/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Алекс Делавэр

Частное Расследование

Джонатан Келлерман

Психологический триллер, автор которого, признанный мастер этого синтетического жанра, тщательно исследует внутренний мир своих героев, глубины их подсознания. В центре сюжета — поиски внезапно исчезнувшей миллионерши, бывшей голливудской звезды Джины Принс, которые ведут врач-психотерапевт Алекс Делавэр, в силу обстоятельств ставший сыщиком, и его друг — профессиональный детектив Майло Стерджис.

Джонатан Келлерман. Частное расследование Новости Москва 1995 5-7020-0856-1 Jonathan Kellerman Private Eyes Alex Delaware-6

Джонатан Келлерман

Частное расследование

У каждого из нас есть свое собственное чудовище, притаившееся в засаде.

Хью Уолпол

Моим детям, которым всегда все виднее

1

Работа врача не кончается никогда.

Этим я не хочу сказать, что больные не выздоравливают.

Просто та связующая нить, которая образуется во время проведенных за закрытыми дверями сорокапятиминутных сеансов, то общение, которое возникает, когда глаза врача заглядывают во внутренний мир пациента, — оно не может прерваться, исчезнуть без следа.

Одни пациенты действительно уходят и больше не возвращаются. Другие не уходят никогда. Многие представляют собой нечто среднее: время от времени — в приступе гордыни или в отчаянии — они опять цепляются за спасительную нить.

Попытки предугадать, кто попадет в какую группу, — занятие бесперспективное, и шансов преуспеть в нем не больше, чем в Лас-Вегасе или на фондовой бирже. После нескольких лет работы я от них отказался.

Поэтому я почти не удивился, когда однажды июльским вечером, вернувшись домой с прогулки, узнал, что мне звонила Мелисса Дикинсон.

Первый раз за... сколько же лет? Должно быть, прошло лет десять или около того с тех пор, как она перестала посещать мой кабинет. Я тогда практиковал в одном безликом, холодном многоэтажном доме в восточной части Беверли-Хиллз.

Одна из моих «долгосрочников».

Уже по одной этой причине она могла бы врезаться в память, но там и без того было много всего...

Детская психология — идеальное поле деятельности для тех, кому нравится чувствовать себя героем. Дети склонны выздоравливать относительно быстро, и лечить их легче, чем взрослых. Даже в разгаре моей лечебной практики мне редко приходилось назначать маленькому пациенту более одного сеанса в неделю. Но с Мелиссой я начал с трех. Из-за масштаба ее проблем. И уникальной ситуации, в которой она находилась. Через восемь месяцев мы сократили сеансы до двух, а к концу первого года занимались один раз в неделю.

За месяц до окончания второго года лечение было прекращено.

На последних сеансах девочку стало не узнать; я даже чуточку поздравил сам себя, но у меня хватило ума не власть в эйфорию. Ведь та семейная структура, которая породила ее проблемы, совершенно не изменилась. Ее поверхность не была даже поцарапана.

Несмотря на это, у меня не было причин настаивать на продолжении лечения против се воли.

Мне девять лет, доктор Делавэр. Я уже могу сама со всем справляться.

Я отпустил се с миром и ждал, что она скоро мне позвонит. Прошло несколько недель, звонка от нее все не было, я позвонил ей сам, и мне было сказано вежливым, но неожиданно твердым для девятилетней девочки тоном, что чувствует она себя отлично, спасибо и что позвонит сама, если я буду ей нужен.

И вот она позвонила.

Долго же пришлось ждать у телефона.

Десять лет. Значит, ей должно быть девятнадцать. Надо выкинуть все из памяти и приготовиться к встрече с незнакомкой.

Я взглянул на оставленный ею номер телефона.

Код 818. Сан-Лабрадор.

Я прошел в библиотеку, немного покопался в историях болезни с пометкой «закрыто» и наконец нашел ее карту.

Первые три цифры те же, что и в тогдашнем домашнем номере, а четыре последние — другие.

Поменялся номер или она не живет больше дома? Если переехала, то не слишком далеко.

Я посмотрел на дату ее последнего сеанса. Девять лет назад. День рождения у нее в июне. Ей исполнилось восемнадцать месяц назад.

Интересно будет посмотреть, что в ней изменилось и что осталось прежним.

Интересно, почему она не позвонила раньше.

2

Трубку сняли после двух звонков.

— Алло? — Незнакомый молодой женский голос.

— Это Мелисса?

— Да, я.

— Это доктор Алекс Делавэр.

— О, здравствуйте! Я не... большое спасибо, что позвонили, доктор Делавэр. Я не ждала вашего звонка раньше завтрашнего дня. И вообще не знала, позвоните вы или нет.

— Интересно, почему?

— Под вашей фамилией в телефонной книге... Извините. Подождите минутку, пожалуйста.

Трубку прикрыли рукой. Приглушенный разговор.

Через минуту снова послышался ее голос.

— В телефонной книге под вашей фамилией нет служебного адреса. Вообще никакого адреса. Просто ваша фамилия, без степени — я не была уверена, что это тот самый А. Делавэр. Так что я не знала, продолжаете ли вы практиковать. Ваша телефонная служба ответила, что практикуете, но работаете по большей части с адвокатам! и судьями.

— Это в общем так и есть.

— Вот как. Тогда, наверное...

— Но я всегда в распоряжении своих бывших пациентов. И рад, что вы позвонили. Как у вас дела, Мелисса?

— Хорошо, — быстро сказала она и засмеялась, но тут же оборвала смех. — В таком случае логично спросить, зачем я звоню вам через столько лет, не правда ли? Отвечу, доктор Делавэр, что дело на этот раз не во мне. Я звоню из-за мамы.

— Вот как.

— Вы не подумайте, ничего ужасного не случилось. О Господи, подождите еще минуту. — Она опять прикрыла трубку ладонью и стала говорить с кем-то в комнате. — Извините, доктор Делавэр, просто сейчас мне немного неудобно разговаривать. Можно мне прийти поговорить с вами?

— Конечно. В какое время вам удобно?

— Чем скорее, тем лучше. Я теперь практически свободна. Занятий нет. Я окончила школу.

— Поздравляю.

— Спасибо. Здорово чувствовать себя на свободе.

— Еще бы. — Я справился по своему ежедневнику — Как вам завтра в двенадцать?

— Прекрасно. Я вам правда очень признательна, доктор Делавэр.

Я рассказал ей, как меня найти. Она поблагодарила и повесила трубку прежде, чем я успел с ней попрощаться.

И узнал я гораздо меньше, чем обычно, когда мне звонят, чтобы записаться на прием.

Умная молодая женщина. Четко формулирует мысли, немного возбуждена. Чего-то недоговаривает?

Я помнил, какая она была ребенком, и не нашел во всем этом ничего удивительного.

Я звоню из-за мамы.

Тут предположить можно было все, что угодно.

Наиболее вероятно, она наконец решила всерьез заняться болезнью матери — в важном для себя аспекте. Может, ей надо было дать себе ясный отчет в собственных чувствах, а заодно получить для матери направление к специалисту.

Значит, завтрашний визит будет, скорее всего, первым и последним. И на этом все кончится. Еще на девять лет.

Я закрыл историю болезни, довольный своей способностью предсказывать дальнейший ход событий.

С таким же успехом я мог бы сразиться с игральными автоматами в Вегасе. Или купить дешевые акции на Уолл-стрит.

* * *

Следующую пару часов я трудился над своим последним проектом — монографией для одного из журналов по психологии о моей работе с целой школой детей, которых осенью прошлого года терроризировал снайпер. Писать оказалось более мучительно, чем я ожидал: тесные рамки научного подхода не давали простора для живого изложения материала.

Я тупо уставился на вариант номер четыре — пятьдесят две страницы вызывающе нескладной прозы, — пребывая в уверенности, что никогда не смогу внести ни крупицы человечности в это вязкое месиво из профессионального жаргона, научных ссылок и сносок, о создании которого у меня в голове не осталось ясного воспоминания.

В половине двенадцатого я отложил ручку и откинулся на спинку кресла, так и не найдя своей волшебной ноты. Мой взгляд упал на историю болезни Мелиссы. Я открыл се и стал читать.

18 октября 1978 года.

Да, осень 1978 года. Я помнил, что она была жаркой и неприятной. Голливуд со своими грязными улицами и тлетворным воздухом уже давно плохо переносил осеннее время. Я только что закончил лекцию в Западной педиатрической клинике, и мне не терпелось вернуться в западную часть города, где за остаток дня рассчитывал провести полдюжины сеансов с пациентами.

Я думал, что лекция прошла хорошо. Бихевиоральный подход к страхам и тревогам у детей. Цифры и факты, диапозитивы и слайды — все это казалось мне в то время впечатляющим. Лекционный зал, заполненный педиатрами, большинство из которых занимались частной практикой. Пытливая, сориентированная на практику аудитория, жадная до всего, что дает результаты, и не очень склонная терпеть академический педантизм.

За четверть часа я ответил на вопросы и направлялся к выходу из лекционного зала, когда меня остановила молодая женщина. Я узнал ее: она чаще других задавала вопросы, хотя я видел ее и где-то еще.

— Доктор Делавэр? Я Айлин Уэгнер.

У нее было приятное полное лицо в обрамлении подстриженных каштановых волос. Хорошие черты лица, тяжеловатая в нижней части фигура, легкое косоглазие. На ней была белая блузка почти рубашечного покроя, застегнутая до самого горла, юбка из твида до колен и добротные туфли. В руках у нее был черный кожаный саквояж, у которого был вид только что купленного. Я вспомнил, где видел ее раньше: среди проживающего при больнице персонала. Работает третий год. Степень доктора медицины одного из старейших университетов Новой Англии.

Я сказал:

— Доктор Уэгнер.

Мы обменялись рукопожатием. Ее рука оказалась мягкой, с короткими пальцами, без украшений. Она сказала:

— В прошлом году я была на лекции о страхах, которую вы читали для персонала Четвертой Западной. По-моему, это было здорово.

— Спасибо.

— Сегодняшняя мне тоже очень понравилась. И у меня есть для вас пациент, если это вас интересует.

— Конечно.

Она взяла саквояж в другую руку.

— Знаете, у меня сейчас практика в Пасадене, главным образом в Мемориальной больнице Кэткарта. Но ребенок, о котором идет речь, не из числа моих постоянных пациентов, просто телефонный звонок в Кэткарт по номеру для обращений за помощью. Там не знали, что с этим делать, и сообщили мне, потому что за мной значится интерес к бихевиоральной педиатрии. Когда я узнала, в чем суть проблемы, я припомнила прошлогоднюю лекцию и подумала, что это как раз по вашей части. А когда прочла расписание цикла лекций «Грэнд раундз», то подумала: превосходно.

— Я был бы рад помочь, но моя приемная находится в противоположном конце города.

— Это ничего. Они сами будут приезжать к вам — средства у них есть. Я знаю, потому что ездила туда несколько дней назад повидаться с ней — речь идет о маленькой девочке. Семи лет. Собственно говоря, сегодня я здесь именно из-за нее. Надеюсь узнать что-нибудь, что помогло бы мне помочь ей. Но, послушав вас, я поняла, что ее проблемы так просто не решишь. Ей нужен врач, специализирующийся в этой области.

— Тревожные страхи?

Энергичный кивок.

— Она просто погибает от страхов. У нее множество фобий и высокий уровень общего беспокойства. Причем оно ее буквально пронизывает.

— Вы сказали, что ездили туда, значит, это был вызов на дом?

Она улыбнулась.

— Я и не знала, что такая вещь еще существует. Нас учили называть это «домашними визитами». Нет, вообще-то у меня нет такой привычки. Я бы хотела, чтобы они сами приезжали ко мне на прием, но с этим как раз и проблема. Они никуда не выезжают. Вернее, не выезжает мать. Она страдает агорафобией[1] и много лет не покидала дома.

— Сколько лет?

— Она не уточняла, сказала просто «много лет», и было видно, как трудно дается ей даже эта встреча, так что я не настаивала. Она действительно была совершенно не готова к тому, что кто-то будет задавать ей вопросы. Поэтому мой визит был кратким, я ограничилась тем, что непосредственно относилось к девочке.

— Разумно, — сказал я. — И что она вам рассказала о ребенке?

— Только то, что Мелисса — так зовут девочку — боится всего. Темноты. Громких звуков и яркого света. Боится оставаться одна. Боится любых новых ситуаций. Часто выглядит напряженной, вздрагивает от каждого пустяка. Отчасти это, должно быть, присуще ей генетически. Или, возможно, она просто подражает матери. Но я уверена, что причина в том, как она живет, — там очень странная ситуация. Большущий дом, просто огромный. Один из этих несуразных особняков к северу от бульвара Кэткарта в Сан-Лабрадоре. Классический сан-лабрадорский дом — целые акры земли, огромные комнаты, преданные слуги, все за закрытыми дверями. А мать сидит у себя в комнате наверху, словно какая-нибудь викторианская леди, страдающая приступами меланхолии.

Она остановилась, кончиком пальца коснулась губ.

— Скорее, как викторианская принцесса. Она по-настоящему красива. И это несмотря на шрамы, сплошь покрывающие одну сторону лица и легкую лицевую гемиплегию — еле заметное обвисание, в основном когда она разговаривает. Если бы она не была так красива — так симметрична, — то можно было бы вообще ничего не заметить. Келоидных рубцов нет совсем. Просто сетка из тонких шрамов. Я бы могла поспорить, что много лет назад ей были сделаны искуснейшие пластические операции на высшем уровне хирургической техники по поводу какого-то действительно серьезного повреждения. Вероятнее всего, ожога или глубокого ранения мягких тканей. Возможно, в этом и есть корень ее проблем — я не знаю.

— А что представляет собой девочка?

— Я фактически с ней не встречалась, видела ее лишь мельком, как только вошла в дом. Миниатюрная, худенькая, миловидная, очень хорошо одетая — типичная маленькая девочка из богатой семьи. Когда я попыталась с ней заговорить, она убежала. Подозреваю, что на самом деле она пряталась где-то в комнате матери — или скорее в ее апартаментах, потому что, в сущности, это целый ряд комнат. Пока мы разговаривали с матерью девочки, я все время слышала какие-то тихие шорохи, которые тут же прекращались, как только я останавливалась и прислушивалась. Мать ни разу не прокомментировала этого обстоятельства, и я ничего не сказала. Сочла, что мне и так крупно повезло — удалось встретиться с ней и поговорить.

Я сказал:

— Это несколько напоминает картинку из готического романа.

— Да. Именно такое впечатление это и производило. Нечто готическое. Немного пугающее. Нет, не мать, конечно. Она, в сущности, очаровательна. Мила. В ней есть что-то ранимое.

— Типичная викторианская принцесса, — заметил я. — Она совсем не выходит из дома?

— Так она сказала. Призналась, что ей стыдно за себя. Но и чувство стыда не убедило ее попробовать выйти из дома. Когда я предложила ей подумать, сможет ли она посетить мой кабинет, она по-настоящему занервничала. У нее буквально затряслись руки. Зато согласилась показать Мелиссу психологу.

— Странно.

— Странное — это ведь ваш хлеб, не так ли?

Я усмехнулся.

Она сказала:

— Возбудила ли я ваш интерес?

— Вы считаете, что мать на самом деле просит о помощи?

— Для девочки? Говорит, что да. Но всего важнее то, что стимул исходит от самой девочки. Ведь это она позвонила по номеру службы помощи.

— Семилетний ребенок позвонил сам?

— Дежурная телефонистка тоже не могла в это поверить. Служба помощи не предназначена для детей. Иногда к нам звонит какой-нибудь тинэйджер, и они направляют его в службу подростковой медицины. А Мелисса, должно быть, видела один из рекламных роликов по телевизору, записала номер телефона и позвонила. Причем из-за этого она долго не ложилась спать — звонок поступил вечером в начале одиннадцатого.

Она подняла саквояж на уровень груди, открыла его, щелкнув замком, и достала кассету.

— Я знаю, что это звучит странно, но доказательство как раз у меня с собой. Они записывают все, что поступает к ним на линию. Я попросила сделать для меня копию.

Я сказал:

— Она, должно быть, развита не по возрасту.

— Наверное. Жаль, что у меня нет возможности провести с ней какое-то время. Какая славная девчушка — решилась на такой поступок. — Она помолчала. — Как ей, должно быть, тяжело. Во всяком случае, прослушав запись, я набрала номер, который она оставила, и поговорила с матерью. Она не имела и понятия о звонке Мелиссы. Когда я все ей рассказала, она не выдержала и разрыдалась. Но когда я пригласила ее прийти ко мне на консультацию, она сказала, что больна и не может. Я подумала, что речь идет о каком-то физическом недостатке, и потому вызвалась приехать к ним сама. Отсюда и мой «готический» визит на дом.

Она протянула мне кассету.

— Если хотите, можете это послушать. Это действительно нечто. Я обещала матери поговорить с психологом и взяла на себя смелость назвать вас. Но вы не чувствуйте себя никоим образом обязанным.

Я взял кассету.

— Спасибо за то, что подумали обо мне, но я, честно говоря, не знаю, емогу ли наносить визиты на дом в Сан-Лабрадоре.

— Она может приезжать хоть на другой конец города — я имею в виду Мелиссу. Кто-нибудь из прислуги будет ее привозить.

Я покачал головой.

— В подобном случае не обойтись без активного участия матери.

Она нахмурилась.

— Знаю. Это не оптимальный вариант. Но, может быть, вы владеете методами, которые хоть сколько-нибудь помогут девочке и без вовлечения в это дело матери? Просто чуточку понизят у нее уровень беспокойства? Дай вообще, любое ваше мероприятие может уменьшить для нее риск стать совсем чокнутой. С вашей стороны это было бы по-настоящему добрым делом.

— Возможно, — сказал я. — Если мать не будет сводить на нет все лечение.

— Не думаю, что она станет это делать. Она со странностями, но, видимо, по-настоящему любит девочку. Сознание вины в этом случае нам на руку. Подумайте, какой несостоятельной она должна себя чувствовать, зная, что девочка обратилась за помощью к чужим людям. Она понимает, такая обстановка не подходит для воспитания ребенка, но не может вырваться из пут собственной патологии. Она должна чувствовать себя ужасно. Как мне кажется, сейчас самое подходящее время этим воспользоваться. Если девочке станет лучше, то и мамочка, возможно, кое-что уразумеет и попросит помощи для себя самой.

— А отец в этой картине как-то фигурирует?

— Нет, она вдова. Кажется, это случилось, когда Мелисса была совсем крошкой. Сердечный приступ. У меня такое впечатление, что он был намного старше.

— Похоже, вы немало узнали за столь краткий визит.

Ее щеки порозовели.

— Приходится стараться. Послушайте, я не призываю вас перекраивать всю вашу жизнь и ездить туда регулярно. Но даже если бы нашелся специалист ближе к их дому, от этого ничего бы не изменилось. Мамуля вообще никуда не выезжает. Для нее расстояние в километр все равно что до Марса. И если они решатся попробовать лечение и из этого ничего не получится, то вряд ли можно рассчитывать на вторую попытку. Так что здесь нужен человек компетентный. Послушав вас, я убедилась, что вы как раз подходите для данного случая. Я была бы вам крайне признательна, если бы вы согласились взяться за это дело при таких — не самых благоприятных — условиях. Я постараюсь это компенсировать в будущем — буду направлять к вам пациентов с оптимальным раскладом. Ну как, идет?

— Идет.

— Я знаю, что кажусь слишком заинтересованной, и, может быть, так оно и есть, но сама мысль о семилетней девчушке, которая вот взяла и позвонила... И этот дом. — Она подняла брови. — Кроме того, я предполагаю, очень скоро моя практика станет настолько плотной, что у меня не будет времени уделять кому бы то ни было столь индивидуальное внимание. Так что мне лучше понаслаждаться жизнью, пока можно, правда?

Она опять порылась в саквояже.

— Во всяком случае, вот относящиеся к делу сведения. — Она вручила мне листок бумаги — бланк какой-то фармацевтической компании, на котором было написано печатными буквами:

Пациент: Мелисса ДИКИНСОН, РОД. 21.6.71

Мать: Джина ДИКИНСОН

И номер телефона.

Я взял его и положил в карман.

— Спасибо, — сказала она. — По крайней мере, получение гонорара не будет затруднительным, они-то уж не пользуются бесплатной медицинской помощью.

Я спросил:

— Вы их лечащий врач или они ходят к кому-то другому?

— По словам матери, у них есть семейный доктор в Сьерра-Мадре, у которого Мелисса время от времени бывала в прошлом — прививки, обычные школьные медосмотры, ничего особенного. Физически она очень здоровая девочка. Но он здесь вообще не фигурирует, и очень давно. Она не хотела к нему обращаться.

— И почему же?

— Ну, все это лечение. Пятно на репутации. Честно говоря, мне пришлось потрудиться, чтобы «продать» вас. Ведь мы говорим о Сан-Лабрадоре, здесь все еще сопротивляются двадцатому веку. Но она будет сотрудничать с вами — я заставила се взять твердое обязательство. Что касается того, стану ли я их постоянным врачом, это пока неизвестно. Как бы там ни было, если вы захотите проинформировать меня, то я буду рада узнать о ее делах.

— Конечно, — сказал я. — Вы только что упомянули школьные медосмотры. Значит, несмотря на свои страхи, она регулярно посещает занятия?

— Посещала до недавнего времени. Ее привозили и увозили, а беседы с учителями велись по телефону. Может, там у них это и не кажется таким уж странным, но девочке наверняка было не очень приятно, что мать никогда ни на чем не присутствовала. Тем не менее Мелисса учится потрясающе, у нес кругом «отлично». Мать специально показала мне се табели.

Я поинтересовался:

— Что вы имеете в виду, говоря «до недавнего времени»?

— Недавно у нее начали проявляться кое-какие определенные симптомы школьной фобии — неясные жалобы на самочувствие, слезы по утрам, заявления, что ей страшно идти в школу. Мать позволяла ей оставаться дома. Для меня это огромный, жирный предостерегающий знак.

— Разумеется, — сказал я. — Особенно если учесть, какая перед ней ролевая модель.

— Именно. Все та же старая биопсихосоциальная цепочка. Полистайте истории болезни — одни цепочки.

— Цепочки для плетения кольчуг, — сказал я. — Крепкая броня.

Она кивнула.

— А вдруг нам удастся на этот раз пробиться сквозь нее? Вот было бы здорово, правда?

* * *

Весь остаток дня я занимался с пациентами, закончил обработку целой стопки карт. Прибираясь у себя на столе, я слушал запись.

Взрослый женский голос: Кэткарт, служба помощи.

Детский голос (еле слышно): Алло.

Взрослый голос: Служба помощи. Чем я могу вам помочь?

Молчание.

Детский голос: Это (шумно дышит, говорит очень тихо)... больница?

ВГ: Это служба помощи больницы Кэткарта. Что у тебя случилось?

ДГ: Мне нужна помощь. Я.

ВГ: Да-да, говори.

Молчание.

ВГ: Алло? Ты еще тут?

ДГ: Я... я боюсь.

ВГ: Чего ты боишься, детка?

ДГ: Всего.

Молчание.

ВГ: Там, рядом с тобой, сейчас есть кто-то или что-то, что тебя пугает?

ДГ: ... Нет.

ВГ: Совсем никого нет?

ДГ: Нет.

ВГ: Тебе грозит какая-то опасность, малышка?

Молчание.

ВГ: Ответь, детка.

ДГ: Нет.

ВГ: Совсем никакой опасности?

ДГ: Нет.

ВГ: А ты можешь сказать мне, как тебя зовут, малышка?

ДГ: Мелисса.

ВГ: Мелисса? А дальше?

ДГ: Мелисса Энн Дикинсон (начинает диктовать по буквам).

ВГ: (Перебивает.) Сколько тебе лет, Мелисса?

ДГ: Семь.

ВГ: Ты звонишь из дома, Мелисса?

ДГ: Да.

ВГ: А ты знаешь свой адрес, Мелисса?

Плачет.

ВГ: Тебя кто-то или что-то пугает? Вот сейчас, в эту минуту?

ДГ: Нет. Я просто боюсь... всегда.

ВГ: Ты всегда боишься?

ДГ: Да.

ВГ: Но сейчас, прямо сейчас, тебя что-нибудь беспокоит или пугает? Тут, у тебя дома?

ДГ: Да.

ВГ: Тут что-то есть?

ДГ: Нет. Здесь нет ничего такого. Я... (плачет).

ВГ: В чем же дело, малышка?

Молчание.

В Г: Раньше никто у вас дома не тревожил, не беспокоил тебя ничем?

ДГ: (Шепчет.) Нет.

ВГ: А мама знает, что ты звонишь, Мелисса?

ДГ: Нет (плачет).

ВГ: Она рассердится, если узнает, что ты звонила?

ДГ: Нет. Она...

ВГ: Говори, Мелисса.

ДГ: ...хорошая.

ВГ: Твоя мама хорошая?

ДГ: Да.

ВГ: Значит, маму ты не боишься?

ДГ: Нет.

ВГ: А как насчет папы?

ДГ: У меня нет папы.

Молчание.

ВГ: Ты боишься кого-то другого?

ДГ: Нет.

ВГ: А ты знаешь, чего ты боишься?

Молчание.

ВГ: Мелисса?

ДГ: Темноты... воров... и вообще.

ВГ: Так, темноты и воров. И вообще. А ты можешь мне объяснить, малышка, что такое это «вообще»?

ДГ: Ну, вообще... всякое, разные вещи! (Плачет.)

ВГ: Ладно, дружочек, держись. Мы обязательно тебе поможем. Только не клади трубку, хорошо?

Сопение.

ВГ: Все в порядке, Мелисса? Ты слушаешь?

ДГ: Да.

ВГ: Умница. Ну, Мелисса, а ты знаешь свой адрес — как называется улица, на которой ты живешь?

ДГ: (Скороговоркой.) Десять, Сассекс-Ноул.

ВГ: Повтори это еще раз, пожалуйста.

ДГ: Десять. Сассекс. Ноул. Сан-Лабрадор. Калифорния. Девять-один-один-ноль-восемь.

ВГ: Очень хорошо. Значит, ты живешь в Сан-Лабрадоре. Это совсем недалеко от нас — от больницы.

Молчание.

ВГ: Мелисса?

ДГ: У вас есть доктор, который может мне помочь? Без уколов.

ВГ: Конечно, есть, Мелисса, и я как раз собираюсь договориться с ним о тебе.

ДГ: (Очень тихо, невозможно расслышать.)

ВГ: Что ты говоришь, Мелисса?

ДГ: Спасибо.

Послышался треск помех, потом все прекратилось. Я выключил магнитофон и набрал номер, который дала мне Айлин Уэгнер. Ответил высокий мужской голос: «Дом Дикинсонов».

— Попросите, пожалуйста, миссис Дикинсон. Это доктор Делавэр, по поводу Мелиссы.

На другом конце провода прокашлялись.

— Миссис Дикинсон не может подойти, доктор. Но она просила передать, что Мелисса может приезжать к вам на прием в любой день недели, с трех до половины пятого.

— Она не говорила, когда сможет принять меня для разговора?

— Нет, боюсь, что нет, доктор Делавэр. Но я сообщу ей о вашем звонке. Удобно ли вам это время?

Я сверился с расписанием сеансов.

— Может быть, в среду? В четыре часа.

— Хорошо, доктор. — Он повторил мой адрес и спросил: — Правильно?

— Правильно. Но мне хотелось бы побеседовать с миссис Дикинсон перед сеансом.

— Я сообщу ей об этом, доктор.

— Кто будет привозить Мелиссу?

— Я, сэр.

— А вы...

— Датчи. Джейкоб Датчи.

— И ваше отношение к...

— Я служу у миссис Дикинсон, сэр. Относительно вашего гонорара, какую форму оплаты вы предпочитаете?

— Чек меня вполне устроит, мистер Датчи.

— А сумма гонорара?

Я назвал ему цифру своей почасовой оплаты.

— Хорошо, доктор. До свидания, доктор.

* * *

На следующее утро посыльный принес ко мне в приемную большой желтый конверт. Внутри оказался розовый конверт меньшего размера, а в нем — сложенный пополам листок розовой почтовой бумаги и чек.

Чек был на три тысячи долларов, и на нем стояла надпись: «На лечение Мелиссы». По моим расценкам семьдесят восьмого года, этой суммой можно было оплатить более сорока сеансов лечения. Деньги были сняты со счета в банке «Ферст фидьюшиери траст» в Сан-Лабрадоре. В верхнем левом углу чека было отпечатано:

Р.П.Дикинсон, опекун

Доверительная собственность

семьи Дикинсон, 5.11.71

10, Сассекс-Ноул,

Сан-Лабрадор, Калифорния 91108.

Почтовая бумага была плотная, дорогая, с водяными знаками.

Я развернул сложенный пополам листок.

В верхней части — тиснение черными буквами:

РЕДЖИНА ПЭДДОК ДИКИНСОН.

Ниже мелким, изящным почерком написано:

Дорогой доктор Делавэр,

Благодарю вас за Мелиссу.

Буду держать с Вами связь.

Искренне Ваша,

Джина Дикинсон.

Бумага пахла духами. Смесь старых роз и альпийского воздуха. Но это не делало слаще содержавшуюся в послании пилюлю:

Не звони нам, плебей. Мы сами позвоним. Вот тебе жирный чек, чтобы заткнуть рот.

Я набрал номер Дикинсонов. На этот раз трубку сняла женщина. Средних лет, французский акцент, голос более низкий по сравнению с Датчи.

Голос другой — песня та же: мадам подойти не может. Нет, она совершенно не знает, когда мадам сможет подойти.

Я назвал свое имя, положил трубку и посмотрел на чек. Ну и ну. Лечение еще даже не началось, а я уже потерял контроль над ситуацией. Так дело не пойдет, это не в интересах пациентки. Но я связал себя обязательством перед Айлин Уэгнер.

Магнитофонная лента меня связала.

...Доктор, который может мне помочь. Без уколов.

Я долго все это обдумывал и в конце концов решил, что продержусь какое-то время и попытаюсь найти хотя бы маленькую зацепку. Посмотрю, удастся ли добиться взаимопонимания с девочкой, какого-то прогресса — достаточного для того, чтобы произвести впечатление на викторианскую принцессу.

Доктор Спасение.

Потом начну выдвигать требования.

Во время перерыва на ленч я получил по чеку деньги.

3

Датчи был лет пятидесяти, среднего роста, полный, с гладко зачесанными, очень черными волосами, разделенными с правой стороны пробором, румяными щеками и ртом, похожим на разрез бритвой. На нем был двубортный костюм из синего сержа[2] хорошего, но старомодного покроя, крахмальная белая рубашка, завязанный виндзорским узлом флотский галстук и начищенные до зеркального блеска черные ботинки на чересчур высоких каблуках. Когда я вышел из кабинета, они с девочкой уже стояли посреди приемной; она смотрела вниз, на ковер, а он разглядывал предметы искусства. По выражению его лица было ясно, что мои эстампы не получают проходного балла. Это выражение не изменилось, когда он повернулся ко мне.

От него веяло ледяным ливнем Монтаны, но девочка цеплялась за его руку так, будто это была рука Санта-Клауса.

Для своего возраста она была маловата ростом, но черты ее лица казались вполне зрелыми, сформировавшимися. Девочка была из тех детей, кого природа раз и навсегда наделяет индивидуальностью, чтобы больше уже к этому не возвращаться. Овальное личико, чуточку не дотягивающее до хорошенького, под челкой цвета скорлупы грецкого ореха. Волосы длинные, почти до пояса, и сверху их перехватывала розовая цветастая лента. У нее были большие, круглые, серо-зеленые глаза, светлые ресницы, вздернутый, обрызганный веснушками нос и мило заостренный подбородок под маленьким, робким ртом. Ее одежда была слишком нарядной для школы: платье в розовый горошек с рукавами фонариком и белым атласным поясом, который был завязан сзади бантом, розовые носочки с кружевной отделкой по краю и белые лаковые туфли с пряжками. Совсем как Алиса из сказки Кэрролла в момент встречи с Червонной Дамой.

Эти двое просто стояли там, не двигаясь. Словно виолончель и малая флейта, которым предстояло сыграть некий странный дуэт.

Я представился, наклонившись и улыбнувшись девочке. В ответ она уставилась на меня. К своему удивлению, я не обнаружил никаких признаков страха.

Совершенно никакой реакции, кроме явно оценивающего взгляда. Если учесть причину, которая привела ее ко мне, то дела мои шли лучше некуда.

Ее правая рука пряталась в мясистой левой руке Датчи. Чтобы не заставлять девочку отпустить ее, я снова улыбнулся и протянул свою руку Датчи. Этот жест его явно удивил, он пожал ее с неохотой и отпустил, одновременно высвободив и пальцы девочки.

— Ну, я пошел, — объявил он нам обоим. — Сорок пять минут — верно, доктор?

— Верно.

Он сделал шаг к двери.

Я смотрел на девочку, внутренне готовясь к сопротивлению с ее стороны. Но она так и осталась стоять на месте, уставившись на ковер под ногами, плотно прижав руки к бокам.

Датчи сделал еще один шаг и остановился. Жуя свою щеку, он вернулся и погладил девочку по голове. Она в ответ улыбнулась ему — как мне показалось, ободряюще.

— Пока, Джейкоб, — сказала она. Высокий голос с сильным придыханием. Точно как на пленке.

Розовый оттенок со щек Датчи разлился по всему лицу. Он еще немного пожевал изнутри щеку, деревянно опустил руку и что-то пробормотал. Бросив на меня последний пристальный взгляд, он вышел.

После того как за ним закрылась дверь, я сказал:

— Похоже, Джейкоб — твой хороший друг.

Она сказала:

— Он слуга моей мамы.

— Но он и за тобой присматривает.

— Он за всем присматривает.

— За всем?

— За нашим домом. — Она нетерпеливо постучала ногой. — У меня нет отца, а мама не выходит из дома, так что Джейкоб делает для нас много всего.

— Что, например?

— Домашние дела: говорит Мадлен и Сабино, и Кармелс, и всем слугам, и людям, которые нам все привозят, что делать. Иногда он готовит еду — закуски и то, что можно есть руками. Если не очень занят. Мадлен готовит горячие блюда. И он водит все машины. Сабино водит только грузовик.

— Все машины, — сказал я. — У вас их много?

Она кивнула.

— Много. Папа любил машины и покупал их до того, как умер. Мама держит их в большом гараже, хотя сама их не водит, и Джейкоб должен их заводить и ездить на них, чтобы у них в моторе ничего не слиплось. Еще есть компания, из которой приезжают мыть их каждую неделю. Джейкоб наблюдает, чтобы они хорошо делали свою работу.

— Похоже, Джейкоб — занятой человек.

— Очень. А у вас сколько машин?

— Всего одна.

— А какая?

— "Додж-дарт".

— "Додж-дарт", — сказала она, задумчиво поджав губы. — У нас такой нет.

— Она не очень шикарная. Скорее, довольно потрепанная.

— У нас есть одна такая. «Кэди-работяга».

— "Кэди-работяга", — сказал я. — Не думаю, что мне приходилось когда-либо слышать о такой модели.

— Это та, на которой мы приехали сегодня. Сюда. «Кадиллак-флитвуд-работяга» 1962 года. Она черная и старая. Джейкоб говорит, что это рабочая лошадка.

— Тебе нравятся автомобили, Мелисса.

Она пожала плечами.

— Не особенно.

— А как насчет игрушек? У тебя есть любимые?

Она снова пожала плечами.

— Не знаю.

— У меня в кабинете есть игрушки. Пойдем посмотрим?

Она в третий раз пожала плечами, но позволила мне проводить ее в кабинет. Как только она оказалась внутри, ее глаза вспорхнули и полетели, останавливаясь на письменном столе, книжных полках, шкафу с игрушками, и вернулись обратно к письменному столу, ни на чем подолгу не задерживаясь. Она сплела пальцы рук, разняла их и стала как-то странно разминать и крутить, будто месила в них комочек теста.

Я прошел к шкафу с игрушками, открыл его и показал ей его содержимое.

— Здесь у меня много всякой всячины. Настольные игры, куклы, пластилин для лепки. Бумага и карандаши тоже есть. И цветные мелки, если тебе нравится рисовать в цвете.

— Почему я должна это делать? — спросила она.

— Делать что, Мелисса?

— Ну, играть или рисовать. Мама сказала, что мы будем разговаривать.

— Мама правильно тебе сказала. Мы будем разговаривать, — сказал я. — Но иногда детям, которые сюда приходят, хочется поиграть или порисовать перед тем, как разговаривать. Так они привыкают к здешней обстановке.

Ее руки задвигались быстрее. Она опустила глаза.

— А потом, — продолжал я, — когда дети играют и разговаривают, им бывает легче рассказать о том, что они чувствуют, то есть легче выразить свои чувства.

— Я могу выразить свои чувства говорением, — сказала она.

— Чудесно, — согласился я. — Давай говорить.

Она уселась на кожаную кушетку, а я опустился в свое кресло, стоявшее напротив. Она еще немного посмотрела по сторонам, потом положила руки на колени и стала смотреть прямо на меня.

Я сказал:

— Ну вот. Давай начнем разговор с того, кто я такой и почему ты здесь. Я психолог. Ты знаешь, что означает это слово?

Она помяла пальцы и стукнула по кушетке пяткой.

— У меня есть проблема, а вы такой доктор, который помогает детям, у которых проблемы, и вы не делаете уколов.

— Прекрасно. Все это рассказал тебе Джейкоб?

Она покачала головой.

— Мама. Доктор Уэгнер рассказала ей о вас — она дружит с мамой.

Я вспомнил, что говорила мне Айлин Уэгнер о кратком разговоре — о девчушке, которая бродит и прячется в большом, пугающем доме, — и задумался над тем, что этот ребенок называет дружбой.

— Но ведь доктор Уэгнер встретилась с твоей мамой из-за тебя, Мелисса, не так ли? Из-за твоего звонка в службу помощи.

Ее тело напряглось, а руки замесили быстрее. Я заметил, что подушечки пальцев у нее розовые и чуть-чуть шелушатся.

— Да, но ей нравится мама.

Она отвела глаза и уставилась на ковер.

— Ну хорошо, — отступился я. — Доктор Уэгнер действительно была права. Относительно уколов. Я никогда не делаю уколов. Даже не умею их делать.

Это не произвело на нее никакого впечатления. Она смотрела на свои туфли. Потом вытянула ноги вперед и стала болтать в воздухе ступнями.

— И все же, — продолжал я, — даже если идешь к доктору, который не делает уколов, иногда бывает страшновато. Оказываешься в новой ситуации, не знаешь, как все будет.

Она резко вскинула голову, зеленые глаза смотрели с вызовом.

— Вас я не боюсь.

— Прекрасно. — Я улыбнулся. — И я тебя тоже не боюсь.

Она взглянула на меня чуточку озадаченно, но в основном с пренебрежением. Знаменитое делавэровское остроумие на этот раз не достигло цели.

— Я не только не делаю уколов, — сказал я, — но и вообще ничего не делаю детям, которые сюда приходят. Я просто работаю вместе с ними. Как одна команда. Они рассказывают мне о себе, и, когда мы хорошенько познакомимся, я показываю им, как перестать бояться. Ведь боязнь — это что-то такое, чему мы научаемся. А раз так, то можно и разучиться бояться.

В глазах девочки промелькнула искорка интереса. Ноги ее расслабились. Но месить она продолжала, причем быстрее, чем раньше.

Она спросила:

— Сколько еще детей приходят сюда?

— Много.

— Сколько много?

— От четырех до восьми в день.

— А как их зовут?

— Этого, Мелисов, я тебе сказать не могу.

— Почему же?

— Это секрет. Точно так же я никому не могу сказать, что сегодня приходила ты, — без твоего на это разрешения.

— Почему?

— Потому что дети, которые приходят сюда, рассказывают о вещах, которые касаются лично их, и не хотят, чтобы об этом узнал кто-нибудь еще. Это их частная жизнь — ты понимаешь, что я имею в виду?

— Частная жизнь, — сказала она, — это когда идешь в туалет, как взрослая молодая леди, совершенно одна, и закрываешь за собой дверь.

— Правильно. Когда дети рассказывают о себе, они иногда говорят мне такие вещи, о которых никогда никому не говорили. Одна из сторон моей работы — это умение хранить секреты. Поэтому все, что происходит в этой комнате, секретно. Секретны даже имена людей, которые сюда приходят. Вот почему здесь есть эта вторая дверь. — Я показал ей. — Она выходит в холл. Это для того, чтобы пациенты могли уйти отсюда, не заходя в приемную и не встречаясь с другими людьми. Хочешь посмотреть?

— Нет, спасибо.

Я ощутил возросшую напряженность.

— Мелисса, тебя сейчас что-нибудь беспокоит?

— Нет.

— Хочешь, мы поговорим о том, что тебя пугает?

Молчание.

— Мелисса?

— Все.

— Тебя пугает все?

Пристыженное выражение лица.

— Как насчет того, чтобы начать с чего-то одного?

— Воры и бродяги. — Это было продекламировано без колебаний.

Я сказал:

— Тебе кто-нибудь говорил, о чем я буду спрашивать тебя сегодня?

Молчание.

— Джейкоб, да?

Кивок.

— И мама?

— Нет. Только Джейкоб.

— И как отвечать на мои вопросы, Джейкоб тоже сказал?

Нерешительность.

Я продолжал:

— Если он это сделал, то все в порядке. Он хочет помочь. А я просто хочу, чтобы ты обязательно рассказала мне, что чувствуешь ты. Ведь звезда в нашем шоу — это ты, Мелисса.

Она сказала:

— Он велел мне сидеть прямо, говорить четко и рассказывать правду.

— Правду о том, что тебя пугает?

— Угу. И тогда вы, может быть, сможете мне помочь.

С ударением на «может быть». Я почти слышал голос Датчи.

Я сказал:

— Прекрасно. Датчи, очевидно, очень умный человек и с большой заботой относится к тебе. Но когда ты приходишь сюда, то становишься самой главной. И можешь говорить, о чем захочешь.

— Я хочу говорить о ворах и бродягах.

— Ладно. Тогда именно этим мы и займемся.

Я подождал. Она ничего не говорила.

Я спросил:

— А как выглядят эти воры и бродяги?

— Это не настоящие воры, — сказала она опять пренебрежительным тоном. — Они в моем воображении. Понарошку.

— Как они выглядят в твоем воображении?

Снова молчание. Она закрыла глаза. Руки яростно месили свой комок теста, тело начало слегка раскачиваться, а лицо сморщилось. Казалось, она вот-вот расплачется.

Я наклонился ближе к ней и сказал:

— Мелисса, нам не обязательно разговаривать об этом прямо сейчас.

— Большие, — сказала она, не открывая глаз. Но слез не было видно. Я понял, что напряженное выражение лица было не предвестником слез, а свидетельством интенсивной попытки сосредоточиться. Ее глаза под закрытыми веками бегали с невероятной быстротой.

Погоня за образами.

Она сказала:

— Он большой... в такой большой шляпе...

Внезапное прекращение движения под веками.

Ее руки расцепились, плавно поднялись вверх и стали описывать широкие круги.

— ... и в длинном пальто, и...

— И что еще?

Руки перестали описывать круги, но остались в воздухе. Рот слегка приоткрылся, не издав, однако, ни звука. Лицо приобрело расслабленное выражение. Сонное.

Гипнотическое.

Спонтанная гипнотическая индукция?

Встречается нередко у детей ее возраста: маленькие дети с легкостью пересекают границу между реальностью и фантазией, причем наиболее смышленые из них часто являются наилучшими субъектами гипноза.

