/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Алекс Делавэр

Дьявольский Вальс

Джонатан Келлерман

Еще один триллер известного автора о расследовании, которое ведут детектив-любитель, врач-психолог Алекс Делавэр и его друг – профессиональный полицейский Майло Стерджис. На этот раз они распутывают историю странных заболеваний детей в семье миллионера.

Дьявольский вальс Новости Москва 1999 5-7020-1055-8 Johnatan Kellerman Devil's Waltz Alex Delaware – 7

Джонатан Келлерман

Дьявольский вальс

Моему сыну Джессу – джентльмену и ученому

Да сгинет тень дурной болезни;

Да навсегда исчезнет страсть к наживе.

Лорд Альфред Теннисон

1

Царство страха и мифов, место, где свершались чудеса и случались самые горькие неудачи.

Я провел здесь четверть жизни, стараясь научиться приспосабливаться к заведенному ритму, безумию и накрахмаленной белизне всего окружающего.

Теперь, после пятилетнего отсутствия, я стал тут посторонним и поэтому, войдя в вестибюль, почувствовал какое-то беспокойство.

Стеклянные двери, полы из черного гранита, высокие сводчатые стены из туфа увековечивали имена покинувших этот мир благотворителей.

Сверкающее преддверие на пути в неведомое.

Снаружи была весна, но здесь, внутри, время имело иной смысл.

Группа измотанных двойной сменой интернов[1]-хирургов – Господи, каких же молодых теперь набирают, – сгорбившись, проскользнула мимо в бахилах на бумажной подошве. Мои же ботинки на коже гулко стучали по граниту.

Полы скользкие как лед. Я как раз начинал стажировку, когда их настилали. Я помню протесты, петиции по поводу неуместности полированного камня там, где дети бегают, ходят, ковыляют и где их возят в инвалидных колясках, но какому-то филантропу нравился черный гранит. Тогда филантропов хватало.

Но в то утро увидеть гранит было трудновато; вестибюль заполняла толпа, в основном люди темнокожие и бедно одетые выстроились перед застекленными кабинками, ожидая благосклонности со стороны регистраторов с каменными лицами. Регистраторы избегали смотреть посетителям в глаза и священнодействовали над своими бумагами. Такое впечатление, что очередь не продвигается совсем.

Кричащие, плачущие, сосущие грудь младенцы, обмякшие женщины, проглатывающие проклятия и уставившиеся в пол мужчины. Незнакомцы, толкающие друг друга и находящие выход своему раздражению в ничего не значащих фразах. Некоторые из детей – те, кто еще выглядел как дети, – вертелись, и прыгали, и вырывались из рук взрослых, обретая драгоценные секунды свободы, прежде чем их подхватывали и прижимали к себе. Другие – бледные, худые, осунувшиеся, лысые, с неестественным цветом кожи – стояли тихо, душераздирающе покорные. Резкие иностранные слова прорывались над гулом регистратуры. Редкая улыбка или короткая шутка оживляли царящее здесь уныние, чтобы тотчас же погаснуть, как искра, вспыхнувшая от отсыревшего кремня.

Подойдя ближе, я уловил знакомый запах.

Спирт для дезинфекции, горечь антибиотиков, липкий ликер из исцеления и болезней.

О-де-госпиталь[2]. Некоторые вещи никогда не меняются. Но я изменился: в руках не было тепла.

Я пробрался сквозь толпу. У лифтов дюжий детина в темно-синей форме охранника появился как будто из-под земли и преградил мне путь. Ежик светлых седеющих волос, щеки выбриты настолько чисто, что кожа кажется надраенной песком. На треугольном лице очки в черной оправе.

– Чем могу помочь, сэр?

– Я доктор Делавэр. У меня назначена встреча с доктором Ивз.

– Позвольте взглянуть на ваше удостоверение личности, сэр.

С удивлением я выудил из кармана пристегивающуюся на клипсе карточку. Он взял ее и принялся изучать так, как будто в его руках находилось вещественное доказательство. Посмотрел на меня, затем снова на черно-белое фото десятилетней давности. В руке охранник держал радиотелефон. На поясе – пистолет в кобуре.

– С тех пор как я был здесь в последний раз, порядки, кажется, стали несколько строже, – заметил я.

– Просрочено, – бросил охранник. – Вы все еще состоите в штате, сэр?

– Да.

Он нахмурился и положил мое удостоверение в карман.

– Что-нибудь не так?

– Требуется новый пропуск, сэр. Если вы пройдете мимо часовни в службу безопасности, то вам моментально сделают снимок и все устроят. – Он дотронулся до своего лацкана. Цветная фотография, десятизначный номер.

– Как много времени это займет? – спросил я.

– Зависит от обстоятельств, сэр, – ответил он, глядя мимо меня, будто ему внезапно стало скучно.

– От каких?

– Сколько человек будет впереди вас. И от того, в каком состоянии ваши документы.

– Послушайте, – не выдержал я, – мне нужно быть у доктора Ивз через пару минут. А на обратном пути я займусь пропуском.

– Боюсь, что нет, сэр, – возразил он, все еще глядя куда-то в сторону. Затем скрестил руки на груди. – Таковы правила.

– И давно так?

– Письма были разосланы медперсоналу еще прошлым летом.

– Наверное, пропустил.

Должно быть, выбросил в мусорную корзину, не вскрывая, как и большую часть больничной почты.

Охранник ничего не ответил.

– У меня действительно нет времени, – сказал я. – А как насчет разового пропуска для посетителей?

– Пропуска посетителей – для посетителей, сэр.

– А я и посещаю доктора Ивз.

Он вновь перевел взгляд на меня. Нахмурился более сурово, даже с некоторым презрением. В раздумье стал рассматривать рисунок моего галстука. Прикоснулся к поясу с той стороны, где находилась кобура.

– Пропуска посетителям выдаются в регистратуре, – процедил он, указывая скрюченным большим пальцем на одну из плотных очередей, и вновь скрестил руки.

Я улыбнулся.

– И никакого обходного пути, а?

– Нет, сэр.

– Значит, мимо часовни?

– Мимо часовни и направо.

– Проблемы с преступностью? – поинтересовался я.

– Я не устанавливаю правила, сэр, я обеспечиваю их соблюдение.

Помедлив мгновение, он отошел в сторону и, прищурившись, наблюдал за моим отступлением. Я повернул за угол, ожидая, что он потащится за мной, но в коридоре было пусто и тихо.

Дверь с табличкой «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ» находилась в двадцати шагах дальше по коридору. На ручке висела записка «Вернусь в...», ниже – нарисованные часы с передвижными стрелками, указывающими 9.30. На моих часах – 9.10. На всякий случай я постучал. Никакого ответа. Я оглянулся. Охранников не было. Вспомнив про служебный лифт, который находился за отделением лучевой терапии, я пошел дальше по коридору.

Там, где было отделение лучевой терапии, теперь размещалась служба благотворительных фондов. Еще одна закрытая дверь. Лифт все еще находился на прежнем месте, но кнопки отсутствовали; теперь он открывался ключом. Я начал было искать ближайшую лестницу, когда появились двое санитаров, толкавших пустую каталку. Оба молодые, рослые, чернокожие, и оба щеголяли геометрически правильными стрижками в стиле хип-хоп. Они увлеченно обсуждали игру «Рейдеров». Один из них вынул ключ, вставил в замок и отомкнул лифт. Двери открылись, обнажая обитые мягким материалом стены. На полу – обертки от гамбургеров и картофеля-фри, кусок грязной марли. Санитары втолкнули каталку. Я последовал за ними.

Отделение общей педиатрии занимало восточное крыло четвертого этажа и отделялось от палаты новорожденных открывающимися в обе стороны деревянными двустворчатыми дверями. Я знал, что клиника для приходящих пациентов была открыта всего пятнадцать минут назад, но небольшая приемная была уже переполнена. Чихание, кашель, тусклые глаза и повышенная болезненная активность. Напряженные материнские руки, удерживающие младенцев и малышей лет до пяти, документы и магические пластиковые карточки бесплатного медицинского страхования. На двустворчатой двери справа от окна приемной объявление: «Пациентов просят зарегистрироваться». Ниже испанский перевод.

Я пробрался сквозь толпу и направился по длинному белому коридору, увешанному плакатами о профилактике заболеваний и правильном питании, санитарными бюллетенями о состоянии здоровья в округе и плакатами на двух языках, призывающих растить здоровых детей: делать прививки, воздерживаться от алкоголя и наркотиков. Порядка дюжины приемных кабинетов были заняты, ящики для медицинских карт переполнены. Детский плач, похожий на мяуканье котят, и слова утешения просачивались из-под дверей. По другую сторону коридора – картотеки, шкафчики с медицинскими препаратами и холодильник, помеченный красным крестом. Секретарша стучала по клавишам компьютера. Сестры сновали между кабинетами и комнатами предварительного осмотра. Проживающие при больнице врачи на ходу разговаривали по телефонам и еле поспевали за быстро шагающими лечащими докторами.

Коридор под прямым углом повернул направо, в более короткий, где были расположены служебные кабинеты врачей.

Открытая дверь кабинета Стефани Ивз была третьей в ряду из семи дверей.

Комната размером десять на двенадцать футов, выкрашенная в обычный для больниц бежевый цвет, до некоторой степени оживлялась подвесными полками, забитыми книгами и журналами, парой репродукций Миро[3] и одним тусклым окном, выходящим на восток. За сверканием крыш автомобилей вершины Голливудских холмов, казалось, растворялись в смеси рекламных плакатов и смога.

Письменный стол – стандартная больничная мебель, отделанная хромированным металлом и пластиком под орех, – был придвинут к стене. Жесткий на вид хромированный стул с оранжевой обивкой соревновался за жизненное пространство с видавшим виды коричневым креслом. Между ними на дешевеньком столике стояли кофеварка и замученный филодендрон в синем керамическом горшке.

Стефани сидела за письменным столом, длинный белый халат был надет поверх платья винного цвета с серой отделкой. Она заполняла медицинскую карту амбулаторного больного. Правую руку заслоняла стопка других медицинских карт высотой до подбородка женщины. Как только я вошел в комнату, Стефани подняла глаза, отложила ручку, улыбнулась и встала.

– Алекс.

Она превратилась в привлекательную женщину. Когда-то тусклые каштановые волосы длиной до плеч, безжизненные и заколотые в хвост, были теперь пушистыми, посеребренными на концах и коротко подстриженными. Контактные линзы заменили допотопные очки, открыв янтарного цвета глаза, которые я раньше никогда не замечал, фигура стала более выразительной. Она никогда не была грузной, а теперь стала просто тоненькой. Время не обошло ее стороной – печально, но не за горами и сорокалетие; лучики морщинок собрались в уголках глаз, и вокруг рта появились жесткие складки. Но со всем этим хорошо справлялась косметика.

– Рада видеть тебя, – сказала она, беря меня за руку.

– И я рад видеть тебя, Стеф.

Мы обнялись.

– Могу предложить тебе что-нибудь? – спросила она, указывая на кофеварку; при этом движении ее руки раздалось побрякивание. Позолоченные браслеты обвивали ее кисть, на другой руке были золотые часы. Никаких колец. – Просто кофе, или настоящий cafe au lait[4]. Эта маленькая штучка конденсирует молоко.

Я отказался, поблагодарил ее и взглянул на аппарат. Небольшой, приземистый, черное матовое стекло, полированная сталь, немецкая торговая марка. Всего на две чашки. Рядом крошечный медный молочник.

– Здорово, правда? – не без восхищения воскликнула она. – Подарок друга. Нужно было сделать хоть что-нибудь, чтобы придать этой комнате некоторый стиль.

Она улыбнулась. Стиль – что-то новое, о чем она никогда раньше не беспокоилась. Я улыбнулся в ответ и уселся в кресло. Рядом на столике лежала книга в кожаном переплете. Я взял ее в руки. Сборник произведений Байрона. Экслибрис магазина «Бразерс», что в Лос-Фелизе, над Голливудом. Пыльний и доверху забитый книгами, по большей части поэтическими сборниками. Много разного хлама, в котором попадаются и сокровища. Я заходил туда, когда был стажером, во время перерыва на ленч.

– Вот это писатель! – заявила Стефани. – Пытаюсь расширять кругозор.

Я положил книгу на место. Стеф села за свой письменный стол, развернулась лицом ко мне, скрестила ноги. Бледно-серые чулки и замшевые лодочки хорошо сочетались с платьем.

– Великолепно выглядишь, – сказал я.

Еще одна улыбка, мимолетная, но от души, как будто она ожидала этого комплимента, но тем не менее была довольна им.

– Ты тоже, Алекс. Спасибо, что приехал так быстро.

– Ты разожгла во мне любопытство.

– Да?

– Конечно. Все эти намеки на серьезную интригу.

Она чуть повернулась к письменному столу, взяла из стопки папку, положила ее на колени, но не открыла.

– Да, – произнесла она. – Это вызов. Сомнений быть не может. – Внезапно встав, она прошла к двери, закрыла ее и вновь села. – Итак, – продолжила она. – Какие ощущения по возвращении на старое место?

– Чуть не арестовали по пути к тебе.

Я рассказал ей о своем столкновении с охранником.

– Фашист, – весело откликнулась Стеф, и мой банк памяти заработал: я вспомнил конфликтные комиссии, в которых она обычно председательствовала. Белый халат, которым она пренебрегала ради джинсов, сандалий и вылинявших ситцевых кофточек. Стефани, а не доктор. Титулы – это исключительное изобретение стоящей у власти элиты...

– Да, это выглядело как что-то военизированное, – согласился я.

Но она рассматривала лежащую у нее на коленях медицинскую карту.

– Запутанная история, – проговорила она. – Похоже на детективный роман: кто сделал, как сделал и главное – сделал ли вообще. Только это не роман Агаты Кристи, Алекс. Это реальная жизненная ситуация. Я не знаю, сможешь ли ты помочь, но я не уверена, что сама смогу сделать что-нибудь большее.

Из коридора доносились голоса, визг детей, замечания, сделанные им, и быстрые шаги. Затем сквозь стены проник полный ужаса плач ребенка.

– Настоящий зоопарк, – вздохнула она. – Давай уйдем отсюда.

2

Задняя дверь вела на лестницу. Мы спустились по ней до цокольного этажа. Стефани шагала быстро, почти бежала по ступенькам.

Кафетерий был безлюден – за одним из столов с оранжевым покрытием просматривал спортивную страницу газеты интерн, еще за двумя столами сидели понурые пары в измятой, как будто в ней спали, одежде. Оставшиеся на ночь родители пациентов. За это право мы когда-то боролись.

Другие столики завалены пустыми подносами и грязной посудой. Санитарка, с убранными в сетку волосами, медленно двигалась между столами, пополняя солонки.

В восточной стене – дверь в докторскую столовую с панелями из полированного тика и красиво выгравированной медной табличкой, на которой красуется имя какого-то филантропа с морскими пристрастиями. Стефани прошла мимо и провела меня в кабинку в самом конце зала.

– Ты на самом деле не хочешь кофе? – спросила она.

Помня больничное пойло, я ответил:

– Я уже принял свою дозу кофеина.

– Я понимаю. – Она пробежалась рукой по своей прическе, и мы уселись за стол. – О'кей, – начала она. – Итак, у нас младенец, которому год и девять месяцев от роду, женского пола, белый, полностью доношенный, роды прошли нормально. Развитие в норме. Единственным важным моментом в истории этого ребенка является то, что как раз перед его рождением у родителей внезапно умер в возрасте одного года младенец мужского пола.

– Другие дети есть? – спросил я, доставая блокнот и ручку.

– Нет. Одна Кэсси. Она чувствовала себя прекрасно до трех месяцев, когда ее мать сообщила, что подошла ночью к дочери и обнаружила, что та не дышит.

– Мать вставала к ней потому, что боялась повторения синдрома внезапной младенческой смерти?

– Именно. Когда не удалось разбудить ребенка, она применила искусственное дыхание и массаж. Девочка пришла в себя. Затем родители привезли Кэсси в отделение неотложной помощи. К тому времени, когда прибыла я, ребенок выглядел нормально, и при осмотре не было обнаружено ничего примечательного. Я приняла ее в больницу для обследования, проделала все обычные анализы. Ничего. После выписки мы снабдили их монитором для контроля сна с сигналом тревоги. В течение последующих месяцев устройство срабатывало несколько раз, но все сигналы были ложными – младенец дышал нормально. Записи монитора показывают незначительные отклонения, которые могли быть очень кратковременной остановкой дыхания, но вот двигательные артефакты[5] бесспорны – младенец метался в постели. Я отнесла это на счет беспокойного сна – сигнализация не всегда надежна, а первый эпизод объяснила какой-нибудь случайностью. Тем не менее я показала ее пульмонологам, памятуя о внезапной смерти ее брата. Результат отрицательный. Но мы решили повнимательнее понаблюдать за ней в течение периода повышенного риска внезапной младенческой смертности.

– Год?

Она кивнула.

– Для надежности я решила продлить срок до пятнадцати месяцев. Начала с еженедельных осмотров как амбулаторного больного и к девяти месяцам была настроена отпустить их до осмотра только в годовалом возрасте. Через два дня после обследования в девятимесячном возрасте они снова оказались в отделении неотложной помощи: посреди ночи возникли проблемы с дыханием – младенец проснулся, задыхаясь, с крупозным кашлем. Вновь мать делает искусственное дыхание, а затем родители привозят малышку сюда.

– А искусственное дыхание – не слишком ли сильный метод при крупе? Разве младенец действительно терял сознание?

– Нет. Она вообще не теряла сознания, просто задыхалась. Возможно, мать перестаралась, но, учитывая то, что она потеряла первого ребенка, как можно осуждать ее действия? К тому времени, когда я прибыла в отделение неотложной помощи, младенец выглядел нормально – ни температуры, ни болей. Но это и неудивительно. Прохладный ночной воздух может снять приступ крупа.

Сделали рентген ее грудной клетки, анализ крови – все нормально. Прописала декондестанты[6], обильное питье, отдых и уже собиралась отпустить их домой, но мать попросила оставить ребенка в больнице. Она была уверена, что у младенца серьезное заболевание. Я была практически уверена, что беспокоиться не о чем, но в последнее время мы наблюдали случаи тяжелейших респираторных заболеваний, поэтому я распорядилась принять ее в стационар, предписав ежедневно проводить анализ крови. Все показатели были нормальными, но через пару дней уколов при виде белого халата девочка впадала в истерику. Я выписала ее, вернувшись к еженедельным осмотрам, причем девочка на приеме буквально не подпускала меня к себе. Как только вхожу в кабинет, она начинает визжать.

– Да, такова привлекательная сторона профессии врача, – пошутил я.

Стефани печально улыбнулась и взглянула в сторону буфета.

– Они уже закрывают. Может быть, хочешь что-нибудь?

– Нет, спасибо.

– Если не возражаешь, я себе возьму – еще не завтракала.

– Конечно, давай.

Она быстро прошла к металлическим прилавкам и вернулась с половинкой грейпфрута на тарелке и чашкой кофе. Попробовала кофе и поморщилась.

– Может, к этому кофе нужно добавить конденсированное молоко? – спросил я.

Она промокнула рот салфеткой.

– Его уже ничто не спасет.

– По крайней мере, он бесплатный.

– Кто это говорит?

– Как? Врачам больше не положен бесплатный кофе?

– Что было, то прошло, Алекс.

– Еще одна традиция повергнута в прах, – вздохнул я. – Вечные бюджетные трудности?

– Ну а что же еще? Кофе и чай теперь стоят сорок девять центов за чашку. Интересно, сколько потребуется чашек, чтобы свести баланс?

Она принялась за грейпфрут. Вертя авторучку в руке, я заметил:

– Помню, как вы дрались за бесплатное питание для интернов и проживающих при больнице врачей.

Она покачала головой:

– Поразительно, что нам тогда казалось важным.

– Что, теперь финансовые дела хуже, чем когда-либо?

– Боюсь, что так.

Она нахмурилась, положила ложечку и отодвинула от себя тарелку.

– Ладно, вернемся к нашей истории. На чем я остановилась?

– Младенец при виде тебя поднимает визг.

– Да. Так вот, дела вновь начинают поправляться, и поэтому я опять сокращаю, а затем и совсем прекращаю амбулаторные посещения и назначаю следующий визит через два месяца. Через три дня в два часа ночи они вновь в отделении неотложной помощи. Вновь приступ крупа. Только на сей раз мать утверждает, что ребенок действительно потерял сознание, посинел. Опять искусственное дыхание и массаж.

– Через три дня после того, как ты отменила посещения? – переспросил я, делая пометку в блокноте. – В прошлый раз это случилось через два дня.

– Интересно, а? О'кей, я провожу обычные при неотложной помощи обследования. Давление крови у младенца слегка повышено, дыхание учащенное. Но она вдыхает большое количество кислорода, никаких хрипов. Все же я стала подозревать или острый приступ астмы, или реакцию на что-то, что вызывает у нее беспокойство.

– Страх вновь оказаться в больнице?

– Или это, или просто передавшаяся ей тревога матери.

– А у матери проявлялись внешние признаки беспокойства?

– Не особенно, но ты знаешь, как это бывает между матерью и ребенком – некие флюиды. В то же время я не могла исключить и чисто физический фактор. Когда младенец теряет сознание – это уже кое-что серьезное.

– Безусловно, – согласился я. – Но это могла быть и просто далеко зашедшая вспышка раздражения. Некоторые дети очень рано учатся задерживать дыхание и терять сознание.

– Я знаю, но с ней это произошло в середине ночи, Алекс, а не после какого-либо проявления упрямства. Поэтому я вновь принимаю ее в больницу, назначаю исследования на предмет аллергии. Полное исследование работы легких показывает – никакой астмы. Я уже начинаю подумывать о более редко встречающихся дефектах – о патологии на клеточном уровне, идиопатических образованиях в головном мозге, а также ферментных нарушениях. Их подержали неделю на пятом этаже – настоящая карусель из консультантов по всем специальностям, бесчисленные процедуры и осмотры. Бедная малышка впадает в истерику, как только открывается дверь в ее комнату. Но никто не может поставить диагноз, и за все время, что она находится здесь, – никаких дыхательных осложнений. Уверившись в своей теории, что приступ был вызван передаваемой тревогой матери, я выписала их. В следующий раз на приеме я не предпринимала никаких исследований, только пыталась играть с ней. Но она по-прежнему не желает меня признавать. Поэтому я осторожно заговорила с матерью о том, что ее тревоги передаются ребенку, но она не разделяет моего мнения.

– Как она восприняла этот разговор?

– Не сердилась – это не в ее привычках. Она просто сказала, что не понимает, как это может происходить, – ведь ребенок еще слишком маленький. Я объяснила ей, что фобии могут проявиться в любом возрасте, но было ясно, что это ее не убеждает. Поэтому я оставила этот разговор, отправила их домой, чтобы дать ей время подумать. Я надеялась, что, когда Кэсси исполнится год и риск внезапной младенческой смерти уменьшится, страхи матери ослабнут и девочка также начнет успокаиваться. Через четыре дня они вновь оказались в отделении неотложной помощи: круп, одышка, мать в слезах умоляет вновь принять их в стационар. Я приняла ребенка, но не назначила никакого обследования, ничего, даже отдаленно напоминающего какое-либо вмешательство. Только наблюдения. И младенец выглядел превосходно – даже не чихал. Тут я более серьезно начала разговаривать с матерью о психологической стороне проблемы. Однако опять безрезультатно.

– А она когда-нибудь упоминала о смерти первого ребенка?

Стефани отрицательно покачала головой:

– Нет. Я подумывала об этом, но тогда это казалось просто неуместным, Алекс. Это было бы слишком тяжело для нее. Я считала, что хорошо понимала ее состояние. Я была дежурным врачом, когда они принесли своего первого, мертвого, ребенка. Провела все посмертные обследования... Я сама отнесла его в морг, Алекс. – Она зажмурила глаза, потом открыла их, но смотрела куда-то в сторону.

– Это просто какой-то кошмар, – сказал я.

– Да... и я попала в это дело случайно. Они были частными пациентами Риты, но ее не было в городе, а я дежурила на вызовах. Я совсем не знала их, но завязла в этом деле – ведь мне пришлось проводить летальную комиссию. Я изо всех сил пыталась помочь им, дала направление в группу психологической поддержки, но это их не интересовало. Когда же через полгода они явились ко мне и попросили стать лечащим врачом новорожденного младенца, я была очень и очень удивлена.

– Почему?

– Я бы скорее подумала, что ассоциируюсь для них с трагедией, нечто вроде «убей гонца, принесшего плохие вести». Но у них не возникло подобного чувства, и я поняла, что обращалась с ними так, как должно.

– Уверен в этом.

Стефани пожала плечами.

Я спросил:

– А как Рита отнеслась к тому, что ты взялась вести ее пациентов?

– А что ей оставалось делать? Когда она была им нужна, ее не оказалось на месте. В то время у нее появились собственные проблемы. Ее муж – ведь ты знаешь, за кого она вышла замуж?

– За Отто Колера.

– Знаменитого дирижера, именно так она обычно упоминала о нем – «мой муж, знаменитый дирижер».

– Он, кажется, недавно умер?

– Несколько месяцев тому назад. Он болел некоторое время, затем ряд сердечных приступов. С тех пор Рита отсутствует чаще, чем обычно, а мы, остальные, тянем за нее. Большей частью она разъезжает по симпозиумам, представляя старые исследовательские работы. Вообще-то собирается уйти на пенсию. – Стефани смущенно улыбнулась. – Я подумываю, а не претендовать ли мне на ее должность, Алекс. Можешь представить меня во главе отделения?

– Разумеется.

– На самом деле?

– Конечно, Стеф, а почему нет?

– Я не знаю. Эта должность в некотором роде является... авторитарной по сути.

– До некоторой степени, – согласился я. – Но мне кажется, что должность может нести в себе различные стили руководства.

– Так-то оно так, – продолжала она. – Но я не уверена, что из меня получится хороший руководитель. В общем-то я не люблю указывать людям, что они должны делать... Ладно, хватит об этом. Я отвлекаюсь от дела. Были еще два случая с обмороками, после которых я вновь подняла вопрос о психологическом воздействии.

– Еще два, – сказал я, просматривая свои заметки. – В целом у меня уже набралось пять.

– Правильно.

– Сколько ребенку к этому времени?

– Почти год. И уже старожил больницы. Еще два случая пребывания в стационаре, и все анализы отрицательные. В конце концов я занялась мамашей и настоятельно рекомендовала психологическую консультацию, на что она реагировала следующим образом... Дай я лучше тебе процитирую... – Стефани открыла медицинскую карту и негромко зачитала: – «Я понимаю, что это нужно, доктор Ивз. Но я просто уверена, что Кэсси больна. Если бы вы только видели ее, когда она лежала там, синюшная». Конец цитаты.

– Она выразилась именно так – «синюшная»?

– Да. У нее есть некоторая медицинская подготовка. Училась на специалиста по вопросам дыхания.

– И оба младенца страдали остановкой дыхания. Интересно.

– Да. – Стефани напряженно улыбнулась. – В то время я еще не понимала, насколько это интересно. Я все еще была поглощена самой проблемой, пытаясь поставить диагноз, с беспокойством ожидая нового кризиса и гадая, смогу ли я чем-нибудь помочь. К моему удивлению, некоторое время ничего не случалось.

Она вновь заглянула в медицинскую карту.

– Прошел месяц, другой, третий, а они все не появляются. Я была счастлива, что ребенок здоров, но все же начала подумывать, не нашли ли они другого врача. Поэтому я позвонила к ним домой и поговорила с матерью. Все в порядке. Затем вдруг поняла, что в разгар всей этой истории ребенок не прошел обследования, обязательного по достижении одного года. Я назначила это обследование и обнаружила, что все в полном порядке, за исключением несколько замедленного развития речи.

– А именно?

– Никакого отставания или чего-либо подобного. Просто она издавала мало звуков – я практически не слышала ее, а мать сказала, что она и дома ведет себя так же. Я пыталась провести тест по Бейли, но не смогла, потому что ребенок не шел на контакт. По моим предположениям, отставание было в два-три месяца, но, знаешь, в таком возрасте не много нужно, чтобы сдвинуться с места, а учитывая все стрессы, через которые прошла бедняжка, это вообще ничего не значит. Ну какая я умница: заводя разговоры о проблемах с развитием речи, я сумела вызвать у матери беспокойство хотя бы по этому поводу. Я послала их в отделение оториноларингологии проверить речь и слух. Врачи сочли, что строение ушей и гортани абсолютно нормальные, и подтвердили мое заключение: возможна незначительная задержка в результате реакции на медицинскую травму. Я дала матери некоторые рекомендации по стимулированию развития речи. Следующие два месяца они у меня не появлялись.

– Ребенку двадцать один месяц, – записал я.

– И через четыре дня после этого он опять в отделении неотложной помощи. Но на сей раз не из-за проблем с дыханием. Теперь критическая температура – сорок и пять десятых. Жар и сухость, учащенное дыхание. Если честно, Алекс, я была почти рада обнаружить у нее лихорадку – по крайней мере, я имела дело с чем-то органическим. Но анализ лейкоцитов оказался нормальным, ничего вирусного или бактериального. Поэтому я провела токсикологический анализ. Все в порядке. Правда, лабораторные исследования не всегда безупречны – даже у нас опасность ошибок достигает десяти – двадцати процентов. Но высокая температура была на самом деле – я сама ее измеряла. Мы выкупали девочку и тайленолом сбили температуру до тридцати восьми и восьми, приняли ее в стационар с диагнозом «лихорадочное состояние неизвестного происхождения», поставили капельницу и устроили ей настоящий ад: сделали пункцию спинного мозга, чтобы исключить менингит, несмотря на то что уши были чистыми, а шейные мышцы расслабленными, ведь мы не знали, мучают ли ее головные боли – она не могла сказать об этом. Плюс к тому дважды в день делали анализ крови – девочка просто сходила с ума, и ее приходилось держать. Даже несмотря на это, она ухитрилась дважды выдернуть иглу. – Стефани вздохнула и еще дальше отодвинула грейпфрут. Ее лоб увлажнился. Промокнув его салфеткой, она проговорила: – Я впервые рассказываю об этом с самого начала.

– В отделении не проводили обсуждения?

– Нет, теперь это бывает нечасто. От Риты практически никакой пользы.

– А как реагировала на все эти процедуры мать? – поинтересовался я.

– Немного поплакала, но в целом держалась спокойно. Пыталась успокоить малышку, брала ее на руки, когда процедуры заканчивались. Я постаралась, чтобы она не участвовала в процедурах, узы между матерью и ребенком – дело святое. Видишь, твои лекции не пропали даром, Алекс. А мы чувствовали себя нацистами. Она вновь вытерла лоб. – Во всяком случае, анализы показывали, что кровь пришла в норму, но я откладывала выписку и продержала ее еще четыре дня с нормальной температурой. – Вздохнув, Стефани зарыла пальцы в волосы, перелистала медицинскую карту. – Следующий скачок температуры: ребенку пятнадцать месяцев, мать утверждает, что было сорок один и один.

– Это опасно.

– Само собой. Врач отделения неотложной помощи регистрирует сорок и три десятых, купает ее, постепенно снижает температуру до тридцати восьми и шести. А мать сообщает о новых симптомах: сильная рвота, понос. И черный стул.

– Внутреннее кровотечение?

– Похоже. Это уже взбудоражило всех. На пеленке, в которую была завернута девочка, следы поноса, но не крови. Мать сказала, что окровавленную пеленку она выбросила, но попытается разыскать. При обследовании обнаружено легкое покраснение в области прямой кишки, некоторое раздражение по внешним краям сфинктера. При пальпации никакого вздутия кишечника я не обнаружила, животик мягкий, хороший. Может быть, только слегка чувствительный на прикосновение. Но это трудно определить, потому что во время осмотра она впадает в непрерывную истерику.

– Раздражение прямой кишки, – отметил я. – Были какие-нибудь ранки, царапины?

– Нет-нет, ничего подобного. Просто небольшое раздражение, какое бывает при поносе. Непроходимость или аппендицит исключаются. Я вызвала хирурга, Джо Лейбовича, – ты знаешь, какой он добросовестный. Он обследовал девочку, сказал, что нет никакой необходимости вскрывать полость, но мы должны положить ее в стационар и понаблюдать некоторое время. Мы поставили капельницу – то еще удовольствие – и сделали полный анализ крови, на этот раз количество лейкоцитов слегка увеличилось. Но все было в пределах нормы, не столько, сколько должно быть при сорока с лишним. На следующий день температура упала до тридцати семи и семи, в последующий день – тридцати семи и трех, и казалось, что животик перестал болеть. Джо совершенно исключил возможность аппендицита и вызвал специалиста по желудочным заболеваниям. Консультировал Тони Фрэнкс, пытался диагностировать начальные признаки раздражения кишечника, болезнь Крона, нарушения функций печени. Результаты отрицательные. Еще один полный токсикологический анализ и тщательная проверка диеты кормления ребенка с первых дней жизни. Я вновь обратилась к аллергологам и иммунологам, чтобы проверить девочку на какую-либо скрытую сверхчувствительность к чему-либо.

– Она выросла на искусственном кормлении? По формуле?

– Нет. Выкормлена грудью, хотя сейчас уже полностью перешла на обычную пищу. Через неделю она выглядела прекрасно. Слава Богу, что мы не сделали вскрытия полости.

– Возраст – пятнадцать месяцев, – отметил я. – Риск внезапной младенческой смерти миновал. Итак, дыхательная система успокаивается и возникают проблемы в пищеварении?

Стефани посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

– Отважишься поставить диагноз?

– И это все?

– Ага. Были еще два желудочно-кишечных кризиса. В шестнадцать месяцев. Через четыре дня после приема у Тони в отделении гастрологии и еще полтора месяца спустя после последнего приема у него.

– Те же симптомы?

– Да. Но в обоих случаях мать принесла пеленки со следами крови, и мы исследовали их на все возможные патогены – вспомнили о тифе, холере, тропических болезнях, которые никогда не встречались на нашем континенте. Строили догадки о каком-нибудь токсине из окружающей среды – свинце, тяжелых металлах, что только ни вспоминали. Но все, что обнаружили, – немного здоровой крови.

– Может быть, родители заняты на такой работе, что могут подвергнуть ребенка воздействию каких-то неизвестных загрязняющих агентов?

– Едва ли. Мать занимается только ребенком, а отец – профессор колледжа.

– Профессор в области биологии?

– Социологии. Но подожди говорить о семье, есть еще кое-что. Новый кризис. Шесть недель тому назад. Прощай желудок, здравствуй новая система. Хочешь отгадать?

Я немного подумал:

– Неврология.

– В точку. – Она дотронулась до моей руки. – Я чувствую, что не ошиблась, пригласив тебя.

– Припадки?

– Посреди ночи. По словам родителей, вид эпилептического припадка с потерей сознания, вплоть до пены изо рта. Электроэнцефалограмма не обнаружила никакой аномалии, у ребенка сохранились все рефлексы. Но мы все-таки подвергли девочку компьютерной томографии, сделали еще одну пункцию и провели всякие там высокотехнические неврорадиологические штучки на случай, если у нее образовалась какая-то опухоль мозга. И должна тебе сказать, что это действительно напугало меня, Алекс, только сейчас я подумала о том, что мозговая опухоль могла быть причиной всего, что происходило с девочкой с самого начала. Новообразование, которое воздействует на различные мозговые центры, по мере роста и вызывало различные симптомы. – Она покачала головой: – Ничего себе ситуация: я разглагольствую о психосоматике, в то время как в мозге ребенка разрастается астроцитома или что-то вроде этого. Слава Богу, что результаты исследований не подтвердили этого диагноза.

– Когда ты осматривала девочку в отделении неотложной помощи, она выглядела так, как выглядят после припадков?

– Если говорить о том, что она была сонливой и вялой, то да. Но вместе с тем это естественно для маленького ребенка, которого притащили посреди ночи в больницу и пропустили через всю эту мясорубку. Но все равно я испугалась: вдруг пропустила что-то органическое? Я попросила проследить за пациенткой коллег из неврологического отделения. Они наблюдали ее в течение месяца, ничего не нашли и прекратили исследования. Через две недели, то есть два дня назад, еще один припадок. И я действительно нуждаюсь в твоей помощи, Алекс. Сейчас они находятся в восточном крыле пятого этажа. Вот такая запутанная история. Готов сейчас поделиться со мной своей мудростью?

Я просмотрел свои заметки.

Повторяющиеся вспышки не поддающихся объяснению заболеваний. Многочисленные случаи госпитализации.

Заболевания затрагивают различные системы организма.

Расхождения между симптомами и лабораторными исследованиями.

Ребенок женского пола, проявляющий панический страх перед исследованиями и процедурами.

У матери начальная медицинская подготовка.

Приятная, внимательная мать.

Приятная мать, которая на самом деле может оказаться чудовищем. Которая может подготовить сценарий и поставить спектакль в стиле вертепа, в котором звездой станет ее собственный, ничего не подозревающий ребенок.

Редкий диагноз, но все факты ему соответствуют. Еще двадцать лет назад никто о нем не слышал.

– Синдром Мюнхгаузена «по доверенности», то есть переносимый на другое лицо, – заключил я, закрывая свои записи. – Прямо как по учебнику.

Стефани прищурилась:

– Да, это так. Когда слышишь рассказ от начала до конца. Но когда тебе приходится иметь дело с каждым отдельным случаем... даже теперь я не могу быть уверена.

– Ты все еще предполагаешь что-то органическое?

– Приходится, пока я не докажу обратное. Был один подобный случай – в прошлом году, в другой больнице. Двадцать пять раз за шесть месяцев ребенка помещали в стационар с повторяющейся из раза в раз странной неопознанной инфекцией. Ребенок женского пола, внимательная мать, которая показалась слишком спокойной, чем и вызвала подозрение медицинского персонала. Тот ребенок действительно погибал, и врачи уже были готовы обратиться к властям, когда обнаружили редкую форму иммунодефицита. В литературе есть всего три задокументированных случая, они требуют специальных анализов в Национальном институте здравоохранения. Как только я услышала об этом, тут же проверила Кэсси. Результат отрицательный. Но это не означает, что не существует какого-то незамеченного мной фактора. Постоянно появляются новые материалы – я едва-едва успеваю следить за журналами. – Она помешала ложечкой кофе. – Или, может быть, я просто... пытаюсь убедить саму себя как можно дольше не замечать синдром Мюнхгаузена. Поэтому-то и вызвала тебя – мне нужен совет, Алекс. Подскажи, в каком направлении я должна искать.

Некоторое время я размышлял.

Синдром Мюнхгаузена.

Или pseudologia fantastica.

Иными словами, психическое расстройство, характеризующееся искусственно вызванными болезнями.

Особо преувеличенная форма патологической лжи, названная по имени барона Мюнхгаузена, вруна мирового класса.

Мюнхгаузен – это тяжелый случай ипохондрии. Пациенты фабрикуют болезни, уродуя или отравляя себя, а подчас просто придумывая. Они ведут изощренные игры с докторами и сестрами, с самой системой здравоохранения.

Взрослые пациенты с синдромом Мюнхгаузена ухитряются многократно попадать в больницы, где проходят курс ненужного им лечения, и даже умудряются лечь на операционный стол, чтобы подвергнуться вскрытию.

Жалкие, ставящие врачей в тупик мазохисты – странный вывих психики, который не поддается пониманию.

Но тот случай, который мы рассматривали сейчас, находился за пределами всякой жалости. Это был отвратительный вариант синдрома:

Мюнхгаузен, переносимый на другое лицо.

Родители – почти всегда матери, – фабрикующие болезни у своих собственных отпрысков. Использующие своих детей – особенно дочерей – в качестве жертв для страшного смешения изо лжи, боли и болезней.

– Так много сходится, Стеф, – проговорил я. – С самого начала. Временная остановка дыхания, потери сознания могут свидетельствовать о том, что ребенка душили, – зафиксированные монитором судорожные движения могут означать, что девочка оказывала сопротивление.

Стефани вздрогнула:

– Господи, правильно. Я совсем недавно читала о подобном случае в Англии, там изменения в организме подсказали, что ребенок был задушен.

– Плюс к тому не забывай, что мать специализировалась на дыхании, и именно дыхание могло оказаться той первой системой, за которую она принялась. А что ты думаешь по поводу проблем с кишечником? Какое-нибудь отравление?

– Весьма возможно, но токсикологические анализы никаких отклонений не показали.

– Может быть, мать применяла средства кратковременного действия?

– Или какой-то инертный раздражитель, оказывающий на кишечник механическое воздействие и затем быстро удаляемый.

– А припадки?

– Возможно, что-то в том же роде. Но не знаю, Апекс. Я на самом деле не знаю. – Стефани опять сжала мою руку. – У меня нет ровно никаких доказательств. А вдруг я ошибаюсь? Мне нужно, чтобы ты был беспристрастен. Примени в отношении матери Кэсси презумпцию невиновности. Может быть, у меня предвзятое мнение. Попытайся проникнуть в ее мысли.

– Не могу обещать тебе чуда, Стеф.

– Я понимаю. Но мне может помочь любая мелочь. Иначе быть большой беде.

– Ты сообщила матери, что пригласила меня для консультации?

Стефани кивнула.

– Теперь она более благосклонно смотрит на психологические консультации?

– Я бы не сказала, что более благосклонно, но она согласилась на них. Кажется, перестав утверждать, что проблемы Кэсси возникают из-за стресса, мне удалось убедить ее в необходимости психологической консультации. Что касается Кэсси, то я считаю: ее припадки чисто органического происхождения. Но я настаивала на необходимости помочь Кэсси справиться с эмоциональной травмой, связанной с госпитализацией. Сказала матери, что эпилепсия повлечет за собой более частое пребывание Кэсси у нас, и мы должны способствовать тому, чтобы девочка преодолела свой страх. Я сказала, что ты специалист по психологическим травмам, связанным с медициной, вероятно, сможешь с помощью гипноза помочь Кэсси расслабиться во время процедур. Это звучит достаточно убедительно?

Я согласно кивнул.

– Тем временем, – продолжала она, – ты сможешь присмотреться к матери и установить, не психопатка ли она.

– Если это синдром Мюнхгаузена, передаваемый другому лицу, то нам не потребуется искать психопата.

– Кто же она тогда? Каким еще другим помешательством может страдать человек, проделывающий подобные вещи над своим собственным ребенком?

– Этого не знает практически никто, – ответил я. – Я давно не просматривал литературу по этому вопросу, но насколько помню, раньше наиболее перспективным считалось предположение о каком-то психическом расстройстве, вызванном раздвоением личности. Трудность состоит в том, что задокументированные случаи настолько редки, что практически нет никакой базы данных.

– Так обстоит дело и сейчас, Алекс. Я просмотрела литературу на медицинском факультете и почти не нашла материалов по этому вопросу.

– Мог бы я позаимствовать у тебя на время эти работы?

– Я читала их в библиотеке и не взяла на дом, – ответила Стефани, – но, по-моему, у меня где-то сохранились записи. И, кажется, я что-то припоминаю по вопросу об этом самом раздвоении личности – кто его знает, что это означает.

– Это означает, что мы не имеем знаний и поэтому занимаемся сочинительством. Отчасти трудности состоят в том, что психологи и психиатры зависят от информации, которую мы получаем от пациентов. А полагаться на истории какого-нибудь Мюнхгаузена означает доверять закоренелому лгуну. Но когда удается добраться до истины, их истории кажутся довольно последовательными и логичными: перенесенные в раннем возрасте серьезное физическое заболевание или травма; семьи, которые придавали слишком большое значение болезням и здоровью, жестокое обращение с детьми, иногда кровосмешение. Все это приводило к слишком слабо развитому чувству собственного достоинства, к проблемам в отношении с другими людьми и патологической потребности привлечь к себе внимание. Болезнь становится полем деятельности, где эта потребность удовлетворяется, именно поэтому многие из Мюнхгаузенов приобретают специальности, связанные с заботой о здоровье. Но множество людей с точно такой же историей жизни не становятся Мюнхгаузенами. Все сказанное в одинаковой мере относится и к Мюнхгаузенам, издевающимся над собой, и к тем, кто переносит истязания на детей. В общем-то, существует предположение, что родители детей, ставших Мюнхгаузенами «по доверенности», начинают с самоистязания и в какой-то момент переключаются на детей. Но почему и когда это происходит, не знает никто.

