/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary, / Series: Трилогия Рондуа

Поцеловать Осиное Гнездо

Джонатан Кэрролл

Автор многих бестселлеров Сэм Байер находится в творческом кризисе. За вдохновением он приезжает в городок своего детства Крейнс-Вью, где тридцать лет назад нашел в реке труп «местной Маты Хари» Паулины Островой по кличке Осиное Гнездо, – и решает написать о ней документальный роман. В постель и в помощники к нему набивается тезка и однофамилица кинозвезды 1940-х годов Вероники Лейк, имеющая сверхъестественное сходство, как со своим прообразом, так и с Осиным Гнездом. Тем временем трупы вокруг начинают множиться с угрожающей быстротой, заставляя усомниться в официальной версии давних событий...

Поцеловать осиное гнездо ЭКСМО Москва 2004 5-699-05035-3

Джонатан Кэрролл

Поцеловать осиное гнездо

Посвящается: Пэту Конрою, Стивену Кингу, Майклу Муркоку, Полу Уэсту

Если ты мой доподлинный лик не найдешь,

Если я твой доподлинный лик не найду,

Мир пойдет по шаблонам чужим, и фальшивый,

Ложный бог заслонит нашей жизни звезду.

Из «Ритуала чтения друг другу» Уильяма Стаффорда

Часть первая

Не люблю есть один – и это одна из причин, почему я так прославился. Когда кто-то публично ест в одиночестве, в этом есть что-то щемящее и в то же время отталкивающее. Лучше уж остаться дома и, развалясь перед телевизором с пригоршней крекеров в руке, хлебать из жестянки апельсиновый компот, чем сидеть у всех на виду в ожидании, когда тебе принесут твой жалкий одинокий обед.

Я высказал это наблюдение, обедая с моим агентом Патрисией Чейз.

Патрисия – красивая крупная женщина, но под этой внешностью кроется настоящий крутой мужик. Она взглянула на меня так, как часто смотрела за двадцать лет нашего знакомства, – с ей одной присущей смесью раздражения, удивленной радости и злобного оскала.

– С чего это ты взял, Сэм? Обедать в одиночестве – что может быть приятнее! Берешь с собой книжку или любимый журнал, и не нужно говорить или развлекать компанию – ешь себе в своем темпе... Обожаю есть одна.

Я пропустил ее слова мимо ушей.

– Зато лучше всего на свете – это пойти в ресторан с новой женщиной. Заказываешь, и тут вы впервые начинаете по-настоящему разговаривать. Все, что было до того, – пустая болтовня. В этом есть что-то магическое – сидеть в уютном ресторане с прекрасной незнакомкой...

Патрисия улыбнулась и взяла из корзинки булочку.

– Что ж, мой мальчик, у тебя богатый стаж обедов с прекрасными незнакомками. Каковы последние сведения об Айрин?

– Да она все звонит и дразнится – мол, наняла лучшего в городе адвоката по бракоразводным делам. А потом гогочет, говоря, сколько хочет потребовать в суде.

– Но вы же до брака заключили соглашение.

– Это хорошо звучит, когда женишься, но при разводе такое соглашение почему-то ничего не стоит.

– Айрин была твоей третьей женой. Многовато, черт возьми.

– Если тебя довели блохи, это еще не повод сжигать одеяло. Разве не говорят, что оптимизм – хорошая штука?

– Ну, с тем, сколько ты платишь двум своим предыдущим супругам... Я бы на твоем месте поставила на Айрин точку и впредь обходилась бы просто подружками. Кстати, раз уж заговорили о деньгах – как там дела с твоим новым романом?

Я прокашлялся, так как не хотел, чтобы мои слова прозвучали сипло или пискляво:

– Никак, Патрисия. Пшик. Закрома пусты. Я иссяк.

– Не очень хорошая новость. Парма все звонит и спрашивает, что с тобой происходит. Привык трепаться. Думает, ты от него скрываешься.

– Скрываюсь. А вообще Парма избаловался. За восемь лет я написал ему пять книг и дал заработать кучу денег. Что ему еще от меня нужно?

Патрисия покачала головой:

– Не так все просто. За новую книгу он выплатил тебе большой аванс и имеет право знать, что происходит. Поставь себя на его место.

– Не могу. Мне и со своего хорошо видно. Все эта книга – сплошной елей. Все персонажи застыли в полудохлом состоянии. Сюжет буксует.

– Заявка звучала неплохо.

Я пожал плечами:

– Заявку навалять легко. Десять страниц восклицательных знаков и междометий.

– И что ты собираешься делать?

– Возможно, снова женюсь. Надо же хоть немного отвлечься.

Откинувшись на спинку, она заливисто рассмеялась. Это было приятно, потому что давно уже мне не удавалось никого рассмешить. Особенно самого себя.

Остаток обеда прошел в борьбе между нелюдимой и неуемной сторонами моей натуры. Патрисия прекрасно меня знала и умела определять, когда я притворяюсь. Я заключил, что ее беседа с моим редактором Аурелио Пармой была не слишком приятной, поскольку нечасто получал от своего агента приглашения на бизнес-ланч. Обычно мы разок-другой в месяц говорили по телефону да плюс устраивали торжественный ужин, когда я вручал ей новую рукопись.

– Докуда ты дошел?

– Главный герой бросает жену и живет с той девицей.

– Сэм, это же было на первой странице заявки!

– Знаю, Патрисия, знаю. Об этом-то я тебе только что и говорил.

– Ну а если... – Она побарабанила пальцами по столу.

– Никаких «если»! Все «если» я уже перепробовал, честное слово. Взялся было за короткий рассказик, но получалась такая нудятина, что даже мою ручку стошнило. Говорю тебе, ничего не выходит. Это не просто творческий затык, это творческая засуха. Не мозги, а настоящая Эфиопия.

– Тебе повезло, что это не случилось раньше. Ты успел выпустить девять книг. Не так уж мало. Похоже, ты просто исписался.

– Вот только время для этого не самое удачное. Притом, что Айрин там точит ножи...

Мы перевели разговор на другое, но призрак моего великого молчания продолжал витать над столом, как смог над Мехико. Уже под занавес Патрисия предложила мне куда-нибудь съездить, проветриться.

– Терпеть не могу этих поездок! Когда я был женат на Мишель, мы поехали в Европу, но там мне больше всего хотелось не вылезать из номера и смотреть «Си-эн-эн».

– Мне Мишель нравилась.

– Мне тоже, пока я на ней не женился. Она думала, из меня выйдет великий писатель, если я постараюсь. Интересно, чем я, по ее мнению, занимался за столом? Готовил суши?

Патрисия бросила на меня характерный взгляд – мудрая совушка-старушка:

– Какие книги ты бы предпочел писать – великие или такие, что хорошо продаются?

– Я давно оставил мысль чем-нибудь удивить людей. Есть такая русская поговорка: правда глаза колет. Из того немногого, что я знаю о себе наверняка, – это что мои книги интересно читать, но они никогда не станут великими. И ничего, меня это вполне устраивает. Я из тех людей, кто искренне благодарит судьбу за то, что она дает. Однажды в аэропорту я видел троих людей с моими книжками в руках. Не выразить, как я был счастлив!

Мне казалось, что вопрос закрыт, но Патрисия сказала:

– Нужда научит горшки обжигать.

– Что?

– Я тоже знаю русские поговорки. Я же тебе эту книгу и подарила, болван! Хорошо довольствоваться тем, что делаешь, если вечером спокойно ложишься спать. Но ты-то больше не спишь спокойно... Ты писал триллеры, они пользовались успехом, ты был счастлив. Теперь ты не можешь писать, ты опустошен и мрачен. Может быть, пришла пора написать великую книгу? Посмотрим, что получится. Может быть, я выбью тебя из колеи.

Воцарилась долгая пауза; мы буравили друг друга глазами, как на дуэли.

– Не пойму вот после таких слов – ты кто, сука или пророчица?

– Сука. Сука, которая хочет заставить тебя работать, чтобы прокормить твоих бывших жен.

Ирония состояла в том, что первоначально этот день предполагался как праздничный. Только что вышла в мягком переплете моя последняя книга «Волшебный завтрак», и я приехал в Нью-Йорк, чтобы раздавать автографы в книжном магазине «Личина» у моего друга Ганса Лахнера.

Люблю надписывать книги. Это тот редкий случай, когда лицом к лицу встречаешься с людьми, разделившими с тобой самую важную часть твоей жизни – время, когда ты рассказываешь им истории. Конечно, то и дело попадаются чокнутые, желающие получить автограф на полотенце, или такие, с кем не решишься сесть рядом в метро, но в целом это приятное времяпрепровождение, да и послушать комплименты своей работе не обидно. Сначала такие мероприятия пугали меня, так как я был убежден, что никто не придет. Но никогда не забуду своих чувств, когда впервые пошел на такую встречу с раздачей автографов и увидел ожидавшую меня толпу. Это был восторг.

Ганс Лахнер несколько лет работал редактором в одном знаменитом издательстве, но все эти интриги и мышиная возня ему осточертели. Получив наследство после смерти родителей, он вложил его в «Личину». Магазин был маленький, но прекрасно оформленный и уютный, а Ганс обладал безупречным литературным вкусом. Однажды я вошел туда и застал его увлеченным беседой с Габриэлем Гарсиа Маркесом.

– А я и не знал, что ты говоришь по-испански, – сказал я ему потом.

– Я и не говорю, – ответил Ганс – Но в тот день научился.

Он рекомендовал мой третий роман, «Татуированный город», знакомому голливудскому продюсеру, который роман купил и в конечном итоге снял по нему фильм. Я был очень обязан Гансу и всеми силами стремился отплатить за добро.

Когда я вошел в «Личину» после обеда с Патрисией, вид у меня был, наверное, как у Питера Лорри в «М», потому что Ганс сразу же подошел и сказал, что выгляжу я дерьмово.

– Дерьмо-то какое – собачье или человеческое? Это большая разница.

– Что с тобой?

– Я только что обедал со своим агентом, и она сделала из меня отбивную.

– Мистер Байер?

Мгновенно нацепив улыбку, я обернулся, и мне прямо в морду сверкнула фотовспышка. Когда множество солнц, прилепившихся к моей сетчатке, отгорели, я различил круглолицую женщину в футболке с престижным лейблом и больших очках в серебристой оправе.

– Не возражаешь, Ганс? – Она всучила ему фотоаппарат и встала рядом со мной, взяв под руку. Ганс сосчитал до трех и снова ослепил меня вспышкой.

– Меня зовут Таня. Когда будете надписывать книги, не забудьте, пожалуйста, что меня зовут Таня.

– Хорошо.

Она взяла свой фотоаппарат и поспешила прочь. Обняв за плечи, Ганс увлек меня в дальний угол, где дожидались стол и кресло.

– Таня всегда покупает по два экземпляра твоих книг. Второй дарит сестре.

– Да благословит ее Бог!

Я уселся, и ко мне стали нерешительно подходить первые любители автографов, словно боясь меня потревожить. Я по мере сил старался быть любезным, всегда спрашивал у них имя и писал что-нибудь личное, чтобы они, взглянув на надпись, улыбнулись. «Завтрак с Чарльзом. Благодарю за разделенную трапезу». «Дженнифер – с приветом от Кудесника». «Тане, которая всегда покупает две книги и заслуживает двойной благодарности за поддержку». За раздачей автографов, улыбками и короткой болтовней время шло незаметно.

– Меня зовут Вероника. У меня целая пачка, так что будет здорово, если вы просто надпишете их и... Ну, понимаете, просто надпишете.

Когда она подошла к столу, Ганс протянул мне стакан кока-колы, и когда девушка заговорила, я не смотрел на нее. Поставив стакан, я увидел самую верхнюю книжку в пачке – немецкое издание моего первого романа.

– Черт возьми! Где вы ее раздобыли?

Я с улыбкой взглянул на Веронику и замер. Это была калифорнийская блондинка; ее платиновые волосы волнами ниспадали на плечи, а кожа была такой блестящей и гладкой, что если пробудешь рядом слишком долго, то придется сесть себе на руки, чтобы чего не вышло. Ее огромные зеленые глаза светились дружелюбием, но в них были глубина и ум, которые оценивали тебя и в то же время манили. Полные губы казались почти пурпурными, хотя было ясно, что губной помадой она не пользуется. Это был декадентский рот, явно чересчур декадентский для такого лучезарного лица, и я не знал, нравится ли мне такое противоречие. Оно зажгло меня, но я не понял, понравилось ли оно мне.

– Я купила ее в Германии, когда была там. Я пытаюсь собрать все издания ваших книг, но это нелегко.

– Вы коллекционер?

– Да нет. Я просто люблю ваши книги.

Я открыл книгу на титульном листе.

– Значит, ваше имя...

– Вероника. Вероника Лейк. Моя ручка замерла.

– Как?

Она рассмеялась глубоким, мужским смехом.

– Да, вот такое имя. Наверное, моя мать была не чужда садизма.

– И вы так похожи на нее! Это все равно, что вам назвать сына Кларк Гейбл.

– Ну, в Южной Америке детишкам дают имя Иисус.

– Да, и потому они, когда умрут, могут попасть на небеса. А вы, Вероника, когда умрете, попадете в Голливуд.

Я надписал книгу и потянулся к следующей. Японское издание. За ним последовало испанское. Не считая собственных полок, я нигде не видел подобной коллекции.

– Вы пишете такие книги, которые я сама бы написала, если бы только умела. Я их понимаю.

– Вы не выйдете за меня замуж?

Она мило надула губы:

– Вы ведь женаты.

Я продолжил надписывать книги:

– Уже почти нет.

Но тут я ощутил чью-то руку у себя на плече и незабываемый запах одеколона моего незабываемого редактора Аурелио Пармы.

– Сэм-обманщик! Фараонов-то куда задевал?

Я мгновенно насторожился:

– Обманщик? Ты на что это намекаешь, Аурелио?

– Да нет. Я просто пришел понаблюдать за тобой. Я его редактор, – обернувшись к Веронике, важно сообщил Аурелио в лучшей манере типа «L'etat, c'est moi»* [«Государство – это я» (фр.).] и ослепил девушку своей итальянской улыбкой.

– А я его поклонница, – ответила она без тени улыбки.

– Тут она тебя обскакала, босс.

Аурелио не любил, когда его обскакивали, и бросил на Веронику взгляд, от которого растаял бы пармезан, а она в ответ посмотрела на него будто на сноску петитом. Моя поклонница победила, и он удалился.

– А вы дипломат, Вероника!

– Я пришла сюда повидать вас, мистер Байер. Мне нужно всего пять минут. А он и так занимает все ваше время.

– Этого он от меня никогда не дождется, – пробормотал я, снова берясь за ручку.

– Я понимаю, здесь не место заниматься бизнесом, но я снимаю документальные фильмы. Мне бы действительно хотелось снять что-нибудь о вас. Вот моя визитная карточка. Если вас заинтересует, позвоните. Даже если не хотите сниматься, я буду страшно рада, если вы позвоните.

– Я польщен.

Я закончил надписывать ее книги. Она сгребла их и наклонилась ко мне:

– Я серьезно.

Эта женщина была одинаково хороша как с фронта, так и с тыла. Ее прямота немного пугала, но в то же время радостно возбуждала. Следующий поклонник, шмякнув на стол свою – то есть мою – книгу, раздраженно заметил:

– Ну, сколько можно...

– Прошу прощения. Как ваше имя?

Болтовня с Вероникой замедлила ход времени, и я поспешил взять хороший темп, стараясь не отвлекаться. Так продолжалось полчаса, пока я не взглянул на оставленную мне визитную карточку. Еще одно потрясение.

В моем романе «Татуированный город» центральный момент – это когда главный злодей снимает рубашку, и героиня впервые видит его спину. У русских уголовников спины покрыты всевозможными причудливыми татуировками. Работа выполняется бритвенными лезвиями, иголками и чернилами, приготовленными из мочи и жженых каблуков. Тюремная татуировка рецидивиста иллюстрирует его автобиографию – какие преступления он совершил, где пристрастился к наркотикам, где стоит в уголовной иерархии. Каждый образ символичен: алмаз означает, что владелец татуировки полжизни провел в тюрьме, паук – что он специализировался на кражах со взломом, и т. д. На моем злодее ангелы, русские церкви, мосты, драконы, облака, деревья и прочее занимали почти каждый дюйм спины, сливаясь в своего рода наивистскую фреску с видом Града Господня.

Каким-то образом Вероника Лейк раздобыла ту же фотографию, вдохновившую меня несколько лет назад, и воспользовалась ею для своей визитной карточки. В точности та же картинка, только с фамилией и телефоном, тисненными серебром поверх изображения. Картинка, воспоминание о том, как я некогда воспользовался ею в своем сюжете, дерзость Вероники... от сочетания всего этого у меня по спине пробежала дрожь. С тех пор, как я встретил свою последнюю жену, ни одна женщина так меня не интриговала.

Но день еще не кончил играть со мной шутки. Когда раздача автографов закончилась, я с мормонским рвением запудрил Аурелио мозги насчет новой книги, заверив его, что все идет как надо, вот погоди, сам увидишь, – и поспешил к дверям. Свою машину я оставил в гараже на окраине и теперь, чтобы доехать туда, поймал такси, надеясь выбраться из города еще до часа пик.

Дорога домой в Коннектикут занимала добрых два часа, если не случится задержек, но только я выехал на Вест-сайдское шоссе, как попал в пробку. Если уж вам придется где-то застрять, то лучше всего – на этой дороге, поскольку оттуда открывается приятный вид на реку Гудзон с движущимися вверх и вниз по течению всевозможными плавсредствами. Я засунул в магнитофон кассету с текущим бестселлером и успел прослушать две главы чьего-то текста, прежде чем машины снова двинулись. После моста Джорджа Вашингтона дело пошло лучше. Я прибавил скорость, радуясь, что этот день натянутых улыбок и ложных обещаний для меня закончился.

Однако чем больше я думал, тем яснее понимал, что как бы далеко и быстро ни ехал я по скоростной магистрали, все равно дома меня дожидается жизнь. Что, черт возьми, мне делать с этим мертворожденным романом, лежащим так безжизненно у меня на письменном столе? Впервые за свою писательскую карьеру я открыл, что литературный роман может иметь сходство с романом любовным, который начинается с долгих поцелуев и плясок в фонтане, но вдруг, пока ты еще не успел понять, что происходит, обращается твоим учителем шестого класса. Я достиг той точки, когда не хочется даже заходить в свой кабинет, так как от одного взгляда на стопку бумаги возникает неодолимое желание телепортироваться куда подальше, хоть на другую планету. На любую – только бы там не было книг, крайних сроков и итальянцев-редакторов.

Злюка Айрин высказала это лучше всего:

– Все крысы бегут с корабля, Сэм. Даже твой лучший друг – воображение.

Это больше всего меня и удивило. До недавнего времени все было так просто! Каждые пару лет я садился с парой персонажей в голове за пишущую машинку и начинал печатать. По мере знакомства с ними, усвоения их привычек и видения мира из тумана выходил сюжет, и сам ложился на страницы. Сложностей не возникало, наверно, еще и потому, что я хорошо относился к своим персонажам. Я никогда не принуждал их к чему-либо. Отнюдь не все они были моими героями, но я ко всем относился с одинаковым уважением и позволял самим выбирать себе путь и следовать ему. Один писатель говорил, что при написании каждой книги в какой-то момент персонажи берут управление на себя, и ты лишь позволяешь им делать то, что они хотят. Для меня же этот момент наступает на первой странице.

В этом новом романе больше всего меня смущала его банальность. Персонажи что-то говорили и делали, но получалось крайне неправдоподобно, потому что я не мог влить кровь в их жилы и придать пульс их судьбам. Я чувствовал себя доктором Франкенштейном, которому вроде бы удалось создать новую жизнь, но не вполне. Подобно доктору с его чудовищем я видел, как искусственно мое творение и как плохо оно сшито. Я понимал, что оно расползется по швам, если только у него хватит сил подняться с операционного стола и выйти в мир.

Я чувствовал голод. Голод, и усталость, и тревогу. Я ехал домой – в жилище, слишком большое только для меня и моего пса Луи. А ведь когда-то домик в деревне с чудесной новой женой Айрин, белым щенком и просторным рабочим кабинетом казался мне самой чудесной вещью на свете. Теперь дом населили призраки, собака впала в мизантропию, а рабочий кабинет превратился в комнату 101 из «1984».

С такими веселыми мыслями я въехал в округ Вестчетер, и вдруг меня осенило: поеду-ка я домой! Домой, в Крейнс-Вью, штат Нью-Йорк, где я провел первые пятнадцать лет своей жизни.

Хотя по дороге в Нью-Йорк я всегда проезжал мимо этого городка, но не был в нем уже больше десяти лет. Я никогда не предавался ностальгии и почти не вспоминал давние времена. Моя вторая жена Мишель как-то сказала, что не знает другого человека, который столь же мало говорил бы о своем прошлом. Я тогда задумался и ответил, что люди, которые слишком часто ходят на собрания класса и рассматривают школьные фотоальбомы, вызывают у меня сильное подозрение. В этом мне виделось что-то неправильное – словно они оставили в прошлом нечто существенное или поняли, что жизнь уже никогда не будет лучше, чем та, давно миновавшая. Поэтому я пропускал встречи одноклассников, растерял те немногие фотоальбомы, что имел, и если меня спрашивали о юношеских годах, только пожимал плечами.

Последний раз я был в Крейнс-Вью, когда мы с Мишель поженились, и она уговорила меня свозить ее на экскурсию. Она была фанатично романтична и хотела увидеть все. Мы зашли в школу, пообедали в пиццерии «У Чарли» и прогулялись туда-сюда по главной улице, пока даже Мишель не наскучили все местные достопримечательности, которые можно было пересчитать по пальцам. Но в те дни я был счастлив и не нуждался в прошлом, чтобы рассекать волны курсом на чудесное будущее.

Уже было семь, когда я съехал с шоссе, но поскольку стояло лето, небо еще золотилось, как свежеиспеченная буханка. Дорога в поселок вилась меж прекрасных деревьев и больших частных земельных участков, скрытых за высокими каменными стенами. В юности родители часто возили меня с сестрой на машине за город. Сколько раз мы проезжали мимо этих импозантных домов и слышали, как отец с гордостью называл фамилии владельцев, словно знал их лично.

Но что же случилось с тем милым обычаем – всей семьей садиться в машину и просто куда-то ехать? Иногда эти поездки длились часами, родители тихо разговаривали на переднем сиденье, дети обменивались тычками и шептались на заднем, и все были в восторге от пребывания вместе в большом старом черном «форде» или золотистом «додже». Иногда вы останавливались купить мороженого или, еще лучше, заезжали на какую-нибудь лужайку, где уже остановилось другое семейство, тоже выехавшее на прогулку.

Пока я катил к Крейнс-Вью, в голове у меня медлительными тропическими рыбами проплывали воспоминания. Вот поворот, где Дейв Хьюз свалился с велосипеда, вот дом Вуди Барра, церковь Св. Иуды, проходя мимо которой, все мои друзья-католики неизменно крестились. Как и следовало ожидать, теперь все казалось меньше и издавало аромат старого одеколона, которым ты когда-то пользовался, но с тех пор прошло много лет.

