/ Language: Русский / Genre:sf_heroic, / Series: Конан

Храм Ночи

Донован Фрост


Донован Фрост

Храм ночи

(Конан —)

Глава первая

Если бы вдруг Немедийская армия ни с того, ни с сего перешла границу на этом Митрой забытом участке или на заставу обрушилась стая науськанных стигийскими чародеями драконов, то шуму было бы все равно меньше. Лагерь аквилонских пограничников напоминал горящий муравейник. Повсюду слышались истошные крики бестолковых команд, визг сигнальных рожков, лай собак и ржание коней. Меж палатками метались ратники, на ходу стараясь вникнуть в происходящее и вооружиться.

Перед своей палаткой навытяжку стоял командир заставы, толстые щеки его побелели. Сонная одурь, в которой нежился лагерь в течение всей бестревожной службы офицера, вдруг сменилась ледяным вихрем тревоги. И причиной тому был маленький отряд всадников, несколькими мгновениями раньше ворвавшийся в расположение заставы.

Глава прибывших, только что отошел от ошеломленного офицера, высказав ему нечто такое, что заставило служивого трястись, словно пораженного внезапным приступом жестокой лихорадки.

… Несущийся по узкой горной дороге отряд миновал пяток солдат, расположившихся в уютном теньке и азартно стучавших игральными костями по порожнему пивному бочонку. Старший дозора поначалу безразлично помахал всадникам рукой и вдруг разинул рот, разглядев золоченых львов на запыленных попонах.

Миновав столь же беспрепятственно и остальные посты на дороге, кавалькада ворвалась в сонный лагерь через распахнутые деревянные ворота. Раздавая удары плетьми направо и налево, всадники достигли командирской палатки, а мчавшийся впереди всех на могучем черном жеребце рыцарь в латах безо всяких украшений и гербов резко осадил коня, спрыгнул на землю и шагнул внутрь. Он был так высок, что плюмаж его шлема колыхнул шелковый полог.

Сбежавшиеся ратники разглядывали статных лошадей, богатую сбрую и роскошное оружие сопровождающих знатного тарантийского вельможи, прибывшего с таким шумом, пока один из них не разглядел герба на роскошном кафтане молодого пажа, который соскочил с седла мгновением позже вельможи и взял под уздцы его боевого коня.

— Король… — сперва неуверенно проговорил ратник, растерянно шлепая себя по бедру, где должен был висеть клинок, затем, нахлобучивая на голову шлем, закричал увереннее:

— Король Аквилонии!

Вокруг него латники начали падать на колени, и лишь совсем немногие, оказавшиеся при оружии, замерли, отдавая воинский салют то ли юному пажу, то ли угрюмым запыленным королевским телохранителям, то ли колышущимся стенам палатки. Тревожный гул голосов смолк, слышны были лишь звон уздечек и фырканье разгоряченных долгой скачкой коней.

Полог откинулся, и командир заставы вылетел из палатки с такой скоростью, будто ему дали пинка. Следом, сдерживая рыдания, выбежала красная как рак девица в простом деревенском платье, и прошмыгнула меж замершими, словно истуканы, мужчинами. Потом вышел король. Шлем свой, как и плащ, он оставил в шатре, и теперь длинные, со многими седыми прядями черные волосы спутанной гривой падали на могучие плечи.

Владыка Аквилонии сейчас так напоминал разъяренного льва, что окружающие невольно попятились. И королевский рык его оказался поистине звериным

— Убирайся из лагеря, пока я тебя не пристукнул! — С этими словами Конан обвел горящими глазами строй недвижных фигур, плюнул в пыль и исчез в палатке.

Телохранители спешились, стали неторопливо прохаживаться, разминая затекшие в бешеной скачке ноги, а из-под полога долетел еще один свирепый рык:

— Отправляйся на дорогу и лично выдери плетью старших в дозорах. Всему отряду — построение! Десятника ко мне.

Командир заставы, бледный и растерянный, все стоял, пялясь на свой шатер, а вокруг уже забегали, засуетились, раздались слова отрывистых команд.

Король меж тем недобрым взглядом обшаривал палатку, и ноздри на его грубом, властном лице раздувались от гнева. Центральный столб палатки был изукрашен какими-то кусками ткани, на вбитом бронзовом крюке, в виде уставленного вверх птичьего когтя, висел длинный кавалерийский меч. Конан шагнул к столбу и, протянув руку, сорвал с крюка перевязь. Тонкий, в потускневших медных бляшках ремешок лопнул, вычурные ножны король презрительно отшвырнул на утоптанный пол. Киммериец, привычно держа в могучих руках меч, разглядывал клинок, когда в помещение неслышно прошмыгнул паж, поднял с пола брошенные королевские плащ и шлем и, отряхнув, стал прилаживать их на крюк.

— Что скажешь, мальчик? — спросил король, протягивая меч, держа его двумя пальцами за острие.

Кто-нибудь другой вряд бы удержал так запросто грозное оружие прославленных аквилонских рыцарей, но в лапе Конана он казался детской игрушкой, и уж совсем был не похож на тот чудовищный клинок, что висел на бедре киммерийца в потертых ножнах.

— Когда-то это было хорошим оружием, мой король, — сказал паж, взяв меч двумя руками и поднеся к глазам. — Я вижу: он был в жарком деле, и, выправляя зазубрины, его сточили едва ли не на палец в ширину. А потом…

Юноша полой кафтана попытался стереть подозрительный рыжий налет:

— А потом — он немало провисел вот на том когте, и правильный камень касался его очень и очень давно.

— Да, уж, — пробурчал король, разом потеряв всякий интерес к словам пажа и обращаясь только к себе. — И весь этот сброд когда-то был неплохим отрядом, но всякий клинок без дела ржавеет, а если меч забывает точило, он становится дрянной железкой…

Киммериец тяжело вздохнул и сел на грубый деревянный стул, подперев голову кулаком. Те, кто знал этого необузданного вояку и искателя приключений в пору его молодости, были бы потрясены, услышав этот вздох: равно как и всю длинную тираду.

Дикий варвар, наемник, разбойник, пират и победоносный король — все эти роли остались в прошлом, наполнив рокотом славы весь хайборийский мир. Теперь это был не тот Конан, одно упоминание имени которого заставляло бледнеть и трепетать всех, некогда многочисленных врагов киммерийца. Время взяло свое — на жалобно скрипнувший стул уселся человек, чья жизнь шла к закату. Лицо его, задубелое, иссеченное шрамами, обветренное и загорелое под солнцем всех морей и гор мира покрывала сеть морщин. В глазах временами исчезал столь знакомый окружающим ледяной блеск, уступая место сонной поволоке, а левая щека иногда слегка дергалась. С некоторых пор Конан завел привычку носить на левой руке плотную кожаную перчатку вроде тех, что прикрывали руки королевских сокольничих. Поначалу придворные недоумевали — ведь варвар так и не пристрастился ко многим цивилизованным развлечениям, в частности к соколиной охоте, отдавая предпочтение дедовской рогатине или доброму луку, но со временем привыкли и перестали обращать внимание на причуды киммерийца.

И только самые близкие к Конану люди — оруженосцы, два-три пажа и немногие оставшиеся в живых друзья и соратники знали, что от усталости или волнения пальцы на левой руке короля начинают мелко дрожать. Даже в старости Конан остался верен себе — он не потерпел бы, чтобы кто-то заметил в нем признаки слабости или телесной немощи. Старые раны, на которые в пору безумной молодости варвар не обращал внимания, теперь начинали тяготить стареющего гиганта. Но слабело лишь тело, неистовый дух киммерийца оставался прежним, и даже не боящийся ничего на свете, сын его — Конн не смел двинуть мускулом на лице, глядя, как отец прячет искалеченную ванирской палицей руку под плащом — без сомнения Конан пристукнул бы любого, рискнувшего открыто ухмыльнуться при виде его наивных уловок.

А с того времени, как ушла на Серые Равнины королева Аквилонии — Зенобия, некогда признанная первой красавицей хайборийского мира, все чаще долгие тягостные размышления киммерийца стали прелюдией для внезапных вспышек ярости или, напротив, — длинных периодов черной хандры, со временем становившихся все продолжительнее и беспросветнее. В Тарантии знали, что могут значить подобные вздохи, и страшились их, словно предгрозовых молний. Вот и теперь паж поспешил выскочить из палатки, провожаемый новым вздохом, вырвавшимся из все еще могучей груди великана.

Перед входом переминался с ноги на ногу десятник. Пожалуй, если бы этому молодому вояке предстояло войти в логово жуткого тролля-людоеда из местных горских легенд, он шагнул бы смелее, чем сейчас.

Лев Аквилонии одряхлел, но все еще оставался самым грозным владыкой на просторах Хайбории. Легенды о его подвигах слышали в детстве даже те, кто теперь стал седым ветераном, и те, кто только сменил деревянный меч на первый боевой, — и это заставляло трепетать сердца служивых в маленьком пограничном гарнизоне на окраине его огромной империи.

Десятник с немой мольбой посмотрел на нагло ухмыляющегося пажа, перевел взгляд на неподвижных телохранителей государя, еще раз оглядел замершие шеренги выстроенных по тревоге латников и сделал шаг. Потом шагнул еще и еще. Очутившись внутри палатки, офицер с ужасом почувствовал, что грудь его распирает, словно кожу на пиктском барабане, внутри что-то глухо и чересчур громко бухает, а горло вот-вот разорвет.

Громадная темная фигура на стуле вздрогнула и слегка шевельнулась, раздался оглушительный храп, и тогда до перепуганного десятника дошло, что от волнения он так стиснул зубы, что просто не может дышать, и с облегчением выдохнул воздух.

Спящий король глухо заворчал, словно и впрямь был троллем-людоедом, умявшим целую деревню и прикорнувшим над грудой дымящихся костей. Офицер замер, не зная, что делать. Сзади неслышно появился паж, осторожными шагами направился к королю и накрыл плащом. Тут офицер стал свидетелем жутковатой сцены — не успел плащ, мягко шурша, опуститься на согбенные плечи дремлющего старика, как рука Конана стремительно рванулась, оплела запястье пажа и с хрустом вывернула его. С еле слышным стоном юноша упал на одно колено, даже не помышляя о том, чтобы вырваться, — киммерийская лапа держала его, словно капкан. А король, видимо, еще не проснулся окончательно. Но вот глаз его из-под опущенного века резанул по комнате, остановился на бледном от боли лице пажа и потух — капкан разжался. Раздалось еле различимое бурчание:

— А, это ты… пшел вон, щенок, не то велю в масле сварить…

Юноша поднялся, разминая пострадавшую руку, аккуратно поправил на плечах господина плащ и направился к выходу. Для него, видимо, все происшедшее было делом привычным. По дороге слуга короля поманил офицера пальцем, указал рукой на валяющийся на полу ржавый меч, глазами — на вновь начавшего храпеть Конана и вывел офицера из палатки. Ткнув пальцем в сторону строя ратников, меланхолично промолвил:

— Еще у кого такое увидит… — и, безнадежно махнув рукой, направился расседлывать черного скакуна грозного аквилонского владыки.

Десятник сдавленно прохрипел команду, и строй рассыпался. Удалившись от командирской палатки на безопасное расстояние, воины судорожно драили клинки, потуже натягивали луки, лихорадочно носились в поисках нового древка для копья, взамен треснувшего, ладили разболтавшиеся кольца кольчуг. Несчастный десятник, благодаря, едва ли не во весь голос, Митру, пославшего ему отсрочку, лично выпроводил из лагеря всех маркитанток и девиц известной профессии. Затем отправил команду в ближайший лес за хворостом, ибо запас для сигнальных костров, понятное дело, давно растащили для обогрева нерадивые часовые. Под конец, едва не сбившись с ног, он, удостоверившись, что коронованная особа все еще изволит почивать, помчался проверять все посты и дозоры вблизи лагеря. Наорав на дозорных, поотбирал у них кости и баклаги.

В секрете, притаившемся в укромной каменной норе, прямо над еле заметной тропинкой, что вела в немедийские земли, он застал командира заставы. Тучный капитан был занят тем, что частил почем зря двух помрачневших арбалетчиков, привычно делающих вид, что несут они службу, не жалея живота своего, и с сожалением разглядывал измочаленный кнутик с витой серебряной рукояткой (состояние кнутика говорило о том, что распоряжение Конана насчет старших в дозорах капитан выполнил старательно, может даже с излишним рвением). Толстяк при этом, не переставая, потирал поясницу, равно как и место пониже ее.

— Как вы, мой господин? — спросил десятник, дыша, словно загнанный олень.

— Тебя когда-нибудь пинал в задницу горный тролль? — зло спросил капитан.

— Понятно, — сказал офицер. — Вы не появляйтесь пока, если что — я пришлю оруженосца.

— А как он?

— Спит.

— Как так спит? — ошарашено спросил капитан и попытался сесть на камень. Но тут же вскочил, а небеса получили еще одну порцию богохульных солдатских слов, и — Митра свидетель — не последних в этот суетный день.

— А так: объявил построение и — в лежку. Хвала светлым богам — я успел все подготовить к смотру. Все, бегу, бегу.

И устремился назад. На обратном пути десятник все пытался уяснить: зачем это главе сильнейшей из хайборийских держав сломя голову мчаться в Митрой забытый гарнизон? Тут и наместника-то провинции видали лишь разок, пару десятилетий назад, во время большого конфликта с Немедией, да и то — мельком.

«Неужели из-за паршивых разбойников с Совиной Горы?» — с ужасом промелькнуло в его голове. Вот и дождались. А я говорил капитану: еще по весне надо было всех их выкурить из каменных нор, и шкуры — на барабан. Дождались! Сам король пожаловал».

Год назад, когда мор взял в округе едва ли не всю скотину у здешних крестьян, наместник решил вдруг повысить налог на соль. Выбрал он для этого совершенно неподходящее время. Поселяне развесили его посланцев на знаменитых местных дубах, взялись за косы и вилы… и это им весьма понравилось. Нашелся толковый вожак — некто Хват, по слухам — бывший наемник, немало повидавший на своем веку. Он быстро объяснил повстанцам, что со своих соседей многого не возьмешь, замок наместника штурмовать — руки коротки, монастыри Митры обирать — значит, гореть после смерти живыми факелами до конца времен, а с аквилонской армией задираться совсем уж неумно. И тогда повадились разбойные люди совершать набеги на немедийскую территорию — благо в двух переходах средь диких скал петлял тракт, по которому так и сновали богатые караваны. Нанеся удар, Хват уводил свою шайку на самый край аквилонской земли, к глухому урочищу у Совиной Горы.

Пытались его оттуда выкурить — так разбойники, благо были все местные, рассыпались по горам и переждали недолгую активность армии, после чего отрыли запрятанное золото, серебро и оружие и вернулись к прерванным занятиям. Наместник был рад, что удалое воинство не чинило разорений в его землях, и относился к присутствию на какой-то Совиной Горе какого-то Хвата со спокойствием, присущим ревностному почитателю благих богов. Немедийцы как-то сунулись вослед за разбойниками через перевалы, однако были перехвачены тогда еще не очень толстым капитаном и после короткой рукопашной и долгой арбалетной перестрелки ушли назад. Командира немедийской пограничной заставы не больше аквилонцев волновал хитрый и неуловимый разбойный атаман.

«Пусть себе иноземные купцы на охрану раскошеливаются. Или нам платят за сопровождение до ближайшего города», — дружно решили служивые по ту и по эту сторону границы.

Все эти перипетии пограничной жизни мелькали в голове загнанного и взмыленного десятника, когда он вернулся к командирскому шатру. Следившие за суетой королевские телохранители, не таясь, веселились, рассевшись поудобнее на небрежно брошенных на землю роскошных седлах и попивали вино из услужливо поднесенного бочонка. Попивали, веселились и ругали местную кислятину, вспоминая сказочные виноградники Пуантена.

На беглый взгляд — гарнизон был готов к смотру. А молодой офицер, наконец-то присев, все придумывал доводы, что могут оправдать нерадивость пограничного воинства, один убедительнее другого. В конце концов, десятник и сам себя убедил в том, что он и его капитан, не имея реальной помощи от наместника, с пятью десятками латников никак не смогли бы выбить из непроходимого урочища и диких скал полторы сотни отпетых разбойников, которые к тому же все были из здешних диких мест, в отличие от основной части аквилонцев — уроженцев центральных провинций.

«Мы их атакуем, а они отступают на немедийскую территорию», — несколько раз повторил офицер.

Успокоившись, на сей счет, он придирчиво оглядел свой меч, а найдя его состояние пристойным, принялся сосредоточенно вытирать запыленные сапоги пучком травы. На самом деле появление короля Аквилонии было и связано, и не связано с разбойным логовом на Совиной Горе.

Конана гнала из дворцовых стен хандра, черная меланхолия, охватившая душу владыки сильнейшей хайборийской державы едва ли не на следующий день после смерти Зенобии.

Конан плакать не умел. Он сидел на краю холодной ступени, ведущей в роскошный мавзолей, места последнего успокоения королевы, единственной женщины, которую он по-настоящему любил, и молчал. Горе его было настолько полно, настолько пронзительно и безнадежно, что его оставили в покое. Вначале удалились придворные, у которых гудели ноги от нескончаемых бдений у гробницы. Затем ушел, испугавшись звенящей тишины, Конн, который в тот день стал старше едва ли не на десяток лун. Наступило утро, и, глухо стуча сапогами по узорным мраморным плитам, удалилась стража, унося бесполезные факелы. Лишь молчаливые телохранители-северяне, словно тени суровых северных богов, продолжали нести бессменную стражу, завернувшись в плащи и склонив головы в рогатых нордхеймских шлемах. Да у ног Конана затих любимиц Зенобии — громадный большеухий волкодав, лая которого никто никогда не слышал, но взгляд желтых глаз этого пса мог остановить самого киммерийца на пороге дверей в покои королевы. И еще у отдаленной витой колонны сидел на свернутом плаще верный Троцеро.

Прошел день, и из груди неподвижно застывшего короля вырвался тяжкий вздох. Волкодав едва различимо вильнул хвостом, качнулись силуэты телохранителей, да встрепенулся Троцеро. После невнятного ворчания Конан вздохнул вновь и стукнул кулаком по каменной ступени. Пес больше не шелохнулся. Он не покинул хозяйку и на Серых Равнинах.

Тогда Троцеро, тяжело переставляя старческие, скрюченные подагрой ноги, подошел к Конану и положил руку на его плечо.

— Когда-нибудь это должно было произойти, мой король, — сказал великий полководец скрипучим, слабым голосом, в котором трудно было уловить трубные раскаты повелительного баса, что ревел в самой гуще десятков сражений, через которые под его началом шла от победы к победе аквилонская армия.

Конан ничего не ответил, лишь поднял глаза и не видящим взором обвел все вокруг. А Троцеро неожиданно мягким движением отпрыгнул назад и выхватил шпагу. Телохранители двинулись, было, но Конан вяло махнул рукой, и они замерли, словно живые куклы в лаборатории чернокнижника-некроманта. Троцеро отдал в сторону зияющего проема мавзолея салют, затем переломил шпагу о колено и повернулся к своему королю спиной. Конан безразлично следил, как он уходит, — плечи графа ссутулились, пустые ножны волочились сзади, гремя медным оголовьем о камни.

Когда Троцеро с помощью королевских оруженосцев садился на нынешнего своего скакуна — смирную лошадку невзрачной, но послушной и понятливой аргосской породы, к нему подошел Конн.

— И величайший полководец вот так покинет свою армию, своего короля и свою страну? — спросил он мягко, но челюсти, судорожно сжатые после сказанной фразы, придали чертам юноши поразительное сходство с отцом, когда на Конана накатывала его пресловутая «киммерийская твердолобость», как называла это выражение, появлявшееся иногда на лице мужа, Зенобия.

— Я слишком стар для тех перемен, что ждут королевство, — ответил граф и тронул поводья.

Конн шагнул вперед и попытался взять коня под уздцы и сказать что-то гневное, но расслышав следующие слова старца, сказанные сквозь еле приоткрытые губы, пропустил его:

— Сегодня мы потеряли не только королеву…

Отстегнутые пустые ножны упали на землю, под ноги Конна, и Троцеро поехал прямо сквозь толпу придворных, словно не видя их. Пестрая стая раздалась в стороны с возмущенными возгласами, а Конн все стоял, зачарованно глядя на перевязь.

Старик ехал по площади перед дворцом, где, отдавая последнюю дань супруге короля, замерли сверкающие стальные шеренги гвардии. Молодой ее командир, выходец из Бритунии, находился рядом со своим кумиром — Конном, а все старшие офицеры — среди придворных, перешептывающихся на аллее, ведущей к мавзолею.

Когда ссутулившийся в седле Троцеро поравнялся с первой шеренгой Черных Драконов, стоявший с краю воин, седой ветеран, рванул из ножен меч и хриплым каркающим голосом отдал команду. Вначале крик подхватила лишь старая гвардия, затем, разобравшись, кому отдаются почести, заревела вся площадь.

«Слава! Слава! Слава! Митра Непобежденный! Слава!» — клич, облетевший бесчисленные поля сражений окреп и гремел теперь, словно трубы в Последней Битве Мира.

Троцеро даже не повернул голову. Аккуратно перебирая копытами, смирная лошадка, едва сдерживаясь, чтобы не шарахнуться ото всех сторон протягиваемых мечей и копий, донесла полководца до арки, и он пропал из виду своего воинства. Граф неспешно доехал до городских ворот, а затем мелкой рысью направил лошадь на юг, в Пуантен, вон из столицы.

Конн ринулся по аллее, расталкивая придворных, помог отцу подняться со ступеней и повел его прочь от скорбного места.

С того самого дня и началась черная меланхолия. Ничего не могло рассеять тоску короля: ни роскошные травли зверей в охотничьих парках в окрестностях столицы, ни рыцарские турниры. По велению государя разогнали всю свиту фрейлин Зенобии, служившую некогда истинным украшением Тарантии и утехой гвардейцев. Услышав в дворцовых коридорах веселый смех или даже шорох бальных платьев, Конан на миг оживал, но затем лицо его застывало в маске такой жажды убийства, что Конн счел за благо удалить ветреных красоток подальше от стремительно дичающего старика.

Потом наступила очередь пиров и застолий, в которых еще недавно киммериец бывал главным заводилой и поражал окружающих умением выпить, не пьянея, кувшин-другой вина. Теперь же он угрюмо цедил весь вечер стаканчик слабенькой немедийской кислятины, кривясь при взрывах хохота, которым дюжие гвардейцы, хлебнув лишку, встречали выходки придворных шутов и записных тарантийских острословов. Просидев трапезу в гробовом молчании, король тяжко вздыхал, поднимался, сметая на пол нетронутые блюда с некогда любимыми грубыми яствами, и удалялся в свои покои.

От Военных Советов Конну пришлось отца мягко отстранить, благо киммериец и не сопротивлялся. Это пришлось сделать после того, как король, откровенно дремавший при обсуждении дел в краю боссонцев, вдруг встрепенулся и отдал командирам столичных полков несколько энергичных и бессмысленных приказов, даже не взглянув в сторону озадаченно перешептывающихся полководцев.

Конн в это время отсутствовал во дворце, стараясь вызволить из добровольного заточения Троцеро, а въезжая в столицу, заметил подозрительную тишину в казармах Черных Драконов. На его вопросы придворные лишь разводили руками и указывали на Конана, неподвижно сидевшего перед камином в Зале Советов. Закончилась королевская затея большими жертвами — кавалерийские полки ускоренным маршем выдвинулись в Боссонские Топи и, не имея общего командования, углубились в коварные Пиктские Пустоши. Посланные Конном сотники собрали все отряды следопытов и лучников пограничных наместников, но только на вторую седмицу, после изматывающих боев с вечно ускользающим противником, смогли вырвать из пасти лесных демонов сильно потрепанные, поредевшие полки латников.

На упреки сына Конан лишь зевнул и велел выгнать из Совета слабоумных ублюдков, «не обеспечивших прикрытие легкими войсками бронированного клина».

— Впрочем, я не очень помню, в чем был замысел… — проговорил король, зябко кутаясь в меховую мантию. — Наверное, надо было выйти к морю… Да, великое западное море… Простор, воля, кровавые схватки, жаркое солнце…

Голова киммерийца склонилась на грудь, и он захрапел, оставив Конна в полной растерянности и с нехорошими подозрениями в душе. Военные Советы с тех пор проводились без короля.

Хандра была долгой, затем она сменилась неожиданным буйством.

Как-то раз паж в сопровождении телохранителей и оруженосцев вошел поздним утром в опочивальню короля. Это само по себе могло изрядно удивить былых соратников Конана — некогда верный своим варварским привычкам, киммериец и после кровавой битвы, и после утомительного марша или изнурительной попойки вскакивал с первыми лучами солнца. Затем, непременно самолично облачившись, будил задремавших караульных и слуг пинками и зуботычинами. С некоторых пор порядки в покоях государя сильно переменились.

На крики пажа примчалась половина дворцовой стражи, немедленно послали за наследником. Полный самых мрачных предчувствий, Конн вбежал в королевскую опочивальню и увидел лишь распахнутое окно. Розовый куст внизу был совершенно смят могучим телом Конана, которое обрушилось в самую его сердцевину со второго этажа. Часовой, прибежавший на шум и попытавшийся поинтересоваться у отряхивающейся от лепестков и комьев земли августейшей особы причиной столь ранней прогулки, получил приказ отправиться в караулку и удавиться. Киммериец прошел на конюшню и, обнаружив, что парочка стражников распивают пиво вместе с помощником конюха в подвальчике, из непонятного озорства захлопнул дубовую дверцу и подпер ее вывороченной из земли мраморной урной, вывел своего коня… а далее следы короля терялись в лабиринте столичных улочек.

Конн задумчиво поглаживал с трудом водруженную на место двумя королевскими телохранителями урну и размышлял, как отразится на последующих событиях то, что отец при, несомненно, начавшемся помутнении рассудка все еще весьма крепок телом.

Дознаватели мастера Хриса, поднятые по тревоге, вместе с дворцовой стражей в течение трех дней разыскивали короля. Но в знакомстве со злачными местами Тарантии с Конаном вряд ли могли потягаться даже лучшие ищейки Железной башни. Они шли по следу, перетряхивая кабаки, воровские притоны и дома терпимости. И потом, Конан оставался все еще легендарным Конаном в глазах столичных жителей, и у него не было шансов долго блуждать по городу, не привлекая внимания никого из своих подданных.

Его опознала торговка зеленью под личиной подвыпившего гвардейца, что затеял на речной пристани драку с тремя жуликоватыми слугами зингарского купца. Изрядно отлупив их, вояка с победным воем перевернул воз с благовониями в мутные воды Хорота.

Торговка, услышав рык киммерийца, тут же признала короля. А до того его заметили в компании подозрительных личностей на ярмарке возле храма Митры Милостивого. Там гигант, прятавший свое лицо под полями шляпы, сделавшей честь любому забулдыге из кордавского кабака, швырнул в опростоволосившегося ярмарочного шута тыквенной бутылью с такой силой, что бедняга свалился с помоста.

Видели его еще в десятке разных мест, совершенно непристойных для августейшей особы, и везде его появление сопровождалось воплями пьяной драки, женским визгом и грохотом перевернутой мебели.

Наконец, Конн отыскал короля на заднем дворе донельзя грязной харчевни, где тот, будучи пьян до полуобморочного состояния, с подбитым глазом, разбитыми кулаками и в немыслимом рванье, сидел, привалясь к поленнице дров, в обнимку с кудлатым бродячим псом, и распевал скабрезную песенку на мешанине из шемского и кофийского наречий. С большим трудом государя удалось препроводить в дворцовые пределы.

После того случая подобные вылазки повторялись еще несколько раз, в одной из них Конана даже пырнули под ребра ножом в какой-то пьяной драке. Приставленная к королю охрана неизменно упускала из виду своего подопечного, причем киммериец проявлял буквально чудеса находчивости и смекалки, заставлявших вспомнить его аренджунское прошлое, бывший вор умело уходил от погони и погружался в самую клоаку столичных окраин.

Конан в пьяном угаре волок во дворец кого попало, и королевские покои наводнили какие-то темные личности. В толпе изысканных поэтов, томных красавиц и знаменитых стратегов сновали новые знакомцы короля, пугая детей из благородных домов физиономиями отпетых висельников, все время, норовя что-нибудь стянуть, или дать кому-нибудь в ухо.

Но, как нельзя более кстати, Аквилония оказалась на грани войны. Вернее, скучающему Конану незначительный набег объединенного воинства, вдруг пришедших к согласию Кофа и Офира, был представлен в качестве войны.

— Кром, это то, что мне надо! — взревел король и со своей новой свитой убыл в войска.

Набег конницы южан, малочисленной и не идущей ни в какое сравнение со стальной кавалерией Аквилонии, вкупе с пестрой ватагой из шемитских наемников, король развернул в целую кампанию. Войска королевства искусно маневрировали, изнуряя себя и противника маршами, обходными маневрами и контрмаршами, устраивали укрепленные лагеря, вытаптывали плодородные поля, пускали на ветер богатейшие деревни, заставляя жителей вместе со скарбом и скотиной уходить в леса, разрушали мосты. Только Тайбор перешли вброд раз пять туда и обратно. И все это при том, что полки Конана численно превосходили войска противника едва ли не в десять раз. Поход изобиловал частыми стычками из-за обозов, арьергардными сшибками и засадами, в которых Конан принимал самое деятельное участие, с каким-то удивительным наслаждением подвергая разграблению вражеские обозы. Оставив войска на попечение Конна и его военных советников, он со своей гвардией и пестрой новоявленной свитой, словно коршун, кружил вокруг сбитой с толку армии противника, ударяя и отскакивая, отступая и преследуя.

Все это продолжалось не одну седмицу и принесло некогда цветущему краю огромный ущерб, пока, наконец, взбешенный необъяснимыми действиями аквилонцев, командующий объединенными войсками противника не вызвал короля на поединок. Примчавшийся, чтобы отговорить отца от гибельного, по его мнению, и сумасбродного шага, Конн обнаружил в королевском шатре толпу оборванцев и пленных офицеров врага, спящих вповалку вокруг невообразимого ложа из досок и бочонков, на котором прикорнул король. На призывы сына киммериец отвечал невнятным мычанием и богатырскими взмахами рук, опрокидывая на собутыльников предметы нехитрого походного обихода.

Наутро Конан велел выстроить войска и помчался вдоль строя, воздев над непокрытой головой свой легендарный меч, и, как встарь, от рева восторженной солдатни глохли уши. Затем по всем правилам, с герольдами и завываньем труб прошел поединок. Рука короля была уже не так верна, как в былые годы. Победа над полководцем южан стоила ему опасной раны — клинок офирца пробил легкое, и Конана отправили в столицу. А Конн решительным броском закончил военные действия: под его началом конница сомкнула железные объятия вокруг измученных малочисленных полков противника, прижав остатки войск к реке Красной. Заревели буцины, под ноги горячих коней доблестных аквилонских рыцарей полетели золотисто-зеленые стяги Кофа и алые с золотой короной штандарты офирцев. Забряцали, падая на землю, мечи, и враг сдался на милость победителя.

… Раны киммерийца теперь заживали куда медленнее, и Конан провалялся в постели под неусыпным присмотром лекарей почти две луны. Затем наступил новый период меланхолии. Оставшихся в живых собутыльников короля быстро выдворили из дворца, и пиршественная зала вновь стала полна тишины и уныния. Конн стал подумывать, уж не затеять ли ему войну с кем-нибудь из соседей, когда в столицу вернулся Троцеро. Не говоря никому ни слова, граф прямиком отправился в покои Конана. Лекарей, пажей и оруженосцев немедленно выставили, только наследник престола и особо приближенные вельможи присутствовали при разговоре. Доподлинно потомкам стали известны лишь последние слова Троцеро, когда король и его советники выходили из покоев.

— …оставим после себя сильнейшее в мире королевство!

С тех пор Конан занялся созиданием аквилонской мощи. Если ранее он презирал крепостные стены, а все оборонительные сооружения считал вздором, предпочитая иметь в войсках побольше веревочных лестниц и морских крюков, то теперь дворец наводнили приглашенные из военных академий хайборийских держав знатоки оборонного дела.

Шамар, Галпаран и Велитриум, а вместе с ними и более мелкие аквилонские города оделись в каменные брони. Старые, времен первых королей, башни были разобраны, на их месте во все четыре стороны света исподлобья взглянули могучие бастионы. Хитроумная механика управляла сложной системой шлюзов, в мгновение ока затоплявших лабиринты рвов у крепостных стен; подъемные мосты, исчезавшие в зияющих арках под площадками для баллист и катапульт, вызывали восхищение приезжих государей. Казна богатейшей державы, где не так давно грудами лежали завоеванное в бесчисленных войнах золото, серебро и драгоценные каменья со всего света, изрядно оскудела. Но заново вымощенные дороги потянулись от столицы ко всем укрепленным городам. Вдоль них стали заставы с гарнизонами и сменными лошадьми, где над башенками трепетали алые стяги, на которых разевали пасти сотни львиных морд. В Боссонских Топях одно за другим осушались болота и, на страх взирающих из джунглей дикарей, вздымались зубчатые стены укреплений, поднимались над речками подвесные мосты.

Троцеро в Шамаре возвел верфи, и вскоре по Тайбору, на страх Аргосу и Кофу, заскользили галеры нового речного флота королевства. Конан, словно вспомнив свое тщательно скрываемое в хрониках королевства пиратское прошлое, прошел на флагмане до впадения Тайбора в Море Запада и встал на якорь напротив башен Мессантии. Зингарский флот жался в гавани, не решаясь выйти в открытые воды, а Конан с наслаждением ждал, когда же из Кордавы прибудут герольдмейстеры с вестью о начале войны. Однако хитрые зингарские правители поспешили превратить появление кораблей Аквилонии с целой армией на борту в дружеский визит. По заливу заскользили лодки, крытые коврами, полные щебечущих красавиц, придворных щеголей и знатнейших нобилей. Восторженные славословия, богатые дары и немало бочонков отборных терпких вин изрядно поспособствовали вдруг вспыхнувшей дружбе зингарцев и аквилонцев. А Конан, прибыв во дворец мессантийского наместника и мрачно напившись на званом балу, вынужден был повернуть назад несолоно хлебавши.

— А какая бы драка вышла! — восклицал Конан, меряя шагами палубу флагманской галеры, словно тигр в клетке.

— Все к лучшему, мой король, — спокойно отвечал Троцеро. — Договор, что мы везем с собой в столицу, мог стоить королевству немало крови.

— Вот именно, — мрачно сказал Конан и наподдал ногой моток каната. — А может, стоило дойти до Барахских островов и избавить от пиратов южные воды?

Троцеро только хмыкнул и отправился вздремнуть, оставив короля вышагивать по нагретой зингарским солнцем палубе. Когда впередсмотрящий возвестил с верхушки мачты, что флот подходит к гавани Шамара, губы Конана скривились в грустной усмешке.

«Коронованные выродки, с водой вместо крови, — бормотал он, идя навстречу ненавистным придворным, встречающих флагман. — Все короли хайборийского мира — безнадежные трусы. Вскоре Кром глянет на этот мир и нашлет Великую Зиму. Проклятье! Ни одной приличной драки за три года. Где храбрые и предприимчивые наемники, свергающие законных правителей? Где хоть один завалящийся заговорщик? Кром, даже пикты ушли вглубь своих дебрей. Не могу же я воскресить Тот-Амона или напасть на своих соотечественников».

Конн, вместе с Троцеро и слышать не хотели о завоевании Стигии. Хотя Конан раз за разом пытался им доказать, что настоящих черных колдунов и демонов к этим, к радости Нергала, наступившим временам повывели, а хваленой армии стигийцев далеко до аквилонского воинства. Оставались лишь бесконечные смотры да учения. От безнадежности киммериец, некогда один из самых свободолюбивых натур среди наемников Хайбории, стал ревностным поклонником железной дисциплины. Любой полк, каждый гарнизон аквилонской армии был теперь вымуштрован и вышколен, королевство напоминало отлаженный боевой механизм, и это вселяло робость не только в ближайших соседей, уже наученных горьким опытом безнадежных войн с аквилонским владыкой, но и в дальних недругов.

Даже дремлющая за пустынями и горами таинственная Гиркания, казалось, стала кроткой овечкой, направив свои жадные взоры на северные земли Вендии.

— Вендия! Кром! Как же я мог позабыть о прекрасной Вендии, славных Ильбарских горах и очаровательной Жазмине! — в смятении заметался король по пиршественной зале.

Веселье вмиг стихло, лицо Конна вытянулось, а Троцеро, подавившись очередной шуткой, которую он самым любезным тоном нашептывал в розовое ушко хихикающей девице, замолк и схватился за голову. Вмиг глаза киммерийца лихорадочно заблестели. Он машинально опрокинул в себя целый кубок вина, услужливо протянутый оруженосцем, и принялся тереть знаменитую сокольничью рукавицу на левой руке.

— Жазмина!

Конан, правда, с трудом мог вспомнить черты лица Деви, но, Кром, какая разница, как она выглядела!

— Что была за женщина! — вновь воскликнул Конан и обрушился на трон, будто подвыпивший возница на стог сена.

Посеребренные ножки жалобно скрипнули, а скипетр со стуком упал на ступени. Капитан одного из гвардейских полков подхватил его и благоговейно протянул киммерийцу, но государь отмахнулся от символа державной власти, как от назойливого насекомого, и продолжал восторженным голосом:

— Что это была за женщина, хвост Нергала мне в глотку!

— Южанки, если это, конечно, не гирканские скелетины, — само очарование, мой король, — проговорил капитан, продолжая протягивать скипетр.

При этих словах Конан, наконец-то заметив гвардейца, сграбастал офицера своими лапищами и обнял, да так, что у того затрещали кости:

— Молодец, капитан! Налейте ему. Выпьем вместе. За южанок!

— За южанок, — провозгласила в одно горло свита, уже привычная к выходкам своего короля.

Конн остался сидеть с каменным лицом, так и не притронувшись к кубку. Троцеро же медленно встал и провозгласил:

— За южанок, даже если они гирканского поганого племени. Я знавал когда-то одну танцовщицу из Кутхемеса… или нет, пожалуй, не танцовщицу, и… пожалуй…

Послышались смешки, а Конан, хлопнув себя по коленям, заревел:

— И, пожалуй, не из Кутхемеса… и — не одну, а двух восьмигрудых плясуний из акитского циркового балаганчика, так, что ли, старый греховодник? Тоже мне, митраист досточтимый. А глаза, глаза у этих демониц, поди, зеленые были, с красными пятнышками, как у самого Нергала, а, Троцеро?

И последовали такие подробности, что некоторых чувствительных матрон пришлось едва ли не на руках выводить из пиршественной залы. Бравые вояки-гвардейцы, северяне-телохранители так и грохнули, стуча в восторге кубками о стол. Троцеро продолжал невозмутимо улыбаться, но его недавняя собеседница поспешно отодвинулась от старого графа с таким ужасающим прошлым.

Отхохотавшись, Конан словно протрезвел:

— Господа советники! Конн, сын мой! Я немедленно хочу иметь исчерпывающие сведения о Вендии, о делах на границе с Гирканией и о правительнице Вендии, прекрасной Жазмине. Пирушка откладывается до вечера.

При этих словах все приуныли и стали подниматься из-за столов.

— Отец, зачем тебе известия из далекой и никому не нужной Вендии? — мрачно спросил Конн, понимая, куда дует ветер.

Троцеро же безнадежно тряхнул головой и поволок к выходу, держа за рукав, главного картографа королевства, делая свободной рукой приглашающий знак остальным членам Военного Совета.

— В давние времена, когда я носился по Ильбарским перевалам юным, безмозглым и веселым вождем горцев-афгулов, мне повстречалась Деви. Я тогда во главе этих самых настоящих разбойников, нечета нынешнему трусливому ворью, резал глотки туранцам… нет, гирканцам… или каким-то черным колдунам, помилуй меня Митра, совершенно не помню кому, но точно помню, что глоток перерезал изрядно. Какое было время!

И Конан опрокинул в свою бездонную утробу еще один кубок. Конн буквально побелел, радуясь, что общий шум не доносит слова киммерийца до ушей стайки придворных красавиц, принявшихся прихорашиваться и чистить перышки перед громадным зеркалом в конце залы. Конн не раз умолял отца прекратить в присутствии утонченных столичных дам пересказывать солдатские байки, в особенности жутковатые истории его собственного далекого прошлого. Конан, пожав плечами, легко соглашался. Собственно, он никогда и не кичился своими подвигами — в основном потому, что не считал их таковыми.

Для него это была просто жизнь, путь от колыбели до обители Крома, идущий по мутным волнам бытия с некоторыми приятными проблесками. Сразу же после захвата Конаном трона, слухи о его необыкновенном прошлом долго будоражили жителей столицы и королевства, но со временем поднадоели и подзабылись. Некоторые деяния варвара уже приписывались древним легендарным рыцарям, чуть ли не божественным воителям — спутникам самого Митры.

Другие перипетии его бурной жизни сделали варвара героем сказок и застольных трактирных баек. К тому ж давным-давно ушло в могилу поколение соратников и спутников киммерийца, не понаслышке знавших о его кровавых похождениях. Троцеро никогда ничего и никому не рассказывал о короле — кроме как наследнику престола. А Конн родился во дворце совсем в другое время. И хотя он унаследовал от отца и крутой нрав, и богатырскую силу, но был, конечно, не диким варваром, прорубающим себе мечом и кулаком путь к неизвестной цели сквозь толпы демонов и врагов из крови и плоти, а вполне достойным, по хайборийским меркам, принцем.

— Ладно, ладно! Кром, вот это было время! Сыновья не гордятся деяниями отцов! — воскликнул король, подошел к столу, налил себе еще вина и, повертев кубок, добавил, уже потише, так, что стоявший за плечом Конн еле расслышал — Впрочем, некоторыми из них я и сам никогда не мог гордиться!

— Так что Деви, отец? — спросил Конн замолчавшего короля.

Тот, мгновенно утратив весь свой пыл и едва не засыпая на ходу, повернулся к сыну, долго-долго на него посмотрел, и тихим будничным голосом сказал:

— Я взял ее в плен, но, спасая своих горцев, попавших в засаду, отпустил, пообещав, что вернусь к ее границе, когда у меня за спиной будет не горстка разбойников, а несколько тысяч закованных в сталь конников. И мы продолжим с ней приятное знакомство.

— Это не та ли таинственная восточная королева, что десять зим назад прислала в столицу богатый караван?.. Верблюды и слоны привнесли немало суматохи в жизнь добропорядочных тарантийцев!

Конан согласно кивнул, но видно было, что мысли его блуждают далеко. А Конн продолжал:

— Помнишь, от трубного рева слона моя лошадь понесла, и я чуть не разбился насмерть прямо на глазах всего двора?

— Да, да… сказочный восток и жаркий юг. Туранские верблюды и кшатрийские боевые слоны, — бормотал Конан.

— Еще они привезли удивительных факиров, которых приняли едва ли не за стигийских некромантов, когда они принялись глотать шпаги и пускать изо рта зеленые струи огня. А танцовщицы, своими прозрачными одеяниями перещеголявшие портовых шлюх, своими движениями — змей, а своими отрешенными лицами — весталок из монастыря почитателей Асуры?

— Да, да… я помню, тела восточных красавиц обжигают, словно гремучий огонь, они гибкие, словно бичи погонщиков мулов из Кушана. — Тут Конан словно очнулся от задумчивого оцепенения и хлопнул сына по плечу так, что тот еле устоял на ногах: — Помнится, когда караван расположился во внутреннем дворе дворца, я учил тебя за городом падать с коня так, чтобы не сворачивать шеи и не ломать костей. А твоя мать, прочтя привезенное в бриллиантовой шкатулке послание, появилась пред нами, будто разъяренная валькирия из чертогов Валгаллы, и исхлестала мне всю морду. Кром! Мною же подаренный перстень с алмазом сыграл со мной дурную шутку — я лишился половины мочки правого уха!

— Отец! — умоляюще воскликнул Конн, оглядываясь на придворных, группками разбредшихся по пиршественной зале. — У короля — лицо, а то и лик, но никак не морда.

— Это, смотря у какого короля, — воскликнул развеселившийся киммериец и бодро направился к зеркалу, к ужасу едва поспевающего за ним наследника престола.

— Ну, и ты скажешь, что это лик! Ха-ха! Это…

И тут он употребил такое выражение, что придворных красавиц вынесло вихрем из залы.

— А шрамов столько, сколько нет на шкуре с задней части троллей, хотя сидят они на раскаленной лаве, ожидая захода солнца.

Конан еще некоторое время пристально смотрел в зеркало, затем вдруг размахнулся и ударил в него рукавицей. Посыпались осколки.

— Я женюсь на Деви, если она еще жива, и женюсь втайне от гирканских псов. Молчи, Конн, и иди, поторопи своих бездельников из академии. Пусть же туранцы, это пустынное Нергалово отродье, попытаются сунуться в мои горы!

Это «мои горы» прозвучало криком:

— Так все мы получим то, что хотим: гирканцы — кучи гиен над их дымящимися костями, я — хорошую драку, а ты — сильное королевство, в столице которого нет старого беспокойного вояки с его грязным языком и непристойными для твоих нежных ушей воспоминаниями!

Конн хотел что-то сказать, но киммериец гневно от него отвернулся, пнул осколки несчастного зеркала и направился к своему трону. Наследник престола горестно вздохнул и пошел поторапливать советников.

На Совете король был таким собранным, каким его не видели уже давно. Он живо интересовался состоянием вооруженных сил Турана и Вендии, удивлял картографов и срочно вызванных из академии знатоков юга своими знаниями основных караванных путей, проходимых перевалов, особенностей климата и подробностью сведений о проживающих в тех краях племенах. Познания Конана оказались более исчерпывающими и точными, чем все то, что впопыхах предоставил Совет. Пораженным вельможам, путешественникам и географам королевства было невдомек, что, когда они еще играли в деревянных лошадок и слушали сказки про драконов, их государь с горсткой соратников проявлял чудеса храбрости в тех краях, став там почти легендарной личностью.

— Кром! — возмущался правитель, тыча пальцем в грудь растерянного тарантийца. — Вашу академию, которая только и может поглощать королевское золото, словно глотка Нергала, основал толковый географ Эйольв, и при нем глава государства и его советники получали исчерпывающие сведения о местах предстоящих боевых действий. Что же мы видим сейчас? Меня кормят байками каких-то полоумных митраистских жрецов и явными домыслами, высосанными из пальца. Где точные карты? — Он указал на пергаментный лист, который удерживали за края Конн и Троцеро. — Да я вижу здесь вранья больше, чем в писулях гадалки на тарантийской ярмарке. Вы даже не знаете, жива ли Деви Жазмина или Вендией правит уже кто-то другой. А вы?

Он повернулся к вельможе, главе аквилонских посольств:

— Я понимаю, что вы не переписываетесь от имени Аквилонии с каким-нибудь Кхитаем или богами забытым Меру, но вы не только не имеете сведений об атаманах мунган, афгулов и других славных народов, но даже не знаете — мир сейчас южнее Ильбарских Гор или проклятый Сет и его демоны наслали на тот благословенный край дух мятежей и бунтов.

Некоторое время Конан еще проглядывал письменные доклады, брезгливо кривил губы, водя пальцем по карте, и наконец, закончил Совет:

— Я отправляюсь проверить состояние гарнизонов вдоль немедийской границы… — и жестом заставил замолчать, собирающегося перебить его Конна. — Не по реке Красной — там стоят наши лучшие части. Кроме того, там мне не обойтись без твоей с Троцеро мелочной опеки. Речь идет о тихих горных заставах севернее основного пути в Немедию, где солдаты бьют вшей и таскают за вымя местных коров, не имея даже приличного полевого борделя. Я быстро приведу в чувство заплывшие жиром телеса пограничников, лично выбью из наместников недодаденное казне… — он пробежал глазами свиток, немедленно протянутый ему офицером, — две, нет, Кром, три — чтоб неповадно было, — меры серебра, и буду в столице через две седмицы. Или через три. За это время соберите все необходимые сведения, снеситесь со всеми — всеми! — владыками вокруг Ильбарских Гор, в особенности со всякими атаманами, самозваными пророками и наемниками — от них судьбы империй востока зависели и зависят больше, чем от всех правителей гирканского племени вместе взятых. А главное — узнайте о Деви… жива ли она еще. Я намерен жениться на Жазмине. Посол сегодня же должен отправиться из Тарантии… Молчи, Троцеро, я устал от ваших с Конном слюнявых возражений. К моему возвращению Черные Драконы, полк боссонских лучников и полк гандерландских копейщиков, надлежащим образом вооруженных, а также обозы должны ждать выступления. Объяснить всем, что они уходят со своим королем… навсегда, так будет лучше. Набирать только добровольцев. Если не будет и пяти тысяч — Троцеро, ты знаешь, как это делается, — собери по кабакам наемников, воров, беглых каторжников — кого угодно, лишь бы умели держать меч в руках… Даже если Деви уже мертва или отвергнет мое сватовство, состоится главное — война с гирканцами. Но я буду стоять во главе Вендийской армии, если моя Жазмина жива! — Конан грохнул по столу кулаком. — Или с тремя полками добровольцев я пробьюсь к Ильбарсу и подниму горцев…

— Мой государь, Аквилония не может позволить себе такую войну, в столь отдаленных местах, да еще с могущественными гирканцами… — начал, было, лепетать один из советников, но Конан прервал его грязной руганью и топнул ногой.

— А ваша Аквилония и не будет вести войну. Войну буду вести я. Эй, герольды, если за три седмицы не будут подготовлены все бумажки по поводу моего отречения в пользу Конна, мой отъезд на восток ознаменуется казнью нерадивых слуг. Да, престол и вся эта страна, надоевшая мне как рабу ошейник, остается Конну. Троцеро, друг мой, ты, я думаю, не покинешь его в течение первых лет правления. Хотя, по правде сказать, он уже справляется гораздо лучше меня, чем я в те годы, когда только вступил на престол. Мне же…

Конан посмотрел вокруг, на лица присутствующих, зачем-то даже потрогал занавесь на окне и подкинул в воздух скипетр:

— Мне же останется письменно подтвержденное право прохода к мавзолею, где упокоилась моя дорогая Зенобия, три полка, набранные из добровольцев на аквилонские деньги, да мое оружие, конь и сбруя. Все…

И он, провожаемый изумленными взглядами придворных, своего сына и старейшего сподвижника, направился вон из залы, по дороге хлопнув по плечу стоявшего на часах угрюмого и бесстрастного северянина:

— Я решился. Все, хвала Крому, я решился.

И за королем захлопнулась дверь.

Глава вторая

— Сносно, сносно… — бормотал король, вразвалку бредя вдоль жидкого строя латников.

Воины заметно нервничали, пока тянулось ожидание объявленного смотра, однако к моменту, когда из командирской палатки вывалился заспанный Конан, ратники устали бояться и тупо застыли. Больше других суетился десятник. Он шел вслед за королем, и придирчиво осматривал внешний вид подчиненных, вытаскивал из ножен клинки. Меж тем времени у гарнизона, чтобы привести себя и оружие в порядок, оказалось предостаточно, и придираться к чему-либо было уже поздно. Конан и сам, хлопая по отвислым животам потерявших молодцеватость воинов и ухмыляясь, видя множество проколотых ушей — и при этом ни одной серьги или зингарского кольца, начал уставать от бессмысленности своей затеи. Дойдя до конца шеренги, он резко развернулся на каблуках и поманил пальцем командира заставы, который прятался в толпе телохранителей. Дрожа как осиновый лист, упитанный капитан подошел к своему владыке.

— Бравые вояки, что и говорить, — насмешливо хмыкнув, произнес Конан. — И что это они у тебя гниют по палаткам без дела?

— А… Мы… — невнятно начал бормотать командир, но король уже не слушал его. Он обращался к десятнику.

— Отправьте немедленно оруженосцев по ближайшим деревням — мне нужны подводы, телеги, брички — все что угодно, чтобы перевезти ваше пыльное воинство на расстояние прямой атаки до Совиной Горы. На ваших конях хоть сейчас можно пахать или возить навоз. Но для атаки в галоп, после сколь-нибудь длительного марша, они не годятся.

— Но мой король, не собираетесь ли вы атаковать разбойничье логово только силами гарнизона? — спросил капитан, переводя растерянный взгляд с Конана на своего десятника, который громким голосом уже отдавал распоряжения.

— Именно, именно, мой друг.

Конан прошелся еще раз вдоль строя и остановился напротив дюжего молодца, который, в отличие от остальных, не стоял навытяжку, а принял более вольготную позу и улыбался едва ли не в лицо всесильному владыке. Улыбка его была весьма своеобразной — отсутствие передних зубов и обезображенная нижняя губа придавали его физиономии сходство со стигийскими «масками смерти». Король замер и сощурился, словно пытаясь припомнить что-то весьма важное, не переставая говорить:

— Именно так. Эта свора грабителей настолько привыкла к вашему деликатному с ними обращению, что, мне кажется, вполне можно подобраться к ним поближе и вспугнуть, как куропаток. Что они будут делать, как ты считаешь? — И Конан хлопнул по плечу беззубого.

Тот, словно только того и ждал, оскалился еще больше и произнес низким утробным голосом:

— Драться с солдатами Вашего королевского Величества — это им не глотки жирным купцам резать на большой дороге. Мы пройдем сквозь них, как нож сквозь масло, и выкинем за немедийскую границу, мой король.

Конан покивал головой и произнес тише:

— Главное — это подобраться поближе, и как можно скрытнее. Капитан, есть в вашем отряде опытные следопыты или придется брать местных пастухов?

— Да, Ваше Величество, тот, что стоит перед вами, истоптал вокруг все горы и урочища — он старший обозный, а заодно и главный охотник…

— А местных лучше не брать, они Хвата обожают больше, чем своих костлявых жен, — перебил начальство беззубый, сопровождая свои слова характерным жестом, видимо, вошедшим у него в привычку, — мазанул большим пальцем по переносице от лба до кончика носа, затем палец лихо встопорщил жесткий ежик пышных усов.