– Странно, – проговорила Стефани, покачивая головой. – Это похоже на танец. Я чувствую, что кружусь с ней в вальсе, но ведет она.

– Дьявольский вальс, – сказал я.

Она вздрогнула:

– Я знаю, Алекс, что наш разговор далек от науки, но предположим, тебе удалось докопаться до сути, скажи, думал бы ты, что она проделывает все это...

– Конечно. Но мне не совсем понятно, почему ты не пригласила специалистов из местного отделения психологии и психиатрии?

– Мне никогда не нравилось наше больничное отделение, – пожала плечами Стефани. – Они слишком увлекаются Фрейдом. Хардести готов был подвергнуть психоанализу всех подряд. Кроме того, бесполезно обсуждать все это. Отделения психологии и психиатрии больше нет.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Их разогнали.

– Все отделение? Когда?

– Несколько месяцев назад. Ты что, не читаешь информационный бюллетень?

– Не очень часто.

– Это и видно. Ну в общем, отделение психологии и психиатрии распущено. Контракт Хардести с окружными властями был аннулирован, ii он не получал субсидии. Таким образом, он оказался без финансовой поддержки. А правление решило не брать расходы на себя.

– А как же с должностью Хардести? И разве другие – Грейлер и Пантисса – не были на штатных должностях?

– Возможно. Но оказалось, что эти должности числятся за медицинским факультетом, а не за больницей. Таким образом, свои звания они сохранили. Зарплата же совсем иное дело. Это явилось настоящим открытием для тех из них, кто предполагал, что работа им гарантирована. Правда, никто не сражался за Хардести. Все считали, что он и его парни – это просто балласт.

– Больше нет отделения психологии и психиатрии, – протянул я. – Нет бесплатного кофе. Чего еще нет?

– О, много чего. Тебя затрагивает ликвидация этого отделения – я имею в виду твое служебное положение?

– Нет, моя должность числится за педиатрией. Вообще-то даже за онкологией, хотя уже много лет я не занимаюсь ни одним пациентом, больным раком.

– Отлично, – сказала она. – Тогда никаких процедурных споров не возникнет. Еще какие-нибудь вопросы? Или мы поднимемся наверх?

– Только пара замечаний. Если это синдром Мюнхгаузена, передаваемый другому лицу, то у нас не так уж много времени – обычно процесс идет по нарастающей. Дети иногда погибают, Стеф.

– Я знаю, – ответила она с горечью, прижимая пальцы к вискам. – Я знаю, что, возможно, мне придется прямо в лицо обвинить мать. Поэтому и должна быть уверена.

– И второе. Тот первый ребенок – мальчик. Полагаю, ты считаешь, что это, возможно, было убийство.

– О Господи, да. Это грызет меня все время. Когда мои подозрения по поводу матери начали сгущаться, я взяла его историю болезни и очень тщательно изучила. Но не нашла ничего сомнительного. Записи Риты относительно наблюдений за его развитием неизменно благополучны – мальчик перед смертью был совершенно здоров, и вскрытие, как это часто бывает, не дало ничего конкретного. Теперь же я имею дело с живым ребенком и не могу сделать ничего, ровным счетом ничего, чтобы помочь ему.

– Мне кажется, ты делаешь все от тебя зависящее.

– Пытаюсь изо всех сил, но, черт побери, каждый раз прихожу в отчаяние.

– А как насчет отца? – спросил я. – Мы о нем так и не поговорили.

– У меня нет о нем полного представления. Ясно, что главная забота о ребенке лежит на матери. Я имела дело преимущественно с ней. А когда начала подозревать синдром Мюнхгаузена «по доверенности», мне представилось, что следует сосредоточить внимание на матери, ведь именно матери всегда являются главным действующим лицом.

– Да, – согласился я. – Но в некоторых случаях отец оказывается пассивным соучастником. Ты не заметила, возникли ли у него какие-либо подозрения?

– Если он и обратил на что-то внимание, то мне об этом ничего не говорил. Он не выглядит таким уж пассивным – довольно приятный, да и мать тоже, если уж разговор зашел об этом. Они оба очень милые, Алекс. Это одна из причин, которая так затрудняет все дело.

– Классический сценарий Мюнхгаузена. Сестры, наверное, обожают их.

Она кивнула.

– А другая причина?

– Другая причина чего?

– Причина, которая затрудняет дело.

Стефани закрыла глаза, потерла их, медля с ответом.

– Другая причина, – наконец проговорила она, – и это может показаться тебе ужасно расчетливым политиканством, заключается в том, кто они. В общественном и политическом смысле. Полное имя ребенка звучит так:

Кэсси Брукс Джонс. Это о чем-нибудь тебе говорит?

– Нет, – мотнул я головой. – Имя Джонс не особенно запоминается.

– А как насчет такого Джонса – Чарльз Л. Джонс-младший? Большая шишка в финансовой сфере? Главный распорядитель деньгами больницы?

– Не слышал о таком.

– Ну да, ты ведь не читаешь информационные бюллетени. Кроме того, восемь месяцев назад он стал председателем правления. Была крупная перетряска.

– С бюджетом?

– С чем же еще? Вот тебе генеалогия: единственным сыном Чарльза-младшего является Чарльз-третий – прямо как у королей. Он обычно зовется Чипом – это папочка Кэсси. Маму зовут Синди. Умерший сын был Чэд – Чарльз четвертый.

– Все имена начинаются с "С"[7], – сказал я. – Похоже, они любят порядок.

– Может, и так. Главное в том, что Кэсси – единственная внучка Чарльза-младшего. Не правда ли, восхитительно, Алекс. У меня под наблюдением потенциальный случай синдрома Мюнхгаузена, переносимый на другое лицо. Известие об этом взбудоражит всех. А пациент – единственная внучка того типа, который отобрал у нас бесплатный кофе.

3

Мы поднялись из-за стола, и Стефани предложила:

– Если не возражаешь, мы поднимемся по лестнице.

– Утренняя аэробика? Прекрасно.

– Когда тебе стукнет тридцать пять, – заявила она, расправляя платье и застегивая белый халат, – старый добрый основной обмен веществ летит ко всем чертям. Приходится серьезно трудиться над собой, чтобы не обрасти жиром. Кроме того, лифты по-прежнему двигаются, как сонные, будто их пичкают валиумом.

Мы направились к главному выходу из кафетерия. Теперь пустовали все столики. Уборщик в коричневой спецодежде протирал пол мокрой тряпкой, и нам пришлось ступать с осторожностью, чтобы не поскользнуться.

– Лифт, на котором я поднимался к тебе, – сказал я, – теперь работает по-новому. Запирается на ключ. Зачем принимать все эти меры безопасности?

– Официальное объяснение – в целях предотвращения уголовных преступлений. Чтобы не допустить сюда беспредел, царящий на улицах. До некоторой степени это разумно – случаи криминальных нападений участились, главным образом во время ночных смен. Но можешь ли ты вспомнить время, когда Восточный Голливуд становился безопасным с наступлением темноты?

Мы добрались до двери. Еще один уборщик уже запирал ее. Увидев нас, он бросил в нашу сторону такой взгляд, будто ему надоел весь мир, и открыл дверь.

Стефани заметила:

– Сокращенный рабочий день – еще одна статья экономии.

А в коридоре царило безумие. Мимо проносились шумные группы оживленно переговаривающихся врачей. Измученные родители тащились по коридору, катя в инвалидных колясках ветеранов больницы кукольных размеров на мучительные процедуры, разработанные наукой.

Молчаливая толпа собралась у дверей лифтов, сбившись в кучки и дожидаясь, когда придет хоть один из трех лифтов, одновременно застрявших на третьем этаже. Ожидание, вечное ожидание.

Стефани ловко пробиралась сквозь толпу, кивая знакомым, но не останавливаясь. Я еле поспевал за ней, стараясь не столкнуться со стойками капельниц.

Когда мы добрались до лестничной клетки цокольного этажа, я спросил:

– Какого рода были криминальные проблемы?

– Обычные, только их стало значительно больше, – ответила она, поднимаясь по лестнице. – Кражи из автомобилей, вандализм, выхватывают сумочки из рук. Случаи разбоя на бульваре Сансет. Несколько месяцев назад на автостоянке на той стороне улицы напали на двух медсестер.

– Нападения сексуального характера? – спросил я, прыгая через две ступеньки, чтобы не отстать от Стефани.

– Так и не выяснили. Ни одна из них здесь больше не появлялась, и поэтому некому было рассказать о происшедшем. Обе они были временными работниками, дежурили в ночные смены. Все, что я слышала, так это то, что их здорово избили и отобрали сумочки. Полиция прислала к нам офицера по связям с общественностью, тот прочел обычную лекцию о личной безопасности и в конце концов признал, что едва ли кто-нибудь сможет гарантировать безопасность, если не превратить больницу в вооруженный лагерь. Женщины, работающие в штате, подняли страшный шум, и администрация обещала более регулярные обходы охраны.

– И каковы результаты?

– Думаю, что кое-какие есть – появилось больше людей в форме, и с тех пор нападений не было. Но меры по защите принесли с собой и много такого, о чем мы не просили. Вначале на территории больницы появились телемониторы, потом ввели новые пропуска, стали возникать столкновения, подобные тому, какое ты только что испытал на себе. Лично я считаю, что мы сыграли на руку администрации – дали им повод для усиления контроля. А получив однажды такую возможность, они никогда уже не выпустят ее из рук.

– Месть троечников?

Стефани остановилась, посмотрела на меня с верхней ступеньки через плечо и бесхитростно улыбнулась:

– Ты и это помнишь?

– Еще бы.

– В те времена я много болтала. Правда?

– Юношеский задор, – согласился я. – Кроме того, они этого заслуживали – при всех разговаривали с тобой свысока. Только одно выражение чего стоит – «Доктор Мисс».

– Да, это была весьма нахальная компания, согласись. – Она двинулась дальше, но замедлив шаги. – Сокращенный рабочий день, ленч с «Мартини», подолгу рассиживались и трепались в кафетерии, а нам рассылали меморандумы о повышении эффективности труда и экономии расходов.

Через несколько ступенек Стефани вновь остановилась.

– «Троечники» – не могу поверить, что я действительно так сказала. – Ее щеки запылали. – Я была несносной, правда?

– Вдохновенной, Стеф.

– Скорее надутой. Это были сумасшедшие времена, Алекс. Абсолютно сумасшедшие.

– Согласен, – ответил я. – Но не забывай, чего мы добились: равная оплата для женского персонала, разрешение для родителей ночевать здесь, игровые комнаты.

– Давай не забывать и о бесплатном кофе для больничного персонала.

И через несколько ступеней:

– Но при всем при том, Алекс, многое из того, на чем мы были помешаны тогда, кажется теперь нецелесообразным. Мы сосредоточились на личностях, но проблема заключалась в самой системе. Одна группа бывших троечников уходит, а на ее место приходит другая – такая же, и старые проблемы остаются. Иногда я задумываюсь, не слишком ли я здесь задержалась. Возьмем тебя – вот уже много лет, как ты выбрался из этих проблем и выглядишь лучше, чем когда-либо.

– Но ты тоже, – возразил я, вспомнив о том, что она только что говорила о желании занять должность заведующей отделением.

– Я? – Стефани улыбнулась. – Ты весьма любезен. Но в моем случае это происходит не благодаря личным достижениям. Просто здоровый образ жизни.

* * *

На пятом этаже размещались дети в возрасте от года до одиннадцати, при уходе за которыми не требовалась сложная современная аппаратура. Восточное отделение на сто кроватей занимало две трети площади всего этажа.

На оставшейся трети западной части были двадцать палат для частных пациентов. От общего отделения они отделялись дверьми из тика с медной табличкой, гласившей: «СПЕЦИАЛЬНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ХАННЫ ЧЭПЕЛЛ».

Палаты Чэппи. Недоступные для простых смертных и стажеров, содержащиеся за счет пожертвований, частного страхования и дарственных чеков; никаких карточек бесплатного медицинского страхования.

Частное отделение – это мелодии «Музак»[8], льющиеся из скрытых в потолке динамиков, покрытые коврами полы вместо линолеума, палаты на одного пациента, а не на троих или больше, телевизоры, которые работают почти круглосуточно, правда, допотопные, черно-белые.

В то утро почти все двадцать палат пустовали. Три скучающие медсестры стояли у медицинского поста. В нескольких футах от них подпиливала ногти секретарша.

– Доброе утро, доктор Ивз, – обратилась к Стефани одна из сестер, не особенно дружелюбно взглянув на меня.

Я заинтересовался причиной такой неприязни, но на всякий случай улыбнулся ей. Женщина отвернулась. Лет пятидесяти, невысокого роста, коренастая, с шершавой кожей, вытянутой нижней челюстью, светлыми волосами, покрытыми лаком. Зеленовато-голубой халат с белой отделкой. Поверх жесткой прически – накрахмаленный чепчик. Таких чепчиков я не видел давным-давно.

Две другие сестры, филиппинки лет двадцати, переглянулись и будто по безмолвному сигналу удалились.

Стефани обратилась к оставшейся медсестре:

– Доброе утро, Вики. Как наша девочка?

– Пока что ничего. – Блондинка потянулась к ячейке под номером 505W, вытащила оттуда медицинскую карту и вручила ее Стефани. Ногти медсестры были короткими и обгрызенными. Взгляд вновь остановился на мне. Мои старые чары не подействовали.

– Это доктор Алекс Делавэр, – представила меня Стефани, перелистывая историю болезни. – Наш консультант-психолог. Доктор Делавэр, это Вики Боттомли. Ведущая сестра Кэсси.

– Синди сказала, что вы зайдете, – ответила медсестра, будто объявляла неприятную новость.

Стефани продолжала читать.

– Рад с вами познакомиться, – сказал я.

– Рада познакомиться с вами.

Заслышав вызывающую враждебность в голосе медсестры, Стефани подняла голову.

– Все в порядке, Вики?

– Все замечательно, – заявила сестра, блеснув улыбкой, такой же радостной, как пощечина. – Все прекрасно. Девочка съела почти весь завтрак, и ее не тошнило, попила и приняла лекарства.

– Какие лекарства?

– Только тайленол. Час тому назад. Синди сказала, что у девочки болит голова.

– Тайленол. Один?

– Да, доктор Ивз. Для детей, жидкий, одну чайную ложку – это все записано. – Она показала на историю болезни.

– Да, вижу, – заглянув в карту, бросила Стефани. – Ну что ж, пока все хорошо, Вики, но в следующий раз никаких лекарств, даже самых безобидных, без моего разрешения. Я должна давать разрешение на все, кроме еды и питья, на все, что принимает этот ребенок. О'кей?

– Конечно, – снова заулыбалась Боттомли. – Никаких проблем. Я просто думала...

– Это не причинило вреда. Вики. – Стеф протянула руку и похлопала сестру по плечу. – Я уверена, что одобрила бы тайленол. Но, принимая во внимание прошлое этого ребенка, мы должны быть сверхосторожными, чтобы исключить реакции на лекарства.

– Да, доктор Ивз. Есть еще какие-нибудь указания?

Стефани досмотрела медицинскую карту, закрыла ее и вернула сестре.

– Нет, в данный момент никаких. Если только у тебя есть что-нибудь, о чем ты хочешь сообщить.

Боттомли покачала головой.

– Тогда о'кей. Я пойду к ним и представлю доктора Делавэра. Ты хотела бы что-нибудь рассказать о Кэсси?

Боттомли вынула из волос заколку и воткнула ее обратно, прикрепив светлые пряди к чепчику. Широко расставленные, с длинными ресницами глаза мягкого, красивого голубого цвета на напряженной шершавой плоскости лица.

– Что, например? – спросила она.

– Все, что следует знать доктору Делавэру, чтобы помочь Кэсси и ее родителям, Вики.

Боттомли некоторое время пристально смотрела на Стефани, потом повернулась, свирепо глядя на меня.

– Ничего особенного. Обычные люди.

– Я слышал, что Кэсси нервничает по поводу медицинских процедур, – заметил я.

Боттомли уперлась руками в бока:

– А вы бы разве не нервничали, если бы вас кололи столько, сколько ее?

– Вики... – начала было Стефани.

– Да, разумеется, – улыбнулся я. – Это совершенно нормальная реакция, но иногда обоснованную нервозность можно облегчить бихейвиоральной терапией[9].

Боттомли напряженно усмехнулась.

– Может, и так. Желаю удачи.

Стефани хотела что-то сказать, но я дотронулся до ее руки и предложил:

– Почему бы нам не пойти в палату.

– Конечно. – И обращаясь к Боттомли: – Запомни, никаких лекарств, только еда и питье.

Боттомли продолжала улыбаться.

– Да, доктор. Теперь, если вы не возражаете, я бы хотела отлучиться на несколько минут.

Стефани взглянула на свои часы:

– Перерыв?

– Нет. Просто хотела спуститься вниз, в магазин, и купить для Кэсси игрушечную зверюшку – знаете, такие мягкие, каких показывают в мультиках по телевизору. Она просто сходит с ума по ним. Думаю, пока вы находитесь у нее, в течение нескольких минут с ней ничего не случится.

Стефани взглянула на меня. Боттомли, как мне показалось, с удовлетворением проследила за ее взглядом, еще раз напряженно, но хмыкнула и быстро вразвалку удалилась. Накрахмаленный чепец плыл по пустому коридору, как воздушный змей, подхваченный попутным ветром.

Стефани взяла меня за руку и повела от поста.

– Извини, Алекс, я никогда не видела ее такой.

– Она и раньше была медсестрой Кэсси?

– Несколько раз – почти с самого начала. У них с Синди хорошие взаимоотношения, да и Кэсси это, кажется, нравится. Когда девочку кладут в стационар, то они просят назначить ведущей сестрой именно ее.

– Кажется, она чувствует себя так, будто Кэсси принадлежит ей одной.

– Да, Вики склонна слишком глубоко вмешиваться в дела, но я всегда смотрела на это положительно. Семьям она нравится, поскольку является одной из наиболее обязательных сестер, с какими я работала. Учитывая состояние современной морали, преданность делу – вещь, встречающаяся теперь крайне редко.

– Распространяется ли ее преданность делу на домашние визиты?

– Насколько мне известно, нет. В самом начале мы пару раз посетили их вместе с одним из врачей, чтобы установить контролирующие сон мониторы. – Стефани вдруг закрыла рот рукой. – Не хочешь же ты сказать, что Вики имеет какое-то отношение к...

– Я ничего не хочу сказать, – возразил я, размышляя, не делаю ли этого на самом деле, ведь Боттомли задела мое самолюбие. – Просто высказываю некоторые соображения.

– Гм... да, это, конечно, в некотором роде идея. Медсестра – Мюнхгаузен? И медицинское образование, на мой взгляд, как раз подходит.

– Такие случаи имели место, – подтвердил я. – Сестры и врачи хотели привлечь к себе внимание, и обычно у них действительно очень развиты собственнические инстинкты. Но если проблемы Кэсси всегда возникали дома и исчезали в больнице, то Вики исключается. Если только она не является частым гостем в доме Джонсов.

– Нет. По крайней мере, насколько мне известно, это не так. Нет, конечно, не так – я бы знала, если бы она бывала у них.

Стефани выглядела неуверенной, подавленной. Я понял, скольких сил стоит ей эта история.

– Хотелось бы знать, почему она так враждебна по отношению ко мне, – проговорил я. – Не из-за личных обид, это важно для развития отношений с семьей. Если Вики и мать так хорошо относятся друг к другу и я не нравлюсь Вики, это может повредить моей консультации.

– Резонно... Не знаю, что на нее нашло.

– Насколько я понимаю, ты не обсуждала с ней свои подозрения, касающиеся Синди?

– Нет. Ты – первый, с кем я по-настоящему заговорила об этом. Именно поэтому я объяснила ей мой запрет на лекарства тем, что опасаюсь реакции на них. По той же причине я попросила Синди не приносить из дома ничего съестного. Вики и сестры из других смен должны записывать, что ест Кэсси. – Стефани нахмурилась. – Конечно, если Вики берет на себя лишнее, она может и не следовать этим правилам. Хочешь, чтобы я ее перевела? Руководство сестринского персонала устроит мне скандал, но я надеюсь довольно быстро все уладить.

– Только не из-за меня. Давай оставим на некоторое время все как есть.

Мы зашли за пост, Стефани взяла историю болезни и вновь стала изучать ее.

– Все как будто бы в порядке, – наконец проговорила она. – Но тем не менее придется с ней поговорить.

– Дай-ка мне посмотреть, – попросил я.

Она протянула мне медицинскую карту. Знакомый аккуратный почерк и подробные записи. Я на некоторое время задержался на истории семьи.

– Нет описания бабки и деда с материнской стороны?

Стефани покачала головой.

– Синди рано потеряла родителей. Чип тоже, будучи подростком, потерял мать. Единственный ныне здравствующий родитель – Старый Чак.

– А часто он поднимается сюда?

– Время от времени. Он человек занятой.

Я продолжал читать:

– Синди только двадцать шесть лет... Может быть, Вики в ее глазах вроде матери?

– Может быть, – согласилась Стефани. – Как бы то ни было, я буду держать ее на коротком поводке.

– Не слишком нажимай на нее сейчас, Стеф. Я не хочу, чтобы Вики... или Синди... подумали, что это из-за меня. Дай мне возможность поближе узнать Вики. Она может превратиться в союзника.

– О'кей. Проблемы человеческих отношений – это твоя область. Но дай мне знать, если с ней по-прежнему будут трудности. Не хочу, чтобы хоть что-нибудь стояло на пути к разрешению этой проблемы.

* * *

Комната была завалена мягкими зверюшками, они были повсюду – на подоконнике, тумбочке, подносе для завтрака, телевизоре. Раскрашенная во все цвета радуги приветливая зубастая компания.

Сетка на кроватке была опущена. В постельке спал прелестный ребенок – крошечный комочек, чуть видный под одеялом.

Личико совершенной формы повернуто в сторону; ротик, похожий на бутон розы, слегка раскрыт. Нежная белая кожа, полные щечки, крошечный носик. Струящиеся по плечам шелковистые, прямые, черные волосы. Челка увлажнилась и прилипла ко лбу. Над краем одеяла виден круглый кружевной воротничок. Одна ручка спрятана, а другая, пухленькая, с ямочками, сжимает одеяло. Большой пальчик размером с фасолину.

У окна разложенный для сна диван-кровать, застеленный аккуратно, по-военному – заправленные углы, подушка гладкая, как скорлупа яйца. Цветастая виниловая сумка для ночных принадлежностей стоит на полу около пустого подноса для еды.

На краешке матраса, скрестив ноги и читая «ТВ-гид», сидела молодая женщина. Завидев нас, она отложила журнал и поднялась.

Ростом в пять футов пять дюймов, подтянутая фигура со слегка удлиненной талией. Такие же блестящие темные волосы, как и у дочери, разделены посередине на пробор и свободно заплетены в толстую косу, достающую почти до талии. Та же форма лица, что и у Кэсси, только по-взрослому строже и вытянутее, почти правильный овал. Красивый нос – прямой, широкий, ненакрашенный рот, яркие от природы губы. Большие карие, покрасневшие глаза.

Никакой косметики, чистое, ухоженное лицо. Женщина, похожая на девочку. Двадцать шесть лет, но она свободно может сойти за студентку.

От кровати донесся легкий шорох. Кэсси вздохнула. Все мы взглянули на девочку. Ее веки остались закрытыми, но затрепетали. Под кожей были видны ниточки голубых жилок. Ребенок перевернулся спиной к нам.

Я невольно сравнил ее с фарфоровой куклой.

Со всех сторон нам усмехались плюшевые зверюшки.

Синди Джонс взглянула на дочь, нагнулась над ней и убрала волосики с глаз ребенка.

Вновь повернувшись к нам, быстро провела руками по своей одежде, будто отыскивая незастегнутые пуговицы. Одежда была простой – клетчатая хлопчатобумажная рубашка навыпуск поверх вылинявших джинсов, босоножки на среднем каблуке. Дешевенькие часы в розовом пластиковом корпусе. Совсем не то, что я ожидал от женщины из общества и невестки такой важной персоны.

– Ну что ж, – прошептала Стефани, – кажется, мы хорошенько вздремнули. А вы хоть немного поспали, Синди?

– Немножко.

Тихий, приятный голос. Ей не было необходимости говорить шепотом.

– Наши матрасы имеют привычку сползать, так ведь?

– Все хорошо, доктор Ивз. – Ее улыбка была усталой. – Кэсси спала прекрасно. Она проснулась один раз около пяти. Ее просто нужно было приласкать. Я держала ее на руках, пела ей, и она заснула вновь около семи. Наверное, именно поэтому она все еще спит.

– Вики сказала, что у нее болела головка.

– Да, когда она проснулась. Вики дала ей немного жидкого тайленола, и, кажется, это подействовало.

– Именно тайленол и следовало дать, Синди. Но в будущем все лекарства – даже самые безвредные – должны быть назначены мной. Просто ради осторожности.

Карие глаза широко раскрылись.

– О, конечно. Извините.

Стефани улыбнулась:

– Ничего страшного. Просто приходится быть осторожной. Синди, это доктор Делавэр. Тот самый психолог, о котором мы говорили.

– Здравствуйте, доктор Делавэр.

– Здравствуйте, миссис Джонс.

– Синди. – Она протянула узкую руку и застенчиво улыбнулась. Эта женщина внушает симпатию. Я знал, что моя работа не будет легкой.

– Как я уже вам говорила, – начала Стефани, – доктор Делавэр – специалист по детским страхам. Если кто и может помочь Кэсси справиться с беспокойством, то только он. Он бы хотел поговорить с вами прямо сейчас, если это вас устраивает.

– О... конечно. Разумеется. – Синди с обеспокоенным видом прикоснулась к косе.

– Великолепно, – продолжала Стефани. – Если я вам не нужна, то покину вас.

– Пока вроде бы нет, доктор Ивз. Я, правда, думала... может быть, вы сообщите мне что-нибудь?..

– Пока ничего, Синди. Вчерашняя электроэнцефалограмма была абсолютно нормальной. Но как мы с вами уже говорили, у детей такого возраста это не всегда окончательно. Сестры не записали в карту ничего напоминающего припадки. А вы что-нибудь заметили?

– Нет... ничего особенного.

– Ничего особенного? – Стефани подошла ближе. Она была всего на дюйм выше Синди, но выглядела значительно крупнее.

Синди Джонс на секунду прикусила верхнюю губу.

– Так, ничего... это, может быть, неважно.

– Ну, Синди, говорите мне все, даже если вы считаете, что это не имеет никакого отношения к Кэсси.

– Хорошо, но я уверена, что это пустяки. Но временами мне кажется, что она уходит в себя – перестает слушать, когда я разговариваю с ней. Знаете, устремляет взор в пространство – как будто это легкая форма эпилептического припадка. Я уверена, в этом ничего страшного нет, просто я обнаруживаю какие-то симптомы, потому что ищу их.

– Когда вы начали замечать это явление?

– Вчера, когда нас приняли сюда.

– А дома вы этого не замечали?

– Я... нет. Но это могло происходить, просто я не замечала. А может быть, это вообще пустяки. Скорее всего, так и есть. Я не знаю.

Она опустила хорошенькое личико.

Стефани похлопала ее по плечу, Синди почти незаметно отозвалась на этот жест, как бы ища утешения.

Стефани шагнула назад. Контакт был нарушен.

– Как часто происходили эти эпизоды?

– Может быть, пару раз за день. Возможно, это пустяки. Просто она отвлекается на что-то свое. Она всегда любит сосредоточиваться – когда играет дома, концентрирует на этом все свое внимание.

– Ну что ж, это хорошо, что девочка умеет концентрировать внимание.

Синди кивнула, но не выглядела успокоенной.

Стефани вынула из кармана записную книжку, вырвала последнюю страницу и передала книжку Синди.

– Вот что. В следующий раз, когда вы заметите подобный взгляд, запишите точное время и позовите Вики или того, кто будет дежурить, взглянуть на девочку. О'кей?

– О'кей. Но это длится недолго, доктор Ивз. Всего несколько секунд.

– Словом, постарайтесь, – сказала Стефани. – Тем временем оставляю вас с доктором Делавэром, чтобы вы познакомились.

Задержавшись на мгновение, чтобы взглянуть на спящего ребенка, она улыбнулась нам и вышла.

Когда дверь закрылась, Синди посмотрела на кровать.

– Я сверну ее, чтобы вам было куда сесть.

Под ее кожей также просвечивали нежные голубые вены. На висках они пульсировали.

– Давайте вместе, – предложил я.

Казалось, это удивило ее.

– Не беспокойтесь, все в порядке.

Наклонившись, она взяла матрас и подняла его, я сделал то же самое с другой стороны, и мы превратили кровать в диван.

Она разгладила подушки, отошла в сторону и пригласила:

– Пожалуйста.

Чувствуя себя так, как будто нахожусь в домике гейши, я принял предложение.

Она прошла к зеленому стулу, сняла зверюшек. Положив их на ночной столик и пододвинув стул к дивану, села, поставив обе ноги на полную ступню и положив руки на тонкие колени.

Я протянул руку, взял с подоконника мягкого зверька и погладил его. За окном виднелись похожие на тучи темно-зеленые верхушки деревьев Гриффит-Парка.

– Прелестные игрушки, – начал я. – Подарки?

– Да. Некоторые. Часть привезли с собой. Мы хотели, чтобы Кэсси чувствовала себя как дома.

– Больница уже стала вторым домом, не так ли?

Она уставилась на меня. Карие глаза налились слезами, отчего стали казаться еще больше. Чувство стыда разлилось по лицу.

Стыд? Или вина?

Чтобы скрыть слезы, она быстро подняла руки к лицу.

Некоторое время бесшумно плакала.

Я взял с ночного столика бумажную салфетку и стал ждать.

4

Синди отняла руки от лица.

– Извините.

– Не стоит, – возразил я. – Ничто так не изматывает, как болезнь ребенка.

Она кивнула.

– Самое худшее – что ничего не известно. Видеть, как она страдает, и не знать причину... Если бы кто-то только смог понять, в чем дело.

– Другие симптомы разрешились сами собой. Может быть, и с этим будет так же.

Перекинув косу через плечо, она начала перебирать пальцами концы волос.

– Я, конечно, надеюсь, что так и будет. Но...

Я улыбнулся, но ничего не сказал.

Синди проговорила:

– Те, другие симптомы были более... типичными. Нормальными, если можно так выразиться.

– Нормальные детские болезни, – подсказал я.

– Да – круп, понос. Они бывают и у других детей. Может быть, не в такой тяжелой форме, но все-таки бывают. Поэтому они понятны. Но припадки... это просто ненормально.

– Иногда, – объяснил я, – у детей бывают припадки после высокой температуры. Один-два случая, а потом уже никогда не повторяются.

– Да, я знаю. Доктор Ивз говорила мне об этом. Но у Кэсси, когда случались припадки, не было температуры. Когда у нее возникли кишечные проблемы, поднялась и температура. Она просто горела. Больше сорока одного градуса. – Синди дернула себя за косу. – А потом это прошло, и я думала, что у нас будет все в порядке. Но теперь – припадки, как гром среди ясного неба. И это было действительно страшно. Я услышала как будто стук в ее комнате, вошла, а ее колотило так, что тряслась кроватка. – Ее губы задрожали. Она прижала руку ко рту, пытаясь остановить дрожь, а другой рукой смяла поданную мной салфетку.

– Страшно, – проговорил я.

– Ужасно, – кивнула она, глядя мне в глаза. – Но тяжелее всего было смотреть, как она страдает, и быть не в состоянии сделать хоть что-нибудь. Беспомощность – это самое худшее. Я сообразила, что нельзя брать ее на руки, но все же... У вас есть дети?

– Нет.

Она оторвала взгляд от моего лица, будто внезапно потеряла всякий интерес. Вздохнув, поднялась и подошла к кроватке, все еще держа в руке смятую салфетку. Наклонилась, подтянула одеяло повыше и поцеловала Кэсси в щеку. На секунду дыхание Кэсси участилось. Синди осталась у кровати, глядя на спящую дочку.

– Она очень красивая, – сказал я.

– Моя толстушечка.

Синди наклонилась и прикоснулась к лобику Кэсси, отняла руку и опустила ее. Задержав еще на несколько секунд взгляд на ребенке, она вернулась и опустилась на стул.

– Что касается ее страданий, нет ведь никаких свидетельств, что припадки болезненны, – постарался утешить ее я.

– То же говорит и доктор Ивз, – ответила Синди, но в ее голосе звучало сомнение. – Конечно, я надеюсь, что это так... но если бы вы видели ее после них – она выглядела совершенно Выжатой. – Она отвернулась и стала смотреть в окно.

Немного подождав, я спросил:

– Если не считать головной боли, как она себя сегодня чувствовала?

– Хорошо, за то короткое время, что не спала.

– А голова заболела в пять часов утра?

– Да. Она и проснулась от этой боли.

– Вики уже заступила на дежурство?

Короткий кивок.

– Она дежурит двойную смену – заступила вчера с одиннадцати до семи и осталась с семи до трех.

– Так преданна работе.

– Да. Она очень помогает. Нам повезло, что Вики работает с нами.

– И домой к вам приходит?

Этот вопрос удивил ее.

– Всего пару раз – но не помогать, а просто навестить. Она принесла Кэсси первую мягкую зверюшку. А теперь Кэсси без ума от них.

Выражение удивления на лице Синди не исчезло. Я решил не продолжать и перешел на другую тему:

– А как Кэсси дала вам знать, что у нее болит голова?

– Она указала на нее и заплакала. Она не сказала мне о головной боли, если вы это имеете в виду. Она может произносить всего несколько слов: «бака» вместо «собака», «бу-бу» вместо «бутылка». И даже при этом иногда пользуется жестами. Доктор Ивз говорит, что ее речь отстает в развитии на несколько месяцев.

– Для детей, которые часто находятся в больницах, некоторое отставание – явление обычное. Но это пройдет.

– Я пыталась работать с ней дома. Разговариваю с ней. Читаю, когда она в настроении слушать.

– Хорошо.

– Иногда ей это нравится. А иногда она просто не может сидеть спокойно, особенно после тяжелой ночи.

– И часто бывают такие ночи?

– Нет. Но они очень сильно влияют на нее.

– Что происходит?

– Она просыпается, как будто увидев плохой сон. Мечется, вертится и плачет. Я удерживаю ее, и иногда она снова засыпает. Но порой долго не спит – капризничает. На следующее утро обычно бывает беспокойной.

– В чем это выражается?

– Не в состоянии сконцентрировать внимание. Хотя в другое время она может подолгу сосредоточиваться на чем-нибудь – в течение часа или даже дольше. Я стараюсь уловить такие моменты, пытаюсь читать и разговаривать с ней. Так, чтобы ускорить развитие ее речи. Может быть, вы мне могли бы что-то посоветовать?

– Вы как будто на правильном пути, – ответил я.

– Иногда мне кажется, будто она не говорит потому, что не испытывает в этом необходимости. Я всегда знаю, что ей хочется, и даю ей это раньше, чем она попросит.

– Когда у нее заболела голова, вы тоже сразу поняли, в чем дело?

– Совершенно верно. Она проснулась в слезах и металась в кроватке. Я сразу же пощупала ей лоб – не горячий ли. Нет, прохладный. Меня это в общем-то не удивило – она плакала не от испуга. Скорее от боли. Я уже научилась различать. Поэтому я спросила, что болит, и в конце концов она прикоснулась к головке. Я знаю, это звучит не по-научному, но постепенно начинаешь как бы чувствовать вместе с ребенком – словно в тебя встроен радар. – Синди посмотрела в сторону кроватки. – Если результаты компьютерной томографии не были бы в тот день нормальными, то я бы по-настоящему испугалась.

– Из-за головной боли?

– Когда пробудешь здесь, в больнице, достаточно долго, многого наглядишься. Начинает чудиться самое худшее. Меня до сих пор пугает, когда она вскрикивает по ночам, – никогда не знаешь, что случится дальше.

Синди вновь заплакала и стала промокать глаза смятой салфеткой. Я подал ей свежую.

– Простите, доктор Делавэр. Это просто непереносимо – видеть, что она страдает.

– Вполне вас понимаю, – сказал я. – Но, по злой иронии судьбы, именно то, что могло бы ей помочь, – анализы и процедуры, – причиняют девочке больше всего боли.

Тяжело вздохнув, она кивнула.

– Именно поэтому доктор Ивз и попросила меня встретиться с вами, – продолжил я. – Существуют психологические методы, помогающие детям преодолеть страх перед процедурами, а иногда даже ослабить ощущение боли.

– Методы, – повторила она, подобно Вики Боттомли, но без свойственного медсестре сарказма. – Это было бы прекрасно – я была бы очень признательна за все, что вы смогли бы сделать. Смотреть, как она страдает, когда у нее берут кровь на анализ... Просто ужасно.

Я вспомнил, что говорила Стефани по поводу самообладания Синди во время процедур.

Словно читая мои мысли, она призналась:

– Каждый раз, как кто-то входит в эту дверь со шприцем, у меня все застывает внутри, хотя я продолжаю улыбаться. Мои улыбки для Кэсси. Изо всех сил я стараюсь не показать ей, насколько я взволнованна, но я знаю, что она уже понимает это.

– Тот самый радар...

– Мы так тесно связаны друг с другом – она у меня одна-единственная. Она только взглянет на меня, и уже понимает. Я ничем не помогаю ей, но что я могу поделать? Просто не могу оставить малышку наедине с ними.

– Доктор Ивз считает, что вы держитесь молодцом.

В карих глазах что-то промелькнуло. На краткий миг открылась жесткость? Затем последовала усталая улыбка.

– Доктор Ивз замечательная. Мы... Она была... Она так прекрасно обходится с Кэсси, даже несмотря на то что Кэсси не желает с ней общаться. Знаю, все эти болезни были тяжелы и для нее. Каждый раз, когда ее вызывают в Отделение неотложной помощи, я чувствую себя неловко из-за того, что опять вынуждаю ее заниматься с нами всем этим.

– Это ее работа, – заметил я.

В ответ на мои слова Синди взглянула на меня так, будто я ударил ее.

– Я уверена, для нее это значит гораздо больше, чем просто работа.

– Да, конечно. – Я понял, что все еще сжимаю в руках игрушечного кролика.

Взлохматив ему животик, я поставил кролика обратно на полку. Синди, поглаживая косу, наблюдала за мной.

– Я не хотела быть резкой, – проговорила она. – Но то, что вы сказали – о докторе Ивз и ее отношении к работе, – заставило меня задуматься о своей работе. Работе матери. Видно, я справляюсь с ней не очень-то хорошо, так ведь? Никто нас этому не учит.

Она отвернулась.

– Синди, – проговорил я, наклоняясь к женщине. – Через это нелегко пройти. Это не совсем обычное дело.

На ее губах промелькнула улыбка. Печальная улыбка мадонны.

Мадонны-чудовища?

Стефани просила меня быть беспристрастным, но я чувствовал, что все равно исхожу из ее подозрений.

Виновна, пока не доказано обратное?

Это то, что Майло назвал бы ограниченным мышлением. Я решил исходить из того, что вижу перед собой.

Пока ничего явно патологического. Никаких признаков эмоциональной неуравновешенности, никакой очевидной наигранности или неестественного стремления привлечь к себе внимание. Тем не менее, я задавал себе вопрос, не удалось ли ей при помощи своей спокойной манеры поведения добиться желаемого – сосредоточить все внимание на собственной персоне. Начав разговор о Кэсси, она закончила его сетованиями о своем неумении быть матерью.

Но, с другой стороны, не сам ли я вызвал ее на откровенность? Взглядами, паузами, недомолвками, то есть различными психологическими приемами, сам заставил ее раскрыться?

Я подумал о том, как она подавала себя, о ее внешности – коса, заменяющая ей четки, отсутствие макияжа, подчеркнуто простая для женщины ее положения одежда.

Это можно было рассматривать как игру от противного. В полном условностей месте она становилась заметна.

Кое-что другое также застревало в моем аналитическом сите, когда я пытался подогнать Синди под определение Мюнхгаузена «по доверенности».

Свободное владение больничным жаргоном – температурный скачок... тянуть двойную смену.

Синюшная...

Остатки знаний от ее учебы на медсестру, специализирующуюся на дыхательной системе? Или же свидетельство неуемного влечения ко всему, связанному с медициной?

А может быть, ничего зловещего, а всего-навсего результат многих часов, проведенных здесь. За годы врачебной работы я встречал слесарей-сантехников и домохозяек, водителей грузовиков и бухгалтеров – родителей хронически больных детей, которые ночевали, питались и жили в больнице и в конце концов начинали разговаривать, как врачи первого года работы.

Ни один из них не отравил своего ребенка.

Синди тронула косу и снова посмотрела на меня.

Я улыбнулся, пытаясь выглядеть спокойным, но не оставляя мысли об ее уверенности в существовании между ней и Кэсси почти телепатической связи.

Случай слишком разросшегося «эго»?

Разновидность патологического отождествления себя с ребенком, превращающегося в издевательство над ним?

А с другой стороны, какая мать не утверждает – и часто весьма справедливо, – что у нее и ее ребенка существует подобная радару связь? Почему тогда надо подозревать такую мать в чем-то большем, нежели в тесной привязанности?

Только потому, что на долю ее детей не выпало здоровья и счастья.

Синди продолжала смотреть на меня. Я понимал, что не могу и дальше взвешивать каждую деталь и оставаться искренним.

Я взглянул на лежащую в кроватке малышку, прекрасную, как фарфоровая куколка.

Кукла злого колдуна для экспериментов ее матери?

– Вы делаете все, что от вас зависит, – сказал я. – Большего и требовать нельзя.

Я надеялся, что это звучит более искренне, чем я чувствовал на самом деле. Прежде чем Синди успела ответить, Кэсси открыла глаза, зевнула, потерла глазки и, еще сонная, села в кровати. Теперь обе ручки были наружи. Та, что раньше лежала под одеялом, оказалась опухшей, на ней виднелись синяки от уколов и желтые пятна бетадина.

Синди устремилась к дочери и подхватила ее на руки.

– Доброе утро, детка.

Новые нотки в голосе. Она поцеловала Кэсси в щечку.

Кэсси взглянула на мать и прижалась к ней. Синди вновь погладила дочку по голове и обняла покрепче. Зевнув еще раз, Кэсси начала озираться, пока ее взгляд не остановился на зверюшках, стоящих на ночном столике.

Указывая пальчиком на одну из мягких игрушек, она требовательно захныкала:

– И, и...

Синди протянула руку и взяла розовую игрушку.

– Вот, детка. Это забавный зверек, и он говорит: «Доброе утро, мисс Кэсси Джонс. Тебе приснился хороший сон?»

Нежный, неторопливый лепет матери, с гордостью показывающей своего малыша.

Кэсси схватила игрушку. Прижала ее к груди, закрыла глаза и принялась покачиваться из стороны в сторону так, что я подумал, будто она снова засыпает. Но спустя мгновение глаза девочки вновь широко раскрылись. Огромные, карие, такие же, как у матери.

Эти большие глаза осмотрели комнату и в конце концов остановились на мне.

Наши взгляды встретились.

Я улыбнулся.

Она завизжала.

5

Синди держала ее на руках, укачивала и приговаривала:

– Все в порядке. Это наш друг.

Кэсси бросила игрушку на пол, а потом расплакалась, требуя ее назад.

Я поднял игрушку и протянул девочке. Кэсси отстранилась и прижалась к матери. Я передал игрушку Синди, взял с полки желтого зверька и сел на свое место.

Начал играть со зверюшкой, двигая ее лапки, и болтая чепуху. Кэсси продолжала плакать, а Синди негромко успокаивала дочку, слов я расслышать не мог. И поэтому продолжал заниматься игрушкой. Через минуту-другую плач стал утихать.

– Посмотри, милая, – раздался голос Синди. – Видишь? Доктору Делавэру тоже нравятся игрушки.

Кэсси всхлипнула, глотнула воздуха и вновь залилась громким плачем.

