/ / Language: Русский / Genre:sf_horror, sf_social, sf_fantasy_city, thriller, det_maniac, sf_mystic / Series: Вкус ужаса

Вкус ужаса: Коллекция страха. Книга III

Дэл Ховисон

Древний вампир оказывается в ловушке на тонущем «Титанике», но рано или поздно он вновь увидит лунный свет… Лучший друг человека превращается в его самый страшный кошмар… Исполняя последнюю волю умершего отца, сын проводит ночь в склепе и попадает в водоворот дьявольского ритуала… С того света не возвращаются, но, если тебя лишили жизни на потеху публике, ты вернешься, чтобы отомстить…

Более 50 авторов — от всемирно известного писателя Рэя Брэдбери до сценаристки Нэнси Холдер, чье имя мы привыкли видеть в титрах культового сериала «Баффи — истребительница вампиров». Более 50 произведений — от научной фантастики до готического романа. Более 50 ваших самых страшных кошмаров о кровожадных вампирах и мстительных призраков.


Вкус ужаса: Коллекция страха. Книга III

Под общей редакцией Д. Ховисона и Д. Гелба

Посвящается тем авторам хоррора, которые усердно работают, но пока не дождались издания. Это крутая карусель, держитесь крепче за поручни. Упорство и талант принесут вам победу… как правило, после смерти.

Дэл Ховисон

Ричарду Мэтьюсону, Роду Стерлингу и Форри Акерману за то, что осветили мой путь длиною в жизнь любовью ко всему ужасному.

Джефф Гелб

Просветления достигают, не представляя свет, а исследуя тьму.

К. Г. Юнг

ДЖЕФФ ГЕЛБ

Введение

Все мы одержимы.

Нет, не в том смысле, что призраки гоняются за нами по дому. Это было бы слишком легко.

Но все мы одержимы чем-то. Тем, что мы сделали или не сделали. Событием прошлого, изменившим всю жизнь. Упущенной возможностью. Смертью близкого человека. Или нездоровыми желаниями, привычками.

Либо же фобиями. Они есть у всех. Кто-то боится высоты, кто-то пауков, змей, пищи: назовите любой предмет — и получите чью-то фобию.

То, как мы справляемся со своей одержимостью, и делает нас людьми. К добру или к худу. Пытаемся ли мы справиться с этими темными пятнами и продолжать жить? Или просто избегаем их, игнорируем?

Все мы одержимы, так или иначе.

Добро пожаловать в нашу третью коллекцию. Благодарю за то, что вы ее выбрали. На этот раз наша звездная команда авторов сварила для вас в ведьмином котле чудное рагу из историй про одержимость. Да, к тому же мы не забыли о призраках. Но это прерогатива начинающих, как вы вскоре увидите.

СТИВЕН ВЕБЕР

Предисловие

Когда меня попросили написать предисловие к этому сборнику рассказов, я почувствовал себя так, словно ко мне на улице подошел незнакомец с пустыми глазами и отчаянием на лице, пробормотал что-то о неведомых угрозах, то и дело вздрагивая, о том, что за ним охотятся враги, — это мне крайне не понравилось бы (да, я типичный трус), — сунул мне в руки предмет в коричневой пергаментной упаковке, сказал, что доверяет мне его хранение, и растворился в темной ночи так же быстро, как появился.

Со мной такого никогда не случалось, но ощущения вы примерно себе представили. Это же просто предисловие, чтоб его. Все самое лучшее будет потом.

Продолжатели этого жанра мне порой напоминают торговцев порнографией (вот такая аналогия) в те времена, когда любая эротика была запрещена, а им хотелось свободы. И назло недавней популярности фильмов в жанре «порно с пытками», их неисчислимых продолжений и вариаций на тему (сюда же можно отнести и все обращения Джорджа Буша к избирателям), корни пристрастия к творчеству хоррор/НФ/фэнтези (раньше я использовал слово «жанр», но не рискну повториться в этом предложении) глубже, просто поклонники не так стремятся кричать на каждом углу о своих пристрастиях. Истинных ценителей можно распознать, заглянув в глаза, посмотрев на мимику — сразу становится ясно, что мы… другие. В нас нет ни намека на печаль или раскаяние в том, что нам нравятся картины и идеи, отвратительные всему остальному миру. Разве что чуть самоиронии и еще большая преданность жанру. Мне кажется, что именно этот тяни-толкай, лежащий в природе хоррора, НФ и фэнтези в кино и литературе, делает жанр таким привлекательным и… запретным. Дело не в том, что на экране появляется нож в руке маньяка, и не в том, как страшны жестокости чужаков в нашем мире. Дело в том, что все мы скроены по одному образцу, и то, что мы находим в литературе и кино, вполне возможно в жизни. Мы можем представить любую жуть — не важно, насколько безумную и отвратительную. Мы можем ее осознать. Понять. Вот это и пугает.

Ужас идет рука об руку с красотой, они дополняют друг друга и не могут существовать по отдельности. Мы, живущие в этом мире, знаем это и знаем, что наши противники никогда подобного не признают. Так почему бы их немножко не припугнуть? До полусмерти, не на полную…

САЙМОН КЛАРК

Дети воронки

Если вы убедите нормального, психически здорового человека в том, что он Авраам Линкольн, Пикассо или Элвис Пресли, и покажете его по ТВ, он станет всемирным посмешищем. Если вы убедите миллион людей в том, что они неуязвимые воины, вы станете всемирным страшилищем…

Доктор Лиза Липпиш, Восточный Берлин, 1969

Остров Рюген, Германия. Наши дни

— Что случилось, Лео? Что не так?

Старый солдат смотрел на меловый утес, вздымающийся над идеально белым песком. Его дыхание участилось. Либо воспоминание, либо яркое солнце заставило его зажмуриться. Язык быстро облизывал губы, и старик напоминал ящерицу, которая ищет пути к бегству.

— Лео! Ты впервые вернулся сюда?

— Вы же знаете. — Он вздрогнул и застегнул молнию на коричневой кожаной куртке до самого подбородка, на котором алел порез бритвы.

— Далеко еще, Лео?

— Я хочу домой.

— Ты обещал помочь.

— Я не думал, что спустя столько лет мне будет так трудно.

Балтийское море со странным ревом атаковало берег.

— Лео, мы уже близко?

— Да, Доминик. Мы близко. Слишком близко!

Обычно мягкий немецкий акцент старика стал рычащим от гнева. Старика? Этот ветеран бывшей ГДР, кукольного государства Советов, был едва ли старше пятидесяти лет. И все же седые волосы поредели, обнажив пигментные пятна на коже черепа. Длительный прием антидепрессантов придал его голубым глазам стеклянный блеск и способность долго смотреть не мигая. Доминику становилось не по себе под его взглядом.

Этим стеклянным взглядом Лео Фидлер долго таращился на непроходимые лесные заросли на вершине утеса, а потом отвернулся, вздрогнув.

— Мне холодно. Не на что там смотреть. После падения Стены мы все взорвали.

— Лео…

— Вы что, не видите? Теперь здесь национальный парк. Обычный заповедник. — Акцент усилился. — Что может быть глупее, чем возвращаться в такие старые места? Зачем их откапывать? Забудьте! — Порыв ветра встопорщил остатки его седых волос. Несколько прядей улетели вдоль пляжа. — Верните меня на большую землю, Доминик. Здешний холод меня убьет.

Доминик постарался говорить твердо:

— Я знаю, что это место вам не нравится, но мы прибыли сюда на законных основаниях и обязаны исследовать места, представляющие общественный интерес.

— На кого вы работаете? Армия? Интерпол? ЦРУ?

— Лео, как только мы найдем вход в комплекс, мы тут же уйдем.

— Я уже сказал вам, что подводная база была уничтожена.

— Меня не интересуют укрытия для подлодок. Мне нужен прилегающий к ним корпус.

Лицо Лео стало серым. На миг показалось, что он вот-вот потеряет сознание.

Доминик продолжал:

— Нас интересует проект «Воронка».

— Нет… — Лицо старика исказилось, как при инсульте.

— Мы знаем, что ты был там, когда пришел приказ уничтожить «Воронку». Ты участвовал в этом.

— Я был отвратительным солдатом. Ха! Они вооружили меня карандашами, я был у них землемером. Я не имею никакого отношения к «Воронке»! Вы… пожалуйста, заберите меня домой. — Злость сменилась мольбой. — Я не могу здесь находиться. Меня тошнит от одного запаха. Пожалуйста, Доминик.

Раздался звук мотора, и на пляж вырулил серебристый БМВ 4x4. Автомобиль затормозил рядом с ними, на песок выскочили трое пассажиров. Двое мужчин и женщина, одетые в джинсы и рубашки. Рыжие волосы женщины были по-армейски коротко подстрижены. Троица переглянулась с улыбками, а потом все улыбнулись Доминику, словно готовясь преподнести ему сюрприз на день рождения. В каком-то смысле так оно и было.

— Хорошие новости, Скарлет? — поинтересовался Доминик.

— Мы получили. — Она помахала ему флешкой. — Министерство привезло ее двадцать минут назад. — Скарлет покосилась на старого солдата. — Нервишки шалят, Лео?

— Заберите меня с этого проклятого острова! — Он оглядывал утес так, словно ожидал увидеть там вражеских солдат. — Нам всем нужно уходить!

Доминик пожал плечами.

— Я сказал ему, что нам известно о его связи с «Воронкой».

— Ой, — улыбнулся один из мужчин. — И дедуля разнервничался.

Доминик кивнул в сторону флешки:

— Показывайте, что получили.

Скарлет с ехидной улыбкой ждала, пока один из напарников принесет ей ноутбук, затем открыла его и поставила на капот машины.

— Информация проходит под грифом секретности. Но тебе, Лео, дали доступ. — Взгляд ее зеленых глаз стал ледяным. — Надеюсь, ты любишь фильмы ужасов.

Она копировала данные, а один из мужчин приблизился к Лео. Коренастый, мускулистый, он выдавал себя повадками полицейского, который повидал изнанку мира и теперь ничего не боялся.

— Лео, меня зовут Пауэлл. Это мой коллега, Ларчетт… — Худой бородатый мужчина с бегающими глазами кивнул. — Со Скарлет ты уже знаком. А сейчас мы покажем тебе съемки времен последнего режима. Во время просмотра будем задавать вопросы. Это понятно?

Испуганный Лео кивнул. Ветер снова дохнул, срывая серебристые прядки с пергаментной кожи его головы. Рев прибоя стал громче. Волны яростно бились о берег. Кричали чайки.

— Давайте не затягивать. — Скарлет посмотрела на океан. — Прилив уже начался.

— Нам нужно всего несколько минут, — бросил Пауэлл рано постаревшему мужчине, который дрожал. — Ларчетт будет снимать на видео твои ответы. Понятно?

— Разве я могу вам помешать? Я больной человек.

Ларчетт достал цифровую камеру. Навел ее на лицо Лео и кивнул.

Доминик, вдыхая резкий запах моря, подошел к остальным, чтобы видеть экран ноутбука. Плеер показывал серебристые цифры, отсчитывавшие: 3, 2, 1. Затем появилось черно-белое изображение комнаты без окон. В ней почти ничего не было. У стены стояло пианино, за которым сидел мужчина. Он играл — что-то бессмысленное, неумелое, без мелодии и ритма. Оператор, снимавший видео, тоже не был профессионалом. Камера дернулась влево, поймав в объектив привлекательную женщину лет сорока. На ней был белый медицинский халат, в руках она держала планшет с зажимом. Пианист оставался в кадре. Он ссутулился, играя все быстрее. На его лице возникло выражение экстаза.

Женщина обратилась к зрителям холодным профессиональным тоном:

— Я доктор Липпиш. Главный врач проекта «Воронка». Сейчас вы наблюдаете субъект 72/19-а, возраст двадцать четыре года. Высшие функции мозга полностью стерты. По результатам внушения — музыкант. Субъект не учился музыке. Однако сейчас он уверен, что является гениальным пианистом и знаменитым композитором. Обратите внимание: игра беспорядочна, совершенно немузыкальна, при этом субъект уверен, что написал великолепную сонату. Субъект прошел два этапа процедур С2: электрошоковую терапию, терапию психотропными средствами, аудиальную коррекцию…

Доктор Липпиш продолжала лекцию, а Пауэлл засыпал Лео вопросами.

— Вы узнаете эту женщину?

— Никогда ее раньше не видел.

— Липпиш? Знакомая фамилия?

— Вы промокнете. Прилив слишком быстрый. Здесь даже смывало людей.

— Что вы чувствуете, глядя на этот гротескный эксперимент? Личность этого человека была стерта, затем его мозг перепрограммировали.

— Вы думаете, что я боюсь прилива, потому и заставляете меня здесь стоять. Я не боюсь океана. Я жалею, что мне не хватает смелости утопиться.

— Так вы знаете о «Воронке»?

На экране доктор Липпиш собрала бумаги, в беспорядке разбросанные вокруг, и разорвала их пополам. Пианист взвыл от горя:

— Нет! Моя музыка! — Он зарыдал, глядя, как она подбрасывает обрывки в воздух.

Глаза Лео были спокойны.

— Я ничего не знаю о научном процессе. Я был там только ближе к концу.

На экране изображение падающих обрывков исчезло. Затем возникла доктор Липпиш, в той же комнате. Вместо пианино у стены были выстроены бочки с кустарниками: попытка создать иллюзию леса. Трое мужчин в пехотной форме сжались возле растений. У каждого в руках был АК-47, направленный в сторону стены.

Первый солдат:

— Вижу противника.

Второй:

— Командуйте «огонь», сержант.

Сержант:

— Короткими очередями. Не дайте им подняться.

Все трое приподнимаются над кустарниками. Целятся, стреляют. Изображают отдачу, хотя оружие не заряжено.

Доктор Липпиш выходит в центр экрана.

— Три субъекта по медицинским показаниям признаны негодными к несению службы. Двадцать два дня С2 позволили добиться того, что вы видите сейчас. Все трое считают себя солдатами, оказавшимися на поле боя. Они слышат выстрелы, видят взрывы. А теперь смотрите.

Из-за пределов кадра кто-то протягивает ей пистолет.

Пауэлл продолжал допрос:

— Вы знаете этих троих?

Лео смотрел на поднимающуюся воду:

— Нам нужно уходить. Здесь небезопасно.

— Корпус «Воронки» располагался рядом с базой субмарин. Почему?

— Вы не можете так меня допрашивать. Не имеете права.

Доминик ощутил резкую жалость. Лео уже довели до того предела, когда на глазах проступали слезы. И все же старик постоянно отводил глаза от экрана, на котором доктор Липпиш взводила курок. Доминик слышал легенды о фильмах, снятых в эпоху коммунизма на подобных экспериментах. Но не мог поверить, что подобное длилось и финансировалось до самого объединения двух Германий. Это же доказательства преступлений против человечества, Господи. Даже сейчас, на залитом солнцем пляже, выстрел заставил вздрогнуть.

Доктор Липпиш хладнокровно выстрелила солдату в затылок. Он рухнул вперед, на растения, а двое оставшихся продолжили стрелять — точнее, изображать стрельбу. Доктор прицелилась в солдата № 2. Он замер, что-то почувствовав. Липпиш выстрелила. Пуля снесла верх черепа и вышла через рот, выбив зубы. На стене расцвело кровавое пятно.

Липпиш похлопала оставшегося солдата по плечу:

— Сержант! Где ваши товарищи?

Он оглянулся, но явно не видел двух тел на полу. И хрипло ответил:

— Их перевели на другую позицию.

— Вы их не видите?

— Нет, мисс.

— А если я скажу вам, что вижу их трупы у своих ног, что вы ответите?

— Отвечу, что вы лжете, мисс. Я вижу двух мертвых врагов.

— Присмотритесь. Разве это не ваши товарищи, Груббер и Истрин?

— Я знаю своих друзей, мисс. Это незнакомцы. Груббер и Истрин отправились в атаку на позиции врага. Это…

Липпиш не дала ему закончить. Она повернулась к камере и сказала:

— Представьте себе армию таких солдат. — Она улыбнулась. — Я возьму самых обычных фермеров, преступников, сумасшедших и превращу их в артистов, ученых, воинов. Леди и джентльмены, дайте мне смертную глину, и я слеплю вам супермена.

— Вот что я называю грамотной рекламой, — улыбнулась Скарлет. — Липпиш могла бы продавать презервативы кардиналам.

Сержант на экране внезапно стал путаться.

— Но я же не в поле. Я в комнате. — Он посмотрел на свое оружие. — Почему я держу…

Липпиш выстрелила ему в глаз.

— О боже… — Ларчетт замер, забыв про камеру.

— Я предупреждал, что это плохо, — кивнул Пауэлл на экран. — Это вы еще остальных экспериментов не видели.

— Что у него с головой?

Пауэлл заинтересованно покосился на коллегу.

— А что тебе не ясно?

И только тогда Доминик понял, что Ларчетт смотрит не на запись, а в сторону прибоя.

— Боже, помоги нам, — выдохнул Лео, когда тоже увидел это.

Пенная кромка прибоя уже подобралась к ним на расстояние десяти шагов. Доминик почувствовал, как словно иголками закололо кожу головы, когда он увидел, что перекатывается в волнах. Он не мог отвести глаза от черепа принесенного трупа. Верх головы у погибшего мужчины отсутствовал. Что у него с головой? Неудивительно, что Ларчетт спросил. Голова трупа была пустой, как пещера. Мозг, глаза, нёбо и язык отсутствовали. И когда солнце осветило его лицо, два луча, попавшие в глазницы, показали белый кружок последнего шейного позвонка. Пустая голова подпрыгивала на волнах, постоянно кивая, словно соглашалась с тем, что зрелище действительно ужасно.

Лео повысил голос:

— Видите! Я говорил вам: не нужно сюда приезжать!

Двадцатый век принадлежал тем, кому принадлежали нефтяные поля. Двадцать первый будет принадлежать тем, кто сможет контролировать человеческое сознание.

Доктор Липпиш, Москва, 1972

Скарлет вырулила с пляжа. На переднем пассажирском сиденье устроился Доминик. Сзади Лео Фидлер, зажатый между Ларчеттом и Пауэллом, пытался отдышаться. По бортам хлестали ветки: дорога за прошедшие годы сильно заросла. Ржавый знак на немецком и русском предупреждал: «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА. ЗАБОР ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ, МИННОЕ ПОЛЕ». Доминик надеялся, что военные очистили эту зону от мин, когда создавался заповедник. Но, как однажды сухо заметил одноногий инвалид, «достаточно пропустить одну»…

Доминик не прятался от опасности, он предпочитал оставаться невидимым для нее. Он прошел школу, в которой вынужден был привыкнуть к ощущению клейкой крови под ногами. И чтобы выжить, нужно было слиться с окружением. Доминик не был ни накачанным, ни тощим, ни высоким, ни низким: он принадлежал к тому типу людей, которых очень сложно заметить и запомнить. Повзрослев, он начал гордиться своей способностью незаметно появляться и улаживать дела заказчика, ничем и никому себя не выдав. И точно так же он общался с женщинами, предпочитая оставаться анонимом. Ему нравился такой стиль жизни.

Лео хрюкнул.

— Вот оно. Дорога налево ведет к комплексу, где находилась «Воронка». Над землей ничего не осталось. Внешние коммуникации уничтожили грузовиком с динамитом. — Он шмыгнул носом. — Почему мы оставили тело погибшего рыбака на пляже?

— Он погиб в результате несчастного случая. Мы сообщим полиции, когда закончим здесь с делами.

— Странный несчастный случай, — пробормотал Лео. — Учитывая состояние его головы. Ее полностью вычистили.

Пауэлл пожал плечами.

— Наверное, он упал за борт и гребной винт срезал часть его черепа.

— С хирургической точностью? — Доминик приподнял бровь. Высокомерие Пауэлла начало его раздражать. Он все отчетливее ощущал, что в данной ситуации он на стороне Лео, против этих троих. Официально они были его коллегами, но только на словах. А доверять им? Что ж… Он просто хотел покончить с этим делом.

— Скарлет, мы можем ехать быстрее?

— А к чему спешить?

Доминик постарался сохранить спокойствие:

— Ты не заметила? Уже темнеет.

— Если мы останемся здесь после заката, пристрелите меня. — Лео не шутил.

То, что комплекс сталинских времен уничтожен, стало ясно почти сразу. Помимо предупреждающих знаков и секций сломанного забора осталось несколько метров еще не покрытого мхом асфальта — и все. Только лес вокруг. Деревья поглотили это место. Сюда не пускали людей, хотя остров, насколько знал Доминик, был довольно популярен среди туристов. Большинство посетителей обожали белые пляжи и прозрачную воду у побережья. Однако были и те, кто любил путешествовать по более мрачным местам. К примеру, «Сила через радость», сеть санаториев, построенных нацистами для избранных членов партии. После смерти Гитлера они отошли Сталину. Тот потребовал от кукольного режима постройки укрытий для подводных лодок (совместно с другими установками) на Рюгене. Сейчас от советского могущества мало что осталось. Но густой лес скрывал множество грязных секретов. В том числе проект «Воронка».

Команда воспользовалась поездкой, чтобы прокрутить еще несколько записей.

— Лео, вы узнаете человека, который стоит справа на этой фотографии? — спросил Пауэлл. — Того, кто помогает нести на носилках тело погибшего солдата?

— Разве не очевидно? Это я. Вот только волосы тогда были темнее. — Он коснулся лысеющей головы. — Боже, я просто развалина.

— Вы можете опознать труп?

— Отто Ньюман. Мой лучший друг. Господи, ну почему вы не слушаете Доминика? Скоро стемнеет. Вы правда хотите остаться в этом лесу на ночь?

— А что? Что тут такого…

— Хватит игр. — Лео поглядывал в окно так, словно ожидал появления кого-то, кого он точно не хочет видеть. — Я расскажу все, что знаю. Ларчетт, тебе лучше не отвлекаться от камеры, потому что повторять я не намерен. А потом можете меня убить. Я не против. — Он посмотрел в объектив. — Я знаю только, что «Воронка» отбирала мужчин и женщин, стирала их разум и заменяла старую личность новой. «Воронка» из обычных людей делала солдат, артистов, музыкантов. Вы видели фильм. Да, я считался военным, но на самом деле я просто сидел за столом и сравнивал документы на право владения землей с картами наших застроек. Когда рухнула Стена, мы поняли, что коммунистическому режиму пришел конец и что мы объединимся с Западом. Партийное руководство и генералы были в панике. Они отчаянно пытались избавиться от всего, что компрометировало. Министерство госбезопасности ГДР — знаете таких? — отправило своих людей сюда, чтобы уничтожить «Воронку». Они были хуже гестапо, и у них было несколько сотен тысяч сотрудников. Профессионалы во всем, что касается репрессий, пыток и шпионажа. Они заставляли детей шпионить за родителями, заставляли жен и мужей доносить друг на друга. — Он вздохнул и продолжил: — Здесь, на острове, стояли их части, которым хватило ума не утруждать себя сокрытием доказательств экспериментов над людьми. Они сменили форму на гражданскую одежду и просто вернулись домой. Я вместе с прочими канцелярскими крысами оказался так глуп, что согласился за утроенную плату подчистить некоторые улики. Мы понятия не имели, что это за улики. — Лео встревоженно посмотрел на лес. Тени сгустились, закатные сумерки быстро поглощали часть острова, которая больше не принадлежала человеческому миру.

— Продолжай. — Скарлет напряглась от предвкушения. — Ты видел «Воронку»?

Лео пожал плечами:

— На Новый 1990 год мы собрались в корпусе «Воронки». Все кабинеты к тому времени опустели, все бумаги были сожжены во дворе. Сам корпус был брошен. Персонал сбежал. Остались только мы, глупые клерки, которым предстояло покончить с «Воронкой». Слишком мало было людей из министерства, чтобы справиться с этим заданием. Большинство из них тоже разъехались к тому времени. Они знали, что нам не хватит духу на подобное, поэтому предложили каждому по бутылке крепкого пива с небольшими таблетками, которые приказано было проглотить для храбрости. Таблетки были маленькие и черные, слегка похожие на волчьи ягоды. Они оказались кислыми, как аспирин. Через десять минут пульс у меня стал бешеным — перед глазами замерцали серебристые звездочки. Амфетамин, наверное. С какой-то кислотой, чтобы все казалось нам немного нереальным и мы ничего не воспринимали всерьез. Когда таблетки подействовали, нам выдали автоматы и отправили на работу.

— А что потом? — спросил Пауэлл.

— Это я вас должен спросить. Вы же такие умные, вот только не видите очевидного… Того, что прямо перед вашим идиотским носом.

— Лео, здесь я задаю вопросы.

— Так думайте над ними.

— Что вы сделали, когда получили оружие?

— Нас разбили на команды по десять человек. Первую десятку отправили на подземные уровни, уничтожить последствия экспериментов.

— И?..

— Вам все нужно говорить вслух? Десятка так и не вернулась.

Доминик вздрогнул. Солнце заливало красным верхушки деревьев. Тени росли, расползались, закрывали все. Пора уезжать… вот теперь действительно пора…

Лео внезапно вошел во вкус, словно собирался всех удивить.

— Министерский командующий отправил вниз следующую десятку клерков с автоматами. Они смеялись и размахивали оружием, что-то вопили, словно им предстояла лучшая прогулка в жизни. Все были под кайфом. Сильный, наверное, был наркотик, а? — Он кивнул, словно снова увидел происходившее тогда.

Доминик настаивал:

— Расскажи им все, и мы наконец уедем.

— Только после того, как он покажет нам местонахождение «Воронки», — поправила Скарлет. — Как только поймем, куда отправлять команду с экскаваторами.

Лео застонал.

— Ну почему я должен озвучивать очевидное? Десятки людей входили в комплекс. И не возвращались. Три офицера отправились вниз — проверить, в чем дело. Один из них вернулся. У него не было лица — только глаза ворочались на кровавой маске. А мы были под кайфом. Мы смеялись, как маньяки, разряжая автоматы ему в живот. Нафаршировали госбезопасного. — Он захихикал. — Все остальные безопасники сбежали на материк на своих больших черных машинах. Я понял тогда, что у них были камеры наблюдения. Они могли с безопасного расстояния наблюдать, как мы уничтожаем «Воронку», — по крайней мере они надеялись это наблюдать. Некоторые из нас спустились на первые подземные этажи. Поверьте, весь комплекс уходит под землю на множество километров. Там были большие серебристые трубы, которые странно шумели. Мы стояли там… думали, какого черта делать дальше, а потом услышали жужжание. И оно свело нас с ума. Мы стреляли в тоннели… Только потом я понял, что это лифт, который поднимается снизу на наш этаж. Двери открылись. Внутри оказался мой друг Ньюман. Мы вынесли его тело на тех носилках. Это есть у вас на видео. — Он улыбнулся. — Но я не знаю, почему вы не видели того, что видел я.

— Чего именно, Лео?

— Просмотрите съемку еще раз, приглядитесь к трупу. Особенно к состоянию его головы. А потом припомните тело в прибое. И сложите два и два.

Прекращать проект «Воронка» — просто безумие. Посмотрите мои фильмы. Посетите моих подопытных. Найдите способ продолжить исследования, и я подарю вам безграничную власть над человеческим разумом.

Доктор Липпиш, 1989

Через пять минут, выйдя из машины, Лео показал расположение давно исчезнувшего здания, в котором квартировал проект «Воронка». На этом месте не было ничего, кроме молодых деревьев и ежевики. Болиголов приправлял вечерний воздух сильным ароматом. Скарлет достала баллончик с краской и разметила на торфе расположение стен и входов. Вскоре большая часть поляны покрылась розовой краской. Пауэлл, все еще сохраняя всезнающее выражение лица, ввел полученные координаты в GPS.

Ларчетт все еще был под впечатлением того, что сказал Лео о трупе на носилках, и того, как выглядел мертвый рыбак.

— У них одинаковые раны, — настаивал он. — Оба словно подверглись одной и той же хирургической процедуре. У них удален мозг. Рыбак, похоже, погиб всего несколько часов назад. Как это может быть, если тут все уничтожено еще в девяностом году? Неужели…

— Ларчетт, — оборвала его Скарлет, — обсудим это позже, за пивом. Тебе оно явно не повредит.

Ларчетт беспокойно озирался.

— Мы не знаем, что случилось с подопытными. Лео сказал нам, что команды зачистки просто исчезли. Кроме того парня в лифте. Он…

Скарлет фыркнула.

— Хватит!

Именно в этот момент раздался мягкий глухой удар, достаточно громкий, чтобы спугнуть с деревьев стайку птиц. Коллеги Доминика обменялись изумленными взглядами.

— Прозвучало так, словно большая дверь закрылась под землей, — хихикнул Лео. Ему нравилось беспокойство Ларчетта. — Кто-то вышел из дома. Поспешно. И не в духе.

Доминик покачал головой:

— Это не дверь.

Он побежал назад. Солнце уже скрылось за верхушками деревьев, и тени вытянулись к пришельцам, словно жадные руки.

— Черт!

Он замер. Несколько минут назад большой БМВ ждал на дороге, готовый отвезти их домой. Теперь его не было.

Ларчетт взвыл:

— Я знал, что все кончится плохо! Я знал!

В подступающих сумерках было видно, что машина лежит на крыше, задрав четыре изорванных в клочья колеса в ночное небо.

Пауэлл нахмурился:

— Кто-то играет с нами.

— Играет? — странно улыбнулся Лео. — Это не игра.

Скарлет сжала его плечо.

— Что ты хочешь сказать?

— Вы в опасности. В смертельной опасности. Вы еще не поняли?

Свет заката потихоньку уходил.

Ларчетта трясло.

— Нам нужно убираться отсюда. И быстро.

— Как, идиот? — заревел Пауэлл. — Кто-то перевернул нашу машину!

Лео смеялся.

— Видите? Это место подавляет и сильнейших. Теперь даже герр Пауэлл испуган.

— Я не испуган, — окрысился тот. — Я сам кого хочешь испугаю.

Доминик заметил, как он вытаскивает из-под пиджака темный предмет. Револьвер.

— Бесполезно, — продолжал хихикать Лео. — Детская игрушка.

— Молчать!

Лео продолжал вспоминать, широко раскрыв глаза.

— Мои товарищи отправились в «Воронку» с АК-47 и полным запасом бронебойных пуль. Самым смертоносным на то время оружием. А вернулся только один. И то без мозга. Думаете, вас спасет маленький пистолетик? Как?

Пауэлл ударил его по лицу.

Лео с мрачным удовлетворением вытер кровь, проступившую в уголках рта.

— Я прав, герр Пауэлл. Вы боитесь.

Пауэлл занес кулак.

— Ах ты старый…

— Хватит! — рявкнул Доминик. — Лео не дурак. Вам стоило его послушать. Потому что сейчас дураками оказываемся мы. А вы ведете себя так, словно все это игра в шпионов на заднем дворе. Мы совершенно не владеем информацией о том, что тут происходит. Эксперименты! Жуткие преступления! Хуже того, вы не поняли, что все это продолжается. Что это не закончилось. Какое-то из агентств все еще работает в этом лесу. Что, подобное в ваших мудрых головах не укладывается? Люди перевернули эту машину. Они уничтожили колеса. Следовательно, они хотят, чтобы мы здесь застряли: у них свои планы на нас.

— Он прав. — Скарлет вынула пистолет из потайной кобуры. — Прикрываем друг друга.

— И это связано с рыбаком, тем, который… — Ларчетт схватился за голову, словно проверяя, на месте ли еще череп. — Боже… Мы можем стать следующими.

— Может, перевернуть машину? — предложил Пауэлл.

— Даже если получится, на спущенных шинах мы далеко не уедем.

— Пойдем, — вклинился Ларчетт. — Если выступим сейчас, то хоть доберемся до дороги. А оттуда вызовем полицейских.

Он вытащил мобильный и жалко сморщился.

— Сигнала нет. Черт, черт! Скарлет, попробуй свой.

Через несколько секунд стало ясно, что все телефоны в этом диком углу бесполезны.

— Либо пристрелите меня, — сказал Лео, — либо идите за мной. Иначе никак.

Ларчетт, почувствовав надежду, засветился дружелюбием.

— Сколько идти, Лео?

— Примерно двадцать минут.

— Значит, мы выйдем на дорогу до наступления полной темноты, — заметила Скарлет.

— Ну что? — Лео улыбался. — Доверите мне свои жизни? Какая ирония.

Закат окрасил небо во все оттенки красного, глубокие тени только подчеркивали его красоту. Воздух загустел от сильного запаха земли и грибов. Доминик заметил, что по мере того, как они отходили все дальше от уничтоженного комплекса, лес становился гуще. Там, где под грунтом не было бетона, деревья смогли как следует разрастись. Он представил себе бледные корни, которые тянутся в темноту и влажную землю и проникают в бункеры времен холодной войны. По всему миру. Доминику казалось, что они переступили какой-то порог, вышли в чуждый ландшафт доисторического леса. Здесь мертвые пели свои меланхоличные баллады. Призрак волка готовился проглотить луну, чтобы положить конец роду человеческому.

Они шли, а Ларчетт все никак не мог успокоиться и лихорадочно трещал:

— Уже недолго осталось, да? Правда? Это же старая дорога к хайвею?

Заброшенная дорога поросла мхом. Ежевика понемногу разрушала ее, выбрасывая все новые побеги. Скелетные ветви сосен сплетались над головой, создавая своеобразный тоннель, в который почти не проникал свет. Холодный ветер с Арктики шевелил ветви. Стволы трещали. Тут и там виднелись остатки колючей проволоки, которые от ветра звенели, как струны под пальцами сумасшедшего гитариста, внося металлический диссонанс в проглотившее их древесное царство.

Доминик заметил, что все трое его «коллег» отлично экипированы. Довольно скоро они достали тонкие фонарики, чтобы осветить путь. Встревоженные чайки кричали где-то над лесом. По краям дороги тянулись изъеденные ржавчиной предупредительные знаки, на которых еще можно было разобрать русские слова, предупреждавшие об опасности. Подними вился готический шрифт. Доминик смотрел на черепа со скрещенными костями, проглядывающие среди веток. Умирающие знаки и развалины раньше служили огневыми точками, которые защищали комплекс. Двойные прорези для пулеметов напоминали глазницы, из которых тянуло холодом и ненавистью. Здесь не любили чужаков.

Ларчетт нервничал.

— Тут не может быть далеко… эй! — Он обернулся, словно отслеживая что-то, мелькнувшее между деревьями. — Вы это видели?

— Боже, приятель, держи себя в руках.

— Но я что-то видел! Что-то белое… похожее на голую кожу.

— Если ты начнешь гоняться за лешими, мы никогда не выберемся отсюда. — Пауэлл шагал по заросшей колее. — Ты трус, Ларчетт. Я так и напишу в своем рапорте. Ты конченый…

На этот раз Пауэлл замолчал сам. И злость исчезла из его голоса, когда он добавил:

— Надеюсь, у всех крепкие желудки.

— Мы покойники, — мрачно и удовлетворенно протянул Лео. — С тем же успехом мы могли бы лежать в гробу. Кормить червей.

То, что заблокировало заросшую дорогу от внешнего мира, оказалось десятифутовой сетчатой оградой, поверх которой тянулась спираль из колючей проволоки. Эти ворота явно установили в то время, когда базу срочно эвакуировали. Но не сама ограда вызвала у Лео такой мрачный комментарий.

Все стояли, уставившись на то, что свисало с проволочной ограды. На мрачные плоды, созревшие на этом северном ветру. Невозможно было отвести взгляд от десятков трупов, которые болтались на проволоке. От мелких, таких как воробьи, вороны, кролики, до крупного северного оленя. От порывов ветра кровавые останки колыхались, черви сыпались с них на траву.

— Посмотрите на головы, — выдохнула Скарлет. — Посмотрите на их головы.

— Все, как у того рыбака на берегу, да? — Лео явно наслаждался ужасом тех, кто с удовольствием его допрашивал. — Ну что? О чем говорят вам улики? Вы все еще уверены, что вернетесь домой к своим семьям?

Трупов было около сорока, считая птиц и оленя. Все они были изувечены. В лучах фонариков белели аккуратные срезы черепов и было видно, что мозг извлечен, глазницы пусты, а сами черепа тщательно вычищены.

Холод, казалось, пронизывал насквозь и пытался вырвать души из пока еще живых, но смертных тел. Стволы деревьев со стоном раскачивались, трещали ветвями; обреченные бетонные бункеры смотрели на чужаков, словно зная, что с приближением ночи их ждет нечто похуже хищных теней.

Раздался выстрел.

— Вот он! — Ларчетт опустил пистолет с дымящимся дулом. — Вы не могли его не видеть!

Он завопил и рванулся в лес за ускользающей фигурой.

Пауэлл ее видел. Точно видел, судя по выражению его лица. Отвращение и ужас. Пауэлл попятился и вдруг побежал.

Доминик обратился к Скарлет и Лео:

— Возвращаемся на пляж. Мы можем пройти вдоль берега до…

Закончить он не смог. Из кустов выкатился паук.

— О господи… — Скарлет вцепилась в руку Доминика, как перепуганный ребенок.

Потому что паук ни капли не походил на обычных. В свете фонарика Скарлет Доминик увидел паукообразную форму. Но слишком большую, футов десять в диаметре. Бледное, почти безволосое нечто с тестообразным телом. Существо было составлено из обнаженных человеческих тел: восемь человек были повернуты лицами вниз, верхушки их голов соприкасались. Черепа были срезаны так, чтобы обнажить мозг, а затем сцеплены вместе при помощи какой-то странной хирургической техники, причем видно было, что и спинной мозг тел тоже был объединен. Сшитые поверх места крепления скальпы создавали примерно тридцать сантиметров волосатого пятна в центре спаянной плоти. Люди, соединенные головами, были вынуждены двигаться на четвереньках. Они бежали, упираясь ладонями и ступнями, как обезьяны, выучившие странный танец. В основном жуткое объединенное существо двигалось боком, словно гигантский краб, позвоночники выпирали из кожи, видны были ребра, голые ягодицы смыкались и размыкались по мере движения.

— Они умирают, — прошептал Доминик. — В таком состоянии им не прожить дольше нескольких дней.

Лицо одного из соединенных людей было синюшным. Один глаз был закрыт, второй свисал из глазницы, как красная вишня. Справа в лесу раздался треск, знаменуя появление очередного странного существа. Восемь пар двигающихся конечностей создавали жуткую мешанину, но видно было, что объединенные мозги работают с идеальной синхронностью. Ноги двигались с четкостью и слаженностью настоящей многоножки, движение распространялось волнообразно, а руки, которые теперь оказались словно под «животом» существа, служили опорой для сплавленных голов. Чайки перестали кричать над деревьями, и внезапная тишина позволила расслышать звуки, которые издавало странное существо. Каждый из сцепленных людей хрюкал, стонал, тяжело дышал и всхлипывал от боли.

Доминик оглянулся на трупы, висевшие на ограде. Странные трофеи или материал для новых экспериментов?

Еще пятеро подобных существ вышли из леса на заросшую дорогу. Самое большое двигалось неловко, потому что один из «компонентов» был давно мертв. Конечности безжизненно свисали, и другие тела отчаянно пытались компенсировать их отсутствие. Разложившийся труп оставлял склизкий след на траве. У оставшихся тварей не было никаких проблем с передвижением: они скользили по земле с изяществом и грацией, словно танцевали в темноте. Страдальческие стоны сменились возбужденным хрюканьем, вспотевшие тела выгнулись вверх, чтобы позволить лицам, обычно повернутым вниз, смотреть на чужаков. Из леса с воплем выскочил Ларчетт. В одной руке он сжимал фонарик, в другой — пистолет. Не переставая кричать, он подскочил к одной из «звезд», составленных из человеческих тел. И выстрелил в переплетение торсов. Из восьми глоток раздался рев, существо поднялось на две пары ног. Конечности забились в воздухе, напоминая щупальца жуткого осьминога. В центре твари отчетливо виднелись восемь лиц. Кожа на линии роста волос была перечеркнута и перетянута стежками, отчего они казались бесформенными, искаженными. Шестнадцать глаз с растянутыми веками с яростью и болью смотрели на Ларчетта. Он послал в центр существа оставшиеся две пули, попав туда, где срастались черепные кости. Существо взвыло, и издалека ему ответили другие. А потом раненая тварь рухнула на землю, бешено заколотила ногами, сбивая ногти в кровь. Миг спустя она застыла.

Ближайшая к Ларчетту тварь прыгнула, сбила его на землю и накрыла собой. Конечности сомкнулись, на миг напомнив пальцы огромной руки. Доминик, к счастью, не видел, что делали с Ларчеттом шестнадцать рук, но вопль ужаса был долгим, очень долгим, потом перешел в отчаянные хлюпающие всхлипы… И наконец настала тишина.

Доминик не помнил, когда побежал. И куда. Он знал только, что бежит в одиночестве по ночному лесу. Бледные стволы деревьев выскакивали из темноты, как призраки. Холодный ветер шумел в ветвях над головой. В мелком кустарнике пряталась проволока. Металлический звон резал уши. Сильные порывы ветра трепали траву, и казалось, что земля передергивается от ярости. Он пробежал мимо заброшенных пулеметных гнезд, мимо бетонных куполов, щели которых следили за ним с холодным равнодушием. Где-то позади топотали многочисленные ноги. Один раз он позвал Скарлет. В ответ раздалась какофония жутких воплей.

Вернувшись на место, где раньше стоял корпус «Воронки», он понял, что бежать было бесполезно. Десяток человеко-крабов ждал его там. Некоторые стояли на двух парах конечностей, расправив остальные, как лепестки цветка. Многочисленные лица смотрели на него, жадно разглядывая каждую черту.

Он не стал бороться, когда твари бросились на него. Не видел смысла в борьбе с таким странным противником. Мощные руки вцепились в него, обездвижили, потом забросили на мускулистые спины и прижали сильными пальцами. Лицо Доминика кололи жесткие волосы в центре твари. Вонь пота и пережженного адреналина забивала нос. Сознание не справлялось с этой жутью, поэтому Доминик погрузился в какое-то подобие транса. Он думал о том, что это похоже на поездку на собачьей упряжке. Почти у самой земли. Быстро, гладко, без рывков… скольжение…

Ты о чем-то сожалеешь, Доминик? Несмотря на странность этого путешествия по лесу, он понял, что размышляет о жизни. Нет, он не сожалел о выборе профессии. Но чувствовал внезапную острую грусть из-за того, что все его свидания проходили в безликих отелях… Почему он не вложил свое время в более осознанные отношения? Только об этом он сожалел к концу жизни: о том, что так и не смог создать эмоциональную связь с женщиной.

Он ехал на спине соединенных людей, двигавшихся, словно крабы, и представлял себе, как открывает дверь в свою пустую квартиру и вместо одиночества его встречает улыбающееся лицо. «Как прошел день, любимый? Случилось что-то интересное?» Он попытался пошевелиться, и тут же одна из рук твари схватила его за горло. Над головой звезды высыпали на небо, они падали, падали… И парили в его мозгу, который начало жечь от недостатка кислорода.

Зернистое цветное изображение. Внизу наложена дата: 03.03.1991. На кафельном полулежит мясистое тело одного из людей-крабов. Из него течет жидкость. Доктор Липпиш обращается к камере: «У меня нет никаких средств, способных помешать отторжению тканей. Поэтому мои прекрасные создания погибают в течение нескольких дней. Но посмотрите, чего мне удалось достичь. Я могу сплавить нескольких мыслящих существ в одно разумное создание. Я перепрограммирую их мозг так, чтобы они считали себя таковыми изначально». Она смеется. «Посмотрите на эти торсы, на эти ноги… на радиальную симметрию тел, как у морской звезды. Я назвала их Люди-Звезды. Man Star, игра слов, звучит похоже на „Monster“. Звезды, мои звезды… Когда-нибудь эта раса будет безупречной.»

Запись, анонимно высланная Университету Лейпцига

Для Доминика ночь тянулась и тянулась. Ночь абсолютной тьмы. А затем пришли сны… О крови, о криках, о цепях… Они связали его душу…

И вот наконец СВЕТ. Свет бесконечным потоком лился в его глазницы. Он попытался прийти в себя и понял, что рядом стоит женщина в белом халате. Ее волосы выбелила сильная седина. В руках она держала планшет с зажимом и обращалась к камере, установленной на штативе в центре комнаты:

— Я доктор Липпиш, главный врач проекта «Воронка». Вы наблюдаете за моим последним субъектом. Это здоровый мужчина в возрасте тридцати трех лет. Лекарство, которое я составила, не позволит его иммунной системе отторгнуть мои хирургические дополнения. Композитный мозг здоров, ткань розового цвета, артериальное давление удовлетворительное. Студенты, смотрите внимательно. Стенка брюшины уже вскрыта, полость подготовлена для внедрения очень важного гостя.

Доминик повернул голову набок и увидел ряд столов, на которых лежали Скарлет, Лео, Пауэлл и Ларчетт. Крышки их черепов были сняты, мозг удален.

Доктор Липпиш быстро подошла к камере и развернула ее объектив к операционному столу, на котором лежал Доминик. Затем включила телевизор, свисавший на кронштейне со стены. На экране появилось четкое изображение лежащего Доминика. Он был обнажен. Залит кровью. Живот был вскрыт от солнечного сплетения до паха. Кожу с разреза оттягивали и удерживали большие красные зажимы. Сам живот казался большой красной пещерой. Отвратительно пустой. Остались в основном артерии, тщательно пережатые инструментами.

В этот момент Доминик многое понял. Эпидуральная анестезия лишила его чувствительности ко всему, что находилось ниже ключиц. (Липпиш: «Взгляните на регулярное движение диафрагмы. Все в порядке».) Более того, он понял, что эта женщина — совершенно безумная — осталась в бункере со времен падения коммунизма. Здесь она тайно продолжала работу над проектом «Воронка». Составляла своих Людей-Звезд.

(«Смотрите, я помещаю трансплантат на место удаленной правой почки. Теперь соединяю кровеносные сосуды, которые ранее питали почку, с сонной артерией и яремной веной, подключая соединенный мозг».) Хуже того, он понял, что теперь в его животе будут жить мозги Лео, Скарлет, Пауэлла и Ларчетта. И он будет питать их розовые мозги своей собственной кровью. («Зрители, следите за обновлениями на моем сайте. Я ожидаю успешной адаптации нервной системы субъекта с имплантированными в его брюшную полость мозгами. Вскоре они установят коммуникацию. Интегрированные мозги будут общаться с ним посредством нервных импульсов, идущих по спинному мозгу… Только представьте себе чудо подобного разговора!»)

