/ / Language: Русский / Genre:sf_history, sf_detective / Series: Четверг Нонетот

Дело Джен, или Эйра немилосердия

Джаспер Ффорде

В мире, где живет главная героиня, по-прежнему существует Российская империя, зато Великая Британия развалилась, и вот уже более ста лет продолжается Крымская война. В этом мире возможны путешествия во времени и практикуется клонирование вымерших в процессе эволюции животных. А еще здесь существует таинственная Сеть правительственных агентств, занимающихся чем угодно – от разборок между соседями до вампиров и инопланетных монстров. И надо же такому случиться, что наша главная героиня оказывается в центре интриги, сплетенной двумя злодеями мирового уровня. Причем преступники посягнули на самое святое, что существует в этом безумном мире – на Джен Эйр, любимейшую народом литературную героиню.

Джаспер ФФОРДЕ

ДЕЛО ДЖЕН, ИЛИ ЭЙРА НЕМИЛОСЕРДИЯ

1. ЖЕНЩИНА, КОТОРУЮ ЗВАЛИ ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ

Таким образом, Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств (ТИПА) фактически спровоцировала переключение на себя полицейских обязанностей в случаях, которые регулярные силы охраны правопорядка посчитали для себя чересчур странными или чересчур специфическими. В общей сложности, в ТИПА-Сети насчитывалось тридцать отделов, начиная с самого прозаического отдела добрососедских разборок (ТИПА-30), продолжая отделами литературных детективов (ТИПА-27) и преступлений в искусстве (ТИПА-24) и кончая всеми отделами выше (вернее, ниже) уровня ТИПА-20, отделами, любая информация о которых была строго засекречена, хотя абсолютно все знали, что, например, Хроностраже присвоен № 12, а Антитерроризму – № 9. Ходили слухи, что ТИПА-1 является чем-то вроде внутренней полиции самой ТИПА-Сети. Чем занимались остальные отделы, всегда оставалось в области догадок. Но одно известно наверняка: практически все оперативные агенты Сети – в прошлом военные или полицейские и слегка не в себе. Есть даже поговорка: «Хочешь служить в ТИПА – коси под чумного типа».

Мильон де Роз. Краткая история Сети тективно-интрузивных правительственных агентств

При одном взгляде на моего папочку часы останавливались. Я вовсе не хочу сказать, что он был страшно уродлив или что вы там такое подумали, просто именно это выражение используют в Хроностраже, когда говорят о тех, кто умеет тормозить время до практически пренебрежимого течения. Папа был полковником Хроностражи и о службе своей помалкивал в тряпочку. И так хорошо помалкивал, что мы даже и не знали, что он свернул на кривую дорожку, пока его однополчане из Хроностражи как-то раз с утра пораньше не вломились к нам домой с приказом «схватить и устранить», датированным открытой бесконечностью от абсолютного прошлого до абсолютного будущего. Они потребовали сказать им, куда и в когда он делся. Ха!.. Папочка остается вольным стрелком до сих пор. Благодаря его последующим визитам мы узнали, что свою организацию он рассматривает как «морально и исторически безнравственную» и ведет личную войну против бюрократов из Бюро поддержания особой темпоральной стабильности. Я не понимала, что он имеет в виду, и до сих пор не понимаю, я лишь надеюсь, что он знает, что делает, и никому не собирается причинять вреда. Свое умение останавливать часы он заработал очень нелегко и уже необратимо, а в результате стал одиноким скитальцем во времени, принадлежа не единственной эпохе, а всем сразу и не имея другого дома, кроме хронокластового эфира.

Я в Хроностраже не служила. Да и не хотела никогда. По всему видно, что там не шибко весело, хотя платят хорошо да и пенсия такая, какой нигде больше не сыщешь: билет (в один конец) в любое место и время по выбору. Нет, это не для меня. Я была оперативником 1 класса в ТИПА-27, отделе литературных детективов ТИПА-Сети, и работала в Лондонском отделении. Это все звучит куда круче, чем выглядит на самом деле. С 1980 года на прибыльный литературный рынок вышли крупные преступные банды, так что дел у нас было невпроворот, а денег – всего ничего. Я работала под руководством территориального куратора Босуэлла, низенького пухленького человечка, похожего на мешок муки, снабженный ручками и ножками. Он жил и дышал работой, слова были для него жизнью и любовью. Никогда он не казался более счастливым, чем напав на след фальшивого Кольриджа или поддельного Филдинга. Именно под командой Босуэлла мы накрыли банду, которая воровала и продавала первые издания Сэмюэла Джонсона. В другой раз мы раскрыли попытку пропихнуть аутентификацию бесподобно фантастической версии утраченного творения Шекспира, «Карденио». Да, это были прекрасные, но совсем крохотные островки восторга среди моря нудной рутинной ежедневной работы, на которую обречена ТИПА-27: большую часть времени мы занимались отловом нелегальных торговцев, нарушениями авторских прав и подделками.

Я проработала у Босуэлла в ТИПА-27 восемь лет, деля квартиру в Мэйда-Вейл с Пиквиком, возрожденным домашним дронтом, оставшимся у меня со времени всеобщего бума возрождения вымерших животных, когда можно было купить себе любого клонированного детеныша по каталогу. Я до зарезу – нет, просто до остервенения – хотела уйти из литтективов, но для повышения или перевода в другой отдел надо было начать делать хоть какую-то карьеру. Единственным для меня вариантом заработать полного инспектора было занять освободившуюся вакансию непосредственной начальницы в случае ее ухода из отдела на повышение или же к чертовой бабушке. Но это все никак не происходило: инспектор Тернер лелеяла надежду выйти замуж за богатенького мистера Тошонадо и оставить службу, а надежда так и оставалась надеждой, поскольку раз за разом мистер Тошонадо оказывался мистером Враки, сэром Алканафтом или мсье Вжеженат.

Как я уже сказала, папочка останавливал часы одним своим видом. Именно это и случилось неким весенним утром, когда я ела сэндвич в маленьком кафе неподалеку от работы. Мир замерцал, вздрогнул и замер. Владелец кафе застыл на полуфразе, картинка на экране телевизора окаменела. В небе неподвижно летели птицы. Автомобили и трамваи встали как вкопанные, угодивший в аварию мотоциклист с выражением ужаса на лице завис в двух футах от асфальта. Звуки тоже затормозили, сменившись глухим фоновым гулом: каждый звук в мире завяз на той ноте и громкости, на какой был в момент остановки времени.

– Как поживает моя прекрасная дочь?

Я обернулась. За столом сидел мой отец. Он порывисто встал, чтобы обнять меня.

– Все в порядке, – ответила я, крепко обнимая его в ответ. – Как мой возлюбленный отец?

– Не могу пожаловаться. Время – прекрасный лекарь.

Я несколько мгновений смотрела на него в упор.

– Знаешь, – пробормотала я, – мне кажется, что каждый раз, когда мы встречаемся, ты выглядишь все моложе.

– Так оно и есть. А как насчет внучат?

– При моем-то образе жизни? И не мечтай.

Мой отец улыбнулся, подняв бровь:

– Я бы не был столь категоричен.

Он вручил мне фирменную вулвортовскую сумку.

– Я недавно был в семьдесят восьмом году, – заявил он. – Вот, привез тебе подарочек.

«Битловский» сингл. Названия я не опознала.

– Разве они не разбежались в семидесятом?

– Не везде. Ну, как дела?

– Как всегда. Идентификация, авторские права, кражи…

– …все то же вечное дерьмо…

– Угу, – кивнула я. – Все то же вечное дерьмо. А тебя что сюда привело?

– Три недели вперед от тебя я приезжал проведать твою мать, – ответил он, сверяясь с хронографом на запястье. – Ну, хм, ты понимаешь почему. Через неделю она собирается перекрасить спальню в розово-лиловый цвет. Может, отговоришь? Совершенно не подходит к занавескам.

– Как она?

Он глубоко вздохнул.

– Ослепительна, как всегда. Майкрофт и Полли тоже были рады, что я их не забыл.

Это мои тетя и дядя. Я очень люблю их, хотя оба чокнутые. Особенно я скучаю по Майкрофту. Я много лет не возвращалась в родной город и виделась с семьей не так часто, как мне хотелось бы.

– Мы с матерью подумали, что неплохо бы тебе ненадолго съездить домой. Ей кажется, что ты относишься к работе чересчур серьезно.

– Слишком сильно сказано, папочка, особенно в твоем исполнении.

– Ой-ёй, какие мы недотроги. Как у тебя с историей?

– Неплохо.

– Ты знаешь, от чего умер герцог Веллингтон?

– Конечно, – ответила я. – Его застрелил французский снайпер в самом начале сражения при Ватерлоо. А что?

– Не обращай внимания, – пробормотал мой папочка с притворно-невинным выражением лица, царапая что-то в записной книжечке. Задумался на мгновение. – Стало быть, Наполеон выиграл сражение при Ватерлоо, правильно? – раздельно произнося каждое слово, спросил он.

– Да нет, конечно, – ответила я. – Фельдмаршал Блюхер вовремя вмешался и всех спас… – Я прищурилась. – Папа, это же школьный курс. Ты к чему клонишь?

– Значит, ты бы сказала, что это совпадение?

– Что именно?

– Нельсон и Веллингтон, два великих английских национальных героя, оба были застрелены в самом начале их наиболее славных и решающих сражений.

– А твоя версия?

– Тут замешаны французские ревизионисты.

– Но ведь на исход обоих сражений это не повлияло, – уперлась я. – Мы все равно выиграли оба сражения!

– Я же не говорил, что у них все получилось.

– Чушь собачья! – фыркнула я. – Ты, небось, думаешь, что те же самые ревизионисты прикончили в тысяча шестьдесят шестом году короля Гарольда, чтобы помочь норманнскому вторжению в Англию!

Папа не засмеялся. Он среагировал с легким удивлением:

– Гарольд? Убит? Как?

– Стрелой в глаз, папочка.

– Английской или французской?

– История об этом умалчивает, – ответила я, раздраженная странным уклоном его вопросов.

– В глаз, говоришь? Век расшатался… – пробормотал он, делая еще одну заметку.

– Что-что расшаталось? – переспросила я, не расслышав.

– Да ничего. Век. И я рожден восстановить его.

– «Гамлет»? – Я наконец узнала цитату.

Он пропустил мои слова мимо ушей и резко захлопнул записную книжку, затем рассеянно потер пальцами виски. Секундой позже мир сорвался с мертвой точки. Отец нервно огляделся по сторонам.

– Это за мной. Спасибо за помощь, мой Душистый Горошек. Когда встретишься с мамой, скажи, чтобы ввинтила лампочки поярче, и не забудь отговорить ее перекрашивать спальню в розово-лиловый цвет.

– А в другой?

– Сколько угодно.

Он улыбнулся мне и погладил по лицу. Я почувствовала, что в глазах у меня появилось что-то мокрое. Эти встречи были так коротки! Он уловил мою печаль и улыбнулся той самой улыбкой, которой любой ребенок ждет от отца. Затем сказал:

Я плыву в глубину времен, и со мной
Лишь Двенадцатый может сравниться…

Он сделал паузу, и я закончила цитату – кусочек из старой песенки Хроностражи, которую папа часто напевал мне в детстве:

Я глазею на все, что случалось с Землей,
И на все, что могло бы случиться.

И отец исчез. Мир пошел волнами, стрелки часов снова двинулись вперед. Бармен закончил фразу, птицы разлетелись по гнездам, телевизор продолжил тошнотворную рекламу «Смеющихся бургеров», и мотоциклист таки с глухим стуком ляпнулся о дорогу.

Все вернулось на круги своя. Никто, кроме меня, не видел, как папа пришел и ушел.

Я заказала крабовый сэндвич и принялась рассеянно его жевать. «Мокко», казалось, сто лет не остынет. Посетителей было немного. Стэнфорд, хозяин кафе, мыл чашки. Я отложила газету ради телевизора – на экране появилась заставка «ЖАБ-ньюс».

«ЖАБ-ньюс» была крупнейшей из новостных сетей Европы. Управляла ею корпорация «Голиаф», и при круглосуточном вещании она передавала такие последние новости, что национальным службам новостей оставалось только обливаться слезами от зависти. «Голиаф» гарантировал финансирование, стабильность – и несколько подозрительный душок. Никому не нравилось, что корпорация мертвой хваткой вцепилась в глотку нации, и камней в огород «ЖАБ-ньюс» летело предостаточно, несмотря на постоянные опровержения компании-учредителя.

– Перед вами ЖАБ-ньюс! – прогремел голос телезазывалы, перекрывая головокружительную музыку. – ЖАБ предлагает вам всемирные новости, самые последние новости и – прямо СЕЙЧАС!

В круге света возникла дикторша, улыбаясь в камеру.

– Сегодня понедельник, шестое мая тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, полдень. С обзором новостей вас знакомит Александра Белфридж. Крымский полуостров, – объявила она, – на этой неделе снова оказался в центре внимания. Последняя резолюция ООН настаивает на том, чтобы Англия и правительство Российской Империи начали переговоры о суверенитете полуострова. Поскольку Крымская война тянется уже сто тридцать первый год, общественное мнение в стране и за рубежом все сильнее давит на обе стороны, требуя мира и прекращения вражды.

Я закрыла глаза и неслышно застонала. Свой патриотический долг я там уже выполнила, в семьдесят третьем, и видела, что такое война на самом деле, без фанфар и славы. Жара, холод, страх и смерть. Дикторша продолжала говорить, в ее голосе прорезались ура-патриотические нотки.

– Когда английские войска вытеснили русских с их последнего плацдарма на полуострове в 1975 году, это казалось нам величайшей победой над превосходящими силами. Однако с тех пор и до наших дней ситуация оставалась тупиковой, и на прошлой неделе сэр Гордон Липови-Ролекс выразил общее настроение нации на антивоенном митинге на Трафальгарской площади.

Пошла видеоврезка о большой и в основном мирной демонстрации в центре Лондона. Липови-Ролекс стоял на возвышении и держал речь перед лохматым гнездом микрофонов.

– То, что было начато под предлогом обуздания российской экспансии в 1854 году, – вещал член парламента, – за долгие годы превратилось всего лишь в жалкие усилия по поддержке национальной гордости…

Но я уже не слушала. Все это трындели уже в миллионный раз. Я глотнула кофе, и тут у меня даже шевелюра взмокла от пота. По телевизору под речь Липови-Ролекса показывали архивную пленку: Севастополь, английский гарнизон, окопавшийся в городе, в котором почти не осталось не только исторических памятников, но и архитектуры как таковой. Когда я смотрю хронику, в нос шибает кордитом, а голову наполняет треск и грохот взрывов. Я невольно коснулась единственной внешней отметины, оставленной этой кампанией, – крохотного шрама на подбородке. Другим повезло меньше.

Ничего не изменилось. Война продолжала молоть своими жерновами.

– Все это дерьмо, Четверг, – послышался рядом со мной суровый голос.

Это был Стэнфорд, хозяин кафе. Как и я, он был ветераном Крымской войны, только воевал в предыдущую кампанию. В отличие от меня, он потерял больше, чем невинность и несколько хороших друзей. Он хромал на двух протезах, а оставшейся в нем шрапнели хватило бы на полдюжины консервных банок.

– Вся эта жопа в Крыму – из-за ООН!

Он любил разговаривать со мной о Крыме, хотя мы придерживались прямо противоположных взглядов на войну. Честно говоря, больше никому это и не интересно. В фаворе сейчас солдаты, втянутые в непрекращающиеся разборки с Уэльсом, а отставные крымцы, как правило, засовывают военную форму подальше в шкаф.

– Думаю, нет, – рассеянно ответила я, глядя в окно; оттуда было видно крымского ветерана, просившего милостыню на углу: за пару пенни он читал наизусть Лонгфелло.

– Получается, если назад отдавать, так мы зря кровь проливали, – ворчал он. – Мы там с восемьсот сорок пятого года торчим. Может, скажешь, что мы и остров Уайт должны французам вернуть?

– Мы уже вернули остров Уайт французам, – спокойно ответила я.

Знания Стэнфорда о текущих событиях ограничивались обычно первой лигой крокета да любовными приключениями актрисы Лолы Вавум.

– Ни фига себе! – пробормотал он, сдвинув брови. – Отдали… Неужели отдали? Так не надо было отдавать! И что эта ООН о себе воображает?

– Я не знаю, но если они остановят убийства, я голосую за них, Стэн.

Бармен печально качал головой, слушая окончание речи Липови-Ролекса.

– …Нет сомнений, что царь Алексей Четвертый Романов имеет неоспоримо большие права на полуостров, и я жду того дня, когда мы сможем вывести свои войска и покончить с тем, что можно назвать не иначе как возмутительной тратой людских жизней и средств.

Снова появилась ведущая и перешла к другой теме – к намерению правительства на 83% повысить налог на сыр. Непопулярное решение, которое несомненно приведет к тому, что наиболее активные граждане начнут пикетировать магазины, торгующие сыром.

– Да война хоть завтра кончится, надо только русских оттуда вышвырнуть – воинственно заявил Стэнфорд.

Это не аргумент, и он сам это понимал. На полуострове не осталось уже ничего, за что стоило воевать, кто бы ни победил. Единственная полоска земли, которую не искрошили в пыль снаряды, была густо заминирована. Исторически и морально Крым принадлежал Российской Империи, хоть ты тресни.

Дальше в новостях говорилось о столкновениях на границе с Социалистической Республикой Уэльс. Раненых нет, просто обмен выстрелами через реку Хэй близ Уая. Традиционно буйный пожизненный президент Овайн Глиндоор VII обвинял английский империализм в стремлении объединить Британию; Парламент, тоже традиционно, делал вид, что ничего не замечает. Программа продолжалась, но я уже слушала вполуха. В Данджнессе открылась новая атомная станция, на открытии присутствовал премьер-министр. Он, как положено, скалился под фотовспышками. Я вернулась к газете и начала читать статью о парламентском билле: с дронтов снимался статус охраняемых животных по причине резкого увеличения их численности. Сосредоточиться никак не получалось. В голову упорно лезли проклятые воспоминания о Крыме. К счастью, возвращая меня к реальности, запищал пейджер. Я бросила на стойку несколько банкнот и быстро направилась к выходу. За моей спиной ведущая мрачно рассказывала об убийстве молодого сюрреалиста – парня забила до смерти банда радикальных приверженцев французского импрессионизма.

2. ГЭДСХИЛЛ

Существуют две школы, занимающиеся упругостью времени. Первая считает, что время очень изменчиво и каждое, даже самое малое, событие изменяет вероятностное будущее Земли. Вторая считает время устойчивым: несмотря на все ваши усилия, оно всегда возвращается к определенному настоящему. Лично я такими тривиальными вещами не занимаюсь. Я просто продаю галстуки всем, кто захочет купить…

Некий торговец в Виктории, июнь 1983

Мой пейджер принес ошеломляющее известие: украли то, что невозможно было украсть.

Вообще-то рукопись «Мартина Чезлвита» уже пропадала. Два года назад ее взял из сейфа охранник, который просто-напросто хотел прочесть книгу в ее чистом и первозданном виде. Не выдержав угрызений совести – или сломавшись на почерке Диккенса уже к третьей странице, – он признался в содеянном, и рукопись вернулась на место. Охраннику дали пять лет работ по обжигу извести в захолустье Дартмура.

В Гэдсхилле Диккенс провел последние годы жизни, но «Чезлвита» он написал не там. «Чезлвита» он писал на Девоншир-Террас, где жил со своей первой женой в 1843 году. Гэдсхилл – большой дом в викторианском стиле близ Рочестера. Во времена Диккенса оттуда открывался прекрасный вид на Мидуэй. Если прищуриться и не обращать внимания на нефтеперерабатывающий завод, предприятие по производству тяжелой воды и склады Экзотмата, не так уж трудно представить, что привлекло его в этот уголок Англии. Каждый день Гэдсхилл посещают тысячи людей, превратив это место в третий по популярности объект литературного паломничества после коттеджа Энн Хатауэй [1] и Хэворт-хауса сестер Бронте. Из-за огромного количества посетителей охрану жутко лихорадило, но очень долго ничего плохого не происходило – до тех пор, пока какой-то псих не вломился в Чотон, угрожая уничтожить все письма Джейн Остин, если не опубликуют его биографию писательницы, откровенно тупую и заурядную. В тот раз ущерба удалось избежать, но происшествие стало мрачным предзнаменованием. Через год в Дублине организованная банда попыталась похитить ради выкупа рукописи Джонатана Свифта. Началась долгая осада, которая закончилась тем, что двоих вымогателей пристрелили, а несколько оригиналов политических памфлетов и ранний набросок «Гулливера» были уничтожены. Неизбежное свершилось. Пришлось поместить литературные реликвии под пуленепробиваемое стекло, наладить электронную систему наблюдения и приставить вооруженную охрану. Никому не хотелось, чтобы все закончилось так печально, но нам не оставили выбора. С тех пор серьезных проблем почти не возникало, что делало похищение рукописи «Чезлвита» из ряда вон выходящим событием.

Я припарковала машину, прикрепила к нагрудному карману служебный бэдж ТИПА-27 и стала пробираться сквозь толпу журналистов и зевак. Босуэлла я увидела еще издали, поднырнула под руки выстроившихся живой цепью полицейских и наконец добралась до начальства.

– Доброе утро, сэр, – прошептала я. – Приехала, как только узнала.

Он приложил палец к губам и шепнул мне на ухо:

– Окно первого этажа. Потребовалось меньше десяти минут. Это все.

– Не поняла?

И тут я поняла. Ведущая тележурналистка «ЖАБ-ньюс» Лидия Сандалик готовилась взять интервью. Заканчивая вводный текст, она (классный у нее парикмахер!) уже поворачивалась к нам. Босуэлл ловко нырнул в сторону, игриво ткнув меня в ребра, и оставил одну под прицелом телекамеры.

– …«Мартина Чезлвита», украденную из музея Диккенса в Гэдсхилле. Рядом со мной литературный детектив Четверг Нонетот. Скажите, офицер, как могло случиться, что воры проникли внутрь и похитили одно из величайших литературных сокровищ?

«Ублюдок!» – еле слышно прошептала я вслед Босуэллу, который уже ускользал, трясясь от смеха. Нервно переступила с ноги на ногу. Поскольку страсть к искусству и литературе у населения нисколько не уменьшалась, профессия литтектива становилась все труднее, особенно при столь скудном бюджете.

– Воры влезли через окно первого этажа и прямиком направились к рукописи, – сказала я своим самым лучшим телевизионным голосом. – На то, чтобы проникнуть внутрь и скрыться, им понадобилось примерно десять минут.

– Насколько я понимаю, музей находится под постоянным контролем камер слежения, – продолжала Лидия. – Воры не попали на видеопленку?

– Мы ведем расследование, – ответила я. – Как вы понимаете, некоторые детали в интересах следствия должны оставаться нераскрытыми.

Лидия опустила микрофон и отключила камеру.

– А может быть, что-нибудь лично для меня, Четверг? – спросила она. – Эту попугайскую дребедень я и сама сочинить могу.

– Я же только что приехала, Лидс, – улыбнулась я. – Спроси меня еще раз через недельку.

– Чет, через неделю все это будет уже в архиве. Ладно, запускай вертушку.

Оператор снова вскинул камеру на плечо, и Лидия возобновила репортаж.

– У вас есть какие-нибудь зацепки, литтектив?

– Есть несколько версий, которые мы разрабатываем. Мы уверены, что сумеем вернуть рукопись музею и арестовать замешанных в это дело преступников.

Ох, как бы мне хотелось поверить в это самой! Я много времени провела в Гэдсхилле, изучая систему охраны, и знала, что она там не хуже, чем в Английском национальном банке. Преступники свое дело знали. По-настоящему знали. А потому расследование становилось для меня чем-то личным.

Интервью закончилось, и я поднырнула под огораживающую место преступления ленточку «ТИПА. Не нарушать» и пошла туда, где ждал меня Босуэлл.

– Ну и бардак же тут, Четверг. Тернер, введите ее в курс дела. – Босуэлл оставил нас и пошел искать что-нибудь перекусить.

– Если ты поймешь, как они сумели это проделать, – пробормотала Пейдж (очень похожая на Босуэлла, только модель чуть постарше и в женском исполнении), – я готова съесть свои ботинки, пряжки и прочую хренотень.

Босуэлл и Тернер уже служили в отделе литтективов, когда я поступила туда после армии и краткой службы в Суиндонском полицейском управлении. Уйти из нашего отдела почти невозможно: перевод в Лондонское отделение – это потолок профессии. Чтобы выбраться отсюда, надо умереть или уволиться. У нас любят повторять, что отдел литтективов – это вам не на рождественские каникулы, это на всю жизнь.

– Ты нравишься Босуэллу, Четверг.

– В каком смысле? – подозрительно спросила я.

– В том смысле, что он прочит тебя на мое место после моего ухода. В выходные состоялась наша помолвка с симпатичным парнем из ТИПА-3.

Мне следовало отреагировать с большим энтузиазмом, но Тернер столько раз была помолвлена, что могла бы напялить на все пальцы по два обручальных кольца, причем и на руки, и на ноги.

– ТИПА-3? – с любопытством спросила я.

Даже служба в Сети не позволяет узнать, чем занимается каждый отдел (Джо Трепач, возможно, осведомлен лучше, чем мы). Единственным агентством выше Двенадцатого, о котором я что-то знала, было Девятое – антитеррористические операции. Ну, и Первое, конечно, ТИПА Внутренней безопасности. Этакая ТИПА-полиция, присматривают за нами, чтобы не забывались.

– ТИПА-3? – повторила я. – А чем они занимаются?

– Сверхъестественными делами.

– Я думала, что этим занимается ТИПА-2.

– ТИПА-2 занимается Странными сверхъестественными делами. Я его спрашивала, но так и не вытянула никакого ответа. Да и не с руки – мы были немного заняты. Посмотри-ка на это.

Тернер провела меня в комнату, где хранилась рукопись. Стеклянный бокс, некогда содержавший рукопись в кожаном переплете, был пуст.

– Есть что-нибудь? – спросила Пейдж одного из криминалистов, обследовавших место преступления.

– Ничего.

– Перчатки? – спросила я. Офицер-криминалист встала и потянулась. Ни единого отпечатка, ни единого следочка она так и не нашла.

– Нет. И вот что странно. Не похоже, чтобы они вообще прикасались к поверхности – ни перчаткой, ни даже тряпкой. По мне, так этот бокс и не открывали вовсе, а рукопись до сих пор внутри!

Я посмотрела на стеклянный бокс. Он по-прежнему был надежно заперт, больше ни один экспонат не тронули. Ключи хранились отдельно и как раз в данный момент ехали сюда из Лондона.

– Подождите, тут что-то не так, – пробормотала я, наклонившись поближе.

– Что ты разглядела? – насторожилась Пейдж.

На боковой панели бокса стекло выглядело слегка волнистым. Участок был размером примерно с рукопись.

– Я уже заметила, – сказала Пейдж. – Решила, что это просто дефект стекла.

– Дефект? Это у закаленного пуленепробиваемого стекла? – поинтересовалась я. – Невозможно. И этого дефекта тут не было, когда я инспектировала систему охраны, будьте уверены.

– Что же тогда?

Я погладила прочное стекло, прислушиваясь к ощущениям: блестящая поверхность волнистыми изгибами текла под моими пальцами. По спине пробежала дрожь. Возникло странное чувство узнавания – будто давно забытый школьный хулиган вдруг окликнул меня на улице как доброго приятеля.

– Вроде бы знакомая работа, Пейдж. Когда мы найдем взломщика, это наверняка окажется человек, которого я знаю.

– Ты работаешь литтективом семь лет, Четверг.

Я поняла, на что она намекает.

– Восемь. Ты права, ты, вероятно, тоже его знаешь. Не мог это сделать Ламбер Туолтс?

– Мог бы, только он пока вне игры: ему еще четыре года отсиживать за мошенничество – за «Победные усилия любви». [2]

– А Кинз? Нечто подобное – вполне в его духе.

– Увы, Мильтон уже не с нами. Простудился в библиотеке Паркхерста [3] и через две недели умер.

– М-м-м? – Я показала на две видеокамеры. – А на пленке кто?

– Никого, – ответила Тернер. – Муха не пролетала. Могу прокрутить тебе обе записи, но умнее ты от этого не станешь.

Она показала мне все материалы. Охранника уже допросили в участке. Поначалу надеялись, что – один из своих, но вряд ли: охранник был так же подавлен, как и все мы.

Тернер включила видео и нажала кнопку воспроизведения.

– Смотри внимательно. Рекордер следит за пятью камерами и снимает с каждой пятисекундный фрагмент изображения.

– Значит, максимальный разрыв в записях каждой камеры составляет двадцать секунд?

– Вот именно. Смотришь? Отлично. Итак, вот рукопись.

Она показала на объект, прекрасно различимый сквозь стекло, затем изображение переключилось на видеокамеру у передней двери. Ни малейшего движения. Затем внутренняя дверь через которую обязан был бы пройти любой грабитель. Остальные входы были замурованы. Изображение переключилось на коридор, затем на прихожую, а потом снова на комнату с рукописью. Тернер нажала кнопку «пауза», и я наклонилась к экрану.

– Двадцать секунд на то, чтобы войти, открыть бокс, забрать «Чезлвита» и свалить отсюда? Невозможно.

– Поверь мне, Четверг именно так и случилось. – Последнее замечание сделал Босуэлл, заглянувший мне через плечо. – Я не знаю как, но они это сделали. Мне уже звонил по этому делу ТИПА-директор Гэйл, а его уже успел пнуть премьер-министр. Начались парламентские запросы. Скоро полетят головы. И, заверяю вас, моей среди них не будет.

Он многозначительно посмотрел на нас, и мне стало здорово не по себе. Именно я консультировала музей во время установки охранной системы.

– Мы немедленно возьмемся за дело сэр, – ответила я, нажимая кнопку «пауза», чтобы снова запустить пленку.

Картинки на экране ритмично сменяли друг друга, пока запись не кончилась. Я придвинула стул, отмотала пленку назад и стала смотреть с самого начала.

– Что ты надеешься там найти? – спросила Пейдж.

– Что-нибудь.

Не нашла.

3. ОПЯТЬ ЗА РАБОЧИМ СТОЛОМ

Финансирование Сети тективно-интрузивных правительственных агентств обеспечивается непосредственно правительством. Почти вся деятельность осуществляется централизовано, но все ТИПА-отделы имеют представителей на местах, бдительно наблюдающих за любыми осложнениями, возникающими в провинции. Их курирует местное начальство, которое связано с национальными представительствами по вопросам обмена информацией, управления и политических решений. Как любое большое правительственное учреждение, на бумаге оно выглядит лучше, но на деле находится в полнейшем беспорядке. Мелкие свары и действия в угоду политическим соображениям, высокомерие и неприкрытая кровожадность – все это почти стопроцентная гарантия того, что левая рука не ведает что творит правая.

Мильон де Роз. Краткая история Сети тективно-интрузивных правительственных агентств

Миновало два дня безуспешных поисков «Чезлвита». Мы не нашли и легчайшего намека хоть на какой-нибудь ключ к разгадке. Пошли слухи о том, как нас собираются взгреть – правда, только лишь в том случае, если мы не сообразим, каким образом украли рукопись. Смешно получить по шее за дыру в охранной системе, которую никто не может найти. В некотором унынии я сидела за рабочим столом. Вспомнив разговор с папой, я позвонила матери и попросила не красить спальню в розово-лиловый цвет. Результат моей просьбы оказался, мягко говоря, неожиданным: мать воскликнула, что это просто грандиозная идея и бросила трубку, прежде чем я успела сказать еще хоть слово. Я вздохнула и погрузилась в телефонные сообщения, накопившиеся за последние два дня. По большей части, это были звонки от информаторов и встревоженных граждан, ограбленных и обманутых – и желавших знать, продвинулись ли мы в расследовании их дел. По сравнению с «Чезлвитом» – сплошная шелуха: целая толпа легковерных людей клюнула на первое издание стихотворений Байрона по совершенно смешной цене, а теперь горько жаловалась на то, что им всучили подделку. Как и большинство оперативников я прекрасно знала, кто стоит за этим мошенничеством, но мы никогда не ловим крупную рыбу – только «распространителей», дилеров, которые продают товар. Попахивало коррупцией в верхах, а доказательств – пшик. Обычно я с интересом просматриваю свою почту, но сегодня ни одного серьезного сообщения так и не попалось. В конце концов, стихи Байрона, Китса или По остаются настоящими, независимо от того, проданы они законно или из-под полы. Читаются-то они совершенно одинаково.

Я выдвинула ящик стола и вытащила маленькое зеркальце. На меня смотрела самая заурядная женщина. Прямые, мышиного цвета волосы длиною чуть ниже плеч наспех стянуты в хвост на затылке. Скулы обычные, и на лице, к легкому моему удивлению, уже начали проявляться морщинки. Я вспомнила мать, которая к сорока пяти стала похожа на грецкий орех. Содрогнулась, сунула зеркальце на место и вынула плохонькую, слегка потрепанную фотографию. Меня снимали с группой друзей в Крыму. Я была тогда простым капралом Ч. Нонетот № 33550336, водителем БМП, прилежно прослужила родине полный срок, много чего на войне пережила и наконец с почетом ушла в отставку, доказав все, что нужно было доказать. От меня ждали, что я буду хвастаться, как добровольно пошла в армию и каких подвигов насовершала, но я всех разочаровала. Как-то побывала на встрече полковых друзей, этим все и кончилось: я поняла тогда, что ищу тех, кого заведомо там не найду.

На снимке Лондэн стоял слева от меня, обнимая за плечи обоих своих соседей – меня и моего брата, своего лучшего друга. Лондэн потерял ногу, но вернулся домой. Мой брат остался там.

– Это кто? – спросила Пейдж, заглянув мне за плечо.

– Йа-а! – взвыла я. – Ты меня до чертиков напутала!

– Извини. Крым, да?

Я протянула ей снимок, и она всмотрелась внимательней.

– Это, наверное, твой брат – носы у вас одинаковые.

– Знаю. Мы менялись носами по очереди. Его нос я носила по понедельникам и средам.

– А второй, наверное, Лондэн.

Я нахмурилась и обернулась к ней. Я никогда никому не рассказывала о Лондэне. Это – слишком личное. Я чувствовала себя так, будто меня предали. Выходит, она тайком сует свой нос…

– Откуда ты знаешь о Лондэне?

Она услышала ярость в моем голосе, улыбнулась и удивленно приподняла брови:

– Ты сама рассказала.

– Я?

– Ну да. Язык у тебя заплетался, и большей частью ты несла всякую чушь, но точно имела в виду Лондэна.

Я поморщилась.

– На пьянке под прошлое Рождество, что ли?

– Или годом раньше. Не у тебя одной все в башке путалось.

Я уперлась взглядом в фотографию:

– Мы были обручены.

Пейдж сразу занервничала. Крымские помолвки – очень скользкая тема для разговора.

– Он… ну… вернулся?

– В основном да. Одну ногу пришлось оставить. Мы не слишком часто разговариваем в последнее время.

– Как его полное имя? – спросила заинтригованная Пейдж: ей наконец удалось разузнать хоть что-нибудь о моем прошлом.

– Парк-Лейн. Лондэн Парк-Лейн. – Впервые с незапамятных времен я произнесла его имя вслух.

– Парк-Лейн, который писатель?

Я кивнула.

– Симпатичный парень.

– Спасибо, – ответила я, толком не понимая, за что благодарю.

Снимок снова переместился в стол, а Пейдж прищелкнула пальцами.

– Тебя требует Босуэлл, – объявила она, с грехом пополам вспомнив, зачем пришла.

Босуэлл был не один. Меня ждал еще человек лет сорока, он встал, едва я вошла в кабинет. Смотрит, почти не мигая; через пол-лица, сбоку, длинный вертикальный шрам. Босуэлл что-то промямлил, закашлялся, посмотрел на часы и сообщил, что должен нас ненадолго покинуть.

– Вы из полиции? – спросила я, когда мы остались наедине. – Кто-то из родственников умер или что?

Мужчина опустил жалюзи, стараясь создать более интимную обстановку.

– Я ни о чем таком не знаю.

– Вы из ТИПА-1? – спросила я, заподозрив назревающую нахлобучку.

– Я? – с искренним удивлением уставился он на меня. – Нет.

– Литтектив?

– Почему бы вам не присесть?

Он пододвинул мне стул, а сам сел в огромное дубовое вращающееся кресло Босуэлла. На столе лежала пухлая папка с моим именем на обложке. Выходит, он изучал мое личное дело. Я просто изумилась, насколько толстым оно оказалось.

– И это все про меня?

Он пропустил мои слова мимо ушей. Вместо того чтобы открыть папку, он подался вперед и уставился на меня немигающим взглядом:

– Как вы оцениваете дело «Чезлвита»?

Я поймала себя на том, что пялюсь на шрам. Он тянулся от лба к подбородку и очертаниями был похож на сварной шов. Губу оттягивал чуть вверх. Если не считать этого, мужчина был довольно приятен лицом, без шрама вообще красавец. Наверное. Был.

Он инстинктивно прикрыл шрам рукой и пробормотал, проясняя ситуацию:

– Казачий подарочек.

– Извините.

– Да ладно. На него трудно не смотреть.

Он немного помолчал.

– Я работаю в ТИПА-5, – медленно проговорил он, предъявляя мне блестящий бэдж.

– ТИПА-5? – разинула я рот, не сумев скрыть удивления. – А чем вы занимаетесь?

– Запрещено разглашать, мисс Нонетот. Я показал вам бэдж, так что вопросы соблюдения секретности вас волновать не должны. Могу, если хотите, уладить это с Босуэллом…

У меня заколотилось сердце. Разговоры с представителями старших отделов иногда приводили к переводам…

– Итак, мисс Нонетот, что вы думаете о «Чезлвите»?

– Вам нужно мое мнение или официальная версия?

– Ваше мнение. Официальную версию я уже выслушал от Босуэлла.

– Думаю, еще рано говорить. Если мотив – выкуп, есть шанс получить рукопись в целости. Если ее украли для продажи или по заказу, мы тоже вправе предполагать, что она еще цела. Ну а терроризм – это повод для серьезного беспокойства. В случаях один и три литтективам, считаем, уже хана. Подключится Девятый, влезет со своими грязными лапами и вышибет нас из игры.

Мужчина внимательно посмотрел на меня и кивнул.

– А вам это не по нраву, так?

– Меня, скажем так, это уже достало, – ответила я чуть более резко, чем следовало бы. – Кстати, вы кто?

Он рассмеялся.

– Извините. У меня дурные манеры. Я не собирался изображать придурка плаща и кинжала. Меня зовут Тэмворт, старший полевой агент ТИПА-5. На самом деле – добавил он, – толку от этого звания мало. Нас ровно я и еще двое.

Мы обменялись рукопожатием.

– Трое на весь отдел? – не поверила я – Что это значит?

– Я потерял вчера нескольких ребят.

– Извините.

– Да нет, я не о том. Мы просто немного продвинулись в расследовании, а это не всегда становится хорошей новостью. Обычно в ТИПА-5 работают прекрасные аналитики, но вот полевой работы они не любят. У них дети. У меня – нет. Но я их понимаю.

Я кивнула. Такое я тоже понимаю.

– А почему вы обратились ко мне? – почти небрежно спросила я. – Я служу в ТИПА-27, о чем любезно и неутомимо заботится отдел кадрового обмена, и мои таланты применяются в области между письменным столом литтектива и кухонной плитой.

Тэмворт усмехнулся. Похлопал по папке с моим личным делом.

– Все это я знаю. В нашем отделе кадров не умеют говорить «нет», они предпочитают дурить людям голову. И достигли выдающихся успехов. С другой стороны они прекрасно сознают ваш потенциал. Я только что говорил с Босуэллом, и он сказал, что готов вас отпустить, если вы согласитесь помочь нам в ТИПА-5.

– Ну, если вы из Пятого, то с выбором у него было туговато, не так ли?

Тэмворт рассмеялся.

– Верно. Но у вас выбор есть. Я никогда не рекрутирую того, кто не хочет со мной работать.

Я присмотрелась. Он не врал.

– Это перевод?

– Нет, – ответил Тэмворт. – Не перевод. Вы просто нужны мне, потому что у вас есть необходимая информация. Вы будете наблюдателем, ничего больше. Как только вы узнаете, что мы для вас припасли, вы и сами ничего большего не захотите.

– Значит, когда дело будет закрыто, меня вышвырнут и вернут назад?

Несколько мгновений он молча смотрел на меня, изо всех сил излучая искренность. Это мне в нем понравилось.

– Я не даю обещаний, мисс Нонетот, но любой, кто работал на Пятый, может быть полностью уверен в том, что в Двадцать седьмой он уже не вернется.

– Чего вы от меня хотите?

Тэмворт вытянул из папки листок бумаги и пододвинул ко мне. Это был стандартный допуск к секретной работе. Подписав его, я передавала Сети право практически на все свое имущество и даже несколько больше, если сболтну хоть словечко тому, у кого соответствующего допуска нет. Я послушно подписала бумагу и вернула Тэмворту. В обмен он выдал мне сверкающий бэдж ТИПА-5, на котором уже значилось мое имя. Этот парень знал меня лучше, чем я думала.

Покончив с формальностями, он заговорил намного тише:

– ТИПА-5 в основном занимается поиском и задержанием. Мы разыскиваем человека до тех пор, пока не устанавливаем его местонахождение и не задерживаем. Затем принимаемся за следующего. ТИПА-4 занимается практически тем же самым, просто они охотятся за другим объектом. Одним человеком. Вы его знаете. Как бы то ни было, утром я был в Гэдсхилле, Четверг – могу я называть вас Четверг? – и тщательно осмотрел место преступления сам. Кто бы ни украл рукопись «Чезлвита», он не оставил никаких отпечатков пальцев, никаких следов проникновения и даже тени на видеопленке.

– Маловато для начала, правда?

– Напротив. Это именно тот взлом, которого я очень долго ждал.

– Вы поделились своим открытием с Босуэллом?

– Конечно, нет. Нас не интересует рукопись, нас интересует тот, кто ее украл.

– И кто же это?

– Я не могу назвать вам имя. Но могу его написать.

Он взял фломастер, написал в блокноте «Ахерон Аид» и показал мне:

– Узнаете?

– Более чем. Тех, кто о нем никогда не слышал, наверно, по пальцам можно пересчитать.

– Пожалуй. Но вы ведь встречались с ним, не так ли?

– Совершенно верно, – ответила я. – Он читал лекции, когда я изучала английский в Суиндоне в шестьдесят восьмом году. Никто из нас не удивился, когда он свернул на стезю преступления. Было в нем нечто развратное. Одна студентка от него забеременела.

– Да, Брейберн, мы знаем. А как насчет вас?

– Беременностью он меня не осчастливил. Но попытка была впечатляющая.

– Вы спали с ним?

– Нет. Спать с преподавателем меня никогда не привлекало. Полагаю, мне льстило его внимание – водил обедать и все такое. Он был великолепен, вот только вместо морали – полный вакуум. Помню, во время вдохновенной лекции по «Белому дьяволу» Джона Уэбстера его арестовали за вооруженный грабеж. В тот раз его отпустили, не предъявив обвинения, но случая с Брейберн за глаза хватило, чтобы его уволить.

– Он просил вас уехать с ним, но вы его отшили.

– Вы хорошо информированы, мистер Тэмворт.

Тэмворт что-то нацарапал в своем блокноте. Снова поднял взгляд на меня.

– Важный вопрос: вы знаете его в лицо?

– Конечно, – ответила я. – Но вы зря тратите время. Он умер в Венесуэле в восемьдесят втором.

– Нет. Он просто заставил нас думать, что умер. Через год мы провели эксгумацию. В могиле его вообще не было. Он настолько хорошо изобразил собственную смерть, что даже врачей обдурил. Они захоронили нагруженный кирпичами гроб. Этот человек обладает весьма загадочными способностями, потому-то мы и не произносим его имени вслух. Это я называю Правилом номер один.

– Его имя? А почему?

– Потому что он слышит свое имя – даже если произнести его шепотом – на расстоянии в тысячу ярдов. Если не больше. Так он обнаруживает наше присутствие.

– А почему вы думаете, что именно он украл «Чезлвита»?

Тэмворт открыл портфель и достал папку. На ней стоял гриф: «Совершенно секретно. Только с разрешения ТИПА-5». Прозрачный кармашек на обложке, в который обычно вставляют фотографию из полицейского архива, был пуст.

– У нас нет ни одного его изображения, – сказал Тэмворт, когда я открыла папку. – Он не фотографировался, не снимался на видео и никогда не оставался под арестом достаточно долго, чтобы его зарисовали. Помните камеры наблюдения в Гэдсхилле?

– Ну?

– Они не засекли никого. Я очень тщательно просмотрел все пленки. Угол обзора камеры менялся каждые пять секунд, так что преступники, находясь в здании, просто не могли уклониться и остаться вне поля зрения. Понимаете, что я имею в виду?

Я медленно кивнула, продолжая листать дело Ахерона. Тэмворт продолжал.

– Я охочусь за ним уже пять лет. На него семь ордеров за убийства в Англии. Восемнадцать в Америке – вымогательство, воровство и похищение людей. Это хладнокровный, расчетливый и безжалостный тип. Тридцать шесть из сорока двух его жертв, известных нам, были офицерами Сети или полиции.

– Хартлпул в семьдесят пятом? – спросила я.

– Да, – сдержанно ответил Тэмворт – Вы слышали об этом?

Слышала. Много кто слышал. После неудачного ограбления Аида загнали в угол в цоколе многоэтажного гаража рядом с банком. Один из его подельников валялся мертвым в здании банка: Ахерон добил раненого, чтобы тот не проболтался. А в гараже Аид заставил преследовавшего его офицера отдать пистолет и, выбираясь оттуда, застрелил еще шестерых. Единственным полицейским, оставшимся в живых, оказался тот, из чьего пистолета он перестрелял остальных. Юмор у Ахерона такой. На следствии уцелевший полицейский так и не смог удовлетворительно объяснить, почему он отдал оружие. Он рано ушел в отставку и после шести лет запоев и мелких краж отравился выхлопными газами в машине. Таким образом, он стал седьмой жертвой Аида.

Тэмворт помолчал.

