не видите? – спросила она без удивления.

Эдя осторожно кивнул. Он опасался девушек, которые говорят сложными предложениями. Аня протянула руку и сняла с него очки.

– Значит, дело не в очках. Дело в том гвозде, о который я укололась. Или не знаю уж, что это было, – сказала она.

– О каком гвозде? – не понял Эдя.

– Это длинная история. За неделю до Нового года меня сбил велосипед.

– Велосипед? Зимой? Издеваешься?

– Серьезно. Какому-то не в ту сторону выросшему мальчику взбрело в голову полихачить на гололеде. Мои очки слетели и провалились сквозь решетку. Знаешь решетки в асфальте для стока воды?

– И ты, конечно, стала доставать? – спросил Эдя.

– Попыталась. Я заглянула внутрь, но ничего не увидела. Только то, что там неглубоко. Я кое-как просунула кисть – сбоку асфальт был выщерблен, а так бы рука не пролезла – и стала шарить. Ну и гадость же! Раскисшие листья, мусор. Но очки я все-таки нашла. А когда уже вытаскивала руку, в нее что-то впиявилось.

– Гвоздь?

– Или что-то еще. Может, стекло или проволока? Я вообще не поняла, откуда что взялось. Было дико больно. Я ощутила холод и сразу жар.

Аня протянула Эде руку, и он разглядел на тыльной части ладони шрам сантиметра в три.

– Долго зарастал? – спросил он сочувственно. Аня вскинула глаза и сразу их опустила.

– Нет. Почти мгновенно. Минут за десять зарос – так вообще не бывает. Повезло.

Она нервно засмеялась, поняв, что сказала: «Повезло».

– В общем, с тех пор все и началось. Всякий раз как я надеваю эти очки, мне мерещится всякая чушь. Я вижу цвета, вижу мысли, знаю истинные желания каждого человека... Ужасно! – тихо сказала Аня.

– В самом деле? Ну и какое у меня сейчас желание? – усомнился Эдя.

Аня надела очки и посмотрела на него.

– Мне что, вслух сказать? Или можно сразу начинать кусаться? – спросила она спокойно.

Хаврон смутился.

– Ну не такое уж оно и истинное... Так, сиюминутное, – буркнул он, все еще уверенный, что слова девушки блеф.

Аня усмехнулась.

– Значит, не веришь. Есть один способ, чтобы и ты увидел. Хочешь рискнуть? – предложила она.

– Ну если это не очень больно.

– Это больно. Но не очень, – сказала Аня. Прежде, чем Хаврон успел спросить, что

именно она собирается сделать, Аня быстро взяла его руку и запустила в нее ногти. Не очень глубоко, но все же появились царапины и выступила кровь.

– С ума сошла?

– Молчи. Взгляни на водителя еще раз и ты увидишь то, что вижу я!.. И не дергай руку, контакт нельзя разрывать! – приказала Аня.

Она смотрела не на Эдю, а вперед. В выпуклых стеклах очков скользили желтые огни фонарей.

Хаврон послушался и посмотрел. Водительское кресло исчезло. Сидевший перед ним бомбила казался сотканным из сияния. Зелено-фиолетовое внутри, снаружи оно постепенно размывалось, выбрасывая тонкий световой луч в районе темени. Различался алый пульсирующий круг сердца. Эдя всмотрелся и правее сердца, в нескольких сантиметрах над солнечным сплетением, различил золотистую точку.

Хаврон ощутил сухость во рту. Эде вспомнилось, что в школе у него был приятель, назойливо мечтавший об очках шпиона, позволяющих видеть сквозь предметы. Парень на этом буквально зациклился. С пеной у рта спорил с теми, кто говорил, что таких очков не существует. Его даже побаивались: а ну как бросится? Однако эти стеклышки были куда серьезнее пресловутых очков разведчика. Они всего человека превращали в палитру красок. Хаврон выдернул у Ани свою руку. Странное наваждение исчезло.

– Видел? – спросила Аня.

– Что это? Приборы ночного видения для снайперов легли в основу массовой коллекции? – спросил Эдя хрипло.

– Сама не знаю. Но я безумно устала. Ты видел это одну секунду и испугался, а я вижу почти постоянно.

Неожиданно Аня всхлипнула и прижалась к

его плечу лбом. Эдя, не привыкший к женским слезам, ощутил себя большим псом, хозяйка которого странным образом завыла. Ему захотелось подвывать и вертеться на месте.

– Я, конечно, понимаю, что очки эти странноватые, даже очень, но с моста-то зачем бросаться? – спросил он растерянно.

Аня закрыла глаза. Ее пальцы сомкнулись на бицепсе Эди, и Хаврон тотчас по пижонской мужской привычке неосознанно напряг мышцы.

– Это невозможно. Я почти не могу спать. Постоянно слышу голоса. Ты вот сейчас посмотрел на этого водилу, и всю ночь будешь видеть его сны, и знать все, о чем он думает, и все дурное, что он когда-либо сделал, начиная едва ли не с пяти лет... А теперь представь, что творится со мной. Очки у меня уже давно, и я видела сотни, тысячи людей. Едва я закрываю глаза, как слышу хор множества голосов. Кто-то плачет, кто-то смеется, кто-то в истерике, один даже уже умер, и я умирала вместе с ним... Я так больше не могу. Я чувствую, что схожу с ума. Или уже сошла.

Эдя задумался.

– Ты видишь все эти глюки только когда ты в очках? Так? А если их не носить? – спросил он.

– У меня зрение минус пять. Без очков я как летучая мышь.

– Так выбрось и купи другие. Иногда проще выбросить очки, чем прыгать с моста, – предположил Эдя.

Аня усмехнулась.

– Думаешь, я не пыталась? Все другие очки трескаются прежде, чем я успеваю коснуться оправой переносицы... А эти... Их невозможно потерять! Я и в маршрутке их специально забывала. И в кислоту бросала, и просила одного мужика в гаражах разварить их сваркой. И все равно они через час оказываются у меня в сумке!

– Тупик прям какой-то. Без очков ты не видишь совсем ничего, а в очках ты видишь слишком много. И избавиться от очков нельзя, – подвел черту Эдя.

– Самое страшное, что я потеряла веру в людей. Ты даже не представляешь, как это ужасно: не верить людям и всех подозревать. Теперь все они кажутся мне опасными, темными, я их боюсь, почти всех... Ты даже представить не можешь, какие дикие, нездоровые мысли и желания бывают порой у самых милых с виду людей, – сказала Аня подавленно.

При упоминании о нездоровых мыслях Эдя почувствовал себя неуютно и решил сменить тему.

– Ты что, про всех все знаешь? И что ты, скажешь, положим, о нашем водиле? – спросил он недоверчиво.

Аня кивнула и надела очки.

– Тебя какое его прошлое интересует? Давнее? Недавнее? – спросила она грустно.

– Недавнее.

Аня взглянула на шофера.

– С чего начать? Конечно, с дурного?

– Почему с дурного?

– Потому что люди почему-то желают знать друг о друге только дурное... Позавчера он вез в машине двух женщин из ресторана и одна забыла сумочку. Он ее не вернул, хотя они и трезвонили на мобильник, оставшийся в сумке. Неделю назад отбил на парковке зеркало у белого «Вольво», поцарапал бок и быстро смылся... А два месяца назад бумажник вытряс у пьяного. Фамилия Самойлов. Вез его в Сокольники. Ну это еще так, мелочи! Бывает и хуже. Порой и пострашнее чего узнаешь. Одних убийц сколько по улицам ходит – толпы.

– Да, весело, – протянул Эдя и задумался.

Он молчал. Молчала и девушка. Теплыми волнами по их лицам скользили огни проспектов. Теперь они, кажется, ехали по набережной. Эдя точно не был уверен: не вглядывался. Некоторое время спустя машина свернула куда-то и неожиданно остановилась.

– Приехали! – сказала Аня.

Она вышла, Эдя – за ней. Водитель высунул голову из окна, ожидая, пока с ним расплатятся.

– Кто платить будет? – поинтересовался Эдя.

– У меня нет денег, – виновато шепнула девушка.

Хаврон присвистнул.

– Может, кольцо ему отдать?

– Обойдется, – решительно сказал Эдя.

Он наклонился к водиле и милицейским голосом сказал:

– Деньги возьмете у гражданина Самойлова, которого везли в Сокольники. Он просил прислать сдачу почтовым переводом, – сказал он.

– Чта-а-о? – растерялся водитель.

– А то. Бумажники у пьяных таскать не надо!

– Слушай, дорогой, какой бумажник?!

– И сумочки забытые надо пассажиркам возвращать! И когда зеркальца у «Вольво» отбиваешь, останавливаться! Что, забыл про «Вольво»? Госномер У 685 АЕ. А теперь предъявите, пожалуйста, документики! – сурово сказал ему Эдя.

Номер он сочинил с ходу. Едва ли, торопясь уехать, бомбила успел его заметить. И вообще Эдя стрелял в пустоту, наугад. Девушке он до конца не верил. Вдруг это все полный бред, и бомбила выскочит сейчас с монтировкой. Эдя даже приготовил ногу, чтобы ударить по дверце сразу, как она начнет открываться. Но вместо этого водитель что-то сердито промычал и трусливо принялся выкручивать руль у стоящей на месте машины.

Эдя едва успел отскочить, пропуская рванувшуюся «шестерку».

Аня уже стояла у подъезда. Набирала код. Эдя почувствовал, что она сейчас уйдет, причем уйдет даже не обернувшись, и вдруг, подчиняясь не знаю уж чему – досаде, порыву, капризу, – быстро обнял ее за плечи и поцеловал. Девушка не отстранилась, но и не ответила.

– Зачем? – спросила она.

Эдя озадачился. Это была первая девушка, которая после поцелуя задавала ему вопрос «зачем?». Особенно если сама наверняка знала ответ.

– На спрос. А кто спросит – тому в нос, – сказал Эдя.

Он часто повторял эту расхожую детскую фразочку, когда у него заканчивались аргументы. И, как ни странно, срабатывало.

Глава 7

МАГОЛОДИЯ ДЛЯ СЧАСТЛИВОЙ НЕУДАЧНИЦЫ

Каждый склонен видеть в мире свое отражение. Уставшему человеку все кажутся уставшими. Больному – больными. Проигравшему – проигравшими.

«Книга Света»

Рано утром в дверях замаячила пришибленная пластилиновая физиономия Тухломона.

– Ах-ах-ах, Дафочка! Как твое здоровьице? – спросил он гнусящим голосом существа, у которого болят все зубы.

– С чего вдруг такая забота? – спросила Даф, подозревая подвох.

Тухломон ужом завертелся перед ее кроватью. Зацепил стул, на котором лежала флейта, уронил его, заохал, закрутился. Упавшую флейту, однако, поднять не рискнул, хотя и склонился над ней, шевеля клейкими пальчиками.

– Ну как же, Дафочка! С каждым днем ты все больше становишься человеком, а люди они, вить, имеют тенденцию болеть и дохнуть... – просюсюкал он.

– Спасибо, что напомнил. А теперь пошел отсюда, – сказала Даф. Она уже усвоила, что с комиссионерами можно не церемониться.

От «спасибо» Тухломона передернуло, точно сквозь него пропустили ток. Однако он справился и продолжал рассуждать:

– Странное существо человечишка! И бандитов он боится, и начальства, и гепатита какого-нибудь паршивенького, и инфаркта, и соседей, и за имущество свое трясется. Ползет по жизни как таракан, опасливо озирается, никому и ничему не доверяет. Хочется ему все сделать правильно, нигде не споткнуться, на уголовщину не нарваться, начальство обмануть, от болячек и от тюрьмы извернуться – и доползти-таки благополучно до гроба. Одного только он не боится – эйдос свой потерять. Душа – она неясно еще, есть или нету, а инфаркт и сварливое начальство – вот они, тута! Вот и выходит, что от мелочей бегаем, а главной кувалды, что над нами занесена, не видим.

Даф зевнула. Хотя Тухломон и говорил порой неглупые вещи, к словам его невозможно было относиться всерьез. Вольно или невольно ты начинал искать второе дно, думать, ради чего все сказано и какие действительно цели Тухломон преследовал.

– Все сказал?

– Нет, не все-с! С возрастом человек нравственно пачкается. Засаливается как простыня, как старая рубашка! Посмотришь на иного: противно! Брезгую!

Тухломон делано содрогнулся.

– Нравоучительствуешь? – спросила Даф хмуро.

– Есть немного!

– Раз нравоучительствуешь, значит, себя выше мнишь. Вроде как черточку под человечеством проводишь и себя под черточкой вписываешь, – сказала Дафна.

Комиссионер захихикал. Хихиканье у него бывало разное. То он шуршал как осенняя листва, а теперь точно зазвонил позеленевшей мелочью в ладошке.

– Хи-хи, Дафочка! Можно на правах старого друга словечко сказать? Что-то у тебя лицо зелененькое! Под глазками мешочки. И губки распухшие. Ты ни с кем вчера не целовалась, нет? Ты осторожно, Дафочка, не рискуй так!.. Наследник мрака он, дорогая моя, не для тебя. Мы ему свою невесту найдем, мрачненькую. Хи-хи! У нас, дорогая моя, и получше суккубов кое-кто найдется!

Не отвечая, Даф молча потянулась поднять флейту. Комиссионер был не дурак и мгновенно сообразил, чем это для него чревато. Он подпрыгнул, превратился в жидкий пластилин и с хлюпающим звуком втянулся в слив раковины. Раковина была сравнительно новым обзаведением Дафны. Раньше в резиденции мрака обходились и без раковин.

– Ты не унывай, Дафочка! – пробулькал он оттуда. – Ну потеряешь бессмертие, всего-то и делов-то! Человеком тоже быть неплохо. Человек в принципе выживет, даже если ему удалить почку, легкое, часть мозга, три пятых кишечника, желчный пузырь, селезенку, желудок и аппендикс. Понимаешь, Дафочка, желчный пузырь поможет расщепить жирочки в кишечнике, но если придерживаться диеточки с низким содержанием жирочков, кишечничек и сам справится. Кишеч-ничек способен переваривать еду и без желудочка, но только витаминчик В12 и другие витамин-чики придется доставлять через укольчики... Ты это сама учти и Мефу своему скажи! Пусть не грубит мне! Мне нельзя грубить! Я хоть и мягонький, но мстительный... Хотя зачем я тебе все это говорю? Ты ведь дурочка!

Даф окончательно убедилась, что просто так Тухломон не отстанет. Никаких особенных дел у него нет. Он может сидеть в раковине и булькать до бесконечности. Она поднесла флейту к губам.

Отличная боевая маголодия расколола раковину. Из перебитой трубы хлынула вода. Тухломон пискляво закричал и скрылся, затянутый в бурлящие недра канализации. Даф мысленно отследила его путь до входа домовой трубы в магистраль городского коллектора.

Это была, конечно, победа, но победа какая-то половинчатая и незавершенная. У нее сохранялось ощущение, что Тухломон приперся неспроста. И досаждать ей стал тоже неспроста. Просто так этот клейкий человечек ничего не делал. Что же это было? Угроза? Намек? Предупреждение?

Даф опустила флейту. На губах остался неприятный горьковатый привкус. Не понимая, откуда он взялся, Дафна удивленно облизала их. Рот сразу заполнился чем-то кислым, клейким. Дафна попыталась сплюнуть, но слюна повисала нитками. Кашляя, Даф бросилась к треснувшей раковине полоскать рот.

Когда горький привкус на губах исчез, Даф вновь вернулась к флейте. Взяла ее. Осторожно понюхала мундштук. Коснулась языком. Да, сомнений нет, это он – тот же противный лекарственный запах. Но откуда он взялся?

К флейте подошел Депресняк, тоже понюхал и брезгливо попятился. Дафне это не понравилось. Она стала вспоминать и вспомнила, как Тухломон уронил стул и как суетился вокруг ее флейты.

Случайность? А что он сделал потом? Принялся нести чушь и дразнить Даф. Смысл? Не затем ли, чтобы она поскорее схватилась за флейту и... коснулась ее губами? Взять флейту в руки комиссионер бы не смог – все-таки оружие света, а вот обрызгать чем-то – запросто. Даф занервничала. Паника, подкравшись, закрыла ей глаза холодными и влажными руками.

«Расслабься! – сказала себе Дафна. – Стража света нельзя отравить. Нет такого яда, который бы на меня подействовал, и Тухломону это известно».

Утешая себя этим, Даф взяла флейту и спустилась в приемную. Арей сидел в кабинете и, зевая, просматривал журнал поступления эйдосов за март-апрель. Эйдосы поступали исправно, даже с опережением графика. В конце концов март есть март, и не только коты склонны терять в марте голову. Единственное, что продолжало беспокоить – качество эйдосов, ну да это уже другой вопрос.

– Тук-тук! – вежливо сказала Даф, входя в кабинет.

– Тук-тук!.. Что, светлая, сдаваться пришла? Не советую. Чистосердечное признание – гарантия того, что на тебя повесят всю дохлятину города. Лучше уж ни в чем не признавайся! – заявил Арей, отрывая от журнала голову.

– В чем именно не признаваться?

– В том, что ты агент света. Даф забеспокоилась.

– Я агент света?

– Ну да. У тебя такой взбудораженный вид, что я не удивился бы. Что стряслось?

– Тухломон чем-то обрызгал мою флейту. Я поняла это слишком поздно, – пожаловалась Даф.

Арей недовольно поднял брови.

– Тухломон, хм... С чего бы? И чем же пахла эта дрянь?

– Чем-то горьковато-кислым, как лекарство.

– Не миндалем?

– Не совсем миндалем. Но что-то близкое... – Даф начала тревожиться.

Арей задумался. Покосился на мундштук флейты, поскреб пальцами щеку.

– Сам Тухломон, конечно, смылся, – произнес он утвердительно.

– Да, смылся, – кивнула Даф, с трудом удерживаясь, чтобы не пояснить, что смылся он в буквальном смысле.

– Хочешь быстро выяснить, насколько опасно для тебя то, что он сделал? Давай сюда руку! – приказал Арей.

– Зачем?

Видя, что Даф не спешит, мечник бесцеремонно сгреб ее кисть и повернул вверх ладонью.

В пальцах у него возникла длинная цыганская игла.

– Не дергайся! Ржаво, но стерильно! – предупредил он и уколол Даф в центр ладони.

Даф вскрикнула, рванула руку, но мечник уже отпустил ее и сам. Игла исчезла. Морщась, Дафна уставилась на выступившую каплю крови. Капля была насыщенно красная, но не рубиновая и не светящаяся, как у стражей света. Это озадачило Дафну. К тому же при виде крови у нее стали ныть виски, чего никогда не случалось прежде. Она попыталась мысленно затянуть рану – для стража это дело мимолетного желания – но и тут у нее ничего не вышло.

Даф не столько удивилась, сколько испытала недоверчивое недоумение. Она попыталась еще раз – тот же эффект. Кровь не спешила исчезать, а рана закрываться. Даф моргнула, думая, что это обман зрения. Она так привыкла к тому, что это происходит всегда, без исключений, что изумилась, как человек, который, плеснув на бумагу краски, не увидел пятна.

Арей, точно забыв о Дафне, снял со стены кинжал.

– Изобретательные существа эти лопухоиды! Взгляни: немецкий десантный кинжал! Лезвие у него треугольное. Раны, нанесенные таким кинжалом, не закрываются. А Улите я недавно подарил рапиру. Как она легка, как изящна, как смертоносна! Смерть от такой рапиры просто счастье. Она не режет – она жалит, как пчела... Правда, она еще не определилась, чем ей больше нравится работать – шпагой или рапирой.

– Я не люблю рапиры. Вообще не люблю ничего колющего, что убивает, – сказала Даф.

Арей вздохнул.

– Как ты испорчена! Не хочешь колющее, давай я подарю тебе рубящее-дробящее. У меня есть отличный боевой топор! Держи! Заметь, как удачно подобран вес. Обычно боевым топором не нанесешь много ударов. Этот же просто порхает. Можно работать одной, можно двумя руками...

– Вы смеетесь надо мной, да? Я не люблю оружия, – терпеливо повторила Даф.

– Привыкай любить. Это раньше ты могла обходиться без оружия. Теперь, боюсь, тебе придется пересмотреть свою пацифистско-пофигистическую доктрину, – жестко заявил Арей.

Дафна внимательно посмотрела на Арея. Она почувствовала, что сказано это неспроста.

– Что вы имеете в виду?

– Где твоя флейта? Вытащи ее! Играй! – приказал Арей.

– Здесь, в резиденции? – растерялась Даф.

– Делай, что я говорю! Не притворяйся, что ты

никогда этого не делала. Ложь я ненавижу больше, чем нарушение правил.

Даф неохотно извлекла из рюкзака флейту.

– Атакуй меня маголодией! – нетерпеливо велел Арей.

– Вас?

Мечник досадливо поморщился.

– О, Тартар! Неужели у меня проблемы с дикцией? Ну не хочешь атаковать меня, разбей этот стакан! Живее!

Даф пожала плечами и послушно выдохнула маголодию. На стакан она даже не взглянула. Ей и так было ясно, что он разлетелся. Иначе просто быть не могло. Силы маголодии хватило бы и на сейфовую дверь.

– И это все? Что, на посуду рука не поднимается? Вот он, комплекс идеальной домохозяйки! – услышала она насмешливый голос Арея.

Даф недоверчиво уставилась на стакан. Он стоял целый и невредимый и явно издевался над ней. Даф повторила попытку еще трижды. В последний раз она сгоряча использовала маголодию, мощи которой хватило бы, чтобы подорвать танк. Бесполезно. Стакан преспокойно стоял на столе и глумился над неудачливым стражем.

– Теперь тебе все ясно? Поняла, чем Тухломон обрызгал флейту? – поинтересовался Арей.

– Нет.

– Плохо. Полагаю, эта была та дрянь, которой старик Харон обмазывает свою ладью, чтобы его старое корыто не нахлебалось воды из Леты. Не помню точно состав. Смола анчара в смеси со смолой тиса, немного дурмана и что-то еще по мелочи.

– Но зачем? – растерялась Даф.

– Проверенное средство, чтобы сделать гадость стражу света. Тебя лишили твоего дара и всех магических способностей. Лишили подленько, но надежно. Нарушили связь между тобой и твоими бронзовыми крылышками. Теперь ты обычная земная девица скольких-то там лет. Пятнадцати? Шестнадцати? Теперь ты и взрослеть будешь точно также, как и люди, – Арей пожал плечами. – Я не силен в биологии, если она не относится к способам убийства.

Это было уже слишком. Есть новости, которые обрушиваются на тебя, как потолок. Даф моргнула, пытаясь сфокусировать зрение, покачнулась и ухватилась за стену. Арей, не вставая, придвинул ей взглядом стул. Бесцеремонно толкнув Даф сзади под колени, стул вынудил ее сесть.

– Привыкай к тому, что ты стала обычной, светлая! Твоя связь с крыльями нарушена. Ты не сможешь летать. Тебя легко ранить или убить. Скоро ты, возможно, впервые поймешь, что такое грипп. Твоей флейтой даже народного хора те-

перь не распугаешь, – безжалостно продолжал Арей.

Дафне казалось, что его слова влажной тряпкой хлещут ее по лицу. Даф долго разглядывала полировку стола, потом тихо спросила:

– Зачем Тухломон это сделал? Он не решился бы на это сам.