Липпиш была безумна. Совершенно и полностью. Эту догадку вскоре подтвердило и то, что она случайно задела трубку капельницы, по которой к позвоночнику Доминика подавался анестезирующий раствор: трубка небрежной петлей лежала на полу, и Липпиш на нее просто наступила. Стальная игла выскользнула, здоровая печень быстро перестала рассылать наркотик по его крови. И пришла боль. Поначалу сильная, затем сумасшедшая, а несколько секунд спустя в разрезанном животе бушевал жертвенный костер. Обморок, как нарочно, не наступал, поэтому Доминик чувствовал каждое движение скальпеля по своим мускулам. Липпиш поместила в его живот холодную ткань мозга кого-то из коллег и начала соединять сосуды, счастливо напевая какую-то баварскую песенку. Доминик чувствовал, как в нем изнутри поднимается крик. Вырвавшись, звук ударил по барабанным перепонкам и заставил жутких монстров замедлиться на миг, прежде чем нырять обратно в темноту леса.

Успех пьянит. А подобный успех даже у меня вызывает желание преобразиться.

Доктор Липпиш

— Что случилось, Доминик? Мы уже близко?

— Да… Слишком близко.

— Вы испуганы?

— Я в ужасе. И вы тоже были бы в ужасе, если бы поверили мне.

— Покажите нам расположение корпуса «Воронки», и мы сможем уехать.

Как похоже выражались сменщики Пауэлла, Скарлет и Ларчетта! И выглядели они так же похоже. Наверное, начальство выдало им прежний сценарий. Женщина была поведенной на карьере валькирией. Один из мужчин побледнел и явно чувствовал себя неуютно после увиденного на пляже. Третий был высокомерным циником.

— Вы не спросили меня о шраме, — начал Доминик. — Я могу доказать…

— Это мы уже проходили, — сказала женщина. — Старый послеоперационный шрам ничего не доказывает.

— Покажите нам местоположение «Воронки», — проблеял трясущийся мужчина с цифровой видеокамерой. — Вам будут задавать вопросы, все ваши ответы я буду записывать на камеру. Это понятно?

Доминик поморщился.

— Следуйте за мной.

Он провел их по пляжу, через наносы раковин, белые, как свежий снег, затем к пролому между утесами, которыми славился Рюген. И в лес. Там их охватила тишина и полутьма.

Циник засыпал его вопросами:

— Вы со Скарлет, Пауэллом и Ларчеттом шли этой дорогой?

— Да. — Пять с половиной килограммов мозга в животе Доминика начали пульсировать. Его внутренние компаньоны были полны нетерпения.

— Вы нашли место, где базировался проект «Воронка»?

— Вскоре вы сами все увидите.

Ветви деревьев сплетались над ними, почти полностью блокируя свет.

— Вы знакомы с природой экспериментов Липпиш?

— О да, конечно.

Доминик вел их. И периодически потирал свой большой, плотно набитый живот. За ним и его ничего не подозревающей группой в отдалении следовала фигура в белом халате и с планшетом в руках. Она подняла руку, и Люди-Звезды выскользнули из-под земли. Трио пока не заметило, что за ними наблюдают и их преследуют обнаженные тела, сращенные головами, что длинные голые ноги слаженно переступают в темноте. Но вскоре они это заметят, хотя к тому времени будет поздно что-то предпринимать.

— Когда монстры сделают свой ход, я позволю вам посмотреть.

— Что вы только что сказали? — спросил позеленевший от страха мужчина с видеокамерой.

— Ох! — Доминик повернулся. — Просто общаюсь со своим внутренним голосом, так сказать.

Когда Люди-Звезды бросились на людей, он снова увидел проигрышную схватку. И понял, что вспоминает одинокие часы, проведенные в доме, закрытом для женщин, которых он сразу же забывал.

— Не вздумайте повредить женщину, — сказал он монстрам. — Доктор Липпиш обещала мне невесту. — Он широко улыбнулся. — Невесту с мозгами.

Доминик рассмеялся. Он смеялся все громче, смеялся от всей души, спугнув птиц с верхушек деревьев. Он знал, что видит начало прекрасного нового мира.

ХИЗЕР ГРЭХЭМ

Туман над рекой

Мох свисал с деревьев, как прозрачная паутина, и жутковато блестел в призрачном свете полной луны, на которую то и дело наползали лохматые тучи. Вода казалась черной, призрачная мгла поднималась над ней: ночью температура упала, создавая туман.

Понтонная лодка скользила по Перл-ривер, и даже я, при том что с детства знал эту местность как собственные пять пальцев, подумал, что обстановка идеально подходит для «Одержимого вечера», круглогодичного аттракциона ужасов, к которому мы направлялись. Мы как раз двигались к плантации Лабелль, где он располагался. Аттракцион открылся в прошлом году и закрылся сразу после Хеллоуина. В городе тогда происходили странные события — бесследно исчезали люди, в основном туристы, и, хотя они могли просто уехать, все радовались, когда Хеллоуин закончился. Но это было в прошлом году, а в этом людям снова нужно было зарабатывать на жизнь. Те, кто к нам приехал, распустили слухи о фантастическом доме с привидениями, стоящем на старой плантации над рекой, и все, кто был на борту, решили заняться туристическим бизнесом.

Сейчас, в ретроспективе, я понимаю, что никто не знал, как хорошо это будет и какие толпы прибегут смотреть на дом.

Но реклама и газетные статьи сделали свое дело: люди приезжали сотнями, и было ясно, что аттракцион придется делать круглогодичным. Вот почему я оказался на борту первой «полуночной лодки». Кдому можно было добраться по дороге и по реке. Бен Пери, владелец лодок и их проката, был одним из моих лучших друзей. Обычно он занимался простыми турами по реке, но страх был для людей интереснее, чем экология. С тех пор как я стал известен благодаря моему городскому туру «Мифы и легенды», старый друг решил, что я ему просто необходим в качестве экскурсовода.

Я только что закончил тур по Французскому кварталу и оказался на борту лодки все в том же викторианском плаще и шляпе.

А ночь была холодной. Нет, я не хочу сказать, что одежда не подходит для прогулок — просто я выгляжу глупо, когда прыгаю в ней по песчаному пляжу перед плантацией. Ну и ладно. Зато викторианские башмаки не промокают.

Итак, впереди нас ждала плантация Лабелль.

Где-то в ветвях завопила сова — долгим, пронзительным криком. И продолжала вопить, словно ей приплачивали за нагнетание обстановки.

Прелестная брюнетка подпрыгнула и ойкнула.

Бен довольно рассмеялся.

— Эй, мы ведь еще не приехали, — сказал он ей.

Большинство обитателей Нового Орлеана и его окрестностей точно знали, что старая плантация проклята и попытки братьев Бодро купить это место и устроить там магазин точно провалятся. Но, несмотря на долгие годы отказов, жуткую репутацию, которая стала легендой покруче других городских страшилок, и крайне заброшенное состояние, дом привлекал. Его починили, отстроили и теперь преподнесли публике в качестве дома с привидениями. Историю появления привидений рассказывали с пугающими подробностями, и она казалась реальным кошмаром в этой туманной дымке. Черт, да если кто-то что-то подумал сто лет назад, в наши дни это уже история, так ведь? Так или иначе, братья решили, что лучшим выходом из положения будет именно организация аттракциона «Проклятый дом». После катастрофы приходилось экономить, многим домам города нужен был немалый ремонт, и все хватались за любую возможность заработать. Такая вот логика. И спорить с ней я не стал: мне было тридцать лет, я владел собственной туристической компанией. И у меня осталось только два работника, хотя раньше их было десять.

С Тедом, Фредом и Джедом Бодро я был знаком с детства. Они росли бунтарями — из тех, кто многие годы проводит, стреляя по консервным банкам над рекой, ругается и старается выглядеть круче ребят из фильма «Избавление». Тед был моим ровесником. С ним я был знаком лучше всех — он умел заниматься бизнесом. Фред был старшим. — и казался мне опасным психопатом, — а Джед умудрился через восемь лет колледжа и практики вернуться до — мой с докторской степенью и стать известным семейным врачом.

Мотор мурлыкал, лодка медленно двигалась вперед, а примерно двадцать туристов на борту испуганно оглядывались вокруг. Крокодилы плескались в реке, и каждого показавшегося публика встречала ахами и охами. В основном тут плавала мелочь, фута три или четыре в длину, но глаза крокодилов отсвечивали золотом, когда попадали под свет фонарей, и было что-то первобытное в их движениях. Бен использовал и то и другое. Я видел, с каким выражением лица он показывал туристам зверье. И как пожал плечами в ответ на мой взгляд. Всем надо зарабатывать. Я не виноват, что эта мелочь в десять раз страшнее людей.

Сова была на нашей стороне: в ночи снова раздался скрипучий вопль. Где-то в кустарнике на берегу возилось кабанье семейство. Обстановочка была что надо.

Я улыбнулся Бену в ответ. В отличие от него и его братьев я не был знаком с местностью к востоку от Слайделла. Бен получил научную степень в бизнес-школе, несколько лет даже работал на Уолл-стрит, но слишком любил нашу реку, поэтому вернулся. Я родился на окраине Французского квартала и прожил там всю свою жизнь, не считая нескольких лет на севере во время учебы в колледже — я защитил кандидатскую по истории в Колумбии. Но здесь был мой дом. Я знал все его истории, я вырос с ними. Я знал всех сумасшедших Нового Орлеана, от безвредных лунатиков до настоящих психопатов, которых появлялось все больше в последнее время. Я любил это место. Любил Французский квартал и реку, Гарден-Дистрикт, все орлеанские улочки, весь этот округ. Здесь был мой дом, здесь было мое сердце.

— Мы приближаемся к поместью Лабелль, — провозгласил Бен для туристов. — Мой друг Дэн из «Мифов и легенд» расскажет вам историю старой плантации. Это, друзья мои, куда страшнее всего, что вам предстоит сегодня увидеть и услышать.

Я подмигнул и улыбнулся девушке, которая сидела рядом с ним на скамье. Она была милой блондинкой с голубыми глазами и казалась мне очень хрупкой. Чуть раньше мы с ней немного поговорили, и я знал, что она остановилась в одном из старых мотелей у Рампант-стрит.

Она меня очаровала. Большинство людей в подобных турах путешествуют либо в большой компании, либо парами или тройками.

Им нравится держаться вместе во время путешествия по жуткому дому с привидениями, парни любят хватать и пугать своих девушек.

А эта девочка улыбалась мне в ответ. И вот что было странно: при всей ее миловидности и хрупкости в ней чувствовались решимость и твердость. Словно если она могла что-то сделать, то она это делала. Это мне очень нравилось. Я хотел подбодрить ее. Черт, да я хотел обнять ее и до конца дней своих защищать от любой возможной опасности.

Но мы отправлялись всего лишь в дом с привидениями, и с ней не было никого, кому она могла бы что-то доказывать. Она приехала одна. А для нежных созданий подобные походы в одиночку были не лучшим решением. Братья Бодро отлично постарались, превращая дом в реально жуткое место. Они создали логово всего жуткого и злобного, почерпнув идеи как в истории, так и в собственном воображении, по дому бегали актеры в одеяниях, которые и днем могли напугать до полусмерти.

— Правду и ничего кроме правды! — крикнул кто-то с противоположного конца лодки.

Отлично. Еще один напился. Такое постоянно случалось при наборе групп на улице Бурбон. Все люди стремились как-то держать себя в тонусе. Многие пили.

— Правда, — сказал я.

У меня был хорошо поставленный голос, чем я гордился, поскольку любил свою компанию и любил рассказывать истории о моем родном городе. Глубокий богатый баритон — отличный голос для рассказывания страшных историй. Но то, что я собирался рассказать, вовсе не было паранормальным. Определенно злым, но не паранормальным.

— Плантация была основана в тысяча пятьсот девятом году французским купцом, — начал я. — Он приехал сюда со своей женой и множеством слуг. Жена происходила из боковой ветви известного во Французском квартале рода. В ней была восьмушка негритянской крови, и ее называли королевой вуду, которая не принимала величия христианской религии. Она приворожила богатого француза, что обеспечило богатство ей и всем ее наследникам, таким как мадам Лабелль. Самые разные посетители отправлялись к плантаторам из Нового Орлеана, но возвращались не все. В те времена еще не изобрели телефонов и е-мейлов, поэтому исчезновения не связывали с действиями семьи Лабелль. Многие их современники считали, что семейство Лабелль связано с подпольной железной дорогой, — столько хижин их рабов то и дело оказывались пустыми поутру. Мадам Лабелль любила устраивать приемы и славилась своей красотой, была вхожа в здешний высший свет, однако многие ее побаивались. А затем началась гражданская война. Солдат отправили на плантацию за фуражом и едой, и они тоже не вернулись. И вот наконец несколько отрядов солдат выступили туда одновременно. Семейство Лабелль знало об их приближении. И сбежало. Когда американский капитан, командовавший кампанией, проверил амбары, то нашел десятки человеческих тел, свисавших с крюков для разделки мяса. Все глотки были перерезаны, кровь собиралась в тазы. И эта жуткая находка была не единственной. Тела и части тел были найдены захороненными под полом дома. Наверху, в будуаре мадам, стояла огромная деревянная ванна, запятнанная кровью. Кости использовались для устройства алтаря, ламп и всяческих украшений. Занавески и даже жуткая юбка были сшиты из кожи жертв мадам и ее мужа. Она практиковала не столько вуду, сколько черную магию; кровавые жертвы были ей необходимы, судя по древнему гаитянскому тексту, который затем нашли в доме.

Я сделал паузу. Даже пьяный затих.

— И даже командир американской армии не рискнул оставаться в доме или что-то из него брать. Дом стоял пустым. Война продолжалась. Люди говорили, что в доме живут призраки, никто не хотел к нему приближаться. Они слышали крики ужаса — эти крики оказались реальными. Около двадцати человек остались умирать, прикованные к стенам погреба под хибарами рабов. До наших дней хибары не сохранились, там все обрушилось. Погреб завалило. Остался только дом.

С берега в воду скользнул крокодил, раздался шипящий звук. Пьяный подпрыгнул.

Какие-то девушки рассмеялись.

— Эй! Это просто крокодил. А что, дом до сих пор не купили? — Выпивоха пытался вернуть себе самообладание и подобие мужского бесстрашия.

— О да, — сказал я. — Человек по имени Салливан купил дом в восьмидесятых годах. Он погиб, упав с крыши. В тысяча девятьсот двадцатом году дом снова купили. В нем поселилась семья. Через год она съехала, сказав, что по ночам призраки нападают на детей. Согласно документам полиции, тело их дочери было покрыто синяками и ушибами.

— Ага, это я вам могу объяснить, — вмешался кто-то из более или менее трезвых приятелей пьяного. — В наши дни это называется семейным насилием и совращением.

— Возможно, — согласился я. — Но семья переехала в Мобиле, и там инциденты не повторялись. Я рассказываю вам только то, что произошло на самом деле, или то, что было задокументировано. Дом купил американский нефтяной магнат, но не жил в нем, и дом продали за долги во время Депрессии. В сороковых годах появился новый владелец, но он тоже не жил здесь, его убили во время Второй мировой, и дом снова отправился на аукцион. В начале семидесятых дом приобрел сектант, который вместе со своим гаремом утонул в Мисиссипи — он верил, что на землю спустится НЛО и заберет его и женщин на другую планету. С тех пор дом пустовал. — Я улыбнулся. Блондинка смотрела на меня. И я вспомнил, что, когда Бен брал у нее билет, она назвала ему свое имя — Келли. Она не казалась испуганной — раньше ей было страшнее, — но я не видел, чтобы она с кем-то общалась, пытаясь расслабиться на пути к старой плантации.

— Ну, это уже фигня! — крикнул пьяный.

Я видел, как Бен на корме качает головой. Наверное, размышляет, как бы потерять этого пьяного по дороге. Может, у маленьких крокодилов неподалеку спрятана большая мама, которая с удовольствием подзакусит…

А нам достанется долгое и нудное судебное разбирательство.

Я пожал плечами. Люди часто приезжают в Новый Орлеан, чтобы оторваться. Мы, местные, тоже не святые, но обычно знаем свою меру или хотя бы знаем, когда можно пить. Я сказал:

— Можете проверить рапорты о домовладельцах, ребята. Я не вру.

И снова улыбнулся блондинке. Келли.

Она закатила глаза и шепнула: «Придурок!» — кивая на пьяного на противоположном конце лодки. И вздрогнула.

— Слушай, у них есть закусочная в маленькой гостиной. Нужно пойти налево, когда зайдем в дом.

Она мрачно на меня посмотрела и поморщилась.

— То зло, о котором вы рассказали, не было делом рук призраков. Мадам Лабелль была монстром. А сектант — просто психом, и, к сожалению, его женщины оказались идиотками.

— Так кто теперь владеет домом? — спросил мужчина лет тридцати.

Судя по внешности и телосложению, в колледже он был лайн-бекером.[1] А сюда приехал с женой, приятной рыжеволосой женщиной, явно из команды черлидерш, и еще одной молодой семьей.

Я рассмеялся и снова посмотрел на Келли. Она мне нравилась, очень нравилась, я ничего не мог с собой поделать.

— Хотите верьте, хотите нет, но сейчас дом принадлежит Теду, Фреду и Джеду, известным в округе как братья Бодро. Они родились и выросли здесь, у реки. Увидели шанс выгодно вложить денежки и купили.

Рыжеволосая жена бывшего лайнбекера вздрогнула.

— Вы все это подстроили! Открывать аттракцион в таком отвратительном месте просто мерзко.

— Мадам, — заверил я ее, — я ничего не подстраивал. Задумайтесь о том, сколько подобных мест существует в мире. Если вы останавливаетесь в отеле, например в Фолл-Ривер в Массачусетсе, вы вполне можете заночевать там, где Лизи Борден нанесла своей мачехе сорок ударов топором.

— Жуть какая, — чирикнула еще одна симпатичная брюнетка. У нее был сильный акцент, но не луизианский. Техас, скорее всего, — я довольно неплохо разбираюсь в акцентах. С ней были две подруги, и все они, похоже, флиртовали с несколькими дельцами с Уолл-стрит, которым явно нравилось такое внимание. — Но это верно, в том доме можно остановиться на ночь. Я слышала.

Остальные туристы согласно забормотали: все знали, что я сказал правду, — смотрели телеканал о путешествиях.

— Ага, — буркнул лайнбекер. — А я видел шоу о том, что плантация Лабелль является самым жутким из всех домов с привидениями в нашей стране!

— Именно! — воскликнул Бен. — А потому соблюдайте осторожность, сходя на берег. Это вам не Диснейуорлд. Мы плывем на настоящей понтонной лодке и сойдем на настоящий песок Перл-ривер. Кустарник вдоль дороги к дому подрезан, освещение проведено, но все равно внимательно смотрите под ноги.

Понтон врезался в песок, покачнувшись на неровности; пьяный начал подниматься, но свалился на лайнбекера. Да, в доме могли сэкономить на искусственной крови, ведь эти двое намеревались перейти к рукоприкладству еще в лодке.

Я подошел, схватил пьяного за руку и потянул его прочь от лайнбекера.

— Понял, да понял я, — бормотал он.

Лайнбекер прожег его взглядом, потом посмотрел на меня и тоже немного успокоился.

Я спрыгнул с понтона, приземлился на мягкий песок и тихо выругался, ощутив воду под ногами. Ерунда, позже почищу туфли. Я не хотел, чтобы первый вечер Бена на реке и тур по дому превратились в пьяное топтание.

— Здесь неровный берег, будьте осторожны, — предупредил я, подавая руку первому туристу.

Вместе с Беном мы сняли их с понтона.

— А по дороге назад вы расскажете о скунсовой обезьяне? — спросила одна из женщин.

— О да, мадам, конечно, мадам, — заверил ее Бен и добавил: — Вы можете отправляться вперед по дорожке. Зомби или ведьма встретят вас у входа, а Ден будет ждать на выходе, в закусочной и магазине подарков. Гости реки шагнули за грань!

Я наблюдал, как группа медленно движется к дому. Люди могли приезжать и на машинах, но река оставалась лучшим способом все рассмотреть; плантации в основном устраивали у воды. Давным-давно река была основной дорогой этого места, фасад и главный вход в дом были развернуты именно к ней.

Странный туман все еще парил над водой и, казалось, потихоньку выползал на землю. Невысокая такая пелена тумана; в свете «призрачных» фонарей это было отчетливо видно, несмотря на синюшный оттенок их света.

На миг дом оказался окутан туманом и синеватым светом фонарей. Выглядело это великолепно: особняк в колониальном стиле с портиками и колоннами главного входа. Дверь была открыта, и мне даже показалось, что туман заползает внутрь. Он свивался плетями и кольцами у самой двери.

В доме было полно народу. Братья Бодро вложили в него немало денег — Тед был хорошим бизнесменом. Он пригласил профессиональных дизайнеров, а затем неплохо сэкономил, наняв студентов местных колледжей на роли убийц, жертв, зомби, вуду, киношных монстров и прочей жуткой братии.

Я вдруг понял, что смотрю на дом и думаю, насколько жутким и злобным он кажется в этом тумане. И что Бен занят тем же. Наша группа уже давно ушла по туманной дорожке и исчезла в доме, словно подчиняясь призрачной силе, как и туман.

— Ну, — немного нервно сказал Бен, — все будет хорошо, правда? Эти ребята не пожалеют о потраченных деньгах. Вернутся из поездки с ворохом впечатлений, спасибо хорошим байкам, реальной истории и милым аллигаторам!

Я не сразу ему ответил. Дом беспокоил меня. Да и сам я все еще был «одержим» милой Келли. Я не понимал, зачем ей эта поездка, если она так боится. И вспоминал слова той женщины, которая осуждала аттракцион в месте, где было столько реального ужаса. Бен тоже об этом волновался. Но почему бы и нет? Времена были сложные.

— Наверняка все будет хорошо, — сказал я ему. — Слушай, я пойду за ними. Я много слышал и рассказывал, но еще ни разу не был в доме. К тому же я волнуюсь за блондинку.

— Какую блондинку?

— Ту, что сидела на носу лодки.

Бен пожал плечами.

— Честно говоря, я заметил только трех брюнеток с футболистами. Они из Техаса. — Он широко улыбнулся. — У одной из них и грудь размером с Техас.

— Она выглядела испуганной… Келли, блондинка. И я хочу ее догнать. Ни ей, ни нам не нужен приступ паники или что-то вроде того.

Бен опять пожал плечами.

— Ладно, беги. Мне нравятся сиськи, тебе блондинки. Я останусь здесь. Хотя постой…

— Что?

— Спасибо, что пришел сегодня. Я знаю, что у тебя свое дело. Но мне было важно, чтобы сегодня все прошло идеально.

— Ага. Да без проблем, — сказал я.

— Нет. То есть… спасибо. Правда. Просто сегодня здесь обязательно должен был быть ты.

— Как я уже сказал, без проблем, Бен.

И я заторопился по дорожке к особняку. Дом с привидениями на сегодняшний день был лучшей приманкой для туристов. Бен обеспечил клиентам отличное развлечение за те двадцать дополнительных баксов, которые ушли на прогулку по реке.

У двери их встретил зомби. На самом деле это была Дарла Бодро, кузина Теда, Фреда и Джеда. Я поздоровался, она осторожно чмокнула меня в щеку, чтобы не испортить свой густой грим.

— Привет. Решил догнать туристов? Твоя группа уже в египетской галерее, вопят как резаные. Наши мумии выпрыгивают на них из саркофагов.

— Спасибо, я их там перехвачу.

Освещение было устроено просто отлично. Снаружи фонари светили синим, чтобы подчеркнуть туман, а внутренние коридоры подсвечивались алым. Сам дом никогда не погружался в полную темноту — всегда было видно, куда ставить ноги, — но все же тут было достаточно темно, чтобы начать задумываться: что же притаилось за следующим углом — а порой даже кто или что идет с тобой рядом.

Передо мной была толпа туристов, но не моя; они пытались не торопиться, чтобы костюмированные монстры могли выпрыгнуть и напугать их. Я извинился и протолкался дальше. Это было легко: я был в костюме другой эпохи, и меня приняли за здешнего работника.

Египетская галерея была первой. Мумия выскочила испугать туристов, но, увидев меня, остановилась.

— Привет, Ден!

— Привет. Роджер?

Роджер Томпсон работал у меня на полставки. В последнее время дела шли не настолько хорошо, чтобы оплатить ему полную занятость. Роджеру было двадцать четыре, и в нем еще оставалось достаточно ребячества, чтобы игра в мумию доставляла истинное удовольствие.

— Ага, ага, это я. Классное местечко, правда?

— Правда, но ты полезай обратно. Следующая группа уже на подходе.

Роджер улегся в саркофаг и задвинул крышку.

А место было действительно классным. Все стены были фальшивками, покрытыми иероглифами, и комната казалась настоящей гробницей. Глаза Клеопатры, очень похожей на живую, следили за моими движениями — я чуть было не принял ее за человека, настолько хорошо ее сделали, но все же это была кукла. Частично мумифицированный кот выползал из бинтов, словно был похоронен заживо, а саундтреком служила странная египетская музыка.

За египетской комнатой следовала кельтская-друидская-языческая арена, главной темой которой было тело, найденное в болотах Англии: несчастный земледелец был задушен, став жертвой ради богатого урожая. Ручные болотные звери бегали по комнате и пугали людей, по углам прятались несколько друидов.

Я двинулся дальше. Инквизиция снова орудовала в Луизиане, причем инквизиторов подобрали действительно страшных. На сцене, изображавшей Французскую революцию, актер терял голову снова и снова. Плескала фальшивая кровь, пол вокруг гильотины был уставлен плетеными ведрами, где лежали головы, и залит кровью. Несколько девушек вопили и прижимались друг к другу, пытаясь побыстрее пройти комнату. Братья Бодро хорошо потрудились, устанавливая звуковую систему: каждая эпоха смертей, отчаяния и пыток сопровождалась новым и очень жутким звуком.

Не знаю почему, но сквозь очередную толпу я проталкивался с ощущением растущего беспокойства. Что-то с этим местом было… не так. Я обозвал себя дураком. Грехи прошлого не могли вернуться и оживить стены древнего дома, превратив их в кровожадное чудовище или что-то вроде того. Просто люди любили такие аттракционы. Любили пугаться. И все было устроено именно для этого.

За Французской революцией следовали известные убийцы. Я оказался на улице, по которой бродил Джек-потрошитель; графиня Батори, прелестная молодая девушка в огромном парике, гуляла, кровожадно выискивая красоток среди туристов. Мадам Ла Лори из Нового Орлеана бродила среди туристов, в то время как ее муж на сцене занимался вивисекцией. Актриса, игравшая его жертву, извивалась и кричала. Зрелище было ужасное.

А мне наконец удалось догнать свою группу, я заметил пьяного и его приятелей. Похоже, они немного протрезвели. Затем мне на глаза попались дельцы с Уолл-стрит и брюнетки, флиртующие с ними. Мы приближались к новой выставке: здесь воссоздали обиталище настоящих владельцев плантации. Мадам Лабелль сидела в старомодной деревянной ванной, кровь выплескивалась через края. Она подняла покрытую кровью руку, указала на одну из девушек и начала похотливо слизывать с пальцев кровь:

— О, приходи к нам на обед, милая.

— Пойдем, пойдем отсюда! — всхлипнула рыжая жена лайнбекера, прячась у мужа за спиной.

— Милая, она же просто актриса, — пробормотал тот.

Но даже лайнбекер заметно нервничал.

Я обогнул их, нечаянно задев плечом жену лайнбекера. Она взвизгнула, но потом узнала меня и нервно улыбнулась. Я с улыбкой извинился и пошел дальше.

На следующей сцене месье Лабелль пытал жертву, молодую симпатичную девушку. Он был в костюме XIX века, очень похожем на мой. Белая хлопковая рубашка пропиталась кровью. Жертва лежала на мраморном столе, мучитель нависал над ней, выбирая, откуда пустить кровь: из шеи или запястий.

Перед бархатной веревкой, ограждавшей сцену, был только один зритель. Келли. И в ее глазах плавал настоящий ужас.

Я собирался подбодрить ее, потому что узнал актера, игравшего месье Лабелля. Это был не кто иной, как сам Фред Бодро. Девушку на мраморном столе я не знал.

— Это просто постановка, — положил я руки на плечи Келли.

Она, похоже, меня не заметила.

— Нет! Нет, остановите его, остановите, это все по-настоящему!

Девушка на столе испустила жуткий вопль, когда нож коснулся ее плеча. Лайнбекер, остановившийся за моей спиной, нервно хихикнул.

Девушка снова закричала: она была обнаженной, закутанной в простыню, поверх которой ее связали веревками. Она не могла двигаться, только дергалась и кричала:

— Помогите мне, помогите! Ради бога, помогите мне.

Я ощутил запах крови, этот запах я ни с чем не мог перепутать. Я чуял его всем своим существом.

— Это все настоящее, мать вашу, да помогите же ей кто-нибудь, остановите его бога ради! — кричала Келли.

Я перепрыгнул веревки, ограждавшие гостей от актеров. Фред Бодро изумленно на меня посмотрел. Затем улыбнулся.

Я всегда знал, что у этого сосунка не все дома.

— Хочешь поучаствовать в представлении, Ден? — тихо спросил он.

И махнул ножом в мою сторону. Нож был в стиле эпохи, антикварная вещь с острым лезвием. И он разрезал мою кожу над ключицами раньше, чем я успел уклониться.

Кровь брызнула, но не так сильно, как могла бы. Фред целился в мой кадык.

Я бросился на него, сбивая на пол. Оружия у меня не было, пришлось орудовать руками и зубами. Все вокруг кричали и визжали, некоторые звали на помощь. Большинство туристов, похоже, приняли все это за продолжение шоу.

Но были и те, кто понял, что все всерьез.

Я повалил Фреда и прижал его к полу. Он не смог убить меня с первого удара и явно не был готов к силе моей атаки. А должен был бы понять, глядя на меня; должен был успеть сообразить, с кем имеет дело. Я вырвал ему половину глотки зубами, пока он продолжал неудачные попытки выпотрошить меня ножом. Что меня действительно ошеломило, так это степень его безумия, то, что на самом деле он использовал старый дом, чтобы выпустить на волю свою болезнь и убивать на глазах у зрителей.

Где же еще можно совершить убийство на глазах у всех и уйти без расплаты? Он наслаждался криками жертв, наслаждался их отчаянием и беспомощностью, а туристы, проходившие мимо, так же вздрагивали и кричали.

Лайнбекер сорвал бархатную веревку. Молодец. Обалденно помог. Я прижимал к полу Фреда, у которого почти ничего не осталось от горла, кровь хлестала из него потоками. Я не знал, стоит ли его убивать, а вот он, без сомнения, собирался меня прикончить.

Хаос набирал обороты. Лайнбекер схватил Фреда, чтобы помочь мне, и тоже измазался кровью. Кто-то стал помогать девушке, лежащей на столе. Люди бежали прочь из дома, спотыкаясь и толкаясь. Бен вызвал полицию. Копы приехали быстро, дом залил обычный белый свет, туристов резко поубавилось. Девушка оказалась не актрисой, и с ней случилась истерика. Она была первой, кто в одиночку зашел в комнату, и Фред схватил ее. Девушка вкратце описала происшедшее полиции, и ее увезли на «скорой». В доме остались только я, лайнбекер, полицейские и Тед с Джедом Бодро. Они были в ужасе и говорили, что Фред всегда был немного психованным, но им и в самом страшном кошмаре не могло присниться, что дойдет до такого. С Джедом я вместе учился в школе. И я ему верил. Он рассказал копам, что брат считал этот дом истинным злом, что верил, будто это зло может просочиться в людей, но… Ну, все знали, что экономика в минусе… И им нужно было как-то выживать.

В три часа ночи мне позволили уйти. Бен ждал меня и тут же попытался выяснить, что случилось, а потом просто мерил пляж нервными шагами, слушая мой рассказ. Я не мог его успокоить. Никто из туристов не решился вернуться по реке. Полицейские развезли их по отелям и мотелям на своих машинах.

— Господи, — все повторял Бен, сидя на корме. — Господи.

Никто из нас не замечал аллигаторов, которые с тем же плеском ныряли в воду от берегов.

Сова тоже кричала, но мы пропускали ее крики мимо ушей.

— Господи, — снова сказал Бен, когда мы причалили.

И посмотрел на меня, качая головой.

— Ты спас девчонку, а он ранил тебя. Ты весь в крови.

— Я в порядке, Бен. Иди спать. И выпей чего-нибудь перед сном. Сейчас ты ничего не можешь сделать.

— Полиция…

— Утром мне придется появиться с новым заявлением, — ответил я. — У них есть лайнбекер. Они думают, что в основном он боролся с Фредом и именно он был вынужден его убить.

— Господи, — сказал Бен. И моргнул. Похоже, шок понемногу отступал. Бен помотал головой. — Думаю, так и будет. Старина Фред так и не узнал, что ты вампир, да? Слушай… а нет шанса, что он восстанет?

— Я за этим прослежу, — заверил я.

Таких, как я, в Новом Орлеане было несколько. Ну а где еще можно так хорошо спрятаться? Я не был убийцей и никогда не убивал тех, кто этого не заслуживал. А сегодня повсюду открылись банки крови. Мы все друг друга знали, избегали и приглядывали за теми, кто мог очутиться в нашем городе и испортить нашу спокойную жизнь.

Я мог спокойно жить, питаясь в банках крови. А когда там заканчивались запасы, на долю вампиров оставались тюрьмы, полные убийц, насильников и педофилов. Если кто-то из этой мрази решал покончить с собой, никто не заморачивался с расследованием.

— Ты всегда велел мне никому не рассказывать, — напомнил Бен. — Черт, когда мы были в школе… Погоди, а сколько раз ты ходил в школу?

Я пожал плечами.

— Несколько.

— Я думал, что ничего не может быть круче, чем знать, что твой лучший друг — вампир. А ты все равно запрещал мне об этом рассказывать. И правильно делал, да? Черт, будь на твоем месте обычный парень, Фред его убил бы, понимаешь?

— Ага, спасибо, Бен. Это благодаря тебе у нас сегодня обошлось без лишних жертв.

Он смущенно улыбнулся.

— Да я-то тут при чем? Но все равно спасибо.

— Бен, иди выпей чего-то расслабляющего и ложись спать, — повторил я.

У меня еще оставались дела.

Проблема была в том, что возле моргов обычно ошивается немало народу. Пробраться туда незамеченным будет довольно сложно.

Я попался на глаза одному из копов и сказал ему, что кто-то из его коллег, опрашивавших меня ранее, имя вот только забыл, попросил меня держаться поблизости. И только когда коронер начал обсуждать с полицейскими в приемной события этого вечера, я смог проскользнуть мимо и отправиться к холодильникам.

Фред лежал на столе, у него не хватало половины глотки. Но стоило мне на него посмотреть, как он распахнул глаза. Я успел вовремя.

— Ты, урод! Я всегда знал, что ты урод! — сказал он и расхохотался. — Так что теперь… теперь я бессмертный, верно? Черт, Денни, старина, ты дал мне именно то, о чем я всегда мечтал. Я могу убивать, убивать, убивать… и жрать, жрать, жрать их, до самой смерти, которой у меня не будет!

Он начал вставать со стола.

— Вот уж черта с два, — сказал я.

Что мне нравилось в моргах, так это скальпели, которые всегда под рукой. А я, как вы наверняка уже представляете, чертовски силен.

Большинству людей довольно сложно отрезать другому человеку голову. И даже сильному убийце приходится потрудиться, чтобы обезглавить жертву.

Но не мне. Прежде чем он смог встать, я прижал его к столу и резанул скальпелем.

И оставил его голову лежать отдельно. Потом вернулся в приемную, где никто так и не заметил моего отсутствия. Джефф Мейер, криминальный детектив, только взглянул на меня и положил руку мне на плечо.

— Пойдем, Ден, я отвезу тебя домой.

Наутро у меня осталось лишь одно незаконченное дело. Я хотел найти Келли.

Поэтому отправился в мотель, где она, по ее словам, остановилась. Я был знаком со старой миссис Левеллин, владелицей; старушка приветствовала меня объятиями и поцелуем в щеку. События предыдущей ночи стали главной темой дня. Новости передавали по всем станциям. Ну и AOL, Yahoo! и прочие сети тоже постарались.

Я был рад, что лайнбекер с удовольствием присвоил все лавры себе. Но миссис Левеллин слишком хорошо знала, кто первым оказался за бархатной веревкой.

Когда она закончила тискать меня, я сказал, что ищу Келли.

И она простонала:

— О нет, теперь еще и ты! Что, опять начинается тягомотина с этой беглянкой?

— О чем вы говорите? — спросил я.

— В прошлом году здесь было не продохнуть от копов. Ты разве не помнишь? Тогда пропало несколько девушек. Я сдавала номер молодой леди по имени Келли Девенпорт. Но она выписалась, погрузила вещи в машину и уехала.

— Что?!

— Ден, в этом году ее не было в городе.

— Но я видел ее вчера ночью. Она была в лодке. Именно она первой начала кричать, она обратила внимание на то, что перед нами не актерская игра, что Фред Бодро действительно пытается убить девушку у нас на глазах.

Миссис Левеллин покачала головой и заправила за уши прядки седых волос.

— Ден, если Келли Девенпорт и твоя Келли действительно одно и то же лицо, тогда она вернулась в город, а не пропала без вести, и остановилась в другом месте. Ден! Я бы не стала тебе лгать, ты это знаешь!

Нет, не стала бы.

Я отправился проведать Бена. Он принял мой совет насчет выпивки слишком близко к сердцу. Настало утро, а он все еще пил. Но с ним все будет в порядке, ему просто нужно время, чтобы собраться.

От него мне нужен был только список нашей группы.

Бен отдал его мне, и я нашел в списке Келли Девенпорт. В качестве местного адреса она указала отель миссис Левеллин.

— Она тебе что-нибудь говорила? — спросил я у Бена.

— Друг, я ее даже не видел. И я тебе уже говорил, что помню только брюнеток и красотку с большими сиськами.

Я сам виноват: не нужно было говорить ему о выпивке. Добиться от него другого ответа стало невозможно.

Поэтому я позвонил Джеффу Мейеру в полицейский участок. Я не стал говорить ему, что видел Келли. Просто спросил о тех людях, что пропали в нашей местности год назад. И предположил, что им стоит проверить окрестности дома в поисках этих пропавших.

А потом ждал.

Они нашли Келли — ее и трех других пропавших девушек — в руинах над старым овощным погребом недалеко от дома. Тела были разрублены и основательно разложились.

Услышав новости, я тоже решил напиться. Вампиры могут пить не только кровь, а мне чертовски нравилась мысль о двойном скотче.

Так что я взял лодку Бена и отправился на «пляж», песчаную излучину Перл-ривер, где мы были прошлой ночью. В место, где ночью плескались и скользили аллигаторы, нагоняя страх. Где кричали совы и трещали ветви, а над водой, когда температура воздуха становилась ниже, поднимался туман.

Днем я слышал шум машин, проезжавших по дороге за высоким берегом и полосой деревьев.

Под укрытием нависающих с берега кустов я и устроился, потягивая скотч.

Она нашла меня.

И села рядом, ничего не сказав. Только прислонилась ко мне, положила руку мне на колено и поцеловала в щеку.

— Спасибо, — сказала она.

Я поднял взгляд и хрипло спросил:

— Ты можешь остаться?

Сердце оборвалось, и я попытался пошутить:

— Знаешь, я очень даже верю в смешанные браки.

Она рассмеялась.

— Было бы очень мило.

И встала. А я остался сидеть. Келли улыбнулась мне, шагая прочь. К свету. О да, к дневному свету.

И исчезла завитком тумана, которому не место при свете дня.

ЭРИК РЕД

В миксе

«Август в восточном Сент-Луисе будто топит тебя в соплях», — думал Терпила. Удушающе жаркий влажный воздух окутывал голову и плечи тяжелым мокрым покрывалом. Костлявый чернокожий подросток зашагал по гравию, и под его крадеными кроссовками захрустели пластиковые шприцы. Джинсы Терпилы провисали на заднице, бейсболка, надетая козырьком назад, пропиталась потом. Голоса пульсировали в голове, начитывая слова его нового рэпа. С каждым шагом по улице он смотрел на слова, написанные черным Волшебным Маркером на запястьях, ладонях, предплечьях.

Я всех идиотов вокруг завалю,
Бабло получу и отсюда свалю.

Шестнадцатилетний парнишка посмотрел вверх.

Тот, кто был ему нужен, был выше всех.

Микшер правил всем, что видел вокруг.

На рекламном плакате был гигантский портрет местного музыкального продюсера. Изображение нависало над Миссури-авеню, глядя на загруженный перекресток 55 и 66 фривей. Желтый смог и влажные волны жара дымкой поднимались над асфальтом, искажая фото на плакате. Микшер был высоким, худым, одетым с иголочки и с полной пастью золотых зубов. Культовая фигура у местных. Лысый. С черными тенями. Черный кожаный костюм. Две красотки, одна чернокожая, другая латиноамериканка, свисали с обеих рук продюсера, отклячивая круглые задницы и сверкая трусами. У одной был такой вид, словно она вот-вот начнет отсасывать. Че-е-ерт, подумал Терпила. Мужик сорвал банк. И поимел сучек. Он точно выше всего этого говна, в котором мы живем. Паренек вздохнул.

Билборд хвастался тем, что высшую строчку хит-парадов занял трек легендарного продюсера Микшера, независимая студия которого выпустила уже 666 песен. Треки местной «шишки» обладали темной волнующей силой. Что-то было в них помимо мощного баса, ритм-барабанов и наглых текстов со множеством выкриков. Существовало даже поверье, что популярные треки Микшера заставляют кровь вскипать и иногда приводят слушателей на дорожку насилия и жестокости. Было что-то из первобытных джунглей в тяжелом ритме его работ. Но не только в нем. Было что-то в миксе, под музыкой. Что-то вроде звука ломающихся костей и вырванных кишок. Слушатель получал тот же кайф, что и в драке, разбивая кому-то глотку, проламывая челюсть и выбивая зубы. Или ударяя кирпичом по башке какой-нибудь сволочи так, чтоб мозги выплеснулись на мостовую. Черт, иногда казалось даже, что в фоне песни звучат крики.

Терпила всем нутром чуял, что Микшер — гений, что именно гениальность сделала его крутым продюсером рэпа. Шестьсот шестьдесят шесть треков говорили сами за себя. Гангста-рэпер должен быть крутым, иначе ни черта не добьется. Любой тупой ниггер из гетто может читать рэп, а кто не может читать, тот может писать. Но никто не мог повторить то, что Микшер творил в своей студии. Его миксов. Все дело было в миксах.

И его музыка была повсюду.

Пульсировала в бумбоксах на плечах местных бандюг.

Лилась из открытых окон местных общаг.

Гремела из мощных задних колонок тюнингованных тачек.

И наполняла депрессивные улицы жестоким и живым биением крови, пульсом психопата, накачавшегося амфетамином.

Эти треки Терпила слушал на своем айпаде, когда добыл пистолет и решил ограбить местный водочный магазин. Его тогда так вставило, что только на полдороги он понял, что вломился на самом деле в прачечную самообслуживания. Кучка тупых старух и местных уродов спокойно пялились на то, как он пытается достать пистолет. Дерьмо-о-о. Он был готов пристрелить старую тварь, которая начала отчитывать его, типа как мамочка, но мамочки у него не было, поэтому Терпила вырвал у старухи сумку и наподдал ей под костлявый зад. И отправился искать настоящий магазин. В свои шестнадцать он выкурил столько травы, что с трудом мог вспомнить свое настоящее имя — Руфус. Но на тяжелую наркоту не садился. Просто пробовал время от времени. Ему нужно было держать себя в форме, чтобы не стать похожим на других идиотов с района.

В конце концов, он же не собирался всю жизнь грабить старух и магазины.

Такой фигней приходится заниматься, пока он не станет звездой рэпа, а он ею станет.

Терпила мечтал о том, что его продюсером будет Микшер.

Надо только купить на краденые деньги нормальный такой огромный сабвуфер к радио.

Терпила посмотрел на билборд, прямо в глаза Сатаны в тенях и бархате.

Пришло время платить, ублюдок.

Он написал еще пару строчек своим Волшебным Маркером.

У меня есть чек, который я забрал у старухи.
У меня есть бухло, я добыл его без мокрухи.
Мне плевать на то, что я живу вне закона.
Я хочу бабла, и у меня его будет много.
Будет.
Много.

* * *

Студия звукозаписи находилась в подвале разбитого и разворованного бывшего наркопритона в Огайо, неподалеку от железной дороги. Студией звукозаписи это место называл только Терпила. Жил он тоже тут. Все оборудование сводилось к старому бумбоксу и СВ-резаку. Там он разгуливал, боксировал с воздухом и орал во все горло придуманные строчки под аккомпанемент старого электронного барабана. Иногда хватал молоток и бил по трубам. Дерьмо внутри прилагалось.

Вытерев махровым полотенцем вспотевший лоб, Терпила сел и нажал «плей» на резаке.

Его подростковая команда, Бесславный МДК и ХайФай Джем Бой, сидели в темноте, развалившись на помоечном диване, и блестели множеством украшений. На столе лежала вороненая «Беретта» калибра 9 мм. Рядом на зеркальце белели остатки полос кокаина. Вся комната была завалена коробками из Макдональдса и остатками еды. Подростки передавали косяк по кругу и слушали примитивный рэп, записанный их другом на старый бумбокс. Густой сладковатый дым клубился в воздухе. Где-то снаружи слышались выстрелы, лай собак и полицейская сирена. Терпила затянулся. Отстойная трава, подумал он и попытался не закашляться, задерживая в легких дым. Однажды он позволит себе нормальный кайф. И это будет отпадный день.

Бесславный МДК покачал головой.

— Нигга, эти твои песни полный отстой.

— Конкретный, — кивнул ХайФай Джем Бой.

— Вы что несете, уроды? — вскинулся Терпила.

— Что ты читаешь, как выбил мозги своей шлюхе, а потом трахнул ее труп, потому что сука не отдала тебе бабки, заработанные на измене. Черт, парень. Это лажа.

— Но гангста-рэп и должен был мощным, — сказал Терпила своей команде.

— Конкретно, — кивнул ХайФай Джем Бой.

Они слушали запись, и Терпила сам понимал, насколько фигово звучит его песня в сравнении с жестоким мощным дыханием записей Микшера. Он встал и зашагал по подвалу, размахивая руками.

— Мужики, вы послушайте микс Микшера, ясно. Там все дело в миксе. Если мою вещь наложить на звук Микшера, я стану звездой. Нужно заставить его выпустить мой трек.

— И как ты это сделаешь, чувак? — хихикнул Бесславный МДК — Микшер большая шишка, и он не станет тратить время на твою костлявую задницу.

— Микшер только услышит мои тексты и сразу поймет, что я его парень. — Терпила фыркнул и сжал ширинку одной рукой, второй показывая два пальца. — Он будет умолять меня отдать ему песню для записи.