– Я допрашивал его незадолго до самоубийства, – продолжил он, – когда мне было приказано найти его любой ценой. То, что я выяснил, заставило меня сформулировать Правило номер два: если тебе не повезет настолько, что придется столкнуться с ним лично, не верь ничему, что он говорит или делает. Он способен лгать в мыслях, поступках, жестах и внешности. И при этом обладает странной убедительностью, подчиняя себе более слабый разум. Я еще не упоминал о том, что нам разрешено использовать любые средства?

– Нет. Но я догадывалась.

– ТИПА-5 придерживается по отношению к нашему приятелю только одной политики: стреляем на поражение.

– Эй-эй, секундочку! Вам дали право убивать без суда?

– Добро пожаловать в Пятый, Четверг. А что, вы думали, означает «задержать»? – Он рассмеялся несколько нервно. – Как в поговорке: «Хочешь служить в ТИПА – коси под чумного типа». Мы тут не гладью вышиваем.

– А это законно?

– Ни в малейшей степени! Все номера меньше ТИПА-8 находятся в Большом Слепом Пятне. У нас есть присказка – под Восьмым – над законом. Слышали ее когда-нибудь?

– Нет.

– Теперь будете слышать часто. В любом случае руководствуемся Правилом номер три: по возможности обходиться без арестов. Какой у вас пистолет?

Я сказала, и он снова сделал пометку в блокноте.

– Я достал для вас патроны с высокоскоростными пулями.

– С нас шкуру спустят, если застукают с ними.

– Только для самозащиты, – быстро объяснил Тэмворт. – Вы с этим человеком дел иметь не будете, я просто хочу, чтобы вы его опознали, когда он проявится. Но поймите: если дерьмо таки взорвется, я не хочу, чтобы мои люди бросались с саблей на танк. И использовать что-то слабее этих пуль – все равно что надевать картонный бронежилет. Мы почти ничего о нем не знаем. У нас нет его свидетельства о рождении, мы не знаем даже его приблизительный возраст или кто были его родители. Он просто вынырнул в пятьдесят четвертом году как мелкий жулик с литературными наклонностями и начал упорно пробиваться наверх. А сейчас он третий в мировом списке самых разыскиваемых преступников.

– А кто номер один и два?

– Не знаю. Кроме того, меня авторитетно заверили, что лучше мне этого и не знать.

– Хорошо. С чего мы начнем?

– Я вам позвоню. Будьте наготове и держите пейджер постоянно включенным. С этого момента вы в Двадцать седьмом не работаете, так что наслаждайтесь свободным временем. До встречи!

Спустя мгновение он уже исчез, оставив меня с бэджем ТИПА-5 и бешено колотящимся сердцем. Вернулся Босуэлл, следом притащилась изнывающая от любопытства Пейдж. Я показала им бэдж.

– Доброго пути! – обняла меня Пейдж. Босуэлл выглядел менее счастливым. В конце концов, у него голова болела о собственном отделе.

– В ТИПА-5 иногда играют очень грубо, Нонетот, – с отеческой заботой сказал он. – Вернись-ка к себе и как следует поразмысли за своим столом. Попей кофейку, булочку скушай. Нет, две булочки. Не принимай поспешных решений, взвесь все «за» и «против». Когда закончишь, буду рад выслушать твое решение. Ты поняла?

Я поняла. Удирая из нашего офиса, я в спешке чуть не забыла фотографию Лондэна.

4. АХЕРОН АИД

Главной причиной для совершения самых мерзких и отвратительных преступлений – скажем прямо я считаюсь экспертом в этой области – является само преступление. Конечно, обогащение приятно, но оно лишает преступление привкуса порока, низводя его на самый низкий уровень единственно доступный тем, кто отмечен чрезмерной алчностью. Истинное беспричинное зло встречается так же редко, как и настоящее добро, а мы все знаем, какая это редкость.

Ахерон Аид. Порочность во имя удовольствия и процветания

В течение первой недели Тэмворт не позвонил, второй – тоже. Я попыталась дозвониться до него в начале третьей, но напоролась на профессионального бюрократа, который напрочь отказался признавать, что Тэмворт или даже ТИПА-5 вообще существуют. Я использовала свободное время, чтобы ознакомиться с новыми книгами, пролистать газеты, починить машину и даже – из-за нового закона – зарегистрировать Пиквика как домашнее животное, а не как дикого дронта. Я отвезла его в мэрию к ветеринарному инспектору, который тщательно осмотрел вымершую в свое время птицу. Пиквик смотрел на него с несчастным видом, поскольку, как и любое нормальное домашнее животное, терпеть не мог ветеринаров.

– Плок-плок, – нервно сказал Пиквик, когда инспектор умело защелкнул у него на щиколотке бронзовое кольцо.

– Бескрылый? – с любопытством спросил чиновник, глядя на несколько необычный экстерьер Пиквика.

– Это версия один-два, – пояснила я. – Из самых первых. Серия была завершена лишь к один-семь.

– Наверное, он уже старенький.

– В октябре двенадцать стукнет.

– У меня был один из ранних тасманийских волков, – мрачно сказал чиновник. – Версия два-один. Когда мы вынули его из автоклава, у него не было ушей. Глух, как камень. Никакой гарантии. Чертова свобода, вот как я это называю. Вы читали «Новый генщик»?

Пришлось признаться, что нет.

– На прошлой неделе они вывели стеллерову корову. И как прикажете мне пропихивать ее в эту дверь?

– Может, ей бока маслом смазать? – предложила я. – Или приманить тарелкой водорослей?

Но чиновник уже не слушал. Он занялся другим дронтом, розоватого цвета птицей с длиннющей шеей. Владелец поймал мой взгляд и застенчиво улыбнулся.

– Добавочные линии ДНК от фламинго, – объяснил он. – Надо было от голубя взять.

– Версия два-девять?

– Даже два-девять-один. Смесь жутковатая, но для нас он просто Честер. Мы его ни на кого не променяем.

Инспектор изучал регистрационные документы Честера.

– Мне очень жаль, – сказал он наконец, – но два-девять-один подпадает под новую категорию. Химеры.

– Что вы хотите сказать?

– Недостаточно дронт, чтобы быть дронтом. Комната номер семь дальше по коридору. Идите следом за владельцем шорька и соблюдайте осторожность: сегодня утром я отправил туда снарка.

Я оставила хозяина Честера ругаться с чиновником и увела Пиквика гулять в парке. Позволила ему побегать без поводка, он погонялся за голубями, потом подружился с несколькими дикими дронтами, полоскавшими лапки в пруду. Они радостно варкались в воде, тихонько плокая друг дружке, пока не пришло время возвращаться домой.

Через два дня я уже исчерпала все варианты расстановки мебели, но, к счастью, Тэмворт позвонил. Он сказал, что занял наблюдательный пост и я нужна ему на месте. Я поспешно записала адрес и через сорок минут была уже в Ист-Энде. Искомый дом нашелся на убогой улочке между складами, заброшенными лет двадцать назад по причине ускоряющегося разрушения. Я потушила фары и вышла, спрятав все ценное и тщательно заперев машину. Мой потрепанный «понтиак» был достаточно старым и помятым, чтобы не выделяться среди мрачного окружения. Осмотрелась по сторонам.

Кирпичная кладка крошилась, жирные мазки зеленой слизи пятнали стены там, где некогда были трубы. Стекла грязные, много треснутых и битых, стены первого этажа разрисованы граффити, а местами закопчены недавним пожаром. Ржавая пожарная лестница зигзагом шла по стене, бросая ступенчатую тень на усеянную выбоинами дорогу и несколько сгоревших автомашин. Следуя инструкциям Тэмворта, я пробралась к боковому входу. Внутри в стенах зияли огромные трещины, запах сырости и пыли мешался со смрадом бытовой химии и ароматами из лавочки специй на первом этаже. Неоновый свет все время мигал, и я разглядела в темном проеме двери несколько женщин в мини-юбках. Местное население представляло собой любопытную мешанину. Недостаток дешевого жилья в Лондоне и окрестностях привлекал сюда представителей всех слоев населения, от подонков до профессионалов. Последних с точки зрения закона и порядка было немного, но это все же позволяло ТИПА-агентам работать здесь, не вызывая подозрений.

Я поднялась на седьмой этаж. На площадке два молодых фэна Генри Филдинга менялись наклейками от жвачек.

– Меняю твою одну Софию на одну Амелию!

– А ху-ху не хо-хо? – презрительно ответил его приятель. – За Софию ты мне вместе с Амелией отдашь Олворти и Тома Джонса!

Второй, осознав ценность Софии, неохотно согласился. Сделка была заключена, и они побежали вниз по лестнице искать бутылочные крышки. Я сверилась с номером, продиктованным Тэмвортом, и постучала в дверь, покрытую полу-облупившейся краской персикового цвета. Мне с опаской отворил человек лет восьмидесяти с гаком. Он прятал лицо, прикрывая его морщинистой рукой. Я показала ему бэдж.

– Вы, должно быть, гость, Нонетот, – сказал он слишком бодрым для своих лет голосом.

Я пропустила древнюю шутку мимо ушей и вошла. Тэмворт с помощью бинокля следил за окнами в здании напротив. Он, не оборачиваясь, махнул мне рукой. Я снова посмотрела на старика и улыбнулась:

– Зовите меня Четверг.

Ему понравилось, он пожал мне руку.

– Я Орешек, можете звать меня Младший.

– Орешек? – переспросила я. – Вы не родственник Филберта?

Старик покивал.

– Филберт… ах да, – прошептал он. – Хороший парень, добрый сын своего отца.

Филберт Орешек был единственным мужчиной, который хоть ненадолго заинтересовал меня, после того как десять лет назад я бросила Лондэна. Орешек служил в Хроностраже. Он отправился на задание в Тьюксбери и не вернулся. Мне позвонил его начальник и объяснил, что парню пришлось задержаться. Я поняла так, что у него завелась другая девушка. Какое-то время было больно, но Филберта я не любила. Я знала это твердо, поскольку уже любила раньше – Лондэна. Если хоть раз был влюблен, то узнаешь любовь с первого раза, как картину Тернера или западный берег Ирландии.

– Значит, вы его отец?

Орешек направился в кухню, но я не собиралась его отпускать:

– Как он? Где сейчас живет?

Старик возился с чайником.

– Мне трудно говорить о Филберте, – сказал он наконец, промокая угол рта носовым платком. – Это было так давно!

– Он умер? – спросила я.

– О нет, – прошептал старик. – Он жив. Я думал, вам сказали, что ему пришлось задержаться?

– Сказали. Я просто решила, что он встретил другую.

– Нам казалось, вы должны сообразить. Ваш отец состоял – или состоит, я полагаю, – в Хроностраже, и мы прибегли к обычному… как бы это… эвфемизму.

Он многозначительно посмотрел на меня. Ясные голубые глаза сверкали сквозь густые ресницы. Мое сердце гулко колотилось.

– О чем вы говорите? – растерянно спросила я.

Старик собирался сказать что-то еще, но вместо этого погрузился в молчание, постоял немного и пошаркал в гостиную надписывать наклейки на видеокассетах. Тут явно крылось нечто более сложное, чем девушка в Тьюксбери, но время было на моей стороне. С расспросами можно не торопиться.

А пока что стоило осмотреть комнату. Стол на козлах у сырой стены был заставлен оборудованием для слежки. Катушечный магнитофон «Ревокс» соседствовал с микшером, который выводил все семь «жучков» и телефонную линию на восемь различных звуковых дорожек. Фотоаппарат с мощным телеобъективом, рядом видеокамера, ведущая низкоскоростную запись на десятичасовую кассету.

Тэмворт все-таки оглянулся:

– Привет, Четверг. Подойдите и гляньте.

Я посмотрела в бинокль. В квартире напротив, менее чем в тридцати ярдах отсюда, я увидела хорошо одетого мужчину лет пятидесяти с худым задумчивым лицом. Мне показалось, что он разговаривает по телефону.

– Это не он.

Тэмворт улыбнулся:

– Знаю. Это его брат, Стикс. Мы узнали о нем нынче утром. ТИПА-14 собиралось его брать, но наш человек – рыбка куда крупнее. Я позвонил в ТИПА-1, и они вмешались, решив дело в нашу пользу. Теперь Стикс наш подопечный. Послушайте-ка.

Он передал мне наушники, и я снова посмотрела в бинокль. Брат Аида сидел за большим ореховым столом и листал справочник «Продажа автомобилей. Лондон и окрестности». Пока я наблюдала, он нашел нужную страницу и набрал номер.

– Алло? – сказал Стикс в трубку.

– Алло? – ответил голос женщины средних лет на том конце провода.

– У вас есть на продажу «шевроле» семьдесят шестого года?

– Он покупает машину? – спросила я у Тэмворта.

– Не отвлекайтесь. Это происходит каждую неделю в одно и то же время. Как часы.

– У нее всего восемьдесят две тысячи миль пробега, – говорила дама, – работает хорошо. Налоги выплачены до конца года.

– Звучит просто замечательно, – ответил Стикс. – Я хотел бы заплатить наличными. Не придержите ее для меня? Я подъеду примерно через час. Вы ведь в Клепхеме находитесь, правильно?

Женщина согласилась подождать и продиктовала адрес, который Стикс даже не удосужился записать. Он подтвердил свою заинтересованность, повесил трубку, тут же набрал новый номер и стал расспрашивать про совершенно другую машину, в Хаунслоу. Я сняла наушники и включила динамик, чтобы мы оба могли слушать хрипловатый гнусавый голос Стикса.

– И сколько времени он будет этим заниматься?

– По отчетам Четырнадцатого – пока не надоест. Часов шесть-восемь. Он не один такой. Любой, кто занимается продажей машины, рано или поздно сталкивается с телефонным мерзавцем вроде Стикса, хотя бы раз. Вот, возьмите, это для вас.

Он протянул мне коробку с патронами, снаряженными высокоскоростными пулями с мягкими головками, предназначенными для того, чтобы наносить максимальные повреждения.

– Это на кого? На быка, что ли?

Тэмворт даже не улыбнулся.

– Четверг, мы имеем дело с чем-то принципиально отличным от всего, что вам известно. Молитесь Богу, чтобы вам никогда не пришлось пустить их в ход, но если придется – стреляйте не раздумывая. Наш клиент не дает второго шанса.

Я вынула обойму из своего автоматического пистолета и заменила патроны в ней, а затем и в запасной. Последним в обойме я использовала стандартный патрон – на случай, если ТИПА-1 взбредет в голову провести внеочередную проверку. А в квартире напротив Стикс уже звонил по следующему номеру, в Руислип.

– Алло? – ответил несчастный автомобилевладелец на том конце провода.

– Я видел ваше объявление о продаже «форда-гранады» в сегодняшнем выпуске, – продолжал Стикс. – Он еще не продан?

Стикс вытребовал адрес владельца, пообещал приехать минут через десять, положил трубку и ликующе потер руки, по-детски хихикая. Затем зачеркнул объявление и принялся названивать дальше.

– У него даже нет прав на вождение, – сказал Тэмворт через всю комнату. – Он проводит время, воруя шариковые ручки, подстраивая поломки электроприборов до истечения срока гарантии и царапая диски в музыкальных магазинах.

– Прямо как дитя малое.

– Я бы сказал, – ответил Тэмворт, – что он одержим злом. Но до брата ему далеко.

– И какая же связь между Стиксом и похищением рукописи «Чезлвита»?

– Мы подозреваем, что рукопись у него. Согласно отчетам ТИПА-14 он принес домой какой-то сверток вечером того дня, когда был ограблен Гэдсхилл. Я первый соглашусь, что мы стреляем наугад, но это лучшее указание на его близкое присутствие за последние три года. Примерно тогда он засветился после своей смерти.

– Он уже потребовал выкуп за рукопись? – спросила я.

– Нет, но еще рано. Процесс может оказаться не таким простым, как хотелось бы. Наш клиент имеет ай-кью сто восемьдесят, так что просто вымогать деньги для него – слишком скучно.

Орешек вошел в комнату, сел, чуть дрожащими руками взял бинокль, надел наушники и отключил динамик. Тэмворт взял ключи и протянул мне книгу.

– Я должен встретиться с моим коллегой из ТИПА-4. Вернусь где-то через час. Если что стрясется, кидайте на пейджер. Мой номер – «перезвонить» и единица. Устанете – почитайте.

Я посмотрела на книгу. Это была «Джен Эйр» Шарлотты Бронте в красном кожаном переплете.

– Кто вам сказал? – резко спросила я.

– О чем сказал? – ответил Тэмворт с искренним удивлением.

– Просто… я часто читала эту книгу. Когда была моложе. Я очень хорошо ее знаю.

– Вам нравится финал?

Я немного подумала. Вконец испорченная кульминация романа была результатом горького разочарования Бронте в своих близких. Практически все соглашались с тем, что, если бы Джен вернулась в Торнфильд-холл и вышла замуж за Рочестера, книга стала бы намного лучше.

– Никому не нравится финал, Тэмворт. Но книга великолепна, невзирая на концовку.

– Тогда перечитать ее еще раз будет особенно полезно, не так ли?

В дверь постучали. Тэмворт открыл, и вошел мужчина, голова которого плавно переходила в плечи, минуя шею.

– Минута в минуту! – сказал Тэмворт, глядя на часы. – Четверг Нонетот, это Колымагги. Он здесь временно, пока я не пришлю замену.

Улыбнулся и был таков.

Мы с Колымагги пожали друг другу руки. Он улыбнулся, хотя нынешнее задание ему явно не слишком-то нравилось. Сказал, что рад знакомству, затем подсел к Орешеку и заговорил о результатах скачек.

Я побарабанила пальцами по обложке «Джен Эйр», которую оставил мне Тэмворт, и сунула книгу в нагрудный карман. Собрала кофейные чашки и отнесла их на кухню, к потрескавшейся эмалированной раковине. В дверях появился Колымагги.

– Тэмворт сказал, что вы – литтектив.

– Тэмворт правильно сказал.

– Я тоже хотел быть литтективом.

– Да? – ответила я, пытаясь найти в холодильнике хоть что-нибудь купленное позже, чем год назад.

– Да. Но мне сказали: знаешь, парень, прочитай сначала парочку книжек.

– Это помогает.

В дверь постучали, и Колымагги инстинктивно схватился за пистолет. Он был куда более настороже, чем казалось.

– Спокойно, Колымагги. Я открою.

Он подошел со мной к дверям и снял пистолет с предохранителя. Мы обменялись короткими понимающими взглядами.

– Кто там? – спросила я, не открывая двери.

– Здравствуйте! – послышался ответ. – Меня зовут Эдмунд Капиллари. Вы никогда не задавались вопросом, действительно ли именно Шекспир написал все эти чудесные пьесы?

Мы облегченно вздохнули, и Колымагги снова поставил пистолет на предохранитель, выругавшись себе под нос:

– Чертовы бэконианцы!

– Спокойно, – ответила я, – законов он не нарушает.

– А жаль.

– Тсс.

Я отворила дверь, не снимая цепочки, и увидела маленького человечка в мешковатом вельветовом пиджаке. Вежливо, с нервной улыбкой, приподняв шляпу, он держал перед собой удостоверение с загнутыми уголками. Бэконианцы были чокнутыми, но по большей части совершенно безобидными. Их жизненной целью было доказать, что величайшие пьесы, написанные на английском языке, принадлежат перу Фрэнсиса Бэкона, а не Уилла Шекспира. Бэкон, согласно их вере, не получил заслуженного признания, и теперь они без устали восстанавливали справедливость.

– Здравствуйте! – радостно поздоровался бэконианец. – Могу ли отнять у вас немного времени?

Я медленно отчеканила:

– Чтобы вам удалось заставить меня поверить в то, что юрист мог написать «Сон в летнюю ночь», я должна быть намного ненормальнее, чем кажусь.

Но отшить бэконианца с маху не получилось. Он явно любил спорить и не смущался слабостью своих аргументов. Наверное, по жизни он работал страховым агентом.

– Но не настолько ненормальной, чтобы предположить, будто бы школяр из Уорвикшира почти без образования мог написать произведения, вошедшие в вечность!

– Нет никаких свидетельств тому, что у него не было формального образования, – спокойно возразила я, вдруг ощутив удовольствие от ситуации. Колымагги намекал, чтобы я отделалась от гостя, но я проигнорировала его жестикуляцию.

– Согласен, – ответил бэконианец, – однако я утверждаю, что Шекспир в Стрэтфорде и Шекспир в Лондоне – разные люди.

Интересный подход. Эдмунд Капиллари воспользовался паузой и бросился в атаку. Он на автопилоте затараторил заранее отрепетированную речь:

– Стрэтфордский Шекспир был богатым зерноторговцем и покупал дома, тогда как лондонского Шекспира преследовали кредиторы за мелкие долги. В тысяча шестисотом году кредиторы проследили его аж до Суссекса, но почему они не трогали его в Стрэтфорде?

– Понятия не имею. Он был на коне!

– Никто в Стрэтфорде не подозревал о его литературных успехах. Никто не видел, чтобы он хотя бы раз в жизни купил книгу, написал письмо или сделал что-нибудь кроме как торговал – мешки с зерном, мешки с солодом, одни сплошные мешки!

Человечек прямо лучился от сознания собственного триумфа.

– Ну а Бэкон-то тут при чем? – спросила я.

– Фрэнсис Бэкон был елизаветинским писателем, которого семья заставила стать юристом и политиком. Поскольку связь с таким низменным делом, как театр, осуждалась, Бэкону пришлось прикрываться личиной бедного актера Шекспира, а историки ошибочно связали двух Шекспиров, чтобы придать значимость истории, которая в противном случае имела бы под собой мало оснований.

– А доказательства?

– Холл и Марстон, оба сатирики елизаветинского времени, были твердо уверены в том, что именно Бэкон – истинный автор «Венеры и Адониса» и «Обесчещенной Лукреции». У меня с собой есть памфлет, который глубже раскрывает этот вопрос. Множество новых подробностей вы можете узнать на наших ежемесячных заседаниях. Обычно мы собираемся в ратуше, но на прошлой неделе радикальное крыло «Новых марловианцев» забросало нас зажигательными бомбами. Так что я не знаю, где состоится заседание на будущей неделе. Однако если вы оставите мне имя и телефон, мы сможем связаться.

Лицо его стало серьезным и довольным – он был уверен, что поймал меня. Я решила выложить козырную карту:

– А как же завещание?

– Завещание? – занервничал Капиллари. Он явно надеялся, что я о нем не упомяну.

– Да, – продолжала я. – Если Шекспиров и правда было двое, то почему тогда стрэтфордский Шекспир упомянул в завещании коллег по театру лондонского Шекспира – Конделла, Хеминга и Бербеджа?

Бэконианец поник.

– Я надеялся, что вы не спросите, – вздохнул он. – Я напрасно потратил время, да?

– Боюсь, что да.

Он что-то пробормотал себе под нос и пошел прочь. Задвигая щеколду, я слышала, как он стучит в соседнюю дверь. Может, там ему повезет больше.

– А что вообще тут делает литтектив, Нонетот? – спросил меня Колымагги, когда мы вернулись на кухню.

– Я здесь, – медленно ответила я, – потому что знаю клиента в лицо. Я не постоянный сотрудник. Как только я ткну в него пальцем, Тэмворт вернет меня на место.

Я вылила в раковину свернувшееся молоко и вымыла посуду.

– Может, это и слава богу.

– Мне так не кажется.

– А вы? Как вы связались с Тэмвортом?

– Я обычно по антитеррористическим операциям работаю. ТИПА-9. Но у Тэмворта проблемы с набором персонала. А он меня спас от удара сабли. Я ему жизнью обязан.

Он опустил взгляд и несколько мгновений теребил кончик галстука. Я тщательно осмотрела шкафчик в поисках посудного полотенца, наткнулась на какую-то мерзость и быстро захлопнула дверцу.

Колымагги достал бумажник и показал снимок слюнявого младенца, ничем не отличающегося от всех остальных слюнявых младенцев.

– Я теперь женат, так что Тэмворт знает, что я не могу остаться. Все в жизни меняется, вы же знаете.

– Симпатичный малыш.

– Спасибо. – Он убрал снимок. – Вы замужем?

– Нет. И не пыталась, – ответила я, наполняя чайник.

Колымагги кивнул и вытащил из кармана номер «Быстрой лошади»

– Вы никогда не играли на скачках? Я тут сделал необычную ставку на Малабара.

– Нет. Извините.

Колымагги кивнул. Разговор заглох.

Через несколько минут я сварила кофе. Орешек и Колымагги обсуждали результат Челтенхэмских скачек на золотой кубок.

– Значит, вы знаете, как он выглядит, мисс Нонетот? – спросил дряхлый Орешек, не отрываясь от окуляров.

– Он читал у нас лекции, когда я училась в колледже. Правда, описать его трудновато.

– Среднего телосложения?

– Когда я в последний раз его видела, да.

– Высокий?

– По меньшей мере шесть футов шесть дюймов.

– Черные волосы зачесаны назад, седина на висках?

Мы с Колымагги переглянулись.

– Да-а…

– Похоже, он здесь, Четверг.

Я переключила звук с наушников на динамик.

– Ахерон!!! – послышался голос Стикса. – Братик, дорогой, какой невероятный сюрприз!

Посмотрев в бинокль, я увидела Ахерона в квартире Стикса. Он был одет в широкий серый пыльник и выглядел точно таким же, каким я запомнила его много лет назад. Он не постарел ни на день. Я невольно содрогнулась.

– Черт! – прошептала я.

Орешек уже звонил на пейджер Тэмворту.

– Комары кусают голубого козла, – прошептал он в трубку – Спасибо. Повторите, пожалуйста, и отошлите сообщение дважды.

Мое сердце забилось быстрее. Ахерон, возможно, не собирается задерживаться… Передо мной замаячил шанс выбраться из литтективов. Если я возьму Аида, не заметить этого просто не посмеют.

– Я иду туда, – почти небрежно сказала я.

– Что?!

– Вы слышали. Оставайтесь здесь и вызовите вооруженное подкрепление из Четырнадцатого. Только пусть обойдутся без шума. Скажите, что мы внутри, и пусть окружат здание. Подозреваемый может быть вооружен и крайне опасен. Понятно?

Орешек улыбнулся – мне так нравилась эта улыбка в его сыне – и потянулся к телефону. Я повернулась к Колымагги:

– Вы со мной?

Колымагги немного побледнел.

– Я… я… с вами, – немного дрожащим голосом ответил он.

Я распахнула дверь и побежала вниз по лестнице, в вестибюль.

– Нонетот!

Это был Колымагги. Он не двигался. Его била дрожь.

– В чем дело?

– Я.. я… не могу, – заявил он, распуская узел галстука, и принялся растирать шею. – У меня ребенок! Вы не знаете, на что он способен! Я игрок, Нонетот. Я люблю неравные шансы. Но если мы попытаемся взять его вдвоем, мы покойники. Умоляю, подождите ребят из Четырнадцатого!

– Он может уйти задолго до их прибытия. Нам надо всего лишь задержать его.

Колымагги закусил губу. Он был перепутан насмерть. Дерганно покачал головой и быстро попятился, не сказав больше ни слова. Это, по меньшей мере, нервировало. Я хотела заорать на него, но вспомнила слюнявого младенца на снимке. Вытащила свой пистолет, толкнула дверь и неторопливо пошла через дорогу к противоположному дому. И тут подъехал Тэмворт. Вид у него был не слишком довольный.

– Какого черта вы тут делаете?

– Преследую подозреваемого.

– Нет, не преследуете. Где Колымагги?

– На пути домой.

– Не стану его осуждать. ТИПА-14 вызвали?

Я кивнула. Он помолчал, посмотрел на темное здание, потом на меня.

– О черт! Ладно, держитесь у меня за спиной и настороже. Сначала стреляйте, потом спрашивайте. Ниже Восьмого…

– …выше закона, – закончила я. – Я помню.

– Хорошо.

Тэмворт взвел пистолет, и мы осторожно вошли в вестибюль перестроенного склада. Квартира Стикса находилась на восьмом этаже. Мы надеялись, что внезапность будет на нашей стороне.

5. БЕЙ СВОИХ, ЧТОБ ЧУЖИЕ БОЯЛИСЬ

…Возможно, и хорошо, что она пролежала без сознания четыре недели. Она пропустила все принятые меры, отчеты ТИПА-1, взаимные обвинения, похороны Орешека и Тэмворта. Все прошло мимо нее… кроме вины. Вина настигла ее, когда она очнулась…

Мильон де Роз. Четверг Нонетот. Биография

Я попыталась сфокусировать взгляд на трубке лампы у себя над головой. Что-то случилось, я знала это, но тот вечер, когда мы с Тэмвортом попытались взять Ахерона Аида, стерся из моей памяти. По крайней мере, на данный момент. Я нахмурилась: в моем сознании мелькали лишь обрывочные картинки. Я вспомнила, как трижды стреляла в маленькую старушку, а затем поспешно спускалась по ржавой пожарной лестнице. Я смутно помнила, как стреляла в собственную машину, а потом получила пулю в руку… Посмотрела на руку – она и правда была туго перевязана белым бинтом. Затем вспомнила, что в меня попали еще раз – в грудь. Я пару раз глубоко вдохнула и выдохнула – и с облегчением поняла, что не слышу хрипов. В комнате была сиделка, которая сказала мне несколько слов – я не разобрала их – и улыбнулась. Это показалось мне странным, и я снова погрузилась в милосердное беспамятство.

Когда я очнулась в следующий раз, был вечер и в помещении, кажется, стало холоднее. В большой больничной палате на семь коек – никого, кроме меня. Сквозь стеклянную дверь я разглядела вооруженного полицейского. У входа кучей навалены цветы и открытки. Я лежала в постели, а из подсознания всплывала стертая память. Я пыталась сопротивляться изо всех сил, но это было все равно что останавливать реку. Все случившееся в тот вечер разом обрушилось на меня. И я заплакала.

Через неделю я достаточно окрепла, чтобы встать с постели. Пейдж и Босуэлл оба старались меня поддержать, и даже моя мать предприняла долгую поездку из Суиндона, чтобы навестить меня. Она сказала, что все же покрасила спальню в розово-лиловый, папе страшно не понравилось, и это я во всем виновата, нечего было такое предлагать. Не думаю, что имело смысл пускаться в объяснения. Я была рада любому сочувствию, конечно же, но разум мой блуждал где-то очень далеко. Мы потерпели чудовищное поражение, и кто-то должен за это ответить. Я единственная выжила в тот страшный вечер, так что я была самым подходящим кандидатом в козлы отпущения, просто вне конкуренции.

Мою небольшую палату в госпитале предназначали и для следствия; именно сюда пришел ко мне прежний руководитель подразделения Тэмворта по фамилии Скользом, которого я никогда прежде не встречала. Похоже, у него начисто отсутствовали чувство юмора и душевная теплота. Он принес с собой двухкассетник и привел нескольких старших агентов ТИПА-1. Они отказались назвать себя. Я неторопливо и добровольно согласилась дать показания, без эмоций и как можно более точно. О странных способностях Ахерона подозревали и раньше, но даже сейчас Скользом верил в них с трудом.

– У меня есть разработки Тэмворта по Аиду, мисс Нонетот, – сказал он, – и его заметки оставляют странное впечатление. Тэмворт был слегка не в себе. ТИПА-5 принадлежал ему, и только ему. Аид стал для него скорее навязчивой идеей, чем работой. Наши предварительные выводы гласят, что он пренебрегал генеральной линией Сети. Вопреки общественному мнению, мы подотчетны Парламенту, хотя и на очень секретных основаниях.

Он немного помолчал, затем сверился со своими записями. Посмотрел на меня и включил магнитофон. Назвал дату, свое и мое имя, для остальных назвал только номера. Сделав это, пододвинул стул и сел.

– Итак, что произошло?

Я немного помолчала и начала рассказывать историю моего сотрудничества с Тэмвортом вплоть до бегства Колымагги.

– Ну, хоть у кого-то здравого смысла хватило, – пробормотал один из агентов ТИПА-1.

Я пропустила его замечание мимо ушей.

– Мы с Тэмвортом вошли в вестибюль дома Стикса, – сказала я – Стали подниматься по лестнице. Дойдя до седьмого этажа, услышали выстрел. Мы остановились и прислушались. Стояла полная тишина. Тэмворт решил, что нас засекли.

– Вас действительно засекли, – сообщил Скользом. – Расшифровав запись на пленке, мы узнали, что Орешек произнес имя Аида вслух. Тот услышал и сразу же отреагировал: обвинил Стикса в предательстве, забрал сверток и убил брата. Так что ваше внезапное появление вовсе не было для него внезапным. Он знал, что вы оба там.

Я глотнула воды. Знай мы об этом, отступили бы? Сомневаюсь.

– Кто шел первым?

– Тэмворт. Мы медленно прошли один пролет винтовой лестницы и заглянули на площадку восьмого этажа. Она была пуста, если не считать маленькой старушки, которая стояла лицом к двери лифта и сердито ругалась себе под нос. Мы с Тэмвортом подошли к открытой двери квартиры Стикса и заглянули внутрь. Стикс лежал на полу, и мы быстро обыскали квартирку.

– Мы видели это на пленке камеры слежения, – сказал один из безымянных агентов. – Вы хорошо провели обыск.

– А Аида вы на пленке видели?

Агент закашлялся. Им было трудно принять на веру отчет Тэмворта, но видеозапись не допускала двусмысленных толкований. Ничего похожего на Аида на ней не было – только его голос.

– Нет, – сказал он наконец. – Нет, не видели.

– Тэмворт выругался и вернулся в коридор, – продолжала я – Сразу после этого я услышала второй выстрел.

Я замолкла, тщательно вспоминая случившееся и не вполне понимая, что я тогда видела и слышала. Я помнила, как у меня замерло сердце, как все стало кристально ясным. Я не ощущала паники, только всепоглощающее желание покончить с этим делом. Я видела, как умирал Тэмворт, но никаких чувств не испытывала. Чувствам следовало вернуться позже.

– Мисс Нонетот? – оторвал меня от раздумий Скользом.

– Что? Извините. Тэмворт был ранен. Я подошла осмотреть его, но с первого взгляда было ясно, что рана смертельна. Я предположила, что Аид все еще на лестничной площадке, собралась с духом и выглянула.

– И что вы увидели?

– Я увидела маленькую старушку, стоявшую у лифта. Я не слышала, чтобы кто-то бежал вниз по лестнице, так что оставалось предположить, что Аид на крыше. Я снова осмотрелась. Старушке надоело ждать, и она прошла мимо меня к лестнице, по дороге наступив в лужу воды. Поцокала языком, увидев тело Тэмворта. Я снова окинула взглядом площадку и посмотрела на лестничный колодец, ведущий наверх. Я медленно направилась к лестнице на крышу, и тут в мою душу закралось сомнение. Я обернулась к старушке, которая начала спускаться, что-то ворча насчет того, как редко ходят трамваи. Мое внимание привлекли мокрые отпечатки ее следов. Хотя ступни у нее были маленькие, следы оставались как от большого мужского ботинка. Других доказательств мне не требовалось. Это Правило номер два: Ахерон способен лгать в мыслях, поступках, жестах и внешности. Впервые в жизни я начала стрелять, потому что пришла в ярость.

Все молчали, и я продолжила.

– Насколько я видела, по меньшей мере три из четырех выстрелов попали в эту неуклюжую фигуру. Старушка – точнее, то, что я видела как старушку, – упала вне поля моего зрения, и я осторожно подошла к лестнице. По ступеням рассыпалось всякое барахло, хозяйственная сумка на колесиках валялась на лестничной площадке внизу. Рядом какая-то бакалея, раскатилось несколько банок с кошачьими консервами.

– Стало быть, вы попали в нее?

– Вне сомнения.

Скользом вытащил из кармана маленький пакетик для вещдоков и показал мне. Внутри были три мои пули, расплющенные так, словно попали в танк.

Когда Скользом снова заговорил, в голосе его явственно прорезалось недоверие.

– Вы хотите сказать, что Ахерон скрывался под личиной старушки?

– Да, сэр, – ответила я, глядя прямо перед собой.

– И как он умудрился это сделать?

– Не знаю, сэр.

– Как мужчина ростом в шесть футов мог натянуть на себя одежду маленькой старушки?

– Я не думаю, что он сделал это физически. Он просто проецировал то, что заставил меня увидеть.

– Бред.

– Есть слишком много такого, чего мы об Аиде не знаем.

– С этим я согласен. Старушку звали миссис Гримсволд. Мы нашли ее в каминной трубе квартиры Стикса. Ее с трудом вытащили трое мужчин.

Скользом немного подумал и позволил одному из агентов задать мне вопрос.

– Мне хотелось бы узнать, почему у вас обоих были патроны со специальными пулями, – сказал агент, глядя не на меня, а на стену. Он был низеньким и смуглым, и у него дергался левый глаз, что меня раздражало. – Деформируемые полые головки, усиленное поражающее действие. Вы на кого собрались? На бизона?

Я глубоко вздохнула.

– В семьдесят седьмом году в Аида стреляли шесть раз, не нанеся ему никакого вреда, сэр. Для этой операции Тэмворт дал нам более мощное вооружение. Он сказал, что сделал это с одобрения ТИПА-1.

– Никакого одобрения не было. Если информация попадет в газеты, это дорого нам обойдется. У ТИПА-Сети плохие отношения с прессой, мисс Нонетот. «Крот» спит и видит, как бы внедрить к нам своего журналиста. В нынешней обстановке, когда все требуют подотчетности, политики давят на нас все сильнее и сильнее. Оружие повышенной летальности! Черт, даже Особая кавалерия не использовала такого против русских!

– Так я ему и сказала, – возразила я. – Но, посмотрев вот на это, – я встряхнула пакетик со сплющенными пулями, – думаю, что Тэмворт еще слишком осторожничал. Надо было брать бронебойные.

– И не думайте об этом.

Тут разговор прервался. Скользом и остальные удалились в соседнюю комнату, чтобы обсудить наш разговор, пока медсестра делает мне перевязку. Мне повезло: заражения не было. Когда они вернулись, чтобы возобновить допрос, я думала об Орешеке.

– Когда я осторожно спустилась по лестнице, я решила, что Ахерон теперь безоружен, – продолжала я. – Рядом с банкой порошка для заварного крема лежала «беретта». Не было видно ни Ахерона, ни старушки. На площадке пятого этажа я нашла выбитую с огромной силой дверь – она была сорвана с петель, засов выворочен. Я быстро опросила жильцов, но они оба просто помирали со смеху – насколько я поняла, Ахерон рассказал им анекдот про трех муравьедов в пабе. Никакого толку я от них не добилась.

Один из агентов медленно покачал головой.

– В чем дело? – разозлилась я.

– Они оба не помнят ни вас, ни Аида. Они только помнят, что дверь почему-то вылетела. Что вы на это скажете?

Я немного подумала.

– Ничего. Возможно, он умеет контролировать слабые умы. Нам до сих пор почти ничего не известно о его способностях.

– Хммм, – задумчиво протянул один из агентов. – Честно говоря, парочка и правда пыталась рассказать нам анекдот про муравьедов. Это нас озадачило.

– Он был смешной, да?

– Вовсе нет. Но они, кажется, считали, что очень смешной.

Я начала закипать. Мне не нравился этот допрос. И все же я собралась с мыслями и продолжила, убеждая себя, что чем скорее все это кончится, тем лучше.

Я внимательно осмотрела квартиру и обнаружила в спальне открытое окно. Оно выходило на пожарную лестницу. Выглянув наружу, четырьмя этажами ниже я увидела Ахерона, бегущего по ржавым ступеням. Я поняла, что не смогу перехватить его. Вдруг я увидела Орешека. Он выскочил из-за припаркованной машины и направил револьвер на Аида, который только что спрыгнул на землю. Тогда я не понимала, почему он пришел.

– А теперь знаете?

Сердце у меня опустилось.

– Он был там из-за меня.

На глаза навернулись слезы, и я попыталась задавить их. Чтоб мне провалиться, я не стану реветь как ребенок перед этой шайкой… Закашлявшись, я умело скрыла рыдание.

– Он был там, потому что понял, что натворил, – сказал Скользом. – Он произнес имя Аида вслух и подставил вас с Тэмвортом. Мы думаем, он пытался исправить ошибку. В свои восемьдесят девять лет он пытался справиться с человеком, который был намного сильнее, решительнее и умнее его. Отважный дурак. Вы слышали что-нибудь из их разговора?

– Сначала нет. Я спускалась по пожарной лестнице, когда услышала крик Орешека: «Полиция!» и «Ложись!» К тому времени, когда я добралась до третьего этажа, Аид убедил Орешека отдать оружие – и застрелил его. Я выстрелила дважды с того места, где находилась. Аид слегка пошатнулся, но тут же выпрямился и бросился к ближайшей машине – моей машине.

– И что было потом?

– Я спустилась до конца лестницы, спрыгнула на землю – неудачно, в какой-то мусор – и подвернула ногу. Подняв голову, я увидела, что Ахерон выбивает стекло и открывает машину. Чтобы включить зажигание и завести мотор, ему хватило пары секунд. Я знала, что улица заканчивается тупиком. Если Ахерон захочет уехать, то ему придется прорываться мимо меня. Я дохромала до середины дороги и стала ждать. Как только он тронулся, начала стрелять. Все мои выстрелы попали в цель. Две пули – в ветровое стекло, одна – в решетку радиатора. Машина продолжала ехать, я продолжала стрелять. Ветровое стекло и одна фара разлетелись вдребезги. Машина сбила бы меня, если бы продолжила движение, но мне было все равно. Операция провалилась. Ахерон убил Тэмворта и Орешека. Он убьет еще многих, если я не выложусь до конца. Последним выстрелом я прострелила шину переднего колеса, и Ахерон наконец потерял управление машиной. Машина врезалась в припаркованный «студебеккер», перевернулась, проехалась на крыше и остановилась в трех футах от меня. Немного покачалась, потом замерла. Вытекавшая из радиатора вода перемешивалась на мостовой с бензином.

Я выпила еще воды и посмотрела на лица собравшихся. Они ловили каждое мое слово, но самое тяжелое было впереди.

– Я перезарядила пистолет, рванула дверь со стороны водительского сиденья перевернутой машины. Я ожидала, что оттуда вывалится Аид, но он, не в первый раз за тот вечер, обманул мои ожидания. Машина была пуста.

– Вы видели, как он выпрыгнул?

– Нет. Я как раз думала об этом, когда услышала за спиной знакомый голос. Это был Колымагги. Он вернулся. «Где он?» – крикнул Колымагги. «Не знаю, – ответила я, заикаясь, и осмотрела машину сзади – Он был здесь!» – «Оставайся на месте! – крикнул Колымагги. – Я пойду посмотрю спереди.» Я обрадовалась, что мне отдают приказы и снимают с меня груз ответственности. Но когда Колымагги повернулся, я заметила, что он слегка мерцает, и поняла, в чем дело. Не колеблясь, я выстрелила в него трижды. Он упал замертво…

– Вы стреляли в оперативника?! – не поверил своим ушам агент ТИПА-1. – В спину?!

Я проигнорировала этот вопль.

– Конечно, это был не Колымагги. С мостовой поднялся Ахерон. Он потер спину там, куда я попала, и добродушно улыбнулся. «Не спортивно!» – улыбнулся он. «Мне не до спорта», – ответила я.

Один из офицеров ТИПА-1 перебил меня:

– Похоже, вы тут уложили кучу народа, и всех в спину, мисс Нонетот. В человека стреляют в упор высокоскоростной пулей – и он жив? Извините, но это невозможно!

– Но так было.

– Она лжет! – негодующе воскликнул он. – С меня хватит!

Скользом положил ему руку на плечо и заставил успокоиться.

– Продолжайте, мисс Нонетот.

Я повиновалась.

– Привет, Четверг, – сказал он.

– Привет, Ахерон, – ответила я. Он улыбнулся.

– Кровь Тэмворта стынет на цементе там, наверху, и виновата в этом ты. Отдай мне пистолет, и мы покончим со всем этим и разойдемся по домам.

Он протянул руку, и мне очень захотелось отдать ему оружие. Но я отвернулась, прежде чем он успел прибегнуть к более убедительным методам, – как в те времена, когда он был лектором, а я студенткой. Видимо, Тэмворт подозревал, что мне хватит сил сопротивляться, – может, еще и поэтому взял меня в команду. Не знаю. Аид понял, что я не поддалась и сказал совершенно искренне.

– Мы давно не виделись. Лет пятнадцать?

– С лета шестьдесят девятого, – мрачно ответила я. У меня не было времени на игрушки.

– Шестьдесят девятого? – ответил он, на мгновение задумавшись. – Значит, шестнадцать лет. Я припоминаю, мы с тобой очень дружили.

– Вы были блестящим преподавателем, Ахерон. Я не встречала ума, равного вашему. Как же вы докатились до такого?

– То же могу сказать и о тебе, – улыбнулся в ответ Ахерон. – Ты была единственной моей студенткой, которую я мог назвать блестящей, и все же ты здесь, работаешь в организации, знаменитой своим занудством. Литтектив, ТИПА-лакей! Что тебя привело в ТИПА-5?

– Судьба.

Повисла пауза. Ахерон улыбнулся.

– Ты всегда мне нравилась, Четверг. Ты перевернула мою жизнь. Как мы все знаем, нет ничего более соблазнительного, чем сопротивление. Я часто думал, что будет, если мы снова встретимся. Моя блестящая ученица, моя протеже. Мы ведь были почти любовниками.

– Я никогда не была вашей протеже, Аид.

Он снова улыбнулся.

– Ты никогда не хотела новую машину? – внезапно спросил он.

Конечно, хотела. Я так ему и сказала.

– А большой дом? Два больших дома? С парком. И картинами Рембрандта.

Я поняла, к чему он клонит.

– Если вы хотите меня купить, Ахерон, то вы должны выбирать верную валюту.

Он помрачнел.

– А ты сильная, – сказал он – Жадность одолевает почти всех.

Я разозлилась.

– Зачем вам рукопись «Чезлвита», Ахерон? На продажу?

– Украсть и продать? Какая пошлость! – фыркнул он. – Мне жаль твоих друзей. От разрывных пуль столько брызг, правда?

Мы стояли лицом к лицу. Скоро должны были подоспеть парни из Четырнадцатого.

– На землю, – приказала я. – Или, клянусь, буду стрелять.

Внезапно Аид превратился как бы в размытое пятно. Послышался резкий треск, что-то ударило меня в плечо. Потом пришло ощущение тепла, и я с каким-то отстраненным любопытством отметила, что в меня попала пуля.

