/ Language: Русский / Genre:prose,

Дон Жуан

Джордж Байрон


Байрон (Джордж Гордон Ноэл)

Дон Жуан

Байрон (Джордж Ноэл Гордон)

Дон Жуан

ПОСВЯЩЕНИЕ

1

Боб Саути! Ты - поэт, лауреат

И представитель бардов, - превосходно!

Ты ныне, как отменный тори, аттестован:

это модно и доходно.

Ну как живешь, почтенный ренегат?

В Озерной школе все, что вам угодно,

Поют десятки мелких голосов,

Как "в пироге волшебном хор дроздов;

2

Когда пирог подобный подают

На королевский стол и разрезают,

Дрозды, как полагается, поют".

Принц-регент это блюдо обожает.

И Колридж-метафизик тоже тут,

Но колпачок соколику мешает:

Он многое берется объяснять,

Да жаль, что объяснений не понять.

3

Ты дерзок, Боб! Я знаю, в чем тут дело!

Ведь ты мечтал, с отменным мастерством

Всех крикунов перекричав умело,

Стать в пироге единственным дроздом.

Силенки ты напряг довольно смело,

Но вмиг на землю сверзился потом.

Ты залететь не сможешь высоко. Боб!

Летать крылатой рыбе нелегко, Боб!

4

А Вордсворт наш в своей "Прогулке"

длительной

Страниц, пожалуй, больше пятисот

Дал образец системы столь сомнительной,

Что всех ученых оторопь берет.

Считает он поэзией чувствительной

Сей странный бред; но кто там разберет,

Творенье это - или не творенье,

А Вавилонское столпотворенье!

5

Да, господа, вы в Кезике своем

Людей получше вас всегда чурались,

Друг друга вы читали, а потом

Друг другом изощренно восхищались.

И вы сошлись, естественно, на том,

Что лавры вам одним предназначались.

Но все-таки пора бы перестать

За океан озера принимать.

6

А я не смог бы до порока лести

Унизить самолюбие свое,

Пусть заслужили вы потерей чести

И славу, и привольное житье.

В акцизе служит Вордсворт - всяк при месте;

Ваш труд оплачен - каждому свое.

Народ вы жалкий, хоть поэты все же

И на парнасский холм взобрались тоже.

7

Вы лаврами скрываете пока

И лысины и наглость, но порою

Вы все-таки краснеете слегка

Нет, я вам не завидую; не скрою

Я не хотел бы вашего венка!

Притом ведь лавры получают с бою:

Мур, Роджерс, Кэмбел, Крабб и Вальтер

Скотт

Любой у вас всю славу отобьет.

8

Пусть я с моею музой прозаичной

Хожу пешком - а ваш-то конь крылат!

Но да пошлет вам бог и слог приличный,

И славу, и сноровку. Как собрат,

Я воздаю вам должное - обычный

Прием, которым многие грешат!

Едва ль, на современность негодуя,

Хвалу потомков этим заслужу я.

9

Но тот, кто лавры хочет получить

Лишь от потомства, должен быть скромнее:

Он сам себе ведь может повредить,

Провозгласив подобную идею.

Порой эпоха может породить

Титана, но как правило - пигмеи

Все претенденты. Им, читатель мой,

Один конец - бог ведает какой!

10

Лишь Мильтон, злоязычьем уязвленный,

Взывал к возмездью Времени - и вот,

Судья нелицемерный, непреклонный,

Поэту Время славу воздает.

Но он не лгал - гонимый, угнетенный,

Не унижал таланта, ибо тот,

Кто не клевещет, кто не льстит, не гнется,

Всю жизнь тираноборцем остается.

11

О, если б мог восстать, как Самуил,

Он, сей старик, пророк, чей голос властный

Сердца монархов страхом леденил!

О, если б он воскрес, седой и страстный!

Глаза слепые он бы обратил

На злобных дочерей. Но и несчастный

Не льстил бы он ни трону, ни венцу,

И не тебе, моральному скопцу,

12

Преступник Каслрей - лукавый, ловкий,

Ты холеные руки обагрил

В крови Ирландии. С большой сноровкой

Ты в Англии свободу придушил.

Готовый на подлейшие уловки,

Ты тирании ревностно служил,

Надетые оковы закрепляя

И яд, давно готовый, предлагая.

13

Когда ты говоришь парадный вздор,

И гладкий и пустой до омерзенья,

Льстецов твоих - и тех смолкает хор.

Все нации с усмешкою презренья

Следят, как создает словесный сор

Бессмысленного жернова круженье,

Который может миру доказать,

Что даже речь способна пыткой стать.

14

Гнусна твоя бездарная работа:

Одно старье латать, клепать, чинить.

Всегда страшит твоих хозяев что-то,

И это - повод нации душить.

Созвать конгресс пришла тебе охота,

Чтоб цепи человечества скрепить.

Ты создаешь рабов с таким раденьем,

Что проклят и людьми и провиденьем.

15

Ну, что о сущности твоей сказать?

Имеешь ты (или, верней, Оно)

Две цели: удушать и угождать

Кого и как - такому все равно:

Привык он, как Евтропий, услужать.

В нем, правда, есть достоинство одно

Бесстрашие, но это уж не смелость,

А просто чувств и сердца омертвелость.

16

Куда бы я глаза ни обратил,

Везде я вижу цепи. О Италия!

Ведь даже римский дух твой погасил

Сей ловкий шут, презренная каналия!

Он ранами Ирландию покрыл,

Европа вся в кровавой вакханалии,

Везде рабы и троны, смрад и тьма,

Да Саути - их певец, плохой весьма.

17

Но, сэр лауреат, я все ж дерзаю

Сей скромный труд тебе преподнести.

Особой лести я не обещаю

Я ближе к вигам и всегда почти

Цвет желто-голубой предпочитаю.

До ренегатства мне не дорасти,

Хоть без него живется многим худо

Тем, кто не Юлиан и не Иуда...

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

1

Ищу героя! Нынче что ни год

Являются герои, как ни странно

Им пресса щедро славу воздает,

Но эта лесть, увы, непостоянна

Сезон прошел - герой уже не тот

А посему я выбрал Дон-Жуана

Ведь он, наш старый друг, в расцвете сил

Со сцены прямо к черту угодил

2

Хок, Фердинанд и Гренби - все герои,

И Кемберленд - мясник и Кеппел тут;

Они потомством Банко предо мною,

Как пред Макбетом, в сумраке встают,

"Помет одной свиньи", они толпою

По-прежнему за славою бегут,

А слава - даже слава Бонапарта

Есть детище газетного азарта.

3

Барнав, Бриссо, Дантон, и Кондорсе,

Марат, и Петион, и Лафайет

Вот Франция во всей своей красе,

(А все-таки забывчив праздный свет)

Жубер и Ош, Марсо, Моро, Дезэ

Смотрите-ка, им просто счету нет!

Недавно их венчали лавры славы,

Но не приемлют их мои октавы.

4

Наш Нельсон - сей британский бог войны

Достоин славы гордого угара,

Но вместе с ним давно погребены

И лавры и легенды Трафальгара.

Нам силы сухопутные нужны,

И моряки встревожены недаром:

Великих адмиралов имена

Забыл король, забыла вся страна!

5

И до и после славного Ахилла

Цвели мужи, не худшие, чем он,

Но песнь поэта нам не сохранила

Ни славы их, ни доблестных имен.

И потому мне очень трудно было

В тумане новых и былых времен

Найти героя вовсе без изъяна

И предпочел я все же Дон-Жуана!

6

Гораций говорил, что "medias res"!

Для эпоса - широкая дорога.

Что было раньше, волею небес

Поэт потом покажет понемногу,

Влюбленных приведя под сень древес,

В пещеру или к пышному чертогу,

За ужином, в саду или в раю

Где он посадит парочку свою.

7

Таков обычный метод, но не мой:

Мой метод - начинать всегда с начала.

Мой замысел и точный и прямой,

В нем отступлений будет очень мало.

Начну я просто первою главой

(Каких бы мне трудов она ни стала)

Я вам хочу подробно описать

Отца и мать героя, так сказать

8

В Севилье он родился. Город, славный

Гранатами и женщинами. Тот

Бедняк, кто не был в нем, - бедняк подавно.

Севилья лучшим городом слывет.

Родители Жуана благонравно

И неизменно жили круглый год

Над речкою, воспетой целым миром

И называемой Гвадалкивиром.

9

Его отец - Хосе, понятно, "дон",

Идальго чистокровный, без следа

Еврейско-маврской крови, - был рожден

От грандов, не робевших никогда

Не всякий граф, маркиз или барон

Был на коне так ловок, господа,

Как дон Хосе, зачавший Дон-Жуана,

Зачавшего (об этом, впрочем, рано)...

10

Его мамаша столь была умна,

Такими отличалась дарованьями,

Что повсеместно славилась она

И всех ученых затмевала знаньями

Их честь была весьма уязвлена,

И затаенной зависти стенаньями

Отметили они наперебой

Инесы превосходство над собой.

11

Творенья Лопе вдоль и поперек

И Кальдерона знала эта дама:

Когда актер припомнить роль не мог,

Она ему подсказывала прямо.

Добро бы ей Финэгл в том помог:

Но сам Финэгл, позабыв рекламу

И лавочку прикрыв, глядел, дивясь,

Как у Инесы память развилась.

12

Она имела ум математический,

Держалась величаво до жеманности,

Шутила редко, но всегда аттически,

Была высокопарна до туманности,

Чудила и морально и физически

И даже одевалась не без странности:

Весною в шелк, а летом в канифас

Все это бредни, уверяю вас!

13

Она латынь (весь "Pater noster"*) знала

И греческие буквы превзошла,

Французские романчики читала,

Но одолеть прононса не могла

Родным испанским занималась мало;

В ее речах царила полумгла,

Ее сужденья на любые темы

Являли теоремы и проблемы...

*"Отче наш" (лат.)

14

Еврейский и английский языки

Инеса без труда постигла тоже:

Она считала, что они "близки"

И в некоторых случаях похожи.

Читая песнопенья и стихи,

Она вопрос обдумывала все же

Не одного ли корня, что Эдем,

Известное британское "god damn"*?

*Черт побери (англ.)

15

Она была живое поученье,

Мораль и притча с головы до ног,

И походила в этом отношенье

На Ромили: он был ужасно строг,

Когда судил чужие прегрешенья,

А сам себе советом не помог:

Самоубийцей став сентиментальным,

Провозглашен был просто ненормальным.

16

Как миссис Триммер книжки поучительные,

Как Эджуорт ожившие романы,

Как Целебса супруга умилительная,

Она была моральна и жеманна.

Едва ли в ней черту предосудительную

Нашла бы даже зависть. Как ни странно,

Она была вот тем-то и страшна,

Что всех пороков женских лишена.

17

Она настолько нравственной была

И к слову искушенья непреклонной,

Что ангела-хранителя могла

Освободить от службы гарнизонной.

Точнее были все ее дела

Хронометров завода Гаррисона.

Я б мог сравнить ее высокий дар

С твоим лишь маслом, дивный Макассар!

18

Она была бесспорно совершенна,

Но к совершенству свет и глух и нем.

Недаром прародители вселенной

Хранительный покинули Эдем:

Они в раю (скажу вам откровенно)

И целоваться не могли совсем!

А дон Хосе, прямой потомок Евы,

Любил срывать плоды с любого древа.

19

Хосе, беспечный смертный, не любил

Речей мудреных и людей ученых,

Куда хотел и с кем хотел ходил,

Не замечая взоров возмущенных;

Но за его поступками следил

Синклит ханжей, клеймить пороки склонных,

И двух его любовниц называл,

Хотя одна - и то уже скандал!

20

Инеса, несомненно, знала цену

Своим высоким и моральным качествам,

Но и святая не снесет измены

И даже может отказаться начисто

Бороться с чертом; кротости на смену

Тогда приходят разные чудачества,

А коль святая станет ревновать,

То тут супругу уж несдобровать.

21

Совсем нетрудно справиться с мужчиной,

Коль он неосторожен и не прав:

Он хочет ускользнуть с невинной миной,

Но тут его хватают за рукав.

Он следует за гневной "половиной",

Она ж, во утвержденье дамских прав,

Хватает веер, а в руке прелестной

Он хуже всякой плетки, как известно.

22

Мне очень, очень жаль, что за повес

Выходят замуж умные девицы.

Но что же делать, если бедный бес

Ученым разговором тяготится?

(Я ближних соблюдаю интерес,

Со мной такой ошибки не случится;

Но вы, увы, супруги дам таких,

Признайтесь: все под башмачком у них!)

23

Хосе нередко ссорился с женою.

Дознаться, "почему" и "отчего",

Пытались все друзья любой ценою,

Хоть это не касалось никого.

Злословия порок всему виною!

Но я вполне свободен от него:

Супругов я улаживаю ссоры,

Но сам-то я женюсь весьма не скоро.

24

Я пробовал вмешаться. Я имел

Отличные намеренья, признаться,

Но как-то я ни разу не сумел

До них ни днем, ни ночью достучаться:

Дом словно вымер, словно онемел.

Один лишь раз (прошу вас не смеяться!)

Жуан случайно среди бела дня

Ведро помоев вылил на меня.

25

Он был похож на юркую мартышку

Хорошенький, кудрявый, озорной,

Родители любили шалунишку,

И только в этой прихоти одной

Они сходились. Надо бы мальчишку

Учить и жучить, но они со мной

Советоваться вовсе не хотели

И портили сынишку как умели.

26

Итак - я не могу не пожалеть

Супруги жили плохо и уныло,

Мечтая каждый рано овдоветь.

Со стороны, однако, трудно было

Их внутреннюю распрю разглядеть!

Они держались вежливо и мило,

Но вот огонь прорвался, запылал

И явно обнаружился скандал.

27

Инеса к медицине обратилась,

Стремясь безумье мужа доказать,

Потом она с отчаянья пустилась

Его в дурных инстинктах упрекать,

Но все-таки ни разу не решилась

Прямые доказательства назвать:

Она считала (так она твердила),

Что честно перед богом поступила.

28

Она вела старательно учет

Его проступкам; все его записки

Цитировать могла наперечет

(К шпионству души любящие близки).

Все жители Севильи круглый год

Инесе помогали в этом сыске:

Уж бабушка на что стара была

А ведь и та чего-то наплела!

29

Инеса созерцала без волненья,

Подобно женам Спарты прошлых лет,

Казнимого супруга злоключенья,

Надменно соблюдая этикет.

От клеветы и злобного глумленья

Несчастный погибал, а льстивый свет

В ее великолепном равнодушии

С восторгом отмечал великодушие.

30

Прощаю осторожное терпенье

Моим друзьям, которые молчат,

Когда по мере сил и разуменья

Вокруг меня завистники кричат;

Юристы не такое поведенье

Названьем "malus animus"* клеймят:

Мы мстительность пороком полагаем,

Но если мстит другой - не возражаем.

*"Злой умысел" (лат.)

31

А если наши старые грешки,

Украшенные ложью подновленной,

Всплывут наружу, - это пустяки:

Во-первых, ложь - прием традиционный,

К тому же господа клеветники

Увлечены враждой неугомонной,

Не замечают, что из года в год

Шумиха только славу создает.

32

Сперва друзья пытались их мирить,

И родственники думали вмешаться

А я, уж если правду говорить,

Советовал бы вам не обращаться

Ни к тем и ни к другим. Большую прыть

Явили и законники, признаться.

В надежде гонораров. Только вдруг

Скончался неожиданно супруг!

33

Скончался. Умер. О его кончине

Жалели горячо и стар и млад

По тон весьма естественной причине,

Что рассуждать о ближнем всякий рад.

Мне намекал юрист в высоком чине:

Процесс-то был скандалами богат

Любители острот и диффамаций

Лишились самой лучшей из сенсаций.

34

Он умер. Вместе с ним погребены

И сплетни, и доходы адвоката:

Любовницы пошли за полцены,

Одна - еврею, а одна - аббату

Дом продан, слуги все разочтены,

И, как ни принял свет сию утрату,

Оставил он разумную жену

Его грехи обдумывать - одну.

35

Покойный дон Хосе был славный малый

Могу сказать: его я лично знал,

Он образ жизни вел довольно шалый,

Но я его за то не осуждал:

Он был горяч, игра его пленяла,

И страсти он охотно уступал.

Не всем же жить в таком унылом стиле,

Как Нума, именуемый Помпилий!

36

Но, какова бы ни была цена

Его грехам, он пострадал довольно,

И вся его искуплена вина.

Подумайте, ему ведь было больно,

Что жизнь его и честь осквернена

Женой и светской чернью сердобольной.

Он понял - кроме смерти, для него

Уже не остается ничего.

37

Он умер, не оставив завещанья,

И стал Жуан наследником всего

И сплетен, и долгов, и состоянью,

А маменька почтенная - его

Опекуном. Такое сочетанье

Ролей не удивило никого:

Единственная мать уже по чину

Надежный друг единственному сыну.

38

Умнейшая из вдов, немало сил

Инеса приложила и старания,

Чтоб сын ее семьи не посрамил,

Которою гордилась вся Испания.

Жуан, как подобает, изучил

Езду верхом, стрельбу и фехтование,

Чтоб ловко проникать - святая цель

И в женский монастырь, и в цитадель.

39

Инеса постоянно хлопотала

И очень беспокоилась о том,

Чтоб воспитанье сына протекало

Отменно добродетельным путем:

Руководила и во все вникала

С большим педагогическим чутьем.

Жуан отлично знал науки многие,

Но, боже сохрани, - не биологию!

40

Все мертвые постиг он языки

И самые туманные науки,

Которые от жизни далеки,

Как всякий бред схоластики и скуки;

Но книжек про житейские грешки

Ему, конечно, не давали в руки,

И размноженья каверзный закон

Был от его вниманья утаен.

41

Трудненько было с классиками им!

Ведь боги и богини резво жили

И, не в пример испанцам молодым,

Ни панталон, ни юбок не носили.

Педантов простодушием своим

Смущали и Гомер, и сам Вергилий;

Инеса, что совсем не мудрено,

Боялась мифологии давно

42

Мораль Анакреона очень спорна,

Овидий был распутник, как вы знаете,

Катулла слово каждое зазорно.

Конечно, оды Сафо вы читаете,

И Лонгин восхвалял ее упорно,

Но вряд ли вы святой ее считаете.

Вергилий чист, но написал же он

Свое "Formosum pastor Corydon"*.

*"Пастух Коридон к Kрасавцy" (лат.).

43

Лукреция безбожие опасно

Для молодых умов, а Ювенал,

Хотя его намеренья прекрасны,

Неправильно пороки обличал:

Он говорил о ближних столь ужасно,

Что просто грубым слог его бывал!

И, наконец, чей вкус не оскорбляло

Бесстыдство в эпиграммах Марциала?

44

Жуан, конечно, классиков зубрил,

Читая только школьные изданья,

Из коих мудрый ментор удалил

Все грубые слова и описанья.

Но, не имея смелости и сил

Их выбросить из книги, в примечанья

Их вынес, чтоб учащиеся вмиг

Их находили, не листая книг.

45

Как статуи, они стояли рядом,

Казалось, педагогика сама

Их выстроила праздничным парадом

Для юного пытливого ума,

Покамест новый ментор мудрым взглядом

Их не пошлет в отдельные дома,

По разным клеткам, строчкам и куплетам,

Где место им назначено поэтом.

46

Фамильный требник их украшен был

Картинками, какими украшали

Такие книжки. Но излишний пыл

Художники при этом допускали:

Не раз глазком молящийся косил

На многие занятные детали.

Инеса этот требник берегла,

Но Дон-Жуану в руки не дала.

47

Читал он поученья, и гомилии,

И жития бесчисленных святых,

Отчаянные делавших усилия

Для обузданья слабостей своих

(Их имена известны в изобилии).

Блаженный Августин, один из них,

Своим весьма цветистым "Искушеньем"

Внушает зависть юным поколеньям.

48

Но Августина пламенный рассказ

Был запрещен Жуану: этим чарам

Поддаться может юноша как раз.

Инеса, осторожная недаром,

Обычно с сына не спускала глаз,

Служанкам доверяла только старым,

Что и при муже делала она.

Сия метода женская умна!

49

Итак, мой Дон-Жуан все рос да рос,

В шесть лет - прелестный мальчик,

а в двенадцать

Мог, если ставить правильно вопрос,

Уже прелестным юношей считаться.

Конечно, он не знал греховных грез

И был способен много заниматься:

Все дни он проводил, покорен, тих,

В кругу седых наставников своих.

50

В шесть лет он был ребенок очень милый

И даже, по ребячеству, шалил;

В двенадцать приобрел он вид унылый

И был хотя хорош, но как-то хил.

Инеса горделиво говорила,

Что метод в нем натуру изменил.

Философ юный, несмотря на годы,

Был тих и скромен, будто от природы.

51

Признаться вам, доселе склонен я

Не доверять теориям Инесы.

С ее супругом были мы друзья;

Я знаю, очень сложные эксцессы

Рождает неудачная семья,

Когда отец - характером повеса,

А маменька - ханжа. Не без причин

В отца выходит склонностями сын!

52

Я сплетничать не буду, но сказать

Хочу со всею честностью моею:

Когда б хотел я сына воспитать

(А я его, по счастью, не имею!),

Не согласился б я его отдать

В Инесин монастырь; всего скорее

Послал бы я мальчишку в пансион,

Где попросту учиться мог бы он.

53

Там все-таки, скажу без хвастовства я,

Как следует учили нас, ребят.