Меня поразило, как редко я задумывался о своем детстве, – ведь оно было счастливым, хотя и не отличалось ничем особенным. Как здоровая пища, наполнявшая меня силами, но сама по себе ничем не примечательная. Мой отец всю свою жизнь проработал в нефтяной компании «Шелл» и ничто так не любил, как бродить вокруг нашего дома в шлепанцах и домашних штанах, курить трубку и чинить что-нибудь, что порой и не нуждалось в ремонте. Мама была домохозяйкой, и тогда это слово еще не было ругательным. Они поженились сразу после колледжа и за тридцать четыре года не успели надоесть друг другу.

Лето мы обычно проводили в маленьком домике в нью-джерсийском прибрежном поселке под названием Си-Гёрт. У нас была такса по имени Эли (мой отец ходил в Йельский университет), и мы часто меняли наш семейный автофургон. Ужинали мы все вместе перед телевизором, смотря Уолтера Кронкайта или «Перри Мейсона», на десерт ели ванильное мороженое от Брейера с шоколадным сиропом от Боско. Телевизоры были черно-белые, мальчики стриглись под ежик, а девочки носили платья. Что может быть проще?

Вечером, сразу после школы, моей первой остановкой была столовая Скрэппи. Приличная пища, ближайший к школе телефон-автомат и терпеливое доброжелательство хозяев сделали это заведение первейшим для окрестной ребятни. Вторым была пиццерия Чарли – увы, такая маленькая, что там ты мог лишь купить кусок пиццы, а есть приходилось на улице стоя.

Столовая же была просторной, с кондиционером и множеством кабинок, обитых кричаще-бирюзовым кожзаменителем. Там играла музыка, и цены не слишком кусались. Столовая была нашей. У детей ведь нет ничего своего – все лишь обещается, одалживается, с нетерпением ожидается, и преувеличенные ожидания никогда не сбываются. Столовая Скрэппи предоставляла нам место строить планы, мечтать и собираться с силами. Как правило, если нужно было с кем-то встретиться по пути, то встреча назначалась перед пиццерией Чарли. Если же требовалось поговорить – для этого служила столовая Скрэппи.

Когда я зашел, в помещении почти никого не было. Я на мгновение задержался в дверях, давая миллиону воспоминаний ударить прямо по мозгам. Каждый уголок и каждую кабинку заполняла моя жизнь. Один вид помещения и знакомые запахи кофе из автомата «Банн-о-Мат», жареного мяса, человеческих тел, швабры и вытертых столов живейше напомнили о другом настоящем, которое было когда-то не менее важно, чем нынешнее. Я сел у стойки и туда-сюда покрутился на вертящемся табурете.

Подошла молодая официантка с излишком помады на губах и недостатком энтузиазма. Все в ней излучало усталость, какая бывает после целого дня на ногах, или просто когда тебе восемнадцать, а жизнь слишком утомительна.

– Что возьмете?

– Меню, пожалуйста.

Она открыла рот что-то сказать, но замерла и закрыла его, а вместо этого достала из-под стойки длинное красное меню.

– Сегодня фирменные блюда – фрикасе из индейки и мясной рулет, – вздохнула девушка.

– А вы еще готовите калифорнийские чизбургеры?

– Конечно! Хотите?

К моему удивлению, ее глаза оживились, и она позволила себе очень приветливую улыбку. Приглядевшись к ней, я увидел, что энергии в этой девушке хватит лет до тридцати пяти – сорока, не больше. Потом ее жизнь превратится во вздохи и усталые жесты, да еще понимание, что долю свою она израсходовала много раньше, чем следовало. Эта мысль метеором промелькнула у меня в голове и погасла. Я посмотрел на карточку с именем на груди у официантки: «Донна».

– Донна? Я знаю одну женщину по имени Донна. Она держит двух птичек. Двух австралийских попугаев.

– Да? И что?

– Н-н-н-у, и я полагаю, что возьму калифорнийский чизбургер, Донна.

Когда она повернулась, чтобы идти, я поднял палец:

– Одну секунду. Вы ходите в школу?

Она состроила гримасу:

– К несчастью.

– А миссис Мьюзролл еще преподает?

– Она не преподает, мистер, она дремлет. На уроках миссис Мьюзролл мы делаем домашние задания. Вы учились в Крейнс-Вью? – Донна ткнула большим пальцем себе за спину.

– Давным-давно.

Она снова улыбнулась.

– Хотела бы и я, чтобы это оказалось давно.

– Все так же плохо, а?

Проводив ее взглядом, я осмотрелся, кто еще есть в столовой. На улице стоял автофургон, и я догадался, что двое гигантов, поедающих мясной рулет у дальнего конца стойки, вылезли из этого фургона.

Я очень долго рассматривал парочку подростков в кабинке, которые развлекались тем, что перестреливались из соломинок шариками жеваной бумаги. Мне вспомнилось, как однажды вечером и мы сидели в той же кабинке с Луизой Хэмлин после бурного выяснения отношений позади школы. Мы пили вишневую кока-колу и смотрели друг на друга с восхищением и благодарностью, какие бывают только у четырнадцатилетних подростков после нескольких часов основательного целования. При мысли о том вечере и Луизе Хэмлин с ее соломенно-светлыми волосами у меня что-то сжалось в глубине груди.

– Вот вам. Посмотрите кое-что, пока ждете. – Донна положила передо мной книжку. «Periauger» – ежегодник крейнс-вьюской средней школы. – Это прошлогодний. Я подумала, вам будет интересно, на что похожа ваша школа теперь.

– Ой, Донна, это действительно здорово! Спасибо большое.

– Я держала его в задней комнате. Можете посмотреть, изменилась ли миссис Мьюзролл.

– Сомневаюсь. Еще раз спасибо.

И вот самая настоящая дорога, мощенная желтым кирпичом, вывела меня назад в мой старый родной городок. Столь многое здесь было знакомо, столь многое – нет. Я не знал никого из ребят, но лица в ежегодных школьных фотоальбомах всегда выглядят одинаково. Те же неестественные улыбки, скованные позы, крутые парни, грязные шуты, будущие поэты и придурки. Меняется только длина волос и фасон одежды, а лица везде одинаковы.

Школа выстроила новый спортивный зал и снесла старый актовый зал. Мистер Пупель (известный и ненавистный всем и каждому под именем мистера Пуделя) по-прежнему преподавал французский и выглядел ничуть не менее голубым. У миссис Бартель по-прежнему были самые здоровенные в мире буфера, а учитель физкультуры Эйтер и через тридцать лет напоминал африканского кабана-бородавочника. Я донельзя воодушевился и продолжал внимательно рассматривать ежегодник, даже когда принесли мой чизбургер с гарниром.

– Нашли кого-нибудь из знакомых?

Донна перегнулась через стойку и повернула альбом к себе. Качнула у меня перед носом длинными русыми волосами, такими блестящими и густыми. Вблизи я ощутил запах ее духов. Они пахли одновременно дымом и лимоном.

– Кучу! Не верится, что некоторые все еще в школе. Пупель обычно сажал самых красивых мальчиков в классе на первые парты. Однажды он попытался посадить поближе Фрэнни Маккейба, но тот его сразу расколол и поднял на смех: «Это чтобы вам было удобнее под платьице заглядывать?»

Услышав имя известного хулигана Маккейба, Донна откинулась назад и уперла руки в бока.

– Фрэнни Маккейб – мой дядя!

– Неужели! Он так и живет здесь?

– Конечно! Как вас зовут? Я расскажу ему, что видела вас. Вы учились в одном классе?

– Да. Меня зовут Сэмюэль Байер. Сэм. Мы крепко дружили. Он был самый хулиганистый парень, каких я только встречал. Чем он теперь занимается?

– Он полицейский.

– Полицейский? Донна, этого просто не может быть. Фрэнни Маккейб никак не мог стать полицейским.

– Да вот, стал. А мальчишкой он был сорванцом, а?

Она довольно улыбалась: явно у нее тоже было что рассказать о дяде Фрэнни.

– Еще каким! Донна, в детстве если я и знал кого-то, кто кончит жизнь за решеткой, это был ваш дядя. Не могу поверить, что он полицейский.

– Да еще какой: Самый главный.

От удивления я хлопнул себя по лбу:

– Скажи я в те годы, что он станет начальником полиции, он бы оскорбился.

– Эй, Донна, кофе не принесешь?

Она обернулась к посетителям и кивнула.

– Вам надо сходить в участок и поздороваться с ним. Он будет рад. Он всегда там.

Взяв кофейник, она отошла.

За едой я продолжал рассматривать ежегодник. Футбольная команда выступила хорошо, баскетбольная плохо. В драмкружке ставили «Вестсайдскую историю». Грим был ужасен, все актеры напоминали семейку Аддамсов. Я пролистал страницы с компьютерным клубом, шахматным кружком, кухонным персоналом и сторожами. Девятый класс, десятый класс, и вот – незнакомое лицо, но знакомая фамилия, воспоминание ярче, чем жизнь: Паулина Острова.

– Боже мой! Донна! Можете подойти на минутку?

Наверное, я крикнул это слишком громко, потому что и она, и здоровяки из фургона выкатили на меня глаза.

– Да?

Я указал на фотографию.

– Вы ее знаете? Паулину Острову?

– Да. То есть знаю, но она не из моих подруг. А что?

– И какая она? – Я не сразу заметил, что в ожидании ответа затаил дыхание.

– Немного чудачка. Толковая. Сечет в компьютерах и всяком таком. Голова. А что, вы знаете ее семью? Знаете о них?

– Угу. Я много про них знаю.

Она наклонилась ко мне, словно хотела сообщить секрет:

– А вы знаете про другую Паулину? Ее тетю? Что с ней случилось?

– Донна, это я ведь и нашел ее тело.

Я покинул столовую с таким прекрасным чувством, что мог бы сплясать румбу на автостоянке. В машине я включил радио на полную громкость и вместе с Hollies запел «Bus Stop».

Есть! Наконец-то снова у меня оно есть, и сознание этого было таким восхитительным и волнующим, что я ощущал себя пуленепробиваемым. ЕСТЬ! Было почти девять часов вечера, когда я включил телефон в автомобиле и стал набирать рабочий номер Аурелио Пармы, редактора-горгульи, ифрита и вируса Эболы в человечьем обличье, чтобы сказать ему: «ХА! У меня появилась невероятная идея для новой книги! И, кроме того, все уже есть, не нужно ничего придумывать». Телефон в его кабинете все звонил и звонил, и сквозь мутно-кровавую пелену энтузиазма до меня дошло, что редактор уже несколько часов как ушел домой. Но мне нужно было с кем-нибудь этим поделиться. Я достал записную книжку и нашел домашний номер Патрисии Чейз. За все годы, что мы с ней работали, я никогда не звонил Патрисии домой, но теперь понимал, что если не позвоню, то меня хватит апоплексический удар.

Телефон звонил, и я ждал. Через дорогу находилась бензоколонка, где когда-то наливали «флаингэй», потом «галф», «саноко», затем «ситгоу». Теперь она принадлежала компании «Экссон» и выглядела современным чудом техники, правда, без гаражной пристройки, так что никакого автосервиса. Только бензиновые шланги и один из этих крохотных киосков, что потакают человеческим слабостям, торгуя сигаретами, лотерейными билетами, суррогатной снедью и желтой прессой.

Именно к бензоколонке в ее прежнем воплощении мы ездили после школы на велосипедах, вернее, к ярко-красному автомату с кока-колой. Напиток стоил десять центов, и ледяная бутылочка зеленоватого стекла, звякнув где-то внутри о железо, идеально вписывалась своими округлостями прямо тебе в руку. Мы стояли, удерживая ногами велосипеды, и пили жадными глотками, пока не опустошали бутылку. Между делом мы следили за машинами, приезжавшими на заправку или в ремонт и выезжавшими с бензоколонки. Особо выдающиеся, в нашем представлении, марки мы называли по именам: «У-у, бля, какой „бьюик“», «А „корвет“ ничего», «Эта „зет-двадцать восемь“ даст просраться!» Подслушивая разговоры гаражных механиков, мы проникались всей важностью этих больших машин, а также учились нецензурным выражениям, совершенно необходимым девятилетним пацанам. Дома у нас на стенах висели фотографии «шелби-мустангов» или «кобр», двигателя «шевроле-327», какой-нибудь заказной кожаной обивки, портреты автогонщиков Дона Прюдома или Дона Гарлица по кличке «Болотная Крыса».

– Алло?

– Патрисия, это Сэм Байер.

– Сэм! Аурелио тебя похитил?

– Лучше, Патрисия, гораздо лучше! Послушай...

Я изложил ей замысел книги. Когда я закончил, возникла долгая пауза, что у Чейз, великой и ужасной, могло означать что угодно. У нее был сильный внушительный голос, но когда она заговорила, он звучал чрезвычайно мягко и осторожно, как никогда раньше.

– Ты никогда мне об этом не рассказывал, Сэм.

– Это было так давно!

– Не важно. Это же чертовское приключение!

– Да, но что ты думаешь о самой идее? Тебе понравилось?

– Я в восторге, и Аурелио тоже придет в восторг.

– Но это вовсе еще не означает, что я что-то найду. Патрисия, я просто собираюсь попробовать.

– Думаю, может получиться большая книга, о которой мы сегодня говорили. Боги, наверное, довольны тобой, раз предложили такую мысль через семь часов после нашего разговора. Кстати, ты где?

– В Крейнс-Вью! Я только что съел калифорнийский чизбургер у Скрэппи, а теперь еду вдоль реки – посмотреть, что еще вспомню.

– Думаю, получится здорово, Сэм. Мне очень интересно.

– Ты никогда так не говорила!

– А ты никогда ничего такого не писал.

Я уже собирался ответить, но то, что я вдруг увидел, со страшной силой затянуло меня в прошлое.

Пока мы говорили, я наблюдал, как на бензоколонку въезжают и уезжают машины. Мое окно было опущено, и я слышал постоянный рокот моторов и уличный шум.

Ничего особенного, пока кто-то рядом не начал говорить глубоким монотонным голосом, который какая-то часть моего сознания моментально узнала. Он слово в слово повторял рекламный ролик «хонды-аккорд», который я видел по телевизору столько раз, что помимо своей воли выучил наизусть, словно липучий попсовый мотивчик, никак не вылезающий из головы. Этот голос бубнил в точности то же самое, что всегда, когда я был мальчишкой, – повторял слова рекламы. Тридцать лет назад рекламировались какао «Марш» и сигареты «Ньюпорт», стиральный порошок «Тайд» и автомобили «Рамблер». Нынче он рекламировал «Хонду», но это не имело значения – в мое ухо говорил оживший призрак Крейнс-Вью. Потрясенный, я обернулся.

Он был там и все так же расхаживал большими неровными шагами, слишком широко размахивая руками, а туфли на ногах казались большими, как коробки, в которых их продают.

– Черт возьми! Да это же Джонни-газировка!

– Что ты сказал?

– Я позвоню тебе завтра, Патрисия. Мне нужно идти. Только что мимо прошло мое прошлое, рекламируя «хонду».

Я положил телефон и выскочил из машины. Джонни шагал к школе и, как всегда, двигался слишком быстро, так что мне пришлось пуститься трусцой, чтобы догнать его.

Он фунтов на сорок поправился и утратил большую часть волос. Оставшиеся были подстрижены ежиком, отчего лицо казалось еще крупнее и квадратнее.

– Джонни! Эй, Джонни!

Он остановился и обернулся. Увидев меня, уставился без малейшего выражения.

– Помнишь меня? Сэма Байера? Я жил здесь много лет назад.

– Нет.

– Я так и думал. Как поживаешь, Джонни?

– Хорошо.

– Что ты тут сейчас делал?

– Ничего.

Джонни Петанглс жил со своей матерью и бабушкой на Олив-стрит, у железнодорожной станции. Он был слаб на голову, как обычно говорили, и промышлял всякими случайными работами по городу. Что он действительно любил – так это смотреть телевизор. Я бы не сказал, что Джонни компенсировал свою дефективность гениальностью в какой-то узкой области, но один талант у него был: он мог дословно воспроизвести любую когда-либо услышанную телевизионную рекламу. «И все проблемы как рукой снимет; плуг „Рото“!», «Примите „Соминекс“ и спите спокойно», «Пых, пых, пыхтит какао». Евангелием для него служил голубой экран, и при всем своем слабоумии Джонни твердо знал каждую главу и каждый стих. Иногда сидим мы, маясь скукой смертной, а мимо как раз идет Джонни, нарезая свои бесконечные круги по городу.

– Эй, Джонни, изобрази «Кларк-бар»! А «Чанки»? А как там «Бафферин»?..

Для запоминания ему не требовались ни прилипчивая музыка, ни броские слоганы. Даже врачи в белых халатах, демонстрировавшие по статистическим графикам эффективность аспирина «Бафферин» или геморроидального крема «Препарейшн-эйч», попадали в придурковатую голову Джонни и оставались там – навеки. Но из-за его слабоумия все фразы, хотя и повторенные слово в слово, выходили плоскими и абсолютно выхолощенными, звучали, как голос компьютера: «ЧАР-ЛИ ГО-ВО-РИТ ЧТО ОБОЖАЕТ „ГУД-И-ПЛЕНТИ“».

Оказаться теперь рядом с ним было для меня все равно, что поднести к носу букет свежих цветов. Аромат ностальгии валил с ног.

Он посмотрел направо, затем налево, потом театральным жестом засучил рукав и глянул на часы. Я заметил на циферблате изображение Арнольда Шварценеггера из «Терминатора».

– Мне нужно идти. Мне нужно домой смотреть телевизор.

Я протянул руку и коснулся его запястья. Оно было очень теплым.

– Джонни, помнишь Паулину Острову? Помнишь это имя?

Он прищурил глаза, тронул подбородок и, посмотрев на небо, замурлыкал какую-то мелодию. На мгновение я подумал, что он забыл мой вопрос.

– Нет.

– Ладно. Ну, был рад снова повидать тебя, Джонни.

– Мне было очень приятно.

К моему удивлению, он протянул мне свою ладонь-лопату, и мы пожали руки. Выражение его лица не изменилось, когда он повернулся и зашагал прочь.

Глядя, как он удаляется, я вспоминал Джонни-газировку, Фрэнни Маккейба, Сьюзи Николе, Барбару Тилли... и многих-многих других. Мне вспомнились вечера в местном парке и удушливая скучища, и восторг при виде придурковатого Джонни – какое-никакое, а развлечение, минут на пять. В те дни у нас было столько времени! Вот уж что у нас было – так это время. Вечное ожидание того, что что-нибудь произойдёт, неясно что, что-то должно случиться, кто-то должен прийти и спасти наш день, неделю... от бытия всуе.

Джонни остановился, обернулся и без всякого выражения посмотрел на меня:

– Паулина умерла. Ты смеешься надо мной. Ее давно убили.

– Верно, Джонни. Чертовски давно.

Я миновал церковь Святого Сердца, дилерскую контору Стампеля, торговавшую «фордами», канцелярский магазин. Интересно, как некоторые магазины, сколько бы раз ни меняли владельцев, всегда остаются такими же. Большинство заведений проходят эволюционный цикл от пиццерии до, скажем, бутика раз в несколько лет. А канцелярский магазин в Крейнс-Вью сменил владельца, но по-прежнему оставался местом, где можно купить газету, пачку резинок, конфеты. В самом раннем детстве я получал на карманные расходы двадцать пять центов. Ровно на плитку «Пэйдэй» с комиксом про Кола и Конфетку. И каждый раз я не знал, с чего начать – с шоколадки или с комикса. Обычно я делал то и другое сразу – читал и ел, переходил улицу, не глядя по сторонам, и только у самого дома понимал, что и комикс, и шоколадка закончились.

У ближайшего светофора Мейн-стрит разветвлялась. Поедешь прямо – Бродвей выведет тебя в живописные пригороды. Свернешь направо, и главная улица пройдет через самый центр Крейнс-Вью, очаровательный центр, минут шесть езды от края до края. Когда мы с Мишель совершали наше паломничество к моим корням, она сказала: «Но как же вы здесь развлекались? Ведь тут ничего нет!»

И она была почти права. Несмотря на свое бело-англо-саксонско-протестантское название, этот милый городок в часе езды от реки Гудзон, от Манхэттена, был населен средней руки ирландскими и итальянскими семьями. Местным жителям требовалась только хорошая скобяная лавка, рынок, магазин готового платья, где продают хлопчатые брюки, бюстгальтеры, домашнюю одежду и теннисные туфли. Самым дорогим блюдом в меню лучшего из местных ресторанов было «Прибой и дерн». В городе работала неплохая библиотека, но мало кто ею пользовался. Был также кинотеатр «Эмбасси», но туда ходили в основном с девушками, потому что обычно там царили тьма и пустота, как в могиле. Бары назывались «Трилистник» и «У Джино». Мишель была права: этот городок – из тех, где люди днем прилежно трудятся, а вечером идут домой пить пиво и смотреть по телевизору баскетбол.

Несколько жителей не соответствовали данному описанию. Это были в основном белые воротнички, работавшие на Манхэттене, но жить предпочитавшие подальше от мегаполиса, в приличном доме с двориком и зеленью вокруг. Изредка нам попадалась на глаза пара из Пайлот-Хилл, катящая в своем «роллс-ройсе», но у них не было детей, и где бы мы их ни встречали, они напоминали инопланетян.

А на другом конце городка располагался Бикон-Хилл, единственный жилой комплекс. По какой-то неведомой причине там поселилось множество еврейских семей. Помню, в шестом классе я зашел домой к Карен Енох, когда был по уши влюблен в нее. Там на обеденном столе я впервые увидел менору – подсвечник на семь свечей. Я сказал миссис Енох, что этот прекрасный канделябр напоминает мне тот, что стоял на рояле у Либерачи в его телевизионном шоу. Позже в тот же день она попыталась объяснить мне, что такое Ханука, но я лишь понял, что это двенадцатикратное Рождество.

Я рос в маленьком американском городке пятидесятых годов. Отчасти поэтому я всегда и отмалчивался, если речь заходила о моем детстве, – да просто оно было на редкость бедно событиями. Никто не отращивал длинных волос, единственным протестом был отказ от второй порции тушеного мяса, о наркотиках только шептались, и любой парень, чье поведение отклонялось от нормы, считался гомиком. Хорошо ли, плохо ли, но мы увлекались спортом. Большинство моих друзей звали Джо, Энтони, Джон. Большинство девушек, по которым мы вздыхали, были из тех, что достигают расцвета в семнадцать, но потом, слишком рано выйдя замуж, быстро становятся похожими на своих мамаш.

Проезжая через центр, я миновал полицейский участок и испытал искушение зайти и спросить Фрэнни Маккейба, но это могло потерпеть. Если все пойдет так, как я надеялся, я все равно скоро вернусь и много времени проведу в Крейнс-Вью.

