/ / Language: Русский / Genre:antique

Великорусские сказки Пермской губернии

Дмитрий Зеленин

Сборник «Великорусские сказки Пермской губернии», составленный на основе полевых экспедиций советским этнографом, фольклористом и диалектологом Д. К. Зелениным (1878–1954) — уникальный памятник отечественной культуры, который содержит наиболее ранние точные записи сказок с сюжетами, не уступающими собранию А. Н. Афанасьева. В книгу вошли сказки о животных, волшебные сказки, легендарные, новеллистические, сказки об одураченном чёрте, а также сказки-анекдоты.


От Сказочной Коммисии.

Сказочная Коммиссия, состоящая при Отделении Этнографии Императорскаго Русскаго Географическаго Общества, поставила себе целью систематическое издание всего сказочного материала, поступившаго и продолжающего поступать в распоряжение Географическаго Общества.

В настоящий сборник вошли сказки Уральско-Пермскаго края, записанныя в 1908 году Членом Общества Д. К. Зелениным. Сказочная Коммиссия выражает надежду, что появление этого сборника побудит местных любителей «живой старины» к усиленному собиранию памятников устного народнаго творчества вообще и старинных народных сказок в особенности.

Присылка записей сказок в Отделение Этнографии теперь, когда начато указанное выше издание, может содействовать Сказочной Коммиссии в достижении поставленной ей Отделением задачи — привести в известность все вообще русские сказки, хранящиеяся в сокровищнице народной памяти.

КОЕ-ЧТО О СКАЗОЧНИКАХ И СКАЗКАХ ЕКАТЕРИНБУРГСКОГО УЕЗДА ПЕРМСКОЙ ГУБЕРНИИ

I. Обилие сказочников и сказок, несмотря на культурность населения. Причины того. Природа края. Роль «Урала» в местных сказках. Башкиры и другие инородцы. Прошлое края. Пестрота в составе населения. Заносные сказки и условия их распространения. Солдатское влияние в местных сказках. Тюрьма. Бурлаки.

Пермская губерния и, в частности, более изученный мною Екатеринбургский уезд этой губернии сравнительно очень богаты сказками и сказочниками. В Екатеринбургском уезде записано теперь около ста (99) русских сказок, во всей же Пермской губернии — около двухсот русских сказок (196), не считая сказок башкирских, пермяцких и иных. Таким количеством записанных сказок могут похвалиться только весьма немногие великорусские губернии[1].

Сельское население Пермской губернии, особенно же население той местности, где я записывал сказки, не сохранило старинного уклада своей жизни в той степени, как это мы находим в Архангельской или Олонецкой губерниях. Напротив, по степени образования население Екатеринбургского уезда нисколько не уступает великорусским губерниям центрального промышленного округа — Владимирской, Ярославской и Московской, где народные сказки если и сохраняются еще теперь, так разве в самом ничтожном количестве. Очевидно, в Пермской губернии имеются какие-то особенные причины, которые способствовали лучшему бытованию здесь сказочной традиции.

Такими причинами нужно признать — во-первых, характер местной природы и, во-вторых, состав местного населения.

Екатеринбургский уезд прорезан Уральским горным хребтом с его отрогами. Селения, где я записывал сказки, расположены неподалеку от этих гор. Покосы местных жителей лежат главным образом в горных долинах; заготовка дров и строевого леса производится местными жителями главным образом в лесах, покрывающих горные отроги Урала; там же происходят большею частью и рудничные работы — копка и вывозка руды.

Занятая Уральским хребтом, его разветвлениями и отрогами, гористая и лесная местность в громадной своей части необитаема, как непригодная для земледельческой культуры. Она известна у местных жителей под именем «Урала», и слово это понимается здесь не в смысле определенного горного хребта, а в смысле дикого, необитаемого и малодоступного места.

Дремучие, необозримые леса в этом «Урале», часто еще и поднесь не тронутые топором дровосека, глубокие долины, каменные вершины и скалы, богатство животного царства, особенно же змей, ящериц и насекомых, жизнь коих народу совершенно неведома; наконец, обилие больших и малых озер с их камышистыми берегами и каменными необитаемыми островками — все это не могло не производить на обитающего тут человека впечатление чего-то таинственного, волшебного; все это должно было направлять воображение местного жителя в таинственный мир неведомого и чудесного, усиленно питать веру в близость этого чудесного и таинственного.

У жителей, обитающих в густонаселенной местности, среди сплошных возделанных нив, не может быть ни этой веры в близость таинственного, ни этого направления фантазии в сторону волшебного и сказочного. Так, когда на реке появляется пароходство, у прибрежного населения само собою исчезает вера в водяных и русалок: их, мол, распугали пароходные свистки; в местах, где каждый аршин жидкого леса вымерян и исхожен ногами человека, не может быть живой веры в леших.

Наоборот, близость необитаемого и дикого пространства, тянущегося вдоль и поперек на сотни верст, питает и крепит в соседнем населении веру во все таинственное и волшебное. А такая вера — прямой залог глубокого интереса к сказке, так как сказка для местного жителя служит, в сущности, ответом воображения на пытливый вопрос о том, чем же и как живет этот дикий и угрюмо-безлюдный Урал?

Недаром же местом действия большой части печатаемых ниже волшебных сказок является именно «Урал». «В Урале, в темных лесах» родился Иван — крестьянский сын, герой сказки о «Незнайке»; в «Урале» же он встретил огромный дом Чудовища-людоеда, которым был принят в дети и у которого нашел вещего богатырского коня, виновника всех дальнейших его подвигов; «в Урале» происходит все действие сказки «Звериное молоко»; здесь Дар-гора с чудесною лисою и крепость трехсот разбойников с яблонями и с воротами в подземелье; «по Уралу, диким местом, не путём, не дорогой» отправляется Иван-царевич в поиски за Еленой Прекрасной и на пути встречает дома своих зятевей — Медведя Медведевича, Ворона Вороневича и Воробья; «по дикому же месту поехал» Иван-царевич и после, когда пришло время разыскивать ему похитившего Елену Прекрасную и Кащея Бессмертного; «в Урале» же служит он и у Яги-Ягишны, обитающей в избушке на козьих ножках, на бараньих рожках; «в Урале» в дубе скрывается невеста-волшебница Ивана-царевича и выходит оттуда змеей; «по Уралу» пошел Федор Бурмакин и встретил здесь побоище льва с шестиглавым окаянным Идолищем; «по Уралу» в легенде ведет бедного богомольного рыбака чудесный кум-ангел, и тут они накопали целый мешок лечебных трав; и после тот же ангел ведет вновь своего кума «не путей, не дорогой — диким местом, Уралом», так что путник «на себе всё прирвал (очевидно, древесными колючками) и с тела кровь на нем льёт ручьями», а приходят они этой дорогой в пещеры, где горят жизненные свечи людей; «по Уралу» едет и Бова-королевич, причем в первый раз встречает монаха-отшельника, который крадет у него коня, а другой раз лев напал тут на жену Бовы и умертвил Полкана; «в тридевятом государстве, в диком лесу, в Урале» ищет Иван-царевич свою жену, царевну-лягушку, причем обитающая тут в избушке старушка дала ему меч-самосек; «не путей, не дорогой, чащами, трущобами, Уралом» едет Василий-царевич и встречает тут громадные табуны Ворона Вороневича, а потом и самого Ворона В., женившегося на сестре Василия и потом убившего своих свояков. «Уральным и местами» идет и герой башкирской сказки, разыскивая свою жену, улетевшую от него «водяную девицу».

Было бы ошибкою видеть во всех этих случаях одну пустую сказочную формулу, утратившую уже свое определенное содержание; в других сказках того же сказочника действие происходит в подобной же обстановке, но не в «Урале», а у моря, и тут нет никогда никакого смешения — никогда не случается, например, так, чтобы море оказалось около Урала. Да и самая формула с упоминанием «Урала» могла возникнуть только в данной области, а не где-либо в ином месте[2].

«В старинные времена было это. Народ был тёмный, непросвещенный. Наши прадеды еще жили. Народонаселения здесь не было, были одни леса. Потом стал селиться народ помаленьку». Такими словами начал свою сказку «Звериное молоко» один из наиболее интеллигентных моих сказочников, Глухов. Тут не может быть никакого сомнения в том, что местом действия сказки представляется именно Уральский хребет и его отроги. О том же свидетельствует и столь частое упоминание в наших сказках озер, которых среди горных отрогов Екатеринбургского уезда весьма много. Напротив, рек в данной местности Екатеринбургского уезда почти совсем нет (исключение — небольшая река Теча), и в сказках реки упоминаются весьма редко, да и то все безыменные реки, исключая упомянутую выше реку Неву (Нейву?), встретившуюся в сказке об Илье Муромце. Упоминание в сказках башкир, или «татар», как чаще называют своих соседей — башкир русские жители Екатеринбургского уезда, — новое отражение данной местности в сказках. Но башкиры и татары встречаются только в сказках бытовых, что так естественно и понятно. Не исключена, правда, возможность, что в волшебных сказках башкиры (и особенно киргизы?) разумеются под образами «Сам с ноготь борода с локоть» или «Ворон Вороневич» и «Харк Харкович Солон Солоныч»: обилие у этих чудовищ скота несколько сближает тех и других; но это только мое предположение, точно так же, как и мысль о представлении в образах Бабы-Яги и царевны-лягушки соседних финно-угров — остяков и вогулов. Один и тот же сказочный образ в разные эпохи народной жизни понимался, конечно, различно; мы не касаемся здесь вопроса о первоначальном возникновении и понимании образов (быть может, и мифологических) Бабы-Яги и других подобных; но что современные пермские сказочники из народа склонны отожествлять Бабу-Ягу и царевну-лягушку с соседними остяками или вогулами, а Самого с ноготь-борода с локоть или Харка Харковича с соседними же киргизами и башкирами, — то некоторые намеки на такое понимание я получил от самих же сказочников.

* * *

Если настоящее Урала таинственно и волшебно, то прошлое его еще таинственнее и чудеснее. Русское население появилось здесь не так давно, сначала в небольшом числе, и пустынный, дикий характер безлюдного Урала был выражен тогда много сильнее. Среди первых русских обитателей Урала здесь жили богатейшие заводовладельцы, жили в своих роскошных замках, окруженные всеми удобствами, изобретениями и редкостями тогдашней культуры.

Вдали от столицы, среди бесправного крестьянства (крепостного и горнозаводского посессионного), среди подкупных мелких властей, жизнь этих прежних «королей Урала» была очень своеобразною и диковинною. В «уральских» и других рассказах местного уроженца, известного писателя Д. Н. Мамина-Сибиряка, мы находим предания о действительных событиях, которые нам кажутся теперь сказочными. Народная же молва, конечно, преувеличивала и приукрашивала роскошь местных богачей, так что действительность тут сливалась со сказкой. Отражение преданий об этой роскоши можно видеть и в наших сказках; например, в шестой комнате у старика «наловлено всякого сословия разных птиц, поют разными голосами»[3], т. е. нечто вроде зверинца; «в первой комнате море враз (сразу) образовалось и корабли. Во второй комнате сад: утки, лебеди, фонтаны, яблони. В третьей комнате сражаются, война идет, стрельба из пушек. В четвертой — хрустальный дворец, музыка. В пятой — горы, и не видать, где у них вершина» и т. д.

Сельское население Екатеринбургского уезда отличается весьма пестрым разнообразием своего состава. Пермский Урал заселен русскими в позднее, сравнительно, время, и в заселении его участвовали выходцы из самых различных краев. Тульские и иные кузнецы были вызваны сюда на железные заводы; крепостные разных губерний переведены сюда помещиками на новые земли и также для работы на заводах; они же и бежали сюда от тягот крепостного права; староверы притекали сюда, избегая религиозных преследований; преступники — от суда и наказаний; многие застряли здесь на пути в богатую Сибирь[4]; отхожие промышленники шли сюда на работу и иногда оседали здесь[5]. Южновеликоруссы здесь перемешались с северновеликоруссами, отчего и произошла сильная пестрота местных говоров: акальщики настойчиво перемешаны с окальщиками[6]. В Верхнем Кыштымском заводе, где я записывал сказки, одна улица слывет «Симбирка», вторая — «Межигородка»: обитатели первой населились из Симбирской губернии, второй — из Нижегородской; жители третьей улицы того же завода, «Медведёвки», принадлежали некогда помещику Медведеву. Крестьяне села Метлина (местожительство моего сказочника Савруллина) переселены сюда помещиком из Саратовской губернии. Предки моего сказочника Шешнева, как и всех коренных жителей Нижне-Сергинского завода, жили некогда, вероятно, в Тульской губернии, откуда и принесли свой акающий говор.

Все эти переселенцы весьма легко могли занести сюда и сказки из самых разных местностей России. А не прекращающийся доселе прилив на Урал рабочего и ремесленного люда способствует пополнению и обновлению местного сказочного запаса.

Население Кыштымско-Каслинского округа живет, кроме того, в довольно тесном общении с соседними башкирами, среди которых знание русского языка распространено теперь очень широко: башкиры работают вместе с русскими в рудниках, на заводах, в артелях рыбаков, служат работниками, кучерами, пастухами и т. п.; русские сеют хлеб на башкирских землях и охотно принимают к себе на постой башкир, приезжающих в заводы на базары и ярмарки. В старину же были, конечно, как с той, так и с другой стороны пленники[7]. А среди созерцательных и ленивых башкир сказки и теперь пользуются большею любовью и распространением, нежели даже у русского населения Пермского края[8].

Если отмеченные мною выше следы местного влияния в записанных мною сказках резко бросаются в глаза, то и следы чуждых, заносных влияний в них не менее сильны. Мой главный сказочник, Ломтев, сообщил мне, что многие из его сказок выслушаны им «от дальних рассейских», хотя сам Ломтев из пределов Пермской губернии никуда не выходил ни на шаг. В первой же, излюбленной сказке Ломтева мы встречаем дважды совершенно чуждое Пермскому краю выражение под ташки, которое и сам сказочник тут же считает нужным пояснить: «под пазухи, по-нашему». Выражение это заимствовано от уроженца или Воронежской, или какой-либо другой губернии юга России. Герой той же самой сказки Ломтева топит печь соломою, чего на Урале никогда не бывает; и отсюда явствует, что данная сказка заимствована от жителя какой-то дальней губернии. В бытовых сказках других сказочников встречаем черемис, которые в данной местности не живут, корчму, продажу дубника, который в Екатеринбургском уезде не растет, и т. п. Все это случаи, так сказать, механического заимствованья, совсем не то, что упоминание в местных сказках львов, морей и других чуждых данной местности предметов, прочно сросшихся со сказочною традицией.

Об обстановке, при которой местными сказочниками выслушиваются и усваиваются заносные сказки, согласно свидетельствуют сами сказочники. В рудниках, на рыбных ловлях неводом[9] и в лесосеках работают многолюдные артели рабочих, как местных, так и пришлых; зимою им приходится спать в общих зимницах-избушках. Работа зимою кончается рано, с наступлением темноты; долгие зимние вечера и коротаются рабочими за сказками: в большой артели почти всегда найдутся люди, знающие несколько сказок, а прочие слушают и запоминают.

Ремесленники, в частности, «пимокаты» (катанщики валяной обуви)[10] и портные[11], ходят зимою же по домам своих заказчиков, где и ночуют. Сказки рассказывают они или за работой, или же, чаще, опять-таки в долгие зимние вечера, на сон грядущий. Слушатели — ученики ремесленника, хозяева с домочадцами, а часто и соседи. Ремесленника, который хорошо рассказывает сказки, многие заказчики предпочитают: веселее; вот почему многие пимокаты и портные намеренно стараются запомнить возможно больше сказок, хотя чаще это достигается ими в детстве, когда мальчик ходит с ремесленником в качестве ученика. К этой же категории сказочников нужно причислить и пастухов, которые иногда также ночуют поочередно у всех домохозяев селения; но лето, с его короткими ночами, гораздо меньше благоприятствует сказкам, чем зима.

Портные и пимокаты на Урале большею частью пришлые (главным образом из Вятской и Костромской губерний): они, таким образом, не только переносят местные сказки из одного округа в другой, но также и заносят на Урал чужие сказки.

В старину сказки рассказывались также и в собраниях гостей, на пирушках, в частности — на свадьбах. Теперь этот обычай на Урале уже вывелся, но старые авторы его еще знают. Священник Тихон Успенский из Шадринского уезда в 1859 году писал про свою местность: «Немало удовольствия доставляет собравшейся семье крестьян старик сказочник»[12]. О том, что сказки рассказывались также и на свадебных пирушках, явствует из напечатанной ниже сказки, записанной в Екатеринбургском уезде в 1863 году: странников не пустили было ночевать во дворце у царя, где праздновалась свадьба и было очень много народу; тогда странник заявляет: «Скажите хозяину, что я умею сказки сказывать: может, честная компания и послушает моих сказок»; тогда странников пустили, и один из них, действительно, стал рассказывать сказки[13].

Наконец, распространению и переносу (а также отчасти и переделке) сказок много способствует солдатчина и… тюрьмы, что имеет уже не только местное, уральское, но и общерусское значение. В солдатских казармах и в тюрьмах собираются уроженцы и жители разных краев России и, как видно, часто рассказывают друг другу сказки: многие из наших сказок не только выслушаны от солдат, но даже и созданы (или, по крайней мере, переделаны) солдатами. Хотя я и старался избегать сказочников-солдат, так как в их устах сказка легко может быть совсем не местною, но солдат обыкновенно почти всюду называют, на расспросы заезжего человека о сказочниках, в первую голову, — и я их, разумеется, не мог обойти. Савруллин, Черных, Лёзин и Цыплятников — эти четверо из моих сказочников — солдаты. Черных, впрочем, все свои сказки выслушал на своей родине, а не в военной службе, так что для его сказок солдатство значения не имеет. Савруллин также выслушал часть своих сказок от старухи Панихи в с. Метлине, но большая часть его сказок вынесена им с военной службы, из Туркестана. Из напечатанных мною сказок Савруллина в трех сказках героями являются солдаты: «Солдат учит чертей», «Колдун и солдат», «Новая изба и черемисин», а из не напечатанных рассказов Савруллина содержание трех свидетельствует об их солдатском происхождении: «Про солдата», «Фома Данилов» и «Марья пленная в Хиве». У Лёзина обе сказки, «Морока» и «Бесстрашный солдат», имеют своими героями солдат. Записанная мною сказка Цыплятникова «Смех и горе» не оставляет никакого сомнения в том, что она даже и создана в солдатских казармах.

Кроме названных мною выше четырех моих сказочников-солдат, мне известны и еще два сказочника-солдата; это — Стерхов, от коего я записал чисто солдатскую сказку «Петр Великий и три солдата», и башкир Каримов, выслушавший свои русские сказки в военной службе. Из четырех известных мне сказок этого последнего две — чисто солдатские: «Бесстрашный солдат» и «Солдат спасает царскую дочь от змея» и две ничего специфически солдатского в себе не заключают.

Еще характернее, что ряд сказок, рассказанных мне сказочниками не-солдатами, носит все-таки специфически солдатский характер: очевидно, эти сказки выслушаны были от солдат. У Ломтева три таких сказки: «Иван — солдатский сын», «Васенька Варегин» и «Солдат и Смерть». Не касаясь этой последней легенды, с которой солдатство героя срослось, так сказать, органически, замечу лишь, что первые две сказки носят весьма яркие признаки своего происхождения из солдатской казармы: там и здесь герой-солдат сильно идеализирован, а во второй сказке («Васенька Варегин») столь много чисто военных подробностей, что мой прекрасный сказочник Ломтев даже в них запутался.

У сказочника Киселева, также не служившего в солдатах, одна сказка, «Морока» — известная солдатская: герой ее — матрос. Сказочники-башкиры, сказки коих помещены в настоящем сборнике, — все не солдаты; но одна из их сказок, «Рога», имеет все признаки солдатской переделки и, видимо, выслушана башкиром от русского солдата.

«Матросова сына», Илюшку-пьянюшку, мы видим героем записанной Зыряновым в 1850-х годах сказки о князе Киевском Владимире, сказки, сильно проникнутой былинным духом. Довольно важную роль солдат играет и в сказке «Муж да жена».

В качестве же второстепенных действующих лиц солдаты в моих сказках сравнительно очень редки, и роль их весьма скромная.

Таким образом, солдатское влияние в печатаемых мною ниже сказках нужно назвать сравнительно скромным, что лишний раз подтверждает богатство сказочной традиции в Пермском крае: в Вятской губернии, бедной сказками, солдатское влияние много сильнее. Из 112 главных действующих лиц в напечатанных ниже полностью Пермских сказках (исключены герои животные и чудовища) солдат (матросов) и солдатских детей только 14, тогда как крестьян (если присоединить к ним лиц неопределенного сословия, названных в сказке: охотник, работник, слуга, лакей, кузнец, старик) 64, купцов и купеческих сыновей — 14, царевичей и государей — 14, духовных — 3, бар — 2, и чиновник (стрехулет) — один.

Что же касается тюрьмы, то одна из печатаемых ниже сказок, по-видимому, ведет свое начало именно оттуда. Разумею сказку новейшего пошиба, героем коей является беглый образованный каторжник «купеческий сын Володька», достигший потом королевского престола. Эта именно идеализация героя-каторжника и заставляет меня предполагать тюремное происхождение данной сказки. — Ломтев как-то мне проговорился, что ему довелось сидеть в тюрьме и там слушать сказки; я счел неудобным расспрашивать его подробнее об этом щекотливом предмете, но догадываюсь, что эта была именно данная сказка. — Кроме того, и в сказке о невесте-волшебнице каторжник играет хотя и второстепенную, но весьма почетную роль — роль изобретательного советника, получающего за свои советы весьма крупные суммы денег; и роль эта настолько крепко срослась с каторжником, что его мы видим одинаково в обоих, записанных мною от разных лиц, вариантах данной сказки. Это — Васька Большеголовый в подтюремке или же Васька Широкий Лоб в остроге[14].

Совсем отсутствует в моих Пермских сказках герой бурлак, с которым мы не раз встречаемся, например, в сказках Вятской губернии. Да и в Пермских сказках бурлаки, — в свое время сделавшие, по моему мнению, весьма многое для распространения, а частью и для переработки многих сказок, — встречаются, только не в Екатеринбургском уезде, в котором бурлачества совсем нет и не было. В сказке «Загадки», записанной Д. М. Петуховым в Пермском уезде, главным действующим лицом является именно бурлак (Афанасьев, Сказки, примеч. к № 185). В стихотворной сказке Волегова, из Соликамского уезда, на тему «муж да жена» роль «служивого» ниже печатаемой у меня сказки из того же уезда играет бурлак (Архив Географ. Общ. XXIX, 68).

Все эти мои суждения, делающие на основании сословного положения героя сказки некоторые выводы о происхождении сказки (точнее говоря: о переделке сказки в тот именно вид ее, в коем сказка записана мною), основаны на том общем правиле, что сословное положение героя легко меняется по произволу сказочников.

II. Сказочницы. Ломтев, как тип сказочника, и его отношение к сказке. Сказки Ломтева старые и новые; герои их; вопрос об авторстве одной сказки. Тип сказочника Савруллина. Тип Глухова; попурри из сказок. Тип Шешнева: окаменение сказки.

Русские сказки в Екатеринбургском уезде я записывал от пятнадцати лиц. Это были все мужчины. Случилось так не потому, чтобы в Пермской губернии не было женщин-сказочниц. Напротив, мне известны имена двух выдающихся местных сказочниц: «Панихи» из Метлина и NN (имя я теперь забыл) из Серебрянского завода. Но обе эти сказочницы скончались задолго до моей поездки в Пермскую губернию за сказками; а с другими местными сказочницами, при всем моем к тому старании, мне не удалось познакомиться. Приезжему человеку нелегко записывать сказки и от мужчин: немало нужно времени и требуются особые благоприятные условия, чтобы рассеять всякие сомнения и вызвать полное доверие рассказчика. Женщины же относятся, конечно, еще с большим недоверием[15] к заезжему человеку; да и женщины-сказочницы реже получают известность в околотке, без чего постороннему человеку трудно узнать об их познаниях в данном деле. — Сказать и то, что сказочниц в Екатеринбургском уезде несравненно менее, нежели сказочников; маленьким детям теперь здесь сказки о животных не рассказываются, а читаются по книжке — читают отцы, матери, а еще чаще братья и сестры.

Из пятнадцати человек, от коих я записывал сказки, мне сравнительно лучше знакомы трое — Ломтев, Савруллин и Глухов. Ближе познакомиться с прочими мне не довелось, так как всякого рода лишние расспросы могли только вызвать с их стороны недоверие[16]. При всем том для меня с достаточною определенностью выяснились четыре главных типа среди современных пермских сказочников. На этих типах, особенно же на отношении их к сказкам, я и позволю себе остановиться здесь поподробнее.

Тип, представителем коего является мой главный сказочник, А. Д. Ломтев, теперь, по-видимому, уже очень редок. Ломтев относится к сказкам весьма серьезно. Мелкие рассказы и бытовые анекдоты (в жанре Савруллина) он никогда не назовет сказками, а пренебрежительно — «побасёнками». Не любит он также сказок, в коих «много брязгу» (неприличного), и «Микулу-шута» рассказывал мне лишь под веселую руку, да и то с извинениями: эта-де сказка — «только мужикам ржать» (хохотать). Легенду о чудесном куме-ангеле и о враче он также не причисляет к собственно сказкам и назвал ее мне «побывальщинкой», т. е. былью. Настоящими сказками Ломтев считает только те, в которых подробно рассказывается о чудесных подвигах богатырей. Знанием таких именно сказок Ломтев гордится. Если в сказке нет настоящих богатырей, то должны быть, по крайней мере, цари, короли, генералы и вообще высокие лица: иначе сказка будет «мужицкою».

Обладая даром изобразительности, Ломтев рисует содержание сказки с большими подробностями бытового характера, привнося в эти подробности, по-видимому, немало отсебятины. Именам действующих лиц большого значения не придает; «Иван» и «Марфа» являются в его сказках как бы нарицательными именами; любит также знакомые ему купеческие фамилии: Рязанцев, Милютин, Варегин. Ломтев не постеснялся перенести имя героя известной лубочной сказки «Францель» на героя своей сказки «Рога». Но изменить основу, остов сказки Ломтев считает своего рода преступлением[17] и всегда весьма точно придерживается того самого хода событий, с каким он когда-то усвоил данную сказку. В каждой своей сказке Ломтев видит стройное целое и дорожит этой цельностью сказки, т. е. свято хранит традицию, меняя и дополняя лишь мелкие бытовые детали.

Не путая и не комкая в одну кучу разных сказочных сюжетов, не впадая ни в скоморошество (балагурство), ни в противоположную крайность скучного прозаика, — Ломтев является, по моему мнению, представителем того, к сожалению отживающего теперь свой век, типа сказочников, благодаря коим до сих пор сохраняются в народе традиционные сказки в более или менее чистом виде.

Из 27 напечатанных мною ниже сказок Ломтева две — легенды (№№ 15 и 25), в шести сказках преобладают бытовые черты над волшебными (№№ 8, 11, 14, 17, 21, 26)[18], а в 19 прочих сказках преобладают волшебные черты над бытовыми. Эти последние могут быть подразделены на два разряда: в одних сказках герой от природы наделен богатырскою силою, при помощи коей он и совершает свои подвиги (№№ 2, 7, 9, 16, 18, 22 и 27), в других сказках герой — обыкновенный слабый смертный, и свои подвиги он совершает с помощью разных волшебных предметов, с помощью сверхъестественных лиц или даже — хитростью (№№ 1, 3, 4, 5, 6, 10, 12, 13, 19, 20, 23, 24; хитрость в № 13 и 20).

Сказка «Ювашка-белая рубашка» (№ 9) носит чисто мифологическую окраску: у царя нет небесных светил — солнца, луны и звезд; их достает ему богатырь слуга Ювашка, причем светила оказываются в карманах у двенадцатиголового змея, убитого героем. Весьма близкая к этой сказка записана в 1890 году в Тамбовской губернии, где только герой носит другое имя: Иван Запрутский. Мотив о похищении небесных светил нечистою силою известен в фольклоре весьма многих народов земного шара, в том числе и русского народа. При всем том мы склонны думать, что данная сказка в сущности своей совсем не мифологическая; думаю, что светила небесные могли явиться тут на месте прежних личных имен вроде «Луна», «Звезда», «Полуночка». Одно из главных оснований к тому — отсутствие данного мотива в старых записях русских сказок. Предоставляя другим разрешение сложного вопроса о первоначальном смысле этой сказки, замечу однако, что и в другой сказке Ломтева не только дочь Бабы-Яги, но и пьяница превращается в звезду и летит на небо за звездой — дочерью Яги (ср. с этим звездочета в № 77-м сказок Афанасьева: Иван Быкович).

Из волшебных предметов в сказках Ломтева чаще всего встречается кольцо: при перебрасываньи его с руки на руку являются слуги (№№ 12, 22 и 24), старушка делается молодою (№ 19), а от наложения перстня вместе с перчаткой разорвало чудовища (№ 2); затем следуют ягоды, от съедения коих делаешься то рогатым, то стариком, то красавцем (№№ 3, 18, 23); живая вода (№№ 4, 7, 27), ковер-самолет (№№ 3, 4). Роль скатерти-самобранки играют бутылки — одногорлая, двугорлая и трегорлая (№ 6). От наложения перчатки разорвало чудовища (№ 2), золотою кистью герой оборачивает людей в жеребцов и кобыл (№ 3), из кремня и плашки выходят слуги (№ 4), сабля и ремень, данные небесным старцем, сообщают герою богатырскую силу (№ 5), из дудочки и трости выходят солдаты (№№ 5 и 23), три цветочка оживляют умершего неестественною смертью (№ 14), клубочек показывает дорогу (№ 19), меч-самосек (№ 19), кошелек-самотряс и кафтанчик-невидимка (№ 23).

Бои богатырей между собою, а также с Идолищами и другими Чудовищами, равно как превращения героев в разных животных и птиц — весьма часты в сказках Ломтева. Мотив «благодарного животного» не принадлежит к числу любимых; Могут-птица, лев и вещий конь помогают герою за оказанную им услугу, зять Воробей — по родству (№ 6), конь Пётра-королевича (№ 10), равно как и козел, лошадь и корова Ивана купеческого сына (№ 4) — вследствие простого дарения.

Герои сказок Ломтева принадлежат главнейше к трем сословиям: царскому, купеческому и крестьянскому; царевичей (и королевичей) семеро, купеческих сыновей шесть. Напротив, героев-солдат только трое, и те лишь в бытовых сказках и в легенде. Героев из среды духовенства совсем нет, и только весьма второстепенную роль играет священник в легенде «Солдат и Смерть» (причем получает нотацию за любостяжание), да еще в бытовой сказке «Микула-шут» поп оказывается одураченным вследствие своей любви к шуткам. Сказок о ворах нет совсем.

Четыре бытовых сказки Ломтева носят все признаки новейшего происхождения, причем варианты их мне нигде не встретились. Из этих сказок создание или, по крайней мере, переделку двух (№№ 11 и 14) нужно приписать солдатской фантазии и одну (№ 17) — фантазии какого-нибудь интеллигентного каторжника. Основной сюжет этих новых сказок сходен с обычным содержанием старинных сказок Ломтева: скромный герой, при его видимом ничтожестве, достигает, в результате различных приключений, королевского престола или чего-нибудь в этом роде. В сказке о Варегине (№ 14) этот мотив осложнен еще новым — местью героя своей первой жене-изменнице.

Сказка нового пошиба «Рязанцев с Милютиным» (№ 8) имеет сходный мотив: подвиги (в новом стиле) жениха, кончающиеся женитьбой его на первоначально намеченной невесте. Главные действующие лица здесь из купеческого сословия, и герой женится, в сущности, на ровне, на близкой подруге своего детства, но женитьбой он опускался «на дно», и это обстоятельство делает их брак неравным. Оригинальна в этой сказке пестрота ее элементов: тут и сказочная тема «Сосватанные дети», и нечто вроде былинного Садко, и чудесные слуги из карты пикового валета, и даже чин чуть ли не гоголевского «городничина». Все это в сильной степени сдобрено бытовыми подробностями из новейшего культурного быта. При всем том я никак не могу признать эту сказку созданием (или хотя бы переделкою) интеллигентного, книжного человека: в основе сказки лежит чисто народное (совершенно чуждое интеллигентам) воззрение на нечистую силу, которая, раз оказав человеку услугу, требует от этого человека работы, поручений, а не получая новой работы — мучит и морит своего повелителя. На этой основе довольно удачно сведено в одно стройное целое все пестрое разнообразие своеобразных элементов и подробностей рассматриваемой сказки: отец героя погибает от своих подчиненных, нечистых духов, услугами коих он не захотел пользоваться; а сын, опустившись было «на дно», с помощью тех же самых духов быстро достигает высокого чина и своеобразно женится на сосватанной ему отцом еще до рождения невесте, предварительно грубо и некрасиво отомстив этой последней.

В авторстве этой своеобразной сказки я склонен заподозрить самого Ломтева, который легко мог соединить в одно целое разнородные элементы, позаимствованные им с разных сторон. И это тем более, что купеческий быт, из коего взята данная сказка, — любимый Ломтевым и более ему знакомый[19]. Однако сам Ломтев не дает мне решительно никаких оснований к тому. Ломтев вообще отрицает свое участие не только в создании новых сказок или отдельных сказочных эпизодов, но даже и в простой переделке их. По словам Ломтева, все решительно сказки выслушаны им от других лиц. Часто он мне говорил также, что та или иная его сказка «из книжки», и в этом уверении я не мог не видеть желания Ломтева похвалить данную сказку[20]. Ломтев уверял меня, что теперь нет ни одной хорошей сказки, которой бы не было в книжках.

В этих отзывах Ломтева сказалось прежде всего преклонение безграмотного человека перед книгой и перед грамотностью. Ломтев рассказывал мне про себя, что иной раз он возьмет в руки книгу своей дочери или внука и начнет сказывать свою сказку, как бы читая ее по книге: другие думают, что слушают чтение грамотея, а у Ломтева и книга взята вверх ногами. Такие случаи весьма тешили нашего старца, которому, видимо, очень хотелось быть грамотным. Кроме того, полуграмотный сват Ломтева, также сказочник, Медведев, держится того же мнения: все теперешние сказки «из книжки». А это мнение бывалого и грамотного человека не могло не импонировать безграмотному домоседу Ломтеву.

* * *

Другой тип сказочников, представителем коего может быть Савруллин, являет собою полную противоположность Ломтеву. Это собственно не сказочник, а балагур, шутник, весельчак. Взгляд его на сказки очень несерьезный, если не сказать более — легкомысленный. Любимый жанр Савруллина — короткие бытовые рассказы-анекдоты, особенно о ворах, плутах и обманщиках. Изложение он считает важнее содержания. Но в изложении он обнаруживает крайнее пристрастие к рифме, к дешевому остроумию, чем окончательно портит свои сказки. Тон и стиль раешника, рифма, частые отклонения в сторону, нередко заключающие в себе сатирическое сравнение действующих лиц сказки со слушателями и их соседями, и т. п. — вот частые черты балагурства Савруллина. Вполне серьезной, торжественной (как у Ломтева) сказки Савруллин совсем не понимает: он ищет в сказке только веселья, шутки, юмора.

Отношение Савруллина к сказочному преданию весьма резко проявилось в переделке им сказки о царевне-лягушке (№ 28). Вместо обычного царевича героем сказки оказался полудурачок Ипат, который поехал сватать невесту в лодке по болоту, так как отец не дал ему лошади. Конкурс хозяйственных работ трех снох заменен местным свадебным обычаем печенья новобрачного пирогов на второй день свадьбы. Конец смехотворный: лягушка-невеста вывалилась из худого кузова саней. В погоне за рифмой, в начале сказки приплетены ни к селу ни к городу «триста лопат», «пристав» и многое другое в этом роде.

Чисто волшебную сказку Савруллин попытался превратить в чисто бытовую: вклеил в сказку описание местных свадебных обрядов и много других бытовых подробностей; героя превратил в идиота — конечно, в погоне за видимою правдоподобностью. В результате — сказка совершенно искажена и сделалась почти неузнаваемою.

Сказки Савруллина вообще плохи. Но сказочники вроде Савруллина для нашего времени типичнее, нежели Ломтевы.

И между прочим для того, чтобы читатель не получил ложное (слишком выгодное) впечатление о современном состоянии сказки в народе, я ниже печатаю целую половину всего того, что записал от Савруллина.

В бытовых сказках Савруллин оказывается несколько более на своем месте. Некоторые из его бытовых рассказов — недурные этнографические картинки (№№ 39, 37). Рассказ «Иван Купцов» (№ 39) верно отражает чисто местную, уральскую, жизнь, и едва ли не создан самим Савруллиным (быть может, списан с действительных событий?). Будучи сочинителем, Савруллин однако же предпочитает готовые сказки своим измышлениям. Бытовой рассказ «Новая изба и черемисин» (№ 35) не мог быть им выдуман, так как сам Савруллин среди черемис никогда не жил; рассказ этот создан, вероятно, солдатом-уроженцем Казанской, Уфимской или Вятской губернии, где живут черемисы. Быт черемис отразился в этой сказке, по-видимому, верно.

Герои напечатанных мною сказок Савруллина довольно однообразны: шесть сказок (№№ 30–32, 37–39) посвящены похождениям воров и три (№№ 33, 34, 35) — солдат. Герой сказки № 36 — обманщик. Одна сказка (№ 29) — легенда и одна (№ 28) — переделка волшебной сказки. — Можно думать, что две последние сказки выслушаны Савруллиным от старухи «Панихи» из Метлина, а прочие — принесены им с военной службы.

* * *

Представителем третьего типа известных мне сказочников является М. О. Глухов. Цель его сказок — тоже занимательность, как и у балагуров вроде Савруллина. Но эта занимательность достигается им не балагурством, не рифмами и раешничеством, а иначе: рассказчик подбирает разные, более занимательные сюжеты и анекдоты из многих бытовых сказок и нанизывает их в одну длинную цепь, так что получается как бы бесконечная хроника о похождениях героя, коего рассказчик иногда отожествляет с самим собою (ср. № 49).

Образец такого попурри из разных сказок можно видеть в сказке Глухова «Вор Ванька» (№ 50), которая представляет собою механическое, в порядке последовательности во времени, сцепление четырех разных сюжетов: 1) ловкий вор, 2) знахарь, 3) мудрые ответы или беспечальный монастырь и 4) небылица. В другой сказке о воре, рассказанной мне Шешневым-сыном (№ 47), соединены в одно место, также в хронологическом порядке, два разных сюжета: 1) вор и 2) поп и работник.

Башкирский сказочник солдат Каримов, рассказывавший мне русские сказки на ломаном русском языке, принадлежит к этому же самому типу сказочников: также склонен выдергивать из разных сказок сюжетцы поинтереснее и нанизывать их в одну длинную цепь. Его сказка о солдате петровском представляет собою сцепление трех разных сказочных сюжетов: 1) бесстрашный солдат, пугающий разбойников мнимым своим людоедством, 2) солдат пускает упыря в могилу под условием открытия средства для излечения заколдованной тем новобрачной четы и пользуется этим средством для своего обогащения и 3) солдат выживает из дома чертей (+ еще спасает царевну).

Для Каримова, — который, впрочем, находился в особых условиях, рассказывая мне сказки на чужом языке, — характерна еще страсть к трудным и, так сказать, ученым словечкам, вроде: библиотека, иеромонах, депеша, полигончик, нерьпы, рапорт и т. п. Ближайшею целью Каримова при этом было — блеснуть редким знанием русского языка (блеснуть передо мною и перед другими слушателями). Но, по-видимому, эта погоня за дешевым эффектом характерна для данного сказочника и вообще. Не знаю только, как он рассказывает свои сказки по-башкирски.

Еще о Каримове замечу здесь, что он, по его словам, знает и рассказывает также сказку «Монтекрист», т. е. тут мы сталкиваемся с тем же самым явлением, с которым я встретился в 1902-м году в Яранском уезде Вятской губернии (Живая Старина. 1903, № 3. С. 404).

* * *

Есть и еще один тип сказочников, представителем коего является Шешнев-отец. Это — сказочники без воображения и без дара слова, с одною памятью; «своих слов» у них нет. Они хранят выслушанную сказку, как нечто окаменелое, мертвое, ничего к ней не прибавляя. Было бы хорошо, если бы они также ничего и не убавляли. Но память часто изменяет сказочнику. Сказка — это не то, что песня, где забытый стих вам сейчас же напомнят другие песенники или слушатели. Знатоки сказок редки, да и каждый из них знает лишь свои сказки. Сказочник вроде Шешнева, забыв одно место в сказке, теряет всю сказку, так как он не может заменить забытое чем-либо своим, что легко сделал бы на его месте Ломтев или даже Савруллин.

Шешнев, в полную противоположность описанным нами выше сказочникам, не вносит в сказку решительно ничего своего: он старается с буквальной точностью передать выслушанное им, и только; когда память изменяет ему, тогда он или делает пропуски или же комкает целые эпизоды, заменяя поэтическую традицию голым прозаическим остовом сказки. Т. е. отношение к сказке тут почти такое же, каково отношение народа к заговорам: текст заговора, как известно, считается неприкосновенным, в нем нельзя ничего ни убавить, ни прибавить. Но заговоры не понятны народу, и если живы в народе (хотя и в сильно искаженном виде), так только благодаря тому, что они являются гораздо чаще письменными произведениями, а не устными.

Сказочных списков (подобных спискам заговоров) в народе, можно сказать, совсем не существует. Вот почему в устах сказочников вроде Шешнева сказка представляется мне на краю могилы, умирающею.

III. Вера в сказки. — Сказки о животных. Легенды. Былина. Записи Вологдиных, Потапова, Башкирские сказки.

На вопрос о том, верят ли мои сказочники в действительность описываемых ими в сказках событий, я должен отвечать скорее утвердительно, чем отрицательно. По крайней мере, Ломтев изредка прерывал свое рассказыванье вполне искренним восклицанием: «Не знаю только, правда это или нет!» И слушая это восклицание, я мог с большою достоверностью догадываться, что во всех прочих случаях сомнению в душе Ломтева места не было.

Доказательством веры моих сказочников в описываемые ими сказочные приключения может служить и то, что в их сказках рядом с собственно сказочными лицами действуют также и почитаемые православною церковью святые, в существовании коих, конечно, ни у одного из моих сказочников никакого сомнения нет. В сказках Ломтева мы видим Миколу Милостивого, который дает герою ковер-самолет, скрипку-самогуд и волшебную ягоду, а безыменный небесный старец на своем коне дает другому герою волшебные предметы — саблю, ремень и дудочку. Оба эти случая мы находим в настоящих волшебных сказках, которые легендами ни в каком случае названы быть не могут; в легендах же подобные случаи, конечно, много чаще (см. №№ 29, 25, 15). Но раз волшебные предметы даны святыми угодниками, то можно ли сомневаться в существовании и действительности этих предметов?

Еще в сказках мы встречаемся с случаями чудесного прозрения слепых после умыванья глаз росою, причем этот способ лечения был открыт герою во сновидении. Известен также случай чудесного исцеления благочестивой безрукой матери с ребенком в сказке о «девице с отрубленными руками» (в перепечатанной нами из Пермских Губернских Ведомостей соответствующей сказке данный эпизод пропущен, хотя и необходимо предполагается из всего контекста сказки). Таким образом, и в этих случаях волшебная сказка опять-таки приближается к легенде, сливается с легендою до невозможности отличить, где кончается сказка и начинается легенда; указанные чудеса, описанные в сказке, ничем, в сущности, не отличаются от тех христианских чудес, которые описаны в прологах и житиях святых. При вере в последние естественна и вера в первые, так как разобраться критически в том, где имеется освященное Церковью предание и где сказочная традиция, народ не в состоянии.

Влияние житийной литературы на печатаемые ниже сказки вне всякого сомнения, а это влияние — залог того, что сказка считается не пустым вымыслом, не бесцельной «складкой», а повествованием о действительных событиях, заслуживающим полного доверия[21]. Серьезная (не шуточная) сказка (не говоря уже о легендах) представляется другой раз душеспасительным, «божественным» рассказом, чем-то вроде «жития святых». Недаром же один сказочник рассказал мне среди других своих сказок подлинное житие св. великомученика Евстафия.