Я греческие буквы забываю,

Но многое я помню - verbum sat!*

И многое отлично понимаю.

Я, в сущности, конечно, не женат,

Но сыновей возможных воспитание

Обдумывал как следует заранее.

*Сказанного достаточно! (лат.)

54

В шестнадцать лет младой испанец наш

Был строен, ловок, хорошо сложён;

Догадлив и умен почти как паж,

Почти мужчиной мог назваться он;

Но маменька его впадала в раж

При этой мысли, подавляя стон:

Уж в самом слове "зрелость", ей казалось,

Ужасное значенье заключалось!

55

Среди ее бесчисленных друзей

(Чьи качества описывать не стану)

Была и донна Юлия. Ей-ей,

Красавица без всякого изъяну!

Все прелести присущи были ей,

Как сладость - розе, горечь - океану,

Венере - пояс. Купидону - лук...

(Как Купидону лук! Преглупый звук!)

56

Ее глаза, блиставшие пленительно,

Могли на предков-мавров намекать.

В Испании оно предосудительно,

Но факты невозможно отрицать!

Когда Гренада пала и стремительно

Пустились мавры в Африку бежать,

Прабабка донны Юлии осталась

В Испании и вскоре обвенчалась

57

С одним идальго. Кровь ее и род

Упоминать, я думаю, не лестно:

Досадного скрещения пород

Не любят наши гранды, как известно,

А потому они из года в год

Берут себе в супруги повсеместно

Своих племянниц, теток и кузин,

Что истощает род не без причин.

58

Но это нечестивое скрещенье

Восстановило плоть, испортив кровь.

Гнилое древо вновь пошло в цветенье;

Наследники дородны стали вновь,

А дочери - так просто загляденье.

(Мне, впрочем, намекали, что любовь,

Законом не стесненная нимало,

Прабабке нашей донны помогала!)

59

Сей обновленный род и цвел и рос,

Давал побеги, листики и почки.

Ему последний отпрыск преподнес

Прекрасный дар в лице последней дочки:

Она была прелестней всяких грез

(Я говорил об этом с первой строчки),

Милее розы и нежней зари

И замужем была уж года три.

60

Ее глаза (охотник я до глаз!)

Таили пламя гордости и счастья,

Как темный полированный алмаз.

В них было все: и солнце и ненастье;

А главное, мелькало в них не раз

Какое-то - не то что сладострастье,

А тайное движение мечты,

Разбуженной сознаньем красоты.

61

На лоб ее прекрасный и открытый

Ложились кольца шелковых волос,

Румянец озарял ее ланиты,

Как небеса - зарницы теплых гроз;

Она была стройна, как Афродита:

А статность - я хочу сказать всерьез

Особенно в красавицах ценю я:

Приземистых толстушек не терплю я.

62

Вполне корректен был ее супруг

Пятидесяти лет. Оно обычно,

Но я бы променял его на двух

По двадцать пять. Ты скажешь: неприлична

Такая шутка? Полно, милый друг,

Под южным солнцем все звучит отлично!

Известно, у красавиц не в чести

Мужья, которым больше тридцати.

63

Печально, а придется допустить,

Что вечно это солнце озорное

Не хочет бедной плоти пощадить:

Печет, и жжет, и не дает покоя.

Вы можете поститься и грустить,

Но сами боги в результате зноя

Нам подают губительный пример

Что смертным - грех, то Зевсу - адюльтер!

64

О, нравственные северные люди!

О, мудрый климат, где любой порок

Мороз и успокоит и остудит!

Снег, я слыхал, Антонию помог...

На севере любовников не судят,

Но с них берут порядочный налог

Судейские, признавшие недаром

Порок довольно выгодным товаром.

65

Муж Юлии, Альфонсо, я слыхал,

Был - по своим годам - мужчина в силе;

Их брак довольно мирно протекал.

Зазорного о них не говорили.

Он никогда жену не упрекал,

Но подозрения его томили:

Он, говоря по правде, ревновал,

Но признаков того не подавал.

66

В нежнейшей дружбе - странный род

влеченья!

С Инесой донна Юлия была,

Она, однако, не любила чтенья,

Пера же просто в руки не брала.

Но, впрочем, я слыхал предположенье

(Хотя молва завистлива и зла),

Что в юности Альфонсо и Инеса

Окутывались облаком Зевеса.

67

И, сохраняя дружбу прежних дней

Конечно, в форме сдержанной и милой,

Инеса (этот метод всех умней)

Его супругу нежно полюбила:

Нежней сестры она бывала с ней

И вкус Альфонсо каждому хвалила,

И сплетня, как живуча ни была,

А укусить Инесу не могла.

68

Я сам не разобрался, видит бог,

Как Юлия все это принимала.

Спокойно, без волнений и тревог

Ее существованье протекало,

И вымысел смутить ее не мог,

И ревности она не понимала:

Не разрешала пагубных проблем

И не делилась тайнами ни с кем.

69

Жуан любил, играя, к ней ласкаться.

И в этом ничего плохого нет:

Когда ей - двадцать, а ему - тринадцать,

Такие ласки терпит этикет.

Но я уже не стал бы улыбаться,

Когда ему шестнадцать стало лет,

Ей - двадцать три, а три коротких года

Меняют все у южного народа!

70

И он переменился и она:

Они при встречах стали молчаливы,

Он был смущен, а донна - холодна,

И только взоры их красноречивы.

Она понять бы, кажется, должна

Значенье сей тревоги справедливой,

А не видавший моря Дон-Жуан

Не сознавал, что видит океан!

71

Но холодность ее дышала тайной,

И так тревожно нежная рука

Руки Жуана словно бы случайно

Касалась осторожно и слегка,

Что юноша тоской необычайной

Томился - бессознательно пока!

Прикосновенья магия простая

Опасней волшебства, я так считаю.

72

Она не улыбалась, но подчас

Так ласково глаза ее блестели,

Как будто скрытой нежности запас

Жуану передать они хотели.

Очаровать одним сияньем глаз

Все женщины умеют и умели.

Сама невинность прячется за ложь

Так учится притворству молодежь!

73

Но страсти беспокойное движенье

Нельзя ни подавить, ни даже скрыть,

Как в темном небе бури приближенье.

Напрасно вы стараетесь хитрить,

Подделывать улыбки, выраженья,

Неискренние речи говорить:

Насмешка, холод, гнев или презренье

Все это маски только на мгновенье.

74

Украдкой разгорающийся взор,

Запретного румянца трепетанье,

Рукопожатья ласковый укор,

Смятенье встреч, томленье ожиданья,

Невинной страсти тайный разговор

Прелюдия любви и обладанья

Но ежели любовник - новичок,

То для развязки надобен толчок.

75

Да, Юлии прекрасной состояние

Опасно было - что и говорить,

Во имя веры, чести, воспитания

Она его сперва хотела скрыть,

Потом решила - странное желание,

Способное Тарквиния смутить,

Святой мадонны попросить защиты,

Поскольку тайны женщин ей открыты.

76

Она клялась Жуана не встречать,

Но с маменькой его в беседе чинной

Невольно не могла не примечать,

Кто открывает двери из гостиной.

Не он... Опять не он... Не он опять!

Вняла мадонна женщине невинной,

Но Юлия, внезапно став грустней,

Решила впредь не обращаться к ней.

77

Должна ли добродетельная леди

Пугливо убегать от искушенья?

Уверенная в доблестной победе,

Она его встречает без смущенья:

В спокойных встречах, и в живой беседе,

И в дружеском, живом нравоученье

Она докажет юноше стократ,

Что он ничуть не более, чем брат.

78

И даже если все же (бес хитер!)

Проснется в сердце чувство поневоле,

Легко перебороть подобный вздор

Раз навсегда простым усильем воли.

Пусть о любви напрасно молит взор:

Простой отказ - одно мгновенье боли!

Красавицы! Рекомендую вам

Сей хитрый способ верности мужьям.

79

Притом ведь есть же чистая любовь

Какую сам Платон провозглашает,

Какую херувимы всех сортов

И пожилые дамы воспевают,

Гармония духовных голосов,

Когда сердца друг друга понимают

От этакой гармонии, друзья,

Не прочь бы с донной Юлией и я.

80

В дни юности, далекой от порока,

Влюбленность безыскусна и чиста

Сперва целуют руку, после щеку,

А там глядишь, - встречаются уста.

Я это говорю не для упрека,

Я верю, что невинна красота,

Но если нарушают меру эту,

Моей вины, читатель, в этом нету!

81

Итак, решила Юлия моя,

Любви запретной воли не давая,

Жуану преподать - сказал бы я.

Святую дружбу. Как на лоне рая,

Он мог бы, чистой страсти не тая,

Быть счастлив, безмятежно расцветая,

И даже обучиться, - но чему

И ей неясно было и ему.

82

В кольчуге благородного решенья,

Она теперь уверена была,

Что ей уже не страшно искушенье,

Что честь ее упорна, как скала,

И что она, отбросив спасенья,

Предаться чувству нежному могла

К тому, о ком мечты ее пленяли

(Была ль она права увидим дале!)

83

Что ничего плохого в этом нет,

Она не сомневалась ни мгновенья:

Жуан - дитя! Ему шестнадцать лет!

К чему запреты, тайны, подозренья?

Безгрешен сердца чистого совет.

(Ведь жгли же христиане без стесненья

Друг друга, ибо так, любой считал,

И всякий бы апостол поступал.)

84

А ежели б Альфонсо вдруг скончался?..

Хотя и в тайниках заветных грез

Подобный случай ей не представлялся:

Он вызвал бы потоки горьких слез!

А если б он возможен оказался...

(Для рифмы добавляю "inter nos"*,

Точнее - "entre nous"*, чтоб ясно стало,

Что по-французски Юлия мечтала.)

*"Между нами" (лат.).

*"Между нами" (франц.).

85

Но если б это все-таки стряслось

(Лет через семь - и то не будет поздно),

Жуан бы подучился и подрос

И мог бы жизнь рассматривать серьезно,

И нашей донне долго 6 не пришлось

Томиться вдовьей долей многослезной:

Их дружбы серафическая связь

Естественно бы в нежность развилась.

86

А что об этом думал мой Жуан?

Волненьем непонятным пламенея,

Он видел все сквозь розовый туман,

Восторженный, как томная Медея

Овидия, на грани новых стран.

Он ожидал, предчувствием пьянея,

Что очень скоро с ним произойдет

Какой-то коренной переворот.

87

Задумчивый, тревожный, молчаливый,

В тени дубрав блуждая как во сне,

Своей тоской печальной и счастливой

Томился он в блаженной тишине,

(Живых страстей приют красноречивый

Уединенье нравится и мне.

Точней - уединенье не монаха,

А нежащегося в гареме шаха.)

88

"Когда, Любовь, о божество весны,

Сливаешь ты покой и упоенье,

Ты царствуешь! Тебе покорены

Блаженство и святое вдохновенье!"

Стихи поэта этого сильны,

Но странное он выражает мненье,

"Сливая" "упоенье" и "покой"

Я помеси не видывал такой!

89

Мне непонятно это сочетанье:

Поэт хотел заметить, может быть,

Что в мирном, безопасном состоянье

Привыкли мы и кушать и любить...

Об "упоенье" да еще "слиянье"

Я даже не решаюсь говорить

Но о "покое" - возражаю смело:

"Покой" в минуту страсти портит дело!

90

Жуан мечтал, блуждая по лугам,

В зеленых рощах солнечного лета,

Он радовался чистым ручейкам,

И птичкам, и листочкам в час рассвета

Так пищу идиллическим мечтам

Находят все любезные поэты,

Один лишь Вордсворт не умеет их

Пересказать понятно для других.

91

Он (но не Вордсворт, а Жуан, понятно)

Прислушивался к сердцу своему,

И даже боль была ему приятна

И как бы душу нежила ему.

Он видел мир - прекрасный, необъятный,

Дивился и печалился всему

И скоро вдался (сам того не чуя),

Как Колридж, - в метафизику прямую.

92

Он думал о себе и о звездах,

О том, кой черт зажег в какой-то день их,

О людях, о великих городах,

О войнах, о больших землетрясеньях,

Терялся в фантастических мечтах,

В заоблачных носился похожденьях,

Вздыхая о луне, о царстве феи

И о глазах красавицы своей.

93

Иным присуще с отроческих лет

Такое свойство мыслить и томиться,

Но кто любовью тайною согрет,

Тот может этой страсти научиться.

Жуан привык, как истинный поэт,

В заоблачные сферы уноситься,

И томной жажде встретить идеал

Пыл юной крови очень помогал.

94

Он любовался листьями, цветами,

В дыханье ветра слышал голоса,

Порою нимфы тайными путями

Его вели в дубравы и леса.

Он, увлеченный нежными мечтами,

Опаздывал на два, на три часа

К обеду - но не сетовал нимало:

Еда его почти не занимала!

95

Порою он и книги открывал

Великих Гарсиласо и Боскана:

Какой-то сладкий ветер навевал

От их страниц мечты на Дон-Жуана,

В его груди волненье вызывал

Их нежный бред, как сила талисмана.

Так вызывают бури колдуны

В наивных сказках милой старины.

96

Жуан бродил, уединясь от света,

Не понимая собственных стремлений.

Ни томный сон, ни вымысел поэта

Не утомляли смутных вожделений:

Ему хотелось плакать до рассвета,

На чью-то грудь склонившись в умиленье

(А может, и еще чего-нибудь,

О чем я не решаюсь намекнуть).

97

От Юлии укрыться не могли

Его томленье и его скитанья.

Они, быть может, даже разожгли

В ее умильном сердце состраданье,

Но странно, что они не привлекли

Инесы неусыпного вниманья.

Она ему не стала докучать

Вопросами и предпочла молчать.

98

Хочу отметить странное явленье:

Известно, что ревнивые мужья,

Жену подозревая в нарушенье...

Какая это заповедь, друзья?

Седьмая ли? Восьмая ль? Я в сомненье!

И вы забыли - так же, как и я!

Короче говоря - в своей тревоге

Мужья легко сбиваются с дороги.

80

Хороший муж, как правило, ревнив,

Но часто ошибается предметом:

С невинным он угрюм и неучтив,

А окружает лаской и приветом

Какого-нибудь друга, позабыв,

Что все друзья коварны в мире этом.

А после друга и жену клянет,

Но собственной вины не признает.

100

Недальновидны часто и родные:

Не в силах уловить их зоркий взгляд

Того, о чем подружки озорные

Шутливо и лукаво говорят,

И только результаты роковые

Явленье непредвиденных внучат

Повергнет, в семьях порождая грозы,

Папашу - в ярость, а мамашу - в слезы.

101

Но где была Инеса, не пойму!

Признаться, я имею подозренье,

Что не случайно сыну своему

Она не запретила "искушенья",

Полезного и сердцу и уму,

А также укреплявшего сомненье

Альфонсо относительно цены

Красивой и молоденькой жены.

102

Случилось это вечером, весной,

Сезон, вы понимаете, опасный

Для слабой плоти. А всему виной

Предательское солнце - это ясно!

Но летом и под хладною луной

Сердца горят. Да что болтать напрасно;

Известно, в марте млеет каждый кот,

А в мае людям маяться черед.

103

Двадцатого случилось это мая...

Вы видите: любитель точных дат,

И день и месяц я упоминаю.

Ведь на полях веков они пестрят,

Как станции, где, лошадей меняя,

Перекладные фатума гостят

Часок-другой, а после дале мчался,

А богословы смотрят и дивятся!

104

Случилось это все часу в седьмом,

Двадцатого, как я заметил, мая.

Как гурия в раю, в саду своем

Сидела томно Юлия младая.

(Все краски для картины мы найдем,

Анакреона-Мура изучая.

Он заслужил и славу и венец.

Я очень рад: храни его творец!)

105

Но Юлия сидела не одна.

Как это вышло - посудите сами...

Оно, конечно, молодость, весна...

Но - языки держите за зубами!

С ней был Жуан. В том не моя вина.

Они сидели рядом. Между нами,

Скажу вам, что не следовало им

В такую ночь весною быть одним.

106

Как нежно рдело на ее щеках

Ее мечты заветное волненье!

Увы, Любовь, весь мир в твоих руках:

Ты - слабых власть и сильных укрощенье!

И мудрость забываем мы и страх,

Волшебному покорны обольщенью,

И часто, стоя бездны на краю,

Всё в невиновность веруем свою!

107

О чем она вздыхала? О Жуане,

О том, что он наивен и хорош,

О нежном, платоническом романе,

О глупости навязчивых святош,

Она вздыхала (я скажу заране)

О том, что воли сердца не поймешь,

О том, что мужу, как уже известно,

Давно за пятьдесят, коль молвить честно.

108

"В пятидесятый раз я вам сказал!"

Кричит противник, в споре свирепея.

"Я пятьдесят куплетов написал",

Вещает бард, и публика робеет:

О", как бы он их все не прочитал!

При слове "пятьдесят" любовь мертвеет...

Лишь пятьдесят червонцев, спору нет,

Поистине прекраснейший предмет!

109

Спокойную и честную любовь

К Альфонсо донна Юлия питала

И никаких особенных грехов

Покамест за собой не замечала.

Не торопясь в ней разгоралась кровь,

Руки Жуана юного сначала

Она коснулась словно бы своей

Ну разве только чуточку нежней.

110

Его другую руку, как ни странно,

Она нашла на поясе своем,

И вот начало каждого романа,

Что мы из каждой книжки узнаем!

Но как могла мамаша Дон-Жуана

Оставить эту парочку вдвоем?

Она-то как за ними не следила?

Моя мамаша б так не поступила!

111

Затем прелестной Юлии рука

Жуана руку ласково пожала,

Как будто бы, не ведая греха,

Продлить прикосновенье приглашала,

Все было платонически пока:

Она б, как от лягушки, убежала

От мысли, что такие пустяки

Рождают и проступки и грешки.

112

Что думал Дон-Жуан, не знаю я,

Но что он сделал, вы поймете сами:

Он, пылкого восторга не тая,

Коснулся дерзновенными устами

Ее щеки. Красавица моя

В крови своей почувствовала пламя,

Хотела убежать... хотела встать...

Но не могла ни слова прошептать.

113

А солнце село. Желтая луна

Взошла на небо - старая колдунья;

На вид она скромна и холодна,

Но даже двадцать первого июня

За три часа наделает она

Таких проказ в иное полнолунье,

Каких за целый день не натворить:

У ней на это дьявольская прыть!

114

Вы знаете опасное молчанье,

В котором растворяется душа,

Как будто замирая в ожиданье:

Природа безмятежно хороша,

Леса, поля в серебряном сиянье,

Земля томится, сладостно дыша

Влюбленной негой и влюбленной ленью,

В которой нет покоя ни мгновенья.

115

Итак: не разжимая жарких рук,

Жуан и донна Юлия молчали;

Они слыхали сердца каждый стук

И все-таки греха не замечали.

Они могли расстаться... Но вокруг

Такую прелесть взоры их встречали,

Что... что... (Бог знает что! Боюсь сказать!

Уж я не рад, что принялся писать!)

116

Платон! Платон! Безумными мечтами

Ты вымостил опасные пути!

Любое сердце этими путями

До гибели возможно довести.

Ведь все поэты прозой и стихами

Вреда не могут столько принести,

Как ты, святого вымысла угодник!

Обманщик! Плут! Да ты ведь просто сводник!

117

Да... Юлия вздыхала и молчала,

Пока уж стало поздно говорить.

Слезами залилась она сначала,

Не понимая, как ей поступить,

Но страсти власть кого не поглощала?

Кто мог любовь и разум помирить?

Она вздохнула, вспыхнула, смутилась,

Шепнула: "Ни за что!" - и... согласилась!

118

Я слышал - Ксеркс награду обещал

За новое в науке наслажденья...

Полезная задача, я б сказал,

И, несомненно, стоит поощренья.

Но лично я, по скромности, считал

Любовь за некий вид отдохновенья:

Нововведений не ищу я - что ж?

И старый способ, в сущности, хорош.

119

Приятно наслаждаться наслажденьем,

Хотя оно чревато, говорят,

Проклятьем ада. С этим убежденьем

Стараюсь я уж много лет подряд

Исправиться, но с горьким сожаленьем

Я замечаю каждый листопад,

Что грешником я оказался снова,

Но я исправлюсь - я даю вам слово!

120

У музы я прощенья попрошу

За вольность. Не пугайся, образцовый

Читатель! Грех, которым согрешу,

Есть только маленькая вольность слова.

Я в стиле Аристотеля пишу.

У классиков устав весьма суровый;

Вот почему, предвидя злой укор,

Я о прощенье поднял разговор.

121

А вольность в том, что я предполагаю

В читателе способность допустить,

Что после ночи на исходе мая

(Что я уже успел изобразить)

Младой Жуан и Юлия младая

Успели лето целое прожить.

Стоял ноябрь. Но даты я не знаю,

Не разглядел: мешала мгла густая!

122

Отрадно в полночь под луною полной

Внимать октав Торкватовых размер,

Когда адриатические волны

Веслом и песней будит гондольер;

Отраден первых звезд узор безмолвный;

Отрадно после бури, например,

Следить, как выступает из тумана

Мост радуги на сваях океана!

123

Отраден честный лай большого пса.

Приветствующий нас у двери дома,

Где просветлеют лица и сердца

Навстречу мам улыбкою знакомой;

Отрадны утром птичьи голоса,

А вечером - ручья живая дрема;

Отраден запах трав, и тень ветвей,

И первый лепет наших малышей!