Капитан, было, собрался отчитать нахала, столь вольно ведущего беседу с августейшей особой, но тут локоть короля пребольно въехал толстяку в бок, и он услышал радостный вопль Конана:

— Ройл, чтоб собаки выгрызли мне селезенку! Старый беззубый Ройл, чью никчемную жизнь я спас в пиктских джунглях. Да, тогда жизнь была повеселее, а вино — не таким кислым!

С этими словами Конан обнял за плечи старого вояку, а тот едва не прослезился, растроганный. Меж тем король взял капитана за перевязь и легонько встряхнул, отчего у того голова мотнулась на плечах, как у деревянного болванчика, и проговорил:

— Под твоим началом, капитан, служит великий воин, не будь я король Аквилонии! Помнится, что, пока он был одним из следопытов в гиблых Боссонских топях, пиктское зверье и носа не казало по эту сторону от Громовой. И ведь славное было времечко — несколько отрядов вольных боссонских охотников прикрывали хайборийские поселения не хуже, а то и лучше, чем сейчас это делают полтора десятка линейных полков. Дармоеды, граница — что твое решето, а во сколько это обходится казне?

Вопрос этот был обращен в пустоту — офицеры заштатного пограничного гарнизона вряд ли могли дать на него вразумительный отчет. Капитан же, поправив съехавшую перевязь, произнес:

— Мой король прав — это славный воин. Во время заварухи с немедийцами он проявил себя с наилучшей стороны.

— И, без сомнения, свое брюхо ты наел из-за того, что умелый охотник — везде добытчик, будь то гиблый пиктский лес или голые скалы на этой границе.

Король пришел в необычайное душевное волнение, которое всякий раз охватывало его, когда приходилось встречать, правда, все реже и реже, бойцов, служивших под его началом в былых сраженьях. Он приказал латникам, рассыпав строй, ждать подвод для выступления, и увлек беззубого следопыта с собой в палатку.

— Ройл, нет, постой, эй, ты! — Во входном проеме немедленно возник паж. — Тащи вина… Как так — нет вина… Изыми именем короля у этого жирного капитана. Впрочем, нет, они тут пьют ослиную мочу или что еще похуже.

Казалось, Конан был обескуражен не меньше, чем, если бы проиграл решающее сражение под стенами Тарантии. Под его взглядом паж весь как-то съежился и стал едва ли не прозрачным.

— Твоя, правда, мой король, — Ройл уже выуживал из своего походного мешка деревянную баклагу, — честному воину и почитателю светлых богов не пристало пить эту местную дрянь. Вот, одна беда — мал запасец. Но, право, не знаю, пьют ли во дворце столь же восхитительные напитки.

Конан приложился к протянутой фляге, и лицо его посветлело.

— Кром! Наконец-то я понял, почему в последние годы мне вино в глотку не лезет! То есть лезет, конечно, но нет того, понимаешь, ощущения… А ну-ка, Ройл, дай-ка еще… уф. Все эти кубки, чаши и прочий хлам отшибают у пива, вина и эля самое главное — духовитость. Королям, знаешь ли, почему-то не пристало хлебать, зачерпнув прямо из бочек. Но лишь в добром бочонке из старой душистой доски, да еще в такой вот фляге, или в кожаном бурдюке вино сохраняет настоящий, стойкий аромат.

Ройл уже расположился по-свойски, бросив в угол свое, так и оставшееся при нем со смотра снаряжение, и собирался, хлебнув разочек, приложиться еще. Но насторожился и устремил взгляд за откинутый полог.

Конан повернулся: прямо у входа в палатку расположилась охрана короля и, судя по возбужденным голосам и характерному позвякиванию и бульканью, собиралась приятно провести время до самого выступления.

— Совершенно распустились, — произнес киммериец и направился к выходу. — Хотя даже владыке Аквилонии не под силу навести дисциплину среди десятка асиров, гандерландцев и киммерийцев. Они, как и я в былые годы, только и умеют, что драться, да пьянствовать, а еще подолы задирать. Эй, вы, разгоготались, словно стадо хримтурсов. А ну-ка давайте сюда бочонок — поди, из самой столицы с собой тащили. Ха, да я вижу, охрана у Конана-киммерийца ему подстать — у вас и второй имеется. Давай, давай.

И Конан вошел в палатку, неся увесистый бочонок из тех, в каких шемитские купцы привозят на ярмарки Тарантии ароматические масла.

— Если вино пропахло стигийскими травами, я отправлю негодяев чистить конюшни! — С этими словами Конан ударом кулака выбил дно у бочонка и с размаху грохнул его на стол.

Ройл меж тем прикончил свою припасенную на черный день фляжку и уселся поближе.

Через некоторое время, когда паж, надо отметить, уже с трудом державшийся на ногах, заглянул внутрь, то увидел, что оба собутыльника сидят прямо на полу, положив руки друг другу на плечи, и Ройл буквально кричит в ухо короля:

— Ты тогда еще командовал отрядом наемников, к вам присоединили моих следопытов и еще какой-то сброд, который вербовщики переловили в ближайших деревнях…

— Да, это была настоящая банда. Герцог мне перед битвой так и сказал: «Ты, Конан, знай — у аквилонской короны не так много тюрем, чтобы вместить всю твою шайку, так что я ставлю вас в самом центре и надеюсь, что панцирники стопчут и порубят большую ее часть, ведь после битвы я все равно должен взять вас под стражу за грабежи и насилия в коронных землях». Редкой тонкости государственный ум, надо заметить, был у того герцога. В бою ему оторвало светлую его башку камнем из катапульты…

— Из баллисты, мой король, — солидно возразил Ройл и икнул.

— Кром, какая разница, все равно — оторвало напрочь. А центральный клин этих Нергаловых сынов ударил в нас, как колун в сырое полено, и застрял. Герцог оказался прозорливее многих моих нынешних полководцев — пока в центре мы с панцирниками вспарывали друг другу брюшины, крылья аквилонской конницы начали медленно смыкаться…

Король попытался показать, как именно смыкаться, — словно огромная черная птица, он распростер руки, смахнув при этом со стола плошку. Коптящий фитиль с шипением упал в полупустой бочонок и погрузил палатку во тьму. Однако беседы это не прервало. Ройл невозмутимо хлебанул прямо из бочонка, сплюнув в сторону пеньковую мочалку, и выдохнул:

— Но дело чуть не пошло псу под хвост, когда весь этот сброд дрогнул и побежал.

— Да, улепетывали они, как жирные мускусные крысы от беркута, когда на нас навалился резерв противника. Как сейчас помню — там были получившие волю каторжане — во-от с такими мордами и вот с такими дубинами, баграми, вилами и Сет еще знает с чем.

— И я тогда выхватил у тебя из рук знамя, и зашвырнул его далеко вглубь их рядов…

— А я, сразу не поняв зачем, прямо из седла дал тебе сапогом по морде…

— И двух зубов как не бывало, прах побери окованные носки тех сапог…

— Знатные были сапоги, я потерял их, когда праздновали победу и какой-то пьяный осел швырнул в мой шатер факел…

— Н-да… Победа висела на волоске, но наш отряд, даром, что наемники без роду и племени, рванулся за своим знаменем так, что прошел по резерву противника и остаткам клина, даже не разобрав толком, что центр врага уже прорван, как гнилая мешковина…

Пока не опустел бочонок, и не были упомянуты все подробности столь давней схватки, что о ней не слышали ни толстый капитан, ни десятник, сидевший прямо у входа в шатер, никто не осмеливался заикнуться о предстоящем походе.

Телохранители приканчивали оставшийся бочонок, а гарнизон, разместившись в полном вооружении вокруг доставленных из окрестных деревень телег, вполголоса поругивал примчавшееся невесть, зачем воинство короля, да и самого правителя. Будет поход на Совиную Гору, или не будет; старый король мается дурью, а может, ему не с кем пить во дворце, или он действительно так уважает старину Ройла, что для беседы с ним прискакал из самой Тарантии; пойдут ли с ними, если все же выступление состоится, королевские телохранители или, напившись до умопомрачения, будут отлеживаться в тылу, — таковы были темы для обсуждения.

— Не, такие не упадут с одной-то бочки. Только злее будут.

— Ух, рожи такие, что у тех, на Совиной, почище и попристойней будут.

— Да, таким кровь ближнему пущать — видать, одно удовольствие.

— И где их таких набрали. По мне — так их и близко ни к каким дворцам подпускать нельзя. Одно слово — варвары, северяне.

— Точно, старина Ройл, в молодые годы от таких вот Аквилонию спасал.

— Да король, говорят, сам таким был. Варвар с севера, наемник, чуть ли не пират — пока к трону не пробился.

— Поговорите, поговорите еще — аккурат в каменоломни с поля боя и отправитесь.

— А что, про то все ведают. Не верите — Ройл вот выйдет, все и выложит начистоту.

— Как же, выйдет. У них с королем на пару — такая же вот баклажечка.

— Спроси, спроси у Ройла. Он и трезвый-то без врак двух слов не скажет.

— А я вот про короля, не верю. Видал я тех наемников. Вы всю жизнь за юбкой, да за бутылкой. Теперь здесь вот гниете, света белого не видали, а я поколесил, побродил в свое время. Видал тех наемников. Зря вы на охрану эту напраслину возводите. Настоящие наемники — руки грязные, все в перстнях, под ногтями — кровь засохшая. Глаза пустые, сами дерганные, чуть что — сразу за ножи или, там, мечи хватаются. А про корсаров — про тех такое говорят…

— А ты уши развесь — и побольше слушай, ротозей. Мир он повидал. Это от таверны — в кабак, что ли? Говорят тебе — из наемников наш Лев. Но — из приличных…

— Не бывает приличных наемников. Был бы он корсаром или разбойником каким — стал бы о королевстве думать? Вот твои, с немытыми руками и кровью под ногтями, дотянись до трона — что бы стали делать? Города строить, корабли, академии всякие разводить, а? То-то. Варвар — это да, варвар и есть, но не корсар.

— А по мне — так хоть сам Сет на троне, лишь бы жалованье исправно платил и не трудил чрезмерно.

При этих словах полог откинулся и, держась, друг за дружку, вышли Ройл и Конан. Капитан и его заместитель еле успели вскочить и отступить в сторону, иначе старые вояки неминуемо кувырнулись бы через них.

— Так, выступаем немедленно! — провозгласил Конан, обводя свое воинство покрасневшими глазами. — Авангард поведу сам, вернее, поведет старина Ролл. Где твои охотнички?

Ройл подозвал к себе четверых солдат:

— Значит, эти пятеро, десять моих телохранителей, и все. Остальные сорок ротозеев, кто трезвые, выступите чуть погодя за нами на подводах. Коней оседлать, но вести в поводу. Взберетесь на своих кляч прямо перед атакой. Сигналы — обычные, рожки там, или как вы тут… ага, свистки, так свистки. Мы снимаем часовых, если у них таковые имеются, и подползаем к самому лагерю. Вы разворачиваетесь к Совиному Ручью на нашей стороне и ждете. Морды тряпками обвяжите. Я имею в виду лошадиные морды, и чтоб ни звука. А по свистку — в галоп. Не останавливаться, не грабить, в палатки не лезть — гнать эту сволочь к границе, гнать и рубить…

— Но, мой король, такое уже было: они уйдут в Немедию… — встрял, было, капитан, но Конан грозно надвинулся на него и, вновь взяв за перевязь, энергично потряс:

— А ты можешь завязать морду себе, капитан, — и добавил, обращаясь ко всем и взмахом руки прекращая начавшийся среди охраны гогот: — Гнать будем и в Немедии, ясно. До полного истребления. Все.

Глава третья

— Кром! В пути хмель вылетел, да ума не прибавилось, — ворчал Конан.

Он лежал на сырой земле в небольшом углублении, оставленном корнями вывороченного ветром огромного бука и, извиваясь, старался выползти разом и из своего раззолоченного кафтана, и из роскошной кольчуги, ползать в которых по лесу, да еще в его летах, оказалось явно несподручно.

Маленький отряд вихрем промчался по скальным тропам, затем, ведя коней под уздцы, углубился в пользовавшееся дурной славой урочище. Древние, узловатые деревья покрывали пологий склон Совиной Горы. Лес был мокрым после промчавшегося недавно вихря, повсюду валялись поваленные стволы, и вскоре из-за бурелома коней пришлось оставить под присмотром двоих гандерландцев.

После небольшого плутания по рытвинам и оврагам, когда все стали чрезвычайно злыми, мокрыми и исхлестанными ветвями, Ройл скомандовал лечь.

Поминая богов и короля, которому в столь скверную погоду в столь скверном месте пришла в голову затея поиграть в войну, северяне и следопыты повалились прямо в месиво из гниющей листвы и глинозема. Ройл пополз вперед и вскоре, перевалившись, словно хорек, через лежащий поперек его пути древесный ствол, покрытый лиловым мхом, исчез из виду.

Конану, наконец, удалось освободиться от своей брони, и он остался в одних брюках и полотняной рубахе, которые тут же пропитались влагой, грязью и зеленью травы, так, что король Аквилонии сам теперь напоминал замшелую корягу. Он пытался разглядеть вокруг хоть что-нибудь, но видел лишь мокрый туман, клубящийся между стволами.

— Словно я по ту сторону Громовой реки, — прошептал киммериец, — а ведь давненько я не лежал в настоящей засаде.

Эта мысль очень ему понравилась. Он поплотнее разметался на своем глинистом ложе, вжимаясь в холодную лужу на дне ямы.

— Кажется, это делалось примерно так…

И король цивилизованнейшей из хайборийских держав с наслаждением растер лицо вначале пучком травы, затем перепачкаными ладонями, зачерпнув со дна бурой жижи. Громоздкий меч он оставил лежать на ворохе снятой одежды, присыпав его для верности листвой, и пополз. Переваливаясь через тот же древесный ствол, что и беззубый следопыт, Конан кряхтел и ругал свои годы, а когда повернулся, то едва не расхохотался — мертвая кора и мох были сорваны с дерева, словно гигантский слизняк прошелся по нему.

Двинувшись вперед, Конан лицом к лицу столкнулся с приготовившимся к бою ежом, вернее — ежихой, за спиной которой угадывалось четыре темных колючих комочка поменьше. Киммериец попытался щелкнуть ее по черному носу, однако местные ежи, видимо, не забыли еще искусство охоты на змей — голова ежихи молниеносно отдернулась, а затем метнулась вперед и цапнула нахального человека за палец.

Подавив крик, киммериец попробовал обойти воинственного зверя, но левая его рука соскочила со скользкой кочки, затем, потеряв опору, заскользил вниз и сам киммериец. Конан, как ни пытался схватиться за ветви кустов и пучки трав, все быстрее и быстрее съезжал куда-то вбок, а потом полетел кубарем в зеленый омут и очутился на дне небольшого оврага. Клочья штанов и рубахи украшали оставленную все тем же неуклюжим слизнем просеку, а где-то под пологом мокрого леса недовольно заголосила и умолкла сорока.

— Н-да, — сквозь зубы пробормотал Конан, поднимаясь и отряхиваясь. — Морду можно было и не мазать в начале пути. По ту сторону Громовой реки я бы не прожил и нескольких мгновений…

— Это точно, старик! — раздался прямо над ухом молодой, энергичный и совершенно незнакомый голос.

Киммериец обернулся. В трех шагах от него сидел на пеньке причудливо одетый разбойник, держа в руках охотничий самострел, приспособленный для стрельбы арбалетными болтами.

— Ты, впрочем, тоже, молокосос, — раздалось с верхушки обрыва, и что-то тяжелое обрушилось сверху на незадачливого часового, подмяв его под себя.

Мгновенье борьбы, и Ройл уже сидел на разбойнике верхом, а лезвие ножа следопыта холодило парню глотку.

— Старею, — пробурчал Конан, подходя к пленному.

Тот, казалось, не очень-то и испугался, поводя бешеными глазами.

— Цыц ты. — Ройл завозился, устраиваясь на разбойнике поудобнее, и, затыкая тому рот сорванной с головы кожаной шапочкой. — Что с ним делать-то? Резать глотку — и полезли дальше?

— Порасспроси его — есть ли еще сторожа, в лагере ли Хват, а потом двинь посильнее — пусть валяется. Нам его никчемная жизнь не нужна.

Конан отошел в сторонку и пучком травы попытался избавиться от комьев влажной грязи. Не особенно прислушиваясь к хрипловатому, приглушенному туманом голосу разбойника, он повертел в руках трофейный самострел, затем задрал голову и с наслаждением стал вдыхать тот непередаваемый аромат дикой чащи, от которого в юности у него кружилась голова, заставляя идти на невиданные безумства. Атмосфера лесной войны, сам лес, липкий туман и полный грозящей опасности зеленый полумрак постепенно начали пробуждать в потрепанном жизнью и бездельем теле спящего зверя. Ноздри киммерийца подрагивали и раздувались, словно у породистого жеребца, ни разу, не бывшего под седлом, белки глаз сверкали, а руки, расслабленно свисавшие вдоль тела, приятно зудели в предчувствии скорой драки. Кром свидетель — пара десятков лет сорвалась горой с плеч и растворилась в утробе урочища. Меж тем из-за спины киммерийца раздался тупой удар, приглушенный стон и мягкий звук падения. Неслышной, стелющейся походкой подошел Ройл, потирая краснеющий на глазах кулак, и шепотом проговорил:

— Митра милостивый, ну и головы у здешних жителей, видать, луженые, что твой обозный котел.

— Ну? — задрал подбородок Конан.

— Часовых у этой своры, как и ожидалось, нет.

— Совсем обнаглели. Когда я был помоложе…

— Тише, тише, мой король, — вжал голову в плечи следопыт. — Так вот, этот медноголовый поджидал тут своих сотоварищей-охотников, которые аккурат сейчас должны пройти неподалеку от нас к лагерю.

— Славно, славно. Вот мы охотничков тут и положим в папоротники. И ворвемся прямо в их курятник вместо ожидаемых добытчиков, — оживился Конан.

Ройл недовольно скривился. Он уже понял, что стареющий монарх не собирается утруждать себя размышлениями и расчетами. Ему нужна была хорошая драка после хорошей попойки.

— Дело в том, что там у них собаки…

— Ну, старый вояка, ты меня испугал! — Киммериец от нетерпения даже притопнул, взметнув на отвороты и без того грязных кавалерийских сапог фонтан из тины и жидкой глины. — У них тут что — натасканные сторожевые из королевских питомников? Или пастушьи «акулы пустынь» из гирканских земель? Откуда они тут взялись и кого пасли? Сам не хуже меня знаешь: если таким псинам не дать отару, чтобы ее охранять, и не дать волков, чтобы их рвать, то характер у собак очень быстро испортится, и тогда уж лучше держать у себя на стоянке медведя-шатуна или пару драконов, чем этих тварей. А здесь наверняка обычные остроухие плюгавые гончие. Мы с тобой не олени и не зайцы, а на человека натаскать этих псов сложнее, чем меня обучить тонкостям митраистской теологии.

— Оно, конечно так, мой король… — с сомнением пожевал губами Ройл, однако и паршивая шавка может поднять шум, учуяв засаду…

Но Конан перебил его:

— Это у тебя с похмелья или ты действительно стал трусоват? Где-нибудь в безлюдных горах или девственном лесу собаки, учуяв засевшего в чаще человека, начнут брехать и выть, а тут в двух шагах их собственный лагерь, и под каждой сосной по пьяному разбойнику валяется. Веди лучше на тропу и своих зови, а то упустим охотников.

И не собираясь больше спорить, кряхтя и ругаясь, Конан полез по скользкому склону вверх. Ройл вздохнул, снял висевший на шее деревянный свисток, подал условный сигнал, подражая крику некоей болотной птицы, и полез следом.

Не прошло особенно много времени — Конан и следопыт только и успели, что привести в относительный порядок измазанную одежду, как дрожащий зеленый полог сгустился, в тумане задвигались еле различимые вначале тени, затем туман расступился, пропуская бесшумно скользящих меж стволов деревьев воинов.

Ройл быстро объяснил им задачу и повел маленький отряд в самую непролазную чащу, руководствуясь одному ему понятными соображениями, почерпнутыми из задушевной беседы с молодым разбойником. Дорогу преградил бурелом, высившийся, будто замок лесного людоеда. Туман оставлял на серебристых стволах полусгнивших деревьев, наваленных самым причудливым образом, легкий белесый пушок. Тянули узловатые щупальца вывороченные корни вековечных деревьев, обнажая в плоти земли ужасные раны, — на эти ямы, полузатопленные подернутой ряской водицей следопыты косились особенно неприязненно, стараясь обойти их стороной. Кто знает, что за зверь или нечисть может броситься оттуда на осмелившихся нарушить лесной покой людишек?

Проплутав изрядно в этом лабиринте, отряд аквилонцев выбрался на небольшую полянку. Все отряхивались, словно лоси после переправы через ручей, хрипло и зло переругиваясь, вновь сгибая луки и натягивая тетивы, до того заботливо смотанные и упрятанные в холщовые мешочки — жилы берегли от влаги. Конан, спохватившись, стал шарить по перевязи, и один из телохранителей протянул королю его меч, оставленный в самом начале пути.

— Кром, — сквозь зубы проворчал Конан, нацепляя ножны. — Это уже совсем не годится. Оставил меч гнить в какой-то канаве, словно деревенский увалень, пригнанный главным королевским лесничим на тушение лесных пожаров…

Ройл меж тем озирался, явно ища и не находя некоей метки. Лучники все возились со своим нежным снаряжением, северяне вполголоса частили ненавистные леса, где не на что сесть, и нет ни капли свежего воздуха, ни луча солнца.

Старый разведчик негромко вскрикнул, указывая на зарубку в коре разветвленного вяза, и уверенно повел отряд за собой — опять в непролазные заросли. Конан повеселел, слушая за спиной каркающие северные ругательства на выразительном ванирском наречии вперемежку с именами хайборийских богов, снабжаемых самыми нелицеприятными эпитетами на его родном киммерийском.

Наконец мучения нордхеймских и киммерийских наемников кончились — Ройл вывел их на поросший колючим кустарником холм, косо обрывавшийся к югу урочища. Искомая тропа проходила по низу разлома, идущего в теле Совиной Горы по самым укромным чащобам, и косогор висел над ней козырьком, будто созданный для засады.

— Это надо совершенно обнаглеть, чтоб не выставить тут охраны, — проворчал Конан, вглядываясь в дрожавшую над лесами хмарь, в которой где-то с запада улавливался нарастающий птичий гомон.

Вернее, варвар уже смог определить, что к тропе движется большая группа людей.

— Митра свидетель: беспечные добытчики — это как раз то, что нам надо, — проворчал Ройл, распределяя людей вдоль гребня. — Если нас прихватят здесь, то основные силы вряд ли успеют подойти к нам на помощь, хоть я уже и послал за ними. Прижмут вот к обрыву и перебьют, как щенков-несмышленышей.

— Да, могут и прихватить, а могут — нет, — с видимым сожалением пробормотал Конан, устраиваясь среди колючих кустов с таким треском, словно кабан-секач на лежку.

— Да будет еще драка, мой король, будет. Не забывай, что их тут тьма. Перебьем — вот охотников, двинемся дальше, и будет нам за каждым кустом арбалетчик, за каждым стволом — мерзавец с ножом в зубах. Главное, — Ройл уже обращался к своим воинам, — чтобы никого не пропустить. Положить всех!

— Да, да, — чуть повысил голос Конан, — а то всполошим лагерь раньше времени, и уйдут они, а всех не переловишь в этих-то дебрях.

— Все равно отступят на немедийскую сторону. Хват уже не раз проделывал этот номер, — тихо пробурчал Ройл.

Он видел в своих нехитрых планах громадную брешь, но не решался перечить неистовому киммерийцу.

«А ну как действительно уйдут за кордон? Мы что же это, полезем к соседям?» — ломал себе голову седой ветеран, и что-то в самой глубине души говорило ему, что цель Конана, прикрытая скороспелым решением идти на разбойников, на самом деле именно такова.

«Неужто ринется наш король добивать их в немедийских землях… Тогда пограничный заслон немедийцев набросится на нас, как мы сами когда-то выкинули их с территории Аквилонии. Может, на это и расчет… Поговаривают, что Конан не прочь устроить заварушку, с кем попало, а немедийцы — неплохой выбор. Ох, уж мне эти стареющие короли да герцоги».

Ройл с обычным для бывалого служаки презрением к вышестоящим сплюнул и вздохнул, начиная понимать, что тихое гарнизонное сидение безвозвратно закончилось.

Меж тем стало слышно, что разбойные люди совсем уже близко. Вот послышался собачий лай, затем короткое ржание, голоса. Они шли, совершенно не скрываясь, будто законные владетели этой дикой земли, весело и беспечно. Уже явственно доносился смех, нестройное пение и даже лихой разбойничий посвист из тех, что тревожат сны толстых купцов и караванных вожаков. Ройл стиснул зубы и покосился на Конана. Как еще отнесется король к такой наглости на своих землях.

Однако августейшая особа признаков недовольства своими порубежниками выказывать и не собиралась. К удивлению ветерана, лицо киммерийца было совсем не похоже на разъяренный лик властительного вельможи, по цветущему саду которого расхаживают воры. Напротив, лицо короля выражало скорее затаенную грусть и некую светлую печаль.

Ройл, вспоминая байки о прошлом Конана, хмыкнул. Очень уж это было похоже на тоску по ушедшей залихватской юности. Когда лихой посвист раздался во второй раз, Конан вздохнул и шумно заворочался. Ройл ухмыльнулся и, забыв о грустных мыслях, припал к мокрой земле, превращаясь в бездушный призрак войны — комок настороженности: лишь слух да зрение, даже дышать перестал.

Папоротники с западной стороны от разлома вздрогнули, с них посыпался целый каскад капель, и раздвинулись, пропуская лошадиную морду. Это не был, конечно, боевой скакун, так себе лошадка, взятая разбойниками прямо от сохи. К тому же она явно проделала немалый путь, тяжело нагруженная какими-то тюками, — тяжело опадающие черные бока блестели от пота и влаги, пропитавшей окружающий лес насквозь. Меж тюков разместился малый с лопатообразной нечесаной бородой, который все прикладывался и прикладывался к кожаной бутыли. Следом показались остальные. Понурые мокрые всадники тщетно кутались в отяжелевшие плащи, стараясь укрыться от всепроникающей сырости, у некоторых поперек седел виднелись перекинутые тюки. На двух лошадях везли освежеванные оленьи туши. Вокруг охотничьих трофеев скакало три или четыре собаки, обнюхивая мох и землю в тех местах, где капала оленья кровь. Лошадям кровавая ноша и шумное лающее сопровождение было явно не по нутру — то и дело они останавливались, но ведущие их под уздцы разбойники добивались покорности, не жалея кнутов, жестоко и быстро.

Наконец на тропу под откосом выехала вся кавалькада. Ройл насчитал два десятка людей.

«Собачки несерьезные, значит — собачки не в счет. Люди… Те, что ведут лошадей и идут пешком, явно местные, деревенские парни. Проводники, охотники, вряд ли они члены шайки, но даже если так — толк от них в схватке малый. А те вот, что на конях, — посерьезнее. И вооружены не кое-как, и под плащами у них, может статься, не одни рубашки. Хотя странно это, в доспехах по лесу с охоты ехать. Или ждут нападения? Кого? Ладно, потом разберем. Сколько их таких? Ага, десяток. Ну, хвала светлым богам — риску никакого».

Седой ветеран для приличия повернулся к Конану, ожидая приказа, но тот, словно ребенок, впервые в жизни побывавший на городской ярмарке и увидевший там заезжих акробатов, разглядывал всадников горящими глазами.

Тогда Ройл слегка откашлялся — внизу замерли и навострили уши собачки, а наверху натянули луки его следопыты, — и уже громко, смачно выругался. Что и послужило сигналом к атаке.

Пропели стрелы. Первый залп собрал обильную жатву, второй был менее удачным. Тем не менее, первые три и задние два седла вмиг опустели, одна из лошадей с громким ржанием рухнула в лужу и билась там, перегораживая проход вперед. Разбойники заголосили, спрыгивая с седел и обнажая клинки. Деревенские попытались порскнуть назад, в чащу, быстро разобрав, откуда бьют лучники, но остальные, матерые, явно приготовились, дорого продать свои жизни.

Конан с ревом вскочил, выволакивая из ножен меч, и заорал — мало не на весь лес:

— Следопыты! Бить стрелами убегающих. С остальными мы сами справимся. Ройл, давай команду гарнизонным тихоходам. Охрана, за мной!

Дальше зазвучали непонятные аквилонцам лязгающие и словно грохочущие броневыми листами слова на одном из северных языков, и король-варвар во главе своего варварского сопровождения обрушился со склона вниз, на тропу. Обрушился буквально — склон был неимоверно крутым, к тому же земля и трава промокли, словно прибрежное дно при морском отливе, так что волна атакующих окунулась в грязь и покатилась прямо на разбойников.

Ни один из ваниров, асиров и киммерийцев не смог удержаться на ногах, но все без исключения остались с оружием в руках. Конан, весь облепленный комьями грязи вскочил на ноги, еле успев перекатиться в сторону от взмаха топора, рванувшегося навстречу катящемуся с горы киммерийцу. Широко расставив ноги на зыбкой почве, Конан косо рубанул мечом не успевшего поднять топор разбойника. Однако в мокрой от грязи ладони варвара рукоять повернулась, и удар клинком пришелся плашмя, но, судя по звуку, сокрушил ребра и отбросил противника с тропы в лужу, где все еще билась раненая лошадь. Тотчас же на месте первого появился новый разбойник, серой тенью метнувшийся к королю, норовя вспороть бок кинжалом.

Однако рывок ретивого лесного сидельца был излишне резок — он поскользнулся, и удар распорол Конану штаны на бедре, обладатель же кинжала буквально налетел на меч, спешившегося на выручку к королю ванира. Конан, которого ванир, заслоняя от следующего разбойника, отшвырнул плечом, оказался в луже и за неимением нового врага точным ударом положил конец мучениям лошади. Неблагодарное животное в последней предсмертной судороге лягнула киммерийца копытом. Среагировать Конан не успел; он только дернулся, перенеся тяжесть тела на другую ногу, и копыто обрушилось в подколенный сгиб. Король рухнул в самую жижу, успев в очередной раз проклясть своего терпеливого к подобным выходкам бога.

Два здоровенных асира, поддерживая за плечи, вытащили своего владыку на сухой пятачок. Схватка, короткая и кровавая, уже кончилась. Сопротивлявшихся разбойников охрана короля порубила на месте, трусливых — положили разведчики Ройла, спокойно, словно на учениях, пускавших стрелу за стрелой в мельтешивших у края леса людей.

— Кром, ты видишь, так бывает всегда! Храбрецов мало — трусов тьма-тьмущая, — пробурчал Конан, освобождаясь от помощи телохранителей и разглядывая дюжину утыканных оперенными древками разбойников поодаль.

Прямо у его ног лежали пятеро порубленных мечами — их руки еще сжимали боевые топоры и кинжалы, а лица носили печать ярости битвы.

— Двенадцать пойдут на корм воронам и волкам. Хотя какой толковый волк не побрезгует этой падалью? Пятеро отправятся в твои, Кром, чертоги… А еще пятеро, — тут Конан помедлил. — Он имел в виду тех, кого выбили из стрел первые, неожиданно ударившие стрелы, — будут тенями блуждать на Серых Равнинах в ожидании, пока не воплотятся здесь, чтобы вновь держать в руках холодную сталь мечей и умереть как воины, или как шакалы…

С возрастом Конан стал несколько сентиментален и все чаще обращался с такими вот патетическими речами к убитым врагам, вызывая немалое удивление и смущение среди просвещенных и весьма циничных хайборийцев. Однако сейчас его окружали не только они. Один из ваниров, как раз тот, что отшвырнул короля, угрюмо произнес, с сожалением трогая большим пальцем зазубрину на лезвии меча:

— А по мне, так всех их пожрет Хресвельг. Мы их хоронить нипочем не станем, хотя следовало бы. Но нет времени. Так что стенать им, тенями, в царстве Хель до самого разрушения мира. И трусам, и героям. Что-то не верится мне, что Великий Имир или его валькирии заглянут так далеко на юг из-за пятерки мертвецов.

— А ты, ванир, стало быть, считаешь, что Хресвельг-то уж обязательно сюда доберется, — с ехидцей спросил молодой киммериец.

— Ну, то ж ведь Хресвельг, — как о чем-то само собой разумеющемся сказал ванир.

Конан откровенно потешался, слушая эти споры своих мрачных и грубых, но в чем-то по-детски наивных и весьма суеверных телохранителей. У себя дома, в безлюдных северных пустошах, все они: и асиры, и киммерийцы, и ваниры были вековечными врагами друг друга. Но те немногие из трех северных народов, кто пришел служить Конану, прослышав про достойного славы вождя, никогда не поднимали друг на друга оружие, но словесные стычки, подобные этой, вспыхивали едва ли не ежедневно, доставляя королю огромное удовольствие. Дальше слов дело не заходило, а в остальном личная охрана Конана была самой спаянной и грозной дружиной во всем цивилизованном мире.

— Какой такой Хресвельг? — спросил подошедший Ройл. — Всех их, как и нас, когда-нибудь сожрут мыши и вороны, муравьи и черви.

— Это, старина Ройл, пожиратель трупов, дух разоренных могил и непогребенных тел, хозяин всех этих твоих мух, стрекоз и гусениц, из северных легенд, — пояснил Конан.

— На севере нет гусениц и стрекоз, — проворчал Ройл и пошел готовить к выступлению своих следопытов.

— Вот именно! — сказал ему вслед ванир, вогнавший в ножны выщербленный клинок. — Это в этих забытых Имиром землях Безымянная Смерть имеет облик червей и навозных мух — по героям и посмертие. У нас, на севере, — Хресвельг Черепогрыз ростом до небес, когти его разрывают ледяные панцири гор, а дыхание…

— Я всегда подозревал, что ваниры молятся червякам и кузнечикам, — вступил в перепалку асир, который не успел развернуться во всю мощь в скоротечной схватке и спешил наверстать упущенное в схватке словесной… — Раз Инеистый Великан Имир и его валькирии сюда не доберутся, остается только Хресвельг Черепогрыз, что доковыляет в эти влажные, как свежее лошадиное дерьмо, леса, дабы увлечь достопочтенного Браги…

Конан увидел, что «достопочтенный Браги» начал задумчиво вытаскивать только что спрятанный клинок из ножен, а взгляд рыжего ванира стал совершенно спокойным и даже отстраненным, подобное холодное спокойствие было слишком хорошо знакомо Конану по себе самому. Он шагнул вперед и положил руки на навершие меча, не давая Браги высвободить, готовую вступиться за честь ванирских Ледяных Гигантов сталь.

— Достопочтенный Хольгер, видимо, забыл, что рыжебородые не молятся никому, а лишь находятся в особой милости у Имира — отца всего живого. Я его называю Кромом, жители Аквилонии, Немедии и их соседи — Митрой, а достопочтенному Иллиаху, будь он неладен, — Конан погрозил кулаком молодому киммерийцу, который уже и сам был не рад тому, что одной фразой задел вспыльчивого ванира, — я напомню, что в ледяные чертоги доблести попадают лишь храбрейшие, а не болтливейшие.

— Вот именно, сожри его Гарм, — пробурчал Браги, оставив бесполезные попытки высвободить меч, и подправивший вместо этого усы, — этого Иллиаха.

— Я извиняюсь перед королем и вами, достойнейшие, — с притворным смирением пробормотал Иллиах, но лукавый блеск глаз выдавал его с головой, — за столь дерзко оброненное сомнение. Истинно — всех этих несчастных пожрет Пес Гарм, любимое животное хозяйки смерти Хель, а далее их души направятся в те чертоги Ледяного Замка, куда их направит неясный нам Рок…

И чуть потише пробормотал:

— Тот Гарм здесь окажется явно раньше, чем ваш Имир, тупоголовые нордхеймские тролли…

Однако ни Браги, ни Хольгер его уже не расслышали, а Конан громко заорал, требуя от Ройла пристрелить мельтешащих вокруг своих хозяев собак, и оскорбительные для Ледяного Гиганта слова безропотно поглотила влажная утроба урочища у Совиной Горы.

Ничуть не меняясь в лице, Ройл отдал своим следопытам приказ, свистнули стрелы, и несчастные собаки замерли рядом со своими хозяевами. Над головами лучников раздался условный птичий посвист — к месту их удачной засады вышел основной отряд пограничников, ведомый толстым капитаном.

— Так, сорвите с этого гармового корма тряпье, и переоденьте два десятка своих! — крикнул Конан во всю мощь своих легких, а Ройл вновь инстинктивно втянул голову в плечи — хоть туман, кое-где еще вившийся меж стволами деревьев и поглощал звуки, но в лесу, в опасной близости от логова разбойников, орать все же не следовало.

— Остальных поведешь ты, капитан, — охватите лагерь слева. Я и Ройл пойдем справа, вот только у ручья грязь немного смоем. Ройл, пойди, объясни, как идти.

Пока старый ветеран объяснял капитану, взобравшись по скользкому оползню, путь к логову шайки, Конан оглядел суровым взором своих телохранителей, намереваясь самым жестоким образом пресечь любые споры на религиозные темы. Это была единственная слабина в его железной гвардии — в остальном сам Великий Охотник не пожалел бы иметь в День Последней Битвы лучшей свиты. Однако, поглядев друг на друга волками, асиры, ваниры и киммерийцы очень быстро забыли о перепалке и вместе двинулись к ручью, имея вид не суровых северных воинов, а болотных орчей. Посмеиваясь, король направился за ними вслед.

«Сущие дети, — размышлял он, приводя в порядок одежду, — нет более стойких и беспощадных бойцов. Несравненные боссонские лучники теряются в бескрайних степях, где нет укрытия, воды и зелени. Стойкие гандерландские копейщики, опора аквилонской пехоты, пригодны и для горной войны, где не обязателен сомкнутый строй и несокрушимость рядов, однако стоит им попасть в джунгли или на борт корабля — подобны стаду баранов. Пуантенские рыцари, немедийские латники и гирканские конники совершенно беспомощны в лесной чаще и бесполезны на крепостных стенах. Хороши и в седле, и в строю, и в засаде горцы Ильбарских Гор и номады с зуагирами с юга моря Вилайет, из них могут выйти и прекрасные мореходы — но это до того тупоголовая публика, что, Кром свидетель, в былые годы мне хотелось поотрывать головы одну за другой и сложить из них горы, когда они пускали на костры сложнейшие осадные машины или растаскивали обозы, а уж дисциплина… только дети севера, если удастся убедить их служить не клану, а государству, да должным образом обучить, могут стать совершенными воинами».

В былые времена Тот-Амон и его клика попытались создать в Стигии войска, пригодные для регулярных сражений и в пешем, и конном строю, для партизанской войны, осад и морских баталий. Стигийцам удалось вымуштровать несколько легионов из черных людей крайнего юга и отдельных племен шемитов, но понадобилось слишком много некромантии и всякого рода колдовских штучек. Своих демонических командиров бойцы боялись больше, чем противника, а это уже путь к поражению. Кроме того, магические иерархи черных орденов и муштра напрочь отбили всяческую способность мыслить у отдельных бойцов. А кто, как не Конан, знал, что может сделать умелый одиночка-герой. Всех этих недостатков ваниры, асиры и киммерийцы не имели. Каждый был хорош и сам по себе, и в отряде.

Одно время Конан носился с идеей создания ударных частей Аквилонской армии из своих соплеменников и жителей Нордхейма — под Тарантией был развернут огромный лагерь, но гигантские средства ушли, словно в песок. Король натолкнулся на сильнейшее сопротивление. Верный Троцеро, даже он, не говоря о целой клике родовитых пуатенцев и иных аристократов, традиционно презиравших, и одновременно боявшихся северных варваров, встали на дыбы.

Честь аквилонского рыцарства была задета, и это едва не привело к отдельным восстаниям и даже попыткам обособления некоторых баронских земель от Аквилонской Короны, каковое отложение не преминула радостно поддержать немедийская сторона.

Боссонские и Гандерландские земли — верная опора короля против родовой аристократии — просто бурлили: хайборийские жители гор и лесов, извечные враги северян, впервые приняли сторону нобилей и жителей центральных провинций. Когда общее недовольство разделил и Конн, король отступил.

Кроме того, на пути нововведений встали и клановые препоны — ни клятвенное обещание Конана навсегда отвадить хайборийцев от посягательств на вольные северные земли, ни щедрые дары старейшинам и главам разрозненных кланов не дали желаемого.

Юные воины Севера не спешили мощным потоком влиться в сверкающие ряды армии Золотого Льва Аквилонии. Приходили, прослышав о личной отваге Конана, но приходили поодиночке, втайне от своих вождей из ледяных пустошей, фьордов и северных гор. Наконец, сыграло свою роль и вечное неприятие друг друга нордхеймцами и киммерийцами: сражаться на далеком юге за славного вождя — это еще куда ни шло, и пусть на стяге над головой реет какой-то там Золотой Лев, повыше него есть Вечное Небо и Ледяные Чертоги с их Хозяином, но сражаться бок о бок с коварными соседями, почитающими злых демонов, созданных на погибель всему и вся? Нет.

Так что грандиозная затея провалилась, оставив после себя медленно порастающий травой лагерь, территорию которого потихоньку распахивали мирные поселяне, да личная охрана Конана — несколько десятков отчаянных головорезов, готовых пойти за своим легендарным королем хоть в пасть к Хресвельгу, Гарму, самой Хели или всему сонмищу чудищ северных сказаний.

Череда покушений на августейшую особу с созданием личной охраны прервалась: ни стигийские чернокнижники, ни немедийские шпионы не смогли найти общего языка с хмурыми детьми Крома и Имира. Золото, власть, магия — все эти слова были не то, что безразличны — просто неприемлемы для грубых, бесхитростных «эйнхериев». Кстати, когда Конан узнал, как себя называет его охрана, он поневоле призадумался.

И Нордхейм, и Киммерия, в остальном малосхожие, были объединены неким общим состоянием в восприятии бытия, недоступным просвещенным землям хайборийского мира, вольным и беззаботным степям гирканцев и погрязшей в магии Стигии. Север не жил, переходя от одного события к другому, подобно цивилизованным странам, не дремал в одури, подобно Вендии и загадочному Кхитаю. Север ждал. Он ждал Последней Битвы — дня, когда в пределы окружающей стылой действительности ворвется сам Хозяин Ледяных Чертогов. И хоть сказания о Кроме и Имире отличались друг от друга, но сходились в одном — высшее существо в День Последней Битвы именоваться будет Великим Охотником, Диким Охотником. Он пронесется по небу, топча хримтурсов и троллей, огненных змеев и прочую погань, веками несущую людям плачь и горе. И мир будет разрушен, чтобы быть созданным заново. Что там и как там будет дальше, дети Севера не знали — древние киммерийцы за давностью лет уже забыли эту часть священного предания, юные нордхеймцы — еще не придумали. Да и неважно это было, ибо все герои и воины, погибшие в бесчисленных войнах и сражениях нынешней и прошлых эпох, выйдут из Ледяных Чертогов, сядут на восьминогих крылатых коней и в свите Дикого Охотника пронесутся по гибнущему миру, чтобы погибнуть вместе с ним. Никто не сомневался, что большинство героев Нордхейма и Киммерии будут в этой свите, а имя им будет в День Последней Битвы — «эйнхерии». У каждого на седле — валькирия, на челе — ледяная корона, в руке — меч из холодного пламени.

Сам Конан покинул родной очаг, разоренный наемниками, в том возрасте, когда еще не задумываются над судьбами мира, так что он не успел пропитаться этим духом великого северного ожидания и сопричастности к перипетиям мироздания. Посему относился к мифам своей родины с почтением, но без трепета, слегка даже снисходительно. На своем веку он повидал стольких просвещенных служителей различных богов, властолюбивых жрецов, диких шаманов кровавых культов, воинствующих фанатиков неведомых религий и смиренных отшельников, живущих в мире и со всеми окружающими, и сами с собой, что здоровый цинизм стал его основной верой. И он почти не вспоминал оставшиеся где-то в холодном мареве детства сказания о грядущем разрушении мира. Хотя сам образ Дикого Охотника занимал его воображение какое-то время. Он даже велел оружейникам украсить изображениями Последней Битвы свои черные доспехи, а любимый некогда охотничий домик, место отдохновения Зенобии и Конна от дворцовой суеты, — тот весь был увешан изнутри гобеленами с «эйнхериями», валькириями и побиваемыми демонами. Но — не более того.

Конан спокойно относился к тому, что уже пару-тройку десятилетий стал почти что живой легендой. Правда, в собственном королевстве подобное отношение к владыке быстро сошло на нет, но среди кочевников степей, среди диких горских племен, на палубах пиратских кораблей и в непролазных джунглях, куда и носа не казали хайборийские путешественники, гремело, не умолкая, имя Амры, Конана-киммерийца. Равно как на Севере обитаемых земель имя Конана-варвара. И вот в день, когда был создан отряд личной охраны короля из украшенных шрамами варваров в рогатых шлемах, один вид которых внушил столице трепет, они назвали себя — «эйнхерии».

Конн, волей судеб выросший в Тарантии и воспитанный, как утонченный и просвещенный рыцарь, головорезов отца сторонился, набрав свою личную гвардию из блистательных Черных Драконов — отпрысков мелкопоместного, но славного аквилонского дворянства. Не раз и не два он просил отца, чтобы во время официальных церемоний и пышных празднеств в дверях тронной залы не маячили мрачные рогатые фигуры, пропахшие конским и человеческим потом, запахами кожи и минерального масла.

Конан, ворча, подобно старикам из тарантийских таверен, коротавшим вечера за бутылкой и сетованиями об упадке нравов молодежи, телохранителей своих в пиршественные залы старался не вводить. Однако не мог отказать себе в удовольствии и подшучивал над охраной сына с присущим одному ему диковатым мрачным юмором — то он, как будто, принимал разодетых в пух и прах, по немедийской моде, часовых за вешалки, и вешал на них плащ, то, «случайно» оступившись, заезжал плечом в облаченные черные камзолы спины, после чего бравый гвардеец, кувырнувшись в воздухе, приземлялся аккурат посреди уставленного тортами и фруктами стола, то пришибал телохранителя принца створкой тяжеленной дверью. Словом, повода для выяснений отношений с отпрыском оказывалось предостаточно. Но, как водится, нелады среди хозяев заставляют перелаиваться и псов: по всем столичным кабакам вспыхивали ссоры между телохранителями первых особ, редко кончавшиеся смертоубийством — но уж без порубанной мебели, битых кувшинов и подвернувшихся под горячую руку завсегдатаев не обходилось, ни одного праздника. В кулачных потасовках — «мужицких играх», по мнению родовитых Драконов, — перевес неизменно оказывался на стороне диких северян. В споре клинков явного преимущества у той или другой стороны не наблюдалось. Конан, закатывавший разудалые пиры по поводу мелких своих побед и впадавший в мрачное оцепенение после поражений в уличных сварах, был наслышан, что немалое число дворцовой челяди, от пажей до седых мажордомов, сколотили целое состояние, делая ставки и подбивая охранников на непотребства.

— Это ничем не хуже петушиных боев, сын мой неразумный Конн! — кричал король, отметая очередные обвинения сына в разжигании пустой розни, — или скачек. Кроме того, боец, — если он не на войне, будет шляться по кабакам и расшибать себе кулаки. Если он, конечно, истинный боец.

— Но отец, есть же приличия… при немедийском дворе…

— При немедийском дворе в недавнем прошлом проводили позорные гладиаторские бои, заставляя рабов и пленников, кромсать друг друга мечами, на потеху жирным стариканам и вислогрудым матронам!

— Но какой пример подают наши гвардейцы другим военным, из линейных полков и баронских дружин?

— Отличный пример! Обрати внимание — стоит произойти очередной маленькой сшибке в подворотне — и все фехтовальные залы просто забиты твоими и моими орлами! Если нет вокруг волков, сторожевые псы обрастают жиром, обзаводятся блохами и пролежнями!

Такова частенько была тема вечерних бесед отца и сына. Если Черные Драконы славились далеко за пределами Тарантии, как завзятые песнопевцы, утонченные рифмоплеты и ловеласы, то «эйнхерии» закрепили за собой славу дикарей и суеверов.

Казармы телохранителей-северян действительно сильно смахивали на капище. Раздражая столичные вкусы, словно клочок варварских земель, бельмом на глазу Тарантии зияли вросшие в землю срубы из бревен в полтора обхвата, крытые дерном, шатры, расписанные оскаленными мордами, меж которых, злобно посверкивая глазами, блуждали знаменитые псы Ванахейма, более похожие на демонические порождения северных вьюг, чем на собак. Лая их никто никогда не слышал, но выставлять часовых вокруг жилища «эйнхериев» не было никакой необходимости. Любого стороннего, очутившегося среди шатров и приземистых, словно набычившихся, домин, тут же брали в живое кольцо полтора десятка огромных, снежно-белых чудовищ, которые, грозно урча, неотступно следовали за человеком в охраняемых пределах. Наглядевшись в бездонные красные глазищи псов Ванахейма, где плясали все ледяные гиганты вкупе с иной нечистью, тарантийцы не желали продолжать или возобновлять знакомства, хотя слухи, блуждавшие по тавернам и присутственным местам о десятках растерзанных бродяг и немедийских лазутчиков, были плодом фантазии горожан. Совсем немногим аквилонцам доводилось оказаться, пройдя сквозь строй псов, в казармах «эйнхериев».

Кроме Троцеро и Конна, там не было никого, пришедшего по своей воле. На пленников, заподозренных в попытках нанести вред Аквилонской Короне или самому Золотому Льву, с небольшого холма рыжей глины взирали врытые в землю тотемы с резными физиономиями Ледяных Гигантов, валькирий и иных порождений пустошей к северу от Гандерланда.

По ночам в пустых деревянных глазницах загорались светильни, снаряженные зельем, состав которого хранился едва ли не надежнее, чем карта подземелий королевского дворца, ведущих к сокровищнице. А иноземец, приехавший в поисках тарантийских, неофициальных новостей, побродив немало по притонам вблизи речного порта, мог наткнуться на одноногого нищего по кличке Крюк, который за пару кружек чего-нибудь покрепче пива, мог рассказать историю о том, как за ним в лунную ночь гнался выкопавшийся из рыжего холма истукан, швыряя из глазниц уголья, а из черной пасти изрыгая, храни нас Митра, различные непотребства. Еще пара кружек — и поддерживаемый под локоть пьянчужка мог довести всех любопытствующих по брусчатке Медной Улицы до двух подозрительных углублений в гранитной плите у памятника основателю Тарантии, действительно напоминавших следы здоровенных когтистых лап. И совсем уже узкий круг лицезрел центрального идола на холме «эйнхериев». Гранитный вздыбленный конь нес в небеса Дикого Охотника, в каменных чертах которого без особого труда можно было узнать лицо Конана. Зодчий, чья грубая работа стала центральной святыней горстки северных кондотьеров, остался для потомков безымянным. Под гранитными копытами, попиравшими нечто, отдаленно напоминавшее изображение стигийского Мирового Змея, горел, не давая ни струйки дыма и поражая взгляд зелеными языками, костер, вокруг которого, раскачиваясь, словно кобры, восседали три до невозможности изможденные старухи, с которых неумолимое время стерло все следы родного племени. Именовались жутковатые старухи ни много ни мало Хозяйками Судеб и равно почитались и киммерийскими, и ванирскими, и асирскими членами дружины «эйнхериев».

Что за таинства творились в капище, аквилонцы могли лишь гадать, понижая голос при одном упоминании о нем. А Конан и Конн не раз успели поссориться по поводу оного святилища. Сын просвещенного века хайборийской эры, потерявший всякую связь со своими дикарскими корнями, Конн требовал убрать из столицы столь яркий образчик варварских таинств. Но Конан, привыкший к своей волчьей стае, понимал, что вслед за изгнанными идолами отправится и его верная дружина. Прислушаться киммериец мог разве только к словам Зенобии, но королева ко времени насыпания кургана уже пировала где-то в одном из сверкающих покоев Ледяных Чертогов, посему Конан остался непреклонен. Старухи появились на капище в день, когда, разъяренный очередной «склокой из-за десятка тесаных колунов», король в сердцах написал завещание, в которое дрожащая белая рука аквилонского писца внесла требование сжечь бренные останки Золотого Льва, когда его призовет Кром, аккурат на вершине рыжего кургана. Писец, бывший, без всякого сомнения, верным митраистом, на следующий же день после скрепления данной грамоты королевской печатью, удалился в недавно покинутую пещеру отшельника где-то в Кезанкийских горах, ища совершенства в посте, молитве и молчании.

Отшумели первые мрачные шутки и таинственные истории, связанные с жилищем «эйнхериев», когда религиозные настроения в просвещенной столице резко изменились.

Идя в пику своим соперникам, Черные Драконы принялись усердно посещать в свободное от службы и стычек время храмы Митры Непобежденного и Митры Милостивого, а каждый второй выигрыш в кости, к ужасу ортодоксов, отправлялся в казну служителей Пресветлого.

Вслед за этим столицу взбудоражил исход почитателей Асуры — некогда влиятельнейшей конфессии, по числу последователей своих, идущей вслед славящими Митру. Десятилетие назад, в год Дракона, именно жрецы Асуры поддержали пошатнувшийся престол Аквилонии, а теперь покинули Тарантию. Конан, поставленный перед выбором — капище «эйнхериев» или храмы Асуры, выбрал первых. Вернее, будучи совершенно необремененным религиозными пристрастиями, предложил всем верующим «в любую чепуху, кроме Сета и Нергала» жить в мире. Однако дух нетерпимости взял свое. И по улицам столицы десять дней шли процессии одетых в ослепительно белые и багряные одежды почитателей Асуры. Повозки, которые влекли впряженные добровольцы из городских низов, заботами о которых прославились лечебницы уходящих, увозили впервые за века извлеченные из укромных часовен и подземелий реликвии.

Не желая выслушивать сетования советников, Конан удалился на это время из дворца. Он носился на своем бешеном коне в окружении телохранителей по полям и угодьям в ужасе попрятавшихся жителей столичных предместий, рубя учебным деревянным мечом чучела и глиняные горшки, надетые на колышки заборов, оглашая притихшие окрестности кровожадными корсарскими песнями и заунывными напевами туранских караванщиков. В те дни их действие действительно походило на Дикую Охоту, начавшуюся до срока и непосредственно после жуткой пьянки.