В конце небольшого торгового квартала главная улица круто идет под уклон и упирается в речной берег возле железнодорожной станции. Отпустив педаль газа и дав машине катиться под горку, я вспомнил, как много раз ходил на станцию из дому пешком. Наряженный и полный предвкушений, как проведу день в Нью-Йорке, с расписанным поминутно планом действий и сэкономленными за много недель карманными деньгами. Пойду в Колизей на автошоу или на борцовский матч в Мэдисон-Сквер-Гарден, или иногда в Бродвейский дворец спорта спустить все свои деньги на игровых автоматах. Пообедаю хот-догом с кокосовым шампанским или жилистым стейком за два доллара в забегаловке у Теда. Тогда Нью-Йорк совсем не пугал. Двенадцатилетний умник спокойно мог в одиночку разгуливать по Таймс-Сквер – в самом худшем случае, привяжется какой-нибудь нищий, станет клянчить десять центов. Я не боялся там бывать, и сам город казался мне приятелем-пижоном, грызущим зубочистку.

По виадуку я переехал железнодорожные пути и резко свернул направо, к станции. Какая-то предприимчивая душа построила у самой реки дорогую с виду закусочную. В приступе ужаса я осознал, что все эти годы жизнь здесь продолжалась без меня. Кем они себя возомнили, чтобы изменять пейзаж, бывший когда-то моим? Частью своего существа ты думаешь, что территория твоей памяти принадлежит тебе; надо бы закрепить это законодательно – чтобы все сохранялось точно в таком виде, как было раньше.

Я подрулил к станции и вышел из машины. Через мгновение по рельсам промчался экспресс «Чикаго – Нью-Йорк». Я ощутил дуновение вихря, услышал колесный лязг и дробный перестук – и мир в вагонах экспресса снова представился мне романтичным, полным возможностей. Из Крейнс-Вью до Нью-Йорка мы всегда добирались на пригородном поезде. Прежде чем дотащиться до вокзала Гранд-Сентрал, он делал добрую дюжину остановок. В наш поезд садились те, кто работал в Нью-Йорке, старушки, спешившие на дневное представление «Хелло, Долли!», и тринадцатилетние подростки в коротковатых штанах и свитерах с треугольным вырезом и с таким количеством бриолина на волосах, что его хватило бы залить в картер семейного автомобиля.

Вздохнув, я посмотрел в сторону реки и увидел молодую пару; они перебрасывались летающей тарелкой, а между ними металась собака. Ей было очень весело. То и дело они давали ей схватить тарелку, и тогда радость перехлестывала через край: собака нарезала вокруг них бешеные круги, пока тарелку не отбирали обратно, и все начиналось по новой. Интересно, сколько раз в жизни вы испытываете настоящую грусть – только чтобы через миг вспомнить, что жизнь прекрасна? Я наблюдал за этой парой. Они излучали такие волны счастья, что я совершенно явственно ощущал их там, где стоял. Девушка закружилась и бросила тарелку изо всей силы, прямо в мою сторону, и та упала буквально в нескольких шагах от меня. Я двинулся было к ней, но, увидев бросившегося навстречу пса, остановился. Он тоже. Пес стоял в нескольких дюймах от ярко-красного диска, но смотрел на меня, будто спрашивал разрешения.

– Бери, бери. Можно.

Он наклонил голову этим классическим собачьим движением – мол, чего-чего? – которое всегда меня так смешит.

– Все в порядке. Бери.

Пес схватил диск с земли и бросился назад. Я двинулся к воде.

– Простите, не скажете, который час?

Я не знал, сколько простоял там, глядя на реку и предаваясь воспоминаниям. Вечер располагал к грезам. Как бы то ни было, выйдя из оцепенения, я взглянул на девушку, потом на часы.

– Четверть десятого.

– С вами все в порядке?

У нее было милое личико, и вправду обеспокоенное. Посмотрев на нее, я попытался улыбнуться. Я не знал, что ответить.

– Я когда-нибудь тебе рассказывал, как нашел труп девушки?

Та, кого я любил больше всех на свете, смотрела на меня с улыбкой, которую я буду вспоминать на смертном одре. Ее длинные темные волосы ровной волной ниспадали на плечи, прикрытые тонкой ночной рубашкой с птичками.

Она покачала головой.

– Вот потому-то мне и нравится у тебя ночевать. Утром ты всегда рассказываешь историю, которой я еще не слышала.

Ей было шестнадцать, но держалась она, как женщина под тридцать. Протянув руку через столик, я погладил ее по щеке. Она взяла мою руку и поцеловала.

– Не перестаю удивляться, что ты моя дочь.

Кассандра Байер нахмурилась:

– Почему? Что ты хочешь сказать?

– Только то, что сказал. Как нам с твоей матерью удалось вывести такого хорошего ребенка? Твоя мама жила жизнью, которая монахиню вогнала бы в краску. А у меня было больше неврозов, чем у Вуди Аллена. И, тем не менее, вот ты – серьезная, умная, обладающая чувством юмора... Как это получилось?

– Возможно, мои гены передались через поколение.

Она взяла флакончик жуткого черного лака для ногтей и принялась обрабатывать свой палец.

– Можно, после тебя я тоже покрашу ногти черным?

Она закатила глаза и простонала:

– Так что там с найденным трупом?

Я встал и налил себе еще кофе. Не глядя, она протянула мне свою чашку. Я наполнил ее и посмотрел на Кассандрину макушку.

– У меня хорошая идея: почему бы тебе не обрить голову и не вытатуировать там «Папа»? Это будет неплохо смотреться вместе с черными ногтями, и к тому же я буду знать, что ты действительно меня любишь.

– Я знаю девушку, у которой татуировка на этом самом месте.

– Что? И что у нее там вытатуировано?

– Молния.

Я посмотрел в окно, пытаясь это осознать.

– Касс, иногда ты говоришь такие вещи, что я чувствую себя столетним. То есть я довольно продвинут для своего возраста, ты сама говорила. Но если бы я лег в постель с женщиной и увидел там татуировку, я бы вызвал полицию.

– Не думаю, что ты бы захотел лечь в постель с той девушкой, папа. Ее зовут Ложка, и она ест только баранину. Это вроде новой религии, наподобие Долины Мальды.

– И что об этом говорят Ложкины родители?

Кассандра докрасила ноготь и закрутила флакон. Ее движения были чрезвычайно изящны и аккуратны.

– Так ты расскажешь мне о трупе или нет?

– Ладно. Когда мне было пятнадцать, мы всей компанией пошли на речку купаться.

– Вы купались в Гудзоне? Папа, там же сплошные сточные воды!

– Ну, по мне, так лучше купаться в грязной реке, чем татуировать гениталии! Да и тогда дело еще не было так плохо – просто немного попахивало. Но на самом деле мы ходили не купаться. Все бойкие девчонки ходили туда в бикини. Кто-нибудь возьмет пива, все курили «Мальборо», у нас было переносное радио... Местная радиостанция с Братцем Брюси диджеем. Очень мило. Мне всегда это представлялось как «Hard Day's Night». Чуть позже я расскажу, почему. В тот день Джо О'Брайен и я пришли туда первыми.

– Джо О'Брайен – твой лучший друг, которого ты как-то раз нокаутировал в драке?

– Да, тот самый. Тогда нравы царили суровые. Такой уж был городишко. Все были крутые или притворялись крутыми. Пускай вы лучшие друзья, но если он косо на тебя посмотрел – БАМ! Через минуту вы уже тузите друг друга.

Касс покачала головой.

– В хорошеньком же местечке ты вырос!

– А почему бы и нет. Все было совершенно невинно. Мы верили в преданность, а большинство девушек хранили девственность. Мы слушали довольно спокойную музыку, не то что какой-нибудь эйсид-рок. Мы ходили где вздумается, не боясь, что кто-нибудь пристрелит, так просто, проезжая мимо. Девушек не насиловали, и никто не ходил с пистолетом. Ну, почти никто.

– Держу пари, Фрэнни Маккейб ходил. Эта история про Фрэнни?

– Нет, и он так и не простил нам этого. Фрэнни всегда удавалось взять над нами верх, но, как потом оказалось, тут мы его обставили. В общем, мы с Джо О'Брайеном пришли туда первыми. Было около десяти часов утра, жарко. Действительно жарко. У воды было местечко, где мы всегда загорали. В нескольких сотнях ярдов от железнодорожной станции. Мы расстелили полотенца и разделись до плавок... Мы не могли дождаться остальных. В городке появилась новая девушка, Джеральдина Фортузо, с прекраснейшей фигурой, какую мы только видели. У нее, правда, росли усики, но у каждого свои недостатки. Все парни соперничали за нее, а мы знали, что она придет. Джо и я встали у воды, глядя на лодки и обсуждая божественную фигуру Джеральдины. Мимо прошел быстроходный катер, и от него к берегу побежали волны. Не знаю, кто заметил ее первым. Странно, ведь это очень важная деталь, но я честно не помню. Тот, кто ее увидел, сказал: «А это еще что за хреновина?» На волнах, футах в сорока от нас, покачивалось, как гигантская медуза, что-то большое, белесое, полупрозрачное. Мы оба пошли поближе, чтобы рассмотреть, но я зашел слишком далеко, поскользнулся и упал в воду. «Видишь? – спросил Джо. – Подойди поближе и погляди, что это такое. Может быть, парашют».

Касс подалась вперед и проговорила таким же неуверенным голосом, как я в тот день:

– Парашют?

Я пожал плечами.

– Эта штука в воде была похожа на маленький парашют или на самую большую медузу, которую мне приходилось видеть. Ты знаешь, как бесстрашны дети, пока не узнают, как жестока бывает жизнь. Когда я зашел на глубину, а потом поплыл к странному предмету, мне и в голову не приходило, что это может быть опасно, что это что-то зловещее.

– И когда ты понял, что это труп?

– Только когда оказался футах в пяти от него. Вода на солнце отсвечивала удивительно светлым оттенком зеленого, так что ничего нельзя было разобрать, пока не подплывешь вплотную... Она покачивалась на воде лицом вниз, в мужской рубашке. Рубашка была расстегнута, и потому труп казался огромным и раздутым. С тех пор прошло немало времени, но насколько помню сначала я подумал, что это рубашка, и только потом заметил, что она на что-то надета. Я так и подумал – она надета на что-то, а не на кого-то... Я был совершенно спокоен, Касс. Удивительно! Случись такое теперь, я бы наверняка испугался и удивился куда больше. Возможно, оттого что молод, ты еще думаешь, что с тобой непременно должны происходить какие-то истории. А поскольку ждешь начала приключений, то если обнаруживаешь труп, тебе просто вспоминается фильм про Джеймса Бонда. Именно там ты и должен рано или поздно оказаться.

– Джеймс Бонд – это отстой.

– Тогда мы так не думали. Тогда он был самым крутым стилягой на свете... Так вот, поняв, что это рубашка и что она надета на какую-то штуку, я издал радостный вопль, который мог бы поезд остановить. Джо на берегу тоже начал вопить, но я его даже не слышал. Я подплыл поближе, и в этот момент волна от проходящего катера перевернула тело. И я увидел ее лицо. Хотя оно было под водой, я ясно разглядел каждую черточку. Ее глаза были открыты, но возле рта, как облачко, плавало что-то белое.

– Боже, папа, и ты ни капельки не испугался?

– Нет, и это удивительно. Я был зачарован. Возможно, в детстве у тебя какое-то иное мужество, которое с годами пропадает. Меня лишь разбирало любопытство, я хотел все рассмотреть. Мои родители думали, что меня травмировало это приключение, но оно меня совсем не тронуло. Прошло несколько секунд, прежде чем до меня дошло, что это, но осознав, я крикнул Джо, чтобы он вызвал полицию. Потому что это труп. Он исчез в мгновение ока, а я стал плавать вокруг, не зная, что делать дальше. Смотря на нее, я лишь думал: «Она мертва. Эта девушка мертва». Но ярче всего мне запомнилось, что от поверхности воды ее лицо отделяли всего несколько дюймов – как будто, чуть приподняв голову, она снова могла вздохнуть и ожить. Странно правда? Ты все понимаешь, но частью сознания придумываешь безумные вещи... Я ухватил девушку за руку – ее тело было уже совсем окоченевшим – и, неуклюже подгребая, поплыл к берегу. Через несколько минут, изрядно запыхавшись, я уже был на мелководье – и тогда, двумя руками, выволок ее на сушу. Как я уже сказал, на ней не было ничего, кроме мужской рубашки и узеньких трусиков от бикини. Мне не следует тебе этого говорить, но я впервые увидел женщину так. Мне было видно все. Я не мог поверить. То, о чем все ребята говорили, что годами снилось, оказалось прямо передо мной – почти голая девушка.

– Папа, она же была мертвая! – простонала Касс – Тебе это показалось эротичным?

– Определенно да. Она была красивой, и на ней почти ничего не было. Я не мог удержаться, чтобы не посмотреть.

– Это мерзко. Не могу поверить. Ты глазел на мертвое тело!

– Нет! Пятнадцатилетний мальчишка с гормонами молодого лося впервые в жизни увидел женщину. Это большая разница, милая.

Она сложила ладони, как на молитве.

– Как я рада, что я не мужчина! И что было потом?

– Я протянул руку и стер пленку с ее лица. Наверное, это была какая-то слизь. И ничего больше не случилось. Я стоял там и смотрел, пока не вернулся Джо. Интересно, что, вернувшись, он к ней не подошел. Стоял на мостках, разинув рот, но спуститься отказался... Крейнс-Вью был сонный городишко, и потому, я уверен, полицейские были просто вне себя – так им не терпелось расследовать это дело. Они приехали меньше чем через десять минут. Капитан Кристелло и Пи-пи Буччи.

– Пи-пи?

– Питер. Этого копа мы особенно ненавидели. Он закончил школу несколько лет назад и вечно задавал нам жару, когда мы попадались на чем-нибудь.

– Неужели ты был хулиганом, папа? Судя по историям, которые ты рассказываешь о своем детстве, можно подумать, будто ты был малолетний преступник.

– Нет, я просто прикидывался. Я не годился для этого. И хулиганил только потому, что так вели себя ребята, с которыми я водился. Мне хотелось им понравиться, но они знали, что при первой же возможности я уеду из Крейнс-Вью. Я и правда уехал. Но в детстве всегда плывешь по течению. Таковы правила игры. Думаешь, панки и хиппи были не такие же? У них просто другие прикиды и прически, но все ребята хотят, чтобы их приняли в компанию. Они продадут за это душу. Из всех, кого я знал, ты, наверное, единственная, кто идет своим путем. За это я и восхищаюсь тобой.

Я не лгал. С детства Кассандра мыслила самостоятельно и была независима в суждениях и поступках. Когда мы с ее матерью развелись, она восприняла это так спокойно, что я встревожился. До сих пор она не нравилась мальчишкам, потому что была серьезна и честна. Сама она, к сожалению, думала, что виной тому внешность. Большой красиво очерченный нос, скулы ее матери и слегка раскосые глаза. Она была высокой, носила очки в черепаховой оправе и, как правило, скрывала свою прелестную фигуру под простыми мужскими рубашками и джинсами.

Я обожал ее и очень дорожил временем, что мы проводили вместе. Большую часть своей жизни я превратил в грандиозный бардак, но оказался на удивление хорошим отцом. Мы могли говорить с ней на любые темы, ее непосредственность открывала мне глаза на многое, о чем я раньше даже не догадывался, и я гордился тем, что она всегда искренна со мной. Одним из моих утешений была наша дружба, пронесенная через годы, несмотря на все последствия развода.

– Хорошо, значит, приехали Пи-пи с начальником полиции, а ты все это время оставался рядом с трупом?

– Да. Джо стоял на берегу, а я в воде, и тут приезжают они с сиренами. Как это обычно бывает. В городке было две полицейских машины, и обе приехали, под оглушительный вой сирен. Неужели им не хватило одной...

– Папа, не отвлекайся.

– Приехали полицейские и взялись за дело. Кристелло велел мне отойти от трупа. Минуту назад она была моя, и вот уже – общественная собственность. Пи-пи заставил меня вылезти на берег и дать ему показания. Мне показалось, это круто: я действительно давал показания полиции! Это было как в «Преступной сети» или «Голом городе» – моих любимых телепрограммах. Я видел, что Пи-пи мне завидует. Он все задавал мне дурацкие вопросы вроде: «Что вы имеете в виду, говоря, что увидели в воде рубашку?» или «Что вы вообще делали у реки?».

– И чего он ожидал услышать? Ты же был просто мальчишка.

– Именно. Потому-то он мне и завидовал. Полицейские в маленьких городках всю жизнь ждут момента, когда найдут жертву преступления. А тут два сопляка натыкаются на труп, а Пи-пи остается только снять показания. Это было здорово. И мы давали показания, дожидаясь, когда приедет «скорая» из местной больницы. Кристелло достал из машины ярко-желтый брезент, чтобы накрыть тело. Мне хорошо запомнился этот момент – как будто я прощался с ней. На самом деле так оно и было, потому что когда приехала «скорая», тело быстро увезли, и я больше никогда эту девушку не видел... Нам пришлось поехать в участок и вновь дать показания. Когда мы сели в полицейскую машину, радио там было включено, и ди-джей объявил: «А теперь то, чего все мы ждали, – новая битловская песня: „A Hard Days Night“». Тогда я впервые ее услышал. И с тех пор при звуках этой песни мне вспоминается тот день.

– А потом нашли того, кто ее убил?

– Трудно сказать. Ее парня из колледжа обвинили в убийстве и засадили за решетку, но потом ходили разные слухи. К тому же у нас на этот счет были собственные мысли, а ты знаешь, ребята чего только ни придумают. Полиция объявила, что накануне вечером она была у реки с парнем, с которым встречалась. Он ударил ее по голове, запаниковал и сбросил тело в воду. Вот и все.

– Почему же ты не попытался разузнать об этом? Ведь это вы нашли ее! – возмутилась Касс, негодуя, что мы не довели поиски до конца.

– Да, мы пытались, но детям же никто ничего не скажет. А тем более полицейские. Ни слова.

– Это правда странно. А что это за девушка?

– Паулина Острова. – Я на мгновение подумал о ней, стараясь сформулировать мысли и описать ее правильно. – В любом самом маленьком городке всегда найдется хотя бы несколько очень хороших и очень плохих ребят.

Касс подняла руку:

– Погоди! Дай мне угадать – Паулина Острова была... очень хорошей. Круглая отличница, редактор школьного ежегодника, за ней ухаживал капитан футбольной команды.

– Нет. Гораздо интереснее. Я плохо ее знал, потому что она была на несколько классов старше. К тому времени она уже закончила школу, но о ней ходили легенды, потому что в ней уживались совершенно несовместимые вещи. Абсолютно неуправляемая, просто притча во языцех. Ходил слух, что она спала со всеми, кто ей понравится, пила, как ирландец, и была способна на что угодно, чтобы показать, что ей не слабо. Но училась блестяще и получала стипендию в Суортморе.

– В Суортморе? В Суортмор попасть труднее, чем в Гарвард.

– Вот этим-то она и удивляла. Одному Богу известно, что бы из нее не вышло, проживи она дольше. Когда я учился в школе, о Паулине ходили такие противоречивые слухи, что трудно было понять, чему верить. Но она наверняка была незаурядна.

– Но ты ее не знал?

– По-настоящему не знал. Иногда я видел, как она проезжает на машине или идет по улице. Но после всех фантастических историй она казалась мне такой необыкновенной, что я только иногда отваживался на нее взглянуть, да и то через секунду отводил взгляд. Это как смотреть на солнце – если смотришь слишком долго, заболят глаза.

– Не поверю, что ты не выяснял, как она умерла.

Я выдержал драматическую паузу, после чего торжественно произнес:

– Этим, золотко мое, я и собираюсь заняться.

Она ахнула:

– Что ты хочешь сказать?

Для полного эффекта я решил разыграть сцену до конца – тем более в присутствии любимой публики. Я подошел к шкафу и достал фотографию из школьного ежегодника тех лет, когда Паулина училась в старших классах. Я взял его в школьной библиотеке, переснял ее фотографию и увеличил. Подойдя к Касс, я прислонил фотографию к кофейной кружке прямо перед ней.

– Паулина Острова.

Касс взяла увеличенный портрет и долго рассматривала, прежде чем заговорить. Я наблюдал за ней, пытаясь понять, о чем она думает. Она рассматривала портрет с непроницаемым лицом – как обычно, пока не соберется с мыслями. Я достаточно хорошо знал свою дочь и знал, что она не любит высказывать суждения, пока хорошенько не подготовится.

– Она была высокая или низенькая?

– Скорее высокая, насколько я помню.

– Где ты достал фотографию?

– Это ее портрет в старших классах. Из старого ежегодника.

Она покачала головой.

– У нее такое маленькое лицо! И зубы мелкие и ровные. На этой фотографии она первая ученица, такая умница, а не хулиганка. Хотела бы я увидеть какие-нибудь другие. У тебя нет?

– Пока нет, но попробую где-нибудь найти.

Касс снова посмотрела на фото.

– Она такая милая... Ну разве такая может умереть?

* * *

В тот вечер я проводил ее на вокзал. Пока мы дожидались поезда, Кассандра рассказала мне историю, которая пристала к моей памяти, как жевательная резинка к подошве.

Мать одной ее подруги работала стюардессой. Однажды она ехала на автобусе из Лондона в аэропорт и попала в страшную пробку. Видимо, она была симпатичной. Всю поездку она строила глазки красивому хорошо одетому парню, сидевшему напротив. Все это время он к тому же говорил по мобильному телефону, и из услышанного она заключила, что он собирается провернуть колоссальную сделку. Женщина уже опаздывала, а автобус не двигался. На ее рейс уже заканчивалась посадка, и она поняла, что не успеет. В отчаянии она спросила у симпатичного парня, не одолжит ли он ей телефон, чтобы позвонить начальству и сказать, что опаздывает. Парень еще минуту что-то бормотал в трубку, а потом робко признался, что рад бы помочь, но телефон не настоящий.

Посадив Касс на поезд до Манхэттена, я сел в машину и уставился на свои руки, сжимавшие руль. От истории с Мистером Телефоном меня бросило в дрожь – уж слишком она походила на мою. Я тоже разгуливал, строя из себя крутого парня, у которого все о'кей, а на самом деле был неудачником с бездарным романом на столе – он начинал ехидно ухмыляться, стоило мне войти в комнату. А что если как писатель я выдохся? Слыхал я немало историй про романистов, которые в один прекрасный день просто иссякали и больше не могли выжать из себя ни капли. Я ощутил прилив вдохновения, вспомнив о Паулине, но что если и эта книга получится пустой и безжизненной? Тогда мне не будет оправдания.

Я забарабанил пальцами по рулю. А что если?.. Сомнений мне в жизни хватило, и я решил, что с ними уже покончено, но пока я просто сидел так в одиночестве приятным воскресным летним вечером, меня осаждали разные «А что если?», роясь вокруг моей бедной головы, как пчелы-убийцы.