– Хорошая попытка, Четверг. А как насчет другой руки?

Оказывается, я тоже машинально выстрелила в него. С этим он меня и поздравлял. Я понимала, что у меня не более тридцати секунд до того, как я начну терять сознание от потери крови. Я перебросила пистолет в левую руку и снова прицелилась. Ахерон одобрительно улыбнулся. Он продолжил бы свою жестокую игру, если бы вдали не завыли полицейские сирены. Ему пришлось поторапливаться. Он выстрелил мне в грудь и ушел, оставив меня умирать.

Агенты ТИПА-1 тихонько ерзали и переглядывались, слушая мой рассказ. Мне было плевать, верят они мне или нет. Аид оставил меня умирать, но мой срок еще не пришел. «Джен Эйр», которую отдал мне Тэмворт, спасла мне жизнь. Я сунула ее в нагрудный карман, и мягкая пуля разнесла книгу, но не прошла в тело. Я получила перелом ребер, контузию легкого и гематому, от которых можно было сдохнуть – но я выжила. Удача или рок, думайте что хотите.

– Все? – спросил Скользом.

Я кивнула.

– Все.

Конечно, это было не все, но остальное их уже не касалось. Я не рассказала, как Аид воспользовался смертью Филберта Орешека, чтобы эмоционально сломать меня. Этим он и спровоцировал меня на первый выстрел.

– Это почти все, что мы хотели узнать, мисс Нонетот, – сказал Скользом. – Можете вернуться в ТИПА-27, как только поправитесь. Хочу напомнить вам, что вы связаны обязательством хранить молчание – вы дали подписку. Неверное слово может иметь для вас очень болезненные последствия. Вы не хотите ничего добавить?

Я глубоко вздохнула.

– Я понимаю, что многое из моего рассказа кажется невероятным, но это правда. Я первый свидетель, который видел Аида и остался в живых. Кто бы ни преследовал его потом, он должен знать, на что способен этот человек.

Скользом откинулся на спинку кресла. Он покосился на мужчину с нервным тиком, тот кивнул в знак разрешения.

– Пустой разговор, мисс Нонетот.

– То есть?

– Аид мертв. ТИПА-14 не безнадежны, несмотря на чрезмерную склонность палить где попало. Его преследовали до автострады М-4, где он разбился вместе с машиной на перекрестке двенадцать. Машина перелетела через дамбу и взорвалась. Мы не хотели вам рассказывать, пока не выслушаем ваши показания.

Новость поразила меня в самое сердце. Месть была главным чувством, которое последние две недели помогало мне выжить. Без жгучего желания увидеть, как покарают Аида, я, возможно, отдала бы концы. Но без Ахерона вся моя исповедь оставалась бездоказательной. Я и не ждала, что они поверят каждому моему слову, но я надеялась, что буду отомщена, когда до него доберется кто-нибудь другой.

– Извините? – невпопад спросила я.

– Я сказал, что Аид погиб.

Я выпалила:

– Нет!

Скользом решил, что моя реакция – последствие травматического шока.

– С этим трудно смириться, но – да. Сгорел до неузнаваемости. Пришлось опознавать его по карточке стоматолога. У него все еще был при себе револьвер Орешека.

– А рукопись «Чезлвита»?

– Ни следа. Думаем, тоже сгорела.

Я уставилась в пол. Вся операция пошла прахом.

– Мисс Нонетот, – сказал Скользом, поднимаясь, и положил руку мне на плечо, – вам будет приятно услышать, что вся эта информация не разойдется по Сети дальше ТИПА-8. Можете вернуться в свой отдел с незапятнанным личным делом. Вы наделали ошибок, но никто из нас не знает, как все обернулось бы при ином стечении обстоятельств. Что до нас, то мы больше не встретимся.

Он отключил магнитофон, пожелал мне выздоровления и вышел. Остальные последовали за ним, но человек с тиком задержался. Он подождал, пока его коллеги уйдут подальше, и прошипел.

– Мне кажется, что вы просто все наврали, мисс Нонетот. Мы не можем себе позволить терять таких людей, как Филип Тэмворт.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что сказали мне его имя.

Он хотел было что-то добавить, но передумал и убрался к черту.

Я встала из-за стола, вышла из импровизированной комнаты для допросов и подошла к окну. Снаружи было тепло и солнечно, деревья раскачивались под легким ветром. Казалось, в мире нет места таким, как Аид. Я позволила себе вернуться к воспоминаниям о том вечере. О том, о чем я сейчас умолчала. Об Орешеке. Ахерон сказал тогда кое-что еще. Он показал пальцем на старое, усталое тело Орешека и сказал.

– Филберт просил передать тебе, что ему очень жаль.

– Это отец Филберта, – поправила я его.

– Нет, – хихикнул он. – Это Филберт.

Я снова посмотрела на Орешека. Он лежал на спине с открытыми глазами, сходство было несомненным, несмотря на шестьдесят лет разницы в возрасте.

– О господи, нет! Филберт! Это был он?

Ахерон казался страшно довольным.

– «Задержался» – это термин Хроностражи для агрегации времени, Четверг. Я удивлен, что ты этого не знаешь. Он застрял вне «здесь и сейчас». И меньше чем за минуту на него обрушилось сразу шестьдесят лет. Неудивительно, что он не хотел, чтобы ты его увидела.

Значит, никакой девушки в Тьюксбери не было. Я слышала от отца о временных расширениях и темпоральной нестабильности. В мире События, Конуса и Горизонта Филберту Орешеку пришлось задержаться. И трагедия была в том, что он не мог мне об этом сказать. Именно в тот момент я и потеряла голову, а Ахерон воспользовался этим и выстрелил. Все получилось так, как он и планировал.

Я медленно вернулась в комнату и села на постель, совершенно подавленная. Когда никого рядом не было, слезы легко набегали на глаза. Минут пять я плакала от души, почувствовала себя намного лучше, шумно высморкалась и рассеянно включила телевизор. Попереключала каналы, потом наткнулась на «ЖАБ-ньюс». Конечно, опять говорили о Крыме.

– Новые известия из Крыма, – объявила дикторша. – Бюро Продвинутых вооружений корпорации «Голиаф» представляет последнее новшество в борьбе с русскими агрессорами. Корпорация надеется, что новая баллистическая плазменно-энергетическая винтовка – ее кодовое название «круть» – станет решающим оружием, которое переломит ход войны. Наш военный корреспондент Джеймс Мудакез сейчас покажет нам образец.

На экране крупным планом показали экзотическую винтовку, которую держал солдат в военной униформе.

– Это новая плазменная винтовка «круть», представленная сегодня корпорацией «Голиаф», – объявил Мудакез, держась от солдата на некотором отдалении. – Мы по понятным причинам не можем рассказать вам много, но мы покажем вам ее эффективность. Заряд концентрированной энергии используется для разрушения брони и уничтожения личного состава на расстоянии мили.

Я в ужасе смотрела, как солдат демонстрирует новое оружие. Незримый энергетический заряд разнес танк в клочья с силой десяти гаубиц. Артиллерийская батарея в ладони. Когда улеглись радиопомехи, Мудакез на фоне марширующих с новыми винтовками солдат задал полковнику парочку явно заготовленных заранее вопросов.

– Когда вы предполагаете оснастить «крутью» войска на передовой?

– Первая партия в процессе доставки. Остальные будут поставлены, как только мы построим нужные производственные площади.

– И последнее как повлияет это оружие на исход войны?

На лице полковника мелькнул намек на эмоции.

– Предсказываю, что русские через месяц запросят пощады.

– Во дерьмо! – вслух выругалась я. За время службы на фронте я слышала эту фразу тысячу раз. По своей невероятной глупости она заменила даже заезженное «не позднее Рождества». И всегда, без единого исключения, подобные обещания оборачивались чудовищными потерями.

Еще до первых поставок нового оружия само его существование нарушило баланс сил в Крыму. Давно уже не думая об отступлении, английское правительство пыталось переговорами добиться капитуляции русских войск. Русские увиливали. ООН требовала, чтобы обе стороны вернулись за стол переговоров в Будапеште, но процесс завис. Императорская русская армия окапывалась, готовясь отразить наступление.

В то же утро представитель «Голиафа» должен был предстать перед Парламентом и объяснить задержку доставки нового оружия, поскольку они и так на месяц выбились из графика.

От размышлений меня оторвал визг тормозящих шин. Я подняла взгляд. Посреди больничной палаты стояла яркая спортивная машина. Я дважды моргнула, но машина никуда не делась. Никаких рациональных объяснений тому, как она оказалась в палате, не было и быть не могло: через дверь едва-едва пропихивали кровать. Но машина была здесь. Я чувствовала запах выхлопа, слышала рев мотора на холостом ходу, но почему-то ситуация показалась нормальной. Из машины выглядывали люди. За рулем сидела женщина лет тридцати с небольшим, и чем-то она была мне знакома.

– Четверг! – требовательно крикнула она.

Я нахмурилась. Все выглядело очень реальным, и, никаких сомнений, я где-то видела эту женщину прежде. Пассажир, незнакомый молодой человек в строгом костюме, приветственно помахал рукой.

– Он не умер! – торопливо проговорила женщина, – Авария – для отвода глаз! Такие, как Ахерон, так просто не умирают! Поезжай работать литтективом в Суиндон!

– Суиндон? – эхом отозвалась я.

Я думала, что сбежала из этого города – он вызывал во мне слишком много горьких воспоминаний.

Я открыла было рот, но снова взвизгнула резина, и машина исчезла, скорее сложившись, чем растворившись в пространстве; осталось лишь эхо и слабый запах выхлопных газов. Скоро и он исчез, не оставив мне и намека на разгадку этого странного происшествия. Я стиснула голову руками. Водитель действительно был мне хорошо знаком.

Это была я.

К тому времени, когда внутреннее расследование подошло к концу, моя рука почти зажила. Мне не разрешили прочесть материалы – ну и наплевать. Ничего бы мне их выводы не дали, кроме разочарования и злости. Босуэлл навестил меня еще раз и сказал, что мне дают шесть месяцев отпуска по болезни перед выходом на работу. Это не спасало. Я не хотела возвращаться в кабинет литтектива. Во всяком случае, в Лондоне.

– И что ты собираешься делать? – спросила Пейдж.

Она приехала помочь мне упаковать вещи перед выпиской из госпиталя.

– Шесть месяцев – чертовски долгий срок, когда у тебя нет хобби, или приятеля, или семьи, – продолжала она.

Иногда она бывает невыносимо прямолинейной.

– У меня куча хобби.

– Назови хоть одно.

– Рисование.

– Неужто?

– Ужто. В настоящее время я пишу морской пейзаж.

– И давно?

– Лет семь.

– Должно быть, нечто потрясающее!

– Жуткая дрянь.

– Нет, серьезно, – настаивала Тернер (последние несколько недель сблизили нас куда сильнее, чем многолетняя совместная работа), – что ты собираешься делать?

Я протянула ей бюллетень ТИПА-27, где приводился список региональных отделений. Пейдж посмотрела на строчку, которую я обвела красными чернилами.

– Суиндон?

– Почему нет? Там мой дом.

– Может, и дом, – ответила Тернер, – но это же чертовщина какая-то. – Она постучала пальцем по странице – Работенка для начинающих оперативников, а ты ведь уже три года инспектор!

– Три с половиной. Все равно. Я еду.

Пейдж незачем было знать о настоящей причине. Конечно, бывают и совпадения, но совет женщины, сидевшей за рулем, звучал предельно ясно: Поезжай работать литтективом в Суиндон! Не исключено, что мой глюк был чистой воды реальностью, газета с вакансией пришла сразу после материализации автомашины. Если водитель знала, что говорит насчет работы в Суиндоне, то, возможно, и об Аиде она тоже говорила дело. И я решилась. А рассказать о машине Пейдж я не могла: дружба дружбой, но она тут же разболтала бы все Босуэллу, Босуэлл доложился Скользому, а результатом был бы ливень неприятностей. За последние месяцы я очень хорошо насобачилась скрывать правду и чувствовала себя куда счастливее, чем раньше.

– Нам в отделе будет тебя не хватать, Четверг.

– Это пройдет.

– Тебя будет не хватать мне.

– Спасибо, Пейдж. Я тронута. Мне тебя тоже будет недоставать.

Мы обнялись, она попросила меня не пропадать и ушла из палаты под писк своего пейджера.

Я закончила сборы, поблагодарила сиделку, а та протянула мне коричневый бумажный пакет.

– Что это? – спросила я.

– Это от тех, кто в тот вечер спас вашу жизнь.

– Простите, не понимаю?

– Какие-то прохожие оставались рядом с вами до приезда медиков. Они перевязали вам руку и закутали в пальто, чтобы согреть. Без их помощи вы истекли бы кровью.

Заинтригованная, я открыла пакет. Во-первых, там был носовой платок, который, несмотря на тщательное застирывание, еще хранил пятна моей крови. В уголке была вышита монограмма «ЭФР». Еще там лежал пиджак, вернее, что-то вроде вечернего сюртука, характерного для середины прошлого столетия. Я порылась в карманах и нашла счет от портного на имя Эдварда Фэйрфакса Рочестера, эсквайра. Он датировался 1833 годом. Я тяжело плюхнулась на кровать и уставилась на две тряпки и мятый счет. Будь я нормальным человеком, я не поверила бы, что Рочестер сошел со страниц «Джен Эйр», чтобы помочь мне в тот жуткий вечер, потому что это бредятина. Я вообще могла бы выбросить все из головы как дурацкий замысловатый розыгрыш, если бы не одна мелочь. Я уже раз встречалась с Эдвардом Рочестером.

6. «ДЖЕН ЭЙР» – КРАТКИЙ ЭКСКУРС В РОМАН

Возле дома Стикса мы с Рочестером встретились не в первый раз. И не в последний. Наша первая встреча состоялась неподалеку от Хэворт-хауса в Йоркшире, когда мой разум был еще юн и барьер между реальностью и выдумкой еще не затвердел и не превратился в скорлупу, в которой мы замыкаемся, становясь взрослыми. Этот барьер был тогда мягок, податлив, и, благодаря доброте одной иностранки и ее волшебному голосу, я совершила короткое путешествие – и вернулась.

Четверг Нонетот. Жизнь в ТИПА-Сети

Был 1958 год. Мои дядя с тетей – которые даже тогда казались мне старыми – взяли меня на экскурсию в Хэворт-хаус, старый дом, где некогда проживало семейство Бронте. В школе я как раз изучала Уильяма Теккерея, и, поскольку сестры Бронте были его современницами, такая поездка позволила бы мне узнать много нового. Дядю Майкрофта пригласили прочитать в Брэдфордском университете лекцию по его замечательной математической работе, касавшейся теории игр (применяя ее на практике, дядя никогда не проигрывал в китайские шахматы). Брэдфорд расположен неподалеку от Хэворта, так что совместить обе поездки показалось нам хорошей идеей.

Нас сопровождала гид, суровая пушистая дама (очки в стальной оправе и кардиган из ангоры), которая в свои шестьдесят уверенной рукой гнала туристов по комнатам, твердо уверенная в том, что ни черта они не знают, но долг велит помочь им подняться из бездны невежества. К концу экскурсии, когда я (и все остальные) тихо грезила только об открытках и мороженом, усталых странников по музею ждал приз в виде подлинника рукописи «Джен Эйр».

Хотя бумага потемнела от времени, а черные чернила выцвели до светло-коричневых, опытный глаз до сих пор мог распутать тонкие паутинки написанных от руки строк, растекавшихся по страницам потоком увлекательной прозы. Раз в два дня одну страницу переворачивали, чтобы фанатичные почитатели творчества Бронте, регулярно посещавшие музей, могли прочесть роман в оригинале.

В тот день рукопись была открыта на странице, где Джен и Рочестер встретились впервые. Случайная встреча у изгороди.

– …что делает его одним из величайших любовных романов в истории, – продолжала пушистая высокомерная гидесса свой заученный монолог, игнорируя посетителей, желавших задать дополнительные вопросы. – Характер Джен Эйр, стойкой и жизнерадостной героини, разительно отличался от героинь романов того времени, а Рочестер, непривлекательный, хотя в душе хороший человек, также выбивался за рамки традиций своим суровым юмором. Шарлотта Бронте написала «Джен Эйр» в тысяча восемьсот сорок седьмом году под псевдонимом Керрер Белл. Теккерей отзывался о романе как о «шедевре большого гения». А сейчас мы с вами пройдем в магазин, где вы можете купить открытки, памятные значки, маленькие пластмассовые модели Хэтклифа и другие сувениры. Спасибо за…

Молодой человек из группы экскурсантов замахал рукой, полный решимости сказать свое слово.

– Простите, – начал он с американским акцентом.

У гидессы, вынужденной выслушать постороннее мнение, мгновенно задергалась щека.

– Да? – спросила она с ледяной вежливостью.

– Ну, – продолжал молодой человек, – я вообще в Бронте не шибко разбираюсь, но мне не дает покоя концовка «Джен Эйр».

– Не дает покоя?

– Ага. Ну, когда Джен покидает Торнфильд-холл и уезжает со своим кузеном, этим Риверсом…

– Я знаю, как звали ее кузена, молодой человек.

– Ага, ага, ну так вот, она соглашается уехать с этим занудой Сент-Джоном Риверсом и даже не хочет выходить за него замуж, они просто в Индию уезжают – и это называется финал? Финал, да? А где же хэппи-энд? А что будет с Рочестером и его чокнутой женой?

Гидесса побагровела.

– А чего бы вам хотелось? Чтобы силы добра и зла сошлись в смертельной схватке в коридорах Торнфильд-холла?

– Я не это имел в виду, – продолжал молодой человек, начиная злиться. – Книга буквально вбивает в тебя: будь решительным! А концовка все это разваливает. У меня такое ощущение, что она просто струсила.

Гидесса несколько мгновений буравила его взглядом сквозь очки в стальной оправе, удивляясь, почему же экскурсанты не могут вести себя как мирные овечки. Увы, вопрос молодого американца был далеко не праздным. Она сама часто задумывалась над бесцветным финалом книги, желая, как и миллионы других читателей, чтобы обстоятельства в конце концов позволили Джен и Рочестеру пожениться.

– Кое-чего мы никогда не узнаем, – уклончиво ответила она – Шарлотты с нами давно уже нет, и ваш вопрос останется риторическим. Мы можем лишь изучать ее творчество и получать от него наслаждение. Богатство слога Бронте заведомо перевешивает все маленькие недостатки романа.

Молодой американец кивнул, и группа пошла дальше, мои дядя и тетя тоже. Я задержалась. В зале, кроме меня, оставалась еще туристка из Японии. Встав на цыпочки, я попыталась разглядеть рукопись. Не получалось, я была маловата для своих лет.

– Хочешь, я тебе почитаю? – сказал чей-то добрый голос совсем рядом.

Это была японская туристка. Она улыбалась, я поблагодарила ее. Она огляделась, убедилась, что рядом никого нет, раскрыла лупу и начала читать. У нее было прекрасное произношение и отличный чтецкий голос. Она читала, а строки, превращаясь в звук одновременно преображались в моем воображении в картины.

«В те дни я была молода, и какие только фантастические образы, то смутные, то ослепительные, не волновали мое воображение! Среди прочего вздора в моей душе жили и далекие воспоминания о детских сказках, и когда они снова всплывали, юность придавала им ту силу и живость, каких не знает детство». [4]

Я закрыла глаза, и воздух вокруг меня вдруг наполнился холодком. Голос туристки звучал ясно, так говорят под открытым небом. Когда я открыла глаза, музей исчез. На его месте возникла деревенская дорога – совершенно другое место! Стоял чудесный зимний вечер, солнце только что село. Воздух был совершенно неподвижен, краски поблекли. Кроме птичек, порой трепыхавшихся в кустах, никакое другое движение не нарушало суровой красоты природы. Я вздрогнула, увидев в колючем воздухе облачко пара от собственного дыхания, застегнула куртку и пожалела, что оставила перчатки в музейном гардеробе. Оглядевшись, я заметила, что не одна здесь. Едва ли в десяти футах от меня, на ступеньке изгороди, огораживавшей поле, сидела молодая женщина в плаще и капоре и смотрела на луну, которая всходила у нас за спиной. Когда женщина обернулась, я смогла разглядеть простое, ничем не примечательное лицо, носившее, однако, отпечаток внутренней силы и решительности. Я внимательно смотрела на нее, обуреваемая противоречивыми чувствами. Не так давно я поняла, что красавицей мне не бывать. И еще, хоть мне и было всего девять лет, я поняла, что более симпатичные детишки легче добиваются благосклонности. Но, глядя на эту молодую женщину, я поняла, что бывает иначе. Я ощутила, что расправляю плечи и решительно сжимаю зубы, инстинктивно копируя ее позу и мимику.

Только я собралась спросить ее, куда подевался музей, как вдруг какой-то звук на дороге заставил нас обеих обернуться. Это был приближающийся стук лошадиных копыт, и молодая женщина на мгновение словно бы испугалась. Я попятилась, чтобы уступить лошади дорогу, поскольку дорога была узкой. Пока я ждала, вдоль изгороди промчался большой черно-белый пес, обнюхивая землю в поисках чего-нибудь интересного. Пес не обратил внимания на фигуру на ступеньке, но замер, увидев меня. Он живо завилял хвостом, подбежал и с любопытством меня обнюхал. Его горячее дыхание окутало меня плащом, усы щекотали мне щеки. Я хихикнула, и он еще сильнее завилял хвостом. Он обнюхивал эту изгородь каждый раз, когда кто-нибудь читал эту книгу, уже сто тридцать лет, но никогда не встречал никого, кто пах бы так, ну, по-настоящему. Он несколько раз с восторгом лизнул меня. Я снова захихикала и отпихнула его, а он побежал искать палку.

Перечитывая книгу потом, я поняла, что пес по кличке Пилот ни разу не получил ни единого шанса найти свою палку, в книге он появлялся очень редко, так что он явно спешил воспользоваться представившейся возможностью, пока присутствовал на сцене сам. Наверное, он чутьем понимал, что девочка, возникшая на мгновение в конце восемьдесят первой страницы, не скована сюжетом. Он знал, что может немного расширить рамки своей истории, обнюхивая дорогу слева или справа, поскольку ничего конкретного об этом не говорилось, но если в тексте указано, что он обязан залаять, или побежать, или прыгнуть, то ему придется повиноваться. Это было долгое, повторяющееся существование, которое делало редкие появления таких людей, как я, еще более радостными.

Я подняла взгляд и увидела лошадь и всадника, который только что проехал мимо молодой женщины. Всадник был высок, с резкими чертами омраченного заботой лица. Он задумчиво хмурился, отстранившись от всего окружающего. Он не заметил моей маленькой фигурки, а безопасная дорога вела его прямо через то место, где я стояла; напротив была предательская полоса льда. Через несколько мгновений он был уже совсем рядом, тяжелые копыта коня били по земле, я ощутила на лице горячее дыхание бархатных ноздрей. Внезапно всадник, впервые заметив у себя на пути маленькую девочку, воскликнул:

– Этого еще не хватало! – и резко натянул повод, поворачивая лошадь влево от меня, на лед.

Лошадь потеряла равновесие и рухнула наземь. Я попятилась, насмерть перепуганная несчастьем, случившимся из-за меня. Лошадь пыталась встать; пес, услышав шум, вернулся, отдал мне палку и возбужденно залаял. Его низкий лай эхом раздавался в вечерней тишине. Молодая женщина подбежала к упавшему мужчине с выражением глубокой тревоги на лице. Ей хотелось помочь ему, и она впервые заговорила.

– Вы ушиблись, сэр?

Всадник пробормотал что-то нечленораздельное, начисто игнорируя ее.

– Отойдите куда-нибудь подальше, – мрачно ответил он и, пошатываясь, выпрямился.

Молодая женщина отступила в сторону, а всадник помог подняться лошади. Он рявкнул на пса, приказав замолчать, затем ощупал свою ногу. Очевидно, он сильно повредил ее. Я была уверена, что такой грубый человек не мог не разозлиться, но тут он отыскал меня взглядом, тепло улыбнулся и, подмигнув, прижал палец к губам, словно просил помалкивать. Я улыбнулась ему в ответ, а всадник нахмурил брови, входя в роль, и снова обернулся к молодой женщине.

Высоко в вечернем небе послышался окликавший меня по имени голос. Зов становился громче, и небо потемнело. Холодный воздух на моем лице потеплел, дорога растворилась, лошадь, всадник, молодая женщина и пес вернулись на страницы романа, откуда явились передо мной. Вокруг меня снова образовался музейный зал, образы и запахи снова стали словами, а японская туристка тем временем заканчивала читать предложение:

– …ибо схватился за ступеньку, с которой я только что поднялась, и сел на нее.

– Четверг! – сердито крикнула тетя Полли. – Я же тебе велела, не отставай. Я с тобой еще поговорю!

Она схватила меня за руку и потащила прочь. Я обернулась и благодарно помахала рукой японской туристке, которая ласково улыбалась мне вслед.

Потом я еще несколько раз посетила музей, но волшебство ни разу не повторилось. К двенадцати годам мой разум стал слишком закрыт, я была уже юной девушкой. Я только однажды рассказала о случившемся дяде, который мудро кивал и со всем соглашался. Больше я никому ничего не рассказывала. Обычно взрослые не любят, когда дети говорят о таких вещах, которые взрослый серый разум не принимает.

Становясь старше, я все сильнее сомневалась, можно ли доверять собственной памяти, пока в восемнадцатый день моего рождения не списала странный случай на чрезмерно возбужденное воображение. Появление Рочестера у дома Стикса смутило меня. Если говорить точнее, реальность начала прогибаться.

7. КОРПОРАЦИЯ «ГОЛИАФ»

Никто не спорит, что мы должны быть благодарны корпорации «Голиаф». Она помогла нам отстроиться после Второй войны, и это не будет забыто. Однако в последнее время создается впечатление, что корпорация «Голиаф» слишком далеко отошла от обещаний оставаться честной и человеколюбивой. Сейчас мы оказались в неуютном положении должников, которые продолжают выплачивать долг, давно уже оплаченный – и с лихвой.

Сэмюэл Принг, английский голиафскептик. Речь в парламенте

Я стояла на мемориальном кладбище Сети в Хайгейте. Передо мной лежал надгробный камень. Надпись гласила:

ФИЛБЕРТ Р. ОРЕШЕК

Отличный оперативник,

он отдал свою жизнь

исполнению долга

– Время не ждет никого —

ТИПА-12 и ТИПА-5

1953—1985

Говорят, работа старит. И она очень сильно состарила Филберта. Может, даже лучше, что он не позвонил мне после несчастного случая. Это ничего не исправило бы, и разрыв – а он был неизбежен – прошел бы очень болезненно. Я положила маленький камешек на его могилу и тихо пожелала «Прощай».

– Вам повезло, – послышался голос.

Я обернулась и увидела низенького человечка в дорогом темном костюме. Он сидел на скамеечке напротив меня.

– Прошу прощения? – спросила я, захваченная врасплох этим вторжением в мысли.

Человечек улыбнулся и внимательно посмотрел на меня.

– Я хотел бы поговорить с вами об Ахероне, мисс Нонетот.

– Это одна из рек, которые текут в подземном царстве, – сказала я ему – Возьмите в местной библиотеке книгу по греческой мифологии.

– Я имею в виду человека.

Несколько мгновений я хлопала глазами, пытаясь сообразить, кто бы это мог быть. Маленькая шляпа-пирожок сидела на круглой голове, похожей на теннисный мяч. Черты лица были резкими, привлекательным его уж точно не назовешь. Этот тип носил тяжелые золотые украшения и бриллиантовую булавку в галстуке, сверкавшую как звезда. Лаковые башмаки были покрыты белесыми пятнами, но из нагрудного кармана свисала цепочка золотых часов. Он был не один. Рядом с ним стоял молодой человек, тоже в темном костюме, и под тканью явно угадывался пистолет. Я была настолько погружена в свои мысли, что не заметила, как они подошли. Наверное, ребята из ТИПА отдела внутренней безопасности или чего-то в этом роде. Выходит, Скользом и компания со мной еще не закончили.

– Аид мертв, – просто ответила я, не желая ни во что впутываться.

– А мне кажется, вы так не думаете.

– Мне дали полугодовой отпуск из-за перенесенного на службе потрясения. Психиатр считает, что я страдаю синдромом ложной памяти и галлюцинациями. Будь я на вашем месте, я бы не поверила моим словам, в том числе и тем, которые только что сказала.

Коротышка снова ухмыльнулся, сверкнув огромным золотым зубом.

– Я вообще не верю, что вы пережили стресс, мисс Нонетот. Я думаю, вы столь же в здравом уме, как и я. Если человек, который пережил Крым, службу в полиции и восемь лет непростой работы литтективом, скажет мне, что Аид жив, я ему поверю.

– А вы кто?

Он протянул мне карточку с золотым обрезом. На ней был вытиснен синий логотип корпорации «Голиаф».

– Меня зовут Дэррмо, – ответил он. – Джек Дэррмо.

Я пожала плечами. Карточка сообщила мне, что я имею дело с главой службы внутренней безопасности «Голиафа», теневой организации, существовавшей практически недосягаемо для правительства: по конституции они были не подотчетны никому. Корпорация «Голиаф» имела своих представителей в обеих палатах парламента и финансовых советников в министерстве финансов. Представители «Голиафа» также в изобилии встречались в Верховном суде, а большинство главных университетов терпели на своих факультетах наблюдателей из «Голиафа». Никто никогда не замечал, насколько сильно «Голиаф» влияет на управление страной, – что, вероятно, свидетельствовало о том, как хорошо они это делают. И все же, несмотря на внешнюю благостность «Голиафа», ходили упорные слухи, что привилегии, дарованные корпорации навечно, народ начинают раздражать. Их должностные лица не избирались народом, не назначались правительством, их деятельность регламентировалась только внутренним уставом. И нужно было быть очень храбрым политиком, чтобы возвысить против них голос.

Я села на скамейку рядом с коротышкой. Он отослал своего громилу.

– Так что вам в Аиде, мистер Дэррмо?

– Я хочу знать, жив он или нет.

– У вас ведь есть отчет коронера. Мало?

– В нем сказано только следующее: человек одного роста и сложения с Аидом, с такими же зубами, сгорел в машине. Аид выбирался из переделок и покруче. Я читал ваш рапорт – он намного интереснее. Не знаю, почему эти дураки из ТИПА-1 отмахнулись от него, понятия не имею. После смерти Тэмворта вы – единственный оперативник, который хоть что-то о нем знает. Мне без разницы, чья ошибка сыграла роковую роль в тот вечер. Я хочу знать одно: что Ахерон собирается сделать с рукописью «Чезлвита»?

– Может, выкуп потребовать? – предположила я.

– Возможно. Где она сейчас?

– Разве с ним ее не было?

– Нет, – спокойно ответил Дэррмо. – Вы показали, что он унес ее в кожаном кейсе. В сгоревшей машине не было и следов кейса. Если Аид остался жив, рукопись тоже цела.

Я тупо смотрела на него, не понимая, к чему он клонит.

– Он мог передать его сообщнику.

– Возможно. Рукопись может стоить на черном рынке миллионов пять, мисс Нонетот. Это немало, не правда ли?

– И что вы предположили? – резко спросила я, начиная закипать.

– Ничего. Но ваши показания и труп Ахерона не сходятся, так ведь? Вы сказали, что выстрелили в него после того, как он застрелил молодого офицера.

– Его звали Орешек, – подчеркивая каждое слово, поправила я.

– Да ради бога. Но на обгорелом трупе не было огнестрельных ранений, несмотря на то, что вы неоднократно стреляли в него, когда он был в обличии Колымагги и той старушки.

– Ее звали мисс Гримсволд.

Я уперлась в него взглядом. Дэррмо не смутился.

– Я видел расплющившиеся пули. Если стрелять в стену, получится тот же эффект.

– Если вы хотите что-то сказать, почему не говорите прямо?

Дэррмо отвинтил крышечку термоса с кофе и предложил мне. Я отказалась, он налил себе и продолжил.

– Я думаю, вы знаете больше, чем говорите. О событиях того вечера у нас есть только ваши показания. Скажите мне, мисс Нонетот, что Аид хотел сделать с рукописью?

– Я уже сказала вам: понятия не имею.

– Тогда почему вы отправляетесь работать литтективом в Суиндон?

– Это все, на что я могу рассчитывать.

– Неправда. Вы прекрасный работник, а в вашем личном деле говорится, что вы более десяти лет не посещали Суиндон, хотя там живет ваша семья. Еще упоминается о «романтических осложнениях». У вас в Суиндоне проблема с мужчиной?

– Не ваше дело.

– Знаете, при моей профессии мало что можно назвать не моим делом. Женщина с вашими талантами могла бы найти себе множество интересных занятий, но – вы возвращаетесь в Суиндон. Что-то подсказывает мне: у вас должен быть мотив.

– Неужто все это есть в моем личном деле?

– Есть.

– И какого цвета у меня глаза?

Дэррмо пропустил мой вопрос мимо ушей, глотнул еще кофе.

– Колумбийский. Самый лучший. Вы думаете, мисс Нонетот, что Аид жив. Я уверен, у вас есть предположения насчет того, где он находится, и мне кажется, что он в Суиндоне и именно поэтому вы направляетесь туда. Я прав?

Я посмотрела ему прямо в глаза:

– Нет. Я просто еду домой, чтобы разобраться в себе.

Джек Дэррмо не поверил ни единому звуку.

– Я не верю в стресс, Нонетот. Есть сильные люди и слабые люди. Только сильные могут пережить встречу с таким существом, как Аид. Вы – сильная личность.

Он помолчал.

– Если передумаете – позвоните мне. И берегитесь. Я буду за вами присматривать.

– Ай, делайте что хотите, мистер Дэррмо! У меня к вам вопрос.

– Да?

– Вам-то Аид зачем?

Джек Дэррмо снова улыбнулся.

– Боюсь, это засекречено, мисс Нонетот. Всего доброго.

Он коснулся шляпы, встал и ушел. Из-за ограды кладбища появился черный «форд» с тонированными стеклами и умчал голиафовца прочь.

Я села и крепко задумалась. Я лгала полицейскому психиатру, когда утверждала, что могу работать, и солгала Джеку Дэррмо, сказав, что не могу. Если «Голиаф» интересуется Аидом и рукописью «Чезлвита», это может быть связано только с финансовой выгодой. Корпорация «Голиаф» была подвержена приступам альтруизма примерно в той же степени, в какой Чингисхан любил гнутую венскую мебель. Превыше всего для «Голиафа» – деньги, и никто не поверит, что они хоть в ерунде согласятся упустить свою выгоду. Да, конечно, они восстановили Англию после Второй войны, они возродили экономику… Но рано или поздно возрожденная нация встает на ноги и начинает шагать самостоятельно. В наши дни «Голиаф» казался уже не добрым дядюшкой, а скорее деспотом-отчимом.

8. ПОЛЕТ В СУИНДОН

Нет никакого смысла тратить огромные деньги на изобретение двигателя, который позволит летательным средствам обходиться без пропеллера. Короче, что плохого в дирижаблях? Уже около сотни лет они перевозят людей относительно безопасно, и я не вижу причин подвергать сомнению…

Миссис Келли, член Английского Конгресса. Выступление против финансирования парламентом исследования новых форм движения. Август 1972

Я села на двадцатиместный дирижабль до Суиндона. Он был заполнен лишь наполовину, а легкий попутный ветерок сделал наше путешествие особенно приятным. Поездом вышло бы дешевле, но, как и многим, мне нравилось летать дирижаблем. Когда я была маленькой, родители возили меня в Африку на огромном дирижабле класса «клипер». Мы медленно проплыли над Францией, над Эйфелевой башней, над Лионом, сделали остановку в Ницце, затем пересекли сверкающее Средиземное море; мы размахивали руками, приветствуя рыбаков и пассажиров океанских лайнеров, а те отвечали нам. Мы остановились в Каире после того, как с невероятной грацией облетели пирамиды: капитан умело маневрировал этим левиафаном, успешно справляясь с двенадцатью полноповоротными пропеллерами. Мы летели три дня вдоль Нила до Луксора, а там пересели на рейсовый корабль и вернулись в Англию через Гибралтарский пролив и Бискайский залив. Чего же удивляться, что я при любой возможности старалась вернуться к воспоминаниям детства!

– Журнал, мэм? – предложил стюард.

Я отказалась. Журналы на борту дирижаблей всегда тупые, а мне нравилось смотреть, как скользит внизу английский пейзаж. Был чудесный солнечный день, дирижабль с тихим гудением проплывал мимо маленьких пухлых облачков, рассыпанных по небу стадом небесных овечек.

Вот навстречу нам поднялись и исчезли за кормой Чилтернские холмы, мы миновали Уоллинг-форд, Дидкот и Уонтедж. Проплыла подо мной Уффингтонская Белая Лошадь [5], вызвав воспоминания о пикниках и веселом флирте. Мы с Лондэном тут часто бывали.

– Капрал Нонетот? – спросил знакомый голос.

Я обернулась и увидела в проходе человека средних лет с полуулыбкой на лице. Мы не виделись двенадцать лет, но узнала я его моментально.

– Майор! – воскликнула я, чуть напрягшись в присутствии бывшего командира.

Его звали Фелпс, он командовал нами в тот день, когда наша легкая танковая бригада по ошибке напоролась на русские пушки, которые как раз готовились отразить атаку на Балаклаву. Я служила водителем БМП. Паршивое было времечко.

Дирижабль начал медленно спускаться над Суиндоном.

– Как жизнь, Нонетот? – спросил он. Наши прошлые воспоминания диктовали стиль общения.

– Хорошо, сэр. А у вас?

– Не могу пожаловаться. – Он рассмеялся. – Ну, мог бы пожаловаться, но к чему? Эти идиоты произвели меня в полковники, представляешь!

– Поздравляю, – с легким беспокойством сказала я.

Стюард попросил нас пристегнуться. Фелпс сел рядом со мной, застегнул ремень и понизил голос:

– Меня тревожит Крым.

– А кого он не тревожит? – ответила я, подумывая, не сменил ли Фелпс с нашей последней встречи свои политические убеждения.

– Верно. Эти козлы из ООН суют свой нос туда, куда их не звали. Если мы отдадим Крым, то все жизни, которые мы там положили, пойдут псу под хвост.

Я вздохнула. Ничего не изменилось, а спорить я не собиралась. Я захотела, чтобы эта война кончилась, почти сразу же, как попала в Крым. То, что там творилось, не соответствовало моим представлениям о войне. Вышвырнуть нацистов из Европы – это было правильно. Но воевать за Крымский полуостров – ксенофобия, гордыня и кретинический патриотизм.

– Как рука? – спросила я.

Фелпс показал мне протез. Повращал кистью, согнул пальцы. Впечатляло.

– Отпад, правда? – сказал он. – Он воспринимает импульсы от такой сенсорной штуковины, которую приделали к мускулам плеча. Если бы я потерял руку выше локтя, получилась бы чисто жопа с ушами.

Он немного помолчал и вернулся к прежнему разговору:

– Мне не дает покоя, что весь этот хипеж может заставить правительство сдаться еще до наступления.

– Наступления?

Полковник Фелпс улыбнулся.

– Конечно. У меня есть друзья наверху, они говорят, что поставка новых плазменных винтовок – вопрос считанных дней. Думаешь, русские устоят перед «крутью»?

– Честно говоря, нет. Разве что у них есть своя версия.

– Ни шанса. «Голиаф» – самая передовая компания по производству вооружения в мире. Поверь, я, как и все, надеюсь, что нам не придется их использовать, но «круть» – это та переломная точка, которой мы все ждали.

Он порылся в портфеле и достал брошюрку.

– Я катаюсь по Англии и вдалбливаю им, что Крым отдавать нельзя. Думаю, ты должна мне помочь.

– Мне так не кажется – начала было я, принимая книжечку.

– Чушь! – ответил полковник Фелпс и перешел на митинговый слог. – Твой долг как ветерана кампании, оставшегося в живых и ныне здравствующего, поднять голос в защиту тех, кто принес себя в жертву. Если мы отдадим полуостров, все их жизни будут потеряны зря.

– Я думаю, сэр, что они и так уже потеряны, и что бы мы ни решили, этого уже не изменить никак.

Он сделал вид, что не слышит меня, и я замолчала. Яростная поддержка военного конфликта позволяла полковнику как-то справляться со своим собственным отчаянным положением. Когда нам дали приказ наступать, мы готовились встретить «символическое сопротивление», а попали под кинжальный огонь русской артиллерии. Фелпс ехал на броне БМП, когда русские открыли огонь из всего, что у них было. Ему оторвало руку ниже локтя и искромсало спину шрапнелью. Мы сложили его и остальных в машину и отвезли к английским окопам гору стонущего человеческого мяса. Я вернулась в мясорубку, как и те немногие, кто мог это сделать, и поехала между пылающими разбитыми машинами, выискивая выживших. Семьдесят шесть БМП и легких танков послали в тот день под русские пушки. Вернулось две машины. Из пятисот тридцати четырех солдат выжили тридцать четыре, и только восемь не были ранены. Одним из убитых был Антон Нонетот, мой брат. Так что «отчаянное положение» полковника было бледной тенью подлинного отчаяния…

К счастью для меня, дирижабль вскоре причалил, и я сумела отделаться от полковника Фелпса в зале ожидания при аэродроме. Забрав из багажа чемодан, я спряталась в женском туалете и сидела там, пока не уверилась, что он уже ушел. Его брошюрку я разорвала на мелкие кусочки и спустила в унитаз.

В зале действительно было пусто. Он, кстати, был намного больше, чем нужно такому небольшому городку. Здание возвышалось над аэродромом, как желтовато-белый слон, символизируя великие надежды проектировщиков Суиндона. Площадь перед зданием была тоже совершенно пуста, если не считать двух студентов с антивоенным лозунгом. Они узнали о приезде Фелпса и надеялись, что смогут отговорить его вести провоенную агитацию. Шансов на это у них было два – слабый и вообще никакой.

Я быстро отвернулась. Если они знают, кто такой Фелпс, то и меня вполне могут знать в лицо. На условленном месте встречи тоже было пусто. Странно. Я созвонилась с Виктором Аналогиа, начальником Суиндонского отделения литтективов, и он предложил мне прислать за мной машину. И где же она? Было жарко, я сняла пиджак. Из динамика то и дело неслась заезженная запись, напоминавшая отсутствующим водителям о запрете парковать машины в пустой белой зоне. Усталый грузчик привез несколько пустых тележек. Я устроилась рядом с «Говорящим Уиллом» в дальнем конце зала – официально этот аппарат назывался «Торговым автоматом для распространения монологов Шекспира». Этот читал «Ричарда III». Это был простой ящик с полированным верхом, внутри – вполне приличный поясной манекен в соответствующем наряде. За десять пенсов аппарат выдавал короткий отрывок из Шекспира. Такие автоматы не производили с тридцатых годов, и они потихоньку становились раритетами. Бэконианский вандализм и недостаток квалифицированного обслуживания ускоряли их выход из строя.

Я нашла десятипенсовик и сунула его в щель. Послышалось тихое жужжание и щелчок, словно заводилась автомашина. Когда я была маленькой, на углу Коммершл-роуд стоял аппарат, читавший «Гамлета». Мы с братом изводили маму, выпрашивая у нее мелочь, и слушали потом, как манекен рассказывает о том, чего мы до конца не понимали. Он говорил о «безвестном крае». Мой брат, в детской своей наивности, заявил, что хотел бы туда попасть, – так оно и случилось семнадцать лет спустя, во время сумасшедшей атаки в шестнадцати сотнях миль от дома, под рев моторов и грохот русской артиллерии.

– «Кто и когда так добывал жену? – спросил манекен, бешено вращая глазами, затем воздел к небу перст и закачался из стороны в сторону. – Кто и когда так сватался забавно?» [6]

Он выдержал эффектную паузу.

– «Возьму ее, хотя и ненадолго».

– Извините?

Я подняла взгляд. Один из студентов подошел ко мне и тронул меня за плечо. На лацкане болтался «пацифик», на крупном носу парня с трудом держалось пенсне.

– Нонетот, правда?

– В каком смысле?

– Капрал Нонетот, легкая танковая бригада.

Я потерла лоб.

– Я не с полковником. Мы случайно пересеклись.

– Я не верю в совпадения.

– И я тоже. Вот совпадение-то, а?

Студент посмотрел на меня диковато. Подтянулась его подружка. Он просветил ее насчет моей личности.

– Вы – одна из тех, кто вернулся, – изумилась она, словно я была редким попугайчиком в клетке. – Но вы же нарушили прямой приказ! Вас собирались отдать под суд!

– Ну, не отдали, и что?

– Только потому, что о вас рассказала «Воскресная Сова»! Я читала ваши показания. Вы против войны!

Студенты переглянулись, явно не веря выпавшей на их долю удаче.

– Нам нужно, чтобы кто-то выступил на митинге, который собирает полковник Фелпс, – сказал носатый юноша. – Кто-то со стороны оппозиции. Кто-то, кто был там. Кто-то влиятельный. Вы сделаете это для нас?

– Нет.

– Но почему?

Я огляделась – вдруг случится чудо и приедет моя машина. Но вокруг было пусто.

– «Которого три месяца назад, – не успокаивался манекен, – я в Тьюксбери убил в припадке гнева!»

– Послушайте, ребята, мне бы очень хотелось помочь вам, но я не могу. Я двенадцать лет стараюсь обо всем забыть. Поговорите с другим ветераном. Нас тысячи.

– Но не таких, как вы, мисс Нонетот. Вы выжили в той атаке. Вы вернулись, чтобы вывезти убитых товарищей. Единственная из пятидесяти одного человека. Вы просто обязаны выступить от имени тех, кто не может этого сделать.

– Вот дерьмо! Все мои обязательства – только перед собой. Я пережила ту атаку, и с тех пор она остается со мной каждый божий день. А каждую ночь я спрашиваю себя почему я? Почему я жива, а другие, и мой брат с ними, погибли? На этот вопрос не существует ответа. Вот что такое настоящая боль. Я не могу вам помочь.

– Вам не обязательно говорить об этом, – настаивала девушка, – но лучше уж растравить одну старую рану, чем открыть тысячи новых.

– Не смей мне мораль читать, засранка! – вскипела я.

Вот это подействовало. Девица сунула мне в руку брошюрку, схватила своего парня за руку, и они убрались к черту.