Даже в сказке Ломтева о Францеле, не особенно торжественной, волшебные предметы (кошелек-самотряс, кафтанчик-невидимка и трость с солдатами) даны герою какими-то таинственными богомолками, высокая нравственность коих оскорблена уже простым разговором их «названных» мужей, причем и разговор этот, будучи заочным, стал однако же сейчас же известен этим таинственным девам, ежедневно куда-то «улетавшим» на богомолье.

Наконец, о вере сказочников в действительность сказочных событий свидетельствует и самое стремление сказочников переделывать сказки в таком направлении, чтобы они получили более правдоподобный вид (ср. переделку сказки о царевне-лягушке Ломтевым и Савруллиным: №№ 19 и 28). Если видеть в сказках один вымысел, то надобности в таких переделках нет.

Замечу еще, что если человек верит в существование сатаны и чертей, то для него нет больших препятствий верить и в существование различных «Идолищ», не говоря уже о бесах, служивших Рязанцеву (№ 8), а тем более — верить в действительность волшебного кольца, данного герою сатаной за денежные жертвы (№ 87), или же в находку провалившимся сквозь землю проклятым сыном волшебной конопатки (№ 68).

* * *

Сказок о животных я не записал в Пермской губернии ни одной. На вопросы о них мне всюду отвечали, что такие сказки читают по книжке, а не рассказывают. Но в перепечатанном мною сборничке сказок, записанных братьями Вологдиными в Соликамском уезде в 1863-м году, таких сказок не менее десяти; в пяти из них (№№ 83, 84, 88–90) действующими лицами являются одни животные и в пяти (№№ 74, 75, 78–80) — животные рядом с людьми. К последним можно отнести также и мою сказку «Весёлый» (№ 62), равно как сказку «Медведь, заяц, паук и мужик» (№ 70) с вариантом ее в примечаниях. Не упоминаю здесь о сказках, в коих встречаются благодарные животные.

Легенд во всем моем сборнике напечатано шесть (№№ 15, 25, 29, 45, 58 и 64); в том числе два варианта известной легенды-сказки о Марке Богатом (№ 45 и 64).

Сказка-былина у меня, в сущности, только одна: Илья Муромец (№ 16), где встречаем также и «Егора Златогора» (Святогора). Кроме того, записанная Зыряновым сказка «Князь Киевский Владимир и Илюшка — сын Матросов» (у меня № 96) и своими действующими лицами, и особенно изложением напоминает былину. — Историческое событие затронуто в сказке «О Наполеоне» (№ 95).

Перепечатанные мною записи Вологдиных 1863 г. представляют тот интерес, что в них находим много детских сказок (отрывки животного эпоса и другие), которые в наше время так, в сущности, редки, при всей их общеизвестности: их теперь все знают из книг, а не по устной традиции. Во времена же Вологдиных грамотность была распространена еще много менее, и записанные тогда варианты не восходят к книге. Из этих записей две сказки (№ 74 и 81) производят впечатление чего-то незаконченного, неполного, как бы отрывков; можно думать, что это начала сказок, обработанные сказочником в самостоятельные рассказики для маленьких детей.

Записи Потапова того же 1863 г. (№№ 12 и 73) обе не совсем удачны: первая не закончена (хотя записавший этого, видимо и не подозревал), во второй — важный пропуск об исцелении безрукой матери.

Ученические записи (№№ 68–71) все несколько схематичны.

Среди напечатанных ниже башкирских сказок встречаются простые варианты сказок русских. Это обстоятельство и послужило для меня ближайшим поводом к тому, чтобы напечатать эти сказки в приложении к настоящему сборнику. Я, однако же, отнюдь не подбирал башкирских сказок, а только поставил на первом месте сказочника, сказки коего несколько ближе к русским. Вообще же я напечатал полностью весь записанный мной запас сказок трех башкирских сказочников из одной и той же деревни. Все эти три моих сказочника — не выдающиеся, а заурядные, каких легко встретить в каждой башкирской деревне, так как у башкир (по крайней мере у зауральских башкир, среди коих я жил не одно лето) знание сказок и интерес к ним распространены более, нежели у их русских соседей. Лучшие сказочники — обычно пожилые люди, и относятся к приезжим русским настолько недоверчиво, что сказок рассказывать не соглашаются ни за какие деньги.

По вопросу об отношении башкирских сказок к русским для меня не все ясно. Разумеется, башкиры позаимствовали много русских сказок, но у них есть и сказки, не имеющие ничего общего с русскими, а общие с киргизами и другими народами Средней Азии (ср. №№ 100, 107, 108). Сходство башкирской сказки о чудесной скрипке (№ 103) с соответствующею русскою сказкою о чудесной дудке, равно как и башкирской сказки «Старик и Деу» (№ 104) с соответствующей русской «Змей и цыган» настолько отдаленное, что, будучи вариантами, это, в сущности, совершенно различные и самостоятельные сказки.

Записанная мною от башкира сказка «Золотая гора» (№ 98) имеется, в близком варианте, в сборнике русских сказок Афанасьева (№ 136). При всем том я сомневаюсь, русская ли это сказка. В собрании В. И. Даля, которым воспользовался Афанасьев, были, вероятно, также и сказки башкирско-киргизские, записанные Далем в Оренбургском крае от русских или даже от инородцев.

Д. К. Зеленин

СКАЗКИ О ЖИВОТНЫХ

1(88). ЗАЯЦ И ЛИСИЦА (Лиса-повитуха)

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил-был зайчик да лисичка. У зайчика-то избушка лубенна, а у лисички-то ледянна. Вот пришла весна — у лисички-то избушка и растаяла.

Вот она и пришла к зайчику проситься да и говорит: «Куманек, куманек, пусти-ка меня на порожек». — Зайчик и говорит: «Лезь, кумушка».

Вот она посидела, посидела на порожке-то да и говорит: «Куманек, куманек, пусти-ка меня на приступочек». — «Лезь, кумушка».

Лисичка посидела, посидела да опять говорит: «Куманек, куманек, пусти-ка меня на голбчик». — «Лезь, кумушка».

Вот она посидела, посидела да и говорит: «Куманек, куманек, пусти-ка меня на полатцы-те». — «Лезь, — говорит, — кумушка, лезь».

Вот лисичка полезла на полатцы, легла спать да и говорит: «Куманек, ты меня утром разбуди — меня бабиться станут звать». — «Ладно, кумушка».

Вот ночью лисичка и стучит хвостом. Зайчик и говорит: «Чу! кумушка, вставай: тебя бабиться зовут». — Лисичка соскочила да и побежала на вышку, масличко есть; у зайчика на вышке-то масличко было. Вот она почала масличко-то и пришла в избушку; зайчик и спрашивает у нее: «Кого Бог дал?» — «Початышка».

На другу ночь лисичка наказывает опять зайчику: «Куманек, ты меня разбуди — меня бабиться станут звать». — «Ладно».

Вот пришла ночь. Лисичка и стучит хвостом о полатцы… — «Чу! — говорит зайчик. — Вставай, кумушка: тебя бабиться зовут». — Лисичка соскочила и побежала опять на вышку, масличко есть. Вот поела и пошла в избушку. — «Кого Бог дал?» — спрашивает зайчик. — «Середышка».

На третью ночь лисичка опять наказывает зайчику: «Куманек, ты меня утром разбуди: меня бабиться станут звать». — «Ладно, кумушка».

Вот и опять ночью стучит лисичка хвостиком в полатцы. — «Чу! кумушка, вставай — тебя бабиться зовут».

Соскочила лисичка и убежала на вышку масличко есть. Вот поела и пришла в избушку. — «Кого Бог дал?» — спрашивает зайчик. — «Заскребышка».

Вот по одно утро и сдумал зайчик оладышки изжарить да и говорит лисичке: «Кумушка, поди-ка сходи — где-то было масличко на вышке, дак принеси».

Лисичка сбегала на вышку и говорит: «Нет, куманек, ничего нету на вышке-то». — «Как, кумушка, нету? Было! Дай-ка я сам схожу!» — Сходил зайчик да и говорит: «Ты, видно, кумушка, съела?» — «Нет, куманек, ты сам съел да и забыл».

Зайчик и говорит: «Дай-ка, ляжем на шосток: из кого вытопится масличко-то, тот и съел». — «Ладно, куманек».

Вот и легли на шосток. Зайчика пригрело, он и уснул. Из лисички-то и вытопилось масличко; она им вымазала зайчика да и будит: «Куманек, куманек! Смотри-ка: ты ведь масличко-то съел!»

«Что же, кумушка, станем есть-то теперь?» — «Ну, куманек, промыслим что-ненабудь!» — Вот и побежала лисичка на дорогу. Видит: оввоз (обоз) идет с рыбкой; вот и легла она, будто мертвая. Увидел один мужик и закричал: «Робята, лисица лежит!» — Взяли мужики эту лисицу и положили в воз с рыбой.

Едут — ничего не знают; а она тихонько проела сани-те и выпущает на дорогу рыбку за рыбкой. Вот как высыпала весь воз-то, соскочила да и убежала в избушку к зайчику. — «Куманек, куманек, пойдем рыбу собирать».

И пошла лисичка да зайчик, собрали рыбку. И стали жить да поживать, да рыбку поедать.

2(84). КОТ, ПЕТУХ И ЛИСИЦА (Кот отнимает петуха у лисы)

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жили-были кот да петух. Кот пошел в лес дрова рубить, а петуха оставил дома: «Ты, — говорит, — петух, оставайся домовничать, да не подавай голос-то, когда придет лисица!» — Кот-от когда ушел, лисица-то и пришла и стала говорить:

Петушок, петушок,

Золотой гребешок,

Маслена головка,

Сметанные ножки,

Выгляни в окошко  —

На золоте губненном

Яички катают.

Петушок и выставил головку-ту. Лиса его схватила да и понесла в лес.

Вот петушок и зарычал:

Коты, коты, коты!

Понесла меня лиса

За темные леса,

За быстрые реки!

А кот ничего не слышит.

Вот кот пришел домой; хватился петушка — нету. Кот настроил гусельцы, пошел к лисице под окошко и стал натренькивать:

Трень, трень, гусельцы,

Золотые струночки!

Ещё дома ли лисафья-кума,

В своем ли теплом гнездышке?

У неё-то есть четыре дочери:

Ещё одна-та дочь  —  Чучелка,

А друга-та  —  Парачелка,

Третья-та  —  Подай-челнок,

А четвертая  —  Разбей-горшок.

Лисица и говорит: «Поди-ка, Чучелка, послушай, кто это так хорошо напевает?» — Она вышла за ворота-то — кот ее ну бить. Бил, бил, под гору спихал да и заиграл опять:

Трень, трень, гусельцы,

Золотые струночки!

Ещё дома ли лисафья-кума,

В своем ли теплом гнездышке?

У неё-то есть четыре дочери:

Ещё одна-та дочь  —  Чучелка,

А друга-та  —  Парачелка,

Третья-та  —  Подай-челнок,

А четвертая  —  Разбей-горшок.

«Поди-ка ты, Парачелка, послушай, кто это так хорошо напевает?» — Вот Парачелка вышла — кот её бил, бил, под гору спихал, а сам опять заиграл:

Трень, трень, гусельцы,

Золотые струночки!

Ещё дома ли лисафья-кума,

В своем ли теплом гнездышке?

У неё-то есть четыре дочери:

Ещё одна-та дочь  —  Чучелка,

А друга-та  —  Парачелка,

Третья-та  —  Подай-челнок,

А четвертая  —  Разбей-горшок.

«Поди-ка ты, Подай-челнок, послушай, кто это так хорошо напевает: те ушли да и заслушались». — Подай-челнок вышла за ворота-то — кот её ну бить; бил, бил, под гору спихал, а сам опять заиграл:

Трень, трень, гусельцы,

Золотые струночки!

Ещё дома ли лисафья-кума,

В своем ли теплом гнездышке?

У неё-то есть четыре дочери:

Ещё — одна-та дочь  —  Чучелка,

А друга-та  —  Парачелка,

Третья-та  —  Подай-челнок,

А четвертая  —  Разбей-горшок.

«Поди-ка ты, Разбей-горшок, послушай, кто это так «хорошо напевает: те ушли да и заслушались!» — Разбей-горшок вышла за ворота-то, а кот её давай бить; бил, бил, под гору спихал, а сам опять заиграл:

Трень, трень, гусельцы,

Золотые струночки!

Ещё дома ли лисафья-кума,

В своем ли теплом гнездышке?

У неё-то есть четыре дочери:

Одна-то дочь  —  Чучелка,

А друга-та  —  Парачелка,

Третья-та  —  Подай-челнок,

А четвертая  —  Разбей-горшок.

Вот лисица и говорит: «Дай-ка я сама послушаю: кто это так хорошо напевает?» — Вышла за ворота-то, а кот и давай её бить; бил, бил, спихал под гору; сам зашел в избу. Петушок, как увидел кота, так и закричал: «Ку-ка-ре-ку!»

3(83). КОТ, ВОРОБЕЙ И ПЕТУХ (Лиса уносит петуха)

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жили-были кот, воробей да петух. Избушка у них была в лесу. Кот да воробей ходят в лес дрова рубить, а петуха одного в избушке оставляют.

Вот эдак ушли кот да воробей дрова рубить, а петух сидит на грядке да и кукарекает. Пришла под окошко лисичка в красных башмачках и скачет на липовой дощечке, а сама петушка гаркает: «Петушок, петушок, выглянь в окошко — на тебе красную ложку!» — Петушок и выглянул в окошко; лисичка схватила его и потащила в лес.

Вот и кричит петушок:

Куты, куты, куты!

Несет меня лиса

За темные леса. —

Кот бежит,

Воробей летит;

Кот царапает,

Воробей клюет, —

Отняли петуха!

Посадили опять в избушку и наказали: «Не выглядывай в окошко — мы тогда далеко уйдем, не учуем твоего голоса!

И пошли кот да воробей дрова рубить, а петух остался в избушке домовничать — сидит на грядке да кукарекает.

Пришла лисичка в красных башмачках, скачет под окошком на липовой дощечке, а сама гаркает: «Петушок, петушок, выглянь в окошко, на тебе красную ложку!» — Петушок и выглянул: лисичка схватила его и понесла в лес.

Вот и кричит опять петушок:

Куты, куты, куты!

Несет меня лиса

За темные леса. —

Кот бежит,

Воробей летит;

Кот царапает,

Воробей клюет, —

Отняли петуха!

Посадили петуха в избушку и опять наказали: «Ну, теперь смотри, петух, не выглядывай в окошко! Мы ещё дальше пойдем — не учуем твоего голоса!» — И пошли кот да воробей дрова рубить, а петух сел на грядку да и кукарекает.

Пришла лисичка в красных башмачках, скачет под окошком на липовой дощечке, а сама опять гаркает. «Петушок, петушок, выглянь в окошко — на тебе красную ложку!» — Петушок опять выглянул, а лисичка схватила его и понесла в лес.

Вот и кричит опять петушок:

Куты, куты, куты!

Несет меня лиса

За темные леса. —

Кот да воробей,

Бежите отнимать!

Кричал, кричал и не докричался — съела лисичка петушка.

4(75). КОЛОБОК

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил-был старик со старухой. У них ничего не было, есть-то стало нечего. Вот и говорит старик старухе: «Поди-ка, старуха, замети по сусекам: не наскребешь ли на колобок!» — Вот старуха и наскребла, намела; замесила тесто, состряпала колобок и изжарила на масле. Он и убежал.

Вот и бежит вдоль по дорожке. Попал ему встречу заяц: «Я тебя, колобок, съем!» — «Нет, не ешь я тебе сказочку скажу:

Я колобок,

Я молодой,

Я по коробам скребён,

По сусекам метён,

В сыром масле прежён,

На окошке стужен.

Я от деда ушёл,

Я от бабы ушёл,

От тебя, заяц, уйду!»

Опять убежал вдоль по дорожке.

Попал навстречу ему волк: «Куды, колобок, побежал?» — «Вдоль по дорожке». — «Я тебя съем!» — «Нет, не ешь — я тебе сказочку скажу:

Я колобок,

Я молодой,

Я по коробам скребён,

По сусекам метён,

В сыром масле прежён,

На окошке стужен.

Я от деда ушёл,

Я от бабы ушёл,

Я от зайца ушёл,

От тебя, волка, уйду!»

И убежал.

Опять бежит вдоль по дорожке. Попал ему встречу медведь: «Куды, колобок, побежал?» — «Вдоль по дорожке». — «Я тебя съем». — «Нет, не ешь — я тебе сказочку скажу:

Я колобок,

Я молодой,

Я по коробам скребён,

По сусекам метён,

В сыром масле прежён,

На окошке стужен.

Я от деда ушёл,

Я от бабы ушёл,

Я от зайца ушёл,

Я от волка ушёл,

От тебя, медведь, уйду!»

И ушел.

Бежит вдоль по дорожке. Попала ему встречу лисица: «Куды, колобок, побежал?» — «Вдоль по дорожке». — «Я тебя съем!» — «Нет, не ешь — я тебе сказочку скажу:

Я колобок,

Я молодой,

Я по коробам скребён,

По сусекам метён,

В сыром масле прежён,

На окошке стужен.

Я от деда ушёл,

Я от бабы ушёл,

Я от зайца ушёл,

Я от волка ушёл,

От медведя ушел,

От тебя, лиса, уйду!»

«Ой, кака сказочка-та хороша! Сядь-ка ко мне на хвостик-от, я послушаю!» — Он сел да опять:

Я колобок,

Я молодой,

Я по коробам скребён,

По сусекам метён,

В сыром масле прежён,

На окошке стужен.

Я от деда ушёл,

Я от бабы ушёл,

Я от зайца ушёл,

Я от волка ушёл,

От медведя ушёл,

От тебя, лиса, уйду!»

«Ой, кака сказочка-та хорошенька! Сядь ко мне на язычок — я послушаю!» — Он сел на язычок-от, она: «Хам!» — да и проглотила.

5(78). ВОЛК И КРЕСТЬЯНИН

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил-был старик да старуха. У них было семь овечушек да восьмой жеребеночек, да бык-пестряк, да кошка-судомойка, да собачка-пустолайка, парнечек да девушка.

Жили они под горой. Вот и повадился волк на гору ходить — сядет на угоре-то да воет — песенки-те поет ли, что ли. Вот волк-от и воет:

Хорош, хорош дворец,

Соломенный крылец!

У крестьянина было семь овец,

Восьмой жеребеночек,

Да бык-пестряк,

Да кошка-судомойка,

Да собачка-пустолайка,

Старичок да бабушка,

Парнечек да девушка.

Старик-от слушал, слушал да и говорит: «Поди-ка, старуха, отдай овечку: хорошо шибко волк-от воет!» — Отдали одну овечку. Волк съел. На другой день опять сел на угор-от и воет:

Хорош, хорош дворец,

Соломенный крылец!

У крестьянина было семь овец,

Восьмой жеребеночек,

Да бык-пестряк,

Да кошка-судомойка,

Да собачка-пустолайка,

Старичок да бабушка,

Парнечек да девушка.

(Точно так же волк приходит и воет каждый день; каждый раз ему дают по овце. Затем старик отдает: жеребенка, быка, кошку, собачку, парнечка, девушку, старуху. Скушав последнюю, волк опять приходит и воет:

Хорош, хорош дворец,

Соломенный крылец!

У крестьянина было семь овец,

Восьмой жеребеночек,

Да бык-пестряк,

Да кошка-судомойка,

Да собачка-пустолайка,

Старичок да бабушка,

Парнечек да девушка.)

Слушал, слушал старик и говорит: «Шибко хорошо волк-от воет — пойду сам!» — Вышел на угор-от — волк и съел старика-то.

6(79). КОЗОНЬКА

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил-был старик со старухой. У них были сын да дочь, да козлушка. Старик стал сына посылать в лес козлушку караулить. Сын-от покараулил да и пришел домой. Старик вышел на крылечко и стал спрашивать: «Козонька, сыта ли? Пояна ли?» — Коза-та и говорит:

Я не сыта, я не пояна  —

Я по горочкам скакала,

Я осиночку глодала!

Вот старик-от сына-та бил, бил, да и убил. Стал опять дочь посылать.

Вот и дочь пошла караулить. Покараулила да и пришла домой. Старик вышел на крылечко, стал спрашивать: «Козонька, сыта ли? Пояна ли?» — Коза говорит:

Я не сыта, я не пояна  —

Я по горочкам скакала,

Я осиночку глодала.

Старик дочь-ту ну бить. Бил, бил, да и убил.

Послал опять старуху — караулить козоньку. Вот и старуха покараулила и пришла домой. Старик вышел на крылечко, стал спрашивать: «Козонька, сыта ли, пояна ли?» — Коза опять говорит:

Я не сыта, я не пояна  —

Я по горочкам скакала,

Я осиночку глодала.

Вот он, это, бил, бил старуху-ту, да и убил. И говорит: «Дай-ка я сам пойду покараулю».

Вот сам сходил покараулил, пришел домой да и стал спрашивать: «Козонька, сыта ли, пояна ли?» — Коза и говорит:

Я не сыта, я не пояна  —

Я по горочкам скакала,

Я осиночку глодала.

Вот он козу-ту бил, бил да и убил. И сам-от пошел да с горя-то на осине и задавился.

7(82). РЕПКА (Звери-плакальщики)

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил-был старик со старухой. Есть у них было нечего. Вот старик и сдумал: «Посеем-ка, старуха, на баню репки!» — Вот они и посеяли репки.

Вот выросла репка. — Скоро сказывается сказка, да не скоро дело делается. — Старик сходил по репку и сеяли эту репку. — «Ну, теперь, старуха, ты поди — я ходил!»

А старуха-та была худа-худа, хвора. «Не полезти, — говорит, — мне, старик!» — «Ну, садись в мешок — я тебя подыму!» — Вот старуха и села. Поднял ее старик так-да-сяк на баню-ту. Нарезала она репки да и говорит: «Ну, старик, тогда меня спутай!»

Старик посадил ее в мешок, да и начал спущать. Спутал ее да и уронил. Вот он уронил ее, спустился с бани-то, поглядел в мешок-от: а старуха-та и душеньку отдала, до смерти убилась.

Вот старик и давай выть: жаль-то лее старуху-ту. Бежит зайчик да и говорит: «Ой ты, старик, не баско воешь! Найми меня!» — «Наймись, заюшка! Наймись, батюшка!» — Заяц и ну боботать над старухой-то.

Бежит лисичка: «Ой ты, заяц, не баско воешь! Найми меня, старичок: я мастерица выть-то». — «Наймись, кумушка! Наймись, голубушка!» — Вот она и завыла: «увы, увы, увы!..» — только и есть, боле ничего у ней не родится.

Бежит волк: «Старичок, найми меня выть-то! Что они навоют?» — «Наймись, наймись, волкушка: я репкой отдам!» — Вот волк и почал выть: и-и-и! — заревел. Собаки-те в деревне учули да и залаяли. Люди-те набежали с бодагами — бить волка.

Вот волк схватил старуху на спину да и ну по дорожке — утащил в лес. Вот тебе и все кончилось, решилось.

8(89). ВОРОНА-КАРАБУТА (О неправом суде птиц)

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

В невкотором царстве,

В невкотором государстве

Собирались, солетались

На зеленый на лужок,

Во единый во кружок.

Выбирали себе начальников  —

Царя  —  бела лебедя,

Филина  —  губернатора,

Журавля  —  приказчика;

Синка  —  мелка рассылка,

Воробей  —  коморка,

Галка  —  с палкой,

Сорока  —  сотник.

Вороне-карабуте недостало чина.

Она полетела с этого совета,

Залетела в кабак,

Выпила вина на пятак  —

Стала пьяна и хмельна.

Летела мимо кукушкина дому:

У кукушки дом новый,

Верх шатровый.

Ворона верх сломала,

Двери выставила  —

Избу выстудила;

Детей перевязала

Да в голбец побросала.

Опять полетела на сушину,

На самую вершину.

Кукушка домой прилетает,

Свой дом не узнавает:  —

«У меня весь дом был новый,

Верх шатровый.

А теперь верху нету,

Двери выставлены  —

«Изба выстужена!»

Дети отвечали:

«Ворона-карабута летела с совета,

Верх сломала,

Двери выставила  —

Избу выстудила;

Нас перевязала

Да в голбец побросала».

Вот сделали розыск:

Послали сороку-сотника,

Галку с палкой.

Воробья коморку.

Вот летят они искать.

Сидит ворона на сушине,

На самой вершине.

Галка палкой: тар-тарки,

А ворона-карабута: кар-карки!

Полетела ворона-карабута

Ко царю  —  белу лебедю,

К филину-губернатору,

К журавлю-приказчику.

Они судили да рядили,

Да на волю ворону и пустили.

Вот ворона полетела

К молодой вдовой солдатке.

Солдатка-та ткала пестрядь;

На эту пестрядь налетел ястреб.

Ворона-карабута накупила пестряди на штаны да на рубахи начальникам и раздарила.

Тут ворону обвинили,

Наказанье присудили:

Сделать топорик

Из игольного ушка

Да нарубить топориком

Три воза сырняка.

Судьи говорят: тар-тарки,

А ворона-карабута: кар-карки!

9(90). КОЗЕЛ И КОЗЛУШКА (Нет козы с орехами)

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил козел с козлушкой.

Козел пошел по лыка,

Коза  —  по орешки;

Козел пришел с лыком  —

Нет козы с орешками.

 —  «Ладно же ты, коза!

Сошлю на тебя волков!»

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же вы, волки!

Сошлю на вас людей!»

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же вы, люди!

Сошлю на вас медведей!»

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же вы, медведи!

Сошлю на вас огонь!»

Огонь нейдет медведя палить,

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же ты, огонь!

Сошлю на тебя воду!»

Вода нейдет огонь лить,

Огонь нейдет медведя палить,

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же ты, вода!

Сошлю на тебя быков!»

Быки нейдут воду пить,

Вода нейдет огонь лить,

Огонь нейдет медведя палить,

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же вы, быки!

Сошлю на вас дубы!»

Дубы нейдут быков бить,

Быки нейдут воду пить,

Вода нейдет огонь лить,

Огонь нейдет медведя палить,

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же вы, дубы,

Сошлю на вас топор!»

Топор нейдет дубы рубить,

Дубы нейдут быков бить,

Быки нейдут воду пить,

Вода нейдет огонь лить,

Огонь нейдет медведя палить,

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же ты, топор!

Сошлю на тебя гору!»

Гора нейдет топор тупить,

Топор нейдет дубы рубить,

Дубы нейдут быков бить,

Быки нейдут воду пить,

Вода нейдет огонь лить,
Огонь нейдет медведя палить,

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же ты, гора!

Сошлю на тебя червя!»

Черви нейдут гору точить,

Гора нейдет топор тупить,

Топор нейдет дубы рубить,

Дубы нейдут быков бить,

Быки нейдут воду пить,

Вода нейдет огонь лить,

Огонь нейдет медведя палить,

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же вы, черви!

Сошлю на вас гусей!»

Гуси нейдут червей щипать,

Черви нейдут гору точить,

Гора нейдет топор тупить,

Топор нейдет дубы рубить,

Дубы нейдут быков бить,

Быки нейдут воду пить,

Вода нейдет огонь лить,

Огонь нейдет медведя палить,

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же вы, гуси!

Сошлю на вас ножи!»

Ножи нейдут гусей резать,

Гуси нейдут червей щипать,

Черви нейдут гору точить,

Гора нейдет топор тупить,

Топор нейдет дубы рубить,

Дубы нейдут быков бить,

Быки нейдут воду пить,

Вода нейдет огонь лить,

Огонь нейдет медведя палить,

Медведь нейдет людей давить,

Люди нейдут волков бить,

Волки нейдут козу есть.

Нет козы с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою.

 —  «Ладно же вы, ножи!

Сошлю на вас брусья!»

Брусья пошли ножей точить,

Ножи пошли гусей резать,

Гуси пошли червей щипать,

Черви пошли гору точить,

Гора пошла топор тупить,

Топор пошел дубы рубить,

Дубы пошли быков бить,

Быки пошли воду пить,

Вода пошла огонь лить,

Огонь пошел медведя палить,

Медведь пошел людей давить,

Люди пошли волков бить,

Волки пошли козу есть,

Пришла коза с орешками,

С ручками, с ножками,

С буйною головкою,

С белою бородкою.

Взял козел козу за гриву,

Повалил на спину;

Черева  —  на дерева,

Кишки  —  на бадажки,

Рожки да ножки

Бросил за окошко;

Головушку  —  под кустик,

Бородушку  —  на кустик,

Кожуриночку повесил на осиночку,

Тут козе и поминочки!..

10(80). ЛИПОВАЯ НОГА (Медведь приходит за своей лапой)

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил-был старик со старухой. Они репку посеяли на поле. Вот и повадился медведь репу-ту воровать.

Старик-от пошел смотреть репу-ту: много нарвано ее да набросано. Старуха-та и говорит: «Кто лее это нарвал? — Люди? — Дак унесли бы! — Поди-ка ты, старик, карауль репу-ту!»

Старик и пошел караулить на ночь; лег под зарод. Вот и пришел медведь и рвет репу-ту. Нарвал береме да и потащил за огород. (Репа-та хрушкая была.) За огород-от как перескочил, — старик-от набежал, бросил топором да и отсек лапу медведю-то. Топор бросил тут, а сам-от убежал, спрятался.

Медведь-от ушел, а старик вылез, взял медвежью-то лапу да и унес домой. Унес домой-то, ободрал ее да и варить поставил — есть хотел. А шерстку-ту отдал старухе: «На, — говорит: — старуха, опреди медвежью-то шерстку — пригодится!»

Вот старуха села прясть. Медведь-от сделал липову ногу да идет; а нога-та поскрипывает: студено было. Вот медведь-от идет да и говорит:

Скрипи, скрипи, нога,

Скрипи, липовая!

Все по селам спят,

По деревням спят;

Одна баба не спит  —

На моей коже сидит,

Мою лапу варит,

Мою шерстку прядет».

Старуха-то учула это да и говорит: «Поди-ка ты, старик, запирай двери-те: медведь-от идет». — Старик-от вышел на улицу да и говорит медведю-ту: «Медведюшка-братанушка! Ты возьми верх-от репки-то, а мне отдай исподь-от!» — «Ладно!» — медведь-от говорит: он не знает толку-то в репе, не понимает ничего. Старик стаскал домой репу-ту, а медведю оставил одну нетину.

Вот старик хлеб жать пошел. Медведь-от и пришел к нему на поле-то: «Нет, — говорит, — старик, отдай мне теперь исподь-от, а верх-от себе возьми! Не сладко!» — Вот старик и говорит: «Возьми, медведушка! Возьми, братанушка! Да тогда неси исподь-от, как обмолотим».

Как обмолотили, медведь и сносил к себе в берлогу солому-ту, а хлеб-от старик домой привез.

11(74). КОШЕЧКА-ЗОЛОТЫЕ СЕРЕЖЕЧКИ

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил-был старик со старухой. У них были сын да дочь. Старуха и затворила квашонку. Поутру-ту послала девушку по капустные листочки в огород. А ей встречу-ту

Бежит кошечка  —

Золотые сережечки.

Кошечка-та в воду  —

Девушка-та в воду;

Кошечка-та в морду  —

Девушка-та в морду;

Кошечка-та в лес  —

Девушка-та в лес;

Кошечка в избушку  —

Девушка в избушку.

В избушке-то лежит на полатях старик, старый-престарый, да и говорит:

Спасибо тебе, кошечка  —

Золотые сережечки:

Принесла ты мне девушку!

Старик-от со старухой ждали, ждали, да и не могли дождаться. Послали опять парнечка-та. Вот он пошел по капустные листочки, а ему встречу

Бежит кошечка  —

Золотые сережечки.

Кошечка-та в воду  —

Парнечок-от в воду;

Кошечка-та в морду  —

Парнечок-от в морду;

Кошечка-та в лес  —

Парнечок-от в лес;

Кошечка-та в избушку  —

Парнечок в избушку.

Опять лежит в избушке старик на полатях да и говорит:

Спасибо тебе, кошечка  —

Золотые сережечки:

Принесла ты мне девушку

Да парнечка.

Схватил да и съел парнечка-та.

Старуха-та и говорит: «Поди-ка ты, старик, сходи сам в огород-от! Где они долго?» — Вот старик и пошел. И ему опять навстречу

Бежит кошечка  —

Золотые сережечки.

Кошечка-та в воду  —

Старичок-от в воду;

Кошечка-та в морду  —

Старичок-от в морду;

Кошечка-та в лес  —

Старичок-от в лес;

Кошечка-та в избушку  —

Старичок в избушку.

В избушке лежит старик на полатях да и говорит:

Спасибо тебе, кошечка  —

Золотые сережечки:

Принесла ты мне девушку,

Да парнечка,

Да старичка!

Хам! И съел старичка-то.

Старуха-та ждала, ждала, не могла дождаться да и пошла сама. Опять

Бежит кошечка  —

Золотые сережечки.

Кошечка-та в воду  —

Старуха-та в воду;

Кошечка-та в морду  —

Старуха-та в морду;

Кошечка в избушку  —

Старуха в избушку.

Лежит опять старик на полатях да и говорит:

Спасибо тебе, кошечка  —

Золотые сережечки:

Принесла ты мне девушку

Да парнечка,

Принесла ты мне бабушку

Да старичка!

Хам! И старуху-ту съел.

У них никого не осталось дома-то, квашонка-та вся уплыла, избушка-та сгорела. Вот и сказке конец.

ВОЛШЕБНЫЕ СКАЗКИ

Чудесный противник

12(86). ИВАН-ДУРАК И ЯГА-БАБА

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил-был старик да старуха. У них был сын Иван-дурак. Вот Иван-дурак стал отпрашиваться от отца да от матери рыбу удить: «Где, — говорит, — рыбка клюнет, тут и стану удить!» — Старик да старуха подумали, подумали, да отпустили Ивана-дурака.

Вот он шел да шел, дошел до избушки: стоит избушка, на куричьей голяшке повертывается. — «Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом!» — Избушка стала.

Вот Иван-дурак зашел в избушку, а в ней середе полу лежит Яга-баба: «Фу-фу-фу! Русска коска сама на двор зашла!» — Взяла да и заперла его в голбец. «Я тебя завтра велю изжарить меньшой дочери».

Вот на другой день поутру растопилась печка. Меньшая-та дочь вышла и говорит: «Выходи, Иван-дурак, из голбца-то» — Вот Иван-дурак вышел, она и говорит: «Садись, Иван-дурак, на лопату-ту!» — Иван-дурак сел, а сам руки и ноги расшарашил. Она и говорит: «Встань, Иван-дурак, с лопаты-то, я тебя поучу! — Вот как, — говорит, — сядь!» — Сама и села на лопату-ту. Иван-дурак бросил ее в печку да заслонкой и припер. Маленько погодя вынул ее и положил на голбчик. А сам опять в голбец ушел.

Яга-баба вышла и стала есть. Съела да и говорит: «Покататься бы мне, поваляться бы мне на Ивановых-то косточках». — А Иван-дурак сидит в голбце да и говорит: «Покатайся-ка ты, поваляйся-ка ты на дочериных-ка косточках!» — «Ах ты, варнак эдакой! Завтра велю середней дочери изжарить тебя!»

Опять на другой день печка истопилась. Середня-та дочь и говорит: «Выходи, Иван-дурак, из голбца-та» — Иван-дурак вышел. — «Садись, — говорит, — Иван-дурак на лопатку-ту!» — Иван-дурак сел, руки и ноги расшарашил. — «Не так! — говорит, — дай-ка я тебя поучу!» — Села на лопату-ту; он ее взял да и бросил. Вот изжарил ее, вынул из печи, положил на голбчик, а сам опять в голбец ушел.

Яга-баба наелась да и говорит: «Покататься бы мне, поваляться бы мне на Ивановых-то косточках!» — А Иван-дурак сидит в голбце-то и говорит: «Покатайся-ка ты, поваляйся-ка ты на дочериных-то косточках!» — «Ах, ты, варнак эдакой! Завтра велю большой дочери изжарить тебя!»

Ну и вот, на третий день истопилась печка. Больша-та дочь вышла и говорит: «Вылезай, Иван-дурак, из голбца-та» — Иван-дурак вылез. Она и говорит: «Садись на лопату-ту!» — Иван-дурак сел, руки и ноги расшарашил. — «Не умеешь ты садиться-то! Дай-ка я тебя поучу!» — И села сама на лопату-ту. Иван-дурак ее взял да и бросил в печку; изжарил и положил на голбчик, а сам опять спрятался в голбец.

Вот пришла Яга Ягинишна, съела дочь-ту да и сама говорит: «Покататься бы мне, поваляться бы мне на Ивановых-то косточках!» — А Иван-дурак и говорит: «Покатайся-ка ты, поваляйся-ка ты на дочериных-то косточках!» — «Ах ты, варнак эдакой! Завтра я тебя сама испеку!»

Вот на другой день печку истопила да и говорит: «Ну-ка, Иван-дурак, садись на лопату-ту!» — Он сел и опять так же — руки и ноги расшарашил. — «Ой ты, Иван-дурак, не умеешь садиться-то! Дай-ка я тебя поучу!» — Села сама Яга Ягинишна, а Иван-дурак бросил ее в печку; припер заслонку бадагом, асам склал их-то именье на иху же лошадь да и уехал домой.

13(9). ЮВАШКА БЕЛАЯ РУБАШКА

Рассказал А. Д. Ломтев

Жил-был царь. У царя не было белого дня (солнца), и белой луни, и частых звезд, и глухой полночи. Посылал он думших сенаторов за народом. Народу много сошлось. Подавал царь по чаре и по две и спрашивал: «Господа думшие, и сенаторы, и простонародие! Не знаете ли, где белый день и красное солнце, и белые луни и частые звезды, и глухая полночь?» — Все отказались.

Был у царя Ювашка-слуга, выше себя голичок поднял, торнул об пол и пол проломил. — «Я знаю, где взять, и разыщу все это! Пошли меня, Ваше Царское Величество!» — «Что тебе, Ювашка, надо с собой?» — Ювашка сказал: «Дай мне коня, и товарища, и денег на дорогу!» (Одному тоскливо ехать.) — Поехали они в путь.

Ехали близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли, доезжают: стоит избушка на козьих рожках, на бараньих ножках, повертывается. — «Стань, избушка, по-старому, как мать поставила, к лесу задом, ко мне передом!» — Избушка стала. Яга Ягишна лежит, в стену уперла ногами, а в другу головой. — «Фу-фу! — русского духу отроду не слыхала, русский дух ко мне на двор пришел?..» — Сказал он: «Напой, накорми, тогда у меня вестей расспроси!» — Она сейчас п…ула, стол поддернула, б…ула; щей плеснула, ногу подняла и пирог подала, титечками потрясла и молочка поднесла, ножки возняла и ложки подала.

«Куды же ты, Ювашка, поехал?» — «Я поехал за белым днем, за красным солнцем, за белою лунью, за частыми звездами, за глухою полночью». — «Ювашка, не езди! Это у наших братьев: один брат шестиглавый, другой девятиглавый, а третий 12-тиглавый». — Ювашка поехал. Сказала Яга Ягишна: «Взад поедешь, так заедь ко мне в гости! — «Ладно», — сказал.

Потом они доезжают до другой избушки, также повертывается на козьих рожках, на бараньих ножках. — «Стань, избушка, по-старому, как мать поставила, к лесу задом, ко мне передом!» — Избушка стала. Они зашли. Яга Ягишна лежит, в стену уперла ногами, а в другу головой. — «Фу-фу, русского духу отроду не слыхала, русский дух ко мне на двор пришел!» — «Напой, накорми, тогда вестей расспроси!» — Она сейчас п…ула, стол поддернула, др…ула, щей плеснула, ногу подняла и пирог подала, титечками потрясла и молочка поднесла, ножки возняла и ложечек подала.

— «Куды же вы поехали?» — «Поехали мы за белым днем, за красным солнцем, за белою лунью, за частыми звездами, за глухою полночью». — «Не езди! Это у наших братьев: один брат шестиглавый, другой девятиглавый, а третий 12-тиглавый!» — «Все-таки поеду!» — «А поедешь взад, так ко мне заедь!».

Ехали близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли, доезжают опять до избушки. Стоит избушка на козьих рожках, на бараньих ножках, повертывается. — «Стань, избушка, по-старому, как мать поставила, к лесу задом, ко мне передом!» — Избушка стала. Зашли. Яга Ягишна лежит, в стену уперла ногами, а в другу головой. — «Фу-фу, русского духу отроду не слыхала, русский дух ко мне на двор пришел!» — Яга Ягишна, нас накорми, тогда вестей расспроси!» — Она п…ула, стол поддернула, б…ула, щей плеснула, ногу подняла и пирог подала, титечками потрясла и молочка поднесла, ноги возняла и ложечек подала. — «Куды же ты, Ювашка, поехал?» — «Я поехал за белым днем, за белою лунью, за частыми звездами, за глухою полночью». — «Не езди! Это у наших у братьев: один брат шестиглавый, другой девятиглавый, а третий 12-тиглавый». — «Все-таки поеду!» — «Взад обворотишься, так заедь ко мне в гости!» — «Заеду».

Ехали они близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли; подъезжают к морю. У моря стоит терем; у этого терема столб стоит, на столбе подпись: «Если двое, так две ночи ночевать, а если трое, так три ночи ночевать!»… Шесть волнов ударило на море — из воды выходит шестиглавый Идолище. Увидал: «Такого мальчишку Бог сегодня мне прислал на съеданье, маленького?» — Сказал Ювашка: «Мал, да не съесть скоро!» — А Идолище сказал: «Я никого не боюсь! Боюсь Ивашки[22] Белой Рубашки — он еще молод!» — Ивашка сказал: «Давай побратуемся» — Как полыснул его, сразу у него отшиб шесть голов. Поглядел после этого в левом кармане у него и в правом — нет ничего. Бросил тулово в море, а голову под камень; сам на отдых лёг.

Другие сутки подходят. Ударило девять волнов — девятиглавый Идолище идет из воды. — «Ох, какого на съеданье мне маленького прислали!» — «Мал, да скоро не съесть!» — «Никого я не боюсь, боюсь Ивашки Белой Рубашки — он еще молод!» — «Давай побратуемся». До двух раз отдыхать». — Первый раз пласнул — шесть голов отшиб. — «Стой, чёрт! Ногу трёт». — Снял с себя сапог, бросил в терем — у терема половина крыши слетела. Засмотрелся Идолище — он и остатки отшиб у него. Поглядел в левом кармане и в правом — нет ничего. Тулово бросил в море, а голову под камень (покрепче). Лег на отдых.

На третьи сутки глядел больше на море. 12 волнов ударило — идёт 12-тиглавый Идолище к нему. — «Ох, какого маленького на съеданье мне прислали!» — «Мал, да не скоро съешь! Видишь зелен виноград, не знаешь, как ещё убрать его!» — «Я никого не боюсь! Боюсь Ювашки Белой Рубашки, он еще молод!» — «Давай побратуемся!» До двух раз отдыхать!» — Первый раз сразились — шесть голов отшиб у него. — «Стой, чёрт, ногу трёт!» Снял сапог, бросил в терем — у терема последняя крыша слетела. Засмотрелся Идолище, он и остатки отшиб у него. Поглядел — в правом кармане красно солнце и белые луни, а в левом оказалось — частые звезды, глухая полночь. Все это он забрал, бросил его тулово в море, а голову под камень.

Сели на вершну и поехали. Доезжают до первой Яги Ягишны; слез он с вершной и говорит товарищу: «Ты айда, а я послушаю, что она будет говорить!» — Товарищ едет; она увидала. — «Вон варнаки-то, моих братьев кончили, думают также нас кончать». Не скоро! Я забегу вперед, сделаюсь жарой; и будет сад, в саду будет колодец: как в колодце воды напьются, их на три части разорвет!» — Выслушал он речи, сел на своего коня, подъехал и сказал ей: «Спасибо, стара сука, на старой хлебе-соли!» (Что накормила его.) — На это она сказала: «Я тебе, подлец!» — А он: «Я те, стара сука!»