124

Отраден сбор обильный винограда,

Вакхического буйства благодать;

Отрадно из ликующего града

В обитель сельской лени убегать;

Скупому - груды золота отрада,

Отцу - отрада первенца обнять,

Грабеж - солдату, моряку - награда,

А мщенье - сердцу женскому отрада.

125

Отрадно неожиданно узнать

О смерти старца, чье существованье

Нас, молодежь, заставило вздыхать

О преизрядной сумме завещанья:

Иные тянут лет по двадцать пять,

А мы - в долгах, в надеждах, в ожиданье

Даем под их кончину векселя,

Процентами евреев веселя.

126

Весьма отрадно славу заслужить

Чернилами иль кровью, все едино;

Отрадно ссорой дружбу завершить,

Когда к тому имеется причина;

Отрадно добродетель защитить,

Отрадно пить изысканные вина,

Отраден нам родного неба свет,

Уроки и забавы детских лет.

127

Но выше всех отрад - скажу вам прямо

Пленительная первая любовь,

Как первый грех невинного Адама,

Увы, не повторяющийся вновь!

Как Прометен, бунтующий упрямо,

Украв огонь небесный у богов,

Мы познаем блаженство - пусть однажды,

Впервые утолив святую жажду.

128

Конечно, человек - престранный зверь,

И странное находит примененье

Своим чудесным склонностям. Теперь

У всех экспериментом увлеченье

Мы все стучимся в запертую дверь.

Таланты процветают, без сомненья.

Сперва поманят истиной, а там

Исподтишка и ложь, подсунут вам.

129

Открытий много, и тому причина

Блестящий гений и пустой карман:

Тот делает носы, тот - гильотины.

Тот страстью к костоправству обуян.

А все-таки - открытие вакцины

Снарядам антитеза. В ряде стран

Врачи от оспы ловко откупаются:

Она болезнью бычьей заменяется.

130

Мы хлеб теперь картофельный печем,

Мы трупы заставляем ухмыляться

Посредством гальванизма, с каждым днем

У нас благотворители плодятся,

Мы новые проекты создаем,

У нас машины стали появляться.

Покончили мы с оспой - очень рад!

И сифилис, пожалуй, устранят!

131

Он из Америки явился к нам,

Теперь его обратно отправляют.

Растет народонаселенье там,

Его и поубавить не мешает

Войной или чумой: ведь все друзьям

Цивилизация предоставляет.

Какая ж из общественных зараз

Опаснейшей является для нас?

132

Наш век есть век прекрасных разговоров,

Убийства тела и спасенья душ,

Изобретений и ученых споров.

Сэр Хэмфри Дави - сей ученый муж

Изобретает лампы для шахтеров.

Мы посещаем полюсы к тому ж.

И все идет на пользу человечью:

И Ватерлоо, и слава, и увечья.

183

Непостижимо слово "человек"!

И как постичь столь странное явленье?

Пожалуй, сам он знает меньше всех

Своих земных путей предназначенье.

Мне очень жаль, что наслажденье - грех,

А грех - увы! - нередко наслажденье.

Любой из нас идет своим путем,

Живет и умирает... А потом?

134

Ну что "потом"? Ни вы, ни я не знаем.

Спокойной ночи! Ждет меня рассказ.

Стоял ноябрь, туманы нагоняя;

Надвинув башлыки до самых глаз,

Белели горы. В скалы ударяя,

Ревел прибой. И в очень ранний час,

Покорное режиму неизменно,

Ложилось солнце - скромно и степенно.

135

Была, как часовые говорят,

"Глухая ночь", когда кричит сова,

И воет ветер, и в печи горят

Приветливо и весело дрова

И путника усталого манят,

Как солнечного неба синева...

(Люблю огонь, шампанское, жаркое,

Сверчков, и болтовню, и все такое!)

136

В постели донна Юлия была;

Спала, наверно. Вдруг у самой двери

Ужасная возня произошла...

Я, правда, в жизнь загробную не верю,

Но мертвых разбудить она могла,

Я заявляю вам, не лицемеря

Потом раздался голос: "Ах, творец!

Сударыня! Сударыня! Конец!

137

Сударыня! Хозяин за дверями,

Сюда ведет полгорода с собою!

Ах, я не виновата перед вами!

Я не спала! Вот горе-то какое!

Откройте им скорей! Откройте сами!

Они уже на лестнице; гурьбою

Идут сюда! Но убежать легко:

Он молод, и окно невысоко!.."

138

Но в этот миг Альфонсе показался

В толпе друзей, средь факелов и слуг;

Никто из них ничуть не постеснялся

Прелестной донне причинить испуг;

У многих лоб уже давно чесался

От шалостей хорошеньких супруг,

Примеры заразительны такие:

Простишь одну - начнут шалить другие!

139

Не понимаю, как и отчего

Безумное закралось подозренье,

Но грубости идальго моего

Не нахожу я даже извиненья.

Ревнивец безрассудный! От кого,

Чему и где искал он подтвержденья,

Ворвавшись в дом с толпой ретивых слуг?

Тому, что он - обманутый супруг.

140

Проснулась донна Юлия и стала

Вздыхать, стонать и жалобно зевать,

А верная Антония ворчала,

Что донне помешали почивать.

Она поспешно взбила одеяло,

Подушки взгромоздила на кровать,

Чтоб показать ревнивому герою.

Что на кровати, точно, спали двое

141

Служанка с госпожой. Не без причин

Красавицы пугливы. В самом деле:

Страшась и привидений и мужчин,

Разумно спать вдвоем в одной постели,

Пока не возвратится господин.

А он еще последние недели

Приходит очень поздно, как на грех,

Ворча, что "возвратился раньше всех"!

142

Тут наша донна голос обрела:

"В уме ль вы, дон Альфонсо? Что случилось?

Какая вас причуда привела?

Что с перепою ночью вам приснилось?

Зачем до свадьбы я не умерла?

Я жертвою чудовища явилась!

Ищите же! Но я вам не прощу!.."

Альфонсо мрачно молвил: "Поищу!"

143

И он и все, кто с ним пришел, искали:

Комоды перерыли, сундуки,

Нашли белье и кружевные шали,

Гребенки, туфли, тонкие чулки

(Чем женщины от века украшали

Часы безделья, неги и тоски),

Потом еще потыкали с отвагой

Во все диваны и портьеры шпагой.

144

Иные заглянули под кровать

И там нашли... не то, чего хотели,

Окно открыли, стали толковать,

Что и следов не видно, в самом деле!

Посовещались шепотом опять

И комнату вторично оглядели,

Но странно: ни один не мог смекнуть,

Что и в постель бы надо заглянуть!

145

"Ищите всюду! - Юлия кричала.

Отныне ваша низость мне ясна!

Как долго я терпела и молчала,

Такому зверю в жертву отдана!

Смириться попыталась я сначала!

Альфонсо! Я вам больше не жена!

Я не стерплю! Я говорю заранее!

И суд и право я найду в Испании!

146

Вы мне не муж, Альфонсо! Спору нет

Вам и названье это не пристало!

Подумайте! Вам трижды двадцать лет!

За пятьдесят - и то уже немало!

Вы грубостью попрали этикет!

Вы чести осквернили покрывало!

Вы негодяй, вы варвар, вы злодей,

Но вы жены не знаете своей!

147

Напрасно, вам доставить не желая

Ревнивого волненья, вопреки

Советам всех подруг, себе взяла я

Глухого старика в духовники!

Но даже он однажды, отпуская

Мои невинно-детские грехи,

С улыбкою сказал шутливо все же,

Что я на дам замужних не похожа!

148

Из юношей Севильи никого

Моим кортехо я не называла.

Что видела я в жизни? - Ничего!

Бои быков, балы да карнавалы!

Суровой честью нрава моего

Я всех моих поклонников пугала!

Сам граф О'Рилли мной отвергнут был,

Хоть он Алжир геройски покорил.

149

Не мне ль певец прославленный Каццани

Шесть месяцев романсы распевал

И не меня ль прекрасный граф Корньяни

Испанской добродетелью назвал?

У ног моих бывали англичане,

Граф Строганов к любви моей взывал,

Лорд Кофихаус, не вымолив пощады,

Убил себя вином в пылу досады!

150

А как в меня епископ был влюблен?

А герцог Айкр? А дон Фернандо Нуньсс?

Так вот каков удел покорных жен:

Нас оскорбляет бешеный безумец

К себе домой нахально, как в притон,

Приводит он ораву с грязных улиц!

Ну что же вы стоите? Может быть,

Жену вы пожелаете избить?

151

Так вот зачем вчера вы толковали,

Что будто уезжаете куда-то!

Я вижу, вы законника призвали:

Подлец молчит и смотрит виновато!

Такую массу глупостей едва ли

Придумали бы вы без адвоката!

Ему же не нужны ни вы, ни я,

Лишь низменная выгода своя!

152

Вы комнату отлично перерыли,

Быть может, он напишет протокол?

Не зря ж ему вы деньги заплатили!

Прошу вас, сударь, вот сюда, за стол!

А вы бы, дон Альфонсо, попросили,

Чтоб этот сброд из комнаты ушел:

Антонии, я вижу, стыдно тоже!

(Та всхлипнула: "Я наплюю им в рожи!")

153

Ну что же вы стоите? Вот комод!

В камине можно спрятаться! В диване!

Для карлика и кресло подойдет!

Я больше говорить не в состоянье!

Я спать хочу! Уже четыре бьет!

В прихожей поискали бы! В чулане!

Найдете - не забудьте показать:

Я жажду это диво увидать!

154

Ну что ж, идальго? Ваши подозренья

Пока вы не успели подтвердить?

Скажите нам хотя бы в утешенье:

Кого вы здесь надеялись открыть?

Его происхожденье? Положенье?

Он молод и прекрасен, может быть?

Поскольку мне уж больше нет спасенья,

Я оправдаю ваши спасенья!

155

Надеюсь, что ему не пятьдесят?

Тогда бы вы не стали торопиться,

Свою жену ревнуя невпопад!..

Антония!! Подайте мне напиться!!

Я на отца похожа, говорят:

Испанке гордой плакать не годится!

Но чувствовала ль матушка моя,

Что извергу достанусь в жертву я!

156

Быть может, вас Антония смутила:

Вы видели - она спала со мной,

Когда я вашей банде дверь открыла!

Хотя бы из пристойности одной

На будущее я бы вас просила,

Когда обход свершаете ночной,

Немного подождать у этой двери

И дать одеться нам по крайней мере!

157

Я больше вам ни слова не скажу,

Но пусть мое молчанье вам покажет,

Как втайне я слезами исхожу,

Как тяжело печаль на сердце ляжет!

Я вашего поступка не сужу!

Настанет час - и совесть вам подскажет,

Как был он глуп, и жалок, и жесток!..

Антония! Подайте мне платок!.."

158

Она затихла, царственно бледна,

С глазами, пламеневшими мятежно,

Как небо в бурю. Темная волна

Ее волос, рассыпанных небрежно,

Ей затеняла щеки. Белизна

Ее атласных плеч казалась снежной.

Откинувшись в подушки, чуть дыша,

Она была как ангел хороша.

159

Синьор Альфонсо был весьма сконфужен.

Антония, по комнате носясь,

Косилась на осмеянного мужа,

Управиться с уборкой торопясь.

Отряд ревнивцев был обезоружен,

Их ловкая затея сорвалась;

Один лишь адвокат, лукавый малый,

Не удивлялся этому нимало.

160

Насмешливо приглядывался он

К Антонии, мелькавшей суетливо

В проступке был он твердо убежден

И ожидал довольно терпеливо,

Когда он будет вскрыт и подтвержден

Давно он знал, что искренне правдивы

Лишь наши лжесвидетели, когда

Владеют ими страх или нужда.

161

Но дон Альфонсо вид имел унылый

И подлинно достойный сожаленья,

Когда из нежных уст супруги милой

Выслушивал упреки и глумленья

Они его хлестали с дикой силой,

Как частый град равнины и селенья,

И он, улик не видя никаких,

Был обречен покорно слушать их!

162

Он даже попытался извиняться,

Но Юлия тотчас же принялась

Стонать, и задыхаться, и сморкаться;

И, в этом усмотрев прямую связь

С истерикой, решил ретироваться

Наш дон Альфонсо, на жену косясь,

И, бурные предвидя объясненья

С ее родней, набрался он терпенья.

163

Он слова три успел пробормотать,

Но ловкая Антония умело

Его смутила: "Что тут толковать!

Мне, сударь, и без вас немало дела!

Синьора умирает!" - "Наплевать!

Пробормотал Альфонсо. - Надоело!"

И, сам не зная, как и почему,

Он сделал, что приказано ему.

164

За ним ушел, провалом огорчен,

Его угрюмый posse comitatus,

Всех позже - адвокат; у двери он

Пытался задержаться: адвокату

Смущаться не пристало, но смущен

Он был, что в доказательствах - hiatus*.

Антония могла его теперь

Без церемоний выставить за дверь.

*Пробел (лат.).

165

Как только дверь закрылась, - о, стенанье!

О, женщины! О, ужас! О, позор!

О, лживые прекрасные созданья,

Как может мир вам верить до сих пор!

Произнесу ль ужасное признанье?

Едва лишь дверь закрылась на запор,

Как Дон-Жуан, невидимый доселе,

Слегка примятый, вылез из постели!

166

Он спрятан был и ловко и умно,

Но где и как - я обсуждать не смею:

Среди пуховиков не мудрено

Упаковать предмет и покрупнее.

Оно, наверно, душно и смешно,

Но я ничуть Жуана не жалею,

Что мог он утонуть в волнах перин,

Как в бочке Кларенс, сей любитель вин.

167

И наконец жалеть его не след,

Поскольку он грешил по доброй воле

И сам, нарушив божеский завет,

Себе готовил горестную долю.

Но, право, никому в шестнадцать лет

Раскаянье не причиняет боли,

И лишь за шестьдесят и бес и бог

Подводят нашим шалостям итог!

168

Как выглядел Жуан - мы не видали,

Но в Библии легко об этом справиться

Врачи царю Давиду прописали

Взамен пиявки юную красавицу.

В достойном старце силы заиграли

Живей, и не замедлил он поправиться.

Однако я не знаю, как Давид,

А Дон-Жуан имел унылый вид!

169

Но каждая минута драгоценна:

Альфонсо возвратится! Как тут быть?

Антония, умевшая мгновенно

Разумные советы находить,

На этот раз не знала совершенно,

Как новую атаку отразить.

А Юлия молчала, отдыхая,

К щеке Жуана губы прижимая.

170

Жуан уже прильнул к ее губам

И плечи ей поглаживал устало.

О страхе позабыв. "Да полно вам!

Антония сердито прошептала.

Поди служи подобным господам!

До глупостей ли нынче? Все им мало!

Мне этого красавчика пора

Упрятать в шкаф до самого утра!

171

Я вся еще дрожу! Помилуй бог!

Ведь этакая вышла суматоха!

И - да простится мне! - такой щенок

Виновник был всего переполоха!

Ох, я боюсь, хозяин очень строг!

Не кончились бы шутки наши плохо!

Я потеряю место, - ну, а вы

Останетесь как раз без головы!

172

И что за вкус? Ну, будь мужчина статный;

Лет двадцати пяти иль тридцати,

Оно, пожалуй, было бы понятно,

А то мальчишка, господи прости!

Ну, лезьте в шкаф и стойте аккуратно

Хозяин может в комнату войти;

Не шаркайте ногами, не сопите.

А главное - пожалуйста, не спите!"

173

Но тут Альфонсо - грозный господин

Ее прервал внезапным появленьем.

На этот раз он был совсем один

И потому с угрюмым нетерпеньем

Ей сделал знак уйти. Не без причин

На госпожу взглянула с сожаленьем

Антония, потом свечу взяла

И, сделав книксен, вежливо ушла.

174

Альфонсо постоял минуты две

И принялся опять за извиненья:

Он лепетал о ветреной молве

И о своем нелепом поведенье,

О смутных снах, о шуме в голове;

Ну, словом, речь его была смешенье

Риторики и несуразных фраз,

В которых он мучительно увяз.

175

Но Юлия, не говоря ни слова,

Ему внимала. Женщина молчит,

Когда оружье у нее готово,

Которое супруга поразит!

В семейных ссорах, в сущности, не ново,

Что тот приемлет равнодушный вид,

Кто за намек твой на одну измену

Тебя уликой в трех сразит мгновенно!

176

Она могла бы многое сказать

По поводу известного романа

Инесы и Альфонсо. Но молчать

Она предпочитала. Разве странно,

Что ради сына, уважая мать,

Она щадила уши Дон-Жуана?

А может быть, другим развлечена,

Про эту связь не вспомнила она.

177

Но я еще причину угадал

Ее вполне разумного молчанья:

Альфонсо никогда не намекал

(Из робости, а может - по незнанью!),

К кому он нашу донну ревновал

Инесы допустив упоминанье,

Она могла б по верному пути

Его на след Жуана навести!

178

В столь щекотливом деле очень вреден

Один намек. Молчанье - это такт.

(Для рифмы нужен "такт" - язык наш беден,

Октава - тиранический контракт!)

Мне хочется сказать, что наши леди

Умеют "замолчать" опасный факт.

Их ложь умна, изящна, интересна

И даже им к лицу, коль молвить честно!

179

Они краснеют - это им идет,

И мы им верим, хоть они и лживы.

Притом же отвечать им не расчет:

Они обычно так красноречивы,

Вздыхая, так кривят прелестный рот

И опускают глазки так красиво,

Потом слезу роняют, а потом

Мы вместе с ними ужинать идем.

180

Итак, Альфонсо каялся. Меж тем

Красавица, ему не доверяя,

Его еще простила не совсем,

И, о пощаде полной умоляя,

Стоял он перед ней уныл и нем,

Как изгнанный Адам у двери рая,

Исполнен покаянья и тоски.

И вдруг... наткнулся он на башмаки!

181

Ну что же - возразите вы - не чудо

Увидеть в спальне дамский башмачок!

Увы, друзья, скрывать от вас не буду:

То были башмаки для крупных ног!

Альфонсо покраснел. Мне стало худо!

Я, кажется, от страха занемог!

Альфонсо, форму их проверив тщательно,

Вскипел и разъярился окончательно.

182

Он выбежал за шпагою своей,

А наша донна к шкафу подбежала:

"Беги, мой милый друг, беги скорей!

Она, открывши дверцы, прошептала,

В саду темно, не видно сторожей,

На улицах еще народу мало!!

Я слышу, он идет! Спеши! Спеши!

Беги! Прощай, звезда моей души!"

183

Совет, конечно, был хорош и верен,

Но слишком поздно был преподнесен

И потому, как водится, потерян.

Досадой и волненьем потрясен,

Одним прыжком Жуан уж был у двери,

Но тут с Альфонсо повстречался он:

Тот был в халате и во гневе яром,

Но сбил его Жуан одним ударом.

184

Свеча потухла. Кто-то закричав,

Антония вопила: "Воры! Воры!"

Никто из слуг на крик не отвечал.

Альфонсо, озверевший от позора,

Жестокою расправой угрожал.

Жуан в припадке пылкого задора

Как турок на Альфонса налетел:

Он жертвою быть вовсе не хотел.

185

Альфонсо шпагу выронил впотьмах,

Чего Жуан, по счастью, не заметил.

Будь эта шпага у него в руках,

Давно б Альфонсо не было на свете.

Они, тузя друг друга впопыхах,

Барахтались, как маленькие дети.

Ужасный час, когда плохой жене

Грозит опасность овдоветь вдвойне!

186

Мой Дон-Жуан отважно отбивался,

И скоро кровь ручьями полилась

Из носа мужа. Он перепугался

И выпустил соперника, смутясь.

Но, к сожаленью, рыцарь мой остался,

Из цепких рук его освободясь,

Как молодой Иосиф из Писания,

В решительный момент без одеяния!

187

Тут прибегали слуги. Стыд и страх!

Какое зрелище предстало взору:

В крови синьор, Антония в слезах,

И в обмороке юная синьора!

Следы жестокой схватки на коврах:

Осколки ваз, оборванные шторм.

Но Дон-Жуан проворен был и смел

И за калитку выскочить успел.

188

Тут кончу я. Не стану воспевать,

Как мой Жуан, нагой, под кровом ночи

(Она таких готова покрывать!)

Спешил домой и волновался очень,

И что поутру стали толковать,

И как Альфонсо, зол и озабочен,

Развод затеял. Обо всем как есть

В газетах все вы можете прочесть.

189

Расскажет вам назойливая пресса,

Как протекал процесс и сколько дней,

Какие были новые эксцессы,

Что говорят о нем и что о ней.

(Среди статей, достойных интереса,

Гернея стенограмма всех точней:

Он даже побывал для этой цели

В Мадриде, как разведать мы успели.)

190

Инеса, чтобы как-нибудь утих

Ужасный шум великого скандала

(В Испании уж не было таких

Со времени нашествия вандала!),

Двенадцать фунтов свечек восковых

Святой Марии-деве обещала,

А сына порешила отослать

В чужих краях забвенья поискать.

191

Он мог бы там набраться новых правил,

Узнать людей, усвоить языки,

В Италии б здоровье он поправил,

В Париже излечился б от тоски.

Меж тем Альфонсо Юлию отправил

Замаливать в монастыре грехи.

Я чувств ее описывать не стану,

Но вот ее посланье к Дон-Жуану.

192

"Ты уезжаешь. Это решено

И хорошо и мудро, - но ужасно!