На стене висел большой плакат, рекламирующий какой-то новый йогурт: красивая женская рука держит серебряную ложку с аппетитным фиолетовым снежком на кончике. Плакат гласил: «Блаженство всего в ложке от вас!» Взглянув на него, я вдруг вспомнил Ложку, Кассандрину подругу, сделавшую татуировку себе во влагалище. Одна татуировка вызвала в памяти другую, и я полез в карман за бумажником, где лежала стопка визитных карточек. Порывшись, я нашел среди них Вероникину, с изображением татуированного русского уголовника. Несколько секунд я смотрел на нее, размышляя, чем бы мне заняться сегодня вечером, потом взял телефон.

Прежде чем подключился ее автоответчик, раздались четыре гудка. Автоответчики могут многое рассказать о людях. Кассандрина мать произносила: «Сами знаете, что делать», – после чего раздавался сигнал. Самый тупой и скучный человек, какого я знал, на автоответчике ужасно неловко пытался пошутить. Мое кредо таково: если у тебя чего-то не хватает, не стремись записывать это на пленку. Послышался голос Вероники, бодрый и приветливый:

– Привет! Это триста восемь двадцать два тридцать восемь. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню.

Я ощутил небольшой приступ досады, что ее не оказалось дома, но решил сказать что-нибудь, чтобы она знала, что я о ней думал.

– Мисс Лейк, это Сэмюэл Байер...

Не успел я договорить, как телефон щелкнул, и послышался ее голос:

– Здравствуйте, мистер Байер.

– Прячетесь за спиной автоответчика?

Она хихикнула.

– Да. Люблю автоответчики. Они как вышибала у дверей: пускают только тех, с кем хочешь поговорить.

– Никогда об этом не думал. Послушайте, у вас наверняка сейчас куча дел...

– Я совершенно не занята. А вы что-нибудь предлагаете?

– Да, почему бы и нет. Я подумал, вы не прочь чего-нибудь выпить? – Я произнес это прежде, чем сам понял, что хотел сказать.

– Мечтаю об этом! Вы неподалеку?

– Нет. Я на вокзале в Коннектикуте. Но могу приехать через час-другой.

– Ого! Вы проедете такой путь, чтобы выпить со мной?

– Приятный вечер. Приятная поездка.

– Здорово! Belle parole поп pascon i gatti.

He знаю, на каком языке она это сказала, но ее произношение было безупречным, и она перешла на него без сучка без задоринки.

– Что это значит?

– Красивыми словами кошек не накормишь. Поступки говорят громче, чем слова. Я обожаю, когда кто-то прям и решителен. Это экономит столько времени! Где и когда мы встретимся, мистер Байер?

«Готорн» – самый приятный бар на Манхэттене. Наливают много, публика сдержанная, ведет себя тихо, там уютно, все как будто специально создано для тебя. Когда я приехал, было уже почти девять. Я прямо с вокзала отправился в город и поэтому даже не переоделся. Для «Готорна» это не имело значения, и для Вероники тоже. Я увидел ее сразу, как только вошел, и на секунду мне стало не по себе оттого, что она была одета почти так же, как я – белая рубашка на пуговицах, летние штаны цвета хаки и кеды. Только кеды у нее были крутые, не чета моим – высокие, до голеней, баскетбольные тапки, мечта молодого уличного бандита из Лос-Анджелеса, в таких пустят на любую гангстерскую сходку. Она была просто восхитительна – ледяная волна волос, длинная шея, а эротичные выпуклости под рубашкой заставляли задуматься, как они выглядят, если рубашку снять...

Увидев меня, она по-детски захлопала в ладоши:

– Мы близнецы!

– Я только что об этом подумал. Кто ваш портной?

Она похлопала по соседнему табурету, приглашая меня сесть:

– Как доехали?

– Быстро и без приключений. По воскресеньям это бывает нелегко, но сегодня, наверное, все решили еще на денек остаться за городом. Что будете пить?

– Чай со льдом.

– Вы не пьете?

– Пью, но не сегодня вечером. Раз встречаюсь с вами, мне нужна ясная голова.

– Почему?

– Потому что вы мой герой. Боюсь сказать какую-нибудь глупость и отпугнуть вас. Не хочу рисковать.

– Вы идеальная спутница, Вероника. Я не успел сесть, а вы уже сказали, что я ваш герой. Мне даже не пришлось ничего рассказывать, чтобы попытаться произвести на вас впечатление.

– Да, но мне просто не терпится услышать ваши рассказы, мистер Байер.

– Сэм.

– Знаете, как часто я мечтала услышать от вас это? Мечтала посидеть с вами в каком-нибудь месте вроде этого, просто так, вдвоем, и услышать, как вы говорите: «Можете называть меня Сэм».

– Вы всегда так... честны?

– Лгать слишком утомительно. Приходится пробовать на вкус каждое слово, прежде чем произнести. Терпеть не могу этого. И без лжи не так-то просто дать другому понять, о чем ты вообще говоришь.

Официант принес мне бокал. Пригубив, я попытался прочесть ее мысли, и мы оба не знали, что сказать дальше.

Она выглядела моложе, чем я ее запомнил, более чувственной и соблазнительной. У меня всегда была дурная привычка путаться с тощими неврастеничными женщинами. Они часто оказывались хорошими любовницами и этим вначале и ловили меня на крючок, но их первоначальная отвязанность в постели позже переходила в отвратительное статическое электричество, и я чувствовал себя громоотводом в грозу. Конечно, некоторые трудности в отношениях возникали и по моей вине, из-за моей неисправной электропроводки и различных смертных грехов. Я был оптимистом и очень любил женщин – и из-за этих свойств неизменно наживал неприятности. Даже теперь, через пять минут после того, как поздоровался с Вероникой Лейк и начал «брачный танец», в душе я уже мчался, как лайнер по взлетно-посадочной полосе перед стартом. Уже подумывая: «Интересно, когда я смогу пригласить ее в Коннектикут?», я хотел узнать о ее прошлом, каких еще авторов она читает, как пахнет ее дыхание. Мне нравились ее честность, прямой взгляд в глаза, ее жесты, как у греческого оратора. Она понравилась мне еще до того, как я ее узнал, но это было очень в моем духе.

– Над чем вы сейчас работаете? Можно спросить, или это слишком личный вопрос? – В ее голосе сквозили сомнение, некоторая неуверенность.

– Вовсе нет. Я писал роман, но одно недавнее событие изменило мои планы. Я увлекся другим.

– Можете рассказать? Кстати, ваш знак зодиака – Рыбы?

Я замолчал и откашлялся. Не люблю астрологию. И не люблю тех, кто спрашивает про знаки зодиака. Слишком часто, услышав ответ, они глубокомысленно кивают, словно дата рождения объясняет, почему у вас в жизни все идет наперекосяк. Меня не удивило, что Вероника угадала.

– Да. Как вы узнали?

– Вы – рыба. Я чувствую запах. – Она улыбнулась и больше ничего к этому не добавила.

– Что вы хотите сказать? От меня пахнет рыбой?

– Нет, от вас пахнет хорошим одеколоном. Вероятно... «Эрме»? «Эрме» или «Ромео Джильи». Прекрасный запах. Я не то имела в виду.

Я сделал знак официанту.

– По-моему, стоит еще выпить.

Вероника наклонилась ко мне и сжала мой локоть:

– Знаете, я просто поклонница. Я никто. Меньше всего на свете мне хотелось бы вас обидеть. По вашему лицу видно, что я вас рассердила. Пожалуйста, поймите, я вовсе не собиралась вас обидеть. Мне лучше уйти? Черт! Мне так жаль.

Она отодвинулась, и я погладил ее по руке.

– Вероника, я добирался до Нью-Йорка два часа. Мы не проговорили и пяти минут, как вы уже сказали, что я рыба, а теперь уходите! Думаю, нам лучше отмотать пленку назад и снова нажать на «пуск». Как вы думаете?

– Боюсь, что теперь мне будет страшно раскрыть рот.

– Не бойтесь. Мне нравится ваша прямота. Вы спросили, над чем я работаю. Давайте начнем с этого места.

Я откинулся на спинку. Вероника, не двигаясь, смотрела на меня.

– Когда мне было пятнадцать, я нашел тело девушки. Ее убили.

Эту историю я рассказал всего за несколько минут. Когда я замолчал, Вероника, не говоря ни слова, уставилась в стол и только после долгой паузы подняла глаза. По выражению ее лица было видно, что она что-то поняла.

– Паулина Острова была вашей мертвой русалкой. Конец детства. Все эти невозможные сочетания мы можем понять только теперь, а испытать могли только в молодости. Женщина и рыба. Молодая и мертвая. Секс и убийство...

– Оксюморон.

Она тихо кивнула:

– Именно. Детство состоит из противоположностей. Тебе или слишком жарко, или слишком холодно. Ненависть или любовь, не иначе, а через секунду все снова меняется. В течение той минуты вы, пятнадцатилетний мальчик, ощутили все сразу. Для подростка мертвая девушка была эротичной. Конечно, вы хотели посмотреть на ее трусики. Мне это понятно.

– Вы хотите сказать, что у меня не было задатков пятнадцатилетнего некрофила?

– Сэм, в пятнадцать лет меня все наводило на мысли о сексе. Знаете, у вас очень красивые губы. Пожалуй, я выпью.

Она заказала водку со льдом. Ее длинные пальцы с нежно-розовыми ногтями так соблазнительно обхватили стакан с прозрачной жидкостью, что я вздохнул. Когда я поднял глаза, она смотрела на меня. По ее улыбке было ясно, что она прекрасно поняла, о чем я думаю.

Вероника взболтала кубики льда в стакане и сделала маленький глоток.

– Сегодня я услышала интересную историю. Один мой друг держит ресторан на Шестьдесят восьмой стрит. Несколько месяцев назад к нему зашел посетитель и заказал филе-миньон. Мой друг гордится тем, что каждый день закупает самое лучшее свежее мясо. Так что посетитель получил свое филе, и когда съел, заявил, что это лучший кусок мяса, какой он только пробовал в жизни. Ресторан тот не из дешевых, но на следующей неделе этот человек приходил каждый день и заказывал филе. Щедро давал на чай, был очень доволен, говорил кучу комплиментов... Но однажды мой друг то ли не поехал на рынок, то ли что-то случилось – в общем, свежего мяса у него не оказалось. Мясо осталось вчерашнее, но оно было хорошее, понимаете? Пришел посетитель за своим филе. Когда ему подали, он не откусил и кусочка, а сразу нагнулся и понюхал. Потом отрезал кусочек, попробовал и отложил нож и вилку. «Мясо не свежее». Потребовал счет и вышел. И больше его не видели. Чего я не пойму – почему же ему не сказали: «Мясо сегодня несвежее, возьмите что-то другое».

– Бросьте, Вероника. Вы-то сами никогда не врете?

Она осушила свой бокал.

– «Когда лжешь, легко верить в себя, потому что говоришь о ком-то другом». Это вы написали. Я повесила эту фразу у себя над столом.

Я поднял руки, сдаваясь:

– Но писатели – известные лгуны.

– Могу я попросить не лгать мне? Поверьте, я умею держать удар. Вам незачем стараться произвести на меня впечатление, потому что уже произвели. Мне нравится ваша внешность, и Богом клянусь, для меня не важно, играли ли вы в университете в баскетбол и знакомы ли с Биллом Клинтоном.

– А что, если я скажу, что был трижды женат и все мои бывшие жены считают меня скотиной?

– Про жен я знаю. Я читала про вас все статьи, которые могла найти. Мне наплевать, потому что я не такая, как они. Дайте мне шанс, и я вам докажу.

– Ого! Вы всегда берете быка за рога?

– Вы имеете в виду день нашей встречи, когда вы надписывали книги? Мне ужасно хотелось поговорить с вами. Но потом, когда это случилось, я струсила и промолчала. Я хотела сказать вам... Нет, не могу даже сейчас. Боюсь.

– А как же правда, о которой вы говорите?

Она глубоко вдохнула, задержала дыхание и шумно выдохнула.

– Ладно. Наверное, нет разницы между ложью и молчанием. Я хочу встречаться с вами. Хочу быть с вами.

– У вас нет мужчины?

– Нет. И СПИДа тоже. Я не феминистка и не люблю случайных связей, но когда сижу здесь, рядом с вами, мне хочется не отрываясь целовать вас в губы.

* * *

Она пела во сне. И это оказалось лишь первым неожиданным открытием из множества, что выпали на мою долю в ту насыщенную ночь. Мы отправились к ней домой, но когда добрались туда, все произошло так быстро, что я даже не успел осмотреться, чтобы понять, как она живет.

Мы вошли, Вероника ногой захлопнула за собой дверь – БУМ! – и сразу провела меня в спальню. Как бы вы ни были опытны, каким бы крутым или светским себя ни мнили, вас все равно поразит женщина, которая ведет вас к себе в спальню через две секунды после того, как вы пришли к ней на первое свидание. Я снова чувствовал себя двенадцатилетним невинным членом клуба «Микки-Маус».

Она раздевалась, не сводя с меня глаз. Сначала кеды – самым эротичным образом, какой я только видел. Потом белая рубашка постепенно сползала по мере расстегивания пуговиц, пока не расстегнулась последняя. Одно движение плеч – и рубашка упала на пол. Никакого лифчика. Груди, за которые стоило развязать войну.

Массивную серебристую пряжку ремня она расстегнула двумя быстрыми движениями – вправо, влево, готово. Брюки были расстегнуты так же быстро, со звуком, который каждый мужчина будет помнить в старости, лежа на смертном одре и судорожно ловя ртом воздух, – этот звук расстегиваемой молнии. Черные трусики. Тоже долой.

– Иди сюда.

Я сидел на кровати, но тут же встал и подошел к ней. Вероника не дала мне прикоснуться к себе, пока меня не раздела.

– Погоди. Наслаждение должно длиться.

В отличие от своей, мою рубашку она расстегивала очень медленно, то и дело останавливаясь, чтобы с улыбкой посмотреть на меня. Я ощущал запах ее волос. Они пахли невинным детским шампунем. Плечи у нее были широкие, но руки – тонкие и четко очерченные.

Когда моя рубашка оказалась на полу, Вероника провела кончиками пальцев по моей груди, по плечам, вдоль рук до самых пальцев. Потом приблизилась и снизу вверх погладила мою спину. Я нагнулся поцеловать ее, но она покачала головой и отвернулась, хотя по-прежнему меня гладила.

– Вероника!

Ее руки замерли, и она отстранилась.

– У меня нет презерватива.

Наклонившись, она достала из кармана брюк целую пригоршню.

– Откуда ты знала? – Я постарался, чтобы это прозвучало весело и вместе с тем скептически.

– Я не знала. Я надеялась.

Хотя в моих романах полно откровенных сексуальных сцен, я не попытаюсь даже описать, каково было спать с Вероникой Лейк. Излагать секс словами – совсем не то, что им заниматься. Конечно, можно подпустить побольше жесткого порно и клубнички – пусть у идиотов потекут слюнки, – соединяя в пределах одного абзаца различные части тела, но это слишком далеко от реальности – как далека открытка от истинного пейзажа.

Многое из того, что она знала и делала, я уже познал раньше, но теперь у меня вызвали трепет ее подвижность и пыл. Все равно, что оказаться в танцевальном зале с искусной танцовщицей, которая знает каждое па, ни на минуту не хочет присесть, и дает тебе понять, что ты – Фред Астер.

Не знаю, когда мы заснули, но среди ночи я проснулся, чувствуя, что ее волосы щекочут мне шею, а где-то рядом чей-то тихий сонный голос поет «Uptown Girl» Билли Джоэла. Сначала я подумал, что мы не выключили радио, но вспомнил, что вообще его не включали. Потом сквозь паутину сна мне казалось, что голос доносится с улицы, пока до меня не дошло, что голос раздается слишком близко. И я повернулся к женщине, рядом с которой уснул:

– Вероника!

– Uptown Girl...

– Вероника!

– You 've been livin'...

Она лежала, отвернувшись от меня, и медленно перевернулась.

– Привет!

Тот же нежный певучий голос.

– Ты поешь во сне!

– Я знаю.

– Ты пела «Uptown Girl»!

– Можешь переключить, просто нажми мне на нос. Ты меня поцелуешь?

Утром я проснулся раньше нее и воспользовался возможностью рассмотреть ее жилище. Все в нем неизменно говорило: «полный порядок». Все было аккуратно, но не патологически чисто. В ванной валялось несколько шпилек и других женских принадлежностей, в раковине на кухне – немытые чашки. Несмотря на это, повсюду царили опрятность и аккуратность. Квартира состояла из спальни и гостиной, которая служила и рабочим кабинетом. А больше всего мне понравилось, что в квартире много солнца. В ней ощущались радость и простор.

Писатели любят повсюду совать свой нос, это профессиональная болезнь, и в доме моей новой любовницы я заметил еще кое-что. Она читала в основном романы, стихи, книги по дизайну и биографии художников. Мебель казалась скорее уютной, чем стильной. Гостиная была уставлена экзотическими цветами в вазах всевозможного размера и цвета.

Взглянув на недописанное письмо на столе, я был поражен почерком. Не знай я, что это писала она, я бы принял его за мужской. Каждая буква выписана четко и строго вертикально, отчетливо и изящно. Рядом лежала перьевая ручка – очень большая, блестящая, синяя, с золотистым колпачком. Я осторожно взял ее.

– Разве не прелесть?

Она прикоснулась к моему плечу, и я обернулся. Волосы в самом соблазнительном беспорядке, руки мягкие и теплые.

– Люблю перьевые ручки.

Она оперлась подбородком на мое плечо.

– Осматриваешься? Я тоже так делаю, когда проведу ночь у кого-нибудь. Смотрю на человека сквозь его обстановку. И к какому заключению ты пришел? Только не ври.

Я положил ручку и поцеловал Веронику в висок.

– Полный порядок, как на корабле. Все на местах – там, где и должно быть. Из тебя получился бы хороший моряк.

– Довольно справедливо. А что ты скажешь о моих вещах? Что ты прочел по ним?

– Ты любишь яркие букеты, и, тем не менее, твои цветы не живые. Ты плохо за ними ухаживаешь. На полках биографии одержимых гениев, но твое жилище говорит, что сама ты любишь порядок. Книги по дизайну. Дай мне догадаться – ты Водолей?

– Нет. Дева.

Я невольно замер:

– Вероника, одна из моих жен была Дева. Ты не Дева. Девы в постели не ведут себя так, как ты. Они сжимают кулаки, лежат неподвижно и глядят в потолок.

Она зевнула и томно потянулась. Потом медленно опустила руки и обняла меня. Ее дыхание было несвежим и теплым. Мне захотелось поцеловать ее.

– Я веду себя так в постели не потому, что я Дева. Что еще тебе сказала моя квартира?

– Что это за камни?

В дальнем углу ее письменного стола в большой медной пепельнице лежала кучка невзрачных гладких камней. Вероника взяла два и потерла себе о щеку.

– Они с Явы. Я всегда хотела снять фильм про комодского варана, и, получив небольшой грант, на месяц поехала в Индонезию. Однажды на берегу я бросала в воду камешки. Взяла один – вот этот – и уже было бросила его, как вдруг мне пришла в голову мысль: а что, если камни на всех пляжах в мире – это человеческие души?.. Вот что происходит с нами после смерти – душа превращается в камень, и его бросают в один из океанов. Тысячи или миллионы лет вода обтачивает их, пока не отшлифует до такой вот степени. Но истинная цель – исчезнуть без следа. Когда это произойдет, душа попадает в рай или достигает нирваны, небытия, чего угодно. – Она подбросила камешек в руке. – Или же цель состоит в том, чтобы после тысячи лет в воде выбросить камень обратно на сушу. Тихонько, тихонько подталкивать к берегу и вытолкнуть туда, где тихо и спокойно и каждый день светит солнце... Это была странная мысль, но она показалась мне такой важной, что я вдруг замерла и задумалась. Потому я взяла эту пригоршню и привезла домой. Это мое каменное «мементо мори»* [Memento mori (лат.) – помни о смерти.].

В следующий раз я взял с собой в Крейнс-Вью Кассандру. Это случилось за неделю до начала учебного года, и она, как и ожидалось, без радости воспринимала перспективу еще на год возвратиться к зубрежке. Когда я предложил ей провести денек в моем родном городке, она оживилась и согласилась, при условии что я не буду пичкать ее рассказами о моей счастливой юности. Я ответил, что с этим проблем не будет, потому что у меня этих историй немного. Я был неплохим учеником, на мою долю выпало всего несколько незапоминающихся приключений, и я слишком много смотрел телевизор.

– Ладно, Мистер Счастливая Юность, и какое же твое самое яркое воспоминание о школе?

– Я полагаю – то, когда я нашел Паулину Острову.

– Папа, это не воспоминание, а просто ужас! А я говорю про что-нибудь нормальное. Понимаешь, вроде школьного бала или встречи бывших выпускников.

– Влюбленность. Как я учился влюбляться. В один прекрасный день ты замечаешь, что девушки не просто существуют, как казалось раньше, а что они – самое главное на свете.

– И когда это произошло с тобой?

Я снял руку с руля и протянул ладонь Кассандре.

– Не помню. Помню лишь, что однажды пришел в школу, и все оказалось не так, как всегда. Все эти развевающиеся юбки, груди и обольстительные улыбки.

Кассандра опустила стекло, и ветер сбил волосы ей на лицо.

– Иногда, когда мне грустно или тоскливо, я думаю, что он где-то есть и рано или поздно мы встретимся. И тогда я думаю: что-то он делает в эту минуту? Он когда-нибудь думает о том же? Думает, как я выгляжу или где я сейчас? А может быть, читает «Плейбой» и мечтает о сиськах?

Я на мгновение задумался и был вынужден согласиться.

– Мальчишки именно такие. Судя по моему собственному опыту, он уже есть где-то в твоей жизни, но в твоих мыслях еще не материализовался. Как телепортируемые люди в «Стар-треке». Они вроде бы уже здесь, но выглядят, как скопление пузырьков в газировке. Или, может быть, он где-нибудь в Мали или в Братиславе, и ты еще нескоро его увидишь. Но можешь не сомневаться: где бы он ни был, он думает о тебе, милая.

Она пожала плечами.

– Раз уж заговорили о таких вещах, как дела с твоей новой подружкой?

– Пока не знаю. Она для меня все еще какое-то расплывчатое розовое сияние.

– Как это понимать?

Касс подняла босые ноги на щиток.

– Она такая милая, что я не могу трезво оценить ситуацию. Все, что она делает, – восхитительно.

– Напомни, как ее зовут – Грета Гарбо?

– Не умничай. Ты знаешь ее имя – Вероника Лейк.

– Когда я с ней познакомлюсь?

– В следующий раз я приеду в город и отберу тебя у твоей матери. Мы поедем куда-нибудь пообедать вместе.

Мы остановились пообедать у Скрэппи, и, к моему удивлению, оказалось, что официантка Донна запомнила меня. Она спросила, повидался ли я уже с ее дядей Фрэнни, и я ответил, что собираюсь сегодня к нему заехать. Она с любопытством посматривала на Касс, и я их познакомил:

– Донна, это моя дочь Кассандра. Доннин дядя – Фрэнни Маккейб.

Касс присвистнула; на нее это произвело глубокое впечатление.