Они поехали в путь. Немного отъехали, вдруг и сделались духота и жара, и сделался сад, в саду колодец. Подъехали к саду; товарищ говорит: «Надо напиться!» — «Погоди, товарищ, подержи мою лошадь, я сбегаю!» Взял плеть, пошел в сад; перекрестил этот колодец, плетью по колодцу ударил, Ягу Ягишну убил, и саду не стало.

Подъезжали к другой Яге Ягишне. Дал коня товарищу, сам выслушивал. Она увидала, что товарищ едет. — «Ах, подлецы-те! Братьев уходили, да и сестру-ту, и меня хочут! Я не так сделаю!» — Дочь отвечает: «Что ты, мамонька, сделаешь с ними?» — «Я забегу вперед жарой, и будет сад, в саду будет колодец: как в колодце воды напьются, их на три части разорвет!» Выслушал он речи, сел на своего коня, подъехал и сказал ей: «Спасибо, стара сука, на старой хлебе-соли!» — Сделалось не черезо много время жара, и сделался сад, в саду колодец. Подъехали к саду. Товарищ говорит: «Надо напиться!» — «Погоди, товарищ, подержи мою лошадь, я сбегаю!» — Перекрестил этот колодец, резнул Ягу Ягишну, убил, и саду не стало. Тогда они поехали к третьей тетке! Дал товарищу лошадь, сам выслушивал. Увидала: — «Я ведь не так сделаю, как сестры! Я забегу вперед и сделаюсь бурей, как заглону их сразу, и только!» — Он сел на вершну, подогнал, сказал: «Спасибо, стара сука, на старой хлебе-соли!» — «Я те, подлецу!» — Сел он на вершну, сказал товарищу: «Если ты за мной успеешь, так ладно, а не успеешь, мне гнать нещадно в селенье надо!» — Приезжает в селенье прямо к кузнецу в кузницу. — «Кузнец, сохраняй меня! Я царский посланник, тебе за это я заплачу!» — Кузнец навалил угля, раздул 12 мехов и сделал в комнате жар (жарко). Она бежит — со многих крыш сосрывала тёс, бежит бурей. Прибежала к кузнице. — «Кузнец, отдай мне Ювашку!» — «Если лизнешь три раза горячую наковальню, тогда я тебе отдам!» — Кузнец накалил, из наковальни искры сыплют, красную накалил. Вытаскивал кузнец наковальню, приказал ей лизать. Она два раза лизнула; он говорит: «Наковальня остыла, погоди!» — Покалил еще попуще. Потом кузнец вытащил во второй раз. Она язык выпялила, кузнец мог за язык поймать ее клещами, а Ювашке приказал молотом (балдой) ее бить.

Как ее усмирили, Ивашке передал клещи держать Ягу Ягишну, а кузнец склепал ей узду железную. Потом кузнец ее сделал кобылой, обуздал (надел на нее узду). Приказал кузнец: «Смотри, у ней сын Олешка и дочь. Дочь сделается старухой. Станут они тебе говорить: «Хорош молодец, на кобыле едешь!» — ты ничего на ответ не говори!»

Ивашка на нее сел и поехал. Поехали в путь к царю. Сначала идет старуха и говорит: «Хорош ты молодец, да на кобыле едешь!» — Он ничего с ней не говорит, одно свое понюжает только ее. Не черезо много время бежит ее сын Олешка Коротенька Ножка. — Олешка скричал: «Хорош молодец, да на кобыле едешь!» — Ювашка ответил: «Ладно, я на кобыле еду, а ты пешком идешь!» — Он ссадил его с матери, отобрал у него красно солнце, и белы луни, и глухую полночь, все отобрал.

Загоревался Ювашка. Олешка ему сказал: «Ювашка, сослужи мне службу — я тебе все отдам назад!» — «Каку ты службу на меня наложишь?» — «Я наложу на тебя службу: у Яги Ягишны высватай мне дочь! (Я сам не мог высватать.) Тогда я тебе все обрачу назад!» — Ювашка посулился высватать. Товарища оставил с Олешкой, а сам Ювашка отправился к Яге Ягишне. («Дожидайся, я прибуду сюды».)

Доходит Ювашка до селенья, с горя берет сороковушку водки: «Надо выпить!» — говорит. Пьяница сидит и говорит: «Ювашка, не пей, подай мне!» — Ювашка сказал: «Ты что горазд делать?» — «Я горазд хлеб есть!» — Потом они пошли с ним двое, дошли до другого селенья. Заходит он в питейное заведение, берет сороковушку, хочет вино пить. Другой пьяница говорит: «Не пей, подай мне!» — «А что ты горазд делать?» — «Я горазд в бане париться». — Пьяница выпил сороковушку; пошли они трое.

Заходят они в третье селенье. Берет он сороковушку. — «Вы, ребята, выпили, я не выпил!» Хочет сороковушку пить. Третий пьяница говорит: «Подай мне!» — «А что горазд делать?» — «Я горазд воду пить». — Не стал Ювашка пить, подал и этому. — Заходят еще в селение. Берет Ювашка сороковушку, хочет пить: — «Вы, ребята, выпили, я не выпил!» — Пьяница говорит: «Не пей, дай мне!» — «А что горазд делать?» — «Я горазд на небо летать и звезды ловить». — Не стал Ювашка пить, подал и этому. Составилось их теперь четверо.

Приходят они к Яге Ягишне. Яга Ягишна лежит, в одну стену уперла головой, в другу ногами. — «Фу-фу, русского духу отроду не слыхала, а русский дух ко мне много нашел!» — Ювашка сказал: «Напой, накорми, у меня вестей расспроси». — Она п…ула, стол поддёрнула, д…ула, щей плеснула, ногу подняла и пирог подала, титечками потрясла и молочка поднесла, ножки возняла и ложки подала. Ювашка сказал, что «мы пришли к тебе за добрым словом, за сватаньем; а сватаем не за себя, а за Олешку Коротеньку Ножку!» — «Сослужите мне службы, которые я на вас наложу, так тогда я вам и дочь отдам!.. Сначала напеку я вам 10 пудов хлеба: если вы съедите в день, так вот вам и служба первая!» — Напекла 10 пудов хлеба. Ювашка сказал: «Кто горазд, ребята, хлеб есть!» — «Я, барин!» — «Ну давай, ешь!» — И он начал уплетать, только мяхки летят. Съел этот хлеб в один час, сказал, что «барин, я не наелся еще!» — «Вот ты, — говорит, — одного не могла накормить!»

«Вот я другую службу наложу на вас: затоплю я баню; можете ли вы этот жар выдержать в вечер?» — До того она накалила — каждый камень покраснел; потом послала их париться. — «Что, ребята, кто горазд в бане париться?» — «Я, барин!» — Пошел он париться; в один угол б…ул, в другой п…ул, и сделался в бане мороз, и сугробы оказались снегу. Приходит из бани и говорит: «Барин, я озяб! Ничего не мог выпариться!» — Она не поверила, сбегала: верно, холодно в бане.

«Еще наложу вам последнюю службу: сколько у меня посуды есть, натаскаю воды — выпьете ли вы в день?» — Она натаскала воды, запростала всю свою посуду. — «Кто, ребята, горазд воду пить?» — «Я, барин!» — К которой посуде подойдет, все выпьет. — «Барин, я не напился!» (Сколь посуды ни было, все выпил).

Дочь выходит. — «Вот, я звездой излажу (сделаюсь), полечу: поймаете, так ваша!» — Ювашка сказал: «Полетай! Кто горазд на небо летать и звезды ловить?» — Один и говорит: «Я, барин!» — «Айда, полетай, лови!» — Этот самый пьяница сделался звездой, полетел и поймал Яги Ягишны дочь. Спустил ее на землю.

Она ему и говорит: «Послушай, Ювашка, я за него замуж не пойду, а пойду за тебя! Что я тебе прикажу, только ты то и делай! На место мы приедем — он теперь стоит у провалища — ты перво выпроси у него красно солнце, и белые луни, и частые звезды, и глухую полночь, отбери это все к себе; потом ему мать не давай и меня не давай! Потом скажи; если ты, Олешка Коротенька Ножка, пройдешь по этому месту, так я тебе мать отдам и невесту отдам!..» — Олешка был не согластен; а Ювашка не дает: «Если ты не пройдешь, я тебе ничё не дам!» — Олешка хотел схитриться, а Ювашка его фырнул, столкнул его в провалище.

Посадил жену на коня, а сам сел на Ягу Ягишну (на мать на кобылу), и поехали трое к царю. Приезжают к царю. Пущают белый день и красно солнце сначала. До вечеру доживают, пустили белые луни, частые звезды и глухую полночь изладили, вовремя. Тогда Ювашка женился на Яге Ягишне дочери, повенчалися, а царь его за это похвалил, что он предоставил.

14(43). КОЖА МЕДВЕЖЬЯ-ЛИЦО ЧЕЛОВЕЧЬЕ И САМ С НОГОТОК БОРОДА С ЛОКОТОК

Рассказал Ф. Д. Шешнев

Пошел мужик в лес. Поймала его медвежиха, приговорила его к себе. Прожил он с ней год и нажил ребенка. Ребенок родился: кожа медвежья — лицо человечье.

«Тятенька! Что нам с ней жить? Она ведь нас съест!» — «Айда, где ты жил, домой!» — «Айда! Я убью ее», — говорит. Убил сын ее. Побежали они домой.

У сына две силы — человечья и медвежья. Пришел он домой; начал с ребятёшками поигрывать — кому руку оторвет, кому ногу. И начала на него жалоба.

Отцу это неприятно, — «Ах, оказия!.. У меня, — говорит, — сынок, жил в работниках чёрт; лошадка была у меня буренькая». (Медведь.) Велел сыну привести. Тот привел чёрта и медведя.

«Ну, теперь, тятенька, у тебя долг есть на ком?» — «Есть, — говорит, — у меня на царю 12 мешков золотых». — «Поедем по долг!»

Кожа медвежья-лицо человечье сел в задок, а чёрт сел на козлы. Приезжают к царскому двору, доказывают, что по долг приехали. Царь приказал на всех церквах звонить в колокола: «Что такая невежа приехала, — говорит. — Я никому не должен!»

Кожа медвежья-лицо человечье заставила орать песни чёрта. Чёрт песни заорал — ни пушек, ни звону — ничего не слыхать стало.

Подъезжают. Царь испугался; выкинули ему все 12 мешков золота. Поехали домой с деньгами; подъезжают к отцу — отец не рад и деньгам.

Видит сынок, что отцу его держать неохота. — «Тятенька! Благослови меня, да дай-ка мне три каравая хлеба!» — Взял три каравая хлеба, пошел по большой дороге.

Идет богатырь трехглавый: — «Ах, какая невежа идет!» — Кожа медвежья-лицо человечье взял его да об дорогу его и ударил. — «Батюшка, не бей! — говорит. — Я буду твой меньшой брат!» — Отправился с ним. Идет.

Идет опять шестиглавый змей. — «О! — говорит, — за каким ты невежой идешь!» — Кожа медвежья-лицо человечье взял да и ударил его об дорогу. — «Батюшка, не бей! Я буду ваш середний брат».

Зашли в сторону. Стоит избушка. Зашли в эту избушку. — «Ну-ка, братья, давайте-ка стрелять!» — Пошли охотничать. Одного брата, меньшого, оставили в избушке.

Он глядел-глядел, да увидал дудочку под маткой. Начал в дудочку играть. Прибегает Сам с ноготок-борода с локоток, а усы семь четвертей и давай его рвать за дудочку.

Бил, бил, бил и опять дудочку заткнул, убежал.

Приходят братовья с охоты. — «Что ты лежишь?» «Я шибко угорел!» — Не сказывает, что он его бил.

Уходят на другой день; остается середний брат в избушке. И этот — глядел-глядел, дудочку увидал, начал в дудочку играть. Прибегает Сам с ноготок борода с локоток, а усы семь четвертей, сгреб его, давай бить…

Приходят с охоты. — «Я что-то не могу!» — (Малый брат про себя и думает: «Видно, ему угар-от мой был!»)

Остается Кожа медвежья-лицо человечье. Увидал дудочку, давай играть. Прибегает Сам с ноготок борода с локоток, а усы семь четвертей, сгреб его, хотел бить. А он взял его, за ус поймал, угол поднял и замшил его. Рвался, рвался, оторвался; без уса убежал, без одного (об одним усе).

Приходят те братовья. Он обсказывает. — «Пойдемте разыскивать его!»

Пошли искать. Нашли дом: девица живет в нем. — «Где Сам с ноготок борода с локоток поживает?» — «Он у середней сестре; его кто-то избил», — говорит.

Отправились к середней сестре. Приходят: — «Где такой Сам с ноготок борода с локоток?» — «Он лежит на песке, на плите отдыхает; его кто-то избил. «Вам, — говорит, — его так не убить; а ежли плиту перевернете, и его задавите».

Кожа медвежья-лицо человечье подхватил плиту, перевернул, задавил его. Отправились домой и осталися в этом дому жизнь свою коротать.

15(22). ИВАН-ЦАРЕВИЧ И САМ С НОГОТЬ БОРОДА С ЛОКОТЬ

Рассказал А. Д. Ломтев

Жил-был царь. У царя был сын Иван-царевич. Захотелось ему в поле погулять; и вот он ходил по лесу близ недели. Натакался на Горыню-богатыря; потом они сдружились, пошли с ним вместе. После этого еще натакались на Усыню-богатыря. Их составилось трое теперь.

Доходят они до такого дома, в диком лесу. Дом этот кругом заперт. Подходят к воротам; ворота на тяжелом замке заперты. Заставлял он Усыню-богатыря замок ломать; Усыня-богатырь никак не мог этот замок изломать. Горыню заставлял (Иван-царевич все глядит на них); Горыня тоже не мог поломать замок этот. А Иван-царевич после них — как взял за замок — куды замок полетел: живо все разломал и ворота отворил. Заходят они во двор, увидели там разной скотины — коров, овец — много.

Нужно им ворваться в комнаты, а дверь тоже на тяжелом замке заперта. Иван-царевич тогда их не заставлял, взял за замок, изломал, заходит в комнаты. В комнате никого нет. Прошли они в амбары, нашли мяса и белого хлеба; притащили, начали мясо жарить и самовар ставить. Приготовили они кушанья, наелись.

А дров у них во дворе нету, не предвидится. Нашли они топоры; Иван-царевич говорит, что «мы пойдем с Горыней дрова рубить, а ты, Усыня, к вечеру нам нажарь и навари больше говядины». — Усыня-богатырь варит говядину; кинулся в комод, в комоде деньги нашел, выворотил их из бумажнику, деньги посчитывает, а сам песенки попевает, веселится. Потом является к нему Сам с ноготь, а борода у него с локоть; сказал: «Кто в дому?» — А Усыня отвечает: «Я, Усыня-богатырь!» — «Тебя и надо!» — Взял Усыню-богатыря, принялся его трепать; до того его ухайкал и под лавку запихнул, а пищу у них нагадил, только вроде ополоски оставил. Ушел он тогда из комнат.

Усыня-богатырь кое-как развернулся, отошел; принес свежей говядины, начал сызнова варить. Варю приставил, сам размухлынился (голову растрепал), сидит невеселый. (Ухайкал тот его.) Приходит Иван-царевич с Горыней-богатырем — товарищ у него невеселый. — «Что же ты, товарищ, очень невеселый! Как нас встречаешь! Или что нездоров?» — Усыня отвечает, что «я угорел». — Сели, поужинали, ночь переночевали.

Поутру позавтракали, оставляют Горыню-богатыря варить, а сами пошли дрова рубить, Иван-царевич с Усыней-богатырем. Горыня-богатырь приготовил пищу, посиживает за столом, деньги посчитывает. Приходит к нему Сам с ноготь борода с локоть. — «Кто у меня в дому?» — «Я, Горыня-богатырь!» — «Тебя и надо!» — Взял Сам с ноготь борода с локоть и принялся его трепать — только у него ножки мелькают — как он его полыщет. До того его добил, что и под лавку забил; запихнул, сам отправился в путь.

Сидит (Горыня), размухлынился так же. Приходят его товарищи. — «Что ты, Горыня-богатырь, не весел?» — «Да не привыкшей я; жарко, видно, закрыл в избе, угорел, головушка болит». — Поужинали, легли спать.

А поутру назавтракались. Иван-царевич их проводил дрова рубить, а сам остался варить. Приходит к нему Сам с ноготь борода с локоть. — «Кто здесь?» — «Иван-царевич». — Подскочил к нему, хотел его взять: Иван-царевич его толкнул, он к порогу улетел. Тогда он подбегает, лезет к Ивану-царевичу опять к рылу; тогда Иван-царевич схватил его за бороду и начал об пол бить; много время хлестал, наконец выбросил его на двор. Его товарищи приходят. Иван-царевич спрашивает: «Как ваши головушки угорели? Сильно ли?» (Смеялся над ними!) Сели за стол, наелись как требно быть.

Иван-царевич сказал: «Пойдемте искать здешнего хозяина, который вас бил!» — То они искали по всем конюшням и везде — нигде не могут найти. Однако пришли к одному месту, тут есть вроде колодца такое провалище. То они нашли снасти, связали долгий канат и изладили зыбку; сделали также валок, к зыбке приладили. Иван-царевич сел. — «Если я найду его, убью там, приду обратно, тряхну за веревку — вы меня тащите!» — Тогда спустили его. Вот он ходит-ходит, натакался на дом: стоит дом не хуже того; заходит в этот дом.

В первой комнате сидит девица. Он с ней поздоровался. Девица отвечает: «Куда, молодец, пошел?» — Иван-царевич отвечал: «Я пошел искать самого хозяина Сам с ноготь борода с локоть»! — Девица отвечает: «Это наш хозяин». — «Где же он?» — «Поди во вторую комнату: там сидит девица, она тебе скажет!» — Во вторую комнату пришел, увидала его девица; с ней он поздоровался. — «Куда же ты, молодец, пошел?» — «Я пошел вас просить здешнего хозяина, где он есть?» — Девица эта отвечает: «Поди же ты в третью комнату, там сидит девица: она тебе скажет, а я не скажу!»

Заходит он в третью комнату; такая девица сидит — одним словом, фрейлина: очень хороша всем. С девицей он поздоровался. — «Куда, молодец, пошел? Скажи: откуль, какого роду-племени?» — Иван-царевич ответил: «Я роду не простого, Иван-царевич; нужно бы мне вашего хозяина кончить, скажи мне, где он есть?» — Девица отвечала: «Если ты меня возьмешь замуж: (когда если кончишь его), тогда я тебе скажу!» — Иван-царевич отвечал: «С великой охотой, умница, я тебя возьму, только скажи! Нужно мне его замирить (кончить)». — Девица отвечала: «Поди же ты к этому вот амбару; в этом амбаре есть два бочонка: один бочонок живой воды, а другой — мертвой; ты эти бочонки с места на место переставь: мертвую воду на живую, а живую на мертвую! Тогда иди вот в этот подвал: в этом подвале он спит; когда если сила есть, так можешь ты его бить. И все-таки он очувствуется, сколько ты его ни бьешь; тогда он живой воды напьется, очувствуется, опять будет живой жить!»

Приходит он в этот подвал, увидал его сонного, взял его за бороду, давай его бить об землю, где об пол, до той степени его растрепал, наконец бросил его. Полежал Сам с ноготь немного, соскочил, кинулся к бочонку; накатался тогда он мертвой воды, тогда его на три части розорвало.

Приходит Иван-царевич к девице (к первой); брал их всех трех, приходит к этому провалищу, где у него зыбка спущена. Тогда посадил первую девицу, тряхнул за канат; молодцы, Горыня-богатырь с Усыней, принялись, вытащили девицу. Тогда Горыня-богатырь: «Вот мне невеста!» — А девица отвечает: «Спущайте: там еще две девицы!» — То они спустили зыбку; посадил Иван-царевич вторую девицу. Вытащили вторую девицу; говорили тогда Усыня с Горыней-богатырем, что «Нам будет по девице; не будем больше!» — Эти упрашивают: «Спустите, может вам и та приглянется лучше еще!» — Тогда они спустили в третий раз; вытащили и третью девицу (посадил он).

Последняя девица очень красавица: Горыня-богатырь говорит, что «я возьму эту замуж». А девица упрашивать: «Вытащите Ивана-царевича!» — То они спустили зыбку и оговариваются: «Если нам его вытащить, он нам не даст невесты». — То они удумали: дотащили много, отрезали канат, он и бухнулся назад. («Вот-де убьем его!») — Тогда последняя девица — купеческая дочь, проживалась тут — повела в свой город их.

Иван-царевич ходил много время там; разыскал такой дуб; на дубу есть могут-птицыны дети. Накатилась туча и град сильный, начало побивать, а дети начали пищать. Очень скоро на дуб Иван-царевич залезал, пальто с себя снимал, закрывал от граду детей. Проходит только туча, иха мать летит, увидала Ивана-царевича, хотела его исхитить; а дети отвечают. «Пожалей, мать, не шевель его!» — Мать спустилась на землю, отвечала: «Иван-царевич, что тебе нужно? Я тебя пожалею!» — «Мне бы нужно на тот свет, вот в такое-то провалище вылететь».

То Могут-птица сказала: «Вот тебе лучок и стрелы, давай стреляй дичятины мне на жертву!» — То он настрелял много всякой птицы; потом они наготовили, начередили и отправились в провалище лететь. То она могла его вывести из этого провалища. Тогда распростились с ней; она спустилась назад, а он отправился в ход по земле.

Нечаянно Иван-царевич в этот самый город приходит, где хорошая девица, купеческая, живет. А у этого купца собирается пир на весь мир; свою дочь хочет венчать на Горыне-богатыре. Народ идет, и Иван-царевич также приходит у него во дворец. Съехалось много князей, и бояров, и купечества — полны комнаты, и много во дворе народу; во дворе было тесно — много народу теснотились. Иван-царевич одного толкнет, а десять валятся. Тогда народом сдумали его запереть в такой курятник, чтобы не было его тута, мошенника.

Купеческая дочь обносила всем по бокалу, искала своего жениха, Иван-царевича; нигде не может найти. (Она ищет его все-таки.) Одному подносит бокал, а у него рука не подымается, бокал принять не может. Девица: «Почему рука у тебя болит, отчего?» — «Есть такой хитник, пришел во дворец к вам: одного, — говорит, — толкнул, 10 повалились, чуть и всех нас не убил!» — «Где же он?» — «Мы его затолкали в курятник, заперли народом». — То девица купеческая не стала водку подавать, пошла молодца в курятнике глядеть, что за молодец. Приходит, обознала Ивана-царевича, подала ему бокал водки, поцеловала его, взяла за ручку, повела в комнаты.

Приводит его в комнаты; тогда Горыня-богатырь с Усыней ахнули, испужалися. Тогда сказал Иван-царевич: «Что вы, подлецы, наделали? Как я вам показывал, почему вы меня не вытащили?» — Тогда пали перед ним на колени, сказали, что «Иван-царевич, как можно, пожалей нас!» — Иван-царевич пожалел их, приказал на тех девицах жениться им: которая наперво вытащена, на Усыне-богатырю, а вторая — Горыне. Иван-царевич приказал всем повенчаться враз. Поехали они в церкву, повенчались.

То приказал после этого своей жене баню изготовить. Приходит в баню; она натащила на него хорошие рубашки и подштанники. Он и говорит: «Мне это не нужно, у меня рубашки свои есть!» — А у него было кольцо: перебросил он с руки на руки это кольцо, выскочило 25 ухорезов. — «Что ты, Иван-царевич, нас покликаешь, на какие работы посылаешь?» — «Нужно мне царскую одежду предоставить — рубашку и подштанники хорошие, свежие! (Не хочу, — говорит, — женино надевать, подай свое!)» — Вымылся, обрядился в царскую одежду. Приходит он в купеческие палаты; приказывал своей жене задать себе не меньше трех ведер водки. Купец завел пир на весь мир; кутили сутки.

Дело к ночи идет. Тогда купеческой дочери велел у родителя спросить: «Где под полом подведены матки здоровые (чтобы не мог пол подломиться подо мной)? — На три часа я лягу спать; буду храпеть — дом ваш затрясется, — говорит, — пущай ваш родитель не пугается: это будет только на три часа». Купец сказал: «Вот тут матки здоровы положены: тут можете, Иван-царевич, ложиться!» — Жена ему раскинула постелю мягкую — перину пуховую, подушки мягкие, и одеялом соболиным при-укрыла. Заснул он крепко; стал очень храпеть, и комнаты дрожат. Родитель у него испужался: «Это, мила дочь, что такое будет?» — «Это не на долгое время, только на три часа, тятенька, подожди!»

То он проснулся сверх трех часов. — «Будет, милая жена, проживаться здесь: я хочу отправляться домой, меня дома потеряли». — То Иван-царевич перебросил с руки на руки кольцо свое, выскочило 25 ухорезов, сказали ухорезы: «Что ты нас покликаешь, на какие работы посылаешь?» — «Нужно мне тройку лошадей и карета с кучером!» — То предоставили ему карету и лошадей с кучером; садился с купеческой дочерью, отправлялся домой. Приезжают в свое государство, заезжают во дворец. Увидели Ивана-царевича, очень сделались рады. — «Где же ты, Иван-царевич, проживался многое время?» — «Много я, тятенька, везде блудил, много ходил, вот разыскал себе невесту хорошую, будем с ней поживать». — «Хорошее дело!»

16(59). КУПЕЧЕСКИЙ СЫН И ЧУДИЛИЩЕ НА СТЕКЛЯННОЙ ГОРЕ

Рассказал П. В. Наумов

В некотором царстве, не в нашем государстве жил-был купец. У него была дочь. Ее сватали — купеческий сын, потом Чудилище сватал ее. За Чудилище не отдали, отказали ему. Чудилище говорит: «Если не отдадите, то я украду». — Так и порешили, что отдать за купца, и отдали.

Он состроил ей особую комнату и держал там взаперте.

И у него были дети уже. Дети выйдут на улицу — и кричат там, дразнят их: «У вас мамы нетука!» — Они пришли и у няни спрашивают: «Няня, разве нет мамы?» — Она и отвечает: «Нет, у вас есть мама, только она взаперте, нельзя выпускать ее».

«Как же бы нам ее поглядеть?» — «А вот когда у вас папаша ляжет спать, вы украдите у него из-под головы ключи, и ступайте отворить эту комнату, и увидите маму».

Они так и сделали — пошли и отворили. Мать обрадовалась, начала их целовать. Повидались, ушли и не заперли. И опять ключи подсунули отцу в зголова.

Отец пошел, глядит: жены нетука. Он сразу подумал, что это утащил Чудилище жену. Пришел домой и стал расспрашивать, кто ходил к жене? Дети повинились, что «Мы ходили, маму глядели». — И он хотел их расстрелять. Ну, его уговорили.

Он говорит: «Ступайте, куда хотите, найдите мать, а без матери не ходите!»

Они нашли и сели на флот и поехали по морю. Ехали, ехали, приехали: глядят — стеклянная гора. Старший брат говорит: «Вы здесь оставайтесь, а я пойду! — Ежели чего, дак я вам веревкой дёрну! Вы здесь припасайтесь!»

Потом он идет, глядит: стеклянная изба. Заходит в эту избу, глядит: сидит красавица. Стал он рассказывать: «Вот у нас мама потерялась»… — Она говорит: «Ступай, там еще придет изба, сидит красавица, она тебе скажет».

Он подходит, глядит: стеклянная опять изба. Заходит в нее; тут сидит красавица. Спрашивает ей: «Не знаешь ли? Тут у нас мама потерялась; сказывают: в такой же избе живет, у Чудилища»[23]. (…)

Он пошел по тропочке. Подошел, глядит: большущий стеклянный дом. Заходит в этот дом. Глядит: сидит его здеся-ка мать. Он обрадовался и мать обрадовалась. Начали целоваться.

Мать говорит: «Куда я тебя спрячу? Чудилище прилетит, убьет тебя». — Она хлопнула зорькой и сделала его булавочкой. Чудилище прилетает и говорит, что «здеся-ка русским духом пахнет». — «Ты летал по Руси и нахватался русского духу!»

Потом она ему приготовила обедать. Он пообедал; она ему начала в бороде шарить и говорит: «Ох ты, миленький мой! Какой ты стал старый! Ежли бы был мой сын здеся-ка, ты бы все ему препоручил?» — «Да, препоручил (бы)!» говорит.

Она хлопнула зорькой, очутился здеся-ка сын. Он, верно, все ему препоручил.

Потом стал ему казать: «Эту воду пей, эту не пей! Эти плоды ешь, эти не ешь!» — Потом он ходил тутака и глядел. Потом отправил мать к братовьям, с матерью — однаё красавицу. Братовья стали (двое их было) об красавице драться. Мать говорит: «Не деритесь! Там еще есть». — Он им спустил другу красавицу. Они уехали от нее (от матери).

Ему стало скучно. Которы не велел он (Чудилище) плоды ему есть, он их съел; котору воду не велел пить, он выпил ее. Почувствовал себя, что он стал здоровый. Глядит: тут в завозне (али в амбаре) 12 замков. Он их сорвал. Оттуда выбежал конь. Он его схватил за гриву и говорит: «Стой!» — Конь говорит: «Отпусти меня погулять в чисто поле! Я сто лет здесь заколдован сидел. Ежли я тебе только понадоблюсь, ты скричи: где ты, конь? — Я тут же буду!»

Враз прилетает Чудилище и хотело ссечь ему голову мечом. И говорит: «Ты всю силу мою поел!» — Уж он тогда ослаб, Чудилище. Этот самый кавалер начал с ним барахтаться, выхватил у него меч и ссек ему голову.

Потом зашел в комнату, глядит: лежит зорька. Он ее ударил — выскочило два лакея. — «Что, барин, прикажете?» — «Поесть!» — Он поехал и вышел на двор. И вспомнил: «Ох, где-то мой конь?» — Конь тут же, сейчас тут и был. Конь говорит: «Что ты меня тогда не кричал, когда он тебе хотел ссечь голову мечом? Теперь садись на меня, бей меня по бедрам и айда на мою сторону!»

Они ехали по морю и нагнали братовьев. Конь говорит: «Похитим их или нет?» — «Пущай едут с Богом!»

Приехали в село на родину. Стал на квартеру к старушке со стариком.

Через несколько времени приехали братовья и начали на красавицах жениться. Невеста-красавица эта и говорит: «Мне платье нужно такое, какое я носила на стеклянной горе!» — Но никто не мог сшить на нее такое платье.

Этот детина самый посылает старика и говорит: «Ступай, дедушка, возьмись шить платье!» — Старик говорит: «Что ты, батюшка? Нам ведь не сшить!» — «Айда берись-ка, знай!»

Он пошел и взялся сшить платье. Пришел домой; детина этот взял, матерье все изрезал и выбросил. Старуха старика начала ругать: «Вот ты взялся там! Теперь тебе чего будет?» — Детина говорит: «Не тужи, дедушка, завтра утром готово будет!»

Детина утром рано выходит на двор и ударил зорькой. Выходит барышня. — «Что вам, барин, нужно?» — «Мне нужно платье такое, какое носила барышня на стеклянной горе!» — И сейчас же барышня подаёт ему платье. Детина будит старика и говорит: «Дедушка, айда неси платье! Готово!»

Старик снёс. Невесте понравилось это платье; говорит: «Точно такое это платье, какое я носила на стеклянной горе». — Старику дали за это награду. Он пошел домой.

Жених говорит: «Ну, теперь венчаться!» — Невеста говорит: «Мне нужны башмачки такие, какие я носила на стеклянной горе!» — Кому ни закажут — никто не может сшить.

Детина посылает старика: «Ступай возьмись!» — Старик пошел и взялся. Над ним засмеялись: «Что за старичонка! Какой мастер!» — Он принес товар домой, старик. Детина его изрезал и выбросил в окошко. Старуха заревела: «Старик! Чё наделал? Теперь тебе будет казнь!» — Детина говорит: «Не тужи, бабушка! Завтра утром будет готово!»

Утром встал господин и ударил зорькой. Выскочил чеботарь: «Что, барин, прикажете?» — «Башмаки такие точно, какие носила барышня на стеклянной горе!» — Башмаки готовы. Старик понес; ему дали награду там.

Еще невесте нужно было таку карету, на какой она венчалась на стеклянной горе. Кому ни закажут, но никто не может сделать.

Детина послал старика: «Айда, дедушка, возьмись! Мы сделаем». — Старик пришел: «Я сделаю». — «Ежли сделаешь, мы тебя наградим; а не сделаешь, так расстреляем!»

Старик идет с печалью домой. — «Ну, дедушка, взялся?» — «Взялся, батюшка! Стращают: «Не сделаешь, так расстреляем!» — Старуха старика начала ругать… — «Не тужите! Завтра готова будет!»

Утром встал и хлопнул зорькой. Карета готова. Будит старика и говорит: «Дедушка, айда, вези!» — Старик обрадовался; повез карету, сдал там. Дали ему награду. Невеста говорит: «Точно такая, на какой я венчалась на стеклянной горе!»

Жених говорит: «Ну, теперь венчаться!» — Она: «Увалите через море плотину и состройте через море церкву!» — Всех напугало. Детина посылает старика: «Айда, дедушка, возьмись подрядом уваливать!»

Старик пошел туда и говорит, что «я увалю!» — Над ним засмеялись: — «Ладно, дедушка, возьмись! Только чтобы в три года готово было!» — Старик говорит: «Не в три года, а в три месяца будет готова!» — «Если ты сделаешь, мы тебя начальником сделаем; а не сделаешь, то на куски изрежем!»

Старик пришел домой и сказывает старухе. Старуха захворала. Детина говорит: «Не тужи, бабушка! Все готово будет!»

Утром встает старуха, глядит: на улице народ в тележках. (Рабочие нагнали.) «Старик, горим!» — Детина говорит: «Бабушка, не кричи! Это наши рабочие!» — Старик встал, опоясал синей опояской и пошел подрядчиком. Начали уваливать. В три месяца увалили.

Старика наградили и поставили в начальники. Невеста говорит: «Вот теперь поедем венчаться!»

Когда они собирались венчаться, детина сел на коня и выехал на плотину. Сколько нейдёт народу, он всех на этом коне убьет.

Потом доложили самому купцу. Купец едет и узнал, что его сын на коне. Сын пал с лошади и прямо к отцу; все рассказал: как оставили его на стеклянной горе братовья… Отец разрешил жениться ему. Невеста от него отпёрлась, согласилась за этого, который их выручил на стеклянной горе от Чудилища. Повенчалась с ним.

Отец того сына, который изменил брату, посадил на ворота и расстрелял. Старший брат женился на этой на красавице; стал жить-поживать, добра наживать.

17(27). ЛАРОКОПИЙ-ЦАРЕВИЧ

Рассказал А. Д. Ломтев

Жил-был царь. У него было два сына да дочь. Стал царь помирать, жене наказывает, что «отдай (дочь) не за простых (женихов), а за богатырей». — Царь помер; дети его схоронили и поминочки отвели.

Не через долгое время приезжает Ворон Воронёвич к нему. Говорит царевне, что «отдай ты (дочь) за меня, за богатыря!» — То она отдала свою дочь за этого богатыря. То увёз он ее в свое место.

Стал проситься после этого Василий-царевич к своему зятю в гости. Мать ему говорила, что «милый сын, ехать хорошо, а не ехать лучше того, чтобы тебя зять не убил!» — Не послушал Василий-царевич, сел на коня и поехал.

Ехал он не путей, не дорогой — чащами, трещобами, Уралом. Видит: конный табун, сто голов, пасется. Спросил он пастуха: «Чей это табун?» — Сказали пастухи: «Это табун Ворона Воронёвича Семигородёвича: он в семи городах побывал, семь богатырей убил».

Поехал он вперед. Видит: табун двести голов пасется коровьего. Спросил Василий-царевич: «Чей это табун пасется?» — «Ворона Воронёвича». — Отправлялся опять вперед. Увидал: овечий табун пасется, триста голов. — «Чей это табун пасется?» — «Ворона Воронёвича!»

Подъезжает к дому; сестра его встречала со слезами. Привязал коня он к столбу, сам зашел в его палаты. Не через долгое время летит Ворон Воронёвич, увидал: у его столба стоит конь привязан. То заходит в палаты, жене своей и говорит: «Станови самовар, тащи нам чигунных орехов!» — Очень скоро самовар поспешился, начали чаёк попивать, орешки поедать. — «Кушай, Василий-царевич, мои орешки!» — сказал Ворон Воронёвич: Василий-царевич не мог один раскусить, а он сам покусывает — только огонь летит. После чаю вышли с ним за дворец на луга. — «На-ка, Василий-царевич, мою боёву палицу, кинь ее кверху: я погляжу, как она полетит?» Взял боёву палицу Василий-царевич, мало-мало, кое-как выше себя только её бросил, Ворон Воронёвич взял боёву палицу, фырнул ее кверху — насилу боёву палицу дождался, когда прилетела! Как ударил, расшиб Василия-царевича на мелки дребезги.

Тогда столб этот выворотил, его закопал и столб поставил на старо место. (Вот тебе и шурин!)

Тогда родительница ждала его цельный месяц — не может дождаться. Тогда просился у ней малый сын, Иван-царевич. Со слезами мать его уговаривала: «Не езди, непременно и тебя убьет! С кем я буду жить?!» — Иван-царевич на нее не посмотрел, поймал себе коня, поехал. Ехал не путей, не дорогами — чащами, трещобами, Уралом. Натакался на конный табун. «Чей это табун пасется?» — «Ворона Воронёвича». — Продолжает путь; увидел: двести голов пасется коровьего. «Чей это табун пасется?» — «Ворона Воронёвича». — Продолжает путь, увидел: триста голов овец. — «Чей это табун пасется?» — «Ворона Воронёвича». — Подъезжает к его дому. Сестра выходит, встречает Ивана-царевича со слезами. — «Напрасно, родной братец, приехал! Однако тебе живому тоже не быть!» — Привязал он к медному столбу коня, зашел в его палаты.

Не через много время летит Ворон Воронёвич, ударился об порат и сделался молодцом; приходит в свой дом, приказал своей жене становить самовар и притащить чигунных орехов на угощенье. То Ворон Воронёвич орехи пощелкивает — только огонь летит, а Иван-царевич не мог и одного раскусить. То после этого вышли с ним в луга, в разгулку. — «На-ка, Иван-царевич, кинь мою боёву палицу кверху! Как она полетит?» — То Иван-царевич хотя и кинул, да не очень высоко. Ворон Воронёвич кинул — насилу дождался; тогда берет в руки, полыснул его — раздробил всего на мелкие части; столб выворотил, под столб закопал и столб на старо место поставил.

Родился у царевны сын; дали ему имя Ларокопьем-царевичем. (Был он ещё от отца заведённый: она брюхатая оставалася.) И он как родился, начал ходить. Сын сказал: «Мати, просила ты со слезами брата моего, Ивана-царевича. Куды они уехали? Скажи мне!» — Мать отвечала: «Не скажу я тебе, Ларокопий-царевич: ты еще млад и зелен!» — То он пожил месяца три, спрашивает у матери, что «скажи моих братьев — куды они уехали?» — Мать на то сказала: «Мои дети уехали: выдана у меня дочь за Ворона Воронёвича Семигородёвича… Не езди, милый сын, они непременно кончены, и тебя кончить. — «Нет, родима мамонька, поеду я, братьев разыщу».

То сказал своей родительнице: «Благословишь — поеду и не благословишь — поеду!» — Пошел он в конюшни, разыскал себе старинного богатырского коня у отца. Пошел он в подвал, разыскал богатырскую уздечку и сёдлышко и взял себе боёву палицу 6 сто пудов. (Трехмесячный.) Приходит к коню, надевает на него узду, кладет потнички и богатырское седло. Подтягает 12 подпруг шелковых — не для красоты, а для крепости богатырской. Бил коня по бедрам; конь его рассержается, по сырой земле расстилается, мелкие леса промеж ног пущал, а болота перескакивал (бежал-радовался: долго стоял в конюшне, настоялся).

Подгонял он к конному табуну. — «Господа пастухи, чей этот табун пасется?» — «Ворона Вороневича». — «Вы не сказывайте, что — Ворона Вороневича, а скажите, что Ларокопья-царевича; за это вам будет награда!» Распростился с пастухом, отправился вперед Ларокопий. Подъезжает к коровьему табуну. — «Чей этот табун пасется?» — «Ворона Вороневича». — «Вы не сказывайте, что Ворона Вороневича, а скажите, что Ларокопья-царевича; за это вам будет награда». — Распростился, отправился вперед. Подъезжает к третьему табуну, к овечьему. — «Чей это табун пасется?» — «Ворона Вороневича». — «Вы не сказывайте, что Ворона Вороневича, а скажите, что Ларокопья-царевича; за это вам будет награда!»

Приезжает к его (Ворона Вороневича) палатам. Сестра не признала его, что брат (она его вовсе не знает). — «Куды ты, молодец удалой, поехал?» — «Я, — говорит, — брат тебе, Ларокопий-царевич; когда ты была выдана, я был еще в утробе у твоей родительницы. Поехал я своих братьев разыскивать и с тобой повидаться!» — Сказала сестра Марфа-царевна: «Напрасно, Ларокопий-царевич, явился: однако все равно тебе живому не быть скоро!» — «Поглядим, кто живой будет!» — Привязал своего коня к серебряному столбу, сам зашел в его палаты.

Не черезо много время прибыл Ворон Вороневич домой. Увидел коня богатырского у своего столба серебряного, скоро являлся в свои палаты. Поздоровался с Ларокопьем-царевичем, жене приказал самовар поскорее сгоношить и орехов тащить — чигунных. То Ворон Вороневич раскусит орех, а Ларокопий-царевич пять да шесть. Ворон Вороневич тому делу сдивился: как он пощелкивает! Вышли они с ним в луга; Ворон Вороневич говорит: «Ну-ка, Ларокопий-царевич, брось свою боёву палицу: я посмотрю!» — Ларокопий-царевич фырнул свою боёву палицу в высоту и не может дождаться, когда явится назад. Тогда дождал свою боёву палицу, тогда он хватил Ворона Вороневича и расшиб его на мелки дребезги сразу. (Рассердился!)

Тогда он выхватил серебряный столб, под столб его закопал и столб поставил на свое место. А сестру спрашивал: «Где положены мои братья?» — Тогда сестра ему сказала: «Один под простым столбом, а другой под чигунным». — Тогда он столбы выдергивал и братьев доставал; сестре приказал их размыть — как одним словом, — а сам отправился за живой водой.

Ехал он близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли, подъезжает к такой избушке: повертывается избушка на куричьей голяшке. «Избушка, стань по-старому, как мать поставила!» — Избушка стала. Ларокопий-царевич зашел в эту избушку. Яга-баба уперла головой в стену, а ногами в другую: «Фу-фу! Русского духу отроду не видала, русский дух ко мне пришел, роду не простого!» — «С тобой, Яга-баба, разговаривать много не буду! Давай мне живой воды! Ежели не дашь, я тебя кончу!» — То она сказала: «Поди, Ларокопий-царевич, вот здесь колодец, в этом колодце живая вода». — Тогда он ее взял за косы, повел с собой: «Если ложно покажешь, тогда я тебя тут же убью!»

То он поймал голубя, разорвал этого голубя, оросил его в колодец: голубь исцелился скоро, сделался жив. Тогда он поверил, что живая вода. Тогда он приходит в комнату, взял такой у ней бурак, почерпнул этой воды, понес в бураке.

Приезжает к Ворону Вороневичу к дому, слезает с коня; тогда открывает бурак, набирает в свой рот воды и стал фырскать большака брата, Василья-царевича. Он воскрес — стал. Так же и середнего стал (фырскать), набрал воды в свой рот. Воскрес и тот. То он назвался: «Здравствуйте, мои братья! Вы братья мои единоутробные; когда вы уезжали, я еще был у родительницы в утробе. Мое имя Ларокопий-царевич». — То они все табуны пригоняли к дому, имущество и деньги забрали, а дом зажгли и табуны домой погнали.