Я закрыла глаза. Сердце гремело, как русская полевая артиллерия. Я даже не услышала, как возле меня остановилась радиофицированная полицейская машина.

– Офицер Нонетот? – спросил веселый голос. Я обернулась, благодарно кивнула и подхватила чемодан. Офицер в машине улыбался. В глаза бросились длиннющие волосы, стянутые в хвост, и огромные темные очки. Мундир у горла был расстегнут – непозволительная вольность для ТИПА-офицера, а этот еще понавешал на себя уйму украшений, что было строго запрещено внутренней политикой Сети.

– Добро пожаловать в Суиндон, офицер! В город, где может случиться все, что угодно!

Он широко улыбнулся и показал большим пальцем себе за спину.

– Багажник открыт.

В багажнике лежала груда железных кольев, несколько молотков, большой крест, кирка и лопата. Попахивало плесенью, сыростью и мертвечиной. Я торопливо добавила туда чемодан и захлопнула крышку. Подошла к двери со стороны пассажирского кресла, открыла ее и сунулась было внутрь.

– Блин! – воскликнула я, внезапно заметив на заднем сиденье, за прочным пуленепробиваемым стеклом, здоровенного сибирского волка.

Офицер громко рассмеялся.

– Не обращайте внимания на щеночка, мэм! Офицер Нонетот, познакомьтесь с мистером Кротки. Мистер Кротки, это офицер Нонетот.

Представьте себе, он говорил о волке! Я уставилась на зверюгу, а та уставилась на меня, причем таким же внимательным взглядом. Мне стало здорово не по себе. Офицер отхохотался и, скрипнув шинами, рванул с места. Да уж, я успела забыть, каким странным может быть Суиндон.

Когда мы тронулись, Уилл как раз дочитывал финал монолога уже для самого себя:

Сияй поярче, лучезарный день:
Где нет зеркал – мне их заменит тень.

Щелчок, жужжание, и манекен замер в ожидании очередной монетки.

– Прекрасный день, – сказала я, когда мы пустились в путь.

– Каждый день прекрасен, мисс Нонетот. Меня зовут Стокер…

Он свернул в переулок Страттон.

– ТИПА-17: истребление вампиров и вервольфов. Сосунки и кусаки. Так нас называют. Мой приятель зовет меня Кол. И вы, – он широко улыбнулся, – можете называть меня Кол.

Чтобы стало понятнее, он похлопал по молотку и колу, прикрепленным к бардачку.

– А вас как называть, мисс Нонетот?

– Четверг.

– Рад познакомиться, Четверг.

Он протянул огромную руку, и я радостно пожала ее. Парень мне сразу понравился. Он отклонился к открытому окну, к потоку свежего воздуха, и побарабанил пальцами по баранке. На шее у него чуть сочилась присохшая ранка.

– У вас кровь, – сказала я.

Кол стер ее ладонью.

– Фигня. Пришлось с ним повозиться…

Он снова покосился на заднее сиденье. Волк чесал задней лапой за ухом.

– …но у меня иммунитет против ликантропии. Мистер Кротки просто лечиться не хочет. Правда, мистер Кротки?

Волк насторожил уши, узнав свое имя остатками человеческой сущности. По жаре он очень тяжело дышал.

– Соседи позвонили. По соседству пропали все кошки. Я нашел его за «Смеющимся бургером» – в помойных ящиках рылся. Его подлечат, вернут снова в человеческий облик и отпустят к пятнице. У него права есть, так мне говорят. А вы тут зачем?

– Я? Хм. Буду работать в ТИПА-27.

Кол снова расхохотался.

– Литтектив! Всегда приятно встретиться с кем-то столь же недокормленным в финансовом смысле, как я сам. Ваш шеф – Виктор Аналогиа. Не обманывайтесь его сединой: разум остер, как нож. Остальные – рядовые оперативники. Малость бюрократы и малость умноваты, на мой вкус, но это вам с ними разбираться. Куда вас доставить?

– В отель «Finis». [7]

– Вы впервые в Суиндоне?

– Увы, нет, – ответила я. – Это мой родной город. Я ушла в армию в семьдесят пятом. А вы?

– Уэльская пограничная стража, десять лет. Я вляпался в одно темное дельце в Освестри в семьдесят девятом и обнаружил, что имею талант вот к этому дерьму. Когда оба подразделения слились, переехал сюда из Оксфорда. Я – единственный работник кола и молотка к югу от Лидса. У меня отдельный офис, но там уж очень одиноко. Может, знаете кого, кто хорошо владеет молотком?

– Боюсь, нет, – ответила я, удивляясь, как может человек в здравом уме сражаться с высшими силами тьмы за рядовое ТИПА-жалованье. – Но если я кого найду, я вам дам знать. А что случилось с Чеснеем? Когда я была здесь в последний раз, отделом руководил он.

По лицу Кола прошла тень, и он тяжело вздохнул.

– Он был хорошим другом, но поддался тени. Стал слугой Темного. Мне самому пришлось охотиться за ним. Вогнать кол и отрубить голову – это еще ладно. Куда тяжелее было рассказывать обо всем его жене. Она не слишком-то обрадовалась.

– Мне кажется, что я бы тоже расстроилась.

– Короче, – продолжал Кол, почти сразу же вернувшись в доброе расположение духа, – вы мне только лапшу на уши не вешайте, но какого хрена такому симпатичному сотруднику идти в суиндонские литтективы?

– У меня были неприятности в Лондоне.

– А, – понимающе ответил Кол.

– И я кое-кого ищу.

– Кого?

Я посмотрела на него и решилась. Если уж кому я верить, так Колу.

– Аида.

– Ахерона? Напрасно, сестренка. Поджарился, как отбивная. Разбился в машине и сгорел на джей-двенадцать.

– Он все подстроил. Так что, если что-то услышите…

– Уже договорились, Четверг.

– Только между нами?

Он улыбнулся:

– После заколачивания колов я лучше всего умею хранить секреты.

– Тормозните-ка…

Я мельком заметила яркие спортивные машины на стоянке по другую сторону дороги. Кол затормозил.

– Что такое?

– Я… мне нужна машина. Можете высадить меня здесь?

Кол, наплевав на знаки, тут же развернулся (а следовавшая за ним машина яростно взвизгнула тормозами) и пересек дорогу. Водитель начал было ругаться, но сообразил, что это черно-белая машина ТИПА-Сети, благоразумно заткнулся и уехал. Я взяла из багажника сумку.

– Спасибо, что подбросили. Я найду вас.

– Нет, я первый! – сказал Кол. – Посмотрю, что мне удастся откопать насчет вашего пропавшего приятеля.

– Спасибо за услугу. Счастливо. До встречи.

– Покедова, – послышался робкий голосок с заднего сиденья.

Мы оба обернулись. Мистер Кротки вернулся в человеческое обличье. Теперь на заднем сиденье сидел худой и, пожалуй, трогательный человек. Он был совершенно гол, очень грязен и скромно прикрывал срам руками.

– Мистер Кротки! Добро пожаловать к людям! – широко улыбнулся Кол и суровым тоном добавил – Значит, таблетки не пьем. А?!

Мистер Кротки жалко покачал головой.

Я еще раз поблагодарила Кола. Он тронулся с места, и я увидела, как мистер Кротки с довольно глупым видом машет мне через заднее стекло. Кол снова развернулся, заставив еще одну машину резко затормозить, и был таков.

Я смотрела на спортивную машину в первом ряду под вывеской «Распродажа». Ошибки быть не могло. Вот машина, появившаяся передо мной в больничной палате. И за рулем сидела я. Это я сама велела себе вернуться в Суиндон. Это я сказала себе, что Ахерон жив. Не вернись я в Суиндон, я не увидела бы машины и не купила бы ее. Вывод совершенно бессмысленный, но я знала только одно: машина должна быть моей.

– Чем могу помочь, мадам? – спросил угодливый продавец, возникший почти из ниоткуда, нервно потирая ручонки и обильно потея на жаре.

– Как давно у вас эта машина?

– «Спидстер»-356? Около полугода.

– Она за это время не попадала в Лондон?

– В Лондон? – повторил продавец, слегка озадаченный вопросом. – Точно нет. А что?

– Ничего. Я ее беру.

Продавец был несколько ошарашен.

– Вы уверены? Может, вам лучше купить что-нибудь более практичное? У меня хороший выбор «бьюиков», только что поступили. Экс-голиафовские, но с малым пробегом, понимаете…

– Эту, – твердо сказала я.

Продавец нервно улыбнулся. Машина явно стоила запредельно, и они уж и не надеялись заработать на ней. Он что-то невыразительно пробормотал себе под нос и побежал за ключами.

Я села за руль. Интерьер оказался до крайности спартанским. Я никогда не интересовалась машинами, но эта была совершенно особенной. Она зверски бросалась в глаза, замысловато расписанная красным, синим и зеленым, но понравилась мне с первого взгляда. Продавец вернулся с ключами, она завелась со второй попытки. Мы оформили все бумаги, и через полчаса я выехала на дорогу. Машина быстро разгонялась, рыча выхлопной трубой. Через пару сотен ярдов мы с ней были уже неразлучны.

9. СЕМЕЙСТВО НОНЕТОТ

Я родилась в четверг – отсюда и имя. Мой брат родился в понедельник, и его назвали Антоном – поди догадайся почему. Мою мать назвали Середа, а родилась она почему-то в воскресенье. У отца вообще нет имени – вся личная информация о нем и сам факт его существования были стерты Хроностражей, когда он ушел в бега. Получалось, что его просто никогда не существовало. Но это не важно. Он всегда оставался для меня папой…

Четверг Нонетот. Жизнь в ТИПА-Сети

Одним нажатием кнопки я превратила свою машину в открытую и поехала прокатиться за город. Летящий навстречу воздух нес прохладу, несмотря на летнюю жару. Знакомый пейзаж не слишком изменился, он был так же красив, как и в моих воспоминаниях. А вот Суиндон изменился очень. Город разросся и в ширину, и в высоту. Легкая промышленность выплеснулась за границы города, а стеклянные башни финансовых твердынь в центре стремились к небу. Жилая часть тоже разрослась, и сельская местность оказалась еще дальше от центра города.

Уже настал вечер, когда я затормозила перед обыкновенным домом на две семьи. На этой улице стояло около сорока или пятидесяти таких же домов. Я подняла верх и заперла машину.

Здесь я выросла. Окно моей спальни выходило на улицу над входной дверью. Дом состарился. Краска на рамах потускнела, штукатурка с каменной крошкой кое-где облупилась со стен. Я с усилием толкнула тугую калитку и с таким же трудом закрыла ее у себя за спиной – нет, это было еще труднее из-за толпы любопытных дронтов, тут же собравшихся у ворот посмотреть, кто пришел. Сообразив, что пришел кто-то смутно знакомый, они возбужденно заплокали.

– Привет, Мордехай, – сказала я самому старшему, который радостно раскачивался взад-вперед.

Всем им сразу захотелось общения, так что я немного постояла, почесывая каждого под подбородком, а они с интересом обшаривали мои карманы в поисках мармеладок, против которых дронты просто не могут устоять.

Моя мать открыла дверь на шум и бегом бросилась ко мне. Дронты благоразумно порскнули в стороны, поскольку, если мама движется быстрее, чем характерно для быстрой ходьбы, это опасно. Для жизни. Она крепко обняла меня. Я ответила тем же.

– Чет! – воскликнула она. Глаза ее блестели. – Почему ты не сообщила, что приедешь?

– Это был сюрприз, мам. Я получила работу в городе.

Она несколько раз навещала меня в больнице и в своей очаровательно рассеянной манере довела меня до изнеможения, выплеснув все подробности удаления матки у приятельницы и все слухи, волновавшие Женскую Федерацию.

– Как рука?

– Иногда плоховато действует, а ночью немеет. Сад выглядит великолепно. Можно войти?

Мама извинилась и потащила меня к дверям, по дороге отобрав у меня жакет и повесив его в гардеробе. Пистолет в наплечной кобуре удостоился удивленного взгляда, так что я спрятала его в чемодан.

Дом остался прежним, в этом не составило труда убедиться. Тот же беспорядок, та же мебель, те же запахи. Я остановилась, чтобы оглядеться по сторонам, впитать ароматы прошлого, отдаться под защиту нежных воспоминаний. Последний раз я была по-настоящему счастлива именно в Суиндоне, этот дом в течение двадцати лет был сердцем моей жизни. И в мою душу закралось сомнение: разумно ли было вообще покидать родной город?

Мы вошли в гостиную, по-прежнему в скромных зеленых и коричневых тонах и похожую на филиал музея синтетической обивочной ткани. На каминной полке стояла фотография: мой давно отмаршировавший парад в полицейской школе. Был там и другой снимок: мы с Антоном в военной форме улыбаемся под жгучим солнцем крымского лета.

На софе сидела пожилая пара и увлеченно смотрела телевизор.

– Полли! Майкрофт! Смотрите, кто пришел!

Моя тетя соизволила встать мне навстречу, но дяде интереснее было смотреть «Назови этот фрукт»! Он засмеялся тупым фыркающим смешком над убогой шуткой и махнул мне рукой, даже не оглянувшись.

– Привет, Четверг, дорогая моя, – сказала тетя. – Осторожнее, я вся на кусочки рассыпаюсь.

Мы соприкоснулись щеками и изобразили поцелуй. От тети сильно пахло лавандой, и на ней было столько косметики, что даже добрая королева Бесс, и та обалдела бы.

– Ты в порядке, тетя?

– Лучше некуда. – Она с силой пнула мужа в щиколотку. – Майкрофт, здесь твоя племянница.

– Привет, малышка, – ответил он, не глядя на меня, и почесал ногу.

Полли понизила голос:

– Просто беда. Он только и делает, что смотрит телевизор или возится у себя в мастерской. Иногда мне кажется, что дома вообще никого нет.

Прежде чем снова заговорить со мной, она пару секунд свирепо гипнотизировала затылок мужа.

– Ты надолго?

– Теперь она будет работать здесь, – встряла мама.

– Ты похудела?

– Изработалась.

– У тебя есть мальчик?

– Нет, – ответила я.

Сейчас начнут спрашивать о Лондэне.

– Ты позвонила Лондэну?

– Нет. И не хочу, чтобы вы звонили.

– Такой милый мальчик. «ЖАБ» дала фантастическую рецензию на его новую книгу «Жил-был подлец». Ты читала?

Я пропустила ее слова мимо ушей.

– От отца есть вести? – спросила я.

– Ему не понравился розово-лиловый цвет спальни, – сказала мать. – Не понимаю, зачем ты посоветовала мне перекрасить ее именно так!

Тетя Полли поманила меня к себе и во всеуслышание прошептала на ухо:

– Ты должна простить маму: она думает, твой папа спутался с другой женщиной.

Мать под каким-то неуклюжим предлогом мигом испарилась из комнаты. Я нахмурилась:

– С какой еще женщиной?

– С кем-то по работе – леди Эммой как-ее-там.

Я вспомнила последний разговор с папочкой.

Что-то такое было о Нельсоне и французских ревизионистах.

– Эмма Гамильтон?

Мать высунула голову из кухонной двери.

– Ты ее знаешь? – расстроенным голосом произнесла она.

– Лично не знакомы. Она умерла вроде бы где-то в середине девятнадцатого века.

Глаза матери сузились.

– Старая уловка. – Она взяла себя в руки и выдавила очаровательную улыбку. – Останешься на ужин?

Я согласилась, и она, забыв на время о злости на отца, отправилась за цыпленком, которого неминуемо разварит до безвкусной тряпки. Телеигра закончилась, Майкрофт в своем сером кардигане на молнии и с номером журнала «Новый генщик» пришаркал на кухню.

– Что у нас на обед? – спросил он, остановившись на пороге.

Тетя Полли посмотрела на него как на избалованного ребенка.

– Майкрофт, вместо того чтобы впустую тратить время, показал бы Четверг, что ты делаешь в своей мастерской.

Майкрофт скользнул по нам обеим пустым взглядом, пожал плечами и жестом поманил меня к задней двери. Переобулся из шлепанцев в резиновые сапоги. Поменял кардиган на жуткий клетчатый пиджак.

– Пошли, детка, – пробормотал он, отогнал дронтов от задней двери, поскольку они моментально сбежались в надежде перехватить что-то вкусненькое, и зашагал к мастерской.

– Надо тебе починить садовую калитку, дядя, она уже совсем никуда.

– Вовсе нет, – ответил он, подмигнув. – Всякий раз, когда кто-то входит или выходит, она вырабатывает энергию, достаточную, чтобы час крутить телик. Я давно тебя не видел. Ты уезжала?

– Да. На десять лет.

Он с некоторым удивлением посмотрел на меня поверх очков.

– В самом деле?

– Да. Оуэнс все еще при тебе?

Оуэнс был дядиным помощником. Этот старикан еще Резерфорду помогал расщеплять атом. Они с Майкрофтом вместе учились в школе.

– Маленькая неприятность, Четверг. Мы разрабатывали машину, которая из яичного белка и сахара под воздействием тепла синтезировала бы метанол. Всплеск энергии вызвал взрыв. Оуэнса пришкварило. Когда мы его выскребли оттуда, бедняга уже помер. Теперь мне помогает Полли.

Мы дошли до мастерской. Дверь не распахивалась только потому, что снаружи ее подпирало бревно с вонзенным в него топором. Майкрофт поискал выключатель и зажег неоновые трубки, наполнив мастерскую резким флуоресцентным светом. По части бардака и старого хлама лаборатория выглядела точь-в-точь так же, как во время моего последнего визита, зато появились новые хитрые изобретения. Из многочисленных писем матери я знала, что Майкрофт изобрел способ рассылки пиццы по факсу и карандаш с встроенным орфографическим словарем. Над чем он сейчас работал, я понятия не имела.

– А уничтожитель памяти работает, дядя?

– Что?

– Уничтожитель памяти. Ты как раз испытывал его, когда я приезжала в последний раз.

– Не понимаю, про что ты говоришь, деточка. А как тебе вот это?

В центре мастерской стоял огромный белый «роллс-ройс». Я подошла к машине, а Майкрофт тихонько постучал по неоновой трубке, чтобы та перестала мигать.

– Новая машина, дядя?

– Нет-нет, – торопливо ответил Майкрофт. – Я не вожу. Просто мой приятель, ее хозяин, все плакался, как дорого содержать две машины, черную для похорон и белую для свадеб, поэтому я сделал вот что.

Он протянул руку и повернул большой тумблер на приборной доске. Послышалось низкое гудение. Машина начала темнеть. Из белой она превратилась в светло-серую, потом в темно-серую и наконец в черную.

– Впечатляет, дядя.

– Правда? Это жидкокристаллическая технология. Но я сделал еще шаг вперед. Смотри.

Он повернул тумблер еще на несколько делений вправо, и машина стала синей, потом розово-лиловой и наконец зеленой в желтую крапинку.

– Однотонные машины – это старо! Теперь подожди. Если я поверну пигментатор вот так, машина… да-да, посмотри!

Я с нарастающим изумлением смотрела, как машина исчезает у меня на глазах: жидкокристаллическое покрытие подстраивалось под серые и коричневые тона мастерской Майкрофта. Через несколько секунд машина полностью слилась с фоном. Я подумала, как весело можно развлекаться с инспекторами дорожного движения.

– Я назвал ее «Хамелеобиль», – объявил дядя. – Забавно, правда?

– Очень.

Протянув руку, я потрогала теплую поверхность замаскировавшегося «роллс-ройса». Решила спросить Майкрофта, не может ли он поставить камуфлирующее устройство на мой «спидстер», но опоздала: воодушевленный моим интересом, он рысью перебежал к огромному бюро с выдвижной крышкой и возбужденно замахал мне обеими руками.

– Это переводящая копирка! – взволнованно объяснял он, демонстрируя несколько стопок яркой металлической фольги. – Я назвал ее «розетти-копирка». Позволь мне показать. Начинаем с чистого листа бумаги. Затем кладем испанскую копирку, еще лист бумаги – ее нужно класть правильной стороной! – затем польскую копирку, еще бумагу, немецкую копирку, еще лист бумаги и наконец французскую и еще лист бумаги… смотри!

Он выровнял всю пачку, положил на стол. Я пододвинула стул.

– Напиши что-нибудь на верхнем листе. Все, что угодно.

– Что угодно?

Майкрофт кивнул, и я написала «Ты не видел моего додо»?

– И что?

Майкрофт с торжествующим видом посмотрел на меня.

– Сама посмотри, девочка.

Я сняла первую копирку. На втором листе моей собственной рукой было написано по-испански «На visto mi dodo?»

– Но это же замечательно!

– Спасибо – ответил дядя. – А теперь посмотри следующий лист.

Я посмотрела. Под польской копиркой обнаружилась надпись «Gdzie jest moje dodo?»

– Я работаю над иероглифами и демотическими надписями, – объяснял Майкрофт, пока я снимала немецкую копирку, чтобы увидеть «Haben Sie mem dodo gesehen?» – Версия кодекса майя посложнее, а с эсперанто вообще ничего не выходит. Не понимаю почему.

– Это найдет кучу применений! – воскликнула я, открывая последний лист, и с некоторым разочарованием прочла: «Mon aardvark na pas de nez». – Минуточку дядя «У моего аардварка нет носа»?

Майкрофт заглянул мне через плечо и хмыкнул.

– Ты нажимала недостаточно сильно. Ты же из полиции, да?

– На самом деле из ТИПА-Сети.

– Тогда тебя заинтересует вот это, – сказал он, волоча меня мимо множества дивных предметов, о назначении которых я могла только догадываться. – В среду я показывал эту машину полицейской комиссии по техническим новинкам.

Он остановился возле устройства из которого торчала огромная воронка вроде граммофонной. Откашлялся.

– Я назвал его «Олфактограф». Он очень прост. Поскольку любая собака скажет тебе, что запах каждого человека, как и отпечатки пальцев, уникален, отсюда следует, что машина, способная распознавать индивидуальный запах преступника, может послужить средством опознания когда другие методы не дают результата. Даже если преступник носит маску и перчатки, запах спрятать он не может.

Дядя показал на воронку.

– Запах всасывается туда и разделяется на индивидуальные части олфактоскопом моего изобретения. Прибор анализирует компоненты и выдает вонеотпечаток каждого преступника. Он может различать десять запахов в одном помещении и выделять самый новый или самый старый. Он может учуять подгорелый тост через шесть месяцев после того, как тот подгорел, и различает тридцать сортов сигар.

– Может оказаться полезным, – сказала я с некоторым сомнением. – А это что?

Заинтересовавший меня предмет больше всего напоминал фетровую шляпу, сделанную из бронзы и украшенную проводами и лампочками.

– А да, – сказал дядя, – вот это думаю тебе понравится.

Он надел бронзовую шляпу мне на голову и повернул большой рубильник. Послышалось гудение.

– Что-то должно случиться? – спросила я.

– Закрой глаза и глубоко вздохни. Попытайся очистить разум от всех мыслей.

Я закрыла глаза и стала терпеливо ждать.

– Ну, работает? – сказал Майкрофт.

– Нет, – ответила я.

И тут мимо меня проплыла колюшка.

– Стоп! – воскликнула я. – Рыба! Прямо передо мной. Ой, еще одна!

Передо мной плавали рыбки. Вскоре я любовалась на целый косяк ярких разноцветных рыбок, сновавших перед моими закрытыми глазами. Они плыли по прямой примерно пять секунд, затем скачком возвращались к начальной точке и возобновляли движение.

– Замечательно!

– Расслабься, или они исчезнут, – успокаивающим голосом сказал Майкрофт. – Попробуй вот это.

Картинка на миг смазалась и сменилась изображением иссиня-черного звездного неба – я словно летела сквозь космос.

– Или вот это. Ну как? – спросил Майкрофт, заменив космос парадом летающих тостеров.

Я открыла глаза, и изображение исчезло. Майкрофт нетерпеливо смотрел на меня.

– Неплохо? – спросил он.

Я кивнула.

– Я назвал его глазным скринсейвером. Очень полезен при утомительной работе, вместо того чтобы пялиться в окно, можешь превратить окружающее в любое приятное изображение по своему выбору. Как только звонит телефон или заходит твой шеф, ты сразу же возвращаешься в реальный мир.

Я вернула ему шляпу.

– Надо продавать твой скринсейвер в «Смеющемся бургере». Когда ты собираешься выдвинуть его на рынок?

– Он еще не готов, есть несколько проблем, которые я не успел решить.

– Например? – подозрительно спросила я.

– Закрой глаза – и увидишь.

Я подчинилась. Передо мной проплыла рыба. Я моргнула, закрыла глаза снова – и увидела тостер. Да, доработка все-таки требовалась.

– Не беспокойся, – сказал он. – Через несколько часов пропадут.

– Олфактоскоп мне понравился больше.

– Ты еще ничего не видела! – воскликнул Майкрофт, живо бросаясь к большому деревянному столу, заваленному инструментами и запчастями. – Это устройство – возможно, самое великое мое изобретение. Кульминация тридцати лет работы! Биотехнология на самом острие ножа науки! Когда ты поймешь, что это такое, то, обещаю, ты просто подпрыгнешь!

Он с сияющим видом снял кухонное полотенце с аквариума для золотых рыбок, и я увидела. Поначалу то, что я увидела, показалось мне кучей личинок плодовых мушек.

– Личинки?

Майкрофт усмехнулся:

– Не личинки, Четверг, а книжные черви!

Он произнес эти слова с такой гордостью, что мне показалось, будто я что-то упустила.

– Это хорошо?

– Очень хорошо, Четверг! Эти черви, может, и выглядят как соблазнительная закуска для форели, но в каждом из моих малышей столько новых генетических цепочек, что по сравнению с ними генетический код твоего дронта не сложнее записки молочнику!

– Минуточку, дядя, – сказала я. – Ведь у тебя же отобрали твою генцензию после той заварушки с креветками?

– Небольшое недопонимание, – отмахнулся он. – Эти козлы из ТИПА-11 не представляют важности моих работ.

– Какой именно важности? – с разгорающимся любопытством спросила я.

– Микрометоды хранения информации. Я собрал все самые лучшие словари, энциклопедии, лексиконы, грамматические, морфологические и этимологические исследования английского языка и закодировал в ДНК маленького тела червя. Я назвал их гиперкнижными червями. Думаю, ты согласишься, это замечательное достижение.

– Да, соглашусь. Но как ты получаешь информацию из них?

Майкрофт помрачнел:

– Как я уже сказал, это замечательное достижение имеет один маленький недостаток. В любом случае, события опережают сами себя: несколько моих червей удрали и скрестились с другими, которые содержали в себе в закодированном виде полный комплект энциклопедических, биографических и исторических справочных материалов. В результате возникла новая линия – Гиперкнижный Червь-с-двойным-кодом. Эти ребятки – настоящие суперзвезды.

Он вытащил листок бумаги из ящика, оторвал уголок и написал на обрывке слово «замечательно».

– Просто прочувствуй, что могут мои зверюшки.

С этими словами он бросил обрывок в аквариум. Черви без промедления окружили бумажку. Но вместо того, чтобы сожрать ее, они просто сгрудились рядом, возбужденно отпихивая друг друга, и с большим интересом стали изучать предмет, нарушивший их покой.

– У меня в Лондоне был знакомый червячник, дядя, и они тоже бумагу не жрали.

– Тссс! – прошипел дядя и жестом предложил мне наклониться поближе к червям.

– Замечательно!

– Что – замечательно? – спросила я, немного растерявшись.

Посмотрев на расплывшегося в улыбке Майкрофта, я поняла, что говорил не он.

– Потрясающе! – тихонько шептал голосок – Невероятно! Ошеломляюще! Изумительно!

Я нахмурилась и посмотрела на червей, которые сбились в шар вокруг листочка бумаги. Шар чуть пульсировал.

– Волшебно! – шептали черви. – Незаурядно! Фантастика!

– Ну, что скажешь? – спросил дядя.

– Червяки-энциклопедисты… Дядя, ты никогда не перестанешь меня изумлять.

Майкрофт вдруг посерьезнел.

– Это больше чем биоэнциклопедия, Четверг, ребятки могут такое, чего ты и вообразить не можешь.

Он открыл шкафчик и достал оттуда большую книгу в кожаном переплете с вытисненными на корешке золотыми буквами «ПП». Переплет был роскошно украшен и снабжен тяжелыми бронзовыми застежками. На передней доске располагались циферблаты, ручки, верньеры и рубильники. Да, выглядела она впечатляюще, но не все штучки Майкрофта были столь впечатляющи, как казались с виду. В начале семидесятых он соорудил на редкость красивую машинку, которая с ошеломляющей точностью предсказывала количество зернышек в неочищенном еще апельсине.

– Что это? – спросила я.

– Это, – с улыбкой начал Майкрофт, раздуваясь от гордости, – это…

Но он так и не закончил. В кульминационный момент Полли позвала на ужин и Майкрофт быстро выскочил наружу, по дороге пробормотав, что страшно любит сноркеры на ужин, и велев мне погасить свет, когда выйду. Я осталась одна в пустой мастерской. Да, Майкрофт превзошел сам себя.

– Обалденно! – согласились червяки.

Ужин получился на редкость милым мероприятием. Нам всем было о чем поболтать, а моя мать собиралась поведать мне накопившиеся секреты Женской Федерации.

– В прошлом году мы собрали около семи тысяч фунтов для сирот Хроностражи, – сказала она.

– Это здорово, – сказала я. – Сеть всегда благодарна за помощь, хотя, честно говоря, есть подразделения, которым куда солонее приходится, чем Хроностраже.

– Да знаю я, – ответила мама, – но они же все делают втайне. Что же они все делают-то?

– Поверь, я знаю не больше тебя. Передай, пожалуйста, рыбу.

– Тут нет никакой рыбы, – заметила тетя. – Ты еще не ставил опытов на своей племяннице, а, Крофти?

Мой дядя сделал вид, что ничего не слышит. Я моргнула, и рыба исчезла.

– Я знаю только про ТИПА-2 и ТИПА-6, – добавила Полли. – Это Национальная безопасность. Мы бы и этого не знали, но они присматривают за Майкрофтом.

Она ткнула мужа в ребра. Он не заметил – пытался записать на салфетке рецепт, как сделать что-то невозможное.

– В шестидесятых и недели не проходило, чтобы его не похищали агенты чьей-нибудь разведки, – задумчиво сказала она, с легкой ностальгией вспоминая восхитительное прошлое.

– Я читал в «Кроте», что ТИПА заигрывали с тайными обществами. В частности, с Вомбатами, – пробормотал Майкрофт, засовывая законченное уравнение в нагрудный карман. – Это правда?

Я пожала плечами.

– Думаю, не более, чем все другое в жизни. Сама я ничего не знаю, но, поскольку я женщина, Вомбаты ко мне не подкатывались.

– Мне это кажется нечестным, – сказала Полли обиженным тоном. – Я поддерживаю секретные общества – чем дальше, тем больше, – но я думаю, что они должны быть открыты для всех, и мужчин и женщин.

– Они принимают только мужчин, – ответила я. – А значит, по крайней мере половине населения не задурят голову до полного идиотизма. Странно, что к тебе не подъезжали с уговорами вступить в тайное общество, дядя.

Майкрофт хрюкнул.

– Да я давным-давно уже состоял в одном, когда в Оксфорде учился. Пустая трата времени. Глупости сплошные: все время носишь в кошельке какую-то корявую дрянь. У меня прикус испортился оттого, что я ее грыз.

Воцарилось молчание.

– Майор Фелпс приехал, – сказала я, меняя тему. – Я встретилась с ним на борту дирижабля. Он теперь полковник, но гнет прежнюю линию.

По неписаному закону в доме не говорили о Крыме и Антоне.

Повисла ледяная тишина.

– Да? – с кажущимся безразличием произнесла мама.

– Джоффи недавно получил приход в Уонборо, – сказала Полли, надеясь сменить тему – Он открыл первую церковь ВСБ в Уэссексе. Я разговаривала с ним на прошлой неделе. Он сказал, что пользуется большой популярностью.

Джоффи – это мой второй брат. Он ударился в религию еще в раннем возрасте, перепробовал себя во всех конфессиях и наконец стал адептом ВСБ.

– ВСБ? – пробормотал Майкрофт – Это что за чертовщина?

– Всемирное Стандартизованное Божество – ответила Полли – Смесь всех религий. Мне кажется, эта церковь хочет прекратить религиозные войны.

Майкрофт хрюкнул.

– Религия войн не вызывает, ею войны только оправдывают. Температура плавления бериллия?

– Тысяча двести восемьдесят шесть целых пятьдесят семь сотых градуса по Цельсию, – ответила, не раздумывая, Полли. – Мне кажется, что Джоффи делает великое дело. Ты должна позвонить ему, Четверг.

– Возможно.

Мы с Джоффи никогда не были близки. В течение пятнадцати лет он называл меня Доктор Зло и каждый день давал мне подзатыльники. Мне пришлось сломать ему нос, чтобы отбить эту привычку.

– Если ты звонишь другим людям, почему бы тебе не позвонить и…

– Мама!

– Он преуспевает сейчас, Четверг, насколько я понимаю. Может, тебе стоит с ним повидаться?

– Мы с Лондэном порвали, мам. Кроме того, у меня есть парень.

Для мамы это была исключительно хорошая новость. Она страдала от того, что я до сих пор не обзавелась распухшими лодыжками, геморроем и больной поясницей, а она из-за этого не может воспитывать внуков, называя их в честь полузнакомых родственников. Джоффи был не из тех, кто желает иметь детей, стало быть, их должна заиметь я. По чести, я не против детей, но я хочу родить их тогда, когда захочу сама, и воспитывать их так, как считаю нужным. А Лондэн в качестве спутника жизни интересовал меня в последнюю очередь.

– Парень? А как его зовут?

Я назвала первое имя, которое пришло на ум.

– Орешек. Филберт Орешек.

– Хорошее имя, – просияла мама.

– Дурацкое, – проворчал Майкрофт – Совсем как Лондэн Парк-Лейн. Я могу уйти? Сейчас «Журнал Джека Обжоры» показывать будут.

Полли и Майкрофт встали и покинули нас. Имя Лондэна, как и Антона, больше не всплывало. Мама предложила мне устроиться в моей старой комнате, но я тут же отказалась. Потом мы долго ругались из-за того, что я не желаю жить в родном доме. Между прочим, мне уже почти тридцать шесть. Я допила кофе и пошла вместе с матерью к выходу.

– Дай мне знать, если передумаешь, дорогая, – сказала она. – В твоей комнате все по-прежнему.

Если это правда, значит, на стенах до сих пор висят кошмарные постеры моих подростковых кумиров. Даже думать об этом жутко.

10. ОТЕЛЬ «FINIS», СУИНДОН

Мильтоны были, пожалуй, самыми горячими поклонниками своего кумира. Если просмотреть телефонную книгу Лондона, обнаружится около четырех тысяч Джонов Мильтонов, две тысячи Уильямов Блейков, с тысячу Сэмюэлей Кольриджей, пять сотен Перси Шелли, примерно столько же Вордсвортов и Китсов и горстка Драйденов. Массовая смена фамилий порой приводила к проблемам в охране правопорядка. После инцидента в пабе, когда преступник, жертва, свидетель, домовладелец, полицейский, произведший арест, и судья – все до единого оказались Альфредами Теннисонами, закон обязал всех, кто носит данное имя, вытатуировать за ухом регистрационный номер. Эту меру приняли без особого энтузиазма, как и большинство правоохранительных мер.

Мильон де Роз. Краткая история Сети тективно-интрузивных правительственных агентств

Я въехала на парковку перед высоким зданием, залитым светом, и заперла машину. Отель казался весьма оживленным. Как только я вошла в вестибюль, я поняла причину. По крайней мере две дюжины мужчин и женщин, одетых в бесформенные белые мешковатые рубахи и брюки, толклись в вестибюле. У меня упало сердце. Большое объявление у окошка администратора приглашало всех на 112-й ежегодный конвент Джона Мильтона. Я глубоко вздохнула и не без труда пробралась к окошку. Администраторша средних лет с громадными серьгами в ушах лучезарно улыбнулась.

– Добрый вечер, мадам, мы рады приветствовать вас в «Finis», построенном по последнему слову стиля и комфорта. К вашим услугам – четырехзвездный отель со множеством современных удобств. Мы от всей души надеемся, что вы будете счастливы жить у нас!

Она отбарабанила текст, словно мантру, одновременно легко расправляясь со «смеющимся бургером».

– Моя фамилия Нонетот. Я бронировала номер.

Администраторша кивнула и стала просматривать регистрационные карточки.

– Посмотрим Мильтон, Мильтон, Мильтон, Мильтон, Мильтон, Нонетот, Мильтон, Мильтон, Мильтон, Мильтон, Мильтон, Мильтон. Нет, прошу прощения. Похоже, мы вас не занесли.

– Может, проверите еще раз?

Она перепроверила и нашла мою фамилию.

– Вот. Кто-то по ошибке сунул ее среди Мильтонов. Мне нужны данные кредитной карточки. Мы принимаем: Бэббидж, Голиаф, Ньютон, Паскаль, Клубный завтрак и Джем Роли-Поли.

– Джем Роли-Поли?

– Извините, – сказала она – Не тот список. Это пудинги на вечер.

Она снова улыбнулась, и я подала ей свою кредитку «Бэббидж»

– Ваш номер восемь сто двадцать восемь, – сказала она, протягивая мне ключ с таким огромным брелоком, что я едва смогла его поднять. – Все наши комнаты снабжены кондиционерами, мини-барами и чайниками. Вы уже поставили свою машину на нашей просторной самовысыхающей стоянке на триста машин?

Я спрятала улыбку.

– Да, спасибо. У вас есть помещения для содержания животных?

– Конечно. У всех отелей сети «Finis» есть помещения для всех видов домашних животных. Кто ваш любимец?

– Дронт.

– Какая прелесть! У моего кузена Арнольда была гигантская гагара по кличке Бини – версия один-четыре, так что прожила она недолго. Да, в наши дни они стали намного лучше. Я зарезервирую местечко для вашего маленького друга. Хорошего отдыха. Надеюсь, вас интересуют поэты-лирики семнадцатого века?

– Только профессионально.

– Вы преподаватель?

– Литтектив.

– Ага.

Администраторша наклонилась поближе и понизила голос.

– Честно говоря, мисс Нонетот, я терпеть не могу Мильтона. Ранние его вещи, полагаю, хороши, но едва Чарли [8] отрубили голову, наш Джон мигом спрятал язык в задницу. Вот что делает с человеком избыток республиканских идей.

– Это уж точно.

– Я чуть не забыла. Это вам.

Она, словно фокусник, достала откуда-то из-под стола букетик цветов.

– От мистера Лондэна Парк-Лейна…

Вспышка. Грохот.

– …и в «Чеширском коте» вас ждут два джентльмена.

– «Чеширский кот»?

– Это наш прекрасно оборудованный и весьма популярный бар. Его обслуживает прекрасный профессиональный персонал, там прекрасная теплая атмосфера, и вы сможете приятно отдохнуть.

– Кто они?

– Персонал бара?

– Нет, те два джентльмена.

– Они не назвались.

– Спасибо, мисс?..

– Баррет-Браунинг, – ответила администраторша. – Лиз Баррет-Браунинг.

– Хорошо, Лиз, оставьте цветы себе. Пусть ваш парень ревнует. Если мистер Парк-Лейн позвонит еще раз, скажите, что я умерла от геморрагической лихорадки или чего-то подобного.

Я пробралась сквозь толпу Мильтонов в «Чеширского кота». Его легко было найти. Над дверью светился большой неоновый красный кот на зеленом неоновом дереве. То и дело красный неон ярко вспыхивал и гас, оставляя лишь кошачью улыбку. До моих ушей донеслись звуки джаза, и я улыбнулась узнав непередаваемое пиано Холройда Уилсона. Его манеру ни с кем нельзя было спутать. Он родился и вырос здесь, в Суиндоне. Он мог бы играть в любом баре Европы, стоило ему лишь позвонить, но предпочитал оставаться в Суиндоне. Бар был оживленным, но не переполненным, сидели в основном Мильтоны – пили, шутили, оплакивали Реставрацию и называли друг друга Джонами.

Я подошла к стойке. Это был «счастливый час», когда все напитки стоили 52,5 пенса.

– Добрый вечер, – сказал бармен. – Чем ворон похож на письменный стол?

– Тем, что Эдгар По написал про обоих?

– Отлично, – рассмеялся он. – Что будете пить?

– Половинку «Ворчуна особого», пожалуйста. Меня зовут Нонетот. Меня кто-то ждет?

Бармен, одетый Шляпником, показал на столик в другом конце зала. Там сидели двое мужчин, полускрытых тенью. Я взяла бокал и направилась к ним. В баре было слишком многолюдно, чтобы устроить какую-нибудь пакость. По пути я постаралась рассмотреть обоих.

Старшему, румяному седовласому джентльмену с большими бачками, пожалуй, основательно перевалило за семьдесят. Он был одет в скромный, но изящный твидовый костюм с шелковым белым шейным платком. В руках он держал пару коричневых перчаток, перебросив их поверх набалдашника трости, и еще я увидела на стуле рядом охотничью шляпу. Когда я подошла поближе, он закинул голову и расхохотался, точно морской котик, – видимо, второй мужчина пошутил.

Этот второй был не старше тридцати. Он сидел на самом краешке стула и, кажется, немного нервничал. Мелкими глотками пил тоник. На нем был костюм из ткани в тонкую полоску, дорогой, но видавший лучшие дни. Я поняла, что уже где-то видела его, но где именно, вспомнить не смогла.

– Это вы меня искали?

Оба одновременно встали. Старший заговорил первым:

– Мисс Нонетот? Счастлив познакомиться с вами. Меня зовут Аналогиа. Виктор Аналогиа. Начальник Суиндонского отделения литтективов. Мы беседовали с вами по телефону.

Он протянул руку, и я ее пожала.

– Рада встрече, сэр.

– Это оперативник Безотказэн Прост. Вы будете работать вместе.

– Очень рад с вами познакомиться, мадам, – торжественно сказал Безотказэн. Получилось несколько неуклюже и до жути чопорно.

– Мы не встречались раньше, мистер Прост? – спросила я, пожимая ему руку.

– Нет, – твердо ответил Безотказэн. – Я бы помнил.

Виктор предложил мне сесть рядом с Безотказэном, тот с вежливым бормотанием сдвинулся в сторону. Я попробовала свой коктейль. Вкус был… как у старой попоны, выдержанной в кобыльей моче. Я надрывно закашлялась. Безотказэн предложил мне носовой платок.

– «Ворчун»? – уточнил Виктор, приподняв бровь. – Смелая девочка.

– С-с-спасибо…

– Добро пожаловать в Суиндон, – продолжал Виктор. – Прежде всего позвольте заверить вас: мы вам очень сочувствовали. По любым меркам Аид был чудовищем. Мне не жаль, что он мертв. Надеюсь, вы полностью поправились?

– Я-то да, но другим повезло меньше.

– Мне очень жаль это слышать. Вам здесь рады. Сотрудники такого уровня никогда прежде не снисходили до нашего болота.

Я озадаченно посмотрела на мистера Аналогиа.

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– Я хотел сказать – хотя и не слишком ясно выразился, – что все мы здесь скорее ученые, чем обычные ТИПА-агенты. Вашу должность прежде занимал Джим Крометти. Его застрелили в старом городе при странном инциденте на книжной ярмарке. Он был напарником Безотказэна. Мы все очень дружили с Джимом. У него осталась жена, трое детей. Я хочу… нет, я чертовски сильно хочу найти того, кто отнял у нас Джима.

Я в легком замешательстве смотрела на их напряженные лица, пока не упала, звякнув об пол, монетка. Они решили, что я настоящий и полномочный оперативник ТИПА-5, переведенный сюда на время отпуска по ранению – обычное дело. В Двадцать седьмом мы постоянно использовали в операциях потрепанных типов из Семерки и Девятки. Все без исключения они были чокнутые, как мартовские зайцы.

– Вы читали мое личное дело? – медленно проговорила я.

– Нам его не дали, – ответил Аналогиа. – Нечасто к нам попадают оперативники с заоблачных вершин ТИПА-5. А чтобы заменить Джима, нам нужен был опытный профессионал, который в то же время мог бы… ну, как бы это сказать…

Аналогиа замолчал, видимо подыскивая слова. За него закончил фразу Безотказэн:

– Нам нужен человек, который при необходимости не побоится использовать чрезвычайные средства.

Я оценивающе смотрела на обоих, раздумывая, не лучше ли сразу прояснить ситуацию. Мне, конечно, доводилось стрелять, и даже не так уж давно, вот только палить пришлось в мою же собственную машину и, судя по всему, в пуленепробиваемого гениального преступника. И служила я в ТИПА-27, а не в Пятерке. Но если Ахерон и правда ошивается где-то поблизости, а стало быть, месть по-прежнему актуальна, стоит, видимо, поддержать игру.

Аналогиа нервно поерзал.

– Убийство Крометти расследовал, конечно, отдел расследования убийств. Неофициально мы мало что можем сделать, но Сеть всегда гордилась определенной независимостью. Если раскопаем что-то полезное в ходе других расследований, на это косо смотреть не будут. Понимаете?

– Конечно. У вас нет никаких догадок по поводу того, кто мог убить Крометти?

– Неизвестный предложил ему встретиться, чтобы продать редкую рукопись Диккенса. Джим пошел посмотреть… сами понимаете, без оружия.

– Мало кто из суиндонских литтективов вообще умеет пользоваться пистолетом, – добавил Безотказэн, – а о возможности потренироваться даже не подозревают. Литературные расследования и оружие – вещи несовместные. Перо сильнее меча, ну и в таком же духе.

– Слово – это хорошо, – холодно ответила я, внезапно войдя во вкус роли таинственной дамы из ТИПА-5, – но девятимиллиметровая пуля решает проблему в корне.

Пару секунд они молча таращились на меня. Затем Виктор достал из кожаного футляра фотографию и положил ее на стол передо мной.

– Мы хотели бы узнать ваше мнение об этом. Снимок сделан вчера.

Я посмотрела на фото. Эту рожу я помнила даже слишком хорошо.

– Джек Дэррмо.

– Что вы о нем знаете?

– Не много. Он начальник службы внутренней безопасности «Голиафа». Хотел узнать у меня, что Аид собирается сделать с рукописью «Чезлвита».