– Да нет же, он не будет делать тебе больно, милая. Он наш друг.

Я разглядывал зубастый рот зверька и шевелил его лапкой. Белое пятно в форме сердечка на животе украшено желтыми буквами «Глупышка» и торговым знаком "R" в кружочке. А скрытая между лапок бирка гласит: «СДЕЛАНО НА ТАЙВАНЕ».

Кэсси остановилась передохнуть.

– Все в порядке, милая, – продолжала утешать ее Синди, – все в порядке.

От кроватки донеслось всхлипывание и шмыганье носом.

– Хочешь послушать сказку, детка, а? Давным-давно жила-была принцесса, и звали ее Кассандра. Жила она в огромном замке, и снились ей прекрасные сны о конфетах и облаках из взбитых сливок...

Кэсси подняла глаза. Ручка с синяками прикоснулась к губам.

Я положил желтого зверька на пол, открыл портфель, вынул блокнот и карандаш. На мгновение Синди замолчала, но затем продолжила свой рассказ. Захваченная волшебным миром сказки, Кэсси успокоилась.

Я начал рисовать. Кролика. По крайней мере, я надеялся на это.

Через несколько минут стало ясно, что работникам студии Диснея нечего опасаться конкуренции. Тем не менее мне казалось, что конечный продукт моего творчества оказался забавным и в чем-то походил на кролика. Я добавил шляпу и галстук-бабочку, снова залез в портфель и вынул коробку цветных фломастеров, которую держал там всегда вместе с другими орудиями своей профессии.

Стал раскрашивать, фломастеры визжали по бумаге. С кроватки донесся шорох. Синди перестала рассказывать свою сказку.

– О, посмотри, милая, доктор Делавэр рисует. Что вы рисуете, доктор Делавэр?

Прежде чем я успел ответить, слово «доктор» вызвало еще одну бурю слез.

И опять материнские уговоры.

Я поднял свой шедевр.

– О, посмотри, милая, это кролик. В шляпе. И в галстуке-бабочке. Разве это не забавно?

Молчание.

– Да, я все-таки думаю, это забавно. Как ты считаешь, он не из наших игрушек, Кэсс?

Вновь молчание.

– Как ты думаешь, доктор Делавэр нарисовал одного из наших кроликов?

Всхлипывание.

– Ну, Кэсс, не нужно плакать. Доктор Делавэр не сделает больно. Он такой доктор, который никогда не делает уколы.

Нечто вроде поскуливания. Синди потребовалось некоторое время, чтобы успокоить дочку. Наконец она вновь начинает рассказывать свою сказку. Принцесса Кассандра скачет на белом коне...

Я нарисовал подружку для мистера Кролика. Такая же зубастая мордочка, но уши покороче, платьице в горошек – мисс Белочка. Подрисовал что-то похожее на желудь, вырвал листок из блокнота и положил на кроватку у ног Кэсси.

Она метнула взгляд на картинку, как только я уселся на свое место.

– О, посмотри! – воскликнула Синди, – тут еще нарисована... собачка... и это девочка. Кэсс, взгляни на ее платьице. Разве это не смешно? Большие горошины по всему платью, Кэсс. Так смешно – собачка в платье!

Мягкий материнский смех. А следом за ним – хихиканье ребенка.

– Так забавно. Интересно, может быть, она идет в этом платье на вечеринку... или отправляется по магазинам, или... куда же она идет? Как ты думаешь? Разве это не смешно, собачка отправляется за покупками в пассаж? Со своим приятелем мистером Кроликом, а на нем такая потешная шляпа. И в самом деле – одеты они очень смешно. Может, они направляются в магазин игрушек и купят там себе кукол – вот интересно-то, а, Кэсс? Да, это будет забавно. Подумать только, доктор Делавэр рисует такие потешные картинки... Интересно, что же он еще собирается нарисовать?

Я улыбнулся и взялся за карандаш. Что-нибудь полегче. Бегемота... просто ванну на ногах...

– Как зовут вашего кролика, доктор Делавэр?

– Бенни.

– Кролик Бенни. Как смешно![10]

Я улыбнулся, скрывая муки творчества. Ванна выглядела слишком свирепой... Проблема заключалась в усмешке... Пока бегемот слишком агрессивен – больше смахивает на носорога, которому отпилили рог... Что бы сказал по этому поводу Фрейд?

Я проделал на пасти животного пластическую операцию.

– Бенни-Кролик в шляпе. Когда-нибудь слышала что-нибудь подобное?

Заливистый детский смех.

– А что вы скажете насчет собачки, доктор Делавэр? Как ее зовут?

– Присцилла...

Продолжаю упорно работать. Бегемот наконец становится похож на себя, но чего-то не хватает... улыбка слишком подхалимская – масленая ухмылка подлеца... Может быть, собачку было бы проще...

– Собачку зовут Присцилла! Подумать только!

– Пилла...

– Да, Присцилла!

– Пилла!

– Очень хорошо, Кэсс. Просто отлично! Присцилла. Скажи еще раз.

Молчание.

– Присцилла – Прис-цил-ла. Ты ведь только что сказала. Смотри на мой рот, Кэсс.

Молчание.

– Ну хорошо, не хочешь, не надо. Давай опять про принцессу Кассандру Серебряная Искорка, которая на скакуне Снежные Хлопья летит в Сверкающую Страну-Бегемот наконец закончен. Весь в шрамах и пятнах от ластика, но, по крайней мере, не слишком страшный. Я положил рисунок на одеяло.

– О, посмотри, Кэсс. Мы знаем, кто это, правда? Бегемот – и он держит...

– Йо-йо[11], – подсказал я.

– Йо-йо! Бегемот с йо-йо – это уж совсем смешно. Знаешь, что я думаю, Кэсс? Я думаю, что доктор Делавэр, когда захочет, может быть занятным, хоть он и доктор. Как ты считаешь?

Я повернулся к девочке. Наши взгляды опять встретились. В ее глазах на секунду вспыхнула искорка. Ротик, подобный розовому бутону, надулся, нижняя губка поджалась. Трудно представить, что кто-то способен причинить ей страдание.

– Хочешь, нарисую что-нибудь еще? – спросил я.

Она посмотрела на мать и вцепилась в ее рукав.

– Конечно, – ответила Синди. – Давай посмотрим, какие еще смешные картинки может нарисовать доктор Делавэр, о'кей?

Едва заметный кивок. И тут же Кэсси зарылась лицом в блузку мамы.

Снова за рисование.

Лохматый и грязный охотничий пес, косоглазая утка, потом хромая лошадь; Кэсси все еще терпела мое присутствие.

Постепенно я начал передвигать стул все ближе к кровати. Болтал с Синди об играх, игрушках и любимых блюдах. Когда Кэсси, казалось, начала принимать меня как должное, я придвинулся к самой кроватке и научил Синди игре – мы поочередно превращали нарисованные на листе бумаги закорючки в различные предметы и фигурки. Методы детского психоаналитика, служащие для того, чтобы достичь с ребенком взаимопонимания и безболезненно проникнуть в его подсознание.

Используя Синди как посредника, я одновременно изучал и ее.

Тщательно исследовал.

Нарисовав нескладную закорючку, я передал бумагу Синди. Они с Кэсси прижались друг к другу и могли бы послужить моделью для плаката к Национальной неделе семьи. Синди превратила закорючку в дом и передала бумагу мне со словами:

– Не очень удачно, но...

Уголки губ Кэсси слегка поползли вверх. Затем вновь опустились. Глазки закрылись, и она уткнулась в блузку Синди. Вцепилась ручонками в грудь. Синди нежно освободилась от ручек и опустила их к себе на колени. Я заметил на коже девочки следы уколов. Черные точки, похожие на укусы змеи.

Синди тихо ворковала. Кэсси устроилась поуютнее, зажав в кулачке мамину блузку.

Снова хочет спать. Синди поцеловала ее в макушку.

Меня учили исцелять, учили верить в открытые, искренние отношения с пациентами. Находясь в этой комнате, я чувствовал себя обманщиком.

Но затем я вспомнил об ужасной температуре, кровавых поносах и сотрясающих кроватку конвульсиях, вспомнил о маленьком мальчике, умершем в своей постельке, и раздиравшие меня сомнения рассыпались в прах.

* * *

К десяти часам сорока пяти минутам я пробыл здесь более получаса, наблюдая главным образом Кэсси, лежащую на руках Синди. Но кажется, девочка чувствует себя более спокойно в моем присутствии, даже улыбнулась пару раз. Пора уходить, считая визит успешным.

Я поднялся. Кэсси начала вертеться.

Синди принюхалась, поморщилась и проговорила:

– Ага.

Осторожно уложив девочку на спину, сменила пеленку.

Но и после того, как ее припудрили, похлопали и переодели, Кэсси продолжала ерзать. Указывая на пол, она повторяла:

– О! О! О! О!

– На пол?

Энергичный кивок.

– Ол!

Поднявшись на колени, она пыталась встать в кроватке, покачиваясь на мягком матрасе. Синди взяла ее под мышки и опустила на пол.

– Хочешь походить? Давай наденем тапочки.

Они направились к шкафу. Пижама Кэсси была великовата, и штанины волочились по полу. Стоя на полу, она казалась еще более крошечной. Но крепенькой. Нормальная, твердая походка, хорошее чувство равновесия.

Я взял портфель.

Опустившись на колени, Синди надела на ноги Кэсси пушистые розовые тапочки в форме кроликов. У этих грызунов были ясные глазки из пластика с подвижными черными бусинками зрачков, и при каждом шаге раздевалось посвистывание.

Девочка попыталась подпрыгнуть, но лишь слегка оторвала ножки от пола.

– Отличный прыжок, Кэсс, – ободрила ее Синди.

В это время дверь открылась, и в комнату вошел мужчина.

На вид ему было под сорок. Ростом около пяти футов, и очень стройный. Волосы темно-каштанового цвета, волнистые и очень густые, были зачесаны назад и завивались над воротником. Полное лицо, не соответствующее его худощавому телосложению, казалось еще более круглым благодаря пушистей, подрезанной каштановой с проседью бородке. Черты его лица были мягкими и приятными. В левом ухе золотая сережка. Одежда свободно висела на нем, но была отличного покроя: застегивающаяся до самого низа рубашка в голубую и белую полоску, серый спортивный пиджак из твида, мешковатые черные вельветовые брюки, черные, выглядевшие совершенно новыми кроссовки.

В руке он держал чашку с кофе.

– А вот и папочка! – воскликнула Синди.

Кэсси протянула ручонки.

Мужчина поставил чашку и сказал:

– Доброе утро, дамы.

Поцеловав Синди в щеку, он подхватил Кэсси на руки.

Малышка завизжала, лишь только отец поднял ее вверх. Быстрым движением он прижал ее к себе.

– Как поживает моя крошка? – спросил мужчина, прижимаясь к дочке бородой. Он зарылся носом в ее волосы, девочка захихикала. – Как наша маленькая гранд-дама общества пеленок?

Кэсси запустила обе руки в его волосы и дернула.

– Ой!

Хихиканье. Снова рывок.

– Ой-ой!

Заливистый смех младенца.

– Ой-ой-ой-ой!

Они повозились еще немного, затем мужчина отстранился и заявил:

– Ух, ты делаешь мне больно, Царапка!

– Это доктор Делавэр, дорогой, – представила меня Синди. – Психолог, правильно? Доктор, это папа Кэсси.

Мужчина, продолжая держать дочку, повернулся ко мне и протянул свободную руку.

– Чип Джонс. Рад познакомиться.

Крепкое рукопожатие. Кэсси все еще дергала отца за волосы, взлохмачивая их. Но он, казалось, не замечал этого.

– Психология была вторым предметом, по которому я специализировался, – улыбнулся мужчина. – Почти все забыл. – И, обращаясь к Синди: – Как твои дела?

– Все так же.

Он нахмурился, взглянул на часы. Еще одна дешевая марка.

– Уже убегаешь? – спросила Синди.

– К сожалению. Просто хотелось взглянуть на вас.

Он взял чашку и предложил жене.

– Нет, спасибо.

– Уверена?

– Нет, все в порядке.

– Что-нибудь с желудком?

Она дотронулась до живота.

– Только слегка как будто одурманена. Сколько ты можешь побыть с нами?

– В общем-то, одна нога здесь, другая там. – Он пожал плечами. – В двенадцать часов занятия, потом разные заседания целый день... Может, это и глупо – сделать такой крюк, но я, дорогие мои, соскучился по вам.

Синди улыбнулась.

Чип поцеловал ее, затем Кэсси.

Синди объяснила:

– Папочка не может остаться, Кэсс. Бяка, да?

– Па-па.

Чип нежно ущипнул Кэсси за подбородок. Она продолжала трепать его за бороду.

– Я попробую заскочить поближе к вечеру. И останусь до тех пор, пока буду нужен тебе.

– Прекрасно, – обрадовалась Синди.

– Па-па.

– Па-па, – повторил Чип. – Па-па любит тебя, моя умница. – Затем, обращаясь к Синди: – Не стоило забегать на пару минут. Теперь я буду скучать еще сильнее.

– Мы тоже скучаем по тебе, папочка.

– Я был по-соседству, – объяснил он. – Так сказать, по эту сторону холма.

– В университете?

– Ага, по делам, в библиотеке. – Он повернулся ко мне. – Я преподаю в колледже в Уэст-Вэлли. Новый студенческий городок, пока недостаточно научного материала. Поэтому, когда нужно заняться серьезной научной работой, я отправляюсь в университет.

– Моя альма матер, – кивнул я.

– Да? А я учился на Востоке. – Он пощекотал животик Кэсси. – Поспала хоть немного, Син?

– О, достаточно.

– Не обманываешь?

– Да, да.

– Хочешь какого-нибудь настоя из трав? Кажется, у меня в машине есть немного ромашки.

– Нет, спасибо, милый. Доктор Делавэр применяет некоторые приемы, чтобы помочь Кэсси справиться с болью.

Поглаживая ручку Кэсси, Чип посмотрел на меня.

– Это было бы великолепно. Все случившееся – такая пытка.

Очень глубоко посаженные, слегка прикрытые веками серовато-синие глаза.

– Да, конечно, – согласился я.

Чип и Синди переглянулись, затем посмотрели на меня.

– Ну что ж, – сказал я. – Пока покидаю вас. Приду проведать завтра утром.

Я нагнулся и шепотом попрощался с Кэсси. Она захлопала ресницами и отвернулась.

Чип засмеялся:

– Какая кокетка. Это врожденное, да?

– Ваши методы, – напомнила Синди. – Когда мы сможем поговорить о ней?

– Вскоре, – заверил я. – Вначале я должен установить взаимопонимание с Кэсси. Считаю, что сегодня мы достигли кое-каких успехов.

– О, конечно. Мы отлично показали себя. Правда, пончик?

– Я приду в десять часов, хорошо?

– О да, – ответила Синди. – Мы никуда не собираемся.

Чип взглянул на жену:

– Доктор Ивз ничего не говорила о выписке?

– Пока нет. Она хочет еще понаблюдать.

– О'кей, – вздохнул он.

Я направился к двери.

Чип сказал:

– Доктор, мне уже тоже нужно бежать. Если можете подождать секундочку, я отправлюсь вместе с вами, – произнес Чип.

– Разумеется.

Он взял жену за руку.

Я закрыл за собой дверь, прошел к сестринскому посту и завернул за стол. Вики Боттомли вернулась из магазина игрушек и сидела на стуле регистраторши, читая журнал. Кроме нас, в коридоре никого не было. Коробка, обернутая фирменной бумагой магазина, лежала на столе рядом со свернутым катетером и стопкой страховых бланков.

Женщина даже не взглянула в мою сторону, когда я вытащил из стеллажа историю болезни Кэсси и начал ее перелистывать. Просмотрев медицинские записи, я дошел до составленной Стефани психосоциалогической карты. Меня интересовала разница в возрасте Чипа и Синди. Я просмотрел биографические данные отца.

Чарльз Л. Джонс-третий. Возраст: 38. Образование: степень магистра. Род занятий: преподаватель колледжа.

Почувствовав, что на меня кто-то смотрит, я опустил историю болезни и заметил, что Вики быстро уткнулась в свой журнал.

– Ну, – спросил я. – Как обстоят дела в магазине игрушек?

Она опустила журнал:

– Вы хотите узнать у меня что-нибудь более конкретное?

– Все, что поможет мне справиться со страхами Кэсси.

Ее красивые глаза прищурились.

– Доктор Ивз уже просила меня об этом и, кстати, в вашем присутствии.

– Просто подумал, не вспомнили ли вы случайно чего-нибудь за это время.

– Случайно ничего не вспомнила, – отрезала она. – Я ничего не знаю – я всего лишь медсестра.

– Медсестры часто знают больше, чем кто-либо.

– Скажите об этом совету по зарплате.

Она снова закрыла лицо журналом.

Я раздумывал над ответом, когда услышал, что меня окликнули. Ко мне направлялся Чип Джонс.

– Спасибо, что подождали.

Заслышав его голос, Вики оторвалась от чтения. Она поправила чепчик и проговорила:

– Здравствуйте, доктор Джонс.

Сладкая улыбка разлилась по ее лицу – мед на черством хлебе. Чип облокотился о стойку, усмехнулся, покачал головой и сказал:

– Ну вот, опять вы, Вики, пытаетесь повысить мое звание. – Затем, обращаясь ко мне: – Я всего лишь соискатель степени доктора – диссертация пока не готова. Но наша добрая мисс Боттомли все время пытается присвоить мне степень, которую я еще не заслужил.

Вики ухитрилась изобразить еще одну улыбку лизоблюда.

– Есть степень – нет степени... Какая разница?

– Однако, – возразил Чип, – кое для кого, как, например, для доктора Делавэра, который по праву заработал свою степень, это может иметь значение.

– Не сомневаюсь.

Чип расслышал в голосе медсестры язвительные нотки и недоуменно взглянул на нее. Женщина взволновалась и отвернулась.

Он заметил подарочную коробку.

– Вики, опять?

– Так, пустячок.

– Очень мило с вашей стороны, Вики, но в этом нет никакой необходимости.

– Мне очень захотелось, доктор Джонс. Она такой ангелочек.

– Что правда, то правда, Вики. – Он улыбнулся. – Еще одна зверюшка?

– О да. Они ей так нравятся, доктор Джонс.

– Мистер, Вики, а если вы настаиваете на формальностях, то как насчет «герр профессор»? В этом есть нечто притягательно-классическое, согласны, доктор Делавэр?

– Абсолютно.

– Я заболтался, – спохватился Чип. – Это место сбивает меня с толку. Еще раз спасибо, Вики. Вы очень добры.

Боттомли залилась краской.

Чип повернулся ко мне:

– Ну как, доктор, готовы?

* * *

Мы прошли через тиковые двери и окунулись в суматоху пятого этажа. На каталке везли какого-то плачущего ребенка, подключенного к капельнице; на голове был намотан тюрбан из бинтов. Чип нахмурился, но промолчал. Когда мы подошли к лифтам, он сказал:

– Добрая старушка Вики. Что за бесстыжая подхалимка! Но с вами она вела себя довольно дерзко, не так ли?

– Я не принадлежу к числу ее любимчиков.

– Почему?

– Не знаю.

– Когда-нибудь не поладили?

– Ничего подобного. Вообще вижу в первый раз.

Он покачал головой:

– Что ж, очень жаль, но, по нашему мнению, она отлично ухаживает за Кэсси. И нравится Синди. Я думаю, потому, что напоминает Синди тетю – та вырастила ее. Тоже медсестра – сильная женщина.

Миновав стайку растерянных студентов медицинского колледжа, Чип продолжал:

– Возможно, такое отношение Вики к вам просто что-то вроде «охраны своей территории». Как думаете?

– Может быть.

– Я не раз замечал здесь подобные вещи – собственнические чувства в отношении пациентов, как будто пациенты – это товар.

– Вы испытали это и на себе?

– О, разумеется. Плюс к тому наше положение. Люди считают, что нам выгодно льстить, потому что мы имеем прямое отношение к администрации. Полагаю, вам известно, кто мой отец?

Я кивнул.

– Меня раздражает, – продолжал он, – что к нам относятся по-особому. Боюсь, это приведет к тому, что Кэсси будут лечить хуже.

– В каком отношении?

– Не могу сказать. Ничего конкретного, думаю, просто чувствую себя неловко, когда для нас делается исключение. Не хотелось бы, чтобы упустили что-то важное или отошли от стандартного лечения из-за опасения вызвать недовольство со стороны нашей семьи. Не то чтобы доктор Ивз была не слишком опытным врачом – я испытываю к ней величайшее уважение. Это в большей степени относится к системе в целом – особое ощущение, которое возникает, когда попадаешь сюда. – Он замедлил шаг. – Может быть, я просто болтаю чепуху. С отчаяния. Кэсси практически всю свою жизнь была больна – то одним, то другим, – и никто не смог до сих пор определить причину. Да и мы тоже... Я хочу сказать, что эта клиника представляет собой строго организованную структуру, и всякий раз, когда в подобной структуре нарушаются правила, возникает опасность, что она даст трещину. Это как раз область, в которой я работаю – строго регламентированные организации. И должен вам сказать, это организация, каких мало.

Мы подошли к лифтам. Чип нажал кнопку и сказал:

– Надеюсь, вы сможете помочь Кэсси со всеми этими уколами. Она прошла через настоящий кошмар. И Синди тоже. Она потрясающая мать, но при таких обстоятельствах сомнения в себе неизбежны.

– Она винит себя? – спросил я.

– Время от времени. Хотя для этого нет никаких оснований. Я пытаюсь разуверить ее, но... – Он покачал головой и сжал кулаки. Костяшки пальцев побелели. Поднял руку и покрутил серьгу в ухе. – Как она выдерживает такое невероятное напряжение?!

– И вам, должно быть, тяжело, – добавил я.

– Веселого мало, это верно. Но вся тяжесть ложится на Синди. Откровенно говоря, мы подходим под определение обычной, традиционной семьи с типичным разделением обязанностей полов: я работаю, она занимается домашним хозяйством. По взаимному согласию – на самом деле именно Синди так хотела. Я тоже до некоторой степени занимаюсь домашними делами – возможно, не в такой мере, как следовало бы, – но воспитание детей целиком лежит на Синди. Видит Бог, она в этом деле разбирается куда лучше меня. Поэтому, когда в этой области происходят какие-то срывы, Синди во всем винит себя. – Он погладил бородку и покачал головой. – Ну как, хорошую версию придумал, чтобы выгородить себя? Конечно, и мне было чертовски трудно. Видеть, как любимое существо... Полагаю, вам известно о Чэде – нашем первом ребенке?

Я кивнул.

– Это нас буквально убило, доктор Делавэр. Трудно даже... – Закрыв глаза, он опять встряхнул головой, как будто пытался освободиться от навязчивых воспоминаний. – Проще говоря, такого не пожелал бы своему злейшему врагу. – Он ткнул пальцем в кнопку лифта, посмотрел на часы. – Похоже, мы перехватили лифт, доктор... Как бы то ни было, мы с Синди начали приходить в себя. Собрались с силами и радовались появлению Кэсси, как вдруг случилось это... Невероятно.

Подошел лифт. Вышли два любителя сорить обертками от конфет и врач. Мы вошли. Чип нажал кнопку цокольного этажа и прислонился к задней стенке кабины.

– Невозможно угадать, что подбросит тебе жизнь в следующую минуту, – продолжал он. – Я всегда был упрямым. Может быть, даже излишне. Непереносимым индивидуалистом. Возможно, потому, что с раннего возраста меня заставляли быть таким, как все. Но со временем я понял, что весьма консервативен. Примирился с житейской мудростью: живи, как все, по правилам, и со временем все образуется. Безнадежно наивно, конечно. Но привыкаешь к определенному образу мыслей, он кажется тебе правильным, и ты следуешь ему. Думаю, это такое же приемлемое определение веры, как и любое другое. Но я быстро теряю ее.

Лифт остановился на четвертом этаже. Вошли женщина за пятьдесят, похожая на испанку, и мальчик лет десяти. Мальчик невысокий, коренастый, в очках. На туповатом лице безошибочные признаки болезни Дауна. Чип улыбнулся им. Мальчик, казалось, даже не заметил. Женщина выглядела очень усталой. Все молчали. Эта пара вышла на третьем.

Дверь закрылась, а Чип продолжал смотреть на нее. Когда лифт тронулся, он проговорил:

– Вот, например, эта бедная женщина. Она не ожидала этого – такого позднего ребенка, а теперь вынуждена нянчиться с ним до конца дней. Подобные вещи способны перевернуть все наше мировоззрение. Именно это случилось со мной – все взгляды на смысл иметь детей. Никакой веры в счастливый конец. – Он обернулся ко мне. В синевато-серых глазах сквозила ярость. – Я очень надеюсь, что вы будете в состоянии помочь Кассандре. Уж если ей приходится подвергаться всем этим мучениям, пусть хотя бы ей не будет так больно.

Лифт достиг цокольного этажа. Двери открылись, и Чип моментально исчез.

* * *

Я вернулся в отделение общей педиатрии. Стефани проводила осмотр в одном из кабинетов, и мне пришлось подождать. Через несколько минут она вышла в сопровождении огромной чернокожей женщины и девочки лет пяти. На девочке было платье в красный горошек. Черная как уголь, тугие мелкие косички и прелестные африканские черты лица. Одной ручонкой она вцепилась в руку Стефани, а другой держала леденец на палочке. На щечке остался след слезинки – лак на черном дереве. На сгибе руки наклеен кружок розового лейкопластыря.

– Ты держалась молодцом, Тоня, – говорила ей Стефани и, увидев меня, беззвучно изобразила губами: «В мой кабинет» и вновь обратилась к девочке.

Я отправился в кабинет. Томик стихов Байрона вернулся на свое место на полке, его позолоченный корешок выделялся на фоне журналов.

Я полистал последний номер «Педиатрикс». Вскоре пришла Стефани и, закрыв за собой дверь, тяжело опустилась в кресло у стола.

– Ну что? Как прошла встреча?

– Прекрасно, если не брать во внимание продолжающуюся недоброжелательность мисс Боттомли.

– Она чем-нибудь помешала?

– Да нет. Все в том же духе. – Я рассказал Стефани о сцене между медсестрой и Чипом. – Пытается заручиться его добрым отношением, но, кажется, вызывает обратное действие. Он считает ее бессовестной подхалимкой, хотя признает, что она хорошо заботится о Кэсси. И его предположения по поводу ее враждебности ко мне, возможно, справедливы – борьба за внимание со стороны важных пациентов.

– Старается привлечь к себе внимание, да? В этом есть что-то от синдрома Мюнхгаузена.

– Да. Кроме того, она все-таки посещала их на дому. Правда, всего пару раз, и довольно давно. Так что мало вероятности, что она могла быть причиной чего-либо. Но давай все-таки присмотримся к ней.

– Уже так и делаю, Алекс. Порасспросила окружающих. В службе сестер о ней самого высокого мнения. Неизменно хорошие отзывы, никаких жалоб. И, насколько мне известно, ничего необычного в течении болезней у ее пациентов не наблюдалось. Но мое предложение остается в силе – если она создает трудности, я ее переведу.

– Дай я попробую установить с ней нормальные отношения. Синди и Чипу она нравится.

– Хотя она и подхалимка?

– Даже при этом. Между прочим. Чип считает, что это относится ко всей клинике. Ему не нравится повышенное внимание к их персонам.

– В чем оно выражается?

– У него нет конкретных примеров, и он особо подчеркнул, что ты ему нравишься. Он просто беспокоится: вдруг что-то в лечении может быть упущено из-за положения его отца. Но главное – он выглядит слишком уставшим. Они оба выглядят так.

– Как будто все мы не устали, – заметила Стефани. – А каково твое первое впечатление от мамы?

– Совсем не то, что я ожидал. Они оба не соответствуют моему представлению. Производят впечатление людей, питающихся в диетическом ресторане, а не в загородном клубе. И совсем не похожи друг на друга. Она очень... думаю, лучше всего подходит слово «простовата». Безыскусна. Особенно для невестки большого босса. Что касается Чипа, он, безусловно, вырос в достатке, но тоже не слишком похож на сына такого папочки.

– Ты имеешь в виду серьгу?

– Серьгу, выбор профессии, вообще его манеру вести себя. Он говорил о том, что в детстве его заставляли быть таким, как все, и он бунтовал. Может быть, женитьба на Синди и есть часть этого бунта. Между ними разница в двенадцать лет. Она была его студенткой?

– Может быть. Не знаю. Это имеет какое-то отношение к синдрому Мюнхгаузена?

– Вообще-то нет. Просто пока я знакомлюсь с обстоятельствами дела. Что касается синдрома Мюнхгаузена, слишком рано серьезно подозревать ее. Она действительно вставляет медицинские словечки, у нее тесное взаимопонимание с Кэсси, почти телепатическая связь. Физическое сходство очень сильно выражено: Кэсси – это Синди в миниатюре. Предполагаю, что этот факт может усилить взаимопонимание.

– Ты хочешь сказать, что, если Синди ненавидит себя, она может перенести это отношение на Кэсси?

– Такое возможно, – ответил я. – Но мне еще далеко до того, чтобы истолковать ее поведение. А Чэд тоже был похож на мать?

– Я видела его мертвым, Алекс. – Она закрыла лицо, потерла глаза и взглянула на меня: – Помню лишь, что он был прелестный мальчик. Но серый, как статуя херувима где-нибудь в парке. По правде говоря, я старалась не смотреть на него. – Она подняла кофейную чашечку так, как будто была готова швырнуть ее. – Господи, какой это ужас. Пришлось нести его вниз, в морг. Служебный лифт застрял. Я стояла с этим свертком. Ждала. Люди проходили мимо меня, болтали. Мне хотелось кричать. Наконец я пошла к лифтам для посетителей и спустилась вниз вместе с незнакомыми людьми. Пациентами, родителями. Я старалась не смотреть на них, чтобы они не догадались, что я держу на руках.

Мы помолчали. Затем она проговорила:

– Эспрессо. – Нагнулась над маленьким черным аппаратом и включила его. Загорелся красный огонек. – Загружен и готов к работе. Давай смоем наши заботы кофеином. Ах да, я должна дать тебе список. Взяв со стола лист бумаги, она передала его мне. Список из десяти статей.

– Спасибо.

– Ты заметил еще что-нибудь в отношении Синди?

– Нет. Ни деланного безразличия, ни стремления привлечь внимание драматичностью ситуации. Наоборот, очень подавлена. Чип упомянул, что вырастившая ее тетя была медсестрой, возможно, поэтому мы имеем дело с ранним знакомством с проблемами здравоохранения, а ко всему прочему, сама Синди – специалист по вопросам дыхания. Но само по себе все это весьма незначительно. Ее способности в воспитании детей бесспорны, она образцовая мать.

– А как ты находишь их отношения с мужем? Заметил какую-нибудь натянутость между ними?

– Нет. А ты?

Она с улыбкой покачала головой:

– А я-то думала, что у вас, психологов, есть разные трюки.

– Я сегодня не захватил свой волшебный мешок. А вообще-то, кажется, у них довольно хорошие отношения.

– Словом, одна большая счастливая семья, – подытожила Стефани. – Ты когда-нибудь раньше сталкивался с подобным случаем?

– Никогда, – признался я. – Мюнхгаузены бегают от психологов и психиатров как от чумы, потому что мы служим свидетельством того, что их болезни не воспринимаются всерьез. Самое близкое, с чем мне приходилось сталкиваться, это бегающие по докторам родители, убежденные, что с их детьми что-то не в порядке, они скачут от специалиста к специалисту, хотя ни одного серьезного симптома никто не обнаруживает. Когда я проходил практику, врачи часто направляли ко мне пациентов, которые чуть не доводили их до помешательства. Но никогда у меня они долго не задерживались. Если они вообще являлись ко мне, то были настроены довольно враждебно и почти всегда быстро прекращали посещения.

– Любители побегать по докторам, – проговорила Стефани. – Я никогда не считала их мини-Мюнхгаузенами.

– Возможно, здесь та же динамика, но в менее выраженной форме. Одержимость здоровьем, стремление привлечь внимание авторитетов и заставить их танцевать вместе с ними.

– Тот самый вальс, – закончила Стефани. – Ну, а как Кэсси? Как она ведет себя?

– В точности, как ты говорила. Завидев меня, устроила истерику, но постепенно успокоилась.

– Тогда у тебя получается лучше, чем у меня.

– Я же не втыкал в нее шприцы, Стеф.

Она кисло улыбнулась.

– Может, я выбрала не ту специальность. Еще что-нибудь можешь сказать о ней?

– Никакой серьезной патологии, разве только некоторая незначительная задержка речи. Если в ближайшие полгода речь не улучшится, придется провести полное психологическое обследование, включая нейропсихические исследования.

Стефани начала наводить порядок среди стопок бумаг на столе. Резко повернулась на стуле лицом ко мне.

– Полгода, – проговорила она. – Если к тому времени девочка будет жива.

6

Приемная была, казалось, накалена нетерпением присутствующих. Некоторые матери с надеждой обратили взгляды на провожавшую меня Стефани. Улыбнувшись им и сказав: «Сейчас», она повела меня в коридор.

Группа мужчин – три врача в белых халатах и один в деловом костюме из серой фланели – направлялись в нашу сторону. Шедший впереди белый халат, заметив нас, окликнул:

– Доктор Ивз!

Стефани поморщилась:

– Какое счастье!

Мы остановились, мужчины поравнялись с нами. Облаченным в белые халаты было около пятидесяти, выглядели они откормленными, хорошо выбритыми практикующими врачами с обширной частной практикой.

Деловой костюм был помоложе, тридцати с небольшим лет, и покрепче. Шести футов роста, весом фунтов в двести тридцать или около того, с широкими, довольно плотными округлыми плечами, массивной головой. У него были неопределенного цвета волосы и мягкие черты лица, за исключением носа, который когда-то был сломан и не слишком удачно выправлен. Реденькие узкие усики не делали лицо более выразительным. Мужчина выглядел как бывший спортсмен, занятый теперь играми в бизнес. Он стоял позади остальных слишком далеко, чтобы я смог прочитать его имя на пришпиленной к лацкану карточке.

Возглавлявший группу врач тоже отличался крепким телосложением и очень высоким ростом. У него был широкий рот с невероятно тонкими губами и редеющие волнистые, отливающие серебром волосы, довольно длинные и разлетающиеся в стороны. Тяжелый выступающий вперед подбородок придавал лицу обманчивый вид устремленности вперед. Быстрые карие глаза, кожа розовая и блестящая, будто он только вышел из сауны. Стоящие по бокам от него коллеги были среднего роста, седовласые, в очках. Один из них явно в парике.

– Как дела на передовой линии, доктор Ивз? – низким гнусавым голосом спросил Подбородок.

– Так, как и бывает на передовой, – ответила Стефани.

Подбородок повернулся ко мне и вопросительно задвигал бровями.

– Это доктор Делавэр, наш сотрудник, – представила меня Стефани.

Мужчина выбросил руку вперед.

– Я, кажется, не имел удовольствия... Джордж Пламб.

– Рад познакомиться с вами, доктор Пламб. Крепкое рукопожатие.

– Делавэр, – произнес он, – какова ваша специальность?

– Я психолог.

– А-а...

Оба седовласых доктора молча взглянули на меня, но не сдвинулись с места. Костюм же, казалось, считал отверстия в акустическом потолке.

– Он из педиатрии, – объяснила Стефани. – Консультирует относительно болезни Кэсси Джонс – помогает семье справиться со стрессом.

Пламб вновь обратил взгляд в ее сторону.

– А-а. Очень хорошо.

Он слегка дотронулся до ее руки. Некоторое время она терпела это, потом отстранилась.

Пламб вновь улыбнулся и сказал:

– Нам надо с тобой посоветоваться, Стефани. Я попрошу мою девочку связаться с твоей и договориться о времени.

– У меня нет девочки, Джордж. У нас на пятерых один секретарь – женщина.

Седовласые близнецы посмотрели на нее так, будто она была заспиртованным экспонатом. Костюм где-то витал.

Пламб продолжал улыбаться:

– Да уж, бесконечно меняющаяся номенклатура. Ну что ж, тогда моя девочка позвонит твоей женщине. Всего хорошего, Стефани.

Он двинулся дальше, сопровождаемый эскортом, остановился от нас в нескольких ярдах посреди холла и оглядел стену, как будто измерял ее.

– Что вы еще собираетесь разобрать, ребята? – прошептала Стефани.

Пламб двинулся дальше, группа скрылась за углом. Я не понял:

– О чем ты?

– О докторе Пламбе, нашем новом главном управляющем и исполнительном директоре. Человек папаши Джонса – Мистер Окончательное Решение.

– Администратор – доктор медицины?

Стефани засмеялась:

– Ты судишь по халату? Никакой он не врач. Просто какой-то доктор-осёл от философии или что-то в этом роде... – Она запнулась и покраснела. – О черт. Извини, пожалуйста.

Теперь пришла моя очередь рассмеяться:

– Не беспокойся, ерунда.

– Ей-богу, очень неловко, Алекс. Ты же знаешь, как я отношусь к психологам...

– Не бери в голову.

Я обнял ее за плечи, она обвила рукой мою талию.

– Я определенно схожу с ума, – тихо проговорила она. – Дошла до предела.

– А в какой области степень у Пламба?

– Бизнес или менеджмент, что-то вроде этого. Он использует ее на всю катушку. Настаивает, чтобы его называли доктором, и носит белый халат. Большинство из его лакеев тоже имеют докторские степени, как эта парочка – Робертс и Новак, его счетоводы-махинаторы. Всем им страшно нравится шествовать в столовую для врачей и занимать там столик. А еще – безо всяких на то причин появляться на наших совещаниях и встречах. Или с умным видом участвовать во врачебных обходах. Разгуливают повсюду, все рассматривают, измеряют и записывают в свои книжечки. Точно так же, как Пламб только что остановился и рассматривал стену. Меня не удивит, если вскоре здесь появятся плотники. Сделают из трех кабинетов шесть, превратив лечебное пространство в административные конторы. А теперь он желает посоветоваться со мной – всю жизнь мечтала об этом.

– А у тебя есть уязвимые места?

– У кого их нет, но общая педиатрия находится в самом загоне. У нас нет ни фантастической аппаратуры, ни героических подвигов, чтобы о нас писали газеты. Самое большее, что мы делаем, это принимаем приходящих пациентов, поэтому от нас больнице меньше всего прибыли. С тех пор как ликвидировали отделение психологии и психиатрии.

Стефани улыбнулась.

– Но даже фантастическая аппаратура не застрахована от неожиданностей, – заметил я. – Сегодня утром, когда искал лифт, я прошел мимо бывшего отделения лучевой терапии. Теперь там какие-то благотворительные фонды.

– Еще один государственный переворот Пламба. По поводу лучевой терапии не беспокойся – у них все в порядке. Переехали на второй этаж, площадь такая же, только вот пациенты находят их с трудом. Но у некоторых других отделений настоящие проблемы – у нефрологии, ревматологии и у твоих приятелей по онкологии. Их загнали в трейлеры на той стороне улицы.

– В трейлеры?

– Так же как в Уиннебейго.

– Но это же крупные отделения, Стеф. Почему они мирятся с этим?

– У них нет выбора, Алекс. Они сами отказались от своих прав. Предполагалось, что их разместят в старой Лютеранской башне в Голливуде – больница купила ее пару лет назад, после того как лютеране были вынуждены отказаться от нее из-за финансовых затруднений. Администрация обещала отгрохать настоящие хоромы для всех, кто согласится переехать туда. Строительство должно было начаться в прошлом году. Выразившие согласие на переезд отделения были выселены в трейлеры, а их места отдали другим. Затем вдруг обнаружилось – Пламб обнаружил, – что хоть денег на первый взнос за Башню и некоторую перестройку было собрано достаточно, все-таки фондов выделили не так уж много, чтобы сделать все остальное, а главное – содержать ее. Пустяк в тринадцать миллионов долларов. Попробуй собрать такую сумму в нынешних условиях – героев уже не хватает, потому что у нас имидж больницы, живущей за счет благотворительности, и уже никто не желает, чтобы их имена красовались на дверях врачебных кабинетов.

– Трейлеры, – повторил я. – Мелендес-Линч наверняка сходит с ума от радости.

– Мелендес-Линч в прошлом году сказал «адиос».

– Ты что, смеешься? Рауль жил клиникой.

– Больше не живет. Он в Майами. Какая-то больница предложила ему место главврача, и он согласился. Слышала, что получает он в три раза больше, чем здесь, а головной боли вполовину меньше.

– Да, я слишком долго отсутствовал. Но ведь у Рауля были все необходимые для научной работы средства. Как они могли его отпустить?

– Научная работа для этих людей ничего не значит, Алекс. Они не хотят лишних расходов. Теперь все совсем по-другому. – Стефани сняла руку с моей талии, и мы пошли дальше.

– А кто тот парень? – спросил я. – Мистер Серый Костюм?

– А, этот... – она занервничала. – Хененгард. Пресли Хененгард. Начальник службы безопасности.

– Выглядит как головорез. Используется для выколачивания долгов?

– Было бы неплохо, – рассмеялась Стефани. – Больнице не хватает процентов восемьдесят. Кажется, он вообще ничего не делает, только повсюду следует за Пламбом и вынюхивает. Некоторые считают, что он похож на привидение.

– В каком смысле?

Она ответила не сразу:

– Наверное, из-за его манеры поведения.

– У тебя были с ним неприятности?

– У меня? Нет. А что?

– Когда мы говорим о нем, ты нервничаешь.

– Нет. Ничего личного – просто его поведение в отношении всех нас. Неожиданно появляется. Возникает из-за угла. Ты выходишь из палаты пациента, а он тут как тут.

– Интересно.

– Очень. А что же делать бедной девушке? Вызывать службу безопасности?

* * *

Я спустился на цокольный этаж один, нашел службу безопасности, выдержал пятиминутный допрос охранника в форме и в конце концов заслужил право получить карточку-пропуск с цветной фотографией.

Фотография как для полиции. Я прицепил карточку на лацкан и спустился вниз по лестнице в полуподвал, направляясь в больничную библиотеку с намерением изучить список Стефани.

Дверь оказалась заперта. Прикрепленное к ней объявление без даты сообщало новые часы работы – с 15.00 до 17.00 по понедельникам, вторникам и средам.

Я зашел в примыкающий читальный зал. Он был открыт, но совершенно пуст. Словно ступил в другой мир: отполированные панели, мягкие кожаные стулья и кресла в стиле Честерфильд, слегка потертые, но дорогие персидские ковры на исцарапанном дубовом паркете.

Казалось, что Голливуд находится где-то на другой планете.

Когда-то эта комната представляла собой кабинет помещичьего дома в Котсволде, затем была подарена больнице – еще до того, как я прибыл сюда интерном, – перевезена через Атлантику и восстановлена при финансовой поддержке патрона-англофила, который полагал, что медикам следует отдыхать, как положено в высшем свете. Этот человек никогда и в глаза не видел врачей из Западной педиатрической больницы.

Я пересек комнату и попробовал открыть дверь в библиотеку. Не заперта.

В комнате без окон было совершенно темно. Я включил свет. Большинство полок пустовало, на некоторых лежали тощие стопки разрозненных журналов. На полу – небрежно сложенные груды книг. Задняя стена оказалась голой.

Компьютера, при помощи которого я раньше искал нужные мне для работы материалы, не видно. Отсутствовали и дубовые каталожные ящики, с выполненными от руки на пергаментной бумаге указателями. Единственным предметом мебели оказался серый металлический стол. К столу липкой лентой прикреплен лист бумаги: вкутрибольничное объявление, написанное три месяца тому назад.

ДЛЯ СВЕДЕНИЯ СЛУЖЕБНОГО ПЕРСОНАЛА от Дж. Г. Пламба, главного управляющего.

По вопросу реорганизации библиотеки.