– Фрэнни Маккейб – папин герой. В каждом его отрицательном герое есть что-то от Фрэнни.

Донна хихикнула и спросила, не хочу ли я позвонить в участок и узнать, на месте ли начальник. Я сказал: конечно. Она вышла и через пять минут вернулась.

– Он вас помнит! Он просит вас приехать.

Через полчаса мы вошли в дверь местного полицейского участка. Я поймал себя на том, что качаю головой.

– Последний раз я был здесь, когда всю нашу компанию привели за драку на футбольном матче.

Проходивший молодой полисмен бросил на Касс оценивающий взгляд. Папа во мне сжал кулаки, но я сдержался. Прямо у входа сидела женщина в полицейской форме, и я спросил, нельзя ли нам увидеть начальника полиции. Я назвал свое имя, она взяла трубку. Через минуту дверь за ее спиной распахнулась, и в комнату вошел сухопарый мужчина в дорогом темном костюме, с улыбкой, которую я узнал бы и через тысячу лет.

– Черт возьми! Да это же Аспирин Байер! Хочу спросить только об одном – у тебя есть сигареты?

– Фрэнни!

Мы обменялись рукопожатием и долго смотрели друг на друга, разглядывая морщины и прочие следы прожитых лет.

– Ты не слишком шикарно одет для знаменитого писателя. Эта твоя последняя книга – я в конце так хохотал, что охрип.

– А я-то хотел, чтобы вышло грустно!

Он взял меня за подбородок.

– Бестселлер ты наш. Сэмми Байер в списке бестселлеров «Нью-Йорк Тайме». Можешь представить, как я обрадовался, в первый раз увидев там твое имя!

Его волосы были зачесаны назад и приглажены гелем в стиле журнала «GQ». Неброский репсовый галстук смотрелся элегантно, молочно-белая рубашка была словно только что отглажена. Фрэнни напоминал то ли преуспевающего биржевого маклера, то ли баскетбольного тренера из профессиональной лиги. Он излучал ту же бешеную энергию, но лицо у него было очень бледным, а под глазами виднелись темные круги, как будто он недавно поправился после тяжелой болезни.

– А это кто?

– Моя дочь Кассандра.

Он протянул ей руку, но Касс удивила нас обоих, шагнув к нему и обняв. Он с улыбкой посмотрел на меня через ее плечо:

– Эй, как это понимать?

Она отодвинулась от Маккейба.

– Я вас уже знаю. Я с младенчества слушала истории про вас.

– Да ну? – Фрэнни был смущен и польщен. – И что же твой папа рассказывал?

– Я знаю про бомбы в бутылках из-под кока-колы, про зал Общества ветеранов, про автомобиль Энтони Скаро...

– Стоп! Зайдемте ко мне в кабинет, а то меня арестуют.

В кабинете было просторно и пусто – там стояли лишь исцарапанный стол и придвинутые к нему два стула.

– Все точно так же, как двадцать лет назад.

Сев за стол, Фрэнни окинул комнату взглядом.

– Я снял Рембрандта, чтобы ты чувствовал себя как дома. Сколько раз нас приводили сюда, Сэм?

– Тебя чаще, чем меня, начальник. Надо бы повесить здесь мемориальную доску.

– Мне надоело сидеть с той стороны и терпеть удары по башке «Желтыми страницами», вот я и решил, что пересяду сюда и сам буду бить.

Моя пацифистка-дочь засопела:

– Это что, правда? Вы действительно бьете людей телефонной книгой?

– Нет, Кассандра, старые добрые времена прошли. Теперь пускают в ход психологическое давление. А если ребята упираются, мы пользуемся электрошокерами для скота.

На лице у него ничего не отразилось – таким я его и помнил. Та же безмятежность и отсутствие каких-либо эмоций – бесстрастное, невозмутимое лицо, не раз спасавшее его от больших неприятностей двадцать лет назад.

– Скажи ей, что ты шутишь, Фрэнни.

– Я шучу, Касс. Итак, мистер Байер, что заставило вас почтить Крейнс-Вью своим посещением после двадцатилетнего отсутствия?

– Сначала расскажи, ради всего святого, как тебя угораздило стать начальником полиции? Я был уверен, что ты кончишь...

– За решеткой? Спасибо. Все так говорят. Это не религиозное просветление, если тебя это беспокоит. Более того – я пошел добровольцем во Вьетнам. Много чего случилось. Много хороших ребят погибло, а я выжил. Помнишь Энди Элдрича? Он в двух футах от меня ел из банки консервированного тунца, которого ему прислала мама, и его убило. Я только что просил его оставить кусочек... Такие дела. Я был после этого сам не свой. Жизнь должна же иметь какой-то смысл, понимаешь? Я вернулся из Вьетнама, поступил в Макалистер-колледж в академии Сент-Пол и сдал на бакалавра. А потом, сам не знаю как, стал копом. Но в этом есть свой резон.

– Ты женат?

– Был женат. А теперь один как перст.

– Папа был женат трижды.

Фрэнни выдвинул ящик и вынул пачку «Мальборо».

– Ничего удивительного. Твой папа всегда любил почудить. Наверное, таким и остался.

– Можете повторить это еще раз: теперь он встречается с женщиной по имени Вероника Лейк.

– Она же давно умерла! Да, Сэм, это оригинально.

– Ладно, Фрэнни, заткнись! Слушай, а помнишь Паулину Острову?

– Конечно. Это ты вытащил ее из реки. В тот день все мы повзрослели.

– Ты хорошо помнишь тот день?

– Еще бы! Сколько всего человек из этой деревни убили?

– Сколько?

– Пока я служу, двоих. А ведь это семнадцать лет. И обоих на войне. Очень трогательно и совершенно не интересно.

– А кто это сделал? Кто убил Паулину?

– По слухам или на самом деле?

Он закурил и щелчком захлопнул зажигалку. Касс и я переглянулись и стали ждать, что он продолжит, но он молчал.

– Мне надо было стать актером, – наконец с улыбкой произнес Фрэнни, выгнув бровь. – Как вам эта напряженная драматическая пауза? Думаю, в кино меня хорошо сыграл бы Энди Гарсия... Лучшее, что есть в должности начальника полиции, – это возможность заглянуть в старые папки и посмотреть, что же действительно творилось, когда мы были пацанами. На тебя по-прежнему есть досье, Сэм. Теперь, когда ты прославился, как думаешь, смогу я сделать деньги, поведав миру о твоих правонарушениях?

– Фрэнни, а что с Паулиной?

– Дело было открыто и закрыто. У нее в колледже был парень по имени Эдвард Дюран. Его арестовали, он сознался, у прокурора выторговали пожизненное заключение, и парня отправили в Синг-Синг. Где он и умер.

Касс ахнула.

Фрэнни провел рукой по волосам:

– Это гадкая история, Кассандра. Ты уверена, что хочешь ее выслушать?

Она облизнула губы и медленно кивнула, а потом еще раз, быстро.

– Как только его туда засадили, местные уголовники стали им пользоваться как... гм, манекеном из секс-шопа. Он не выдержал и повесился в камере.

– Боже! Сколько ему было лет?

– Двадцать один. Смазливый паренек. В Суортморе был одним из лучших студентов. Но убил не он.

– А кто? – Я заметил, что мое дыхание участилось.

– У меня есть подозрение. Ты ведь не знал Паулину, правда? Она существовала в другом измерении. Так почему ты теперь ею заинтересовался?

– Я хочу написать роман о том, что с ней случилось на самом деле.

Фрэнни глубоко затянулся и закинул руку за голову.

– Интересная мысль, – Он посмотрел в потолок. – Знаешь, я хочу тебе кое-что показать.

Он встал и поманил нас за собой. На улице Фрэнни показал себя с лучшей стороны, подойдя к неприметному «шевроле».

– Залезайте.

Я сижу в полицейской машине, за рулем Маккейб – начальник полиции... Мне стало смешно.

– Фрэнни, вот если бы по волшебству я мог вернуться в прошлое и сказать себе пятнадцатилетнему: «А что я знаю!».

– Он бы не поверил. Посмотри-ка вот на этот дерьмовый магазинчик. Покупаешь тут пару башмаков, а через два месяца ты бос. Помнишь Эла Сальвато?

– «Зеленый свет»?

– Да. – Фрэнни в зеркальце заднего вида взглянул на Касс – Эл Сальвато... был такой кусок дерьма, товарищ нашей юности. Когда он соглашался с чем-нибудь, то всегда говорил: «Зеленый свет». Ему казалось, что это очень остроумно.

– Но Фрэнни не казалось. Он за это дал ему по носу.

– Верно. Теперь у Сальвато три заведения. Это одно из них. Он держит магазин дешевой обуви, секс-шоп и забегаловку с греческой кухней. В прошлом году баллотировался на мэра, но, слава богу, проиграл.

Начальник полиции Маккейб провез нас туда-сюда по Крейнс-Вью, показал, кому что принадлежит, кто из старых друзей еще живет здесь, и между делом рассказал смешные истории, случившиеся здесь после моего отъезда. Это лишь подтвердило мои опасения: из Манхэттена пришли новые деньги и необратимо обуржуазили наши родные края. Теперь здесь открылось кафе, где подавали каппучино и круассаны, появился дилер автомобильной фирмы «Ауди», вегетарианский ресторан. Но какая-то часть города, каким я его помнил, продолжала существовать в разорванном и искаженном времени, будто в фантастическом романе, и поэтому мне показалось, что городишко совершенно не изменился. Чего стоила одна закусочная «У Скрэппи» – такая же, как и двадцать лет назад.

Касс задавала больше вопросов, чем я. Я был тронут, заметив, сколько рассказанных мною за все эти годы историй она запомнила. Пока мы ездили по городу, они с Фрэнни непрерывно болтали. Через какое-то время я перестал обращать на них внимание.

Мы проехали по Болдуин-стрит и свернули направо на Бродвей. Я улыбнулся, поняв, куда мы направляемся. Фрэнни остановил машину перед ухоженным красно-белым домиком с верандой, проходившей по периметру всего дома. С обеих сторон росли высокие каштаны. Теперь дом был в куда лучшем состоянии, чем когда я видел его в последний раз.

– Знаешь, чей это дом, Кассандра?

– Нет. – Она облокотилась на спинку переднего сиденья между Фрэнни и мной.

– В этом доме жил твой папа.

– Правда? Он никогда мне его не показывал. Можно посмотреть?

Мы вышли на тротуар перед домом.

– Почему я никогда здесь не бывала, папа?

Я хотел ответить, но Фрэнни поднялся на веранду и подошел к входной двери.

– Хотите заглянуть внутрь?

Он вытащил связку ключей и потряс ими, показывая, что может открыть дверь.

– У тебя есть ключ?

– От моего собственного дома? Конечно! – Не дожидаясь нашей реакции, он отпер дверь и вошел. Я догнал его уже в гостиной. Меня раздирали два желания – хотелось задать ему кучу вопросов и вместе с тем хотелось просто постоять там и повспоминать.

– Ты здесь живешь? Ты купил мой дом?

– Да! Уже семь лет.

– Сколько ты за него заплатил?

Фрэнни посмотрел, нет ли рядом Касс.

– Не твое собачье дело. Я купил его, когда женился. Моя жена работала исполнительным директором на «Эн-би-си», так что у нас была тогда куча денег. Когда мы разошлись, она оставила мне дом.

– Поздравляю! Когда я разводился, мне после раздела каждый раз приходилось проверять, не оттяпала ли жена какую-нибудь часть моего тела. Можно осмотреть?

– Разумеется. Хочешь чего-нибудь выпить? Кассандра, ты чего-нибудь хочешь?

– Можно пива?

– А тебе, Сэм?

– Ничего не нужно. Я слишком потрясен. Фрэнни Маккейб владеет моим домом. Ты у кого его купил, у Ван Гелдеров?

– У их сына. Они переехали во Флориду, а дом оставили ему. – Он двинулся в кухню. – Если тебе нужно посмотреть, валяй. Поднимись наверх, если хочешь.

– Можно, папа? – Касс выжидательно посмотрела на меня.

– Давай. Я собираюсь немного посидеть тут.

Через несколько минут Фрэнни вернулся с банкой пива в одной руке и стаканом молока в другой.

– Ты пьешь молоко?

– Хорошая штука. Так что с Паулиной? С чего это ты решил написать про нее?

– История слишком интересная, чтобы от нее отказаться. Я уже давно о ней думаю. Почему ты считаешь, что ее убил не ее парень, а кто-то другой? Ты должен все мне рассказать, ведь я ничего не знаю.

Он уселся напротив меня, сжимая стакан обеими руками.

– Я покажу тебе дело. Они с этим Эдвардом Дюраном в ту ночь гуляли вместе. Он приехал на выходные, чтобы побыть с ней. Он утверждал, что они поехали к реке выпить и позаниматься любовью. Он только запомнил, что выпили лишнего и страшно разругались. В самом деле страшно. Аж подрались. Потом успокоились и выпили еще.

– А из-за чего они разругались?

– Из-за того, что она хотела его бросить. Сказала, что она его не уважает и хочет уйти. Последнее, что он запомнил, – как она вылезла из машины, а он пошел за ней. Она подошла к воде, он следом. Она говорит: пошел вон. Он ее ударил. По лицу. Она упала и стала на него кричать. Наговорила кучу гадостей, точно спятила. Чересчур даже для сумасшедшей Паулины. Он пришел в ужас и убежал к машине, надеясь, что она опомнится. А пока ждал, все пил и, в конце концов, отключился.

Когда очнулся, прошел уже час. Он посмотрел на часы – половина двенадцатого. Паулина так и не вернулась. Он снова вылез из машины и осмотрелся, но ее не было. Он подумал, что она пошла домой. Его все это страшно разозлило, и потому он поехал к себе, в Бедфорд.

– Но ты говорил, что, когда его схватили, он сознался.

– Сознался, что был с ней один, что они подрались, что он ее ударил, что отключился. В прошлом он не раз вел себя во хмелю буйно – доказательств тому было немало. Нетрудно сделать вывод. А этого, друг мой, достаточно, чтобы убедить присяжных, было признаваться во всем этом? Что они поругались и что он ее ударил? Это же бессмысленно. Он ведь так и не признался, что убил ее?

– Не признался.

– А ты думаешь, что это не он?

– Да. – Фрэнни одним глотком допил свое молоко.

– А кто же?

– Мы говорим без протокола?

Я покачал головой.

– Я не записываю, и на мне нет подслушивающей аппаратуры.

– Успокойся, Сэм. Ты думаешь, мы где? В каком-нибудь полицейском сериале? Помнишь Дэвида Кадмуса?

В комнату вернулась Касс. Фрэнни встал и протянул ей пиво.

– Ты его точно помнишь? Такой тщедушный. Шлялся с Терри Уокером и Джоном Лешером.

Я с трудом вспомнил фотографию из нашего школьного ежегодника: трое мальчишек замерли вокруг 16-миллиметрового кинопроектора, все в застегнутых до подбородка строгих белых рубашках и очках в тяжелой черной оправе, как у Кларка Кента.

– Черви! Конечно, помню.

Фрэнни присел на диван рядом с Касс.

– Давно, когда мы ходили в школу, всякий парень, который умел обращаться с логарифмической линейкой, сек в математике и прочих науках и никогда не попадал в передряги, считался никудышным. Мы звали их червями.

Касс закатила глаза.

– Червями? Боже, ну и злые же вы были!

– И гордились этим! Но знаешь, Кассандра, твои сверстники наверняка теперь придумали таким, как они, другое прозвище. Может быть, зубрилы? Или зануды? Называй как хочешь, но те парни были черви... Однако я кое-что раскопал, о чем ты, Сэм, держу пари, не догадывался. Отцом Дэвида Кадмуса был Гордон Кадмус. Тот самый Гордон Кадмус.

– Гангстер?

– Он самый, дружище. Собственный крейнс-вьюшный мафиозо. Мы тогда просто этого не знали. Думали, он занимается бизнесом. У него в городе было несколько заведений. Мы бы так не издевались над сынком, знай мы, кто у него папаша.

Касс посмотрела на меня, потом на Фрэнни.

– А кто такой Гордон Кадмус?

– Одиннадцать лет назад в одном нью-йоркском ресторане сидели трое: Гордон Кадмус, Джерри Каргл и Джордж Уэйзер. В ресторан вошли двое в кожаных пальто и расстреляли всех троих. Никто из посетителей, конечно, не запомнил внешности стрелявших – запомнили только кожаные пальто. Ничего не видели, ничего не слышали. В показаниях зафиксировано, что один из убийц потом подошел к телу Кадмуса и воткнул ему в глаз шоколадный эклер. Потом они ушли, и больше их не видели. В одной из твоих книг есть нечто похожее, а, Сэм?

– В «Татуированном городе». Этим все и заканчивается в моем чертовом романе! Боже, если бы я знал, что на самом деле одной из жертв был отец Кадмуса!.. Но какое он имел отношение к смерти Паулины?

– Паулина уже тогда знала, что он гангстер. Она время от времени встречалась с ним в течение двух лет.

– Фрэнни, когда она умерла, ей же было всего девятнадцать!

Он пожал плечами.

– Некоторые рано начинают этим заниматься. Особенно такие, как Паулина.

На какое-то время мы замолчали. Фрэнни опрокинул свой стакан, чтобы допить последние капли. К моему удивлению, первой заговорила Касс.

– Папа, помнишь, я говорила тебе про ту девушку, Ложку? С татуировкой? Суля по вашим рассказам, она во многом похожа на Паулину. Ее девиз – «сделай это сейчас, потому что потом может быть поздно».

Фрэнни невесело засмеялся.

– Точно! Подумаешь о Паулине, и ясно становится, что девица то ли ничего не боялась, то ли совершенно ничего не соображала. Я так и не понял, что из двух.

Я оглядел комнату, где провел детство. Вон в том углу мы всегда ставили елку. А вон там наш пес Джек вставал на задние лапы, чтобы выглянуть в окно. Фрэнни тоже бывал у нас. Он неловко садился на краешек стула, и ему нелегко было отвечать на расспросы моих родителей, дожидаясь, когда я спущусь, и мы опять отправимся на поиски приключений.

– Это серьезное дело, Фрэнни. Почему ты ничего не предпринял? Ни с кем не поговорил?

– Я со многими говорил. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом.

– Что вдруг такая таинственность? Где теперь Дэвид Кадмус? Не знаешь?

– В Голливуде. Глава независимой киностудии. Недавно они выпустили фильм «Слепой клоун», просто хит.

– Похоже, ваш червяк исправился, а?

Фрэнни ткнул пальцем в сторону Касс:

– Точно.

– Зачем же Гордону Кадмусу было убивать Паулину, если она была его любовницей?

– Затем, что отец Эдварда Дюрана был федеральным прокурором и расследовал дела, связанные с рэкетом. Догадываешься, чьим делом он занялся за три недели до смерти Паулины?

К сожалению, мне пришлось уехать в связи с выездной рекламной кампанией моей книги «Завтрак с волшебником», и какое-то время я не мог вернуться в Крейнс-Вью. Перед отъездом я снял комнату у Фрэнни в доме, чтобы устроить там себе кабинет и не возить вещи туда сюда из Коннектикута; я понимал, что буду часто приезжать в родной город. Фрэнни сказал, что сдаст комнату бесплатно, если книгу я посвящу ему. Не знаю, насколько серьезно он это сказал, но я уже обещал следующую книгу Касс. Судя по тому, как он жил, ему вряд ли хватало на жизнь. Его дом был прекрасно обставлен. От моей второй жены я достаточно узнал о мебели, чтобы понять, сколько стоят кое-какие из этих предметов обстановки. К тому же он ездил на «инфинити», а в чулане у него я обнаружил кучу одежды, напоминающую коллекцию рубашек Великого Гэтсби. Когда я спросил, откуда он берет на это деньги, он рассмеялся и сказал, что был женат на богатой женщине. По-моему, не самое убедительное объяснение, но я не собирался за ним шпионить. Несмотря на должность начальника полиции и очевидный факт, что он круто изменил свою жизнь с прежних пор, у меня осталось смутное подозрение, что за Мистером Солидным Гражданином что-то кроется, что старый пройдоха Маккейб замешан в каких-то делах, позволявших ему жить не по средствам.

Рекламные туры ужасно раздражают и выматывают. Слишком много городов всего за несколько дней, «интервью» с людьми, не читавшими роман, но стремившиеся заполнить мной несколько бессмысленных минут в их теле– и радиопрограммах, одинокие обеды в отвратительных ресторанах... Поначалу выездные рекламные кампании казались мне романтичными и интересными; теперь они стали лишь частью работы. Хуже того – я заметил, что, когда все заканчивается, я еще несколько дней пребываю в каком-то тягостном отупении. На этот раз я злился, что не смогу приступить к работе над книгой о Паулине, пока не выйду из этого состояния.

Стараясь как-то скрасить неизбежное, я попросил Веронику поехать со мной. Сначала я сомневался, потому что две недели в разъездах могут испортить отношения с кем угодно. Но к тому времени мы так хорошо ладили, что мне захотелось попробовать. И ей тоже. А то, как она приняла приглашение, вселило в меня надежду. Ее лицо просветлело, но она сказала:

– Чудно! А ты уверен, что мы не перегрыземся?

– Нет, не уверен.

– Я тоже, но хотелось бы попробовать.

У нее было назначено несколько встреч, и поэтому она не могла поехать со мной в Бостон и Вашингтон, но догнала меня в Чикаго, чтобы дальше ехать на запад вместе.

Началась поездка ужасно. Когда я приехал в Бостон, над городом свирепствовал хвост урагана. В результате на презентацию, где я надписывал книги, пришли всего человек двадцать, промокших до нитки.

Вернувшись в гостиницу, я нашел записку с просьбой позвонить Рокки Зароке, который утверждал, что он Вероникин друг. Она по телефону предупредила его, что я появлюсь в городе, и предложила встретиться. Я не мог представить, что кому-то захочется выйти из дому в такую погоду, но мистер Зарока обрадовался моему звонку, и мы договорились встретиться в баре гостиницы и выпить вместе.

Через полчаса ко мне подошел самый красивый парень, какого я только видел.

– Мистер Байер? – улыбнулся он. – Я Рокки Зарока.

– Как вы меня узнали?

– Я был на вашей презентации. Помните мокрого парня в заднем ряду?

– Вы пошли на презентацию в такую погоду?

– Вероника сказала, что убьет меня, если я не приду. А если Вероника велит идти, значит, надо идти.

Он был обаятелен, элегантен и рассказывал бесподобные истории. Он бывал в местах, о которых я никогда не слыхивал, и однажды даже выпивал с Горбачевым. Я слушал его, слушал и, в конце концов, не выдержал.

– Откуда вы знаете Веронику? У вас что-то было?

Его улыбка увяла, и он медленно покачал головой.

– Если бы! Когда мы встретились несколько лет назад, я влюбился с первого взгляда и с тех пор волочусь за ней. Мы теперь шутим об этом. Когда мы встречаемся, я каждый раз тут же делаю предложение. Она всегда говорит «нет», и больше мы к этому не возвращаемся.

– Я бы на ее месте согласился.