Твое младое сердце суждено

Не мне одной, и я одна несчастна!

Одно искусство было мне дано.

Любить без меры! Я пишу неясно,

Но пятна на бумаге не следы

Горячих слез: глаза мои горды.

193

Да, я любила и люблю - и вот

Покоем, честью и души спасеньем

Пожертвовала страсти. Кто поймет,

Что это я пишу не с огорченьем?

Еще теперь в душе моей живет

Воспоминанье рядом со смиреньем

Не смею ни молить, ни упрекать,

Но, милый друг, могу ли не вздыхать?

194

В судьбе мужчин любовь не основное,

Для женщины любовь и жизнь - одно,

В парламенте, в суде, на поле боя

Мужчине подвизаться суждено.

Он может сердце вылечить больное

Успехами, почетом, славой, но

Для нас одно возможно излеченье:

Вновь полюбить для нового мученья!

195

Ты будешь жить, ласкаем и любим,

Любя, лаская и пленяя многих,

А я уйду с раскаяньем моим

В молчанье дней молитвенных и строгих.

Но страсти пыл ничем непобедим:

Я все еще горю, я вся в тревоге!

Прости меня! Люби меня! Не верь

Моим словам: все кончено теперь!

196

Да, я слаба и телом и душой,

Но я способна с мыслями собраться.

Как волны океана под грозой,

Мои мечты покорные стремятся

Лишь к одному тебе. Одним тобой

Могу я жить, дышать и наслаждаться:

Так в компасе настойчивый магнит

К заветной точке рвется и дрожит.

197

Все сказано, но у меня нет силы

Проститься навсегда с моей весной.

Я так тебя любила, друг мой милый,

Такой жестокий жребий предо мной!

Зачем меня страданье не убило?

Мне суждено остаться вновь одной,

Разлуку пережить и удалиться,

Тебя любить и о тебе молиться!"

198

Она писала это billet doux*

На листике с каемкой золотою:

Казалось, было ей невмоготу

Скрепить письмо печатью вырезною

С девизом нежным "Elle vous suit partout"*,

Что означает: "Я всегда с тобою",

С подсолнечником, верности цветком,

Который всем любовникам знаком.

*Любовная записка (франц.).

*"Она всюду следует за вами" (франц.).

199

Вот первое Жуана приключенье.

О новых я не смею продолжать:

Мне нужно прежде умное сужденье

И вкусы нашей публики узнать:

Их милость укрепляет самомненье,

А их капризам надо потакать.

Но если одобренье заслужу я,

То через год даю главу вторую.

200

Эпической была наречена

Моя поэма. В ней двенадцать книг,

Любовь, страданья, бури и война,

И блеск мечей, и тяжкий лязг вериг,

Вождей, князей, героев имена,

Пейзажи ада, замыслы владык:

Все без обмана, в самом лучшем стиле,

Как нас Гомер с Вергилием учили.

201

Давно мы с Аристотелем друзья:

Сей vade mecum* каждому годится.

Его поэтов дружная семья

Влюбленно чтит, им хор глупцов гордится.

Прозаик любит белый стих, но я

За рифму, дело мастера боится!

А у меня запас всегда готов

Сравнений, и цитат, и острых слов.

*Путеводитель; буквально: иди за мной (лат.).

202

Есть у меня отличие одно

От всех, писавших до меня поэмы,

Но мне заслугой кажется оно:

Ошибки предков замечаем все мы,

И эту доказать не мудрено:

Они уж слишком украшают тему,

За вымыслом блуждая вкривь и вкось,

А мне вот быть правдивым удалось!

203

А ежели вы склонны сомневаться,

Узнаете вы правду из газет,

Могу и на историю сослаться,

На оперу, на драму, на балет;

Да наконец, уж если признаваться,

Я расскажу вам (это не секрет!):

Я видел сам недавно, как в Севилье

Жуана черти в бездну утащили!

204

Уж если я до прозы снизойду,

То заповеди напишу поэтам:

Я всех моих собратий превзойду,

Подобным занимавшихся предметом,

Всем вкусам я итоги подведу

И назову сей ценный труд при этом:

"Лонгин с бутылкой", или "Всяк пиит

Будь сам себе закон и Стагирит".

205

Чти Мильтона и Попа; никогда

Не подражай мужам Озерной школы:

Их Вордсворт - безнадежная балда,

Пьян Колридж, а у Саути слог тяжелый;

У Кэмбела стихи - одна вода,

А трудный Крабб - соперник невеселый;

От Роджерса ни строчки не бери

И с музой Мура флирта не твори.

206

Не пожелай от Созби ни Пегаса,

Ни музы, ни всего его добра,

Не клевещи на ближних для прикрасы

И сплетнями не оскверняй пера,

Пиши без принужденья, без гримасы,

Пиши, как я (давно уже пора!),

Целуй мою лозу, а не желаешь

Ты на своей спине ее узнаешь!

207

Уж если вы хотите утверждать,

Что этот мой рассказ лишен морали,

То мне придется искренне сказать,

Что вы его ни разу не читали!

Рассказ мой весел, не хочу скрывать.

(Я враг нравоучительной печали!)

В двенадцатой же песне я хотел

Изобразить всех грешников удел.

208

Но тем из вас, чей извращенный разум,

Улик и сплетен разбирая хлам,

Все доводы опровергая разом,

Не веря мне и собственным глазам,

Твердит про "аморальную заразу",

Я вам скажу - пиитам и попам:

"Вы просто лжете, дорогие сэры!

Точнее - заблуждаетесь без меры!"

209

Я рад во вкусе бабушек писать.

Я ссориться с читателем не смею,

Мне все же лавры хочется стяжать

Эпической поэмою моею.

(Ребенку надо что-нибудь сосать,

Чтоб зубки прорезались поскорее!)

Я, чтоб читатель-скромник не бранил,

"Британский вестник" бабушкин купил.

210

Я взятку положил в письмо к издателю

И даже получил его ответ:

Он мило обещал (хвала создателю!)

Статью - хвалебных отзывов букет!

Но если он (что свойственно приятелю)

Обманет и меня, и целый свет

И желчью обольет меня язвительно,

Он деньги взял с меня, ему простительно.

211

Но верю я: священный сей союз

Меня вполне спасет от нападенья,

И ублажать журналов прочих вкус

Не стану в ожиданье одобренья!

Они не любят наших юных муз,

И даже в "Эдинбургском обозренье"

Писатель, нарушающий закон,

Весьма жестокой каре обречен.

212

"Non ego hoc ferrem calida juventa"*,

Гораций говорил, скажу и я:

Лет семь тому назад - еще до Бренты

Была живее вспыльчивость моя:

Тогда под впечатлением момента

Удары все я возвращал, друзья.

Я б это дело втуне не оставил,

Когда Георг, по счету третий, правил.

* "Я не стерпел бы этого в дни пылкой юности" (ит.).

213

Но в тридцать лет седы мои виски,

Что будет в сорок - даже и не знаю:

Поглядывать я стал на парики.

Я сердцем сед! Еще в начале мая

Растратил я хорошие деньки,

Уж я себя отважным не считаю:

Я как-то незаметно промотал

И смелости и жизни капитал.

214

О, больше никогда на сердце это

Не упадет живительной росой

Заветный луч магического света,

Рождаемый восторгом и красой!

Подобно улью пчел, душа поэта

Богата медом - творческой весной;

Но это все - пока мы сами в силах

Удваивать красу предметов милых!

215

О, никогда не испытаю я,

Как это сердце ширится и тает,

Вмещая все богатства бытия,

И гневом и восторгом замирает.

Прошла навек восторженность моя.

Бесчувственность меня обуревает,

И вместо сердца слышу все ясней

Рассудка мерный пульс в груди моей.

216

Минули дни любви. Уж никогда

Ни девушки, ни женщины, ни вдовы

Меня не одурачат, господа!

Я образ жизни избираю новый:

Все вина заменяет мне вода,

И всех страстей отбросил я оковы,

Лишь скупости предаться я бы мог,

Поскольку это - старческий порок.

217

Тщеславию я долго поклонялся,

Но божествам Блаженства и Печали

Его я предал. Долго я скитался,

И многие мечты меня прельщали;

Но годы проходили, я менялся.

О, солнечная молодость! Не я ли

Растрачивал в горячке чувств и дум

На страсти - сердце и на рифмы - ум...

218

В чем слава? В том, чтоб именем своим

Столбцы газет заполнить поплотнее.

Что слава? Просто холм, а мы спешим

Добраться до вершины поскорее.

Мы пишем, поучаем, говорим,

Ломаем копья и ломаем шеи,

Чтоб после нашей смерти помнил свет

Фамилию и плохонький портрет!

219

Египта царь Хеопс, мы знаем с вами,

Для памяти и мумии своей

Себе воздвиг над многими веками

Гигантский небывалый мавзолеи.

Он был разграблен жадными руками,

И не осталось от царя царей,

Увы, ни горсти праха. Так на что же

Мы, грешные, надеяться-то можем?

220

Но все же, философию ценя,

Я часто говорю себе: увы,

Мы - существа единственного дня,

И наш удел-удел любой травы!

Но юность и у вас и у меня

Была приятна, согласитесь вы!

Живите же, судьбу не упрекая,

Копите деньги. Библию читая!..

221

Любезный мой читатель (а верней

Любезный покупатель), до свиданья!

Я жму вам руку и на много дней

Вам искренне желаю процветанья.

Мы встретимся, пожалуй, попоздней,

Коль явится на то у вас желанье.

(Я от собратьев отличаюсь тем,

Что докучать я не люблю совсем!)

222

"Иди же, тихий плод уединенья!

Пускай тебя по прихоти несет

Веселых вод спокойное теченье,

И мир тебя когда-нибудь найдет!"

Уж если Боб находит одобренье

И Вордсворт понят - мой теперь черед!

Четыре первых строчки не считайте

Моими: это Саути, так и знайте!

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

1

О вы, друзья, кому на обученье

Цвет молодежи всех народов дан,

Секите всех юнцов без сожаленья

Во исправление нравов разных стран!

Напрасны оказались наставленья

Мамаши образцовой, и Жуан,

Чуть только на свободе очутился,

Невинности и скромности лишился.

2

Начни он просто школу посещать,

Учись он ежедневно и помногу,

Он не успел бы даже испытать

Воображенья раннюю тревогу

О, пламенного климата печать!

О, ужас и смятенье педагога!

Как был он тих, как набожен! И вот

В шестнадцать лет уж вызвал он развод.

3

По правде, я не слишком удивлен,

Все к этому вело, судите сами

Осел-наставник, величавый тон

Мамаши с философскими мозгами.

Хорошенькая женщина и дон

Супруг, слегка потрепанный годами,

Стеченье обстоятельств, как назло,

Неотвратимо к этому вело.

4

Вокруг своей оси весь мир кружится:

Мы можем, восхваляя небеса,

Платить налоги, жить и веселиться,

Приспособляя к ветру паруса,

Чтить короля, у доктора лечиться,

С попами говорить про чудеса,

И мы за это получаем право

На жизнь, любовь и, может быть, на славу.

5

Итак, поехал в Кадис мой Жуан.

Прелестный город; я им долго бредил.

Какие там товары южных стран!

А девочки! (Я разумею - леди!)

Походкою и то бываешь пьян,

Не говоря о пенье и беседе,

Чему же уподобит их поэт,

Когда подобных им на свете нет!

6

Арабский конь, прекрасная пантера,

Газель или стремительный олень

Нет, это все не то! А их манеры!

Их шали, юбки, их движений лень!

А ножек их изящные размеры!

Да я готов потратить целый день,

Подыскивая лучшие сравненья,

Но муза, вижу я, иного мненья.

7

Она молчит и хмурится. Постой!

Дай вспомнить нежной ручки мановенье,

Горячий взор и локон золотой!

Пленительно-прекрасное виденье

В душе, сияньем страсти залитой!

Я забывал и слезы и моленья,

Когда они весною при луне

Под "фаццоли" порой являлись мне.

8

Но ближе к делу. Маменька послала

Жуана в Кадис, чтобы блудный сын

Пустился года на три - срок немалый

В чужие страны странствовать один.

Таким путем Инеса отрывала

Его от всех, казалось ей, причин

Грехопадении всяческих: не скрою,

Был для нее корабль - ковчегом Ноя.

9

Жуан велел лакею своему

Упаковать баулы кочевые.

Инесе стало грустно - потому,

Что уезжал он все-таки впервые

На долгий срок. Потом она ему

Вручила на дорогу золотые

Советы и монеты; наш герой

Из этих двух даров ценил второй.

10

Инеса между тем открыла школу

Воскресную для озорных детей,

Чей нрав неукротимый и тяжелый

Сулил улов для дьявольских сетей.

С трех лет младенцев мужеского пола

Здесь розгами стегали без затей.

Успех Жуана в ней родил решенье

Воспитывать второе поколенье.

11

И вот готов к отплытью Дон-Жуан;

Попутный ветер свеж, и качка злая:

Всегда в заливе этом океан,

Соленой пеной в путников швыряя,

Бурлит, чертовской злобой обуян.

Уж я-то нрав его отлично знаю!

И наш герой на много-много дней

Прощается с Испанией своей.

12

Когда знакомый берег отступает

В туманы моря, смутная тоска

Неотвратимо нас обуревает

Особенно, конечно, новичка.

Все берега, синея, исчезают,

Но помню я - как снег и облака,

Белея, тают берега Британии,

Нас провожая в дальние скитания.

13

Итак, Жуан на палубе стоял.

Ругались моряки, скрипели реи,

Выл ветер, постепенно исчезал

Далекий город, пятнышком чернея.

Мне от морской болезни помогал

Всегда бифштекс. Настаивать не смею,

Но все же, сэр, примите мой совет:

Попробуйте, худого в этом нет.

14

Печально он на палубе стоял,

Взирая на Испанию родную.

Любой солдат, который покидал

Свою отчизну, знает боль такую;

Любой душой и сердцем трепетал,

Любой в минуту эту роковую,

Забыв десятки гнусных лиц и дел,

На шпиль церковный горестно глядел.

15

Он оставлял любовницу, мамашу

И, что важней, не оставлял жены.

Он сильно горевал, и - воля ваша

Вы все ему сочувствовать должны:

И нам, испившим опытности чашу,

Часы прощанья все - таки грустны,

Хоть чувства в нас давно оледенели,

А наш красавец плакав в самом деле.

16

Так плакали Израиля сыны

У Вавилонских рек о днях счастливых,

И я б заплакал в память старины,

Да муза у меня не из плаксивых.

Я знаю, путешествия нужны

Для юношей богатых и пытливых:

Для упаковки им всего нужней

Листки поэмы ветреной моей.

17

Жуан рыдал, и слез текли ручьи

Соленые - в соленое же море

"Прекрасные - прекрасной" - ведь сии

Слова произносила в Эльсиноре

Мать принца датского, цветы свои

На гроб Офелии бросая. В горе,

Раскаяньем томимый и тоской,

Исправиться поклялся наш герой.

18

"Прощай, моя Испания, - вскричал он.

Придется ль мне опять тебя узреть?

Быть может, мне судьба предназначала

В изгнанье сиротливо умереть!

Прощай, Гвадалкивир! Прощайте, скалы,

И мать моя, и та, о ком скорбеть

Я обречен!" Тут вынул он посланье

И перечел, чтоб обострить страданье.

19

"Я не могу, - воскликнул Дон-Жуан,

Тебя забыть и с горем примириться!

Скорей туманом станет океан

И в океане суша растворится,

Чем образ твой - прекрасный талисман

В моей душе исчезнет; излечиться

Не может ум от страсти и мечты!"

(Тут ощутил он приступ тошноты.)

20

"О Юлия! (А тошнота сильнее.)

Предмет моей любви, моей тоски!..

Эй, дайте мне напиться поскорее!

Баттиста! Педро! Где вы, дураки?..

Прекрасная! О боже! Я слабею!

О Юлия!.. Проклятые толчки!..

К тебе взываю именем Эрота!"

Но тут его слова прервала... рвота.

21

Он спазмы ощутил в душе (точней

В желудке), что, как правило, бывает,

Когда тебя предательство друзей,

Или разлука с милой угнетает,

Иль смерть любимых - и в душе твоей

Святое пламя жизни замирает.

Еще вздыхал бы долго Дон-Жуан,

Но лучше всяких рвотных океан.

22

Любовную горячку всякий знает:

Довольно сильный жар она дает,

Но насморка и кашля избегает,

Да и с ангиной дружбы не ведет.

Недугам благородным помогает,

А низменных - ив слуги не берет!

Чиханье прерывает вздох любовный,

А флюс для страсти вреден безусловно.

23

Но хуже всех, конечно, тошнота.

Как быть любви прекрасному пыланью

При болях в нижней части живота?

Слабительные, клизмы, растиранья

Опасны слову нежному "мечта",

А рвота для любви страшней изгнанья!

Но мой герой, как ни был он влюблен,

Был качкою на рвоту осужден.

24

Корабль, носивший имя "Тринидада",

В Ливорно шел; обосновалось там

Семейство по фамилии Монкада

Родня Инесе, как известно нам

Друзья снабдить Жуана были рады

Письмом, которое повез он сам.

О том, чтобы за ним понаблюдали и

С кем нужно познакомили в Италии.

25

Его сопровождали двое слуг

И полиглот - наставник, дон Педрилло,

Веселый малый, но морской недуг

Его сломил: всю ночь его мутило!

В каюте, подавляя свой испуг,

Он помышлял о береге уныло,

А качка, все сдвигая набекрень,

Усиливала страшную мигрень.

26

Да, ветер положительно крепчал,

И к ночи просто буря разыгралась.

Хоть экипаж ее не замечал,

Но пассажирам все - таки не спалось.

Матросов ветер вовсе не смещал,

Но небо испугало. Оказалось,

Что паруса приходится убрать,

Из спасенья мачты потерять.

27

В час ночи шквал ужасный налетел,

Швырнул корабль с размаху, как корыто;

Открылась течь, и остов заскрипел,

Большая мачта оказалась сбита.

Корабль весь накренился и осел,

Как раненый, не чающий защиты;

И скоро, в довершение беды,

Набралось в трюмах фута три воды.

28

Часть экипажа, устали не зная,

Взялась за помпы, прочие меж тем

Пробоину искали, полагая,

Что можно бы заткнуть ее совсем.

Напрасный труд: упрямая и алая

Вода, наперекор всему и всем,

Просачивалась буйно сквозь холстину,

Тюки белья, атласа и муслина.

29

Ничто б несчастным не могло помочь

Ни стоны, ни молитвы, ни проклятья,

И все ко дну пошли бы в ту же ночь,

Когда б не помпы. Вам, мои собратья,

Вам, мореходы Англии, не прочь

Чудесные их свойства описать я:

Ведь помпы фирмы Мэнна - без прикрас!

Полсотни тонн выкачивают в час.

30

С рассветом буря стала утихать

И даже течь как будто ослабела.

Матросы, не решаясь отдыхать,

Насосами работали умело.

Но к ночи ветер поднялся опять,

И море беспокойно заревело,

А ураган, набравшись новых сил,

Корабль одним ударом накренил.

31

Измученный, лежал он без движенья,

На палубы нахлынула вода.

(Картин пожаров, битв и разрушенья

Не забывают люди никогда,

Но, хоть рождают боль и сожаленье

Разбитые сердца и города,

Всем уцелевшим, как давно известно,

О катастрофе вспомнить интересно.)

32

Матросы, топором вооружась,

Грот - мачту торопливо подрубили,

Но, как бревно, лежал, не шевелясь,

Как будто ослабевший от усилий,

Больной корабль; тревожно суетясь,

Фок - мачту и бушприт они свалили

И, как старик, что превозмог недуг,

Корабль с усильем выпрямился вдруг.

33

Естественно, что в час такой плачевный

Всех пассажиров ужас обуял:

И аппетит их, и покой душевный

Жестокой бури приступ нарушал.

Ведь даже и матросы, к повседневной

Опасности привыкнув, каждый шквал

Встречают смело, только дозой грога

И рома ободренные немного.

34

Ничто так ре способно утешать,

Как добрый ром и пламенная вера:

Матросы, собираясь умирать,

И пили и молились свыше меры;

А волны продолжили бушевать,

Клубились тучи в небе мутно - сером,

И, вторя вою океана, ввысь

Проклятья, стоны и мольбы неслись.

35

Но Дон-Жуан один не растерялся,

Находчивость сумел он проявить:

Он вынул пистолет и попытался

Безумство на борту остановить,

И экипаж ему повиновался;

Они страшились пули, может быть,

Сильней, чем волн, хоть моряки считают,

Что во хмелю тонуть им подобает.

36

Идти ко дну готовясь через час,

Они просили грогу. Но упорно

Жуан им отвечал: "Меня и вас

Погибель ждет, но умирать позорно

В обличье скотском!" Власти подчинись,

Ему внимали пьяницы покорно,

И сам Педрилло, выбившись из сил,

Напрасно грогу у него просил.

37

Старик несчастный был разбит совсем:

Он жаловался громко, и молился,

И каялся в грехах, и клялся всем,

Что он теперь вполне переродился;

Теперь, не отвлекаемый ничем,

В науки б он прилежно погрузился,

Никто его не мог бы соблазнить

Для Дон-Жуана Санчо Пансой быть.

38

Потом опять надежда появилась

К рассвету ветер несколько утих.

Но с прежней силой течь возобновилась;

Усилий не жалея никаких,

Команда вновь за помпы ухватилась,

А два десятка слабых и больных

На солнце сели, кости прогревая

И к парусам заплаты пришивая.