— Микшер сделает тебя своей сучкой, если ты к нему сунешься. Он отсидел за убийство, и, говорят, еще троих рэперов на восточном берегу так и не нашли в прошлом году.

Терпила нахально улыбнулся.

— Я уже говорил, гангста-рэпер должен быть мощным.

— Конкретно, — кивнул ХайФай Джем Бой.

Терпила и его приятели терлись на углу напротив студии «666», разглядывая окрестности. Звукозаписывающая компания была расположена на местном складе между Стейт-стрит и Грей-бульваром. Ее окружала сетчатая ограда с колючей проволокой сверху. Доберманы скалились, почти вешаясь на своих ошейниках, и пытались броситься на забор. Раньше здесь располагалась скотобойня, ржавые крюки до сих пор свисали на заброшенных лебедках. Парни знали этот район. Здесь после закрытия клубов всегда болтались гуляки, которых гоняла полиция; наркота и девочки были всегда доступны по разумным ценам. Рэперы взяли с собой гетто-бластер, проигрыватель с диском Терпилы. И ждали уже несколько часов, но никого не было.

Вскоре огромный ослепительный лимузин вырулил и припарковался у студии.

Из него вышел Микшер. В реальной жизни он казался меньше и старше, чем представлял себе Терпила. Музыкальный продюсер был высоким, но очень сутулым человеком в черном кожаном пальто и с множеством колец и цепочек на шее. За обе его руки цеплялись хищные шлюшки в норковых шубах. Когда Микшер вытаскивал из машины вторую, ее шуба распахнулась, открывая взгляду белую обнаженную кожу бедер. Трое парней обалдело переглянулись. Девушка, страстно облизав губы, тряхнула гривой волос и зашагала к дому, одетая только в мех и туфли на высоченных каблуках.

— Щас я его выцеплю, — сказал Терпила, шагая в сторону студий. — Эй, Микшер, надо поговорить пару минут.

Музыкальный продюсер оглянулся, источая высокомерие и ядреную харизму.

— Чего ты хочешь?

— Хочу поставить тебе мою запись. Я Терпила, рэпер с района, и, когда ты услышишь мой рэп, ты захочешь взять меня на студию.

— Отправь мне диск.

— Нет, я хочу, чтобы ты прослушал запись сейчас. Я принес проигрыватель.

Микшер улыбнулся такому напору и подмигнул своим девушкам.

— Ладно, парень, давай посмотрим, что там у тебя.

— Зацените. — Терпила нажал кнопку, и бумбокс завопил его словами на всю улицу.

Но недолго.

Микшер скривился, словно от боли.

— Выключи. Большей дряни я в жизни не слышал. Парень, найди себе нормальную работу. — Рыженькая девушка, висевшая на руке продюсера, расхохоталась гангста-рэперу в лицо.

Терпила сжался от унижения, глядя, как Микшер и его пассия поворачиваются к нему спиной и шагают к студии «666». Когда он смог заставить себя обернуться, то увидел, что Бесславный МДК и ХайФай Джем Бой согнулись пополам от смеха.

— Ну что, схватился Микшер за твое предложение? — выдавили они, шагая по улице к дому.

— Да пошли вы все, еще увидите, — рявкнул им вдогонку Терпила. Его глаза горели. — Гангста-рэпер должен быть крутым.

Ночь.

Терпила стоял на улице напротив тихого склада. И старался не открывать рта, чтобы не выдать себя блеском золотой коронки.

За пояс штанов он заткнул «Беретту».

Он знал, что Микшер один. Чуть раньше продюсер выходил на улицу с черного хода, кормил доберманов каким-то мясом. Собаки бешено набросились на еду, разбрызгивая повсюду кровь, но и ее потом слизали.

Терпила был рад, что у него пистолет.

Он дождался, когда открылась передняя дверь и Микшер появился на улице в одиночку.

Гангста-рэпер догнал его на тротуаре, нацепив маску наглого бесстрашия.

— Чего тебе еще, сосунок? — выдохнул продюсер.

Терпила поднял пистолет, повел дулом в сторону студии.

— Ты выпустишь мою запись, Микшер. Иначе я сейчас обойдусь с тобой очень круто.

— Спокойнее. — В эту минуту Микшер выглядел как очень старый человек.

Подталкивая его дулом пистолета в грудь, парень заставил сгорбившегося продюсера вернуться в дом.

— Что ты задумал, приятель? — спросил Микшер. — Ограбление? Мы не держим здесь денег.

— Это не ограбление, я тебе уже сказал. Ты меня не слушал? Мы сейчас пойдем в твою студию, ты настроишь мне микрофон, и я буду читать рэп, а ты будешь его писать и потом делать микс, твой фирменный микс, понял? А потом ты отдашь мне записи и разойдемся.

— Таков твой план?

— Я заберу с собой пленки, их выпустят, и наша запись станет платиновой.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Боже. Видел я далеких от бизнеса людей, которые лезут в гору, но твоя попытка даст им фору.

Терпила шел за Микшером по коридору, подгоняя продюсера револьвером, но говорил почтительно:

— Знаете, просто хотелось сказать, что я вас уважаю.

— Чего?

— Я вас уважаю.

— Ты собираешься меня прикончить, а сам говоришь, что уважаешь меня? — Старик покачал головой.

— Я не хотел, чтоб так вышло. Но увидите. Вы прослушаете мою запись. Сделаете на ней миллион долларов. А я разрешу вам вести мои дела.

— Я рад, что ты ведешь свое дело, и надеюсь, что не доведешь пулю до моей головы. Осторожнее со своим пистолетом. Студия здесь.

Обшитые деревом стены были залеплены плакатами с изображением звезд R&B и соула 60–70-х годов. Висели граммофонные пластинки того времени. Несколько фотографий в рамках изображали Микшера во времена его молодости, с огромной прической афро, бакенбардами и усами. Он стоял и улыбался зрителю рядом со Смоки Робертсоном, Слаем Стоуном и другими. Пустой взгляд Терпилы говорил, что он понятия не имеет, на кого смотрит. Продюсер печально покачал головой.

— Парень, ты не знаешь, кто все эти люди. Ты, наверное, даже не знаешь, зачем эти пластинки.

— Дерьмо. Все, что меня интересует, так это какого черта они так одевались.

Микшер казался странно спокойным, он просто кивнул и провел парня в звуконепроницаемую кабинку для звукозаписи, гордость и святыню студии «666».

— Ну так что, Микшер, в чем секрет твоего звука?

— Все дело в миксе.

— Я так и знал! — завопил Терпила. — Я всем уродам это говорил! Секрет музыки Микшера в миксе! Я же всем об этом говорил! Черт. Мы с тобой, приятель, будем корешами.

— В мое время говорили «братьями».

Они зашли в темную комнату, заполненную катушками с пленкой, проигрывателями и пультами. Терпила движениями пистолета приказал Микшеру взять пленки и поставить их на катушечный магнитофон.

— Слушай, а цифрой ты не пользуешься? Это дерьмо выглядит прям как будто на дворе семидесятые.

— Нет, — улыбнулся Микшер. — Я, как вы говорите, человек олдскульный.

Он указал Терпиле на кабинку для звукозаписи.

Парень заметил, что пол кабинки застелен листами черного полиэтилена.

— Эй, у вас там пластик на полу.

— Готовимся к ремонту, — ответил Микшер.

Он проверил уровни на микшерском пульте. И нажал «Запись»…

— Сядь у микрофона. Все готово.

Терпила сел на стул рядом с микрофоном. Его глаза сияли от возбуждения.

— Зашибись! — воскликнул он.

И, сунув пистолет за пояс, уставился на продюсера через стекло кабинки.

— Не делай глупостей, пес. У меня пистоль за поясом, и вытащу я его мигом.

Микшер нажал еще одну кнопку.

Четыре стальные скобы зафиксировали запястья и лодыжки Терпилы. Намертво.

— Че? — ахнул он.

Микшер включил свет.

Стены были увешаны разнообразными ножами, скальпелями, трепанами, дрелями, клещами и прочими орудиями смерти. Некоторые из них до сих пор были заляпаны кровью.

Студия звукозаписи оказалась камерой пыток. Терпила всхлипнул, но не смог пошевелиться. А потом он внезапно понял, зачем в этой комнате пластик на полу.

Микшер натянул резиновые хирургические перчатки.

— Помоги-и-и-и-ите-е-е-е! — завопил Терпила.

— Студия звуконепроницаема, дурак, — сказал Микшер, разворачивая микрофоны и настраивая пишущее оборудование.

— Простите, простите!

— Пожалуйста, кричи чуть громче, — сказал Микшер, поворачивая ручку. — Мне нужно настроить уровень звука.

Терпила смотрел на него, передергиваясь от беспомощного ужаса. Микшер оценил раскладку инструментов и выбрал дрель.

И подошел с ней к стулу.

Пленка крутилась, записывая.

— Может, я ошибся насчет тебя, — сказал Микшер. — Возможно, в тебе есть то, что нужно для хорошей записи.

Терпила истерически заверещал, когда продюсер включил дрель и сверло угрожающе взвыло.

— Неееееееееееееееееееееееееееееееет!

— Это сойдет.

Включился микшерский пульт.

Дрель вошла в тело.

Микрофон забрызгало кровью.

— Потому что все дело в миксе, крошка, все дело в миксе.

— Господиииииииииииииииииииииии!

Дрель ненадолго остановилась, вышла, покрытая кусками наверченной плоти, и вырвала хрящ из коленной чашечки Терпилы.

— Пожалуйста, хватит, чувак, ну за что ты так со мной, ну почему, почему?

Микшер положил дрель на заляпанный кровью пластик, предусмотрительно прикрепленный к полу скотчем. Из колена парнишки на пол выплескивалась пульсирующая струйка крови. Продюсер вышел из кабинки и направился к микшерскому пульту, проверить его настройки.

— Хочешь знать, почему я это делаю?

— Пожалуйста, хватит меня мучить, чувак! Ну почему?

Микшер выпрямился и снял очки. Вытаращился на Терпилу через стекло.

— Потому что я ненавижу рэп!

Несмотря на дикую боль, парень изумленно заморгал.

— Но… ты же Микшер, чувак. Это то, что ты делаешь, брат, это то, что ты делаешь!

— Я тебе объясню, мальчик. Рэп уничтожил музыку. Когда я только начинал, мы знали, как нужно играть. Ритм-энд-блюз. Соул. Даже фанк. Мотаун. Смоки. Арета. Даже Тедди Пендерграсс. Даже Слай. Тебе знакомы эти имена? Я записывал с ними сессии. Я был рядом с ними на студиях, где они писали свои песни. Но все началось не с них. Ни фига не с них. Ты знаешь, кто такой Роберт Джонсон, мальчик? Санни Бой Вильямсон? Хоулин Вулф? Они были гигантами. Их мы слушали, когда все начиналось. А потом вы, тупые макаки, «не-знаю-но-траву-курю-пою-про-маму-про-маму-мою», пришли со своим гребаным текстом и своими шлюхами. Вы уничтожили музыку. Вышвырнули меня из бизнеса. — Старик буквально истекал ядом и язвительностью, но вдруг от сожалений и разочарования в жизни перешел к сумасшедшей ярости. — Никто не вышвырнет меня из бизнеса!

— Я не знаю, о чем ты говоришь, хрен ты сумасшедший! Я не знаю, о чем ты говоришь! — Терпила задергался на стуле, пытаясь вырваться из пут.

Микшер продолжал рассказ, с шизофренической скоростью переключаясь то на праведный гнев, то на безумную ярость.

— Вы, рэперы недоделанные, считали, что достаточно курить травку, щупать своих шлюх, обвешиваться цацками и вести себя как гангстеры. Мы, в мое время, были музыкантами, парень. Мы учились играть на гитаре. И на пианино. Мы могли играть. И мы играли с рифмами. Мы гастролировали с нашими крутняками. Мы тяжело работали. Тяжело. Работали. А теперь все закончилось. Музыка прекратилась. По. Причине. Рэпа. Вы, дерьмо, решили, что все просто. Что хватит цепей, обезьяньих ужимок, бумбокса и дешевых рифм, чтобы все было по-вашему. А я получаю свое. Люди хотят слушать рэперские вопли, я даю людям то, чего они хотят. Я всегда всем мудакам даю то, чего они хотят.

Продюсер вернулся в кабинку. Открыл шкаф, вытащил стойку, к которой на трубке крепился слюноотсос.

— Э-это что? — мяукнул Терпила.

Микшер подсоединил капельницу и воткнул иглу в предплечье Терпилы.

— А что, ты не узнал слюноотсос? Ты не вздумай отключиться посреди представления. Тебе предстоит много кричать, а для этого ты должен быть в сознании. — Он поморщился от отвращения, когда Терпила начал глотать сопли. — Разве ты не хочешь стать звездой, парень? Разве не хочешь, чтобы люди слушали тебя по радио?

— Я… я просто хочу домой. Пожалуйста, отпустите меня! — Парень визжал, как сучка.

— Ну что же ты… Это, как вы его называете… не стиль гангста-рэпера. Что же скажут «Фифти Центс»? Они скажут: «Йо, ты не будешь сам собой, бро». Я хочу слышать, что ты умеешь! — Костлявые пальцы Микшера сомкнулись на пожарном топорике.

Терпила понял, что все плывет перед глазами, когда увидел, как старик берет топор со столика, поднимает его над головой и с силой опускает вниз.

Шшшш-бум! Парень услышал влажный хруст и увидел, как носок его кроссовка скачет по полу, как крыса. Пальцы и часть стопы так и остались в кроссовке.

Последняя мысль, проскочившая в его мозгу, была: «Где же украсть новую пару найков?..»

После этого он больше не думал. Только кричал. И кто-то кричал громче его.

— И меня зовут не Микшер, пацан! Ты меня слышишь? — ревел старик с окровавленным топором, который опускался и поднимался снова и снова. — Меня, мать твою, зовут Леон!

Микшер рубил, пока не закончилась лента.

А следующим утром теплый летний дождь омыл стены склада, где находилась студия «666». Район был бесцветным и безлюдным. Откуда-то из дома доносился ритм-энд-блюз, голос Смоки Робинсона плыл на волнах влажного воздуха. За ржавой сетчатой оградой злобные доберманы прятались от дождя. Тяжелая стальная дверь черного входа со скрипом отворилась, и вышел Микшер в своей обычной одежде. Вместе с ним наружу вырвались звуки лирического фальцета Смоки, исполняющего старую классику, записанную в Мотаун, а теперь проигрывавшуюся на новом стерео. Сторожевые псы рванулись к нему и, порыкивая от голода, натянули цепи. Микшер поправил очки, сдвинул сигарету в уголок рта и понес к собакам ведро с едой, которую они так ждали, — мелко нарубленным мясом. И быстро отошел от животных, высыпав мясо в кормушки. Псы жадно поглощали пищу. Микшер напевал «Ты только посмотри на меня», шагая обратно к двери. Псы рылись в кровавом подношении, давились сочными кусками, запускали зубы в свежие комки плоти. Пара минут — и от мяса почти ничего не осталось.

Внезапно один из доберманов взвизгнул, замотал головой и выплюнул на асфальт то, что причинило ему боль, застряв между зубами.

Золотую коронку.

Снег падал на билборд с рекламой студии «666», танцуя над зимней Миссури-авеню. Машины шелестели колесами по свежему льду улиц.

Местный музыкальный магазин был открыт.

Повсюду висели постеры с рекламой нового диска «Терпила».

Из всех колонок магазина звучала песня, в миксе которой слышались почти неразличимые вопли, визг дрели и удары топора — звуковая дорожка, сопроводившая Терпилу в последний путь.

Местные мальчишки и девчонки ждали снаружи, трясясь от холода, в надежде что им достанется одна из первых копий.

Микшер наблюдал за ними из своего лимузина и затягивался сигарой. На нем был черный костюм и белоснежная рубашка.

— Извините…

Микшер повернулся к маячившему в противоположном окне нетерпеливому лицу.

— Вы Микшер, правда? — Еще один наглый молодой гангста-рэпер протягивал ему самодельный CD. — Послушаете мои треки?

Продюсер посмотрел на паренька и криво улыбнулся.

А потом открыл дверь лимузина…

РИЧАРД КРИСТИАН МЭТЬЮСОН

Как редактировать

Проблема

Ну что ж. Начнем.

Меня зовут Билл Вайли, я профессиональный писатель. Возможно, и вы тоже. Или хотите таковым стать. Это благородное призвание. Наряду с оперой и донорством. Однако и у него есть темная сторона, которой вы не сможете избежать.

Соблазн совершенства.

Я сужу по собственному опыту. Несмотря на все попытки выражаться кратко, я не могу облечь это в слова. Если точка является КОНЦОМ предложения, я стремлюсь к многоточиям. Я постоянно углубляю и расширяю, я снимаю сливки с беззащитных читателей.

Писатели не могут этому сопротивляться. Мы объясняем. Мы повторяем. И снова повторяем… На случай если забыли что-то существенное или основное. Кстати, «существенное» и «основное» практически синонимы, и я мог бы использовать одно слово вместо двух. Чаще всего поначалу эта тенденция неотразима, позже становится непреодолимой.

Проблема: мы истекаем словами, как кровью. Решение?

Читайте дальше.

Насколько серьезна проблема?

Она душит наш мир.

Не слишком драматизируя, можно сказать, что для писателей данная тема ядовита и повсеместна. Мы даже используем слова, которые раздражают наших читателей, как повсеместно встречающиеся ядовитые насекомые. Да, я знаю, что писатели утверждают, будто повторение ведет к большей ясности повествования. Улучшает стиль. Я не раз все это слышал. И не раз говорил сам. Я извергал слова, фонтанировал ими, бравировал живостью описания.

Но давайте снимем длинные перчатки (метафора, которую я вычеркнул бы, попадись она мне в вашем рассказе, и надеюсь, что вы вычеркнете ее в моем) и будем честными.

Вот что происходит на самом деле: 1) оправдание нарциссизма; 2) излишек самолюбования.

Что, честно говоря, описывает разными словами одно и то же явление — ухудшенная вариация на тему уже упомянутого выше синдрома «важного/основного».

На пути к умению писать по-настоящему хороший текст всегда помните: на конце карандашей есть резинки, чтобы мы могли стереть ошибки. А также стереть эго, чепуху и длинноты.

Полезный инструмент

В качестве иллюстрации я включу в это повествование примеры скверных приемов, чтобы вы могли рассмотреть их поближе. Неприятные распухшие образцы. Забудьте их недостаток четкости, плохое исполнение, общую расхлябанность. Если присмотреться ближе, можно многому научиться, глядя на плохие примеры.

Помните: хороший писатель аккуратен. Придерживается четкости. Избегает лишних слов. Отнеситесь к этому серьезно. Хватит фальшивых обещаний. Хватит болтовни.

Еще одно предложение, которое нужно укоротить, поскольку оно полно излишних уточнений.

Насколько серьезна проблема?

Вы что, шутите?

Она повсюду. В брошюрах. Меню. На этикетках дезодорантов. В гороскопах. Писатели пьянеют от возможности самовыражения. Дрейфуют над глубинами слов. Питают пристрастие к прилагательным. Словотворят и повторяют.

Видите, я снова это начал. Это хуже героина.

Что такое хороший текст?

Ваши глаза вальсируют по строкам. В тексте есть музыка, баланс, глубина. Он заставляет вас думать и чувствовать. Он не вгоняет в уныние и ступор.

Он рисует картины, нанизывая их на сюжет, как подвески на браслет из Гонолулу. Он не перегружен запятыми, подчеркиваниями, курсивом, сравнениями, украшательством, пафосом или же грубостью, ругательствами: все это приемы новичков, прозрачные и совершенно непривлекательные.

Да, я искренне думаю, что это предложение нужно разделить на два или три, но давайте двигаться дальше.

Хороший текст избегает банальностей в концепте и исполнении. Все остается тонким, хотя и ясным. Разнообразие знаков препинания позволит вам избегать обилия восклицательных знаков, которые воспринимаются как пьяные крики в лицо читателю; старайтесь свести к минимуму употребление слов «потому что», потому что это костыли повествования.

Ничто не оживит по-настоящему бездарный текст. Следовательно, хорошего качества сложно достичь. Почему? Частично потому, что, когда вы пишете, вам нужно пересмотреть себя и переписать написанное. Собранность. Скульптура… Если вы любите метафоры.

И вот я снова повторяюсь. И снова слова идут лавиной. Этого нужно тщательно избегать.

Вот почему:

Отказ от авторских прав

Никто больше не печатает моих работ.

Раньше меня издавали. Я продал множество книг. Одиннадцать романов, тридцать шесть рассказов, восемь статей о технике писательского мастерства. Критики моих работ сходились на том, что в моих работах есть острота. Актуальность. Я получал письма от поклонников. Меня преследовала грудастая массажистка из Портленда, которая считала, что я — Чивер наших дней. Джон Чивер. Не Сьюзен. Известный редактор из Нью-Йорка написал мне письмо о новом саспенс-романе. Сказал, что мой голос был «гипнотическим скальпелем». Нравилось ли мне это? Я считал, что достиг вершин мастерства. Жизнь научила меня, что подобная уверенность — первый камешек лавины.

Два романа спустя моя преследовательница отправилась домой.

Мои работы стали называть рыхлыми. Убаюкивающими. «Бессмысленно размытая экспозиция», как написал один критик в «Паблишерз Викли». Как это произошло? Мой бывший агент говорил, что я влюбился в звук собственного голоса, слишком увлекся самовыражением и самолюбованием. Мои слова забивали сознание мусором. Над этим предложением, кстати, тоже стоит поработать.

Правда в том, что это почти уничтожило меня.

Не повторяйте моей ошибки.

Как справиться с проблемой?

Для начала ее нужно признать. Не пытайтесь от нее сбежать. Она все равно быстрее.

А затем закатать рукава. И перестать ныть. Разве вы не ненавидите нытиков? Я ненавижу.

Наше кредо? Ампутировать лингвистическую опухоль. Быть четкими. Не растекаться, не расплываться. Кстати, любое из этих слов способно объяснить суть. И повторяю: признайте проблему и постарайтесь не позволить ей принять гротескную форму.

Это предложение, кстати, несмотря на самолюбование, не лишено некоторого стиля.

Что нас удерживает?

Мы сами.

Если вы вините других, вы просто слишком наивны. И все же вам попадется немало бесполезных типов, которые будут мешать. У меня свои. У вас свои. Вы их знаете. Составьте список. И постарайтесь что-то с этим сделать.

Никто не говорил, что зарабатывать на жизнь писательской деятельностью будет легко.

Самодисциплина для писателей

Позвольте мне проникнуться духом аэродинамики и составить список личных плохих привычек, с которыми я собираюсь бороться.

Для начала — мой список необходимого.

1) Я меньше сплю в эти дни. Три часа за ночь. Когда я игнорирую постоянную боль. Но это не ваша проблема. Когда я просыпаюсь, сажусь за редактирование.

2) Я перестал видеться с людьми, которые мне дороги. И без того короткий список теперь пуст.

3) Я бросил пить и курить. Обе привычки отвлекали меня, став самоценным ритуалом. Они же требовали времени, которое можно было потратить на попытки писать и переписывать. Кроме того, именно они привели меня к диагнозу. Помните, что такое рак? Клетки, которые продолжают бесконтрольно множиться и делиться, как проклятый потоп в Огайо.

Где был редактор, когда Бог придумал рак?

Простота — ваш друг

Когда справитесь с искусством редактуры, сокращайте. Уничтожайте. Очищайте. И не используйте для этого три слова, как я только что.

Убирайте все, кроме жизненно важного.

Вы знаете, что Майкл Кричтон во время редактирования каждый день ел одни и те же блюда, чтобы избавить себя от принятия ненужных решений и позволить себе думать только о том, что пишет? Он не считал еду ни удовольствием, ни другом. Просто топливо.

Тактическая изоляция. Вот ваш друг.

Поверьте, это ваш единственный друг.

Инсайдерские штучки

Теперь я ем один раз в день. Я перестал звонить своей матери. Это легко, учитывая все, что она творила со мной в детстве.

Я знаю, как подвести черту. Старые привычки сопротивляются до последнего. Но я считаю, что все, что хочет жить, сопротивляется до последнего.

Переходите к действиям

Что приводит меня к Линде.

Она никогда не была творческой личностью, даже во времена нашего брака. Хуже того, ей было совершенно плевать на роман, над которым я работал. Как же я мог вернуться к стилю?

Ее слепота мешала мне. И я начал действовать.

Надеюсь, вы поступите так же.

Еще пара слов о том, что нужно использовать меньше слов

Никогда не недооценивайте эффект сокращения ненужного. Частично это касается вашего рабочего окружения. Я искренне рекомендую убрать лишние раздражители. Телевизор. Музыку. Лающих псов.

Даже людей. Спросите себя, кто реально останется с вами, когда ставки упадут?

Друг? Или вы?

Прекрасным примером выступят зануды из кафе, где я был в четверг. Я сидел в своей кабинке, вернувшись с лучевой терапии. Мне было плохо. Но я был на середине важной главы. Я был в огне, мой внутренний Чивер вернулся.

Я наслаждался, представляя, как мой бывший агент увидит этот новый роман, снова влюбится в мой стиль и сообщит об этом всем. Я наслаждался мыслью о том, что моя преследовательница вернется. И критики будут пускать слюну над моим невероятным возрождением. Я буквально видел их глаза, сузившиеся от зависти, от которой кровили их язвы.

Но всего этого не произошло, потому что, пока я сидел в той кабинке, пытаясь писать, маленькие девчонки не умолкали. Прыгали. Хихикали. Притворялись, будто чихают друг на друга. Их мамочка была занята телефоном в зале для курящих, трепалась с какой-то шлюхой.

Так вот ответьте мне, что важнее? Романы или эти противные неуемные мелкие девчонки?

Ага. Кроме шуток.

Можно ли перестараться с редактированием?

Нет. Это слух, распространяемый лентяями.

Всегда остается что редактировать. Всегда есть слова, мешающие потоку. Клейкие диалоги. Перегруженные фразы, мешающие течению мысли. Будьте безжалостны. Не стоит излишне восхищаться своими мыслями, не решаясь их сократить. Возможности есть всегда.

Еще один пример из жизни? Этим утром я собирался писать, но посмотрел в зеркало и кое-что понял. Два глаза? Мне ведь хватит и одного. Зачем тратить лишнюю энергию на то, чтобы моргать? Только потому, что я таким рожден?

Нужно расширить границы разума. Прежде чем эти границы сомкнутся в углах гроба.

Ваше авторское будущее

Взращивая свою карьеру писателя, учитесь никогда не использовать два слова там, где можно обойтись одним. Или несколько идей, чтобы закамуфлировать отсутствие главной мысли.

Помните: только любители пишут много. Профессионалы редактируют. Идеальный пример тому — мой новый роман. Первый вариант занял у меня девятьсот страниц. После тщательного, вдумчивого, безжалостного редактирования роман стал намного лучше. Я даже отправил его моему бывшему агенту, чтобы подразнить.

В каждой жизни свои повороты.

Завершение

Редактура — это философия всей жизни.

К примеру, прошлой ночью я понял, что — теоретически — ноги мне не нужны. Писатели сидят, а не бродят. Да и две руки для такого, как я, пишущего ручкой, — слишком много.

Но это мои озарения. А вы ищите свои. Все мы архитекторы своей собственной судьбы. Чем сильнее будет ваше стремление к краткости, тем больше шансов у вас найти свой уникальный путь. Не копируйте меня или кого-либо еще.

Ключ в том, чтобы найти свой собственный метод. Следите за тем, что вас тормозит, что мешает вам писать. И уничтожайте. Никаких вторжений и помех. Впрочем, я уже говорил об этом раньше, вычеркиваю.

Как однажды сказал известный шутник, редактируя наши работы, «мы должны хотеть убивать наших детей».

Ну, вот и начало.

Когда все сказано и сделано, остается лишь одно золотое правило: без потерь не приобретешь. Если что-то не нужно, отрежьте.

До живого.

Счастливой вам работы.

Лос-Анджелес Таймс

НАЙДЕНО ТЕЛО ПИСАТЕЛЯ

Романист уничтожен проблемами

В четверг утром бывший автор бестселлеров в жанре саспенс, Билл Вайли, найден мертвым в своем доме в Северном Голливуде. Его тело было жутко искалечено; по словам полицейских, соседи, обнаружившие Билла, были в шоке. У него не хватало глаза, руки и ног. Следователь сообщил, что Вайли использовал клещи и пилу, чтобы калечить себя, а затем истек кровью. Последней его статьей был текст о редактировании, найденный в окровавленном кабинете.

Последние два года были для Вайли чередой загадочных событий. Плохие продажи, отрицательные отзывы, терминальная стадия рака навалились на него одновременно, а в июне его жена Линда, с которой писатель прожил в браке тридцать лет, повесилась в их доме. Вайли не был подозреваемым в деле о ее смерти, но оставался под надзором полиции в деле о двух девочках, пропавших из кофейни, где он часто писал.

Долговременный агент сказал, что Вайли закончил новое произведение, «Краткость», авангардную работу, в которой каждая глава состоит из одного предложения, и этот текст после смерти автора был куплен бывшим издателем.

В новелле всего семь страниц.

АКСЕЛЬ КЭРОЛИН

Воскрешение

— Мертвые не едят. Мертвые не говорят. Мертвые не ходят, и, что бы ни говорил ваш проповедник, они не встанут из своих могил, когда придет Судный день. Мертвые тела состоят лишь из ядовитых отходов жизнедеятельности, костей и разлагающейся плоти. Когда Господь наш Иисус Христос вернется на землю в последние наши часы, он будет судить бессмертные души. Тела же останутся в моей юрисдикции.

Студенты рассмеялись. В основном нервно, но с искренним энтузиазмом. Алистер С. Купер, ведущий хирург Великобритании и лучший преподаватель анатомии, знал, как пошутить с аудиторией. Он знал, что ученикам нужно расслабиться при встрече с первым мертвым телом, разрезанным и вскрытым, обнаженным и лежащим на хирургическом столе.

Он также знал, что говорить нужно громко и четко, чтобы донести свою точку зрения. Слишком долго примитивные суеверия мешали прогрессу медицины. Сама идея физического воскрешения была абсурдна, и он никак не мог понять, почему в середине XIX века добрые лондонцы продолжают настаивать на том, чтобы хоронить мертвых. Для него эта практика была не только архаичной, но и вредной. Почему не позволить исследовать тела, а затем кремировать их? Его студентам нужно понять, что традициям и религии пора перестать душить науку. Купер был современным человеком, либеральным и рациональным. Постоянная борьба за каждый труп по причине того, что лондонцы хотели сохранить свои смертные оболочки в неприкосновенности ради воскрешения после Апокалипсиса, казалась ему нелогичной и нудной.

— Общество твердит нам, что мы должны быть похоронены в целости, — сказал он, — и все же закон не защищает мертвых. Украдите саван — и последуют суд и приговор. Украдите труп, и вам ничего не будет. Тело ничего не стоит, оно никому не принадлежит. Даже разворовывание могил, самое осуждаемое обществом действие, не преследуется законом. Правосудие не признает за телами никакой ценности, почему бы науке не поступить так же?

В качестве иллюстрации он поднял хирургические щипцы и воткнул в раскрытую грудную клетку трупа, известного при жизни как убийца по кличке Мясник из Доксайда. Студенты, сидящие на рядах стульев вокруг стола, вздрогнули, когда грудная клетка хрустнула.

— Спасать живых куда важнее, чем хранить мертвых, — добавил хирург.

Вынул сердце из грудной клетки, оценил размеры и продолжил урок.

Купер был блестящим анатомом и посвятил свою жизнь научным исследованиям, никогда не позволяя суеверию становиться на пути науки. Поэтому занимался аутопсией как преступников — единственных из всех трупов, которые автоматически попадали к нему после смерти, прямо с эшафота, — так и множества невинных, трупы которых крали для него из могил профессиональные гробокопатели. Связываться с последними было неприятно, поэтому хирург ограничил свои исследования теми, кто умер от долгой неизлечимой болезни или порока развития. Для современной науки таковые представляли наибольший интерес.

Но сегодня вечером Купера, сидящего за пинтой пива в местном кабаке, интересовало немного другое. Обычно твердые руки хирурга дрожали от нетерпения. Умер Бен Воган, двухметровый гигант с пороками развития, и это стало местной трагедией. Циркача обожала публика, он даже создал себе неплохое имя благодаря необычному росту и костной структуре, что, впрочем, делало его идеальным объектом для исследований Купера. Хирург сразу же связался со своими партнерами-гробокопателями, чтобы получить необычный скелет. Но со дня смерти Вогана прошло уже шесть недель, а все банды отказывались от заказа одна задругой, по одной и той же причине. Все заявляли, что могила слишком опасна. Гигант при жизни приходил в ужас от одной только мысли о том, что его вечный покой может быть потревожен скальпелем хирурга, и принял определенные меры для защиты своего последнего пристанища. Природа этих мер была неизвестна, но наличие различных ловушек и свинцового гроба не вызывало сомнений. И все же научные открытия, которые можно было совершить при вскрытии такого объекта, были слишком важны, чтобы Купер так легко отказался от них.

— Трусы, жалкие трусы, — бормотал он, поднося стакан к губам.

Он вышел на улицу, когда уже стемнело. В неверном свете фонарей тени становились длиннее, перерезая путь хирургу, который шел по мостовой, стараясь не попасться на глаза никому из знакомых. Ночь была безлунной и идеально подходила для выбранного дела. Купер высоко поднял воротник серого плаща и зашагал к церковному кладбищу.

Церковная земля была почти неразличима в темноте. Церковь стояла в одном из самых бедных районов Лондона, куда не доходили фонарщики. Оно и понятно, гигант решил потратить свои накопления на защитные устройства, пожертвовав престижем. Возможно, это было ошибкой: место по ночам пустело, и полицейские почти не появлялись в этом районе. Запущенные хижины, отделенные от кладбища широкой разбитой дорогой, совсем обветшали. По ночам здесь ютились нищие и преступники, каждую ночь засыпавшие в страхе, что изношенные стены рухнут и похоронят под собой их переполненное убежище. Купер не особо оглядывался по сторонам, его интересовали только кирка, лопата и мешок, которые он оставил в кустах неподалеку от ворот кладбища. Ворота отворились со скрипом, и Купер осторожно обернулся через плечо — убедиться, что за ним не следят. И шагнул на церковную землю. Ворота закрылись с металлическим стуком.

На маленьком кладбище было так темно, что хирург с трудом различал очертания готической церкви. Отойдя от ограды, он отложил инструменты и принялся рыться в мешке в поисках маленького медного фонаря. Дрожащими пальцами он поспешно зажег его и в тусклом свете начал рассматривать могилы. Царила тишина, но в этом месте не было ощущения покоя. Кладбища бедняков были так же переполнены, как и их дома при жизни. Лондон захлебывался трупами, гробы хоронили один поверх другого, тела для ускорения разложения заливали известью…

Купер поднял фонарь над головой и огляделся. По обе стороны узкой дорожки тянулись ряды могил, камню негде было упасть, и даже там, где влажная земля не была отмечена надгробием, скрывались могилы. Было в этом маленьком кладбище что-то неуловимо странное, и хирургу на миг даже захотелось повернуть назад. Потом он вспомнил, что миссия, которой он служит, выше неловкости и страха. Собравшись с духом, он зашагал к резному надгробию в десятке ярдов справа. К надгробию великана.

Купер начал с лопаты. Земля была влажной и мягкой, так что кирка не понадобилась. Учитывая размер трупа и то, что гроб может оказаться не из дерева, доктор решил не пользоваться привычным методом гробокопателей. Они выкопали бы часть гроба в районе головы, разбили крышку киркой и вытащили тело через дыру. Хирург же собирался вырыть яму по всей длине могилы. Покрываясь холодным потом и то и дело оглядываясь, в основном на странные звуки, он вырыл траншею примерно по пояс, пока лопата не чиркнула обо что-то более твердое, чем земля. Купер опустился на колени. Слыша только бешеный гул крови в ушах, он начал счищать грязь с деревянной крышки руками в кожаных перчатках. Потом дважды постучал по крышке указательным пальцем. Раздался глухой гулкий звук: осталось совсем немного работы. Неужели все страхи гробокопателей были необоснованны? Успокоенный своим открытием, он вернулся к работе, очищая остатки мокрой земли с гроба. Сильный дождь заставлял хирурга горбиться, сгибаясь в могиле чуть ли не пополам.

Купер выбросил наверх остатки земли и выпрямился, переводя дыхание. Мысли вертелись в голове. Что, если гроб заминирован? Будет ли у него время выпрыгнуть из могилы? Придется рискнуть. Шагнув к противоположной от петель стороне гроба, он поднял лопату, сунул ее в щель под крышкой и налег всем телом на рукоять. Дерево затрещало и подалось — сначала на несколько дюймов, затем дешевые замки сломались. Вонь разложения ударила в ноздри, и Купер закашлялся, жмурясь. Выбросив лопату на поверхность, он вытер лоб правым рукавом. И глубоко вздохнул, прежде чем возобновить свой мрачный труд.

Стоило ему нагнуться, как в кустах справа что-то двинулось, он успел заметить это лишь краем глаза. Хирург обернулся. Ничего. Осмотрел кладбище. Все было совершенно спокойно.

— Наверное, просто лиса, — сказал он себе. Голос показался ему непривычно громким, но Купер заставил себя повторить: — Просто лиса.

В последний раз оглядевшись, он опустился на колени в могилу.

Подцепил крышку гроба и осторожно открыл ее. От вони скрутило желудок. Он привык к виду и запаху недавно умерших, но еще ни разу не имел дела с трупом на такой стадии разложения, поэтому давился, снимая с Бена Вогана покрывало. Лицо гиганта уже сгнило до неузнаваемости, в глазницах копошились мириады насекомых. Волосы шевелились от личинок, черви извивались в остатках ушей и грудной клетки. Но скелет был цельным, его все еще держала ссохшаяся кожа, блестящая белым в свете фонаря. На пальцах практически не осталось плоти; дешевый костюм, в котором его похоронили, превратился в лохмотья. Верхняя часть торса изогнулась, плечи сгорбились, сжались, и, несмотря на ужас окружения, Купер не мог не любоваться уникальным экземпляром своей коллекции. Пытаясь успокоить натянутые нервы, он готовился приподнять голову трупа, чтобы пропустить веревку под его спину и руки, но тут услышал шелест. Купер пригнулся в могиле, осторожно выглянул и ничего не заметил. Прислушался. Поначалу он слышал только звук своего дыхания. Но прошло несколько секунд, дыхание успокоилось, и хирург различил шелест веток в кустах слева. Он вздрогнул. Снова шелест, на этот раз справа. Он обернулся со скоростью молнии, пытаясь увидеть источник звука, и от резкого движения левая рука соскользнула с крышки гроба прямо на лицо трупа.

Холодное влажное ощущение под ладонью заставило его замереть, потом дернуться… Рука скользнула на почерневшие губы трупа, и мертвая голова вдруг щелкнула челюстями, вцепившись хирургу в пальцы. Купер завопил от боли и удивления. И попытался вытащить пальцы, но мертвые челюсти держали крепко. Все силы ушли на то, чтобы не поддаться внезапной панике. Купер опустился на колени и пригнулся к лицу Вогана. Он тянул пальцы и вздрагивал при каждой неудачной попытке, а через минуту заметил блеск металла в уголке мертвого рта. Капкан! Как он раньше его не заметил? Как он мог быть настолько наивным, чтобы решить, что гроб будет лишь потенциальной угрозой? На шорохи вокруг Купер, поглощенный борьбой, почти не обращал внимания. Он дернул руку еще раз, оперевшись на плечо трупа другой рукой. Полуразложившиеся пальцы сомкнулись на его предплечье поистине мертвой хваткой. Купер взвизгнул от ужаса и рванулся прочь, но тиски только сжались сильнее. Слезы отчаяния выступили у него на глазах. Он глубоко вздохнул и замер на миг, чтобы успокоиться. Только теперь он расслышал шаги, приближающиеся к могиле. Медленно подняв голову, он увидел процессию факелов. Его обнаружили.

— Кто там? — закричал Купер в бессмысленной надежде на то, что новоприбывшие освободят его из нелепого и мрачного плена.

Ответа не было. Шаги остановились, свет был прямо над ним.

— Кто вы? — Хирург выгнул шею, пытаясь заглянуть за край.

Чужаки молча шагнули ближе. Кошмарное видение заставило Купера закричать и отчаянно задергаться в хватке мертвых пальцев и челюстей. Возле могилы их было около десятка. Два карлика, один бородатый и коренастый, другой длинноволосый и худой, а между ними сиамские близнецы: две головы на одном теле. Женщина ростом с ребенка, с лицом, поросшим густыми коричневыми волосами, стояла рядом с мужчиной, лицо которого было изрыто оспинами, а изо лба торчали два черных рога. Невероятно жирная женщина держала на руках ребенка, из его нижней челюсти росли кабаньи клыки. Единственным, кто не принес факела, был торс с головой и одной рукой, которой он подтягивался по траве.

Чудеса физиологии. Цирковые собратья Вогана.

Купер перестал кричать и дергаться, когда рогатый человек подхватил доску и изо всех сил ударил ею хирурга по виску.

Мир был серым. Купер оглянулся, но поначалу не видел ничего, кроме густого тумана перед глазами. Он моргнул и помотал головой. Когда сознание вернулось в полной мере, он попытался пошевелить руками. И понял, что не может. Повернув голову, Купер увидел, что лежит на столе, привязанный за запястья и лодыжки. Толстая веревка врезалась в кожу.

В комнате было темно, но он сразу понял, где находится. Его привязали к столу в той самой аудитории, где он бесчисленное множество раз выступал перед студентами с лекциями. Он учуял запах химикалий, которые использовались для дезинфекции, и услышал звяканье инструментов — ножниц, скальпелей, щипцов, игл, зажимов, зондов — в лотках, а потом гул аудитории. Шоу уродов заняло все места амфитеатра до самого потолка. Три фигуры в медицинских халатах о чем-то спорили в нескольких шагах от стола. Купер застонал. Монстры замолчали и повернулись к нему.

Приблизились.

— Ну, мис-с-стер Купер, вы очнулись-с-сь, — сказал самый высокий и худой из уродов, высовывая раздвоенный язык.

Вытянул перед собой руки, покрытые чешуей. Его напарники, карлик и создание с усами, широкими плечами и огромным бюстом, передали ему скальпель и пару щипцов.

— Вы не верите в жизнь после смерти, мистер Купер, сэр? — спросил карлик.

Купер помотал головой и застонал. Ему отчаянно хотелось поспорить, но ужас прогнал все связные мысли.

— Бен Воган верил, — низким голосом сказал гермафродит. — Он верил.

— На с-с-самом деле он так верил, что зас-с-ставил нас-с-с пообещать, что мы убережем его ос-с-станки от вам подобных, — объяснил Ящер, с отвращением сплюнув.

— Мы знали, что вы придете, — сказал карлик.

— У нас были инструкции, — добавил мужчина-женщина.

Ящер прижал кончик скальпеля к животу хирурга. Капля крови набухла между лезвием и кожей.

— Бога ради, оставьте меня в покое! — взмолился доктор, как только смог опять вздохнуть. Он чувствовал, как по лбу и вискам стекают струйки пота.

— Бога ради? — повторил Ящер. — Именно ради него мы это делаем. Во имя Господа и ради него.

Быстрым четким движением он провел скальпелем по животу пленника от основания ребер до пупка. Пленник завопил, другие звуки были ему уже недоступны. Аудитория одобрительно закивала и зааплодировала.

— Видите ли, мис-с-стер Купер, мы дадим вам попробовать вос-с-скрешение, — прошипел урод, готовясь ввести в рану щипцы.

Алистер С. Купер бился в путах, но веревки были затянуты слишком туго и он ничего не мог сделать. Прежде всего он был и оставался практиком и знал, что его тело почти достигло своего предела. Когда холодный металл в руках палача коснулся его груди, Купер понял, что смертная оболочка скоро перестанет служить ему, опустеет и станет просто раковиной, обреченной на разложение. Вымотанный, опустошенный, он закрыл глаза и взмолился о быстрой смерти и спасении своей души.

ДЖОН КОННОЛЛИ

Одержимость

Мир становился все более странным.

Даже отель казался другим, словно мебель в его отсутствие понемногу двигали, стойка в приемной вдруг оказалась на фут дальше, свет был либо слишком тусклым, либо болезненно ярким. Все изменилось.

Да и как могло быть иначе теперь, когда ее не стало? Он никогда раньше не останавливался здесь один. Она всегда была рядом, стояла по левую руку, пока он договаривался о номере, и с молчаливым одобрением смотрела, как он подписывается в журнале, а ее пальцы инстинктивно сжимались на его руке, когда он писал «мистер и миссис» — все как в ту первую ночь, когда они остановились здесь в свой медовый месяц. Она повторяла этот маленький и невероятно интимный жест каждый раз, это был ее молчаливый способ сказать, что она не считает их брак чем-то обычным, ее до сих пор впечатляет то, что две разных личности сошлись под одной фамилией. Он принадлежал ей, а она ему, и она никогда не жалела об этом и никогда не уставала.

А теперь больше не было «миссис», только «мистер». Он посмотрел на молодую женщину за конторкой. Раньше ее здесь не было — новенькая, наверное. Тут часто бывали новые сотрудники, но в прошлом оставалось достаточно старых, чтобы родилось чувство привычности и уюта, когда они здесь останавливались. Теперь же, когда электронный ключ был готов и его кредитка принята, он разглядывал лица персонала и понимал, что никого не узнает. Даже консьерж был другим. Все изменилось после ее ухода. Ее смерть сместила его мир по оси, сдвинула все, от мебели и ламп до людей. Они ушли вместе с ней и незаметно, без спора, уступили место другим.

Но никто не заменил его и никогда не заменит.

Он нагнулся за чемоданом и снова ощутил укол боли, настолько острый и обжигающий, что задохнулся и вынужден был схватиться за конторку. Молодая женщина спросила, все ли с ним нормально, и, отдышавшись, он солгал, что все хорошо. Коридорный подошел и предложил отнести вещи в комнату, оставив его с кислым привкусом стыда за то, что он не может справиться даже с таким простым заданием: отнести небольшой кожаный чемоданчик к лифту, а от лифта — к номеру. Он знал, что никто не смотрит, что всем все равно, что коридорный не хотел его унизить, но тот факт, что выбор больше не принадлежал ему, беспокоил. Его тело болело, и каждое движение выдавало слабость и распад. Иногда он казался себе пчелиными сотами, и промежутки между ячейками-клетками всё проседали, ссыхались, чтобы вскоре хрупкая конструкция упала под собственным весом. Он знал, что жизнь приближается к концу и что его тело вышло на финишную прямую.