Добавьте к этому одинокое существование, которое описывала Айлин Уэгнер, и я мог себе представить, как она регулярно смотрит кино у себя в голове.

Только иногда там показывают фильмы ужасов...

Ее руки упали обратно на колени, нашли друг друга и вновь начали катать и месить свой комок теста. На лице осталось выражение человека, находящегося в трансе. Она молчала.

Я сказал:

— На воре большая шляпа и длинное пальто. — Бессознательно я заговорил тише и медленнее. Подлаживаясь под нее. Лечение — это тоже парный танец.

Напряженность. Никакого ответа.

— Что-нибудь еще? — мягко спросил я.

Она молчала.

Сработала моя интуиция. Что-то вроде научной догадки, возникшей на почве множества других сорокапятиминутных сеансов.

— У него есть еще что-то, помимо шляпы и пальто? Так, Мелисса? Он что-то держит в руке?

— Мешок. — Едва слышно.

Я сказал:

— Да. У вора с собой мешок. Для чего он?

Ответа нет.

— Чтобы класть туда вещи?

Ее глаза резко распахнулись, а руки шлепнули по коленям. Она опять начала раскачиваться, все сильнее и быстрее, держа голову напряженно, словно ее шея была лишена подвижных сочленений.

Я наклонился и коснулся ее плеча. Птичьи косточки под хлопчатобумажной тканью.

— Ты хочешь поговорить о том, что он кладет в этот мешок, Мелисса?

Она закрыла глаза и продолжала раскачиваться. Потом вздрогнула и обхватила себя руками. Слезинка прокатилась у нее по щеке.

Я снова дотронулся до ее плеча, достал бумажную салфетку и вытер ей глаза, наполовину ожидая, что она отпрянет. Но она позволила мне промокнуть ей глаза.

Первый сеанс прошел драматически, настоящий фильм недели. Но, пожалуй, пока хватит, нельзя торопить события — так можно поставить под угрозу все лечение. Я попромокал еще немного, размышляя, как бы спустить все на тормозах.

Она зарубила эту идею одним-единственным словом:

— Детей.

— Вор сажает в мешок детей?

— Угу.

— Значит, на самом деле это не вор, а похититель детей?

Она открыла глаза, встала, повернулась лицом ко мне и протянула руки, сложенные как бы для молитвы.

— Он убийца! — выкрикнула она, содрогаясь при каждом слове. — Это Микокси с кислотой!

— Микокси?

— Микокси с кислотойкотораяотрава! Жгучая отрава! Микокси облил ее, и он опять придет и опять сожжет ее и меня тоже!

— Кого он облил отравой, Мелисса?

— Маму! А теперь он вернется!

— А где сейчас этот Микокси?

— В тюрьме, но он выберется оттуда и опять сделает нам больно!

— Но зачем ему это делать?

— Затем, что он не любит нас — сначала мама ему нравилась, но потом разонравилась, и он плеснул в нее ядовитой кислотой и хотел ее убить, но яд только обжег ей лицо, и она все равно была красивая и могла выйти замуж и родить меня!

Она стала ходить взад и вперед по кабинету, держась за виски, ссутулившись и что-то бормоча, словно маленькая старушка.

— Когда все это случилось, Мелисса?

— До того, как я родилась. — Она раскачивалась, повернувшись лицом к стене.

— Тебе об этом рассказал Джейкоб?

Кивок.

— А мама тоже говорила с тобой об этом?

После небольшого колебания она отрицательно покачала головой.

— Она не любит говорить об этом.

— А почему?

— Ей от этого становится грустно. Она раньше была веселая и красивая. Люди ее фотографировали для кино. Потом Микокси сжег ее лицо и ей пришлось делать операции.

— У Микокси есть еще какое-нибудь имя? Как его еще зовут?

Она повернулась и посмотрела на меня по-настоящему озадаченно.

— Я не знаю.

— Но ты знаешь, что он в тюрьме.

— Да, но он скоро выйдет, и это нечестно и несправедливо!

— Он скоро выходит из тюрьмы?

Еще большее замешательство.

— Это Джейкоб сказал тебе, что он скоро выходит?

— Нет.

— Но он говорил с тобой о справедливости.

— Да!

— А как ты понимаешь справедливость?

— Это когда все по-честному!

Она посмотрела на меня с вызовом и уперлась руками в то плоское место, где потом у нее будут бедра. От напряжения сморщилась полоска лба, видимая под челкой. Губы ее скривились, и она погрозила пальцем.

— Это было нечестно и глупо! Надо было все сделать по честной справедливости! Надо было его убить этой кислотой!

— Ты очень сердита на Микокси.

Еще один недоверчивый взгляд на этого идиота в кресле.

Я сказал:

— Это хорошо. То, что ты по-настоящему на него разозлилась. Раз ты на него злишься, значит, не боишься его.

Обе ее руки были сжаты в кулаки. Она разжала их, уронила, вздохнула и посмотрела на пол. Потом опять начала месить и катать ком теста.

Я подошел к ней и опустился на колени, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, если она захочет поднять свои.

— Ты очень умная девочка, Мелисса, и ты мне очень-очень помогла, потому что не побоялась говорить о страшном. Я знаю, как тебе хочется больше никогда не бояться. Я уже помог многим другим детям, смогу помочь и тебе.

Молчание.

— Если тебе хочется поговорить еще немного о Микокси или о ворах, или о чем-то другом, то давай поговорим. Но если не хочешь, то и не надо. У нас с тобой еще осталось время до возвращения Джейкоба. Мы можем провести его так, как ты хочешь.

Ни движения, ни звука. Секундная стрелка на часах в виде банджо на противоположной стене комнаты обежала половину круга. Наконец она подняла голову. Обвела глазами всю комнату, избегая смотреть на меня, потом вдруг взглянула мне прямо в глаза и прищурилась, будто хотела, чтобы я был в фокусе.

— Я порисую, — сказала она. — Но только карандашами, а не мелками. Они сильно пачкают.

* * *

Она медленно водила карандашом, высунув кончик языка с одной стороны рта. Ее художественные способности были выше среднего уровня, но законченное творение поведало мне лишь о том, что на первый раз с нее довольно: она нарисовала улыбающуюся девочку рядом с улыбающимся котом перед красным домом и дерево с толстым стволом, усыпанное яблоками. А надо всем этим — огромное золотое солнце с лучами в виде рук.

Закончив рисунок, она подтолкнула его через стол и сказала:

— Возьмите это себе.

— Спасибо. Потрясающая вещь.

— Когда я приду в следующий раз?

— Как тебе дня через два? В пятницу?

— А почему не завтра?

— Иногда бывает лучше, если дать детям какое-то время подумать о том, что произошло, а потом уж продолжать.

— Я думаю быстро, — сказала она. — И я не все еще рассказала.

— Ты правда хочешь прийти завтра?

— Я хочу вылечиться.

— Ну что ж, ладно. Мы могли бы встретиться в пять часов. Если Джейкоб сможет тебя привезти.

— Он сможет, — сказала она. — Он тоже хочет, чтобы я выздоровела.

Я пошел проводить ее через отдельный выход и заметил идущего по коридору Датчи с бумажным пакетом в руке. Увидев нас, он нахмурился и посмотрел на часы.

Мелисса сказала:

— Джейкоб, мы должны опять приехать к нему завтра, в пять часов.

Подняв брови, Датчи сказал:

— Я как будто бы вовремя, доктор.

— Вы точны, — сказал я. — Я просто показывал Мелиссе отдельный выход.

— Чтобы другие дети не увидели меня и не узнали, кто я, — сказала она. — Это частная жизнь.

— Понятно, — сказал Датчи, посмотрев в обе стороны коридора. — Я вам кое-что принес, юная леди. Чтобы дотерпеть до обеда. — Верхняя половина пакета была аккуратно сложена гармошкой. Он открыл пакет кончиками пальцев и достал оттуда овсяное печенье.

Мелисса радостно пискнула, взяла у него печенье и приготовилась откусить.

Датчи кашлянул.

Мелисса застыла с печеньем в руке.

— Спасибо, Джейкоб.

— На здоровье, юная леди.

Она повернулась ко мне.

— Хотите печенья, доктор Делавэр?

— Нет, Мелисса, спасибо. — Я почувствовал себя поступающим в «школу обаяния».

Она облизнула губы и приступила к поглощению печенья.

Я сказал:

— Мне хотелось бы поговорить с вами одну минуту, мистер Датчи.

Он снова взглянул на часы.

— Движение на шоссе... чем дольше мы задерживаемся...

Я перебил его.

— В ходе сеанса кое-что выяснилось. Кое-что важное.

Он сказал:

— Право же, это совсем...

Я заставил себя терпеливо улыбнуться.

— Если я хочу сделать свою работу, то мне потребуется помощь, мистер Датчи.

У него на лице появилось такое выражение, словно я испортил воздух на посольском обеде. Он еще раз кашлянул, сказал: «Подожди минутку, Мелисса» и отошел на несколько шагов дальше по коридору. Мелисса с набитым ртом проводила его глазами.

Я улыбнулся ей.

— Мы всего на одну секунду, малышка. — И присоединился к нему.

Он посмотрел в обе стороны коридора и сложил руки на груди.

— Что случилось, доктор?

При ближайшем рассмотрении он оказался гладко выбритым, и от него пахло лавровишневой водой и свежевыстиранным бельем.

Я сказал:

— Девочка говорила о том, что случилось с ее матерью. О каком-то человеке по имени Микокси.

Он вздрогнул.

— Право же, сэр, это не в моей компетенции.

— Это важно, мистер Датчи. И явно связано с ее страхами.

— Лучше, если ее мать...

— Правильно. Но дело в том, что я звонил несколько раз и просил передать ее матери, чтобы она связалась со мной, но так и не дождался звонка. Обычно я не соглашаюсь даже просто встретиться с ребенком без непосредственного участия родителей. Но Мелиссе явно нужна помощь. И немалая. Я берусь ей помочь, но для этого мне необходима информация.

Он так долго и так старательно жевал щеку, что я испугался, как бы он не прогрыз ее насквозь. Стоя в отдалении, Мелисса уплетала печенье и пристально смотрела в нашу сторону.

Наконец он сказал:

— Это все случилось еще до рождения девочки.

— Хронологически это, может быть, и так. Но не психологически.

Он долго изучающе смотрел на меня. Капелька влаги выступила у него в уголке правого глаза; она была не больше бриллиантика на дешевом обручальном кольце. Он мигнул, и капелька исчезла.

— Право же, я в крайне неловком положении. Я служу в этом доме...

Я не стал настаивать.

— Хорошо, я не хочу ставить вас в затруднительное положение. Но прошу вас передать от моего имени, что кто-то должен со мной поговорить в самое ближайшее время.

Мелисса пошаркала ногами. Печенье исчезло. Датчи посмотрел на нее серьезным, но удивительно нежным взглядом.

Я сказал:

— И я действительно жду ее завтра в пять.

Он кивнул, подошел ближе еще на шаг, так что мы почти соприкасались, и прошептал мне на ухо:

— Она произносит «Микокси», но этого проклятого негодяя звали Макклоски. Джоэль Макклоски.

Он опустил голову и выдвинул ее вперед, словно выглядывающая из своего панциря черепаха. Ждал, как я на это отреагирую.

Ждал, что мне что-то известно.

Я сказал:

— Это ни о чем мне не говорит.

Голова вернулась в обычное положение.

— Вы жили десять лет назад в Лос-Анджелесе, доктор?

Я кивнул.

— Об этом писали в газетах.

— Я еще учился. Мое внимание целиком поглощали учебники.

— Март 1969 года. Третьего марта, — уточнил он. Его лицо исказила болезненная гримаса. — Это... это все, что я могу сейчас сказать вам, доктор. Возможно, в другой раз...

— Ладно, — сказал я. — Жду вас завтра.

— В пять часов. — Он выдохнул воздух, выпрямился и, потянув себя за лацканы пиджака, откашлялся. — Возвращаясь к настоящему, хочу надеяться, что сегодня все шло по плану.

— Да, прекрасно.

Мелисса направлялась в нашу сторону. Белый атласный пояс развязался и волочился по полу. Датчи поспешил к ней и завязал бант, отряхнул платье от крошек, выправил ей плечи и велел стоять прямо, потому что «кривой позвоночник никуда не годится, юная леди».

Она улыбнулась, смотря на него снизу вверх.

Выходя из здания, они держались за руки.

* * *

Через несколько минут пришел другой пациент, и мне удалось следующие три четверти часа не думать о виолончели и малой флейте. Выйдя из офиса в семь вечера, я отправился в библиотеку Беверли-Хиллз, до которой минут пять езды на машине. Читальный зал был заполнен отставниками, проверявшими последние котировки акций, и подростками, выполнявшими домашние задания или делавшими вид, будто заняты этим делом. В семь пятнадцать я сидел за прибором для просмотра микрофильмов со вставленной в него катушкой материалов газеты «Тайме» за март 1969 года. Вот и 4 марта. То, что я искал, находилось вверху слева.

АКТРИСА СТАЛА ЖЕРТВОЙ НАПАДЕНИЯ С ПРИМЕНЕНИЕМ КИСЛОТЫ

(Голливуд.) Тихий район на склоне холма выше Голливудского бульвара стал сценой жуткого нападения, совершенного рано утром на бывшую манекенщицу, работающую теперь по контракту со студией «Апекс». Соседи жертвы гадают о причине ужасного преступления.

Двадцатитрехлетняя Реджина Мари Пэддок, проживающая по адресу: Бичвуд-драйв 2103, квартира 2, была разбужена у себя дома звонком в дверь в половине пятого утра. Звонил мужчина, назвавшийся посыльным телеграфной компании «Уэстерн юнион».

Когда она открыла дверь, этот мужчина взмахнул пузырьком и выплеснул его содержимое ей в лицо. Она с криком упала, а нападавший, которого описывают как чернокожего мужчину ростом свыше 180 сантиметров и весом около 75 килограммов, убежал.

Пострадавшую с ожогами лица третьей степени отправили в Голливудский пресвитерианский госпиталь, где ей была оказана врачебная помощь. Представитель госпиталя назвал ее состояние «серьезным, но стабильным. Жизнь ее вне опасности, но она испытывает сильную боль из-за обширного поражения тканей левой стороны лица. Ее глаза чудом остались целы».

Представитель студии «Апекс» выразил их общее потрясение и глубокое сожаление в связи с этим злобным, бессмысленным нападением на талантливую Джину Принс (сценический псевдоним мисс Пэддок). «Мы будем всеми доступными нам средствами содействовать властям в скорейшем задержании лица, совершившего это подлое преступление».

Пострадавшая родилась в 1946 году в Денвере, штат Колорадо, переехала в Лос-Анджелес вдевятнадцатилетнем возрасте, получила работу фотомодели и манекенщицы в престижном агентстве «Флэкс» и быстро завоевала место на разворотах в журналах «Глэмор» и «Вог». После «Флэкса» она какое-то время работала в ныне не существующем агентстве «Бель-вю», но потом окончательно рассталась с профессией модели, поступила в агентство «Уильям Моррис» и получила актерский контракт в «Апексе».

Она еще не снялась ни в одном фильме, но представитель студии заявил, что ее кандидатура рассматривалась на «несколько важных ролей». Это очень талантливая и красивая молодая женщина. «Мы сделаем все возможное, чтобы ее карьера не пострадала в результате этого трагического случая».

Полиция ведет активный поиск нападавшего и просит любую информацию направлять детективам Сэвиджу или Флоресу в Голливудское отделение Полицейского управления Лос-Анджелеса.

* * *

В центре статьи была помещена фотография (возможно, уменьшенная) с обложки журнала «Вог»: овальное лицо на длинной, стройной шее, обрамленное прямыми светлыми волосами, длинными, уложенными в сложную прическу, весьма изысканную по тем временам. Крутые арки бровей, широкие скулы, огромные светлые глаза, пухлые губы. Затененное совершенство, как на этюде Аведона или кого-то почти равного ему по мастерству.

Я подумал о том, что может сделать с совершенством кислота, отшатнулся от этой мысли и попытался посмотреть на эту фотографию отвлеченно.

Черты лица, если брать их по отдельности, были почти идентичны чертам Мелиссы, но все вместе выстраивались в нечто гораздо большее, чем просто хорошенькое личико. Интересно, станет ли Мелисса, когда повзрослеет, такой же красивой, как мать?

Я повернул ручку аппарата. На следующий день в газете появилось краткое резюме о состоянии здоровья Джины Принс, которое уже называлось просто стабильным. Никаких развернутых подзаголовков. Еще одно послание с выражением сочувствия от имени студии, подкрепленное объявлением награды в пять тысяч долларов за информацию, которая поможет в поимке преступника. Но уже без обещаний неиспорченной карьеры.

Я продолжал крутить ручку. Двумя неделями позже:

ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В НАПАДЕНИИ С ПРИМЕНЕНИЕМ КИСЛОТЫ АРЕСТОВАН ПОСЛЕ АНОНИМНОГО ЗВОНКА В ПОЛИЦИЮ

(Лос-Анджелес.) Полиция объявила об аресте подозреваемого в совершенном рано утром 3 марта нападении с применением кислоты на актрису Джину Принс (Реджина Мари Пэддок), в результате которого пострадавшая осталась навсегда с обезображенным лицом.

О том, что в Южном Лос-Анджелесе арестован Мелвин Луис Финдли, 28 лет, объявил на состоявшейся в 11 часов вечера в Паркеровском центре пресс-конференции командир отряда Голливудского отделения полиции Брюс Доннемейстер, который сказал, что Финдли — известный уголовник, недавно освобожденный условно из мужской колонии в Чино, где отбыл полтора года из полученных трех за вымогательство. Ранее Финдли неоднократно арестовывался и был осужден, в том числе за вооруженное нападение, грабеж и крупную автомобильную кражу.

«Вещественные улики, которыми мы располагаем, дают нам основание считать, что мы сможем доказать вину подозреваемого», — заявил Доннемейстер. Он отказался сообщить, опознала ли Финдли пострадавшая, и не привел никаких подробностей ареста, а лишь сказал, что полицию вывел на Финдли анонимный телефонный звонок и что «последовавшее за этим расследование подтвердило правильность сообщенной нам информации».

Мисс Принс выздоравливает в Голливудском пресвитерианском госпитале, где состояние ее здоровья характеризуется как «хорошее». Созывается консилиум специалистов по пластической хирургии, которые будут советоваться относительно восстановления ее лица.

Тремя днями позже:

ПРЕЖНИЙ РАБОТОДАТЕЛЬ АКТРИСЫ АРЕСТОВАН В СВЯЗИ С ДЕЛОМ О НАПАДЕНИИ НА НЕЕ

(Лас-Вегас.) Бывший работодатель и партнер пострадавшей Джины Принс (Реджина Мари Пэддок) был арестован вчера вечером полицией Лас-Вегаса как главный подозреваемый в совершенном 3 марта нападении с применением кислоты, в результате которого бывшая манекенщица и актриса получила обширные ожоги лица.

Джоэль Генри Макклоски, 34 лет, был арестован в своем номере в гостинице «Фламинго», где зарегистрировался под вымышленной фамилией, и взят под стражу полицией Лас-Вегаса в соответствии с ордером, выданным криминальным отделом лос-анджелесского суда высшей инстанции.

Брюс Доннемейстер, начальник Голливудского отделения полиции (Полицейское управление Лос-Анджелеса), заявил, что информация, которую сообщил другой подозреваемый по этому делу, Мелвин Финдли, 28 лет, арестованный 18 марта, изобличила Макклоски. «Пока можно высказать мнение, что Финдли был наемным исполнителем, а Макклоски тем лицом, которое его наняло».

Доннемейстер добавил, что в 1967 году Финдли работал у Макклоски в качестве сторожа, но отказался комментировать это обстоятельство со ссылкой на то, что следствие еще не закончено.

Макклоски родился и вырос в Нью-Джерси, пел в ночных клубах и приехал в Лос-Анджелес в 1962 году в надежде стать актером. Когда его надежды не оправдались, он открыл агентство для фотомоделей «Бель-вю». По сведениям из голливудских источников, переманив мисс Принс из более крупного и более известного агентства «Флэкс», он пытался стать ее агентом в кинематографе.

Ходят слухи, что между Макклоски и мисс Принс возникли отношения личного свойства, которые прервались, когда мисс Принс покинула «Бель-вю» и, стремясь поменять профессию манекенщицы на «звездную» карьеру в кино, подписала контракт с агентством «Уильям Моррис». Вскоре после этого дела «Бель-вю» пошли из рук вон плохо, и 9 февраля сего года Макклоски объявил о своем банкротстве.

В ответ на вопрос о том, не являлась ли месть мотивом этого нападения, начальник полиции Доннемейстер заявил: «Мы не можем высказывать никаких комментариев, пока подозреваемый не будет допрошен по всем правилам».

Мисс Принс остается на излечении в Голливудском пресвитерианском госпитале, где ее готовят к серии восстановительных операций.

* * *

Этот материал также сопровождался фотографией: невысокого, темноволосого, худощавого мужчину вели двое детективов, по сравнению с которыми он казался карликом. На нем был пиджак спортивного покроя, свободные брюки и белая рубашка с открытым воротом. Голова была опущена, и довольно длинные волосы скрывали верхнюю половину его лица. То, что можно было рассмотреть в нижней части лица, имело вид угловатый, мрачный, напоминало Джеймса Дина и нуждалось в бритве.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти заключительную часть дела. Передача Макклоски из одного штата в другой и предъявление ему обвинения; согласие Мелвина Финдли признать себя виновным и дать показания против Макклоски в обмен на осуждение за простое нападение; возбуждение против Макклоски уголовного дела по обвинению в покушении на убийство, в заговоре с целью убийства и в нанесении увечья. Процедуры привлечения к суду, потом трехмесячная пауза до суда.

Судебный процесс не затянулся. Обвинитель раздал присяжным сначала несколько фотографий из профессионального альбома Джины Принс, а потом крупноплановые снимки ее изуродованного лица, сделанные в палате неотложной помощи. Краткое появление пострадавшей, забинтованной и плачущей. Свидетельство медицинских экспертов, из которого следовало, что шрамы останутся у нее на лице на всю жизнь.

Мелвин Финдли показал, что Макклоски нанял его «попортить рожу этой (нецензурное) девке, да так, чтобы она на дух никому была не нужна, а если подохнет, то он и это переживет без (нецензурное) проблем».

Обвинение представило записанное на пленку признание, которое защита безуспешно пыталась отклонить. Запись воспроизвели в открытом заседании: Макклоски со слезами признавался, что нанял Финдли, чтобы изуродовать Джину Принс, но отказывался сообщить причину.

Защита не оспаривала факты, а попыталась вести линию на установление невменяемости подзащитного, однако Макклоски отказался разговаривать со специально нанятыми психиатрами. Психиатр, выступавший со стороны обвинения, заявил в своих показаниях, что наблюдал Макклоски в тюрьме округа и нашел его «неконтактным и подавленным, но в здравом уме и не страдающим никаким серьезным душевным заболеванием». Присяжным потребовалось два часа, чтобы признать подсудимого виновным по всем пунктам обвинения.

На заседании, где должен был быть вынесен приговор суда, судья назвал Макклоски «отвратительным чудовищем, одним из самых презренных обвиняемых, с которыми ему довелось иметь дело за все двадцать лет работы в суде», и объявил приговор к тюремному заключению в Сан-Квентине на срок, составивший по совокупности двадцать три года. Казалось, все были удовлетворены. Даже Макклоски, который уволил своих адвокатов и отказался подавать апелляцию.

После суда журналисты пытались взять интервью у присяжных. Те поручили своему старшине высказаться от их имени, и он был краток:

«Нам удалось восстановить лишь какое-то подобие справедливости, — сказал Джейкоб П.Датчи, 46 лет, исполнительный помощник компании „Дикинсон индастриз“, Пасадена. — Жизнь этой молодой женщины уже никогда не вернется в прежнее русло. Но мы сделали все от нас зависящее, чтобы Макклоски понес самое суровое наказание из возможных в рамках закона».

Микокси с кислотой.

Двадцать три года в Сан-Квентине.

Хорошим поведением этот срок можно скостить наполовину. Запоздалая апелляция может «состричь» с него еще сколько-то. Значит, вполне возможно, что Макклоски вот-вот освободят — если это уже не произошло.

Датчи, без сомнения, узнает точную дату его освобождения — это на него похоже, он будет пристально следить за ходом дела. Интересно, как он и мать девочки объяснили все это Мелиссе?

Датчи. Интересный человек. Осколок другой эпохи.

Из присяжных — в прислуги. Любопытно было бы проследить эту эволюцию, но у меня так мало шансов удовлетворить свое любопытство. Мне повезет, если удастся узнать, что же произошло с моей маленькой пациенткой на самом деле.

Я размышлял о преданности Датчи и его умении хранить секреты. Джина Дикинсон обладала несомненной способностью располагать к себе людей. Может, дело здесь было в производимом ею впечатлении беспомощности, хрупкости («принцесса-в-беде»), из-за чего и Айлин Уэгнер нанесла свой «домашний визит»?

Как сказывается на ребенке жизнь с такой матерью?

Мужчины с мешками...

То же самое я слышал и от многих других детей, почти дословно. От детей, которых я вылечил.

Но я чувствовал, что с этим ребенком все будет не так. Легкого успеха не получится. Я шикарно поужинал в заведении «Нейт'н Эл» на Беверли-драйв: бутерброды из консервированной говядины на ржаном хлебе под нескончаемый треп голливудских типов о предстоящих сделках, потом поехал домой и позвонил по застрявшему у меня в голове сан-лабрадорскому номеру.

На этот раз автоответчик голосом Джейкоба Датчи проинформировал меня, что дома никого нет, суховато предложил мне наговорить на пленку то, что я хочу передать.

Я повторил, что мне настоятельно необходимо поговорить с хозяйкой дома номер 10 на Сассекс-Ноул.

4

Ответного звонка я не дождался ни в тот вечер, ни на следующий день и ближе к пяти часам свыкся с мыслью, что придется опять выкачивать информацию из Датчи — и плевать я хотел на его удобства и неудобства.

Но он не появился. Вместо него Мелиссу сопровождал мексиканец лет шестидесяти, широкий и приземистый, крепкий и мускулистый, несмотря на возраст, с тонкими седыми усами, крючковатым носом и руками, которые напоминали кору кедра — такие же шероховатые и коричневые. На нем была рабочая одежда цвета хаки и башмаки на резиновой подошве, а в руках перед собой, на уровне застежки на штанах, он держал пятнистую от пота бежевую парусиновую шляпу.

— Это Сабино, — сказала Мелисса. — Он ухаживает за нашими растениями.

Я поздоровался и представился. Садовник неловко улыбнулся и пробормотал: «Хернандес, Сабино».

— Сегодня мы на грузовике, — сказала Мелисса, — и смотрели на всех сверху вниз.

Я спросил:

— А где Джейкоб?

Она пожала плечами.

— Что-нибудь делает.

При упоминании Датчи Хернандес вытянулся.

Я поблагодарил его и сказал, что Мелисса освободится через сорок пять минут. Потом я заметил, что на руке у него не было часов.

— Посидите пока, если хотите, — сказал я, — или можете уйти и вернуться без четверти шесть.

— О'кей. — Он остался стоять.

Я показал на стул.

Он сказал «ох-х» и сел, не выпуская из рук шляпы.

Я прошел с Мелиссой в кабинет.

* * *

Целителю всегда приходится начинать с себя: мне понадобилось усилие, чтобы отрешиться от раздражения на тот хоровод, который водили вокруг меня взрослые, и сосредоточить внимание на девочке.

А сосредоточиться было на чем.

Она начала говорить, как только уселась, и, не глядя на меня, стала без остановки пересказывать свои страхи монотонным голосом информатора, из чего я заключил, что она прилежно готовилась к сеансу. Она закрыла глаза и продолжала говорить, все время повышая и повышая голос, пока почти не перешла на крик; потом остановилась и вздрогнула от ужаса, словно вдруг представила себе что-то невообразимо огромное.

Но прежде чем я успел что-то сказать, она снова затараторила, переходя с крика на шепот, словно радиоприемник со сломанным регулятором громкости.

— Чудовища... большие и плохие.

— Кто большие и плохие, Мелисса?

— Не знаю... плохие, и все.

Она опять замолчала, прикусила нижнюю губу и стала раскачиваться.

Я положил ей руку на плечо.

Она открыла глаза и сказала:

— Я знаю, что они воображаемые, но все равно их боюсь.

— Воображаемые вещи могут быть очень страшными.

Я сказал это успокаивающим тоном, но она уже затащила меня в свой мир, и у меня в мозгу замелькали картинки моего собственного производства: верещащие на непонятном языке орды клыкастых и лохматых не то теней, не то тварей, прячущихся в темноте ночи. Потайные двери, отпирающиеся при угасании света.

Деревья, превращающиеся в ведьм, кусты, становящиеся омерзительно скользкими горбами, и луна — как огромный, ненасытный костер.

Сила сопереживания. Но не только. Память о других ночах, которые были давным-давно; мальчик в постели прислушивается к ветрам, которые со свистом несутся по миссурийским равнинам... Я оторвался от этих видений и стал слушать, что она говорит:

— ... вот почему я ненавижу спать. Когда спишь, то бывают эти сны.

— Какие сны?

Она снова вздрогнула и покачала головой.

— Я заставляю себя не спать, но потом больше не могу и засыпаю, и тогда приходят эти сны.

Я взял ее пальцы в свои и заставил их остановиться прикосновением и целебным бормотанием.

Она замолчала.

Я спросил:

— Тебе каждую ночь снятся плохие сны?

— Да. И не один. Мама говорила, один раз их было семь.

— Семь плохих снов за одну ночь?

— Да.

— А ты их помнишь?

Она высвободила руку, закрыла глаза и отгородилась от меня бесстрастным тоном. Семилетний клиницист, излагающий свою точку зрения на совещании. Описывающий случай одной безымянной девочки, которая просыпалась вся в поту на своем спальном месте в ногах материнской кровати. Просыпалась рывком, с колотящимся сердцем, цепляясь за простыни, чтобы спастись от бесконечного и неуправляемого падения в огромную черную пасть. Цепляясь, но не в силах удержаться, и чувствуя, как окружающее уплывает от нее все дальше и дальше, словно бумажный змей, у которого оборвалась нитка. Она вскрикивает в темноте и ползет, тянется, рвется туда, к теплому телу матери, словно нацеленный на любовь снаряд. Ей навстречу бессознательно протягивается материнская рука и подтягивает ее ближе.

Она лежит, окоченев, уставившись на потолок, и пытается убедить себя, что это просто потолок и ей только кажется, будто там что-то двигается, на самом деле там ничего нет, ничего не может быть. Она вдыхает аромат духов матери, слышит ее легкое посапывание. Убедившись, что мать крепко спит, она протягивает руку и трогает атлас и кружево, мягкую плоть руки. Потом поднимается вверх, к лицу. К здоровой стороне... почему-то она всегда оказывается рядом со здоровой стороной.

Она снова замирает, произнеся во второй раз «здоровая сторона».

Ее глаза открылись. Она бросила панический взгляд на отдельный выход.

Словно заключенный, который оценивает степень риска, думая о побеге из тюрьмы.

Слишком много для нее и слишком рано.

Наклонившись ближе, я сказал ей, что у нее все прошло хорошо и мы можем в оставшееся время опять порисовать или поиграть в какую-нибудь игру.

Она сказала:

— Я боюсь своей комнаты.

— Почему?

— Она большая.

— Слишком велика для тебя?

У нее на лице промелькнуло виноватое выражение. Виноватое смятение.

Я попросил ее рассказать немного подробнее об этой комнате. Она в ответ нарисовала еще несколько картинок.

Высокий потолок с нарисованными на нем дамами в изящных платьях. Розовые ковры, розово-серые обои с изображением ягнят и котят — мама их выбирала специально для нее, когда она была совсем маленькая и спала в детской кроватке. Игрушки. Музыкальные шкатулки, миниатюрная посуда и стеклянные фигурки, три отдельных кукольных домика, целый зоопарк мягких зверей. Кровать с пологом, привезенная откуда-то издалека, она забыла откуда, с подушками и пухлым одеялом из гусиных перьев. Кружевные занавески на окнах, которые вверху закруглялись и доходили почти до самого потолка. Окна со вставленными в них кусочками цветного стекла, от которых на коже рисовались цветные картинки. Сиденье перед одним из окон, откуда видно траву и цветы, за которыми целый день ухаживает Сабино; ей хотелось окликнуть его и поздороваться, но она боялась подходить слишком близко к окну.

— Похоже, это огромная комната.

— Там не одна комната, а целая куча. Есть спальня и ванная, и комната для одевания с зеркалами и лампами вокруг них, рядом с моим стенным шкафом. И игровая комната — там почти все игрушки, только мягкие звери в спальне. Джейкоб называет спальню детской, то есть комнатой для малыша.

Она нахмурилась.

— Джейкоб обращается с тобой, как с малышкой?

— Нет! Я уже с трех лет не сплю в детской кроватке!

— А тебе нравится, что у тебя такая большая комната?

— Нет! Я ее ненавижу! Я никогда туда не вхожу.

Виноватое выражение вернулось на ее лицо.

До конца сеанса оставалось две минуты. Она так и не сдвинулась со стула с тех пор, как вошла в кабинет и села.

Я сказал:

— Ты прекрасно работаешь, Мелисса. Я очень много для себя узнал. Давай сейчас остановимся, ты не против?

Она заявила:

— Мне не нравится быть одной. Никогда.

— Никому не нравится долго быть одному. Даже взрослые этого боятся.

— Мне это не нравится никогда. Только после дня рождения, когда мне исполнилось семь лет, я стала ходить в туалет одна. Когда закрываешь дверь и тебя никто не видит.

Она откинулась на спинку стула и смотрела на меня с вызовом в ожидании неодобрения.

Я спросил:

— А кто ходил с тобой до того, как тебе исполнилось семь лет?

— Джейкоб и мама, и Мадлен, и Кармела — до того, как мне исполнилось четыре года. Потом Джейкоб сказал, что я теперь уже большая девочка и что со мной должны быть только женщины, и перестал ходить. Потом, когда мне стало семь лет, я решила пойти туда одна. От этого я плакала, и у меня болел живот, и один раз меня вырвало, но я это сделала. Сначала дверь была закрыта немного, потом совсем, но я ее все-таки не запирала. Никак не могла.

Я сказал."

— Ты сделала все очень хорошо.

Она нахмурилась.

— Иногда мне все равно там страшно и хочется, чтобы кто-нибудь был — не смотреть, а просто так, за компанию. Но я никого не прошу.

— Очень хорошо, — заметил я. — Ты боролась со своим страхом и победила его.

— Да, — согласилась она. И удивилась. Явно впервые тяжкое испытание оборачивалось для нее победой.

— А твоя мама и Джейкоб говорили тебе, что ты сделала хорошее дело?

— Угу. — Она махнула рукой. — Они всегда говорят приятное.

— Но ты и правда сделала хорошее дело. Победила в трудном бою. Это значит, что ты можешь победить и в других боях — можешь побороть и другие страхи. Один за другим. Мы можем работать вместе: выбирать те страхи, от которых ты хочешь избавиться, и составлять план, как мы будем это делать, шаг за шагом. Не спеша. Так, чтобы тебе никогда не было страшно. Если хочешь, мы можем начать в следующий раз, когда ты придешь, — в понедельник.

Я встал.

Она осталась сидеть.

— Я хочу еще немного поговорить.

— Мне бы тоже этого хотелось, Мелисса, но наше время кончилось.

— Ну, совсем немножечко. — Это прозвучало с намеком на плаксивость.

— Нам в самом деле пора закончить на сегодня. Встретимся в понедельник, ведь это только...

Я коснулся ее плеча. Она сбросила мою руку, и ее глаза наполнились слезами.

Я сказал:

— Извини, Мелисса. Жаль, что мы не...

Она вскочила со стула и погрозила мне пальцем.

— Если ваша работа — помочь мне, то почему вы не хотите помогать мне сейчас? — Она топнула ногой.

— Потому что наши с тобой занятия должны кончаться в определенное время.

— Почему?

— Думаю, ты сама знаешь.

— Потому что к вам придут другие дети?

— Да.

— Как их зовут?

— Я не могу обсуждать этого, Мелисса. Ты забыла?

— А с какой стати они важнее меня?

— Они не важнее, Мелисса. Ты очень важна для меня.

— Тогда почему вы меня выгоняете?

Я не успел ответить; она разрыдалась и направилась к двери, ведущей в приемную. Я пошел за ней, в тысячный раз подвергая сомнению святость этих трех четвертей часа, это языческое поклонение часовому механизму. Но я также понимал всю важность ограничений. Для любого ребенка, но особенно для Мелиссы, у которой их было, по-видимому, очень немного. Для Мелиссы, которая была обречена прожить годы, когда складывается личность ребенка, в ужасном, безграничном великолепии сказочного мира.

Нет ничего страшнее, чем сказки...

Когда я вошел в приемную, она тащила Хернандеса за руку, плача и повторяя: «Идем же, Сабино!» Он поднялся с испуганным и озадаченным лицом. Когда он увидел меня, выражение озадаченности сменилось подозрительностью.

Я сказал:

— Она немного расстроена. Передайте ее матери, чтобы она позвонила мне как можно скорее.

Непонимающий взгляд.

— Su madre, — пояснил я. — El telefono. Я приму ее в понедельник, в пять часов.

— Оке. — Он пристально посмотрел на меня и смял свою шляпу.

Мелисса дважды топнула ногой и заявила:

— Как бы не так! Я больше никогда не приду сюда! Никогда!

Она дернула его за шершавую коричневую руку. Хернандес стоял и продолжал изучающе смотреть на меня. В его слезящихся темных глазах появилось жесткое выражение, словно он обдумывал, какой карой мне воздать.

Я думал о том, сколько защитных слоев окружали этого ребенка, и о неэффективности всей этой охранной системы.

Я сказал:

— До свидания, Мелисса. До понедельника.

— Еще чего! — Она выбежала из приемной.

Хернандес надел шляпу и пошел за ней.

В конце дня я справился в своей телефонной службе. Никаких сообщений для меня из Сан-Лабрадора.

Хотел бы я знать, как Хернандес передал то, что видел. Я готовил себя к отмене сеанса в понедельник. Но никакого звонка по этому поводу не было ни вечером, ни на следующий день. Возможно, они не собирались оказывать такой любезности плебею.

В субботу я позвонил Дикинсонам, и после третьего гудка трубку снял Датчи. «Здравствуйте, доктор». Та же официальность, но без раздражения.

— Я хотел бы подтвердить, что приму Мелиссу в понедельник.

— В понедельник, — сказал он. — Да, у меня записано. В пять часов, правильно?

— Правильно.

— Вы никак не смогли бы принять ее пораньше? В этот час от нас трудно проехать...

— Ничего другого предложить не могу, мистер Датчи.

— Тогда в пять часов. Спасибо, что позвонили, доктор, и приятного вам вече...

— Секундочку, — перебил его я. — Я должен вам кое-что сказать. Мелисса в прошлый раз расстроилась, ушла от меня в слезах.

— Вот как? Мне показалось, она была в хорошем настроении, когда вернулась домой.

— Она что-нибудь говорила вам о том, что не хочет идти в понедельник?

— Нет. А что приключилось, доктор?

— Ничего серьезного. Она хотела остаться после того, как время сеанса истекло, и, когда я сказал ей, что нельзя, она расплакалась.

— Понятно.

— Она привыкла, что все делается так, как хочется ей, не правда ли, мистер Датчи?

Молчание.

Я продолжал:

— Говорю об этом, так как здесь, возможно, кроется часть всей проблемы — в отсутствии ограничений. Для ребенка это может быть все равно что дрейфовать в океане без якоря. Не исключено, что придется внести некоторые изменения в основные требования к дисциплине.

— Доктор, это абсолютно вне моей компетенции...

— Ну, конечно, я забыл. Пригласите-ка миссис Дикинсон к телефону прямо сейчас, и мы с ней это обсудим.

— Боюсь, что миссис Дикинсон сейчас не расположена...

— Я могу подождать. Или перезвонить, если вы дадите мне знать, когда она будет расположена.

Он вздохнул.

— Прошу вас, доктор. Я не в силах сдвинуть горы.

— Я и не подозревал, что прошу вас об этом.

Молчание. Датчи откашлялся.

Я спросил:

— Вы в состоянии передать то, что я вам скажу?

— Конечно.

— Передайте миссис Дикинсон, что создалась нетерпимая ситуация. Что хотя я полон сочувствия к ее состоянию, ей придется перестать избегать меня, если она хочет, чтобы я лечил Мелиссу.

— Доктор Делавэр, прошу вас — это просто невозможно, — нет, вы не должны отказываться лечить ее. Она так... такая хорошая, умная девочка. Это была бы такая ужасно бессмысленная потеря, если...

— Если что?

— Пожалуйста, доктор.

— Я стараюсь быть терпеливым, мистер Датчи, но я действительно затрудняюсь понять, в чем здесь великий смысл. Я же не прошу миссис Дикинсон выйти из дому; все, что мне нужно, это просто поговорить с ней. Я понимаю ее состояние — исследовал историю вопроса. Март 1969 года. Неужели у нее, ко всему прочему, еще и телефонобоязнь?

Пауза.

— Она боится врачей. Ей сделали столько операций — такие страдания. Они все время разбирали ее на части, словно картинку из мозаики, и снова складывали. Я не хочу бросить тень на медицинскую профессию. Ее хирург был просто волшебник. Он почти восстановил ее. Снаружи. Но внутри... Ей просто нужно время, доктор Делавэр. Дайте мне время. Я добьюсь, чтобы она поняла, насколько важно для нее быть в контакте с вами. Но прошу вас потерпеть еще немного, сэр.

Моя очередь вздохнуть.

Он сказал:

— Она не лишена способности понять свое... понять ситуацию. Но после всего, что этой женщине пришлось пережить...

— Она боится врачей, — заметил я. — Однако встречалась с доктором Уэгнер.

— Да, — сказал он. — Это вышло... неожиданно. Она не очень хорошо справляется с неожиданными ситуациями.

— Вы хотите сказать, что она как-то отрицательно отреагировала просто на то, чтобы встретиться с доктором Уэгнер?

— Скажем так: ей это было трудно.

— Но она это сделала, мистер Датчи. И выжила. Это могло само по себе оказать целительное воздействие.

— Доктор...

— Может быть, дело в том, что я мужчина? И ей было бы легче иметь дело с врачом женского пола?

— Нет! — воскликнул он. — Это совершенно не так! Дело совсем не в этом.

— Значит, вообще врачи, — сказал я. — Любого пола.

— Именно так. — Пауза. — Прошу вас, доктор Делавэр, — его голос приобрел мягкость, — потерпите, пожалуйста.

— Хорошо. Но тем временем кому-то придется сообщить мне факты. Подробности. Все, что касается развития Мелиссы. Сведения о семье.

— Вы считаете это абсолютно необходимым?

— Да. И это надо сделать как можно скорее.

— Хорошо, — сказал он. — Я возьму это на себя. В пределах своей компетенции.

— Что это значит? — спросил я.

— Ничего, совершенно ничего. Я сообщу вам исчерпывающие сведения.

— Завтра в двенадцать дня, — сказал я. — За ленчем.

— Вообще-то я не ем в это время, доктор.

— Тогда вы можете просто смотреть, как ем я. Тем более что говорить будете в основном вы.