39

Желая течь хоть как-нибудь унять,

Они под киль поддели парусину.

Пусть кораблю без мачт не совладать

С разгулом урагана и пучины,

Но никогда не нужно унывать,

Встречая даже страшную кончину!

Хоть умирать приходится лишь раз,

Но как - вот это беспокоит нас!

40

Швыряли волны их и ветры били

По воле и по прихоти своей.

Матросы и руля не укрепили,

И отдыха не знали много дней,

Но ждали все же наступленья штиля

(Надежда подкрепляет всех людей).

Корабль, конечно, плыл еще куда - то,

Но по сравненью с уткой - плоховато.

41

Пожалуй, ветер стал ослабевать,

Зато корабль держался еле-еле,

И все, кто начал это сознавать,

Насупились и явно оробели;

Притом воды им стало не хватать.

Напрасно в телескоп они глядели:

Ни паруса, ни полосы земли

Лишь море предвечернее вдали.

42

А к ночи снова буря разыгралась,

И в трюме и на палубе опять

Вода, как накануне, показалась.

Все знали, что теперь несдобровать.

Все помпы отказали. Оставалось

На жалость волн и бури уповать,

А волны столь же к жалости способны,

Как люди в дни войны междоусобной.

43

Вот плотник, со слезами на глазах,

Измученный, явился к капитану.

Он был силен, хотя уже в годах,

Не раз уж он по злому океану

Отважно плавал, и отнюдь не страх

Его заставил плакать, - но не странно,

Что он заплакал: он семью имел

И в страшный час детей своих жалел.

44

Корабль тонул. Мольбы и заклинания,

Все пассажиры начали кричать:

По сотне свеч угодникам заранее

Несчастные старались обедать.

Иные в этом хаосе стенания

Спешили шлюпки на море спускать.

Один к Педрилло бросился в смятенье,

Прося хоть у него благословенья.

45

Иные наряжались, торопясь,

Как будто на воскресное гулянье;

Иные рвали волосы, крестясь,

И плакали, кляня существованье;

Иные, в лодке плотно умостясь,

Утешились на время от сознанья,

Что лучше корабля хороший челн

Противиться способен гневу волн.

46

Но, к сожаленью, в этом состоянье,

Усталые от страха и тоски,

Они тащили в диком состязанье

Куда попало кадки и тюки.

Ведь, даже умирая, о питанье

Мечтают люди, смыслу вопреки!

Но в катер погрузили очень мало:

Мешок с галетами и бочку сала.

47

Зато в баркас успели взять и ром,

И хлеб, слегка подмоченный, и мясо

Свинину и говядину; притом

Воды бочонок взяли для баркаса

И даже пять огромных фляг с вином

По существу, немалые запасы!

Хотя при обстоятельствах таких

И на неделю б не хватило их.

48

Все остальные лодки потеряли

В начале шторма. Впрочем, и баркас

Был в жалком состоянье и едва ли

Мог долго продержаться. Но сейчас

Не думали об этом: все мечтали

За борт скорее прыгнуть, чтобы час

Урвать у жизни: всем уж ясно стало,

Что лодок для спасенья не хватало.

49

Вот сумерки, как лиловатый дым,

Над водною пустыней опустились;

Ночь надвигалась облаком густым,

И лица всё бледнее становились:

За этой пеленой, казалось им,

Черты чего - то гневного таились.

Двенадцать дней их страх сводил с ума,

Теперь его сменила смерть сама.

50

Кто в силах был - трудились над плотом:

Нелепая затея в бурном море;

Хотя смешного мало было в том,

Но остальные, облегчая горе,

Над ними насмехались. Крепкий ром

Подогревал веселье. В страшной своре

Полубезумцев, полумертвецов

Их дикий смех казался визгом псов.

51

К восьми часам бочонки, доски, реи

Всё побросали в море, что могли.

По небу тучи, сумрачно темнея,

Скрывая звезды, медленно ползли.

От корабля отчалив поскорее,

Как можно дальше лодки отошли.

Вдруг черный остов дрогнул, накренился

И как - то сразу в воду погрузился.

52

И тут вознесся к небу страшный крик

Прощанья с жизнью. Храбрые молчали,

Но вой трусливых был смертельно дик;

Иные, в волны прыгая, рыдали,

И волны жадно поглощали их,

И снова пасть пучины разевали.

Так в рукопашной схватке в жажде жить

Спешат враги друг друга задушить.

53

Вот над могучим воем урагана

Еще один последний общий стон

Рванулся в тьму полночного тумана

И снова, громом бури заглушен,

Умолк в пустыне черной океана;

Но ветер доносил со всех сторон

Лишь крики одиноких утопавших

Агонию пловцов ослабевавших.

54

Нагруженные лодки отошли

Заранее, но те, кто были в них,

Едва ли верить искренне могли

Теперь в спасенье бренных тел своих,

Куда бы волны их ни понесли.

В баркасе только тридцать было их,

А в катере лишь девять поместилось,

Погрузка неразумно проводилась.

55

Все прочие - душ около двухсот

Расстались с христианскими телами.

Утопленник недель по восемь ждет,

Носимый океанскими волнами,

Пока святая месса не зальет

Чистилища безжалостное пламя;

А месса нынче, что ни говори,

Обходится порою франка в три!

56

Жуан помочь Педрилло постарался

Спуститься своевременно в баркас;

Несчастный педагог повиновался

(Он весь дрожал, не осушая глаз).

Жуан отлично всем распоряжался;

Он, верно б, и своих лакеев спас,

Но вот беда - Баттиста, он же Тита,

Погиб из-за пристрастья к aqua vita *.

*Водка; буквально: жизненная вода (лат.)

57

И Педро не был вовремя спасен

По вышеупомянутой причине:

На катер неудачно прыгнул он

С кормы - и канул в пенистой пучине,

Неведеньем блаженно упоен.

Вино, в его виновное кончине,

Жестокость волн смягчило для него:

Он утонул - и больше ничего.

58

К отцу хранил герой наш уваженье

Его собачку он с собою вез.

Опасности почуяв приближенье,

Метался и скулил несчастный пес.

Обычно катастрофы и крушенья

Предчувствует собачий умный нос!

Схватив собачку эту, вместе с нею

Жуан мой в лодку прыгнул, не робея.

59

Деньгами второпях наполнил он

Свои карманы и карман Педрилло

Наставник, истощен и потрясен,

Повиновался робко и уныло;

Но твердо верил наш отважный дон

В свое спасенье, молодость и силы,

А потому в такой ужасный час

Собачку и наставника он спас.

60

А ночь ревела, ветер бесновался,

Громады волн вставали с двух сторон,

И парус то испуганно вздувался,

То опадал, от ветра защищен

Стеной воды, и на корму бросался

Обрушившийся вал. Сквозь свист и стон

Они друг друга слышать перестали,

Промокли все до нитки, все устали.

61

Разбитый катер вдруг нырнул во мрак,

И больше тень его не появлялась.

Баркас еще держался на волнах;

Из одеял к веслу какой - то парус

Приделали матросы кое - как.

Но всем собратьев гибель вспоминалась,

Всем было жалко сала и галет,

Доставшихся акулам на обед.

62

Вот солнце встало пламенно - багровое

Предвестник верный шторма; тут одна

Возможность - бурю вытерпеть суровую

И ждать, чтоб успокоилась она.

Всем ослабевшим - средство образцовое

По ложке дали рому и вина

С заплесневелым хлебом; все устали.

И все в лохмотьях жалких замерзали.

63

Их было тридцать, сбившихся толпой,

Оборванных и дремлющих устало:

Иной сидел с покорностью тупой,

Иной лежал, иного даже рвало;

От холода и сырости ночной

Их лихорадка лютая трепала,

И только небо покрывало их

Измученных, голодных и больных.

64

Мне говорили, что желанье жить

Способно и продлить существованье:

Больные могут волей победить

Любое тяжкое заболеванье,

Предохраняя жизненную нить

От ножниц Парки. Страха трепетанье

Опасно смертным - робкий человек

Свой краткий укорачивает век.

65

Но старички, живущие на ренту,

Живут, как я заметил, дольше всех

И внуков, ожидающих момента

Кончины их, частенько вводят в грех.

Но, впрочем, за хорошие проценты

Дают нам под наследство без помех

По векселям ростовщики - евреи,

Хотя они всех кредиторов злее.

66

В открытом море эта жажда жить

Обуревает нас: ни сила шквала,

Ни буря не способны победить

Сердца пловцов, упорные, как скалы.

С опасностью и случаем шутить

Удел матросов; так всегда бывало

И аргонавты, и библейский Ной

Спасались этой жаждою одной!

67

Но люди плотоядны от рожденья,

Как тигр или акула; с юных лет

Желудки их привыкли, к сожаленью,

Иметь мясное блюдо на обед.

Конечно, аппарат пищеваренья

И овощной приемлет винегрет,

Но трудовой народ привык, признаться,

Свининой и говядиной питаться.

68

На третий день попали моряки

В глубокий штиль - прозрачный, тихокрылый.

Как в солнечной лазури голубки,

По океану судно их скользило.

Распаковав корзинки и мешки,

Они поспешно подкрепили силы,

Не думая о том, что, может быть,

Им каждой крошкой нужно дорожить.

69

Последствия легко предугадать:

Провизию довольно быстро съели,

И выпили вино, и стали ждать,

Что ветер их погонит прямо к цели.

Баркасом было трудно управлять:

Одно весло на всех они имели,

Припасов не имея никаких.

Какая ж участь ожидала их?

70

Четыре дня стояла тишина

И паруса висели бездыханно.

В спокойствии младенческого сна

Едва качались волны океана,

А голод рос, как грозная волна.

На пятый день собачку Дон-Жуана

Убили, вопреки его мольбам,

И тут же растащили по кускам.

71

Иссохшей шкуркой на шестые сутки

Питались все, но продолжал поститься

Жуан: ему мешали предрассудки

Папашиной собачкой подкрепиться.

Но, побежденный спазмами в желудке,

Решил передней лапкой поделиться

С Педрилло: тот и половинку съел,

И на вторую жадно посмотрел.

72

Семь дней без ветра солнце пожирало

Бессильные недвижные тела,

Простертые как трупы. Даль пылала:

В ней даже тень прохлады умерла.

Ни пищи, ни воды уже не стало,

И молчаливо, медленно росла

Предвестием неотвратимых бедствий

В их волчьих взорах мысль о людоедстве.

73

И вот - один товарищу шепнул,

Другой шепнул соседу осторожно,

И шепот их в зловещий тихни гул

Стал разрастаться грозно и тревожно.

Никто не знал, кто первый намекнул

На то, что все скрывали, сколь возможно.

И вдруг решили жребии метать:

Кому судьба для братьев пищей стать.

74

Они уж накануне раскромсали

Все кожаные шапки и ремни

И съели. Пищи взоры их искали,

Хотели мяса свежего они.

Бумаги, впрочем, сразу не достали,

Поэтому - о муза, не кляни

Жестоких! - у Жуана взяли силой

На жребии письмо подруги милой.

75

Пришла минута жребии тянуть,

И на одно короткое мгновенье

Мертвящую почувствовали жуть

Все, кто мечтал о страшном насыщенье.

Но дикий голод не давал заснуть

Вгрызавшемуся в сердце их решенью,

И, хоть того никто и не желал,

На бедного Педрилло жребий пал.

76

Он попросил их только об одном:

Чтоб кровь ему пустили; нужно было

Ему лишь вену вскрыть - и мирным сном

Забылся безмятежно наш Педрилло.

Он умер как католик; веру в нем

Недаром воспитанье укрепило.

Распятье он поцеловал, вздохнул

И руку для надреза протянул.

77

Хирургу вместо платы полагалось

Кусок отличный взять себе, но тот

Лишь крови напился; ему казалось,

Что как вино она из вены бьет.

Матросы съели мясо. Что осталось

Мозги, печенка, сердце, пищевод

Акулам за борт выброшено было.

Таков удел несчастного Педрилло.

78

Матросы съели мясо, я сказал,

За исключеньем тех, кого действительно

Сей вид мясоеденья не прельщал.

Жуан был в их числе: неудивительно

Уж если он собачку есть не стал,

Считая, что сие предосудительно,

Не мог он, даже голодом томим,

Позавтракать наставником своим!

79

И он был прав. Последствия сказались

Обжорства их в конце того же дня:

Несчастные, безумствуя, метались,

Кощунствуя, рыдая и стеня,

В конвульсиях по палубе катались,

Прося воды, судьбу свою кляня,

В отчаянье одежды раздирали

И, как гиены, с воем умирали.

80

От этого несчастья их число,

Я полагаю, сильно поредело.

Но те, кому покамест повезло

В живых остаться, думали несмело,

Кого бы снова скушать; не пошло

На пользу им сознанье злого дела

И зрелище жестокой смерти тех,

Кто объедался, позабыв про грех.

81

Всех толще был помощник капитана,

И все о нем подумывали, - но

Прихварывал он что - то постоянно;

Еще соображение одно

Спасло его от гибели нежданно:

Ему преподнесли не так давно

По дружбе дамы в Кадисе в складчину

Подарок, удручающий мужчину.

82

Педрилло уж никто не доедал:

На аппетит усердных едоков

Невольный страх порядком повлиял.

Жуан, ко всем превратностям готов,

Куски бамбука и свинца жевал;

Когда же случай им послал нырков

И пару альбатросов на жаркое,

Покойника оставили в покое.

83

Пусть те, кого шокирует из вас

Удел Педрилло, вспомнят Уголино:

Тот, кончив свой трагический рассказ,

Грыз голову врага. Сия картина

В аду ничуть не оскорбляет глаз;

Тем более уж люди неповинны,

Когда они друзей своих едят

В минуты пострашней, чем Дантов ад.

84

Лишь ночью ливнем тучи разразились.

Как трещины засушливой земли,

Страдальцев губы жаждою кривились,

Ловили капли влаги, как могли.

Когда б вы в Малой Азии родились

Иль без воды дней десять провели,

В колодец вы мечтали бы спуститься,

Где, как известно, истина таится.

85

Дождь ливмя лил, но эта благодать

Жестокой жажды их не облегчала,

Пока не догадались разостлать

На палубе остатки одеяла;

Его, понятно, стали выжимать

И воду пили жадно, одичало,

Впервые ощущая, может быть,

Насколько велико блаженство пить.

86

Глотая воду, как земля сухая,

Их губы оставались горячи,

Их языки чернели, опухая,

В иссохшем рту, как в доменной печи.

Так, о росинке нищих умоляя,

В аду напрасно стонут богачи!

И если это правда, то действительно

Доктрина христианства утешительна.

87

Среди скитальцев были два отца

Измученных и два печальных сына.

Один держался бодро до конца,

Но умер вдруг, как будто без причины.

Старик отец взглянул на мертвеца,

Перекрестился истово и чинно,

"Да будет воля божья!" - произнес

И попрощался с первенцем без слез.

88

Второй ребенок слабеньким казался,

Он был изнежен и немного хил,

Но долго мальчик смерти не сдавался,

Поддерживал в нем дух остатки сил.

Отцу ребенок слабо улыбался

И слово утешенья находил,

Когда в чертах отца, с надеждой споря,

Мелькала тень разлуки - ужас горя.

89

И, наклонись над мальчиком своим,

Не отрывая глаз, отец унылый

Следил за ним, ухаживал за ним.

Когда страдальцев ливнем оживило,

Ребенок был уж вовсе недвижим,

Но взор померкший радость озарила,

Когда из тряпки в рот ему отец

Хоть каплю влаги выжал наконец.

90

Ребенок умер. Пристально и странно

Смотрел отец на хладный этот прах,

Как будто труп, простертый бездыханно,

Еще очнуться мог в его руках.

Когда же, став добычей океана,

Поплыл мертвец, качаясь на волнах,

Старик упал и встать уж не пытался,

Лишь изредка всем телом содрогался.

91

Вдруг радуга у них над головой,

Прорезав облака над мглою моря,

На крутизне воздвиглась голубой.

Все стало сразу ярче, словно споря

Сияньем с этой аркою цветной;

Как плещущее знамя на просторе,

Горел ее прекрасный полукруг;

Потом поблекнул и растаял вдруг.

92

Как ты хорош, хамелеон небесный,

Паров и солнца дивное дитя!

Подернут дымкой пурпур твой чудесный,

Все семицветье светом золотя,

Так полумесяцы во тьме окрестной

Горят, над минаретами блестя.

(Но, впрочем, синяки при боксе тоже

С его цветами, несомненно, схожи!)

93

Все ободрились: радугу они

Считали добрым предзнаменованьем:

И римляне и греки искони

Подобным доверяли указаньям

В тяжелые и горестные дни

Полезно это всем; когда страданьем

Измучен ум, - приятно допустить,

Что радуга спасеньем может быть.

94

Вдруг белая сверкающая птица,

Как будто голубь, сбившийся с пути,

Над ними стала медленно кружиться,

Казалось, уж готовая почти

Для отдыха на мачту опуститься,

Как будто ночь хотела провести

Среди людей, - и птицы появленье

Им показалось признаком спасенья.

95

И все - таки хочу отметить я.

Сей голубь очень мудро поступил,

Что дальше от двуногого зверья

Найти себе пристанище решил:

Будь даже тем он голубем, друзья,

Который Ною милость возвестил,

Насытились бы им, как пищей редкой,

Им и его оливковою веткой.

96

С приходом ночи ветер разыгрался,

Но был спокоен звездный небосвод.

В неведомом пространстве продвигался

Скитальцев жалких обветшалый бот.

То им казалось - берег рисовался

В туманной мгле на грани синих вод;

То слышался им дальний шум прибоя,

То грохот пушек, словно с поля боя.

97

К рассвету ветер сразу ослабел.

Вдруг вахтенный воскликнул возбужденно,

Что долгожданный берег засинел

В дали, зари сияньем освещенной.

Никто поверить этому не смел:

Скалистый берег, светлый, озаренный,

Уже не сон, мерещившийся им;

Он был реален, видим, достижим!

98

Иные разрыдались от волненья,

Иные, не решаясь говорить,

Глядели вдаль в тупом недоуменье,

Еще не смея ужас позабыть;

Иной шептал творцу благословенья

(Впервые в долгой жизни, может быть!);

Троих будить настойчиво пытались,

Но трупами лентяи оказались.

99

Днем раньше на волнах они нашли

Большую черепаху очень ценной

Породы, к ней тихонько подплыли,

Поймали и насытились отменно.

День жизни этим все они спасли,

Притом же им казалось несомненно,

Что так внезапно, в столь тяжелый час

Их провиденье, а не случай спас.

100

Гористый берег быстро вырастал,

К нему несли и ветер и теченье,

Куда - никто доподлинно не знал,

Догадки возникали и сомненья.

Так долго ветер их бросал и гнал,

Что были все в большом недоуменье:

Кто эти горы Этною считал,

Кто - Кипром, кто - грядой родосских скал.

101

А между тем теченье неуклонно

Их к берегу желанному несло.

Они, как призраки в ладье Харона,

Не двигались, не брались за весло;

Им даже бросить трех непогребенных

В морские волны было тяжело,

А уж за ними две акулы плыли

И, весело резвясь, хвостами били.

102

Жестокий голод, жажда, зной и хлад

Измученных страдальцев обглодали,

Ужасен был их облик и наряд:

Их матери бы даже не узнали!

Их ветер бил, хлестали дождь и град,

Их леденили ночи, дни сжигали,

Но худшим злом был все - таки понос,

Который им Педрилло преподнес.

103

Все приближался берег отдаленный,

Еще недавно видимый едва;

Уже дышала свежестью зеленой

Его лесов веселая листва.

Скитальцев взор, страданьем воспаленный,

Слепила волн и неба синева,

Они не смели верить, что нежданно

Спаслись от хищной пасти океана.

104

Казалось, берег был безлюдно - тих,

Одни буруны пенились у скал;

Но так истосковалось сердце их,

Что рифов устрашающий оскал

Кипеньем волн косматых и седых

Ни одного гребца не испугал:

Стремительно они на скалы ринулись

И, что вполне понятно, опрокинулись.

105

Но мой Жуан свои младые члены

Не раз в Гвадалкивире омывал,

В реке сей славной плавал он отменно

И это ценным качеством считал;

Он переплыл бы даже, несомненно,

И Геллеспонт, когда бы пожелал,

Что совершили, к вящей нашей гордости,

Лишь Экенхед, Леандр и я - по молодости.

106

Жуан, хоть был измучен и устал,

Отважился с волнами состязаться.

Страшась акул, он силы напрягал,

Чтоб как-нибудь до берега добраться.

Трех спутников он сразу потерял:

Два вовсе не смогли передвигаться,

А к третьему акула подплыла

И, за ногу схватив, уволокла.

107

Но наш герой держался еле - еле

И вдруг увидел длинное весло;

Хоть руки у Жуана ослабели

И плыть ему уж было тяжело,

Весло схватил он, и к желанной цели

Его и эту щепку понесло,

То плыл он, то барахтался, то бился

И на песок беспомощно свалился.

108

Впился ногтями цепко он в песок,

Сквозь бред соображая через силу,

Что океан ревел у самых ног

То дико, то угрюмо, то уныло,

Бесясь, что утащить его не мог

Обратно в ненасытную могилу.

Жуан лежал недвижен, слаб и нем.

Да, он от смерти спасся, - но зачем?

109

С усилием он попытался встать,

Но тут же на колени опустился.