Спускаясь в лифте, он погладил карту-ключ, простой кусок картона с небольшой цифрой на нем. Он много раз останавливался в одном и том же номере, но, опять же, всегда с ней, и эта мысль снова напомнила, как ему одиноко без нее. Он не хотел проводить этот день, первую годовщину их брака после ее смерти, в их общем доме. Он хотел сделать все так, как они всегда делали вместе, почтить ее память таким образом, поэтому позвонил и забронировал номер. И, словно нарочно, ему дали номер на двоих, в котором они уже останавливались.

После недолгой войны с электронным ключом — чем, интересно, им не угодили металлические ключи, размышлял он, для чего было менять их на пластик? — он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Все было чистым и аккуратным, совершенно анонимным, но не чужим. Ему всегда нравились номера в отелях, нравилось расставлять предметы личной гигиены, класть на тумбочку у кровати свою книгу, оставлять на коврике свои тапочки.

В углу у окна стояло мягкое кресло. Он опустился в него и закрыл глаза. Кровать манила, но он боялся, что если ляжет, то больше не сможет подняться. Путешествие измотало его. Впервые после ее смерти он путешествовал на самолете и успел забыть, как это утомляет. Он был слишком стар, чтобы с ностальгией вспоминать времена, когда все было иначе, когда путешествие давалось легче и несло в себе элемент восхищения полетом. В полете еду разносили в картонных коробках, и все, что он ел и пил, приобретало вкус бумаги и пластика. Он жил в мире, состоящем из заменимых вещей: стаканов, тарелок, браков, людей.

Ему показалось, что он ненадолго заснул, потому что, когда открыл глаза, свет изменился, а во рту было кисло. Он посмотрел на часы и удивился тому, что прошел целый час. В комнате он заметил сумку, возможно принесенную коридорным, пока он спал. Сумка была чужой.

Он шепотом выругал коридорного. Неужели так сложно разобраться с багажом? Когда он вселялся, в лобби было не так уж много людей. Он поднялся на ноги и подошел к сумке. Красный саквояж стоял возле шкафа. Вполне возможно, что он просто не заметил чужой вещи, когда вошел в комнату. Он слишком устал от перелета. Он рассмотрел саквояж. Замочек был закрыт, вокруг ручки повязан зеленый шарф: наверное, чтобы отличить его от других похожих саквояжей в аэропорту. Бирки с именем не было, зато болтался обрывок, на котором раньше висел ярлык из аэропорта. Он посмотрел в корзину для мусора, но та была пуста, а узнать владельца без бирки было невозможно.

Телефон в ванной был ближе, чем тот, что у кровати, и он решил позвонить администратору оттуда. Но замер и снова посмотрел на саквояж. И ощутил внезапный укол страха: это был большой отель в большом американском городе, и вещи могли оставить намеренно. Он мог внезапно оказаться в эпицентре взрыва, устроенного террористом, и вдруг увидел себя не взрывающимся, а рассыпающимся на части, как упавшая на каменный пол китайская статуэтка. Осколки разметало бы по комнате: кусочек щеки, глаз, все еще моргающий из своего куска. Горе сделало его хрупким, все его существо пошло трещинами.

А бомбы до сих пор делают с часовыми механизмами? Он не знал. Наверное, старомодные террористы могли бы сделать такую. Как и он, доверяющий старому механическому будильнику разбудить себя перед полетом (он очень боялся удара током от новомодных часов), терпеливо заводящий его маленьким ключом в надежде, что престарелый механизм не подведет.

Он осторожно подошел к сумке, прижался к ней ухом и прислушался, задержав дыхание, чтобы не заглушить звуков своими хрипами. Ничего не услышал и почувствовал себя дураком. Просто забытая сумка, ничего более. Он позвонит администратору, и ее заберут.

Он шагнул в ванную, щелкнул выключателем и остановился, не донеся руку до телефона. Над раковиной были аккуратно расставлены туалетные принадлежности, лежала расческа, гребень и небольшая косметичка. Увлажняющие кремы и помада, бутылочка шампуня с ароматом зеленого яблока и бальзам с жожоба. На расческе остались длинные светлые волосы. Он отлично видел их с того места, где стоял.

Его поселили в занятый номер, в номер, где временно жила женщина. Он разозлился, частично на себя, частично на нее. Как бы она отреагировала, застав старика, уснувшего в кресле у ее кровати? Закричала бы? Он подумал о том, что шок от внезапного женского крика вполне мог довести его до инфаркта, и мимолетно порадовался тому, что этого не произошло.

Мысленно составляя тираду для клерка, он услышал, как открывается дверь, впуская в номер женщину. Она была одета в красную шляпу и коричневого цвета пальто, которые небрежно сбросила на кровать рядом с двумя пакетами из магазинов, названия которых были ему незнакомы. Она стояла к нему спиной, и он видел светлые волосы, завязанные на затылке в свободный хвост с кожаной заколкой. Под пальто оказались лимонный свитер и белая юбка. На длинных загорелых ногах были коричневые сандалии.

А потом женщина повернулась и посмотрела прямо на него. Он не двинулся. Попытался шевельнуть губами, назвал ее по имени, но она его не услышала.

Нет, — подумал он, — это невозможно. Этого не может быть.

Это была она и в то же время не она.

Он видел лицо женщины, и это не было лицо той, что умерла почти год назад, оплывшее и покрытое морщинами, истощенное возрастом и болезнью, которая ее забрала, — и тело той было маленьким, почти детским, она словно усохла в последние месяцы. Он смотрел на лицо, каким оно было давным-давно. В лицо своей жены, каким оно было в молодости, еще до рождения детей. Это была его жена и молодая женщина — тридцати лет, не более, — одновременно. Он наблюдал за ней, восхищаясь ее красотой. Он всегда любил ее и всегда считал красавицей, даже в самом конце, но фотографии и воспоминания не могли передать всего очарования девушки, однажды и навсегда пленившей его сердце.

Она шагнула к нему. Он снова назвал ее по имени, но ответа не услышал. Она вошла в ванную, и он отступил с дороги, в странном танце пробираясь мимо нее в комнату, оставляя ее внутри. А потом дверь закрылась, и он услышал шелест снимаемой одежды. И отошел, чтобы дать ей возможность уединиться, что-то напевая про себя, чтобы отвлечься от изумления. Возможно, когда он заснул, мир снова изменился, и на этот раз он совершенно Не знал, что теперь делать.

Прошла пара минут, зашумела вода в унитазе, и женщина снова вышла, мурлыча себе под нос ту же мелодию, старую песню шестидесятых, которую они оба любили. Она не видит меня, — подумал он. — Она не может меня видеть, но, похоже, слышит. Она не ответила, когда он назвал ее по имени, но пела ту же песню, что и он. Это могло быть простым совпадением. В конце концов, у всех есть любимые ритмы, и неудивительно, что она напевала свой, оставшись одна. Он никогда не видел, как она ведет себя в одиночестве. Несколько раз ему удавалось некоторое время оставаться незамеченным, и тогда он наблюдал, как она двигается и что-то мурлычет, но такие моменты всегда были краткими, а заканчивались, как правило, тем, что она его замечала, и тут же оба понимали, что им есть о чем поговорить. Но насколько важны были эти их разговоры? После ее смерти он отдал бы десятки, сотни, тысячи таких разговоров за еще одну минуту с ней. Это было прозрением. Но оно пришло слишком поздно.

Он покачал головой. Все это не важно. Сейчас имело значение только то, что он смотрит на свою жену, какой она была до их знакомства. Мысленно он перебирал варианты: это мог быть сон, или лунатизм, или галлюцинация от усталости и перелета.

Но он чувствовал ее запах, когда она прошла мимо, он слышал, как она пела, и видел отпечатки ее ног на ковре, которые исчезали, когда густой ворс поднимался.

Я хочу коснуться тебя. Я снова хочу ощутить прикосновение твоей кожи.

Она раскрыла свой саквояж и начала раскладывать одежду, вешать блузки на плечики в шкаф, перекладывать нижнее белье в ящики, совсем как дома. Он был так близко, что ясно слышал ее дыхание. И снова назвал ее по имени, выдохнув ей в шею. На миг ему даже показалось, что она запнулась, забыла мелодию. Он снова зашептал, и на этот раз она замерла. Обернулась через плечо и неуверенно посмотрела в его направлении.

Он протянул руку и осторожно погладил ее по лицу. Ее кожа была теплой на ощупь. Она была живой, теплой и дышащей. И вздрогнула, прикасаясь к своей щеке, словно ощутила сквозняк.

Его мысли понеслись вскачь.

Первой мыслью было: Я больше не буду говорить. И касаться ее. Я не хочу видеть такое выражение на ее лице. Я хочу видеть ее такой, какой редко видел при жизни. Я хочу хоть раз быть частью ее жизни и в то же время вне ее жизни. Я не понимаю, что происходит, но не хочу, чтобы это заканчивалось.

Вторая мысль была: Если она настолько реальна, то что же тогда со мной? Я стал невидимым? Впервые ее увидев, я подумал, что она призрак, но теперь мне кажется, что это я стал привидением, хотя мое сердце все еще бьется, я слышу, как глотаю слюну, и чувствую боль.

Третьей мыслью было: Почему она одна?

В этот отель они всегда приезжали вместе, чтобы отпраздновать очередную годовщину свадьбы. Это было их место, они всегда просили один и тот же номер, в котором остановились в первую ночь. И не важно, как с годами менялась обстановка, не важно, что точно такими же были другие номера. Нет, важен был номер на двери и воспоминания, которые он пробуждал. Было здорово возвращаться, как они это называли, «на место преступления». Она всегда смеялась при этих словах своим низким смехом, от звука которого ему хотелось сразу же утащить ее в постель. Когда номер был занят, они испытывали разочарование, которое чуть-чуть горчило на языке, мешая полному счастью.

А теперь он видел ее в этой комнате, но без него. Разве он не должен тоже быть здесь? Разве он не должен видеть себя, обнимающего ее, смотреть, как один из них одевается, в то время как второй принимает душ, как кто-то (как правило, именно он) нетерпеливо притопывает ногой, пока кто-то в последнюю минуту старается поправить одежду и волосы? Он ощутил головокружение, словно его личность разлеталась, как кирпичная кладка под ударами кувалды. Вероятность того, что всю свою жизнь он проспал, что все его существование было всего лишь сном, поразила его. И он проснется в доме родителей на узкой детской койке, и придется идти в школу, а потом на урок танцев, делать домашние задания дотемна…

Нет. Она реальна, и я реален. Я старик, я умираю и не позволю просто так отнять у меня мои воспоминания.

Одна. Она приехала сюда одна. И пока еще в одиночестве. Придет ли сюда незнакомец? Любовник, о котором он не знал? Увидит ли он измену в этом номере, их номере? Он отбросил эту возможность, которой никогда не существовало в реальности. Он отступил, чувствуя, как внутри нарастает боль. Ему хотелось схватить ее, потребовать объяснений. Не сейчас, — подумал он, — только не в самом конце, не тогда, когда я обрадовался возможности снова побыть с ней рядом, — не хочу лишаться успокоения, мира без боли, которую постоянно ощущал после того, как ее не стало, и предвкушать только смерть.

Он грузно опустился в кресло. Поднял руку ко лбу и попытался вспомнить, что все по-настоящему. Зазвонил телефон, но он не понял где — в его мире или ее. Миры накладывались друг на друга, как слои пленки в старом фильме, когда актер показывался на экране рядом с самим собой. Тогда для этого кадры налагались один на другой. Его жена, сбросив туфли, прошагала к телефону и сняла трубку.

— Алло? Привет, дорогой. Я хорошо добралась, нам дали наш номер. — Она послушала. — Ой, нет, это плохо. А когда будет следующий рейс? Ну что ж, так ты хотя бы не пропустишь все выходные. — Снова тишина. Он слышал искаженный трубкой голос, свой собственный. — Тогда, наверное, тебе лучше остановиться в мотеле у аэропорта. На всякий случай. Хотя лучше бы ты был здесь.

Она рассмеялась чувственным гортанным смехом, и он знал, какой шутке, потому что сам ее когда-то произнес и теперь вспомнил почти дословно. Каждая минута тех выходных всплывала в памяти, телефонный разговор пробудил забытый эпизод. Он ощутил облегчение, смешанное со стыдом. Он сомневался в ней. После всех лет, проведенных вместе, он подумал о ней плохо, хуже, чем заслуживал сам и чем заслуживала она. Ему очень хотелось извиниться, но он не мог придумать как.

— Прости, — прошептал он, и признание своей вины вслух принесло облегчение.

И он погрузился в воспоминания о тех выходных. Был сильный снегопад, и все рейсы в аэропорту отложили. А у него был загруженный день, множество дел и встреч с нужными людьми. Он собирался вылететь последним рейсом, но видел на табло только «отложен», «отложен», а затем просто «отменен». Весь вечер он провел в мотеле аэропорта, чтобы успеть перехватить первый утренний рейс, если погода улучшится. Погода улучшилась, и следующую ночь они провели вместе. Это был единственный случай, когда годовщину они отмечали по отдельности — она в своем номере, он в своем. Оба ели заказанную пиццу и смотрели хоккей по телевизору. Теперь он помнил, что ночь была совсем неплохой, хотя, конечно, лучше было провести это время с ней. За сорок восемь лет их брака не было ни одной ночи, которую он не хотел бы провести с ней.

И было еще что-то, связанное с этой ночью, но он не мог вспомнить что. И это засело в мозгу как заноза, мешало и просилось наружу. Что же? Он раздраженно обругал свою предательскую память, хотя сильней всего было другое чувство.

Он чувствовал нечто вроде ревности к более молодому себе. Он был тогда таким нахальным, так кичился собственной важностью. Иногда даже посматривал на других женщин (хотя дальше взглядов так ни разу и не зашел), а иногда вспоминал свою бывшую девушку Карен, которая могла бы стать его женой, ту, что решила учиться в колледже на Среднем Западе, ожидая, что он последует за ней. Он же выбрал другой университет, остался поближе к дому. Они пытались поддерживать отношения, но не вышло, и в начале брака он подумывал о том, как это было бы с Карен, как могли бы выглядеть их дети, как бы он себя чувствовал, засыпая с ней рядом каждую ночь, целуя ее, чувствуя, как она отвечает, как переплетаются их ноги, как она обнимает его. Со временем эти мысли поблекли, и он радовался тому, что имел, благодарил Небеса за свой выбор и был благодарен ей за все, что она принесла в его жизнь. Тот, молодой мужчина, беззаботный и бесшабашный, приедет утром и отправится со своей чудесной женой в постель — и опять не поймет, как ему повезло в жизни.

Она повесила трубку и некоторое время сидела на кровати, поглаживая камешек на обручальном кольце и золотой ободок над ним. Затем встала, закончила распаковывать вещи, а потом, когда он сидел в кресле, любуясь снежинками за окном, задернула занавески, включила лампы у кровати, которые тут же залили комнату теплым уютным светом, и начала раздеваться.

Ночь с ней, пусть и не близко, зато рядом, стала для него неожиданным подарком. Он сидел на полу в ванной, пока она мылась, и прижимался щекой к теплому боку ванны. Она подложила полотенце под голову и, закрыв глаза, слушала песню Стена Гетца, лившуюся из радиоприемника в комнате. Он был рядом с ней, когда она сидела на кровати, завернувшись в махровый банный халат и укутав волосы полотенцем, делала педикюр и смеялась над каким-то жутким комедийным шоу, которого он никогда раньше не смотрел с ней, а вот теперь смеялся за компанию. А потом он читал вместе с ней книгу, которую сам выбирал для поездки, решив, что она ей понравится. Сюжет давно забылся, и они оба заново открывали для себя эту историю.

Наконец она сняла полотенце с волос, затем халат и надела ночную рубашку. Забралась в постель, выключила свет, поудобнее устроила голову на подушке. Он был с ней наедине, ее лицо почти светилось в темноте, бледное и едва различимое. Он чувствовал, как подступает сон, но боялся закрыть глаза, потому что его сердце знало, что, когда откроет глаза, ее уже не будет рядом. А ему не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась. Он больше не хотел с ней расставаться.

И все же заноза так и сидела в мозгу; ощущение того, что он забыл нечто важное, не отпускало. Что-то о разговоре, который произошел, когда он добрался до номера в отеле и они занялись любовью. Воспоминание возвращалось медленно, постепенно, но он находил осколки тех выходных на пыльном чердаке своей памяти. Да, они занялись любовью, а потом она была непривычно тиха. Он взглянул на нее и увидел, что она беззвучно плачет.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего.

— Не может быть. Ты же плачешь.

— Ты решишь, что я дурочка.

— Скажи мне.

— Ты мне снился, — ответила она.

И воспоминания снова оборвались. Он старался вспомнить этот сон. Почему-то это было важно. Все в той ночи было важно. Рядом с ним мягко дышала во сне молодая жена. Он раздраженно прикусил губу. Что же это было? Что он забыл?

Левая рука начала неметь. Наверное, из-за неудобного положения. Он попытался пошевелить ею, и онемение сменилось болью. Боль быстро растекалась по телу, как кислота, попавшая в кровь. Он раскрыл рот и резко выдохнул. Полетели капельки слюны. Он застонал. Грудь давило, словно что-то тяжелое навалилось на него сверху и медленно сжималось, не давая дышать, выдавливая из сердца кровь и препятствуя его сокращению.

— Мне снилось, что ты лежишь рядом со мной, но я не могла тебя коснуться, не могла дотянуться до тебя. Я пыталась снова и снова, но у меня не получалось.

Ее голос доносился издалека, и теперь он вспоминал слова и то, как гладил ее, сжимая в объятиях. Сила ее чувств тронула его, но в глубине души он действительно подумал, что она дурочка, если так близко к сердцу принимает обычный сон.

Она шевельнулась во сне, и теперь уже он плакал. Боль выжимала слезы из уголков его глаз.

— Мне снилось, что ты умираешь, а я ничего не могу сделать. Не могу спасти тебя.

Я умираю, — подумал он. — Смерть наконец пришла.

— Тише, — сказал он своей жене.

Посмотрел на нее, и, хотя ее глаза были закрыты, она прошептала в ответ;

— Тише, тише… Ты здесь, и я здесь.

Она перевернулась, потянулась к нему руками, и он уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая знакомый запах и прикасаясь к теплой коже. Агония становилась невыносимой, сердце в его груди разрывалось на части, становилось бессмысленным сплетением крови и вен, артерий и мускулов. Она притянула его к себе, и последнее, что он услышал, прежде чем погрузиться во тьму, тишину и неподвижность, были ее слова.

— Тише, — сказала она, когда он умер. — Я здесь…

А теперь и ты здесь.

Тише. Тише.

И он открыл глаза.

КЕВИН ДЖ. АНДЕРСОН

Церковные службы

Как только его громкая молитва и внутренняя мольба достигли крещендо, Джером Такер открыл глаза и увидел, как демон покидает юношу.

Внутри натянутого холщового тента богохульная тварь вышла из глотки и ноздрей паренька, словно ядовитый дым, смешанный с пчелиным роем, и вся эта субстанция жужжала, трещала и вращалась. Шепот демона перешел в крик. Струйка крови потекла изо рта, когда тварь вышла целиком.

У демона не было иного выбора, кроме как подчиниться. Джером приказывал ему силой самого Господа.

Он потерял счет неделям, но за время долгого путешествия на медленной телеге по фермам Иллинойса, грязным и разбитым дорогам и диким землям новых поселенцев Висконсина он вызвал и загнал в ловушку около сотни демонов. В этой новой, едва освоенной земле таилось множество секретов, было похоронено немало тайн прошлого. В библейские времена было изгнано немало демонов, и этому злу нужно было куда-то уйти. А где же найдешь лучшее убежище, как не у язычников Нового Мира? Все логично.

Под большим тентом толпились фермеры с женами и детьми. Были тут и лавочники из Бартонвилля (в здешних местах его можно было назвать даже городом). Он поднял руки. Его густая рыжая борода колыхалась на подбородке, как язык пламени.

— Приказываю тебе оставить этого мальчика!

Даже после того, как демон полностью вышел, паренек продолжал биться и стонать, сцепив зубы и оскалившись. Толпа ахнула, несколько женщин потеряли сознание, другие бормотали разные молитвы. Два долговязых фермера выругались так грязно, что слушавший всех Господь наверняка был недоволен.

— Как Иисус Христос заключил легион демонов в стадо свиней, так я заключаю тебя там, где ты больше не сможешь чинить вред!

Величественным жестом Джером выбросил вперед руку и коснулся глиняной вазы, изукрашенной рунами и рисунками. Символы покрылись коричневой коркой от крови.

Демон бился и вопил, дергаясь из стороны в сторону, как торнадо из мух, но черный жужжащий торнадо неотвратимо затягивало в сосуд — священную реликвию из Древнего Египта, или Вавилона, или Ассирии (Джером точно не знал откуда). Какдым затягивает в дымоход, так и существо с воем исчезло в глиняном сосуде, и страшные звуки прекратились, словно отрезанные закрытой дверью.

— Славься, Отец наш Всевышний! — крикнула жена Джерома, Молли.

Она добросовестно стояла с ним у кафедры, открывая потрепанную Библию в тех местах, которые нужны были Джерому для следующего шага.

Рыдающая мать паренька бросилась вперед, перевернув одну из легких деревянных скамей, и обхватила его обмякшее тело.

— Ах, он спасен, спасен!

Парень застонал, из уголка его рта потекла кровь, но через миг он открыл глаза. И начал удивленно оглядываться, словно проспал несколько месяцев. Толпа разразилась аплодисментами и хоровым:

— Аминь!

Молли читала вслух тридцать третий псалом, не потому, что он был нужен для окончания акта экзорцизма, а просто потому, что это был ее любимый отрывок. Ее высокий музыкальный голос с каждой строчкой становился все громче.

Джером был сильной личностью и страстно любил свое призвание, но без помощи Молли и ее веры он не справился бы. Ради него она покинула дом и оставила все, чтобы путешествовать по непокоренным просторам, доверив Джерому свое будущее.

Джером Такер всегда хотел стать проповедником, но ему нужна была паства. А тем многим фермерам-поселенцам, что двигались на запад в поисках новых земель, тем людям нужно было услышать Евангелие. И Джером собрал все свои сбережения, занял недостающую сумму у родителей и приобрел повозку, лошадей, большой тент и Библии — то есть все необходимое.

Он отправился к картографу, чтобы изучить карты Иллинойса и Висконсина до самой Мисиссипи. Похожий на сову клерк показал ему все планы уже занятых земель, которые расчищались под пахоту трудолюбивыми пионерами. Джером не хотел обзаводиться участком, ему всего лишь нужна была группа людей, которым требовались церковные службы.

Он знал, что такое место найдется. И так жадно вцепился в стопку книг, что порезал палец острым деревянным краем столешницы. Зализывая царапину, он листал страницы, исследуя географию южной части центрального Висконсина. В неверном свете, проникавшем сквозь засиженные мухами стекла окон, он изучал фермы, дороги, соседние города.

Капля крови упала с пальца на одну из областей, расплывшись по карте алым пятном. Джером воспринял это как знак свыше, как место, избранное его собственной кровью. Именно туда ему и следовало отправиться.

Вместе с Молли он отправился на запад, проповедуя толпам, и проделал неплохую работу по очищению земель, изгнав и поместив в ловушку множество демонов. На путешествие через всю страну ушло несколько месяцев, его сопровождали и разбитые дороги, и снегопады, и ливни, и жуткая влажность воздуха с полчищами москитов. Он чувствовал себя так, словно ему и его жене дан путь сквозь семь казней египетских, в награду же он обретет обещанный рай.

И вот наконец они прибыли на низкий холм, окруженный кукурузными полями, еще не расчищенным лесом, отмечавшим границы, и недавно построенными фермами. Джером и Молли поставили на холме свой тент, понимая, что делают это в последний раз. Джером проводил ночные службы. И когда люди начали понимать, что он действительно может изгонять демонов, отпускать грехи и очищать разум от скверны, паства Джерома начала расти.

Глядя на подростка, который поднялся на дрожащих ногах и упал в объятия матери, на то, как они оба плачут, Джером почувствовал, что по его щекам тоже катятся слезы. В окрестностях этого холма он спас уже как минимум тридцать человек, и все они были в долгу перед ним. Здесь он создаст новое общество, новый город, новое место.

Улыбаясь, он поднял руки и снова воззвал к пастве. Холщовый тент был старым и потрепанным еще в момент покупки его из вторых рук, теперь же ткань стала грязной и залатанной — совершенно неподходящее место для Дома Господнего. Но зато Джером всей душой чувствовал, что попал куда следует и все люди, собравшиеся в этом потрепанном шатре, будут восторженно внимать каждому его слову, потому-то он и решился выдвинуть требование:

— Я должен попросить вас об услуге, друзья мои. Эта земля достаточно пропиталась нашими молитвами. И теперь мне нужна ваша помощь, ваше дерево, ваш труд и ваша любовь. Мы построим здесь церковь, а затем вокруг нее возведем город.

Во время их путешествия на север и восток через Висконсин к берегам Миссисипи Джером нашел древнюю вазу, покрытую символами. И эта находка изменила его жизнь.

Однажды ночью они с Молли остановились в небольшом городке, в который по реке спускали грузы на плотах и из которого вверх по течению отправляли продовольствие. Там они встретили человека со свалявшимися бурыми волосами. На его левой руке недоставало трех пальцев. Его лицо, слишком темное для обычного загара под солнцем Среднего Запада, избороздили глубокие морщины, взгляд был рассеянным, словно глаза его видели много больше чудес и кошмаров, чем положено видеть глазам на своем веку.

Он заговорил с Джеромом, но не представился. Объяснил, что приехал из Старого Мира в поисках странностей и сокровищ.

— Фараон держал израильтян в рабстве в Египте, — сказал Джером. — В древние времена.

— Египет — древнее место, полное мертвых вещей. Я слышал о том, что в пустынях было столько могил с сокровищами, что, куда ни пойдешь, все равно под ногами будут золото и драгоценности. Там полно могил, да. Вся страна — как один большой гроб.

Джером знал о богатых европейцах, джентльменах-археологах, которые исследовали Египет и возвращались с мумиями и артефактами, рассказывая жуткие истории о проклятиях и мести древних богов. И знал, что эти истории не могут быть правдой. Он же читал Библию, внимательно и несколько раз.

Тот мужчина протянул ему руку, показывая три культяпки на месте пальцев.

— Это работа шакала. Откусил их, когда я пытался достать банку демонов из могилы.

— Что это за банка демонов? — спросила Молли.

Мужчина уставился на нее, явно удивившись тому, что женщина осмелилась заговорить.

Джером не собирался тратить время на тех, кто не уважает его жену.

— Что такое банка демонов? — повторил он.

Их собеседник открыл большой сундук, в котором хранил свой скарб, сдвинул свернутый ковер и какие-то тряпки и вытащил вазу цвета слоновой кости, сделанную из древней глины. Сосуд выглядел так, словно его отлили из жидкой кости. Вся поверхность была покрыта странными значками и рисунками, в одном из символов Джером опознал звезду Давида, другой знак, в центре, был ничем иным, как крестом.

— Моисей был не единственным пророком Бога в Египте, — мрачно сказал его собеседник. — Эту банку создал один из таких святых, чтобы держать в ней демонов, которые наводнили те земли. — Он поднял крышку с вазы и заглянул внутрь. — Сейчас она пуста: либо демоны с годами сбежали, либо ею так и не воспользовались. Но по символам сразу ясно, что это святая реликвия.

Молли отнеслась к этому с недоверием.

— Если ее создали в Древнем Египте или Шумере, то это случилось задолго до того, как Христос умер за наши грехи. Как на ней мог оказаться крест?

Эти слова вызвали очередной недовольный взгляд.

— А что, мадам, по-вашему, делают пророки? Случаем не пророчества? Он знал будущее. Разве Господь не возвещал о рождении своего единственного сына? — Он повернулся к Джерому. — Если вы священники если вас действительно ведет Дух Святой, вы должны знать, как изгоняют демонов.

Джером не знал, хотя не раз об этом задумывался.

— Но любой священник может только изгнать демонов, — продолжал владелец вазы. — А потом что? Они покидают захваченное тело и отправляются странствовать по миру, продолжают нести хаос и разрушение. Однако с помощью этой штуки, — он погладил грубую глиняную поверхность, — вы не просто вытащите демона из одержимого, вы посадите демона в клетку, запечатаете в этой банке, и он уже не сможет никому причинить вред.

В его голосе звучали усталость и разочарование.

— По правде сказать, мне эта святыня не пригодилась. Я не праведник. — Он с улыбкой протянул вазу Джерому. — Возьмите ее в подарок. Вы делаете богоугодное дело, так пусть она вам послужит.

Затем, словно смутившись, добавил:

— Но если бы вы могли немного за нее заплатить, было бы неплохо. Мне нужны деньги на билет до дома. Воры в Константинополе отняли у меня последние деньги, мне пришлось просить милостыню и отрабатывать проезд на корабле, а потом на лодках до Огайо, через всю страну, затем сюда. У моей матери чахотка, и я пытаюсь добраться домой прежде, чем она покинет этот мир.

Джерома подкупила искренность его голоса, к тому же он уже представлял, какую хорошую службу может сослужить ему эта банка.

— Вы просто представьте, сколько такая вещь могла бы стоить… — Мысль незнакомца повисла в воздухе.

Молли бросила на мужа огненный взгляд, но Джером уже с энтузиазмом развязал сумку с их деньгами и достал сумму куда большую, чем они могли себе позволить. Впрочем, Джером был уверен, что стоит ему начать изгнание демонов, как благодарные прихожане быстро наполнят корзину для пожертвований.

— Как ею пользоваться? — спросил Джером.

Собеседник ответил искренне:

— Вы поймете. Бог вам покажет.

Поздно ночью, под масляно-желтой луной, Молли нашла Джерома на лесах у почти достроенной церкви. Стеклянные витражи еще не были установлены на места, но стены закончили, а крышу уже наполовину покрыли. Запах опилок смешивался с запахом пота во влажном ночном воздухе: ароматы сосны и тяжелого труда. Люди приходили сюда в свободное от основной работы время и уже почти завершили свой немалый труд.

В большом оконном проеме, который вскоре заполнится изумительными витражами, проделавшими трудный путь из Чикаго, Молли могла видеть склон холма, залитые лунным светом поля и несколько новых домов, зародыш того города, который будет обязан своим появлением ее мужу.

Первым делом закончили алтарь, покрыли его вышитой тканью с бахромой по краям: это был подарок от трех жен фермеров, которые стерли пальцы в кровь, заканчивая отделку. В центре лежала огромная старая Библия, а рядом с ней стояла банка демонов. Как только строители закончили с алтарем, Джером начал ежедневно проводить службы, а старый тент убрал подальше. В самом скором времени брат Джерома, Клэнси, должен был привезти сюда его родителей.

Однако пока Джером стоял на коленях у алтаря, в темноте. Свечи на свежевыструганных подставках остались незажженными. Молли глядела на его спину. Под ее ногами мягко скрипели доски пола, но Джером не обратил на это внимания, продолжая бормотать молитвы. Прикрыв глаза, он вытащил свой нож, прижал острие к подушечке большого пальца, резанул. Кровь, похожая в темноте на чёрную патоку, быстро потекла из пореза.

Молли остановилась рядом с ним, склонила голову, не решаясь прервать священнодействие. Джером прижал пораненный палец к знаку креста, четко выделявшемуся на фоне других рисунков на вазе. Древняя банка, казалось, впитывает кровь, поглощает ее быстро и жадно.

— Господь защитит нас от демонов, — пробормотал Джером. — Господь запечатает их внутри.

Это не было точной цитатой из Священного Писания, но демоны его слышали. Они, заточенные в глиняный сосуд, боялись имени Божьего.

В Библии упоминалась древняя история кровавых жертвоприношений: так Авраам готов был принести в жертву своего сына, так Моисей метил ворота иудеев кровью агнцев, чтобы Ангел Смерти прошел мимо, так и сам Господь требовал крови собственного сына Иисуса для спасения всего человечества. И Джером охотно жертвовал своей кровью для того, чтобы укрепить глиняную вазу, запечатать демонов внутри.

Он медленно поднялся на ноги и повернулся к жене:

— Каждый демон, которого я изгнал и поместил сюда, — это еще один воин, которого недосчитается Сатана в Последней Битве. Я не только делаю новый город чистым и святым местом, я помогаю всему миру.

Молли, однако, была обеспокоена:

— Все святые, которые, по Библии, изгоняли демонов, никогда не пытались собирать их. Никогда и никто не хранил их в бочонке, как монеты на черный день. И что случится, когда сосуд заполнится? Ты знаешь, сколько зла он может удержать? Я даже не представляю, что на самом деле творит эта банка.

— Она служит тюрьмой для демонов, Молли. — Джером подошел к ней ближе в сумерках недостроенной церкви. — А когда мы освятим это место, когда все жители со многих миль окрест придут сюда, они объединятся и принесут ту же жертву. Мы очистим местность от грехов и злобных мыслей. Эта земля, этот город Такерс-Грув станет новым Эдемом. — Его глаза сияли в лунном свете. — Я уверен, Молли. Я уверен в нашем будущем, в этом месте, в своей миссии. Без тени сомнений.

— Это все, что я хотела узнать, — улыбнулась ему Молли. — Потому что у меня для нас есть новость, радостная новость. — Она взяла его за руку и почувствовала теплую влагу крови.

— Я беременна, Джером. Твой первенец станет первым ребенком твоего нового города.

Когда церковь закончили — все стены покрасили в белый, уложили черную черепицу, повесили на колокольне колокол, звон которого триумфально взлетал к небесам, — пришло время большого праздника. Те трое мужчин, что привезли витражи для церкви из самого Чикаго, остались на празднование. Джером надеялся, что они останутся навсегда: городу нужны были стекольщики.

Вся жизнь Джерома являлась лишь подготовкой к этому дню. Сегодня его одежда была свежей, волосы уложены, борода подстрижена. Молли сама сшила себе красивое платье из отреза розовой ткани, которую купила в Бартонвилле. Собирать платье на талии она не стала, и ее растущий животик был особенно заметен. Джером считал, что она выглядит великолепно.

Мелодичный звон колокола растекался от горизонта до горизонта, двое фермерских мальчишек по очереди дергали веревку. Люди все прибывали: мужчины, женщины, семьи, живущие поблизости. Они шли в церковь, которую помогали строить. И хотя Джером еще не поставил пианино, чтобы петь гимны под музыку, все пели слаженно и без него. Именно так, как и должно быть в настоящей церкви.

Джером начал речь, когда все протиснулись меж скамей и заняли свои места.

— Этот дом Божий возведен на святой земле, которую я очистил. Все ваши поля будут благословенны, все ваши дети будут защищены от зла. Это сделаю я. Это сделаем мы. Мы станем обществом, бастионом против тьмы.

Он повернулся к алтарю и коснулся банки демонов.

— Все вы видели, как я изгоняю демонов. Самые опасные и сильные из падших ангелов находятся здесь, в этой вазе. — Он погладил глиняный бок сосуда. — Их удерживает внутри сила Господа, святые символы… и сила нашей крови.

Джером протянул в сторону собравшихся большой палец.

— Сегодня мы вместе воззовем к Господу, чтобы раз и навсегда изгнать зло и болезни, пропитавшие эту землю, пустившие корни в наши сердца. Мы извлечем всю боль и тьму, чтобы Такерс-Грув смог стать прекрасным местом, идеальным городом для идеальных людей.

Прихожане закричали «Аминь». Некоторые вскочили со своих мест.

— Капля крови, — сказал Джером. — Всего капля от меня, от вас, от всех вас — и этот город навсегда запечатает злых духов в темнице.

Взмахнув ножом, он снова рассек себе палец, но в этот раз излишняя драматичность его подвела и порез получился глубже, чем ожидал Джером. Он прижал кровавый разрез к знаку креста на древней таинственной вазе, которая пила человеческую кровь. И поднял нож.

— Кто первым присоединится ко мне?

Люди с первых рядов, едва не падая, рванулись к алтарю. Каждый брал нож, пускал себе кровь и касался взрезанной подушечкой пальца желтоватых изгибов древнего сосуда.

Второй ряд людей тоже вышел вперед, толкаясь и локтями прокладывая себе путь. Это ничуть не походило на традиционную церемонию или причастие, скорей уж на армию, которая рванулась в бой со злыми силами, так долго отравлявшими людям жизнь.

По команде Джерома ураган теней, темных мыслей, злых намерений, пугающих воспоминаний — любого и каждого проявления грехов — взвились с холмов и ледяным зимним потоком хлынули в церковь. Люди чувствовали, сколько зла поглощает банка демонов, и при этом видели, как печать их крови навсегда запирает все плохое.

Джером чувствовал, как сердце его переполняет любовь к этим людям, его людям. Молли выглядела задумчивой и, похоже, слегка о чем-то беспокоилась. Сияющий Джером обнял ее за талию.

— Почему ты так молчалива, любимая? Это один из лучших, один из самых идеальных моментов нашей жизни.

Молли прикусила губу и покачала головой, боясь проронить хоть слово. Наконец сказала:

— Вся эта кровь… что, если вместо того, чтобы запечатывать демонов, она их питает?

С радостным вскриком последний прихожанин отступил от вазы. Невероятно древний сосуд — египетский, или ассирийский, или шумерский — начал светиться слабым оранжевым светом, как мог бы сиять огонь сквозь яичную скорлупу. Расписные стенки начали пульсировать в ритме сердца, словно пленные демоны бились изнутри, пытаясь вырваться на свободу.

Джером судорожно втянул воздух, но так и не придумал, что сказать. По дороге в Висконсин он собрал в банку множество демонов, к нему со всей округи везли одержимых все долгие месяцы их путешествия. Жертвы зла тянулись к нему отовсюду, часто они и сами проделывали немалый путь, чтобы Джером вынул из них демонов и посадил в свою банку. И все это зло он привез с собой в новый город.

А теперь это зло было в ярости.

По желтоватой поверхности глиняной вазы потянулись трещины, из которых начал вырываться огонь. Темница демонов с грохотом взорвалась, осколки исчезли в водовороте черноты, кричащих голосов, жужжащих роев мух. Завывая от ярости и сочась жаждой мести, демоны рванулись на волю со скоростью торнадо.

Прихожане прятались, ныряли между скамей, распластывались на полу. Освободившиеся демоны заполнили церковь, вились под потолком, некоторые сразу рванулись к открытой входной двери. Черный дымчатый заряд бросился наружу через витражное стекло, рассыпав вокруг драгоценные окрашенные осколки.

Злобная тьма свистела вокруг Джерома и Молли. Он схватил жену, привлек к себе, пытаясь защитить, вот только не знал — как. Полупрозрачная, вонючая рожа, состоящая практически из одних клыков, зависла у его лица и завопила. И этот вопль больше всего походил на смех.

Молли покачнулась. Тени облепили ее, окутали так, что со стороны она казалась полностью покрытой грязью. Плача от ужаса, Молли упала на пол.

Джером сжал кулаки и закричал:

— Изыдите, приказываю вам! Прочь!

И демоны полетели прочь из церкви, искать себе новых жертв в окрестностях Такерс-Грув.

Злобный шторм утих так же внезапно, как начался. Все внутри новой церкви было разбито, остались лишь осколки, пыль и страх. Ошеломленные люди стонали, касались небольших порезов, осматривали разорванную одежду — Джером бежал от одного к другому, пытаясь помочь, и некоторые со стыдом отворачивались, чтобы не дать ему увидеть пустоту в своих глазах, новую тьму, которая застилала взгляд.

Джером чувствовал, как леденеет все внутри от осознания того, что мечта всей его жизни только что обратилась в прах. Он собирался основать идеальный город, новый Эдем без грехов, зла и ненависти. А вместо этого принес с собой тьму, пропитавшую все окрестности и поглотившую это место.

У него остались лишь острые осколки собственной веры. Он не сдастся. И не отступит. Он отказывался покидать этот город. Слишком много здесь было еще работы.

Молли свернулась в клубок на полу, сжимая руками живот. Ее тошнило. Джером опустился рядом на колени, помог ей подняться на ноги, и жена тяжело привалилась к нему.

— Ты ранена? С тобой все в порядке?

Молли глубоко вздохнула.

— Все будет хорошо. Просто я почувствовала, как толкается внутри ребенок.

Он не спросил, почему тогда она так дрожит.

А она не сказала ему, что, судя по ощущениям, ребенок толкался изнутри маленьким копытом.

ДЖОЗЕФ В. ХАРТЛАУБ

Старлетки и Спейсбои

Небо словно покрылось разноцветными брызгами, на светлом голубом фоне парили воздухоплавательные шары всех форм, цветов и их сочетаний. Была суббота, и до полудня оставалось еще несколько часов, но вся немалая территория Парка развлечений была забита до предела, и все новые и новые шары поднимались в воздух под ахи и охи толпы внизу. Блестка, в свои недавно исполнившиеся восемнадцать, слишком уважала себя для того, чтобы по-детски вопить от удовольствия, как делала в пять или шесть лет(да и в двенадцать-тринадцать тоже), и все же воздушный спектакль в небе и на земле волновал ее до глубины души. Обычно она не умела думать с иронией, даже когда это было заданием на занятиях по английскому, но сейчас настал тот миг, когда пришла едкая мысль, что она одна-одинешенька в этой многотысячной толпе.

День начинался совсем иначе. Она приехала на Сан-Тран с подругой Мари, ранним утром обе отправились на Праздник воздушных шаров, чтобы провести там целый день и как следует оторваться. И несколько часов все шло так, как и планировалось: они бродили по парку, разглядывали воздушные шары, сделанные в виде людей, и людей, одетых, как воздушные шары, и все это на фоне величественных гор Сандия, которые поднимались над пустыней к северо-востоку от Альбукерке.

А потом они разделились. Внезапно и ненамеренно, просто Мари увидела Майкла, своего недавно ставшего бывшим бойфренда. Майкл брел в толпе всего в нескольких метрах от них. Мари быстро переговорила с Блесткой (которая заверила подругу, что все отлично и ей совсем неплохо будет одной) и пошла к нему. Майкл улыбнулся, что-то сказал, взял ее за руку, и больше Блестка их не видела, они затерялись в толпе.

Блестка начинала уставать от впечатлений. На нее давило ощущение толпы вокруг, да и голод подавал первые признаки.

Утром она в спешке вышла из квартиры, успев только ополоснуться, быстро нанести макияж и припудрить тело блестками, за которые и получила свое прозвище. Сейчас, в толпе, она высматривала киоск с едой, к которому не тянулась бы очередь в несколько миль. И тут ее схватили за плечо.

Она обернулась и увидела Рода, вырядившегося в серые слаксы и форменную футболку с овальным ярлычком слева. На ярлычке было вышито его имя.

— Привет, блестящая, — сказал он, оскалив в улыбке желтые зубы, которые друзья называли «летними» (между «летом» и «летом» вполне поместились бы еще «осень», «зима» и «весна»), дохнул сигаретным дымом. — Что ты тут делаешь?

— Привет, Род. Ты почему тут, рука устала?

— Шутишь, да? — Он затянулся сигаретой, вытащил из кармана мятую пачку «Честерфилда», протянул ей. Блестка помотала головой, и Род спрятал пачку. — Твоя маманя тоже тут?

— Ты же знаешь, что нет. Она дома, ждет тебя.

— Ага, ну да. Но я освободился раньше и решил малость развеяться перед тем, как к ней идти. — Он снова затянулся и выдохнул дым ей в лицо, улыбаясь. — Здорово, что я тебя встретил. Мне так и так надо было с тобой поговорить. Познакомиться, так сказать, поближе.

Блестка снова помотала головой. Этот идиот ее уже утомил.

— Не стоит ко мне подкатывать, Родни, — сказала она, специально называя его именем, которое он ненавидел.

В июле, три месяца назад, ей исполнилось восемнадцать, и она не раз ловила на себе его взгляды, обычно когда мать отворачивалась, а Род думал, что она его не видит. Сама Блестка скорей отдалась бы бродяге под Уолмартом, чем этой волосатой обезьяне.

— Мне нужно идти.

Она отвернулась и шагнула прочь, но Род схватил ее за руку и развернул к себе, не слишком грубо, но и далеко не ласково.

— Задержись на минутку, — сказал он. — Я просто хочу поговорить. — Он улыбался, но в глазах зажегся неприятный огонек. — Нечего так злобствовать, юная леди.

Она оглянулась, но никто не смотрел в их сторону. Люди шли по своим делам в разных направлениях. Она была одинока в этой огромной толпе. Где-то кричали счастливые голоса, какая-то девушка пищала: «Помогите!» — ей смеялись в ответ. Блестка попыталась вырваться, но пальцы Рода только сжались сильнее, как китайские наручники. Он так и не перестал улыбаться, вот только теперь улыбка была злой, а недовольной. Блестка вспомнила синяки на предплечьях матери, темные пятна, похожие на отпечатки пальцев. Она знала, что это не были метки страсти. По крайней мере не всегда.

— Не дергайся, смысла нет. И не надо ничего говорить матери. Все это касается только тебя и меня…

Внезапно Род замолчал. Он открывал и закрывал рот, но не мог выговорить ни слова. Его голова медленно повернулась влево, он уставился на пальцы, сжавшие его плечо. За пальцами оказалась рука, а за рукой и ее обладатель — один из самых красивых парней, которых Блестка видела в своей жизни. Он был на пару дюймов ниже двухметрового Рода, но, казалось, нависал над ним. Парень весь словно состоял из острых углов и казался вырезанным из цельного камня. Глубоко посаженные синие глаза тяжело смотрели на Рода. Род отпустил руку Блестки, не столько разжав пальцы, сколько отдернув, словно какие-то нити в его руке бритоголовый незнакомец просто перерезал.

— Уйди, — сказал незнакомец, склоняясь к самому лицу Рода. — Быстро.

Род споткнулся, словно потеряв контроль над собственными ногами, парень помог ему выровняться и развернул, почти без усилий, в противоположную от Блестки сторону. А потом толкнул. Род засеменил прочь и растворился в толпе, как побитый пес в знакомой и безопасной стае.

А парень снова развернулся и впервые посмотрел прямо на Блестку. Его глаза были похожи на бездонные озера, жесткость, с которой он смотрел на Рода, исчезла. Когда он посмотрел на нее, взгляд его стал… теплым. Ей хотелось нырнуть в этот взгляд и потеряться в нем навсегда. Он улыбнулся ей, не нахально и не пошло, но так, чтобы все сказать без лишних слов.

— Ты в порядке?

— Да, в порядке. Он просто мудак.

— Ты его знаешь?

— Он друг моей матери.

— М-да. — Улыбка парня потеплела еще на сотню ватт. — Надеюсь, у тебя вкус получше.

Они оба рассмеялись.

— Я Ник, — представился он. — Рад познакомиться.

— Я Блестка.