То приезжают все три брата, привозят с собой сестру и скота много. Мать встретила со слезами: «Спасибо, милый сын Ларокопий-царевич, всех ты воротил моих детей!» — Сказал Ларокопий-царевич: «Кабы если я не поехал, то бы им вечно не прибыть домой!» — Сказали братья: «Слушаться будем, родительница, Ларокопья-царевича на место большака: что он нам скажет, будем мы исправлять!»

18(6). ИВАН-ЦАРЕВИЧ И ЕЛЕНА ПРЕКРАСНАЯ

Рассказал А. Д. Ломтев

У царя были сын да три дочери. Царь стал помирать, сыну наказывает: «Смотри, перво дочерей отдай, а потом сам женися!» — Царь помер; схоронили и поминочки отвели. Поживают год и два. Старшей сестре стукнуло 30 лет, а второй было 26, младшей с залишным 20 годов. Время и Ивану-царевичу жениться. Приходит к сестрам на совет: «Что, сестры, стало быть, за вами женихи не приедут — мне сроду и не жениться?» — Старшая сестра говорит: «Запряги карету, поезжай: не найдешь ли в чужой державе мне жениха?»

Запрёг золотую карету, поехал искать. Только проехал станцию — едет рыцарь не хуже его, на такой на золотой карете же. — «Постой, Иван-царевич, скажи мне, куды ты поехал?» Иван-царевич сказал: «Есть у меня старшая сестра, охота мне ее замуж отдать, женишка ей сыскать». — «Ладно, хорошо»; этот самый молодец: «Согласен я ее взять, я за тем же поехал — невесту искать себе». И он объяснил ему так: «Я уродец, у меня одна рука сохлая (загодя объяснил ему жених). — «Может, сестре приглянешься, это ничего!»

Приезжают к Ивану-царевичу. Сестра выбежала встречать их: «Что, брат, привел жениха?» — «Привел, вот гляди». — Жених поглянулся ей, согласилась она за него идти; и они с ней повенчались. День пировали. Дело к ночи; взяла она его за ручку, повела в спальню. Поставил он (Иван-царевич) дежурного одного: «Смотри, не прокарауль; я его не спросил, как зовут и отколи. — Ночь проходит; поутру Иван-царевич приходит, заглянул в горницу: нету никого, они уехали. Дежурного мазнул по щеке и в тюремный замок свел, заковал.

Приходит на совет к сестрам к другим. — «Что, сестры, за вами если не приедут, неужели мне сроду не жениться?!» — Сестры посылают: «Съезди, братчик, по чужим державам, может, и мне не найдешь ли жениха?!» — И сделался очень рад Иван-царевич; приказал кучеру запрекчи карету золотую.

Только проехал станцию — едет навстречу не хуже его такой же рыцарь на золотой карете. — «Стой, Иван-царевич! Скажи мне подробно, куды ты поехал?» — Иван-царевич сказал: «Есть у меня две сестры, и охота мне середнюю сестру замуж отдать; я за этим поехал, женишка искать». — «И я также поехал невесту себе искать». — «Ну, поедем!» — сказал Иван-царевич. — Приезжают к Ивану-царевичу. Сестра середняя выбегает: «Что, братчик, привел жениха?» — «Привел, вот гляди!» — Она сделалась согласна. Пошли к венцу, повенчались с ним.

День пировали. Дело к ночи. Взяла она его за ручку, повела в спальню… Поставил он (Иван-царевич) двух дежурных: «Смотрите, вы не прокараульте!» — И они всю ночь сидели, не спали нисколько, караулили. Поутру Иван-царевич встает: «Что, в комнатах зять?» — «Должон быть в комнатах; всю ночь не отворялась дверь!» — Иван-царевич глянул в комнату: нет никого. Иван-царевич задал им по лизии и отправил в тюремный замок их (за то, что прокараулили).

Потом стал малой сестре говорить: «Что, сестра, если за тобой женихи не приедут, мне сроду и не жениться?» — Сестра его посылает тоже жениха искать. Запрёг золотую карету, проехал станцию, едет другую. Едет рыцарь. Сверстался против него и говорит: «Стой, Иван-царевич! Скажи мне, куды ты поехал?» — Иван-царевич сказал: «В чужу державу: охота мне малую сестру замуж отдать за кого-нибудь». — «Отдай за меня! Я кругом уродец: у меня обе руки сохлые, и плохо я недовижу, и ноги плохо ходят». — «Ну, поедем, что же! Может, сестре поглянешься!» — Приезжают к Ивану-царевичу.

Сестра выбегает и говорит: «Привел жениха?» — «Привел, вот гляди!» Обсказал сестре: «Смотри, сестра, не ошибись! Он кругом уродец!» — «А что человека конфузить! Все-таки я за него пойду». — Сходили, повенчались. День пировали. Дело к ночи: повела она его в спальню. И поставил он (Иван-царевич) трех дежурных и наказывал: Смотрите, и вы подлецы, не прокараульте! Караульте попеременно, не спите!»

Услышал это жених, вышел и говорит: «Иван-царевич! Пошто же ты поставил дежурных караулить меня?» — «Как же мне не ставить? Отдаю я за третьего и не знаю: как зовут и откуль какой есть?» — «Когда ты не знаешь, я тебе скажу: отдал ты своих сестер за нас, за трех братов; прозванья у нас разные: большой брат — Медведь Медведёвич, а второй брат — Ворон Воронёвич; а моя фамиль легкая: меня зовут Воробей. Иван-царевич, оставь этот караул! Если тебе угодно, сам с огнем стой у двери: когда захочу я уехать, тогда тебе не увидеть!» — Иван-царевич поставил трех дежурных и сам стоял всю ночь с огнем, дежурил.

Иван-царевич после полночи глянул в иху комнату — нет никого; выбежали на улку — и кареты нет. Иван-царевич говорит: «Стало быть, не виноваты и те солдаты; расковать их и из тюремного замку выпустить их, тех дежурных!»

Иван-царевич отправился в Сенот посоветоваться со своими генералами: «Господин генерал, я оставляю вместо себя тебя, а сам отправляюсь искать себе невесту!» — Насушить приказал сухарей и отправился по Уралу диким местом, не путем, не дорогой. И шел он, нечаянно выходит: стоит преогромный дом. Подходит к дому. Из этого дома Медведь Медведёвич, старшой зять, выбегает с его сестрой, встречает его. Всякими напитками качали его потчевать и стали его спрашивать: «Куды же ты, Иван-царевич, пошел? Скажи подробно нам!» — «Думаю себе невесту взять не простую, а царицу Елену Прекрасную».

«Я бы тачил тебе, Иван-царевич, воротиться назад: у ней 10 богатырей на аржаной соломе сидят голодуют, и тебе не миновать, что не поголодать!» — «Ну, что будет, то и будет! Все-таки я пойду!» — «Ну, пойдешь, так я тебе дам подарок: на вот тебе бутылочку одногорлую! Пойдешь по дороге, да захочешь есть, так махни в ту сторону и в другую, тут увидишь, что будет! А если тебе не надо, махни бутылкой кверху — ничего и не будет». — Принял подарок, в карман положил, отправился в путь.

Шел он станцию и захотел есть: «Эка сестра злодейка, не дала мне на дорогу и хлеба!» — Вынимает бутылку, отворяет пробку, махнул в ту сторону и в другую — выходит царство, и слуг перед ним много оказалось; пошло ему угощенье тута. (Оттого сестра не дала и хлеба.) Похвалил зятя: «Как я теперь буду это царство собирать?» Полежал Иван-царевич на диване, отдохнул он немного, взял эту бутылку, махнул ей кверху — и ничего не стало. Взял эту бутылку в карман и сам вперед пошел.

Проходит он станцию, увидел дом не хуже того, чем не лучше; из этого дома выходит Ворон Воронёвич и сестра его средняя: его встречали, собрали на столы, начали его потчевать. И зять его выспрашивает: «Куды же ты, Иван-царевич, пошел? Скажи нам об своем походе». — «Думаю я мленьем себе взять невесту не простую, а Елену Прекрасную царицу». — «Не хуже мы с братьями тебя, по три года бились, да ничё не могли поделать! Тачил бы я тебе воротиться; есть у ней 10 богатырей, мрут на аржаной соломе; и тебе не миновать, что не поголодать, — говорит, — в тюремном замке». — «Ну, уж что задумал! Все-таки пойду!» — «Ну, пойдешь, так я дам тебе бутылку двухгорлую; знаешь ли, что в нее поделать?» — Иван-царевич на то сказал, что «знаю».

Отправился в путь дальше. Нечаянно попал на третий дом, где этот самый Воробей живет. Воробей его с сестрой встречает; начали его угощать. Спрашивают: «Куды же ты, Иван-царевич, пошел?» — «Думаю я себе взять невесту не простую, а Елену Прекрасную царицу». — «Тачил бы я тебе воротиться; есть у ней 10 богатырей, мрут на аржаной соломе, и тебе не миновать, что не поголодать». — «Что будет, то и будет, пойду в путь!» — «Ну, пойдешь, так я тебе дам подарок». Подарил он ему трехгорлую бутылку. «Знаешь ли, что в нее поделать?» — «Знаю».

Отправился в путь дальше. Нечаянно пришел к Елене Прекрасной в город. Идет городом и спрашивает: «Кто в этом городе проживает?» — Сказали, что «правит этим городом Елена Прекрасная». — Доходит он до ее дворца, заходит к ней во дворец. Стоит дежурный у поратного крыльца и говорит: «Братец, что нужно? Доклад мой! Не ходи без докладу!» — Иван-царевич, не говоря, пласнул этого дежурного — он и с ног долой!

Заходит в ее палаты. Увидала Ивана-царевича, затопала на него ногами. — «Кто тебя, мерзавца, без докладу дозволил зайти в мои палаты?» — «Я человек не простой, Иван-царевич! За добрым словом, за сватаньем пришел к тебе», — говорит. Она приказала его заковать, свести в тюремный замок на аржану солому. По вечеру привозят к ним воз соломы. Иван-царевич не велит соломы сваливать. — «Не нужно нам соломы, мы пропитаемся и без соломы!» — сказал Иван-царевич. После этого вынимает одногорлую бутылку, махнул в ту сторону и в другую — выходит царство, пошло им угощенье.

Разгулялись эти самые богатыри и сказали: «Если вы, дежурные, от нас не уйдете, весь тюремный замок раскатаем и вас убьем!» — Один дежурный убежал с докладом Елене Прекрасной сказывать. Посылает Елена Прекрасная служанку, что «не продаст ли эту самую бутылочку?» — Служанка приходит: «Иван-царевич, не продашь ли нам бутылку?» — «Не продажна, а заветна». — «Какой же ваш завет?» — «Завет наш: час время ее тело по колен посмотреть». — Служанка приходит, ей объясняет: такой-то завет.

— «Привести его! Что же, ведь он поглядит, ничего не сделает, а все-таки отобрать надо!» Расковали, привели, она открыла по колено тело; посмотрел час время он у ней. Час проходит; закрывает коленки, берет бутылку. — «Заковать его просмешника! В тюремный замок отвести опять!»

Иван-царевич вынимает двухгорлую бутылку, махнул в ту сторону и в другую — выходит ещё того лучше государство; пошло им еще угощенье такое же. Потом они напились, наелись, закричали на сторожов: «Если вы не уйдете, вас всех перебьем и тюремный замок раскатаем!» — Один дежурный прибежал с докладом, что богатыри разгулялись: из бутылки Ивана-царевича вышло царство еще лучше того.

Она посылает девку-служанку опять. Дежурный приходит и говорит. «Иван-царевич, не продажна ли у тебя бутылочка?» — Не продажна, а заветна». — «Какой у тебя завет?» — «Завет у меня — по пуп тела посмотреть два часа». — Она на том решила, что расковать, привести смотреть его (не выхватит, говорит, он у меня, ведь). Приводят его; она открывает платье, и он просмотрел два часа. Два часа проходит, тело она закрывает, бутылочку у него отбирает; приказала его свести опять в тюремный замок.

В третий раз трехгорлую бутылку оттыкает, махнул в ту сторону и другую — вышло царство еще лучше того, пошло им угощенье. Напились, наелись, зашумели, прогнали дежурных: «Если вы не уйдете, вас всех перебьем и тюремный замок раскатаем!» — Один дежурный прибежал с докладом, что богатыри разгулялись: из бутылки Ивана-царевича вышло царство еще лучше того.

Она посылает девку-служанку опять: «Что он просит?» — «Не продажна, а заветна». — «Какой у тебя завет?» — «Пущай же она в своих комнатах поставит две кровати вместе, и мы с ней лягем на кровати, чтобы она никакие речи не могла говорить со мной, не худые, не добрые (а лежать на разных кроватях); затем вместе: если я буду говорить, то она мне голову сказнит; а если она будет говорить, то с ней голову снять!» Согласилась.

Пошел из тюремного замку, наказал своим богатырям: «В полночь вырвитесь, придите и кричите: «Ура! Ура! Взяли, взяли!» Приходит, ложится с ней на разные постели и договорился, чтобы отнюдь никакие речи не говорить, не худые, не добрые. И отворотился от нее и лежит, уснул крепко, не разговаривает. Елена Прекрасная умом своим думает: «И поговорила бы я с ним, да нельзя говорить!» Помаялась и уснула крепко. Около полночи вырвались 10 ухорезов, приходят и закричали враз: «Ура! Ура! Взяли! Взяли!» — Она испугалась этого шума, задурела, соскочила с кровати, закричала.

Иван-царевич схватил ее за волосы, замахнулся на нее саблей, хотел с нее голову снести. Она сказала: «Иван-царевич, не секи мою голову, я добровольно за тебя замуж пойду!» — «Ладно, хорошо!» — До утра доживают; съездили они, повенчались; пошла у них пировка после этого. Когда он повенчался, пожалел этих богатырей, выпустил их на волю, напоил их водкой.

Живет с ней месяц и два этак; обжился; домой ехать не торопится. Она ему и говорит: «Иван-царевич, везде ты ходи, вот в этот подвал не ходи и не гляди!» — «Ладно», — говорит. — Она ушла в сад в разгулку; он идет по двору, до этого подвала доходит. — «Что такое? Все-таки я погляжу, ничего не сделается мне!» — Отворяет этот подвал. Стоит старичок на огненной доске. И так он старика сужалел: «Ах, дедушка, тошно тебе стоять на огненной доске!» — Сказал старик: «Если, молодец, ты меня спустишь с доски, я тебе два века еще прибавлю! (Ты будешь жить три века)».

Иван-царевич сужалел, оборвал у него цепи, вывел старика из этой конюшни. Старик ударился об землю, поддел Елену Прекрасную из саду и увез. Иван-царевич ждал несколько суток, дён до пяти — нет Елены Прекрасной (думает, что в гости она отправилась).

Иван-царевич поймал себе коня, поехал на розыски — искать Елену Прекрасную. Поехал по дикому месту, натакался на Елену Прекрасную в таком доме ее. Елена Прекрасная сплакала — встретила его. — «Ну, я тебе говорила! На что ты его спустил? Пущай бы он догорал бы, старый пёс!» — Тогда хозяина дома не было; посадил Иван-царевич Елену Прекрасную, повез он ее в свое государство опять домой. Приезжает старичок домой, походил по комнатам, нигде нет (Елены Прекрасной).

Приходит в конюшню к своему коню. — «А что, конь, гость был?» — Конь сказал: «Был». — «Елену Прекрасную увез?» — «Увез». — «А скоро ли мы можем ее догнать?» — «Двои сутки попируем, тогда догоним!» — На третьи сутки сел на коня, одним мигом его догнал, не допустил до царства. — «Стой, Иван-царевич! Нарушил бы я тебя, да слово переменить не хочу свое: век ты свой прожил, еще тебе два века жить!» — Ссадил Елену Прекрасную и увез домой.

Иван-царевич потужил-потужил, пожил у нее в государстве, выбрал себе коня получше, поехал опять за ней. Приезжает к ней в дом, его опять дома нет. Посадил Елену Прекрасную, повез домой. Не через долгое время прибыл этот хозяин, дома погаркал, потом к коню своему приходит. — «А что, конь, гость был?» — «Был и Елену Прекрасную увез». — «А скоро ли мы можем ее догнать?» — «Суточки попируем да догоним!» — На другие сутки сел он на коня. Догнал: «Еще тебе век один жить!» — Ссадил Елену Прекрасную и увез домой.

Бросил этого коня Иван-царевич, отправился еще счастья искать, не поехал к ней в государство. Ночным бытом нечаянно приходит к этакой избушке: избушка стоит на козьих ножках, на бараньих рожках, повертывается. — «Ну, избушка, стань по-старому, как мать поставила — к лесу задом, ко мне передом!» — Зашел в эту избушку.

В этой избушке живет Яга Ягишна: «Фу-фу, русского духу слыхом не слыхать и видом не видать, а русский дух ко мне пришел — человек не простой, а Иван-царевич!.. Куды же ты, Иван-царевич пошел?» — «Я пошел себе счастья искать!» — «Наложу я на тебя три дни службу; через три дни я тебе — чё тебе поглянется, то и дам!» — Согласился Иван-царевич трои сутки прослужить.

Поутру она дала ему 10 кобылиц, одиннадцатого жеребца, пасти. Он их спутал на долину и пасёт. «Куды они уйдут? — Некуда уйти!» А сам лёг спать. Солнышко на закат — проснулся Иван-царевич, видит: кобыл нигде нету. Искал много время и не может их найти.

— «Кабы мне на это время зятя Воробья! Он бы помогнул моему горю!» — А Воробей все равно как тут и был. — «Ах, Иван-царевич, потерял своих кобыл!» — Воробей ударился об землю, сделался жеребцом, начал кобыл искать. Нашел, начал лягать и кусать, пригнал их; «Ну, теперь, Иван-царевич, гони!» Пригнал Иван-царевич, сдал их Яге Ягишне.

Переночевал потом ночь. Поутру она ему дает 10 гусих, одиннадцатого гусака, пасти. До вечера доспал, потерял гусей, не может найти. — «Кабы мне на эту пору зятя Воробья! Он помогнул бы моему горю!» — Воробей тут и был. Ударился об землю, сделался орлом, полетел на розыски гусей. Воробей разыскал гусей, начал щипать их, только из них перья летят. Пригнал их к Ивану-царевичу. — «Ну, Иван-царевич, гони!» — Пригоняет, сдает он Яге-Ягишне.

Ночь переночевал. На третьи сутки она дает ему 10 уток пасти, одиннадцатого селезня. Выгнал на залывину (в логу), а сам лег спать. Солнце уже село, он тогда проснулся. Уток нет; не мог найти. — «Кабы мне на эту пору зятя Воробья!» — Воробей к нему прибывает. — «Сегодня уток потерял! Ну, никуды не деваются!» — Сделался ястребом, нашел их в камышах, пригнал. — «Ну, Иван-царевич, гони!.. Иван-царевич, у ней 10 дочерей, станет давать из любых, ты не бери; давать станет тебе золота, ты и золота не бери, и никаких денег не бери! А есть худой жеребчишко, кое-как ноги переплетывает — ты его возьми, он тебя на путь наставит!»

«Иван-царевич, не желаешь ли из десяти дочерей любую взять? — Я тебе подарю счастье!» — «Мне дочерей твоих не надо, и денег мне твоих никаких не надо! И ты отдай мне худого этого жеребенка!» — «Неужели ты у меня это только и заслужил?» — «А что? Был договор: что я желаю, то и отдай!»

Отдала она ему худого жеребенка. Он повел его по Уралу. Жеребенок говорит ему: «Будет тебе меня вести, я пойду погуляю с месяц. Через месяц я прибуду к тебе, ты не уходи с этого места!» — Вынимает одногорлую бутылку, махнул в эту сторону и другую — вышло прекрасное царство, и он в этом государстве с месяц проклаждался (покуль его жеребец отдыхает). Через месяц жеребец прибегает, говорит: «Будет уж отдыхать, теперь надо дело вести!» — Иван-царевич взял одногорлую бутылку, махнул кверху, ничего не стало; остался он на лужочке; бутылку запихнул в карман.

Конь сказал ему: «Я поехал бы с тобой сейчас за Еленой Прекрасной, только нельзя теперь ехать. Поедем мы с тобой на такую-то гору. На этой горе стоит дуб, на этом дубе есть гнездо, в этом гнезде есть Кащея Бессмертного яйцо (этот старик Кащей Бессмертный называется). Смотри, Иван-царевич, садись на меня, крепче держись, чтобы тебя ветром не сшибло!» — Он сел на коня и все равно мигом приехал на эту гору, к этому дубу. — «Залезай на дуб, снимай яйцо и не бей его: тихонько положь в карман, береги это яйцо!» — Слез с дуба. Конь ему говорит: «Брат мой служит у Кащея Бессмертного; брат двухкрылый, а я шестикрылый; я побегу мало-мало с ним рысью, и то брату во веки меня не нагнать. Приедем к нему в дом; если он (Кащей) дома, то бей его яйцом в лоб: как яйцо разлетится, так и он нарушится тут же».

Они пригоняют в дом — Кащея Бессмертного нет дома. Конь пошел к брату, а он пошел к ней в дом. Конь отворил только двери — брат обрадовался: малого брата увидал. — «Где ты, малой брат, проживался долго время? Я тебя не видел!» — «Я проживался у Яги Ягишны; она меня заморила… Помоги Ивану-царевичу Кащея Бессмертного убить!» — «Его убить левой рукой: кабы достать с дубу яйцо, вот его и смерть!» — «Это мы достали, у нас в кармане!..» — «Ты, брат, айда шагом; а если пойдешь рысью, то мне не догнать тебя!»… Он (Иван-царевич) посадил Елену Прекрасную на своего коня, поехал шагом.

Прибыл Кащей Бессмертный не через долгое время домой; кричал в комнатах Елену Прекрасную — ее дома нет. Являлся он, между тем, к коню. — «А что, конь, гость был?» — «Был». — «Елену Прекрасную увез?» — «Увез». — «А скоро ли мы можем его догнать?» — «Да если шагом повезет, дак догоним, а рысью побежит — во веки не нагнать». — Садился на коня, отправлялся его догонять. Догнал его дорогой, остановил: «Ну, я теперь нарушу тебя, Иван-царевич, тебе будет и жить!» — Иван-царевич слезал с коня: «Давай теперь мы с тобой побратуемся!» — Вынул из кармана яйцо, ударил Кащея Бессмертного по лбу — он тут и кончился.

Посадил Елену Прекрасную на старшего коня, сам сел на младшего, поехал в свое государство, в русское (не поехал к Елене Прекрасной). Привозит в свое государство. Поехал своих зятьёв собирать, заводить пир. Собрал своих зятьёв, и вот они тут несколько суток с ними пировали.

19(72). МЫШЬ И ВОРОБЕЙ (Морской царь. Неоконченная сказка)

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Не в котором царстве, не в котором государстве жили-были мышь да воробей. Вот эта мышь да воробей в одной норке жили много время и кормились, значит, зернышками разными.

Вот однажды и натаскали они этих зернышков и стали эти зернышки делить промеж собой. Вот они делили, делили, и увидали, что одно зернышко лишно доспелось (оказалось). Воробей и говорит: «Как же, — говорит, — мы разделим это зернышко?» — и отвечает ему мышь: «Станем это зернышко перекусывать. Давай-ка-ся, я перекушу его!» — А воробей и говорит: «Нет, давай я перекушу!» — Спорили, спорили, а воробей так взял это зернышко, стал его перекусывать — да и проглотил.

Мышь осердилась на воробья и давай же она с ним драться. Вот они дрались, дрались — никоторый никоторого не может переколотить. Вот они и стали зазывать на драку: мышь зазывала зверей разных и медведя созвала, а воробей — птиц разных: орлов, соколов и других всяких птиц, и жар-птица тутака же прилетела.

И давай же все эти птицы драться с медведем. Дрались, дрались, а медведь не поддается им. Вот и сама жар-птица почала с медведем драться… Вот она дралась, дралась; до того, значит, дралась, что крыло свое изломала.

Вот как изломала она это крыло свое, и полетела тогды в лес. Прилетела она в лес и села на одну лесину и сидит. Вот идет по этому по лесу Иван крестьянский сын. И увидел он на лесине жар-птицу и хочет ее застрелить. И говорит ему жар-птица: «Иван крестьянский сын! Не стреляй-ка-сь ты в меня: я тебе много сделаю добра! Лучше сними меня с лесины да унеси к себе домой!»

Вот и взял ее Иван крестьянский сын и унес к себе домой — и стали они жить. Вот живут они день и другой день живут, и неделю уж прожили. Вот жар-птица и начала выздоравливать. Вот не в долги, в коротки и выздоровела она. Вот как выздоровела она, зажило, значит, крыло-то, и стала она тогда проситься на волю, домой, значит.

И говорит жар-птица Ивану крестьянскому сыну: «Поедем, — говорит, — со мной в гости к моим сестрам: я тебя довезу на себе!» — Вот и сел Иван крестьянский сын на жар-птицу, и полетели они в гости к набольшей сестре.

Прилетели они к набольшей сестре, и сестра эта обрадовалась им. Вот и начала она их потчевать. Вот погостили они сколя, много-мало, и время уж домой. Вот жар-птица и говорит набольшей своей сестре: «Давай-ка-ся мне, сестра, батюшкино-то благословленье, сундучок-от!» — «И что ты, сестрица! Нет, не отдам ни за что!» — «Ну, не отдашь, так владей им, Бог с тобой!»

И осердилась жар-птица, и полетела она с Иваном крестьянским сыном к другой сестре, ко середней, значит. Вот они летят, летят; вот жар-птица и говорит Ивану крестьянскому сыну: «Оглянись-ка назад-то, да посмотри-ка-ся, что тамока делается». — Вот как оглянулся Иван крестьянский сын, и увидал, что назаде-то тамока пожар, горит. Вот и спрашивает он жар-птицу: «Что это горит?» — И отвечает жар-птица: «А это горит город сестры! Я зажгла его за то, что она не отдала мне-ка сундучок тот!»

Вот они летят, летят, и прилетели к середней сестре. И эта, середняя сестра, тоже обрадовалася им и не знает, чем их потчевать. Вот и у этой сестры они погостили сколя. Вот как уж занадобилось им отправляться в путь-дорогу, жар-птица и говорит этой середней сестре своей: «Отдай-ка, — говорит, — мне-ка батюшкино-то благословленье, сундучок-от!» — «И что ты, сестрица! Как это можно отдать сундучок?» — И не отдала, значит.

Вот жар-птица осердилась и на середнюю сестру свою и полетела с Иваном крестьянским сыном к третьей сестре своей. Вот и опять летят они сколя, много-мало; вот опять жар-птица и говорит Ивану крестьянскому сыну: «А посмотри-ка, — говорит, — что опять назаде-то делается?» — Вот как посмотрел Иван крестьянский сын, и увидал опять, что пожар, горит. И спрашивает опять у жар-птицы: «А что это горит?» — «А это горит город середней моей сестры: я зажгла его за то, что не отдала она сундучок».

Вот и прилетели они к самоменьшой сестре; эта сестра еще пуще обрадовалася им и не знает, чем их потчевать-то. Вот и стали они гостить тутака; вот погостили сколя и начали опять собираться в путь-дорогу, домой уж, значит. Вот как начали собираться, жар-птица и говорит этой сестре своей: «Отдай, — говорит, — мне-ка сундучок-от, батюшкино-то благословленье!» — И стала, значит, просить ее. Неохото было отдать и этой сестре сундучок, а отдала-таки.

Вот жар-птица взяла этот сундучок, распростилася с сестрой и полетели с Иваном крестьянским сыном, к себе-ка, домой. Вот приехали они, прилетели, значит, в то место, где жительствие имела жар-птица. Вот и стала эта жар-птица угощать Ивана крестьянского сына всякими разными кушаньями; пировать стали, веселиться. Вот и погостил тутака и дивно-таки время Иван крестьянский сын, вот и пора уж настала домой собираться. Вот и стал он собираться домой.

Вот как стал он собираться домой, жар-птица и говорит ему: «Ну, Иван крестьянский сын, ты для меня делал добро, теперь мне нужно для тебя что-нибудь сделать. Возьми-ка, — говорит, — этот сундучок: я тебе его подарю. Да смотри, не открывай ты этот сундучок дорогой, а когда домой придешь, тогда и открой его!» Вот взял Иван крестьянский сын сундучок этот, распростился и пошел в путь-дорогу, восвояси.

Вот и идет он. Вот он шел, шел, а дивняжно еще до двора; а его так и подмывает поглядеть в сундучок-от. Не мог он утерпеть, взял да и отворил его. Как только отворил он этот сундучок, и вдруг увидал, что он в больших таких палатах. Поглядел в окно и видит, что он в городу; а народу видимо-невидимо, кишит просто.

Так-то и сделался он царем и стал, значит, править этим государством. Вот когда сделался он царем, достал тут отца и мать. И стали они жить да быть, да и топеречь живут.

20(24). ЧУДО ЛЕСНОЕ (Морской царь)

Рассказал А. Д. Ломтев

Жил-был воробей с мышкой. Посеяли они конопля долину. Конопля родилась очень высокой; поспела конопля, воробей может есть, а мышь не может залезть. Сучинили на это они суд, что работали они вместе, мышь: «Я, — говорит, — земли нарыла, а ты коноплю притащил, сеяли вместе, а ты ешь, мне не даешь!» — Слетелись на суд всякие сословья зверей и птицы; наконец сказали: «Давайте, кто кого подблит (осилит), тот будет у нас судья!»

Лев-зверь счунулся с орлом драться, у орла крыло отломил сразу. На льва-зверя больше никто не полез. Быть ему судьей. Тогда сказал лев-зверь: «Тебя, мышь, не подсаживать, а можешь, так залезай сама и ешь!» — На том и кончилось у них.

Орел остался на земле: лететь ему нельзя; а все разошлись, разлетелись. Мужик идет, стрелец, хочет орла стрелять. Орел говорит человеческим голосом, что «не стреляй, мужик, меня, бери меня в руки!» — Мужику что-нибудь будто бы бластится, не поверил тому; подчалил (причалился) второй раз стрелять. Потом орел скричал пуще, во второй раз, что «ты, мужик, не стреляй, а бери меня в руки, неси домой!» — То мужик подходит к орлу; орел говорит мужику: «Ты неси меня домой, корми меня три года, я тебе в три раза заплачу!» — Мужик приносит домой; жена ему и сказала: «Что ты несешь чего не надо, несъедобную штуку?» — Орел ответил: «Послушай, умница, кормите меня с мужем три года, я вам втрое заплачу за это!»

Первый год прокормили. — «Выпусти меня погулять: я в себе силу попробую!» — То они выпустили его на вольный свет; он полетал, полетал: «Нет, во мне силы мало: еще год корми!» — Прокормили второй год, выпустили его на волю; полетал, полетал: «Нет, мужик, корми еще год!» — Кормили еще год. — «Ну-ка теперь выпусти меня погулять!» — То он покружился долгое время, насилу и дождались. Спустился.

«Ну, мужик, садись теперь на меня!» — То он его зиял кверху очень далёко; потом сбросил орел с себя мужика этого. Мужик этот летел, мало и свету видел: думал, что «убьюсь». Орел подвернулся под него: «Сиди на мне крепче!» (Не дал ему убиться). Знялся выше еще того, потом сбросил опять с себя… Спустил его на землю. — «Что, мужик, много ли ты свету видал?» — Сказал, что «я испужался». — «А во второй раз я тебя знял — как ты себя желал?» — «Думал, что ты меня убьешь!» — «Только это я тебе пример делал: как ты меня стрелял, так же и у меня свет померк!.. Теперь садись; я баловаться больше не буду; садись на меня и держись крепче!»

То он прилетает к старшей девице в дом, в дикие леса. То сестра его выходит и со слезами его встречает. — «Родимый ты братец, я тебя не чаяла, что ты и живой! Где ты проживался три года?» — «Я проживался три года — вот он меня кормил. Нужно ему, сестра, заплатить!» — Сестра говорит, что «надо заплатить». — «Сестра, что я запрошу — отдашь или нет мужику?» — «Отдам». — «А что, ты тятенькин сундучок отдашь или нет?» — «Не отдам!» — «Когда не отдаешь сундучок, прощай, больше я к тебе не прибуду!»

Орел посадил мужика, повез; опять полетели. Немножко отлетели. — «Мужик, гляди-ка назад-то!» — говорит. — Мужик посмотрел назад, а дом пламенем загорел у ней, у сестры-то. — «Вот за что, — говорит, — ей!»

То они подлетают к другой сестре. Сестра выходит, со слезами встречает его. — «Родимый братец, где ты проживался три года? Я тебя потеряла!» — «Да, сестра, я вот у этого мужичка проживался три года; он меня кормил, нужно ему заплатить!» — «Заплатить, заплатить, братец, надо!» — «А что, сестра, что я запрошу — отдашь или нет?» — «Что запросишь, — бает, — то и отдам!» — Сказал орел: «Отдай, сестра, тятенькин сундучок ему!» — «Отдам!» — То он говорит: «Собери на 12 столов на серебряных, давай всякого бисерту, напотчуй его, чтобы было чем похвалиться мужику!»

Натащила она ему всякого бисерту: он сроду такой пищи не видал, не то ли что есть! Потом он напился, наелся, поблагодарил хозяев, вылез из стола. То она притащила сундучок, от сундучка подала ему ключик. — «Смотри, молодец, иди вплоть до двора, сундук не отворяй!»

Выходит он из ихова дому; направили они его на дорогу (на путь наставили). Идет он дорогой, сундук потряхивает: в сундуке ничего не трясется. — «Непременно в сундуке ничего нет! Принесу пустой — жена меня заругает». — Сел он на лужочек, взял ключ, отворил сундук. Выходит царство и столько слуг: что тебе угодно, все есть! Начали его угощать, мужика этого.

То он проживался много время. — «Как, — думает, — это бы государство собрать в сундук?» — Сказал мужик на это: «Как бы мне Чуда Морского или Чуда Лесного, они бы мне собрали сундук!» — Приходит к нему Чудо Лесное. Сказал: «Мужик, что ты думаешь, — я прибыл! А что ты мне заплатишь — я соберу враз?» — Мужик сказал: «Не знаю, что тебе надо за это». — Сказал Чудо Лесное: «Что ты в доме не знаешь, тем заплати мне!» — То мужик думал: «Всю скотину я знаю и все у себя в доме знаю; чего он с меня просит?» — Сказал мужик: «Что я в доме не знаю, тем и заплачу я тебе!» — То сказал Чудо Лесное: «Ты дай от себя подписку, чтобы заплатить, и я также». — То мужик дал от себя подписку. Записку дал (Чудо) мужику: «Если ты не заплатишь, я тебя пожру, живого не оставлю!»

То собрал ему царство в сундук, дал в руки ключик: «Ступай, неси, не отворяй теперь до двора!» — То приносит домой сундучок, а жена его родила сына. (Вот он его в доме и не знает: должен сыном расплатиться.) Тогда жена его заругала: «Шатаешься везде, а здесь и послать за бабушкой некого!» — «Не ругайся, жена! Дело будет ладно». — Отпирает сундук, выходит царство — много слуг и всего довольно. И сделалась жена рада.

Мальчик вырос годов десятку — отдали его в школу учить. Мальчик в течение года сдал экзамен, потом поступил на другой год опять. Второй год сдал он экзамен, научился очень хорошо. То увидел отеческие записи в комоде; мальчик просмотрел, к чему эти записи, и видит: «Если он не отдаст меня Чуду Лесному, то он придет, отца кончит и меня кончит! Дело дрянь!»

Приходит он к отцу в комнату и говорит, что «тятенька, теперь прощай, я не ваш!» — Отец вспомнил, заплакал: сделалось сына жалко. А мать и говорит: «Куды же ты, сын, теперь отправишься?» — Сказал сын: «Я теперь к Чуду Лесному отправлюсь на пожрание, за собранье царства. Чем нам погибать с отцом обоим, так лучше я один погину!» — То они его благословили, дали ему на дорогу хлеба, и он отправился.

Шел он близко ли, далёко ли, низко ли высоко ли — подходит: близ моря стоит избушка. Заходит в эту избушку, а в этой избушке живет старушка. — «Куды же ты, молодец удалой, пошел, куды те путь клонит?» — Я пошел к Чуду Лесному на пожиранье». — «Поди же ты вот к этому морю. У моря есть старый корабь, ты залезь в него. У него есть три дочери: одна дочь не выдана, а две замужем. Потом они прибудут купаться, платья будут замужние бросать вместе, а девица бросит свое платье врозь; тогда девицыно платье ты укради в корабь. Когда она тебе скажет, тогда выброси платье!»

Когда они выкупались, старшие одели платья; девица стала и говорит: «Если старше меня, будь брат родной, а если ровня моя, так будь муж родной!» — То выбросил он ей платье, она приоделась, говорит: «Выходи!» — То видит, что он молодой, она взяла его за ручку, взяла и поцеловала: «Будь мой муж родной!»

«Куды же ты пошел?» — «Я пошел к Чуду Лесному на пожиранье». — «Я пожрать тебя не дам! Ты идешь к моему отцу. Отец у меня слепой. Я вот полечу, буду из себя пух ронять, ты по пуху и айда!» — То она летит тихо, пух из себя выщипывает; и он за ней бежал очень рысью (торопился). Потом она прилетела к своему дому, сказала ему: «Смотри, милая ладушка, вот я здесь проживаюсь. Какие будет тебе отец задачи задавать, ты приходи ко мне!»

Приходит он к Чуду Лесному в комнату — он сидит на стуле — и говорит: «Здравствуешь, тятенька!» — Чудо Лесное сказал: «Что ты мне за сын? Откуль, какой есть?» — «Я за собранье государства прибыл к тебе на пожиранье». — «Нет, я тебя не буду жрать. А есть у меня дочь невеста: тебе совершенны года выйдут, тогда я тебя споженю на ней. Только ты мне исправь, что я тебе задачи какие задам!» — «Ну, задавай задачу!»

«Исправь ты мне сначала на возморье церкву: чтобы у тебя была церква, попы и дьяки, и поутру чтобы был звон!» — Приходит он к ней, затужился. — «Вот твой родитель задал мне задачу — умом непостижно!» — «Какую же он тебе задачу задал?» — «Исправить велит на взморье церкву, чтобы были попы и дьяки, и поутру чтобы звон был!» — «Это, мила ладушка, не твое дело! Ложись спать, утром все готово будет». — То она вышла на крылечко, перебросила с руки на руки колечко — выскочило 25 ухорезов. — «Что ты нас покликаешь, на каки работы посылаешь?» — Она с ними и распорядилась: все это исправить! (Церкву, попов и дьяков).

«Вот тебе, мила ладушка, лодка, на вот весельца, да возьми топор с собой! Подъедет к тебе родитель, скажет: «Это не ладно, это не исправно, это не хорошо!» А ты его скорее обухом хвати его по лбу, чтобы он отлетел от тебя, а сам тогда айда к берегу скорее!» — То сел он на лодку, подъезжает к этой церкви, кругом ездит. Чудо Лесное прибыл к нему. Только Чудо Лесное говорит: «Это не ладно, это надо бы эдак изладить, и это не исправно!» — Тогда он топором-обухом по лбу его ударил, — он отлетел; тогда он отправлялся на берег. Приходит к его дочери в дом; дочь его посылает: «Ступай! Каку он задачу тебе задаст опять?»

Приходит — он в стуле уж сидит. — «А что ты, тятенька, каку ты мне задачу задашь?» — «Есть у меня конь; зятевья не могут с ним владеть, а ты поучи его! Я вижу, что ты хороший человек, ты можешь поучить этого коня!» — То приходит он, вовсе тужит, невесёлый. — «Чё-то, мила ладушка, ты не веселишься?» — «Он мне задал: есть какой-то у вас конь, поучить его велел». — Дочь на то сказала: «Это не конь, а сам он снарядится конем. Ты зайдешь в конюшню, он станет на задние лапы, разынет рот, будет тебя есть. А ты — на вот тебе три прута железных и плеть, и возьми топор с собой! Тогда придешь в конюшню, он станет на задние лапы — ты обухом хорошенько по лбу ударь, чтобы он дал надеть узду на себя; обуздай его тогда!»

То он приходит в конюшню. Заржал конь, стал на задние лапы, несется к нему. Ударил его по лбу — он на коленко пал. Он живо узду надел и обуздал его; начал его прутьями по боку жарить; все прутья исхлестал и по-за коже изсовал. Наконец, хлещет нагайкой по глазам нещадно. До той степени добил, что во-корень он никак не пошел. То он пустил его в конюшню и говорит: «Завтра тятенька мне велит поучить, так я еще лучше ухайкаю (поучу) тебя!» (Похвастался.)

То приходит к нему, а уж он в стуле сидит опять. — «Тятенька, каку ты мне задачу задашь?» — «Завтра я тебе истоплю баню; выпаримся, тогда я тебе большину дам: с моей с малой дочерью живите, чё знаешь, то и делайте, больше я распоряжаться тобой не буду!» — То приходит очень веселый к его дочери он. — «Что-то, мила ладушка, веселый?» — «Да, завтра он хотел истопить баню: выпаримся мы с ним, тогда приказал он с тобой жить — и больше распоряжаться мной не будет!»

Жена ему на то сказала, что «завтра истопит баню жаркую, завалит тебя на каменку, изжарит и съест! Сёдни нечего спать: нам с тобой работа». — Поставила середь полу такой кувшин, начали в кувшин этот плевать слюней. То она наговорила на этот кувшин, потом сама в трубу вылезла и его вынула, а окна запечатала ставнями. — «Пойдем, милый ладушка, теперь к твоему отцу!»

Поутру старик зятевьев он заставлял баню топить. — «Затопите баню, сходите к нему: что они, дома ли?» — То приходят к ихой избе и говорят: «Вы дома ле?» — А в кувшине отвечают слюни, что «дома». — То изготовили баню как следует. — «Ступайте за ним, зовите его сюда, поведем в баню его!» — То приходят за ним, кричали, кричали, а у слюней сила вышла, и голосу не подают. То они приходят, сказали, что «их дома нет, голосу не подают».

«Подайте мне гадательную книжку: я погляжу!» — То просмотрел: уж они идут в пути. — «Пойдите, садитесь на вершну, айдате, воротите их!» — Сели они верхами, поехали в погоню. Едут они, видят: старушка доит корову. (Она коровой его обвернула, а сама доит.) То они старушке поклонились, спросили: «Не проходил ли молодец с девицей?» — «Нет, батюшки, не видала!»

Воротились они назад. Приезжают, сказывают: «Никого не видали, только видели: старушка доит корову». — «Ступайте, это самые они!»

То они поехали. Она услыхала топот. — «Милый ладушка, за нами опять погонюшка едет!» — Обвернула его церквой, сама священником. То подъезжают, шапки перед священником снимают: «Батюшка, — говорит: — не проходили ли молодец с девицей?» — «Никого не видал». — Они воротились назад. То они приезжают, сказывают: «Никого не видали, только видели: стоит церква, мохом обросла и священник старый».

«Ах, она злодейка!.. Нечего вас, полоухих, посылать! Лучше самому ехать». — Вышел на двор, ударился об землю, подумал на петуха — и сделался петухом и полетел.

«Милый ладушка, за нами погонюшка не простая, а родимый тятенька летит петухом!» — Обвернула его орлом, а сама сделалась древой, и на древе всякие цветы. Мужу сказала: «Смотри, прилетит, будет цветы рвать, ты тогда не робей: подымись, петуха под себя и рви нещадно, из него чтобы перья летели пуще!» — Тогда исправилась она древой, его исправила орлом; и он сел под древо тогда, орел.

Долетает до этого дерева и сказал Чудовище: «А, это дети мои, дети мои! Я их сейчас ворочу!» — Сел на это дерево, начал цветы рвать. А орел поднялся, тогда петуха этого схватил и под себя; давай его мять и рвать, только пух из его летит. Тогда сказал петух: «Батюшка-зятюшка, отпусти меня! Тогда я не буду никогда больше гоняться за тобой: куды вы знаете, туда и ступайте!» — Орел сказал: «Не проси меня, а проси дочери: велит отпустить, так я не стану тебя больше и рвать». — То петух стал умаливать у дочери: «Милая дочь, отпусти! Не буду я больше вас хитить и догонять!» — То она приказала своему мужу бросить его.