Тревожным взором начал он искать

Товарищей, с которыми сроднился,

Но хладный страх объял его опять:

Один лишь труп с ним рядом очутился,

На берегу чужом, у хмурых скал,

Казалось, погребенья он искал.

110

Заметив это вздувшееся тело,

Жуан подумал, что узрел свой рок.

В его глазах все сразу потемнело,

Все поплыло - и скалы и песок;

Рука, весло сжимая, помертвела,

И, стройный, как весенний стебелек,

Поник он вдруг, бессильный и безгласный,

Как лилия увядшая, прекрасный.

111

Как долго он на берегу лежал,

Не знал Жуан - он потерял сознанье

И времени совсем не замечал:

Сквозь тяжкие, но смутные страданья

Он, пробиваясь к жизни, ощущал

Биенье крови, пульса трепетанье,

Мучительно томясь. За шагом шаг

Смерть отступала, как разбитый враг.

112

Глаза открыл он и закрыл устало

В недоуменье. Чудилось ему,

Что лодку то качало, то бросало,

И с ужасом он вспомнил - почему,

И пожалел, что смерть не наступала.

И вдруг над ним сквозь сон и полутьму

Склонился лик прекрасный, как виденье.

Лет восемнадцати, а то и менее.

113

Все ближе, ближе... Нежные уста,

Казалось, оживляющим дыханьем

Его согреть хотели; теплота

Ее руки с заботливым вниманьем

Касалась щек его, висков и рта

С таким любовным, ласковым желаньем

В нем снова жизнь и чувства воскресить,

Что мой герой вздохнул - и начал жить.

114

Тогда его полунагое тело

Плащом прикрыли, голову его

Поникшую приподняли несмело;

Жуан, еще не помня ничего,

К ее щеке прижался, помертвелый,

И, из кудрей питомца своего

Рукою нежной влагу выжимая,

Задумалась красавица, вздыхая.

115

Потом его в пещеру отнесла

Она вдвоем с прислужницей своею.

Хоть та постарше госпожи была,

Но позадорней, да и посильнее.

Костер она в пещере развела,

И перед ним предстала, словно фея,

Девица - или кем бы там она

Ни оказалась, - девственно стройна.

116

На лбу ее монеты золотые

Блестели меж каштановых кудрей,

И две косы тяжелые, густые

Почти касались пола. И стройней

Была она и выше, чем другие;

Какое - то величье было в ней,

Какая - то надменность; всякий знает,

Что госпоже надменность подобает.

117

Каштановыми были, я сказал,

Ее густые волосы; но очи

Черны как смерть; их мягко осенял

Пушистый шелк ресниц темнее ночи.

Когда прекрасный взор ее сверкал,

Стрелы быстрей и молнии короче,

Подумать каждый мог, ручаюсь я,

Что на него бросается змея.

118

Лилейный лоб, румянец нежно - алый,

Как небо на заре; капризный рот...

Такие губки увидав, пожалуй,

Любой о милых радостях вздохнет!

Она красой, как статуя, сияла.

А впрочем, присягну: искусство лжет,

Что идеалы мраморные краше,

Чем юные живые девы наши!

119

Я говорю вам это неспроста,

Я даже под присягой утверждаю:

Одной ирландской леди красота

Увянет незамеченной, я знаю,

Не оживив ни одного холста;

И если злое время, все меняя,

Морщинами сей лик избороздит,

Ничья нам кисть его не сохранит!

120

Такою же была и эта фея;

Хоть не испанским был ее наряд

Попроще, но поярче, веселее.

Испанки избегают, говорят,

Материй ярких - хитрая затея!

Но как они таинственно шуршат

Баскинами и складками мантильи

Веселые прелестницы Севильи!

121

Но наша дева в пестрые цвета

Была с большим уменьем разодета.

Все было ярко в ней - и красота,

И золото, и камни - самоцветы.

И кружевная тонкая фата,

И поясок, и кольца, и браслеты,

И туфельки цветные; но - ей-ей!

Чулок на ножках не было у ней!

122

Костюм ее служанки был скромнее,

Из пестрых тканей, более простых;

Фата была, понятно, погрубее,

И серебро монет в кудрях густых

(Оно приданым числилось за нею,

Как водится у девушек таких).

Погуще, но короче были косы.

Глаза живее, но чуть-чуть раскосы!

123

Они с изобретательным стараньем

Кормили Дон-Жуана каждый час.

Всем женщинам - пленительным созданьям

Естественно заботиться о нас.

Бульон какой - то с редкостным названьем

Ему варили; уверяю вас:

Таких бульонов даже в дни Ахилла

С самим Гомером муза не варила!

124

Но мне пора вам рассказать, друзья,

Что вовсе не принцессы девы эти.

(Я не люблю таинственности, я

Не выношу манерности в поэте!)

Итак, одна красавица моя

Прислужница, как всякий мог заметить;

Вторая - госпожа. Отец ее

Живет уловом: каждому свое!

125

Он в юности был рыбаком отличным

И, в сущности, остался рыбаком,

Хотя иным уловом необычным

Он занимался на море танком.

Мы числим контрабанду неприличным

Занятием, а грабежи - грехом.

Но не понес за грех он наказанья,

А накопил большое состоянье.

126

Улавливал он в сети и людей,

Как Петр-апостол, - впрочем, скажем сразу,

Немало он ловил и кораблей,

Товарами груженных до отказу,

Присваивал он грузы без затей,

Не испытав раскаянья ни разу,

Людей же отбирал, сортировал

И на турецких рынках продавал.

127

Он был по крови грек, и дом красивый

Имел на диком острове Циклад.

И жил свободной жизнью и счастливой,

Поскольку был достаточно богат.

Не нам судить, читатель мой пытливый,

В каких он прегрешеньях виноват,

Но дом украсил он лепной работой,

Картинами, резьбой и позолотой.

128

Имел он дочь - красавицу. За ней

Приданого готовил он немало,

Но дочь его Гайдэ красой своей

Богатства блеск бесспорно затмевала.

Как деревцо, в сиянье вешних дней

Она светло и нежно расцветала

И нескольким искателям в ответ

Уже сказала ласковое "нет".

129

И вот, гуляя вечером однажды,

Жуана на песке она нашла,

Бессильного от голода и жажды.

Конечно, нагота его могла

Смутить девицу - это знает каждый,

Но жалость разом все превозмогла.

Нельзя ж, чтоб умер он, такой пригожий,

И главное - с такою белой кожей!..

130

Но просто взять его в отцовский дом,

Она считала, будет ненадежно:

Ведь в помещенье, занятом котом,

Больных мышей лечить неосторожно,

Старик владел практическим умом,

И voоg* бы подсказал ему, возможно,

Юнца гостеприимно подлечив,

Его продать, поскольку он красив.

*Ум, разум (греч.).

131

И вот она, служанки вняв совету

(Служанкам девы любят доверять),

Жуана отнесла в пещеру эту

И там его решила посещать.

Их жалость возрастала; дива нету:

Ведь жалость - это божья благодать,

Она - сказал апостол Павел здраво

У райских врат на вход дает нам право!

132

Костер они в пещере развели,

Насобирав поспешно и любовно

Все, что на берег волны принесли,

Обломки весел, мачты, доски, бревна.

Во множестве здесь гибли корабли,

И рухляди трухлявой, безусловно,

По милости господней, так сказать,

Хватило бы костров на двадцать пять.

133

Ему мехами ложе застелили;

Гайдэ не пожалела ничего,

Чтоб все возможные удобства были

К услугам Дон-Жуана моего.

Его вдобавок юбками накрыли

И обещали навестить его

С рассветом, принеся для угощенья

Хлеб, кофе, яйца, рыбу и печенье.

134

Когда они укутали его,

Заснул он сразу; так же непробудно

Спят мертвецы, бог знает отчего:

Наверно, просто им проснуться трудно.

Не вспоминал Жуан мой ничего,

И горе прошлых лет, довольно нудно

В проклятых снах терзающее нас,

Не жгло слезой его закрытых глаз.

135

Жуан мой спал, а дева наклонилась,

Поправила подушки, отошла.

Но оглянулась: ей вообразилось

Он звал ее во сне. Она была

Взволнована, и сердце в ней забилось.

Сообразить красотка не смогла,

Что имени ее, уж без сомненья,

Еще не знал Жуан мой в то мгновенье.

136

Задумчиво пошла она домой

И Зое очень строго приказала

Молчать. И та отлично смысл простой

Задумчивости этой разгадала.

Она была - пойми, читатель мой,

Двумя годами старше, что не мало,

Когда познанье мы прямым путем

Из рук природы - матери берем.

137

Застало утро нашего героя

В пещере крепко спящим. И пока

Ни солнца луч, блестевший за горою,

Ни дальнее журчанье ручейка

Не нарушали мирного покоя;

Он отсыпался как бы за века

Страданий (про такие же страданья

Писал мой дед в своем "Повествованье).

138

Но сон Гайдэ был беспокоен - ей

Сжимало грудь. Она вздыхала странно,

Ей бредились обломки кораблей

И, на песке простерты бездыханно,

Тела красавцев. Девушке своей

Она мешала спать и встала рано,

Перебудив разноплеменных слуг,

Ее капризный нрав бранивших вслух.

139

Гайдэ тотчас же слугам объявила,

Что непременно хочет видеть, как

Восходит в небе яркое светило:

Явленье Феба - это не пустяк!

Блестит роса, щебечут птицы мило,

Природа ночи сбрасывает мрак,

Как женщины свой траур по мужчине

Супругу иль иной какой скотине.

140

Друзья, люблю я солнце наблюдать,

Когда оно встает; совсем недавно

Всю ночь себя заставил я не спать,

Что, по словам врачей, неблагонравно.

Но если ты желаешь обладать

Здоровьем и червонцами, - исправно

Вставай с зарей и, проживи сто лет,

Потомкам завещай вставать чуть свет.

141

Прекрасная Гайдэ зарю встречала,

Сама свежей зари. К ее щекам

Тревожно кровь от сердца приливала.

Так реки снежных Альп - я видел сам

Преобразуются, встречая скалы,

В озера, что алеют по утрам;

Так море Красное всегда прекрасно,

А впрочем, море Красное не красно.

142

К пещере, лани трепетной быстрей,

Она спустилась легкими стопами.

Казалось, солнце радовалось ей;

Сама Аврора влажными устами

Ей улыбалась, как сестре своей:

Их за сестер вы приняли бы сами,

Но смертной прелесть заключалась в том,

Что в воздухе не таяла пустом.

143

Гайдэ вошла в пещеру торопливо,

Но робко; мой Жуан беспечно спал

Сладчайшим сном. Она была пуглива,

И на мгновенье страх ее объял.

Она над ним склонилась терпеливо,

Прислушалась, как тихо он дышал,

И потеплее бережно укрыла,

Чтоб утренняя свежесть не вредила.

144

Как серафим над праведным, она

Над мирно славшим нежно наклонилась,

А юноша лежал в объятьях сна"

И ровно ничего ему не снилось.

Но Зоя, как всегда оживлена,

С яичницей и завтраком возилась,

Отлично зная - отдадим ей честь,

Что эта парочка попросит есть.

145

Нуждаются же в пище все созданья,

А странники - подавно. И притом,

Не будучи в любовном состоянье,

Она - то ведь на берегу морском

Продрогла и поэтому питанье

Доставила проворно: фрукты, ром,

Мед, рыбу, яйца, кофе и печенье

Чудеснейшее вышло угощенье!

146

Жуана собралась она будить,

Когда была яичница готова,

Но госпожа ее остановить

Успела жестом, не сказав ни слова.

Предоставляя завтраку остыть,

Второй готовить Зоя стала снова,

Чтоб госпожу свою не волновать

И мирный сон Жуана не прервать.

147

Недвижно, распростертый, исхудалый,

Жуан как умирающий лежал,

И лик его бескровный и усталый

Недавние страданья отражал;

И только на щеках румянец алый,

Как грустный отблеск вечера, пылал,

А спутанные кудри увлажненные

Блестели моря свежестью соленою.

148

Гайдэ над ним склонилась ниже. К ней

Он, как младенец к матери, прижался.

Как ива, он поник и, мнилось ей,

Как дремлющее море, наслаждался.

Расцветшей розы мягче и нежней,

Он лебедем измученным казался;

От бед он, правда, пожелтел, - а все ж,

Ей - богу, и таким он был хорош!

149

Глаза открыл он и заснул бы снова,

Но нежный женский образ помешал

Ему закрыть глаза; хотя больного

Глубокий сон по-прежнему прельщал,

Но мой красавец нрава был такого:

Он и во храме взоры обращал

Не на святых косматых лица злые,

А лишь на облик сладостный Марии.

150

На локоть опираясь, он привстал.

Она смутилась, очи опустила,

В ее лице румянец заиграл,

И ласково она заговорила;

Красноречиво взор ее сиял,

Когда слова она произносила,

И понял он, не понимая слов,

Что лучший завтрак для него готов.

151

Да, мой Жуан не понимал ни слова

По-гречески, но это не беда.

Он голоса прелестного такого

Не слыхивал нигде и никогда;

Мелодия божественно простого

Звучанья, величава и горда,

Таилась в этих звуках непонятных,

И сладостных, и мягких, и приятных.

152

Ему казалось, он проснулся вдруг

От музыки таинственного звука,

Не зная сам - не греза ль этот звук

И не рассеется ль она от стука

Какого-нибудь сторожа, а стук

Противнейшая вещь и даже мука

Для тех, кто утром спит, а по ночам

Любуется на звезды и на дам.

153

Итак, Жуан внезапно пробудился

От сна, который бреду был сродни;

В нем аппетит могучий появился.

Приятный запах Зоиной стряпни

Над ним туманным облаком кружился,

И этот запах, как в былые дни,

В нем возбудил желанье пообедать.

Точней - бифштекса сочного отведать.

154

Говядины на этих островах,

Где нет быков, понятно, не водилось;

Одних овец и коз во всех домах

Зажаривать на праздник приходилось.

Случалось это редко: на скалах

Лишь несколько домишек там ютилось.

Но остров, о котором речь идет,

Имел сады, и пастбища, и скот.

155

Я вспомнил, о говядине мечтая,

Про Минотавра странный древний миф:

Все наши моралисты Пасифаю

Сурово осуждают, заклеймив

За то, что лик коровий приняла и

Носила, но заметим, рассудив,

Она лишь поощряла скотоводство,

Чтоб на войне дать Криту превосходство.

156

Мы знаем: англичане искони

Любители говядины и пива,

Но пиво всякой жидкости сродни,

И суть не в пиве, говоря правдиво,

Но и войны любители они,

А это стоит дорого; не диво,

Что бритт и Крит обожествляют скот,

Пригодный для убоя круглый год.

157

Но к делу! Ослабевший мой герой,

На локоть опершись, глядел устало

На пышный стол: ведь пищею сырой

Он подкреплялся в море и немало

Благодарил всевышнего порой

За крысу, за ремень; на что попало

Он с жадностью набросился 6 теперь,

Как поп, акула или хищный зверь.

158

Он ел, ему подкладывала снова

Она, как мать, любуясь на него,

Для пациента милого такого

Она не пожалела б ничего

Но Зоя рассудить могла толково

(Хотя из книг не ведала того),

Что голодавшим надо осторожно

И есть и пить - не то ведь лопнуть можно.

159

И потому решительно весьма

За дело эта девушка взялась:

Конечно, госпожа ее сама

Заботливо о юноше пеклась,

Но хватит есть. Нельзя сходить с ума,

Своим желаньям слепо подчинясь:

Ведь даже лошадь, если б столько съела,

На следующий день бы околела!

160

Затем, поскольку был он, так сказать,

Почти что гол, - штанов его остатки

Сожгли, Жуана стали одевать

В турецком вкусе. Но, ввиду нехватки

Чалмы с кинжалом, можно посчитать

Он был одет как грек. Про недостатки

Не будем говорить, но подчеркнем:

Шальвары были чудные на нем!

161

Затем Гайдэ к Жуану обратилась;

Ни слова мои герои не понимал,

Но слушал так, что дева оживилась,

Поскольку он ее не прерывал"

И с протеже своим разговорилась,

В восторге от немых его похвал,

Пока, остановившись на мгновенье,

Не поняла, что он в недоуменье.

162

И вот тогда пришлось прибегнуть ей

К улыбкам, жестам, говорящим взорам,

И мой Жуан - оно всего верней

Ответствовал таким же разговором

Красноречивым. Он души своей

Не утаил, и скоро, очень скоро

В его глазах ей как бы просветлел

Мир дивных слов - залог прекрасных дел.

163

Он изъяснялся пальцами, глазами,

Слова за нею робко повторял,

Ее язык и - вы поймете сами

Ее прелестный облик изучал.

Так, тот, кто наблюдал за небесами

По книге, часто книгу оставлял,

Чтоб видеть звезды. Взор ее блестящий

Был азбукой Жуана настоящей.

164

Приятно изучать чужой язык

Из женских уст, когда нам горя мало,

Когда и ментор юн и ученик

(Со мной такое в юности бывало!).

Улыбкой дарит нежный женский лик

Успехи и ошибки поначалу,

А там - сближенья уст, пожатья рук,

И вот язык любви усвоен вдруг!

165

Вот потому - то я случайно знаю

Испанские, турецкие слова,

По-итальянски меньше понимаю,

А по-английски лишь едва-едва

Умею изъясняться: изучаю

Я сей язык по Блеру, раза два

В неделю проповедников читая,

Но их речей не помню никогда я.

166

О наших леди мне ли говорить?

Ведь я изгнанник общества и света:

И я, как все, был счастлив, может быть;

И я, как все, изведал боль за это.

Всему удел извечный - проходить,

И злость моя, живая злость поэта

На ложь друзей, врагов, мужей и жен,

Прошла сама, растаяла как сон!

167

Но возвратимся к нашему Жуану.

Он повторял слова чужие, но

Как солнце все обогревает страны,

Так чувство зажигает всех одно

(Включая и монашек). Я не стану

Скрывать: он был влюблен - не мудрено!

В свою благотворительницу нежную,

И страсть его была не безнадежною.

168

Когда герой мой сладко почивал,

К нему в пещеру утром, очень рано,

Взглянуть, как сей птенец беспечно спал,

Она являлась словно бы нежданно;

Так бережно, что он и не слыхал,

Разглаживала кудри Дон-Жуана,

Касалась губ его, и лба, и щек,

Как майской розы южный ветерок.

169

Так с каждым утром выглядел свежей

Мой Дон-Жуан, заметно поправляясь:

Здоровье украшает всех людей,

Любви отличной почвою являясь;

Безделье же для пламени страстей

Любовных лучше пороха, ручаюсь!

Притом Церера с Вакхом, так сказать,

Венере помогают побеждать...

170

Пока Венера сердце заполняет

Поскольку сердце нужно для любви,

Церера вермишелью подкрепляет

Любовный жар и в плоти и в крови,

А Вакх тотчас же кубки наливает.

Покушать любят все, но назови,

Кто - Пан, Нептун иль сам Зевес нас балует

И яйцами и устрицами жалует.

171

Итак, Жуан, проснувшись, находил

Купанье, завтрак и к тому ж сиянье

Прекраснейших очей - живых светил,

Способных вызвать сердца трепетанье

В любом. Но я об этом уж твердил,

А повторенье - хуже наказанья.

Ну, словом, искупавшись, он спешил

К своей Гайдэ и с нею кофе пил.

172

Так был он юн и так она невинна,

Что он ее купаньем не смущал;

Ей мнилось - он мечта или картина.

Ее ночные грезы посещал

Уж года два, как будто беспричинно,

Заветный милый образ, идеал,

Сулящий счастье, - а при полном счастье

Двоих персон желательно участье.

173

Она влюбленно восхищалась им,

С восторгом целым миром любовалась,

От нежных встреч всем существом своим

Восторженно и смутно волновалась;

Готовая навек остаться с ним,

При мысли о разлуке ужасалась.

Он был ее сокровищем; она

Была впервые в жизни влюблена.

174

Красавица Жуана посещала

Весь месяц ежедневно и притом

Была так осторожна поначалу,

Что догадаться не могли о нем.

Но вот ее папаша снял с причала

Свои суда, спеша не за руном

И не за Ио, а за кораблями,

Груженными товаром и рабами.

175

Тут наступил ее свободы час:

Ведь матери Гайдэ давно не знала

И, проводив отца, могла сейчас

Располагать собою как желала.

Так женщины замужние у нас

Запретом не стесняются нимало

(О христианских странах говоря,

Где под замком не держат женщин зря).

176

Теперь ее дневные посещенья

И разговоры стали подлинней;

Он мог уже составить предложенье:

"Пойдемте погулять!" Немало дней

Он пролежал в пещере без движенья,

Как сломленный цветок, но рядом с ней

Он оживал и, вместе с ней гуляя,

Закаты созерцал, луну встречая.

177

А остров был безлюден и уныл:

Вверху - скалистый, а внизу - песчаный.

Его конвой утесов сторожил,

И лишь местами пристанью желанной

Он моряка усталого манил.

Прибои ревел упорный, непрестанный;

Лишь в летний длинный день, истомой пьян,

Как озеро был ясен океан.

178

И, окаймляя брег лишь легкой пеной

Шампанского, клубилась рябь волны.

Когда вином, души росой священной,

Бокалы ослепительно полны,

Что лучше этой влаги драгоценной?

Пускай твердят про трезвость болтуны,

Пью за вино, за женщин, за веселье,

А проповедь послушаем с похмелья.