— Тебе невероятно идет это имя, — кивнул он на ее пудру с блестками, и они снова рассмеялись.

Рука Ника оказалась теплой и сильной и в то же время нежной.

— Я действительно рад знакомству, — сказал он и указал на воздушные шары, костюмированных зевак и окружавшую их толпу. — Это все потрясающе здорово. Я тут впервые. А ты?

— А я живу в Альбукерке. И приезжаю сюда каждый год.

— Ну… — Он помедлил и снова просиял своей невероятной улыбкой. — Слушай, я умираю с голоду и хотел бы побольше узнать об этом местечке… и о тебе.

Он оглянулся, заметил киоски с едой и оценил бесконечные очереди перед ними.

— Ты не против пообедать со мной и поговорить?

Ник хотел отправиться в место, где нет лишнего шума. Он остановился в Старом городе, в отеле со своим рестораном, и был не прочь попробовать, как там готовят. Поэтому они сели в разогретый солнцем автобус, а потом прогулялись до «Черч Стрит Кафе». Держаться с ним за руки было так легко, будто они ходили вот так каждый день. И за столиком на веранде, под висящей корзиной с цветами, вместе уминая чипсы и горячий пирог с мясом, они пили лимонный чай «Сан-Фелипе» из запотевших стаканов и болтали, как старые друзья.

Ник рассказал ей, что организовывает выступления рок-группы «Старлетки и Спейсбои». Блестка никогда не слышала о такой. Он рассказал, что группа решила попробовать новую маркетинговую модель: ребята садятся в автобус, приезжают куда-нибудь на открытую местность, где много людей, и объявляют о концерте. Никаких билетов, только добровольные пожертвования. В этом городе он уже неделю, занимается объявлениями и ждет, когда группа его догонит. В следующую среду они устраивают ночное шоу у гор Сандия.

— Возможно, — сказал Ник, гладя ей в глаза, — и ты захочешь приехать.

Она ответила, что пойдет с удовольствием, и оба без слов поняли, что разговор идет не только о рок-концерте.

Ник ни разу не спросил, сколько ей лет, ходит ли она в школу или что-то вроде того. Не спросил ни о Празднике воздушных шаров, ни о жизни, ни о чем другом. А Блестка не спросила его об акценте — похоже, британском, а может, и австралийском — и о том, как он смог появиться в ее жизни так вовремя. Они просто вместе пообедали, а потом она потянулась к его руке, но он опередил ее и обнял. Блестка растаяла и прижималась к нему всю дорогу до его номера в отеле Альбукерке.

Она любила номера отелей. Правда, бывала в них всего несколько раз, во время так называемого отпуска ее матери: однажды на окраине северного Феникса, где бассейн почему-то был устроен на стоянке, а во второй раз в Оклахоме, в дневном хостеле. Блестке нравились простыни, и маленькое мыло, и пластиковые стаканчики в целлофановой обертке, а особенно нравилось, что горничные за ней убирали.

Но в этот раз все было иначе. Комната Ника оказалась на последнем этаже, простыни на кровати хрустели от свежести, кондиционер держал идеальную температуру, а сам номер был просторным и очень светлым. Да и Ник был другим. Она знала, как обычно ведут себя обитатели таких номеров. А Ник даже не коснулся ее бокала, он просто слушал внимательно и отвечал на вопросы, смотрел ей в глаза, а не на грудь, хотя было ясно, что грудь ему тоже нравится.

Она не была девственницей, но до сих пор только украдкой встречалась для быстрого перепиха с парнями своего возраста и за привычные уже тридцать секунд не успевала даже возбудиться. Ник и в этом отличался от всего, что было ей знакомо. Он не спешил, медленно, но уверенно изучая ее, и эта его уверенность сама по себе действовала как афродизиак. Он нежно целовал ее, расстегивая на ней блузку, потом его язык опустился к ее соскам, когда Ник занялся застежкой на джинсах, и еще ниже, когда джинсы были стянуты. Когда он вошел в нее, Блестку обожгло как огнем, она не хотела, чтобы это заканчивалось.

Часть ее сознания вопила, что так не может быть, все слишком идеально: она в постели с парнем, который так похож на ее ожившую мечту, она чувствовала себя невероятно желанной — и в безопасности. Это напоминало американские горки перед самым большим спуском. Ник поднял ее выше, чем она могла представить, и уронил в такую пропасть, что Блестка потеряла сознание.

А когда очнулась, в комнате было уже не так светло. Ник лежал рядом с ней, обняв одной рукой, и смотрел телевизор. И улыбнулся, стоило ей пошевелиться.

— Какой год на дворе? — спросила она.

Он опять улыбнулся.

— Все тот же.

И Блестка со смехом ударила его по руке.

— Уже двадцать минут шестого, — уточнил он.

— Господи, что ты со мной сделал? Никогда больше не смогу трахаться.

— Только не говори, что я тебя испортил, — с притворным ужасом хмыкнул он.

— Боюсь, что так.

Блестка покосилась на экран. Ник смотрел какой-то научный канал. Шла реклама фильма о чудесах природы, медведи ловили розовыми пастями рыбу, выскакивавшую из воды. Блестка и Ник смотрели, как огромная рыбина врезается в камень, который тоже оказывается рыбой. Открылась огромная пасть, проглотила первую рыбу целиком, и хищник снова притворился камнем.

— Вот это, — сказал Ник, — я и собираюсь с тобой проделать.

Блестка рассмеялась.

— Нет. Похоже, ты уже это проделал.

— Нет. Еще нет. Еще не совсем.

Они смеялись и целовались, а потом Ник помог ей встать. И отвел в душ, где под бесконечным потоком теплой воды они намыливали и гладили друг друга, пока Блестке не показалось, что она тает, а кости размягчаются, как резина. Ник на руках отнес ее обратно в постель и укутал полотенцем. Потом позвонил и заказал в номер ужин на двоих. Сервис был на высоте, ужин привезли, как только они закончили одеваться. Ужин был плотным: стейк и картошка на пару, овощи и вода в бутылках. Они сидели на кровати и кормили друг друга, глядя на закат.

Блестка как раз добралась до половины десерта — огромного бананового пирога с кремом, — когда наконец решилась повернуться к Нику:

— Не знаю, как это правильно сказать, но мне придется рано или поздно вернуться домой.

— Я знаю, — ответил он, — а мне точно так же рано или поздно придется отрабатывать зарплату.

Он подошел к своему чемодану, открыл его и вытащил пластиковый пакет. Внутри виднелись семь капсул.

— Группа работает над одним проектом, над новым типом музыкальных систем, если тебе так больше нравится.

Если тебе так больше нравится. Ей нравилось все: его акцент, его глаза, его тело, то, как он себя с ней вел… Она почти различала невидимые струны, паутину, протянувшуюся от него к ней.

Он протянул Блестке пакет.

— Это не наркотик, клянусь. Но если ты будешь принимать по капсуле каждый день, то каждый день сможешь слышать новую песню «Старлеток и Спейсбоев», которая будет играть прямо в твоей голове. Эффекта хватит на два-три дня, но это будет непохоже на все, что ты чувствовала раньше.

Ник взял ее за руку и вложил пакет с капсулами в ее ладонь. И нежно сжал ее пальцы, целуя.

— Все начинается и… заканчивается.

— Я увижу тебя снова? — Эти слова вырвались прежде, чем она сообразила, что говорит вслух.

Ник ответил прямым взглядом.

— Да. И еще до концерта. Я подхвачу тебя еще до среды. Но сейчас, — он встал и предложил ей руку, чтобы помочь подняться с кровати, — нам обоим пора идти.

Они сели на автобус, идущий обратно, к Парку развлечений, где долго обнимались и целовали друг друга под небом, полным воздушных шаров и звезд.

— Увидимся там, — сказал Ник, указывая на горы Сандия.

Сжал ее руку на прощание, заглянул в глаза, отвернулся и растворился в толпе. Блестка чувствовала себя так, словно только что умерла.

К понедельнику она не могла избавиться от музыки в голове.

Поначалу это не было навязчиво. Первую капсулу она проглотила поздним утром в воскресенье. Позже, тем же вечером, Блестка вернулась домой и увидела мать, которая отключилась на диване в гостиной, оставив рядом пустую бутылку водки. Родстер так и не появлялся: видимо, ему не хватило смелости вернуться после попытки подкатить к дочери любовницы. Блестка не знала, нужно ли говорить матери об этом, и решила просто подождать и посмотреть, стоит ли вообще поднимать эту тему до ближайшей ссоры. Будить мать ради разговора не было смысла. Мать храпела громче ударной установки, она всегда так храпела после дозы крепкого спиртного — и при этом любила темный ром «Кэптэн Морган». Сегодня, подумала Блестка, мать неплохо развлеклась с капитаном. И слава Богу. Сама Блестка, счастливая, довольная и оттраханная, могла спокойно подняться к себе и выспаться.

Утром, когда она проснулась, солнце уже стояло высоко в небе, воздух прогрелся. На мобильный пришло сообщение, но не от Ника, как она втайне надеялась. От Мари, которая спрашивала, не хочет ли Блестка и сегодня отправиться на Праздник воздушных шаров. Хрена с два, учитывая вчерашнее, хотя жаловаться на окончание вечера ей не приходилось. Здорово вышло, рассмеялась она про себя. И отправилась на кухню в поисках чего-нибудь на завтрак. Хлопьев или печенья «Поп-тартс» не нашлось, был только одинокий тост, внешним видом вызывающий ассоциации с раскопками доисторических городов. Вспомнив о капсулах, которые лежали в кармане, Блестка набрала стакан воды из-под крана и собралась было проглотить все сразу, но тут вспомнила, что говорил ей Ник. Боже, — подумала она, обхватывая себя руками. — Трахался он просто нереально. Потом встряхнулась и проглотила капсулу. И сам он классный.

Она верила Нику, но все равно удивилась, когда в ее голове зазвучала музыка. Все началось даже не с мелодии, а с нескольких разрозненных нот, доносящихся словно издалека, как из радио в машине, стоящей за несколько кварталов: почти незаметные звуки, которые не стихают, но и не приближаются. Звуки совершенно не мешали думать, просто вертелись в сознании, как ненавязчивый саундтрек. Днем в воскресенье она вышла в «Старбакс», потом вернулась к себе в спальню и решила позависать в Интернете. И все под странный ритм, ненавязчиво пульсирующий ударными где-то глубоко в голове.

Ник ничего не сказал ей о видео, и Блестка ничего подобного не видела, пока не закрыла глаза. Тут-то оно и появилось, в такт едва слышной мелодии. Группа мужиков, больше всего похожих на викингов — с длинными бородами, в рогатых шлемах, с топорами и мечами, — сражались с существами, похожими на женщин, вот только… Это были точно не женщины, хотя Блестка не могла понять, что же с ними не так. Викинги получали по заднице, причем круто: их буквально пожирали целиком, а почти-женщины смеялись и кричали, откусывали им головы и улыбались окровавленными ртами. Все было очень живым и настоящим, но повторялось целыми кусками: викингу откусывали голову, его тело несколько секунд дергалось, кровь хлестала из шеи, а потом тело падало.

Музыка стала громче при появлении видео, и Блестка внезапно узнала ее. Это была перепевка старой песни, которую когда-то играла ей мать и рассказывала, что та же песня звучала в родильном зале, когда Блестка появлялась на свет. Это был какой-то «Thursday» «Морфина». Ник тоже был на видео, он стоял сбоку, смеялся и кричал, подбадривая тварей, похожих на женщин.

Блестка села на постели, совершенно не сонная. Викинги, битва, жуткие твари в виде женщин… Все пропало. Только музыка до сих пор звенела в ушах, и на миг ей показалось, что она видит Ника, улыбающегося ей из угла. А потом он исчез, мелодия же зазвучала в полную силу.

Утром она долго лежала в постели, пока не сообразила, что настал понедельник и ей нужно собираться в школу. Поглядев на часы, она скатилась с кровати. Быстро разделась, нанесла на кожу лосьон с блестками, порылась в куче одежды на дне шкафа, выбирая что-то относительно чистое и не мятое. Потом заглянула в кухню, но продуктов для завтрака там так и не появилось. Пришлось задержаться, налить стакан воды и запить им вторую капсулу.

К середине дня, на уроке химии, музыка перекрыла все другие звуки. Мари подсела к ней в кафетерии, чтобы о чем-то поговорить, но все ее слова казались неясной радиопередачей на незнакомом языке: они совершенно не имели смысла. Блестка хотела только одного — слушать музыку. В ее голове словно появился плеер, поставленный на повтор, и он уже играл не тихую жутковатую песню «Морфина». Гремел трек, которого она никогда раньше не слышала, неуловимо похожий на «The Four of Us Are Dying» «Nine Inch Nails», но более мрачный. Ей нравилась каждая нота, она даже пританцовывала в такт. Ее напарник по лабораторной, индеец по имени Кристос, даже покосился на нее и приподнял брови, словно спрашивая, все ли в порядке. Она только кивнула головой. Ей никогда раньше не было так хорошо. И она с нетерпением ждала утра вторника, чтобы принять следующую капсулу.

Блестка не видела снов в ночь с понедельника на вторник, но следующая капсула, похоже, открыла ту часть ее сознания, о которой девушка раньше и не подозревала. Она словно раскололась на три части. Песня в ее голове вполне могла быть еще не выпущенным треком «Puscifer», но отличалась — и не было слов, чтобы описать это различие, — сцены же битв 300-летней давности мелькали силуэтами на ее фоне. А перед глазами оставался этот мир.

И, конечно же, Ник. Ник все время присутствовал рядом и словно нашептывал ей что-то. Она ни на миг не задумывалась о том, какой ее видят одноклассники со стороны — Мари несколько раз пыталась заговорить с ней, но Блестка отпугнула ее, даже не осознавая этого. И отгоняла всех, пока Кристос не заступил ей дорогу в коридоре после химии и не заставил посмотреть ему в лицо. Блестка почти не слышала его слов за музыкой, просто чувствовала, что он говорит, не понимая слов.

— Эй, Блестка, как жизнь?

— Привет, Кристос.

Она попыталась его обойти, но он не пропустил. Индейцы всегда держались в школе обособленно, если не играли за спортивную команду или что-то вроде того. За все три года в старшей школе Блестка ни словом с ними не перебросилась и не понимала, с чего вдруг такая перемена отношения. Ей не нравилось, что Кристос мешает пройти, ей не нравилось, что со стороны она кажется дурой, которая не может справиться с ситуацией. Но он не пропускал.

— Слушай… Ты глотаешь музыку, так ведь?

— Это не твое собачье дело!

Она попыталась протиснуться мимо, но он быстро загнал ее в угол и заговорил, быстро и твердо. Даже музыка внезапно поблекла, хотя и не стихла совсем. Кристос как-то помешал восприятию.

— Слушай, это реально дерьмовое дело. — Он оглянулся по сторонам, словно опасаясь незваных слушателей. — У меня есть кузен, Мигель, он работает в ресторане «Танцующий Орел» в Касабланке, знаешь?

Блестка ничего не сказала, даже не кивнула, и он продолжил:

— Мигель не устает говорить своему боссу о женщине, которая заказывала музыку. Эта женщина, англичанка, похоже, выглядела как его ожившая мечта. Работала с какой-то рок-группой, вроде искала им место для концерта. Она дала ему таблетки, которые позволили ему слушать музыку группы у себя в голове. Об этой группе никто ничего не слышал, какие-то «Стардасты и Спейсдримы»…

— Хватит…

— А через пару дней он начал прыгать и танцевать, в упор не видя и не замечая ничего, кроме музыки, которую слышал только он. И начал искать в пустыне эту сучку, эту Никки…

Блестка схватила его за воротник:

— А ну стоп. Никки?

— Никки. Мигель постоянно говорил о женщине по имени Никки. А потом ушел совсем, искать эту группу, и о нем уже две недели ничего не слышно, а теперь ты ведешь себя точно так…

— Заткнись!

Блестка оттолкнула его и, плача, побежала по коридору. Опомнилась она только на полпути к дому.

Музыка вернулась, набрала полную громкость, как только Блестка вышла из дверей школы, и теперь осталась лишь мелодия, дорога перед глазами и изображение на внутренней стороне век. Блестка немного потренировалась и поняла, что может регулировать уровень звука, стоит ей только подумать об этом. В ее голову словно вмонтировали сенсорный пульт управления музыкальным центром, который они с Мари видели в супермаркете несколько недель назад. Ей стало интересно, есть ли у громкости верхний предел, и она продолжала накручивать звук, даже когда из левого уха потекла кровь. К тому времени как под ногами захрустел гравий дорожки к дому, футболка с надписью «Твоя мать сука» пропиталась кровью. И стала выглядеть еще круче. Блестка заткнула ухо обрывком туалетной бумаги, чтобы не пачкать подушку, и рухнула в постель.

Очнулась она много часов спустя, снаружи было темно, но на востоке небо уже понемногу светлело. Блестка отправилась в ванную, набрала стакан воды и разом проглотила оставшиеся капсулы. Музыка внезапно прекратилась, и на секунду ей показалось, что она сейчас выберется из собственной кожи, как бабочка из кокона. Но поначалу не поняла, что с этим нужно делать.

А потом подошла к окну и посмотрела на горизонт, туда, где заканчивался город и в небо над пустыней поднимались горы Сандия. Она знала, что это невозможно, и все равно видела Ника, стоящего у подножия горной гряды. Он скрестил руки на груди и улыбался, словно ждал, когда она подойдет. На западе громыхала гроза, которая часа через два могла добраться до Альбукерке. Возможно, подумала Блестка, в пустыню удастся проскочить до дождя.

Она поспешно влезла в грязные джинсы, натянула футболку с «Соке Dares». В таком прикиде она самой себе казалась маленькой и беспомощной, но в том-то было и дело: такую неприметную мелочь никто в мире не станет запоминать, останавливать или приставать. Да и кто посмеет причинить ей вред, когда ее защищает Ник?

Тихонько приоткрыв дверь спальни, она на цыпочках спустилась по лестнице в холл. Впрочем, мать храпела так громко, что с тем же успехом Блестка могла бы топать, как слон. На всякий случай она заглянула в комнату матери — ни намека на присутствие Родстера — и только потом вышла через гостиную.

Ее всегда удивляло, насколько тихо становилось вокруг за несколько часов до рассвета. Сейчас, когда музыка перестала звучать, тишина казалась особенной. Хотя, может, действительно только казалась. Блестка чувствовала в ушах какую-то вибрацию — помимо звука собственной крови. Так, наверное, змеи ощущают вибрации дороги, на которую собираются выползти.

Ну, хоть из уха больше не течет, — подумала она, подходя к двери. И тут почувствовала что-то влажное между ног. Черт, вот только месячных мне сейчас не хватало, толку-то с ними выходить. Добежав до туалета, она быстро подмылась, вставила тампон и поменяла трусики, а затем снова бросилась к двери.

Небо было черным, звезды рассыпались по нему, как цветные цукаты, конфетти или что-то такое. Мама Мари обычно украшала такими шоколадные торты на их дни рождения. Блестка на секунду вспомнила о Мари, но воспоминание было туманным, вроде старой мечты о подруге, с которой можно поделиться сокровенным. А потом луна скрылась за облаком, первым из надвигающегося грозового фронта. За дорогой все еще сияла в лунном свете пустыня, похожая на черное полотно с блестящими серебром кляксами полыни.

Несколько минут — и Блестка оказалась там, в темноте и одиночестве, далеко от дороги. Обходя холмики, которые могли оказаться гнездами пауков или муравьев, она зашагала к горам.

А что случится, — думала она, — если я уйду и никогда не вернусь? Она представила себе, как умрет в этих горах. И что? Неплохой способ со всем покончить. В прошлом году девчонка из десятого класса наглоталась успокоительного, которое пила ее мать, и заработала передоз. Блестка вспомнила выпускника, который несколько лет назад повесился в раздевалке в шкафу. Ходили, правда, слухи, что это было не самоубийство: просто не рассчитал, заигравшись. Несколько ребят из футбольной команды говорили, что рядом с телом нашли гей-порно, но какая уже была разница? Смерть есть смерть. Хотя лучше, конечно, умереть под звездным небом, заснуть и не проснуться, почувствовав напоследок тепло первых солнечных лучей.

Она все шагала к горам на севере. В отдалении виднелась Индиан-Скул-роад, полоса асфальта извивалась и исчезала в горах, закрывших горизонт. На шоссе 40 вдали мелькнула двойная полоска фар. Кто-то уезжал из штата. Зачарованная земля, мать ее, — подумала она. В школу ей сегодня явно ни к чему.

Возможно, я останусь тут часов до десяти, а потом просто пойду домой. Мать к тому времени наверняка будет на работе. И все получится просто здорово. Мать уходила обычно в восемь утра и возвращалась в половине девятого, вечером, поэтому она наверняка решит, что Блестка отбыла свое в школе. Из школы не станут звонить насчет прогула раньше 9:15 утра, так что она сможет стереть сообщение с автоответчика, а потом написать записку, вроде как от матери. Или что-то типа того. Позже она что-нибудь придумает, как и бывало обычно. Если оно будет, это «позже».

Внезапно музыка снова заиграла в ее голове, и в тот же миг она увидела Ника, который стоял почти рядом, на груде камней, и улыбался так, словно ждал ее тут все это время. Ей очень хотелось побежать к нему, но это было бы не круто. Пришлось просто улыбнуться в ответ.

— Я по тебе скучала, — сказала она.

Не круто, зато честно. И обняла.

Он прижался к ней, обмяк и спросил, словно издалека:

— Ты приняла все капсулы сразу?

Он, похоже, совсем не злился, и голосу него был мягкий и тихий; Блестка чувствовала, как этот голос рождается в глубине его груди. Ник был одет в свободные брюки и футболку с надписью «Старлетки и Спейсбои — Тур Тысячелетия». Надпись была нарисована на боку автобуса, решетку радиатора художник превратил в зубастый рот.

Блестка кивнула, прижимаясь к его груди, и он рассмеялся:

— Не беспокойся, все так делают.

Часть ее сознания, какой-то дальний уголок, который еще сохранил способность мыслить, сумел даже разозлиться на такой ответ (он что, со всеми так же поступает?), но злость быстро пропала от вопля сотни разных голосов. Она только крепче сцепила руки.

— Пойдем, — все также весело сказал Ник. — Пора знакомиться с группой!

Он осторожно высвободился из ее рук и развернул Блестку лицом к горам. А потом взял под руку и повел.

Автобус у подножия скал словно материализовался из воздуха: раз — и на месте, где ничего не было, уже едет навстречу он, темный и гладкий. Слева небо прошила молния, раскат грома заглушил рев автобусного мотора. Сам автобус двигался к ним из темноты, его фары слепили, как глаза древнего чудовища, а решетка радиатора выглядела точно так, как у Ника на футболке.

Это был один из тех больших пассажирских автобусов, которыми пользуются «Грейхаунд», вот только ветровое стекло и окна были не затонированы, как обычно, а полностью закрашены черным. Музыка ревела из невидимых динамиков, настолько громкая, что сложно было разобрать мелодию, но ритм совпадал с тем, что играло в голове Блестки. Мысль о том, что с автобусом что-то очень не так, была далекой и смутной, словно поднималась из колодца в тысячу миль, и у Блестки не было времени думать. Автобус вырулил прямо к ней, пришлось отпрыгнуть с дороги, и перед ее носом с шипением открылась боковая дверь.

Блестку тут же окутало облако странного запаха: чуть-чуть похожего на травку, причем неплохую — не то мексиканское дерьмо, которое местная шпана продавала в школе по четвертаку за косяк. Пахло настоящей травой с Ямайки, которую Блестке удалось попробовать пару раз с ребятами из колледжа и от которой она поймала все глюки, что довели Боба Марли до рака мозга. Она глубоко втянула воздух, наслаждаясь тяжелым запахом и тем, как трава щекочет мозг.

Ник первым вошел в автобус, картинно поклонился и протянул ей руку — как джентльмен, но при этом с ехидной улыбкой.

Блестка впервые заметила, как выглядят его зубы — острые и тонкие, — и удивилась, что не почувствовала этого, когда Ник ласкал ее соски и клитор. При виде этих зубов ей на миг захотелось сломя голову бежать прочь, но она подавила это желание и замерла, не вполне понимая, что с ней происходит.

А потом вдруг вспомнила сон, который снился ей несколько месяцев назад: сон о волшебном автобусе в пустыне, который заберет ее от всего — от матери, школы, парней, которые вечно пялятся на ее грудь и никогда не смотрят в глаза. И вот этот автобус возник передней наяву. Внутри ждала травка — классная, заводящая одним своим запахом, — внутри был Ник, который выглядел как ее ожившая мечта, и он протягивал ей руку, другой держась за перила. Он приглашал ее в мир, где больше не будет никаких проблем.

Блестка зашла за ним в автобус. Дверь закрылась, и Ник внезапно растворился в темноте салона. Она почти не видела водителя, который улыбался ей поверх белой полоски воротника над курткой, приветствуя стандартным жестом «добро пожаловать на борт». Автобус дернулся и двинулся.

Вонь травы была настолько густой и ядреной, что Блестка спотыкалась, пытаясь двигаться по проходу. Ник куда-то исчез, не только из виду — его вообще не было, она стояла в этом проходе одна. Виднелись только нечеткие размытые очертания сидений, и появился новый запах, на который она изо всех сил пыталась не обращать внимания.

И вдруг Ник снова оказался перед ней, аккуратно, но твердо взял за руку (почти как Род, — подумала она) и медленно повел дальше по проходу. Автобус казался длиной мили в две, наверное, густой наркотический дым давал о себе знать. Блестка подумала о том, что же тут на самом деле курят и как оно будет чувствоваться напрямую, а не в виде дыма. Ник, казалось, прочитал ее мысли, потому что подмигнул, прижал палец к губам и улыбнулся, поигрывая бровями. Очень похоже на старого комика, который всегда выступал с усами, густыми бровями и сигарой в старых черно-белых фильмах.

Музыка стала еще громче, тяжелая и мрачная, немного похожая на треки «Баухауса» или Мэрилина Мэнсона. Басы грохотали так, что пол уходил из-под ног, вот только шли они не из вмонтированных под потолком динамиков, а словно из самой Блестки. Ей, однако, было не до музыки.

Тот, другой запах, который она так старалась игнорировать и который почти терялся за вонью марихуаны, был мерзким и жутким, он пробирал до самого нутра, и желудок сжимался. Блестку тошнило. Он, похоже, шел от кресел, точнее, от силуэтов в этих креслах. Поначалу ей казалось, что люди просто заснули, но картина начала прорисовываться. Сиденья были чем-то испачканы, и люди на них странно оплывали, словно не сидели, а были… приклеены.

Ей удалось сфокусировать взгляд на сиденьях, и вдруг она поняла, что видит на самом деле: кресла были зубами, а между ними застряли тела на разных стадиях разложения. Глаза приспособились к темноте, дымовая завеса рассеялась, и силуэты приобрели знакомые очертания. Один из них выглядел как Род, а напротив него сидели Кристос и другой индеец. И сидели они не прямо, их словно… искорежило, не оставив ни одной целой кости. Желудок подскочил к горлу, Блестка почувствовала, как изнутри поднимается крик, но не смогла издать ни звука, потому что Ник положил руку ей на плечо и медленно развернул к себе.

Свет в его глазах очаровал ее, заставил замереть, и она услышала тихий голос, который почему-то перекрывал рев музыки.

— Ты моя старлетка, а я твой спейсбой.

Что-то мягко сломалось у нее внутри, и не осталось ничего, кроме Ника и музыки, прекрасной, громкой, ревущей музыки.

Блестка улыбнулась ему и закрыла глаза. Она любила его всем сердцем. Но не хотела видеть, как челюсти Ника сомкнутся на ее черепе.

АРДАТ МАЙХАР

Худший способ умереть

Быть констеблем в таком прыще на дороге, как городок Хакберри в штате Техас, — скучно. Пьяные, любители поколотить жен, детишки, которые воруют арбузы, — вот и весь цвет местного криминального общества. Грабителям нечего ловить посреди лесов восточного Техаса в те времена, когда Депрессия сожрала единственного местного миллионера. Старый Базз Гарли все равно был дерьмом, в долг не давал, а у остальных денег хватало разве что на банку с табаком. От его банкротства никто ничего не потерял.

А вот Пиндары — чем они зарабатывали и как выживали, не знал никто. В городе с населением в двести человек все друг друга знают, и только семейка Пиндар оставалась загадкой с тех пор, как дед их старика перебрался сюда несколько поколений назад. Никто не знал, откуда у них взялись деньги на покупку фермы, но денег хватило даже на то, чтобы вдова железной рукой управляла сыновьями и невестками лет примерно пятьдесят. Гоняла она их, как мулов, и ни разу не слышала «нет». Старухе хватило пороху даже на то, чтобы управлять внуками.

Деньги Пиндаров, были они у них или нет, сводили сума старых сплетников возле парикмахерской. Их сыновья продолжали трепаться о деньгах, когда я был маленьким, но ни одна догадка или слух не подтвердились, так что и правнукам тех старых ослов хватит тем для трепа — если город к тому времени не вымрет от голода. На ферме остались четверо Пиндаров, но двое переехали на север сразу после смерти бабули и возвращаться не собирались. Нам же достались Деннис Пиндар и его женушка Глэдис, и уж она, поверьте мне, была той еще грымзой.

Каждую среду, после проповеди в нашей баптистской церкви, то есть после единственного выхода в «свет» со своей фермы, она выбивала из бедняги Денниса все дерьмо. Что ее так доставало в проповеди, я не знаю. Да и никто не знает, потому что Пиндары появлялись только по средам и не разговаривали даже со священником, который, глядя им в глаза, открыто говорил, что неплохо бы пожертвовать десятину на церковные нужды. Ну и, естественно, ни цента от них не дожидался.

В мире мало вещей, я думаю, способных разозлить людей больше, чем то, чего они не могут иметь, и то, чего они не могут понять. То немногое, что Пиндары покупали в Хакберри, они оплачивали старыми, мятыми и затхлыми долларовыми бумажками. Никто из них не был замечен ни на какой работе, кроме как на самой их ферме, причем урожай они никогда не продавали, так что происхождение мятых бумажек оставалось тайной для горожан. Ходил слушок о сундуке с деньгами, спрятанном на той ферме, но никто и никогда не пробирался дальше крыльца, а чаще всего и дальше калитки, так что о том, где спрятан сундук, оставалось, опять же, только гадать. Если этот сундук вообще существовал, в чем я сомневаюсь.

Когда я был ребенком, сплетни у парикмахерской и на крыльце по вечерам меня мало интересовали. Зато стоило мне дожить до двадцати шести, и меня тут же назначили констеблем, так что сбор слухов начал входить в мои непосредственные обязанности. Дело в том, что, когда округу понадобилось посадить в Хакберри констебля, одного на двадцать миль окружающих ферм и лесов, три старика во главе нашего города решили, что чужак на такой должности им не нужен, а чужаками были все, кого они не знали лично.

Мне же хватало лет, силы, роста и веса, но не хватило мозгов вовремя понять, насколько скучной окажется работенка. В то время я занимался колкой дров в обмен на кукурузу и другие продукты, которыми мне могли заплатить. Другой работы в округе просто не было. Я даже думал податься в город побольше, вроде Тайлера или даже Далласа, поэтому с радостью ухватился за возможность зарабатывать пятнадцать долларов в месяц. Да и начало службы вышло нескучным благодаря Глэдис Пиндар.

Вы не забывайте, на дворе был 1933 год. В глубинке не было нынешнего освещения, телефонов и прочих чудес техники. Так что, когда поздней ночью в среду маленький Анида Ралстон заколотил кулаками в мамину дверь, вытаращив глаза и заходясь криком, что миз Пиндар вот-вот убьет своего мужа, если никто не помешает, я только обрадовался возможности принести пользу. Прихватив старика «Кольта» 45 калибра, я помчался за парнишкой через лес, ручей и поле прямо к ферме Пиндаров. Бежать было недалеко, но раньше я никогда там не бывал, потому что мама терпеть не могла Глэдис.

А это значило, что я впервые увидел знаменитую ветряную мельницу, которая накачивала воду в бак на высоких опорах, откуда она попадала в дом Пиндаров. По слухам, туалет у них тоже был в доме! Пареньку, который вырос в доме со старым добрым уличным сортиром, такое казалось невероятным. Папа объяснял мне, как действует выгребная яма, но мне это казалось жуткой антисанитарией.

У меня не было времени разглядывать мельницу, потому что из главного дома доносился неслабый шум. Крики ярости и боли мешались со стуком и звоном битого стекла. Если они развлекались так каждую неделю, в доме наверняка не осталось ничего бьющегося. И все равно я покосился на мельницу и только потом вынул «Кольт», проверил патроны и двинулся на поле боя. Мальчишка держался позади, на безопасном расстоянии.

Стоило мне взойти на крыльцо, и банка с фруктовым джемом вылетела через дверь, чтобы разбиться об одну из опор крыльца. Стало ясно, что пора прекращать это дело, и я завопил:

— Мистер и миз Пиндар, это Кэл Хэмптон, новый констебль. Пожалуйста, успокойтесь, чтобы я мог с вами поговорить. Криком ничего не решишь. Выходите ко мне, или я зайду к вам, если вы не против.

Ответа не последовало, но шум прекратился, что я принял как приглашение пройти внутрь. В комнате царил разгром. Все, что там было стеклянного, разбилось, мебель была разбросана и перевернута. К счастью, керосиновая лампа уцелела высоко на полке, и эта компания не сожгла дом вместе со всем содержимым. Я прищурился в сумраке комнаты, пытаясь разглядеть людей, и тут меня ткнули в грудь. Только тогда я догадался опустить голову и заметил крошечную женщину, все еще не старую. Весу в ней было килограмм тридцать шесть, и укомплектована эта хрупкость была глазищами, которым в самый раз было сверлить железо.

— Что тебе, мальчик? — провизжала она.

За ее спиной возникло движение, тощий молодой человек выбрался из-под перевернутого дивана и застонал.

— Как насчет спасения моей жизни? Кажись, именно этим должен заниматься страж порядка.

Я раньше никогда не слышал, как люди скрипят зубами. Она заскрипела, и звук получился просто жуткий. А потом занесла руку дня удара, и мне очень не понравился вид ее кулака. Я видел отметины на лице и теле ее мужа и не хотел заиметь себе нечто подобное на уровне ее роста, так что поднял ее на руки и усадил на диван рядом с Деннисом. До сих пор удивляюсь, что обошлось без царапин и укусов, потому что вела она себя как пойманная дикая кошка.

То была моя первая встреча с этой парочкой, и я смог успокоить их, не доводя дело до кровопролития. Но я догадывался, что такой мир ненадолго, и не ошибся. Деннис не мог бросить ферму своей семьи, а она не перестала вытирать им все полы по вечерам в среду, так что я оказался прав и перестал с ними возиться. Даже если они в итоге убьют друг дружку, как ни крути, это никого не огорчит.

И все шло нормально, когда я прекратил попытки усмирить Пиндаров. Программа общественных работ начала давать рабочие места, мужчины строили дороги и мосты, даже разбивали при дорогах вполне симпатичные парки со столиками и скамейками. Мало-помалу рацион местных жителей перестал состоять из выловленных в реке сомов и того, что удалось отбить на огороде у поссумов. Я женился и переехал в собственный дом, родились ребятишки, а на работе я все так же приглядывал за лунатиками и ворами арбузов.

Конечно, в городе не обходилось без семей вроде Педди или Вендерсов, которые не упускали шанса нажить себе проблемы, но я умел с ними управляться. Достаточно было поймать ближайшего Педди или Вендерса, выписать ему чертей, и остальные тут же успокаивались на месяц или два. Жаль только, порой думал я, что такой метод не сработал с Глэдис Пиндар, потому что в меня с самого рождения вдалбливали мысль о том, что женщин бить нельзя ни при каких обстоятельствах. И переступить через себя я не мог, сколько бы ни видел мужей, регулярно избивающих жен, даже когда в этом не было смысла.

К началу Второй мировой я дожил до пенсионного возраста, но у меня была семья, и работу мне оставили. Не было других желающих на это место, а зарабатывал я всего тридцать баксов, прожить на которые удавалось только благодаря продуктам с собственного огорода. К тому же я лучше всех справлялся с работой, которую к тому времени разнообразили подростки на родительских машинах, слишком быстро ездящие по грунтовым дорогам и то и дело заканчивающие свой путь в канавах. Со мной в качестве стража порядка округа была тихой.

А потом правительство решило оборудовать лагерь для военнопленных посреди леса в шести милях от Хакберри. В какой-то степени это было разумно. Им нужны были работники для прокладки дорог и узкоколеек, служащих для вывоза лесоматериала, который те же пленные должны были поставлять. У нас же по поводу лагеря были смешанные чувства. Старики у парикмахерской, которым все равно нечем было заняться, только об этом и говорили. Им совершенно не нравилась идея о том, что группа молодых, сильных немцев появится неподалеку от местных девушек, никогда не знавших никого, кроме соседей и родственников. Большинство браков в городке и так были в определенной степени смешанными, просто потому, что выбора не оставалось, бензин был дорог и мало кто путешествовал. Война забрала многих молодых парней, и даже я понимал, что лагерь, полный молодых, сильных и совершенно чужих здесь мужчин может стать причиной проблем, о которых правительство даже не догадывается.

Но я представить себе не мог, какие проблемы возникнут на самом деле. Пришлось потратить немало времени на поиск девушек, которые отправлялись за ягодами (несмотря на то что для ягод был не сезон) и попадали в болото или терялись в чаще леса. И немало времени на поиск военнопленных, которые без труда пробирались за ограду лагеря — не особо укрепленного, потому что бежать было некуда. Стоило им выбраться в лес, и они тут же обнаруживали, что понятия не имеют, как выживать в дикой природе Восточного Техаса. Даже те парни, что дома привыкли к лесам, были буквально счастливы, когда я находил их и возвращал в лагерь. Вполне возможно, что они выбирались к девушкам, но вместо этого находили клещей, ядовитых змей и рысей.

В итоге я не мог посещать парикмахерскую и церковь так часто, как привык, и больше года просто не успевал задуматься о Пиндарах. Вот почему меня так удивило, когда Мэтти, моя жена (и троюродная кузина), однажды за ужином сказала:

— Знаешь, Кэл, Пиндары уже месяц не показываются на службах. Миз Кери даже предлагала отправить к ним кого-то, чтобы проверить, все ли там в порядке, но добровольцев не нашлось. Глэдис такая стерва, что никто не знает, с чем придется столкнуться.

Для меня это стало шоком. То, что Пиндары появляются каждую неделю, слушают молитвы, а потом устраивают драку, давно превратилось в неотъемлемую часть нашего мира, вроде комаров при жаре.

— И ты хочешь, чтобы я поехал к ним и проверил? — спросил я. — Неплохо для разнообразия. Честно говоря, я уже очень устал от погони по лесам за беглыми немцами и нашими девицами. И очень удивлюсь, если на следующий году нас в городке не будет наплыва крепеньких белобрысых младенцев, потому что мне одному никак не справиться с происходящим.

Она склонилась ко мне и сжала мою ладонь.

— Я буду очень благодарна, Кэл. Когда что-то привычное, словно восход солнца, вдруг резко прекращается… это странно. Может, кто-то из них заболел или она наконец добила муженька… — Мэтти осеклась, словно сама испугалась своих слов.

На следующее утро я отправился к Пиндарам. Но так как жил я уже в Хакберри, а не на ферме отца, пришлось брать «Плимут» 1930 года и катить по избитым колесами лесовозов дорогам через лес. Примерно в 8:30 я добрался до их ворот и посигналил. Невежливо, знаю, но деревенские ребята, знаете ли, держат собак, способных откусить вам ноги раньше, чем вы представитесь. Однако собака не показалась и не залаяла, никто не вышел на крыльцо, так что пришлось самому идти во двор.

— Миз Пиндар? Это Кэл Хэмптон! — закричал я, потому что у нее в доме вполне могло оказаться оружие, о котором я не знал. — Мистер Пиндар? С вами все в порядке?

Ответом была долгая тишина. А потом топот ног — и дверь дома распахнулась.

— Мы в порядке! Уезжайте! — провизжал голос, который невозможно забыть.

— В городе волнуются, потому что вы перестали приходить в церковь. — Я старался говорить как можно спокойнее.

— Передайте им, что мы в порядке. Нам ничего не нужно и не будет нужно. Убирайтесь отсюда!

И я убрался, ведь в мизинце этой миниатюрной мегеры было больше властности, чем во всем генерале Роммеле. И забыл о ней на несколько месяцев, потому что на меня внезапно свалилась еще и помощь городу Прецинкт-Три, констебль которого отправился на фронт.

Анида Ралстон к тому времени вырос в призывника, и его забрали на подготовку. Я привык, что он помогает время от времени, когда мне самому не хватает рук, поэтому приехал проведать его во время последней его побывки перед фронтом. Но отправиться в гости я не успел, парень сам пришел ко мне домой в свой последний день.

Выглядел он аккуратным и подтянутым, что было хорошо, но при этом до жути печальным.

— Заходи, садись, Анида, — сказал я, указывая ему на скамью. — Тебя что-то тревожит?

— Миста Кэл, я, кажется, видел призрака.

У него дрожал голос, и я достаточно хорошо знал этого парня, чтобы понять: он не лжет, но при этом боится, что я ему не поверю.

Я положил руку ему на плечо и почувствовал, как его трясет.

— А подробнее? — спросил я.

Он выпрямился и снял фуражку.

— Вы ж знаете, моя мама живет ближе всех к ферме мистера Денниса Пиндара. С нашего загона для коров видно их задний двор. Я вышел в последний раз подоить старую Дэйзи, это было как раз на закате. И тут я понял, что вижу что-то высокое, тощее и почти прозрачное. А потом это что-то начало стонать, словно ему больно. Жуткий звук.

Анида заглянул мне в глаза и осторожно продолжил:

— Мама говорит, что не видела мистера Пиндара несколько месяцев, а обычно здоровалась с ним, когда он работал в саду или чинил забор. Мама думает… — Похоже, ему трудно было собраться с духом, и все же он закончил: — Мама думает, что миз Пиндар убила его и бросила в ту выгребную яму, которой так гордится.

Я, наверное, вздрогнул, потому что он кивнул.

— Она так думает, миста Кэл, а вы знаете, что моя мама не из тех, кто станет выдумывать такое. Вы не могли бы проверить, как там что? Ма очень расстроена. Говорит, что хватит с нее того, что я отправляюсь в Европу, где война. Ей ни к чему еще об этом волноваться.

А потом он попрощался, я даже позвал детей, чтобы пожали ему руку, и все размышлял над задачкой, которую он мне подбросил. Я был констеблем уже восемь лет, но ни разу не имел дела с убийством. То есть были, конечно, бытовые убийства, из-за границ участков, угнанного скота или если кто застал вдруг жену с любовником. Но от спланированного осознанного убийства меня пробирала дрожь.

Я помахал Аниде на прощание, когда тот сел в машину дяди Нэда, который должен был отвезти его в Темплтон. Пиндары всё не шли у меня из головы. Каким чертом мне узнать, что кроме дерьма плавает в той яме?

Ну а потом у меня наступили жаркие деньки. Старик Эллисон отправился охотиться на оленей, чтобы запасти семье мяса на зиму, и нашел в лесу труп. Такое бывало, но проблемы начались, когда выяснилось, что тело принадлежит федеральному агенту, который работал над каким-то важным правительственным делом — нам даже не намекнули каким, зато прислали шерифа, техасских рейнджеров (ладно, пусть только одного) и даже ребят из самого Вашингтона, и все это на мою старую голову. Все, кроме рейнджера, который оказался коротышкой ростом мне по плечо, понятия не имели, как вести себя в лесу, чтобы не нарваться на змеиный укус и не запутаться в терновнике.

Хуже того, труп пролежал в лесу несколько месяцев, и шансов найти в буреломе следы убийцы практически не было. Будь тот парень местным, все было бы иначе, но беднягу занесло к нам из самого Висконсина, так что о нем никто ничего не знал и не слышал. Ну, ясное дело. Да с какой стати кто-то из наших ребят стал бы стрелять в чужака из Висконсина? Скорей всего, его убили из-за расследования, которое он вел. До этого приезжие спецы додумались только к концу зимы, устав скакать по лесу.

И к концу этого дела я успел забыть о матери Аниды и том призраке. Но парень меня до чертиков удивил. Он написал мне письмо! А в те времена цветной парнишка, умеющий писать, был чертовской редкостью, потому что школ для черных почти что и не было. Анида с задачей справился, и когда я продрался сквозь ошибки и почерк, то понял, что паренек сильно волнуется за мать, которая пишет ему чуть ли не каждую неделю.

И я решил начать собственное тихое расследование, раз уж никто в этой части округа не горит желанием разозлить Глэдис Пиндар. Я поговорил с Мэтти, расспросил даже маму о том, что они по этому поводу думают. Мама была разумной леди, поэтому не стала юлить.

— Я знаю Минти Ралстон с детства и помню, что она никогда не врала. Если она говорит, что там что-то есть, она наверняка это видела. Но будь осторожен, Кэл. Я знаю, ты сможешь найти место, откуда можно будет наблюдать, не попадаясь на глаза Глэдис. Твой заместитель из Темплтона, видимо, не поможет?

Я покачал головой. Солдат этот парнишка или нет, он черный, и его мать тоже, так что писем будет явно недостаточно, чтобы официально запросить помощь и на законном основании несколько недель прочесывать лес. Я знал, что придется действовать в одиночку, рассчитывая разве что на помощь Минти Ралстон.

Забавно, как разнятся ощущения в зависимости от того, кого на рассвете ждешь в засаде: оленя, стаю уток или же призрака на крыше сортира. К тому времени я уже знал о выгребных ямах… даже моя семья в новом доме пользовалась такой же, и дети только радовались и удивлялись, как это удобно — не выскакивать на двор в ледяную зимнюю ночь. Я знал старика, который копал яму для Пиндаров, так что нашел его и выспросил о точном расположении той штуки и о том, какой крышкой ее закрывают. Он пообещал никому не рассказывать о нашем разговоре, и я ему верил.

Так что пришлось скорчиться под кустом и пытаться что-то рассмотреть в рассветных сумерках. Вскоре послышались шаги Минти, отправившейся доить старую корову, и я затаил дыхание, насторожившись. Пришло время проверить, явится ли сегодня привидение.

Не явилось. И на следующий день тоже. Только на четвертое утро я услышал печальный вопль из дома Пиндаров, почти неразличимый за звоном подойника. Я поднялся, раздвигая ветки кустарника, и увидел тонкий силуэт, паривший над тем местом, где, по словам старика, находилась крышка той проклятой ямы.

Прячась в тени, а потом за коровой, я прошипел Минти:

— Нэд сможет выйти, а потом выступить свидетелем? Призрак там, но мне нужен кто-то, кто потом это подтвердит под присягой.