У Арея это не вызвало возражений.

– Само собой. Тухломон на редкость расчетливый пластилиновый уродец. Он и нос просто так не почешет. Прикажут тебе ножки облобызать – облобызает, прикажут тебя зарезать во сне – зарежет.

– Но почему? Кто ему велел?

Арей откинулся в кресле. Спинка страдальчески застонала под его весом. Мебель у мечника долго не жила. Что не ломалось само, разрубалось под горячую руку.

– Не будь ребенком, Даф! Тебя обмануть или сказать правду?

– Я и сама знаю! Лигул, эта тупаяскотина, мне не доверяет, считает, что я плохо влияю на Буслаева, и хочет вывести меня из игры... – тихо сказала Даф.

– А ты на него плохо влияешь? – быстро спросил Арей.

Даф смутилась. Вопрос был по сути. Мечник снисходительно похлопал ее по плечу.

– Можешь не отвечать. По мне, так влияй и дальше, – разрешил он.

Такой ответ очень удивил Даф. Ей давали разрешение на добро? К чему бы это?

– Почему вы так говорите?

– Лигул глуп. Или, точнее, мыслит слишком трафаретно. Он никогда не поймет, что лучшая прививка от добра – это добро в ослабленной форме, – сказал Арей.

Даф поперхнулась. Слова Арея больно царапнули ее. Так вот что мечник думал о ней все это время! «Прививка от добра» – вот кто она на самом деле!

– Могу тебя утешить. Лигулу нужна не только ты. Ему нужна и голова Мефа. О своей скромной голове я даже не упоминаю, – продолжал Арей.

– Но почему Мефа?

– Меф малоуправляем. Лигулу это не нравится. Совсем не нравится. Он простил бы ему многое, но не это, – сказал Арей.

– Малоуправляем? Но он же все делает! – удивилась Даф.

– Ты наивна, Даф. Эдем не пошел тебе на пользу. Наш синьор помидор не так прост. Он мыслит самостоятельно и все подвергает сомнению. Даже книги из библиотеки мрака, заметь, он читает только потому, что его заставляет руна. Зло для Мефа – игра. Настоящего мрака в душе у него нет. Если ты кровожадный наследник тьмы, так нечего кормить собак сосисками на автобусной остановке! – с иронией заметил Арей.

«Скоты комиссионеры! И об этом донесли!» – подумала Даф. Одновременно она попыталась скрыть гордость. Как-никак, а собаки на остановке отчасти и ее заслуга.

– Меф еще исправится. Мы приложим все силы! – произнесла она бюрократическим голосом.

Арей насмешливо скривил рот. Кого, мол, ты тут дураком считаешь, светлая? Это ты-то силы приложишь?

– Лигул надеется, что если Меф будет мертв, его силы высвободятся и либо достанутся Лигулу, либо найдут себе лучшего хозяина. Такого, на которого наш мелкий махинатор будет иметь влияние. Опять же – пока новый повелитель найдется (лет пятьсот ожидания как минимум, пока не встретятся звезды) и вырастет (силы предпочитают вселяться в младенцев) – Лигул преспокойно будет сидеть на троне мрака. Или скорее уж где-нибудь сбоку, на ступеньке пустого трона. Наш малютка любит поиграть в скромность.

– Значит, все-таки Лигул! – сказала Даф мрачно. – Вот собака страшная! Колбаса из глистов! Это он выпустил из Нижнего Тартара этих ублюд...

В глазах Арея зажегся интерес.

– Ну-ка! Можно еще раз на бис, начиная с колбасы? Собаку, так и быть, можешь пропустить.

Даф покраснела.

– Ой! Я слишком долго общалась с Мефом! – спохватилась она.

– Бывает, – великодушно сказал Арей. – За «ублюдков» можешь не извиняться. Сейчас почему-то все забыли истинное значение этого слова – «бастард», «незаконнорожденный». Некогда я много времени проводил в отрядах наемников. Развлекался. Они были интересные ребята, но крайне щепетильные. Кто-нибудь с пьяной головы намекнет другому, что ты, мол, не обижайся и вообще восприми это как конструктивную критику, но мне кажется, что твои мама с папой не успели записаться в метрической книге, а тот – хлоп! – и разрубил его до зубов секирой. Ребят ужасно обижала такая конструктивная критика.

Даф слушала Арея и думала о своем. Она думала, что и лишение дара не финал. От Лигула можно ожидать чего угодно. Дафне стало душно. Казалось, серые, влажные стены резиденции надвинулись на нее. В пыльном расчерченном рамой окне замелькали злорадные морды. Хотелось вскочить, закричать, вырваться отсюда и бежать-бежать. Лишена дара! Даф задыхалась.

– Это Лигул отомстил мне за то, что я отогнала тех уродов из Нижнего Тартара!

Арей усмехнулся.

– Кто ж тебе в таком сознается? Официально Лигул объявил беглецов в розыск. Однако поиски ведутся крайне ненавязчиво. При любом раскладе наш скромный маленький друг останется в стороне.

– Ясно. Я другого и не ожидала. Есть какой-то способ вернуть мой дар? – спросила Даф.

Вопрос был будто невинным, однако взгляд Арея, только что вполне дружелюбный, неожиданно стал настороженным.

– Если такой способ и существует, мне лично он неизвестен. Попытайся утешиться вот какой мыслью. Стражи, как и люди, склонны к самообману. И все почему-то игнорируют величайший закон вселенной: Ничего не бывает так хорошо, как ожидаешь, но ничего не бывает и так плохо, как ждешь.

Арей поднялся, материализовал меч и сделал несколько атакующих движений. Он всегда тренировался только с боевым оружием.

– На твоем месте, светлая, я бы тоже попрактиковался с какой-нибудь отточенной железкой. Теперь надо быть готовым каждую минуту, – сказал он.

– Почему?

– Если стражи из Нижнего Тартара сказали «А», значит, они скоро скажут «Б». Трусами их не назовешь. Не исключено, что они уже на пути сюда, – заметил Арей хладнокровно.

– Почему вы так думаете?

– Вспомни последнюю стычку. Мы с Мефом ничего не смогли сделать. Наше оружие их не брало. Опасность для стражей из Нижнего Тартара представляла только ты со своей бронебойной дудочкой.

«Представляла», – горько повторила про себя Дафна, оценив, как Арей вскользь выделил это голосом.

– И что нам теперь делать? – спросила она. Арей скривился.

– Как я ненавижу этот вопрос! Разве непонятно что? Для начала усложнить нашим милым друзьям из Тартара поиски. Бери Мефа и марш из резиденции! Попытайтесь спрятаться так, чтобы не то что тартарианцы, чтобы я сам вас не нашел. Только, боюсь, что Мошкина с Чимодановым и Нату вам придется взять с собой. Здесь их перережут быстрее, чем они успеют охнуть. Из всех троих один Мошкин сносный боец, да и тот больше трусит, чем сражается.

– Но если мы разделимся, нас проще будет прикончить по отдельности, – сказала Даф растерянно.

Мечник нетерпеливо махнул мечом, приказывая поторапливаться. Даф открыла дверь и вышла.

– Небольшой совет. «Просто в порядке общего бреда», – как говорит Улита. Учитывая, что твоя флейта годится теперь только для консерватории, попытайся найти кого-то, кто обладает светлыми способностями, – догнал ее голос Арея.

Дафна обернулась. Барон мрака вновь упражнялся с мечом и даже не смотрел в ее сторону.

Уже на лестнице, поднимаясь к Мефу, Дафна поняла, кого Арей имел в виду. Эссиорха. Ничего себе совет и главное – от кого получен! От начальника русского отдела! Теперь понятно, почему у центральной Канцелярии мрака Россия не в почете.

***

Узнав, что случилось, Меф не стал долго и занудно сочувствовать Даф. Это было не в его правилах. Все, что он сделал – утешающе коснулся ее волос.

– С Тухломоном мы разберемся. Или он вернет тебе дар или одним куском пластилина на свете будет меньше. А сейчас идем. Тебя надо спрятать! Уверен, мы найдем уединенное местечко, – сказал он, завесив покрывалом групповой портрет бонз мрака.

– Уединенное лишь отчасти. Нату, Чимодано-ва и Мошкина нам придется взять с собой, – заметила Даф.

Меф поморщился.

– Это будет цирк! Хуже, чем день рождения, когда бабушка на глазах у одноклассников вытирает тебе юбкой нос.

– У тебя что, была такая бабушка? – удивилась Дафна.

– Нет. Но существовал Эдя, который обожал вспоминать, как в три года я наступил ногой в горшок. И мать, которая рассказывала всем, что у меня был жуткий диатез. И самое досадное – их невозможно было вытолкать из квартиры! – сказал Меф с досадой.

Даф кивнула.

– Я тебя понимаю. У нас в Эдеме тоже такое случается. Моя учительница однажды сказала при других учениках, что вместо сидиез я дважды взяла си-бемоль.

– И все? Больше она ничего не сказала?

– А что, этого мало? Это было такое унижение! Я прорыдала всю ночь.

Меф озадаченно моргнул. Что ни говори, а светлые стражи – это отдельная песня.

Пять минут спустя небольшая компания, состоявшая из Мефа, Даф, Чимоданова, Наты и Мошкина, двинулась по Большой Дмитровке в сторону от центра. Даф несла на плече Депресняка, а Чимоданов – Зудуку, на которого наложил морок невидимости, чтобы рукотворный монстр не смущал прохожих. Со своим красным чемоданом Петруччо тоже не пожелал расстаться. «Спорю, у него там взрывчатка. Чимоданов – это выросший Зудука», – подумал Меф.

Ната шла налегке, помахивая пустыми руками. Арей велел ей взять с собой хотя бы рапиру, однако Вихрова не любила обременять себя ничем лишним. Опять же, возникни необходимость, она прибегла бы к иному оружию. Вот и сейчас не прошли они и трехсот метров, а из окна второго этажа уже выпал мужик в деловом костюме. Тряся головой, он стоял на четвереньках на перекопанном газоне. Живой и невредимый, но крайне ошарашенный.

Мефодий и Дафна с подозрением уставились на Нату. Мгновение – и она уже святая невинность.

– Ну почему сразу я? Ну задумался дядя немного. Курил в окошке офиса, глазел на девочек и – хлоп! Переломов нет, зато впечатлений куча, – принялась оправдываться Вихрова.

– НАТА! – укоризненно сказала Даф. Вихрова посмотрела на нее с насмешкой. Теперь, когда Даф утратила свой дар, Ната, сразу смекнувшая, что ей ничего не сделают, вела себя нагло.

– Натой пусть меня Меф называет. А для тебя, дорогуша, я Наталья. Три слога, второй ударный. Усекла?

Даф, замешкавшись, еще только собиралась ответить, а Ната уже смягчилась.

– Кстати, светлая, не хочу тебя радовать, но изначально ты понравилась этому мужику больше. Твои ножки он разглядывал весьма заинтересованно. Конечно, я потом перетянула одеяло на себя, ну да это уже чисто на технике, – сообщила Ната.

Этой кстати упомянутой деталью она обрела союзника в лице Мефа, которому сразу захотелось отрубить типу из офиса голову. Они свернули в Глинищевский переулок, перешли Тверскую и в разрыве между домами нырнули в Малый Гнездниковский. Особой цели в их движении пока не наблюдалось. Меф стремился замести следы и отделаться от комиссионеров. Интуиция подсказывала, что запас времени еще есть. Действовать надо уверенно, но без излишней паники.

После истории с сотрудником офиса Ната временно воздержалась от уличного охмурения. Чтобы вознаградить себя, она принялась доводить Мошкина.

– Ты, Мошкин – социальный неадекват! Бот скажи, почему Меф мне нравится больше?

Мошкин молчал. На вопрос «почему»? он не отвечал. Этот вопрос был частью его личности. Он сам его задавал.

– Потому что мужчина должен быть чуть лучше обезьяны, – влез ушлый Чимоданов.

– А ты молчи, Чемодан, не вякай! Ты и есть та самая обезьяна, которой лучше любой мужчина! – парировала Ната.

Петруччо хихикнул. Он умел оценить, когда его красиво отшивали. Ната с вызовом покосилась на Даф и вновь принялась расхваливать Мефа. Тот слушал ее не без удовольствия, явно не агонизируя скромностью.

"Она хочет, чтобы я ревновала. Методы на уровне детского сада!» – подумала Дафна.

В Малом Гнездниковском молодая женщина с короткими волосами трясла белоголового мальчугана лет четырех. Белоголовый стоял с насупленным видом и смотрел на мать бунтующим взглядом.

– Ты что, не видел, что я разговаривала с тетей? (Бац!) Чего ты лез? (Бац!Бац!) За руку дергал? Видишь: не с тобой разговаривают, стой и молчи! (Бац!) – кричала женщина, вместо знаков препинания расставляя затрещины.

Даф ненавидела, когда бьют детей. Зрелища

омерзительнее для нее не существовало. Даже при том, что белоголовый явно не был ангелом. Машинально она схватилась за флейту, но тотчас вспомнила, как мало от нее толку. Меф спокойно удержал Даф за локоть и присел на корточки рядом с карапузом. Белоголовый с любопытством перевел на Буслаева взгляд и тотчас схлопотал еще одну затрещину за несанкционированное переключение внимания. Меф зацокал языком.

– Не так, – сказал он.

– Что не так? – не поняла мать.

– Детей лучше всего бить с локтя или с ноги. Так они быстрее падают! – мрачно посоветовал Меф.

Он все же решил дать женщине шанс остановиться самой. Однако молодая мать окончательно взбесилась.

– Чего тебе надо? Без тебя разберусь! – закричала она на Мефа и принялась трясти свое чадо, как трясут яблоню. Чего она, интересно, ждала? Что с него посыплются плоды знаний и сыновней благодарности?

Хотя белоголовый крепился, не в первый раз, видно, ему вправляли мозги, было заметно, что он вот-вот разрыдается. На дне его больших глаз созревали слезы. Прежде, чем Меф успел вмешаться, Мошкин схватил его за рукав и потянул.

– Чего тебе? Отпусти! – Меф дернул руку.

– Скорее! – Мошкин упорно продолжал буксировать Мефа. Попутно он не забывал следить глазами за Натой и подталкивать Даф.

Чимоданов не отставал и сам. Он уже, видимо, что-то смутно подозревал. Оказавшись за углом, Евгеша прижался спиной к стене, заткнул пальцами уши и заставил Даф проделать то же самое. В следующий миг из переулка вырвался вихрь. По асфальту запрыгали стекла. С ближайшего дома слизнуло часть крыши. Мимо них, кувыркаясь, пролетел легковой автомобиль и засел в витрине ближайшего магазина. Из магазина стали выбегать люди. Некоторые из них, самые рассеянные, по забывчивости забыли оплатить покупки, но не забыли прихватить с собой пакеты.

– Чемодан, ты что, сдурел? – спросил Меф мрачно.

Он логично решил, что это Петруччо заложил бомбу. Все, что взрывалось, было тесно сплетено в сознании Буслаева с именами Чимоданова или Зудуки.

– Это не я! – сказал Чимоданов.

– Как не ты? – не поверил Меф.

– Уже все, да? Это я! – заявил Мошкин, отнимая пальцы от ушей.

– Ты?! – надвинулся на него Меф. Евгеша от неожиданности засомневался.

– Я? Ну да.

– Зачем?

Меф осторожно выглянул из-за угла. Молодая мать сидела на асфальте. Над ней с видом победителя склонился ее белоголовый сынок. И, хотя он уже не плакал, из его горла вырывались звуки, сопоставимые с ревом сирены воздушной тревоги.

– Защитный блок сработал. Эти двое не пострадали. Не пострадали, нет? – уточнил Евгеша.

– Что ты сделал?

– Я немного усилил звук. Усилил, да? В другой раз, я уверен, мама и сынок найдут способ уладить дело мирно.

По лицу его было видно, что на самом деле он ни в чем не уверен. Уверенность и Евгеша были вещи несовместимые.

– Тут где-то не слишком далеко была стройка... – задумчиво сказал Меф. Раз им все равно нужно было бродить без особой цели, страхуясь от слежки, то разве не все равно, куда идти?

– А, да! Я примерно представляю себе эту стройку. Там два или три крупных пса. Один даже морду просовывает под ворота – морда как ящик, – вспомнил Мошкин.

– Псы – это ерунда! Если очень громко крикнуть и топнуть ногой, собака может умереть от ужаса! У нее будет разрыв сердца! Уж я-то знаю, – авторитетно заявил Чимоданов.

Меф с сомнением покосился на него.

– Откуда такие сведения?

– Ну не помню. Кажется, читал где-то, – неосторожно сказал Чимоданов и тотчас подставил себя под удар справа.

– Меня не интересует, что и где ты читал. И что одна бабка на базаре сказала, тоже не интересует. Меня интересует конкретно твоя личная статистика, подтвержденная фактами. Сколько именно собак умерло от ужаса, когда ты – лично ты, Чимоданов! – топал ногами. Их клички, порода, возраст, пол, вес, физическая форма, справка от ветеринара, что собака умерла именно вследствие твоего визга! – отрезал Меф.

Чимоданов обиженно заморгал.

– Послушай, Мефодий, я же не говорю, что...

– Вот и чудесно! Если ты ничего не говоришь, тогда утихни и не производи вибраций воздуха! – отрезал Меф.

Чимоданов тревожно посмотрел на Мефа и бочком отодвинулся от него. Натянутая улыбка прилипла к его губам как заплеванный окурок. За Петруччо, то и дело оглядываясь на Буслаева, засеменил обеспокоенный Зудука.

– Красиво ты его сразил! Просто ухлопал на

месте из двух стволов, – с удовольствием сказала Ната.

– Да ну его... Ненавижу, когда повторяют очевидную чушь, – проворчал Буслаев.

Даф быстро провела ладонью перед его глазами, посмотрела на ладонь и подула Мефу на лоб.

– Ты становишься темным. Темным и злым, – шепнула она озабоченно.

– Откуда ты знаешь? Я всего лишь поставил его на место, – упрямо заявил Меф.

– На место все ставят детишки, когда под присмотром мамы убирают комнату. Чимоданов на тебя и не нападал. Он просто пересказал то, что когда-то читал, – заметила Даф.

– Он читал чушь! Давай найдем этого автора, поймаем и закинем на стройку. Пусть он там орет и топает на собак, а мы посмотрим, что будет.

– Я не о том, Меф. Я вижу то, чего ты сам не замечаешь. Ты начинаешь получать удовольствие, обижая людей, – сказала Даф грустно.

На стройку они в результате так и не пошли, а вместо этого пробродили по центру еще часа два. С Дафной, когда она заскочила в сувенирный магазинчик посмотреть деревянные заколки, попытался познакомиться темноволосый и симпатичный молодой продавец с грустными глазами.

Дафна дружелюбно пожала ему руку и спросила, как его зовут.

– Моего деда звали Грант, а отца Зорий. Мой сын тоже будет Зорий, а мой внук – Грант, – ответил молодой человек.

– А вы, стало быть, Грант? – торопливо спросила Дафна, пока ей не сообщили, что сына внука Гранта будут звать Зорий.

– Нет, по паспорту я Андрей. Отец поссорился с дедом и назло ему назвал меня по-русски, – сказал молодой человек

Тут он вдруг перевел взгляд на витрину и обнаружил, что с той стороны стекла нетерпеливо прыгает Чимоданов, а рядом стоит недовольный Меф.

– Эти гуманоиды с вами? – осторожно спросил Андрей.

– Да.

Молодой человек вздохнул.

– Ну заходите как-нибудь, когда будете без них! – предложил он.

– Обязательно, – пообещала Даф.

– О чем вы говорили с этим типом? – ревниво спросил Меф, когда Даф вышла.

– О внуках, – пояснила Даф, и они снова отправились петлять по улочкам.

Вскоре к ним приклеилась компания парней лет семнадцати, которым внезапно не понравил-

ся Меф. Парни шли сзади и, хотя явно в драку не лезли (двое из трех были настроены миролюбиво), третий все время повторял:

– Ну ты, волосатый, стой! Скажи: че ты весь какой? А?!

Мефу надоело сдерживаться. Он остановился и медленно повернулся. Что увидели парни – неясно, но их вдруг как ветром сдуло. Тот, кто бежал последним, все время падал и просил остальных подождать.

– Что ты сделал? – спросила Даф.

– Да ничего. Просто мысленно сказал «брысь!», – сухо произнес Меф.

Его лицо еще не успело изменить выражение, и Дафне, когда она увидела его, стало не по себе. Вот так брысь! Бедные парни! Как же много, оказывается, можно сказать обычным взглядом.

На случай слежки они еще с часик побродили, рисуя отводящие руны. Чимоданов даже нарисовал руну на стекле очень грязной машины, на которой какой-то остряк уже отметился традиционным: «Танки не моют!» Едва Чимоданов закончил, как из подъезда вышел водитель, и машина уехала.

Меф усмехнулся, представив, как машина будет колесить по городу, путая карты бедным шпикам. И чем дальше она отъедет, тем сложнее станет комиссионерам что-то сообразить, поскольку расстояние между защитными рунами, поддерживающими взаимную связь, будет постоянно меняться.

– Куда мы идем? – спросил Меф.

– К Эссиорху, – одними губами, чтобы не услышали те, кому это не предназначалось, произнесла Дафна.

***

На седьмой этаж сталинского дома они поднялись в лифте. Зудука все порывался поджечь кнопки этажей. Зудуку усмирили, но пока его вразумляли, Депресняк пару раз провел когтистой лапкой по стенке лифта.

– Блин! Ну мы все тут прям вредители какие-то! – сказал Меф, насылая морок на встроенную в панель камеру слежения, которая должна была ябедничать на вандалов.

Дверь Эссиорха оказалась запертой. На звонки никто не открывал.

– Его нет дома! Как думаешь, Даф, он не будет против, если мы войдем? – спросил Меф.

Даф тоскливо посмотрела на Зудуку. Тот заинтересованно шмыгал носом.

– Держи его крепче! Если он что-то взорвет – спрос будет с тебя, – предупредила она Чимоданова.

Петруччо сурово кивнул и, перехватив Зудуку за ногу, бесцеремонно закинул его на плечо головой вниз. Из карманов у монстра посыпались охотничьи патроны двенадцатого калибра.

Меф привычно проверил, нет ли на двери магической защиты, а затем коснулся замка пальцем. Замок щелкнул. Квартира была трехкомнатная, довольно большая, но неуютная. Из кухни пахло чем-то давно пригоревшим. Коридор завален запчастями от мотоцикла. Одних колес было три или четыре.

Тут же рядом стояли четыре пакета с мусором, тщательно завязанные, но не выброшенные. Видимо, визиты к мусоропроводу Эссиорх предпринимал сугубо по определенным дням, не чаще двух раз в месяц. Силу же для этой цели не использовал. У хранителей из Прозрачных Сфер особое отношение к Силе, Трепетное. Они берегут ее для великих дел, брезгуя бытовыми мелочами.

– Я бы тут жить не хотела! – сразу сказала Ната.

Она вечно все примеряла на себя. «Я бы это не носила... я бы на этом не ездила... я бы такой не купила».

– А тебе никто и не предлагает, – резонно заметила Даф и прошла в комнату.