179

Разумный человек обычно пьет,

Что в нашей жизни лучше опьяненья?

Всечасно упивается народ

Любовью, славой, золотом и ленью.

Без опьяненья жизни сладкий плод

Казался б просто кислым, без сомненья.

Так пей же всласть на жизненном пиру,

Чтоб голова болела поутру.

180

Затем, проснувшись, прикажи лакею

Подать холодной содовой воды.

Сам Ксеркс, великий царь, сию затею

Одобрил бы; ни южные плоды,

Ни ключ в пустыне не сравнится с нею

Разгула, скуки, праздности следы

Смывает разом, как поток могучий,

Глоток воды прохладной и шипучей.

181

А берег - я ведь, помнится, писал

Про берег - он, что изредка бывало,

Как небеса, спокойно отдыхал:

Песок и даже волны - все дремало.

Лишь чайки крик молчанье нарушал,

Да плеск дельфина, да, дробясь о скалы,

Сердилось море, что ему невмочь

Ничтожную преграду превозмочь.

182

Красавица папашу проводила

И, ничьего надзора не страшась,

Теперь к Жуану чаще приходила,

А Зоя, беспрестанно суетясь,

Вставала с солнцем, воду приносила,

Ей заплетала косы и подчас

За &то получать бывала рада

Поношенные шали и наряды.

183

Был тихий час, когда спокойно - алое

Садится солнце за грядою гор,

И вся земля, притихшая, усталая,

Молчит и ждет, вперяя в небо взор,

И полукругом дремлющие скалы, и

Немого моря ласковый простор

Все спит, и в небе розовом, широком

Одна звезда сияет светлым оком.

184

Безмолвно и задумчиво блуждали

По берегу песчаному они.

Ракушки, камни пестрые блистали

Под их ногами в ласковой тени,

Прибрежные пещеры открывали

Им свой приют, готовый искони,

И, за руки держась, они в молчанье

Дивились неба алому сиянью.

185

Они смотрели в розовую высь,

В пурпурном океане отраженную,

Смотрели вдаль, где облака вились,

Всплывающей луной посеребренные.

И ветер стих, и волны улеглись.

В глаза друг другу, как завороженные,

Они взглянули: их сердца зажглись,

И в поцелуе губы их слились.

186

О, долгий, долгий поцелуй весны!

Любви, мечты и прелести сиянье

В нем, словно в фокусе, отражены.

Лишь в. юности, в блаженном состоянье,

Когда душа и ум одним полны,

И кровь как лава, и в сердцах пыланье,

Нас потрясают поцелуи те,

Которых сила в нежной долготе.

187

Я разумею длительность; признаюсь

Свидетель бог, - их поцелуи был длительным,

Но он им показался, я ручаюсь,

Мгновеньем небывало ослепительным.

Они молчали оба, наслаждаясь

От всей души мгновеньем упоительным

Слияния, так пчелка чистый мед,

Прильнув к цветку прекрасному, сосет.

188

Они уединились - не уныло,

Не в комнате, не в четырех стенах:

И море, и небесные светила,

Безмолвие песков, и гротов мрак

Все их ласкало, нежило, томило.

Они, обнявшись, наслаждались так,

Как будто были в этот час блаженный

Бессмертными одни во всей вселенной.

189

Они одни на берегу глухом

Ничьих ушей и глаз не опасались,

Лишь друг для друга внятным языком

В полунамеках нежных изъяснялись.

Язык живой любви нам всем знаком:

Его слова во вздохах выражались

С тех пор как Ева пала в первый раз,

Язык любви привычен стал для нас.

190

Гайдэ и не клялась и не просила

Ответных клятв, еще совсем не зная

Супружеских обетов, и любила,

Опасностей любви не понимая

Неведенье в ней так безгрешно было,

Что к другу, словно пташка молодая,

Она прильнула без докучных слов,

Вся - преданность и верная любовь!

191

Она любила и была любима,

Как вся природа диктовала ей;

Боготворя, была боготворима.

Их души в этом пламени страстей

То задыхались, то неутолимо

Взмывали снова к радости своей,

Сердца влюбленных бились, пламенели,

Как будто розно биться не умели.

192

Ах, в этот светлый одинокий час

Они так юны были, так прекрасны,

Так далеки от посторонних глаз,

Так им сердца подсказывали властно

Извечное решенье, каждый раз

Влекущее геенны дождь ужасный

На головы влюбленных, сиречь - тех,

Кто друг для друга кладезь всех утех!

193

Увы, Жуан! Увы, Гайдэ! Едва ли

Кто знал прекрасных грешников таких!

Лишь наши прародители вначале

В раю чуть - чуть напоминали их.

О страшном Стиксе многие слыхали,

Слыхала и Гайдэ, но в этот миг

Как раз, когда бы вспомнить нужно было

Она про эти страхи позабыла.

194

Мерцает лунный свет в глазах у них,

На шее у него ее рука

Белеет, а в кудрях ее густых

Его рука, несмелая пока,

Блуждает и трепещет. Сладкий миг!

Они, как два влюбленных голубка,

Казались парой самою античного:

Полунагие, нежные, лиричные.

195

Затем Жуан, немного утомясь,

Уснул в ее объятьях безмятежно,

Она, над милым юношей склонись,

Его к своей груди прижала нежно

И то глядела на небо, молясь,

То на того, чей сон она прилежно

Хранила на груди, упоена

Всем, чем была душа ее полна.

196

Младенец нежный, на огонь взирающий

Иль матери своей сосущий грудь;

Молящийся, икону созерцающий,

Араб, сумевший щедростью блеснуть,

Пират, добычу в море настигающий,

Скупец, в сундук сующий что-нибудь,

Блаженны, но блаженство несравнимое

Смотреть, как спит создание любимое!

197

Как мирен и прекрасен этот сон!

В нем нашей жизни счастье заключается,

Недвижен, "тих и томно - нежен он,

В нем безотчетно радость отражается,

И мнится, в светлый солнечный затон

Все прожитое мирно погружается.

Как смерти неподвижность нам страшна,

И как прекрасна неподвижность сна!

198

Итак, она любимым любовалась

Наедине с любовью и луной,

И океан в душе ее, казалось,

Устало бился темною волной.

На берег голый полночь опускалась

Покоем, негой, страстью, тишиной,

А звезды в небе толпами стояли

И на пылавший лик ее взирали.

199

Увы, любовь! Для женщин искони

Нет ничего прекрасней и опасней:

На эту карту ставят жизнь они.

Что страсти обманувшейся несчастней?

Как горестны ее пустые дни!

А месть любви - прыжка пантер ужасней!

Страшна их месть! Но, уверяю вас,

Они страдают сами, муча нас!

200

И вспомните, как часто мы, мужчины,

Несправедливы к женщинам! Не раз,

Обманывая женщин без причины,

Мы учим их обманывать и нас.

Скрывая сердца боль от властелина,

Они молчат, пока приходит час

Замужества, а там - супруг унылый,

Любовник, дети, церковь и... могила.

201

Иных любовная утешит связь,

Иных займут домашние заботы,

Иные, на фортуну осердясь,

Бегут от положенья и почета,

Ни у кого из старших не спросясь,

Но этим не спасаются от гнета

Условностей и, перестав чудить,

Романы принимаются строчить.

202

Гайдэ - как дочь наивная природы

И неподдельной страсти - родилась

Под знойным солнцем юга, где народы

Живут, любви законам подчинясь,

Избраннику прекрасному на годы

Она душой и сердцем отдалась,

Не мысля, не тревожась, не робея;

Он с нею был - и счастье было с нею!

203

Ах, счастье душ блаженно - молодых!

Как бьется сердце в нежные мгновенья!

Пускай мы платим дорого за них,

Но безрассудно мудрости стремленье

Вредить упорством доводов своих

Алхимии блаженства - без сомненья

Нравоученья ценны, но не смог

Сам Каслрей ввести на них налог.

204

Час пробил! Их сердца соединились

На берегу среди суровых скал.

Над ними звезды яркие светились.

И океан обетам их внимал.

Их чувства тишиною освятились,

Их дух уединенья обвенчал,

Они дышали счастьем, принимая

Друг друга за детей земного рая.

205

Любовь! Сам Цезарь был твоим ценителем,

Рабом - Антонии, Флавий - знатоком,

Катулл - учеником, Назон - учителем,

А Сафо - синим ревностным чулком.

(Всем изощренным древности любителям

Скалы Левкадской миф давно знаком!)

Любовь! Ты - зла богиня! Я немею,

Но дьяволом назвать тебя не смею!

206

Ты не щадишь супружеских цепей,

Рогами украшаешь лбы великих:

И Магомет, и Цезарь, и Помпеи,

Могучие и славные владыки,

Их судьбы поражают всех людей,

Все времена их знают, все языки;

Но, как геройство их ни воспевать,

Всех можно рогоносцами назвать.

207

И Эпикур в рядах твоих сторонников,

И Аристипп - адептам нет числа,

Но вольная доктрина беззаконников

Лишь на пути разврата увлекла.

Боюсь, утащит черт твоих поклонников,

А то их вера всем бы подошла!

Ешь, пей, люби и не грусти нимало'

Таков девиз царя Сарданапала.

208

Но как же мой Жуан? Ужели он

Так быстро мог забыть о донне Юлии?

Вопрос труднейший! Я весьма смущен;

Ответить сразу на него могу ли я?

Всему виной луна, я убежден;

Весь грех от полнолуний: ну, усну ли я,

Когда чертовский этот свет опять

Зовет о новых радостях вздыхать?

209

Непостоянства я не признаю,

Противны, гадки, мерзки мне натуры,

Меняющие вечно суть свою,

Как ртуть от перемен температуры.

Но нынче в маскараде - не таю

Попал в ловушку хитрого Амура:

Хорошенькое личико и мне

Внушило чувства, гнусные вполне.

210

Но Мудрость мне велит угомониться:

"Ах, Мудрость! - я вздыхаю. - Как мне быть?

Ах, милая! Могу ли я решиться

Ее глаза и зубки позабыть?

Замужняя она или девица?

Мне нужно знать, чтоб сердце усмирить!"

Но Мудрость головою покачала

И "перестань!" торжественно вскричала.

211

И я, понятно, сразу перестал.

Непостоянство в том и заключается,

Что прелести природной идеал

Всегда восторгом общим награждается:

Тот ставит божество на пьедестал,

Тот статуям прекрасным поклоняется,

Прелестный новый облик каждый раз

Стремленье к идеалу будит в нас.

212

Платон нас поучает, что сознание

Способностей тончайших глубина,

Прекрасного живое познавание,

В котором глубь небес отражена.

И точно: жизнь без мысли - прозябание!

Глазам на мир глядящего дана

Способность видеть мир, поскольку все же

И мы из праха огненного тоже.

213

Но если б нам всегда один предмет

Казался и желанным и прекрасным,

Как Ева в дни, когда не ведал свет

Других, мы прожили б в покое ясном

Свой век, не испытав жестоких бед,

Не тратя денег. Мой совет - всечасно

Единственную женщину любить,

Чтоб сердце, да и печень, сохранить!

214

На свод небесный все сердца похожи:

В них ночь сменяет день, как в небесах,

Их облака и молнии тревожат,

Пугает гром и сотрясает страх;

Но разразиться буря эта может

Простым дождем: зато у нас в глазах

Британский климат, и любые грозы

Весьма легко перекипают в слезы.

215

А печень - нашей желчи карантин,

Но функции прескверно выполняет:

В ней первая же страсть, как властелин,

Такую тьму пороков вызывает,

В ней злоба, зависть, мстительность и сплин

Змеиные клубки свои свивают,

Как из глубин вулкана, сотни бед

Из недр ее рождаются на свет.

216

Тем временем я кончил, написав,

Как в первой песни этого романа,

Две сотни с лишком строф, точней - октав.

В поэме мной задумано по плану

Двенадцать или, может, двадцать глав.

Кладу перо. Гайдэ и Дон-Жуану

Желаю наслаждаться и у всех

Читателей моих иметь успех!

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

1

О муза, ты... et cetera*. Жуана

Уснувшим на груди оставил я,

В которой страсти сладостная рана

Едва открылась Счастье бытия

Гайдэ вдыхала кротко; ни обмана,

Ни яда злых предчувствий не тая,

Она следила в нежном упоенье

Невинных дней спокойное теченье.

*И прочее (лат. и франц.).

2

Увы, любовь, зачем таков закон,

Что любящих пути всегда фатальны?

Зачем алтарь блаженства окружен

Конвоем кипарисов погребальных?

Зачем цветок прекрасный обречен

Пленять сердца любовников печальных

И погибать от любящей руки,

Покорные роняя лепестки?

3

Лишь в первой страсти дорог нам любимый.

Потом любовь уж любят самоё,

Умея с простотой неоценимой,

Как туфельку, примеривать ee!

Один лишь раз любим неповторимый,

Преобразивший наше бытие,

Затем число любимых возрастает,

И это милой леди не мешает.

4

Не знаю я, винить ли в том мужчин

Иль женщин, но уж так всегда выходит:

Коль сделаться ханжой ей нет причин

Она себе любовников находит.

Конечно, первый у нее один,

Но время и другим она отводит.

Уж ежели с одним она грешна

Одним не ограничится она.

5

Я признаю с великим сожаленьем,

Испорчен род людской - да, это так:

Единым порожденные стремленьем,

Не ладят меж собой любовь и брак!

Сродни вину, без всякого сомненья,

Печальный уксус, но какой чудак

Напиток сей и трезвый и унылый

Способен пить, болтая с музой милой!

6

Какой-то есть особенный закон

Внезапного рожденья антипатий:

Сперва влюбленный страстью ослеплен,

Но в кандалах супружеских объятий

Неотвратимо прозревает он

И видит - все нелепо, все некстати!

Любовник страстный - чуть не Аполлон,

А страстный муж докучен и смешон!

7

Мужья стыдятся нежности наивной,

Притом они, конечно, устают:

Нельзя же восхищаться непрерывно

Тем, что нам ежедневно подают!

Притом и катехизис заунывный

Толкует, что семейственный уют

И брачные утехи с нашей милой

Терпеть обречены мы де могилы.

8

Любую страсть и душит и гнетет

Семейных отношений процедура:

Любовник юный радостью цветет,

А юный муж глядит уже понуро.

Никто в стихах прекрасных не поет

Супружеское счастье; будь Лаура

Повенчана с Петраркой - видит бог,

Сонетов написать бы он не мог!

9

Комедии всегда венчает брак,

Трагедии - внезапная кончина,

Грядущую судьбу скрывает мрак,

И этому имеется причина

Не смеет поэтический чудак

Пускаться в столь опасные пучины!

Обряды описав, любой пиит

О "Смерти" и о "Даме" уж молчит.

10

Лишь двух поэтов музы мне назвали:

Про ад и рай, про брак и про семью

Лишь Дант и Мильтон много написали,

Да плохо жизнь устроили свою:

До времени тревоги и печали

Их счастье отравили, не таю!

Но Беатриче, да и Ева тоже

На жен поэтов этих не похожи.

11

Ученые мне говорили строгие

(Да только я не всем им доверял!),

Что будто Алигьери теологию

Под видом Беатриче представлял.

Поэт, конечно, волен мысли многие

Преобразить в абстрактный идеал,

Изображая в образах мистических

Высокий круг наук математических.

12

С Гайдэ обвенчан не был Дон-Жуан

Моей вины, читатель, в этом нету,

А если ты моралью обуян

И ею докучать намерен свету,

То просто брось опасный мой роман

Про парочку безнравственную эту;

Зачем же, портя сон себе и кровь,

Читать про незаконную любовь?

13

Невинному восторгу их желаний,

Их наслажденьям не было конца,

Красавица, пьянея от свиданий,

Не думала о строгости отца.

(Впервые обретя предмет мечтаний,

Неутомимы юные сердца!)

Пирату - папе и во сне не снилось,

Как сильно дочь его переменилась!

14

Все флаги он в морях подстерегал

И грабил. Но к нему не будем строги!

Будь он министром, всякий бы сказал,

Что просто утверждает он налоги!

Он был скромней и скромно занимал

Свой пост; морей бескрайние дороги,

Как честный сборщик, не жалея сил,

Он вдоль и поперек исколесил.

15

Его в последнем рейсе задержала

Большая буря и большой улов.

Пришлось добычу выследить сначала,

А после брать десятками голов.

Но в бухте, где погода не мешала,

Он сосчитал и выстроил рабов,

Ошейники надел и цену мелом

И чернокожим выставил и белым!

16

Десяток он на Матапане сбыл,

Тунисскому агенту сдал десяток,

Больного старикашку утопил

(Закон любой торговли прост и краток!),

С богатых для начала получил

Значительного выкупа задаток

И, заковав попарно остальных,

На рынок в Триполи отправил их.

17

Он рассмотрел и неживой товар,

Назначенный для ярмарки Леванта,

И отобрал поднос и пять гитар,

Духи, шелка, гребенки, шпильки, банты,

Тарелки, чайник, туфель восемь пар

И пару кастаньет из Аликанте,

Как любящий отец, он был не прочь

Порадовать единственную дочь.

18

Он выбрал также дога, и макаку,

И кошку с целым выводком котят,

Двух пестрых попугаев, и собаку,

Которую три месяца назад

Какой-то бритт, заехав на Итаку,

Оставил у крестьянина; пират

В одну большую клетку поместил их,

Чтоб вал морской нечаянно не смыл их.

19

Закончив неотложные дела,

Он к берегу направился, скучая

По дочери, которая цвела,

Дары гостеприимства расточая

И прочие прекрасные дела

Без ведома папаши совершая...

Он обогнул уступы острых скал

И в бухте за горой на якорь стал.

20

На берег он сошел без промедленья:

Таможня и унылый карантин

С него не попросили объясненья

Особых обстоятельств и причин.

Матросы, по его распоряженью,

К разгрузке приступили, как один,

И сбросили проворными руками

Балласт, оружье и тюки с шелками.

21

Старик взошел на холм и, глядя вдаль,

Увидел дом родной в лучах заката,

И возвращенья смутная печаль

Проникла в сердце хмурое пирата

В подобный час нам прошлой жизни жаль:

Предчувствие свиданья, страх утраты,

И боль разлуки прежней, и любовь

Все чувства наши вспыхивают вновь!

22

Домой из дальних странствий возвращаясь

Тревожатся папаши и мужья;

И, право, я ничуть не удивляюсь

Такому состоянию, друзья!

Красавицам я льстить не собираюсь,

Ведь знаете отлично вы и я:

Супруга в одиночестве - смелее,

А дочь - глядишь, и влюбится в лакея.

23

Не все мужья, как славный Одиссей,

В объятья Пенелопы попадают,

Не все супруги ждут своих мужей

И холодно любовников встречают:

Порой, застыв пред урною своей,

Скиталец потрясенный замечает,

Что друг - отец детей его жены,

И свой же Аргус рвет ему штаны!

24

И холостяк имеет огорченья

Его невеста, скукой истомясь,

За богача выходит, к сожаленью!

Обманутый поклонник, возвратясь,

Сперва коварной выразит презренье,

Потом угомонится, превратясь

Хоть в cavalier servente*, но с досады

В стихах клеймит неверность без пощады.

*Здесь поклонник замужней женщины (итал.).

25

Но даже вы, которые давно

Имеете liaison* (названье это

Невинной дружбе исстари дано

С замужней леди. От упреков света

Гименом охраняется оно),

Но даже вы послушайтесь совета!

Надолго уезжать и вам не след,

Поскольку верной дружбы в мире нет.

*Связь (франц.).

26

Но Ламбро, предприимчивый пират,

Утонченный знаток морской охоты,

Увидев дом, был, несомненно, рад,

Хотя не отдавал себе отчета

В движеньях сердца. Был он грубоват,

Но проявлял нежнейшую заботу

О дочери, хотя глагол "любить"

Не смог бы как философ объяснить.

27

Он увидал густую зелень сада

И дом красивый, солнцем залитой,

Родных дерев тенистую прохладу,

Цветущую веселой суетой,

Оружья блеск и яркие наряды,

Как бабочки, сверкали пестротой;

Он услыхал ручья веселый лепет,

И дальний лай собак, и листьев трепет.

28

Но скоро озадачило его

Небудничное это оживленье:

Из рощи доносилось до него

Веселое пиликанье и пенье.

Еще не понимая ничего,

Он слушал, подавляя удивленье,

Гитары, барабан и - громче всех

Столь непривычный на Востоке смех.

29

Спустившись по тропинке до ограды,

Пират раздвинул заросли кустов

И увидал цветистые наряды

Веселых, разгулявшихся рабов

Как дервиши, кружились до упаду

Гуляки наподобие волчков

В пиррическом неукротимом танце,

Которым увлекаются левантцы.

30

Как будто нить жемчужин дорогих,

Гречанки в хороводе танцевали;

Волнами кудри шелковые их

На мраморные плечи ниспадали

(Способные с десяток молодых

Поэтов обольстить); они порхали

Под пение подруги молодой,

Ей как бы вторя в пляске хоровой.

31

Вокруг подносов гости остальные

Сидели, ноги под себя поджав,

Потягивая вина дорогие

И кушая отличнейший пилав,

Гранаты, апельсины наливные,

Живой десерт приветливых дубрав,

Изнеженной потворствовали лени,

Свисая с веток прямо на колени.

32

Рога барана, белого как снег,

Ребята разукрасили венками;

Овечий патриарх - предмет утех

Покорно наклоненными рогами

Бодался как бы в шутку Детский смех

Звенел вокруг. Спокойными шагами

Он шел за детворой, как чинный друг,

И, как ягненок, ел из детских рук!