— Он у меня не слишком быстрый, но он пойдет с вами. Я его приведу.

Она понесла ведро с молоком к дому, и вскоре старый Нэд, опираясь на палку, уже ковылял ко мне в ожидании приказов.

Я подхватил мешок, в котором принес лопату и кирку, и мы тихо прошли к задней калитке, ведущей во двор Пиндаров. Силуэт так и парил над выгребной ямой, испуская тихие стоны. Его ничуть не беспокоило наше присутствие, так что я прочистил горло и спросил:

— Деннис Пиндар? Ты там? — И кивнул на засыпанную землей крышку цистерны.

Он ответил странным бульканьем, и я понял, что не ошибся.

— Присядь, Нэд, мне придется немного покопать. Я знаю, что физической работы твое сердце не выдержит, мне нужно только, чтоб ты потом подтвердил в суде, где я это нашел… Если я что-нибудь найду, конечно.

Добраться до крышки было совсем легко. Ее зарыли здесь около тридцати лет назад, и за эти годы лист гофрированного железа проржавел почти что насквозь. Как только лопата пробила этот лист сверху, вонь поднялась невероятная, потому что все собравшиеся газы разом рванули наружу. Но даже все скопившееся дерьмо не могло сравниться с запахом гниющей плоти. Запахом, который нельзя не узнать или с чем-то перепутать.

Я отправил Нэда домой, предупредить Минти, а сам взялся за землечерпалку и запустил ее в яму. С бульканьем и шипением на поверхность поднялось тело. И, клянусь, ничего более жуткого я в жизни не видел. По сравнению с ним даже тот найденный в лесу бедолага выглядел просто красавчиком. И запах от него шел такой, какого я даже представить себе раньше не мог.

Примерно в это время распахнулась задняя дверь дома и Глэдис вылетела оттуда, злая, как целый рой шершней.

— Какого черта вы делаете у меня во дворе и почему роетесь в моей… — Она резко замолчала, заметив, чем именно я занят.

— Миз Пиндар, вы арестованы. Один из сыновей Минти Ралстон уже на пути в город, чтобы вызвать по телефону шерифа из Темплтона. Я только что обнаружил тело вашего мужа в выгребной яме, и никто ни за что не убедит меня, что он сам туда спрыгнул, а потом закрыл за собой крышку.

Она ничего не сказала, даже когда приехал шериф, весь в холодном поту от ужаса, что потревожил самих Пиндаров. Ее губы были сжаты, как пасть капкана. Но отрицать очевидное — тело в яме и то, что никто в целом мире не имел ничего против Денниса Пиндара, — было невозможно. Я смог написать Аниде Ралстон о том, что проблема его мамы решена и суд присяжных не нашел никаких оправданий Глэдис Пиндар.

А теперь я давно уже на пенсии, и война давно закончилась, и Анида вернулся домой к маме и дяде Нэду, чтоб позаботиться о стариках. Я каждый раз хожу по средам на церковную службу и больше не вижу, как бедняга Деннис получает тумаки от своей тощей злобной жены. Да, это рассказ именно о ней, о женщине, которая дважды, а точнее, трижды появлялась в моей жизни. Я порой думаю о том, каково ей в тюрьме. И понимаю, что мне плевать на ее возможные страдания.

Чего я никогда не забуду, так это вони, которая рванулась из той дыры, и прозрачной фигуры бедняги Денниса, парящей над его телом. Разобравшись с делом, мы устроили ему достойные похороны, и теперь он лежит на кладбище рядом с отцом. И я приложу все усилия, чтобы Глэдис закопали на тюремном кладбище Хантсвилля среди таких же никому не нужных убийц. Жаль только, что я не могу засунуть эту тварь в ее же выгребную яму!

МАЙКЛ БОТМАН

Дрожь

Санни Трубадур ждал, когда выдадут деньги по предъявленному чеку, и тут у тротуара притормозил «Кадиллак-Эскалада» Скарпа Рифкина. С тремя сотнями фунтов дерьма человеческого на борту.

Санни понял, что остаток дня только что с плеском ушел в унитаз.

Этого мне только не хватало, — подумал он.

Он сунул чек в карман и хрустнул пальцами. Вечно унылые банковские работники, согласно традиции Города Ветров, тут же плюхнулись на пол при виде Норманна Морриса, известного как Номо, и Л’Дондрелла Уизерспуна, больше известного как О-газм.

— Правильно, — хмыкнул Номо. — Всем уродам лизать линолеум. Жопы сжать, чтобы я никого сегодня случайно не пристрелил.

Санни остался стоять. Номо это заметил.

— А у тебя что, колени не гнутся, уродец?

Санни пожал плечами:

— Колени в порядке. Но падать я сегодня не буду.

Номо приподнял бровь.

— Что-что ты не будешь?

— Чего он сказал? — поинтересовался О-газм.

— Тут нам большой парень заявляет, что не собирается жрать линолеум.

О-газм ахнул.

— Следи за толстухой, — сказал Номо, указывая на огромную крашеную блондинку за пуленепробиваемым стеклом кассы. — Пристрели кого-нибудь, если шевельнется.

Сам Номо направил девятимиллиметровый «ЗИГ-Зауэр» прямо в лоб Санни.

— И кто же тут у нас такой крутой?

Санни уставился на черное дуло.

Все равно жизнь дерьмо, — подумал он.

— Не так уж круто он выглядит, — бросил через плечо О-газм.

Номо сверкнул золотыми зубами, своей гордостью в гетто, и у Санни заболел глаз. Бандит гордился тем, что потратил на свою улыбку столько чужих денег, что любой расист из южноафриканских экспортеров при виде его пасти запел бы «Боже, храни Америку».

— Ну и кто ты у нас такой? — спросил он. — Черный Супермен?

— Нет, — сказал Санни. — Но если ты не пристрелишь меня в ближайшие десять секунд, я отниму у тебя эту пушку и засуну ее тебе в задницу.

— Господи, помоги! — взвыла толстуха за кассой.

Номо покачал головой, словно не веря собственным ушам. Потом моргнул и уставился через плечо Санни на фургон, который затарахтел у обочины.

— Пять секунд, — сказал Санни.

— Да я… — Номо запнулся. Кончик языка вынырнул из золотой пещеры, облизал губы и спрятался обратно. — Да я сейчас…

И Санни бросился на него.

Номо выстрелил, пуля прошла над левым плечом Санни и пробила дыру в витрине банка, запустив сигнализацию. А потом Санни вышиб ствол из его руки.

— Эй! Да ты что, чувак!

Это было последнее, что Номо сказал, потому что в следующий момент подавился кулаком Санни.

— Йо! Йо! Йо! — заклинило О-газма.

Санни схватил Номо за воротник и с разворота повел по кругу. Ствол в руке О-газма беспомощно задергался из стороны в сторону.

— Да стой ты спокойно, урод! — завопил он.

Санни запустил Номо через холл, как олимпиец-дискобол. Номо врезался в О-газма, и оба покатились по полу.

Санни нагнулся за выпавшим пистолетом Номо.

Почувствовав приближение вполне реального шанса огрести еще больше, несостоявшиеся бандиты приняли вызов и поднялись, чтобы продемонстрировать свои таланты. Номо принял классическую киношную стойку кун-фу, О-газм обмочился. Пятнадцать секунд спустя боевая экспозиция напоминала что-то из набросков Пикассо.

Санни выволок их наружу и придал каждому ускорение, оставив на память по отпечатку ботинка сорокового размера на каждой заднице. Номо и О-газм дружно впечатались в «кадиллак» и осели на дорогу кучками дерьма. Миг спустя распахнулась дверца и наружу выбрался Скарп.

— Боже, — фыркнул Санни. — Дерьмово выглядишь.

Скарп выглядел… выжатым, как грейпфрут после встречи с соковыжималкой. Из него, казалось, выдрали все внутренности, оставив пустую оболочку.

Я смотрю на пустую кожуру, — подумал Санни. — Его выдавили досуха.

При виде Скарпа у Санни заныло сердце.

Скарп прищурился на солнце, как крот, только что выбравшийся на поверхность. Потом вытащил темные очки из кармана пафосной полосатой куртки, сделанной под тигровую шкуру.

— Офигеть, — сказал он. — Ты, бро, похоже, неплохо справляешься. Не хочешь поработать?

Санни оскалился. Но потом вспомнил, как ежедневно гнет спину в своей почтовой конуре, окруженный щебечущими сестричками, которые то возятся с ним, как с плюшевым мишкой, то пытаются откусить ему голову, и все это под бессонным надзором супервайзера, Бобби-через-и.

Бобби-через-и был учителем балета, подрабатывавшим на почте до смерти Барышникова. За день до того он пригласил Санни к себе домой на «коктейльную вечеринку с обсуждением перспектив для мальчиков». Санни что-то сильно сомневался в карьере через Бобби и через его «и».

А потом он вспомнил груду счетов, которые отправил в мусорную корзину. И свою машину, коричневый «Форд-Фиеста» с суицидальными наклонностями, вторую неделю скучавшую на штрафной стоянке Рэндольф-стрит.

— Ага, — ответил он. — А что тебе надо?

К пятнадцати годам Томми «Скарп» Рифкин уже сколотил небольшое состояние на черном рынке, приторговывая взрывчаткой. К двадцати одному году подгреб местный рынок крэка-экстази-метамфетамина, умудрившись не перейти дорожку ни одной шишке.

Талантливый развратник — к тому же настолько одержимый всем, что связано с гонками NASCAR, что слово «аутоэротический» приобретало новый смысл — с честью занял место на Стене Дерьмовой Славы Южного Чикаго.

А гнусавый голос Скарпа идеально подходил для описания его логова, состоящего наполовину из трейлерного хлама, наполовину из шика и блеска гетто. Черный кожаный диван стоял между плакатом Малкольма X в рамке и картонной фигурой Дэйла Эрнхардта-младшего.

— Мне нужно, чтобы ты нашел мою девушку и вернул ее, — сказал Рифкин. — За все про все получишь пять кусков наличными.

И начал промокать вспотевший лоб бумажным полотенцем, пока Санни пытался подобрать челюсть со стола.

Пять кусков, — подумал он, пытаясь не пустить слюну.

— Йо, — вспомнил Рифкин. — Ты ж почти стал чемпионом, правда?

Санни напрягся: люди до сих пор узнавали его по три-четыре раза на дню, и это его чертовски достало.

— Ага, — продолжил Рифкин. — Я узнал твой стиль в том банке. Ты был претендентом на титул, бро. Дон Кинг называл твой кросс правой «космическим нокаутом самого Дьявола».

— Это было очень давно, — сказал Санни.

— Бро, я отлично помню, как Чемп жевал твое ухо. Вегас ноль шесть, да? Отвратное было зрелище.

— Пять лет назад, — сказал Санни. — Прошлое — это прошлое.

Санни тогда оставался один бой до звания чемпиона, и надо же было отбойному молотку по имени Барон Флейк уложить его левым апперкотом, после которого у Санни отслоилась роговица, а сам Санни отправился в отключку. И пришел в себя, только чтобы сообразить, что Флейк грызет его левое ухо, глаз заплыл кровью, в голове роятся феи с фонариками, а в поврежденной глазнице полыхает так, словно в ней обосновались адские папарацци.

Больница была дерьмом во всех смыслах.

Потом Санни пытался вернуться на ринг, но проблема была в том, что он каждый раз блевал за канаты, едва услышав звук гонга. Его тренер, непревзойденный Шарки Вашингтон, отвел его тогда в сторону.

— Да у моего трехлапого пекинеса больше шансов на титул, сынок, — прорычал Шарки. — Все кончено.

А потом тот же Шарки, буквально заменивший Санни отца, нагнулся вытереть маты от возвращенного воспитанником завтрака — и рухнул, подкошенный инфарктом.

— Эй, — прокашлялся Рифкин. — Йо, Трауб, ты вообще здесь?

Санни затолкал воспоминания подальше, сосредоточившись на более насущных проблемах. Рифкин явно нервничал и казался таким же фальшивым, как его тигровый костюм. Взгляд Главнообманывающего метался по комнате, как летучая мышь, обожравшаяся стероидов.

Какого черта он не смотрит мне в глаза?

Рифкин заметил, что Санни заметил — и вздрогнул. Номо и О-газм хрюкнули. После того как Санни вернул пистолет, эти два придурка чувствовали себя победителями.

Давай ближе к делу, сынок, — посоветовал из прошлого Шарки. Пока никто не оторвал этому идиоту его пустую голову.

Но Санни было любопытно.

— А почему ты сам не можешь ее вернуть? — спросил он.

— Ну ты козе-е-ел, — прошипел Номо.

О-газм сплюнул на пол.

Рифкин вздрогнул.

— Йо, Черный Супермен, ты задаешь слишком много тупых вопросов, — сказал Номо.

— Сядь и заткнись, Мо, — рявкнул Рифкин.

Номо попятился. Скарп взял еще одно бумажное полотенце и начал вытираться. Санни моргнул.

Звук, как от наждачной бумаги по сухому дереву.

— Ты не поймешь, — сказал Рифкин.

Санни согласился и решил, что вот теперь он официально готов свалить от этих идиотов.

— Где ты в последний раз ее видел? — спросил он.

Рифкин покачал головой.

— Она у меня кое-что украла. Две недели назад. Мне нужно это вернуть.

— Она наверняка танцует где-то в топлесс-баре у Петли.

— Как ее зовут?

— Ее зовут Хармони, — прошептал Рифкин.

— Хармони Тремонтан.

Двадцать семь часов спустя Санни стоял в главном зале «Шейк-дауна», элитного клуба на Раш-стрит, ждал, когда очередная красотка закончит раздеваться, и отчаянно пытался не сблевать.

После такого удара с нутром уже никогда не будет нормально, думал Санни. Желудок согласно заурчал. В последнее время вечеринка с пинтой «Джим Бима» всегда заканчивалась одинаково: утро он встречал, одной рукой вцепившись в унитаз, другой сжимая бутылочку маалокса.

Похоже, сынок, кроме «Джим Бима» и маалокса, ты вообще ничем не питаешься.

Санни помотал головой, прогоняя голос Шарки, зацепился взглядом за бар и почувствовал, как рот заполняется слюной.

Сосредоточься, — напомнил он себе.

Танцовщица на сцене собрала рассыпавшиеся доллары и убежала под бурные аплодисменты.

— Следующая наша леди только что вернулась из ураганного турне по… О! Калькутте! — завопил ведущий.

Да не смеши, — подумал Санни.

— Джентльмены, дружно приветствуем — Хармони Тремонтан!

Санни тут же сосредоточился на сцене.

Заиграла музыка. Красные занавеси поползли в разные стороны. И Санни забыл, как дышать.

Она была не просто красива.

Чуть раньше Номо говорил ему, что женщина Скарпа была стройной, гибкой и с такими большими сиськами, что они казались вообще не к месту на хрупком теле. Но на самом деле Хармони Тремонтан была высокой, с гладкими длинными ногами, тугими бедрами, на которых играли мускулы и которые при этом были чертовски округлыми. Выкрашенное в рыже-золотой афро обрамляло ее лицо солнечным взрывом.

— Чтоб я сдох… — прошептал Санни.

Если кто-то и мог обокрасть говнюка вроде Скарпа и при этом выжить, то только такая девчонка.

— И-и-и вот она, — вызвался комментировать один из вышибал. — Хармони Тре-емо-он-та-ан!

На вышибале была черная футболка с принтом «Плохо уживается в коллективе».

— Я слыхал, она снималась в порно в Ла-Ла-Лэнде, а потом ее вышибло в Чи. Очень талантливая девчонка. Ты понимаешь, о чем я, а?

Вышибала протянул ему руку стандартным жестом «дай пять», но Санни был не в настроении знакомиться. К тому же он предпочел бы кастрировать любого, кто дожил до тридцати лет и не желает тратить время, чтобы назвать Чикаго полностью.

— Но сегодня к ней и на милю никто не подберется, — продолжал вышибала. — Она с Блоком Токоматсу.

Дружелюбный вышибала ткнул толстым, как сарделька, пальцем в направлении столика у самой сцены. Столик занимали пятеро самых больших человеческих туш из всех, кого Санни доводилось видеть.

Блок Токоматсу был наполовину японцем, наполовину самоанцем из Милуоки. Он отбыл в коррекционном центре Марион Стэйт срок за убийство второй степени и не раз то тут то там упоминался как приверженец самого разного антиобщественного поведения.

Блок Токоматсу регулярно вышибал меланин из сотен местных братков — просто ради развлечения. Он раздавал тумаки, как Папа Римский раздает благословения на Рождество, и был самым настоящим Понтификом Праведного Гнева.

— Эй, Черный Супермен!

Санни обернулся к Номо, который соткался из воздуха, как нечаянный пердеж.

— Вот наша ручная сучка.

Ручная? Кого ты имеешь в виду?

— Подожди, — предупредил Санни.

Однако Номо уже вытащил мобилу и нажал кнопку.

— Йо, она здесь, в Шейкдауне. — Он дважды кивнул и отключился, глядя на Санни, как противник перед звонком. — Скарп говорит, что тебе лучше не облажаться, иначе я продырявлю твою задницу так, как должен был в том гребаном банке.

Давай, попробуй, — подначивал внутренний голос. — Сунься ко мне, и я тебе голову скручу, как цыпленку.

Санни нарисовал себе мысленную картинку, насладился ею и с сожалением заключил, что дело того не стоит. Ему нужно было закончить с этим и получить свои пять штук, но дело осложнялось пятью же быками за столиком у сцены.

— Я ее достану, — буркнул он, предчувствуя, что вечер добром не кончится. — И не пытайся выглядеть крутым, идиот.

Пока Номо пытался сообразить, как ответить на оскорбление, Санни решил подобраться поближе к черной кожаной громаде спины Блока Токоматсу.

За работу.

Джеймс Браун изощрялся в рифмах по поводу того, что он черный и гордится этим, изливаясь из обалденно дорогой системы стереоколонок. Диджей работал за пультом, микшируя треки и заполняя «Шейкдаун» грохотом хип-хопа. Санни чувствовал, как в такт двум разным ритмам вибрируют его внутренности: у столика Блока Токоматсу музыка была громче.

Ну и как мне протащить ее мимо этих самоанских громил?

У столика Блока вилась стайка самых привлекательных танцовщиц. Они слишком громко хохотали над шутками подручных Блока, висли на них и все равно строили лисьи глазки главарю.

А Токоматсу было плевать на холодную войну почитательниц, он зачарованно следил за каждым движением Хармони, отслеживая ее выход, как нервная шлюха — перспективного клиента.

И во что я впутался? — подумал Санни.

Хармони закончила выступление поперечным шпагатом, уцепившись руками за шест в паре метров над полом. Потом соскользнула на сцену, собрала ворох наличных и исчезла за кулисами. В зале зажегся свет, и мужская часть аудитории взорвалась аплодисментами.

Серебристый блеск за поясом одного из подручных Блока заставил Санни загрустить. А быстрый осмотр остальной самоанской компании только усилил нехорошее предчувствие.

Все со стволами, — заключил он.

Грубой силой здесь ничего не добиться.

Думай головой, мальчик, — сказал бы Шарки. — Не всякую драку выиграешь кулаками.

Санни стиснул зубы и закрыл глаза.

А через минуту свистнул ручку у проходящего мимо разини, нацарапал записку на салфетке и передал жутко некрасивой официантке, добавив двадцатку за труды.

Два трека спустя официантка вернулась, и Санни понял, что эта ночь будет еще хуже, чем ему поначалу казалось:

Дорогой мой придурок.

Сделай миру одолжение, вышиби себе свои дерьмовые мозги.

X.

Придется по-плохому, — подумал Санни.

Ничего тебе не «придется», — отозвался Шарки в его голове.

Санни подождал, когда жуткая официантка вернется.

— «Джим Бим», чистый, — заказал он. — Двойной.

Еще несколько минут, и Санни уставился на высокий бокал чистого лекарства, наблюдая, как колышутся в такт басам из колонок кубики льда.

— С Рождеством, — сказал он, хотя на дворе был июль.

Залпом выпив, он поманил симпатичную кореянку из танцовщиц.

— Угостишь меня? — спросила девушка.

— Приватный танец, — буркнул он.

Поднялся на ноги, и лицо девушки просветлело.

— Ой, а ты большой, — сказала она.

А потом улыбнулась, поправила его воротник и повела в задние комнаты.

Коридоры оказались заполнены голыми женщинами и красным светом.

В углу, справа от Санни, две стриптизерши танцевали для клиента и его рыжеволосой подруги с тонкими, почти отсутствующими губами.

— Люблю рыжих, — сказал Санни. Хотя внутри у него ярился и бросался на прутья клетки зверь подсознания.

Жаль, что Флейка тут нет, — подумал он, вспоминая, как этот чертов пробойник свалил его апперкотом: рыжий шторм, задувший последнюю свечку на торте Санни Трубадура.

Будь он здесь, я скормил бы ему его собственное ухо.

Санни сел на красный бархатный стул, стриптизерша начала извиваться.

— Меня зовут Даглас, — сказала она. — Двадцать долларов за танец?

— О’кей.

Он вытащил купюру из бумажника и протянул ей.

Именно в этот момент мимо кабинки прошла Хармони.

Санни быстро вложил купюру в ладонь Даглас и встал.

— Эй, Геркулес, только без рук! — прочирикала она.

— Прости, Даг, — бросил Санни через плечо.

И в четыре шага пересек комнату, чтобы успеть перехватить Хармони у двери туалета. Она чуть не ткнулась в его грудь по инерции и подняла глаза.

— Чего?

Санни схватил ее за талию, забросил на левое плечо, обернулся и застыл: примерно два десятка фальшивых развратников загородили ему путь.

— С дороги! — рявкнул Санни.

Стриптизеры и клиенты прыснули во все стороны, как тараканы.

Одна девчонка закричала, вопль подхватили другие. Вышибала, раньше предлагавший брататься, блокировал выход.

— Стоять, ублюдок!

Санни ответил правым кроссом, который смел вышибалу с ног и вырубил раньше, чем туша коснулась ковра на полу. Трауб взялся за дело.

Двигайся, — приказал он себе. — Пошел-пошел-пошел.

Санни пинком вышиб дверь черного хода и выскочил на улицу. Женщина, висящая на его плече, по-прежнему не издавала ни звука. Она не дергалась, не боролась, не кричала.

Слишком испугана, — подумал Санни.

Когда Номо увидел, кто кого несет в его сторону, он уронил сигарету и одним прыжком оказался на водительском сиденье. Санни открыл заднюю дверцу, швырнул Хармони внутрь и нырнул за ней следом.

— Мать твою, Черный ты Супермен! Ты реально круто работаешь!

Веер пуль прошил правый бок «кадиллака». Санни обернулся: Блок и его подручные бежали к машине, стреляя на ходу.

— Быстрей! — заорал он.

Номо выжал газ, и «кадиллак» рванулся по Раш-стрит в сторону Стейт, оставляя черный хвост паленой резины и не считаясь со светофорами.

— Ты не туда едешь! Рифкин ждет нас на Вест-Сайд!

— Рифкину на фиг не нужен Токоматсу на его территории! — крикнул Номо в ответ. — Я отвезу ее в другое место!

Санни зажмурился, когда свет фар черного «мерседеса» Блока резанул по глазам. Адреналин выжег алкогольную дымку, окутывавшую мозг. Та боевая сосредоточенность, которая десятки раз помогала Траубу вышибать противникам мозги, прочистила Санни сознание в атавистической попытке спасти его задницу.

— Ты лучше гони так, словно у тебя яйца горят, — посоветовал он Номо.

— За меня не волнуйся, — крикнул Номо в ответ. — Лучше приглядывай за этой сучкой!

Но Хармони всего лишь смотрела на проносившиеся мимо дома. Номо, под матерный хор клаксонов, пробивал «кадиллаку» путь к скоростному шоссе. Паникующие водители били по тормозам, слышался грохот аварий, но «кадиллак» с визгом вписался на нужную полосу. Хармони начала разглядывать свои ногти.

Номо ударил по красной кнопке на руле, включая незаконный форсаж. Девяносто секунд такого впрыска вжали пассажиров в спинки кожаных кресел. Черный «мерседес» остался далеко позади, среди рычания моторов и грохота металла. Разбитые машины и испуганные горожане вскоре исчезли из виду.

— Он ошибается, — сказала Хармони.

— Что? — удивился Санни.

Она хмыкнула.

— Что мое, то мое.

Санни моргнул. И покачал головой, чувствуя, как горит огнем правая глазница.

— Ты его женщина? — спросил он, чтобы отвлечься.

Хармони прошипела сквозь зубы:

— Я ничья женщина, идиот.

— Ты его ограбила.

— Я не воровка, — сверкнула она глазами.

Санни пожал плечами. Одно он знал наверняка: если Скарп получит ее обратно, он уже не отпустит Хармони живой.

Она поерзала, придвинулась ближе — Санни стало неуютно от жара ее тела, — и что-то вроде ртути заблестело в ее глазах.

— Что… — ахнул он. — Что у тебя с глазами?

— Хочешь попробовать, боец? — прошептала Хармони.

Она завела руки за голову и взялась за завязки своего топа.

— Эй, — обалдел Санни. — Слушай, ты что…

Хармони отпустила завязки.

— Ты такой же, как Рифкин.

Миг назад она казалась просто красивой, но сейчас перед ним сидела женщина, которая могла бы танцевать для королей, а не для группы свиней и идиотов.

— Твои глаза, — напомнил он. — Что ты ими делаешь?

Его внезапно оглушило невероятное желание. Ничего не видя и не соображая, он потянулся к стриптизерше.

— Вы какого хрена там делаете? — взвыл Номо.

Рука Санни замерла в миллиметре от ее бедра. А потом что-то внутри у него перевернулось, и его вырвало прямо на пол дорогущего «кадиллака».

— Да ну-у-у! — завизжал Номо. — Ну и урод же ты-ы-ы!

— Что… — Санни пытался перевести дух. — Что случилось?

Воздух в салоне внезапно стал настолько сухим, что невозможно было дышать. У Санни перед глазами все двоилось, троилось, Хармони раскололась на три копии.

Номо продолжал нудеть:

— Рифкин мне голову оторвет за машину, урод ты стремный!

— Тихо, — огрызнулась Хармони.

И что-то произошло. Номо заткнулся и отвернулся. Ударился головой о руль.

— Эй! — У Санни все жгло внутри. — Какого черта происходит?

Хармони покосилась на него так, словно он сам только что соткался из воздуха. Ее одежда была в полном порядке.

— Я… я… — Он не знал, что сказать.

А потом выглянул в окно.

Машина стояла на парковке у заброшенного продуктового магазина, притом что Санни не помнил ничего, кроме поездки по шоссе.

— Леди, мать вашу, вы кто такая?

Улыбка Хармони обожгла глаза, как порой бывает после яркой вспышки молнии в ночном небе.

— Все просто, Эндрю, — сказала она, хотя он никогда не называл ей своего настоящего имени. — Я — твоя мечта.

В этот момент Санни заметил у нее на шее два небольших прозрачных флакона на кожаном шнурке. Хармони теребила их пальцами.

— Почему бы нам не отправиться туда, где потише? — спросила она. — Туда, где я могу показать тебе все, о чем ты мог только мечтать?

Санни сглотнул и прочистил горло.

— Скунс. Паразит.

— Что?

— Ты шлюха Рифкина, — зарычал он. — Или Токоматсу. Мне все равно чья, я не собираюсь наживать из-за тебя проблемы.

Хармони рассмеялась. Флаконы у нее на шее зазвенели, и Санни этот звон почему-то показался криками.

— Мы с тобой не такие уж разные, — сказала она.

Санни помотал головой, пытаясь сфокусировать взгляд. Номо обвис на переднем сиденье, как марионетка с перерезанными ниточками. Черные стены салона сжимались, сжимались, давили на Санни кожей и хромом.

— Ты ничего… обо мне не знаешь! — прошипел он.

— Я знаю, что ты пахнешь водочным заводом, а не мужчиной, — ответила Хармони. — Но только запах крови делает тебя тем, кто ты есть.

— Заткнись.

— Я знаю, что иногда ты жалеешь, что тот парень из Нью-Йорка не убил тебя вместо того, чтобы ты превращался в ту развалину, что я вижу перед собой.

Пальцы Хармони извлекали хрустальные ноты из флаконов, и каждый звук только добавлял боли в его желудке.

— Ты пьешь, чтобы убить отчаяние, но не выходит, — продолжала она. — Ты был когда-то выше других. В твоих руках были сила и власть, которые ставили тебя выше всех остальных. А потом мир перевернулся и ты остался на ринге истекать кровью. Полуслепой, слишком старый и слишком глупый, чтобы подняться.

— Прекрати.

Хармони наклонилась к нему и ткнула пальцем в его колено.

— Я могу все это изменить. Я могу забрать тебя в место, где мертвые танцуют на полях кровавых фиалок. Туда, где воздух черен от силы, а земля засеяна пеплом.

Санни покачал головой. Не помогло: он снова стоял на ринге и видел, как течет его кровь.

— Я… я не хочу видеть, — прошептал он.

— Но придется, — ответила Хармони. — Ты знаешь это не хуже меня.

В ее глазах Санни увидел свое отражение: крылатый призрак, темный Икар, парил над призраком мира. А затем его крылья вспыхнули, и он рухнул, сгорая в атмосфере, все ниже и ниже, поддаваясь притяжению… ее глаз.

— Пойдем.

Ему больше нечего было терять.

Не прикасайся ко мне.

Они лежали на диване в гостиной маленькой квартирки Санни. Стриптизерша перекинула ногу через его грудь и оседлала его.

Какой-то глубинный инстинкт в последний момент завопил, и Санни попытался сесть, но она положила ладонь ему на горло, и он понял, что эта женщина может запросто удушить его, просто сжав пальцы.

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказала она. — От запаха твоих снов меня тянет блевать.

Хармони подалась назад и расстегнула его ремень, выдернула из петель. Санни задергался, пытаясь сбросить ее, но добился только того, что ее ногти проткнули кожу на шее.

— Мы правда похожи, — выдохнула она. — Я тоже всегда выживаю.

Зрачок ее правого глаза выгнулся наружу, затопив собой радужку и склеру. На месте глаза засиял влажный черный шар. Потом раздался звук рвущейся плоти, и с ее головы сорвался рыжий скальп.

Хармони запечатала ему рот ладонью, вгоняя ногти в кожу. Санни подавился криком.

— Не шевелись, — простонала она.

От вкуса крови Санни снесло крышу. Он вырвал из захвата одну руку и ударил Хармони в подбородок. Удар пришелся по касательной, Хармони перехватила его руку. Ее лицо оплывало, как расплавленный воск.

— Хочешь быть со мной, боец? — прошептало это существо. — Я та-а-а-ак давно одна.

Белый язык размером с руку взрослого мужчины выскользнул из ее рта и нырнул между губ. Санни, наполняя его рот вкусом пепла. Он подавился, а затем сжал зубы, пытаясь откусить чужеродный отросток.

И тут что-то взорвалось в коридоре.

Высокий, тонкий, булькающий крик развеял алую пелену в его сознании. Боль прочистила ему мозги. Хармони вытащила язык и развернулась на шум, с которым входную дверь сорвало с петель.

Номо, хватаясь за кровавую дыру в груди, зашатался в проходе и рухнул куда-то за диван, а в комнату вошел Скарп.

— Сучка! — зарычал Рифкин. — Я тебя урою.

В руках он сжимал дробовик — «Моллберг-Буллпап» на двенадцать зарядов, с двадцатидюймовым дулом и пистолетной рукоятью, — и было совершенно ясно, что сынок Мамы Рифкин серьезно подошел к делу.

Вот только игры с бронебойными мини-ракетами не числились в планах Хармони на этот вечер. Она уставилась на Рифкина взглядом, способным растопить вечную мерзлоту по всей Сибири.

— Опусти пушку, Томас, — сказала она.

Рифкин моргнул и попятился, издав что-то вроде:

— Не-е-е.

Санни заметил остатки белого порошка, перхотью налипшие на грустные усики Рифкина. Судя по глазам, Скарп вынюхал дозу, от которой Кондолиза Райс спела бы еврейскую песенку на всемирном собрании исламистов.

— Заткнись! — взвыл Рифкин и поднял ствол. — Мы с Коко Шанель сегодня устраиваем фейерверк, ясно?

Какой бы магией ни обладала Хармони, потустороннее влияние было беспомощно против крестьянской ярости и третьесортного перуанского порошка.

— Крошка, я убью тебя, потом его, а потом себя, если ты сейчас же с него не слезешь, — сказал Рифкин.

Хармони встала, отчего Санни почувствовал крайнее неудобство, потому что теперь немецкая пушка была направлена прямо ему в пах.

Он тоже поднялся.

— Не дергайся, урод, — каркнул Рифкин. — Все равно от этого нокаута не сбежишь. Усек?

Санни кивнул.

— Усек.

Рифкин ухмыльнулся.

— Вот и правильно, чертов ты…

Санни подобрался.

Но в тот же миг Хармони схватила дробовик за дуло. Коко Шанель рявкнула и выбила в потолке дыру размером с баскетбольный мяч, наверняка перепугав до чертиков миссис Гапта-Санг-Джефферсон, домовладелицу, которая жила как раз этажом выше.

А потом Хармони отрастила третью руку.

Санни чуть с ума не сошел, глядя, как стриптизерша правой рукой хватает дробовик, левой — горло бандита, а третьей рукой, выросшей едва ли не из задницы, сжимает яйца Рифкина.

Головная боль Санни двинулась вниз, шипами прошлась от затылка к шее: поврежденный глаз передавал ему зрелище, которое любого заставило бы завязать с выпивкой: нечто среднее между Бейонс и Кали, индийской богиней разрушения, устраивало Рифкину кошмар наяву.

А вот левый, здоровый глаз Санни до сих пор видел Хармони такой, какой она была в «Шейкдауне». И почему-то аппетитная красотка и языкастый ночной кошмар были едины и неразрывны.

— Пожалуйста… отдай, — прошептал Рифкин.

Хармони запустила ногти в его горло. Миг спустя они оба были покрыты брызнувшей кровью.

Ее язык выстрелил, как у жабы, и дважды обвил Рифкину шею. Тот побагровел, Коко Шанель со стуком упала. Хармони подняла его над головой и с размаху ударила об пол, с такой силой, что покрытие из фальшивого дерева, гордость Санни, треснуло и разлетелось. И продолжала трепать, да так, что перхоть с остатков его волос устроила в комнате снежный шторм над Миннеаполисом.

Позвоночник Рифкина издал жуткое хруп! — и забившиеся в агонии ноги пнули дробовик. Коко Шанель пролетела через всю комнату и застыла возле Санни.

Он нагнулся за оружием, Хармони бросила Рифкина и, раньше, чем Санни сам понял, что уже все решил, прыгнула, снова расплавив свое лицо в полете.

Коко Шанель кашлянула, разворотив Хармони глотку. Стриптизершу отнесло к противоположной стене. У Санни было пять минут на то, чтобы понять, что его не убили, а затем Хармони поползла по стене вверх и исчезла в тени под самым потолком.

И вырубился свет.

— Дерьмо! — прошипел Санни.

Он вертелся на месте, пытаясь отличить силуэт женщины от теней над головой. Раздался звук, и он вдруг почувствовал, как миллионы огненных муравьев впиваются в его плоть, добираясь до самых костей. Что-то в его голове лопнуло, кровь залила поврежденный глаз. Он завопил и выронил дробовик.

Чудовище выпало из теней и приземлилось ему на спину. Санни заметался, врезаясь в стены и мебель, пытаясь сбросить ее.

— Все бесполезно, боец, — прошипела тварь.

Его позвоночник обожгло, когда язык существа пробил кожу у основания его черепа и начал ввинчиваться дальше, разрывая мышцы.

Ты должен остановить ее, парень! — закричал в его голове Шарки. Санни чувствовал, как дрожит этот язык, с шорохом наждачной бумаги вылизывая его позвоночник.

— Остановить ее, па-а-арень, — пропела Хармони.

Санни упал на колени.

Дробовик лежал всего в каком-то футе от них, но Санни рухнул лицом вниз, когда попытался его достать. Тварь на его спине запустила свой зонд еще глубже.

Спи, — подумал Трауб. — Будь хорошим мальчиком, просто лежи.

Не дури, — возразил ему Шарки. — Если ты ляжешь в нокаут, то, что встанет, уже не будет Санни Трубадуром.

Он знал, что Шарки прав, поэтому правой рукой, под хруст суставов, потянулся к дробовику. Что-то в плече щелкнуло и поддалось, Санни потянулся дальше, коснулся холодного дерева… вздернул его.

Дальше остались лишь ощущения: он ткнул Коко Шанель вверх и назад, через левое плечо, почувствовал, как дуло входит в нечто мягкое, и спустил курок. Выстрел оглушил его, зато Хармони снова отнесло на несколько метров.

Санни вскочил на ноги, жадно втягивая пересохший воздух, больным глазом вглядываясь в темноту. Хармони лежала у двери, ее лицо превратилось в ошметки. Острые шпильки туфель оставляли глубокие царапины в полу: она пыталась встать и сучила ногами. И у нее почти получилось. Наполовину поднявшись, Хармони хрюкнула, и тут ее затылок взорвался, выплескивая содержимое на противоположную стену.

Миг спустя снова зажегся свет.

Санни потрогал свой раненый затылок и вздрогнул. А потом отправился проверять Рифкина.

Он и раньше видел мертвых, но по сравнению со Скарпом даже латынь до сих пор жива. Скарп выглядел как человек, который поскользнулся на томатной пасте, заработал инфаркт, но успел застрелиться от стыда за такую глупую смерть.

Санни наблюдал, как его последняя надежда на пять тысяч баксов истекает кровью на развороченном полу квартиры, которая ему больше не по карману.

А потом Скарп сел. И завопил:

— Больно же, сука!

Санни присоединился к воплю, и вышел дуэт Билли Грэхема и Чарлтона Хестона на вечеринке в честь тюремного изнасилования.

— Чувак, блин, ты меня напугал! — сказал Рифкин.

Санни клацнул зубами.

— Флаконы, — сказал Рифкин.

— Что?

— Хрустальные флаконы. Ты ж, надеюсь, их не прострелил?

Хармони сползала по стене, сдуваясь, как резиновая кукла.

Уцелевший флакон поблескивал на ее быстро опадающей груди под тем, что раньше было головой.

Санни снова услышал тоненький визг, на этот раз более четкий. Визг, который доносился из флакона.

— Ну? — хрюкнул Скарп.

— Один разбился, — сказал Санни. — А второй…

— Черт! Дерьмо! Дерьмо!

Рифкин заколотил кулаком по полу, с каждым движением хрустя сломанной спиной. Позвоночник не выдержал, и его тело с громким мерзким звуком просело дюйма на два: Рифкин рухнул лицом вниз, как религиозный фанатик черной Оклахомы.

И во второй раз за ночь Санни ощутил, как его внутренности исполняют сальто-мортале.

Где-то снаружи громко хлопнула дверь машины. Полиция не стала бы сюда ехать до самой программы по облагораживанию района, так что беспокоиться о копах не стоило. Как и надеяться, что копы чем-то помогут.

Рифкин оттолкнулся от пола руками, поднимаясь над лужей собственной крови, и уставился на Санни.

— Тащи сюда это дерьмо, и быстро, — хрипло скомандовал он.

Правая рука соскользнула, и он снова рухнул лицом в лужу.

Санни услышал отчетливый хруст, но не поверил своим ушам.

— Чееееедт, — заорал Рифкин. — Мой дос!

Санни вытер подбородок и застегнул штаны.

— Ты просто жалок.

— Эй! — Скарп уже не поднимался, вопя в пол. — Я дебе пдачу не за оскорбдедия, идиод!

— Оставь себе свои деньги. Отскребись от пола и вали отсюда.

Рифкин фыркнул.

— Сдушай, гедий. Я бы с удоводсвтием, но ода сдомада мне спину, и я не багу встать!

— Не мои проблемы.

Рифкин взвыл. Лампочка над головой Санни замигала.

— Дадно, сдушай. У бедя в багажнике подмиддиода доддаров. Даличдыми. Дай мде фдакон, и оди твои.

Санни нахмурился.

— Да что в этом флаконе?

Рифкин перекатился на спину и уставился в потолок.

— Хармони жрет истинную сущность мужчин, ту, что делает тебя тобой. И держит эту сущность в тех стекляшках.

Тестостероновый вампир, — хрюкнул Шарки. — Как моя первая жена.

— Она сказала мне, что без моей сущности я буду вечно бродить по земле, — продолжил Рифкин. — Как живой мертвец. Вечный Жид и всякое такое дерьмо.

Он дает тебе второй шанс, сынок, — заметил Шарки.

Санни проклял тот день, когда позволил Шарки вытащить себя из трущоб. И перебросил флакон Рифкину, который тут же вытащил пробку и присосался к содержимому, как Марион Бэрри к трубке с новой дурью.

— М-м-м, — пробормотал Скарп. — Одно не хуже другого. Правда, Трауб?

Однако уже через секунду Рифкин вскинулся на ноги, схватился за голову и разразился японскими ругательствами, которых мир наверняка не слышал с тех пор, как император Хирохито проснулся судьбоносным утром 1945-го и прочитал в «Токио Сан», что его ежегодная поездка в Хиросиму откладывается.

А потом с кошачьим воплем осел на пол, оставляя миссис Рифкин счастливой вдовой с наследством в наркоторговле.

Что-то затрепетало на самом краю зрения. Санни обернулся, нацеливая туда Коко Шанель.

Но тела Хармони больше не было: шлюха с Планеты Икс вернулась в свое Прекрасное Далеко.

На улице Санни уже поджидала половина самоанской команды сумоистов. С таким количеством пушек, что хватило бы не Санни Афро, а целому французскому военно-морскому флоту.

Токоматсу вышел вперед, поднял руку в предупреждающем жесте.

— Она мертва?

— Не знаю, — ответил Санни.

— М-м-м-пф. А Рифкин сдох?

— Ага.

Самоанцы молча переглянулись. Потом Токоматсу пожал плечами и харкнул на тротуар.

— Ну, хоть что-то, — сказал он.

Санни заметил, что самоанец старается не встречаться с ним взглядом. И решил проверить свою теорию, шагнув вперед. Токоматсу вздрогнул и попятился.

Группа его поддержки заворчала, и Санни вспомнил, что Рифкин перед смертью вдохнул суть Токоматсу.

— Ты видел, — прошептал тот. — Ты видел, чем она была.

Санни покачал головой.

— Я не знаю, что я видел.

Токоматсу уставился на свои ботинки. И пожал плечами.

— Ага, бро. И никто не знает.

Санни вдруг понял, что изменилось в голосе Токоматсу. Он вспомнил, как слышал это в голосе Рифкина: дрожь. Токоматсу оглянулся через плечо.

— Я ведь могу убить тебя, — сказал он. — Усек?

Санни кивнул.

— Усек.

И Токоматсу кивнул.

— В моей команде найдется место для такого отважного парня. Хочешь поработать?

Санни глубоко вздохнул.

— Спасибо, но у меня свои планы.

Токоматсу пожал плечами.

— Ну ладно.

Они обменялись рукопожатиями. Санни даже смог улыбнуться.

Но так и не отвел взгляда от «кадиллака» Рифкина, стоящего у обочины.

МИК ГАРРИС

Третий акт Тайлера

Оно тянулось за мной с тех пор, как индустрия развлечений перешла в Интернет, но, думаю, начало моего конца все же датируется 2007 годом, когда Гильдия писателей Америки нанесла свой удар. Я не то чтобы был луддитом и совсем не признавал развития машин: все свои тексты я набирал на iMac; каждое утро, попивая зеленый чай, я проверял е-мейлы, смотрел забавные видео, которые мне присылали другие писатели. Вот только если видео шло дольше нескольких минут, я уже не мог сосредоточиться на крошечном окошке на мониторе. Фильмы в миниатюрных прямоугольниках не доставляли мне никакого удовольствия.

На кой черт я потратил больше десяти тысяч на новейший плазменный экран, навороченную систему звука и все необходимое для Blu-ray качества? Чтобы смотреть на YouTube рассыпавшееся квадратами в крошечном окошке домашнее видео какого-то прыщавого переростка, который считает, что крут, как джедай?

Нет, я люблю фильмы, даже если их показывают по телевизору; в фильмах есть объемность, глубина, эмоциональный вклад в сюжет и персонажей. Да, да, я знаю, что такое «конвергенция», но ее пока не произошло. И не собираюсь смотреть «Лоуренса Аравийского» на айфоне, спасибо. Фильмы создаются для большого экрана, и если недоступен шестифутовый в кинозале, можно обойтись шестьюдесятью дюймами домашней плазмы. А вот три с половиной дюйма для меня вообще не диагональ.

Ладно, я не собираюсь вдаваться в технические подробности. И обещаю не устраивать лекций о поколениях, которые не могут воспринимать фильм, не раскрашенный кислотными цветами. Если вы способны получать удовольствие от записей, сделанных камерой мобильного телефона, и не способны оценить искусства лучших голливудских техников, то мне вас жаль, но мир от этого не рухнет. Если бы пещерный человек изобрел видеокамеры раньше наскальной живописи, не было бы потребности в краске и развитии изобразительного искусства. Все просто пересылали бы друг другу съемки последних охот.

Язвлю? Это я еще не язвлю.

Но после того, что случилось в 2008-м, мой мир, если не сам жанр кинематографической драмы, изменился к лучшему, и это было плохо. Огромные, немытые, необразованные, бессмертные массы народа открыли для себя реалити-шоу в масштабах, которые разрастались со скоростью лавины. И с энтузиазмом леммингов посыпались с края надежной скалы, которой для меня являлось написание сценариев для телевизионных драм. Все погрузились в свои компьютеры и игровые приставки, спрятались в кинозалах и домашних кинотеатрах, все трепетали ресницами и обменивались SMS, наслаждались Интернетом, заглатывая информацию в попытке заполнить внутреннюю пустоту. Все, что требовало работы мозга, уступило место маленькому экрану, который повсюду можно было таскать с собой. Чипсы для ума.

Но, как я уже говорил, мир без меня не остановился, он все так же вращался, задыхаясь в собственной пыли. Прах к праху и все такое.

Когда мы закончили эпическую битву с продюсерами и студиями, когда мы стоптали кроссовки, обивая пороги студий, уважаемая публика уже потеряла интерес к моей работе. Жизнь до кризиса была вполне прибыльной, пусть и скучной, впереди маячило написание сценариев ко второму сезону «Кровопускания», медицинской программе на NBC, где раскрывались детали криминальных расследований с милашками в роли медсестричек. Ладно, в мире рекламы сложно создать произведение искусства, но все же… это лучше, чем ролик колоноскопии на YouTube, правда?