В соответствии с многочисленными просьбами персонала и последующим положительным решением научного совета, общего собрания совета директоров и финансового подкомитета исполнительного совета каталог медицинской библиотеки будет полностью компьютеризирован с применением стандартных поисковых программ типа «Орион» и «Мельвиль». Контракт на переоборудование был выставлен на конкурс и после тщательного изучения и расчета затрат предоставлен "БИО-ДАТ инкорпорейтед, Питсбург, штат Пенсильвания, – концерну, специализирующемуся на медицинских и научных информационных системах и интеграции учреждений здравоохранения. Представители «БИО-ДАТ» информировали нас, что весь процесс займет приблизительно три недели с момента получения ими всех необходимых данных.

В соответствии с этим существующий в данный момент библиотечный каталог будет отправлен 6 центр «БИО-ДАТ» в Питсбурге на весь срок переоборудования и по завершении работ возвращен в Лос-Анджелес на хранение в архив.

Убедительно призываем вас к сотрудничеству и терпению.

Три недели растянулись на три месяца.

Я провел пальцем по металлическому столу. Палец почернел от пыли.

Выключив свет, я вышел из комнаты.

* * *

Бульвар Сансет являл собой мешанину из буйного разгула страстей и убогой нищеты, надежд иммигрантов на лучшую жизнь и погони за преступной наживой.

Я проехал мимо злачных заведений, притонов новой музыки, гигантских рекламных щитов шоу-бизнеса и магазинчиков на Стрип, где продавалась одежда, рассчитанная на пресыщенные вкусы, пересек Дохени-драйв и скользнул в святилище доллара – Беверли-Хиллз. Миновав поворот на Беверли-Глен, я направился туда, где всегда можно заняться серьезной научной работой. Туда, куда приезжал трудиться и Чип Джонс.

Биолого-медицинская библиотека была заполнена жаждущими знаний и теми, кто был вынужден заниматься там. У одного из дисплеев сидела знакомая мне особа.

Задорное личико, внимательный взгляд, свисающие сережки, два прокола в правом ухе. Стриженные рыжевато-каштановые волосы отросли до плеч. В вырезе темно-синей кофточки белый воротничок.

Когда я видел ее в последний раз? Года три назад. Значит, теперь ей двадцать.

Интересно, получила ли она уже свою степень доктора философии?

Она быстро стучала по клавишам, выводя данные на экран. Подойдя ближе, я увидел, что текст на немецком. Время от времени мелькало слово neuropeptide.

– Привет, Дженнифер.

Она быстро повернулась.

– Алекс!

Широкая улыбка. Поцеловав меня в щеку, Дженнифер слезла со стула.

– Уже разговариваю с доктором Ливитт? – спросил я.

– В июне этого года. Добиваю диссертацию.

– Поздравляю. Нейроанатомия?

– Нейрохимия – больше пользы, так ведь?

– Все еще намерена идти на медицинский факультет?

– Осенью. Стэнфорд.

– Психиатрия?

– Не уверена, – ответила она. – Может быть, что-то... более конкретное. Не обижайтесь. Хочу присмотреться и выбрать то, что мне больше подходит.

– Ну что ж, спешить некуда. Сколько тебе – двенадцать?

– Двадцать! В следующем месяце будет двадцать один.

– Да, действительно старуха.

– А разве вы не были молоды, когда окончили учебу?

– Ну, не так уж молод. Уже брился.

Она опять засмеялась.

– Как приятно встретиться с вами. О Джейми что-нибудь слышно?

– На Рождество получил от него открытку. Из Нью-Гэмпшира. Он там арендует ферму. И пишет стихи.

– У него... все нормально?

– Он чувствует себя лучше. На открытке не было обратного адреса, и в адресных списках тоже нет. Поэтому я позвонил психиатру, которая наблюдала его в Кармеле, и она сказала, что он на лекарствах довольно прилично себя чувствует. Очевидно, там за ним кто-то присматривает. Одна из медсестер, работавших с ним в Кармеле.

– Ну что ж, хорошо, – вздохнула она. – Несчастный парень. Ему пришлось столкнуться со многим, что помогало и мешало ему.

– Удачно сказано. С кем-нибудь еще из этой группы поддерживаешь связь?

Эта группа. Программа 160. Как в коэффициенте умственного развития. Ускоренная академическая учебная программа для детей с интеллектом гениев. Величайший эксперимент, окончившийся для одного из его участников обвинением в серии убийств. Я был втянут в эту историю и стал свидетелем людской злобы и продажности.

– ...в Гарварде на юридическом факультете и работает у судьи, фелиция изучает математику в Колумбийском университете, а Дэвид ушел с медицинского факультета Чикагского университета после первого семестра и занялся коммерцией. Всегда оставался восьмидесятником. Во всяком случае, этот проект похоронили – доктор Флауэрс не возобновила субсидии.

– Из-за здоровья?

– Отчасти. И, конечно, шумиха по поводу Джейми сыграла свою роль. Флауэрс переехала на Гавайи. Думаю, захотела сменить обстановку, чтобы снять напряжение.

Столкнувшись с прошлым во второй раз за день, я понял, как много осталось необрубленных концов.

– Так что же привело вас сюда? – поинтересовалась Дженнифер.

– Ищу материал по одному делу.

– Что-нибудь интересное?

– Синдром Мюнхгаузена, переносимый на другое лицо. Слышала о таком?

– Слышала. Это когда люди вредят себе, чтобы симулировать болезнь, так? Но что такое синдром, переносимый на другое лицо?

– Люди симулируют болезнь у своих детей.

– Да, вот это действительно страшно. А какие болезни?

– Почти все. Наиболее часто встречающиеся симптомы – проблемы с дыханием, кровообращением, лихорадка, инфекции, ложные припадки.

– Как бы передача болезни по доверенности, – проговорила Дженнифер. – В этом есть что-то, внушающее ужас – заранее рассчитанные действия, как торговая сделка. Вы действительно работаете с подобной семьей?

– Пока я изучаю эту семью, чтобы понять, так ли это. Всего лишь стадия предварительного диагноза. У меня есть только первоначальные сведения, так что хотел бы просмотреть литературу по этому вопросу.

Она улыбнулась:

– По каталогу или вы теперь подружились с компьютером?

– С компьютером. Если он говорит по-английски.

– У факультета открыт счет в ПП?

– Нет. А что это такое?

– «Поиск и печать». Новая система. Журналы целиком копируются и вводятся в компьютер. Вы можете вызвать целые статьи и отпечатать их на принтере. Только для факультетов, если готовы платить. Мой декан утвердил меня временным лектором и открыл мне личный счет. Рассчитывает, что я опубликую результаты своей работы и упомяну в них его имя. К сожалению, иностранные журналы пока еще не введены в эту систему. Поэтому приходится разыскивать их допотопным способом. – Она указала на экран.

– Всем языкам язык. Разве вам не нравятся эти шестидесятибуквенные слова и умляуты? Грамматика просто умопомрачительная. Но мама помогает мне преодолевать трудные пассажи.

Я припомнил ее мать. Громоздкая и приятная, пахнущая тестом и сахаром. На пухлой белой руке – синие цифры.

– Заполучите себе карту ПП, – посоветовала Дженнифер. – Сплошное удовольствие.

– Не знаю, дадут ли. Ведь я работаю на другом конце города.

– По-моему, дадут. Просто покажите им ваш факультетский билет и уплатите взнос. За неделю оформят.

– Займусь этим как-нибудь попозже. Теперь некогда.

– Тогда конечно. Послушайте, на моем счету осталась масса времени. Мой декан хочет, чтобы я использовала его полностью, тогда он сможет просить увеличить компьютерный бюджет на следующий год. Если подождете, пока я окончу свою работу, то я потом поищу материал для вас. Мы отыщем все, что нужно знать о людях, которые передают «по доверенности» этот синдром своим детям.

* * *

Мы поднялись в помещение «Поиска и печати», расположенное на самом верху книгохранилища.

Поисковая система по виду не отличалась от терминалов, только что оставленных нами: компьютеры были установлены в отгороженных кабинках. Мы отыскали свободное место, и Дженнифер занялась поиском материалов о синдроме Мюнхгаузена, передаваемого другому лицу. Экран быстро заполнился. Список включал не только все статьи, что дала мне Стефани.

– Похоже, самый первый материал появился в 1977 году в журнале «Ланцет». Медоу Р. «Синдром Мюнхгаузена, переносимый на другое лицо: скрытая область жестокого обращения с детьми».

– Это основополагающая статья, – пояснил я. – Медоу – английский педиатр, обнаруживший этот синдром и давший ему название.

– Скрытая область... Тоже звучит зловеще. А вот список связанных с данным вопросом тем: синдром Мюнхгаузена, жестокое обращение с детьми, кровосмешение, диссоциативные реакции.

– Попробуем сначала диссоциативные реакции.

В течение следующего часа мы просеяли сотни ссылок, отобрали еще дюжину статей, которые, казалось, имели отношение к синдрому Мюнхгаузена. Когда мы закончили, Дженнифер отметила файл и набрала код.

– Это соединит нас с распечатывающей системой, – объяснила она.

Принтеры размещались в соседней комнате, две стены которой были разделены голубыми перегородками на кабинки. В каждой кабинке находился небольшой экран, щель для карточки, клавиатура и сетчатая приемная корзинка под горизонтальной прорезью длиной в фут, напомнившей мне рот Джорджа Пламба. Два терминала были свободны. На одном висело объявление: «НЕИСПРАВЕН».

Дженнифер, вставив карточку в щель, включила экран, затем напечатала буквенно-цифровой код и шифры первой и последней из отобранных нами статей. Через несколько секунд корзинка начала наполняться листами.

– Автоматическая сверка с оригиналом. Остроумно, да? – заметила Дженнифер.

– На основе программ «Мельвиль» и «Орион»? – спросил я.

– Это неандертальцы среди программ. Всего на ступень выше, чем картотека.

– Если бы ограниченная в средствах больница решила компьютеризировать поиск, могла бы она приобрести что-нибудь получше?

– Конечно. Намного лучше. Существуют тонны новых видов компьютерного обеспечения. Даже практикующий врач может позволить себе значительно лучшую программу.

– Ты когда-нибудь слышала о компании «БИО-ДАТ»?

– Нет, не могу сказать наверняка, но это ничего не значит – я не знаток компьютеров. Для меня это просто орудие труда. А почему вы интересуетесь? Чем они занимаются?

– Компьютеризируют библиотеку в Западной педиатрической больнице. Переводят каталог на программы «Мельвиль» и «Орион». Предполагалось сделать работу за три недели, но они сидят над ней уже три месяца.

– Такая огромная библиотека?

– Нет, вообще-то довольно маленькая.

– Если все, что требуется, – это поиск материалов, то с печатающим сканером работы на пару дней.

– А если у них нет сканера?

– Тогда они из каменного века. Это означает, что данные будут переноситься вручную. По сути, перепечатка каждой карточки. Но почему наняли компанию с таким примитивным оборудованием, когда... А, вот и все.

В корзинке лежала толстая стопка бумаги.

– Раз-два и готово, быстро и без головной боли, – похвасталась Дженнифер. – Когда-нибудь они смогут запрограммировать и сшивание листов.

* * *

Поблагодарив ее и пожелав всего наилучшего, я отправился домой с толстой стопкой документов, лежащих рядом со мной на переднем сиденье. Справившись о поступивших звонках у частной телефонной службы, просмотрев почту и покормив рыбок – выжившие японские карпы выглядели прекрасно, – я проглотил оставшуюся от вчерашнего ужина половину сандвича с ростбифом, запил пивом и принялся за домашнее задание.

Люди, передающие своим детям...

Спустя три часа я чувствовал себя крайне гадко. Даже сухая проза медицинских журналов была не в состоянии смягчить весь ужас картины.

Дьявольский вальс...

Отравление солью, сахаром, алкоголем, наркотиками, отхаркивающим, слабительным, рвотным, даже фекалиями и гноем, – все применялось, чтобы создать «бактериологически замученных детей».

Ужасающий перечень издевательств над младенцами и малышами постарше вызывал в памяти нацистские «эксперименты». Приводились истории о детях, у которых был вызван пугающе обширный ряд ложных болезней, – казалось, что можно сфабриковать буквально любой вид патологии.

Чаще всего преступницами являются матери.

Жертвами – почти всегда – дочери.

Характерные черты преступницы: образцовая мать, часто весьма обаятельная, с привлекательной внешностью, с высшим или средним медицинским образованием. Необычное хладнокровие перед лицом несчастья – удовлетворение, маскируемое под самообладание. Бросающаяся в глаза заботливость – один специалист даже предупреждал врачей опасаться «чересчур заботливых» матерей.

Что бы это ни значило.

Я вспомнил, как моментально высохли слезы у Синди Джонс, как только Кэсси проснулась. Как она быстро занялась дочкой, обняла, рассказала сказку, прижала к материнской груди.

Что это – правильное общение с младенцем или нечто зловещее?

И еще кое-что вызывало настороженность.

Другая статья в журнале «Ланцет» первого исследователя синдрома, доктора Роя Медоу. Открытие, сделанное им в 1984 году на основе исследования историй болезни тридцати двух детей с искусственно вызванной эпилепсией.

Семь детей, являвшихся братьями и сестрами, умерли.

Все они скончались в младенческом возрасте.

7

Я почитал до семи часов, затем поработал над только что полученными гранками моей монографии, посвященной эмоциональной адаптации детей из школы, которая в прошлом году находилась под прицелом снайпера. С директрисой школы мы стали больше чем просто друзьями. Потом она отправилась к себе в Техас ухаживать за больным отцом. Он умер, но она не вернулась в Калифорнию.

Все те же необрубленные концы...

Я дозвонился до Робин. Она была в своей студии. Сказала, что занята по горло – работа не из легких: надо изготовить четыре подходящих друг к другу гитары, похожих по форме на бомбардировщик «Стеллс», для группы хэви-метал, у которой нет ни денег, ни умения себя вести. Неудивительно, что в ее голосе слышалось напряжение.

– Я не вовремя?

– Нет-нет, приятно поговорить с тем, кто не надрался.

В трубке слышны отдаленные крики.

– Это они, те самые ребята?

– Черти, а не ребята. Я их вышибаю, а они лезут обратно. Во все дыры. Занялись бы чем-нибудь – разобрали бы свой номер в отеле, но... Ой-ой, подожди. Лукас, брось! Пальцы тебе когда-нибудь еще пригодятся. Прости, Алекс. Он отбивал дробь рядом с циркулярной пилой. – Ее голос стал более мягким. – Слушай, мне надо идти. Как насчет пятницы? Устроит?

– Вполне. У меня или у тебя?

– Еще не знаю, когда освобожусь, Алекс, так что давай я заеду за тобой. Обещаю быть не позднее девяти. О'кей?

– О'кей.

Мы попрощались. Я сидел и раздумывал, какой же независимой она стала.

* * *

Взяв в руки старенькую гитару фирмы «Мартин», я некоторое время перебирал струны. Потом вернулся в кабинет и еще пару раз перечитал статьи о синдроме Мюнхгаузена, надеясь отыскать в них что-то, что, возможно, упустил, – какую-нибудь подсказку из клинической практики. Но озарение не наступило. Доразмышлялся до того, что пухлое личико Кэсси Джонс стало мерещиться в могильно-серых тонах.

Я задумался: а имеет ли этот вопрос вообще какое-нибудь отношение к науке и сможет ли дать мне ответ на него вся медицинская мудрость мира?

Может, пришло время для специалиста другого рода?

Я набрал номер телефона в Западном Голливуде.

Послышался чарующий женский голос:

– Вы звоните в "Блю[12] инвестигейшнс". Наше агентство уже закончило работу. Если вы желаете оставить несрочное сообщение, говорите после первого сигнала. Если ваше сообщение срочное, дождитесь двух сигналов.

После второго гудка я сказал:

– Майло, это Алекс. Позвони мне домой.

И снова взял гитару.

Проиграл десять тактов из «Ветрено и жарко», когда зазвонил телефон.

– Что срочного, приятель? – раздался далекий голос.

– Это «Блю инвестигейшнс»?

– Как форма фараонов.

– А-а.

– Слишком абстрактно? – спросил Майло. – А у тебя только порнографические ассоциации?

– Нет, нормальные – в духе Лос-Анджелеса. Чей голосок на автоответчике?

– Сестренки Рика.

– А, того дантиста?

– Ага. Хорош, да?

– Изумительный. Как у Пегги Ли.

– А когда она сверлит тебе коренной зуб, вот тут-то и подрожишь.

– Когда ты занялся частным сыском?

– Ну, ты же знаешь, как это бывает – притяжение доллара. Вообще-то немного подрабатываю по совместительству. Пока днем меня держат на скучной работе в управлении, почему бы не заработать приличные деньги в свободное время?

– Все еще не полюбил свои компьютеры?

– Я-то их люблю, они меня не любят. Конечно, теперь говорят, что эти штуки испускают какие-то вибрации. Может, какая-нибудь электромагнитная пакость медленно разрушает мое великолепное тело.

Последние слова утонули в статических помехах.

– Откуда ты звонишь? – спросил я.

– Из машины. Заканчиваю работу.

– Из машины Рика?

– Из своей. И телефон мой. Наступила новая эра, доктор. Быстро соединяет и еще быстрее ломается. Ладно, в чем дело?

– Хотел с тобой посоветоваться... по делу, которым сейчас занимаюсь...

– Больше ничего не говори...

– Я...

– Я серьезно, Алекс. Больше. Ни. Слова. Сотовая связь и секреты не сочетаются. Может подслушать любой, кто захочет. Потерпи.

Он выключил телефон. Через двадцать минут раздался звонок в дверь.

* * *

– Я был поблизости, – заявил он, топая на кухню. – В Уилшире, около Баррингтона. Слежка по поручению бешеного ревнивца.

В левой руке он держал записную книжку Лос-Анджелесского департамента полиции и черный телефонный аппарат размером с кусок мыла. Одет для слежки: темно-синий клубный пиджак, того же цвета рубашка, серые брюки из твида и грубые коричневые башмаки. Может, он и сбросил фунтов пять с того момента, как я видел его в последний раз, но все равно весил не меньше двухсот пятидесяти фунтов, неравномерно распределенных по почти двухметровой фигуре: длинные тонкие ноги, выступающий вперед живот, свисающий на воротник подбородок.

Он недавно подстригся – очень коротко сзади и по бокам, копна сверху. В свисающей на лоб черной челке несколько седых прядей. Баки доходят до кончиков ушей – на добрый дюйм длинней, чем положено по инструкции, – но это для департамента чуть ли не самая легкая из создаваемых им проблем.

Моду Майло игнорировал полностью. Его внешний вид оставался неизменным с тех пор, как мы познакомились. Теперь же, когда стало модным пренебрегать модой, сомневаюсь, что он это заметил.

Его крупное изрытое оспинами лицо было бледным от недосыпания из-за работы в ночную смену. Но поразительно яркие зеленые глаза казались даже более живыми, чем обычно.

– Выглядишь взбудораженным, – заметил он.

Открыл холодильник, не обращая внимания на бутылки пива, достал непочатую литровую бутыль грейпфрутового сока и свернул пробку быстрым движением двух толстых пальцев.

Я дал ему стакан. Наполнив, он залпом осушил его, налил снова и снова выпил.

– Витамин С, свободное предпринимательство, броское название фирмы – сразу столько перемен, что не могу уследить за тобой, Майло.

Поставив стакан, он облизнул губы.

– Вообще-то, – начал он, – Blue – это аббревиатура. «Big Lug's Uneasy Enterprise» – «Шаткая Затея Большого Олуха». Представление Рика об остроумии. Хотя, признаюсь, тогда это было близко к истине: броситься в частное предпринимательство – это тебе переход не из легких. Но я рад, что решился – как-никак кусок хлеба. Я теперь стал серьезнее относиться к обеспеченной старости.

– Сколько берешь?

– Когда как, от пятидесяти до восьмидесяти долларов за час в зависимости от дела. Поменьше, чем некоторые «лекари душ», но не жалуюсь. Если городу не жалко средств, затраченных на мое обучение, и он желает, чтобы я весь день торчал у экрана, то это проблема города. Зато ночью я упражняюсь как сыщик.

– Есть что-нибудь интересное?

– Не-а, чаще всего слежка для успокоения страдающих подозрительностью. Но, по крайней мере, это привычная для меня работа.

Он налил еще соку и выпил.

– Не знаю, сколько еще выдержу это... мою дневную работу.

Он утер руками лицо, будто умылся. И куда делась напускная предпринимательская бодрость – передо мной сидел вконец измотанный человек.

Я вспомнил о всех его злоключениях за прошедший год. Сломал челюсть начальнику, по вине которого чуть не погиб. Причем сделал это перед работающей видеокамерой. Управление полиции замяло дело, иначе выглядело бы нелепо в глазах общественности. Майло не было предъявлено никаких обвинений, вместо этого предоставили шестимесячный отпуск без сохранения содержания и затем вернули в отдел грабежей и убийств в Западном Лос-Анджелесе с понижением на одну ступень – до детектива второго класса. Через полгода он обнаружил, что ни в Западном, ни в каком другом отделении свободной должности детектива нет вследствие «непредвиденных» бюджетных сокращений.

Его сунули – «временно» – в Центр Паркера на обработку информации, где отдали под опеку неимоверно женоподобного штатского инструктора и научили играть с компьютером. Тем самым департамент намекнул, что нападение на начальство – это еще туда-сюда, а что касается его постельных дел, то они не забыты и не прощены.

– Все еще подумываешь подавать в суд?

– Не знаю. Рик хочет, чтобы я дрался насмерть. Говорит, что, судя по тому, как они меня задвинули, они не дадут мне возможности опять выбраться на поверхность. Но я знаю, что, если обращусь в суд, с управлением придется расстаться навсегда. Даже если я выиграю дело.

Он скинул пиджак и бросил его на кухонный стол.

– Хватит ныть. Лучше скажи, чем я могу помочь тебе?

Я рассказал о Кэсси Джонс и прочел небольшую лекцию о синдроме Мюнхгаузена. Он молча потягивал сок. Выглядел так, будто думал совсем о другом.

– Когда-нибудь слышал об этом раньше? – в конце концов спросил я.

– Нет. А что?

– Обычно люди реагируют на это посильнее.

– Я вбираю в себя информацию... Кстати, в связи с этим вспомнил один случай. Несколько лет назад. Какой-то парень заявился в пункт неотложной помощи в Седарсе. Кровоточащая язва. Рик обследовал его, спросил насчет стресса. Малый признался, что прикладывался к бутылке, потому что на нем убийство, и он пьет, чтобы забыться. Будто был с проституткой, спятил и зарезал ее. Зверски, как настоящий псих. Рик кивал, согласно мычал, а потом выскочил оттуда и позвонил в службу безопасности, а затем мне. Убийство было совершено в Уэствуде. В то время я был в машине с Дэлом Харди, занимался делом о грабежах в Пико-Робертсоне. Мы тут же помчались туда, взяли его за грудки и внимательно выслушали.

Увидев нас, этот полудурок ошалел от радости. Изрыгал подробности, будто мы были его спасением, фамилии, адреса, даты, оружие. Отрицал какие-либо другие убийства и действительно в розыске не числился, аресту не подлежал. Обыкновенный, ничем не отличающийся малый. Даже свое дело имел – помнится, мастерскую по чистке ковров. Мы забрали его к себе, попросили повторить показания для записи на пленку и размечтались о том, что удалось заполучить преступление мечты – мгновенное раскрытие. Но затем стали проверять его показания и ничего не нашли. В указанном месте в указанное время никаких преступлений совершено не было, никаких вещественных доказательств убийства не обнаружено, по указанному адресу или где-то поблизости никогда не проживало никаких проституток. Никогда в Лос-Анджелесе не было проститутки, которая бы соответствовала указанному имени или описанию. Поэтому мы проверили неопознанные трупы, но ни одна Джейн Имярек в морге не подходила под описание. Ни одна кличка в картотеке полиции нравов не совпадала с названной. Мы даже проверили в других городах, связались с ФБР, предполагая, что он запутался – с психами это бывает – и забыл точное место. Но он продолжал настаивать, что все было именно так, как он рассказывал. Упорно требовал наказания.

Мы убили целых три дня – и ничего не смогли установить. Парню против его воли назначили адвоката, который вопил, требуя или возбудить дело, или отпустить его клиента. Наш лейтенант тоже давит – давайте доказательства или кончайте волынку. Мы копаем дальше. Пусто.

Тут мы стали подозревать, что нас порядком надули, и взялись за парня как следует. Он стоит на своем. Да так убедительно – Де Ниро мог бы у него поучиться. Тогда мы все проверили вновь. Возвращаемся к началу, проверяем и перепроверяем до одури. И снова пусто. Наконец убеждаемся, что нас надули – сделали из нас фараонов-полудурков высшей пробы, тут уж мы дали себе волю. Он в ответ тоже взвился. Но как-то нерешительно, стыдливо. Будто видит, что его раскусили, и огрызается, чтобы мы, а не он, защищались.

Майло покачал головой и замурлыкал мотивчик «Сумеречная зона».

– Ну и чем кончилось? – спросил я.

– А чем могло кончиться? Выпустили его и больше не слыхали об этом дерьме. Могли, конечно, пришить дачу ложных показаний, но это привело бы к бесконечной писанине и мотанию по судам. А ради чего? На первый раз – нотация и штраф, да еще свели бы к судебному порицанию. Ну уж нет. Спасибо. Мы по-настоящему кипели, Алекс. В жизни не видел Дэла таким взбешенным. Неделя была очень трудной, много нераскрытых настоящих преступлений. А этот ублюдок лезет со своим дерьмом. – Майло даже побагровел от воспоминаний. – Исповеднички, – закончил он. – Дергают людей, внимания, видите ли, требуют. Похоже это на твоих попавшихся Мюнхгаузенов?

– Здорово похоже, – согласился я. – Никогда не приходило в голову.

– Вот видишь. Я настоящий кладезь знаний. Давай дальше свою историю.

Я рассказал ему все остальное.

– О'кей. Что тебе нужно? – спросил он. – Проверить прошлое матери? Или обоих родителей? Медсестры?

– Об этом я не подумал.

– Нет? Тогда что же?

– Я и сам не знаю, Майло. Просто, наверное, захотелось посоветоваться.

Сложив руки на брюхе, он склонился, затем поднял взгляд на меня:

– Почтенный Будда правит делами. Почтенный Будда дает совет: стрелять всех плохих. Дальше пусть разбирается какой-нибудь другой бог.

– Знать бы, кто плохие.

– Вот именно. Поэтому я и предложил проверить прошлое. По крайней мере, у главного подозреваемого.

– Тогда у матери.

– Проверим первой. А пока я тычу в клавиши, могу в виде премии поглядеть и других. Во всяком случае, это занятнее дерьмовых списков денежного содержания, которые мне подсовывают в качестве наказания.

– Что именно будешь проверять?

– Есть ли уголовное прошлое. Это ведь банк полицейских данных. Твоей приятельнице-доктору будет известно, что я занимаюсь проверкой?

– А что?

– Когда я занимаюсь сыском, то предпочитаю знать условия работы. То, чем мы занимаемся, с формальной точки зрения незаконно.

– Тогда нет. Лучше не посвящать ее в эти дела. Зачем подвергать риску?

– Прекрасно.

– Что касается уголовного прошлого, – заметил я, – то должен тебе сказать, что Мюнхгаузены обычно являются образцовыми гражданами. Как твой чистильщик ковров. О смерти первого ребенка мы уже знаем. Она списана на счет синдрома внезапной младенческой смерти.

Майло задумался.

– По этому делу должно быть заключение коронера, но, если ни у кого не возникло подозрений, на этом все и закончилось. Посмотрим, что можно сделать, чтобы достать документы. Ты и сам бы мог это найти – проверь больничные архивы. Разумеется, не привлекая внимания.

– Сомневаюсь, что мне это удастся. Больница теперь совсем другая.

– В каком смысле?

– Намного больше охраны – меры безопасности.

– Ну что ж, – заметил Майло. – Здесь не придерешься. Та часть города стала по-настоящему опасной.

Он встал, отыскал в холодильнике апельсин и принялся чистить его над раковиной. Нахмурился.

– В чем дело? – спросил я.

– Пытаюсь придумать что-нибудь. Мне кажется, единственный способ разрешить такую проблему – это схватить подлеца за руку на месте преступления. Малютке становится плохо именно дома?

Я кивнул.

– Тогда единственный способ – наблюдение за их домом при помощи электронных средств. Скрытые аудио– и видеоприборы. Нужно постараться засечь, когда кто-то действительно пытается отравить ребенка.

– Игрушки полковника, – заметил я.

При этих словах Майло нахмурился.

– Да, именно такие штучки доставили бы удовольствие этому хрену... Ты знаешь, он переведен.

– Куда?

– В Вашингтон, федеральный округ Колумбия. Куда же еще? Новая контора специально под него. Корпорация с одним из тех названий, которые ничего не говорят о ее деятельности. Ставлю десять против одного, что живет на денежки правительства. Прислал недавно записку и визитную карточку. Поздравления со вступлением в век информатики и несколько бесплатных программ для подсчета моих налогов.

– Значит, знал, чем ты теперь занимаешься?

– Очевидно. Но вернемся к твоей отравительнице младенцев. И к установке «жучков» в ее доме. Без судебного ордера все, что ты с их помощью обнаружишь, будет недействительным в качестве улики. Но судебный ордер можно получить только на основании веских доказательств, а у тебя всего лишь подозрения. Не говоря уж о том, что дед – большая шишка и тебе нужно быть сверхосторожным. – Он дочистил апельсин, отложил, вымыл руки и принялся разделять его на дольки. – Это дело может быть очень печальным – пожалуйста, не говори мне, как хороша малышка.

– Малышка прелестна.

– Премного благодарен.

Я возразил:

– Но в педиатрических журналах сообщалось о паре случаев, произошедших в Англии. Там удалось записать на видеопленку матерей, душивших своих малышей. И всего лишь на основании подозрений.

– Записывали дома?

– В больнице.

– Огромная разница. И насколько мне известно, в Англии другие законы... Дай мне обмозговать это, Алекс. Поищу, что мы реально сможем сделать. А тем временем покопаюсь в местных архивах, в банке национального центра информации о преступлениях, на тот случай, если кто-нибудь из наших подопечных когда-то нашалил, – тогда мы сможем набрать достаточно материала, чтобы получить ордер. Старина Чарли отличный учитель – посмотрел бы ты, как я расправляюсь с этими базами данных.

– Ты-то сам не особенно рискуй, – посоветовал я.

– Не беспокойся. Предварительный сбор данных – это то, чем офицер занимается всякий раз, когда задерживает за нарушение дорожного движения. Если когда и копну поглубже, то буду поосторожнее. Родители жили где-нибудь еще, кроме Лос-Анджелеса?

– Не знаю, – ответил я. – На самом деле, сведений о них у меня немного, пора начать разузнавать.

– Ага, ты покопаешься у себя, а я у себя, – размышлял он вслух, сгорбившись над столом. – Они из высших кругов, значит, учились, наверное, в частных школах. А это будет не так уж просто.

– Мать, возможно, из обычной школы. Не похоже, что она родилась в богатой семье.

– Выскочка? Сделала себе карьеру?

– Нет, все гораздо проще. Он преподает в колледже. Так что она могла быть одной из его студенток.

– О'кей. – Майло открыл свой блокнот, – Что еще? Может быть, его служба в армии, может быть, офицерская подготовка – еще один крепкий орешек. Чарли наловчился взламывать некоторые военные досье, но там нет ничего особенного: всякие пособия ветеранам, перекрестные ссылки и подобная ерунда.

– Чем это вы там занимаетесь – шарите по банкам секретных данных?

– Шарит больше он, а я наблюдаю. Где преподает отец?

– В муниципальном колледже Уэст-Вэлли. Социологию.

– А мать? Работает?

– Нет, она все время с ребенком.

– Серьезно подходит к своим обязанностям, да? О'кей, давай фамилию.

– Джонс.

Он посмотрел на меня.

Я кивнул.

Он громко, словно пьяный, расхохотался.

8

На следующий день я прибыл в больницу в 9.45. Автостоянка для врачей была заполнена почти до отказа, и мне пришлось въехать на самый верх, чтобы найти место. Охранник в униформе стоял в тени перекрытий и, прислонившись к бетонному столбу, покуривал сигарету. Он следил за мной, пока я вылезал из своей «севиль», и отвернулся только тогда, когда я сверкнул в его сторону новым значком-пропуском, прикрепленным на лацкане пиджака.

В отделении для частных пациентов, как и накануне, было тихо. Одна-единственная медсестра сидела у стола, а регистраторша читала журнал.

Я просмотрел медицинскую карту Кэсси. Стефани уже провела утренний осмотр и сделала записи. Хотя никаких настораживающих симптомов обнаружено не было, она решила задержать девочку в больнице по крайней мере еще на день. Я направился к палате 505W, постучал и вошел.

Синди Джонс и Вики Боттомли сидели на диван-кровати. На коленях у Вики лежала колода карт. Женщины подняли глаза на меня.

Синди улыбнулась:

– Доброе утро.

– Доброе утро.

– О'кей, – бросила Вики и встала.

Изголовье кроватки Кэсси было поднято, как спинка кресла. Девочка сидела в нем и играла с кукольным домиком. Другие игрушки, в том числе и полный набор мягких зверюшек, были разбросаны по покрывалу. На подносе с завтраком стояли тарелка с недоеденной овсянкой и пластиковая чашка, наполненная чем-то красным. На экране телевизора мелькали кадры мультфильма, но звук был выключен. Кэсси с увлечением расставляла в домике мебель и пластиковые фигурки. Стойка капельницы была задвинута в угол.

Я положил свой новый рисунок на кровать. Девочка лишь на мгновение задержала на нем взгляд и тут же вернулась к игре.

Вики засуетилась. Передав карты Синди, она на секунду задержала ее руку в своих руках. Избегая встречаться со мной взглядом, она подошла к кроватке, взъерошила волосы Кэсси и проговорила:

– До встречи, пончик.

Кэсси на мгновение оторвалась от игры. Вики опять потрепала девочку по волосам и вышла.

Синди встала. На смену вчерашней клетчатой – розовая кофточка. Джинсы и босоножки те же.

– Давай-ка посмотрим, что доктор Делавэр нарисовал сегодня? – Она подняла рисунок с покрывала. Кэсси протянула руку и взяла лист. Синди обняла дочку за плечи. – Слон! Доктор Делавэр нарисовал тебе чудесного синего слона.

Кэсси поднесла рисунок поближе.

– Сло-о.

– Отлично, Кэсс! Прекрасно! Вы слышали, доктор Делавэр? Слон.

Я кивнул:

– Великолепно.

– Не знаю, что вы сделали, доктор Делавэр, но со вчерашнего дня она разговаривает лучше. Кэсс, скажи еще: слон.

Кэсси сжала губы и смяла рисунок.

– О, милая моя. – Синди обняла дочку и погладила ее по щеке. Мы наблюдали за попытками Кэсси расправить рисунок.

Когда ей это наконец удалось, она проговорила:

– Сло-о! – Опять смяла бумагу в комок величиной с кулак и с недоумением посмотрела на него.

– Простите, доктор Делавэр, – извинилась Синди. – Кажется, ваш слон не добился особого успеха.

– А вот Кэсси, кажется, добилась.

Синди заставила себя улыбнуться и кивнула.

Кэсси предприняла еще одну попытку расправить бумагу. На сей раз крошечные пальчики не смогли справиться с задачей, и Синди помогла дочке.

– Ну вот, милая... Да, она действительно чувствует себя отлично.

– Были какие-нибудь проблемы с процедурами?

– А процедур и не было. Никаких, со вчерашнего утра. Мы просто отсиживаемся здесь – это...

– Что-нибудь не так? – спросил я.

Она перебросила косу на грудь и разгладила концы волос.

– Люди, наверное, думают, что я сумасшедшая, – проговорила Синди.

– Почему вы так считаете?

– Не знаю. Я сказала глупость – простите.

– В чем дело, Синди?

Она отвернулась и затеребила косу. Затем вновь села. Взяв колоду карт, начала перекладывать из руки в руку.

– Просто дело в том... – Женщина говорила так тихо, что я был вынужден наклониться к ней. – Я... Каждый раз, когда мы привозим ее сюда, она чувствует себя лучше. Потом мы забираем ее домой в надежде, что все будет о'кей; некоторое время так оно и бывает, а затем...

– А затем – новая болезнь.

Не поднимая головы, она кивнула.

Кэсси что-то пробормотала одной из пластмассовых фигурок. Синди ободрила девочку:

– Отлично, малышка. – Но казалось, что крошка не услышала ее.

– А затем она вновь начинает болеть, и вы опять впадаете в отчаяние.

Кэсси бросила фигурку, подняла другую и начала трясти ее.

Синди продолжала:

– А потом – внезапно – с ней опять все в порядке, как сейчас. Именно это я и имела в виду, когда говорила про свое сумасшествие. Временами мне кажется, что я и вправду сошла с ума.

Она опять покачала головой и вернулась к кроватке Кэсси. Дотронулась пальцами до прядки волос девочки, отпустила. Заглянув в игрушечный домик, заметила:

– Посмотри-ка – они все едят то, что ты приготовила им на обед!

Необычайная бодрость ее голоса поразила меня настолько, что даже нёбо неприятно заныло.

Она стояла у кроватки Кэсси, играя волосами девочки, указывая на кукол и направляя игру. Кэсси издавала какие-то звуки. Некоторые из них были похожи на слова.

– Как вы смотрите на то, чтобы спуститься вниз и выпить чашечку кофе? – предложил я. – Вики может посидеть с Кэсси.

Синди взглянула на меня. Ее рука покоилась на плече дочери.

– Нет-нет. Сожалею, доктор Делавэр, но я не могу. Я никогда не оставляю ее.

– Никогда?

Она покачала головой:

– Пока она здесь – никогда. Я знаю, это похоже на бред сумасшедшей, но я не могу. Здесь рассказывают так много... разных вещей.

– Каких, например?

– О несчастных случаях – кто-то получает не то лечение. Не могу сказать, чтобы я действительно волновалась, – это прекрасная больница. Но... я просто должна быть здесь. Простите.

– Ничего, я понимаю.

– Я знаю, что это больше для меня, чем для нее, но... – Она наклонилась и обняла Кэсси. Девочка вывернулась из объятий и продолжила игру.

Синди беспомощно взглянула на меня.

– Я понимаю, что слишком трясусь над ней.

– Нет, если учесть все, через что вам пришлось пройти.

– Да уж... Спасибо, что вы так говорите.

Я предложил ей стул.

Она слабо улыбнулась и села.

– Должно быть, это действительно очень большое напряжение, – заметил я. – Так часто бывать здесь. Одно дело работать в больнице, но зависеть от нее – совсем другое.

Она посмотрела на меня с удивлением:

– Работать в больнице?

– Вы ведь были специалистом по проблемам с дыханием, правильно? Разве вы не работали в больнице?

– Ах, это! Это было так давно. Нет, я не закончила обучение.

– Пропал интерес?

– Вроде того. – Взяв коробочку для карт, она постучала ею по колену. – В общем-то, идея поступления в школу медсестер на курс дыхательной терапии принадлежала моей тете. Она была дипломированной медсестрой. И всегда говорила: женщина должна иметь какую-нибудь специальность, даже если и не будет работать по ней, и мне следует выбрать что-то такое, на что всегда будет спрос. Например, здравоохранение. А учитывая нынешнее загрязнение воздуха, курение, она справедливо полагала, что всегда будут нужны специалисты по дыханию.

– Ваша тетя представляется мне человеком с твердыми убеждениями.

Она улыбнулась:

– О да. Сейчас ее уже нет. – Синди быстро заморгала. – Она была удивительным человеком. Я лишилась родителей, когда была еще совсем ребенком, и она вырастила меня.

– Но она ведь не особенно одобряла ваше стремление стать медсестрой? Несмотря на то что сама имела образование в этой области?

– Да она вообще не хотела, чтобы я выбрала эту профессию. Говорила: слишком много работы за слишком маленькую плату и недостаточно... – Она смущенно запнулась.

– Недостаточно уважения со стороны врачей?

– Да. Как вы сами сказали, доктор Делавэр, у нее были твердые суждения почти обо всем.

– Она работала медсестрой в больнице?

– Нет. У одного частного врача двадцать пять лет, и все эти годы они препирались друг с другом, как старая семейная пара. Но он был действительно очень порядочный человек – старомодный семейный доктор, не особенно успешно собирающий плату по своим счетам. Тетя Хэрриет всегда отчитывала его за это. Она во всем придерживалась строгого порядка, вероятно, из-за своей военной службы – она была в действующей армии в Корее. Выслужилась до капитана.

– Серьезно? – изумился я.

– Ага. Следуя ее примеру, я тоже попыталась испробовать военную карьеру. Да уж... просто переносишься на несколько лет назад.

– Вы были в армии?

Она слегка улыбнулась, будто ожидала, что это удивит меня.

– Необычно для девушки, не так ли? Когда я заканчивала среднюю школу, в один из дней, посвященных выбору профессии, к нам пришел вербовщик и расписал все очень привлекательно – обучение по специальности, стипендия. Тетя Хэрриет тоже решила, что это хорошая идея, и главным образом ее мнение помогло мне сделать выбор.

– Сколько времени вы были в армии?

– Всего несколько месяцев. – Ее руки теребили косу. – Через несколько месяцев после поступления на службу я заболела, и меня уволили из армии.

– Сожалею, что так случилось. У вас было что-то серьезное?

Синди взглянула на меня. Ее щеки густо покраснели. Она дернула себя за косу.

– Да, – ответила она. – Грипп, очень серьезный, перешел в воспаление легких. Острая вирусная пневмония – в бараках свирепствовала ужасная эпидемия. Заболело много девушек. После выздоровления мне заявили, что мои легкие, скорее всего, ослабли и что я им уже не подхожу. – Она пожала плечами. – Вот и все. Вся моя замечательная военная карьера.

– Вы были очень огорчены?

– Нет, не особенно. Что ни делается, все к лучшему. – Она посмотрела на Кэсси.

– А где вы проходили службу?

– В Форт-Джексоне. В Южной Каролине. Это одно из тех мест, где обучаются только женщины. Все случилось летом – трудно представить, что летом можно заболеть пневмонией, но микробы есть микробы, так ведь?

– Да, вы правы.

– Там было очень влажно. Только примешь душ и буквально через пару секунд уже чувствуешь себя грязной. Для меня это было непривычно.

– Вы выросли в Калифорнии?

– Коренная калифорнийка, – заявила она, помахав в воздухе воображаемым флагом. – Из Вентуры. Хотя моя семья происходит из Оклахомы. Прибыли сюда во времена «золотой лихорадки». Если верить тете, одна из моих прабабушек была наполовину индианкой, и именно от нее мне остались в наследство такие волосы.

Синди приподняла, а затем опустила свою косу.

– Возможно, конечно, что это и не так. Теперь все хотят иметь индейское происхождение. Это в некотором роде модно. – Она посмотрела на меня. – Делавэр[13]. Судя по фамилии, вы тоже, может быть, частично индейского происхождения.

– В моей семье существует предание, что одна из прапрабабушек была на треть индианкой. Думаю, я помесь – всего понемногу.

– Что ж, это неплохо. Ведь это значит, что вы настоящий американец, не правда ли?

– Согласен, – улыбнулся я. – А Чип когда-нибудь служил в армии?

– Чип? – Мысль об этом показалась ей смешной. – Нет.

– А как вы познакомились друг с другом?

– В колледже. После школы медсестер я проучилась год в муниципальном колледже Уэст-Вэлли на факультете социологии. Он был моим преподавателем. – Она опять взглянула на Кэсси. Та все еще была увлечена своим домиком.

– Вы намерены сейчас заняться с ней вашим специальным лечением?

– Сейчас еще слишком рано, – ответил я. – Мне хочется, чтобы она по-настоящему доверяла мне.

– Да... Но думаю, она уже доверяет. Ей нравятся ваши рисунки – мы сохранили все те, что она не порвала.

Я улыбнулся:

– Тем не менее лучше не спешить. И если с ней не проводят никаких процедур, то в спешке вообще нет никакой необходимости.

– Это правда, – согласилась Синди. – Судя по тому, как все проходит, мне кажется, мы можем отправляться домой хоть сейчас.

– А вы бы хотели?

– Я всегда хочу этого. Но главное – я хочу, чтобы она поправилась.