* * *

Я выбрал место, которое счел достаточно консервативным на его вкус, на полпути между западной частью города и той, что ближе к нему — «Пасифик дайнинг кар» на Шестой улице, всего в нескольких кварталах к западу от центра города. Приглушенное освещение, панели из полированного красного дерева, красная кожа, льняные салфетки. Множество людей, похожих на финансистов, преуспевающих адвокатов и закулисных политиков, ели говяжью вырезку и разговаривали о зональных колебаниях, спортивных новостях, спросе и предложении.

Он пришел рано и ждал меня в одной из дальних кабинок; на нем был все тот же синий костюм или его двойник. При моем приближении он привстал и церемонно поклонился.

Я сел, подозвал официанта и заказал порцию «чиваса» без льда. Датчи попросил принести чаю. В ожидании напитков мы сидели молча. Несмотря на чопорные манеры, у него был растерянный и чуточку жалкий вид: человек из девятнадцатого столетия, перемещенный в отдаленное и вульгарное будущее, понять которое он даже и не надеялся. Оказался в неловком положении.

Со вчерашнего дня мой гнев успел улетучиться, и я дал себе слово избегать конфронтации. Поэтому для начала я сказал ему, как ценю то, что он нашел для меня время. Он ничего не ответил и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Светская беседа определенно исключалась. Интересно, называл ли его кто-нибудь когда-нибудь просто по имени?

Официант принес напитки. Датчи рассматривал свой чай с изначально неодобрительной миной английского пэра, потом все-таки поднес чашку к губам, отхлебнул и быстро поставил на стол.

— Недостаточно горячий? — спросил я.

— Нет, все в порядке, сэр.

— Давно вы работаете у Дикинсонов?

— Двадцать лет.

— Значит, вы работали у них еще до судебного процесса?

Он кивнул и снова поднял чашку, но к губам не поднес.

— Назначение в состав присяжных было таким поворотом судьбы, которому сначала я вовсе был не рад. Хотел просить об освобождении, но мистер Дикинсон пожелал, чтобы я принял назначение. Сказал, что это мой гражданский долг. Он был человеком с сильным гражданским чувством. — У него задрожала губа.

— Когда он умер?

— Семь с половиной лет назад.

Я был удивлен:

— Еще до рождения Мелиссы?

— Миссис Дикинсон ожидала Мелиссу, когда это... — Он вскинул глаза в испуге и резко повернул голову направо. Оттуда к нам приближался официант, чтобы принять заказ. С аристократическим видом и правильной речью, он был черен, как уголь; африканский кузен Датчи.

Я выбрал бифштекс с кровью. Датчи спросил, свежие ли креветки, и, услышав, что, конечноони свежие, заказал салат с креветками.

Когда официант отошел, я спросил:

— Сколько лет было мистеру Дикинсону, когда он умер?

— Шестьдесят два.

— Как он умер?

— На теннисном корте.

Его губа опять задрожала, но остальная часть лица сохраняла бесстрастность. Он повертел в руках чашку и плотнее сжал губы.

— Выполнение вами обязанностей присяжного имело какое-то отношение к тому, что они встретились, мистер Датчи?

Он кивнул.

— Именно это я и имел в виду, говоря о повороте судьбы. Мистер Дикинсон пришел со мной в зал заседаний суда. Сидел там во время процесса и был... очарован ею. Он следил за ходом дела по газетам еще до того, как я был включен в список присяжных. Несколько раз, просматривая утренние газеты, он говорил о глубине этой трагедии.

— До того он был знаком с миссис Дикинсон?

— Нет, ни в коей мере. Вначале его интерес был... тематическим. И человек он был добрый.

Я сказал:

— Не уверен, что понимаю, в каком смысле вы употребили слово «тематический».

— Скорбь о погибшей красоте, — сказал он тоном учителя, объявляющего тему для письменной работы. — Мистер Дикинсон был большой эстет. Коллекционер и ценитель. Немалую часть жизни он посвятил украшению своего мира, и порча красоты причиняла ему ужасную боль. Однако он никогда не позволял своему интересу выходить за этические рамки. Когда меня включили в жюри присяжных, он сказал, что будет сопровождать меня в суд, но что мы должны абсолютно добросовестно воздерживаться от обсуждения относящихся к этому делу вопросов. Он также был и честным человеком, доктор Делавэр. Диоген бы порадовался.

— Эстет, — сказал я. — А каким бизнесом он занимался?

Он посмотрел на меня свысока.

— Я говорю о мистере Артуре Дикинсоне, сэр.

Мне это опять ничего не говорило. У этого человека как-то так получалось, что я чувствовал себя нерадивым студентом. Не желая показаться в его глазах полным болваном, я сказал:

— Ну, конечно. Известный филантроп.

Датчи продолжал пристально смотреть на меня.

Я спросил:

— Ну и как в конце концов эти двое встретились?

— Судебный процесс повысил интерес мистера Дикинсона: он слышал ее показания, видел ее с забинтованным лицом. Он навещал ее в госпитале. По случайному совпадению, тот хирургический корпус, куда ее поместили, был построен на его пожертвования. Он посовещался с врачами и устроил так, чтобы ей был обеспечен самый лучший уход. Привлек лучшего специалиста в области пластической хирургии — профессора Албано Монтесино из Бразилии, настоящего гения. Он вел исследования по конструированию лица. Мистер Дикинсон устроил ему получение медицинских привилегий и предоставил ему в исключительное пользование одну из операционных.

Лоб Датчи заблестел от пота. Он вытащил носовой платок и несколько раз промокнул его.

— Такая боль, — сказал он, смотря мне прямо в лицо. — Семнадцать отдельных операций, доктор. Человек с вашим образованием может себе представить, что это значит. Семнадцать вмешательств, и все такие мучительные. Нужны месяцы, чтобы восстановить силы, долгие месяцы неподвижности. Легко понять, почему она предпочитает одиночество.

Я кивнул и спросил:

— Операции были успешными?

— Профессор Монтесино был доволен, объявил ее одним из своих грандиозных триумфов.

— Она согласна с ним в этом?

Он неодобрительно посмотрел на меня.

— Она не делилась со мной своим мнением, доктор.

— Сколько времени заняли операции в общей сложности?

— Пять лет.

Я произвел в уме кое-какие подсчеты.

— Значит, часть этого периода она была беременна.

— Да, вы понимаете... беременность нарушила ход хирургического процесса — гормональные изменения в тканях, физические факторы риска. Профессор Монтесино сказал, что она должна выждать, находясь под непрерывным наблюдением. Он даже предложил... прерывание. Но она отказалась.

— Эта беременность была запланированной?

Датчи оторопело замигал и опять по-черепашьи втянул голову, словно не веря своим ушам.

— Боже правый, сэр, я же не могу выспрашивать у хозяев мотивы их поступков!

Я сказал:

— Извините меня, если время от времени я буду забредать на не обозначенную на карте территорию, мистер Датчи. Я просто пытаюсь получить как можно более полную информацию. Ради Мелиссы.

Он прочистил горло.

— Тогда мы, может быть, поговорим о Мелиссе?

— Хорошо. Она рассказала мне довольно много о своих страхах. Я бы охотно послушал ваши впечатления.

— Мои впечатления?

— Ваши наблюдения.

— По моим наблюдениям, это ужасно напуганная девочка. Ее пугает все.

— Например?

Он немного подумал.

— Например, громкий шум. От него она буквально подскакивает. И даже если шум не очень громкий — временами кажется, что на нее действует сама внезапность, неожиданность звука. Зашелестит дерево, раздастся звук шагов или даже музыка — любой из этих звуков может заставить ее сильно расплакаться. Звонок в дверь. Мне кажется, это бывает, когда какое-то время она находится в состоянии необычного спокойствия.

— Сидит в одиночестве, грезит наяву?

— Да. Она часто грезит. Разговаривает сама с собой. — Он замолчал, ожидая моей реакции.

Я спросил:

— А яркий свет? Она когда-нибудь пугалась яркого света?

— Да, — сказал он удивленно. — Да, пугалась. Я припоминаю конкретный случай — несколько месяцев тому назад. Одна из горничных купила фотоаппарат со вспышкой и делала пробные снимки, бродя по всему дому. — На его лице опять появилось неодобрительное выражение. — Она застала Мелиссу за завтраком и сфотографировала ее. Звук и свет вспышки очень сильно подействовали на Мелиссу.

— В каком плане? Как она отреагировала?

— Слезы, крики, отказ от завтрака. У нее даже сильно участилось дыхание. Я заставил ее дышать в бумажный пакет, пока дыхание не вернулось в норму.

— Сдвиг по возбуждению, — сказал я скорее самому себе, чем ему.

— Простите, доктор?

— Внезапные изменения в возбуждении на ее психофизиологическом уровне сознания — они-то, видимо, и беспокоят ее.

— Да, наверное, так и есть. Что можно сделать в этом случае?

Я вытянул руку сдерживающим жестом.

— Она сказала мне, что ей снятся страшные сны каждую ночь.

— Это правда, — сказал он. — Часто больше одного раза за ночь.

— Опишите, что она делает, когда это случается.

— Не могу сказать, доктор. Когда это бывает, она находится с матерью...

Я нахмурился.

Он спохватился.

— Однако я припоминаю несколько случаев, когда видел ее. Она сильно плачет, кричит. Мечется и бьется, отталкивает тех, кто пытается ее утешить, отказывается снова ложиться спать:

— Мечется и бьется, — сказал я. — А она когда-нибудь рассказывает, что ей снилось?

— Иногда.

— Но не всегда?

— Нет.

— Когда она рассказывает, повторяются ли какие-нибудь темы?

— Чудовища, призраки и тому подобное. По правде говоря, я не очень обращаю на это внимание. Прилагаю все усилия к тому, чтобы успокоить ее.

— Так вот, заметьте себе на будущее, — сказал я. — Вы должны будете именно обращать внимание, и пристальное. Ведите записи того, что она говорит в этих случаях, и передавайте их мне. — Я вдруг понял, что говорю не терпящим возражения тоном. Хочу, чтобы теперь он почувствовал себя нерадивым студентом? Или собираюсь вести силовую борьбу с дворецким?

Но он в роли подчиненного был в родной стихии: «Очень хорошо, сэр», — сказал он и поднес к губам чашку.

Я спросил:

— Производит ли она впечатление совершенно проснувшейся после того, как ей приснился кошмар?

— Нет, не производит, — сказал он. — Не всегда. Иногда она сидит в постели с каким-то жутким, застывшим выражением на личике, безутешно плачет, кричит и размахивает руками. Мы, то есть я стараюсь разбудить ее, но это оказывается невозможным. Бывает даже, что она вылезает из постели и ходит по комнате, продолжая плакать и кричать, и разбудить ее невозможно. Мы просто ждем, пока она немного успокоится, и потом возвращаем ее в постель.

— В ее постель?

— Нет. К матери.

— Так она совсем не спит в своей постели?

Он покачал головой.

— Нет, она спит с матерью.

— Ладно, — сказал я. — Давайте вернемся к тем случаям, когда ее невозможно разбудить. Она кричит о чем-то конкретном?

— Нет, никаких слов там нет. Это просто какой-то чуткий... вой. — Он сморщился. — Это нельзя спокойно слушать.

— То, что вы описываете, называется ночными страхами, — сказал я. — Это не кошмары, которые снятся — как и все сны — во время фазы неглубокого сна. Ночные страхи возникают, когда спящий слишком быстро пробуждается от глубокого сна. Пробуждается, так сказать, грубо. Это расстройство механизма возбуждения, связанное с сомнамбулизмом и ночным недержанием мочи. Она мочится в постель?

— Иногда.

— Как часто?

— Четыре или пять раз в неделю. Иногда меньше, иногда больше.

— Вы что-нибудь предпринимали в связи с этим?

Он покачал головой.

— Ее волнует то, что она мочится в постель?

— Напротив, — сказал он, — такое впечатление, что она относится к этому довольно спокойно.

— Значит, вы с ней об этом говорили?

— Я только сказал ей — однажды или дважды, — что юным леди необходимо обращать больше внимания на личную гигиену. Она это проигнорировала, и я не настаивал.

— Как относится к этому ее мать? Как ее мать реагирует на мокрую постель?

— Говорит, чтобы сменили простыни.

— Ведь это ее постель. Неужели это ее не волнует?

— Очевидно, нет. Доктор, эти припадки, эти страхи — что все это значит? С точки зрения медицины?

— Вероятно, это связано с каким-то генетическим компонентом, — сказал я. — Ночные страхи бывают наследственной чертой. Как и ночное недержание мочи и сомнамбулизм. Все это, вероятно, как-то зависит от химии мозга.

Его лицо стало встревоженным.

Я продолжал:

— Но эти страхи не опасны, они просто чреваты вот такими срывами. И обычно проходят сами собой, без всякого лечения, когда ребенок подрастает.

— Ах, так, — сказал он. — Значит, время работает на нас.

— Вот именно. Но это не значит, что мы не должны обращать на них внимания. От них можно лечить. Кроме того, они являются еще и предостережением — дело не ограничивается чистой биологией. Стресс нередко делает приступы более частыми и более длительными. Она нам говорит, что ее что-то беспокоит, мистер Датчи. Говорит это и другими симптомами.

— Да, конечно.

Явился официант и принес заказанное. Мы ели в молчании, и хотя Датчи говорил, что ленч не в его привычках, он поглощал свои креветки с учтивым энтузиазмом.

Когда с едой было покончено, я заказал двойной кофе «эспрессо», а ему наполнили чайник свежим чаем.

Выпив кофе, я сказал:

— Возвращаясь к вопросу генетики, хочу спросить, есть ли у миссис Дикинсон еще дети — от предыдущего брака?

— Нет. Хотя предыдущий брак был. У мистера Дикинсона. Но детей нет.

— Что случилось с первой миссис Дикинсон?

Казалось, он был раздосадован.

— Она умерла от лейкемии. Такая славная молодая женщина. Этот брак просуществовал лишь два года. Тяжелое время было для мистера Дикинсона. Именно тогда он еще глубже ушел в собирание своей художественной коллекции.

— Что он коллекционировал?

— Живопись, рисунки и гравюры, антиквариат, гобелены. Он обладал чрезвычайно острым глазом на композицию и цвет, выискивал поврежденные шедевры и отдавал в реставрацию. Кое-что он реставрировал сам — научился этому ремеслу, когда был студентом. Вот это и было его истинной страстью — реставрация.

Мне в голову пришла мысль о том, как он реставрировал свою вторую жену. Словно прочитав мои мысли, Датчи остро взглянул на меня.

— Что еще, — спросил я, — помимо громкого шума и яркого света, пугает Мелиссу?

— Темнота. Пребывание в одиночестве. А временами и вообще ничто.

— Что вы хотите этим сказать?

— Она может закатить истерику и без всякого повода.

— Как выглядит эта «истерика»?

— Очень похоже на то, что я уже описывал. Плач, учащенное дыхание, метание из стороны в сторону с криком. Иногда она просто ложится на пол и колотит ногами. Или вцепляется в первого попавшегося взрослого и держится, как... репей.

— Эти припадки обычно случаются после того, как ей в чем-то отказывают?

— Необязательно, хотя и по этой причине, конечно, тоже. Ей не очень нравятся ограничения. Да и какому ребенку они нравятся?

— Значит, у нее бывают капризные вспышки, но эти припадки выходят за их границы.

— Я имею в виду настоящий страх, доктор. Панический страх. Который идет словно бы ниоткуда.

— Она когда-нибудь говорит, что именно ее пугает?

— Чудовища. «Что-то плохое». Иногда она утверждает, что слышит какие-то звуки. Или видит и слышит что-то.

— Что-то, чего не слышит и не видит никто, кроме нее?

— Да. — Голос его дрогнул.

Я спросил:

— Это вас беспокоит? Больше, чем все другие симптомы?

— Разные мысли приходят в голову, — тихо сказал он.

— Если вы волнуетесь относительно психоза или какого-то нарушения мышления, то успокойтесь. Разве только есть что-то еще, о чем вы мне не сказали. Например, саморазрушительное поведение или странная речь.

— Нет-нет, ничего такого, — сказал он. — Это, наверное, все часть ее воображения?

— Именно. У нее оно хорошее, но, судя по тому, что я видел, она в полнейшем контакте с действительностью. Для детей ее возраста это очень типично — видеть и слышать что-то, чего не видят и не слышат взрослые.

У него на лице отразилось сомнение.

Я пояснил:

— Это все — часть игры. Игра есть фантазия. Театр детства. Дети сочиняют драмы у себя в голове, разговаривают с воображаемыми партнерами по играм. Это нечто вроде самогипноза, который необходим для нормального развития.

Он ничего не сказал на это, просто слушал.

Я продолжал:

— Фантазия может быть целительной, мистер Датчи. Может фактически уменьшать страхи тем, что дает детям чувство власти над своей жизнью. Но у некоторых детей — нервных, легко возбудимых, интровертированных, живущих в стрессовой обстановке, — та же способность рисовать в уме картинки может привести к состоянию тревоги, беспокойства. Эти картинки просто становятся слишком яркими. И опять-таки, здесь может присутствовать конституциональный фактор. Вы говорили, что ее отец был отличным реставратором произведений искусства. Может, у него были и другие творческие способности?

— И еще какие! Он был архитектором по профессии и по-настоящему одаренным художником — когда был помоложе.

— Почему же он прекратил этим заниматься?

— Он убедил себя в том, что недостаточно талантлив, чтобы тратить на это время, уничтожил все свои работы, никогда больше не брался за кисть и начал коллекционировать. Путешествовать по миру. Свою степень в области архитектуры он получил в Сорбонне — очень любил Европу. Построил несколько чудесных зданий до того, как изобрел подкос.

— Подкос?

— Ну да, — сказал он, будто втолковывая азы. — Подкос Дикинсона. Это способ упрочнения стали, он применяется в строительстве.

— А миссис Дикинсон? — спросил я. — Она была актрисой. Не было ли у нее и других творческих отдушин?

— Об этом мне ничего не известно, доктор.

— Как давно у нее наблюдается агорафобия — боязнь выйти из дома?

— Она выходит из дома, — сказал он.

— Вот как?

— Да, сэр. Она прогуливается по участку.

— Выходит когда-нибудь за его пределы?

— Нет.

— Каковы размеры участка?

— Шесть и три четверти акра. Приблизительно.

— Когда она гуляет, то проходит по всему участку, из конца в конец?

Он прочистил горло. Пожевал щеку.

— Она предпочитает гулять ближе к дому. Хотите узнать что-нибудь еще, доктор?

Мой первоначальный вопрос остался висеть в воздухе; он уклонился от прямого ответа на него.

— Как давно она в этом состоянии — боится выходить за пределы участка?

— С самого... начала.

— С момента нападения на нее?

— Да-да. И это вполне логично, когда понимаешь всю цепочку событий. Когда мистер Дикинсон привез ее домой — сразу после свадьбы, — она находилась в самом разгаре хирургического процесса. Испытывала ужасную боль, была все еще сильно испугана — травмирована всем тем, что... что с ней сделали. Она никогда не выходила из своей комнаты; профессор Монтесино предписывал ей лежать неподвижно по многу часов подряд. Новая ткань должна была оставаться мягкой и чистой. Были установлены специальные фильтры для улавливания частиц, которые могли внести загрязнение. Медсестры находились при ней круглосуточно — делали процедуры, инъекции, умывания и ванны, причинявшие ей ужасную боль, от которой она кричала. Она не смогла бы уйти, даже если бы захотела. Потом беременность. Ей был предписан строгий постельный режим и непрерывно накладывались и снимались повязки. Когда она была на четвертом месяце беременности, мистер Дикинсон... скончался, и она... Дома она ощущала себя в безопасности. Она не могла уйти. Это же очевидно. Так что в определенном смысле все абсолютно логично, не правда ли? Я имею в виду ее состояние. Она нашла для себя защищенное место. Вы ведь понимаете это, доктор?

— Понимаю. Но наша цель состоит сейчас в том, чтобы узнать, как защитить Мелиссу.

— Да, — сказал он. — Конечно. — Он постарался не встретиться со мной глазами.

Я подозвал официанта и заказал еще чашку «эспрессо». Когда кофе принесли вместе с кипятком для Датчи, он обхватил чашку ладонями, но пить не стал. Я отхлебнул из своей чашки, и он сказал:

— Извините меня за смелость, доктор, но каков, по вашему просвещенному мнению, прогноз? Для Мелиссы.

— Если семья будет со мной сотрудничать, то, я бы сказал, прогноз неплохой. У нее есть стимулы, она сообразительна и обладает большой интуицией для ребенка ее возраста. Но потребуется время.

— Да, конечно. Как и на все стоящее.

Вдруг он подался вперед, неловко взмахнул руками, и его пальцы нервно задергались. Было странно видеть взволнованным этого уравновешенного человека. Я ощутил запах лавровишневой воды и креветок. На секунду мне показалось, что он собирается схватить меня за руку. Но он внезапно остановился, словно перед забором, через который пропущен электрический ток.

— Пожалуйста, помогите ей, доктор. Я обещаю делать все, что в моих силах, для успеха вашего лечения.

Его руки все еще были подняты. Он заметил это, и в его взгляде появилось выражение досады. Пальцы шлепнулись на стол, словно подстреленные утки.

— Вы очень преданны этой семье.

Он поморщился и отвел глаза, как будто я уличил его в каком-то скрытом пороке.

— Пока она будет приезжать ко мне, я буду лечить ее, мистер Датчи. Вы очень поможете лечению, если расскажете все, что мне необходимо знать.

— Да, разумеется. Вас интересует что-то еще?

— Макклоски. Что она знает о нем?

— Ничего!

— Она упомянула его имя.

— Он для нее не больше чем просто имя. Дети слышат определенные вещи.

— Да, слышат. И она слышала немало — знает, что он плеснул кислотой в лицо ее матери, потому что та ему не нравилась. Что еще ей говорили о нем?

— Ничего. Правда, ничего. Как я сказал, дети могут что-то подслушать. Но у нас в доме он не является темой для разговоров.

— Мистер Датчи, за неимением точной информации, дети измышляют свои собственные факты. Самым лучшим для Мелиссы было бы понимать, что произошло с матерью.

На его руках, охвативших чашку, побелели суставы.

— Что вы предлагаете, сэр?

— Чтобы кто-то сел и поговорил с Мелиссой. Объяснил ей, почему Макклоски организовал это покушение на миссис Дикинсон.

Он заметно расслабился.

— Объяснить причину. Да-да, я понимаю вашу мысль. Но здесь есть одна проблема.

— Что за проблема?

— Никто не знает, почему он это сделал. Этот негодяй так и не сказал ничего, и никто не знает причины. А теперь извините меня, доктор, но мне действительно пора уходить.

5

В понедельник Мелисса была в прекрасном настроении, выполняла все, о чем я просил, вела себя вежливо, не испытывала больше пределов дозволенного, никаких намеков на силовую борьбу, как в прошлый раз. Но держалась менее общительно, была не так расположена к разговору. Спросила, нельзя ли вместо этого порисовать.

Типичный пациент-новичок.

Как будто все происходившее вплоть до настоящего момента было чем-то вроде пробного испытания, а сейчас работа начиналась всерьез.

Она начала с таких же кротких произведений, как и те, что были мне подарены во время первого нашего сеанса. Но затем быстро перешла на более глубокие тона, появились небеса без солнца, клочья серого цвета, тревожные образы.

Она рисовала печального вида животных, анемичные садики, одиноких детей в статичных позах, перескакивая с сюжета на сюжет. Но ближе ко второй половине сеанса нашла тему, на которой и остановилась: ряд домов без окон и дверей. Громоздкие, пьяно накренившиеся строения из старательно изображенных камней, стоящие среди рощиц скелетообразных деревьев под мрачным, заштрихованным небом.

Несколькими листами позже добавились серые тени, приближавшиеся к домам. Серый цвет переходил в черный, а тени приобретали очертания человеческих фигур. Очертания мужчин в шляпах и долгополых пальто, с громоздкими мешками на плечах.

Она рисовала с такой яростью, что прорывала бумагу. И начинала сначала.

От карандашей и мелков оставались одни огрызки; они «съедались», словно растопка. Каждое оконченное произведение радостно кромсалось на куски. И таким образом она работала три недели подряд. Когда время сеанса истекало, она уходила из кабинета, ничего не говоря, маршируя, словно маленький солдат.

Когда пошла четвертая неделя, она стала отводить последние десять-пятнадцать минут для тихих настольных игр: «Горки и лесенки», «Безумные восьмерки», «Поймай рыбку». Мы не разговаривали. Она стремилась выиграть с большой решимостью, но особого удовольствия явно не получала.

Иногда ее привозил ко мне на прием Датчи, но постепенно все чаще это стал делать Хернандес, который все еще смотрел на меня с предубеждением. Потом начали появляться и другие сопровождающие: череда смуглых, худощавых юношей — молодых людей, от которых пахло трудовым потом и которые были так похожи между собой, что я не мог их отличить друг от друга. От Мелиссы я узнал, что это были пятеро сыновей Хернандеса.

По очереди с ними приезжала крупная, рыхлая женщина примерно одного возраста с Датчи, с прической из тугих кос и щеками, похожими на кузнечные мехи. Это она говорила по телефону низким голосом с французским акцентом. Мадлен, кухарка и горничная. Она всегда приезжала взмокшая от пота и с утомленным видом.

Они все исчезали, как только Мелисса переступала через порог, и возвращались за ней точно к концу сеанса. Их пунктуальность и стремление не встречаться со мной глазами говорили о том, что Датчи проводил с ними соответствующую работу. Те несколько раз, когда Датчи приезжал сам, он оказывался наиболее ловким из всех и сбегал, даже не заходя в приемную. Он так и не выполнил мою просьбу о сборе данных. Мне следовало бы возмутиться.

Но с течением времени это волновало меня все меньше и меньше.

Потому что Мелиссе, похоже, становилось лучше. Без него. Без них всех. Через десять недель после начала лечения это был совершенно другой ребенок — не отягощенный никаким бременем, заметно более спокойный; она перестала мять руки и ходить туда-сюда по комнате. Позволяла себе улыбаться. Расслаблялась во время игры. Смеялась моим шуткам из репертуара начальной школы. Вела себя как обычный ребенок. И хотя она по-прежнему не хотела говорить о своих страхах — и вообще ни о чем существенном, — ее рисунки стали менее неистовыми, а мужчины с мешками стали постепенно исчезать. На каменных фасадах домов, которые теперь стояли абсолютно прямо, стали возникать, словно раскрывающиеся почки, окна и двери.

Рисунки, которые она все дарила и дарила мне с гордостью.

Что это, прогресс? Или здесь просто семилетний ребенок, надевающий веселую маску, чтобы сделать приятное своему доктору?

Если бы я знал, как она ведет себя за стенами моего кабинета, то мог бы правильно оценить ситуацию. Но те, кто мог бы рассказать мне об этом, бегали от меня, как от чумы.

Даже Айлин Уэгнер куда-то пропала. Я звонил несколько раз к ней в офис и разговаривал с ее телефонисткой, хотя звонил именно в рабочее время. Видимо, не очень хорошо идут дела. Она, наверно, работает где-то еще, чтобы сводить концы с концами.

Я позвонил в отдел медперсонала Западной педиатрической клиники, чтобы узнать, не работает ли она где-нибудь еще, но у них ничего другого не значилось. Я опять позвонил к ней в офис, просил передать ей, чтобы она мне перезвонила, но ничего не дождался.

Это было странно, если учесть, с каким рвением она устраивала ко мне Мелиссу, но странным было вообще все связанное с этим делом, так что я уже привык.

Памятуя то, что говорила мне Айлин о бурно протекающей у Мелиссы школьной фобии, я узнал у девочки, как называется ее школа, нашел в телефонном справочнике номер телефона и позвонил туда. Назвавшись лечащим врачом Мелиссы и не уточняя профиля, когда секретарша машинально сочла меня педиатром, я сказал, что хотел бы поговорить с учительницей Мелиссы; некая миссис Вера Адлер подтвердила, что девочка действительно пропустила много занятий в начале полугодия, но с тех пор ее посещаемость стала безупречной, а общение со сверстниками явно улучшилось.

— А до этого у нее были проблемы с общением, миссис Адлер?

— Нет, я бы так не сказала. Я хочу сказать, доктор, что с ней вообще никаких проблем не было. Но она была довольно замкнутым ребенком, какая-то застенчивая, что ли. Пребывала в своем собственном мире. Теперь же она больше общается с другими детьми. Она что, болела тогда, доктор?

— Ничего особенного, обычное недомогание, — сказал я. — Я просто хотел справиться, как у нее дела сейчас.

— Ну, у нее все хорошо. Мы в самом деле начинали уже беспокоиться, когда она так много пропускала, но теперь все очень хорошо. Это приятная, очень умная девочка. Мы так рады, что у нее все устроилось...

Я поблагодарил ее и положил трубку, чувствуя себя ободренным. Мысленно послал к черту этих взрослых и продолжал делать свое дело.

На четвертом месяце лечения Мелисса вела себя в кабинете так, как если бы это был ее второй дом. Входила неторопливо, с улыбкой, и сразу устремлялась к столу для рисования. Она знала здесь каждый уголок, замечала, если какая-то книга стояла не на своем обычном месте, и незамедлительно водворяла ее обратно. Она все восстанавливала. У нее была необычайная способность видеть детали, и это согласовывалось с той перцептуальной чувствительностью, которую описывал Датчи.

Ребенок, чувства которого работают на полную мощность. Для нее жизнь никогда не станет скучной. Но сможет ли она когда-нибудь быть спокойной?

В начале пятого месяца она объявила, что готова снова разговаривать. Сообщила мне, что хочет работать вместе, одной командой, — так, как я предлагал в самом начале.

— Хорошо. С чего бы ты хотела начать?

— С темноты.

Я засучил рукава, готовый собрать воедино все до последней крупицы мудрости, накопленной за всю предшествующую жизнь. Сначала я научил ее распознавать физические признаки, сигнализирующие о наступлении состояния тревожного беспокойства, — что она чувствует, когда приходит этот беспричинный страх. Потом я обучил ее глубокому расслаблению, которое переходило в настоящий гипноз из-за того, что она очень легко перемещалась в мир воображаемого. Она научилась самогипнозу за один-единственный сеанс, могла впадать в транс за считанные секунды. Я показал ей сигналы, которые она могла подавать с помощью пальцев, пока находилась в трансе, и наконец начал процесс ее возвращения к нормальному психическому состоянию.

Усадив ее в кресло, я велел ей закрыть глаза и представить себе, что она сидит в темноте. В темной комнате. Увидев, как напрягается ее тело и как она сигнализирует поднятым указательным пальцем, я отвел напряжение внушением глубокого покоя и благополучия. Когда она опять расслабилась, я заставил ее вернуться в темную комнату. Мы повторяли это снова и снова, пока не добились, чтобы она выдерживала пребывание в этой воображаемой темноте. Примерно через неделю она научилась справляться с образом темноты и была готова встретиться с реальным противником.

Задергивая в кабинете шторы, я с помощью подсоединенного к выключателю реостата стал приучать ее к постепенному уменьшению освещенности. Растягивая время, в течение которого она сидела в частичной темноте, при признаках напряжения внушая необходимость расслабиться еще глубже.

Одиннадцать сеансов спустя я уже мог полностью задергивать светонепроницаемые шторы, погружая нас обоих в полную темноту. Отсчитывая вслух секунды и прислушиваясь к звуку ее дыхания, я был готов прийти на помощь при малейшем намеке на задержку или учащение, предотвратить сколько-нибудь длительное состояние тревоги и страха.

Каждый успех я вознаграждал щедрой похвалой и небольшими подарками в виде дешевых пластмассовых игрушек, которые закупал в большом количестве в мелочном магазинчике. Они приводили ее в восторг.

К концу месяца она уже могла сидеть в полной темноте — которая даже меня самого выводила иногда из равновесия, — на протяжении всего сеанса, совершенно не напрягаясь и болтая о школьных делах.

Наконец она превратилась в ночное существо не хуже летучей мыши. Я сказал, что нам, наверно, уже пора заняться ее сном. Она улыбнулась и согласилась.

Мне особенно не терпелось приступить к этой части работы, так как это был мой конек. Когда-то мне довелось заниматься несколькими детьми, страдавшими хроническими ночными страхами. Я был буквально потрясен той степенью разлада, которую они вносили в состояние детей и жизнь семьи. Но никто из психологов или психиатров, работавших в больнице, не знал, как лечить такое расстройство. Официально принятым для этих случаев считалось лечение транквилизаторами и седативными препаратами, воздействие которых на детский организм было непредсказуемым.

Я отправился в библиотеку больницы, покопался в ссылках на источники, обнаружил массу теоретических сведений и ничего о лечении. С чувством разочарования я довольно долго сидел и думал, и под конец решил испробовать кое-что необычное: кондиционирование с использованием условных рефлексов. Голая бихевиоральная терапия. Вознаграждать детей в тех случаях, когда они не испытывают страхов, и смотреть, что будет происходить.

Простенько, почти примитивно. С точки зрения теории смысла в этом не было. О чем и не преминуло сообщить мне мое больничное начальство, попыхивая трубками. Как можно сознательно управлять бессознательным поведением — процессом пробуждения от чрезвычайно глубокого сна? Чего можно добиться произвольным кондиционированием в случаях фиксированного отклонения от нормы?

Но недавно стали появляться данные исследований, которые указывали на то, что сознательно управлять функциями организма можно в большей степени, чем это представляли себе до сих пор: пациенты учились повышать и понижать температуру кожи, артериальное давление, даже притуплять сильную боль. На практической конференции по психиатрии я просил разрешения попытаться декондиционировать ночные страхи, аргументируя свою просьбу тем, что от этого никто ничего не терял. Было много покачиваний головами и расхолаживающих слов, но согласие все-таки дали.

И это сработало. У всех моих больных наступило стойкое улучшение. Старшие врачи начали применять мою методику в лечении своих больных и получили такие же результаты. Главный психолог сказал мне, чтобы я описал ее в статье для научного журнала, указав его в качестве соавтора. Я послал статью в редакцию, преодолел скептицизм рецензентов с помощью колонок цифр и статистических тестов, и статья была напечатана. В течение года другие психотерапевты начали подтверждать полученные мной данные. Ко мне стали поступать просьбы об оттисках статьи, пошли телефонные звонки из самых разных стран, меня приглашали читать лекции.

Я как раз читал одну из таких лекций в тот день, когда ко мне подошла Айлин Уэгнер. Это была лекция, которая привела меня к Мелиссе.

И вот теперь Мелисса была готова к тому, чтобы ее лечением занимался эксперт. Но здесь была одна проблема: методика — моя методика — работала только во взаимодействии с семьей. Необходимо было, чтобы кто-то вел точные наблюдения за течением сна пациента или пациентки, как в данном случае.

В пятницу вечером я ухватил Датчи за рукав, не дав ему возможности сбежать. Покорившись судьбе, он спросил:

— Что вы хотите, доктор?

Я вручил ему блокнот разлинованной бумаги и два остро заточенных карандаша и, напустив на себя вид заправского профессора, изложил ему свои требования. Перед тем как лечь спать, Мелисса должна практиковаться в расслаблении. Он не должен ни о чем просить или напоминать — это будет на ее совести. Его задача состоит в том, чтобы отмечать случаи ночных страхов и их частоту. За ночь, проведенную без страхов, на следующее утро полагается выдать девочке приз в виде одной из безделушек, которые она так любит. Ночи со страхами не должны вообще никак комментироваться.

— Но, доктор, — сказал он. — У нее их нет.

— Нет чего?

— Страхов. Вот уже несколько недель, как она спит совершенно спокойно. И постель остается сухой.

Я взглянул в сторону Мелиссы. Она пряталась за спиной Датчи. Выглядывала лишь половина мордашки. Но и этого было достаточно, чтобы увидеть на ней улыбку.

Улыбку чистой радости. Она наслаждалась своей тайной, словно любимым лакомством.

Это было понятно. В обстановке, в которой она росла, секреты и тайны были расхожей монетой.

— Перемена в ней действительно... разительная, — говорил в это время Датчи. — Именно поэтому я и не считал необходимым...

Я сказал:

— Я очень горжусь тобой, Мелисса.

— А я горжусь вами, доктор Делавэр, — сказала она, с трудом сдерживая смех. — Мы — отличная команда.

Она выздоравливала быстрее, чем это могла объяснить наука. Она буквально перепрыгивала через мои клинические игровые планы.

Вылечивала сама себя.

"Это волшебство, — сказал как-то один из моих более мудрых наставников. — Иногда они выздоравливают, а ты не можешь объяснить причину. Выздоравливают прежде, чем ты успеваешь хотя бы начать делать то, что тебе представляется чертовски умным и необыкновенно научным. Не пытайся сопротивляться. Просто списывай это на волшебство. Такое объяснение ничуть не хуже любого другого".

Из-за нее я чувствовал себя волшебником.

Мы так и не приступили к обсуждению ни одной из тем, исследование которых казалось мне обязательным: смерть, увечье, одиночество. Микокси с кислотой.

Несмотря на частоту наших сеансов, ее история болезни была тоненькой — очень мало приходилось туда записывать. Мне в голову начала закрадываться мысль, что я функционирую просто как высокооплачиваемая приходящая няня, но я говорил себе, что есть профессии и похуже. И, оказавшись перед лавиной трудных случаев, усиливавшейся с каждым месяцем по мере того, как развивалась моя практика, я был рад этой возможности просто посидеть и почувствовать себя волшебником три дня в неделю, по сорок пять минут в день.

Через восемь месяцев она сообщила мне, что все ее страхи исчезли. Рискуя навлечь на себя ее гнев, я предложил сократить проводимое вместе время до двух сеансов в неделю. Она согласилась с такой готовностью, что я понял: она сама уже думала об этом.

Тем не менее я ожидал, что будет какой-то откат, когда она полностью осознает потерю и попытается претендовать на большее время и внимание. Но этого так и не произошло, и к концу года число сеансов сократилось до одного в неделю. Характер сеансов тоже изменился. Стал более непринужденным, менее формальным. Много игры, никакого драматизма.

Лечение завершается само собой. Полный успех. Я подумал, что Айлин Уэгнер будет наверняка рада узнать об этом, сделал еще одну попытку дозвониться до нее и получил записанный на пленку ответ, что номер отключен. Позвонил в больницу и узнал, что она закрыла свою практику, уволилась из штата и уехала, не оставив адреса, по которому следует пересылать корреспонденцию.

Странно. Но это не моя забота. И если придется писать одним отчетом меньше, то я нисколько не буду об этом сокрушаться.

Такой сложный был случай, а оказался в конце на удивление простым.

Пациент и врач вместе уничтожают демонов.

Что тут можно добавить?

Чеки из банка «Ферст фидьюшиери траст» продолжали приходить, каждый раз с трехзначной цифрой.

Прошла неделя, когда у нее был день рождения, ей исполнилось девять лет. Она явилась ко мне с подарком. Для нее у меня подарка не было — я давно решил никогда ничего не покупать своим пациентам. Но ее это явно не волновало; она вся светилась от удовольствия, которое ей доставил акт дарения.

Подарок был такой большой, что сама она донести его не смогла бы. Сабино внес его ко мне в офис.

Это была огромная корзина, наполненная завернутыми в тонкую бумагу фруктами, сырами, пробными бутылочками вина, банками и баночками икры, копченых устриц и форели, пасты из каштанов, консервированных фруктов и компотов из магазина деликатесов в Пасадене.

Внутри корзины была карточка:

ДОКТОРУ ДЕЛАВЭРУ С ЛЮБОВЬЮ ОТ МЕЛИССЫ Д.

На обратной стороне был нарисован дом. Самый лучший из всех нарисованных ею за время нашего знакомства — тщательно отретушированный, со множеством окон и дверей.

— Это замечательный подарок, Мелисса. Большое тебе спасибо.

— Пожалуйста. — Это было сказано с улыбкой, но ее глаза наполнились слезами.

— В чем дело, малышка?

— Я хочу...

Она отвернулась к одному из книжных шкафов и обхватила себя руками.

— Что ты хочешь сказать, Мелисса?

— Я хочу... Может, уже пора... и больше не надо...

Гол ос ее прервался, она замолчала. Пожала плечами. Помяла руки.

— Ты хочешь сказать, что больше не надо сеансов?

Она быстро закивала.

— Ничего плохого в этом нет, Мелисса. Ты поработала замечательно. Я действительно тобой горжусь. Так что если ты хочешь попробовать обойтись своими силами, я вполне тебя понимаю и считаю, что это здорово. И не беспокойся — я всегда готов тебе помочь, если будет нужно.

Она резко повернулась ко мне лицом.

— Мне уже девять лет, доктор Делавэр. Я думаю, что уже могу сама со всем справляться.

— Я тоже думаю, что можешь. И не бойся меня обидеть.

Она заплакала.

Я подошел к ней, прижал ее к себе. Она горько плакала, положив голову мне на грудь.

— Я знаю, это тяжело, — сказал я. — Ты беспокоишься, как бы не обидеть меня. Наверно, ты уже давно из-за этого переживаешь.

Непросохшие кивки.

— Я рад за тебя, Мелисса. Рад тому, что тебе не безразлично, что я чувствую. Но не волнуйся, со мной будет все в порядке. Конечно, мне будет не хватать тебя, но я всегда буду о тебе думать. И то, что ты перестанешь приходить на регулярные сеансы, еще не значит, что мы не можем поддерживать контакт. Например, по телефону. Или будем переписываться. Можешь и просто так зайти повидаться со мной, даже когда тебя ничто не беспокоит. Просто зайти поздороваться.

— А другие пациенты так делают?

— Конечно.

— А как их зовут?

Сказано с озорной улыбкой.

Мы оба засмеялись.

Я сказал:

— Самое важное для меня, Мелисса, это как здорово все у тебя получилось. Как ты взялась за свои страхи и справилась с ними. Я просто поражен.

— Я правда чувствую, что справлюсь.

— Уверен в этом.

— Да, я справлюсь, — повторила она, глядя на огромную корзину. — Вы когда-нибудь ели ореховую пасту? Она какая-то необычная, у нее вкус совсем не как у печеных каштанов...

На следующей неделе я позвонил ей. Подошел Датчи. Я спросил, как у нее дела. Он сказал:

— Очень, очень хорошо, доктор. Сейчас я вам ее позову. — Я не был уверен, но мне показалось, что он разговаривал дружелюбным тоном.

Когда Мелисса взяла трубку, она говорила со мной вежливо, но отстраненно. Сказала, что у нее все нормально и что позвонит, если ей понадобится прийти ко мне. Она так и не позвонила.

Я звонил еще пару раз. Голос ее звучал неспокойно, и она торопилась закончить разговор.

Несколько недель спустя я приводил в порядок свою бухгалтерию, дошел до ее листа и обнаружил, что мне переплатили авансом за десять сеансов, которых я не провел. Я выписал чек и отослал его в Сан-Лабрадор. На следующий день посыльный принес мне в офис конверт. Внутри оказался мой чек, аккуратно разорванный на три части, и лист надушенной бумаги.

Дорогой доктор Делавэр,

я очень Вам благодарна.

Искренне Ваша,

Джина Дикинсон

Все тот же изящный почерк, каким она писала мне два года назад, обещая поддерживать со мной контакт.

Я выписал еще один чек на точно такую же сумму, на имя Западного педиатрического фонда игрушек, спустился в фойе и отправил его. Я понимал, что делаю это не только для детей, которые получат игрушки, но и для себя тоже, и говорил себе, что не имею никакого права думать, будто совершаю благородный поступок.

Потом я поднялся на лифте снова к себе в кабинет и приготовился к приему следующего пациента.