Больше в Капище Конан старался не приходить, дабы «не раздражать шибко просвещенных столичных умников», довольствуясь лишь слухами да скупыми рассказами самих «эйнхериев», из каковых он знал, что за последнее время, и в особенности после ухода почитателей Асуры, в круг костра пытались ступить не только несколько десятков экзальтированных тарантийских матрон, пара сотен отставных ратников линейных полков, но и дюжина весьма именитых и уважаемых в столице и по всему королевству герцогов и нобилей. Культ ожидания неминуемого конца обитаемого мира и Последней Битвы пустил прочные корни в самом сердце хайборийской державы. Благо киммерийцы и нордхеймцы не принимали в свои ряды никого, кроме северян. Однако достаточно было на определенном этапе развития событий получить молчаливое согласие короля, и в Аквилонии появилась бы новая церковь, почитающая в качестве основной культовой фигуры Конана-разрушителя, коему суждено было, мирно упокоившись на вершине рыжего холма, восстать во плоти в дни всеобщего разрушения и во главе Последней Дружины Героев, и в окружении бесплотных ледяных духов обрушить на континент финальную разрушительную войну. Но, благодаря стойкому презрению Конана ко всякому вероискательству, королевского согласия так и не последовало. Однако таинственный холм «эйнхериев» с вечным зеленым огнем, идолами и стаей псов Ванахейма остались, со временем перестав притягивать пресыщенный столичный интерес обывателей, политиков и людей, одержимых мистицизмом.

Глава четвертая

Атака на разбойничий лагерь шла в лучших традициях налетов времен его славного прошлого, когда Конан был вожаком зуагиров и номадов. Конечно, кургузых лошаденок пограничной заставы, выбившихся из сил после первого же натиска, трудно было сравнить с изящными тонконогими скакунами несравненных степных кочевников. Да и горсть воинов, и невеликое число врагов не делали чести знаменитейшему из полководцев Хайборийской Эры. Однако Конан с юности усвоил, что величайшие подвиги одиночного боя, сабельной рубки и мастерства стрелков свершаются отнюдь не на поле гигантских сражений, где все решают подготовка, мастерство маневра и натиск несокрушимых рядов вымуштрованного рыцарства и панцирной фаланги. Личный героизм и смекалка, равно как и другие воинские достоинства, как-то — мужество, доблесть и отвага — видны именно в арьергардных стычках, засадах и сшибках, в которых принимают участие не полки и легионы, а горстки сильных и славных. Величайшее фехтовальное мастерство, неистовую джигитовку и чудеса рукопашного боя Конан видел не раз, именно во время таких схваток.

«Да, славное было времечко, — вспоминал Конан, рубя направо и налево, недовольно отпихивая Браги и Хольгера, норовивших прикрывать своего хозяина и кумира от свистящей вокруг стали. — Безымянные герои, неизвестные войны, благородные красавицы и несусветные коварные мерзавцы. Один Сет знает, куда они все делись? Видно, Иллиах, прах его побери, прав насчет Гарма — пес Хозяйки Смерти, на мое горе, прибрал в зловонную утробу всех достойных коптить небо, оставив одну размазню, тупых служак и скучающих идиотов».

Меж тем схватка определенно шла к концу. Разбойники, застигнутые врасплох посреди своего бивака и атакованные с трех сторон, не сумели оказать достойного сопротивления и хоть как-то использовать свое численное превосходство. Кавалькада лже-охотников достигла самого центра лихого стойбища, где стояли два десятка покосившихся шалашей и валялись груды какого-то тряпья, когда чешущие с самым умным видом блох собаки подняли лай. Но было куда как поздно поднимать тревогу — по шалашам и развалившимся вокруг трех костров оборванцам, увешанных золоченым дорогим оружием, хлестнули стрелы. Лес наполнился звуком охотничьих рогов — приказ к атаке лучников Боссонских Топей, сыгранный со всем прилежанием по приказу Ройла.

А «эйнхерии», скидывая трофейное тряпье и на ходу нахлобучивая свои громадные рогатые шлемы, первыми бросились на растерявшихся разбойников.

Панику и общий разброд увеличила приближающаяся дробная конская поступь — крестьянские лошадки, на которых мчалось невеликое воинство толстого капитана, подняли такой хруст и ржание, что создали у атакованных впечатление полновесного натиска кавалерийского полка.

Большинство караванных грабителей тут же бросились наутек, норовя пробиться между редкой цепочкой воинов Ройла и северянами. Но у шалашей, где из-за наваленных тут и там бочек, безосных повозок и распотрошенных тюков увязла кавалерийская атака, схватка разгорелась не на шутку. Нашлось несколько отчаянных сорвиголов, которые в общей кутерьме сумели сбить вокруг себя самых отчаянных и выстояли первый натиск. Тут Конан заметил среди противников высокого мужчину, с головы до ног, словно облитого чешуйчатой гирканской броней, которая нимало не стесняла его движений.

Он порывисто перемещался по лагерю, и каждый неуловимый взмах его рук, в которых сияли короткие кривые сабельки — Конан некогда видел подобные у стражей ворот Султанапура, — был точен: он убивал или ранил аквилонцев, вышибал оружие или отводил в сторону вражескую сталь в волоске от собственной непокрытой головы, которая вот-вот должна была, казалось, слететь с плеч.

Видимо, это и был знаменитый Хват — его неожиданно высокий, почти женский голос покрыл поле боя. Слов команды киммериец не разобрал, однако увидел, какое действие она возымела: группа лихих потрошителей купцов раздалась, пропуская вперед сверкающего змеиной чешуей атамана. Хват безошибочно определил командиров нападающих, и через два-три изящных пряжка его гибкая фигура уже мелькнула возле капитана. Толстяка заставила спешиться разбойничья рогатина, и он вел бой рядом со следопытами, отложившими луки и взявшимися за мечи.

Миг — и памятный Конану меч встретился с изящными восточными клинками. Атаману разношерстного воинства хватило для неоспоримой победы нескольких точных и еле заметных движений. Небрежно, даже слегка лениво он немного присел и сопроводил по дуге над собой тяжелый аквилонский клинок, в то время как его собственная вторая сабля метнулась вперед-вбок, неуловимым для глаза стегающим движением запястья. Меч капитана еще взрезал сырой лесной воздух, мягко сопровождаемый сабелькой, а левый бок его камзола уже набухал алым. Аквилонец, выпустив бесполезный тяжелый клинок, который воткнулся в землю, осел, стараясь зажать края раны и еще явно не успев почувствовать боли. А Хват уже танцующей походкой поплыл навстречу новому врагу, в одном движении отведя удар ванирского «эйнхерия», жахнул, не глядя, второй рукой назад. Точный, хотя и несильный удар отточенного по туранскому обычаю, «в верблюжий волос», сабельного клинка отсек капитанскую голову.

На миг замершая схватка возобновилась, и Конан потерял из виду атамана. Когда же король разделался со своими тремя противниками не без помощи выскочившего из гущи боя Иллиаха и поискал глазами сверкание чешуи, то взревел от ярости.

Ободренные примером своего вожака, разбойники воспряли и принялись оттеснять немногочисленных врагов. Бандитов и без того было по два на каждого аквилонца, а тут еще из леса в спины пограничников и северян полетели болты самострелов — беглецы, не узрев, вопреки голосу собственной трусости, полный лес королевской конницы, вернулись и тоже вступили в бой. Все следопыты полегли под рогатинами и топорами разбойников, сам Ройл, дважды неопасно раненный, был встревожен не на шутку — порубежники собрались вокруг него, как бандиты вокруг своего атамана несколькими мгновениями ранее, и теперь плотным клином прорубались назад.

Молчаливые «эйнхерии», также понесшие потери, сомкнули ряды вокруг своего короля и, похоже, готовились отправиться в глотку Хресвельга. На губах Браги Конан разглядел пену, глаза рыжебородого метали молнии, а меч со свистом мелькал над головой ванира — от объятого священным безумием берсеркера попятились и враги, и его товарищи, словно от самого Ледяного Гиганта.

Один Конан был доволен и весел, несмотря на хриплое дыхание и явную одышку. Возраст оставил свои следы на его теле, но дух остался таким же непреклонным, как и встарь. Одежда в нескольких местах была в крови, меч, отведавший любимой алой влаги, стиснутый каменной ладонью, так и плясал в руках, губы раздвигала хищная усмешка.

«Неужели, Кром, ты даешь мне высшее благо — погибнуть под хладной сталью в славном бою, а не доживать свой век гниющим, выжившим из ума старикашкой, в насмешку над предками?»

Тут и там за спинами напирающих врагов мелькал орлиный профиль Хвата, но виртуозного порхания голубоватых восточных клинков больше не было видно — атаман командовал. И король отдал ему должное — командовал он толково. Пытавшихся выйти в тыл «эйнхериям» и взять их в волчье кольцо, Хват отогнал едва ли не пинками.

Северяне двинулись к опушке, когда из леса в них ударил целый залп арбалетных болтов. Потом еще один. И только когда пятеро оставшихся в живых детей Севера и Конан достигли спасительных кустов и папоротников, мешающих прицельной стрельбе, разбойники окружили их.

— Молодец, бандитская рожа! — едва ли не с восторгом прокричал Конан, перерубая древко направленной в Хольгера рогатины.

Вынырнувший откуда-то сбоку Иллиах принял на шлем удар топора, грозивший перерубить Конана пополам. Шлем слетел с головы молодого киммерийца, он покачнулся, и Конан поддержал своего телохранителя.

— А ну, посторонись, рыжебородые! — раздался боевой клич последнего в отряде ванира.

Последнего, ибо Браги уже принадлежал стае «неистовых Детей Грома»: выкаченные красные глаза, брызжущая из оскаленного рта, нет — пасти, пена, грузные, на первый взгляд неуклюжие, немилосердно топчущие землю косолапые шаги…

Конан отпрыгнул от своего бывшего охранника, словно на него едва не наступил сам Кром, попятились и остальные «эйнхерии», и берсеркер обрушился на разбойников.

Это было похоже на бойню. Конан один раз видел, как росомаха, раненная сторожем, перемахнула через забор загона в каком-то гандерландском селении и опустилась на свои кривые лапы прямо среди овечек. И прошла сквозь целую отару, рвя и терзая, разрывая и топча, до изменившегося в лице сторожа.

В короткой ее шее торчали уже три стрелы, однако лишь копье молодого киммерийца спасло тогда гандера от неминуемой страшной смерти. Нечто подобное он наблюдал и теперь. Браги шел сквозь шайку разбойников один — приближаться к вооруженному «сыну грома» без риска попасть под его неприцельные удары нечеловеческой силы вообще невозможно.

Да и не нужно — какой глубины бы ни был строй врагов и из кого бы он ни состоял, берсеркер все равно пройдет насквозь, оставив за собой красную просеку с валяющимися по краям изуродованными телами. Вот только выжить у него нет никакой возможности. Правда, его жертв это не спасает никоим образом. Тело Браги уже было пробито двумя копьями едва не навылет (попасть в «Сына Грома» легче легкого — они не уклоняются от ударов и вообще не защищаются), левая кисть болталась на каких-то красных лоскутьях, перерубленная топором, а по груди шли алые росчерки мечей, обнажившие белые ребра в красных потоках — однако, пока продолжалась медвежья неторопливая походка, рубил и меч берсеркера, и эти удары не в силах был отразить ни один мужчина в целом свете. Оставалось только уворачиваться и сторониться, ожидая, когда из многочисленных смертельных ран вытечет вся кровь и неистовый дух ледяных гигантов покинет израненное тело. Потеряв за несколько мгновений семь или восемь бойцов, разбойники так и поступили. Их свора раздалась, как стая гончих пред натиском матерого кабана.

Браги, сделав еще несколько мелких шагов, будто медведь в балагане, спешащий за угощением, нелепо махнул окровавленным мечом и упал на колени. За его спиной неслышно скользнула сверкающая чешуей змея — Хват поднял сабли, замерев на миг. Замерли и все остальные при виде одного из самых величественных зрелищ со дня сотворения мира — Браги задрал кверху оскаленное лицо и взвыл, долго и протяжно.

Конан почувствовал, как на лице его выступает холодный пот, а меч в руке дрожит, как лист в осеннем лесу. Холодный, бездушный, нечеловеческий вопль прокатился вокруг и растаял где-то над болотами на немедийской стороне, дух ванира Браги влился в легион «Детей Грома» у престола Ледяных Гигантов, и восточная сабля хлестким движением отделила мертвую голову от мертвого тела. Рыжая борода еще не коснулась окровавленного мха, как Хват метнулся вперед, и Конан увидел блеск голубоватой туранской стали возле своего лица.

Вновь зазвенели клинки и послышались дикие крики. Схватка переместилась дальше вглубь леса, а обезглавленное тело стоящего на коленях «эйнхерия» осталось у опушки.

Собрав все свое некогда грозное умение, Конан отбил стремительную, словно бросок кобры, атаку разбойника и, улучив мгновение, прислушался. Или ему показалось, или сквозь лязг сражения он различил звуки боевого рога и топот копыт?

Вновь голубоватым огнем сверкнули сабельные лезвия, хлестко рассекая воздух в волоске от горла киммерийца, и Конан прыгнул вперед, рубя крест-накрест перед собой. Этот двойной удар — самый, пожалуй, распространенный в бешеной сабельной рубке к востоку от моря Вилайет, однако нанести его громадным аквилонским клинком кроме Конана могли очень и очень немногие. Хват, без сомнения понимавший толк в сабельной рубке, мгновенно и инстинктивно перекрестил пространство перед собой таким же движением, только быстрее и легче — защита «крылья махаона». Так назвал ее салтанапурский поэт и воин Розиль Великолепный, учивший юного киммерийца благородному искусству игры клинков в те времена, когда чешуйчатый атаман еще ходил под себя и мучил кошек. Легкие изогнутые сабли легко отвели два удара тяжелого меча, не стараясь с риском сломаться встать на пути сверкающей стали, а сопровождая их, с «чувством залипания», как учил Розиль. Но третий удар киммерийца — плашмя по лбу, с короткого расстояния, с которого невозможно нанести толковый рубящий, достал-таки Хвата. Голова его дернулась и откинулась назад, увлекая все тело… и упавшего главаря разбойники закрыли своими телами.

Конан перебросил меч из онемевшей от усталости правой руки в левую и приготовился к броску, собираясь прорваться к атаману и добить, когда прямо перед ним вдруг пронесся всадник, на скаку подняв на пику одного из разбойников. Умелым движением всадник перекинул бездыханный труп через ближайшие кусты, высвобождая древко, пока конь его плясал, крутясь, перед Конаном и «эйнхериями», заслоняя короля от врагов. Опомнившиеся разбойники кинулись врассыпную, вслед за ними пошли, выскакивая из чащи, Черные Драконы. Конан отбросил меч в сторону и сел прямо на окровавленную землю. Тело было словно налито расплавленным свинцом, руки онемели, казалось, что открылись все шрамы от бесчисленных ран прошлого, такая боль пронзила тело некогда неутомимого бойца.

«Кром, еще пара взмахов, и меч сам бы вылетел из рук. Давненько я так не рубился, разрази меня гром».

С глаз медленно сходила кровавая пелена, начали дрожать руки — верный признак того, что навалившаяся вмиг усталость скоро схлынет, оставив ломоту в костях и желание пить и пить, лежа головой в водоеме, словно стигийский аллигатор.

— Эй, кто-нибудь может двигаться, нордхеймцы? — крикнул король, не поворачиваясь.

— Из всех рыжебородых тут один Эгиль, да и у того ухо топором снесли, жалко не оба. А Хольгер развесил сопли по соснам, — мгновенно вырос рядом Иллиах.

Его великолепная черная грива, восхищающая столичных дам, облепила изуверскую, неестественно белую от природы физиономию, отпугивающую их же.

— На кого ты похож, киммериец, — сквозь зубы проговорил Конан, начиная подниматься, кривясь от боли во всем теле.

Иллиах ладонью убрал гриву, и король увидел, что левый глаз «эйнхерия» перечеркивает алая полоса. Из-за обилия крови, заливающей всю личину, трудно было разглядеть, прошел ли рубец прямо по глазу, или удар был поверхностный.

— А что там с Хольгером? — ворчливо осведомился король, обозревая место сечи.

— Уж если такой сопляк, как Иллиах, остался на ногах, то уж я как-нибудь сумею служить и далее моему повелителю, пусть даже и без зубов, — послышался явственно шамкающий бас ветерана-асира.

Эфес атамановой сабли действительно вышиб у него пригоршню зубов, и рот пытавшегося улыбаться Хольгера брызгал кровью так, что Конану пришлось посторониться.

— Кром, вот цена этой победы — гора мертвецов, один «Сын Грома» где-то в небесах, десяток зубов, выбитый глаз, и, насколько я понимаю, ухо?

— Э, нет, мой король, — пробурчал угрюмый побратим ставшего берсеркером рыжебородого, старательно прилаживая полуоторванное левое ухо на его законное место. — Эта рвань дерется, словно стая шлюх из портового борделя в Кордаве, где бравые аргосские корсары провели седмицу, заплатив оплеухами, — мне все пуговицы с кафтана пооборвали, и вот… — Он скривился, перематывая голову тряпицей, извлеченной из недр необъятного кафтана, который Эгиль как раз перед выездом из Тарантии выиграл у Иллиаха в кости.

На кафтане и впрямь не хватало верхних жемчужных пуговиц. Иллиах так и прыснул в кулак.

— Да, не впрок тебе выигрыши идут, асир ты одноухий, — прошамкал Хольгер, предусмотрительно отвернувшись от короля и сплевывая кровь на переломанный папоротник.

— Все, кончай болтовню, «эйнхерии», так вас… — Конан поднял свой оброненный меч. — Дуйте втроем, разузнайте, жив ли там Ройл, и каких таких спасителей вместо Хресвельга сюда принесло.

Пока Конан с наслаждением прислушивался к незабываемому зуду в избитом теле, с каким возвращались силы, тройка покалеченных телохранителей привела ветерана боссонской границы. Ройл был весь перепачкан кровью и слегка хромал.

— Я цел, мой король. Остальных, правда, положили, в основном стрелами. Это не моя кровь. Только нога вот… попал сапогом в кроличью нору, а топор одного из этих сынов погибели аккурат над макушкой прошел, — отрапортовал ветеран, с нескрываемым неудовольствием посматривая на появившихся невесть откуда гвардейцев. Те спокойно и как-то буднично расхаживали по полю боя, добивая раненых разбойников.

— Хвала Крому, Ройл, — буркнул Конан. — Если окажешься в Вендии, можешь принести по случаю жертву прародителю всех кроликов. Эй, вы там, чернокафтанные! Где ваш командир, живо его ко мне!

Королевский приказ отправились выполнять, однако было видно, что с некоторой ленцой. «Эйнхерии» с Ройлом отошли в сторонку, туда, где гвардейцы поставили своих коней, и занялись своими ранами. Конан же остался стоять, гневно раздувая ноздри и стараясь испепелить взглядом нерасторопных служивых. Некогда от этого взгляда аквилонские ратники бледнели и начинали трястись, моля Митру и всех светлых заступников рода человеческого, чтобы грозный киммериец решил отвести душу на ком-нибудь другом. Однако и времена те канули в вечность, да и гвардейский полк давно был любимой вотчиной Конна. Будь здесь аквилонский принц, давно бы уже весь лес наполнился бегающими и спешащими выполнить повеление воинами. Сам Золотой Лев добился лишь того, что один из Драконов с видимым сожалением оставил ворочающегося в луже крови разбойника и ускакал за своим командиром, а остальные, сбившись в плотную кучку, отошли подальше. Только стайка пажей в мышиных камзолах с гербами своих хозяев бродили по опушке, словно стая гиен, потроша убитых и подбирая достойное внимания оружие.

Наконец раздался стук копыт, и к Конану подлетел храпящий тонконогий жеребец, покрытый роскошной попоной, черной с парой серебряных василисков, выполненных, впрочем, довольно неряшливо. В простом, видавшем виды седле, на бритунский манер брошенном на попону и прихваченном парой шелковых шнуров, восседал их спаситель. Взгляд Конана вначале остановился на оружии, которое, без сомнения, совсем недавно было в деле, — пучок травы, которым был вытерт торопливо палаш, не смог полностью очистить голубоватую сталь от рыжины, кроме того, имелась и пара свежих зазубрин.

«Хорошая работа, даже не определить сразу, в какой части света ковали, вот только на гарде лишнего понакручено, да и ножны — словно павлиний хвост», — подумал король, после чего уделил внимание и хозяину палаша.

Киммериец сразу же узнал одного из любимчиков принца по имени Армледер. Некогда он был телохранителем самого Конана, еще до создания северной дружины, однако после какой-то истории, подробности которой киммериец запамятовал, аквилонцу пришлось отправляться из столицы в некий медвежий угол, где тлела долгая и кровавая война.

Только годы спустя молодого вояку отметил Конн и приблизил к себе. Молодой капитан, замерший в воинском приветствии, выглядел весьма браво. Во взоре не было подобострастия, чего Конан просто терпеть не мог, но не было и дерзости. Лицо казалось совершенно отрешенным, взгляд устремлен куда-то сквозь короля, но выражение у него было как у породистой боевой псины, ждущей команды без восторженного виляния хвостом, а степенно, подобравшись в тугой комок.

Доспехи, по обычаю своего полка запрятанные под черный с серебром камзол, весь в разрезах, дабы не стеснять движения, Конан разглядеть не мог, кроме лишь легких наручей безо всяких чеканок и насечек.

Левую руку, прижатую сейчас по уставной форме к бедру, покрывала толстая кожаная перчатка, раструб которой наползал на предплечье, скрывая левый наруч едва ли не наполовину. К грубой коже были вкривь и вкось пришиты медные чешуйки, явно содранные с чьего-то панциря.

«Сам, наверное, сделал, — с некоторым одобрением подумал Конан, пошевелив пальцами той своей руки, которая так же была затянута в перчатку, — в пасть льву ее, конечно, не сунешь и палаш, пожалуй, не отобьешь, однако легкие шпаги да сабли вполне можно отводить. Знатный, наверное, рубака, если сам себе амуницию правит. Да и будь по-другому, вряд ли Конн держал бы его при себе».

— Благодарю за своевременную помощь, капитан, хоть она и пришла весьма неожиданно. Что вас привело в эти гиблые чащобы? Вы, верно, выполняете распоряжения принца?

— О да, мой король. Сам принц Конн, а вместе с ним военные советники вашего величества в настоящее время находятся в лагере пограничников… чьи бренные останки я отдам немедленный приказ предать земле, с вашего позволения.

— Ах, вот как! — Конан взъерошил свою гриву, размышляя и недовольно кривя губы. — Что же их сюда принесло? Впрочем, вы и не знаете наверняка… Вольно, вольно, простите уж старика, забыл я на некоторое время об этикете.

Ничуть не изменившись в лице, Армледер принял более непринужденную позу, отдал знаком приказ своим гвардейцам. Те тут же кинулись складывать в одно место погибших порубежников, а сам выудил из кармана промасленную тряпицу и стал сосредоточенно водить по клинку. Конан же, покачиваясь с каблуков на носки, думал о своем. Наконец тягостное молчание прервал король, спросив:

— Вас, капитан, принц послал найти меня и привести в ставку Конна… Кром, я никак не ожидал, что у этих голодранцев окажется так много людей, умеющих держать в руках оружие, да еще этот их змееподобный атаман…

— Осмелюсь доложить, мой король, весьма примечательная личность.

Армледер с сожалением ощупал зазубрины и, отправив палаш в ножны, продолжил:

— Я с моими Драконами гнал их некоторое время, пока деревья не стали помехой для конной погони. Многих порубили и покололи, остальные, видно, уже на немедийской стороне, благодарят Митру за спасение.

— Ну, Митра им там не поможет, — решительно сказал Конан, топнув ногой, а Ройл, подошедший сзади, и услышавший последние слова, уверился в своих подозрениях. — Так что там с этим сетовым отродьем в кольчуге?

— Там, в восточной части урочища, есть такой ручеек с весьма скользкими и крутыми бережками, к которым мы, было, прижали главаря банды и с ним еще троих.

— Неужели вы его? — с явной тревогой вскричал Конан.

Армледер и Ройл вопросительно подняли брови — столько было неподдельного сожаления в этом возгласе.

— Увы, нам это не удалось, мой король, — с некоторой задержкой проговорил капитан.

— Хвала Крому! — вскричал киммериец.

— Тем не менее, — с металлом в голосе произнес Армледер, придавая лицу то самое отстраненное выражение, — моя честь офицера Аквилонской Короны задета, и я без сомнения сведу с ним счеты в ближайшее время!

— Ха, а ты мне нравишься! — Конан вновь ожил, будто и не было жаркой схватки и пары-тройки лишних десятков лет за плечами. — Только вряд ли это тебе по силам. Есть у меня подозрение, что учил его один восточный мечник, которому вся ваша, да и моя, гвардия, что кабану стая комаров. Ну, да ничего, к мастерству надо еще прибавить и опыт, и силу. Итак, что там у тебя произошло у ручья?

Лицо капитана Черных Драконов оставалось столь же бесстрастным, однако слова короля задели его за живое — на скулах проступили красноватые пятна, грозя залить краской всю физиономию. Тем не менее, телохранитель принца сухо ответил:

— Когда он понял, что его настигают, то развернулся и крикнул своим, чтобы отступали. Потом он бросился на нас. Один. Место было топкое, да и кони успели разогнаться, так что в ближнем бою он сразу получил преимущество. Подсек ноги одной лошади, другой, загородился трупами… Словом, я потерял троих убитыми, да несколько коней он покалечил, словно мясник…

— Что ж вы его пиками вашими оттуда не выковыряли? — спросил Ройл.

Гвардеец не удостоил его и взглядом.

— Этот змей перерубал древки, словно метлы городских мусорщиков, даже мою пику, а у меня-то древко было окованным. И все это легкими сабельками. Пришлось спешиться и брать его в кольцо.

— Молодец! — воскликнул Конан, и ни у кого не было сомнений, к кому относилась данная похвала.

— Наконец я до него добрался, и мы скрестили клинки. Мне даже удалось его ранить…

— Куда? — быстро спросил король.

— В левую кисть, но, кажется, вскользь, он даже не уронил оружия, только старался парировать другой рукой, и все. И тут из чащи налетели его дружки. Полезли с разных сторон, словно овцы на убой. Мы покрошили пятерых или чуть больше, но меня уже оттеснили от вожака, и он растаял в чаще. Следом юркнули и оставшиеся в живых. Я не рискнул спешивать и отправлять в непролазный лес бойцов.

— А зря, — перебил его Ройл с досадой, но Конан зыркнул на него, и ветеран унялся. — Мои кавалеристы больше приучены вести бой в седле, кроме того, они без сомнения ломились в сторону немедийской границы, словно раненые лоси.

— Капитан, сколько у вас здесь людей? — спросил король, судя по всему, весьма довольный допросом.

— Со мной прибыл полувильд при заводных конях. Убитыми и ранеными десять человек ровно. — При словечке из лексикона выпускников Бельверусской военной академии Ройл скривился и сплюнул:

— Половина вильда — это сотня, не так ли, мой любитель немедийских выкрутасов? Минус десяток убитыми и ранеными, минус еще десяток, чтобы сопроводить пленных, минус еще десяток, чтобы перерыть лагерь, тут должна быть часть добычи этих псов. Итого — остается семьдесят рыл, мой король.

Армледер стал совершенно пунцовым. Рука его потянулась, было, к палашу, но затем собралась в кулак и устремилась в челюсть следопыта. Ройл еле успел отшатнуться. Вывихнутая нога подвернулась, и ветеран полетел в грязь, оглашая лес отборнейшими богохульствами. Однако гвардеец уже пришел в себя и обратился к киммерийцу, весьма снисходительно созерцающему все происшедшее:

— Мой король, я готов понести любое наказание. Оскорбление офицерского звания низшим чином не оправдание для самоуправства в присутствии августейшей особы.

Конан скорчил такую гримасу, словно у него неожиданно заболело три или четыре зуба.

— Капитан, ты приобретешь славу полного болвана в глазах своего короля и вон тех рогатых «нижних чинов», если будешь еще нести такую чушь. Прибереги все это для дворцовых стен и ушей своего принца, а тут, в лесу, скоро птицы начнут дохнуть на лету от твоих великосветских манер. И ты, Ройл, не сверли капитана красным глазом — тебе что, ни разу в рыло не давали?

— Да он и не попал, — весело произнес Иллиах, помогая подняться следопыту. — Одно слово, чернокафтанник.

— Стоп, стоп, а ну-ка прекратить, — гаркнул Конан, уголком глаза уловив, что Армледер воинственно шагнул к «эйнхерию». — Тут вам не тарантийская мостовая, и не кабак. Хотите подраться? Будет вам драка. Капитан! Отрядите десяток из вашего, Кром, полувильда, хоронить павших и сжигать падаль, еще десяток — для сопровождения раненых и быстрого обыска лагеря. Пусть потом направляются в расположение пограничной заставы. Остальные семьдесят рыл — к немедленному построению.

— Мой король, на немедийской стороне сильный гарнизон, — умоляюще произнес Ройл, которому уже помогли подняться.

— А тебя, старая пограничная крыса, никто в поход и не берет. Ковыляй с бравыми гвардейцами к моему сынку, сообщи ему, что я прихватил его Драконов и охочусь на кабанов, или… цапель. Перчаточки-то соколиные у нас с капитаном есть… — хохотнул киммериец.

— Вот и вся благодарность за десятилетия службы, — пробурчал Ройл. — Если там не будет меня, то ты, Конан, чего доброго, еще кинешься наступать на Бельверус, даже толком не обсохнув от купания в той луже у оврага.

— Не ворчи, а лучше докладывай, сколько там немедийцев, за перевалом. — Конан повелительным жестом пресек попытки вмешаться удивленного гвардейского капитана.

— Полсотни конных пикинеров, столько же арбалетчиков, десятка три следопытов из местных, два десятка тяжелой пехоты — морд, значит, не меньше ста. Ну, баллисты там, самострелы на стенах, рогатки вокруг лагеря — вот капитан лучше меня разбирается, как они свои укрепленные лагеря оборудуют. Я-то его только издалека видел. Многовато, а?

— Ну, все они из лагеря нам навстречу не пойдут, — рассудительно вмешался ванир.

— Точно, — задорно проговорил Иллиах, косясь одним глазом на Армледера, которого всего передернуло при виде того, как телохранители и простой ратник разговаривают с Золотым Львом. — Тяжелозадная пехота останется за стенами, половина арбалетчиков, наверное, тоже. Это уже минус четыре десятка…

— Рыл, — продолжил Ройл, поневоле включаясь в оживленное обсуждение вторжения.

Наконец, в беседу включился и застывший, как статуя, гвардеец, смекнувший, что речь идет именно о вторжении на территорию сопредельного государства, причем державы не из самых слабых.

— Мой король, как же это…

— А вот так, мой капитан. Но ничего, не бойся. — Конан хлопнул совершенно опешившего гвардейца по плечу так, что загудела надетая под камзол кираса. — Может, они еще и не станут путаться под ногами, не посмеют мешать мне, ловить врагов Аквилонской Короны.

— Но принц Конн… — Армледер уже говорил не так уверенно и Конан ухмыльнулся, глядя, как рука гвардейца в кожаной перчатке потянулась к голове, будто капитан вознамерился почесать в затылке, не снимая шлема.

— Может, наорет на тебя, а может, и нет. Всю кашу-то заварил как-никак сам король. Да и не он, а этот Хват, змеиное отродье. Ты еще не забыл его, а? Другого случая может не представиться. Он сейчас чистит перышки на немедийской стороне, хохоча над растяпами-гвардейцами.

«Эйнхерии» откровенно скалились, глядя, как столичный щеголь борется с долгом и понятным для каждого воина желанием влезть в настоящую драку.

— Но если немедийский гарнизон вмешается, охраняя свой рубеж… Это же война?! — безнадежно сказал Армледер.

— Может быть и война. На то вас, расфуфыренных павлинов, и кормит казна, чтоб воевали. Или ты с тех пор, как учился в ихней академии, решил никогда не скрещивать клинков с немедийцами? Присягу-то ты давал Золотому Льву Аквилонии. — Конан уже видел, что победил, а Ройл стоял с совершенно скорбным лицом, по опыту зная, что легче отобрать у тигра козленка, чем остановить рвущегося в бой киммерийца.

— Мой король, Черные Драконы остаются верными присяге, в каких бы академиях они ни учились! — слегка оскорблено произнес Армледер, откланялся и принялся зычно отдавать команды своим воинам, дисциплинированно стоявшим поодаль.

— Ну, может, разбойников еще и не нагоним, а немедийцы, упившись молодого вина, проспят наше появление, — сказал асир ваниру.

Тот, словно его оторвали от вдумчивых размышлений, встрепенулся, рассеянно взглянул на говорившего, и махнул рукой — дескать, наше дело мечом махать, и ушел править зазубренный клинок.

— Кром, очень бы не хотелось, — пробормотал Конан и погрузился в созерцание подготовки к огненному погребению павших.

Меж тем невдалеке раздался возглас Армледера:

— Поторопитесь, зубы повыбиваю! Уйдут разбойники — всех десятников отправлю гнить в Боссонские топи!

— Ишь, отправит. Эк, напугал, — проворчал полуодобрительно Ройл, скорчившись на мокрой траве и рассматривая поврежденную ногу, — попробовал бы кого из боссонских лучников заманить в свою псарню. Там и ругательства-то нет страшнее, чем гвардеец.

Конан же в предвкушении возможной схватки — пока Иллиах правил его меч, — добыл у гвардейцев бутыль вина и, прихлебывая, ворчал что-то о форме и дисциплине. Принявший эти слова всерьез, бывший хозяин бутыли, пронесенной сквозь все проверки снаряжения, что устраивались в гвардии даже на марше, изменился в лице и растворился в толпе сослуживцев.

Король, впрочем, про него уже и забыл, с интересом наблюдая, как по очищенному от мертвых полю идет Армледер. Капитан целеустремленно двигался к сидевшему на земле Ройлу, а не с докладом к Конану.

— Кром, если они провозятся с построением еще немного, я расформирую весь полк! — По давней привычке киммериец говорил сам с собой и своим богом вслух.

Меж тем гвардейский капитан решительно подошел к следопыту и наклонился над ним, что-то, втолковывая. Конан видел, что вначале ветеран раздраженно мотнул головой, но затем всплеснул руками в хорошо знакомом киммерийцу жесте отчаянья и покорности судьбе и вытянул на траве поврежденную ногу. Король заинтересованно привстал со своего пенька. «Эйнхерии», кроме занятого делом Иллиаха, тоже подтянулись поближе.

Капитан взял в одну руку пятку грязного, в глиняных комьях, сапога Ройла, в другую — носок, присел и с вывертом дернул, словно стараясь открутить ногу следопыта. Ветеран пограничья огласил окрестности серией великолепных воплей, перешедших вскоре в выражения, более приставшие выпившим маркитанткам и трезвым, не по настроению, погонщикам мулов. Молодежь из гвардейцев, уже выстроившаяся подле своих коней, восхищенно зацокала языками.

— Учитесь, павлины, у старого вояки, — бросил Конан и направился в сторону ругающегося последними словами Ройла.

Обступившие его северяне неторопливо обсуждали, хотел ли таким способом чернокафтанник выдрать ногу или только причинить боль обидчику, не скованному гвардейской дисциплиной. К определенному выводу они не пришли, но согласились, что за такое резать ремни из кожи на спине — мало. Конан успел вовремя, чтобы предотвратить драку. Капитан стоял рядом с корчившимся на земле разведчиком и ухом не вел в ответ на угрозы северян, вытирая перепачканные руки о свой роскошный камзол.

— Значит, в немедийской академии учат еще и грамотно пытать, — заметил Конан.

— И этому тоже, мой король. Однако сейчас я лишь помог уважаемому Ройлу вновь встать в строй перед походом за перевал.

— Убереги меня Митра от ругани! Помог! — закричал сорванным голосом следопыт, стараясь подняться. — Если нога у меня отсохнет, ты будешь платить отступные доброму десятку шлюх в трактирах Тарантии и вокруг нее.

— Наступи на ногу, — ледяным тоном приказал капитан.

— Ты еще издеваешься, ювелирная лавка?

— Наступи, чурбан ты неотесанный, — все так же спокойно проговорил невозмутимый гвардеец, садясь на корточки подле своей взбешенной жертвы.

Ройл сплюнул. Митра Милостивый не уберег его, и с очередной тирадой он топнул ногой.

— Ну? — спустя несколько мгновений спросил Армледер, кривя губы в ухмылке. — Воздух-то выпусти, задохнешься.

Растерянный Ройл ощупал ногу, не веря своим ощущениям, сорвал сапог и ощупал снова. Конан и «эйнхерии», равно как и тихо подошедший сзади Иллиах, молчали. Капитан же неуловимым жестом достал откуда-то из складок камзола маленький, но чрезвычайно острый кинжал, без всякого перекрестья, и одним точным ударом распорол штанину Ройла от колена до лодыжки. Чем вызвал новый поток ругани и богохульств. Не обращая на это внимания, гвардеец грубо схватил коричневыми от грязи пальцами мышцу и сжал. Тут Ройл просто взвыл и задергался, как червяк на крючке. Сильные пальцы меж тем мяли и растирали его икру, словно пытаясь то раздавить мышцу о кость, то, наоборот, оторвать от нее.

— Тебе бы не Драконами командовать, а в кожемяки идти, — пробурчал Эгиль.

Нога следопыта, вначале мертвенно-бледная, приобрела красноватый оттенок. Наконец Армледер, удовлетворенно хмыкнув, оставил ветерана в покое и поднялся.

— Ему бы поспать немного или вина глотнуть. Но ничего, в седло взберется, куда надо доедет, а там, как пойдет сеча, кровь сама побежит. К вечеру будет нога, как новая. А то, думаю, без лекаря усохла бы.

— А, по-моему, просто вывих был, — неуверенно сказал Ройл и шагнул без посторонней помощи, слегка покачнувшись, недоверчиво косясь на гвардейца.

Армледер равнодушно пожал плечами и тут же, выхватив палаш и встав во фрунт, браво отрапортовал:

— Мой король! Погребальные костры для павших и падали готовы. Десяток отправлен сопровождать шестерых раненых и трех пленных. Второй десяток занят обыском в лагере, при нем находятся сменные лошади моего… моей сотни на случай быстрого отступления. Семь десятков Черных Драконов готовы к походу через перевал.

Конан враз потерял всяческий интерес к Ройлу и пошел к замершей шеренге гвардейцев.

— Стратег ты, капитан, одно слово — стратег. Лошади сменные — это хорошо. Но еще лучше их взять с собой. На случай «быстрого наступления». Ладно, не вздрагивай, словно ужаленный, шучу. Оставляй в лагере, может, придется что-то вывозить отсюда.

Он остановился напротив строя, посмотрел на трепещущие копейные флажки с изображениями черных драконов, гулко стукнул в прикрытую латами грудь ближайшего воина и удовлетворенно крякнул.

— Все в броне? Отлично, мало ли — а вдруг не выродились еще лихие пограничные капитаны на немедийской стороне. Местность знаешь?

— Да, мой король. Я из здешних мест.

— Постой-ка, Кром! Я вспомнил — не Эйольва-Валана ты отпрыск?

— Сын. Здесь неподалеку наш замок, там мой брат. Если Ваше Величество соизволит…

— Ага, соизволит… если поймаем этого чешуйчатого гада — Хвата и если не затеем небольшую заварушку с Немедией… Что ж, отдых в замке пеллийских владык и моего былого оруженосца, к тому же основателя Тарантийской картографической академии, будет весьма кстати перед долгой дорогой к Ильбарским Горам. Выступаем!

Глава пятая

Торкиль Пеллийский, Великий Мастер рыцарского ордена Блистательных, имел вид весьма и весьма удрученный. Он торопливо шел, почти бежал по нижним ярусам донжона своего замка. Тускло чадили факелы, вставленные в бронзовые кольца под самыми каменными сводами. Часовые в полном вооружении спешили укрыться в темных нишах каменных стен, когда призрачная фигура Мастера проносилась мимо них, оставляя за собой еле различимый звон тончайших колец кольчуги, по беспокойному времени поддетой под камзол, и шорох белоснежного плаща. Вышитые на нем алые геральдические звери служили напоминанием нетвердым в вере о присутствии меж небом и землей грозных посланцев Митры, стражей всех пяти стихий и всех пяти сторон света (согласно орденским преданиям).

Краем одежд Мастер сметал пыль с гранитных ступеней винтовой лестницы, уводящей Торкиля в недра родового гнезда. Изящная и хрупкая, разумеется, только с виду, дверь была снабжена, кроме призванного внушать трепет отступникам и злодеям знака Алого Быка, еще и массивными запорами. Глухо стукнувшая створка отгородила наследника небогатого, но славного пеллийского герцогства от досужих взглядов. Сюда, в подземелья замка, входили очень и очень немногие, а выходило — и того меньше.

Некогда, еще не помышлявшего о создании тайного ордена, Торкиля мальчишеское любопытство подвигло на первое исследование каменных мешков у самых корней замка, уходящих в основание горы — издревле господствующей над прискорбно небольшими угодьями пеллийских владетелей. Гулкое эхо, тьма, которую не разгонял, а словно даже сгущал неуместный здесь свет свечи, тревожный шорох кожистых крыльев под невидимым, но давящим сверху гранитным потолком — все это вкупе с невообразимым привкусом чего-то потаенного, сакрального, укрытого провидением от луны и солнца навеки запало в душу молодого дворянина, по хилости здоровья отлученного от забав старших братьев: охоты на красного зверя, турниров и пирушек. Шепоток теней, монотонный звук капель невесть откуда низвергающейся воды, холодок, идущий от скользких и прочных, как затвердевшее вдруг время, стен скрашивали постылый досуг подростка и невеселые думы младшего отпрыска благородного рода.

По уже упомянутой телесной слабости Торкиль не мог, конечно, сопровождать своего отца, знаменитейшего в хайборийском мире первопроходца Эйольва-Валлана в его скитаниях по экзотическим странам, чудесным, как сны. Однако Торкиль стал заправским книгочеем, буквально поселившись в отцовской библиотеке. Оба старших брата, Армледер и Орм, не разделяя пристрастий отца, не ушли от соблазнов полного насилия и фальшивого блеска двора аквилонского короля. Едва достигнув зрелости, они поочередно ринулись в столицу завоевывать себе мечом и кулаком место подле Рубинового Трона.

Конан, памятуя о заслугах отца, знакомого киммерийцу еще по юношеским похождениям, определил обоих в полк Черных Драконов. Время то было чрезвычайно беспокойное — королевство лихорадило от войн, вторжений и, главное, мятежей и заговоров. Ни соседи, совершенно не заинтересованные в усилении при новом владыке военной мощи Аквилонии, ни родовитые нобили, видевшие в Конане не более чем удачливого дикаря-наемника, волею рока и темных богов вознесенного на вершину славы и власти, не собирались покорно идти под его руку. В такой обстановке, как водится, личная преданность подданного и его умение владеть клинком заменяли королю многомудрые наставления маститых советников и уверенья в вечной преданности могущественных союзников, готовых ударить в спину, продолжая медоточивую улыбчивую речь. Так что Орм и Армледер, идя от схватки к схватке, держа стремя обожаемого короля в знаменитых сражениях, мужали и росли в званиях. Во время очередной заварухи, когда в спину Конана из-за портьеры пиршественной залы вылетела белоперая стрела, Орм завершил истинную для телохранителя короля карьеру — прикрыл того своим телом. Младший отпрыск великого первопроходца Армледера в том дворцовом происшествии выглядел куда как более бледно — в завязавшейся рукопашной, когда на короля кинулись из всех углов залы переодетые убийцы, пеллиец от неловкого выпада выронил клинок, затем получил сильный удар по затылку и пролежал всю схватку под ногами дерущихся.

Как обычно, вышедший сухим из воды Конан, озирая полный изуродованных, окровавленных тел зал и лениво журя задержавшуюся с вмешательством дворцовую стражу, увидел, что один из павших шевелится.

— А, так ты жив? — безразлично уронил Конан, собираясь уходить. — Брат твой, недотепа, больше тебя, был достоин славной участи сына Валлана. А из тебя не вышел ни ученый, ни умелый воин.

Этих слов расторопному командиру Черных Драконов было достаточно, чтобы удалить Армледера как можно дальше от королевских очей. Счастье еще, что юноша остался в столице и в своем избранном полку. Однако в караул во дворце его не назначали ни при каких обстоятельствах. Потребовалось десять лет беспорочной службы, отличий в нескольких больших и малых сражениях, прежде чем он получил первое офицерское звание.

Уже изрядно сдавший к тому времени король подписал указ, словно и не вспомнив, что речь идет о его бывшем телохранителе и сыне основателя академии.

Позади был страшный для королевства Год Дракона, год вторжения Немедийской армии в союзе с черным колдовством, восставшего из пепла, древнего Ахерона. Года, начавшегося с ужасающей битвы на пограничной реке. Насланный колдуном Звездный Демон лишил короля возможности выехать на поле и достойно руководить аквилонским воинством. Тогда по совету полководцев Конан отдал свои черные доспехи командиру пеллийских копейщиков Эйольву. Ненавидевший насилие во всех его проявлениях и равнодушный к зову медных труб, кличу герольдов и лязгу битвы, но верный долгу Эйольв-Валлан повел конную лавину аквилонцев навстречу неприятелю. То был черный день, первый в череде горьких поражений королевства — побежденные некромантией отряды Аквилонии гибли под обломками рушащихся скал и копытами немедийской конницы. Одним из первых пал и давний соратник Конана.

Миновал Год Дракона, возродившееся буквально из руин Аквилонское королевство вышвырнуло за свои границы захватчиков и в преисподнюю — их темных союзников.

Золотой Лев вновь нежился на Рубиновом Троне. Армледер, отлично проявивший себя в битвах той войны, стал капитаном Черных Драконов.

Правда, годы службы в Западной Марке не принесли ему ни великой славы, ни особенных падений — война с пиктами в топях и джунглях была хоть и изнурительной, но бедной знаменательными событиями, могущими дать тот или иной толчок карьере.

Истинный взлет Армледера начался со времени вхождения во власть сына короля. Конн, большой поклонник всего «истинно цивилизованного», отправил три десятка офицеров среднего звена в знаменитую военную академию в Бельверусе. Попавший в их число пеллийский дворянин блестяще прошел выучку немедийской школы «истинной стратегии». Король, правда, и без того крепко подзабывший своего неудачливого охранника, совершенно перестал обращать внимание на полк «черных камзолов», обзаведясь собственной дикой гвардией. Так для Армледера, выбившегося вскоре в первые ряды среди фаворитов молодого принца, началась совершенно новая жизнь, полная столкновений с северянами, дворцовых интриг и прочих событий при дворе сильнейшего королевства Хайбории.

Обо всем этом Торкиль знал лишь понаслышке. Едва не всю свою бедную событиями жизнь он провел в запущенном родовом гнезде, изучая пыльные манускрипты, проводя ночи напролет за дневниками своего отца и помаленьку отстраивая заново замок пеллийских герцогов. Череда войн и заговоров, весь этот кровавый водоворот, в который погрузило державу воцарение киммерийца, не затронул пеллийские земли. Ни для казны, ни для соседей эти земли не представляли никакого интереса — довольно бедная, изрезанная оврагами, горами и непролазными чащобами пограничная земля, некогда прельстившая первых пеллийских владык своей укромностью и отдаленностью. Что и говорить, в окрест не было, не только митраистских храмов, украшающих любое мало-мальски значительное баронство, но даже отшельники, ищущие уединения и покоя, словно по молчаливому сговору избегали этих порубежных земель. Объявился, правда, один старик, неясного вероисповедания, но, как водится, в рубище, струпьях и вшах. Он-то и украшал одно время бедную местную ярмарку своими плясками и завываниями, отвечая на вопросы о своей персоне туманными притчами, за которыми следовал неминуемый жест руками и без перехода — требование трех серебряных монет «на угодные светлым богам дела». Однако на поверку он оказался немедийским шпионом, который, отчаявшись разведать торные для тяжелой кавалерии тропы через дикие местные горы, слегка тронулся рассудком, одичал и свел дружбу с разбойными шайками, промышлявшими на тракте с немедийской стороны хребта. После поимки пограничной стражей оного отшельника со столь разнообразными талантами и препровождения его в далекую столицу религиозная жизнь земли пеллийской замерла окончательно.

По крайней мере, так думали удрученные ежедневными заботами крестьяне, скоробогатые купцы да спивающиеся ратники пограничной стражи. Однако десятка три посвященных по ту и по эту сторону дикого кряжа могли порассказать иное. Например, что в тот год, когда почитатели Асуры столь поспешно и прилюдно покинули «оскверненную» Тарантию, направив свои караваны в Пуантен, от общего потока возмущенных варварским капищем жрецов и прихожан, отделились десять крытых повозок и полтора десятка конной храмовой стражи. Сии беглецы, преимущественно пользуясь окольными тропами и безлунными ночами, медленно удалялись от центральных провинций, останавливаясь в чистом поле или лесах, явно избегая случайного интереса обывателей, а еще пуще — людей, пекущихся о благе Короны.

Дождливым осенним вечером повозки и устало ссутулившиеся в седлах всадники въезжали в гостеприимно распахнутые ворота родового гнезда забытых Митрой и королем пеллийских владык.

Свидетелями этого события стали двое приказчиков зажиточного землевладельца, которые по причине понятной тяги к противоположному полу подзадержались на ярмарке после того, как сторговали два воза овощей, и вынуждены были возвращаться по кишащим разбойниками лесам под крылышком воинов замка, приобретавших там же попоны и прочую конскую упряжь. Собиравшихся наутро тронуться в путь к родной деревеньке торговцев нашли в замковом рву, куда те упали ночью, по всей видимости, от невоздержанности по части пития прикупленного на той же ярмарке винца.

Хозяин двоих незадачливых приказчиков явился с домочадцами для вывоза тел, однако принялся задавать стражникам герцогского гнезда разного рода тревожные и беспокойные вопросы, предварительно подпоив тех тем самым вином. Вино то, кстати, по мнению всех проезжавших когда-либо по пеллийским землям путешественников — совершеннейшая кислятина, было не иначе как состряпано подручными Сета. Ибо стражники, хватанув его немалое количество, затеяли с землевладельцем и его челядью ссору, вылившуюся в изрядную поножовщину и один труп. Тело, живот которого был мастерски распорот снизу до самого горла, принадлежало оному землевладельцу. Так что пришлось битой челяди после продолжительной беседы при закрытых дверях с сенешалем герцога отправиться восвояси, увозя на понурых лошадках три печально свисавших с седел зашитых дерюжных мешка. Младший отпрыск Эйольва Пеллийского Торкиль, слывший в народе неопасным грамотеем-сумасшедшим, оплатил семьям покойных неожиданно щедрую виру, закрепив за собой кроме упомянутого мнения еще и ореол заступника крестьян.

Заинтересовавшиеся странным маршрутом части почитателей древнего божества, воины, находившегося рядом конного разъезда, отправили донесение о сем маневре своему бальи, а тот — одному из столичных легистов, что скромно ведал «делами дорожных пошлин», и проявлявшему живейший интерес ко всем немитраистским конфессиям. Разъезд в составе стареющего десятника и четырех жиреющих ратников, доложившись, поехал по тележным следам до ближайшей корчмы, расположенной возле полуразрушенной мельницы прямо на перекрестке проселочных дорог. Таковое соседство корчмы не насторожило потерявших веру в дедовские приметы бравых вояк. Они расположились за деревянными столами в обнимку с парой бочонков скверного пива и загадочным образом заснули так крепко, что не проснулись даже тогда, когда все заведение вместе со зловещей мельницей сгорело от случайной искры.

Прошедший через день дождичек смыл всяческие следы тележных колес за три для конного пути вокруг, так что прибывший из столицы отряд лучников в сопровождении невзрачных на вид чиновников по дорожным пошлинам, потоптавшись по влажному пепелищу, отправился восвояси. Сами же почитатели Асуры, добравшиеся в цветущие Пуантенские земли, не присылали в адрес Королевского совета никаких требований, прошений и грамот, будто и не заметили исчезновения десятка своих повозок и сопровождающих их людей, так что живой интерес столичного легиста к данному малозначительному случаю быстро угас.

Торкиль Пеллийский, правда, мог до сих пор подробно, в мерах серебра, вспомнить, во сколько ему обошлось молчание упомянутых невзрачных чиновников. Но по сравнению с богатством всей храмовой сокровищницы почитателей Асуры, которая сверкающими грудами лежала в подземельях его замка, это была ничтожная сумма, не стоило о ней и вспоминать Великому Мастеру.

Орден Блистательных насчитывал в своих рядах несколько десятков носителей славных имен, что могли заставить грамотного человека вспомнить о многих и многих великих деяниях, истинных и выдуманных, запечатленных в серебре и золоте на гербах немедийских и аквилонских аристократов, был образован не далее как пять лет назад. Разумеется, на средства, самую малость облегчившие храмовую казну.

Для орденских рыцарей не существовало ни владыки тарантийского, ни бельверусского. Равно Блистательные были равнодушны и к делам, и к молитвам почитателей Митры. Зато варваров, всех и всяческих, не исключая пиктов, гирканцев и народов юго-запада континента, живущих под тенью стигийского Змея, они ненавидели горячо и пламенно. Но ненавидели не только эту часть человечества, а и тех жутких демонов и ложных богов, что, согласно принятым догмам служителей Асуры, и предопределяли существование варварских богомерзких племен.

Особое место в представлениях Блистательных занимал Конан, вернее, тот вид державы, каковой киммериец придал Аквилонии и на который равнялись Немедия, Офир и Аргос вкупе с Бритунией, хотя правящие там короли провозглашали другую политику. Конану, как считали Великий Мастер, его учителя и последователи, вскоре надлежало перестать поганить своими стопами сей цветущий мир и отойти в бездну, откуда по недосмотру благих существ выудили варвара зловредные чудища. Но держава его благодаря произошедшим переменам и без него оставалась сильнейшим из государств хайборийского мира, и самое ее существование возмущало Небеса, давая демонам мрака неоспоримые преимущества в борьбе за души людские.