То распростились они с родителем. Он отправился домой, также эти пошли к своему отцу. Приводит домой от этого чудовища жену; образовали ее как следует. Приказал повенчаться с ней.

21(55). ИВАН КУПЕЧЕСКИЙ СЫН И ЕГО НЕВЕСТА-ВОЛШЕБНИЦА

Рассказал Е. И. Сигаев

Жил-был купец. У купца ни единого сына не было. Он ездил по ярманкам — не долго и не скоро, года три или четыре. Не замечал он дома, что оставалась жена беременная. Нонешний год отправляется в прочие державы за товаром; тамока проторговал три года, жена родила сына.

Через три года он отправляется домой. Ехал сухопутьем там много ли, мало ли, досталось ему ехать по морю. День очень был жаркий; захотелось ему почерпнуть воды. Его Сам с ноготь борода с локоть Токман Токманыч морской царь схватил, взял его и говорит, что «отдай, что дома не знаешь!». И он ему отдавал все: сам себя (?) отдавал, и дом отдавал, и все. — «Только меня не топи! Возьми чего хочешь, только меня не шевели!» — «Распишись своей рукой!» — Разрезал свой пальчик, расписался своей кровью. Получил это письмецо. И отправляется своей путей домой.

Подъезжает к своему городу, заезжает в свою улицу. Когда заехал до своего дворца, жена сидела под окошечком на улке со своим сыном. Когда мати увидала своего мужа, кричит своему сыну: «Папаша едет!» — И он кинулся бежать к нему. Мальчишка добегает: «Что это за мальчишка бежит? Кучер, остановись!» — Принял его и до своего дворца довез. — «Это у нас мальчик родился!» — говорит мать. — Он себя за бородку схватил: «Ну, я отдал единственного сына!»

Своей жене этого ничего не сказал. Письмецо положил в самое наилучшее матерье.

Мальчик вырос лет 17-ти, стал по лавкам ходить, приказчиков проверять. Приезжает из прочих земель купец и говорит: «Подайте-ка мне такого-то матерья!» — Заскакивает приказчик на лавку, выбрасывает штуку и смотрит: в этом матерьи кака-то бумажка. — «Ваня! Вот кака-то бумажка!» — «Ну-ка, я погляжу! Меня тятя отдал Токман Токманычу морскому царю!»

«Мне этта проживать нечего! Надо идти его разыскивать, где он проживает. Я пойду… Ну, родимый тятенька и родимая мамонька! Напекайте мне придорожнинки: я отправляюсь искать морского царя». — Отец с матерью заревели.

Отправился. Шел, шел, дошел до избушки; стоит избушка на куричьей голяшке, повертывается. Зашел в избушку: лежит в избушке Баба-Яга. — «Фу-фу-фу! Русского духу слыхом не слыхала, а русский дух сам в избу зашел! Куда же ты, Иван купеческий сын, пошел?» — «Напой, накорми, потом вестей расспроси!» — Она… — стол подёрнула… — щей плеснула…потрясла — булок нанесла… Напоила, накормила, стала дело расспрашивать. — «Куда же ты, Иван купеческий сын, пошел?» — «Я, бабушка Ягишна, пошел к Токман Токманычу морскому царю». — «Хо, хо! Ты далеко залезаешь! Айда подале, есть у меня сестра постаре, так она больше знает!»

Дошел до нее, зашел в избушку. — «Фу-фу-фу! Русский дух сам в избу зашел!»… Напоила, накормила, стала дело расспрашивать.

«Я тебе помогу!» — «Помоги, помоги, бабушка!» — «А вот прилетят ко мне десять голубиц, я их напою-накормлю; потом прилетит Марфа Токмановна, дочь его, и со своей служанкой. Когда ей стану всяко кушанье подавать, последне кушанье — картошки с молоком — и скажу ей, что «вот тебе, Марфа Токмановна, женишка-то!» — Она хотит меня ударить. (Я тебя посажу за печку, ты сиди.) Из-за печки выскакивай и тут ее лови! Если поймаешь, то ты будешь человек, а не поймаешь — погибнешь!»

Прилетела Марфа Токмановна со своей служанкой и села на заличинку и кричит старухе: «Выпусти русскую кошку из избы!» — Она ей отвечает, что «Никого же у меня нету!» — «Выпусти!» — «Эх ты, Марфа Токмановна! Ты по воздуху летала, русского духу нахваталась!»

Зашла в избу. Она стала ей подавать кушанье. Последнее кушанье — картошки с молоком. — «Вот бы тебе, Марфа Токмановна, женишка-то!» — Он выскочил из-за печки, хотел ее схватить и не мог ее схватить; одно перо из нее выдернул. Она успела голубком свернуться и вылетела из избы.

«Ну уж, Иван купеческий сын, еще ты умолил! Вот завтрашнего дня будет день ятный, жаркий; она вот на такое-то место прилетает купаться — и ты у ней платьице скради! Прилетят их 12 голубиц, и все они платьица положат вместе; она положит одаль, — ты его и скради!»

Отправляется он на место, сидит, дожидается. 12 голубиц прилетели, начали купаться; раскупались — улетели насреди моря. Он подкрался, платьице и украл. Когда накупались, выходят на берег — все платьица целы, у одной нетука. Оделись, свернулись и улетели; она осталась в воде.

Она говорит в воде: «Кто у меня платьице скрал: если дядюшка — будь мой родимый дядюшка, если тетушка — будь моя тетушка, если девица — будь моя сестрица, если молодец — будь обрученный мой муж». — Он у ней платьице бросил, она снарядилась. Он к ней подходит. Махнула шириночкой, и сделалась перед ним кроватка.

Полюбезничали. Она и говорит ему: «Ну, теперь полетим, Иван купеческий сын, к моему папаше! Я тебя сделаю голубем, сама голубкой. Когда прилетим, бейся об землю, не жалейся! Если пожалеешься, то вечно голубком пролетаешь».

«Когда лее у моего папаши пробудешь, ко мне вечерком приходи: под которым окошечком салфетка вьется, тут я и живу!.. Еще я тебе скажу: когда прилетим, ты скричи громким голосом, молодецким посвистом: «Токман Токманыч, твой верный слуга пришел!» — Он услышит твой голос, бросится на тебя и поведет тебя в покои».

У него было два лакея, и он их загонял, этих лакеев; и они этот день насилу проводили. И они говорят между собой: «Пойдем, товарищ, сходим к Ваське Широкому Лбу в острог! И он какую-нибудь хижину на него найдет, — он (Токман Т.) его убьет завтра».

Пришли к Ваське Широкому Лбу в острог: «Васька Широкий Лоб, не знаешь ли какую-нибудь хижину найти на человека? К нам сегодня какой-то человек пришел, и нас сегодня барин загонял!» — «А вот что: если с каждого чина по ведру вина и по пятьдесят рублей денег не пожалеете, я вам скажу!» — «Не жалеем!»

«Вот он хочет это море завалить и спахать и сборонить, чтобы к утру просвира готова была (из новой муки)».

Они пришли к своему барину: «Токман Токманыч! Твой верный слуга сам собой возвышается, тобою выхваляется: вот это море он хочет завалить и спахать и сборонить, чтобы к утру просвира готова была из новой муки!» — Он его призвал к себе: «Что ж ты, мой верный слуга, сам собою возвышаешься, а мною выхваляешься? Ты хотишь вот это море завалить и спахать и сборонить, чтобы к утру просвира готова была из новой муки!» — «Батюшка, Токман Токманыч, у меня сроду сабану в руках не бывало!» — «А вот мой меч, а тебе голова с плеч!»

Он отправляется к своей сударушке. А уж она знает, что ему отец такую службу задал.

Заходит в избу. — «Что ж ты, миленький мой, призадумался?» — «Как же мне не призадуматься? Твой папаша мне службу задал! Завтра, наверно, мне в петлю полезать?» — «Какую же службу?» — «Вот это море завалить и спахать и сборонить, чтобы к утру просвира готова была из новой муки». — «Молись Спасу, ложись спать! Утро мудренее вечерка».

Она вышла на крыльцо и переметнула с руки на руку кольцо — выскочили 33 молодца — лицо в лицо, волос в волос — скричали в один голос: «Что, барыня-сударыня, угодно?» — «Вот что! Сослужите мне службу: вот это море завалить и спахать и сборонить, чтобы к утру просвира готова была из новой муки!» — «Слушаемся!»

Поутру встает — просвира готовая на столе. Она его и будит: «Ну, миленький мой! Не пора спать, пора вставать, пора к тятеньке нести гостинец!» — Он умылся, снарядился, отправился к нему.

Когда принес гостинец, этих слуг он (Токман Т.) еще пуще стал гонять; насыпал для них гороху на пол: что «напраслину на моего слугу наносите». — Опять они (слуги) стали им кушанье подносить, напоили-накормили их.

Потом и говорят: «Пойдем к Ваське Широкому Лбу в острог!..» — «Ну, Васька Широкий Лоб! Сделал! Давай каку-нибудь хижину на него найди еще!» — «Я придумал! Но с каждого чина по ведру вина и по пятьдесят рублей денег!.. — Это ему не сделать! Пойдите, скажите своему барину, что он хочет сделать церкву на Тияне-острове, на океане-море, хрустальный мост — чтобы в шесть часов к заутрене ударить!»

Они пришли, сказали своему барину, что «Токман Токманыч! Твой верный слуга сам собой возвышается, тобою выхваляется: он хочет сделать церкву на Тияне-острове, на океане-море, хрустальный мост — чтобы в шесть часов к заутрене ударить!» — Он (Токман Т.) скричал его: «Что же ты, мой верный слуга, сам собой возвышаешься, мною выхваляешься? Ты хотишь сделать церкву на Тияне-острове, на океане-море, хрустальный мост — чтобы в шесть часов к заутрене ударить!» — «Батюшка Токман Токманыч! У меня сроду в руках камню не бывало!» — «А вот мой меч, а тебе голова с плеч!»

Он не может дождаться, этот день когда пройдет — и пойти к своей сударушке. Приходит. — «Что ты, миленький мой, призадумался?» — «Как же мне не призадуматься? Хоть в петлю полезай! Вот какую мне службу задал: сделать церкву на Тияне-острове, на океане-море, хрустальный мост — чтобы в шесть часов к заутрене ударить!» — «Молись Спасу, ложись спать!»

Она вышла на крыльцо, переметнула с руки на руку кольцо — выскочили 33 молодца — лицо в лицо, волос в волос, — вскричали в один голос: «Что, барыня-сударыня, угодно?» — «Сослужите мне службу: сделать церкву на Тияне-острове, на океане-море, хрустальный мост, чтобы в шесть часов к заутрене ударить!» — «Слушаемся, сделаем!»

Она его и будит в 4 часа: «Не пора спать, пора вставать, пора к тятеньке на службу пойти!» — Она ему дает золотых гвоздей и золотой молоток и гармазинова сукна. — «И сиди и вбивай края, и как будто ты это все дело сделал! И когда шесть часов ударит, к заутрене ударит, мой папаша полетит на своих на добрых конях и схватит тебя и увезет в церковь. Там литургия идет…»

Литургия когда кончилась, они отправляются опять домой.

И начинает этих слуг еще пуще гонять: «Зачем напраслина на моего слугу наносите!» — Когда они им кушанья носили, и говорили меж собой: «Пойдем опять к Ваське Широкому Лбу в острог!»

«Ну, Васька Широкий Лоб! Сделал! Давай какую-нибудь хижину на него найди еще!» — «Придумал! Но с каждого чина по ведру вина и по полтораста рублей денег!» — «Не жалеем!»

«Скажите своему барину, что он хочет сделать корабь — чтобы ходил горами, и морями, и сухими берегами!»

Пришли они, сказали своему барину, что «он хочет сделать корабь, чтобы ходил горами, и морями, и сухими берегами». — Он (Токман Т.) скричал его: «Ты хотишь сделать корабь, чтобы ходил горами, и морями, и сухими берегами!» — «Батюшка Токман Токманович! У меня сроду в руках топора не было!» — «А вот мой меч, а тебе голова с плеч!»

Он этот день насилу проводил: когда к сударушке пойти. Приходит. — «Что ты, миленький мой, призадумался?» — «Как же мне не призадуматься? Вон какую мне службу задал!» — «Какую?» — «Что вот корабь чтобы ходил горами, и морями, и сухими берегами». — «Молись Спасу, ложись спать!»

Она вышла на крыльцо, переметнула с руки на руку кольцо — выскочили 33 молодца — лицо в лицо, волос в волос, — скричали в один голос: «Что, барыня-сударыня, угодно?» — «Последнюю мне службу вы сослужите: сделать корабь, чтобы ходил горами, и морями, и сухими берегами». — «Далеко ты залезаешь, Марфа Токмановна! Нам не сделать!» — «Сделайте мне!» — «Нет, не сделать».

Один из среды их сказал ей: «Нам не сделать, а за триста морей и за триста земель есть подрядчик, так он, может быть, и сделает». — «Ну, полетайте кто-нибудь поскорее и сейчас чтобы он явился ко мне на глаза!» — Полетел один и привел его. Ей сказали. Она вышла и говорит: «Сделай мне корабь!.. В шесть часов чтобы готов был». — «Можно, Марфа Токмановна, изладить!» — Изладили, разбудили ее: «Пора у нас работу принимать!»

Вышла на крыльцо — корабь середь двора стоит. Подходит этот самый подрядчик и говорит: «Этот самый корабь будет действовать лентой. Я тебе дам ленту — этой лентой правь, положь ее в рукав; ленту дерни кверху, он полетит поверху; ленту ниже опусти, он полетит понизу».

Когда она получила от них эту ленту, и пошла будить своего мужа. — «Не пора спать, пора тебе ехать к тятеньке на корабле! Вот, на ленту и этой лентой правь!» — Вышел на двор; она ему и говорит: «Не просиживайся у отца, когда вы полетаете, и прилетайте поскорее!»

Перелетел через ворота; ленту спустил ниже — он (корабь) полетел понизу. Прилетел к поратному крыльцу и скричал ему громким голосом, молодецким посвистом: «Токман Токманыч! Твой верный слуга прилетел на корабле!» — Токман Токманыч бежал в одном халате и прямо прыгнул ему в корабь. Долго ли, мало ли они летали и назад обратились. Прилетели к поратному крыльцу. Токман Токманыч бежать в свои покои. Он (Иван купеческий сын) вернулся и был таков — к своей сударушке.

«Ну, уж теперь, миленький мой, давай поскорее отсель улетим! Сейчас за нами посол будет: отец мой догадался, что ты проживаешь у меня!» — Она взяла за печку три харчка плюнула. — «Вы, харчки, отвечайте тут, если придут за нами! В первый раз придут, вы скажите, что «сейчас идем». Во второй раз придут, скажите, что «сейчас обуемся». А в третий раз придут, скажите, что «оденемся». В четвертый раз придут, скажите, что «улетели они давным-давно».

Пришел посланник… Он (Токман Т.) затрубил в трубу, нагнали воины. — «Что нужно?» — «Догнать мне беглецов — дочь мою и милыша ее!» — Погнали погонщики. Она и говорит: «Полетай вверх горносталькой — ворон клокчет или сорока чокчет?» — Он пал к земле и слушает, что ворон клокчет. Она его и сделала козлушкой, а сама сделалась старушкой и сидит доит.

Подгоняют погонщики. — «Бог помощь тебе, бабушка!» — «Милости просим!» — «А не проходила ли девица с молодцом?» — «Нет, я никого не вижу: 30 лет сижу, козлушку дою, и то никого не вижу!» — Они обратились назад. Приезжают и сказывают, что «никого нет! Что вот догнали такую-то старушку: она сидит, доит козлушку…»

«Еще гонитесь дальше!» — Погнались. Она и говорит: «Полетай, миленький, вверх горносталькой: ворон клокчет или сорока чокчет?» — «Ворон клокчет». — «Ну, это не погоня, а погонюшка! А погоня вся впереди!» — Она махнула ширинкой, и сделалась часовенка. Сама сделалась попом, а его сделала дьяком, и служит в этой часовенке. Пригоняют погонщики и смотрят: литургия идет. Когда литургия отошла, один подходит и говорит: «Не проходила ли этта девица с молодцом?» — «Ох, батюшка, уж у нас часовенка на подпорах — никого не видим!»

Она будто не знает, что от кого это гонятся, и спрашивает у одного: «Вы кого догоняете?» — «Дочь Токмана Токманыча с милышем!» — «Ох, Токман Токманыч мне большой друг! Погодите, я ему письмецо напишу». — Пошла тамока положила дряни и запечатывала; и написала и говорит: «Родимый мой тятенька, не умел от меня сладкие конфеты поесть, так вот поешь дряни!»

Он на это осердился. А у него жена волшебница страшная была, за двенадцати дверями и на двенадцати цепях сидела. А эта дочь превышила ее еще волшебством. Она (жена Токмана Т.) бьется и говорит: «Отпусти, миленький мой! Я их, этих беглецов, поймаю!» — Он отпустил, она полетела.

Она и говорит: «Ну, миленький мой! Полетай вверх горносталькой — ворон клокчет или сорока чокчет?» — «Сорока, говорит, чокчет!» — «Вот это погоня: это мать летит наша, волшебница!» — Она махнула ширинкой, и сделалась огненна река, и среди огненной реки сделалась кроватка — и она лежит со своим с мужем обнявши. Прилетает мать и говорит: «Ах! — говорит, — б…ь, успела обняться с милышем-то! А то бы я вас увела!» И она стала говорить: «Эх, милая дочь! Я вас долго не видала и твоего мужа не видала! Дай-ка я вас благословлю, и ступайте куды знаете!»

Махнула она щеточкой, и сделался через огненну реку мост. Она и пошла. Дошла до половины и говорит: «Теперь из моих рук никуда не девайтесь! Я теперь вас уведу!» — Махнула шириночкой (дочь) — она (мать) провалилась. — «Ну, миленький мой, теперь нам бояться некого! Теперь пойдем в твое поместье!»

Шли много ли, мало ли, дошли до его поместья. Версты за две не доходя, она спрашивает: «Далеко ли твое поместье?» — «А вот версты две еще!» — Пошли они еще, отошли с версту. — «Далеко ли твое поместье?» — «Еще с версту».

Дошли до поместья. — «Ну, миленький мой, иди со мной!» — Зашли в сторону, к дубу. — «Вот ты когда, миленький мой, задумаешь жениться, приезжай к этому дубу! Я выйду пребольшущей змеей. А больше никого не бери — дружку да сваху. Там станут говорить: «Бей!» — а ты говори: «Не смей! Сзади казна и по бокам казна, а спереди молода жена!» Ударь меня плеткой, я и сделаюсь девицей!»

«Еще я тебе буду говорить: когда же ты придешь к своему папаше, всех в уста целуй, отца с матерью не целуй в уста! Если поцелуешь, то ты меня забудешь!»

Он пришел домой. Обрадовались, всех сродственников собрали: что Ваня пришел. Всех в уста поцеловал, отца с матерью не целует в уста. Дядя родной подошел к нему и говорит: «Почему же ты, Ваня, отца с матерью не целуешь в уста?» — Ему как нехорошо и сделалось; он отца с матерью и поцеловал в уста. И про нее и забыл.

Она (Токмановна) поселилась напротив купца: выпросилась на квартеру.

Отец имел у него (Ивана) две лавки; два приказчика было: Александр и Евгений (а третий — Иван). Саша и говорит: «Вот тут какая-то красавица проживает у старушки. На вечёрки к ней!» На первой вечер Александр пошел. Приходит под окошко, стучится в окно. Она как знает, что это от того купца пришел приказчик: «Пусти, бабушка, его!»

Он зашел в избу, начал с ней любезничать. Играли, играли тамока, она и говорит: «Не желаете ли в карточки поиграть?» — «Можно». — Было у него деньжонок взято рублей 20. Она его и обыграла.

«Эх, бабушка, я сегодня шила ковер, да в сенках-то и забыла; поди, сходи!» — «Эх ты, милая дочь, я-то стара, … — та тяжела; ты сама помоложе меня — и сходи!» — Александр добрый выискался, побежал на двор; у них был дров костёр наложен, он и давай дрова рубить. Всю ночь дрова прорубил.

На другой вечер достается другому приказчику пойти. Пошел Евгений. Приходит к окошку, стучится в окно. — «Бабушка, пусти его!» — Зашел в избу. — «Не желаете ли в карточки поиграть?» — «Можно». — Она его и обыграла. — «Бабушка, я сегодня ковер в сенках шила, забыла; поди, сходи!» — Добрый выискался Евгений; побежал на двор. А у них назёму было множество. Он и давай назём таскать всю ночь. И три парника натаскал этого назёму.

Рассветало, и он бежать. Приходит. Лавки когда отворили, и стал советовать. — «Ну, как, товарищ?» — «Ну, и хорошо, — говорит, — она обращается!»

На третий вечер купеческому сыну достается пойти. Приходит к окошку, стучится в окно. — «Бабушка, пусти его!» — Зашел в избу. — «Не желаете ли в карточки поиграть?» — «Можно». — Она и его обыграла. — «Бабушка, я ковер-то шила, да в сенках и забыла; поди, сходи!» — «Эх ты, милая дочь, я-то стара… — та тяжела; ты сама помоложе меня — и сходи!»

Купеческий сын выискался, пошел в сенки. А там жернова были, у жерновов пять пудов крупы лежало. Он всю ночь промолол крупу. Рассветало, он бежать.

Когда 8 часов, отворили лавки, они сошлись. Купеческий сын говорит приказчикам: «Ну, я сегодни всю ночь работал, крупу молол». — Второй говорит, что «я всю ночь назём чистил». А третий — «я всю ночь дрова рубил». «Ну, теперека это дело молчок! Чтобы никому не говорить, а то нас просмеют».

Враз прожил там неделю или две и сдумал жениться. Посылают сватать. — «Кого же мы станем сватать?» — «Вы больше еттака знаете девок! Я никого не знаю». — Высватали купеческую дочь. Вечер был и два был; на третий день сделали девишник.

Она посылает, эта девица, к этому купцу, где невеста, купить два колобка хлеба. И дала ей сто рублей денег. — «Если же будут тебя выталкивать, ты им говори: вот нате вам за два колобка 50 (или сто) рублей денег!» — Она купила. И сделала из этих колобков голубя и голубку.

Когда девишник начался, она заходит в комнаты и выпускает своих голубей. Они полетали по комнате и сели к жениху и к невесте на стол. И голубь голубку и ударил крылом; голубка отвечает ему: «За что же ты меня, голубь, бьешь?» — «За то я тебя бью… Это не Иван купеческий сын — Марфу Токмановну забывать!»

Когда слетели со стола и начали опять летать. Сели опять во второй раз, и голубь ударил опять голубку крылом. — «За что же ты меня, голубь, так увечишь!» — «За то я тебя увечу!.. Это ведь не Иван купеческий сын — Марфу Токмановну забывать!» — И опять слетели.

В третий раз сели, и голубь так ударил голубку, что она упала на пол. Она села на стол и говорит: «За что ты меня, голубь, так увечишь?» — «За то я тебя увечу!.. Это ведь не Иван купеческой сын — Марфу Токмановну забывать!»

Он тут вспомнил про нее и враз захворал. Девишник разошелся. Пропускает с неделю и говорит, что «нужно мне жениться». «У нас невеста высватана!» — «Это мне не невеста! У меня невеста в лесу и в дубу… Ну, теперь меня благословляйте — я поеду жениться!»

Благословили, и он отправился, взял дружку и сваху. Приехал к тому дубу. И выходит пребольшущая змея. Дружка и сваха говорят, что «бей!» А он говорит: «Не смей! Сзади казна и по бокам казна, а спереди молода жена!» Ударил плеткой, и сделалась девицей.

Посадили ее и уехали в церковь и обвенчались.

22(12). ИВАН-ЦАРЕВИЧ И ЕГО НЕВЕСТА-ВОЛШЕБНИЦА

Рассказал А. Д. Ломтев

Иван-царевич пошел на охоту. И ходил он недели две, заблудился. Стоит избушка. Нечаянно в эту избушку он зашел. В этой избушке живет старушка одна себе. Старуха эта говорит: «Вот что, Иван-царевич, ко мне сейчас гости приходят; я занавеской тебя прикрою, ты под лавкой сиди, не выглядывай!» — Иван-царевич залез под занавеску. Прибыли к этой старушке три девицы. Девицы как заявились, и сказали: «Ах, у тебя гость, бабушка, есть!» — А она говорит, что «у меня гостя никакого нет!» — «Что нам сказывать? Мы знаем!» — Девицы разговаривать не стали, воротились и ушли.

Иван-царевич вылезает из-под лавки, говорит старушке: «Из трех одна очень хороша, мне поглянулась. Нельзя ли ее замуж взять?» — «На следующий раз», — старушка сказала. — «Придут они, так я скажу им, что не желают ли замуж идти за Ивана-царевича?»

Они во второй раз прилетают. Две остались на дворе, а одна зашла в избу. Девица сказала: «Все еще у тебя гость-от гостит?» — «Гость у меня не простой, а Иван-царевич! Не желаешь ли ты за него замуж?» — А девица ответила, что «я у сестер спрошу, потом скажу!» — А старуха говорит (Ивану-царевичу): «У них долго этак не добьешься (не дождешься), поди же ты к морю: есть на море старой корабь, ты залезь в этот корабь! Потом они прилетят голубями, платья с себя сбросят. Есть одна из них девица, а две замужних; ты смотри: замужние платья бросят вместе, а девица врозь».

Иван-царевич заявился на корабь. Прилетели, платья бросили — замужние вместе, а девица врозь. Иван-царевич спрятал платье девицы. Выкупались. Замужние оделись. Сказала девица: «Вы, сестрицы, отправьтесь, я останусь!» — Они улетели, она осталась и говорит: «Выбрось платье, я приоденусь, и потом приходи ко мне: если ровня моя, так будь муж мне, а если старше — брат родной!» — Она приоделась, он к ней вышел. Видит, что ровня, за ручку взяла, поздоровалась и в уста поцеловала его. Девица сказала: «Откуль? Какой?» — «Я человек не простой, а Иван-царевич, заблудящий человек; а желаю тебя взять в замужество за себя».

И она сделалась согласна; перебросила с руки на руки кольца свои — из кольца выскочило три ухореза. — «Что ты нас покликаешь? На каки работы посылаешь?» — «Предоставьте здесь чтобы сейчас были лагери, и самоварчик готов, и жареного-пареного!» — Живо все готово сделалось. Она скричала своим слугам: «Исправьте мне корабь, мог чтобы бегать и морями, и полями (лугами), и лесами!»

Приезжают к ее дому; остановила она корабь. Сказала девица: «Я живу вот в этом доме. Ты сходи к моему отцу: подойди к поратному крыльцу и скажи, что «прими, барин, нечаянного гостя к себе». (Она живет одна, в особенном доме, эта девица.) Он подходит к поратному крыльцу, кричал, что «барин, прими меня, нечаянного гостя: молодец не простой, а Иван-царевич!» — Барин скричал своих сорок слуг: «Слуги, натаскайте в комнату гороху и сутки уважайте его — ползайте на коленках (на гороху)».

Слугам невозможно стало ползать по гороху. — «Пойдемте в подтюремок к Ваське Большеголовому: он нам чего-нибудь скажет!» — Они, все сорок человек, пришли к подтюремному замку, скричали: «Васька Большеголовый, навязался к нам Иван-царевич! Не знаешь ли, чем (как) его выжить из комнат?» — Васька Большеголовый сказал: «Дайте по сту рублей! Я скажу, что сейчас его барин выгонит». — Они отдали ему сорок сотельных — «Вот что, робята, вы скажите, что он нам похвастался сделать корабь — чтобы он мог бегать и лугами, и морями, и лесами. Где ему его сделать?!»

Приходят сорок человек, скричали все враз: «Барин, нам Иван-царевич вот чем похвастался: что может он сделать корабь — чтобы он мог бегать и лугами, и морями, и лесами!» — «Призовите его сюды, я сам спрошу!» — Приходит Иван-царевич. — «Иван-царевич, ты выхвастываешься перед моими слугами, что можешь исправить такой корабь, чтобы он мог бегать и лугами, и морями, и лесами… А не исправишь, я тебе завтра и голову сказню!» — «Ну, ладно; до утра дело продлится, утром что будет!»

Приходит к его дочери в комнату и говорит: «Родитель твой задал мне задачу — исправить корабь, чтоб он бегал и морями, и лугами, и лесами». — «Это не твое дело: утром вставай, все готово будет!» — Поутру встает, корабь готовый. Сказала девица: «Поди к барину, покатайтесь на корабле!» — Приходит Иван-царевич: «Корабь готов.

Барин, давай садись, съездим покатаемся!» — Сели на этот корабь, наперво поехали морями, потом пересели лугами, потом лесами; приезжают, наконец, домой.

Скричал барин своим слугам: «Сорок слуг, натаскайте еще более того гороху, потчуйте его двое суток всякими бисертами!» — Им сделалось трудно. — «Пойдемте, ребята, к Ваське Большеголовому: он нам скажет, чем выжить его!» — Пришли к Ваське Большеголовому, скричали все враз: «Васька Большеголовый, что ты приказал, он исправил!» — «Отдайте мне теперь по двести рублей денег: я что скажу, ему вовеки не исправить, его барин завтра же выгонит!» — Отдали они по двести рублей денег. Сказал Васька Большеголовый: «Вот что, ребята, скажите, чем похвастался он нам: на болоте посею хлеб, и в ночь этот хлеб родится и поспеет; чтобы и выжать, и скласть, и поутру из свежего хлеба булки чтобы готовы». — «Ну, ребята, Васька Большеголовый выдумал, нам бы не выдумать!»

Приходят все сорок человек к барину, скричали все враз: «Барин, нам Иван-царевич вот чем хвастался: на болоте посею хлеб, и в ночь этот хлеб родится и поспеет, чтобы и выжать, и скласть, и поутру из свежего хлеба булки чтобы готовы». — Барин приказал его призвать к нему. — «Что ты, Иван-царевич, слугам хвастался, а мне ничего не говоришь?.. Чтобы ты посеял хлеб на болоте, и в ночь чтобы хлеб поспел, и поутру у тебя чтобы булки из хлеба были готовы!» — «Что ты, что ты, барин?» — говорит. — «А не сделаешь, я тебе и голову сказню!» — До утра дела будет, утром что будет!

Приходит он к его дочери, обсказывает ей: «Родитель твой задал мне задачу вот какую: чтобы посеял хлеб на болоте, и в ночь чтобы хлеб поспел, и поутру чтобы булки из хлеба были готовы!» — «Это не твое дело: ложись спать, утром все готово будет!» — Поутру встают — у ней уж и булки поспели. Приносит барину из свежего хлеба калачи. Барин глядел на болото: много кладей накладено. Дивился этому делу. (Они устроят, нечистые-то духи.)

Скричал барин: «Сорок слуг, потчуйте этого человека трое суток! Натаскайте более того гороху, на коленках ползайте — уважайте его!» — Ползали трое суток, заболели ихи коленки. — «Пойдемте, ребята, еще к Ваське Большеголовому! Он выдумает: сживать надо его как-да-нибудь!» — Пришли все сорок человек, скричали в один голос: «Васька Большеголовый, что ты сказал, он и сделал!» — «Ну, сёдни скажу, не сделать никогда! Отдайте вы мне сегодня по триста рублей с человека, тогда я выдумаю!» (Ладно он себе денег-то грудит) Они отдали по триста рублей денег.

Васька Большеголовый сказал: «Выстрою я середь моря церкву, и чтобы были попы и дьяки, поутру и звон готовый был бы; от этой церкви до дворца исправить хрустальный мост, а на мосту чтобы на каждом повороте по елочке стояли, на этих елках чтобы сидели разные птицы и пели разными голосами!» — Приходят они, сорок человек враз к барину, скричали все враз: «Вот нам Иван-царевич чем хвастается: «Выстрою я середь моря церкву, и чтобы были попы и дьяки, поутру и звон готовый был бы; от этой церкви до дворца исправить хрустальный мост, а на мосту чтобы на каждом повороте по елочке стояли, на этих елках чтобы сидели разные птицы и пели разными голосами!» (Всё высказали). — «Что он за чудак! Ступайте, зовите его сюды, я его спрошу сам!» — Приходит Иван-царевич. — «Что ты за чудак: моими слугами хвастаешься, а мне ничего не говоришь! На взморье выстроить хвастаешься церкву, чтобы были попы и дьяки, поутру и звон готовый был бы; от этой церкви до дворца исправить хрустальный мост, а на мосту чтобы на каждом повороте по елочке стояли, на этих елках чтобы сидели разные птицы и пели разными голосами!» — «Что ты, что ты, барин! Где мне это дело сделать?» — «А не сделаешь, я тебе заутра голову сказню!» — «Ну ладно, до утра; утром что будет!»

Приходит, своей невесте это все обсказывает. — «Ну, это не твое дело!» — Невеста поставила чашку: «Давай сегодня плюй в чашку слюней!» — Они в ночь наплевали полную чашку. Она вылезла в трубу и его выняла, а окна запечатала. Пошли они в русское государство с ним. (Повела уже она его домой: жить невозможно тут стаёт.) — Поутру барин поглядел, видит на взморье церковь и от этой церкви до дворца хрустальный мост…

Приказал слугам гадательную книжку подать: «Кто ему пособляет?» — Поглядел в гадательную книжку, узнал, что ему дочь помогает. На это он осердился; сказал слугам: «Ступайте, спросите: что есть ли они дома? — тогда затопите баню!» — Слуги подходят к дому, скричали: «Дома ли вы?» — А слюни отвечают в чашке, что «дома». — Они приходят к барину: «Они дома, что прикажешь?» — «Истопите теперь пожарче баню!» (Я, говорит, его изжарю и съем! Ишь чё думает!) — Они истопили, изготовилась баня; слуг посылает за ним. Слуги приходят: «Что вы долго спите, не открываете окна? Дома ли вы?» — А слюни не отвечают: у них сила вышла уже. Тогда они открыли окна и смотрят, что их дома нет. Сказали барину.

«Подайте мне гадательную книжку: я посмотрю, где они есть?» — Глядит он в книжку; доказывает ему, что они в пути: идут в русское государство. Посылает своих слуг: «Если вы догоните, воротите их назад!» — Слуги, все сорок человек, поехали; «Догоним, так мы им дадим жару!» — Стали их догонять; она обвернула его стожком, сама — остожьем. Они взад-вперед проехали, никого, кроме этого стожка не видали. Приехали к барину, обсказывают: «Мы никого не видали, кроме — стоит стожок, остожье, больше никого!» — Барин сказал, что «Вы бы везли жердь, мы бы их воротили. Ступай, везите жердь! Мы воротим их».

Они во второй раз поехали. Она услыхала погоню. — «Мила ладушка, за нами погоня едет!» — говорит. — Обворотила его коровой, а сама сделалась старушкой, села под его и давай доить. Они поехали, старушку догоняют, поздоровались, старушку спросили: «Бабушка, не видала ли — проходили молодец с девицей?» — «Не видала, никто и не проходил». — Воротились они, обсказывают (все) барину.

Барин: «Вас нечего посылать! Послать надо свою хозяйку, она вас лучше догонит!» (Хозяйка у него людоедка, волшебница хитрая.) «Призвать хозяйку ко мне на лицо!» Барин свою хозяйку посылает: «Когда она не спросилась у меня, выходит за Ивана-царевича, ступай, их вороти назад!» — Мать полетела. Сразу узнала она: «Погоня за нами не простая, а летит мамонька родная». — Перебросила она с руки на руки кольца, выскочили три ухореза: «Что ты нас покликаешь, на каки работы посылаешь?» — Сказала эта девица: «Пропусти огненную сейчас реку, а за огненной рекой чтобы были лагери. Натащите всякого бисерту!» (Отдых сдумали). — Прилетела мать к реке: «Ах, дочь, я летела вас благословить, а ты вот что сделала, не допущаешь меня до себя!» — «Ты хищница, ты должна нас сгубить обоих!» — «Ништо я не сделаю! Только благословлю и повидаюсь с Иваном-царевичем; допусти меня посмотреть жениха!» — Дочь приказала своим слугам: «Не допустить, а утопить ее в огненной реке, мать мою, чтобы ее не было на белом свете!»

«Ну, Иван-царевич, теперь мы отправимся с тобой в твое государство, теперь я никого не боюсь: отец у меня простой человек, ничего не знает!» — Доходят они до русского государства; невеста говорит ему: «Мне в твой город идти нельзя сейчас! Стану я в этот дуб. Смотри, придешь домой, мать свою не целуй в уста, а целуй в щечки (всех целуй в уста). Как если ты мать поцелуешь в уста, то ты меня забудешь!»

Наказала она ему: «Если не поцелуешь мать в уста, приедешь, вот я в этом дубе буду стоять. Тогда ты запрягай 10 лошадей рабочих, приди к дубу, этот дуб стегни плетью. Из дуба я выйду змеей: ты подойди, стегни плетью, скажи: «Из змеи обворотись девицей, а перед девицей окажись казна неоцененная!» (Сама-то она волшебница.)

Иван-царевич приходит в свое государство, в свой дом; заходит в свои комнаты, со всеми поздоровался, сел на стул. Никто не может его признать, что он сын их. (Его потеряли, значит: много годов он проживался там; оборвался, небось, обносился.) А у матери слезы навернулись, что шибко на сына похож; как взглянет — и заплачет. Иван-царевич сказал: «Мати, не плачь! Я ваш сын!» — Мать на него пала, заплакала; он поцеловал мать в щечки — в ту щечку и в другую. Также братьев и отца своего — всех поцеловал в уста.

Сыновья заметили: «Что же, братчик, всех нас поцеловал в уста, а нашу родительницу в щечки? Или нашей родительницей моргу ешь ты — не поцеловал ее в уста?» — То он во второй раз подскочил, мать в уста поцеловал. Как мать поцеловал — и невесту забыл.

То невеста — «Нечего мне стоять в дубе» — отправилась сама к царю в город русский. Выпросилась она у старухи квартёровать. Старуха живет одна себе. — «Старушка, знать, очень ты бедно живешь?» — «Я только по миру хожу, тем и питаюся». — Девица сказала: «Прими меня с тобой жить: я буду где воды носить, где и дров подтащу — веселее двоим жить будет!» — Старуха согласилась ее держать. — «Бабушка, чем нам так жить, я человек молодой, напишу я три письма, стащи ты их во дворец: первое письмо передай Ивану-царевичу, а два письма генералам, чтобы они ходили к нам в гости». — Старуха письма эти взяла, потащила во дворец и раздала Ивану-царевичу и генералам.

Сходятся они все трое, уговариваются, кому наперед идти в гости. Наперво старшему генералу приказал Иван-царевич идти в гости. Генерал повечеру приходит к старушке в избу, как огонь они взяли. Старушка лежала на печи, а невестка на полатях. Она занавесочку отбросила и смотрит. — «Бабушка родимая, гость к нам хороший пришел. Вышила я про него ширинку, да во дворе забыла у дров. Родимая бабушка, сходи-ка за ширинкой!» — Старуха на ответ сказала: «Я сама стара, у меня ж. а тяжела, сходи сама!» — А генерал сидит: «Нельзя ли мне сходить?» — «Сходи, ты помоложе!»

Приходит генерал к дровам, тут топор лежит и также костёр дров. Он взял топор, принялся эти дрова рубить на мелкие. Прорубил он до свету, смозолил свои руки, потом сдумал к царю бежать во дворец. Сделалось ему конфузно: всю ночь дрова рубил. (Нечего и ходить к такой невесте!)

День проходит. К вечеру другой генерал катится в гости. Приходит к старушке в дом; старуха лежала на печи, она на полатцах. Сглянула девица: «Ох, бабушка, гость хороший пришел; вышила я для него ширинку, да около конюшни забыла. Родимая бабушка, потрудись, сходи за ширинкой!» — «Я стара, у меня ж. а тяжела, сходи сама!» — А этот самый генерал сидит: «Нельзя ли мне сходить?» — «А милость будет, потрудись, сходи!»

Генерал подходит к конюшне; тут стоит кирка и лопатка, назём начал выбрасывать из конюшни, всю ночь бросает. Генерал вылез из конюшни, глядит: солнце уже высоко взошло. Тогда он бежал скорее к царю во дворец, весь в г…ах вывалялся. (Вот и невеста, полюбовались!)

День проходит. Повечеру Иван-царевич приходит к девице к этой сам. Девица смотрела с полатей. — «Родимая бабушка, гость у нас пришел хороший, человек не простой, Иван-царевич! Родимая ты бабушка, вышила я для него ширинку, да в сенках сидела, забыла. Сходи же ты!» — «Я, дитятко, стара, у меня ж. а тяжела!» — А Иван-царевич: «Да что, эти сенки недалеко, нельзя ли мне сходить?» — «Сходи, Иван-царевич, в сенки за ширинкой».

Тут стоял ячменя полон мешок и жерновца, и он всю ночь крупу молол на жерновцах. Отворил он дверь, видит, что солнце взошло уже высоко; не взглянул он в избу, убежал Иван-царевич домой. Увидел его генерал, спросил: «Иван-царевич, как невестка — хороша ли?» — Иван-царевич сказал: «Больше не пойду, всю ночь я крупу молол». — Старшой генерал сказал: «Я всю ночь дрова прорубил!» — «А я всю ночь назём чистил!» — «Больше не пойдем, — говорит, — к ней!»

Посылает Иван-царевич своего родителя в королевство за себя сватать невесту. Царь карету запрягает, приезжает в королевство, объясняет, что «с добрым словом, за сватаньем». — С великой охотой про царя. Король приказал: «Пускай Иван-царевич прямо едет за невестой!»

Эта самая невеста (волшебница) старушке подает сто рублей денег: «Сходи на кухню к царю, сырого хлеба булку купи за сто рублей!» («Может, дёшево не продадут», — говорит.) — Старушка приходит к царю на куфню к поварам: «Продайте мне сырого хлеба булку! Что возьмете?» — Повара для насмешки сказали старухе: «Если не жалко сто рублей! А ниже не отдадим! Сто рублей за булку!» — Приносит старушка тесто и подает невесте. Она сотворила голубя и голубиху из теста, посылает их в королевство (этих голубей).

Иван-царевич приезжает к царю за невестой. Приняли его во дворец и завели в комнаты. Ивану-царевичу подали невесту; садился он за стол с невестой. Только они сели за стол, голуби пробились, сели к столу близко; голубиха ударила голубя крылом и сказала: «Ты, подлец, то не сделай надо мной, как Иван-царевич: бросил Марфу-царевну свою, раньше которая невеста!» — Король сказал: «Убрать этих голубей!» — А Иван-царевич: «Погоди, — говорит, — мне любопытно поглядеть на них! Пущай, — говорит, — они сидят тут у стола!»

Повторила голубиха: второй раз ударила голубя крылом и сказала: «Если ты меня бросишь в чужом государстве, я тебя не выпущу из своих палат и кончу!» — То Иван-царевич сдумал про это: «Это непременно от невесты прислаты голуби!» — «Поймать их!» — А их только и видели: они улетели.

Вздумал Иван-царевич про свою про старую невесту, сказал королю: «Мне твою дочь нельзя взять! Я не бракую, только нельзя: есть у меня невеста в Урале — если я ее не возьму, то мне живому один месяц не прожить, она меня кончит!» «Я с тебя много возьму денег за то, что ты посмеялся!» — «Все равно! Лучше же я за бесчестье заплачу, а все-таки мне твою дочь нельзя взять!» — Уехал без невесты.

Приезжает домой, королевскую дочь не привез. Царь встретил и сказал: «Что же ты, Иван-царевич, почему ты невесту не привез от короля? Или не поглянулась?» — Иван-царевич сказал: «Тятенька, есть у меня невеста в Урале, только я забыл про нее! Мне нужно ехать за своей невестой. Если я ее не возьму, то мне живому один месяц не прожить, она меня кончит!»