За ней осторожно потянулись Ната, Мошкин и Чимоданов. Проголодавшийся Меф тем време-

нем совершил мародерскую вылазку к холодильнику. Выбор не ахти. С десяток яиц, банка с консервами и открытая коробка с овсянкой. Разве овсянку хранят в холодильнике? С другой стороны, хуже ей от этого явно не будет.

Меф хотел телепортировать продукты из супермаркета, но вспомнил, что лишняя магия сейчас нежелательна. Еще засечет кто-нибудь. Им же надо сидеть тихо и осторожно. Пришлось ограничиться яичницей.

Когда Меф вернулся в комнату, Ната и Чимоданов сидели рядом на одном диване. Сидели, как паиньки. Тут же, обмотанный с ног до головы скотчем, лежал Зудука. Выражение лица у него было затаенно-мстительное.

Меф оглядел комнату. Последний раз он заглядывал сюда зимой. Тогда мебель в комнате была самая спартанская: диван и старинный шкаф с изогнутыми ножками. Тогда еще, помнится, Меф подумал об очевидной нелепости: почему-то шкаф с кривыми ногами считается красивым, а человек с такими же ногами – нет.

С зимы в комнате мало что изменилось. Разве что сюда перекочевали кое-какие запчасти и – жуть какая! – сварочный аппарат. Кроме того, в четырехугольнике света у окна появился мольберт. Не тот хлипкий переносной ящик на дрожащих раздвигающихся ногах, который берут с собой на природу, но конкретный серьезный мольберт, почти станок, что встречается в солидных мастерских.

На мольберте был установлен холст на подрамнике, с почти законченной картиной. Вблизи картина казалась хаосом красок и ничем больше, но стоило отойти на три-четыре шага, как она неожиданно обретала смысл. Ты понимал, что идешь по саду, в прозрачном тумане. Первые солнечные лучи пробиваются сквозь ветви и встречаются с . испарениями влажной земли.

– Эссиорх научился рисовать? Он же мотоциклист вроде, – удивился Меф.

Даф обиделась, Ей казалось, что Меф всегда отзывается об Эссиорхе так, будто считает его умственно неполноценным.

– А ты, Меф, научился рассуждать? – спросила она.

– То есть?

– Ну ты же дерешься на железках вроде? Зачем тебе рассуждать?

Меф дернул плечом. Дафна почувствовала, что шутка не вышла. Так, небольшая злобная вылазка, не более того.

Мошкин грустно стоял у окна и смотрел во двор. Потом выглянул в коридор и стал прислушиваться к замирающим звукам в шахте лифта. Там что-то пощелкивало и гудело. Это заблуждение, что лифты мертвые. Даже ночами, когда их никто не вызывает, они живут своей жизнью. Не исключено, что они думают о чем-то вечном, недоступном простому человеческому пониманию.

– И что мы тут будем делать? Просто ждать, да? – спросил он.

– Просто ждать, – отвечала Даф.

– Пока не придут стражи из Тартара и не убьют нас?

Даф воздержалась от ответа. «Да, – подумала она, – придут и попытаются убить. Вопрос только когда». Сколько времени у них в запасе? День? Два? Неделя? Главное теперь не перегореть до боя. Скорее бы Эссиорх вернулся. Жаль, что, потеряв дар, она не может вызвать его силой мысли, как прежде.

Меф осмотрел пол и встал на кулаки. Рядом на выщербленный паркет он положил меч. Два змеиных глаза на рукояти смотрели на Буслаева с укором. Меч не любил бессмысленной физухи, забивающей мышцы перед возможным боем. Он скорее предпочел бы, чтобы Меф поработал на гибкость или на скорость. «Не майся дурью, хозяин! Холодное оружие не для мускулистых бройлеров», – говорил меч Древнира всем своим видом.

– А Улита с нами почему не пошла? Чего мы одни-то сюда приперлись? – подозрительно спросил Чимоданов, обожавший во всех формах коллективную ответственность. Ната фыркнула.

– Зачем тебе Улита? Она с утра была не в духе. Она бы пнула тебя своим хорошим настроением и пошла дальше.

– Ну и ладно, – сказал Петруччо. – Зато, подчеркиваю: в битве приятно иметь ее рядом.

– Ее?! Да ее ранят всегда в первые пять минут! – возмутилась Вихрова, которая терпеть не могла ведьму.

Меф невольно усмехнулся.

– Меф, как ты ухитряешься ничего не бояться? Ты ведь не боишься, да? – робко спросил Мошкин.

Меф повернул к нему лицо.

– Ничего не боюсь – это слишком абстрактно. Я боюсь кучи вещей. Что меня бросит Даф, например. А чего я органически не переношу, так это звука шуршащей газеты. Мне хочется лезть на стену, кусая обои.

– Но ведь нападения темных стражей ты не боишься? – продолжал допытываться Мошкин.

Меф пожал плечами, насколько это было возможно стоя на кулаках. Резинка, скрепляющая сзади его длинный хвост, лопнула, и волосы закрыли ему глаза. Ната удовлетворенно кивнула. Небось с резинкой это были ее проделки.

– Не-а, почему-то не особо, – признал Меф.

– Почему?

– Человек боится вечно не того, чего ему следует бояться. Например, всю жизнь уверен, что умрет от болезни сердца, бережется, дважды в неделю бегает на кардиограмму, жрет тонны лекарств, достает родственников, а на семьдесят втором году жизни по дороге на очередное обследование его тупо размазывает троллейбусом по припаркованному впереди грузовику, Разве не глупо? – заявил Меф.

Ната расхохоталась. В отличие от Дафны она любила черный юмор.

– Если серьезно, я давно понял, что страх непродуктивен. Он напрасно пережигает силы. Страх нужен лишь во время битвы, и то чтобы помнить о защите. В остальное время полезно расслабиться. В общем, Мошкин, не грузись, и не вцепляйся в рукоять меча, как в поручень троллейбуса. А то пальцы разожмутся, когда тебе действительно придется за него взяться, – добавил Меф.

Рассуждать, стоя на кулаках, было не особо удобно, но он пока не устал и говорил свободно, не задыхаясь. Вот минуты через три совсем другое дело. Тут уже придется думать о каждом вдохе и выдохе.

– Вообще да. Происходит обычно то, чего бо-ишься. Если же ничего не боишься – ничего не происходит. Страхи даны нам, чтобы мы ничего не достигли в этой жизни и ничего не успели, – негромко согласился Мошкин.

Даф с уважением взглянула на него. Она давно заметила, что из всех троих (Ната, Мошкин, Чимоданов) Евгеша самый вдумчивый.

– Кстати, по поводу меча... Я никогда не дерусь, если есть хотя бы малейший шанс уладить дело мирно. Хотя бы в ущерб репутации, – продолжал Мошкин. Его явно укусила муха серьезности.

Меф уставился на него с недоумением. Он интуитивно чувствовал, что Мошкин не трус. Тихий Мошкин был способен на подвиг, а громкий и тянущий на себя одеяло Петруччо – нет. Какие же они все-таки сильные, эти якобы слабые люди!

– Ты серьезно? Никогда не дерешься?

– Нет. Я и оружия с собой не ношу. Даже обычного ножа. Сейчас только меч взял, потому что Арей заставил. Взял, да?

– Тебе лучше знать. Но почему?

Евгеша смутился, но потом, видно, решил сказать правду.

– Мне бабушка когда-то сказала, не помню уж по какому поводу: сталь притягивает сталь, а злоба – злобу. Я вначале не сообразил, о чем она, а затем понял.

– А я нет, – сказал Меф.

Руки начинали уже немного уставать, и это сразу отразилось на голосе.

– У нас был в классе парень, Серега, – продолжал Мошкин. – Он занимался каким-то руко-ногомахательством лет с десяти. Вечно ходил переломанный: то нос, то кисть, то ребро ему сломают, то ухо порвут. Подбитый глаз вообще в порядке вещей. Я вначале думал: на секции в спарринге, а потом, оказалось, нет. Просто этот Сере-га все время и в школе, и на улице вечно влипал в истории. Толкнут его, или ему покажется, что кто-то на него не так смотрит, или машина обрызгала – он сразу в драку. А за полгода, как я к вам попал, его кто-то в бедро ножом ткнул. Он с кем-то завязался, а к нему сзади подошли и – пырк! Он даже не видел, кто. Хорошо, что не насмерть.

Меф засмеялся.

– Смешно-то смешно, но я потом видел, как он на стул садился и к доске выходил. Мало веселого. Ведь мало же, да? – укоризненно сказал Мошкин.

– Сложный случай, – согласился Меф. – Похоже, это именно тот случай, когда человек сам на себя притягивает неприятности. У меня дядя такой, да и на меня порой находит.

– Не в том дело. У него хранитель был плохой. Невнимательный. Наверное, из тринадцатого отдела, – объяснила все по-своему Даф.

– Почему из тринадцатого? – удивился Меф.

Даф промолчала, лишь многозначительно надула щеки. Она сама была из тринадцатого. Это был отдел молодых стражей-лоботрясов, не имеющих, по мнению старших, особых талантов и перспектив.

– Если рассматривать мир как большое общежитие, то основа комфортной жизни в общежитии – лояльность и миролюбие. Любые разборки приведут лишь к тому, что коридоры будут загажены, лифты испорчены, а на лестницах – засохшая кровь, – сказала Даф, вдохновленная Евге-шей на абстрактные рассуждения.

– Ну а если я агрессивен? Если мне надо оторваться? – возмутился Меф.

– Займись боксом или историческим фехтованием. На худой конец можно просто попинать диван.

– Пробовал как-то, – признался Меф.

– И что?

– Да ничего. Пальцы отшибаешь. Уф... Ну хватит!

Убедившись, что время стояния на кулаках истекло, Буслаев сел и отряхнул с костяшек пальцев вдавившиеся в них крошки.

– Ну и неряха этот Эссиорх! Интересно, он хотя бы подозревает о таком прогрессивном изобретении человечества, как пылесос? На худой конец, существует веник! – сказал он.

Даф хотела вступиться за своего хранителя, но тут что-то, прячущееся в кармане джинсов, настойчиво обожгло ей бедро. Поспешно сунув руку в карман, она достала перстень повелителя джиннов.

– Гюльнара чего-то хочет. Кольцо горячее, – шепнула она Мефу.

– Почему ты думаешь, что Гюльнара? Может, сам повелитель притащился? – с подозрением спросил Буслаев.

– Нет, это Гюльнара, я знаю.

– Ну так выпусти ее! Бедняга засиделась... – посоветовал Меф.

Дафне не хотелось рисковать.

– А обратно как? Она особа своенравная. Не факт, что послушается перстня. В прошлый раз он у тебя был, – сказала Дафна.

– Она теней боится. Прогоним, – настаивал Меф.

Дафна поневоле согласилась. Оставив остальных в комнате, они с Мефом отправились на кухню, где Дафна без большого желания выдернула из кувшина пробку. На сей раз Гюльнара была настроена миролюбиво. Ее взгляд скользнул по рукам Мефа, затем по рукам Дафны, которая только что надела кольцо на безымянный палец правой руки.

– Ого! Ты продал меня, душа моя? «Ты помнишь, изменщик коварный, как я доверялась тебе?» – укоризненно сказала она Мефу.

– Не продал. Просто отдал перстень. Теперь ты будешь слушаться Даф.

– Привет, блонди! Теперь, выходит, ты моя хозяйка? Какая жуть! Всю жизнь этого боялась! Женщина-руководитель – это хуже, чем нанюхавшийся грибов берсерк в детском саду!

– Что ты хотела? – хмуро просила Дафна.

– Я хотела? – растерялась Гюльнара. – А, да! Мне неуютно находиться в квартире, в которой живет хранитель из Сфер. Не то чтобы совсем невозможно, но не особенно приятно.

– Сочувствую, но ничем помочь не могу. Гюльнара и не просила помощи. Она уже думала о другом.

– Это правда, что он в красивом молодом теле?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Дафна, своим вопросом невольно давая ответ.

– Мы, джинши, это чувствуем. Он, кстати, женат?

– Вопрос скорее к Улите, чем к нам, – сказал Меф.

– Кто такая?

– Невеста. Гюльнара поморщилась.

– Фуй, как банально! Напомните мне, чтобы я ее убила. Хотя это пока неактуально. Все равно этого вашего хранителя скоро грохнут.

– ГРОХНУТ? – ужаснулась Даф.

– Да. Возможно, его бессмертная сущность и уцелеет, но тело... Его песенка, по ходу дела, спета. Не исключено, что в следующий раз он воплотится в теле восьмидесятилетней бабульки. Невеста будет счастлива. Они вместе смогут лузгать семечки на скамейке в парке, – с издевкой сказала Гюльнара.

– Откуда ты знаешь, что на Эссиорха нападут?

– Видишь ли, сердце мое, мы, джинши, наделены интуицией. Над аурой вашего друга точно топор навис. У него остался час, от силы два. Если, конечно, вы не успеете. А вы не успеете.

Меф быстро просчитывал варианты.

«Лигул... Он уже знает, что Дафну лишили силы. Нам одним с тартарианцами не справиться. Значит, к кому мы обратимся за помощью? К Эс-сиорху. Но откуда Лигул вообще знает об Эссиор-хе? Ах да, Тухломон! Он видел его зимой!»

– Где Эссиорх сейчас? – спросил он у джинши.

– Не знаю точно, но по ходу дела определюсь. Я неплохо ощущаю направление, – заверила его Гюльнара.

Не теряя времени, Меф шагнул к двери.

– Тогда пошли! Прямо сейчас! Ну! Гюльнара не тронулась с места, искоса поглядывая на Дафну.

– Мой хозяин не ты. Не надо было расшвыриваться колечками, – напомнила она.

– Не хочешь, как хочешь. Тогда я пойду один. Гюльнара пожала плечами.

– Да хоть в окно прыгай. Я это как-нибудь переживу!

– Разве ты не возьмешь меня с собой? – спросила Даф.

– Нет. Придумай сама себе такой отказ, который тебя не обидит, – отвечал Меф, проверяя, легко ли выходит из ножен меч Древнира.

Он мог бы этого не делать. Некогда светлый клинок, прошедший множество перерождений, покинул ножны с нетерпением рвущейся на прогулку молодой собаки. Загнать его обратно, не напоив кровью, было непросто. Вот и теперь, выдвинув меч всего на полпальца, обратно Меф втолкнул его со значительным усилием. Клинок позванивал и обиженно ныл, как сынок террориста перед магазинчиком с боеприпасами.

Дафна упорно продолжала смотреть на Мефодия. Он же постепенно начинал понимать, что от нее не отделаться. Она страж Мефа и не покинет его никогда.

– Ладно. Только не надо смотреть на меня так укоризненно. А то я буду думать, что пропустил какую-нибудь важную годовщину, типа первого совместного поедания мороженого в парке, – буркнул он.

Глава 8

ФИЛОСОФСКИЙ БУТЕРБРОД БЭТЛЫ

Любой кусок, вырванный тобой из глотки другого, на самом деле выгрызен из твоей.

«Книга Света»

Минувшей весной Эссиорх не только увлекся рисованием, он еще и познакомился со скульптором Кареглазовым. Знакомство произошло при обстоятельствах не слишком забавных. Кареглазов выскочил на дорогу перед мотоциклом Эссиорха и был не то чтобы сбит, но несколько припечатан его передним колесом. Встав с асфальта, Кареглазов вначале набросился на Эссиорха с кулаками, но получил отпор вместе с нравоучительной пятнадцатиминутной проповедью не поднимать руку на ближнего своего. Сложно сказать, что больше изумило Кареглазова – отпор или проповедь, но полтора часа спустя они стали закадычными друзьями.

Кареглазов был буйный коротконогий и короткорукий здоровяк лет тридцати, с бородой, росшей, казалось, не только на щеках и у глаз, где она не должна расти в принципе, но даже и из ушей.

Некогда лучший ученик курса, гордость профессора, ныне Кареглазов махнул на себя рукой и работал в гранитной мастерской, лихо вырубая памятники и барельефы. Работа, как он о ней отзывался, была сволочная, но денежная. Не имей Кареглазов устойчивой тяги к самоуничтожению, выражавшейся в том, что все, что он делал, делалось намеренно во вред себе, он давно бы жил в собственной квартире, а не снимал бы однушку в Капотне. При этом скульптор редко задумывался о вопросах философских: он не без комфорта, не шевеля из принципа ни руками, ни ногами, лежал на спине в потоке жизни и, пуская, как кит, фонтанчики, наблюдал, куда его занесет.

Дружить с Кареглазовым было интересно. Он постоянно пропадал в мастерской около Ваганькова, там же в основном и ночевал на раскладушке среди незаконченных надгробий. Порой, забредая к нему в мастерскую, Эссиорх заставал у Кареглазова нестарых и даже порой красивых дамочек, хорошо одетых, ухоженных, но с какими-то напуганными лицами. У этих дам было два состояния, они то плакали, то хохотали. «Мои вдовушки!» – презрительно отзывался о них Кареглазов.

Эссиорх обычно приезжал к Кареглазову на мотоцикле и, загоняя его прямо в ангар, высекал что-нибудь из испорченных кусков мрамора и гранита. Одну из его работ – человека с семью руками – не лишенный деловой хватки Кареглазов даже продал одной даме, которая хотела для своего отца оригинальный памятник. Потом, правда, дамочка была в ужасе, поскольку все семь ладоней статуи оказались телепортами, засылавшими к ней в квартиру голубей, воробьев и ворон.

В то утро Эссиорх тоже ехал к Кареглазову. Привычно, не задумываясь, лавировал в плотном потоке машин и думал о символической картине, которую собирался начать вечером. Картина должна была изображать мировое древо, крона которого достигала небес, а корни пронизывали землю. На могучих ветвях, связанные с ними пуповиной, находятся люди. Сотни людей. Некоторые обедают или занимаются спортом, кто-то сидит за компьютером, кто-то смотрит телевизор, иные строят дома или пашут землю, кто-то слушает музыку, у кого-то на руках младенцы. Умерев, человек облетает с ветви, как осенний лист. Родственники, вытирая платками глаза, смотрят ему вслед, а бородатый детина (срисованный с Кареглазова) лихо и небрежно высекает памятник, который кидает следом.

Ближе к стволу бригада рабочих в оранжевых спецовках деловито пилит под собой сук. Другая бригада, вгрызаясь в ствол бурами, выкачивает из него соки. И плевать, что засохнет – пусть будущие поколения думают о себе сами. На вершине мирового дерева, раскинув руки, вдохновенно балансирует взлохмаченный поэт с одурманенными высотой глазами. Другие поэты, примостившись чуть ниже, нетерпеливо ожидают, когда он устанет балансировать и свалится, чтобы занять его место.

Эссиорх свернул на нужную улочку. Ангар скульпторов находился по ту сторону бетонного забора. Эссиорх быстро оглянулся, убедился, что никто на него не смотрит, и совершил на мотоцикле прыжок, на который едва ли решился бы даже каскадер. В качестве трамплина он использовал ржавые «Жигули», с которых кто-то уже успел свинтить все более-менее ценные части. Мотоцикл, носивший ласковое имя Сивка-Бурка, взревел и, промчавшись над забором, заботливо направленный магией, опустился на газон у открытого ангара.

Кареглазое, трудившийся над памятником безвременно сгинувшему серьезному дяде, который, показывая друзьям гранату, спьяну уронил ее себе на колени, услышал рев мотора и повернул голову. Эссиорх въехал в ангар. В следующую секунду скульптор уже сжимал его в своих медвежьих объятиях.

– И как тебя все время пропускают? Тут же куча офисов. Ты что, с охраной договариваешься? – восхитился он.

Эссиорх мысленно перенесся в будку охранников. Два мужика, укушавшись в хлам, смотрели мультик про поросенка Фунтика. У закрытых ворот нетерпеливо сигналили две «Газели», однако охране было не до них. Поросенок Фунтик попал в беду.

– Таможня дала добро, – процитировал Эссиорх фразу из классического фильма.

Отработанным до автоматизма пинком поставив мотоцикл на подставку, он отправился в дальний угол мастерской, где помещались собственные его работы. Их было три. В первой, монументальной, угадывалась Улита. Вторая – мальчик лет трех, который держал над головой солнце. Мальчику было тяжело, но в целом он справлялся. И, наконец, третья скульптура, единственно из всех законченная, изображала жар-птицу, которая, теряя перья, пыталась взлететь против ветра. Несмотря на то что мрамор никак не мог передать брызжущего безумства цвета, присущего истинной жар-птице, со своей задачей Эссиорх справился вполне. Даже придирчивый и слегка завистливый, как многие хорошие скульпторы, Кареглазое уважительно хмыкал, разглядывая ее. Зато мраморного мальчика и Улиту он называл банальщиной.

«Хорошо, что Улита не знает. Тогда она назвала бы его трупом», – думал Эссиорх.

Вообще-то ведьма наделена была даром улавливать мысли, которые касались ее самой, однако в данном случае это было невозможно. Кареглазов никогда ее не видел и не знал даже, как зовут девушку Эссиорха.

Эссиорх готов был согласиться, что Кареглазов прав и Улита действительно получилась у него неважно. Так себе скульптурка, на фонтан у роддома сойдет, но не больше. Любовь далеко не всегда стимулирует воображение. Чаще она его тормозит.

Перебрасываясь с Кареглазовым жизнерадостными мячиками слов, Эссиорх стал заканчивать мальчика с солнцем. Работал он жадно и с желанием, вот только Кареглазое привычно отравлял ему вдохновение, утверждая, что у мальчика от такой тяжести наверняка выпала грыжа.

– Это у твоего покойника с гранатой она выпала! – рассвирепел под конец Эссиорх.

Кареглазов равнодушно отмахнулся. Свою очередную работу он считал халтурой, а всякая халтура неуязвима для критики. Ее защищает толстая броня авторского равнодушия. Эссиорх хотел извиниться, но неожиданно ощутил острый укол беспокойства. Беспокойство было самое неопределенное и расплывчатое. Пытаясь понять, откуда оно исходит, Эссиорх уставился вначале на Кареглазова, а затем на открытую дверь ангара.

«Нервы, что ли, шалят?» – подумал он, однако тотчас вспомнил, что это черта чисто человеческая. У хранителей из Прозрачных Сфер с нервами всегда все в порядке. Они не психопаты и не институтки. Когда они испытывают беспокойство – это верный признак, что повод для беспокойства действительно существует.

Источник тревоги находился где-то совсем близко. Эссиорх осторожно скосил глаза, затем повернул голову. По клюву мраморной жар-птицы скользили жирные багровые капли.

Осторожно, ступая по бетонному полу, как по трясине, готовый к чему угодно, Эссиорх двинулся к птице. Не доходя до нее трех шагов, стал обходить ее слева. Чутье подсказывало, что птицы лучше не касаться.

Как хранителю из Прозрачных Сфер ему не требовалось оружие. Не требовалась даже флейта. В случае необходимости крылья, висевшие у него на шее, дали бы ему энергию для мгновенного атакующего выброса. Правда, и сам он был уязвим. Его человеческое тело легко могло быть уничтожено первой же магической атакой.

Тревога то усиливалась, то отступала. Эссиорху чудилось, будто чьи-то громадные, сотканные из жгутов темного тумана пальцы незримо проходят сквозь предметы и нетерпеливо шарят по ангару.