Если бы мутные воды пограничной реки не вымыли давно частички праха Валлана из черного панциря не вышедшего в давний бой короля и не унесли их многие годы назад в западное море, то чародей, из тех, кто не скитался более по видимому миру, смог бы из праха воссоздать живого Эйольва, и просвещенный сын просвещенного века пролил бы некоторый свет на грани этих представлений.

Эйольв, пожалуй, сослался бы на не познанный хайборийцами пласт знаний, что таили в себе смуглые аскеты-отшельники Вендии или укрытые в непролазных болотах и лиановых чащах святилища предшествующей Кхитаю цивилизации совершенно нечеловеческой природы. Эта грань темной мистики, будучи в хайборийскую эру занесенной из прошедших эпох, еще сохранялась на папирусах в самых сокровенных святилищах Сета на юге Стигии.

Однако, являясь, по сути, чисто умозрительной, не пригодной для прямой черной магии, была даже для лысых южных поклонников Мирового Змея чем-то излишне сложным, почти фантастическим. И не удивительно — потаенные знания и многовековые скрытые эзотерические воззрения нелюдей вряд ли могли пригодиться даже самым извращенным почитателям Тьмы и ее хозяина — Сета. Все же они оставались людьми, что бы о них ни говорили и до каких пределов отторжения человеческой в себе сути некоторые из них ни доходили, пройдя через ряд жутких ритуалов. В древней Лемурии, которая на заре самого человеческого рода враждовала с носителями, отличного от людского, разума, знали, как опасны тонкие яды тайных знаний. Однако эпоха Атлантиды, Лемурии и Валузии были уже не то что сказкой, а дымкой над темной водой, и Блистательные, погружаясь в пучину притягательных исследований и леденящих душу открытий, свято верили, что имеют дело с вполне современными хайборийскими толкованиями древних мистических учений последователей Асуры.

Скажи, вызванный из Серых равнин призрак Эйольва, Торкилю о чем-нибудь подобном, и Великий Мастер только бы рассмеялся. Пожали бы плечами и сами посвященные жрецы Асуры, бодро осваивавшие любезно предоставленные вольнодумным баронством пуантенские земли. Они знали, что до поры, до времени, пока дикарское капище не сравняют с землей после смерти Конана, и Асура не вернется со славой в Тарантию, храмовой казне нелишне побыть, в затерянном в глуши, замке начитанного Торкиля Пеллийского, вылеченного стараниями храмового лекаря, который молился Асуре в конце каждой водной процедуры и взывал к нему же при составлении чудодейственных лекарств.

Правда, ответственные пред настоятелями за сношения с греховным миром братья несколько встревожили его известием о многих странных смертях, сопровождавших перемещение груженых телег, к каковым при внимательном рассмотрении оказались причастны весьма умелые и ловкие слуги Торкиля.

Однако, опережая реакцию настоятеля и посвященных жрецов, в новые Пуантенские поселения полетели гонцы из замка. Посланники пеллийского владыки бегло ознакомили богомольцев с деяниями некоторых излишне любопытных приверженцев Золотого Льва, от взгляда которых смиренный слуга Асуры Торкиль и укрыл до времени покинувшие свои храмы сокровища. В Пуантене попереживали, повздыхали, но, оплакав безвинно погибших, решили, что деловая хватка Торкиля хоть неожиданна, но уместна.

Погружение в изучение различных книг по истории и географии обитаемого мира и окружающего бесформенного хаоса привело Торкиля к идее создания самостоятельного государства, куда не было бы хода различным варварам с их животными страстями и фальшивыми идолами. Торкиль видел на месте «нечистых» земель Немедии и Аквилонии новое королевство, населенное лишь хайборийцами. Он прилежно изучал методы, с помощью которых в Кхитае вывели табуны неподражаемых боевых коней, влекущих в бой, гремящие броней и сверкающие изогнутыми хищно косами, колесницы, — кхитайцы скрещивали гирканских тонконогих скакунов с невзрачными, но удивительно сильными и покладистыми конями тундровых безымянных кочевников. Помня заветы ученого отца, сказавшего как-то, что «не так важно, на что нацелила человеческая воля труд, и не так важно, что получилось, ибо для просвещенного человека интересна сама закономерность, влияющая на природу вещей».

Торкиль намеревался добиться чистоты в замутненной смешениями крови хайборийских народов, насаждая в новой стране идею обязательных браков с гандерланцами, сохранившими наибольшую схожесть с предками расы, завоевавшей Ахерон.

Так как культ Митры, по мнению Блистательных, стал по своей простоте и незамысловатости доступен искажениям со стороны «диких сообществ», его отбросили. Мастер принял так кстати подвернувшееся учение об Асуре, не вдаваясь в детали, по причине того, что оно тоже имело старейшее хождение среди хайборийцев, хотя и не всеми приемлемое. К тому же рано или поздно могла возникнуть проблема с возвратом храмовой казны ее законным владельцам, а он планировал к тому времени переместить пуантенские поселения на территории, подконтрольные ордену. По замыслу Торкиля, почитатели Асуры должны были признать, что стать государственной религией в чистокровном хайборийском государстве, пусть и под ненавязчивым руководством Ордена, — дело, за которое стоит раскошелиться.

Таковы были незамысловатые идеи и дела, приведшие вылеченного почитателями древнего божества отпрыска пеллийских графов к созданию тайной организации аквилонско-немедийского дворянства, которая готовила для начала небольшое восстание в мирных землях пограничья двух величайших королевств континента.

Подземелья, где играл некогда бледный и тощий ребенок Эйольва-Первопроходца, вызывавший своими красными глазами, слезящимися от факельного дыма и привычного полумрака, вздохи удивления у славившегося несокрушимым здоровьем отца, стали местом сбора заговорщиков.

Сама обстановка — груды золотых и серебряных монет, россыпи драгоценных камней, изящной утвари, полузасыпанные в изящных украшениях статуи мифологических существ вкупе с дрожащим светом факелов и масляных светильников, давящие каменные своды, эхо, звуки капель, бьющихся об сокровища, — создавали некий мистический ореол, который и способствовал возникновению в среде заговорщиков различных обрядов, способных ужаснуть любого, не связанного ни с какими религиозными таинствами дворянина Немедии или Аквилонии.

А служитель Митры, оглядев пещеру, наверняка бы решил, что его похитили почитатели Сета или Нергала, и ввергли в жуткое узилище, где сейчас расступятся стены, и отовсюду начнут появляться во плоти все его ночные кошмары вкупе с ожившими демонами со страниц святых книг, призванных вселить трепет в нерадиво верующего.

В последующие годы в подземелье стали происходить довольно странные и пугающие события, что могли смутить здравый рассудок любого случайного свидетеля. Однако человеку в здравом уме нечего было делать в этом замке, а в голове Торкиля, замутненной чтением рукописей, привезенных отцом из Вендии и Кхитая, его не было ни капли.

Итак, Мастер Ордена Блистательных, замкнув за собой дверь сокровищницы, оказался у самых корней горы, на которой исстари высился замок его предков.

Торкиль поспешно сорвал с себя плащ, изукрашенный спутниками Митры. Орденские рыцари считали, что часть «небесного воинства Асуры» была признана вырождающимися аквилонцами спутниками мелкого и второстепенного божка Митры, посему «стражи всех пяти стихий и всех пяти сторон света» почитались наравне с Иными, Теми, Внешними.

Данные эпитеты относились к центральным фигурам орденского пантеона, покровителям Блистательных. А посему хоть и истинным, но второстепенным сущностям не место среди Тех, кто проник Извне и витает в святом месте, именовавшемся Гротом Заклинаний.

Посреди Грота, прямо в тускло мерцающих грудах монет с полустертыми ликами былых земных владык, высился стол, а рядом с ним — ряд сидений, явно напоминающих троны аквилонского и немедийского владыки в миниатюре. Таковым способом Блистательные, как бы попирали права неправедных владык нечистых стран. Грот Заклинаний освещало странное густое сияние, льющееся отовсюду, и одновременно ниоткуда.

Воздух, явственно пахнущий свежестью, колкий и холодный, как морозным утром в поле, словно светился сам по себе и колыхался, собираясь в некие сгустки, меж которыми двигались едва различимые для глаз потоки и водовороты, перемещавшиеся безо всякой логики и порядка.

За столом, на маленьких тронах, сидело трое младших Блистательных, которые при виде своего Мастера вскочили и отдали ему некое подобие немедийского воинского приветствия обнаженными клинками.

— Слава Им, кто Вовне, Вокруг и Внутри Нас! — прозвучало странное приветствие.

Сверкающий воздух взвихрился, тени шелохнулись.

Глава шестая

— А все же, рыжая борода, мне кажется, что костоправ должен быть не такой, — проговорил Хольгер, наклонившись к пегой лошади, на которой трусил его собеседник, Эгиль.

Ванир, которому, видно, этот спор давным-давно надоел, сплюнул через плотно сжатые губы:

— Ну, конечно, костоправ должен быть старикашкой, замшелым, как валун с местных гор, и с филином на плече. А из беззубой пасти вонь, как из гармовой глотки.

— Не обязательно он должен быть колдуном, но все же…

— Верно про вас, асиров, говорят: дикари — вы и есть дикари. Если кто умеет нашептать, чтоб синяк прошел, или там — рану зашить, так сразу же его подозревают, чуть ли не в родстве с обитателями Трольхейма. Киммерийцы и то больше вас соображают. Возьми вот Иллиаха нашего — он тоже может врачевать, когда не шибко пьян. Помнишь тот пиктский дротик, что прилетел через реку и приземлился аккурат мне меж лопаток.

— Ну, помню, даром, что на излете, и то — дырка была отменная. Да еще Браги сгоряча обломил тоненькое древко, что твою тростинку, а каменный наконечник так и остался.

— Так вот, Иллиах-то мне его вырезал ножом, а когда спину разнесло, как у того горбуна из таверны, помнишь? Так он мне каких-то корешков наварил, с грязью намешал и приделал к дыре. Вот тебе и лекарь, и совсем даже не колдун.

— Ага, — развеселился Хольгер, — ты седмицу выл и вино хлестал. Вино тебя на ноги и поставило, а не сено с грязью. Иллиах всего толкового и сделал, что стрелу вырезал, да и то размахнулся, словно жука из полена выковыривал — в дыру лошадиная голова бы пролезла. Как ты тогда не помер, ума не приложу. Только помню, что от того лечения разило от тебя, как от козла! А когда ты, всё вино в лагере дохлебав, отправился в «Расщепленный Пень» и полез там к Дарге, она тебе всю рожу ногтями исполосовала — раны получились посерьезнее, чем пиктские, — тут уже без настоящего лекаря не обошлось.

— Да… — мечтательно протянул Эгиль. — Серьезная была баба. Жаль, отравилась крысиным ядом.

— Во-во. А лекаришка тот, помнишь, чем кончил? — все гнул свое Хольгер.

— Да ну тебя, темень асирская. Не нравится тебе чернокафтанник — пойди, да проломи ему башку кулаком, — ты только на такие дела и горазд, а меня оставь в покое, — отмахнулся Эгиль.

— Лекаришка попался на том, что ночью пробирался к кладбищу и потрошил убитых. То сердце вырезал, то печенку, то, говорят — когда повозка маркитанток сгорела, — пальчики женские стал собирать, на том его и поймали. Говорят, целое ведро было у него в шатре, этих женских пальчиков, а уж запах-то…

— Уймись ты, воротит уже от твоих россказней. Помню я: он еще к королю жаловаться бегал, когда вырвался от пуантенцев. Все кричал, что для нас, для дураков, знания набирает. Только король у нас ученый — как зашел в шатер, да увидел, что он с мертвой бабой всю осаду спал на одной попоне, а баба та померла, аккурат, когда мы только крепость окружили, — почитай, целая луна прошла, — она уж и смердеть перестала, так и повелел его отдать тем пуантенцам. Они его и удавили.

— Говорят, там был тот копейщик, что очень даже часто ходил к сгоревшим маркитанткам — так он особо зверствовал. Сказывают…

— Да заткнитесь вы, оба! — взревел, не выдержав, Конан, который ехал поодаль, но все слышал. — А услышу, будет кто с капитаном задираться до приезда в столицу, — вывихну каждому по руке и велю Армледеру вправить, да не с первого раза.

Обиженные «эйнхерии» притихли. Полсотни гвардейцев и без того молчали, двигаясь идеальной походной колонной, вымуштрованные Конном и Армледером на совесть и на зависть остальным столичным полкам. Два десятка Драконов вместе с капитаном, Иллиахом и Ройлом, как только отряд выехал из урочища у Совиной Горы, ушли веером вперед, чтобы попытаться перехватить, не доходя до перевала, уходящих безлошадными разбойников.

Конан ехал, кусал губы и молил Крома, чтобы Хват и его оставшиеся дружки успели перебежать границу. Несколько десятков испуганных и измученных боем разбойников — не сила против черного «полувильда» тяжелой аквилонской конницы. Конан это понимал. Он надеялся, что окажется в немедийском лагере молодой горячий барон, из той же бельверусской академии, который захочет отличиться и прогнать захватчиков.

Это гарантировало отличную драку с весьма туманным результатом, а дальше, глядишь — и серьезная война не за горами. Надежда была слабая, но все же была.

— До Ильбарских Гор далеко, жива Деви Жазмина или нет — не ясно, да и вырваться из-под опеки Конна и Троцеро не так-то просто. Кром, я был бы рад смерти с мечом в руке на этом самом перевале, в хорошей пограничной стычке, — бормотал престарелый владыка Аквилонии.

— Мой король! — воскликнул один из гвардейских десятников, ехавший впереди колонны, указывая рукой вперед.

— Сам вижу, — пробурчал Конан.

Он проскакал вдоль остановившегося строя, слева и справа него возвышались, не отставая, северяне с обнаженными клинками в руках, настороженно зыркая из-под шлемов в сторону близко подступившего к тропе густого кустарника, откуда могла вылететь стрела. Когда из-за поворота показался несущийся во весь опор всадник, Хольгер выехал вперед и поставил коня поперек тропы, Эгиль еще ближе придвинулся к королю, привычно не обращая внимания на его грозное ворчание. Всадник резко осадил коня, и великолепный скакун заржал, заплясав на задних ногах. Асир вгляделся в лицо гонца и отъехал к кустам, пряча меч, тот же привстал на стременах и со свистом рассек клинком воздух замысловатой фигурой приветствия.

— Ты мошек-то не разгоняй, хватит махать. — Голос короля по мере продвижения по немедийской земле становился все более и более раздраженным. — Что там такое у Армледера?

— Мой король, — голос у гонца был чистый и звонкий, — два десятка Черных Драконов под командованием капитана Армледера настигли отступающего противника…

— Докладывай короче, мы не в Тарантии и не на плацу. Сколько их было, где главарь, что там немедийцы?

— Там было с полсотни всякого сброда. Они разбили лагерь прямо у дороги, перекусывали и раненых перевязывали. Никаких часовых… Мы отрезали им отход, ударили полумесяцем, взяли на пики и прижали к оврагу…

— Далеко отсюда? — переспросил Конан.

— Во-он за тем лесистым холмом вторая дорожная петля — и овраг.

— Всех покололи?

— Нет, восемь пленных… А вожака среди них не было. Сейчас их допрашивает этот… разведчик, Ройл.

— Отлично. — Конан действительно был рад, что загадочный Хват ускользнул от гвардейцев.

В змееподобном атамане чувствовалось что-то такое, забытое, из тех времен, когда под крепкими ногами киммерийца раскачивалась просмоленная, пропитанная кровью и морем палуба черной галеры, а крики чаек и раненых переплетались с воем ветра, свистом стрел и звоном оружия.

— А что немедийцы? — вновь спросил киммериец.

— На холме мы разглядели троих лучников, вначале приняв за разбойничий дозор. Капитан велел отогнать их от дороги и дальше не преследовать. Однако, когда мы разделались с этим сбродом на вершине того вот раздвоенного дуба, показались было яркие огни. Укрепленный лагерь пограничной стражи Немедии вон в том направлении, он слегка к югу от второй дорожной петли. С его башен стали подавать сигналы дымом.

— Ну, вы-то чернокафтанники, но Ройл, он же ветеран, и капитан ваш вроде как ученый. Это были сигнальные зеркала — дозор оповестил гарнизон, а из укрепления уже попросили помощи. Мы же в трех днях пути от их столицы, а все центральные провинции наводнены немедийскими войсками. Кром! Гарнизон явно решил не возиться с нами. Численность отряда им уже известна — отсидятся за стенами, тем временем подтянется пара-тройка полков, и начнут гонять нас, как зайцев! — Конан повернулся к неподвижной колонне и крикнул:

— Галопом вперед! — и, уже обращаясь к гонцу — А ты — лети к капитану, пусть пошлет к воротам укрепления полдесятка Драконов, и… пожалуй — гербовый флажок Армледера.

Не подав виду, что изумлен, гвардеец развернулся и погнал своего коня так быстро, будто за ним гнались огненные псы Нергала.

Рыцарство Аквилонии, Немедии и отчасти Бритунии имело свой этикет ведения войн — один благородный дворянин с дружиной, желая выяснить отношения с другим достойным дворянином, подъезжал под стены замка и вгонял в ворота копье с гербовым флажком. Если вызов принимался, противники сходились на заранее выбранном ристалищном поле неподалеку от твердыни. Знатные рыцари бились друг с другом, равные по численности дружины так же разбивались на пары, согласно иерархии и знатности. Такие сражения-турниры остались со времен баронской вольницы прошлого века, ныне приструненной королями, однако еще сохранившей традиции. Турниры эти были весьма долгими — но редко кровопролитными. Пажи имели право уносить с ристалищного поля раненых, пеший мог сражаться только с пешим, конный — с конным. Метательное оружие воспрещалось, калечить и убивать слуг, коней и раненых считалось величайшим преступлением и покрывало нарушившего турнирный этикет несмываемым позором.

Конан презирал все эти, как он выражался, «петушиные бои», считая их помпезным балаганом для ряженых глупцов.

Однако с традицией бороться почти невозможно, к тому же в свое время Троцеро быстро разъяснил «молодому монарху», что во время баронских ссор в дальних от Тарантии провинциях гораздо спокойнее, если происходит один-два вызова «на гербовое копье», заканчивающееся парой-тройкой убитых, несколькими десятками раненых, помятыми родовыми доспехами и взаимным выкупанием пленных, чем когда враждующие аристократы мечутся с дружинами по землям друг друга, сжигая деревни, вырезая скот, вытаптывая поля и штурмуя каменные стены древних замков, с которых потоками льется расплавленный свинец, кипящее масло и летят ливни стрел.

Теперь же, чуя, что хорошей драки не получится, Конан хотел вынудить пограничный гарнизон и его командира, связанного «вызовом на копье» родовой честью, вступить в схватку, не дожидаясь подмоги.

— Добрый турнир лучше пустой прогулки по тропе и поимки восьмерых голодранцев.

Правда, вызвать на поединок несколько десятков порубежников с немедийской стороны можно было и без таких сложных маневров. Просто послать герольда, разодетого в пух и прах, с сияющей трубой и трепещущим флагом. Киммериец-то рассчитывал, что не малый отряд поединщиков, а весь немедийский гарнизон кинется к перевалу и схлестнется с «захватчиками».

— Вот это порезвились чернокафтанники, слышь, Эгиль! — узнал Конан восхищенный вопль асира, еле различимый в топоте копыт.

Кавалькада как раз промчалась вдоль места, где Армледер настиг беглецов. Разбросанные головни еще дымились, тут и там лежали изувеченные тела. Прямо у дороги росло странно изогнувшееся, словно от боли, дерево. К его стволу был пригвожден разбойник — брошенная на скаку не легкая кавалерийская пика приколола его, как булавка жука. Похоже, что разбойники даже и не сопротивлялись, — это было скорее побоище, чем серьезная стычка. Вряд ли среди гвардейцев имелись хотя бы легкораненые.

— Кром, кажется, я вывел последних серьезных разбойников на своей земле. В мои времена справиться с хорошей шайкой при толковом атамане было совсем даже не просто.

И Конан блаженно улыбнулся, представляя, как он, будь, лет на пятнадцать моложе, перевернул бы вверх дном всю Аквилонию, обладая таким же отрядом, как Хват.

— Нет, определенно, все мельчает под луной. Есть еще сильные бойцы — но нет ни истинной дерзости, ни размаха. Одна жадность.

С такими мыслями король увидел место расположения своего головного отряда и, соскочив с коня, пошел к одинокой паре, находившейся поодаль от остальных, на ходу бросив:

— Коней не расседлывать!

Эгиль с Хольгером поспешали следом. На поваленном бревне восседал капитан Армледер, плавно водя по палашу правильным камнем. Но движения пеллийца были излишне медленны, а задумчивое выражение лица показывало всякому, взглянувшему в его сторону, что гвардейский офицер чем-то крепко озабочен. Только когда стоявший рядом Иллиах, видя, что капитан совершенно не замечает приближения короля, хлопнул гвардейца по плечу.

Армледер запоздало вскочил:

— Вольно, капитан! — Конан протянул руку и не дал гвардейцу отдать салют. — Обойдемся без этикета. К воротам лагеря послали?

— Да, мой король. Там Ройл, мой оруженосец, и пажи обоих десятников авангарда.

— А что пленные? — поинтересовался Конан, оглядывая понурую группу из семи человек, окруженных хмурыми чернокафтанниками.

— Мелкая сошка, мой король. Если дозволено мне будет дать совет августейшей особе… — И, увидев рассеянный кивок короля, капитан продолжил, пряча палаш в ножны: — Их следует выпороть и отпустить на все четыре стороны. К шайке они пристали где-то седмицу назад, в нападениях на караваны не участвовали. Их держали, так сказать, в обозе. Крестьяне из немедийской деревеньки. Дело обычное — недород на полях, налоги. Ни бывших аквилонских солдат, ни известных воров, ни беглых каторжан среди них нет. А тащить их под конвоем…

— Да-да, ты прав, капитан. Десяток плетей, и пускай убираются. А где Хват?

— Утверждают, что остался с верными людьми на аквилонской стороне. Отряд, вернее остаток шайки, вел один из помощников Хвата, из бывших вольных охранников с караванного тракта, — его я оставлю для более подробного допроса. Он должен кое-что знать.

— Да, крепкий парень, — пробормотал Иллиах, дуя на разбитые костяшки кулака. — Даром что рыжий.

— Ну, ну, — прошамкал беззубым ртом Хольгер.

Однако обстановка не подходила для выяснения отношений между киммерийцем и асиром, и оба не стали развивать тему про рыжих.

— Где крепость-то? — спросил Конан. — Пройдемте со мной.

Армледер перемахнул через бревно, придержав ножны, и направился к небольшому возвышению.

— Уже и солнце садится, — буркнул Эгиль, глядя на темнеющие небеса, — с первой звездой брат понесется в Ледяные Чертоги.

— А я так до сих пор и не жрал, — проговорил Иллиах.

С верхушки проплешины хорошо была видна тропа, петляющая меж редких рощиц, и немедийский лагерь темнел дремлющей громадой — ни дымка, ни блеска доспехов на башнях. С запада, где нависали горы, налетел резкий ветер. Перевал уже поглотила темень.

— Во-он наши вызывающие, — указал перчаткой Армледер на кучку всадников, двигающихся к расположению аквилонцев.

— Похоже, уже о чем-то договорились. Вряд ли, конечно, вечером немедийцы выедут «на копье», — пробормотал Конан. — Хотя поле-то вполне подходящее. Могут и не принять вызова, если командир у них из наемников, а дожидаться войск из центральных провинций. Кром, а ворота-то — распахиваются.

Действительно, едва ли не в последних лучах заходящего солнца створки окованных ворот укрепленного лагеря распахнулись, и оттуда стали выезжать всадники.

Не дожидаясь приказа, Армледер рванулся назад, пинками поднимая развалившихся, было, гвардейцев. Зазвучал сигнальный рожок, и аквилонцы вскочили в седла. Хольгер вдруг повернулся к Иллиаху и что-то ему прошептал, Конан уловил только: «глаза у тебя помоложе…»

Иллиах приставил ладонь козырьком к глазам и вдруг вскрикнул удивленно.

— Что там такое, уж не тень ли Хресвельга ты узрел? — насмешливо спросил Конан.

«Эйнхерий» растерянно протянул:

— Темнеет, да и далековато, но мне кажется, я видел рогатые шлемы, вон в той десятке, что на левом фланге разворачивается.

— Ну и что? Нордхейм искони поставлял наемников в Немедию. Правда, я что-то не слышал, чтобы ваниры и асиры сидели в порубежниках — ни тебе веселья, ни тебе денег, да и начальников много.

— А еще, мне показалось, что тот отряд, что по центру… очень они на наших Черных Драконов похожи…

Но Конан уже его не слушал. Королю подвели коня, и он одним движением, отточенным до блеска за годы и годы скитаний, взлетел в седло.

— Мой король… — начал, было, докладывать подскакавший капитан, но, глянув на поле, удивленно заключил:

— Это безумие — смотрите, еще не построившись, в этих сумерках, они уже пошли в атаку… вверх по склону, через кустарник… на фланге у них овраг… а если у меня, скажем, полно тут лучников? Положил бы всех, как куропаток, и оврагом бы ушел в ночь…

— То-то и оно, капитан. Надо иметь в отряде лучников на будущее. Атакуй прямо отсюда, сверху, и гони их к воротам…

У Армледера глаза загорелись боевым азартом. Ситуация действительно была заманчивая. Понеслись команды, и, лязгая в мягких серых сумерках доспехами, аквилонцы разошлись влево и вправо от проплешины, образуя «разящий серп», нацелив склоненные пики вниз, туда, где надвигалась темная волна наступающих.

— И все же что-то тут не так, — пробормотал Конан, медленно вытягивая меч и кладя его поперек седла. — И где, Сет меня разорви, наши посланцы? Ройл бы мне что-нибудь объяснил.

Из темноты раздался короткий свист — свои. И сумерки выпустили следопыта и пажей. Ройл тут же соскочил с коня и бежал к Конану, что-то крича, но его заглушил чистый звук рога, донесшийся снизу, с утонувшей во тьме равнины, по которой катилась волна еле различимых конных фигур.

И Конан едва не взвыл от злости. Это был аквилонский сигнал «Стоять на месте, выровнять линию».

И относился он явно не к атакующим, а к замершим на гребне гвардейцам Армледера. Капитан что-то крикнул своему трубачу, и тот приложил к губам рожок. Прозвучал условный сигнал, означавший: «Кто говорит?»

И снизу в ответ раздался пронзительный вой рога принца Аквилонской Короны. Конан, так и не снимая меча с седла, сидел, сутулясь и, поникнув головой к самой гриве, когда к нему подъехал Армледер.

— Труби отбой, капитан, и поехали навстречу моему хитроумному сыну, Кром, ненавижу всех миротворцев. Какая славная могла быть драка. Впотьмах, на всем скаку, слева — овраг, вокруг — кустарник. Вниз по склону — и вверх по склону, выживают сильнейшие… Старый я дурак, следовало понять: если Конн и Троцеро на границе, они знают, что я ищу доброй драки…

Конан помолчал. Конь его, осторожно ступая, двигался почти в полной темноте. На небе вспыхивали первые звезды, которые в здешних краях появляются в один миг и облепляют небесный купол, словно вступающий на престол князек из Вендии россыпями мечет в толпу серебряные монеты.

«Эйнхерии» и примкнувший к ним Ройл ехали тихо, прекрасно понимая, что гнев чудившего короля может пасть и на них. Однако вспышки неуправляемой дикой злобы не последовало. Конан лишь тяжко, с присвистом вздохнул, да так громко, что лошадь следопыта шарахнулась и едва не унесла ветерана в ночь. После очередного вздоха Конан упавшим голосом спросил:

— А ты знал, капитан Армледер?

— Мой король, принц Конн и граф Троцеро поручили мне разыскать вас и обеспечить охрану, выполняя все ваши приказы неукоснительно. Ну… я знал, вернее, слышал слова графа…

— И что же изрек наш мудрейший главнокомандующий?

— Я прошу извинить меня, мой король…

— Да валяй уж, — печально сказал Конан.

Они уже спустились с небольшого возвышения, где-то впереди маячил темный строй конных воинов, слышались голоса и позвякивания уздечек и стремян.

— Троцеро сказал принцу: «А нам следует нанести визит коменданту немедийской пограничной крепости. Король решил поохотиться за разбойниками, а карты в этих местах скверные, проводники вечно пьяные — король, может случиться, станет преследовать врагов королевства и на чужой земле. Досадно получится, если из-за шайки ворюг меж нашими королевствами будет недоразумение и паче чаяния — конфликт. К тому же — немедийский командир, барон Оливей мой старый знакомый».

— И большой почитатель славного короля Аквилонии, — раздался поблизости скрипучий голос, принадлежавший явно человеку преклонных лет.

«Эйнхерии» по привычке сомкнулись вокруг киммерийца, однако рядом с фигурой немедийца из тьмы появился другой всадник с поистине величественной осанкой и взмахом руки велел северянам расступиться.

— Отец, — без всякого выражения произнес Конн.

— Сын, — так же проговорил Конан.

— Мой король, командир немедийского пограничного гарнизона славный барон Оливей счастлив будет приветствовать у себя в гостях Великого Конана и его свиту, — послышался голос Троцеро.

— Да, Ваше Величество, я буду счастлив принять не только благородного принца, но и его славнейшего отца. А ваши гвардейцы, равно как и наемники, расположатся по бивакам под стенами цитадели. Воинам и коням положено спать под звездами, а ночи в здешних местах теплые и безветренные.

Конан поборол желание протянуть руки, сграбастать барона за шею и придушить, как цыпленка. Он что-то неразборчивое буркнул в ответ, тут же из темноты вынырнул пеший немедиец с тусклым факелом в руках и, взяв королевского коня под уздцы, повел.

Молчаливый темный строй конников расступился перед высокопоставленными особами. В свете факела Конан разглядел нескольких северян своей гвардии. Отвечая на невысказанный вопрос, Конн коротко хохотнул:

— Я прихватил из столицы своих и твоих телохранителей — пусть в тавернах спокойно и чинно попьют вино заезжие купцы, да и столичные ищейки займутся ворами и грабителями, а не потасовками в темных подворотнях наших головорезов. При нас, думаю, глупых стычек не будет.

Глава седьмая

Конан и его свита, если можно так выразиться, находились во владениях барона Оливея второй день. Короля обвели вокруг пальца по всем статьям. Оказывается, в столице Военный Совет с принцем во главе давно заготовил обширнейший договор со всеми сопредельными государствами, исключая только диких пиктов и неукротимых киммерийцев, о взаимной терпимости к порубежным отрядам, пересекающим границы в поисках разбойников и иных врагов Короны. Были оговорены численность таких отрядов, глубина их возможного проникновения к соседям и прочие мелочи.

— Все, кончилось разбойное ремесло, — ворчал Конан, предававшийся вдумчивому и нескончаемому пьянству в обществе Ройла и «эйнхериев» в течение последних суток. — Купцы будут жирными, тракты — спокойными, а жизнь — пустой и бестолковой.

Указанный договор он подписал стоически, а немедийский герольд с десятком охраны, оруженосцами и пажами, для придания пышности свите направился в столицу, дабы скрепить его печатью бельверусского владыки.

Конан вздохнул тяжело, едва не потушив чадивший в замковой стене факел, и отправился в угловую башню крепости, любезно предоставленную бароном Оливеем королю Аквилонии и его северянам. Конн, весьма довольный возможностью общения с немедийской молодежью, пропадал в пиршественной зале вместе со своими офицерами. Конан сунулся, было, туда, но, услышав мудреные разговоры о геральдических знаках, новомодном бельверусском трувере, музыке и неких танцовщицах, доброе имя, которых одни из присутствующих порочили, другие готовы были защищать с оружием в руках, ругнулся и ушел. Он все собирался поговорить с Троцеро по поводу своего грядущего отречения и путешествия в Вендию, но был почти наверняка уверен, что состоится долгий и нудный разговор, суть которого сведется к давно знакомой чеканной фразе «Королевство без короля — поле гражданской воины«,- и не торопился. К тому же Троцеро со старым немедийским бароном и впрямь заперлись в покоях Оливея, предаваясь воспоминаниям. А вспомнить ветеранам было что.

На протяжении нескольких десятилетий их бойцы вспарывали друг другу животы и рубились в смертельной сече не только на берегах реки Красной, но и на землях менее могущественных, а посему — робких южных соседей. В Год Дракона, в славные для немедийского оружия дни, Оливей первым вступил в аквилонскую столицу, и некоторое время был сенешалем Тарантии.

Армледер неотлучно находился при биваке аквилонской конницы, разбитом под стенами крепости, немилосердно муштруя своих бойцов. Все поле, на котором чуть не разыгралось вечернее сражение, было уставлено кожаными и соломенными чучелами, которые рубили и кололи с лету аквилонские гвардейцы.

— А толковый парень, — сказал Ройл, швыряя в окно опустевшую флягу.

Фляжка поплыла в мутной водице рва, пока в горлышко не набралось достаточно, жидкости, чтобы утянуть ее на дно. Боссонец проводил ее пьяным сосредоточенным взглядом.

— Да, только усердия — через край. Вбили ему в Бельверусе в голову, что без такой вот муштры боец — уже не боец, — буркнул Конан, тоже выглядывая из окна. — Отправить бы его на пару лет к вам, в топи, побегать за пиктами по лесам, полазить по болотам, покормить комаров да пиявок — вышел бы толковый командир. А муштрой да рубкой дров много не навоюешь. Чучело-то — оно тебе ответить не может.

— Зря мальчишку ругаете, мой король. — После того, как Армледер спас следопыту ногу, Ройл к месту и не к месту старался хвалить пеллийца, чем изрядно забавлял и Конана, и «эйнхериев», видевших костоправное искусство капитана. — Он в Западной Марке очень даже повоевал — я тут порасспросил гандерландцев. Да и в делах настоящих был. А одних поединков — как драк у зингарских матросов.

— Он и без турнирных церемоний в ухо может дать, тут есть, кому подтвердить, — встрял в разговор Иллиах, глядя на хмурого асира, который с остервенением принялся надраивать до блеска позеленевший бронзовый наруч.

Асир угрюмо поднял голову и сказал низким грубым голосом:

— В ухо дать, это ты или я можем. Вон Эгиль, брат его, — очень даже могли, когда хватят пива через край. А этот пальцы ломает, как баба, руки крутит, подножки ставит… понабрались в академиях — меча им не поднять толком, по морде не стукнуть, а вот по земле валять — это мастера.

Скучающий в углу Хольгер отбросил стаканчик для игральных костей, который бесцельно крутил в руках, и подошел к окну, веско возразив соотечественнику:

— А тебя он тогда, в «Кубке», хорошо повалял, нечего за глаза говорить. Мне потом один из его чернокафтанников кое-какие ухватки показывал. Как меч там, скажем, выбить, или копье выдернуть так, чтобы хозяина подбросило, как угря на сковородке. Толково их учат. Не всё на силу надо напирать — а ну, как ты ранен будешь, или на морде — забрало, и что — по забралу кулаком лупить? Воюют тоже с умом.

— Все одно. — Асир был пьян и упорен. — Если бы я тогда лишнего не глотнул… Так можно только девок на сеновал укладывать, а не с мужчиной драться.

— Мужчина — тот, кто после драки остался на ногах, а не тот, кто проиграл и за глаза ругает чужие уменья, — наставительно сказал Конан, видевший не раз, как бьются голыми руками немедийцы.

Ухватки эти бельверусские умельцы собирали по крупинкам и из пиратского арсенала, и из совершенно разбойничьих приемов, даже посылали целые экспедиции в Вендию и Кхитай, где в затерянных лесных обителях были люди, пальцами рвущие стальные кольчуги и головами пробивающие дощатые щиты, даже и окованные. Практиковали в Бельверусе и самобытные изобретения в области убийства и причинения боли ближнему. Свое боевое мастерство Конан тоже собирал по крохам во всех уголках мира, посему не любил, когда любую ухватку, отличную от деревенской оплеухи, называют именно «немедийской».

— А ты, Хольгер, тоже не особо прав, — вмешался Ройл. — То есть, конечно, умение лучше силы, ведь сила может и иссякнуть. Но еще лучше, когда сила и умение вместе идут. Вот если, скажем, эдак вот…

С этими словами боссонец вручил кинжал, которым до этого разделывал баранью лопатку, Эгилю, и хлопнул себя по груди, бей, мол. Эгиль несильно ткнул клинком вперед. Ройл шагнул в сторону, изогнувшись и извернувшись, словно хорек, лезущий в курятник через щель в заборе, так, что лезвие скользнуло по рубахе, а рука рыжебородого прошла впритык к телу следопыта. Затем Ройл мягко взял кисть «эйнхерия» и крутанулся на каблуках. Охнув, ванир рухнул на стол, опрокидывая и его, и блюда, и фляги.

Конан расхохотался, хлопая себя по бедрам, к нему присоединились и остальные, находящиеся в комнате, Иллиах даже сел на пол, утирая глаза.

Эгиль заворочался на полу и попытался приподняться из груды обломков и костей. Ройл же, так и не отпустивший кисти ванира, прижал ее к животу, и нелепо скакнул на корточках в сторону:

— Или — эдак вот… — поднимавшийся рыжебородый вновь рухнул на пол под общий хохот.

Вскочил он совершенно взбешенным, отшвырнул нож и кинулся вперед, расставив руки, собираясь сграбастать боссонца, раздавить и шваркнуть о стену. Глаза его были красными, зубы оскалены. И раздавил бы: Ройл испуганно шагнул назад, стукнувшись загривком об подпирающий потолок столб. Однако Конан, увидев, что дело плохо, ухватил разбушевавшегося Эгиля в охапку, приподнял и с размаху опустил на скамейку. Скамья разлетелась в щепы, а ванир уже в третий раз оказался на полу, но, разобравшись, что его коснулись руки короля, поутих.

Конан поманил пальцем Ройла.

— Иди-ка сюда, старый пес. Давай руку. — Ройл протянул дрожащую кисть, и она полностью утонула в королевской лапе.

— Иногда в Бельверусе делают и так. — Он двумя пальцами слегка сжал запястье боссонца, и Ройл неожиданно для всех, и для себя в первую очередь, завопил тонким голосом.

«Эйнхерии» вновь загоготали. Конан же одним плавным движением крутанул руку Ройла, изогнув ее во всех суставах так, что тело следопыта едва не закрутилось от боли в узел.

Киммериец же, сам оставаясь на месте, повел руками, словно рубил невидимым мечом наискось, борясь с обступившими его бесплотными призраками. Ройл, как-то нелепо подпрыгивая на носках, побежал по дуге, затем снова по-женски пискнул и совершил от невыносимой боли в перекрученных суставах прыжок через собственную руку, будто заправский рыночный акробат. Иллиах и Эгиль едва успели посторониться, когда боссонец обрушился на груду сваленных в углу плащей.

— Мой король, я в восхищении, — сказал следопыт, пребывавший на куче тряпья вниз головой.

Голос его, в обычном состоянии весьма низкий и грубый, все еще ломался, как у подростка, от хриплого баса до высоких нот. Эгиль был вполне удовлетворен нелепыми танцами, полетом и дикой позой Ройла. Киммериец и асир держались друг за друга, содрогаясь от смеха, даже угрюмый спорщик скалился во всю устрашающую физиономию. Но король уже потерял всяческий интерес и к самому разговору, равно как и к обычной для профессиональных воинов казарменной возне.

— Однако, — пробурчал он печально, — в молодости я не крутил врага вокруг себя, словно красотку на танцах, — если мне попадалась рука, я старался ее оторвать.

Ройл, уже поднявшийся и сосредоточенно растиравший локоть, хохотнул, остальные же воины, уловив, что веселье закончилось, разошлись по своим углам, давно привыкнув к резким сменам настроения у короля.

Конан постоял у окна с крайне печальным видом, потом грохнул по стене кулаком, горько воскликнув:

— Все пустое, все обман. Нет ничего гаже бесцельной жизни!

Тридцать, или даже пятнадцать лет назад, услышь черные корсары или ильбарские горцы эти слова, они бы попрыгали за борт пиратской галеры и забились бы в самые дальние и темные каменные щели, решив, что Амрой овладело мрачное безумие, насланное стигийскими некромантами. Меж тем давно уже киммериец не только научился горестно вздыхать, словно безутешная вдова, упустившая возможность окрутить блистательного гвардейского офицера, но и время от времени, к ужасу своих ближних, сотрясал воздух подобными тирадами, будто выступал записным плакальщиком на собственных похоронах.

«Куда делся неистовый и неистощимый на идиотские шутки варвар, — думал Ройл, украдкой пересчитывая ребра — все ли целы. — Некогда достаточно было посмотреть на него, хохочущего в то время, как над головой не видно неба от ливня вражеских стрел, чтобы поверить россказням о том, что Конан умудрялся шутить и сквернословить, будучи прикованным цепями к скале, вселяя суеверный ужас в суетящихся вокруг мастеров пытки с раскаленными железяками в руках?! Не те у него годы, да и не тот он человек, чтобы скорбеть, словно юный хлыщ со склонностями к рифмоплетству, у которого двухметровый одноглазый пикинер увел голубку на сеновал».

Унылую тишину нарушил деликатный стук в дверь. Мгновенно Иллиах и Хольгер с клинками наголо встали по обе стороны дверного проема. Эгиль же, пряча устрашающего вида кривой нож за спиной, потянул бронзовое кольцо.

— Барон Оливей — к королю Аквилонии! — провозгласил тонкий и длинный, словно бокал из аргосского стекла, паж и посторонился, пропуская вперед немедийского вельможу.

— С чем пожаловал наш славный враг? — весьма нелюбезным тоном осведомился Конан, выходя на середину комнаты и засовывая ладони за широкий пояс.

Барон окинул взглядом замерших по бокам от него «эйнхериев», перевел взгляд на битую мебель и осколки, живописно разбросанные по полу, хмыкнул и проговорил, теребя бородку:

— Однако меж нашими державами мир, следовательно, бывший противник Золотого Льва, всего лишь бывший.

— Пусть будет так, барон. К великому моему сожалению, Аквилония и Немедия напоминают сейчас мирное болотце, где в теплой тине резвятся головастики, пиявки и нарядно раскрашенные рыбешки. Щуки же и прочие хищники от старости и бессилия шевелят жабрами в придонных ямах. Однако чем старый выживший из ума лев может быть полезен блистательному командиру гарнизона?

Оливей помедлил с ответом, пытливо разглядывая присутствующих. Те так же пристально разглядывали немедийца. Северяне, впрочем, убедившись, что при бароне нет никакого оружия, кроме чрезвычайно громоздкого меча, бесполезного для битвы в замкнутом пространстве помещения, быстро потеряли к нему всяческий интерес.

Ройл с восхищением оглядывал вороненый доспех борона, являвший шедевр оружейного дела. Пластинчатая бронь, которая, видно, и арбалетному болту не по силам, была столь искусно пригнана к фигуре, что не оставляла ни малейшего впечатления гнетущей тяжести и неудобства, которое испытывал боссонец всякий раз, с презрением оглядывая рыцарские кирасы гвардейцев. Пластины, с серебряной насечкой, были великолепно пригнаны друг к другу на животе и груди, в местах же, где они могли помешать членам владельца сгибаться, тускло посверкивали тончайшие кольчужные кольца, скрепленные весьма затейливым, но, без сомнения надежным образом. На черных набедренниках, необходимых кавалеристу, Ройл не разглядел ни одной клепки, тем не менее, они состояли из множества стальных пластин, не стесняющих движения ног. Без труда можно было домыслить, что вместо льняной, как сейчас, расшитой грифонами и мантикорами рубахи, тонких изящных сапог и штанов зеленого сукна к сему панцирю во время боя полагался массивный шлем, латные перчатки, наручи до самых локтей и кольчужные чулки. По осанке и легкой небрежности, с какой немедиец носил доспех и оружие, ветеран заключил, что в молодости барон был красой и гордостью бельверусского рыцарства.

Конан же вглядывался в лицо Оливея, читая по нему, словно в правдивой летописи. Немедиец был без головного убора, и его каштановые волосы, без единой седой пряди, свободно спадали на могучие еще плечи, очерчивая волевое лицо. Множество старых шрамов и сеть морщин, придававших физиономии барона вид печеного яблока, вкупе с обветренной кожей не бросались в глаза из-за чрезвычайно живого острого взгляда из-под густых бровей, изрядно молодивших Оливея. Хотя рыцарь, без сомнения, разменял уже пятый десяток, можно было смело заключить, что годы еще не подточили эту глыбу.

С неменьшим интересом и немедиец разглядывал легендарного киммерийца, которого видел раньше лишь на поле боя, где плащ и тяжелое забрало полностью скрывали фигуру и лицо короля.

Пока длилось это взаимное разглядывание, в комнату вошли молчаливые слуги, быстро вынесли следы беспорядка, расставили новые скамьи, стол и посуду, исчезнув столь же бесшумно, как и появились. Ройл, мгновенно забывший про вельмож, уже вертел в руках одну из вновь принесенных фляг, мимоходом подумав, что немедийский рыцарь явно строг к слугам, вымуштровав их не хуже, чем сам боссонец в былые времена муштровал добровольцев в Западной Марке.

«Мимо баронских покоев они, видно, и вовсе шныряют тенями, на одних носках, так, что и свечное пламя не дрогнет. Однако, хвала светлым богам и покровителям старых бойцов — судя по аромату, в вине хозяин смыслит не меньше, чем в сбруе».

Судя по алчным и сосредоточенным лицам Эгиля и Хольгера, они разделяли выводы, сделанные следопытом, и ждали лишь кивка Конана, чтобы вживую удостовериться в этом. Иллиах же, по молодости бледный от всего, выпитого за два дня, прошедших после битвы с разбойниками у Совиной Горы, лишь уставил глаза в окно, моля Крома дать ему сил не ударить лицом в грязь. Кивок последовал, и для охраны аквилонского владыки немедиец и Конан перестали существовать. Оливей, явно удивленный такой вольницей среди телохранителей столь высокопоставленной особы, поджал губы и пригладил усы, воздержавшись от замечаний.

— Итак, барон, что привело тебя ко мне? — спросил Конан, указывая немедийцу на стул и усаживаясь сам.

— Есть одно щекотливое обстоятельство, связанное с вашей свитой… Однако… — И немедиец кивнул головой в сторону стола, за которым пирушка уже была в самом разгаре.

Конан ухмыльнулся:

— Судя по твоему тону, барон, речь идет не о моей свите, а о павлинах, окружающих моего сына. Могу заверить — мои головорезы вряд ли будут откровенничать с гвардейцами, о которых они самого невысокого мнения. Особенно сейчас, когда в их глотки льется вино. Всякая тайна, касайся она хоть наступления Последней Битвы не далее как завтра, умрет, не долетая их ушей.

— Ну, что ж. — Оливей помедлил, поудобнее устраивая меч на коленях. — Дело в том, что капитан, возглавляющий сотню Черных Драконов…

— Полувильд, барон, — оскалился Конан, — Армледер, выученный в стенах вашего столичного клоповника для шибко умных, утверждает, что командует именно полувильдом.

— Я сам не особо в восторге от этих стратегов из академий. Видел их в последней кампании — по мне, так младший герольд с турнирным рожком или возница из обоза смыслит в военном деле не меньше, а опыта имеет больше, чем они. Среди нас, немедийских ветеранов, их принято называть головастиками. Посему пусть уж лучше сотня. По крайней мере, ясно, что речь идет о сотне мечей и копий.

Конан кивнул головой, словно говоря: как ни называй, не мешает уже быстренько изложить суть дела и проваливать куда-нибудь подальше. Оливей заметил неудовольствие своим посещением, но продолжал говорить медленно и размеренно, не теряя достоинства.

— Итак, этот… м-м… Армледер привез с собой некоего пленного, взятого им в вашей стычке с мерзавцами, длительное время тревожившими наши границы.

— Да, да, — рассеянно сказал Конан, недвусмысленно глядя мимо немедийца на стол, где с поражающей воображение быстротой пустели фляги с вином. — Ну и что же?

— Видимо, капитан самолично пытался допросить его, однако разбойник оказался крепким орешком, и ваш гвардеец утром обратился ко мне, прося предоставить ему гарнизонный «каменный мешок» и парочку специалистов по развязыванию языков в фартуках и с инструментом. Я не нашел нужным отказывать даже столь малозначительной персоне из свиты самого Золотого Льва…

— Вернее, львенка.

— Виноват, из свиты принца, и предоставил ему просимое. Допрос, если это можно назвать столь мягким словом, продолжался, пока разбойник не испустил дух на дыбе…

— Куда ему, право, и дорога, — проворчал Конан.

Немедиец пропустил это замечание мимо ушей, настойчиво продолжая рассказ:

— После чего, как мне доложили слуги, прислуживавшие в пиршественной зале принцу и славному полководцу Троцеро, капитан Драконов попросил у Конна отпуск на две седмицы. Получив же отказ и изрядную взбучку, сей юноша потребовал отставки.

— Кром, служи я в столь скучное время при столь скучном дворе в годы юности, сделал бы это на пяток лет раньше, после бесславно закончившейся заварухи в Западной Марке.

— Так уж и бесславно, — буркнул, оторвав от губ флягу Ройл, явно в оба уха слушавший разговор.

Оливей дернулся, как от удара кнутом, — любой из его челяди, подобным образом вмешавшийся в разговор, сильно пожалел бы об этом. Однако барон быстро взял себя в руки и продолжил:

— Гарнизонная жизнь бедна на события, и, чтобы удовлетворить свое праздное любопытство, я порасспросил одного из мастеров заплечного дела. Как я понял, гвардейского капитана интересовал некий эпизод, происшедший в ходе похода на разбойничье логово, когда подлый атаман этого сброда сбежал от аквилонских солдат.

— Было что-то такое. — Конан, решив, что со скукой можно бороться разными способами, особенно когда больше заняться нечем, и стал припоминать: — Действительно, Черные Драконы прижали этого мерзавца к какому-то вонючему водоему, однако нежданно-негаданно появилась непредвиденная подмога, и атаман растаял в зарослях, словно благочестие монаха, провалившегося в винный погреб.

— Ваш капитан — выходец из местных? Наследник наших некогда весьма беспокойных соседей — герцогов Пеллийских?

— Да, он наследник. Где-то там, в родовом гнезде сидит его слабосильный младший братец. Ну и что из этого?

— Дело в том, что молодой человек распознал среди напавших на его бойцов мерзавцев двоих или троих воинов из замковой стражи своего родового гнезда и, желая удостовериться в точности своих наблюдений, замучил до смерти пленного.

— Вот как? Славно!

Конан хлопнул себя по ляжкам. Казалось, его весьма позабавило это известие.

— Значит, великий путешественник Эйольв, павший в битве с вашей, барон, армией в Год Дракона, — не единственный достойный отпрыск старинного аквилонского рода? Армледер — всего лишь служака, каких много в моей армии. Нет в нем, знаешь, эдакой живости, что ли, огонька. А если младшенький больной братец снюхался с грабителями с караванного тракта…

— Я ослышался или короля Аквилонии чуть ли не радует таковое поведение родовитого аристократа? — Барон, без сомнения высоко ценивший рыцарскую честь и доброе имя аристократов, сделал круглые глаза.

— Нет, барон. Это обстоятельство, без сомнения, прискорбное. — Тон короля выдавал скорее живое любопытство скучающего в праздности и безделье искателя приключений, чем владыки, разгневанного дурным поведением своего вассала. — Однако, Кром, к которому моя варварская душа устремляется в моменты радости или отчаяния, крепко вбил в головы всех киммерийцев одно: когда этот мир покинут последние мужчины, которым звон стали милее шороха юбок и звяканья монет, грянет Последняя Битва. Стало быть, не все еще потеряно…

— Я старый боец и ничего не смыслю в богах. Не мне разбираться, что есть признак здоровья в могущественных странах, — дипломатично сказал немедиец. — Но я поставлен моим королем на страже границы, а данное вскрывшееся обстоятельство прямо касается моих воинских обязанностей. Я просил бы…

— Валяй, тебе удалось чуть развеселить меня и вновь внушить веру в человеческий род. У тебя есть еще что-то за пазухой, кроме признания вшивого бандита и доноса палача, а?

— Проницательность аквилонского владыки уже давно вошла в поговорку. У меня есть все основания полагать, что на аквилонско-немедийской границе, в этих диких горах, зреет нешуточный заговор: интриги плетутся как против власти Тарантии, так и Бельверуса. Сегодня я поделился своими соображениями со славным полководцем Аквилонской Короны, и он упрочил мои подозрения.

— Так почему бы тебе не рассказать о заговоре не только старому Троцеро, но и Конну? Право, после известных событий я устал от интриг, которые творят рыцари, отложившие в сторону мечи к прискорбию богов?

— Как бы это сказать поделикатнее… — Оливей поджал губы.

— Ну, давай, без церемоний, барон, мы же с тобой старые воины. Не бойся при мне обругать Конна, я сам не доволен сыном, в его годы следует похищать красавиц и охотиться на чудовищ в дальних странах, а не пропадать безвылазно на балах и пирах.

— Принц Конн известен в цивилизованных странах, как большой поборник наук и высокой поэзии, посему нет ничего удивительного в его дружбе со многими отпрысками славных немедийских родов, где эти добродетели пышным цветом распускаются не один век…

Конан грязно выругался, коротко и незамысловато, словно подвыпивший торговец пивом, уронивший пару монет в сточную канаву. Оливей недаром был старым воякой — и ухом не повел.

— А у меня и, как выяснилось, у славного графа есть веские подозрения, что заговор плетется на самых верхах, и в нем участвуют весьма известные владельцы знаменитых гербов и знатных титулов, которые… находятся под покровительством принца Конна.

— Кром! Уж не хочешь ли ты, барон, сказать, что мой сын замышляет против меня?! — Конан вскочил и навис над нешелохнувшимся Оливеем.

За столом утих разговор, а Иллиах встал и расположился за спиной немедийца, поигрывая массивной глиняной кружкой.

— Я далек от таких нелепых обвинений.

— В чем же дело, раздери тебя медведь?

— По молодости и неопытности, что весьма понятно и простительно, принц в погоне за внешним лоском дает покровительство людям, чьи интересы напрямую угрожают интересам тронов двух величайших владык Хайбории. Речь идет не о покушении на одного из славнейших королей, разумеется. Скорее о попытке мятежа в пограничных провинциях с целью создания нового государства.