«Тятенька, нужно десять телег рабочих запрягчи, и вот я запрягу себе одиннадцатую карету». Сел в карету с кучером; ехали за ним 10 подвод телег. Приезжают к этому дубу. — «Ребята, что я стану делать, вы не бойтесь, только глядите на меня!» — Подходит он к дубу, стегнул своей плетью — и вышла змея, ужасная, как оглобля.

Подходит Иван-царевич к змее, стегнул ее нагайкой, сказал: «Обворотись из змеи девицей, а перед девицей казна неоцененная!» — Образовалась золотая гора. Золота нагребли десять телег, сами сели в карету, поехали к царю во дворец. Приезжают к царю во дворец: со всеми она обошлась, поздоровалась. Приказал царь съездить к венцу, повенчаться. Завели пир на весь мир. Кутили сколь есть. И сказке конец!

23(41). ВАСЯ ДА ВАНЯ (Звериное молоко)

Рассказал Ф. Д. Шешнев

Жил-был мужик. У него было два сына: Вася да Ваня. Отец стал умирать. — «Вот тебе, Ваня, баню, а Васе дом. Тебе, Ваня, сестру кормить!»

Отец помер. Начал Вася из дому гнать Ваню: «Тебе тятька отказал баню — иди, с сестрой в бане живи!» — Переселились.

«Где мы хлеба возьмем?» — говорит сестра. — «Найдем». — Побежал Ваня в лес, наломал дубовнику, на полтора целковых продал. — «Вот и хлеб, сестричка! Есть о чем тужить? Назавтра побегу подальше!»

Пошел, нашел дом. В дому чан вина. Он выпил чарочку. Зашел в другую комнату, — там золотых навалено тьма. Он наклал денег и домой. — «Ну, сестра, теперь стряпай варю слаже, зови брата в гости!»

Настряпала сестра всего, всяких вин набрала. А Ваня побежал опять за деньгами. Захватили его разбойники. Он этих разбойников всех перебил, 25 человек. И только один убежал, спрятался — есаул.

Вася приходит в гости; не пьет вина, сердится. «Тебе, — говорит, — видно, отец отказал деньги в бане». — «Да чего, — говорит, — возьми себе все мои деньги!» — Подает ему. Тот взял и убежал домой, не стал и есть.

«Чего, — говорит, — нам, сестра, в бане жить? Пойдем в лес: там есть для нас дом». — Взял сестру с собой, в хоромы эти. — «Ну, теперь я стану охотничать».

Ушел в лес. Есаул и подпал к ней, сестре: «Давай Ваню убьем: он у меня убил 25 человек!» — Та согласилась. — «Как его убить?» — «Сесть с ним в карты играть: кто кого обыграет, тому руки назад связать».

Играли, играли. Он ее обыграл, ей руки связал; посмеялся и развязал. Потом она его обыграла; связала ему руки. — «Ну, Ваня, потяни!» — Он сильный; потянул — все оборвал.

На другой день Ваня опять ушел. Есаул говорит сестре: «Ты захворай нарочно и запроси у него яблони садовой! Он пойдет за нею в дом, в лесу, а там живут 20 человек — убьют его».

Приходит к вечеру Ваня. — «Ах, братец, я не могу, вся расхворалась. Так бы и съела яблони садовой». — «Да где я ее возьму?» — «Здесь есть тропка, иди — там сад!»

Ваня пошел. Приходит к саду. Атаман кричит: «Ловите его!» Прибежали двое; он одному руку оторвал, другому ногу. Принес сестре яблоков. Она оздоровела.

На другой день пошел он глядеть дом. «Был, — говорит, — я в саду, а дом не видал» (торопился). Заходит в дом; ходил, ходил, видит дверь, в двери, в щелочке, свет; сшиб эту дверь, там царская дочь заперта. — «Откуда ты? Какая?» — «Я царская дочь, за оленями ходила на охоту с тятенькой; они меня поймали, третий год держут». — «Я их перебью!» — «Я тебе помогу».

Ваня спрятался; заперла она Ваню в комнате. Разбойники прибегают вечером, скорее к чану; по стакану выпили. — «Видно, вам Господь дал сегодня?» — «Дал», — говорит. — Выпили еще по стакану. — «Я сёднишний день у родителя именинница!» — «Ой, ребята, царская дочь сёдни именинница! Выпьем!» — говорит. — Выпили как следует, уснули. Ваня взял саблю, всех перерубил.

Взял Ваня царскую дочь и повел к сестре на одну фатеру. — «Ну, вот, сестричка, я тебе привел подругу званья хорошего: тебе не скучно будет; учись у нее узоры вышивать».

Ушел на охоту. А она ушла к своему гулевану. Советуются, как Ваню убить. А царская дочь подслушивает. — «А ты обыграешь его в карты и свяжи руки ему резиновым ремнем! Я тогда его и застрелю».

Приехал Ваня к вечеру. — «Ну, братчик, погулял?» — «Погулял». — «А тебе не скучно?» — «Нет». — «Давайте в карты играть!» — «А как?» — «Кто кого обыграет, руки назад связать». — Играли, играли; он ее обыграл, руки назад связал; посмеялся и развязал. Потом она его обыграла и связала ремнем резиновым руки. — «Ну, Ваня, потяни!» — Тот потянул, не может оторвать. Есаул выскочил, хочет его убить. Царская дочь выбежала, его из леворверту сейчас и застрелила.

Взял ее Ваня, из ружья нарушил сестру свою. А дочь царскую привел к своему родителю и поженился на ней.

24(5). БРАТ И СЕСТРА (Звериное молоко)

Рассказал А. Д. Ломтев

Мужичок забавлялся стрелять. Жил он в Урале. Он ничем окроме не занимался, все стрельбой забавлялся. И вот они в день ничего не могли застрелить; трое сутки живут голодом. Повёчеру приходит отец с матерью и говорят, отец говорит: «Давай дочь заколем!» — А мать не дает дочь колоть: «Чем дочь колоть, давай сына заколем!» — А отец сына не дает. — «Перетерпим это дело, переночуем! Завтра поутру не застрелим ли какого зверя — питаться? А если не застрелим, тогда кого-нибудь из них заколем!»

Сын это дело слышал — разговоры их — и говорит сестре: «Сестра! Вставай, собирайся, пойдем, если хочешь живая быть!» — «Куды же мы, Васенька, братчик, пойдем?» — «Пойдем мы с тобой в Урал дальше». — Решились они; дальше ушли, очень далёко от своего жилища. Идут и думают: «Господи, никакой зверь не попадет, хоть бы я застрелил» (молодец этот). — И летит верхом голубь. Он как направил, голубя застрелил, молодец. Огня с ними не было. Он закатил (зарядил) кудельный пыж, потом в муравьищо сухое стрелял — муравьищо загорело. — «Сестра, ты покуль щипли голубя, а я еще похожу вокруг этого места — не застрелю ли еще кого?» — Не велел ей отходить от того места уж.

Отошел он не очень далеко и видит: висит на дубу сабля и ремень. Ремень этот ровно как золотом покрытый сияет, больно хорошой, заглянулся к нему. Потом он залез на этот дуб, снял саблю и ремень, надел на себя — и сделался сыт и силен. От этого дуба ведет тропа. — «Что за тропа? Пойду по этой я тропе». — Немножко отошел, слышит разговоры человеческие. За этакой чащичкой сидели 30 разбойников. Выходит из-за чащички атаман-разбойник и говорит: «Братцы, сёдни никого не удалось нам убить, так давайте лучше вино пить!» Молодец подходит к ним. Атаман-разбойник смотрит: на нем сабля и ремень очень хорошие, и приказал своим товарищам этого человека убить, саблю и ремень снять с него. Васенька не сробел, начал их саблей косить и прирубил всех 30 разбойников и в кучу склал их.

Дальше сам по тропе пошел и натакался на их дом. Приходит в дом, нашел там белого хлеба и жаркого; тогда он наелся хорошо тут. Увидел на стене он ключи и пошел по амбарам. Отворил первый амбар, видит — одежды много навешено, а вся в крови. Запирает этот амбар, переходит в другой, видит — тут довольно всего: муки и орехов, и конфет, у торговых, видно, награблено довольно. — «Лучше того нет: привезти сестру! Нам с сестрой здесь навеки не прожить — всего довольно!»

Пошел он мимо каюты — тут одна каюта лыком завязана, г… запечатана; отворил он дверь, тут шахта; в этой шахте народу (набитого) навалено множество, преет. — «Чем им (убитым им разбойникам), подлецам, на воле лежать, пойду перетаскаю их в эту же шахту, потом за сестрой пойду!» — Перетащил он их всех; потом пошел за сестрой, набрал с собой закусок и орехов сестре. Приходит к сестре; она лежит чуть живая, голодна. — «Ну, сестричка, пойдем, я дом нашел хороший, нам навеки не прожить! На вот тебе пока закуски!» — «Я и жевать не могу!» — Он жует, как малому ребенку, ей закуски; взял сестру на руки (та идти сама не может, обессилела) и понес с собой домой; тогда притащил ее в этот дом, принес ей жаркого, белого хлеба. — «Ешь, сестра, да немного, чтобы, говорит, — тебя не вздуло с голоду! Походи, да опять поешь, сизпотиха!»

Жил он с ней трои сутки, никуды не ходил, чтобы ей было не тоскливо в этом дому. Она в трои сутки как есть поправилась, ходить как следует стала. Он нашел ружья, зарядил ружье и говорит: «Сестра, я схожу поохотничаю; ты никуды не ходи!» — Сестра сидела долгое время, увидела на стене ключи и захотелось ей в амбарах узнать, что есть в амбарах. Отворила первый амбар — одежды много в крови; в другой амбар перешла, много всячины довольно. — «Да, брат верно сказал, что нам навеки не прожить!»

Идет мимо этой каюты, опахнуло ее духом. — «Что тут лежит?» Отворила дверь, заглянула в эту шахту, увидела народ, испужалась и пала. Атаман-разбойник хотя был зарезан, но не вовсе (заговаривался); схватил ее и говорит: «Назови меня мужем!» — «Что ты, брат, мне за муж?!» (Она не может очувствоваться.) Атаман-разбойник говорит: «Я этому дому хозяин! Зови меня мужем! Тебе уже все равно жить!» — Очувствовалась, видит, что не брат; согласилась она его мужем назвать. — «Иди, — говорит, — в комнаты! Я буду теперь с тобой разговаривать».

Завел в комнаты. — «А вот что, — говорит, — если я твоего брата застрелю, тебе будет жалко. Мы сделаем иначе. Если твой брат придет, ты ляг тогда на койку, захворай! Попроси у брата лисиного сала, а лиса не простая: есть Дар-гора, по этой Дар-горе ходит лиса. Лиса не отпустит его, съест, и ты не увидишь — тебе будет не жалко».

Брат идет. Она свалилась на кровать и застонала; а атаман-разбойник спрятался, виду не подает. Брат приходит, она стонет. Брат ее сожалел. — «Что ты, милая Маша, сестра, захворала знать-то?» — «Да, братец, захворала, очень у меня сердце задавило». — «Кабы я знал, не знаю, куды бы сходил за лекарством полечить бы тебя!» — Она его и посылает: «Поди ты на Дар-гору, на этой Дар-горе бегает лиса; попроси от ней молока, — от него я буду здорова».

Он надел на себя саблю и ремень и отправился на эту гору. Приходит; только заходит на эту гору, бежит к нему лиса. Он перед этой лисой на коленки пал. Лиса ему сказала: «Что, молодец, тебе нужно?» — «Мы с сестрой живем в таком-то месте; сестра у меня захворала; молоко твое в пользу ей будет; дай мне молока на излечение». — «А что под молоко принес?» — «Принес я туес». — Поставил он ее, она ему дала полон туес. Поблагодарил лису и отправился будто бы домой.

Немножко отошел и подумал: «Что же я такому зверю покорился? Только плюснуть бы ее — куды ты, из нее только брызги (потрох) полетит! А я еще начитаюсь богатырь! Дай я ворочусь, все-таки я ее кончу!» — Только подумал, и неоткуль взялись всякого сословия звери, окружили его и хотят его съесть, ходу не дают ему. — «Да, вот я только подумал, а мне уже ходу нет!» — Пал перед ней на колени второй раз: «Прости, лиса, что я худое на тебя подумал!» — Лиса сказала: «Только мне осталось скричать, и разорвали бы тебя самого! Когда же ты мне покорился, даю тебе на сохранение лева-зверя; огладь лева-зверя, сядь на него и поезжай куды знаешь!» — Сел на лева-зверя и поехал к сестре. Приезжает на лев-звере. Атаман-разбойник и говорит его сестре: «Не съела его лиса, а подарок еще ему дала — лева-зверя».

Атаман-разбойник не приказал ей молоко пить: «Ни черезо много время выплесни его за окно и застонай пуще прежнего! Пошли его: есть здесь такая крепость, в этой крепости есть яблонь, с этой яблони яблоко добудешь — так буду здорова!» — Разбойник спрятался, а жена пуще того захворала. Брат опять к ней: «Что же, сестра, неужели я тебе молока принес не в пользу?» — Сестра ответила: «Вот, братчик, от этого боку отвалила, а к этому привалила, как камень, вздыхать не могу!» (Обманывает брата-то.) — «Ну, сестра! Кабы знал, не знаю, бы я куды сходил, я еще за лекарством!» — А сестра: «Братчик, сходи же ты сюды, тут есть крепость, в этой крепости есть сад, тут есть яблонь; с этой яблони притащи мне яблоков — и я с них буду здорова!»

Он надевает на себя саблю и ремень, огладил своего лева-зверя и поехал. И стал он до этой крепости доезжать. Не доезжая этой крепости, старичок спустился к нему с небес на воздухе, на сивом коне. — «Что, молодец, получил ли ты от меня подарок? Хорош ли?» — Васенька одумал: «Это непременно сабля и ремень его! — Спасибо, дедушка, на сабле на ремне, хорош твой подарок!» — «Подарил бы я тебе коня из-под себя, только нам с конем обоим помирать скоро. На, еще я дам тебе подарок, дудочку. Знаешь ли ты, как в нее играть?» — «Знаю». — «Ну, знаешь, дак сказывать нечего!» — Распростились. Вася вперед поехал.

Приезжает к этой крепости. Устроена эта крепость 12 сажен высотой и три проволоки протянуты сверх крепости; и на последней проволоке висят там колокольчи-киширкунчики, что уж если ногами заденешь, так услышат. Он круг крепости ездил, нигде ворота не мог найти. (Ворота-то у них в подземелью закладываются.) И сколько Ваня ни лезет, не может на крепость залезти, все падает. Лев-зверь глядит, что ему залезть нужно, и показывал ему на свою спину, садиться ему. Сел на лева-зверя.

Лев-зверь разбежался, заскочил на крепость, за последнюю струну задел ногами; перевалился в крепость с Васенькой. Выскакивали 300 разбойников. Покуль он оправлялся, могли они его связать. Приводят к атаману. Атаман сказал: «Молодец, какую ты смерть себе желаешь — на виселицу или живого в могилу закопать?» — Вася сказал: «Лучше меня задавите, скорее мне смерть будет получить; живой в могиле я дольше промаюсь».

Повели его на виселицу: излажены столбы и подлажена петля про него. Он как залез на виселицу и говорит: «Братцы, есть у меня забава; не позволите ли перед последним разом забавить свою душу — поиграть в дудочку?» — «Если атаман дозволит, так и мы дозволим». — Велел он спросить атамана. Атаман сказал: «Если он хорошо играет, не давите его: он будет нас забавлять, будет с нами жить». — Прибегает молодец: «Играй! Если ты хорошо будешь играть, будешь ты оставлен живой, будешь нас забавлять!»

Он заиграл в дудочку — и вышел полк солдатов; дунул другой раз — и вышел другой полк солдатов. Приказал он солдатам всех перерезать триста разбойников. — «Которая шахта мне приготовлена, их туда перетаскайте в одну груду, чтобы видел!» Приказал еще поискать, нет ли кого где еще; ладом поискать велел: сумлевается. Они поискали. — «Больше никого не могли найти!» — ответили.

Он слез, пошел в ихи комнаты. У них очень комнаты хорошие; у атамана кровать изукрашена всех лучше. Разыскал он в комнате пищи, понаелся и лева-зверя накормил. Увидел он на стене ключи, пошел по амбарам искать их богатство. Заходит в первой амбар: одежды много награблено, — в крови висит; в другом амбаре много денег, чаю, сахару и всего довольно. Перешел в комнату; заглянулась ему атаманова постель: «Дай-ка я полежу, отдохну!»

Лег на кровати, лежит и вдруг — человек состонал. Соскочил Васенька, начал искать, обнажил свою саблю; искал много время, никого не мог найти. Лег он во второй раз — пуще этого опять состонал. Заглянул он под постель, видит: тут западня (вроде — голбец). Отпер эту западню, туды ход; спустился с левом-зверем, оба. Комната тама; в этой комнате огонь горит. В этой комнате никого нет; он переходит там в другу еще комнату. В третьей комнате стоит девица на столе, цепями прикована. Девица кричит: «Атаман-разбойник, не стращай! С левом-зверем еще пришел! Не пойду я за тебя замуж!» — Молодец отвечал ей: «Я не атаман-разбойник, я крестьянский сын; явился сюды, а хозяев я перерезал всех; нету хозяев!» — «Когда же ты их перерезал, обрывай мне цепи, выводи меня отсюдова кверху!»

Тогда он оборвал цепи, вывел ее кверху. Тогда она и говорит: «Ну, — говорит, — называю я тебя мужем, а ты называй меня женой! Я роду не простого, я царская дочь! А ты человек непоучёный?» — «Я человек непоучёный!» — Васенька взял в понятие: «Когды царская дочь, то этого не будет: отец не отдаст за неучёного замуж!» — На ответ сказала: «Я уж чё сказала, то и будет! Я тебя поучу грамоте, поживем мы здесь с тобой!» — Учила она его день и ночь, и он старался — начал понимать от нее хорошо.

Жизь ему заглянулась. — «Кабы мне сюда сестру еще достать, так веселее троим жить!» То у него мленье было, чтобы достать сестру. Сходил он в сад за садовым яблоком; запас сотню от них; ночью хочет сходить за сестрой (чтобы жена не знала). Ей не поясняет. Ночным бытом уснули оба крепко. Поторопился Васенька; не взял с собой ни саблю, ни ремня, ни лева-зверя; только взял с собою яблоки и ушел за сестрой.

Проснулась царская девица, хватилась — с ней мужа нет; кричала в комнатах и во дворе — нигде его нету. Покричала много время, потом сдумала за ним вслед ехать. Лев-зверь привык к ней; огладила она лева-зверя, взяла саблю и ремень, села на лева-зверя и поехала искать его (мужа). Лев-зверь допустил его до разбойникова дому, не догнал Васю.

Увидал разбойник Васю и говорит: «Брат твой идет, с ним ни сабли, ни ремня, ни лева-зверя нет, а идет так, видно, без яблоков». — Сестра на то ему сказала: «Когда у него сабли, и ремня, и лева-зверя нет — силы у него мало; можешь ты его и так убить, в нем теперь силы немного!» — Был атаман могутный; сшиб его и начал по скулам бить его. До той степени его бил…, закричал: «Жена моя Маша! Тащи вилку — выкопаем ему глаза (Сделаем кривого)». — Притащила вилку, и выкопали ему глаза. Тогда он запирает свою крепость: «Теперь ты слепой, погинешь, с голоду помрешь! Иди куда хошь!..» (А добивать вовсе все-таки он его не стал!)

Атаман-разбойник от него удалился. Подъезжает к нему царская дочь и говорит: «Ох ты, Вася, Вася! Что ты мне не объяснил? Вот я тебе привела лева-зверя, и саблю, и ремень принесла!» «Вот, сестра, я тебя жалею, а ты меня не жалеешь! Выкопала мне с гулеваном глаза!» (Он думает, что это сестра с ним говорит; не опамятовался еще.) Сказала царская девица: «Я тебе не сестра, а жена! Если не веришь, вот пощупай лева — зверь тут, и сабля, и ремень; я тебе привезла». — «Лев-зверь, подойди ко мне! Я поверю». — Лев-зверь подошел к нему. Он огладил зверя и говорит: «Названая моя жена, поедем мы в эту крепость; мы будем Богу молиться там!» — «Милой ладушка Васенька! Поедем мы с тобой к морю! Не будут ли какие попутчики проезжие, не увезут ли в русское государство, домой? — чем нам в Урале жить!» — Он согласен: вези, куда хошь!

Они приезжают с ней к морю, и она выставила флаг. По ихому счастью, бежит корабь, и они кричали во всю голову оба; на них глядя, и лев-зверь кричал. Тогда на их крик подворотил корабь ближе к ним; и этот корабь от нашего же государя: разыскивал ее три года, эту самую царскую дочь (она ездила на гульбище, с гульбища ее и увезли). Царь посылал на розыски генерала холостого: «Если ты мою дочь найдешь, я за тебя и замуж ее отдам!» — На мель сбежали, отхватили легкую шлюпку и подъезжают к ним на берег. Узнал генерал, что царская дочь, что желали, то, видно, и нашли! — «Садись, заходи в корабь!»

Она Васеньку взяла за руки, тащит. Генерал подскочил, руки ихия расшиб, отпихнул слепого на берег, а ее в лодку посадил. Васенька заплакал: «Ну, названая жена! Теперь я погину на сухом берегу!» — На ответ ему царская дочь: «Как приеду я домой, пошлю об тебе розыски!»

Посидел время много и сказал леву-зверю: «Лев-зверь, вези меня в крепость, где 300 разбойников сидели (а к сестре не вози)!». Лев-зверь предоставил в эту самую крепость. Он день и ночь Богу молился. И питались они очень хорошо тут. Конечно, Бог его пожалел. Во сновидание ему пришлося, во сне видит: «Ты, — говорит, — Вася, выйди поутре рано на росу, умывай росой глаза и будешь видеть по-старому!»

Не забыл, что видал во сне, Вася; утром встал, Богу помолился и выехал на лев-звере в сад на разгулку. Заехал лев-зверь в сад, остановился. Вася руку свою намачивал, протирал глаза. А лев-зверь сметил, что он росой умывается, намачивал свою лапу и брызгал ему в рожу (у него лапа мохнатая), все равно как священник кропилкой. Вася проглядывать стал. — «Ну-ка, лев-зверь батюшка, помогай-ка! Я начинаю глядеть!» — Сам старался, протирал глаза лучше. Глядеть стал он по-старому. Тогда он прославил Бога: «Слава Тебе, Господи! Стал я глядеть, теперь я не буду тужить!»

Сел на лева-зверя, поехал свою жену названую искать. Заехал он по пути к атаману и к сестре своей. Атаман-разбойник увидел: «Вон, — говорит, — слепой едет на леве-звере!» Атаман согласился выехать его убить. А на нем была уже сабля и ремень; соскочил с лева-зверя, иссек его на мелкие куски и сжег его в пепел. В комнаты заходит, сестре своей выкопал глаза, слепую оставил в комнате. Поехал царскую дочь разыскивать.

Приезжает нечаянно в государство, едет городом (где царь наш живет); и выстроены, видит, две крепости (два здания), а на этих крепостях на верхах повешены две человеческие головы. Вася и думает: «Неужели они этому и верят, этими головами молятся?! Дай я зайду спрошу в избу: что, какие это крепости? К чему?»

Заходит в одну избу; живет старик со старухой, только двое. Старик кричит: «Не ходи, не ходи! Куды ты со зверем идешь?» — А он не разговаривает, идет прямо в избу со зверем. Старуха скочила на полати, а старик на печь: испужалися, что он со зверем идет. Он зашел, помолился Богу, поздоровался; старик сидит, ничто не говорит, глядит на него. — «Что ты, дедушка, испужался, залез на печь?» — «Как же мне не пужаться?! Ты со зверем пришел!» — «Мой зверь не пошевелит, не бойся!.. Что же у вас это за здание; али вы этому веруете?» — говорит. — «Нет, не веруем. Это вот что: задает царская дочь задачи подрядчикам, а подрядчики не могут исправить такую крепость, в какой она у разбойников жила; вот подрядчиковы головы и висят».

«Поди, дедушка, подряжайся! Мы исправим, какую ей надо крепость», — старику Вася говорит. — «Где, батюшка, исправить? Я про себя топорища не умею изладить, не то что нам такую крепость!» — А был старик пьяница; старуха его все и избывает, старика: «Что же, старик, когда тебя посылают, ступай рядись!» Старуха посылает его — «Да, старая сука, ты давно желаешь, с меня чтобы голову сняли! Вишь под чего подводишь!» — говорит. — Сказал Вася: «Ступай, дедушка, не заботься, исправим, будет скорое время исправлена!» — Старик одевался, к царю отправлялся.

Приходит к царю: «Ваше Царское Величество, которую крепость вы желаете с дочерью, такую крепость я исправлю скорым времём тебе!» — «Вот, старик, видел на крепости человеческие головы? Если не исправишь, и твоя голова повесится на эту крепость!» — Старик еще удостоверяет, что «исправлю скорыем времём». — Царь сказал на то: «Что тебе денег надо сколько-нибудь?» — «Как же! Как же я без денег буду строить?» — Царь приказал ему воз денег нагрести, без счёту.

Привозит деньги домой и говорит: «Старуха, куды эти деньги?» — Старуха говорит: «У нас сундуков нет, вали вон в угол (в избу) эти деньги!» — Тогда деньги выгребли; уехал подводчик. Старик и говорит: «Куды я теперь? Что будем делать?» — Васенька на то сказал: «Пируй, больше делать нечего старику!» — Старик нагрузил денег везде много, пошел пировать. Старухе долго ждать, когда он пропирует; начала деньги ведрами по сусекам растаскивать. Старик пропьется, больше того накладет (денег), опять идет в кабак.

Приходит старик, видит: денег мало уже остается, повесил голову, задумался. Вася сметил дело: «Что, дедушка, больно ты не весел?» — «Да, денег нету, а мы еще строиться не начинаем. Знать-то, головушка моя погинет!» — говорит. — «Не думай, старик, об этом! Сёдни ляг, проспися, а завтра будем строить!»

До вечеру доживает. Вася вышел за город в луга, потом взял дудочку, начинает выдувать из дудочки народу. И столь он народу надул, что сметы нет. Из них один говорит: «Что ты покликаешь нас, на каки работы посылаешь?» — Сказал он им: «Вы мне исправьте такую крепость, в какой крепости триста разбойников убили, в сёднишную ночь!» — «Нам не выстроить в ночь; еще прибавь народу, тогда мы притащим ее из Уралу, туё крепость; притащить нам легче будет!» — Набавил народу еще не меньше того; сказали, что теперь довольно будет. — Как притащите крепость, положьте меня на атаманову постель, и старика со старухой тоже в крепость!»

Поутру старик встает и смотрит: «Господи, я куды попал, — знать, в острог!» — Будит свою старуху нещадно: «Старая сука, вставай, мы ведь с тобой в остроге спим!» — Старуха проснулась, видит, что не в своей избе, и говорит: «Старик, где мы теперь с тобой затащены?» — Услыхал Васютка, пробудился, приходит к старику: «Что ты, старик, горюешь? Вот что, дедушка, мы с тобой теперь новую крепость выстроили, в новой крепости лежим!» — «Неужели верно, батюшка?» — «Верно, так!» — Посылает его к царю крепость сдавать; а старухе натащил пряников, орехов и конфетов, начал старуху уважать: не тужи.

Старик приходит к царю: «Прими крепость, я выстроил!» — Царь собрал свою свиту, с дочерью и с женой отправился на приемку крепости. А у царской дочери на разбойницкой дом был плант составлен (по планту угадают или нет выстроить?). Доходят до дому; она развернула плант, на плант смотрит и на дом: верно, эдакой же дом выстроил старик! Царская дочь ударила по плечу старика: «Ну, старик, угадал, знать-то, ты мне крепость выстроил!» — Старик испужался, запнулся, у него из ж… ы г…о уж колышкой пошло; подходит близ дому — уж у него и ноги нейдут: он думает, что голова слетит у него. — Заходит; знает она, где вороты. Где чего было, все тут, как есть! — «Ну, старик, молодец, угадал!»

А генеральский сын говорит: «Теперь, царская княгиня, когда крепость угадали, так значит теперь можно с тобой повенчаться?» — «Погоди, — говорит, — не торопися!» Заходит в эти палаты, в другие. Услыхал лев-зверь, по разговору узнал, что она идет, встречу ей кинулся. Отворила двери — зверь прямо ей на грудь, обрадовался и льстится; а царь испужался: «Что такое, мила дочь, — говорит, — это?» — «А вот, тятенька, — говорит, — если лев-зверь здесь, так и названой мой муж здесь будет!»

Подходит к атамановой постели: Васенька лежит на постели. Разбудила его. Васенька встает, поздоровался: «Здравствуй, моя названая жена!» — «Вот, тятенька, мой муж! — говорит, — я его мужем назвала, как он выручил меня от разбойников!» — Царь приказал ей повенчаться уж, дочери, с Васенькой с этим. А генеральский сын остается так.

Повенчались; попировали сколько время. Царская дочь благословила по смерть свою в этой крепости старику со старухой изжить. Они пожили много время. Стал он (Васенька) у ней (у жены) проситься: «Сестру привезти в твое государство дозволь! Там она пропадет, как падина ни священников, никого нет». — Царская дочь ему приказала сестру привезти. Он приезжает на лев-звере к сестре своей. — «Сестра! Начинаем мы нынче с тобой всю ночь Богу молиться, а заутра отправимся в русское государство!»

Всю ночь Богу промолились. Поутру вышли они на утреннюю росу; утренней росой промывали ей глаза. Глаза у нее глядеть стали по-старому. Приводит ее в русское государство, обрядили ее в хорошее платье. Пожила она с месяц, потом направилась как требно быть. Девица она хорошая. Заглянулась генеральскому сыну — стал он у него сватать ее. Выдал он за генеральского сына.

25(4). ИВАН КУПЕЧЕСКИЙ СЫН (Купленная жена)

Рассказал А. Д. Ломтев

Жил-был Рязанцев купец. У него было три сына. И выстроил им дома каменны — три дома. Остался со старшим сыном в доме отец. Отец этот помер. У него сын был Василий, у старшего сына, один сын себе, холостой. Стали братья собираться на ярманку. — «Братья, возьмите моего сына на ярманку — не для торговли, а для науки!» — Нагрузил ему шесть кораблей драгоценных камней — не для торговли, а для науки. Приезжают они в королевство, приваливаются на пристань. Пошли дяди себе место откупать, а он сидит на пристани.

Приходит старичок к нему. — «Что, молодец, привезли?» — «А вот дяди привезли красного товару, а я вот драгоценных камней». — «Ещё дома есть?» — «Есть». — «Ты предоставь мне ещё шесть кораблей! А цену, деньги получишь враз, когда остальной товар привезешь!» — Согласился молодец. Он крикнул рабочих; выгрузили товар у него и сделали с ним вексель. Дядя приходит — уж он товар запродал. Дяди за это его похвалили, что хорошо он запродал — цену хорошую взял. Ярманка прикрываться стала; они собрались домой ехать. Приезжают домой; отец с матерью спрашивают: «Что, милый, с накладом али с барышом?» — «Не знаю, что выйдет! Запродал товар по этакой-то я цене; предоставить еще, тятенька, шесть кораблей; получить деньги враз». — Отец за это его похвалил.

На будущий раз опять шесть кораблей нагрузил, во второй раз опять поехали. Приезжают опять в этот город, приваливаются на пристань. Дяди пошли место себе выторговывать, а он дожидается старика. Старик приходит. — «Что, молодец, предоставил — чем был договор?» — Предоставил. Старик поглядел: товары те же. Крикнул рабочих, выгрузили товар у него. Приказал ему за деньгами идти. Приходят дяди; он и говорит: «Вот, дяди, нате у меня вексель: у меня толку не хватит рассчитаться; сходите, получите, — вот в этот самой дом!» — Дяди взяли вексель, приходят в этот дом; в перву комнату ступили — никого как нет, стоят дожидаются. Бежит мальчик половой и говорит: «Что вам, дяденьки, надо?» — «Нужно с вами рассчитаться», — говорит. — «Сейчас я дедоньку пошлю». — Старик приходит к ним и говорит, что «идите, молодцы, за мной! А чем вы желаете получить — медными деньгами, али бумажными, али золотом? Наконец, не желаете ли великолепную даму за это получить?» — Сидит девица. Не столь старики эти зарились на деньги, сколь смотрели на девицу: больно хороша. Наконец, приходят на пристань: не взяли ни деньги, ни девицу. — «Ступай, племянник, бери, что знаешь сам!»

Взял он вексель, приходит сам в этот дом. В первой комнате не оказалось никого; он стоит. Мальчик половой бежит: «Что, — мол, — нужно?» — «С вами нужно рассчитаться». — Мальчик живо за стариком. Старик приходит. — «Иди, молодец, со мной теперь!» — Приводит в эту комнату. — «Что, молодец, какими деньгами желаешь — или медными деньгами, или золотом, или серебром? Не желаешь ли, наконец, великолепную даму себе взять?» (За 12 кораблей драгоценных камней.) Молодец долго не думал, девицу взял. — «Смотри, молодец, с ней имущества немного пойдет — только одна шкатулка!» — Молодец сказал: «У нас именья довольно с отцом!» — Девице приказал старик идти. Взяла она шкатулку и отправилась с ним. Вышла на волю, помолилась Богу девица. (Она тут в аду была, девица не простого роду.) Приводит молодец на пристань; дяди смотрят, что ведет ее. Хороша-то хороша, а отца навечно позорил.

Ярманка окончилась; поехали они домой. Приезжают домой на пристань: у тех вышли жены, а у этого отец с матерью встретили. — «Что, милый сынок, с барышом или с накладом?» — сказал отец. — «Не знаю, однако, видно, тятенька, с накладом: я купил себе невесту за 12 кораблей драгоценных камней». — Отец начал его таскать и бить за это: «Сгинь с моих глаз и не ходи ко мне никогда в дом!» («Куды знаешь, туды ступай!») — Откупили себе квартеру они. Ночь переночевали: жена ему говорит: «Нечего в чужом дому жить, надо себе дом скупить!» — Вынимает три златницы, подает ему: «Ступай, дом скупи себе!»

Идет молодец городом, навстречу ему купец, продает дом. — «Молодец, купи у меня дом!» — Приходит к купцу в дом; дом трехэтажный. — «Что дом твой стоит?» — «А что дашь?» — «У меня есть три златницы.» — «Дом мой не стоит трех златниц, одной довольно мне будет», — говорит. — «Три не берешь, так хоть две возьми!» — Купец не отпирается, две златницы взял. Приходит к жене и приводит в этот дом (скуплен). Походила, походила по дому: «Хотя дом этаких денег и не стоит, ну, все-таки свой дом!»

На последнюю златницу посылает его купить вина 40 ведер; сделать хочет влазины. Молодец сходил в казначейство, разменял эту златницу, потом взял бочку вина; кто ни едет, ни идет, всех зовет к себе. К купечеству она написала письмы, он развез по купечеству. Вышному начальству — генералам там, значит, — написала письмы, чтобы шли на влазины. Приходит он наперво к дяде, зовет на влазину; дяди оба посулились на влазины придти. К отцу-матери зашел, пал перед ними на коленки, просит на влазины; а отец на то осердился, взял его за волосы, давай таскать; выбил (вытолкал) его на улицу.

Приходит он к жене, — полон двор народу у него там нагарканы и пришли. Жена его поговорила там с генералами; генералы посылают за отцом за матерью на влазины. Солдаты приходят, помолились Богу: «Если вы желаете с добром идти на влазины, так собирайтесь, а то вам и головы сказним!» Они приходят; приняли их в первое место, подают первую чару.

Отец жертвует им на влазины козла; старшой дядя жертвовал им на влазины лошадку; младший брат корову; ну, кто от щедрости там десятку, кто пятитку, и денег много ему набросали. Потом ему (отцу) присоветуют генералы, что сына простить, — значит, и жить вместе; отец согласился свой дом запечатать, а в этом доме жить.

Дяди и говорят: «Вот, племянничек, мы поедем на три ярманки — поедем с нами!» — «А мне ехать с вами не с чем». — Жена ему ответила: «Ты поедешь с дядями, богаче их приедешь с ярманок!» Дала она ему сто^рублей денег: «Поди, сходи на рынок, купи мне разных шелков!..

Мила ладушка, тебе отдыхать, а мне работа». — В трои сутки она вышила три ширинки; законвертила их вроде кирпичиков, подписала на них подписи. — «В первое королевство приедешь, тут хрёсна моя, подай вот этот конверт! А в другое королевство приедешь, вот этот конверт подай! Тут хрёсной мой — король. А в третье государство приедешь, тут отец и мать мои!» (Она царская дочь; с малых лет была выкрадена.)

На четвертые сутки они собрались, сели на свои корабли. Он поехал с ними без денег безо всяких. Приезжают в королевство, приваливаются на пристань; дяди и говорят, что про короля надо гостинец. Племянник и говорит: «Гостинцы возьмёте и за мной зайдите!» — Дяди взяли там хороших матерьев и за ним зашли; пошли все трое. Приходят к королю, подают: те матерьи хорошой, а этот — свой конверт. Король с королевой подходят, смотрят, что старики хорошие гостинцы положили, а этот вроде кирпичику конвертик положил, словно на смех. Тогда королю приказал его раскупорить: «Он для вас не удобен ли будет?» — Раскупорили — вынули ширинку, на ширинке подпись: «Пишу я вам, хрёсна мать, гостинец; который передал вам ширинку, тот мой муж, и я осталась от него в таком-то городе».

«То, братец, великая нам радость! Где ты ее мог найти?» — «Очень она мне дорогая стала: купил я ее за 12 кораблей драгоценных камней». — «Это ничто не дорого! Мы тебе жертвуем три корабля на отдарки с этим же товаром — с драгоценными камнями и с народом — на вечно владение. А вы, сватовья, торгуйте безданно-беспошлинно, а к вечеру ко мне на фатеру. А тебе нечего торговать, всерёд с нами попировать!»

Ярманка прикрылась; поехали они на другу ярманку. Уж он на своих кораблях отправился. Они приезжают в другое королевство, приваливаются на пристань. Дяди говорят, что про короля надо гостинец… Приходят к королю, подают — те матерьи хорошой, а этот — свой конверт с ширинкой. Король с королевой подходят: «Ты такой закупорил кирпичик?» — «Нет, Ваше Королевское Величество, раскуберите!» — Раскуберили, вынули ширинку, на ширинке подпись: «Шлю вам гостинец; который передал вам ширинку, тот мой муж; и я осталась жива и здорова в таком-то городе». «Ах, братец, великая нам радость! Где ты ее мог найти?» — «Очень она мне дорогая стала: купил я ее за 12 кораблей драгоценных камней». — «Это ничто не дорого! Мы тебе жертвуем три корабля на отдарки с этим же товаром. А вы, сватовья, торгуйте безданно-беспошлинно, а к вечеру фатерой ко мне!»

Ярманка эта продлилась. Они поехали и заехали к русскому царю по путе. Приезжают, приваливаются на пристань. Дяди говорят, что про царя надо гостинец; племянник и говорит: «Гостинцы возьмёте и за мной зайдите! У меня и про царя гостинец есть». — Дяди взяли там хороших матерьев и за ним зашли; пошли все трое. Приходят к царю; кладут на престол: те разные хорошие материи, а этот — свой конверт. — «Ах, мои русские торгаши, хорошие гостинцы положили!» — Вывернули конверт — ширинка; на ширинке подпись: «Пишу я вам, тятенька, гостинец; кто подает — тот мой муж, и я осталась жива и здорова в таком-то городе». — «Великая нам радость! Где же ты мою милую дочь нашел?» — «Очень она мне дорогая стала: купил я ее за 12 кораблей драгоценных камней». — «Не очень дорого! Я тебе на отдарок жертвую 6 кораблей и еще 10 человек барабанщиков-музыкантов! А вы, сватовья, торгуйте безданно-беспошлинно, а к вечеру ко мне на фатеру!»

Ярманка скоро прикрываться станет. — Приходит царь в Сенот, советуется с своими генералами: «Как же мне бы это предоставить ее сюды? Я не верю, что он дочь нашел!» — «Поздно ты хватился, надо бы пораньше! Нет ли теперь на нём ширинки или золотого перстня именного? Через это мы могли бы скоро достать ее домой». — Приходит царь домой, увидал на нём золотой перстень именной и говорит: «Милый зять, погоди еще отправляться домой, попируй со мной суточки! Я тебя отправлю потом, а корабли твои пущай пойдут теперь!» — Корабли пошли в ход; он остался с ним попировать. Подают ему сонные капли там; и вот он как выпил — и уснул крепко. Тогда сняли с него перстень, сняли, посылают посланников, чтобы непременно как поскорее предоставить (царскую дочь). А время ему вышло, потом он встал, тогда его отправили на свои корабли.

Приезжают посланники в их город, живо по всему городу дали знать, разыскали его жену, потребовали на пристань, она с ними уехала домой (по именному перстню). Приехала к царю, там пировку и радость сделали, а он приезжает уже домой без жены. Приехал домой, у тех вышли жены встречать, а у этого отец с матерью его встретили. — «Что, сынок, с накладом или с барышом?» — «Да, вот тебе теперь, тятенька, радость: получил 12 кораблей драгоценных камней! Я теперь предоставил тебе всё назад». — Обрадовался отец. — «Не спасибо, что моя жена меня не встретила, на пристань не пришла!» — «Сын, когда ты истребовал, снял с себя именной перстень, и она уехала к отцу домой!» Тогда уж ему не радость! Он заплакал и пошел край моря — не пошел и домой.

Шел он трои сутки. На четвертые сутки показался ему старичок — сам Микола Милосливый. — «А что же, — говорит, — Иван купеческий сын, идешь и плачешь, об чем ты больше тужишь?» — «Только я намеревался пожить, жену хорошу нажил, а жить теперь не с кем! Мне хоть бы на нее хоть одним глазом поглядеть!» — «Увидишь, — говорит. — На тебе, вот топор, руби этот дуб!» — Срубили этот дуб, изладили с ним ковёр-самолёт, исправили еще скрипку-самогуд. Постановили скрипку-самогуд на ковёр-самолёт, стали на него и полетели. — «Играй на верхние лады!» — тогда сказал он. Летели много они высоты; ужасился Иван купеческий сын, сказал дедушке: «Не шире бараньей кожуры мне кажется море!» (У него уже свет померк.) — «Ну, милый сын, играй теперь на нижние лады!» — Сели они к царскому саду.

Дедушка сказал: «Ну, теперь жена твоя выходит за королевского сына, последние минуты… Выйдет она сейчас в сад разгуляться. Тут есть в саду спальна, не садись на нее — уснешь, не увидишь ее! Увидишь, если она тебя любит, веди ее сюды!» — Ходил-ходил долго время. Захотелось ему спальну эту узнать. К спальне подходит; спальна хорошая; как он сел — и уснул. Потом наконец жена его уходит в разгулку; увидала в спальне: что за человек лежит? Подходит к нему, узнала: «Ах ты, мой милый ладушка, Иван купеческий сын!» — И сколько она его будила, никак не могла его разбудить. На том решилась, что «я как-нибудь не вернусь ли во второй раз к нему!»

Только она заходит на поратное крыльцо, он проснулся. Тогда он являлся опять к старику обратно. — «Ну, дедушка родимый! Что я наделал — проспал!» — говорит. — «Экой ты чудак! Долго время она тебя будила! Не мог протерпеть — проходить! Во второй раз поди, да не спи! Она еще посулилась выйти в разгулку». — Он сколько время ходил (во второй раз); все равно как его ветром придёрнуло к спальне — зашел, лёг и уснул. (Это все Микола Милосливый шутит над ним.) Во второй раз она приходит, побудила-побудила, поплакала-поплакала и говорит: «Ну, я тебя повидала теперь, Иван купеческий сын, а ты меня никогда больше не увидишь!» — Поплакала, ушла домой.