«Кто-то меня ищет», – понял он. Более того, ищут его не для общения. И даже не для дуэли. Если бы кто-то хотел вызвать его, он получил бы ритуальный вызов. Свет и мрак соблюдали в данном случае все правила.

Кареглазов обернулся.

– Ты чего? – спросил он.

– Уйди! – прошептал Эссиорх, ощущая, что говорить громче опасно.

Беспокойство стало острее. Рука из темного тумана как будто заподозрила что-то и приблизилась.

– Из собственной мастерской? Перегрелся? – удивился Кареглазов.

Эссиорх не отвечал, всматриваясь в незримое Ангар затрясся, точно от сильного ветра. Загудели листы обшивки. Пораженный Кареглазов слушал, задрав голову.

Внезапно Эссиорх ощутил, что обнаружен. Более того, атака последует немедленно и без подготовки. Его попытаются убрать издали, не подставляясь. Не слишком благородно, не так ли? Никакого звона мечей. Просто – чик! – и тело байкера восстановлению не подлежит. Могильные червячки, получите ваш мусор! Что же касается бессмертной сущности, она спокойно удаляется в Прозрачные Сферы.

Вот только Эссиорха такой расклад нисколько не устраивал. Плясать под чужую дудку – дело тех, у кого нет своего барабана.

Подчиняясь не столько расчету, сколько озорной импровизации, Эссиорх сорвал с шеи цепь с крыльями и надел ее на почти законченный памятник безвременно сгинувшему серьезному дяде. Кареглазов с туповатым интересом переводил взгляд с грохочущей крыши ангара на памятник и обратно.

– У него была цепь. Почти уверен, что была. Только без курятины! – сказал он.

Эссиорх моргнул. Он присутствовал при знаменательном событии. Это был первый в истории случай, когда крылья света назвали «курятиной». Однако хочешь не хочешь приходилось обходиться без аплодисментов. Схватив Кареглазова в охапку, он вместе с ним откатился в угол ангара. Откатился очень эффектно. Даже самый придирчивый режиссер не пожелал бы второго дубля. К тому же дубль едва ли был бы возможен, посколь-ку Кареглазов, откатываясь, два раза ударился носом и один раз лбом.

– Ты больной! – прошипел он. – Отпусти меня сейчас же!

– Т-ш-ш! Умоляю, подожди немного! – прошипел Эссиорх.

Они продолжали лежать на полу. Глупейшее положение. Две секунды, три, четыре, шесть... Время растягивалось как дешевая жвачка, которую купили, чтобы экстренно подклеить отскочившую подметку. Кареглазов, пыхтя, стал вырываться. Эссиорх еще удерживал его, но не слишком решительно. Он уже не был уверен, что сейчас что-то произойдет.

Кареглазов успел встать на одно колено, как вдруг широкий черный луч пронизал ангар ближе к центру. И сразу после этого – хлопок. Неведомая сила подхватила здоровяка-скульптора и впечатала плечом в стену ангара. Будь она бетонной, без перелома бы не обошлось. Теперь же лист железа прогнулся, и Кареглазов, живой и невредимый, лишь гневно замычал. Эссиорх продолжал лежать на спине и смотреть в потолок взглядом патентованного мечтателя.

– Я тебе говорил!.. Однако ты не внял голосу рассудка! А все почему: не доверяя чужому опыту, мы спешим совершить все ошибки сами! Именно поэтому человечество вот уже столько столетий бодает лбом закрытую дверь, не догадываясь даже, что можно повернуть ручку! – нравоучительно произнес с пола Эссиорх.

Он всегда принимался морализировать, едва у него появлялась возможность.

Кареглазов буркнул что-то невнятное. Он тупо смотрел на памятник серьезному дяде. Мраморный дядя был разрублен единственным ударом от головы до бедра. На глазах у Кареглазова обе половины разъединились и раскололись. Эссиорх поспешно подбежал и, схватив крылья, стиснул их в ладони. Они уцелели. Пострадала только цепочка.

– Три дня работы и отличный кусок мрамора! – задумчиво произнес скульптор. О том, как много потеряло мировое искусство, он великодушно не упомянул.

Эссиорх хотел пообещать, что вдвоем они сделают всю работу за день, как вдруг что-то заставило его обернуться. В распахнутых дверях ангара возникли темные фигуры...

***

Багров закончил выкладывать из сумки продукты. Он только что вернулся с очередной вылазки в супермаркет. Последними на стол были вы-ставлены две банки с консервированными ананасами.

– Опять не платил? – спросила Ирка, которой хотелось к чему-нибудь придраться.

– Я пытался заплатить, но с меня ничего не взяли, – мягко сказал Багров.

– Почему не взяли?

– Случайность. У нас с кассиршей возник спор. Я спросил у нее, боится ли она мертвецов. Она сказала, что ничего не боится.

– И что оказалось?

– Оказалось, она недостаточно хорошо себя знает, – не вдаваясь в подробности, сказал Матвей.

Легким круговым движением наконечника Ирка открыла банку и стала есть ананасы, выуживая их пальцами. Интересно, кто-нибудь еще смог бы открыть банку копьем, не изуродовав ее? Эта задачка уровнем повыше, чем открывать бутылки обручальным кольцом. С другой стороны, по словам Бабани, она была знакома с человеком, который открывал пиво глазом. Ирка не верила ей до тех пор, пока тот же трюк не повторил Антигон.

– Если ты сегодня заговоришь о любви, я повешусь! Это ужасно надоедает. До тошноты, – сказала она сквозь ананасы.

Багров презрительно поднял бровь. Это было его коронное движение.

– Ни о какой любви я говорить и не думал, – заметил он.

– Это еще почему? – с подозрением спросила Ирка.

Несмотря на то что она была девушка умная, логика у нее срабатывала по-женски традиционно. Получить надо именно то, что нам не дают. Если же что-то дают, то это не то, что нам надо. Женщина с воплями убегает от пирата, лишь пока он за ней гонится. Стоит пирату остановиться, чтобы поднять упавший пистолет или вытряхнуть камень из ботфорта, женщина останавливается и сердито ждет, когда он перестанет копаться.

– Так почему ты не думал говорить о любви? – повторила Ирка, не дождавшись мгновенного ответа.

– Потому что ты сама о ней заговорила. Если девушка говорит «Только посмей меня поцеловать!» человеку, который просто проходит мимо, это хороший знак.

Ирка насупилась. Ей пришло в голову, что Матвей прав. Чаша весов, пока клонившаяся в пользу недоступного Мефа, задумчиво дрогнула. Нет, не перевесила, разумеется, но все же какое-то движение чаш определенно наметилось. Все, что нужно было сделать Багрову, это таинственно замолчать или, еще лучше, уйти. Но опять Багров сам все испортил.

– Не возражаешь, если я задам один теоретический вопрос? Как часто с тобой можно говорить о любви? – спросил он.

Весы вновь застыли.

– Каждую третью пятницу месяца, при условии, что день солнечный и не идет дождь, – ответила Ирка небрежно.

– Ты не любишь дождь?

– Люблю, и не хочу, чтобы мне мешали слушать стук капель по крыше.

В комнату спиной вперед вошел Антигон. Он, пыхтя, тащил тяжелый стул. Не заметив Багрова, кикимор налетел на него и, уронив стул себе на ласту, сердито заорал, не разбирая, кто прав, кто виноват:

– Че пхаешься, некромаг? Ща как пхну – в Тартар кувырком учешешь!

– Антигон, нельзя говорить «пхну и пхаешься»! Это нелитературно! – заявила Ирка. В ней вновь проснулась ворчащая отличница.

Она закончила есть ананасы и нахлобучила банку на древко копья.

– Как тебе рекламная картинка? Валькирия и банка из-под ананасов. Это круче, чем Геракл, смолящий в ожидании гидры «Беломорканал», – сказала она.

Настроение у нее прыгало как кардиограмма. Видно, день был такой, или в гороскопе приблудилась пара лишних планет.

Багров изучающе взглянул на нее.

– Ирка, ты чудо! Жалко, что у меня нет Карандаша Непроизнесенных Слов!

– Что еще за карандаш? – поинтересовалась Ирка.

– Простенький артефакт, но полезный. Замещает сказанные кем-нибудь слова, меняя их на любые нужные. Опровергает пословицу: «Слово не воробей». Ну, например, ты говоришь мне, что терпеть меня не можешь, а я чирк-чирик на бумажке карандашиком, и ты совершенно стихийно начинаешь шпарить: «О, Матвей, лучше тебя никого нет! Ты само совершенство! Давай пойдем в загс и распишемся баллончиком у него на стенах!»

– Ну разве что баллончиком, – сказала Ирка.

– А теперь кроме шуток: если ты не будешь со мной, я отдам эйдос мраку! Не сейчас, так когда-нибудь...

Ирка фыркнула. Вновь этот Багров одной неудачной фразой утрачивает достижения десятка предыдущих.

– Дешевая пугалка! Если я позволю тебе один раз меня шантажировать, ты будешь делать это всю жизнь. Скоро дойдет до того, что ты станешь

требовать яичницу на завтрак, угрожая суицидом. Ну и отдавай!

– Я серьезно.

– И я серьезно. Любить – это терпеть человека и уважать в нем личность. То же, что ты зовешь любовью – это лишь зоологическая искра, которая через год-два погаснет, когда сожжет всю траву, и оставит нас на пепелище, – сказала Ирка не без пафоса и тотчас напряглась, поймав ироничный взгляд Матвея.

– Ты это нигде не позаимствовала? – спросил он.

– Позаимствовала? Что ты имеешь в виду?

– Ну фраза какая-то не твоя. Точно из женского журнальчика.

– Ты хам!

– Не хам, а некромаг.

– Разве это не одно и то же?

– В какой-то мере одно, хотя и проясняет разные стороны понятия, – загадочно сказал Багров.

Антигон, давно оставивший в покое стул и протиравший медный поднос, внезапно с грохотом уронил его.

– Что это было, коллега? – нравоучительно спросила Ирка.

Кикимор, упав на колени, в страхе показывал пальцем на люк. Ирка выглянула и ощутила сильное головокружение. Виски ей сдавило медным жарким обручем. Переносица откликнулась тупой болью и ощущением чего-то железного. «Кровь, наверное, сейчас пойдет», – подумала она равнодушно.

В белом молочном тумане на поляне медленно проявлялись фигуры. Ирке потребовалось не больше трех секунд, чтобы понять, кто это. Валькирии и их пажи.

Вот могучая Таамаг с таким разворотом плеч, что рядом с ней ее громадный оруженосец – что, неужели, снова новый? – кажется недоношенным баскетболистом.

Вот валькирия дробящего копья Сэнра, а с ней рядом – валькирия ужасающего копья Радулга с коротким рубцом на щеке. Ирка узнала их по прямым, длинным волосам, таким темным, что даже вороново крыло показалось бы в сравнении белым. В Москве такие волосы вообще не встречаются. Только в южных городах, да и там они наводят на мысль о краске. У Сэнры и Радулги тоже есть оруженосцы – молодые, подтянутые, в офисных костюмах, в поблескивающих очочках, с настороженными умными лицами. Их отличие в том, что они неотличимы.

Вот рыжая, с очень белой кожей Ильга. Вот Фулона, валькирия золотого копья. А вот миниатюрная хрупкая Хаара! Движения ее так красивы, так

умеренно мягки, что глаз не оторвешь. При всем том даже собственный оруженосец боится ее до дрожи. Еще бы – Хаара воинствующая феминистка и не принимает от мужчин никаких услуг. Если бы в метро кто-то вздумал подняться, чтобы уступить ей место, эта хрупкая и милая девушка сломала бы ему нос. Но если бы тот же человек, к примеру, не уступил бы место старушке, Хаара оторвала бы ему голову вместе с позвонками и выкинула в тоннель. Ох, до чего тяжело иметь дело с не в меру деятельным добром!

Под стать Хааре и Филомена. Ладная, подвижная, стремительная. Кажется, сила переполняет ее и пытается найти выход. У Филомены, единственной из всех валькирий, в руках копье. На Иркин вагончик она смотрит задиристо.

Ирка рада была увидеть среди валькирий толстую Бэтлу и ее упитанного оруженосца. От этой парочки веяло чем-то родным. Под испепеляющим взглядом Филомены Бэтла поспешно доедала булку с маком. Оруженосец пытался загородить ее спиной и одновременно протягивал ей пакет с соком, чтобы Бэтла могла запить. Потом так же незаметно он сунул Бэтле в руку надкусанное яблоко. Холеные Сэнра и Радулга смотрели на нелепую парочку с брезгливым недоумением. Их лощеные офисные пажи переглядывались с неуловимой снисходительностью.

А тут еще оруженосец Бэтлы с грохотом уронил щит. С его внутренней стороны обнаружилось с десяток подклеенных скотчем шоколадок. И это вместо запасных дротиков? Бэтла смутилась, а ее оруженосец бросился поднимать щит с такой поспешностью, что едва не сбил с ног баскетболиста Таамаг. И вновь возникла неловкая пауза.

Наконец валькирии направились к вагончику одиночки. Если раньше у Ирки мелькала маразматическая надежда, что они пришли не к ней, а так просто гуляют в лесу, то теперь сомнений не оставалось. Впереди всех двигалась Филомена с копьем.

«Еще пригвоздит, а остальным скажет, что так и было», – в шутку подумала Ирка, но внезапно поняла, что ей не смешно. Валькирии просто так в гости не приходят.

– О чем ты думаешь? – спросил Матвей.

– О них! – откликнулась Ирка.

Багров стал размышлять о таинственных «оних». Почему-то «онихи» представлялись ему живчиками с шныркими длинными рыльцами. Внезапно Ирка спохватилась, что рискует Матвеем. Никто не знает, как к нему отнесутся.

– Багров, тебе лучше уйти. Валькирии не любят некромагов.

– Я не уйду! – заупрямился Матвей.

– Это глупо.

– Плевать. Пусть убьют меня, если смогут, – упрямо сказал Багров.

Ирка была почему-то уверена, что смогут. Значит, надежда только на то, что не захотят. Матвей, стоя рядом с Иркой, смотрел в люк.

– М-да... Не верится, что они служат свету, – протянул Багров.

– Служить свету и быть светом – совсем не одно и то же, – ответила Ирка.

– Понятно, что не одно и то же. Если дракона посадили охранять склад с добротой – это автоматически не означает, что сам дракон – сплошная доброта, – ехидно сказал Матвей.

Но все же Ирка заметила, что Багров не испытал большого воодушевления, когда несколько секунд спустя Филомена ловко забралась по веревке в люк.

– А это еще кто? Новый паж? А почему старый еще жив? Ждала, пока я приду? Вечно приходится подчищать чужие хвосты, – проговорила она, разглядывая Багрова.

Антигон затрясся. Ирка незаметно пересчитала у Филомены косы. Двадцать четыре... даже двадцать пять. В прошлую встречу кос было только двадцать две.

– Это Матвей. Он не мой паж. И не оруженосец, – сказала Ирка, делая шаг вперед.

– А, ну да... некромаг... прекрасная компания для валькирии-одиночки. Мало вам кикимора – познакомьтесь с некромагом! – Филомена скользнула по Багрову насмешливым взглядом. Поняв, что насмешкой все и ограничится, Ирка успокоилась.

Одна за другой в вагончик забрались и другие валькирии. Их оруженосцы обступили Багрова. Ощущая, что хозяйки не будут против, они решили немного поразвлечься.

– Парень, ты кто такой? Некромаг? Матвей кивнул. Сближаться с оруженосцами

он не имел ни малейшего желания.

– Га, круто! Что-то мелкий ты какой-то! – сказал огромный оруженосец Таамаг и, протянув руку, бесконечную, как стрела подъемного крана, коснулся носа Матвея.

– Тыц! Птыц-птыц! Би-би! – произнес он. Багров перенес это внешне спокойно. Разве что будто случайно коснулся локтя оруженосца Таамаг. Рука оруженосца бессильно повисла. Ногти пожелтели, вздулись. От кисти к плечу пробежала трупная зелень. Оруженосец в ужасе зачерпнул ртом воздух, захрипел. Вскинув глаза, встретился с жуткими неподвижными зрачками Багрова. Хотел закричать, но крик замер в горле. Выдержав несколько томительных секунд, Матвей вновь коснулся его руки. Трупная прозелень исчезла.

Ногти вновь стали розовыми. Оруженосец, отскочив, стал поспешно растирать кисть.

Никто, кроме самого Багрова и баскетболиста, который не смел и рта открыть, правильно истолковав предупреждающий взгляд Матвея, ничего не заметил. Другие оруженосцы продолжали изощряться в остроумии. Холеные пажи Сэнры и Ра-дулги оставались пока в стороне, не вмешивались. Лишь очки поблескивали с любопытством. Заметно было, что ситуацией они наслаждаются не меньше остальных. Разве что хотят, чтобы осиное гнездо для них трясли другие.

– Некромаги, они все мелкие! Их даже бить не надо! Подул на него, ногой топнул – он и сам вырубился! – влез широколицый паж Ильги.

Багров мягко и ласково улыбнулся ему, и, по странной причине, у пажа Ильги надолго исчезло желание топать ногой на некромагов. Он отошел в сторонку и, бледный, тихий, непривычно задумчивый, стал смотреть в окно. Его вдруг сама собой, без внешнего давления, посетила мысль, что в гробу очень холодно, сыро и тесно.

– Слышь, брат, правда, что некромаги трупы ножичком нарежут и жрут? – издевательски спросил оруженосец Филомены.

Это была, разумеется, ложь, но оспаривать ее Матвей не стал.

– Всякое бывает! – подтвердил он. – Но особенно вкусны глаза. Берешь... – в пальцах у него возник неизвестно откуда взявшийся круглый глаз, вылезший из орбиты, жуткий, с оборванным нервом, – и можно целиком, можно разжевать... никто не хочет? На вкус примерно как улитка!

Оруженосцы расступились в брезгливом ужасе. Матвей пожал плечами. Осмотрел глаз. Подбросил. Глаз исчез.

– Я тоже что-то не хочу, – пояснил он.

– Почему? – отрывая от губ платок, спросил оруженосец Сэнры.

– Сытно позавтракал сегодня. Да и вообще этот глаз почему-то зеленый, а я люблю голубые! Такие, как у тебя, красавчик! – кротко сказал Багров.

Оруженосец в ужасе схватился за очки.

Один спутник Бэтлы отнесся к проделкам Багрова довольно спокойно, как ни в чем не бывало продолжая хрустеть чипсами. Матвей уже смекнул, что рюкзачок, висевший за спиной оруженосца, был под завязку набитвсевозможной сне-дью.

– Тебе что, глаз не испортил аппетит? – удивленно спросил у него Багров.

– Мой дедушка Леша часто ставил дома опыты. Я привык к тому, что у нас в холодильнике вечно лежали безголовые крысы и всякое такое прочее. Кстати, глаз, который ты телепортировал, был бычий, а не человеческий, разве не так? – сказал оруженосец с набитым ртом.

Багров посмотрел на него с уважением. Тем временем другие оруженосцы обнаружили в углу мишень и стали метать в нее ножи. Результаты были неплохими, однако в центр мишени не попал никто. Лощеный оруженосец Сэнры, решив развлечься, от нечего делать сунул нож оруженосцу Бэтлы.

Тот смутился, стал отряхивать ладонь от чипсов, торопливо вытирать ее о штаны и, наконец, взял нож двумя пальцами. Примерно так держат за хвост дохлую мышь.

– Я его правильно держу? Я не порежусь? – спросил он с испугом. – Нож какой-то необычный, кидательный, наверное...

Оруженосцы заржали.

– Метательный! – сказал оруженосец Сэнры.

– А-а... А то я смотрю, что ручки у него нету нормальной! – не обидевшись, произнес толстяк.

Под хохот других оруженосцев он неуклюже замахнулся, точно бросал тапкой в кошку, но вдруг опустил руку, сделал неуловимо резкое и точное движение, и вот уже нож глубоко торчит прямо в центре мишени. Оруженосец Сэнры, восклицая, что это случайность, стал дергать нож, но у него даже не хватило сил его вытащить.

– Где ты научился? – шепотом спросил Багров.

Уж он-то видел, как летел нож. Если это случайность, то он, Матвей, внук хмыря болотного. Толстый оруженосец Бэтлы уже вновь хрустел чипсами.

– У моего дедушки Леши был на даче старенький метательный нож. Иногда я бросал его в забор. Лето, каникулы, делать особенно нечего... – оправдываясь, сказал он.

«Клоун! Но опасный и неглупый клоун! Если такому клоуну не похлопать, цирк опустеет», – с уважением подумал Багров. Он умел разбираться в людях.

К самому Матвею оруженосцы больше не приставали. Более того, когда Радулга спросила своего аккуратного пажа: «Ну как, мальчики, пообщались с некромагом?» – тот немедленно и с величайшей готовностью ответил: «Пообщались! Незабываемый молодой человек!»

***

Тесная комната приюта наполнилась валькириями. Поочередно здороваясь с ними (во всяком случае с теми, кто поздоровался с ней), Ирка поняла, что не видит среди валькирий одной – коренастой, смуглой, с жесткими короткими волосами.

– А где Бармия? – спросила она.

Ее вопрос вызвал неловкую паузу. Таамаг уставилась в пол. Бэтла уронила недоеденное яблоко. Радулга и Сэнра посмотрели на Ирку так, как смотрят на человека, которому вздумалось переодеть в метро носки, а старые тут же, в пакетике, постирать с мылом, изредка поплевывая на него в отсутствие воды.

– Бармия ушла тридцать дней назад.

– Ушла?

– Погибла в бою с мраком. Ее бронзовое копье перешло к Маларе. Знакомься! – сказала Фулона.

Малара, узкоглазая, тонкая, спокойная, как удав, быстро и цепко посмотрела на Ирку. Особой симпатии в ее взгляде Ирка не заметила. Равно как и антипатии. Это был оценивающий взгляд амазонки, которая прикидывает, чего стоит та, другая, в бою.

– Малара была выбрана Бармией лично. Еще до гибели. Преемственность не прервалась – это главное. Через год Малара сможет сражаться на равных с другими. Мы ее подготовим, – продолжала Фулона.

Ирка грустно кивнула. Все просто. Бармия ушла – явилась другая. Она, валькирия-одиночка, тоже пришла не на пустое место. Сколько рук, если задуматься, уже держали ее копье? Когда-нибудь уйдет Фулона, уйдут Таамаг, Филомена, Иль-га... Сколько их было уже – валькирий – за множество веков? Десятки? Сотни? Все бойцы уходят, передавая эстафету другим – так уж устроен мир. Главное – сохранить шлем и копье, не так ли? От этой мысли Ирке стало горько.

– Валькирия-одиночка, мы зашли к тебе перед битвой! Некто выпустил из Нижнего Тартара стражей-изгоев. Они направляются в город. Возможно, кто-то из нас сегодня не увидит заката солнца, – продолжала Фулона.

– И вы хотите попрощаться? Или чтобы я пошла с вами, да? – спросила Ирка.

Валькирии холодно уставились на нее. «Понятно: это был вяк не в тему. Прощаться со мной никто не собирался. Мне даже не сказали, что погибла Бармия», – подумала Ирка. Ей стало обидно, когда она поняла, как мало значит для валькирий.