Какая разница? Жизнь, какой я ее знал, когда собирался приступить к первому сезону в качестве продюсера, разлетелась на куски. Сериал, как и многие другие, свернули и заменили на «Свиданку с папочкой», очередное реалити-шоу, в котором молодые девушки, ничего не подозревая, встречались со своими отцами, которые бросили их в детстве. Им устраивали свидание вслепую, натыкав повсюду скрытые камеры, и наблюдали, как неуклонно надвигается инцест. Пресса заходилась лаем от подобной мерзости, однако шоу собрало рекордное количество зрителей. Аудитория стучала ложками, изголодавшись по деньгам и обнаженке, которую стыдливо замазывали на цифровом изображении. DVD без цензуры и пиратские подражания собирали немыслимые кассы.

«Кровопусканию» устроили эвтаназию, рейтинг Нильсена умер своей смертью без надежды на воскрешение. Телекомпании, паникуя, искали новый способ учета рейтинга и самый низкий общий знаменатель, но в общей картине современного мира и перспективе они разбирались примерно так же, как движущийся к отставке идиот-президент из Техаса. И точно так же слишком поздно сообразили, что их мир рушится.

Сериалы-драмы все еще снимали, но результат транслировался в пустоту или ложился на полки, чтобы когда-нибудь многоглазые пришельцы смогли удовлетворить свое любопытство по поводу жизни под нашим солнцем. Даже успешные создатели сериалов и их шоумейкеры постоянно попадали «в молоко», новые серии их работ накрылись вместе со всей индустрией, и все это было увертюрой к 2008 году, когда индустрия схлопнулась вместе с финансовым рынком.

Основные каналы сохранили успех своих сценариев, вот только аудитория и плата за работу были микроскопическими по сравнению с прошлым. И замечали их только самопровозглашенные лауреаты премии «Эмми».

Когда работа была доступна, что случалось теперь крайне редко, ее объем был тоже минимален. Никто не вкладывал в сериалы тех денег, которые крутились в них еще пару лет назад. Даже боевики оказались под угрозой: пиратские сайты буквально откусили рекордные суммы, которые еще пару лет назад приносила торговля по почте. Единственным способом получить зеленый свет было приглашение звезды… Да и это не было гарантией. Малобюджетное кино резко проснулось после выхода «Маленькой мисс Счастье» и «Джуно», после чего другие, средней руки, но более дорогие истории Золушек провалились в нарколептический сон.

Вот на этом этапе я и сидел, просматривая длинный список е-мейлов с отказами в работе, и количество спама «купите нашу „Виагру“» росло прямо пропорционально моей депрессии.

Дом, который я купил, чтобы отпраздновать свой новоприобретенный статус продюсера «Кровопускания», уже стоил меньше, чем я за него заплатил. Так что я продал его, потеряв около трехсот тысяч, и переехал в квартиру на тенистой улочке с видом на Лос-Анджелес-ривер и Шерман Окс. Знаю, звучит уютно, но, если вы не местный, вам стоит знать, что Лос-Анджелес-ривер — не то, что можно назвать рекой: это забетонированная канава, которая тянется по долине Сан-Фернандо, наполняется водой те шесть дней в году, когда в Южной Калифорнии идет дождь, а в остальное время жарит ил на цементе неподалеку от милых домиков и дерьмовых маленьких квартир. Как моя.

Я ходил на поклон даже к тем, кому раньше побрезговал бы подать руку. Работа по графику казалась мне величайшим благом. Я написал несколько пилотов, пару боевиков и даже половину романа, а мои финансы все также сидели на анорексичной диете… Причем без малейшего просвета. Я обращался во все компании, на все каналы, даже на платные кабельные и крошечные цифровые. Я стучался ко всем, кто так или иначе входил в ваши дома через спутниковую тарелку. И ни черта, отказом ответил даже местный канал о здоровом образе жизни.

Многие мои усталые коллеги уже решили податься в Интернет и там создавать шоу буквально на коленке. Возможно, когда-нибудь это развлечение и принесет им пару баксов на хлеб, но у меня не было времени ждать — тот день, как пели «Руби и Романтике», еще не наступил. Я просто не видел, куда еще можно сунуться с драмой, пока не начнется конвергенция и все, от главных каналов до YouTube, не начнут вливаться в ваш дом в хорошем разрешении на плазменном экране. А до такого было еще чертовски далеко.

В те дни у меня было полно амбиций по поводу адаптаций для фильмов, после чего можно было бы подняться до фильма по моему собственному сценарию, отражению моего личного уникального восприятия. Нет, я не мечтал о том, чтобы снять блокбастер, я был бы рад своим артхаусным проектам, как Сайлес-ДельТоро-Кроненберг-Ален-Аронофски, с небольшой, но очень преданной группой поклонников. Это дало бы мне возможность заняться Главным Делом. Я ведь о многом не просил, но оказался на коленях задолго до того, как растущая Пизанская башня отказов сбросила на меня агента с временным контрактом на сценарий отдельного эпизода «Зачарованных».

Мой послужной список был пустышкой: безымянная безличная карьера с прыжками от одного сериала к другому, сценарии для шоу, которые кто-то смотрел и о которых даже не слышали мои знакомые. Главы моего существования были краткими и лишенными драматизма: два романа, которые так и не пошли в печать, растущий животик и усыхающее воображение, подпитка тромбов холодной пиццей. Мой банковский счет рос, и жизнь была относительно комфортной. У меня было множество коллег и ни одного настоящего друга, я мог писать со скоростью пятьдесят слов в минуту, сидеть перед домашним кинотеатром и наслаждаться коллекцией фильмов Джона Форда в Blu-Ray качестве.

Это было раньше. Теперь жизнь выдернула ковер из-под моих ослабевших ног и я остался в одиночестве, в поганой двухкомнатной квартире на Шерман Окс, вторую спальню в которой занимала коллекция фильмов. Я чувствовал себя мимом, изображающим надвигающиеся стены.

И мне было страшно: авторские гонорары за повторный прокат поступали все реже и реже. Большая часть шоу, над которыми я работал, редко шли дольше года; следовательно, их не повторяли и не продолжали. Если мне везло, их покупали страны третьего мира в попытке угнаться за цивилизацией и научить свое дерьмовое телевидение привлекать зрителей. Их отчислений мне хватало лишь на кофе. Я знал только фильмы и телевидение, кредиты выдавали со скрипом, и становилось ясно, что пора искать работу. Мой агент был бесполезен: у него было полно более важных клиентов. Мои умения были ограничены и на текущий момент не представляли особой коммерческой ценности. Фильмы и телевидение подставляли плечо, которое было таким холодным, что обжигало пальцы.

И вот я сидел перед своим «Маком» с диагональю двадцать четыре дюйма, заносил пальцы над клавиатурой, словно готовясь сыграть полонез без музыки. Страх и творческая импотенция заморозили меня перед монитором, я купался в его холодном синем свете, клавиатура покорно ждала прикосновений, которых все не было, подстрекая меня выдать гениальное творение, что вернет мне и телевидению былой успех. Вернет в список востребованных специалистов, отдав на откуп Интернету обсуждение излучения мониторов, и даст мне ощутить аромат истинного успеха.

Я не был готов к такому. Психика сжалась, как член на морозе, втянулась и объявила лежачую забастовку. Меня прошиб пот от ощущения полного провала. Я не мог отвести взгляд от монитора, загипнотизированный единственным источником света в темной комнате. Плазменный экран на стене в гостиной был выключен, мой мобильный и «блекберри» молчали уже несколько дней, кинотеатр ниже по улице не предлагал ничего, кроме попкорна и банальщины. Нет, вот этому сияющему одноглазому монстру принадлежало мое будущее. Я больше не был сыном кино и не был сыном телевидения. В ту ночь, после двух актов довольно скучного существования, должен был начаться третий акт моей жизни.

Я никогда не любил этот виртуальный мир и виртуальные развлечения, но мне пришлось их принять. Если я буду кормить циклопа кровью своей души, он будет кормить меня. План первого шага уже созрел.

Пришло время создать собственный сайт. В прошлом мне незачем было таким заниматься, мне вполне хватало страниц на Фейсбуке и Майспейсе, и даже будь у меня сайт, кому он был бы интересен? Кроме моей матери, которая не выходила из дома и не узнала бы меня, даже стой я у нее перед глазами. К тому же она никогда в жизни не пользовалась компьютером. Разве что те, кто захочет меня подразнить, пройдутся по поводу гнилого дизайна… Если вообще захотят утруждаться. У Тайлера Спэрроу не было фанатов, жаждущих новостей о его работе.

Я кликнул на GoDaddy на моей домашней странице в Yahoo! и зарегистрировал TylersThirdAct.com, пока меня не опередили. Потом накачал инструкций по созданию сайтов и собрал из шаблонов нечто вполне приятное. Залил фотографии важных этапов моей жизни, скриншоты сериалов, над которыми я работал, а также нескольких третьесортных актрис, с которыми я когда-то встречался, и создал план.

Давным-давно я понял, что большую часть интернет-пользователей привлекает темная сторона жизни, вкус запретного плода, все, что в нормальном цивилизованном обществе не принимали или подвергали цензуре, будь то фотографии секса знаменитой, но бездарной актрисы с ее бойфрендом из знаменитой рок-группы или расстрел заложников на Среднем Востоке. Мир жаждал крови, исходил слюной от крайне неаппетитных вещей, и коллективный желудок начинал недовольно бурчать, если ему не скармливали очередной скандал или чернуху. В мире, где жизнь ценится дешево, а святость и благопристойность давно забыты, я собирался назначить себя на должность директора человеческого зоопарка… Настало время кормления.

Пролистав местные «Желтые страницы», я вышел из пустоты и темноты своей скромной обители на Сан-Фернандо-вэлли под испепеляющее яркое солнце, которое с непривычки полностью ослепило меня. Потребовалось несколько минут, чтобы мозг справился с потоком света и снова начал воспринимать окружающее. Когда мир опять приобрел цвета, я забрался в свой «бимер» и двинулся за покупками.

Одно из преимуществ отсутствия работы: на дороге почти не было машин, когда я добирался по Колдуотер-Каньон от Вэлли до Басин. Бульвар Пико был набит желающими перекусить в обеденный перерыв, толпы ютились у многочисленных забегаловок, прореженных станциями техобслуживания, букинистическими магазинами, поблекшими вывесками о продаже текстиля и магазинами медицинского оборудования. Я припарковался, заплатив за стоянку оставшейся в карманах мелочью, осмотрелся и понял, что среди медицинского оборудования я нужной мне вещи не найду, мне нужны хирургические инструменты. Впрочем, с тем же успехом подошли бы садовые, но как человек кино (ладно, ладно, телевидения), я очень большое значение придавал визуальной составляющей. Обычно подобные магазины работали исключительно с профессионалами, но после нескольких часов поисков и нескольких тройных соевых латте-эспрессо я добрел по бульвару до темного, пыльного и заросшего паутиной маленького логова, которое предлагало все, что я хотел, и даже больше.

По сравнению с окружающими Серебряными Элитными Хирургическими, магазинчик был, мягко говоря, мрачным и занюханным, зато выставка скальпелей, блестящих голодным блеском, пил и других приспособлений для нарезания плоти была безукоризненна. От их вида замирало сердце, настолько великолепный вызов они бросали взгляду, эти жуткие творения братьев Мэнтл из «Связанных насмерть». Я стоял в одиночестве посреди сумеречного, пустого на первый взгляд магазина и чувствовал, как театральную неподвижность тревожит внезапный шорох подошв по темному полу.

— Я могу вам помочь? — прошелестел голос, практически неотличимый от дыхания.

Я поднял глаза, затем снова опустил и увидел владельца магазина, сморщенного коротышку, сгорбившегося подвесом своей неопределимой древности. Его глаза под практически незаметными бровями поражали ледяной голубизной с молочными наплывами катаракты. Под глазами наливались впечатляющие темные мешки, оттягивая нижние веки. Кожа головы, испещренная пигментными пятнами от старости, сохранила несколько прядок пуха, который когда-то был волосами, и эти прядки были напомажены и зализаны на впечатляющую лысину. Он был сгорблен, как хрупкая копия Квазимодо, как вопросительный знак. На удивление заботливая улыбка была беззубой.

— Мне нужно несколько хирургических инструментов, — сказал я ему.

— Логично, раз уж вы пришли в магазин хирургических инструментов. — Саркастичная реплика сопровождалась такой заискивающей улыбкой, что я ничуть не обиделся. — Вы представитель профессии?

— Надеюсь скоро стать.

— Ах! Студент.

— Именно. Студент. — Я остановился у выставочного шкафа, глядя на инструменты, хищно поблескивающие в профессионально поставленном свете. — Вот эти чудесны.

— Благодарю. Я делаю их с момента нашего открытия в 1948 году.

— Подождите-ка… Вы сами делаете все эти инструменты?

Он снова улыбнулся, и если бы в его кровеносной системе осталось что-то со времен палеолита, то покраснел бы.

— Лучшие в мире, если вы простите мне грех гордыни. — Он внимательно смотрел на меня, но я сомневался, что он меня узнает, если увидит в следующий раз. — Что же вам нужно?

— Мне нужно несколько скальпелей и кусачки.

— Для ребер или поменьше?

— Э-э… пальцевые… для рук и ног.

— Похоже, у вас весьма специфичная специализация, — сказал он, растягивая гласные.

Я не ответил, старичок подошел к шкафу и достал два великолепных блестящих скальпеля и кусачки, которые идеально ложились в руку. Настоящее произведение искусства, так я ему и сказал.

— Вы вскружите мне голову, — ответил он. — Так эти подойдут?

— Идеально. Сколько я за них должен?

— Давайте посмотрим, за эти, э-э-э, две тысячи восемьсот пятьдесят долларов.

— Ничего себе! Я не знал, что они так дорого стоят!

Он посмотрел на меня с тенью любопытства.

— Это не хирургическая сталь, молодой человек. Они отлиты из чистого серебра. Самый чистый срез в нашей индустрии. У качества своя цена. Я на этом не наживаюсь, знаете ли. — Я не знал, что сказать, поэтому просто молчал. Он уставился на меня, прищурившись, и морщины на его лице собрались в узел. — Что ж, вы же студент. Могу сбросить до двух с половиной тысяч, и все будут счастливы.

Да, кроме меня.

— Конечно, я могу отправить вас в магазин с доставкой по почте, где те же инструменты вы получите из третьих рук и после многократного использования. Ваше удостоверение студента и медицинские карточки позволят получить скидку, так ведь?

Что ж, деньги для меня вскоре не будут так уж критичны, подумал я. Да и остатки моих сбережений не принесут пользы, болтаясь на дне постепенно пустеющего банковского счета, ведь так? «Виза» могла покрыть мои текущие расходы, а дьявол со временем своего не упустит.

— Вы принимаете карточки?

Он вздохнул:

— Мы живем в пластиковом мире, это разбивает мне сердце.

Взяв мою карточку, он провел ею по ручному сканеру, нацарапал сумму и протянул мне чек для подписи. Я расписался, глядя, как он заворачивает свое творчество в элегантный черный бархат. Становилось ясно, что деньги потрачены не зря. Завершив транзакцию, я взял завернутые в бархат инструменты и пожал его удивительно мягкую руку, протянутую мне на прощание.

Вернувшись в свою скромную обитель на Шерман Окс, я сел перед «Маком» и начал искать сайты, которые дали бы мне самый быстрый доступ к любителям кровавых развлечений. И разместил там свое объявление о «продаже невинности» с подписью под фотографией: «Хотите кусок свежего мяса? В 22:00 по тихоокеанскому летнему времени, в этот четверг, я начну отрезать части своего тела перед веб-камерой. Первый просмотр на TylersThirdAct.com бесплатно!»

Я перенастроил PayPal так, чтобы деньги шли на обеспечение дома, принадлежащего моей маразматичной матери, в надежде слегка очистить совесть осознанием того, что остаток своей невменяемой жизни она проведет в достатке и комфорте. Я оплатил несколько рекламных баннеров на Фангории, Блади-Дисгастинг, Шок до Упаду, Horror.com, Дрэд Централ, Arrow Through the Head — всех хоррор-сайтах, — не исключая и безвкусный TMZ. Как выяснилось, это было прозорливым и оправданным шагом. Как только реклама пошла в сеть, буквально через считаные часы Yahoo! и Google подхватили историю и связали ее с моим сайтом, новости пошли в массы. Когда за них ухватилась CNN, хаос было уже не остановить. Все, естественно, считали сообщение фальшивкой, с чего бы им думать иначе? Но это никому не мешало щелкать по ссылке. Я сделал все возможное, чтобы сохранить свое конституционное право на неприкосновенность частной жизни, поэтому выследить меня до того, как я буду готов, никто не мог. Счетчик посещений сайта показывал сотни, потом тысячи… а ведь была еще только суббота!

Через пять дней я был полностью готов начать саморазрушение, сделать свой личный вклад в мировую культуру, плеснуть кровью ягненка в мониторы львов. Кровь, пот и самопожертвование являлись основой успеха в Голливуде, если верить многочисленным книгам по актерскому мастерству. Но я готов поспорить, что Сиду Филду не хватило бы смелости, внутренней решимости раскрыть себя на экране так, как это собирался сделать я.

Меня не беспокоила законность моей деятельности. Наверное, существуют законы против самоубийств… Фишка в том, что стоит преступнику преуспеть, и наказать его становится весьма проблематично. Я же собирался всего лишь довести современный примитивизм и художественное шрамирование до нового, лично выбранного уровня. Это было художественное самовыражение, мать его!

Если вы заходили на сайт до того судьбоносного четверга, вас встречал небольшой хоровод фотографий из моей жизни вплоть до указанной даты, а затем полноэкранное изображение моего лица и рук в виде стрелок на циферблате, отсчитывающих часы, минуты и секунды до первого отсечения. Под моим улыбающимся лицом календарь отсчитывал дни. Кроме этого, не было ничего лишнего, только та же надпись, что и на рекламе. В правом верхнем углу находилась кнопка, которую следовало нажать, чтобы присоединиться к просмотру, стоимостью 100 долларов и с оплатой исключительно по PayPal; внести эту сумму можно было только до момента первой трансляции. Первая ампутация, как и говорилось в рекламе, была бесплатной, но если кто-то хотел увидеть больше, то ему следовало развязать кошелек. За все нужно платить, особенно за мои серебряные инструменты. Виртуальная трансляция предполагалась исключительно в режиме прямого эфира, никаких записей, никаких повторов. Я знал, конечно, что некоторые хакеры способны записать и переслать мое выступление на другие ресурсы, но все же предполагал, что в мире достаточно изголодавшейся по мертвечине публики, которую моя приманка заставит платить. Сайт был односторонний, чистый и элегантный, ни блога, ни обновлений и комментариев к моей галерее. Меня не интересовало их мнение. Это моя жизнь, и я сделаю с ней, что хочу.

Четверг казался мне бесконечным, как ожидание поезда. В животе все бурлило от предвкушения, поэтому есть я не мог. Я пытался сходить в кино, просто чтобы выбраться из крошечной квартиры и скоротать время до подъема занавеса. Но ни на чем не мог сосредоточиться. Кинотеатр гудел от дневных посетителей — в основном стариков и безработных из Голливуда, — и, когда я проходил мимо, затылок мне жгли взгляды узнавших меня. Меня провожали глазами от самой парковки… если только это не натянутые нервы и не паранойя дышали мне сзади в шею, что тоже вполне возможно. В реальном мире я был, как всегда, бесполезен, поэтому пришлось вернуться в «бимер» и быстро, слишком быстро оказаться у своей квартиры на Вэллейхарт-Драйв.

Квартира, пыльная и тесная, душила меня одним своим видом. К тому же кондиционер был сломан — снова, — поэтому пришлось открыть окно, и в комнату рванулся дым вперемешку с жарой, вонью и пылью. В общем, все, что заменяло в долине Сан-Фернандо обычный воздух.

Я повесил пурпурную бархатную занавеску за спинкой своего «Aeron Chair», стоявшего перед компьютером, поправил художественную подсветку. Одну из ламп я разместил прямо над креслом, чтобы оказаться в конусе света. Для большего креативного эффекта я добавил подсветку и сбоку. Мне не хотелось, чтобы публика упустила самые выразительные детали. Хрустальная ваза, которая к моменту начала шоу заполнится льдом, стояла на столе возле шприца для подкожных инъекций и ряда бутылок с алкоголем, анестетиком и антисептиком. В конце ряда инструментов разогревался гриль для сэндвичей от Джорджа Формана. А рядом с ним, чтобы придать мне решимости и силы, стояла высокая бутылка пока не открытого «Джека Дениэлса», а также чистый высокий стакан.

Осталось только ждать назначенных десяти часов и моей первой главной роли.

Я пропылесосил квартиру, вымыл посуду, вынес мусор, помыл окна, выставил купленные за последние несколько недель DVD в алфавитном порядке, сделал смузи, который так и не смог выпить, принял душ, побрился, поменял постельное белье и застелил кровать, включил CNN, протер плазму, проверил сообщения (ноль), вымыл блендер, попытался глотнуть смузи и посмотрел на часы.

Стрелки еще не подползли к пяти.

И я отправился бродить по Интернету, вышел на YouTube, заработал тошноту от любительских подделок, посредственной музыки, кричаще демократичных и почти бездарных культурных выкидышей немытых и безработных, и мой желудок взвыл, протестуя. Я перешел к более мрачным сайтам, тем, что предлагали видео, на которых террористы расстреливали или пытали заложников, но не смог заставить себя смотреть. Мой желудок не перенес бы подобных зрелищ. Дайте мне тело из латексной пены и кровь из клюквенного сиропа, и я посмеюсь, но покажите мне реальность, и я вполне могу рухнуть в обморок. Так что сегодня меня ждал настоящий вызов.

Я проверил счетчики: более полумиллиона посетителей побывало на моем сайте! К тому же у меня появилось пятнадцать сотен платных подписчиков — 150 000 баксов! — и после сегодняшнего показа эта цифра должна была еще вырасти! Я мог бы сейчас бросить все и оставить их с носом, но дело было не в деньгах для моей невменяемой матушки и даже не для меня. Смысл моей жизни зависел от этого выступления.

До начала представления оставалось полчаса. Я переоделся: в хороший костюм и вручную раскрашенный аргентинский галстук, который приобрел в Буэнос-Айресе во время последней поездки туда. На пальцах не было украшений — важная деталь для сегодняшнего выхода. В последний раз проведя пальцами по своим редеющим волосам, я поправил галстук и сел перёд экраном, отсчитывая секунды до включения камеры.

И вот наконец второй акт жизни Тайлера Спэрроу постепенно погрузился во тьму, и в последний раз я напечатал «из затемнения». Мой третий акт начался.

К тому времени как веб-камера включилась, онлайн уже ожидали примерно девяносто тысяч жаждущих подписчиков. Я ненавидел их за их похоть, отсутствие вкуса, примитивные инстинкты, безмозглую, бессмысленную, бессюжетную жизнь и вампирскую жажду моей крови. Но мне и не нужно было их любить или даже уважать. Я мог презирать их, плевать им в лицо и все же следовать по пути моей судьбы.

Я не говорил. Не играл. Мое лицо (надеюсь, бесстрастное, незаинтересованное, лишенное выражения) смотрело на меня с экрана, когда я взял шприц и наполнил его лидокаином, а потом вколол иглу у основания мизинца левой руки и нажал на поршень. Продолжая уколы обезболивающего через равные промежутки на дрожащем пальце, я использовал все лекарство и погрузил мизинец в вазу со льдом. А потом ждал, когда анестезия подействует, и не моргая смотрел в объектив камеры. Прямо в глаза моей голодной аудитории. Протерев кусачки спиртом и мягкой тканью, я показал их публике: мрачную серебряную усмешку. Вся левая кисть к этому времени отнялась, я не чувствовал ее, как не чувствовал своего сердца, что означало: момент уже близок.

Ни слов, ни музыки. Немая драма в чистейшей из форм.

Я поднял потерявшую чувствительность руку, и она задрожала от нервного предвкушения. Во рту пересохло, я постоянно сглатывал, пытаясь избавиться от забившей глотку невидимой ваты. Растопырив пальцы перед камерой, я поднял ждущие кусачки правой рукой, которая тоже предала меня и мелко дрожала. Я сглотнул, подвел серебряный инструмент ближе, распахнул его жадные челюсти. Испарина давно уже стала потом и теперь стекала с бровей мне в глаза, отчего их дико жгло. Игнорируя это, я подвел кусачки еще ближе. Сейчас или никогда — жар гриля уже опалял мою правую щеку.

Я глубоко вдохнул и…

Щелк!

С первой попытки челюсти кусачек прошли через плоть и кость, и мой недооцененный мизинец упал на маленькую подушечку из белого шелка, которую я положил перед собой на столе. И застыл в алой короне моей крови, которая продолжала хлестать из новообразовавшегося обрубка на самом краешке моей левой руки.

Шок окутал меня своим покрывалом, боли не было, только все ускоряющаяся пульсация разогнавшегося сердца. Я поднял руку, чтобы доказать жаждущей публике, что все реально, и ткнул обрубок в маленький гриль, после чего поток крови сменился шипением. Рефлекторно завопив, я подавился от запаха собственного горелого мяса, проглотил двойную дозу «Джека Дениэлса», сунул руку в вазу со льдом и выключил камеру.

Я выключил свет и сидел в темноте, не в силах справиться с дрожью, которая охватила все мое тело. Руки дрожали сильнее всего, а сердце явно стремилось улететь на Луну. Миссия выполнена… Первая глава, по крайней мере. Я глубоко, судорожно дышал, пытаясь успокоить свой пульс. Пот окутал все тело, холодный и скользкий, и мне пришлось прилечь на диван. Но боли все еще не было, хоть я и знал, что она обязательно придет. Влияние алкоголя и обезболивающего оглушили меня, и все же обрубок пульсировал в такт сердцу и, казалось, увеличивался в размерах. Я протер его антисептиком и осторожно обернул сначала бинтом, а затем пластырем.

И лежал, глядя в дырявый потолок, глубоко дыша и ничуть не сожалея о своем утраченном пальце. Я просто пытался справиться с паникой, охватившей мое тело. Успокойся, приятель, все закончилось, все будет хорошо, ты справился, просто дыши, медленнее, еще медленнее…

Это сработало, зрение начало фокусироваться, мозг справился с вонью моего горелого мяса, сердце постепенно замедлилось до ритма обычного бега. Еще глоток прямо из горлышка старины Джека, и я почти мог нормально функционировать. А когда сумел снова подняться на ноги, вернулся к манящему глазу «Мака» и вывел его из спячки.

Больше миллиона шестисот тысяч посетителей присоединились ко мне после этой маленькой анатомической демонстрации… и больше двух тысяч заплатили за привилегированный статус! Что привело меня к осознанию: за то, что я только что отрезал себе палец, мне заплатили больше, чем я получал за сценарии. Я поразмыслил немного, пытаясь как-то осознать перспективу. Но все же я и так доказал невозможное.

Стены квартиры снова начали на меня давить, угрожая буквально уничтожить, и мне пришлось выбраться на улицу. Доковыляв до парковки, я забрался в «бимер», неуклюже вывел его на улицу и направил по Колдуотер-Каньон. Ночь была необычно холодной, а уличное движение необычно редким. На пересечении Колдуотер и Малхолланд-Драйв я резко свернул на парковку Tree People и вышел в последний оазис природы, оставшийся в центре Лос-Анджелеса. Парк был уже закрыт, но я пробрался по дубовой аллее мимо куч собачьего дерьма до чистой полянки. Передо мной раскинулась долина Сан-Фернандо, старая ведьма, давящаяся последними попытками вздохнуть. Башня NBC/Universal царила над ландшафтом, черный обелиск мужества; огоньки подмигивали мне, бульвар Кахуенга, ведущий к Голливуду, задыхался от машин, как всегда. Город лежал передо мной, мертвый и распластанный, как вскрытый труп на железном столе, выставленный на всеобщее обозрение. Я видел, как разлагается этот город, и знал, что разложение заразно. Часть меня отрезана, мой будущий путь и следующий шаг ясны. Я чувствовал себя просветленным, радостным и уставшим, как на выходе из спортзала. Сетевые пираньи год за годом отхватывали от меня бескровные куски, теперь моя судьба снова в моих разнопалых руках. Небо Южной Калифорнии обняло и убаюкало меня.

— Роджер, нет!

Проснулся я внезапно, и разбудил меня поток горячей жидкости. Мохнатым будильником оказался джек-рассел-терьер, облегчившийся мне на голову под вопль перепуганной хозяйки — сто с лишним килограмм трясущегося жира в упаковке самого дорогого костюма для йоги.

— Нет! Роджер, плохой пес! А ну иди сюда!

Я встал, покачиваясь от похмелья, с моего лица потекла моча Роджера, а память неохотно сообщила, где я и как здесь оказался.

— Господи, мне так жаль!

Она с топотом гонялась по земляной дорожке за мелким терьером, который водил ее кругами, с легкостью уворачиваясь от рук и хохоча во все горло на свой собачий манер. Я стоял, покачиваясь, и таращил налитые кровью глаза на женщину, протягивающую мне полотенце, висевшее у нее на шее. «Роджер!» И убегает вслед за своим мохнатым мешком с мочой, чтобы так и не вернуться. Я вытер с лица собачью метку, чувствуя себя невероятно униженным, и меня вырвало на землю.

А потом я забрался в «бимер» и присоединился к другим машинам, с плотностью сардин в банке набившимся на единственную дорогу в долину. В час пик на Колдуотер обычно было не протолкнуться, но у меня же не было причин спешить домой? Как оказалось, были.

Когда я приехал, дома на Вэллей-Виста были заблокированы фургонами прессы. Команды новостей жужжали от кофе и аромата скандала. Я припарковался, и меня тут же поглотил водоворот жадных камер и гладких, бесполых, как Барби и Кены, новостных мартышек. Каждый совал мне в лицо свой фаллический микрофон, пытаясь изнасиловать раньше других. Они кричали на меня, размахивали диктофонами и требовали содействия. Я был совершенно не в духе для такой спонтанной пресс-конференции, поэтому грубо протолкался сквозь толпу и запер за собой фанерную дверь своей квартиры. Кто же знал, что меня так легко обнаружат?

Ничего подобного я не ожидал.

У меня мелькала мысль о карьере артиста, но я слишком привык к относительному комфорту анонимности и не собирался превращаться в безмозглого хомячка в колесе развлечений. Теперь, когда на меня были направлены прожектора, я искал тени. Так вот что нужно было, чтобы привлечь их внимание? Всего лишь моя кровь? Господи, ребята, ну и просты же вы.

Тонкая дверь и окно без двойного стеклопакета почти не заглушали рева одержимых служителей таблоидов, но я задернул занавески и набросил цепочку, чтобы спрятаться в утешительном сиянии «Мака».

Он проснулся по щелчку и выдал мне список десятков неожиданных е-мейлов, в основном с неизвестных адресов, и в этом потоке почти не было спама от «Виагры». Наверное, выследить меня было не так уж сложно, мой адрес был tylersparrow@ ymail.com. Автоответчик мигал кнопкой «полон». Одинокая машинка захлебнулась от неожиданного потока популярности. Меня выбрали Королем Выпускного Бала! Ценой одного относительно бесполезного пальца (не считая нажатия клавиш «Ф», «Я» или «И», он все равно болтался без дела).

Телефон продолжал звонить, в дверь продолжали стучать, но я отгородился от всего. Выдернул шнур телефона, выключил мобильный и игнорировал стук и вопли, пока последнему из пришельцев не надоело.

Я сидел за компьютером и пролистывал сообщения, забыв о грязной голове и чувствуя, как остатки алкоголя проступают на коже с потом. Большая часть писем пришла от восхищенных придурков, несколько христианских фундаменталистов изрыгали пламя и серу, репортеры газет и интернет-изданий жаждали процитировать «Сумасшедшего резчика», несколько друзей и бывших коллег с разных мест работы приглашали выпить кофе и поговорить. У меня не было родных, кроме матери, поэтому поддержки и сочувствия я не дождался ни от кого. Все снова чего-то от меня хотели. Именно поэтому я и занялся тем, что сделал.

Я открыл свой сайт и взглянул на счетчик. Пять тысяч человек перечислили деньги за то, чтобы продлить доступ! Сегодняшнее представление должно было стать важным вторым шагом. Пришло время наращивать аудиторию, заставить их раскрыть глаза и кошельки, поддерживать ажиотаж, подать второе блюдо их виртуального пира.

Дзинь!

Компьютер предупредил меня о приходе нового сообщения, и я вернулся к почте, чтобы увидеть новую строку поверх просмотренных. Новое письмо было с прикрепленным файлом. Меня привлек адрес: piecemeal82@gmail.com — частьменянаобед… Определенно родственная душа.

Я щелкнул по письму. Прикрепленным оказалось фото молодой женщины, довольно привлекательной, но ничуть не похожей на штампованных голливудских девиц: ни высветленных волос, ни силиконовых грудей, со слегка кривыми, несовершенными зубами. У нее были темные коротко стриженные волосы, очки, почти безупречная кожа, а лицо и тело таили скрытое обещание, которое с первого взгляда сложно было понять. И пусть это было всего лишь неподвижное фото, оно выглядело так, словно его сняли лично, тайно, не ретушировали, и поэтому оно рождало чувство какой-то личной, очень близкой симпатии. Ее золотые глаза смотрели прямо в камеру, словно не позволяя мне не восхититься ею.

Сообщение было простым: «Я восхищаюсь тем, что ты делаешь. Хочешь устроить видеочат? Салли».

Я смотрел на ее фото, оно смотрело на меня в ответ. Было в ней что-то от Моны Лизы. Намек на улыбку, тайная ниточка, тянущаяся от нее ко мне, или же это просто насмешка? Я не был готов сейчас шутить, слишком уязвимым я себя чувствовал. Чем конкретно она восхищалась?

Я рассматривал ее непроницаемое лицо.

Какого черта? Сколько привлекательных девушек сами искали со мной встречи? Моя жизнь превратилась в колоду карт на ветру, не было ни порядка, ни времени, ни планов (если не считать сегодняшних 10:00) — ничего. Так что я кликнул на «Ответить» и набрал:

«Конечно, давай поговорим. Где ты живешь? В ЛА? И когда будешь у веб-камеры?»

Ответ пришел тут же.

«Ты меня просто ошеломил прошлой ночью. Я в Охай, но кажется, что намного ближе. А ты сейчас возле камеры?»

Мое сердце загрохотало. Я вонял, от меня разило собачьей мочой и алкогольной рвотой.

«Дай мне полчаса», — напечатал я.

Наплевав на растушую гору е-мейлов вкупе с красным подмигиванием автоответчика, я юркнул в ванную и вскоре уже постанывал от удовольствия под упругими струями горячего душа. Оживленный, если не обновленный, я высушился и постарался придать себе более или менее презентабельный вид, прежде чем сесть за компьютер. Я глубоко и медленно подышал, пытаясь успокоить сердцебиение, а затем вбил адрес ее чата и активировал свой.

Ее лицо возникло на экране, она смотрела прямо мне в глаза. И она действительно была милой.

— Тайлер. Поверить не могу, что это ты!

Голос у нее оказался хриплым, густым, соблазнительным. И, Господи… Она не могла поверить, что это я!

— Да, это я, — сказал я в ответ. — И тоже не могу поверить, что это ты.

Она улыбнулась, я ответил. Мое сердце принадлежало ей с первого движения ее губ.

— Ты прекрасен, — сказала она.

— Ты, видимо, давно не смотрела в зеркало, — ответил я. — Ты видела вчерашнюю трансляцию, Салли?

— Да. Ты очень храбрый. И зрелище вышло сильное. — Она прикусила нижнюю губу и продолжила: — Оно… возбудило меня.

Это было очевидно, она дышала чаще и глубже, а ее лицо порозовело от внезапной страсти. Что ее возбудило — отрезание пальца? Во что я ввязался?

— Не знаю, что на это ответить.

Она смотрела прямо в камеру… Прямо в мои глаза.

— А тебя оно возбудило? — спросила она.

Хм-м-м. Честно говоря, я даже не задумывался об эротических возможностях моих ампутаций. Меня не заводила боль, мясо никогда не являлось атрибутом сексуальной стимуляции, даже в мечтах. Мои предпочтения в этой области оказались вполне католическими. Внезапно я почувствовал смущение и стыд, но ни за что не признался бы в этом своей странной собеседнице.

— Ну, — осторожно начал я, — не в тот момент.

Она казалась разочарованной, что разочаровало меня. Я не хотел ее упускать.

— Ох, — кратко отозвалась она.

В дверь снова заколотили, но для них меня не было дома.

— Ты один? — спросила она.

— Да.

— И ты живешь один?

— Да. А что насчет тебя?

— Совершенно одна. — Снова долгая пауза, затем: — А ты одинок?

Вопрос застал меня врасплох. Тяжелый мрачный мяч одиночества начал разбухать в груди, и я понял, что не выдержу его веса. Мои губы зашевелились, но я не мог издать ни звука. Я лишь почувствовал, как отражается в глазах моя ни разу не выраженная печаль. Одинок? Был ли я одинок? Я не замечал одиночества… до сих пор. Ее лицо, совершенно спокойное, смотрело на меня без осуждения, и я дернулся от унижения под ее взглядом. Она терпеливо ждала ответа, и я понял, что именно ей могу сказать правду.

— Да, кажется, я одинок.

Она кивнула:

— Я тоже.

Не может такая красивая и милая молодая женщина быть одинокой, подумал я и тут же сказал об этом вслух.

— Мир переполнен, — ответила она, — но мне в нем нет места.

Я знал, что она чувствует, и мне не нужно было об этом говорить.

— Покажи мне свою руку, — сказала она.

Я протянул ее к камере.

— Можешь снять повязку?

— Ты правда этого хочешь?

— Да, хочу.

От ее жадного взгляда я заерзал, пряча эрекцию под столешницей, и медленно снял бинты, открывая свежую красную рану. Она ахнула.

— Болит?

— Не очень.

— Покажи поближе.

Ее дыхание стало глубже, мое тоже. Я чувствовал, как кровь горячим потоком струится по телу, как пульс разгоняет ее все быстрей. Салли подалась ближе.

— Хотела бы я ее поцеловать.

Меня душили эмоции, пришлось сглотнуть, прежде чем отвечать.

— Мне тоже.

И я это сделал.

В дверь снова забилась моя благодарная публика.

— Ты сегодня снова это сделаешь? — спросила она.

Я кивнул.

— В этом все дело. Ты не поверишь, сколько народу готово платить мне за это.

— Еще как поверю.

— И ты в их числе?

Она кивнула и улыбнулась, показав слегка искривленный клык, который делал ее еще сексуальнее… Несмотря на кровожадность.

— Я не думала, что все будет реально. Но игра стоила свеч.

Дверной звонок продолжал надрываться, крики снаружи пронизывали тонкие стены моего убежища на Шерман Окс. Е-мейлы и прочие сообщения ползли непрерывным потоком на фоне моего монитора. Даже мой молчаливый мобильный жужжал и танцевал буги на столе. Меня взяли в осаду.

— Что там за шум?

Я вздохнул.

— Кажется, прошлой ночью я стал невозможно популярен.

— Там собралась толпа?

— А ты просто включи телевизор. Я, кажется, теперь на всех каналах. — Я заметил, что в щель между занавесками сунулась камера, и торопливо рванулся закрыть их плотнее.

— У меня нет телевизора, — сказала она, отчего понравилась мне еще больше.

Она совершенно не знала об одиночных плодах моих трудов. Не знала, что я собирался откусить больше, чем мог прожевать.

— Что ж, видимо, пришло время для личного распятия. Толпа явно жаждет именно этого.

Она начала говорить и тут же оборвала себя.

— Что?

Она снова помедлила, потом продолжила:

— Если ты правда хочешь от них сбежать, можешь приехать ко мне.

Вопли с улицы требовали моей крови, и я всерьез задумался над ее щедрым предложением.

— Серьезно?

— Серьезно.

Я смотрел на ее спокойное, доброжелательное лицо и понимал, что никогда раньше не встречал никого с золотыми глазами.

Мне нужно было спрятаться.

На то, чтобы оторваться от журналистов-гончих, потребовалось не так уж много времени, и через полчаса я уже выскользнул из их хватки и направил «бимер» на север по Фентура-фривей. Над долиной Сан-Фернандо собирались перистые облака, но, когда я проехал Мурпарк, они уже растворились в небесной сини. Огибая последнюю гору со знаком цитрусовых ферм Охай и наслаждаясь прекрасным видом, я мог лишь изумляться, насколько девяносто минут поездки могут изменить человеческую жизнь.

GPS машины довел меня до маленького фермерского городка в духе старой Калифорнии, теперь известной благодаря своим спа-салонам и местечкам для отдыха на выходные. Никто не обращал внимания на бесконечные ряды апельсиновых деревьев. Я проехал два квартала от центра, мимо очень сухого, но спокойного и мирного старого кладбища, а потом мимо «Барте Букс», самой большой распродажи книг под открытым небом, и свернул на грунтовую дорогу к маленькому бунгало, стоящему на отшибе от соседей.

Сердце мое отбивало военный сигнал вечерней зари, когда я прочищал горло по дороге к дому, не зная, чего именно мне ожидать. Я собрал остатки самообладания, вылез из машины, подхватил ноутбук и зашагал к двери. Она встретила меня там, и мы целую вечность смотрели друг на друга через ржавые жалюзи. На ее милом лице совершенно не отражался прожитый опыт, оно, казалось, принадлежало десятилетней девочке и было почти прозрачным, словно ее кожи никогда не касалось солнце. Коротко стриженные рыжие волосы и поразительные золотые глаза мерцали в солнечном свете. В глазах светился восторг и предвкушение. Она оказалась маленькой, куда меньше, чем я ожидал: едва ли полтора метра ростом. На ней были джинсы и просторная хлопковая блуза, а на плечах нечто вроде шали, простой и совершенно не истертой, как и ее лицо. Но тело ее было чувственным, а на губах расцвела хищная улыбка, когда она закуталась в шаль, словно от холода.

— Ты быстро добрался, — сказала она, со скрипом отворяя дверь.

Я шагнул в прохладные объятия ее дома. Мебель внутри оказалась в основном от Стикли — или же это были очень хорошие копии. Старый потертый дуб подходил стилю дома так же, как и его обитательнице. Очарование древности и остановившегося времени нарушал лишь вполне современный компьютер в углу.

— Куда мне это поставить? — спросил я, приподнимая ноутбук.

Слегка прихрамывая, она провела меня к обеденному столу, и я сел. Внутри не было ламп, только солнце, проникающее в окна, освещало это место.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— А что у тебя есть?

Я проводил ее глазами до холодильника на кухне.

— Вода, пиво, чай со льдом… диетическая «кола».

Мне захотелось пива, и она кивнула в сторону гостиной, наливая нам «Michelobs». По пути я заметил спальню, идеально прибранную и очень уютную. Кровать была застелена, на стенах висели картины куда более мрачные и кричащие, чем можно было предположить, глядя на милое личико их хозяйки. Я сел на диван и начал буквально впитывать окружающее. В этом доме царило постоянство и история, то, чего мне так не хватало. Сам я всю жизнь мотался, как незакрепленный канат в полосе прибоя.

Она вошла в комнату, неся поднос с пивом в одной руке, и я встал, чтобы ей помочь, а потом поставил поднос между нами на диване. Я пытался ее понять, и мне чертовски нравились ее намеки на спальню.

— Спасибо, что пригласила меня сюда, — сказал я ей.

— Спасибо, что приехал.

— Почему ты со мной связалась? — При всей моей симпатии я до сих пор не мог этого понять.

— Потому что ты сделал нечто простое и храброе. И потому что мне показалось, что мы похожи, а мне мало встречалось похожих людей. Я ошибалась?

— Надеюсь, что нет.

С этими словами я потянулся к ее руке, и она мне это позволила. Но я был жаден, мне нужны были обе. Поэтому я потянулся и к правой ее руке, а у нее перехватило дыхание. Она внимательно посмотрела мне в глаза, а потом молча выпутала руку из шали. Рука заканчивалась на середине между локтем и запястьем. Осознание этого только начало проникать в мой мозг, а желание уже затопило меня. Я осторожно потянулся, зная, что она этого хочет, и дотронулся до ее культи, нежно сжал ее в ладони. Я хотел ее поцеловать.

— Несчастный случай? — спросил я ломающимся голосом.

— Не совсем, — ответила она.

— Как это произошло?

Она снова оценивающе на меня посмотрела и только потом решилась сказать.

— Я работала в печатном цехе. Резала и переплетала, постоянно наблюдая, как гильотина рассекает стопки бумаги. Она меня зачаровывала. Гипнотизировала. Я резала и резала, скармливала ей все новые и новые стопки, и она просто тянула меня к себе. Все ближе и ближе. — Она посмотрела на меня, словно решая, безопасно ли будет продолжить. Видимо, решение оказалось в мою пользу, потому что она сжала мои пальцы. — Я не знаю. Я просто не могла ее не кормить. И не сразу поняла, что делаю, когда толкнула под лезвие руку, а потом отдернула ее остаток, заливая кровью бумагу. Моя жизнь растекалась по книге.

Она ждала моей реакции, а я смотрел на нее в замешательстве.

— Было больно?

— Возможно. Но я испытала оргазм.

Когда она это сказала, я чуть не «испытал» то же самое. Мне было чертовски тесно в джинсах. Она уронила свою уцелевшую руку на мои колени, отлично понимая, что происходит. Я нагнулся поцеловать ее, и она жадно ответила, присасываясь к моему языку.

Я отнес ее в спальню; она почти ничего не весила. Она была невероятно хрупкой, но ее сексуальные аппетиты не уступали странностям характера. Мы целовались, ее глаза закатились, и, запрокинув голову, она издала животный, совершенно дикий и ничем не сдерживаемый вопль. Когда я положил ее на постель, она не позволила мне встать и посмотреть на нее, притянула к себе, яростно сражаясь с пуговицами моей рубашки и заставляя меня делать то же с ней. Я был рад повиноваться.

Кожа ее была алебастровой — едва ли не светящейся изнутри, без единой морщинки. Когда я снял ее блузу, то понял, что белизной ее кожа не уступает ткани. Она ухватила меня за руки, поднесла их ко рту, по очереди засасывая пальцы, пока не добралась до свежей раны. Влажный жар ее рта заводил и в то же время успокаивал.

Я расстегнул ее джинсы, и она с готовностью вскинула бедра, чтобы мне помочь. Джинсы застряли на середине, я задергал ткань и услышал, как жарко учащается ее дыхание. Джинсы зацепились за завязки ее протеза. Ниже колена ее нога состояла из резины и стали.

Когда она сказала «сними», я понял, о чем речь, и отсоединил искусственную конечность. Меня тянуло к ней, как мотылька на пламя. И надолго меня не хватило.