Тогда он приходит: «Ну, дедушка, как хочешь, теперь я пойду от тебя!» — «Ты пойди в палаты! Если прикажут, то ты поиграй в свою музыку». — Он приходит; у царя попросился: «Ваше Царское Величество, не позволите ли мне поиграть в свою музыку?». Царь ему дозволил. Разостлал он ковёр-самолёт, разоставил скрипку-самогуд, царю сказал: «Ваше Царское Величество! Дозвольте отворить окна и двери; у меня музыка громкая играет, значит — вам будет жутко!» — Заиграл в свою музыку, и она как этак маленько сплакала; жениху говорит: «Дозволь мне кадрель сплясать». — Дозволил ей поиграть кадрель; а ей не нужна кадрель — подбежала сейчас к нему: захотелось ей его поцеловать. (Все-таки он ее выручил!) Подбежала к нему поцеловать; он сказал ей: «Держись за меня крепче!» — Тогда он заиграл на верхние лады, все равно как метлячок вылетел из окна.

Тогда они за ним гнались — ничего не могут поделать. — «Все хорошо; кабы мне родимого дедушка на ковёр-самолёт!» (Где дедушка, и он низко летит.) А дедушка тут оказался (помогает ему невидимо). — «Ну, милый сын, играй на верхние лады, как только можно!» — Летели они высотой вовсе далёко — те не могут усмотреть и в подзорну трубу, где они. После этого королевскому сыну делать нечего — уехал домой. — «Широко ли вам кажется, дети, море?» — сказал старик. — Сказали ему: «Не шире бараньей кожуры: очень, очень высоко мы взлетели!» — «Играй теперь на нижние лады, милой сын!» — И сели тут, где ковёр-самолёт ладили. — «Теперь ступайте вы на свою родину домой!» — Дал он ему кремень и плашку: «Своей жене никогда не сказывай, что у меня есть!»

Они приходят на четвертые сутки к отцу-к матери. Отец с матерью обрадовались, что сын привел свою жену. Приходит царь в Сенот и советует: «Неужели нашел Иван купеческий сын такого хищника? Не увёз ли он опять мою дочь?» — Царь собрался на другой день, отправился в этот город, где Иван купеческий сын живёт. Приезжает на пристань, дал знать по всему городу: шли чтобы из городу встречать царя. Тогда Иван купеческий сын запрягал карету и ехал за тестем. Приехал Иван купеческий сын; сдивился царь (что дочь опять здеся). Царя он привез, Иван купеческий сын, к себе в дом в гости: угощал он суточки.

Звал тогда опять его к себе домой на житье царь, Ивана купеческого сына. Тогда сказал сын: «Как, тятенька, дозволяешь или нет?» — «Смотри, дитятко, не ошибись! Хуже не наделай себе!» — Согласился Иван купеческий сын к царю жить. Прощался и сказал отцу: «В живности меня не будет, тогда отпусти мою скотину (ту, которую ему подарили на влазинах) на волю!» Приезжает к царю; поживает. Царь завел пир на весь мир: радость, что «дочь я опять разыскал».

Король-жених узнал, собирает силы — с русским царем воевать. Заутра пригоняет войско с орудиями, даёт знать, чтобы выезжали воевать. Тогда Иван купеческий сын: «Не нужно нам, тятенька, оружие и войско брать! Мы с тобой поедем вроде разгулки — королевскую силу поглядеть». — Царь приказал карету запрекчи; выехали в луга. Королевская сила все луга застлала, много. — «Что же ты, милой сын, на чего ты надеешься? У нас с тобой никакого оружия нет!» — Иван купеческий сын сказал: «Я на Бога надеюся». — Вылез из кареты, вынул из карману кремень и плашку, чиркнул раз, два и до трёх — выскочили три ухореза. — «А что ты нас покликаешь, на каки работы посылаешь?» — «Секите эту силу безостаточно. Я с вами и Микола Милосливый тут же пособим». — Живо, не больше часу дело продлилось. Приходит Иван купеческий сын, садится в карету. Удивился царь: «Ну, зять, стоишь ты звания!» Приезжают домой; царь обсказывает своим генералам; все дивятся. А жена его истопила баню про него. Жена ему сказала: «Милой ладушка, чем-нибудь ты орудуешь? Силы в тебе немного». Он, наконец, сказал ей, что «у меня ничего нет; я на Бога надеюся».

Ночь проходит. На другой день король более того силы еще пригоняет. Иван купеческий сын тестю говорит: «Тятенька, не нужно нам требовать силу; мы с тобой поедем посмотреть королевскую силу». — Запрягли карету, выехали в луга. И видит царь: черно, все луга застлали королевские силы. — «Что же ты, милый сын, на чего ты надеешься? У нас с тобой никакого оружия нет». — «Ты на Бога не надеешься! Бог пособит; это что за сила!» Выскочил из кареты, вынул из карману кремень и плашку, чиркнул раз, два и до трех — выскочили три ухореза. — «А что ты нас покликаешь, на каки работы посылаешь?» — «Секите эту силу безостаточно!» — Решили эту силу, приезжают домой.

Жена опять истопила ему баню: «Мила ладушка, скажи, чем ты действуешь?» — Он одно говорит, что «я на Бога надеюсь»; нешто ей не сказал тут. Ночным бытом стали они блуд творить с ней, тогда он ей сказал, что «есть у меня кремень и плашка, я ими и действую». — Потом он, ночным бытом, заснул крепко — она у него из карману вытащила. Приказала в лавке взять такой же кремень и плашку, положить на место этого.

И этим же ночным бытом царская дочь приказала жениху — королевскому сыну (за него уж ей теперь охота): «Сколько бы нибудь набери силы, теперича, чем он действовал, я отобрала у него». — Тогда король набрал старых да малых и посылает в третий раз. Царь говорил: «Разве у нас силы нет и орудия? Возьмем силы!» — «Нет, не нужно; поедем мы с тобой двое!» — Выехали они в луга. Силы чё-то у короля немного. Иван купеческий сын сказал: «Хотя и немного (силы), сердце у меня сегодня слышит: едва ли мне сегодня живому быть!» — Выскочил из кареты, вынул из кармана кремень и плашку, чиркнул раз, два и до трех — нет никого! — «Ну, тесть, твоя дочь злодейка, обокрала меня! Так уж мне некуды деваться! Ты поезжай домой, а уж мне конец!» — Тогда королевская сила подбежала, иссекла его на мелкие куски, зарыли и столб поставили — памятник.

Царская дочь тогда отписала королевскому сыну, что «едь за мной без опаски! Я согласна замуж за тебя идти!» — Королевский сын приехал, взял царскую дочь, увез в свою землю.

У Ивана купеческого сына которая приданая скотина (лошадь, и корова, и козёл) заревели тогда (у отца). Отец ее не может никаким кормом уважить: она все ревет. Тогда хватился отец: «Неужели моего любимого сына нет в живности?! Скотина ревет!». Заутро выпущает их всех троих на волю. То они прибегают на это самое побоище, к этому столбу. Корова распорядилась: «Козел и лошадка, вырывайте, а я отправлюсь за живой водой!» — Через трои сутки корова притащила живой воды, а они его вырыли и собрали в место, как есть человека. Она фырскнула из левой ноздри, и он сросся; из правой потом фырскнула — он встает. Поблагодарил своего отца и скотине спасибо сказал. — «Ну, родимая скотинушка, ты ступай к моему родителю, а я еще по белому свету погуляю!»

Пошел опять край моря; доходит до того места, где они ковёр-самолёт ладили. Оказался этот старичок (Микола Милосливый) опять ему. — «Что, Иван купеческий сын, знать, победствовал, свою жену потерял?» — «Да, родимый дедушка, мне уже теперь ее сроду не видать!» — «А что же, увидишь! На, вот я тебе дам ягоду, и на чего ты подумаешь (как тебе надо), так ты и сделаешь!» — Он съел эту ягоду, подумал на воробья, воробьем сделался и полетел. Потом, значит, он прилетает в его королевство, ударился об землю и сделался молодцом.

Идет городом, заходит к этакой старухе; старуха одна с дочерью живет. Помолился Богу, поздоровался. Старуха и говорит: «Откудова? Какой молодец ты?» — «Очень, бабушка, я дальной. Ты, знать-то, шибко бедно живешь?» — «Очень бедно, батюшка, по миру хожу». — «Я тебя сделаю сёдни богатой, только сослужи мне службу, бабушка! Пойдем на улицу; я сделаюсь жеребцом, ты меня веди на базар продавать и возьми за меня сто рублей денег. Король меня купит, ты меня продавай, а уздечку не продавай — выговаривай себе. Если меня продашь, меня король купит — заколет. Дочь пущай следит, с ведрами встанет перед гортанью (жеребца) — кровь хлынет прямо в ведра; эту кровь она отколупает и посеет — около дворца вырастет сад…»

Только старуха выводит его на базар — король едет. — «Стой, старуха, продай жеребца мне!» — «Жеребца продать я продам, а уздечку никак не продам! Жеребец стоит сто рублей без запросу!» — Король сотельну вынимает и уздечку ей переменяет. Старуха отправилась домой с деньгами.

Жеребец не понравился царской дочери; она говорит: «Если ты его не заколешь, то меня не увидишь!» (Она знает, что это не жеребец.) Король приказал заколоть. Работники вывели жеребца на площадь, свалили его колоть. Девица эта приходит с ведрами, встает перед горлом. — «Что вы делаете? Жеребца такого (колете)?» — «Хозяева приказали, так что нам!» — Резнули его по горлу; кровь хлынула прямо в ведра. Девица пошла около дворца, расковыряла эту кровь и рассеяла около дворца; тогда образовался сад. Поутру король встает, смотрит — сад у него исправлен около дворца. Они чаю напились, пошли в сад в разгулку гулять. Сколько бы она ни ходила, все посматривала; из саду пошла и сказала: «Сад если ты не вырубишь, меня не увидишь!» — Королевский сын сказал: «Коня мне жалко, а саду еще жалчее: сад больно хорош!» Но и сад приказал вырубить.

Сад вырубили; пришел работник первое древо рубить, из первого древа вылетела щепа наодаль. Девица эта следила (наказывал ей Иван купеческий сын), взяла эту щепу, на море потащила, бросила ее в море; из этой щепы образовался селезень — всякое перышко в золоте сделалось.

Не черезо много время королевский сын пошел на охоту стреляться; увидел этого селезня и подчаливается его стрелять. А селезень ближе к краю ползёт, покрякивает. Поглянулся королевскому сыну селезень, охота ему так поймать, не стрелять. Тогда снимает с себя штаны и рубашку; начал селезня руками ловить. Тогда селезень не отдалялся от него — мырнёт от него и к нему, манил его вглубь. Королевский сын начинает тонуть. Иван купеческий сын вспорхнул на берег, ударился об землю и сделался из селезня молодцом; хватился, в его портках нашел кремень и плашку свою (она передала уж ему, царская-то дочь). Чиркнул раз и два и до трех; выскочило три ухореза: «Ах, наш старый хозяин! А что ты нас покликаешь, на каки работы посылаешь?» — Приказал Иван купеческий сын привязать (королевскому сыну) камень за шею, утопить его вовсе, весь город приказал зажечь и оставить только королевский дом да старушкин. — «Приведите мне царскую дочь сюды, чтобы она сейчас здесь была!» — Привели ему царскую дочь; он с ней поздоровался, повел ее к старушке. Приводит к этой старушке: «Ну, старушка, твоя дочь меня спасла, теперь она будет царевна: я на ней женюсь!» — Старуха не препятствует: «Веди, куды знаешь!» — «Тебя я увезу в русское государство; не будешь ты бедствовать здесь!»

Приводит к царю их; выгаркал царя и царицу на лицо к себе: «Привел я твою дочь, посмотри на нее!» — Тогда царь сдивился, что он обратил ее назад (от королевского сына). «Не хочу я с ней теперь жить, я хочу ее нарушить; я невесту новую себе беру!» — «Дело твое! — сказал царь. — Чё знаешь, то и делай». — Вынул (Иван купеческий сын) кремень и плашку, чиркнул раз и два и до трех — выскочили три ухореза: «А что ты нас покликаешь, на каки работы посылаешь?» — Приказал царской дочери голову сказнить; а царю приказал схоронить. — «Если ты примешь добровольно меня жить, будешь считать мою жену за милую дочь, а меня — за зятя, — тогда я буду жить у тебя». — Царь согласился: «За милую дочь буду держать ее».

А потом стали они над ней изъезжаться (ругать). Она стала жаловаться мужу, что плохая ей жизь. Иван купеческий сын, не говоря ни слова, вынимает кремень и плашку и приказал своим рабочим с царя и царицы голову снять. Остается сам царствовать. Схоронили царя и царицу; старушку предоставил из королевской земли в русское государство (тещу свою на место матери); а отцу отписал: «Я теперь наступил в царстве царем».

26(57). КОЛДУН И ЕГО УЧЕНИК

Рассказал Ив. Купреянов

Жил-был старичок один со старушкой. У них был единственный сын. И они его не знают — в каку работу отдать: если в кузницу, ушибется, в портняги — наколется. Думали, думали; запрёг старик лошадь и поехал в другой город с сыном.

Едет по городу — стревается им старичок. — «Куда, дедушка, поехали?» — «Да вот куда: отдать бы сынка в какую-нибудь лёгкую работу». — «Дак вот что, — говорит, — дедушка, отдай мне его колдовать». — «Вот, вот! Не надо лучше: это — не ушибется и не уколется!» — «Дак вот, через три года приезжай за ним». — «Хорошо».

Старик приехал домой, сказал своей старухе.

Прошло три года. Старик поехал за сыном. Проехал половину дороги; ему сел воробышек на грядку. Он его стегнул — он слетел и опять сел. Он его опять стегнул. В третий раз сел и говорит: «Тятя, тятя! За что ты меня стегаешь? Ведь я — твой сынок!» — Старик оробел.

Воробышек ему и говорит: «Когда приедешь к моему хозяину, он тебе меня так не отдаст, а так отдаст: узнаешь ли ты, который твой сынок?..»[24] — А сам слетел и полетел.

Приезжает старик к этому — к ему хозяину, заезжает на двор. Выходит его хозяин. — «Здравствуй, дедушка! За сынком приехал?» — «Да, за сынком!» — «Так вот что, дедушка! Я тебе его так не отдам». — «А как?» — «А так, — говорит, — узнаешь ли, который твой сынок?» — «Дак что же?»

Враз выгнал ему сорок голубей: все как один. Один этот распустил крылышки, заворковал. Старик говорит: «Вот это, — говорит, — мой сынок».

Потом выгнал сорок гусей — все как один. Один подошел к колоде и поет. Он говорит: «Это мой сынок!»

Потом выгнал сорок солдатиков — все как один. Один заскакал-заплясал. Он говорит: «Это мой сынок!»

«Ну, так возьми! — говорит. — Не ты, — говорит, — это хитер, а хитер твой сынок!» — Дал ему быка, и поехали домой они.

Приехали домой. Они жили очень бедно. Сын и говорит старику: «Вот что, тятя! Завтра я сделаюсь хорошим конем, и веди меня продавать. Продать — продашь, а абродочку не продавай!» — «Ладно!»

Старик так и сделал. Повел его продавать. Ведет его на рынок — едет купец. — «Сколько, дед, стоит конь?» — «Триста рублей». — Купец, не говоря, отдал ему триста рублей. Старик абродочку снимает. Купец спрашивает: «А на чем я его поведу?» — «Бери за гривку и веди: конь смирёный!» — Купец взял за гривку и повел.

Привел домой, поставил в стойла, дал ему овсеца. Ночь переночевал купец, заходит в стойло — коня нет. А он (конь) перевернулся, сделался человеком и ушел.

Приходит домой, конечно, и говорит: «Ну, теперь, тятя, сделаюсь еще лучше. Больше в этот город не води, веди в другой!» — Он его повел в тот город, в котором обучался.

Стревается ему старичок. — «Сколько, дед, стоит конь?» — «Триста рублей». — «На пятьсот!» — Старик забыл абродочку снять, взял деньги и пошел.

А этот купил старик — тот, у которого он обучался. Привел его домой, запрёг и давай на нем гонять. Гонял, гонял, самому надоело, дал дочерям и сказал: «Станет он вас подворачивать к воде, но вы не подворачивайте!»

Эти дочери сколько ни ездят, конь все к воде воротит. Они смиловались, взяли да подворотили; взяли развязали чересседелок и повод. Он зашел в воду, перевернулся, да и поплыл. Они заплакали, пошли домой. Приходят домой, сказывают папаше: «Вот так и так» — «Ну, дак ладно! Никуда не деваться!»

Подошел к этому озеру, перевернулся и сделался щукой. И плавает там, ищет его. А тот ершом сделался. Тот увидал его и забрался в камни. И говорит: «Щука, востра! Лови меня с хвоста!». Теребила, теребила, не могла вытащить. Выплыл он (колдун) на берег, перевернулся и сделался человеком. И ушел домой.

А тут на берегу стоял мост. На этот мост каждо утро приходила купеческая дочь умываться. Он (ученик) заметил и сделался хорошим кольцом, что сроду такого кольца нигде не было. И лег на этот мост. Пришла купеческая дочь, увидала, что лежит кольцо, взяла и пошла; и забыла умыться: шибко обрадовалась. Пришла и сказывает своему папаше. Папаша посмотрел это кольцо и набил везде афиши, что не потерялось ли у кого вот такое-то кольцо. Этот колдун услыхал и пришел.

Это кольцо перевернулся, ночью-то он человеком, и сказал этой купеческой дочери: «Когда придут, станут меня отбирать, ты не отдавай! В крайнем случае, насильно станут отбирать, ты возьми, со зла брось меня на пол, это кольцо. Тогда это кольцо рассыпется. Ты возьми одну бисеринку ногой прижми!»

Она так и сделала. Когда пришёл этот колдун, стал его отбирать, она заплакала. Папаша говорит: «Отдай!» — Она взяла его и бросила. Он рассыпался, она взяла одну бисеринку и прижала ногой. Этот колдун и сделался петухом и зачал приклевывать эти бисеринки. Она оттащила ногу — эта бисеринка сделалась ястребом и давай петуха клевать. И заклевала его до смерти.

Потом этот папаша узнал, что это кольцо — человек; он его обвенчал со своей дочерью.

Этот купец помер. Стали жить. Купцовой дочери не поглянулся чё-то он. Наняла там людей убить его. Они его убили, изрезали его в кусочки, склали в бочонок и запустили по морю. Этот бочонок прибило к берегу и зашвыряло всего песком.

Вот у этого старика (у отца убитого сына) бык и забегает по двору, заревел. Этот старик выпустил его. Он побежал, — старик за ним. Прибегает к этому берегу, у которого бочонок. Этот бык и давай ногами расшвыривать; вырыл этот бочонок. Старик расколотил его, вынимает эти кусочки и размывает.

Прилетела ворона и схватила один кусок. Бык прижал ее ногой. Другая ворона села на сосну и говорит: «Отпусти!» — «Нет, не отпущу! Отдай мне живой и мертвой воды!» — Она ему дала; он отпустил. Смазал мертвой водой эти кусочки — они срослись. Подали ему живой воды, он оживел.

И говорит: «Ох, мало спал, да рано встал!» — Старик ему и говорит: «Кабы не твой бык, ты бы и сейчас спал!» — «Ох! — говорит да и вспомнил. — Дак ладно! Мое не пропадет!»

Обжился, конечно, пришел к ним, нанялся в работники и убил их (жену свою).

27(1). ВАНЮШКА

Рассказал А. Д. Ломтев

Отец повел своего сына, Ванюшку, учить. Застала их дорогой буря-ненастье. Пошел дождь. Заблудились они. Пришли нечаянно к какому-то дому. — «Станем мы, тятька, к забору: не так будет нас дождем бить». А в этом дому живет старик — ему 500 годов. Услыхал этот голос — «Кто тут около моего дома?» — «Мы с сыном». — «Ага! — сказал старик, — заходите в мой дом». Запустил их и спросил: «Куды вы пошли?» — «Своего сына учить». — «Отдай ты мне его на три года: я выучу его к худу и добру». — Согласился.

Ночь переночевали. Старик домашной начал его самовар ставить учить: налил воды и жару наклал. — «Ванюшка, тащи-ка из комнаты чего там есть на столе!» Натащил им всего — жареного и пареного. — «Добродетельной, видно, хозяин, хорошо нас накормил! Слушай его во всем!» — Проводил отца домой, хлеба ему на дорогу и всего положил.

Сын остается со стариком: живет год, живет и два, и третьего наполовину. — «Что ты меня не учишь никакому ремеслу? Это я и дома умею. Не будешь ты меня учить, я домой уйду; а если будешь учить, буду проживаться!» — Доверил ему старик от семи комнат ключики: «Ну, Ванюшка, к какому ремеслу заглянётся, тому и учись!»

Проводил старика, пошел по комнатам. В первую комнату зашел: денег медных навалена куча. Во вторую комнату Ванюшка перевалился: тут тоже серебра кучи — не меньше того, как и меди. — «Экой богатый старик!» В третью комнату зашел — тут серебра груды. В четвертую комнату зашел — тут бумажных денег поленницы. — «Ну, что мне ремесло! Если мне охапку денег даст старик, так тут мне никакого ремесла не нужно!» В пятую комнату зашел — тут наслаты ковры, драгоценными камнями убраты, висят скрипки и гитары. — «Экой старик забавник!» В шестую комнату зашел — наловлено всякого сословия разных птиц, поют разными голосами. Ванюшка подивился: «Надо же наловить!»

Ванюшка ходит день и два по этим комнатам. Старик сказал: «Что, Ванюшка, к какому ремеслу ты обучаешься?» — «А что мне, дедушка, ремесло! Если ты мне хорошую вязанку навяжешь денег — вот нам и не нужно ремесло!» — сказал Ванюшка на это. — «Обучайся к чему-нибудь, к ремеслу к какому-нибудь!» — «Ну, ладно!»

Старик ушел на охоту, а Ванюшка взял ключи, пошел по комнатам. Дошел до седьмой комнаты. Ах, дверь крепкая! До этой комнаты (старик) Ванюшку не допускает, а что-нибудь да там есть лучше! Увидел: на двери есть такой сучок. Взял он палочку-колотушечку, проколотил этот сучок. Видит: в комнате сидят три девицы, вышивают ковры драгоценными камнями. Ванюшка крякнул. Девицы на это сказали: «Ванюшка, что ты к нам в гости не ходишь?» — «Я еще молод, до вашей комнаты мне дедушка ключики не дает». — «Ну, мы тебя научим». — «Научите!» — «Повечеру старик придет, ты ему подай бокальчик — и два, и до трех — старику!..»

Старик приходит повечеру. — «Ох, дедушка, ты кажный день ходишь, небось пристал?» — «Как же, Ванюшка, не пристал?» — Ванюшка подал ему стаканчик, и два, и до трех. — «Эх, ты как меня разуполил (разогрел)! Ты перетряси перину мягку, подушки пуховы; одеялом соболиным приодень меня!» — «Ладно, ладно, дедко, ложись!» Все ему исправил это. Лег он на левый бок. Ванюшка на него глядит, не спит. Переворотился на правый бок: на левом уху у него ключик от комнаты, у старика. Взял Ванюшка снял тихонько ключик, пошел к девкам в комнаты.

Доходит, отворил комнату; стал, никто с ним не говорит: онемел и стоит. Девицы сказали: «Что ты, Ванюшка? Али мы хороши?» — «Сколько ли у дедушки в комнатах хорошо, а вы мне показались еще лучше!» — «Ну, Ванюшка, поди же ты вот в эту комнату! В этой комнате есть комод. В этом комоде есть шкатулка; гляди: на верхней полочке ключик лежит. Отопри шкатулку: есть наши самосветные платья, тащи сюда!» — Ванюшка притащил платья, подает им. Они надели платья, взяли его под ташки (под пазухи, по-нашему) и пошли кадрелью плясать. — «Ванюшка, что мы — хороши?» — «Я на вас зрить не могу: вы настолько хороши!» — «Хотя мы и хороши, только ты и видел нас!» — Пали они на пол и сделались пчелами. Ванюшка их потерял. Сел на лавку, замахал руками, заботал ногами — задурел: не ладно, видит, сделал. Отворил двери, они потом улетели от него — вылетели из хоромов.

Проснулся старик, схватился за левое ухо: ключика нет. Взглянул на Ванюшку: «Сукин сын! Кто тебе дозволил с моего уха ключик взять?» — «Да кто дозволил? Я вчерась тебя поил вином — обманывал! Кто позволил? Они же научили меня, суки!» — «Что ты наделал? Я теперь должон их три года собирать!» — «А что тебе делать? Собирай!» — «Ты теперь три года жил и еще три года живи!»

Старик отправился, Ванюшку оставил на три года дома. Старик приходит, приводит — через три года — всех трех девиц опять обратно. — «Вот прожил ты, Ванюшка, шесть годов у меня. Теперь ты в совершенных годах; я тебя женю теперь… А которую ты из них возьмешь?» — «Да хоть которую!» — «Да которую все-таки?» — «Да вот хоть эту же возьму!» — «Нет, эту не бери, вот эту возьми!» — Отвел ему дом особенный. Всего в дому довольно: вам навеки не прожить, говорит, тут. Отдал ему шкатулку, сказал ему: «Не отворяй, не надевай на нее и платье!»

Прожили они неделю. Пошла она к обедне. Собралася в браурное платье, надела шаль чёрную пуховую на себя, — «Эка собралась я теперь как умолённая монашка! Кабы хороший муж, дал бы мне самосветное платье! Люди-то бы посмотрели: эх, скажут, у Ванюшки женщина-то хороша!» — Ванюшка вспомнил, что дедушка не велел; как полыснет ее, она и с копылков долой! — «Айда! Мне ладно, а люди что хошь говори!»

Неделя проходит, старик к ним приходит в гости. — «Что, Ванюшка, поживаешь?» — «Спасибо, дедушка, поживаю хорошо!» — «Теперь айда ко мне в гости: ко мне гости приедут». — Поблагодарил Ванюшка, сказал хозяйке: «Давай собирайся!» — «Сейчас айдате, гости приехали!» Жена собралась в браурное платье, надела на себя черную пуховую шаль. — «Вот к дедушке приедут гости все из царского колена. Вот, кабы хорошой муж, надел бы на меня самосветное платье!..»

Забыл Ванюшка, вынул ключик, достал из шкатулки это платье. Надела она это платье скоро на себя; надела и поцеловала его. — «Ну, пойдем теперь!» — Вышли на улицу. Пала она на землю, и сделалась она голубем и улетела от него. (Вот тебе и жена!)

Тогда он воротился в комнату, сел на лавку, замахал руками, заботал ногами… Да хоть сколько маши, никто не уймет! Вышел Ванюшка на двор, набрал соломы охапку, напихал полну печь. Напихал и зажег. Накрошил он сухарей, наклал в котомку и пошел жену искать: не пойду, говорит, в гости к старику один. Шел день до вечера, зашел в топучее болото и огряз до колена. Вышел на долину, сел на кочку, взял сухарик: сидит поедает с горя-то. «Жди, отец! Выучился Ванюшка! Сам не знаю, как выплестись отсюда! Сам не знаю, где живу!» Заплакал Ванюшка.

Соскочил Ванюшка, поглядел во все стороны — увидел в одной стороне огонь. — «Знать-то, жители живут!» Ванюшка пошел на этот на огонь. Приходит: стоит избушка, на куричьей голяшке повертывается. — «Ну, избушка, стань по-старому, как мать поставила! — к лесу задом, ко мне передом!» Зашел в эту избушку, разулся, разделся, лег на печку и лежит по-домашнему. Неоткуль взялась Яга Ягишна: бежит, и лес трещит. Заходит в избу, разевает рот — хочет Ваню съесть эта Яга Ягишна. Ванюшка сказал: «Что ты, старая сука, делаешь? В протчих деревнях так ли делают старухи? А ты должна баньку истопить, выпарить, вымыть и спросить: где ты проживался?» Старуха одумалась: затопила баню, выпарила, накормила его. — «Где же ты проживался?» — «Я проживался шесть лет у дедушки в учениках: он поженил меня на малой дочери». — «Экой ты дурак! Ведь ты жил у брата у моего, а взял племянницу мою. И она вчера была у меня на совете. На что ты надел на нее самосветное платье? Она бы жила и жила у тебя, не надевал бы, говорит, на нее!» — «Ты уж теперь меня, тетушка, научи, как к ней дойти?» — «Пойди, там еще есть у меня сестра, поближе к ней живет, там она тебя научит».

Дала ему подарок лепёшку: «Будет лезть (есть его), так ты ее в зубы тычь, этой лепешкой!» Дала ему еще воронью косточку; он ее в карман положил. Опять пошел в путь.

Шел день до вечера. Зашел в болото топучее — ночным бытом. Огряз до колена в болоте, вышел на долину, сел на кочку, вынул сухарик, сидит поедает. Соскочил на ноги. Увидел опять: огонек горит. «Знать-то, там тетка моя живет!» Пошел на огонек. Избушка стоит на козьих ножках, на бараньих рожках, повертывается. — «Избушка, будет култыхаться: время Ванюшке заходить». Зашел в избушку, по-домашнему разулся, разделся, лег на печку и лежит.

Неоткуль взялась Яга Ягишна: бежит — и лес трещит. Заходит в свою хату. Прибежала и лезет на него есть. — «Эх ты, старушка! В протчих деревнях так ли делают? Ты должна добром обходиться!» Тычет ей лепешкой в зубы. «Вот что ты делаешь! Ты бы должна баньку истопить, выпарить, накормить и спросить, куда путь клонит, где проживался?» Одумалась старуха. «Ладно, от сестры ты гостинец принес, лепешку». Истопила баню, выпарила, накормила. — «А где же ты, милой друг, проживался?» — «Проживался я у дедушки шесть лет в учениках, он и поженил меня на малой дочери». — «Вот ты какой дурак! Ведь ты жил у брата у моего, а взял племянницу мою. Вчерась она у меня была на совете. Не надевал бы на нее самосветное платье — никуда бы она не ушла от тебя!» — «Нельзя ли как, тетушка, через тебя доступить к ней?» Дала она ему в подарок жар-птицыну косточку. — «Есть там моя старшая сестра; та тебе обскажет: она близко около нее живет… Она очень злая; дам я тебе еще полотенце: как лезть на тебя будет, ты ей хлещи по глазам!»

Пошел он. Шел день до ночи, зашел в топучее болото и огряз до колена. Вышел на долину, сел на кочку, взял сухарик (есть захотел), сидит поедает; съел сухарь, встал, поглядел во все стороны, увидал в одной стороне огонек. Пошел к огню. Избушка стоит на козьих рожках, на бараньих ножках, повертывается. — «Избушка, стань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, к нам передом!» Заходит в избушку: никого нет, один фитилёк горит.

Неоткуль взялась Яга Ягишна: бежит — и лес трещит; прибежала и лезет на него есть. Он полотенцем ей по глазам хлещет. — «Что ты, старая сука?.. Должна спросить: откудова ты и куды пошел? Вот как в протчих деревнях делают старухи-то: должна про меня баню истопить, выпарить!..» — «Ладно, ты принес от сестры полотенце: признаю я тебя знакомым». Истопила баню, выпарила, накормила. — «Где же ты, мой друг, проживался?» — «У дедушки шесть лет в учениках проживался, он и поженил меня на малой дочери. Она от меня улетела». — «Дурак ты, дурак! Вчерась она у меня на совете была. Не надевал бы на нее самосветное платье, никуда бы она не ушла от тебя!» — «Научи-ка ты меня, тетушка, как доступить?» — «Ну, ладно, пойдем со мной, покажу я тебе ее дом».

Завела она его на гору. — «Видишь: вот в этой стороне вроде солнца огонь?» — «Вижу», — говорит. — «Это не вроде солнца огонь, а это ее дом: он весь на золоте, — говорит. — До него еще идти тебе 300 верст, до этого дома. Иди ко мне теперь, я тебя учить буду, как заходить к ней в дом… На, я тебе дам лепешку: у ней у ворот привязаны три льва, и они тебя так не пропустят. Ты разломи ее на три части, разбросай им. Они будут лепешку есть, ты проскочи в ограду (во дворец). Стоят три дежурных у поратного крыльца — не будут тебя пущать. Ты на это не гляди: одного полысни, чтобы он с ног долой, и другой повалится, а третий скажет: проходи, проходи! Ты и пройди. Зайдешь в комнату, и в другую. В третьей комнате она сидит в хороших креслах таких. Ты не назови ее тогда женой: назови ее тогда государыней: она ведь царица, не простая! Пади перед ней на коленки, скажи: «Государыня, дай мне три раза спрятаться: если я в три раза не упрячусь, тогда меня куды знаешь, туды и девай!»

Дала еще она ему щучью косточку и проводила. Ванюшка исполнил все, как ему было сказано; пришел к царице во дворец, пал на колени и просит ее: «Государыня, дай мне три раза спрятаться: если я в три раза не упрячусь, тогда меня куды знаешь, туды и девай!»

«Ох ты, Ванюшка, — сказала она, — где тебе спрятаться? Я тебя везде найду!» — «Ну, дозвольте все-таки, государыня, спрятаться!» Она дозволила. Он вышел на лужочек. «Куды мне спрятаться? Сесть под куст, так она найдет!» Сунулся в карман. Попала перво-наперво ему воронья косточка, первой тетки. Бросил он эту косточку на лужок. Неоткуль взялся могутный ворон, взял его под ташки, за руки и затащил его в топучее болото; только одна голова осталась у него не спрятана. Ворон сел на голову, закрыл его — спрятал.

«Слуги, подайте мне гадательную книжку и зеркала: я буду Ваню искать!» Искала она его везде — по болотам, и по лесам, и по лугам, и в морской пучине: нет нигде его. Нашла его в топучем болоте: ворон сидит на голове на его. — «Ворон, вытащи Ванюшку, чтобы он был здеся!» Ворон выхватил его из болота, принес на море, курнул его — вымыл, принес на берег на лужок. Приходит Ванюшка. «Что, Ванюшка, раз спрятался?» — «Спрятался». — «Ну, ступай, еще прячься раз!»

Ванюшка отправился, вышел на лужок, вынул жар-птицыну косточку, от другой тетки. Неоткуль взялась жар-птица, взяла его под ташки и унесла его под небеса, спрятала и держит его там под облачком. Время вышло. — «Слуги, подайте мне гадательную книжку и зеркала, я буду Ваню искать!» Начала она наводить по морям, по лесам, и по лугам — нет нигде. Навела она на небесную высоту и увидала его под облачком. — «Жар-птица, сыми его, не убей!» Жар-птица сняла его, поставила его как есть на ноги, на лужок. Заходит он к ней… — «Ступай, поди прячься в третий раз!»

Ванюшка отправился в третий раз. Вышел близ моря; хватился в карман, попалась ему щучья косточка. Бросил он ее на лужок. Неоткуль взялась могучая щука; взяла его заглонула в рот и унесла в море, в морскую пучину, и стала — залезла под камень. Подали гадательную книжку и зеркалы: начала Ванюшку искать — по небесной высоте наводит, по лесам, и по лугам, и по озерам; навела в море, в морскую пучину, и под камень… Только у ноги у одной палец не заглонула щука: палец видать. Немного не запрятался Ванюшка. — «Слуги, подойдите, посмотрите: куда запрятался Ванюшка!» Слуги подбежали, посмеялись. — «Щука, представь мне на сухой берег его!» Тогда шука выпятилась из моря, выплюнула на сухой берег его (всего измяла его).

Приходит Ванюшка во дворец, заплакал; увидала у ней служанка, сожалела его (что ему смерть). — «Постой, Ванюшка, милой друг, постой со мной, поговори! Я тебя научу. Проси у ней усердно, чтобы она тебе еще раз дала спрятаться! Я тебе куды велю спрятаться, так ей вовеки не найти. Если дозволит она тебе спрятаться, поди, со зла дверь запри, во вторую комнату войди, тут есть зеркалы: меж зеркал ляг и лежи!» Приходит к ней, пал перед ней на коленки. — «Ну, что, Ванюшка, какую себе теперь смерть желаешь? На виселицу тебя или живого в могилу закопать?» — Он заплакал и говорит: «Государыня, дозволь хоть мне еще раз спрятаться». — «Где тебе спрятаться? Я тебя везде найду!» Слуги и генералы его пожалели: «Государыня, пожалей его: дай еще раз ему спрятаться!» — Согласилась.

Ванюшка пошел от нее, со зла двери запер; во вторую комнату зашел, меж: зеркалов пал и лежит. Прошло время. Начала она искать его везде — в море и в морской пучине, и по лесам, и по озерам, и по лугам, и в небесной высоте… Нигде не может найти. — «Вы меня, подлецы, довели до этого! Велели ему спрятаться!» Тогда бросила свои книги от себя, ходила-ходила по комнатам, потом села в стуле, повесила голову и сидит. Скричала: «Ванюшка! Где ты есть? Иди сюда! Станем жить вместе!» Ванюшка лежит и не отгаркивается. Во второй раз она взяла опять книги и зеркала, искала, искала… опять не могла нигде найти. (Ей зеркало на зеркало никогда не навести.) Побегала, побегала по комнатам. — «Эй, милой Ванюшка! Где ты? Иди сюда! Не будем с тобой ссориться, станем вместе жить с тобой!»

Он стал жить вместе с ней. Месяц прожил, послал письмо отцу: «Я живу теперь в таком-то царстве, владею царством. Если желаешь, приезжай ко мне на житье!» Отец пожелал к нему на житье.

Чудесный супруг

28(20). ИВАН КУПЕЧЕСКИЙ СЫН И ЕЛЕНА ПОПОВСКАЯ ДОЧЬ

Рассказал Л. Д. Ломтпев

Жил-был купец. У него сын был один; звали Иваном. У него завещанье было такое: направил он стрелочку: «Куды эта стрелочка залетит, тут и сватать станем». — Она залетела к попу. Потом пришел купец сватать к попу: «С добрым словом — за сватаньем!» Священник говорит: «Кого я тебе отдам? У меня есть вон старая дева Елена, разе ее возьмешь?» — Купец сказал: «Все равно!» — Сели за стол, посидели; сходил священник, их повенчал.

Приезжают к купцу в дом; посидели за столом дивное время, пошла она с ним в спальну. В спальне начал щупаться; снимает она с себя шелков пояс и давай его лупить, жениха. — «Есть, — говорит, — у меня гулеван, на лице у него только онучи сушить, Харк Харкович Солон Солоныч — и тот лучше тебя!» (Безобразен жених.) Потом она отдула его шелковым поясом и сама убралась от него. Утром дружки встают — невесты нет.

Иван купеческий сын выпросил у отца коня — свою Елену Прекрасную искать. Ехал он близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли — доезжает до эдакой избушки: избушка стоит на козьих рожках, на бараньих ножках, повертывается. — «Избушка, избушка, стань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом!» — Избушка стала. Заходит Ванюшка. Яга Ягишна в одну стену уперла ногами, в другую стену головой. — «Фу-фу, русского духу сроду не видала, русский дух ко мне сам пришел!.. Куды же ты поехал?» — «Напой, накорми, потом вестей расспроси!» Она п…ула, стол поддёрнула, др…ула, щей плеснула, ногу подняла и квасу налила… — «Я поехал свою невесту искать, Елену Прекрасную поповскую дочь». — Яга Ягишна: «Не езди, воротись! Тут тебя убьют: у него круг дому тын, на кажной тынинке по человечьей головинке, на одной нет: непременно твоя голова тут и погинет!» — Он отправился вперёд. — «Взад поедешь, так заезжай ко мне в гости!»

Подъезжает ко второй избушке. Стоит избушка на козьих рожках, на бараньих ножках, повёртывается. — «Избушка, избушка, стань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом!» — Избушка стала; заходит: Яга Ягишна лежит — в одну стену уперлась ногами, в другую стену головой. — «Фу-фу, русского духу сроду не видала, русский дух ко мне сам пришел! Куды же ты поехал?» — «Напой, накорми, потом вестей расспроси!» Она п…ула, стол поддёрнула, б…ула щей плеснула; ногу подняла и ложки подала. — «Я поехал свою невесту искать, Елену поповскую дочь». — «Не езди! Это у моего племянника, у Харка Харковича у Солона Солоныча; у него круг дому тын, на кажной тынинке по человечьей головинке, на одной нет; знать-то, твоя головушка тут посядет…»

«Нельзя ли как помокчи моему горю?» — «Ты вот что: оставь коня здесь у меня, а сам пойди пешком! Есть у ней у двора два моста: один мост простой, а другой стеклянный; ты на этот на стеклянной мостик тихонечко взойди и кричи: «Барыня, прости! Государыня, прости! Нечаянно я на плотик зашел!» — Если она простит, так и он простит. Какую беду ни сделаешь, все так и делай!»

Он доходит до его дома. Круг его дома тын и на кажной тынинке повешено по человечьей голове, на одной тынинке нет. То он заползает на стеклянный мостик и кричит: «Барыня, прости! Государыня, прости!» — Барыня выходит и в окно смотрит: «Чем тебя, дитятко, простить-то?» — «Нечаянно я заполз на ваш плотик». — «Ну, Бог простит! Иди в мою комнату, я тебя спрячу». — Зашел он в комнату. — «Вон, залезь под кровать, я тебя занавеской завешу».

Летит Харк Харкович Солон Солоныч, долетает до своего дому и говорит: «Кто мог на мой плотик залезти? Голову ссеку и на тын повешу!» — А мать сказала, что «нечаянно дитятко заполз, прости!» — «У тебя всё нечаянно!..

Ну, Бог простит! Где он есть?» — «Простишь, так я скажу!» — «Ну, уж я прощаю!» — «Ну, вылезай, молодец!» — говорит. Вылез. — «Давай собирай, мать, есть!» — Мать собрала на стол, начала кормить их.

Они наелись. Он ему сказал: «Смотри, молодец, в эту комнату ходи и в эту ходи, а в третью не ходи!» — Харк Харкович Солон Солоныч уехал — он пошел по комнатам. В первую комнату зашел, жена его сидит, вышивает ковры драгоценными камнями. Он с ней ничто не сказал. В другую комнату зашел — там девица сидит, всячески еще лучше. В третью комнату зашел, девица сидит одна красавица. Он взял ее за ручку и пошел кадрелью плясать, с третьей девицей. Вышел из комнаты, потихоньку на этот хрустальный мостик зашел и кричит: «Барыня, прости, государыня, прости!» — «А в чем тебя, дитятко, простить?» — «А я нечаянно в третьей комнате был, с девицей поплясал».

То прибыл Харк Харкович Солон Солоныч. — «Кто ему дозволил подлецу в третью комнату зайти? Я ему сегодня голову сказню и на тын голову повешу!» — Мать говорит: «Дитятко, прости! Нечаянно он в комнату зашел». — «У тебя всё нечаянно! А где он есть?» — «Простишь, дак скажу!» — «Ну, да уж Бог простит! Давай, собирай нам обедать!»

Накормила их. — «Молодец, ты по всем конюшням ходи, а в эту не смей заходить!» — Ходил он по конюшням по всем; в которую не хотел, и в нее зашел. Тут стоит конь старый — и мохом оброс. Сел он на этого коня и давай по конюшне гонять. До того этого коня ухайкал, что с него и мыло пошло! (Отрабатывает!) После этого он пошел, на стеклянный мостик заполз и кричит: «Барыня, прости! Государыня, прости!» — А барыня сказала: «В чем тебя, дитятко, простить?» — «Нечаянно я в конюшню зашел в ту, в которую он не приказал». — «Бог простит! Иди, я тебя спрячу». — Спрятала.

Летит Харк Харкович Солон Солоныч. — «Вот подлец! Где ему не приказывают, тут и лезет! Ухайкал у меня коня старинного до той степени, что конь пристал! Непременно сёдни я ему за этого коня голову сказню и на тын голову повешу!» — «Дитятко, прости!» — «У тебя всё прости, хоть докуль!» — «Нечаянно он вошел! Отдохнет твой конь!» — «Ну, Бог простит! А где он есть?» — «Простишь во второй раз, дак скажу!» — «Ну, Бог простит! Собирай нам обедать!» — Мать собрала им обедать.