– Я раскрою вам тайну. Вы правы, Дэррмо из «Голиафа», но к отделу внутренней безопасности никакого отношения не имеет.

– Тогда кто он?

– Из Отдела передового вооружения. Восьмимиллиардный годовой бюджет, и все до цента идет через него.

– Восемь миллиардов?

– Не считая мелочи на карманные расходы. Ходят слухи, что, разрабатывая плазменные винтовки, они перекрыли даже этот бюджет. Дэррмо умен, амбициозен и непреклонен. Он приехал сюда недели две назад. Надо думать, такой человек в Суиндон и не заглянул бы никогда, если бы здесь не случилось нечто весьма интересное для «Голиафа». Мы думаем, Крометти видел оригинал рукописи «Чезлвита», а если так…

– …то Дэррмо здесь по той же причине, что и я, – перебила я. – Ему показалось подозрительным, что я выбрала из всех предложений место литтектива в Суиндоне, – ради бога, не сочтите за оскорбление.

– Не сочтем, – ответил Аналогиа. – Но раз Дэррмо здесь, мне кажется, и Аид где-то поблизости. По крайней мере, в «Голиафе» думают, что это так.

– Понимаю, – сказала я. – Тревожно, правда?

Аналогиа и Прост переглянулись. Они дали понять мне ровно столько, сколько собирались: я здесь желанная гостья, они хотят отомстить за смерть Крометти и им не нравится Джек Дэррмо. Так что оба пожелали мне приятного вечера, надели плащи и шляпы и ушли.

Джазовое выступление подошло к концу. Я вместе со всем залом зааплодировала Холройду, тот неуверенно встал на ноги и, прежде чем уйти, помахал зрителям. Как только кончилась музыка, бар быстро опустел, я осталась почти в одиночестве. Справа от меня парочка Мильтонов строила друг другу глазки, а у стойки несколько одетых по-деловому якобы бизнесменов заливали в себя все спиртное, которое можно купить на ночные командировочные. Я подошла к пианино и села. Взяла несколько аккордов, пробуя руку, затем рискнула начать запомнившуюся басовую партию дуэта. Посмотрела было на бармена, чтобы заказать еще выпивки, но он протирал стаканы. Когда я в третий раз сыграла вступление к кульминации дуэта, кто-то коснулся клавиш и точно вовремя взял первую ноту первой партии. Я закрыла глаза. В первое же мгновение я поняла, кто это, можно было не проверять. Я чувствовала запах крема после бритья, видела шрам на левой кисти. По затылку прошла дрожь, по телу прокатилась волна жара, и я невольно подвинулась влево, чтобы дать место партнеру. Чужие пальцы бегали по клавишам слаженно с моими, мы играли почти безупречно. Бармен посматривал на нас одобрительно, и даже коммерсанты перестали разговаривать и заинтересовались, кто это там играет. По мере того как возвращались воспоминания, мои руки играли все увереннее и быстрее. Мой партнер, которого я не хотела замечать, поддерживал темп, не отставая от меня.

Мы играли так минут десять, но я не могла заставить себя посмотреть направо. Я знала, что если сделаю это, то против воли начну улыбаться. Я хотела, чтобы он понял, что мне на него плевать. Вот тогда пусть делает со своим обаянием что хочет. Когда пьеска кончилась, я продолжала сидеть, не поворачивая головы. Мужчина, пристроившийся рядом, не шелохнулся.

– Привет, Лондэн, – сказала я наконец.

– Привет, Четверг.

Я рассеянно взяла пару нот, но так и не посмотрела на него.

– Давно не виделись, – сказала я.

– Несколько капель воды утекло-таки, – ответил он. – Лет десять.

Голос его не изменился. Тепло и чувственность, так хорошо знакомые мне, остались прежними. Я все-таки посмотрела на него, поймала встречный взгляд и быстро отвела глаза, ставшие подозрительно влажными. В смятении я нервно потерла нос.

Он немного поседел, но носил прежнюю прическу. Вокруг глаз легли мелкие морщинки – возможно, они объяснялись богатством переживаний, а не старостью. Когда я уехала, ему было тридцать, а мне двадцать шесть. Интересно, а я выгляжу не хуже? Или я уже слишком стара, чтобы дергаться из-за внешности? В конце концов, Антона не вернешь. Мне вдруг захотелось сказать: «Может, попробуем снова?», но, как только я раскрыла рот, слова застыли у меня в горле. Резко нажатое «ре» продолжало звучать, и Лондэн все смотрел и смотрел на меня, глаза его заморозило на середине моргания. Папа не мог выбрать времени хуже.

– Привет, Душистый Горошек! – сказал он, выходя из теней. – Я ничему не помешал?

– Самым недвусмысленным образом – помешал.

– Тогда я ненадолго. Что об этом скажешь?

Он протянул мне желтую кривую штуку размером с большую морковку.

– Это еще что? – осторожно принюхалась я.

– Плод нового растения, выращенного из клеток соскоба семьдесят лет вперед. Смотри…

Он очистил шкурку и дал мне его попробовать.

– Неплохо, а? Их можно собирать незрелыми, перевозить на тысячи миль, если надо, и держать свежими в герметической биоразложимой упаковке. Питательный и вкусный. Выведен блестящим инженером по имени Анна Баннон. Мы, правда, уже сломали голову, придумывая, как его назвать. Не подскажешь?

– Уверена, что ты справишься. А что тебе от него надо?

– Думаю показать его кому-нибудь лет этак за десять тысяч до сегодня и посмотреть, как он пойдет – пища для человечества, и все такое. Ладно, время никого не ждет, как мы говорим. Оставляю тебя с Лондэном.

Мир замерцал и двинулся снова. Лондэн наконец нормально открыл глаза.

– Банан, – сказала я, внезапно осознав, что именно показал мне папочка.

– Извини?

– Банан. Они назовут его по фамилии разработчика.

– Четверг, ты что-то говоришь, а я ничего не понимаю, – с растерянной улыбкой пожаловался Лондэн.

– Тут только что был мой папа.

– А-а. Он по-прежнему вне времени?

– По-прежнему. Слушай, извини за прошлое.

– И ты меня, – ответил Лондэн и замолчал.

Мне хотелось прикоснуться к его лицу, но вместо этого я ляпнула:

– Мне тебя не хватало.

Не надо было этого говорить, и я мысленно обругала себя. Слишком сильно, слишком скоро. Лондэн занервничал:

– Значит, при отъезде надо было захватить с собой. Мне тоже тебя недоставало. Первый год был самым тяжелым.

Он ненадолго замолчал. Сыграл несколько нот, затем продолжил:

– У меня своя жизнь, и она мне нравится. Иногда мне кажется, что Четверг Нонетот – персонаж одной из моих книг, придуманная мной женщина, которую я хотел бы любить. Теперь… что поделать, я пережил это.

Это было совершенно не то, что я надеялась услышать, но после всего случившегося я не вправе была винить его.

– И все-таки ты пришел меня повидать.

Лондэн улыбнулся:

– Ты в моем городе, Чет. Когда в твой город приезжает друг, ты обязательно встречаешься с ним. Разве не так?

– И ты всегда покупаешь им цветы? Полковник Фелпс тоже удостоился роз?

– Нет, он получил лилии. Старые привычки умирают долго.

– Вижу. Тебе это пошло на пользу.

– Спасибо, – ответил он. – Ты ни разу не ответила на мои письма.

– Я их даже не читала.

– Ты замужем?

– По-моему, это не твое дело.

– Значит, нет.

Разговор принял неприятный оборот. Пора было свертывать тему.

– Знаешь, Лондэн, я устала как собака. А завтра тяжелый день.

Я встала и пошла прочь. Лондэн, прихрамывая, двинулся следом. Он потерял в Крыму ногу, но неплохо приспособился обходиться без нее. Догнал меня у стойки:

– Поужинаем как-нибудь?

Я обернулась:

– Конечно.

– Во вторник?

– Почему бы и нет?

– Хорошо, – сказал Лондэн, потирая руки. – Соберем нашу роту…

Так, при чем тут рота?

– Подожди. Вторник не подойдет.

– Почему? Три секунды назад он тебя вполне устраивал. Опять твой папа?

– Нет. Просто мне надо разгрести кучу дел. Пиквику надо наладить жилье, а я еще не успела забрать его с аэровокзала. Все эти перелеты заставляют беднягу нервничать. Помнишь, когда мы летали в Мулл, его вырвало на стюарда?

Я поспешно взяла себя в руки – надо же, болтаю, как идиотка.

– Только не говори, – сказал Лондэн, – что тебе еще надо вымыть голову.

– Очень смешно.

– Короче, что у тебя за дела в Суиндоне? – спросил Лондэн.

– Я мою посуду в «Смеющемся бургере».

– Самое то для тебя. ТИПА?

– Перевелась в Суиндонское отделение литтективов.

– Насовсем? – спросил он. – То есть я не понял: ты вернулась в Суиндон насовсем?

– Не знаю.

Я коснулась его руки. Мне хотелось обнять его и разреветься, сказать, что я люблю его и буду всегда любить, как любят только восторженные, переполненные чувствами девочки, но время для таких заявлений было неподходящим, неправильным, как сказал бы мой папочка, и я решила перейти в наступление.

– А ты женат?

– Нет.

– И не думал никогда?

– Думал, и не раз.

Мы оба замолчали. Нам надо было так много сказать друг другу, что мы не знали, с чего начать. Лондэн открыл второй фронт:

– Хочешь посмотреть «Ричарда Третьего»?

– А его все еще не сняли?

– Конечно нет!

– Очень хочу, но я правда не знаю, когда у меня будет время. Сейчас ситуация… неопределенная.

Я видела, что он не верит мне. Но не могла же я сказать, что иду по следу уникального преступника, который умеет воровать мысли и создавать фантомы, который не фиксируется видеопленкой и которому убить – как хихикнуть. Лондэн вздохнул, достал визитку и положил на стойку.

– Позвони мне. Как только освободишься. Обещаешь?

– Обещаю.

Он поцеловал меня в щеку, опустошил свой бокал, еще раз всмотрелся в меня и похромал прочь из бара. Я осталась тупо глядеть на визитку. Я ее так и не взяла. Зачем? Я помнила его номер телефона наизусть.

Моя комната была точной копией остальных номеров отеля. Картины намертво привинчены к стенам, бутылки в мини-баре откупорены, выпиты, наполнены вновь водой или чаем и закупорены коммивояжерами, слишком скупыми, чтобы платить за выпивку. Окна выходили на север, как раз на аэродром. Сейчас швартовался большой дирижабль на сорок два места, его серебристые бока сверкали в темноте ночи. Маленький дирижаблик, на котором прилетела я, отправился в Солсбери. Через два дня вернется. Может, покататься на нем еще? Я включила телевизор и попала на «Парламентские будни». Весь день, оказывается, кипели дебаты по Крыму, они не закончились до сих пор. Я вывернула карманы в поисках мелочи, достала пистолет из кобуры и открыла тумбочку у кровати. Чего там только не было! Кроме Гидеоновской Библии, нашлись учения Будды, английский перевод Корана, томик молитв ВСБ, веслианские памфлеты, два амулета Общества Христианского Сознания, «Размышления» святого Звлкса и полное собрание сочинений Уильяма Шекспира. Я выгребла все книги, засунула их в шкаф и положила в тумбочку пистолет. Расстегнула молнию чемодана и начала устраиваться. Квартиру в Лондоне я оплатить не успела, так что не знала, оставят ее за мной или нет.

Как ни странно, я чувствовала, что в городе мне очень уютно, и не была уверена в том, что мне это нравится. Я вывернула все вещи на постель и тщательно разложила по местам. Пристроила пару книг и спасшую мне жизнь «Джен Эйр» на тумбочку возле постели. Достала фото Лондэна и пошла было к письменному столу, немного подумала и засунула фото лицом вниз в бельевой ящик. Раз он сам рядом, зачем мне снимок? Телевизор продолжал бубнить:

– …несмотря на вмешательство Франции и российские гарантии безопасного проживания для английских поселенцев, создается впечатление, что английское правительство не вернется за стол переговоров в Будапеште. Поскольку Англия твердо намерена начать наступление с новыми плазменными винтовками «круть», мир так и не осенит Крымский полуостров…

Диктор перевернул несколько страниц.

– А теперь местные новости. Беспорядки в Чичестере начались после того, как группа неосюрреалистов решила отметить четвертую годовщину легализации сюрреализма. Репортаж с места событий ведет для «ЖАБ-Ньюс» Генри Гробоскоп. Генри?

На экране появилось дрожащее изображение, и я на мгновение задержалась на нем взглядом. За спиной Гробоскопа горела перевернутая машина и суетились несколько полицейских в бронежилетах. Все знали, что Генри Гробоскопа готовят для работы в Крыму в качестве военного корреспондента. Генри, втайне надеявшийся, что война нипочем не закончится, пока он туда не попадет, щеголял в морской форме и говорил торопливо и взволнованно – как подобает корреспонденту в зоне боевых действий:

– Здесь становится жарковато, Брайан. Я нахожусь в сотне ярдов от зоны беспорядков. Повсюду перевернутые и подожженные автомашины. Полиция весь день пыталась рассеять толпу, но численный перевес был не на их стороне. Сегодня вечером несколько сотен рафаэлитов окружили издательство «N'est pas une pipe» [9], в котором забаррикадировалась сотня неосюрреалистов. Демонстранты снаружи выкрикивали лозунги Итальянского Возрождения, потом полетели камни и другие импровизированные снаряды. Неосюрреалисты в ответ открыли стрельбу в демонстрантов и почти взяли верх над ними, но тут вмешалась полиция. Минуточку, я вижу, как полиция берет кого-то под арест. Я попытаюсь взять интервью.

Я печально покачала головой и убрала в шкаф тапочки. Запретили сюрреализм – пошли бесконечные беспорядки, сняли запрет – беспорядки все равно продолжаются. Гробоскоп догнал полицейского, который конвоировал юнца в костюме шестнадцатого века. На физиономии арестованного была вытатуирована репродукция Длани Господней из Сикстинской капеллы.

– Простите, сэр, как вы ответите на обвинения в нетерпимости и неуважении к переменам и экспериментам во всех областях искусства?

Возрожденец злобно осклабился в камеру:

– Говорят, что только мы, возрожденцы, устраиваем беспорядки, но я видел нынче вечером барочников, рафаэлитов, романтиков и маньеристов. Это массовое объединенное выступление классических искусств против тупых ублюдков, которые прячутся за словами о мировом прогрессе. Это не только…

Полицейский дернул его за руку и поволок дальше. Гробоскоп увернулся от пролетевшего кирпича и закончил репортаж:

– С вами был Генри Гробоскоп, «ЖАБ-ньюс», прямая трансляция из Чичестера.

Я выключила телевизор с помощью пульта, прикованного к тумбочке со стороны кровати. Села на постель, распустила прическу, почесала голову. Подозрительно понюхала волосы и решила сегодня в душ не лазить. Я слишком жестко повела себя с Лондэном. Даже при всех наших разногласиях у нас оставалось достаточно общего, чтобы сохранять дружбу.

11. ПОЛЛИ ВКЛЮЧАЕТ ВНУТРЕННЕЕ ЗРЕНИЕ

Думаю, Вордсворт, увидев меня, удивился не меньше, чем я при виде поэта. Не часто случается нам вернуться в свои любимые воспоминания и застать там кого-то другого, кто начал любоваться этим зрелищем раньше нас.

Полли Нонетот. Эксклюзивное интервью для «Воскресной Совы»

Пока я по мере сил разбиралась с Лондэном, мои дядя и тетя трудились в мастерской Майкрофта. Как я узнала потом, все вроде бы шло путем. По крайней мере, поначалу.

Когда вошла Полли, Майкрофт кормил книжных червей. Она только что закончила какие-то математические расчеты совершенно запредельной для Майкрофта сложности.

– Я нашла нужный тебе ответ, Крофти, дорогой, – сказала она, грызя кончик изрядно исписанного карандаша.

– Сколько? – спросил Майкрофт, скармливая червям предлоги.

Его «ребятки» жадно пожирали абстрактную пищу.

– Девять.

Майкрофт что-то пробормотал и записал цифру в блокнот. Затем открыл большую книгу с бронзовыми застежками, которую накануне я не успела хорошенько рассмотреть. В ней обнаружилась полость, куда дядя положил напечатанное крупным шрифтом стихотворение Вордсворта «Как облако бродил я, одинокий». Туда же он высыпал книжных червей, которые сразу принялись за работу. Они расползлись по тексту, их непостижимый коллективный разум бессознательно исследовал каждое предложение, слово, букву и ударение. Они глубоко проникали в исторические, биографические и географические аллюзии, расшифровывали их внутренний смысл, скрытый в размере и рифмах, искусно играли с подтекстом, контекстом и модуляциями. После этого они составили несколько собственных стихотворений и конвертировали результат в бинарный код.

– Озера! Нарциссы! Одиночество! Память! – возбужденно шептали черви, пока Майкрофт осторожно закрывал книгу и защелкивал бронзовые застежки. Затем он присоединил к задней обложке тяжелый кабель, перевел рычажок в положение «включено» и начал возиться с множеством ручек и кнопочек, которыми была усеяна обложка тяжелого тома. Хотя «Прозопортал» был, в сущности, биороботом, оставалось много тонких процедур, которые следовало вручную проделывать перед запуском. И поскольку штука эта была абсурдно сложна, Майкрофту пришлось записать точную последовательность процессов и комбинаций в маленькую школьную тетрадочку, причем – дабы не сперли иностранные шпионы – в единственном экземпляре. Несколько мгновений он изучал тетрадочку, затем повернул тумблеры, включил переключатели и осторожно усилил мощность, бормоча при этом себе и Полли:

– Бинаметрические, сферические, цифровые…

– Включаем?

– Нет! – рявкнул в ответ Майкрофт. – Нет, подожди… Три!

Погасла последняя из предупредительных лампочек. Он радостно улыбнулся, взял жену за руку и горячо пожал.

– Ты будешь иметь честь, – объявил он, – стать первым человеком, вступающим в стихотворение Вордсворта.

Полли обеспокоенно посмотрела на мужа.

– Ты уверен, что это безопасно?

– Абсолютно. Я час назад ходил в «Сказание о Старом Мореходе».

– Да? И как?

– Мокро. И по-моему, я забыл там свой пиджак.

– Тот, что я тебе подарила на Рождество?

– Нет, другой. Синий в крупную клетку.

– Это и есть пиджак, который я подарила тебе на Рождество, – заругалась тетя Полли. – Ну почему ты такой рассеянный? Так, что я должна сделать?

– Просто стань вот сюда. Если все пройдет хорошо, то, как только я нажму большую зеленую кнопку, черви откроют тебе путь к любимым Вордсвортовским нарциссам.

– А если все пройдет плохо? – несколько нервно спросила Полли.

Когда она выступала подопытным кроликом для мужниных машин, ей всегда приходила на память кончина Оуэнса внутри огромной меренги. Впрочем, кроме одного случая – ее слегка опалило при испытаниях одноместной пантомимической лошади (задние ноги работали на бутановом двигателе) – ни одно изобретение Майкрофта вреда ей пока не причинило.

– Хмм, – задумчиво протянул Майкрофт, – возможно, хотя и маловероятно, что начнется цепная реакция, в результате которой материя воспламенится и известная Вселенная аннигилирует.

– Правда?

– Да нет, конечно. Шутка. Ты готова?

Полли улыбнулась:

– Готова.

Майкрофт нажал большую зеленую кнопку, книга загудела на низких нотах. Вспыхнули и погасли уличные фонари – машина пожирала чудовищное количество энергии, конвертируя бинаметрическую информацию червей. В комнате появилась тонкая полоска света – словно приоткрыли дверь из зимнего дня в лето. В световой полоске плясали блестящие пылинки, она все расширялась и наконец стала достаточно большой, чтобы в нее можно было войти.

– Тебе надо только шагнуть в портал! – крикнул Майкрофт, перекрывая гудение машины. – Чтобы открыть проход, нужно много энергии, торопись!

Воздух гудел от высокого напряжения, металлические предметы, находившиеся поблизости, начали подпрыгивать и потрескивать от статического электричества.

Полли подошла поближе к световой двери и нервно улыбнулась мужу. Коснулась мерцающей поверхности, та пошла рябью. Миссис Нонетот глубоко вздохнула и шагнула в световой прямоугольник. Яркая вспышка, треск мощного электрического разряда, возле машины возникли ниоткуда две маленькие шаровые молнии и полетели в разных направлениях. Майкрофту пришлось нырнуть на пол. Одна проплыла мимо и, не причинив вреда, рассыпалась вспышкой на «роллс-ройсе», вторая взорвалась на олфактографе, устроив небольшой пожарчик. Так же быстро свет и звуки угасли, портал закрылся, и уличные фонари снова загорелись в полную силу.

– Облака! Приятная компания! Веселый танец! – без умолку трещали черви, а на поверхности книги вспыхивали огоньки и колебались стрелки: пошел обратный отсчет. До повторного открытия Прозопортала оставалось две минуты. Майкрофт счастливо улыбнулся, похлопал по карманам в поисках трубки – и с ужасом осознал, что она тоже осталась внутри «Морехода», так что он присел на прототип саркастического предвещателя и стал ждать. Пока все шло до чрезвычайности гладко.

По ту сторону Прозопортала Полли оказалась на поросшем травой берегу огромного озера. Вода лениво набегала на берег. Ярко сияло солнце. Маленькие пушистые облачка лениво ползли по лазурному небу. По краям залива в рассеянной тени березовых рощ цвели тысячи тысяч ярко-желтых нарциссов. Ветерок, напоенный сладкими ароматами лета, заставлял цветы трепетать и танцевать. Вокруг Полли царили тишина и спокойствие. Мир, в который она попала, никогда не знал человеческой злобы и ненависти.

– Какая красота! – сказала она, не без труда сумев оформить свои мысли в слова. – Цветы, краски, ароматы – словно шампанским дышишь!

– Вам нравится, мадам?

Перед ней стоял человек лет восьмидесяти, в черном плаще. На старом его лице светилась полуулыбка. Он безотрывно смотрел на цветы.

– Я часто прихожу сюда, – сказал он. – Всегда, когда тяжкое уныние овладевает моей душой.

– Хорошо вам, – сказала Полли. – А нам приходится довольствоваться «Назови этот фрукт».

– «Назови этот фрукт»?

– Это телевикторина. Ну, сами знаете.

– Теле… что?

– Ну, как кино, только рекламное.

Он нахмурился и посмотрел на гостью с недоумением, потом снова перевел взгляд на озеро.

– Я часто прихожу сюда, – сказал он опять. – Всегда, когда тяжкое уныние овладевает моей душой.

– Вы уже это говорили.

Старик посмотрел на нее так, словно пробудился от глубокого сна.

– Что вы тут делаете?

– Меня прислал мой муж. Меня зовут Полли Нонетот.

– Видите ли, я прихожу сюда в беззаботном или задумчивом настроении. – Он повел рукой, указывая на цветы. – Вы же понимаете… Нарциссы.

Полли залюбовалась бело-желтыми цветами, шелестевшими на теплом ветерке.

– О, если не подводила память… – пробормотала она.

Человек в черном улыбнулся ей.

– Взор внутренний – вот все, что мне осталось. – задумчиво сказал он, и улыбка покинула его суровое лицо. – Чем некогда я был, осталось здесь. Все, чем я жил, живет в моих твореньях. Но жизнь в пространстве слов – как это поэтично.

Он глубоко вздохнул и добавил:

– Но одиночество не всегда благословенно, знаете ли.

Он посмотрел на солнечные блики на воде.

– И как давно я умер? – внезапно спросил он.

– Более ста пятидесяти лет назад.

– Да? Расскажите, чем кончилась Французская революция?

– Об этом пока рано говорить.

Вордсворт нахмурился, глядя на заходящее солнце.

– Эй, – воскликнул он, – я не помню, чтобы писал об этом.

Полли посмотрела: на солнце наползала огромная и очень темная дождевая туча.

– Что вы… – начала было она, но, оглянувшись, увидела, что Вордсворт исчез.

Небо потемнело, вдалеке зловеще рыкнул гром. Поднялся сильный ветер, озеро пошло мурашками от холода, утратив прозрачность и глубину, нарциссы перестали танцевать на ветру, превратившись в желто-зеленую сплошную массу. Полли закричала от страха. Небо и озеро слились в единое целое, нарциссы, деревья и облака вернулись на свое место в стихотворении, став отдельными словами, звуками, закорючками на бумаге, не имевшими иного значения, кроме того, которым наделяет их наше воображение. Затем обрушилась тьма, женщина еще раз испуганно вскрикнула, и стихотворение захлопнулось у нее над головой.

12. ТИПА-27: ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДЕТЕКТИВЫ

Сегодня утром Четверг Нонетот вышла на работу в отдел литтективов, заменив убитого Крометти. Не могу отделаться от мысли, что ей здесь не место, и сомневаюсь, действительно ли она психически здорова, как кажется ей самой. Ее терзает множество демонов, старых и новых. Мне кажется, что Суиндон – вряд ли подходящее место для их изгнания…

Безотказэн Прост. Из дневника

Штаб-квартира ТИПА-Сети в Суиндоне делила помещение с полицейским участком. Здание представляло собой образчик тяжеловесной рациональной германской архитектуры – его построили во время оккупации для городского суда. Образчик попался крупный, чего и следовало ожидать. Вход охранялся металлодетекторами. Показав свое удостоверение, я прошла в большой шумный вестибюль, забитый народом – полицейскими и обычными гражданами. Прежде чем я пробилась к первому столу, меня пару раз толкнули, зато я несколько раз улыбнулась старым знакомым. Добравшись до дежурного, я увидела человека в мешковатых белых штанах и рубашке, спорившего с сержантом. Правда, сержант с ним не спорил, а просто смотрел в пространство, дожидаясь паузы. Он все это уже слышал не в первый раз.

– Имя? – устало спросил наконец сержант.

– Джон Мильтон.

– Который Джон Мильтон?

– Четыреста девяносто шестой, – вздохнул Джон Мильтон.

Сержант сделал пометку в блокноте.

– Сколько у вас взяли?

– Двести наличными и все мои кредитки.

– Вы уведомили банк?

– Конечно.

– И вы утверждаете, что стали жертвой Перси Шелли?

– Да, – ответил Мильтон. – Прежде чем удрать, он сунул мне эту листовку, ниспровергающую все нынешние религиозные догматы!

– Привет, Росс, – сказала я.

Сержант перевел взгляд на меня и спустя мгновение расплылся в улыбке:

– Четверг! Правду сказали, что ты возвращаешься! А еще сказали, что ты теперь в ТИПА-5.

Я улыбнулась в ответ. Росс работал дежурным по отделению, когда я, еще до армии, поступила в Суиндонскую полицию.

– Что ты тут делаешь? – спросил он. – Открываешь региональное представительство? ТИПА-9 или что другое? Задашь перцу старому усталому Суиндону?

– Не совсем. Меня перевели в ваше отделение литтективов.

На лице Росса промелькнуло недоверие, но быстро испарилось.

– Отлично! – не слишком уверенно воскликнул он.

Я с радостью согласилась и, уточнив, где находится офис литтективов, оставила Росса разбираться с Мильтоном-496.

Поднялась по винтовой лестнице на верхний этаж, направилась в дальний конец здания. Все западное крыло было отведено под региональные отделения ТИПА-Сети и кабинеты оперативников. В частности, здесь расположились ТИПА-экологи, специалисты по кражам произведений искусства и офис Хроностражи. Даже у Кола-Стокера был тут свой личный кабинет, хотя он редко в нем появлялся, предпочитая темный и довольно смрадный холодный гараж в цоколе.

Коридор был забит книжными шкафами и каталогами, старый ковер почти протерся посередине. В общем, жалкое подобие Лондонского офиса, где к нашим услугам были новейшие системы поиска информации. Наконец я отыскала нужную дверь и постучала. Ответа не последовало. Я вошла.

Кабинет напоминал библиотеку в загородном доме: в два этажа высотой, плотно набитые книгами полки, на стенах ни одного свободного квадратного дюйма. Спиральная лестница позволяла подняться на галерею и добраться до верхних полок. В середине комнаты – столы с книгами, как в читальном зале. Все горизонтальные поверхности, включая пол, были завалены стопками книг и бумаг. Ума не приложу, как здесь вообще можно работать. Однако человек пять офицеров сидели и именно работали – и, казалось, меня даже не замечали. Зазвонил телефон, молодой человек снял трубку.

– Отделение литтективов, – вежливо сказал он.

Трубка разразилась длиннейшей тирадой, и он поморщился.

– Мне очень жаль, что вам не понравился «Тит Андроник», мадам, – сказал он наконец. – Но боюсь, это не наша компетенция. Возможно, вам стоит попробовать читать комедии.

Виктор Аналогиа вместе еще с одним офицером просматривал содержимое толстой папки. Я подошла поближе, чтобы он меня видел, и стала ждать, пока он освободится.

– А, Нонетот! Добро пожаловать. Подождите минуточку, ладно?

Я кивнула, и Виктор продолжил:

– Думаю, Китс использовал бы менее цветистые выражения. Кроме того, третья строфа несколько неуклюжа по конструкции. По моим ощущениям, это умелая подделка, но на всякий случай прогони текст через анализатор стихотворного размера.

Офицер, кивнув, отошел. Виктор улыбнулся и пожал мне руку.

– Это Тумман. Он расследует подделки поэзии девятнадцатого века. Оглянитесь. – Он обвел рукой книжные полки. – Слова подобны листьям, Четверг. Да и людям – они обожают собственное общество. – Он улыбнулся. – Тут миллиарды слов. В основном справочная литература. Хорошая подборка фундаментальных трудов и частных исследований, которых не найдешь даже в библиотеке Оксфорда. У нас есть склад в цоколе. Он тоже забит. Мы нуждаемся в новых помещениях, но литтективы сидят на голодном пайке, если не сказать хуже.

Виктор провел меня по тропинке между столами к тому, за которым, идеально ровно, сидел Безотказэн. Его пиджак аккуратно висел на спинке стула, а стол был убран так тщательно, что это казалось почти непристойным.

– С Безотказэном вы уже встречались. Отличный парень. Стаж двенадцать лет, работает над прозой девятнадцатого века. Безотказэн ознакомит вас с нашими методами. Теперь это ваш стол.

Он немного помолчал, глядя на чистый стол. Он ведь не внештатного сотрудника принимал. Один из его подчиненных недавно погиб, и теперь мне предстояло заменить погибшего. Перенять дела мертвеца, занять его кресло…

Рядом сидел еще один офицер, который поглядывал на меня с любопытством.

– Это Ки Замороз. Он будет помогать вам во всем, что касается авторских прав и современной беллетристики.

Замороз был косоглазым коренастым человеком поперек себя шире. Он усмехнулся в знак приветствия. Между зубов виднелись застрявшие остатки завтрака.

Виктор перешел к соседнему столу.

– Проза семнадцатого и восемнадцатого века. Здесь правит Отто Пель, любезно откомандированный нам заморскими коллегами. Отто приехал разбираться с плохим переводом Гете и каким-то образом впутался в неонацистское движение, поставившее целью канонизировать Фридриха Ницше как нацистского святого.

Пятидесятилетний герр Пель посмотрел на меня с подозрением. Костюм у него был строгий, но галстуком из-за жары пришлось пожертвовать.

– ТИПА-5? – спросил он с таким видом, словно спрашивал о венерическом заболевании.

– Двадцать седьмой, как и все вы, – честно призналась я. – Восемь лет в Лондоне под начальством Босуэлла.

Отто взял со стола старинный том в вытертом переплете из свиной кожи и протянул мне:

– Что скажете?

Я взяла пыльный том и посмотрела на корешок.

– «Тщетность людских желаний», – прочла я. – Написано Сэмюэлом Джонсоном и опубликовано в тысяча семьсот сорок девятом году. Первая работа, которую он издал под собственным именем.

Открыла книгу и пролистнула пожелтевшие страницы.

– Первое издание. Я бы сказала, большая ценность, если бы…

– Если бы? – повторил Отто Пель.

Я понюхала бумагу, провела пальцем по странице, лизнула его. Посмотрела на корешок, постучала по обложке и наконец бросила книгу на стол.

– Если бы был подлинным.

– Весьма впечатляюще, мисс Нонетот, – согласился Пель. – Когда-нибудь мы с вами поговорим о Джонсоне.

– Это не так сложно, как кажется, – сказала я. – У нас в Лондоне два стеллажа поддельных Джонсонов вроде этого, с продажной ценой в триста тысяч фунтов.

– И в Лондоне тоже? – изумленно воскликнул он. – Мы шесть месяцев гоняемся за этой шайкой, думали, что она местная.

– Позвоните Босуэллу в Лондон, он поможет чем сумеет. Просто сошлитесь на меня.

Герр Пель тут же потянулся к телефону и спросил у оператора номер. Виктор подвел меня к одной из многочисленных дверей из матированного стекла, ведущих в боковые кабинеты. Он чуть приоткрыл дверь и показал мне двух офицеров в рубашках с коротким рукавом. Они допрашивали мужчину в трико и вышитом камзоле.

– Облачноу и Дожжичек ведут все преступления, связанные с Шекспиром.

Виктор закрыл дверь.

– Они расследуют подделки, нелегальные сделки и чересчур вольные интерпретации пьес. У них сейчас актер Грэм Хакстейбл. Он устроил преступный моноспектакль. «Двенадцатая ночь». Рецидивист. Будет оштрафован и приговорен к условному заключению. Его Мальволио воистину ужасен.

Он открыл противоположную дверь. За большой вычислительной машиной работали двое близнецов. От тепла множества электронных ламп жара в комнате достигла совершенно невыносимого уровня, бесчисленные реле оглушительно щелкали. Насколько я успела увидеть, это было единственное место, где применялась современная технология.

– Снеге Градом и Снеге Ливни. Братья работают на анализаторе стихотворного размера. Машина разлагает любые стихи или прозу на компоненты – слова, знаки препинания, грамматику и так далее, – затем сравнивает с литературным профилем нужного писателя, хранящимся в ее памяти. Точность анализа – восемьдесят девять процентов. У нас есть страница, которую выдавали за часть раннего наброска «Антония и Клеопатры». Анализ разнес подделку в щепки: слишком много глаголов на абзац.

Он закрыл дверь.

– Вот и все. Всеми суиндонскими отделениями Сети командует заместитель директора Брэкстон Пшикс. Он подотчетен региональному представительству в Солсбери. Большую часть времени он нами совершенно не интересуется, нас это более чем устраивает. Кроме того, он любит встречаться с новыми сотрудниками утром того дня, когда они заступают на службу. Так что, полагаю, и с вами поговорить захочет. Он в комнате двадцать девять, дальше по коридору.

Мы вернулись к моему столу. Виктор еще раз пожелал мне всего наилучшего и удалился консультироваться с Тумманом по поводу появившихся на рынке пиратских копий Фауста. С хэппи-эндом.

Я села в кресло и открыла ящик стола. Там было пусто, даже точилки не завалялось. Безотказэн следил за всеми моими движениями.

– Виктор освободил его наутро после убийства Крометти.

– Джеймс Крометти, – пробормотала я. – Может, расскажете о нем?

Безотказэн взял карандаш и попытался поставить его на грифель.

– Крометти работал в основном по прозе и поэзии девятнадцатого века. Он был блестящим специалистом, но увлекающимся. Мало уделял времени процедуре. Однажды вечером он исчез, сказав, что получил информацию о редкой рукописи. Мы нашли его через неделю в заброшенном здании издательства «Ворон» на улице Морг. Шесть выстрелов в лицо.

– Мне жаль.

– Я и прежде друзей терял, – сказал Безотказэн недрогнувшим голосом, все так же размеренно, – но мы были близкими друзьями и коллегами, и я бы с радостью погиб вместо него.

Он потер нос – единственное внешнее проявление эмоций, которое он себе позволил.

– Я считаю себя верующим человеком, мисс Нонетот, хотя и не религиозен. Я хочу сказать, я чувствую, что в душе я человек добрый и склонен в своих действиях следовать верному курсу, предписанному ходом обстоятельств. Понимаете?

Я кивнула.

– С учетом вышесказанного я по-прежнему очень хочу покончить с тем, кто совершил это злодеяние. Я тренировался в стрельбе и теперь постоянно хожу с пистолетом. Посмотрите…

– Потом покажете, мистер Прост. У вас есть какие-нибудь зацепки?

– Никаких. Вообще ни единой. Мы не знаем, кого и почему он искал. Я держу связь с убойным отделом – у них тоже пусто.

– Выстрелить шесть раз в лицо мог только человек, который не просто выполнял поставленную задачу, а убивал со страстью, даже с ликованием, – пояснила я. – Даже если бы у Крометти и был пистолет, это бы ничего не изменило.

– Может, вы и правы, – вздохнул Безотказэн. – Не могу вспомнить, чтобы во время литтективных расследований хотя бы раз применялось оружие…

Я кивнула. Десять лет назад в Лондоне было так же. Но расширение бизнеса и мощный круговорот черного нала на рынке литературных работ притянули к нему и новые криминальные элементы. Я знала по меньшей мере о четырех лондонских литтективах, погибших на посту.

– Противостояние становится все более жестоким. И к сожалению, дело обстоит совсем не так, как в кино. Вы слышали о беспорядках, которые вчера вечером устроили сюрреалисты в Чичестере?

– Конечно, – ответила я. – Скоро и в Суиндоне такое будет. В прошлом году чуть было не случилась заварушка в школе искусств, когда заведующий уволил учителя, который втайне побуждал студентов к абстрактному экспрессионизму. Его хотели обвинить по статье «Интерпретация действия визуальных средств массовой информации». Думаю, он сбежал в Россию.

Я посмотрела на часы.

– Мне пора идти на встречу с начальством.

На серьезном лице Безотказэна не без труда образовалась улыбка:

– Желаю удачи. Если позволите предложить вам совет, уберите пистолет подальше, чтобы не бросался в глаза. Несмотря на смерть Джеймса, замдиректора Пшикс не хочет, чтобы литтективы постоянно носили оружие. Он уверен, что наше место – за письменным столом.

Я поблагодарила, сунула пистолет в ящик стола и пошла по коридору. Постучала дважды, молодой клерк пригласил меня в кабинет. Я назвала свое имя, и он попросил меня подождать.

– Замдиректора скоро будет. Хотите чашечку кофе?

– Нет, спасибо.

Клерк не скрывал любопытства:

– Говорят, вы приехали из Лондона, чтобы отомстить за смерть Джеймса Крометти. Говорят, вы убили двоих. Говорят, при виде вашего отца часы останавливаются. Это правда?

– Смотря с какой стороны посмотреть. Закулисные слухи – штука очень шустрая, не правда ли?

Брэкстон Пшикс открыл дверь кабинета и пригласил меня войти. Это был высокий худой мужчина с большими усами и серым цветом лица. Мешки под глазами выдавали хроническое недосыпание. Комната оказалась куда скромнее, чем любой из кабинетов начальства, в которых мне приходилось бывать. У стены стояло несколько сумок для гольфа, и, насколько я поняла, короткую клюшку буквально перед моим появлением поспешно сунули в угол.

Пшикс искренне улыбнулся и предложил мне кресло, прежде чем сел сам.

– Сигарету?

– Я не курю, спасибо.

– И я тоже.

Задержав взгляд на моем лице, он побарабанил длинными пальцами по безукоризненно чистому столу. Открыл лежавшую перед ним папку и в молчании принялся читать. Это было мое личное дело под грифом ТИПА-5. Судя по всему, они с Аналогиа не слишком ладили, чтобы обмениваться лишней информацией.

– Значит, оперативник Четверг Нонетот? – Он пробегал взглядом опорные точки моей карьеры. – Какой послужной список! Полиция, Крым, снова полиция, затем переезд в Лондон в семьдесят пятом. Зачем?

– Повышение, сэр.

Брэкстон Пшикс что-то буркнул и продолжал читать.

– Восемь лет в Сети, дважды получали поощрение. Недавно переведены в ТИПА-5. Запись о вашей работе в этом отделе подверглась цензуре, но сказано, что вы были ранены на задании.

Он уставился на меня поверх очков.

– Вы стреляли в ответ?

– Нет.

– Хорошо.

– Я стреляла первой.

– Это уже не так хорошо.

Брэкстон задумчиво подергал себя за ус.

– Вы были оперативником первого класса в Лондонском отделении, занимались Шекспиром и другими не менее важными проблемами. Очень престижная работа. И все же вы перешли на должность оперативника третьего класса в нашей дыре? Почему?

– Времена меняются. И мы с ними, сэр.

Брэкстон хмыкнул и закрыл папку.

– В нашем представительстве я руковожу не только литтективами, но и кражами в области искусства, вампиризмом и ликантропией, антитерроризмом, Хроностражей, гражданским порядком и собачьими боями. Вы в гольф играете?

– Нет, сэр.

– Ай-яй-яй. Так о чем я? А, да. Из всего перечисленного знаете, чего я боюсь больше всего?

– Понятия не имею, сэр.

– Я вам скажу. Ничего. Единственное, чего я боюсь, так это заседаний по поводу регионального бюджета. Вы понимаете, что это значит, Нонетот?

– Нет, сэр.

– Это значит, что каждый раз, как кто-то из вас подает заявление на сверхурочное время или специальный запрос, я превышаю бюджет и тогда у меня начинает болеть голова, вот здесь, – он показал на левый висок. – А мне это не нравится. Вы понимаете?

– Да, сэр.

Он снова придвинул папку с личным делом и постучал по ней.

– Я слышал, у вас, в большом городе, очень беспокойно. Оперативников убивают. У нас совсем другое дело. Мы зарабатываем на жизнь, раскапывая информацию. Если вы хотите кого-то арестовать, обязательно оденьтесь по форме. Никакой беготни и стрельбы по плохим парням, никакой сверхурочной работы и уж точно никакого круглосуточного наблюдения. Понятно?

– Да, сэр.

– Теперь касательно Аида.

У меня сердце оборвалось. Я была уверена, что уж эту информацию точно вычеркнули из моего личного дела до последней буквы.

– Насколько я понимаю, вы считаете, что он еще жив?

Я немного подумала. Скосила глаза на папку, которую держал Пшикс. Он угадал мои мысли.

– Нет, этого здесь нет, моя дорогая. Может, я и провинциальный замдиректора, и живу в захолустье, но у меня есть свои источники. Вы полагаете, что он еще жив?

Я знала, что Виктору и Безотказэну я могу довериться, но насчет Пшикса у меня возникли сомнения. Я решила не рисковать.

– Это проявление стресса, сэр. Аид мертв.

Он швырнул мое дело в корзинку для исходящих, откинулся на спинку кресла и подергал себя за ус, явно чем-то довольный.

– Значит, вы здесь не для того, чтобы попытаться его разыскать?

– А с чего Аид, будь он жив, оказался бы в Суиндоне, сэр?

Брэкстон на мгновение растерялся.

– Успокойтесь, моя дорогая.

Он улыбнулся и встал, показывая, что аудиенция окончена.

– Прекрасно, э-э, идите работать. Один совет на прощание: научитесь играть в гольф, очень приятная и расслабляющая игра. Вот вам бюджет департамента, а вот бюллетень ставок на местные игры. Гольф. Удачи.

Я вышла и закрыла за собой дверь. Клерк поднял взгляд:

– Он говорил про бюджет?

– Только о нем и говорил. У вас есть пустое мусорное ведро?

Клерк улыбнулся и пододвинул его ногой. Я бесцеремонно затолкала туда оба увесистых документа.

– Браво! – воскликнул он.

Я подошла к дверям, собираясь уйти, и тут, не глядя по сторонам, в приемную вломился приземистый мужчина в синем костюме. Он не отрываясь читал факс, а потому налетел на меня, но, даже не повернув головы, пронесся дальше, прямо в кабинет Брэкстона. Клерк наблюдал за моей реакцией.

– Ну-ну, – пробормотала я. – Джек Дэррмо.

– Вы его знаете?

– Очень издалека.

– Привлекателен, как вскрытая могила, – сказал клерк, явно проникшийся ко мне симпатией после того, как я сунула бюджет в мусорное ведро. – Держитесь от него подальше, он из «Голиафа», знаете ли.

Я посмотрела на закрытую дверь кабинета Брэкстона.

– Что ему здесь надо?

Секретарь пожал плечами, заговорщически подмигнул мне и подчеркнуто медленно произнес:

– Я принесу кофе, как вы просили, и две сигары, все правильно?

– Нет, спасибо, мне не надо.

– Нет-нет, – ответил он. – Две сигары. ДВЕ сигары.

Он показал глазами на селекторный пульт на столе.

– Боже всевышний! – воскликнул он. – Неужели все нужно говорить по буквам?

До меня дошло. Клерк бледно улыбнулся и выскочил за дверь. Я быстро села, нажала на рычажок с номером «два» и пригнулась поближе.

– Мне не нравится, когда вы заходите без стука, мистер Дэррмо.

– Мне не до церемоний, Брэкстон. Она знает что-нибудь про Аида?

– Говорит, что нет.

– Врет. Она здесь не просто так. Если я найду Аида первым, мы сможем от нее избавиться.

– Полегче с этим «мы», Джек, – пробрюзжал Брэкстон. – Прошу не забывать, что я согласился на полное сотрудничество с «Голиафом», но вы работаете под моей юрисдикцией и имеете только те права, что делегирую вам я. Мы проводим операции так, как требую я, или не проводим вообще. Вам все ясно?

Дэррмо даже не почесался. Он снисходительно ответил:

– Конечно, Брэкстон, все так и будет – до тех пор, пока вы помните, что если наше минное поле случайно рванет, то корпорация «Голиаф» сочтет ответственным за это персонально вас.

Я снова сидела за пустым столом. Судя по всему, в офисе было полно работы, но только не для меня. Когда Безотказэн положил мне руку на плечо, я аж подпрыгнула.

– Извините, не хотел вас пугать. Вы уже выслушали панегирик бюджету?

– Даже больше. Потом в кабинет явился Джек Дэррмо, причем с таким видом, словно это он здесь хозяин.

– Поскольку он из «Голиафа», то все может быть, – пожал плечами Безотказэн, взял пиджак со спинки стула и аккуратно повесил себе на руку.

– Куда идем? – спросила я.

– На ланч. Затем займемся похищенным «Чезлвитом». Все объясню по дороге. Машина у вас есть?

Увидев мой разноцветный «порше», Безотказэн просто оцепенел.