Очнулся я в темноте, когда древние часы пробили восемь. День прошел в довольной дремоте после невероятного секса. Место на кровати рядом со мной оказалось пустым, но все еще теплым. Лунный свет проникал в окно и трогал меня холодными пальцами. Я вдруг ощутил себя крайне уязвимым, когда из одежды на мне были только мурашки. Я выглянул в коридор: Салли нашлась в гостиной, ее освещал холодный свет монитора. Пока я спал, она включила мой ноутбук. Я соскочил с кровати и натянул джинсы.

— Не хотелось тебя будить, — сказала она, и я был ей за это благодарен. — Надеюсь, ты не против, что я его включила, уже довольно поздно.

Я сел рядом с ней, чтобы ввести необходимые для сегодняшнего представления пароли. Салли честно смотрела в сторону, пока я стучал по клавишам. Как только все было готово, она повернулась, облизывая губы и зубы, чем тут же прогнала остатки дневного сна, готовя меня к ночи.

Ночь Вторая на TylersThirdAct.com стоила денег. Отныне сайт стал эксклюзивным клубом для тех, кто готов оплатить свои визиты. На данный момент — для трех тысяч. Я мог бы сказать, что Салли эта цифра впечатлила, но она молчала, пока я открывал свою сумку и доставал все необходимое: вазу, шприц, анестетик, серебряные инструменты и гриль, белую шелковую подушку. У меня снова задрожали руки и сжался анус. Я обернулся к Салли через плечо.

— Красиво, — выдохнула она.

— Ты не против, если я приму душ? — спросил я, и она кивнула.

Я дрожал и дергался под теплыми струями. Меня стошнило жидкой желчью моих грехов: больше во мне ничего не было. А теперь и желчь покинула мое тело, как демон после изгнания.

Завершив туалет, я вернулся к ноутбуку, Салли и своему будущему. Время приближалось к девяти, остался час до следующей главы.

— Ты отлично выглядишь, — совершенно искренне сказала Салли.

Нет. Это она отлично выглядела, я не мог на нее не глазеть, не наслаждаться ее красотой. Если она считала меня красивым, оставалось лишь радоваться. А вот передо мной сидела невинная, уязвимая прелесть, хрупкая и незащищенная, и мое сердце рвалось к ней. Я обнял ее лицо ладонями и поцеловал ее, с любовью и страстью, а потом нежно прижался своей шершавой щекой к ее нежной коже.

— Что ты сегодня отрежешь? — спросила она.

— Я… я думал о втором пальце, — запнулся я.

— А разве ты не… — Она замолчала.

— Продолжай. Что я «не»?

— Просто… разве ты не боишься повториться? Если уж ты решил удалить палец, то почему не выбрать палец на ноге?

— Я… ну… ну да. А что в этом плохого?

— Мне кажется, аудитория хочет какого-то, ну, развития. Ты же не хочешь потерять их интерес?

Развития. На миг мне показалось, что я слышу сетевого критика. Но тут же понял, что она права.

— К примеру, ухо?

Она взяла меня за руку.

— К примеру, кисть. — И она поцеловала мою ладонь, а потом заглянула мне в глаза.

— Кисть. — Я сглотнул.

Но пути назад уже не было. Я задал себе направление, я подготовил финальный акт и теперь должен выполнить задуманное. Я заключил сам с собой контракт.

Четверть десятого вечера. Часы на стене отсчитывали секунды размеренно и неизбежно, но я готов поклясться, что стрелка все ускорялась. Хотя, возможно, ускорялся мой пульс.

— А после кисти?

— Подумаем об этом позже, — сказала она. — После кисти.

— Ты права.

Она улыбнулась, и ее золотые глаза засияли. Ее поцелуй был глубоким и долгим.

— Не знаю только, есть ли у меня нужный инструмент.

Все еще сияя, она ответила:

— У меня есть.

Я в ней не сомневался. Она вышла из комнаты и вернулась с большим резаком для бумаги. Аккуратно поставила его перед ноутбуком и раскрыла его тяжелые стальные челюсти. Они хищно блестели. Я протянул руку, захлопнул гильотину и услышал стальной звон, который зачаровал меня, как колыбельная.

Я посмотрел на экран, где все обновлялся список писем и подтягивались в последнюю минуту новые подписавшиеся. Потом взглянул на часы — 21:35.

— Так что ты думаешь? — спросила она.

Моя душа подала на развод с телом. Я искал себе другой глобус, пытался вырваться с планеты, где был просто игральной картой, затерянной среди миллионов таких же. И я смотрел в жаждущие глаза такой же парии, крошечной, невероятно хрупкой. Я получил истинное вознаграждение, только когда решил отказаться от себя и отказался от всего. На данный момент моя аудитория заплатила почти полмиллиона долларов за то, чтобы наблюдать мое саморазрушение, чтобы видеть, как прекращается жизнь по велению измученной души. Я нашел компанию, романтику, утешение, все то, чего мне так не хватало в жизни, и все это в обмен на часть своего тела. И готовность отдать вторую.

— Я думаю — да.

Я видел, как на ее глаза наворачиваются слезы радости, и сам ощутил радость, когда она крепко меня обняла. Я снова начал дрожать, полностью отдаваясь на ее милость. Салли отстранилась и посмотрела на меня. В ее глазах был вопрос.

— Что такое? — спросил я.

— Хочешь, я опущу резак?

Я знал, что именно этого она хочет, и, наверное, тоже этого хотел. Когда я кивнул, мое тело отпустил прежний спазм, я успокоился. Я действительно был в ее руках.

— Тогда нам лучше приготовиться, — сказала она под согласное тиканье часов.

И, как умелая санитарка, Салли вколола лидокаин в мое запястье. Я ощутил покалывание, когда анестезия начала действовать. Салли отложила шприц и массировала мою руку, а я наслаждался ее теплом.

— У тебя есть «Джек Дениэлс»?

У нее оказался «Мэйкерс Марк», что тоже подошло. Жар покатился по моим венам, и я еще больше успокоился. Секунды неслись одна за другой, мой пульс замедлялся. Несколько минут до эфира. Она усадила меня на стул перед камерой, а сама устроилась так, чтобы оказаться за кадром. За секунду до десяти она натянула черную хэллоуинскую маску.

— Ты готов?

Я был готов.

Я включил веб-камеру и развернулся к ней. Еще три сотни посетителей оплатили шоу в последний миг, количество зрителей онлайн увеличивалось до десяти вечера.

Я вытянул руки перед камерой, как фокусник в начале трюка. Салли протерла мое запястье спиртом. Я уложил скользкую руку на резак, Салли поправила ее, определив нужное положение. Сияющее лезвие ждало своего хода. Я повернул камеру, добиваясь идеального ракурса. И раньше, чем я смог возразить, Салли налегла на ручку резака, опуская ее вниз. Моя кисть упала на подушечку, как морская звезда на песок.

Я сунул обрубок в раскаленный гриль и отключился.

Знаю, это избитый авторский штамп — заставлять главного героя терять сознание, чтобы оправдать внезапный поворот сюжета по прошествии некоторого времени. Дешевый, но действенный трюк, я много раз им пользовался до недавнего времени. И продолжил теперь, пусть и не по своей воле. Я не знал, что произошло в промежутке между обмороком и моим возвращением в сознание. Знаю только, что пробуждение сопровождалось потрясающим ароматом. Густым, вкусным запахом жареного мяса.

Мое тело застыло в неудобном и странном положении на покрывале, которым застелили что-то металлическое. Я открыл глаза и ждал, пока зрение сфокусируется, забыв, где я могу очутиться. Было ясно, что я точно не в своей квартире на Шерман Окс. Я был в доме Салли, конечно же, но в странной клетке из ржавого металла. Клетке с толстыми прутьями, едва ли в метр шириной. Голова болела и плохо соображала, зрение плыло, а телу было крайне неудобно. Потом я ощутил, что во рту все пересохло и онемело, на месте языка шевелился только обрубок.

Я поднял голову, чтобы посмотреть в направлении кухни, где на плите пыхтела кастрюля, источавшая дивные ароматы. Услышал голоса. У Салли появилась компания. Шестеро посетителей сидели за обеденным столом, и перед каждым стоял изысканный прибор. Люди были разного телосложения: крепко сбитые, худощавые, высокие, низкие, разной степени упитанности, объединяло их лишь одно: у каждого не хватало какой-то части тела. У каждого хоть чего-то недоставало для полного комплекта.

Когда Салли вошла, удерживая одной рукой поднос с дымящимся мясом на блюде, она явно удивилась и обрадовалась, увидев меня в сознании.

— Доброе утро, — сказала она, и все обернулись ко мне, заставив забиться в дальний угол клетки.

В этот момент я их узнал: Дэниела Пауэра, вице-президента драм на NBC, Кэролин Пфенстер из Тернера, какого-то менеджера среднего звена с Universal, я давно забыл его имя после провальной попытки договориться в прошлом году. Другие были мне незнакомы.

А потом я заметил, что не просто сижу перед ними голый. У меня недоставало не только руки. Пока я спал, мне ампутировали ногу, отчего мои болтающиеся гениталии казались странной недоразвитой конечностью.

В животе заурчало.

— Кто хочет есть? — спросила у меня Салли.

Все за столом согласно зашумели, не понимая, что ее вопрос адресован не им.

Я покачал головой, отрицая охвативший меня голод. Я не мог даже позвать на помощь.

Сервировка стола перед сидящими была закончена. Возможно, там были и овощи, но я их не видел. Я видел только свое филе, выставленное в аппетитном виде, и группу людей, которые в нем копались, выбирая кусок повкуснее. Это шоу принадлежало уже не мне, сообразил я: сериал, который я создал, отрезая от себя части тела, перехватили. А меня заменили новыми ведущими. Третий Акт Тайлера теперь транслировала другая сеть, с новыми владельцами, которые запустили его на другой веб-сайт.

Салли поднялась из-за стола с тарелкой и опустилась передо мной на колени, в нескольких дюймах от решетки. Сквозь окошко в нижней части клетки она просунула маленькую тарелку. На ней, как розовый тарантул, лежала моя отрезанная кисть, нежное мясо едва держалось на костях.

— Давай же, — подбодрила меня Салли. — Это действительно вкусно.

Пожалуй, даже слишком вкусно. Я не мог это есть.

Это было две недели назад. Не стоит и говорить, что у меня появился вкус к человечине, иначе я бы не дожил до этого дня. Точнее, то, что от меня осталось. У меня не было рук и ног, не было многого другого. От меня больше нельзя было ничего отрезать, не убив меня. Я выглядел, как диванная подушка.

Часто говорят, что не важно, как ты умер, важно, как ты жил. Я могу поспорить. Как тот, кто прожил жизнь в заурядной анонимности, могу смело заявить, что уникальна в моей жизни только смерть. Сегодня у Салли последний званый ужин. Боль живет лишь в моем сердце, не в теле. Значение существования порой сильно преувеличивают. Я не буду по нему скучать. Если вы один из подписчиков и заплатили за зрелище, присоединяйтесь к моему последнему шоу. Салли тщательно вымыла и причесала меня для финала моего третьего акта, веб-камеру вот-вот включат. Надеюсь, вы присоединитесь ко мне в этом последнем эпизоде, за минуту до того, как я поблекну, уступая место рекламе.

МАРИЯ АЛЕКСАНДЕР

«И пусть бледны уста…»

Юность твоя свежа, время ее хранит,
И пусть бледны уста и слезы на глазах,
Прощай, ты должна позабыть.

«Прощай», неизвестный автор, Франция, XV век

Яркий свет, холодный воздух обжигает мои сухие губы. Голова устало клонится вперед, колокола обедни тонко поют со стороны аббатства. Мужчины с поясами из пластин слоновой кости и в дорожных плащах шурх-шурх-шурх с лошадей в замок, сквайры прыскают от них во все стороны, как пауки, при виде грязных золотых шпор. Сжимая молитвенник в муфте, я размышляю, к седлу которой из лошадей приторочено мое приданое. Мои тысячи, наше спасение. Жизнь моя не там, где я, она привязана к седлу зверя в драгоценном сундуке, которого я никогда не видела…

Три дня назад моя невинность была лишь тенью, застилавшей одну из монастырских стен. И как же быстро это изменилось, удача улыбнулась мне. Я буду помолвлена, но считала, что на всю жизнь останусь старой девой. Сестры мои вышли замуж, мне же сказали, что для меня ничего не осталось. Возможно, я неверно поняла. Я вспоминала все оговорки последних месяцев, однако память отражала лишь бесконечные процессии монахинь, священников, землевладельцев, которые приезжали к отцу жаловаться на плохие всходы и восстания, поскольку отец оставался верен Парижу. Я не помню, чтобы хоть раз слышала о брачном контракте или о гостях, которые могли бы дать за меня выкуп. Три ночи назад Матушка заявила о моей помолвке, придя ко мне в спальни, как Ангел, возгласивший Деве о рождении Христа. Я должна была обвенчаться с сыном герцога из Нормандии.

На мое тринадцатое Рождество.

Мы с Матушкой гуляли в слабом свете утра, мои компаньонки жалобно плакали у ворот замка. Одна прятала в шелковом платке маленький флакон с розой, кардамоном и тмином, подарок мне на прощание. Мы восторженно шептались о свадьбе. Буду ли я управлять большим домом? Будет ли у меня много детей? И красив ли мой жених? Подруги уверяли меня, что мои льняные волосы и голубые глаза делают меня очаровательной, меня могут и полюбить. И я поверила им. Пусть всего лишь на миг.

Матушка видела, что я печальна, оставляя компаньонок, и погладила меня по щеке, с бледным намеком на ласку.

— Не волнуйся, — сказала она. — В твоем приданом много полос итальянского Дамаска, синего, как яйца малиновки; полотна, белого, как свежие сливки; бархата, темного, как крылья убийц; и теплой шерсти, которая согреет тебя в холоде Нормандии.

Я не помнила, чтобы такие ткани грузили в повозки, и не знала, что в них есть оружие. Лишь аккуратно завернутые тяжелые мешки с соленой рыбой и свининой, ржаным хлебом, бочками сидра, сушеными сырными головами и другой провизией. Груза было куда больше, чем требовалось на четыре дня пути. Наверное, я просто недооценивала аппетит мужчин.

Морщинистые красные лица выглядывали из кухни. Ветер шелестел над головой в буковых листьях, когда меня поднимали в разрисованную карету и усаживали меж пушистых мехов, в которые я тут же укуталась. В мехах я спрятала туалетные принадлежности и несколько узелков с лакомствами. Было до странности тихо. Ни акробатов, ни певцов, ни глашатаев не пригласили отпраздновать мою удачу и пожелать мне счастья.

— А где же люди моего нареченного? — спросила я у матушки. — Почему они не приехали за мной, как за моими сестрами?

— Нам нужно спешить, — ответила она и отняла руку.

Я смолкла.

Листья хрустели под их ногами, когда мужчины в поясах из пластин слоновой кости вскинули мечи, принося клятвы ангелам и восхваляя неувядающую красоту моей матери. От этих слов сердце мое затрепетало, как паутинка на ветру. Я сидела не двигаясь и восторженно слушала, как они превозносят душевное и физическое совершенство моей матери. А затем они криком подогнали лошадей, и всадники умчались вперед. Цок-цок-цок копыта, и моя повозка тоже двинулась от замка.

Я отбросила свое изумление. Слишком сильно мне хотелось дождаться того дня, когда мне будут служить такие сильные воины и мне возносить хвалу; до того дня, когда я буду вдохновлять рыцарей на благие дела и помыслы и рыцарь будет сражаться во имя меня и Матери Божьей. Скоро наступит день, когда меня будут чтить и защищать. (Хотя свадьба может состояться и через несколько лет после помолвки. Это еще неясно.) А в ожидании этого дня я смогу писать письма матери и сестрам, и у меня будут мои любимые книги. Наверняка и книгу меня скоро будет много больше.

Мы уезжали все дальше, и я набралась смелости подобрать юбки и подползти к занавескам. Сдвинув их влево, я увидела пестрый гобелен Бретани, остающийся позади. Черные полосы дубов отмечали границы между зелеными полями трав, перемежающимися кустарником и пушистыми головками вереска в блестках росы. Я облизнула губы, словно пробуя на вкус нектар буйной зелени. А затем кислый запах лошадей вклинился в праздник природы — один из всадников галопом приблизился к моей карете. Сквайры бежали наравне с каретой. Человек на лошади был одет в кольчугу и ярко-красную хлопковую тунику, перехваченную на талии белым поясом. Меня испугала ширина его мощного подбородка, жестокий прищур глаз и множество поблекших шрамов на переносице. Намек на доброжелательность разгладил его мрачные черты, и он заговорил со мной:

— Хейл, малышка… Все хорошо?

Я кивнула.

— Тебя не укачало там?

Я помотала головой.

Он отвернулся и крикнул остальным:

— Да ее саму запрягать можно! Выносливая, как бык.

От унижения у меня подвело живот, а они расхохотались. Я позволила занавеске закрыться, снова укутывая меня темнотой.

Воины поддразнивали меня, звали показаться снова, но я лишь забралась поглубже в мех и спала до тех пор, пока от голода не стало кисло во рту. Глаза привыкли к темноте. Занавеска на окошке дергалась в такт движению, и тогда мелькали полосы света. Я нашла небольшой узелок с едой и набросилась на свой соленый праздничный завтрак, словно голодный барсук. Тяжелый и болезненный ответ желудка напомнил, что несколько дней мне придется питаться плохой едой.

Карета остановилась на краткий отдых, и в серых ветвях с остатками желтых листьев застрекотали сороки. Недобрый знак, но еще и предупреждение о близости вооруженных людей. Кого предупреждает птица о нашем присутствии? Опустошив ночную вазу в отверстие в полу, я осторожно выскользнула из кареты и огляделась. Колеса были разбиты так, словно карета все время ехала по бездорожью. Сопровождающие перекликались, подбадривая друг друга, и вели приглушенные разговоры. В неверном свете их лица казались пепельными, губы мокрыми от спора. Они боятся? Но они же не могут бояться, они поклялись матушке. Они убивали язычников, англичан, а может, даже наших собратьев. И у них были друзья. Они никогда не были одиноки, как я.

— Движемся дальше, маленькая! — крикнул мне тот, кто меня испугал, и подмигнул, когда сквайр помог ему взобраться в седло.

Красивый рыцарь подсадил меня обратно в карету (хоп!), и я спряталась, как мышка, в складках меха. Я никогда раньше не покидала замок дольше, чем на несколько часов. И теперь меня трясло нервной дрожью, словно злые духи проскальзывали через мою кожу насквозь и обвивали мои пальцы.

Мы остановились на ночевку, и звуки ночи вылили добрый ковш страха на мою холодную кожу. Мужчины ели соленую рыбу, пили слабое пиво, внимательно и трезво рассматривая темноту за кострами. Я не понимала, к чему такие ограничения. Сегодня не пост, не Адвент, можно же было и не поститься. Позже, свернувшись клубочком в своей постели из меха, я дрожала от волчьего воя. Волки охотились на овец в дальних полях. От шороха камней под ногами воинов я чувствовала себя уязвимой, а вовсе не защищенной. Живот болел, рыдания жгли изнутри. Тяжелый запах звериных шкур душил меня, и я старалась не вдыхать глубоко. Я прижала к груди молитвенник и повторяла про себя молитвы Святой Деве, пока сон не сморил меня незадолго до рассвета.

Карета, видимо, двигалась уже давно, но разбудил меня звук собственного быстрого и ровного дыхания. Что-то изменилось в воздухе, который проникал сквозь занавески. От ледяного ветра у меня защипало в носу. Все тело болело от холода, шею и плечи свело, как только я попыталась подняться с постели. Я подобрала юбки, чтобы пробраться в другой конец кареты, карета дернулась, и я упала на колени.

В этот раз за занавесками оказались мрачные искореженные пальцы деревьев, тянущиеся к нам со всех сторон. Солдаты напряглись в седлах, на их лицах проступил пот. Все неотрывно вглядывались в зияющие между деревьев провалы. Никто не заметил, что я высунулась в окно посмотреть на переплетение древних ветвей над нашими головами. Стволы мне не нравились, они были голыми, и ветви на них погибали, сражаясь за возможность подняться к свету. Мертвый скрип стволов резко контрастировал с живой зеленью сосен. Сырая земля была усеяна гниющими листьями, которые цеплялись на подковы лошадей и приглушали звуки шагов. Сквайры то и дело проваливались по щиколотку в эти листья, а потом лихорадочно выдергивали ноги, словно боялись, что лес их откусит.

Я начала представлять себе ужасы, которые скрыты за этими деревьями. Грязные голые твари с черными глазами, вздутыми животами и загнутыми когтями. Это место казалось проклятым тишиной и тенями.

— Где мы? — осмелилась прошептать я.

Страшный солдат посмотрел на меня так, словно своим шепотом я нарушила клятву. А потом лес ответил бормотанием, которое становилось все громче, и порыв ветра ударил в нас, словно поднятый крылом дьявола.

Тогда я поняла, где мы оказались.

Мы были в сердце Пьемонта, в лесах отчаянья, где возлюбленные превращались в камень от проклятия ведьм, где незадачливые путники попадали в лабиринты и становились пищей чудовищ.

Воздух задрожал, когда мы снова въехали под плотный полог леса и очутились в полосе тьмы. Дорога сужалась, ухабов было все больше, и под колеса начали попадать корни деревьев, вырывающиеся из земли. Я упала на бок и ударилась плечом, когда карета дернулась и едва не перевернулась. Ужас колотился в груди, я не могла понять, зачем мы отправились так далеко на запад. В жуткий Пьемонт. Я так долго спала, что не могла заметить, как карета движется за солнцем. Господи Иисусе, молча взмолилась я. Прошу, пожалей меня. Не отдай меня Преисподней, спаси невинную душу.

Внезапно карета замедлила ход и остановилась. Я услышала шум лагеря, который начали готовить на ночь, и более тихие шорохи в кустах. Среди солдат разгорелся спор, кому идти за хворостом для костра. Они ругались так, словно приказ отправляться в лес значил бы верную смерть. Пугающий голос велел всем держаться рядом и не отходить далеко от лагеря. Приглядывать друг за другом. Потому что одну из лошадей нагрузили хворостом еще в предыдущем лагере.

Я завернулась в плащ и сжала молитвенник, решившись подобраться к дверце и выглянуть наружу. Ледяной воздух обжег щеки. Я не слышала ни птиц, ни жужжания насекомых. Только движения людей нарушали жуткий покой этого места. Ветки ломались под ногами солдат, как кости скелетов.

— Есть хочешь?

Тот, кто пугал меня, предложил свинину и кусок хлеба, но я покачала головой. Другие уже устроились у костров и снова ели соленую рыбу. Я хотела спросить, почему они постятся, несмотря на то что сейчас не пост. Не стоило так себя ограничивать. Но я могла ошибаться. Дни пролетали мимо меня, как осенние листья по ветру. Поэтому я решила почитать молитвенник в свете костра, не обращая внимания на жадные взгляды солдат, потягивающих разбавленное пиво.

Сумерки сменились ночью. Я заметила, что в ближайший просвет между деревьями видна поляна с густой травой, окруженная дубовой порослью. Даже самые густые тени бежали из нашего лагеря, испугавшись света костра. Я смотрела, как танцуют тени, как изменяется рисунок света. И вдруг с изумлением поняла, что солдаты собрались за моей спиной. В руках они несли факелы, глазированную вазу с водой, покрывала из беленого льна…

Я вздрогнула, увидев одержимость на их лицах.

— Что это?

— Твой отец в смертельной опасности, — сказал испугавший меня солдат. — Ты должна сделать для него одну вещь. Только так ты сможешь его спасти.

Насколько я знала, отец не был болен, но опасность грозила ему со всех сторон, от войны и дрязг между благородными.

— Представить не могу, что от меня потребуется, — сказала я. — Я же просто девушка. Как я могу помочь отцу, если не браком с хорошим человеком и не рождением наследника?

Его большие мозолистые руки ухватили меня за плечи и развернули к поляне. Удерживая на месте, он зашептал мне в ухо:

— Все просто. Тебе нужно сесть там, на поляне, и просидеть до рассвета.

— Нет! — закричала я, упираясь каблуками в сырую землю, пытаясь найти надежный корень и зацепиться за него. — Умоляю вас! Только не в лес!

Он толкал меня вперед, а я откидывалась назад, мотала головой, отчаянно повторяя:

— Нет! Не надо, умоляю, нет!

Я разрыдалась, когда он подхватил меня на руки и понес на поляну. Я для него всего лишь тряпичная кукла. Я пыталась пинать его по лодыжкам, но попадала только по доспеху.

Мы вышли на поляну, и остальные солдаты затянули молитву, раскладывая белые покрывала на траве. В свете факелов они выложили три круга покрывал, с одной стороны поставили вазу с водой, с другой воткнули факел. Я вцепилась в руки своего мучителя, пытаясь сопротивляться.

— Мы будем следить за тобой, маленькая. Ничего с тобой не случится.

Слезы текли по щекам, и я запрокинула лицо к небу. Меня заставили сидеть в проклятом лесу. Одной. Что сказала бы моя семья?

— Но почему я должна здесь остаться?

— Это, — сказал он, разворачивая меня к вазе, — святая вода. А это, — он повернул меня к факелу, — сделано из дерева, которое привезли из Иерусалима. Большего я тебе сказать не могу.

Он усадил меня на покрывала, и я съежилась от ужаса, слушая, как отдаляются его шаги. Факел разбудил призрачные тени, и они начали свой жуткий танец на облетевших деревьях. Жуткие ветви окутывал дым. Я зарылась лицом в муфту, пытаясь скрыть в ней слезы и страх. Вытерла нос о ее теплый мех и достала молитвенник, открывая его дрожащими руками на моей любимой молитве. Я начала читать ее вслух.

Сидеть пришлось несколько часов, читая молитвы снова и снова. Слезы мои высохли, пока я молилась. Мне ничего здесь не угрожало. Я вздохнула и положила раскрытый молитвенник на полотно. Ткань была невероятно мягкая, очень тонкого плетения и из чистых нитей. Я задумалась над тем, не вытащили ли они эту ткань из моего приданого, — и тут что-то зашелестело в подлеске за танцующими тенями. Я подняла взгляд. Возможно, мое странное бдение окончено, и за мной идут…

Что-то зашипело, и кустарник на краю поляны зашевелился.

Покатая морда бледного чудовища покачивалась между стволов. Существо злобно оскалило зубы и начало рыть траву белым копытом, словно бросая вызов. А потом склонило мохнатую голову набок и выжидающе уставилось на меня. Я забыла, как дышать, а оно поплыло ко мне, как явление апостола с Божьим посланием. Слезы восхищения и невозможности поверить потекли по моим щекам при виде витого рога на лбу этого зверя. Зверь поднял голову на миг, понюхал воздух, и его губы задрожали. Глаза существа блестели недоверием и болью.

Весь мир исчез для меня, осталось только это дикое чудо. Я протянула ему ладонь, словно предлагала лошади лакомство. Зверь настороженно обнюхал вазу, полакал воду и зашагал по белому полотну, поглядывая на факел. Я восхитилась изгибом его шеи, когда он повернул ко мне морду и лизнул мою ладонь. Язык оказался шершавым, как у кошки, и широким, словно у льва. Я вздрогнула от прикосновения. Задние ноги подогнулись, и с чудным изяществом он положил морду мне на колени. Я нежно погладила белую гриву. И ничуть не испугалась, когда увидела, что завитки его рога покрыты кровью. Зверь поводил ушами и дышал тяжело, как усталая лошадь, шкура его пульсировала под шерстью. Кровь у меня в ладонях откликнулась на этот ритм.

Наше объединение нарушил резкий свист стрел. Я закричала, закрывая руками голову. Мужчины, прятавшиеся в деревьях, стреляли сетями, а зверь внезапно взревел, принимая новый вызов. Спутанный, но непокоренный, он бился в сетях, полосуя их рогом, который резал, как лезвие. Новые люди высыпали из леса и побежали к нему, обнажив мечи, но зверь отпугнул их ревом и угрожающей позой. Он выл, как проклятая душа, и скалил зубастую пасть. От рева более слабые падали на колени, их пояса из пластин слоновой кости звенели на влажной земле.

Но тому, кто меня так пугал, и его компаньонам крик был не страшен. Они бросились к зверю, размахивая мечами, заставили его пятиться. Новый залп стрел пришпилил к земле сеть, в которой запуталось дрожащее создание. Его глаза начали гаснуть, как у кошки, которая вышла к очагу. Передние ноги неловко подломились, розовая пена покрыла губы. Вазу сбили на землю, и разлившаяся вода впитывалась в лесную подстилку. Я с яростью поняла, что «святая вода» была отравлена какими-то травами и должна была одурманить зверя.

С нарастающим отвращением я смотрела, как чудный зверь становится жертвой ловушки. Моя чудесная связь с ним уничтожена злобными людьми. Мои мечты, мои желания… Все то невинное и простое, что заполняло мои девичьи мысли, исчезло, когда зверь сдался, его мощная челюсть упала на грудь. Сонное зелье сделало свое дело, и он застыл, беспомощно выгнув шею. Тяжелые завитки рога утянули его голову вниз.

Некоторое время солдаты рассматривали чудесного зверя, любовались им, как цветами в саду. Каждый выражал восхищение храбростью и боевым духом этого существа, не говоря уж о его странной анатомии.

— Но станет ли герцог его убивать? — спросил один.

— Этот зверь — настоящее чудо. Его нужно показать людям, — сказал другой, у которого колени подогнулись от звериного рева.

— Возможно, — ответил им тот, кто меня пугал. — Один только рог стоит невероятное количество денег. Так мне сказали. Достаточное, чтобы спасти герцогство Бретань. А уж целый зверь, живой… — Он помедлил, размышляя. — Если мы сохраним ему жизнь, мы станем легендарными, как наши праотцы. Как Артур и Гавейн. А герцог получит славу убийцы чудовищ и отрежет от этой твари все, что захочет.

— Легендарными! — воскликнул красивый рыцарь. — Нужно отпраздновать!

Они волоком подтащили спящего зверя к окраине нашего лагеря. Вскоре на вертелах зашипело мясо и в кубки полилось немыслимое количество вина. Мне ничего не предложили, а я не собиралась с ними разговаривать. Они хвалились охотой, вопили здравицы, и никто не вспомнил ни обо мне, ни о том, что с моей помощью было предано волшебство. Они сняли оружие и сапоги. А я не могла отвести глаз от несчастного зверя, который лежал в путах, пока они ели и напивались до помрачения.

Легендарными? Ублюдки и фанфароны, все до единого.

Я прокралась к своему убежищу в карете и завернулась в меха. Плакать не получалось. Нужно было придумать, как мне освободить зверя, пока они не увезли меня в Нормандию. И потом я услышала их:

— Что будем делать с девчонкой? — заплетающимся языком спросил один пьяный солдат.

— Бросим… в бл-л-лижайшем… ма-а-анастыре, — ответил другой. — Как приказал ее отец.

И они начали обсуждать свой умный план, говорить, что я не должна была знать цели поездки, иначе ничего не получилось бы. Меня нужно было обмануть. Так было проще всего.

— Ну что ж, — заговорил тот, кто пугал меня, и лесная подстилка затрещала под его сапогами, когда он подошел к костру. — Раз уж она все равно достанется монашкам…

Я не поняла, что значили последовавшие свист и смех, но слышала, как тяжелые шаги приближаются к моей карете. Он раздвинул занавески, и его жуткое лицо, подсвеченное сзади костром, возникло в окне. Карета накренилась под его весом, когда он забрался внутрь. От его запаха мне было нечем дышать.

Мускус и пот. Уксус. Поначалу я остолбенела от неожиданности, а потом изнутри поднялась волна ужаса, и я сорвала горло криком. Но с той же легкостью, с которой он раньше нес меня на поляну, он пригвоздил меня к меховому покрывалу, задрал мои юбки и раздвинул толстыми коленями ноги. Моя невинность оказалась во власти его желания. Чувственная. Нежная. Та часть меня, за которую я отдала бы что угодно. Извиваясь в его железных пальцах, я разозлила его, и он ударил меня по виску. Перед глазами вспыхнули звезды. Я обмякла. А он раздвинул складки моей невинности своим вонючим членом.

— Миленькая и маленькая, — хрюкнул он. — Все, как я люблю.

И толкнулся внутрь, разрывая нежную кожу. Меня обожгло как огнем, вначале только между ног, а затем и внутри, словно кто-то выжег во мне клеймо. Моя плоть сопротивлялась его проникновению — он был слишком большим и слишком сильным, каждый его настойчивый толчок казался мне ударом кулака. Он оставил меня, и к боли добавилась тошнота. Я почувствовала, как из меня выливается что-то, его вонючее семя смешалось с кровью моей утраченной невинности и полилось по внутренней стороне моих бедер.

Огонь бесстыдно осветил мой позор. Мои бедра и живот были покрыты синяками, как и все, к чему он прикасался…

А потом он вылез наружу, и на его месте оказался второй.

И третий.

Я часто теряла сознание во время этого. Их было слишком много.

Рыцарь пытался загнать ко мне своего сквайра, но тот только взглянул на меня, покачал головой и задернул занавеску.

К тому времени как все они заснули у огня, мех в карете пропитался самыми разными жидкостями. Моей кровью и соками их жестокости. Мои волосы были частично вырваны, и пряди валялись повсюду, как растрепанная кудель. Живот болел так сильно, что я не могла сесть и даже пошевелиться, чтобы не ощутить, как меня изнутри режут ножами. Груди болели. Они были искусаны, покрыты синяками и кровавыми следами зубов. Левое запястье сломалось и безжизненно висело, обрамленное браслетом боли. Я не могла пошевелиться, болела ушибленная голова. Боль кричала мне в ухо, что изранена я смертельно.

И все же физическая пытка была ничем по сравнению с бездонным отвращением, которое меня поглотило. Я пыталась избавиться от этого чувства, беспомощно представляя себя дома, с моими компаньонками, рядом с моей матерью или даже в монастыре. Однако предательство семьи очернило мою память, и в моей душе не осталось ни одной доброй мысли. Я начала молиться, но поняла, что страшнее всех предательств стало предательство Бога. Он ведь должен был защищать маленьких девочек от насилия. У нас ведь не было ничего, мы так нуждались в Его заботе…

Я одна. И я хочу умереть.

Нарастающий шторм ненависти зарождался там, где раньше жили мои самые теплые воспоминания, задувая трепещущие угли моей воли к жизни, превращая их в ураганный пожар ярости. И пришли слова, порожденные ненавистью.

Ты хочешь убить свою мать?

Да, я хочу убить свою мать.

Ты хочешь убить своего отца?

Да, я хочу убить своего отца.

Ты хочешь убить мужчин, которые это сделали?

Да, я хочу убить мужчин, которые это сделали. Всех до единого.

Но хотя по жилам моим текла чистая ненависть, я не могла убить тех, кто был за нее в ответе. Я слишком слаба. Я слишком маленькая. Мой отец. Моя мать. Даже те, кто спит сейчас у костра, не могут сильно пострадать от моей руки. Но есть та, кого я могу убить, и это причинит им очень, очень сильную боль…

Мои руки и ноги безудержно дрожали, когда я пыталась сесть. Я представляла, как темнеют мои глаза, как поджимается мой живот, как ломаются ногти, пока я дюйм за дюймом ползу к дверце. Вырванные волосы щекотали мне ладони, когда я перебиралась по деревянной подножке вниз. Я дрожала, но не от ночного холода, жалившего голую кожу. Я дрожала от нетерпения и решимости.

Перекатившись через подножку, я рухнула в мокрую траву. И некоторое время лежала оглушенная, пытаясь рассмотреть движение в лагере. Но я ничего не услышала, кроме тяжелого сопения спящих злодеев. Бедра дрожали от боли, когда я подтянула ноги. Повернув голову, я рассмотрела костер. В остатках праздничного ужина, среди огрызков и жира, поблескивал нож. Я с трудом поднялась на ноги. Камни и корни впивались в босые ступни, когда я пробиралась мимо хвастунов, лжецов и насильников. Дьяволов, которые приносили клятву ангелам. Я сжала пальцы здоровой руки на деревянной ручке ножа.

А они еще боялись тварей из леса.

Сжимая нож, я побрела к объекту моей мести. Создание, которое связали, надев странную упряжь, сонно заморгало. Она — поскольку я поняла, что это именно она, — потянулась ко мне мордой, вытягивая шею, насколько могла, приветствуя мое неуклюжее появление. Я занесла нож над головой, чтобы опустить его на подставленную шею, но рука безвольно упала. Меня затопила жалость к этому созданию. Как я могу убить нечто настолько невинное и уязвимое? Я сама еще недавно была такой же. Как я могу отнять жизнь, которая так похожа на мою? Не могу, поняла я, и нож выпал из моих ослабевших пальцев.

И тогда зверь поклонился мне, открыто подставляя свою изящную шею. Тот же странный смертоносный ритм, который раньше пульсировал под его шерстью… Она предлагала мне свой пульс с таким невероятным достоинством, что я начала плакать. Говорят, что слезы отпугивают дьявола, но я положила руку на теплый мех и смотрела, как дрожат ее бледные губы. Она знала, что умрет, так или иначе. Кровь в моей здоровой руке — и во всем теле — отчаянно пульсировала, отвечая ритму ее сердца. Никто не служит из любви. Никто…

Я безжалостно вогнала нож в шею зверя, вложив в этот удар всю свою ненависть. Все отчаяние. Все бесполезные радости маленькой девочки, которая жила в кошмарном мире. Все, всю силу, какую я только могла представить, я вложила в судьбоносный удар, а зверь лежал совершенно неподвижно, принося себя в жертву.

Из раны вырвалась тугая струя густой, почти черной крови. Зверь задрожал в агонии, и смерть избавила его от жестокости и пут. Я вытащила нож и смотрела, как капли крови превращаются в чернильный поток. Меня заворожил ритм капель, я подставила руку под стекающую кровь и растерла ее между пальцами. Как метеор посреди чистого зимнего неба, кровь засияла загадочной и явно не святой силой. Я прижала ладони к ране, пытаясь скрыть этот свет. Густая липкая жидкость окутывала мои руки второй кожей, наполняла их силой. Я жадно коснулась языком кончика пальца, чтобы ощутить вкус своего триумфа. Живой пульс крови остался на зубах, даже когда я убрала палец.

Мое дыхание участилось.

Я подставила ладони под кровь, собирая ее, как в чашу. И осторожно раздвинула дрожащие бедра и промыла раны горстью нечистой крови.

Звездный свет и ночь. Белые полосы и черные ветви. Колокольный звон поплыл над верхушками проклятого леса, когда я упала, чувствуя, как выворачиваются и складываются в новом порядке мои кости. Руки мои удлинились, пальцы сжались в тяжелые копыта. Кожа поросла белоснежным мехом. Я попыталась закричать, но услышала высокий тонкий звук, похожий на лошадиное ржание. Голубые слезы потекли по щекам — так меняли цвет мои глаза. Я прижала уши от странных звуков, и что-то с ослепительной силой рванулось вперед и вверх из моего лба…

У костра Просыпались люди. Слышны были крики ярости и удивления.

Я подалась назад, прищурила звериные глаза и завыла, поводя устрашающей челюстью. Прежде чем кто-то из них успел ухватить меч, я быстрым галопом скрылась среди ветвей, нырнув в объятия черной волшебной ночи.

Потому что там вы — да-да, вы — никогда больше не сможете меня поймать.

ДЖОН Р. ЛИТТЛ

Медленная охота

— Ты не убивал меня, Тимми.

— Не называй меня Тимми. Ты знаешь, что я этого не люблю. Я Тим… и я правда тебя убил.

— Это был несчастный случай.

— Почему ты здесь?

— Ты знаешь.

— Я тебя не вижу. Включи свет.

— Не могу. Я ни к чему не могу прикоснуться. Пальцы просто проходят насквозь. Жуткое ощущение.

— Тебе больно?

— Нет.

— А почему ты не в раю?

— Ты знаешь.

— Знаешь, я сам включу свет.

Тим выбрался из постели и подошел к выключателю у двери. Заморгал от яркого света. Он не знал, где окажется Дэннис. Его голос, казалось, шел отовсюду.

— Я здесь, — сказал Дэннис. — Где и всегда.

Тим посмотрел на верх двухъярусной кровати, и, конечно же, Дэнни был там. Он выглядел так же, как всегда, и так же сидел посередине, скрестив ноги и опираясь на руки.

Как он может опираться на руки, если сказал, что они проходят все насквозь?

Смотреть на Дэнниса было все равно что смотреть в зеркало: те же русые волосы, то же круглое лицо и голубые глаза, та же маленькая родинка на правой щеке.

Дэннис улыбнулся:

— Ты вроде не удивлен, что я здесь.

— Я так и не почувствовал, что тебя не стало.

Дэннис спланировал на ковер и встал лицом к лицу со своим близнецом.

— Мы были вместе с самого рождения. И так будет всегда.

Тим шагнул вперед, чтобы обнять его, но руки почувствовали только воздух, и он отпрыгнул от изумления.

— Ты выглядишь совсем настоящим.

— А я и есть настоящий. Для тебя. Просто теперь все иначе.

— Надолго ты сможешь остаться?

— Я буду рядом, пока буду тебе нужен, Тимми.

— Я Тим.

Три месяца назад мама Тимми сидела рядом с ним на его постели.

— Тимми? Пора вставать.

Она убрала челку с глаз мальчика и погладила его по щеке.

— Нам всем его не хватает, но нужно жить дальше. Сегодня у тебя большой праздник. Тебе исполняется целых десять лет. Хорошее время для…

— Ему тоже исполнилось бы десять.

— Да, и мы всегда будем вспоминать его в твой день рождения. И на Рождество, и на летние каникулы, когда вы играли в бейсбол, и в первый день занятий в школе, и в любой другой день…

— Это я виноват.

— Не говори так, Тимми. Мы же знаем, что это был несчастный случай. Тебе было интересно потрогать пистолет. А мы не должны были оставлять оружие дома.

На глазах мальчика выступили слезы, и она продолжила говорить, чтобы снова не расплакаться самой:

— Если кто и виноват, то только я. Мне нужно было сказать отцу, чтобы забрал пистолет с собой.

Тишина накрыла комнату снежным покрывалом. Она слышала тиканье часов в виде Человека-паука, шум машин на улице за домом.

— Тимми?

— Я думаю, меня теперь лучше называть Тим.

— Хорошо.

— Мы в прошлом году перестали называть его Дэнни. И я хочу так же. Тимми — это имя для малявки.

Она увидела его вымученную улыбку и встала, чтобы он тоже смог подняться. Рама кровати скрипнула. Она всегда скрипела, но раньше звуки терялись за постоянными разговорами двух мальчишек, а теперь любой скрип казался не к месту.

В то лето и на следующий год Тим не играл в бейсбол. Одиннадцать лет… двенадцать… тринадцать… Все было иначе. Раньше близнецы всегда играли вместе, родители подарили им первый набор для бейсбола, когда им исполнилось пять. В семь лет они закончили учиться игре и с тех пор каждое лето почти все дневное время проводили на поле.

А теперь Дэннис не мог ловить мяч, а Тим не мог его приносить, когда мяч улетал в парковые кусты.

Их пятнадцатый день рождения, 15 марта.

— Бойся мартовских ид, Тимми, — прошептал на рассвете Дэннис.

— Ты каждый год это говоришь.

Дэннис некоторое время не отвечал. Тим зевнул и потер глаза, решив поваляться, пока не рассветет.

— Давай в этом году сыграем в бейсбол?

— Ты же не можешь играть.

— Еще как могу. И мне это понравится не меньше, чем тебе.

Дэннис взрослел вместе с ним. Он по-прежнему оставался зеркальным отражением брата.

И вот майским утром в субботу Тим снова взял перчатку, отправился на поле и присоединился к общей игре. Он играл на второй базе, а за ним, как и всегда, стоял Дэннис. Дэннис надел собственную перчатку и точно так же ударил в нее кулаком, словно оба брата готовились перехватывать подачу бэттера.

Тим никогда не обращался к Дэннису вслух, если вокруг были люди, но продолжал говорить с ним мысленно. Может, и Дэннис так же говорил с ним. Тим так и не понял, как это действует, потому что слышать и видеть Дэнниса мог только он.

В третьем иннинге бэттер послал мяч на землю — и Тим с Дэннисом вместе рванулись его ловить. Мяч прокатился через перчатку Дэнниса прямо в руку Тима, но он от неожиданности уронил мяч обратно.

— Черт!

— Да не волнуйся, — сказал Дэннис. — Ты уронил на поле, аутфилда не будет.

В конце игры Тим спросил брата, не двигая губами:

— Откуда ты взял перчатку?

Близнец пожал плечами.

— Если мне что-то нужно, я это получаю. Вот так оно и работает.

Бок о бок они зашагали по улице к дому. Заглянули в «Севен Элевен», Тим купил себе «кока-колу». И не удивился тому, что такая же банка оказалась в руках Дэнниса, когда он обернулся.

Солнце припекало, но Тиму не хотелось домой. Барбанк всегда отличался жарким климатом, и спальня братьев летом превращалась в духовку. А мама все обещала найти квартиру побольше, с кондиционером, но так и не нашла. После того как их бросил отец, денег вечно не хватало, хотя работа у мамы была неплохая, в местном книжном магазине.

В городском парке братья нашли скамейку под старым тенистым деревом. На ней было приятно пить «колу» и наблюдать за прохожими.

— Ты когда-нибудь хотел, чтобы все случилось иначе?

Дэннис обычно отвечал ему сразу, но на этот раз Тим услышал в ответ только шум в голове.

— Дэннис?

— Ну да, конечно. Блин, я хотел бы снова быть живым, а кто не хотел бы?

— Это был несчастный случай.

Дэннис снова не ответил. Просто допил «колу» и подбросил опустевшую банку в воздух. Она исчезла.

— Ты же знаешь, да?

— Да, Тимми. Я знаю, что случилось.

— Я Тим.

— Тебе надо бы пригласить Лизу.

— Что?

— Она ждет не дождется, чтоб ты подошел. Я слышал, как она говорила об этом с подружкой. Той, толстой. Лиза сказала ей, что ты классный.

— Что?

— Просто поверь мне. Лиза классная девчонка. Пригласи ее в кино и все такое.

Тим не знал, что сказать. Лиза? Дэннис правда слышал, что она о нем говорит?

А в принципе, почему бы и нет. Другие парни уже нашли себе подружек. Он поднял перчатку и хлопнул ею по колену.

— Нам пора домой. Мама готовит макаронную запеканку.

— Опять.

— Опять.

На следующий день Тим увидел Лизу у питьевого фонтанчика возле школы. На ней была голубая юбка, почти не скрывавшая длинных ног. Чтобы не пялиться на эти ноги, Тим попытался представить, какими будут на ощупь ее темные куд