Он рассмеялся и хлопнул рукой по стойке.

– Спасибо, Сэм. Скажите это вашей подруге! Вероника точно знает, что ей нужно, но, к несчастью, это не я. Однажды я сделал ей предложение на воздушном шаре над Саратога-Спрингс. Она в Скидморе один семестр преподавала документальную киносъемку.

– А где вы познакомились?

– В Буркина-Фасо.

Я недоуменно уставился на него.

– Это в Центральной Африке, – улыбнулся Зарока. – Она работала по правительственной программе над улучшением породы коз. В Уагадугу – в столице – есть ресторан, где прекрасно готовят фу-фу. В первый раз я увидел Веронику, когда она сидела там и читала вашу книгу. Мне эта картина так и врезалась в память: прекрасная женщина сидит одна в этом странном месте, читает по-английски книгу, и кажется, будто она всем довольна. Я подошел и соврал, что читал эту книгу.

– И как она отреагировала?

– Холодно смотрела на меня с минуту, а потом спросила: «Кто такая Милена Каппетта?» Она задала мне контрольный вопрос по вашей книге! И я не справился!

Непогода продолжала пожирать Бобовый город и на следующее утро, но в назначенный час я покорно явился на интервью в «нетрадиционной» газете. Репортер опоздала на полчаса и тут же начала запускать свои ракеты «Скад» во всех чье имя когда-либо попадало в список бестселлеров. Через десять минут наши отношения перешли от холодной войны к открытой. Когда эта зараза бесцеремонно спросила, читал ли я кого-нибудь из «настоящих» писателей, я предложил ей на время отложить Жоржа Батая и с кем-нибудь переспать. А потом встал и вышел.

Из-за непогоды самолет до Вашингтона задержали на два часа, и я сидел в аэропорту, проклиная все и ругаясь про себя, почему в аэропортах всегда нечем заняться. Почему чей-нибудь предпринимательский гений еще не понял, что все мы, владельцы несчастливых билетов, с радостью бросимся, устроим очередь и заплатим твердой валютой за... да за любое развлечение, которое заменило бы круизы от журнальных киосков к витрине с галстуками?

В отличие от Бостона Вашингтон встретил меня жуткой волной жара, переплавив мои мозги в моццареллу. Кто же захочет уйти от божественного кондиционера ради того, чтобы послушать, как какой-то сочинитель триллеров читает отрывки из книги, которую они уже читали?

Когда все закончилось, я заказал суси в ресторане напротив моей гостиницы и стал разглядывать парочку за соседним столиком. Наблюдать за ними было все равно, что смотреть прекрасный фильм на языке, которого не знаешь, с субтитрами: как бы он тебе ни нравился, ты понимаешь, что он был бы еще лучше, если понимать, что говорится на самом деле. Наблюдая, как их влечет друг к другу, я понимал, что пока еще не влюблен в Веронику, но вполне могу влюбиться. Мне нравилось видеть ее и слушать рассказы Зароки, в которых Вероника представала еще более интригующей и таинственной. Разводить коз в Буркина-Фасо! Почему она никогда про это не упоминала?

Вероника словно состояла из обаятельных противоречий, которые я так люблю в женщинах: трезвая и упорная в том, что касалось ее профессии, но ранимая и нежная в общении со мной; уверенная в себе и умная, но в то же время любопытствующая, что происходит в мире, а значит, не чуждая сомнений. Больше всего в наших отношениях мне нравились наши разговоры, в том числе долгие беседы в постели после секса – в эти опасные, чарующие минуты, когда люди больше, чем в другое время, склонны говорить правду.

В Чикаго она дожидалась меня в номере гостиницы. В белоснежной футболке, черной юбке, белых носках и черных зашнурованных ботинках «доктор мартене» Вероника сидела на краю кровати с телевизионным пультом дистанционного управления в руке. Волосы у нее были стянуты сзади в хвост, и в этой одежде, с девичьей прической, она казалась восемнадцатилетней.

Она хотела было встать, но я подошел и положил руку ей на плечо. Выключив телевизор, Вероника улыбнулась мне.

– Надеюсь, вы не возражаете, что я прокралась в вашу комнату, мистер Байер. Я ваша горячая поклонница. Вы не поставите автограф на моем сердце?

Я погладил ее по щеке.

– Как приятно снова прикоснуться к твоему лицу. Я рад, что ты здесь.

Ее глаза были полны нетерпения.

– Правда? Ты не тревожился, не переживал?

– Тревожусь, переживаю и все же рад, что ты здесь. Почему ты никогда не говорила мне, что была в Африке?

Из Чикаго мы отправились в Денвер, потом в Портленд, Сиэтл, Сан-Франциско, Лос-Анджелес и закончили в Сан-Диего. Однажды в Сиэтле, гуляя лучезарным утром по берегу у самой воды, я рассказал Веронике все, что узнал о Паулине Островой, и о книге, которую хочу написать. Рассказал о Фрэнни Маккейбе, о своем детстве в Крейнс-Вью, о том, что случилось после, и о людях, которые что-то для меня значили.

Я закончил свой рассказ, когда мы сидели в «Республике кофе». Воздух снаружи был прохладный и бодрящий, полный восхитительных ароматов, которые менялись с переменой ветерка, – дым от горящих поленьев, молотый кофе, запах моря. На Веронике были большие темные очки в металлической оправе, отчего она казалась обольстительной и властной. Ее лицо было так переменчиво! В одно мгновение она казалась Лолитой, в следующее – президентом какого-нибудь транснационального концерна.

– Спасибо.

– За что? В этих очках ты выглядишь знаменитостью. Вы случайно не Вероника Лейк?

– Я действительно благодарна тебе. Спасибо, что рассказал мне свою историю. Это опасная штука. Рассказывая о себе, делаешься открытым и уязвимым. Пожалуй, я всего три раза в жизни откровенно говорила о себе.

– А мне ты когда-нибудь расскажешь свою историю?

Она сняла очки и положила на стол.

– Пока не знаю. Кто говорит «я тебя люблю» первым, проигрывает. Эта строчка всегда пугала меня. Ты уже знаешь, что я тебя люблю. Если я тоже расскажу всю мою историю, а потом у нас все разладится, у меня мало что останется в жизни.

– Ты говоришь, как дикарь из какого-нибудь племени, где верят, что, если кто-то их сфотографирует, они утратят душу.

Вероника потерла глаза ладонями.

– Твоя история и есть твоя душа. Чем дольше ты с кем-то близок, тем больше ему веришь и тем больше хочется ему рассказать. Я верю, что когда найдешь настоящего спутника жизни, то расскажешь ему все, до конца. А потом опять начнешь сначала, но на этот раз это будет уже и его история, а не только твоя.

– И никакого отделения Церкви от государства? Даже придется пользоваться одной зубной щеткой?

Тихо, но решительно она произнесла:

– Покупаешь две совершенно одинаковые синие зубные щетки и держишь в одном стакане, так что не знаешь, где чья. Моя – твоя, а твоя – моя.

– По-моему, это слишком, Вероника.

Офисы студии «Блэк сьют пикчерз» в Санта-Монике располагались в современном высотном здании в нескольких кварталах от океана. Подъезжаешь на машине, поднимаешься на лифте и понимаешь, что не очень-то приятно оказаться на такой высоте в этой тряской части мира. Два дня назад в Сан-Франциско небольшое землетрясение вытряхнуло нас из постели, едва мы легли. Секс в ту ночь был скорее попыткой поддержать друг друга и забыть о страхе. Мы смеялись над этим, но вскакивали при малейшем толчке все время, пока были в Калифорнии. Очаровательная девушка дежурила за конторкой напротив лифта, чтобы, как только откроются двери, ослепить тебя миллионом белозубых улыбок, от которых тебе якобы должно стать легко и удобно.

– Чем могу служить?

– У меня назначена встреча с Дэвидом Кадмусом. Я Сэмюэл Байер.

– Вы не присядете, пока я позвоню?

Я сел на изящный кожаный диванчик и осмотрелся. Ничего нового. Все выглядело точно так же, как в офисах других кинопродюсеров. Стильная мебель, афиши выпущенных студией фильмов. Некоторые названия я узнал. Два были настоящими хитами.

Я чуть не рассмеялся, когда в приемную вошел Дэвид Кадмус, потому что он выглядел точно так же, как двадцать пять лет назад. Те же дикобразьи жесткие волосы, квадратные очки, белая застегнутая на все пуговицы рубашка. И все же теперь внешность у него была крутая, не то что задрипанный вид в юности. Черная твидовая пара, парадные туфли... Наверняка это была одежда фирм «Prada» или «Comme des Garcons», а не «Dickies», но внешне она выглядела точно так же.

Я встал. Он не вынул рук из карманов. Мы смотрели друг на друга. Краем глаза я заметил, что девушка наблюдает за нами. Мы даже не поздоровались, но были уже в апогее неприязни друг к другу.

– Это сделал не он.

Не поняв сразу, я вопросительно склонил набок голову:

– Простите?

– Мой отец. Он не убивал Паулину Острову.

* * *

По словам сына, Гордон Кадмус до того, как влюбился в Паулину, совершенно разучился смеяться. Определенно, с годами у всех нас становится меньше причин для смеха, но тут дело было в ином. Он был безгранично могущественным человеком, он контролировал половину преступного мира в Вестчестерском округе. Ему подчинялись беспрекословно. У него были секретные счета в банках стран, названия которых вам даже не произнести. У него было все, чего ни пожелаешь, все его мечты сбылись. Но он превратился в угрюмого брюзгу и уверился в том, что его непременно убьют за несколько лет до того, как его и в самом деле застрелили.

Вот почему семейство Кадмусов так потряс его смех – удивительно громкое и восторженное «ха-ха-ха!» – что и сын, и мать просто окаменели. В их раздельных спальнях в тот субботний день мальчик читал журнал «Знаменитые монстры кинематографа», а мать – одну из автобиографий Джека Паара. Не прошло и нескольких секунд, как оба они выскочили из своих спален с одинаково встревоженными лицами.

– Ты слышала?

– Да! Думаешь, что-то случилось?

– Папа никогда не смеется.

– Может, посмотрим?

Перевесившись за перила длинной лестницы, они увидели, как Гордон Кадмус у входной двери разговаривает с какой-то девушкой.

Это была Паулина Острова, которая, ко всему прочему, еще писала статьи в нашу школьную газету. Кто-то сказал ей, что ходят слухи, будто Гордон Кадмус связан с «шайкой гангстеров». Безумно самоуверенная, она решила взять у местного гангстера большое интервью. Для этого она надела самое красивое платье, сделала прическу, и вот – позвонила в его дверь.

Когда Гордон Кадмус открыл дверь (что случалось редко), там стояла милая девушка с таким видом, будто пришла распространять билеты церковной благотворительной лотереи или подписку на журналы.

– Мистер Кадмус, меня зовут Паулина Острова, – сказала она. – Я пишу статьи для школьной газеты. Все знают, что вы связаны с организованной преступностью, и я бы хотела взять у вас интервью.

Вот тогда-то он и рассмеялся и пригласил ее войти. Почти тридцать лет спустя его сын сказал:

– Ты понимаешь, что большинство людей не могли даже посмотреть на отца, не покрывшись испариной.

– Ну-ну, продолжай, Дэвид. Мы были пронырливые ребята. Мы знали обо всех в Крейнс-Вью, кто чем занимается. Как же вышло, что мы ничего не знали про твоего отца? Почему же мы не знали, что он мафиозо?

Дэвид ухмыльнулся:

– Потому что по документам он был законопослушный гражданин. Формально он занимался уборкой мусора и импортом оливкового масла. И владел строительной компанией. – Цинизма в его голосе хватило бы на целую тачку.

– То есть был главарем мафии, верно?

Он с улыбкой кивнул.

– Так как же школьница узнала, кто он на самом деле?

– Дело в том, что к тому времени школьница была любовницей начальника полиции.

– Кристелло? Паулина была и его любовницей? Что же это была за девчонка – Мата Хари?

Полицейский Кристелло рассказывает своей любовнице о гангстере Кадмусе, та тут же идет к нему и становится еще и его любовницей. Так просто – по крайней мере, если верить сыну гангстера.

Кадмусу она понравилась. Почему? Потому что она его рассмешила. Много лет спустя он рассказал всю эту историю Дэвиду. Отец и сын с годами очень сблизились, и однажды на Рождество старик спросил сына, что ему подарить. Дэвид ответил искренне. Ему бы хотелось узнать о жизни отца, он ведь совершенно ничего о ней не знает, а ему так интересно. И однажды вечером, как это ни удивительно, Гордон Кадмус рассказал сыну все.

Я не стал выведывать, а просто спросил Дэвида, что он почувствовал, узнав историю отца.

– Никогда я не любил его сильнее.

Уходя, я спросил Дэвида, откуда он узнал, что я пришел спросить о связи его отца с Паулиной, и его ответ меня потряс:

– Твой приятель Маккейб позвонил и сказал мне. Он донимал меня этой историей много лет, но так и не смог найти ни малейшего доказательства, что Паулину убил мой старик. Потому что таких доказательств нет. Отец любил ее. И ее смерть его подкосила.

– Погоди! Твой отец мог выяснить, кто ее убил. У него наверняка были люди, которые могли разузнать.

– Он считал, что это дело рук ее парня. Эдварда Дюрана.

В этом был смысл. Дюран убил ее и угодил за решетку. Когда это случилось, Кадмус подослал в Синг-Синг своих шутников, которые пользовались Эдвардом как игрушкой из секс-шопа до тех пор, пока он не спятил и не повесился. Какая коварная и изящная месть!

Это звучало правдоподобно, но то, что несколько дней назад казалось таким простым, вдруг превратилось в сюрреалистичный хаос мотивов, любви и мести.

Дэвид проводил меня из здания под немилосердное калифорнийское солнце. Мы несколько минут поговорили, стоя у моей машины. Я заметил, что от жары он совсем не страдает. На солнце не щурится, рубашка не взмокла.

– Отсюда не близко до Крейнс-Вью. Ты бывал там в последнее время?

Дэвид покачал головой.

– Помню, как вы с Фрэнни Маккейбом расхаживали по школьным коридорам. Я так и не понял, завидовал я вам тогда или ненавидел всю вашу шайку. Нет, я не возвращался туда, но Маккейб постоянно звонит мне. Он странный сукин сын. Мне бы польстило его внимание, если б я не знал, что в действительности он до сих пор хочет добраться до моего отца.

Мы остановились в гостинице «Пенсильвания», но когда я вошел в номер, Вероники там не было. Это показалось мне неплохо, потому что всю дорогу мы были неразлучны, как сиамские близнецы. Было неплохо остаться ненадолго одному, обдумать встречу с Кадмусом и кое-что записать.

Все свои книги я пишу от руки. Есть что-то чопорное и правильное в неторопливом выписывании букв, когда рука движется медленно и плавно, а не пляшет по клавиатуре. Для меня в этой скорости что-то теряется. На экране компьютера работа кажется законченной, даже если знаешь, что это не так.

Я достал из портфеля красивый кожаный блокнот, который мне подарила Касс на день рождения. Затем вынул горчичного цвета «паркеровскую» авторучку «Custom 51» – ей не меньше сорока лет, и для этих целей я пользуюсь только ею. Я суеверен, и за годы эта ручка стала одним из основополагающих элементов той таинственной химии, что участвует в написании книги. Набрав чернил, я открыл блокнот на первой странице.

В этом изящном, лишенном характерных черт номере с мурлыкающим кондиционером я и начал историю смерти Паулины Островой. Я начал ее с моего пса Джека-Молодца.

Он всегда серьезно смотрел и как будто слушал, что ты говоришь. Он был умен и чаще всего понятлив, но иногда упрям, даже когда ты гонялся за ним со шваброй или просто на него замахивался. Кости он грыз только на коврике, спал только в уголке моей постели и утаскивал со стола любой кусочек, оказавшийся на краю, если мог до него дотянуться.

Каждое утро он вставал у входной двери в определенный час, ожидая, когда его выпустят. Все мы знали, что, идя на завтрак, нужно заглянуть в прихожую – не ждет ли он у двери. За все пятнадцать лет жизни вряд ли шея его хоть раз ощутила ошейник или рывок поводка. Джек сам мог о себе позаботиться, спасибо, и не нуждался, чтобы кто-то его вел. Никто из нас не следил за ним на прогулке, но у него были такие постоянные привычки и любимые места, что я не сомневался: он тысячи раз бегает по одному и тому же маршруту и обнюхивает одни и те же деревья.

Я начал книгу с того, что наша входная дверь открывается и Джек выходит в новый день городка Крейнс-Вью. Мое перо выпустило его на улицу, и вот он уже неторопливо бежит по маршруту своей обычной утренней прогулки.

Я писал целый час, потом встал и начал беспокойно расхаживать по комнате. Потом включил телевизор, пробежался по каналам и выключил. Выглянув в окно, я вспомнил, как в семь часов надписывал книги в магазине «Книжная похлебка», и задумался, вернется ли Вероника вовремя. Потом снова принялся за работу.

Джек трусил по городу. Магазины только открывались. К «Гранд-Юниону» на Эшфорд-авеню подъезжали машины. Перед пожарной частью курили трое подростков, рассматривая проезжающие машины. Виктор Буччи. Аллан Террикон. Бобби Ла-Спина. По словам Маккейба, Ла-Спина погиб во Вьетнаме, Террикон в конце концов стал заведовать бензоколонкой своего папаши, Буччи уехал из города, и больше никто ничего о нем не слышал.

Почему все эти годы Фрэнни звонил Дэвиду? Даже если его отец, в самом деле, был виновен в убийстве Паулины, при чем тут Дэвид, а тем более теперь, когда его старик умер? И что еще известно Маккейбу? Какие еще загадки он утаил?

Перед домом Мартины Дарнелл нашу собаку сбила Паулина Острова. Я в то время сходил с ума по Мартине, но она не обращала на меня внимания. Единственный раз, когда мы разговаривали с ней больше десяти секунд, она описывала скрип тормозов под окном, удар и визг Джека.

В то утро я был дома один, и в дверь постучала Паулина.

– Привет!

Я так увлекся работой, что от голоса Вероники вздрогнул. Обернувшись, я увидел в футе от себя ее лицо.

– Эй!

– Я не слышал, как ты вошла.

– Вижу. Ну ты и горазд строчить! Что происходит? – Она принесла две сумки и теперь вывалила их на кровать. Из пакета вызывающе выскользнуло сине-черное белье. Одной рукой откинув волосы с лица, другой она стала обмахиваться. – Ты мне расскажешь, что ты сейчас писал?

– После разговора с Дэвидом Кадмусом я стал делать заметки и, пожалуй, мог бы уже приняться за книгу.

– Правда? – Широко раскрыв глаза, она прижала руки к груди. – Чудесно! Можно тебя обнять?

– Это было бы здорово.

Пока мы обнимались, зазвонил телефон. Мы не отпускали друг друга, но от настойчивого звонка казалось, что в комнате кто-то ждет. Пришлось взять трубку. Низкий-низкий женский голос попросил Веронику. Она взяла трубку и посмотрела на меня так, словно не представляла, кто бы это мог быть.

– Алло? Ой, привет, Зейн! Что? – Она замолчала, слушая, потом за долю секунды равнодушие на ее лице сменилось гневом. – Ну и что, что я здесь? Я должна отмечаться у тебя при каждом моем приезде в Лос-Анджелес? – Прижав трубку к уху, она начала притопывать ногой и качать головой. – Зейн... Зе... Не ищи меня. Что?

Это большой город. Вряд ли мы столкнемся. Нет, я не пойду к Мантилини. Что? Потому что нам не надо видеться! – Она бушевала в таком роде еще несколько минут, после чего с отчаянным лицом повесила трубку. – Это была Зейн. Мы с ней когда-то встречались. Она хотела со мной увидеться. – Вероника нахмурилась.

Я указал на телефон:

– Ты прямо не дала ей договорить.

– Жизнь слишком коротка. – Она тяжело вздохнула и пристально посмотрела на меня. – Тебя не беспокоит, что я спала с женщиной?

– Наоборот – подзадоривает. Как и разведение коз.

Раздача автографов прошла хорошо. Потом мы пообедали в ресторане рядом с магазином. Оба были в хорошем настроении и за едой болтали. Так разговаривают друг с другом только новые любовники – сочетание открытий, узнавания и влечения, которое возникает, когда хорошо знаешь одну грань личности и почти не представляешь себе другие.

Я что-то сказал насчет того, как сказочно развиваются наши отношения, и что хотелось бы узнать, что скрывается за этим волшебством, чтобы распространить его на другие области моей жизни. Вероника встала и сказала: делает трюки. Я сейчас вернусь.

Бывают такие неправильные черты лица, хотя с виду вроде бы все правильно. Вроде бы все на своем месте, в носу только две ноздри, но что-то не так, хотя ты и не можешь сказать точно, что же именно.

В ресторане подавали чудесное крем-брюле. Мне так понравилось, что, взяв его в рот, я в восторге зажмурился, когда раздался тот же низкий голос.

– Вы Сэмюэл Байер, верно?

Не зная, с чего начать – проглотить или открыть глаза, я сделал то и другое одновременно. Черты ее лица были резкими, как на картине художника-кубиста, – нос, скулы, подбородок. Глаза были такие же черные, как и коротко, по моде подстриженные волосы. Она была красивая и настроена агрессивно – «не шути со мной!» – высокая, со стройной фигурой, что ей шло. Она бы удачно сыграла злодейку в фильме про Джеймса Бонда – в блестящей коже, владеющая всеми смертельными приемами карате.

– Да, это я. Мы знакомы?

– Меня зовут Зейн. Это я недавно звонила Веронике. Это со мной она не стала разговаривать. Я бы хотела сказать вам несколько слов, но поскорее, пока она не вернулась.

– Как вы узнали, что она в Лос-Анджелесе? Как вы узнали, где мы остановились?

– Сегодня она обедала с одним нашим общим знакомым. И мне сообщили. – Зейн не отрываясь смотрела в сторону туалета. При всей своей внешней суровости она явно чего-то опасалась. Было что-то в ее лице... Безумное? Подлое? Может быть, таким отталкивающим казалось не все лицо, а искаженный гримасой, безумный рот, одну за другой изрыгающий ядовитые мерзости. – Спросите Веронику про Годда. Спросите, что у нее было с Дональдом Голдом.

– С актером?

– Да, с ним. – Она снова посмотрела в сторону туалета, что-то увидела и без лишних слов быстро вышла из ресторана. Я проводил ее взглядом. У выхода она остановилась, оглянулась на меня и повторила: – С Дональдом Голдом, – а потом исчезла.

Через мгновение появилась Вероника и холодно спросила:

– Это была Зейн?

– Да. Какая странная. – Поколебавшись, я сказал: – Она велела спросить тебя про Дональда Голда.

– Старушка Зейн все такая же добрая. Ей по-прежнему нет равных по части клеветы и мелкой мести. Неужели она надеется разрушить наши отношения? До нее я жила здесь с Дональдом. Мы не подходили друг другу. Пока мы жили вместе, упивались собственными слабостями. Он бросил меня и правильно сделал.

– И все?