Кэсси взглянула в нашу сторону, и Синди опять понизила голос до шепота:

– Эти припадки по-настоящему напугали меня, доктор Делавэр. Это было как... – Синди потрясла головой.

– Как что?

– Как в кинофильме. Ужасно говорить так, но это напоминало «Экзорцист». – Она опять покачала головой. – Я уверена, доктор Ивз со временем отыщет причину всего происходящего. Так ведь? Она сказала, что нам следует остаться здесь еще на одну ночь, может быть, даже на две – она хочет понаблюдать. Возможно, так лучше, во всяком случае, Кэсси здесь всегда такая здоровая.

Ее глаза увлажнились.

– Я хотел бы нанести вам визит, после того как вы вернетесь домой.

– О, конечно... – На ее лице отразилось множество незаданных вопросов.

– Это чтобы не нарушить взаимопонимания, – объяснил я. – Если мне удастся добиться того, чтобы Кэсси не испытывала неудобства в моем присутствии, когда с ней не проводят процедуры, то мне легче будет помочь ей, когда она действительно будет нуждаться в моей помощи.

– Да-да. Понятно. Благодарю вас, вы очень любезны. Я... не знала, что больничные врачи все еще посещают пациентов на дому.

– Время от времени. Теперь это называется домашними визитами.

– А-а... Ну что ж, конечно... прекрасно. Я искренне благодарна, что вы тратите на это время.

– Я позвоню вам после выписки, и мы договоримся о времени. Не дадите ли вы мне номер вашего телефона и адрес?

Я вырвал листок из блокнота и передал ей вместе с ручкой.

Она написала адрес и вернула листок. Красивый круглый почерк, легкий, без нажима.

Дом Кэсси Б. Джонс Данбар-корт 19547 Вэлли-Хиллз, Калифорния.

Телефонный номер с кодом 818.

– Это за северной оконечностью бульвара Топанга, – сказала Синди. – Недалеко от Санта-Сусанна-Пэсс.

– Довольно далеко от больницы.

– О да. – Она снова вытерла глаза. Прикусила губу и попыталась улыбнуться.

– Что случилось? – спросил я.

– Просто я подумала, что мы всегда приезжаем сюда посреди ночи, и шоссе свободно. Иногда я ненавижу ночь.

Я пожал ей руку. Вялое ответное пожатие. Отпустив руку, я вновь взглянул на листок бумаги, свернул его и положил в карман.

– Кэсси Б. Что означает "Б"?

– Брукс – это моя девичья фамилия. В некотором роде дань памяти тете Хэрриет. Не слишком женственно, согласна. Для девочки больше подошло бы просто Брук – без "с" на конце. Как Брук Шилдс[14]. Но мне хотелось оставить как есть – в память о тете Хэрриет. – Она покосилась на дочку. – Что они сейчас делают, Кэсси? Моют посуду?

* * *

– Ду...

– Отлично. Посуду.

Синди поднялась с места. Я последовал за ней.

– Пока я не ушел, может, у вас еще вопросы?

– Нет... Кажется, нет.

– Тогда я загляну завтра.

– Конечно. Будем очень рады. Кэсс, доктор Делавэр уходит. Скажи ему «бай».

Кэсси подняла глаза. В каждой руке была зажата пластиковая кукла.

– Бай, Кэсси, – попрощался я.

– Ба-а, ба-а.

– Вот это да! – воскликнула Синди. – Это просто великолепно.

– Ба-а... ба-а. – Девочка захлопала ручками, куклы ударялись друг о друга. – Ба-а, ба-а!

Я подошел к кроватке. Кэсси взглянула на меня. Сияющие глаза. Спокойное выражение лица. Я коснулся ее щечки. Теплая и гладкая.

– Ба-а! – Крошечный пальчик коснулся моей руки. Всего на мгновение.

– Бай, умница.

– Ба-а!

* * *

Вики была на сестринском посту.

Я поприветствовал ее, она не отозвалась. Я отметил свое посещение в истории болезни Кэсси, прошел в восточное крыло пятого отделения и спустился по лестнице на цокольный этаж. Покинув больницу, я доехал до заправочной станции на пересечении бульвара Сансет и Ла Бреа и по платному телефону позвонил Майло в Центр Паркера.

Номер был занят. Еще две попытки – результат тот же. Позвонил Майло домой и прослушал, как сестра Рика изображает Пегги Ли.

Раздался один сигнал. Я быстро проговорил:

– Эй, мистер Блю. Ничего срочного, просто информация, которая поможет тебе сэкономить время. Папочка в армии никогда не служил, а вот мамочка – служила Как тебе это нравится? Девичья фамилия – Брукс, напоминает журчание ручья. Служила в Форт-Джексоне, Южная Каролина. Уволена со службы по состоянию здоровья – перенесла вирусную пневмонию, так она говорит. Но когда рассказывала об этом, покраснела и занервничала, так что, возможно, это не вся правда. Может быть, ее вышвырнули за плохое поведение. Сейчас ей двадцать шесть лет, поступила на военную службу после окончания старшего класса средней школы. Временные рамки, в пределах которых надо искать, тебе теперь известны.

Я вернулся в машину и всю оставшуюся до дома дорогу размышлял по поводу пневмонии, дыхательной терапии и мертвенно-серого и неподвижного мальчика, лежащего в своей колыбели. К тому времени как приехал домой, дыхание мое было прерывистым, я чуть не задыхался.

Я переоделся в шорты и тенниску и еще раз прокрутил в памяти свой разговор с Синди.

«Люди, наверное, думают, что я сумасшедшая... Временами мне кажется, что я и вправду сошла с ума».

Что это? Вина? Завуалированное признание? Или она просто дразнит меня?

Вальсирует.

В общем-то она старалась помочь, до тех пор пока я не предложил ей пойти в кафетерий.

«Чересчур заботливая» мать с синдромом Мюнхгаузена? Или это закономерное, вполне объяснимое беспокойство женщины, уже потерявшей одного ребенка и слишком много перенесшей из-за второго?

Я вспомнил, как она забеспокоилась и удивилась, когда я сообщил ей, что собираюсь нанести им домашний визит.

Есть что скрывать? Или это естественная реакция, потому что больничные врачи больше не посещают пациентов на дому?

Другой фактор риска: ее представление о тетке. Это медсестра. Женщина, которая даже в нежных воспоминаниях Синди представляется солдафоном.

Медсестра, которая работала с частным доктором, но постоянно ссорилась с ним. Которая плохо отзывалась о врачах вообще.

Она не возражала, если Синди выберет профессию, связанную с медициной, но только не профессию медсестры.

Противоречивое отношение к врачам? К самой структуре здравоохранения? Зацикленность на болезнях и их лечении?

Может, все это передалось Синди в раннем возрасте?

Кроме того, вопрос о ее собственной болезни – грипп и пневмония, которые сорвали планы военной карьеры.

Что ни делается, все к лучшему.

Внезапно покраснела, затеребила косу. Увольнение из армии – тема для нее явно болезненная.

Я поднял телефонную трубку, узнал код нужного мне района в Южной Каролине – 803 – и соединился с тамошней справочной службой. Форт-Джексон оказался в районе столицы штата – Колумбии. Я записал номер и набрал его.

Ответил манерный медлительный женский голос. Я попросил к телефону начальника медицинской службы.

– Вам нужен начальник госпиталя?

– Да, пожалуйста.

– Минуточку.

Через секунду:

– Офис полковника Хеджворт.

– Говорит доктор Делавэр из Лос-Анджелеса, Калифорния. Я бы хотел поговорить с полковником.

– Пожалуйста, повторите фамилию, сэр.

– Делавэр. – Я добавил мои профессиональные титулы и наименование медицинской школы.

– Полковник Хеджворт отсутствует, сэр. Если желаете, можете поговорить с майором Данлэпом.

– Да, конечно.

– Подождите, пожалуйста.

Несколько щелчков, затем еще один манерный голос – мужской баритон:

– Майор Данлэп слушает.

– Майор, говорит доктор Алекс Делавэр из Лос-Анджелеса. – Я повторил мои звания.

– Ага. Чем могу помочь, доктор?

– Мы занимаемся некоторыми научными изысканиями – характером распространения вирусных эпидемий, в особенности гриппа и пневмонии, в сравнительно замкнутых коллективах, таких, как тюрьмы, частные школы и военные базы. И проводим сравнение с контрольными группами среди обычного населения.

– Эпидемиологическое исследование?

– Да. Мы работаем от департамента педиатрии. Сейчас мы находимся на стадии сбора предварительных данных и взяли форт-Джексон как место возможного распространения инфекции.

– Ага, – повторил майор. Последовала длительная пауза. – У вас на это отпущены специальные субсидии?

– Пока еще нет, незначительные первичные деньги. Обратимся ли мы за полным обеспечением этого проекта, зависит от того, каковы будут предварительные данные. Если мы действительно обратимся с подобным предложением, то это будут совместные усилия – обследуемые объекты и наша научная группа. Мы сами проведем всю основную работу, и нам от вас нужен только доступ к фактам и цифрам.

Он усмехнулся:

– Если мы предоставим вам нашу статистику, вы поставите наши имена под результатами исследования?

– Это было бы непременным условием. Но мы всегда рады и научному вкладу.

– Какую медицинскую школу вы представляете?

Я назвал.

– Ага. – Еще смешок. – Ну что ж, думаю, это довольно привлекательно, если бы меня все еще интересовали подобные вопросы. Ну да, конечно, я полагаю, вы можете включить наши имена – пока, условно – без принятия каких-либо обязательств. Я должен посоветоваться с полковником, прежде чем дать окончательный ответ.

– А когда он вернется?

Майор засмеялся:

– Она вернется через пару дней. Дайте ваш номер телефона.

Я назвал ему номер своего местного коммутатора, предупредив:

– Это частная линия, по ней легче дозвониться.

– И пожалуйста, еще раз ваше имя.

– Делавэр.

– Так же, как штат?

– Точно.

– И вы работаете в педиатрии?

– Да, – сказал я. С формальной точки зрения это было правдой, но я надеялся, что он не будет копать слишком глубоко и не обнаружит, что хотя я и имею ученое звание, но уже многие годы не читаю лекций.

– Прекрасно, – отозвался он. – Позвоню вам, как только смогу. Если от меня не будет известий в течение, скажем, недели – перезвоните сюда еще раз.

– Хорошо, майор. Спасибо.

– Никаких проблем.

– А тем временем я был бы весьма благодарен, если бы вы смогли дать мне кое-какую информацию.

– Что именно?

– Можете ли вы припомнить, не случалось ли за последние десять лет на вашей базе какой-либо эпидемии гриппа или пневмонии?

– За последние десять лет? Гм. Я здесь не так уж давно. Однако действительно, пару лет тому назад наблюдались вспышки менингита, но бактериального характера. Очень мерзкая болезнь, надо вам заметить.

– Мы ограничиваем наши исследования вирусными респираторными заболеваниями.

– Что ж, – ответил майор. – Думаю, информация где-то есть. Подождите.

Через пару минут:

– Капитан Катц. Чем могу служить?

Я повторил просьбу.

– В компьютере нет информации за такой долгий период, – ответил капитан. – Я смогу перезвонить вам по этому вопросу?

– Конечно. Спасибо.

Еще один обмен номерами.

Расстроенный неудачей, я положил трубку, зная, что информация находится на чьем-то жестком диске или на дискете и может быть получена мгновенно, стоит только нажать нужную клавишу.

Майло позвонил только после четырех.

– Пытался разобраться с твоими Джонсами, – объяснил он. – У коронера зарегистрирована смерть первого ребенка. Чарльз Лайман Джонс-четвертый. Ничего подозрительного – синдром внезапной младенческой смерти, установленный твоей приятельницей Стефани и подтвержденный какой-то Ритой Колер, доктором медицины.

– Она заведует центральным педиатрическим отделением. Начальник Стефани. Сперва она являлась лечащим врачом Джонсов, но когда умер Чэд, ее не было в городе.

– Ага. Все выглядит кошерно, как и положено. Теперь что касается родителей. Вот до чего я докопался: они живут в Уэст-Вэлли и вовремя выплачивают налоги – множество налогов, потому что владеют большой собственностью. Пятьдесят участков.

– Пятьдесят? Где?

– Там же, где и живут, – вся округа принадлежит им. Неплохо для преподавателя колледжа?

– Преподаватель колледжа – владелец трастового фонда. Да-а...

– Безусловно. Кроме того, кажется, что живут они весьма просто, без затей. Чарльз Лайман-третий ездит на четырехдверном «вольво-240» 1985 года выпуска, в прошлом году он был оштрафован за превышение скорости и дважды отмечен за неправильную парковку. Все штрафы оплачены. Синди Брукс Джонс ездит на «плимуте-вояджере», чиста как снег, законопослушна. То же самое относится и к твоей неприветливой медсестре, если ее зовут Виктория Джун Боттомли, дата рождения: 24 апреля 1936 года, проживающая в Сан-Вэлли.

– Похоже, это она.

– Пока что все, мой следопыт.

– Видно, ты не получил мое послание.

– Нет. Когда и куда ты его передал?

– Около одиннадцати. Передал сестре Рика.

– Не получал никаких срочных сообщений.

– Это потому, что я записал его после первого сигнала, – объяснил я. – Из уважения к порядку действий, установленных вашей фирмой.

Затем я рассказал ему о своих подозрениях, вызванных разговором с Синди, и о моем звонке в Южную Каролину.

– Ну ты и ищейка. Не можешь удержаться, да?

– Ага. Принимая во внимание твои гонорары, я счел, что любые сведения, которые я могу получить самостоятельно, будут выгодны для нас обоих.

– Знакомство со мной – вот настоящая выгода, – проворчал Майло. – Пневмония, да? Значит, что получается? Ее легкие спутали планы относительно карьеры, поэтому она взялась за легкие своего ребенка – как это у вас называется, спроецировала?

– Что-то вроде этого. Вдобавок ко всему она прошла подготовку по дыхательной терапии.

– Тогда почему она переключилась с дыхательных упражнений? Почему у ребенка возникают желудочные проблемы и припадки?

– Не знаю, но факты есть факты: заболевание легких испортило ей жизнь. И – или – привлекло к ней повышенное внимание.

– Поэтому она передала это заболевание своим детям, чтобы привлечь к себе еще большее внимание? Или озверела из-за своей болезни и отыгрывается на детишках?

– Или то, или другое. Или не то и не другое. Или то и другое вместе. Не знаю. А возможно, я просто сотрясаю воздух – не сочти сказанное за каламбур.

– А это ее высказывание насчет сумасшествия. Ты думаешь, она подозревает, что за ней наблюдают?

– Возможно. А может быть, она просто водит меня за нос. Она крайне напряжена, но каждый находился бы в таком же состоянии, если его ребенок постоянно болеет. В этом-то и заключается трудность – все, что я замечаю, можно истолковать по-разному. Но то, как она покраснела и теребила косу, когда говорила об армии, действительно засело у меня в голове. Я подумываю, не является ли история с пневмонией прикрытием увольнения со службы по причинам психического расстройства или чего-нибудь еще, о чем бы ей не хотелось рассказывать. Надеюсь, что армия подтвердит либо одну, либо другую версию.

– И когда же армия собирается позвонить тебе?

– Парень, с которым я разговаривал, не хотел связывать себя временными рамками. Сказал, что такие давнишние данные о здоровье служащих не внесены в компьютер. Как ты думаешь, в том банке военных данных, в который влез Чарльз, могут быть сведения о здоровье служащих?

– Не знаю, но спрошу.

– Спасибо.

– Как малышка?

– Абсолютно здорова. Никаких неврологических проблем, которые могут привести к припадкам. Стефани хочет понаблюдать ее еще пару дней. Мамаша говорит, что не возражала бы отправиться домой, но не предпринимает никаких усилий, чтобы сделать это, – сама Мисс Уступчивость: доктор знает что делать. Она утверждает также, что с тех пор, как мы познакомились, Кэсси произносит больше слов. И уверена, что это моя заслуга.

– Старая добрая лесть?

– Матери-Мюнхгаузены прославились этим – обслуживающий персонал обычно обожает их.

– Ладно, – заключил Майло, – наслаждайся, пока это возможно. Стоит тебе открыть что-нибудь неблаговидное в этой леди, она тут же перестанет быть такой милой.

9

Я повесил трубку и отправился в кулинарию в западной части Лос-Анджелеса, захватив с собой почту – утреннюю газету и счета за месяц. В кафетерии почти не было свободных мест – старики склонились над своими тарелками супа, молодые родители с маленькими детьми зашли перекусить, в глубине зала два полицейских в форме зубоскалили о чем-то с владельцем кулинарии, их переносные рации лежали на столе рядом с торой сандвичей.

Я уселся недалеко от входа – за угловой столик слева от прилавка – и заказал копченую индейку с луком, салат из шинкованной капусты и содовую.

Вкусно и приятно, но мысли о больничных делах мешали моему пищеварению.

В девять вечера я решил снова отправиться в больницу с незапланированным визитом. Чтобы посмотреть, как миссис Чарльз Лайман Джонс-третий прореагирует на это.

* * *

Темная ночь. Тени на бульваре Сансет движутся, будто в замедленной съемке, а сам бульвар по мере приближения к богатой части города становится все более и более призрачным. Несколько миль пустых глазниц, сонных теней и жутковатых мотелей, и вас наконец встречает эмблема Западной педиатрической больницы – фигурка младенца – и ярко освещенная стрела отделения неотложной помощи.

Стоянка автомашин была практически пуста. Небольшие желтые лампочки, забранные проволочной сеткой, свисали с бетонного потолка, освещая каждое второе парковочное место. Все остальное пространство оставалось в тени, так что стоянка напоминала шкуру зебры – светлые и темные полосы. Я направился к лестнице, но мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Я оглянулся – никого нет.

Вестибюль был тоже пуст, мраморные полы ничего не отражали. Единственная женщина сидела за окошком справочного бюро, методично штампуя какие-то бланки. Работник, имеющий дело с бланками, получал сдельную зарплату. Громко тикали часы. В воздухе все еще держался запах лейкопластыря и пота – напоминание о прошедших волнениях.

Я забыл еще кое-что: ночью больницы имеют совсем другой вид. Сейчас клиника была такой же призрачной, как улицы, по которым я только что проезжал.

Я поднялся на лифте на пятый этаж и прошел по отделению никем не замеченный. Двери большинства палат были закрыты; некоторое разнообразие вносили прикрепленные на них надписи от руки: «Изолятор», «Инфекционная проверка. Вход воспрещен»... Некоторые двери были открыты, из них доносились звуки работающего телевизора и похожие на песню сверчка щелчки, отмеряющие количество внутривенных вливаний. Я прошел мимо спящих и притихших под лучами катодных ламп детей. Рядом сидели застывшие, будто отлитые из гипса, родители. Они ждали.

Тиковые двери «палат Чэппи» всосали меня – как в вакуум – в мертвую тишину. На сестринском посту не было ни души.

Я подошел к комнате 505W и чуть слышно постучал. Ответа не последовало. Я приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

Боковые стенки кроватки Кэсси были подняты. Она спала, охраняемая этой сеткой из нержавеющей стали. Синди тоже спала, расположившись на диван-кровати так, что ее голова находилась поблизости от ножек Кэсси. Одна рука протянулась сквозь сетку и касалась простыни девочки.

Я тихонько закрыл дверь.

Голос за моей спиной произнес:

– Они спят.

Я повернулся.

Вики Боттомли свирепо сверкала на меня глазами, уперев руки в мясистые бедра.

– Вы что, опять работаете две смены подряд? – поинтересовался я.

Она закатила глаза и собралась уйти.

– Постойте. – Резкость моего голоса удивила нас обоих.

Женщина остановилась и медленно повернулась.

– Что?

– В чем дело, Вики?

– Ни в чем.

– Нет. Я думаю, что-то не так.

– Думайте, что хотите. – Она вновь собралась удалиться.

– Подождите.

Пустой коридор усилил мой голос. Или, может быть, я на самом деле был слишком зол.

– Меня ждет работа, – заявила она.

– Меня тоже, Вики. У нас, между прочим, один и тот же пациент.

Она указала на ящик с историями болезней:

– Прошу.

Я подошел к Вики. Достаточно близко, чтобы потеснить ее. Она попятилась назад. Я наступал.

– Не знаю, в чем причина подобного отношения ко мне, но считаю, что нам следует разобраться в этом.

– У меня нет никаких проблем в отношениях с кем-либо.

– Да? Значит, до сих пор я имел дело с обычным проявлением вашей любезности?

Вики заморгала своими красивыми голубыми глазами. И хотя они были сухи, быстро вытерла их.

– Послушайте, – продолжал я, отступая на шаг. – Я не хочу влезать в ваши личные проблемы. Но с самого начала вы относитесь ко мне крайне враждебно, и мне бы хотелось знать причину.

– Все в порядке, – ответила она. – Все будет в порядке, никаких проблем. Обещаю. О'кей?

Она протянула руку.

Я дотронулся до нее.

Она коснулась моей руки лишь кончиками пальцев. Быстрое пожатие. Затем Вики отвернулась и направилась прочь.

– Я собираюсь пойти вниз и выпить кофе. Желаете присоединиться?

Она остановилась, но не обернулась:

– Не могу. Я на дежурстве.

– Хотите, я принесу вам сюда?

На этот раз она резко повернулась в мою сторону:

– Что вам надо?

– Ничего, – ответил я. – Вы дежурите в две смены, и я подумал, вам было бы приятно выпить чашечку кофе.

– Мне и так хорошо.

– Я слышал, вы просто потрясающи.

– В каком смысле?

– Доктор Ивз очень высоко ценит вас. Как медсестру. И Синди тоже.

Она обхватила себя руками, как будто удерживаясь, чтобы не развалиться от негодования:

– Я выполняю свою работу.

– И считаете, что я могу помешать вам в этом?

Ее плечи поднялись. Казалось, она раздумывает над ответом. Но вслух проговорила лишь:

– Нет. Все будет в порядке. О'кей?

– Вики...

– Обещаю, – повторила она. – Хорошо? А теперь можно мне уйти?

– Разумеется, – ответил я. – Прошу прощения, если был слишком резок.

Она сжала губы, развернулась и направилась к столу медсестер.

Я пошел к лифтам, расположенным на восточной стороне пятого отделения. Один из лифтов застрял на шестом. Два других прибыли одновременно. Из центрального вышел Чип Джонс, в каждой руке он нес по чашке кофе. На нем были вылинявшие джинсы, белый свитер с высоким воротом и куртка из грубой хлопчатобумажной ткани под стать джинсам.

– Доктор Делавэр, – поприветствовал он.

– Профессор.

Чип засмеялся:

– Пожалуйста, не надо.

Он вышел из лифта и остановился в холле.

– Как там мои дамы?

– Спят.

– Слава Богу. Когда сегодня днем я разговаривал с Синди, она показалась мне совершенно измученной. Принес это снизу, – он поднял одну чашку, – чтобы подкрепить ее. Но сон – именно то, что сейчас ей больше всего нужно.

Он направился к тиковой двери. Я последовал за ним.

– Не отрываем ли мы вас от домашнего очага, доктор?

Я покачал головой:

– Я уже побывал там и вернулся.

– Не знал, что теперь психологи придерживаются такого расписания.

– Конечно, нет, если в нем нет необходимости.

Он улыбнулся:

– Что ж, если Синди уснула так рано, значит, Кэсси выздоравливает, и Синди может расслабиться. Итак, дела идут на поправку.

– Синди сказала мне, что никогда не покидает Кэсси.

– Никогда.

– Наверное, ей очень трудно.

– Невероятно трудно. Вначале я пытался помочь, немного разгрузить ее. Но, после того как мы несколько раз побывали здесь, после того как я увидел других матерей, я понял, что это нормально. Даже целесообразно. Это самозащита.

– От чего?

– От ошибок.

– Синди тоже говорила об этом, – подтвердил я. – Вам пришлось столкнуться здесь с ошибками медперсонала?

– Мне следует говорить как родителю или как сыну Чака Джонса?

– А разве есть разница?

Чуть заметная, напряженная улыбка.

– Еще какая. Как сын Чака Джонса, я нахожу, что эта больница просто педиатрический рай, я так и заявлю в следующем отчете, если меня попросят. А как родитель, я могу сказать, что мне случалось кое-что видеть – неизбежные человеческие ошибки. Вот вам пример, причем такой, который действительно привел меня в ужас. Пару месяцев назад весь пятый этаж только и говорил об этом случае. Там лежал маленький мальчик, которого лечили от какого-то вида рака – давали экспериментальное лекарство, а это означает, что, вероятнее всего, никакой надежды на выздоровление уже не было. Но дело не в этом. Кто-то неправильно прочел точку или запятую в десятичной дроби, и мальчику дали огромную дозу лекарства. Это вызвало повреждение мозга, кому и все остальное. Все родители, находившиеся на этом этаже, слышали, как вызвали реанимацию, и видели, как в комнату бросилась группа неотложной помощи. Слышали крики матери. Мы тоже видели все это. Я был в холле и сам слышал, как она кричала, умоляя о помощи. – Чип поморщился.

– Я встретил ее пару дней спустя, доктор Делавэр. Когда ребенку все еще делали искусственное дыхание. Женщина была похожа на жертву концлагеря. Забитая и всеми преданная. И все это из-за какой-то точки в десятичной дроби. Весьма возможно, что подобное происходит постоянно в более мелких масштабах – в таких, которые могут быть скрыты или даже вообще остаться незамеченными. Поэтому вы не можете осуждать родителей за то, что они постоянно настороже, ведь так?

– Нет, конечно, – согласился я. – Создается впечатление, что вы не очень-то доверяете этой больнице.

– Наоборот, как раз доверяю, – жарко возразил он. – Прежде чем мы остановили свой выбор на этой клинике, мы навели справки, а не приняли безоговорочно мнение отца. И теперь я знаю, что эта больница на самом деле лучшая детская клиника в городе. Но когда дело касается вашего собственного ребенка, то статистика не имеет значения, правда? И людские ошибки неизбежны.

Я открыл дверь в «палаты Чэппи» и придержал ее для Чипа, несшего чашки с кофе.

Через стеклянную дверь подсобной комнаты, расположенной за постом медсестер, виднелась коренастая фигура Вики. Женщина ставила что-то на верхнюю полку. Мы прошли мимо и направились к палате Кэсси.

Чип на секунду заглянул в комнату, а потом подтвердил:

– Все еще спят.

Посмотрев на чашки, предложил одну мне:

– Нет никакого смысла дожидаться, пока этот дрянной кофе совсем пропадет.

– О нет. Спасибо.

Он тихо засмеялся:

– Мнение опытного человека. Что, он всегда был таким дрянным?

– Всегда.

– Вы только посмотрите – немного продукции нефтяной компании «Эксон Вальдес».

Едва заметная радужная пленка покрывала черную поверхность жидкости. Сморщившись, Чип поднес чашку ко рту:

– Ух, неотъемлемая часть аспирантуры. Но я нуждаюсь в ней, чтобы голова работала.

– У вас был слишком длинный день?

– Наоборот, чересчур короткий. Кажется, что чем старше вы становитесь, тем короче делаются дни. Вы не замечали? Короткие и забитые работой. Потом еще это мотание туда-обратно между работой, домом и больницей. А наши чудесные магистрали – поистине высшее достижение человечества.

– Жить в Вэлли-Хиллз – это значит ездить по автостраде Вентура, – сказал я. – Хуже не бывает.

– Отвратительно. Когда мы искали себе пристанище, я умышленно подобрал дом, расположенный поблизости от работы, чтобы избежать поездок из пригорода. – Он пожал плечами. – Но так всегда происходит с самыми лучшими планами. Иногда я сижу в машине бампер к бамперу и воображаю, что нечто подобное будет твориться и в аду.

Он вновь рассмеялся и отхлебнул кофе.

– Я испробую это на себе через пару дней, когда нанесу вам домашний визит, – заявил я.

– Да, Синди говорила об этом. А, вот и наша мисс Найтингейл[15]. Привет, Вики. Опять ночь напролет не смыкаете глаз?

Я повернулся и увидел вышагивающую к нам медсестру, она приветливо улыбалась, чепчик весело покачивался из стороны в сторону.

– Добрый вечер, профессор Джонс. – Она втянула воздух, как будто готовилась поднять что-то тяжелое, и кивнула мне.

Чип вручил ей нетронутый кофе:

– Выпейте или вылейте.

– Благодарю вас, профессор Джонс.

Он кивнул головой в сторону палаты Кэсси:

– Давно дремлют наши спящие красавицы?

– Кэсси заснула около восьми. Миссис Джонс приблизительно без четверти девять.

Он взглянул на часы:

– Сделайте мне одолжение, Вики. Я провожу доктора Делавэра и, пока буду внизу, может быть, перехвачу что-нибудь поесть. Пожалуйста, попросите разыскать меня, если они проснутся.

– Если желаете, я могу спуститься вниз и что-нибудь принести вам, профессор.

– Нет, спасибо. Мне нужно поразмяться – вся эта автострада.

Вики с сочувствием покудахтала.

– Конечно, я сообщу вам, как только кто-нибудь из них проснется, – заверила она.

Когда мы оказались по другую сторону тиковой двери, Чип остановился и спросил:

– Что вы думаете о том, как здесь нами занимаются.

– Занимаются в каком смысле?

Он направился дальше.

– Занимаются в медицинском смысле – вот эта теперешняя госпитализация. Насколько я могу судить, никакого настоящего обследования не проводится. Никто не обследует Кэсси физически. Я не говорю, что это меня не устраивает. Слава Богу, ей не приходится переносить эти проклятые уколы. Но я начинаю подозревать, что все это напоминает безвредную пилюлю для успокоения больного и делается для отвода глаз. Воздержимся от каких-либо мер, пошлем за психологом – я не имею ничего против вас лично – и дадим тому, что происходит с Кэсси, закончиться своим путем.

– Вы находите это оскорбительным?

– Не оскорбительным – хотя... возможно, немножко. Как будто мы все это выдумываем. Поверьте мне, это не так. Вы, все вы, работающие здесь, не видели того, что пришлось видеть нам, – кровь, припадки.

– Вы все это видели?

– Не все. Синди встает по ночам. Я сплю довольно крепко. Но я видел достаточно. Когда появляется кровь, что-либо доказывать бесполезно. Так почему сейчас ничего больше не делают?

– Я не могу говорить за других. Но я могу предположить только одно: никто не знает по-настоящему, что нужно делать, поэтому они и не хотят бесполезного вмешательства.

– Пожалуй, я соглашусь с вами, – проговорил Чип. – Да, возможно, именно это и есть правильный путь. Доктор Ивз кажется достаточно компетентной. Может быть, у Кэсси симптомы – как это называется – недоразвитой болезни?

– Абортивные формы болезни – симптомы исчезают, не достигнув полного развития.

– Абортивные. – Он улыбнулся. – Медики придумывают больше эвфемизмов, чем кто-либо другой... Молю Бога, чтобы симптомы действительно исчезали, не развившись. С превеликим удовольствием оставил бы неразгаданной эту медицинскую тайну при условии, что Кэсси наконец станет здоровой. Но теперь уже с трудом в это веришь.

– Чип, – сказал я. – Меня вызвали не потому, что кто-то считает, что болезнь Кэсси психосоматического характера. Моя работа сводится к тому, чтобы помочь ей справиться с беспокойствами и болью. Я хочу нанести вам визит на дом, чтобы укрепить взаимопонимание с девочкой, – только в этом случае я смогу оказаться полезным, если вдруг потребуюсь.

– О да, конечно, – согласился он. – Я понимаю.

Он посмотрел на потолок и принялся отбивать дробь одной ногой. Мимо нас прошла пара медсестер. Он проводил их рассеянным взглядом.

– С чем мне действительно трудно справляться, так это с иррациональностью, – вновь заговорил Чип. – Как будто все мы дрейфуем по кругу в каком-то море случайных событий. Что же, черт возьми, вызывает ее болезнь? – Он со всей силы ударил кулаком по стене.

Я чувствовал, что любая моя реплика только осложнит ситуацию, но я знал также, что и молчание не особенно улучшит дело.

Дверь лифта открылась, мы вошли.

– Раздраженные родители, – покачал он головой, с силой нажав кнопку «вниз». – Не очень-то приятно в конце трудового дня.

– Это моя работа.

– Ничего себе работа.

– Похлеще любой физической.

Он улыбнулся.

Я указал на чашку, которую он все еще держал в руке:

– Уже остыл. Что, если мы выпьем немного свежего месива?

На секунду он задумался.

– Отлично, почему бы и нет?

* * *

Кафетерий был закрыт, поэтому мы прошли по коридору мимо комнаты отдыха врачей и раздевалки с отдельными шкафчиками к ряду торговых автоматов. Нас обогнала худенькая молодая женщина в хирургическом костюме с полными пригоршнями леденцов. Мы с Чипом взяли кофе, а он еще купил пакетик шоколадного печенья.

Дальше по коридору можно было присесть – стулья, покрытые оранжевым пластиком, были расставлены буквой "L", рядом расположился низкий белый столик с рассыпанными на нем обертками от пищи и старыми журналами. Прозекторская находилась совсем рядом. Я подумал о сынишке Чипа и о том, вызовет ли ее близость какую-либо реакцию у него. Но он медленно подошел к стульям и, позевывая, опустился на один из них. Развернув печенье, окунул его в кофе:

– Пища, которая придает силы, – и откусил намокшую часть.

Я сидел напротив него и потягивал кофе. Напиток был просто ужасен, но тем не менее странно успокаивал – как несвежее дыхание любимого дядюшки.

– Итак, – начал Чип, опять окуная печенье, – позвольте мне рассказать вам о моей дочери. Превосходный характер, прекрасный аппетит, отличный сон – она спала фактически в течение пяти недель. Для кого-нибудь другого было бы замечательно, согласны? Но после того, что случилось с Чэдом, это перепугало нас до смерти. Мы хотели видеть ее бодрствующей – по очереди ходили к ней и будили нашу несчастную крошку. Но что меня удивляет, так это ее способность быстро восстанавливать свои силы, то, как она каждый раз моментально возвращается в норму. Трудно поверить, что такая малышка может быть такой выносливой. Я считаю, – продолжал Чип, – что просто смешно обсуждать ее состояние с психологом. Она ведь еще младенец, Господи, какой вообще у нее может быть невроз? Хотя, конечно, учитывая то, что с ней происходит, все может закончиться всяческими нервными заболеваниями, правда? Все эти потрясения. Вы считаете, что она обречена до конца жизни серьезно лечиться у психотерапевта?

– Нет.

– А кто-нибудь занимался изучением этого вопроса?

– В этой области довольно много научных исследований, – объяснил я. – Хронически больные дети умеют справляться со своим состоянием намного лучше, чем предполагают эксперты – да и не только эксперты.

– Умеют справляться?

– Большинство из них.

Он улыбнулся:

– Ну да, понятно. Это не физическое состояние. Ладно, позволю себе немного оптимизма.

Он весь напрягся, затем расслабился – сознательно сделал это, будто был знаком с приемами медитации. Уронил руки вниз, покачал ими, вытянул ноги. Закинул голову назад и помассировал виски.

– А вам не надоедает? – поинтересовался он. – Целый день выслушивать людей? Понуждать себя одобрительно кивать, сочувствовать им и уверять, что у них все в порядке?

– Иногда, – ответил я. – Но обычно вы скоро узнаете людей и начинаете видеть их человеческую природу.

– О да! Это место как раз очень подходит для того, чтобы напоминать вам о ней: «Возвышенный дух не мог разбудить человеческую природу; но вы, боги, дали нам наши недостатки, чтобы сделать нас людьми». Слова Вилли Шекспира, курсив мой. Знаю, это звучит довольно претенциозно, но я нахожу, что этот старый бард успокаивает меня – у него всегда найдется пара фраз для любой ситуации. Интересно, приходилось ли ему лежать в больнице.

– Возможно. Он жил во времена, когда свирепствовала чума, так ведь?

– Да, так... Ну что ж, – Чип выпрямился и развернул второй пакетик печенья, – вы заслуживаете всяческой похвалы, я бы не смог так работать. Мне в любом случае нужно что-нибудь точное, чистое и теоретическое.

– Я никогда не думал, что социология – трудная наука.

– По большей части нет. Но формальная организация имеет множество изящных моделей и определенных гипотез. Иллюзия точности. Я постоянно ввожу сам себя в заблуждение.

– А чем именно вы занимаетесь? Управление промышленностью? Анализ систем?

Он покачал головой:

– Нет, это прикладные науки. Я занимаюсь теоретическими построениями, создаю – по сути, феноменологически – модели того, как функционируют группы и организации на структурном уровне, как цепляются друг за друга отдельные компоненты. Короче говоря, строю башню из слоновой кости, но я нахожу в этом большой интерес. Я ведь и учился в башне из слоновой кости.

– Где именно?

– В Йельском университете и в университете Коннектикута в аспирантуре. Но не закончил диссертацию, потому что обнаружил, что преподавание интересует меня больше, чем научные исследования. – Он уставился в пустоту коридора, наблюдая за одетыми в белое, похожими на призраков, изредка проходящими вдали фигурами. – Жутковато, – заметил он.

– Что жутковато?

– Это место. – Он зевнул, посмотрел на часы. – Я, наверное, поднимусь наверх и проведаю своих дам. Спасибо, что уделили мне время.

Мы поднялись.

– Если вам нужно будет переговорить со мной, вот номер моего служебного телефона.

Он поставил чашку и вынул из кармана индийскую серебряную прищепку для денег, отделанную бирюзой Сверху лежала двадцатидолларовая купюра, а снизу – кредитные карточки и разные бумажки. Раскрыв пачку, Чип порылся в ней и нашел белую визитную карточку. Положив ее на стол, он вынул из другого кармана дешевую одноразовую ручку, что-то написал на карточке и вручил ее мне.

На эмблеме изображен рычащий тигр, вокруг него надпись:

«Тигры МКУВ»

Чуть ниже:

Муниципальный колледж Уэст-Вэлли Отделение общественных наук (818) 509-3476

Внизу две пустые строки. Он подписал на них черными квадратными буквами:

ЧИП ДЖОНС добавочный номер 2359

– Если я буду на занятиях, то этот телефон соединит вас с коммутатором, где вы можете оставить информацию. Если вы хотите, чтобы я присутствовал при вашем визите к нам домой, то постарайтесь предупредить меня за день до него.

Прежде чем я успел ответить, звук тяжелых поспешных шагов, донесшийся с дальнего конца холла, заставил нас обернуться. К нам приближался незнакомец. Спортивная походка, темная куртка.

Черная кожаная куртка. Синие легкие брюки и шляпа. Один из наемных охранников, осматривающий коридоры педиатрического рая и выискивающий непорядки?

Человек подошел ближе. Усатый чернокожий мужчина с квадратным лицом и зоркими глазами. Я взглянул на его значок и понял, что это не охранник. Департамент полиции Лос-Анджелеса. Три нашивки. Сержант.

– Прошу прощения, джентльмены, – тихо начал полицейский, бегло оглядывая нас. На планке было написано его имя – Перкинс.

– В чем дело? – спросил Чип.

Полицейский взглянул на мой значок. Казалось, то, что он прочитал, смутило его:

– Вы врач?

Я кивнул.

– Джентльмены, сколько времени вы находились здесь, в холле?

Чип ответил:

– Минут пять – десять. А что случилось?

Взгляд Перкинса переместился на грудь Чипа, попутно отметив его бороду и сережку.

– Вы что, тоже врач?

– Он родитель, – ответил я. – Навещает своего ребенка.

– Есть ли у вас пропуск для посещения, сэр?

Чип вытащил пропуск и подержал его перед лицом полицейского.

Перкинс прикусил изнутри щеку и вновь повернулся ко мне. От него пахло парикмахерской.

– Заметил ли кто-нибудь из вас что-то необычное?

– Что, например? – спросил Чип.

– Все, что могло показаться необычным, сэр. Кого-нибудь, кто здесь был бы неуместен.

– Неуместен, – переспросил Чип. – Наверное, кто-нибудь из здоровых?

Глаза Перкинса превратились в щелочки.

– Мы ничего не видели, сержант, – произнес я. – Здесь было тихо. А почему вы спрашиваете?

– Благодарю вас, – ответил Перкинс и ушел.

Я заметил, что он немного замедлил шаг, проходя мимо прозекторской.

* * *

Мы с Чипом поднялись по лестнице в вестибюль. Толпа работающего в ночную смену медперсонала скопилась в восточной части холла, люди теснились у стеклянных дверей, ведущих наружу. По другую сторону дверей ночная темнота пересекалась вишнево-красным пульсированием полицейских мигалок и белыми огнями софитов.

– Что здесь происходит? – осведомился Чип.

Какая-то медсестра ответила, не поворачивая головы:

– На кого-то напали. На автостоянке.

– Напали? Кто?

Медсестра взглянула на Чипа. Увидела, что он не из числа персонала, и отошла.

Я огляделся, отыскивая хоть одно знакомое лицо. Никого. Слишком долго меня здесь не было.

Какой-то бледный и худой санитар с коротко остриженными волосами цвета платины и с белыми усами, как у Фу Маньчу[16], проговорил гнусавым голосом:

– Все, чего мне сейчас хочется, это отправиться домой.

Кто-то поддакнул ему.

По вестибюлю пронесся неразборчивый шепоток. По ту сторону стеклянной двери я увидел фигуру в униформе, загораживающую выход. Снаружи просочился внезапный всплеск переговоров по радио. Оживление на улице. Какой-то автомобиль на мгновение осветил фарами дверь и умчался прочь. Я успел прочесть промелькнувшую надпись: «СКОРАЯ ПОМОЩЬ». Но ни гудков, ни сирены не было.

– Почему они просто не принесут ее сюда? – спросил кто-то.

– А кто сказал, что это она?

– Это всегда она, – проговорила незнакомая мне женщина.

– Разве вы не слышали? Отъехали без сирены, – заметил еще кто-то. – Может быть, на этот раз не неотложный случай.

– А может быть, – заявил блондин, – в сирене уже нет необходимости.

Толпа вздрогнула, как гель в чашке Петри. Кто-то произнес:

– Я пытался выйти через заднюю дверь, но они и ее закрыли. Мы как в ловушке.

– Мне показалось, что один из полицейских сказал, что это был доктор.

– Какой доктор?

– Я больше ничего не слышал.

Гудение. Шепот.

– Изумительно, – проговорил Чип и, внезапно повернувшись, начал пробираться сквозь толпу обратно в вестибюль. Прежде чем я успел что-либо сказать, он исчез.

* * *

Через пять минут стеклянные двери открылись, и толпа хлынула на улицу. Сержант Перкинс проскользнул сквозь нее и поднял желтовато-коричневую ладонь. Он выглядел как вышедший на замену учитель перед недисциплинированным классом средней школы.

– Прошу минуту вашего внимания. – Он дожидался тишины и в конце концов примирился с весьма относительным спокойствием. – На вашей автостоянке произошло нападение. Нам нужно, чтобы вы выходили по одному и отвечали на кое-какие вопросы.

– Что за нападение?

– Что с ним?

– На кого напали?

– Это доктор?

– Где это случилось?

Глаза Перкинса опять превратились в щелочки.

– Эй, друзья, давайте сделаем это как можно быстрее, тогда все вы сможете отправиться домой.

Мужчина с усами Фу Маньчу заявил:

– Как насчет того, чтобы сообщить нам, что же произошло, чтобы мы могли защитить себя, а, офицер?

Одобрительное гудение в толпе.

– Давайте-ка просто успокоимся, – предложил Перкинс.

– Нет уж, сами вы успокаивайтесь, – возразил блондин. – Вы, ребята, только тем и занимаетесь, что штрафуете за переход бульвара в неположенном месте. А когда происходит что-то серьезное, вы задаете свои вопросики и смываетесь, оставляя нас расхлебывать кашу.

Перкинс не двинулся с места и не сказал ни слова.

– Послушай, приятель, – начал другой мужчина, чернокожий и сутулый, в форме медбрата. – У некоторых из нас есть, между прочим, своя личная жизнь. Скажи нам, что произошло.

– Да! Скажи!

Ноздри Перкинса раздулись. Он еще некоторое время разглядывал толпу, а затем открыл дверь и попятился наружу.