33

Их нежных лиц веселое пыланье,

Горячий чистый блеск их черных глаз,

Их грации живой очарованье

Невольно поразило бы и вас!

Невинные счастливые созданья

Заставили б философа не раз

Вздохнуть о том, что и они с годами

Состарятся, - увы! - как все мы с вами.

34

Какой - то карлик бойко толковал

Кружку седых курильщиков почтенных

О чудесах завороженных скал,

О тайниках и кладах драгоценных,

О том, каких волшебниц он встречал

Супругов превращающих мгновенно

В рогатый скот (хотя такой рассказ

Не удивил бы никого из нас!)

35

Ну, словом, все земные развлеченья,

Приятные для уха и для глаза,

Вино и танцы, музыка и пенье,

Веселые персидские рассказы,

Все было там; но с чувством отвращенья

Взирал на них пират: он понял сразу,

Что отощает в самый краткий срок

От этакого пира кошелек.

36

О боги! Как ничтожен человек!

Какие беды смертных поджидают!

Счастливейшим за весь железный век

Денечек золотой перепадает!

Все наслажденья переходят в грех

И, как сирены, в бездну увлекают,

Пират пришел и пировавших пыл,

Как одеялом пламя, потушил.

37

Старик не тратил слов и не терялся:

Желая дочь приездом удивить,

Тайком поближе к дому он подкрался,

Дабы врасплох пирующих накрыть!

Стоял он долго молча и старался

Все высмотреть, понять и оценить

И удивлялся дочери желанию

Собрать такую шумную компанию.

38

Не ведал он, что слух прошел о том,

Как будто он погиб, - и три недели

Был в трауре его унылый дом.

(Все люди лгут, и лгут без всякой цели

В особенности греки.) Но потом

Все лица оживились, посвежели,

Гайдэ забыла слезы, расцвела

И как хозяйка дело повела.

39

Отсюда - танцы, музыка, похмелье,

И рис, и мясо, и обилье вин,

Прислуги праздной пьяное безделье,

Какого старый строгий господин

Не допустил бы; буйное веселье

И женщин охватило и мужчин,

Кипела жизнь, хотя Гайдэ сначала

Все время только страсти посвящала.

40

Вам кажется, читатели, что он

Вспылил при виде праздничной оравы?

Что был он справедливо возмущен?

Вы, верно, ожидаете по праву,

Что был и кнут и карцер применен,

Что учинил он грозную расправу

И все penchants* пиратские свои

По-царски проявил в кругу семьи?

* Наклонности (франц.).

41

Но вы ошиблись: Ламбро отличался

От озорных любителей разбоя

Как джентльмен, пристойно он держался

И мог, как дипломат, владеть собою.

Мне жаль, что он чрезмерно увлекался

Опасностями, риском и борьбою:

Вращаясь в высшем свете, был бы он

Всеобщим уваженьем окружен.

42

Он подошел к пирующей компании

И по плечу любезно потрепал

Ближайшего - и выразил желание

Узнать, куда он, собственно, попал

И в честь чего такое ликование?

Но грек уже совсем не понимал

Простейших слов и, весело кивая,

Смеялся, новый кубок наливая.

43

Мотнув отяжелевшей головой,

Он протянул бокал с улыбкой пьяной

И молвил: "Я пустою болтовней

Не занимаюсь! Наливай стаканы!"

Второй сказал, икая: "Пей и пой!

Хозяин умер - я грустить не стану!

Спроси-ка у хозяйки, милый мой,

Кто новый наш хозяин молодой!"

44

Гуляки, по случайности, не знали,

С кем говорили. Ламбро побледнел,

Его глаза зловеще засверкали,

Но он порывом гнева овладел;

Он попросил, чтоб гости рассказали,

Откуда сей наследник залетел,

Каких он лет и званья - этот самый

Смельчак - и сделал ли Гайдэ он дамой.

45

"Не знаю я, - рассказчик отвечал,

Откуда он - да мне какое дело?

Таким вином никто не угощал,

И жирен этот гусь - ручаюсь смело!

Ты лучше бы соседа поспрошал:

Он сплетничает бойко и умело

И, болтовню с приятелем любя,

Послушает охотно сам себя!"

46

Мой Дамбро проявил (судите сами)

И сдержанность, и редкое терпенье:

С французскими он мог бы образцами

Воспитанности выдержать сравненье.

Скорбя душою и скрипя зубами,

Выслушивал он глупое глумленье

Обжор и пьяниц, за его столом

Его же перепившихся вином.

47

А если человек повелевает

Покорными и судьбы их вершит,

Заковывает в цепи, убивает

И даже взором подданных страшит,

То сдержанность его нас удивляет,

Коль самого себя он усмирит;

Но, усмирив, он гвельфу уподобится

И права править смертными сподобится!

48

И наш пират имел горячий нрав,

Но, будучи в серьезном настроенье,

Умел, как притаившийся удав,

Готовить на добычу нападенье.

Не делал он, терпенье потеряв,

Ни одного поспешного движенья;

Но если раз удар он наносил,

Второй удар уже не нужен был!

49

Расспросы прекратив, томимый думой,

Тропинкой потайной прошел он в дом:

Среди веселья общего и шума

Совсем никто не вспоминал о нем.

Была ль еще в душе его угрюмой

Любовь к Гайдэ - не нам судить о том,

Но мертвецу, вернувшемуся к жизни,

Не по себе на столь веселой тризне.

50

Когда бы воскресали мертвецы

(Что, бог даст, никогда не приключится),

Когда бы все супруги и отцы

Могли к своим пенатам возвратиться,

Вы все - неуловимые лжецы,

Умеющие в траур облачиться

И плакать над могилами - увы!

От воскресений плакали бы вы.

51

Вошел он в дом, уже ему чужой.

Невыносимо скорбное мгновенье!

Переживать больнее час такой

Для каждого, чем смерти приближенье.

Очаг могилой сделался глухой,

Погасло все - желанья, впечатленья,

Надежды, чувства, страсти дней былых,

И грустно видеть серый пепел их.

52

Он в дом вошел бездомный и унылый

(Без любящего сердца дома нет!),

И вспомнил он, как на краю могилы,

Все радостные дни минувших лет:

Здесь солнце счастья некогда светило,

Здесь милый взор и радостный привет

Невинной нежной дочери когда - то

Ласкали чувства старого пирата...

53

Характером он был немного дик,

Но вежлив и приятен в обращенье,

Весьма умерен в прихотях своих;

В одежде, в пище, даже в поведенье,

Умел он быть отважным в нужный миг

И выносить суровые лишенья,

И, чтоб рабом в стране рабов не стать,

Решил он сам других порабощать.

54

Любовь к наживе и привычка к власти,

Суровые опасности войны,

Морские бури, грозные напасти,

С которыми они сопряжены,

В нем развили наклонности и страсти

Такие, что обидчикам страшны.

Он был хорошим другом, но, понятно,

Знакомство с ним могло быть неприятно!

55

Эллады гордый дух таился в нем:

С героями Колхиды несравненной

Он мог бы плыть за золотым руном,

Бесстрашный, беззаботный, дерзновенный.

Он был строптив и выносил с трудом

Позор отчизны попранной, презренной

И скорбной. Человечеству в укор

Он вымещал на всех ее позор.

56

Но ионийской тонкостью взыскательной

Его прекрасный климат наделил

Он как - то поневоле, бессознательно

Картины, танцы, музыку любил,

Он комнаты украсил очень тщательно

И тайную отраду находил

В прозрачности ручья, в цветах и травах

И в прелестях природы величавых.

57

Но лучшие наклонности его

В любви к прекрасной дочери, сказались;

Они в душе пирата моего

С ужасными делами сочетались

Без этих чувств, пожалуй, ничего

В нем не было гуманного: остались

Одни лишь злые страсти - в гневе он

Был, как Циклоп, безумьем ослеплен.

58

Всегда страшна для пастуха и стада

Тигрица, потерявшая тигрят;

Ужасны моря пенные громады,

Когда они бушуют и гремят,

Но этот гнев о мощные преграды

Скорее разобьет свой шумный ад,

Чем гнев отца - немой, глубокий, черный,

Из всех страстей особенно упорный.

59

Мы знаем: легкомыслие детей

Удел всеобщий, но удел печальный,

Детей, в которых утро наших дней

На склоне лет мечтой сентиментальной

Мы любим воскрешать, когда грустней

Нас греет солнце ласкою прощальной,

А дети беззаботно каждый раз

В кругу болезней оставляют нас!

60

Но мне по сердцу мирная картина:

Семья, здоровьем пышущая мать

(Когда дочурку кормишь или сына,

При этом нежелательно тощать),

Люблю я у горящего камина

Румяных ангелочков наблюдать

И дочерей вокруг приятной леди,

Как около червонца - кучку меди!

61

Старик вошел в калитку, постоял,

Не узнанный никем, у двери зала;

Под равномерный шорох опахал

Чета счастливцев юных пировала,

И серебро, и жемчуг, и коралл,

И бирюза посуду украшала,

А на столы причудливой резьбы

Златые чаши ставили рабы.

62

Обед необычайный и обильный

Из сотни блюд различных состоял

(Пред ними б даже самый щепетильный

И тонкий сибарит не устоял!).

Там - суп шафранный, там и хлеб ванильный,

И сладостный шербет благоухал,

Там были поросята, и ягнята,

И виноград, и сочные гранаты!

63

В хрустальных вазах розовели там

Плоды и очень пряные печенья,

Там кофе подавали всем гостям

В китайских тонких чашках (украшенья

Из тонкой филиграни по краям

Спасали от ожогов), к сожаленью

Отнюдь не по рецепту англичан,

Был в этом кофе мускус и шафран.

64

Цветные ткани стены украшали;

По бархату расшитые шелками,

Цветы на них гирляндами лежали,

И золото широкими лучами

Блистало по бордюру, где сияли

Лазурно - бирюзовыми словами

Отрывки гладью вышитых стихов

Персидских моралистов и певцов.

65

Повсюду, по обычаю Востока,

Такие изреченья по стенам

О "суете сует" и "воле рока"

В веселый час напоминают нам,

Как Валтасару - грозный глас пророка,

Как черепа - Мемфису: мудрецам

Внимают все, но голос наслажденья

Всегда сильней разумного сужденья!

66

Раскаяньем охваченный порок,

Поэт унылый, спившийся с досады,

Ударом пораженный старичок,

Просящий у всевышнего пощады,

Красавица в чахотке - вот урок

Превратности судьбы, но думать надо,

Что глупое обжорство не вредней

Вина, любви и буйных кутежей.

67

На шелковом узорчатом диване

Покоились Гайдэ и Дон-Жуан.

Как величавый трон, на первом плане

Две трети помещенья сей диван

Роскошно занимал; цветные ткани

Пылали, как пунцовый океан,

И солнца диск лучами золотыми

Сиял, шелками вышитый, над ними.

68

Ковров персидских пестрые цветы

И яркие индийские циновки,

Фарфор и мрамор редкой красоты

Усугубляли роскошь обстановки;

Газели, кошки, карлики, шуты

Пускали в ход лукавые уловки,

Чтоб одобренье сильных заслужить

И лакомый кусочек получить!

69

Там зеркала огромные сияли

И столики с узором дорогим

Из кости, перламутра и эмали,

Бордюром окаймленные витым;

Они узором редкостным блистали

Из черепахи с золотом литым,

И украшали их весьма картинно

Шербет во льду и редкостные вина.

70

Но я займусь моей Гайдэ: она

Носила две джеллики - голубую

И желтую; вздымалась, как волна,

Сорочка, грудь скрывая молодую:

Как в облаках прекрасная луна,

Она фату накинула цветную,

И украшал жемчужин крупных ряд

Пунцово-золотой ее наряд.

71

На мраморных руках ее блистали

Широкие браслеты без замка,

Столь гибкие, что руки облегали

Свободно и упруго, как шелка,

Расстаться с ними как бы не желали,

Сжимая их любовно и слегка;

Металл чистейший на нежнейшей коже

Казался и прекрасней и дороже.

72

Как подобает дочери владык,

Гайдэ на ноги тоже надевала

Браслеты; на кудрях ее густых

Блистали звезды; складки покрывала

Застежка из жемчужин дорогих

На поясе под грудью закрепляла;

Атлас ее шальвар, пурпурно-ал,

Прелестнейшую ножку обвивал.

73

Ее волос каштановые волны

Природный и прелестнейший наряд

Спускались до земли, как позлащенный

Лучом зари альпийский водопад;

Но локон, сеткой шелковой стесненный,

Порою трепетал, свободе рад,

Когда ее лицо, как опахало,

Дыханье ветра вешнего ласкало.

74

Она несла с собою жизнь и свет,

Прекрасна, как невинная Психея

Небесной чистотой счастливых лет

Она цвела, как юная лилея;

Казалось, даже воздух был согрет

Сияньем чудных глаз ее. Пред нею

Восторженно колена преклонить

Кощунством не сочтется, может быть!

75

Напрасно, по обычаю Востока,

Она свои ресницы начернила:

Горячий блеск пленительного ока

Их бахрома густая не затмила.

Клянусь я небом и звездой пророка,

Напрасно хна восточная покрыла

Ей розовые ногти: и без хны

Они прекрасны были и нежны!

76

Известно: белизну и нежность кожи

Восточная подчеркивает хна,

Но для Гайдэ, я отмечаю все же,

Она была, бесспорно, не нужна:

На гордый блеск снегов была похожа

Ее груди и шеи белизна.

Шекспир сказал: "Раскрашивать лилею

И золотить червонец я не смею!"

77

Жуана белый плащ прозрачен был,

И самоцветы сквозь него мерцали,

Как Млечный Путь из маленьких светил,

И золотой узор на черной шали

Горел огнем; чалму его скрепил

Огромный изумруд - и трепетали

Алмазы полумесяца над ним

Сияньем беспокойным и живым.

78

Их развлекали плясками девицы,

И евнухи, и карлы, и поэт

Последний мог успехами гордиться

И думать, что гремит на целый свет.

Вельможе не приходится скупиться,

Коль хочет быть как следует воспет:

Поэтам и за лесть и за сатиры

Отлично платят все владыки мира!

79

Он, вопреки привычке прежних дней,

Бранил былое, восхищаясь новым,

За сытный пудинг со стола царей

Стал антиякобинцем образцовым.

Он поступился гордостью своей,

Свободной волей и свободным словом,

И пел султана, раз велел султан,

Правдив, как Саути, и, как Крэшоу, рьян!

80

Он изменялся, видя измененья,

Охотно, как магнитная игла:

Но чересчур вертлявой, без сомненья,

Его звезда полярная была!

За деньги, а порой за угощенье

Он прославлял "великие дела"

И лгал с такой готовностью я жаром,

Что лавры заслужил себе не даром.

81

Он был талантлив, если ренегат

Способен быть талантливым: к несчастью,

Все "vates irritabiles"* хотят

Признанья и похвал из жажды власти!

Но где же мы, читатель?! Виноват!

Простите, бросил я в разгаре страсти

И третьей песни наших молодых

В роскошном островном жилище их.

* "Раздражительные певцы" (лат.).

82

Поэт, весьма умелый и занятный,

Любимец многочисленных гостей,

Их забавлял игрой весьма приятной

И мелодичной песнею своей:

Порой они считали непонятной

Причудливую вязь его речей,

Но шумно выражали одобренье,

Ведь таково общественное мненье!"

83

Набравшись вольнодумнейших идей

В своих блужданьях по различным странам,

Он был среди порядочных людей

Пришельцем досточтимым и желанным.

Он мог, как в ранней юности своей,

Прикрывшись поэтическим туманом,

Почти без риска правду говорить

И ухитряться все же высшим льстить.

84

Он знал арабов, франков и татар,

Он видел разных наций недостатки,

Он знал народы, как купцы - товар:

Изъяны их, и нравы, и повадки.

Он был хитер, хотя еще не стар,

И понял, что на лесть все люди падки,

И принцип основной уменья жить

Что "в Риме надо римлянином быть".

85

Умела петь по вкусу разных стран

Его весьма покладистая муза:

"God save the king!"* - он пел для англичан

И "Са ira!"* - для пылкого француза.

Он знал и высшей лирики дурман

И не чуждался хладного союза

С разумностью; бывал, как Пиндар, он

Талантлив, изворотлив и умен.

*"Боже, храни короля!" (англ.).

*"Дело пойдет на лад!" (франц.).

86

Треченто воспевал бы он в Италии,

Для бриттов написал бы песен том,

В Германии (прославила де Сталь ее!)

При Гете б состоял учеником;

Он сочинил бы в знойной Португалии

Баллады о герое молодом,

В Париже - песни по последней моде,

А для Эллады - нечто в этом роде:

"О, светлый край златой весны,

Где Феб родился, где цвели

Искусства мира и войны,

Где песни Сафо небо жгли!

Блестит над Аттикой весна,

Но тьмою жизнь омрачена.

Теосских и хиосских муз

Певцы - любовник и герой

Бессмертных радостей союз

Бессмертной славили игрой,

Но на прекрасных островах

Забыт ваш глас, молчит ваш прах!

Холмы глядят на Марафон,

А Марафон - в туман морской,

И снится мне прекрасный сон

Свобода Греции родной

Могила персов! Здесь врагу

Я покориться не могу!

На гребни саламинских скал

Владыка сумрачно глядел,

И корабли свои считал,

И войску строиться велел;

Но солнце село, день угас,

И славы Ксеркса пробил час!

Но вот и ты, моя страна,

Безгласно смотришь на закат;

Героев песня не слышна,

Сердца геройские молчат!

Коснусь ли робкою рукой

Бессмертной лиры золотой?

Но на останках славных дел

Я услыхал священный зов,

Я песню вольности запел

В толпе закованных рабов;

Стыдись за греков, и красней,

И плачь о Греции своей!

Но стыдно слезы проливать,

Где предки проливали кровь!

Земля! Верни, верни опять

Великой Спарты храбрецов!

С одною сотой прежних сил

Вернем мы славу Фермопил!

Но ты молчишь - и все молчат!

О нет! Усопших голоса,

Как буря дальняя, звучат

И будят горы и леса:

"Вперед! Вперед! Не бойся тьмы!

Молчат живые, а не мы!"

Вотще взывает к ним война;

Забыта честь и смелый бой,

Лишь кровь самосского вина

Струится в кубок золотой,

И вакханалий дерзкий рев

Глушит призывы мертвецов.

Пиррийский танец есть у вас,

Но Пирровой фаланги нет,

Пустой обычай тешит глаз,

Но умер прадедов завет.

Ужели Кадма письменам

Достаться суждено рабам?

Пускай зальет печали пыл

Вина самосского фиал:

Анакреон его любил,

Когда тирана воспевал.

Но сей тиран был Поликрат

И эллинам по крови брат.

Таким тираном Херсонес

Гордится; славный Мильтиад,

Могуч и смел, как Геркулес,

Свободы доблестный солдат:

Он тоже цепи надевал,

Но их народ не разрывал!

Над морем, у сулийских скал,

На диком паргском берегу,

Дорийцев гордых я встречал,

Не покорившихся врагу:

В их жилах Гераклидов кровь

Научит их делам отцов!

Не верьте франкам - шпагу их

Легко продать, легко купить;

Лишь меч родной в руках родных

Отчизну может защитить!

Не верьте франкам: их обман

Опасней силы мусульман!

Налейте ж кубок мне полней,

Я вижу пляску наших дев,

Я вижу черный блеск очей

Но в сердце слезы, боль и гнев:

Ведь каждой предстоит судьба

Быть скорбной матерью раба!

Я с высоты сунийских скал

Смотрю один в морскую даль:

Я только морю завещал

Мою великую печаль!

Я бросил кубок! Я один,

Страна рабов, - тебе не сын!"

87

Так пел - вернее, так бы должен петь!

Наш современный эллин, внук Орфея.

(С Орфеем состязаться надо сметь!

Мы все великих праотцев слабее.)

Поэта чувства могут разогреть

Сердца людей. Но, право, я робею:

Все эти чувства - так устроен свет,

Как руки маляра, меняют цвет!

88

Слова весьма вещественны: чернила,

Бессмертия чудесная роса!

Она мильоны мыслей сохранила

И мудрецов почивших голоса

С мильонами живых соединила.

Как странно поступают небеса

С людьми: клочок бумаги малоценной

Переживет поэта непременно!

89

Исчезнет прах, забудется могила,

Умрет семья, и даже весь народ

В преданьях хронологии унылой

Последнее пристанище найдет;

Но вдруг из-под земли ученый хилый

Остатки манускрипта извлечет

И строчки возродят померкший разум,

Века забвенья побеждая разом!

90

"Что слава?" - усмехается софист.

Ничто и Нечто, облако, дыханье!

Известно, что историк - казуист

Ее распределяет по желанью.

Приам воспет Гомером, Хойлем - вист,

Прославленного Мальборо деянья

Забыли бы мы все, когда б о нем

Написан не был Кокса то петый том.

91

Джон Мильтон - князь поэзии у нас:

Учен, умерен, строг - чего вам боле?

Тяжеловат бывает он подчас,

Но что за дар! И что за сила воли!

А Джонсон сообщает, что не раз

Сего любимца муз стегали в школе,

Что был он скучный муж, хозяин злой

И брошен был хорошенькой женой!

92

Имели Тит и Цезарь недостатки.

О приключеньях Бернса знает мир.

Ло