– А потом я пропала, Сэм. Может быть, даже немножко перешла грань. Я вела такую жизнь, что прочитай ты о ней в книге, сказал бы: «Как же она могла до этого дойти?» Но вот я здесь и вроде бы нравлюсь тебе, а?

Взяв ее руку, я поцеловал пальцы и торжественно произнес:

– Отпе vivum ex ovo.

– Что это такое?

– Единственная латинская фраза, которую я запомнил в школе. «Все живое – из яйца».

Не помню, какие телепередачи мы смотрели в детстве субботним утром, но все они были священны. Тогда само телевидение было священным. Большой квадратный алтарь посреди гостиной, который завораживал тебя, когда его ни включи.

В ту субботу я смотрел телевизор. Родители и сестра ушли в магазин. Я сидел на полу в гостиной и ел пончик, когда раздался звонок. Рот и пальцы у меня были в сахарной пудре. Прежде чем открыть, я успел только провести рукавом по губам, вытереть руки о грязные джинсы и с недовольным видом подошел к двери.

Открыв, я оказался лицом к лицу с Паулиной Островой. Она была невероятно красивой и испуганной. Я потерял дар речи. Конечно, я знал, кто она такая. Я был в средних классах, а она обитала в высших эшелонах школы, что само по себе уже придавало ей божественный статус, даже если бы о ней не ходили все эти невероятные слухи.

Увидев меня, Паулина едва заметно улыбнулась. Я чуть не обмочил штаны.

– Эй, я тебя знаю! Ты Сэм, верно? Слушай, я переехала вашу собаку.

– Это ерунда, – радостно ответил я. Я очень любил Джека-Молодца, но собака не шла ни в какое сравнение с тем, что Паулина Острова знает мое имя.

– Думаю, ничего страшного. Я отвезла его к ветеринару. На Толлингтон-Парк, к доктору Хьюзу.

– Мы его водим к доктору Болтону.

– Ну, я подумала, что он умирает, и потому отвезла к ближайшему.

– Ладно. Хочешь зайти? – Я сам не понимал, что делаю. Она переехала нашу собаку. Разве мне не полагается обезуметь от горя? А что делать, если она и правда войдет? От одной мысли, что я буду дышать одним воздухом с Паулиной Островой, мое сердце выпрыгивало из груди.

Мне было двенадцать, а ей, наверное, шестнадцать. В школе даже я знал, что для всех она была чем угодно – взрослой, шлюхой, стипендиаткой, артисткой... Несколько лет спустя ее бы назвали девушкой без предрассудков, но в те черно-белые Темные века, до Бетти Фриден и феминизма, для Паулины существовало одно определение – странная, чуть ли не извращенка. Все знали, что она спит с кем попало. И это бы ничего, если бы этим все и исчерпывалось. Тогда бы мы легко подобрали ей определение – безобразное и простое. Но все осложнялось тем, что она была еще очень умной и независимой.

Ожидая, что еще она скажет, я вдруг вспомнил про недоеденные пончики и торопливо вытер рот на случай, если на губах остались крошки.

– Тебя что, не интересует ваша собака?

– Еще как интересует.

Я прислонился к дверному косяку, потом выпрямился, потом опять прислонился. Как ни встань, в ее присутствии было ужасно неловко.

– Он выбежал на проезжую часть, и я его сбила, он сломал заднюю лапу. Вообще-то это было круто, потому что ветеринар позволил мне остаться и посмотреть, как он накладывает на лапу шину.

Паулина разговаривала со мной. Я был всего лишь мелюзгой из седьмого класса и каждый день наблюдал, как она дефилирует мимо с учениками выпускных классов, а за ними, как свадебный кортеж, далеко тянулась запятнанная репутация. И, тем не менее, в данный момент эта божественная отличница дрянь называла меня по имени и обращалась ко мне одному. Не имело значения, что она делает это в оправдание, ведь она сбила нашу собаку.

– Послушай, Сэм, мне нужно в туалет. Можно воспользоваться вашим?

Туалет! Значит, она не только признает, что мочится подобно простым смертным, но еще и хочет воспользоваться нашим туалетом! Голая задница Паулины Островой на нашем стульчаке!

– Конечно. Пойдем.

Я шел по коридору и с трепетом вслушивался в ее шаги у меня за спиной. Самый красивый туалет в нашем доме был у родителей. Он был большой и светлый, а на полу там лежал толстый зеленовато-голубой лохматый половик – очень модный в те годы. Но это было наверху, и, как ни хотелось похвастать голубым ковриком, вести ее туда мне показалось неуместным. Я направился к туалету поменьше, рядом с кухней.

Естественно, когда Паулина закрыла за собой дверь, мне ужасно захотелось припасть к ней ухом, чтобы слышать каждый доносившийся оттуда звук. Но я боялся, что она догадается и, выскочив из туалета, как ракета, застанет меня на месте преступления. Поэтому я отправился в гостиную и поскорее проглотил недоеденный пончик.

Паулина не выходила. Вода в туалете не шумела. Ни звука. Паулина просто... сидела там. Сначала я подумал, что, возможно, она просто не торопится, но время шло, и мне стало не по себе. Может быть, у нее случился сердечный приступ, и она умерла? Может быть, у нее запор? Или она шарит в нашей аптечке?

Я так разнервничался, что, сам того не заметив, съел еще один пончик. Мне хотелось спросить, все ли у нее в порядке, но вдруг это ее рассердит? А вдруг ей стало плохо, и она не может говорить? Мне представилось, как она с посиневшим лицом хватается за горло. И с предсмертным хрипом дергает за ручку бачка, чтобы, когда ее найдут, не смутиться от того, что делала перед смертью.

Не в силах больше терпеть я решительно отошел в дальний угол кухни и крикнул:

– Паулина! С тобой все нормально? Ее ответ последовал тут же:

– Да. Я здесь читаю один ваш журнал.

Когда она вышла, мы поехали через весь город в ветеринарную клинику за собакой, а потом Паулина отвезла нас домой. Мне хотелось, чтобы весь мир увидел меня в машине Паулины Островой, и чтобы все неправильно поняли, почему я там оказался. К несчастью, на улице я заметил лишь Джонни Петанглса по прозвищу Газировка, ходячую рекламу.

Когда я вылез из ее красного «корвейра» с вертящейся у меня на руках собакой, Паулина сказала:

– Я взяла с собой журнал из вашего туалета – хочу дочитать статью. Верну тебе в школе.

– Хорошо. А что за статья?

– В «Тайме». Про Энрико Ферми.

– Ах, да, я читал. Энрико... как его?

Я был в восторге, что какая-то наша вещь останется у нее, и это послужит поводом для дальнейшего общения с Паулиной.

Жаль, что несмотря на ее короткое «Привет!», когда мы случайно сталкивались в школе, я так никогда с ней и не заговорил.

Вечером, когда Вероника принимала ванну, у нас в номере вдруг зазвонил телефон. Это был Дэвид Кадмус.

– Ты не сказал мне, что знаешь Рокки Зароку.

– Я его не знаю. Просто встречались. Однажды. – Я посмотрел на закрытую дверь ванной.

– Ну, а он тебя знает. Я говорил с ним сегодня, и он сказал, что нам с тобой надо еще поговорить. В конце месяца я буду в Нью-Йорке. Я позвоню, когда приеду, и можем встретиться, если хочешь.

– У тебя есть что сказать мне, Дэвид?

– Возможно. Дай подумать.

Повесив трубку, я постучал в дверь и вошел в ванную. В огромной ванне Вероника лежала по подбородок в воде. Ее лицо и зачесанные назад платиновые волосы блестели от влаги.

– Мне только что позвонил Дэвид Кадмус и сказал, что знает Зароку. Сказал, что Зарока ему сегодня позвонил и предложил нам еще поговорить.

Она плеснула себе в лицо водой.

– Рокки многое может. Своих денег у него нет, но есть свободный доступ к чужим, и ему доверяют. Я знаю, что он занимался финансированием кинофильмов.

– Это ты велела ему позвонить Кадмусу?

Взглянув на меня, она скосила глаза и показала язык.

Было забавно видеть красивую женщину в таком глупом виде, но мне хотелось услышать ответ на свой вопрос.

– Вероника! Твоя работа?

Она помолчала, потом кивнула.

– У тебя на лице зима. Сердишься? Я хочу помочь, Сэм. Хочу дать тебе, что ты хочешь.

Когда рекламный тур завершился, я вернулся в Крейнс-Вью. В старой гостиной своего детства я продолжил писать первые страницы книги. Это было нетрудно – я просто давал воспоминаниям развернуться, и они несли меня, как волны к берегу. Отстраненно рассказать такую историю невозможно, поэтому я решил сразу раскрыть карты и ввел в действие самого себя.

Два дня я провел у Фрэнни, делая заметки и разговаривая с людьми, которые во время убийства оказались где-то поблизости. Отец Паулины умер, но мать и сестра по-прежнему жили у нас в городке. Я решил пока не говорить с ними, так как сначала хотел получить общее представление и только потом подойти к сути дела.

У Фрэнни была куча материалов, как по расследованию убийства, так и по процессу над Эдвардом Дюраном, но я пока тоже не стал их читать. Собственное расследование представлялось мне круговым лабиринтом. Войдя с краю, я неизбежно сделаю множество неверных поворотов, но, надо надеяться, в конце концов попаду в центр.

Это означало, что сначала нужно найти случайных знакомых Паулины и посмотреть на них. В школе все еще работали две преподавательницы, учившие ее. Две рептилии, которых давно пора было изгнать из этого учебного заведения. Морщинистые и дряхлые, они были не самыми надежными источниками информации. И все же, проводя с детьми столько времени в течение особого, насыщенного фрагмента их юности, учителя знают их как никто другой.

Учитель французского запомнил Паулину, поскольку при всем своем знании лингвистических конструкций она никак не могла произнести слово так, чтобы оно звучало более-менее по-французски. «Bonjour» превращался у нее в «Bone Jew»* [«Костяной еврей» (англ.).], и как она ни старалась, ничего не могла поделать. Он вспомнил ее прямую осанку и любовь к поэзии Жака Превера. В общем, я получил от него типичный портрет любимой ученицы – усердная, любознательная, иногда даже замечательная.

То же можно сказать и про учителя английского, мистера Трезванта. Меня он тоже когда-то учил. Это был один из тех лицемерных святош, заставлявший нас читать такие ископаемые древности, как «Золотой Рыцарь» Хоуп Мунц, и еще имевший нахальство называть это литературой. На нем были как будто все тот же коричневый галстук и тот же допотопный вельветовый костюм, что и тридцать лет назад. Войдя через столько лет в его класс, я испытал какое-то жуткое и извращенное ощущение чуда. Я почувствовал тот же приступ тошноты, тот же страх, что и в детстве, когда его отметки означали жизнь или смерть.

Для начала он спросил меня:

– Так значит, Байер, вы теперь пишете бестселлеры?

Мне хотелось ответить: «Да, старый пень, но не благодаря тебе и твоей Хоуп Мунц!» – однако вместо этого я только пожал плечами – дескать, какие пустяки! – и постарался принять как можно более скромный вид.

Я спросил, помнит ли он Паулину Острову. К моему удивлению, учитель молча показал на висящую на стене картину. Я продолжал смотреть на старика, ожидая, что он что-нибудь скажет, но, так и не дождавшись (Трезвант славился своими зловещими многозначительными паузами), я встал и подошел поближе. Хороший рисунок – шекспировский театр «Глобус». Кто бы это ни нарисовал, это наверняка заняло уйму времени, поскольку были выписаны мельчайшие детали.

– Это нарисовала Паулина?

– Нет, конечно же нет. Тогда это был, да и сейчас тоже, приз за успехи по английскому, мистер Байер. Очевидно, вы забыли наши традиции. Каждый год я дарил копию этого рисунка ученику, преуспевшему в английском языке. Паулина Острова не могла не получить этот приз, потому что чаще всего у нее были лучшие отметки. Но знаете? Она оказалась чересчур хороша, и это ее испортило. Она жульничала.

Я воспринял это так, будто он сказал непристойность о моем лучшем друге, и это было смешно – ведь она умерла почти тридцать лет назад, и я даже не знал ее. Но, в конце концов, я сумел тихо повторить:

– Она жульничала?

– Еще как! Правда, не всегда. Она читала все подряд – Уэйна Бута, Нормана О. Брауна, Ливиса... Пошли ее в библиотеку, и она притащит все, что сможет унести. Но слишком часто прочитанное потом появлялось в ее сочинениях, целиком, и она отказывалась признать это, когда следовало, проявляя опаснейшее упрямство.

– Просто не верится!

Он улыбнулся, но улыбка у него была безобразная – он сиял презрением и чувством превосходства.

– Вы тоже были влюблены в нее, мистер Байер? Этого греха в ней было больше, чем жульничества. Она позволяла любить себя, но не отвечала тем же.

– А вы тоже были влюблены в нее, мистер Трезвант?

– Когда я услышал о ее смерти, то только вздохнул. Так что, наверное, я ее не любил. Да и чем меньше старики вспоминают про любовь, тем лучше.

Кожу поранить легче всего. Даже тончайшая бумага сопротивляется – есть какое-то мгновение протеста, прежде чем нож прорежет поверхность. А в кожу нож входит, как палец в воду. Я разрезал блокноты линованной бумаги, когда нож соскользнул и вонзился в подушечку большого пальца. На желтую бумагу брызнула кровь.

Было десять часов вечера. Фрэнни внизу ужинал. Монгольское барбекю, что отпускают на дом, и Ван-Дамм на прокатной видеокассете. Обернув палец бумагой, я крикнул вниз, нет ли у него йода и бинта. Когда я объяснил, что случилось, Фрэнни поднялся ко мне с гигантской оранжевой аптечкой и, осмотрев мой палец, умело перебинтовал. На мой вопрос, где он так наловчился, Маккейб ответил, что во Вьетнаме был санитаром. Я удивился, узнав, что в армии он перевязывал людей, а не сжигал напалмом, и я упрекнул его за скрытность, ведь он почти ничего не рассказывал о себе. На это Фрэнни рассмеялся и сказал, что я могу задавать любые вопросы.

– Почему ты звонишь Дэвиду Кадмусу?

– Потому что отец этого подонка убил Паулину Острову.

– Отец этого подонка умер, Фрэнни.

– Но преступление остается. Поверни руку, я посмотрю вон там.

– Не понимаю, что это значит.

– Это означает, что я хочу, чтобы кто-то еще, кроме Дюрана, признался в убийстве Паулины.

– Зачем? Для тебя это важно?

Он ответил, держа мою забинтованную кисть обеими руками. Услышав следующие его слова, я хотел вырвать руку, но он не отпускал.

– Во что ты веришь, Сэм?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что и сказал. Во что в жизни ты веришь? Чему ты молишься? Кому бы ты отлал свою почку? За что бы ты полез на стену?

– За многое. Перечислить? – На последнем слове я осекся.

– Да! Назови мне пять вещей, в которые ты веришь. Без вранья. Не остри, не умничай. Назови откровенно пять вещей, не думая.

Вот тут, обиженный, я и попытался вырвать руку. Но он держал крепко, и мне стало не по себе.

– Хорошо. Я верю в мою дочку. В мою работу, когда получается. Верю в... Не знаю, Фрэнни, нужно подумать.

– Из этого ничего хорошего не выйдет. Судя по твоим словам, весь этот цинизм заведет тебя в дерьмовый тупик. Знаешь выражение: «Лиса знает много хитростей, а еж знает одну большую хитрость»? Разница между мной и тобой в том, что у меня в жизни есть что-то одно важное, без чего я не могу, я хоть знаю, куда идти. И я уверен, Эдвард Дюран не убивал Паулину. И когда-нибудь я узнаю, кто в действительности это сделал... При всех твоих успехах, Сэм, у тебя лисьи глаза – нервные и нетерпеливые; они ни на чем не задерживаются надолго... Мне кажется, ты сюда приехал, пытаясь убежать от собственной жизни. Пытаясь вернуться к чему-то старому – мертвому, но безопасному. Где, возможно, найдется что-то, что спасет тебя. Вот это место и привлекает тебя, потому что там – единственное воскресенье в твоей жизни, а остальные дни недели пасмурные, хуже не придумаешь.

Фрэнни выпустил мою руку и вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, а потом снова завопил телевизор. Самое интересное, что внутренне я был совершенно спокоен. Обычно в таких случаях где-то в глубине меня включаются звонки и сигналы тревоги У меня вспыльчивый характер, я быстро закипаю, а еще быстрее срабатывает аварийная система и возводит стены в моей душе, когда бы она ни подверглась нападению, однако на этот раз ничто во мне не шелохнулось, потому что все сказанное Фрэнни было правдой, и я сам знал это.

В тот вечер мы больше не виделись. Около двух часов ночи, повертев так и сяк слова «одна большая хитрость», я отказался от мысли уснуть и спустился по лестнице, чтобы заняться чем-нибудь, что можно найти в чужом доме, да еще с порезанной рукой.

На кухонном шкафу у Маккейба громоздились остатки готовой еды ядовито-ярких цветов – из дешевых закусочных – и высился строй бутылок с острыми соусами. Холодильник был набит объедками блюд, которые отпускают готовыми на дом. Когда речь заходила о еде, Фрэнни называл себя «гурматтом» и, казалось, гордился этим.

Оставалось только включить фильм с Ван-Даммом и провести время с этой брюссельской капустой. Я подошел к магнитофону, чтобы вставить кассету. Сверху лежал порнофильм под названием «Обхват-3». В фильме была занята некая Мона Лаудли, и, поглядев на ее изображение на коробке, я решил, что для ночных часов такая компания подходит получше, чем Жан-Клод. Иногда порно облегчает душу, а моей сейчас не помешало бы развлечься чем-нибудь щекочущим нервы, и потому я, фигурально говоря, вставил Мону.

Перед началом фильма кинокомпания дала рекламу: «СКОРО НА ЭКРАНЕ!» Несколько минут непристойностей, чтобы возбудить аппетит к следующему заходу в темный угол видеомагазина. Я посмеялся над клипом первой рекламы, и настроение повысилось.

Потом начался анонс следующего – «Проглоти его целиком». Сексуальному монтеру открыла дверь Вероника Лейк. Моя Вероника Лейк. Полторы минуты моя любимая занималась ясно чем с типом, смахивавшим на Джеффа Страйкера.

Готов поспорить, вы такого не испытывали: женщина, которая всегда очаровательно скромно раздевается, всегда закрывает дверь, когда идет в туалет, и любит простые белые ночные рубашки или мужские пижамы, вдруг перед вами на телеэкране вытворяет вещи, о которых мечтают лишь заключенные или женоненавистники.

Моя Вероника Лейк.

Как в приличном обществе принято спрашивать любимую, почему она не сказала, что снималась в порнофильмах? Где эта Мисс Хорошие Манеры, когда она действительно нужна?

На следующее утро я позвонил одному приятелю, большому любителю кино, который также был подключен ко всем интернет-узлам в галактике. Я спросил, сколько фильмов выпустила студия «Марци-Пан». Два. «Проглоти его целиком» и «Клуб любителей потрахаться».

Пока я так сидел в состоянии, близком к коматозному, стараясь придумать, что делать дальше, позвонила Вероника. Я попытался сделать вид, будто ничего не случилось, но, должно быть, мой голос звучал, как с дальнего конца Аляски. Она моментально это заметила.

– Что случилось?

– Я узнал про «Марци-Пан».

Я ожидал чего угодно, но не того, как она отреагировала:

– Эх, выплыло!

Она произнесла это легко и весело.

– Как понимать это твое «Эх, выплыло!»? Вероника, ради бога, почему ты мне об этом не сказала?

– Потому что это глупо. Да это ничего и не значит, Сэм. Ты меня слышишь? Это ничего не значит! Я поступила по-идиотски, но с этим покончено. Это дело прошлое. О господи, до чего я боялась, что ты это вот так воспримешь... Ну, что ты хочешь от меня, Сэм? Что мне сказать? «Извини»? За то, что была не такой, как сейчас? За то, что ты обнаружил это до того, как узнал меня достаточно, чтобы понять? За что мне извиняться?

– У меня кружится голова, Вероника. Как будто я в стиральной центрифуге.

В ее голосе послышалось раздражение.

– Хочешь услышать сейчас? Всю историю? Зейн это и имела в виду, когда сказала тебе в Лос-Анджелесе, чтобы ты спросил про Дональда Голда. Это он затеял, но я согласилась, так как хотела, чтобы он полюбил меня. Я бы для него все сделала, а ему только того и надо было. Он даже придумал мне это имя... Но с этим покончено, Сэм. Столько лет прошло. Разве тебе нечего стыдиться? Разве у тебя в прошлом не было ничего такого, чего уже не изменить, и остается только сожалеть и жить с этим? Что я говорю? Я теперь даже не стыжусь. Это прошлая история... Теперь я горжусь собой, дружок. Горжусь тем, кто я и что сделала. Горжусь, что ты хочешь... – Ее голос впервые сорвался, и она перевела дух. – Что ты хочешь быть со мной.

Она заплакала. Голос у нее срывался. Она попыталась сказать что-то еще, но не смогла.

Я проявил себя дерьмом и не попытался ее утешить или поддержать. Я лишь прошептал, что перезвоню, и повесил трубку.

Кладбище в Крейнс-Вью вклинилось между лютеранской церковью и городским парком. Кладбище неконфессиональное, и на нем хоронили еще в самом начале восемнадцатого века. По иронии судьбы и Гордон Кадмус, и Паулина похоронены там неподалеку друг от друга. Кладбище небольшое, и его можно все осмотреть меньше чем за час. В детстве мы собирались там вечером, чтобы повалять дурака, подкрасться к кому-нибудь из своих и жутко завыть, но никто на такие шутки не покупался.

Я вышел из машины и перелез через невысокую каменную стену, окружавшую кладбище. Стояло чудесное утро, теплое и безветренное, вовсю пели птицы, и пахло цветами.

Первой я нашел могилу Паулины. На маленьком черном квадратном надгробии были высечены лишь ее имя и даты рождения и смерти. Могила была ухожена – явно кто-то навещал ее, приносил свежие цветы, выпалывал траву, вставлял свечки в маленькую застекленную лампу. Я стоял там, погруженный в не очень оригинальные мысли, – какое несчастье; что бы Паулина делала сейчас, будь она жива; кто ее убил. Мне вспомнилось, как она однажды склонилась над фонтанчиком для питья. На ней тогда была белая блузка и длинная красная юбка. Волосы были стянуты сзади в хвост, который она придерживала на плече, пока пила. Проходя мимо, я специально свернул, чтобы пройти в нескольких дюймах от нее. На какое-то мгновение я оказался ближе к Паулине Островой, чем кто-либо. Ее волосы блестели, а пальцы на кранике фонтана казались такими тонкими и длинными!

Опустившись на колени, я провел рукой по надписи на могильной плите и сказал:

– Помнишь меня?

Потом медленно встал и пошел прочь, намереваясь найти Кадмуса Гордона. На улице затормозила и остановилась машина. Подумав, что это может быть Фрэнни, я обернулся и увидел, что это всего лишь коричневый фургон экспресс-почты. И тут, оказавшись за надгробием Паулины, я заметил надпись на его тыльной стороне. Жирными белыми буквами: «Привет, Сэм!»