Толпа в вестибюле гневно гудела.

Кто-то громко проговорил:

– Собака!

– Чертовы копы, только пешеходами-нарушителями и занимаются.

– Ага, шайка грабителей – больница ткнула нас на автостоянку через улицу, а эти подлавливают, когда мы спешим на работу.

Шум одобрения. Никто не сказал больше ни слова о том, что произошло на стоянке.

Дверь вновь открылась. Появился другой полицейский – молодая суровая белая женщина.

– Итак, – заявила она. – Сейчас вы просто будете выходить по очереди, друг за другом, полицейский проверит ваши удостоверения личности, и вы сможете отправиться домой.

– Да что ты? – воскликнул чернокожий мужчина. – Добро пожаловать в Сан-Квентин[17]. Что дальше? Личный досмотр?

Ворчание в том же духе продолжилось, но вскоре толпа задвигалась и притихла.

Для того чтобы выбраться на улицу, мне потребовалось двадцать минут. Полицейский списал мое имя со значка-пропуска, спросил подтверждающий документ и записал номер моего водительского удостоверения. Шесть машин полицейского отделения стояли прямо у входа в больницу, за ними виднелся автомобиль без каких-либо опознавательных знаков. Посредине наклонной дорожки, ведущей к автостоянке, расположилась кучка людей.

– Где это произошло? – поинтересовался я у полицейского.

Он указал пальцем на стоянку.

– Я ставил машину там же.

Он поднял бровь:

– Когда вы приехали сюда?

– Около девяти тридцати.

– Вечера?

– Да.

– На каком этаже вы поставили машину?

– На втором.

Он поднял глаза на меня:

– Вы заметили что-нибудь необычное, когда парковали машину? Может, какой-нибудь подозрительный тип там вертелся?

Вспомнив странное ощущение, будто за мной наблюдают, я тем не менее ответил:

– Нет, но освещение было неровным.

– Что вы подразумеваете под «неровным», сэр?

– Неравномерное. Половина пространства была освещена, а другая – находилась в темноте. Там было легко спрятаться.

Полицейский посмотрел на меня. Сжал зубы. Еще раз взглянул на мой значок и сказал:

– Можете идти, сэр.

Я пошел вниз по дорожке. Проходя мимо кучки людей, я узнал одного из них. Пресли Хененгард. Начальник службы безопасности больницы курил сигарету и поглядывал на звезды, хотя небо было затянуто тучами. Другой мужчина в костюме с золотым щитом[18] на лацкане пиджака что-то говорил. Казалось, что Хененгард не слушает его.

Наши глаза встретились, но его взгляд не задержался на мне. Он выпустил дым через ноздри и огляделся вокруг. Для человека, чья служба потерпела такое фиаско, он выглядел поразительно спокойно.

10

Из газет, вышедших в среду, я узнал, что случилось не просто нападение, а убийство.

Жертвой – ограбленной и забитой насмерть – действительно оказался врач клиники. Его имя мне ничего не говорило: Лоренс Эшмор. Сорок пять лет. Всего год проработал в Западной педиатрической. Преступник ударил его сзади по голове и украл бумажник, ключи и магнитную карточку-ключ от автостоянки для врачей. Представитель больницы, чье имя не упоминалось, подчеркнул, что все въездные шифры изменены, но пройти в клинику своим ходом по-прежнему так же легко, как подняться на один лестничный пролет.

Преступник неизвестен. Никаких предположений.

Я отложил газету и начал рыться в ящиках письменного стола, разыскивая групповую фотографию сотрудников больницы. Но снимок был сделан пять лет назад, задолго до того, как в ней появился доктор Эшмор.

Чуть позже восьми я подъехал к больнице и обнаружил, что автостоянка для врачей отгорожена металлической гармошкой, а машины стоят вдоль круговой подъездной дороги перед главным входом. У въезда на дорогу висело объявление «МЕСТ НЕТ», и охранник вручил мне размноженную на принтере инструкцию для получения новой магнитной карточки-ключа.

– А где мне сейчас поставить автомобиль?

Он указал на изрытый колесами открытый участок через дорогу, где парковали свои машины медсестры и санитары. Я дал задний ход, объехал квартал и закончил тем, что пятнадцать минут простоял в очереди на стоянку. Еще десять минут ушло на поиски свободного места.

Нарушая правила, я пересек бульвар и бегом направился к больнице. В вестибюле – два охранника вместо одного, но больше ни единого признака того, что в двух сотнях футов отсюда вчера угасла чья-то жизнь. Разумеется, я понимал, что в подобном месте смерть человека – не новость, но все же мне казалось, что убийство вызовет большую реакцию. Я взглянул на лица проходивших мимо людей. Да, ничто не способствует ограничению восприятия так, как тревоги и горести.

Я направился к задней лестнице и прямо за справочным бюро заметил более свежую фотографию сотрудников. Лоренс Эшмор в верхнем ряду слева. Он специализировался в токсикологии.

Если снимок сделан недавно, Эшмор выглядел моложе сорока пяти лет. Худое серьезное лицо. Темные непокорные волосы, тонкие губы, очки в роговой оправе. Вуди Аллен, страдающий расстройством пищеварения. Не из тех, кто может оказать сопротивление преступнику. Я подумал, зачем нужно было убивать его из-за бумажника, и осознал всю глупость подобного вопроса.

Когда я собрался подниматься на пятый этаж, мое внимание привлек шум в дальнем конце вестибюля. Множество белых халатов. Вся эта группа направилась к лифту для перевозки пациентов.

Везли ребенка. Один санитар толкал каталку, второй поспевал за первым и держал капельницу.

В женщине-враче я узнал Стефани. За ней следовали двое без халатов. Чип и Синди.

Я бросился за ними и нагнал, как раз когда они вошли в лифт. С трудом втиснувшись в кабину, я пробрался к Стефани.

Она дернула губами, показав, что заметила меня. Синди держала Кэсси за руку. И она, и Чип выглядели совершенно убитыми и даже не взглянули на меня.

Мы поднимались в полной тишине. Выйдя из лифта, Чип протянул мне руку, я молча сжал ее на мгновение.

Санитары провезли Кэсси через отделение, миновали тиковые двери, за считанные секунды переложили девочку в кроватку, подвесили капельницу к контрольному прибору и подняли боковые стенки постельки.

История болезни Кэсси лежала на каталке. Cтeфaни взяла ее и сказала:

– Спасибо, ребята.

Санитары вышли.

Синди и Чип наклонились над кроваткой. Свет в комнате был погашен, и сквозь щели между закрытыми шторами пробивались полосы серого утреннего света.

Лицо девочки распухло, но все равно казалось истощенным. Синди опять взяла дочку за руку. Чип покачал головой и обнял жену за талию.

– Доктор Богнер зайдет еще раз, – обещала Стефани. – Должен прийти и этот шведский врач.

В ответ еле заметные кивки.

Стефани махнула головой в сторону двери. Мы вышли в холл.

– Новый припадок? – спросил я.

– В четыре утра. И с тех пор мы были в неотложке, пытались привести ее в чувство.

– Как она?

– Состояние стабилизировалось. Вялая. Богнер применил все свои диагностические трюки, но ничего не добился.

– Была опасность?

– Смертельной не было, но ты же знаешь, как опасны повторяющиеся припадки. И если они пойдут по нарастающей, то можно ожидать многократного повторения.

Она потерла глаза.

– А кто этот шведский врач?

– Нейрорадиолог по имени Торгесон, опубликовал массу работ по детской эпилепсии. Он читает курс лекций в медицинской школе. Я подумала: а почему бы не пригласить?

Мы подошли к сестринскому посту. Сейчас там сидела темноволосая девушка. Стефани внесла запись в историю болезни и обратилась к ней:

– Вызовите меня немедленно, если будут какие-либо изменения.

– Хорошо, доктор.

Мы прошлись по коридору.

– А где Вики?

– Дома. Надеюсь, отсыпается. Она сменилась в семь, но оставалась в неотложке до семи тридцати. Держала Синди за руку. Хотела остаться еще на одну смену, но я настояла, чтобы она пошла домой, – выглядела совершенно изнуренной.

– Она видела сам припадок?

Стефани кивнула:

– Его видела и регистраторша. Синди нажала кнопку вызова, потом выбежала из комнаты и позвала на помощь.

– Когда появился Чип?

– Вскоре после того, как мы справились с припадком. Синди позвонила ему домой, и он сразу же приехал. Наверное, около половины пятого.

– Ничего себе ночка, – вздохнул я.

– Да, но зато мы получили подтверждение постороннего лица. Девочка явно страдает эпилепсией.

– Значит, все теперь знают, что Синди не сошла с ума.

– Что ты имеешь в виду?

– Вчера она говорила мне, будто люди считают ее помешанной.

– Она так сказала?

– Конечно. Синди имела в виду то, что только она одна видела начало болезни Кэсси и что, как только Кэсси попадала в больницу, тут же выздоравливала. То есть как бы стали подвергать сомнению правдивость ее слов. Конечно, это может быть от расстройства, а возможно, она знает, что находится под подозрением, поэтому и заговорила об этом, чтобы посмотреть на мою реакцию. Или просто чтобы поиграть со мной.

– Ну и как ты отреагировал?

– Надеюсь, что спокойно и убедительно.

Стефани нахмурилась:

– Гм. Вначале она волнуется по поводу недоверия к ней, а потом вдруг у девочки появляется что-то органическое, и нам нужно выводить ребенка из кризиса?

– Время выбрано исключительно удачно, – заметил я. – Кто, кроме Синди, был вчера вечером с Кэсси?

– Никого. Во всяком случае, постоянно. Ты думаешь, она ей что-то подсунула?

– Или зажала ей нос. Или сдавила шею – нажала на сонную артерию. В той литературе о синдроме Мюнхгаузена, что я читал, упоминались оба эти факта, кроме того, я уверен, что существует еще масса трюков, которые пока не обнаружены.

– Трюки, которые могут быть известны специалисту по дыханию... Черт! Ну и каким же образом можно все это обнаружить?

Она сняла стетоскоп с шеи. Обвила вокруг руки и вновь развернула. Повернувшись к стене, прижалась к ней лбом и закрыла глаза.

– Ты собираешься давать Кэсси что-нибудь снимающее конвульсии? – спросил я. – Дилантин или фенобарб?

– Я не могу. Если ее болезнь не настоящая, то лекарства могут принести больше вреда, чем пользы.

– Не заподозрят ли они что-нибудь, если ты не будешь лечить девочку медикаментами?

– Возможно... Я просто скажу им правду. Электроэнцефалограмма – это не истина в последней инстанции, и я, прежде чем назначу какой-либо курс, хочу найти подлинную причину припадков. В этом меня поддержит Богнер – он просто из себя выходит от того, что не может понять, в чем дело.

Тиковая дверь распахнулась, и в нее ворвался Джордж Пламб, его челюсть была выдвинута вперед, а полы халата развевались. Он придержал дверь, пропуская вперед мужчину лет под семьдесят, одетого в темно-синий костюм в тонкую полоску. Мужчина был намного ниже Пламба, пяти футов шести – семи дюймов роста, коренастый и лысый, с кривыми ногами, быстрой семенящей походкой и с постоянно меняющимся выражением лица, которое выглядело так, будто по нему нанесли серию прямых ударов: сломанный нос, свернутый на сторону подбородок, седые брови, маленькие глазки, от которых во все стороны разбегались морщины. На нем были очки в стальной оправе, белая сорочка с отложным воротничком и шелковый зеленовато-голубой галстук, завязанный широким виндзорским узлом. Кончики воротничка сверкали.

Мужчины направились прямо к нам. Коротышка казался очень занятым, даже когда стоял неподвижно.

– Доктор Ивз, – начал Пламб. – И доктор... Делавэр, правильно?

Я кивнул.

Коротышка, видимо, предпочитал не представляться. Он оглядывал отделение – таким же оценивающим взглядом, как Пламб два дня тому назад.

– Как чувствует себя наша крошка, доктор Ивз? – поинтересовался Пламб.

– Сейчас отдыхает, – ответила Стефани, уставившись на коротышку. – Доброе утро, мистер Джонс.

Быстрый поворот лысой головы. Мужчина посмотрел на Стефани, затем на меня. Пристальный взгляд. Как будто он был портным, а я куском сукна.

– Что именно произошло? – спросил он глухим грубым голосом.

– Сегодня рано утром с Кэсси случился эпилептический припадок, – ответила Стефани.

– Черт побери. – Коротышка сунул кулаком в ладонь другой руки. – И все еще неизвестна причина?

– Боюсь, что нет. В прошлый раз, когда она поступила к нам, мы проводили все соответствующие анализы, сейчас мы провели их повторно, и скоро сюда придет доктор Богнер. Мы с минуты на минуту ожидаем приезда шведского профессора. Его специальность – детская эпилепсия. Во время нашего разговора по телефону он сказал, что мы все сделали правильно.

– Черт побери. – Окруженные морщинами глазки остановились на мне. Мужчина быстро ткнул мне свою руку. – Чак Джонс.

– Алекс Делавэр.

Крепкое быстрое пожатие. Его ладонь была похожа на зазубренное лезвие. Все в нем, казалось, спешило дальше, вперед.

– Доктор Делавэр психолог, Чак, – проговорил Пламб.

Джонс заморгал и уставился на меня.

– Доктор Делавэр работает с Кэсси, – пояснила Стефани. – Он помогает ей преодолеть страх перед процедурами.

Джонс издал неопределенный звук, затем процедил:

– Ладно. Держите меня в курсе дела. Давайте наконец доберемся до сути всей этой дребедени, черт бы ее побрал.

Он направился к палате Кэсси. Пламб следовал за ним, как щенок.

Когда они зашли в комнату, я спросил:

– Дребедень?

– Хотел бы иметь такого дедушку?

– Ему, должно быть, нравится сережка Чипа.

– Кто ему точно не нравится, так это психологи. После того как сократили психиатрическое отделение, к нему направилась целая делегация врачей, чтобы попытаться восстановить хоть какую-нибудь службу по наблюдению за психическим здоровьем. С таким же успехом мы могли бы попросить его дать в долг без процентов. Пламб только что подставил тебя, сказав Джонсу о твоей специальности.

– Старые грязные корпоративные игры? Почему?

– Кто знает? Я просто говорю тебе, чтобы ты был начеку. У этих людей своя игра.

– Учел, – ответил я.

Она взглянула на часы:

– Время приема.

Мы покинули «палаты Чэппи» и направились к лифту.

– Ну так что мы собираемся делать, Алекс? – спросила Стефани.

Я хотел было рассказать ей о том, что поручил Майло, но решил не впутывать ее.

– Из прочтенного мной следует, что единственный выход – это либо поймать преступника за руку, либо впрямую обвинить его и вынудить тем самым признаться.

– Впрямую обвинить? То есть вот так взять и предъявить обвинение?

Я кивнул.

– Сейчас я не могу сделать это, согласен? Теперь, когда у Синди есть свидетели, которые видели настоящий припадок, и когда я пригласила специалистов. Кто знает, может быть, я абсолютно ошибаюсь и это на самом деле какой-то вид эпилепсии? Не знаю... Сегодня утром я получила письмо от Риты. Экспресс-почтой из Нью-Йорка. – Рита сейчас прогуливается по художественным галереям. «Как продвигаются дела?» Достигла ли я «прогресса» в установлении «диагноза»? У меня такое чувство, что кто-то позвонил ей и наябедничал.

– Пламб?

– Ага. Помнишь, он говорил о встрече со мной? Она состоялась вчера. Все казалось таким приятным и светлым. Он распространялся, как высоко ценит мою преданность нашему учреждению. Сообщил, что финансовая ситуация весьма паршива и будет еще хуже, но намекнул, что если я не буду создавать трудностей, то могу получить работу получше.

– Место Риты?

– Он не конкретизировал, но имелось в виду именно это. Похоже на него – потом пойти позвонить Рите и настроить ее против меня... Ладно, все это неважно. Что мне делать с Кэсси?

– Почему бы не подождать, что скажет этот Торгесон? Если он почувствует, что припадки были подстроены, у тебя будет больше оснований для прямого обвинения.

– Все-таки обвинение, да? Не могу дождаться.

* * *

Когда мы приблизились к комнате ожидания, я обратил внимание Стефани на то, какое незначительное впечатление произвело убийство Лоренса Эшмора.

– Что ты имеешь в виду?

– Никто даже не говорит об этом.

– Да. Ты прав – это ужасно. Как мы очерствели. Заняты только своими проблемами. – Через несколько шагов она продолжала: – Я в общем-то его не знала, я имею в виду Эшмора. Он держался замкнуто – как-то необщительно. Никогда не присутствовал на собраниях и никогда не отвечал на приглашения на вечеринки.

– К такому угрюмому человеку не очень-то шли пациенты?

– Он не занимался приемом пациентов. Чисто научная работа.

– Лабораторная крыса?

– Да, глазки-пуговки и тому подобное. Но я слышала, что он очень умный – хорошо знал токсикологию. Поэтому когда Кэсси попала к нам с проблемами дыхания, я попросила его проверить историю болезни Чэда.

– Ты назвала ему причину такой просьбы?

– Ты имеешь в виду, что у меня возникли подозрения? Нет. Я не думала об этом. Просто попросила его обратить внимание на что-либо неординарное. Ему очень не хотелось заниматься этим. Даже можно сказать, он был против – как будто я навязывалась ему. Через пару дней он позвонил мне и сообщил, что ничего особенного не обнаружил. Как если бы сказал, чтобы я больше не приставала!

– Как он получал деньги на свои исследования? Субсидии?

– Думаю, да.

– Я считал, что руководство клиники не приветствует деньги, проходящие мимо их рук.

– Не знаю. Возможно, он сам оплачивал свои исследования. – Стефани нахмурилась.

– Не имеет значения, какой у него был характер, ужасно то, что с ним произошло. Раньше, какие бы безобразия ни творились на улицах, человек в белом халате или со стетоскопом на шее всегда был в безопасности. Теперь не так. Иногда кажется, что вообще все летит к чертям.

Мы подошли к кабинетам, где проводился прием приходящих пациентов. Приемная была переполнена. Шум стоял невообразимый.

– Хватит ныть, – заявила Стефани. – Никто меня не заставляет. Но я бы не возражала против небольшого отпуска.

– А почему бы тебе не взять его?

– Я взяла ссуду под заклад.

Несколько мам приветственно помахали ей рукой, она ответила им тем же. Мы направились к кабинету Стефани.

– Доброе утро, доктор Ивз, – поздоровалась ее медсестра. – Ваша бальная карточка заполнена до отказа.

Стефани игриво улыбнулась. Подошла еще одна медсестра и передала ей истории болезней.

– И тебя с Рождеством, Джойс, – пошутила Стефани. Сестра рассмеялась и поспешила по своим делам.

– Скоро увидимся, – попрощался я.

– Конечно. Спасибо. Да, между прочим, я узнала еще кое-что о Вики. Одна из сестер, с которой я когда-то работала в четвертом отделении, сказала, что у Вики сложная ситуация в семье. Муж-алкоголик грубо с ней обращается. Поэтому, возможно, она обозлилась – на всех мужчин вообще. Она все еще огрызается на тебя?

– Нет. Вообще-то мы объяснились и установили в некотором роде перемирие.

– Хорошо.

– Возможно, она и настроена против мужчин, но не против Чипа.

– Чип не мужчина. Он сынок босса.

– Согласен. Муж-грубиян может служить объяснением того, что я вызывал у нее раздражение. Наверное, она обращалась за помощью к терапевту, но из этого ничего не вышло, вот она и обозлилась... Конечно, серьезные домашние проблемы могут привести к самовыражению каким-нибудь другим способом – стать героем на работе, чтобы подпитать чувство собственного достоинства. Как она держалась во время припадка Кэсси?

– Со знанием дела. Я бы не назвала это геройством. Она успокоила Синди, удостоверилась, что с Кэсси все в порядке, и вызвала меня. Не растерялась, делала все, как положено по инструкции.

– Образцовая медсестра, образцовый случай.

– Но ты же сам говорил, что она не может быть причастна к этим припадкам, потому что все предыдущие кризисные ситуации начинались дома.

– Но этот – нет. Все-таки если быть до конца честным, то я не могу сказать, что подозревал ее в чем-нибудь подобном. Просто меня настораживает то, что, несмотря на тяжелую домашнюю обстановку, она с блеском выполняет свою работу... Но, возможно, я придаю ей такое значение только потому, что она меня задевала.

– Занятная точка зрения.

– Запутанная интрига, как ты выразилась.

– Я всегда выполняю свои обещания. – Стефани вновь взглянула на часы. – Мне нужно пройти утренние испытания, а потом поехать в Сенчери-Сити и забрать Торгесона. И сделать так, чтобы он не потерялся в этой неразберихе на автостоянке. Куда ты приткнул свою машину?

– Через дорогу, вместе со всеми.

– Сожалею.

– Вот так-то, – я притворился оскорбленным, – некоторые из нас международные знаменитости, а некоторым приходится парковать машину через дорогу.

– Этот тип большой сухарь, если судить по телефонному разговору, – заметила Стеф. – Но он действительно крупный специалист – работал в Нобелевском комитете.

– Ого-го!

– Ого-го в высшей степени. Посмотрим, сможем ли мы обескуражить и его.

* * *

Я позвонил Майло по платному телефону и после первого сигнала оставил еще одно сообщение: «У Вики Боттомли муж пьяница, он, скорее всего, бьет ее. Это, может, и не имеет значения, но проверь, пожалуйста, не было ли зарегистрировано вызовов полиции по поводу домашних скандалов, а если были – добудь мне даты».

Образцовая медсестра...

Образцовый случай передачи синдрома Мюнхгаузена.

Образцовый случай смерти в младенческом возрасте.

Этот случай проанализирован покойным доктором Эшмором.

Доктором, который не принимал пациентов.

Несомненно, страшное совпадение. Пробудьте в любой клинике достаточно долго, и страшное становится привычным. Не зная, что еще можно сделать, я решил сам поближе познакомиться с историей болезни Чэда Джонса.

Медицинский архив все еще находился на цокольном этаже. Я простоял в очереди за парой секретарей, принесших бланки с заявками, и врачом с портативным компьютером в руках только для того, чтобы мне сообщили, что дела скончавшихся пациентов находятся этажом ниже, в полуподвале, в отделе, который называют СПН – Состояние Постоянной Неподвижности. Звучит так, будто придумано военными.

На стене у лестницы, ведущей в полуподвал, висела схема, красная стрелка с надписью «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ» была нарисована в нижнем левом углу. Схема представляла собой сеть коридоров – огромный лабиринт. Стены были выложены белой плиткой, а полы покрыты серым линолеумом с рисунком из черных и белых треугольников. Серые двери, красные таблички. Коридоры освещались люминесцентными лампами, и в них держался кисловатый запах химической лаборатории.

Комната СПН находилась в центре лабиринта. Небольшой бокс. Трудно сопоставить с длиной коридора только на основании двух измерений.

Я пошел, читая таблички на дверях: «КОТЕЛЬНАЯ», «МЕБЕЛЬНЫЙ СКЛАД». Ряд дверей с надписью «СКЛАДСКИЕ ПОМЕЩЕНИЯ». Множество других без каких-либо табличек.

Коридор повернул направо.

«ХИМИЧЕСКАЯ СПЕКТРОГРАФИЯ». «АРХИВЫ РЕНТГЕНОВСКИХ СНИМКОВ». «АРХИВ ОБРАЗЦОВ». Табличка, в два раза шире остальных, гласящая: «МОРГ: ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Я остановился. Никакого запаха формалина, никакого намека на то, что находится за этой дверью. Только тишина, острый уксусный запах и холод от того, что термостат установлен на низкую температуру.

Я мысленно представил себе схему коридоров. Если мне не изменяет память, то, повернув направо, затем налево и пройдя еще немного, я окажусь у комнаты СПН. Я двинулся дальше, отметив про себя, что не встретил ни одного человека с тех пор, как спустился сюда. Стало еще прохладнее.

Я ускорил шаги, почти бежал, выбросив из головы все беспокоящие мысли. Вдруг по правую сторону от меня так неожиданно открылась дверь, что мне пришлось отскочить, чтобы избежать удара.

На этой двери не было таблички. Из нее вышли два подсобных рабочих в серой спецодежде, они что-то несли. Компьютер. Обычный персональный компьютер, большой, черный и дорогой на вид. Когда они, пыхтя, удалились, из комнаты вышли еще двое рабочих. Еще один компьютер. За ними следовал человек с засученными рукавами и вздувшимися бицепсами. Он нес лазерный принтер. На инвентаризационной табличке размером пять на восемь, прикрепленной к корпусу принтера, стояло имя: «Л. ЭШМОР, доктор медицины».

Я шагнул мимо двери и увидел Пресли Хененгарда, стоящего в дверях и держащего охапку печатных материалов. За ним виднелись бежевые стены, металлическая мебель цвета древесного угля и еще несколько компьютеров.

Висевший на крючке белый халат был единственным свидетельством того, что здесь занимались чем-то более органическим, чем дифференциальные уравнения.

Хененгард уставился на меня.

– Я доктор Делавэр. Мы с вами познакомились пару дней назад. В отделении общей педиатрии.

Он едва заметно кивнул.

– То, что случилось с доктором Эшмором, так ужасно, – продолжал я.

Он опять кивнул, сделал шаг в комнату и закрыл дверь.

Я оглянулся на коридор, наблюдая, как рабочие уносили орудия труда Лоренса Эшмора, и размышляя о грабителях могил. Внезапно комната, заполненная папками с данными о вскрытии, показалась мне приятной и манящей перспективой.

11

Комната Состояния Постоянной Неподвижности оказалась длинной и узкой, с металлическими полками от пола до потолка и проходами между ними в ширину человека. Полки были заставлены медицинскими картами. На каждой папке – черная наклейка. Сотни следующих одна за другой наклеек создавали волнистые черные линии шириной в дюйм, которые, казалось, разрезали папки пополам.

Доступ к картам был перекрыт стойкой высотой до талии. За стойкой сидела женщина-азиатка лет сорока и читала малоформатную газету на каком-то восточном языке. Закругленные буквы – тайские или лаосские, как мне показалось. Увидев меня, женщина опустила газету и улыбнулась, как будто я был посланцем, принесшим приятные известия.

Я попросил посмотреть историю болезни Чарльза Лаймана Джонса-четвертого. Впечатление такое, будто это имя для нее ничего не значит. Она опустила руку под стойку и вынула бланк три на пять дюймов с заголовком: «ЗАЯВКА СПН». Я заполнил бумагу, она взяла ее, сказала: «Джонс», опять улыбнулась и направилась к папкам.

Искала она достаточно долго: ходила по проходам, вынимала папки, разглядывала наклейки, сверяясь с заявкой, – и в конце концов возвратилась ко мне с пустыми руками.

– Здесь нет, доктор.

– А не знаете, где она могла бы быть?

Она пожала плечами:

– Кто-то брал.

– Кто-то взял ее?

– Должно быть, доктор.

– Гм, – призадумался я: кто мог заинтересоваться папкой с данными о смерти, произошедшей два года назад. – Это очень важно для научных исследований. Я могу каким-то образом связаться с этим человеком?

Женщина немного подумала, улыбнулась и вынула еще что-то из-под стойки. Коробку из-под сигар. Внутри лежали стопки заявок СПН, скрепленные большими скрепками. Пять пачек. Женщина разложила их на стойке. На всех верхних заявках стояли подписи патологоанатомов. Я прочитал имена пациентов и увидел, что попытки разложить заявки по алфавиту или по какой-либо другой системе даже и не предпринимались.

Женщина опять улыбнулась, проговорила:

– Пожалуйста, – и вернулась к своей газете.

Я вынул первую пачку из скрепки и просмотрел бланки, Вскоре я понял, что система все-таки существовала. Заявки были разложены в соответствии с датой требования. Каждая стопка – заявки за месяц, бланки размещены по числам. Всего пять пачек, а сейчас май.

Никакого способа ускорить работу – приходилось просматривать каждую стопку. И если историю болезни Чэда Джонса взяли до первого января, то заявки здесь вообще не было.

Я начал читать имена покойных детей. Притворяясь, что они были случайным набором букв. Немного погодя я нашел то, что искал, в стопке за февраль. Бланк, датированный четырнадцатым февраля и подписанный кем-то с очень плохим почерком. Я долго изучал неразборчивую закорючку и в конце концов понял, что фамилия была Херберт. Д. Кент Херберт, а может, доктор Кент Херберт.

Заявка была заполнена лишь частично: подпись, дата и номер больничного телефона отмечены, а графы «должность/звание», «отделение», «основание для просьбы» были пусты. Я списал номер телефона и поблагодарил служащую.

– Все в порядке? – спросила она.

– Кто это?

Она подошла и взглянула на бланк.

– Херберт... Нет. Я работаю здесь всего месяц. – Опять улыбка. – Хорошая больница, – бодро дополнила она.

Мне стало интересно, имеет ли она понятие, какие дела принимает.

– У вас есть больничный справочник?

Она с недоумением взглянула на меня.

– Больничная телефонная книжка, маленькая, оранжевая?

– А! – Она вынула из-под стойки один из справочников.

Никаких Хербертов в списке медперсонала не было. В следующем разделе, перечисляющем немедицинских служащих, я нашел какого-то Рональда Херберта, помощника заведующего пищеблоком. Но номер телефона не совпадал с тем, который стоял в заявке, и я с трудом представлял себе, что специалист по общественному питанию может интересоваться синдромом внезапной младенческой смерти.

Я поблагодарил служащую и вышел. Прежде чем дверь закрылась, я услышал ее слова:

– Приходите еще, доктор.

* * *

Я направился обратно по коридорам полуподвала, опять прошел мимо кабинета Лоренса Эшмора. Дверь все еще была закрыта. Я остановился и прислушался. Мне показалось, что я услышал какое-то движение в комнате.

Я пошел дальше, разыскивая телефон, и наконец обнаружил платный автомат около лифтов. Раньше, чем я приблизился к нему, дверь лифта открылась. Внутри стоял Пресли Хененгард и смотрел на меня. Он заколебался на секунду, затем вышел. Стоя спиной ко мне, вынул из кармана пиджака пачку сигарет «Винстон» и долго вскрывал ее.

Дверь лифта начала закрываться. Я задержал ее ладонью и шагнул внутрь. Последнее, что я видел, прежде чем дверь закрылась, это спокойный, пристальный взгляд охранника за поднимающимся облаком дыма.

Я поднялся на первый этаж, отыскал поблизости от отделения лучевой терапии внутренний телефон и набрал номер Д. Кента Херберта. Ответил больничный коммутатор:

– Западная педиатрическая больница.

– Я набирал телефон два-пять-ноль-шесть.

– Минуточку, я соединю вас, сэр. – Серия щелчков и похожих на отрыжку звуков. Затем: – Простите, сэр. Этот телефон отключен.

– Когда?

– Не знаю, сэр.

– А известно, чей это был телефон?

– Нет, сэр. А с кем вы хотите соединиться?

– С Д. Кентом Хербертом.

– Он врач?

– Не знаю.

Пауза.

– Минуточку... Единственный Херберт, который у нас значится, это Рональд из пищеблока. Вы хотите, чтобы я вас соединила?

– Почему бы нет?

После пятого гудка на том конце провода сняли трубку.

– Рон Херберт.

Решительный голос.

– Мистер Херберт, это говорят из медицинского архива по поводу истории болезни, которую вы заказывали.

– Еще раз.

– Вы брали в феврале историю болезни? Из СПН?

– Ты перепутал, приятель. Это кафетерий.

– Вы не подавали заявку на историю болезни в СПН в феврале этого года?

Смех.

– На кой черт мне это делать?

– Спасибо, сэр.

– Нет проблем. Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

Я повесил трубку, спустился по лестнице на цокольный этаж и погрузился в толпу, наполнявшую вестибюль. Пробравшись сквозь плотные ряды посетителей, я достиг справочного бюро и, обнаружив около локтя служащей больничный справочник, потянул его к себе.

Служащая справочного бюро – крашенная в блондинку чернокожая женщина – отвечала по-английски мужчине, который говорил только по-испански. Оба выглядели утомленными, оба вспотели от усилий, и запах пота наполнял воздух. Служащая заметила у меня в руках справочник и косо посмотрела в мою сторону. Мужчина проследил за ее взглядом. Очередь позади него извивалась гигантской змеей и недовольно шумела.

– Справочник брать нельзя, – заявила служащая.

Я улыбнулся, показал свою карточку и попросил:

– Всего на минутку.

Женщина устало закатила глаза и проговорила:

– Только на минуту.

Я отодвинулся к самому концу стойки и открыл справочник. Пробегая глазами фамилии и ведя указательным пальцем по колонке цифр на правой стороне каждого листа, я был готов просмотреть сотни телефонных номеров, пока не найду 2506. Но мне повезло всего через пару дюжин.

Эшмор, Л. В. (токс.) 2506

Я вернул справочник и поблагодарил служащую. Она вновь сурово посмотрела на меня, быстро схватила книгу и положила в недоступное для посетителей место.

– Подождите. Мне нужно возместить расходы? – поинтересовался я. Но, увидев лица людей в очереди, тут же пожалел о том, что так некстати сострил.

* * *

Я поднялся проведать Кэсси, но на двери висела табличка «ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ», а дежурная медсестра сказала, что и девочка, и Синди спят.

На выходе из клиники мои размышления нарушил громкий голос, звавший меня по имени. Подняв голову, я увидел, что ко мне подходит высокий усатый мужчина. Около сорока лет, в белом халате и в очках без оправы, одежда выпускника университета из «Лиги Плюща»[19]. Усы больше походили на экстравагантный навощенный черный велосипедный руль. Все остальное в мужчине, казалось, было подогнано под эти усы.

Он помахал рукой.

Я покопался в прошлом и вытащил оттуда его имя.

Дэн Корнблатт. Кардиолог. Бывший руководитель практики университетского колледжа Сан-Франциско.

Его первый год работы в этой клинике совпал с моим последним годом. Наши отношения сводились к встречам на медицинских совещаниях и случайной болтовне о Зоне Залива[20] – я окончил исследовательскую работу в Лэнгли-Портер, а Корнблатт развлекался тем, что выдвигал идею, будто к югу от Кармела никакой цивилизации не существует. Я помнил его как человека умного, но нетактичного по отношению к своим коллегам и родителям пациентов, однако ласкового со своими маленькими больными.

Он направлялся ко мне в компании четырех молодых врачей – двух женщин и двух мужчин. Все пятеро шли очень быстро, размахивая руками, что свидетельствовало о физическом здоровье или об обостренном чувстве цели. Когда они приблизились, я заметил, что волосы Корнблатта поседели на висках, а на его ястребином лице появилось несколько морщин.

– Алекс Делавэр, подумать только!

– Привет, Дэн.

– Чему обязаны такой честью?

– Я здесь как консультант.

– Правда? Занялся частной практикой?

– Несколько лет тому назад.

– Где?

– В западном Лос-Анджелесе.

– Ну конечно. А в последнее время бывал в настоящем городе?

– Нет. Уже давно.

– Я тоже. Не был с позапрошлого Рождества. Я соскучился по ресторану Тэдича и всей культуре настоящего города.

Он познакомил меня со своими спутниками. Два проживающих при больнице врача, один стипендиат, занимающийся научной работой по кардиологии, а одна из женщин, невысокая, смуглая, с Ближнего Востока, оказалась лечащим врачом больницы, формальные улыбки и рукопожатия. Четыре имени, которые сразу же вылетели у меня из головы.

Корнблатт заявил:

– Алекс, между прочим, был одной из наших звезд психологии. Раньше, когда у нас еще были психологи. – И, обращаясь ко мне: – Кстати, я думал, что вы, ребята, были, как это – verboten – запрещены здесь. Разве что-то изменилось?

Я покачал головой:

– Я просто консультирую по отдельному случаю болезни.

– А... А сейчас куда направляешься? Уходишь?

Я кивнул.

– Если время не подпирает, почему бы тебе не пойти с нами. Чрезвычайное собрание штатных работников. Ты все еще в штате? Ну да, конечно, должен быть, если проводишь консультации. – Его брови поднялись. – Как ты ухитрился избежать кровавой бани в психиатрическом отделении?

– Чисто технический прием. Я в штате педиатрии, а не психологии.

– Педиатрии? Это интересно. Умная уловка. – Корнблатт повернулся к своим спутникам: – Видите, всегда есть лазейка.

Четыре понимающих взгляда. Все четверо в возрасте до тридцати лет.

– Так, значит, ты хочешь держаться за нас? – спросил Корнблатт. – Собрание очень важное – то есть если ты чувствуешь, что действительно связан с нашей больницей и тебе не безразлично то, что здесь происходит.

– Конечно, – подтвердил я и присоединился к ним. – По какому поводу собрание?

– Закат и упадок Западной Педиатрической Империи. Что подтверждает убийство Лэрри Эшмора. На самом деле, это собрание в память о нем. – Корнблатт нахмурился. – Ты ведь знаешь о том, что произошло?

Я кивнул:

– Ужасно.

– Это симптоматично, Алекс.

– Что именно?

– То, что произошло с нашим учреждением. Посмотри, как все это дело провела администрация. Убивают врача, и никто даже не побеспокоится разослать меморандум. Хотя нельзя сказать, чтобы они боялись писать бумаги, когда дело касается распространения их директив.

– Знаю, – ответил я. – Мне пришлось читать одну из них. На двери библиотеки.

Дэн нахмурился, и его усы разлетелись в разные стороны.

– Какой библиотеки?

– Внизу, здесь, в больнице.

– Черт бы их побрал, – выругался Корнблатт. – Каждый раз, когда мне нужно заняться научной работой, приходится ездить в медицинскую школу.

Мы пересекли вестибюль и подошли к очередям. Одна из врачей заметила знакомого пациента, стоящего в очереди, проговорила:

– Я присоединюсь к вам через минутку, – и отошла, чтобы поздороваться с ребенком.

– Не пропусти собрания, – не останавливаясь, крикнул ей вслед Корнблатт. Когда мы миновали толпу, он продолжил: – Ни библиотеки, ни психиатрического отделения, ни субсидий на научные работы, полное прекращение приема на работу. А теперь идут разговоры о новых сокращениях во всех отделениях. Энтропия. Наверное, эти ублюдки намерены снести нашу больницу и продать участок.

– Ну, не при теперешнем состоянии рынка.

– Нет, я говорю серьезно, Алекс. Мы не приносим дохода, а эти люди судят только по результату. Они замостят участок и разобьют на множество автостоянок.

– В этом случае они могли бы начать с того, что замостили бы стоянку на той стороне улицы.

– Не иронизируй. Мы – поденщики, пеоны для этих типов. Просто еще один вид прислуги.

– Как они смогли взять все под контроль?

– Джонс, новый председатель, распоряжается больничными капиталовложениями. Думается, он делает это весьма успешно. Поэтому, когда тяжелые времена стали еще тяжелее, совет директоров заявил, что им нужен профессиональный финансист, и проголосовал включить Джонса в совет. Тот, в свою очередь, уволил всю старую администрацию и привел армию своих людей.

У дверей лифтов кружилась еще одна толпа. Топающие ноги, усталые кивки, бессмысленные шлепки по ягодицам. Два лифта застряли на верхних этажах. На третьем висело объявление: «НЕ РАБОТАЕТ».

– Вперед, мои солдаты, – скомандовал Корнблатт, указывая на лестницу, и ускорил шаг почти до бега. Все четверо перепрыгнули первый пролет с усердием энтузиастов триатлона. Когда мы взобрались наверх, Корнблатт подпрыгивал на месте, как заправский боксер.

– Пошли, ребята! – Он толкнул дверь.

Аудитория располагалась чуть ниже. Несколько врачей слонялись у дверей, над которыми висел написанный от руки плакат: «Собрание в память Эшмора».

– А что стряслось с Кентом Хербертом?

– С кем? – не понял Корнблатт.

– С Хербертом. Токсикологом. Разве он не работал с Эшмором?

– Не знал, чтобы кто-нибудь работал с Эшмором. Этот парень был одиночкой. Настоящим... – Он умолк. – Херберт. Нет, не уверен, что помню такого.

Мы вошли в большой полукруглый лекционный зал. Ряды обитых серой материей сидений круто спускались к деревянному помосту, на котором располагалась кафедра. Пыльная зеленая доска на колесиках стояла в глубине помоста. Обивка кресел выцвела, некоторые сиденья порваны. Негромкий гул случайных разговоров наполнял комнату.

В аудитории было по крайней мере пятьсот мест, но занято не более семидесяти. Присутствовали такие разные люди, что собрание напоминало провалившихся на экзамене учеников, собранных в один класс отстающих. Корнблатт и сопровождающие его лица направились в нижнюю часть зала, пожимая руки и обмениваясь приветствиями по пути. Я же отстал и устроился в самом верхнем ряду.

Множество белых халатов – работающие на полную ставку врачи. Но почему отсутствуют ведущие частную практику? Не смогли прийти из-за того, что слишком поздно объявили о собрании, или предпочли не участвовать? Западная педиатрическая всегда испытывала некоторое напряжение в отношениях между выпускниками университетов и медицинских школ, но обычно врачи, работающие на полной ставке, и практикующие в «реальном мире» доктора ухитрялись поддерживать сдержанный симбиоз.

Оглядевшись повнимательней, я был поражен еще одним явлением – седых голов было крайне мало. Куда делись те, кто постарше, кого я знал раньше?

Прежде чем я успел подумать об этом, какой-то человек с микрофоном ступил на кафедру и призвал присутствующих к тишине. Лет тридцати пяти, с бледным детским лицом, копной светлых волос и прической в стиле афро. Его белый халат слегка пожелтел и был слишком велик для него. Под халатом виднелись черная рубашка и коричневый вязаный галстук.

– Пожалуйста, тише, – попросил он.

Гул стих. Раздалось еще несколько отдельных голосов, затем наступила тишина.

– Благодарю всех за то, что пришли. Может ли кто-нибудь закрыть дверь?

Головы повернулись в мою сторону. Я понял, что сижу ближе всех к двери, встал и закрыл ее.

– Ну что ж, – начала Прическа Афро. – Первый пункт нашего собрания – минута молчания в память нашего коллеги доктора Лоренса Эшмора. Поэтому прошу всех встать...

Все поднялись с мест. Опустили головы. Прошла долгая минута.

– О'кей, садитесь, пожалуйста, – предложил ведущий.

Подойдя к доске, он взял кусок мела и написал:

Повестка дня:

1. Памяти Эшмора.

2.

3.

4...?

Отойдя от доски, он спросил:

– Желает ли кто-нибудь сказать несколько слов о докторе Эшморе?

Молчание.

– Тогда позвольте мне. Я знаю, что выступаю от имени всех нас с осуждением жестокости того, что произошло с Лэрри, и с выражением нашей глубочайшей симпатии его семье. Вместо цветов я предлагаю организовать фонд и пожертвовать его какой-нибудь организации по выбору семьи. Или по нашему выбору, если в данный момент семье будет слишком тяжело обсуждать эту проблему. Мы можем решить этот вопрос теперь или попозже, в зависимости от того, как вы настроены. Кто-нибудь желает выступить по этому поводу?

– Как насчет Центра по контролю за ядами? – предложила женщина с короткой стрижкой, сидящая в третьем ряду. – Он ведь был токсикологом?

– Центр по контролю за ядами. Хорошо, – сказал ведущий. – Кто-нибудь поддерживает это предложение?

Поднялась одна рука.

– Спасибо, Барб. Итак, продолжим. Кто-нибудь знаком с семьей? Чтобы информировать их о наших намерениях.

Никто не ответил.

Афро посмотрел на женщину, которая внесла предложение.

– Барб, ты согласна отвечать за сбор денег?

Женщина кивнула.

– Хорошо. Ну что ж, господа, приносите пожертвования в кабинет Барб Лоуман в ревматологии, и мы постараемся, чтобы Центр по контролю за ядами получил деньги как можно быстрее. Есть ли еще что-нибудь по этому вопросу?

– Принято! – произнес кто-то. – У нас нет вопросов.

– Мог бы ты встать и разъяснить это более подробно, Грег? – предложил ведущий.

Поднялся коренастый бородатый мужчина в клетчатой рубашке с широким галстуком в цветочек в стиле ретро. Мне показалось, что я припоминаю этого человека, он тогда был еще без бороды. Какая-то итальянская фамилия.

– ... Я хочу сказать, Джон, что охрана у нас здесь никуда не годится. То, что случилось с ним, могло бы случиться с любым из нас, а так как вопрос идет о наших жизнях, мы имеем право получать полную информацию о том, что именно произошло, насколько успешно идет полицейское расследование, а также какие меры мы можем предпринять для собственной безопасности.

– Таких мер не существует! – воскликнул чернокожий мужчина в очках. – Если администрация не предпримет реальных усилий для создания настоящей системы безопасности, не установит круглосуточное дежурство у каждого выхода к автостоянкам и на каждой лестничной площадке.

– Это потребует денег, Хэнк, – возразил бородач. – Желаю успехов.

Встала женщина, чьи волосы цвета помоев были собраны в «конский хвост».

– Деньги найдутся, Грег, – заявила она, – если администрация правильно установит первоочередность действий и если поймет, что мы не нуждаемся в увеличении числа полувоенных типов, мешающих нашим пациентам в вестибюлях, а что нам нужно именно то, о чем ты и Хэнк только что сказали: настоящая охрана, включая занятия по самозащите, карате, «мейс»[21] и прочее. Особенно для женщин. Медсестрам приходится сталкиваться с подобной опасностью каждый день, когда они переходят улицу. Особенно если работают в ночную смену. Вы все знаете о том, что пару из них избили и...

– Я знаю, что...

– ... Открытые стоянки вообще не охраняются. Мы все знаем это из собственного опыта. Я приехала сегодня по срочному вызову в пять утра и, позвольте вам заметить, чувствовала себя не слишком уверенно. Я также хочу сказать, что было серьезной ошибкой ограничить это собрание присутствием врачей. Сейчас не время для элитных фокусов. Сестры и санитары страдают не меньше нашего, а они работают ради той же цели, что и мы. Нам следует объединиться, доверять друг другу, а не распадаться на фракции.

Никто не сказал ни слова.

Женщина с «конским хвостом» оглядела аудиторию и села на свое место.

– Спасибо, Элейн, – поблагодарил Афро, – ты правильно все сказала. Хотя не думаю, что мы сознательно ограничили это собрание.

– Да, – возразила женщина с «конским хвостом», снова поднимаясь с места, – а о нем сообщили кому-нибудь, кроме врачей?

Афро улыбнулся:

– Это было собрание медицинского персонала, Элейн, поэтому естественно, что врачи...

– А ты не думаешь, что остальным штатным служащим это не безразлично, Джон?

– Конечно, – сказал Афро. – Я...

– Женщины Западной педиатрической больницы просто перепуганы. Проснитесь, люди! Необходимо предоставить возможность всем. Если вы не забыли, две последние жертвы нападения были женщинами и...

– Да, я помню, Элейн. Мы все помним. И я заверяю вас, что в связи с этим событием намечены еще два собрания, и, разумеется, они должны состояться. Решительная попытка объединиться будет сделана.

Элейн некоторое время раздумывала, стоит ли продолжать дискуссию, а затем, покачав головой, села на свое место.

Афро с мелом наготове возвратился к доске.

– Я полагаю, что, по существу, мы перешли к следующему вопросу, так ведь? Безопасность служащих?

Отдельные кивки. Отсутствие взаимосвязи между людьми было ощутимо почти физически. Это напомнило мне множество других собраний, проходивших много лет тому назад. Бесконечные дискуссии, отсутствие решений или минимальное их количество.

Афро поставил отметку рядом с пунктом «Памяти Эшмора», на следующей строке написал: «Безопасность служащих» и повернулся к аудитории.

– О'кей. Есть ли еще предложения, помимо охраны и карате?

– Ага, – заявил лысеющий смуглый широкоплечий мужчина. – Огнестрельное оружие.

Несколько смешков.

Афро скупо улыбнулся:

– Спасибо, Эл. Не так ли действовали в Хьюстоне?

– Можешь быть уверен, Джон. «Эс и вэ» в каждой черной сумке. Это значит «смит-и-вессон» – расшифровываю для всех вас, пацифистов.

Афро большим и указательным пальцами изобразил пистолет, направил его на лысого и подмигнул:

– Что-нибудь еще, Эл, помимо превращения больницы в вооруженный лагерь?

Встал Дэн Корнблатт.

– Мне неприятно говорить об этом, но мы сбиваемся на обсуждение очень узкой проблемы. А нам следует обратиться к более серьезным вопросам.

– В каком смысле, Дэн?

– В смысле цели нашего существования, существования этого учреждения.

Афро, казалось, недоумевал:

– Я так понимаю, мы уже покончили с обсуждением второго вопроса?

– Я, безусловно, покончил, – заявил Корнблатт. – Безопасность – это симптом более серьезной болезни.

Афро мгновение помедлил, затем поставил отметку перед пунктом «Безопасность служащих».

– О какой болезни ты говоришь, Дэн?

– Хронической. Об апатии в последней стадии – изначально санкционированной апатии. Только посмотрите вокруг. Сколько врачей, имеющих частную практику, находятся в штате, Джон? Двести человек! Посмотри, какой процент из них был достаточно заинтересован происходящим, чтобы захватить с собой пару сандвичей и выразить свое мнение хотя бы присутствием на этом собрании?

– Дэн...

– Подожди. Дай мне закончить. Тому, что здесь присутствует так мало врачей, занимающихся частной практикой, существует объяснение. По той же причине они стараются не присылать сюда своих платных пациентов, если могут найти хотя бы мало-мальски подходящие местные учреждения. По той же причине так много наших ведущих врачей ушли в другие места. Нам приклеили ярлык пасынка – учреждения, теряющего престиж. И общественность проглотила это, потому что и совет директоров, и администрация дают нашей клинике весьма низкую оценку. Да и мы сами тоже. Я уверен, что все мы имеем достаточно знаний по психологии, чтобы понять, что происходит с представлением ребенка о самом себе, если ему постоянно твердят, что из него ничего не получится. Он начинает верить в это. То же самое применимо и к...

Дверь широко открылась. Головы повернулись. Вошел Джордж Пламб. Поправил галстук – кроваво-красная клетка стиля пейзли[22] на фоне белой сорочки и светло-серого костюма из шелка. Когда он спускался к кафедре, туфли его щелкали по ступеням.

Достигнув ее, он остановился рядом с Афро, будто занял позицию, принадлежащую ему по праву.

– Добрый день, леди и джентльмены, – приветствовал он всех.

– Мы как раз говорим об установившейся в этом учреждении апатии, Джордж, – проговорил Корнблатт.

Пламб изобразил задумчивость и подпер кулаком свой подбородок.

– Я пребывал в убеждении, что это собрание в память о докторе Эшморе.

– Так и было, – поддакнул председательствующий, – но мы затронули ряд дополнительных вопросов.

Пламб повернулся и осмотрел доску.

– Кажется, довольно обширный ряд. Можно ли мне вернуться к первому пункту и поговорить о докторе Эшморе?

Молчание. Затем кивки. Корнблатт с раздраженным видом занял свое место.

– Прежде всего, – начал Пламб, – я хочу передать соболезнования совета директоров и администрации по поводу смерти доктора Лоренса Эшмора. Доктор Эшмор был известный ученый, и, конечно же, его отсутствие будет ощущаться нами. Миссис Эшмор попросила, чтобы деньги были потрачены не на цветы, а пожертвованы ЮНИСЕФ – Международному чрезвычайному фонду помощи детям. Моя канцелярия охотно займется этим. Второе. Я хочу заверить вас, что с карточками-ключами от автостоянок все в порядке. Они готовы, и вы можете получить их в службе безопасности с трех до пяти сегодня и завтра. Приносим извинения за доставленные неудобства. Однако я уверен, что все вы понимаете необходимость изменения кода. Есть ли вопросы?

Коренастый бородатый мужчина по имени Грег спросил:

– А как насчет настоящей охраны? Дежурный на каждой лестничной клетке?

Пламб улыбнулся:

– Я как раз подходил к этому вопросу, доктор Спирони. Да, и полиция, и наша собственная служба безопасности сообщают, что лестничные клетки представляют собой серьезную проблему. Но, несмотря на то что затраты на охрану будут весьма значительными, мы готовы ввести круглосуточное дежурство – один человек на лестничную клетку, на каждом уровне врачебных отделений, а также по охраннику в смену на каждой из трех открытых стоянок на той стороне бульвара. Иными словами, пятнадцать охранников на все участки, а это значит, нужно нанять еще одиннадцать охранников в дополнение к имеющимся четверым. Стоимость, включая премии и страховку, поднимется почти до четырехсот тысяч долларов.

– Четыреста тысяч! – вскочил с места Корнблатт. – Почти сорок тысяч на полицейского?

– На охранника, а не на полицейского, доктор Корнблатт. Полицейские будут стоить намного дороже. Как я сказал, в эти расчеты включаются премии, страховка, компенсация работникам, снабжение и оснащение, а также специальная доплата в зависимости от расположения поста за справки посетителям внутри здания и на стоянках. Компания, с которой мы заключили контракт, имеет отличную репутацию, и их предложение включает обучение всех служащих самозащите и приемам предотвращения преступлений. Администрация сочла, что нечего охотиться за дешевой сделкой, доктор Корнблатт. Однако если вы захотите поискать более выгодное в денежном отношении предложение, то пожалуйста. Но имейте в виду, что время тоже имеет значение. Мы хотим как можно скорее восстановить в нашей клинике спокойствие и чувство безопасности. – Сплетя руки на животе, он взглянул на Корнблатта.

– Насколько мне известно, моя работа заключается в лечении детей, Джордж, – заметил кардиолог.

– Вот именно, – подтвердил Пламб и, повернувшись к Корнблатту спиной, спросил: – Есть ли еще вопросы?

Минута молчания, такая же долгая, как в память об Эшморе.

Вновь поднялся с места Корнблатт:

– Не знаю, как вы, а я чувствую, что к нам присоединились посторонние.

– Посторонние? – переспросил Пламб. – В каком смысле, доктор Корнблатт?

– В том смысле, Джордж, что это собрание предполагалось как собрание медперсонала, а ты пришел и взял бразды правления.

Пламб потер подбородок. Посмотрел на врачей. Улыбнулся. Покачал головой.

– Но, – возразил он, – это не входило в мои планы.

– Возможно, Джордж. Но именно так и получилось.

Пламб шагнул к первому ряду. Поставив ногу на сиденье стула, он облокотился на колено. Вновь подпер рукой подбородок и стал похож на «Мыслителя» Родена.

– Посторонние, – вновь повторил он. – В свое оправдание могу сказать только, что у меня не было такого намерения.

– Джордж, Дэн хотел... – начал было Афро.

– Не нужно объяснять, доктор Рандж. Трагический случай с доктором Эшмором сделал всех нас очень нервными. – Продолжая стоять в позе мыслителя, он вновь обернулся к Корнблатту:

– Я должен сказать, доктор, что был удивлен, услышав именно от вас такое сектантское заявление. Если я правильно припоминаю, то в прошлом месяце вы составили меморандум, призывающий к более тесным связям между администрацией и профессиональным штатом. Думаю, что термин, который вы употребили, означал взаимную поддержку?

– Я говорил по поводу принятия решения, Джордж.

– И я пытался достичь именно этого, доктор Корнблатт. Взаимная поддержка. Взаимообогащающее решение о безопасности. Именно об этом я снова и снова говорю всем вам. Выдвигайте ваши предложения. Если вы сможете выработать – так, как сделали это мы, – всеобъемлющее предложение по такой же или более низкой стоимости, то администрация и совет директоров будут более чем счастливы серьезно рассмотреть его. Уверяю вас. Я считаю, что нет необходимости напоминать вам о финансовой ситуации в нашем учреждении. Надо где-то изыскать эти четыреста тысяч.

– Конечно, за счет лечения пациентов, – усмехнулся Корнблатт.

Пламб печально улыбнулся:

– Как я уже не раз подчеркивал, снижение затрат на лечение – это всегда последний резерв. Но с каждым месяцем нас обдирают все больше и больше – скоро до кости доберутся. В этом нет ничьей вины. Это просто реальность современной жизни. В общем-то, может быть, даже и хорошо то, что мы удалились от вопроса об убийстве доктора Эшмора и разговариваем на самую животрепещущую тему на открытом собрании. В какой-то мере эти два вопроса – относительно финансов и безопасности – взаимосвязаны: оба они проистекают из демографических проблем, которые находятся вне чьего-либо контроля.

– Значит, этот район вообще исчезает? – спросил Спирони.

– К сожалению, доктор. Район уже фактически исчез.

– Что же вы предлагаете? – спросила Элейн, женщина с «конским хвостом». – Закрыть больницу?

Пламб резко обернулся в ее сторону. Опустив ногу со стула, он выпрямился и вздохнул:

– Доктор Юбенкс, я предлагаю, чтобы мы все – как это ни тяжело – были осведомлены относительно того реального положения вещей, которое фактически лишает нас свободы действий. Относительно специфических проблем нашего учреждения, которые осложнили и без того тяжелое положение в области здравоохранения в этом городе, округе, штате, и, до некоторой степени, во всей стране. Я предлагаю, чтобы мы не выходили из реалистических рамок и всеми силами поддерживали на определенном уровне состояние нашего учреждения.

– На определенном уровне? – переспросил Корнблатт. – Звучит так, будто предстоят новые сокращения, Джордж. А что после этого? Еще один погром, подобно тому, что случилось с психиатрическим отделением? Или радикальная хирургия в каждом отделении, разговор о которой доносится до всех нас?

– Не думаю, – возразил Пламб, – что сейчас подходящее время вникать в такие подробности.

– Почему бы и нет? Это открытое собрание.

– Просто потому, что в настоящее время мы не располагаем фактами.

– Значит, ты не отрицаешь, что предстоят сокращения? Скоро?

– Нет, Дэниэл, – сказал Пламб, выпрямляясь и закладывая руки за спину. – С моей стороны было бы нечестно отрицать это. Я и не отрицаю, и не подтверждаю, ибо и то и другое сослужило бы плохую службу и вам, и больнице в целом. Я присутствую здесь для того, чтобы выразить уважение доктору Эшмору и высказать солидарность – мою лично и от имени всей администрации – с вашими добрыми намерениями почтить его память. Политический характер собрания мне не понятен, и, если бы я знал, что помешаю, то не пришел бы сюда. Поэтому извините за вторжение, хотя, если не ошибаюсь, здесь присутствуют и другие доктора философии. – Он метнул взгляд в мою сторону. – До свидания. – Он слегка взмахнул рукой и направился вверх по ступеням к выходу.

– Джордж... Доктор Пламб! – воскликнул Афро.

Пламб остановился и повернулся:

– Да, доктор Рандж?

– Мы все – я уверен, что говорю от имени всех, – ценим то, что вы пришли.

– Благодарю, Джон.

– Может быть, если это приведет к большей взаимосвязи между администрацией и сотрудниками, смерть доктора Эшмора приобретет хотя бы крошечный смысл.

– На все воля Божья, Джон, – ответил Пламб. – На все воля Божья.

12

После ухода Пламба собрание, казалось, потеряло свою остроту. Некоторые задержались и заспорили, собравшись в небольшие группы, но большинство исчезли. Выйдя из аудитории, я увидел Стефани, идущую по коридору.

– Уже закончилось? – спросила она, ускоряя шаг. – Меня задержали.

– Все. Но ты немного потеряла. Кажется, никому нечего было сказать о докторе Эшморе. И собрание начало превращаться в ворчание против администрации. Затем появился Пламб и разрядил обстановку, предложив сделать все, что они требовали.

– Что именно?

– Лучшую охрану. – И я изложил подробности, а затем пересказал обмен любезностями, произошедший между Пламбом и Дэном Корнблаттом.

– А теперь о приятном, – проговорила Стефани. – Мы, кажется, в конце концов нашли у Кэсси что-то органическое. Смотри-ка.

Она вынула из кармана лист бумаги. Вверху стояло имя Кэсси и регистрационный номер больницы. Под ним – колонка цифр.

– Прямо из лаборатории.

Она указала на цифры.

– Низкое содержание сахара – гипогликемия. Это легко может объяснить эпилепсию, Алекс. На электроэнцефалограмме нет локализации и других отклонений – Богнер говорит, что это один из показателей, открытый для толкований. Я уверена, ты знаешь, с детьми так часто происходит. Если бы мы не обнаружили низкое содержание сахара, мы оказались бы в тупике.

Она положила бумагу в карман.

– Гипогликемия никогда до сих пор не проявлялась в ее анализах, я прав?

– Да, я каждый раз проверяла это. Когда ты сталкиваешься с детскими припадками, всегда смотришь на нарушение баланса сахара и кальция. Неспециалист может подумать, что гипогликемия – это что-то второстепенное, но у младенцев она способна серьезно нарушить нервную систему. Оба раза у Кэсси после припадков было нормальное содержание сахара, но я спросила Синди, давала ли она ей какое-нибудь питье перед тем, как привозила в пункт неотложной помощи. Она сказала, что давала – сок или содовую. Это объяснимо, потому что ребенок выглядит обезвоженным, и Синди, разумеется, вливала в нее какую-нибудь жидкость. Этот факт плюс время на дорогу – и в результате предыдущие лабораторные анализы оказались неточными. Поэтому до некоторой степени хорошо, что у нее случился припадок здесь, в больнице, и мы смогли сразу же сделать анализы.

– А есть какие-нибудь объяснения, почему сахар на таком низком уровне?

Стефани мрачно взглянула на меня:

– В этом весь вопрос, Алекс. Острая гипогликемия с приступами чаще наблюдается у младенцев, а не у малышей до трех лет. Недоношенность, диабет у матерей и перинатальные[23] проблемы – все это может отразиться на поджелудочной железе. У малышей постарше скорее можно предположить инфекцию. Количество лейкоцитов у Кэсси нормальное, но, возможно, то, что мы видим, это остаточный эффект. Постепенное повреждение поджелудочной железы, вызванное старой инфекцией. Я не могу также исключить нарушение обмена веществ, хотя мы проверяли его еще тогда, когда у нее были проблемы с дыханием. У нее могли быть какие-то проблемы, связанные с накоплением гликогена, а чтобы исследовать это, у нас нет образцов для анализа.

Она посмотрела вдоль коридора и вздохнула.

– Еще одно подозрение: это может быть опухоль поджелудочной железы – инсулома. А это весьма неприятно.

– Пока что все твои вести не из разряда веселых, – заметил я.

– Согласна, но, по крайней мере, мы узнаем, с чем имеем дело.

– Ты сказала об этом Синди и Чипу?

– Я сказала, что у Кэсси низкое содержание сахара и, вероятно, она не страдает классической эпилепсией. А в остальном я не считаю нужным вдаваться в подробности, пока мы все еще пытаемся установить диагноз.

– Как они отреагировали?

– Оба были какими-то пассивными – измучились. Будто им было все равно, принимать ли еще один удар. Прошлой ночью оба почти не спали. Чип отсюда поехал сразу на работу, а Синди свалилась на диван.

– А как Кэсси?

– Все еще вялая. Мы стараемся стабилизировать у нее содержание сахара. Вскоре она будет чувствовать себя нормально.

– Какие процедуры ей предстоят?

– Опять анализы крови, томография пищеварительных органов. Возможно, со временем возникнет необходимость хирургического вмешательства – чтобы иметь возможность непосредственно осмотреть поджелудочную железу. Но это еще нескоро. А сейчас я должна вернуться к Торгесону. Он просматривает историю болезни Кэсси у меня в кабинете. Оказался приятным типом, весьма простым.

– А он просматривает и историю болезни Чэда?

– Я просила принести, но ее не могут найти.

– Знаю. Я ее тоже искал – чтобы познакомиться с предысторией. Ее взял некто Д. Кент Херберт – он работал на Эшмора.

– Херберт? – переспросила Стеф. – Никогда о нем не слышала. Зачем Эшмору понадобилась эта карта сейчас, если раньше он не проявил к ней абсолютно никакого интереса?

– Хороший вопрос.

– Я подам запрос по этому поводу. А тем временем давай сосредоточим внимание на обмене веществ мисс Кэсси.

Мы направились к лестнице.

– Может ли гипогликемия послужить причиной других заболеваний – дыхательных проблем, кровавых поносов? – спросил я.

– Непосредственно – нет, но все проблемы могли быть симптомами общего инфекционного процесса или какого-нибудь редкого синдрома. Все время появляются какие-то открытия, и каждый раз, когда открывают новый фермент, мы сталкиваемся с пациентом, у которого его недостает. Или это мог быть нетипичный случай чего-нибудь, на что мы делали анализы, но что не проявилось в крови девочки по причине, известной одному Богу.

Она говорила быстро и оживленно, довольная тем, что ей приходится иметь дело со знакомыми врагами.

– Ты все еще хочешь, чтобы я принимал участие в наблюдении? – поинтересовался я.

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– У меня такое впечатление, что ты забыла о синдроме Мюнхгаузена и теперь считаешь, что болезни Кэсси настоящие.

– Да, хорошо, если бы они были настоящими. И поддающимися лечению. Но даже если бы это было так, скорее всего, мы бы имели дело с хронической формой. И поэтому мне бы очень пригодилась твоя поддержка, если ты не возражаешь.

– Ни в коем случае.

– Большое спасибо.

Мы направились вниз. На следующем этаже я спросил:

– А могла ли Синди – или кто-нибудь еще – вызвать гипогликемию искусственно?

– Конечно, если посреди ночи она впрыснула бы Кэсси инсулин. Я сразу же подумала о такой возможности. Но это потребовало бы значительного опыта в выборе времени и дозы.

– Хорошей практики в умении делать инъекции?

– Использование Кэсси в качестве подушечки для булавок. Теоретически я могу это допустить. Синди проводит много времени с Кэсси. Но, учитывая реакцию девочки на шприцы, не устраивала бы она каждый раз при виде матери истерики, если та имеет обыкновение колоть ее? Но пока что, мне кажется, единственный человек, кого Кэсси не выносит, это я... Во всяком случае, во время осмотра я не заметила никаких следов уколов.

– Среди других следов от уколов были бы они заметны?

– Не очевидны, но я очень внимательно провожу осмотр, Алекс. Дети осматриваются весьма тщательно.

– А можно ввести инсулин в организм другим путем? Стефани отрицательно покачала головой, мы продолжали спускаться вниз.

– Конечно, есть оральные гипогликемические лекарства, но их метаболиты[24] были бы видны при токсикологических анализах.

Вспомнив об увольнении Синди из армии по причине слабого здоровья, я спросил:

– А есть в семье больные диабетом?

– Кто-то, кто делится с Кэсси инсулином? – Стефани покачала головой. – В самом начале, при исследовании обмена, веществ у Кэсси, мы проверили обоих – и Чипа, и Синди. Все в норме.

– Что ж, хорошо, – проговорил я, – просто повезло, что удалось это обнаружить.

Стефани остановилась и поцеловала меня в щеку.

– Я ценю твои замечания, Алекс. Я так рада, что имею дело с биохимией, иначе рискую потерять из виду другие возможности.

* * *

Вернувшись на цокольный этаж, я поинтересовался у охранника, где находится отдел кадров. Он осмотрел меня с головы до ног и ответил, что прямо здесь, на этом этаже.

Оказалось, нужный мне отдел располагался там же, где и раньше. Две женщины сидели за пишущими машинками, третья раскладывала бумаги по папкам. Она и подошла ко мне. Соломенного цвета волосы, остренькое личико, лет под шестьдесят. Под карточкой-пропуском висел круглый, показавшийся мне самодельным, значок, на котором была прикреплена фотография большой лохматой овчарки. Я объяснил, что хочу послать открытку с выражением сочувствия вдове доктора Лоренса Эшмора, и попросил его домашний адрес.

– О да, это ужасно, не правда ли? Что происходит с этим заведением?! – сказала она прокуренным голосом и пролистала папку размером с небольшой городской телефонный справочник. – Вот, пожалуйста, доктор. Норт-Виттиер-драйв в Беверли-Хиллз. – Она назвала улицу в 900-м квартале.

Северная сторона Беверли-Хиллз – район лучших земельных участков, 900-й квартал расположен прямо над бульваром Сансет. Лучший из лучших. Ясно, что Эшмор жил на средства намного большие, чем субсидии на научную работу.

Служащая вздохнула:

– Бедняга. Это говорит о том, что безопасность купить нельзя.

– Да, согласен.

– Хотя как сказать...

Мы обменялись понимающими улыбками.

– Милая собачка, – заметил я, указывая на значок.

Женщина расцвела:

– Это моя драгоценность – мой чемпион. Я развожу староанглийскую породу за их характер и работоспособность.

– Это, наверное, интересно.

– Больше чем интересно. Животные отдают нам все, ничего не ожидая в ответ. Мы могли бы кое-чему поучиться у них.

Я кивнул.

– Еще один вопрос. С доктором Эшмором работал некто Д. Кент Херберт. Медицинский персонал хотел бы сообщить ему о благотворительном фонде, установленном клиникой в честь доктора Эшмора, но его не могут разыскать. Мне дали поручение связаться с ним, но я не уверен даже, продолжает ли он работать у нас, поэтому, если у вас есть его адрес, я был бы вам весьма благодарен.

– Херберт. Гм. Значит, вы полагаете, он ушел из клиники?

– Не знаю. Мне кажется, в январе и феврале его фамилия еще была в списках на зарплату, если это вам поможет.

– Возможно. Херберт... Надо посмотреть.

Подойдя к своему столу, женщина сняла с полки другую толстую папку.

– Херберт, Херберт, Херберт... Ну вот, здесь есть парочка Хербертов, но, кажется, оба они вам не подойдут. Роланд Херберт из пищеблока и Дон Херберт из токсикологии.

– Скорее всего, это Дон. Доктор Эшмор специализировался именно в токсикологии.

Служащая поморщилась:

– Дон – это женское имя. Мне казалось, вы разыскивали мужчину.

Я беспомощно пожал плечами:

– Вероятно, какая-то путаница. Врач, сообщивший мне это имя, не знал лично Херберта, поэтому мы оба решили, что это мужчина. Прошу извинения за мужской шовинизм.

– О, не беспокойтесь из-за такой ерунды, – воскликнула служащая. – Я в эти дела не ввязываюсь.

– А есть ли у этой Дон средний инициал К?

Она посмотрела в документы:

– Да, есть.

– Ну, тогда это она. Меня просили разыскать Д. Кент Херберт. А какая у нее должность?

– Хм, пять тридцать три А – сейчас посмотрю... – Она пролистала страницы еще одной книги. – Похоже, она была ассистентом по научной работе. Первая степень.

– Она случайно не перешла в другое отделение?

Посмотрев еще в одной папке, женщина ответила:

– Нет. Похоже, она уволилась.

– Гм... А у вас есть ее адрес?

– Нет, ничего. Мы выбрасываем личные дела через тридцать дней с момента ухода – у нас серьезная проблема с помещениями.

– Когда именно она уволилась?

– Это я могу вам сказать. – Она перелистнула несколько страниц и указала на непонятную для меня кодированную запись. – Вот здесь. Вы правы – в феврале она еще работала. Но это был ее последний месяц здесь – она предупредила об уходе пятнадцатого, и официально вычеркнута из списка на зарплату двадцать восьмого.

– Пятнадцатого, – повторил я. На следующий день после того, как она взяла историю болезни Чэда Джонса.

– Да. Посмотрите: два тире пятнадцать.

Я покрутился в отделе кадров еще несколько минут, слушая рассказ о ее собаках. Но думал я о двуногих созданиях.

* * *

В 3.45 пополудни я покинул автостоянку. В нескольких футах от выезда полицейский на мотоцикле выписывал какой-то медсестре квитанцию на штраф за нарушение правил перехода улицы. Медсестра казалась разъяренной; лицо полицейского напоминало пустой бланк.

Движение на бульваре Сансет было блокировано из-за столкновения четырех автомашин, суматохи, устроенной любителями поглазеть на происшествие, и сонливости дорожных полицейских. Я потратил час, чтобы добраться до безжизненного зеленого островка – той части бульвара, которая принадлежала Беверли-Хиллз. На небольших, поросших бермудской травой холмах громоздились покрытые черепицей особняки, настоящие монументы в честь своих хозяев, украшенные неприступными воротами, теннисными кортами под навесами и неотъемлемой армией немецких автомашин.

Я проехал мимо поросшего сорняками участка размером со стадион, на котором когда-то стоял особняк Ардена. Сорняки уже превратились в сено, все деревья погибли. Дворец в средиземноморском стиле недолго служил игрушкой двадцатилетнему арабскому шейху – его превратили в факел неизвестные личности, чьи эстетические чувства были оскорблены зеленой краской тошнотного оттенка и идиотскими статуями с черными пятнами на лобке, или просто испытывающие ненависть к иностранцам. Какова бы ни была причина поджога, много лет ходили слухи, что участок будет разделен и вновь застроен. Но резкое падение спроса на рынке недвижимости притушило этот оптимизм.

Через несколько кварталов показался отель «Беверли-Хиллз», окруженный вереницей белых лимузинов. Кто-то празднует свадьбу или продвигает новый фильм.

Добравшись до Виттиер-драйв, я решил проехать чуть дальше. Но, когда название улицы дошло до моего сознания, я обнаружил, что неизвестно зачем повернул направо и теперь еду по улице, обсаженной палисандром.

Дом Лоренса Эшмора находился в конце квартала – сооружение из известняка в три этажа в стиле короля Георга. Он располагался на двойном участке шириной, по крайней мере, двести футов. Здание казалось несколько тяжеловатым, но содержалось в безукоризненном состоянии. Вымощенная кирпичом круглая подъездная дорога прорезала превосходный ровный газон. Планировка участка была скромной, но приятной, предпочтение отдавалось азалиям, камелиям и гавайским папоротниковым деревьям – стиль короля Георга сменялся тропическим. Плакучее оливковое дерево давало тень половине газона. Другая половина была отдана солнцу.

С левой стороны от дома находился порт-кошер[25], способный вместить одну из тех процессий, которые я видел только что у отеля. По ту сторону деревянных ворот виднелись верхушки деревьев и пылающие красные облака буганвилеи.

Высший класс. Даже учитывая спад на рынке недвижимости, стоит не меньше четырех миллионов.

На подъездной дороге стоял только один автомобиль. Белый «олдсмобил-катласс», модель пяти– или шестилетней давности. На сотню ярдов в обе стороны – ни души. Никого одетого в траур, ни букета на крыльце. Окна закрыты ставнями, никаких следов чьего-либо присутствия. На прекрасном подстриженном газоне пристроено рекламное объявление охранной фирмы.

Я проехал чуть дальше, повернул в обратном направлении, вновь миновал особняк и направился домой.

* * *

Обычные вызовы, записанные на коммутаторе; из Форт-Джексона – ничего. Но я все-таки позвонил на базу и вызвал капитана Катца. Он ответил быстро.

Я напомнил ему, кто я такой, и выразил надежду, что не мешаю ему обедать.

– Нет, все нормально, – ответил он. – Я собирался позвонить вам. Думаю, я нашел то, что вам нужно.

– Чудесно.

– Одну секундочку – а, вот оно. По поводу эпидемий гриппа и пневмонии за последние десять лет, правильно?

– Совершенно верно.

– Ну так вот, насколько я могу судить, у нас была только одна эпидемия гриппа восточного происхождения – еще в семьдесят третьем году. Но это раньше интересующего вас периода.

– И с тех пор больше ничего?

– Не похоже. И никакой пневмонии за этот период. То есть я хочу сказать, что отдельные случаи гриппа, конечно, имели место, но ничего, что можно было бы назвать эпидемией. А мы очень тщательно ведем учет подобных заболеваний. Единственное, из-за чего нам приходится беспокоиться, – это бактериальный менингит. Вы понимаете, как это может быть опасно в сравнительно замкнутых коллективах.

– Конечно, – согласился я. – А были эпидемии менингита?

– Несколько раз. Самая последняя – два года назад. Перед этим в восемьдесят третьем, затем в семьдесят восьмом и семьдесят пятом – если задуматься, выглядит почти циклично. Может, даже стоит это проверить, посмотреть, не откроет ли кто-нибудь закономерность.

– Насколько серьезны были вспышки?

– Единственная, которую я наблюдал лично, случилась два года назад. Довольно серьезная – были даже смертельные случаи.

– А каковы последствия – осложнения на мозг, припадки?

– Весьма вероятны. У меня под рукой нет данных, но я могу их разыскать. Вы подумываете об изменении темы ваших исследований?

– Еще не совсем, – ответил я. – Просто любопытно.

– Ну что ж, – проговорил он. – Любопытство – вещь хорошая. Иногда. Особенно у вас там, на гражданке.

* * *

У Стефани появились конкретные данные. Теперь они появились и у меня.

Синди солгала по поводу увольнения из армии.

Может быть, Лоренс Эшмор тоже раскопал кое-какие сведения. Увидел имя Кэсси в списке поступающих и выписывающихся и заинтересовался.

Что же еще заставило его вновь просмотреть историю болезни Чэда Джонса?

Он никогда не сможет сказать мне об этом, но, возможно, это в состоянии будет сделать его ассистент.

Я позвонил в справочные бюро 213, 310 и 818, интересуясь, нет ли в их списках Дон Кент Херберт. Безрезультатно. Расширил свои поиски до 805, 714 и 619. То же самое. Тогда я позвонил Майло в Центр Паркера.

– Слышал о вчерашнем убийстве в вашей больнице, – начал он.

– Я был в клинике, когда это случилось. – И я рассказал ему о событиях в вестибюле и о допросе. И о чувстве, что за мной следили, когда я выходил с автостоянки.

– Будь осторожен, приятель. Я получил твое послание о муже Боттомли, но у нас не зафиксированы вызовы по этому адресу по поводу домашних скандалов. И в Национальном центре информации о преступности нет никого, кого бы можно было назвать ее мужем. Но с ней живет другой человек, который действительно доставляет неприятности. Реджинальд Дуглас Боттомли, семидесятого года рождения. Судя по дате – или ее сын, или приблудный племянник.

– Что он натворил?

– Много чего. Список довольно длинный – хватит застелить постель Абдул-Джаббару[26]. Целая папка нарушений в несовершеннолетнем возрасте, затем наркотики, вождение автомобиля в нетрезвом состоянии, кражи в магазинах, мелкое воровство, кражи со взломом, грабежи, нападения. Куча арестов, несколько раз осужден, небольшие сроки тюремного заключения, главным образом в окружной тюрьме. Я заказал телефонный разговор с детективом в отделении Футхилл – выяснить, что ему известно. Но какая связь между домашними делами Боттомли и малышкой?

– Не знаю. Просто отыскиваю стрессовые факторы, которые могут заставить ее проявить себя. Возможно, потому, что она действует мне на нервы. Конечно, если предположить, что Реджи вырос таким плохим мальчиком из-за того, что Вики жестоко обращалась с ним, это даст нам пищу для размышлений. А пока у меня есть то, что имеет прямое отношение к делу. Синди Джонс лгала, когда говорила об увольнении из армии. Я только что разговаривал с Форт-Джексоном – в восемьдесят третьем году там не было никакой эпидемии пневмонии.

– Да?

– Она могла болеть пневмонией, но не во время эпидемии. А она подчеркивала, что заболевание было эпидемического характера.

– Мне кажется, смешно лгать по такому поводу.

– Игры Мюнхгаузенов, – ответил я. – Или, может быть, она что-то прикрывала этим. Помнишь, я говорил тебе, что разговор об увольнении был для нее очень болезненным – она покраснела и затеребила косу. Офицер медслужбы базы сказал, что в восемьдесят третьем действительно вспыхнула эпидемия – как раз приблизительно в то время, когда там находилась Синди. Но это был бактериальный менингит. Он может привести к припадкам. Это дает нам связь с другой системой, в которой у Кэсси были проблемы. В общем, сегодня ночью с девочкой случился эпилептический припадок. В больнице.

– Это впервые?

– Ага. Впервые, когда его видел кто-то, кроме Синди.

– Кто еще?

– Боттомли и секретарь отделения. И что интересно, только вчера Синди говорила мне: так получается, что Кэсси всегда заболевает дома и сразу же выздоравливает в больнице. Поэтому люди, возможно, начинают считать Синди сумасшедшей. И вот пожалуйста: через несколько часов после этого разговора, в присутствии очевидцев и с подтверждением химических анализов. Лабораторные исследования выявили гипогликемию, и теперь Стефани убеждена, что Кэсси больна по-настоящему. Но, Майло, и гипогликемия может быть вызвана искусственно при помощи чего угодно, что изменяет содержание сахара в крови, например при помощи инъекции инсулина. Я напомнил об этом Стефани, но не уверен, что теперь она прислушается. Она воспряла духом, отыскивая редкую болезнь в системе обмена веществ.

– Довольно резкий поворот, – проговорил Майло.

– Не могу сказать, что осуждаю ее. Столько месяцев она пыталась справиться с болезнью, но ничего не добилась. И к тому же она хочет заниматься медицинской практикой, а не играть в психологические изыски.

– Но ты, с другой стороны...

– А у меня злобный ум – слишком долго крутился рядом с тобой.

– Да-а, – проворчал он. – Ну что ж, мне понятны твои предположения насчет менингита, если мамаша болела именно им. Припадки у всех – и у матери, и у дочери. Но ты не знаешь наверняка, так ли это. И если она что-то скрывает, то почему она вообще упомянула об увольнении из армии? Зачем вообще говорить о том, что она была в армии?

– Почему моя исповедующаяся сочинила эту историю? Если она страдает синдромом Мюнхгаузена, она и дальше будет дразнить меня полуправдами. Было бы в самом деле полезно получить ее увольнительные бумаги, Майло. Узнай точно, что произошло с ней в Южной Каролине.

– Могу попытаться, но нужно время.

– И еще кое-что. Сегодня я пошел посмотреть медицинскую карту Чэда Джонса, но она пропала. Была взята в феврале ассистентом Эшмора и до сих пор не возвращена.

– Эшмора? Того, что был убит?

– Того самого. Он был токсикологом. Стефани полгода назад просила его просмотреть историю болезни Чэда, как раз когда у нее появились подозрения по поводу Кэсси. Он сделал это, но очень неохотно – занимался только научными исследованиями и не принимал пациентов. Тогда он заявил, что не нашел ничего подозрительного. Так почему же он вновь взял историю болезни Чэда? Уж не открыл ли что-нибудь новое о Кэсси?

– Прежде всего: если он не работал с пациентами, то как мог узнать что-либо о Кэсси?

– Мог увидеть ее имя в списках поступления или выписки из больницы. Такие списки выходят ежедневно, и каждый из врачей получает их. Имя девочки появляется в них раз за разом, и это, возможно, вызывает любопытство Эшмора, так что он решает вновь просмотреть документы о смерти ее брата. Ассистент – женщина по имени Дон Херберт. Я пытался разыскать ее, но она уволилась на другой день после того, как взяла историю болезни, – ничего себе, нашла время. А теперь Эшмор погиб. Мне не хочется показаться помешанным на заговорах, но все это выглядит странно, согласен? Херберт могла бы разъяснить, в чем дело, но от Санта-Барбары до Сан-Диего ни в одной адресной книге нет ни ее адреса, ни номера телефона.

– Дон Херберт, – повторил Майло. – Первая буква как у Хувера?

– Среднее имя Кент. Как у герцога.

– Отлично. Попытаюсь найти след до окончания смены.

– Был бы признателен.

– Прояви свою признательность, накормив меня. Приличная еда в доме есть?

– Я полагаю...

– А еще лучше haute cuisine[27]. Я что-нибудь подберу. Чтобы вкусно пожрать, очень дорогое, и все за твой счет.

Он заявился в восемь часов, держа на вытянутых руках белую коробку. На крышке – изображение ухмыляющегося островитянина в юбке из травы, вращающего на пальцах громадную лепешку.

– Пицца? – спросил я. – А как же насчет haute и очень дорогого?

– Подожди, пока не увидишь счет.

Он отнес коробку в кухню, поддел ногтем бечевку, снял крышку, вынул кусок и съел его, стоя у стола. Затем вытащил другой кусок, отдал его мне, взял еще один себе и присел на стул.

Я взглянул на свой кусок. Расплавленный сыр, украшенный грибами, луком, перцем, анчоусами, колбасой и множеством других продуктов, которые я не мог определить.

– Что это такое, ананас?

– И манго. И канадский бекон, и брэтвурст, и чоризо[28]. То, что ты держишь, приятель, настоящая «Паго-Паго пицца» со Спринг-стрит. Предельно демократичная кухня. По кусочку от всех видов пищи. Урок гастрономической демократии. – Он ел и разговаривал с набитым ртом: – Маленький индонезиец продает это с прилавка поблизости от центра, и люди выстраиваются в очередь.

Сорт свиной колбасы.

– Люди выстраиваются в очередь и для того, чтобы заплатить штрафы за нарушение правил парковки.

– Ну, как хочешь, – заявил Майло и опять нырнул в коробку, держа руку под куском, чтобы поймать капли расплавившегося сыра.

Я подошел к буфету, отыскал пару бумажных тарелок и поставил их на стол вместе с салфетками.

– Ого, прекрасный фарфор! – Он вытер подбородок. – Что-нибудь выпьем?

Я вынул из холодильника две банки кока-колы.

– Это подойдет?

– Если холодная.

Покончив со вторым куском, он вскрыл банку и отпил глоток.

Я сел к столу и откусил от куска.

– Неплохо.

– Майло знает толк в жратве. – Он с жадностью отпил еще коки. – Что касается твоей мисс Дон К. Херберт, то к ней никаких претензий: никаких вызовов в полицию не зарегистрировано. Еще одна святая невинность.

Он сунул руку в карман, вынул лист бумаги и вручил его мне.

Дон Кент Херберт, дата рождения: 13 декабря 1963 г.

Рост 5 футов 6 дюймов, вес 170 фунтов, каштановые волосы, карие глаза, автомобиль «мазда-миата».

Внизу напечатан адрес: Линдблейд-стрит, в Калвер-Сити.

Я поблагодарил Майло и спросил, известно ли ему что-нибудь новое по делу об убийстве Эшмора.

Он покачал головой:

– Относят к обычному голливудскому нападению.

– Подходящий тип для нападения. Был богат. – Я описал дом на Норт-Виттиер.

– Не знал, что исследовательская работа так хорошо оплачивается, – заметил Майло.

– Не сказал бы, что это так. У Эшмора, наверное, был какой-то независимый доход. Это объяснило бы, почему клиника приняла его на работу в то время, когда она избавлялась от врачей и не приветствовала субсидии на исследования. Весьма возможно, что он пришел со своим приданым.

– То есть заплатил за свое поступление на службу?

– Такое случается.

– Я хотел бы спросить вот о чем. Это касается твоей теории, почему Эшмор начал проявлять любопытство. Кэсси поступала на лечение и выписывалась из клиники, начиная с момента рождения. Почему же он ждал до февраля и раньше не совал нос в чужие дела?

– Хороший вопрос. Подожди-ка.

Я принес выписки, которые сделал из истории болезни Кэсси. Майло придвинулся к столу, я стоял рядом и переворачивал страницы.

– Вот, – нашел я. – 10 февраля. За четыре дня до того, как Херберт взяла историю болезни Чэда. Вторая госпитализация Кэсси из-за проблем с желудком. Диагноз: расстройство желудка неизвестного происхождения. Возможно, сепсис – основной симптом – кровавый понос. Это могло вызвать у Эшмора предположение о каком-нибудь специфическом отравлении. Может быть, его профессиональный интерес преодолел апатию.

– Однако не настолько, чтобы он поговорил об этом со Стефани.

– Верно.

– Поэтому можно предположить, что он искал, но ничего не нашел.

– Тогда почему не возвратить назад медицинскую карту? – возразил я.

– Небрежность. Возможно, Херберт должна была сделать это, но не сделала. Знала, что скоро уходит, и ей было наплевать на бумаги.

– Когда увижу ее, спрошу об этом.

– Ага. Кто знает, может, она прокатит тебя в своей «миате».

– Трепись, трепись, – ответил я. – О Реджинальде Боттомли есть что-нибудь новенькое?

– Пока нет. Фордебранд – сыщик из Футхилла – сейчас в отпуске. Поэтому я заказал разговор с парнем, который его временно заменяет. Будем надеяться, что он посодействует.

Майло поставил банку на стол. Лицо его стало напряженным, и я подумал, что знаю причину. Он думал, известно ли тому, другому детективу, кто он, Майло, такой. Побеспокоится ли он ответить на вызов.

– Спасибо, – сказал я. – За все.

– De nada[29]. – Он потряс банку. Пустая. Облокотившись на стол обеими руками, Майло взглянул на меня.

– Что случилось?

– Ты выглядишь неуверенным. Как будто проиграл.

– Думаю, да. Все это только теории, а Кэсси до сих пор в опасности.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Самое лучшее – сосредоточиться, не отклоняться в сторону. Это рискованно в таких запутанных случаях – я-то знаю, часто бывал в подобных ситуациях. Чувствуешь себя бессильным, начинаешь бросаться из стороны в сторону и заканчиваешь тем, что мудрее не стал, а годы прошли.

* * *

Он ушел вскоре после окончания разговора, а я позвонил в палату Кэсси. Был уже десятый час, и посещение больных прекратилось. Я представился телефонистке больничного коммутатора, и меня соединили. Ответила Вики.

– Алло, это доктор Делавэр.

– О... чем могу помочь?

– Как дела?

– Прекрасно.

– Вы в комнате Кэсси?

– Нет, не там.

– На посту?

– Да.

– Как Кэсси?

– Отлично.

– Спит?

– Ага.

– А Синди?

– Она тоже.

– Тяжелый день, а?

– Да уж.

– Доктор Ивз была?

– Около восьми – вам нужно точное время?

– Нет. Спасибо. Есть что-нибудь новое по поводу гипогликемии?

– По этому вопросу лучше переговорить с доктором Ивз.

– Новых припадков не было?

– Нет.

– Хорошо, – закончил я. – Скажите Синди, что я звонил. Зайду завтра.

Вики повесила трубку. Несмотря на ее враждебность, я испытывал странное, почти развращающее чувство власти. Я знал о ее безрадостном прошлом, а ей было неизвестно о моих сведениях. Но вскоре я понял: мои знания нисколько не приблизили меня к истине.

«Слишком отвлекся», – сказал бы Майло.

Я сидел и чувствовал, как уменьшается моя власть.

13

На следующее утро я проснулся в чистых лучах весеннего солнца. Пробежался пару миль трусцой, не обращая внимания на боль в коленях и сосредоточив все мысли на вечере, который проведу вместе с Робин.

Принял душ, покормил рыбок, во время завтрака прочитал газету. Об убийстве Эшмора больше ни слова.

Позвонил в то справочное бюро, которое подходило к адресу Дон Херберт. Ни адреса, ни номера телефона. Женщины с такой фамилией у них не оказалось. Ни один из двух Хербертов, проживающих в Калвер-Сити, не знал никакой Дон.

Я повесил трубку. А что, собственно, изменится, если я и найду адрес? Ну, отыщется Дон. Как я объясню свой интерес по поводу истории болезни Чэда?

Я решил сосредоточиться исключительно на своей специальности. Одевшись и пристегнув на лацкан больничный пропуск, я выехал из дома, повернул на бульваре Сансет на восток и направился в Голливуд.

До Беверли-Хиллз я добрался очень быстро и проехал Виттиер-драйв, не снижая скорости. Что-то на противоположной стороне бульвара привлекло мое внимание.

Белый «катласс», приближающийся с востока. Я свернул на Виттиер и направился к 900-му кварталу.

При первой же возможности повернул в обратном направлении. К тому времени, как я подъехал к большому Дому в георгианском стиле, «олдсмобил-катласс» уже стоял на том же самом месте, где я видел его вчера. Из автомашины выходила чернокожая женщина.

Молодая, около тридцати или чуть постарше, невысокая и тоненькая. Серый хлопчатобумажный свитер, черная, до колен, юбка и черные туфли на низком каблуке. В одной руке она несла сумку с продуктами, а в другой держала коричневый кожаный кошелек.

Возможно, экономка. Ездила делать покупки для опечаленной вдовы Эшмора.

Она повернулась к дому и заметила меня. Я улыбнулся. Вопросительно посмотрев на меня, маленькими легкими шажками приблизилась ко мне. Когда женщина подошла ближе, я увидел, что она очень хорошенькая. Кожа была настолько черной, что отливала в синеву. Круглое лицо, не заостренный подбородок; черты ясные и широкие, как у нубийских масок. Большие внимательные глаза сосредоточились на мне.

– Здравствуйте. Вы из больницы? – Утонченное английское произношение, свойственное учащимся средней школы.

– Да, – удивившись, ответил я, но вскоре понял, что она увидела пропуск на лацкане.

Ее глаза заморгали, потом широко раскрылись. Радужная оболочка двух оттенков – красного дерева в центре и орехового по краям.

Покрасневшие белки. Она плакала. Рот слегка дрожит.

– Алекс Делавэр, – представился я, протягивая руку из окна машины.

Женщина поставила сумку на траву и пожала мне руку. Ее узкая ладонь была сухой и очень холодной.

– Анна Эшмор. Не ждала никого так скоро.

Почувствовав неловкость из-за своих предположений, я произнес:

– Я не знал доктора Эшмора, но хотел выразить свои соболезнования.

Она опустила руку. Где-то в стороне чихала газонокосилка.

– Никакой официальной службы не будет. Муж не был религиозен. – Она повернулась к большому дому. – Не зайдете ли?

* * *

Стены вестибюля высотой в два этажа были оштукатурены в кремовый цвет, а пол был выложен черными мраморными плитами. Витая мраморная лестница с красивыми медными перилами вела на второй этаж. Справа от холла большая столовая-с желтыми стенами сверкала темной гладкой мебелью в стиле модерн, которую, по-видимому, полировала добросовестная прислуга. На стене за лестницей – смесь современной живописи и африканского варианта батика. Небольшое фойе вело к стеклянным дверям, которые как бы обрамляли классический калифорнийский вид – зеленый газон, голубой бассейн, наполненный пронизанным солнцем серебром воды, белые кабинки за увитой растениями колоннадой, зеленая изгородь и клумбы с цветами под колеблющейся тенью деревьев. Что-то ярко-красное карабкалось по черепице крыши кабины – бугенвиллея, которую я видел с улицы.

Из столовой вышла горничная и забрала сумку у хозяйки. Анна Эшмор поблагодарила ее, затем указала налево, в гостиную, комнату в два раза больше столовой, расположенную на две ступени ниже холла.

– Пожалуйста, – предложила она, спускаясь в гостиную и включая несколько напольных ламп.

В углу расположился большой черный рояль. По восточной стене – ряд высоких окон, закрытых ставнями, сквозь которые пробивались тонкие лучи света. На светлом паркете лежат персидские ковры в черных и буро-красных тонах. Белый потолок с углублениями-кессонами, стены абрикосового цвета. На стенах вновь произведения искусства – то же смешение полотен, писаных маслом, и африканских тканей. Мне показалось, что над гранитной полкой камина я разглядел работу Хокни.

Комната была холодной, ее наполняла мебель, как будто только что привезенная из студии дизайнера. Белые замшевые итальянские диваны, черное кресло работы Броера, большие, со щербинами, постнеандертальские каменные столы и несколько столиков поменьше с витыми медными прутьями-ножками и столешницами из тонированного голубого стекла. Один из каменных столов располагался перед самым большим диваном. В центре его возвышалась чаша из розового дерева, наполненная яблоками и апельсинами.

Миссис Эшмор вновь пригласила:

– Пожалуйста. – И я сел прямо напротив фруктов.

– Могу вам предложить что-нибудь выпить?

– Нет, благодарю.

Она села против меня, прямая и молчаливая.

За то время, пока мы шли из холла, ее глаза наполнились слезами.

– Сочувствую вам в вашей потере, – произнес я.

Она вытерла пальцами глаза и села еще прямее.

– Спасибо, что пришли.

Молчание заполнило комнату и, казалось, сделало ее еще холоднее. Миссис Эшмор вновь вытерла глаза и сложила руки на коленях, сплетя пальцы.

– У вас красивый дом, – заметил я.

Она подняла руки в беспомощном жесте.

– Не знаю, что теперь с ним делать.

– Вы давно живете здесь?

– Всего год. Он давно принадлежал Лэрри, но до этого мы никогда здесь вместе не жили. Когда мы переехали в Калифорнию, Лэрри сказал, что он должен стать нашим домом. – Она пожала плечами, вновь подняла руки, но уронила их на колени. – Слишком большой, просто до смешного... Мы поговаривали о его продаже... – Она покачала головой. – Пожалуйста, угощайтесь.

Я взял яблоко и надкусил его. Наблюдение за тем, как я ем, казалось, успокаивало ее.

– Откуда вы приехали?

– Из Нью-Йорка.

– Доктор Эшмор жил раньше в Лос-Анджелесе?

– Нет, но он приезжал сюда ради торговых сделок – у него было много домов. По всей стране. Это было... именно его дело.

– Покупка недвижимости?

– Покупка и продажа. Вложение капитала. Он даже недолго владел домом во Франции. Очень старым. Замком. Какой-то герцог купил его и рассказывал всем, что на протяжении сотен лет этот дом принадлежал его семье. Лэрри смеялся – он ненавидел всякую претенциозность. Но ему нравилось продавать и покупать. Ему нравилась свобода, которую приносила сделка.

Мне было понятно подобное чувство, ведь я сам смог достичь некоторой финансовой независимости, воспользовавшись поднятием спроса на землю в середине семидесятых. Но я действовал на значительно более низком уровне.

– Наверху, – продолжала женщина, – все пусто.

– Вы живете здесь одна?

– Да. Детей у нас нет. Пожалуйста, возьмите апельсин. Он с дерева, которое растет на заднем дворе. Очень легко чистится.

Я взял апельсин, снял кожуру и съел дольку. Звук моих работающих челюстей казался просто оглушительным.

– У нас с Лэрри мало знакомых, – употребляя настоящее время, она как бы отказывалась признавать новое для нее состояние вдовства.

Вспомнив ее замечание о том, что она не ожидала такого быстрого визита из больницы, я спросил:

– Вас собираются посетить сослуживцы мужа?

Она кивнула:

– Да. С пожертвованием – то есть с документом, подтверждающим передачу денег ЮНИСЕФ. Они вставили его в рамку. Какой-то мужчина позвонил мне вчера, чтобы проверить, все ли правильно – собираюсь ли я передать деньги в ЮНИСЕФ.

– Человек по имени Пламб?

– Нет... Кажется, нет. Длинная фамилия – что-то вроде Герман.

– Хененгард?

– Да, именно так. Он был очень любезен, хорошо говорил о Лэрри. – Ее взгляд нервно скользнул по потолку. – Вы уверены, что не хотите чего-нибудь выпить? – Стакана воды вполне достаточно.

Она кивнула и встала.

– Если нам повезло, то Спарклетт привез воду. Вода в Беверли-Хиллз очень неприятная. Слишком насыщена минералами. Мы с Лэрри не пьем ее.

Пока она отсутствовала, я поднялся и принялся рассматривать картины. Действительно, работа Хокни. Натюрморт, написанный акварелью в квадратной рамке из плексигласа. Рядом с ним абстрактное полотно, оказавшееся работой де Кунинга. Словесный салат Джаспера Джонса, этюд с купальным халатом Джима Дайна, игры нимфы и сатира Пикассо, написанные китайской тушью. Множество других неизвестных мне картин, перемежавшихся батиком в оттенках цвета земли. Тисненные по воску сцены из жизни туземцев и геометрические рисунки, которые могли бы быть талисманами.

Она возвратилась с пустым стаканом, бутылкой «перье» и сложенной полотняной салфеткой на овальном лакированном подносе.

– К сожалению, родниковой воды нет. Надеюсь, это подойдет.

– Конечно, благодарю.

Она налила воду в стакан и вновь села.

– Прекрасные картины, – заметил я.

– Лэрри купил в Нью-Йорке, когда работал в Слоун-Кеттеринге.

– В институте рака?

– Да. Мы жили там четыре года. Лэрри очень интересовался раком – ростом заболеваемости. Характером развития. Тем, как заражается мир. Он беспокоился обо всем мире.

Женщина вновь прикрыла глаза.

– Там вы с ним и встретились?

– Нет. Мы встретились в моей стране – в Судане. Я родом из деревни на юге. Мой отец был главой общины. Я училась в Кении и Англии, потому что крупные университеты в Хартуме и Омдурмане исламские, а моя семья исповедовала христианство. Юг страны населяют христиане и анимисты – вы знаете, что это такое?

– Древние верования?

– Да. Примитивные, но очень живучие. Северян это и возмущает – живучесть верований. Предполагалось, что все должны принять ислам. Сто лет назад они продавали южан как рабов; теперь же пытаются закабалить нас при помощи религии.

Руки миссис Эшмор напряглись, но больше ничто не выдало ее чувств.

– А доктор Эшмор занимался в Судане научными исследованиями?

Она кивнула:

– От ООН. Изучал характер развития заболеваний – поэтому-то мистер Хененгард счел, что пожертвование ЮНИСЕФ станет достойной данью памяти моего мужа.

– Характер развития, – проговорил я. – Эпидемиология?

Она снова кивнула:

– Его специализацией были токсикология и изучение влияния окружающей среды, но он занимался этим недолго. Его истинной любовью была математика, а в эпидемиологии он имел возможность соединить и математику, и медицину. В Судане он изучал скорость заражения бактериальной инфекцией – как она распространяется от деревни к деревне. Мой отец восхищался его работой и поручил мне помогать ему брать анализы крови у детей – я только что получила в Найроби диплом медсестры и вернулась домой. – Она улыбнулась. – Я стала дамой со шприцем – Лэрри не мог причинять детям боль. Мы подружились. А потом пришли мусульмане. Убили моего отца и всю семью... Лэрри взял меня с собой на самолет ООН, летевший в Нью-Йорк.

Она рассказывала об этой трагедии спокойным голосом, как будто перечисляла непрекращающиеся удары судьбы. Я размышлял о том, поможет ли этот разговор справиться с мыслью об убийстве мужа или лишь усугубит страдания.

– Когда пришли северяне, – продолжала она, – дети нашей деревни... были все перебиты. ООН ничего не сделала, чтобы помочь, и Лэрри разочаровался в этой организации. Когда мы приехали в Нью-Йорк, он писал письма и пытался что-то доказать чиновникам. А когда они перестали принимать Лэрри, его гневу не было предела, он замкнулся в себе. И именно тогда увлекся покупкой недвижимости.

– Чтобы справиться со своим гневом?

Сдержанный кивок.

– Искусство стало для него своего рода убежищем, доктор Делавэр. Он говорил, что это высшее достижение человечества. Обычно он покупал какую-нибудь картину, вешал ее на стену, часами смотрел на нее и говорил о необходимости окружить себя вещами, которые не могут принести страдания.

Миссис Эшмор оглядела комнату и покачала головой.

– А теперь я осталась с этими вещами, и большая их часть для меня ничего не значит. – Она вновь покачала головой. – Картины и воспоминания о его гневе – он был разгневанным человеком, если так можно сказать. Даже зарабатывание денег злило его. – Она заметила мое недоумение. – Извините меня, пожалуйста, я заговорилась. Я имею в виду то, как все для него началось. Игра в блэк-джек, в кости, другие азартные игры. Хотя, я думаю, слово «игра» не подходит. В его занятиях не было ничего от игры. Когда он занимался этим, он был в своей среде, не прерывался даже для еды и сна.

– А где он играл?

– Везде. В Лас-Вегасе, Атлантик-Сити, Рино, Лейк-Тахо. Деньги, которые он выигрывал, вкладывались в другие проекты – в фондовую биржу, в облигации. – Женщина обвела рукой комнату.

– Он выигрывал в большинстве случаев?

– Почти всегда.

– У него была какая-то система?

– Множество. Он создавал их на своих компьютерах. Он был математическим гением, доктор Делавэр. Эти системы требовали необыкновенной памяти. Он мог в уме складывать колонки цифр, будто в него самого был встроен компьютер. Мой отец считал его магом. Когда мы брали кровь у детей, я заставляла его проделывать фокусы с цифрами, чтобы дети отвлекались и не чувствовали укол шприца. – Она улыбнулась и закрыла рот рукой. – Лэрри считал, что так может продолжаться вечно, – миссис Эшмор подняла голову, – вечно получать прибыль за счет казино. Но там сообразили, с кем имеют дело, и попросили его уехать. Это было в Лас-Вегасе. Он полетел в Рино, но и там уже все было известно. Лэрри был взбешен. Через несколько месяцев он вернулся в первое казино в другой одежде и с приклеенной седой бородой. Делал более крупные ставки и выиграл еще больше.

Она задумалась и улыбнулась воспоминаниям. Казалось, разговор приносил ей облегчение. И я мог счесть свое присутствие не напрасным.

– А потом он просто бросил это занятие. Азартные игры, я имею в виду. Сказал, что они наводят на него тоску. Начал покупать и продавать недвижимость... У него получалось... Я не знаю, что мне делать со всем этим.

– Здесь есть кто-нибудь из ваших родственников?

Она отрицательно покачала головой и сжала руки.

– Ни здесь, ни где-нибудь вообще. Родителей Лэрри тоже уже нет в живых. Просто... какая-то ирония судьбы. Когда на нас напали северяне, когда они расстреливали женщин и детей, Лэрри вышел вперед, орал на них, ругал ужасными словами. Он не был крупным мужчиной... Вы встречались с ним?

Я покачал головой.

– Он был очень маленьким. – Еще одна улыбка. – Очень маленьким – у него за спиной мой отец называл его обезьянкой. Любя, конечно. Обезьянкой, которая считала себя львом. Это стало шуткой нашей деревни, и Лэрри не обижался. Может быть, мусульмане и поверили, что он лев. И не осмелились тронуть его. Позволили ему забрать меня в самолет. Спустя месяц после нашего приезда в Нью-Йорк на улице меня ограбил наркоман. Я была перепугана до смерти. Но город нисколько не пугал Лэрри. Обычно я шутила, что Лэрри сам пугал город. Моя свирепая маленькая обезьянка. А теперь... – Она покачала головой. Опять закрыла рот рукой и отвернулась. Спустя некоторое время я спросил:

– Почему вы переехали в Лос-Анджелес?

– Лэрри не был счастлив, работая в Слоун-Кеттеринге. Слишком много правил, слишком много политики. Он сказал, что нам следует переехать в Калифорнию и жить в этом доме – это было лучшее из купленных им владений. Он считал, что глупо было бы обитать в квартире, в то время как кто-то наслаждался бы жизнью в этом доме. Поэтому он выселил нанимателя – какого-то кинопродюсера, который не платил за аренду.

– Почему он выбрал Западную педиатрическую больницу?

Женщина смутилась:

– Пожалуйста, не обижайтесь, доктор, но он выбрал ее, потому что больница переживала трудности. Проблемы со средствами. А финансовая независимость Лэрри означала, что ему не будут мешать в исследовательской работе.

– А какими исследованиями он занимался?

– Теми же, что и всегда, – характером развития болезни. Я не слишком знаю подробности – Лэрри не распространялся о своей работе. Он вообще не любил много разговаривать. После Судана и раковых больных в Нью-Йорке он не хотел иметь дело с живыми людьми и их страданиями.

– Я слышал, он держался особняком.

Женщина нежно улыбнулась:

– Он любил одиночество. Ему даже не нужен был секретарь. Он говорил, что на своем компьютере печатает быстрее и точнее любого секретаря.

– Но у него ведь были помощники по научной работе? Например, Дон Херберт.

– Я не знаю их имен, но, конечно, время от времени он нанимал студентов – выпускников университета, но они никогда не удовлетворяли его требованиям.

– Из университета в Вествуде?

– Да. Его субсидия включала средства на лаборанта, существовали и такие виды работ, которыми ему незачем было заниматься самому. Но ему никогда не нравилось, как работу выполняли другие. Дело в том, доктор, что Лэрри просто не переносил зависимости. Полагаться только на себя стало его религией. После моего ограбления в Нью-Йорке он настоял на том, чтобы мы оба овладели приемами самозащиты. Говорил, что полиция оказалась ленивой и безразличной. Отыскал в Нижнем Манхэттене старого корейца, который обучал нас каратэ, кикбоксингу, различным приемам. Я посетила три или четыре занятия и бросила. Мне казалось абсурдным, что голыми руками мы сможем защититься от наркомана с пистолетом. Но Лэрри продолжал заниматься и упражнялся каждый вечер. Даже получил какой-то пояс.

– Черный?

– Коричневый. Лэрри сказал, что этого достаточно. Продолжать занятия означало бы простое самоутверждение.

Опустив голову, она тихо заплакала, закрыв ладонями лицо. Я взял с лакированного подноса салфетку и встал около ее стула, ожидая, когда она поднимет голову. Женщина на секунду до боли сжала мне ладонь. Я снова сел.

– Могу я предложить вам что-нибудь еще? – спросила она.

Я покачал головой:

– Спасибо. Требуется ли моя помощь?

– Нет. Благодарю вас. Само ваше посещение принесло некоторое облегчение – мы были мало с кем знакомы. – Она опять оглядела комнату.

– Вы уже сделали все необходимое для похорон? – спросил я.

– Да. При помощи поверенного Лэрри... Очевидно, Лэрри сам обо всем позаботился. О деталях – таких, как участок на кладбище. Есть участок и для меня. Я совсем не знала об этом. Он позаботился обо всем... Не знаю, когда состоятся похороны. В подобных случаях... коронер... Так глупо закончить... – Ее рука метнулась к лицу. Опять слезы. – Это ужасно. Я веду себя как ребенок. – Женщина промокнула глаза салфеткой.

– Да, ужасная утрата, миссис Эшмор.

– Ничем не отличается от того, что мне уже пришлось пережить, – быстро проговорила она. Внезапно ее голос окреп, в нем зазвучал гнев.

Я хранил молчание.

– Ну что ж, – начала она. – Пожалуй, мне стоит чем-нибудь заняться.

Я поднялся. Она проводила меня до двери.

– Спасибо, что пришли, доктор Делавэр.

– Если я чем-то могу помочь...

– Очень любезно с вашей стороны, но я уверена, что постепенно смогу справиться.

Она открыла дверь.

Я попрощался, и дверь закрылась за мной.

Направляясь к машине, я заметил, что звук газонокосилки умолк, улица казалась прекрасной и тихой.

14

Когда я вошел в палату 505W, Кэсси не шелохнулась, а лишь следила за мной взглядом.

Шторы были задернуты, желтый свет проникал из полуоткрытой двери ванной комнаты. Я заметил, что на перекладине душа висит влажная одежда. Боковые стенки кроватки были опущены, в комнате стоял запах несвежих бинтов.

К левой руке девочки все еще была прикреплена градуированная трубка капельницы, по которой из подвешенной на стойке колбы медленно стекала прозрачная жидкость. Жужжание регулятора капельницы, казалось, стало громче. Мягкие игрушки сидели вокруг Кэсси. Поднос с нетронутым завтраком стоял на ночном столике.

– Привет, крошка, – сказал я.

Она слабо улыбнулась, закрыла глаза и задвигала головой туда-сюда, как это сделал бы слепой ребенок.

– Здравствуйте, доктор Делавэр, – поздоровалась Синди, выходя из ванной комнаты. Ее коса была собрана на макушке, блуза выпущена поверх джинсов.

– Здравствуйте. Как дела?

– Все в порядке.

Я присел на край кроватки. Синди подошла и встали рядом со мной. Вес моего тела заставил Кэсси вновь открыть глаза. Я улыбнулся девочке и потрогал ее пальчики. В желудке у малышки заурчало, и она вновь прикрыла глаза. Ее губы пересохли и потрескались. Крошечный кусочек омертвевшей кожицы свисал с верхней губы. При каждом вдохе он шевелился.

Я взял девочку за руку. Она не сопротивлялась. Сухая и шелковистая кожа, мягкая, как живот дельфина.

– Какая умница, – проговорил я и заметил, как ее глаза шевельнулись под веками.

– У нас была тяжелая ночь, – заметила Синди.

– Я знаю. Очень жаль. – Я взглянул на лежащую в моей ладони ручку. Новых следов от уколов нет, но видны старые. Крошечный квадратный ноготок большого пальца, под него забилась грязь. Я слегка надавил на пальчик, он поднялся и мгновение оставался вытянутым, потом опустился, постукивая по моей ладони. Я нажал еще раз – то же самое. Но глаза Кэсси оставались закрытыми, а лицо стало безмятежным.

Через секунду девочка уже спала, дыша в одном ритме с вливающимися в ее руку каплями жидкости.

Синди протянула руку и погладила щечку дочери. Один из плюшевых зверьков свалился на пол. Женщина подняла игрушку и хотела положить рядом с подносом, но поднос оказался дальше, чем она рассчитывала, и Синди потеряла равновесие. Я схватил ее за локоть и удержал. Под блузкой рука была тонкой и гибкой. Я отпустил Синди, но она какое-то время продолжала держаться за меня.

Я заметил следы беспокойства – те линии вокруг глаз и рта, которые с возрастом превратятся в морщинки. Наши глаза встретились. Ее были полны страха перед неизвестностью. Она отошла и села на диван-кровать.

– Было какое-нибудь обследование? – спросил я, хотя перед тем как прийти сюда прочел записи в истории болезни.

– Уколы и анализы. Сканирования всех видов. Мы очень задержались с обедом, и желудок Кэсси его не принял.

– Бедняжка.

Синди прикусила губу:

– Доктор Ивз говорит, что эта потеря аппетита вызвана или нервозностью, или какой-нибудь реакцией на изотопы, которые применяли при сканировании.

– Так бывает, – подтвердил я. – Особенно когда проводят много исследований и изотопы накапливаются в организме.

Синди кивнула:

– Она очень устала. Я думаю, сегодня вы не сможете с ней порисовать.

– Думаю, да.

– Как неудачно сложилось. У вас не было времени применить свои методы.

– Как она перенесла процедуры?

– Так измучилась после припадка, что была совсем апатичной.

Синди бросила взгляд на кровать, быстро отвернулась и уперлась ладонями в диван.

Наши глаза опять встретились. Женщина подавила зевок.

– Извините.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Благодарю. Но мне ничего не приходит в голову. – Она прикрыла глаза.

– Отдыхайте, – проговорил я и направился к двери.

– Доктор Делавэр.

– Да?

– По поводу этого визита на дом. Когда мы наконец выберемся отсюда, вы все еще намерены нанести нам визит, да?

– Конечно.

– Отлично.

Что-то в ее голосе – какая-то резкость, которой я не слышал раньше, – вынудило меня задержаться.

Но Синди лишь повторила:

– Отлично, – и отвернулась, будто примирившись с неизбежностью. Словно только что создавшийся критический момент пошел на спад. Когда она начала теребить свою косу, я вышел.

* * *

Вики Боттомли не было видно, дежурила незнакомая мне медсестра. Сделав отметку в истории болезни, я перечитал записи Стефани, невропатолога и консультирующего эндокринолога по имени Алан Маколей, обладавшего крупным и решительным почерком.

Невропатолог не обнаружил в двух последовательных электроэнцефалограммах никаких отклонений от нормы и полагался на Маколея, который заявлял, что признаков нарушения обмена веществ нет, хотя лабораторные исследования все еще анализировались. Насколько можно судить, поджелудочная железа Кэсси в структурном и биохимическом отношении абсолютно нормальна. Маколей предлагал продолжить генетические исследования и сканирование, чтобы исключить какую-либо опухоль мозга, и рекомендовал дальнейшие «интенсивные психологические консультации с доктором Делавэром».

Я не был знаком с этим врачом, и меня удивило упоминание моего имени. Желая понять, что он имел в виду под словом «интенсивные», я разыскал его телефон в больничном справочнике и позвонил.

– Маколей слушает.

– Доктор Маколей, это Алекс Делавэр – психолог, наблюдающий Кэсси Джонс.

– Вам повезло. Давно ее видели?

– Минуту назад.

– Как она?

– Будто выжата – изнурена припадком, я полагаю.

– Вероятно.

– Мать сказала, что желудок не удержал обед.

– Мать, да?.. Итак, чем могу быть вам полезен?

– Я прочитал ваши записи – насчет психологической поддержки. И подумал, нет ли у вас каких-нибудь предложений.

Длительная пауза.

– Где вы сейчас? – наконец спросил Маколей.

– У стола дежурной сестры в «палатах Чэппи».

– О'кей, слушайте. Через двадцать минут у меня начинается прием диабетиков. Я могу прийти туда чуть раньше – скажем, через пять минут. Почему бы нам не встретиться? Третий этаж, восточная сторона.

* * *

Заметив меня, он помахал рукой, и я понял, что видел его накануне, на собрании в память о докторе Эшморе. Смуглый лысый мужчина, который говорил хрипловатым голосом о Техасе и «смит-и-вессонах» в каждой сумке.

Стоя, он выглядел еще более крупным. Мощные покатые плечи и руки грузчика. Белая рубашка-поло, выпущенная поверх джинсов, ковбойские сапоги. Пропуск прицеплен прямо над изображением жокея и коня. Разговаривая с долговязым парнем лет семнадцати, он держал в одной руке стетоскоп, а другой изображал движения самолета – крутое пикирование и быстрый набор высоты.

За пятнадцать минут до начала приема в холле отделения эндокринологии начал собираться народ. На стенах висели плакаты о правильном питании. На столе рядом с брошюрами и пакетиками заменителя сахара стопками были сложены детские книжки и потрепанные журналы.

Маколей хлопнул парня по спине, я услышал обрывок фразы:

– Ты делаешь все, как надо, – продолжай в том же духе. Не давай ей портить себе жизнь и постарайся немного развлечься.

– Ага, правильно, – поддакнул парень. Большой подбородок и крупный нос. Большие уши, в каждом по три золотых кольца. Намного выше шести футов, но перед Маколеем он казался маленьким. Жирная желтоватая кожа, будто смазанная маслом, прыщи на щеках и лбу. Волосы подстрижены в стиле «новой волны», так что прическа имела больше линий и углов, чем самые эротические мечты архитектора.

– Намечается вечеринка, – мрачно проговорил он.

– А, так ты любитель этого дела, парень, – воскликнул Маколей. – Только воздерживайся от сахара.

– Да я его...

– Ну, Кес, с этим все в порядке. Этим ты можешь заниматься до изнеможения, при условии, что будешь пользоваться презервативом.

Парень невольно усмехнулся.

Маколей еще раз хлопнул его по спине:

– Ну все, валяй отсюда, убирайся, сгинь. У меня полно больных, которые требуют внимания.

– Ага, хорошо. – Парень вынул пачку сигарет, сунул одну в рот, но не прикурил.

– Эй, балбес, – проговорил Маколей, – твои легкие – это не моя проблема.

Парень засмеялся и поплелся прочь. Маколей подошел ко мне:

– Непослушные подростки с тяжелой формой диабета. Я знаю, что когда умру, то попаду в рай, потому что в аду я уже был.

Он резко протянул мощную руку. Кисть была крупной, но пожатие сдержанным. Его лицо было похоже на физиономию таксы с примесью бультерьера: толстый нос, полные губы, маленькие темные потупленные глаза. Лысина и щетина придавали ему вид человека за сорок. Но я понял, что ему около тридцати пяти.

– Эл Маколей.

– Алекс Делавэр.

– Встреча двух Элов[30], – заметил он. – Давайте уйдем отсюда, пока аборигены не проявили нетерпения.

Он провел меня через двери, открывающиеся в обе стороны, подобные тем, что были в приемной у Стефани, мимо регистраторов, медсестер и врачей, звонящих телефонов и скрипящих авторучек в кабинет для приема пациентов, в котором висела таблица содержания сахара в продуктах питания, выпускаемая одной из сетей магазинов «быстрой пищи». Пять групп продуктов, среди которых особо выделялись различные «бургеры» и «фри».

– Чем могу быть полезен? – спросил он, садясь на стул и вращаясь на нем туда-сюда.

– Есть ли у вас какие-нибудь предположения по поводу состояния Кэсси?

– Состояния? Но душевное состояние – это ваша специализация, а?

– Да, в совершенном мире это было бы так, Эл. Но, к сожалению, реальность не подчиняется нашим желаниям.

Маколей фыркнул, провел рукой по голове, приглаживая несуществующие волосы. Кто-то забыл на столе резиновый молоточек для определения реакции. Он взял его и стукнул себя по колену.

– Вы рекомендовали интенсивную психологическую поддержку, и я подумал...

– Не являюсь ли я слишком чувствительным типом или не считаю ли этот случай подозрительным, так? Ответ – второе предположение. Я прочел ваши замечания в истории болезни, порасспросил вокруг о вас и обнаружил, что вы – классный специалист. Поэтому и решил вложить свою небольшую лепту.

– Значит, считаете случай подозрительным? Как синдром Мюнхгаузена «по доверенности»?

– Называйте как хотите – я занимаюсь эндокринной системой, а не психологией. Но у этого ребенка с обменом веществ все в порядке, могу поручиться.

– Вы уверены?

– Послушайте, уже не первый раз мне приходится заниматься этим случаем – я исследовал девочку несколько месяцев тому назад, когда предполагалось, что у нее кровавый стул. Кроме мамаши, никто этого стула не видел, а красные пятна на пеленке ничего мне не говорят. Может, это сыпь – раздражение от ткани. Мой первый осмотр был очень тщательным. Были проведены все необходимые эндокринные исследования, и даже более того.

– Но есть свидетели последнего припадка.

– Знаю, – раздраженно бросил он. – Медсестра и неспециалист. И низкое содержание сахара в крови объясняет этот припадок с физиологической стороны. Но не объясняет причину. Никаких генетических нарушений и проблем с обменом веществ у ребенка нет, поджелудочная железа работает отлично. Сейчас я занимаюсь тем, что пропахиваю старую борозду, только дополнительно включаю некоторые экспериментальные пробы, которые перенял у медицинской школы, – все-таки они еще придерживаются основ научной методики. Так что перед нами ребенок, которого, возможно, исследовали больше, чем любого другого пациента Западной педиатрической. Не желаете ли сообщить Гиннессу?

– А что, если это что-то идиопатическое – редкая разновидность какой-нибудь известной болезни?

Маколей взглянул на меня, переложил молоточек из одной руки в другую и сказал:

– Все возможно.

– Но вы так не думаете?

– Чего я не думаю, так это того, что у нее не в порядке эндокринная система. Она – здоровый ребенок, а гипогликемия вызывается какими-то иными причинами.

– Может, кто-то дал ей что-нибудь?

Он подбросил молоток в воздух и подцепил его двумя пальцами. Повторил трюк еще пару раз, а затем спросил:

– А вы как считаете? – Он улыбнулся. – Мне все хотелось узнать, что думает по этому поводу человек вашей специальности. Если серьезно, да, именно это я и предполагаю. Логично, не так ли, особенно если учитывать историю болезни. А также смерть ее родного брата.

– Вы были консультантом у него?

– Нет. На каких основаниях? Там ведь были проблемы с дыханием. Я не хочу сказать, что его смерть непременно носит зловещий характер – младенцы действительно внезапно умирают. Но в данном случае совпадение заставляет задуматься, согласны?

Я кивнул:

– Когда я услышал о гипогликемии, мне сразу же пришла мысль об отравлении инсулином. Но Стефани сказала, что на теле Кэсси свежих следов уколов не было.

– Может быть, – пожал плечами Маколей. – Я не проводил полного осмотра. Но для того, чтобы незаметно сделать инъекцию, существуют разные способы. Использование очень тонкой иглы – шприцы новых моделей. Выбор места, где легко не заметить след укола, – складки ягодиц, кожа под коленями, между пальцами ног, на голове под волосами. Мои пациенты-наркоманы весьма изобретательны, вводят инсулин прямо под кожу. Такой булавочный укол очень быстро заживает.

– Вы говорили о своих подозрениях Стефани?

– Конечно, но она все еще придерживается мнения, что это что-то неизвестное. Между нами говоря, у меня было такое ощущение, что ей не хотелось слушать об этом. Разумеется, для меня лично это не имеет никакого значения – всё, сбегаю. Вообще отсюда, между прочим.

– Уходите из больницы?

– Можете быть уверены. Еще месяц, а потом – прочь, на более спокойные пастбища. Мне нужен этот месяц, чтобы закончить с моими больными. А то будет скандал – множество рассерженных семей. Поэтому мне меньше всего хотелось бы впутываться в семейные дела Чака Джонса, особенно тогда, когда я ничем не могу помочь.

– Не можете помочь именно потому, что это его семья?

Он покачал головой:

– Было бы приятно ответить «да» – ведь все это сплошная политика. Но на самом деле из-за самой болезни. Кэсси могла бы быть чьей угодно внучкой, и мы бы все равно попусту тратили время, потому что у нас нет фактов. Возьмем нас с вами. Вы знаете, что происходит. Я знаю, что происходит. Стефани тоже считала, что знает, пока не вцепилась в эту гипогликемию. Но одно знание юридически ничего не значит, не так ли? Потому что мы не можем ничего доказать. Именно это меня бесит в случаях жестокого обращения с детьми – кто-то обвиняет родителей, они все отрицают, уходят из этой клиники или просто просят сменить лечащего врача. И, даже если бы вы могли доказать, что происходит что-то не то, вам придется иметь дело с адвокатами, бумагомаранием, годами таскаться по судам, втоптать вашу репутацию в грязь. А тем временем дело ребенка лежит в ящике, и вы не можете добиться даже ограничения родительских прав.

– Такое впечатление, что вы имели дело с подобными случаями.

– Моя жена работает в окружной патронажной службе. Эта служба настолько перегружена, что даже дела детей с переломами не рассматриваются как случаи первоочередной важности. Но так обстоят дела везде. У меня был случай, там, в Техасе. Ребенок, больной диабетом. Мать не давала ему инсулин, и в течение черт-те скольких часов нам пришлось бороться за его жизнь. А мать была медсестрой. Хирургической сестрой высшего класса.

– Кстати, о сестрах, – заметил я. – Что вы думаете насчет ведущей сестры Кэсси?

– А кто это? А, да, Вики. Я считаю, что Вики капризная стерва, но в общем она действительно хороший работник в той сфере, которой занимается. – Опущенные веки поднялись. – Она? Чепуха. Я никогда об этом не думал, но здесь нет никакого смысла, согласны? Ведь, кроме последнего припадка, все предыдущие начинались дома?

– Вики посещала Джонсов на дому, правда, только пару раз, а этого недостаточно, чтобы причинить столько вреда.

– Кроме того, – заметил Маколей, – эти самые Мюнхгаузены – всегда матери? А мать Кэсси довольно странная, по крайней мере, по моему необразованному мнению.

– Почему?

– Не знаю. Она просто, черт возьми, слишком мила. Особенно учитывая то, как неумело мы ищем диагноз болезни ее ребенка. Будь я на ее месте, я бы давно взбесился, требовал бы действий. Но она все время улыбается. Слишком много улыбается, на мой взгляд. «Здравствуйте, доктор, как поживаете, доктор?» Никогда не доверяйте улыбающимся, Эл. Я был женат на одной такой – это была моя первая женитьба. За ее белыми зубами всегда что-то таилось – вероятно, вы можете объяснить мне всю психодинамику этого явления, а?

Я пожал плечами и сказал:

– Мир прекрасен и разнообразен.

Маколей рассмеялся:

– От вас дождешься объяснения.

– А какие у вас впечатления от отца? – спросил я.

– Никогда не видел его. А что? Он тоже со странностями?

– Я бы так не сказал. Просто он не такой, каким вы, скорее всего, представляли себе сына Чака Джонса. Борода, серьга в ухе. Кажется, ему не особенно нравится эта больница.

– Ну что ж, по крайней мере, у них с Чаком есть кое-что общее... Что касается меня, то я считаю этот случай проигрышным, а я устал проигрывать. Поэтому-то и поставил на вас. А теперь вы мне заявляете, что у вас нет никаких идей на этот счет. Очень плохо.

Он опять взялся за молоток, подбросил его, поймал и стал отбивать дробь на столе.

– Можно ли объяснить гипогликемией все предыдущие симптомы Кэсси? – осведомился я.

– Возможно, понос. Но в то же время у нее были приступы лихорадки, поэтому, вероятно, происходил какой-то инфекционный процесс. То же самое и с дыхательными проблемами. При нарушенном обмене веществ возможно все, что угодно.

Он взял свой стетоскоп и посмотрел на часы.

– Должен заняться работой. Меня ждут несколько ребятишек, с которыми я сегодня вижусь в последний раз.

Я встал и поблагодарил Маколея.

– За что? Я без толку просидел над этой болезнью.

Я засмеялся:

– То же самое чувствую и я, Эл.

– Меланхолия консультанта. Знаете анекдот о слишком любвеобильном петухе, который очень надоедал курам в курятнике? Подбирался сзади, вспрыгивал на них, надоедал, как только мог. Поэтому фермер кастрировал его и сделал консультантом. Теперь он просто сидит на заборе, наблюдает и дает советы другим петухам, пытаясь припомнить свои прежние ощущения.

Я опять рассмеялся. Мы вышли из кабинета и вернулись в приемную. Какая-то медсестра подошла к Маколею и молча вручила ему стопку историй болезни. Когда женщина отходила от нас, я заметил, что она выглядела рассерженной.

– Доброе утро и тебе, дорогая, – сказал Маколей. И, обращаясь ко мне: – Я паршивый дезертир. Эти несколько недель будут моим наказанием.

Он оглядел окружающую нас суматоху, и его бульдожье лицо опало.

– Означают ли более спокойные пастбища частную практику? – поинтересовался я.

– Групповую практику. Маленький городишко в Колорадо, недалеко от Вайла. Лыжи зимой, рыбалка летом и поиски новых развлечений в остальные времена года.

– Звучит не так уж плохо.

– Не должно бы. Никто в группе больше не занимается эндокринологией, поэтому, может быть, у меня появится возможность время от времени применять то, чему я учился.

– Сколько лет вы проработали в Западной педиатрической?

– Два года. На полтора года больше, чем следовало.

– Из-за финансовой ситуации?

– В общем-то да, но не только. Я не был слепым оптимистом, когда поступил сюда, и знал, что городская больница всегда будет вертеться, чтобы сводить концы с концами. Но меня выводит из себя само отношение к делу.

– Вы про дедушку Чака?

– И его мальчиков. Они пытаются управлять больницей, как будто это какая-то фабрика. Мы могли бы выпускать какие-нибудь безделушки – им было бы все равно. Именно это и угнетает – их непонимание. Даже цыгане знают, что дела больницы плохи. Вы знаете наших голливудских цыган?

– Конечно, – отозвался я. – Большие белые «кадиллаки», а в каждом из них по двенадцать человек народу.

Ночуют в коридорах и придерживаются бартерной системы.

Маколей усмехнулся:

– Мне заплатили продуктами, запчастями для моей машины, старой мандолиной. В общем-то это более выгодная ставка возмещения, чем та, что я получаю от правительства. Во всяком случае, один из моих диабетиков – цыганенок. Ему девять лет. Возможно, он станет королем этого племени. Его мать красивая женщина, она образованна, в ней как бы сосредоточилась мудрость всего племени. Раньше, когда она появлялась в моем кабинете, она была переполнена смехом, она поднимала мне настроение и говорила, что я дар Божий для медицинской науки. На сей раз она была очень тихой, как будто чем-то расстроенной. А это был просто очередной осмотр – состояние мальчика с медицинской точки зрения хорошее. Поэтому я и спросил ее, в чем дело, и она ответила: «Все дело в этом месте, доктор Эл. Нехорошие флюиды». Она сощурила глаза, глядя на меня, как гадалка в вестибюле магазина. Я спросил ее, что она этим хочет сказать. Но цыганка не захотела объяснять, только прикоснулась к моей руке и сказала: «Вы мне нравитесь, доктор Эл, и Антону тоже. Но мы больше не придем сюда. Нехорошие флюиды».

Маколей оценил вес пачки медицинских карт и переложил ее в одну руку.

– Очень загадочно, да?

– Может, нам следует проконсультироваться с ней по поводу Кэсси? – предложил я.