– Валькирия-одиночка не сражается вместе с другими. Валькирия-одиночка не столько боец, сколько гибкий и ловкий разведчик. Задача валькирии-одиночки – вылазки и секретные операции, – сказала Хола.

– Мы знаем, что недавно ты лишила Двуликого тела и отправила его в Тартар, – с непроницаемым лицом произнесла Фулона.

Ирка вздрогнула. «Ну, конечно, они уже знают. Как может быть иначе?»

– В нашем мире такие новости распространяются быстро. Даже комар не может умереть безвестно, если он служил свету или мраку, либо, как Двуликий, шнырял между двумя великими силами в поисках, что выторговать и где урвать.

Ирка хотела сказать, что все произошло случайно, но старшая валькирия остановила ее властным движением.

– Не стоит. Нам трудно осуждать тебя. Кое-кто из нас (она быстро взглянула на насупившуюся Филомену) многое бы отдал, чтобы оказаться на твоем месте... Другое дело, одиночка, что положение у тебя теперь незавидное.

Ирке почудилось, что на холодном лице Фулоны мелькнуло нечто вроде сочувствия.

– Вы знали об обязательстве валькирии-одиночки? Закладной на доспехи и шлем? – быстро спросила Ирка.

Фулона на миг закрыла глаза.

– Знала. Да. Твоя предшественница пришла ко мне уже после того, как подписала закладную, и обо всем рассказала. И я... я не смогла осудить ее. Там был сложный случай. Один из тех случаев, когда чувства только мешают. Надо быть холодным,

как скальпель. Вот только внутри скальпеля не бьется сердце.

– Какой случай? – спросила Ирка. Заметив, что Филомена прислушивается да и

Ильга стоит рядом, Фулона ушла от прямого ответа.

– Это длинная история. Со стороны ее судить гораздо проще. Со стороны и жить проще, к слову сказать. Но твоих обязательств это не отменяет, одиночка. Тебе придется достать дарх Арея или лишиться всего.

– Но Арей... я знакома с ним... Он не причинил мне вреда, хотя мог бы! – с усилием сказала Ирка.

Фулона пожала плечами.

– Это все пустые рассуждения. Арей – мрак. Лучше он Лигула или нет – в данном случае неважно. Он служит Тартару. Сеет соблазны, управляет армией комиссионеров, которые похищают у смертных эйдосы. Не забывай об этом. Да и эй-досы, которые томятся у него в дархе, сложно назвать счастливыми, – подчеркнула Фулона.

Ирка долго смотрела в пол – темные доски, сучки. Никогда прежде она не разглядывала его, а теперь ей казалось, она способна смотреть на него до бесконечности. Сознание искало лазеек, чтобы не думать о главном.

– То есть я должна... – выговорила она наконец.

– Да. Сразиться с Ареем, а там одно из двух: либо ты погибнешь, и тогда, возможно, если ты будешь лишь ранена, еще сумеешь передать свое копье другой, либо ты победишь и получишь дарх Арея. Учитывая, что Безликий в Тартаре, отдавать ему дарх необязательно. Будет достаточно, если ты разобьешь его и выпустишь эйдосы, – сказала Фулона.

– Я должна идти к Арею немедленно? – спросила Ирка, уверенная, что ответ будет утвердительным.

– Нет, – неожиданно сказала Фулона. – Не прямо сейчас. Сейчас ты должна охранять Дафну, светлого стража. Она временно лишилась дара, и ей грозит опасность. Ты станешь ее тенью, ее защитой. Если надо – умри вместо нее.

Ирка судорожно сглотнула. Охранять Дафну ей, Ирке! Охранять эту радостную улыбчивую светлую, которую любит Меф!

– И не спрашивай: приказ ли это. Да, приказ, – добавила Фулона.

«Неужели она знает?» – подумала Ирка, однако лицо старшей валькирии было непроницаемым.

Фулона поклонилась Ирке – сердечность в ее поклоне была очень умеренная – и растаяла в воздухе, оставив легкий запах мяты. Около Ирки, задев ее плечом, прошла Филомена. Затем верну лась и задела ее плечом еще раз.

– Разве валькирии убивают валькирий? – вежливо спросила у нее Ирка.

Филомена заметно смутилась и, пробурчав что-то, шагнула в сторону, налетев на Бэтлу. Бэтла смущенно подвинулась и сделала попытку спрятать бутерброд с колбасой.

– Опять ты! Позор валькирий! Толстая обжора и неряха! – прошипела Филомена.

Однако валькирия сонного копья не была смята этим натиском. Ирка поймала сочувствующий взгляд Бэтлы.

– Ну и что? – просто сказала Бэтла. – Да, я толстая. Да, неряха. Зато, в отличие от тебя, я счастлива, не грызу себя с утра до вечера и ни на кого не бросаюсь в надежде, что меня наконец убьют. И это уже немало. Ты не находишь?

По загадочной причине простые слова Бэтлы достигли цели. Филомена отшатнулась, взмахнула рукой, в которой было копье, и, не дожидаясь своего оруженосца, растаяла вслед за Фулоной. Но если та исчезла медленно и постепенно, то исчезновение Филомены было резким, осколочным, сверкающим, точно прыжок с разбегу головой в стекло.

– Она тебя испугалась. Почему? – спросила Ирка у Бэтлы.

– Это наш давний спор. Мы его лишь продолжили. Не обращай внимания! – ответила Бэтла.

– Какой спор?

– Все мы занимаем какое-то место. В телах, в жизни. Иногда это место кажется нам слишком жалким или слишком скромным. Но это ничего не меняет. Единственное, что возможно, это принять правила игры и дальше играть по ним. Играть спокойно, радостно и без спешки. Я это поняла, а Филомена никак не поймет. И поэтому я счастлива – хотя я толстая и некрасивая, а Филомена, которой дано больше, чем мне, раз в сто, – нет. К тому же она слишком многого не может себе простить...

Вагончик почти опустел. Валькирии и их пажи уже телепортировали. Но Бэтла все же нашла время шепнуть Ирке:

– Ничего не бойся. В случае опасности валькирии тебя прикроют. Даже Филомена костьми ляжет – не смотри, что она такая... Она славная, но несчастная. Только защищай Дафну! У кого действительно неприятности, так это у нее! Дара лишили, а теперь хотят лишить крыльев и Мефо-дия... Вот сволочи, да?

– Да, но Дафна... Она и Меф... – Ирка попыталась выразить слишком много, но, поняв, что это глупо, лишь махнула рукой.

Бэтла ободряюще улыбнулась. «Она что, все знает? Откуда?» – всполошилась Ирка.

– Возьми яблочко... скушай! И все будет хорошо! – сказала Бэтла и вместо яблока почему-то сунула Ирке бутерброд.

Пока Ирка лихорадочно соображала, нет ли в этом какого-то тайного смысла или скрытой аллегории (ну там яблоко как символ целостности и единства мира, а бутерброд как символ... м-да... ну, скажем, единства трех философских начал: колбасы, масла и хлеба?!), Бэтла тоже исчезла.

Антигон, в отличие от Багрова не имевший ни малейшего желания общаться со своими – хм... – коллегами, минут десять назад улизнул в соседнюю комнату, якобы для того, чтобы поставить чайник. Когда Антигон вернулся, ни одной из двенадцати валькирий и ни одного оруженосца в комнате уже не было.

Ирка стояла в трех шагах от стола. Багров заканчивал очерчивать круг для телепортаций. Засуетившись, кикимор уронил чайник и, поспешно впрыгнув в круг, остановился рядом с хозяйкой.

Глава 9

ГАДСКОЕ ГАДСТВО КАК СИНДРОМ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ

Coram me tecum eadem haec agere saepe conantem deterruit pudor quidam paene subrusticus, quaenunc exprimam absens audacious, epistola enin non erubescit1

Цицерон

______

1При встречах с тобой мне часто хотелось сказать тебе об этом, но меня удерживал какой-то едва не дикарский стыд; теперь, находясь вдали, я буду более откровенен – ведь письмо не краснеет (лат). – Обращение Цицерона к историку Лукцию с просьбой прославить его имя в своих сочинениях.

_______

Дафне повезло меньше, чем Мефу. После телепортации Буслаев и Гюльнара оказались сразу у ангара скульпторов, Дафна же материализовалась в двух шагах от охранника, истуканом торчавшего у единственных ворот бетонного забора. В выборе места материализации наверняка не обошлось без лукавого участия Гюльнары.

Охранник, здоровенный мужик в черном костюме, ощутимо страдал от двух вещей: от скуки и от наличия галстука. В правом ухе у него красовался наушник рации. Когда Даф попыталась пройти на территорию, он заступил ей путь и лениво мотнул головой. Топай, мол, отсюда. Не положено.

Вообще-то стоять на воротах не его обязанность. Он был водителем и телохранителем человека, которому принадлежала вся территория. Полчаса назад они подъехали к воротам и обнаружили, что оба сторожа в будке годны только на просмотр советских мультиков. Даже попав под грозные очи, сторожа не оправдывались, а лишь мычали с сакральной таинственностью. В результате сторожа были отправлены проспаться, а телохранитель временно оставлен караулить ворота.

– Ты что, не поняла, подруга? Нельзя сюда! – повторил охранник.

Даф испытала обиду. Совсем недавно ей достаточно было поднести к губам флейту, и ее пропустили бы куда угодно, хоть в Кремль. Теперь же она не могла ничего. Но все же Даф взяла себя в руки и решила действовать другими методами.

– Доброе утро! – поздоровалась с охранником Дафна, одаривая его улыбкой щенячьей радости. В общем реестре улыбок это была улыбка № 9.7. Цифра «семь» после точки означала модификацию: нейтрально приветливая без заигрывающего подтекста.

Охранник в ответ изобразил губами нечто вроде судороги. Улыбаться он не умел. Умел только гоготать, но и то не на работе. Тщетно прождав хоть какого-то ответа, Даф посмотрела на солнце и хлопнула себя ладонью по лбу.

– Простите, я такая ужасная дура! Конечно, уже добрый день!

– Че? – не включился охранник.

– Ну как же! Вы мне не ответили, потому что уже не утро, а день! – пояснила Даф.

Охранника это не впечатлило.

– Да плевать мне, что день! Хоть вечер.

Видя, что и здесь она зашла в тупик, Даф поспешно принялась искать другую тему для разговора.

– Меня, знаете, один вопрос давно интересует. Можно задать?

– Ну! – сказал охранник.

Даф торопливо принялась придумывать вопрос.

– Э-э... Вам не обидно, когда кого-то зовут точно так же, как вас? – проникновенно спросила Дафна.

– Че-е-его?

Даф стала пояснять.

– Ну, скажем, вас зовут Максим. И вот вы идете, а за вашей спиной кто-то орет: «Макс, Макс!» Вы оборачиваетесь, думаете, мол, кому это я нужен, и вдруг понимаете, что зовут-то вовсе и не вас, а какого-то малыша, который пока что с горшком в одном комплекте продается. Что вы испытываете в этот момент? Нет ли у вас ощущения некоторой сущностной вторичности, если вы понимаете, о чем я.

Охранник засопел, потерявшись в потоке слов.

– Я не Максим! Я Миша. Топай отсюда, девочка! – сказал он.

Даф обрадовалась. Все-таки как-никак связная речь. Контакт налажен.

Охранник тем временем смотрел на Даф взглядом, в котором определенно прослеживалась нить какой-то мысли.

– Слышь, ты, я не понял: чего ты мутишь? Че те на? – спросил он.

– Мне надо на территорию. Всего лишь.

– Не пущу! Топай отсюда! По-хорошему сказано!

Дафна вздохнула. Она уже начинала терять терпение, и это ее удручало.

– Послушайте, уважаемый! Вы подтверждаете, что я исчерпала запас вежливости и уговоров? – спросила она.

Охранник заинтересовался. Даже склонил голову набок. Ему явно было интересно, что последует дальше.

– Ага, подтверждаю, – сказал охранник.

– И подтверждаете, что нормальных слов вы не понимаете?

– Подтверждаю! – охранник лениво шагнул к Даф.

Дафна отскочила и торопливо потерла перстень джинна. Охранник наблюдал за ее движениями с любопытством.

– Красивое колечко! Какая проба? Пятьсот восемьдесят пятая? – спросил он.

Ласковый влажный туман обвил его, начиная с ног, как удав обвивает свою жертву. Охранник испуганно скосил глаза и увидел красивую женщину с миндалевидными глазами, сквозь которую бесцеремонно просвечивал бетонный забор.

– Мама! – тихо выдохнул охранник. Щепетильная Гюльнара обиделась.

– Какая я тебе мама, муж козы? Ты бы еще бабушкой меня назвал! – сказала она, ленивым прикосновением извилистого ногтя замораживая охраннику рот. – В чем дело, блондинка? Сложности? – спросила Гюльнара у Даф.

– Меня не пускают, – пожаловалась та. Гюльнара зацокала языком, вскинув к небу руки.

– Какой кошмар! Блондинку и не пускают!..

Как ты посмел не пустить блондинку, неверный? Не пускать можно брюнеток! Ох уж эти опасненькие шустренькие брюнеточки! Все разнюхают. Блондинок же пускают всегда. Они все равно ничего не запомнят.

– Гюльнара! – сказала Даф с укором.

– Что Гюльнара? Согласна, бывают шпионящие блондинки из перекрашенных брюнеток. Этих опять же ты можешь не пускать и будешь кругом прав, – рассуждала джинша, нежно скользя ногтем по перекошенному рту охранника. – Ну-с, так какое наказание мы изберем для неверного? Сразу казним или помучаем? Ну там кожу сдерем, чтобы было немного бо-бо. Мне больше нравится вариант два.

– М-м-м! – замычал охранник, делая безуспешную попытку вырваться. Ему в равной степени не нравились оба варианта.

– Не надо! Не смей! Просто убери его куда-нибудь, и все! – приказала Дафна.

На всякий случай, чтобы Гюльнара не упрямилась, она потерла перстень. Джинша хмыкнула и щелкнула пальцами. Охранник исчез.

– Где он? Он жив? – забеспокоилась Дафна. Выражение лица Гюльнары ей совсем не нравилось.

– Вполне. Из Таджикистана он как-нибудь доедет. Теплый климат, гостеприимный народ, чудесные, разве что немного упрямые ослики, – ехидным голосом сказала Гюльнара.

– Но я не просила отсылать его в Таджикистан!

– Но ты этого и не запрещала! Практикум по общению с джиннами. Если хочешь, чтобы джинн все сделал правильно, всегда точно называй место. В сущности, я могла забросить его и в океан, и в жерло вулкана. И в том, и в другом случае это отвечало бы условию: «куда-нибудь», – нравоучительно сказала Гюльнара.

Неожиданно ангар, чья блестящая крыша была видна от ворот, окутался потрескивающим фиолетовым сиянием. Дафна и джинша заметили это почти одновременно. Дафна метнулась к ангару, однако Гюльнара успела перехватить ее.

– Ты что, ослепла? Не суйся! Там кто-то кого-то убивает...

– Знаю! Отпусти!

Гюльнара облизала губы. Язык у нее был оранжевый.

– Ты уверена, что тебе туда надо, блондинка? Чем ты будешь сражаться: визгом? Или предпочитаешь царапаться и кусаться?

Дафна не слушала. Рвалась. Она уже понимала, что там внутри – Меф и Эссиорх. И оба, возможно, на волоске от смерти.

– Отпусти! Я должна быть там!!! Я приказываю! Я твоя хозяйка!

Джинша неохотно уступила. Должно быть, ей пришло в голову, что ее хозяйкой Дафна будет лишь до тех пор, пока она, Даф, жива.

– Ну визгом так визгом! В крайнем случае можешь прицельно плеваться ядом. Правда, у блондинок он слабенький, если они, опять же, не перекрашенные брюнетки.

Подбежав к фиолетовой завесе, Даф остановилась. Ей пришло в голову, что теперь, когда она лишена дара, темная магия распылит ее в момент, когда она попытается пробежать сквозь нее. Гюльнара, знавшая это не хуже Даф, усмехнулась. Она скользнула за трепещущий занавес и остановилась. Джинша стояла точно под водопадом фиолетового сияния. Струи магии облегали ее, однако внутрь джинши не проникали.

– Тебе придется пройти сквозь меня, блондинка! Только сделай это побыстрее... Уважающие себя джинны терпеть не могут, когда сквозь них шастают, – сказала Гюльнара.

Не заставляя себя уговаривать, Даф решительно скользнула сквозь джиншу. Внутри Гюльнара была безумно холодная. Дафне показалось, будто она нырнула в прорубь. У нее даже дыхание перехватило. Ничего себе пылкая восточная натура! Да у Дафны зрачки едва не замерзли!

– Но-но, блондинка, а вот грубить не надо! Поверь, если бы я захотела, то стала бы такой горячей, что ты сварилась бы заживо! – возмутилась подзеркаливающая Гюльнара.

Дафна ворвалась в ангар, пробежала несколько шагов и остановилась, озираясь. Она не знала, ни с кем будет сражаться, ни как. Однако сражаться ей не пришлось. Почти сразу Даф стало ясно, что они опоздали. Битва уже завершилась.

***

Бывают вещи, которые невозможно объяснить с точки зрения логики. Логика безнадежно курит на балконе, роняя вниз красные кометы окурков и поплевывая на крыши припаркованных машин. Хотя, если посмотреть на дело с другой стороны, единственной случайностью в мире было возникновение самого слова «случайность». Произошло это, видимо, в момент, когда первый питекантроп шарахнул дубинкой по черепу первому неандертальцу и после, зажатый им в расщелине скалы, пытался ввести его в заблуждение фразой: «Ты чего, брат? Я ж случайно».

Одной из таких логически необъяснимых вещей было то, что Мефодий Буслаев был перенесен Гюльнарой в ангар спустя ровно полторы секунды после того, как там появились убийцы из

Нижнего Тартара. Все трое уже устремлялись к Эссиорху, когда меч Древнира без замаха легким движением отрубил – почти сбрил – одному из них кисть, сжимавшую саблю. По неизвестной причине на этот раз кисть не спешила прирастать. Правда, успех был сугубо временный. Боец из Нижнего Тартара мгновенно повернулся к Мефу гнилым черепом и, подобрав клинок, атаковал Буслаева левой рукой, в то время как его отрубленная кисть уже резво подползала к Мефу. Ее синие пальцы шевелились, как паучьи лапы. Из обрубка с торчащей костью сочилась мутная слизь.

Проскочив сквозь строй врага, Меф пробился к Эссиорху. Кареглазое забился под верстак и, обняв колени, сидел там с хитрым видом, прикидывая, что ему теперь долго будет о чем рассказывать за пивом друзьям.

Заметив Мефа, Эссиорх удивленно вскинул брови. Он, видно, не совсем еще понимал: на чьей стороне Меф и не он ли привел сюда тартарианцев.

– Привет, светлый! – буркнул Меф небрежно, чтобы хранитель не зазнался. Свету и тьме положено держать дистанцию.

Эссиорх не остался в долгу.

– Привет, наследник не помню чего! – отвечал он в тон.

Видя, что Эссиорх настороженно поглядывает на его меч, Меф повернулся к нему спиной. Уж что-что, а в спину уважающий себя хранитель никогда не атакует. Именно поэтому хранителей не особо много и осталось, пусть даже и в Прозрачных Сферах.

Дальнейшее общение стало проблематичным. На них напали. Как все опытные стражи мрака, беглецы из Тартара исчезали и возникали внезапно. Будто на танцплощадке ночного клуба, когда в кромешной тьме прожектор начинает отстреливать короткие серии серебристых лучей.

Меф наносил удары быстро, не задумываясь, больше внимания уделяя защите, чем атаке. Одновременно он стремительно перемещался, понимая, что стражи, исчезнув, будут пытаться материализоваться у него за спиной. Рубящих ударов Меф избегал, предпочитая колющие выпады снизу или в голову. В плане защиты они были более безопасны, позволяя не приближаться к противнику ближе, чем это было разумно.

Отморозки из Нижнего Тартара действовали быстро и слаженно. Появление Мефа не вызвало у них особого удивления. Да и вообще никаких чувств темные стражи не проявляли. Эмоционально они были чуть сложнее отбойного молотка.

Теперь же, пока один тартарианец с полыхающим полукругом сабли наскакивал на Мефа, другой гнался за Эссиорхом. Тот торопливо припоминал ускользающую из памяти формулу защитного огня и, улепетывая, швырял в противника кусками мрамора и гранитными головами. Кареглазов уныло пыхтел, наблюдая, как очередная его работа разлетается в куски.

Эссиорху приходилось хуже, чем Мефу. Он не имел преимущества Дафны, которая, атакуя стражей на Лысой Горе, находилась все же на приличной высоте. А тут попробуй-ка высвободи силу, когда за тобой несутся по пятам. Страннее всех вел себя третий страж из Нижнего Тартара, появившийся позднее других. Отбежав, он отшвырнул клинок и стал делать нечто совсем необычное. Наклонился и, удерживая в руках что-то невидимое, теперь пытался поднять его. Во всей фигуре заметно было огромное мучительное усилие.

Эссиорх всмотрелся в него и вдруг вспомнил.

– Меф!.. Кареглазое! Глазай закрывай! Глазай! – заорал он что было мочи, производя на свет до сих пор не существующее властное и емкое слово «глазай».

«Он спятил! Меня же убьют!» – подумал Меф, едва успевая отбиваться.

Третий страж разжал руки. Незримое и страшное с низким гулом понеслось к полу и...

Меф все же успел интуитивно сделать то, о чем кричал ему Эссиорх. Закрыл глаза. Тугая волна воздуха, похожая на волну от пронесшейся электрички, толкнула его, однако он устоял. Решив, что опасность миновала, Меф попытался открыть глаза. Слишком рано.

Пустота. Мрак. Страх. Буслаеву показалось, что он задохнулся. Он не видел своих рук. Не ощущал движений. У него не было глаз, слуха, дыхания. Меф даже не знал, продолжает ли он еще сражаться. Мозг отдавал приказы, пытаясь исполнить нечто вроде веерной защиты, но вот слушался ли его меч? И был ли вообще меч? Вокруг не существовало ничего, кроме сгущенной тьмы. Меф заорал, пытаясь докричаться до Эссиорха, но не услышал своего голоса.

Мефа не удивило бы даже, скажи ему кто-то, что его тело распылено по галактикам. Мало ли какую силу могли высвободить тартарианцы? Время остановилось. Стало липким и противным, как забытый на подоконнике растекшийся пластилин.

«Может, меня уже убили? И я мертвый...» – подумал Мефодий.

На всякий случай он не прекращал веерную защиту, одновременно пытаясь перемещаться. Однако все движения стали для него сугубой абстракцией. Тела не существовало. Даже если бы его ранили, Буслаев едва ли ощутил бы это.

«Считаю до десяти и останавливаюсь. Потому что меня точно убили и рыпаться глупо», – сказал себе Меф, однако прежде, чем он произнес «четыре», огненный сполох прорезал мрак.

В сгустившейся тьме распустился сияющий огненный цветок. Меф ожидал, что вот-вот он погаснет, но бутон не погасал. Он то уменьшался до крошечной искры, то вновь выстреливал несколько коротких ослепительных вспышек. Цветок и ободрял, и утешал, и поддерживал, и давал силы бороться. Это был сгусток света и радости. Казалось, можно смотреть на цветок бесконечно, не желая йичего больше. Никогда прежде Меф так не желал света и так к нему не стремился. Это была нить, держась за которую он выползал из затягивающей его зыбкой трясины мрака.