6

Был уже час ночи, когда я убрал историю болезни на место. Воспоминания — дело утомительное, и усталость охватила меня. Я доковылял до постели, погрузился в беспокойный сон, неплохо справился с пробуждением в семь часов и отправился под душ. Через несколько минут после того, как я кончил одеваться, в дверь позвонили. Я пошел открывать.

На террасе стоял Майло — руки в карманах, желтая спортивная рубашка с двумя широкими горизонтальными полосами зеленого цвета, светло-коричневые хлопчатобумажные брюки и баскетбольные кеды, которые когда-то были белыми. Его черные волосы были отпущены длиннее, чем мне приходилось их когда-либо видеть, — передняя прядь полностью закрывала лоб, а баки спускались почти до уровня нижней челюсти. Его неровное, в оспинах лицо местами поросло трехдневной щетиной, а зеленые глаза казались потускневшими — их обычный поразительно яркий оттенок поблек до цвета очень старой травы.

Он сказал:

— Хорошо, что теперь ты, по крайней мере, запираешь дверь. А плохо, что открываешь ее, не проверив, кого там черт принес.

— Откуда тебе известно, что я не проверил?

— Интервал между последним звуком шагов и поворотом замка. Детективные способности. — Он постучал себя по виску и направился прямо на кухню.

— Доброе утро, сыщик. Досуг тебе на пользу.

Он что-то буркнул, не останавливаясь.

Я спросил:

— Что случилось?

— А должно что-то случиться? — крикнул он в ответ, уже заглядывая в холодильник.

Еще один чисто случайный визит. В последнее время эти визиты участились.

Очередная хандра.

Прошла половина срока назначенного ему наказания — шесть месяцев отстранения от службы без сохранения содержания. Наказать его сильнее этого управление не могло — следующей мерой было бы уже увольнение. Начальство надеялось, что гражданская жизнь придется ему по вкусу и он не вернется. Но начальство тешило себя иллюзиями.

Он покрутился, поискал, нашел ржаной хлеб, паштет и молоко, достал нож и тарелку и занялся приготовлением завтрака.

— Ну, чего ты уставился? — спросил он. — Никогда не видел мужика на кухне, что ли?

Я пошел одеваться. Когда я вернулся, он стоял у кухонной стойки, ел поджаренный хлеб, намазывая его паштетом, и запивал молоком прямо из пакета. Он располнел — его живот арбузом вырисовывался под нейлоновой рубашкой.

— Ты очень занят сегодня? — спросил он. — Я подумал, может, смотаемся на ранчо и погоняем в гольф?

— Не знал, что ты играешь в гольф.

— Я и не играю. Но нужно же иметь какое-то хобби, верно?

— Извини, сегодня утром у меня работа.

— Да? Значит, мне уйти?

— Нет, работа не с пациентами. Я кое-что пишу.

— А, — сказал он, пренебрежительно махнув рукой. — Я имел в виду настоящую работу.

— Для меня эта работа настоящая.

— Что, все та же старая песня — блокировки-провалы-сдвиги-по-фазе?

Я кивнул.

— Хочешь, я сделаю это вместо тебя? — сказал он.

— Что сделаешь?

— Напишу твой доклад.

— Валяй.

— Нет, я серьезно. Настрочить что-то всегда было для меня раз плюнуть. Недаром я дошел до магистра — видит Бог, это лишь часть того академического дерьма, которым меня пичкали. Моя проза не отличалась большой оригинальностью, но была... добротной, хотя чуточку скучноватой. Говоря словами моего тогдашнего университетского наставника.

Он с хрустом откусил кусок поджаренного хлеба. Крошки посыпались ему на грудь рубашки. Он не сделал ни малейшей попытки стряхнуть их.

Я сказал:

— Спасибо, Майло, но я пока не созрел для того, чтобы иметь «негра». — Я пошел варить кофе.

— Ты-чего-это? — спросил он с набитым ртом. — Не доверяешь мне?

— Это научная писанина. Материал для журнала по психологии.

— Ну и что?

— А то, что речь идет о сухих цифрах и фактах. Может, страниц сто такого текста.

— Велика важность, — сказал он. — Не страшнее, чем основной протокол убийства. — Коркой хлеба он стал отстукивать у себя на пальце. — Римское один: резюме преступления. Римское два: изложение событий в хронологической последовательности. Римское три: информация о жертве преступления. Римское...

— Я тебя понял.

Он сунул корку в рот.

— Ключом к отличному написанию отчетов является изгнание из них всякого пыла, до последней капли. Используй добавочную — с «горкой» — порцию избыточно заумных тавтологических плеоназмов, чтобы сделать отчет умопомрачительно скучным. И тогда твои начальники, которым положено все это читать, быстренько выдохнутся, начнут перескакивать с пятого на десятое и тогда, может быть, не заметят, как ты, развив бурную деятельность с момента обнаружения трупа, так ни черта и не раскрыл. А теперь скажи мне, так ли это отличается от того, что делаешь ты?

Я рассмеялся.

— До сих пор я полагал, что ищу истину. Спасибо, что поправил.

— Не за что. Это моя работа.

— Кстати, о работе. Есть что-нибудь новенькое?

Он посмотрел на меня долгим, мрачным взглядом.

— Опять все то же. Конторские жокеи с улыбающимися рожами. На этот раз притащили психоаналитика из управления.

— Я думал, ты отказался консультироваться.

— Они обошли мой отказ, назвав это проявлением стресса. Условия наказания — читайте мелкий шрифт.

Он покачал головой.

— Все эти типы с сальными рожами разговаривали со мной ну исключительно тихо и медленно, как с маразматиком. Справлялись о моей адаптации. Об уровне стресса. Делились своей озабоченностью. Ты когда-нибудь замечал, как люди, которые говорят, что чем-то делятся, в действительности никогда этого не делают? Они также весьма заботливо дали мне понять, что все мои медицинские счета оплачивало управление — которое, стало быть, получало копии всех моих лабораторных анализов, — и что там высказывалось определенное беспокойство по поводу уровня моего холестерина, триглицеридов и чего-то там еще, и действительно ли я чувствую себя в силах вернуться к активной службе.

Он помрачнел.

— Как тебе нравятся эти деятели, а? Я в ответ тоже им улыбнулся и сказал, не забавно ли, что и мой стрессовый уровень и мои триглицериды были всем до лампочки, когда я мотался на задания.

— Ну и как они отреагировали на этот перл?

— Новой порцией улыбочек, потом таким жирным молчанием, в котором можно было жарить картошку, как во фритюре. Здорово действует на нервы. Наверняка эта задница, психоаналитик, предупредил их — не обижаться. Но таково военное мышление: уничтожить индивидуума.

Он посмотрел на пакет с молоком и сказал:

— А, с низким содержанием жира. Это хорошо. Да здравствуют триглицериды.

Я налил в кофеварку воды, засыпал в воронку несколько ложек кофе «Кениан».

— Одного у этих задниц не отнимешь, — сказал он. — Они становятся все напористее. На этот раз они пошли в открытую и заговорили о пенсии. О долларах и центах. С фактическими выкладками, откуда видно, как много получается всего, если прибавить проценты, которые я мог бы получить в случае удачного помещения денег. О том, как славно можно прожить на то, что мне полагается за четырнадцать лет. Когда я не распустил слюни и не схватил наживку, они отбросили морковку и взяли палку, и пошли намеки, что вопрос о пенсии отнюдь не является однозначно решенным, учитывая обстоятельства. И все такое прочее. Что правильный выбор момента имеет существенное значение. И тому подобное.

Он принялся за следующий кусок хлеба.

Я сказал:

— И чем же все кончилось?

— Я дал им повякать еще немного, потом встал, сказал, что у меня неотложная встреча, и ушел.

— Ну, — заметил я, — если ты все-таки решишь уволиться, то дипломатический корпус всегда к твоим услугам.

— Ты что, — сказал он, — я этим сыт вот докуда. — Он чиркнул пальцем по горлу. — Ну, отстранили на полгода, ладно. Ну, отобрали пушку, и значок, и зарплату, черт с вами. Но дайте мне отбыть срок в мире и покое, отвяжитесь с вашей хреновой заботой. Со всей этой фальшивой чувствительностью.

Он вернулся к еде.

— Конечно, на лучшее я, наверно, не могу рассчитывать, при таких обстоятельствах. — Он усмехнулся.

— "Отлично" с плюсом по результатам тестирования на контакт с реальностью, Майло.

Он сказал:

— Оскорбление действием старшего по званию. — Он еще шире улыбнулся. — Неплохо звучит, а?

— Ты забыл самую забойную часть. На ТВ.

Все еще улыбаясь, он хотел выпить молока, но улыбка мешала, и он опустил пакет.

— Какого черта, ведь мы живем в век средств массовой информации, верно? Шеф получает по морде, когда выпендривается перед репортерами. Я отвалил им парочку таких смачных звуковых кусочков, что век будут помнить.

— Это уж точно. А в каком состоянии Фриск?

— Говорят, что его пикантный носик зажил довольно хорошо. Новые зубы выглядят почти так же, как старые, — просто удивительно, какие чудеса творит сегодня восстановительная хирургия, а? Но все же его внешний вид чуточку изменится. Будет меньше Тома Селлека и больше... Карла Мальдена. А это совсем неплохо для старшего офицера, верно? Такой подпорченный вид, который предполагает мудрость и опыт.

— Он уже приступил к исполнению обязанностей?

— Не-е-т. Видимо, у нашего Кении уровень стресса все еще довольно высок, уж он-то не откажется от длительного отдыха для восстановления сил. Но потом он вернется, обязательно. Его отфутболят наверх, где он сможет портачить на более высоком уровне и приносить вред систематически.

— Но он — зять заместителя начальника полиции, Майло. Это просто везенье, что тебя вообще оставили на службе.

Он отстранил пакет с молоком и пристально посмотрел на меня.

— Думаешь, если бы они могли выпереть меня, то не сделали бы этого? Они знают, что счет не в их пользу, поэтому-то и ищут подходы.

Он шлепнул своей большой рукой по столу.

— Этот гад использовал меня в качестве наживки, черт бы его побрал. Адвокат, с которым Рик заставил меня поговорить, сказал, что у меня есть основания возбудить крупный гражданский иск, что я мог бы отдать материальчик газетам и месяцами поддерживать к нему интерес. Такое пришлось бы ему по вкусу, этому сутяге. Он на этом деле сорвал бы немалый куш. Рик тоже хотел, чтобы я так поступил. Из принципа. Но я отказался, потому что дело совсем не в том, чтобы дать возможность шайке крючкотворов лет десять препираться из-за юридических тонкостей. Здесь все надо было решать один на один. Телевидение было для меня дополнительной гарантией — пара миллионов свидетелей, чтобы никто не мог сказать, что все было не так, а иначе. Вот почему я стукнул его после того, как он сказал, какой я великий герой, и объявил мне благодарность. Так что никто теперь не может сказать «зелен виноград». Управление у меня в долгу, Алекс. Они должны быть мне благодарны за то, что я всего-навсего подпортил ему рожу. И если у Фриска котелок варит, то он тоже будет мне благодарен — постарается не попадаться мне на глаза. Никогда. И в гробу я видал его семейные связи. Ему еще повезло, что я не выдрал у него внутренности и не запустил ими в телекамеру.

Его глаза прояснились, а лицо покраснело. Со свесившимися на лоб волосами и толстыми губами, он смахивал на рассерженную гориллу.

Я зааплодировал.

Он немного привстал, уставился на меня и вдруг засмеялся.

— Да, нет ничего лучше дозы адреналина, чтобы день показался прекрасным. Так ты действительно не хочешь сыграть в гольф?

— Извини. Мне правда надо закончить работу над докладом, а в полдень у меня пациент. И, честно говоря, гонять мячи по зеленой лужайке не соответствует моим представлениям об отдыхе, Майло.

— Знаю, знаю, — подхватил он. — Не улучшает кислородный обмен. Держу пари, что уж твои-то триглицериды — просто конфетка.

Я пожал плечами. Кофе был готов. Я налил две чашки и одну дал ему.

— Ну, — сказал я, — а что ты еще делаешь, как проводишь время?

Он сделал широкий жест рукой и заговорил с нарочитым ирландским провинциальным акцентом:

— О, просто великолепно, парень. Вышивка, папье-маше, выпиливание, вязание крючком. Маленькие шхунки и яхточки из палочек от мороженого, всякие безделушки — там целый чудесный мир ремесел, который только и ждет, чтобы ты начал его исследовать. — Он отпил кофе. — Дерьмово. Хуже, чем канцелярская работа. Сначала я думал заняться садоводством — побыть немного на солнышке, подвигаться — назад к земле, к своим корням, да славится Ирландия.

— Собирался выращивать картошку?

Он хмыкнул.

— Собирался выращивать все, что смогу и что сможет у меня расти. Да вот загвоздка: в прошлом году Рик приволок этого дизайнера ландшафтов и переделал весь участок под все эти юго-западные хреновины — кактусы, суккуленты, грунтовое покрытие низкой влагоемкости. Чтобы сократить потребление воды, жить экологически разумно. Так и не удалось мне стать фермером. Ну ладно, черт с ним, думал повозиться в доме — починить все, что требует починки. Раньше я был рукастый — когда получал азы строительства в колледже, научился всем специальностям. А когда жил один, то все абсолютно делал сам — чинил водопроводные трубы, электропроводку и что там еще было нужно. Домовладелец обожал меня. Но с этим планом тоже получилась загвоздка — чинить оказалось нечего. Я слишком мало бывал дома, чтобы врубиться, и, попилив меня с год или около того, Рик в конце концов позаботился обо всем сам. Нашел мастера на все руки — парень с Фиджи, его бывший пациент. Тот порезался мотопилой, чуть не остался без нескольких пальцев. Рик зашил его, спас ему пальцы и тем заслужил вечную благодарность. Парень работает у нас почти за так, приходит в любое время дня и ночи. Так что, пока он осторожен с пилой, мои услуги не требуются. Вот такие дела. Что же остается? Ходить за покупками? Готовить? Рик мотается между травмпунктом и Независимой клиникой, дома никогда не ест, так что я хватаю, что под руку попадет, и напихиваюсь. Иногда хожу в городской тир в Калвер-Сити и стреляю. Дважды переслушал свою коллекцию пластинок и прочитал больше плохих книг, чем хотелось бы думать.

— А добровольческой работой ты не пробовал заняться?

Он зажал уши ладонями и сморщился. Когда он отвел руки, я спросил:

— Что с тобой?

— Я это уже слышал. Каждый день, от этого альтруиста, доктора Сильвермана. Группа борьбы со спидом Независимой клиники, бездомные дети, миссия Скид-Роу и так далее. Найди какое-нибудь дело, Майло, и держись за него. Но вся штука в том, что я чувствую дьявольскую злость. Сжат, как пружина. И не дай Бог, если кто-то скажет мне худое слово — быстренько поцелуется с тротуаром. Это... ощущение, будто внутри у меня все горит, — иногда я просыпаюсь с ним, иногда оно просто накатывает внезапно, и не говори мне, что это посттравматический стрессовый синдром, потому что от названия легче не становится. Со мной уже такое было — после войны, и я знаю, что только время выцедит это из меня. А пока я не хочу общаться со слишком большим числом людей, особенно обремененных тяжкими несчастьями. У меня нет к ним сочувствия. Кончится тем, что я посоветую им подобрать сопли и привести жизнь в порядок, черт возьми!

— Время лечит, — сказал я, — но ход времени можно ускорить.

Он посмотрел на меня так, словно не верил своим ушам.

— Как? Ты даешь рекомендации?

— Бывают вещи и похуже.

Он ударил себя в грудь обеими руками.

— Ладно, вот он я. Давай, рекомендуй.

Я молчал.

— Правильно, — сказал он и посмотрел на стенные часы. — Ну, я пошел. Буду стучать по маленьким белым мячикам и думать, что это не мячики, а нечто другое.

Он стал выкатываться из кухни. Я вытянул перед ним руку, и он остановился.

— Как насчет ужина? — спросил я. — Сегодня. Я должен освободиться около семи.

Он сказал:

— Благотворительные обеды — прерогатива суповых кухонь.

— Обаяния в тебе хоть отбавляй, — сказал я и опустил руку.

— Неужели ты сегодня не идешь на свидание?

— Не иду.

— А Линда?

— Линда все еще в Техасе.

— Вот как! Разве она не должна была вернуться на-прошлой неделе?

— Должна была. Но ей пришлось остаться. Ее отец...

— Что, сердце?

Я кивнул.

— Ему стало хуже. Настолько, что она осталась там на неопределенный срок.

— Печально это слышать. Будешь с ней говорить, передай от меня привет. Скажи, я надеюсь, что он поправится. — Его гнев уступил место сочувствию. Я не был уверен, что это к лучшему.

— Ладно, передам, — сказал я. — Желаю тебе весело провести время на ранчо.

Он шагнул и остановился.

— Ладно. Тебе тоже приходится не сладко. Прости.

— У меня все хорошо, Майло. И это предложение никакая не благотворительность. Бог знает почему, но я подумал, что вместе поужинать было бы неплохо. Двое парней болтают разную чепуху, задираются по-дружески и все такое, ну, как в рекламе пива.

— Да, — сказал он. — Ужин. Ладно. Поесть-то я всегда готов. — Он похлопал себя по животу. — И если к сегодняшнему вечеру ты еще не закончишь свою писанину, приноси с собой черновик. Дядя Майло внесет мудрые редакторские коррективы.

— Отлично, — сказал я, — а пока суд да дело, почему бы тебе не подумать о каком-нибудь настоящем хобби?

7

После его ухода я сел писать. Без какой-либо видимой причины дело пошло как никогда гладко, и быстро наступил полдень, возвещаемый вторым за сегодня звонком в дверь.

На этот раз я заглянул в глазок. То, что смотрело на меня оттуда, было лицом незнакомки, но не совсем: остатки черт девчушки, которую я когда-то знал, сливались с лицом на фотографии из газетной вырезки двадцатилетней давности. Я вдруг понял, что в момент нападения ее мать была лишь немногим старше, чем сейчас Мелисса.

Я открыл дверь и сказал:

— Здравствуй, Мелисса.

Она от неожиданности вздрогнула, потом улыбнулась.

— Доктор Делавэр! Вы совсем не изменились.

Мы пожали друг другу руки.

— Входи.

Она вошла в дом и остановилась, сложив руки перед собой.

Трансформация девочки в женщину была почти завершена, и то, что получилось, свидетельствовало о плавном изяществе процесса. У нее были скулы манекенщицы под безупречно гладкой, слегка загорелой кожей. Ее волосы потемнели, стали каштановыми с отдельными выгоревшими на солнце прядками и свисали, совершенно прямые и блестящие, до самого пояса. Вместо прямой челки теперь был боковой пробор и зачес. Под естественно изогнутыми бровями светились огромные, широко расставленные серо-зеленые глаза. Юная Грейс Келли.

Грейс Келли в миниатюре. Она была ростом едва больше метра пятидесяти, с тонюсенькой талией и мелкими костями. Серьги в виде больших золотых колец украшали каждое похожее на раковинку ухо. В руках она держала небольшую кожаную сумочку. На ней была синяя блузка с застежкой донизу, джинсовая юбка чуть выше колен и темно-бордовые мокасины на босу ногу.

Я провел ее в жилую комнату и пригласил сесть. Она села, скрестила ноги в щиколотках, обхватила колени руками и осмотрелась.

— У вас очень хорошо дома, доктор Делавэр.

Я подумал о том, какое впечатление могли произвести на нее мои полторы сотни квадратных метров красной древесины и стекла на самом деле. В замке, где она росла, были, вероятно, комнаты побольше всего моего дома. Поблагодарив ее, я тоже сел и сказал:

— Рад видеть тебя, Мелисса.

— И я рада видеть вас, доктор Делавэр. И большое спасибо, что согласились так быстро встретиться со мной.

— Не стоит благодарности. Трудно было меня найти?

— Нет. Я воспользовалась томасовским справочником — совсем недавно узнала о его существовании. Он потрясающий.

— Да, верно.

— Просто удивительно, как много информации может уместиться в одной книге, правда?

— Правда.

— Я раньше никогда не бывала в этих каньонах. Здесь действительно красиво.

Улыбка. Застенчивая, но не растерянная. Такая, как надо. Настоящая молодая леди. Может, это все рассчитано на меня, и в компании друзей она превращается в нечто хихикающее и дурно воспитанное?

Она ходит гулять по улицам?

У нее есть друзья?

До меня вдруг дошло, что эти девять лет сделали ее совершенно мне незнакомой.

Придется начинать с нуля.

Я улыбнулся в ответ и, стараясь не слишком явно это показывать, стал изучать ее.

Держится прямо, может быть, чуть скованно. Это понятно, учитывая все обстоятельства. Но никаких явных признаков тревоги. Руки, которыми она обхватила колени, оставались неподвижными. Никакой «лепки теста», никаких следов опрелости кожи на пальцах.

Я сказал:

— Давненько же мы не виделись.

— Девять лет, — уточнила она. — Почти невероятно, правда?

— Правда. Я не жду от тебя полного отчета за все эти девять лет, мне просто любопытно знать, что ты поделывала.

— Ну, что обычно, — сказала она, пожимая плечами. — Училась в школе, в основном.

Она наклонилась вперед, выпрямила руки и еще крепче обняла колени. Плоская прядь волос скользнула ей на один глаз. Она отбросила ее и снова обвела глазами комнату.

Я сказал:

— Поздравляю с окончанием школы.

— Спасибо. Меня приняли в Гарвард.

— Потрясающе. Тогда поздравляю вдвойне.

— Я удивилась, что они меня приняли.

— А я больше чем уверен, что они ни секунды не сомневались.

— Очень мило с вашей стороны так говорить, доктор Делавэр, но я думаю, что мне просто повезло.

Я поинтересовался:

— Круглые «отлично» или около того?

Снова застенчивая улыбка. Руки остались на коленях.

— Кроме спортивной подготовки.

— Ай, какой стыд, юная леди!

Улыбка стала шире, но для ее поддержания явно требовались усилия. Она продолжала осматривать комнату, словно надеялась что-то найти.

Я спросил:

— Так когда ты едешь в Бостон?

— Не знаю... Я должна им сообщить в течение двух недель, приеду или нет. Так что надо, наверное, решать.

— Иными словами, ты думаешь не ехать?

Она облизнула губы, кивнула и посмотрела прямо мне в глаза.

— Об этом... об этой проблеме я и хотела с вами поговорить.

— Ехать или не ехать в Гарвард?

— О том, какие последствия может иметь мой отъезд в Гарвард. Для мамы. — Она опять облизнула губы, кашлянула и начала чуть заметно раскачиваться. Потом расцепила руки, подобрала с кофейного столика хрустальное пресс-папье и, прищурившись, стала смотреть сквозь него. Наблюдать, как преломляются в нем припудренные золотой пылью лучи южного света, льющиеся в окна комнаты.

Я спросил:

— Что же, мама против твоего отъезда?

— Нет, она... говорит, что хочет, чтобы я ехала. Она совершенно не возражала — напротив, всячески одобряла. Она говорит, что правда хочет, чтобы я ехала.

— Но ты все равно беспокоишься за нее.

Она положила пресс-папье на место, сдвинулась на самый краешек кресла и подняла руки ладонями кверху.

— Я не уверена, выдержит ли она это, доктор Делавэр.

— Разлуку с тобой?

— Да. Она... Это... — Она пожала плечами и вдруг стала ломать руки. И это огорчило меня больше, чем должно было.

Я спросил:

— Она все еще... Ее состояние не улучшилось? Я имею в виду ее страхи.

— Нет, все остается по-прежнему. Эта агорафобия. Но чувствует она себя лучше. Благодаря лечению. Я в конце концов смогла убедить ее пройти курс лечения, и это помогло.

— Прекрасно.

— Да. Это хорошо.

— Но ты не знаешь, достаточно ли помогло ей лечение, чтобы перенести предстоящую разлуку с тобой.

— Я не знаю, то есть как я могу быть уверена? — Она покачала головой выражением такой усталости, что показалась очень старой. Потом опустила голову и открыла сумочку. Покопавшись в ней, извлекла оттуда газетную вырезку и протянула мне.

Февраль прошлого года. Материал из колонки «Стили жизни» был озаглавлен: «НОВАЯ НАДЕЖДА ДЛЯ СТРАДАЮЩИХ СТРАХАМИ: СУПРУЖЕСКАЯ ПАРА ВРАЧЕЙ ПРОТИВ ИЗНУРИТЕЛЬНЫХ ФОБИЙ».

Она снова взяла пресс-папье и стала вертеть его в руках. Я стал читать дальше.

В статье рассказывалось о Лео Гэбни, практикующем в Пасадене психологе-клиницисте, который ранее работал в Гарвардском университете, и его жене, психиатре Урсуле Каннингэм-Гэбни, выпускнице и бывшей сотруднице этого почтенного заведения. На сопровождавшей статью фотографии оба врача сидели бок о бок за столом, разговаривая с сидящей напротив пациенткой. Был виден лишь ее затылок. Рот Гэбни был открыт, он что-то говорил. Его жена, казалось, искоса наблюдала за ним. На лицах у обоих было выражение крайней серьезности. Подпись под фотографией гласила: ДОКТОРА ЛЕО И УРСУЛА ГЭБНИ ОБЪЕДИНЯЮТ СВОИ СПОСОБНОСТИ ДЛЯ ИНТЕНСИВНОЙ РАБОТЫ С «МЭРИ», КОТОРАЯ СТРАДАЕТ ЖЕСТОЧАЙШЕЙ АГОРАФОБИЕЙ. Последнее слово было обведено красным.

Я стал рассматривать фотографию. Я знал, кто такой Лео Гэбни, читал все, что он публиковал, но никогда с ним не встречался лично. Судя по фотографии, ему было лет шестьдесят или около того, у него была пышная седая шевелюра, узкие плечи, темные, полуприкрытые веками глаза за стеклами очков в массивной черной оправе и круглое, некрупное лицо. На нем были белая рубашка и темный галстук, рукава закатаны до локтей. Руки тонкие и худые, почти как у женщины. В моем воображении он рисовался как нечто более гераклоподобное.

Его жена была брюнетка, красивая, с несколько строгими чертами; в Голливуде ей предложили бы сыграть роль угнетенной старой девы, созревшей для пробуждения чувств. Она была в чем-то вязаном, в накинутой на одно плечо пестрой шотландской шали. Короткие волосы с перманентной завивкой красиво обрамляли ее лицо. Очки на цепочке висели у нее на шее. Она была так молода, что могла бы приходиться Лео Гэбни дочерью.

Я поднял глаза. Мелисса все еще вертела в руках хрусталь. Делала вид, что не может оторваться от игры света на гранях.

Защита с помощью безделушки.

Я совсем забыл об этой конкретной безделушке. Антикварная вещь, французская. Истинная находка, извлеченная с задних полок малюсенького сувенирного магазинчика в Левкадии. Мы с Робин... Защита в виде амнезии.

Я вновь обратился к чтению. Статья была написана в смущенно-хвалебном тоне пресс-релиза, претендующим на журналистское звучание. В ней подробно излагался передовой опыт Гэбни в области исследования и лечения расстройств, восходящих к беспричинному страху. Упоминались его «выдающийся успех в лечении солдат корейской войны от боевой психической травмы и стрессов, когда клиническая психология как наука была еще в пеленках, его передовые исследования душевных расстройств и состояний человека» и отслеживалась его карьера в Гарвардском университете на протяжении трех десятилетий по изучению животных и человека. Тридцать лет плодовитого научного писательства.

Об Урсуле Каннингэм-Гэбни говорилось как о бывшей студентке ее мужа и обладательнице двух докторских степеней — по психологии и медицине.

«Мы шутим, — сказал ее муж, — что она представляет собой парадокс».

Супруги Гэбни были штатными сотрудниками медицинского факультета Гарвардского университета, а два года назад переехали в Южную Калифорнию и основали Клинику Гэбни. Лео Гэбни объяснил их переезд «поисками менее напряженного стиля жизни, а также представившейся возможностью привнести в частный сектор наше объединенное богатство исследовательского и клинического опыта».

Далее он перешел к описанию духа взаимодействия, который характерен для подхода Гэбни:

«Медицинская подготовка моей жены особенно полезна при обнаружении физических расстройств, таких, как гипертиреоз, которые дают симптомы, сходные с симптомами расстройств на базе беспричинного страха Она также обладает уникальной возможностью оценить и назначить некоторые из более эффективных седативных препаратов, которые сейчас появились».

«Несколько этих новых препаратов кажутся перспективными, — сказала в дополнение Урсула Каннингэм-Гэбни, — но ни один из них не является достаточным сам по себе. Многие врачи склонны рассматривать применение лекарств в качестве волшебной палочки и выписывают их, не давая себе труда тщательно сопоставить стоимость этих препаратов с их эффективностью. Наши исследования ясно показали, что наиболее эффективным лечением в случаях изнурительных расстройств на почве беспричинного страха является сочетание поведения и тщательно контролируемого приема лекарств».

«К сожалению, — добавил ее муж, — обычный психолог несведущ в лекарствах, а если и знает что-то, то не в состоянии назначить подходящее. Обычный же психиатр недостаточно подготовлен или совсем не подготовлен в области бихевиоральной терапии».

"Лео Гэбни утверждает, что это привело к пререканию между специалистами и неудовлетворительному лечению многих больных, страдающих тяжелейшими расстройствами, такими, как агорафобия — патологическая боязнь открытых пространств.

Больные агорафобией нуждаются в комплексном лечении, которое было бы в то же время и творческим. Мы не ограничиваемся работой в кабинете. Идем к больным домой, на рабочее место — всюду, куда зовет нас реальная жизнь".

Здесь опять обведены красным слова «агорафобия» и «домой»

Остальная часть статьи состояла из историй болезни пациентов, настоящие имена которых были изменены. Эту часть я пропустил.

— Я прочел.

Мелисса положила пресс-папье.

— Вы о них слышали?

— Слышал о Лео Гэбни. Он весьма известен — ему принадлежит масса очень важных исследований.

Я протянул ей вырезку. Она взяла ее и положила обратно в сумочку.

— Когда я это увидела, — сказала она, — мне показалось, что это как раз для мамы. Я уже занималась поисками чего-нибудь подходящего. Знаете, мы ведь начали разговаривать, мама и я. О том, что ей надо что-то делать с этим... с ее проблемой. И представьте, проговорили несколько лет. Я начала заводить этот разговор в пятнадцать лет, когда стала достаточно большой, чтобы понимать, как это сказывается на ней. То есть я всегда понимала, что она... не такая, как все. Но когда вырастаешь с кем-то, знаешь лишь этот образ жизни и не имеешь понятия ни о каком другом, то поведение этого человека уже не кажется тебе странным.

— Это так, — согласился я.

— Но по мере того как я становилась старше, читала больше книг по психологии и больше узнавала о людях, я начала понимать, как ей, должно быть, трудно и что она по-настоящему страдает. И если я люблю се, то мой долг — помочь. Поэтому я стала заговаривать с ней об этом. Сначала она не хотела обсуждать свои проблемы со мной, старалась перевести разговор на другое. Потом стала настаивать, что с ней все в порядке, а мне лучше просто заниматься своими делами. Но я продолжала гнуть свое — небольшими дозами. Например, когда мне случалось сделать что-то хорошее — получить по-настоящему хорошую оценку или принести домой какую-то школьную награду, — я заводила такой разговор. Давала ей понять, что заслуживаю серьезного к себе отношения. И в конце концов она стала по-настоящему разговаривать. О том, как ей трудно, как тяжел о чувствовать себя ущербной матерью, о том, что ей всегда хотелось быть такой, как все другие матери, но каждый раз, как она пыталась выйти, ее охватывал страх. И не просто в психологическом плане. Настоящие, физические приступы. Когда невозможно дышать. Когда такое чувство, будто сейчас умрешь. Как от этого ей кажется, будто она в ловушке, как это заставляет ее чувствовать себя беспомощной и ненужной и винить себя за неспособность заботиться обо мне.

Она снова обхватила колени, покачалась, посмотрела на пресс-папье, потом опять на меня.

— Она заплакала, а я сказала ей, что это просто смешно. Что она потрясающая мать. Она сказала, что знает, что это не так, но что все равно из меня получился чудесный человек. Вопреки ей, а не благодаря. Мне было больно это слышать, и я заревела. Мы с ней обнялись. Она все повторяла и повторяла, как ей жаль, что все так получилось, и как она рада, что я настолько лучше, чем она. Что у меня будет хорошая жизнь, что я выберусь отсюда и увижу то, чего она никогда не видела, и буду делать то, чего она никогда не делала.

Она остановилась, втянула сквозь зубы воздух.

Я сказал:

— Должно быть, тебе было очень тяжело. Слышать такое. Видеть, как ей больно.

— Да, — выдохнула она и разразилась слезами.

Я вытянул из коробки бумажную косметическую салфетку, дал ей и подождал, пока она успокоится.

— Я сказала ей, — заговорила она, шмыгая носом, — что я вовсе не лучше нее, ни с какой стороны. Что я вышла в мир только потому, что получила помощь. От вас. Потому, что она беспокоилась обо мне и позаботилась, чтобы мне помогли.

Я будто снова слышал детский голос, записанный на пленку с телефона службы психологической помощи. Вспомнил надушенные письма-отписки, свои оставшиеся без ответа телефонные звонки.

— ...Что люблю ее и хочу, чтобы ейтоже помогли. Она согласилась, что нуждается в помощи, но, по ее мнению, лечение ей уже не поможет, да и никто, наверное, не сможет ей помочь. Потом она еще сильнее заплакала и сказала, что боится врачей — знает, что это глупо и по-детски, но не может преодолеть свой страх. Что ни разу даже не поговорила с вами по телефону. Что я на самом деле вылечилась вопреки ей. Потому что я сильная, а она слабая. Я сказала ей, что сила — это не то, что просто есть у человека. Это то, чему он может научиться. Что она тоже по-своему сильная. Пережив то, что ей пришлось пережить, она осталась прекрасным, добрым человеком — она правда такой человек, доктор Делавэр! И даже если она никогда не выходила из дому и не делала того, что делали другие матери, я не сердилась на нее. Потому что она была лучше всех других матерей. Тоньше, добрее.

Я молча кивнул.

Она продолжала:

— Она чувствует себя такой виноватой, но на самом деле держалась со мной замечательно. Терпеливо. Никогда не раздражалась. Ни разу не повысила голос. Когда я была маленькая и не могла спать — до того, как вы меня вылечили, — она прижимала меня к себе, и целовала, и говорила мне снова и снова, что я чудесная и красивая, самая лучшая девочка на свете, и что будущее — это мое «золотое яблоко». Даже когда я не давала ей спать всю ночь. Даже когда я писалась в постель и портила ее постельное белье, она все равно прижимала меня к себе. На мокрых простынях. И говорила, что любит меня, что все будет хорошо. Вот какой она человек, и я хотела помочь ей — хоть немного отплатить за ее доброту.

Она уткнулась в бумажную салфетку. Та превратилась в мокрый комок, и я дал ей другую.

Через некоторое время она вытерла глаза и взглянула на меня.

— Наконец после многих месяцев разговоров, после того, как мы обе выплакались досуха, я добилась ее согласия на то, что если я найду подходящего врача, то она попробует. Врача, который будет приходить к ней домой. Прошло впустую еще какое-то время, так как я не знала, где найти такого врача. Я позвонила по нескольким телефонам, но те, кто перезвонил мне, сказали, что не посещают пациентов на дому. У меня было такое чувство, будто они не принимали меня всерьез из-за возраста. Я даже думала позвонить вам.

— Почему же не позвонила?

— Не знаю. Наверное, постеснялась. Глупо, правда?

— Ничуть.

— Как бы там ни было, тогда я и натолкнулась на эту статью. И мне показалось, что это именно то, что надо. Я позвонила к ним в клинику и поговорила с ней, с женой. Она сказала да, они могут помочь, но я не могу договариваться о лечении за другого человека. Пациенты должны звонить им сами и обо всем договариваться. Они настаивают на этом, принимают только тех пациентов, у кого есть сильное желание, стимул. Она говорила так, словно речь идет о поступлении в колледж — будто у них тонны заявлений, а принять могут лишь несколько человек. Ну, я поговорила с мамой, сказала, что нашла врача, дала ей номер телефона и велела позвонить. Она по-настоящему испугалась — начался один из ее приступов.

— Как это выглядит?

— Она бледнеет, хватается за грудь и начинает дышать очень сильно и часто. Хватает ртом воздух, словно никак не может вдохнуть. Иногда теряет сознание.

— Довольно жуткая картина.

— Да, наверно, — согласилась она. — Для кого-то, кто видит это в первый раз. Но, как я уже говорила, я выросла со всем этим, так что знала, что ничего с ней не случится. Вероятно, это звучит жестоко, но именно так обстоит дело.

Я сказал:

— Это не жестоко. Просто ты понимала, что происходит. Могла связать это со всеми остальными обстоятельствами.

— Да. Именно так. Поэтому я просто ждала, когда приступ пройдет — они обычно длятся не больше нескольких минут, а потом она чувствует сильную усталость, засыпает и спит пару часов. Но в тот раз я не дала ей заснуть. Я обняла ее и поцеловала, и стала с ней говорить — очень тихо и спокойно. О том, что эти приступы ужасны, что я знаю, как ей плохо, но разве ей не хочется попробовать от них избавиться? Чтобы больше никогда так себя не чувствовать? Она заплакала. И сказала да, хочется. Да, она попробует; она обещает, но только не сейчас, у нее просто нет сил. Я отстала от нее, и после этого несколько недель ничего не происходило.

В конце концов мое терпение кончилось. Я поднялась к ней в комнату, набрала номер в ее присутствии, попросила позвать доктора Урсулу и сунула ей трубку. И встала над ней. Вот так.

Поднявшись на ноги, она скрестила руки на груди и сделала строгое выражение лица.

— Наверно, я застала ее врасплох, потому что она взяла трубку и стала говорить с доктором Урсулой. Больше слушала и кивала, но под конец разговора условилась о визите.

Она уронила руки и снова села.

— Во всяком случае, именно так было дело, и вроде бы лечение ей помогает.

— Сколько уже времени она лечится?

— Около года — как раз будет год в этом месяце.

— Оба Гэбни занимаются с ней?

— Сначала они приезжали оба. С черным саквояжем и уймой всякого оборудования. Наверно, делали ей общее обследование. Потом приезжала только доктор Урсула, с одной записной книжкой и ручкой. Они с мамой часами сидели вместе в маминой комнате наверху — каждый день, даже в субботу и воскресенье. И так несколько недель. Потом они наконец спустились вниз и стали прогуливаться по дому. При этом они разговаривали. Словно приятельницы.

Она сделала ударение на слове «приятельницы» и едва заметно нахмурилась.

— О чем именно они говорили, я не могу вам сказать, потому что она — доктор Урсула — всегда заботилась о том, чтобы держать маму подальше от всех — от прислуги, от меня. Не то чтобы она прямо это говорила, просто у нее была манера так смотреть на тебя, что становилось понятно — ты здесь лишняя.

Она снова нахмурилась.

— Потом, примерно через месяц, они вышли из дома. Стали прогуливаться по участку. Занимались этим очень долго — несколько месяцев — без видимого невооруженным глазом прогресса. Мама и так всегда могла это делать. Сама. Без всякого лечения. Этот этап казался мне нескончаемым, и никто не говорил мне, что происходит. Я начала задавать себе вопрос, знают ли они... знает ли она, что делает. И правильно ли я поступила, приведя ее к нам в дом. Единственный раз, когда я попыталась справиться об этом, мне было очень неприятно.

Она замолчала и сжала руки.

Я спросил:

— Что же произошло?

— После очередного сеанса я догнала доктора Урсулу, когда она уже садилась в машину, и поинтересовалась, как идут дела у мамы. Она просто улыбнулась мне и сказала, что все прекрасно. Ясно давая мне понять, что я лезу не в свое дело. Потом она спросила, а что, меня что-то беспокоит? — но совсем не так, как если бы ей было не все равно. Не так, как спросили бы вы. Я чувствовала, что она раскладывает меня по полочкам, анализирует. По мне поползли мурашки. Я так и отскочила от нее!

Она повысила голос, почти кричала. Поняв это, вспыхнула и зажала рот рукой.

Я ободряюще улыбнулся.

— Но потом, позже, — продолжала она, — я не могла этого понять. Наверно. Необходимость в конфиденциальности. Я стала думать и вспоминать, как все было во время моего лечения. Я без конца задавала вам все эти вопросы — помните, о других детях? — просто чтобы посмотреть, нарушите вы тайну или нет. Испытывала вас. И когда вы не уступили, я потом чувствовала себя успокоенной, и мне было очень хорошо. — Она улыбнулась. — Это было ужасно с моей стороны, правда? Испытывать вас таким образом.

— Это было на все сто процентов нормально, — сказал я.

Она засмеялась.

— И вы выдержали испытание, доктор Делавэр. — Ее румянец стал ярче. Она отвернулась. — Вы мне очень помогли.

— Я рад, Мелисса. Спасибо, что ты так говоришь.

— Наверно, это приятное занятие — быть психотерапевтом, — сказала она. — Все время говорить людям, что с ними все в порядке. И не надо никому причинять боль, как другие врачи.

— Иногда все-таки бывает и больно, но в целом ты права. Это великолепная работа.

— Тогда почему же вы больше не... Простите. Это меня не касается.

— Ничего, — сказал я. — Нет никаких запрещенных тем, пока ты можешь мириться с тем, что не всегда получишь ответ.

Она засмеялась.

— Ну вот, вы опять в своем репертуаре. А говорите, что со мной все в порядке.

— А с тобой и есть все в порядке.

Она тронула пресс-папье пальцем и тут же убрала его.

— Спасибо вам. За все, что вы для меня сделали. Вы не только избавили меня от страхов, но и показали, что люди могут меняться — могут побеждать. Это иногда бывает трудно понять, когда увязнешь в середине чего-то. Я уже думала, не заняться ли мне самой изучением психологии. И может, стать психотерапевтом.

— Из тебя получился бы неплохой специалист.

— Вы правда так думаете? — спросила она, посмотрев на меня и явно приободрившись.

— Правда. Ты умная, толковая. Люди тебе не безразличны. И ты терпелива — из того, что ты мне рассказала, как пыталась заставить мать обратиться за помощью, я понял, что ты обладаешь огромным терпением.

— Ну, я люблю ее, — сказала она. — Не знаю, насколько мне хватило бы терпения по отношению к кому-то другому.

— Вероятно, это было бы еще легче, Мелисса.

— Да, наверно, так оно и есть. Потому что, честно говоря, я не чувствовала себя особенно терпеливой, когда это происходило — ее сопротивление, ее увиливание. Были такие моменты, когда мне даже хотелось накричать на нее, сказать, что ей просто пора вставать и начинать меняться. Но я не могла так поступить. Это ведь моя мама. Она всегда чудесно ко мне относилась.

Я сказал:

— Но теперь, после всех этих мучений, которых тебе стоило уговорить ее лечиться, тебе приходится наблюдать, как она и доктор Урсула месяц за месяцем прогуливаются по участку. И ничего не происходит. И это по-настоящему испытывает твое терпение.

— Вот именно! Я в самом деле начала относиться к этому скептически. Потом совершенно неожиданно кое-что стало происходить. Доктор Урсула вывела ее за ворота. Всего на несколько шагов, до края тротуара, и там ей стало плохо. Но все-таки она в первый раз вышла за пределы участка с тех пор, как... я впервые видела такое. И доктор Урсула не спешила из-за приступа вернуть ее в дом. Она дала ей какое-то лекарство — в ингаляторе, вроде тех, какими пользуются астматики, — и заставила остаться на месте, пока она не успокоилась. Потом они снова это сделали на следующий день, и на следующий, и каждый раз ей становилось плохо. Было в самом деле тяжело на это смотреть. Но в конце концов мама смогла постоять на краю тротуара, и ничего с ней не случилось. После этого они начали ходить вокруг нашего квартала. Рука об руку. И наконец, пару месяцев назад, доктор Урсула уговорила ее проехаться в автомобиле. В ее любимом — это маленький «роллс-ройс серебряная заря», выпуска 54-го года, но в превосходном состоянии. Сделан по специальному заказу. Мой отец заказал его по своим спецификациям, когда был в Англии. Один из первых автомобилей, имевших рулевой привод с усилителем. И тонированные стекла. Потом он подарил его ей. Ей всегда нравилась эта машина. Она любила иногда посидеть в ней, когда та была только что помыта, с выключенным мотором. Но никогда не водила ее. Должно быть, она что-то сказала доктору Урсуле о своем пристрастии, потому что, не успела я опомниться, как они вдвоем уже раскатывали на этой машине. По подъездной дорожке и прямо за ворота. Сейчас ситуация такова, что она может вести машину, если рядом с ней сидит кто-то еще. Сама ездит в клинику с доктором Урсулой или с кем-нибудь — это недалеко, в Пасадене. Может, это все звучит и не слишком впечатляюще. Но когда вспоминаешь, где она была год назад, то это кажется просто фантастикой, вы согласны со мной?

— Согласен. Как часто она ездит в клинику?

— Два раза в неделю. По понедельникам и четвергам, на групповую терапию. Вместе с другими женщинами, у которых та же проблема.

Она откинулась назад, с сухими глазами, улыбаясь.

— Я так горжусь за нее, доктор Делавэр. И боюсь, как бы все не испортилось.

— Тем, что поедешь в Гарвард?

— Вообще боюсь сделать что-то такое, что может все испортить. Я хочу сказать, что мысленно представляю маму как бы на чашке весов — знаете, такие весы с коромыслом. Страх перетягивает в одну сторону, счастье — в другую. Сейчас чаша весов склоняется в сторону счастья, но меня не покидает мысль о том, что любой пустяк может столкнуть ее в другую сторону.

— Ты считаешь маму довольно хрупкой.

— Она действительно хрупкая! Все, что ей пришлось пережить, сделало ее такой.

— Ты говорила с доктором Урсулой о том, каковы могут быть последствия твоего отъезда?

— Нет, — сказала она, сразу помрачнев. — Нет, не говорила.

— У меня такое ощущение, — сказал я, — что, хотя доктор Урсула немало помогла твоей маме, она все же не принадлежит к числу людей, которые тебе приятны.

— Это правда. Она очень... Она холодная.

— Тебе в ней еще что-нибудь не нравится?

— Ну, я же говорила. Как она меня анализирует... Думаю, что она чувствует ко мне неприязнь.

— Почему ты так думаешь?

Она покачала головой. На одну из ее сережек упал луч света, и она сверкнула.

— Просто что-то такое... от нее исходит. Я знаю, это звучит... неточно — просто в ее присутствии мне делается не по себе. И как она сумела тогда дать мне понять, чтобы я не совалась не в свое дело, хотя и не сказала ничего такого. Разве после этого я смогу обратиться к ней с чем-то личным? Она просто окатит меня ушатом холодной воды. Я чувствую, что она хочет отделаться от меня.

— А с мамой ты не пробовала об этом поговорить?

— Я говорила с ней о лечении пару раз. Она сказала, что доктор Урсула ведет ее со ступеньки на ступеньку, и она, хоть и медленно, но поднимается вверх по этой лестнице. Что благодарна мне за то, что я заставила ее лечиться, но что теперь она должна повзрослеть и сама о себе позаботиться. Я не стала спорить, боялась, как бы не сказать или не сделать чего-нибудь такого, что... все поломает.

Она помяла руки. Откинула волосы.

Я спросил:

— Мелисса, а не чувствуешь ли ты себя немного обойденной? В том, что касается лечения?

— Нет, совсем нет. Конечно, я хотела бы знать больше — особенно из-за интереса к психологии. Но не это для меня важно. Если для эффективного лечения нужно именно это — вся эта скрытность, — то и на здоровье. Даже если нынешнее состояние — предел, все равно это большой прогресс.

— Ты сомневаешься, пойдет ли этот прогресс дальше?

— Не знаю, — сказала она. — Если наблюдать изо дня в день, то дело продвигается ужасно медленно. — Она усмехнулась. — Видите, доктор Делавэр, я совсем не терпеливая.

— Значит, хотя твоя мама проделала большой путь, ты не убеждена, что этого продвижения будет достаточно, чтобы ты могла безболезненно для нее уехать?

— Вот именно.

— И ты испытываешь досаду и разочарование — тебе хочется больше узнать о мамином прогнозе, но ты не можешь, потому что доктор Урсула так с тобой обращается.

— Точнее не скажешь.

— А что доктор Лео Гэбни? Может, тебе было бы приятнее поговорить с ним?

— Нет, — сказала она, — его я совсем не знаю. Как я уже говорила, он появлялся только в самом начале и был похож на настоящего ученого — ходит очень быстро, все записывает, отдает распоряжения жене. У них в семье он — босс.

Выдав это проницательное замечание, она улыбнулась. Я сказал:

— Хотя твоя мать говорит, что хочет, чтобы ты поехала в Гарвард, ты не уверена, что с ней будет все в порядке после твоего отъезда. И чувствуешь, что тебе не у кого будет об этом спросить.

Она потрясла головой и слабо улыбнулась.

— Вот положение. Довольно глупо, правда?

— Ничуть не глупо.

— Вот и опять, — сказала она — Опять вы мне говорите, что я в норме.

Мы оба улыбнулись.

Я спросил:

— У вас там есть кто-нибудь еще, кто мог бы опекать твою маму?

— Прислуга. И еще Дон, наверно. Дон — это ее муж. Подбросив мне этот «самородок», она посмотрела на меня как ни в чем не бывало.

Но я не мог скрыть своего удивления.

— Когда же она вышла замуж?

— Всего несколько месяцев назад.

Руки принялись месить.

— Несколько месяцев, — повторил я.

Она поерзала и сказала:

— Шесть.

Наступило молчание.

Я спросил:

— Не хочешь рассказать мне об этом?

Ее вид говорил о том, что не хочет. Но она сказала:

— Его зовут Дон Рэмп. Он раньше был актером — ничего выдающегося, просто исполнитель мелких ролей. Играл: ковбоев, солдат — в таком плане. Теперь он содержит ресторан. Не в Сан-Лабе, а в Пасадене, потому что в Сан-Лабе не разрешается торговать спиртным, а у него подают всевозможные сорта пива и эля. Это его специальность. Импортное пиво. И неплохое мясо. «Кружка и клинок» — так называется его заведение. Там у него повсюду доспехи и мечи. Как в старой Англии. Немного вроде бы глупо, но для Сан-Лабрадора это экзотика.

— Каким образом они познакомились?

— Вы имеете в виду, потому что мама не выходит из дома?

— Да.

Руки начали месить быстрее.

— Это была моя... Я их познакомила. Была в «Кружке» с друзьями — что-то вроде школьного мероприятия для старшеклассников. Дон был там, он приветствовал посетителей, а когда узнал, кто я такая, то подсел ко мне и сказал, что был когда-то знаком с мамой. Много лет назад. Когда она работала на студии. У них обоих был там в это время контракт. Ну, он начал меня расспрашивать — как она да что. Потом стал без конца говорить, какой чудесный она была человек, такая красивая и талантливая. Сказал мне, что я тоже красивая. — Она фыркнула.

— А ты себя красивой не считаешь?

— Ну что вы, доктор Делавэр! Как бы там ни было, он показался мне приятным, и это был первый встреченный мной человек, который действительно раньше знал маму, когда она работала в Голливуде. Я имею в виду, что среди тех, кто поселяется в Сан-Лабрадоре, обычно не бывает людей, связанных с миром увеселений и зрелищ. По крайней мерю, никто в этом не признается. Однажды другой актер, настоящая кинозвезда — Бретт Раймонд, хотел сюда переехать, купить какой-нибудь старый дом, снести его и построить новый — так пошли все эти разговоры о том, что его деньги грязные, потому что кино — это еврейский бизнес, а еврейские деньги — это грязные деньги; что сам Бретт Раймонд в действительности еврей, только скрывает это — я даже не знаю, правда это или нет. Так или иначе, они — местные власти — до того замучили его допросами, ограничениями и всякими придирками, что он передумал я переехал в Беверли-Хиллз. И люди говорили: вот и хорошо, там ему и место. Так что вы понимаете теперь, почему мне не приходилось часто видеть людей из кино, и когда Дон стал говорить о прежних временах, то мне это показалось потрясающим. Словно я нашла связующее звено между настоящим и прошлым.

Я заметил:

— Но от этого до женитьбы как-то вроде далековато.

Она мрачно усмехнулась.

— Я пригласила его к нам — хотела сделать маме сюрприз. Это было еще до того, как она начала лечиться, и я хваталась за все подряд, чтобы сдвинуть ее с мертвой точки. Заставить общаться. И когда он приехал, у него в руках было три дюжины красных роз и большая бутылка шампанского. Мне бы тогда и сообразить, что он строит планы. Не зря же были розы и шампанское. Одно к одному. Он стал бывать у нас чаще. Во второй половине дня, до открытия «Кружки». Приносил ей бифштексы, и цветы, и уж не знаю что еще. Эти визиты стали регулярными, и я, наверно, к ним просто привыкла. И вот, полгода назад, примерно в то время, когда она стала постепенно выходить за ворота, они объявили, что собираются пожениться. Вот так просто. Привезли судью, и все свершилось, прямо в доме.

— Значит, он встречался с ней, когда ты пыталась уговорить ее лечиться?

— Да.

— И как он к этому отнесся? А к самому лечению?

— Не знаю, — сказала она. — Я его не спрашивала.

— Но воспрепятствовать он не пытался?

— Нет. Дон не боец.

— Кто же он?

— Очаровашка. Всем он нравится, — сказала она с неприязнью в голосе.

— А ты как к нему относишься?

Она сердито взглянула на меня, отвела со лба волосы.

— Как отношусь? Он мне не мешает.

— Он тебе кажется неискренним?

— Он мне кажется... пустым. Голливуд чистой воды.

Это было сказано с той же предубежденностью, которая только что осуждалась. Она поняла это и сказала:

— Я знаю, это звучит очень уж по-санлабрадорски, но, чтобы понять, что я имею в виду, надо его видеть. Зимой у него загар, он живет теннисом и лыжами и всегда улыбается, даже когда улыбаться нечему. Отец был человеком большой глубины. Мама заслуживает лучшего. Если бы я знала, как далеко все зайдет, никогда бы не начинала.

— У него есть свои дети?

— Нет. Он не был женат. До сих пор.

То, как она подчеркнула «до сих пор», заставило меня спросить:

— Тебя тревожит, что он мог жениться на твоей маме ради денег?

— Эта мысль приходила мне в голову — Дон не то чтобы бедняк, но он не в мамином классе.

Она махнула рукой, и жест вышел таким неровным и неуклюжим, что я невольно это отметил про себя.

Я спросил:

— Среди причин твоего конфликта по поводу Гарварда нет ли опасения, что мама нуждается в защите от него?

— Нет, просто я не считаю, что он сможет о ней позаботиться. Я все еще не могу взять в толк, почему она вышла за него замуж.

— А те, кто служат в доме? Можно на них рассчитывать в этом плане?

— Они славные люди, — сказала она, — но этого будет недостаточно.

— А что Джейкоб Датчи?

— Джейкоб, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Джейкоб... умер.

— Прости, я не знал.

— Только в прошлом году, — сказала она. — У него оказалось какое-то раковое заболевание, он сгорел очень быстро. Он покинул наш дом сразу после того, как ему поставили диагноз, и переехал в заведение типа санатория. Но не сказал нам, где это находится. Не хотел, чтобы кто-то видел его больным. После того как... оттуда позвонили маме и сказали, что он... Не было даже похорон, просто кремация. Мне было очень больно — из-за того, что нельзя было ему помочь. Но мама сказала, что мы помогли уже тем, что дали ему устроить все так, как он сам хотел.

Еще слезы. Еще салфетки.

Я сказал:

— Я помню его как человека с сильной волей.

Она наклонила голову.

— По крайней мере, ему не пришлось долго мучиться.

Я подождал, не скажет ли она еще чего-нибудь. Но она молчала, и я сказал:

— Так много всего с тобой произошло, столько на тебя свалилось. Неудивительно, что тебе трудно разобраться, как надо поступить.

— О, доктор Делавэр! — воскликнула она и встала, подошла ко мне и обняла меня за шею. Собираясь сюда, она подушилась. Какой-то сильный цветочный аромат и слишком «старый» для нее. Такой подошел бы какой-нибудь незамужней тетушке. Я подумал о том, что она самостоятельно прокладывает себе дорогу в жизни. Путем проб и ошибок.

Меня охватило острое чувство жалости. Она крепко вцепилась в меня, и ее слезы капали мне на куртку.

Я бормотал какие-то слова утешения, казавшиеся не более осязаемыми, чем этот золотистый свет. Когда она перестала плакать на целую минуту, я легонько отстранился.

Она быстро отодвинулась, села на прежнее место с пристыженным видом. Принялась мять руки.

Я сказал:

— Ничего, Мелисса. Ты не обязана всегда быть сильной.

Рефлекс психотерапевта. Утешай, поддакивай.

Сказано именно то, что нужно. Но в данном случае соответствует ли это истине?

Она начала ходить взад и вперед по комнате.

— Не могу поверить, что я так раскисла. Это так неприятно... В моих планах этот визит должен был произойти по-деловому. Как консультация, а не как...

— Не как лечебная процедура?

— Да. Ведь это ради нее. Я правда думала, что со мной все в порядке и я не нуждаюсь в лечении. Я хотела вам показать, что у меня все хорошо.

— У тебя и в самом деле все хорошо, Мелисса. Просто сейчас невероятно напряженное для тебя время. Все эти изменения в жизни мамы. Потеря Джейкоба.

— Да, — сказала она рассеянно. — Он был славный.

Я выждал несколько секунд, потом продолжал:

— А теперь еще и эта ситуация с Гарвардом. Надо принять очень важное решение. Было бы глупо не относиться к этому серьезно.

Она вздохнула. Я сказал:

— Позволь мне задать тебе вот какой вопрос. Если бы все остальное было спокойно, ты бы хотела поехать?

— Ну... я знаю, что это большой шанс — мое «золотое яблоко». Но я должна... мне нужно чувствовать, что я поступаю правильно.

— Что могло бы тебе помочь это почувствовать?

Она покачала головой и взмахнула руками.

— Я не знаю. Хотела бы знать.

Она посмотрела на меня. Я улыбнулся и показал на кушетку.

Она вернулась на свое место.

Я спросил:

— Что могло бы по-настоящему убедить тебя, что с мамой все будет хорошо?

— Ее хорошее самочувствие. То, что она нормальна, как все остальные. Я говорю ужасные вещи, да? Как будто стыжусь ее. Но я не стыжусь. Я просто беспокоюсь за нее.

— Ты хочешь быть уверена, что она сама сможет о себе позаботиться?

— В том-то все и дело. Она может. У себя в комнате. Там ее территория. Только вот окружающий мир... Теперь, когда она выходит, пытается изменить свою жизнь... это страшно.

— Конечно, страшно.

Молчание.

Я сказал:

— Наверно, я буду зря сотрясать воздух, если стану напоминать тебе, что ты не можешь до бесконечности брать на себя ответственность за мать. Быть матерью для своей родительницы. Что это будет только мешать твоей собственной жизни, а ей ничего хорошего не принесет.

— Да, я знаю. Именно это он... конечно, это так и есть.

— Кто-то еще говорил тебе то же самое?

Она закусила губу.

— Только Ноэль. Ноэль Друкер. Это мой друг. Но не в том смысле... Просто мальчик, с которым я дружу. То есть я ему нравлюсь больше, чем просто как друг, но сама не уверена, как к нему отношусь. Я его уважаю. Он необычайно хороший человек.

— Сколько ему лет?

— Он на год меня старше. Его приняли в Гарвард в прошлом году, но он пока взял отпуск, чтобы работать и подкопить денег. У них нет денег — в семье только он и мать. Он работает всю жизнь и очень взрослый для своих лет. Но когда он начинает говорить и о моей маме, мне просто хочется сказать ему, чтобы он... замолчал.

— Ты когда-нибудь давала ему это понять?

— Нет. Он очень чувствительный. Я не хочу обижать его. И знаю, что он так говорит из добрых побуждений, — он думает обо мне.

— Уф, — сказал я, с шумом выдыхая воздух. — Ты печешься о массе людей.

— Наверно. — Она улыбнулась.

— А кто печется о Мелиссе?

— Я сама могу позаботиться о себе. — Сказано с вызовом, который вернул меня на девять лет назад.

— Знаю, что можешь, Мелисса. Но даже те, кто заботятся о других, иногда нуждаются в том, чтобы кто-то и о них позаботился.

— Ноэль пытается проявить заботу обо мне, но я ему не разрешаю. Ужасно, правда? Для него это такое разочарование. Но я должна все делать по-своему. И он просто не понимает, как все обстоит с мамой. Никто не понимает.

— Ноэль и твоя мама ладят между собой?

— Ладят — в том немногом, где им приходится иметь дело друг с другом. Она считает, что он славный мальчик. Он такой и есть. Все так думают. Если бы вы были с ним знакомы, то поняли бы почему. И он в принципе к ней хорошо относится. Но говорит, что я приношу ей больше вреда, чем пользы своей опекой. Что она выздоровеет, как только ничего другого ей не останется, — как будто это от нее зависит.

Мелисса встала и опять стала ходить по комнате. Она позволяла своим рукам опускаться на предметы, трогать их, исследовать. Делала вид, что вдруг заинтересовалась картинами на стенах.

Я спросил:

— Как мне лучше всего помочь тебе, Мелисса?

Она повернулась на одной ноге и посмотрела мне в лицо.

— Я думала, что вы, может быть, согласитесь поговорить с мамой. И сказать мне, что вы думаете.

— Ты хочешь, чтобы я оценил ее состояние? И высказал профессиональное мнение относительно того, действительно ли она сможет нормально пережить твой отъезд в Гарвард?

Она покусала губу, дотронулась до одной из сережек, откинула волосы.

— Я доверяю вашему суждению, доктор Делавэр. То, что вы для меня сделали, как помогли мне измениться, — было похоже на... волшебство. Если вы скажете, что я могу спокойно ее оставить, я так и сделаю. Так и сделаю.

Много лет назад я сам смотрел на нее как на волшебницу. Но сейчас говорить ей об этом было нельзя, она бы только испугалась.

Я сказал:

— Из нас с тобой получилась неплохая команда, Мелисса. Ты проявила тогда силу и мужество, точно так, как делаешь это сейчас.

— Спасибо. Так вы согласны?

— Я буду очень рад поговорить с твоей матерью. Если она не будет возражать. И если не будут возражать супруги Гэбни.

Она нахмурилась.

— А при чем тут они?

— Мне надо точно знать, что я не нарушаю их лечебный план.

— Ладно, — сказала она. — Будем надеяться, что она не создаст вам проблем.

— Доктор Урсула?

— Угу.

— Есть основания полагать, что она может попытаться?

— Нет. Просто она... Она любит всем руководить. Я не могу отделаться от мысли, что она хочет, чтобы у мамы были секреты. Не имеющие никакого отношения к лечению.

— Что за секреты?

— Я не знаю, — ответила она. — В том-то все и дело. Я ничем не могу этого подтвердить — просто я что-то чувствую. Знаю, что это звучит странно. Ноэль говорит, что я больна паранойей.

— Это никакая не паранойя, — возразил я. — Ты очень любишь свою маму, ты уже много лет заботишься о ней. Было бы противоестественно, если бы ты просто...

Ее напряжение улетучилось. Она улыбнулась.

Я шутливо заметил:

— Ну вот, я опять за свое, не так ли?

Она чуть не рассмеялась, но остановилась в смущении. И я предложил:

— Позвоню сегодня доктору Урсуле, и посмотрим, что она скажет. Согласна?

— Согласна. — Она подошла ближе и записала для меня номер телефона клиники.

Я сказал:

— Ты держись там, Мелисса. Мы с этим справимся.

— Я очень надеюсь. Вы можете звонить мне по личному телефону — номер у вас есть, вы мне вчера звонили.

Она вернулась к кофейному столику, торопливо подобрала свою сумочку и теперь держала ее перед собой, на уровне талии.

Дополнительная защита.

Я спросил:

— У тебя еще что-нибудь?

— Нет, — ответила она, бросив взгляд на дверь. — Вроде бы мы о многом успели поговорить, верно?

— Нам многое пришлось наверстывать.

Мы дошли до двери.

Она повернула ручку и сказала:

— Ну, еще раз спасибо, доктор Делавэр.

Голос звучит сдавленно. Плечи напряжены. Она уходит более скованной, чем пришла.

Я рискнул:

— Ты уверена, что больше ни о чем не хочешь поговорить, Мелисса? Спешить некуда. У меня масса времени.

Она пристально посмотрела на меня. Потом ее глаза захлопнулись, словно защитные шторки, а плечи опустились.

— Это из-за него, — сказала она очень тихим голосом. — Из-за Макклоски. Он вернулся, он в Лос-Анджелесе. Он абсолютно свободен, и я не знаю, что он собрался делать!

8

Я вернул ее в комнату и усадил.

Она сказала:

— Я собиралась упомянуть об этом с самого начала, но...

— Это придает совершенно иной аспект твоему страху перед отъездом.

— Да, но, честно говоря, я бы все равно беспокоилась, даже без него. Он лишь усиливает беспокойство.

— Когда ты узнала, что он вернулся?

— В прошлом месяце. По телевизору показали это шоу, что-то документальное по поводу билля о правах пострадавшего — как в некоторых штатах семья может написать в тюрьму, и оттуда сообщат, когда будет рассматриваться вопрос об условном освобождении преступника. Так что можно протестовать. Я знаю, что он вышел из тюрьмы — много лет назад — и куда-то уехал. Но все равно написала, хотела посмотреть, не удастся ли еще что-нибудь узнать, — наверно, сделала так все по той же причине. Пыталась помочь маме. Из тюрьмы долго не приходило никакого ответа, потом мне сообщили, чтобы я связалась с отделом условно-досрочного освобождения заключенных. Эта была дикая морока — переговоры не с теми, с кем надо, бесконечные ожидания у телефона. В конце концов пришлось отправить письменный запрос. И вот наконец я прорвалась и узнала фамилию его последнего куратора по условному освобождению. Здесь, в Лос-Анджелесе! Но тот больше за ним не наблюдал — Макклоски только что освободили совсем.

— Давно он вышел из тюрьмы?

— Шесть лет назад. Это я узнала от Джейкоба. Одно время я его теребила — хотела узнать, хотела понять. Он постоянно отбрыкивался, но я не сдавалась. Наконец, когда мне исполнилось пятнадцать лет, он признался, что все это время не выпускал Макклоски из поля зрения, узнал, что пару лет назад его освободили и он уехал из штата.

Она сжала маленькие белые кулачки и потрясла ими.

— Этот подонок отсидел тринадцать лет из тех двадцати трех, к которым был приговорен, — ему скостили срок за хорошее поведение. Как это отвратительно, правда? Никому нет никакого дела до жертвы. Его следовало отправить в газовую камеру!

— А Джейкоб знал, куда тот уехал?

— В Нью-Мексико. Потом в Аризону и, кажется, в Техас — работал с индейцами в резервации или что-то в этом роде. Джейкоб сказал, что он пытается надуть отдел досрочного освобождения, чтобы там подумали, будто он порядочный человек, и, что скорее всего, это ему удастся. И он оказался прав, потому что его действительно освободили, и он теперь может делать что хочет. Его куратор Бейлисс — неплохой человек, вот-вот должен уйти на пенсию. И все это вроде бы действительно ему небезразлично. Но он сказал, что очень сожалеет, но ничем помочь не может.

— Он считает, что Макклоски представляет угрозу для твоей матери — или еще для кого-нибудь?

— Он сказал, что доказательства этого у него нет, но вообще все может быть. Ни в чем нельзя быть уверенным, когда речь идет о подобном человеке.

— Пытался ли Макклоски вступить в контакт с твоей матерью?

— Нет, но кто поручится, что и не будет пытаться? Ведь он сумасшедший — такое безумие за одну ночь не проходит, правда?

— Обычно нет.

— Значит, он несомненная и явная опасность, так?

Легкого ответа на этот вопрос у меня не нашлось. Я сказал:

— Можно понять, почему ты встревожена. — И мне не понравилось, как это прозвучало.

Она сказала:

— Доктор Делавэр, как я могу ее оставить? А вдруг его возвращение — это знак? Что я не должна уезжать. Я хочу сказать, что хорошее образование можно получить и здесь. Я прошла и в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, и в Южнокалифорнийский университет. В конечном счете, какая разница, где учиться?

Заметное несоответствие с тем, что говорилось всего несколько минут назад.

— Мелисса, человек с твоей головой может получить хорошее образование где угодно. Кроме качества образования, у тебя есть еще какая-то причина думать о Гарварде?

— Не знаю... может, просто самолюбие. Да, скорее всего так и есть. Хотела доказать себе, что смогу.

— И больше ничего?

— Ну... еще Ноэль. Он очень хочет, чтобы я туда поехала, и я подумала, что... Я хочу сказать, ведь это действительно лучший университет в стране? Я подумала, почему бы не подать заявление? Фактически это было чем-то вроде забавной шутки. Я даже не думала, что попаду туда. — Она покачала головой. — Иногда мне кажется, было бы куда легче жить, если бы учиться на одни «уды». Меньше возможностей выбора.

— Мелисса, любой на твоем месте — принимая во внимание ситуацию с твоей мамой, — испытывал бы такую же борьбу противоречивых чувств. А теперь еще и Макклоски. Но жестокая правда состоит в том, что даже если он действительно представляет угрозу, ты никак не сможешь защитить от него мать.

— В таком случае, что же вы предлагаете? — гневно спросила она. — Чтобы я так просто отступилась?

— Я хочу сказать, что Макклоски определенно заслуживает того, чтобы в него заглянули. Это должен сделать профессионал. Надо узнать, зачем он вернулся и что затевает. Если его сочтут опасным, то можно будет принять кое-какие меры.

— Какие, например?

— Ордер на ограничение свободы действий. Меры предосторожности. Ваш дом хорошо охраняется?

— Наверно. Есть система сигнализации и ворота. И полиция все время патрулирует — в Сан-Лабрадоре бывает так мало преступлений, что полиция в основном просто что-то вроде службы проката полицейских. Вы думаете, нам следует сделать что-то еще?

— Ты сказала матери о Макклоски?

— Нет, что вы! Не хочу перепугать ее — особенно теперь, когда у нее так хорошо идут дела.

— А... мистеру Рэмпу?

— Нет. Никто ничего не знает. Никто и не спрашивает моего мнения ни о чем, а я по своей инициативе его не высказываю.

— Но Ноэлю ты сказала?

Она в замешательстве посмотрела на меня.

— Да. Он знает.

— И что он говорит?

— Советует просто не брать в голову. Но ему легко так говорить — ведь это не его мать. Вы не ответили на мой вопрос, доктор Делавэр. Есть что-то такое, чего мы не сделали, но следует сделать?

— Мне трудно судить. Есть профессионалы, которые специализируются в подобного рода вещах.

— А где их можно найти?

— Дай мне кое-что проверить. Возможно, с этим я тебе помогу.

— Ваши связи в суде?

— Что-то вроде этого. А пока давай-ка будем действовать, как наметили. Я свяжусь с обоими Гэбни и выясню, можно ли мне встретиться с твоей мамой. Если да, то я дам тебе знать, и ты договоришься о времени, когда мне нужно приехать. Если нет, мы еще раз рассмотрим наши варианты. В любом случае нам с тобой неплохо было бы продолжить разговор. Когда бы ты хотела?

— Как насчет завтра? — спросила она. — В это же время. Если оно у вас есть.

— Есть.

— Спасибо — и простите меня за несдержанность.

— Ничего, все нормально, — сказал я и проводил ее до двери во второй раз за сегодня.

— Спасибо, доктор Делавэр.

— Береги себя, Мелисса.

— Я постараюсь, — ответила она. Но при этом вид у нее был, как у ребенка, которому задали непомерно большое домашнее задание.

* * *

После ее ухода я стал думать о том, как она просыпала дорожку из важнейших фактов — брак матери, молодой человек в ее собственной жизни, смерть Датчи, возвращение Макклоски. И все это было сказано как бы между прочим. С небрежностью, которая буквально кричала о самозащите.

Но если принять во внимание, с чем ей пришлось справляться — потеря близкого человека, конфликт противоречивых чувств, необходимость принять важные решения, подрыв собственного влияния, — то ее стремление к самозащите представляется чертовски оправданным.

Вопрос влияния, должно быть, стоял для нее особенно остро. Преувеличенное ощущение личного могущества было логическим следствием всех этих лет, когда она опекала свою родительницу. И она пользовалась им, чтобы довести мать до черты, за которой начинались изменения.

Бюро знакомств. Служба записи к специалистам.

И все это, чтобы потерпеть поражение от своего же успеха. Быть вынужденной отступить на задний план и сдать позиции влияния психотерапевту. Делить материнскую любовь с отчимом.

Если к этому добавить обычные треволнения и сомнения, одолевающие человека в ранний период взросления, то жизнь может стать просто невыносимой.

Кто, в самом деле, заботится о Мелиссе?

Когда-то эту миссию взял на себя Джейкоб Датчи.

Хотя я едва знал его, мысли о нем опечалили меня. Верный слуга, всегда готовый прийти на помощь. Он создавал некий эффект... присутствия.

Для Мелиссы это было равносильно второй потере отца.

Как это обстоятельство сказалось на ее отношениях с мужчинами? Стала она доверчивей?

Если судить по ее замечаниям о Доне Рэмпе и Ноэле Друкере, то здесь все не так просто.

Теперь и эти люди из Кембриджа, штат Массачусетс, требуют нового послабления — маячит призрак еще одной капитуляции.

Кто действительно будет поставлен под удар?

Во всяком случае, ее опасения нельзя назвать безосновательными.

Микокси с кислотой.

Почему все-таки Макклоски вернулся в Лос-Анджелес, почти через десятилетия после того, как был осужден? Тринадцать лет тюремного заключения плюс шесть условного освобождения — ему сейчас пятьдесят три года. Мне приходилось видеть, что делают с человеком годы, проведенные в тюрьме. Может, теперь это просто бесцветный, уставший от жизни старый мошенник, ищущий утешения и покоя в обществе таких же, как он сам, неудачников, завсегдатаев третьесортных злачных мест.

Или, быть может, он потратил проведенное в Сан-Квентине время на то, чтобы разжечь свою злобу. Вынашивая фантазии, где фигурировали кислота и кровь, наполняя свою бутылку...

Меня начало грызть неприятное чувство неуверенности в своей правоте, то самое чувство непопадания в цель, которое я испытал девять лет назад, когда отошел от всех своих правил, чтобы лечить измученного страхом ребенка.

Чувство, что не ухватил по-настоящему суть проблемы.

Девять лет назад она, несмотря на это, вылечилась.

Волшебство, фокус.

Сколько еще кроликов осталось в шляпе фокусника?

* * *

В клинике Гэбни на мой звонок включился автоответчик, продиктовавший номера телефонов и коды экстренного вызова обоих докторов. Никакие другие сотрудники не упоминались. Я записал для Урсулы Каннингэм-Гэбни свое послание, назвавшись лечащим врачом Мелиссы Дикинсон, и попросил позвонить мне как можно скорее. В течение следующих нескольких часов мне звонили неоднократно, но из Пасадены ни одного звонка не было.

В десять минут восьмого явился Майло, в той же одежде, что была на нем утром, только с пятнами от травы на брюках и пота под мышками. От него пахло дерном, и он казался усталым.

Я спросил:

— Как успехи?

Он покачал головой, нашел в холодильнике бутылку «гролша», откупорил ее и сказал:

— Этот спорт не для меня, приятель. Беготня за маленьким белым мячиком по ползучим сорнякам выводит меня из себя.

— Выбивает тебя из себя. Раз уж мы говорим о гольфе.

Он усмехнулся.

— А я — просто набитый дурак, раз вообразил себя обитателем пригорода. — Запрокинув голову, он стал лить в себя пиво. Когда бутылка опустела, он спросил:

— Так где же мы ужинаем?

— Где захочешь.

— Ну, — сказал он, — ты меня знаешь, я всю жизнь помираю по высшему свету. Видишь, я даже оделся в расчете на успех.

* * *

Дело кончилось тем, что мы оказались на Пико недалеко от Двадцатой улицы, в плохой части Санта-Моники, где, сидя за исчирканным ножом складным столиком и вдыхая выхлопные газы уличного движения, ели тако — мягкие паровые лепешки с начинкой из крупно нарубленной свинины и маринованных овощей и пили кока-колу с колотым льдом из вощеных бумажных стаканчиков.

Киоск, где готовили тако, стоял на угловом пятачке раскрошенного асфальта, между магазином спиртных напитков и пунктом обмена чеков на наличные деньги. Вокруг слонялись и рыскали в поисках поживы бездомные бродяги и несколько типов, которые не стали бы жить дома, даже если бы он у них был. Парочка таких типов наблюдала за нами, пока мы получали у стойки еду и искали места. Под влиянием фантазии на тему попрошайничества или чего-нибудь похуже их тусклые глаза оживились и заблестели. Майло держал их на расстоянии своим «полицейским» взглядом.

Мы ели, оглядываясь через плечо. Он спросил:

— Достаточно ли солидно для тебя?

Прежде чем я успел ответить, он встал и пошел к стойке заказов, держа одну руку в кармане. Грязный, худой человек примерно моего возраста, со спутанной бородой тут же воспользовался моментом и приблизился ко мне, обнажив в ухмылке беззубые десны, бормоча что-то бессвязное и нелепо размахивая одной искривленной рукой. Другая рука была подтянута к самому плечу, согнута, словно куриное крыло, и совершенно неподвижна.

Я протянул ему доллар. Подвижная рука выхватила его с ловкостью клешни ракообразного. Он успел отойти, прежде чем вернулся Майло с картонной коробкой, полной пакетиков из желтой бумаги.

Но Майло все видел и, садясь, сердито на меня посмотрел.

— Зачем ты это сделал?

— У этого бедняги что-то не в порядке с головой.

— Или он симулирует.

— В любом случае он, должно быть, дошел до ручки, тебе не кажется?

Он покачал головой, развернул порцию тако и откусил кусок. Прожевав и проглотив пищу, он сказал:

— Все дошли до ручки, Алекс. Если ты не прекратишь, они облепят нас, как саранча.

Мне показалось, что три месяца назад он бы такого не сказал.

Я оглянулся, увидел, какими глазами смотрят на него остальные особи уличного люда, и возразил:

— Вряд ли нужно на этот счет беспокоиться.

Он показал на пакетики с едой.

— Приступай, тут и для тебя.

Я сказал:

— Может, чуть позже.

И стал пить кока-колу, которая уже потеряла всякий вкус.

Спустя минуту я спросил:

— Если бы тебе понадобилась информация об одном бывшем заключенном, как бы ты стал действовать?

— Какого рода информация? — вопросом на вопрос ответил он, пережевывая слова вместе со свининой.

— Как он вел себя в тюрьме, что затевает сейчас.

— Этот тип освобожден условно?

— Условный срок истек. Освобожден вчистую.

— Образец реабилитации, а?

— Вопросительный знак обязателен.

— Этот мистер Образец давно уже чист и свободен?

— Где-то около года.

— За что сидел?

— Нападение, попытка убийства, сговор с целью убийства — он заплатил одному типу, чтобы тот изуродовал человека.

— Заплатил, значит? — Он вытер губы.

— Заплатил с намерением нанести серьезный вред или даже хуже.

— Ну тогда можно спокойно полагать, что он так и останется мерзавцем.

— А если мне нужно что-то более конкретное?

— Зачем это тебе?

— Это касается одного пациента.

— То есть все должно быть сугубо секретно и конфиденциально?

— Пока да.

— Ну, — сказал он, — вообще-то это не так уж трудно. Ты — то есть полицейский, потому что гражданскому придется лбом стенку прошибать, чтобы хоть чего-то добиться, — ты отслеживаешь цепочку. Прошлое — это лучший предсказатель будущего, верно? Так вот, первое звено — его полицейское досье. Федеральное и местное. Ты говоришь с полицейскими, которые знали его в то недоброе старое время. Предпочтительно с теми, кто его арестовывал. Дальше ты закидываешь глаз в папку окружного прокурора — там будут рекомендации по избранию меры наказания, заключения психиатров или психоаналитиков, ну и все такое. Третий шаг — ты разговариваешь с тюремным персоналом — узнаешь, как он вел себя во время отсидки. Хотя на самом деле лучше всего его знают те задницы, которые мотали срок вместе с ним. Если ты возьмешь кого-то из них на крючок — тяни. Потом идешь к офицеру, который курировал его после условного освобождения. Проблема здесь в том, что они завалены делами и задавлены текучкой. В большинстве случаев они просто штампуют бумаги, и шансов выудить из них что-то стоящее очень мало. Конечный шаг — ты устанавливаешь его К.З. — круг знакомых, то есть тех подонков, с которыми он общался после выхода из тюрьмы. Конец. Ничего особенного, просто нагрузка на ноги. А в итоге вся информация тебе мало что даст. Так что если у тебя есть обеспокоенный пациент, я бы на твоем месте посоветовал ему или ей быть поосторожнее. Пусть купит большую пушку и научится ею пользоваться. Или заведет питбуля.

— Это отслеживание цепочки, которое ты только что описал, — его может провести частный адвокат?

Майло посмотрел на меня, не отрываясь от тако.

— Ты имеешь в виду обычного, среднего адвоката? Нет. Не может ни за какой приемлемый отрезок времени. Адвокат, заручившийся услугами хорошего частного детектива, мог бы провернуть такое дело, но и тогда частному сыщику потребуется время, и немалое, — разве только у него есть крупные связи в полиции.

— Скажем, как у отставного полицейского?

Он кивнул.

— Некоторые частные сыщики — бывшие полицейские. Все они работают с почасовой оплатой, а такое дело потребует немало часов. Так что совсем не мешает иметь богатого клиента.

— А тебя самого такое дело случайно не заинтересовало бы?

Он положил свое тако на стол.

— Что?

— Небольшая частная консультация, Майло. Настоящее хобби. Тебе разрешается подрабатывать, когда ты временно отстранен?

— Я такой же гражданин, как и все. Могу делать все, что захочу. Только почему, черт возьми, я должен захотеть?

— Это лучше, чем гонять мячики по ползучим сорнякам.

Он хмыкнул, подобрал свое тако, доел его и стал разворачивать следующее.

— Черт, — сказал он, — я даже не знаю, какую заломить цену.

— Значит, ты возьмешься?

— Я просто думаю. А твой пациент или пациентка — из пострадавших?

— Дочь пострадавшей, — ответил я. — Восемнадцать лет. Я лечил ее очень давно, когда она была еще ребенком. Ее приняли в университет в другом городе, а она не знает, ехать ей или нет, хотя, судя по всему, лучше этого для нее не придумаешь.

— Из-за того, что вернулся этот подонок?

— Там есть и другие причины, питающие ее сомнения. Но присутствие этого подонка не дает возможности устранить ни одну из них. Я не могу советовать ей, чтобы она уехала, когда этот тип маячит на горизонте, Майло.

Он кивнул и продолжал есть.

— У семьи есть деньги, — сказал я. — Вот почему я спросил насчет адвокатов — они могут позволить себе их целый батальон, а уж одного-то и подавно. Но если за дело возьмешься ты, у меня будет уверенность, что оно делается как следует.

— О, проклятье, — проворчал он и откусил еще несколько кусков тако. Потом поднял воротник рубашки и воровато огляделся. — Майло Марлоу, Майло Спейд — что звучит забористее, как ты думаешь?

— А если Шерлок Стерджис?

— Тогда кто же будешь ты сам? Ватсон Нашей Эры? Ладно, можешь сказать этим людям, что если они хотят идти таким путем, то я прощупаю того типа.

— Спасибо.

— No problema. — Он поковырял в зубах и посмотрел на свою пропитанную потом одежду. — Жаль только, что климат не дает прилично одеться.

Мы покончили с напитками и расправились еще с некоторым количеством еды. Когда шли к машине, к нам подошел еще один из попрошаек — грузный человек неопределенной расы и религии. На лице у него была заискивающая ухмылка, а тело содрогалось от параличной тряски, словно в каком-то жутком танце. Майло свирепо посмотрел на него, потом полез в карман и вынул горсть мелочи. Сунув деньги бродяге, он вытер руки о штаны, отвернулся, не слушая его невнятного благодарственного бормотания, и выругался, берясь за ручку дверцы. Но эпитеты на этот раз звучали как-то неубедительно — мне доводилось слышать от него и кое-что получше.

* * *

Доктор Урсула Каннингэм-Гэбни звонила в мое отсутствие и оставила номер телефона, по которому ее можно застать вечером. Я набрал этот номер, и мне ответил грудной, хорошо поставленный женский голос.

— Доктор Каннингэм-Гэбни?

— Я слушаю.

— Это доктор Делавэр. Спасибо, что ответили на мой звонок, доктор Гэбни.

— А это случайно не доктор Александр Делавэр?

— Да, он самый.

— А, — сказала она. — Я знакома с вашим исследованием о ночных страхах у детей. Мы с мужем включили эту работу в список литературы по расстройствам, вызванным беспричинным страхом, мы составили его в прошлом году для «Американского журнала по психиатрии». Статья очень стимулирует мысль.

— Благодарю вас. Я также знаком с вашими работами.

— Где вы практикуете, доктор Делавэр? Дети не наша специальность, и нам часто приходится направлять маленьких пациентов к врачам детского профиля.

— Я базируюсь на Западной педиатрической, но не занимаюсь лечением. Работаю в области судебной медицины. Кратковременные консультации.

— Вот как. Но из записи на автоответчике я поняла, что вы чей-то лечащий врач.

— Мелиссы Дикинсон. Я был ее врачом. Много лет назад. Я всегда остаюсь в распоряжении своих старых пациентов. На днях она ко мне приходила.

— Мелисса, — сказала она, — такая серьезная молодая женщина.

— У нее немало причин, чтобы быть серьезной.

— Да. Несомненно. Семейная патология имеет глубокие корни. Я рада, что она наконец обратилась за помощью.

— По-видимому, она главным образом волнуется за мать, — пояснил я. — В связи с предстоящей разлукой. Как она перенесет ее отъезд в Гарвардский университет.

— Мать очень гордится ею. И хочет, чтобы она уехала.

— Да, я слышал об этом от Мелиссы. И все же она беспокоится.

— Не сомневаюсь в этом. Но, кроме самой Мелиссы, ее отъезд больше ни у кого не вызывает беспокойства.

— Значит, у вас нет опасения, что в случае отъезда Мелиссы в состоянии ее матери произойдет рецидив?

— Вряд ли, доктор Делавэр. Напротив, я уверена, что Джина — миссис Рэмп — будет рада своей вновь обретенной свободе. Мелисса — умная девушка и любящая дочь, но иногда бывает несколько... утомительной.

— Это выражение матери?

— Нет, миссис Рэмп никогда так не скажет. Но она это чувствует. И поэтому я надеюсь, вы сможете сразу заняться амбивалентностью Мелиссы и справитесь достаточно быстро, чтобы она успела реализовать свой шанс. Я понимаю, что существует какой-то крайний срок. В Гарварде склонны проявлять нетерпение — я знаю это по опыту. Так что ей придется связать себя обязательствами. Будет жаль, если какая-то формальность помешает ей двигаться вперед.

Подумав о Макклоски, я спросил:

— Нет ли у миссис Рэмп каких-то других тревог, которые могли бы передаваться Мелиссе?

— Передаваться? Как при эмоциональной инфекции? Нет, я бы сказала, что все как раз наоборот — есть риск, что тревога Мелиссы скажется на ее матери. Случай миссис Рэмп — это один из самых тяжелых случаев фобии, с которыми нам приходилось иметь дело. А через наши руки прошло немало пациентов. Но прогресс миссис Рэмп можно назвать феноменальным, причем и дальше дело у нее пойдет так же. Если ей дать этот шанс.

— Вы хотите сказать, что Мелисса является угрозой ее прогрессу?

— У Мелиссы добрые намерения, доктор Делавэр. Я вполне могу понять ее беспокойство. То, что она росла при неполноценной матери, давало ей стимул к необычно быстрому взрослению. До какого-то уровня это не очень мешало. Но все меняется, и теперь ее опека лишь подрывает уверенность матери в себе, в собственных силах.

— И в чем же выражается эта опека?

— В том, что ее присутствие отвлекает внимание в самые критические моменты лечения.

— Я все еще не уверен, что понимаю, о чем идет речь.

— Хорошо, — сказала она, — я объясню. Возможно, вам известно, что лечение от агорафобии по необходимости проводится в натуре, то есть в реальном окружающем мире, где находятся и факторы, вызывающие страх. Ее мать и я, мы в буквальном смысле слова делаем шаги вместе. Выходим за ворота, идем вокруг квартала. Это медленный, но стабильный процесс, выверенный таким образом, что пациент испытывает минимальный страх. Мелисса поставила себе за правило присутствовать при лечении в самые важные его моменты. И наблюдать. Со скрещенными на груди руками и этим абсолютно скептическим выражением на лице. Это выглядит почти комично, но служит, несомненно, отвлекающим фактором. Дошло до того, что я стала строить всю работу вокруг нее — старалась планировать так, чтобы моменты лечения, нацеленные на крупные сдвига, приходились на время, когда она в школе. Теперь она закончила школу, и ее присутствие стало еще более... заметным.

— Вы говорили с ней об этом?

— Я пробовала, доктор Делавэр, но Мелисса не проявляет интереса к разговорам со мной.

— Странно, — заметил я. — Ей это представляется совсем иначе.

— Вот как?

— Она видит себя пытающейся получить от вас информацию, но получающей категорический отказ.

Пауза. Потом она сказала:

— Да, это на нее похоже. Но я вижу здесь невротически искаженное истолкование фактов. Я отношусь с определенным сочувствием к ее ситуации, доктор Делавэр. Ей приходится иметь дело со множеством внутренних противоречий — с сильным ощущением угрозы и чувством ревности. Уверена, что ей нелегко. Но мне необходимо сосредоточиться на своей пациентке. А Мелисса может прибегнуть к вашей помощи — или чьей-нибудь еще, если в ваши планы это не входит, — чтобы привести свои дела в порядок.

Я сказал:

— Она просила меня поговорить с ее матерью. Чтобы уточнить, как мать действительно ко всему этому относится, и решить наконец, как быть с Гарвардом. Я звоню, чтобы узнать, нет ли у вас возражений. Не хотелось бы мешать лечению.

— Очень разумно с вашей стороны. А о чем конкретно вы хотите говорить с миссис Рэмп?

— Только о том, как она отнесется к отъезду Мелиссы. Судя по тому, что вы мне рассказали, здесь все достаточно ясно. Услышав это из первых уст, я смогу развеять сомнения Мелиссы.

— И используете свою роль заступника, чтобы побудить ее двигаться вперед?

— Именно так.

— Ну, никакого вреда я в этом не вижу. Особенно если ваша беседа будет ограничена определенными рамками.

— Вы назовете какие-то конкретные темы, которых мне следует избегать?

— Пока, мне кажется, будет правильным исключить все, что не касается университетской карьеры Мелиссы. Постараемся обойтись без сложностей.

— Похоже, однако, что в данном случае как раз одни сплошные сложности.

— Верно, — сказала она с ноткой веселости в голосе. — Но тем и прекрасна психиатрия, не так ли?

* * *

Я позвонил Мелиссе в девять часов, и она сняла трубку после первого же гудка.

— Я поговорил со своим знакомым — он полицейский детектив, сейчас пока в отпуске, так что у него есть свободное время. Если ты все еще хочешь проверить Макклоски, то это можно сделать.

— Хочу, — сказала она. — Скажите ему, чтобы приступал к делу.

— Для этого расследования может потребоваться какое-то время, а частные сыщики обычно взимают почасовую плату.

— Это не проблема. Я возьму все на себя.

— Ты собираешься сама платить ему?

— Разумеется.

— В конечном итоге сумма может оказаться значительной.

— У меня есть свои деньги, доктор Делавэр, — я давно уже оплачиваю разные расходы. Я собираюсь оплатить ваш счет, так что почему бы...

— Мелисса...

— Никаких проблем, доктор Делавэр. Правда. Я очень хорошо умею распоряжаться деньгами. Мне уже восемнадцать, так что и юридически все законно. Если я собираюсь уехать и жить самостоятельно, то почему бы не начать прямо сейчас?

Почувствовав, что я колеблюсь, она сказала:

— Это единственный путь, доктор Делавэр. Я не хочу, чтобы мама узнала о том, что он вернулся.

— А Дон Рэмп?

— И его я не хочу ни во что посвящать. Это не его проблема.

— Ладно, — сказал я. — Мы обговорим детали, когда встретимся завтра. Да, кстати, я поговорил с доктором Урсулой, и она позволила мне повидать твою маму.

— Это хорошо. Я уже говорила с мамой, и она согласна встретиться с вами. Завтра — вот здорово, правда? Значит, мы можем отменить нашу с вами встречу и вместо этого назначить вашу встречу с мамой?

— Хорошо. Я буду у вас к двенадцати часам.

— Спасибо, доктор Делавэр. Я скажу, чтобы для вас приготовили ленч. Чего бы вам хотелось?

— О ленче не стоит беспокоиться, но все равно спасибо.

— Точно?

— Точно.

— Вы знаете, как нас найти?

— Я знаю, как попасть в Сан-Лабрадор.

Она проинструктировала меня, как найти ее дом.

Я все записал и сказал:

— Ладно, Мелисса, до завтра.

— Доктор Делавэр?

— Да, Мелисса?

— Мама волнуется. Из-за вас. Хотя я и рассказала ей, какой вы хороший. Она беспокоится, что вы о ней подумаете. Из-за того, как она обошлась с вами тогда, столько лет назад.

— Скажите ей, что я все понимаю и что рога у меня вырастают только в период полнолуния.

Она не засмеялась.

Я сказал:

— Я не собираюсь вести себя с ней грубо, совсем нет, Мелисса. Все будет хорошо.

— Надеюсь на это.

— Мелисса, часть того, с чем тебе приходится иметь дело, — причем гораздо более важная, чем умение распоряжаться деньгами, — это отход от прошлой жизни. Тебе предстоит найти свою дорогу и позволить маме делать все самой. Я знаю, что это трудно, — думаю, тебе потребуется много мужества, чтобы пройти весь этот путь. Просто позвонить мне — для этого тоже нужно было набраться мужества. У нас обязательно все получится.

— Я понимаю, — сказала она. — Просто это трудно. Когда кого-то так сильно любишь.

9

Начало отрезка шоссе, соединяющего Лос-Анджелес с Пасаденой, обозначено четырьмя тоннелями, входы в которые украшают изящные каменные фестоны. В наши дни такую вещь вряд ли утвердил бы какой-нибудь муниципальный совет, но этот кусочек прогресса был врезан в котловину давным-давно, он был для города первым, этот подземный путь для непрестанного движения, которое отождествлялось со свободой.

Сейчас это грязная и некрасивая асфальтовая лента. Три узкие полосы движения на уровне улицы, окаймленные уродливыми от выхлопных газов кленами и разношерстными по стилю домами. Психотические сооружения эстакад возникают без предупреждения. Бетонные пешеходные мосты, побуревшие от времени, — претензии Лос-Анджелеса на собственную патину — бросают жутковатые тени на асфальтовое покрытие. Каждый раз, выезжая на это шоссе, я думаю о Натаниеле Уэсте и Джеймсе Кейне — фигурах из истории Южной Калифорнии, которых, вероятно, никогда в действительности не существовало, но которых представляешь себе с каким-то мрачным удовольствием.

Я также думаю о Лас-Лабрадорас и о том, что места вроде аристократических частей Пасадены, Сьерра-Мадре и Сан-Лабрадора могли бы с таким же успехом находиться на луне — такова степень их общения и обмена с огромным человеческим муравейником, расположенным на другом конце шоссе.

Лас-Лабрадорас. Сельские Девушки.

Встреча с ними произошла у меня за много лет до того, как я познакомился с Мелиссой. В ретроспективе схожесть между прошлым опытом и нынешним показалась очевидной. Почему же я раньше не сообразил?

Это были женщины, называвшие себя девушками. Две дюжины женщин, которые в студенческие годы принадлежали к женским университетским общинам, потом весьма удачно повыходили замуж, смолоду вписавшись в «поместную» жизнь, отправили по парочке детей учиться и стали искать, чем бы заполнить время. Видя прибежище в общении, они сошлись вместе и образовали добровольное объединение — эксклюзивный клуб, как бы возродив дни студенческого землячества. Их штаб-квартира расположилась в одном из бунгало отеля «Кэткарт» — это «гнездышко», которое стоило 200 долларов в день, досталось им бесплатно, включая обслуживание, так как одному из их мужей принадлежал немалый кус этой гостиницы, а другой был владельцем банка, державшего закладную. После того как был разработан регламент и избраны должностные лица, женщины стали присматривать себе какой-нибудь смысл существования, raison d'etre. Очень привлекательной казалась работа в больнице, поэтому большую часть своих усилий на первоначальной стадии они посвятили переделке и функционированию магазина подарков при больнице Кэткарта.

Потом у сына одной из этих дам оказалась редкая мучительная болезнь, и он был помещен в Западную педиатрическую клинику — единственное место в Лос-Анджелесе, где лечили это заболевание. Ребенок выжил, но болезнь перешла в хроническую форму. Мать ушла из клуба, чтобы уделять больше времени сыну. Лас-Лабрадорас решили предложить свои добрые услуги Западной педиатрической.

В то время я работал в ее штате третий год, вел программу психосоциальной реабилитации для тяжелобольных детей и их родителей. Главный врач вызвал меня к себе в офис и предложил найти нишу для «этих девушек», говоря о проблемах финансирования гуманитарных наук и подчеркивая необходимость «контактировать с позитивными силами внутри общества».

В один из вторников мая я облачился в тройку и поехал в отель «Кэткарт». Там отведал вареных креветок на ломтиках поджаренного хлеба и сандвичей со срезанными корками, выпил слабого кофе и познакомился с «девушками».

Их возраст приближался к сорока, все они были жизнерадостны, привлекательны и неподдельно очаровательны, от них веяло чувством долга с примесью некоторого смущения. Шестидесятые были их студенческими годами, и хотя это в общем означало четыре года жизни без тревог и забот в Южнокалифорнийском или Аризонском университете, или в каком-то другом месте, еще не охваченном недовольством и враждебностью, дыхание бурного времени коснулось даже защищенных сеньорит. Они знали, что они сами, их мужья и дети, то, как они живут и будут продолжать жить, — все это являло образ Врага. Бастиона избранных, к штурму которого яростно призывали все эти немытые радикалы.

В то время я носил бороду и ездил на «додже-дарт», который балансировал на грани смерти. Несмотря на костюм и только что сделанную стрижку, я предполагал, что в их глазах я должен был выглядеть как воплощение Радикальной Опасности. Но они приняли меня тепло, с напряженным вниманием слушали мою послеобеденную лекцию, не отрывали глаз от экрана во время демонстрации слайдов — больные дети в палатах, операционные. Такой показ мы, штатные сотрудники, в самые черные минуты называли «слезодавильным дневным сеансом».

Под конец у них у всех глаза были на мокром месте. И они еще никогда не были так уверены, что хотят помочь.

Я решил, что лучшим применением их талантов была бы работа с семьями только что продиагносцированных пациентов. Такие ассистенты-социопсихологи могли бы прорубаться сквозь бюрократическую волокиту, которую больницы плодили еще быстрее, чем долги. Еженедельные двухчасовые дежурства в форменной одежде, сшитой по их собственным моделям, улыбки и приветствия и сопровождение экскурсий по этой юдоли страданий. Работа внутри системы, с тем чтобы смягчить некоторые из наиболее жестких ее граней, но без погружения в глубины травмы и трагедии, в кровь и внутренности. Главврач счел эту идею замечательной.

Девушки тоже так считали. Я составил программу обучения. Лекции, списки литературы, обходы больницы, беседы, дискуссионные группы, ролевые занятия.

Они оказались отличными слушательницами курсов, вели подробные записи, делали умные замечания. Полушутя спрашивали, не собираюсь ли я их тестировать.

По прошествии трех недель они окончили курс обучения. Главврач преподнес им дипломы, перевязанные розовыми ленточками. За неделю перед тем, как должен был вступить в действие график дежурств, я получил письмо, написанное от руки на бумаге ледяного цвета.

ЛАС-ЛАБРАДОР

БУНГАЛО В, ОТЕЛЬ «КЭТКАРТ»

ПАСАДЕНА, КАЛИФОРНИЯ 91125

Дорогой доктор Делавэр!

От имени Сестер и себя лично я хочу поблагодарить Вас за то внимание, которое Вы нам оказывали на протяжении этих последних нескольких недель. Мы все единодушны в том, что очень много узнали и что этот опыт был нам весьма и весьма полезен.

Однако мы, к своему сожалению, не сможем участвовать в программе «Добро пожаловать», так как такое участие создает некоторые проблемы стратегического свойства для некоторых членов нашей общины. Мы надеемся, что это не причиняет Вам чрезмерных неудобств, и взамен своего участия в Вашей программе вносим пожертвование в Рождественский фонд Западной педиатрической клиники.

Желаем Вам всяческих благ и искренне благодарим за огромную работу, которую Вы ведете.

Искренне Ваша,

Нэнси Браун,

Президент Лас-Лабрадорас

Я нашел домашний телефон миссис Браун в справочнике и позвонил на следующий день в восемь утра.

— О, здравствуйте, — сказала она. — Как поживаете?

— Ничего, Нэнси, держусь. Только что получил ваше письмо.

— Да. Мне очень жаль. Знаю, это выглядело ужасно, но мы просто не можем.

— Вы упомянули о каких-то проблемах стратегического свойства. Не могу ли я чем-нибудь помочь?

— Нет, я сожалею, но... Это никак не связано с вашей программой, доктор Делавэр. Просто ваше... окружение.

— Мое окружение?

— Больницы. Окружающая обстановка. Лос-Анджелес. Голливуд. Многих из нас буквально поразило, насколько все скатилось вниз. Некоторые девочки считают, что им просто слишком далеко ездить.

— Слишком далеко или слишком опасно?

— Слишком далеко и слишком опасно. Многие мужья тоже против этих поездок.

— Но у нас никогда не было с этим никаких проблем, Нэнси. Вы бы приезжали сюда в дневное время и пользовались специальной парковочной площадкой.

Молчание.

Я сказал:

— Пациенты ездят туда-сюда каждый день, и ничего не случается.

— Ну... вы знаете, как это бывает.

— Да, наверно, — сдался я. — Что ж. Всего хорошего.

— Я знаю, для вас это звучит глупо, доктор Делавэр. И, честно говоря, самой мне эта реакция кажется чрезмерной — я пробовала им это высказать. Но у нас в уставе записано, что мы в чем-то либо участвуем всей группой, либо не участвуем вообще. Мы проголосовали, доктор Делавэр, и вот что получилось в итоге. Приношу вам свои извинения, если мы создали для вас проблемы. И мы искренне надеемся, что больница примет наш дар — он от чистого сердца.

— Не сомневаюсь, что больница именно так и поступит.

— До свидания, доктор Делавэр. Желаю вам удачного дня.

* * *

Записки на хорошей бумаге, денежные откупные, телефонные отговорки. Наверно, это и есть сан-лабрадорский стиль.

Я думал об этом на всем пути до конца шоссе, потом на Арройо-Секо, потом когда повернул на восток по Калифорнийскому бульвару, мимо Калифорнийского технического. Затем быстрая серия петляний по тихим улицам пригорода, и передо мной возник бульвар Кэткарта, по которому я продолжил свой путь на восток, в дебри Сан-Лабрадора.

Святой. Покровитель сельских тружеников.

Канонизация, прошедшая мимо внимания Ватикана.

Даже само происхождение этого места уходит корнями в откупные.

Бывший когда-то частным владением Кэткарта, наследника династии, которой принадлежала железнодорожная компания Восточного побережья, Сан-Лабрадор имел вид города старой застройки, но на картах значился городом лишь последние пятьдесят лет.

Кэткарт приехал в Южную Калифорнию в начале века на разведку коммерческих возможностей для семьи. То, что он здесь увидел, ему понравилось, он начал скупать рельсовые пути и гостиницы в деловой части города, апельсиновые рощи, бобовые фермы и скотоводческие земли к востоку от Лос-Анджелеса и набрал себе феод площадью в четыре квадратных мили в предгорьях хребта Сан-Гэйбриел. Построив подобающий особняк, он окружил его садом мирового класса и назвал имение Сан-Лабрадор — такое небольшое самовозвеличение, задавшее работу епископальным языкам.

Потом, в середине Великой депрессии, он обнаружил, что его средства не безграничны. Оставив себе триста с небольшим акров, он поделил остальное на участки. И сдавал их в аренду другим богатым людям — магнатам немного помельче, чем он сам, которые были в состоянии содержать участки от двух до семи акров. Причем обставлял все сделки ограничительными условиями, которые гарантировали, что он будет доживать остаток жизни в ничем не омрачаемой гармонии с природой и вкушая сладкие плоды западной цивилизации.

Остаток жизни оказался у него небольшим — в 1937 году он умер от инфлюэнцы, оставив завещание, по которому его владения переходили к городу Сан-Лабрадору, если таковой будет существовать до истечения двух лет. Магнаты-арендаторы быстренько составили соответствующий документ и протолкнули его через окружной надзорный совет Лос-Анджелеса. Особняк и сад Кэткарта превратились в принадлежащие округу, но финансируемые частным образом музей и ботанической сад, которые никто не посещал, пока не построили шоссе.

В послевоенные годы землю поделили на еще более мелкие участки — по пол-акра — для быстро развивающегося класса людей свободных профессий. Но ограничительные условия не были сняты: здесь по-прежнему не разрешалось селиться ни цветным, ни выходцам с Востока, ни евреям, ни мексиканцам. Никаких многоквартирных домов. Никакого алкоголя в общественных местах. Никаких ночных клубов, театров или мест «низменных развлечений». Размещение торговых заведений было ограничено территорией в восемь кварталов вдоль бульвара Кэткарта, причем ни одно здание не должно было быть выше двух этажей, его архитектурный стиль неизменно выдерживался в духе испанского Возрождения, а чертежи представлялись на утверждение в муниципалитет.

Законы штата и федеральное законодательство впоследствии аннулировали эти расистские ограничения, но остались лазейки, позволяющие обойти закон, и Сан-Лабрадор сохранился белым, словно лилия. Прочие ограничения выдержали испытание временем и судебными тяжбами. Возможно, это объяснялось их солидным юридическим обоснованием. Или какую-то роль играло и то, что многие судьи и по крайней мере два окружных прокурора жили в Сан-Лабрадоре.

Каковы бы ни были причины, но иммунитет округа к переменам оставался действенным. Проезжая сейчас по Кэткарту, я не замечал, чтобы что-то изменилось с тех пор, как я был здесь последний раз. Когда же это было? Три года назад. Выставка Тернера в музее, прогулка по библиотеке и парку. Вместе с Робин...

Движение на шоссе было редкое, но очень неторопливое. Бульвар рассекала широкая разделительная полоса зелени. По южной стороне тянулся все тот же набор магазинов, уютно устроившихся в похожих на шкатулки для драгоценностей зданиях в стиле испанского Возрождения и казавшихся еще меньше по соседству с тронутыми красноватым оттенком ржавчины фисташковыми деревьями, которые посадил в те давние времена сам Кэткарт. Врачи-терапевты, стоматологи... множество ортодонтистов. Магазины одежды для обоих полов, предлагающие такие модели, что по сравнению с ними «Брукс бразерс» покажутся представителями «новой волны». Изобилие химчисток, цветочных магазинов, художников по интерьеру, банков, брокерских контор. Три магазина канцелярских товаров на два квартала — я вдруг понял, почему так много. Почти на каждой вывеске красуются «эсквайр», «лтд.», псевдовикторианские изыски. Негде поесть, негде попить, негде отдохнуть. И на каждом шагу указатели, направляющие бродячего туриста в сторону музея.

Латиноамериканец в синем муниципальном комбинезоне толкал перед собой по тротуару пылесос промышленной мощности. Редкие седовласые фигуры обходили его стороной. В остальном на улицах было пустынно.

Так видится высшему обществу решение проблем бегства из больших городов в пригородные поселки. Почти как на картинке. Подкачало только небо, тусклое и закопченное, затянувшее дымкой предгорья. Ибо деньги и связи ничего не могли поделать с географией: ветры с океана сдували сюда смог, и он, оказавшись в образуемой холмами ловушке, оставался здесь надолго. Воздух Сан-Лабрадора был непригоден для дыхания сто двадцать дней в году.

Следуя указаниям Мелиссы, я проехал шесть кварталов после торговой зоны, повернул налево в первом же разрыве разделительной полосы и выехал на Котсуолд-драйв, затененную кронами сосен прямую дорогу, которая начала петлять и взбираться в гору уже почти через километр, туда, где царили прохладная тень и безмолвие, как после ядерной войны: характерный и обычный для Лос-Анджелеса дефицит человеческого присутствия был здесь особенно заметен.

Это из-за автомобилей — их просто не было. Ни одной машины у обочины. Надпись на табличках «ПАРКОВКА ЗАПРЕЩАЕТСЯ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ» проводится в жизнь с помощью полицейского сапога и грабительских штрафов. Возвышаясь над пустынными улицами за покатыми лужайками, стояли большие дома с черепичными крышами. По мере подъема дома становились больше.

На вершине холма дорога разделялась: к западу она вела в Эссекс-Ридж, к востоку — в Сассекс-Ноул. Здесь никаких домов не было видно, только зелеными стенами высотой в два этажа росли мирты, можжевельник и фотинии с красными ягодами, а дальше за ними — лес из дуба, гингко и амбрового дерева.

Я сбросил скорость и ехал потихоньку, пока наконец не увидел того, что искал. Сосновые ворота ручной резьбы на толстых столбах, крытых патинированным железом — сосна того твердого, вощеного сорта, который видишь в буддийских храмах и на стойках восточных баров. К столбам примыкали чугунная ограда и почти четырехметровая живая изгородь. Цифра 1 стояла на левой створке ворот, а 0 на правой. Слева от цифры 1 располагались фотоэлемент и переговорное устройство.

Я остановил машину, высунул из окна руку и нажал кнопку устройства.

Из динамика послышался голос Мелиссы:

— Это вы, доктор Делавэр?

— Привет, Мелисса.

— Секундочку.

Послышался скрип и скрежет, и ворота открылись внутрь. Я поехал вверх по крутой каменной дорожке, которую только что полили, и в воздухе еще висела водяная пыль. Мимо посаженных в правильном порядке ладаноносных кедров и пустующей сторожки, в которой могла бы разместиться пара семей из среднего класса. Потом еще множество деревьев — целая роща монтеррейских сосен, за которой не видно было неба и которая тянулась несколько мгновений, прежде чем уступить место родственникам помельче: искривленным, похожим на карликовые деревья бонсай кипарисам и горному кизилу в окружении свободно растущих групп багряных рододендронов, белой и розовой японской камелии.

Темная дорожка. Тишина казалась угнетающей. Я подумал о Джине Дикинсон, о том, как она идет сюда, к воротам, совсем одна. По-новому взглянул на ее несчастье. И оценил ее прогресс.

Деревья наконец кончились, и взору открылась лужайка размерами с футбольное поле — трава на ней так великолепно выглядела, что могла показаться свежеуложенным дерном, — по краю ее были разбиты круглые клумбы бегонии и жасмина. В дальнем западном конце, среди кипарисов я увидел вспышки света. Движение, блеск металла. Двое — нет, трое мужчин — в одежде цвета хаки, но слишком далеко, чтобы их можно было хорошо рассмотреть. Сыновья Хернандеса? Теперь мне стало понятно, зачем ему нужно было пятеро.

Садовники обрабатывали растения ручными садовыми ножницами, приглушенное лязганье которых почти не нарушало тишину. Никаких пневматических или моторных инструментов. Еще одно ограничительное условие? Или правила этого дома?

Дорожка окончилась безупречным полукругом, дугу которого украшали две финиковые пальмы. Между узловатыми стволами пальм — два пролета лестницы с широкими ступенями из букейканьонского камня и увитой глициниями каменной балюстрадой вели к дому; он был персикового цвета, трехэтажный, шириной с целый квартал.

То, что могло быть просто монолитно-грубым, было всего-навсего монументальным. И удивительно приятным для глаза, ибо визуальный полет направлялся причудливыми поворотами архитектурного карандаша. Тонкое смещение углов и подъемов, богатство деталей. Высокие освинцованные арочные окна защищены коваными решетками в неомавританском стиле, красивого ярко-зеленого цвета. Балконы, веранды, карнизы, обломы и средники вырезаны из известняка кофейного цвета. На восточном конце — известняковая колоннада. Испанская черепица уложена с мозаичной точностью. Вставки из цветного стекла в виде пятилистников размещены с полным пренебрежением к синхронии, но с безошибочным чувством гармонии.

Но сами размеры дома — и его безлюдье — производили тягостное и печальное впечатление. Словно пустой музей. Неплохо посетить такое место, но я бы не пожелал себе жить здесь, страдая фобией.

Я припарковался и вышел из машины. К клацанью садовых ножниц теперь добавились птичьи крики и шелест ветерка в листьях. Я поднялся по ступеням, безуспешно пытаясь представить себе, каково было бы расти здесь, будучи единственным ребенком.

Вход был достаточно велик, чтобы туда мог въехать автофургон. Двустворчатая дверь из лакированного дуба тоже отделана патинированным железом; каждая створка разделена на шесть выпуклых панелей. На панелях были вырезаны сценки из сельской жизни, живо напомнившие мне школьного Чосера. Я с интересом рассматривал их, нажимая кнопку звонка.

Два раза пропел баритоном дверной колокольчик, потом открылась первая створка и появилась Мелисса — в белой блузке с застежкой донизу, выглаженных синих джинсах и белых теннисных туфлях; она казалась еще более миниатюрной, чем раньше. Кукла в кукольном домике, построенном в слишком крупном масштабе.

Она пожала плечами и сказала:

— Ничего себе домик, правда?

— Очень красивый.

Она улыбнулась, успокоенная.

— Его проектировал мой отец. Он был архитектором.

Это самое большое высказывание об отце, какое я от нее услышал за девять лет. Интересно, что еще выплывет теперь, когда я пришел в дом.

Она мимолетно коснулась моего локтя и отступила.

— Входите же, — сказала она. — Я вам покажу дом.

Дом представлял собой огромное пространство, битком набитое сокровищами. Холл таких размеров, что можно играть в крокет, а в дальнем конце его красовалась изогнутая лестница из зеленого мрамора. За лестницей анфилада похожих на громадные пещеры комнат — специально построенные выставочные галереи, величественные и безмолвные, неотличимые друг от друга по назначению. Соборные потолки и потолки с кессонами, зеркально отполированные панели, гобелены, окна верхнего света из цветного стекла, восточные и обюссоновские ковры на полах из инкрустированного мрамора, расписанной вручную керамической плитки и французского орехового паркета. Столько блеска и роскоши, что моя нервная система не выдержала нагрузки и начала кружиться голова.

Я вспомнил, что однажды мне уже приходилось испытывать нечто подобное. Я был тогда студентом второго курса и совершал одиночный вояж по Европе, имея льготный железнодорожный билет второго класса и тратя четыре доллара в день. Вот я в Ватикане. Смотрю, вытаращив глаза, на покрытые золотом стены, на эти сокровища, собранные во имя Господа. Потом постепенно отхожу в сторону и начинаю наблюдать за другими туристами и итальянскими крестьянами, приехавшими из южных деревень, они тоже глазеют, разинув рты. Перед выходом из очередного зала крестьяне обязательно опускают монеты в ящик для пожертвований; такие ящики поставлены там у каждой двери.

Мелисса рассказывала и показывала, играя роль экскурсовода в своем собственном доме. Мы находились в заставленной книгами пятистенной комнате без окон. Она показала на подсвеченную картину, висевшую над каминной полкой.

— А это Гойя. Отец купил картину в Испании, когда искусство было гораздо более доступным. Его не интересовало то, что было в моде, — эта вещь считалась очень малозначительным произведением Гойи до совсем недавнего времени, еще каких-то нескольких лет назад; вообще портретная живопись, как слишком декоративная, была declasse[3]. А теперь аукционные фирмы все время пишут нам письма. У отца хватило прозорливости съездить в Англию и привести оттуда целые коробки прерафаэлитов, когда все другие считали, что это просто китч. То же самое и с прозрачной, как дымка, живописью пятидесятых, когда эксперты отмахивались от нее, считая несерьезной.

— А ты владеешь материалом, — сказал я.

Она порозовела.

— Меня учили.

— Джейкоб?

Она кивнула и посмотрела в сторону.

— Ладно. Наверно, на сегодня вы видели достаточно.

Повернувшись, она пошла к выходу из комнаты.

— А сама ты интересуешься искусством? — спросил я.

— Я не очень хорошо в нем разбираюсь — не так, как отец или Джейкоб. Мне действительно нравятся красивые вещи. Если это никому не вредит.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она нахмурилась. Мы вышли из комнаты с книгами, прошли мимо открытой двери в еще один огромный зал с расписанными вручную ореховыми балками на потолке и высокими французскими дверями в противоположной стене. За стеклом была видна еще одна лужайка, еще лес и цветы, выложенные камнем тропинки, статуи, аметистового цвета плавательный бассейн, опущенная площадка под навесом из вьющихся растений, огороженная темно-зеленым теннисным брезентом. Издалека доносились гулкие удары отскакивающего мяча.

Метрах в шестидесяти в обратном направлении, левее корта, находилось длинное, низкое здание персикового цвета, напоминавшее конюшню: с десяток деревянных дверей, некоторые из них были приоткрыты, а перед ними широкий, мощенный булыжником двор, полный сверкающих, длинноносых старинных автомобилей. Булыжная мостовая была усеяна амебообразными лужицами воды. Склонившись над одним из автомобилей, кто-то в сером комбинезоне с куском замши в руке полировал горящее рубиновым цветом крыло этого великолепного образчика автомобилестроения. По раструбам воздуходувки я догадался, что это был «дюзенберг», и спросил Мелиссу, так ли это.

— Да, — ответила она, — это он и есть. — Смотря прямо перед собой, она повела меня обратно, через наполненные произведениями искусства пещеры, в переднюю часть дома.

— Я не знаю, — вдруг сказала она. — Просто кажется, что очень многое бывает сначала прекрасным, а потом оказывается отвратительным. Как будто красота может быть проклятьем.

Я спросил:

— Макклоски?

Она сунула руки в карманы джинсов и энергично кивнула.

— Я много о нем думаю в последнее время.

— Больше, чем раньше?

— Намного больше. После нашего разговора. — Она остановилась, повернулась ко мне, часто мигая.

— Зачем ему было возвращаться, доктор Делавэр? Что ему надо?

— Может быть, ничего не надо, Мелисса. Может быть, это все ровным счетом ничего не значит. И выяснить это лучше моего друга не сможет никто.

— Надеюсь, что это так, — сказала она. — Я правда надеюсь. Когда он сможет начать?

— Я устрою, чтобы он позвонил тебе как можно скорее. Его зовут Майло Стерджис.

— Хорошее имя, — сказала она. — Надежное.

— Он надежный парень.

Мы пошли дальше. Крупная полная женщина в белом форменном платье полировала столешницу, держа в одной руке метелку из перьев, а в другой тряпку. Открытая жестянка с полировальной пастой стояла у нее возле колена. Она слегка повернула лицо в нашу сторону, и наши глаза встретились. Мадлен. Хотя у нее прибавилось седины и морщин, она выглядела все еще сильной. Узнавание подтянуло ее лицо; потом она повернулась ко мне спиной и возобновила работу.

Мелисса и я вернулись в холл. Она направилась к зеленой лестнице, и, когда коснулась поручня, я спросил:

— Если говорить о Макклоски, ты волнуешься и за собственную безопасность?

— За свою безопасность? — удивилась она, поставив ногу на первую ступеньку. — А почему я должна за нее волноваться?

— Просто так. Ты только что говорила, что красота может стать проклятьем. Может, ты чувствуешь себя обремененной или в опасности из-за своей внешности?

— Я? — Она засмеялась слишком быстро и слишком громко. — Идемте же, доктор Ди. Нам наверх. Я покажу вам, что такое красота.

10

Верхняя площадка лестницы оказалась двухметровой розеткой из черного мрамора с инкрустацией в виде солнца с лучами, выполненной в синих и желтых тонах. У стен стояла мебель во французском провинциальном стиле — пузатая, на гнутых ножках, почти до неприличия украшенная инкрустацией маркетри. Картины эпохи Ренессанса сентиментальной школы — херувимы, арфы, религиозный экстаз — конкурировали с ворсистыми обоями цвета старого портвейна. От площадки расходились веером три коридора. Еще две женщины в белом пылесосили правый. Остальные два были темны и пусты. Скорее похоже на гостиницу, чем на музей. Печальная, бесцельная атмосфера курорта в мертвый сезон. Мелисса повернула в средний коридор и провела меня мимо пяти белых филеночных дверей, украшенных черными с золотом ручками из французской эмали.

У шестой она остановилась и постучала.

Голос изнутри произнес: «Да?»

Мелисса сказала:

— Пришел доктор Делавэр, — и открыла дверь.

Я был готов к новой мегадозе великолепия, а оказался в небольшой, простой комнате — в гостином уголке не более четырех метров в длину и в ширину, окрашенном в темно-серый голубиный цвет и освещенном единственным светильником из молочного стекла на потолке.

Четверть задней стены занимала белая дверь. Другие стены были голыми, если не считать единственной литографии: сцена с изображением матери и ребенка в мягких тонах, которая не могла быть ничем иным, кроме как работой Кассатт. Литография располагалась точно над центром обтянутого розовым с серой отделкой двойного сиденья. Сосновый кофейный столик и два сосновых стула создавали уголок для беседы. На столике кофейный сервиз твердого английского фарфора. На сиденье женщина.

Она встала и сказала:

— Здравствуйте, доктор Делавэр. Я Джина Рэмп.

Мягкий голос.

Она пошла мне навстречу, и ее походка представляла собой странное смешение грации и неуклюжести. Вся неуклюжесть была сосредоточена над шеей — она держала голову поднятой неестественно высоко и склоненной на одну сторону, словно отшатываясь от удара.

— Рад познакомиться с вами, миссис Рэмп.

Она взяла мою руку, быстро и несильно сжала ее и тут же отпустила.

Она была высокого роста — по крайней мере сантиметров на двадцать выше дочери — и все еще стройна, как манекенщица; на ней было платье до колен, с длинными рукавами, из блестящего серого хлопка. Застегнуто спереди до самой шеи. Накладные карманы. Серые сандалии на плоской подошве. Простое золотое обручальное кольцо на левой руке. В ушах серьги в виде золотых шариков. Больше никаких украшений. Никакого запаха духов.

Волосы светлые, с первыми проблесками седины. Они у нее были коротко подстрижены, прямые, с начесанной на лоб пушистой челкой. Вид мальчишеский. Почти аскетический.

Овал ее бледного лица словно был создан для кинокамеры. Четко очерченный прямой нос, твердый подбородок, широко расставленные серо-голубые с зелеными крапинками глаза. Пухлогубый шарм старой студийной фотографии уступил место чему-то более зрелому. Более спокойному. Чуточку размылись контуры, слегка расслабились швы. Лучики от улыбок, морщинки на лбу, намек на обвисание в том месте, где губы соединяются со щеками.

Сорок три года, как я узнал из старой газетной вырезки, она и выглядела на них ни на день не моложе. Но возраст смягчил ее красоту. Каким-то непостижимым образом подчеркнул ее.

Она повернулась к дочери и улыбнулась. Потом почти ритуально наклонила голову, демонстрируя мне левую сторону своего лица. Туго натянутая кожа, белая, словно кость, и стеклянно-гладкая. Слишком гладкая — словно нездоровый глянец испарины при лихорадке. Линии челюсти острее, чем можно было ожидать. Чуть заметнее проступают кости лица, словно здесь удален подкожный слой мышц и заменен чем-то искусственным. Ее левый глаз слегка, еле заметно провисал, а кожу под ним покрывала густая сеть белых нитевидных шрамов. Шрамов, которые казались плавающими сразу под поверхностью ее кожи.

На шее, непосредственно под челюстью, видны были три красноватые полосы — словно кто-то сильно ударил ее и следы пальцев остались. Левая сторона ее рта была противоестественно прямой, резко контрастируя с усталым глазом и придавая ее улыбке некоторую однобокость, которая создавала впечатление неуместной иронии.

Она снова повернула голову. Свет упал на кожу лица под другим углом, и она приобрела мраморный цвет яйца, которое окунули в чай.

Гештальт, нарушенный порядок. Поруганная красота.

Она обратилась к Мелиссе:

— Спасибо, родная, — и улыбнулась кривоватой улыбкой.

Левая сторона лица в улыбке почти не участвовала.

Тут до меня дошло, что на какой-то момент я забыл о присутствии Мелиссы. Я повернулся, спеша улыбнуться ей. Она пристально смотрела на нас с жестким, настороженным выражением на лице. Потом вдруг растянула уголки губ и заставила себя присоединиться к этому празднику улыбок.

Ее мать сказала:

— Иди-ка сюда, малышка. — И шагнула к ней, протягивая руки. Прижала Мелиссу к себе. Пользуясь своим преимуществом в росте, стала покачивать ее, гладить ее длинные волосы.

Мелисса отступила назад и посмотрела на меня с раскрасневшимся лицом.

Джина Рэмп продолжала:

— Со мной будет все в порядке, малышка. Ты беги.

Мелисса проговорила срывающимся голосом:

— Желаю приятной беседы. — Оглянувшись еще раз, она вышла из комнаты.

Дверь она оставила открытой. Джина Рэмп подошла и закрыла ее.

— Прошу вас, усаживайтесь поудобнее, доктор, — сказала она, снова наклонив голову так, чтобы видна была только здоровая сторона лица. — Хотите кофе? — Жест в сторону фарфорового сервиза.

— Нет, благодарю вас. — Я сел на один из стульев. Она вернулась на прежнее место. Села на самый край, держа спину прямо, скрестила ноги в щиколотках, руки положила на колени — точно в такой же позе вчера у меня дома сидела Мелисса.

— Ну вот, — сказала она и опять улыбнулась. Наклонилась вперед, чтобы поправить одну из чашек на столе, и занималась этим дольше, чем было нужно.

Я поспешил нарушить тишину.

— Приятно видеть вас, миссис Рэмп.

Выражение огорчения вступило в борьбу с улыбкой и победило.

— Наконец-то, да?

Прежде чем я успел ответить, она сказала:

— Я не такой уж невыносимый человек, доктор Делавэр.

— Конечно, нет, — подхватил я. Получилось слишком резко. Она вздрогнула и посмотрела на меня долгим взглядом. Что-то такое в ней — в этом доме — выбивало меня из колеи. Я откинулся на спинку стула и прикусил язык. Она переменила ноги и повернула голову, словно в ответ на указание режиссера. Теперь я видел только ее правый профиль. Она сидела напряженная и настороженно-вежливая, словно Первая Леди во время телеинтервью в прямом эфире.

Я сказал:

— Я пришел сюда не для того, чтобы судить вас. Нужно поговорить об отъезде Мелиссы в университет. Вот и все.

Она плотнее сжала губы и покачала головой.

— Вы так много помогли ей. Вопреки мне.

— Нет, — возразил я. — Благодаря вам.

Она закрыла глаза, втянула в себя воздух сквозь сжатые зубы и впилась ногтями в колени под серым платьем.

— Не беспокойтесь, доктор Делавэр. Я прошла долгий путь. Я могу выдержать и суровую правду.

— Правда, миссис Рэмп, состоит в том, что если Мелисса выросла в замечательную девушку, то это произошло в значительной мере благодаря тому, что дома ее очень любили и поддерживали.

Она открыла глаза и медленно покачала головой.

— Вы добры ко мне, но правда состоит в том, что, даже зная, что не выполняю свой материнский долг по отношению к ней, я не могла вытащить себя из... из этого. Кажется таким слабоволием, но...

— Я знаю, — перебил я. — Состояние тревоги может парализовать человека не хуже, чем полиомиелит.

— Состояние тревоги, — повторила она. — Как мягко сказано. Это больше похоже на смерть. Которая приходит снова и снова. Как будто живешь на улице Смерти, никогда не зная... — Она повернулась, и мелькнула полоска поврежденной плоти. — Я чувствовала себя, словно в мышеловке. Такой беспомощной, несостоятельной. И продолжала ничего не делать для нее.

Я молча слушал.

Она продолжала:

— Вы знаете, что за тринадцать лет я не была ни на одном родительском собрании? Не аплодировала школьным спектаклям, не сопровождала класс на экскурсии и прогулки, не встречалась с матерями тех немногих детей, с которыми она играла. Я не была ей матерью, доктор Делавэр. В истинном смысле этого слова. Она должна была за это на меня обидеться. Может, даже и возненавидеть.

— Она что, дала вам это понять когда-нибудь?

— Нет, что вы! Мелисса добрая девочка, дай чрезмерная почтительность мешала ей назвать вещи своими именами. Хотя я и пыталась вызвать ее на это.

Она снова наклонилась вперед.

— Доктор Делавэр, она напускает на себя храбрый вид — ей кажется, что она всегда должна быть взрослой, всегда вести себя, как подобает настоящей маленькой леди. И все это из-за меня, из-за моей слабости. — Она коснулась больной стороны лица. — Я заставила ее повзрослеть раньше времени, я украла у нее детство. Поэтому знаю, что обиды и гнева не может не быть. Они есть — закупорены глубоко внутри.

Я сказал:

— Я не собираюсь сидеть здесь и говорить, что вы дали ей идеальное воспитание. Или что ваши страхи не передавались ей. Они передавались, влияли на нее. Но все это время — судя по тому, что я видел, когда лечил ее, — она воспринимала вас как близкое и любящее существо, питающее ее любовью без всяких условий. Она и сейчас воспринимает вас так же.

Она наклонила голову, зажала ее в ладонях — словно похвала причиняла боль.

Я продолжал:

— Когда она мочилась вам на простыни, вы не сердились, а баюкали и утешали ее. Для ребенка это значит гораздо больше, чем родительское собрание.

Она подняла глаза и пристально посмотрела на меня. Обвисание лицевых тканей теперь стало заметнее. Изменив положение головы, она переключилась на вид в профиль. Улыбнулась.

— Я теперь вижу, в чем польза вашего подхода для нее, — сказала она. — Вы выдвигаете свою точку зрения с... силой, с которой трудно спорить.

— Нам с вами есть необходимость спорить?

Она закусила губу. Одной рукой опять быстро прикоснулась к изуродованной стороне лица.

— Нет. Конечно, нет. Просто я в последнее время отрабатываю... честность. Стараюсь видеть себя такой, какая я на самом деле. Это часть моего лечения. Но вы правы. Речь сейчас не обо мне. О Мелиссе. Что я могу сделать, чтобы помочь ей?

— Уверен, вам известно, какое двойственное чувство вызывает у Мелиссы вопрос об учебе в университете, миссис Рэмп. В данный момент оно выражается у нее в том, что она беспокоится за вас. Беспокоится, что если бросит вас на этой стадии лечения, то может свестись на нет весь достигнутый вами прогресс. Поэтому важно, чтобы она услышала от вас — совершенно недвусмысленно, — что с вами будет все в порядке. Что и без нее вы будете продолжать делать успехи. Что вы хотите, чтобы она уехала. Если вы действительно этого хотите.

— Доктор Делавэр, — сказала она, глядя мне в лицо, — конечно же, я этого хочу. И я ей уже говорила это. Я ей это говорила с тех пор, как узнала, что ее приняли. Я вне себя от радости за нее — это такой великолепный шанс. Она должна поехать!

Ее пыл застал меня врасплох.

— Я хочу сказать, — продолжала она, — что, как мне кажется, этот период является переломным для Мелиссы. Вырваться отсюда. Начать новую жизнь. Конечно, мне будет ее не хватать — очень. Но я наконец достигла такой стадии, что могу думать о ней так, как и должна была с самого начала. Как о моем ребенке. Я продвинулась чрезвычайно далеко, доктор Делавэр. Я готова сделать некоторые поистине гигантские шаги. Посмотреть на жизнь под другим углом зрения. Но я не могу убедить в этом Мелиссу. Знаю, что она говорит правильные слова, но своего поведения она не изменила.

— А чего бы вам хотелось?

— Она чересчур опекает меня. Продолжает наблюдать. Урсула — доктор Каннингэм-Гэбни — пробовала говорить с ней на эту тему, но Мелисса уклоняется от разговоров с ней. Кажется, у них межличностный конфликт. Когда я сама пытаюсь сказать ей, как хорошо идут у меня дела, она улыбается, гладит меня по плечу, говорит «Здорово, мам» — и уходит. Не подумайте, что я ее осуждаю. Ведь я сама столько времени позволяла ей играть роль родительницы. Теперь расплачиваюсь за это.

Она опять опустила глаза, подперла голову рукой и долго так сидела.

— Больше четырех недель у меня не было ни одного приступа, доктор Делавэр. Я вижу мир впервые за очень долгое время и чувствую, что могу с этим справиться. Словно я заново родилась. Я не хочу, чтобы Мелисса себя ограничивала из-за меня. Что я могу сказать, чтобы убедить ее?

— Похоже, вы говорите как раз то, что нужно. Просто, может быть, она еще не готова это услышать.

— Я не хочу вот так выйти и заявить, что не нуждаюсь в ней, — разве я могу когда-нибудь так ее обидеть? Да это и неправда. Она мне очень нужна. Так, как любой матери нужна любая дочь. Я хочу, чтобы мы всегда были близки друг другу И в моих словах нет ничего такого, что можно было бы истолковать двояко, поверьте. Мы с доктором Каннингэм-Гэбни работали над этим. Четкая формулировка того, что хочешь сообщить. Мисси просто отказывается слушать.

Я сказал:

— Часть проблемы состоит в том, что в ее внутреннем конфликте есть элементы, которые не имеют никакого отношения ни к вам, ни к вашему прогрессу. Любая восемнадцатилетняя девушка будет испытывать волнение, впервые покидая стены родного дома. Та жизнь, которую Мелисса вела до сих пор — сложившиеся между вами отношения, размеры этого дома, изоляция, — делает для нее отъезд еще страшнее, чем для среднего первокурсника. Фокусируясь на вас, она избегает необходимости разбираться с собственными страхами.

— Этот дом, — сказала она, разводя руки в стороны — Какой-то монстр, не правда ли? Артур коллекционировал вещи, вот и построил себе музей.

Это прозвучало с намеком на горечь. И она сразу же попыталась замаскировать его.

— Конечно, он это сделал не ради собственной персоны — не такой человек был Артур. Он поклонялся красоте. Украшал свой мир. И действительно обладал утонченным вкусом. У меня нет чутья на веши — я могу понять, что картина хорошая, если ее поставить передо мной, но никогда не смогла бы заниматься накопительством — это просто не в моем характере.

— Вам никогда не приходила в голову мысль о переезде?

Она слабо улыбнулась.

— Мне приходит в голову множество мыслей, доктор Делавэр. Когда дверь открыта, то очень трудно не перешагнуть через порог. Но мы — доктор Каннингэм-Гэбни и я — работаем вместе, чтобы сдерживать мои порывы, не давать мне забегать вперед. Мне предстоит еще долгий путь. И даже если бы я была готова бросить все и отправиться бродить по миру, я никогда бы не поступила так с Мелиссой — не выбила бы всякую опору у нее из-под ног.

Она потрогала фарфоровый чайник.

— Остыл. Вы правда не хотите, чтобы нам снизу принесли свежего? Или что-нибудь перекусить — как насчет ленча?

Я сказал:

— Я правда ничего не хочу, но все равно спасибо.

— Вы говорили, что, опекая меня, она уходит таким образом от собственных проблем. Если это так, то как же быть?

— Она будет осознавать улучшение вашего состояния естественным путем, постепенно, по мере того, как вы будете продвигаться все дальше и дальше вперед. По правде говоря, вам, может быть, и не удастся уговорить ее поехать в Гарвард до истечения срока подачи заявлений.

Она нахмурилась.

Я продолжал:

— Мне кажется, ситуацию осложняет и кое-что еще — ревность.

— Да, я знаю, — сказала она. — Урсула говорила мне, как она ревнует.

— У Мелиссы очень много причин для ревности, миссис Рэмп. За короткое время на нее обрушилась масса перемен, помимо вашего успешного лечения: смерть Джейкоба Датчи, ваше второе замужество. — Возвращение сумасшедшего, подумал я про себя. — Для нее ситуация усугубляется еще и тем, что она ставит себе в заслугу — или в вину — то, что инициатором большой части этих перемен была она сама. Она уговорила вас согласиться на лечение, она же познакомила вас с вашим мужем.

— Я знаю, — согласилась она. — И это правда. Это она заставила меня лечиться. Пилила меня до тех пор пока не добилась своего, да благословит ее Бог. И лечение помогло мне проделать окошко у себя в камере — иногда я чувствую себя такой идиоткой, что не сделала этого раньше, упустила столько лет... — Неожиданно она изменила позу, повернувшись ко мне всем лицом. Как бы выставляя его напоказ.

О своем втором замужестве она промолчала. Я не настаивал.

Она вдруг встала, сжала кулак, поднесла его к лицу и уставилась на него.

— Я должна как-то убедить ее, должна. — От напряжения изуродованная сторона ее лица побелела, опять стала похожей на мрамор, красные полосы на шее побледнели. — Я ведь ее мать, в конце концов!

Молчание. Отдаленное жужжание пылесоса.

Я сказал:

— То, что вы говорите сейчас, звучит довольно убедительно. Почему бы вам не позвать се и не сказать ей этого?

Она подумала. Опустила кулак, но не разжала его.

— Да, — ответила она. — Хорошо. Я согласна. Давайте так и сделаем.

* * *

Она извинилась, открыла дверь в задней стене и скрылась в соседней комнате. Я услышал приглушенные шаги, звук ее голоса, встал и заглянул туда.

Она сидела на краю кровати под пологом в огромной кремовой спальне, где потолок был украшен росписью. Роспись изображала куртизанок в Версале, наслаждающихся жизнью перед потопом.

Она сидела, слегка согнувшись, больная сторона лица ничем не защищена, и прижимала к губам трубку белого с золотом телефона. Не ноги стояли на темно-фиолетовом ковре. Кровать была застлана стеганым атласным покрывалом, телефон помещался на ночном столике в китайском стиле. Высокие окна с двух сторон обрамляли кровать — прозрачное стекло под сборчатыми занавесками с золотой бахромой. Зеркала в золотых рамах, масса кружев, тюля и картин в радостных тонах. Столько старинных французских вещей, что сама Мария-Антуанетта могла бы чувствовать себя здесь как дома. Она кивнула, сказала что-то и положила трубку на рычаг Я вернулся на свое место. Через минуту она вышла со словами:

— Она уже поднимается. Вы не возражаете, если мы поговорим здесь?

— Если не возражает Мелисса.

Она улыбнулась.

— Нет, она не будет возражать. Она вас очень любит. Видит в вас своего союзника.

Я сказал:

— А я и есть ее союзник.

— Конечно, — сказала она. — Мы все нуждаемся в союзниках, не правда ли?

* * *

Несколько минут спустя в коридоре послышались шаги. Джина встала, встретила Мелиссу в дверях, взяла ее за руку и втянула в комнату. Положив обе руки на плечи Мелиссы, она торжественно смотрела на нее, словно готовясь произнести благословение.

— Я твоя мать, Мелисса Энн. Я делала ошибки и плохо выполняла свой материнский долг, но все это не меняет того факта, что я — твоя мать, а ты — мое дитя.

Мелисса смотрела на нее вопросительно, потом резко повернула голову в мою сторону.

Я улыбнулся ей улыбкой, которая, я надеялся, была ободряющей, и перевел взгляд на ее мать. Мелисса последовала моему примеру.

Джина продолжала:

— Я знаю, что моя слабость возложила на тебя тяжкое бремя, малышка. Но все это скоро изменится. Все будет совсем иначе.

При слове «иначе» Мелисса напряглась.

Джина заметила это, притянула ее ближе, прижала к себе. Мелисса не сопротивлялась, но и не откликнулась на ее порыв.

— Я хочу, чтобы мы всегда были близки друг другу, малышка, но я так же хочу, чтобы каждая из нас жила и своей жизнью.

— Мы и живем так, мама.

— Нет, дорогая моя девочка, мы живем не так. Не совсем так. Мы любим друг друга и заботимся друг о друге. Ты самая лучшая дочь, какую любая мать может только пожелать себе. Но то, что нас с тобой связывает, слишком... запутанно. Нам надо это распутать. Развязать узлы.

Мелисса немного отстранилась и пристально посмотрела на мать.

— О чем ты говоришь?

— О том, что поездка на восток — это твой золотой шанс. Твое яблоко. Ты заслужила его. Я так горжусь тобой — тебя ждет впереди прекрасное будущее, и у тебя есть и ум, и талант, чтобы добиться успеха. Так что используй этот шанс — я настаиваю на этом.

Мелисса освободилась от объятий матери.

— Ты настаиваешь?

— Нет, я не пытаюсь... Я хочу сказать, малышка, что...

— А что, если я не хочу его использовать?

Это было сказано негромко, но неуступчиво. Обвинитель, готовящий почву для атаки.

Джина сказала:

— Просто я думаю, что ты должна поехать, Мелисса Энн. — Ее голос звучал уже не так убедительно.

Мелисса улыбнулась.

— Это замечательно, мама, но разве тебе не интересно, что думаю я?

Джина снова привлекла ее к себе и прижала к груди. Лицо Мелиссы ничего не выражало.

Джина сказала:

— Что думаешь ты — это очень важно, девочка, но я хотела бы убедиться в том, что ты уверена, на самом деле думаешь, что твое решение принято не под влиянием беспокойства за меня. Потому что у меня все хорошо, и я собираюсь сделать так, чтобы и впредь все было хорошо.

Мелисса снова посмотрела на нее снизу вверх. Ее широкая улыбка стала холодной. Джина отвела от нее глаза, не разжимая объятий.

Я сказал:

— Мелисса, твоя мама много думала над этим. Она уверена, что справится.

— Уверена?

— Да, уверена, — сказала Джина. Она повысила голос на пол-октавы. — И я ожидаю, что ты с уважением отнесешься к этому мнению.

— Я уважаю все твои мнения, мама. Но это не значит, что я должна вокруг них строить и свою жизнь.

Джина открыла и закрыла рот.

Мелисса взялась за руки матери и отцепила их от себя. Отступив назад, она продела большие пальцы в петли для ремня на своих джинсах.

Джина сказала:

— Прошу тебя, малышка.

— Я не малышка, мама. — Все еще с улыбкой.

— Нет. Ты не малышка. Конечно, ты не малышка. Прости, что я тебя так называю, — от старых привычек трудно отделаться. Об этом как раз и идет речь — об изменениях. Я работаю над тем, чтобы измениться, — ты ведь знаешь, как много я работаю, Мелисса. Это означает другую жизнь. Для всех нас. Я хочу, чтобы ты поехала в Бостон.

Мелисса с вызовом посмотрела на меня.

Я сказал:

— Говори с матерью, Мелисса.

Мелисса переключила внимание снова на Джину, потом опять на меня. Ее глаза сузились.

— Что здесь происходит?

Джина сказала:

— Ничего, ма... Ничего не происходит. Мы с доктором Делавэром очень хорошо побеседовали. Он помог мне еще лучше во всем разобраться. Я понимаю, почему он тебе нравится.

— Понимаешь?

Джина хотела ответить, но запнулась и остановилась.

Я пояснил:

— Мелисса, у вас в семье происходят очень важные изменения. Это трудно для всех. Твоя мама ищет правильный путь показать тебе, что у нее действительно все хорошо. Чтобы ты не чувствовала себя обязанной заботиться о ней.

— Да, — сказала Джина. — Именно так. У меня правда все хорошо, дорогая. Поезжай и живи своей жизнью. Принадлежи себе самой.

Мелисса не пошевельнулась. Ее улыбка исчезла. Она начала ломать руки.

— Похоже, взрослые уже решили, что лучше всего подходит для такой малютки, как я.

— Ну, что ты, дорогая, — сказала Джина. — Это совсем не так.

Я возразил:

— Никто ничего не решил. Самое важное — это чтобы вы обе продолжали разговаривать — держать каналы связи открытыми.

Джина подхватила:

— Конечно, мы так и сделаем. Мы это преодолеем, правда, девочка моя?

Протягивая руки, она сделала несколько шагов к дочери.

Мелисса попятилась от нее к двери и остановилась, ухватившись для опоры за дверную раму.

— Это здорово, — сказала она. — Просто здорово.

Ее глаза сверкали. Она показала на меня пальцем.

— От вас я этого никак не ожидала.

— Дорогая! — воскликнула Джина.

Я поднялся.

Мелисса затрясла головой и вытянула руки с выставленными вперед ладонями.

Я сказал:

— Мелисса...

— Разговор окончен. Нам не о чем больше говорить! Она содрогнулась от ярости и бросилась вон из комнаты.

Я высунул голову за дверь, увидел, как она бежит прочь по коридору — мелькают ноги, развеваются волосы.

Я подумал, не побежать ли за ней, но решил не делать этого и повернулся снова к Джине, пытаясь изобрести какое-нибудь глубокое высказывание.

Но она была не в состоянии меня слушать.

Ее лицо стало пепельно-серым, рукой она схватилась за грудь. Открытый рот ловил воздух. Тело начала бить дрожь.

Дрожь становилась все сильнее. Я кинулся к ней. Она попятилась от меня, спотыкаясь, качая головой, показывая, чтобы я не подходил ближе, в глазах у нее плескался ужас.

Сунув руку в карман платья, она стала шарить в нем и спустя очень долгое, как мне показалось, время вынула небольшой ингалятор из белого пластика в виде буквы L. Взяв короткий конец в рот, она закрыла глаза и попыталась плотно охватить его губами. Но зубы стучали по пластику, и ей трудно было удерживать ингалятор во рту. Мы встретились глазами, но ее взгляд был остекленевший, и я понял, что она была где-то далеко отсюда. Наконец ей удалось зажать мундштук в зубах и вдохнуть, нажав металлическую кнопку, расположенную сверху длинного конца аппарата.

Послышалось слабое шипение. Ее щеки оставались втянутыми. С изуродованной стороны больше. Она сжимала ингалятор одной рукой, а другой для устойчивости ухватилась за угол диванчика. Задержала дыхание на несколько секунд, потом вынула прибор изо рта и рухнула на сиденье.

Ее грудь бурно поднималась и опускалась. Я стоял там и наблюдал, как ритм дыхания замедлился, потом сел рядом с ней. Ее все еще колотила дрожь — она передавалась мне через подушки диванчика. Она дышала ртом, стараясь замедлить ритм дыхания. Закрыла, потом открыла глаза. Увидела меня и снова их закрыла. Ее лицо блестело от выступившей на нем испарины. Я коснулся ее руки. Она ответила слабым пожатием. Ее рука была холодной и влажной.

Мы сидели рядом, не двигаясь и не разговаривая. Она попыталась что-то сказать, но у нее ничего не вышло. Она откинула голову на спинку диванчика и стала смотреть в потолок. Ее глаза наполнились слезами.

— Это был несильный приступ, — сказала она слабым голосом. — Я с ним справилась.

— Да, я видел.

Ингалятор все еще был у нее в руке. Она посмотрела на него, потом опустила его опять в карман. Наклонившись вперед, она взяла мою руку и снова сжала ее. Выдохнула. Вдохнула. Выдохнула длинную, прохладную, пахнущую мятой струю воздуха.

Мы сидели так близко друг к другу, что мне было слышно, как бьется ее сердце. Но меня интересовали другие звуки — я прислушивался к шагам. Думал о Мелиссе — как она вернется и увидит нас в таком положении.

Когда ее рука расслабилась, я убрал свою. Еще через несколько минут ее дыхание пришло в норму.

Я спросил:

— Позвать кого-нибудь?

— Нет-нет, все в порядке. — Она похлопала себя по карману.

— Чем заряжен ингалятор?

— Мышечным релаксантом. Урсула и доктор Гэбни работали с ним. Он очень хорошо действует. Хотя и на короткий срок.

Ее лицо блестело от пота, прядки челки прилипли ко лбу. Больная сторона выглядела как надувной пластик.

Она выдохнула:

— Уф!

Я предложил:

— Принести вам воды?

— Нет-нет, я чувствую себя хорошо. Просто это выглядит страшнее, чем есть на самом деле. И приступ был слабый — впервые за... четыре недели... я...

— Это был трудный разговор.

Она приложила руку к губам.

— Мелисса!

Вскочив, она выбежала из комнаты.

Я поспешил за ней, следуя за ее тонким силуэтом по одному из темных коридоров к винтовой лестнице в задней части дома. Стараясь не отставать, чтобы не потеряться в огромном доме.

11

Эта лестница кончалась у короткого коридора прямо перед буфетной размерами с мою гостиную. Мы прошли через нее и оказались в кухне, по величине не уступавшей банкетному залу; стены здесь были выкрашены в цвет заварного крема, а пол выложен белой шестиугольной керамической плиткой. Две стены занимали холодильники и морозильники, разделочные столы; с чугунных скоб на потолке свисало множество медных горшков и кастрюль.

Никаких запахов готовящейся пищи. На одном из столов — блюдо с фруктами. Восьмиконфорочная плита промышленного вида была пуста.

Джина Рэмп вела меня дальше, мимо второй кухни меньшего размера, мимо комнаты, где хранилось столовое серебро, и облицованного панелями обеденного зала, в котором можно было бы принять целый съезд. Она смотрела то в одну сторону, то в другую и звала Мелиссу по имени.

Ответом было молчание.

Мы пошли обратно, повернули пару раз и оказались в комнате с расписанными потолочными балками. Через французские двери вошли двое мужчин в белых костюмах для тенниса, с ракетками в руках и перекинутыми через шею полотенцами. Полукружия пота выступали у них под мышками. Оба были крупные и хорошо сложенные.

Тому, что помоложе, на вид не было и тридцати. У него были густые спутанные волосы соломенного цвета, спускавшиеся ниже плеч. На длинном, худом лице доминировали узкие темные глаза и подбородок с такой глубокой ямкой, что в ней можно было спрятать бриллиант. Чтобы добиться такого загара, как у него, явно потребовалось не одно лето.

Второй выглядел лет на пятьдесят с небольшим. Плотного сложения, без признаков дряблости — пожизненный атлет, не теряющий формы. С тяжелой челюстью и голубыми глазами. Коротко подстриженные черные волосы, седые виски, седые усы, подстриженные точно по ширине рта. Здоровый румянец на лице, кое-где изборожденном морщинами. Человек с рекламы «Мальборо» в загородном клубе.

Он поднял одну бровь и сказал:

— Джина? Случилось что-нибудь? — Голос у него был сочный и звучный, из тех, что кажутся дружелюбными, даже если, по существу, это не так.

— Ты видел Мелиссу, Дон?

— Конечно, всего минуту назад. — Он перевел глаза на меня. — Что-нибудь случилось?

— Ты знаешь, где она сейчас, Дон?

— Она уехала с Ноэлем...

— С Ноэлем?

— Он занимался машинами, а она вылетела из дома, словно пушечное, ядро, что-то ему сказала, и они уехали. На «корвете». Что-нибудь не так, Джин?

— О Господи. — Джина бессильно поникла.

Человек с усами одной рукой обнял ее за плечи. Бросил на меня еще один изучающий взгляд.

— Что происходит?

Джина заставила себя улыбнуться и поправила волосы.

— Ничего, Дон. Просто... Это доктор Делавэр. Тот психолог, о котором я тебе говорила. Мы с ним попробовали поговорить с. Мелиссой об университете, а она расстроилась. Я уверена, что это пройдет.

Он взял ее за руку, сложил губы так, что его усы поднялись в середине, и опять поднял брови. Сильный и немногословный. Еще один из тех, кто рожден для кинокамеры...

Джина сказала:

— Доктор, это мой муж, Дональд Рэмп. Дон, доктор Алекс Делавэр.

— Рад познакомиться с вами. — Рэмп протянул крупную руку, и мы обменялись кратким рукопожатием. Молодой человек отошел в угол комнаты.

Рэмп сказал:

— Они не могли слишком далеко отъехать, Джин. Если хочешь, я могу поехать за ними и посмотреть, не удастся ли их вернуть.

Джина ответила:

— Нет, не надо, Дон. — Она коснулась его щеки. — Это издержки жизни с подростком в семье, дорогой. Ничего, я уверена, она скоро вернется, — может быть, они просто поехали заправиться.

Молодой человек рассматривал нефритовую вазу с таким напряженным увлечением, что оно вряд ли могло сойти за неподдельное. Он брал ее в руки, ставил на место, опять брал.

Джина повернулась к нему.

— Как идут сегодня дела, Тодд? — Ваза опустилась и осталась на месте.

— Прекрасно, миссис Рэмп. А у вас?

— Копошусь понемножку, Тодд. А как успехи у Дона сегодня?

Блондин улыбнулся ей так, будто рекламировал зубную пасту, и сказал:

— Движения у него есть. Теперь нужно только работать.

Рэмп со стоном потянулся.

— Эти старые кости бунтуют против работы. — Он повернулся ко мне. — Доктор, это Тодд Никвист. Мой тренер, инструктор по теннису и вообще Великий Инквизитор.

Никвист усмехнулся и одним пальцем коснулся своего виска.

— Доктор.

Рэмп сказал:

— Я не только страдаю, но еще и плачу за это.

Обязательные улыбки окружающих.

Рэмп посмотрел на жену.

— Ты уверена, что моя помощь не нужна, дорогая?

— Да, Дон. Мы просто подождем, они скоро должны будут вернуться. Ведь Ноэль еще не закончил?

Рэмп выглянул из дверей, посмотрел в сторону мощеного двора.

— Похоже, что нет. И «изотту», и «делахэя» пора полировать воском, а он пока еще только помыл.

— Ладно, — сказала Джина — Значит, скорее всего, они все-таки поехали заправляться. Они вернутся, и тогда мы с доктором Делавэром продолжим с того места, где остановились. А вы, мистер, отправляйтесь в душ. И ни о чем не беспокойтесь.

Напряженный голос. Они все держатся напряженно. Разговор выдавливается, словно фарш из мясорубки.

Натянутое молчание.

Я почувствовал себя так, будто случайно забрел в середину чужого диалога.

Джина предложила:

— Кто-нибудь хочет выпить?

Рэмп потрогал свою талию.

— Только не я. Я пошел в душ. Приятно было познакомиться, доктор. Спасибо за все.

Я ответил:

— Нет проблем. — Хотя и не совсем понял, за что он меня благодарит.

Он вытер лицо одним концом полотенца, подмигнул неизвестно кому и пошел было прочь. Но потом вдруг остановился, оглянулся через плечо на Никвиста.

— Продолжай в том же духе, Тодд. Увидимся в среду. Если обещаешь, что обойдется без пытки в тисках для пальцев.

— Будьте спокойны, мистер Р., — сказал Никвист, опять усмехнувшись. Потом обратился к Джине: — Я бы выпил пепси, миссис Р. Или что у вас есть, лишь бы было холодное и сладкое.

Рэмп все еще смотрел на него, словно раздумывая, не вернуться ли ему, потом удалился.

Никвист согнул и разогнул колени, вытянул шею, расчесал пальцами свою гриву и проверил натяжение сетки на ракетке.

Джина сказала:

— Скажу Мадлен, чтобы она приготовила вам что-нибудь.

Никвист воскликнул:

— Чудненько. — Но его улыбка пропала.

Оставив его стоять там, где он стоял, она повела меня в переднюю часть дома.

* * *

Мы сидели в мягких креслах в одной из «пещер», окруженные творениями гения и фантазии. Всякий не занятый искусством кусочек пространства был зеркальной поверхностью. Отражение превращало истинную перспективу в какую-то немыслимую шутку. Почти утонув в подушках, я чувствовал себя уменьшенным. Как Гулливер в Бробдингнаге.

Она покачала головой и сказала:

— Какое несчастье! Наверно, мне надо было вести разговор как-то иначе?

Я ответил:

— Вы все сделали правильно. Ей потребуется время, чтобы реадаптироваться.

— Но у нее нет столько времени. Надо будет в срок уведомить Гарвард.

— Как я уже говорил, миссис Рэмп, может оказаться нереальным ожидать, что она будет готова к какому-то произвольно назначенному сроку.

Она ничего не ответила на это.

Я продолжал:

— Допустим, она останется на один год здесь, наблюдая за тем, как улучшается ваше состояние. Привыкая к переменам. Она сможет перевестись в Гарвард, будучи и на втором курсе.

— Наверно, — сказала она. — Но я правда хочу, чтобы она ехала, — не из-за себя. — Она потрогала больную сторону лица. — Из-за нее самой. Ей необходимо выбраться. Из этого места. Это такое... это совсем особый мир.

Здесь у нее есть все, и самой не надо ничего делать. Это может нанести ей непоправимый вред.

— Похоже, вы боитесь, что если она не уедет сейчас, то не уедет никогда.

Она вздохнула.

— Несмотря на все это, — сказала она, обводя взглядом комнату, — на всю эту красоту, здесь может таиться зло. Дом без дверей. Поверьте мне, я знаю.

Это заставило меня вздрогнуть. Я думал, что она ничего не заметила, но она спросила.

— Что с вами?

— Фраза, которую вы только что произнесли, — дом без дверей. Когда я лечил Мелиссу, она часто рисовала дома без дверей и окон.

— О, — сказала она. — Боже мой. — Ее рука нащупала карман, в котором лежал ингалятор.

— Вы когда-нибудь говорили это в ее присутствии?

— Нет, не думаю — было бы ужасно, если говорила, да? Подсказала ей этот образ.

— Совсем не обязательно, — возразил я. Слушайте все, слушайте, грядет великий утешитель. — Это дало ей возможность иметь дело с конкретным образом. Когда она стала поправляться, то начала рисовать дома с дверями. Я сомневаюсь, что этот дом когда-нибудь станет длиннее тем, чем был для вас.

— Как вы можете быть в этом уверены?

— Я ни в чем не могу быть уверен, — мягко сказал я. — Просто я не считаю, что надо заранее исходить из того, что ваша тюрьма — это и ее тюрьма.

Несмотря на мягкость, это ранило ее.

— Да, конечно, вы правы — она личность, индивидуальность, и я не должна рассматривать ее как свое полное подобие. — Пауза. — Так вы думаете, ничего, если она будет жить здесь?

— Пока.

— Пока — это сколько?

— Столько, сколько ей будет нужно, чтобы свыкнуться с мыслью об отъезде. Судя по тому, что я видел девять лет назад, у нее очень хорошее чутье на протекание внутренних процессов.

Она ничего не сказала, устремив взгляд на трехметровые старинные часы, облицованные черепаховыми пластинками.

Я предположил:

— Может быть, они решили прокатиться?

— Ноэль не закончил работу, — возразила она. Как будто этим все было сказано.

Она встала, медленно прошлась по комнате, глядя себе под ноги. Я стал более внимательно рассматривать картины. Фламандцы, голландцы, итальянцы эпохи Возрождения. Картины, которые я, по идее, должен был бы определить. Но краски были ярче и свежее, чем на работах Старых мастеров, когда-либо виденных мной в музеях. Тут я вспомнил, что говорил мне Джейкоб Датчи об Артуре Дикинсоне с его страстью к реставрации. И понял, как сильно ощущалась в доме аура этого давно ушедшего из жизни человека.

Дом-памятник.

Мавзолей, родной мавзолей.

С противоположного конца комнаты она сказала:

— Мне ужасно неловко. Я ведь хотела поблагодарить вас. Сразу же, как только мы познакомились. За все, что вы сделали тогда, много лет назад, и за то, что делаете сейчас. Но из-за случившегося я забыла. Пожалуйста, простите меня. И примите мою благодарность, которая позорно запоздала.

Я ответил:

— Принято.

Она опять посмотрела на часы.

— Надеюсь, они скоро вернутся.

* * *

Они не вернулись.

Прошло полчаса — тридцать очень долгих минут, заполненных разговором о пустяках и ускоренным курсом фламандского искусства, который был прочитан хозяйкой дома с энтузиазмом робота. Все это время у меня в ушах звучал голос Датчи. Интересно, какой голос был у человека, который был его учителем?

Когда тема иссякла, она поднялась и сказала:

— Может быть, они действительно поехали прокатиться. Вам нет смысла дольше ждать. Простите, что отняла у вас столько времени.

С трудом выбравшись из засосавших меня подушек, я последовал за ней по пути, усеянном препятствиями в виде предметов мебели, который привел нас к парадным дверям.

Она открыла одну из них и спросила:

— Когда она вернется, должна ли я сразу продолжить наш разговор?

— Нет, я бы не форсировал события. Пусть ее поведение послужит вам ориентиром. Когда она будет готова к разговору, вы это поймете. Если захотите, чтобы я присутствовал при вашем следующем разговоре, и если это подойдет Мелиссе, то я в вашем распоряжении. Но может статься, что она сердита на меня. И считает, что я ее предал.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я не хотела испортить ваши отношения.

— Это поправимо, — отозвался я. — Важно то, что происходит между вами двоими.

Она кивнула. Похлопала себя по карману. Подошла ближе и коснулась моего лица — так, как прикасалась к лицу мужа. Дала мне возможность с близкого расстояния посмотреть на ее шрамы — похоже на белую парчу — и поцеловала меня в щеку.

* * *

Опять на шоссе. Опять на планете Земля.

Сидя в пробке на пути к центральной части города, я слушал группу «Джипси кингз» и старался не думать о том, испортил я дело или нет. Но все равно думал об этом и пришел к выводу, что сделал лучшее из возможного.

Приехав домой, я позвонил Майло. Он поднял трубку и проворчал: «Да?»

— Ну и ну! Вот так дружеское приветствие!

— Зато отпугивает всяких подонков, которые пытаются вешать лапшу на уши и что-то вынюхивают. Что слышно?

— Ты готов приступить к работе по выяснению подноготной этого бывшего заключенного?

— Да. Я думал об этом и решил, что пятьдесят в час плюс расходы будет вполне приемлемо. Как на это посмотрят клиенты?

— У меня еще не было возможности обсудить финансовые детали. Но я бы на твоем месте не беспокоился — недостатка в средствах у них нет. И клиентка говорит, что имеет полный доступ к большим суммам.

— А что ей могло бы помешать?

— Ей только восемнадцать лет, и...

— Так ты хочешь, чтобы я работал на саму девчушку, Алекс? Бог мой, о скольких же коробках печенья идет речь?

— Она не капризный тинэйджер, Майло. Ей пришлось быстро взрослеть — слишком быстро. У нее есть собственные деньги, она сказала, что проблем с оплатой не будет. Мне просто нужно, чтобы она точно представляла себе, с какими расходами это связано. Я думал, что улажу все сегодня, но не смог, из-за некоторых обстоятельств.

— Сама девчушка, — проворчал он. — На кого, ты думаешь, я похож?

— Ну, — сказал я, — мы с тобой похожи сами на себя.

— Бог мой! — опять воскликнул он. Потом сказал: — Расскажи-ка мне побольше об этом. Кто все-таки пострадал и каким точно образом.

Я начал описывать ему нападение на Джину Рэмп. Он сказал:

— Ну и ну! Это похоже на дело Макклоски.

— Как, тебе известно это дело?

— Мне известно об этом деле. Оно случилось за несколько лет до того, как я начал работать, но в академии это был учебный материал. Процедуры допроса.

— Были какие-то особые причины для такого интереса?

— Странность этого дела. А парень, который читал нам этот курс... Элай Сэвидж был одним из тех, кто первоначально вел допросы.

— Странность в каком смысле?

— В смысле мотивов. Ведь полицейские похожи на других людей — так же любят классифицировать, сводить все к нескольким основным вещам. Деньги, ревность, месть, страсть или какое-нибудь сексуальное извращение — вот тебе девяносто девять процентов мотивации преступлений против личности. А этот случай просто не вписывался ни в одну из категорий. Насколько я помню, у Макклоски с пострадавшей когда-то кое-что было, но кончилось без скандала, по-дружески, за полгода до того, как он устроил ей расправу с кислотой. С его стороны не было никакой тоски и сетований, никаких анонимных писем или любовных излияний, никаких телефонных звонков, никаких приставаний и преследования, ничего такого, что обычно бывает в ситуациях с неразделенной любовью. А она ни с кем другим не встречалась, так что ревность вроде бы можно было исключить. Деньги были не очень хороши в качестве мотива, потому что у него не было на нее страхового полиса и никто не раскопал никаких доказательств, что он заработал на этом деле хотя бы десять центов — напротив, он немало заплатил тому типу, который сделал всю грязную работу. Если взять месть, то высказывалось предположение, что он мог считать ее виновной в неудаче своего делового предприятия — кажется, это было агентство для фотомоделей...

— Ну, ты меня впечатляешь.

— Впечатляться тут нечем. Такой случай трудно забыть. Я помню, нам показывали фотографии ее лица. До и после и в промежутке — ей сделали массу операций. Вид был по-настоящему жуткий. Я тогда задавал и задавал себе вопрос, каким надо быть человеком, чтобы сделать такое другому человеку. Теперь-то я, конечно, тертый калач, но то было время святой наивности. Так вот, если говорить о деньгах в качестве мотива, то оказалось, что и к потере агентства она не имела никакого отношения. Макклоски покатился под гору, потому что пил и пичкал себя наркотиками и сам лез из кожи вон, чтобы это стало ясно во время допросов. Без конца повторял детективам, которые вели расследование, что он сам испортил себе жизнь, и просил, чтобы его прикончили из жалости.

Хотел, чтобы все знали, что контракт с непосредственным исполнителем его затеи с кислотой никак не был связан с бизнесом.

— А с чем он был связан?

— В том-то и загвоздка. Он отказывался говорить об этом, как бы на него ни давили. Становился глух и нем, как только речь заходила о мотиве. Остается только психопатический аспект, но никто не раскопал никаких прецедентов насилия — он был порядочное дерьмо, любил ошиваться возле гангстеров, строить из себя крутого. Но это была скорее рисовка — все, кто знал его, говорили, что он слабак.

— Бывает, что слабаки кусаются.

— Или назначаются на должность. Так что, конечно, он мог и притворяться. Мог быть на самом деле проклятым садистом, но так здорово это скрывал, что никто его и не вычислил. Так думал Сэвидж, по интуиции, — какой-нибудь психологический заскок, может, половое извращение. Это дело у него в зубах навязло. Он считался первоклассным специалистом по допросам и гордился этим. В конце лекции он произносил речь о том, что мотив Макклоски фактически не имеет значения, а важно то, что этот подонок отправился за решетку на долгий срок, и что наша работа заключается именно в этом — изолировать их. А разматывают их пускай психиатры и психоаналитики.

Я сказал:

— Долгий срок истек.

— Сколько он отмотал? В тюрьме?

— Тринадцать лет из двадцати трех по приговору — ему скостили срок за примерное поведение и освободили условно на шесть лет.

— Обычно освобождают условно на три года — вероятно, здесь была какая-то сделка. — Он поморщился. — Плата по номиналу за линию поведения. Сожги кому-нибудь лицо, изнасилуй ребенка, да что угодно сделай, потом походи в класс душеспасительного чтения и не попадайся на мордобое — тебе тут же скостят половину срока. — Он помолчал, потом сказал: — Тринадцать лет, так? Значит, вышел уже довольно давно. И, говоришь, только что вернулся в город?

Я кивнул.

— Провел большую часть своего условного срока в Нью-Мексико и Аризоне. Работал в индейской резервации.

— Надо же, какой благодетель нашелся. Старый плут.

— Целых шесть лет вряд ли проплутуешь.

— А кто знает, был ли он паинькой эти шесть лет, — кто знает, во сколько смертей это обошлось индейцам? Но даже если он ничего предосудительного не сделал, то шесть лет — это не так уж долго по сравнению с перелопачиванием дерьма в какой-нибудь выгребной яме или с дополнительной отсидкой. Может, он еще и в религию ударился, как Чаки Колсон?

— Я не знаю.

— А что еще ты знаешь о нем?

— Только то, что условный срок истек и он чист и свободен, что его последнего полицейского куратора по условному освобождению зовут Бейлисс и что он вот-вот уйдет или уже ушел на пенсию.

— Похоже, твоя восемнадцатилетняя протеже сама неплохой сыщик.

— Она это все узнала от одного из слуг, некоего Датчи — он был у них чем-то вроде супердворецкого. Он не выпускал Макклоски из своего поля зрения с тех пор, как тот был осужден. Датчи ревностно опекал всю семью. Но он уже умер.

— А, — сказал Майло. — Беспомощные богатые люди теперь брошены на произвол судьбы. Пытался ли Макклоски установить контакт с семьей?

— Нет. Насколько мне известно, пострадавшая и ее муж даже еще не в курсе, что он вернулся. Мелисса — дочь пострадавшей — знает, и это не дает ей спокойно жить.

— Немудрено, — заметил он.

— Значит, ты все-таки думаешь, что Макклоски опасен.

— Кто знает? С одной стороны, ты располагаешь фактом, что он вот уже шесть лет, как вышел из тюрьмы, и ничего пока не предпринял. С другой стороны, ты располагаешь фактом, что он бросил индейцев и вернулся сюда. Может, для этого есть веская причина, не таящая в себе ничего угрожающего. А может, и нет. Резюме: неплохо было бы это выяснить. Или хотя бы попытаться.

— Ergo[4]...

— Да, ergo. Пора прочистить старый сыщицкий глаз. Ладно, если она хочет, чтобы я это сделал, то я это сделаю.

— Спасибо, Майло.

— Да, да. Дело в том, Алекс, что если даже у него есть веская причина для возвращения, то я все равно не был бы спокоен.

— Почему?

— Из-за того, что я тебе уже рассказывал, — из-за отсутствия мотива. Из-за того, что никто не знает, за каким чертом он это сделал. Никто ни на чем его так и не подловил. Может, за тринадцать лет он расслабился и проговорился соседу по камере. Или побеседовал с тюремным психоаналитиком. Но если он ничего этого не сделал, значит, он скрытный подонок. Mueho patient. Очень терпеливый. А это у меня в организме нажимает всякие кнопки. По правде говоря, если бы я не был таким мачо, непобедимым парнем, это бы меня чертовски перепугало.

12

После того как он повесил трубку, я подумал, не позвонить ли мне в Сан-Лабрадор, но решил дать Мелиссе и Джине попробовать разобраться самим.

Я спустился к пруду, побросал камешки рыбкам кои и сел лицом к водопаду. Рыбки казались более активными, чем обычно, но было похоже, что корм их не интересует. Они гонялись друг за другом плотными группками из трех-четырех особей. Гонялись, плескались, ударялись о каменный бортик.

В удивлении я наклонился и приблизил лицо к воде. Рыбы не обращали на меня внимания и продолжали кружить.

И я понял, в чем дело. Самцы гонялись за самками.

Икра. Блестящие гроздья облепляли стебли выросших по углам пруда ирисов. Белая икра, нежная, словно мыльные пузырьки, сверкала в лучах заходящего солнца.

Первый раз за все время, что существует пруд. Может быть, это какой-то знак.

Я присел на корточки и некоторое время наблюдал, думая, не съедят ли рыбки икру прежде, чем выведутся мальки. И выживут ли хотя бы некоторые из них.

На меня вдруг накатило желание спасти их, но я знал, что это не в моих силах. Мне некуда поместить икру — у профессиональных рыбоводов бывает несколько прудов. А если взять икру и положить в ведерки, то у мальков не останется ни одного шанса выжить.

Ничего не поделаешь, оставалось только ждать.

Чувство бессилия — вот самое лучшее завершение чудесного дня.

Я снова поднялся к дому и приготовил обед — бифштекс, салат и пиво. Съел его в постели, слушая грамзапись: Моцарт в исполнении Перлмана и Цукермана. Я почти целиком погрузился в музыку, и лишь крошечный сегмент сознания был начеку, ожидая телефонного звонка из Сан-Лабрадора.

Концерт окончился. Телефон не зазвонил. Проигрыватель автоматически поставил новую пластинку. Чудо технологии. Последний ее писк. Подарок от человека, который предпочитал механизмы людям.

Еще один темпераментный дуэт заявил о себе: Стен Гетц и Чарли Берд.

Не помогли и бразильские ритмы. Телефон молчал.

Какая-то часть меня вынырнула из волн музыки. Я думал о Джоеле Макклоски, который, казалось, раскаялся, но мотива не раскрывал. Я думал о том, как он сломал жизнь Джины Пэддок. Ей остались шрамы, видимые глазу и невидимые. О крючках, которые люди вонзают друг в друга, наживляя их любовью. О том, как бывает больно, когда приходится их выдирать.

Импульсивно, даже не додумав до конца, я позвонил в Сан-Антонио.

Женский голос — у его обладательницы явно был запущенный синусит — сказал: «Йейлоу». Оттуда доносился звук работающего телевизора. Похоже, какая-то комедия: монотонный смех нарастал, достигал высшей точки и убывал электронным отливом.

Мачеха.

Я сказал:

— Здравствуйте, миссис Оверстрит. Это Алекс Делавэр, звоню из Лос-Анджелеса.

Секундное молчание.

— Ах... О, здравствуйте, док. Как поживаете?

— Прекрасно. А вы?

Вздох — такой долгий, что я мог бы оттарабанить весь алфавит.

— Хорошо, насколько это возможно.

— А как мистер Оверстрит?

— Ну... мы все молимся и надеемся на лучшее, док. Как жизнь в Л.-А.? Не была там несколько лет. Держу пари, что все стало еще больше, и быстрее, и шумнее, и что-то там еще, — похоже, жизнь всегда идет этим путем, не правда ли? Вы бы видели Даллас и Хьюстон, да и у нас тоже, хотя и не в такой степени, — нам еще есть куда идти, прежде чем наши беды начнут нас беспокоить по-настоящему.

Словесная атака. Чувствуя себя так, как будто получил сильнейший удар в зону защиты, я сказал:

— Жизнь идет вперед.

— Если вам везет, то да. — Вздох. — Ну, ладно, хватит философствовать — это ведь никому и ничему не поможет. Наверно, вы хотите поговорить с Линдой.

— Если она дома.

— Да она только и есть, что дома, сэр. Дома. Бедняжка никогда не выходит, хотя я не перестаю твердить ей, что для девушки ее возраста неестественно все время сидеть дома, играя в медсестричку и становясь все мрачнее из-за того, что нет никакой разрядки. Заметьте, я вовсе не предлагаю, чтобы она выходила и веселилась каждый вечер, зная, в каком состоянии ее папочка. Никогда нельзя заранее сказать, что может случиться в следующую минуту. Вот она и боится сделать что-нибудь такое, заметьте, о чем будет потом сожалеть. Но это великое сидение не может никому принести никакой пользы. И особенно ей самой. Улавливаете, что я хочу сказать?

— Угу.

— Надо смотреть на это вот как: пудинг из тапиоки, который никто не ест, покрывается коркой, черствеет и крошится по краям, и скоро он уже ни на что не годен — то же самое можно сказать и о женщине. Это так же верно, как присяга, поверьте.

— Угу.

— Ну, ладно... Пойду позову ее, скажу, что вы звоните по междугородному.

Кланк. Трубка упала на что-то твердое.

Крики, заглушающие шум на линии:

— Линда! Линда, это тебя!.. Линда, к телефону! Это он, Линда, — ну, ты знаешь кто. Да иди же побыстрее, это междугородный!

Шаги, потом озабоченный голос:

— Подождите, я возьму трубку в другой комнате.

Несколько секунд спустя:

— Хорошо — секундочку — готово. Клади трубку, Долорес.

Заминка. Щелк. Обрыв смеховой дорожки.

Вздох.

— Привет, Алекс.

— Привет.

— Эта женщина. И долго она жует твое ухо?

— Сейчас посмотрим, — сказал я. — О, часть мочки уже отъедена.

Она принужденно засмеялась.

— Поразительно, что от моего еще кое-что осталось. Поразительно, что папа не... Вот... как ты поживаешь?

— Хорошо. Как он?

— И так и сяк. Один день выглядит прекрасно, а назавтра не может встать с постели. Хирург сказал, что он определенно нуждается в операции, но слишком слаб, чтобы выдержать это прямо сейчас — большая гиперемия, и они все еще не знают точно, сколько вовлечено артерий. Они пытаются стабилизировать его состояние покоем и лекарствами, укрепить его в достаточной степени, чтобы провести дополнительное обследование. Я не знаю... что можно сделать? Так обычно бывает. Ну вот... как у тебя дела? Хотя я уже спрашивала об этом.

— Ничего, работаю.

— Это хорошо, Алекс.

— Кои мечут икру.

— Что-что?

— Ну, кои — рыбки у меня в пруду — откладывают икру. Впервые за все это время.

— Как интересно, — воскликнула она. — Значит, теперь ты станешь палочкой.

— Ага.

— Ты готов к такой ответственной миссии?

— Не знаю, — сказал я. — Их выведется масса. Если вообще это произойдет.

Она заметила:

— Знаешь, на это можно ведь посмотреть и по-другому. По крайней мере, не надо будет возиться с пеленками.

Мы оба засмеялись, синхронно сказали «ну, вот...» и снова засмеялись. Синхронность. Но неестественная. Как в плохом летнем театре.

Она спросила:

— Был в школе?

— На прошлой неделе. Похоже, дела там идут хорошо.

— Даже очень хорошо, судя по тому, что я слышала. Пару дней назад я разговаривала с Беном. Из него получился превосходный директор.

— Он славный парень, — сказал я. — И организованный. Ты порекомендовала прекрасную кандидатуру.

— Да, он такой. Очень организованный. — Она снова механически засмеялась. — Интересно, примут ли меня на работу, когда я вернусь.

— Уверен, что примут. А у тебя уже есть конкретные планы — относительно возвращения?

— Нет, — оборвала она. — Как я могу сейчас?

Я молчал.

Она сказала:

— Прости, Алекс, я не хотела быть резкой. Просто это ожидание... ад какой-то. Иногда я думаю, что ожидание — самая трудная вещь на свете. Еще хуже, чем... Ладно, нет смысла зацикливаться на этом. Все это — часть процесса взросления, когда становишься большой девочкой и уже не шарахаешься от фактов действительности, не так ли?

— Я бы сказал, что за последнее время на твою долю пришлось этих самых фактов более чем достаточно.

— Да, — согласилась она. — Полезно для дубления старой шкуры.

— Мне, положим, твоя шкура нравится такой, как она есть.

Пауза.

— Алекс, спасибо, что приезжал в прошлом месяце. Те три дня, что ты здесь провел, были самыми лучшими днями в моей жизни.

— Хочешь, приеду к тебе опять?

— Я хотела бы сказать «да», но тебе от меня не будет никакой пользы.

— Это вовсе не обязательно.

— Очень мило с твоей стороны так говорить, но... Нет, из этого ничего не получится. Мне надо... быть с ним. Следить, чтобы был хороший уход.

— Как я понимаю, хорошей сиделки из Долорес не вышло?

— Ты правильно понимаешь. Она — воплощенная беспомощность, и сломанный ноготь у нее — целая трагедия. До сих пор она принадлежала к компании везучих дураков — ей раньше никогда не приходилось иметь дело ни с чем подобным. Но по мере того, как ему становится хуже и хуже, она все больше теряет голову. А когда она теряет голову, она говорит. Боже, как она говорит. Не знаю, как папа это выносит. Слава Богу, я здесь и могу его укрыть — ведь она будто непогода, словесная буря.

Я сказал:

— Знаю. Этот ливень обрушился и на меня.

— Бедненький.

— Ничего, выживу.

Молчание. Я попытался представить себе ее лицо, ее светловолосую головку у себя на груди. Ощущение наших тел... Образы никак не приходили.

— Ну, что ж, — сказала она очень усталым голосом.

— Может быть, я что-то могу для тебя сделать дистанционно?

— Спасибо. Наверно, ничего, Алекс. Просто пускай у тебя будут хорошие мысли обо мне. И береги себя.

— И ты, Линда.

— Со мной будет все хорошо.

— Я знаю.

Она сказала:

— Кажется, я слышу его кашель... Да, определенно слышу. Надо бежать.

— Пока.

— Пока.

* * *

Я переоделся в шорты, тенниску и кроссовки и постарался выбегать из себя этот телефонный звонок и те двенадцать часов, которые ему предшествовали. Вернулся домой, как раз когда садилось солнце, принял душ и облачился в свой потертый желтый купальный халат и резиновые шлепанцы. Когда стемнело, я снова спустился в сад и лучом фонарика прошелся по поверхности воды. Рыбки пребывали в неподвижности; даже свет не разбудил их.

Посткоитальное блаженство. Мне показалось, что некоторые гроздья икры рассеялись, но несколько осталось — те, что прилепились к стенкам пруда.

Я пробыл в саду с четверть часа, когда раздался звонок. Ну наконец-то новости из Сан-Лабрадора. Надо надеяться, мать и дочь сели за стол переговоров.

Одним прыжком я взлетел на верхнюю площадку, ворвался в дом и схватил трубку на пятом звонке.

— Алло.

— Алекс? — Знакомый голос. Знакомый, хотя я давно его не слышал. На этот раз образы посыпались, словно карамельки из автомата.

— Здравствуй, Робин.

— Ты как будто запыхался. С тобой все в порядке?

— Нормально. Просто сделал дикий бросок снизу, из сада.

— Надеюсь, я ничему не помешала?

— Нет-нет. Что случилось?

— Ничего особенного. Просто хотела сказать привет.

Мне показалось, что ее голосу недостает бодрости, но прошло уже немало времени с тех пор, как я был экспертом по чему-либо имевшему к ней отношение.

— Привет. Как поживаешь?

— Великолепно. Отделываю гитару для Джоуни Митчелл. Она собирается записывать свой следующий альбом.

— Здорово.

— Много приходится резать вручную. Но сложность работы как раз и увлекает. А ты что поделываешь?

— Работаю.

— Это хорошо, Алекс.

Она сказала то же самое, что и Линда. С точно такими же интонациями. Протестантская этика или что-то такое во мне?

Я спросил:

— Как Деннис?

— Его уже нет. Сбежал.

— Вот как?

— Все нормально, Алекс. Это назревало давно, так что ничего особенного не произошло.

— Ладно.

— Я не пытаюсь строить из себя крутую бабу, Алекс, не хочу сказать, что мне все нипочем. Было тяжело. В первое время. Пусть даже это происходит по обоюдному согласию, все равно остается... некая пустота. Но теперь для меня все уже позади. Это было не так, как... Ну, то, что было у нас с ним, — я хочу сказать, было и хорошее, были и свои проблемы. Но совсем не так, как... у нас с тобой.

— Так и должно быть.

— Да, — вздохнула она. — Не знаю, будет ли еще когда-нибудь так, как было у нас. Я не пытаюсь тебя обрабатывать, просто говорю, что чувствую.

У меня начало саднить веки.

Я сказал:

— Я знаю.

— Алекс, — проговорила она сдавленным голосом, — не считай себя обязанным отвечать вообще. Господи, как глупо это звучит. Я так боюсь попасть в дурацкое положение...

— А в чем дело?

— Мне правда паршиво сегодня, Алекс. Я бы не отказалась от дружеского участия.

Я услышал свой голос, который говорил:

— Я твой друг. В чем проблема?

Вот и вся твоя «железная» решимость.

— Алекс, — сказала она робко, — нельзя ли нам встретиться, чтобы не просто по телефону?

— Разумеется.

Она спросила:

— У меня или у тебя? — И засмеялась слишком громко.

Я ответил:

— Я приеду к тебе.

* * *

Я ехал в Венис словно во сне. Припарковался позади мастерской, выходящей фасадом на Пасифик, не обращая внимания на стенные надписи и запахи помойки, на тени и звуки, наполнявшие улочку.

Пока я шел к парадной двери, она уже открыла ее. В приглушенном свете поблескивали корпуса станков. Сладкий аромат дерева и резкий запах лака доносились из мастерской, смешиваясь с запахом ее духов, который был мне незнаком. Он будил во мне ревность, волнение, предвкушение радости.

На ней было длинное, до пола кимоно с серо-черным рисунком; к краю подола пристали опилки. Изгибы тела под шелком кимоно. Тонкие запястья. Босые ноги.

Ее золотисто-каштановые кудри блестящей массой свободно падали на плечи. Свежий макияж, следы возраста на лице, которых раньше не было. Лицо, похожее очертаниями на сердце, — я так много раз видел его рядом с собой, просыпаясь по утрам. Все еще красивое — и такое же знакомое, как утро. Но что-то в нем показалось новым, не нанесенным на карту. Путешествия, совершенные без меня. Я почувствовал грусть.

Ее темные глаза горели огнем стыда и желания. Она заставила их посмотреть в мои.

Ее губа дрогнула; она пожала плечами.

Я обнял ее, почувствовал, как она обволокла меня и приросла, будто вторая кожа. Я нашел ее губы и ощутил ее жар, подхватил ее на руки и отнес наверх.

* * *

Первое, что я ощутил на следующее утро, было смятение, какое-то грустное разочарование — словно головная боль с похмелья, хотя мы и не пили накануне. Первое, что я услышал, было ритмичное шуршание — снизу доносились неторопливые звуки самбы.

В постели рядом со мной пусто. Некоторые вещи никогда не меняются.

Сев в постели, я заглянул вниз через перила и увидел ее за работой. Она вручную шлифовала сделанную из красной древесины нижнюю деку гитары, закрепленной в тисках с мягкими прокладками. Работала, склонившись над верстаком; на ней был рабочий комбинезон, защитные очки я хирургическая маска, волосы были связаны в кудрявый пучок; у ног скапливалась древесная стружка, похожая по цвету на горьковатый шоколад.

Некоторое время я наблюдал за ней, потом оделся и спустился вниз. Она не слышала меня и продолжала работать, так что мне пришлось встать прямо перед ней, чтобы привлечь ее внимание. Даже тогда она не сразу посмотрела на меня; се напряженный взгляд был узко сфокусирован на древесине с великолепным рисунком.

Наконец она остановилась, положила напильник на верстак и стянула маску. Стекла очков припорошила розоватая пыль, отчего казалось, будто у нес полопались кровеносные сосудики глаз.

— Это она — та самая, для Джоуни, — сказала она, разжала тиски, вынула инструмент и повернула его ко мне лицевой стороной. — Здесь обычная верхняя дека, но для нижней она требует красного дерева вместо клена и чтобы боковые стенки были с минимальным изгибом — интересно будет послушать, как это будет звучать.

Я сказал:

— Доброе утро.

— Доброе утро. — Она снова зажала гитару в тисках и не подняла глаз даже тогда, когда инструмент был надежно закреплен. Ее пальцы скользнули по напильнику. — Как спалось?

— Отлично. А тебе?

— И мне тоже.

— Будешь завтракать?

— Пожалуй, нет, — ответила она. — Там в холодильнике масса всего. Будь как дома.

Я сказал:

— Я тоже не голоден.

Ее пальцы забарабанили по напильнику.

— Извини.

— За что?

— За то, что не хочу завтракать.

— Тяжкое уголовное преступление. Вы арестованы.

Она улыбнулась, снова посмотрела на верстак и опять на меня.

— Ты ведь знаешь, как это бывает стоит втянуться, и уже не остановишься. Я рано проснулась, в четверть шестого. Потому что на самом деле мне плохо спалось. Не из-за того, что... Просто я не находила себе места от мыслей об этом. — Она погладила выпуклую нижнюю деку гитары и легонько постучала по ней подушечками пальцев. — Все еще обдумывала, как буду добираться до структуры дерева. Это бразильское дерево, радиальной распиловки — можешь себе представить, сколько я заплатила за доску такой толщины? И сколько времени искала такую ширину? Она хочет, чтобы нижняя дека была из одного куска, так что мне никак нельзя запороть эту доску. И это меня сковывает, работа идет медленно. Но сегодня все вдруг пошло легко. Поэтому я и не останавливалась — плыла, куда нес меня этот поток. Который час?

— Десять минут восьмого.

— Ты шутишь, — сказала она, разминая пальцы — Не могу поверить, что работаю уже почти два часа. — Она снова согнула и разогнула пальцы.

Я спросил:

— Болят?

— Нет, я чувствую себя отлично. Делаю эти упражнения для рук для того, чтобы не сводило пальцы, и это на самом деле помогает.

Она опять тронула напильник.

Я сказал:

— Ты попала в струю, малыш. Так что не останавливайся.

Я поцеловал ее в макушку. Она одной рукой схватила меня за запястье, а другой сдвинула очки на лоб. Ее глаза были действительно красные и припухшие Неплотная подгонка очков или слезы?

— Алекс, я...

Я приложил ей палец к губам и поцеловал в левую щеку. Слабый аромат духов, теперь уже знакомый, защекотал мне ноздри. Смешиваясь с запахом древесных опилок и пота, он будил слишком много воспоминаний.

Я высвободил руку. Она схватила ее, прижала к щеке. Наши пульсы слились в один.

— Алекс, — сказала она, глядя на меня снизу вверх и часто мигая. — Я ничего не подстраивала, чтобы случилось то, что случилось. Пожалуйста, поверь мне. И то, что я сказала о дружбе, это правда.

— Тебе не за что извиняться.

— А я почему-то чувствую, что есть за что Я ничего не сказал на это.

— Алекс, что же теперь будет?

— Не знаю.

Она отпустила мою руку, отстранилась и повернулась лицом к верстаку.

— А как же она? — спросила она. — Эта учительница.

Эта учительница Я говорил ей, что Линда работает директором школы.

Понижение в должности в угоду собственному самолюбию.

Я сказал.

— Она в Техасе. На неопределенное время — болен отец.

— Вот как. Печально это слышать. Что-то серьезное?

— Сердце Дела его не слишком хороши.

Она повернулась лицом ко мне, опять часто мигая. Вспомнила о засоренных артериях собственного отца? А может, была виновата пыль?

— Алекс, — сказала она, — я не хочу... Знаю, что не имею права спрашивать тебя об этом, но какая у вас с ней договоренность?

Я подошел к верстаку, оперся на него обеими руками и стал смотреть на потолок из рифленой стали.

— Нет никакой договоренности, — ответил я. — Мы с ней друзья.

— Она расстроится из-за этого?

— Не думаю, чтобы это заставило ее разразиться радостным воплем, но я не собираюсь подавать письменный рапорт.

Злость, прозвучавшая в моем голосе, заставила ее схватиться за край верстака.

Я сказал:

— Послушай, извини меня. Просто сейчас столько всего навалилось на мою голову, и я сам чувствую, что... увяз. Не из-за нее — может, лишь в какой-то мере. Но главным образом из-за нас с тобой. Из-за того, что мы вдруг, нежданно-негаданно оказались вместе. Как это было в последний раз... Черт, сколько же прошло времени? Два года?

— Двадцать пять месяцев, — уточнила она. — Но кто считает? — Она положила голову мне на грудь, тронула за ухо, тронула за шею.

— Могло бы быть и двадцать пять часов, — заметил я. — Или двадцать пять лет.

Она глубоко вздохнула.

— Мы подходим друг другу, — сказала она. — Я просто забыла, насколько хорошо подходим.

Она подошла, подняла руки и положила их мне на плечи.

— Алекс, то, что у нас с тобой было, — это как татуировка. Придется очень глубоко резать, чтобы от этого избавиться.

— А я представлял себе рыболовные крючки. И каково их выдергивать.

Она поморщилась и потрогала свою руку.

Я добавил:

— Выбирай ту аналогию, которая тебе больше импонирует. И в том и в другом случае будет очень больно.

Мы молча смотрели друг на друга, пытаясь смягчить молчание улыбками, но нам это не удалось.

Она сказала:

— Это могло бы когда-нибудь повториться, Алекс, — разве нет?

Ответы переполняли мою голову — разноголосица ответов, противоречивое бормотание. Прежде чем я успел выбрать причину, она прошептала:

— Давай хотя бы думать об этом. Что мы теряем, если будем думать об этом?

Я ответил:

— Даже если бы я хотел, то не мог бы об этом не думать. Тебе принадлежит слишком большая часть меня.

Ее глаза наполнились слезами.

— Я возьму то, что смогу получить.

Я заявил:

— Счастливо тебе резать, — и пошел к выходу. Она окликнула меня по имени.

Я остановился и оглянулся. Она стояла, уперев руки в бока, с гримасой готовой расплакаться маленькой девочки, от которой женщины, как мне кажется, не избавляются даже с возрастом. Прелюдия к слезам передается, по всей вероятности, через хромосому X. Прежде чем разверзлись хляби небесные, она рывком опустила на глаза очки, взяла напильник, повернулась ко мне спиной и принялась за работу.

Я ушел, сопровождаемый тем же шелестящим ритмом самбы, под который проснулся. Желания танцевать я не испытывал.

* * *

Зная, что надо заполнить день чем-то безличным — иначе сойду с ума, — я поехал в Биомедицинскую библиотеку университета поискать справочный материал для монографии. Я нашел массу вещей, которые выглядели многообещающе на дисплее компьютера, но относящегося к теме оказалось мало. К полудню я выработал массу теплоты, очень мало света и понял, что пора впрягаться и браться за обработку своих собственных данных.

Вместо этого я прямо из библиотеки позвонил по автомату в телефонную службу — узнать, кто мне звонил. Из Сан-Лабрадора не звонили, было шесть других звонков, ничего срочного. Я ответил на все. Потом поехал в Уэствуд-Вилледж, переплатил за парковку, нашел кафе, выдававшее себя за ресторан, и стал читать газету, одновременно пытаясь прожевать похожий на резину гамбургер.

Ко времени возвращения домой мне удалось протолкнуть день до трех часов пополудни. Я сходил к пруду. Икры немного прибавилось, но рыбки все еще казались вялыми. Я даже засомневался, все ли с ними в порядке, потому что где-то читал, что они могут и покалечиться в судорогах страсти.

Меняется лишь спортивная форма, а сама игра — никогда.

Я покормил их, подобрал сухие листья. Двадцать минут четвертого. Слегка повозился по хозяйству — это заняло еще полчаса.

Когда все предлоги для отсрочки кончились, я пошел в кабинет, вытащил рукопись и принялся за работу. Дело пошло хорошо. Когда я наконец поднял голову от рукописи, то оказалось, что прошло почти два часа.

Я подумал о Робин. Ты ведь знаешь, как это бывает: стоит втянуться, и уже не остановишься. Мы подходим друг другу...

Импульс одиночества — вот что толкает нас друг к другу.

Рыболовные крючки.

Работать, работать.

Защита усердием в нудной работе.

Я сделал над собой усилие и взял ручку. Продолжал работать, пока не кончились все слова и в груди не стало тесно. Было семь часов, когда я поднялся из-за стола, и раздавшийся телефонный звонок обрадовал меня.

— Доктор Делавэр, это Джоан из вашей телефонной службы. Вам звонит какая-то Мелисса Дикинсон. Говорит, что у нее к вам крайне срочное дело.

— Соедините, пожалуйста.

Щелк.

— Доктор Делавэр!

— Что случилось, Мелисса?

— Это мама!

— Что с ней?

— Она исчезла! Боже мой, пожалуйста, помогите мне. Я не знаю-что-делать!

— Подожди, Мелисса. Говори медленнее и скажи мне точно, что произошло.

— Она исчезла! Ее нет! Я не могу ее найти нигде — ни на участке, ни в одной из комнат. Я искала — мы все искали — и ее здесь нет! Пожалуйста, доктор Делавэр...

— Сколько времени ее уже нет, Мелисса?

— С половины третьего! Она уехала в клинику — у нее там в три часа занятия в группе, должна была вернуться к половине шестого, а сейчас уже четыре минуты восьмого, и они тоже не знают, где она. Боже мой!

— Кто «они»?

— Клиника. Эти Гэбни. Она туда поехала — у нее занятия в группе... с трех до... пяти. Обычно она ездит с Доном... или с кем-нибудь еще. Однажды я ее отвозила, но в этот раз... — Она задыхалась, судорожно глотала воздух.

Я сказал:

— Если ты чувствуешь, что сбиваешься с дыхания, найди бумажный пакет и медленно дыши в него.

— Нет... нет, я в порядке. Должна рассказать вам... все.

— Я тебя слушаю.

— Да-да. На чем я остановилась? О Боже...

— Обычно она ездит с кем-нибудь, но в этот раз...

— Она должна была ехать с ним — с Доном, — но решила, что поедет одна!Настаивала на этом! Я сказала ей, что не думаю, что это разумно... Но она заупрямилась — повторяла, что справится, но не смогла! Я знала, что она не сможет, и была права — она не справилась! Но я не хочу, чтобы я была права, доктор Делавэр. Мне не важно, права я или нет, вышло по-моему или нет, вообще ничего не важно! Боже мой, я просто хочу, чтобы она вернулась, хочу, чтобы с ней ничего не случилось!

— Она вообще не появлялась в клинике?

— Нет! И они позвонили нам только в четыре часа и сказали, что ее не было. Они должны были позвонить сразу, правда?

— Сколько нужно времени, чтобы доехать до клиники?

— Двадцать минут. Самое большее. Она выезжала за полчаса, этого более чем достаточно. Они должны были понять, когда она не... Если бы они позвонили сразу же, мы бы сразу и начали ее искать. А теперь ее нет уже больше четырех часов. Господи!

— Может быть такое, — спросил я, — что по дороге она передумала и поехала куда-нибудь еще вместо клиники?

— Куда? Куда она могла поехать?

— Я не знаю, Мелисса, но после разговора с твоей мамой я могу понять ее желание... поимпровизировать. Вырваться из рутины. Такое не так уж редко встречается у пациентов, преодолевающих свои страхи, — иногда они становятся немного безрассудными.

— Нет! — воскликнула она. — Она бы так не поступила, она бы обязательно позвонила. Она знает, как я буду беспокоиться. Даже Дон волнуется, хотя обычно его ничем не проймешь. Он позвонил в полицию, и они начали искать, но до сих пор не обнаружили ни ее, ни «зарю»...

— Так она за рулем своего «роллс-ройса»?

— Да...

— Но тогда ее наверняка не так уж сложно будет найти, даже в Сан-Лабрадоре.

— Тогда почему же никто не видел машину? Как может быть, что никто ее не видел, доктор Делавэр?

Я подумал о пустынных улицах и готов был ответить ка это.

— Наверняка кто-то ее видел, — сказал я. — Может, у нее случилась поломка — это ведь старая машина. Даже «роллсы» имеют недостатки.

— Этого не могло быть. Ноэль содержит все машины в отличной форме, и «заря» была как новенькая. И даже если у нее действительно возникли проблемы, она бы позвонила! Она бы со мной так не поступила. Она ведь как ребенок, доктор Делавэр, — она ни за что там не выживет, она не имеет ни малейшего понятия о том, что такое жизнь там, снаружи. Боже мой! Что, если у нее случился приступ, и она сорвалась со скалы, и теперь лежит там без всякой помощи... Я больше этого не вынесу. Это уж слишком, слишком!

В трубке послышались рыдания — такие громкие, что я невольно отстранился.

Я услышал, как у нее перехватило дыхание.

— Мелисса!..

— Я... мне плохо... не могу... дышать...

— Расслабься, — скомандовал я. — Ты можешь дышать.

Ты прекрасно можешь дышать. Делай это. Дыши размеренно и медленно.

На другом конце провода послышался сдавленный вдох.

— Дыши, Мелисса. Дыши. Вдох... и выдох. Вдох... и выдох. Почувствуй, как расслабляются и растягиваются мышцы с каждым вдохом и выдохом. Почувствуй, что ты расслабилась. Расслабься.

— Я...

— Успокойся, Мелисса. Не пытайся разговаривать. Просто дыши и успокаивайся. Дыши глубже и глубже — вдох... и выдох. Вдох... и выдох. Все твое тело тяжелеет, все больше и больше расслабляется. Думай о чем-нибудь приятном — как открывается дверь и входит твоя мама. С ней все в порядке. С ней все будет в порядке.

— Но...

— Ты просто слушай меня, Мелисса. Делай, что я говорю. Ты не поможешь ей, если выйдешь из строя. Ты не поможешь ей тем, что будешь расстраиваться, или тем, что будешь волноваться. Тебе надо быть в самой лучшей форме, так что продолжай дышать и расслабляться. Ты сидишь или стоишь?

— Нет, я...

— Возьми стул и сядь.

Шорох, потом удар.

— Вот... я сижу.

— Хорошо. Теперь найди удобное положение. Вытяни ноги и расслабься. Дыши медленно и глубоко. С каждым вдохом и выдохом расслабление становится все более глубоким.

Молчание.

— Мелисса?

— Все... все нормально. — Шумный выдох.

— Прекрасно. Хочешь, чтобы я приехал?

Шепотом сказанное «да».

— Тогда тебе надо продержаться столько времени, сколько я пробуду в пути. Это займет по меньшей мере полчаса.

— Хорошо.

— Ты уверена? Я могу остаться у телефона, пока ты не придешь в норму.

— Нет... Да. Я в норме. Пожалуйста, приезжайте. Пожалуйста.

— Держись и не сдавайся, — сказал я. — Я уже еду.

13

В темноте пустынные улицы казались еще пустыннее. Когда я одолевал подъем на Сассекс-Ноул, у меня в зеркале заднего вида возникли автомобильные фары и остались там с постоянством двойной луны. Когда я повернул к сосновым воротам дома номер 10, над фарами зажглась красная мигалка.

Я остановился, выключил двигатель и стал ждать. Усиленный динамиком голос сказал:

— Выходите из машины, сэр.

Я повиновался. Патрульная машина сан-лабрадорской полиции уткнулась в мой задний бампер — с зажженными фарами и работающим двигателем. На меня пахнуло запахом бензина и теплом от радиатора. Красная мигалка окрашивала мою рубашку в розовый цвет, обесцвечивала и снова окрашивала.

Дверца со стороны водителя открылась, и вышел полицейский. Крупный и широкий. Одну руку он держал у бедра. Поднял какой-то предмет. Луч фонаря ослепил меня, и я рефлекторно поднял руку.

— Обе руки вверх, чтобы я мог их видеть, сэр.

Я опять повиновался. Луч прошелся по мне вверх и вниз.

Жмурясь, я сказал:

— Я доктор Алекс Делавэр, врач Мелиссы Дикинсон. Меня ожидают.

Полицейский подошел ближе, попал в круг света, исходившего от галогенового светильника на левом столбе ворот, и оказался белым молодым человеком с тяжелой выступающей челюстью, младенчески-розовой кожей и толстым приплюснутым носом. Его шляпа была низко надвинута на лоб. В телевизионной комедии он получил бы прозвище Лось.

— Кто вас ожидает, сэр? — Луч опустился, осветив мои брюки.

— Семья.

— Какая семья?

— Семья Дикинсон-Рэмп. Мелисса Дикинсон позвонила мне относительно своей матери и попросила приехать. Миссис Рэмп уже нашлась?

— Как вы сказали вас зовут, сэр?

— Делавэр. Алекс Делавэр. — Кивком головы я указал на ящик переговорного устройства. — Вы можете позвонить в дом и проверить это.

Он переваривал мое предложение как нечто чрезвычайно трудное для понимания.

Я спросил:

— Можно мне опустить руки?

— Перейдите к задней части вашего автомобиля, сэр. Поставьте руки на багажник. — Не спуская с меня глаз, он подошел к переговорнику. Нажатие кнопки — и голос Дона Рэмпа спросил:

— Да?

— Это офицер Скопек из сан-лабрадорской полиции, сэр. Нахожусь у ваших ворот, и здесь у меня какой-то джентльмен, который утверждает, что является другом семьи.

— Кто этот человек?

— Мистер Делавэр.

— А, да. Все в порядке, офицер.

Из переговорника послышался другой голос, громкий и властный:

— Что-нибудь уже есть, Скопек?

— Нет, сэр.

— Продолжайте искать.

— Да, сэр. — Скопек коснулся своей шляпы и выключил ручной фонарь.

Сосновые створки ворот начали плавно скользить внутрь. Я открыл дверцу «севильи»

Скопек пошел за мной и подождал, пока я не повернул ключ в зажигании. Когда я включил скорость, он просунул лицо в окно со стороны водителя и сказал:

— Извините за причиненное неудобство, сэр. — Но в его тоне ничего извиняющегося не было.

— Вы ведь лишь выполняете приказ, не так ли?

— Да, сэр.

* * *

Размещенные среди деревьев прожектора подсветки и низковольтные светильники направленного освещения создавали ночной пейзаж, который пришелся бы по душе Уолту Диснею. Перед особняком стоял полнометражный «бьюик-седан». С задним прожектором и массой антенн.

Дверь открыл Рэмп, одетый в синий блейзер, серые фланелевые брюки и рубашку в синюю полоску с воротничком безупречной формы; из кармашка торчал темно-бордовый квадратик. Но этот фешенебельный антураж не мешал видеть, что он расстроен. И зол.

— Доктор. — Не подав руки и предоставив мне самому закрыть дверь, он поспешил вернуться в дом.

Я вошел в холл. Перед зеленой лестницей стоял еще один человек, который внимательно рассматривал кожицу у основания одного из своих ногтей. Когда я подошел ближе, он поднял глаза. Окинул меня взглядом.

Он был на вид лет шестидесяти с небольшим, ростом чуть выше метра восьмидесяти, здоровяк, с большим крепким животом; его редкие седые волосы были напомажены бриль-кремом, мясистые черты сгрудились на широком лице цвета сырой поджелудочной железы. Очки в стальной оправе на толстом носу, жирные щеки сдавили маленький привередливый рот. На нем был серый костюм, кремовая рубашка, галстук в серую и черную полоску. Масонская булавка. На лацкане значок в виде американского флага. Зуммер на поясе. Обувь сорок четвертого размера.

Он продолжал рассматривать меня.

Рэмп сказал:

— Доктор, это наш начальник полиции, Клифтон Чикеринг. Шеф, это доктор Делавэр, психиатр Мелиссы.

По первому взгляду Чикеринга я понял, что разговор шел обо мне. Второй его взгляд дал мне понять, что он думает о психиатрах. Я подумал, что, если скажу ему, что я психолог, его мнение обо мне вряд ли изменится, но все-таки сделал эту поправку.

Он сказал:

— Доктор. — Он и Рэмп переглянулись. Он кивнул Рэмпу. Рэмп со злостью уставился на меня.

— Какого черта, — рявкнул он, — вы не сказали нам, что этот подонок вернулся в город?

— Вы имеете в виду Макклоски?

— А вы что, знаете еще одного подонка, который хотел бы причинить вред моей жене?

— Мелисса рассказала мне о нем конфиденциально. Я должен был с этим считаться.

— О, черт! — Рэмп повернулся ко мне спиной и стал ходить взад и вперед по холлу.

Чикеринг спросил:

— У девушки были особые причины хранить эту информацию в тайне?

— Почему вы не спросите у нее самой?

— Я спрашивал. Она говорит, что не хочет тревожить мать.

— Значит, вы получили ответ на ваш вопрос.

Чикеринг сказал «угу» и посмотрел на меня так, словно он — замдиректора школы, а я — подросток-психопат.

— Она могла бы сказать мне, — сказал Рэмп, остановившись. — Если бы я знал, то смотрел бы в оба, черт побери!

Я спросил:

— Что-нибудь указывает на то, что в этом исчезновении замешан Макклоски?

— Бог мой, — воскликнул Рэмп. — Он здесь, а она исчезла. Какие еще вам нужны доказательства?

— Он уже шесть месяцев находится в городе.

— Она впервые выехала одна. Он слонялся вокруг и ждал момента.

Я повернулся к Чикерингу.

— Судя по тому, что я видел, шеф, у вас тут все под очень жестким контролем. Каковы шансы на то, что Макклоски мог бы слоняться по округе, высматривать и подстерегать ее, оставаясь при этом незамеченным?

Чикеринг ответил:

— Нулевые. — Он повернулся к Рэмпу. — Это сильный аргумент, Дон. Если за всем этим стоит он, то мы очень скоро это узнаем.

Рэмп заметил:

— Откуда такая уверенность, Клиф? Вы же его еще не нашли?

Чикеринг нахмурился.

— У нас есть его адрес и все данные. Установлено наблюдение. Как только он вынырнет на поверхность, его сцапают быстрее, чем бесплатную порцию индейки на Скид-роу.

— Откуда ты взял, что он появится? Что, если он уехал куда-то, и...

— Дон, — сказал Чикеринг, — я понимаю...

— Ну, а я нет! — воскликнул Рэмп. — Как, черт возьми, наблюдение за его домом может что-то дать, если его там наверняка уже давно нет?

Чикеринг возразил:

— Преступный склад ума. У них склонность к возвращению на насиженное место.

Рэмп глянул на него с отвращением и снова зашагал взад и вперед.

Чикеринг побледнел на один тон. Слегка отваренная поджелудочная железа.

— Мы держим связь с полицейским управлением Лос-Анджелеса, с полицией Пасадены, Глендейла и с шерифами, Дон. К этому делу подключены все компьютеры. Номерные знаки «роллса» введены в списки оповещения. За ним не значится никакой машины, но просматриваются все списки угнанных.

— Сколько машин в этих списках? Десять тысяч?

— Все ищут, Дон. Все относятся к этому серьезно. Он не может уйти далеко.

Рэмп проигнорировал эти слова и продолжал вышагивать.

Чикеринг повернулся ко мне.

— Такую тайну нельзя было хранить, доктор.

Рэмп пробормотал:

— Что верно, то верно, черт побери!

Я сказал:

— Понимаю ваши чувства, но у меня не было выбора: Мелисса с юридической точки зрения является совершеннолетней.

Рэмп процедил:

— Значит, ваши действия законны, так? Это мы еще посмотрим.

С верхней площадки лестницы послышался голос:

— А ну-ка отстань от него, Дон!

Там стояла Мелисса, одетая в мужскую рубашку и джинсы; ее волосы были небрежно завязаны сзади в пучок. Из-за рубашки она казалась чрезмерно худой. Она быстро сбежала вниз по изогнутой лестнице, взмахивая руками так, как это делают бегуны трусцой.

Рэмп сказал:

— Мелисса...

Она остановилась перед ним, вздернув подбородок, сжав руки в кулаки.

— Просто оставь его в покое, Дон. Он ничего не сделал. Это ведь я попросила его сохранить все в тайне, и ему пришлось послушаться, так что отстань.

Рэмп выпрямился.

— Мы все это уже слышали...

Мелисса закричала:

— Да заткнись же ты наконец, черт возьми! Я не хочу больше слушать все это дерьмо.

Теперь настала очередь Рэмпа побледнеть. У него задрожали руки.

Чикеринг вмешался:

— Думаю, вам лучше успокоиться, юная леди.

Мелисса повернулась к нему и затрясла кулаком.

— Не смейте говорить мне, что я должна делать. Это вы должны быть на улице и делать свою работу — заставлять ваших тупых копов искать мою мать, а не стоять тут как столб вместе с ним и попивать наше виски.

Лицо Чикеринга напряглось от ярости, но потом сложилось в бледную улыбку.

— Мелисса! — сказал Рэмп.

— Мелисса! — передразнила она его гневный тон. — У меня нет времени слушать эту чушь! Мама где-то там, и надо найти ее. Так что давайте не будем искать козлов отпущения, а просто подумаем, как ее найти!

— Мы как раз этим и занимаемся, юная леди, — сказал Чикеринг.

— Как? Патрулированием квартала? Какой в этом смысл? Ее уже нет в Сан-Лабрадоре. Если бы она была здесь, ее давно бы уже засекли.

Чикеринг ответил после минутной паузы:

— Мы делаем все, что можем.

Это прозвучало неубедительно. Он понял это. По выражению лиц Рэмпа и Мелиссы.

Он застегнул пиджак. Немного туговато в талии. Повернулся к Рэмпу.

— Я могу остаться, сколько тебе нужно, но в твоих же интересах мне лучше быть там, на улицах.

— Конечно, — вяло согласился Рэмп.

— Выше голову, Дон. Мы найдем ее, не беспокойся.

Рэмп пожал плечами и пошел прочь, куда-то в глубину дома.

Чикеринг сказал:

— Приятно было с вами познакомиться, доктор. — Его указательный палец был нацелен на меня, словно револьвер. Он повернулся к Мелиссе. — Юная леди, до свидания.

Он вышел без провожатого. Когда дверь за ними закрылась, Мелисса заявила:

— Идиот. Все знают, что он идиот, — все ребята за глаза над ним насмехаются. По сути дела, в Сан-Лабрадоре не бывает преступлений, так что принимать вызов ему не от кого. Но это не из-за того, что он какой-то там особенный, а просто потому, что чужаков здесь видно невооруженным глазом. И полиция трясет всякого, кто не похож на богача.

Она говорила быстро, но без запинки. Голос лишь слегка повышен — след той паники, которую я слышал по телефону.

Я заметил:

— Типичная ситуация маленького городка.

Она сказала:

— А это и есть маленький городишко. Дыравилл. Здесь ничего никогда не происходит. — Она наклонила голову и покачала ею. — Только теперь кое-что произошло. Это я виновата, доктор Делавэр, я должна была сказать ей о нем.

— Мелисса, нет никаких указаний на то, что Макклоски имеет к этому какое-то отношение. Ведь ты сама только что говорила о том, как полиция трясет чужаков. Совершенно исключено, чтобы кто-то мог подстерегать ее, оставаясь незамеченным.

— Подстерегать. — Она вздрогнула, выдохнула. — Надеюсь, что вы правы. Тогда где же она? Что с ней случилось?

Я тщательно подбирал слова.

— Возможно, Мелисса, что с ней ничего не случилось. Что она поступила так по своей воле.

— Вы хотите сказать, что она сбежала?

— Я хочу сказать, что она могла поехать прокатиться и решила продлить прогулку.

— Такого не может быть! — Она яростно затрясла головой. — Просто не может!

— Мелисса, когда я разговаривал с твоей мамой, у меня сложилось впечатление, что она тяготится своим положением — действительно жаждет получить какую-то свободу.

Она продолжала качать головой. Повернулась спиной ко мне, лицом к зеленой лестнице.

Я сказал:

— Она говорила мне о том, что готова сделать гигантские шаги. О том, что стоит перед открытой дверью и должна выйти за порог. Говорила, что этот дом давит на нее, не дает дышать. У меня осталось четкое впечатление, что ей хотелось выйти, что у нее даже была мысль перебраться в другое место, когда ты уедешь учиться.

— Нет! Она ничего с собой не взяла — я проверила ее комнату. Все ее чемоданы на месте. Я знаю все содержимое ее шкафа — она не взяла абсолютно ничего из одежды!

— Я и не говорю, что она заранее планировала уехать, Мелисса. Я имею в виду нечто спонтанное. Импульсивное.

— Нет. — Она опять резко тряхнула головой. — Она бы так не сделала. Не поступила бы так со мной.

— Ты ее главная забота. Но вдруг эта вновь обретенная свобода немножко... опьянила ее? Сегодня она настояла на том, что сама поведет машину — хотела ощутить себя за рулем. Может, выехав на дорогу, сидя за рулем своей любимой машины, она почувствовала такой подъем, что просто продолжала ехать вперед и вперед. Это никак не связано с ее любовью к тебе. Но иногда, когда что-то начинает меняться, эти изменения происходят очень быстро.

Она закусила губу, проглотила слезы и спросила очень тихим голосом:

— Вы правда думаете, что с ней все в порядке?

— Думаю, что тебе следует сделать все возможное и невозможное, чтобы найти ее. Но я не стал бы предполагать худшего.

Она вдохнула и выдохнула несколько раз, стукнула себя кулаком по ребрам. Помяла кисти рук.

— Выехала на дорогу. И просто ехала и ехала. Ну и ну. — Она широко открыла глаза, словно с интересом вглядывалась в воображаемую картину. Потом интерес уступил место обиде. — Нет, я просто не могу себе этого представить — она бы так со мной не поступила.

— Она очень любит тебя, Мелисса, но...

— Да, любит, — сказала она сквозь слезы. — Да, она любит меня. И я хочу, чтобы она вернулась!

Слева от нас послышались шаги по мраморному полу. Мы повернулись в ту сторону.

Там стоял Рэмп с перекинутым через руку блейзером.

Мелисса торопливо попыталась руками вытереть слезы, но у нее это плохо получилось.

Он сказал:

— Прости меня, Мелисса, ты была права, нет смысла винить кого-то в случившемся. Сожалею, если и вас я тоже обидел, доктор.

Я ответил:

— Ничего, я не обиделся.

Мелисса от него отвернулась.

Он подошел и протянул мне руку.

Мелисса постукивала ногой и пальцами расчесывала волосы.

Рэмп сказал:

— Мелисса, я понимаю, что ты чувствуешь... Суть дела в том, что это касается всех нас. Нам всем надо держаться вместе. Чтобы вернуть ее.