– Вряд ли мы сможем передвигаться на этом, не привлекая к себе излишнего внимания.

– Напротив, – возразила я. – Кому придет в голову, что литтектив гоняет на такой машине? Кроме того, я обязательно должна водить именно ее.

Он сел рядом с креслом водителя и пренебрежительно окинул взглядом спартанский интерьер.

– Что с вами, мисс Нонетот? Вы так смотрите…

Теперь, когда Безотказэн сидел в кресле пассажира, я внезапно осознала, где я видела его прежде. Это он махал мне из этой машины, когда она появилась передо мной в госпитале. Все начало складываться.

14. ЛАНЧ С БЕЗОТКАЗЭНОМ

Безотказэн Прост – один из тех честных и надежных оперативников, на которых держится Сеть. Они никогда не получают благодарностей или медалей, народ вообще не подозревает об их существовании, но каждый из них стоит десятка таких, как я.

Четверг Нонетот. Жизнь в ТИПА-Сети

Безотказэн отвез меня в придорожное кафе на старой Оксфорд-роуд. Мне эта забегаловка показалась мало подходящей для ланча: кресла из твердого оранжевого пластика, пожелтевшие кривые столешницы с покрытием из меламина и стекла, мутные от грязи. Занавески из нейлонового тюля тяжело обвисли от наросшей на них жирной грязи. С потолка свисали липучки для мух. Они давно уже отработали свое, и погибшие на них мухи начали рассыпаться в пыль. Правда, кто-то попытался немного оживить интерьер, приклеив по стенам картинки, вырезанные из старых календарей. Над заложенным кирпичом камином, украшенным вазой с искусственными цветами, висело фото футбольной сборной Англии 1977 года с автографами.

– Вы уверены? – спросила я, с опаской садясь за столик у окна.

– Кормят тут хорошо, – ответил Безотказэн, словно все остальное не имело значения.

Официантка, не переставая жевать жвачку, разложила перед нами гнутые столовые приборы. Ей было около пятидесяти, и она носила форму, которая, похоже, досталась ей в наследство от матери.

– Привет, мистер Прост, – по-свойски поздоровалась она с легким оттенком интереса. – Все путем?

– Отлично, спасибо, Лотти. Познакомься с моим новым напарником – Четверг Нонетот.

Лотти посмотрела на меня странно:

– А капитан Нонетот с вами никак не связан?

– Он был моим братом, – громко произнесла я: пусть Лотти раз и навсегда уразумеет, что я не стыжусь этого. – И он не делал того, что про него наговорили.

Официантка несколько мгновений таращила глаза, словно ей очень хотелось что-то сказать, просто духу не хватало.

– Что будете заказывать? – спросила она наконец нарочито любезным тоном.

Я поняла: она кого-то потеряла в той атаке.

– Из фирменных сегодня? – спросил Безотказэн.

– Суп «д'Оверж о фромаж», – ответила Лотти, – в паре с «ройос коминьо».

– А это как? – спросила я.

– Обжаренная и тушеная свинина с тмином, кориандром и лимоном, – ответил Безотказэн.

– Звучит замечательно.

– Пожалуйста, два фирменных и графин минералки.

Она кивнула, нацарапала заказ в блокноте и грустно улыбнулась мне, прежде чем уйти.

Безотказэн с интересом смотрел на меня. Он уже догадался, что мне довелось служить в армии. Пожалуй, только слепой бы этого не заметил.

– Вы – ветеран Крыма, да? А знаете, что приехал полковник Фелпс?

– Я вчера столкнулась с ним в салоне дирижабля. Он хотел, чтобы я присоединилась к нему на митинге.

– Пойдете?

– Шутите? Он убежден, что лучшим завершением крымской кампании будет война до победного конца, когда в живых никого не останется, а остров будет нафарширован минами и отравлен навсегда. Надеюсь, ООН сумеет вправить мозги обоим правительствам.

– Меня призвали в семьдесят восьмом, – сказал Безотказэн. – Я даже прошел подготовительные лагеря. К счастью, в том году умер царь и короновался цесаревич. У молодого императора хватало других дел, так что русские отступили. Обошлось без меня.

– Я где-то читала, что из ста тридцати лет войны воевали по-настоящему всего семь лет.

– Но уж если воевали, – добавил Безотказэн, – то воевали жестоко.

Я прищурила глаза. Он пил воду, забыв предложить мне.

– Вы женаты? Дети есть?

– Нет, – ответил Безотказэн. – У меня просто не было времени найти себе жену, хотя я в принципе не против брака. Просто ТИПА – не самое подходящее место, чтобы подыскать себе пару, да и я, если честно признаться, не слишком общителен. Но недавно я подал на конкурс на такую же должность литтектива в Огайо и прошел основной отбор. И я подумал: вот самое время обзавестись женой.

– Там хорошо платят, да и офисы отличные. Я бы сама крепко задумалась, представься мне возможность, – ответила я.

Я и правда так думала.

– Да? В самом деле? – спросил Безотказэн со слабеньким воодушевлением, тем не менее контрастировавшим с его холодноватыми манерами.

– Конечно. Новый сценарий жизни, – заикаясь, пробормотала я, лихорадочно соображая, как сменить тему. Похоже, Безотказэн меня неправильно понял. – А вы… ну… долго работаете литтективом?

Безотказэн немного подумал.

– Десять лет. Я получил в Кембридже степень по литературе девятнадцатого века и сразу же пошел в литтективы. Джим Крометти заботился обо мне с первого дня моей службы. – Он задумчиво уставился в окно. – Может, если бы я был там…

– …то вы умерли бы оба. Тот, кто шесть раз стреляет человеку в лицо, явно не посещает воскресную школу. Он убил бы вас не задумываясь. Все эти «если бы» ни к чему не приведут, поверьте, уж я-то знаю. У меня два хороших друга погибли от рук Аида. Я раз сто крутила в голове случившееся, а поняла только одно: представься мне шанс вернуться туда, все, скорее всего, закончилось бы точно так же.

Лотти принесла суп и корзиночку свежеиспеченного хлеба.

– Угощайтесь, – сказала она. – За счет заведения.

– Но… – возразила было я.

Лотти жестом попросила меня замолчать.

– Берегите дыхание, – бесстрастно сказала она. – После той атаки, когда все это дерьмо вскрылось, после первой волны смертей – вы вернулись помочь, чем сможете. Вы – вернулись. Мне это нравится.

Она повернулась и ушла.

Суп был хорош. «Ройос коминьо» еще лучше.

– Виктор сказал мне, что вы в Лондоне работали по Шекспиру, – сказал Безотказэн.

Шекспир считался самым престижным направлением в работе литтектива. К нему примыкала поэзия «озёрной школы», чуть пониже ранжировалась комедия эпохи Реставрации. Даже в самых демократичных организациях всегда сама собой выстраивается неофициальная иерархия.

– В Лондоне почти нет простора для продвижения по службе, так что после пары лет работы мне отдали Шекспира, – ответила я, отламывая кусок хлеба. – У нас в Лондоне много хлопот с бэконианцами.

Безотказэн поднял взгляд.

– А как вы оцениваете бэконианскую теорию?

– Не слишком высоко. Как и многие, я считаю, что в Шекспире есть больше, чем сам Шекспир. Но чтобы сэр Фрэнсис Бэкон прикрывался малоизвестным актером? Не верю.

– Он был опытным законоведом, – пустил Прост пробный шар. – Многие пьесы пронизаны юридической лексикой.

– Это ничего не значит, – парировала я. – Грин, Нэш и в особенности Бен Джонсон использовали юридическую фразеологию, а юристом никто из них не был. И не надо мне говорить о так называемых шифрах.

– Ну, за это не беспокойтесь, – ответил Безотказэн. – Не стану. Я тоже не бэконианец. Он этого не писал.

– А вы-то почему так уверены?

– Если вы читали его «De Augmentis Scientarium», то знаете, что Бэкон подверг популярную драму суровой критике. Более того, когда труппа Шекспира обратилась к королю за дозволением создать театр, их перенаправили к костюмеру. Угадайте, кто громче всех протестовал против нового театра?

– Фрэнсис Бэкон? – спросила я.

– Точно! Кто бы ни писал эти пьесы, это не Бэкон. В свое время я сам сформулировал пару теорий на тему Шекспира. Вы слышали об Эдварде де Вире, семнадцатом графе Оксфордском?

– Смутно.

– Имеются указания, что, в отличие от Бэкона, он и правда умел писать, и хорошо. Минуточку…

Лотти принесла к столику телефон. Вызывали Безотказэна. Он промокнул губы салфеткой.

– Да? – Он посмотрел на меня. – Да, она здесь. Мы сейчас едем. Спасибо.

– Проблемы?

– Ваш дядя и ваша тетя… Не знаю, как и сказать, но… их похитили!

У дверей дома моей матери стояло несколько полицейских машин и автомобилей ТИПА. Собралась небольшая толпа – пялиться в сад через забор. По другую сторону забора столпились дронты и пялились на зевак, не понимая, с чего вся эта суматоха. Я показала свой бэдж дежурному офицеру.

– Литтектив? – презрительно обронил он. – Я не могу пропустить вас, мэм. Только полиция и ТИПА-9.

– Это мой дядя! – сердито сказала я, и офицер неохотно отступил в сторону.

В Суиндоне ничуть не лучше, чем в Лондоне: на бэдж литтектива смотрят как на автобусный билет.

Я нашла маму в гостиной среди влажных «клинексов», села рядом и спросила, в чем дело. Она шумно высморкалась.

– Я позвала их на обед в час дня. Приготовила сноркеры. Любимое блюдо Майкрофта. Поскольку никто не ответил, я пошла в мастерскую. Они оба исчезли, двери нараспашку. Майкрофт не мог уйти вот так, не сказав ни слова!

Это правда. Дядя никогда не выходил из дому без крайней необходимости. После того, как Оуэнс спекся, вся беготня выпадала на долю тети Полли.

– Что-нибудь украли? – спросила я оперативника из ТИПА-9.

Холодный взгляд ясно говорил, что от расспросов литтектива этот тип не в восторге.

– Кто знает? – безразлично ответил он. – Насколько я понял, вы недавно были у него в мастерской?

– Вчера вечером.

– Тогда, может, взглянете и скажете?

Меня проводили в мастерскую Майкрофта. Задние двери были взломаны. Я тщательно осмотрелась. Стол, где Майкрофт держал своих червей, был пуст; я заметила только шнур электропитания с массивной вилкой на два штекера, которую дядя вставлял в разъем на тыльной стороне Прозопортала.

– Здесь кое-что было. Несколько аквариумов, только вместо рыбок наполненных червями, и большая книга, чем-то похожая на средневековую церковную Библию…

– Можете нарисовать? – спросил знакомый голос.

Я обернулась и увидела в тени Джека Дэррмо, курившего сигаретку и наблюдавшего за техником «Голиафа», который водил по земле гудящим детектором.

– Ну-ну, – сказала я. – Я не я, если это не Джек Дэррмо. Что «Голиафу» до моего дяди?

– Можете нарисовать? – повторил он.

Я кивнула, и один из голиафовцев протянул мне карандаш и бумагу. Я набросала то, что запомнила: сложную комбинацию шкал и рукояток на верхней обложке книги и тяжелые бронзовые застежки. Джек Дэррмо взял рисунок и с большим интересом стал его рассматривать. Тут в мастерскую вошел еще один голиафовский техник.

– Ну? – спросил Дэррмо.

Агент резко отсалютовал и показал Дэррмо пару больших, слегка оплавившихся зажимов.

– Профессор Нонетот на скорую руку присоединил кабель к подстанции по соседству. Я поговорил с нашими электриками. Они сказали, что зафиксировали прошлой ночью три необъяснимые утечки энергии примерно в один и восемь мегаватт каждая.

Джек Дэррмо придвинулся ко мне.

– Лучше не вмешивайтесь, Нонетот, – сказал он. – Похищения и кражи – это не для литтективов.

– Кто это сделал? – спросила я.

Но Дэррмо ни во что не ставил других людей, и меня в первую очередь. Он ткнул мне в лицо пальцем:

– Расследование вас не касается. Мы будем держать вас в курсе. Или не будем. Как я сочту нужным.

И пошел прочь.

– Это был Ахерон, не так ли? – раздельно проговорила я.

Дэррмо замер на полушаге и обернулся.

– Ахерон мертв, Нонетот. Сгорел дотла на двенадцатом перекрестке. И не баламутьте город своими фантастическими теориями, цыпочка. Могут подумать, что вы чокнулись куда сильнее, чем на самом деле.

Он улыбнулся без малейшего намека на теплоту и вышел из мастерской к ожидавшей его машине.

15. ЗДРАВСТВУЙТЕ И ПРОЩАЙТЕ, МИСТЕР КЭВЕРЛИ

Мало кто сейчас помнит мистера Кэверли. Если вы читали «Мартина Чезлвита» до 1985 года, вы, возможно, и запомнили третьестепенного персонажа, жившего в дощатом домике миссис Тоджер. Он любил разговаривать с Пекснифами о бабочках, о которых почти ничего не знал. Увы, в романе его больше нет. Его шляпа висит на крючке внизу 235-й страницы, и это все, что от него осталось…

Мильон де Роз. Журнал «Четверг Нонетот» № 6

– Потрясающе! – негромко сказал Ахерон, рассматривая Прозопортал Майкрофта. – Воистину потрясающе!

Майкрофт ничего не ответил. Его слишком занимала судьба Полли. Осталась ли жена живой и здоровой после того, как над ней закрылась поэма? Невзирая на все его возражения, бандиты выдернули шнур прежде, чем портал снова открылся. Он не знал, способен ли выжить человек в таких обстоятельствах. На время путешествия ему завязали глаза. Теперь он стоял в прокуренном салоне большого и некогда роскошного отеля. Все еще впечатляющая отделка была оборванной и потертой. Инкрустированный перламутром рояль выглядел так, словно на нем не играли много лет, а бар с зеркальной задней стенкой печально пустовал. Майкрофт выглянул в окно, пытаясь понять, где находится. Догадаться оказалось нетрудно. Множество желто-коричневых автомобилей «гриффин» и полное отсутствие рекламных щитов сказали Майкрофту все: он находился в Народной Республике Уэльс, вне защиты и досягаемости закона. Вероятность бегства была ничтожной, да и если он удерет – что потом? Допустим, он сумеет перебраться через границу, но куда он пойдет без Полли? Ведь она все еще томится в поэме, превратившись в слова, напечатанные на листочке бумаги, который Аид сунул в нагрудный карман. Вряд ли удастся отнять его без ужасной борьбы, но ведь и этого мало. Нужно еще вернуть книжных червей и Прозопортал, иначе Полли останется в Вордсвортовской тюрьме навеки. Майкрофт нервно прикусил губу и огляделся. Кроме них с Аидом, в комнате находилось еще четыре человека – и двое из них были вооружены.

– Добро пожаловать, профессор Нонетот, – сказал Аид, широко улыбаясь. – Один гений приветствует другого!

Он жадно смотрел на Прозопортал. Провел пальцем по ребру аквариума. Черви занимались экземпляром «Мэнсфилд-парка» и обсуждали вопрос, откуда сэр Томас брал деньги.

– Сами понимаете, в одиночку я не справлюсь, – сказал Аид, не глядя на Майкрофта.

Один из присутствующих поерзал, поудобнее устраиваясь в кресле. Просто кресел здесь было больше, чем кресел, сохранивших обивку.

– Следующий шаг – получить от вас полную поддержку. – Аид серьезно посмотрел на Майкрофта. – Вы ведь поможете мне, не так ли?

– Скорее умру! – холодно ответил Майкрофт.

Ахерон округлил брови и широко улыбнулся.

– Ни секунды не сомневаюсь. Однако я вел себя грубо. Я похитил вас, украл труд всей вашей жизни и даже не представился.

Он подошел к Майкрофту, горячо пожал ему руку. Майкрофт не реагировал.

– Меня зовут Аид. Ахерон Аид. Возможно, вы слышали обо мне?

– Ахерон вымогатель? – медленно проговорил Майкрофт. – Ахерон похититель и шантажист?

На улыбку Ахерона эти обвинения нисколько не повлияли.

– Да, да и еще раз да, – подтвердил он. – Вы забыли сказать «убийца». Сорок два убийства, друг мой. Первое – всегда самое сложное. Потом уже все равно, повесить ведь могут только один раз. Это немножко похоже на то, когда ешь песочное печенье: как ни старайся, все время рассыпается. – Он снова рассмеялся. – Знаете, у меня была стычка с вашей племянницей. Правда, она выжила.

И на тот случай, если Майкрофт вдруг подумал, что в его темной душе осталось немного доброты, быстро добавил:

– Я этого не планировал.

– Почему вы так поступаете? – спросил Майкрофт.

– Почему? – повторил Ахерон. – Почему? Да ради славы, конечно же! – пророкотал он. – Не правда ли, джентльмены?

Присутствующие послушно закивали.

– Слава! – повторил он. – И вы можете разделить ее со мной! – Он подтолкнул Майкрофта к столу и вытащил папку с газетными вырезками, – Посмотрите, что обо мне пишут!

Он продемонстрировал заголовок:

«УЖЕ 74 НЕДЕЛИ АИД ЗАНИМАЕТ ПЕРВОЕ

МЕСТО В СПИСКЕ ЛЮДЕЙ, ОБЪЯВЛЕННЫХ

В МЕЖДУНАРОДНЫЙ РОЗЫСК!»

– Впечатляет, а? – гордо сказал он. – А вот эта?

«ЧИТАТЕЛИ ЖАБ-НЬЮС

НАЗЫВАЮТ АИДА САМОЙ ОТВРАТИТЕЛЬНОЙ ЛИЧНОСТЬЮ!»

– «Сова» утверждает, что казнь для меня – слишком мягкое наказание, а «Крот» требует от Парламента возвращения колесования! – Он рассыпал листки перед Майкрофтом. – Что думаете?

– Думаю, – начал Майкрофт, – что вы могли бы использовать свой интеллект куда с большей пользой, служа человечеству, а не обкрадывая его.

Ахерон явно обиделся:

– А что в этом забавного? Добропорядочность – слабость, веселье – яд, безмятежность – для посредственности, а доброта – для неудачников. Главной причиной для совершения самых мерзких и отвратительных преступлений – скажем прямо, я считаюсь экспертом в этой области – является само преступление. Конечно, обогащение приятно, но оно лишает преступление привкуса порока, низводя его на самый низкий уровень, единственно доступный тем, кто отмечен чрезмерной алчностью. Истинное беспричинное зло встречается так же редко, как и настоящее добро, а мы все знаем, какая это редкость…

– Я хочу домой.

– Конечно! – улыбнулся Ахерон. – Гоббс, открой…

Человек, стоявший у двери, отворил ее и отошел в сторону. За дверью виден был вестибюль старого отеля.

– Я не говорю по-валлийски, – пробормотал Майкрофт.

Гоббс закрыл дверь и задвинул щеколду.

– В Мертире это вроде как недостаток, старина, – улыбался Аид. – Без языка вы далеко не уйдете.

Майкрофт беспокойно посмотрел на Аида.

– А Полли?

– Ах да, – ответил Аид. – Ваша прелестная жена.

Он вынул из кармана листочек со стихотворением, достал длинную золотую зажигалку и эффектно зажег ее.

– Нет! – воскликнул Майкрофт, дернувшись вперед.

Ахерон поднял бровь, пламя почти лизнуло листочек.

– Я останусь и помогу вам, – устало произнес Майкрофт.

Ахерон расплылся в широкой улыбке и снова сунул листочек в карман.

– Смелый человек. Вы не пожалеете. – Он немного подумал. – Хотя нет, можете и пожалеть.

Майкрофт нервно поерзал в удобном кресле.

– Кстати, – сказал Аид, – я представил вам моих товарищей?

Майкрофт печально покачал головой.

– Нет? Как я рассеян. Вон тот человек с карабином – мистер Деламар. Его готовность к повиновению сравнима только с его тупостью. Он сделает все, что я скажу, и умрет за меня, если понадобится. Что-то вроде рыжего сеттера, только в человеческом варианте, если угодно. У него коэффициент интеллекта ниже, чем у неандертальца, и он верит только тому, что читает в желтой прессе. Мистер Деламар, друг мой, вы сегодня совершили положенное злодейство?

– Да, мистер Аид. Я ехал со скоростью семьдесят три мили в час.

Аид нахмурился:

– Звучит не слишком злодейски.

Деламар хмыкнул:

– Это через торговый центр «Арндэйл»?

Аид погрозил ему пальцем и недобро усмехнулся:

– Очень хорошо.

– Спасибо, мистер Аид.

– Теперь мистер Гоббс. Он довольно оригинальный актер, чьи таланты Английское Шекспировское товарищество имело глупость проигнорировать. Мы попытаемся исправить эту ошибку. Не правда ли, мистер Гоббс?

– Совершенно верно, – ответил мистер Гоббс, надменно кланяясь.

Он щеголял в трико, кожаной безрукавке и гульфике. Десять лет АШТ обходила его при распределении ролей во всех заслуживающих внимания постановках, понизив в разряде до статистов и дублеров, и он стал так опасно неуравновешен, что это заметили даже актеры. Он присоединился к Ахерону вскоре после побега из мест заключения, куда попал за превышение рамок интерпретации трагедии: играя Лаэрта, убил Гамлета по-настоящему.

– Третий – Мюллер, доктор, с которым я подружился после того, как его выгнали со службы при несколько грязных обстоятельствах. Мы как-нибудь поговорим об этом за обедом, если не будем есть мясо по-татарски. [10] Четвертый – Феликс-7, один из самых доверенных моих компаньонов. Прошлое помнит в пределах всего одной недели, будущее его не интересует. Думает только о работе, которую ему предстоит выполнить. У него нет ни совести, ни жалости, ни милосердия. Отличный парень. Побольше бы таких.

Аид радостно хлопнул в ладоши.

– Ну, начнем? Я уже почти час не совершал никаких гадостей!

Майкрофт неохотно подошел к Прозопорталу и начал готовить его к сеансу: накормил книжных червей, вымыл и вычистил аквариум, подключил к книге питание, настроил прибор, тщательно сверяясь с записями в ученической тетрадке. Пока Майкрофт работал, Ахерон перелистывал старую рукопись, написанную мелким почерком, изобилующую правкой и перевязанную поблекшей красной лентой. Он просмотрел несколько отрывков и наконец нашел нужный.

– Отлично! – довольно фыркнул он.

Майкрофт закончил проверку и отошел.

– Все готово, – вздохнул он.

– Великолепно! – просиял Ахерон и протянул ему рукопись. – Откройте портал вот здесь.

Он похлопал по странице. Майкрофт неторопливо принял рукопись и посмотрел на заголовок.

– «Мартин Чезлвит»! Злодей!

– Вы напрасно льстите мне, профессор.

– Но, – продолжал Майкрофт, – если вы что-то измените в оригинальной рукописи…

– Как раз этого я и добиваюсь, дорогой Майкрофт, – сказал Аид, взяв Майкрофта за щеку двумя пальцами и легонько потрепав. – Этого… я… и добиваюсь. Как осуществить вымогательство, не показав всем, какой вред я могу нанести, если пожелаю? Короче, что забавного в грабеже банков? Пиф-паф, деньги на стол… К тому же убивать гражданских скучно. Все равно что стрелять по кроликам, привязанным к колышкам. Мне подавай взвод тайной полиции!

– Но вред… – бессвязно выкрикивал Майкрофт. – Вы сумасшедший?

Глаза Ахерона гневно сверкнули, и он схватил Майкрофта за горло.

– Что? Что ты сказал? Сумасшедший, ты говоришь? М-м? А? Ну? Что?

Аид все сильнее стискивал руки. От ужаса профессора пробил ледяной пот: он понял, что его сейчас задушат.

– Что? Что ты сказал?

Зрачки Ахерона начали расширяться, и Майкрофт ощутил, что мрак затягивает его разум.

– Думаешь, весело получить при крещении такое имечко, а? Аид! Гадес! Знаешь, каково строить свою жизнь согласно чьим-то там ожиданиям? Что такое родиться с интеллектом, для которого остальные люди – просто кретины?

Майкрофт умудрился кашлянуть, и хватка на горле ослабла. Пленник, задыхаясь, рухнул на пол. Ахерон, встав над ним, погрозил пальцем:

– Никогда не называйте меня сумасшедшим, Майкрофт. Я не сумасшедший, я просто… ну, сторонник иной морали, вот и все.

Аид снова вручил профессору «Чезлвита», и больше никаких понуканий не понадобилось. Майкрофт поместил рукопись и червей в старую тяжелую книгу, и через полчаса бешеной деятельности устройство было заряжено и отрегулировано.

– Готово, – жалко пролепетал Майкрофт. – Остается только нажать эту кнопку, и портал откроется. Он останется открытым в лучшем случае десять секунд. – Он глубоко вздохнул и покачал головой. – Да простит меня бог…

– Я вас прощу, – ответил Ахерон. – Я ближе.

Аид подозвал Гоббса, который переоделся в черный военный комбинезон. На нем был тканевый пояс со всевозможными предметами, полезными при внеплановом вооруженном ограблении: большим фонарем, кусачками, веревкой, наручниками и пистолетом.

– Ты помнишь, за кем идешь?

– За мистером Кэверли, сэр.

– Отлично. Я чувствую, что у меня созрела речь.

Он залез на резной дубовый стол.

– Друзья! – начал он. – Сегодня великий день для науки и роковой – для романов Диккенса!

Он помолчал ради пущего эффекта.

– Товарищи мои, мы стоим на пороге художественного варварства столь чудовищного, что я сам почти стыжусь его. Все вы верно служили мне много лет, и хотя ни у кого из вас нет души столь подлой, как моя, и лица передо мной тупы и непривлекательны, я все же отношусь к вам с большой теплотой.

Ответное бормотание обозначало благодарность.

– Тишина! Думаю, честно будет сказать, что я – самый низкий человек на этой планете и самый блестящий криминальный талант нынешнего столетия. План, к осуществлению которого мы приступаем сегодня, без преувеличения самый дьявольский из когда-либо изобретенных человеком, несомненно не только вознесет вас на вершину списка лиц, объявленных в розыск, но и сделает вас настолько богатыми, что даже ваша алчность не поможет представить соответствующие масштабы! – Он сложил руки на груди. – Итак, начнем наше приключение, вступив на путь к успеху нашего лучшего криминального предприятия!

– Сэр?

– В чем дело, доктор Мюллер?

– Все эти деньги. Я не вполне уверен. Я бы предпочел Гейнсборо. Ну, вы знаете, тот парнишка в голубом костюмчике.

Ахерон несколько секунд смотрел на подручного, медленно расплываясь в улыбке.

– Почему бы и нет? Гнусность и любовь к искусству! Какая божественная дихотомия! Вы получите своего Гейнсборо! А теперь давайте… Что такое, Гоббс?

– Вы не забыли, что АШТ должна принять мою версию шотландской пьесы «Макбет: Больше никаких мистеров Симпатяшек»?

– Конечно нет.

– Восемь недель проката?

– Да-да, и «Сон в летнюю ночь» с бензопилой. Мистер Деламар, а вы хотите чего-нибудь для себя?

– Ну, – сказал человек с собачьими мозгами, задумчиво потирая затылок, – могу я попросить, чтобы именем моей мамочки назвали какую-нибудь станцию автосервиса?

– Непробиваемо туп! – заметил Ахерон. – Думаю, это несложно. Феликс-семь?

– Мне ничего не надо, – стоически ответил Феликс-7. – Я просто ваш верный слуга. Служить доброму и умному хозяину – лучшее, что может ожидать в этой жизни разумное существо.

– Я его обожаю! – сказал Аид остальным. Он хихикнул и снова повернулся к Гоббсу, который готовился к прыжку. – Итак, ты усвоил, что тебе надо делать?

– В точности.

– Тогда, Майкрофт, открывайте портал. Удачи, дорогой мой Гоббс!

Майкрофт нажал зеленую кнопку, последствием чего были яркая вспышка и сильный электромагнитный импульс, заставивший бешено заметаться стрелки всех компасов на много миль в округе. Возник мерцающий прямоугольник, Гоббс глубоко вздохнул и шагнул вперед. Как только он это сделал, Майкрофт нажал красную кнопку, портал закрылся, и в комнате воцарилась тишина. Ахерон посматривал на Майкрофта, который не сводил глаз с таймера на огромной книге. Доктор Мюллер читал «Мартина Чезлвита» в мягкой обложке, отслеживая успехи Гоббса. Феликс-7 следил за Майкрофтом, а Деламар рассматривал какую-то липкую дрянь, которую откопал в ухе.

Через две минуты Майкрофт снова нажал зеленую кнопку. Гоббс вернулся, волоча за собой мужчину средних лет в плохо сидящем костюме с высоким воротником и в шейном платке. Преступник едва дышал и в изнеможении тут же плюхнулся на ближайший стул. Его пленник изумленно осматривался по сторонам.

– Друзья мои, – начал он, глядя на полные любопытства лица, – вы застали меня в неприглядном виде. Молю объяснить мне значение того, что я могу описать лишь как неприятное недоразумение…

Ахерон подошел к нему и по-дружески приобнял за плечи:

– Ах, сладостный запах успеха… Добро пожаловать в двадцатый век и реальность. Мое имя Аид.

Человек поклонился и радостно пожал протянутую руку, решив, что оказался среди друзей.

– Ваш покорный слуга, мистер Аид. Меня зовут мистер Кэверли, проживаю у миссис Тоджер и служу инспектором. Должен признаться, что не имею ни малейшего понятия о великом чуде, мне поведанном, но умоляю, объясните, коль скоро вы автор этого парадокса, что случилось и чем я вам могу помочь.

Ахерон улыбнулся и похлопал гостя по плечу.

– Мой дорогой мистер Кэверли! Я мог бы провести с вами много часов в рассуждениях о сути диккенсовского изложения событий, но это воистину будет тратой моего драгоценного времени. Феликс-семь, вернись в Суиндон и оставь тело мистера Кэверли там, где его найдут поутру.

Феликс-7 крепко взял мистера Кэверли за руку.

– Да, сэр.

– О, еще вот что, Феликс-семь…

– Да, сэр?

– Раз ты все равно уходишь, угомони заодно и Старми Арчера. Он мне больше не нужен.

Феликс-7 потащил мистера Кэверли прочь. Майкрофт плакал.

16. СТАРМИ АРЧЕР И ФЕЛИКС-7

Наилучшим преступным умам нужны наилучшие соучастники. Иначе все теряет смысл. Я обнаружил, что не могу осуществлять свои самые безумные планы, если мне не с кем разделить успех, если я не вижу восхищение в глазах товарищей. Мне это нравится. Очень великодушно…

Ахерон Аид. Порочность во имя удовольствия и процветания

– И кто же этот парень, к которому мы едем?

– Его зовут Старми Арчер, – ответил Безотказэн, когда я подвела машину к поребрику.

Мы остановились напротив маленького фабричного здания. Сквозь окна пробивался слабый свет.

– Несколько лет назад нам с Крометти несказанно повезло: мы сумели арестовать нескольких членов банды, которая пыталась продавать довольно убогие подделки – продолжение кольриджевского «Сказания о Старом Мореходе». Оно называлось «Сказание второе: Возвращение Морехода». На удочку так никто и не попался. Старми избежал тюрьмы, выступив свидетелем на процессе. Я собрал на него кое-какой компромат в связи с подделкой «Карденио». Не хочу пускать его в ход, но если придется – раздумывать не стану.

– А почему вы думаете, что он связан со смертью Крометти?

– Нипочему, – ответил Безотказэн, – просто он следующий по списку.

Вокруг нас сгущались сумерки. Зажглись фонари, на небе стали проклевываться звезды. Еще полчаса – и настанет ночь.

Безотказэн хотел было постучать, но передумал. Он бесшумно открыл дверь, и мы вошли.

Старми Арчер оказался хилым с виду типом, который слишком много лет провел в местах не столь отдаленных, чтобы научиться следить за собой самостоятельно. Без помывок по расписанию он вообще переставал мыться, а без кормежки по распорядку дня – голодал. Он носил толстые очки и одежду не по росту, его физиономия живо иллюстрировала осложнения при самолечении угревой сыпи. Он зарабатывал себе на жизнь, отливая из алебастра бюсты знаменитых писателей, но у него было слишком темное прошлое, чтобы удерживаться на прямой дорожке. Другие преступники постоянно шантажировали его, и он, и без того слабодушный, почитай, и не сопротивлялся. Неудивительно, что только двенадцать из своих сорока шести лет он провел на свободе.

В мастерской мы нашли большой верстак, примерно пять сотен бюстов Шекспира в фут высотой, все в разной стадии завершенности, огромный пустой чан для алебастра и стеллаж, на котором было штук двадцать резиновых форм для отливок – похоже, Старми получил большой заказ.

Сам Арчер возился в дальней части мастерской, позволив себе удовольствие вернуться к своей второй профессии, – чинил «Говорящих Уиллов». Мы подкрадывались к нему со спины, а он ковырялся в спине Отелло. Покрутил в ней что-то, и грубый механический голос манекена хрипло закаркал:

– «Таков мой долг. Таков мой долг. – (Что-то щелкнуло). – И крови проливать ее не стану, – (что-то щелкнуло), – и кожи не коснусь белей, чем снег…» [11]

– Привет, Старми, – окликнул Безотказэн. Старми подпрыгнул, мазнув рукой по панели управления Отелло. Манекен вытаращил глаза, издал перепуганный вопль: «…И ГЛАЖЕ АЛЕБАСТРА!» – и обмяк. Старми злобно зыркнул на Безотказэна.

– Шныряете по ночам, мистер Прост? Не похоже на литтектива, а?

Безотказэн улыбнулся:

– Скажем так, снова наслаждаюсь полевой работой. Это мой новый напарник, Четверг Нонетот.

Арчер кивнул. Весь его облик излучал подозрительность.

– Ты слышал о Джиме Крометти, Старми?

– Слышал, – с напускной печалью ответил Арчер.

– Я тут интересуюсь: а нет ли у тебя информации, которой ты мог бы поделиться?

– У меня? – Он махнул рукой на алебастровые бюсты Уилла Шекспира. – Посмотрите. По пятерке за штуку. Оптовый заказ для японской компании. Им надо десять тысяч. Япошки построили копию Стрэтфорда-на-Эйвоне в семь восьмых натуральной величины возле Иокогамы, а они любят все это дерьмо. Полсотни косых – вот моя самая любимая литература.

– А рукопись «Чезлвита»? – спросила я. – Как вы к ней относитесь?

Он аж подпрыгнул. Потом поспешно ответил:

– Никак.

Получилось совершенно неубедительно.

– Слушай, Старми, – сказал Безотказэн, уловив нервозность Арчера, – мне будет очень, очень грустно, когда я прижму тебя по поводу подделки «Карденио».

У Арчера задрожала нижняя губа, взгляд тревожно заметался.

– Я ничего не знаю, мистер Прост, – заскулил он. – А главное, вы не представляете, на что он способен!

– Кто, Старми?

И тут я услышала за спиной тихий щелчок. Я толкнула Безотказэна, он упал на коротко вскрикнувшего Арчера, но крик утонул в грохоте близкого выстрела. Нам повезло: пуля прошила стену там, где мы только что стояли. Я крикнула Безотказэну лежать и нырнула под верстак, чтобы обойти нападавшего. Добравшись до противоположной стороны комнаты, я увидела человека в черной шинели с помповым ружьем в руках. Он заметил меня, и я тут же нырнула в сторону, а новый выстрел засыпал меня осколками алебастровых Шекспиров. Сотрясение запустило манекен Ромео, и тот завел жалобным голосом свой монолог: «Над шрамом шутит тот, кто не был ранен. Но тише! Что там за свет…» [12] Второй выстрел заставил манекен замолчать. Я оглянулась на Безотказэна, тот стряхнул с головы алебастр и выхватил револьвер. Я бросилась к дальней стене, увернулась от очередного выстрела, который разнес еще несколько раскрашенных Арчером бюстов. Дважды рявкнул револьвер Безотказэна. Я выпрямилась и открыла огонь по нападавшему, который тут же укрылся в кабинете – моя стрельба лишь расщепила деревянный косяк. Безотказэн выстрелил еще раз, пуля отрикошетила от чугунной винтовой лестницы и попала в парный манекен – лорда и леди Макбет, которые начали перешептываться, как бы им прикончить короля. Я мельком увидела человека, метнувшегося через мастерскую, чтобы зайти нам с фланга. Когда он приостановился, я прицелилась, но тут между нами встрял Старми Арчер, помешав мне спустить курок. Я не верила своим глазам.

– Феликс-семь! – воскликнул он в отчаянии. – Ты должен помочь мне! Доктор Мюллер сказал…

Арчер, увы, ошибался в намерениях Феликса-7, но пожалеть об этом не успел, поскольку тот дважды выстрелил в него в упор, а затем повернулся, собираясь убежать. Мы с Безотказэном открыли огонь одновременно. Феликс-7 сумел сделать три шага, прежде чем рухнул под выстрелами на груду ящиков.

– Безотказэн! – крикнула я. – Вы в порядке?

Он ответил – немного неровным голосом, но утвердительно. Я медленно подошла к упавшему, который прерывисто дышал, неотрывно и с ошеломляющим спокойствием глядя на меня. Я отшвырнула ногой его дробовик, затем обыскала, прижимая к его виску дуло пистолета. В наплечной кобуре был армейский пистолет, во внутреннем кармане – маленький «вальтер». В других карманах я нашла еще двенадцатидюймовый нож и крохотный «дерринджер».

– Арчер? – спросила я напарника.

– Труп.

– Он знал этого клоуна. Назвал его Феликсом-семь. И говорил о каком-то докторе Мюллере.

Феликс-7 улыбнулся, когда я достала его бумажник.

– Джеймс Крометти! – резко спросил Безотказэн. – Это вы его убили?

– Я много кого убил, – прошептал Феликс-7. – Всех и не упомнишь.

– Вы шесть раз выстрелили ему в лицо!

Умирающий киллер улыбнулся.

– Этого я помню.

– Шесть раз! Почему?

Феликс-7 нахмурился, по телу прошла дрожь.

– У меня больше не было патронов, – ответил он.

Безотказэн держал револьвер в двух дюймах от лица Феликса-7. Услышав ответ, он нажал спусковой крючок. Ему повезло, что обойма уже опустела. Он отшвырнул пистолет, схватил Феликса-7 за грудки и встряхнул.

– Кто ты? – взревел он.

– Я и сам себя не знаю, – безмятежно ответил Феликс-7. – Думаю, один раз я был женат, и еще у меня была синяя машина. Возле дома, где я вырос, была яблоня, и вроде бы у меня был брат по имени Том. Воспоминания смутные и неясные. Я ничего не боюсь, потому что мне ничто не дорого. Арчер мертв. Я сделал свою работу. Я служил своему хозяину, остальное не имеет значения. – Он слабо улыбнулся. – Аид не ошибся.

– В чем?

– Насчет вас, мисс Нонетот. Вы достойный враг.

– Сдохни с миром, – сказала я. – Где Аид?

Он еще раз улыбнулся и медленно покачал головой. Я попыталась остановить кровотечение, но это не помогло. Он дышал все слабее и наконец перестал дышать совсем.

– Дерьмо!

– Мистер Дэррмо приветствует вас, Нонетот! – произнес голос у нас за спиной.

Мы обернулись, и я увидела второго по списку из самых омерзительных мне людей в сопровождении двух подручных. Настроение у него было явно паршивое. Я тайком затолкала бумажник Феликса-7 ногой под верстак и выпрямилась.

– В сторону!

Мы повиновались. Один из парней Дэррмо наклонился, пощупал пульс Фелиса-7, посмотрел на Дэррмо и покачал головой.

– Какие-нибудь документы есть?

Охранник стал обыскивать труп.

– Вы все испортили, мисс Нонетот, – сказал Дэррмо с еле сдерживаемой яростью. – Единственная моя зацепка пропала. Когда я покончу с вами, радуйтесь, если вам удастся найти работу по разметке автострады!

Я сложила два и два.

– Так вы знали, что мы здесь, правильно?

– Этот человек мог вывести нас на своего главаря, а у него есть то, что нужно нам!

– У Аида?

– Аид мертв, мисс Нонетот.

– Идите в жопу, Дэррмо. Вы прекрасно знаете, что Аид жив. То, что похитил Аид, принадлежит моему дяде. А насколько я знаю своего дядю, он скорее уничтожит это, чем продаст «Голиафу».

– «Голиаф» не покупает, Нонетот. Если ему что-то нужно, он идет и берет. Если ваш дядя создал машину, которая может помочь нам в обороне страны, то его долг – отдать ее нам.

– И ради этого вы решили пожертвовать жизнью двух офицеров?

– Конечно. ТИПА-офицеры каждый день погибают за просто так. Если удается, мы делаем эти смерти не бесполезными.

– Если Майкрофт погибнет по вашей вине, то Богом клянусь…

На Дэррмо мой пафос не произвел никакого впечатления.

– Вы и правда не понимаете, с кем говорите, мисс Нонетот?

– Я говорю с мерзавцем, у которого амбиции удавили совесть.

– Неверный ответ. Вы разговариваете с «Голиафом», компанией, которая занимается в первую очередь благосостоянием Англии, и все, что вы видите вокруг, страна получила по милости «Голиафа». Вам не кажется, что компания вправе ожидать небольшой благодарности?

– Если «Голиаф» таков, как вы говорите, мистер Дэррмо, он не заслуживает никакой благодарности.

– Хорошие слова, мисс Нонетот, но и в политике, и в морали главную роль играют наличные. Не принимая в расчет коммерцию и жадность, ничего не сделаешь.

Я услышала сирены. Дэррмо и два его телохранителя быстренько смылись, оставив нас с трупами Арчера и Феликса-7. Безотказэн обернулся ко мне.

– Я рад, что он мертв, и рад, что тоже нажимал на курок. Я думал, это будет трудно, но я даже не раздумывал.

Он говорил так, словно только что побывал на русских горках в Стаффордширском парке «Элтон Тауэре» и описывал свои впечатления приятелю.

– Я сказал что-то неправильное? – спросил он, помолчав.

– Да нет, – заверила я его. – Вовсе нет. Он убивал бы до тех пор, пока кто-нибудь не остановил бы его. Не забивайте себе голову.

Я достала бумажник Феликса-7, и мы изучили содержимое. Там было все, что угодно: банкноты, марки, квитанции, кредитные карточки – но все они были чистыми. Кредитные карточки представляли собой просто кусочки белого пластика с рядами нулей там, где обычно указаны номера.

– Юморист этот Аид.

– Посмотрите, – сказал Безотказэн, показывая на кончики пальцев Феликса-7. – Уничтожены кислотой. И еще – видите шрам под линией скальпа?

– Да, – согласилась я. – Возможно, у него и лицо чужое.

Внизу послышался скрип шин. Мы положили оружие и высоко подняли руки с бэджами, чтобы нас не пристрелили по ошибке. Мрачный старший патрульный офицер по имени Франклин знал о литтективах лишь по байкам в пивной.

– Вы, небось, Четверг Нонетот. Слышал о вас. Литтектив, значит? Вроде бы вас понизили из Пятерки?

– По крайней мере, меня сначала туда повысили.

Франклин хмыкнул и посмотрел на два трупа.

– Мертвы?

– Более чем.

– Вы что-то много стреляете. Не припомню, когда литтектив хоть раз выстрелил в гневе. Давайте не делать из этого привычку, а? Мы не хотим, чтобы Суиндон превращался в бойню. И если хотите совета, то поосторожнее с Джеком Дэррмо. Он психопат.

– Спасибо за намек, Франклин, – сказала я. – А то я как-то не замечала.

Уже пробило девять, когда нам разрешили уйти. Виктор отвел нас в сторону, чтобы задать пару вопросов подальше от полицейских ушей.

– Что тут за чертовщина творится? – спросил он. – Брэкстон полчаса орал в трубку, как ненормальный. Вытащить его из гольф-клуба могло только что-то очень серьезное. Он требует, чтобы утром у него на столе лежал полный отчет о случившемся.

– Это Аид, – сказала я. – Джек Дэррмо пришел сюда, выследив одного из киллеров Ахерона. Собирался взять его после того, как он прикончит нас обоих.

Повисла пауза. Виктор хотел что-то сказать, но тут включилась рация – коллега просил поддержки. Я безошибочно узнала голос Кола и потянулась к переключателю, чтобы ответить, но Виктор с удивительной быстротой перехватил мою руку. Взгляд его был мрачен.

– Нет, Четверг. Только не к Стокеру.

– Но ему нужна помощь…

– Не лезьте. Кол сам справится, и это правильно.

Я посмотрела на Безотказэна, и тот согласно кивнул:

– Силы тьмы покоряются далеко не всем, мисс Нонетот. Думаю, Кол это понимает. Время от времени он зовет на помощь, но утром, как часы, приходит в пивную. Он знает, что делает.

Рация молчала. Канал был открытым, и вызов наверняка слышали шестьдесят-семьдесят офицеров. Ни один не отозвался.

Снова донесся голос Кола:

– Ребята, ради Бога!

Безотказэн хотел было отключить рацию, но я не позволила. Села в машину и включила микрофон:

– Кол, это Четверг. Где вы?

Виктор удрученно покачал головой:

– Был рад знакомству с вами, мисс Нонетот.

Я злобно глянула на обоих и рванула в ночь.

– Какая девушка, – прошептал Виктор.

– Мы собираемся пожениться, – решительно сказал Безотказэн.

Виктор, нахмурившись, посмотрел на него.

– Любовь – она как кислород… Правда, Безотказэн? И когда же радостный день?

– О, она еще не знает, – ответил Безотказэн со вздохом. – Она такая, какой должна быть женщина. Сильная, находчивая, верная и умная.

Виктор приподнял бровь:

– Когда вы собираетесь сделать ей предложение?

Безотказэн смотрел вслед удалявшимся огням машины.

– Не знаю. Если я правильно понимаю, во что влип Кол, то, возможно, и никогда.

17. ТИПА-17: СОСУНКИ И КУСАКИ

Для меня звать на помощь стало просто привычкой. Во всяком случае, с тех пор, как Чесней перешел на сторону тьмы. Я и не думал, что кто-то откликнется, – просто таким способом я говорил им: «Ребята, я все еще жив». Нет, ответа я никогда не ждал. Вовсе не ждал…

Офицер «Кол» Стокер. Интервью газете «Ван Хельсинг»

– Вы где, Кол?

Пауза. Затем пришел ответ:

– Четверг, подумайте хорошенько, прежде чем…

– Уже, Кол. Координаты.

Он объяснил, и через пятнадцать минут я подъехала к Хэйдонской средней школе.

– Я здесь, Кол. Что вам нужно?

Его голос, доносившийся из рации, прозвучал несколько натянуто:

– Аудитория четыре, быстрее. В бардачке моей машины возьмите аптечку…

Вопль. Передача оборвалась. Я бросилась к полицейской машине, стоявшей у темного входа в старый колледж. Луна зашла за облако, стало темно. Сердце мое сдавила незримая рука. Я открыла машину, порылась в бардачке. Вот оно – маленькая аптечная сумка на молнии с поблекшей золотой надписью «Стокер». Я схватила ее и побежала по ступенькам к главному входу. Внутри слабо горели аварийные лампы. Я включила рубильник, но напряжения в сети не было. При скудном освещении нашла указатель и побежала к четвертой аудитории. И вдруг ощутила сильный запах – мрачный запах смерти, такой же, какой доносился из багажника машины Кола при нашей первой встрече. Я инстинктивно остановилась, волосы на затылке зашевелились от порыва холодного ветра. Я резко обернулась и увидела в тусклом дверном проеме силуэт мужчины.

– Кол? – пробормотала я.

В горле у меня пересохло, и я осипла.

– Боюсь, нет, – сказал незнакомец, неслышно подходя ко мне и направляя мне в лицо фонарик. – Я Ворчи, вахтер. Что вы тут делаете?

– Четверг Нонетот, ТИПА-Сеть. В аудитории номер четыре офицер. Он вызывал подмогу.

– Да? – сказал вахтер. – Возможно, преследовал кого-то. Ладно, нам лучше пойти вместе.

Я присмотрелась: отблеск аварийной лампы блеснул у него на шее золотым крестиком. У меня вырвался вздох облегчения.

Он быстро пошел по коридору, я следом.

– Это такое старое и чудное место, – бормотал Ворчи, сворачивая в следующий коридор. – Кого вы, говорите, ищете?

– Офицера Стокера.

– А он что делает?

– Ищет вампиров.

– Да? Последнее заражение было в семьдесят восьмом. Студент по имени Паркер. Пошел с рюкзаком в Динов лес и вернулся назад другим.

– С рюкзаком в лес Дина? – недоверчиво повторила я. – Каким дьяволом его туда понесло?

Вахтер засмеялся.

– Хороший подбор слов. Саймондз Йат тогда не охранялся так, как сейчас, – мы приняли меры. Весь колледж тогда освятили, точно церковь. [13]

Свет фонарика выхватил большое распятие на стене.

– Мы не хотим, чтобы это повторилось снова. Вот ваша аудитория.

Он распахнул дверь, и мы вошли в большую комнату. Ворчи обвел фонариком обшитые дубовыми панелями стены. Кола нигде не было.

– Вы уверены, что он говорил о четвертой аудитории?

– Да, – ответила я, – он…

Вдалеке послышался звон разбитого стекла и приглушенное ругательство.

– Что такое?

– Может, крысы, – ответил Ворчи.

– Выругались?

– Невоспитанные крысы. Идемте…

Но я выскочила из аудитории, захватив фонарик Ворчи, и бросилась к соседней аудитории. Распахнула дверь, и мне в нос ударил отвратительный запах формальдегида. Это была анатомическая лаборатория, совершенно темная, если не считать лунного света, льющегося из окна. Вдоль стен стояли стеллажи с образцами – по большей части органы животных, несколько человеческих, – такими мальчики пугают девочек на уроках биологии в шестом классе. Послышался звон стекла, я перевела луч на другой угол комнаты, и сердце застыло у меня в груди. Кол, потерявший контроль над собой, только что разбил банку и теперь рылся на полу среди осколков. У его ног валялись осколки других банок: он явно успел попировать.

– Вы что делаете? – спросила я, подавляя приступ отвращения.

Кол обернулся. Глаза его были широко раскрыты, рот изранен осколками стекла, в глазах плескался ужас.

– Я был голодный! – провыл он. – И не смог поймать ни одной мышки!

Он на миг закрыл глаза, с титаническими усилиями взял себя в руки, собрался с мыслями и, заикаясь, пробормотал:

– Мое лекарство…

Я подавила злобный смешок, открыла аптечку и достала похожий на шариковую ручку шприц. Отвинтила крышку и шагнула к Колу, который, свернувшись, лежал на полу и молча рыдал. Тут я ощутила на плече чужую руку и резко обернулась – Ворчи. На лице вахтера играла неприятная улыбочка.

– Оставьте его. Ему так лучше, поверьте мне.

Стряхивая его руку, я на мгновение коснулась кожи. Она была холодной, как лед, и по моей спине прошла ледяная дрожь. Я быстро попятилась, налетела на стул, упала и выронила шприц. Выхватила пистолет. Направила на Ворчи. Тот словно скользил по направлению ко мне. Я не стала предупреждать его – просто сняла предохранитель, и лабораторию озарила яркая вспышка. Ворчи отбросило к противоположной стене, он ударился о доску и сполз на пол. Я пошарила в поисках шприца, нащупала его и бросилась к Стокеру, который подбирался к большой банке с очень узнаваемым и неудобосказуемым мерзким образцом.

Я посветила фонариком в испуганные глаза, и Кол прошептал:

– Помоги мне!

Сняв колпачок шприца, я всадила иглу в его ногу и два раза щелкнула. Отобрала у него банку. Он со смущенным видом сел.

– Кол, скажите что-нибудь!

– И правда больно.

Но говорил не Кол. Говорил Ворчи. Поднявшись с пола, он повязывал на шею что-то вроде салфетки.

– Пора обедать, мисс Нонетот. Не стану утомлять вас перечислением блюд, потому что это вы!

Дверь лаборатории с грохотом закрылась. Посмотрев на пистолет, я поняла, что он для него не опаснее водяной пулялки.

Я встала и попятилась. Ворчи снова поплыл ко мне. Я выстрелила, но на сей раз Ворчи был начеку. Он просто поморщился и продолжал приближаться.

– А как же крест? – воскликнула я, прижимаясь спиной к стене. – И колледж… это же церковь!

– Дурочка! – ответил Ворчи. – Ты думаешь, что христианство имеет власть над такими, как я?

Я отчаянно озиралась в поисках какого-нибудь оружия, но, кроме стула, который выскользнул из моих рук, едва я схватилась за спинку, ничего не попадалось.

– Шкоро вше кончитшя, – ухмыльнулся Ворчи. У него вдруг выросли длинные клыки, перекрывшие нижнюю губу, отчего он и шепелявил.

– Шкоро ты поужинаешь вмеште ш Колом. Когда я законшу!

Он расплылся в улыбке и разинул пасть – невозможно, но мне показалось, что во всю комнату. И вдруг растерянно остановился, завращал глазами, посерел, почернел и рассыпался, как сгоревшая страница. Растекся запах плесени и разложения, перебивший вонь формалина, и вскоре не осталось никого, кроме Кола, продолжавшего сжимать заостренный кол, так быстро уничтоживший дрянь, которой был Ворчи.

– Ты в порядке? – спросил он меня с торжествующим видом.

– Ды-да, – проикала я. – Да, в порядке. Да, теперь в порядке.

Он опустил кол и пододвинул мне стул. Лампы, моргнув, зажглись снова.

– Спасибо, – сказала я. – Моя кровь осталась при мне, и я бы хотела, чтобы так было и впредь. Думаю, за мной должок.

– Нет, Четверг, это я перед тобой в долгу. Еще никто не откликался на мой вызов. Симптомы проявились, когда я вынюхивал здесь своего клиента. А до шприца добраться уже не успел…

Голос его дрогнул, и Стокер с жалким видом покосился на битое стекло и лужи формалина.

– Нашему отчету никто не поверит, – пробормотала я.

– Да их никто и не читает, Четверг. Последний, кто читал, сейчас лежит в реанимации. Их просто подшивают и забывают о них. И обо мне тоже. Одинокая у меня жизнь.

Я порывисто обняла его. Мне показалось, что это будет правильно. Он с благодарностью обнял меня в ответ. Думаю, он давно не прикасался ни к одному человеку. От него пахло плесенью – но неприятным запах не был, скорее так пахнет сырая земля после весеннего дождя. Он был сильным и почти на фут выше меня, и пока мы вот так стояли, обнявшись, я вдруг подумала, что не буду возражать, если он приударит за мной. Возможно, возникла близость из-за того, что мы пережили вместе, не знаю… Обычно я так не поступаю. Я провела рукой по его спине и шее.

Оказалось, я поняла неправильно. Он медленно выпустил меня и улыбнулся, тихо качая головой. Мгновение ушло.

Я секунду постояла, затем аккуратно убрала пистолет.

– А как насчет Ворчи?

– Он был хорошим человеком, – ответил Кол. – Правда, хорошим. Никогда не кормился на своей территории и не жадничал – только чтобы жажду утолить.

Мы вышли из лаборатории в коридор.

– Тогда как вы его вычислили? – спросила я.

– Повезло. Он ехал за мной в своей машине на свету. Глянул я в зеркало заднего обзора – в машине никого. Поехал за ним – и вот вам. Как только он заговорил, я сразу понял, что он сосунок. Я бы и раньше его заколол, если бы со мной этой неожиданности не приключилось.

Мы остановились у его машины.

– А вы? Вас можно вылечить?

– Над этим работают ведущие вирусологи, но пока остается только держать шприц наготове и не вылезать на прямой солнечный свет.

Он остановился, достал пистолет и, открыв затвор, выщелкнул патрон со сверкающей пулей.

– Серебро, – сказал он и отдал мне. – Больше ничем не пользуюсь.

Он посмотрел на облака, оранжевые от света уличных фонарей. Облака быстро летели по небу.

– Тут много странного дерьма творится. Возьмите на счастье.

– Я уже перестала в него верить.

– Я тоже. Храни вас Господь, и еще раз спасибо.

Зажав в руке серебряную пулю, я искала подходящие слова, но Стокер уже наклонился над багажником, раскапывая пылесос и мусорный мешок. Для него ночь еще далеко не кончилась.

18. СНОВА ЛОНДЭН

Узнав, что Четверг вернулась в Суиндон, я пришел в восторг. Я ведь так и не мог поверить, что она уехала навсегда. Я слышал, что в Лондоне у нее не все ладно, но я знал также, как она ведет себя в стрессовой ситуации. Все мы, вернувшиеся с полуострова, волей-неволей стали экспертами в этой области…

Лондэн Парк-Лейн. Воспоминания крымского ветерана

– Я передала мистеру Парк-Лейну, что у вас геморроическая лихорадка, но он мне не поверил, – сказала администраторша Лиз в вестибюле «Finis».

– Надо было сказать «грипп». Это правдоподобнее.

Лиз невозможно было смутить.

– Он оставил вам вот это.

Она протянула мне конверт. Меня так и подмывало сразу же бросить его в мусорное ведро, но я испытывала неловкость из-за того, что накануне устроила ему нелегкий вечерок. В конверте оказался билет на «Ричарда III», которого давали каждую пятницу в театре «Риц».

– Когда вы в последний раз куда-нибудь с ним ходили? – спросила Лиз, уловив мою нерешительность.

Я подняла взгляд.

– Десять лет назад.

– Десять лет? Идите, дорогая. Большинство моих парней через десять лет не вспомнили бы, как меня зовут.

Я посмотрела на билет. Представление начиналось через час.

– Поэтому вы и уехали из Суиндона? – спросила Лиз, жаждавшая хоть чем-то помочь.

Я кивнула.

– И все время хранили его фото?

Я снова кивнула.

– Понятно, – задумчиво протянула Лиз. – Пока будете переодеваться, я вызову такси.

Это был хороший совет, и я побрела к себе в номер, быстро приняла душ и перебрала все наряды в своем гардеробе. Собрала волосы, распустила, снова подобрала, пробормотала: «слишком по-мальчишески», сняла брюки и надела платье. Выбрала серьги, подаренные мне Лондэном, и заперла пистолет в комнатном сейфе. Едва успела провести по векам карандашиком, как водитель такси вызвал меня на улицу. Это был отставной моряк, который отвоевывал Балаклаву в 61-м. Мы поболтали о Крыме. Он тоже не знал, где будет произносить речь полковник Фелпс, но если узнает, сказал он, освищет оратора так, что мало не покажется.

«Риц» сильно обветшал. Вряд ли его красили хотя бы раз со времени моего последнего визита. Золоченая алебастровая лепнина вокруг сцены запылилась, занавес украшали потеки от просочившейся дождевой воды. В течение пятнадцати лет здесь не ставили ничего, кроме «Ричарда III», сам театр не имел труппы – только рабочие сцены да суфлер. Всех исполнителей выбирали из зрителей, которые столько раз видели постановку, что знали текст от корки до корки. Прослушивание проводилось за полчаса до начала спектакля.

Порой играли сезонные гастролирующие актеры и актрисы, правда, никогда по контракту. Если они в пятницу вечером бывали свободны – возможно, после представлений в трех других суиндонских театрах, – они могли прийти и обратиться к менеджеру, доставив нежданное удовольствие и зрителям, и участникам постановки. Всего неделю назад местный Ричард обнаружил, что играет в паре с Лолой Вавум, гастролировавшей соло в музыкальном переложении пьесы «Холостяк из Ладлоу» суиндонского розлива. Вот уж точно подарок судьбы: теперь парню месяц не надо будет платить за обед.

Лондэн ждал меня у театра. Оставалось пять минут до подъема занавеса, менеджер уже набрал нужных актеров и еще одного в запас, на случай если вдруг у кого от нервов случится медвежья болезнь.

– Спасибо, что пришла, – сказал Лондэн.

– Да, – ответила я, целуя его в щеку и вдыхая запах лосьона после бритья.

Это был «Бодмин» – я узнала резковатый букет.

– Как первый рабочий день? – спросил он.

– Похищения, вампиры, убийство подозреваемого, потеря свидетеля, меня пытался прикончить «Голиаф», да еще и шину пропорола. Обычное дерьмо.

– Шину? Правда?

– Ну, не совсем. Я немного преувеличила. Послушай, извини за вчерашнее. Наверное, я слишком серьезно отношусь к работе.

– Если бы было иначе, – кивнул Лондэн с понимающей улыбкой, – я бы начал беспокоиться. Пойдем, сейчас поднимут занавес.

Он привычно – я страшно любила этот жест – взял меня под руку и повел в зал. Театралы шумно болтали, яркие костюмы потерпевших неудачу конкурсантов придавали зрелищу привкус праздника. Я ощутила в воздухе электричество и поняла, как мне этого не хватало. Мы отыскали наши места.

– Когда ты был тут в последний раз? – спросила я, когда мы удобно устроились в креслах.

– С тобой, – ответил Лондэн.

В следующий миг он встал и с жаром зааплодировал, я последовала его примеру, а занавес с тяжелым скрипом раскрылся.

Ведущий в черном плаще с красным подбоем выплыл на сцену.

– Приветствуем всех фэнов «Ричарда Третьего», всех, кто любит Уилла, в театре «Риц» города Суиндона! – (Барабанная дробь). – Ради вашего УДОВОЛЬСТВИЯ, ради вашего НАСЛАЖДЕНИЯ, чтобы дать вам НАЗИДАНИЕ и доставить РАЗВЛЕЧЕНИЕ, ради ШЕКСПИРИФИКАЦИИ народонаселения мы представим перед вами уилловского «Ричарда Третьего» – для зрителей, перед зрителями, силами ЗРИТЕЛЕЙ!

Толпа радостно зааплодировала, и он поднял руки, успокаивая аудиторию.

– Но прежде, чем мы начнем… Поприветствуем Ральфа и Тэю Суонэйвон, которые пришли сюда в Двухсотый раз!

Толпа устроила овацию Ральфу и Тэе, вышедшим на авансцену в костюмах Ричарда и леди Анны. Они поклонились зрителям, которые засыпали их цветами.

– Ральф играл гадкого Дика двадцать семь раз, а Тэя тридцать один раз представала здесь леди Анной и восемь – Маргаритой!

Зрители топали ногами и свистели.

– Итак, в честь их двухсотого спектакля они впервые будут играть друг с другом на одной сцене!

Актеры почтительно раскланялись, и зрители снова зааплодировали, занавес закрылся, его заело, он поколыхался, чуть приоткрылся и закрылся окончательно.

Повисла недолгая пауза, а затем занавес явил нашему взору Ричарда, расположившегося в углу сцены. Он хромал взад-вперед вдоль рампы, злобно поглядывая на зрителей поверх мерзкого накладного носа.

– Переигрываешь! – крикнул кто-то с галерки. Ричард открыл было рот, чтобы начать монолог, и весь зал хором произнес:

– Когда же солнце зиму обратило?

– Сегодня, – ответил Ричард с жестокой улыбкой, – солнце Йорка превратило…

В канделябрах высоко над головой зазвенел смех. Спектакль начался. Мы с Лондэном веселились вместе с остальными. «Ричард III» – из тех пьес, которые не подчиняются закону всеобщей энтропии: ею можно наслаждаться вновь и вновь.

– …в сверкающее лето зиму распрей, – продолжал Ричард, хромая через сцену.

При словах «сверкающее лето» шесть сотен зрителей надели темные очки и посмотрели на воображаемое солнце.

– …И нависавшие над нами тучи нашли могилу в бездне океана…

– А что у нас с доспехами сегодня? – проскандировал зрительный зал.

– Сегодня, лавром увенчав чело, мы сбросили избитые доспехи… – продолжал Ричард, старательно игнорируя подсказки.

Мы были на этом представлении раз тридцать, и даже сейчас я невольно повторяла каждое слово, звучавшее со сцены.

– …под томный рокот сладострастной лютни… – вел свою роль Ричард, выкрикнув слово «лютня» изо всех сил, чтобы перекрыть альтернативные предложения отдельных зрителей.

– Пианино! – крикнул один.

– Волынки! – сказал другой.

Кто-то сзади, потеряв нить, громко крикнул: «Величавой стати!» – на середине следующей фразы. Его возглас потонул в дружном вопле зрительского зала:

– Играй в карты! – в ответ на ричардовскую фразу «Но я не создан для утех любовных».

Лондэн посмотрел на меня и улыбнулся. Я невольно ответила улыбкой. Все было так чудесно!

– Я недоделан при самом зачатье… – бормотал Ричард, а зрители, снова придя к единству, грубо топали по полу, и грохот эхом отдавался по всему залу.

Мы с Лондэном никогда не пытались выйти на сцену и не трудились сооружать себе костюмы. В «Рице» давали одну-единственную пьесу, по пятницам, все остальное время он стоял пустым. Актеры-любители и фэны Шекспира приезжали со всех концов Англии, чтобы поучаствовать в спектакле, и зал был всегда набит до отказа. Несколько лет назад представление давала французская труппа – под непрерывную овацию. Пару месяцев спустя она уехала в Совиньон [14], чтобы повторить представление.

– …Мне стоит выйти – и собаки лают…

Зрители громко залаяли, словно собаки на псарне перед кормежкой. Снаружи молодые коты немедленно убрались подальше, зато матерые котяры лишь насмешливо переглянулись.

Действие продолжалось, актеры работали безукоризненно, зрители сыпали колкими замечаниями – порой в точку, порой непонятными или просто вульгарными. Когда Кларенс стал жаловаться, что король «в азбуке не терпит буквы Г: ему волшебник нашептал, что некто, чье имя начинается на Г, лишит престола всех его потомков», зрители заорали:

– Глостер начинается с буквы «гэ», придурок!

Ричард упал перед леди Анной на колени, приставив клинок к своему горлу, – зрители дружно принялись подбадривать леди Анну, подсказывая, как лучше резать. Перед репликой племянника Ричарда – юный герцог Йоркский намекает на горб Ричарда: «Принц нас обоих высмеял, милорд: хоть легок я и мал, как обезьянка, вам на плечах не вынести меня!!!» – зрители взвыли:

– Не намекай на горб, парень! – а после того, как он все же произнес эту реплику, скандировали:

– Та-у-эр! Та-у-эр! Та-у-эр!

Пьеса шла в постановке Гаррика [15] и длилась всего два с половиной часа. В сцене битвы на Босуортском поле половина зрителей оказалась на сцене, помогая изображать сражение. Ричард, Кэтсби и Ричмонд были вынуждены драться в проходе между креслами, а вокруг кипела настоящая битва. Когда Ричард стал кричать «Корону за коня!», появилась розовая лошадь (на два исполнителя, как и положено в пантомиме), и представление выплеснулось в фойе. Ричмонд вытащил девушку из-за прилавка с мороженым, назначил ее своей Елизаветой и продолжил заключительный монолог с балкона. Зрительный зал приветствовал его в качестве нового короля Англии, а солдаты, сражавшиеся на стороне Ричарда, принесли новому королю присягу. Пьеса закончилась словами Ричмонда:

– Скажи «аминь», Творец!

– Аминь! – возопила толпа и радостно зааплодировала.

Это было славное зрелище. Актеры хорошо потрудились, и, по счастью, во время сражения на Босуортском поле никто серьезно не пострадал. Мы с Лондэном быстро покинули театр и нашли свободный столик в кафе напротив. Лондэн заказал два кофе, и мы уставились друг на друга.

– Хорошо выглядишь, Четверг. Годы милосерднее к тебе, чем ко мне.

– Чушь, – ответила я. – Посмотри на эти морщинки…

– Это мимические. От смеха, – заявил Лондэн.

– Ничего такого смешного не было.

– Ты сюда надолго? – вдруг спросил Лондэн.

– Не знаю, – ответила я и опустила взгляд. Я пообещала себе, что не буду винить себя за то, что уезжала, но… – Зависит от многого.

– А именно?

Я посмотрела на него и подняла брови.

– От ТИПА.

Принесли кофе, и я улыбнулась.

– Ладно, а ты как?

– Я-то ничего, – ответил он, затем добавил чуть потише. – Мне тоже было одиноко. Очень одиноко. И моложе я тоже не стал. А как ты жила?

Я хотела сказать ему, что тоже была одинока, но некоторые вещи не так-то просто произнести вслух, Я хотела сказать, что до сих пор меня ранит то, что он сделал. Простить и забыть – прекрасная идея, но никто не собирался прощать и забывать моего брата. Имя погибшего Антона было облито грязью – и все из-за Лондэна.

– Ничего. – Я подумала. – Вообще-то это неправда.

– Я слушаю.

– У меня сейчас тяжелое время. Я потеряла в Лондоне двух коллег. Я гоняюсь за чокнутым, которого большинство народу считает мертвым. Майкрофт и Полли похищены, мне в спину дышит «Голиаф», и начальство собирается отнять у меня бэдж. Как видишь, все просто замечательно.

– По сравнению с Крымом – мелочи, Четверг. Ты сильнее всего этого дерьма.

Лондэн размешал в кофе три кусочка сахара. Наши глаза встретились.

– Ты надеешься, что мы сможем снова быть вместе?

Он был ошарашен прямотой моего вопроса. Пожал плечами:

– Я не думаю, чтобы мы по-настоящему расставались.

Я абсолютно точно знала, о чем он говорит. Духовно мы были всегда вместе.

– Я не могу больше извиняться, Четверг. Ты потеряла брата, я – хороших друзей, весь мой взвод и ногу. Я знаю, что значил для тебя Антон, но я видел, что он указал полковнику Фробишеру не ту долину как раз перед тем, как двинулась бронеколонна! Это был безумный день, сплошное безумие, но это случилось, и я был обязан рассказать все, что видел!

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Перед отправкой в Крым я думала, что хуже смерти ничего не бывает. Вскоре я поняла, что так считают только сопляки. Антон погиб, я могу с этим смириться. Люди на войне неизбежно гибнут. Да, это был чудовищный разгром. Такое тоже время от времени случается. В Крыму такое не раз бывало и раньше.

– Четверг! – взмолился Лондэн. – То, что я сказал, это же правда!

Я озлилась:

– Кто знает, что есть правда? Правда – то, что нам кажется удобнее всего. Пыль, жара, шум! Что бы ни случилось в тот день, сейчас правда – то, что люди читают в книгах о войне. То, что ты рассказал военной следственной комиссии! Может, Антон и ошибся, но не только он один ошибся в тот день!

– Я видел, как он показал не на ту долину, Четверг.

– Он никогда не сделал бы такой ошибки!

Такого гнева я не испытывала десять лет. Военачальники умудрились уйти от ответственности, а мой брат останется в истории и народной памяти как человек, который погубил Третью Уэссекскую легкую танковую бригаду. Командир и Антон – оба погибли в сражении. И рассказать о случившемся мог один только Лондэн. Я встала.

– Опять убегаешь, Четверг? – сардонически произнес Лондэн. – И так будет всегда? Я надеялся, что ты стала мягче, что мы когда-нибудь сможем выпутаться из этого, что в нас еще осталось достаточно любви…

Мой взгляд должен был обжечь его – столько ярости вспыхнуло во мне.

– А верность, Лондэн? Он же был твоим лучшим другом!

– Я все равно сказал то, что сказал, – вздохнул Лондэн. – Однажды тебе придется смириться с тем фактом, что Антон прокололся. Такое бывает, Четверг. Такое бывает.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

– Сможем ли мы когда-нибудь справиться с этим, Четверг? Мне обязательно надо знать, и как можно скорее!

– Скорее? С чего такая срочность? Нет, – ответила я. – Нет, нет, никогда! Извини, что потратила впустую твое чертово драгоценное время!

Я выскочила из кафе вся в слезах, злая на себя, на Лондэна, на Антона. Я думала об Орешеке и Тэмворте. Нам всем надо было дождаться подкрепления; мы с Тэмвортом лопухнулись, когда полезли в это дело, а Орешек – когда отвлек на себя врага, куда более сильного и физически, и ментально, чем он сам. Все мы поддались возбуждению погони – импульсивный порыв, которому поддался бы и Антон. Однажды в Крыму я и себя возненавидела за эту импульсивность.

Я вернулась в «Finis» около часу ночи. Уикенд имени Джона Мильтона закончился дискотекой. В лифте грохот музыки слышался глухо, и под этот глухой ритм я поехала наверх, привалившись к зеркалу и ища утешение в прохладе стекла. Не надо было мне возвращаться в Суиндон, поняла я со всей очевидностью. Надо утром поговорить с Виктором и как можно скорее перевестись отсюда.

Я открыла дверь, сбросила туфли, рухнула на постель и уставилась на полистирольные плитки потолка, пытаясь смириться с выводом, который я всегда подразумевала, но с которым боялась столкнуться лицом к лицу. Мой брат прокололся. Никто никогда прежде вот так просто не ставил меня перед этим фактом. Военный трибунал говорил о «тактических ошибках в ходе сражения» и «общей некомпетентности». Почему-то это «прокололся» звучало убедительнее – все мы порой ошибаемся, одни чаще других. И лишь когда цена считается в человеческих жизнях, эти ошибки замечают. Будь Антон пекарем, который забыл положить в выпечку дрожжи, ему бы все сошло с рук, а ведь он бы точно так же – просто прокололся.

В размышлениях я постепенно задремала, и вскоре пришел сон, тревожный и болезненный. Я снова оказалась у дома Стикса, только на сей раз у черного входа, рядом с перевернутой машиной, и со мной были офицер Скользом и остальные следователи из ТИПА-1. Присутствовал и еще один человек – Орешек. Посредине его морщинистого лба зияла уродливая дыра, он стоял скрестив руки и смотрел на меня так, словно я отняла у него игрушку и он явился искать у Скользома хоть какого-то удовлетворения.

– Вы уверены, что не просили Орешека прикрыть вас? – спросил Скользом.

– Абсолютно, – ответила я, глядя на обоих.

– Просила-просила, не сомневайтесь, – бросил Ахерон, проходя мимо. – Я сам слышал.

Скользом остановил его.

– Да? Что именно она сказала?

Ахерон улыбнулся мне и кивнул Орешеку, который в ответ поздоровался.

– Стойте! – перебила я. – Как вы можете ему верить? Этот человек – лжец!

Ахерон принял оскорбленный вид, а Скользом принялся сверлить меня ледяным взглядом:

– Это всего лишь ваше голословное утверждение, Нонетот.

Я закипела от ярости и от несправедливости происходящего. Мне страшно хотелось заорать, и я чуть было не заорала – но вдруг проснулась оттого, что кто-то тронул меня за руку. Это был человек в темном плаще. У него были густые темные волосы, резкие черты сильного лица. Я сразу узнала его.

– Мистер Рочестер?

Он кивнул. Склады Ист-Энда куда-то исчезли. Мы стояли в хорошо обставленной комнате, тускло освещенной масляными лампами и неровным светом пламени в большом камине.

– Ваша рука зажила, мисс Нонетот? – спросил он.

– Да, спасибо, – ответила я, повертев для наглядности кистью.

– Не стоит из-за них беспокоиться, – он показал на Скользома, Ахерона и Орешека, которые о чем-то спорили в самом углу комнаты близ книжного шкафа. – Они вам снятся, так что они не настоящие, не обращайте внимания.

– А вы?

Рочестер мрачно, натянуто улыбнулся. Он стоял, облокотившись о каминную доску, и медленно крутил в руке стакан с мадерой.

– Начнем с того, что я никогда и не был настоящим.

Он поставил стакан на мраморную доску, щелкнул крышкой серебряных карманных часов и, посмотрев на циферблат, вернул их на место одним плавным движением.

– Время поджимает, я это чувствую. Я могу рассчитывать на вашу стойкость, когда настанет час?

– Что вы имеете в виду?

– Не могу сказать. Я не знаю, как я сумел сюда попасть и как вы сумели встретиться со мной тогда. Помните, вы были маленькой девочкой? Когда мы с вами случайно столкнулись в тот зимний вечер?

Много лет назад в Хэворте я вошла в книгу «Джен Эйр», и из-за меня поскользнулась лошадь Рочестера.

– Это было давно.

– Для меня – нет. Помните?

– Да.

– Ваше вмешательство улучшило сюжет.

– То есть?

– Прежде я просто натыкался на Джен, и мы перебрасывались несколькими незначащими словами. Если бы вы читали книгу до Того, как попали в сюжет, вы бы заметили. Когда лошадь шарахнулась от вас и поскользнулась, наша встреча с Джен стала более драматичной, вы согласны?

– Но ведь это уже случилось и без меня?

Рочестер улыбнулся:

– Не совсем. И вы были не первой нашей гостьей. И будете не последней, если не ошибаюсь.

– Что вы хотите сказать?

Он снова взял стакан.

– Вы скоро проснетесь, мисс Нонетот, так что мне пора прощаться. Еще раз: могу я положиться на вашу стойкость, когда настанет час?

Я не успела ответить или задать встречный вопрос. Меня разбудил будильник. Я лежала на постели, так и не раздевшись со вчерашнего вечера, свет и телевизор были включены.

19. ТОТ САМЫЙ НЕПРЕПОДОБНЫЙ ДЖОФФИ НОНЕТОТ

Дорогая матушка,

Жизнь в (вычеркнуто цензурой) весьма забавна. Хорошая погода, кормежка так себе, компания превосходная. Полковник (вычеркнуто цензурой), наш командир, – придурок, каких мало. Я довольно часто вижу Чет. Ты, конечно, велела мне за ней присматривать, но мне кажется, она сама способна о себе позаботиться. Она выиграла соревнования по боксу среди батальонных дам. На следующей неделе нас переведут в (вычеркнуто цензурой). Напишу тебе, как только будут еще новости.

Твой сын Антон

Антон Нонетот. Из письма, написанного за две недели до гибели

Если не считать одного-единственного посетителя, я была в ресторане совсем одна. Но по иронии судьбы этим посетителем оказался полковник Фелпс.

– Доброе утро, капрал! – радостно сказал он, заметив меня, безуспешно прячущуюся за номером «Совы».

– Полковник.

Он сел за мой столик, даже не спросив разрешения.

– Знаешь, пока меня принимают очень хорошо, – искренне сказал он, взял тост и энергичным взмахом ложки подозвал официанта. – Еще кофе. В следующее воскресенье у нас будет митинг. Ты придешь, я уверен?

– Если только смогу, – вполне искренне ответила я.

– Отлично! – воскликнул он. – Должен признаться, когда мы разговаривали на дирижабле, я уж решил, что ты сбилась с правильного пути.

– Где он пройдет?

– Потише, старушка. У стен есть уши, болтун – находка для шпиона, ну, ты в курсе. Я пришлю за тобой машину. Видела это?

Он показал мне первую страницу «Крота». Как и у всех газет, передовица была почти полностью посвящена грядущему наступлению, которое все считали делом чуть ли не решенным. Последнее крупное сражение состоялось в 75-м, и воспоминания и все уроки той ошибки, похоже, были забыты.

– Я сказал – кофе! – рявкнул Фелпс официанту, который по ошибке подал чай. – Эта новая плазменная винтовка решит все! Я даже собираюсь переделать свою речь и призвать всех, кто захочет начать новую жизнь на полуострове. Начнем вербовку прямо сейчас. Я узнал в офисе министра иностранных дел: нам нужны колонисты, чтобы заселить его, как только русские уберутся.

– Вы что, не понимаете? – устало спросила я. – Это же не конец. Пока наши войска остаются на русской земле, конца не будет.

– Что? – пробормотал Фелпс. – М-м-м? А?

Он подергал слуховое устройство, склонив голову набок, как попугай. Я фыркнула и сбежала.

Было рано, солнце уже встало, но тепла еще не принесло. Ночью шел дождь, и воздух был пропитан влагой. Я подняла крышу машины, чтобы выдуть воспоминания о прошлой ночи и гнев, который вспыхнул во мне, когда я поняла, что не смогу простить Лондэна. Похоже, я никогда не смогу его простить, и это тревожило меня куда сильнее, чем ужасное окончание вчерашнего вечера. Мне исполнилось тридцать шесть. Если не считать десяти месяцев с Филбертом, последние десять лет я была одна. Еще пяток лет такой жизни, и окажется, что я обречена на одиночное существование.

Ветер трепал мои волосы. Я гнала машину по извилистой дороге. На автостраде почти никого не было, машина приятно жужжала. Солнце поднималось все выше, на дороге образовались маленькие очажки тумана, и я мчалась сквозь них, как самолет сквозь облака. Въезжая в клочки мглы, я снимала ногу с газа и снова плавно нажимала педаль, когда выныривала на яркое утреннее солнце.

Деревенька Уэнборо была всего в десяти минутах езды от отеля «Finis». Я остановилась у церкви ВСБ – некогда англиканской – и заглушила мотор, отдавшись долгожданному сельскому покою. Вдалеке слышался ритмичный гул сельскохозяйственной машины. Я не любила тишину сельской местности, пока не переехала в город.

Открыв ворота, я въехала в аккуратно убранный кладбищенский дворик. Подождала немного, затем неторопливо пошла медленным скорбным шагом мимо рядов могил. Я не бывала у Антона с тех пор, как уехала в Лондон, но я знала, что он не стал бы сердиться. Многое из того, что мы ценили друг в друге, оставалось невысказанным. Мы понимали друг друга и в любви, и в жизни, и в юморе. Когда я прибыла в Севастополь в Третью Уэссекскую легкую танковую бригаду, Лондэн и Антон уже стали хорошими друзьями. Антон был приписан к бригаде как офицер связи, Лондэн служил лейтенантом. Антон познакомил нас, и, вопреки строгому приказу, мы полюбили друг друга. Я чувствовала себя школьницей, шныряющей по лагерю ради запрещенных свиданий. Поначалу Крым казался мне огромной бочкой меда.

Ни одного тела на родину так и не привезли. Это было политическое решение. Многие семьи сами ставили памятники. Кенотаф Антона стоял в конце ряда, под сенью старого тиса, между двумя другими крымскими кенотафами. Они были хорошо ухожены, зелень регулярно пропалывали, а недавно возложили свежие цветы. Я стояла у простого серого куска известняка и читала надпись. Просто и четко. Имя, звание и дата той атаки. Другой, непохожий камень отмечал его могилу в шестнадцати сотнях миль отсюда, на полуострове. Другим повезло еще меньше. Четырнадцать моих товарищей по той атаке до сих пор числились «пропавшими без вести». На военном жаргоне это синоним полицейского «недостаточно материала для идентификации».

Внезапно кто-то хлопнул меня по затылку. Не сильно, но я все равно подпрыгнула. Я обернулась и увидела священника ВСБ и его тупую ухмылку.

– Привет, Доктор Зло! – проревел он.

– Привет, Джоффи, – ответила я, почти не удивившись. – Снова нарываешься, чтобы я сломала тебе нос?

– Я теперь духовное лицо, сестренка! – воскликнул он. – Нельзя бить священника!

Секунду я смотрела на него в упор.

– Ну, если я не могу тебя ударить, – сказала я, – то что я могу?

– Мы в ВСБ очень любим обниматься, сестренка.

Мы обнялись перед кенотафом Антона, я и мой чокнутый братец Джоффи, которого я в жизни ни разу не обняла.

– Какие новости о Пупермозге и Толстой Заднице?

– Ты хочешь сказать, о Майкрофте и Полли? Никаких.

– Да ладно тебе, сестренка. Майкрофт и по жизни супер-пупер по части мозга, а Полли – ну, у нее ведь на самом деле толстая задница.

– Все равно не надо. Думаешь, они с мамой малость набрали вес?

– Малость? Легко сказано. «Теско» надо открыть для них супергипермаркет!

– А ВСБ одобряет вульгарные насмешки над близкими?

Джоффи пожал плечами.

– Иногда – да, иногда – нет, – ответил он. – В этом вся красота Всемирного Стандартизованного Божества: оно такое, как тебе нужно. Кроме того, ты член семьи, так что – не считается.

Я посмотрела на хорошо ухоженное кладбище.

– Как идут дела?

– Отлично, спасибо. Хороший срез религий, есть даже несколько неандертальцев – вообще зашибись. Представляешь, служка чуть дискантом не запел, когда я превратил ризницу в казино и устроил по вторникам грязный стриптиз у шеста!

– Врешь!

– Конечно, Злючка.

– Ты, маленький засранец! – рассмеялась я. – Придется все-таки сломать тебе нос еще раз!

– Может, сначала выпьешь чашечку чая?

Я поблагодарила, и мы пошли к дому священника.

– Как твоя рука? – спросил он.

– Все отлично, – ответила я. И поскольку мне вдруг захотелось сравняться с ним в легкомыслии, добавила: – Я сыграла эту шутку с доктором в Лондоне. Когда он восстановил мне мускулы, я спросила: «Как вы думаете, я смогу играть на скрипке?», а он ответил: «Конечно!», и тогда я сказала: «Здорово, а раньше не могла!»

Джоффи поглядел на меня с непроницаемым видом.

– Похоже, в ТИПА на вечеринках просто оргии устраивают, сестренка. Тебе надо почаще выходить в общество. Страшнее шутки я еще не слыхал.

Джоффи мог взбесить кого угодно, но, возможно, на этот раз он был прав, хотя я и не собиралась сдаваться. А потому сказала:

– Тогда тебе должно быть стыдно.

Вот это заставило его рассмеяться.

– Ты всегда была так серьезна, сестренка. Даже когда ты была маленькой девочкой. Я помню, ты сидела в гостиной и смотрела десятичасовые новости, прямо-таки впитывая каждое слово, и все время донимала папу и Пупермозга вопросами… Добрый день, миссис Хиггинс!

Из широких кладбищенских ворот появилась маленькая старушка с букетом цветов.

– Привет, непреподобный! – весело ответила она, затем поглядела на меня и хрипло прошептала: – Это ваша подружка?

– Нет, Глэдис, это моя сестра Четверг. Она служит в ТИПА, и, соответственно, у нее нет чувства юмора, приятеля и личной жизни.

– Прелестно, дорогая, – прокомментировала миссис Хиггинс, полуглухая, несмотря на огромные уши.

– Привет, Глэдис, – пожала я ей руку. – Джоффи, когда был мальчишкой, драл епископа так, что мы боялись, что он выцарапает ему глаза.

– Хорошо, хорошо, – бормотала она.

Джоффи, не желая отступать, добавил:

– А малышка Четверг так вопила, когда занималась любовью, что нам приходилось выгонять ее в садовый сарай, если ее дружки оставались на ночь.

Я ткнула его локтем под ребра, но миссис Хиггинс ничего не заметила, благосклонно улыбнулась, пожелала нам доброго дня и проплыла в церковный двор. Мы смотрели ей вслед.

– В следующем марте ей стукнет сто четыре, – прошептал Джоффи. – Правда, забавная старушка? Когда она проходит мимо, мне жутко хочется набить из нее чучело и поставить на паперти как вешалку.

– Теперь ты точно шутишь.

Он улыбнулся.

– Во мне нет серьезного, сестренка. Идем, напою тебя чаем.

Дом был огромен. Легенды говорят, что церковный шпиль был бы на десять футов выше, если бы приходской викарий не положил глаз на закупленный для церкви камень и не построил из него свой дом. Нечестивое деяние открылось, и епископ снял викария с должности.

Джоффи налил крепкого чаю из заварочного чайничка «Клариса Клифф» в чашечку с блюдцем из того же коллекционного сервиза. Он не пытался произвести на меня впечатление – ВСБ была бедна, и он не мог себе позволить обзавестись чем-либо сверх того, что оставалось в доме викария.

– Итак, – сказал Джоффи, вручив мне чашку и сев на диван, – ты, значит, думаешь, что папуля обхаживает Эмму Гамильтон?

– Он никогда об этом не говорил. Как по-твоему, если бы ты завел интрижку с женщиной, которая умерла больше ста лет назад, ты рассказал бы об этом своей жене?

– А обо мне?

– А что – о тебе?

– Он обо мне когда-нибудь упоминал?

Я покачала головой, и Джоффи надолго замолчал. Обычно за ним задумчивости не водилось.

– Мне кажется, он хотел бы, чтобы на месте Антона в той атаке оказался я. Ант всегда был его любимчиком.

– Не глупи, Джоффи. А даже если и так – хотя это неправда, – тут уж никто ничего не смог бы поделать. Ант погиб, скончался. Умер. Даже если бы ты остался там, давай уж скажем напрямую, полковые капелланы военную политику не определяют.

– Тогда почему папа ни разу не пришел навестить меня?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Может, из-за Хроностражи. Он редко приходит ко мне не по делу – и всегда не больше чем на пару минут.

Джоффи кивнул и спросил:

– Ты в Лондоне посещала церковь, сестренка?

– У меня просто времени не было, Джоф.

– Мы сами распоряжаемся временем, сестра.

Я вздохнула. Он был прав.

– После той атаки я утратила веру. У Сети есть свои капелланы, но я перестала ощущать, что верю.

– Крым отнял у нас слишком много, – тихо сказал Джоффи. – Возможно, потому нам и приходится трудиться вдвое больше, чтобы удержать в себе то, что осталось. Даже я не остался равнодушен к упоению в бою. Когда я впервые попал на полуостров, я был восхищен войной – я чувствовал, как национальная гордость коварно окрыляет меня и опровергает все доводы разума. Пока я находился там, я жаждал, чтоб мы победили, жаждал убивать врагов. Я наслаждался боевой славой и чувством товарищества, которое возникает только перед лицом смерти. Нет уз крепче тех, что куются в битве, нет друзей ближе, чем те, кто сражался плечом к плечу с тобой.

Джоффи внезапно стал похож на человека – наверное, именно таким видят его прихожане.

– Лишь потом я понял, как чудовищно мы заблуждаемся. Очень скоро я перестал видеть разницу между англичанином, русским, французом, турком… Я так и заявил, и меня выслали с фронта за несоответствие. Мой епископ сказал: не мое дело – судить военные ошибки, мое дело – следить за душевным спокойствием мужчин и женщин.

– Потому ты и вернулся в Англию?

– Потому я и вернулся в Англию.

– Знаешь, ты не прав, – сказала я ему.

– В чем?

– В том, что косишь под бесхребетника. Слышал, что полковник Фелпс в городе?

– Да. Задница. Надо его отравить. Я выступаю против него в качестве «голоса разума». Присоединишься ко мне?

– He знаю, Джоф. Правда, не знаю, – сказала я, глядя в чашку.

Он предложил мне овсяное печенье-«валентинку», я отказалась.

– Мама ведь хорошо присматривает за кенотафом, правда? – Мне отчаянно хотелось сменить тему.

– Э, нет, Доктор, это не она. Она не в силах подойти к надгробию, даже если ей хватает духу войти в кладбищенские ворота.

– Тогда кто?

– Да Лондэн, конечно же. Он что, так тебе и не сказал?

Я выпрямилась.

– Нет. Нет, не сказал…

– Может, он и написал дерьмовую книгу и вообще туповат, но он был Анту хорошим другом.

– А его свидетельство заклеймило Антона навеки!

Джоффи поставил свою чашку и, наклонившись ко мне, понизил голос до шепота:

– Дорогая сестренка, я знаю, это истасканная фразочка, но она все равно верна: первой жертвой войны всегда становится правда. Лондэн попытался рассказать ее. Не думай, что ему не было больно, – куда легче было бы солгать и обелить имя Анта. Но маленькая ложь всегда порождает большую. Военщина вряд ли может позволить себе большее вранье, чем уже породила. Лондэн знал об этом, и наш Антон, думаю, тоже.

Я задумчиво посмотрела на брата. Я не знала, как оправдаться перед Лондэном, но надеялась, что придумаю что-нибудь. Десять лет назад он просил меня выйти за него замуж, как раз перед тем, как выступил в трибунале. Я обвинила его в том, что он хотел завладеть моей рукой нечестным путем, зная, как я отреагирую на его показания. И бросила Лондэна через неделю.

– Думаю, мне надо позвонить ему.

Джоффи улыбнулся.

– Да уж, лучше позвони ему, Доктор Зло.