Иван купеческий сын сказал: «Куды же ты, Харк Харкович, летаешь? Скажи мне: я не помогу ли твоему горю?» — «Я летаю в русское государство, а охота мне украсть у царя царскую дочь Марфу-царевну, а украсть никак не могу!» — Сказал Иван купеческий сын: «Это для нас плёвое дело стоит. Ты давай мне корабь и 10 человек музыкантов; я поеду, в корабь ее заведу обманом и увезу». — То дал ему корабь и 10 человек музыкантов и рабочих. Он отправился к царю. Приезжает к русскому государству, приваливаются на пристань. Объяснил царю, «чтобы твоя дочь — есть у меня хорошие музыканты — (шла) послушать: я для царской дочери могу даром сыграть».

Она посылает служанок: «Пущай он заиграет в музыку; если понравится, тогда придите и мне скажите!» — Приходят служанки: завёл он музыку, начал играть. Час время проиграл, служанки заслушались. Приходит одна, объясняет царской дочери; сказала: «Марфа-царевна, мы от роду такой музыки не слыхали! Такие музыканты — и не вышел бы из корабля у него: больно хорошо играют!»

Заходит Марфа-царевна в корабь; тогда он служанок всех выдворил: «Вы, девицы, послушали, можете отправиться домой! А ты, Марфа-царевна, слушай!» — То начали в музыку играть, а рабочим приказал корабь в ход пустить, в обратный путь. Иван купеческий сын музыкантам как можно наказывает поважнее играть, чтобы ей заглянулось. (Слушай, хохлуша, а уж везут далеко!) Слушала она не меньше того — трех часов; запросилась на сухопутно выйти: «Довольно, я послушала».

«Выйти тебе некуда уж!» — сказали. — Корабь был очень ходкий: чуть не на середине моря уж очутился. Привозит он ее к Харку Харковичу Солону Солонычу. Приваливаются на пристань. Тогда Харк Харкович увидал эту царскую дочь, поцеловал Ивана купеческого сына и похвалил, что «молодец!».

Приходит в дом, дает Ивану купеческому сыну плеть хорошую: «Поди свою жену пробузуй хорошенько, изломай ей руки и ноги, чтобы она тебе покорилась!» — Тогда Иван купеческий сын взял плеть, приходит к своей жене, взял ее за волосы и давай ее плетью охаживать. До той степени ее стегал, уж она раставралась, легла середь полу и не шевелится. А он все бузует ее. (Вот баб-то как охаживают — не слушают дак!)

Приходит в ту комнату, в которой они проживают; приказал матери его напоить-накормить всякими бисертами, Ивана купеческого сына. Ночь переночевал, поутру заглянул в ту комнату: жены нету дома. Харк Харкович Солон Солоныч сказал: «Возьми моего коня любимца старого, на котором ты ездил, на нём и поезжай, а на своем не езди коне, не отбирай у тётки: где он стоит, тут и стой!» — Заехал к первой Яге Ягишне, где лошадь оставлена; заходит в избу, поздоровался. — «Что, мою жену не видала ли?» — Яга Ягишна ответила: «Недавно на печи лежала, отправилась она домой».

Очень он торопился; скоро отправлялся вперёд. Подъезжает к другой избушке. — «Ах, племянничек, явился назад!» — «Да, тётушка, назад!» — «Как ты с моим племянником обошелся? Как он тебя не исхитил!» — «Обошелся, — говорит. — А что, тетушка, мою жену не видала? Не забегала сюда?» — «Вот недавно на пече лежала да ушла домой». — Приезжает домой, уж она дома на печи лежит. И стали жить да поживать. Больше не стала никуды бегать.

29(85). ИВАН-ЦАРЕВИЧ И МОЛОДАЯ МОЛОДИЦА

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Не в котором царстве, не в котором государстве жил-был царь. У него был один сын — Иван-царевич.

Вот Иван-царевич ездил за охотой кажный день в чисто поле, в широко раздолье, по край синя моря; он ловил гусей, лебедей и серых утиц. И попала ему в ловушку лебедка. Поймал эту лебедку Иван-царевич, принес в шатер и посадил в шосточек. Поутру встал да и уехал за охотой.

Вот лебедка-та вышла из шосточка, обвернулась молодой молодицей и наготовила Ивану-царевичу всяко кушанье. Сама опять обвернулась лебедкой и села в шосток.

Вот Иван-царевич приехал домой в свой-от шатер: и на столе накрыто у него. Вот он и удивляется. «Кто это, — говорит, — был у меня?» — Сел Иван-царевич и отобедал; да так все на столе закрыл скатеркой и опять уехал за охотой. Лебедка опять обвернулась молодой молодицей, убрала со стола, обвернулась опять лебедкой и села в шосток.

На другой день Иван-царевич опять уехал за охотой, а лебедка вышла без него из шосточка, обвернулась молодой молодицей и наготовила кушанья еще того лучше. Накрыла молода молодица на стол, обвернулась лебедкой и села в шосток — ждет Ивана-царевича.

Вот приехал Иван-царевич, навез гусей, лебедей и серых утиц. Поглядел Иван-царевич на стол и удивляется: «Да кто же такой наготовил? Выходи, — говорит, — кто такой есть у меня — красна девица или молода молодица?» — Никто не говорит с ним, никто и голосу не подал.

Отобедал Иван-царевич, закрыл стол скатеркой и уехал опять в чисто поле, в широко раздолье, по край синя моря, за охотой.

Вот на третий день снарядился Иван-царевич за охотой, вышел из шатра да и спрятался: «Покараулю, — говорит, — я, кто такой ко мне приходит? С которой стороны?»

Вот бела лебедка вышла из шосточка, обвернулась молодой молодицей и почала готовить кушанье. Иван-царевич врасплох и отворил двери; испужалась молода молодица, побежала было, да Иван-царевич схватил ее в беремё.

Вот она у него в руках-то вилась да вилась, да в золото веретешечко извилась. Он взял да веретешечко-то переломил — пятку-ту перед себя, а кончик-от за себя изладил: «Будь, — говорит, — передо мной молода молодица, а за мной цветно платье!» — Вот и стала перед ним молода молодица, а за ним цветно платье. Уж такая красавица была — зрел бы, смотрел — очей не сводил!

Иван-царевич к отцу не поехал и стал жить с молодой молодицей. Состроили они в том чистом поле, в широком раздолье, дом.

Вот и стала череваста молода молодица. А к ним ходила бабушка-задворенка. — «Иван-царевич! — говорит бабушка-задворенка Ивану-царевичу. — Теперь весна на дворе, ты карауль свою молоду молодицу, не уезжай далеко-то никуды!»

Вот и родила молода молодица маленького. Сидит в бане с бабушкой-задворенкой. Поутру летит станица лебедей; вот один и кличет:

«Ти-го-го, мила дочь,

Ти-го-го, родимая!

Не подать ли те крылышко,

Не подать ли правильное?

Полетим с нами за море,

Полетим с нами за сине!»

Это отец ее летел. А она ему в ответ:

«Ти-го-го, батюшка!

Ти-го-го, родимой мой!

Не подай мне-ка крылышко,

Не подай мне правильное  —

Не лечу с тобой за море,

Не лечу с тобой за сине  —

Ещё есть у меня детище,

Ещё есть у меня милое!»

Вот эта станица прилетела. Летит другая, и опять кличет один лебедь молоду молодицу:

«Ти-го-го, мила дочь,

Ти-го-го, родимая!

Не подать ли те крылышко,

Не подать ли правильное?

Полетим с нами за море,

Полетим с нами за сине!»

Это мать ее летела. Молода молодица ей и отвечает:

«Ти-го-го, матушка,

Ти-го-го, родимая!

Не подай мне-ка крылышко,

Не подай мне правильное  —

Не лечу с тобой за море,

Не лечу с тобой за сине  —

Ещё есть у меня детище,

Ещё есть у меня милое!»

Вот и эта станица пролетела. Летит третья; опять кличет один лебедь:

«Ти-го-го, сестрица,

Еще ти-го-го, милая!

Не подать ли те крылышко,

Не подать ли правильное?

Полетим с нами за море,

Полетим с нами за сине!»

Это брат ее летел; она ему и отвечает:

«Ти-го-го, братилко,

Ти-го-го, милый мой!

Не подай мне-ка крылышко,

Не подай мне правильное  —

Не лечу с тобой за море,

Не лечу с тобой за сине  —

Ещё есть у меня детище,

Ещё есть у меня милое!»

И эта станица пролетела. Летит четвертая. Опять один лебедь кличет:

«Ти-го-го, ладушка,

Ти-го-го, милая!

Не подать ли те крылышко,

Не подать ли правильное?

Полетим с нами за море,

Полетим с нами за сине!»

Она и отвечает:

«Ти-го-го, ладушка,

Ти-го-го, милый мой!

Ты подай мне-ка крылышко,

Ты подай мне правильное  —

Полечу с тобой за море,

Полечу с тобой за сине!»

Она было вспорхнула; а Иван-царевич и поймал ее.

Пролетела и эта станица. Вот и говорит молода молодица Ивану-царевичу: «Кабы ты не схватил меня, улетела бы я в свое царство, в свое государство! А теперь, — говорит, — мне не с кем лететь: пролетел и милый мой лада».

И стали они жить да быть, да добра наживать. И теперя живут.

30(19). ИВАН-ЦАРЕВИЧ И ЦАРЕВНА-СТАРУШКА (Иван-царевич и царевна-лягушка)

Рассказал А. Д. Ломтев

Жил-был царь. У царя было три сына; и потом он дал им по стрелочке: «Куды ваши стрелочки полетят, туды и невест поезжайте сватать!» — Конечно, большак стрелил, у него в правую сторону улетела стрелочка; середний стрелил, у него влеву улетела; а Иван-царевич стрелил, у него полетела прямо и свильнула — залетела в топучее болото. На островке тут небольшая избушка стоит; в эту избушку заходит (Иван-царевич); сидит старушка, у старушки и стрелочка его: в руках держит. Иван-царевич и думает: «Неужели мне таку старуху замуж доводится брать?» — А старушка отвечает: «Да, Иван-царевич, видно, тебе доводится старушку взять!»

Иван-царевич долго продолжал — стрелочку искал — и есть захотел. Старушка в голбец спущалась, достала яйца и сметаны, набила яиц, чирлу (вроде яишницы, на сковороде зажарят, без хлеба) исправила. Накормила и говорит: «Иван-царевич, не опасайся! Я ведь на время старушка: день я старая, а к ночи молодая живу». — Иван-царевич и говорит: «Исправься не на долго время: я погляжу, какая ты молодая будешь?» — Она перебросила с руки на руки кольцы и исправилась такая фрейлина, что в городе нет: насколько красива и всем вышла. — «Веди меня, — говорит, — домой: время выйдет, так я буду завсегда молодая! А теперь мне нельзя, — говорит, — все-таки я буду старуха докудова».

Приводит он домой. Братья побрали невест хороших, а он привел старуху. Братья усмехнулись и невестки ихи, и царь усмехнулся над старухой: кого он привел. Царь и говорит: «Стало быть, это мое недоумленье: стало быть, залетела стрелочка, ему и приходится ее сватать! Надо бы добром сделать! (Я виноват сделался.) Нечего смеяться!» — Иван-царевич говорит: «Тятенька, мне особу комнату нужно: братья будут надо мной усмехаться, в одной комнате не буду я жить». — Царь приказал: «Которая тебе комната заглянется, в той и проживайся!.. Повечеру приходите ко мне, я вам задачу задам!»

Дал он им муки первого сорта поровнаку: «Которая у вас невеста лучше хлеб испекёт?» — Потом они приносят, отдают своим невесткам. Посылают хорошие невестки служанку: «Сходи к старушке, посмотри, как она будет притвор делать: она постарше нас, лучше испекёт хлеб». — Приносит она холодной воды, налила в квашню, потом муку — не сеяла, ничего — бух в квашню, размешала в притвор. Отслонила заслонку, по всей пече разлила и говорит: «Испекись, чтобы мой хлеб белый, и рыхлый, и скусен! Поутру чтобы был готов!» (А печь не затопляла, в холодную печь разлила.) — Служанка усмотрела, сказывает: вон она как сделала! Они усмехнулись, что в холодной избе не должно испекчись. А те невестки так изладили, как добрые люди пекут: с вечера квашню изладили, а поутру затопляли печь. Поутру старушка вынимает хлеб, в скатерочку завёртывает, подает Ивану-царевичу.

Приходят все трое. Подает большак наперво булку свою. Царь взял булку в руки и говорит: «Да, — говорит, — эту булку голодающий, если три дня не ел, так поест»; настоль эта булка тяжела, отдулася верхняя корка, нижняя сожжена, а в серёдках пустота (не укисла). — Так же и середний сын подаёт, и у того оказалась этака же булка. «Когды солдаты голодные сделаются, тогда солдатам есть, а не мне!» — Иван-царевич развёртывает свою булку, подает родителю. Насколько его хлеб показался бел и лёгкий, рыхлый; царь сказал: «Вот это хлеб! Это хлеб — только прийти от обедни, с хорошими людьми чайку попить с этим хлебом. Старушка хорошо испекла! Знать-то она мне будет милая сношка!»

Царь выдал им полотна поровнаку: «Пущай к утру они изготовят мне по рубашке: которая сошьет лучше рубашку?» — Приносит Иван-царевич, подает своей старушке полотно. Те посылают служанку: «Погляди, как она будет кроить!» — Старуха полотно взяла, вышла на поратное крыльцо, изорвала его все в ленточки, на всякие клинышки. Сказала старуха: «Подымитесь, ветры буйные, и унесите все клинья по белому свету, чтобы я на это полотно и не глядела! (Шить неохота ей.) А предоставьте поутру рубашку, чтобы рубашка была готова!»

Служанка приходит, невесткам обсказывает, что «она изорвала на мелкие клинья и велела буре подняться, унести клинья, а сама не шьёт». — А они наняли таких служанок, чтобы сшить на машинке, поутру чтобы было готово.

Утро подходит; рубашка у старушки готова; завернула ее в полотняну скатерочку: «На, Иван-царевич, неси!»

Приносят все трое. Наперво большак подаёт свою рубашку. Глядит на эту царь рубашку: «Насколько накосо сшито и неровно обрублено! Это только рабочему носить, а не мне». — Середний подаёт: «Это рабочему не в воскресный день надевать, а только в будни носить ее: рубашка совсем неудобная».

Иван-царевич подаёт. Вывертывает царь рубашку и говорит: «Вот это рубашка! Только идти когда в церковь Христово причастье принять, а дома не носить ее; сшита, нигде и сшивку (сшивочку) нету, как отлитая!.. Завтра я излажу обед, а на обеде скажу, которая моя милая сношка… Завтра поутру прибудьте ко мне на обед все трое с женами!» — Иван-царевич приходит, похвалил свою старушку, что «ты не ударилась в грязь лицом, отцу понравилась твоя рубашка».

Старушка говорит: «Иван-царевич, ты сегодня один ночуй, я отправлюсь, а завтра поутру приеду в карете с гонцами (с фалеторами, значит); ты меня встречай!» — Поутру было заказано генералам прийти в гости, посторонним и своим детям. Все сходятся, а у Ивана-царевича все еще нет жены, не приехала его старуха. Вдруг она приезжает в золотой карете и с фалеторами. Выбегал царь и встречал сам. Иван-царевич выходил на двор, встречал и сказал, что «не нужно, тятенька, тебе встречать: это моя старушка едет!» — То он ее под руки из кареты принял, Иван-царевич; заходят с ним в отеческое зало.

Садились они все за престол; начинают наперво пирог кушать. Мясо она ела, а кости за ошлаг клала. И те невестки также: кушали, а кости за ошлаги клали: «Что она делает, то и мы будем делать!» — После пирога начали хлеботню хлебать; старушка не дохлебнёт, да за ошлага льет. И те невестки лили, а у них из рукавов бежит (а у старушки не бежит). Тогда старушка сказала: «Все у тебя, тятенька, хорошо, а одно неисправно». — «Что, милая дочь, у меня неисправно? Скажи!» — «У тебя вот круг дому саду нет; нужно бы сад хороший устроить, и в саду сделать пруд, и в пруд пустить рыбу; хорошее бы тут было судно, чтобы мы на этом судне поплавали, покатались; а рыба будет играть — нам любопытно… Если ты прикажешь, я сейчас исправлю». — «Ну, милая дочь, исправь!»

То она махнула из левого ошлага: «Круг дворца очудись сад и в саду пруд и в пруду сделайся рыба!» Правым ошлагом махнула: «Рыба в пруду чтобы играла и чтобы судно было испашёно — нам покататься в пруду!» — Так и сделалось — исправился сад и все как есть. А братьины невесты: «Это что! Мы можем и сами это сделать!» — «Ну-ка изладьте!» — сказал царь. — Махнули они также левыми ошлагами, брызги полетели их мужьям в рыло и царю. — «Что вы делаете? Все нам глаза выхлестали и рубахи осквернили!» — То они махнули правыми руками, ошлагами, из ихих рукавов полетели кости прямо мужьям в глаза. Сказали ихи мужья: «Стало быть, вы безумные! Что вы делаете? Где вам так сделать, как она делает?»

Выходят из палат, садятся на судно, начали ездить по пруду, а рыба начала играть-побулькивать. Любопытно сделалось царю и вовсе залюбил старушку, что хорошо исправила. — «Завтра, Иван-царевич, приходи поутру ко мне со своей женой: жить мы будем с тобой в одной комнате».

Старушка, когда снимала с себя перстень да за печурок клала, делалась молодая. Тогда он усмотрел, Иван-царевич; как приснула она крепко, вставал с постели, нашел этот перстень, унёс его — в море бросил. А этот перстень, только как он бросил, то нечистый дух схватил его и унёс далеко, в тридевятое государство. Поутру хватилась — в печурке перстня нет. Старуха Ивану-царевичу объяснила: «Скоро бы мне молодой быть время, теперь, Иван-царевич, прощай! Ты от роду меня не увидишь!» — Иван-царевич сказал: «Во мне богатырская есть сила! Я могу тебя разыскать все-таки, увезти домой, только скажи, куды уедешь?» — Сказала ему старушка: «Очень тебе трудно меня доставать! Я отправляюсь к Чудовищу Морскому в тридевятое государство». — То она вышла на поратное крыльцо, ударилась, сделалась голубихой и полетела. Смотрел он только, в котору сторону она полетела.

Иван-царевич взял денег с собой на дорогу и отправился ее разыскивать. Ехал он морями и лесами, много продолжал время. Приезжает в тридевятое государство, заходит в дикий лес, в Урал. Идёт Уралом, нечаянно приходит: стоит избушка, а в этой избушке живет старушка. Старушка увидела его: «Фу-фу, нечаянный гость ко мне прибыл, Иван-царевич, дальний гость! Куда тебя ветры понесли, Иван-царевич? Скажи ты мне правду!» — Старухе он ответил: «Ты, бабушка, напой, накорми, тогда у меня вестей расспросив» — Старуха натащила ему жареного и пареного, всякого бисерту, что он такой пищи и дома мало едал. Напился, наелся, поблагодарил старуху, что хорошо накормила. — «Вот, родная бабушка! Убралась от меня невестка, неизвестно куды. Хоть бы мне узнать, куды она отправилась: разыскать я не могу ее».

Старуха ему ответила: «Не нужно бы тебе бросать в море перстень! Это моя племянница, она теперь у Чуда Морского живет; у него есть много богатырей и силы, они тебя кончат. Если у тебя бы есть сила, у меня есть такой меч, этот меч нужно только поднять да махнуть им — так всех заметёт». — Перед старухой стал Иван-царевич на колени, стал усердно старуху просить. Старуха: «Ну, ступай же ты, возьми мой меч! Я вот спущу клубок, ты ступай за ним, по клубочку дойдешь!» — Она клубочек спустила, он побежал за клубочком с тем мечом.

Приходит к этому дому. Выходит Чудовище с богатырями и с силой — Ивана-царевича победить. Иван-царевич как поднял меч, как хлестнул, у них улицу дал, махнул в другую сторону — замёл и оставших. Подходит к дому, а у дома не мог дверей найти. То он свой меч поднял, махнул этим мечом по стене, оказалась его невестка — сидит во стуле посередь полу. Сидит она очень хорошей красавицей; теперь она будет навсегда хороша. Девица увидала его: «Ах, мой ладушка, Иван-царевич! Умел зайти к моей тетке, пособила она твоему горю!» — Она с руки на руку перебросила кольцы, сказала, что «будь теперь здесь лагери, в лагерях чтобы самоварчик, жареного и пареного — чтобы было нам чего покушать!» — То они понаелись, понапились.

После этого она перебросила с руки на руки кольцы и сказала: «Слуги мои, исправьте мне такой корабь, чтобы он мог идти морями и бегать лесами — где мне принадлежит. Приезжает к тетке, отдает меч и благодарила тетку. Тетке она сказала, что «я прибуду в русское государство, позову вас в гости — милости просим, приезжай, не поупорствуй!» — Распростилась с теткой.

Приезжают на этом корабле в русское государство. Явился к отцу во дворец с женой. Родитель выходил встречать. — «Ах, мой Иван-царевич! Достал себе невесту хорошую, а невестку, видно, потерял!» — «Нет, тятенька родной, это самая старушка, а теперь она у меня красавицей навсегда будет! Теперь ей время вышло старушкой жить! Теперь, тятенька, нужно сделать пир на весь мир!»

Иван-царевича жена послала ко своим родителям и к теткам, чтобы были на будущий день в гости. Со всех стран съезжаются; а как у Ивана-царевича приезжают гости — всех лучше лошади и сами собраны — всех лучше на них одежда. Залюбил царь его гостей всех лучше. То они двое суток кутили, а на третьи все разъехались.

Стали поживать все, как есть; царь оставил тогда Ивана-царевича со своей жёнкой в своей комнате.

31(28). ЛЯГУШКА И ИПАТ (Царевна-лягушка)

Рассказал Е. С. Савруллин

Жил-был старик да старуха. У них были три сына. Двух старик женил, а Ипат остался холостым. Ипат был не со всем умом.

Когда Ипату минуло 30 лет от роду, он задумал жениться. — «Батюшка, благослови меня жениться!» — «Ой, Ипат, Ипат! Наделал бы ты лучше лопат, да и поехал бы торговать: нажил бы сто рублей, потом бы жениться!» — Ипату делать нечё, давай трудиться, и наделал их триста. И приезжает к этому времю пристав: «Это кто у вас торгует?» — «Ипатушка балует!» — «А на что, Ипат, тебе деньги?» — «Жениться надо, барин!» — «А сидел бы ты, Ипат, в углу да толк бы бабам ячменную крупу! Они сварили бы тебе кашку, наклали в чашку: ты бы наелся да лежал».

Ипат одно своего просит старика, что «жениться стану!» — Отец ему сказал: «Ну, Ипат! Жениться-то женись! Дам я тебе денег немного, только бери жену хорошую!.. Где же, Ипат, думаешь сватать?» — «А вот что, батюшка! Дай-ка мне лошадку, надену я курчаву шапку и поеду сватать». — «А лошадки у нас хоть толсты, а они сейчас непросты: надо пашню боронить!» — «А на чём же я поеду?» — «А на чём знаешь, на том и поезжай!»

Ипат придумал себе штуку: наточил востря топор и отправился он в бор. Выбрал себе сосну толщиной охвата в два, давай ее срубать. Упала и сосна; он смерил себе шагами — сделать побольше бат (лодка: теслой выжолубят её, без набоек). А в лесу было болото вёрст на тридцать долины, и никто там не бывал и житьём там не живал. Он взял себе весло, и садится он на бат.

Поехал по болоту; а воды было глубоко: где в сажень, где помельче. Проезжает он и день и два; выехал на сушу. Вытаскивает свой бат; ему негде ночевать. — «Где же я ночую?.. А забьюсь под бат… Только не знаю, далёко ли моя невеста».

Видит: тут маленькая избушка, с дверью землянушка. — «А, брат, тут я и ночую!» — Он подходит к избушке, отворяет дверь — она не отворяется. А там Яга-баба на полу валяется. Ипат догадался: «Избушка, избушка, стань по-старому, как мать поставила, — к лесу задом, ко мне передом!»» — Избушка так и сделалась.

Ипат отворяет дверь, заходит в избушку, а Яга-баба и говорит: «Ху, не русский дух!» — «Постой, Баба-Яга, не ворчи!» — «Я тебя, Ипат, съем!» — «Нет, Яга-баба, подавишься! Я тебя убью, Яга-баба, и кости камнем придавлю!» — Яга-баба смирилась, Ипату за руку схватилась. — «Куды, Ипатушка, пошел?» — «Дома мне жить тесно, я пошел искать невесту». — «Знаю, знаю, Ипат. А скажи мне всю правду!» — «А ты сначала меня напой-накорми, потом вести расспроси!» — Яга-баба п…ула, стол поддёрнула, б…ула, щей плеснула, на корячки стала, луковку достала, на постельку положила и Ипатушку спросила.

«Вот твоя невеста: айда по этому болоту, она живёт недалёко. Там небольшая есть избушка, тут живёт моя подружка — ну, хуже меня старушка. Берегись её: она тебя съест, а то — невесту тебе даст».

Ипат тут ночевал. Утром рано он встал, сел в бат и поехал. Старуха проводила и Ипату говорила: «Слушай, Ипат! У старухи туго дверь там, разбивай её ногой». — Проезжает Ипат неделю и видит: стоит избушка небольшая на берегу. — «Вот, должно быть, здесь она живет!» — Взялся он за дверь, отворить её не мог. А на двери висит замок. — «Что такое? Дверь не заперта ведь замком!» — Ипат стукнул кулаком. — «Отвори, старуха, дверь!» — Посмотрел он к ней в окошко: она грызёт живую кошку. — «Ох, как страшно увидал! Она, верно, полгода не едала, а русских сроду не видала. Знать-то, съест она меня! Ну, да всё равно не дамся!»

Пуще стукнул он в дверь. Старуха ноги убрала — и приперта дверь была её большими ногами. Зашел Ипат в избушку, смотрят друг на дружку. — «Съем я тебя, Ипат!» — «Врешь, стара чертовка, подавишься!.. А ты, старуха, не сердись, а с Ипатом помирись! А свари-ка мне суп, да из трёх губ — одну свиньину, и мышину, и верблюжину!» — «Хорошо, Ипат, сварю». — Старуха живо за горшком побежала в лес пешком. Притащила и дров, начала ему варить. — «А что же ты пекла?» — «А пирожки». — «Какие пирожки?» — «С сеном, с хреном и на гороховом масле, и пироги с навозом».

Ипат: «Ладно, хорошо! Расскажи-ка мне невесту!» — Поглядели друг на дружку. Она показала на лягушку: «А вот и твоя невеста». — «Как же я с ней буду жить?» — «Она хорошая барыня будет». — «Ну, так пойдем сватать!» — Яга пошла с Ипатом сватать, повела дальше в камыши. На пересечку большая мышь. Ипат старухе говорит: «Нехорошая нам дорога». — «А пошто, Ипат?» — «Пересекла дорогу мышь». — «Эта мышь — прислуга невесты».

Подходят к камышу. Отворяется дверь в землю. — «Спускайся ты за мной!» — Ипат заходит в коридор, а у лягушек большой там вздор. — «Что, старуха, говорят?» — «А женить хочут тебя… Пойдём-ка дальше, в зало». — Заходят дальше в зало и — убраны столы белым полотном, наставлено на столах всякого бисерту, булочки на блюдьях пол-аршина вышины. Ипат удивился: «Кто же тут у них это стряпает? Я сроду и не видал, такого хлеба не едал».

А старуха начинает говорить. Лягушка отвечает: «Судьба моя пришла». — А Ипата удивляет: «Как я буду с ней жить? Ведь снохи-то у нас хорошие! Ну, все равно, возьму! Отец не примет, здесь буду жить: работа лёгонька, а жить хорошо. Поглядел я вбок — небольшое там зало — начинена колбаса салом: как они поживают, лучше нашего».

Сели они за стол. Лягушка угощает и по-русски говорит: «Кушай, Ипат, без стеснения! Надейся на меня, не погинешь». Ипат с аппетитом ест и пьет. — «Все это вкусно, так только лягушки мне гнусно».

Время жениху выходить. Невеста встаёт на кружок. — «Вот эту полотняную рубашку твоему отцу в подарки, а этот сарафан, вышитый шелком, старушке твоей в подарки; братьям твоим по брюкам из дорогого сукна; снохам — по платью, расшиты серебром. А тебе, женишок, цельну тройку подарю: брюки и жилетку и хороший сюртучок; а приедешь ты домой, сюртук вешай на крючок!»

Положила в скатерть булку вышиной аршина два; завязала все в скатерть, начинает провожать. Жених идет, а лягушка скачет. Жених задумался: «Как я буду с ней жить?» — Садится он в бат; так его горе обуяло: «И невесты мне нигде не стало!» — Вдруг лягушка постояла; взял её за руку: «Ох, красавица моя!» Она обернулась, в русском платье — и на свете лучше нет! Вдруг Ипат испугался и едва с невестой расстался: «Ты не выйди за другого!» — «А срок у тебя на три дня».

Простились, и поехал с Ягой-бабой. Приезжают, недалёко до избушки, поднялась больша погода. А Яга-баба говорит: «Знать-то, в воду навалит (лодку)». — «Нет, старуха, ты не бойся, я те честно довезу!» — Так и дальше проезжают, к другой избушке подъезжают. Там старуха выходила, жениха милости просила. Он в избушку к ней заходит: «Вот подарки от невесты!» — А старуха говорит: «Вези батюшке своему!»

Они недолго посидели. Он отправился пешком. Он подходит ко двору; старик выходит наяву! — «Что, Ипатушка, несёшь?» — «Гостинцы дорогие от невестушки своей». — Вся семья в избу сбежались и со смеху заливались. Он раздал всем подарки, а сюртучок на крючок. — «Ну, батюшка, надо делать свадьбу!»

Собралась скоро и свадьба. Запрягли они тройку лошадей и поехали к болоту. Приезжают к избушке; Яга-баба встречает, а жениха пуще всех привечает. — «Давай, садитесь все в бат, запевайте песню в лад!»

Приезжают к невесте, а жених идёт вперёд. Братьев горюшко берёт. Садят гостей за стол, угощают заморским вином. Напились гости вина и накушались. Складывает лягушка своё именье, берёт за руку жениха. — «Садимся на бат!» — а снохи смеются: «Кого он берёт, лягушку!»

Приехали к берегу, садятся на лошадей. Жених лягушку на колени; а дома стряпают пельмени. Подъезжают ко двору. Вся деревня собралась; спрашивают друг друга: «А где невеста у Ипата?» — «А вон попрыгивает за ним». — «Батюшки, кого берёт!»

Они заходят к отцу в дом, а мать и сердится ладом. Ипат заходит в комнату и заводит лягушку. Живо лягушка переделась в русско платье, сделалась красавицей — по всему свету не видать и в королевствах нигде не слыхать.

Собрались они к венцу, и выходят они из зала. Заглянул тут народ; а из слуху их говорили, что у Ипата невеста урод. Крик поднялся: «Хороша, Ипат, невеста! Только жить с братьями тесно». — Платье хорошего шелку, из дорогого, убрато серебром; надели ей на голову наколку — вся убрата золотыми иголками.

Вот пошла у них пирушка. А по ихнему поверью на другой день должна молодая стряпать пирожки. Вечером Ипат уклался спать со своей женой, а свекровка и говорит: «А ты, молодушка, должна ведь завтра стряпать пироги: так у нас и ведется!» — Молодушка сказала: «Хорошо, будет готово!» — Вышла вечером молода, взяла квашню, вынесла на двор, опрокинула ее кверху дном. Легла сама спать.

Свекровка поглядела: что такое? — и говорит со старшой снохой: «Где же у ней квашня?» — «А она вынесла на двор на брёвна; опрокинула, стоит». — «Поставьте-ка сами квашню, хоть в задней избе! Она, наверно, стряпать не умеет!» — А эти снохи, в насмешку молодой, замешали квашню несеяной мукой: «Пущай хвалёная невестка испекёт им пироги — посадит пирожки, а вытащит покрышки на горшки! То-то у нас и будет смеху на молодую сноху!»

Молодушка ночью встала, побежала за квашней; наклала в печку дров, замешала себе квашню — и без опары, без дрожжей. А все еще они спят. Она наготовила булок и пирогов и нажарила-наварила; наставила на столы, закрыла скатертями из белого полотна.

Старуха соскочила. — «Знать-то, я проспала?» — Поглядела на столах. — «Кто это испёк? Удивительная штука! Старик, вставай-ка поскорей! Сроду не бывало на столах у нас пирогов! Погляди-ка, какие булки!» — «А кто это испёк?» — «Спросить надо снох!» — Старуха побежала, разбудила старшую сноху: «Ты что, стряпала али нет?» — «Я еще и не вставала!» — «А погляди-ка: на столах как убрато у нас!»

Снохи испугались, смотрят на столах. Муж подходит молодой: «Вот так пирожки! Поглядите-ка, ребята! Вот моя жена испекла вам пирожки!»

Вот пошло у них гулянье. Залюбили молоду. — «Поедемте в гости к батюшке своему!» — Только сели они в саночки, и провалилась лягушка. Вот причина, отчего провалилась лягушка: а худа была долгушка.

32(67). СКАЗКА О ДУНЬКЕ-ДУРКЕ И ЯСНОМ СОКОЛЕ (Перышко Финиста Ясна Сокола)

Записал М. И. Суряков

Жили-были старик да старуха. У них было три дочери: две дочери умные, а третья была Дунька-дурка. Мать у них умерла. Они стали жить с отцом. Когда отец поедет в город, две умные дочери заказывали обновы: одна — ленточку, другая — платочек, а Дунька-дурка заказывала купить себе Ясного Сокола. Отец нашел в городе от Ясного Сокола перышко и привез его Дуньке-дурке.

У них было у всех по избушке. Однажды Дунька-дурка вечеровала в своей избушке. К ней прилетел Ясный Сокол и подарил ей красивое платье, а сам улетел.

Однажды был праздник. Две умные сестры нарядились и пошли к обедне. Дунька-дурка тоже стала проситься в церкву. Сестры ей говорят: «Куда тебя такую черную! Сиди, знай, на печке, перегребай сажу!»

Когда сестры ушли к обедне, Дунька-дурка надела свое красивое платье, которое подарил ей Ясный Сокол, и пошла к обедне. Все люди в церкви загляделись на Дуньку-дурку; сестры тоже смотрели на нее. Когда от обедни воротились все, Дунька-дурка была уж дома.

Сестры пришли и стали рассказывать Дуньке-дурке, кого видели и в каком наряде. А Дунька-дурка говорит: «Не я ли это, сестры, была?» — Сестры ей и говорят: «Видать тебе! Такой быть красивой!» — Вечером прилетел к ней Ясный Сокол и подарил ей другое платье, лучше прежнего.

На другой день опять сестры снаряжаются к обедне. Дунька-дурка опять просится с сестрами к обедне. Сестры опять ей говорят: «Куда тебя такую черную! Сиди, знай, на печи, перегребай сажу!» — Дунька-дурка просит у сестер: «Дайте мне хоть гребешка, голову расчесать!» — Сестры бросили ей гребень прямо в голову.

Когда сестры ушли к обедне, Дунька-дурка надела еще красивее прежнего платье и пошла к обедне. Опять все смотрят на нее, спрашивают: «Откуда ты такая, красавица? Из какого города?» — Дунька-дурка говорит: «Я из того городу, где бьют гребнем голову».

Сестры пришли от обедни и рассказали Дуньке-дурке, кого видели и в каком наряде. А Дунька-дурка говорит: «Не я ли это, сестры, была?» — Сестры ей говорят: «Видать тебе! Такой быть красивой!» — Вечером прилетел к ней Ясный Сокол и подарил ей платье лучше и краше прежних.

На третий день опять сестры снаряжаются к обедне, и опять Дунька-дурка просится с сестрами к обедне. Сестры ей говорят: «Куда тебя такую черную! Сиди уж на печи, перегребай сажу!» — Дунька-дурка говорит: «Дайте мне хоть умыться!» — Сестры ей бросили мыло прямо в голову.

Когда сестры ушли к обедне, Дунька-дурка еще лучше прежнего нарядилась и пошла к обедне. На нее все смотрят, спрашивают: «Откуда ты такая, красавица? Из какого города?» — Дунька-дурка говорит: «Я из того городу, где бьют мылом голову».

Сестры узнали, что к Дуньке-дурке прилетает Ясный Сокол, поставили ноженки (ножи) на окошечке, тогда Ясный Сокол прилетел и сел на окошечко, то подкололся (накололся).

Он думал, что его Дунька-дурка подколола, и не стал с того времени летать к ней.

Когда пришла Дунька-дурка от обедни и увидала на окошечке кровь, то узнала, что её Ясного Сокола подкололи. Она пошла искать Ясного Сокола.

Шла, шла и дошла до избушки на курьих ножках. Дунька-дурка сказала: «Избушка, избушка, встань к лесу задом, а ко мне передом». — Избушка стала к лесу задом, а к Дуньке-дурке передом. Дунька-дурка зашла в избушку, а на грядке сидит Баба-Яга: одна нога у нее на полке, а другая на грядке.

Баба-Яга говорит: «Фу-фу, русского духу слышно! Ка-ка-то красна девка пришла. Я ее съем». — Дунька-дурка говорит: «Нет, не ешь! Сперва напой, накорми, спать уложи да спроси: чья? Откуда?» — Баба-Яга напоила, накормила Дуньку-дурку и спать положила.

Дунька-дурка выспалась, стала рассказывать, куда пошла. Баба-Яга говорит: «Ясный Сокол уж высватал у Бабы-Яги внучку. Она шибко злая и тебя съест». — Дунька-дурка говорит: «Я не боюсь ее». — И опять пошла дальше.

Шла, шла, опять дошла до избушки. Опять стоит избушка на курьих ножках и повертывается Дунька-дурка сказала: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом». — Избушка стала к лесу задом, а к Дуньке-дурке передом. Дунька-дурка зашла в избушку и видит: сидит Баба-Яга, одна нога у нее на полке, а другая на грядке.

Баба-Яга говорит: «Фу-фу, русского духу слышно! Ка-ка-то красна девка пришла. Я ее съем». — Дунька-дурка говорит: «Нет, не ешь, а сперва напой, накорми, спать уложи да спроси: чья, откуда». — Баба-Яга напоила, накормила Дуньку-дурку и спать положила.

Дунька-дурка выспалась, стала рассказывать, куда пошла. Баба-Яга говорит: «Ясный Сокол женился на внучке Бабы-Яги. Она тебя съест». — «Я не боюсь ее».

Баба-Яга говорит: «Я тебе дам золотую прешенку (прялочку), серебряно веретешечко (веретено), золотое ведерышко да золотой жбанчик. Поди к Ясному Соколу и пряди на золотой прешенке!»

Дунька-дурка пошла к Ясному Соколу, зашла в избу и стала прясть. Баба-Яга услышала и говорит: «Фу-фу, русского духу нанесло!» И увидала, что на золотой прешенке прядет Дунька-дурка. Баба-Яга говорит: «Продай мне золотую прешенку!» Дунька-дурка говорит: «Прешенка у меня не продажна, а заветна, чтобы с Ясным Соколом ночь ночевать». — Баба-Яга говорит: «Поди хоть две спи».

Дунька-дурка пошла к Ясному Соколу, будила, будила его, не могла разбудить. Баба-Яга на него возложила сон.

Дунька-дурка пошла опять к Бабе-Яге. Пришла и говорит: «Я не могла разбудить Ясного Сокола. Она на него сон возложила». — Баба-Яга говорит: «Возьми золотые ведерышка, сядь и побрякивай; Баба-Яга услышит и прибежит, станет у тебя ведерышка покупать, ты не продавай, а говори: заветные».

Дунька-дурка опять пошла к Бабе-Яге и опять стала побрякивать ведерышками. Баба-Яга прибежала и говорит: «Продай мне ведерышка-те!» — Дунька-дурка говорит: «У меня ведерышка не продажны, а заветны: с Ясным Соколом ночь ночевать». — Баба-Яга говорит: «Хоть поди две спи».

Дунька-дурка пошла к Ясному Соколу; будила, будила его, не могла разбудить его, пошла опять назад.

Говорит Дунька-дурка Бабе-Яге: «Я его будила, будила, не могла разбудить». — Баба-Яга говорит: «На тебе золотой жбанчик. Поди да переливай воду из рога в рог».

Дунька-дурка пошла да и стала из рога в рог переливать. Баба-Яга прибежала и говорит: «Продай мне этот жбанчик». — Дунька-дурка говорит: «Не продажный этот жбанчик, а заветный: с Ясным Соколом ночь ночевать!» — Баба-Яга говорит: «Пошёл, хоть две спи!»

Дунька-дурка пошла; будила, будила Ясного Сокола, едва разбудила.

Дунька-дурка говорит: «Поедешь со мной?» — Ясный Сокол говорит: «Она нас поймает, дак ведь съест!» — Дунька-дурка говорит: «У меня есть теть да кремень».

Они поехали. Уж далеко уехали, как услыхали, что едет Баба-Яга. Они бросили шеть — и стал густой лес. Баба-Яга не могла проехать, поехала взад, домой по топоры (за топорами). Вырубили лес, и опять поехала за ними.

Они опять услыхали; опять бросили кремень. Стала огненная река. Баба-Яга увидала и говорит: «Бросьте хоть мне сюда платочек!» — Они ей и говорят: «Ты нас съешь?» — Баба-Яга говорит: «Нет, не съем». — Они бросили ей платок. Баба-Яга стала на платок и утонула.

Они стали жить да поживать, да добра наживать.

Чудесная задача

33(77). МОРОЗКО

Напечатано в Пермских губернских ведомостях

Жил-был старик со старухой. У них была дочь. Старуха-та умерла, старик-от и сдумал жениться; взял Ягу-бабу с дочерью же.

Вот эта Яга-то баба не залюбила старикову-ту дочь, падчерицу-то. — «Старик, увези ее в лес! Мне, — говорит, — не надо ее!» — Старику-то жаль было ее, дочь-ту, да чё сделаешь? — «Садися, — говорит, — мила дочь, в сани!» — Ехали, ехали они по дороге по большой, нашли дорожку маленькую в лес. Старик и высадил дочку-ту из саней: «Поди, — говорит, — мила дочь, куды хочешь!»

Вот она и побежала. Бежала, бежала по дорожке-то, добежала до избушки. Зашла в избушку и стала жить. Вот поутру

Скачет Морозко

По ельничкам,

По березничкам,

По частым боркам,

По веретейкам:

— «Тепло ли тебе, красна девица?» — «Тепло, Морозушко, тепло, батюшка»[25]. — Вот Морозко и нанес ей и хлеба, и скота, и живота — всего нанес.

На другое утро опять

Скачет Морозко

По ельничкам,

По березничкам,

По частым боркам,

По веретейкам:

— «Тепло ли тебе, красна девица?» — «Тепло, Морозушко, тепло, батюшка». — Вот он нанес ей шуб и постелей и всего, чего надо.

Скачет Морозко

По ельничкам,

По березничкам,

По частым боркам,

По веретейкам:

— «Тепло ли тебе, красна девица?» — «Тепло, Морозушко, тепло, батюшка». — Вот он нанес ей золота и серебра и всякого именья. Стала она жить теперь богато.

Вот Яга-баба и посылает старика: «Поезжай-ка, старик, привези дочь-ту: замерзла, знать-то». — Старик и поехал искать дочь.

Ехал, ехал по большой дороге, нашел дорожку-ту в лес, свернул да и поехал по ней. Вот ехал, ехал, до избушки-то и доехал. Поставил лошадку, привязал к крылечку и зашел в избушку.

Вот дочь-та обрадовалась: «Ой, батюшка родимый приехал!» — Напоила-накормила его. — «Мила дочь, я, — говорит, — приехал по тебя: складывай именье-то, поедем домой!» — «Поезжай-ка, — дочь-та говорит, — приведи лошадок: именья-то у меня много!»

Вот он съездил, привел лошадок, склали именье-то и повезли домой. Подъезжают к дому-ту, — собака у них — така сердита была — и лает:

Тяф-тяф-тяф!

Крестьянин дочерь везет —

Животы в коробейках

Стучат да бренчат.

Вот Яга-баба, мачеха-та, выбежала с ухватом, ну бить собаку-ту: «Лай, — говорит, — костки в лукошке стучат да бренчат!» — А собака все свое: