/ / Language: Русский / Genre:sf_history, sf_detective / Series: Четверг Нонетот

Беги, Четверг, беги, или Жесткий переплет

Джаспер Ффорде

В мире, где благоденствуют мамонты и дронты, а вместо самолетов в небе плывут дирижабли, тоже есть чем заняться. Но вот коварный злодей, посягнувший на национальное достояние, повержен, длившаяся больше ста лет Крымская война окончена, зарвавшиеся дельцы поставлены на место – и все это силами скромного литтектива Четверг Нонетот. Пресса захлебывается от восторга, любимая работа дарит приятные открытия. Казалось бы, самое время насладиться заслуженным покоем и обретенным наконец-то семейным счастьем. Но не тут-то было.

Джаспер Ффорде

Беги, Четверг, беги, или Жесткий переплет

Эта книга посвящается всем, кто мне помогал.

Только благодаря вам она появилась на свет.

Без вас всего этого не произошло бы.

Ваша помощь бесценна.

Глава 1.

Шоу Эдриена Выпендрайзера

РЕЙТИНГ САМЫХ ПОПУЛЯРНЫХ АНГЛИЙСКИХ ТЕЛЕКАНАЛОВ НА СЕНТЯБРЬ 1985 ГОДА

Канал ЖАБ-ньюс

Шоу Эдриена Выпендрайзера (среда) (трёп-шоу) — 16 428 316

Шоу Эдриена Выпендрайзера (понедельник) (трёп-шоу) — 16 034 921

Бонзо-вундерпёс (собачий триллер) — 15 975 462

Крот-ТВ

Назови этот фрукт! (викторина, выигрыш наличными) — 15 320 340

Морж-стрит, 65 (мыльная опера, 3352-я серия) — 14 315 902

Опасные буйнопомешанные советуют (трёп-шоу в прямом эфире) — 11 065 611

Канал «Сова»

Уилл Марло или Кит Шекспир? (литературная викторина) — 13 591 203

Еще один шанс увидеть! (ископаемые животные среди нас!) — 2 321 820

Кабельное телевидение «Голиаф» (каналы 1-32)

Ну и кто тут вешает лапшу? (корпоративная комедийная викторина) — 428

От колыбели до гроба: Голиаф: все, что вам нужно (докумеганда) — 9 (спорно)

Четвертый Неандертальский кабельный канал

«Клуб станочников» (токарная и фасонно-фрезерная версии) — 9 032

В гостях у сказки – лучшие страницы (редакция «Джен Эйр») — 7 219

УОРИК МОРОЗИЛЛО. Рейтинговые войны

Не рвалась я в знаменитости. А светиться в шоу Эдриена Выпендрайзера и подавно не хотела. И давайте уясним раз и навсегда: скорее мир разлетится вдребезги, чем я соглашусь на участие в таком кретинизме, как «Четверг Нонетот: Видеокурс выживания в книге».

Шумиха в обществе, сопровождавшая успешное возвращение на страницы «Джен Эйр» главной героини, первое время меня забавляла, но очень скоро начала утомлять. Я с удовольствием позировала фотографам, соглашалась на газетные интервью, уже с неохотой появилась в «Ароматах необитаемого острова» и вежливо отказалась от тягомотины «Знаменитость назовет этот фрукт!». Всегда охочая до знаменитостей публика желала знать все о моем путешествии по страницам «Джен Эйр», а поскольку ТИПА делила строку пиар-рейтинга с Владом Цепешем, то руководство решило использовать мою персону для прибавления конторе популярности. Я послушно объехала весь земной шар, раздавая автографы и интервью, открывая библиотеки и участвуя в ток-шоу. Одни и те же вопросы, одни и те же ТИПА-одобренные ответы. Открытие супермаркетов, обеды с именитыми писателями, предложения издать мою книгу… Я даже встречалась с актрисой Лолой Вавум, которая уверяла, будто умирает от желания сыграть меня в кино, и сетовала, что фильм пока снимать не собираются. Бесконечная свистопляска утомляла, но что еще хуже, я от этого катастрофически тупела. Впервые за всю свою карьеру литтектива не узнала текст Мильтона, когда потребовалось установить авторство анонимного отрывка.

Сразу после окончания тура я взяла недельный отпуск в надежде посвятить хоть немного времени семейной жизни с Лондэном. Я перевезла к нему все пожитки, переставила его мебель, поселила на полках свои книги, уплотнив его собственную библиотеку, и познакомила дронта Пиквика с новым домом. Мы с Лондэном чопорно разделили платяной шкаф, договорились о совместном пользовании ящиком для носков и долго препирались, кому спать у стенки. Мы вели долгие и восхитительно пустые разговоры ни о чем, гуляли с Пиквиком по парку, обедали в кафе, обедали дома, не могли насмотреться друг на друга и поздно просыпались. Это было чудесно!

На четвертый день отпуска, между ланчем в обществе мамы Лондэна и приснопамятной дракой Пиквика с соседским котом, я удостоилась звонка Корделии Торпеддер. Она числилась главным пиарщиком в суиндонском ТИПА-отделении. Корделия сообщила, что мою особу желает заполучить для своего шоу Эдриен Выпендрайзер. Само шоу, равно как и идея в нем поучаствовать, не вызывало у меня восторга. И все-таки имелось в этом предложении кое-что заманчивое. «Шоу Эдриена Выпендрайзера» шло в прямом эфире, и Торпеддер заверила меня, что интервью пойдет без цензуры, а это уже было интересно. Несмотря на мои многочисленные появления на публике, истинную историю дела «Джен Эйр» еще предстояло рассказать, и мне очень хотелось приоткрыть роль, сыгранную в ней «Голиафом». Клятвенные обещания Торпеддер закончить шумиху в прессе этим интервью послужили последней каплей. К Выпендрайзеру, так к Выпендрайзеру.

Несколько дней спустя я приехала на студию «ЖАБ-ньюс», одна. У Лондэна приближался срок сдачи романа, и он пахал не разгибаясь. Впрочем, перешагнув порог вестибюля, я недолго оставалась в одиночестве: навстречу мне тут же решительно двинулось нечто ядовито-зеленое.

– Четверг, дорогуша! – воскликнула Корделия, грохоча бусами. – Как я рада, что ты смогла выбраться!

ТИПА-дресс-код требовал, чтобы сотрудники придерживались в одежде «благородного консерватизма», но Корделия, пытаясь втиснуться в заданные рамки, явно умудрилась серьезно их растянуть. Меньше всего на свете она походила на агента серьезной правительственной организации. Хотя внешность, как известно, обманчива. Корделия была настоящим ТИПА-профессионалом, от розово-желтого шарфика на голове до высоченных каблуков.

Она умильно чмокнула воздух у моей щеки.

– Как семейная жизнь?

– Отлично.

– Прекрасно, дорогуша! Вам с… э…

– Лондэном?

– Да! Желаю вам с Лондэном всяческих благ! Ох, какая прелесть! Что ты сделала с волосами?

– Ничего я с ними не делала…

– Именно! – подхватила Торпеддер. – Ты в своем репертуаре. Как тебе мой костюмчик?

– Незамеченным не останется, – уклончиво ответила я.

– Сейчас тысяча девятьсот восемьдесят пятый год, – назидательно сообщила она. – Будущее за яркими цветами. Видишь топик? Отхватила за полцены на распродаже. Как-нибудь запущу тебя капитально попастись в моем гардеробе.

– Да у меня и у самой где-то завалялись розовые носки.

Она улыбнулась.

– У тебя все впереди, дорогуша. Ты восходящая звезда нашей пиар-кампании! И лично я, и ТИПА-Сеть в целом очень тебе благодарны.

– И в благодарность готовы повысить меня из литтективов? – с надеждой спросила я.

– Ну, – задумчиво пробормотала Корделия, – всему свое время. Как только ты дашь интервью Выпендрайзеру, твое заявление будет рассмотрено самым пристальным образом, зуб даю, уж в этом можешь на меня положиться.

Я вздохнула. Выражение «зуб даю» не слишком обнадеживало да и вообще вызывало неприятные ассоциации, так что я невольно схватилась за щеку. Несмотря на мои громкие успехи, продвижение по служебной лестнице в Сети по-прежнему оставалось для меня всего лишь мечтой. Корделия, заметив мое разочарование, дружески ухватила меня под руку и потащила к рекреации.

– Кофейку?

– Спасибо.

– Тебе небось Окленд покоя не дает?

– Да, там отпочковавшееся отделение Федерации Бронте бузит, – объяснила я. – Им не нравится новый финал «Джен Эйр».

– Кучка недовольных всегда найдется, – с улыбкой отметила Торпеддер. – Молока?

– Капельку.

– Увы, – сказала она, заглянув в молочник, – кончилось. И бог с ним. Слушай, – тихо продолжала она, – мне бы очень хотелось остаться и посмотреть, но один козел из ТИПА-17 в Корнуолле по ошибке всадил кол в «гота». Теперь такой хай поднимется!

В обязанности ТИПА-17 входило обезвреживание вампиров и оборотней. Недавно в отделе ввели новую трехступенчатую процедуру проверки сотрудников, но от выходок чокнутого стажера с заостренной палкой застраховаться невозможно.

– Не волнуйся, здесь все тип-топ, – продолжала Корделия. – Я поговорила с Эдриеном Выпендрайзером и прочими, так что мешать не будут.

– Никакой цензуры, значит? – прищурилась я, но Торпеддер была непробиваема.

– Труба зовет, Четверг. В нынешние нелегкие времена ТИПА-Сеть нуждается в твоей помощи. Сам президент Формби назначил расследование, стоит ли контора тех денег, которые на нее идут. И нужна ли она вообще.

– Хорошо, – нехотя согласилась я. – Но это последнее интервью, ладно?

– Конечно! – торопливо подхватила пиарщица и тут же воскликнула чересчур театрально: – О господи, который час? Минут через сорок уходит мой дирижабль на Барнстейпл! Это Эйди, она будет опекать тебя, и… – Тут Корделия чуть наклонилась ко мне. – Не забывай, что ты ТИПА-агент, дорогуша!

Она снова послала мне воздушный поцелуй, взглянула на часы и испарилась в облаке дорогих духов.

– Да уж, забудешь тут, – пробормотала я, когда передо мной возникла энергичная барышня с папкой в руках – держась на границе слышимости, она почтительно ожидала, когда я останусь одна.

– Привет! – пискнула девушка. – Я Эйди. Я так рада вас видеть!

Она схватила меня за руку и принялась трясти ее, твердя, что это просто невероятная честь для нее.

– Не хочу показаться назойливой, – робко начала она, – но скажите, Эдвард Рочестер и правда умопомрачительный мужчина?

– Не красавец, – ответила я, наблюдая, как Торпеддер, покачивая бедрами, удаляется по коридору, – но определенно привлекателен. Высокий, с глубоким голосом и мрачным взглядом, – вам, наверное, знаком такой тип мужчин.

Эйди густо покраснела.

– Bay!

Мы направились в гримерку, где меня напудрили и нарядили, беспощадно обсуждая по ходу дела мою внешность и подсовывая на подпись номера «КРОТкой мисс» с моей фотографией. Когда через полчаса за мной явилась Эйди, я обрадовалась ей, как родной. «Уже идем!» – провозгласила она по радиотелефону и, волоча меня по коридору через несколько вращающихся дверей, засыпала вопросами:

– А каково это – работать ТИПА-агентом? Вы ловите преступников, карабкаетесь по обшивке дирижаблей, обезвреживаете бомбы за три секунды до взрыва, да?

– Если бы! – по-дружески ответила я. – На самом деле работа в ТИПА на семьдесят процентов – бумажная волокита, на двадцать семь – одуряющая скука и на два процента – сущий кошмар.

– А оставшийся один процент?

Я улыбнулась.

– На нем и держимся.

Мы шли по бесконечному коридору мимо скалящихся фотопортретов Эдриена Выпендрайзера и глянцевых изображений других, весьма многочисленных знаменитостей канала «ЖАБ-ньюс».

– Вам понравится Эдриен, – радостно тараторила Эйди, – и вы ему понравитесь. Только не пытайтесь переюморить его – это выбивается из формата шоу.

– Переюморить? Это как?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Но мне велено говорить это всем его гостям.

– Даже комикам?

– Им – особенно.

Я заверила ее, что вовсе не собираюсь юморить, и вскоре мы вошли в студию. Как ни странно, мне сделалось не по себе. Остро не хватало Лондэна. Я прогулялась по знакомой благодаря телевизору фальшивой гостиной, но мистера Выпендрайзера нигде не обнаружила, как и «живой аудитории», которой он обычно хвастался. Вместо нее меня поджидала стайка чиновников – надо полагать, те самые «прочие», о которых говорила Торпеддер. И когда я разглядела, кто это, у меня упало сердце.

– А, вот и вы, Нонетот! – с деланным радушием пробасил командир Брэкстон Пшикс. – Хорошо выглядите. Здоровая, м-м, и бодрая.

Начальнику Суиндонского отделения Сети, хотя он и руководил литтективами, то и дело приходилось лезть за словом в карман.

– Что вы тут делаете, сэр? – спросила я, стараясь не показывать своего разочарования. – Корделия обещала мне, что интервью Выпендрайзера пойдет без цензуры.

– Так и есть, девочка моя, до определенной степени, – изрек он, теребя длинный ус. – Однако без деликатного вмешательства не обойтись, иначе публика может что-нибудь неправильно понять. Мы подумали, что надо бы послушать это интервью и, возможно, если понадобится, предложить некоторые рекомендации, как следует это подать, чтобы получилось… ну, как следует.

Я вздохнула. Похоже, моя нерассказанная повесть умрет вместе со мной. Эдриену Выпендрайзеру, горячо ратовавшему за свободу слова, человеку, осмелившемуся рассказать широкой публике о бедах и страданиях неандертальцев, человеку, впервые во всеуслышание заявившему, что «у корпорации „Голиаф“ есть недостатки», по-видимому, основательно подпилили когти.

– Со Скользомом вы уже знакомы, – продолжал Брэкстон без всякого перехода.

Я посмотрела на упомянутого офицера. Его я знала очень хорошо. Он служил в ТИПА-1, подразделении, занимавшемся внутренними расследованиями в самой ТИПА-Сети. Именно он допрашивал меня о событиях той ночи, когда я впервые попыталась взять неуловимого Ахерона Аида. О той ночи, когда погибли Орешек и Тэмворт.

После нескольких безуспешных попыток выдавить улыбку Скользом наконец сдался и протянул мне руку.

– А это полковник Санти, – представил Брэкстон, – глава службы связи Объединенных вооруженных сил.

Я пожала даме руку.

– Всегда приятно встретить обладателя Крымского креста, – улыбнулась она.

– А там, – заявил Брэкстон нарочито веселым тоном, заставившим меня подобраться, – мистер Дэррмо-Какер из корпорации «Голиаф».

Дэррмо-Какер оказался долговязым типом с остренькими чертами, наперегонки стремившимися занять место в центре его физиономии. Голову он держал как-то набок, словно любопытный волнистый попугайчик, а его темные волосы были тщательно прилизаны и зачесаны назад. Он протянул ладонь.

– Ничего, если я не стану пожимать вам руку? – спросила я.

– Ладно, – ответил он, силясь изобразить учтивость.

– Вот и славно.

Не все были в восторге от того, что «Голиаф» держит нацию в кулаке, а у меня имелись личные, еще более серьезные причины не любить эту корпорацию: последним голиафовцем, с которым мне довелось столкнуться, был не кто иной, как одиозный тип по имени Джек Дэррмо. Правда, нам удалось заманить его в экземпляр «Ворона» Эдгара Аллана По, где, как я надеялась, он никому уже не причинит вреда.

– Дэррмо-Какер, значит? – спросила я. – А вы не родня Джеку?

– Он был… он мой сводный брат, – с запинкой произнес Дэррмо-Какер, – и поверьте, мисс Нонетот, замышляя продолжение Крымской войны с целью создать рынок для оружия корпорации «Голиаф», он работал не на нас.

– И полагаю, вы понятия не имели, что он сотрудничал с Аидом?

– Конечно нет! – оскорбленным тоном ответил Дэррмо-Какер.

– А если бы имели, признались бы?

Дэррмо-Какер нахмурился и промолчал. Брэкстон вежливо кашлянул и продолжил:

– А это мистер Меттр из Федерации Бронте.

Меттр неуверенно заморгал, глядя на меня. Изменения, внесенные мною в «Джен Эйр», раскололи Федерацию. Я надеялась, что он из тех, кому больше понравился счастливый конец.

– А там дальше капитан Марат из Хроностражи, – продолжал Брэкстон.

Марат в этот момент собственного времени выглядел школьником лет двенадцати. Он с интересом смотрел на меня. Хроностража являлась подразделением ТИПА, занимавшимся аномальными возмущениями времени. Мой отец был, есть или будет хроностражем – в зависимости от точки зрения.

– Мы не встречались раньше? – спросила я.

– Пока нет, – весело ответил он и снова уткнулся в свой номер «Попойки».

– Итак! – Брэкстон хлопнул в ладоши. – Кажется, я представил всех. Не обращайте на нас внимания, Нонетот. Считайте, нас здесь нет.

– Значит, вы просто наблюдатели?

– Именно. Я…

Какой-то шум за сценой заставил его замолчать.

– Эти ублюдки! – вопил кто-то визгливо. – Если в понедельник они посмеют на мое время поставить повтор «Бонзо-вундерпса», я из них на суде все бабки выжму, до последнего пенни!

В сопровождении свиты помощников в студию ворвался высокий мужчина лет пятидесяти пяти с красивым точеным лицом и роскошной седой шевелюрой, весьма смахивавшей на полистироловый парик. Сшитый явно на заказ костюм сидел на нем безупречно, а пальцы были унизаны золотыми перстнями. Увидев нас, вошедший застыл на месте.

– А, – пренебрежительно процедил Эдриен Выпендрайзер. – ТИПы…

Его свита суетилась вокруг, бестолково демонстрируя рвение. Казалось, они ловят каждое слово и мановение руки босса, и я искренне порадовалась, что шоу-бизнес – не моя стезя.

– Мне не раз доводилось сталкиваться с вашими коллегами в прошлом, – объяснил Выпендрайзер и уселся на свой фирменный зеленый диван, видимо полагая его надежным убежищем. – Именно я окрестил вас «лохоТИПами» и употреблял это словечко всякий раз, когда ТИПА-Сеть постигал очередной оперативный облом… пардон, когда случалась ТИПА-нештатная ситуация, – так это у вас называется, верно?

Но Пшикс пропустил выпад Выпендрайзера мимо ушей и представил меня так, словно я была его единственной дочерью на выданье:

– Мистер Выпендрайзер, это мисс Четверг Нонетот, ТИПА-офицер.

Ведущий вскочил, подбежал ко мне и в своей энергичной манере преувеличенно долго тряс мою руку. Скользом и прочие сели. В пустой студии они казались маленькими-маленькими. Уходить они не собирались, да и Выпендрайзер на этом не настаивал. Я знала, что канал «ЖАБ-ньюс» принадлежит «Голиафу», и начала сомневаться: а что, если хозяин зеленого дивана в своих интервью не произносит ни слова без ведома корпорации?

– Привет, Четверг! – жизнерадостно воскликнул Выпендрайзер. – Добро пожаловать на мое понедельничное шоу! Оно второе по рейтингу лучших шоу-программ во всей Англии, потому что первое – мое шоу по средам!

Он заразительно рассмеялся, я нервно улыбнулась.

– Тогда сегодня у вас получится четверговое шоу, – попыталась я разрядить обстановку.

Повисла мертвая тишина.

– И часто вы намерены это вытворять? – тихо спросил меня Выпендрайзер.

– Что вытворять?

– Отпускать шуточки. Знаете ли… садитесь, дорогуша. Понимаете, обычно остроты во время шоу – моя привилегия, и хотя это очень здорово, что вы тоже умеете пошутить, но мне тогда придется платить кому-то за придумывание еще более остроумных реплик, а наш бюджет, как выражаются в «Голиафе», малая лепта вдовицы.

– Позвольте вмешаться, – донесся голос из лагеря немногочисленных зрителей. Это был Скользом, и дожидаться разрешения он не стал. – ТИПА-Сеть – серьезная организация, и в вашем интервью, Нонетот, она должна выглядеть соответственно. Так что пусть шуточки отпускает мистер Выпендрайзер.

– Все понятно? – лучезарно улыбаясь, обратился ко мне ведущий.

– Абсолютно, – ответила я. – Чего еще нельзя делать?

Выпендрайзер посмотрел на меня, затем на первый ряд аудитории, где сидели «приглашенные в студию».

Те несколько секунд негромко переговаривались.

– Давайте сделаем так, – снова поднялся Скользом. – Мы… простите, вы берите интервью, а мы потом его обсудим. Мисс Нонетот может говорить все, что ей угодно, пока это не расходится с руководящей линией ТИПА или корпорации «Голиаф».

– Или военных, – ревниво добавила полковник Санти.

– Годится? – осведомился Выпендрайзер.

– Вполне, – ответила я, мечтая поскорее покончить со всем этим.

– Замечательно! Я сейчас представлю вас, хотя вы в это время будете за кадром. Дежурный администратор подаст вам знак, и вы войдете. Помашите рукой, словно приветствуете аудиторию, и, как только сядете, я начну задавать вопросы. По ходу дела я могу предложить вам тост, поскольку наш спонсор, Совет по продаже тостов, любит вставлять рекламные паузы. Вопросы есть?

– Нет.

– Хорошо. Начинаем.

Мигом закипела суматоха. Ведущего стали причесывать, подкрашивать, поправлять на нем костюм. Меня быстренько осмотрели и увели со сцены, потом целую вечность ничего не происходило, и наконец помреж начал отсчет для Выпендрайзера. По сигналу тот повернулся к камере номер один, изобразив лучезарнейшую и обаятельнейшую из своих улыбок.

– Сегодня весьма необычный вечер, и у нас весьма необычная гостья. Героиня войны, кавалер Крымского креста, литтектив, чье личное вмешательство не только вернуло нам «Джен Эйр», но и улучшило финал этой книги. Она одолела в поединке Ахерона Аида, в одиночку положила конец Крымской войне и отважно разоблачила корпорацию «Голиаф». Леди и джентльмены, сегодня беспрецедентное интервью дает ТИПА-офицер на действительной службе. Приветствуйте Четверг Нонетот из Суиндонского отделения литтективов!

Передо мной вспыхнула яркая лампочка, и Эйди с улыбкой похлопала меня по руке. Я вышла на сцену к Выпендрайзеру, который вскочил и бросился мне навстречу.

– Извините, – послышался голос из небольшой группки зрителей, сидевших в первом ряду пустого зала. На сей раз это был Дэррмо-Какер, представитель «Голиафа».

– Да? – холодно осведомился Выпендрайзер.

– Впредь извольте не упоминать корпорацию «Голиаф», – не допускающим возражений тоном изрек Дэррмо-Какер. – Иначе вы нанесете незаслуженное оскорбление крупной компании, которая прилагает все силы для улучшения жизни народа.

– Согласен, – подхватил Скользом. – И потом, избегайте любых упоминаний об Аиде. Он до сих пор числится «пропавшим без вести, хотелось бы верить, что мертвым», и потому всякие недозволенные спекуляции на сей счет могут привести к опасным последствиям.

– Ладно, – буркнул Выпендрайзер, делая заметки. – Еще что?

– Любые упоминания о Крымской войне и плазменной винтовке, – высказалась полковник Санти, – просто неуместны. Мирные переговоры в Будапеште продвигаются со скрипом, и русские воспользуются малейшим предлогом, чтобы их прервать. А ваше шоу очень популярно в Москве.

– Кстати, Федерация Бронте не одобрит ваше высказывание, будто мисс Нонетот улучшила финал «Джен Эйр», – вступил в хор маленький очкастый Меттр, – и потому разговоры о персонажах, с которыми она встречалась в «Джен Эйр», могут вызвать у зрителей приступ эплкулкикассии.

Данное расстройство не встречалось до того, как я попала в «Джен Эйр». Теперь же оно распространилось столь широко, что министерству здравоохранения пришлось выдумать для него особенно непроизносимое название.

Выпендрайзер посмотрел на них, на меня, затем на сценарий.

– А что, если я просто представлю ее, назвав по имени?

– Это было бы замечательно, – нараспев произнес Скользом. – А еще вы могли бы заверить ваших зрителей, что интервью идет без цензуры. Больше возражений нет?

Все горячо закивали в ответ на предложение Скользома. Я начала понимать, что день выйдет очень долгим и нудным.

Вернулась свита Выпендрайзера и занялась последними мелкими поправками. Меня снова вывели из зала, и снова миновала едва ли не целая вечность, прежде чем ведущий начал все с начала.

– Леди и джентльмены, сегодня вечером Четверг Нонетот в прямом и откровенном интервью расскажет вам без прикрас о своей работе в ТИПА-Сети.

Никто не возразил, поэтому я вошла, пожала руку Выпендрайзеру и села рядом с ним на диван.

– Добро пожаловать на наше шоу, Четверг.

– Спасибо.

– Через минуту мы поговорим о вашей карьере в Крыму, но я хотел бы дать старт нашей беседе, предложив вам…

Жестом фокусника он сдернул салфетку со столика, открыв блюдо тостов с разнообразными гарнирами.

– …тост!

– Спасибо, не надо.

– Вкусны и питательны! – Он улыбнулся в камеру. – Великолепны в качестве закуски или легкого завтрака, прекрасно сочетаются с сардинами, яйцами и даже…

– Нет, спасибо.

Улыбка застыла на лице Выпендрайзера, и он процедил сквозь зубы:

– Попробуйте тост!

Но было поздно. Помреж выскочил на сцену и закричал «стоп» невидимому оператору. Дежурная улыбка сползла с лица ведущего, и к нему тут же кинулась стайка гримеров. Помреж поговорил с кем-то, слушая ответы в наушниках, а потом с обеспокоенным видом повернулся ко мне:

– Шеф рекламного отдела хочет узнать, возьмете ли вы тост, когда вам предложат.

– Я уже завтракала.

Он повернулся и снова заговорил через наушники.

– Она говорит, что уже завтракала!.. Я знаю… Да… А что, если… Да… Ага… Так чего вы от меня-то хотите? Силой ей этот тост в глотку затолкать, что ли?! Дааххх… Ага… Я знаю… Да… Да… Хорошо.

Он снова обернулся ко мне.

– А если вместо мармелада джем?

– Да я не особенно люблю тосты, – сказала я ему, не слишком кривя душой, хотя, честно говоря, в присутствии Брэкстона и его свиты мне просто кусок в горло не лез.

– Что?

– Я сказала, что не…

– Она говорит, что не любит тосты! – раздраженно воскликнул помреж. – И что, черт побери, нам делать?

Скользом поднялся с места.

– Нонетот, да съешьте вы этот треклятый тост! У меня встреча через два часа!

– А у меня турнир по гольфу! – подхватил Брэкстон.

Я вздохнула. Слабая надежда повернуть хоть что-то в этом шоу по-своему угасла.

– Мармелад на ваши планы никак не повлияет, сэр? – спросила я Брэкстона, который что-то пробурчал и снова сел. – Хорошо. Намажьте мармеладом, только не переусердствуйте с маслом.

Помреж расплылся в улыбке, словно я спасла его от увольнения – а может, так оно и было, – и все закрутилось по новой.

– Не хотите ли попробовать тост? – спросил Выпендрайзер.

– Спасибо.

Я откусила маленький кусочек. Все так настороженно смотрели на меня, что я решила облегчить им жизнь.

– Действительно, очень вкусно.

Помреж восторженно поднял вверх большой палец и промокнул лоб платком.

– Хорошо, – выдохнул Выпендрайзер. – Продолжим. Сначала я хотел бы задать вам вопрос, который не дает покоя буквально всем. Как вам удалось попасть внутрь «Джен Эйр»?

– Это легко объяснить, – начала было я. – Понимаете ли, мой дядя Майкрофт изобрел устройство, которое окрестил Прозопорталом…

Скользом кашлянул. Я просто нутром почувствовала, что он сейчас скажет, и выругала себя за наивность. Как меня угораздило поверить, будто шоу Эдриена Выпендрайзера идет без цензуры! В конце концов, я ведь ТИПА-агент, а не школьница.

– Мисс Нонетот, – начал Скользом, – может, вы не в курсе, но деятельность вашего дяди до сих пор проходит под грифом «секретно», причем этот гриф присвоен ей еще в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Лучше бы вам не упоминать ни о нем, ни о Прозопортале.

– Стоп! – взвыл помреж.

Выпендрайзер на минуту задумался.

– Можем мы поговорить о том, как Аид похитил рукопись «Мартина Чезлвита»?

– Дайте прикинуть, – отозвался Скользом и после короткой паузы выдал: – Нет.

– Мы не хотим, чтобы люди об этом задумывались, – изрек Марат.

Все подпрыгнули от неожиданности: до сих пор он не проронил ни слова.

– Извините? – переспросил Скользом.

– Ничего, – ответил оперативник Хроностражи. В этот момент ему на вид перевалило за шестьдесят. – Просто что-то я немного преждевременно состарился.

– Можем мы поговорить об успешном возвращении Джен в книгу? – устало спросила я.

– Вынужден повторить вышесказанное, – прорычал Скользом.

– А о том, как мы с Безотказэном попали во временную воронку на шоссе?

– Нам ни к чему, чтоб люди думали, будто это просто, – сказал Марат, которому уже стало двадцать с небольшим. – Если граждане сочтут, что у Хроностражи легкая работа, они утратят к нам доверие.

– Вот именно, – поддержал его Скользом.

– Может, тогда лучше вы сами дадите интервью? – спросила его я.

– Эй! – вскочил он, грозя мне пальцем. – Оставьте свои шуточки, Нонетот! Помните, что вы – ТИПА-офицер при исполнении. Вы здесь не для того, чтобы рассказывать свою правду!

Выпендрайзер беспокойно глянул на меня. Я подняла брови и пожала плечами.

– Послушайте, – резким тоном сказал ведущий, – если я собираюсь брать интервью у мисс Нонетот, то я должен задавать ей вопросы, которые хочет услышать публика!

– Бога ради! – любезнейшим тоном ответил Скользом. – Спрашивайте о чем хотите! Свобода слова защищена законом, и ни ТИПА, ни «Голиаф» никоим образом не собираются вам препятствовать! Мы здесь только для того, чтобы наблюдать, комментировать и разъяснять.

Выпендрайзер понял Скользома, а Скользом понял, что Выпендрайзер его понял. Я понимала, что и Скользом, и Выпендрайзер понимают, что я тоже понимаю. Выпендрайзер занервничал и немного засуетился. Уверения Скользома, будто ведущий может делать что угодно, являлись чем угодно, только не позволением делать что угодно. «Голиафу» достаточно шепнуть словечко руководству «ЖАБ-ньюс», и Выпендрайзер отправится вести «Мир овец» на Лервикском телевидении, а ему этого не хотелось. Совсем не хотелось.

Некоторое время мы с моим визави сидели молча, пытаясь выдумать тему для разговора, которая не попадала бы в рамки этих широких ограничений.

– А как насчет неоправданно завышенных цен на сыр? – поинтересовалась я.

Это была шутка, но Скользом и компания чувством юмора не отличались.

– У меня нет возражений, – пробормотал Скользом. – У вас?

– Нет, – сказал Дэррмо-Какер.

– У меня тоже, – добавила Санти.

– А у меня есть! – сказала женщина, до того тихонько сидевшая в углу.

Одетая в твидовую юбку и кардиган с джемпером из однотонной шерсти, она говорила четко, со столичным произношением. На шее у нее красовалась нитка жемчуга.

– Позвольте представиться, – произнесла дама громким скрипучим голосом. – Миссис Джингл Белле, правительственный наблюдатель на телевидении. – Она набрала в грудь воздуху и продолжила: – Так называемые завышенные цены на сыр в настоящее время являются весьма спорным вопросом. Любые упоминания о них могут рассматриваться как подстрекательство.

– Цены на твердые сыры выросли на пятьсот восемьдесят семь процентов, а на сыры с плесенью – на все шестьсот двадцать! – возмутилась я. – Чеддер «классик голд ориджинал» стоит девять фунтов тридцать два пенса за полкило, а бодминовский молекулярно-нестабильный бри – почти десять! Что творится?

Остальные, внезапно заинтересовавшись сырной проблемой, дружно воззрились на миссис Белле в ожидании объяснений. На краткий миг – возможно, единственный в жизни – мы стали единым фронтом.

– Я понимаю ваши тревоги, – ответила опытная защитница правительственных начинаний, – но мне кажется, вы заметите, что цены на сыр, с тех пор как их неуклонно повышают, на самом деле снизились по отношению к показателю розничных продаж последних лет. Вот, посмотрите. – Она продемонстрировала мне фотографию симпатичной старушки на костылях. – Если вы станете эгоистично требовать снижения цен на сыр, старушки вроде актрисы на этой фотографии останутся без эндопротезов бедра и будут обречены страдать от сильных болей.

Она сделала паузу, чтобы все могли обдумать ее слова.

– Министр финансов считает, что население не вправе влиять на экономическую политику, но готов облегчить положение инвалидов, испытывающих особенно сильную боль, и предоставить им талоны на сыр в местных муниципалитетах.

– Итак, – с улыбкой сказал Выпендрайзер, – сырная тема еще не созрела для публичного обсуждения?

– Кстати, он может поднять цены на заварной крем, – добавила миссис Белле, пропустив каламбур мимо ушей. – Пудинговое лобби не так… я бы сказала… не столь воинственно.

– Еще не созрела, – снова повторил Выпендрайзер, чтобы уж теперь-то все наверняка его услышали. – Не созрела… да ладно. В жизни такой чуши не слышал. И я не стану делать какой-то дерьмовый кусок сыра предметом шоу Эдриена Выпендрайзера!

Миссис Белле чуть покраснела и, тщательно подбирая слова, произнесла:

– Если за вашим шоу последует очередная сырная забастовка, мы очень тщательно подойдем к вопросу о возложении ответственности.

При этих словах она посмотрела на представителя «Голиафа». И Дэррмо-Какер, и Выпендрайзер уловили скрытый смысл ее слов. Я решила, что с меня довольно.

– Я тоже не желаю говорить о сыре, – вздохнула я. – Так о чем я могу говорить?

Все озадаченно переглянулись. Тут Скользома осенило, и он, щелкнув пальцами, воскликнул:

– Слушайте, а у вас же дронт есть, правда?

Глава 2.

Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств

Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств (ТИПА) фактически самовольно взяла на себя полицейские обязанности в случаях, которые регулярные силы охраны правопорядка посчитали для себя чересчур странными либо излишне специфичными. В общей сложности в ТИПА-Сети насчитывалось тридцать два отдела, начиная с самого прозаического Садонадзорного управления (ТИПА-32), продолжая отделом литературных детективов (ТИПА-27) и транспортным управлением (ТИПА-21) и кончая всеми отделами выше (вернее, ниже) уровня ТИПА-20, любая информация о которых была строго засекречена, хотя абсолютно все знали, что, например, №12 присвоен Хроностраже, а №1 – чему-то вроде внутренней полиции самой ТИПА-Сети. Чем занимались остальные отделы, всегда терялось в области догадок. Но одно известно наверняка: практически все оперативные агенты Сети – в прошлом военные или полицейские. Оперативники редко уходят со службы по окончании испытательного срока. Есть поговорка: «В ТИПА-Сети испытательный срок – вся жизнь».

МИЛЬОН ДЕ РОЗ. Краткая история сети тективно-интрузивных правительственных агентств (исправленная)

Наступило утро после показа «Шоу Эдриена Выпендрайзера». Я посмотрела минут пять, стало мне тошно, и я кинулась вверх по лестнице наводить порядок в ящиках с бельем. Я раскладывала все носки по цвету, размеру и как бог на душу положит, пока Лондэн не доложил мне, что передача кончилась и можно спуститься. Это было последнее публичное интервью, на которое я согласилась, но Корделия о поставленном мной условии, похоже, забыла. Она по-прежнему осаждала меня, уговаривая то выступить на литературном фестивале, то появиться в качестве приглашенной звезды в сериале «Морж-стрит, 65», то даже посетить один из неформальных вечеров президента Формби с пением под гавайскую гитару. Многочисленные библиотеки и частные охранные фирмы упрашивали меня стать либо «действительным членом», либо «консультантом по безопасности». Самым трогательным из полученных мной писем оказалось послание сотрудников провинциальной библиотеки, в котором меня просили приехать и почитать для стариков, на что я с радостью согласилась. Но сама ТИПА-Сеть, организация, которой я отдала большую часть жизни, сил и энергии, даже не заикалась о повышении. Я как служила в ТИПА-27, так и буду служить, пока начальство обо мне не вспомнит.

– Твоя почта! – объявил Лондэн, пристраивая на кухонном столе кипу корреспонденции.

Больше всего писем в эти дни приходило от фанов, и послания попадались весьма странные. Я наугад открыла конверт.

– Мне ревновать? – спросил мой супруг.

– Давай немного повременим с разводом. Это опять трусы просят.

– Я пошлю ему пару своих, – осклабился Лондэн.

– А что в том пакете?

– Запоздавший свадебный подарок. Это… – Он с любопытством оглядел странный вязаный предмет. – Это… нечто.

– Отлично, – ответила я. – Как раз то, о чем я всегда мечтала. Что ты делаешь?

– Пытаюсь научить Пиквика стоять на одной лапе.

– Дронты дрессировке не поддаются.

– Думаю, за зефир он сделает все, что угодно. А ну, Пиквик, давай, изобрази «ласточку»!

Лондэн – писатель. Я и мой брат Антон познакомились с ним в Крыму. Лондэн вернулся домой без ноги, но живой, а мой брат так там и остался, упокоившись навеки в уютной могиле на военном кладбище близ Севастополя. Я открыла письмо и прочла вслух:

Дорогая мисс Нонетот!

Я один из самых горячих ваших поклонников. Мне кажется, я должен сообщить вам, что, по-моему, Дэвид Копперфильд не такой уж невинный агнец. На самом деле он убил свою жену Дору Спенлоу, чтобы, жениться на Агнессе Уикфилд. Предлагаю эксгумировать останки мисс Спенлоу и провести анализ на ботулизм или наличие мышьяка.

К слову, вас никогда не удивляло, как по-разному Гомер относится к собакам в «Илиаде» и «Одиссее»? Может быть, когда он закончил «Илиаду» и еще не начал «Одиссею», ему подарили щенка? И еще: по-моему, джойсовский «Улисс» занудный и непонятный, а вы как думаете? И почему в романах Хемингуэя никогда не описываются запахи?

– Похоже, каждый хочет, чтобы ты обследовала его любимую книгу, – заметил Лондэн, обняв меня за шею и заглядывая мне через плечо так, что его щека прикоснулась к моей.

Я вздрогнула.

Он прошептал мне прямо в ухо:

– Коли на то пошло, может, попытаешься сделать так, чтобы Тэсс[1] оправдали, а Макса де Винтера[2] осудили?

– Ну вот! И ты туда же!

Я вынула у него из руки зефир и съела – к великой печали и ужасу Пиквика. Лондэн взял из коробки еще одну зефирину и продолжил свое занятие.

– Лапу, Пиквик! Подними лапу!

Пиквик таращился на Лондэна, точнее, на зефир в его руке и чихать хотел на всякое циркачество.

Я сунула письмо обратно в конверт, допила кофе, встала и надела жакет.

– Удачи тебе, – сказал Лондэн, провожая меня до двери. – Не дерись с другими детишками. Не царапайся и не кусайся.

– Обещаю вести себя примерно, честное слово.

Я обняла его за шею и поцеловала.

– М-м, – промурлыкала я. – Как сладко!

– Я старательно тренировался на той милашке из пятьдесят шестого дома. Ты же не против?

– Совсем нет, – ответила я, еще раз его поцеловав, – если только ты не против расстаться со второй ногой.

– Ладно. Думаю, отныне я стану практиковаться исключительно на тебе.

– Очень на это рассчитываю. Ой, Лонди!

– М-да?

– Не забудь: сегодня провожаем на пенсию Майкрофта.

– Не забуду.

Мы попрощались, и я пошла по садовой дорожке, крикнув: «Доброе утро!» миссис Артуро, которая все это время глазела, как мы обнимаемся.

Стояла поздняя осень – или ранняя зима, точно не помню. Погода была мягкой и безветренной, на деревьях кое-где еще оставались бурые листья, а иногда выдавались почти весенние дни. Подвигнуть меня поднять откидной верх «спидстера» могли только по-настоящему серьезные холода, так что я поехала в штаб-квартиру местного ТИПА-филиала, предоставив ветру играть моими волосами под мелодии радиостанции «Уэссекс-FM». По всем каналам обсуждались грядущие выборы, а противоречивые толки о ценах на сыр, как всегда перед подобными мероприятиями, внезапно сделались предметом яростных дискуссий. Просочился слушок, что «Голиаф» объявит себя «лучшей мировой корпорацией» десятый год подряд, а Россия на переговорах по Крыму потребует в качестве репарации графство Кент. В спортивных новостях сообщалось, что Обри Буженэн вывел местную крокетную команду «Суиндонские молотки» на «Суперкольцо-85», разбив в пух и прах «Редингских громил».

Я въехала в Суиндон в утреннем потоке машин и припарковалась на заднем дворе штаб-квартиры ТИПА. Здание было выстроено в тяжелом немецком стиле, без всяких затей. Возводили его второпях, во время оккупации, и на фасаде до сих пор виднелись боевые шрамы, оставшиеся после освобождения Суиндона в тысяча девятьсот сорок девятом. Здесь располагалась большая часть местных ТИПА-отделов, но не все. Наше подразделение по истреблению вампиров и вервольфов курировало также Рединг и Солсбери. В свою очередь солсберийский отдел по борьбе с кражами произведений искусства курировал наш район. И вроде бы такая система работала вполне успешно.

– Привет! – окликнула я молодого человека, который вытаскивал из багажника машины картонную коробку.

–_ А?.. Ой, здрасьте, – с запинкой отозвался он оставив в покое коробку и пожимая мне руку. – Джон Смит. «Хренморковка».

– Какое необычное имя. Я Четверг Нонетот.

– О! – Он с интересом посмотрел на меня. К моему величайшему сожалению, теперь меня, кажется, знали все.

– Да, – ответила я, подхватывая несколько больших картонных коробок, – та самая Четверг Нонетот. А что такое «Хренморковка»?

– Садо- и огородонадзорное управление, – растолковал мне Джон по пути к зданию. – ТИПА-32. Я тут обустраиваю кабинет. В последнее время чересчур много косильщиков развелось. Комитет бдительного надзора за пампасной травой просто с цепи сорвался – некоторым пампасная трава, понятное дело, мозолит глаза, но в ней нет ничего противозаконного.

Мы показали дежурному сержанту удостоверения и поднялись по лестнице на третий этаж.

– Что-то я об этом слышала, – пробормотала я. – А в этом не замешана Ассоциация противников живых изгородей, туи и кипарисов?

– Да вроде нет, – ответил Смит, – но я отслеживаю все связи.

– И сколько народу в вашем отделе?

– Если считать меня – один человек, – усмехнулся Смит. – Думаете, ваш отдел самый малобюджетный во всем ТИПА? Тогда прикиньте: у меня полгода на то, чтобы разобраться с газонокосильщиками, взять под контроль горец японский и найти подходящее множественное число для слова «фейхоа».

Мы прошли по коридору и попали в небольшую комнату, где прежде ютился ТИПА-31, отдел надзора за воспитанием хорошего вкуса. Его распустили месяц назад, когда он выдвинул предложение о законодательном запрещении облицовки искусственным камнем, картинок с изображением плачущих клоунов и ковров с цветочным узором. Предложение провалилось в палате лордов. Я поставила на стол коробки, которые помогла донести, посоветовала остановиться на «фейхоа», пожелала Смиту удачи и удалилась, а он принялся распаковывать свое добро.

Не успела я миновать кабинет ТИПА-14, как услышала у себя за спиной пронзительный вопль:

– Четверг! Четверг, хо-хо! Давай сюда!

Я вздохнула. Корделия Торпеддер быстро настигла меня и горячо обняла.

– Шоу Выпендрайзера – просто жуть какая-то, – сказала я ей. – Ты обещала, что не будет никакой цензуры! А в итоге мне пришлось рассказывать о дронтах, о моей машине и о чем угодно, кроме «Джен Эйр»!

– Ты была просто сногсшибательна! – восторженно затараторила она. – Я договорилась еще о нескольких интервью на послезавтра!

– Больше никаких интервью, Корделия.

Она разом сникла.

– Не понимаю.

– Какое слово во фразе «Больше никаких интервью» тебе непонятно?

– Не надо так, Четверг, – ответила она, широко улыбаясь. – У тебя отличный пиар, поверь мне, а организации, стараниями которой люди то и дело получают травмы, сходят с ума, седеют раньше времени или, если повезет, просто отправляются на тот свет, необходима каждая кроха положительного пиара!

– Да неужели мы доставляем столько неприятностей? – удивилась я.

Торпеддер скромно потупилась.

– Выходит, я не самый плохой специалист по пиару, – заявила она, затем быстро добавила: – Но если кто-то случайно попадает под перекрестный огонь, нам всем достается по полной программе.

– Возможно, – ответила я, – но факт остается фактом: ты говорила, что шоу Выпендрайзера – последнее.

– А! Но ведь я еще говорила, что шоу Выпендрайзера пойдет без цензуры. Так ведь? – с милой улыбочкой заметила Корделия, демонстрируя убийственную способность находить лишенные всякой логики аргументы.

– Как ни крути, Корделия, ответ прежний – нет.

С отстраненным любопытством я наблюдала за тем, как Торпеддер несет какую-то стандартную околесицу, подпрыгивая на месте, корча умильные рожицы, ломая руки, надувая щеки и возводя очи горе.

– Хорошо, – вздохнула я, – слушаю. Чего ты от меня хочешь?

– Понимаешь, мы устроили викторину! – возбужденно выпалила Корделия.

– Да неужели? – с подозрением спросила я, гадая, что может быть тупее «Выиграй мамонта», как на прошлой неделе. – И что за викторина?

– Йу, мы решили, неплохо будет, если ты встретишься с несколькими простыми гражданами, победителями викторины, персонально с ними побеседуешь…

– Мы решили? Послушай, Корделия…

– Дилли! Зови меня Дилли, Четверг, мы ведь друзья!

Она поняла мое красноречивое молчание и добавила:

– Ну, тогда Корде. Или Делия. Как насчет Торпедди? В школе меня обычно называли Торпедди-Пли. Можно мне называть тебя Чет?

– Корделия! – рявкнула я прежде, чем она окончательно разбилась в лепешку. – Меня этим не проймешь! Ты сказала, что интервью с Выпендрайзером последнее, и точка.

Я уже повернулась, чтоб уйти, но, когда бог наделял настырностью, Корделия Торпеддер явно стояла в очереди первой.

– Четверг, своим поведением ты оскорбляешь лично меня! Ну просто… нож в сердце!

Она судорожно попыталась нащупать у себя сердце, пригвоздив меня страдальческим взглядом. Этому взгляду она, похоже, научилась у спаниеля.

– Они ждут прямо здесь, сейчас, в столовой! Это же минутное дело, ну, десятиминутное в худшем случае! Пожалуйста-пожалуйста-ну-пожа-луйста! Я пригласила только десяток журналистов и команду телевизионщиков из редакции новостей – там почти пусто будет!

Я посмотрела на часы.

– Десять минут…

(– Четверг Нонетот!)(От создателя fb2-документа: Далее по тексту, где будет встречаться диалоги в скобках, нужно учитывать, что в книге они были оформлены в виде комментариев.)

– К-кто? Кто это?

– Кто – «кто»?

– Меня кто-то позвал. Ты не слышала?

– Нет… – удивленно ответила Корделия.

Я ощупала уши и огляделась по сторонам. Кроме нас с Корделией, в коридоре не было никого. Но я совершенно отчетливо слышала мужской голос и откровенно растерялась.

(– Мисс Нонетот? Проверка связи. Раз, два, три.)

– Вот, опять!

– Что опять?

– Да голос! Говорит прямо у меня в голове!

Я показала на висок. Корделия попятилась, испуганно глядя на меня.

– С тобой все в порядке, Четверг? Может, вызвать врача?

– Нет. Нет, все в порядке. Я просто… м-м… я просто не вынула микрофон из уха. Это, наверное, мой напарник, там было что-то вроде двенадцать-четырнадцать или десять-тридцать, в общем, какая-то цифирь… Позовешь своих победителей в другой раз. Пока!

Я бросилась по коридору к отделу литтективов. Да, конечно, микрофона у меня в ухе не было, но я не хотела, чтобы Торпеддер всюду болтала, будто я слышу голоса.

(– Если вы заняты, мисс Нонетот, мы можем поговорить позже.).

Я остановилась и огляделась по сторонам. Коридор был пуст.

– Я вас слышу, – сказала я, – но где вы?

(– Меня зовут Ньюхен. Острей Ньюхен. А кто эта необыкновенно привлекательная дама в обтягивающих розовых…)

– Это Торпеддер. Работает в пиар-отделе ТИПА.

(– Да? А она замужем?)

– Это что такое? ТИПА-служба знакомств? Что происходит?

(– Простите. Надо было сразу представиться. Я адвокат, веду ваше дело.)

– Какое такое дело? Я ничего не сделала!

(– Конечно нет! Вот вам вкратце наша стратегия защиты: вы абсолютно невиновны. Если мы сумеем убедить в этом судью, то, возможно, добьемся отсрочки рассмотрения дела.)

Я разозлилась по-настоящему. Как человеку, всю жизнь посвятившему защите закона и порядка, обвинение в чем бы то ни было – особенно в том, о чем я и понятия не имела, – казалось мне вопиющей несправедливостью.

– Ради бога, Ньюхен, в чем меня обвиняют?

– Нонетот, с вами все в порядке?

Это был командир Брэкстон Пшикс. Он только что вывернул из-за угла и с любопытством смотрел на меня.

– Да-да, сэр, – быстро придумывая объяснение, ответила я. – ТИПА-напрягометрист рекомендовал мне выплескивать любое напряжение, связанное с пережитым. Вот послушайте: «Отстань от меня, Аид, отстань!» Видите? Мне уже полегчало.

– О! – недоверчиво сказал Пшикс. – Ну, полагаю, духознатцам виднее. Интервью этого парня, Выпендрайзера, просто конфетка, правда?

По счастью, он не дал мне времени ответить и тут же продолжил:

– Слушайте, Нонетот, вы подписали фотографию для моего крестника Макса?

– Уже на вашем столе, сэр.

– Да? Очень приятно. Что еще… А, да. Эта девица из пиар-отдела…

– Мисс Торпеддер?

– Да, она самая. Она там затеяла викторину или что-то в этом роде. Вы не свяжетесь с ней?

– Это будет первым в списке моих приоритетов.

– Отлично. Ну что же, выплескивайте дальше.

– Спасибо, сэр.

Но он все не уходил. Просто стоял и таращился на меня.

– Сэр?

– Не обращайте внимания, – ответил Пшикс. – Мне просто хотелось посмотреть, помогает ли такое выплескивание стресса. Мой напрягометрист посоветовал мне заняться перекладыванием камешков или считать синие машины.

В результате я в течение пяти минут выплескивала свой стресс прямо в коридоре, вспоминая все шекспировские ругательства, а мой босс с интересом за мной наблюдал. Я чувствовала себя полной кретинкой, но лучше так, чем угодить к духознатцам.

– Забавно, – изрек наконец Пшикс и двинулся прочь.

Удостоверившись, что осталась одна, я позвала вслух:

– Ньюхен!

Тишина.

– Мистер Ньюхен, вы меня слышите? Тишина.

Я села на подвернувшуюся банкетку и свесила голову между колен. Мне было плохо, мне было жарко. И ТИПА-напрягометрист и стрессперт предупреждали меня о возможном возникновении некоего посттравматического шока от контакта с Ахероном Аидом, но я не ожидала вот таких явственных голосов в голове. Я подождала, пока в мозгах прояснится, а затем направилась не к Торпеддер с ее победителями, а к Безотказэну в комнату литтективов.

(– Мисс Нонетот, прошу прощения, я должен был ответить на звонок. Снова Порция[3] – хотела обсудить, когда лучше упомянуть о «капле крови» в речи в защиту обвиняемого. Немного вздорная девица. Ваше слушание в следующий четверг, так что готовьтесь!)

Я остановилась.

– К чему готовиться? Я ничего не сделала!

(– Отлично, Четверг! Я могу вас так называть? Делайте и впредь невинный вид, хлопайте глазами – и глазом не успеете моргнуть, как вас оправдают!)

– Нет-нет! – воскликнула я. – Мне правда непонятно, что я натворила. Где вы?

(– Я все объясню при встрече. Жаль, что приходится общаться с вами в скобках, но через десять минут я должен выступать в суде. Ни с кем не говорите о деле. Увидимся в четверг, Четверг. Забавно звучит. «В четверг, Четверг». Хм-м. А может, и не в четверг. Надо идти. Запомните: ничего никому не говорите и при случае постарайтесь узнать, есть ли у Торпеддер кто-нибудь. Ладно, пока-пока.)

– Постойте! А не стоит ли нам повидаться до слушания?

Ответа не последовало. Я приготовилась заорать снова, но из лифта вышли несколько человек, так что пришлось сдержаться. Подождала еще, но мистер Ньюхен, похоже, больше не собирался со мной беседовать, и я отправилась к литтективам, чей кабинет напоминал большую читальню в сельском доме. Каких только книг у нас не было! В результате многолетних перехватов нелегальных тиражей мы собрали огромную библиотеку. Мой напарник Безотказэн Прост уже сидел за столом, как всегда опрятным до омерзения. Одевался Безотказэн консервативно и уступал мне по возрасту, хотя служил в ТИПА намного дольше. Официально он был старше званием, но мы никогда не соблюдали субординацию – работали на равных, хотя каждый в своем стиле: спокойствие и дотошность Безотказэна резко контрастировали с моей импульсивностью. И получалось неплохо.

– Доброе утро, Безотказэн.

– Привет, Четверг. Вчера вечером видел тебя по телику.

Я сняла пальто, села и занялась просмотром телефонограмм.

– И как я выглядела?

– Отлично. Они ведь так и не дали тебе ничего сказать про «Джен Эйр»?

– Свобода средств массовой информации взяла отгул.

Он понял и мягко улыбнулся.

– Не бойся, когда-нибудь вся история выплывет наружу. С тобой все нормально? У тебя какой-то взволнованный вид.

– Все хорошо, – ответила я, плюнув на телефонограммы. – Но вообще-то нет. Я слышу голоса.

– Это все стресс, Четверг. Бывает. Или что-то особенное?

Я встала сварить кофе, и Прост пошел за мной.

– Да какой-то адвокат по имени Острей Ньюхен. Уверял, будто представляет меня в суде. Еще?

– Нет, спасибо. В каком деле?

– Не сказал.

Я налила себе большую чашку кофе. Безотказэн задумался.

– Похоже на комплекс вины, Четверг. Нам по работе иногда приходится…

Он замолк, дожидаясь, пока мимо нас пройдут два литтектива, обсуждавшие достоинства недавно обнаруженного палиндрома из семидесяти восьми слов, причем осмысленного. Затем продолжил:

– …приходится скрывать свои чувства, держать все в себе. Ты смогла бы убить Аида по трезвом размышлении?

– Как раз потому и смогла, что пребывала в здравом уме и твердой памяти, – ответила я, понюхав молоко. – Он мне ночью во сне не является, а вот о несчастной Берте Рочестер я иногда вспоминаю.

Мы вернулись к себе и сели за свои столы.

– Может, как раз из-за этого, – предположил Безотказэн, рассеянно разгадывая кроссворд в «Сове». – Может, ты в глубине души хочешь, чтобы на тебя возложили ответственность за эту смерть. Крометти мне после своей гибели несколько недель являлся. Я все думал, мне ведь следовало быть рядом, прикрыть его… но меня там не оказалось.

– Как ты справляешься с кроссвордом?

Он протянул его мне, и я мимоходом глянула на ответы.

– Что такое «центонность»? – спросила я.

– Это…

– Ага, вот вы где! – прогрохотал голос.

Мы обернулись и увидели выходящего из своего кабинета Виктора Аналогиа, главу суиндонских литтективов с незапамятных времен, бодрого старичка лет семидесяти с лысеющим лбом и брюшком, которые гарантировали их обладателю роль Санта-Клауса на каждой рождественской ТИПА-вечеринке. Несмотря на веселый нрав, он при необходимости мог быть тверже стали и служил прекрасным буфером между ТИПА-27 и Брэкстоном Пшиксом – законченным служакой. Аналогиа неуклонно отстаивал нашу независимость и относился к подчиненным словно к членам семьи, а мы просто молились на него.

– Как пиар-кампания, Четверг?

– Зануднее Спенсера, сэр.

– Даже так? Видел тебя вчера вечером по телику. Все куплено, да?

– В какой-то мере.

– Извини, что прервал ваш разговор, но это важно. Взгляни-ка на этот факс.

Он протянул мне листок бумаги, и Безотказэн стал читать у меня через плечо.

– Бред какой-то, – сказала я, отдавая факс. – Какая выгода Совету по продаже тостов нас спонсировать?

Виктор пожал плечами.

– Понятия не имею. Но если им некуда девать деньги, то нам-то они точно пригодятся.

– И что вы собираетесь предпринять?

– Брэкстон встречается с ними днем. Он с восторгом ухватился за эту идею.

– Что неудивительно.

Жизнь Брэкстона Пшикса вращалась вокруг бюджета нашего отделения. Бюджет для него был дороже всего на свете. Если кто-то из нас смел хотя бы задуматься о сверхурочной работе, не сомневайтесь, у Брэкстона всегда был готов ответ, а именно: «Нет». По слухам, он потребовал в столовой, чтобы нам на обед давали порции поменьше. С тех пор в конторе его называли Кот Наплакал – за глаза, разумеется.

– Вы выяснили, кто пытался подделать и продать утраченный финал байроновского «Дон Жуана»? – спросил Виктор.

Безотказэн показал ему черно-белый снимок: какой-то человек бежал к машине, припаркованной где-то в районе эллингов. Преступник был одет в так называемом байроническом стиле, который последнее время вошел в моду не только среди поклонников Байрона.

– Наш первый подозреваемый по имени Байрон2.

Виктор внимательно посмотрел на снимок, сначала через стекла очков, затем поверх.

– Значит, Байрон номер два, да? И сколько же сейчас Байронов?

– На прошлой неделе зарегистрировали Байрона2620, – сказала я. – Мы следили за Байроном2 целый месяц, но он хитрая бестия. Никак не удается доказать его авторство в поддельных фрагментах «Неба и земли».

– А подслушивали?

– Хотели, но судья сказал, что хотя сделать себе операцию, дабы хромать подобно своему кумиру, довольно дикая выходка со стороны подозреваемого, а то, что его сводная сестрица от него забеременела, – вообще мерзость, однако все это свидетельствует лишь о помешательстве на почве восхищения Байроном, но не доказывает намерения совершить подлог. Хорошо бы взять его с поличным, но сейчас он отправился в круиз по Средиземноморью. Попробуем получить ордер на обыск, пока он странствует.

– Значит, на сегодняшний день вы не слишком заняты?

– Вы это к чему?

– Ну, – начал Виктор, – появилась пара новых подделок «Карденио». Я понимаю, для вас это мелочь, но она поможет Брэкстону в его треклятой статистике раскрываемости. Может, посмотрите?

– Конечно, – ответил Безотказэн, не сомневавшийся в моем согласии. – Адреса есть?

Аналогиа протянул нам листок бумаги и пожелал удачи. Мы встали и направились к двери. Прост на ходу внимательно просматривал список.

– Ну, что же, начнем с Роузберри-стрит, – пробормотал он. – Это ближе всего.

Глава 3.

Освобожденный «Карденио»

Пьеса «Карденио» была исполнена при дворе в 1613 году. В книжном регистре 1653 года она значилась как пьеса «мистеров Флетчера и Шекспира», а в 1728 году Теобальд Льюис опубликовал свою пьесу «Двойной обман», которая, как он утверждал, была написана им на основе старого экземпляра «Карденио». Учитывая художественный уровень «Двойного обмана», категорически не дотягивающий до уровня шекспировских пьес, и отказ Льюиса показать оригинальное издание, данное утверждение весьма сомнительно. В «Дон Кихоте» Сервантеса имя Карденьо носил Оборванец Жалкого Образа, влюбленный в Лусинду. Возможно, шекспировская пьеса написана на тот же сюжет. Однако мы никогда этого не узнаем. До нас не дошло ни единого отрывка.

МИЛЬОН ДЕ РОЗ. «Карденио»: здравствуй и прощай!

Через несколько минут мы свернули на застроенную небольшими типовыми домиками улочку в районе крокетного стадиона на тридцать тысяч мест.

Все эти штучки с «Карденио» являлись бородатым анекдотом литературного мира и служили питательной средой для жуликов от литературы. Поскольку из наследия Шекспира найдено всего пять автографов, три страницы черновиков «Сэра Томаса Мора» и фрагмент рукописи «Короля Лира», то все, что хотя бы косвенно относится к Шекспиру и его времени, пахло большими деньгами. Для мелких антикваров поиск «Карденио» равнялся поискам Святого Грааля, лотерее с крупнейшим выигрышем на кону.

Мы позвонили в дверь дома номер двести шестнадцать. Нам открыла крупная румяная женщина средних лет, явно только что от парикмахера. Кошмарное платье, усеянное изображениями Просперо, могло служить выходным нарядом только подобной особе.

– Миссис Хатауэй34?[4]

– Да…

Мы показали ей свои жетоны.

– Прост и Нонетот, суиндонское отделение литтективов. Это вы звонили нам утром?

Миссис Хатауэй34 просияла и радостно пригласила нас войти. Все стены в доме были увешаны изображениями Шекспира – от вставленных в рамочку афишек до гравюр и сувенирных тарелочек. Книжные полки ломились от бесчисленных томов по шекспироведению, на кофейном столике красовались тщательно разложенные редкие старые издания еженедельника Шекспировской Федерации «Мы любим Вилли», а в углу комнаты маячил прекрасно восстановленный «Говорящий Уилл» тридцатых годов. Не вызывало сомнений, что перед нами серьезная фанатка. Не настолько чокнутая, чтобы изъясняться только цитатами из пьес, но уже близко к тому.

– Не желаете ли чашечку чая? – спросила миссис Хатауэй34 и торжественно водрузила на проигрыватель древнюю грампластинку на семьдесят восемь оборотов с записью сэра Генри Ирвинга, который читал монолог Гамлета так невнятно, словно жевал при этом носок.

– Нет, спасибо, мэм. Вы сказали, у вас есть экземпляр «Карденио»?

– Конечно! – вскричала она, а затем, подмигнув, добавила: – Наверное, эта новость для вас как гром среди ясного неба, а? Еще бы, потерянная пьеса Уилла!

Я не стала ей говорить, что на нас чуть ли не каждую неделю валится очередной «Карденио».

– Мы просто не могли в себя прийти от изумления, миссис Хатауэй34.

– Зовите меня Энн34! – улыбнулась женщина и, выдвинув ящик письменного стола, бережно извлекла оттуда книгу в розовой оберточной бумаге.

С благоговением водрузила она свое сокровище на стол перед нами.

– Я купила ее на прошлой неделе на распродаже вещей из частного дома, – доверительно сообщила нам миссис Хатауэй34. – Наверное, владелец и не подозревал, что у него среди непрочитанных романов Дафны Фаркитт и ветхих номеров ежемесячника «Лучшие старинные тосты» скрывалась давно утраченная шекспировская пьеса.

Она подалась вперед.

– Представляете, она досталась мне за бесценок. По-моему, это самая важная находка с тех пор, как был обнаружен фрагмент «Короля Лира», – радостно продолжала хозяйка, сложив руки на груди и с обожанием глядя на гравюрный портрет Барда над камином. – Тот фрагмент написан рукой Уилла и содержит только две строфы диалога Лира и Корделии. Его продали на аукционе за миллион восемьсот тысяч! Подумать только, сколько может стоить «Карденио»!

– Подлинный «Карденио» был бы просто бесценен, мэм, – вежливо заметил Безотказэн, подчеркивая слово «подлинный».

Я отложила книгу. Мне уже хватило.

– Жаль разочаровывать вас, миссис Хатауэй34

– Энн34! Зовите меня Энн34!

– …Энн34! Мне жаль, но вынуждена сообщить вам, что это, по-видимому, подделка.

Она не слишком обиделась.

– Вы уверены, дорогая? Вы ведь совсем немного прочли.

– Боюсь, что так. Рифма, размер и даже грамматика не соответствуют ни одной из известных шекспировских пьес.

На некоторое время повисла тишина. Хатауэй34 переваривала мои слова, нахмурившись и прикусив губу. Ее внутренние борения можно было наблюдать невооруженным глазом. Наконец, как это нередко случается, упрямство взяло верх над здравым смыслом, и она агрессивно заявила:

– Уилл умел блестяще менять стиль, мисс Нонетот! И вряд ли некоторое отступление от канонов способно помешать идентификации!

– Вы меня не поняли, – возразила я как можно тактичнее. – Это нельзя назвать даже хорошей подделкой.

– Ну и что! – с видом оскорбленной невинности провозгласила Энн34 и выключила Генри Ирвинга, словно в наказание нам. – Такая идентификация, как всем известно, чрезвычайно сложна. Я обращусь к другому специалисту!

– Это ваше право, мэм, – ответила я, – но любой специалист скажет вам то же самое. И дело даже не в стилистике. Видите ли, Шекспир не писал на бумаге в линеечку шариковой ручкой. А даже если бы и писал, то очень сомнительно, что он отправил бы Карденио разыскивать Люсинду в горах Сьерра-Морены на открытом «рейнджровере» под хиты группы «Крутая четверка».

– Бог ты мой! – ахнул Безотказэн, возмущенный наглостью фальсификатора. – Там прямо так и написано?

Я протянула ему рукопись, он глянул и хихикнул. Но миссис Хатауэй34 и слышать ничего не хотела.

– И что? – сердито ответила она. – В «Юлии Цезаре» полным-полно часов, хотя их изобрели значительно позднее. Должно быть, и «рейнджровер» точно так же был введен Шекспиром в пьесу, это всего лишь литературный анахронизм!

Я любезно улыбнулась и направилась к выходу.

– Мы были бы очень признательны, если бы вы согласились прийти к нам и написать, как к вам попала рукопись. Мы покажем вам фотографии, и, возможно, вы сумеете опознать того, кто состряпал эту подделку.

– Чушь! – надменно заявила дама. – Я найду другого специалиста. Если понадобится – третьего, четвертого, – неважно! Всего доброго, господа полицейские!

Она выпроводила нас вон и захлопнула дверь у нас за спиной.

– Дуракам закон не писан, – пробормотал Безотказен, пока мы шли к машине.

– Это точно. Однако интересное кино!

– То есть?

– Не оборачивайся. На дороге стоит черный «понтиак». Он торчал у здания ТИПА, когда мы уезжали.

Садясь в машину, Прост мельком взглянул в ту сторону.

– Твое мнение? – спросила я его, после того как он захлопнул дверцу.

– «Голиаф»?

– Возможно. Наверное, до сих пор с ума сходят из-за потерянного в «Вороне» Джека Дэррмо.

– Лично я отказываюсь страдать бессонницей по этому поводу, – ответил мой напарник, выруливая на главную дорогу.

– Согласна.

В зеркале заднего обзора я заметила едущий за нами черный автомобиль – от нас его отделяли четыре другие машины.

– Хвост по-прежнему на месте? – поинтересовался Безотказэн.

– Ага. Давай выясним, что им нужно. Сверни налево… Теперь еще налево и высади меня. А сам остановись ярдов через сто.

Безотказэн свернул с главной дороги на узкую улочку между жилыми домами, высадил меня, как я и просила, быстро свернул в очередной переулок и остановился, перекрыв проезжую часть. Я нырнула за припаркованную машину. Громадный «понтиак» проехал мимо меня и резко затормозил, когда Безотказэн дал задний ход. Я постучала в тонированное стекло и показала жетон. Водитель остановился и опустил стекло.

– Четверг Нонетот, ТИПА-27. Почему вы преследуете нас? – требовательно спросила я.

И водитель, и пассажир были гладко выбриты и одеты в черные костюмы. В подобном виде расхаживали только голиафовцы… а также ТИПА-агенты. Водитель тупо смотрел на меня несколько мгновений, а затем принялся заученно оправдываться:

– Похоже, мы не туда свернули, мисс. Вы не скажете, как проехать в торговый центр «Пит и Дейв: все для дронтов»?

Неуклюжая легенда не сбила меня с толку, однако позволила с облегчением улыбнуться, поскольку теперь стало ясно: в «понтиаке» сидели мои ТИПА-коллеги.

– Почему бы вам просто не представиться? Это многое упростит, уверяю вас.

Мужчины переглянулись, покорно вздохнули и показали мне свои жетоны. Они оказались из ТИПА-5, того самого отдела розыска и задержания, который охотился за Аидом.

– Вы из ТИПА-5? Коллеги покойного Тэмворта?

– Я Кроуви, – назвался водитель. – А это мой напарник Ффарш. ТИПА-5 переподчинено.

– Вот как? Значит, гибель Ахерона Аида признана официально?

– Ни одно из дел ТИПА-5 не считается полностью закрытым. Ахерон только третий в списке опаснейших преступников мира, мисс Нонетот.

– Тогда что или кого вы выслеживаете на сей раз?

Похоже, они предпочитали задавать вопросы, а не отвечать на них.

– Ваше имя всплыло в ходе предварительного расследования. Скажите, с вами в последнее время ничего странного не происходило?

– Странного?

– Необычного. Отклоняющегося от привычного хода вещей, чего-нибудь выбивающегося из обычных рамок, чего-нибудь чрезвычайно удивительного.

Я на миг задумалась.

– Нет.

– Ладно. – Ффарш явно торопился закончить разговор. – Если что случится, позвоните, пожалуйста, по этому номеру.

Я взяла карточку, пожелала им удачи и вернулась к Безотказэну.

Вскоре мы уже катили на север по Сиренчестер-роуд. «Понтиак» пропал. Я рассказала Безотказэну о нашей беседе, он поднял брови и заметил:

– Звучит зловеще. Не так-то легко переплюнуть Аида.

– Не верится, да? Кстати, куда мы едем?

– В Скокки-Тауэрс.

– Да? – изумилась я. – Неужели такой достойный и почтенный джентльмен, как лорд Скокки-Маус, может иметь отношение к этой бредовой истории с «Карденио»?

– Чтоб я знал. Брэкстон играет с ним в гольф, так что, возможно, тут замешана политика. Лучше не отлынивать, а то шеф будет выглядеть идиотом, и нам влетит по первое число.

Мы въехали в видавшие виды ржавые ворота Скокки-Тауэрс и покатили по длинной аллее, заросшей столь густо, что гравий под пышными сорняками не просматривался. Безотказэн затормозил у величественного неоготического замка, явно нуждающегося в ремонте, и навстречу нам вышел сам лорд Скокки-Маус. Он был высок, худ, седовлас и уныл. Облаченный в твидовый костюм «в елочку» аристократ держал в руках секатор и размахивал им, будто кавалерийской саблей.

– Чертова ежевика! – негодовал он, пожимая нам руки. – Посмотрите только, по дюйму в день растет, а! Упорная дрянь, все поглотит, что нам дорого, ей только волю дай! Ну прямо как анархисты, честное слово! Вы, наверное, та самая Нонетот, да? Кажется, мы встречались на венчании моей племянницы Глории – за кого она там вышла?

– За моего кузена Уилбура.

– Вспомнил. А кто был тот старый дурак, который осрамился во время танцев?

– Боюсь, что вы, сэр.

Лорд Скокки-Маус немного подумал и уставился себе под ноги.

– Господи! Неужели? Я видел вас по телевизору вчера вечером. Странные дела творятся вокруг этой книжки Бронте, правда?

– Очень странные, – согласилась я. – Это Безотказэн Прост, мой напарник.

– Как поживаете, мистер Прост? У вас, я вижу, новый «гриффин-спортинас». И как вы его находите?

– Просто: где оставляю, там и нахожу.

– Да? Ну, заходите. Вас ведь Виктор послал, правильно?

Мы последовали за шаркающим Скокки-Маусом в ветшающий дом. За дверью раскинулся огромный холл, щедро увешанный головами всяких там антилоп на деревянных щитах.

– В нашей семье было много прекрасных охотников, – сообщил Скокки-Маус. – Но сам я, видите ли, к охоте равнодушен. Отец очень любил стрелять и набивать чучела. Умирая, настоял, чтобы из него тоже сделали чучело. Да вон он стоит.

Мы с Безотказэном остановились у лестничной площадки и с интересом посмотрели на покойного графа. С любимым ружьем за плечами и верным псом у ноги, он тупо таращился в пустоту из стеклянной витрины. Мне подумалось, что, наверное, стоило бы и его голову прибить к деревянному щиту, но предлагать такое вслух, пожалуй, было невежливо. Вместо этого я сказала:

– Он выглядит очень молодо.

– Так он и умер молодым! Ему было сорок три года и восемь дней. Антилопы затоптали его насмерть.

– В Африке?

– Нет, – тоскливо вздохнул Скокки-Маус, – на шоссе А-тридцать возле Чарда. Это произошло однажды ночью в тридцать четвертом году. Отец остановил машину, увидев распростертого на дороге прекрасного самца с великолепными рогами. Вышел посмотреть, и тут, понимаете ли, ему и пришел конец. Откуда ни возьмись, появилось стадо.

– Сочувствую.

– На самом деле в этом есть некая ирония… – монотонно продолжал старик.

Безотказэн с тоской взглянул на часы.

– Но знаете, что самое странное? – не унимался граф. – Когда стадо убежало, великолепный самец тоже исчез.

– Может, он был просто оглушен? – предположил мой напарник.

– Да-да, возможно… – рассеянно ответил Скокки-Маус. – Но ведь вы пришли не ради беседы о моем отце. Идемте!

С этими словами он горделивой поступью двинулся по коридору, ведущему в библиотеку. Нам пришлось перейти на рысь, дабы не отстать. Вскоре мы очутились перед арочным входом, забранным бронированной дверью – граф явно дорожил своим собранием. Я задумчиво погладила вороненую сталь.

– Да-да, – сказал Скокки-Маус, угадав мои мысли. – Понимаете ли, старая библиотека стоит кое-каких денег, вот я и решил обеспечить ей некоторую защиту. Пусть вас не обманывает дубовая обшивка внутри – на самом деле библиотека представляет собой огромный стальной сейф.

Ничего странного в этом не было. Бодлианская библиотека[5] в наши дни укреплена не хуже Форт-Нокса, а сам Форт-Нокс переоборудован под хранение наиболее ценных книг из библиотеки Конгресса. Мы вошли, и если я ожидала увидеть расставленные в идеальном порядке книги и рукописи, то меня постигло разочарование. Помещение скорее напоминало захламленный чулан, чем хранилище знаний. Книги громоздились на столах, в коробках, а большая часть – просто на полу, стопками по десять-двенадцать в каждой. Система в их расположении отсутствовала напрочь. Зато какие это были книги! Выбранный наугад томик оказался вторым изданием «Путешествий Гулливера». Я показала его Безотказэну, а тот в свою очередь продемонстрировал мне первое издание «Упадка и разрушения»[6] с автографом.

– Но вы ведь «Карденио» купили не вчера? – спросила я, внезапно почувствовав, что графского «Карденио» рано объявлять подделкой.

– Бог мой, нет! Понимаете, мы его только вчера нашли, когда занимались каталогизацией части личной библиотеки моего прадеда Бартоломью Скокки-Мауса. А вот и мистер Свинк, мой консультант по безопасности!

В библиотеку вошел толстяк с угрюмой брылястой физиономией. Пока Скокки-Маус представлял меня и Безотказэна, мистер Свинк сверлил нас недобрым взглядом, затем положил на стол пачку грубо обрезанных страниц, сшитых в кожаную тетрадь.

– А по каким вопросам безопасности вы консультируете, мистер Свинк? – спросил Безотказэн.

– По вопросам личной безопасности и страхования, мистер Прост, – без всякого выражения проговорил толстяк. – Эта библиотека не каталогизирована и не застрахована. Лакомый кусочек для преступных банд, несмотря на все предосторожности. «Карденио» – только одна из десятка книг, которые я сейчас держу в сейфе внутри библиотеки, а она сама по себе сейф.

– Я и не думал сомневаться в вашей компетентности, мистер Свинк, – заверил его Безотказэн.

Я переключилась на рукопись. На первый взгляд она производила впечатление подлинной. Поспешно натянув хлопчатобумажные перчатки (при осмотре «Карденио» миссис Хатауэй34 у меня даже и мысли об этом не возникло), я пододвинула себе стул и стала просматривать первую страницу. Почерк очень походил на шекспировский, с петельками на «L» и «W» и с энергичными обратными росчерками у «D». К тому же правописание оказалось небезупречным – еще один хороший знак. Все указывало на подлинник, хотя мне довелось повидать много блистательных подделок. Нашлось немало литературоведов, достаточно разбиравшихся в Шекспире, истории, грамматике и правописании елизаветинских времен, чтобы состряпать фальшивку, однако ни в одной из них не было ни остроумия, ни обаяния Барда. Виктор не уставал повторять, что Шекспира по определению невозможно подделать, ведь подражание убивает вдохновенное творчество, так сказать, лишает его души. Но когда я перевернула первую страницу и прочла список действующих лиц, по спине у меня пробежали мурашки. До того дня мне пришлось прочесть где-то пятьдесят-шестьдесят «Карденио», но… Я перевернула страницу и начала читать вступительный монолог главного героя:

Любовь моя, о, если б знала ты,
Какую боль терплю…

– Это нечто вроде испанских тридцатилетних Ромео и Джульетты, но с несколькими комическими мизансценами и счастливым концом, – с готовностью объяснил Скокки-Маус. – Не хотите ли чаю?

– Что?.. Да, спасибо…

Граф объяснил, что из соображений безопасности запрет нас, а на случай, если нам что-то понадобится, в библиотеке есть звонок.

Стальная дверь захлопнулась, и мы с напарником, забыв обо всем на свете, углубились в чтение. Во вступительном монологе рыцарь Карденио рассказывал зрителям о своей утраченной возлюбленной Люсинде, о том, как после ее свадьбы с вероломным Фердинандом он бежал в горы и превратился в оборванного, жалкого бродягу…

– Господи боже! – пробормотал Безотказэн, заглядывая в текст через мое плечо, и я полностью с ним согласилась.

Подделка или нет, пьеса была великолепна. После монолога следовала ретроспекция, где Карденио и Люсинда обменивались страстными письмами. С точки зрения предполагаемой постановки это напоминало елизаветинский вариант Рока Хадсона с Дорис Дэй[7], когда каждый из них красовался в своей части экрана: Люсинда на одном краю сцены читала письмо Карденио, которое он сочинил на другом, и наоборот. Написано было не без юмора. Мы прочли о планах Карденио жениться на Люсинде, о том, как герцог просил его стать наперсником его сына Фердинанда, о безнадежной страсти Фердинанда к Доротее, о поездке в город, где жила Люсинда, и о том, как сердце Фердинанда обратилось к ней…

– Что скажешь? – спросил Безотказэн, когда мы дочитали до конца второго акта.

– Потрясающе! Никогда ничего подобного не видела!

– Итак, она настоящая?

– Думаю, да, но ведь нам случалось и ошибаться. Я скопирую фрагмент, где Карденио узнает об обмане и о намерении Фердинанда жениться на Люсинде. Пропустим его через стихоанализатор в конторе.

И мы снова с головой погрузились в чтение. Синтаксис, размер, стиль – все казалось совершенно шекспировским! Если исчезнувший на четыре сотни лет «Карденио» и правда всплыл теперь из глубины веков, следовало бы радоваться, однако я не спешила. Да, это событие взбудоражит мир, и все шекспировские фаны и шекспироведы просто свихнутся от счастья, но, с другой стороны, что-то не давало мне покоя. Мой отец говаривал: если некое предположение слишком фантастично, чтобы быть истинным, то обычно как раз оно верным и оказывается. Я поделилась своей тревогой с Безотказэном, но он был настроен менее пессимистично и заметил, что рукопись «Эдуарда II» Марло обнаружили только в тридцатые годы. Да, подобные находки случались и раньше, и все же мне было не по себе.

Чай нам так и не принесли – должно быть, граф забыл о своем обещании. Так что пока мой напарник копировал пятистраничную сцену для стихоанализатора, я от нечего делать осматривала библиотеку – кто знает, вдруг в этих залежах отыщется еще какое сокровище? В углу комнаты стоял упомянутый большой сейф, в котором, по словам Свинка, хранилось с десяток других редкостей. Я попыталась его открыть, но замок не поддался, поэтому я сделала несколько заметок для Виктора на случай, если он сочтет нужным выдать ордер на принудительное предъявление литературных ценностей. Затем я принялась слоняться по библиотеке, проглядывая книги наугад, и как раз листала сборник новелл Ивлина Во (первое издание), когда в замке повернулся ключ. Едва я успела вернуть том на место, как в дверь просунул голову хозяин имения. Лорд возбужденно заявил, что забыл о «ранее условленной встрече» и потому просит нас извинить его, но работу мы сможем продолжить только завтра. Вошел Свинк, снова запер «Карденио» в сейф, и мы следом за графом пошли по запущенному дому к выходу. Когда мы покидали особняк, к парадной двери подъехали два лимузина «бентли». Скокки-Маус торопливо попрощался с нами и зашагал к первой машине, дабы поприветствовать гостя.

– Ишь ты! – присвистнул Безотказэн. – Гляди-ка, кто пожаловал!

Из машины в сопровождении двух великанов-охранников вышел молодой человек. Он обменялся рукопожатием с восторженным Скокки-Маусом. Лицо гостя примелькалось мне по многочисленным телевизионным выступлениям. Это был Хоули Ган, харизматический молодой лидер мелкой партии вигов. Они с графом, оживленно беседуя, поднялись по лестнице и исчезли в Скокки-Тауэрс.

Мы отъехали от ветхого замка со смешанными чувствами, размышляя о сокровище, которое нам предстояло изучить.

– Твое мнение?

– Скользкое дело, – отозвался Безотказэн. – Очень скользкое. Как вещь, подобная «Карденио», могла вдруг всплыть на пустом месте?

– Насколько скользкое по рыбной шкале? Десятка – колюшка, единица – китовая акула.

– Кит не рыба, Четверг.

– А китовая акула – рыба или вроде того.

– Допустим. Тогда… Скажем, дело это скользкое, как рак.

– Рак не рыба, – возразила я.

– Ну, как морская звезда.

– Тоже не рыба.

– Медуза.

– Попробуй еще раз.

– Четверг, к чему все это?

– Я шучу, Безотказэн.

– А, теперь понимаю, – скупо обронил он. – Не смешно.

На самом деле отсутствие чувства юмора не слишком портило моего напарника. В конце концов, ТИПА не самая веселая организация. Но Безотказэн вбил себе в голову, будто без чувства юмора невозможно стать полноценным членом общества, поэтому я как могла старалась помочь ему. Беда заключалась в том, что он мог прочесть «Троих в лодке», ни разу не хмыкнув, и считал Вудхауза «детским чтивом». Случай был клинический, запущенный и, как я подозревала, лечению не поддающийся.

– Мой напрягометрист предложил мне попробовать силы в качестве эстрадного юмориста, – сообщил Безотказэн и уставился на меня, ожидая реакции.

– Ну, твое «как вы находите „гриффин“? – где оставляю, там и нахожу» для начала неплохо, – заметила я.

Прост непонимающе заморгал. Оказывается, он и не думал шутить.

– Вот, записался на вечер «Мы ищем таланты» в «Счастливом кальмаре» в понедельник. Хочешь послушать мой номер?

– Я вся внимание.

Он откашлялся.

– Три муравьеда идут в…

Послышался громкий треск, потом хлопок. Нас занесло, но Безотказэну все же удалось выровнять машину.

– Черт! – выругался он. – Шина лопнула.

Нас тряхнуло еще раз, но теперь мы ехали уже не так быстро, и обошлось без заносов. Безотказэн загнал автомобиль на парковку возле остановки воздушного трамвая «Южный Керни».

– Две покрышки подряд? – пробормотал он, когда мы выбрались из машины.

Мы посмотрели на остатки покрышек, потом друг на друга, а затем на оживленную дорогу: может, тут все прокалываются? Но ни у кого проблем не возникало. Машины спокойно катили себе в обе стороны.

– Как могут обе камеры полететь за десять секунд?

Я пожала плечами. Какие-либо версии на сей счет у меня отсутствовали. «Гриффин» у Безотказэна, ко всему прочему, был новехонький. Я водила всю свою сознательную жизнь, и у меня ни разу не лопалась шина, тем более две одновременно. Поскольку запаска у нас имелась только одна, застряли мы крепко. Я предложила позвонить в ТИПА-отделение, чтобы прислали эвакуатор.

– Похоже, рация сдохла, – сообщил Безотказэн, повозившись с микрофоном и настройками. – Странно.

У меня появилось нехорошее предчувствие.

– Не более странно, чем две лопнувшие шины подряд, – сказала я, направляясь к ближайшей телефонной будке.

– Здравствуйте. Нельзя ли прислать две… – начала я, когда на другом конце провода сняли трубку, и осеклась.

Сверху на телефоне-автомате лежал билет. Я машинально взяла его, и тут же по стальным рельсам над головой как по заказу подкатил воздушный трамвай.

– Что ты там нашла? – спросил Безотказэн.

– Билет на воздушный трамвай, – медленно ответила я, кладя трубку на место. В памяти зашевелились смутные образы чего-то полузабытого. Это сбивало с толку, но я знала, что делать. – Я сяду в вагон и посмотрю, что будет.

– Зачем?

– В опасности неандерталец.

– Откуда ты знаешь?

Я нахмурилась, пытаясь разобраться в своих ощущениях.

– Не уверена. Как будет «дежавю» наоборот?

– Э-э… «Юважед»?

– Ну, вроде того. Что-то должно произойти, и я в этом замешана.

– Я еду с тобой.

– Нет, Безотказэн. Если бы тебе суждено было ехать со мной, я бы нашла два билета.

Покинув ошарашенного напарника, я кинулась на станцию, показала билет контролеру и поднялась по стальным ступеням на платформу в пятидесяти футах над землей. Там никого не было, за исключением сидевшей на скамейке девушки, которая поправляла макияж, глядясь в карманное зеркальце. Она скользнула по мне взглядом, но тут двери вагона с шипением открылись, и я вошла внутрь, гадая, что меня ждет.

Глава 4.

Пять совпадений, семь Ирм Коэн и один отчаявшийся неандерталец

Клонирование неандертальцев было предпринято прежде всего ради получения в качестве подопытных кроликов живых существ, предельно близких по физиологии к человеку, но, согласно букве закона, людьми не являющихся. Эксперимент с восстановленными ДНК клеток из руки homo Llysternef, обнаруженного в торфяном болоте близ местечка Листернев в Уэльсе, завершился беспрецедентным успехом. Впрочем, к разочарованию «Голиафа», даже самые косные представители медицинской науки выступили категорически против проведения опытов над разумными и наделенными членораздельной речью существами. Поэтому первую партию неандертальцев из подопытных кроликов переквалифицировали в пушечное мясо. Однако и этот проект пришлось положить под сукно, поскольку в ходе тренировок обнаружилось, что для военной службы неандертальцам катастрофически не хватает агрессивности. Впоследствии они были постепенно включены в социум как дешевая рабочая сила и торжественно освобождены от уплаты налогов. Поскольку мужчины-неандертальцы оказались бесплодными, а средняя продолжительность жизни неандертальца не превышает пятидесяти лет, о них вскоре забыли, посчитав всего лишь очередным провалом в продолжающейся полосе неудач генной инженерии.

ГЕРХАРД ФОН СПРУТТ. Неандертальцы: возвращение после недолгого отсутствия

Совпадения – странная штука. Мне нравится история о сэре Эдмунде Годфри{1}, который был найден мертвым в 1678 году в канаве на Гринберри-Хилл в Лондоне. За его убийство арестовали и повесили троих – мистера Грина, мистера Берри и мистера Хилла. Мой папа говорит, что большую часть совпадений спокойно можно не принимать во внимание: каждый день вокруг нас происходят миллионы вероятностных пересечений, и некоторые из них иногда всплывают на поверхность, только и всего. «Возьми любого человека на улице, – говорил он, – и покопайся в его прошлом. Очень скоро обнаружится множество совпадений, слишком невероятных для того, чтобы быть случайностью.»

Думаю, он прав, но это не объясняло, как две лопнувшие поблизости от остановки шины и сломанная рация могут привести к находке действительного билета на воздушный трамвай и столь своевременного появления поезда. Некоторые совпадения происходят не случайно, и, по-моему, меня как раз накрыло одним из них.

Вагон воздушного трамвая оказался совершенно обычным – чистенький, примерно на сорок посадочных мест, да и стоя в нем могло разместиться немало народу. Двери с шипением закрылись, я села на переднее место, и вскоре под жужжание электромоторов мы легко заскользили над озерами Керни. Раз уж судьба явно привела меня сюда не просто так, я внимательно осмотрелась, пытаясь понять, откуда ждать напасти. Водитель-неандерталец держал руку на рычаге и рассеянно глазел сквозь лобовое стекло на открывающуюся с высоты панораму. Время от времени он шевелил бровями и принюхивался. Вагончик был почти пуст – всего семь пассажиров, все женщины, и ни одной знакомой.

– Третье по вертикали, – произнесла вдруг коренастая женщина с газетой, обращаясь не то к себе, не то к нам. – «Раздражающе любопытный», семь букв.

Никто не ответил. Тут мы без остановки проплыли мимо станции Криклейд, и крупная, дорого одетая дама громко запыхтела, тыча в водителя зонтиком.

– Эй, ты! – взревела она, как почуявший близкий шторм капитан. – Ты в своем уме? Я хотела сойти в Криклейде, черт тебя подери!

Водитель с невозмутимым видом пропустил оскорбления мимо ушей и пробормотал извинения. Громогласную даму это не удовлетворило, и она, кипя от злости, принялась тыкать маленького неандертальца зонтиком в бок. Вместо того чтобы закричать от боли, он только поморщился и потянул за какой-то рычажок. Дверь кабины закрылась, отделив вагоновожатого от пассажирки. Я встала и вырвала у злобной тетки зонтик.

– Какого?.. – вознегодовала было она.

– Прекратите, – перебила я. – Это недостойно.

– Чушь! – рявкнула она. – Это же всего-навсего неандерталец!

– Надоеда! – вдруг выпалила одна из пассажирок, глядя на рекламный плакат «Гравиметро».

Мы со вздорной особой недоумевающе уставились на нее, не понимая, к кому это относится. Женщина посмотрела на нас, вспыхнула и сказала:

– Нет-нет. Семь букв, третье по вертикали. «Раздражающе любопытный».

– Прекрасно, – пробормотала дама с кроссвордом и нацарапала ответ.

Я вернула зонтик скандалистке, та продолжала сверлить меня злобным взглядом, покачиваясь на высоких каблуках. Нас разделяло всего два шага, но она не собиралась садиться первой. Я тоже.

– Еще раз тронете неандертальца, и я арестую вас за нападение, – пообещала я.

– Насколько я знаю, – ядовито заметила дама, – согласно закону, неандертальцы относятся к классу животных. И ткнуть неандертальца зонтиком – все равно что ткнуть мышь!

Я начала заводиться, а это всегда не к добру. Того и гляди, сделаю какую-нибудь глупость.

– Возможно, – признала я. – Но я могу арестовать вас за жестокое обращение с животными, нарушение спокойствия и еще много за что!

Вздорная особа ничуть не испугалась.

– Мой муж – мировой судья! – заявила она, словно выложила козырь из рукава. – Так что я могу устроить вам очень большие неприятности. Как ваше имя?

– Нонетот, – с готовностью ответила я. – Четверг Нонетот, ТИПА-27.

Дамочка заморгала и перестала копаться в сумке в поисках ручки и бумажки.

– Та самая, из «Джен Эйр»? – спросила она, мгновенно размякнув.

– Я видела вас по телевизору! – защебетала женщина с кроссвордом. – По-моему, вы чересчур уж любите вашего дронта, вот что я вам скажу. Могли бы поговорить о «Джен Эйр», «Голиафе» или об окончании Крымской войны.

– Поверьте, я пыталась.

Дама на высоких каблуках уловила подходящий момент для отступления, уселась через два ряда позади меня и уставилась в окно. Воздушный трамвай тем временем проехал мимо станции «Броуд Блансдон». Пассажирки ахали, пожимали плечами, цокали языком.

– Я намерена подать жалобу руководству компании воздушных перевозок! – заявила приземистая дама, наштукатуренная без всякой меры. На коленях у нее восседал сердитый пекинес. – За невыполнение служебных обязанностей можно схлопотать…

Она резко осеклась, когда неандерталец внезапно увеличил скорость.

Я постучала в пластиковую дверцу и спросила:

– Что стряслось, приятель?

Как бы там ни было, неандерталец уже получил свою сегодняшнюю (или ежедневную) порцию уколов зонтиком.

– Мы едем домой, – просто ответил он, глядя прямо перед собой.

– Мы? – недоуменно повторила женщина с зонтиком. – Нет, мы не едем! Я живу в Криклейде…

– Он имеет в виду себя, – пояснила я ей. – Неандертальцы не употребляют местоимения первого лица единственного числа.

– Тупицы! – прошипела она.

Я метнула в нее сердитый взгляд. Скандалистка поняла намек и погрузилась в угрюмое молчание. Я наклонилась к водителю.

– Как тебя зовут?

– Киэлью, – ответил он.

– Хорошо, Киэлью, скажи мне, в чем дело?

Он помолчал немного, мимо окон пронеслась станция «Суиндонский эллинг». Я увидела другой вагон монорельса, свернувший на боковую ветку, и служащих «Воздушных перевозок», подававших нам сигналы, – стало быть, руководство в скором времени узнает о происходящем.

– Мы хотим быть настоящими.

– Вверг в течь, – пробормотала приземистая женщина на заднем сиденье, посасывая кончик карандаша и глядя в кроссворд.

– Что вы сказали? – спросила я.

– «Вверг в течь», – повторила она, не замечая ничего вокруг. – Девятое по вертикали, четырнадцать букв. По-моему, это ребус с анаграммой.

– Понятия не имею, – ответила я, прежде чем вернуться к разговору с Киэлью. – Как это – настоящими?

– Мы – не животное, – заявил некогда вымерший кузен человека. – Мы хотим быть охраняемыми – как дронт, как мамонт, как вы. Мы хотим говорить с главным человеком из «Голиафа» и с кем-нибудь из «ЖАБ-ньюс».

– Посмотрим, что можно сделать.

Я прошла в конец вагона и сняла трубку аварийного телефона.

– Алло, – сказала я оператору, – говорит Четверг Нонетот, ТИПА-27. У нас тут ЧП в вагоне номер… ага, шесть-один-семь-четыре.

Выслушав описание ситуации, оператор судорожно вздохнула и спросила, сколько пассажиров в вагончике и не пострадал ли кто.

– Семь женщин, я и водитель. Все целы.

– Не забудьте о Фее Динь-Динь! – воскликнула наштукатуренная толстуха.

– И один пекинес.

Оператор заверила меня, что все пути впереди свободны, попросила нас успокоиться и обещала перезвонить. Я хотела объяснить ей, что положение не критическое, но тут связь прервалась.

Я снова села поближе к неандертальцу. Стиснув зубы, он напряженно смотрел вперед. Костяшки на сжимающих рычаг пальцах побелели. Мы подъехали к узловой станции Уэнборо, пересекли шоссе М4 и теперь поворачивали на запад. Рядом вцепилась в подлокотники кресла еще одна пассажирка, застенчивая девочка лет пятнадцати в футболке с надписью «Де ла Map». Она была явно напугана.

Я улыбнулась, пытаясь ее как-то успокоить.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Ирма, – тихо ответила она. – Ирма Коэн{2}.

– Чушь! – рявкнула дама с зонтиком. – Это я Ирма Коэн!

– И я тоже, – вмешалась дама с пекинесом.

– И я! – воскликнула худенькая женщина на заднем сиденье.

Некоторое время по вагону разносились звонкие «невероятно!» и «быть не может!». Оказалось, все в вагончике, кроме меня, Киэлью и Феи Динь-Динь, звались Ирма Коэн. Некоторые, как выяснилось, даже состояли в отдаленном родстве. Это было сногсшибательное совпадение, но на сегодня самое приятное.

– Четверг, – возвестила приземистая дама. – Да?

Но она обращалась не ко мне, она записывала ответ.

– «Вверг в течь» – «Четверг». Здесь частичная анаграмма, – объяснила она всем.

Зазвенел аппарат аварийной связи.

– Говорит Диана Тантрисс, переговорщик ТИПА-9, – раздался деловой голос. – Кто на проводе?

– Ди, это я, Четверг.

Короткая пауза.

– Привет, Четверг. Вчера вечером видела тебя по телевизору. Похоже, тебя просто преследуют неприятности. Сейчас-то что?

Я посмотрела на стайку беспечных пассажирок, которые показывали друг другу фотографии своих детей. Фея Динь-Динь заснула, а Ирма Коэн с кроссвордом провозгласила:

– Шестое по горизонтали: наказ при расставании!

– Все в порядке. Немного устала, но все целы.

– Водитель выдвинул требования?

– Хочет поговорить с какой-нибудь шишкой из «Голиафа» о правах личности.

– Погоди, он же неандерталец!

– Да.

– Немыслимо! Он совершал насильственные действия?

– Никакого насилия, Ди. Только отчаяние.

– Чтоб его, – в сердцах сказала Тантрисс. – Откуда мне знать, как разговаривать с недром? Надо бы завести одного в ТИПА-Сети.

– Еще он хочет встречи с репортером из «ЖАБ-ньюс».

На том конце провода воцарилось молчание.

– Ди!

– Да?

– Что мне сказать Киэлью?

– Скажи ему… ну… скажи, что «ЖАБ-ньюс» высылают машину, чтобы доставить его в генетическую лабораторию «Голиафа» в Рекламми-маунтинз. Там его будут ждать управляющий корпорации, ведущий генетик и команда адвокатов, чтобы договориться о терминах.

Как всегда, бесстыдное вранье.

– А честно ли это, Ди?

– Четверг, какое «честно», – рявкнула Диана, – когда он захватил воздушный трамвай? Тут восемь жизней под угрозой! Не надо быть победителем в «Назови этот фрукт!», чтобы понять, как поступить. Пацифист этот неандерталец или нет, есть риск, что он может причинить вред пассажирам!

– Не дури! Ни один неандерталец никогда никому не причинял вреда! – сорвалась я, разъяренная тупостью коллег. – У вас там что, учебные сборы головорезов из ТИПА-14? Не на ком спецназ потренировать?

– Заложники часто начинают сочувствовать своим похитителям, Четверг. Не вмешивайся, мы сами это уладим.

– Ди, слушай внимательно, – произнесла я едва ли не по слогам. – Он – никому – не угрожал!

ПОКА не угрожал, Четверг. Пока. Пойми, мы не можем так рисковать. Вот что мы сделаем: направим вас назад на Сиренчестерскую линию. В Криклейде устроят засаду агенты ТИПА-14. Как только неандерталец остановит вагон, боюсь, придется его убрать. Отведи всех пассажиров в конец салона.

– Диана, это безумие! Вы убьете его только за то, что он устроил кучке дур веселую поездку по Суиндонскому кольцу?

– Неандертальцев не убивают. Их убирают. Это большая разница, и, кроме всего прочего, закон очень суров к угонщикам.

– Он не угонщик. Он просто растерянный выморочник!

– Извини, Четверг, ничем помочь не могу.

Я зло бросила трубку. Вагончик уже повернул назад к Сиренчестеру. Мы пролетели станцию имени Бернарда Шоу – к великому удивлению ожидавших на перроне – и вскоре двинулись на север. Я вернулась к водителю.

– Киэлью, ты должен остановиться в Партоне.

Он в ответ только хмыкнул. Я не могла понять, обрадовало его мое заявление или огорчило, поскольку оттенки неандертальской мимики по большей части недоступны для людей. Несколько мгновений вагоновожатый смотрел на меня, затем спросил:

– У вас есть ребенки?

Следовало немедленно сменить тему. Обреченность на бесплодие – вот что горше всего оплакивали неандертальцы и чего они никак не могли простить своим хозяевам Homo sapiens. He пройдет и тридцати с лишним лет, как последние неандертальцы, появившиеся в результате генетического эксперимента, состарятся и умрут. Если, конечно, «Голиаф» не наделает еще. Они снова вымрут, и вряд ли даже его демарш способен этому помешать.

– Нет, у меня нет детей, – торопливо ответила я.

– У нас тоже, – сказал Киэлью, – но у вас есть выбирание. У нас нет. Нас не надо было возрождать. Это жестоко. Нас возродили, чтобы мы таскали чемоданы для сапиенсов, жили без ребенков и получали тык-тык зонтиком.

Он тоскливо уставился в пустоту. Быть может, перед его внутренним взором проносилась счастливая жизнь тридцать тысяч лет назад, когда никто не запрещал ему охотиться на гигантских травоядных и поедать их мясо в относительной безопасности своей пещеры. Он сказал, что едет домой… Чтобы попасть домой, ему надо было кануть обратно в небытие. Он не хотел причинить зла никому из нас и никогда не причинил бы. Он не мог причинить зла даже самому себе и потому решил доверить это ТИПА-агентам.

– Прощай.

Я чуть не подпрыгнула от того, как было произнесено это слово – словно окончательный приговор. Но, обернувшись, поняла, что это всего лишь мадам Коэн с кроссвордом. Она отгадала последнее слово.

– Наказ при расставании – «прощай»! – радостно бормотала она. – Прощай! Прощай! Кончено!

Мне это не понравилось. Ни чуточки. Три разгадки из кроссворда были: «надоеда», «Четверг» и «прощай». Опять совпадение. Не лопни шины, не найдись билет, вряд ли я сидела бы сейчас в воздушном трамвае. Все в салоне носили фамилию Коэн. А тут еще этот кроссворд. Но «прощай»? Если все пойдет по ТИПА-плану, то единственное существо, которое может принять данное восклицание на свой счет, это Киэлью…

Тут мы без остановки миновали Партон, и мне стало не до совпадений. Я попросила всех перейти в заднюю часть салона и, как только пассажирки столпились в хвосте, подошла к кабине водителя.

– Послушай, Киэлью. Если не будешь делать резких движений, они, возможно, и не откроют огонь.

– Мы про это думали, – сказал неандерталец, доставая из кармана комбинезона игрушечный пистолет. В полумиле впереди возникла станция Криклейд. – Они будут стрелять. Мы вырезали его из мыла. Из мыла «Дав»[8], – добавил он. – Нам показалось, в этом есть ироничность.

Мы на полной скорости мчались к Криклейду. Я заметила машины ТИПА-14 на дороге и отряд спецназа в черном на платформе. До остановки оставалось ярдов сто, когда электричество вдруг отключилось, вагон затормозил и медленно пополз к станции. Дверь в кабину открылась, и я протиснулась внутрь, схватила мыльный пистолет и швырнула на пол. Киэлью не погибнет, по крайней мере пока я в силах этому помешать. Мы с грохотом подкатили к платформе. Оперативники ТИПА-14 открыли дверь и быстренько эвакуировали всех Ирм Коэн. Я обняла Киэлью за плечи. Я впервые прикасалась к неандертальцу и удивилась, как тверды его мышцы и какой он теплый.

– Отойдите от этого недра! – донесся усиленный мегафоном голос.

– Чтобы вы его пристрелили?! – проорала я в ответ.

– Он угрожал жизни пассажиров, Нонетот. Он представляет опасность для цивилизованного общества!

– Цивилизованного? – зло огрызнулась я. – На себя посмотри!

– Нонетот! – повторил голос – Отойдите в сторону! Это приказ!

– Пусть бывает, как они говорят, – сказал неандерталец.

– Через мой труп!

Словно в ответ, раздалось тихое «пок!», и в ветровом стекле появилось круглое отверстие от пули. Кто-то решил во что бы то ни стало убить Киэлью. Я взбеленилась и хотела в бешенстве заорать, но не смогла издать ни звука. У меня подломились колени, и я рухнула на пол. Мир вокруг подернулся пеленой и стал расплываться. Тело у меня онемело, послышался чей-то крик: «Врача!» Последнее, что я увидела, прежде чем провалиться во тьму, было широкое лицо Киэлью, горестно смотревшего на меня. В глазах у него стояли слезы, и он беззвучно шептал:

– Нам так жаль… Нам так жаль!

Глава 5.

Пропавшие автостопщики

Городские легенды древнее штиблет, но куда интереснее. Мне известны почти все – от собаки в микроволновке до шаровой молнии, что гонялась за домохозяйкой в Престоне, от жареной дронтьей ноги, найденной в шиз-стейке, до плотоядной диатримы[9], вроде бы генетически воссозданной и проживающей ныне в Нью-Форест. Я читала все рассказы о летающей тарелке, разбившейся близ Лэмбурна в пятьдесят втором, и байки про то, будто Чарльз Диккенс был женщиной, а президент корпорации «Голиаф» на самом деле 142-летний старик, который живет в барокамере благодаря достижениям медицины. Разумеется, существует куча легенд о ТИПА-Сети, но самая любимая на данный момент – история о «странном существе», откопанном в Кванток-Хиллз. Да, я слышала их все. Никогда не верила ни одной. Пока однажды сама не стала легендой…

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ. Жизнь в ТИПА-Сети

Я открыла глаз. Затем другой. Над холмами Мальборо вставал теплый летний день. Легкий ветерок принес тонкий аромат жимолости и дикого тимьяна. Воздух был теплым, заходящее солнце тронуло красным пухлые облачка. Я стояла на обочине дороги где-то в сельской местности. С одной стороны ко мне подъезжал одинокий велосипедист. А с другой стороны дорога терялась в далеких полях, где мирно паслись овцы. Если таков мир иной, значит, большинству из нас нечего беспокоиться и церковь, в конце концов, поставляет не полную туфту.

– Тсссс! – шепнул кто-то совсем рядом.

Я обернулась и увидела человека, прячущегося за огромным рекламным щитом «Голиафа», на котором значилось: «Покупаете два рояля – третий бесплатно!»

– Папа?

Отец потянул меня к себе за рекламный щит.

– Не торчи тут словно туристка, Четверг! – отрезал он. – Как будто хочешь, чтобы тебя увидели!

– Привет, папа!

Я радостно обняла его.

– Привет-привет, – рассеянно отозвался он, окидывая взглядом дорогу, сверяясь с хронометром на запястье и бормоча: – Важное случается, покуда времена вращаются…

Для меня отец – нечто вроде странствующего во времени рыцаря, но для Хроностражи он самый настоящий преступник. Он выбросил свой жетон и отправился странствовать семнадцать лет назад, когда его расхождения с руководством Хроностражи во взглядах на историю и нравственность закончились открытым конфликтом. К сожалению, в результате этого конфликта он, по сути дела, перестал существовать во всех смыслах этого слова: Хроностража прервала его зачатие в 1917 году, вовремя постучав в двери его родителей. Однако папа каким-то непостижимым образом по-прежнему жил, и мы с моими братьями все-таки появились на свет. Папа любил повторять: «Все куда запутаннее, чем мы полагаем».

Он немного подумал и сделал несколько заметок огрызком карандаша на обратной стороне конверта.

– Кстати, как поживаешь? – спросил отец.

– По-моему, меня только что случайно застрелил ТИПА-снайпер.

Он расхохотался, но внезапно осекся, поняв, что я не шучу.

– Боже мой! Какая у тебя бурная жизнь! Но не бойся. Ты не можешь умереть, пока живешь, а ты только начала жить. Что нового дома?

– На моей свадебной вечеринке откуда ни возьмись появился офицер Хроностражи, все хотел знать, где ты.

– Лавуазье?

– Да. Ты его знаешь?

– Думал, что знаю, – вздохнул отец. – Мы были напарниками почти семьсот лет.

– Он уверял, что ты очень опасен.

– Не более, чем всякий, кто осмеливается говорить правду. Как мама поживает?

– Хорошо, но ты мог бы уладить это недоразумение с Эммой Гамильтон.

– Мы с Эммой… то есть леди Гамильтон… просто друзья. Между нами ничего нет, клянусь!

– Вот сам ей это и скажи.

– Я пытаюсь, но ты же знаешь, какой у нее характер. Стоит мне только упомянуть, что я побывал где-то в начале девятнадцатого века, и она сразу же лезет в бутылку!

Я огляделась по сторонам.

– Где мы?

– В лете семьдесят второго года, – ответил отец. – На работе все в порядке?

– Мы нашли тридцать третью пьесу Шекспира.

– Тридцать третью? – удивился папа. – Странно. Когда я отнес все пьесы тому актеришке Шекспиру для распространения, там было всего восемнадцать.

– Может, актеришка Шекспир сам начал писать? – предположила я.

– Черт побери, а ты права! – воскликнул он. – Способный парень, я это тогда же понял! Скажи, сколько сейчас комедий?

– Пятнадцать.

– Но я-то давал ему только три. Наверное, они оказались так популярны, что он принялся сочинять сам!

– Тогда понятно, почему все эти комедии так похожи друг на друга, – добавила я. – Чары, совершенно неотличимые близнецы, кораблекрушения…

– …герцоги-узурпаторы, мужчины, переодетые женщинами, – подхватил отец. – Может, ты и права.

– Минуточку! – начала было я, но отец, ощутив мое беспокойство сквозь массу на первый взгляд невозможных парадоксов своей работы в потоке времени, жестом заставил меня замолчать.

– Когда-нибудь ты все поймешь, и все окажется совсем не таким, каким представляется сейчас.

Наверное, вид у меня был идиотский, поскольку он снова посмотрел на дорогу, прислонился спиной к рекламному щиту и продолжил:

– Запомни, Четверг: научная идея, как и любая мысль – будь то религиозная, или философская, или еще какая, – всего лишь мода, только долгоживущая. Нечто вроде рок-группы.

– Научная мысль – вроде рок-группы? И как прикажешь это понимать?

– Ну, группы появляются все время. Они нам нравятся, мы покупаем диски, постеры, смотрим их по телевизору, творим кумиров, пока…

– …не появляется следующая рок-группа?

– Именно. Аристотель – рок-группа. Очень хорошая, но всего лишь шестая или седьмая. Он оставался кумиром, пока не появился Исаак Ньютон, но и Ньютона сместила с пьедестала следующая рок-группа. Те же прически, но другие движения.

– Эйнштейн, да?

– Да. Улавливаешь смысл?

– Значит, наш образ мыслей всего лишь каприз моды?

– Именно. Трудно представить себе новый образ мыслей? Попытайся. Пропусти тридцать-сорок рок-групп после Эйнштейна. Из далекого будущего Эйнштейн покажется нам человеком, уловившим отблеск истины и написавшим одну прекрасную мелодию и семь позабытых альбомов.

– Ты к чему это, пап?

– Да я уже почти закончил. Представь себе рок-группу, такую замечательную, что тебе больше ни на какую другую и смотреть не захочется и никакую другую музыку слушать тоже.

– Трудно вообразить. Но можно.

Он дал мне несколько минут на осознание.

– Вот когда у нас появится такая рок-группа, дорогая моя, все, над чем мы ломали голову, станет кристально ясным и мы сами посмеемся над собой – как это мы не додумались раньше!

– Точно?

– Конечно. И знаешь, что во всем этом самое лучшее? Это чертовски просто!

– Понятно, – с некоторым сомнением ответила я. – И когда же появится эта замечательная рок-группа?

Папа вдруг посерьезнел.

– Вот потому-то я и здесь. Может, и никогда, хотя это было бы весьма некстати в великом ходе вещей, уж поверь мне. Видишь велосипедиста на дороге?

– Да.

– Так вот, – сказал он, сверяясь с большим хронографом на руке, – через десять минут он погибнет – его собьет машина.

– И что? – спросила я, понимая, что чего-то не улавливаю.

Он украдкой огляделся по сторонам и понизил голос.

– Похоже, здесь и сейчас произойдет ключевое событие, которое поможет нам предотвратить уничтожение всей жизни на планете!

Я посмотрела ему прямо в глаза. Отец был серьезен.

– Ты ведь не шутишь?

Он покачал головой.

– В декабре тысяча девятьсот восемьдесят пятого года – вашего тысяча девятьсот восемьдесят пятого года – по какой-то непонятной причине вся органическая материя в мире превратится… вот в это.

Он достал из кармана пластиковый пакет. В нем подрагивала густая непрозрачная розовая слизь. Я взяла пакетик и встряхнула его, с любопытством разглядывая содержимое, и тут мы услышали громкий визг шин и глухой удар. Мгновением позже перед нами приземлились изломанное тело и покореженный велосипед.

– Двенадцатого декабря в двадцать тридцать плюс-минус пару секунд вся органическая материя на этой планете – все растения, насекомые, рыбы, птицы, млекопитающие и три миллиарда человек – начнут превращаться вот в это. Это конец. Конец жизни, и та рок-группа, о которой я тебе говорил, никогда не появится. Проблема в том, – продолжал он, но тут хлопнула дверь машины, и мы услышали топот, все ближе и ближе, – что мы не знаем почему. Хроностража сейчас не занимается работами в будущем.

– Но почему?

– Да все воюют за улучшение условий труда. Бастуют, требуя сокращения рабочих часов. Не уменьшения их количества, пойми правильно; просто они хотят, чтобы те часы, когда они работают, получались… гм… короче.

– Значит, пока те, кто работает в будущем, бастуют, мир может погибнуть и все умрут, включая их самих? Они что, спятили?

– С точки зрения забастовки, – сказал отец, нахмурив брови и примолкнув на мгновение, – стратегия неплоха. Надеюсь, они успеют вовремя выработать новое соглашение.

– А если нет, то мы узнаем об этом, когда мир начнет загибаться? – саркастически заметила я.

– Да придут они к какому-нибудь соглашению, – улыбнулся отец. – Споры вокруг ставок за укороченные дни длятся уже двадцать лет, – легко тратить время, когда его у тебя навалом.

– Хорошо, – вздохнула я, стараясь не слишком глубоко вникать в причины забастовок ТИПА-12. – Мы-то что можем сделать для предотвращения этой катастрофы?

– Глобальные катастрофы – как круги на воде, Душистый Горошек. Всегда есть эпицентр – место в пространстве и времени, где все началось, пусть даже с чего-то безобидного.

Постепенно до меня начало доходить. Я огляделась по сторонам. Стоял летний вечер. Птицы радостно чирикали, и в небе не было ни облачка.

– Эпицентр – здесь?

– Именно так. Не похоже, да? Я проверил миллиарды временных моделей, и результат один и тот же: что бы ни случилось здесь и сейчас, это каким-то образом связано с возможностью предотвратить катастрофу. А поскольку гибель велосипедиста – единственное событие на протяжении многих часов и в прошлом, и в будущем, именно она и является ключевым событием. Велосипедист должен выжить, чтобы жизнь на этой планете продолжалась!

Мы вышли из-за рекламного щита и столкнулись нос к носу с водителем, молодым человеком в расклешенных брюках и черной кожаной куртке. Он явно пребывал в панике.

– О господи! – воскликнул он, глядя на искалеченное тело у своих ног. – О господи! Неужели он?..

– Пока да, – ответил отец так же спокойно и невозмутимо, как обычно набивал свою трубку.

– Надо вызвать «скорую». – От волнения бедняга заикался. – Может быть, он еще жив!

– Как бы то ни было, – продолжал отец, не обращая на водителя никакого внимания, – велосипедист либо что-то сделает, либо чего-то не сделает, и это ключ ко всей этой дурацкой неразберихе.

– Понимаете, я же не гнал! – торопливо оправдывался водитель. – Ну, может быть, на секунду прибавил скорость, на секунду всего лишь…

– Погоди! – воскликнула я, немного сбитая с толку. – Ты же побывал дальше тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, па! Ты сам говорил!

– Знаю, – мрачно ответил отец, – но лучше выяснить все до конца.

– Просто солнце низкое, – не унимался водитель, – а он тут возьми да и выскочи прямо передо мной!

– Стремление уйти от чувства вины – особый синдром, характерный для мужчин, – объяснил отец. – Признан медицинской наукой в две тысячи пятьдесят четвертом году.

Папа взял меня за руку, на нас обрушились яркие вспышки света и шум, и мы перенеслись на полмили в том направлении, откуда приехал велосипедист, и на пять минут в прошлое. Велосипедист проехал мимо и весело помахал нам рукой.

Мы помахали в ответ и проводили его взглядом.

– Ты не остановишь его?

– Пытался. Не помогает. Я украл у него велосипед, так он взял у друга. Не обращает внимания на знаки объезда, и даже карточный выигрыш его не задержал. Я все перепробовал. Время – это связующая субстанция пространства, Четверг, а нам надо его развязать: попытайся силой переломить ход событий, и в результате они разнесут тебе лоб, точно пуля с пяти шагов кочан капусты. Мне подумалось, может, тебе повезет больше? Лавуазье меня наверняка уже засек. Через тридцать восемь секунд появится машина. Перехвати ее и постарайся что-нибудь сделать.

– Подожди! А что будет со мной потом?

– Когда спасем велосипедиста, я заберу тебя отсюда.

– И куда ты меня вернешь? – вдруг спросила я. Мне не хотелось возвращаться в то мгновение, откуда он меня выдернул. – Под пулю ТИПА-снайпера, пап? Ты забыл? А не мог бы ты вернуть меня, скажем, на полчаса раньше?

Он улыбнулся и подмигнул мне.

– Передай маме, что я ее люблю. Спасибо за помощь. Но время не ждет, и мы…

И он исчез, растворился в воздухе прямо у меня на глазах. Я мгновение помедлила, а затем замахала рукой приближающемуся «ягуару». Машина притормозила, остановилась, водитель, не подозревающий о грядущем несчастном случае, улыбнулся и предложил меня подвезти.

Ни слова не говоря, я нырнула внутрь, и мы с ревом рванули с места.

– Только утром эту старушку купил, – бормотал водитель скорее себе под нос, чем обращаясь ко мне. – Три и восемь десятых литра и тройной гоночный карбюратор. Шестицилиндровая пантерочка – прелесть моя!

– Эй, там велосипедист, – сказала я, когда мы проехали поворот.

Водитель дал по тормозам и умудрился не зацепить человека на двухколесном транспорте.

– Чертовы велосипедисты! – рявкнул он. – Угроза и себе, и окружающим! А вам куда, девушка?

– Я… я к отцу в гости, – сказала я, практически не покривив душой.

– А где он живет?

– Да везде.

– Похоже, рация сдохла, – сообщил Безотказен, повозившись с микрофоном и настройками. – Странно.

– Не более странно, чем две лопнувшие шины подряд, – отозвалась я, подходя к телефонной будке поблизости и забирая билет на воздушный трамвай.

– Что ты там нашла? – спросил Безотказэн.

– Билет на воздушный трамвай, – медленно ответила я, кладя трубку на место. В памяти зашевелились смутные образы чего-то полузабытого. – Я сяду на ближайший: в опасности неандерталец.

– Откуда ты знаешь?

– Скажем так, дежавю. Что-то должно произойти, и я в этом замешана.

Покинув ошарашенного напарника, я бросилась на станцию, показала билет контролеру и поднялась по стальным ступеням на платформу в пятидесяти футах над землей. Двери вагона с шипением открылись, и я вошла внутрь, на сей раз в точности зная, что делать.

Глава 4а.

Пять совпадений, семь Ирм Коэн и одна отчаявшаяся Четверг Нонетот

Эксперимент с неандертальцами явился одновременно и величайшей удачей и величайшим провалом генетической революции. Удачей, поскольку из небытия вернули двоюродного брата Homo sapiens, и провалом, поскольку ученые радостно взирали на поставленный эксперимент с высоты своей башни из слоновой кости, но не предвидели социальных последствий, которые могло вызвать появление нового человеческого вида в мире, где ему подобных не существовало уже более тридцати тысяч лет. Поэтому неудивительно, что столько неандертальцев чувствовали себя растерянными и не подготовленными к тяготам современной жизни. И Homo sapiens в этом случае показал себя человеком отнюдь не разумным.

ГЕРХАРД ФОН КАЛЬМАР. Неандертальцы: возвращение после недолгого отсутствия

Совпадения – странная штука. Мне нравится история об игроке в покер по имени Фэллон, шулере, застреленном в Сан-Франциско в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году. Ребята сочли, что делить выигрыш в шестьсот баксов, оставшийся после покойного, – дурная примета, и потому решили отдать деньги первому встречному, надеясь их отыграть. Тот поставил эти шестьсот и выиграл две двести, а приехавшая полиция попросила его вернуть те первоначальные шестьсот, так как их надо отдать ближайшему родственнику покойного. После краткого расследования деньги вернули игроку, поскольку он оказался сыном Фэллона, не видевшим папеньку лет семь.

Отец рассказывал мне, что на большую часть совпадений можно спокойно не обращать внимания. «Было бы куда интереснее, – говаривал он, – если бы совпадений не было.»

Я вошла в вагончик воздушного трамвая и потянула стоп-кран. Водитель-неандерталец недоуменно смотрел на меня, пока я протискивалась в открытую дверь его кабины. Вытряхнув его оттуда, я дала ему в челюсть, а потом надела на него наручники. Посидит несколько дней в кутузке и вернется к миссис Киэлью. Стайка женщин на сиденьях в тихом шоке смотрела, как я его обыскиваю. Пусто. Осмотр кабины дал только коробку для сэндвичей, но вырезанного из куска мыла пистолета не обнаружилось.

Дама на высоких каблуках, которая в тот, первый, раз возбужденно тыкала в водителя зонтиком, теперь кипела праведным гневом:

– Какой позор! Напасть на несчастного беззащитного неандертальца! Я все расскажу мужу!

Другая женщина вызвала ТИПА-21, третья дала неандертальцу платочек, чтобы тот вытер разбитый рот. Я освободила Киэлью и попросила извинения, затем села и опустила голову на руки, не понимая, в чем ошиблась. Всех женщин звали Ирма Коэн, но ни одна из них этого факта не узнает – папа сказал, что такое случается сплошь и рядом.

– Что ты сделала? – спрашивал меня Виктор несколько часов спустя в отделе литтективов.

– Дала в челюсть неандертальцу.

– Почему?

– Я думала, у него пистолет.

– У неандертальца? Пистолет? Чушь!

Виктор запер дверь в кабинет – редкий случай. Агента Нонетот взяли под арест, предъявили обвинение, допросили и под конвоем препроводили к непосредственному начальнику, тот поручился за свою подчиненную, и меня освободили. Я бы лопнула от злости, не будь настолько сбита с толку. И еще мне было стыдно перед Киэлью за выбитый зуб.

– Если бы у него действительно оказался пистолет, то вырезанный из куска мыла, – продолжала я. – Он хотел, чтобы ТИПА-агенты из четырнадцатого его застрелили. Но это еще не все. Целились на самом деле в меня. Прокатись я на воздушном трамвае, мисс Нонетот, а не Киэлью вынесли бы из вагончика в пластиковом мешке. Меня подставили, Виктор. Кто-то манипулирует событиями, пытаясь убрать мою персону при помощи случайной пули ТИПА-снайпера, – может быть, у него шуточки такие. Не выдерни меня папа оттуда, я бы сейчас играла на арфе в райских кущах.

Виктор смотрел в окно, стоя ко мне спиной.

– И еще отгадки в том кроссворде!..

Аналогиа вернулся к столу, взял бумагу и прочел ответы, подчеркнутые зеленой ручкой.

– Надоеда, Четверг, прощай.

Он пожал плечами.

– Совпадение. Я легко могу составить любое предложение из любых ответов. Сама посмотри. – Он глянул на слова. – Планета, гибель, скоро. Что это значит? Что мир скоро погибнет?

– Ну…

Он сунул донесение о моем аресте в папку для исходящих бумаг и сел.

– Четверг, – негромко сказал он, хладнокровно глядя на меня, – я большую часть жизни провел в органах правопорядка и могу тебе сказать, что не существует такого преступления, как «покушение на убийство путем использования совпадений в альтернативном будущем неизвестным преступником или преступниками».

Я вздохнула и потерла лоб. Конечно, он прав.

– Хо-ро-шо, – вздохнул он. – Вот тебе мой совет, Четверг. Скажи, что неандерталец – преступник, что он напомнил тебе призрака, – в общем, ври, что угодно. Ведь только упомяни о несанкционированных действиях Хроностражи – и твой жетон отправится служить Скользому вместо пресс-папье. Я напишу тебе положительную характеристику для ТИПА-1. Если повезет и защита попадется хорошая, отделаешься выговором. Ради бога, неужели ты так и не усвоила урока после того неудачного пикника на Ml?

Он встал, потирая ноги. Тело переставало его слушаться. Тазобедренный сустав, вживленный несколько лет назад, снова требовал замены. Безотказен присоединился к нам, предварительно пропустив скопированные страницы «Карденио» через стихоанализатор. И, что было на него непохоже, проявлял внешние признаки возбуждения – едва не подпрыгивал.

– Ну и как? – поинтересовалась я.

– Изумительно! – ответил мой напарник, размахивая печатным отчетом. – Вероятность того, что автор – Уилл, девяносто четыре процента! Даже лучшая подделка давала не больше семидесяти шести! Но стихоанализатор отметил и следы соавторства!

– А чьего, не сказал?

– Семьдесят три процента сходства с Флетчером, а это уже кое-что, хотя у нас и нет исторических свидетельств. Подделать Шекспира – одно, а подделать вещь, написанную в соавторстве, – совсем другое.

Мы все сидели молча. Виктор задумчиво тер лоб, тщательно подбирая слова.

– Ладно, результат на первый взгляд странный и невозможный, но, пожалуй, нам придется признать, что это правда. Наша находка может оказаться величайшим литературным событием в истории. Пока лучше обо всем помалкивать, а я попрошу профессора Спуна взглянуть лично. Нам нужна стопроцентная уверенность. Не хочу опозориться, как с «Бурей».

– Поскольку книга не является государственной собственностью, – заметил Безотказэн, – то копирайт будет принадлежать Скокки-Маусу следующие семьдесят шесть лет.

– Все театры мира захотят поставить пьесу, – добавила я. – А права на экранизацию!

– Вот именно, – сказал Виктор. – Он сидит не только на самом фантастическом литературном открытии за последние три сотни лет, но еще и на бочке чистейшего золота! Вопрос в том, как эта штука столько лет провалялась у него в библиотеке и никто ее не обнаружил? Библиотеку же изучали начиная с тысяча семьсот девятого года. И как ученые ухитрились ее проглядеть? Идеи есть?

– Ретрокража? – предположила я. – А вдруг какой-нибудь оперативник Хроностражи решил вернуться в тысяча шестьсот тринадцатый год и украсть рукопись в порядке скромной прибавки к пенсии?

– ТИПА-12 очень серьезно относится к ретро-кражам, и меня заверяли, что подобные преступления рано или поздно раскрывают, а с виновными всегда поступают по всей строгости закона. Но все же такое возможно. Безотказэн, не позвоните ли в ТИПА-12?

Мой напарник потянулся было к трубке, но тут телефон зазвонил сам.

– Алло?.. Вы говорите – нет? Ладно, спасибо.

Он положил трубку.

– Хроностража говорит, они тут ни при чем.

– Как думаете, сколько она может стоить? – спросила я.

– Сотню миллионов, – ответил Виктор. – Две сотни. Кто знает? Я позвоню Скокки-Маусу и велю ему помалкивать. За одно то, чтобы только ее прочесть, убить могут. И больше никому об этом ни слова, понятно?

Мы кивнули.

– Хорошо. Четверг, управление очень серьезно относится к внутренним расследованиям. Завтра в четыре ТИПА-1 желает поговорить с тобой насчет происшествия на воздушном трамвае. Меня просили временно отстранить тебя от работы, но я их послал. Просто придумай до завтра какое-нибудь оправдание. Вы оба хорошо поработали. Помните: никому ни слова!

Мы поблагодарили его и вышли из кабинета. Безотказэн уставился в стену и через мгновение изрек:

– Меня все же беспокоят эти отгадки из кроссворда. Если бы я не верил, что совпадения всего лишь случайность или заезженный диккенсовский сюжетный ход, то решил бы, что тебя пытается достать какой-то старый враг.

– Причем с чувством юмора, – согласилась я.

– Это, очевидно, исключает «Голиаф» из списка подозреваемых, – задумчиво проговорил Безотказэн. – Куда звонишь?

– В ТИПА-5.

Я нашарила в кармане карточку агента Кроуви и набрала номер. Он ведь сам просил меня звонить в случае «чрезвычайно странных происшествий». Вот я и позвонила.

– Алло? – раздался грубый голос после долгих гудков.

– Четверг Нонетот, ТИПА-27, – представилась я. – У меня информация для агента Кроуви.

Долгая пауза.

– Агент Кроуви переведен.

– Тогда позовите агента Ффарша.

– Оба агента переведены, – отрезал мой собеседник. – Нелепый несчастный случай при укладке линолеума. Похороны в пятницу.

Неожиданная новость. Я не могла придумать никакого разумного ответа и потому пробормотала:

– Мне очень жаль.

– Мне тоже, – бросил грубиян на том конце провода и положил трубку.

– Что случилось? – спросил Безотказэн.

– Оба погибли, – тихо ответила я.

– Аид?

– Линолеум.

Мы немного посидели молча, ошарашенные этой новостью.

– Может, Аид умел манипулировать совпадениями? – спросил Безотказэн.

Я пожала плечами.

– А вдруг, – задумчиво произнес мой напарник, – тут и правда всего-навсего совпадение?

– Возможно, – ответила я, искренне желая в это поверить. – Ой, чуть не забыла. Мир погибнет вечером двенадцатого декабря, в половине девятого.

– Серьезно? – безразличным тоном спросил Прост.

Апокалиптические предсказания нас не удивляли. Миру предсказывали конец чуть ли не каждый год с начала истории человечества.

– И каким образом на сей раз? Чума или гнев Господень?

Сунув руку в карман, я достала выданный мне отцом пакетик и протянула Безотказэну. Тот взял его и принялся внимательно изучать.

Я посмотрела, который час, и собралась уходить.

– Что это такое? – спросил Безотказэн, разглядывая розовое желе.

– Сама не знаю. Не снесешь в лабораторию на анализ?

Мы попрощались, и я двинулась к выходу из конторы, по дороге налетев на Джона Смита, маневрировавшего тачкой, в которой лежала морковка величиной с пылесос. На овоще-переростке красовалась бирка с надписью «вещественное доказательство». Я открыла ему дверь.

– Спасибо, – пропыхтел он.

Я села в машину и выехала с парковки. На пять часов мне назначил прием врач, и я во что бы то ни стало должна была к нему попасть.

Глава 6.

Семейство

Лондэн Парк-Лейн служил вместе со мной в Крыму в семьдесят втором году. Он потерял ногу, подорвавшись на противопехотной мине, и друга – в результате военной ошибки. Другом был мой брат Антон, и Лондэн дал против него показания во время расследования последствий катастрофической «атаки легкой танковой бригады» в тысяча девятьсот семьдесят третьем. В провале операции обвинили моего брата, Лондэна с почестями отправили в отставку, а я получила Крымскую звезду за отвагу. Мы десять лет не разговаривали, а два месяца назад поженились. Забавно жизнь порой оборачивается.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ. Воспоминания о Крымской войне

– Милый, я дома!

С кухни послышалось царапанье – это Пиквик неуклюже бросился мне навстречу по скользкому кафелю. Я сама сконструировала его, когда клонированных домашних животных еще продавали без лицензии. Он принадлежал к ранней версии один-два, и этим объяснялось отсутствие крыльев – в первые два года устранять такой недостаток еще не умели. Дронт радостно щелкал клювом и дергал головой, затем сунулся в мусорную корзину, чтобы вытащить мне оттуда какой-нибудь подарок, и в конце концов извлек просроченный рекламный флайер распродажи в магазине «Лорна Дун». Я почесала ему горлышко, он побежал на кухню, остановился и снова задергал головой.

– Приве-ет! – откликнулся Лондэн из своего кабинета. – Хочешь сюрприз?

– Если приятный, то да! – ответила я.

Пиквик вернулся ко мне, снова заклацал клювом и потянул меня за джинсы. Затем бросился на кухню и стал ждать меня у своей корзинки. Заинтригованная, я подошла посмотреть. И тут я узрела причину такого возбуждения. Посреди корзины на огромной куче рваных бумажек лежало яйцо.

– Пиквик! – воскликнула я. – Да ты же девочка!

Пиквик снова задергала головой, возбужденно тычась в меня. Потом она успокоилась, осторожно залезла к себе в корзинку, распушила перья, потрогала яйцо клювом, обошла его несколько раз и наконец осторожно уселась сверху. Мне на плечо легла рука. Я накрыла своей ладонью пальцы Лондэна и встала. Он поцеловал меня в шею, и я обняла его.

– Я думал, что Пиквик – мальчик, – сказал он.

– Я тоже.

– Это знак?

– То, что Пики снес яйцо и оказался девочкой? – уточнила я. – Неужели ты на сносях, Лондэн?

– Нет, глупышка, ты понимаешь, что я имею в виду.

– Понимаю? – спросила я, глядя на него снизу вверх и старательно изображая невинное непонимание.

– Ну?

– Что – «ну»?

Я смотрела в его сияющее озабоченное лицо, старательно изображая недоумение. Но притворяться долго я не могла и вскоре разразилась девчоночьим хихиканьем и слезами. Он крепко обнял меня одной рукой, а другую ласково положил мне на живот.

– Он там? Ребенок?

– Да. Маленький пищащий розовый комочек. Семь недель. Родится в июле, наверное.

– Как себя чувствуешь?

– Нормально, – сказала я. – Вчера немного мутило, но, может быть, это с беременностью и не связано. Буду работать, пока не начну ходить вразвалочку, а потом попрошусь в отпуск. А ты как?

– Странно, – ответил Лондэн, снова меня обнимая. – Окрыленно во всех смыслах слова… С кем я могу поделиться новостью?

– Пока ни с кем, а то твоя мама засядет за вязание и увяжется вусмерть!

– А что ты имеешь против ее вязания? – спросил муж с деланным негодованием.

– Да ничего, – хихикнула я. – Только кладовка не резиновая.

– По крайней мере, ее вещи опознаваемы, – ответил он. – А вот джемпер, подаренный твоей мамой мне на день рождения… она меня случайно не перепутала с кальмаром?

Я снова уткнулась носом в шею мужа и крепко обняла его. Он ласково погладил меня по затылку, и так мы простояли несколько минут, не говоря ни слова.

– Удачный был день? – спросил он наконец.

– Ну, – начала я, – мы нашли «Карденио», меня застрелил снайпер из ТИПА-14, я прокатилась автостопом, видела Хоули Гана, пережила слишком много совпадений и дала в челюсть неандертальцу.

– На сей раз шины не пропорола?

– Даже две, причем одновременно.

– А каков из себя этот Ган?

– Трудно сказать. Он приехал к Скокки-Маусу, когда мы уже уходили. А что, снайпер тебя ни капельки не интересует?

– Сегодня вечером Хоули Ган будет говорить об экономических основах соглашения о свободной торговле с Уэльсом…

– Лондэн, – напомнила я, – сегодня мы идем в гости к моему дяде. Я обещала маме, что мы там будем.

– Да, я знаю.

– Может, ты все же спросишь меня об инциденте с ТИПА-14?

– Ладно, – вздохнул Лондэн. – Что там произошло?

– И не спрашивай!

Мой дядя Майкрофт объявил об уходе на пенсию. Ему стукнуло семьдесят семь, а после заварушки с Прозопорталом и заточения Полли в стихотворении Вордсворта «Как облако бродил я, одинокий» оба пришли к выводу, что с них хватит. Корпорация «Голиаф» предлагала Майкрофту не один, а целых два незаполненных чека, лишь бы тот возобновил работу над новым Прозопорталом, но дядя стойко отказывался, уверяя, будто не в силах возродить Портал, даже если бы захотел. Мы подъехали на моей машине к маминому дому и припарковались у обочины.

– Никогда не думала, что Майкрофт отойдет от дел, – сказала я, пока мы шли по улице.

– Я тоже, – ответил муж. – Как думаешь, чем он займется на досуге?

– Станет, скорее всего, смотреть «Назови этот фрукт!». Он говорит, что эти мыльные оперы и угадайки идеально способствуют постепенному отупению.

– Он недалек от истины, – добавил Лондэн. – Посмотришь несколько лет «Морж-стрит, 65», и смерть покажется желанным развлечением.

Мы открыли садовые ворота и поприветствовали дронтов, на шее у которых по случаю праздника красовались розовые ленточки. Я дала им несколько зефирчиков, и они жадно заклацали, наперебой выхватывая лакомство у меня из рук. Парадную дверь открыл Уилбур, один из сыновей Майкрофта, выглядевший значительно старше своих лет. Лондэн уверял, будто мой кузен нарочно состарился преждевременно, дабы побыстрее разделаться с работой, выйти на пенсию и посвятить себя игре в гольф чуть раньше положенного.

– Привет, Четверг! – радостно воскликнул он, провожая нас в дом.

– Привет, Уилби. Все в порядке?

– Я – в полном порядке, – ответил Уилбур, мило улыбаясь. – Привет, Лондэн. Читал твою последнюю книгу. Большой рывок, должен сказать.

– Спасибо на добром слове, – сухо отозвался Лондэн.

– Выпить хотите?

Он предложил нам по бокалу, и я жадно схватила свой. Уже поднесла его ко рту, когда Лондэн отнял его у меня. Я посмотрела на него, а он одними губами произнес:

– Малыш.

Черт. У меня даже мысли не возникло.

– Меня повысили, знаете? – сообщил Уилбур, провожая нас по коридору в гостиную.

Он остановился, давая нам возможность пробормотать невнятные поздравления, а затем продолжал:

– «Объединенное Пользопричинение» всегда продвигает тех, кто подает особые надежды, а я проработал десять лет в управлении пенсионным фондом, и «ОбПол» решило, что я созрел для чего-то нового и динамичного. И сейчас я исполнительный директор их филиала «Майкротех»!

– Господи, ну и совпадение! – саркастически сказал Лондэн. – Это что, компания Майкрофта?

– Простое совпадение, – подчеркнуто произнес Уилбур, – как вы сами сказали. Мистер Бодрофф, президент Майкротеха, объявил, что это лишь благодаря моей старательности; я…

– Четверг, дорогая! – вмешалась Глория, жена Уилбура.

В девичестве Скокки-Маус, она вышла замуж за Уилбура, ошибочно полагая, что он: а) богатый наследник и б) умен, как его отец, – но, как это ни печально, ни одно из ее ожиданий не оправдалось.

– Дорогая, ты просто божественно выглядишь! Ты похудела?

– Понятия не имею, Глория… а ты изменилась.

И действительно. Обычно разодетая в пух и прах, в дорогих нарядах и шляпках, ярко накрашенная и увешанная драгоценностями, на сей раз жена кузена облачилась в летние хлопчатобумажные брюки и рубашку. Косметикой она в кои-то веки не злоупотребила, а ее волосы, всегда тщательно уложенные, сегодня оказались стянуты в хвост простой черной резинкой.

– Что скажешь? – спросила она, поворачиваясь и давая возможность рассмотреть себя как следует.

– А куда делись платья по пятьсот фунтов? – спросил Лондэн. – К вам что, судебные приставы приходили?

– Да нет, это же последний писк! «КРОТкая мисс» рекламирует стиль Четверг Нонетот! Сейчас он самый модный!

– Забавно, – покивала я, недоумевая, когда же закончится вся эта нелепая раскрутка дела Эйр в прессе.

Корделия дошла до того, что получила лицензию на пазлы и фигурки-трансформеры, прежде чем я успела ее остановить. Интересно, к этому она тоже руку приложила?

– Если бы Джен Эйр спас Бонзо-вундерпес, – осведомилась я, пытаясь сохранить безразличный вид, – вы бы надели ошейники с шипами и стали обнюхивать друг другу задницы?

– Можно и без грубостей обойтись! – надменно ответила Глория, смерив меня взглядом. – Ты гордиться должна. Представь себе, в декабрьском номере «КРОТкой мисс» сказано, что коричневая кожаная летная куртка гораздо больше подходит к стилю Четверг Нонетот. Твоя черная, боюсь, немного устарела. А ботинки-то – бог ты мой!

– Минуточку! Как это ты утверждаешь, что я выгляжу не по-четвергнонетотовски? Я и есть Четверг Нонетот!

– Мода не стоит на месте, Четверг. Я слышала, в следующем месяце на пике будут морские беспозвоночные. Так что резвись, пока можно.

– Морские беспозвоночные? – откликнулся Лондэн. – Где же джемпер твоей матушки, связанный для кальмара? Выходит, мы на целом состоянии сидим!

– Неужели вы не можете вести себя серьезнее? – с отвращением фыркнула Глория. – Если выпадете из обоймы, о вас все забудут, ясно?

– Ясно, забудут так забудут, – ответила я. – Лонди, что скажешь?

– Конечно забудут, Чет.

Мы лукаво посмотрели на Глорию, и она расхохоталась. Глория вообще-то неплохая тетка, если суметь ее к себе расположить. Уилбур воспользовался возможностью рассказать нам побольше о своей новой замечательной работе и, как только его жена замолчала, вступил в разговор.

– Теперь я получаю двадцать тысяч фунтов, и машину, и хороший пенсионный пакет! Я могу уйти на пенсию в пятьдесят пять, и мне все равно будут выплачивать две трети зарплаты! А что сулит вам ТИПА-пенсионный фонд?

– Копейки, Уилбур, ты же знаешь.

Вошла копия Уилбура, только чуть поменьше и побледнее.

– Привет, Четверг.

– Привет, Орвилл. Как ухо?

– Да все то же. Что ты говорил об уходе на пенсию в пятьдесят пять, Уилл?

За разговором о пенсии меня позабыли. Шарлотта, жена Орвилла, тоже приоделась в стиле Четверг Нонетот. Они с Глорией тут же завели бесконечный разговор о том, какие кожаные ботинки, закрывающие или открывающие щиколотку, больше в стиле Четверг Нонетот и можно ли чуть подчеркнуть линию века контурным карандашом. Как обычно, Шарлотта соглашалась с Глорией – она вообще со всеми всегда и во всем соглашалась. Она была на редкость приветлива, но только лучше не садиться с ней в лифт, а то замучает тебя своей любезностью до смерти.

Мы оставили их, и я вошла в гостиную, ловко поймав за руку моего старшего братца Джоффи, который надеялся, как и все тридцать пять лет нашего общения, отвесить мне звонкий подзатыльник. Я выкрутила ему руку полунельсоном и ткнула носом в дверь – он и понять не успел, что происходит.

– Привет, Джофф, – сказала я. – Стареешь?

Отпущенный на свободу, он расхохотался, выпятил челюсть, поправил жесткий воротничок и крепко обнял меня, одновременно протянув руку Лондэну. Тот, предварительно убедившись, что Джоффи не спрятал в ней пищащей игрушки, как частенько бывало, сердечно пожал ее.

– Ну, как жизнь, мистер и миссис Дурынды?

– Все в порядке, Джофф. А ты как?

– Не так чтоб очень, Чет. Церковь Всемирного Стандартного Божества на грани раскола.

– Не может быть! – воскликнула я, как можно убедительнее изобразив удивление и тревогу.

– Боюсь, что так. Новая церковь Всемирного Стандартного Правого Божества отделилась от нас из-за непримиримых разногласий по поводу того, в каком направлении пускать по рукам поднос для пожертвований.

– Еще один раскол? Уже третий за неделю!

– Четвертый, – поправил Джофф. – А сегодня только вторник. Объединение стандартизированных пробаптистов с монахинями каких-то методистских и лютеранских орденов распалось вчера на две подгруппы. Скоро, – мрачно добавил он, – священников не хватит на эти осколки. Мне и так приходится обслуживать с десяток различных отколовшихся церквей каждую неделю. Я часто забываю, в какой церкви нахожусь в данный момент, а, сами понимаете, прочитать по ошибке проповедь для церкви Не Воспринявших Обетование Вечной Жизни перед братьями-идолопоклонниками святого Звлкикса Потребителя было бы весьма неловко. Мама на кухне. Как думаешь, папа появится?

Я не знала и так и сказала ему. На какое-то мгновение он пал духом, затем предложил:

– Может, придешь и выступишь на будущей неделе как профессионал на моем шоу «Дез Ар Модерн де Суиндон»?

– Кто, я?

– Ну, ты же у нас вроде знаменитость и моя сестра. Ладно?

– Хорошо.

Он весело подергал меня за ухо, и мы вошли в кухню.

– Привет, ма!

Мама суетилась вокруг волованов с курятиной. По какому-то капризу судьбы ее выпечка не совсем сгорела и выглядела вполне аппетитно, и это повергло маму в панику. Обычно ее попытки что-нибудь приготовить имели последствия, равносильные падению Тунгусского метеорита.

– Привет, Четверг, привет, Лондэн, не передашь мне ту миску?

Лондэн передал миску, пытаясь догадаться, что в ней.

– Здравствуйте, миссис Нонетот.

– Зови меня Среда, Лондэн, ты ведь теперь член семьи.

Она улыбнулась и хихикнула.

– Папа просил передать тебе привет, – быстро выложила я, пока она не заворковалась до полного самозабвения. – Я виделась с ним сегодня.

Мама оставила свои безумные кулинарные опыты и на мгновение задумалась – наверное, представляла себе, как горячо будет обнимать своего устраненного мужа. Полагаю, это большое потрясение – проснуться утром и узнать, что твоего супруга никогда и на свете не было. Затем она внезапно воскликнула:

– ДХ-82, брысь!

Это относилось к маленькому тасманийскому волку, который обнюхивал остатки курицы на краю стола.

– Разбойник! – ругнулась она.

Тасволк с сокрушенным видом сел на подстилочку у плиты и уставился на свои лапы.

– Я этого тилацина[10] когда-то спасла, – объяснила мама. – Он был лабораторным животным. Выкуривал по сорок сигарет в день, пока не сбежал. Я кучу денег трачу на никотиновые пластыри. Так, ДХ-82?

Маленький абориген Тасмании, воссозданный с помощью генной инженерии, поднял взгляд и покачал головой. Несмотря на отдаленное сходство с собаками, эти зверьки приходились родственниками скорее кенгуру, чем лабрадорам. Всегда ждешь, что он вот-вот завиляет хвостом, залает или принесет палку, но ему это и в голову не приходит. Вот только крадет еду и как одержимый ловит собственный хвост, а в остальном на собаку вроде бы и не похож.

– Мне очень не хватает папы, понимаешь, – задумчиво сказала мама. – Как…

Послышался громкий хлопок, свет замигал и мимо кухонного окна что-то пролетело.

– Что это было? – спросила мама.

– Думаю, – мрачно ответил Лондэн, – тетя Полли.

Мы нашли ее в огороде. Облаченная в вакуумный резиновый костюм, предназначенный смягчить падение, но не справившийся с задачей, она прижимала платочек к разбитому носу.

– Господи! – воскликнула мама. – С тобой все в порядке?

– Как никогда! – ответила тетя, глядя на воткнутый в землю колышек, затем крикнула: – Семьдесят пять ярдов!

– Отлично! – послышался голос с другого конца сада.

Мы обернулись и увидели дядю Майкрофта, который сверялся с бумажкой из своей папки, стоя возле окутанного дымом «фольксвагена» с откидным верхом.

– Катапульта для автомобильных кресел на случай аварии, – объяснила Полли, – вместе с самонадувающимся резиновым костюмом для смягчения падения. Дерни за веревочку – бац! – и летишь. Конечно, это пробный вариант.

– Понятно.

Мы помогли ей встать, и тетушка потрусила прочь, явно не слишком пострадав в процессе испытаний.

– Значит, Майкрофт все еще изобретает? – сказала я, когда мы вернулись на кухню и увидели, что ДХ-82 сожрал все волованы, второе и изрядную часть пудинга.

– ДХ! – рявкнула мама на виноватого и очень раздувшегося волка. – Ах ты мерзавец! И чем я буду теперь кормить гостей?

– А как насчет котлеток из тилацина? – предложил Лондэн.

Я пихнула его локтем в бок, а мама сделала вид, что ничего не слышала.

Лондэн закатал рукава и принялся обшаривать кухню в поисках чего-нибудь, что можно приготовить быстро и просто. Это оказалось нелегко: все шкафчики были забиты банками с консервированными грушами.

– А нет ли у вас чего-нибудь, кроме консервированных фруктов, миссис… то есть Среда?

Мама перестала укорять ДХ-82, и тот, обожравшись, заснул.

– Нет, – призналась моя родительница. – Мне в магазине сказали, что грядет дефицит фруктов, вот я и скупила весь запас.

Я подошла к лаборатории Майкрофта, постучала и, не услышав ответа, вошла. Обычно лаборатория напоминала пещеру Аладдина: хаос, свалка приборов, бумаг, аспидных досок и булькающих реторт. Обитель беспорядка, из которой навек изгнана аккуратность. Но сегодня все выглядело по-другому. Все машины были разобраны, аккуратно сложены и снабжены бирочками. Сам Майкрофт, очевидно закончив испытания катапульты, сейчас рассматривал какой-то маленький бронзовый предмет. Когда я окликнула его по имени, он подскочил от неожиданности, но, увидев меня, тут же успокоился.

– Привет, милашка! – тепло улыбнулся он.

– Здравствуй, дядя. Как дела?

– Хорошо. Я ухожу на пенсию – не трогай! – через час и девять минут. Ты здорово смотрелась по телевизору вчера вечером.

– Спасибо. Что ты делаешь, дядя?

Он протянул мне большую книгу.

– Улучшенный словарь. Это Нонетотовский словарь, где «благочестие» может оказаться после «опрятности» или чего-нибудь еще.

Я открыла книгу в поисках слова «форель» и нашла его на первой же странице.

– Экономит время, да?

– Да, но…

Майкрофт продолжал:

– А там лежит пылесосный фильтр для игрушек «лего». К твоему сведению, ежегодно в мире затягивает в пылесос детали конструктора «лего» общей стоимостью примерно миллион фунтов, и целых десять тысяч человеко-часов рабочего времени тратится впустую – на сортировку содержимого пылесборника.

– Ничего себе!

– Мое устройство сортирует все затянутые детали конструктора «лего» по цвету или форме, в зависимости от того, как повернута вот эта рукоятка.

– Впечатляет.

– Но все это просто хобби. Ты на подлинное новшество посмотри!

Он подозвал меня к доске, покрытой замысловатой вязью сложных алгебраических функций.

– На самом деле это Поллино увлечение. Новая математическая теория, в свете которой работы Евклида – всего лишь деление столбиком. Мы назвали ее Нонетотовой геометрией. Не стану загружать тебя деталями, просто взгляни сюда.

Дядя засучил рукава рубашки, положил на верстак большой шар теста и раскатал его скалкой в овальный блин.

– Сдобное тесто, – объяснил он. – Для чистоты эксперимента изюм я не клал. В традиционной геометрии формочка для теста всегда оставляет неиспользованные края, так?

– Так.

– Но не в Нонетотовой геометрии! Видишь эту формочку? Правда, с виду круглая?

– Да. Совершенно круглая.

– Отлично, – возбужденно продолжал Майкрофт. – Так вот, не круглая она, смотри! Она кажется круглой, но на самом деле она квадратная. Это Нонетотов квадрат. Видишь?

С этими словами он вырезал двенадцать совершенно круглых лепешечек из теста, не оставив никаких краев. Я нахмурилась и уставилась на кучку кружков, не веря глазам своим.

– Но как…

– Хитрая штука, да? – хихикнул он. – Правда, работает она пока только с Нонетотовым тестом, а оно плохо поднимается и на вкус как зубная паста, но мы над этим думаем.

– Дядя, просто невероятно!

– Мы не знали природы молний и радуг около трех с половиной миллионов лет, котенок. Не отворачивайся от того, что кажется невероятным. Если бы мы замкнулись в своем невежестве, у нас никогда не появилось бы ни гравиметро, ни антивещества, ни Прозопортала, ни термоса…

– Минуточку! – перебила я его. – А термос-то каким боком сюда затесался?

– А таким, моя дорогая девочка, – ответил Майкрофт, протирая доску и рисуя на ней грубое изображение термоса со знаком вопроса, – что никто понятия не имеет, почему эта штука работает. – Он несколько мгновений смотрел на меня в упор, затем продолжил: – Ты ведь не станешь отрицать, что в этой вакуумной фляжке жидкость зимой сохраняется горячей, а летом – холодной?

– Да, но…

– Да, но как? Я изучал вакуумные фляжки много лет, и ни одна из них не дала мне ключа, каким образом им удается распознавать время года. Для меня это, признаюсь тебе, чудо.

– Ладно, ладно. Дядя, а как насчет применения Нонетотовой геометрии?

– Их сотни. Упаковочное и складское дело когда-нибудь переживет революцию. Я могу упаковать шарики для пинг-понга в картонную коробку так, что между ними не останется свободного пространства, штамповать без отходов жестяные крышки для бутылок, просверливать квадратные отверстия, проложить туннель на Луну, правильно разрезать кексы и еще – что круче всего – свертывать материю!

– А это не опасно?

– Какое там, – отмахнулся Майкрофт. – Ты согласна, что материя по большей части представляет собой пустое пространство? Пустоту между ядром и электроном? Ну так вот, приложив Нонетотову геометрию на субатомном уровне, я могу свернуть материю до крошечной частицы ее первоначального размера! Почти все можно уменьшить до микроскопических размеров!

Он на мгновение остановился и погрузился в свои мысли.

– Миниатюризация – это технология, которую просто необходимо применять! – продолжал дядя. – Можешь себе представить наномеханизмы размером с клетку, которые строят, скажем, пищевые белки всего-навсего из мусора? Сладкий горошек из отходов, корабли из лома! Это же фантастика! «Объединенное Пользопричинение» уже сейчас финансирует некоторые мои научно-исследовательские работы.

– А «Майкротех»?

– Да, – коротко ответил он. – Откуда ты знаешь?

– Уилбур сказал, что получил там работу – по совпадению, конечно же.

– Конечно, – кивнул Майкрофт, который не поддерживал никаких проявлений непотизма и никогда сам в них не признавался.

– Кстати о совпадениях, дядя. У тебя нет никаких мыслей по поводу того, как и почему они случаются?

Майкрофт на несколько минут погрузился в молчание, пока его бездонный мозг взвешивал и отбрасывал факты по мере их переваривания.

– Знаешь, – задумчиво проговорил он, – по моему твердому убеждению, большая часть совпадений – всего лишь выверт случайности. Если ты применишь к ним гауссову кривую вероятности, то обнаружишь статистические аномалии, которые покажутся тебе необычными, но на самом деле они вполне нормальны, если учесть количество людей на нашей планете и количество различных поступков, совершаемых нами на протяжении всей жизни.

– Понятно, – протянула я. – Это объясняет вещи на минимальном совпаденческом уровне. Но что ты скажешь о крупных совпадениях? Семь пассажирок воздушного трамвая носят одно и то же имя Ирма Коэн! Отгадки кроссворда образуют цепочку «Надоеда Четверг прощай», а сразу после этого меня пытаются убить! Как ты оценишь такое совпадение?

Майкрофт поднял брови.

– Странное совпадение. Но возможно, больше чем совпадение. – Он глубоко вздохнул. – Четверг, задумайся на мгновение над тем фактом, что Вселенная всегда движется от упорядоченности к хаосу. Стакан падает и разбивается, но никогда не случалось, чтобы разбитый стакан сам собрался из осколков и вспрыгнул на стол.

– Согласна.

– Но почему такого не бывает?

– Чтоб я знала!

– Все атомы разбитого стакана опровергли бы законы физики, соберись они снова вместе, – но на субатомном уровне все взаимодействия частиц обратимы. Там мы не можем сказать, какое событие какому предшествует. И только здесь, в нашем мире, можно увидеть, как стареют вещи, и определить четкое направление движения времени.

– И что ты скажешь, дядя?

– Скажу, что этому препятствует второе начало термодинамики, а оно гласит, что разупорядоченность во Вселенной только возрастает. Количественная характеристика этой разупорядоченности известна нам под именем энтропии.

– Но как это связано с совпадениями?

– Вот к этому я и веду, – пробормотал Майкрофт, постепенно увлекаясь объяснением и оживляясь с каждой секундой. – Представь себе ящик с перегородкой: левое отделение заполнено газом, а в правом – вакуум. Убери перегородку, и газ хлынет в другую часть ящика, так?

Я кивнула.

– Но ты ведь не ждешь, что газ сам собой снова соберется в левом отделении ящика?

– Нет.

– Ага! – многозначительно улыбнулся Майкрофт. – Не совсем так! Понимаешь, все взаимодействия атомов газа обратимы, и когда-нибудь, рано или поздно, газ просто обязан собраться в левой половине!

– Обязан?

– Да! Но вопрос в том, когда именно. Поскольку даже в маленьком ящике могут содержаться миллиарды миллиардов атомов газа, время, необходимое для прохождения ими всех возможных комбинаций, дольше срока жизни Вселенной. Падение энтропии, достаточно сильное для того, чтобы газ собрался в левом отделении, разбитый стакан восстановился, а статуя святого Звлкикса слезла с пьедестала и направилась в паб, мне кажется, не противоречит законам физики, но чрезвычайно маловероятно.

– Значит, – подвела я итог, – ты считаешь, что мои действительно странные совпадения вызваны падением энтропии?

– Именно так. Но это всего лишь теория. Насчет того, почему энтропия может спонтанно падать и как проводить эксперименты в локализованном энтропийном поле, у меня имеются только предположения, я сейчас тебе их излагать не стану, но знаешь, возьми-ка вот эту штуку. Вдруг она спасет тебе жизнь.

Он достал с одной из многочисленных полок банку из-под варенья и вручил ее мне. Содержимое ее с виду составляли рис и чечевица – примерно пополам.

– Спасибо, я не голодна.

– Нет-нет. Я называю это устройство энтроскопом. Встряхни-ка его.

Я встряхнула банку, и рис с чечевицей перемешались в случайном порядке, как обычно и бывает.

– Ну и что? – спросила я.

– Ничего необычного, – ответил Майкрофт. – Стандартное распределение, уровень энтропии нормален. Встряхивай ее почаще. Если произойдет падение энтропии, ты это увидишь: рис и чечевица распределятся не так хаотично, а значит, стоит ожидать совершенно невероятных совпадений.

В мастерскую вошла Полли и обняла мужа.

– Привет, ребята, – сказала она. – Развлекаетесь?

– Я показываю Четверг свои разработки, дорогая, – любезно ответил Майкрофт.

– А ты показал ей устройство для очистки памяти, Крофти?

– Нет, – ответила я.

– Да, – ответил Майкрофт и с улыбкой добавил: – Милая моя, ты иди, а мне еще поработать надо. Я ухожу на пенсию ровно через пятьдесят шесть минут.

Тем вечером мой папа так и не появился, и это очень разочаровало маму. Без пяти десять Майкрофт, верный своему слову, вышел из лаборатории в сопровождении Полли, чтобы вместе с нами сесть за обед.

Обеды семейства Нонетот всегда шумные события, и нынешний вечер не стал исключением. Лондэн сидел рядом с Орвиллом и изо всех сил притворялся, будто ему интересно слушать собеседника. Джоффи, сидевший рядом с Уилбуром, обозвал его новую работу полным дерьмом, а Уилбур, которого Джоффи подкалывал почти тридцать лет, ответил, что вера во Всемирное Стандартное Божество – самая большая брехня, которую ему только доводилось слышать.

– Ага, – надменно отвечал Джоффи, – ты подожди, пока не столкнешься с Братством Неограниченного Красноречия.

Глория и Шарлотта всегда садились рядом. Глория – чтобы поболтать о каких-нибудь мелочах, например пуговицах, а Шарлотта – чтобы с ней соглашаться. Мама с Полли разговаривали о Женской федерации, а я сидела рядом с Майкрофтом.

– А что ты будешь делать на пенсии, дядя?

– Не знаю, котенок. Давно хотел написать пару книг.

– О своей работе?

– Нет, о работе скучно. Могу я опробовать на тебе кое-какие задумки?

– Конечно.

Он улыбнулся, огляделся по сторонам, понизил голос и наклонился ко мне.

– Ладно, так вот. Блестящий молодой хирург Декстер Кольт принят на работу в скудно финансируемую детскую больницу, где тем не менее не щадя сил спасают детей. Он будет делать новаторские операции, облегчая страдания сирот-инвалидов. Старшая медсестра – упрямая, но очень красивая Тиффани Торшерр. Тиффани только что пережила неразделенную любовь к анестезиологу доктору Бернсу, и…

– …они полюбили друг друга?

Майкрофт помрачнел.

– Значит, ты уже слышала?

– Насчет детей-инвалидов задумка хороша, – сказала я, пытаясь не добивать его. – И как ты назовешь роман?

– Думаю, «Любовь среди сирот». Что скажешь?

К концу обеда Майкрофт изложил мне основные сюжеты нескольких своих книг, каждый страшнее предыдущего. В это время Уилбур с Джоффи продолжили в саду дискуссию по поводу святости мира и прощения под удары кулаков и хруст разбиваемых носов.

В полночь Майкрофт обнял Полли и поблагодарил нас всех за то, что мы пришли его навестить.

– Я всю жизнь посвятил поискам научной истины и распространению просвещения, – торжественно заявил он, – разрешению загадок и объединению всевозможных теорий. Может быть, мне следовало чаще бывать на свежем воздухе. За сорок пять лет ни я, ни Полли ни разу не ездили в отпуск, так что сейчас мы восполним это упущение!

Мы вышли в сад, пожелав Майкрофту и Полли счастливого пути. Они остановились у дверей мастерской, переглянулись, а потом посмотрели на нас.

– Что же, спасибо за вечер, – сказал Майкрофт. – Грушевый суп, грушевое жаркое под грушевым соусом и под конец гвоздь программы – груши – были истинным наслаждением. Необычно, но вкусно. Присматривай за «Майкротехом», Уилбур, пока меня не будет. Спасибо за ужин, Среда. Ну вот и все, – завершил он. – Мы уезжаем. Пока-пока!

– Счастливо! – сказала я.

– О да, мы счастливы! – улыбнулся дядя, еще раз попрощался с нами и исчез в мастерской.

Полли расцеловала всех нас, помахала на прощание рукой и вошла следом, закрыв за собой двери.

– А ведь нам будет не хватать его и его дурацких прожектов, правда? – сказал Лондэн.

– Да, – ответила я. – Как будто…

И тут мы ощутили какое-то покалывание, как летом во время грозы, и в лаборатории без единого звука вспыхнул ослепительный белый свет. Он тонкими лучиками пробивался из всех щелей и пазов, на окнах ясно проступили все грязные пятна, все трещинки вдруг расцвели радужными бликами. Мы зажмурились и прикрыли глаза руками, но свет, неожиданно вспыхнув, так же внезапно погас под треск электрических разрядов. Мы с Лондэном переглянулись и шагнули вперед. Дверь легко отворилась, и мы оказались в большой и теперь совершенно пустой мастерской. Исчезло все оборудование, до последнего винтика. Даже стиральная машина.

– Не станет он писать любовных романов на досуге, – заметил Джоффи, просунув голову в дверь.

– Нет, – ответила я. – Скорее всего, он забрал все это с собой, чтобы никто не мог продолжить его работу. Его совестливость равна его интеллекту.

Моя мать сидела на перевернутой тачке. Вокруг толпились дронты – вдруг зефиринка перепадет?

– Они не вернутся, – печально сказала мама. – Ты ведь понимаешь это, да?

– Да, – ответила я, обнимая ее. – Да, понимаю.

Глава 7.

Белая лошадь, Уффингтон{3}, Пикник, место для

Мы решили, что «Парк-Лейн-Нонетот» получится уж слишком труднопроизносимо, потому я оставила прежнюю фамилию, а он – свою. Я стала миссис, а не мисс, но остальное не изменилось. Мне нравилось, что меня называют его женой, нравилось говорить, что Лондэн – мой муж. Почему-то меня это трогало. Точно такое же ощущение я испытывала, глядя на свое обручальное кольцо. Говорят, к этому привыкаешь, но я надеялась, что со мной такого не произойдет. Мне казалось, что, как шпинат и оперу, замужество полюбить невозможно. Мнение об опере у меня изменилось в девять лет. Отец взял меня на премьеру «Мадам Баттерфляй» в Брешии в 1904 году. После представления папа готовил, а Пуччини развлекал меня смешными историями и оставил автограф в моем альбоме. С того дня я горячая поклонница оперы. Точно так же мне потребовалось влюбиться в Лондэна, дабы изменить свое мнение о браке. Разве это не великолепно, не восхитительно – два человека вместе, как один! Именно так и надо жить! Я была счастлива, я была довольна, я состоялась.

А шпинат? Ну, тут у меня еще все впереди.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ. Личные дневники.

– И как, по-твоему, они поступят? – спросил Лондэн, когда мы лежали в постели и одной рукой он нежно поглаживал мой живот, а другой крепко обнимал меня. Простыни соскользнули на пол, мы только что перевели дух.

– Кто?

– Да ТИПА-1, сегодня вечером. Из-за того, что ты врезала неандертальцу.

– А, ты об этом. Не знаю. С формальной точки зрения я не сделала ничего противозаконного, так что, думаю, меня отпустят – ведь благодаря мне у них сильно вырос рейтинг. Как-то глупо сажать в кутузку образцово-показательного оперативника, правда?

– Это если допустить, что они способны логически мыслить, как мы с тобой.

– А разве нет?

– Людей и за меньшее сажали. – Я вздохнула. – ТИПА-1 время от времени дает кому-нибудь прикурить, чтоб другим неповадно было.

– Но ты же не обязана работать, сама знаешь.

Я посмотрела на него, но он лежал слишком близко, чтобы сфокусировать взгляд, и в этом даже заключалось своеобразное удовольствие.

– Знаю, – ответила я, – но мне хотелось бы сохранить работу. Не могу представить себя в роли кудахчущей над чадом мамочки.

– Судя по тому, как ты готовишь, данное амплуа и вправду не про тебя.

– Мамина стряпня тоже ужасна, и мне кажется, это наследственное. Слушание в ТИПА-1 назначено на четыре. Хочешь пойти посмотреть на миграцию мамонтов?

– Конечно.

В дверь позвонили.

– Кто бы это мог быть?

– Сразу не скажу, – съязвил Лондэн. – Знаешь, иногда срабатывает подход «пойди посмотри».

– Очень смешно.

Я набросила на себя какую-то одежду и спустилась вниз. В дверях стоял тощий человек унылого вида. Он настолько походил на гончую, что только хвоста да лая не хватало.

– Да?

Он приподнял шляпу и вяло улыбнулся.

– Меня зовут Хопкинс, – представился он. – Я репортер из «Совы». Не мог бы я взять у вас интервью о том, как вы провели время на страницах «Джен Эйр»?

– Боюсь, вам прежде следует обратиться к Корделии Торпеддер в ТИПА-Сеть. Я связана определенными…

– Я знаю, что вы побывали в книге. В первой, оригинальной концовке романа Джен уезжала в Индию, но в вашей концовке она остается и выходит замуж за Рочестера. Как вам удалось это сделать?

– Вам следует получить разрешение у Торпеддер, мистер Хопкинс.

Он вздохнул.

– Ладно, получу. А вам больше нравится новая концовка, ваша?

– Конечно. А вам?

Мистер Хопкинс нацарапал что-то в блокноте и улыбнулся.

– Спасибо, мисс Нонетот. Я очень вам обязан. Всего хорошего!

Он приподнял шляпу и исчез.

– И что там было? – спросил Лондэн, передавая мне чашечку кофе.

– Пресса.

– И что ты сказала?

– Ничего. Послала к Торпеддер.

На поросшем травой холме близ Уффингтона в то утро яблоку было некуда упасть. Популяция мамонтов в Англии, Уэльсе и Шотландии насчитывала двести сорок девять особей в девяти стадах, и все они поздней осенью мигрировали на юг, а весной возвращались на север. Их маршрут год за годом в точности повторялся. Города и деревни они, как правило, обходили стороной – кроме Дивайзеса, главная улица которого два раза в год вымирала, а ставни закрывались наглухо, когда слонообразные, торжествующе трубя, с топотом ломились через центр города, повинуясь древнему зову предков. Никто в Дивайзесе даже не мечтал застраховать имущество от повреждений, наносимых хоботными, но обычно убытки с лихвой возмещались доходом от туристического бизнеса.

Но нынче утром на холме собрались не только желающие потрогать мамонта, торговцы сувенирами, друиды и противники «права неандертальцев на охоту». Нас ждал темно-синий автомобиль, а когда тебя ждут там, куда ты не планировал пойти, ты берешь это на заметку. У машины стояли трое в темно-синих костюмах, с синими эмалевыми жетонами «Голиафа» на лацканах. Я узнала только одного из них – Дэррмо-Какера. При нашем приближении все трое быстро спрятали мороженое.

– Мистер Дэррмо-Какер, – сказала я, – какой сюрприз! Вы знакомы с моим мужем?

Дэррмо-Какер протянул было руку, но Лондэн ее не пожал. Голиафовец на миг скривился, затем изобразил мечтательную улыбку.

– Видел вас по телевизору, мисс Нонетот. Должен сказать, ваш рассказ о дронтах просто потрясает!

– В другой раз я постараюсь расширить круг тем для разговоров, – невозмутимо ответила я. – Даже попытаюсь рассказать кое-что о том, как «Голиаф» злодейски душит нацию.

Мистер Дэррмо-Какер печально покачал головой.

– Очень неразумно, Нонетот. Очень неразумно. Вы странным образом не желаете понимать, что «Голиаф» – это все, что вам надо. Все, что вообще может вам понадобиться. Мы производим все, от колыбели до гроба, в наших шести тысячах филиалов работают более восьми миллионов людей. От люльки до гробовой доски.

– А сколько вы рассчитываете получить, ублажая нас от рождения до смерти?

– Человеческое счастье бесценно, Нонетот. Политическая и экономическая нестабильность – самая сильная форма стресса. Вам будет приятно узнать, что голиафовский индекс радости сегодня утром достиг наивысшего за четыре года значения – девять и три десятых пункта.

– Из сотни? – съязвил Лондэн.

– Из десяти, мистер Парк-Лейн, – раздраженно ответил голиафовец. – Население под нашим управлением выросло сверх всяких ожиданий.

– Рост ради роста – это философия раковой клетки, мистер Дэррмо-Какер.

Тот помрачнел и несколько мгновений пялился на нас, явно соображая, как лучше ответить.

– Итак, – вежливо сказала я, – вы приехали посмотреть на мамонтов?

– «Голиаф» не смотрит на мамонтов, Нонетот. Это не приносит выгоды. Вы знакомы с моими помощниками мистером Хренсом и мистером Редькинсом?

Я посмотрела на двух его гориллоподобных подручных. Они были безукоризненно одеты, щеголяли безупречно подстриженными эспаньолками и взирали на меня сквозь черные очки.

– Кто есть кто? – спросила я.

– Я Хренс, – сказал Хренс.

– Я Редькинс, – сказал Редькинс.

– Когда он спросит про Джека Дэррмо? – громким шепотом поинтересовался Лондэн.

– Очень скоро, – ответила я.

Дэррмо-Какер снова печально покачал головой. Он взял из рук мистера Редькинса портфель, внутри которого в тщательно подогнанной пенопластовой упаковке лежала книга «Стихотворения Эдгара Аллана По».

– Вы заточили Джека в «Вороне». А «Голиаф» требует, чтобы он предстал перед дисциплинарным советом по обвинению в присвоении чужого имущества, нарушении договоров корпорации, нецелевом использовании свободных средств, пропаже канцелярских товаров и преступлениях против человечества.

– Неужели? – спросила я. – Так почему бы просто не оставить его там?

Дэррмо-Какер вздохнул и посмотрел на меня.

– Послушайте, Нонетот. Нам нужен Джек, и, поверьте мне, мы его добудем.

– Только не с моей помощью.

Дэррмо-Какер секунду молча смотрел на меня.

– «Голиаф» не привык к отказам. Мы просили вашего дядю построить другой Прозопортал. Он велел нам зайти через месяц. Как мы понимаем, вчера вечером он отбыл в отпуск. Куда?

– Понятия не имею.

Похоже, Майкрофт ушел на пенсию не по собственной воле, а в силу необходимости. Я улыбнулась своим мыслям. «Голиафу» натянули нос, и ему это не понравилось.

– Без Портала, – сказала я, – возможностей попасть в книгу у меня не больше, чем у мистера Редькинса.

Услышав свое имя, Редькинс переступил с ноги на ногу.

– Врете, – парировал Дэррмо-Какер. – Вы только притворяетесь, что вам это не по силам. Вы одолели Аида, Джека Дэррмо и корпорацию «Голиаф». Мы вами восхищаемся. «Голиаф» в данных обстоятельствах более чем честен, и нам очень бы не хотелось, чтобы вы стали жертвой корпоративной нетерпимости.

– Корпоративной нетерпимости? – повторила я, глядя Дэррмо-Какеру прямо в глаза. – Это угроза?

– Ваше упрямое поведение может разбудить мою мстительность, а вам это не понравится, поверьте.

– Мне вы не нравитесь, даже когда она спит.

Дэррмо-Какер захлопнул портфель. Левый глаз у него задергался, кровь отлила от лица. Он посмотрел на нас обоих и хотел что-то сказать, но сдержался и умудрился даже выдавить полуулыбку, а потом забрался в машину вместе с Хренсом и Редькинсом и уехал.

Лондэн все еще подхихикивал, когда мы расстелили покрывало и плед на изрядно объеденной траве прямо над Белой лошадью. Под нами, на дне оврага, спокойно паслось стадо мамонтов, а на горизонте виднелись несколько дирижаблей, подлетающих к Оксфорду. День выдался солнечный, а дирижабли в плохую погоду не летают, вот они и пользовались хорошим деньком на полную катушку.

– А ты ведь не очень-то боишься «Голиафа», дорогая? – спросил он.

Я пожала плечами.

– «Голиаф» – это сборище трусов, Лонд. Они только на понт берут. А встретят сопротивление – и быстренько на попятный. Все эти большие машины и громилы предназначены для устрашения пугливых. Но мне интересно, откуда они узнали, где мы окажемся?

Лондэн пожал плечами.

– С сыром или с ветчиной?

(– Четверг, бога ради, что вы натворили?!)

– Что?

– Я спросил: с сыром или с ветчиной?

– Я не тебе.

Лондэн огляделся по сторонам. На сотню ярдов вокруг никого, кроме нас, не было.

– Тогда кому?

– Ньюхену.

– Кому?

– Ньюхен! – заорала я. – Это вы?

(– Я же велел вам ни с кем не разговаривать о вашем деле!)

– Я и не говорила!

(– Как я могу вам помочь, если вы все растрепали представителю обвинения?)

– Обвинения? Кому?

(– Да Хопкинсу же, дура! Вы наговорили ему с бочку арестантов на пороге собственного дома! Теперь нам точно придется туго. Ради бога, ни с кем ни о чем не говорите! Вы что, хотите очередную тысячу прочтений просидеть в «Замке Сомнений»[11] или еще где?)

– Четверг, – с тревогой посмотрел на меня Лондэн, – что за чертовщина такая?

– Я разговариваю со своим адвокатом.

– Что ты натворила?

– Сама толком не знаю.

Лондэн воздел руки к небу, и я снова позвала Ньюхена.

– Да скажите же, в конце концов, в чем меня обвиняют?

(– Нет времени. Мы с вами все обговорим перед тем, как идти в суд. Запомните: ни с кем не разговаривать об этом деле! Кстати, вы ничего не выяснили о красотке Торпеддер?)

– Похоже, она не замужем.

(– Правда? Это интересно. Ладно, мне пора. – Короткие гудки.)

– Ньюхен! Подождите! Ньюхен? Ньюхен!..

Но он исчез.

Лондэн смотрел на меня.

– И давно это с тобой, дорогая?

– Со мной-то все в порядке, Лондэн. Но происходит что-то странное. Давай сейчас не будем об этом, ладно?

Муж посмотрел на меня, на чистое голубое небо, затем на сыр, который все еще держал в руке.

– С сыром или с ветчиной? – повторил он в третий раз.

– И то и другое, только сыра клади поменьше, мы мало взяли.

– А ты где его раздобыла? – поинтересовался Лондэн, с подозрением разглядывая сверток без всяких этикеток.

– У Джо Стрижжа в Сырном отделе. На валлийской границе его оперативники перехватывают по двенадцать тонн в неделю. Сжигать жалко, поэтому всем в ТИПА выдают по паре фунтов. Сам ведь знаешь поговорку: «Лучший сыр у копов».

– Прощай навечно, Четверг, – пробормотал Лондэн, глядя на ветчину.

– Ты куда-то собрался? – отозвалась я, не совсем уловив, что он имеет в виду.

– Я? Нет. С чего ты взяла?

– Ты только что сказал «прощай навечно».

– Да нет, – рассмеялся он. – Это я по поводу ветчины. Ты сказала – лучший сыр у копов, я добавил – и лучшая ветчина.

– А.

Он отрезал мне ломтик и вместе с сыром положил на бутерброд, потом сделал такой же для себя. Вдалеке затрубил, с трудом взбираясь по склону, мамонт, и я откусила кусочек.

– Пока и до встречи, Четверг.

– Ты что, нарочно?

– Что нарочно? Разве там не майор Тони Поуканд и твоя школьная подружка Долл Стрейчи?

Я повернулась туда, куда показывал Лондэн. Это и правда были Тони и Долл. Они весело помахали нам рукой, прежде чем подойти и поздороваться.

– Господи ты боже мой! – воскликнул Тони, когда они уселись рядом с нами. – Похоже, у нас в этом году ранняя полковая встреча! Помнишь Проу Счай, которая потеряла ухо при Билогирске? Я только что встретил ее на парковке – надо же, какое совпадение!

При этих словах сердце у меня екнуло. Я сунула руку в карман в поисках энтроскопа дядюшки Майкрофта.

– В чем дело, Чет? – спросил Лондэн. – У тебя какой-то странный вид.

– Я проверяю совпадения, – пробормотала я, встряхивая стеклянную банку со смесью риса и чечевицы. – Это не так глупо, как кажется.

После двух встряхиваний зерна сложились в какой-то спиралеобразный узор. Энтропия на секунду снизилась.

– Пошли отсюда, – сказала я Лондэну, который с озадаченным видом смотрел на меня. – Пошли. Бросай все, и двигаем.

– В чем дело, Чет?

– Я только что заметила старого капитана моей крокетной команды, Альфа Видерзейна. Вот Тони Поуканд и Долл Стрейчи, им только что встретилась Проу Счай – уловил, какая вырисовывается схема?

– Четверг! – вздохнул Лондэн. – А ты немного не…

– Хочешь доказательств? Извините, – обратилась я к прохожей, – как вас зовут?

– Бонни, – сказала она. – Бонни Вуайяж. А что?

– Убедился?

– Вуайяж – не такая уж редкая фамилия, Чет. Да таких фамилий тут наверняка сотни!

– Хорошо, остряк-самоучка, попробуй сам!

– И попробую, – рассердился Лондэн. Он встал. – Извините!

Молодая женщина остановилась, и Лондэн спросил, как ее зовут.

– Зилайя, – ответила она.

– Видишь? – сказал Лондэн. – И ничего…

– Зилайя С. Мертц, – договорила женщина. Я снова встряхнула энтроскоп – чечевица и рис разделились почти полностью.

Я нетерпеливо хлопнула в ладоши. Тони и Долл тревожно переглянулись, но все же встали.

– Все уходим отсюда! – крикнула я.

– А сыр!..

– Плюнь на сыр, Лондэн, пожалуйста, поверь мне!

Все они неохотно потянулись за мной, смущенные и раздраженные моим странным поведением. Но они явно изменили свое мнение, когда, пронзительно взвыв, прямо на наш опустевший плед для пикника с оглушительным грохотом с неба обрушился огромный и очень тяжелый автомобиль «испано-суиза», так что даже земля дрогнула, а мы невольно упали на колени. Нас осыпало комьями земли, галькой и клочьями дерна, а большой автомобиль-фаэтон погрузился в мягкую почву. Красивый заказной корпус лопнул по швам, массивная рама погнулась от удара, одно из колес слетело и просвистело у меня над головой, а тяжелый мотор, сорванный с резиновой подвески, прорвал полированный капот и с глухим стуком приземлился у наших ног.

На мгновение воцарилось молчание. Мы встали, отряхнулись и убедились в том, что все целы. Лондэну порезало руку осколком бокового зеркала, но каким-то чудом больше никто не пострадал. Здоровенная машина так точно упала на место нашего пикника, что покрывало, термос, корзинка, еда – в общем, все исчезло вмиг. В наступившей после этого мертвой тишине мои спутники, разинув рот, пялились не на обломки машины – на меня. Я так же недоуменно таращилась на них. Затем медленно подняла взгляд туда, где высоко над нами парил дирижабль, уже без своего двухтонного груза по-прежнему направляясь на север, в пункт назначения, где ему предстоит долгая стоянка и расследование несчастного случая. Я встряхнула энтроскоп и увидела, что случайный разброс восстановился.

– Опасность миновала, – заявила я.

– Ты ничуть не изменилась, Четверг Нонетот! – сердито воскликнула Долл. – Где бы ты ни появилась, за тобой тянется шлейф неприятностей! Потому я и не встречалась с тобой после окончания школы, и ты сама это знаешь, птица-роковуха!

Мы с Лондэном смотрели им вслед. Он обнял меня.

– Птица-роковуха? – спросил он.

– Так меня дразнили в школе, – объяснила я ему. – Плата за то, что я была не такой, как все.

– И слава богу. Я бы дважды заплатил, чтобы быть не таким, как все. Пошли, надо уносить ноги.

Мы тихонько смылись с места происшествия, пока вокруг покореженного автомобиля собиралась толпа. Сразу же появились «специалисты» и принялись выдвигать теории по поводу того, почему дирижабль уронил машину. Под дружный хор заявлений вроде «надо было лучше крепить» и «черт, совсем рядом упал» мы тихонько скрылись и сели в мою машину.

– Такое нечасто увидишь, – пробормотал Лондэн после некоторого молчания. – Что происходит?

– Не знаю, Лонд. В последнее время что-то много вокруг меня стало совпадений. Мне кажется, кто-то пытается меня убить.

– Мне нравится, когда ты такая роковая, милая моя, но не кажется ли тебе, что ты уж слишком далеко зашла в своих предположениях? Даже если уронить машину с грузового дирижабля, как можно точно попасть на плед для пикника с высоты пяти тысяч футов? Сама подумай, Чет, это же полная чушь! Да и кому это надо?

– Аиду, – прошептала я.

– Аид мертв, Четверг. Ты сама его убила. Это просто-напросто совпадение. Оно ничего не значит. Это все равно что верить снам, или лаю собаки, или тени на стене.

Мы молча доехали до здания ТИПА, где меня ждало дисциплинарное расследование. Я заглушила мотор, и Лондэн крепко сжал мою руку.

– Все будет хорошо, – заверил он меня. – Надо быть идиотами, чтобы возбудить против тебя уголовное дело. Если возникнут неприятности, вообрази Скользома в бане.

Я улыбнулась. Он обещал подождать меня в кафе через дорогу, еще раз поцеловал и похромал прочь.

Глава 8.

Мистер Брекекекс и ТИПА-1

Неандертальцы, вопреки общепринятому мнению, отнюдь не тупы. Возникающие у них затруднения с чтением и письмом проистекают из особенностей зрительного восприятия, которые у людей называют дислексией. Однако мимический язык неандертальцев весьма сложен. Одно и то же молчание может выражать у неандертальца около тридцати различных оттенков смысла в зависимости от взгляда. «Неандертальский английский» богат и передает такие тонкие смысловые нюансы, совершенно недоступные людям, не владеющим «лицевым языком». Опираясь на высокоразвитую «лицевую грамматику», неандертальцы инстинктивно чувствуют, когда им лгут, – именно поэтому им совершенно не интересны театр, кино или политика. Они любят читать вслух и очень много разговаривают о погоде – еще одна область, в которой они прекрасно разбираются. Они никогда ничего не выбрасывают и любят орудия труда, особенно станки. Из трех каналов, предназначенных неандертальцам, два показывают только программы, посвященные деревообработке.

ГЕРХАРД ФОН КАЛЬМАР. Неандертальцы: возвращение после недолгого отсутствия

– Четверг Нонетот? – проскрежетал высокий мужчина, как только я вошла в здание ТИПА.

– Да?

Он показал мне жетон.

– Агент Броддит, ТИПА-5, а это мой напарник Джеймс Трупп.

Трупп вежливо приподнял шляпу, и я пожала им руки.

– Мы не могли бы поговорить где-нибудь с глазу на глаз? – спросил Броддит.

В конце коридора отыскалась свободная допросная.

– Мне очень жаль Кроуви и Ффарша, – сказала я, как только мы сели.

– Это все неосторожность, – внушительно произнес Трупп. – Клеем можно пользоваться только в хорошо проветриваемом помещении, на упаковке же написано.

– Мы хотели бы у вас кое-что узнать, – немного смущенно начал Броддит. – Не скажете ли вы нам, что они собирались делать? Они ведь погибли, не успев написать отчет.

– А что сталось с их блокнотами?

Трупп и Броддит переглянулись.

– Их сожрали кролики.

– А это-то как могло произойти?

– Разглашению не подлежит, – отрезал Трупп. – Мы проанализировали то, что осталось, но все было уже хорошо переварено – кроме вот этого.

Он положил на стол закатанные в целлофан обрывки испачканной бумаги. Я наклонилась поближе. На одном я прочла часть своего имени, второй представлял собой фрагмент об остатке денег на карточке, на третьем стояло одно-единственное имя, от которого меня бросило в дрожь, – Аид.

– Аид? – спросила я. – Вы думаете, он еще жив?

– Это ведь вы его убили, Четверг. Как по-вашему?

Я видела его гибель на крыше Торнфильд-холла и даже нашла его обгоревшие останки, когда мы обыскивали почерневшие руины. Но Аид умирал и прежде – или нам так казалось.

– Я уверена, насколько это возможно. А что означает этот счет?

– Опять же, – ответил Броддит, – мы и сами толком не знаем. Кредитка краденая. Покупали по ней в основном женские платья, туфли, шляпки, сумочки и так далее. Мы поставили «Дороти Перкинс» и «Кэмп Хопсон» под двадцатичетырехчасовое наблюдение. Что-нибудь улавливаете?

Я покачала головой.

– Тогда расскажите нам о ваших контактах с Кроуви.

О короткой встрече с их предшественниками я рассказала, что могла, а они по ходу рассказа делали короткие заметки.

– Значит, они хотели знать, не происходило ли с вами в последнее время чего-нибудь странного? – спросил Броддит. – А бывало такое?

Я рассказала им о воздушном трамвае, об «испано-суизе», и они еще что-то записали. Наконец, уточнив неоднократно, нет ли у меня еще каких-нибудь добавлений, они встали, и Броддит протянул мне визитку.

– Если что-нибудь обнаружите…

– Само собой, – ответила я. – Надеюсь, вы их накроете.

Они хмыкнули в ответ и ушли.

Я вздохнула и вернулась в вестибюль дожидаться Скользома и ТИПА-1. Кругом бегали и суетились полицейские, и вдруг мне стало очень жарко, перед глазами все поплыло. Боковое зрение начало гаснуть, и не успей я сесть и опустить голову между колен, наверняка хлопнулась бы в обморок. Жужжание, наполнявшее комнату, превратилось в глухой гул, глаза закрылись сами собой. В висках пульсировала кровь. Спустя несколько секунд приступ дурноты миновал. Я открыла глаза и уставилась на вкрапления слюды в цементном полу.

– Вы что-то потеряли, Нонетот? – послышался знакомый голос Скользома.

Я очень медленно подняла голову. Он читал какие-то записи и говорил, не глядя на меня.

– Выбиваюсь из графика: кто-то незаконно присвоил целую партию конфискованного сыра. Через пятнадцать минут будьте в комнате номер три.

Он зашагал прочь, не дожидаясь ответа, а я снова уставилась в пол. Почему-то по сравнению с тем, что через год в это же время у меня уже будет малыш, Скользом и ТИПА-Сеть показались мне мелочью. У Лондэна хватит денег на нас обоих, и мне даже не придется уходить в отставку: останусь в списке ТИПА-резервистов и буду иногда выполнять разовые поручения. Я уже начала сомневаться в своей готовности к материнству, когда вдруг почувствовала на плече чью-то руку и у меня перед носом возник стакан воды. С благодарностью осушив его наполовину одним глотком, я подняла глаза на своего спасителя. Это оказался неандерталец в ладно скроенном двубортном костюме с жетоном ТИПА-13 на нагрудном кармане.

– Здравствуйте, мистер Брекекекс, – сказала я, узнав его.

– Здравствуйте, мисс Нонетот. Тошнота пройдет.

Мир вдруг задрожал и завращался в обратном направлении так внезапно, что я чуть не подпрыгнула.

– Дрянит, ми Нето – нетоп равдан.

– Что за… – пробормотала я, когда вестибюль рывком вернулся на место и сиреневые стены вдруг позеленели.

Я посмотрела на Брекекекса, и он сказал:

– Тонашемя, Нето – новы никудазна.

Люди в вестибюле почему-то как по команде надели шляпы. Брекекекс отскочил назад и произнес:

– Этонашими Дането – нокудавызнате?

Ногам вдруг сделалось как-то странно, и я обнаружила, что на мне не ботинки, а кроссовки. Теперь понятно: время немного искривилось. Я ожидала папиного появления, но отец так и не пришел.

Брекекекс снова начал фразу и на сей раз произнес ее четко:

– Да, нас так зовут, Нонетот, но вы откуда знаете?

– А вы не ощущаете ничего странного?

– Нет. Выпейте воды. Вы очень бледны.

Я отпила еще, откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула.

– А раньше эта стенка была сиреневая, – вырвалось у меня под внимательным взглядом Брекекекса.

– Откуда вы знаете наше имя, мисс Нонетот?

– Вы приходили на вечеринку по случаю моей свадьбы. Говорили, что у вас есть для меня работа.

С полминуты он пристально смотрел на меня глубоко посаженными маленькими глазками. Его большой нос порой подрагивал, он явно к чему-то принюхивался. Неандертальцы очень хорошо обдумывают свои слова, прежде чем их произнести, а то и вовсе промолчат.

– Вы говорите правду, – сказал он наконец.

Неандертальца почти невозможно обмануть, да я и не пыталась.

– Мы представляем вас в вашем деле, мисс Нонетот.

Я вздохнула. Скользом предусмотрел все. Ничего не имею против неандертальцев, но для защиты выбрала бы представителя этого племени в последнюю очередь, особенно после того, как напала на одного из них.

– Если у вас есть проблемы, скажите нам, – произнес Брекекекс, внимательно глядя на меня.

– Раз вы меня представляете, у меня нет проблем.

– Вы бодритесь, а вид у вас невеселый. Вы думаете, нас назначили, чтобы навредить вам. Мы тоже так думаем. Но повредит ли это вашему делу в действительности, мы еще посмотрим. Вы можете идти?

Я сказала, что могу, и мы прошли в комнату номер три. Брекекекс открыл портфель и извлек оттуда пухлую папку. Дело набирали крупным шрифтом, с подчеркнутыми большими буквами. Неандерталец извлек деревянную линейку и положил на страницу, чтобы легче было читать.

– Почему вы ударили Киэлью, водителя воздушного трамвая?

– Я думала, что у него пистолет.

– Почему вы так подумали?

Я уставилась в немигающие карие глазки адвоката. Если совру, он поймет. Если расскажу правду, то ему придется по долгу службы открыть ТИПА-1, что я замешана в делах моего отца. А в свете грядущей гибели мира и при моем безоговорочном доверии к папе положение складывалось, мягко говоря, щекотливое.

– Они будут вас допрашивать, мисс Нонетот. И уклончивости не поймут.

– Придется попытаться.

Брекекекс склонил голову набок и несколько мгновений рассматривал меня.

– Они знают о вашем отце, мисс Нонетот. Мы советуем вам быть осторожней.

Вслух я не произнесла ничего, но для неандертальца, наверное, наговорила с три короба. Их язык чуть ли не наполовину состоит из мимических движений. Они умеют спрягать глаголы, чуть изменяя выражение лица, и передавать целый диалог в танце.

Больше мы не успели сказать ни слова, поскольку открылась дверь и вошел Скользом.

– Меня вы знаете, – бросил он. – Это агенты Уритье и Нейк.

Двое ТИПА-чинуш впились в меня взглядом. Мне стало не по себе.

– Это предварительная беседа, – заявил Скользом, не сводя с меня стальных глаз. – Для допроса по всей форме время еще найдется, если мы сочтем подобную меру необходимой. Любое ваше действие и высказывание может повлиять на исход дела. Все в ваших руках, Нонетот.

Он не шутил. ТИПА-1 законам не подчиняется – она их создает. И если они и вправду решат меня устранить, то мигом переправят в Центральное управление нашей конторы, где бы оно ни находилось. В такие моменты я вдруг начинала понимать, почему мой отец взбунтовался против ТИПА.

Скользом сунул в магнитофон две пленки, назвал дату, время и наши имена, а потом спросил зловеще вкрадчивым голосом:

– Вы знаете, почему вы здесь?

– Потому что ударила оператора воздушного трамвая.

– Нападение на неандертальца вряд ли можно счесть преступлением, достойным внимания ТИПА-1, мисс Нонетот. Говоря формально, это вообще не преступление.

– Тогда почему?

– Когда вы в последний раз видели вашего отца?

Остальные ТИПА-агенты чуть подались вперед, чтобы услышать мой ответ. Но я не собиралась облегчать им жизнь.

– У меня нет отца, Скользом, и вы сами это знаете. Ваши громилы из Хроностражи устранили его семнадцать лет назад.

– Не считайте меня идиотом, Нонетот, – предостерег Скользом. – Я с вами шутить не намерен. Невзирая на дезактивацию полковника Нонетота, он по-прежнему бельмо у нас на глазу. Еще раз спрашиваю: когда вы в последний раз видели отца?

– На собственной свадьбе.

Скользом нахмурился и сверился со своими заметками.

– Вы вышли замуж? Когда?

Выслушав мой ответ, он нацарапал на полях еще несколько загогулин.

– И что он сказал, когда появился у вас на свадьбе?

– Поздравил меня.

Скользом несколько мгновений сверлил меня взглядом, затем сменил тему.

– Описывая тот инцидент с вагоновожатым, – начал он, – вы говорили, что у него был пистолет, вырезанный из мыла, который он где-то спрятал. По показаниям свидетелей, вы ударили неандертальца в челюсть, надели на него наручники и обыскали. Они сказали, что вы были очень удивлены, когда ничего не обнаружили.

Я молча пожала плечами.

– По-вашему, мы дураки, Нонетот? Папаша иногда вам что-то поручает, и мы готовы закрыть на это глаза, но ваших перемещений во времени мы уж точно не потерпим. Был перенос?

– Значит, вот в чем вы меня обвиняете? И я здесь именно поэтому?

– Отвечайте на вопрос.

– Нет, сэр.

– Врете. Отец успел вернуть вас пораньше, но он не так уж хорошо контролирует временной поток. Мистер Киэлью передумал угрожать пассажирам челнока. Вы шагнули не туда, Нонетот. Немножечко оступились в потоке времени. Случилось все то же самое, но в несколько ином порядке. Отклонение было совсем небольшим – примерно девятого уровня. Временные отклонения – профессиональный риск в работе Хроностражи.

– Чушь собачья, – фыркнула я. Брекекекс заметил бы мое вранье, но, может быть, мне удастся обвести вокруг пальца Скользома.

– Вижу, вы не понимаете, мисс Нонетот. Это куда важнее, чем вы сами и ваш папенька. Два дня назад мы потеряли связь с двенадцатым декабря. Мы знаем, что сейчас проходит забастовка, но даже внештатники, засланные нами вперед, в будущее, не выходят на связь. Похоже, надвигается большая катастрофа. Если ваш отец рискнул даже вами, стало быть, он и сам так считает. Хоть мы с ним и враждуем, надо признать, он мастер своего дела, иначе мы бы покончили с ним много лет назад. Что происходит?

– Я просто подумала, что у него пистолет, – повторила я.

Скользом молча пялился на меня несколько минут.

– Начнем с начала, мисс Нонетот. Вы обыскали неандертальца на предмет наличия муляжа пистолета, муляж обнаружили у него на следующий день, вы извинились перед ним, назвав его по имени, а полицейский, арестовавший вас на станции воздушного трамвая, сказал, что видел, как вы переводили часы. Немного промахнулись, не так ли?

– Как это – «муляж пистолета обнаружили у него на следующий день»?

Скользом ответил совершенно спокойно:

– Киэлью застрелили сегодня утром. Так что говорите, и побыстрее. У меня хватит доказательств, чтобы запетлевать вас на двадцать лет. Помните об этом!

Я хмуро смотрела на него, не зная, как вести себя дальше.

«Запетлевать» – жаргонное словечко, так называют заключение в замкнутой петле временного поля. Преступников заключают в повторяющуюся петлю времени продолжительностью восемь минут на пять, десять или двадцать лет. Обычно это делается в прачечной самообслуживания, в приемной врача или на автобусной остановке. Зачастую в вашем присутствии время близ петли для окружающих замедляется. Ваше тело стареет, но вы обходитесь без еды и питья. Это жестоко и противоестественно, зато дешево и не требует ни решеток, ни охранников, ни пищи.

Я открывала и закрывала рот, словно выброшенная на песок рыба.

– Расскажите нам все о вашем отце – и выйдете отсюда на свободу.

На лбу у меня выступили капли пота. Я смотрела на Скользома, Скользом смотрел на меня, пока наконец мне не пришел на помощь Брекекекс:

– Мисс Нонетот тем утром работала для нас, ТИПА-13, сэр, – негромко и невозмутимо произнес он. – Киэлью был замешан в подстрекательстве неандертальцев к бунту. Операция являлась секретной. Спасибо, мисс Нонетот, но нам придется рассказать ТИПА-1 правду.

Скользом гневно зыркнул на неандертальца, который ответил ему бесстрастным взглядом.

– Почему вы мне об этом не доложили, Брекекекс?

– Вы не спрашивали.

Теперь единственное, в чем мог обвинить меня Скользом, так это в переводе часов назад. Он зарычал.

– Если ваш папаша что-то затевает, а вы от нас это утаили, я позабочусь, чтобы вас запетлевали по ту сторону Большого Взрыва!

Он перевел дух и ткнул пальцем в Брекекекса.

– Если вы лжесвидетельствовали, то я и вас засажу! Вы возглавляете неандертальский штат ТИПА-13 по одной-единственной причине – для показухи!

– Непонятно, как вы стали доминирующим видом, – не выдержал наконец адвокат. – При вашей-то злобе, нетерпимости и тщеславии.

– Это краеугольный камень нашей эволюции, Брекекекс. Мы менялись и приспосабливались к враждебной среде. Нам это удалось, а вам нет. Что и требовалось доказать.

– Не прикрывайте свои грехи Дарвином, Скользом, – ответил неандерталец. – Это вы сделали нашу среду обитания враждебной. И вы тоже погибнете. Но не из-за появления другого доминантного вида. Вы сами себя погубите.

– Чушь, Брекекекс. У вас был шанс, и вы его упустили.

– У нас тоже есть право на здоровье, свободу и стремление к счастью.

– С точки зрения закона – нет, – спокойно ответил Скользом. – Эти права принадлежат только людям. Если хотите равенства, обратитесь в «Голиаф». Он вас возродил. Он ваш хозяин. Если повезет, вы, может быть, даже окажетесь в опасности, как и мы. Попросите как следует – и снова превратитесь в вымирающий вид.

Скользом захлопнул папку с моим делом, схватил шляпу, вынул обе кассеты и ушел, не сказав больше ни слова.

Как только дверь за ним захлопнулась, я облегченно вздохнула. Сердце стучало, как паровой молот, но меня пока не арестовали.

– Мне жаль мистера Киэлью.

Брекекекс пожал плечами.

– Он был несчастлив, мисс Нонетот. Он ведь не просил, чтобы его возрождали.

– Вы солгали ради меня, – не веря себе, сказала я. – Я думала, неандертальцы не умеют лгать.

Он несколько секунд смотрел на меня.

– Не то чтобы не умеем, – ответил он наконец. – Нам просто незачем. Мы помогли вам потому, что вы хороший человек. В вас есть агрессивность сапиенсов, но вы и сочувствовать умеете. Если вам еще понадобится помощь, мы к вашим услугам.

Обычно спокойное и неподвижное лицо Брекекекса искривилось в гримасе, обнажив два ряда редких зубов. В первое мгновение я испугалась, но потом осознала, что имею честь видеть улыбку неандертальца.

– Мисс Нонетот…

– Да?

– Наши друзья зовут нас Брек.

– А меня мои – Четверг.

Он протянул мне громадную лапищу, и я с благодарностью ее пожала.

– Вы хороший человек, Брек.

– Да, – медленно ответил он, – нас такими возродили.

Он забрал свои заметки и ушел.

Через десять минут я вышла из здания ТИПА и направилась к Лондэну в кафе. Его там не было, поэтому я заказала кофе и ждала его минут двадцать. Он так и не появился. Я оставила записку для Лондэна у хозяина кафе и поехала домой, полагая, что в преддверии грядущего конца света, после того как я едва избежала случайной гибели «в результате стечения обстоятельств», попала под суд неизвестно за что и видела пропавшую пьесу Шекспира, ничего странного со мной приключиться больше просто не может. Но я ошибалась. Очень сильно ошибалась.

Глава 9.

И перемен все меньше

Незначительные изменения декоративных тканей и обивочных материалов – первые признаки отклонений. Занавески, диванные покрывала, абажуры – все это хорошие лакмусовые бумажки, указывающие на легкое отклонение в курсе течения времени. Они служат своеобразным индикатором, подобно канарейкам в шахтах или золотым рыбкам, предсказывающим землетрясения. Ковры и узор обоев, изменение цветов на картинах тоже можно использовать для индикации, но тут требуется более наметанный глаз. Если вы находитесь внутри временного отклонения, вы ничего не замечаете, но если ламбрекены вдруг становятся другого цвета, шторы превращаются из искусственных в шелковые, а салфеточки меняют узор, стоит забеспокоиться. А если это замечаете только вы, то поводов для беспокойства куда больше. Гораздо больше…

ТЕМПОР ИСКРИВЛЕНС. Навигация во времени для новобранцев ХС, уровень IV

Лондэн куда-то пропал, и мне стало не по себе. Я лихорадочно гадала, куда он мог подеваться. Открыла калитку нашего дома и подошла к входной двери. Он мог перепутать время, отправиться за своим протезом в ремонтную мастерскую или пойти проведать маму. Но я просто успокаивала себя. Лондэн сказал, что будет ждать меня, однако его не было. И это на него не похоже. Совершенно не похоже.

Я внезапно остановилась посреди садовой дорожки. С чего это Лондэн поменял все шторы на окнах? Я замедлила шаг. Меня охватила тревога. Я замерла перед входной дверью. Скребка для обуви не было. Но его не могли убрать только что – крепежные отверстия были зацементированы очень давно. Присутствовали и другие изменения. Рядом с порогом откуда-то взялись кадка с высохшей тиккией часовитой{4}, ржавые ходули и сломанный велосипед. Мусорные ящики были не стальные, а пластиковые, а в почтовом ящике торчала ненавистная Лондэну газетенка «Крот». Кровь бросилась мне в лицо, и я безуспешно стала шарить по карманам в поисках ключа, хотя смысла в этом не было, поскольку замок, который я запирала сегодня утром, закрасили много лет назад.

Наверное, я очень шумела, так как дверь вдруг отворилась и на пороге возникла копия Лондэна, вот только постаревшая, с брюшком, лысиной и бифокальными очками на носу.

– Да? – произнес «Лондэн» неторопливым парклейновским баритоном.

Я тут же вспомнила о темпоральной перегрузке, изменившей облик Филберта Орешека, и мне стало страшно.

– Господи, Лондэн, это ты?

Пожилой мужчина был потрясен не меньше меня.

– О боже, нет! – рявкнул он и хотел было закрыть дверь. – Здесь такие не живут!

Я быстро сунула ногу в дверную щель. Такой прием часто встречается в детективных фильмах, но на деле все немного отличается от кино. Я позабыла, что на мне кроссовки, и облицовочной доской мне придавило большой палец. Взвыв от боли, я выдернула ногу, и дверь захлопнулась.

– Караул! – закричала я, прыгая на одной ноге. Я долго давила на кнопку звонка, но в ответ раздавалось только глухое «Вон отсюда!». Я уже собралась забарабанить в дверь, как услышала за спиной знакомый голос. Обернулась и увидела старую маму Лондэна.

– Хоусон! – крикнула я. – Слава богу! Тут в доме какие-то люди, они не хотят меня впускать и… Хоусон?

Она смотрела на меня, как будто впервые видит.

– Хоусон? – снова позвала я, делая шаг к ней. – Это я, Четверг!

Она торопливо попятилась и холодно поправила меня:

– Для вас миссис Парк-Лейн. Что вам угодно?

Я услышала, как дверь у меня за спиной отворилась. Старый Лондэн-но-не-тот вернулся.

– Она позвонила в дверь, – объяснил он матери Лондэна. – И уходить не хочет. – Он немного помолчал, затем тихо добавил: – Она спрашивала о Лондэне.

– О Лондэне? – резко спросила Хоусон. С каждой секундой ее взгляд делался все враждебнее. – Вам-то до него какое дело?

– Он мой муж.

Повисла пауза, пока она обдумывала мои слова.

– У вас очень странное чувство юмора, мисс Как-вас-там, – сердито ответила она, указывая мне на садовую калитку. – Вам лучше уйти.

– Подождите минутку! – воскликнула я, едва сдерживая смех, настолько нелепо выглядела сложившаяся ситуация. – Если я не вышла замуж за Лондэна, то кто же подарил мне это кольцо?

Я показала им левую руку, но, похоже, это не возымело действия. Я бросила на нее взгляд и поняла почему. Обручального кольца не было.

– Черт! – ругнулась я, озадаченно осматриваясь по сторонам. – Наверное, уронила…

– Вы очень взволнованы, – сказала Хоусон скорее с жалостью, чем с гневом. Наверное, поняла, что странная особа не опасна, просто явно больна психически, притом неизлечимо. – Может быть, нам кому-нибудь позвонить?

– Я не сумасшедшая, – заявила я, пытаясь осознать положение. – Этим утром, нет, меньше двух часов назад мы с Лондэном жили в этом самом доме…

Я осеклась. Хоусон придвинулась поближе к мужчине в дверях. Они стояли так, как стоят давно женатые супруги, и я вдруг осознала, кто передо мной. Это был отец Лондэна. Погибший отец Лондэна.

– Вы – Биллдэн, – прошептала я. – Вы погибли, когда пытались спасти…

Мой голос оборвался. Лондэн никогда не видел своего отца. Биллдэн Парк-Лейн{5} погиб, спасая своего двухлетнего сына из тонущей машины тридцать восемь лет назад. Сердце у меня замерло, и до меня стала медленно доходить суть этого нелепого недоразумения. Кто-то устранил Лондэна. Я попыталась опереться на что-нибудь, чтобы не упасть, затем быстро села на садовую ограду и закрыла глаза. В голове билась тупая боль. Лондэна нет. Значит, между нами ничего не было…

– Биллдэн, – сказала Хоусон, – тебе лучше позвонить в полицию…

– Нет! – крикнула я, открыв глаза и яростно сверля его взглядом. – Значит, вы не вернулись за ним? – медленно, хриплым голосом произнесла я. – Вы не спасли его тем вечером. Вы остались живы, а он…

Я приготовилась выслушать гневную отповедь, но этого не произошло. Биллдэн просто смотрел на меня со смешанным выражением растерянности и жалости.

– Я хотел его спасти, – тихо сказал он.

Я сдержалась.

– Где Лондэн сейчас?

– Если мы вам скажем, – спросила Хоусон, медленно и ласково произнося слова, – вы обещаете уйти и больше не возвращаться? – Она приняла мое молчание за знак согласия и продолжила: – Он на Суиндонском муниципальном кладбище… и вы правы: наш сын утонул тридцать восемь лет назад.

– Черт! – воскликнула я.

Мой разум метался, пытаясь понять, кто сыграл со мной такую страшную шутку. Хоусон и Биллдэн в страхе попятились.

– Это я не вам, – быстро сказала я. – Черт побери, меня шантажируют.

– Тогда вам лучше обратиться в ТИПА-Сеть.

– Они мне поверят не больше, чем вы.

Я замолчала и немного подумала.

– Хоусон, я знаю, что у вас хорошая память, ведь, когда Лондэн существовал, мы с вами дружили. Кто-то похитил вашего сына – моего мужа, и поверьте, я его верну. Но послушайте, я не чокнутая и могу это доказать. У него аллергия на бананы, у него родинка на шее и родимое пятно в виде омара на попе. Откуда мне это знать, если я не…

– Да? – медленно проговорила Хоусон, глядя на меня со все возрастающим интересом. – А это родимое пятно на какой ягодице?

– На левой.

– Если смотреть спереди или сзади?

– Сзади, – тут же ответила я.

На миг воцарилось молчание. Они переглянулись, потом посмотрели на меня, и в это мгновение они поверили. Когда Хоусон заговорила, голос ее был тих, в нем звучала глубокая печаль.

– Как… каким он мог бы стать?

Она заплакала, крупные слезы покатились по ее щекам, слезы скорби о том, что могло бы быть.

– Он был замечательным! – с благодарностью ответила я. – Остроумным, щедрым, высоким и мудрым. Вы очень гордились бы им!

– Кем он стал?

– Писателем, – ответила я. – В прошлом году он получил премию Берти Бедрона за роман «Злополучная кушетка». Он потерял ногу в Крыму. Два месяца назад мы поженились.

– Мы были у вас на свадьбе?

Я посмотрела на них и ничего не сказала. Хоусон-то, конечно же, была, она вместе с нами плакала от счастья. Но Биллдэн… Биллдэн отдал жизнь за Лондэна, когда вернулся в тонущую машину и вместо него упокоился на Суиндонском муниципальном кладбище. Мы постояли несколько минут, оплакивая Лондэна. Наконец Хоусон прервала молчание.

– Знаете, по-моему, нам всем будет лучше, если вы сейчас уйдете, – тихо сказала она, – и, пожалуйста, больше не приходите.

– Подождите! – сказала я. – Скажите, не было ли там кого-нибудь, кто помешал вам спасти его?

– Даже не один, – ответил Биллдэн. – Их было пятеро или шестеро. Среди них одна женщина. Я сидел на…

– Там не было француза? Высокого, по виду аристократа? Его, кажется, зовут Лавуазье.

– Не помню, – печально ответил Биллдэн. – Прошло столько лет.

– Теперь вам точно надо уйти, – решительно повторила Хоусон.

Я вздохнула, поблагодарила их, и они прошаркали внутрь, закрыв за собой дверь.

Я вышла из калитки и села в машину, пытаясь сдержать эмоции, чтобы ясно мыслить. Плечи у меня ходили ходуном, а костяшки вцепившихся в руль пальцев побелели. Как ТИПА могло так поступить со мной? Может, Скользом таким образом пытается выведать у меня что-то об отце? Я покачала головой. Игры с временными потоками – преступление, за которое карают с беспримерной суровостью. Трудно представить, чтобы Скользом рискнул своей карьерой, да и жизнью тоже, играя так грубо.

Я глубоко вздохнула и подалась вперед, чтобы нажать кнопку стартера. В этот момент мой взгляд случайно упал на боковое зеркало: на противоположной стороне дороги припарковался «паккард». Безупречно одетый человек, опираясь на его крыло, покуривал и посматривал в мою сторону. Это был Дэррмо-Какер. Похоже, он улыбался. И тут я внезапно разгадала весь план. Все дело в Джеке Дэррмо. Чем там угрожал мне Дэррмо-Какер? «Корпоративной нетерпимостью»? Гнев вспыхнул во мне с новой силой.

Мысленно обозвав его ублюдком, я выскочила из машины и быстро и решительно двинулась к Дэррмо-Какеру, который при моем приближении заметно подобрался. Я даже не взглянула на машину, с визгом затормозившую в нескольких дюймах от меня, и, когда Дэррмо-Какер шагнул было ко мне, обеими руками изо всех сил толкнула его. Он потерял равновесие и тяжело упал на землю. Я тут же кинулась на него, схватила за грудки и уже собралась от души врезать ему кулаком. Однако так и не ударила – в слепом гневе я совсем позабыла о его дружках Хренсе и Редькинсе. Они свои обязанности выполнили прекрасно, эффективно и, как мне пришлось убедиться, болезненно. Я отбивалась, как черт, и радовалась, что в заварухе мне удалось крепко засадить Дэррмо-Какеру в коленную чашечку – он даже завопил от боли. Но триумф мой оказался не долог. Вдвоем громилы были раз в десять тяжелее меня и вскоре сломили мое сопротивление. Они скрутили меня, а Дэррмо-Какер подошел ко мне с мерзкой улыбочкой на лисьей физиономии.

Я сделала первое, что пришло в голову, – плюнула ему в рожу. Мне никогда прежде не приходилось ни в кого плевать, но получилось как нельзя лучше – попала прямо в глаз.

Дэррмо-Какер вскинул руку, чтобы ударить меня, но я не моргнула, а просто смотрела на него в упор, прожигая яростным взглядом. Он остановился, опустил руку и вытер лицо накрахмаленным до хруста носовым платочком.

– Потрудитесь сдерживаться, Нонетот.

– Для тебя – миссис Парк-Лейн.

– Уже нет. Если вы перестанете дергаться, то, пожалуй, мы сможем поговорить нормально, как взрослые люди. Нам необходимо заключить соглашение.

Я перестала вырываться, и двое громил ослабили хватку. Одернув жакет, я уставилась на Дэррмо-Какера, потиравшего колено.

– Что за соглашение?

– Сделка, – ответил он. – Джек Дэррмо в обмен на Лондэна.

– Да неужели? – ответила я. – И что, прикажете доверять вам?

– Как хотите, – просто ответил Дэррмо-Какер, – но лучшего вам не предложат.

– Мне поможет отец.

Дэррмо-Какер рассмеялся.

– Ваш папаша – разжалованный прыгун во времени. Думается, вы переоцениваете его удачливость и таланты. Кроме того, мы так плотно накрыли лето тысяча девятьсот сорок седьмого года, что туда даже трансвременной комар не прошмыгнет без нашего ведома. Достаньте Джека из «Ворона» – и получите вашего обожаемого благоверного.

– И как, по-вашему, я должна это сделать?

– Вы женщина умная и находчивая, значит, придумаете что-нибудь. Итак, договорились?

Я сверлила негодяя взглядом, дрожа от ярости. Затем, почти не соображая, что делаю, приставила пистолет ко лбу Дэррмо-Какера. Я услышала, как у меня за спиной щелкнули предохранители. Неразлучная парочка Хренс и Редькинс тоже четко работала.

Но Дэррмо-Какер даже глазом не моргнул. Он надменно усмехался, не обращая внимания на пистолет.

– Вы не убьете меня, Нонетот, – протянул он. – Это не в вашем стиле. Может быть, вам от этого и полегчает. Но поверьте, Лондэна вы так не вернете, а господа Хренс и Редькинс постараются, чтобы вы умерли, не успев упасть на асфальт.

Дэррмо-Какер знал, что говорил. Он хорошо подготовился и ни на йоту не ошибся во мне. Я сделаю все, чтобы вернуть Лондэна, и он это знал. Пистолет вернулся в кобуру.

– Великолепно! – произнес он. – Надеюсь, вы будете держать нас в курсе, да?

Глава 10.

Отсутствие различий

Устранение Лондэна Парк-Лейна явилось лучшей на моей памяти операцией после устранения Вероники Голайтли. Они выдернули из потока времени только его и оставили все прочее как есть. Никакой топорной работы, как с Черчиллем или Виктором Борге[12] – их мы в конечном счете вернули на место. Но вот чего я не понимаю: как они умудрились его изъять и при этом оставить ее воспоминания о нем совершенно нетронутыми? Согласен, не было смысла устранять его, если она не будет помнить, кого потеряла, но данный парадокс занимает меня уже не одну сотню лет. Устранение ведь не точная наука.

ПОЛКОВНИК НОНЕТОТ, кавалер ордена Времени, присуждаемого за выдающуюся отвагу (не существующего). Вверх по течению – вниз по течению (неопубл.)

Я смотрела вслед их машине, пытаясь решить, что мне теперь делать. В первую очередь надо отыскать способ извлечь Джека Дэррмо из «Ворона». Это не просто сложно – это невозможно. Но меня это не остановит. В прошлом мне уже несколько раз удавалось невозможное, и перспектива столкнуться с подобными трудностями пугала меньше, чем прежде. Я думала о Лондэне, о том, каким видела его в последний раз, когда он, хромая, шел к кафе напротив здания ТИПА. Через две недели у него день рождения, и мы хотели полететь на дирижабле в Испанию или еще в какие-нибудь теплые края, отдохнуть. Мы понимали, что после рождения ребенка нам не так-то просто будет выбраться куда-нибудь на выходные…

Ребенок. После всего случившегося даже непонятно, существует ли он. Я прыгнула в машину и рванула в город, спугнув по дороге несколько рывшихся в мусорном контейнере гагар.

Мне срочно требовалось попасть к врачу на Шелли-стрит. Казалось, все магазины, мимо которых я проезжала, забиты колясками или детскими высокими стульчиками, игрушками и товарами для детей, а все маленькие детишки, только-только начавшие ходить, младенцы и беременные мамаши Суиндона стоят вдоль дороги и пялятся на меня. Я затормозила у клиники, пересекла двойную желтую линию, и женщина-автоинспектор плотоядно воззрилась на меня.

– Эй! – рявкнула я, тыча в нее пальцем. – Я жду ребенка. И думать не смей!

Затем бросилась в здание и наткнулась на вчерашнюю медсестру.

– Я была у вас вчера, – выпалила я. – Я была беременна?

Она посмотрела на меня без тени удивления. Похоже, ей и не таких сумасшедших видеть приходилось.

– Конечно, – ответила она. – Подтверждение получите по почте. Вы хорошо себя чувствуете?

Я тяжело опустилась на стул и зарыдала, испытывая просто невыносимое чувство облегчения. Мне удалось сохранить не только воспоминания о Лондэне, но и его ребенка. Я потерла лицо руками. Четверг Нонетот перенесла множество трудностей и даже смотрела в лицо смерти на войне и на службе в полиции, но никогда не переживала такой эмоциональной встряски. Лучше снова встретиться с Аидом, чем еще раз пройти через такое.

– Да-да, – радостно заверила я сестру. – Лучше не бывает!

– Хорошо, – просияла она. – Чем-нибудь еще я могу вам помочь?

– Да, конечно. Скажите, где я живу?

Обшарпанные многоквартирные дома в старом городе мне не понравились, но кто знает, куда меня могло занести без Лондэна. Я быстренько взбежала по лестнице на верхний этаж к шестой квартире. Глубоко вздохнула и отперла дверь. Из кухни послышалось царапанье, и навстречу мне, как всегда, выскочила Пиквик, и, как всегда, с подарком в клюве – на сей раз с обрывком ежемесячника ТИПА-27. Я захлопнула дверь ногой, пощекотала дронтихе горлышко и внимательно осмотрелась. С облегчением убедилась, что, хотя дом мне попался ветхий, окна квартирки выходили на юг, в ней было тепло и вполне уютно. Конечно, я ничего не могла в ней припомнить, но порадовалась, что яйцо Пиквик по-прежнему на месте. Я тихо обошла квартиру, осматривая свое новое жилище. Похоже, без Лондэна я гораздо больше рисовала – все стены были увешаны незаконченными холстами, в том числе несколькими портретами Пиквик и членов моей семьи. Я точно помнила, как писала некоторые из них, другие словно всплыли из пустоты, не оставив по себе никаких воспоминаний. К сожалению, ни одного портрета Лондэна не обнаружилось. Я посмотрела на другие холсты и удивилась, почему на нескольких изображен десантный самолет. Села на диван; Пиквик подошла и ткнулась в меня клювом. Я положила руку ей на голову.

– Ох, Пики, что же нам теперь делать?

Вздохнув, я попыталась научить Пиквик стоять на одной ноге, приманивая ее зефиринкой, но ничего не вышло. Потом заварила чай, приготовила ужин и принялась тщательно обыскивать остальную часть квартиры. Большинство вещей удивления не вызывали. Платьев в шкафу висело больше, чем обычно, а под диваном даже валялись несколько экземпляров «КРОТкой мисс». Холодильник был забит едой, и, похоже, в этом безлондэновском мире я оказалась вегетарианкой. Но попадалось много вещей, которых я, по-моему, никогда не покупала: например настольная лампа в виде ананаса, большая эмалированная рекламная вывеска средств для ухода за ногами доктора Пемз-са. А еще в корзине с бельем обнаружилась пара носков большого размера и мужские трусы на резинке, и это меня уже насторожило. Я порылась еще и нашла в ванной две зубные щетки, обнаружила на крючке большую куртку с эмблемой «Суиндонских молотков» и несколько футболок размера XXL с надписью «ТИПА-14 Суиндон». Я тут же позвонила Безотказэну.

– Привет, Четверг, – сказал он. – Ты слышала? Профессор Спун на сто процентов уверен, что «Карденио» подлинный. Я никогда не видел, чтобы он смеялся!

– Это все хорошо, – рассеянно отозвалась я. – Слушай, мой вопрос может показаться тебе странным, но… у меня есть парень?

– Кто?

– Парень. Ну, сам понимаешь. Мужчина, с которым я регулярно встречаюсь, обедаю, езжу на пикники и… и все такое, понимаешь?

– Четверг, с тобой все в порядке?

Я глубоко вздохнула и потерла шею.

– Нет, – пробормотала я. – Понимаешь, моего мужа сегодня днем устранили. Я отправилась в ТИПА-1 и не успела войти, как стены изменили цвет и Брекекекс нес какую-то чушь, а Скользом не знал, что я замужем – полагаю, уже не замужем, – затем Хоусон не узнала меня, и оказалось, что вместо Биллдэна на кладбище похоронен Лондэн, и «Голиаф» говорит, что вернет его, если я вытащу Джека Дэррмо из «Ворона», и я подумала, что потеряла ребенка Лондэна, но, к счастью, нет, и все было прекрасно, но уже не прекрасно, потому что я нашла лишнюю зубную щетку и мужскую одежду у себя в квартире!

– Тише, тише, – остановил меня Безотказэн. – Не тараторь так и дай мне немного подумать.

Повисла пауза, пока напарник переваривал все, что я на него вывалила. Когда он ответил, в его голосе слышалось беспокойство – и сочувствие. Я знала, что он настоящий друг, но в полной мере смогла оценить его только сейчас.

– Четверг, успокойся и выслушай меня. Во-первых, это должно остаться между нами. Устранения мы никогда не сможем доказать – только проговорись об этом кому-нибудь в ТИПА, и врачи отправят тебя в отставку как полного психа. Нам это ни к чему. Я попытаюсь вернуть тебе все утраченные воспоминания, которые могут оставаться у меня. Как, говоришь, звали твоего мужа?

– Лондэн.

Его подход к делу придал мне сил. Всегда можно положиться на человека, который склонен анализировать проблему, какой бы странной она ни казалась. Безотказэн заставил меня рассказать о событиях этого дня как можно детальнее, и это меня успокоило. Я снова спросила его, нет ли у меня парня.

– Не уверен, – ответил Прост. – Ты довольно замкнутый человек.

– Ну должно же быть хоть что-нибудь? ТИПА-слухи, шепотки в нашем отделе…

– Разговоры ходили, но я не особенно прислушивался, я же твой напарник. А твои романы – предмет тихих догадок. Тебя ведь называют…

Прост замолчал.

– Так как меня называют, Безотказэн?

– Тебе не понравится.

– Говори.

– Ладно, – вздохнул мой напарник. – Тебя зовут Снежной Королевой.

– Снежной Королевой?

– Прозвище как прозвище, не хуже других, – продолжал Безотказэн. – Меня, например, за глаза зовут Дохлым Псом.

– Дохлым Псом? – повторила я, пытаясь сделать вид, что никогда прежде такого прозвища не слышала. – Значит, Снежная Королева? Что ж, звучит немного банально. А получше ничего придумать не могли? Короче, есть у меня парень или нет?

– Ходили слухи о ком-то из ТИПА-14…

Я взяла куртку с эмблемой крокетного клуба, пытаясь понять, высок ли этот безвестный красавчик.

– А имя-фамилия у него есть?

– По-моему, это просто слухи, Четверг.

– Говори, Безотказэн!

– Майлз, – выдал он наконец. – Майлз Хок{6}.

– Это серьезно?

– Понятия не имею. Со мной ты об этом не говорила.

Я поблагодарила его и дрожащей рукой положила трубку. Меня мутило от страха. Ребенок по-прежнему при мне, но теперь возник вопрос: кто его отец? У меня был случайный знакомый по имени Майлз, так что отцом в конечном счете мог оказаться вовсе не Лондэн! Звонок маме ничего не дал, ее сейчас куда больше занимала духовка, чем разговор с дочерью. Я спросила, когда в последний раз я приводила домой парней, и она ответила, что если память ей не изменяет, то за шесть лет у меня не было ни одного и, если я не потороплюсь выйти замуж, ей придется взять приемных внуков или украсть ребенка возле универмага «Теско», а это гораздо легче. Пообещав ей срочно найти кого-нибудь, я повесила трубку и принялась нервно расхаживать взад-вперед по комнате. Если я не представила этого Майлза моей мамочке, то, вполне возможно, все несерьезно. Но если он оставил у меня свое снаряжение, то, несомненно, у нас с ним не просто интрижка. Мне пришла в голову одна мысль, и я принялась рыться в тумбочке возле постели. Там обнаружилась упаковка неиспользованных презервативов трехлетней давности. У меня вырвался вздох облегчения. Это уже похоже на меня, разве что этот самый Майлз не приносил свои, – но если я беременна, то наличие резинок дела не меняет, потому что мы ими явно не пользовались. Или, может быть, эта одежда вовсе не принадлежат Майлзу? А что тогда с моими воспоминаниями? Если они сохранились, тогда Лондэн-младший непременно будет похож на Лондэна-старшего. Я села на кровать и сняла с волос резинку. Провела пальцами по волосам, упала навзничь на кровать, закрыла лицо руками и заплакала – громко, навзрыд.

Глава 11.

Бабушка Нонетот

В то утро, как я и предполагала, пришла малышка Четверг. Она только что потеряла Лондэна, точно так же как много лет назад я – своего мужа. Правда, она молода, не утратила надежды, и, хотя она сама этого не осознает, в ней много того, что мы называем «инакостью». Я надеялась, что она мудро распорядится своими необыкновенными способностями. В ту пору даже ее собственный отец не знал, насколько она необычна. От нее зависела не только жизнь Лондэна. От нее зависела вся жизнь вообще – от простейших организмов до сложнейших форм.

Из бумаг, найденных в ходе следствия по делу бывшего ТИПА-агента Нонетот

Утром я первым делом отвела Пиквик в парк. Может быть, уместнее сказать, что это она отвела меня, ведь ей не терпелось порезвиться на свободе. Я сидела на скамеечке, а она жеманно заигрывала с другими дронтами. Рядом со мной села сердитая старушка, которая оказалась миссис Хворостайн, моей соседкой снизу. Она сказала, чтобы я больше так не шумела, и тут же, не переводя дыхания, дала мне несколько советов о том, как незаметно выводить и вводить домашних животных в дом. По дороге домой я взяла номер «Совы» и только-только стала переходить дорогу перед домом, как возле меня остановилась патрульная машина и водитель опустил стекло. Это был агент Кол Стокер из ТИПА-17 – отдела истребления вампиров и оборотней, или сосунков и кусак, как они сами предпочитали себя называть. Я однажды помогла ему в переделке с вампиром. Разбираться с нежитью не особо забавно, но Кол мне нравился.

– Привет, Четверг, говорят, ты натянула нос Скользому?

– Добрые вести не лежат на месте, не так ли? Но последнее слово осталось за ним: меня временно отстранили от работы.

Он заглушил мотор и немного подумал.

– Если тебя вышвырнут окончательно и бесповоротно, могу предложить договорную работу за наличные в «Сосунках и кусаках». Минимальные требования к поступающим: «любой псих, готовый со мной работать».

Я вздохнула.

– Прости, Кол. Не могу я. Не сейчас. У меня с мужем беда.

– Так ты замужем? Когда это ты успела?

– То-то и оно, – сказала я, показав ему безымянный палец без кольца. – Кто-то устранил моего мужа.

Кол шлепнул ладонью по рулю.

– Ублюдки. Мне очень жаль, но, знаешь, это еще не конец света. Несколько лет назад устранили моего дядю Барта. Правда, устранители напортачили и оставили моей тете кое-какие воспоминания о нем. Она подала апелляцию, и через год его снова восстановили. Понимаешь, после того как его убрали, я ведь и забыл, что у меня есть дядя, а когда он вернулся, забыл, что его некоторое время не существовало! Могу только на тетины слова полагаться. Это тебе что-нибудь говорит?

– Двадцать четыре часа назад я бы сказала, что это чушь собачья. Теперь же – Пиквик, прекрати! – для меня все ясно как день.

– Хм-м, – протянул Кол. – Ты вернешь его, не волнуйся. Слушай, вот если бы они загнали в какое-нибудь отклонение времени всех этих вампиров и оборотней! Тогда бы я пошел работать в Соммаленд{7} или еще куда-нибудь…

Я облокотилась на его машину. ТИПА-сплетни – хорошее средство отвлечься.

– У тебя еще нет нового напарника? – спросила я.

– Чтоб кто пошел в этом дерьме рыться? Шутишь! Но все же хорошие новости есть. Посмотри-ка.

Он достал фото из нагрудного кармана. Фотография запечатлела его самого рядом с хрупкой блондиночкой, едва достававшей ему до локтя.

– Ее зовут Синди, – любовно протянул он. – Красотка! И умница.

– Ну, всех благ. А как она относится к вампирам там, к оборотням всяким?

– О, тут все в порядке! Ну, или будет, когда я ей расскажу. – Он помрачнел. – Ой, мать… Как же я ей расскажу, что загоняю заостренные колья в нежить и охочусь за оборотнями, точно пес какой? – Он замолчал и вздохнул, а затем с надеждой в голосе спросил: – Ты ведь женщина, да?

– Вроде бы.

– Ага, может, ты придумаешь мне… ну, не знаю… какую-нибудь стратегию? Мне очень не хочется терять и ее тоже.

– А сколько держались твои девушки, когда ты им признавался?

– О, они обычно замечательно реагировали, – рассмеялся Кол. – Держались этак четыре-шесть… а то и больше…

– Недель? – спросила я.

– Секунд, – печально ответил Кол, – и это еще те, которым я по-настоящему нравился.

Он тяжело вздохнул.

– Мне кажется, ты должен сказать ей правду. Девушки не любят, когда им лгут, если только это не касается неожиданных вечеринок, колечек и всего прочего.

– Я так и знал, что ты скажешь что-то вроде этого, – задумчиво поскреб подбородок Кол. – Но потрясение будет!..

– Так ты не говори ей напрямую. Разбросай заранее по дому несколько номеров газеты «Ван Хельсинг».

– О, я понял! – после долгого раздумья ответил Кол. – Вроде как постепенно приучить – к кольям, к крестам в гараже…

– И можешь иногда упоминать в разговоре об оборотнях.

– Отличный план, Чет! – радостно воскликнул Кол. – Минутку!

Рация затараторила о каком-то мерзком происшествии близ Бэнбери. Он завел мотор.

– Надо ехать. Если тебе понадобится работа, то у меня всегда найдется!

И его автомобиль, взвизгнув покрышками, укатил.

Я осторожно пронесла Пиквик в квартиру и села читать газету. Новости о «Карденио» еще не просочились в печать, и это меня порадовало, но успокоиться никак не удавалось. Немного посмотрела в окно, пытаясь придумать, как вернуть Лондэна. Покопаться в книгах? Непонятно даже, с чего начинать. По здравом размышлении я решила, что это подождет. Пора отправиться к тому, кто являлся для меня почти что дельфийским оракулом, – к бабуле Нонетот.

Я разыскала бабушку в ТИПА-доме престарелых «Сумерки». Бабушка играла в пинг-понг. Она просто рвала в клочья свою противницу, которая была как минимум лет на двадцать моложе, но тоже преодолела девяностолетний рубеж. Сиделки нервничали, готовые остановить ее, пока она не упала и не сломала руку или ногу. Бабушка Нонетот была стара. По-настоящему стара. Ее розовая кожа казалась морщинистее сушеной черносливины, а лицо и руки покрывала россыпь старческих пигментных пятнышек. Она была в своем всегдашнем синем бумазейном платье. Когда я вошла, она помахала мне рукой с дальнего конца комнаты.

– Ау! – крикнула она. – Четверг! Хочешь, сыграем?

– Тебе не кажется, что на сегодня ты уже достаточно размялась?

– Чушь! Бери ракетку, и сразимся до первого проигрыша!

Только я успела взять ракетку, как мимо просвистел шарик.

– Я еще не подготовилась!

В ответ на мое возмущение через сетку перелетел второй шарик. По нему я тоже не попала.

– Готовиться надо как следует, Четверг. Я-то думала, ты это понимаешь лучше других.

Я что-то проворчала и отбила очередной шарик, который тут же снова отлетел ко мне.

– Как ты себя чувствуешь, бабуля?

– Как положено старухе, – ответила она, совершенно не по-старчески ныряя в сторону и яростно обрушивая на меня крученую подачу. – Я старая, усталая, за мной нужно присматривать. Костлявая с косой где-то рядом, я почти чую ее запах!

– Ба!

Она пропустила мой удар и заявила: «Не считается!» – а потом решила минутку передохнуть.

– Хочешь узнать секрет, малышка Четверг? – сказала она, опираясь на стол.

– Давай, – ответила я, воспользовавшись передышкой, чтобы подобрать шарики.

– Я обречена жить вечно!

– Может, это тебе просто кажется, ба?

– Нахалка! – ответила она, отбивая мою подачу. – Я не дотянула бы до ста восьми лет на одной физической силе или капризе статистики. Твоя подача.

Я снова подала и не успела отбить ее шарик. Она на мгновение остановилась.

– В юности я попала в странный переплет и в результате не могу вырваться из этой спирали земного бытия, пока не прочту десять самых занудных произведений классики.

Я посмотрела в ее ясные глаза. Она не шутила.

– И как успехи? – поинтересовалась я, неудачно отбивая очередной шарик – он перелетел через стол.

– Так себе, вот в чем беда, – ответила она, снова посылая мне шарик. – Я думала, что прочла самые скучные книги на свете. Закрывала последнюю страницу, засыпала с улыбкой на лице и просыпалась утром, чувствуя себя лучше, чем прежде!

– А ты не пробовала прочесть «Королеву фей» Эдмунда Спенсера? – спросила я. – Шесть томов зануднейших спенсеровских строф, единственное достоинство которых в том, что автор не настрогал двенадцати таких томов, как задумывал.

– Все прочла, – ответила бабушка. – И остальные его поэмы тоже, так, на всякий случай.

Я отложила ракетку. Шарик проскакал мимо.

– Ты победила, бабуль. Мне надо поговорить с тобой.

Она неохотно согласилась, и мы отправились к ней в спальню – маленькую комнатку, обитую мебельным ситцем, которую она мрачно именовала своим «залом ожидания». Мебель в комнате почти отсутствовала, а на стенах красовались фотографии – моя, Антона, Джоффи и мамы – рядом с несколькими пустыми рамками.

Как только мы сели, я сказала:

– Они… они устранили моего мужа, ба.

– Когда они его убрали? – спросила она, глядя на меня поверх очков, как обычно смотрят бабушки.

Она ни на секунду не усомнилась в моих словах, и я как можно быстрее изложила ей все, что знала. Не рассказала только о ребенке.

– Хм-м, – протянула бабушка Нонетот, когда я закончила. – Моего мужа они тоже убрали. Я тебя понимаю.

– Но почему?

– По той же причине, что и твоего. Любовь – чудесная вещь, дорогая моя, но она делает тебя уязвимой, любящего легко шантажировать. Только дай волю тиранам, и все будут страдать так же, как ты, если не хуже.

– Значит, мне не вернуть Лондэна? И пытаться не стоит?

– Вовсе нет! Просто хорошенько подумай, прежде чем помогать им. Им наплевать на тебя и на Лондэна, они хотят одного – получить назад Джека Дэррмо. Антон все еще мертв?

– Боюсь, что да.

– Как жаль. Я-то надеялась увидеть твоего брата раньше, чем сама откину копыта. Знаешь, что хуже всего в смерти?

– Что, ба?

– Так и не узнаешь, как все обернется.

– А тебе удалось вернуть мужа, ба?

Вместо ответа она вдруг положила руку мне на живот и улыбнулась всезнающей полуулыбочкой, которую, похоже, изучают все бабушки в школе бабушек вместе с вязанием крючком, тактикой боя на январских распродажах и удивленным возгласом «а что это ты там делаешь»?

– В июне? – спросила она.

С бабушкой Нонетот никогда не надо спорить и выяснять, откуда она все знает.

– В июле. Но, ба, я не знаю, от Лондэна он, или от Майлза Хока, или от кого еще!

– А ты спроси у этого самого Майлза.

– Не могу!

– Тогда трясись дальше, – ответила она. – Черт возьми, бьюсь об заклад, что отец – Лондэн! Ты же сказала, что воспоминания твои устранить не удалось, так почему бы и ребенку не остаться? Поверь мне, все будет хорошо. Может быть, не так, как ты думаешь, но все обязательно кончится хорошо.

Хотелось бы мне разделять ее оптимизм! Она убрала руку с моего живота и легла на кровать – игра в пинг-понг взяла свое.

– Мне надо как-то попасть в книги без Прозопортала, ба.

Бабушка открыла глаза и посмотрела на меня очень проницательно, что было странно для человека ее лет.

– Ха! Я прослужила в ТИПА семьдесят семь лет. В разных отделах. Я прыгала во времени взад и вперед, а порой и в сторону. Я выслеживала преступников, по сравнению с которыми Аид – святой Звлкикс, и восемь раз спасала мир от уничтожения. Я повидала много такого, чего ты даже и представить себе не можешь, но все равно не имею ни малейшего понятия, как Майкрофт умудрился забросить тебя в «Джен Эйр».

– А…

– Прости, Четверг, ничем помочь не могу. Будь я на твоем месте, я подошла бы к решению проблемы с тыла. Кого из книгопрыгунов ты видела последним?

– Миссис Накадзима.

– И как ей это удавалось?

– Она просто вчитывалась в книгу, и все.

– А ты не пыталась?

Я покачала головой.

– Может, стоит попробовать, – посоветовала бабушка с убийственной серьезностью. – Когда ты в первый раз попала в «Джен Эйр», разве это был не книгопрыжок?

– Думаю, да.

– Возможно, – сказала она, наугад взяв книгу с полки над головой и бросая ее мне, – тебе стоит попробовать.

– «Сказки крольчихи Флопси»?

– Ну так надо же с чего-то начинать! – хихикнув, ответила бабушка.

Я помогла ей снять синие бумазейные тапочки и уложила поудобнее.

– Сто восемь! – пробормотала она. – Я чувствую себя как розовый кролик в этой самой рекламе батареек «фьюжнселл», помнишь, тот, что рекламирует марку «икс».

– Ты для меня моя «фьюжнселл», ба.

Она слабо улыбнулась и снова откинулась на подушки.

– Почитай мне книжку, дорогая.

Я села и открыла маленький томик Беатрис Поттер. Посмотрела на бабушку – она лежала, закрыв глаза.

– Читай!

И я прочитала, от корки до корки.

– И что?

– Ничего, – печально ответила я.

– Даже запаха от кучи компоста не почувствовала и далекого жужжания газонокосилки не услышала?

– Нет, ничего.

– Ха! – сказала бабушка. – Прочти еще раз.

Я прочитала еще и еще раз.

– По-прежнему ничего?

– Нет, ба.

Я начала уставать.

– А как тебе миссис Крошка Мышь?

– Находчивая и умная, – ответила я. – Возможно, любит посплетничать и похвастаться знакомством с важными особами. Куда умнее кролика Бенджамина.

– А откуда ты это знаешь? – спросила бабушка.

– Ну, Бенджамин разрешает своим детям, таким хрупким и уязвимым, спать на открытом воздухе, значит, родительского опыта у него совсем мало, хотя себя-то он бережет, можешь не сомневаться. Именно Крольчихе Флопси приходится его разыскивать, и, похоже, такое и прежде случалось. Понятно, что Бенджамину нельзя доверять детей. А мать должна проявлять сдержанность и мудрость.

– Может, и так, – ответила бабушка, – но что за мудрость торчать в окне, когда миссис и мистер Макгрегор обнаруживают, что им подсунули гнилые овощи?

В чем-то она была права.

– Этого требовала логика повествования, – заявила я. – По-моему, тут больше высокой драмы, если проследить, к чему привели кроличьи уловки. Не так ли? Мне кажется, если бы все решения принимала Флопси, она сразу вернулась бы в норку, но в этом случае вынуждена была подчиниться воле Беатрис Поттер.

– Интересная теория, – отметила бабушка, вытягивая ноги на покрывале и шевеля затекшими пальцами. – А мистер Макгрегор какой мерзавец, правда? Прямо-таки Дарт Вейдер из детской книжки.

– Ошибаешься, – сказала я. – Классической злодейкой мне кажется миссис Макгрегор. Вроде леди Макбет. То, что Макгрегор с трудом считает и по-дурацки хихикает, может свидетельствовать о некоторой степени слабоумия, а значит, он легко поддается влиянию более агрессивной миссис Макгрегор. Мне кажется, их брак тоже под угрозой. Она называет его старым дураком и старой развалиной и заявляет, что гнилые овощи в мешке – его тупая выходка, что он просто хотел так ее разозлить.

– Еще что-нибудь?

– Да ничего. Думаю, это все. Хорошая сказочка. Да?

Но бабушка не отвечала – она просто тихонько хихикала себе под нос.

– Значит, ты все еще здесь, – спросила она, – а не попала в домик мистера и миссис Макгрегор?

– Нет.

– В таком случае, – ехидно начала бабушка, – откуда ты знаешь, что она называет его старой развалиной?

– Так это в тексте есть.

– А ты проверь, Четверг, малютка моя.

Я нашла нужную страницу и действительно обнаружила, что миссис Макгрегор ничего такого не говорила!

– Странно, – сказала я. – Наверное, я это просто придумала.

– Может быть, – ответила бабушка. – Или подслушала. Закрой-ка глаза и опиши кухню Макгрегоров.

– Стенки сиреневого цвета, – пробормотала я, – большая плита, чайник весело свистит на огне. У стены шкаф с глиняными кувшинами в цветочек, на выскобленном кухонном столе стоит ваза, и в ней букет…

Я осеклась.

– И откуда тебе об этом знать, – торжествующе спросила бабушка, – если ты действительно там не побывала?

Я быстро пролистала книжку, пораженная и восхищенная дразнящим отблеском иного мира, который проступал сквозь яркие акварели и незамысловатую прозу. Я сосредоточилась изо всех сил, но ничего не вышло. Может, я хотела слишком многого, не знаю. После десятого прочтения перед глазами остались просто слова, напечатанные типографской краской, и больше ничего.

– Это только начало, – подбодрила меня бабушка. – Вернешься домой – попробуй почитать другую книгу, но не жди результата слишком скоро. И я очень рекомендую тебе найти миссис Накадзима. Где она живет?

– Она поселилась в «Джен Эйр».

– А до того где жила?

– В Осаке.

– Так, может, тебе поискать ее там? И ради бога, отдохни!

Я пообещала, что так и сделаю, поцеловала ее в лоб и вышла из комнаты.

Глава 12.

Дома, наедине с воспоминаниями

«ЖАБ-ньюс» – ведущий информационный канал, а Лидия Сандалик – его ведущий репортер. Если произошло какое-нибудь важное событие, то можете поставить свой самый звонкий доллар на то, что «ЖАБ» сделает из него громкую новость. Когда русским в качестве репарации отдали Танбридж-Уэллз{8}, не было события громче – за исключением, конечно, миграции мамонтов, рассуждений насчет приключений Бонзо-вундерпса в следующей серии и вопроса, бреет Лола Вавум подмышки или нет. Мой отец говорил, что в том-то и заключается изысканно странная – и угрожающе саморазрушительная – причудливость человеческой природы, что людям куда интереснее бессмысленные пустяки, чем настоящие новости.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ. Жизнь в ТИПА-Сети

Поскольку меня до сих пор официально числили временно отстраненной от работы до конца слушаний в ТИПА-1, то я вернулась домой, сбросила ботинки и насыпала Пиквик в миску фисташек. Сварила себе кофе, позвонила Безотказэну, и мы долго болтали, пытаясь сообразить, что еще изменилось с момента устранения Лондэна. Оказалось, немногое. С Антона по-прежнему не сняли обвинения в провале атаки легкой танковой бригады, я по-прежнему прожила в Лондоне десять лет, точно так же вернулась в Суиндон и так же днем раньше побывала на пикнике в Уффингтоне. Как-то раз папа сказал, что прошлое на редкость неохотно воспринимает изменения. И он был прав. Я поблагодарила Безотказэна, повесила трубку, немного порисовала, пытаясь расслабиться. Когда это не помогло, отправилась пешком на прогулку в Уффингтон. Присоединилась к туристам, собравшимся посмотреть, как грузят в трейлер расплющенную «испано-суизу». Компания «Левиафан эйршип» начала расследование и предложила одному из своих директоров взять на себя обвинение в покушении на убийство. Злополучный чиновник уже начал семилетнюю отсидку, надеясь таким образом отвратить от компании опасный и сулящий миллионные убытки судебный процесс.

Вернувшись домой, я обнаружила на пороге какого-то мерзкого типа, появление которого не предвещало ничего хорошего. Я никогда прежде его не видела, но он меня явно знал.

– Нонетот! – взревел он. – Платите за три месяца вперед, или я вышвырну вас вместе со всем вашим барахлом в мусорный бак!

– Вперед? – ответила я, отпирая дверь и надеясь проскользнуть внутрь как можно скорее. – Вы не можете такого требовать!

– Могу, – ответил он и сунул мне под нос потрепанный экземпляр договора о найме. – Домашние животные по условиям договора строго запрещены! Глава семь, пункт «б» под заголовком «Домашние животные – только по специальному разрешению». Теперь платите.

– Здесь нет домашних животных, – с невинным видом отозвалась я.

– А это что такое?

Пиквик тихонько заклацала клювом и высунула голову из-за двери, пытаясь увидеть, что тут творится. Очень не вовремя.

– Ах, это. Это мой друг.

Едва владелец дома пригляделся к Пиквик, как глаза у него загорелись, а Пиквик тут же спряталась за дверь. Она была редкой версией один-два, и, похоже, мой домохозяин в этом разбирался.

Он окинул мою любимицу жадным взглядом.

– Продайте мне дронта, – сказал он, – и я освобожу вас от платы на четыре месяца.

– Она не продается, – твердо ответила я. Пиквик дрожала у меня за спиной.

– Ах так? – сказал домовладелец. – Тогда два дня на оплату счетов, или я дам пинка под твою ТИПА-задницу. Усекла?

– Вы очень любезны.

Он злобно глянул на меня, сунул мне счет и пошел дальше по коридору пугать других жильцов.

Денег, чтобы заплатить за три месяца вперед, у меня не было, и он это знал. Порывшись в своих бумагах, я в конце концов нашла соглашение о найме и увидела, что он прав: такая статья в договоре присутствовала, правда, распространялась она явно на каких-то крупных и опасных тварей вроде саблезубого тигра, но он был в своем праве. Карточки мои давно опустели, а кредит почти иссяк. ТИПА платит ровно столько, чтобы хватало на еду да на крышу над головой, покупка машины выгребла мои сбережения подчистую, а я даже еще не видела счета из гаража за ремонт. С кухни послышалось тревожное щелканье.

– Я скорее себя продам, – заверила я Пиквик, которая выжидательно стояла, держа в клюве ошейник с поводком.

Сунув банковские счета в коробку из-под обуви, я приготовила ужин и уселась перед телевизором, включив «ЖАБ-ньюс».

– Глава русской делегации на переговорах согласился с предложением министра иностранных дел принять Танбридж-Уэллз в качестве репараций, – похоронным тоном вещал ведущий. – Маленький городок площадью в две тысячи акров станет русским анклавом на территории Англии и будет переименован в Бочкомост-Источник, а все население новой русской колонии получит двойное гражданство. С места событий передает Лидия Сандалик. Лидия, как дела?

На экране возникла неповторимая репортерша «ЖАБ-ньюс» на фоне главной улицы Танбриджа.

– Население сонного кентского городка пребывает в изумлении и смятении, – мрачно ответила Сандалик, окруженная стайкой слегка озадаченных пожилых людей с тяжелыми сумками. – Паническая скупка теплой одежды сменилась гневом по адресу министра иностранных дел, который принял подобное решение, даже не упомянув о пакете компенсаций. Рядом со мной кавалерийский офицер в отставке, полковник Виловбокус. Скажите, полковник, как вы отреагировали на сообщение о том, что через месяц ваша фамилия может поменяться на Вилобоков?

– Ну, – скорбным тоном произнес полковник, – я в ужасе, это решение отвратительно! Ничего более гнусного я и вообразить не могу! Я сорок лет сражался с русскими не для того, чтобы, выйдя в отставку, менять фамилию! Мы с миссис Виловбокус уедем, безусловно!

– Поскольку Российская Империя – вторая из богатейших стран мира, – продолжала Лидия, – Танбридж-Уэллз может оказаться, подобно острову Фетлар, важной оффшорной зоной для размещения капиталов богатой русской знати.

– Безусловно, – согласился полковник, как следует подумав. – Я бы подождал и посмотрел, как все обернется, а уж потом принял окончательное решение. Но если после передачи этого города русским у нас начнутся морозные зимы, мы вернемся в Брайтон. У меня, знаете ли, от холода суставы опухают.

– Вот и ответ на ваш вопрос, Карл. С вами была Лидия Сандалик, «ЖАБ-ньюс», Танбридж-Уэллз.

На экране снова возникла студия.

– У телеканала «Крот-ТВ» неприятности, – продолжал ведущий. – Тяжелым ударом для продюсеров популярного многосерийного шоу исторической реконструкции «Кортес жив, Кортес будет жить!», посвященного завоеванию империи ацтеков, стало решение жрецов не просто исключить одного участника шоу из тайного совета Теночтитлана, но принести его в жертву богу Солнца. Шоу закрыто, начато расследование. «Крот-ТВ» заявляет, что «сожалеет о случившемся», но указывает, что «шоу осталось самым популярным на ТВ даже после кровавого жертвоприношения». Бретт?

На экране опять появился диктор.

– Спасибо, Карл. Мамонт Майкл, две с половиной тонны весом, молодой самец из киркбрайд-ского стада, первым достиг пастбища в Редруте сегодня вечером в шесть часов двадцать семь минут. Репортаж Поля Перрекатти. Поль?

На экране раскинулось ничем не примечательное корнуолльское поле. Толпа телерепортеров и зевак почти скрыла усталого мамонта. Поль Перрекатти, как всегда, щеголял в комбинезоне стрелка зенитной батареи и вид имел весьма разочарованный – он-то мечтал о репортажах с крымского фронта, а пришлось рассказывать о каком-то косматом травоядном.

– Спасибо, Бретт. Что же, настал наконец сезон миграций, и все букмекерские конторы гудят, ведь первым оказался Майкл, и он принесет тем, кто на него поставил, двести процентов выигрыша…

На соседнем канале шла викторина «Назови этот фрукт!», тошнотворное шоу. Я переключилась на документальный фильм о связях вигов с бэконианскими радикальными группировками в семидесятые годы. Затем пробежалась по остальным каналам и опять вернулась на «ЖАБ-ньюс». Зазвонил телефон, пришлось снять трубку.

– Это Майлз.

Он говорил запыхавшись, будто только что отжался сто раз за три минуты.

– Кто?

– Майлз.

– А! – обалдев, сказала я.

Так значит, это Майлз. Майлз Хок. Хозяин трусов на резинке и безвкусной спортивной куртки.

– Четверг? С тобой все в порядке?

– Со мной? Все отлично. Хорошо. Все в полном порядке. Лучше и не бывает. Лучше, чем… а как ты?

– Мне прийти? Ты как-то странно разговариваешь.

– Нет! – ответила я несколько резковато. – То есть нет, спасибо… мы ведь виделись… ааххх…

– Две недели назад?

– Да. И я очень занята. Бог знает как занята. Никогда такого завала на работе не было. Уж такая я. Занятая, как пчелка…

– Я слышал, ты показала дулю Скользому.

Я забеспокоился.

– Скажи, мы с тобой когда-нибудь…

Я не могла спросить о том, о чем так хотела узнать.

– Мы с тобой – что?

– Мы с тобой…

– Мы с тобой когда-нибудь… ходили смотреть на миграцию мамонтов?

Черт побери!

– Мамонтов? Да нет. А надо? Четверг, с тобой действительно все в порядке?

Меня охватила паника – глупость полная, учитывая обстоятельства. Ведь сталкиваясь с такими людьми, как Аид, я вовсе не паниковала.

– Да. То есть нет. Ой, в дверь звонят. Наверное, такси.

– Такси? А что с твоей машиной?

– Это пиццу привезли! На такси развозят пиццу! Мне надо идти!

Не дав ему продолжить, я бросила трубку. Стукнула несколько раз себя по лбу, приговаривая:

– Идиотка… идиотка… идиотка!..

Я забегала по квартире как чокнутая, задергивая все шторы и выключая свет на случай, если этот самый Майлз вдруг приедет меня проведать. Сидела-сидела в темноте, слушая, как Пиквик бродит по квартире, наталкиваясь на мебель, а потом решила, что совсем спятила и надо лечь да почитать на сон грядущий «Робинзона Крузо».

Я взяла с кухни фонарик, разделась в темноте, забралась в постель, поудобнее улеглась на новом матрасе и начала читать, в душе надеясь повторить относительный успех со «Сказками крольчихи Флопси». Я дошла до сцены кораблекрушения и спасения Крузо на острове, пропустила занудные философствования и размышления о религии. На мгновение я остановилась и окинула взглядом спальню, чтобы посмотреть, не изменилось ли что-нибудь. Все оставалось по-прежнему. Единственной переменой были лучи от фар, скользившие по стенам, когда машины сворачивали с дороги напротив моих окон. Послушав, как сама с собой щелкает клювом Пиквик, я вернулась к чтению. Оказывается, я устала куда больше, чем думала, и едва снова взялась за чтение, как, сама не заметив, задремала.

Мне приснился какой-то остров, жаркий и сухой. От легкого ветерка лениво покачивались пальмы, сияло ярко-голубое небо, солнечный свет заливал песок. Я босиком шла по воде вдоль берега, и волны холодили мне ноги. На рифе в нескольких сотнях ярдов от меня лежал разбитый корабль с переломанными мачтами и спутанными снастями. На моих глазах на борт вскарабкался нагой человек, пошарил на палубе, натянул штаны и исчез в трюме{9}. Я подождала немного, но он больше не появлялся, и я двинулась дальше. И там, в тени пальмы, увидела Лондэна. Он сидел и с улыбкой глядел на меня.

– На что ты смотришь? – спросила я, улыбнувшись в ответ и прикрывая глаза от солнца.

– Я и забыл, как ты красива.

– Ой, перестань!

– Я не шучу, – ответил он, вскочил на ноги и крепко обнял меня. – Я так по тебе скучал.

– Я по тебе тоже. Но где ты?

– Точно и сам не знаю, – с растерянным видом ответил он. – Честно говоря, мне кажется, меня вообще нигде нет – разве что здесь, в твоих воспоминаниях.

– Это мои воспоминания? И как они тебе?

– Ну, – ответил Лондэн, – есть тут по-настоящему великолепные места, но есть и страшные. В этом они чем-то похожи на Майорку. Чаю хочешь?

Я огляделась в поисках чая, но Лондэн просто улыбался.

– Я тут недолго, но уже усвоил парочку трюков. Помнишь то местечко в Винчестере, где мы ели булочки с пылу с жару? Помнишь, на втором этаже, когда на улице лил дождь и человек с зонтиком…

– «Дарджилинг» или «ассам»? – спросила официантка.

– «Дарджилинг», – ответила я, – и две порции сливок. Мне с земляникой, а моему другу – с айвой.

Остров исчез. Теперь мы сидели в чайной в Винчестере. Официантка что-то записала в блокнотике, улыбнулась и ушла. Почти все столики занимали симпатичные супружеские пары средних лет, сплошь в твидовых костюмах. Все было так, как я запомнила, – и неудивительно.

– Ловко! – воскликнула я.

– Я тут ни при чем! – рассмеялся в ответ Лондэн. – Это все ты. До самых мелочей. Запахи, звуки – все твое.

Я огляделась вокруг в молчаливом изумлении.

– И я все это могу вспомнить?

– Не совсем, Чет. Еще раз посмотри на наших соседей.

Я повернулась на стуле и окинула чайную взглядом. Все пары были более-менее похожи. Все средних лет, в твидовых костюмах и все говорили с характерным столичным произношением. На самом деле они и не ели, и не разговаривали по-настоящему – просто создавали видимость многолюдной чайной.

– Замечательно, правда? – возбужденно сказал Лондэн. – Поскольку ты не можешь как следует вспомнить всех, кто там был, твой разум просто заполняет комнату обобщенными образами тех, кого ты могла бы увидеть в этой чайной в Винчестере. Так сказать, мнемонические обои. Здесь все кажется знакомым. Столовые приборы как у твоей мамы, картины на стенах – пестрая смесь тех, что висели у нас дома. Официантка – гибрид Лотти, подававшей ланч вам с Безотказэном, и женщины из фаст-фуда. Все белые пятна твоих воспоминаний заполнены чем-то, что ты действительно помнишь. Это примерно как подтасовка фактов для затыкания дыр.

Я снова посмотрела на наших соседей, которые теперь показались мне безликими.

Вдруг я вспомнила кое-что, и это «кое-что» меня ужасно встревожило.

– Лондэн, ты, случаем, не забирался в мои подростковые воспоминания?

– Конечно нет. Это все равно что читать чужие письма.

Услышанное меня обрадовало. Меньше всего мне хотелось посвящать Лондэна в историю своего идиотского увлечения парнем по имени Даррен и потери невинности с этим неумелым идиотом на заднем сиденье угнанного «морриса-восемь». Впервые я пожалела, что у меня хорошая память и что дядя Майкрофт не усовершенствовал свое устройство для ее очистки.

Лондэн налил мне чаю и спросил:

– А как дела в реальном мире?

– Мне надо как-то пробраться в книги, – поведала я ему. – Завтра утром придется поехать на гравиметре в Осаку и попробовать найти миссис Накадзима. Далековато, но кто знает, может, выгорит?

– Осторожно, не…

Лондэн осекся, словно кто-то за моей спиной привлек его внимание. Обернувшись, я увидела того, кого меньше всего хотела бы здесь встретить. Я вскочила, отшвырнула в сторону стул, выхватила пистолет и направила его на высокого мужчину, который только-только вошел в чайную.

– Не поможет! – осклабился Ахерон Аид. – Единственный способ убить меня здесь – забыть обо мне, но ты скорее о своем милом муженьке забудешь.

Я посмотрела на Лондэна, и он возвел очи горе.

– Извини, Чет. Я собирался рассказать тебе о нем. В твоих воспоминаниях он живехонек – но безобиден, уверяю тебя.

Аид велел паре рядом с нами убираться, если им жизнь дорога, и сел на их место, принявшись за их недоеденное печенье с тмином. Он выглядел в точности таким, каким я видела его в последний раз на крыше Торнфильда, – одежда на нем до сих пор немного дымилась. Я даже ощущала сухой жар углей, оставшихся от старого дома Рочестера, почти слышала треск огня и страшный предсмертный вопль Берты, когда Аид сбросил ее вниз. Злодей надменно усмехнулся. В моих воспоминаниях он был в относительной безопасности и знал это: прогнать его я могла, только проснувшись.

Я сунула пистолет в кобуру.

– Привет, Аид, – сказала я ему, садясь на место. – Чаю?

– Мне? Как любезно.

Я налила ему чаю. Он положил в чашку четыре ложечки сахара, перемешал, посмотрел на Лондэна оценивающим взглядом, а потом спросил:

– Так значит, вы и есть Парк-Лейн, да?

– То, что от него осталось.

– И вы с Нонетот любите друг друга?

– Да.

Я взяла Лондэна за руку, словно подтверждая его слова.

– Когда-то и я был влюблен, знаете ли, – проговорил с отрешенной печальной улыбкой Аид. – Даже до безумия – по-своему, конечно. Мы вместе планировали гениальные преступления, а на первую годовщину нашего союза подожгли большой жилой дом. А потом сидели на высоком холме поблизости и смотрели на огонь, озаряющий небеса под вопли перепуганных жителей – они звучали для нас словно симфония.

Он грустно вздохнул.

– Но у нас ничего не вышло. Путь настоящей любви редко бывает гладок. Мне пришлось ее убить.

– Вам пришлось ее убить?

– Да, – вздохнул он, – но я не причинил ей боли и сказал, что мне очень жаль.

– Какая душещипательная история, – пробормотал Лондэн.

– Мы в чем-то похожи, мистер Парк-Лейн.

– Искренне надеюсь, что нет.

– Мы живы только в воспоминаниях Четверг. Она не избавится от меня до самой смерти, как и от вас, – в этом есть некая ирония, не правда ли? Мужчина, которого она любит, и мужчина, которого она ненавидит!..

– Он вернется, – решительно ответила я. – Вернется, как только я вызволю Джека Дэррмо из «Ворона».

Ахерон рассмеялся.

– Я не стал бы так доверять обещаниям «Голиафа». Лондэн мертв, как и я, а то и прочнее – я, по крайней мере, не погиб в раннем детстве.

– Но я прикончила тебя, Аид, – сказала я, передавая ему джем и ножик, чтобы он сделал себе тартинку, – и с «Голиафом» тоже разделаюсь.

– Посмотрим, – задумчиво ответил Ахерон, – посмотрим.

Я подумала о воздушном трамвае и упавшей с неба «испано-суизе».

– А ты не пытался вчера меня убить, Аид?

– Если бы! – ответил он, со смехом размахивая ложечкой для варенья. – С другой стороны, почему бы и нет. Правда, здесь я только в облике твоего воспоминания обо мне. Очень надеюсь, что я все-таки не погиб, и существую где-нибудь в реальном мире, и замышляю, замышляю, замышляю зло!

Лондэн встал.

– Пошли, Чет. Пусть этот паяц облопается нашими булочками. Помнишь, как мы впервые поцеловались?

Чайная внезапно исчезла, ее сменила теплая крымская ночь. Мы снова находились в лагере Аардварк и смотрели на обстрел Севастополя на горизонте. Самый замечательный фейерверк на свете – если забыть, что там происходит на самом деле. Приглушенный расстоянием грохот орудий почти убаюкивал. Мы оба были в полевой форме и стояли рядом, но не прикасались друг к другу – один бог знает, как нам этого хотелось.

– Где мы? – спросил Лондэн.

– Там, где впервые поцеловались, – ответила я.

– Нет! – воскликнул он. – Я помню, как мы с тобой смотрели на бомбардировку, но в тот вечер мы только разговаривали. На самом деле я впервые поцеловал тебя, когда ты везла меня на передовые позиции и мы застряли на минном поле.

Я громко рассмеялась.

– Когда доходит до романтических воспоминаний, выясняется, что у мужчин память дырявая! Мы стояли рядом и отчаянно хотели прикоснуться друг к другу. Ты положил руку мне на плечо, притворившись, будто хочешь что-то мне показать, а я обняла тебя… вот так. Мы ничего не говорили, но когда обнялись, нас словно током прошило!

Мы прикоснулись друг к другу. Все так и случилось. Дрожь пронзила меня, прошла по моему телу с головы до ног, стремительно вернулась в сердце и выступила на шее капельками пота.

– Что ж, – тихо произнес Лондэн через несколько минут. – Твоя версия мне больше нравится. Но если мы поцеловались здесь, тогда ночь на минном поле была…

– Да, – сказала я. – Да, правда.

И мы оказались там. Это было две недели спустя. Как на необитаемом острове, сидели мы возле маленького броневичка ночью, в мертвой тишине посреди минного поля, отмеченного, вероятно, самым большим количеством знаков «Стой! Опасная зона!» в округе.

– Подумают, что ты это нарочно, – сказала я ему, когда невидимые бомбардировщики прогудели у нас над головой, направляясь куда-то, чтобы разбить кого-то в лепешку.

– Насколько я помню, все ограничилось выговором, – заметил он. – И потом, разве мы случайно туда попали?

– То есть ты нарочно заехал на минное поле, дабы меня там поиметь? – со смехом спросила я.

– Ничего подобного, – возразил Лондэн. – Да и опасности никакой.

Он торопливо достал из кармана карту.

– Капитан Птитс нарисовал ее для меня.

– Ах ты коварный негодяй! – воскликнула я, бросая в него пустой жестянкой из-под НЗ. – Я ж перетрусила до ужаса!

– Ага! – ухмыльнулся мой супруг. – Значит, в мои объятия тебя швырнула не любовь, а ужас?

– Ну, – пожала я плечами, – может быть, того и другого понемножку.

Лондэн наклонился ко мне, но тут я кое о чем вспомнила и приложила палец к его губам.

– Но ведь тогда получилось не самым лучшим образом, да?

Он помолчал, улыбнулся и прошептал мне на ухо:

– А на мебельном складе?

– Это уже в твоих мечтах, Лондэн. Хорошо, я намекну. Твоя нога все еще при тебе, и у нас недельный отпуск – по счастливому совпадению, в одно и то же время.

– Это не было совпадением, – улыбнулся Лондэн.

– Опять капитан Птитс?

– Две сотни плиток шоколада, но они того стоили!

– Лонд, ты знаешь, что ты развратник, а? Но ты самый лучший развратник на свете! Короче, – продолжала я, – мы решили проехаться на велосипедах по Валлийской республике.

Пока я говорила, броневичок исчез и ночь растворилась. Мы шли, держась за руки, по небольшому леску к берегу реки. Стояло лето, вода весело бормотала, стекая по камням, пружинистый мох теплым ковром ложился нам под ноги. В голубом небе ни облачка, лучи солнца сквозили в зеленой листве у нас над головами. Мы раздвинули низкие ветви и двинулись на шум водопада, а потом набрели на два прислоненных к дереву велосипеда. Футляры на седлах были открыты, и палатка почти готова, осталось только воткнуть несколько колышков. Сердце у меня забилось сильнее, когда на меня снова нахлынули воспоминания об этом солнечном дне. Мы занялись было палаткой, но на мгновение остановились, охваченные страстью. Я сжала руку Лондэна, а он обнял меня за талию. Он улыбнулся мне своей забавной полуулыбкой.

– Когда я был жив, часто возвращался к этим воспоминаниям, – признался он. – Это одни из моих любимых, и, что удивительно, твоя память большинство деталей сохранила в точности.

– Правда? – спросила я, а он в ответ нежно поцеловал меня в шею.

Я вздрогнула и провела пальцами по его обнаженной спине.

– Абсолютная – щелк! – правда!

– Что ты сказал?

– Ничего – щелк-щелк! – а что?

– О нет! Только не сейчас!

– Что? – спросил Лондэн.

– Мне кажется, я…

– … просыпаюсь.

Но я уже разговаривала сама с собой. Я снова лежала в своей постели в Суиндоне, мое путешествие по воспоминаниям грубо прервала Пиквик, которая смотрела на меня с ковра, держа в клюве поводок и тихонько пощелкивая. Я бросила на нее гневный взгляд.

– Пики, ну ты и паразитка. Только-только что-то хорошее началось – и тут ты!

Она уставилась на меня, не понимая, в чем ее обвиняют.

– Я собираюсь оставить тебя у мамы, – сообщила я ей, садясь в постели и потягиваясь. – Мне надо на пару дней в Осаку.

Она склонила голову набок и с любопытством воззрилась на меня.

– Вы с малышом будете в хороших руках, обещаю.

Под ноги попалось что-то жесткое и щетинистое. Я посмотрела на предмет и усмехнулась про себя. Добрый знак. На ковре лежала старая скорлупа от кокосового ореха. Более того, ноги у меня были в песке! В конечном счете мое вчитывание в «Робинзона Крузо» оказалось не совсем безрезультатным.

Глава 14.

Гравиметро

К концу десятилетия мы намерены создать транспортную систему, которая сможет доставить человека из Нью-Йорка в Токио и обратно всего за два-три часа…

ДЖОН Ф. КЕННЕДИ, президент США

Первоначально для массовых перевозок по земному шару использовались железнодорожный транспорт и дирижабли. Железные дороги были быстры и удобны, но не годились для пересечения океанов. Дирижабли могли покрывать огромные расстояния, но двигались медленно и зависели от погодных условий. В пятидесятые годы путешествие из Австралии в Новую Зеландию обычно занимало десять дней. В 1960 году была введена новая транспортная система – гравиметро. Она позволяла без задержки доставлять пассажиров в отдаленные уголки планет. Поездка в любой пункт назначения – Окленд, Рим, Лос-Анджелес – занимала около сорока минут. Возможно, гравиметро – самое большое достижение инженерной мысли за всю историю человечества.

ВИНСЕНТ ПСИХХ. Гравиметро – десятое чудо света

Пиквик не желала слезать со своего яйца всю дорогу до маминого дома и принималась нервно щелкать клювом, как только скорость превышала десять миль в час. Я устроила ей гнездо в сушильном шкафу, и она тут же стала хлопотать над яйцом, а остальные дронты тянули шеи, заглядывая в окно в надежде узнать, что же там творится. Пока мама делала мне сэндвич, я позвонила Безотказэну.

– У тебя все нормально? – спросил он. – Твой телефон не отвечал!

– Все в порядке, Без. Что нового в конторе?

– Новости просочились.

– О Лондэне?

– О «Карденио». Кто-то проболтался газетчикам. Скокки-Тауэрс сейчас осаждают репортеры. Лорд Скокки-Маус наорал на Виктора за то, что кто-то из нас якобы выдал тайну.

– Не я.

– И не я. Скокки-Маус уже на этом наварил полмиллиона фунтов – все издатели на свете жаждут получить права на первое издание. И кстати, ТИПА-1 полностью тебя оправдали. Они считают, что раз снайпер из ТИПА-14 вчера утром застрелил Киэлью, то, наверное, ты все-таки была права.

– Как любезно с их стороны. Значит, мой вынужденный отпуск закончился?

– Виктор хочет с тобой поговорить как можно скорее.

– Скажи ему, что я заболела, ладно? Мне надо съездить в Осаку.

– Зачем?

– Лучше тебе не знать. Я перезвоню.

Я повесила трубку, и мама подала мне тост с сыром и чашку чая. Она села напротив и принялась листать захватанный номер «КРОТкой мисс» за последний месяц, тот, в котором напечатали мое фото.

– Мам, есть какие-нибудь новости о Майкрофте и Полли?

– Я получила из Лондона открытку, они живы и здоровы, – ответила она, – но там еще говорилось, что им нужна банка маринованных овощей и динамометрический гаечный ключ. Оставила все это в мастерской Майкрофта, а в полдень прихожу – ничего уже и нет.

– Мам?

– Да?

– Ты часто видишься с папой?

Она улыбнулась.

– Почти каждое утро. Он заходит поздороваться. Иногда я даже даю ему с собой бутерброды…

И тут ее перебил такой рев, будто несколько тысяч труб взвыли разом. Он прокатился по дому, так что даже чашки в шкафу задребезжали.

– Господи! – воскликнула она. – Только не это! Опять мамонты!

Она выскочила за дверь.

Это и вправду был самый настоящий мамонт, заросший густой бурой шерстью и огромный, как танк. Он проломил садовую ограду и теперь подозрительно принюхивался к глициниям.

– Пшел вон! – завопила мама, лихорадочно ища какое-нибудь оружие.

Дронты благоразумно обратились в бегство и спрятались за садовым сарайчиком. Бросив глицинию, мамонт осторожно копнул кривым бивнем грядку с овощами, подцепил морковку и отправил ее в пасть, медленно, с явным удовольствием пережевывая. Мою маму чуть удар не хватил от злости.

– Опять! – гневно закричала она. – Отойди от моих гортензий, ты… ты… животное!

Мамонт, не обращая на нее внимания, залпом всосал все содержимое декоративного пруда и в щепки растоптал садовую мебель.

– Оружие! – вскричала мама. – Дайте мне оружие! Я потом и кровью поливала этот сад, и никакое «возрожденное» травоядное не сожрет его на обед!

Она исчезла в сарае и через мгновение появилась с метлой в руках. Но мамонт мало кого боялся, даже мою мать. В конце концов, он весил в пять раз больше, чем мы обе вместе взятые. И привык делать что хочет. Хорошо хоть сюда все стадо не вломилось.

– Пшел вон! – взвизгнула мама и замахнулась метлой, пытаясь хлопнуть мамонта по заднице.

– Оставьте его! – послышался сзади громкий голос.

Мы обернулись. Через ограду перепрыгнул мужчина в костюме охотника на сафари и бросился к нам.

– Агент Даррелл, ТИПА-13, – задыхаясь, представился он, показав маме жетон. – Только стукните мамонта – и отправитесь под арест.

Гнев моей матери обрушился на ТИПА-агента.

– Значит, он будет пожирать мой сад, а я должна стоять и смотреть?

– Ее зовут Лютик, – поправил Даррелл. – Остальное стадо прошло западнее Суиндона, как и планировалось, но Лютик что-то замечталась. И вы будете стоять и смотреть. Мамонты охраняются законом!

– Отлично! – негодующе воскликнула моя мать. – Если бы вы делали свое дело, как положено, законопослушные граждане вроде меня до сих пор имели бы сады!

Некогда цветущий оазис теперь выглядел так, словно подвергся массированному артобстрелу. Лютик, набившая брюхо маминой зеленью, перешагнула через ограду и удовлетворенно потерлась об уличный фонарь, переломив его, как лучинку. Фонарь упал на крышу машины и разбил лобовое стекло. Лютик еще раз победоносно затрубила, и ее рев наперебой подхватили сигнализации нескольких машин, а вдалеке послышался ответный трубный зов. Мамонтиха постояла, немного послушала и радостно затопала по дороге.

– Мне надо идти! – воскликнул Даррелл, протягивая маме визитку. – Позвоните по этому номеру для получения компенсации. Наверняка вам еще выдадут бесплатную брошюрку «Как сделать ваш сад менее уязвимым для хоботных». До свидания!

Он приподнял шляпу и перепрыгнул через ограду, где его напарник заводил лендровер ТИПА-13.

Лютик снова затрубила, и лендровер, взвизгнув покрышками, рванул прочь, оставив нас с мамой одиноко взирать на руины сада. Дронты, поняв, что опасность миновала, выбрались из-за сарайчика и, тихо перещелкиваясь, принялись клевать и рыть раскиданную землю.

– Может быть, устроить японский садик? – вздохнула мама, отшвыривая метлу. – Ох уж эта мне генная инженерия! Когда же кончится восстановление вымерших видов? Говорят, в Нью-Форесте уже живут дикие диатримы!

– Городская легенда, – заверила я ее, и она начала приводить садик в порядок.

Я посмотрела на часы. Если хочу попасть сегодня вечером в Осаку, надо торопиться.

На поезде я доехала до крупного международного терминала гравиметро «Сакнуссем»{10} к западу от Лондона, там вышла и на платформе долго изучала расписание, выяснив, что следующий челнок до Сиднея уходит через час. Я купила билет, прошла контроль и десять минут отвечала на бессмысленные и нудные вопросы представительницы антитеррористической службы.

– У меня нет сумки. – Она недоуменно посмотрела на меня, так что мне пришлось добавить: – То есть она у меня была, но я ее потеряла, когда путешествовала в последний раз. Кажется, гравиметро ни разу не возвращало мне сумку после поездки.

Она немного подумала, а потом сказала:

– Если бы у вас была сумка, если бы вы сами ее укладывали и если бы вы не оставляли ее без присмотра, имелись бы в ней следующие предметы?

Она протянула мне список запрещенных к провозу предметов, и я покачала головой.

– Вы будете ужинать во время поездки?

– А у меня есть выбор?

– Да или нет.

– Нет.

Она посмотрела на следующий вопрос в своем списке.

– С кем рядом вы предпочитаете сидеть?

– Рядом с монашкой или старушкой с вязанием, если можно.

– Хм-м, – задумчиво протянула девушка, тщательно изучая список пассажиров. – Все монашки, бабушки и интеллигентные мужчины, не склонные приставать к женщинам, уже заняты. Боюсь, остались только занудный технарь, адвокат, недовольный судьбой алкоголик и ребенок, которого постоянно тошнит.

– Тогда технарь или адвокат.

Она отметила мое место, а затем заявила:

– О небольшом опоздании челнока на Сидней будет объявлено с небольшим опозданием, мисс Нонетот. Почему запаздывают с объявлением опоздания, пока не известно.

Другая девушка на контроле что-то прошептала ей на ухо.

– Мне только что передали, что причину задержки с объяснением опоздания тоже обнаружат с опозданием. Как только мы выясним, почему объяснение причины задерживается, мы вам сообщим в соответствии с правительственными инструкциями. Если вас не удовлетворяет скорость получения объяснений, можете получить возмещение морального ущерба в размере одного процента. Счастливого пути.

Мне выдали посадочный талон и сказали, к какому выходу идти, когда объявят посадку. Я поблагодарила девушку, купила себе кофе с печеньем и стала ждать. Похоже, гравиметро поразила эпидемия опозданий. Вокруг меня сидели усталые пассажиры, ожидавшие своего рейса. В теории каждая поездка занимала меньше часа, вне зависимости от пункта назначения, но даже если когда-нибудь изобретут скоростной челнок, за двадцать минут доставляющий вас в другое полушарие, вы все равно четыре часа просидите на каждом конце, дожидаясь получения багажа или таможенной проверки.

Снова ожил громкоговоритель.

– Вниманию пассажиров челнока рейсом на Сидней: отправление в одиннадцать часов четыре минуты! Задержка вызвана слишком большим количеством объяснений задержки, предлагаемых службой объяснений гравиметро. А сейчас мы рады сообщить вам, что, поскольку найдено применение избыточным объяснениям, челнок на Сидней, отправление в одиннадцать часов четыре минуты, готов вас принять. Вход номер шесть.

Я допила кофе и стала пробираться сквозь толпу туда, где нас ждала капсула. Мне уже несколько раз доводилось ездить на гравиметро, но на глубинном челноке – никогда. Свое последнее кругосветное путешествие я проделала на надмантиевых капсулах, больше похожих на поезда. Я прошла паспортный контроль, вошла в салон, и две стюардессы показали мне мое место. Застывшими улыбками они напоминали чемпионок по синхронному плаванию. Моим соседом оказался мужчина с копной черных растрепанных волос, читавший номер «Занимательных историй».

– Привет, – сказал он негромко, без всякого выражения. – Раньше на глубинке ныряли?

– Никогда.

– Это лучше американских горок, – решительно заявил он и вернулся к своему журналу.

Я пристегнулась. Рядом со мной сел высокий мужчина лет сорока в мешковатом клетчатом костюме. Физиономию его украшали пышные рыжие усы, а в петлице торчала гвоздика.

– Привет, Четверг! – дружески поздоровался он, протягивая руку. – Разрешите представиться: Острей Ньюхен.

Я в изумлении уставилась на него, и он рассмеялся.

– Нам необходимо поговорить, к тому же я никогда прежде не ездил на гравиметро. И как функционирует эта штука?

– Гравиметро? Это туннель, проходящий через центр Земли. Всю дорогу до Сиднея мы проделаем в состоянии свободного падения. Но… но… но как вы нашли-то меня?

– У беллетриции везде есть глаза и уши, мисс Нонетот.

– Ньюхен, пожалуйста, давайте начистоту, или я стану самым сложным вашим клиентом.

Адвокат с интересом рассматривал меня, а стюардесса монотонным голосом зачитывала правила техники безопасности, под конец предупредив, что, пока сила тяжести не восстановится до сорока процентов, туалетом пользоваться нельзя.

– Вы ведь работаете в ТИПА-Сети? – спросил Ньюхен, как только мы устроились и поместили весь багаж в мешки на молниях.

Я кивнула.

– Беллетриция – это полиция, следящая за порядком внутри книг ради сохранения целостности популярного чтива. Печатное слово только с виду прочное, но в наших кругах выражение «подвижная литера» имеет куда более глубокий смысл, чем в вашем мире.

– Финал «Джен Эйр», – прошептала я, внезапно осознав, в чем дело. – Я же его изменила, да?

– Боюсь, что так, – кивнул Ньюхен, – только не признавайтесь в этом никому, кроме меня. Это самое большое вторжение в литературный шедевр с тех пор, как кто-то затеял такую свару с Великаном Отчаянием у Теккерея, что нам пришлось уничтожить весь текст целиком.

– До начала падения осталось две минуты, – объявил пилот. – Просим вас занять места, пристегнуться и проверить, пристегнуты ли дети.

– И что теперь? – спросил Ньюхен.

– Вы правда ничего не знаете о гравиметро?

Мой собеседник огляделся по сторонам и понизил голос.

– По мне, в вашем мире все какое-то странное, Нонетот. Я прибыл из страны наглухо застегнутых черных пальто и глубоких теней, запутанных сюжетов, запуганных свидетелей, криминальных боссов, любовниц гангстеров, баров с сомнительной репутацией и пугающих развязок за шесть страниц до конца.

Наверное, вид у меня был растерянный, потому что он еще понизил голос и прошептал:

– Я выдуманный, мисс Нонетот. Я из детективного сериала о Перкинсе и Ньюхене. Надеюсь, читали?

– Боюсь, что нет, – призналась я.

– Ограниченный тираж, – вздохнул Ньюхен. – Но у нас хороший отзыв в «Книжном обозрении». Меня там назвали «хорошо выписанным и забавным персонажем… с несколькими запоминающимися чертами». «Крот» поместил нас в списке «Книг недели», но «Жаб» был не столь благосклонен… впрочем, кто станет слушать этих критиков?

– Вы – из книги? – наконец сообразила я.

– Только никому об этом не говорите, ладно? – поспешно сказал он. – А теперь расскажите мне про гравиметро.

– Ну, – ответила я, собираясь с мыслями, – через несколько минут капсула войдет в воздушный шлюз и начнется разгерметизация…

– Разгерметизация? Зачем?

– Трение необходимо свести к минимуму. Никакого сопротивления воздуха. Сильное магнитное поле не дает капсуле касаться стенок шахты. Мы просто пробудем в свободном падении все восемь тысяч миль до Сиднея.

– Значит, из любого города можно «глубинкой» добраться до любого другого?

– С Сиднеем и Токио связаны только Лондон и Нью-Йорк. Если вы хотите попасть из Буэнос-Айреса в Окленд, вам надо сначала надмантиевым рейсом добраться до Майами, затем до Нью-Йорка, нырнуть до Сиднея, а потом снова в надмантиевой капсуле до Окленда.

– И как быстро движется капсула? – чуть нервничая, спросил Ньюхен.

– Четырнадцать тысяч миль в час, – отозвался мой сосед из-за журнала, – не больше и не меньше. Мы будем падать все быстрее, но с уменьшающимся ускорением до самого центра Земли, где достигнем максимальной скорости. Как только минуем центр, скорость начнет снижаться, а в Сиднее упадет до нуля.

– Это не опасно?

– Нисколечко! – заверила я его.

– А что, если нам навстречу попадется другая капсула?

– Такого не может быть. В каждой шахте только одна капсула.

– Это верно, – подтвердил мой занудный сосед. – Беспокойство может внушать только потенциальный отказ магнитной системы, которая не дает керамической шахте и нам вместе с ней расплавиться в жидкой магме.

– Не слушайте его, Ньюхен.

– А такое возможно? – спросил адвокат.

– Прежде никогда не случалось, – мрачно ответил технарь, – а если и случалось, нам об этом точно не рассказывали.

Ньюхен некоторое время сидел в задумчивости.

– До начала свободного падения осталось десять секунд, – снова послышалось объявление.

Трансляция сообщений из кабины прекратилась, и все напряглись, подсознательно отсчитывая секунды. В первые мгновения спуска кажется, будто на огромной скорости съезжаешь с горбатого моста, но легкая тошнота, сопровождавшаяся охами пассажиров, вскоре сменилась странным и почему-то даже радостным ощущением невесомости. Многие только для этого и «ныряют». Я повернулась к Ньюхену.

– Как вы?

Он кивнул и выдавил слабую улыбку.

– Немного… странно, – сказал он наконец, глядя на плавающий у него перед носом кончик собственного галстука.

– Значит, меня обвиняют во вторжении в художественное произведение?

– Вторжение второго класса в художественное произведение, – поправил Ньюхен, громко сглотнув. – Не такое тяжкое обвинение, как в случае намеренного вмешательства, но даже если мы сумеем доказать, что вы улучшили сюжет «Джен Эйр», возбудить дело все равно придется. В конце концов, мы не можем позволить людям вламываться в текст «Маленьких женщин», чтобы спасти Бет, правда?

– А вы способны им воспрепятствовать?

– Конечно нет. Они все равно пытаются. Когда предстанете перед судом, отрицайте все и притворитесь, что даже не понимаете сути обвинения. Я постараюсь добиться отсрочки по причине горячего одобрения читателей.

– А это поможет?

– Помогло, когда Фальстаф незаконным образом проник в «Виндзорских насмешниц» и подгреб под себя весь сюжет, изменив повествование. Мы думали, его вышлют назад во вторую часть «Генриха IV». Но нет, его поведение оправдали. Судья оказался фанатом оперы, может быть, это и повлияло. А про вас случайно оперу никто не написал, Верди там или Воан-Уильямс[13]?

– Нет.

– Жаль.

Ощущение невесомости длилось недолго. Скорость торможения возросла, и мы постепенно начали снова ощущать собственный вес. Когда сила тяготения достигла сорока процентов нормальной, в кабине погасли предупредительные огни и нам разрешили передвигаться по салону.

Технарь-зануда справа от меня опять забубнил:

– Но настоящая красота гравиметро – в его простоте. Поскольку сила тяжести всегда одинакова, вне зависимости от наклона шахты, поездка в Токио занимает ровно столько же времени, сколько и до Нью-Йорка, и точно столько же мы добирались бы до Карлайла, не будь удобнее обычным поездом. Да что там, – продолжал он, – если бы мы могли использовать волновую индукцию для разгона капсулы на всем протяжении туннеля, мы вылетали бы из него на скорости свыше семи миль в секунду, на второй космической!

– А потом полетели бы на Луну, – сказала я.

– Уже летали, – заговорщически прошептал технарь. – На темной стороне Луны уже построена база для секретных правительственных экспериментов. Там установлены передатчики, контролирующие наши мысли и действия путем трансляции излучения на Эмпайр-стейт-билдинг по межпланетным каналам, а принадлежат они инопланетянам, которые хотят завладеть нашим миром и для этого заключили специальное соглашение с корпорацией «Голиаф» и вступили в тайный сговор с мировыми лидерами, известный как «ложковилка».

– Только не говорите мне, что в Нью-Форесте живут настоящие диатримы.

– Откуда вы знаете?

Я отвернулась, и через тридцать восемь минут после отправления из Лондона мы прибыли в Сиднейский док. Еле слышно щелкнул магнитный замок, не давая капсуле соскользнуть обратно в туннель. Когда погасли предупредительные огни и давление в шлюзе достигло нормального уровня, мы вышли наружу и убрались подальше от технаря, а то он уже вознамерился поведать всем желающим, что корпорация «Голиаф» виновна во вспышке оспы.

Ньюхен, которому, видимо, по-настоящему понравилось «нырять», проводил меня до багажного отделения, потом посмотрел на часы и заявил:

– Что же, мне пора. Спасибо за беседу. Мне надо вернуться и в очередной раз защищать Тесс. В оригинальном замысле Харди ее оправдывают. Послушайте, постарайтесь придумать какие-нибудь смягчающие обстоятельства. Если не получится, соврите как-нибудь покрасочнее. Чем невероятнее, тем лучше.

– И это ваш лучший совет? Давать ложные показания?

Ньюхен вежливо кашлянул.

– Сообразительный адвокат может потянуть за разные ниточки, мисс Нонетот. Они собираются выставить свидетелями против вас миссис Фэйрфакс и Грейс Пул. Расклад не ахти, но пока дело не проиграно, оно не проиграно. Говорили, что у меня не получится снять с Генриха Пятого обвинение в военных преступлениях – это когда он приказал перебить французских военнопленных, – но мне это удалось. Та же история с Максом де Винтером и обвинением его в убийстве. Никто и не думал, что он вообще сумеет отмазаться. Кстати, а вы не передадите вот это письмо той самой красотке, Торпеддер? Очень буду вам благодарен.

Он достал из кармана мятый конверт и уже собирался уйти.

– Постойте! – окликнула его я. – Где и когда состоится слушание?

– Я не сказал? Простите. Обвинение выбрало «Процесс» Кафки. Поверьте, я тут ни при чем. Завтра в девять двадцать пять. Вы говорите по-немецки?

– Нет.

– Тогда возьмем английский перевод романа. Входите в конец второй главы. Наше дело после господина К. Запомните, что я сказал. Пока!

И прежде чем я успела спросить, как попасть в головоломный шедевр хитросплетений кафкианской бюрократии, он исчез.

Спустя полчаса надмантиевое гравиметро доставило меня в Токио. На улицах было почти пусто, я пересела на воздушный трамвай до Осаки и вышла в деловом районе в час ночи, спустя четыре часа после отъезда из «Сакнуссема». Я сняла номер в отеле и просидела всю ночь, глядя на мерцающие огни и думая о Лондэне.

Глава 15.

Осака. Все чудесатее и чудесатее[14]

Впервые я узнала, что обладаю странной и необыкновенной способностью нырять в книги, еще девочкой, когда училась в английской школе в Осаке, где преподавал мой отец. Мне велели встать и прочесть для всего класса отрывок из «Винни-Пуха». Я начала с девятой главы: «Дождик лил, лил и лил», а потом внезапно замолчала, потому что ощутила, как вокруг меня быстро вырастает лес, простирающийся на сто акров. Я захлопнула книжку и вернулась в класс, мокрая и испуганная. Потом я уже спокойно перенеслась в этот лес из собственной спальни и пережила там чудесные приключения. Но даже в нежном возрасте я была осторожна и никогда не меняла главных сюжетных линий. Разве что научила Кристофера Робина читать и писать.

О.НАКАДЗИМА. Книгофессиональные приключения

Осака уступал Токио в суматошности, но жизнь в нем тоже кипела. Утром я позавтракала в отеле, купила номер «Дальневосточного Жаба» и, прочитав новости с местной точки зрения, взглянула на русские дела под новым углом. За завтраком я размышляла, как найти одну-единственную женщину среди миллионного городского населения. Какие-либо сведения о ней, кроме фамилии и того, что она прекрасно владеет английским, у меня отсутствовали. Первым делом я попросила консьержку скопировать для меня все номера всех Накадзим из телефонной книги. И пришла в ужас, когда узнала, что Накадзима – весьма распространенная фамилия. Их оказалось две тысячи семьдесят девять. Я позвонила наугад по первому попавшемуся номеру, и со мной в течение десяти минут беседовала очень любезная миссис Накадзима. Не поняв ни единого слова, я горячо поблагодарила ее, вздохнула, заказала большой кофейник в номер и принялась за работу.

Поговорив по телефону с триста пятьдесят первым Накадзимой, который не умел нырять в книги, усталая и злая, я уже начала подумывать, что занимаюсь бесполезным делом: если миссис Накадзима переселилась в далекую предысторию «Джен Эйр», то вряд ли у нее под рукой имеется телефон.

Я вздохнула, потянулась как следует, со стоном, похрустывая затекшими суставами, допила кофе и решила немного прогуляться в надежде расслабиться. По дороге я просматривала скопированные страницы, пытаясь придумать, как бы сузить зону поиска. Но тут мое внимание привлекла куртка какого-то молодого человека.

На Дальнем Востоке очень популярны куртки и футболки с английскими надписями. Порой они не лишены смысла, порой это просто набор слов, кажущихся молодым японцам столь же модными, сколь изысканными представляются нам иероглифы кэндзи{11}. Мне попадались куртки со странными надписями вроде «100% Шевроле ОК летчик», «Эскадронный фильм Пратта и Уитни», так что я уже была готова ко всему. Но куртка, которая замаячила передо мной сейчас, превосходила все мыслимое и немыслимое. Это была хорошая кожаная куртка с вышитой на спине надписью:

СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ, МАЛЫШКА НОНЕТОТ!

Так я и поступила. Прошла за молодым японцем около двух кварталов и тут заметила вторую куртку с такой же надписью. За мостом мне попалась на глаза куртка с надписью «ТИПА, сюда», а потом «Джен Эйр – форева!» Я бросилась за «Плохим парнем Голиафом». Но на этом сюрпризы не заканчивались: словно следуя какому-то загадочному зову, все люди в таких куртках, кепках и футболках шли в одну и ту же сторону. В голове внезапно зашевелились воспоминания о рухнувшей с неба «испано-суизе» и засаде на воздушном трамвае. Я нашарила в кармане энтроскоп и встряхнула: рис и чечевица слегка разделились. Энтропия падала. Я быстро развернулась и пошла в обратном направлении, сделала три шага, и тут у меня сложился рискованный план. Собственно, а почему бы не заставить падение энтропии работать на меня? Я дошла по надписям до ближайшей торговой площади и там увидела, что рис и чечевица, невзирая на встряхивания, образовали спиралевидный узор. Плотность совпадений достигла максимума: все, кто только попадался мне на глаза, щеголяли соответствующими надписями. «Майкротех», «Шарлотта Бронте», «Испано-суиза», «Голиаф» и эмблема воздушного трамвая «Скайрейл» виднелись на шляпах, куртках, зонтиках, рубашках, сумках. Я озиралась по сторонам, отчаянно пытаясь угадать, где находится эпицентр совпадений. И он нашелся. На пятачке посреди шумного рынка, по какой-то необъяснимой причине свободном, перед маленьким столиком восседал старичок, смуглый, как ореховая скорлупа, и совершенно лысый, а из-за столика у меня на глазах поднялась молодая женщина. Закрепленный на чемоданчике старика помятый лист картона на восьми языках сообщал, что его хозяин предсказывает судьбу и гадает. Английская надпись гласила: «У меня есть ответы на все ваши вопросы». Разумеется, все, что он скажет, непременно сбудется, и, если учесть, какими изощренными способами мой незримый враг пытался со мной покончить, старичок, весьма вероятно, предскажет мою гибель, хотя вряд ли она воспоследует немедленно, прямо за его столиком. Я подошла поближе к гадателю и снова встряхнула энтроскоп. Узор стал более четким, но зерна не разделились пополам, как я хотела. Старичок заметил мое смятение и поманил меня рукой.

– Парасю! – прочирикал он. – Парасю сюда! Весе саказу!

Я остановилась и огляделась в поисках подвоха. Ничего. Совершенно мирная площадь в процветающем районе большого японского города. Что бы ни припас для меня мой неизвестный враг, он точно использует эффект неожиданности.

Я все еще колебалась, не зная, стоит ли подходить к гадателю. Дело решила футболка, надпись на которой не имела ко мне никакого отношения. Стоит упустить этот шанс, и мне уже никогда не найти миссис Накадзима. Достав из кармана шариковую ручку, я нажала на кнопку и решительно зашагала к улыбавшемуся мне во весь рот человечку.

– Ходи сюда! – зазывал он на ломаном английском. – Весе саказу! Хоросо саказу!

Но я не остановилась. На подходе к гадателю я сунула руку в сумку и вытащила наугад один листок из списка Накадзим, а поравнявшись со смуглым старичком, ткнула наугад ручкой в страницу и пустилась бежать. И тотчас же в то место, где я стояла секунду назад, ударила молния, поразив неудачливого предсказателя. Толпа испуганно ахнула. Я неслась сломя голову, пока снова не оказалась среди простых рубашек поло и обычных фирменных лейблов, там, где мой энтроскоп снова показывал случайный разброс зерен. Я рухнула на скамейку перевести дух, снова ощутила тошноту, и меня чуть не вывернуло в ближайший мусорный контейнер, к великому ужасу сидевшей рядом маленькой пожилой женщины. Мне чуть полегчало. Я посмотрела на проткнутый ручкой адрес. Если совпадения достигли максимума, как я надеялась, то это просто обязана быть та миссис Накадзима, которая мне нужна. Я повернулась к своей соседке, чтобы спросить дорогу, но ее и след простыл. Пришлось выяснять у прохожих, как добраться до моей миссис Накадзима. Похоже, небольшое количество отрицательной энтропии еще осталось – до цели оказалось не больше двух минут пешком.

Многоквартирный дом, к которому я направлялась, имел довольно обшарпанный вид. Замазанные строительным раствором трещины успели разойтись заново, а грязь на отслаивающейся краске висела клочьями. Внутри, в маленьком вести-бюльчике, пожилой консьерж смотрел японскую версию «Морж-стрит, 65». Он направил меня на пятый этаж, где в конце коридора и обнаружилась квартира миссис Накадзима. Лак на двери потерял блеск, бронзовая дверная ручка потускнела и покрылась пылью. Тут уже давно никто не бывал. К моему удивлению, ручка легко повернулась и дверь чуть приоткрылась. Я постояла, огляделась по сторонам, распахнула дверь и вошла.

Миссис Накадзима жила в совершенно обычной квартире. Три комнаты, ванная и кухня. Стены и потолок беленые, пол – из светлого дерева. Впечатление складывалось такое, будто она уехала отсюда несколько месяцев назад и забрала с собой почти все. Единственным заметным исключением являлся маленький столик у окна в гостиной, на котором помещались четыре тоненькие книжки в кожаных переплетах и бронзовый светильник. Я взяла верхнюю книжку. На обложке было вытиснено «Беллетриция», а под надписью – незнакомая мне фамилия. Открыть книгу мне не удалось. Попыталась открыть вторую книжку – с тем же успехом, но затем увидела третью и остановилась. Легко коснулась тонкой брошюрки, кончиками пальцев смахнула слой пыли на корешке. Волосы на голове зашевелились, по телу пробежала дрожь. Но не от страха. Просто меня осенило: эта книга откроется обязательно. Потому что на обложке стояло мое собственное имя. Меня ждали. Я открыла книгу. На титульном листе миссис Накадзима записала для меня четким почерком краткие указания:

«Для Четверг Нонетот, в предвкушении плодотворного сотрудничества и приятного времяпрепровождения в беллетриции. Я впустила вас в книгу, когда вам было девять лет, но теперь вы должны проделать это самостоятельно – вам это по силам, и вы это сделаете. Также советую поторопиться: пока вы это читаете, по коридору шагает мистер Дэррмо-Какер, и пришел он явно не ради сбора пожертвований для детей погибших агентов Хроностражи.

Миссис Накадзима.»

Я подбежала к двери и успела задвинуть щеколду, как раз когда дверная ручка задергалась. Повисла пауза. Затем в дверь забарабанили.

– Нонетот! – послышался знакомый голос Дэррмо-Какера. – Я знаю, вы здесь! Впустите меня, и мы вернем Джека вместе!

За мной следили, однозначно. До меня вдруг дошло, что «Голиафу» куда важнее узнать способ проникновения в книги, чем заполучить обратно Джека. У них в бюджете отдела по разработке передового оружия зияла дыра в несколько миллиардов, и Прозопортал – любой Прозопортал – как раз поможет ее залатать.

Я послала его к чертям и вернулась к книге.

На первой странице под большим заголовком «СНАЧАЛА ПРОЧТИ МЕНЯ!» содержалось описание какой-то библиотеки. Второго приглашения мне не требовалось. Дверь прогнулась под тяжелым ударом, и краска возле замка пошла трещинами. Если это Хренс и Редькинс, створки долго не выдержат.

Я расслабилась, глубоко вздохнула, откашлялась и громко, четко и уверенно прочла текст. Никогда еще я так не читала.

– Это был длинный, темный, обшитый деревянными панелями коридор, уставленный шкафами с книгами от самого пола, устланного роскошным ковром, до сводчатого потолка…

Я читала, а удары становились все крепче. Наконец дверная рама треснула возле петель и рухнула внутрь вместе с Хренсом, который тяжело приземлился сверху, а на него навалился Редькинс.

– По ковру шел геометрический узор, а потолок украшали рельефы со сценами из античных…

– Нонетот! – вскричал Дэррмо-Какер, просовывая голову над копошащимися друг на друге в попытках встать Хренсом и Редькинсом. – Вы почему поехали в Осаку? Мы так не договаривались! Я же велел держать меня в курсе! Ничего с вами не случится…

Но что-то и впрямь происходило. Нечто новое, нечто ИНОЕ. Отвращение, питаемое мной к «Голиафу», желание убраться отсюда как можно скорее, ясное понимание того, что, не попав в книгу, я никогда больше не увижу Лондэна, – все это придало мне сил и помогло пересечь границу, остававшуюся почти непреодолимой с того дня, как я впервые попала в «Джен Эйр» в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году.

– Высоко над головой через равные промежутки виднелись красивые круглые окна, сквозь которые проникал дневной свет…

Дэррмо-Какер вроде бы бросился ко мне, но начал расплываться, сделался смутным и бесплотным, и, хотя губы его шевелились, звук долетал до меня лишь через секунду. Я не отрываясь читала, и комната вокруг меня начала исчезать.

– Нонетот! – заорал голиафовец. – Вы еще пожалеете об этом, обещаю!

Я упорно читала дальше.

– …подчеркивая торжественную атмосферу библиотеки…

– Сука! – услышала я крик моего преследователя. – Хватайте ее!..

Но слова его растворились в пустоте. Комната словно наполнилась утренним туманом, потом все потемнело. По телу пробежала легкая дрожь – и в следующее мгновение меня не стало.

Я дважды моргнула, но Осака осталась где-то далеко. Закрыв книгу, я аккуратно убрала ее в карман и огляделась. По обе стороны от меня простирался обшитый деревянными панелями длинный темный коридор, вдоль которого от покрытого роскошным ковром пола до сводчатого потолка высились бесконечные книжные шкафы. По ковру шел элегантный геометрический узор, потолок украшали рельефы на античные темы, а с каждого карниза взирал бюст писателя. Высоко над головой через равные промежутки виднелись круглые окна, сквозь которые проникал дневной свет, отражаясь на полированном дереве. В библиотеке царила торжественная атмосфера. Вдоль стен тянулся длинный ряд читальных столов с бронзовыми лампами под зелеными абажурами. Библиотека казалась бесконечной, оба конца коридора терялись в полумраке. Но это не имело значения. Описывать библиотеку – все равно что любоваться картиной Тернера и при этом рассказывать о красоте рамы. Полки от пола до потолка были заставлены книгами. Сотни, тысячи, миллионы книг. В твердом переплете, в мягком, в кожаном, неправленые гранки, рукописи – все. Я подошла ближе и легонько провела пальцами по старинным фолиантам. Они оказались теплыми на ощупь. Я наклонилась и приложила ухо к корешкам. До меня донесся далекий гул, разговоры людей, шум машин, крики чаек, смех, шуршание прибоя по камням, ветер в зимнем лесу, далекий раскат грома, смех играющих детей, молот кузнеца – миллионы звуков одновременно. И тут на меня снизошло озарение, словно застилавшие разум тучи на мгновение раздвинулись и я с беспредельной ясностью осознала, что представляют собой все эти книги. Это были не просто слова на бумаге, призванные вызывать в нас ощущение реальности, – каждая из этих книг сама являлась реальностью. И сходства с теми, что я читала дома, они имели не больше, чем фотография с оригиналом. Эти книги были живыми!

Я медленно шла по коридору, осторожно ведя пальцами по корешкам, наслаждаясь этим мягким, уютным постукиванием и то и дело примечая знакомые названия. Через несколько сотен ярдов передо мной возник перекресток – один коридор пересекал другой. Посередине виднелась круглая шахта, куда уходила приваренная к стене винтовая лестница с коваными перилами. Я опасливо заглянула в бездну. В каких-нибудь тридцати футах внизу виднелся еще один этаж, в точности такой же, как этот. Но в середине его я заметила еще одно круглое отверстие, сквозь которое различила еще один этаж, а за ним еще и еще. Я подняла голову. Надо мной маячило то же самое – круглый колодец и винтовая лестница, уходящая в головокружительную высоту. Я оперлась на перила и снова обвела взглядом огромную библиотеку.

– Ну что же, – произнесла я в пространство, – похоже, я уже не в Осаке.

Глава 16.

Разговор с Котом

Чеширский Кот был первым персонажем, повстречавшимся мне в беллетриции, а его неожиданные появления изрядно скрасили мое пребывание в мире книг. Он надавал мне множество советов. Некоторые оказались полезны, некоторые – так себе, а иные нелогичны до абсурда: как вспомню о них, голова идет кругом. Но за все это время я так и не выяснила, сколько ему лет, откуда он взялся и куда исчезал. Это одна из тайн беллетриции, пусть и не самая величественная.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ. Беллетрицейские хроники

– Надо же, посетитель! – воскликнул кто-то у меня за спиной. – Какой приятный сюрприз!

Я обернулась и с изумлением обнаружила у себя за спиной огромного роскошного полосатого кота, устроившегося на самом краешке верхней полки. В его взгляде неповторимым образом сочетались безумие и благодушие. Он сохранял полную неподвижность, только время от времени подергивал кончиком хвоста. Я никогда прежде не встречала говорящих котов, но, как утверждал отец, хорошие манеры еще никого не подводили.

– Добрый день, мистер Кот.

Кот широко раскрыл глаза, и улыбка с его морды исчезла. Он несколько секунд оглядывал коридор, а затем спросил:

– Это вы мне?

Я подавила смех.

– Я больше никого здесь не вижу.

– А! – снова расплылся в улыбке Кот. – Это потому, что вы временно страдаете кошачьей слепотой.

– Никогда не слышала о такой болезни.

– Это необычная болезнь, – беззаботно ответил он, лизнув лапу и пригладив усы. – Думаю, вы слыхали о курительной слепоте, когда не видишь куриц?

– Куриной, не курительной, – поправила я его.

– Да какая разница.

– А если у меня кошачья слепота, – продолжала я, – то как же я вижу вас?

– Может, сменим тему? – парировал Кот, обводя лапой коридор. – Как вы находите библиотеку?

– Она очень большая, – прошептала я, глядя по сторонам.

– Две сотни миль в диаметре, – небрежно заметил Кот и заурчал. – Тридцать один этаж над землей и тридцать один внизу.

– Наверное, у вас тут по экземпляру всех книг, – сказала я.

– Всех книг, что когда-либо были написаны, – поправил меня Кот. – И еще некоторых.

– И сколько их?

– Ну, я сам не считал, но уж всяко больше десятка.

Кот осклабился и заморгал огромными зелеными глазами, и я вдруг сообразила, где он мне встречался.

– Вы ведь Чеширский Кот, правда?

– Я был Чеширским Котом, – чуть печально отозвался он. – Но границы графства перенесли, и теперь я, строго говоря, единственный и полномочный представитель Уоррингтонских котов, но это звучит уже не так внушительно. Вам у нас понравится, здесь все не в своем уме.

– Но мне не хочется оказаться среди сумасшедших, – возмутилась я.

– Что поделаешь, – ответил Кот. – Мы тут все такие. Я не в своем уме. Вы не в своем.

Я щелкнула пальцами.

– Минутку! Точно такой же разговор вы ведете в «Алисе в Стране чудес», сразу после того как младенец превратился в поросенка!

– А! – ответил Кот, раздраженно дернув хвостом. – Думаете, сумеете написать свой собственный диалог, да? Я вижу людей насквозь. И зрелище это не из приятных. Но пожалуйста. Кстати, младенец превратился не в поросенка, а в пол-рысенка.

– Помилуйте, в поросенка.

– Пол-рысенка, – уперся Кот. – Кто в книге был, вы или я?

– Однозначно в поросенка, – настаивала я.

– Ладно же! – воскликнул Кот. – Сейчас пойду и проверю. И вот тогда у вас будет очень глупый вид, обещаю!

С этими словами он исчез.

Я немного постояла, размышляя, может ли случиться со мной что-нибудь еще более странное. Когда я пришла к выводу, что вряд ли, начал снова появляться Кот – сначала хвост, потом тело и наконец голова и рот.

– Ну? – спросила я.

– Все верно, – проворчал Кот. – Поросенок. Слух у меня неважный, думаю, все из-за перца. Кстати, чуть не забыл. Вас направляют стажером к мисс Хэвишем.

– Мисс Хэвишем? Из «Больших надежд»?

– А что, есть другие? Все будет хорошо, только не упоминайте о свадьбе.

– Постараюсь. Ой, подождите… Вы сказали, стажером?

– Конечно. Попасть сюда – только половина дела. Если хотите стать одной из нас, вам придется учиться с нуля. Сейчас вы умеете только путешествовать. Когда немного попрактикуетесь, может быть, научитесь точно приземляться на нужную страницу. Но если пожелаете углубиться в предысторию или забраться дальше сносок, придется пройти полный курс. Когда мисс Хэвишем вас вымуштрует, вы сможете спокойно посещать наброски, вымаранных персонажей или давным-давно выброшенные главы, хотя смысла в этом мало, а то и вовсе нет. Кто знает, может, вам посчастливится отыскать сущность книги, центральный нерв энергии, который связывает роман воедино.

– Вы имеете в виду корешок? – уточнила я, еще не искушенная в тонкостях беллетриции.

Кот раздраженно хлестнул хвостом.

– Нет, глупышка, идею, мысль, искру. Стоит увидеть первый замысел книги, как все, что вы когда-либо видели или чувствовали, покажется вам не более волнующим, чем старые тапочки. Постарайтесь вообразить следующее: вы сидите на мягкой травке теплым летним вечером, глядя на восхитительный закат. Откуда-то доносится берущая за душу музыка, а в руках у вас чудесная книга. Ощутили?

– Думаю, да.

– Отлично, теперь представьте себе большую миску теплой сметаны и прочувствуйте, как вы лакаете ее медленно-медленно, пока не вымажете все усы.

Чеширский Кот сладострастно вздрогнул.

– Если проделать все это и умножить на тысячу, тогда, возможно – только возможно, – вы получите кое-какое представление о том, о чем идет речь.

– А сметану можно пропустить?

– Как угодно. В конце концов, это всего лишь мечты.

И, дернув хвостом, Кот исчез. Я обернулась, ища его взглядом, и с удивлением обнаружила собеседника на другом шкафу по другую сторону коридора.

– Для стажера вы староваты, – продолжал Кот, складывая лапы и пристально, я бы даже сказала, нахально рассматривая меня. – Мы вас ждали почти двадцать лет. И где вас носило?

– Я… я… я не знала, что умею вот так.

– То есть вы хотите сказать, знали, что не умеете? Это не одно и то же. Но как по-вашему, вы способны помочь нам здесь, в беллетриции?

– Я правда не знаю, – вполне честно ответила я, хотя в глубине души данный путь казался мне единственной надеждой вернуть Лондэна. Но я не понимала, зачем он задает мне все эти вопросы, и потому спросила: – А вы-то чем занимаетесь?

– Я библиотекарь, – горделиво ответил Кот.

– В вашем ведении находятся все эти книги?

– Конечно. Можете задать мне любой вопрос.

– «Джен Эйр», – сказала я, желая просто узнать, где она стоит, но, когда Кот начал отвечать, поняла, что быть библиотекарем здесь совсем не то, что у меня дома.

– Семьсот двадцать восьмой пункт в списке наиболее читаемых романов, – заученным тоном, как попугай, ответил Кот. – Общее число прочтений на данный момент – восемьдесят два миллиона пятьсот восемьдесят одна тысяча четыреста тридцать. Количество читающих на данный момент – восемьсот двадцать девять тысяч триста двадцать один. Из них тысяча четыреста двадцать один читают роман, пока мы с вами разговариваем. Хороший показатель. Вероятно, на количество повлияли частые упоминания романа в новостях.

– А какая книга наиболее популярна?

– На настоящий момент или вообще?

– Вообще.

Кот на мгновение задумался.

– Если говорить о прозе, то «Убить пересмешника». И не только потому, что мы от нее без ума, но еще и потому, что это единственная книга из написанных позвоночными, как следует переведенная для членистоногих. А если уж вам удалось проделать трещинку в панцире омарового рынка – пардон за каламбур, – то через миллиард лет вам действительно придется сбывать эти книги из-под полы. Для членистоногих ее название выглядит как «Ткилтликикислкикскли», или, в литературном переводе, «Прошлое несуществующее состояние морского ангела». Аттикус Финч превращается в омара по имени Тклики и защищает мечехвоста по имени Кликифлик.

– И как перевод по сравнению с оригиналом?

– Неплох. Хотя от сцены с креветками просто жуть берет. Кстати, благодаря читателям-ракообразным Дафна Фаркитт тоже попала в список лидеров.

– Дафна Фаркитт? – удивленно отозвалась я. – Эта чушь?

– Только для нас. Высокоразвитые членистоногие от чтения романов Фаркитт преисполняются благоговения, граничащего с религиозным фанатизмом. Понимаете, я не фанат Фаркитт, но ее лифчикораздирающая халтура «Сквайр из Хай Поттерньюз» вызвала одну из наиболее продолжительных и кровавых панциреломных войн, когда-либо бушевавших на планете.

Я наконец поняла.

– Значит, вы отвечаете за все эти книги?

– Вот именно, – беспечно отозвался Кот.

– А если я хочу войти в книгу, мне достаточно взять ее и прочесть?

– Это не так-то просто, – ответил Кот. – Вы можете войти только в ту книгу, в которую кто-то уже проложил дорогу. Все книги, как вы, наверное, заметили, имеют либо красные, либо зеленые обложки. Зеленые означают, что путь проложен, красные – что нет. Очень просто – вы же не дальтоник, верно?

– Нет. Значит, если я хочу попасть в книгу… не знаю, давайте возьмем навскидку… Например, в «Ворона» По, то…

Но когда я назвала книгу, Кот поморщился.

– Есть места, куда лучше не соваться, – укоризненно изрек он, хлеща хвостом по бокам. – Одно из таких мест – произведения Эдгара Аллана По. Его книгам свойственна некая неуравновешенность. В них есть что-то пугающее и непонятное. То же самое можно сказать и о большинстве авторов готических романов – о де Саде, Уэбстере, Уитли, Кинге. Если вы попадете туда, то рискуете и не вернуться. Они могут втянуть вас в повествование, и вы застрянете там, даже не успев сообразить, в чем дело. Давайте я вам кое-что покажу.

И внезапно мы оказались в большом гулком зале, сводчатый потолок которого поддерживали дорические колонны, а пол и стены были облицованы красным мрамором. Помещение напоминало холл в старинном отеле – только раз в сорок больше. Здесь вполне мог уместиться дирижабль, и еще осталось бы место для воздушных гонок. От высоких дверей шла красная ковровая дорожка, бронза сверкала как золото.

– Здесь мы высекаем имена убуджумленных[15], – тихо произнес Кот.

Он показал лапой на большую гранитную стелу высотой в две машины, поставленные вертикально друг на друга. Памятник изображал открытую книгу. С левой стороны был высечен входящий в страницу человек, прямо поверх него по странице шел текст, а справа виднелись ряды фамилий. Каменщик с резцом и молотком осторожно высекал очередную фамилию. При нашем появлении он чуть приподнял шляпу и вернулся к работе.

– Погибшие или пропавшие без вести во время исполнения служебных обязанностей оперативники прозоресурса, – объяснил Кот, усевшись на монументе. – Мы зовем его Буджуммориалом.

Я ткнула пальцем в имя на гранитной странице.

– Эмброуз Бирс[16] был агентом беллетриции?

– Одним из лучших. Добрый, милый Эмброуз! Блестящий писатель, но слишком уж импульсивен. Был. Он в одиночку (!) направился в «Литературную жизнь Каквас Тама» – рассказ По, где вроде бы нет никаких ужасов.

Кот вздохнул, затем продолжил.

– Он пытался найти черный ход в стихотворения По. Как известно, из «Каквас Тама» можно попасть в «Черного кота» сквозь не совсем понятный глагол в третьем абзаце, а из «Черного кота» в «Падение дома Ашеров» путем простой уловки – взять лошадь в Никейских конюшнях. Оттуда Бирс надеялся попасть в поэзию через стихотворение, цитируемое в «Ашерах», – «Обитель привидений», чтобы как с трамплина прыгнуть оттуда в остальные стихи По.

– И что случилось?

– Больше мы о нем не слышали. За ним последовали двое его коллег-книгошественников. Один задохнулся, а другой, бедный Ахав, сошел с ума. Ему все казалось, будто его преследует белый кит. Мы думаем, Эмброуз замурован вместе с бочонком амонтильядо или похоронен заживо либо его постигла какая-то иная печальная участь. Тогда-то и приняли решение закрыть По для посещений.

– Значит, Антуан де Сент-Экзюпери тоже погиб на задании?

– Вовсе нет. Он не вернулся из разведывательного полета.

– Трагично.

– Конечно, – ответил Кот. – Он задолжал мне сорок франков и обещал научить играть Дебюсси на рояле, жонглируя апельсинами.

– Жонглируя апельсинами?

– Ну да. Ладно. Мне пора. Мисс Хэвишем все вам объяснит. Вот через эти двери вы попадете в библиотеку, там на лифте доедете до пятого этажа, первый поворот направо. Книгу найдете где-то через сто ярдов слева. «Большие надежды» в зеленом переплете, так что трудностей возникнуть не должно.

– Спасибо.

– О, не за что, – сказал Кот, махнул лапой и очень медленно стал таять, начиная с кончика хвоста.

Он успел еще попросить меня захватить в следующий раз кошачий корм с запахом тунца, и я осталась наедине с гранитным Буджуммориалом. Под высоким потолком библиотечного зала негромко постукивал молоток.

По мраморной лестнице я вернулась в Библиотеку, поднялась на одном из кованых лифтов и пошла по коридору, пока не набрела на полки с романами Диккенса. Здесь имелось двадцать девять различных изданий «Больших надежд» – от ранних набросков до последних версий, исправленных самим автором. Я взяла самый новый том, открыла его на первой главе и услышала тихий шелест деревьев на ветру. Перевернула несколько листов – звук менялся от сцены к сцене, от страницы к странице. Найдя первое упоминание о мисс Хэвишем, я выбрала подходящее место и прочла текст вслух, изо всех сил желая, чтобы слова ожили. И они ожили.

Глава 17.

Мисс Хэвишем

«Большие надежды» были написаны в 1860-1861 годах, чтобы возместить убытки от продаж еженедельника «Круглый год», финансируемого самим Диккенсом. Роман имел большой успех. История Пипа, подмастерья, превратившегося в джентльмена и благодаря неизвестному покровителю вошедшего в светское общество, знакомит читателя со множеством новых разнообразных персонажей: простым и честным кузнецом Джо Гарджери, Абелем Мэгвичем, преступником, которому Пип помогает в первой главе, адвокатом Джеггерсом, Гербертом Покетом, который становится другом Пипу и учит его вести себя в лондонском свете. Но именно мисс Хэвишем, брошенная у алтаря и живущая в мрачном уединении, не снимая изорванного подвенечного платья, становится звездой романа. Она – один из самых запоминающихся персонажей.

МИЛЬОН ДЕ РОЗ. «Большие надежды»: Критический анализ

Я очутилась в большом темном зале, пропахшем затхлой плесенью. Окна были закрыты ставнями, и мрак рассеивали только несколько свечей. Их скудный свет лишь подчеркивал угрюмость обстановки. В центре комнаты стоял длинный стол, некогда накрытый для свадебного пиршества, но теперь на нем громоздились лишь тусклое серебро и запыленный фарфор. В тарелках и на блюдах засохли остатки угощения, посередине возвышался затянутый паутиной большой свадебный торт, покосившийся, словно ветхий дом. Я много раз перечитывала эту сцену, но одно дело читать, другое – увидеть собственными глазами. Наяву краски проступают яснее, да и запах гнили со страниц исходит нечасто. Я стояла в углу напротив мисс Хэвишем, Эстеллы и Пипа и молча наблюдала за ними. Пип с Эстеллой только что закончили играть в карты, а мисс Хэвишем, горделивая и величественная в своем оборванном подвенечном платье и фате, казалось, о чем-то задумалась.

– Когда же тебе опять прийти? – сказала мисс Хэвишем. – Сейчас подумаю.

– Сегодня среда, мэм… – начал было Пип, но пожилая дама жестом велела ему замолчать.

– Нет, нет! Я знать не знаю дней недели, знать не знаю времен года. Приходи опять через шесть дней.

– Да, мэм.

Мисс Хэвишем глубоко вздохнула и обратилась к девушке, которая все это время сердито смотрела на Пипа и, похоже, втайне посмеивалась над беднягой, которому в этой странной обстановке было явно не по себе.

– Эстелла, сведи его вниз. Покорми его, и пусть побродит там, оглядится. Ступай, Пип.[17]

Они вышли из темной комнаты, а я наблюдала, как мисс Хэвишем рассеянно смотрит на пол, затем переводит взгляд на набитый пожелтевшей одеждой полупустой сундук, который когда-то собиралась взять в свадебное путешествие. Она сняла фату, провела по седеющим волосам рукой и сбросила туфли. Затем огляделась, проверила, заперта ли дверь, и открыла бюро, в котором, насколько мне удалось разглядеть, хранились не сувениры, напоминавшие хозяйке о горестном прошлом, а безделушки, которые, возможно, скрашивали ее унылое существование. Среди них я заметила маленький переносной приемничек «Сони», пачку «Нэшнл джиогрэфик», несколько романов Дафны Фаркитт и биту с мячиком на резинке. Старая дама порылась еще немного, выудила пару кроссовок и со вздохом облегчения надела. Она уже собралась было завязать шнурки, и тут я, переступив с ноги на ногу, стукнулась о маленький столик. Хэвишем, чувства которой обострились от долгого заточения, вскинула глаза, легко различив мой силуэт во мраке.

– Кто здесь? – резко спросила она. – Эстелла, ты?

Прятаться явно не стоило, и потому я вышла из тени. Она окинула меня критическим взглядом с головы до ног.

– Как тебя зовут, дитя? – сурово вопросила она.

– Четверг Нонетот, мэм.

– А! Малышка Нонетот. Долгонько же ты искала сюда дорогу.

– Мне очень жаль…

– Никогда ни о чем не жалей, девочка. Пустая трата времени, уж поверь мне. Вот если бы ты и вправду постаралась попасть в беллетрицию после того, как миссис Накадзима показала тебе это в Хэворте… нет, что об этом говорить, пустое.

– Я и понятия не имела!..

– Я редко беру стажеров, – продолжала она, совершенно не обращая на меня внимания, – но они собирались отдать тебя Червонной Даме, она же Красная Королева. А мы с Красной Королевой не ладим. Надеюсь, ты уже об этом слышала?

– Нет, я…

– Она либо полнейшую чушь несет, либо ерунду мелет. Миссис Накадзима очень рекомендовала тебя, но ей и прежде доводилось ошибаться, так что поостерегись: один самовольный поступок, и я вышибу тебя из беллетриции в мгновение ока. Умеешь завязывать шнурки?

Вот я и завязала мисс Хэвишем шнурки – в Сатис-Хаусе, в пыли, во мраке и плесени, среди горестных напоминаний о ее несостоявшейся свадьбе. Отказать ей было бы невежливо, да мне это и не составило труда. Если Хэвишем согласилась быть моей наставницей, я сделаю все, что она от меня потребует – в пределах разумного. Ведь без ее помощи мне, как ни крути, в «Ворона» не попасть.

– Есть три простых правила, которые ты должна усвоить, если хочешь остаться при мне, – продолжала мисс Хэвишем непререкаемым тоном. – Правило первое: делай в точности то, что я тебе говорю. Правило второе: не смей меня жалеть. Я не хочу, чтобы мне кто-нибудь хоть чем-нибудь помогал. Как мне себя вести и как поступать с другими – мое дело, и только мое. Поняла?

– А третье правило?

– Всему свое время. Я буду звать тебя Четверг, а ты можешь называть меня мисс Хэвишем, когда мы наедине. В присутствии посторонних обращайся ко мне «мэм». Я могу вызвать тебя в любой момент, и ты должна явиться тотчас же. Оправданием может служить только смерть, роды или концерт Вивальди. Ясно?

– Да, мисс Хэвишем.

Я встала, она быстро поднесла к моему лицу свечу и принялась внимательно меня рассматривать. Это дало и мне возможность как следует разглядеть ее: несмотря на бледность, глаза моей наставницы ярко сверкали, и она оказалась вовсе не так стара, как я думала. Ей бы хорошо питаться недельку-другую, погулять на свежем воздухе – и она была бы еще хоть куда. У меня язык чесался, так хотелось посоветовать ей сменить обстановку, но ее властность подавляла. Ощущение было такое, будто я в школе и впервые встречаюсь с новой строгой учительницей.

– Глаза умные, – бормотала Хэвишем. – Честные и решительные. Но самоуверенная до отвращения… Ты замужем?

– Да, – прошептала я. – То есть нет.

– Ну-ну! – сердито сказала Хэвишем. – Вопрос-то простой.

– Я была замужем, – ответила я.

– Он умер?

– Нет, – промямлила я. – То есть да.

– В другой раз задам вопрос посложнее, – пообещала Хэвишем. – На простые ты явно отвечать не умеешь. Ты уже встречалась со служащими беллетриции?

– Встречалась с мистером Ньюхеном и Чеширским Котом.

– От обоих никакого толку, – отрезала она. – В беллетриции все либо шарлатаны, либо идиоты. За вычетом Красной Королевы – она и то и другое сразу. Полагаю, сейчас мы отправимся в Норланд-парк и всех там и увидим.

– Норланд? К Джейн Остин? В дом Дэшвудов? В «Разум и чувство»?

Но Хэвишем была уже в пути. Она взяла мою руку, взглянула на часы и подхватила меня под локоть. Не успела я понять, что происходит, как мы перепрыгнули из Сатис-Хауса в библиотеку. Я еще не опомнилась от резкой смены обстановки, а мисс Хэвишем уже читала какую-то книгу, снятую с ближайшей полки. Еще один странный скачок, и мы оказались в чьей-то маленькой кухне.

– Что это было?

У меня голова шла кругом. Мне еще предстояло привыкнуть к мгновенному перемещению из одного текста в другой, но Хэвишем, в силу богатого опыта, проделывала подобные маневры не задумываясь.

– Это, – ответила моя наставница, – стандартные прыжки из книги в книгу. Если прыгаешь в одиночку, можно иногда и без библиотеки обойтись. Так даже лучше, потому, что от Котовой демагогии голова болеть начинает. Но сейчас со мной ты, и поэтому краткий визит в библиотеку, увы, обязателен. Сейчас мы находимся в предыстории кафкианского «Процесса». В соседнем зале слушается дело Йозефа К. Ты следующая.

– О, – откликнулась я. – И все?

Мисс Хэвишем пропустила мое саркастическое замечание мимо ушей, и, пожалуй, к лучшему, а я огляделась по сторонам. Посередине скудно обставленной комнаты помещалось корыто, а за следующей дверью, судя по шуму, проходил политический митинг. Из зала суда вышла женщина, поправила юбки и вернулась к стирке.

– Доброе утро, мисс Хэвишем, – вежливо поздоровалась она.

– Доброе утро, Эстер, – ответила мисс Хэвишем. – Я кое-что тебе принесла. – Она протянула женщине коробку печенья «Понтефракт» и спросила: – Мы не опоздали?

За дверью раздался взрыв хохота, быстро сменившийся возбужденным разговором.

– Сейчас закончат, – ответила прачка. – Ньюхен с Хопкинсом уже пришли. Не хотите присесть?

Мисс Хэвишем села, я осталась стоять.

– Надеюсь, Ньюхен понимает, что делает, – мрачно пробормотала она. – Следователь – темная лошадка.

Аплодисменты и смех внезапно стихли, и мы услышали, как поворачивается дверная ручка. За дверью кто-то громко произнес:

– Я всего лишь хотел указать вам, что сегодня вы, вероятно сами того не сознавая, лишили себя преимущества, которое в любом случае дает арестованному допрос.

Я испуганно посмотрела на Хэвишем, но она покачала головой, словно успокаивая.

– Вот мразь! – возопил другой голос, все еще из-за двери. – Ну и сидите с вашими допросами![18]

Дверь отворилась, и оттуда с побагровевшим от злости лицом выскочил молодой человек в темном костюме. Его просто трясло от ярости. Он умчался, а говоривший – я приняла его за следователя – печально покачал головой, и все собравшиеся в зале суда принялись обсуждать выходку Йозефа К.

Судья, маленький толстенький одышливый человечек, взглянул на меня и спросил:

– Четверг Н.?

– Да, сэр.

– Вы опоздали.

С этими словами он захлопнул дверь.

– Не беспокойся, – ласково сказала мисс Хэвишем. – Он всегда так говорит. Чтобы смутить и испугать.

– И ему это удалось. Вы войдете со мной?

Она покачала головой и положила руку мне на плечо.

– Ты читала «Процесс»?

Я кивнула.

– Тогда ты знаешь, чего ожидать. Удачи, дорогая моя.

Поблагодарив ее, я глубоко вздохнула, взялась за дверную ручку и с тяжелым сердцем шагнула внутрь.

Глава 18.

Процесс фройляйн Н.

«Процесс», загадочный шедевр Кафки, воссоздающий странный мир параноидальной бюрократии, при жизни автора опубликован не был. Кафка служил страховым агентом и умер рано, почти не снискав писательской известности. Свои произведения он завещал лучшему другу при условии, что тот их уничтожит. Сколько же великих писателей оставили после себя сочинения, действительно уничтоженные после их смерти? Чтобы получить ответ, загляните на цокольный уровень Великой библиотеки, где находятся двадцать шесть этажей неопубликованных рукописей. Там, среди писанины самовлюбленных графоманов и смелых, но неудавшихся прозаических опытов, встречаются поистине гениальные произведения. Чтобы ознакомиться с величайшим необразцом нелетристики, отправляйтесь на тринадцатый цокольный этаж, в раздел МСМЛ, шкаф 2919/В2, и там вас ожидает чудеснейшее открытие – «Скребок для обуви у дверей Беньяна» Джона Макскурда. Но будьте осторожны: в Кладезь Погибших Сюжетов не стоит спускаться в одиночку.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ. Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке

Зал суда был забит господами в темных костюмах, говорившими без умолку и бурно жестикулирующими. Вдоль стен тянулась галерея, где тоже, смеясь и болтая, стояли люди. Из-за жары и духоты дышать было почти невозможно. Посреди этого бедлама виднелся узкий проход, и, пока я шла по нему, толпа тотчас смыкалась за моей спиной, едва не выталкивая меня вперед. Зрители вокруг болтали о погоде, обсуждали предыдущий процесс, мой костюм и тонкости моего дела, о котором они, похоже, не имели ни малейшего представления. На другом конце зала возвышался небольшой помост, где за низеньким столом помещался следователь. Дабы казаться выше, он восседал на длинноногом стуле. Лоб его блестел от пота. За ним теснились судейские чиновники и канцеляристы и болтали с зеваками и друг с другом. По одну сторону возвышения переминался с ноги на ногу печальный человек, который постучал тогда, в Суиндоне, ко мне в дверь и хитростью заставил признаться, что я ныряла в «Джен Эйр». В руках он держал внушительную пачку бумаг, судя по всему официальных. Я решила, что это Мэтью Хопкинс[19], представитель обвинения. Рядом с ним стоял Ньюхен, но как только я подошла поближе, он спрыгнул ко мне на пол и прошептал на ухо:

– Это всего лишь формальное слушание, просто с целью установить наличие оснований для возбуждения дела. Если повезет, я добьюсь, чтобы слушание по вашему делу отложили, а потом рассмотрели в более благосклонном суде. На зрителей плюньте, это просто литературный прием для нагнетания паранойи, и к вашему процессу он не имеет никакого отношения. Мы будем отрицать все обвинения.

– Герр следователь, – произнес Ньюхен, как только мы подошли к подмосткам, – мое имя Острей Ньюхен, я защищаю Четверг Нонетот в деле «Беллетриция против Закона», номер сто сорок две тысячи восемьсот пятьдесят семь.

Следователь посмотрел на меня, потом на часы и сказал:

– Вам следовало явиться сюда час и пять минут назад.

Толпа возбужденно зашепталась. Ньюхен открыл было рот, но мне удалось его опередить.

– Я сознаю свою вину, – сказала я, поскольку читала Кафку в юности и теперь попыталась переломить ход слушаний. – Прошу прощения у суда.

Поначалу следователь не расслышал меня и начал было повторять свою маленькую речь, дабы произвести впечатление на толпу:

– Вам следовало явиться сюда час и пять минут назад… что вы сказали?

– Я сказала, что мне очень жаль, и попросила прощения у вашей чести, – повторила я.

– О, – вымолвил следователь, и в зале воцарилась тишина, – в таком случае, может быть, вы выйдете и вернетесь через час и пять минут, чтобы опоздание получилось не по вашей вине?

Толпа зааплодировала, хотя я и не поняла почему.

– Как будет угодно вашей чести, – ответила я. – Если суд считает это необходимым, я подчиняюсь.

– Очень хорошо, – прошептал Ньюхен.

– О! – снова сказал следователь.

Он быстро посовещался с канцеляристами, толпившимися у него за спиной, снова уставился на меня и произнес:

– Суд постановляет, что вы опоздаете на час и пять минут.

– Я уже опоздала на час и пять минут! – заявила я, и в ответ послышались разрозненные аплодисменты.

– Значит, – просто сказал судья, – вы выполнили требования суда и мы можем продолжить.

– Возражаю! – воскликнул Хопкинс.

– Возражение отклоняется, – ответил следователь и взял потрепанную тетрадку, лежавшую перед ним на столе.

Он открыл ее, что-то прочел и передал одному из канцеляристов.

– Ваше имя Четверг Н. Вы маляр?

– Нет, она… – начал было Ньюхен.

– Да, – перебила его я. – Я была маляром.

Толпа ошеломленно замолчала, только кто-то у меня за спиной выкрикнул «браво!», прежде чем другой зритель велел ему заткнуться. Следователь пристально уставился на меня.

– Это относится к делу? – обратился к суду Хопкинс.

– Молчать! – крикнул следователь, а затем медленно и глубокомысленно продолжал: – Вы хотите сказать, что одно время работали маляром?

– Именно так, ваша честь. После окончания школы и до поступления в колледж я несколько месяцев красила дома. Мне кажется, со всей осторожностью можно предположить, что я действительно была маляром, хотя и недолго.

Снова раздались аплодисменты и оживленное перешептывание.

– Это правда, гepp H.? – сказал следователь.

– У нас есть несколько свидетелей, которые могут подтвердить это, ваша честь, – ответил Ньюхен, уловив, откуда дует ветер в этом странном процессе.

Зал снова замолчал.

– Герр X., – напрямую обратился к Хопкинсу следователь, достав платок и тщательно отирая лоб, – кажется, в разговоре со мной вы упоминали, что обвиняемая не маляр?

Хопкинс заволновался.

– Я не говорил, что она не была маляром, ваша честь, я просто сказал, что она – оперативник ТИПА-27.

– И никогда не имела никакой иной профессии? – спросил следователь.

– Н-нет, – замялся Хопкинс, окончательно сбитый с толку.

– Однако в своих письменных показаниях под присягой вы не утверждали, что она не была маляром!

– Нет, ваша честь, не утверждал.

– Ну ладно! – сказал следователь, откинулся на спинку стула, и тут зал ни с того ни с сего снова разразился аплодисментами и смехом. – Если вы передаете это дело на мое рассмотрение, герр X., то я требую, чтобы мне были предоставлены малейшие детали. Сначала она просит извинения за опоздание, затем с готовностью соглашается с тем, что прежде исполняла работу маляра. Я не позволю вам бросить тень на процедуру судебных слушаний. Ваше обвинение расползается по всем швам.

Хопкинс закусил губу и побагровел.

– Прошу прощения, ваша честь, – процедил он сквозь зубы, – но мое обвинение весьма обоснованно. Можем ли мы продолжить допрос?

– Браво! – снова крикнул кто-то сзади.

Следователь немного подумал и протянул мне грязный блокнот и перьевую ручку.

– Мы проверим правдивость обвинения путем простого испытания, – заявил он. – Фройляйн Н., не укажете ли вы самый популярный цвет, в который вы красили дома, когда были, – тут он обернулся к Хопкинсу и ехидно произнес, – маляром?

Зал разразился смехом и криками, а я написала ответ на обороте блокнота.

– Тишина! – провозгласил следователь. – Герр X.?

– Что? – раздраженно бросил тот.

– Может быть, вы возьмете на себя труд ответить суду, какой цвет указала фройляйн Н. у меня в блокноте?

– Ваша честь, – устало начал Хопкинс, – какое отношение это имеет к нашему делу? Я прибыл сюда с целью предъявить фройляйн Н. обвинение во вторжении в текст, класс второй, а вместо этого занимаюсь какой-то чушью! При чем тут маляры?! Я не верю, что здесь вершат правосудие…

– Вы не понимаете, – произнес следователь, вскакивая со стула и воздевая к небу коротенькие ручки, – как ведет дела этот суд. Обязанность обвинения – не просто четко и кратко изложить дело перед судейской коллегией, но и полностью изучить процедуры, которые следует предпринять для достижения этой цели.

Под гром аплодисментов он сел.

– Теперь, – продолжал чиновник уже спокойнее, – либо вы говорите мне, что фройляйн Н. написала в блокноте, либо я арестую вас за то, что вы отнимаете у суда время.

Два пристава протиснулись сквозь толпу и встали по обе стороны от Хопкинса, готовые в любую минуту взять его под стражу. Следователь взмахнул блокнотом и властным взглядом пригвоздил прокурора к месту.

– Итак? – спросил он. – Самый популярный цвет?

– Синий, – брякнул несчастный Хопкинс.

– Он сказал «синий»! – вскричал следователь.

В зале воцарилась тишина, а потом люди начали пихаться и толкаться, стараясь пробиться поближе к месту событий. Медленным театральным жестом следователь открыл блокнот, демонстрируя всем слово «зеленый». Толпа радостно заулюлюкала, в воздух полетели шляпы.

– Не синий, а зеленый, – печально покачал головой следователь и дал приставам знак арестовать Хопкинса. – Вы позорите свою профессию, герр X. Вы арестованы!

– За что? – надменно вопросил Хопкинс.

– Я не уполномочен вам об этом сообщать, – торжествующе ответил следователь. – Дело открыто, и в должное время вам сообщат обо всех деталях.

– Но это же абсурд! – прокричал Хопкинс, когда его поволокли прочь.

– Нет, – ответил следователь. – Это Кафка.

Когда Хопкинса увели и толпа затихла, следователь повернулся ко мне и сказал:

– Вы Четверг Н., тридцати шести лет от роду, опоздавшая на один час и пять минут, работавшая маляром?

– Да.

– Вы находитесь перед судом по обвинению… в чем обвинение-то?

Молчание.

– Где представитель обвинения? – спросил судья.

Один из его клерков что-то прошептал ему на ухо, и толпа опять разразилась смехом.

– Действительно, – мрачно сказал следователь. – Очень небрежно с его стороны. Боюсь, в отсутствие представителя обвинения суд не имеет другого выхода, кроме как отложить разбирательство.

С этими словами он достал из кармана большую резиновую печать и с силой шмякнул ею по бумажке, в мгновение ока подсунутой Ньюхеном.

– Спасибо, ваша честь, – умудрилась вставить я, но тут Ньюхен схватил меня за руку и, прошептав на ухо: «Бежим отсюда!» – поволок меня к двери, продираясь сквозь толпу людей в темных костюмах.

– Браво! – кричал кто-то с галереи. – Браво… и еще раз браво!

Мы вывалились из зала и тут же наткнулись на мисс Хэвишем, увлеченно обсуждавшую с Эстер вероломство мужчин и мужа собеседницы в частности. В комнате они были не одни. Загорелый угрюмый грек сидел рядом с циклопом, голова у которого была замотана окровавленной тряпкой. Их адвокаты тихо совещались в углу о предстоящем деле.

– Как прошло? – спросила Хэвишем.

– Отсрочка, – выдохнул Ньюхен, отирая лоб и пожимая мне руку. – Отлично, Четверг. Я и не подумал, что можно так ловко защититься, упомянув о профессии маляра. Здорово, ничего не скажешь!

– А после отсрочки что?

– Продолжение слушаний. Не помню, чтобы этот суд хоть кому-нибудь вынес оправдательный приговор. Но в следующий раз дело будет разбирать настоящий следователь, которого я выберу сам!

– А что с Хопкинсом?

– Ему придется нанимать очень хорошего адвоката! – рассмеялся Ньюхен.

– Отлично! – сказала Хэвишем и встала. – Пора на распродажу. Вперед!

Мы уже уходили, когда отворилась дверь и следователь провозгласил:

– Одиссей! Дело о нанесении тяжких телесных повреждений циклопу Полифему!

– Он сожрал моих друзей!.. – зло прорычал Одиссей.

– Это дело слушается завтра. Сегодня мы его обсуждать не будем. Вы следующие – и вы опоздали.

И следователь снова захлопнул дверь.

Глава 19.

Книговсяческая распродажа

Я никогда так быстро не училась, как в беллетриции. Кажется, все ее обитатели ожидали моего появления давным-давно. Мисс Хэвишем проверила мои способности к книгопрыганью вскоре после того, как меня к ней определили, и результат получился жалкий – тридцать восемь из ста. У миссис Накадзима показатель был девяносто восемь, а у самой Хэвишем – девяносто девять. Для прыжка мне всегда будет нужна книга, и мне придется из нее Учитываться, как бы хорошо я ни помнила текст. В этом есть свои неудобства, но и свои плюсы. В конце концов, я смогу читать текст, не опасаясь в нем исчезнуть…

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ. Беллетрицейские хроники

Когда мы вышли, Ньюхен притронулся к шляпе и исчез, отправившись защищать клиента, который в тот момент маялся в долговой тюрьме. День стоял пасмурный, но теплый. Я посмотрела с балкона вниз на играющих во дворе детишек.

– Что ж, – изрекла мисс Хэвишем. – Ты взяла еще один рубеж и кое-чему научилась. Суиндонская Книговсяческая полная распродажа начинается в двенадцать, и я хочу немного поохотиться. Перенеси меня туда.

– Как?

– Подумай, девочка! – сурово ответила Хэвишем, схватив трость и несколько раз взмахнув ею в воздухе. – Давай-давай! Если не можешь перебросить меня прямо туда, перенеси нас к себе домой, а оттуда поедем на машине. Только торопись. Красная Королева опередила нас, а там будут собрания сочинений, на которые она спит и видит, как бы лапу наложить! Мы просто обязаны оказаться там раньше ее!

– Прошу прощения, – заикаясь, начала я. – Я не могу…

– Никаких «не могу»! – вскричала мисс Хэвишем. – Книги-то, книги тебе на что, девочка моя?

И тут до меня дошло. Я извлекла из кармана беллетрицейскую книгу в кожаном переплете и открыла ее. На читанной уже первой странице помещалась информация о Великой библиотеке, на второй – отрывок из романа Джейн Остин «Разум и чувство», а на третьей – детальное описание моей квартиры в Суиндоне, очень подробное, вплоть до потеков на кухонном потолке и засунутых под диван журналов. На последних страницах мелким шрифтом были напечатаны правила и законы, советы и рекомендации, а также список мест, которых следовало избегать. Там имелись иллюстрации, а также карты, совершенно не похожие на виденные мною раньше. А еще там оказалось гораздо больше страниц, чем могло уместиться под такой обложкой.

– Ну? – нетерпеливо сказала Хэвишем. – Мы идем или нет?

Я открыла страницу с описанием моей суиндонской квартиры. Начала читать и ощутила, как Хэвишем костлявой рукой взяла меня под локоть, затем остроконечные крыши и ветхие здания стали расплываться и перед нами возникла моя собственная конура.

– Ага! – сказала Хэвишем, с презрением оглядывая крохотную кухоньку. – И это ты называешь домом?

– Пока да. Мой муж…

– Это который неизвестно, существовал или нет, и ты даже не знаешь, женился ли он на тебе?

– Да, – твердо ответила я. – Тот самый.

Она улыбнулась и добавила, глядя на меня недобрым взглядом:

– И у тебя нет никаких тайных причин поступить ко мне в стажеры?

– Нет, – соврала я.

– А может быть, ты движима какими-то тайными соображениями?

– Ни в коем случае.

– Ты не собираешься заниматься книжным каперством или чем-то подобным ради острых ощущений или денег?

Я помотала головой. То, что мне необходимо сделать для спасения Лондэна, могло не понравиться мисс Хэвишем, а посему я решила не распространяться о своих истинных целях.

– В чем-то ты привираешь, – процедила она. – Но никак не возьму в толк, в чем именно. Дети – непревзойденные лжецы. Твои служанки недавно попросили расчет?

В раковине громоздилась гора немытых тарелок.

– Да, – снова соврала я, стараясь не обращать внимания на ее пренебрежительный тон. – Домашняя прислуга в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году – большая проблема.

– Да и в девятнадцатом веке это те еще цветочки, – ответила мисс Хэвишем, опираясь на кухонный стол, чтобы не упасть. – Находила я хороших служанок, но они не задерживались у меня. Их соблазняли те самые, ну, ты понимаешь, злодеи.

– Злодеи?

– Мужчины! – прошипела Хэвишем. – Лживый пол. Попомни мои слова, дитя, если поддашься их чарам, до добра это тебя не доведет. А они умеют обольщать как змеи, поверь мне!

– Попытаюсь удержаться, – пообещала я.

– И строго храни целомудрие, – сурово сказала мне она.

– Тут и говорить нечего.

– Хорошо. Могу я одолжить у тебя эту вещь?

Она указала на принадлежавшую Майлзу Хоку куртку «Суиндонских молотков». Затем, не дожидаясь ответа, надела ее, заменила фату форменной кепкой ТИПА и с удовлетворением спросила:

– Выход здесь?

– Нет, это дверца в чулан. А выход на улицу там.

Мы открыли дверь и нос к носу столкнулись с моим домовладельцем, который как раз собирался постучать.

– Ага! – прорычал он. – Нонетот!

– Вы дали мне время до пятницы, – сказала я.

– Я отключаю воду. И газ тоже.

– Не имеете права!

– Плати шесть сотен или гони дронта версии «один-два», – осклабился он, – тогда, может, и не отключу.

Но его ухмылочка быстро сменилась страхом, когда мисс Хэвишем резким движением прижала его к стене, передавив тростью горло. Он закашлялся и попытался отбросить трость, но мисс Хэвишем умело его обездвижила – она чуть посильнее нажала, и он бессильно уронил руку.

– Слушай меня! – рявкнула она. – Еще раз побеспокоишь мисс Нонетот – будешь иметь дело со мной. Она заплатит тебе в срок, дрянь, вот тебе слово мисс Хэвишем!

Грубиян хрипел, силясь втянуть воздух, ведь трость мисс Хэвишем пережала ему дыхательное горло. Глаза его затуманились от страха, он только лихорадочно разевал рот и послушно тряс головой.

– Хорошо, – кивнула мисс Хэвишем, отпуская его.

Хозяин сполз на пол.

– Все мужчины мерзавцы, – подытожила моя наставница. – Видишь, какие они?

– Не все же они такие, – попыталась я разубедить ее.

– Чушь! – отрезала мисс Хэвишем, спускаясь по лестнице. – Этот еще не худший. По крайней мере, не пытался подольститься. На мой взгляд, он вовсе не так уж и плох. Машина у тебя есть?

При виде замысловатой раскраски моего «порше» у мисс Хэвишем брови полезли на лоб.

– Я его уже таким купила, – объяснила я.

– Вижу, – проворчала, неодобрительно поджав губы, мисс Хэвишем. – Где ключи?

– Может быть, не стоит…

– Ключи, девочка! Помнишь правило номер один?

– Делать все в точности так, как вы говорите.

– Строптивая, – слегка улыбнувшись, заметила она, – но память у тебя хорошая!

Я неохотно протянула ей ключи. Хэвишем, сверкнув глазами, схватила их и бросилась на водительское место.

– Двигатель четырехцилиндровый? – возбужденно спросила она.

– Нет, – ответила я. – Стандартный, один и шесть десятых литра.

– Ничего! – фыркнула моя наставница, дважды нажав на педаль газа и повернув ключ. – И такой сойдет.

Мотор взревел. Хэвишем улыбнулась мне и подмигнула, а потом разогнала двигатель до красной отметки, дернула переключатель передач и отпустила сцепление. Под оглушительный визг покрышек мы вылетели на дорогу. Машина виляла задом из стороны в сторону, пока бешено вращающиеся колеса не приземлились на асфальт.

Нечасто мне приходилось испытывать страх. Когда мы шли в атаку под ураганным огнем русской артиллерии, меня охватило какое-то странное чувство нереальности, отстраненности, все происходящее казалось скорее неестественным, чем страшным. Не рискну назвать приятным свое первое столкновение с Аидом в Лондоне, да и второе, на крыше Торнфильд-холла, тоже. Так же неуютно я чувствовала себя во время погони за вооруженным преступником и не ощущала особой радости, дважды оказавшись под дулом пистолета.

Но ни разу я не была так близка к неминуемой гибели, как во время поездки с мисс Хэвишем. Мы, наверное, нарушили все правила дорожного движения, какие только есть на свете. Едва не сбили нескольких пешеходов, чудом обошли машины и дорожные столбы и проскочили на красный свет три перекрестка, пока мисс Хэвишем наконец не остановилась, чтобы пропустить тяжелый грузовик. Она мечтательно улыбалась, и, хотя неслась, не соблюдая никаких правил, точно решив покончить счеты с жизнью, в ее манере вести машину присутствовала некая непостижимая утонченность и изящество. Когда я уже решила, что нам не миновать почтового ящика, она нажала на тормоза, переключила передачу – и мы впритирку прошли мимо огромной чугунной болванки.

– Карбюратор немного разбалансирован! – крикнула Хэвишем, перекрывая испуганные вопли пешеходов. – Давай посмотрим, ладно?

Она потянула ручной тормоз, и мы вильнули вбок, перевалив через бордюрный камень и едва не въехав в открытое кафе, так что сидевшая в нем стайка монахинь с визгом бросилась врассыпную. Хэвишем выбралась из машины и открыла капот.

– Ну-ка прибавь обороты, девочка! – крикнула она.

Я сделала, как мне велели, криво улыбнувшись одному из посетителей кафе, а тот в свою очередь злобно уставился на меня.

– Ей так редко выпадает случай поразвлечься, – развела руками я, а Хэвишем тем временем села обратно на водительское место и завела мотор, обдав посетителей кафе облаком вонючего выхлопа.

– Вот так-то лучше! – крикнула моя наставница. – Слышишь? Намного лучше!

Но у меня в ушах стоял только вой полицейской сирены.

– Господи! – прошептала я.

Мисс Хэвишем больно ущипнула меня за руку.

– За что?

– За богохульство, вот за что! Только одно я ненавижу больше мужчин – богохульство! А ну с дороги, безбожные язычники!

Несколько человек на пешеходном переходе в панике кинулись в разные стороны, возмущенно грозя нам кулаками, а Хэвишем как ни в чем не бывало пролетела мимо них. Я оглянулась и увидела голубой маячок полицейской машины, которая неслась за нами под вой сирены. Она, не сбавляя скорости, стала заворачивать за угол, а полицейские спешно начали пристегиваться. Мисс Хэвишем отпустила сцепление, мы сделали крутой левый разворот, пронеслись по тротуару, едва не сбив мамашу с коляской, и влетели на парковку. Промчались между рядами машин, но тут единственную дорогу нам перегородил фургончик. Мисс Хэвишем нажала на тормоза, дала задний ход и сумела развернуться на месте.