20. ДОКТОР РАНСИБЛ СПУН

Меня многие спрашивали, где я нахожу то огромное количество слов, которое мне нужно для сытной кормежки моих книжных червей. Ответ, конечно же, прост: я использую исключенные слова, которых в английском языке более чем достаточно. Например, в словосочетании «конец путешествия» их целых три: «Это есть конец этого путешествия». Есть множество других примеров, например, «прикроватный» – тот, что у кровати, или «пешеход» – тот, кто идет пешком, и так далее. Если у меня выходит запас, я беру местную газету – в передовицах «ЖАБ-ньюс» всегда можно найти исключенные слова. Намного хуже с сокращениями – для червей это пустая порода, а их становится все больше. Вот во вчерашней заметке, к примеру, я прочел: «ООО АГВППЩ…»

Майкрофт Нонетот. Для колонки «Отвечаем на любые вопросы», журнал «Новый генщик»

Когда я приехала в контору, Безотказэна и Виктора на месте не было. Я сварила себе кофе и села за стол. Набрала номер Лондэна – занято, повторила попытку через несколько минут – безуспешно. Снизу позвонил сержант Росс и доложил, что отправил наверх человека, который ищет литтективов. Я размяла пальцы и еще раз набрала Лондэна – все так же безрезультатно. Тут ввалился неуклюжий коротышка профессорского вида, вокруг которого так и клубилась аура неряшливости. Он носил маленький котелок, охотничью куртку в «елочку», натянутую второпях поверх, если не ошибаюсь, пижамы. Из портфеля торчали бумаги, шнурки ботинок были завязаны такими узлами, что ими впору крепить снасти. От поста дежурного до кабинета было две минуты ходу, и он все еще вертел в пальцах пропуск.

– Разрешите? – сказала я.

Пока я прикрепляла пропуск к его лацкану, профессор стоял неподвижно, затем рассеянно поблагодарил меня и огляделся, пытаясь определить, куда же он попал.

– Вы искали меня, и вы на нужном этаже.

Мне оставалось только радоваться тому, что в свое время я приобрела богатый опыт общения с профессурой.

– Да? – с непередаваемым удивлением переспросил гость – видимо, он давно уже свыкся с тем, что всегда попадает не по адресу.

– Специальный ТИПА-агент Четверг Нонетот, – представилась я, протягивая ему руку.

Он вяло пожал ее и попытался приподнять шляпу рукой, в которой держал портфель. В результате получил по голове.

– А… спасибо, мисс Нонетот. Меня зовут доктор Рансибл Спун, профессор английской литературы Суиндонского университета. Думаю, вы слышали обо мне?

– Уверена, это всего лишь вопрос времени, доктор Спун. Может, присядете?

Доктор Спун поблагодарил меня и поплелся следом за мной к столу, делая стойку каждый раз, когда ему на глаза попадалась редкая книга. Мне пришлось несколько раз останавливаться и ждать, но в конце концов я отконвоировала его к креслу Безотказэна, усадила и налила ему чашечку кофе.

– Итак, чем могу помочь, доктор Спун?

– Наверное, надо вам показать, мисс Нонетот.

С минуту он рылся в портфеле. Выудил оттуда несколько еще не проверенных студенческих работ и пестрый носок. Наконец протянул мне тяжелый синий том.

– «Мартин Чезлвит», – объяснил доктор Спун, запихивая лишние бумаги в портфель и удивляясь, почему они так расползлись за то время, пока оставались вне портфеля. – Глава девять, страница сто восемьдесят семь. Там отмечено.

Я открыла заложенную автобусным билетом страницу и пробежала ее взглядом.

– Видите?

– Извините, доктор Спун. Я не читала «Чезлвита» лет с десяти, так что просветите меня.

Спун глянул на меня с подозрением – как на самозванку.

– Сегодня утром мне указал на это студент. Внизу сто восемьдесят седьмой страницы был короткий абзац, описывавший некоего любопытного персонажа, который часто посещает Тоджеров. Некто по имени мистер Кэверли. Забавный персонаж, имеет привычку говорить только о том, в чем ровно ничего не понимает. Если вы посмотрите на последние строки, то увидите, что он исчез.

Я пробежала глазами страницу, чувствуя, как во мне разрастается ужас. Имя Кэверли звенело, словно колокол, но указанный абзац исчез бесследно.

– И позже он тоже не появляется.

– Нет, офицер. Мы с моим студентом несколько раз просмотрели весь текст. Сомнений нет. Мистер Кэверли необъяснимым образом исчез из книги. Словно его и не было.

– Может, это ошибка наборщика? – спросила я, беспокоясь все сильнее.

– Напротив. Я сравнил семь различных экземпляров, и везде одно и то же. Мистера Кэверли больше нет с нами.

– Невероятно, – пробормотала я.

– Согласен.

На душе становилось все тяжелее: ниточки, тянувшиеся к Аиду, Джеку Дэррмо и рукописи «Чезлвита», начали неприятным образом связываться в единое целое.

Затрещал телефон. Звонил из морга Виктор – просил меня немедленно приехать, они нашли какое-то тело.

– А я тут при чем? – спросила я.

Пока Виктор объяснял, я смотрела на доктора Спуна, который изучал жирные пятна на своем галстуке.

– Нет-нет, напротив, – медленно произнесла я – Учитывая то, что только что случилось, мне это вовсе не кажется странным.

Морг, старое викторианское здание, отчаянно нуждался в ремонте. Внутри было сыро, воняло формальдегидом и плесенью. Служащие выглядели больными и шаркали по закоулкам маленького здания, как похоронная команда. Сразу вспомнилась известная шуточка насчет суиндонского морга: здесь обаятельны одни лишь трупы. Великолепным подтверждением тому служил мистер Туп-н-Филей, главный патологоанатом, мрачный человек с тяжелой челюстью и кустистыми бровями. Я нашла его и Виктора в анатомичке.

Мистер Туп-н-Филей не заметил моего прихода, продолжая наговаривать заключение в свисавший с потолка микрофон. Его голос монотонно и гулко отдавался в облицованной кафелем комнате. Стенографисты под это гудение нередко засыпали на месте. Он и сам с трудом удерживался, чтобы не заснуть, когда держал речь перед ежегодным праздничным собранием судебных патологоанатомов.

– Передо мной труп мужчины. Белый, около сорока лет, волосы седые, зубы плохие. Рост примерно пять футов восемь дюймов, одет в костюм, который я описал бы как викторианский…

Кроме Босуэлла и Виктора, присутствовали еще два детектива из убойного отдела, что допрашивали нас прошлой ночью. Вид у них был угрюмый и усталый, и на литтективов они смотрели с подозрением.

– С добрым утром, Четверг, – радостно приветствовал меня Виктор. – Помнишь «студебеккер» парня, который убил Арчера?

Я кивнула.

– Ну так вот, наши коллеги из убойного отдела нашли этот труп в багажнике.

– Уже выяснили, кто это?

– Пока нет. Посмотри-ка.

Он показал поднос из нержавеющей стали, на котором лежало имущество покойного. Набор небогатый: сточенный наполовину карандаш, неоплаченный счет на крахмальные воротнички и письмо от матери, датированное 5 июня 1843 года.

– Можем мы поговорить наедине? – сказала я.

Виктор вышел со мной в коридор.

– Это мистер Кэверли.

– Кто?

Я повторила то, что рассказал мне доктор Спун. Виктор даже не удивился.

– То-то мне показалось, что он выглядит как книжный персонаж, – сказал он наконец.

– Вы хотите сказать, такое бывало и прежде?

– Вы читали «Укрощение строптивой»?

– Конечно.

– Значит, вы помните, что в прологе участвует пьяный медник, которого убедили в том, что он лорд и, собственно, для него и играют спектакль?

– Конечно, – ответила я. – Его зовут Кристофер Слай. Произносит пару реплик в конце первого акта и больше не упоминается…

Я осеклась.

– Вот именно, – сказал Виктор. – Шесть лет назад близ Уорвика нашли необразованного пьянчугу в совершенно невменяемом состоянии. Он говорил лишь на елизаветинском английском и называл себя Кристофером Слаем. Требовал выпивки и очень интересовался, чем закончилось представление. Мне удалось полчаса проговорить с ним, и я понял, что он не притворяется, а вот он так и не смог дотумкать, что находится уже не в своей пьесе.

– И где он сейчас?

– Никто не знает. Его забрали два каких-то ТИПА-агента вскоре после нашей с ним беседы. Я, конечно, пытался выяснить, что с ним случилось, но вы же сами знаете, какие параноики в Сети!

Я вспомнила, что случилось в Хэворте, когда я была маленькой девочкой.

– А как насчет обратного варианта?

Виктор бросил на меня острый взгляд:

– Что вы имеете в виду?

– Вы никогда не слышали о ком-нибудь, кто перескочил бы в противоположном направлении?

Виктор уперся глазами в пол и потер нос.

– Очень уж радикально, Четверг.

– Но вы считаете такое возможным?

– Держите идею при себе, Четверг, но – да, я начинаю думать, что это возможно. Барьер между реальностью и вымыслом куда тоньше, чем нам кажется. Это как замерзшее озеро. Сотни людей могут пройти по нему, но однажды вечером лед проломится и кто-то провалится, а наутро полынья уже замерзнет. Вы читали «Домби и сын» Диккенса?

– Да.

– Помните мистера Глабба?

– Рыбака из Брайтона?

– Верно. «Домби» завершен в тысяча восемьсот сорок восьмом году, а в пятьдесят первом был составлен список персонажей. Мистера Глабба там нет.

– Может, просто упустили?

– Возможно. В тысяча девятьсот двадцать шестом году коллекционер старинных книг по имени Рэймонд Балг исчез во время чтения «Домби и сына». Об этом инциденте широко сообщалось в прессе, в частности повторялось высказывание его помощника. Тот был убежден, что Балг «превратился в дымку и улетучился».

– А Балг подходит под описание Глабба?

– Почти точно. Балг коллекционировал романы о море, а Глабб как раз об этом и любит рассказывать. Даже если читать «Балг» задом наперед, то получим Глаб, почти Глабб. Так что напрашивается вывод, что это он сам и есть. – Виктор вздохнул. – Наверное, вы думаете, что это невероятно.

– Вовсе нет, – сказала я, думая о своей встрече с Рочестером. – Но вы абсолютно уверены, что он «провалился» в «Домби и сына»?

– Он мог прыгнуть туда по собственной воле. Просто там ему было лучше – и он остался.

Виктор смотрел на меня как-то странно. Он не осмеливался никому рассказывать о своих теориях, чтобы не подвергнуться остракизму, но перед ним стоял литтектив вдвое его моложе, который в своих предположениях зашел куда дальше. И тут его озарило.

– Вы тоже переходили эту грань, правда?

Я посмотрела ему прямо в глаза. За этот разговор нас обоих могли уволить.

– Один раз, – прошептала я. – Когда была маленькой девочкой. Не думаю, что у меня снова получится. Много лет я считала, что это была просто галлюцинация.

Я уж хотела продолжить и рассказать ему о том, как после перестрелки в квартире Стикса появился Рочестер, но в этот момент в коридор выглянул Безотказэн и попросил нас войти.

Мистер Туп-н-Филей закончил первичный осмотр.

– Один выстрел в сердце, очень точный, очень профессиональный. Во всем остальном тело нормальное, за исключением следов перенесенного в детстве рахита. Сейчас это редкость, так что опознание не составит труда, если только он не провел юность в другой стране. Очень плохие зубы, вши. Вероятно, не мылся по меньшей мере месяц. Мало что могу добавить к сказанному, кроме того, что в последний раз он ел баранину, тушенную с почками, и пил эль. Когда возьмем пробы тканей и отправим в лабораторию, можно будет сказать больше.

Мы с Виктором переглянулись. Все верно. Тело принадлежало мистеру Кэверли.

Больше здесь делать было нечего. По дороге я рассказала Безотказэну, кто такой Кэверли и откуда он взялся.

– Не понимаю, – пробормотал Безотказэн, когда мы шли к машине. – Как Аиду удалось устранить Кэверли из всех изданий и экземпляров «Чезлвита»?

– Потому что он начал с оригинала, – ответила я. – Для нанесения максимального вреда. Все издания этого романа на планете в любом виде происходят от первого акта творения. Когда изменяется оригинал, меняется и все остальное. Если бы кто-то мог вернуться в прошлое на сто миллионов лет назад и изменить генетический код первого млекопитающего, все мы стали бы совершенно другими. Аналогичный процесс.

– Хорошо, – медленно размышлял Безотказэн, – но зачем это Аиду? Если он хотел получить выкуп, зачем он убил Кэверли?

Я пожала плечами:

– Может, это предупреждение. Может, у него другие планы. В «Мартине Чезлвите» есть рыбка покрупнее мистера Кэверли.

– Тогда почему он до сих пор не вышел с нами на связь?

21. АИД И «ГОЛИАФ»

Всю свою жизнь я ощущала, как судьба дергает меня за рукав. Мало кто знает, зачем мы явились на свет и когда придет срок для каждого свершить свое предназначение. Любое, даже малое действие имеет значение и незримым образом влияет на всех вокруг нас. Мне повезло, что у меня была четкая цель.

Четверг Нонетот. Жизнь в ТИПА-Сети

Оказывается, уже вышел. Когда мы вернулись, в участке меня дожидалось письмо. Я надеялась, что оно от Лондэна, но – увы. На нем не было марок, и оно лежало на моем столе с утра. Никто не видел, как оно туда попало.

Я позвала Виктора сразу же по прочтении. Прикасаться к этой бумаге еще раз мне не хотелось. Виктор надел очки и прочел вслух:

«Дорогая Четверг,

Когда я узнал, что ты перешла в Суиндонское отделение литтективов, я почти поверил в Провидение Божье. Похоже, мы наконец сумеем уладить наши разногласия. Мистер Кэверли – это только начало. На очереди сам Мартин Чезлвит, и он пойдет под нож, если вы не удовлетворите следующие требования: 10 миллионов фунтов стерлингов в потрепанных банкнотах; картина Гейнсборо, лучше всего та, где изображен юноша в голубом; восьминедельный бенефис в «Олд Вик», конкретно: «Макбет», – для моего приятеля Томаса Гоббса; кроме того, я хочу, чтобы крупную станцию автосервиса переименовали в «Лею Деламар» в честь мамочки моего сотрудника. О своем согласии оповестите меня небольшим объявлением в «Суиндонском глобусе» в среду: «Продаются ангорские кролики», и я дам вам дальнейшие инструкции».

Виктор плюхнулся на стул.

– Подпись – Ахерон. Представьте себе «Мартина Чезлвита» без Мартина Чезлвита! – воскликнул он, прокрутив в голове все последствия. – Книга оборвется на первой главе. Представьте себе второстепенных персонажей, которые сидят и ждут главного героя, который так и не появляется… Все равно что ставить «Гамлета» без принца!

– И что мы будем делать? – спросил Безотказэн.

– Поскольку у нас нет Гейнсборо и десяти миллионов мелкими купюрами, придется идти к Брэкстону.

Войдя в кабинет Брэкстона Пшикса, первым делом мы увидели Джека Дэррмо. Он даже и не подумал выйти, когда мы сказали Пшиксу, что дело важное, да и Пшикс не предложил ему удалиться.

– Так что там у вас? – спросил Брэкстон, глядя на Дэррмо, который короткой клюшкой гонял по ковру мячик для гольфа.

– Аид жив, – сказала я ему, в упор глядя на Джека Дэррмо.

– Боже ты мой! – пробормотал Дэррмо. – Какой сюрприз!

Мы проигнорировали его реплику.

– Прочтите, – сказал Виктор, передав заместителю директора письмо Ахерона в целлофановой папке.

Прочитав, Брэкстон передал лист Дэррмо и надменно сказал:

– Поместите указанное объявление, офицер Нонетот. Похоже, вы произвели на Ахерона большое впечатление и он вам доверяет. Я передам начальству его требования. Дайте мне знать, когда он снова выйдет с вами на связь.

Он встал, давая нам понять, что прием окончен. Я осталась сидеть.

– Что происходит, сэр?

– Нонетот, это секретная информация. Мы не хотели бы использовать вас как живца, но это единственный вариант вашего сотрудничества в этом деле. У мистера Дэррмо есть хорошо обученная команда, которая сумеет взять Аида. Всего хорошего.

Я осталась сидеть.

– Вы расскажете мне больше, сэр. Дело касается моего дяди, и если вы хотите, чтобы я с вами сотрудничала, то я должна точно знать, что происходит.

Брэкстон Пшикс посмотрел на меня сузившимися глазами:

– Боюсь…

– Да какого черта! – перебил его Дэррмо. – Скажите им.

Брэкстон глянул на Дэррмо, который по-прежнему гонял мячик.

– Предоставляю эту честь вам, Дэррмо, – со злостью сказал Брэкстон. – В конце концов, это ваше шоу.

Дэррмо пожал плечами и ударил по мячу. Тот попал в цель, и Дэррмо усмехнулся.

– Последние сто лет существует необъяснимое взаимообогащение между мирами реальности и вымысла. Мы знаем, что мистер Аналогиа некоторое время изучал этот феномен, и нам известно также, что мистер Глабб и еще несколько человек переселились в книги. Никто из них не вернулся, так что мы считали подобный переход путешествием в один конец. Кристофер Слай изменил наше мнение.

– Он у вас? – спросил Виктор.

– Нет, он вернулся. По собственному желанию, хотя, к сожалению, из-за того, что был мертвецки пьян, он вернулся не в уилловское «Укрощение Строптивой», а в заурядное переиздание Первого полного собрания сочинений. Взял и испарился на глазах.

Он помолчал ради пущего эффекта, полируя клюшку большим и грязным красным носовым платком.

– Уже довольно долгое время отдел передового вооружения «Голиафа» работает над устройством, которое открыло бы нам дверь в мир вымысла. После тридцати лет исследований и невероятных расходов мы сумели вытащить довольно паршивый чеддер из книги «Мир сыра». Мы знали, что это заинтересовало Аида и что по Англии ходят слухи о тайных экспериментах. Когда мы узнали о похищении рукописи «Чезлвита» и причастности Аида, я понял, что мы взяли верный след. Похищение вашего дяди свидетельствовало о том, что он создал усовершенствованную машину. Уничтожение Кэверли подтвердило наше предположение. Мы накроем Аида, но на самом деле нам нужна машина.

– Вы забыли, – сказала я, раздельно выговаривая каждое слово, – что машина вам не принадлежит. Насколько я знаю своего дядю, он скорее уничтожит ее, чем отдаст военным.

– Мы все знаем о Майкрофте, мисс Нонетот. Он поймет, что такой рывок в науке не должен оставаться собственностью одного человека, который просто не способен оценить истинный потенциал своего открытия. Эта технология принадлежит нации.

– Вы ошибаетесь, – упрямо ответила я, поднимаясь, чтобы уйти. – Почти настолько, насколько вообще можно ошибаться. Майкрофт уничтожает все приборы, которые, как он считает, могут иметь военное применение. Если бы ученые перестали мечтать о возможном использовании своих изобретений, планета стала бы куда более безопасным местом для всех нас.

Дэррмо неторопливо поаплодировал.

– Отважные слова, только вот мораль мне читать не надо, Нонетот. Если вам нравятся холодильник, машина, хороший дом, асфальтовые дороги, медицинское обслуживание, благодарите военную промышленность. Благодарите военную экономику, которая дала нам все это, и «Голиаф». Крым – это благо, Четверг. Благо для Англии, и в особенности для экономики. Вы издеваетесь над военной промышленностью, но без нее мы были бы десятиразрядной страной, которая из сил выбивалась бы, чтобы поддерживать уровень жизни, как у наших европейских соседей. Вы этого хотите?

– По крайней мере, у нас была бы чистая совесть.

– Наивно, Нонетот, наивно.

Дэррмо снова стал катать мячик, и за объяснения принялся Брэкстон:

– Офицер Нонетот, мы в этом деле полагаемся на максимальную помощь со стороны «Голиафа». Мы хотим, чтобы вы помогли нам взять Аида. Вы знаете его с колледжа, и письмо он прислал вам. Мы согласимся на его условия и устроим встречу. Затем сядем ему на хвост и возьмем его. Все просто. «Голиаф» получит Прозопортал, мы – рукопись, ваши дядя и тетя – свободу, а ТИПА-5 – Аида. Каждый получит свое, и все будут довольны. А пока надо сидеть тихо и ждать новостей.

– Я знаю технологию выслеживания вымогателей не хуже вас, сэр. Аид не дурак, не рассчитывайте, что вам удастся его обдурить.

– До этого не дойдет, – ответил Пшикс. – Мы отдадим ему деньги и схватим прежде, чем он сумеет удрать. Я полностью доверяю оперативникам Дэррмо.

– И тем не менее, сэр, Ахерон куда умнее и жестче, чем вы можете себе представить. Мы должны провести операцию сами. Нам вовсе не нужно, чтобы дэррмовские наемники палили во все стороны.

– Предложение отклоняется, Нонетот. Вы будете делать то, что я скажу, или не будете делать ничего. Все.

Наверное, мне стоило бы разозлиться сильнее, но не получалось. Впрочем, не удивительно: «Голиаф» никогда не идет на компромисс. А где нечему удивляться, там и злиться особо не на что. Придется работать с тем, что есть.

Когда мы вернулись в кабинет, я снова позвонила Лондэну. На сей раз ответила женщина. Я попросила позвать его к телефону.

– Он спит, – последовал краткий ответ.

– Вы не можете его разбудить? – попросила я. – Это очень важно.

– Нет, не могу. Кто его спрашивает?

– Четверг Нонетот.

Женщина захихикала. Мне это сразу не понравилось.

– Он все мне о тебе рассказал, Четверг.

Она говорила с таким презрением, что во мне вспыхнула мгновенная неприязнь.

– А с кем я говорю?

– Это Маргариточка Муттинг [16], дорогуша, невеста Лондэна.

Я бессильно откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Нет, не может быть. Теперь понятно, почему Лондэн так настойчиво спрашивал, смогу ли я простить его хотя бы когда-нибудь.

– Что, задумалась, лапуля? – насмешливо спросила Маргариточка. – Лондэн – потрясный мужик. Он тебя почти десять лет ждал, но, подозреваю, теперь он мой с потрохами. Знаешь, если ты везучая, мы пошлем тебе чуток свадебного пирога. Захочешь сделать нам подарок – свадебный список в Кэмп-Хостоне.

Я проглотила комок в горле.

– И когда же радостный день?

– Твой или мой? – рассмеялась Маргариточка. – Твой – понятия не имею. А наш с моим милым Лондиком – через две недели в субботу.

– Позвольте мне с ним поговорить, – попросила я чуть громче.

– Ну, может, когда он проснется, я скажу ему, что ты звонила.

Я повысила голос:

– Хотите, чтобы я пришла и начала колотить в дверь?

Безотказэн привстал из-за стола и удивленно поднял брови.

– Слушай, ты, тупая сука, – тихо, чтобы Лондэн уж точно ничего не услышал, прошипела Маргариточка, – ты могла захомутать Лондэна, да профукала. Все кончено. Поди поищи себе какого-нибудь придурка-литтектива – там у вас идиотов до хрена.

– Послушайте…

– Нет, это ты слушай, – отрезала Маргариточка. – Если ты попытаешься влезть и разрушить мое счастье, я сверну твою дурацкую шею!

Связь прервалась. Я спокойно положила трубку и сняла со спинки кресла пиджак.

– Ты куда? – спросил Безотказэн.

– На стрельбище, – ответила я. – Должно быть, я там на какое-то время задержусь.

22. ИГРА В ВЫЖИДАНИЕ

Гибель каждого очередного Феликса вновь заставляла Аида скорбеть по Феликсу номер один. И то был страшный удар для него. Дело не столько в потере верного друга и коллеги по преступлениям, сколько в ужасающем осознании того, что чуждые ему чувства – которые он воспринимал как предательские по отношению к своему получеловеческому происхождению, – иногда могут быть невыносимы. Немудрено, что они с первым Феликсом так ладили. К великому сожалению для Феликса, он не был наделен демоническими способностями Аида и получил пулю в живот в тот самый день, когда Аид попытался ограбить банк «Голиафа» в Хартлпуле в 75 году. Феликс стоически принял смерть и, прежде чем Аид тихо избавил его от дальнейших мучений, завещал другу «продолжить дело». В память о друге Ахерон снял с Феликса лицо и унес с места преступления. Каждый следующий слуга, вырванный им из общества, получал сомнительную честь носить не только имя друга Ахерона, но и его лицо.

Мильон де Роз. Жизнь после смерти Феликса Чистлиста

Безотказэн разместил объявление в «Суиндонском глобусе». После этого мы все собрались в кабинете Виктора, чтобы сверить наработки.

– У нас семьдесят два обращения, – объявил Виктор. – Увы, все они – по поводу кроликов.

– Ты мало запросил, Безотказэн, – пошутила я.

– Я не слишком разбираюсь в кроликах, – высокомерно отозвался Безотказэн. – Мне показалось, что это хорошая цена.

Виктор положил на стол папку.

– Полиция наконец опознала парня, которого ты застрелила у Старми Арчера. Того, без отпечатков. Ты была права насчет лица: оно не его.

– Кто же он тогда?

Виктор открыл папку.

– Он был бухгалтером в Ньюбери, и звали его Адриан Умниг. Пропал пару лет назад. Ни в чем преступном не замешан, даже скорость не превышал. Хороший был человек. Семьянин, набожный, активно работал в благотворительных организациях.

– Аид украл его волю, – прошептала я. – Самые чистые души легче всего запятнать. В нем мало осталось от Умнига, когда мы застрелили его. А что с лицом?

– Все еще работают. Его идентифицировать труднее. Согласно судебным отчетам, это лицо носил не только Умниг.

Я насторожилась:

– Так он может оказаться и не последним!

Виктор понял, схватился за трубку и позвонил Пшиксу. Через двадцать минут взвод ТИПА-14 окружил ритуальный зал, предназначенный для передачи тела Умнига семье. Поздно. Лицо, которое Умниг носил последних два года, исчезло. Камеры слежения ничего не засекли, что и неудивительно.

Новость о предстоящей свадьбе Лондэна оказалась для меня сильным ударом. Позже я выяснила, что он познакомился с Маргариточкой Муттинг где-то с год назад на встрече с читателями, когда подписывал книги. Она была хорошенькой и обольстительной, хотя и чересчур полной, на мой вкус. Мозгов у нее тоже было не ахти – по крайней мере, я себя в этом убеждала. Лондэн говорил, что ему хочется иметь семью, и он заслуживал нормальной жизни. Смирившись, я даже начала поощрять жалкие попытки Безотказэна пригласить меня на ужин. У нас было мало общего, разве что интерес к личности того, кто на самом деле написал пьесы Шекспира. Я сидела за столом и смотрела, как Прост изучает клочок бумаги с сомнительным автографом. Бумага и чернила были подлинными. А вот подпись, к сожалению, нет.

– Продолжим, – сказала я, вспомнив наш разговор во время ланча. – Ты рассказывал мне об Эдуарде де Вире, графе Оксфордском.

Безотказэн несколько мгновений сидел в задумчивости.

– Граф Оксфорд был писателем. Это точно. Мерес, критик того времени, упомянул его в своей «Palladis Tamia» в тысяча пятьсот девяносто восьмом году.

– А он мог написать эти пьесы? – спросила я.

– Мог, – ответил Безотказэн. – Загвоздка в том, что Мерес перечисляет многие шекспировские пьесы и приписывает их именно Шекспиру. Прискорбно, но это подводит Оксфорда, как и Дерби с Бэконом, под теорию «прикрытия», согласно которой Уилл был лишь маской, скрывшей гения, ныне утраченного для истории.

– В это трудно поверить?

– Может, и нет. Черная Королева, как правило, успевала поверить до завтрака в четыре невозможные вещи, и ничего плохого с ней от этого не случалось. Теория «прикрытия» вполне разумна, но имеются и другие аргументы в пользу того, что Шекспир – Оксфорд.

Повисло молчание. Авторство пьес Шекспира многие воспринимали весьма серьезно, и не один незаурядный ум потратил на эту загадку целую жизнь.

– Есть теория, что граф Оксфорд и группа придворных были ангажированы двором Елизаветы для написания пьес в поддержку правительства. И в этом есть смысл.

Он открыл книгу и прочел вслух отчеркнутый абзац:

– «…Группа придворных, аристократов и дворян, умевших блестяще писать – мы наверняка доказали бы это, если бы смогли найти их работы и опубликовать, – и первым среди них был граф Оксфордский».

Он захлопнул книгу.

– Паттенхэм, тысяча пятьсот девяносто восьмой год. Оксфорду было назначено ежегодное пожалование в тысячу фунтов на некие цели, оставшиеся неизвестными. Было то написание пьес или что-то иное – сказать невозможно. Нет никаких положительных свидетельств, доказывающих, что именно он написал эти пьесы. Осталось несколько поэтических строк, подобных шекспировским, но это неубедительно. И на гербе Оксфорда также нет льва, потрясающего копьем.

– И он умер в тысяча шестьсот четвертом году [17], – сказала я.

– Да, так. Тут теория «прикрытия» пасует. Если считать, что Шекспир был аристократом, который пожелал остаться анонимным, мне придется о ней забыть. А если нет, придется поискать другого елизаветинского мещанина, человека с поразительным интеллектом, отвагой и Божьим даром.

– Кит Марло? – спросила я.

– Он самый.

В другом конце кабинета послышался шум. Виктор грохнул трубку на рычаг и подозвал нас обоих.

– Это Дэррмо. Аид вышел на связь. Мы должны быть в кабинете Пшикса через полчаса.

23. СБРОС ВЫКУПА

Передавать выкуп предстояло мне. Никогда еще мне не приходилось держать в руках кейс с 10 миллионами фунтов. Собственно, и в тот раз не пришлось. Самоуверенный Джек Дэррмо вообразил, что возьмет Аида задолго до того, как тот посмотрит на деньги. Ну и козел. Картина Гейнсборо едва высохла, Английское Шекспировское товарищество сотрудничать отказалось. Единственной частью требований Ахерона, которая была честно выполнена, стало изменение названия станции автосервиса. «Кингтон Сент-Майкл» превратился в «Лею Деламар».

Четверг Нонетот. Жизнь в ТИПА-Сети

Брэкстон Пшикc не замедлил ознакомить нас с разработанным планом – ровно за час до назначенной встречи. Таким способом Джек Дэррмо решил обезопасить себя от того, чтобы кто-нибудь из нас, не дай бог, не придумал собственный план действий. Это была, по сути дела, операция «Голиафа» – я, Безотказэн и Виктор потребовались только для достоверности, на случай слежки со стороны Аида. Встречу назначили на резервном железнодорожном мосту. Попасть туда можно было только по двум автодорогам и одной заброшенной железнодорожной ветке, по которой лучше всего было бы передвигаться без машины и на четвереньках. Сотрудники «Голиафа» перекрыли все три пути. Им было приказано пропустить преступника к месту встречи, а назад не выпускать. На бумаге все получилось прекрасно.

Путешествие по заброшенной ветке обошлось без происшествий, вот только поддельный Гейнсборо занял в «спидстере» куда больше места, чем я думала. Люди Дэррмо попрятались, мы с Безотказэном по дороге не заметили ни души.

Мост был все еще в хорошем состоянии, хотя уже давно не использовался. Я припарковала машину неподалеку от места встречи и пошла дальше одна. День был прекрасен, стояла полная тишина. Я посмотрела через парапет, но не увидела ничего подозрительного – только большую сборную кровать, которую выбросили много лет назад. Меж камней росли маленькие кустики, рядом с рельсами стоял пустой корпус светофора. Еще я заметила верхушку перископа – за мной вели наблюдение. Я решила, что это один из людей Дэррмо, и посмотрела на часы. Уже пора.

Мое внимание привлек приглушенный писк рации. Наклонив голову, я попыталась понять, откуда он идет.

– Слышу сигнал беспроводной рации, – сказала я в микрофон своего уоки-токи.

– Это не наша, – ответил Дэррмо из опорной пункта – заброшенного сельского дома в полутора милях отсюда. – Предлагаю найти источник.

Рация Аида, завернутая в пластик, была спрятана в ветвях дерева по другую сторону дороги. Связь была плохая – похоже, он ехал в машине.

– Четверг?

– Да.

– Ты одна?

– Да.

– Как здоровье? Жаль, что пришлось так поступить, но ты же сама знаешь, как порой заносит нас, психопатов.

– Мой дядя жив?

– Более чем, девочка. Я от него в восторге – такой интеллект, но так рассеян… Используя его мозг, я мог бы править миром, а не заниматься жалкими вымогательствами.

– Ну так и завязывайте с ними прямо сейчас, – предложила я.

Аид пропустил мои слова мимо ушей и продолжал:

– Не геройствуй, Четверг. Как ты, наверное, уже догадалась, рукопись «Чезлвита» у меня, и я легко ее уничтожу.

– Где вы?

– Ну-ну, Четверг, ты же понимаешь, с кем говоришь. Мы обсудим условия освобождения твоего дядюшки сразу же, как только я получу мои деньги. Найдешь на парапете карабин на проводе. Положишь Гейнсборо и деньги на парапет, прищелкнешь их карабином. Как только ты это сделаешь, я приду и все заберу. До встречи, мисс Нонетот!

Я повторила его слова для начальства. Мне велели делать, как сказано.

Так я и поступила. Защелкнув карабин, я отошла назад к машине и присела на капот, не спуская глаз с будущего трофея Аида. Прошло десять минут, полчаса. Попросила совета у Виктора, но он просто предложил мне оставаться на месте.

Стало припекать солнце, в кустах весело зажужжали мушки. Обоняние дразнил запах свежесрезанной травы. С автотрассы доносился далекий шум машин. Похоже, Аид испытывал нас – это нередко бывает в таком тонком деле, как передача выкупа. Когда пять лет назад был похищен Поэт и Великий Писатель, выкуп удалось передать только с девятой попытки. ПВП вернулся целым и невредимым. Оказалось, он сам устроил похищение, чтобы подстегнуть вялую продажу своей, мягко говоря, заурядной биографии.

Я устала и снова подошла к парапету, плюнув на распоряжение Дэррмо держаться подальше. Повертела в руках карабин, подумала и рассеянно побрела вдоль тонкого провода, который был упрятан в щели кирпичной кладки. Проследила, как он идет – до самой земли у основания парапета, оттуда провод тянулся дальше, прочь от моста. Я осторожно потянула его и увидела, что он прикреплен к свернувшемуся, как змея в сухой траве, тросику. Заинтригованная, я пошла по тросику и обнаружила еще один прикрепленный к нему провод. Он был аккуратно переброшен через перемычку телеграфного столба и тянулся к другому столбу на дальнем конце моста, образуя большую двойную петлю в десяти футах над головой. Я нахмурилась, и тут послышалось низкое рычание мотора, которое заставило меня обернуться. Я ничего не увидела, но машина явно приближалась, причем очень быстро. Я посмотрела на засыпанные гравием шпалы старой железной дороги, ожидая увидеть что-нибудь четырехколесное, но там ничего не было. Рычание мотора стало угрожающим, и тут над ограждением появился небольшой самолет. Он летел очень низко очевидно, чтобы не засекли.

– Самолет! – крикнула я по уоки-токи. – У них самолет!

И сразу началась стрельба. Кто выстрелил первым – не знаю, но в одно мгновение спокойную тишину сельского пейзажа разорвал резкий треск. Несколько пуль ударили в парапет, выбив красную кирпичную пыль, я инстинктивно пригнулась, выхватила пистолет и сняла с предохранителя. Самолет шел точно на меня. Я узнала наблюдательный высокоплан – такие использовались в Крыму для корректировки артиллерийского огня. Боковая дверь отсутствовала; Ахерон, опираясь ногой о крыло, радостно расстреливал из пулемета все, что видел. Обстрелял и полуразрушенную будку – голиафовцы так же радостно открыли ответный огонь. Я заметила в корпусе самолета несколько дырок. За ним во взвихренном винтом воздушном потоке болталась «кошка». Когда он прошел надо мной, крюк подцепил провод, протянувшийся между телеграфными столбами, и саквояж с картиной взвились в воздух. Я вскочила и принялась палить вслед удаляющемуся самолету, но он нырнул под мост, волоча добычу на проволоке. Сообразив, что с ним улетает последняя надежда поймать Аида, я прыгнула в машину и развернула ее на месте, взметнув тучу пыли и гравия. Безотказэн мрачно потянулся к ремню безопасности.

Но аэроплан еще не закончил свое выступление. Самолет вошел в крутое пике, набрал скорость и почти вертикально вышел с левой стороны моста. Пилот повернулся в нашу сторону, зацепив кончиком крыла верхушку березы. «Студебеккер», набитый голиафовцами, рванулся было за самолетом, но резко затормозил, когда самолет скользнул навстречу. Пилот накренил самолет влево, чтобы Ахерон лучше видел цель. Вскоре черная машина превратилась в решето и ухнула в кювет. Я резко нажала тормоз – передо мной вынырнул еще один «студебеккер». Ахерон расстрелял и его, этот врезался в низкую стену у моста. Самолет еще раз прошел точно надо мной. Гейнсборо болтался так низко, что ударился о капот машины. Люди Дэррмо вяло отстреливались.

Я вдавила газ и рванула в преследование, мимо расстрелянных машин, через мост. Перед нами была прямая дорога, а самолет Аида летел против слабого ветра; если повезет, мы его перехватим. В конце дороги была развилка и ворота. Самолет летел к ним. Безотказэн нервно покосился на меня.

– Как мы проедем?

Вместо ответа я выхватила пистолет и прицелилась в ворота. Два выстрела прошли мимо, три попали в цель. Петли рассыпались, ворота упали. Я направила машину в поле. Гулявшие там коровы просто обалдели. Самолет по-прежнему летел впереди, и хотя мы и не догоняли его, но и не отставали.

– Преследуем самолет преступника, направляющегося, уй, кажется, на восток, – проорал по рации Безотказэн.

Мы сейчас могли думать только о самолете. Хотя неподалеку наверняка находился полицейский вертолет, он был слишком медленным для перехвата.

После слалома между коров по пологому склону мы добрались до другого края поля, где к воротам как раз подъезжал в своем «лендровере» фермер. Когда он узрел, что прямо на него несется заляпанная грязью спортивная машина, он изрядно перетрусил, но ворота все же открыл. Я резко повернула руль вправо, вырвалась на дорогу, некоторое время тащилась одним колесом в кювете, наконец выровняла машину и прибавила газу. Теперь мы мчались под прямым углом к нужному направлению. Следующий поворот налево вел к ферме; туда мы и свернули, распугав по дороге кур. Нужно было найти выезд в поля.

– Ферма Холликрофта! – заорал в рацию Безотказэн, чтобы те, кто интересовался нашей погоней, не чувствовали себя брошенными.

Я нашла выезд через сад, огороженный колючей проволокой, – черт, на машине осталось пять глубоких царапин. По траве мы поехали быстрее, подпрыгивая на прошлогодних закаменевших рытвинах. Дважды машина цепляла брюхом за землю, но, по крайней мере, мы продолжали двигаться. И даже догнали самолет, но тот вдруг резко свернул влево. Я тоже. Мы въехали в лес по подвернувшейся просеке. Сквозь ветви я видела самолет над нашими головами.

– Четверг! – проорал Безотказэн, перекрывая рев мотора.

– Что?

– Дорога!

– Дорога?

– Дорога!!!

Мы выскочили на дорогу на полной скорости и аж взмыли в воздух. Машина приземлилась косо и врезалась боком в заросли ежевики. Мотор заглох, но я снова завела его и, разгоняясь, помчалась вдогонку за самолетом. Лес кончился. Самолет опережал нас всего на сотню ярдов. Я еще прибавила газу. Мы вломились на следующее поле, прорвались сквозь траву и почти поравнялись с самолетом, который по-прежнему летел против ветра.

– Четверг!

– Что еще?

– Мы несемся прямо в реку!

Чистая правда. Справа и слева до горизонта и не более чем в полумиле перед носом нам преграждал путь широкий Северн. Ахерон летел в Уэльс, за границу, и тут мы были бессильны.

– Держи руль! – взвыла я.

Безотказэн нервно поглядывал на приближающийся берег. Мы летели по ровной местности со скоростью около семидесяти миль, вскоре затормозить будет уже невозможно. Держа пистолет обеими руками, я хорошенько прицелилась и выстрелила по самолету. Он бешено задергался, накренился… Какую-то долю секунды я надеялась, что зацепила пилота, но самолет просто резко сменил курс, чтобы набрать скорость.

Я ругнулась, вдавила тормоз и круто повернула руль. Машина заскользила по траве, зацепила боком очередные заросли и остановилась на самом краю реки, въехав передними колесами в воду. Я выскочила и в полной безнадеге стреляла по уходящему самолету, пока обойма не опустела. Наверное, я ожидала, что Ахерон развернется и пройдет над нами на бреющем, но не дождалась. Аид, самолет, поддельный Гейнсборо и десять миллионов фунтов в липовых банкнотах исчезли вдали.

Мы выбрались из кресел и посмотрели на искалеченную машину.

– Каюк, – пробормотал Безотказэн, в последний раз доложившись по рации. – Аид скоро поймет, что мы передали ему деньги не самого высокого качества.

Я пялилась на самолет, превратившийся в точку над горизонтом.

– В Республику? – предположил Безотказэн.

– Скорее всего, – ответила я, размышляя, как же мы его достанем, если он укрылся в Уэльсе.

Соглашение об экстрадиции между Англией и Уэльсом, конечно, существовало, но отношения были далеки от идиллических, и Политбюро было склонно видеть друга в любом враге Англии.

– И что теперь? – спросил Безотказэн.

– Не уверена, – медленно проговорила я, – но если вы не читали «Мартина Чезлвита», сделайте это поскорее. У меня сложилось паршивое ощущение: едва Ахерон поймет, что ему натянули нос, Мартин первым пойдет под нож.

Самолет Аида растаял вдали. Кругом было тихо, если не считать мягкого плеска реки. Я легла на траву и закрыла глаза. Вскоре мы снова попадем в водоворот «Голиафа», Аида, «Чезлвита» и всего прочего, а пока выпал шанс насладиться покоем. Своего рода око тайфуна. Но я не думала об этом. Я думала о Маргариточке Муттинг. Новость о ее свадьбе с Лондэном была и неожиданной, и предсказуемой в одно и то же время. Он мог бы и рассказать мне о ней, но после десятилетней разлуки вовсе не был обязан. Я поймала себя на странной мысли: каково это – иметь детей? Потом подумала: каково это – никогда не узнать материнства?

Безотказэн прилег рядом со мной. Снял ботинок, вытряхнул камешек.

– Помните, я говорил о вакансии в Огайо?

– Ну?

– Сегодня утром получил подтверждение.

– Блестяще! Когда приступаете?

Безотказэн опустил взгляд:

– Я еще не дал согласия.

– Почему?

– Вы никогда… м-м-м… не бывали в Огайо? – невинным голосом спросил он.

– Нет. В Нью-Йорке несколько раз была.

– Мне говорили, там очень красиво.

– В Америке много где красиво.

– Мне предложили оклад вдвое больше, чем у Виктора.

– Неплохо.

– Мне сказали, что я могу взять с собой кого-нибудь.

– И кого вы имеете в виду?

– Тебя.

Его напряженное, полное надежды лицо сказало мне все. Я не думала о нем как о постоянном начальнике или партнере. Я думала, что буду работать с ним, как с Босуэллом – трудоголиком, который ждет от подчиненных такого же отношения к работе.

– Очень великодушное предложение, Безотказэн.

– Так ты подумаешь?

Я пожала плечами:

– Не могу сейчас думать ни о чем, кроме Аида. Я думала о нем весь день, надеялась, что хоть ночью передохну, но он и в сны мои пробрался.

У Безотказэна не было таких снов, но он и не знал Аида так, как знала я. Мы оба замолчали и молча сидели в течение часа, глядя, как река лениво катит свои воды. Потом приехал эвакуатор.

Я вытянулась в полный рост в чугунной ванне материнского дома и хлебнула добрый глоток джин-тоника из высокого бокала, который тайком прихватила с собой. В гараже мне сказали, что машину дешевле сдать в лом, но я велела поставить ее на колеса любой ценой, поскольку у меня еще много важной работы. Когда я почти уже уснула в теплой, пахнущей хвоей пене, в дверь постучали. Это оказался Лондэн.

– Святые какашки! Лондэн! Можно девушке хотя б выкупаться спокойно?

– Прости, Чет.

– Как ты вошел?

– Твоя мать впустила.

– Впустила, значит. И чего ты хочешь?

– Можно войти?

– Нет.

– Ты говорила с Маргариточкой.

– Да. Ты и правда хочешь жениться на этой корове?

– Я понимаю, что ты злишься, Четверг. Я не хотел, чтобы ты узнала об этом вот так. Я сам хотел рассказать, но во время нашей последней встречи ты была малость не в себе.

Повисло неловкое молчание.

– Я устал, – сказал наконец Лондэн. – Мне в следующем июле сорок один стукнет. И я хочу семью.

– И Маргариточка тебе ее даст?

– Естественно. Она отличная девушка, Четверг. Она не похожа на тебя, конечно, но чудесная, очень…

– Надежная?

– Скорее, солидная. Не восторг, конечно, но положительная.

– Ты ее любишь?

– А как же!

– Тогда вроде и говорить не о чем. От меня-то ты чего хочешь?

Лондэн помялся.

– Я просто хотел увериться, что принимаю правильное решение.

– Ты сказал, что любишь ее.

– Люблю.

– И она родит тебе детей.

– И это тоже.

– Тогда, думаю, тебе надо на ней жениться.

Лондэн снова замялся.

– Значит, с тобой все в порядке?

– Тебе незачем спрашивать моего разрешения.

– Я не об этом. Я просто хотел спросить, вдруг есть какой-то другой выход?

Я закрыла лицо салфеткой и молча застонала. Сейчас мне только этого и не хватало.

– Нет. Лондэн, ты обязан на ней жениться. Ты обещал ей, и, к тому же… – я быстро прокрутила в голове возможные варианты, – меня ждет работа в Огайо.

– Огайо?

– Литтективом. Один из моих коллег по работе предложил мне должность.

– Кто?

– Парень по фамилии Прост. Отличный парень.

Лондэн сдался, вздохнул, поблагодарил меня и пообещал прислать приглашение. Он ушел тихо, а когда через десять минут я спустилась вниз, у моей матери все еще был жалкий вид, так и скуливший: «Ах, если бы он был моим зятем!»

24. ОТСРОЧКА ДЛЯ МАРТИНА ЧЕЗЛВИТА

Основным моим интересом в последние сорок или около того лет была эластичность тел. Из примеров на ум приходит только нечто вроде резины. Почти все в мире можно согнуть и выпрямить – конечно, включая время, пространство и реальность…

Профессор Майкрофт Нонетот

– Крофти!

– Полли!

Они встретились на берегу озера среди нарциссов, тихонько покачивавшихся н