Вспышки становились чаще и одновременно бледнели. Пятна острого света расползались, заполняя пространство. Мало-помалу Буслаев обрел ощущение времени. Вот уже из мрака проступили стены ангара и его собственный, бестолково рассекающий пустоту меч. Меф с удивлением смотрел на кисть, которая, вращая клинок, уверенно пропарывала им воздух. Это было нелепо и даже немного граничило с идиотизмом, потому что на Мефодия больше никто не нападал.

Мефодий обернулся. Ни одного стража из Нижнего Тартара в ангаре не было. Рядом с Эссиорхом стояла уже знакомая ему валькирия-одиночка. На щеке у валькирии сразу под глазом был длинный порез. Скорее всего валькирию оцарапало осколком стекла. В руке у одиночки медленно погасало копье.

– Ирка... А, да... Здорово, что ты здесь, – сказал Меф, недоверчиво прислушиваясь к своему охрипшему голосу.

Валькирия испытала дикое раздражение. На лице у Мефа было буквально написано: «А, да... знал я одну такую. Но это, конечно, не ты. И вообще расплодилось этих Ирок. Скоро будет больше, чем Лен»,

Мефа мало смутило Иркино раздражение. Он его даже не заметил. «Мужчины, как всегда, крайне наблюдательны. Чтобы они что-то сообразили, надо бросить в них стулом, а потом сказать милым голоском: „Здрасте!“ – подумала Ирка.

– Что это было? Я ничего не видел. Время исчезло. Я думал, у меня нет тела, – сказал Меф.

– Магия мрака... Примерно такая же, как на глубинах Нижнего Тартара. Если бы ты не закрыл глаза – тебе бы их выжгло. А вот открыть ты их поспешил, за то и поплатился, – пояснил Эссиорх.

Он выуживал из-под верстака Кареглазова, на румяном лице которого отражалось радостное недоумение. Скульптор послушно моргал глазками: уж он, должно быть, не спешил распахивать их без команды.

В трех шагах от Эссиорха томился Антигон, так и не определившийся, кого ему шарахнуть булавой. Багров, скрестив руки на груди, стоял у входа в ангар и следил за Мефом взглядом, полным холодного презрения. Меф хотел ответить ему таким же взглядом, но подумал, что зыркать глазками – это детский сад. Хочешь драться – дерись. Хочешь глазеть – покупай билет в музей. В будние дни школьникам бесплатно.

– Я тоже рад тебя видеть, родной! Если хочешь предложить мне что-то, кроме своих симпатичных глазок, я всегда готов! – сказал Мефодий Багрову.

Матвей двинулся было вперед, но Ирка его остановила.

– Нет, – сказала она. – Не сейчас! Уроды из Тартара могут вернуться.

– Значит, ты не смогла убить их, – сказал Меф. По правде говоря, его это не удивило.

– Нет. Но все же им потребуется время, чтобы залечить раны. Я их немного поцарапала... – осторожно сказала Ирка.

Антигон захихикал.

– Немного поцарапала! Ну мерзкая хозяйка и сказанет! Да через эти царапинки можно проложить рельсы и пускать детскую железную дорогу! – заявил он.

– Или всунуть лампочки и включать елочную гирлянду! – предложил Багров.

Ирка поморщилась. Оба были чудовищно остроумны. «С таким остроумием и анекдоты не нужны. Сам себе пальчик показал и смейся! Полное самообслуживание!» – подумала Ирка.

Неожиданно она услышала голос, без особого восторга процедивший:

– Валькирия! Хм... Радует, что хотя бы не блондинка!

Ирка оглянулась. За ее спиной над полом парила джинша. С ней рядом стояла Дафна. Обе появились в ангаре только что.

– У тебя пунктик на блондинках! Тебя конкретно клинит! – с досадой сказала Дафна.

– Это потому, что я радикальная брюнетка! Но ты не зацикливайся на этом, блонди! Не напрягай память! Блондинкам это противопоказано. Если слишком часто напрягать память, волосы могут потемнеть, – предупредила Гюльнара.

Опираясь о плечо Эссиорха, Кареглазое обвел взглядом ангар. Дафна, Меф, Эссиорх, Ирка, Багров, Антигон да еще и парящая над полом джинша, сквозь которую отличны видны были осколки мраморных фигур. На последнюю Кареглазое смотрел с заметным умилением. Даже попросил разрешения поцеловать ей руку, но, не преуспев, умилился еще больше.

– О, сколько гостей! Столько ко мне не являлось, даже когда первая жена уложила меня в психушку! Она позвонила и сказала, что я гоняю зеленых чертей, – сообщил он.

– А вы не гоняли? – усомнилась Гюльнара, скользнув проницательным взглядом по всклокоченной бороде и красному, похожему на детскую пятку, подбородку скульптора.

Кареглазое справедливо вознегодовал.

– Обижаете: какие еще зеленые чертики? Это был всего лишь табун крошечных крылатых пегасов.

– Ка-а-к?

– Они пронеслись мимо с диким ржанием, один из них ударился о мой лоб и, прежде чем я опомнился, утонул в тарелке с супом. С тех пор я бездарен. Ну прямо-таки абсолютно. Убийство пегасов – пусть и невольное – не остается безнаказанным. И суп я есть тоже не могу, кстати сказать.

Скульптор пригорюнился. Меф и Дафна обменялись понимающими взглядами. Ясно было, что Кареглазое человек свойский и удивить его непросто.

– Это бывает, – утешил его Багров. – У моего волхва во дворе росла яблоня с некими магическими свойствами, о которых мне здесь и сейчас не хочется упоминать. Музы, Полигимния и Терпсихора, одна на лютне, другая на черепаховой

лире, повадились летать и воровать яблоки. Мой волхв высовывался в окно и палил в них из кавалерийских пистолетов.

– Зачем? Хотел убить? – заинтересовалась Дафна.

– Приличную музу из пистолета не убьешь. Из пистолета ее можно только смертельно обидеть. Да и потом, когда мой волхв действительно хотел кого-то убить, он делал это взглядом.

Кивая, Кареглазое подбежал к Багрову.

– Я понимаю вас, юноша! Я тоже убил свою музу, причем очень жестоко, как садист. Завалил ее большим количеством могильных памятников. Чего стоила одна только статуя рыдающей вдовы! Ангельское личико, ноги гетеры-искусительницы, шея Афродиты и железная сварная арматура внутри.

Ирка, долго смотревшая на Даф, решила перейти к самой неприятной для себя части задания. Она приблизилась и, глядя в сторону, сухо сказала:

– Какое-то время нам придется держаться вместе. Я должна тебя охранять. Оживленцы из Тартара нападут снова. Теперь они подготовятся лучше.

– Хорошо. Вместе так вместе, – кивнула Дафна. Она старалась быть приветливой, хотя и ощущала, что по какой-то причине не слишком нравится валькирии.

– Не подумай чего плохого, светлая! У мерзкой хозяйки работа такая: спасать всякую шваль! – пояснил Антигон и тотчас пискнул: Ирка больно ущипнула его за ухо. Правда, кикимор скорее обрадовался, чем огорчился:

– Ну наконец-то! Хоть какие-то минимальные пытки! А то не жизнь, а сплошной зефир в шоколаде!

– Блондинка, скажи шантретке: «Все, что ты мне должна, шантретка, я тебе прощаю!» – посоветовала Гюльнара. Да, что ни говори, а ее конкретно заклинило.

Однако Дафна не склонна была повторять за джиншами заезженную чушь. Ситуация разрулилась сама собой. Снаружи что-то загрохотало. Зацепив створку ангара, в мастерскую въехал видавший виды «УАЗ» с открытым верхом. За рулем «УАЗа» сидел страстный хан Мамай. Рядом с ним на сиденье – Улита, в черном вечернем платье от Сальвадора Бузько и в жемчугах, на которые можно было купить целый парк таких «УАЗов». На коленях у Улиты лежал новенький, в заводской смазке автомат Калашникова. Видно, ведьма сообразила, что бегать за тартарианцами с рапирой не фонтан, и подготовилась чуть лучше.

– Где эти тартарианцы? А ну подать сюда Ляпкина-Тяпкина!.. Арея не было в резиденции, а мы с Мамаем сразу примчались! – задорно крикнула

Улита.

– Гадиков больше нет. Ты похожа на атаманшу, которая только что ограбила пассажирский поезд, – сказал Меф.

– Ты не подозреваешь, как близок к истине, Буслаев, – таинственно откликнулась Улита и, открыв дверь «УАЗа», спрыгнула на пол на осколки памятников.

– Тут грязно, императрица! Рискуете запачкать ножки! – влез Кареглазое.

Улита взглянула на него не без любопытства. Она потребляла лесть в любых формах. Грубую, умную, с хлебом, без хлеба. В этом плане ведьма была всеядна.

– Не переживайте, мужчина! Меня грязь не смущает! У меня было здоровое, близкое к природе детство. Моя мама плевала на ложечку, после чего ложечка считалась условно вымытой, – заявила она.

Беседуя с Кареглазовым, ведьма небрежно болтала автоматом. Когда дуло уставилось Эсси-орху в живот, он осторожно отвел его пальцем в сторону.

– Не целься в меня, если тебе не сложно! Такие дырки плохо поддаются штопке. Ниточки, видишь ли, сложно подобрать! – попросил он.

– Да ну, ерунда... Я же ни на что не жму! – отмахнулась Улита.

– Все равно, лучше бы ты выбрала какое-нибудь другое оружие.

– Какое какое-нибудь?

– Ну, скажем, нунчаки. Нунчаки – хорошее оружие.

– Возможно. Но их надо крутить, а я не Карлсон. Ненавижу все, похожее на пропеллер, – заявила Улита.

Она, похоже, загорелась идеей понравиться Кареглазову и немного поиграть с Эссиорхом в ревнючку. Хорошая такая народная игра с заранее не оговоренными правилами. Гимнастика для нервов, массаж для души. Чтобы автомат ей не мешал, Улита перекинула его через плечо. Теперь дуло уставилось не в живот, а в грудь Эссиорху. Тот снова занервничал. Даже обычную пулю перехватить в воздухе непросто, а уж очередь заговоренных вообще нереально. Разумеется, бессмертную сущность не убьешь и заговоренной пулей, но вот бедное тело очень даже...

– Он хотя бы на предохранителе? – спросил Эссиорх, обращаясь к спине своей любимой.

Улита дернула плечом. Вследствие этого движения дуло автомата переместилось с груди хранителя на его лоб.

– Какой же ты зануда, Эсичка! Конечно, да. А что такое предохранитель?

– Вот этого вопроса я и опасался... – заявил Эссиорх, решительно отбирая у ведьмы автомат.

Улита не протестовала.

– Фу на тебя, бяка противная! Забрал и играйся себе... У нас в багажнике еще четыре таких. Я не знала, как они перезаряжаются, поэтому взяла несколько уже заряженных, – заявила она.

– Весело, – сказал Меф. – И ты думаешь, что стражей из Нижнего Тартара можно прогнать заговоренными пулями?

– Попытка не пытка. Даже слону будет неприятно, если в него долго и упорно пулять горохом, – заявила Улита.

– Это только вопрос времени. Раз тартарианцев не убило копье валькирии, значит, не существует артефактного оружия, которое повредило бы их телам. Рано или поздно они всех вас перережут, – с предвкушением произнесла Гюльнара.

– При условии, что мы не найдем, где спрятаны их дархи, – напомнил Меф.

– Как мы их найдем? Земля большая, а если добавить еще хотя бы Верхнее Подземье, искать вообще бессмысленно... – безнадежно сказала Даф.

Эссиорх медленно покачал головой.

– Это не так. Искать бессмысленно только тем, кто не желает ничего найти. Дарх не иголка. Кроме того, дарх не должен быть далеко от стража, иначе тот не сможет воспользоваться его силой. Не ошибусь, если скажу, что дархи тартарианцев где-то дразняще близко. Я все время пытаюсь услышать их зов, но пока не могу.

– Близок локоток, да не укусишь, – сказала Ирка.

– Это если поблизости нет пилы, – с усмешкой заметил Багров.

Никто не засмеялся, кроме Антигона. Правда, хохот у кикимора был такой, что Кареглвов, не привыкший к смеху нежити, в ужасе присел и зажал уши руками.

– И еще одно. Выпустив стражей из Нижнего Тартара, Лигул нарушил баланс света и мрака. В минуты, когда свету что-то угрожает, у некоторых людей открывается дар. Иначе быть не может, – продолжал Эссиорх.

Мамай нетерпеливо нажал на сигнал. Гудок «УАЗа» простуженно взревел. Все разом оглянулись на хана. Тот размахивал руками с горячностью восточного водителя и что-то орал, заглушая свой голос сигналами.

– Чего он хочет? – спросила Дафна.

– Это он намекает, что пора смываться, – вспомнила Улита. – Телепортировать нам нельзя. Это ж не заглот, нас легко вычислить. Лучше удирать на колесах, разбрасывая стопорящие заклинания и рисуя руны. Если постараться – путаница будет изрядная.

Меф с сомнением заглянул в салон «УАЗа».

– Мы туда не поместимся, – сказал он. Улита презрительно фыркнула.

– Ненавижу паникеров, особенно тех, которые выдают себя за наследников конторы! Если очень постараться, в «УАЗ» набивается человек десять. Если еще в багажник – двенадцать. И это без пятого измерения! Вопрос только в том – у кого лично я буду сидеть на коленях? У тебя, Эсик? Или будут другие занимательные предложения?

– Я не Эсик и не Эсичка! Попрошу это запомнить! – раздраженно произнес хранитель. – И вообще я поеду на мотоцикле. Я его здесь не брошу.

– О, мотоцикл! Как я могла забыть? Тогда я тоже на мотоцикле! Шагом марш, бегом брысь!.. Стой, пупсик, не так резво! А донести меня до мотика на ручках? Ты что, не видишь, какая я вся замученная?

Ведьма повернулась и стала картинно падать на Эссиорха. Хранитель был поставлен перед выбором: или дать ей упасть, или подхватить. Естественно, он как служитель света выбрал второе и поволок Улиту к мотоциклу.

Багров проводил парочку насмешливым взглядом.

– Профессиональная женская беспомощность. Пока она с тобой, в двух ключах путается, сдачу с десятки не подсчитает и лифт не знает, каким пальчиком вызвать. А когда виснуть не на ком, сейф ногтем откроет и за минуту посчитает в уме, сколько прибыли дадут две копейки, если продержать их в банке двенадцать лет семь месяцев и двадцать восемь дней, – негромко сказал он.

– А ты не дурак, некромаг! – оценила Гюльнара. – Хотя с одной оговоркой: есть вещи, которые безопаснее думать про себя, чем говорить вслух.

Забираясь на заднее сиденье «УАЗа», Дафна увидела на коврике соскользнувший букет.

– Что это?

– Черные розы! Вообще не знала, что такие бывают. Букет от Мамзелькиной. В розах была записка с советом умотать куда-нибудь... Именно это мы и делаем, – сказала Улита.

Глава 10

ДОРОГА, КОТОРАЯ ШЛА ПО ЧЕЛОВЕКУ

Чтобы человек стаи мудрее, его надо эмоционально раскачать. А раскачать его можно только на весах: огорчение – радость. Других весов нет. В состоянии, застывшем в одной из этих крайностей, он думать не будет. Просто не пожелает думать.

«Книга Света»

Заблуждение думать, что человек идет по дороге жизни. Максимум, что он делает, это переставляет ноги. Все остальное за него совершает дорога. Таким образом, выбор человека – это выбор дороги и изредка выбор дорожного поворота. Человек, который выберет правильно хотя бы пять дорожных поворотов из семи, уже может считать себя счастливчиком. Тот же, кто выбрал верно семь поворотов из семи, живет в постоянном страхе, ибо никакая удача не длится вечно, а тем, кому так повезло, ошибок уже не прощают.

Исключение составляют люди, которые не любят чужих дорог и упорно прокладывают свои. Однако, учитывая, что местность кругом топкая и леса непролазные, финал чаще бывает печален. Облепленные комарами, они медленно погружаются в жизненную трясину или на четвереньках кое-как выползают на одну из известных дорог. Правда, у тех, кому хватило характера, есть шанс проложить свою дорогу. Такие герои остаются в истории.

На эти абстрактные рассуждения автор переключился, описывая, как Эдя Хаврон целеустремленно шерстил кварталы на Мосфильмовской и все никак не мог найти дом, в который накануне привез Аню. Дома были все одинаковые. Номер же дома, вертко, как намыленный, выскочил из памяти Эди.

Единственное, что Эдя запомнил, это то, что подъезд был второй слева, а дом стоял лицом к дороге. В том месте, где дорога выходила на улицу, помещался кирпичный загончик для мусорных баков. Таким образом поиски Эди свелись не столько к поискам дома, сколько к поискам банального мусорника.

Через некоторое время Эде повезло. Мусорник был обнаружен не столько визуально, сколько по запаху. Танцуя от мусорника, как молодая балерина от печки, подъезд Эдя нашел довольно быстро. И уже в подъезде, вскочив туда вслед за молодой мамой с коляской, которой он любезно придержал кодовую дверь, Эдя внезапно понял, что не знает номера квартиры, в которой живет Аня. Этажа и того не знает.

Молодая мама с коляской успела куда-то исчезнуть. Эдя поднялся к лифтам и остановился рядом с дверью, ведущей на лестницу. Он стоял и размышлял, что делать дальше. Вариант первый: стоять у лифта и ждать. Рано или поздно Аня появится. Площадку у лифта не обойдешь. Вариант второй: побеседовать с другими жильцами. Другое дело, что в двухсотквартирном доме искать девушку по имени Аня занятие безнадежное. Описания же в стиле «волосы темно-русые, глаза добрые-добрые» изначально граничат с идиотизмом.

Вероятнее всего, Эдя выбрал бы первый вариант и уселся бы где-нибудь у подъезда, попивая пивко, но неожиданно в сознании у него зазвенел колокольчик интуиции. Это было странное ощущение, тем более что глобально циник Хаврон мало доверял такому абстрактному чувству, как интуиция. И вообще кто может похвалиться, что знает границу, где заканчивается интуиция и начинаются банальные глюки?

Следуя интуиции, Эдя поднялся на лифте на верхний этаж и стал спускаться по лестнице, останавливаясь на каждой площадке. Он слышал звуки телевизора, детский плач, бульканье белья в недрах стиралок, зудящее бормотание дрели, но это было все не то. Хаврон прошел уже семь или восемь этажей, как вдруг услышал раздраженный мужской голос:

– Ты впустишь меня или нет? Я всю ночь звонил тебе как идиот!

Ему что-то ответили, что именно, Эдя не расслышал.

– Ты об этом еще пожалеешь! Ты будешь на коленях прощения просить! Я все для тебя сделал, а ты ведешь себя как...

Звука пощечины Эдя не услышал. До его слуха донеслись звуки борьбы и тонкий крик, похожий на птичий. Хаврон догадался, что женщина ударила мужчину, а тот схватил ее за плечи или за горло.

Не раздумывая, он бросился на площадку. Дверь справа была распахнута. Хаврон увидел широкую спину мужчины, который выворачивал девушке руку. Когда Эдя вбежал, девушка повернулась к нему. Он увидел ее напуганное лицо – овальное, широкоскулое, с чуть раскосыми глазами. Увидел и узнал в ту же секунду – это была Аня.

С непонятной злостью Эдя схватил мужчину за плечо и рванул на себя. Мужчина качнулся как маятник и, отпустив руку девушки, кинулся на Хаврона. Ни Эдя, ни его противник не произнесли ни слова – это была молчаливая и яростная схватка. Эдя попытался ударить его в лицо, но удар прошел вскользь. Мужчина с разбегу протащил Хаврона через площадку к лестнице и впечатал спиной в стену. Придерживая Эдю одной рукой, другой он стал замахиваться, но тут Хаврон, обретя спиной опору, атаковал его левым локтем в лицо. Удар вышел не таким уж сильным – корпус Эди был слишком завален назад. Противник отпрянул, одновременно ловко, как кот лапой, хлестнув Эдю кулаком по скуле.

Хаврон услышал стук своего черепа, похожий на стук костяшками пальцев по деревянному столу, и поплыл. Пользуясь этим, мужчина быстро ударил его еще раз. При этом его левая нога, соскользнув с площадки, оказалась на лестнице. От неожиданности противник Эди покачнулся и, стремясь сохранить равновесие, открыл подбородок. Эдя дважды ударил его, причем второй удар был таким, что болью отдался в кисти. Противник упал и, стараясь удержаться, покатился по ступенькам. Хаврон догнал его на середине лестницы и ускорил движение прицельным пинком. Он был последовательным сторонником мнения, что не ударишь лежащего – схлопочешь от стоящего. На площадке противник Эди кое-как поднялся. В углу рта у него запеклась кровь. Невидяще посмотрев на Хаврона, он, хватаясь за перила, стал спускаться по лестнице. Эдя больше за ним не гнался. Ему и так ясно было, что враг его двигается исключительно на автопилоте.

Эдя вернулся к Ане и невольно напугал ее яростью, оставшейся на его лице после схватки. Аня отшатнулась и, прижавшись к косяку двери, глядела на него.

– Это ты? – спросила она.

– Вроде я, – кивнул Эдя, не зная, что еще добавить. Только сейчас он понял, что, отправляясь к девушке, не подготовил никакой речи. Те немногие мысли, что были, спутались во время драки.

Неловкое молчание.

– У тебя кровь идет, – вдруг сказала Аня.

– Да уж... – усомнился Эдя.

– Что да уж? Я же вижу. На носу и на скуле.

– Разве?

Хаврон дотронулся до носа, и действительно, на ладони появилась кровь. Эдя удивился: ему казалось, по носу его не били – или, может, в азарте он этого не заметил?

– И правда, кровь...

Аня отодвинулась, пропуская его.

– Тебе нужно умыться!

Хаврон зашел внутрь. Квартира оказалась небольшой, двухкомнатной. Слева был виден стоявший в комнате диван, накрытый красным пледом. На пледе лежала мягкая игрушка туманного пошива: не то собака, не то тигр. Громадный холодильник на кухне трижды в минуту вздрагивал так, будто внутри был кто-то заперт.

Аня куда-то исчезла. Хаврон услышал плеск воды.

– Ты где? Иди сюда!

Умываясь, Эдя узрел в зеркале свое лицо и озадаченно присвистнул. Будь он актером, с карьерой пришлось бы завязывать. Под правым глазом чернел фонарь. Нос медленно, но неуклонно опухал. В жизни все не как в кино, где герои обмениваются мощными ударами, падают с небоскребов, а после расходятся с цветущими здоровьем физиономиями и с такой же укладкой волос, как до драки...

За своим плечом в зеркале Эдя увидел девушку.

– Не шевелись! – строго сказала Аня, поднимая руку. Эдя почувствовал, как что-то обожгло ему скулу и переносицу.

– Ой! Щиплет, – пожаловался он.

– И хорошо, что щиплет. Теперь йод!

– Не надо йод! Йодом будет некрасиво, – запротестовал Хаврон.

Аня засмеялась.

– Ты так заботишься о своей красоте? – спросила она.

– На внешность мне плевать. Или почти плевать. Но мужчине несолидно ходить измазанным йодом. Побитым можно, а с йодом нет. Это хуже, чем мальчишка в зеленке.

– Ты и ведешь себя как мальчишка. Это он тебя так отделал?

– Какой еще он? – недоуменно спросил Эдя. По необъяснимой причине он почти забыл о драке. Так, какое-то мелькание.

Аня испытующе посмотрела на него. Наивный и одновременно пристальный взгляд.

– Тот мужчина, с кем ты дрался. Юрий.

– Похоже, что он. Аи!

Эдя вновь ощутил покалывающее прикосновение ватки.

– Опять кровь пошла. Тебе не больно? – спросила Аня.

– Не больно. Но ты явно недоиграла в детстве в медсестру.

Не слушая, Аня продолжала деловито промывать рану.

– Тут справа у тебя какой-то шрам. Ты что, часто дерешься?

– Бывает, что и часто. Но все больше полосами, – признал Эдя.

– И сейчас у тебя полоса?

– Вроде того. А так я человек тихий. Вилка со стола упадет, я уже вздрагиваю, – с лицом хронически врущего пионера сообщил Хаврон.

Опустив руку, Аня посмотрела на порозовевшую ватку.

– Спасибо тебе. Это, наверное, судьба, – вдруг сказала она с посерьезневшим лицом.

– Какая такая судьба?

– Ты уже второй раз появляешься в такие минуты, когда... ну ты понимаешь... В принципе в этой ситуации не было ничего критического. Ты мог бы и не бросаться на Юрия. Он бы все равно ушел. У него не хватило бы духу ударить меня. Я первая дала ему пощечину.

– Ты поступила правильно. Мужчина должен держать себя в руках, – важно сказал Эдя. В эти минуты он искреннейшим образом забыл, как сам регулярно доводил свою сестру.

– На него это мало похоже... – задумчиво сказала Аня. – Обычно Юрий никогда не вел себя так, но сегодня он был в ярости. Ты с ним не знаком?

Эдя удивился.

– С кем, с Юрием этим? Конечно, нет.

– Тогда тем более странно. Никогда не видеть друг друга, и вдруг такая ненависть! Вы рвали друг друга как звери в лесу!

– А если бы я сказал, что мы знакомы: тогда рвите на здоровье? – улыбнулся Эдя.

Аня растерялась. Своим вопросом в духе Сократа Хаврон поставил ее в тупик.

– Нет. Но тогда ненависть может накапливаться постепенно. Капля за каплей. И потом прорывает. Понимаешь?

– Моя твою понимаешь, – заверил Эдя и вдруг ревниво спросил: – А кто тебе этот Юрий?..

Аня пожала плечами.

– Никто. То есть не совсем, конечно, никто. Он человек, которого я знаю и, который, как мне кажется, меня любит. Я закончила институт культуры и, как это часто бывает, пошла работать в фирму, не имеющую к культуре никакого отношения. Фирма торгует оборудованием для упаковки продуктов. Горячая упаковка, пакеты, термопленка и так далее. У этой фирмы два совладельца – один из них Юрий. Я проработала там год, а три месяца назад ушла.

– Из-за этого типа?

– Не только из-за него. Сама работа была не для меня. Допрос окончен?

Эдя что-то промычал, чувствуя, что неосторожным вопросом нарушил хрупкую легкость их беседы. Сейчас же что-то изменилось. В ванной, где они с Аней стояли, стало вдруг тесно. Эдя обнаружил, что лампочка горит тускло, увидел крючок с полотенцем на приоткрытой двери и выглядывающий из коридора поблескивающий стеклами

шкаф. Вещи наплыли со всех сторон, хотя только что их не существовало. Чужие вещи.

– А что ты вообще делал в моем подъезде? Что-то я не слышала лифта. Следил за мной? – спросила Аня с подозрением.

– Не следил. Искал, – ответил Эдя так же сухо, как прозвучал вопрос.

– Зачем?

– Хотел узнать, все ли с тобой в порядке. Аня поморщилась.

– Хочешь сказать, что в прошлый раз я вела себя как истеричка, от которой нужно прятать ножницы?

– Ну ножницы не ножницы, а мосты точно.

– Значит, ко мне тебя привела исключительно жалость? Ты что, член секты сострадательных гуманоидов? – спросила Аня.

Эдя многозначительно промолчал. В психологической войне, которую вот уже много тысячелетий ведут мужчина и женщина, каждое несказанное слово стоит двух сказанных.

– Хочешь чего-нибудь съесть? – предложила Аня, так и не дождавшись ответа.

Эдя деловито кивнул и направился на кухню. Когда он проходил мимо холодильника, тот затрясся и задрожал не в такт, ощутив исходящую от Эди опасность.

Опустившись на табуретку, Эдя посмотрел на стол. На столе лежало несколько клочков бумаги, странно, почти бессмысленно исчерченных простым карандашом. Эдю это удивило. Обычно так калякают дети, однако этот рисунок определенно не был детским.

– Тебе чай с сахаром? – спросила Аня.

– Можно, конечно, и чай с сахаром. Но вообще-то предпочтительнее кофе с колбасой, – не задумываясь, отвечал Хаврон.

– Ты прямо как мой дядя. Он тоже не любил Чайковского с сахарковым. Требовал кофейского с колбасейским, – не удивившись, сказала Аня.

– Я вечный дядя. Теперь до гроба из дядей не вылезешь, – проворчал Эдя.

Пока Хаврон пил кофе, Аня сидела рядом. Они говорили о чем-то легком, избегая опасных тем. Аня взяла карандаш и неосознанно стала водить по бумаге, Эдя выжидал, видя, что она совсем не смотрит на лист. Если окликнуть ее сейчас, она уронит карандаш и непонимающе уставится на свои каракули.

– Слушай... Помнишь ты рассказывала, что уколола руку, когда просовывала ее в решетку водостока? – спросил Эдя словно невзначай.

– Я не уколола. Мне в нее точно впилось что-то...

– В правую?

– Нуда, а что?

– Да ничего. Так просто, – сказал Эдя, стараясь не смотреть на ее кисть.

Наконец Аня отложила карандаш и устало стала тереть лицо.

– У меня весь день болит голова. И одновременно чудовищное беспокойство. Не сидится на месте. Хочется встать и куда-то идти. Сама не пойму, что такое, – пожаловалась она Эде.

– Ты очки не надевала? – спросил Эдя. Аня посмотрела на него почти с ужасом.

– Сегодня нет, – ответила она тихо.

Эдя протянул руку и осторожно взял лист. Как и предыдущие, он представлял собой переплетение случайных линий. Экспериментируя, Эдя то удалял лист от глаз, то приближал, то переворачивал страницу. Даже заставил себя не моргать, чтобы вызвать слезу и сделать взгляд расплывчатым. В хаосе линий смутно угадывалось что-то цельное. Вот только что?

– Дай очки! – приказал Эдя.

– Зачем? – Дай!

Аня пошарила в сумке и протянула ему очешник. Эдя решительно взял очки. Надел их и сразу ощутил назойливое, бесцеремонное давление артефакта. Мир стал дробиться. Распадаться на клубки энергий. Стремительных, быстрых, случайных. Они соприкасались, как тонкий дым из множества курительниц, сплетались на бесконечно краткий миг, тут же расплетались и, сохранив свою целостность, уносились куда-то.

Эдя встал и, заставляя себя не отвлекаться, уставился на лист сквозь стекла очков. Смотрел он не так уж и долго, но внимательно. Изучив первый лист, он последовательно изучил и остальные три. Аня услышала, как он удовлетворенно хмыкнул.

Затем Хаврон стащил с переносицы очки и придвинул их вместе с листом к Ане.

– Посмотри!

– Зачем?

– Посмотри! – повторил Эдя.

Аня взяла очки и, не надевая, обреченно поднесла их к глазам.

– Три лица и дом с табличкой адреса? Да? – спросила она, поочередно взглянув на все три листа.

Эдя кивнул.

– Три лица и дом, – согласился он.

– Примерно такой же дом я видела вчера во сне... Думаю, это он и был.

– А лица? – сразу спросил Эдя.

– Лиц я не видела. Только дом. Кроме дома, там было еще что-то. Что-то главное, небольшое, красное... Я проснулась, но так и не смогла вспомнить.

***

Меф подпрыгивал на заднем сиденье «УАЗа», то и дело стукаясь носом о плечо сидевшей у него на коленях Дафны. Несмотря на то что это было плечо любимой девушки, носу от этого легче не становилось. Мамай вел машину как камикадзе.

Склонившись так, что лицо почти касалось лобового стекла, хан сосредоточенно крутил баранку. Его бритый затылок матово поблескивал. Меф уже даже не оглядывался, когда они во что-нибудь врезались. Эссиорх, мчавшийся на мотоцикле вслед за «УАЗом», едва успевал изменять вероятностный поток и предотвращать жертвы.

– Если это называется «ехать тихо, не привлекая внимания», то хотел бы я видеть, что в его представлении «ехать громко»! – сердито сказал Эссиорх.

– Успокойся, дорогой! Нас не вычислят. Я накладываю заклинания двойничества на все проезжающие машины. Даже нашего Тухломошу и того заглючило бы, – успокоила его. Улита.

Мефу надоела тряска, и он сделал Мамаю внушение единственно понятным тому способом. Мамай неохотно внял. Машина поехала спокойнее. Слева от Мефа сидели Ирка и Багров. Антигон, улюлюкая, подпрыгивал в багажнике. Ему одному сумасшедшая гонка доставляла удовольствие. Даже при том, что он имел хорошие шансы вылететь на шоссе. Однако уважающего себя кикимора такими пустяками не напугаешь.

Не успел Меф расслабиться, что он больше не подскакивает, как Даф сделала неосторожное движение затылком и заехала ему в нос.

– Ой! Это не я! – сказала Даф, хотя отрицать очевидное было нелепо. Дафна, разумеется, прекрасно это поняла и засмеялась.

– Ну вот! Уже и ты! – ворчливо сказал Меф, потирая нос.

– Что «уже и я»?

– Уже и ты врешь, как остальные.

– Кто врет? Я?

– Не оправдывайся! Все девушки врут. Светлые они, темные или просто серые мышки – неважно. Патологически врут. По сто раз в день. Взять ту же Нату – это вообще уникум. Позвони ей, когда она обедает, она скажет, что голову моет. Сто раз ее спроси – сто раз соврет!.. Но Ната ладно! Другие не лучше!

Даф негодования Мефа не разделила.

– Тут надо еще разбираться, что, зачем, почему. Валить все в одну кучу – все равно, что выливать чай в суп. Какая разница? Все равно живот один. Разобрался?

– Не очень.

– Объясняю. Ложь бывает трех видов: ложь во спасение, беспардонная ложь и ложь творческая. Ложь спасительная – это еще сравнительно простительный вид лжи. Например, девушке не хочется тащиться на свидание, ну просто не хочется и все, а ее достают. Отказать в лоб нельзя, человек обидится, вот девушка и выдает нечто вроде: «Ой, я бы с удовольствием! Но мне на один вечер книгу принесли! Она мне для курсовой нужна», или «Ты знаешь, а у сестры моей бабушки завтра день рождения. Я ей пирог делаю». И плевать, что пирог уже три часа как готов, а книга – это так, отговорка. Понимаешь? – сказала Даф.

– Не-а, глупости она какие-то говорит. Книга... пирог... – непреклонно заявил Меф.

– Почему глупости? – удивилась Дафна.

Она заметила, что Ирка повернулась и внимательно, изучающе, без всякой симпатии на нее смотрит. И Дафне захотелось намеренно казаться хуже, чем она есть.

– Ну раз она соврет, ну два, а потом парень все равно поймет, что его динамят, – продолжал Мефодий. – Я бы на месте этой девушки сделал так. Если парень не нравится, надо честно сказать: «Милый, нам не по пути! При следующей попытке пригласить меня на свидание – отрежу нос!»

Даф расхохоталась и хохотала так долго, что Депресняк с тревогой посмотрел на нее и принялся умывать ухо. Он не любил громких звуков, за исключением тех, что сам производил по ночам, призывая в гости кошек, находившихся от него, судя по силе мява, километрах в двенадцати.

– Чего ты хохочешь? – недовольно спросил Меф.

– Какое счастье, Буслаев, что ты не девушка! Это у тебя в голове все по полочкам. Девушка же часто и сама себя не знает. Нужен ей этот парень или не особо и нужен. Это только в кино все ясно, и то потому, что оно идет всего полтора часа, – Даф мягко коснулась руки Мефа.

На всякий случай, чтобы он не принял на свой счет. Парни порой обижаются из-за такой ерунды, которую любая подруга приняла бы не моргнув глазом.

– Ну а беспардонная ложь, по-твоему, что? – спросил Меф.

Тут уже Дафна была беспощадна:

– Беспардонная ложь – это наглая, нарочитая, мерзкая ложь. Когда привязывают к остановке проволокой скулящую собаку, поспешно уезжают на маршрутке, а потом говорят: «Ой, деточка, горе какое, а Терри убежал!» Или рассказывают о тебе гадости, чтобы разлучить с человеком, который тебе дорог. Или отправляют в другой город по несуществующему адресу, зная, что у тебя нет денег на обратный билет. Илц пишут помадой на телефонной будке «Бесплатно целуюсь со всеми подряд!» и приписывают телефон бывшей подру-

ги. В общем, это самый нечистоплотный и дурно пахнущий вид лжи. Кто решился на него хотя бы раз, потом смердит всю жизнь.

– Хм... Ну а последняя ложь? Как ты ее назвала: творческая? – спросил Меф.

Голос Даф вновь смягчился.

– Творческая ложь – это нечто в духе того, что ты говорил о Нате. Например, когда ты выдумываешь, что видел, как грабили магазин, хотя на самом деле спокойно просидел весь вечер дома. В общем, творческая ложь – это безобидные враки ради врак.

– Странные рассуждения для стража света! Большая ложь всегда начинается с мелкой. Раз так – не надо и классифицировать, – не выдержав, произнесла Ирка. Все, что ни говорила Даф, вызывало у нее отторжение.

– Это не столько официальные рассуждения стража света, сколько личные наблюдения. Уже здесь, в лопухоидном мире. К тому же страж света вовсе не обязан быть юродивым дураком-идеалистом, как некоторым кажется, – спокойно сказала Даф.

– Все равно твои мысли мне не нравятся. Совсем не нравятся, – проговорила Ирка.

Даф не стала больше избегать ее взгляда и спокойно встретилась с Иркой глазами.

– Ты хочешь сказать, что сама ничего не утаиваешь, валькирия? Ничего и никогда? – спросила она негромко.

И хотя Дафна наверняка ничего не знала да и не могла знать (тайны валькирий не открыты даже стражам света), она заметила, что валькирия-одиночка смутилась и побледнела.

«Она что-то скрывает. Но что?» – подумала Дафна.

Несколько секунд спустя валькирия вступила в принужденный разговор с Багровым. Некромаг отвечал односложно. По его недоброму прищуру заметно было, что замешательство валькирии не укрылось и от него.

Неожиданно Антигон заерзал в багажнике и стал колотить по спинке. Повернув голову, Меф увидел, как Эссиорх на мотоцикле стремительно нагоняет «УАЗ», заходит вперед и начинает уверенно подрезать. Мамай остановился. Улита, красная, взбудораженная, бежала к ним, размахивая руками.

– На Арея напали! Скорее! – крикнула она возбужденно.

– Откуда ты знаешь?

– Я ЗНАЮ! Просто знаю!

– Где он? В резиденции? – крикнул Меф. Однако на этот вопрос Улита не могла ответить точно.

Гнать на «УАЗе» через весь город на Большую Дмитровку было уже поздно. Пришлось телепортировать. Становясь в очерченный круг рядом с Даф и Улитой, Меф извлек из ножен меч. В носу и на небе он ощущал металлический привкус. Так всегда случалось у него, когда он настраивался на серьезный и беспощадный бой.

Заметив поблизости Багрова, лезвие изогнулось, потянулось к нему. Узнало.

– Нельзя! – сказал Меф строго, точно разговаривал с собакой.

Отводя в сторону меч, чтобы тот перестал ощущать некромага и успокоился, он заметил, что валькирии-одиночки в круге нет. Ирка исчезла раньше остальных.

Материализовавшись в золотистом искрящемся круге посреди приемной канцелярии на Большой Дмитровке, 13, Меф сразу прыгнул вперед, готовый атаковать. Однако рубиться было не с кем. Приемная оказалась пуста. Эссиорх стоял рядом с Улитой. В резиденции мрака хранитель из Прозрачных Сфер ощущал себя неуютно. Стены давили на него, вытягивали силы. Слишком много тьмы, слишком много подлости, слишком много смерти. Дома всегда помнят. Они не забывают.

Меф рванулся в кабинет Арея. Окна распахнуты настежь. Ветер лениво шевелит грязные шторы и перекатывает по столу пергаменты. И здесь никого и ничего. Никаких следов боя.

Меф опустил руку с мечом, не спеша пока убирать его в ножны.

– Не нравится мне это! – сообщил он подошедшей Дафне.

На одном плече у Даф сидел Депресняк, над другим прозрачным шарфиком вилась Гюльнара.

– Тебе не нравится, что здесь нет Арея? – уточнила Дафна.

– Да.

– А мне не нравится другое. Здесь нет ни одного комиссионера или суккуба. Не только в резиденции, но и поблизости. Понимаешь?

Меф мрачно кивнул. Дурной знак. Комиссионеры и суккубы всегда обо всем пронюхивают первыми. Что, интересно, они узнали сейчас? Гюльнара без особых церемоний перетекла через стол Арея и зависла над его креслом.

– Кстати, валькирии тут тоже нет. И меня это не удивляет. В отличие кое от кого (не буду называть имен!) валькирия-одиночка не блондинка! – насмешливо сказала джинша.

***

Готовясь к телепортации, Ирка, в отличие от Мефа, Эссиорха и Улиты, не представляла, где она в результате окажется. Если те вполне определенно воображали себе приемную на Большой Дмитровке, то единственным желанием Ирки было материализоваться рядом с Ареем. Так и произошло. Уникальная магия валькирий, границы которой сама Ирка представляла себе весьма приблизительно, перенесла ее в неизвестное ей место.

Она стояла у длинного бетонного забора. Вдоль забора тянулись пять или шесть складских помещений с высокими воротами. И – ни одного человека вокруг. Ирку это удивило. День, правда, клонился к вечеру, однако было еще не слишком поздно.

За ее спиной кто-то завозился. Ирка стремительно обернулась, готовая метнуть копье. Она увидела Антигона. В правой руке у кикимора была булава. Указательным пальцем левой он легкомысленно ковырял в ухе.

– Как ты тут оказался?

– Антигон с тобой, отвратительная хозяйка! Настоящий мерзкий слуга не должен покидать свою госпожу!

Ирка кивнула и быстро пошла вдоль склада. Чувство тревоги не покидало ее. При этом тревога была не острой, а приглушенной, рассеянной. Опасность выветривалась, как выветривается со временем острый запах.

«Где Арей? Неужели я опоздала?» – задумалась Ирка.

Она шла, внимательно вглядываясь вперед, туда, где среди низеньких складов помещалось трехэтажное офисное здание, как вдруг Антигон окликнул ее. Кикимор, как и следует хорошему оруженосцу, двигался позади Ирки, вот только шастал по кустам и смотрел по сторонам куда больше, чем она.

– Бегите сюда, госпожа!

Там, где стены двух складов почти примыкали друг к другу, Ирка увидела Арея. Он сидел, прислонившись спиной к стене и уронив голову на грудь. Правая ключица у него была разрублена почти до середины груди. Любой смертный от подобной раны давно оправдал бы свое название. Рядом валялся метательный нож, который Арей, видимо, выдернул из своего бедра прежде, чем пропустил страшный рубящий удар.

На бетон под Ареем натекла лужа мерцающей крови. Его страшный меч лежал метрах в трех от правой руки. Левой рукой Арей пытался еще вцепиться в свой дарх, однако ослабевшей руке это было не по силам. То и дело она соскальзывала по сосульке дарха и вновь упорно ползла вверх.

«Как же это возможно? Он же лучший, лучший! Разве с лучшим могло такое случиться?» – беспомощно подумала Ирка. И тотчас поняла, что да, могло. Когда Ирка подошла, Арей с трудом разлепил глаза и тяжелым взглядом посмотрел на Ирку. Валькирия усомнилась, что он вообще ее узнал.

– Какая удача, противная хозяйка! Срезайте скорее его дарх! Он даже двинуться не может! – засуетился Антигон.

Наверное, Арей его услышал. Правая рука Арея потянулась к мечу, но он валялся слишком далеко. Тогда раненый попытался придвинуть к себе меч взглядом, но не сумел и этого.

Ирка смотрела на Арея и с ясностью видела недавний бой. Пока одни тартарианцы выслеживали Эссиорха, другие выманили Арея из резиденции и разом набросились на него. Первые раны были получены бароном мрака из засады прежде, чем он успел обнажить клинок. А уже после быстро теряющий силы Арей бился с врагами, пока совсем не ослабел.

«Почему беглецы из Тартара не добили Арея?» – подумала Ирка и тотчас поняла, что они ощутили приближение валькирий. Тартарианцы решили, что тех будет как всегда двенадцать. А раз так – зачем рисковать? Валькирии добьют Арея и сами. Филомена или Таамаг не слишком церемонятся со стражами мрака, даже с ранеными. На одиночку же они едва ли рассчитывали.

Ирка подошла к Арею шага на два и присела на корточки, положив копье на колени. Она была в растерянности. Все, казалось, складывалось в ее пользу. Вот – Арей, вот его дарх. Просто не поленись и возьми. Сражение, которое в любом другом случае стоило бы ей жизни, теперь было выиграно чужими руками.

Антигон беспокойно подрыгивал рядом.

– Чего ты тянешь, госпожа? Сейчас появится Дохляндий Осляев! Спеши! Срезай дарх!

Арей с усилием поднял голову. Захрипел. Попытался вцепиться в дарх. Пальцы соскользнули. Ирка завороженно смотрела на длинную сосульку, перемазанную мерцающей кровью. Сосулька гипнотически шевелилась, как елочная игрушка в новогоднюю ночь. Смотреть на дарх было физически больно. Он обжигал глаза, как обжег бы и руку. Однако в этой боли было что-то притягательное, завораживающее. Глаза слезились, дыхание обрывалось.

Антигон подбежал к Ирке и нетерпеливо потянул ее за руку.

– Это же дарх стража мрака! Срежь его! Подцепи зазубриной на копье!

– Я не могу! Он беспомощен!

– О, вечное небо! – простонал Антигон, дергая себя за бакенбарды с такой яростью, что вырвал сразу целый клок волос. – Ты же не кошелек у него вытаскиваешь! Это эйдосы! Их сотни! Они страдают! Спаси их, хозяйка!

Ирка послушно встала и, стараясь не глядеть

на страшные раны в груди Арея, потянулась копьем к цепи его дарха. Мечник тоскливыми глазами следил за приближающимся наконечником. Почти коснувшись дарха, Ирка внезапно осознала, что собирается сделать, и отдернула копье.

– Я не могу! Не я его победила. Он не причинял мне зла.