— Ну, это еще может быть. — Конан уселся обратно, знаком приказывая Иллиаху вернуться к прерванному занятию, что киммерийский юноша не замедлил сделать.

— Но я не стал бы тревожить короля Аквилонии по столь ничтожному поводу, иди речь лишь о заурядном бунте, пусть и с участием родовитой знати. Или говорить о младшем сыне основателя Картографической академии в Тарантии.

— Что ж еще творится в этом Митрой забытом медвежьем углу? Мне кажется, что все это дело стоит поручить паре-тройке моих полков или даже вашему гарнизону — благо любой пропуск через границу для обоюдной пользы я могу подписать немедленно.

— Изучив известные факты, у меня и графа Троцеро сложилось убеждение, что верхушка заговора, без сомнения возглавляемого Торкилем Пеллийским, сама не более чем игрушка в руках более грозных сил, враждебных всему хайборийскому миру.

— И кто же эти злодеи?

— Золотому Льву Аквилонии, — Оливей ухмыльнулся, — без сомнения, должно быть известно имя Керим-Шаха?

Конан встрепенулся. Всякая весточка из лихого прошлого лила капли бальзама на зачерствевшее в рутине державной власти сердце бывшего наемника, пирата и разбойничьего вожака. Особенно теперь, когда в голову стареющему королю навязчиво лезли воспоминания об Ильбарских Горах, Деви Вендии и лихих горцах, имя Керим-Шаха словно вернуло его к прежней жизни.

Киммериец весьма снисходительно относился к легендам, ходившим о былых похождениях грозного Амры, и потому, если Оливей думал, что покоробит владыку Аквилонии упоминанием о бандитском приключении на севере Вендии, то он ошибся.

— Да, припоминаю. Был давным-давно такой иранистанский шпион, весьма ловкий в интригах и недурно обращавшийся с саблей. Сейчас таких воинов, почитай, что и нет — сильных, хитрых и упорных, как волк из северных пустошей. Да, это был настоящий гирканский волк-одиночка. Но он погиб жуткой смертью.

— Мне кажется, удалось несколько заинтересовать скучающего короля, не так ли? Кроме того, Конан Киммерийский, известный среди умеющих держать в руках меч, как первый клинок хайборийского мира, сам столкнулся с атаманом этих пограничных разбойников Хватом и не мог не отметить мастерства, с которым тот управляется с двумя экзотическими клинками?

— Это точно. Этот Хват, больше похожий на бешеную гадюку, чем на обычного грабителя с торгового тракта, доставил мне несколько приятных мгновений. Бой разлучил нас, но мы преотлично позвенели сталью… — Конан остановился и потрепал свою давно уже нечесаную гриву. — Что-то такое мелькнуло у меня тогда в башке… что-то связанное с моими… гм, вгоняющими в краску Конна восточными похождениями к югу от моря Вилайет… Нет, не помню. Но дерется этот Хват великолепно. Есть у меня даже желание, если славный граф и просвещенный принц не будут излишне внимательны к моей особе, изловить этого Хвата и позвенеть клинками еще раз. В конце концов, умереть от рук мужчины, пусть и похожего на змея больше, чем на человека, но умеющего неплохо биться, — достойный конец для Конана-киммерийца. Ты, барон — знатный рубака, должен понимать, что нет ничего страшнее, чем умереть от паршивого ревматизма у себя в кресле напротив уютного очага.

— Говорят, у воинов и королей — разные тропы.

— Дураки так говорят. Я воин! И, Кром свидетель, не из последних — меня должны склевать вороны, разнести в желудках волки, а череп мой, я верю, будет прекрасной игрушкой для быстро набирающего силы пса Гарма у престола его хозяйки Хель. Только тогда душа моя будет у Крома, рядом с такими бойцами, как упомянутый тобой Керим-Шах, а также…

Далее последовали имена, а вернее, клички и прозвища грабителей, пиратов и воров, некогда гремевшие по всем портам, трущобам городов и невольничьим рынкам, наводя ужас на купцов, монахов и старых дев. Оливей с изумлением слушал этот список достойнейших, по мнению киммерийца, людей, что попадут вместе с ним в Ледяные Чертоги. Список был внушительным — пока Конан бормотал устрашающие имена, Эгиль, Ройл и Торкиль опорожнили последнюю флягу. Один лишь Иллиах, удостоившийся некогда рассказов Конана о его легендарных похождениях, цокал языком, слыша знакомые прозвища героев жутковатых саг о деяниях короля-варвара. Наконец поток леденящего душу перечисления прервался, и Иллиах прошептал:

— Все они пронесутся во время Гибели Мира над землей, в свите Дикого Охотника, под визг валькирий и вой Гарма, выходящего из Бездны…

— Избави Митра наш мир от такого будущего, — вполголоса буркнул Ройл, из чего можно заключить, что хитрый боссонец прекрасно все слышал.

— Что ты понимаешь, старый пес, — отмахнулся от него Иллиах, закатив глаза.

Видимо, пред мысленным взором молодого киммерийца в огне и дыму проносилось призрачное воинство Последней Битвы.

— Да, ты прав, Иллиах, сын Крома и пустошей: истинный герой — бессмертен. — Конан вздрогнул, словно приходя в себя от дремы, овладевшей усталым телом.

— Так вот. — Барон поднялся. — К сожалению, дела службы призывают меня, и если Золотой Лев соизволит, беседу мы продолжим после, скажем — вечером. Однако напоследок я скажу, что змееподобный атаман — племянник гирканского волка, а кроме того, ученик Розиля Великолепного. Он часть тех сил, что стоят за заговором. Я беседовал с человеком, который клянется, что был свидетелем того, как в Султанапуре, у могилы Розиля, Хват дал клятву на клинке извести Конана-киммерийца.

— Если у меня еще есть враги, значит, я еще жив, — заключил Конан.

Оливей, уже выходя в дверь, закончил:

— Черные демоны, покровительствующие гирканскому собачьему племени, помогли змеенышу оказаться в центре заговора. Граф Троцеро убежден, что лавина степной конницы двинется на запад в день, когда над замком пеллийских герцогов взовьется знамя мятежа.

— Может быть, может быть… — пробормотал Конан, отходя к окну, — вечером, барон, я хочу услышать подробности этой истории.

— Да, мой король, — поднялся со стола Ройл.

Он покачнулся и оперся рукой на плечо Хольгера.

— Кажется, что для войны с гирканцами Золотому Льву нет смысла трястись в седле до самой Вендии.

— Ты прав, старый хитрый лис. Хвала Крому мир еще не настолько похож на трухлявый пень, чтобы в нем перевелись бунты, мятежи и заговоры. Иногда я думаю, что без Стигии и гирканских государств все королевства Хайбории давно бы выродились и исчезли с лица земли.

— Пожалуй, да. Малочисленные боссонцы, гандеры и крепкие жители северной Немедии излишне надежно охраняют покой жителей величайших держав от столь же малочисленных пиктов, нордхеймцев и гм… киммерийцев. Пираты и разбойники почти повывелись, так что хвала Митре: пока есть гирканцы и стигийцы, у солдат будут деньги на вино и продажных девиц.

Глава восьмая

Четверть столетия назад командир наемников Диго был бы одним из многих в хайборийском мире искателей приключений, рука которых лучше удерживает эфес меча, чем перо или счеты рыночного торговца. Однако в нынешнее мирное время он был одним из последних представителей сего славного племени. Как водится, он любил женщин, вино и азартные игры, предпочитая этим нехитрым развлечениям только хорошую драку. Больше всего он ненавидел нынешних королей, сделавших войны редчайшим развлечением, за которым Диго вынужден был гоняться, как за ускользающей тенью. Время, когда он мог выбирать, в какую свару ему влезть: грузить ли свой отряд отборных головорезов, проклятых жителями десятка государств, на галеры, дабы под корсарским флагом опустошать побережье своего родного Аргоса, или в конном строю следовать в Шем, где гремела очередная междоусобица, а то и вовсе оставаться в Зингаре, ожидая, когда война сама придет к нему в обличье очередного претендента на престол с купленной на ближайшем базаре родословной, или стать спутником залетного морского тана из Ванахейма, решившего навестить на паре-тройке дракаров Черные королевства, чтобы сбыть затем живой товар на невольничьих рынках Стигии, давно миновало.

Лихие беспокойные денечки, когда золото и недобрая слава изливались на наемную дружину нескончаемым потоком, ушли в песок Золотого Века хайборийской цивилизации, нежащейся в просвещенном покое. Старые вояки оседали на земле, обзаводясь сварливыми женами и выводком сопляков, для которых, напившись вдоволь вражьей крови, строгали из податливой древесины фигурки коней и собачек. Пираты заводили поместья и принимались выращивать экзотические растения в оранжереях при роскошных особняках. Не счесть стало ударившихся в замаливание грехов некогда славных воров и охотников за людьми.

Одноглазый Диго пока держался. Удачливый командир, он был еще наблюдательным малым, обожавшим свое ремесло и беспокойную походную жизнь. Добытые во множестве походов богатства он старательно и быстро спускал на шумных гульбищах, расшвыривая остатки на рыночных площадях, словно вельможа, решивший после дикой попойки раздать состояние нищим и убогим, дабы обратиться к милости светлых богов. Из отряда мгновенно изгонялись те вояки, кто укладывал монеты и камешки в полотняном мешке или деревянном сундучке под голову, — такие норовили у походных костров распустить сопли, вздыхая о тихой жизни и сетуя на судьбу, а потом, в ближайшей живописной деревеньке, уйти вослед первой же юбке, да еще сманить с собой пару-тройку грозных псов войны.

Кроме того, Диго раз и навсегда зарекся продавать свой меч Аквилонской или Немедийской Короне — платили могущественные владыки прекрасно, предпочитая охранять границы наемной ратной силой, однако долгое гарнизонное сидение, отягощенное бездельем и звоном изрядного количества монет, медленно, но верно подтачивало боевой дух. Наемники обрастали на месте семьями, огородами, приятными знакомыми — глядишь, а меч уже покрылся бурыми пятнами ржавчины, отвисло брюшко, дорожный мешок заброшен где-то в сарае, погребенный под заготовленными к зиме бочонками с квашеной капустой и вареньем. Затем шустрые королевские дознаватели при полном безразличии порубежников заламывают руки и увозят в столицу офицеров, прознав про их прошлые подвиги на большой дороге или в рядах некогда многочисленных мятежников, а лагерь вольной наемной дружины, окруженный какими-то сараями, складами и хранилищами, становится обычным пограничным гарнизоном богатого королевства. Так из жизни ушли славнейшие дружины великих наемников, на опыте которых учился сам Диго, по крохам постигая нелегкую ратную науку.

Приглядевшись и принюхавшись, куда дует ветер просвещенного века, Диго повесил нескольких аквилонских и немедийских вербовщиков, недрогнувшей рукой выбросил в пропасть мешки с коварным королевским золотом и, прогнав из отряда недовольных, откочевал в Офир, где шла развеселая гражданская война. Постепенно вокруг непреклонного аргосца собрались последние псы войны — стая отпетых мерзавцев. Слава о кровавых подвигах свирепой ватаги наемников была столь громкой и разошлась так далеко, что ни один авантюрист из аристократов, всерьез претендующий стать монархом, не рискнул бы принять их на службу, боясь гнева Митры и иных благих существ высшего мира. Ни один законный правитель не доверил бы отряду Диго жизнь своих подданных и свою казну, опасаясь гнева людского.

Волков-наемников гнали отовсюду, везде они стали изгоями. Аргосец всерьез подумывал, не податься ли ему за море Вилайет. В степях гирканцев, как и встарь, царили знакомые и приемлемые Диго законы меча и кинжала, оставались Вендия и Меру, а дальше — таинственный и легендарный Кхитай. Наемнику не хотелось верить, что человечество вдруг скопом, повсеместно кинулось петь псалмы, пахать и сажать сады.

Посланец Ордена Блистательных нашел вожака волков, скрежещущего зубами от бешенства, — поутру из отряда ушли старейшие его члены, близнецы- братья из Бритунии, внезапно-воспылавшие нешуточной страстью к торговому делу. Диго как раз думал, не нагнать ли ему хауранского торговца, сманившего лучших лучников — смешно сказать, — посулив им места приказчиков, и не перерезать ли ему жирную глотку.

Переговоры с немедийским дворянином оказались недолгими, сборы — еще короче. Сотня наемников шла в сторону замка пеллийского Мастера Блистательных столь стремительно, словно впереди их ждали сокровища всех царей земных, а сзади полз мировой змей Сет.

— Что ж, в худшем случае это будет славная война: Немедия и Аквилония — это не шуточные противники, — вслух бормотал аргосец, покачиваясь в седле, — в лучшем мы и впрямь создадим новое королевство. Уж если суждено и мне покинуть Большую Дорогу, то только ради владения герцогством или баронством… Впрочем, кто мне помешает мечом проложить путь к трону и возложить на седую голову королевский венец. В конце концов, Золотой Лев Аквилонии, сказывают, тоже из наемников. А что: Диго Первый звучит гораздо лучше, чем Кровавый Диго, или Безголовый.

Когда волки Одноглазого Безумца переправлялись через реку Красную, стараясь укромными тропами миновать гарнизоны мощнейшей Аквилонской армии, к замку Ордена Блистательных стягивались и другие участники будущего мятежа. Под видом безобидного бродячего цирка ехали по немедийскому тракту тридцать черных, как ночь, выходцев из Дарфара, везя в клетках восемь тигров-альбиносов, которых еще котятами кормили человечиной. Клетки, размещенные на длинной телеге с тремя десятками колес, напоминавшей издали гигантскую сколопендру, тащил громадный слон, восхищая детвору придорожных деревень. Опытный офицер, знакомый с методами ведения войн на юге континента, безошибочно распознал бы в аляповато раскрашенном, с колокольцами и бумажными цветами по бокам деревянном ящике на спине слона боевую башенку для лучников. Но для такого сообразительного и зоркоглазого великан-погонщик, разодетый под базарного фокусника, вез на поясе, расшитом речным жемчугом, внушительный мешочек. Содержимое его могло навести на некоторые размышления и почитателя Асуры, видевшего хоть одним глазком сокровищницу своего бога, но таковой на пути каравану не повстречался.

Примерно в то же время из Нумалии по дороге к Бельверусу и далее, к пограничному перевалу, тронулся свадебный кортеж, везущий, как было указано в охранной грамоте, дочку богатого купца в жены никому не известному племяннику младшего отпрыска герцога пеллийского. Паланкин сопровождало четыре дюжины великолепно вооруженных всадников — по виду выходцев из Заморы, но на гирканских скакунах, в доспехах из Хаурана и с традиционным вооружением горцев северной Вендии. Если бы некто, избежав пристального внимания телохранителей, заглянул под роскошные покрывала красавицы, прикрывающие ее от ступней до головы, то он, к своему изумлению, обнаружил, что невеста имеет толстые кривые ноги, горб, кудлатую бороду и совершенно зверовидную физиономию, прекрасно известную стражам порядка города воров Аренджуна. Если аргосского наемника прельстила не столько плата, сколько возможность завладеть еще не существующим троном, то знаменитого грабителя и наемного убийцу согревала мысль, что он благодаря мятежу окажется в непосредственной близости от храмовой сокровищницы Асуры. А в деле обращения с подобными ценностями он был непревзойденным специалистом, последним из живых членов Гильдии Ночных Принцев. Уж он-то был наслышан об исчезновении нескольких невзрачных повозок из идущего в Пуантен каравана богомольцев. Донесший ему об этом событии человек, наблюдавший за тем, как в ворота пеллийского замка въезжают груженные баснословными богатствами подводы, одетый в рубище и с клюкой в руке, теперь ехал поодаль от паланкина «невесты», поглаживая костяную рукоять огромного горского ножа, заткнутого за алый кушак. Ни гордой осанкой, ни надменным взглядом он ничуть не напоминал того жалкого попрошайку.

Седмицу назад в ущелье, в котором берет начало река Хорот, у самых восточных границ Гандерланда лесничий одного аквилонского барона, остановившийся, чтобы напоить коня, готов был поклясться, что увидел десяток самых настоящих пиктов. Как оказались на северо-востоке Аквилонии полуголые размалеванные дикари с перьями на головах, лесничий, не будучи членом братства Блистательных, в отличие от своего хозяина, не знал.

— А говорили — вино «приятное на вкус и легкое, не туманит голову»! — воскликнул лесничий, забрасывая в кусты порожнюю баклагу.

Однако прилетевшая из зарослей, где скрылись пикты, самая настоящая стрела с каменным наконечником, что вонзилась в древесный ствол у самой его головы и затрепетала, убедила слугу барона в том, что промелькнувшие на вершине холма тени — не пьяный бред. Сломя голову лесничий примчался в поместье своего господина, дыша перегаром и крича о нашествии дикарей, где и получил от дворецкого удар стилетом меж пятым и шестым ребром.

Господин его, один из влиятельнейших в Ордене вельмож, отбыл из своих владений и находился сейчас как раз среди этих самых пиктов. Барон еле смог утихомирить едва не начавшуюся свару в воротах пеллийской твердыни, когда туда, кроме его диких, отнюдь не бескорыстных союзников, попытались пройти семь или восемь гандеров в знакомых любому варвару кожаных куртках и с длинными ясеневыми копьями на плечах. Самому Торкилю пришлось спешно мчаться к порогу своего убежища, чтобы предотвратить вспышку вековечной вражды, чуть не стоившей жизни указанным друзьям Ордена и боссонским стрелкам, что при виде извечных своих врагов выхватили ножи, спрыгивая с трех подъехавших телег.

По сравнению с вечно готовыми вцепиться друг другу в глотки жителями западных дебрей, три немногочисленные группы северных варваров, угрюмых, как скупая природа киммерийских пустошей и заснеженных равнин Нордхейма, являли собой образец воинской дисциплины: прошествовав мимо возбужденно оравших взаимные оскорбления «южан», они мирно расположились прямо на каменных ступенях центральной башни, оглаживая бороды после долгой дороги.

Шестеро низкорослых жителей Гипербореи не обратили на приход своих давних противников никакого внимания, таращась на пятерку громадных, самого устрашающего вида псов, в шипастых ошейниках и кожаных куртках с нашитыми бляхами. Собак как раз кормили неразговорчивые тонкокостные люди, в которых по меховым плащам и высоким шнурованным сапогам можно было опознать кочевников из тундры с севера моря Вилайет, не признающим никакую власть, кроме власти золота и своих странных Безымянных Богов.

Одноглазый Диго еще знал, каким сбродом мятежников ему предстоит командовать через несколько дней. Он недавно расположил свой отряд на привал в тщательно выбранной укромной лощинке и, отойдя от костров, шагов на двадцать вглубь, бездумно смотрел на яркую россыпь звезд в небе над Аквилонией, любовно поглаживая навершие меча.

Ночная прохлада остудила простенькую, без рукавов и ворота кольчугу, приятно холодя тело после дневного перехода в жаре и пыли. Подкольчужную рубаху аргосец никогда не носил, подражая кумиру своей молодости — Амре. Забавно, но лихой наемник совершенно не верил слухам, что легендарный корсар, на которого Диго некогда отчаянно старался быть похожим, и король Конан Первый — одно и то же лицо.

«Прохлада, лес, наполненный гомоном ночных птиц и шорохом мелких хищников… еще пара стремительных переходов — и мы будем в окрестностях замка этого Ордена, как его там… блестящих… сверкающих… а, Сет, какая разница. Потом — веселье битвы, свист клинков, вой раненых и умирающих, слава… как можно променять все это на покосившийся забор, тупое блеянье скота и визг какой-нибудь вислозадой стареющей ведьмы, шляющейся по двору в драном переднике и переругивающейся с брехливым цепным псом? Зря, выходит, я жалел в боях людей, выдумывал какие-то тактические изыски, каких бы не постеснялся и иной маститый полководец, и сам Амра. Жребием многих моих волков могла стать смерть героя, а не жизнь тупого крестьянина или стража чужого добра. Митра, что происходит с мужчинами этого мира? Ей-ей, я вскоре стану чувствовать себя этаким безумцем, что совершенно не скучает без дурацких городов, мягких постелей и тарелок с жирной похлебкой, сидя вот так, с мечом на коленях, в лесной глуши. Раб, прикованный к веслу галеры, по крайней мере, может мечтать, что от его пота и крови цепь рано или поздно проржавеет и можно будет перегрызть глотку надсмотрщику, спрыгнуть за борт, поручив свою судьбу милости Митры и Хозяина Морей. А о чем может мечтать Логр, по прозвищу Топор, ставший мельником где-то в Хорайе, у которого жена нарожала десяток полуживых щенков, а сама изменяет ему напропалую с гончаром. Говорят, Логр мрачно пьет, не решаясь пристукнуть гончара из опасения, что, видите ли, «потеряет лицо», и у него перестанут молоть муку мужланы с окрестных клоповников?

Диго ругнулся и потер свой единственный глаз, решив не забивать себе голову чужими заботами. Если мир вдруг встал на голову, это не повод для старого пса войны перестать стоять на своих, хвала Светлым богам, еще крепких ногах. Тут аргосец насторожился, заметив, что ночной шум леса как-то неуловимо изменился. Наемник, продолжая сидеть столь же расслабленно, внутренне подобрался и как бы невзначай почесал плечо, неуловимым жестом передвинув меч на коленях так, что теперь его можно было выхватить из ножен одним движением, и прислушался повнимательнее.

Действительно, насекомые продолжали свое монотонное жужжание, а вот время от времени горестно вздыхавшая сова что-то давненько замолкла. Могла, конечно, и улететь, в поисках беспечных полевок, но остальные, невесть кем издаваемые, шумы явно попритихли. Вот хрустнул сучок под неосторожной ногой, вот — дрогнула ветка в десятке шагов, бестолково метнулся меж кустами встревоженный еж.

Мысленно обругав себя за беспечность последними словами, Диго медленно приподнялся, готовый при хлопке тетивы мгновенно отпрянуть за могучий древесный ствол.

В просвете меж деревьями явственно было видно какое-то движение. Вот темная фигура отделилась от дрожащих в лунном свете деревьев, приобретая вполне человеческие очертания, и двинулась в сторону Диго.

— Кажется, один, оружия на виду не держит, — тихо сказал себе наемник, решив до поры-до времени не поднимать спящих и не тревожить часовых.

Меч его с еле слышным шорохом покинул ножны. Незнакомец остановился, видимо заметив, как побежали по широкому старомодному клинку блики лунного света.

— Мир тебе, воин! — Фигура подняла руки вверх. — Я один и не несу с собой разящего железа.

Незнакомец, похоже, не врал. Диго упокоил меч на его законном месте у левого бедра и не торопясь двинулся навстречу призрачной фигуре. Он любил ощущение опасности, особенно неведомой, а суровая воинская жизнь давно его отучила верить в случайные совпадения и в мирные встречи посреди ночного леса. На незнакомце был длинный, задевающий траву плащ с островерхим капюшоном, опущенным на пол-лица.

«В рукавах может оказаться нож, а из-под плаща он ничего выхватить не успеет. Посмотрим. Кажется, оборотней в здешних местах не видели, да и на шее у меня на этот случай кое-что висит», — подумал Диго.

Незнакомец опустил руки и стоял совершенно спокойно — кисти не шмыгали в широкие раструбы рукавов, волчьей морды или кривых рожек из-под капюшона не виднелось. Вот только выговор у ночного бродяги был южный, какой-то свистящий. По голосу невозможно было определить возраст говорившего. Явствовало только, что перед аргосцем стоял мужчина, и довольно высокий. Плащ же скрадывал очертания фигуры. Диго был приучен к таким штукам и мог определить довольно точно занятия человека, лишь поглядев, как тот двигается. Но гость стоял совершенно неподвижно, только глаза, внимательные, уверенные, блестели в узких прорезях.

— Кто ты такой? На аквилонского разведчика ты не смахиваешь, на заблудившегося в дебрях паломника — тоже.

— Я скромный служитель того существа, которое вы, хайборийцы, не подозревая всей его мощи, именуете Мировым Змеем, — тем же свистящим шепотом проговорил незнакомец. — Я знаю, капитан Диго Аргосский, что ты не относишься к слабоумным, падающим в обморок при одном упоминании Сета… и вряд ли особенно ревностно отстаиваешь службы в храме Митры.

— Это верно, почтенный жрец, — проговорил Диго, делая незаметный шаг назад.

Он знал, что служителю Сета, из посвященных, совершенно не нужен клинок, чтобы лишить человека жизни. Словно случайно споткнувшись, наемник, выпрямляясь, положил руку на рукоять меча, сразу почувствовав себя более уверенно.

Жрец следил за его уловкой с легкой усмешкой.

— Я прошу гостеприимства. Ты слышал, Диго Одноглазый, что моя вера учит: человек не должен бороться ни с одним своим желанием. Так вот, — не бейся сам с собой и не будь полем боя меж твоим страхом и пустой гордыней — позови часового, пусть сюда принесут факелы. Мне есть о чем поговорить с вождем сильнейшей в вашем мире стаи псов войны. Нет, в лагерь я с тобой не пойду — разговор не для посторонних ушей. Кроме того, мы направляемся в одну и ту же сторону — в пеллийскую твердыню, ты — званым гостем, я — по воле моего хозяина и повелителя.

Диго не нашелся что ответить, повернулся так, чтобы все время краем глаза видеть жреца грозного Змея, и дважды пронзительно свистнул. Вскоре меж деревьями замелькали факелы и фигуры с клинками наголо. Аргосец бросил несколько коротких фраз своим дозорным. Часовые, вкопав на небольшой полянке пару факелов, удалились, расстелив на влажной траве несколько плащей. Жрец Сета, не дожидаясь приглашения, сел и сбросил на плечи капюшон.

Аргосец, усаживаясь, вперил в него внимательный взор, но не увидел ничего неожиданного — бритая голова, лицо — тоже без единого волоска, слегка заостренные кверху уши. Полное отсутствие запоминающихся черт и какого-либо выражения. Только факельный свет плясал в больших и бездонных глазах, да раскинутый кругом темный плащ как-то странно шевелился и подергивался, словно пульсировала под ним до времени скрытая мощь.

— Итак, жрец, тебе нужно объяснить, что ты делаешь близ лагеря моего отряда, какой… гм… Нергал гонит тебя в пеллийский замок и вообще — стоит ли этот разговор бессонной ночи. Я несколько дней на марше, устал, знаешь ли…

Аргосец делал вид, что не замечает странно подергивающейся полы жреческого покрывала, край которой слегка приподнялся, словно змеиная голова из травы, задрожав, как от ветра, хотя щеки Диго не ощущали ни дуновения.

— Ты, хайбориец, можешь называть меня… скажем, Нун. Тебе довольно лишь знать, что я служу великому Сету. И кстати, никогда больше не именуй, при мне его жалкую тень…

— Это старое пугало Нергала? — наигранно весело спросил Одноглазый.

Глаза жреца на миг потемнели, а факелы стали тусклыми, словно свет их втянули две черные воронки, затем ярко вспыхнули. Накидка всколыхнулась так, что Диго невольно отшатнулся, — ему показалось, что на него сейчас налетит недобрый вихрь. Но Нун быстро взял себя в руки и улыбнулся. Странная это была улыбка — при полной недвижности черт одни только губы, тонкие и словно бескровные, шевельнулись.

— Кучка аквилонских и немедийских болванов, ограбив почитателей полузабытого божка и изрядно на этом нажившись, решила устроить небольшой мятеж. Не перебивай меня, будь любезен. Эти ничтожества, мнящие себя вершителями судеб вашего мира, привыкли загребать жар чужими руками — вначале их мелкие поручения выполняла шайка простых грабителей, промышлявших возле торгового тракта на порубежье. Однако те разбойники чрезвычайно обнаглели от полной безнаказанности, и были перебиты аквилонским отрядом. Теперь стая алчных до власти болтунов собирает едва ли не со всего света вольных стрелков и свободные мечи, надеясь, что славный воин, сидящий сейчас предо мной в несколько напряженной позе, станет достойным командиром для новоявленного воинства. История — банальная для бездарной эпохи, царившей четверть столетия назад и до того. Конечно, нас в Стигии совсем бы не заинтересовала эта возня, если б не одно обстоятельство…

Нун слегка шевельнулся, высвобождая из складок одежды руки. Наемник весь подобрался, словно кот при виде матерого волкодава. Кисти рук стигийца были узкими и длинными, пальцы шевелились, не сгибаясь в суставах, как у нормального человека, а словно извивались белыми червями.

— Не знай, я подробно жизненного пути славного пса войны — обязательно поинтересовался, крепкие ли нервы у моего собеседника.

Аргосец неопределенно хмыкнул, поглаживая верный меч, и заворожено следя за движениями жреца.

Тот же продолжал с кривой ухмылкой:

— У людей, не умеющих управлять своими страстями, от мыслей в некоей магической субстанции, обволакивающей видимый мир, остаются этакие «слепки», «следы»… точнее, уважаемый Диго, я не смогу объяснить непосвященному природу тех видений, что я постараюсь представить твоему неискушенному, без сомнения, взору…

— Чьих мыслей это будут «слепки»… и…

— Продолжай, уважаемый. И — не отвалится ли у тебя вдруг нос, не отклеются ли уши и не случится ли урона твоим мужским достоинствам от моей маленькой магической демонстрации? Отвечаю — никоим образом. А хозяином данных мыслей и чаяний является некая особа, принадлежащая к ныне правящему в одном гирканском королевстве роду, лелеющему мечты о завоевании хайборийских земель. Человек, одетый в несколько странный доспех с двумя саблями, для многих — правая рука главы ордена Блистательных и главарь разгромленной шайки бандитов, для посвященных же — представитель властвующей гирканской особы, талантливый шпион, с которым тебе предстоит столкнуться в пеллийских землях. Итак…

Звуки ночного леса словно отдалились, звучали сейчас для аргосца где-то на грани восприятия. Свет факелов стал мертвенно-желтым — казалось, его рождало не пламя, а тление гнилушек. Посреди разбросанных плащей стали сгущаться тени, воздух дрожал и вибрировал, расходясь, от проступающего из ниоткуда черного шара, тугими волнами.

Наемник испытал что-то похожее в ранней юности, когда по приказу своего тогдашнего атамана нырнул, дабы… освободить зацепившийся невесть за что якорь, и запутался в придонных водорослях. Все вокруг давило и колыхалось, в груди тысячами острых когтей скреблась смерть, перед глазами возникали и лопались разноцветные пузыри.

Нун, уставив руки на живой сгусток тьмы, был недвижим, словно сам стал выточенным из камня. Внутри клубящейся черноты стали проступать отдельные смазанные картины. Диго пригляделся. Он видел на одинокой скале громаду замка из неотесанного дикого камня. По замшелым валунам струились зелеными наплывами плющ и дикий виноград. Меж скалящимися в небо зубцами сверкали доспехи. Слышались неясные крики и лязг оружия.

Словно из-под земли раздался глухой безжизненный голос стигийца:

— Это пеллийская твердыня. Ты видишь скорое будущее… Еще одно мгновение… вот, на угловой башне — это ты. Под стенами — аквилонское войско.

Диго с изумлением разглядел себя, сидящего на бочонке и раздающего какие-то команды суетящимся вокруг него воинам. Странно было видеть себя со стороны — у аргосца пересохло во рту, и закружилась голова.

Картина в черном шаре прояснилась и надвинулась. У замка, без сомнения, шел жестокий бой — ворота его были распахнуты, и к ним стремились, отстреливаясь на ходу, конные и пешие арбалетчики — судя по доспеху и одежде, собранные со всех концов обитаемого мира. За ними двигалась стройная штурмовая колонна аквилонцев в несколько десятков копейщиков.

Колонна явственно нацелилась с ходу, вслед за отступающими защитникам замка, ворваться в укрепление на плечах бегущих. Рассыпанные вокруг плотного строя копейщиков лучники постоянно обстреливали стены замка, не давая высунуться стрелкам Диго. В поле зрения показалась еще одна колонна и группа всадников. Тем временем, из ворот замка выскочил десяток воинов, размахивая мечами, и устремился по подъемному мосту навстречу копейщикам.

Во главе их несся высокий воин в чешуйчатой кольчуге и глухом шлеме, имитирующем змеиную морду. Он первым, с неистовой быстротой вращая вкруг себя два изогнутых клинка, врубился во вражеский строй. Это была самоубийственная атака, произойди она на открытой местности — редко кому удавалось прорвать сомкнутый строй гандеров, тем более имея столь малое число воинов. Однако схватка произошла у дальнего от замка конца подъемного моста — большинство аквилонцев топталось слева и справа от узкого деревянного настила. Меж тем последние арбалетчики скрылись в зияющей пасти ворот — гирканский шпион, как его отрекомендовал Нун, выиграл несколько драгоценных мгновений. Диго не мог не восхититься его несомненным мужеством и воинским искусством — сухой ров под мостом был завален трупами, но защитники замка так и не попятились.

В ближнем бою длинные копья гандерланцев оказались бесполезными. На мосту буквально шла резня — грудь в грудь, там уже не было места для замаха мечом — в ход пошли ножи, кинжалы, локти, колени, даже зубы. Диго видел, как сбитые с ног противники — раненый аквилонец и голый по пояс шемит, обняв друг друга в последнем смертельном объятии, полетели в ров, обагренные кровью друг друга.

Наконец на башне прозвучал сигнал рога, и обороняющиеся бросились наутек в сторону захлопывающихся створок ворот. Последним, как до того — первым, вновь оказался воин в змеином шлеме — он пятился, отмахиваясь саблями и прикрывая спины своим воинам. Он змеей проскользнул в узкую щель, и окованные створки с жутким лязгом захлопнулись пред самым носом аквилонцев. В следующее мгновение на головы преследователей посыпались камни и полетели стрелы — мост в мгновение ока окрасился кровью. Затем в недрах замка привели в действие хитрый механизм, и мост стал подниматься. Хвост колонны успел вернуться на свою сторону, хотя многие попадали в ров, но большая часть оказалась сдавленной меж поднимающимся на могучих цепях настилом и воротами. В образовавшуюся кашу без промаха рухнули кувшины, наполненные горящей смесью, некогда бывшей едва ли не главной причиной головокружительных успехов аргосского флота. Из расколовшихся глиняных горшков исторглись жадные языки пламени, которое въедалось в кожу, обугливая ее до костей, проникало в малейшие щели в доспехах — это было страшное зрелище. Ко времени, когда подъемный мост поднялся вертикально, на площадке, шириной в пять шагов, меж ним и закопченными воротами не осталось ни одного живого человека.

Тем не менее, аквилонское воинство, видимо, взялось за штурм замка всерьез — еще, по меньшей мере, десяток колонн разглядел Диго, когда стигийская магия несколько отдалила его взгляд. Теперь все поле боя было видно с высоты полета ястреба. Меж отрядами пехоты мелькали всадники и идущие россыпью боссонские лучники, в головах колонн несли перекидные мостики, лестницы и прочие штурмовые приспособлення. Раздался характерный надсадный вой, похожий на крик обезумевшего от страха осла, когда два десятка катапульт осадной армии обрушили на защитников замка тучи камней и медных шипастых шаров. Диго опытным глазом оценил ситуацию и понял, что замку осталось держаться недолго — слишком малочисленными были защитники. Вновь послышался голос стигийца:

— Непрекращающийся штурм был… вернее, будет долгим. Под стенами замка жернова судьбы размолотят цвет Аквилонской армии, не готовой к столь яростному и грамотному сопротивлению… А вот — и новые игроки…

Внезапно отряды штурмующих, находясь в нескольких десятков шагов от рва, замерли: всадники, без сомнения осуществляющие связь меж частями аквилонского войска, замельтешили меж сверкающих броней прямоугольников пехоты и шатром командующего.

Теперь Диго видел поле боя с еще большей высоты, из-под самых облаков. Замок стал для него небольшой серой коробочкой — отдельных людей было не разглядеть, лишь крупные отряды смещались к югу, по полю, кое-где усеянному редкими рощицами.

А с юга на аквилонцев накатывалась гигантская волна конницы, за ней еще одна и еще. Словно дикие леса исторгали из себя полчища разгневанных лесных духов.

Нун что-то проговорил, но аргосец не разобрал отдельных слов, только черный шар словно поглотил наемника, и Диго оказался в самом центре атакующей кавалерии. Это, несомненно, были гирканцы: искривленные сабли и ятаганы, копья с бунчуками из волчьих и лисьих хвостов, черно-багровые знамена, неистовый визг и полное отсутствие воинского строя говорили сами за себя. Сколько же их тут? Словно песчинок в море или мошкары над болотом — океан, готовый проглотить редкие островки аквилонского войска…

Эта картина была настолько реальной, что Диго ощущал себя несущимся на разгоряченном скакуне, а пыль из-под копыт всадников, скачущих впереди, била ему в лицо, вместе с запахом конского пота, уши рвал визг атакующих и дробный перестук копыт, от которого, кажется, вот-вот рухнут небеса. Но вот все погасло перед глазами аргосца. Исчез пеллийский замок, колонны гандеров и боссонцев, тщетно пытающиеся выстроить новую боевую линию навстречу внезапно появившемуся врагу, штормовые валы восточной кавалерии…

Теперь он словно воочию видел карту южных окраин Аквилонии — только карта была рельефной, живой — какие-то точки двигались по изогнутым ниточкам дорог, шевелились под порывами ветра зеленые леса, реки странно выделялись, будто вены, проступающие на теле некоего гиганта, улегшегося на земную поверхность. Вряд ли кто из смертных, исключая вознесенных живыми в иные миры и колдунов, видел мир с такой высоты.

У Диго перехватило дыхание от удивительной пугающей красоты. Но тут же он вздрогнул, разглядев огромную накатывающую волну тьмы, — это неисчислимые полчища степной конницы захлестнули южные пределы Аквилонии. Казалось, гигантский спрут прополз через пустыни Кофа и поля Офира, и каждое щупальце чудовища — тысячи и тысячи закованных в броню беспощадных гирканцев, нащупало свою дорогу и вползало в тело беззащитного королевства, чья армия оказалась пойманной под стенами пеллийского замка или разбросана по множеству крепостей и гарнизонов.

Затем волшебный шар показал целую череду видений. То это был шатер гирканского вождя, то аквилонский бивак, башня крепости, над которой вилось знамя с Золотым Львом, королевские покои в Тарантии, группа всадников, летевшая в туче дорожной пыли к гавани, где на лазоревой воде покачивали золочеными носами боевые галеры под алыми парусами. И везде, где находились полководцы, вельможи или владыки хайборийских земель и воинств, появлялись неясные темные пятна, таившие молчаливую угрозу. Эти тревожные призрачные тени, в которых без сомнения скрывались хладнокровные убийцы, совершали свою безжалостную работу, отгородившись от магического зрения аргосца невидимым щитом.

— Хватит! — Словно гром или удар бича, голос стигийца вывел Диго из зачарованной грезы.

Наемник застонал и, схватившись за голову, растянулся на плащах. Когда дурнота и боль исчезли, аргосец медленно сел. Вокруг, как и раньше, шумел лес. Кое-где стволы деревьев порозовели, свет факелов стал незаметнее на фоне первых лучей зари, пробивавших себе путь сквозь густую листву. Магический шар бесследно исчез, только Нун по-прежнему неподвижно сидел напротив. Плащ его перестал шевелиться, не напоминая более трепещущие крылья демонической твари, прокравшейся в видимый мир из мрака и безвременья.

— Ты и так увидел достаточно, хайбориец. Вглядываясь дольше в магические зеркала Сета, ты рисковал лишиться рассудка.

— Что значат эти видения и мороки? — хрипло спросил командир наемников, тщетно борясь с дрожью в голосе.

— Зеркала показывают будущее. Вернее, тот ход событий, который следует из мыслей и поступков, схваченных жрецом в несколько черных кристаллов… — Нун прервал сам себя и продолжил чуть погодя, уже скороговоркой: — Впрочем, тебе ничего, кроме смущения ума, не даст мое объяснение. Скажем так — ты видел ход событий, которые могут быть вызваны к жизни твоим вступлением в пеллийскую твердыню и действиями уже упомянутой особы из дворца гирканского королевства. Однако ход событий в реальном мире может быть изменен сотней других сил и вмешательств.

— Не морочь мне голову, жрец, — Диго уже почти пришел в себя, — говори ясно, правильно ли я понял это видение: орден Блистательных, сам того не ведая, притянет к себе значительную долю аквилонской ратной мощи и послужит своего рода приманкой.

— Ты быстро соображаешь, хайбориец, — с ноткой явственного пренебрежения к варвару проговорил стигиец. — Когда же часть войск Золотого Льва окажется перемолотой на пеллийских полях, капкан, оставленный гирканцами без ведома Блистательных, захлопнется — полки кочевников, совершив стремительный переход, обрушатся на запад с невиданной доселе силой.

— Теперь я начинаю кое-что понимать. Вам, стигийцам, изрядно поприжал хвост в былые времена Конан-киммериец. Вы потеряли всякую власть над хайборийскими королевствами. Однако, как я слышал, недавно вы снова стали подымать голову…

— Ты слышал верно, наемник. Сет — существо извечное, отнюдь не состоящее из грубой материи этого мира. Его никак не могут победить стальные мечи или полуграмотные бормотания почитателей Митры и Асуры.

Видно было, что жрец страшно обозлен упоминанием о ряде поражений, понесенных стигийцами от Конана, однако аргосец был нужен жрецу, и он воздержался от гневных речей. Тем временем Диго продолжал, внимательно следя за реакцией собеседника:

— Вам на руку военное поражение Аквилонии и разорение степняками иных хайборийских королевств, но вы не желаете усиления и без того прытких владык восточных империй. Посему, зная, что я приглашен возглавить армию Ордена Блистательных, вы бы хотели…

— Мы хотим, чтобы мятеж состоялся, — всякие беспорядки в хайборийских землях угодны нашему властелину, а иметь в боку Аквилонии и Немедии такую занозу, как новоиспеченное мятежное королевство, — знамение судьбы. Однако, как ты прозорливо заметил, гирканским псам нечего делать в наших охотничьих угодьях. Это одна из причин, по которым я говорю с тобой в этом лесу.

— Ясно. Но как я остановлю полновесное вторжение Турана… или — Иранистана… Впрочем, войска любого из них. Судя про предоставленным мне сведениям, под моим командованием будет пара тысяч наемников и солдат замкового гарнизона. Ну, пару-тройку тысяч приведут Блистательные из знатных родов Аквилонии и Немедии. Весь расчет был на то, что подкупленный немедийский Военный Совет затянет вмешательство, а дряхлый Конан разобьет себе лоб, кидаясь на замковые стены с парой-тройкой полков. Но теперь… Поверь моему опыту — если войска, в моем видении окружившие замок, не бред, они раздавят мятеж, словно слон муху.

— Уже утро, тебе скоро выступать — не дай то Великая Тьма, вдруг на отряд наткнется какой-нибудь из аквилонских дозоров. Скажу кратко. Конан действительно кинется на твое воинство с малой горсткой своей гвардии — тут он и найдет свою ожидаемую многими бесславную кончину. Немедийский Военный Совет действительно не будет торопиться вмешиваться в дрязги в глухом пограничном герцогстве. А пока Конн и Троцеро решатся оставить столицу, которая всколыхнется после смерти Золотого Льва, кто знает, может под знамена Блистательных и сбежится так много жаждущих передела мира баронов, что Аквилония смирится с потерей пары-тройки провинций. Армия, которую ты разглядел в видении — как и гирканские полчища, — лишь чаяния одного, не слишком умного восточного владыки. Он привык, что поблизости от моря Вилайет мятежников в мгновение ока стирают в порошок, на страх всем обитаемым землям. Основные силы аквилонцев, если они и двинутся из Тарантии к пеллийским землям, то не ранее чем через полгода. Много, очень много золота из сокровищницы Асуры ушло к пиктам, в Нордхейм, в Пограничное королевство — для армии Аквилонии хватит и иных занятий помимо подавления, как решат в Тарантии, заурядного бунта в жалкой пограничной провинции. А уж с поглупевшим стариком Конаном и сотней гвардейцев ты справишься. Теперь насчет восточного нашествия. Сет нашептал мне в уши, что некий командир наемников, уставший кочевать и драться в мелких гражданских войнах, не прочь встать у кормила одного новообразованного государства с армией из псов войны и с подвалами, забитыми ворованным золотом…

— «Следы мыслей», уважаемый Нун? — недобро спросил Диго.

— Не думаю, что этому славному воину следует немедля хвататься за меч, — с Блистательными и Торкилем я не жажду откровенничать. А что до будущего развития событий… в будущем Стигии понадобится сильный и решительный союзник в хайборийском мире. Я готов помогать тебе сейчас, а в случае избавления от восточной угрозы помощь возрастет стократно. Запомни: быть обласканным служителями Сета-владыки — завидная участь для варвара.

— Это кто еще варвар, уважаемый Нун, — проворчал оскорбленный Диго, весьма кичившийся происхождением от аргосского благородного рода, берущего свое начало из тьмы веков, с пришествия хайборийских орд с заснеженных равнин севера.

Кстати, Мастер Торкиль, зная о хайборийских корнях Одноглазого Диго, именно поэтому и решил доверить наемнику место главнокомандующего силами Ордена, отбросив кандидатуру Хвата и некоторых других братьев.

— Неужели жалкие домыслы и наивный мистицизм Блистательных уже настолько сильно овладели острым умом пса войны? — насмешливо спросил стигиец.

— Я воин, уважаемый, а не жрец. Мое дело — побыстрее убраться со своим отрядом из окрестностей, где полно аквилонских гарнизонов, а ты меня, задерживаешь. Нет, сведения твои чрезвычайно ценные, намеки — приемлемы, как и помощь. Я не принадлежу к стаду ханжей, при одном имени Сета падающих в обморок, и приму всякую помощь, от кого бы она ни исходила. Однако время выступать, а ты ничего еще не поведал о гирканских полчищах, как я понял, ждущих одного лишь сигнала, чтобы затопить поля Кафа, Офира и Аквилонии.

Одноглазый Диго вскочил, повернулся спиной к своему лагерю, откуда уже раздавались голоса готовящихся к выступлению воинов, и, приложив ладони ко рту, издал великолепный ястребиный крик, с которым величественная птица облетает свои охотничьи угодья, распугивая врагов. Нун следил за его действиями без всякого выражения. Он поднялся, накинув на голову капюшон, когда из-за кустов появились два наемника, принявшихся уничтожать всякие следы человеческого присутствия на поляне, где происходила ночная беседа.

— В тебе говорит опытный воин. Действительно, мы несколько заговорились, а лагерь аквилонцев у реки Красной в пяти полетах стрелы отсюда. Я некоторое время пойду вместе с твоим отрядом… но…

— В моей маленькой армии не принято интересоваться попутчиками командира. Народ битый и тертый, знает, что у меня множество мелких помощников — шпионов, соглядатаев, торговцев оружием, контрабандистов и прочих лихих людей, за одного из которых ты, жрец Сета, не в обиду будет сказано, и сойдешь. Продолжим нашу беседу в пути.

И Диго в сопровождении стигийца направился к своим воинам. Ему было не впервой проводить бессонные ночи после изнурительного похода, но в этот раз голова его наливалась какой-то особенной тяжестью. Кроме того, начал болеть давно утерянный глаз, что обычно предвещало резкую смену погоды.

Однако после звездной мягкой ночи на светлеющем небе не было видно ни облачка. Нун спокойно шел рядом с ним, показавшись оглядевшим его наемникам именно тем, кем его представил безразличным тоном Диго — «соглядатай из местных» — затем встрепенулся и беззвучно засмеялся.

— Я так мало общался в последнее время с простыми смертными, что кое-что подзабыл. Хвала предусмотрительным храмовым служкам! — И он извлек из-за пазухи полотняный мешочек, вытряхнув на белую ладонь несколько пряно пахнущих корешков. — Уважаемый Диго, приношу свои извинения. После сеанса… гм… после нашей ночной беседы тебе следует пожевать один из этих корешков. Тогда силы твои восстановятся, а некоторые неудобства, которые ты сейчас испытываешь, пропадут без следа.

Аргосец подозрительно осмотрел корешки, понюхал их, подбросил на ладони, затем, пожав плечами, кинул в рот. Вкуса он не почувствовал, лишь небольшую горечь во рту, да в нос шибанул мятный дух.

— Сет свидетель, я не стал бы отравлять столь достойного человека таким жалким способом. Итак, вижу, отряд твой готов к выступлению, и я продолжу свою мысль.

Диго отдал необходимую команду, и, выждав, пока головной дозор и боковое охранение исчезнут из виду, длинная колонна псов войны двинулась по узкой звериной тропке вглубь Аквилонии. Нун говорил тихо, чтобы его не слышали шедшие рядом воины, однако Диго прекрасно его слышал, равно как и осторожные шаги своих дозорных, кравшихся в глубине чащи, и крики птиц в утреннем небе, летевших так высоко, что казались частицами взметенной пыли.

«Корешки-то что надо. И глаз дергаться перестал», — безразлично подумал Диго, слушая стигийца. Тот, едва шевеля бескровными губами, говорил:

— Гирканцы не раз испытывали на себе силу аквилонского оружия. Несколько поражений они потерпели не так давно, уже при владычестве Конана, будь имя его навеки проклято в обитаемых землях. Посему они выступят в этот рискованный поход, лишь дождавшись сигнала своего змееныша, о том, что мятеж обрел серьезную силу, и в Тарантии начались волнения среди аристократов, недовольных засилием варваров с севера, а Конан погиб под стенами пеллийской твердыни. Таковой сигнал может и не последовать, не правда ли?

— Теперь, когда я кое-что знаю, вряд ли он последует, будь этот Хват хоть… самой большой змеей после Сета, — пробурчал Диго, глотая горькую слюну с остатками чудодейственного корня.

Нун, казалось, не заметил непочтительных слов, и продолжал:

— Орден Блистательных уповает не только на силу наемных мечей в своем грядущем противостоянии Золотому Льву и Немедии. Торкиль Пеллийский, вне всякого сомнения, наткнулся в записях своего отца на некие магические силы, вернее — на доселе неизвестные колдунам этого века ключи к магическим силам, в объяснении природы которых в тупик зашли лучшие некроманты Стигии.

— Даже так, уважаемый Нун? Я-то слышал, что против ваших колдунов остальные — просто букашки.

— Ты слышал истину, уважаемый Диго. Речь идет не о чародействе, как таковом, а, насколько я могу судить, о потаенных силах из темных недр мироздания, в течение ряда столетий не имеющих сношений с сынами человеческими. Посему в анналах известного тебе братства чтущих Змея и не нашлось указаний, что могли разъяснить события; происходящие вокруг пеллийского замка.

— Каких-таких событий? — раздраженно спросил Диго, начинавший раздражаться от заумных фраз, не проясняющих сути дела.

— Узнав, что за обычным аристократическим мятежом, пусть с далеко идущими замыслами и серьезным золотым запасом, стоит второй план — гирканское вторжение в хайборийские земли, наше братство, нащупав человека, скрывающегося под маской главаря разбойников, попыталось устранить его… одним простым, но весьма надежным способом. Однако посланного демона на подлете к замку развеяло над Совиной Горой в клочья, которые не удалось собрать весьма сведущим колдунам. Ответный магический удар был такой силы, что свел в могилу преемника знаменитого Тот-Амона и выбросил троих жрецов, связанных «цепью тьмы» из видимого мира. На такое способны лишь некоторые демонические существа, но об их проникновении в наш мир стало бы заранее известно всем посвященным. Пресловутые Белые Колдуны даже в лучшие годы, пока они не занялись врачеванием убогих и ярмарочными фокусами для детишек, всей своей сворой вряд ли сумели бы сбить со следа Звездного Скитальца. Остается подозревать гирканцев — именно их шпион оказался под такой обескураживающе грубой, но весьма действенной защитой. Но выжившие из ума шаманы к востоку от моря Вилайет не способны на подобное. К тому же магический удар такой силы должен был оставить специфический «слепок» в ткани мироздания, а такового не обнаружено.

Стигиец помолчал, видимо, размышляя о непонятных аргосцу деталях высшей магии. Затем рассказ возобновился:

— В Аквилонию послали наемных убийц. Мне достоверно известно, что, по крайней мере, трое из них, легко отправлявших к Сету весьма охраняемых владык Черных королевств, Вендии, Меру и Шема, достигли замка и устроились там в стражу герцога. Подчеркну — в разное время, независимо друг от друга. Однако змееныш до сих пор жив, а члены братства Сета из Птейона третью луну не могут дотянуться даже до теней посланцев на Серых Равнинах. Словно их скормили обитателям Мировой Бездны у корней мира.

— А может, так и было? — спросил аргосец.

— Глупец! — едва не вскричал разгневанный стигиец, и Диго впервые услышал что-то человеческое в его голосе. — Уж под самым носом Сета, да простятся мне эти слова, никому не укрыть его верных слуг!

— Что-то я начинаю сомневаться в вашем могуществе, любезный Нун. То вы всем своим Черным Кругом не могли три десятилетия справиться с Конаном, а ваш Тот-Амон так и сгинул от его рук, а теперь какой-то гирканский выползень с Совиной Горы уничтожает ваших волшебных посланников, словно хороший лучник куропаток в перелетные дни. — Диго болтал без всякого умысла, как принято болтать у вояк в походе. Неважно о чем, лишь бы дорогу скоротать. Невозмутимый же стигиец от одного упоминания позорного провала всех тот-амоновских заговоров был буквально вне себя.

— Тот-Амон оказался глупцом. И в Стигии бывают такие, что личную месть ставят выше долга, подводя под удар вскормивших его. Сейчас смерть Конана уже неизбежна — не важно, падет ли он через несколько дней под стенами крепости Блистательных или умрет от старости. Такие люди, как этот бешеный киммериец, рождаются раз в тысячелетие. Его мог раздавить сам Сет, но не стал этого делать, и не мне судить почему. После провала первых попыток всем думающим посвященным стало ясно — у киммерийца особый путь, столь значимый для мира, что его охраняют силы, несравнимые с потугами таких, как Тот-Амон и недоучки из других братств Тьмы. Оставим это.

— Оставим, — легко согласился Диго.

Прошлое Конана, короля Аквилонии, его волновала мало. Вот если бы кто-нибудь рассказал о его кумире — Черном Амре, грозе морей и хозяине Ильбарских Гор, атамане мунган и аренджунском легендарном воре?!

— Итак, Звездный Скиталец оказался развеян, убийцы исчезли безо всяких следов. Каких-либо магических амулетов и артефактов в пеллийской твердыне нет — ни следа малейшей активности стихий, ни какого шевеления в первоэлементах или сопредельных мирах…

Заметно было, что стигиец говорит уже сам с собой, но аргосец его не прерывал. Путь предстоял неблизкий, леса были — сама однообразность, а что может быть лучше на марше, чем попутчик, самозабвенно мелющий какую-то чепуху?

— Однако Блистательные или, по крайней мере, сам магистр или как его там — Мастер Ордена делает ставку не только на двух истинных владык людского мира — Железо и Золото, но и на третьего, самого значимого — Магию. Она в его распоряжении, вне всякого сомнения. Вот только природа ее не ясна. Это не Сет, его служители или его бледные тени, такие, как Нергал или иные демоны помельче. Мы бы знали. Это не жалкие боги по имени Митра, Асура и им подобные отражения людской слюнявой сентиментальности. Это, скорее всего, вообще не люди — колдунов Вендии, Меру, Кхитая и одиночек-отшельников мы знаем по используемым приемам. Вызванные из Мировой Бездны ищейки мигом нащупали бы след, а то и приволокли в храм Сета в Птейоне самих чародеев. Голая сила?

— Звучит глуповато, а? — спросил аргосец, подуставший порядком от бормотаний Нуна.

Но тот, словно был один посреди леса, продолжал говорить, обращаясь сам к себе:

— Рукописи Лабиринта гласят, что владеющий сгустком голой силы, осколком Изначального Эона Мироздания, своего рода чистой энергией созидания и разрушения становится равным самому Змею. Но кто и как смог найти Ключ? Это не под силу простому смертному, не под силу демоническим сущностям и — прободай меня единорог Асуры — не под силу самому Сету. Вообще сомнительно, что мир не разрушится, если в него вернется хоть частица Изначального Эона, — а столь далеко в своих чаяниях относительно судьбы мира не доходил даже безумец Тот-Амон. Нет, это не голая мощь, хвала Змею и всем его отражениям!

— Что же тогда? Должен же я знать, с кем буду иметь дело. И вообще — если я главнокомандующий мятежа, мне следует знать об имеющемся в моем распоряжении оружии, — сказал Диго, наблюдая одним глазом за окончательно запутавшимся в своих рассуждениях Нуном.

— Что-то из глубин времен, когда магические силы свободно изливались вокруг, а волшебные существа шествовали по юной земле, пожирая все на своем пути. Когда увидеть Глаз Сета в небесах было столь же обычным делом, как застать посреди поляны танец эльфов, резвящихся каменных великанов или Короля Вампиров в бледном венце, подающим когтистой рукой чашу крови новой спутнице жизни, обреченной на вечность под крики своих придворных и вой волков-оборотней! Но что?!

Стигиец внезапно остановился. Идущий за ним следом угрюмый воин с иззубренной секирой на плече наткнулся на него, грязно выругался и ударил по плечу. Отрешенно шевеля губами, словно не обратив на происшествие ни малейшего внимания, Нун вытянул белый палец и коснулся лба наемника. Тот подавился черным ругательством, слабо ахнул и опустился на колено, затем завалился на бок. Пестрый зингарский плащ накрыл его скорчившееся тело с головой.

— Эй ты, вставай и извинись за грубость, свинья! — негромко, но грозно произнес Диго и наподдал лежавшего сапогом. Нога не встретила никакого сопротивления, смяв плащ, словно под ним была пустота, а Одноглазый покачнулся и едва удержал равновесие.

— Нергалово отродье, да что с тобой! — С этими словами он откинул плащ.

И увидел лишь слегка примятую траву. В зеленых стеблях курился вполне мирный белесый дымок, пахло прокисшим молоком.

— Не именуй его при мне, — машинально сказал жрец, все еще о чем-то напряженно думая.

— Митра Пресветлый, чтоб я отправился к морским девам! — возопил, выскакивая из-за спин оторопело молчащих наемников низкорослый аргосец, бывший при Диго кем-то вроде оруженосца с самых первых походов капитана наемников.

Но Нун уже встрепенулся и пришел в себя. Он поднял вверх руки и что-то гортанно проорал на неизвестном наречии, вряд ли когда-то принадлежавшем человеческому роду. Из широких рукавов его накидки вылетели две блеклые крылатые тени, яркие вспышки ударили по глазам Диго. Когда аргосец пришел в себя, жрец все так же бормотал себе под нос. Кругом была тишина, лениво шевелили ветвями деревья над головой, повинуясь желаниям легкого ветерка, а солнце висело над самым горизонтом в западной стороне.

— Вечер, — без выражения сказал Диго, рывком усаживаясь и оглядываясь по сторонам.

Зрелище, представшее его глазам, заставило наемника громко вскрикнуть: весь отряд лежал вповалку, сморенный колдовским сном. Сомнений быть не могло, без магии, причем самого зловещего оттенка, здесь не обошлось — лица воинов были мертвенно-бледными, у некоторых — подернуты трупной зеленью, тела выгнуты, будто от гложущей их изнутри нестерпимой боли.

— Я вынужден извиниться. — Стигиец стоял напротив Диго, вертя в руках черный ограненный кусок вулканического стекла. — Простым воинам, тем более, направляющимся в замок Блистательных, нет смысла вспоминать нашу маленькую встречу. Этот кристалл помог мне очистить их память. Сия маленькая процедура совершенно не повлияет на здоровье и боевое уменье твоих воинов.

Аргосец, опасливо косясь на некроманта, прошелся средь лежащих наемников, внутренне содрогаясь. Он с трудом подавил желание броситься на колдуна и изрубить его в куски. Казалось, жрец Сета прекрасно осознает ту бурю, что бушевала в душе наемника. С бесстрастного лица стигийца не сходила неприятная, лишенная всяческих человеческих эмоций улыбка.

— Сет свидетель — настают последние времена, ибо я направляюсь к своему злейшему врагу… и начинаю сознавать истинную природу хозяев Блистательных… Ужас заполняет меня.

— По мне, будь их хозяин — хоть сам… в общем, лишь бы платили.

Бормоча невнятные угрозы, обращенные то ли к темным богам, то ли к стигийцу, Диго принялся расталкивать своих рубак. Жрец же боролся сам с собой. Казалось, что он принимает внутренне верное, но ужасающее его самого решение. Губы шептали черные проклятия, а пальцы крошили черный магический кристалл в пыль. Меж тем аргосец полностью перестал обращать внимание на жреца. Его воины, совершенно не помнившие, что случилось с ними полдня назад, и, казалось, не замечавшие присутствия стигийца, готовились к выступлению.

Диго придирчиво проверил снаряжение и быстрым маршем повел отряд к замку Торкиля, не оборачиваясь, словно сзади его поджидало чудище из похмельного ночного кошмара.

Жрец проводил наемников отсутствующим взглядом. Для него не существовало более людских проблем. Плащ вздувался от темных вихрей, мысли стигийца блуждали во тьме, не доступной разумению смертных. Он лишь пробормотал вослед аргосцу:

«Иди, иди, навстречу своей странной судьбе».

Теперь жрец заторопился. Он принял трудное решение. Повернув в заросли, он углубился в лес, и вскоре лесная зелень поглотила этот комок мрака. Только обитатели чащи могли расслышать невнятные бормотания жреца, сбитого с толку открывшейся вдруг истиной:

«О, Сет! Если сроки свершаются и близок конец времен, почему я, ничтожный прах на сандалиях великих посвященных прошлого, должен встать на пути Темной Расы! Горе служителям тьмы, горе! Ехидные светлые боги умудрились столкнуть нас с Любимцами Бездны. Сет, молю тебя, пошли мне безумие! Неужели то, что некогда ушло, чтобы дать жизнь тебе, Стигии и нам, недостойным, должно вернуться и пожрать сей мир. Истинно сказано: то, что ушло в начале, возвратится в конце, искаженное и опасное. Сет, пусть я буду не прав!»

Так причитал стигиец, пока отряд наемников двигался к замку Торкиля, а аргосец гадал, что знаменует собой эта странная встреча. Путь у чернокнижника был неблизким. Он шел просить помощи у своего злейшего врага, Конана-киммерийца, ибо пред страшной разгадкой тайны Блистательных все политические соображения, равно, как и старая вражда, должны были отступить. Знаток древностей, пристально изучивший все черные скрижали, и беседовавший с духами разных времен, стигиец знал, знал почти наверняка: той силе, которую пробуждают Блистательные, нечего будет противопоставить в дряхлеющем мире. И торопился.

Глава девятая

Армледер не ожидал, что принц Конн легко отпустит его, да еще на столь долгий срок — двадцать дней, «навестить родовое гнездо». Но капитан был настойчив и, в конце концов, получил просимое. И еще увесистый, весело звякнувший кожаный мешочек с жалованием, пару напутственных слов — и вскоре оказался за пределами немедийского укрепления. Дорога предстояла весьма и весьма неблизкая, кроме того, Армледер, как хороший командир, намеревался сделать изрядный крюк: следовало удостовериться, что оставленный десяток гвардейцев, обследовав захваченный лагерь Хвата, благополучно вернулись в пограничный лагерь на аквилонской стороне перевала.

С угрюмых лесистых гор, словно часовые, охранявшие рубежи двух королевств, дул донельзя промозглый ветер. Армледер с детских лет, проведенных в этих самых краях, знал, что местные жители называют такой вот утренний ветер «Дыханием Великанов».

Сейчас это «дыхание» норовило забраться под плащ, сорвать с головы капюшон, швырнуть в лицо пригоршню жухлой листвы или сухую ветку. Конь недовольно тряс головой и несколько раз без причины ржал. Однако капитан мало обращал внимания на превратности дороги — мысли его вертелись вокруг младшего брата. Во время битвы в урочище у Совиной Горы Армледер безошибочно определил воинов замковой стражи среди тех, кто в последнее мгновение пришел на помощь загнанному в безвыходное положение Хвату. Это само по себе наводило на неприятные мысли, прекрасно сочетаясь со всем услышанным Армледером на границе о «неуловимости» разбойничьей шайки. Нетрудно держать под ударом торговый тракт, действуя в дикой горной лесистой местности, вдали от крупных воинских гарнизонов как Аквилонии, так и Немедии, если иметь в качестве места отхода замок дружески настроенного аристократа, находящегося вне всяческих подозрений!

Фаворит принца Конна предъявил подорожную грамоту, подписанную лично бароном Оливеем, троим угрюмым немедийским лучникам, вдруг возникшим на тропе, и неторопливо поехал по перевалу.

Мысли его, весьма недобрые, вились вокруг Торкиля. Младший брат, полная противоположность Армледера, всю жизнь проторчавший в замковой библиотеке и провалявшийся под присмотром лекарей в постели, никогда не появлялся в столице, даже в то время, когда еще был жив отец. По этой причине блестящий гвардейский офицер практически не имел возможности поддерживать с Торкилем более или менее тесные отношения — служба не позволяла ему надолго отлучаться из Тарантии. Однако теперь, столкнувшись с грозной загадкой, Армледер стал припоминать странные слухи, доносившиеся из провинции. По долгу службы и по воле принца он частенько присутствовал на Военном Совете, на котором скучные, насквозь невоенные чиновники говорили о неких провинциальных дворянах, замеченных то в Бритунии, то в Зингаре, то в Аргосе под фальшивыми личинами.

Эти аристократы, попавшие под бдительный взор стерегущих Корону легистов и дознавателей, занимались донельзя подозрительными переговорами с наемниками, известными преступниками, отставными военными чужеземных держав, после чего возвращались в королевство и кружились, словно стервятники над мертвым оленем, вокруг пеллийских земель. Одно время принц, наученный горьким опытом череды мятежей, подозревал местного представителя Золотого Льва — наместника в попытке затеять заговор.

Армледер сейчас точно не помнил, чем кончилось дело, однако наместника оставили в покое. Вызванные для выяснений в столицу, пограничные владетели вереницей проследовали по кабинетам и канцеляриям Тарантии, вселяя уныние в столичных франтов диковатыми манерами, грубой речью, старомодным оружием и напыщенными гербами. Где-то в подвалах пылились стопки пергаментных листов, что хранили глупейшие истории о «печальной любви к ветреной красотке», запутанных торговых отношениях, поединках и прочих «важных» обстоятельствах, подвигнувших дворян на указанные путешествия. Угрозы серьезного заговора усмотрено во всем этом не было, наместнику приказали держать ухо востро, на чем бумажная буря и улеглась.

Армледер намеревался явиться к младшему брату за разъяснениями, но чем дальше он размышлял о пеллийском затворнике, тем больше жалел, что не посвятил в цель своего визита в родовой замок хотя бы бдительного Троцеро. Какой-то тревожащей душу дымкой была подернута фигура Торкиля, и лицо гвардейца приобретало все более и более озабоченное выражение. Действительно — он-то привык считать брата ходячим гнездом всевозможных недугов, и для него как громом средь ясного неба прогремело известие, полученное от одного из немедийских офицеров.

Немедиец и Армледер перемолвились парой фраз во время учебного боя на деревянных мечах на дворе порубежного укрепления. Указанный офицер был весьма рад тому обстоятельству, что доставивший ему несколько приятных мгновений своим боевым искусством капитан-аквилонец оказался еще и отпрыском славного пеллийского рода. Полагая, что опять придется выслушивать восторженные словоизлияния о великом путешественнике, отце его Эйольве, гвардеец привычно поскучнел, но речь пошла совсем не о славе родителя. Беседа сильно насторожила Амледера. После осторожных расспросов выяснилось, что «больной и прикованный к постели», как явствовало из редких писем, Торкиль не раз посещал Немедию в компании младших отпрысков окрестных благородных родов, непременно участвуя в шумных попойках, веселых охотах и — подумать только, — турнирах!

Причем приятно поразил немедийцев своими манерами, образованностью и, к полному удивлению своего старшего брата, твердостью руки, смелостью, а также знаниями в военных вопросах. Вот это уже никак не вязалось с образом Торкиля, каковой с юношеских лет сложился у Армледера, и гвардейский офицер доселе не ведал веских причин, чтобы его пересматривать. Без сомнения, в затворнической жизни Торкиля произошли некие решительные перемены, которые он совсем не торопился явить взору старшего брата.

— Митра Милостивый! Совершенно невозможно представить его в охотничьем костюме, с луком или мечом в руке, или беседующим за пиршественным столом об особенностях стратегии и тактики. И с кем! С выпускниками бельверусской академии, рядом с которыми иной толковый офицер выглядит полным олухом!

Это восклицание вырвалось у гвардейца, когда он миновал пограничное ущелье и въезжал под густую сень могучих деревьев урочища. Совиная Гора нависала над лесом, прикрыв путешественника от холодного «дыхания великанов».

«Что же это задумал мой тщедушный братец? Что может быть у него общего с грабителями вкупе с размалеванными древней геральдической мурой немедийскими и аквилонскими дворянами, ведущими непонятную игру с темными личностями соседних государств? Неужели Торкиль мог стать врагом Короны? В голове не укладывается!»

Однако все факты ложились один к одному, словно, стрелы в колчане усердного боссонского стрелка. Армледер вспомнил слухи о том, что Торкиль принялся обновлять замковые укрепления, — тогда старший брат принял это за неопасное чудачество прикованного к постели больного, и рассказ одного торговца лошадьми о том, что на немедийской границе появился истинный ценитель боевых скакунов, сделавший изрядный заказ нескольким именитым купцам.

Был еще один странный случай — сам по себе незначительный, но вместе с другими усугублявший грозную картину. Несколько офицеров Аквилонской армии, а точнее — специалистов по осадным орудиям, пойманные помощниками Троцеро на полном небрежении королевской службой и нечистоплотности, как-то подозрительно легко согласились на вынужденную отставку, туманно намекнув ближайшим друзьям, что-де есть у них на примете новый хозяин. Двое из них попали спустя какое-то время на глаза Армледеру в торговых столичных рядах, где они вели закупки канатов, оленьих жил, медных шаров и иной осадной справы именно для пеллийского замка. Узнав об этом, Армледер лишь усмехнулся чудачествам брата и, послав тому письмо с предложением вести подобные закупки через него, немедленно забыл о случившемся.

— Однако, братец, похоже, заварил серьезную кашу. Митра, какой позор покроет наш приближенный к Короне род, если этот крысенок затеет что-то против власти Тарантии в здешних местах!

Но Армледеру пришлось прервать свои размышления. Он уже находился невдалеке от того места, где всего лишь трое суток назад кипел бой. Его насторожили звуки. Капитан спрыгнул с коня, стараясь успокоить брыкающегося скакуна, и повел его сквозь чащу в поводу, внимательно прислушиваясь. Действительно, гвардейцу не показалось — он явственно расслышал глухой, полный нечеловеческой тоски, вой. К хрипло заливающейся глотке присоединилась еще одна, и еще. Звуки эти раздавались как раз с той стороны, куда и направлялся Армледер. Полный самых черных подозрений, капитан вышел на знакомую поляну. Пронесшийся прошлой ночью скоротечный ливень превратил следы двух погребальных костров в размытые черные пятна, однако стая одичавших собак нашла на поляне чем поживиться. Конь, дико всхрапнув, взвился на дыбы, однако Армледер резким рывком заставил животное опуститься на землю.

— Митра милостивый, — воскликнул он, с омерзением разглядывая окровавленные морды псов и горящие глаза, устремленные на него поверх остатков жуткого пиршества, прерванного ржанием.

Десять трупов, вернее десять безобразных кровавых комьев, — вот все, что осталось от дозора Черных Драконов.

— По всему населенному людьми миру Хват не найдет более места, где ему укрыться от моей мести… и Торкиль тоже, если он хоть краем причастен к деяниям этого змея!

Палаш с шелестом покинул свои ножны и со свистом рассек воздух, подтверждая клятву, что прошептали побелевшие губы Армледера. Меж тем собаки, явно приняв аквилонского офицера за еще одного падальщика, решившего отнять у них добычу, двинулись вперед, грозно рыча и скаля клыки. Было их десятка два. Все — крупные, поджарые, местной пастушьей породы. Кое-где мелькали и явные помеси с горными волками. На местных тропах не было страшнее встречи, чем наткнуться на ничуть не боявшихся людей диких псов, смелых, сильных и хитрых.

Ни блеск стали, ни огонь не могли служить сколь-нибудь надежной защитой от них. Оставалась одна возможность — ускакать: вряд ли стая пустится в погоню, оставив неоконченным кровавый пир, однако капитан был несказанно зол, и красная пелена бешенства вмиг стерла остатки благоразумия. Всадник выпустил поводья и хлопнул жеребца по крупу.

Бесполезный в этой схватке конь, испуганно храпевший, с налитыми кровью глазами, помчался прочь, прямо сквозь чащу, ломая кусты. Армледер же, дико закричав, врубился в стаю.

В эти мгновения он сам стал зверем, вертясь и рыча, как волк, ворвавшийся в оставленную без присмотра отару. Его охватило кровавое безумие. Тяжелый палаш и короткий кинжал кромсали псов на куски, человек шел сквозь стаю, оставляя за собой алую просеку. Плащ уже давно был с него сорван и располосован клыками, по кольчуге то и дело скользили клыки и когти, однако всякий раз капитану удавалось в последний момент извернуться, уйдя от бросившегося на него пса и не давая свирепым бестиям сбить себя с ног. Будь это волки, они давно бы нашли слабое место — пониже доходившей до колен кольчуги и выше толстенных сапог, здесь только тонкая ткань защищала тело гвардейца. Один точный удар острых, словно стилеты, клыков — и двуногий окажется беспомощней младенца. Однако это были не серые охотники — псы оставались псами, атакуя в прыжке или встав на задние ноги, весьма по-человечьи, и гибли один за другим.

Армледер начинал уставать — слишком много сил отнял первый безумный порыв. Немного придя в себя, и, излив на стаю, поток душившего его бешенства, капитан стал драться расчетливее и экономнее. Он встал спиной к раздвоенному дереву, на которое собирался немедленно взобраться, если стая продолжит нападение. Псы выдохлись тоже — перед человеком стояли семь или восемь оставшихся в живых собак.

Бока у всех тяжело опадали, языки вывалились набок, спины и морды многих были иссечены хлесткими, стегающими ударами палаша — те, кого в прыжке достал кинжал или кого Армледер рубанул с плеча, уже испускали дух. А капитан мельком подумал, что пес остается псом — если волки атаковали умело, вразнобой, не мешая друг другу и совершенно молча, то собаки в течение всего боя заливались лаем, доводя себя до полного изнеможения. Когда-то он беседовал с одним ярмарочным пронырой, зарабатывавшим себе на хлеб собачьими боями на площадях Тарантии и Танасула. Тот утверждал, что большая половина бойцовых псов умирает не столько от ран, сколько от обезвоживания, бестолково лая, выхаркивая пену и визжа.

— Итак… — спокойно сказал капитан, словно участвовал в турнирном поединке на ристалище столицы.

Звук голоса человека, ненавистный одичавшим его слугам, сделал свое дело — псы взвыли, и один бросился. Армледер ждал его, выставив окровавленный кинжал и краем глаза следя за остальными. Однако пес не долетел до своей цели. Коротко взвизгнув, он упал в двух шагах от аквилонца со стрелой в боку. Немедленно вся стая повернула морды. Глядя поверх песьих голов, Армледер увидел, как на поляну, не торопясь, выходят вооруженные люди. Их было много — не один десяток и не два. И все, без сомнения, бывалые воины. Больше не обращая внимания на попятившихся псов, они рассредоточились по поляне, бегло оглядев изуродованные трупы и пепельные пятна на траве. Пятеро лучников, с наложенными на тетиву стрелами, стояли поблизости, не делая попыток приблизиться к собакам. Неподалеку от них остановился еще один. У этого лук был за плечами — он держал за уздечку коня капитана. Конь уже не брыкался, видимо, умело усмиренный и успокоенный. Только дико косил взглядом в сторону мертвых собак.

Оставшиеся в живых псы постояли, ощетинившись над трупом своего застреленного товарища, затем кинулись в спасительную чащу. Ни одна стрела не полетела им в след. Лучники проводили их спокойными взглядами, неторопливо пряча стрелы.

Остальные, выставив посты и обозрев окрестности, принялись раскладывать костры. Двигались они с неторопливой, скупой грацией опытных бойцов и путешественников. Прежде чем усесться на свернутые плащи после, без сомнения, длительного марша, некоторые повели расседланных коней к небольшому ручью, другие занялись правкой оружия. Амледер видел: прибывший отряд не был в бою давно, однако мелькание правильных камней и паромасляных тряпиц говорило о том, что слишком часто жизнь этих воинов зависела от состояния их снаряжения. Люди явно привыкли к жесткой дисциплине, и капитану стало ясно, что это не разбойничья ватага или дружина какого-нибудь мелкого баронского сынка, собранная из разного отребья.

Расположившись там же, где стоял насмерть, лишь опустившись прямо на траву и обтирая клинки, Армледер с интересом разглядывал прибывших. Ни на одном он не увидел ни знакомых мундиров или камзолов, ни каких-либо значков или гербов. Удобная дорожная одежда, толстые серые, либо зеленые плащи, простая, но надежная сбруя и снаряжение: оружие — самое разное, какое только можно было увидеть в добром десятке хайборийских держав, столь же пестрые доспехи у некоторых, видимо, десятников.

«Не немедийцы, не аквилонцы. Пожалуй — наемники-хайборийцы со всего света. Вон тот, из Зингары, больно смуглый, а тот явно родился в Пуантене: хоть сейчас к Троцеро в оруженосцы. В основном — из Аргоса и Офира. Вот только что здесь делает явно без королевского ведома столь крупный отряд наемников? Или это тоже — дела моего братца?» — лениво думал Армледер.

На него не обращали особого внимания, располагаясь на привал, но и не выпускали из виду. Опытным взглядом капитан зацепил три молчаливые фигуры, как бы невзначай облокотившиеся о пики, на некотором от него отдалении, отрезав от ближайших зарослей. Наконец на поляну выехал одинокий воин, с черной повязкой на глазу, и к нему устремились те, в ком Армледер безошибочно определил десятников. Выслушав их, Одноглазый, несомненно, выходец из Аргоса, спрыгнул со своего скакуна и неторопливо двинулся в сторону аквилонца. Дойдя до места, сплошь заваленного собачьими трупами и останками людей, он даже не сбился с шага, сверкнув единственным глазом, и продолжил свое неторопливое движение. Армледер поднялся, убрав в ножны палаш, а кинжал — за голенище сапога. Сейчас он был доволен, что не отправился в путь в мундире Черных Драконов. Что-то ему подсказывало, что приближающийся командир наемников вряд ли испытает трепет пред тарантийским гвардейским офицером. На капитане был простой дорожный костюм и неброские доспехи. Словом, он запросто мог быть одним из этого отряда — бродячий солдат, искатель счастья и золота.

— Приятно встретить в этих лесах опытного бойца, — проговорил сквозь сжатые зубы Одноглазый, останавливаясь напротив Армледера и пристально его разглядывая. — Мой друг, без сомнения, из тайного ордена Борцов с Бродячими Собаками и Защитников Падали?

— А мой собеседник испытывает сострадание к собакам, будучи сам из Псов Войны? — немедленно отпарировал капитан с елейной улыбкой, которая далась ему не без труда, — называвший его павших солдат «падалью», уже не мог рассчитывать на доброе к себе отношение.

— Проницательно. И смело, — без всякого выражения и, не делая попыток схватиться за меч, произнес аргосец. — Королевский солдат?

— Бывший, — коротко ответил Армледер.

— Служил Короне Аквилонии или Немедии?

— Немедии. Северная пограничная стража.

— Тоже что-то вроде Пса Войны, а? Не линейный полк, не гвардия, не баронская дружина. Значит, договоримся, или, по крайней мере, поймем друг друга. Едешь к присмотренной вдовушке пить пиво и пасти свиней, или ищешь нового хозяина?

— Вообще-то, Митра свидетель, к домашним животным у меня одна страсть — забить и пожрать. От пива никогда не отказывался, а вдовушки… мне еще не поотрубали пальцы, клинок держать могу, а маркитантки или шлюхи из кабаков и иных почтенных заведений моложе, да и в нужном деле большие мастерицы, чем домовитые бабы.

— Конь-то у тебя с клеймом Черных Драконов, милейший. Пальцы еще не поотрубали, говоришь… Знаешь, что законники делают с конокрадами?

— Наслышан. Ну, так можно и потерпеть. Тем более конь-то неплохой попался. А что — есть дело, и нужны клинки?

Аргосец некоторое время разглядывал лицо Армледера, затем, видимо, оставшись доволен увиденным, щелкнул пальцами. Немедленно аквилонцу подвели его коня. Мешочек с золотом, как ни странно, висел на прежнем месте, притороченный к седлу. Конь, радостно всхрапнув, потянулся к руке, но, учуяв кровь, обрызгавшую капитана, недовольно встряхнул гривой.

— Хозяин есть. Есть и дело. Для настоящих мужчин. За что со службы выгнали, или сам ушел?

— Да за это самое, мужское. Дочка командира была такая юная, такая свежая, и весна только началась. Ну, вызвал меня один хлыщ на поединок, я его и проткнул. Дальше — сам знаешь.

— Митра свидетель — никто не знает, где найдет то, что ищет. Беру тебя к себе. А не подошел бы… всякий, встретивший отряд Одноглазого Диго, обычно остается на месте встречи.

Последняя фраза была произнесена с явной угрозой, но без оскорбительных ухмылок, а как бы отмечая: собеседник введен в правила игры. Диго, словно выполнил некий формальный ритуал, чем эта фраза, по сути, и была в те дни, когда наемные отряды мотались по пыльным дорогам охваченных войнами и восстаниями королевств. Армледер тех времен уже не застал, но суть сказанного понял, и кивнул головой:

— С Золотым Львом у меня свои счеты. Золото — по обычаю? Это хорошо — словно ветерок старого доброго времени. Кого рубить-то?..

— Узнаешь. Не деревеньки грабить и не селян обижать. Если тебя смущает с непривычки — с немедийцами пока дела иметь не будешь.

— Да Сет их всех пожри… — искренне воскликнул Армледер.

Диго же от упоминания о Великом Змее неприятно скривился:

— Не именуй его. Ладно, будешь пока при мне, вижу — не простым ты ратником был… Не дергайся, это твое дело, кем ты был «до того». В первом же бою позвенишь клинком, а я погляжу, чему там учат в вашей хваленой бельверусской академии… Не вскидывайся, ты не на конюшне. А на будущее — если останешься в рядах наемников, брось привычку пересчитывать коней да лучников, башкой вертеть, дозорных высматривая. Попадется кто дерганее меня — сначала кишки по травке пустит, потом и подумает, чего это ты. Вот пооботрешься, другие привычки приобретешь, а пока — советую: иди во-он к тому костру. У офирцев еще вино осталось. Твоих собак порубленных залить надо.

Армледер пожал плечами и с видом беспечного рубаки, странствующего безо всякого толка и смысла, из одного гарнизона в другой, направился с конем к указанному костру. Сзади долетел голос Одноглазого:

— Эй, академик, как звать-то тебя?

— Капитан, по-простому, — небрежно бросил Армледер, не успев придумать ничего путного.

Диго смотрел ему вслед, теребя повязку. Один из десятников, стоявших рядом, замысловато выругался, мешая зингарскую портовую брань с солдатскими, собранными за века наемничества, премудростями:

— Он не из Псов, Одноглазый. Ты что, после стигийца совсем сдурел?

— Помолчи, нергалово отродье. Резать его — нет резона. Попадет в замок — там разберем. Лишний клинок — все одно неплохо.

Глава десятая

Великий Мастер Ордена Блистательных расхаживал по крепостной стене, нервно комкая край мантии. Человек, известный одним по разбойничьей кличке Хват, а другим как родственник иранистанца Керим-Шаха, некогда претендовавшего на место военачальника непобедимой гирканской конницы, но сгинувшего где-то в Ильбарских Горах не без помощи Конана, стоял неподвижно. Лицо его было скрыто под глухим шлемом, с узкими прорезями для глаз.

Стоило ему шевельнуться, чешуйчатая кольчуга, прикрывающая все тело, засияла бликами в лучах заходящего солнца. Внезапно Торкиль остановился и, уставив в Хвата длинный палец, быстро заговорил:

— Все наши силы стянуты в замок?

— Да, Мастер. Последний отряд, что привел Одноглазый, сейчас располагается. На ночь аргосец выставит уже своих часовых.

— Как остальные восприняли, что идут под начало Одноглазого?

— В общем-то, спокойно. Наемники его знают как дельного, да и последнего из великих командиров.

— Словом, никто и не вякнул?

— Да, Мастер.

— Остальные Равноблистательные?

— Расползлись по своим замкам. Все готово к выступлению. Аквилонцы хоть завтра поднимут над башнями наши знамена, дружины готовы к осаде. Край полностью опустошен — королевской армии тут нечем будет поживиться, у них же, как у нас, подвалы и казематы ломятся от припасов. Немедийцы ожидают, когда в Бельверусе почуют неладное и подтянут к лагерю барона Оливея войска. Ими будет командовать Равноблистательный, имя которого известно Мастеру, но неизвестно мне, скромному слуге Ордена. Офицеры там уже подобраны соответствующие. Как только верные Оливею войска разоружат, и в немедийском воинстве будет наведен порядок, к выступлению присоединятся и немедийские братья.

— Что еще?

— Вместе с отрядом Диго прибыл ваш брат, инкогнито, под видом немедийского наемника. В здешних краях он очутился в свите принца Конна, участвовал в нападении на мой лагерь, затем был в порубежном гарнизоне Оливея.

— Любимый брат решил лично вправить мне мозги? Отлично, хвала Тем, Что Вокруг и Внутри Нас! Не придется его разыскивать по всему королевству.

— Проследить за ним?

— Что? Да зачем. В одиночку он тут ничего не натворит. Будет рваться поговорить со мной — пусть идет. Будешь поблизости — под защитой твоих сабель и искусства Розиля Великолепного я буду чувствовать себя рядом с этим головорезом намного увереннее.

— Шепнуть Диго?

— А вот этого — не надо. Каждый должен знать ровно столько, сколько ему позволит Орден и силы, им управляющие. Пока он не прошел Обряда Посвящения и Снисхождения к Нижним Водам, он всего лишь цепной пес при постоялом дворе.

— Кроме этого, вокруг замка шляется жрец Сета.

— Ого, клянусь Нижними Водами и Предвечным Временем, пронюхали кое-что — и зашевелились? А вот это — очень и очень интересный экземпляр для Обряда. Я как-то не рискнул отправлять в Стигию за парой-тройкой посвященных. Смешно, но по привычке многие побаиваются служителей Змея. А этот, выходит, пришел сам? Ну что ж, как говорят — не суй руку в жернов. Можно его отловить?

— Мастер более меня сведущ в таких делах. Если бы речь шла о воинском отряде или, как в прошлый раз, — о наемных убийцах…

— Ах, да! Они уже пытались достать нас, правда довольно-таки убогими методами — то ли Черный Круг окончательно зачах, после того как Конан погонял Тот-Амона по всему свету, а Стигию потоптала аквилонская кавалерия, то ли они держат нас за ярмарочных фокусников. Много же стервятников слетелось в пеллийские земли. Заставить бы их всех передраться меж собой.

— Хорошо бы, Мастер, но как?

— Ну, пока твои хозяева с моря Вилайет уверены, что ты идешь по стопам почтенного Керим-Шаха, гирканцы готовы пронестись черной молнией по югу Немедии и Аквилонии…

Хват вздрогнул всем телом, будто воспоминание о некоей боли ударило его бичом. Торкиль же продолжал рассуждать вслух, не замечая:

— А значит, армию Золотого Льва в любой миг можно натравить на гирканцев: пусть только один степняк пересечет границы хайборийских земель, воняя бараньим жиром и распевая заунывные гимны четырем ветрам…

Хвата опять пронзила судорога, но он остался стоять, лишь сменив позу и облокотившись на гранитный зубец стены. Мастер, наконец, заметил его нервозность и откровенно улыбнулся:

— А ты все еще в плену своей степной гордости, брат мой?

— Нет, мой Мастер. Однако плоть слаба, тело мое еще сопротивляется.

— Ну, ладно, это пройдет, поверь мне. Я был первым, прошедшим Обряд, затем через меня прошел весь Орден Блистательных. Старая память тела будет сломлена довольно скоро. Достаточно тебе провести через Порог хотя бы одного брата.

— Могу ли я надеяться, что в самом скором будущем им станет ваш брат, Мастер?

— Ну, ты хватил, разбойник. Вообще-то я хотел сам, но… без сомнения, ты заслужил. Я дам согласие в ближайшие дни. Так — остается захват усадьбы королевского наместника, может быть, поимка стигийца… Кроме того, могут в окрестностях нашей твердыни появиться и иные незваные гости. Равноблистательные справятся в своих замках, Диго — в цитадели, но для мелких вылазок мне все еще нужен решительный человек с двумя лучшими в мире клинками.

— Благодарю за доверие, Мастер. Однако я не вижу способов стравить, кого бы то ни было…

— Гирканцев с Львом, немедийцев — с теми и с другими, Стигия, без сомнения, боится усиления степняков, значит, может вмешаться хотя бы магическими путями.

— Почему же мы не поспособствовали Конану в деле устройства малой пограничной войны с Немедией, Мастер?

— Как так — не поспособствовали? Твоя активность на тракте ненавязчиво привлекла сюда этого выжившего из ума венценосного дикаря. Он прилетел — и ринулся в бой, как охотничий кречет на полудохлую домашнюю курицу, разве не так? И он кинулся через границу, желая всласть намахаться мечом. Но… Оливей — не такая простая штучка. Он не самый глупый член Военного Совета Немедии, и уж точно — самый знающий о наших делах. Не успел Конан начать пьянствовать в аквилонском гарнизоне, как хитрый барон уже вызвал из Тарантии Троцеро с Конном, чуя начало событий. Надо мне было послушать тебя. Сейчас Оливей был бы мертв или, пройдя Обряд, стал бы Равноблистательным.

— Еще не поздно, Мастер.

— Боюсь, он уже начал против нас маленькую войну. Но нет ничего в этом жалком мире, что не пойдет на пользу Тем, Что Вокруг и Внутри Нас. Армледер оказался в цитадели. Но как только из Бельверуса прибудет нужный нам командующий, Оливея сместят или, по крайней мере, отодвинут в тень… и вот тогда можно будет с помощью разных уловок заставить немедийцев поверить, что наше выступление — это аквилонский поход против Немедийской Короны.

— Мой Мастер…

— Да?

— Куда может пойти стигиец? Он убедился, что не может незаметно пробраться в замок или действовать с помощью некромантии… Мне кажется, жрец решит пойти к Конану и рассказать ему о возможности гирканского нашествия.

— Чтобы Конан велел его стигийскую шкуру натянуть на полковой барабан Черных Драконов?

— Но такая возможность должна быть предусмотрена.

— Что-то в этом есть, мой брат…

Торкиль еще раз прошелся по стене, и ветер растрепал его мантию, сделав похожим на гигантского нетопыря, готовящегося кинуться на беспомощную жертву.

— Да. Стигийца нам нужно захватить в любом случае. Мне не нравится, что грязный некромант будет шляться вокруг моей цитадели, вынюхивая и выслушивая, строя мелкие и крупные пакости. Найди мне его, найди его логово и будь готов схватить по первому же требованию.

— Мы можем использовать в полной мере нашу мощь, Мастер.

— Да, мой брат. Время пришло. Нам больше нечего скрывать — скоро Нижние Воды подточат фундамент этого ветхого мира и хлынут в видимый мир. Слава Тем, Кто Вокруг!

— Слава Тем, Кто Внутри!

* * *

— Кром! Я, я — Конан Киммерийский должен принимать помощь! И от кого? Стигийца! Некроманта с лысой башкой и змеиной улыбкой!

Конан был совершенно вне себя. Пламя десятка свечей трепыхалось, колеблемое резкими и порывистыми перемещениями короля, от чего тени метались, словно бешеные. Троцеро и Кони, а вместе с ними три немедийских капитана суетились вокруг разложенной на столе карты.

— Сет, Мировой Змей из Бездны свидетель! — провозгласил стигиец, воздевая руки. — Когда бы ни крайняя опасность миру, я…

— Что тебе еще нужно, некромант! — раздраженно повернулся к нему Троцеро. — Достаточно натерпелась Аквилония от тебе подобных. Будь доволен, что тебя не изрубили на куски, как только разобрались, кто ты такой. Вон, у Иллиаха руки все еще чешутся, да и король еле сдерживается. Поди прочь. Сведения, добытые тобой, не имеют никакой ценности. И о разворованном храмовом золоте, и о гирканском коварстве нам известно от барона Оливея.

— Но я могу найти вам тайный вход в их замок.

— А он есть? — неприязненно спросил Конан, нервно теребя свою знаменитую перчатку, словно одна рука тянулась к мечу, а вторая старалась удержать ее от этого действия.

— Должен быть. Но магические силы…

— Заткнись! — не своим голосом заорал Конн, и положил руку на плечо старого графа. — Мы не намерены слушать эту магическую чушь! И я не намерен вести Военный Совет в присутствии чернокнижника, пусть он трижды клянется всеми демонами Бездны, что воюет с теми же врагами, что и мы! Бери ратников и отправляйся искать свои подземные ходы. Найдешь проход в цитадель — тогда и поговорим.

Стигиец резко повернулся и вышел. Конан стал мрачен, размышляя о том, какова должна быть истинная причина, заставившая ярого поборника таинств Великого Змея искать союзника в лице Льва Аквилонии и терпеть такое вот обращение. Уж он-то знал норов жрецов Сета. Однако обстоятельства требовали немедленного военного вмешательства, и он погрузился в ратные дела, на время, забыв о жреце.

Глава одиннадцатая

Поразмыслив, Армледер остался доволен тем, что столкнулся с отрядом наемников, и благодаря этому незаметно проник в замок. Почти сразу он понял, что не ошибся в подозрениях и отряд «псов войны» направлялся в замок к Торкилю.

Необычный способ попасть в свое родовое гнездо выбрал законный наследник славного имени герцогов Пеллийских, пробираясь под видом бродячего солдата удачи, и это слегка забавляло Армледера. Неясное ощущение опасности подстегивало его, обостряя чувства и придавая жизни особый вкус. Пока что все складывалось к лучшему.

«Если братец действительно готовит мятеж, то, приди я в открытую, он и слова мне об этом не скажет. А так будет время пообтереться, осмотреться, разузнать, что к чему. Кто обратит внимание на одного из наемников, если ему вздумается поболтать да поспрашивать о том, о сём, — размышлял он, направляя своего коня вслед за Диго по узкой лесной тропке, — интересно все же: что он задумал? Будет, как в старые времена, тревожить набегами соседей? Так ему быстро хвост прижмут. Хочет поднять мятеж против Тарантии? Какой в этом смысл?.. И опять же, непонятно, на что он рассчитывает. Позора, правда, потом не оберешься».

Армледера разбирала злость на своего хитроумного братца, умудрившегося развернуть столь широкую деятельность. Впрочем, истинного размаха этой деятельности он даже не мог представить, до тех пор, пока отряд не вывернул с лесной тропки на хорошо утоптанную дорогу, ведущую к его родовому гнезду.

Замок, памятный Армледеру по светлым детским годам, теперь было не узнать. Уютное полузаброшенное гнездо Эйольва-странника, который, подобно всем путешественникам, был человеком несколько не от мира сего, превратилось в гордо вздымавшуюся к свинцовому небу громаду, величавую неприступную цитадель властелина окрестных земель.

Замок был даже не отреставрирован, а в большей своей части просто отстроен заново. Массивные, плотно пригнанные друг к другу серые камни стен, казалось, были не скреплены раствором, а слиты в единое целое неведомой магической силой, и замок выглядел, как незыблемая монолитная скала, каким-то чудом обретшая формы неприступной цитадели.

Массивные бастионы угрюмо выдвигались вперед, обеспечивая господство над окружающей местностью.

Армледер не сомневался, что именно там находятся приобретенные братом баллисты, катапульты и другие достижения военной механики, призванные облегчить жизнь осажденным и ускорить гибель осаждающих.

Рядом что-то одобрительно пробурчал Диго. Одноглазый наемник за свою жизнь повидал немало укреплений, и ему было достаточно беглого взгляда, чтобы точно оценить достоинства и недостатки любого оборонительного сооружения. Он, разумеется, не перебирал в уме, как Армледер, основные тактические и стратегические категории, примеривая их к находившемуся перед его глазами замку (хотя глубоко заблуждаются те, кто думает, что неотесанному наемнику незнакомы эти понятия — известно немало случаев, когда такой вот нечесаный, покрытый грязью и шрамами «пес войны» посрамлял своих нанимателей тонким знанием деталей военной науки).

Диго чувствовал нутром, что будет стоить в бою та или иная крепость. И одобрительное ворчание наемника говорило о достоинствах родового гнезда герцогов Пеллийских, пожалуй, даже больше, чем многословные рассуждения королевских стратегов.

Внутри, к удовольствию Армледера, замок изменился гораздо меньше. Остались прежними покрытая гранитными плитами площадка внутреннего двора, высокая центральная башня и примыкающий к ней обширный каменный не то дом, не то дворец, окруженный по второму этажу крытой галереей. Позади него располагались постройки для челяди. Старые здания были подновлены и отделаны заново. Добавились лишь два добротных длинных дома, вытянувшиеся вдоль крепостных стен и до боли напомнившие Армледеру казармы в боссонском пограничье.

Отряд наемников прибыл в замок поздним вечером. На внутренний двор уже опустилась тень. Ехавший впереди Диго о чем-то переговорил с вышедшим ему навстречу человеком (Армледер не смог припомнить такого среди челяди) и, приподнявшись на стременах, крикнул своим головорезам:

— Сегодня всем отдыхать. Размещаемся в той вот лачуге. — Он небрежно махнул рукой в сторону левой казармы. — Завтра с рассветом на построение, безделье кончилось, начинаем отрабатывать деньги.

«Псы войны» устраивались на новом месте без суеты и спешки. Кто-то чинил прохудившийся сапог, кто-то чистил доспех. Армледер по привычке проверил свою амуницию, с наслаждением стащил с себя доспехи и рухнул на койку. По давней походной привычке использовать для отдыха любую возможность Армледер моментально заснул, мысленно приказав себе проснуться через пару часов.

Когда он открыл глаза, факелы уже не горели, а вокруг раздавался разнообразный храп. Нарочито и медленно, лениво, словно не до конца проснувшийся человек, Армледер поднялся и вышел наружу. Внутренний двор замка был погружен во тьму, лишь в одной из угловых башен светилось окно. На фоне неба виднелись силуэты часовых, мерно шагавших меж зубцов крепостных стен. Стылый ночной ветерок приятно холодил тело. Армледер несколько раз глубоко вздохнул, словно пробуя на вкус воздух родного дома. Бесшумно, как летучая мышь, он кинулся через двор к большому дому, очутился под галереей, подпрыгнул, подтянулся и вскоре уже находился внутри здания. Темные коридоры, скупо освещенные редкими факелами, помогали ему остаться незамеченным, но отнюдь не способствовали вере в успех.

Армледер направлялся в отцовскую библиотеку. Он помнил, что Торкиль в юности большую часть времени проводил именно там, и логично было предположить, что там он устроил свой рабочий кабинет. А в нем уж, Армледер был уверен, найдется хоть что-то способное пролить свет на происходящее.

Услышав впереди еле слышный шорох, Армледер тенью метнулся в боковой коридор и затаился за выступом стены — свидетельством странностей архитектора, которое сейчас, пожалуй, впервые за все время своего существования сослужило кому-то добрую службу.

Бросив осторожный взгляд в сторону покинутого коридора, Армледер с изумлением увидел тихо крадущегося Одноглазого Диго, державшего небольшой светильник с хитрым приспособлением, которое часто используют воры, знающие толк в своем ремесле.

Крохотный колпачок полностью закрывал пламя, выпуская наружу лишь тонкий луч света. При необходимости отверстие закрывалось, и свет вообще не проникал наружу, хотя внутри продолжал тлеть огонек.

Одноглазый наемник быстро и бесшумно двигался по коридору. Покинув свое укрытие, Армледер бросил взгляд ему вослед и успел заметить закрывающуюся дверь в один из «гостевых покоев». Видимо, главаря стаи «псов войны» гостеприимный хозяин замка решил держать под рукой. Ломая голову над странным поведением Диго, Армледер двинулся дальше. Вскоре коридор повернул и закончился у массивной дубовой окованной железом двери. Секрет запиравшего ее замка знали лишь владельцы замка, поэтому было маловероятно, что Торкиль выберет для хранения своих документов другое место.

Армледер особым образом, с паузами, несколько раз нажал на голову грифона, украшавшую центр двери. Одна из панелей отошла в сторону. Армледер сунул руку в образовавшееся отверстие и потянул за стальную скобу, отодвигая толстый засов. Тяжелая дверь медленно приоткрылась, и Армледер скользнул в образовавшуюся щель.

Вдоль стен тянулись высокие шкафы, заполненные книгами в разнообразных переплетах, древними манускриптами и отдельными стопками папируса.

Кое-где лежали глиняные таблички, покрытые письменами, неизвестными никому из ныне живущих людей. Покойный Эйольв Пеллийский являлся большим любителем книг. Это была его вторая страсть после неискоренимой тяги к путешествиям. В каждом из странствий Эйольв настойчиво отыскивал редкие книги. За некоторые свитки из его коллекции готовы были отдать несметные богатства жрецы самых разных религий, особенно те, кто посвятил свою жизнь изучению магического искусства. В этих книгах излагались мрачные тайны чародейства, и история приобретения Эйольвом каждой из них сама по себе могла бы считаться подвигом.

Широкий мраморный стол стоял посреди библиотеки, заваленный многочисленными свитками на незнакомых Армледеру языках. По всей видимости, здесь Торкиль и проводил большую часть своей жизни. Армледер принялся обшаривать полки рядом со столом, на которых в беспорядке лежали куски пергамента, исписанные нервным, торопливым почерком брата.

«Концентрация магической энергии… Приемы в свитке Валузийских хроник… Сила особого рода…»

Записи напоминали Армледеру дневник полусумасшедшего мага, а не планы коварного заговорщика.

Наконец он наткнулся на документ, представивший большой интерес. Это был список расходов на восстановление и укрепление замка. Увидев сумму, истраченную братом на реставрацию родового гнезда, Армледер даже присвистнул от удивления. Он давно понял, что расходы по приведению замка в теперешний вид намного превосходили казну Торкиля, но не мог и предположить, насколько они их превосходили. Пожалуй, даже если бы Торкиль распродал принадлежащую ему землю и немногочисленные семейные реликвии, все равно вряд ли бы удалось получить хоть половину истраченных денег.

«Вот и думай теперь, — произнес про себя Армледер, — откуда братец взял столько денег. Даже если Хват отдавал ему награбленное, все равно не хватило бы».

Но сейчас не стоило думать об этом. Времени до рассвета оставалось немного, а Армледер хотел найти записи, которые могли пролить свет на происходящее в замке и в голове братца.

Вскоре Армледер, осторожно закрыв за собой дверь в библиотеку, быстро пробежал по коридорам, спрыгнул с галереи и вернулся в казарму. Насколько он мог судить, его отсутствие осталось незамеченным. В результате поисков ему удалось обнаружить несколько небезынтересных документов: записку о положении дел в Туране, не содержавшую практически ничего интересного, кроме первых слов «так, значит, пожаловали прямо из Турана»; начало трактата, увязывавшего достижения хайборийских народов с чистотой расы и выдвигавшего, в качестве единственного способа улучшения положения хайборийцев, восстановление расовой чистоты путем целенаправленного вливания чистой крови; лежавшие на видном месте записи о ведении боя с пометками Торкиля на полях: «по Розилю, наоборот», «Кайран Бек рекомендует сразу уходить с линии атаки, так как большинство туранских школ не признает этого способа защиты», и так далее.

Имя Кайран Бек показалось Армледеру смутно знакомым, но с чем именно оно было связано, он так и не смог вспомнить. Укладываясь в койку, Армледер перебирал в уме узнанное в результате ночной вылазки, пытаясь найти нить, связывающую все непонятные события. В голове вертелись самые невероятные догадки. Самым простым было предположение, что Торкиль сошел с ума, но, к сожалению, оно ничего не объясняло. Через несколько мгновений Армледер подумал, что брат решил проводить в своих землях улучшение породы хайборийцев, используя кхитайские методы. Затем он решил, что Торкиль, проводя перестройку замка, влез в долги и, чтобы отдать их, стал грабителем с большой дороги — иными словами, что Хват — наемник Торкиля. Наконец Армледер пришел к выводу, что настоящий Торкиль убит, а его место занял туранский шпион.

Глава двенадцатая

Дисциплина в отряде Одноглазого была отличная. Армледер убедился в этом наутро, когда с первыми лучами солнца наемники выстроились на площади. Только опыт многолетней службы помог ему успеть вовремя.

Из второй казармы на площадь тянулся самый разношерстный народ: десяток угрюмого вида заморийцев, два-три зингарца, сплоченный отряд боссонцев, несколько шемитов. Особняком держались выходцы из Нордхейма, покрытые волчьими шкурами, увенчанные рогатыми шлемами и сопровождаемые сворой гигантских псов в шипастых ошейниках. Рядом с белобрысыми и рыжеволосыми северянами расположились южане — черные как смоль выходцы из Дарфара.

От вида этого пестрого сборища у Армледера голова пошла кругом. Но его удивление перешло все границы, когда он увидел маленький отряд пиктов.

Поразительно, но дикари оказались, пожалуй, самыми дисциплинированными из собравшегося здесь сброда, не считая, конечно, отряда самого Диго, и образовали некое подобие шеренги. Остальные подходили медленно, не торопясь, демонстрируя свое пренебрежение к происходящему.

— Всем быстро строиться! — взревел незаметно появившийся Диго.

Приказ подействовал. Командиры отрядов, наконец, добились от своих людей чего-то напоминавшего построение захудалого гарнизона в какой-нибудь центральной провинции, долго не бывшего в бою и разжиревшего на дармовых харчах.

Лишь огромный шемит, по глаза заросший черной клочковатой бородой, по-прежнему развалясь, стоял посреди площади и никак не реагировал на происходящее. Услышав слова Диго, он отвернулся в сторону и демонстративно плюнул.

Диго побледнел. Его единственный глаз с яростью сверлил шемита.

— Кранк! — вполголоса произнес Диго и слегка повел головой.

Один из десятников подскочил к шемиту и отвесил ему оглушительную оплеуху. Взревев, тот попытался выхватить из ножен широкую саблю, но на его руку уже легла ладонь Одноглазого.

— Встать в строй, мразь! — рявкнул наемник, без видимого усилия задвигая оружие в ножны. — Здесь командую я! Если не нравится, попробуй выяснить отношения со мной.

Диго оттолкнул от себя шемита, словно мешок с тряпьем, и тот поспешил занять место в строю. Одноглазый отвернулся и неторопливо вышел на середину плаца.

— Через пару дней нам придется немного помахать оружием, — негромко сказал аргосец. — Для этого все вы здесь и собрались. Я буду вашим командиром. Правила простые: приказы не обсуждаются, а выполняются. Кому что-то не нравится, может обратиться ко мне после того, как выполнит приказ. За неподчинение наказание такое же, как за предательство. Сейчас самое время немного поразмяться, чтобы в первом же бою ваши кишки не размазались по книге Хозяйки Судеб. Вперед.

Армледер озирался, пытаясь понять, что же будет происходить дальше. Заметивший его недоумение офирец, один из тех, с кем он пил вино на привале в лесу, сказал, извлекая из ножен два коротких меча:

— Чего стоишь как столб, немедиец? Давай готовься, а то в бою живым не останешься.

— Как, боевым оружием? — спросил Армледер.

— Не бойся, не порежешься. Разве, что царапнут немного, или ухо отхватят, — захохотал довольный своей шуткой офирец.

Тем временем, Диго, отослав лучников в дальний конец двора, где виднелись установленные мишени, подошел к оставшимся и коротко указал, кому с кем предстоит скрестить мечи. Каждому наемнику из своего отряда он назначал в противники одного из тех, кто не был ему знаком. Армледеру достался тот самый бородатый шемит, больше напоминавший медведя, чем человека. Многочисленные шрамы не добавляли привлекательности его лицу, но недвусмысленно свидетельствовали, что их обладатель отличается не только наглостью. Он не забыл недавнего унижения и горел желанием сорвать на ком-нибудь свою злость. Лениво отбивая его удары, Армледер обдумывал свои ночные находки и с опозданием заметил, что противник ведет не тренировочный бой, а всерьез пытается выпустить из него кишки.

Он неудачно парировал очередной выпад, и острый кончик сабли царапнул по щеке. Глаза шемита загорелись, словно у волка, почуявшего запах свежей крови. Решив, что противник со своим палашом, казавшимся по сравнению с его чудовищных размеров саблей хрупкой игрушкой, не сможет оказать достойного сопротивления, шемит бросился вперед. Следующая его атака напоминала ураган, к счастью для Армледера, не только по силе, но и по мастерству исполнения.

Хладнокровно пропустив мимо очередной круговой удар, Армледер не стал тратить время и плашмя врезал палашом по уху своего противника. От неожиданности тот отшатнулся, вновь бросился вперед, и тут же ему в лицо, добавив еще парочку шрамов, врезался эфес палаша. Выронив саблю, шемит тщетно пытался вытереть кровь, залившую глаза.

Оказавшийся рядом Диго с одобрением поглядел на Армледера:

— Молодец, капитан. Вижу, в вашей академии кое-чему стоящему все-таки учат. Не каждый смог бы уложить этого борова. Только чего ты ждал так долго? — И, безо всякого перехода повернувшись к шемиту, Диго рявкнул:

— Подними саблю, ты, Нергалово отродье, вытри сопли и продолжай! — затем отвернулся и неторопливо пошел дальше, с легкостью лавируя между сражающимися.

Армледер спокойно поджидал шемита, все еще пытавшегося остановить кровотечение из рассеченной брови. Внезапно по площади словно пронеслось дуновение холодного ветра. Прекратился звон клинков, сражающиеся замерли, будто повинуясь неслышной команде. Почувствовав спиной чей-то холодный взгляд, Армледер обернулся.

Рядом с Диго, что-то вполголоса говоря ему, скользящей походкой шел Хват, все в том же змеином доспехе, что был на нем во время стычки в лесу.

Палаш в руке Армледера задрожал, как будто оружие вдруг ожило и рвалось в бой помимо воли хозяина. Диго остановился и оглядел отчего-то притихших головорезов:

— Почтенный Эолабар изъявил желание поближе познакомиться с нами и лично проверить уровень подготовки, — с едва уловимой иронией в голосе произнес Одноглазый. — Кто желает доставить удовольствие почтенному Эолабару?

Эолабар. Так же как Кайран Бек, это имя откуда-то было знакомо Армледеру. Что-то зудело и шевелилось в памяти, но поймать воспоминание не удавалось.

Тем временем к Хвату (или Эолабару) подошел Кранк, десятник из отряда Диго. Взглядом испросив разрешения у командира, он небрежно отдал салют и встал в позицию, откровенно пародируя знаменитые обычаи Черных Драконов. Хват без слов вытащил из ножен две короткие кривые сабли. Кранк атаковал, явно надеясь на длину своего меча… и через несколько мгновений оказался обезоруженным и отошел в сторону, потирая кисть. Следующая схватка заняла несколько больше времени, но закончилась с таким же результатом.

Диго медленно закипал. Что здесь понадобилось этому Сетову выкормышу? Он помнил слова стигийца и видения, показанные ему магом, и знал, что Змеенышь, как он про себя называл Эолабара, отличный боец, но увиденное превзошло все его ожидания. За несколько мгновений расправиться с Кранком, одним из лучших бойцов вольного братства наемников, — такого Диго еще не видел.

— Как же его убивать-то? — пробормотал он себе под нос. — Из арбалета в брюхо, что ли?

Рука Одноглазого главаря наемников потянулась к эфесу, затем замерла. Диго оглядел свое притихшее воинство.

Армледер решительно шагнул вперед. Боль и бешенство, которые он пережил вчера над поруганными трупами своих Драконов, слились в одно, всепоглощающее чувство. Сейчас он испытывал только ненависть — холодную ненависть к этому змееобразному разбойнику. Соблюдая обычай, он вопросительно посмотрел на Диго, наемник кивнул, в выражении его лица промелькнуло одобрение, но голос остался прежним — ироничным и язвительным:

— Давай, капитан. Ты неплохо справился с этим шемитским ублюдком. Посмотрим, что у тебя получится с настоящим противником.

Отсалютовав, Армледер осторожно сделал пару выпадов, которые Хват без труда парировал и быстро атаковал сам. Защита Армледера тоже оказалась успешной. Разведка закончилась. Противники прощупали друг друга и на мгновение замерли.

С первых движений Хвата, Армледер почувствовал, что нынешний соперник — не чета предыдущему. Шемит рубился, полагаясь только на свою силу и знание пары несложных приемов. Хват же, наоборот, казалось, не просто фехтует, а живет схваткой. Вне всякого сомнения, это был тот же человек, с которым Армледеру довелось схватиться несколько дней назад. Его движения оставались плавными и естественными, сабли в руках казались не оружием, а продолжением его тела. С подобным мастерством Армледер сталкивался лишь тогда, когда король Конан еще был полон сил и время от времени с мечом в руках сам муштровал своих телохранителей (тогда еще Черных Драконов).

Змеиные, струящиеся движения Хвата казались обманчиво медленными, словно перетекали одно в другое, и неожиданно один из его клинков устремлялся в смертельный полет, угрожая рассечь противника. Уже несколько раз короткая сабля мелькала у лица капитана, и лишь в последний момент ему удавалось уйти от удара, а палаш Армледера раз за разом проваливался в никуда — Хват неизменно оказывался на шаг в стороне, уходя от неотразимых, казалось, ударов.

Схватка продолжалась всего несколько мгновений, но Армледер чувствовал себя так, будто рубится уже целое утро. Сабля Хвата чиркнула по его кирасе, но ответный удар тоже оказался удачным — длинный кинжал Армледера скользнул по броне разбойника, и тот едва успел отшатнуться. Армледер несколько воспрял духом и стремительно атаковал. Соперник не остался в долгу.

Обоим противникам удалось слегка задеть друг друга. Короткая сабля прошлась по левому запястью Армледера, отомстив за ранение, полученное разбойником в недавнем бою. Ответный выпад аквилонца легко поразил бедро Хвата. Бешеный ритм схватки и полученные царапины начинали сказываться. Противники начали сражаться медленнее и осторожнее. Последовало несколько безрезультатных стычек, и Армледер почувствовал в поведении Хвата какую-то трудноуловимую странность. Со стороны это было незаметно — всем казалось, что в бою сошлись два равных бойца, но Армледер чувствовал, что уступает, проигрывает разбойнику. Но в то же время Хват не пользовался своим преимуществом. Уже пару раз, преодолев защиту капитана, он останавливался, не нанося последнего, решающего удара. Этот негодяй издевался, играл с ним. От этой мысли бешенство с новой силой охватило Армледера. Точно так же, как недавно шемит, он устремился вперед, обрушив на разбойника град бесплодных ударов. Но Хват вдруг резко отступил на шаг назад и опустил сабли. Из-под шлема донесся незнакомый приглушенный голос:

— Благодарю за доставленное удовольствие. Для меня честь сражаться с вами, капитан.

В последнем слове Армледеру почудилась едва уловимая насмешка. Хват поклонился, вложил сабли в ножны и, кивнув на прощание Диго, отправился в сторону донжона.

Армледер машинально ответил на поклон и развернулся, чтобы направиться к поджидавшему его шемиту, когда его остановил голос Диго:

— Молодец, капитан. Нашелся хоть один, кто чего-то стоит, слышите, вы, Нергаловы дети! Капитан, с завтрашнего дня будешь учить этих недоносков, обращаться с оружием, как подобает мужчинам. — Радость старого наемника выдавал только оживившийся взгляд. — А пока достаточно. Сейчас пожрете, потом привести себя в порядок, проверить снаряжение. Десятники, подойдите ко мне, распределим участки обороны, остальные свободны. Вечером командиры отрядов покажут, кто где будет стоять при нападении врага, а ты, капитан, найди меня, надо будет с тобой поговорить.

Вложив в ножны палаш, Армледер направился к стоявшей в углу площади бочке с водой, чтобы смыть пот и грязь. Бешенство схлынуло, оставив в душе удручающую пустоту. Шаги по каменным плитам гулко отдавались в голове. Отчего-то в памяти всплыл момент окончания бельверусской академии, когда на почти такой же площади он в последний раз приветствовал своих наставников. Вспомнилось добродушное лицо одного из них, при взгляде на которого трудно было предположить, что большую часть жизни он провел при дворах соседних государств, выполняя секретные поручения немедийской тайной службы. И плеснув водой в лицо, смывая пот, Армледер отчетливо услышал его слова:

«В каждой стране есть свои знаменитые шпионы. У Аквилонии был Бохо-лучник, который жил среди пиктов, и те долгое время принимали его за своего. С его помощью удалось предотвратить несколько нападений. Жаль, потом дикари разузнали, чем он занимается, и, оценив его мужество, принесли в жертву своим богам. Был еще зингарец, не помню его имени, благодаря которому Нумедидесу удалось выиграть войну с Аргосом, узнав, где будет находиться вражеский флот. Тоже плохо кончил — аргосцы привязали его к носу корабля в одном из сражений, и к концу боя он был утыкан зингарским стрелами, словно дикобраз. А из живых самый знаменитый шпион — туранец. Никто не знает его лица, и даже неизвестно, какое у него имя. Иногда его зовут Кайран Бек, иногда Эолабар Бан, пользовался он именами Астан Кертийский и Керим-Шах. А сколько у него еще прозваний, никому не ведомо».

Глава тринадцатая

Появление Армледера в казарме было встречено дружным одобрительным шумом — после боя с Эолабаром, где капитан показал, на что способен, матерые волки приняли новичка в стаю.

— Эй, немедиец! — раздался хриплый голос Кранка, — капитан! Иди сюда, выпьем. Выпьем этой кислятины, которую они тут на севере предпочитают доброму темному виноградному напитку.

Перекинув ногу через скамейку, десятник, один облик которого пару дней назад заставил бы Армледера немедля доставить наемника к наместнику провинции для выяснения личности и причин появления в здешних местах, сейчас протягивал Армледеру кружку, и вид у него был словно у мальчишки, чьего обидчика только что отодрал ремнем взрослый защитник.

— Садись, капитан, и выпьем! — Он всунул кружку Армледеру, подвинулся, освобождая место, а когда капитан уселся, в порыве чувств так хватил его по спине, что половина кружки выплеснулась на стол.

— Славно рубишься, Митра свидетель. Этому чешуйчатому, Нергал его разбери, думаю, давно не тыкали кинжалом в брюхо. То-то он присмирел. Сам-то я сегодня не в форме — видать, малость перебрал вчера, а то бы заставил этого змея кусать себя за задницу.

Армледер с удовольствием рвал зубами (вилок для наемников предусмотрено не было, да и мало кто из них знал, что это такое) жесткое холодное мясо и наслаждался незаслуженной славой. К своему удивлению, он чувствовал, что жизнь в вольном отряде, рядом с отпетыми головорезами, начинает ему нравиться. В этих людях было то, чего не хватало при утонченном тарантийском дворе — какая-то первобытная жажда жизни и неуемная тяга к нехитрым удовольствиям, доставлявшим им больше радости, чем самое изысканное времяпровождение пресыщенным вельможам.

Простые законы, по которым жили наемники: выполняй приказы командира, не трусь в бою, закрой собой товарища — стали казаться аквилонскому дворянину более приемлемыми, чем детальный «Свод правил поведения благородного рыцарства в различных жизненных ситуациях, как-то: на балу, на охоте, при встрече с незнакомцем в пустынном месте и при других случаях, возникающих в жизни», доскональное знание, которого было обязательным для любого знатного аквилонца. Лишь с некоторым усилием воли он заставил себя вспомнить о присяге и дворянской чести.

Окончив нехитрую трапезу, «псы войны» принялись наливаться пивом, а Армледер незаметно выскользнул из-за стола, захватив с собой изрядный кусок ячменной лепешки, и отправился на конюшню, куда вечером поставил своего скакуна. Первое правило Черных Драконов гласило: «Прежде, чем позаботиться о себе, позаботься о коне».

Рядом с низкорослыми аргосскими лошадками его вороной выглядел как боевой корабль рядом с грузными купеческими судами. Мягкие губы нежно взяли лепешку с руки. Армледер был готов к тому, что придется долго чистить животное скребком, заставлять конюхов убираться в стойле и посыпать пол свежими опилками. Но, к его удивлению, вороной был ухожен, а дощатый пол в конюшне — чист.

«Вечером надо будет вывести вороного, чтобы не застоялся», — заметил себе Армледер, похлопав коня по холке.

Он развернулся к выходу, сам еще не определив, куда идти — то ли найти Одноглазого, который хотел с ним о чем-то переговорить, то ли просто пошататься по замку в надежде разузнать что-нибудь интересное, и буквально столкнулся лицом к лицу с низким коренастым человеком, одежда которого и исходивший от нее запах, недвусмысленно говорили любому встречному, что перед ним конюх. Широкое морщинистое лицо и нечесаные седые космы волос говорили о солидном возрасте:

— А я так и знал, что это ваша лошадка, господин, — проговорил конюх дрожащим от старости, скрипучим голосом, в котором проскальзывали растроганные нотки, — я вчера краем глаза вас заметил, а потом гляжу: лошадка стоит, и занялся — почистил, овса насыпал.

«Монетку просит, что ли», — подумал Армледер и полез в карман.

— Как же он подпустил тебя, старик? — сказал он, не глядя, выуживая один из золотых, полученных от принца Конна перед отъездом.

— Да какая же лошадка не подпустит старого Хойси, — засмеялся старик.

Рука Армледера остановилась на полпути.

Хойси. Как он мог не узнать старину Хойси, учившего малолетних сыновей Эйольва ездить верхом. Конечно, это был старый конюх, находивший общий язык с лошадьми легче, чем с людьми. Животные любили его, чуя, что этот человек не причинит им зла.

По вечерам в конюшне он разговаривал с ними и иногда рассказывал, что услышал ответ. Всех без исключения лошадей, даже тяжеловозов, таскавших древесные стволы на строительстве, и обученных боевых коней он ласково называл лошадками, вызывая бурные приступы смеха у детей.

Старик был прав — не было в мире еще такой лошади, что не подпустила бы к себе старого Хойси, когда он, бормоча что-то себе под нос, подступал к ней со скребком в руках и заводил долгий невразумительный разговор о тяжелой конской судьбе. Он был старым еще во время детства Армледера, а сколько ему было лет, не знал никто. Капитан считал, что старый слуга давно уже покинул сей бренный мир, и никак не ожидал увидеть его живым. Хотя, по правде говоря, направляясь в замок, он вообще забыл о существовании слуг, которые могли помнить старшего отпрыска Эйольва.

— Как живешь, старик? — спросил он мягко.

— Страшное что-то творится, хозяин. Словно демоны в замке поселились. Все сразу и не расскажешь. Набрали новых слуг, и все они отпетые головорезы. Из старых, кто еще при отце вашем был, теперь остались только я и Гэлуон-камердинер — он теперь управляющий по дому. По ночам из башни завывания раздаются и молнии сверкают, а на небе ни облачка. Люди начали исчезать.

— Что значит, начали исчезать? — недоуменно спросил Армледер.

— Погибают, если хозяину что-то не нравится. Ни с того, ни с сего со стены падают, как Ани. Говорят, пьяный был, а он в тот день капли в рот не брал, собирался к своей подружке, а до того болтал про груженные золотом повозки, которые в замок приехали. А некоторые просто бесследно исчезают: вечером был человек, а наутро нет его. Хозяин ни с кем из слуг не разговаривает, и все время пропадает в подвале. Там у него потайная комната и святилище. Строители, которые в подвале работали, были из Немедии. Когда работа закончилась, отправились они в сторону границы, да только, — тут старый Хойси понизил голос до едва различимого шепота, — никто из них туда не дошел. Там на заставе у меня приятель есть, я его потом спросил, а он говорит, что за два дня никто не проходил. А страшней всего благородный Эолабар. Поговаривают, что он оборотень, не к ночи будь помянут. Что шкуру свою меняет, днем вроде как человек, а ночью… — старик умолк.

— Что ночью? — спросил Армледер.

Хойси пугливо оглянулся по сторонам и прошептал ему на ухо:

— Недавно одна служанка ночью мимо его комнаты шла, и видит — прямо сквозь дверь проступает какое-то светящееся облако, и по коридору поплыло. Она в себя пришла, только когда вниз добежала, на кухню, к слугам.

Со двора донеслись яростные крики и шум. Армледер вскочил и метнулся к выходу. В дверях он на миг остановился и бросил взгляд на Хойси. Старый конюх поднялся. Армледер впервые заметил, какой у него светлый и чистый взгляд, напоминающий отрешенный взор отшельников Благих богов.

— Уходите, хозяин, — тяжело и как-то грустно сказал Хойси. — Жаль, столько не виделись. Да уже и не увидимся. Умру я сегодня. Поговорить бы еще… Прощай, молодой хозяин.

— Вечером подожди меня, — сказал Армледер, пропустив мимо ушей болтовню старика о смерти.

Толпа наемников во дворе замка бурлила. Подбегая, Армледер услышал короткий вопль ужаса, сразу же перешедший в стон.

Один из белых тигров-людоедов, привезенных наемниками из Дарфара, вырвался из клетки и напал на своего хозяина. Разодранное тело дарфарца с вывалившимися из живота кишками лежало посреди площади. Зверь успел покалечить еще несколько человек. Один из боссонцев зажимал рану на руке, которой уже не суждено было держать лук. Тигр бросился в собравшуюся на площади толпу. Смертельные удары когтистых лап настигали то одного, то другого.

— Всем назад! — взревел подбежавший одновременно с Армледером Диго.

Толпа отхлынула, между людьми и хищником образовалось свободное пространство, в центре которого, прижав уши, рыча и хлеща себя хвостом по бокам, припал к земле тигр.

— Луки к бою! Целься! — раздавались короткие и отрывистые команды Одноглазого.

Поднятая вверх рука упала, и в то же мгновение зверя пронзили пущенные со всех сторон стрелы. Промахнуться с такого расстояния было невозможно. Раздался предсмертный рев: гигантская кошка, извиваясь, билась в центре замкового двора.

Диго, оглянувшись, заметил стоявшего рядом Армледера:

— Капитан, найди кого-нибудь из слуг, пусть уберут падаль.

Глава четырнадцатая

Шаги Армледера гулким эхом отдавались от стен. Послав мальчишку на поиски бывшего камердинера, он широкими шагами расхаживал по центральному залу нижнего этажа башни.

Гэлуон появился бесшумно, как и подобает вышколенному слуге. Глаза его изумленно расширились, когда он увидел ожидавшего его человека. Выслушав Армледера, он отдал краткие распоряжения следовавшим за ним слугам, отослал их, и, преклонив колено, приветствовал хозяина.

— Встань, — сказал Армледер, — никто не должен знать, что я здесь.

Гэлуон понимающе кивнул:

— Хвала Митре, что вы вернулись. Может быть, хоть вы сможете остановить безумца.

— Расскажи мне, что здесь творится. Ты должен знать побольше, чем остальные. Что задумал Торкиль? Я уже понял, что брат собирается поднять мятеж против короны, наверное, при поддержке Турана. Не знаю, на что он рассчитывает, но, Митра свидетель, сделаю все, чтобы ему помешать. Но как ему удалось так запугать слуг? Хойси, мне кажется, на старости лет начинает выживать из ума. Он рассказал мне кучу басен, которыми дети пугают друг друга по вечерам. Неужели Торкиль действительно прикончил столько людей?

— Брат ваш не посвящает меня в свои планы. Но одно могу сказать точно: что бы ни рассказывал Хойси, это не просто болтовня. Все даже страшнее. Я давно уже наблюдаю за происходящим, и если бы не долгие годы службы… — Он многозначительно замолчал, осмотрелся вокруг и после небольшой паузы продолжил: — Пойдемте.

Ошеломленный, Армледер послушно последовал за слугой. Поднявшись на второй этаж, тот бросил осторожный взгляд вокруг и нажал на одну из дубовых досок, которыми были обшиты стены. Целая панель отошла в сторону, открыв небольшой узкий проход. Гэлуон скользнул в него, на мгновение прислушался и поманил за собой Армледера. Изумленный хозяин замка, и не подозревающий о существовании в своем родовом гнезде не известных ему тайных ходов, шагнул следом. Панель скользнула на место, надежно скрыв вход.

— Если вам придется возвращаться без меня, — голос Гэлуона на миг пресекся, — с этой стороны проход открывает третий камень сверху по правой стороне.

Он еще раз прислушался и бесшумно двинулся в левую сторону. Армледер понял, что старик идет по направлению к Залу Советов, где в незапамятные времена первые герцоги Пеллийские собирали своих вассалов, разрабатывая планы военных действий против соседей.

Коридор, по которому они шли, оказался очень узким — два идущих навстречу человека могли разминуться в нем, только тесно прижавшись друг к другу. Было заметно, что потайным ходом в последнее время часто пользовались. Откуда-то падал бледный рассеянный свет, кое-где виделись боковые выходы из коридора, которые, Армледер был уверен, были незаметны с внешней стороны.

Они миновали узкую винтовую лестницу, пронизывающую замок на всю высоту — от верхнего этажа под самой крышей до мрачных подвалов.

— Когда ваш брат начал перестраивать замок, — шептал камердинер, — он нашел старый план, на котором был обозначен этот потайной ход, и решил восстановить это свидетельство темных времен. С тех пор он предпочитает передвигаться скрытно от других, неожиданно появляясь там, где никто не ожидает его встретить. Использует он ход и для других целей. Хойси рассказывал вам про людей, которые по ночам исчезают из своих комнат? Ну вот, дошли.

Старик остановился у одного из проходов, по одному ему известным приметам отличив его от других:

— Смотрите, — шепнул он, открывая маленькое отверстие на высоте лица. С той стороны оно надежно скрыто, никто не заметит соглядатая.

Армледер приник к дыре. Несмотря на жаркий день, в Зале Советов пылал камин. У огня, зябко кутаясь в теплый меховой плащ, сидел Торкиль. Рядом с ним за длинным столом расположился десяток незнакомых Армледеру людей. Одного из них он, кажется, видел в лесу среди тех, кто атаковал его гвардейцев в стычке с отрядом Хвата.

Внезапно капитан вздрогнул. Пот мелкими бисеринками выступил у него на лбу. Действительно, этот человек был среди нападающих. Армледер вспомнил, как его копье с хрустом пробило кольчугу разбойника и глубоко погрузилось в грудь. Во имя Митры, что это значит? Даже если тот чудом и остался в живых, то сейчас должен был валяться в постели, не в силах встать на ноги.

Торкиль глухим голосом отдавал распоряжения, собравшимся. Армледер начал прислушиваться, надеясь узнать планы заговорщиков. Гэлуон осторожно потянул его за рукав.

— Нельзя терять времени. Сейчас они будут расходиться. Вот, посмотрите, — он протягивал извлеченное из складок одежды маленькое серебряное зеркальце, — все зеркала из замка убрали, это единственное. Попробуйте увидеть их отражения.

Армледер приблизил зеркальце к отверстию так, что мог видеть в его блестящей поверхности находящихся в зале, посмотрел — и чуть не выронил маленький серебряный кружок. Половина присутствующих, в том числе и тот, убитый им в лесной стычке, исчезла. Их отражений не было! Казалось, что за столом сидят несколько человек, переговариваясь с пустыми местами рядом с собой. Отражение брата было мутным, расплывчатым, черты его лица казались размытыми, они дрожали, плыли, колебались, перетекали друг в друга.

Армледер побледнел. Убрав зеркало, он вновь заглянул в зал. Все присутствующие по-прежнему сидели на своих местах. Гвардеец чувствовал, как в сердце холодно змеей вползает страх. Не отражается в зеркалах только нежить, зловещие упыри: ожившие мертвецы, высасывающие кровь из людей.

— Пойдемте, пойдемте, — торопил его Гэлуон.

Армледер вернул зеркало, заметив, что рука предательски дрожит. Они двинулись обратно. Внезапно старый слуга резко остановился. Впереди послышался шум. Кто-то, тяжело шагая, поднимался по лестнице. Они не успевали ни спрятаться, ни добраться до выхода.

Гэлуон лихорадочно бросился к ближайшему проему, открыл его и втащил за собой Армледера. Панель едва успела скользнуть на место, скрыв их от неожиданно появившегося человека.

— Прекрасно, — раздался спокойный голос сбоку, — всегда рад гостям. Стоять тихо!

Направив на них заряженный арбалет, у окна стоял хозяин комнаты, и вид у него был далеко не гостеприимный. Наметанный глаз Амрледера сразу определил, что перед ним замориец, хотя широкое лицо с расплющенным носом, обрамленное черной кудлатой бородой, сильно напоминало морду огромной обезьяны, что водятся к востоку от моря Вилайет. Маленькие глазки злобно горели под низким скошенным лбом. Мощные плечи говорили об огромной физической силе. Тяжелый боевой арбалет казался игрушкой в его волосатых, перетянутых канатами бугрящихся мышц руках.

Не выпуская из рук оружие, он пересек комнату походкой чудовищного зверя. Сходство усиливал массивный горб за спиной.

— Ха, мне все больше нравится этот замок. Это, по-моему, здешний мажордом. Мне давно хотелось расспросить кого-нибудь, где находится здешняя сокровищница, но, клянусь покровителем воров Белом, не думал, что меня ждет такая удача. Давай поговорим, старик. Но сначала нужно избавиться от твоего приятеля.

Арбалет сухо щелкнул, и толстая короткая стрела устремилась в грудь Армледера. На таком расстоянии она могла прошить доспехи, даже не замедлив движения. Но верный Гэлуон, угадав намерение разбойника, успел броситься вперед, падая навстречу стреле, пронзившей его тело.

Не успело еще тело слуги опуститься на пол, как Армледер молнией метнулся вперед. Он не стал тратить время на то, чтобы выхватить оружие, и все свои силы вложил в единственный сокрушительный удар, отшвырнувший горбуна на несколько шагов. Из другого человека он бы вышиб дух, но замориец даже не упал, а переваливаясь, двинулся на Армледера

Удар огромной волосатой руки был подобен удару булавы. Аквилонцу удалось увернуться, и он пришелся вскользь, но и этого хватило бы, чтобы сломать ему ребра, если б не спрятанная под одеждой кираса.

Капитан не стал дожидаться следующей атаки, а прыгнул на заморийца, захватывая его сзади за шею. Тот повернулся, как медведь, стряхивающий вцепившегося в шкуру пса, и Армледер отлетел в противоположный конец комнаты, снеся стоявший посередине стол.

Выхватив кинжал, он вскочил на ноги. Руки горбатого рванулись к аквилонцу, но Армледер оказался быстрее. Отточенная сталь вонзилась под ребра звероподобного убийцы. Тот пошатнулся, на миг замедлил движение, однако сумел устоять на ногах. Удар оказался не смертельным. Чудовищные руки сомкнулись на шее Армледера. Теряя силы, бородатый притянул противника к себе, обдав смрадным дыханием, и принялся сдавливать горло гвардейца.

Прямо перед собой Армледер видел налитые кровью глаза. Его кинжал раз за разом вспарывал брюхо заморийца. Пол заливала кровь, из живота вываливались внутренности. Наконец руки горбуна разжались, и он медленно сполз к ногам Армледера, застыв бесформенной грудой.

Аквилонец был покрыт кровью, как мясник на бойне. Сняв плащ, он вытер кирасу, на которой после удара бородатого образовалась вмятина, руки и сапоги. По счастью, штаны оказались не испачканы. Превратившийся в окровавленную тряпку плащ полетел в горящий камин (по счастью, замориец мерз на севере, и сейчас в камине пылал огонь). По комнате сразу разнесся тошнотворный запах горелого мяса.

Армледер приоткрыл дверь и выскользнул в коридор. Через несколько мгновений он входил в комнату командира наемников. Одноглазый был собран и немногословен.

— Скажи мне, капитан, — начал он, расстелив на столе карту окрестностей, — если вдруг коронованное аквилонское чучело решит штурмовать замок, что он предпримет поначалу?

Армледер вспыхнул, но вовремя успел сдержаться.

— Так, значит, все-таки с аквилонцами драться придется — нарочито беззаботно ответил он. — Ну, давай посмотрим.

Рассматривая карту Диго, все подробности которой он знал с детства, Армледер лихорадочно пытался сообразить, что предпримет король, узнав о мятеже в пеллийском замке. Сам Конан, скорее всего, немедленно бросился бы на штурм, даже если в его распоряжении оказалось бы лишь пара его бесноватых телохранителей. Но боевыми действиями, хвала Митре, будет командовать не сам король, а Конн или Троцеро. Следовательно, бездумного штурма с наскока не будет — незачем тратить силы, класть людей на стенах, когда можно спокойно осадить крепость и подождать, пока защитникам не придется сдаться. Значит, потребуются дороги для подвоза осадных машин и обоза.

Ну что же, если Одноглазый хочет, чтобы выпускник бельверуской академии показал свои стратегические способности, помогая расставить ловушки войскам своего короля, он получит хороший совет.

Армледер оторвался от карты и принялся рассуждать вслух:

— Судя по всему, ожидать крупного наступления нам не стоит. Насколько я знаю, основные аквилонские полки расположены довольно далеко от границы. Значит, северный тракт можно оставить без прикрытия, хоть он на первый взгляд и представляет самую большую угрозу. Как раз когда я попрощался с родной заставой, разведчики с аквилонской стороны доложили, что на границу прибыл их король Конан. Он тут возглавлял какую-то вылазку против разбойников в горах, а потом двинул к нам в Немедию. Все ему пиратское прошлое покоя не дает, дай только меч в руках подержать. У него тут с собой было что-то около кавалерийского полка или чуть больше. Насколько я могу судить, этот варвар сразу бросится в драку — характер у него такой. А если он командовать будет, то в обход двигаться не станет, а пойдет прямо через горы по любой тропе, что увидит. Атаковать они будут вот отсюда, — палец Армледера остановился на едва заметной горной тропе, обозначенной на карте двумя мелкими штрихами, — или вот отсюда, — он указал на другую подобную тропу. Больше торных троп через горы нет, на остальных не то что лошадь, а и человек голову сломит. Поэтому если поставить где-нибудь здесь парочку засад, киммериец непременно на них и наткнется. Аквилонцев там можно хорошенько потрепать, в этих горах один человек целую сотню сдержать может. Так что пока он сюда доберется, с половиной войска расстанется. А если повезет, то и сам голову сложит. Тогда аквилонцам не до нас будет пару лун — пока похоронят, пока сынка его коронуют. А потом забудут, что происходит. У толстозадых столичных полководцев голова болит о другом — как друг друга подсидеть, а в бой им, ох как не хочется. Уж я-то знаю, — не подумав, ляпнул Армледер и прикусил язык.

Но Диго, по счастью, ничего не заметил. Теребя повязку, Одноглазый внимательно слушал капитана, время от времени бросая взгляд на карту.

— Верно, говоришь, — наконец, сказал он. — Если только, правда про пиратское прошлое. Только не верю я в это, Нергал его побери! Сидит он на троне уже два десятка лет, жиром весь заплыл, только и знает, что наемников сманивать да мавзолеи строить.

Сам того не подозревая, Армледер затронул больное место аргосца. Диго вошел в раж и продолжал, закипая все сильнее и сильнее:

— Под старость, говорят, совсем ума лишился, время от времени появляется в войсках и велит двигаться куда-то — то ли в Вендию, то ли вообще Нергалу в задницу. Да будь он Амра, он бы уже до Вилайета дошел, если не дальше. Одного его имени хватало, чтобы трусливые зингарские купчишки расставались с товаром. Он приплыл на Барахские острова на единственной галере, вскоре став предводителем всех тамошних рыцарей удачи, а в одном бою ему удалось на своей «Тигрице» потопить половину всего стигийского флота.

— Да ты сам подумай, — продолжал он, успокаиваясь. — Если б, например, мне или тебе довелось стать королем какой-нибудь, пусть самой захудалой, страны, мы с тобой что — мавзолеи бы строили? — Единственный глаз Диго уперся в Армледера.

Тот попытался скорчить самую алчную и зверскую рожу, какую смог, показывая, что ожидало бы страну, попавшую под его власть. Диго внимательно посмотрел на него:

— Да нет, я не об этом, — устало сказал он.

Армледер впервые обрадовался, что вдоволь наслушался пьяных излияний Конана, когда тот вспоминал о днях лихой юности.

— Осмелюсь заметить, командир, — подчеркнуто четко обратился он к Диго, — насчет пирата и наемника — чистая правда. Был у меня приятель на аквилонской стороне, который в свое время вместе с варваром служил следопытом на Громовой реке. А до того, он рассказывал, что Конан действительно был наемником и пиратом.

И Армледер пересказал одну из историй, услышанных им от самого короля, моля про себя Митру, чтобы Одноглазый наемник поверил в истинную правду.

Диго хмыкнул, некоторое время внимательно изучал карту и, наконец, приняв решение, спросил:

— Где, ты говоришь, лучше поставить засаду?

Армледер коротко повторил свои рассуждения. Диго задумался, продолжая теребить повязку на глазу.

— Вообще-то смысл в этом есть, — наконец, проговорил он, — насколько я знаю, Конан действительно не будет ждать подмоги, а попытается с налета взять замок, даже если ему придется пустить коней вскачь на стены. Так что, пожалуй, ты прав. Отправлю я туда парочку отрядов, пусть потреплют гриву Золотому Льву, может, доведется ему блох повыкусывать. Да еще в Немедию надо послать…

Диго бормотал, рассуждая вслух и забыв о собеседнике, затем, подняв глаза, заметил Армледера:

— Вольно, капитан! Свободен. Иди, отдыхай — может, там пиво еще осталось, — произнес Одноглазый и вновь углубился в свои мысли.

Армледер вышел в коридор. Ему пришлась по душе роль тайного разведчика в чужом лагере, незаметно облегчающего победу своей армии. Удача не отвернулась от гвардейца. Убедив Диго, он хоть ненамного, но ослабил противника. Оставалось только рассказать об этом аквилонским полководцам, но это-то и было самым трудным. Капитан Черных Драконов с опозданием понял, что не может сообщить в лагерь аквилонцев о сделанном. Почтовых голубей у него не было. Пытаться бежать из замка не имело смысла. Во-первых, Диго сразу же сообразит, что к чему, и все разведанное станет бесполезным. Во-вторых, он до сих пор не мог понять всего происходящего. Откуда братец взял средства на укрепление замка? Как объяснить турнирные успехи братца, знание воинских искусств, а особенно то, что капитан подсмотрел в Зале Советов?

Армледер считал себя цивилизованным человеком и не верил в упырей, но увиденное наполняло его холодным ужасом. Даже сейчас он ощутил во рту металлический привкус страха.

«Похоже, что этой ночью опять придется обойтись без сна, — подумал Армледер. — Надо бы выяснить, что это за таинственное подземелье, где пропадает мой братец. Может быть, стоит еще поговорить с Хойси, он должен знать, где оно находится».

Тут он резко остановился. Простая мысль о том, что можно отправить к королю или принцу гонца, неожиданно пришла в его голову. Нужно приказать Хойси быстро седлать коня и отправляться в путь. Погони не будет — кто заподозрит, что наполовину выживший из ума конюх представляет угрозу для заговора.

Старик сможет разыскать кого-нибудь из высокопоставленных аквилонцев и передать записку. Задуманный братом мятеж подавят в зародыше, и род герцогов Пеллийских, возможно, даже избежит позора, если удастся тихо замять дело. Ленивым шагом скучающего без дела наемника Армледер направился в сторону конюшен. Еще издали он заметил стоявшую перед зданием запряженную повозку, а подошел к воротам как раз в тот момент, когда двое незнакомых слуг вынесли тело старого конюха и швырнули его наверх повозки тем же движением, которым кидают мешки с зерном.

Армледер почувствовал, что внутри у него все оборвалось. Сердце заколотилось тяжело, как молот, его удары гулко отдавались в ушах. Один из вытащивших тело слуг — толстый, с выпирающим вперед животом и рыжими усами — обернулся к гвардейцу и вопросительно посмотрел.

— Что, уже началось? — через силу выдавил Армледер, пытаясь казаться случайным наблюдателем.

— Не-а. — Толстый небрежно вытер руки о засаленные штаны и обнажил в улыбке желтые кривые зубы. — Старика лошадь лягнула, а он возьми, да сдохни. Ему давно уже пора было, еле на ногах стоял. Мы с приятелем пришли, а он там лежит, в стойле.

Армледер посмотрел на тело старика. Белое лицо, неестественно вывернутые руки. Волосы чуть повыше уха испачканы кровью. Перед глазами возникло лицо со светлыми отрешенными глазами, и голос Хойси произнес: «Умру я сегодня. Поговорить бы еще…»

— Значит, лошадь лягнула, — медленно сказал он.

Армледер скорей поверил бы, что король Аквилонии стал завсегдатаем театра в Бельверусе и заставил аквилонцев поклоняться Сету.

— Жаль старика, — сказал он, чтобы заглушить тишину.

— Да я ж говорю: ему давно пора было, — жизнерадостно сказал толстый. — Зажился уже.

На мгновение Армледеру показалось, что сейчас он сорвется, выхватит палаш и превратит этих довольно рыгающих после ужина ублюдков в кучу искромсанных окровавленных кусков плоти. Наверное, что-то отразилось в его взгляде — толстяк вдруг испуганно попятился.

— Да нет, г-господин, — заикаясь, сказал он. — Старик-то был хороший. Похороним его.

Армледер повернулся и медленно пошел прочь. Мысленно он записал еще одну строку в список тех, за кого собирался отомстить — неважно кому, пусть даже своему брату, самому Сету или похожему на него змееобразному Хвату.

Пива в бочке было еще достаточно. Он долго пил с Кранком, потом они на пару заорали старую солдатскую песню, в которой служивый, изголодавшийся в долгом походе по женским объятиям, описывал то, что он сделает с первой попавшейся шлюхой, даже, окажись, она страшна, как сам Нергал.

Потом Армледер упал на койку и забылся тяжелым сном. В эту ночь он не отправился на поиски подземной обители брата, не думал, как связаться с аквилонцами и передать им, где будут располагаться устроенные Одноглазым Диго засады, и не видел, как перед самым рассветом замок покинули несколько десятков всадников, отправившихся кто в Немедию, а кто — на горные тропы, по которым предположительно должна будет идти, направляясь к замку, аквилонская армия.

Глава пятнадцатая

Учитывая, что пеллийские земли и несколько соседних баронств, входившие в область ведения королевского наместника, были своего рода «медвежьим углом», поместье данного управителя выглядело именно так, как и ожидал Конан. Никаких зубчатых стен, рвов и башен. Разбросанные вокруг пышные сады, тенистые рощицы, пруды и цветники были изрезаны аллеями, щедро усыпанными красным песком.

То и дело попадались мраморные скамейки, беседки и какие-то изваяния. В сердце этих цветущих угодий виднелись белоснежные стены обширных построек. На бутафорских башенках свежий утренний ветерок полоскал аквилонские штандарты. С того места, где в укромной лощине прятался отряд Конана, было слышно, как поместье оживало. Разнообразные звуки доносилась из псарни и из внушительных размеров конюшни, по двору спешили слуги, разодетые с присущей провинции напыщенностью. Ни к кому не обращаясь, Конан пробурчал:

— Неплохо устроился, мерзавец. Интересно, он не проспал сигнал?

— Не должен… ага, вон там, мой король, за голубой башней на крыше центрального здания. — Ройл завозился на своем травяном ложе, вытягивая затекшие от долгого сидения в засаде ноги, — скорее всего, он пытался сигналить зажженной свечкой, но потом разобрался и взял зеркало.

— Хвала Крому, он хоть на что-то способен, — буркнул Конан, проверяя, мягко ли выходит меч из ножен, — будем надеяться, что его разжиревшие ратники продержатся до нашего подхода.

— Тихо, мой король. Они идут.

Иллиах, как бесплотный призрак, возникший вдруг из-за дерева, держал палец у губ, указывая рукой на дорогу, выныривающую из леса и ведущую к дому наместника. Действительно — показалась живописная кавалькада. Впереди ехали два всадника, при виде которых Конан оторопел, а кто-то из маленького отряда тихо выругался, вслед за чем послышалась глухая оплеуха и еле слышное приказание Ройла заткнуться. Дело в том, что колонну мятежников возглавляли сам Золотой Лев и его сын, точнее, довольно удачные их копии. Лиц под опущенными забралами было не разглядеть, но доспехи, кони, сбруя и манера держаться в седле могли ввести в заблуждение стражников наместника, если бы они не были заранее предупреждены о возможном подвохе. Вслед за поддельными владыками двигались их «телохранители». Три десятка всадников, облаченных в некое подобие мундиров Черных Драконов и варварское одеяние северной Конановой дружины. Тут, правда, хитроумные бунтовщики явно переусердствовали — слишком много было накидок из волчьего меха, лисьих шапок и кожи на доспехах. Впрочем, в этих края мало кто из аквилонцев мог похвастаться тем, что видел достаточно ваниров или киммерийцев, чтобы отличить оригинал от подделки.

— Итак, война началась. Что ж, во имя Крома, я только рад этому.

Конан поднялся во весь рост и взмахнул рукой. Немедленно редкая цепочка его дружинников, скрытая от взглядов с дороги лесистым взлобьем холма, двинулась к поместью, охватывая его широким полукругом. Иллиах шел вслед за своим владыкой, не отставая ни на шаг. Ройл же приотстал, глядя на то место, где мятежники вынырнули из леса. Вскоре там появился одинокий всадник и трижды высоко поднял копье, привстав в стременах. Этот сигнал означал, что вышла вся колонна противника.

— Отлично, хвала Митре. Однако какова наглость!

Ройл сплюнул и поспешил за королем, на ходу накладывая на тетиву огромного лука тяжелую стрелу. Тем временем навстречу переодетым мятежникам вышли четыре заспанных охранника. Они широко зевали, терли глаза и пошатывались, всем своим видом показывая, что тяжелое похмелье — штука гораздо более страшная, чем нежданное явление аквилонского владыки. Ройл специально подбирал на эту опасную роль воинов, так как подлинные планы врага по захвату поместья не были известны ни прозорливому немедийскому барону, ни угрюмому стигийцу. Избранники боссонца, тем не менее, справились со своей задачей прекрасно. Они, как бы опознав короля и его свиту, подобрали животы, запахнулись в роскошные ливреи и вытянулись в струнку, замерев, словно изваяния. Ни одна рука не потянулась к мечу, ни один взгляд не дрогнул, выражая положенное удивление и подобострастие. Бросив из-под забрала пару неразборчивых глухих угроз, поддельный Золотой Лев двинулся по тенистой аллее дальше, где его кавалькада простучала копытами по мостку и углубилась в парк, слегка покачиваясь в седлах и ни разу не оглянувшись. Ройл перевел дух. Теперь мятежникам некуда было деваться. Повинуясь незаметному сигналу стражи, которую только что миновали «ряженые», ратники наместника по всему парку принялись разбирать мосты и перегораживать поваленными древесными стволами дорожки. Конница Блистательных оказалась в лабиринте, из которого ей уже не суждено было выбраться. Оглянувшись, Иллиах широко заулыбался, приложил к губам рог, и протрубил азартный охотничий сигнал.

Миг спустя его подхватил еще добрый десяток рогов в разных уголках парка, затем в дело вступила хриплая боевая труба со двора поместья. Двери дома наместника распахнулись, оттуда выбежали закованные в броню и вооруженные до зубов воины, личная гвардия Конана перекрыла последние вероятные пути отступления мятежникам. Вести переговоры никто не собирался, вслед зычным сигналам труб в переодетых врагов полетели стрелы.

Конан, словно разъяренный бык, мчался по парку, сквозь переплетение ветвей, видя, как быстро пустеют седла. Из каждой беседки, с каждой крыши, буквально из-за каждого куста били арбалеты и луки. Мятежники, однако, оказались крепкими вояками. Мгновенно разобравшись в ситуации, они рассыпались, укрылись за лошадьми и принялись отвечать аквилонцам с убийственной меткостью.

Лже-Конн и пять его сподвижников в черных кафтанах на полном скаку промчались вдоль строя растерявшихся ратников наместника, посшибав арбалетными болтами с крыш неосторожно показавшихся лучников, стоптали нескольких стражей у углового охотничьего домика, после чего бросились в ручей. В этом месте на их пути оказалось лишь несколько северян. Раскинув руки, из седла вывалился и поплыл по мутной воде один мятежник, остальные же плыли, скрывшись за конскими крупами и держась за седла.

Конан, Иллиах и Ройл кинулись туда, видя, что без рукопашной тут не обойдется. Лже-Конн и его люди как раз выбирались из ручья. Хлопнула тетива громадного боссонского лука в руках у Ройла, и ряженый Черный Дракон рухнул на мокрую траву, так и не успев вскочить в седло, остальные четверо рванулись прямо на них.

Конан поднырнул под меч первого всадника, услыхав за спиной глухой удар и звук падения — старый пограничный вояка, не успев взяться за клинок, луком сшиб с седла летящего на него врага.

Варвар же оказался лицом к лицу с обманным подобием своего сына. Лже-Конн занес меч над головой, лучи восходящего солнца дробились на лезвии клинка. Киммериец прыгнул вперед и, не дожидаясь, когда испуганная лошадь взовьется на дыбы, рубанул ее по шее. Рука у короля все еще была тяжела — лошадиная морда полетела в траву, вверх ударил целый фонтан крови, а всадник так и не успел опустить внесенный для удара меч. Он спешно выпустил рукоять клинка и схватился за окровавленную гриву, пытаясь сохранить равновесие. Обезглавленный скакун уже валился на бок. Мятежник умудрился в последнее мгновение спрыгнуть на землю и перекатиться так, чтобы оказаться не с той стороны от конского трупа, где стоял Конан. Киммериец быстро огляделся — Иллиах и Ройл рубились с двумя оставшимися в седле «ряжеными».

Сбитый луком, лежал на земле с неестественно вывернутой шеей, словно старался разглядеть, целы ли каблуки кавалерийских сапог после падения. Тем временем, Лже-Конн вскочил на ноги и выхватил кинжал. Конан грузно прыгнул через лошадь, вытянув перед собой тяжелый меч. Противник его легко повернулся, отведя летящий клинок кинжалом, однако следующий выпад короля застал его врасплох. Резко пригнувшись, Конан бросился вперед и сшиб закованным в латы плечом растерявшегося противника. Но и сам не удержался на ногах, и враги покатились по земле. На мгновение киммерийцу стало жутко — прямо напротив его лица была голова сына, вернее, опущенное забрало турнирного шлема, выкованного по приказу короля и подаренного Конну несколько лет назад. Кинжал проскрежетал по кольчуге на боку киммерийца, разрезая кожаную перевязь. В следующий миг король так сдавил запястье врага, что изящный клинок бессильно упал в траву. Налобником Конан ударил в верхнюю часть шлема противника.

Пред глазами заплясали огненные круги, однако внутри шлема голова Лже-Конна безвольно мотнулась, и он затих, потеряв сознание. Киммериец, тяжело дыша и стирая с глаз кровь из рассеченной брови, поднялся, подобрав кинжал. Иллиах уже стоял над своим противником, поставив тому колено на грудь, рука же шарила за голенищем сапога, нащупывая нож, а соперник Ройла мчался вдаль, диким визгом подбадривая своего скакуна. Конан с досадой метнул трофей, однако расстояние оказалось слишком велико. Но аквилонцев вокруг было достаточно — из-за ручья прилетела арбалетная стрела, и взмыленный скакун мятежника рухнул в красный песок дорожки, недотянув совсем немного до ближайшей рощи. Прихрамывая, последний переодетый Черный Дракон устремился дальше, но и его догнали убийственные стрелы.

Конан поискал глазами свой меч, затем кивнул выбегающим из кустов воинам, указывая на оглушенного Лже-Конна. Того быстро связали и повели к дому наместника. Подошли Ройл и Иллиах.

Следопыт выглядел совершенно измотанным. Он стоял, опираясь на лук.

— Мой король, или я старый выживший из ума пес, или эти воины — не какие-нибудь разбойники, либо запойные ратники, выгнанные из войск мелкой хайборийской державы.

— Много ты видел настоящих разбойников, — пробурчал Конан, стараясь приладить на место изрезанную перевязь.

— А насчет старого пса… — начал было Иллиах, но тут с другой стороны ручья послышались крики и треск ветвей. К воде вылетел еще один всадник мятежников. Он затравленно оглянулся и, убедившись, что на том берегу искать путь к спасению не стоит, рванулся вдоль воды дальше. Ройл быстро вскинул лук, молниеносно натянул тетиву и крикнул:

— Лови!

Переодетый ванирским бродягой мятежник действительно схватился за выступивший посреди груди наконечник стрелы, чье оперение торчало между лопаток. Конь скакнул вбок, мертвый его хозяин выпал из седла, и, радостно заржав, белоснежный красавец умчался вглубь парка. Иллиах восхищенно вздохнул и умолк, оценив выстрел, — порывистый ветер увел в стороны стрелы остальных лучников, целившихся в ту же дичь.

— Мы имеем дело с весьма толковыми вояками. Скорее всего, это те самые наемники, о которых говорил стигиец. Кром, до чего обидно вот так, из засады, словно рябчиков или куропаток перестрелять последних настоящих мужчин обитаемого мира. Будем надеяться, что тот самый Диго, что послал Троцеро подальше с его государственной службой; не валяется, оскалив рот, где-нибудь посреди пышной клумбы, с парой каленых стрел в спине.

Ройл и Иллиах благоразумно промолчали, успев, правда, вознести молитвы своим богам, чтобы Диго оказался именно там и именно в таком виде. Наверное, во всем мире только Амра, а вернее, тот, кем он стал, мог ценить настоящих врагов и желать им долгой жизни. Иллиах еще не находился в столь мудром возрасте и не имел за плечами столь бурной жизни, как Конан. Ройл же был циничен и расчетлив, как все старые служаки.

Тем временем, бойня в роскошном саду закончилась, о чем возвестили звуки рогов и труб. Последним убитым оказался Лже-Конан. Он умудрился прорубиться сквозь засаду из ратников наместника, оставив позади двоих убитых и несколько раненых, когда метко брошенное копье настигло его у разобранного деревянного моста на выходе из парка. Убитых собрали в большой беседке и освободили от доспехов. Действительно, это оказались наемники. Наметанный глаз Конана распознал вколотых иглами под кожу с помощью красок геральдических зверей — знаки принадлежности к одной из самых древних профессий. Тут были и аргосцы, и офирцы, и зингарцы, пара шемитов и один гирканец-полукровка, хладнокровно сбивавший с крыш одного арбалетчика за другим, вертясь почти на одном месте на своем резвом низеньком коньке, пока его не изрубили топорами подбежавшие северяне.

— Уж будь спокоен, они заняли бы поместье даже открытым штурмом, друг Иллиах, — сказал Ройл, проверяя пальцами тетиву — достаточно ли она кругла после выстрелов. — Собаки сворой могут затравить матерого волка, но ни одна свора не выдержит столкновения с настоящей стаей, пусть собак будет сотня, а волков — пара-тройка дюжин. Характер не тот.

— Это были воины. Настоящие. И сейчас они пируют у Крома.

Иллиах, как всегда после боя, был овеян печалью. Он молча отошел от говорливых слуг наместника и принялся править зазубренный меч, вполголоса напевая что-то гортанное и тягучее.

Конан меж тем отдавал приказы наместнику. Дав своему отряду время на отдых, он ускоренным маршем повел его назад, к границе. Недовольный состоянием отряда наместника, он взял с собой лишь проводников и запасных коней. С королем шла только его северная дружина. На лесной дороге их нагнал гонец от Конна. Вести были хорошие. Мятежников везде ждала неудача. Еще два летучих отряда Ордена Блистательных расшибли себе лбы о полуразвалившиеся укрепления мелких пограничных дворян, оставшихся верными Аквилонской Короне. В одночасье они стали баронами, и со своими разношерстными дружинами, усиленными отрядами Черных Драконов, готовились влиться в войско Конана.

Вскоре появился еще один гонец. Хольгер и Эгиль доносили, что аквилонцы обложили замки мятежников, не дав тем присоединиться к воинству Торкиля. Однако из Немедии, где при начале мятежа грозили разразиться основные события, вестей не было. Армледер тоже канул в неизвестность.

— Однако, мой король, все идет во славу Митры и Короны. Наши удары отсекают одну голову чудища за другой. Начни мы на несколько дней позже… или удайся Торкилю его затея овладеть приграничными землями втихаря, эта опухоль начала бы разъедать королевство, словно чумная язва.

— Заткнись, Ройл. Все гораздо серьезнее. Я чую, нет, Кром! Я просто знаю, что нет ничего хорошего в войне, где все до поры идет слишком гладко. Нас будто подманивают поближе, чтобы прихлопнуть, как мух. Так что помолчи, дай подумать тем, кто умеет это делать.

* * *

Короткий, всего в три ладони, хищно изогнутый нож — любимое оружие заморийских грабителей на первый взгляд хорош лишь тогда, когда нужно перерезать горло истошно вопящему жирному купцу, не желающему расставаться с кошельком или пырнуть в темном переулке позднего прохожего. Но Диго знал, что умеющий с ним обращаться человек в схватке гораздо опаснее обычного воина хайборийской державы. Особенно если этот боец — замориец, про которых говорят, что они учатся резать горло своим ближним раньше, чем говорить. Именно такой нож был небрежно заткнут за пояс высокого надменного заморийца, требующего объяснить, куда делся их главарь.

Однажды Диго видел, как в одной из таверн трое стражников пытались схватить вооруженного одним только ножом грабителя, прибывшего в столицу Аргоса из знаменитого Аренджуна. Результат оказался поучительным — через несколько мгновений замориец неторопливо вышел на улицу, а трое стражников остались лежать на грязном полу, сжимая в руках оказавшиеся бесполезными короткие мечи.

Диго не любил заморийцев. За редким исключением они были отпетыми негодяями, готовыми вечером поклясться в вечной дружбе, а наутро продать друга первому встречному работорговцу. Поэтому он внимательно следил за движениями своего собеседника, готовясь к тому, что в любой момент нож может устремиться ему в горло.

— Если он решил исчезнуть, почувствовав, что здесь его ждет не веселая прогулка по окрестностям Аренджуна, а долгая война, то мне об этом не говорил, — резко произнес аргосец, намереваясь завершить разговор.

— В окрестностях Аренджуна ты бы не прожил и недели, Одноглазый, — прошипел в ответ замориец. — Еще раз говорю, что только смерть могла помешать ему прийти. В его комнате ничто не тронуто, убрано так, будто он там и не появлялся, но там чувствуется запах смерти. А если он умер, то где тело? Даже в Аренджуне люди не могут исчезнуть без следа.

— Да у меня самого из моего отряда пропал человек! — рявкнул Диго. — И не из худших. Но я не хныкаю, как малолетняя попрошайка! Можешь пойти к хозяину замка — услышишь то же, что я услышал: он ничего не знает. А вот и он сам. Ну, давай спрашивай! — Аргосец кивнул в сторону неожиданно появившегося во дворе Торкиля.

Замориец неуловимым движением скользнул к великому магистру и заговорил с ним. Торкиль отвечал коротко и раздраженно. Диго расхаживал невдалеке, стараясь не выпускать собеседников из поля зрения, и успел перехватить руку с блеснувшим ножом. Сжав ее, он крутнулся на пятках, и замориец, отлетев в сторону, покатился по камням внутреннего двора.

Вскочив на ноги, он выхватил из-за голенища сапога еще один нож и, зарычав, метнул в Диго. Аргосец успел уклониться, краем глаза заметив, что летящий нож вонзился в руку Торкиля, а в следующее мгновение короткий аргосский меч свистнул возле головы заморийца, срезав прядь волос и часть уха.

Строй на площадке сломался. К месту схватки уже бежали товарищи заморийца. Им преградил дорогу один из десятников Диго. Блеснули клинки, зазвенела сталь. По рядам наемников прошел неясный глухой ропот. Один из заморийцев упал со стрелой в спине, другому удалось достать ударом широкой сабли стоявшего на пути десятника.

Следующим выпадом Диго отправил своего противника в дом Хозяйки Судеб, развернулся и, сжимая окровавленный меч, гаркнул:

— Назад! Всем стоять на местах, Нергалово семя!

Это подействовало. Схватка прекратилась, не успев разгореться. Диго обернулся к Торкидю:

— Вам бы следовало успокоить их. Объясните, что вы не знаете, куда делся этот проклятый замориец.

— Я-то как раз знаю, — вполголоса ответил Торкиль, усмехнувшись, и, повысив голос, продолжил — Вчера из святилища Митры герцогов Пеллийских исчезли драгоценные вещи: золотые чаши с рубинами, которые, по преданию, держал в руках сам Митра, четыре светильника, диадема, усыпанная камнями и еще многое. И со вчерашнего дня никто не видел заморийца.

Диго обернулся к строю:

— Этот шакал оскорбил Митру!

Ему ответил возмущенный рев. Торкиль все рассчитал правильно. Большинство наемников были выходцами из западных стран, и почтение к культу Митры впитывалось ими с детства. Обвинив заморийца в краже, он разрешил сомнения и пробудил ненависть к святотатцу.

Торкиль повернулся к Одноглазому:

— А ты, почтенный Диго, тоже можешь не волноваться. Тот воин, что исчез из твоего отряда, — мой брат. Он служил в гвардии Черных Драконов и покинул аквилонское войско, чтобы присоединиться ко мне.

— Не знал я раньше, что он из Драконов, а то не было бы у тебя брата, — холодно ответил Диго.

Махнув рукой в некоем подобии прощального приветствия, Торкиль направился к замку. Диго ошарашено смотрел ему вслед.

— Подводит тебя глаз, — наконец пробормотал он сам себе. Он отчетливо видел, как брошенный заморийцем нож вошел в руку хозяина замка и мог поклясться, что клинок пронзил ее насквозь. Но на руке Торкиля не было ни капли крови, ни пореза, словно единственный глаз аргосца ни с того ни с сего углядел совершенно не то, что происходило вокруг, а то, что проклятый стигиец называл «следами мыслей».

Он повернулся и начал отдавать отрывистые команды, нанося последние штрихи в продуманной системе обороны. Механики проверяли работу камнеметов, отряды заняли свои участки обороны. Со дня на день ожидался штурм, и нужно было организовать оборону так, чтобы в последний момент не возникло неразберихи.

Глава шестнадцатая

Наверное, это был самый спокойный участок границы во всей Западной Марке. Самые кровожадные племена пиктов и в старые-то времена обитали куда севернее. Теперь же, когда стараниями Троцеро они были частью уничтожены, а остальные вытеснены вглубь джунглей, Боссонские Топи и земли Марки вздохнули спокойно.

Поселение было молодым — дерн, которым крыли крыши бревенчатых домов, все еще зеленел, а смола так и сочилась из любой щели, стоило солнцу хоть ненадолго пробить толщу свинцовых облаков. Жили тут и боссонцы, чьи деревни оказались сожжены в недавнем прошлом, и которые переселились поближе к королевскому гарнизону, и жители внутренних провинций, откочевавшие сюда, прослышав о прочном мире на границе, где полно свободных земель.

Костяк же поселенцев составлял гарнизон. Это было одно из тех военных поселений, которыми Аквилония отгородилась от беспокойных соседей. Жители его в прошлом были наемниками. И командир отряда Зорг, в жилах которого причудливо перемешалась кровь едва ли не всех хайборийских племен и народов, — лет пятнадцать назад не рискнул бы перейти границу Аквилонии, ибо немедленно был бы казнен за прошлые свои подвиги. Однако новые времена в королевстве породили новый тип офицера, а некогда могучий воин теперь едва ли не ежедневно ослаблял пояс и с грустной улыбкой созерцал, как растет у него совершенно мирное брюшко. И в движениях бывшего солдата удачи больше не чудилась его ратникам кошачья грация. Жирком подернулись некогда могучие мускулы, откуда-то взялась одышка. А в дни, когда Зорг вдруг отправлялся на площадку посреди поселка, желая поразмяться, стоило ему помахать мечом — на лбу мгновенно выступала испарина. Он не печалился, а лишь удивлялся, откуда берется столько влаги в некогда худощавом и жилистом теле, из которого испепеляющее шемитское солнце некогда не могло выдавить и капельки драгоценного пота.

В тот день, вопреки всему вышесказанному, командир гарнизона рано утром подпоясался перевязью с мечом и в сопровождении верного оруженосца направился к ручью, чьи заросшие гниющим на корню тростником берега являли собой границу королевства и пиктских земель. Зорг прошел сквозь распахнутые ворота своего поселения, обругав часовых, которые нагло спали в лопухах, пнул подвернувшуюся под ноги собачонку, увязавшуюся было следом, и принялся лениво ворочать мозгами.

Служба Аквилонской Короне в этом тишайшем затоне была совершенно безопасна, почетна, однако не приносила особой материальной выгоды. А за годы полуразбойного существования Зорг привык к смене нищенского и роскошного бытия, и нынешнее его положение — нечто среднее меж этими двумя — весьма его тяготило. Именно поэтому он, получив письмо от своего давнего дружка Диго, с кем огнем и мечом прошелся не по одному городу и не одной державы, сразу согласился на несложное дело, сулящее приличный доход. Речь шла о том, чтобы пропустить в пределы королевства отряд наемников и небольшую орду пиктов. Зачем Одноглазому аргосцу понадобилось это, Зорг не уловил, но решил не вдаваться в подробности.

«Троцеро, и даже не он — будет главнокомандующий Короны отвлекаться на каких-то дикарей, как же — жди! Просто ретивый капитан из Западной Марки поймает пиктов на равнине и сотрет в порошок, силами одного или, в крайнем случае, двух полков. Всех-то дел. Видно, правду говорят — тронулся аргосец умом, помоги ему Митра, славный был товарищ».

Далее мысли Зорга потекли по более приятному руслу. Он вспомнил, какой дивной красоты ожерелье и здоровенный, впору самому королю, кубок прислал ему посланец Одноглазого в уплату за эту пустяковую услугу. Каменья были такой редкой огранки и величины, что Зорг с завистью подумал, уж не ограбил ли его бывший сотоварищ храм какого-нибудь мелкого божка. Аргосец запросто мог обчистить и святилище самого Митры, в этом Зорг нисколько не сомневался, но предпочитал думать, что дело касалось какого-нибудь полузабытого чужеземного бога.

Наконец они вышли к топкому берегу. У брода скучала стража. Воины, прекрасно осведомленные о почти ритуальном характере этого поста, потягивали пиво на травке, доспехи же вместе с оружием были свалены безобразной кучей в нескольких десятках шагов от них.

Зорг постоял некоторое время, убеждаясь по колыханию ветвей на той стороне ручья, что ожидаемый отряд друзей аргосца уже находится в оговоренном месте, и сказал, обращаясь к своим ратникам:

— А знаете ли вы, пивные бочонки, Нергаловы ублюдки, что эти лесные дебри не шутят? Встать!

Трое воинов поспешно вскочили, кинулись к доспехам и оружию, недоумевая, какая муха укусила сегодня командира. Зорг взмахнул в воздухе красной тряпицей, и ни один из них не добежал до цели. Над рекой, словно прошипел дракон, и три мертвых порубежника ткнулись замертво в топкую землю, обливаясь кровью. Пикты пропиливали в своих грубых тяжелых стрелах особые щели, так что стрела в воздухе шипела змеей, наводя ужас на врагов. Помощник Зорга наклонился над одним из погибших, потрогав окровавленный каменный наконечник, торчащий из ужасной раны на шее.

— Что же это, командир… нападение?!

— Да, мой друг, — спокойно сказал Зорг, всаживая человеку кинжал точно под левую лопатку, в щель между пластинами панциря. Тот беззвучно упал. На лице его застыло безмерное удивление.

Меж тем с противоположного берега в реку вступили всадники. Их было немного, десятка три закованных в броню конников. Вслед за ними ручей вспенили десятки весел. Зорг спокойно смотрел, как несколько сотен смуглых воинов, голых по пояс, в устрашающих татуировках и нелепом одеянии переправляются на аквилонскую землю в лодках, сделанных из кожи неизвестных цивилизованным людям зверей. На берег выбрался командир отряда, о котором упоминало послание Диго.

— Мы свяжем тебя и бросим на берегу. Плату ты уже получил, твой гарнизон мы трогать не будем. Советую забыть о письме.

— Я уже забыл. Только — зачем все это?

— Не твое дело. Скоро ваша Западная Марка будет жужжать, как разворошенный улей. Толстозадые аквилонцы, поди, уже забыли, с какой стороны за меч браться, так мы им напомним. А до остального тебе дела нет. И моли Митру, чтобы в Тарантии не докопались, что один из пиктских отрядов прошел через твой участок границы.

Зорг сплюнул. Ему очень хотелось поставить юнца на место — тот явно решил, что имеет дело с обычным продажным порубежником, привыкшим гонять новобранцев, да сражаться с мелкими бандами дикарей. Однако эти мыслишки быстро вымыло из его головы.

Два криволапых пикта, от которых невыносимо воняло тиной и прокисшим потом, грубо повалили его на землю, затягивая узлы, и принялись пинать.

— Эй, эй, полегче, вы, животные! — закричал Зорг, корчась от особо удачного удара под ребра.

— Заткнись. Таких, как ты, у нас принято скармливать собакам — ты недостоин даже погребения, — на вполне сносном аквилонском, проговорил один из пиктов.

Наконец, дикари притомились, плюнули пару раз на охающего в грязи Зорга и припустили за своими. Некоторое время бывший наемник лежал и стонал, затем за него принялись комары и пиявки.

— Так недолго и помереть. О, Митра Милостивый, что за смерть для воина.

— Никогда больше не именуй светлое божество, предатель.

Не веря своим ушам, Зорг поднял распухшие от укусов и кровоподтеков веки и увидел несколько человек, заслонивших от него солнце. Наконец он смог разглядеть молодого губернатора Чохиры, одной из провинций Западной Марки, знакомого командира одного из боссонских отрядов и еще несколько аквилонских офицеров. Он открыл было рот, но не найдя, что сказать, покрепче стиснул зубы.

— Оставайся ты воином, я приказал бы добить тебя. Пикты и боссонцы испокон века прибегают к различным уловкам здесь, на границе, чтобы причинить урон врагу. Но ты подло убил своих собственных воинов, с которыми сидел у костра и делил хлеб, которые прикрывали тебя от стрел. Ты сдохнешь, как собака, без погребения, прямо здесь.

— Откуда вы взялись, будьте вы прокляты! — прохрипел Зорг, припоминая слова, сказанные дикарем.

— Не ты один получаешь послания. Я тоже со своими офицерами, получил недавно сообщение от графа Троцеро. Так что я ожидал набегов из пиктских пущей. Твой дружок Одноглазый пытается напакостить Золотому Льву, и денег у него, невесть откуда, едва ли не больше, чем в казне королевства. Однако все, кому он предложил подняться против власти Тарантии, отвергли его. Так что можешь умереть с мыслью, что ты — единственная подлая тварь на всей западной границе.

Губернатор отошел, не слушая хриплых проклятий, чтобы отдать приказ своим людям готовиться к атаке. Боссонские стрелки уже крались вслед за пиктами, охватывая их колонну, прижимая к частоколу гарнизона. Видимо, верные своей звериной натуре, дикари все же решили вырезать поселение, а офицеры — хайборийцы не смогли их удержать.

В гарнизоне засуетились, лишь только далеко в лесу вдруг раздался призывный сигнал одинокой трубы. Ей там совершенно не полагалось быть, однако она там была, и над утренним лесом несся знакомый всем сигнал: «К оружию!».

Порубежники забегали, вооружаясь, стражники едва успели захлопнуть створки ворот, когда из лесу появилась воющая толпа пиктов. Дикари неслись, потрясая боевыми топориками и короткими копьями со страшными зазубренными наконечниками из грубого болотного железа. Каменные наконечники впились в сырые бревна стен, дождь из стрел хлестнул по бойницам угловых башен, а ратники все гадали, что же стало с их командиром, и не он ли, умирая в неравном бою, подал сигнал. Еще больше они поразились, когда в спины атакующим полетели боссонские стрелы, а затем вылетела немногочисленная конница, над которой реяли знамена королевства, Западной Марки и Чохиры.

Этот бой, в котором была перебита большая часть воинов одного из непримиримых дикарских племен, так же как и еще несколько схваток в землях Марки, разразились почти одновременно с началом мятежа ордена Блистательных далеко на востоке, и вести о них достигли ушей Конана весьма поздно.

В то время, когда он во главе своей дружины метался по пеллийским лесам и горам, киммериец еще не знал, что граница довольно легко выстояла, не потребовав ни одного полка из внутренних провинций. Ни одно мирное селение не было разорено, ни один гарнизон не был полностью уничтожен. А тело молодого губернатора Чохиры, героя Марки, было доставлено в столицу, когда шакалы еще не успели растащить останки Зорга из-под стен самого мирного участка границы.

Глава семнадцатая

С тех пор как Армледер не видел брата, его внешность и манеры изменились — в них появилось что-то величавое, словно Торкиль уже считал себя королем. Впрочем, из слов его следовало, что он не сомневается в успехе мятежа и радуется, что брат, наконец, присоединился к нему.

Армледер пришел к Торкилю, поняв, что иначе он ничего доподлинно не узнает. Вначале он собирался потребовать объяснений, но быстро понял, что вряд ли таким путем заставит брата разговориться, и решил действовать иначе. Явившись к брату, Армледер рассказал, что, заподозрив его в причастности к заговору, собирался отговорить от этого, но, увидев размах приготовлений, понял, что именно к этому стремился и сам. Врать он не умел, и проницательный человек сразу же раскусил бы эту нехитрую уловку, но Торкиль, находившийся в плену своих мечтаний, поверил и принялся излагать величественное будущее нового государства ордена Блистательных, которое станет, используя поддержку Турана, неуязвимой цитаделью Истинного Знания в самом сердце погрязшего в невежестве хайборийского мира.

Сидевший напротив брата Армледер пропускал его слова мимо ушей. Кивая, говоря, улыбаясь, он не спускал глаз с собеседника и все сильнее убеждался в том, что перед ним — главное лицо заговора, виновник смертей, за которые он поклялся отомстить. От попытки поговорить с братом по-другому, приставив кинжал к его горлу, удерживало гвардейца только присутствие Хвата, недвижимо стоявшего за креслом Торкиля. За время разговора туранец ни разу не шелохнулся, не проронил ни звука, но Армледер понимал, что от его взгляда, скрытого за змеиным шлемом, не ускользнет ничего из происходящего.

— Наконец-то мы воссоединились с тобой, брат, — торжественно сказал Торкиль. — Вскоре мы будем связаны с тобой еще более тесными узами. Крепок ли твой дух? Готов ли ты принять посвящение во имя тех, кто Вовне и Внутри Нас?

— Что? А, да-да, готов. — Задумавшийся Армеледер не сразу сообразил, что брат закончил изливать поток красноречивых слов и обращается к нему. — Готов, — повторил он, — Во имя… Тех…

— Кто Вовне и Внутри Нас, — завершил за него Торкиль ритуальную фразу. — Ты примешь посвящение в великий день, день накануне Появления. С этого дня и до дня Посвящения ты не должен видеть никого, кроме братьев Ордена, а на третий день состоится Таинство. За это время я успею познакомить тебя с деталями Учения.

Торкиль поднялся и налил два кубка вина из стоявшего на маленьком столике кувшина.

— Выпьем за наше соединение, — провозгласил он, — и пойдем. Ты, наконец, отдохнешь в покоях, достойных тебя.

Он осушил кубок и поднялся. Армледер последовал его примеру. Торкиль проводил его в небольшую опочивальню и прикрыл дверь. Армледеру наконец-то представилась возможность поговорить с братом наедине, отбросив притворство. Он повернулся к нему. Торкиль, насмешливо улыбаясь, легонько прикоснулся рукой к плечу старшего в роду герцогов Пеллийских.

— А теперь ложись! — приказал он.

Армледер почувствовал, как внезапно на него навалилась усталость, отяжелели руки, налились свинцовой тяжестью ноги. Глаза слипались, словно он провел неделю без сна. Не было сил сдвинуться с места, пошевелиться, поднять руку. В оцепенении он увидел, как Торкиль вышел за дверь, а капитан, шатаясь, добрел до постели и рухнул на нее.

* * *

Армледер лежал в полузабытьи. Он проклинал брата, ухитрившегося подсыпать ему что-то в вино, лишившее его сил. Он смотрел на подвешенный под потолком комнаты матовый, серебристый предмет, напоминающий по форме яйцо, и странные, отрывочные видения вихрем проносились перед его внутренним взором. Он увидел Торкиля, склонившегося над старинным манускриптом. Брат оторвал голову от свитка и произнес, глядя в глаза Армледеру:

— Ты видишь меня. Перед Посвящением ты должен узнать, какое великое будущее вскоре ожидает нас с тобой. Сейчас я отворю для тебя ворота времени: ты увидишь предысторию событий и то, что еще случится.

Перед взором Армледера возник сияющий хрустальный шар, завертелся, брызгами разбрасывая вокруг сверкающие искры, и лопнул. Пеллиец словно очутился внутри. Его окружало призрачное серебристое сияние. Потом оно начало рассеиваться, превращалось в туман, сквозь который проступали, пока еще неясные, очертания.

Он увидел брата, чертившего на полу причудливые фигуры и произносившего заклинания. Торкиль был облачен в темный балахон, и его полы развевались в такт движениям рук. Затем словно ослепительный луч вырвался из ладоней Торкиля.

… Темный подвал скупо освещали чадящие факелы. Мелькали неясные тени людей, слышался скрежет железа по камню. Внезапно кирка одного из рабочих пробила стену. Появился Торкиль. Расширив отверстие, люди почтительно расступились, и брат шагнул в дыру, из которой струился прозрачный мертвенный свет. Армледер успел заметить полого спускавшийся по спирали вниз коридор.

Затем перед его взглядом промелькнуло и тотчас же исчезло причудливое сооружение, сплетенное из множества извивающихся линий, с изогнутыми колоннами. Казалось, человеческие руки не могли создать ничего подобного, настолько чуждое впечатление оно производило, словно пришелец из иного неведомого мира…

Заискрился сияющий туман, видение растаяло. Армледер увидел пеллийский замок, на главной башне которого развевался незнакомый ему флаг. По двору шествовала процессия, возглавляемая Торкилем, на голове которого возлежала блистающая корона. Придворные окружили короля. Армледер вознесся выше. С высоты птичьего полета он видел новое королевство, раскинувшееся на части земель, принадлежавших раньше Аквилонии и Немедии.

… Мрачные неприступные замки возвышались на обрывистых холмах. В них обитали хозяева страны, те, чьи решения управляли людьми, что трудились на полях, выращивали скот, стучали молотами в мастерских.

Правители страны — обитатели замков — разительно отличались от других людей, населявших страну, будто они были другой расой. Их слово стало законом для всех остальных. Обычные люди молились в святилищах Асуры; правители творили мрачные колдовские обряды в глубоких подземельях. Они презирали своих подданных, которые, в свою очередь, боялись своих владык. И надо всеми властвовал единственный человек — Торкиль Пеллийский. Армледер видел Торкиля на троне, и рядом с ним неизменно находились еще два человека — Хват в чешуйчатом змеином доспехе и он сам, Армледер…

… Он увидел, как государство постепенно расширяется, становится сильнее и пред ним трепещут Немедия и Аквилония, Коф и Офир. И лишь единственный союзник — Туран — по-прежнему крепок. Его правители надеются вскоре захватить западные страны, но они не знают черных замыслов Торкиля, мощь которого хоть и не явно, но намного превосходит силу Турана. Мощь его — не в оружии и численности армии; мрачные тайны темных учений и древняя колдовская Сила, истоки которой находятся в подземельях родового замка, питают власть Торкиля…

… Медленно тянулись войска через опустевшие земли. Уже пали немедийские твердыни, а гордый Золотой Лев Аквилонии трепетал пред Серым Змеем и Черным Волком Пеллийских земель. И теперь в битве должны были столкнуться две державы, бывшие недавно союзниками в борьбе против старого хайборийского мира. Приближался час Великой Битвы.

И когда он настал, земля вздыбилась под копытами туранских коней. Тысячами гибли туранцы в открывшихся под ногами провалах, ведущих в самое сердце земли…

Затем видение стерлось, затушевалось. Армледер чувствовал, что близок к безумию. Человеческий разум был не в силах вместить все эти чудовищные картины. Вновь возникло лицо Торкиля.

— Ты видел, брат. Ты видел, какое будущее я приготовил для нашей с тобой страны. Теперь отдохни, наберись сил. Позже я приду к тебе и отвечу на твои вопросы. А теперь спи!

Видение исчезло, лопнуло, рассыпавшись на множество осколков. Армледер закрыл глаза, в тщетном желании забыться сном и хоть на время избавиться от привидевшегося. Но разум его лихорадочно пытался собрать воедино разрозненные образы, осмыслить. Вновь и вновь человек пробовал уснуть, но в памяти опять вставали обрывки промелькнувших видений. И вдруг что-то новое стало представать пред ним. Поплыли стены, зашевелились, оживая, странные картины, никак не связанные с предыдущими видениями. И отчего-то Армледер знал, что не магия Торкиля посылает ему эти картины.

Это был не сон и не явь. Армледер понимал, где он находится, отчетливо различал предметы в комнате. Он видел, как вошедший человек рассматривает его, бессильно лежавшего на кровати, и усмехается плотно сжатыми губами, но тело Армледера оставалось скованным незримыми цепями.

Мир был юным и свежим. Первые люди вошли в этот чудесный мир, созидая, и разрушая, и снова двигаясь вперед, учась на собственных ошибках. Росли города, раскинулись пашни, тучнели стада. Но страшная катастрофа обрушилась на человечество, стирая его с лица земли. Выжили лишь жалкие остатки, вернувшись к полудикому существованию, утратив память о своем великом прошлом.

И долго, еще очень долго молодая земля выплескивала на поверхность таящиеся в ней силы. Люди оказались не в силах бороться со стихией, и тогда в мир пришли другие существа, созданные повелителем Тьмы. Они стали хозяевами земли в те ужасные дни. Часть той Силы, что колеблет миры, они были лучше приспособлены к жизни во времена катастроф. Забавляясь, их хозяин выпускал в мир все новые и новые полчища чудовищ ужасного обличья, огромной силы, но лишь с зачатками разума. Дальнейшая судьба этих созданий его не волновала — выживут сильнейшие.

Но была любимая Тьмой раса — люди-змеи. Они стали наиболее могущественными существами среди сонма чудовищ, ибо разумом намного превосходили остальных. Создатель, кроме того, наделил их способностями к тайным наукам, и воздвигнутая ими империя, занимавшая почти всю планету, стала гнездилищем сил мрака и чудовищной некромантии.

Они покорили людей и обратили в своих рабов. На многочисленных алтарях люди-змеи приносили страшные жертвы своему богу, питая его человеческими мучениями, страхом и болью. Много веков продолжалось рабство, но нашелся среди людей один, имя которого забылось, что поднял восстание против кошмарных созданий.

Долгое время длилась война. Так велика была накопившаяся в людях ненависть, что они уничтожали не только самих людей змей, но и разрушили их города, не оставляя от них камня на камне. Лишь одних существ ненавидели они сильнее — таких же людей, как они, предавшихся Змеям.

Люди победили. Оставшиеся в живых порожденья Тьмы вместе со своими приспешниками скрылись в отдаленных землях мира. После войны мир лежал в руинах, так же как после катастрофы. И люди начали создавать свою цивилизацию, стерев память о страшных временах.

Но спустя многие годы люди-змеи вновь начали появляться среди людей. Хитростью и коварством, с помощью магии принимая человеческий облик, они стремились вернуть некогда утерянную власть. За время изгнания возросло их могущество в тайных науках, и вновь многие из людей, прельстившись этой силой, стали союзниками порождений мрака.

Кулл, король Валузии, посвятивший свою жизнь борьбе с ними, нанес людям-змеям последнее поражение, изгнав их с поверхности земли. Они укрылись в подземных лабиринтах, но и там преследовали их воины Кулла…

Видение оборвалось. Картина поблекла и стерлась. Армледер вновь очутился в замке, в комнате, куда его привел брат. Очертания предметов вокруг стали отчетливыми. Армледер попробовал шевельнуться, но понял, что по-прежнему находится под действием подсыпанной братом отравы. Руки не слушались его.

Он был беспомощным, как младенец. Послышался тихий шум. Дубовая панель в стене отошла в сторону, и из потайного хода в комнату вошел человек. Тяжелые шаги эхом отдавались от стен. Неторопливо он прошел на середину комнаты и повернулся к лежавшему.

Армледер почувствовал, что беззвучный крик ужаса замер на его губах. Напротив кровати стоял убитый им гигантский чернобородый замориец. Голова его наклонилась набок. Жуткая усмешка играла на губах. Горб на спине, казалось, еще больше увеличился, придавая ему сходство с крылатой обезьяной из кошмарных видений. Сцепив руки на животе, из которого вчера вывалились внутренности, он, не мигая, смотрел на своего убийцу.

Глава восемнадцатая

Десяток воинов, отправленных Конаном вместе со стигийцем, укрылся в распадке, оставив своего пугающего предводителя посреди небольшой поляны. Расположенный неподалеку замок Блистательных еще и не был виден за густой стеной леса. Несколько раз мимо прошли дозоры мятежников, однако им не удалось обнаружить отряд аквилонцев.

— Вжимайтесь в грязь, словно змеи, увидавшие на траве тень сокола, — прокаркал аквилонцам колдун. — Я мог бы некоторое время укрывать вас с помощью магии, но для поиска подземных ходов понадобятся все мои силы. Кроме того, мы находимся вблизи мощного источника Сил. Лучше не рисковать попусту.

Воины не стали вникать в темные речи чернокнижника, но скрылись с глаз долой. Сторонний наблюдатель вряд ли смог бы определить, кого они больше боялись: мятежников — людей из плоти и крови или похожего на живого мертвеца служителя Сета. Оставшись один, стигиец немного постоял неподвижно, затем начал как бы приплясывать и извиваться. Плащ его скрывал движения. Под черной тканью словно бились, стремясь вырваться из плена, невидимые птицы. Вскоре колдун начал что-то завывать, постепенно переходя на крик. Звуки мало напоминали человеческую речь или песню, скорее рокот небольшого водопада, или шуршание пустынных барханов. Верхушки деревьев вокруг поляны начали раскачиваться, хотя ни малейшего ветерка не было вокруг. Птичий гомон в лесу испуганно смолк. Сухая листва одновременно в трех местах взметнулась и закружилась смерчами вокруг некроманта. Тот издал несколько пронзительных воплей и быстро-быстро забормотал, сплетая длинные пальцы перед остановившимися глазами. Рядом с ним упала мертвая птица, но стигиец не обратил на нее ни малейшего внимания. Из чащи показался енот. Зверек царапал сгустившийся воздух когтями и верещал. Какая-то сила тянула его в центр поляны. Три смерча окружили беспомощного енота, миг — и он уже тоже закружился и заплясал по поляне, затем упал мертвым. Странно колыхавшиеся деревья замерли, колдовской ветер стих, и сухая листва осыпалась на тушку зверька…

Раздался неприятный чавкающий звук, земля слегка шелохнулась и поглотила добычу. Стебли трав сплелись, словно змеи в брачном танце. Стигиец едва успел сбежать с холма, верхушка которого вдруг вздрогнула. Затем по ней прошла судорога. Целый пласт почвы с хлюпаньем отвалился, будто поддетый невидимой лопатой, обнажая недра земли. В комьях чернозема шевелились, как водоросли на дне реки с сильным течением, бело-желтые корни, кишащие насекомыми.

Пахнуло могильным холодом, но это не смутило стигийца. Он смолк и подошел к разверстой в теле холма ране. На дне глубокой ямы виднелось несколько почерневших, полусгнивших досок.

— Хвала Мировому Змею, сил могло и не хватить. Так, есть и ловушка… однако совершенно топорная или, вернее, весьма и весьма старая, поставленная в те времена, когда адепты Сил тонкое искусство заменяли грубой мощью.

Продолжая бормотать, некромант полой плаща провел над ямой, задев едва заметные нити лунного света, оплетавшие вход в подземелье на манер паучьих тенет.

Раздался неожиданный металлический лязг и как будто перезвон колокольцев. Ткань плаща стала обугливаться и съеживаться, на лбу стигийца появились капли пота.

— Ну, нет… экая жалость, даром пропадает такая сила, но ничего не поделаешь, придется отпускать, иначе я разбухну и лопну…

С легким шипением паутина истаяла и исчезла, а над ямой на мгновение вспыхнуло радужное пятно, рассыпавшееся на тысячи алмазных брызг. Эти живые капли, сверкая всеми мыслимыми и немыслимыми цветами, осыпались в траву. Стигиец упругой походкой прошелся по поляне, причем на мертвенной маске его лица играла кривая улыбка… Казалось, он стал на голову выше, а на бледной коже даже заиграл нездоровый румянец.

— Сет, ради одного этого стоило пробираться по глухим землям и общаться с варварами. Кто бы мог подумать — Древние разбрасывались Силой, словно, играясь… Да, верно говорят Скрижали — «ткань мира тогда была гуще». Но — за дело. Или я первым доберусь до ключей чистых, незамутненных Сил, или какой-нибудь болван из Блистательных разберется, наконец, кто исподволь питает их дурацкие затеи. Трудно сказать, что будет. С перепугу он может уничтожить Спящих. Ну, конечно, не уничтожить, а намертво замуровать. Или — стать для них вместилищем. Тогда служители Сета будут иметь серьезную проблему — скитающийся по миру болван, из которого бьют фонтаны чистых энергий Тьмы, против которого бессильно любое искусство высших магов. Нет, таких всплесков Силы в нашем сонном мире допустить нельзя. Сет один знает, что вторгнется в наш мир в попытке уравновесить столь мощный сгусток тьмы и чем это закончится для всех нас. Скорее всего, мир разлетится в клочья.

Продолжая бормотать, стигиец направился к месту, где его ждали аквилонцы. Он привел воинов к яме и, указывая на нее, сказал:

— Вот вход в подземелья, пролегающие под замком. Немедленно шлите гонца к Конану. Это ключ к победе над мятежом. А мы пока постараемся проникнуть внутрь.

— А куда ведет этот лаз? В замок? — спросил десятник, с недоверием вглядываясь в развороченную земную толщу.

— Под замком должна быть древняя сокровищница. Не знаю, есть ли из нее ходы в саму цитадель.

Стигиец соврал и попал точно в цель. При слове «сокровищница» воины отбросили все сомнения и, толкаясь, полезли в яму. Известие о том, что встреча противником может и не состояться, вселило в них мощный заряд мужества. Вскоре, не успел еще посланный за королем гонец умчаться достаточно далеко, кляня судьбу и представляя себе груды древнего золота, гнилые доски уже валялись под ногами некроманта.

— Эй! А здесь светло, — раздался удивленный возглас десятника.

Действительно, из зияющего прохода струился искрящийся голубоватый свет, не яркий, но достаточный, чтобы видеть сырые стены и неровный земляной пол под ногами. Стигиец пожевал губами, глядя, как тает подземный свет при столкновении с лучами солнца на поверхности, и спрыгнул вниз. Там он догнал командира аквилонцев и сказал:

— Отправь двоих своих солдат наверх — пусть замаскируют вход. Если нас здесь замуруют… Не забывай, дозорные врага шныряют по лесу совсем близко.

Десятник немедленно отдал необходимые распоряжения, и вскоре маленький отряд углубился в расширяющийся ход. Лаз был широким, по нему могли идти в ряд трое вооруженных ратников. Он неуклонно понижался и заворачивал вправо. Идти становилось все труднее. Каких-либо ступеней не было, словно не для людских ног был прорыт этот ход, и если б не похожие на змей корни, в беспорядке торчащие из пола, воины давно уже, потеряв опору, кубарем катились бы в неизвестность. Свет, тем не менее, не исчезал. Напротив, чем дальше они уходили от поверхности и солнечного света, тем освещение становилось ярче. По коридору гуляли странные волны и воронки зеленоватого света, собираясь в ярчайшие комки, он искрился, обтекал людские тела, давая доспехам тусклый отблеск. Лица, аквилонцев, казалось, подернула трупная зелень. Не было видно и теней. Тень отбрасывал только стигиец, причем только его тело — словно по земле за ним крался призрачный скелет. А вот плащ жреца этот свет поглощал и пропускал сквозь себя.

Наконец, спуск прекратился, и они вошли в огромный грот, загроможденный гранитными обломками, меж которыми струилась вода. С потолка свисали красные, черные, золотистые и серебряные каменные сосульки, даже целые застывшие водопады. В одном месте, приблизительно в полете стрелы, было видно какое-то строение, полностью поглощенное каменными потеками, скрывавшими его форму. Добраться до него казалось невозможным — вокруг разлилось настоящее подземное озеро с матово-черной водой, в которой отражались какие-то мелькающие тени, хотя искрящийся над водоемом воздух оставался чист и недвижим.

Стигиец неподвижно стоял, настороженно поводя бритой головой, в ожидании неведомой опасности. Он немало пространствовал по делам ордена по подземным городам и дорогам, прорытым подо всеми городами и храмами Стигии еще в незапамятные эпохи могущественными существами. Маг знал: лишенный солнечного света мир продолжает свое призрачное существование, и тот факт, что его хозяева многие столетия назад поглощены неумолимым временем, еще не значил, что катакомбы не населены.

— Стоять! Сомкнуть щиты! — заорал вдруг десятник, разглядев неясное шевеление за гранитными обломками.

Воины немедленно сгрудились вокруг своего командира и стигийца.

— Тихо вы! — прикрикнул на них колдун, старательно вслушиваясь в грозную тишину.

Вскоре до их ушей долетело слабое, но быстро приближающееся поскрипывание, словно кто-то водил железом по камню. Вот покатился с грохотом гранитный обломок, раздался всплеск. Воины принялись вразнобой бубнить кто молитвы, кто проклятия.

— Вот оно… — Голос десятника выдавал смертельный ужас, охвативший человека при виде подземного жителя. Действительно, меж глыбами мелькнуло стремительное тело, и охотник из недр земных предстал перед взором своих жертв, взгромоздясь на синеватый валун. Это был черный ящер размером с доброго теленка, бесхвостый, с короткой мощной шеей, на которой раскачивалась из стороны в сторону приплюснутая маленькая голова. Видимая часть брюха и шея его отливали грязно-желтым цветов, выпуклые глаза не имели зрачков: прозрачные, с напоминающими бельма гнойного цвета пятнами. Ящер высунул раздвоенный язык и зашипел.

Стигиец перевел дух и опустил напряженные руки вдоль тела.

— Наверное, если поискать, мы найдем какие-нибудь щели и проходы на поверхность, в лес. Иначе, что бы он тут ел. Не бойтесь, я быстро с ним договорюсь. Подобные ему встречаются в древних развалинах. В Черных королевствах невежественные дикари порой даже поклоняются этим зверям, считая их отпрысками Великого Змея из Мировой Бездны. Но это, конечно, дикарское суеверие. Они зовут их «глубинными волками».

Некромант спокойно протолкнулся сквозь замерших в напряженных позах аквилонцев и направился к ящеру. Тот, завидев движение, резко повернулся, отчего валун качнулся, взметнув каскад черной воды. Колдун на ходу вдруг зашипел, взметнул руками: его плащ вдруг распахнулся, словно громадные черные крылья, и оглушительно хлопнул. Ящер вздрогнул и попятился. Колдун все наступал — он уже подошел к подножию синего камня и неожиданно легко вскочил на его гребень.

«Глубинный волк» шипел, терзал гранит когтями, но пятился. Вот он уже вынужден был соскользнуть к воде. Тут стигиец что-то негромко повелительно сказал и уставил на ящера палец.

Что-то полыхнуло, своды пещеры наполнились грохотом, а зверюга подпрыгнула на месте и скачками, боком, умчалась к озеру, откуда раздался оглушительный всплеск. Колдун повернулся к своим перепуганным спутникам.

— Очень впечатлительное животное. Они за века отупели, охотясь в темноте на случайно забредших с поверхности животных и абсолютно слепых рыб. Когда-то, я слышал, они были королями джунглей, расстилавшихся там, где сейчас пустыни и степи. Владыки Пифона Ахеронского даже использовали их в качестве боевых зверей. Сейчас же это редкие и донельзя жалкие твари, месяцами глодающие старые кости, ловящие мошек или летучих мышей в ожидании случайной добычи.

Выслушав все эти малопонятные речи, десятник сплюнул. Он терпеть не мог змей, жаб, пауков, тем более, если они вдруг по попустительству Митры вырастают до таких размеров.

— По крайней мере, можно идти, не опасаясь, более подобных тварей. Обойдем это озеро, кажется, вон там я вижу вход в галерею. А магии тут никакой нет: «глубинный волк» давно сбежал бы на поверхность и умер от солнечного или лунного света, будь здесь хоть легкий след колдовства.

— А что так? — спросил один из ратников, все еще содрогаясь при одном только воспоминании о ящере.

— Я же сказал: они совершенно отупели и одичали.

Косясь в сторону озера, отряд прошел вдоль стен до конца грота, вздрагивая всякий раз, как раздавался всплеск волн или обиженное шипение «волка». Показался низкий вход в другой лаз. Без сомнения, сюда ящер протиснуться бы не смог. Стигиец разглядел мраморную пластину с диковинными символами и помрачнел. Он ожидал увидеть кхарийские письмена, оставленные здесь века и века назад владыками Пифона Пурпурного, столицы Ахерона, а эти символы он опознать не смог.

— Хозяин Мировой Бездны, вразуми меня, с чем же связались тупоумные Блистательные? На что набрел проклятый Торкиль, в каких безднах времени коренится голая Сила, давшая ему покровительство? Будь это какой-нибудь демон или древний слуга Змея, это я бы уже знал наверняка…

Аквилонцы шли все медленнее, зачарованно разглядывая каменные своды и стены, идеально гладкие, светящиеся, без единой трещинки или украшения. Пол, неудобный для ходьбы, закруглялся по краям, словно ход в логово гигантского червя.

— Неужто моя догадка — не бред усталого некроманта? — Стигиец на мгновение остановился и раскинул руки, словно стараясь впитать в себя что-то из окружающего давящего безмолвия, что могло дать отгадку. — О, Сет! Еще до того, как возвели первый храм Тебе, пока молоды были Валузия, Грондар и Атлантида, уже тогда в толщах земли и скал, у корней гор были прорыты подобные ходы и убежища, откуда на жалких людских владык смотрели жадные глаза врагов рода человеческого… да-да, я помню Скрижали. Но те, древние, ушли, погибли, покинули наш мир еще до того, как в Бездне зашевелился наш Повелитель, а землетрясения и вулканы начали разрушать старые Империи. Древняя, первая раса, возлюбленные дети Тьмы, — их нет. Они исчезли уже при владычестве Ахерона, когда жалкие хайборийские орды, нищие и дикие, только начали проникать в нынешние земли.

Бормотания колдуна были прерваны животным криком ужаса, вырвавшимся из глотки воина, идущего впереди отряда. Вслед за воплем раздался звук падающего тела, и лязгнули о каменный пол доспехи. Резко вскинувший голову десятник успел увидеть неясный сероватый вихрь, пронесшийся по стене.

Какому существу могла принадлежать эта чудовищная бесформенная тень? Служивый, обнажив меч, пробежал по коридору вперед, до поворота. Везде было пусто, ни единого живого существа, ни звука, только зеленоватый свет искрился больше обычного, да у ног товарищей лежал мертвый воин. Глаза его едва не вылезли из орбит, лицо искажено нечеловеческой мукой, на шее — багровая полоса, как от веревки, а кости все словно переломаны или растворились вмиг. Тело лежало бесформенной грудой тряпья.

Стигиец почувствовал, что и его начинает охватывать страх. Его, видевшего такие картины, от которых простой смертный превратился бы в соляной столп.

Он сказал, чувствуя, что голос предательски дрожит:

— Вперед пойду я. Держитесь вместе, ни в коем случае не растягивайтесь по туннелю, никуда не сворачивайте и, главное, не кричите. Только в Мировой Бездне знают, что выползет на ваш крик.

И они пошли дальше. Проход раздваивался, но стигиец, не колеблясь, свернул вправо. Колдун почуял слева недоброе присутствие: в голове будто проскреблись холодные пальцы, с его чувствами слился мучительный, нечеловеческий голод, голод того духа, что скрывался за следующим поворотом в том проходе. Древняя, неутолимая жажда крови лишенной плоти нежити. Однако в подземных лабиринтах из черного камня под пирамидами Кеми и Луксура встречались твари и поопаснее. Все гробницы и катакомбы, стоявшие еще до того, как ныне сущие народы обосновались на новом месте, кишели подобными тварями, и некроманты Стигии умели с ними обращаться. Сзади раздался крик — шедший последним аквилонец угодил в объятия смерти. В тот же миг черный колдун произнес краткое заклятие, запечатавшее духа в плену из плоти, которой он так жаждал.

— Вставай, вставай, — сказал десятник, помогая подняться своему солдату. — Это все детские страхи, приятель. Меч подбери, разиня, и больше не ори, а то придется тебе зубы выплевывать.

Молодой воин растерянно озирался, потирая быстро набухающий болью висок, гадая, что это на него накатило, а стигиец, не меняясь в лице, внутренне ликовал. Случившееся было редкостной удачей. Видно, много веков этот подземный город не посещал ни один маг. Обычно, алкающие плоти, гораздо осторожнее, и чуют посвященного в таинства за сотню шагов. Теперь вечно голодное исчадие мрака, наконец, получило некое подобие воплощения. Когда же человек умрет, то эта сущность будет верным слугой и помощником, а вернее сказать — рабом стигийца. Конечно, потребуется много времени и усилий — создания Тьмы подчас бывают весьма строптивыми. Но через несколько лет он безропотно будет исполнять повеления своего хозяина, сберегая его время и магические силы.

«Все складывается удивительно удачно. Вначале примитивный «засов» на входе, подпитавший меня не хуже, чем ночь в объятиях сна Черного Лотоса, чью пыльцу теперь доставать все труднее и труднее, теперь — в нужном месте и в нужное время подвернувшийся «страж мертвых». Если же мне воистину удастся обнаружить следы Древней Расы Тьмы, то в черном городе Кеми кое-кому, у кормила власти придется потесниться. А говорят, что «связаться с Конаном — значит связаться с поражением».

В месте, где коридор внезапно расширялся, стигиец помедлил, разглядывая окаменевшие потеки на стенах. Без сомнения, это была слизь, в тонкой пленке которой сверкали бирюзовые чешуйки. Колдун еще раз уверился в своих догадках. По крайней мере, один из представителей древнейших хозяев Земли проползал тут века назад. На мгновение ему стало жутко. Все же он был человеком, хотя и некромантом. Стигиец встречался, сражался и повелевал бесплотными духами, свергал демонов в нижние миры, сам бывал одержим какой-нибудь тварью из бездны. Мог вселить в другого смертного порождение Тьмы из свиты Сета, если на то была воля Мирового Змея.

Эти же существа не были людьми, животными или бесплотными демонами. Это было «иное», неизмеримо пугающее и могущественное. В истребительной войне с этими тварями человечество выжило и постепенно заселило Землю, в самых древних своих легендах и преданиях не вспоминая о том ужасе, который крался за ними по джунглям, подстерегал в пучинах гиблых болот, нападал из-под земли. Твари, чьи громадные постройки, давящие, угловатые, огромные, непривычные глазу, тысячи лет назад уже поросли буйными травами, покрылись водой и жадным песком пустыни. Перед глазами стигийца пронеслись сотни и тысячи людских рек, текущих по развалинам циклопических сооружений. Скрижали Магов повествовали о том, что юные народы не селились вблизи построек древних государств Темной Расы, только века спустя на поросших бурьяном курганах взметнулись столицы и города Валузии, ее соседей. Владыки людей, обнаружив случайно подземные лабиринты под своими цитаделями, спешили замуровать их, страшась могильного холода и осязаемого зла, сочившегося оттуда и осквернявшего солнечный свет. Пикты и атланты — тогда еще могучие юные народы, насмерть дрались с выходцами из бездн, уже не ведая, что это донельзя искаженные подземным существованием первые хозяева их земель.

Великий король Кулл, властитель Валузии в пору ее расцвета, посвятил свою жизнь уничтожению этих существ, посягнувших на власть в мире людей. Когда же старый мир рухнул в пучину катастроф, его святыни и твердыни обрушились в прах. Пикты и атланты опустились едва ли не до уровня стадных животных, а новые народы — хайборийцы, гирканцы, стигийцы пришли, что бы стать хозяевами, даже осколки былых народов, сохранившие подобие цивилизации — народ «земри» и кхарийцы мрачного Ахерона, — уже не ведали о Темной Расе.

Некромант тряхнул головой и вновь двинулся вперед — не ему, служителю Бездны, бояться Мрака. Он шел, вспоминая слова своего учителя: «Идущий против Света не может страшиться Тьмы».

За очередным поворотом открылся огромный грот, еще сильнее подавляющий своими размерами, чем первый. По подсчетам стигийца, они сейчас находились точно под замком, если только его не подвело отточенное в лабиринтах под Луксуром чутье. Свод терялся где-то вверху, там свет сгущался в некое подобие мерцающих облаков. Вдали слышался грохот водопада, воды которого вливались в настоящую подземную реку, стремительно катившуюся меж высоких каменных островов. Стигиец первым запрыгал с камня на камень, стремясь добраться до возвышения и оглядеться. Из воды выпрыгнула большая блеклая рыба с выпученными глазами и пастью, полной острых шилоподобных зубов. Она не смогла ухватиться за плащ и упала на мокрые камни. Шедший следом десятник пнул рыбу, пытаясь сбросить в воду, однако зубы ее тут же впились в сапог. Ругаясь, словно погонщик мулов из южного Шема, аквилонец разжал ей зубы кинжалом и, взяв за хвост, разбил голову о ближайшую скалу. Остальных воинов тоже атаковали из-под воды, но ориентировавшиеся на звук рыбины, выпрыгивая, бились о щиты, зубы их скользили по доспехам, и они падали обратно. В одном месте из воды высунулась здоровенная змеиная голова на длинной шее, и воины поспешили взобраться повыше на камни.

— Жуть, какая. Мы словно при входе на Серые Равнины, куда не достигает свет Митры, — невнятно пробормотал один из ратников, нервно пробуя пальцем острие меча и косясь на резвящегося в реке водяного змея, погнавшегося за прыгучими рыбами.

— Кажется, наш колдун завел нас в гости к самому Нергалу, — сказал другой. Стигиец мгновенно ощерился:

— Не именуй его при мне, глупец. Если вы все немедленно не заткнетесь, я загоню вас в Огненную Бездну, пусть при этом придется обрушить эти каменные своды себе на голову!

Аквилонцы примолкли. Маг огляделся, прикидывая, где им ловчее пересечь поток, и вдруг увидел на плоском большом камне-острове груду человеческих костей и кучку праха, явно бывшего некогда одеждой. Немедля он бросился туда, вступив в поток по колено, борясь с сильным течением и уклоняясь от выпрыгивающих рыб. Воины всей гурьбой устремились за ним, еще не разглядев, что именно привлекло внимание некроманта, но боясь остаться в этом царстве камня и воды без поводыря.

Стигиец наклонился над останками. При одном прикосновении кости рассыпались. В каменном углублении виднелась бурая пыль — это было оружие, не выдержавшее испытание временем и сыростью. На черепе зияла пробоина, послужившая причиной гибели человека, а рядом лежало орудие убийства. Некромант поднял его и повертел в руках. Это был дротик, деревянная часть которого сгнила несчетное число лет назад. Сохранился только наконечник из черного вулканического стекла очень тонкой работы и костяная трубка, служившая рукоятью. Вот она и привлекла внимание колдуна. Рисунок по кости был странен — сплошные извивы, черточки, круги, выполненные очень тщательно, некогда прочерченные в кости канавки заполняла краска и металлическая проволока. Человеку трудно даже представить такое изощренное искусство со столь странным чувством прекрасного. По всей видимости, это были именно узоры, а не письмена.

Еще труднее оказалось представить руку, под которую сделали эту рукоять. Стигиец сжал ее, пытаясь расположить пальцы в искусно выполненных выемках и канавках. Ничего не получилось. Держать было совершенно неудобно, а прицельно метнуть такое длинное оружие — тем более. Тут была необходима кисть побольше, с очень длинными пальцами, еще лучше, если бы этих пальцев оказалось на пару-тройку больше, чем у людей.

«Похоже, я на правильном пути. Или милость Сета и все мое искусство меня оставили, или сюда не приходил ни один человек, по меньшей мере, веков десять. Ведь даже доски на входе, скрепленные грубым, но щедрым заклятием, уже рассыпались на поверхности в прах. Я слышал о многих древних тварях, еще о множестве узнал из наскальных барельефов под центральным храмом Кеми, но ни одно из них не смогло бы изготовить столь совершенного оружия, да еще затейливо украсить».

Вслух он, конечно же, ничего не сказал. Продвигаясь дальше, маленький отряд еще не раз и не два наткнулся на останки, изрядно, правда, искромсанные подземными тварями. Несколько раз стигиец брал с мокрых холодных камней и прятал под плащ то детали дротиков, то столь же изящный, но неудобный для человека искривленный каменный кинжал с ограненным самоцветом в костяном эфесе, то пару неимоверно тонких каменных браслетов. Его спутники нашли несколько золотых украшений валузийских времен, как определил стигиец по чеканке.

«Сет, ну почему нет у тебя таких слуг среди воителей, как этот Конан или древний король-легенда Кулл. Ведь, похоже, он достал своих ужасных врагов даже в недрах земли. Видно, не все легенды о той эпохе — пустые басни».

Стигиец поминутно встречал оплавленные камни, искривленные каменные сосульки и иные следы магических ударов. Теперь у него не осталось сомнений: они идут по полю древнего сражения. Но большую часть ратного поля поглотила вода и известковые окаменевшие наплывы.

Сверху, из-под невидимых каменных сводов, упала вниз крылатая тварь. Она атаковала молча, сложив кожаные крылья и распахнув клыкастую пасть. Десятник, вовремя оглянувшийся, упал на колени, взмахнув над собой мечом. Удар, впрочем, не достиг цели. Неведомая птица уже ударила когтями в спину одного из воинов. Когти прорвали плащ, но скользнули по кольчуге, удар же был настолько силен, что аквилонца бросило вниз. Он ударился о камни и упал в воду. Там его схватила следующая тварь, летевшая следом за первой. Схватив истошно вопящую жертву, птица поволокла его к дальним отвесным скалам.

— Будь прокляты все сокровища! — вскричал седоусый ратник, опуская поздно вскинутый лук. — Эй, стигиец, поворачиваем назад, пока нас всех тут не пожрала эта нечисть.

— Верно, — осторожно поддержал его десятник, растирая ушибленное колено. — Король приказал нам сопровождать тебя до хода в замок. Но хода-то нет, цитадель над нами, а к сводам может взлететь только сам Митра в своей огненной колеснице.

— Хорошо, — согласился стигиец, видя, что иначе они повернут назад и без него. — Мы дойдем сейчас во-он туда, где река уходит в толщу скалы. Если не пройти там человеку, придется вам штурмовать стены цитадели в лоб, а я вернусь к моим изысканиям лекарственных трав и изготовлению приворотного зелья.

Ворча, воины согласились на последний рывок. Больше оплошностей они не допускали. Ринувшихся, было, снова птиц они посшибали стрелами или приняли на копья, а высунувшегося из воды змея вмиг изрубили мечами и топорами.

Стигиец не обращал на схватку, кипевшую вокруг, ни малейшего внимания, а сосредоточился на отточенных годами занятий некромантией ощущениях. А они говорили ему, что маг приближается к месту сосредоточия Сил. Кто-то необоримый сплел в узел непокорные стихии, из которых соткано вещество мира. В этом невидимом коконе покоилось нечто, сокры