– Не причинял тебе – причинял другим. Он страж мрака! Понимаешь: мрака! – завопил Антигон. – Он сейчас затянет раны и прикончит тебя! Думаешь, он не отрубил бы тебе голову, если бы сражался с тобой? Да тысячу раз!..

– Он ранен!

– Ну так что из того? Ранен и ранен! А ну, лежи! Антигон шагнул к Арею с явным намерением

припечатать его булавой. Это было сделано так спокойно и с такой непоколебимой уверенностью, что Ирка невольно вспомнила Бабаню, которая с таким же праведным лицом давила мух на оконном стекле. И плевать, что мухи были сонные и едва ползали. По мнению Бабани, мухи вообще не заслуживали того, чтобы жить.

Не задумываясь, Ирка подсекла древком копья колени Антигона, а ногой ловко выбила из рук упавшего кикимора булаву. Булава отлетела далеко в сторону.

– Не смей! Ты хотел ударить раненого! Ты болен!

Кикимор, морщась, поднялся с земли. В его взгляде был бесконечный укор.

– Зато вы здоровы, прекрасная хозяйка! По-вашему выходит, что и упырю осиновый кол в грудь загонять не надо, пока он днем в гробике лежит и детскую кровь не тянет! – проворчал он с обидой.

Ирка не могла отвести взгляд от дарха. Его неуловимо закругляющиеся грани заставляли глаза скользить по ним. Боль исчезла. Теперь они завораживали. Притягивали. Расслабляли. Ирка вспомнила историю о молодом человеке, который случайно обнаружил в чаще потерянный дарх и так долго смотрел на него, что очнулся, лишь став глубоким стариком. Странно, что он не умер от жажды, холода и голода. Хотя, возможно, дарх сам дает силы тому, кто на него смотрит.

Силой заставив себя оторвать взгляд от дарха (ощущение при этом было такое, как однажды зимой, когда она по глупости лизнула полозья санок), Ирка повернулась к Арею спиной. Она понимала, что оказывать помощь мечнику не надо. И перевязывать его не надо. Раны он залечит и сам.

Увидев, что валькирия-одиночка уходит, Антигон прыгнул и повис у хозяйки на ноге.

– Что вы делаете, хозяйка? Вы что, все забыли?

Если не будет дарха, вы лишитесь шлема и доспехов!.. Вы убиваете себя, госпожа!

– Плевать... Ты не понимаешь, Антигон! И никогда не поймешь! – сказала Ирка устало.

Честный кикимор действительно ничего не понимал. Зато умел разбираться в интонациях. Руки Антигона разжались. Он отпустил ногу и обреченно потащился за Иркой. Когда они уходили, Арей набрался сил уже настолько, что лежащий на земле меч медленно, рывками подползал к его ладони.

Отойдя шагов на двадцать, Ирка остановилась. Она внезапно поняла, что никуда идти не нужно. Да и куда теперь спешить? Ее жизнь закончена. Задание провалено. Копье и шлем почти утрачены. Два-три штриха, и все.

Ирка уже очерчивала наконечником копья круг для телепортации, когда кикимор хлопнул себя по лбу.

– Ой, булаву забыл! Не оставлять же! – охнул он и ненадолго отбежал.

Ирка едва заметила его отсутствие. Она ощущала себе обреченной. Она смотрела на свои ноги и думала, что вскоре они станут мертвыми. Будут лежать на коляске, а Бабаня станет укладывать их, точно два синих бревна. Что ж, лучше так, чем копьем срывать дарх с раненого. Через свою жизнь перешагнуть можно, а через подлость нет. Подлость как стеклянная гора, вершина которой в небесах, а подножье в Тартаре. Один раз начав скользить, скользишь бесконечно.

– Ну что, хозяйка? Мы в «Приют валькирий»? – бодро спросил вернувшийся Антигон.

Ирка усмехнулась. Ее существо заполнилось странной, обреченной отвагой. Теперь она не моргнув глазом шагнула бы и в доменную печь. Страх только тогда остается страхом, когда существует иллюзия спасения. Если же дорога идет дальше без развилок, то нет и страха.

– Пускай будет в «Приют», – сказала Ирка.

Когда они материализовались посреди комнаты в «Приюте валькирий», Ирка устало рухнула в гамак. Скрип гамака о деревянную балку убаюкивал ее, расслаблял. Не хотелось ни о чем думать, ничего знать.

Антигон сразу взял ведро и, прихрамывая, отправился за водой.

– Чаечку сделаем. Бубликов украдем. Чаечек с бубликами – вкусно до тошноты! – бормотал кикимор.

Скоро он вернулся и с таким рвением стал суетиться в углу, переливая воду из ведра в чайник, что Ирка испытала острое подозрение.

– А ну подойди! – велела Ирка. Антигон брякнул ведром.

– Зачем, хозяйка?

Ирка свесила с гамака ноги.

– Подойди! – повторила она властно. Антигон осторожно приблизился. Примерно

с таким же желанием подходит собака, которая сделала что-то недозволенное и справедливо опасается трепки.

– Что у тебя в кармане? – спросила Ирка, заметив, что кикимор скосил на него глаза.

– Ничего, хозяйка!

– А ну покажи!

– Хозяйка! Неужели вы способны шарить по карманам у своего старого бедного слуги? За все мои старания, за все гадости, что я вам сделал... Ночей не спал... то есть спал... прокисшее варенье ел...

Нос Антигона уныло зашмыгал. Понимая, что препираться он будет до бесконечности, Ирка подтащила его к себе и сунула руку ему в карман. Страшная боль обожгла ей пальцы. Пробежала по кисти и растаяла где-то в районе локтя. Стиснув зубы, Ирка выдернула из кармана у кикимора длинную сосульку.

Мгновение – и она узнала его. Да и можно ли было не узнать дарх, который она так долго разглядывала полчаса назад!

– Ты его украл, Антигон! Сказал, что идешь за булавой, а сам... Я просто идиотка! – крикнула Ирка.

Не отдавая себе отчета, что делает, она замахнулась на Антигона. Тот подставил ей свою смешную голову с такой радостной готовностью, что Ирка спохватилась. Вот уж точно – задумала наказать зайца морковью!

– Еще не поздно. Так и знай. Я верну его Арею! – твердо сказала Ирка, вставая и начиная готовиться к телепортации.

К ее удивлению, Антигон даже не попытался ей помешать. Более того, он не скрывал своего торжества.

– Возвращайте, если хотите, ужасная хозяйка! Только поздно уже! – нагло заявил он.

– Поздно?

– Нет уже эйдосов – тю-тю! Я отдал их пажу Бэтлы, а он своей госпоже! Теперь они уже у света. Можете отрубить мне голову и съесть ложкой мозги, если это не так...

– Пажу Бэтлы? Когда ты его видел?

– Когда ходил за водой. Я вызвал его, и он ждал меня тут, за деревьями, – хихикнул Антигон.

Ирка увидела, что затычка из дарха Арея вытащена, а в самом дархе нет ни единого эйдоса.

Глава 11

ГЛИНЯШКИ

Это только кажется, что за все платят деньгами. За все действительно важное платят кусочками души.

«Книга Мрака»

Оставшись одни в квартире у Эссиорха, Ната, Чимоданов и Мошкин скучали недолго. Ната стала рыскать в ящиках стола у Эссиорха. Чимоданов, не заморачиваясь с правами на частную собственность, принялся рыться в запчастях. Особенно ему понравилась цепь от мотоцикла. Он даже хлестнул цепью по столу, едва не задев Вихрову. Ната швырнула в Чимоданова книгой.

– Это был намек. В следующий раз кину чем-нибудь реально тяжелым, – сказала она.

Чимоданов намек понял и, сердито урча, как спешащий в могилу мертвяк, отодвинулся на безопасное расстояние. Ната продолжала возиться с ящиками. Ящиков в столе у Эссиорха было три. Два завалены все теми же скучными запчастями. В третьем Ната обнаружила заурядную с виду тетрадь с собакой на обложке. Попыталась открыть, но прозрачный белый огонь сразу охватил ей руку до локтя.

Ната отскочила, замахала рукой и, видя, что сбить огонь не удается, рванула в ванную. Позвать на помощь Мошкина, который в углу комнаты скромно листал журнальчик для домохозяек, она не догадалась. Однако огонь погас еще на пороге, когда расстояние между Натой и тетрадью увеличилось метров до трех. Ната испуганно оглядела руку. Никаких ожогов. Даже едва заметные, похожие на персиковый пух волоски на запястье не свернулись от жара.

– Ну и гады же эти светлые! – сказала Ната огорченно.

– Я бы на твоем месте радовался, что заклинание ставили светлые, – заметил Чимоданов.

– Почему?

– Рука целая. Если бы заклинание ставили темные, у тебя бы торчала обугленная кость, а на ней некоторое количество готового шашлыка, – с явным удовольствием сказал Петруччо.

Евгеша закончил читать рецепт приготовления гуся с яблоками, грустно облизнулся и закрыл журнальчик для домохозяек.

– Только людям аппетит распаляют. Хотя я же, по-моему, не люблю гусей, нет? – Спросил он.

Мошкину никто не ответил. Его риторические вопросы чаще всего оставались без внимания. Какой-то звук привлек его внимание. Евгеша опустил голову.

– Чемодан, ты кое-что забыл! Бомбу! – не повышая голоса, сказал он.

Это было дело привычное. У ножки стула, на котором сидел Мошкин, что-то тикало. Небольшой пакет, к которому был прикручен будильник. Чимоданов с воплями набросился на Зудуку. Тот забился за батарею и, защищаясь, кололся булавкой. После третьей попытки выцарапать его Чимоданов сдался.

– Только высунься! – пригрозил он и, вернувшись к бомбе, умело разминировал ее.

– Заряд не очень сильный. Но ножку бы оторвало, – сказал он Мошкину.

Мягкий Евгеша не стал уточнять, какая ножка имеется в виду: ножка стула или его собственная. Или, может, обе сразу?

– У твоего Зудуки синдром эмоциональной недостаточности, – заявила Ната.

– Моральные уроды посылаются нам на пути затем, чтобы на их фоне мы больше ценили нормальных людей. Когда еще так обрадуешься вкусу обычного супа, как не после супа пересоленного? – нравоучительно произнесла Ната.

Она, как актриса, обожала испытывать себя в различных амплуа. В том числе в нравоучительном.

– Подчеркиваю! Мой Зудука не моральный урод, а моральный уродик. Разница колоссальная, особенно для понимающего человека, – мрачно сказал Чимоданов и погрозил батарее кулаком.

– Тебе виднее. Как-никак Зудука твое творение, а все, что мы делаем, вольно или невольно получается по нашему образу и подобию, – проговорила Ната.

Неожиданно Вихрова вскрикнула, не отрывая взгляда от окна. Это был холодный информативный вопль, ибо Ната всегда заботилась о том, чтобы выглядеть уместно и случайно не использовать больше эмоциональных сил, чем следует.

В стекле маячила плоская круглая рожа, совершенно разбойничья по виду. Припухшие скулы, низкий лоб с выступом черных жирных волос и – главное! – в подлом предвкушении скалящийся рот. Красные глазки быстро перебегали с Чимоданова на Нату, а с Наты на Мошкина.

Заметив, что обнаружена, рожа без спешки отлипла, ухмыльнулась, зыркнула и исчезла.

– Кто это был? Комиссионер? – спросила Ната.

Чимоданов подошел к стеклу, открыл раму и после некоторого колебания потрогал оставшуюся на стекле грязь пальцем.

– Комиссионер-то он, может, и комиссионер, да только какой-то неправильный, – заявил он.

– Почему неправильный?

– Потому что это не пластилин. Абсолютно натурально не пластилин... – Чимоданов показал ей палец, покрытый коричневой, быстро засыхающей жижей.

– Вытри! – быстро сказал Мошкин.

– Зачем?

– Она разъела стекло. Это комиссионер, вылепленный в Нижнем Тартаре. Обычные пластилиновые там сразу раскисают. Эти не такие гибкие, как наши, не такие увертливые и хитрые. Эйдос им выцыганить сложно – мозгов не хватает, – сообщил Евгеша.

– А зачем тогда они нужны?

– Их используют как ботов или дублей – в сражениях на второстепенных участках. Для создания массовости, для разведки и просто как пушечное мясо. Воины они не ахти, зато и вреда им особого не причинишь. Глина есть глина. Особенно огнеупорная. Картечь в ней застревает. Даже заклинания и те вязнут. Ну, кроме самых сильных, конечно...

– Откуда ты знаешь? – спросила Ната.

Вопрос был сформулирован неверно. Мошкин сразу занервничал. Засомневался.

– Откуда я знаю, да? Мне ведь этого никто не говорил, нет?

Ната погладила его по голове. Ее слабая и тонкая рука наделена была особой силой. Евгеша от удовольствия едва не замурлыкал.

– Успокойся! Все хорошо. Тебя никто не ругает. Тебе Арей сказал?

– Нет. Я читал. Я же много читаю, да?

– Много, родной, много. Все читаешь и читаешь. А что им от нас надо, этим комиссионерам из Нижнего Тартара?

– Не знаю. Но если интересно, то можно спросить, – предложил Мошкин.

– У кого?

– Да у них вот!

Ната оглянулась. Окно было облеплено ухмыляющимися разбойничьими рожами. Их было не меньше десятка. Судя по звукам, доносящимся из кухни, там вторжение уже началось.

– Что им надо? – нервно спросила Ната.

– Уж точно не твой автограф. Не хочешь попытаться их охмурить? – поинтересовался Чимоданов.

Стекло треснуло. В комнату полезли комиссионеры. У некоторых в зубах поблескивали ножи. Мошкин выхватил меч. Чимоданов после непродолжительного размышления материализовал боевой топор. С мечами у него не особо ладилось. Несмотря на все старания Арея обучить его бою на мечах, взъерошенному, маленькому, вспыльчивому Петруччо куда больше подходил топор. Интересно, как бы он отреагировал, скажи ему кто-то, что топор – любимое оружие гномов?

Услышав из коридора шум, Мошкин обернулся. В дверях маячили еще рожи четыре. Тела у комиссионеров были такие же липкие, как и их физиономии. Одежда висела на них клочьями. На ком-то были только штаны, на ком-то лишь пиджак. Все истлевшее и явно снятое с мертвяков. Некоторые комиссионеры ограничились часами. Правда, ничего шокирующего хрупкую детскую нравственность в наготе комиссионеров не обнаруживалось. Все они были абсолютно бесполы.

Мошкин и Чимоданов встали спина к спине. Чимоданов контролировал окно, Мошкин – тех, что прорвались через дверь.

– Когда будешь размахиваться топором, не попади мне по затылку! – попросил Евгеша.

Как всегда с ним бывало, в минуту реальной опасности он вел себя мужественнее, чем в минуты опасности воображаемой.

– Я ведь не попаду, да? – передразнил Чимоданов.

На плечи к нему резво карабкался Зудука с карманами, полными петард. Ему помог стол, под который хозяин недавно бросил свой красный чемодан. Наступив на чемодан, Зудука перескочил с него на стол, а оттуда сиганул на плечи к Петруччо.

Ната попыталась атаковать комиссионеров мимической магией. Пустые старания. Издеваясь над Натой, один из комиссионеров выдал своим глиняным лицом всю ее мимику. Все это было проделано с такой обезьяньей пародийностью, что Ната узнала себя. Ее передернуло. Почему-то со стороны себя видеть куда неприятнее, чем кого-то другого. Видя, что от ее мимики пользы никакой нет, Ната поспешно забралась под стол и, обхватив руками красный чемодан, загородилась им.

Комиссионеры толпились, теснили друг друга. На первый взгляд, их было не меньше двенадцати. Двое с секирами, имевшими на конце копейный выступ, трое с ножами, один с кавалерийским палашом, остальные вооружены кто чем. Мелькали даже ржавые вилы (смерть не столько от укола – сколько от заражения крови) и бейсбольные биты, которые так любят возить в багажниках тронувшиеся на почве самообороны дядечки. Причем те же дядечки обычно возят с собой на случай отмазки и бейсбольный мячик Типа покатался на машинке – поиграл в бейсбол.

Комиссионеры суетились, мельтешили, кривлялись, прыгали, однако никаких реально враждебных действий пока не предпринимали. Пользуясь моментом, Зудука извлек из-за уха зажигалку и, подпалив тройную петарду, швырнул ее в столпившихся комиссионеров.

– И... ди... от! – с опозданием крикнул Чимоданов.

Три слога, отделенные отточиями, в действительности были разделены тремя оглушительными взрывами. Это послужило сигналом. Один из комиссионеров ринулся вперед. Особой ловкостью он не отличался. Мошкин присел, ушел от выпада и мощным круговым ударом отсек ему обе ноги. Однако это ничего не решило. Вся толпа комиссионеров бросилась на них. Чимоданов и Мошкин, до того пытавшиеся держаться вместе, были мгновенно разделены. Петруччо размахивал топором, отпрыгивал, атаковал, проламывал комиссионерам глиняные головы и про себя удивлялся, что он еще жив.

Мошкин, у которого крышу сорвало не так капитально, как у его приятеля, был, признаться, удивлен. Имея численное преимущество, комиссионеры легко могли перебить их, однако нападали вяло, замедленно. Они не столько стремились поразить Евгешу и Чимоданова, сколько прорваться к столу, под которым пряталась Ната. Здоровенный комиссионер, скалясь, уже колотил по

нему битой. Ната, загораживаясь чемоданом, пыталась пнуть его в коленную чашечку.

Несмотря на то что бойцы комиссионеры были слабые, ученикам стражей приходилось нелегко. Мошкину удалось снести две глиняные головы, отрубить четыре кисти и довести общее число отсеченных ног до пяти. Раны в корпус он не считал. Комиссионерам они не были страшны. Напротив, существовал риск, что меч увязнет, и он не сумеет его выдернуть. Сам Мошкин заработал две легкие раны и едва не повис на вилах, которые метнул в него один из комиссионеров. Спасло его лишь то, что он вовремя споткнулся.

Вскочив, Евгеша заметил, как два комиссионера выволокли из-под разбитого стола Нату и потащили ее к окну. Тащили они ее странно – за ручку чемодана, в который Ната, мало что соображая, вцепилась мертвой хваткой. Поспешив к Вихровой на помощь, Евгеша снес одному из комиссионеров голову. Второй комиссионер, которому Чимоданов отрубил топором кисть, выпрыгнул в окно. Это было сигналом к отступлению.

Комната опустела. Лишь отрубленные конечности на полу и мутные глинистые пятна повсюду доказывали, что только что здесь кипел бой. Нападавшие отступили, исчезнув все тем же способом – через выбитое стекло. Выглянув в окно, Мошкин различил внизу влажное пятно. Кажется,

кто-то из комиссионеров не успел вовремя дематериализоваться.

– Надо же... фуф! Я жив! – удивленно произнес Чимоданов.

Он пыхтел как паровоз, в трубе которого застрял не в меру любопытный кочегар.

– Какой-то тупой... фуф... был бой! Конечно, это комиссионеры, но все же... фуф... странно, что мы живы... – продолжал он, немного отдышавшись.

Евгеша вытер покрытый глиной меч о шторы.

– Мне вообще показалось, что им нужны были не мы. Разве нет? – спросил он.

Ната открыла глаза и деловито оглядела поле боя.

– Да, точно. Им нужен был чемодан нашего маньячного гнома! Они все лезли ко мне, а еще точнее к чемодану!

Петруччо посмотрел на отрубленную кисть, вцепившуюся в ручку его красного чемодана.

– Не, – нервно сказал он, – ерундистика! Натурально ерундистика! Выдумали тоже!

***

Эдя Хаврон недовольно выглянул в окно. За окном в три ряда стояли машины. Теперь, когда преимущество скорости пропало, с высоты автобуса они казались жалкими и тесными коробочками.

– Этот проклятый автобус никуда не идет! Идиотизм какой-то! Я не удивлюсь, если водитель вылезет и оправится пить кефир. Ему-то что! Рабочий день все равно идет, – проворчал Хаврон.

– Просто мы попали в пробку. Можно подумать, ты первый день в Москве, – сказала Аня умиротворенно.

Ее голова доверчиво лежала у Эди на плече.

– Ты же сама говорила, что мы спешим. А теперь сидишь и не нервничаешь!

– Я никогда не нервничаю! Ну или стараюсь не нервничать.

– Почему?

– Повод нервничать есть всегда. А то и десяток сразу. Глупо надеяться, что когда-то наступит день, когда ни одного повода не будет. А раз так – зачем дергаться? – заявила Аня.

– А у меня наоборот. Если я в какой-то день хотя бы чуток не попсихую, значит, я уже умер, – сказал Хаврон.

Автобус, наконец, тронулся и пополз. Аня взглянула на номер дома. Нет, до того, что они увидели в хаосе линий, еще далеко. Аня задумчиво стала следить за пешеходами. Когда автобус стоял, пешеходы обгоняли его, когда трогался – автобус обгонял пешеходов. Какого-то высоченного, в броском красном свитере мужчину, шагавшего прямыми ногами, точно ножками циркуля, они обгоняли три или четыре раза. И соответственно те же три или четыре раза он обгонял их.

– И почему люди, встретившись, должны расставаться? Какая несправедливость! – сказала Аня.

– Ты это о каких людях, о близких? – непонимающе спросил Эдя.

Как реалист до мозга костей, он мыслил абстрактно лишь тогда, когда у него не было другого выхода.

– Нет, не о близких. Близкие-то как раз расстаются редко, а потом почти всегда встречаются. Я о других людях. Каждый день я вижу сотни людей: мужчин, женщин, стариков, детей. В транспорте, на улице, в магазине. Мы смотрим друг на друга, как чужие, иногда спрашиваем о пустяке, например: «Где тут ближайшее метро?», но чаще даже и не спрашиваем, а сразу расстаемся. Расстаемся равнодушно и не жалеем об этом. А ведь мы никогда больше не встретимся.

– Зачем же так пессимистично, может, и встретитесь, – утешающе сказал Хаврон.

Он не видел большого смысла встречаться с теми людьми, у кого он спросил, который час, даже если предположить, что они ответили ему вежливо, а не «что, на телефоне посмотреть лень?».

– С одним из ста, может, встретимся, и то не вспомним уже о предыдущей встрече. Город слишком большой. Ты улыбаешься? Думаешь, это сентиментальные бредни?

– Не-а, – сказал Эдя. – Не думаю. У меня вообще философия кота: поел-поспал, поел-поспал. И так ежедневно. Если навязчивая мысль и посещает меня в последние годы, то только вот какая. Жизнь – это игра, в которой каждый следующий уровень сложнее предыдущего. Едва ты приноровился, правила усложнились.

Взгляд Ани стал вдруг напряженным.

– Вот он, этот дом! – крикнула она и, вскочив, забарабанила в двери замершего в очередной раз автобуса.

Водитель неохотно открыл двери. Хаврон и Аня выскочили на дорогу, не доезжая остановки, и быстро пошли по газону. Перед ними был тот самый дом, который возник недавно в танце случайных линий.

– Вроде он, – согласился Эдя. – А теперь что, ищем тех типчиков, лица которых мы видели?

– Да.

– Веселенькая задачка. Тут несколько подъездов. Что дальше? Ходим по всем и трезвоним в двери?

Анина рука оставила ладонь Хаврона и нырнула в сумочку.

– Ты уверена? – спросил Эдя с беспокойством.

– Уверена, – ска