После смерти Паулины в Крейнс-Вью случилось несколько странных происшествий. О некоторых мы все знали, о других мне рассказал Фрэнни много лет спустя.

На следующий день после того, как было найдено тело, кто-то прошел по городу, оставляя на стенах, капотах машин, тротуарах и прочем надписи большими белыми буквами: «Привет, Паулина!» Мы видели такую надпись на стене католической церкви, на большом оконном стекле в салоне «Шевроле», на билетной кассе в кинотеатре. Наша шайка привыкла к грубым шуткам, но это было отвратительно. Нам и в голову не приходило, что такое мог вытворить кто-то из нас. Грегори Найлс, умник нашего класса, сказал, что это «настоящий дадаизм». Нам не понравилось это слово, что бы оно ни значило, и мы пригрозили Грегори убить его, если не заткнется. Убийства редко случаются в маленьких городках, и мы были поражены. Но кто-то – кто-то, кого мы, вероятно, знали, – счел это забавным. Ему показалось забавным писать убитой: «Привет!». Впервые после возвращения в родной город у меня появилось по-настоящему скверное предчувствие.

Когда я вернулся в Коннектикут, мое родимое чадо сидело на заднем дворе, кормя попкорном Луи, моего нелюбезного пса. Конечно, увидев меня, он зарычал, но он всегда так делал. Я мог кормить его вырезкой, гладить меховой варежкой или часами гулять с ним – он все равно рычал. Касс думала, что он сердится на меня за последний развод, и потому я старался растолковать ему, что Айрин тоже его не любила, но все без толку. Мы терпели друг друга, потому что я его кормил, а он был какой-никакой компанией, когда мой дом становился мне слишком велик. А вообще мы старались пореже попадаться друг другу на глаза.

Пока я был в Крейнс-Вью, с ним сидела Касс. Обычно по будням она жила с матерью в Манхэтгене и приезжала ко мне на выходные.

Я присел рядом с ними.

– Привет, Сладкая Картошечка.

– Привет, папа.

– Привет, Луи.

Он даже не удостоил меня взглядом. Касс улыбнулась:

– Как прошла поездка?

– Хорошо.

– А как Грета Гарбо?

– Хорошо.

Мы сидели втроем, будто идолы на острове Пасха, глядя в разные стороны. Луи заметил что-то в углу двора и начал туда подкрадываться.

– Почему, когда я был мальчишкой, у нас обычно были великолепные собаки, а теперь, когда вырос, выбрал его? Единственный самец на земле с непрекращающимся предменструальным синдромом.

– А что, пап, ты ведь в настроении? Хочешь половить мяч?

– С удовольствием.

Я встал и пошел в дом за бейсбольными рукавицами и мячом. Они лежали на столе рядом с почтой. Взглянув, я увидел срочное письмо от Вероники. Я был благодарен ей за то, что она не позвонила, но в данный момент не хотелось читать ее послание, поэтому я отложил письмо и вышел.

В детстве Касс была лучшей бейсболисткой в своей лиге. Она бросала, как настоящий профессионал, и могла так ударить по мячу, что он улетал за пределы видимости. С возрастом все меняется, но она по-прежнему была лучшим партнером для подобных игр. Несколько лет назад я купил ей на день рождения дорогую бейсбольную рукавицу. Открыв коробку, Касс вытащила подарок и уткнулась в него лицом. Потом погладила рукавицей по щеке и восторженно произнесла:

– Божественный запах!

Мы покидали мяч, сначала несильно, чтобы разогреться. Ах, этот звук! Этот незабываемый американский звук, который издает белый жесткий мяч, попадая в кожаную рукавицу: отец и ребенок вместе. Через несколько минут я кивнул ей, и она стала бросать сильнее. Мне очень понравилось. Затянувшиеся в последние дни узлы в моей голове начали распутываться. Эта девчонка умела бросать и навесом, и в упор, чему сам я так и не смог научиться. Иногда мне удавалось поймать, иногда мячи оказывались такие хитрые и были брошены так ловко, что совершенно сбивали меня с толку и пролетали мимо до самого забора. Я как раз нес обратно один из таких мячей, когда Касс выдала новость:

– Пап, я встречаюсь с одним человеком.

Я уже собирался бросить ей мяч, но опустил руку. Я слабо улыбнулся.

– Вот как? И что?

Она не смотрела на меня, но тоже заулыбалась.

– И не знаю. Он мне нравится.

– Как его зовут?

– Иван. Иван Чеметов. Он русский. Но родился здесь.

Это была опасная тема. Я понимал, что все сказанное мною сейчас определит, насколько откровенна дочь будет со мной в будущем. Забудь об этом.

– Вы уже спали вместе?

Она широко открыла глаза и хихикнула.

– Папа! Как ты можешь такое спрашивать! Да, спали.

– Вы соблюдали осторожность?

Касс кивнула.

– Он хороший парень?

Она открыла рот, чтобы ответить, но запнулась, закрыла глаза и проговорила:

– Надеюсь.

– Тогда мазелтов* [Mazeltov (идиш) – поздравляю.]. Я убил бы его, попадись он мне только на глаза, но раз тебе он нравится, я вытру слезы и пожму ему руку.

Я бросил ей мяч. Она поймала его легчайшим движением руки. Моя прелестная дочка.

– Он играет в бейсбол?

– Можешь спросить его сам. Он через полчаса приедет.

Мы играли, пока не позвонил Иван Грозный. Пес потащился посмотреть, не ему ли это принесли поесть. Касс бросилась открывать, а ее папа сжал мяч немножко чересчур крепко и сделал усилие, чтобы не заскулить. Много лет я боялся этого момента. Как персонаж из рассказа Борхеса, пытавшийся представить различные варианты собственной смерти, я сочинил сотню разных сценариев встречи с монстром, лишившим невинности Кассандру Байер. Пожать ему руку? Лучше плюнуть в морду. Это может показаться извращением, но еще когда моя дочь была маленькой шалуньей, я задумывался о том дне, когда... И вот это случилось.

Иван. Иван Грозный. Иван Денисович. Величайший подонок из всех, кого я знал, был Иван Блумберг. А как фамилия этого? Чеметов? Кассандра Чеметов? Попробуй быстро произнести такое три раза.

– Папа, это Иван.

На пол головы ниже Кассандры, у него были точеные славянские черты лица. Волосы, коротко остриженные по бокам, были зачесаны назад, как можно увидеть на картинах фашистов двадцатых – тридцатых годов. Красивый парень, но с жестким, суровым взглядом. И добавьте к этому футболку, прикрывавшую руки, достойные примерно Пучеглаза и Блуто вместе взятых.

– Очень приятно, мистер Байер. – Его рукопожатие оказалось удивительно деликатным и долгим. – Я читал все ваши книги и очень хотел бы поговорить с вами о них.

Я задал обычные вопросы, какие положено задавать, когда впервые встречаешься с предполагаемым женихом дочери. Чем занимаетесь? – Первокурсник в университете Уэсли, хочет заниматься экономикой. – Где вы познакомились? – В Нью-Йорке на концерте «Массированного Наступления». Я не понял, была это рок-группа или военный оркестр, но уточнять не стал. Мы поболтали, и я вполуха слушал его ответы. Что меня действительно занимало – это выражение лица Касс. Она смотрела на Ивана глазами святой в религиозном экстазе, как на пошлых итальянских открытках. Не чувственное «я хочу тебя съесть» и не «ну разве он не милый?» – нет, это было настоящее обожание. Такой взгляд моей весьма хладнокровной и рассудительной дочери говорил сам за себя.

Зазвонил телефон, и я вышел на веранду снять трубку.

– Алло?

– Это Фрэнни. Ты был сегодня на кладбище, верно?

– Да.

– Значит, видел, что написано на могиле Паулины? Почему ты мне не позвонил?

Дети наблюдали за мной. Я отвернулся и отошел на несколько шагов.

– Сказать по правде, Френ, я подумал, что это мог написать ты. Чтобы раззадорить меня, что ли.

– Раззадоривайся сам, Сэм! Буду я осквернять могилы, только чтобы ты оторвал от стула свою задницу. Поверь мне, кто бы это ни сделал, я до него доберусь. Миссис Острова – милая старушка, и это ее очень расстроило. Именно она и обнаружила надпись. Полагаю, она пришла на могилу сразу после тебя. Господи Иисусе, кому взбрело в голову написать «Привет» на могиле?

– «Привет, Сэм». Они говорят «привет» мне, Фрэнни. Это-то мне и не нравится.

– Да, еще бы. Слушай, когда снова случится что-нибудь подобное, позвони мне, ладно? Тебе нужна моя помощь в этом деле, помоги и ты мне. А то получишь от меня пенделя, как раньше. Понял?

– Понял, начальник.

– И еще вот что: привет, Сэм!

Он хмыкнул и повесил трубку.

Я пригласил влюбленных голубков на обед. Заставив себя не думать о его пальцах на ее коже, я осознал, что Иван – незаурядный молодой человек, и легко смог понять, что она им увлеклась. Он был в равной степени волевым и эмоциональным. С Кассандрой он был почтителен и каждый раз, стоило ей заговорить, внимательно ее слушал. А что еще важнее – Ивана, кажется, искренне интересовало то, что она говорила. Он также оказался одним из тех счастливчиков, кого интересует все одновременно. Экономика для него была не важнее, чем последний прочитанный им роман. В старших классах Иван был чемпионом штата по борьбе. Правда, этот юноша был немного высокомерен. Но я бы и сам не избежал высокомерия, будь я таким же блестящим и решительным.

Под конец обеда Иван сказал, что слышал о моем новом замысле и может сообщить кое-что, что меня заинтересует, и достал из рюкзака пачку бумаги примерно в дюйм толщиной, напомнившую мне несброшюрованный сценарий кинофильма.

Услышав от Касс мою историю, он провел для меня кое-какие расследования. Еще один любитель Интернета, Иван проехался на «порше» своих мозгов по всем информационным скоростным трассам, собирая все доступные данные, которые, по его мнению, могли мне пригодиться. Быстро пролистав страницы, я увидел документы из окружной прокуратуры, статьи местных газет об убийстве, старую заметку Марка Джейкобсона в журнале «Эсквайр» о смерти Гордона Кадмуса, которую я уже читал раньше... Это была драгоценная коллекция.

– О, да это просто чудо! Большое спасибо, Иван.

– Я бы действительно хотел помочь, чем могу. Я люблю всякие поиски.

– Могу поймать тебя на слове. Я посмотрю, что пригодится, а потом мы еще об этом поговорим.

Мы вернулись домой, а потом Иван с Касс снова куда-то отправились. Я стоял у окна, глядя им вслед. Тишина в комнате была слишком громкой. Я испытывал радость за Касс, но понимал, что в этот знаменательный вечер навсегда ушли в прошлое наши отношения с ней, какими они были все эти годы. Теперь у нее есть кого любить, кто хочет владеть ею и выслушивать ее секреты. Отпустив занавеску, я грустно подумал, играла ли она и с ним в бейсбол.

Ощутив приступ «невроза среднего возраста», я встряхнулся, как мокрая собака, и решил кое-что прочесть – письмо Вероники, информацию Ивана.

В моем любимом кресле разлегся пес; он спал и отвратительно причмокивал во сне. Не раз он огрызался на меня, когда я пытался прогнать его с этого кресла, и мне не хотелось еще раз с этим столкнуться, поэтому я уселся на кушетку и вынул из кармана очки.

Наверху послышался шум. По соседству недавно случилось несколько грабежей, и оттого, когда остаешься один дома, всякий звук кажется в десять раз подозрительнее. Я медленно встал, на цыпочках прокрался к лестнице и прислушался, но больше ничего не услышал. На столе лежал молоток, и я взял его. Одно время я подумывал купить ружье, но это только вызвало бы новые проблемы. Сойдет и молоток.

Поднявшись по лестнице, я увидел свет в спальне. Я его не включал. Я тупо подошел и ударом ноги распахнул дверь. У окна в кресле-качалке сидела Вероника.

Сердце у меня стучало как бешеное, желудок попеременно сводили судорогой злость и облегчение.

– Что ты тут делаешь? Как ты вошла?

– Я умею отпирать двери.

– Ты умеешь отпирать двери. Это великолепно! Добро пожаловать в мой дом, Вероника! Но почему ты просто не позвонила и не сказала, что приедешь?

– Потому что боялась, что ты запретишь. Ты не ответил на мое письмо.

– Я его только что получил!

Я сел на кровать, все еще сжимая в руке дурацкий молоток. Я посмотрел на него и уронил на пол.

– Я испугалась, Сэм. Я думала, ты больше не захочешь со мной говорить. Я чуть с ума не сошла. – На последнем слове ее голос сорвался. Когда она заговорила снова, ее голос звучал слишком громко и возбужденно. – Но это моя жизнь! Не твоя и не чья-то еще! Почему я прошу прощения за то, что сделала? Ты не думаешь, что мне и так плохо? Не думаешь, что я, оглядываясь назад, говорю: «Как я могла сделать такое? Что на меня нашло?»

Я посмотрел на нее.

– Это ты написала на могиле?

Она уставилась на меня и покачала головой.

– О чем ты? На какой могиле?

– Забудь. Не имеет значения.

Но трудность заключалась в том, что я не знал, правду ли она говорит. Она уже врала мне, играла в порнофильмах, проникла ко мне в дом... На что еще была способна Вероника Лейк?

Словно читая мои мысли, она сказала:

– Ты мне больше не доверяешь, да?

– Ты не та, кем я тебя представлял.

– А кто, Сэм? Кто?

На следующий день Вероника и Кассандра познакомились. Все получилось из рук вон плохо. Вероника и я, не раздеваясь, спали на моей кровати. Среди ночи я проснулся и увидел в десяти дюймах от себя ее лицо. Она смотрела на меня. Я встал и прошел в гостиную.

Когда я спустился вниз, дочь на кухне завтракала. Я сказал ей, что здесь Вероника, и Касс приподняла бровь.

– Я не знала, что она приедет.

– И я не знал. Поговорим об этом потом.

Вероника появилась через несколько минут и выглядела ужасно. Я их познакомил. Касс изо всех сил старалась быть приветливой и сердечной, но Вероника вела себя холодно. Она ничего не ела и отвечала Кассандре односложно, почти грубо. Давно уже у меня не было таких гнетущих завтраков. К концу его мы все ели молча, и кухню лишь иногда оглашал стук чашек и ложек. К счастью, приехал Иван и забрал Касс в более радостные края. Когда они уехали, я предложил пойти погулять с собакой.

– Ты хочешь, чтобы я ушла, да?

– Если бы хотел, я бы...

– Нет, Сэм. Ты слишком вежливый. – Она насмешливо фыркнула. – Но знаешь, когда начинаешь деликатничать с любимым человеком, все портится.

Я поднял руки и вышел из комнаты, чтобы взять плащ.

На улице было облачно и холодно. На Веронике была лишь легкая рубашка. Я предложил ей пиджак, но она не взяла. Обхватив плечи руками, она шла с опущенной головой.

– Ты прочел мое письмо? Там ничего не было, кроме стихов, отрывка из поэмы Неруды. Можно прочесть его тебе?

... Проблемы наши сгинут, и душа, как ветер, улетит; здесь, где живем, хлеб свежий будет на столе опять. Земля не хочет более страдать – стать хочет хлебом-свежестью-огнем. И кроме солнца, ночи и ветвей, ничто не будет разделять людей.

Перевод В. Андреева (Пабло Неруда. Сонет XLI).

Мы шли молча. Проезжавшая мимо машина посигналила. Вздрогнув от этого звука, я поднял глаза. Это был сосед, он помахал мне рукой. Я помахал в ответ.

– Здесь тебя любят, Сэм? У тебя много друзей? – Она облизнула губы. По щекам у нее текли слезы.

– Нет. Мы просто здороваемся. Ты же меня знаешь – я не очень общителен.

– Но я – твой друг. Я что угодно ради тебя сделаю. Она проговорила это с такой злостью, что вызвала ответную злость во мне, и я так же раздраженно сказал:

– В том-то и беда, Вероника. Ты была другом Дональду Голду, и вот к чему это привело.

Она ахнула и схватилась за щеку:

– Сукин сын! – и бросилась бежать, прежде чем я успел вымолвить хоть слово. Один раз она остановилась и, обернувшись, посмотрела на меня. Потом, запнувшись, повернулась и побежала дальше.

Позже, вернувшись к себе в спальню, чтобы прилечь днем, я обнаружил на столике рядом с кроватью маленький сверток. Внутри была коробочка, набитая ватой. На ней лежала стеклянная пробирка с каким-то мертвым насекомым внутри. Оно напоминало маленькую армейскую каску, из которой в разные стороны торчали ножки. К бутылочке был приклеен клочок бумаги с надписью: «Hemispherota. Посмотри в словаре».

– По-моему, он вроде и не мертвый. Но это, возможно, оттого, что мы в Лос-Анджелесе, – здесь они покрывают тело загаром, прежде чем положить в гроб.

– Фрэнни, заткнись. Он мертв.

– Скатертью дорога – он и его отец теперь играют в аду в пинг-понг.

Мы прошли мимо открытого гроба Дэвида Кадмуса и сели на складные стулья рядом. В помещении были еще лишь двое – прокуренная брюнетка и парень с непрерывно попискивающим пейджером. Добро пожаловать в Лос-Анджелес.

Накануне Маккейб позвонил мне и сообщил, что Дэвид Кадмус погиб в уличной перестрелке.

– Что ж, вот для Кадмусов круг и замкнулся, а? Яблочко от яблони...

Он добавил, что у него есть друзья в лос-анджелесской полиции, они обещали дать нам осмотреть дом Кадмуса, прежде чем оттуда что-либо уберут. Через шесть часов мы были уже в самолете.

Странно, что когда я видел Кадмуса в последний раз, он был белый, как полотно. Мертвого же покрывал темный загар пляжного волейболиста.

Лос-Анджелес – город, где постоянно приходится рисковать, но кроме моего редактора Аурелио Пармы, которого ограбили, угрожая оружием, когда он приехал на конференцию Ассоциации американских книготорговцев, я не знал там никого, кто стал бы жертвой преступников.

Помолчав минуту, Фрэнни наклонился ко мне и сказал:

– Пошли отсюда. Я не испытываю особого почтения к семейству Кадмусов.

На улице он вынул из кармана щеголеватые солнечные очки и нацепил на нос.

– Смотрится.

– Армани. А как же иначе? Что-то нужно – бери лучшее.

– Тогда зачем, Джорджо, было брать в прокате этот тарантас «неон»?

Он чмокнул воздух и подошел к бежевой взятой напрокат машине, смахивавшей, на большую буханку хлеба.

– Машина что надо, Сэм. Она жрет примерно галлон на тысячу миль, а здесь это важно.

Внутри было жарко, как в микроволновой печи. Слава богу, сиденья были матерчатые, иначе наши задницы расплавились бы, как сыр в тостере. Фрэнни включил кондиционер, но от этого стало еще жарче.

Мы выехали со стоянки у морга на бульвар Пико.

– Дом Кадмуса недалеко отсюда. Около десяти минут. По пути есть место, где сказочно готовят ребрышки, – ты когда-нибудь был в «Чикалишиэз»? Еще там жарят крылышки... м-м-м! Вот погоди, попробуешь!

– А не лучше ли поехать к нему домой и все осмотреть, прежде чем поглощать тонны всяких деликатесов?

– Еще чего! Преступления разжигают мой аппетит.

На бульваре Пико то тут, то там все еще виднелись следы последних лос-анджелесских беспорядков. Чем дальше от Беверли-Хиллз, тем больше нам встречалось обгоревших остовов домов. Это напоминало мне последствия торнадо: но почему смерч прошел именно здесь и уничтожил вот этот участок, в то время как в соседних зданиях мирно течет деловая жизнь? Я сказал об этом вслух, когда мы проезжали мимо того, что осталось от индийского ресторана.

Фрэнни провел рукой по волосам:

– Беспорядки – всегда хороший повод дать пинка соседу. Парни, владевшие этим заведением, вероятно, годами обдирали посетителей. Ну а когда начались беспорядки, получили сдачи!

Магазины вдоль дороги – тут еврейские, там негритянские, еще какие-то – составляли причудливую пеструю картину. Заведения с вывесками «Цыплята Роско» и «Вафли» соседствовали с шведской пекарней. Из эфиопского музыкального магазина гремел реггей, а рядом на тротуаре дожидалось автобуса семейство ортодоксальных евреев.

– Откуда ты знаешь этот район?

– У меня была девушка, она жила тут неподалеку. Люси. Люси Изертон. Высокая и красивая, с настоящей львиной гривой. Врала мне больше, чем все другие мои подружки. А потом я узнал про нее...

– Что ты делал в Калифорнии?

– Моя жена была продюсером на телевидении, я же тебе говорил. И я часто сюда приезжал.

– Повидаться с Люси?

– Иногда. Вон тот ресторан, и – эге! смотри! нам все равно сюда – Хай-Пойнт-стрит. Звучит, как ручка, модная в пятидесятые. Давай поедим.

Мы подрулили к одному из этих вездесущих небольших торговых центров, которые встречаешь по всей Калифорнии. Лавка видеопроката, кафе, где подают навынос рыбу и жареный картофель, парикмахерская и то, что нам выбрал на сегодня «гурматт» Маккейб – «Чикалишиэз». Он поставил машину у входа, откуда было хорошо видно заведение.

– Фрэнни, здесь все в футболках с надписью «Малькольм Икс». Нас тут ненавидят.

Мой друг отмахнулся и вылез из машины.

– Тебя они, может быть, и ненавидят, а я член братства. Смотри. – Он подошел к двери и толкнул ее. Не похоже было, что другие члены братства при виде Фрэнни пришли в восторг. Сначала они разинули рты, как на сумасшедшего, а потом помрачнели. Я как можно медленнее шел следом, готовый в любую микросекунду сделать разворот в обратном направлении. Потом из-за толстой стеклянной перегородки вышел здоровенный негр, еще более грозный, чем все остальные.

– Фрэнни Маккейб! Рональд, оторви от стула задницу и взгляни на Фрэнни Маккейба!

Хозяин был коренастый и приземистый, в футболке с надписью «Чикалишиэз» и изумрудно-зеленой бейсбольной кепке с названием заведения, выложенным стразами. Они с Фрэнни обнялись. Когда из задней комнаты появился парень в длинном переднике, Маккейб обнял и его. Посетители, переглянувшись, постепенно вернулись к ребрышкам. Я ощутил облегчение, как пар.

– Где тебя черти носили, Фрэнни? Люси все время заходит, а я боюсь спросить, что с тобой стряслось.

– Ей наплевать. Альберт, это мой друг Сэм Байер. Он знаменитый писатель.

– Рад познакомиться. Приехали пообедать? Садитесь. Что возьмете?

Я хотел посмотреть меню, но Фрэнни выпалил десяток названий, которые, очевидно, хорошо запомнил. После четвертого Альберт заулыбался:

– Ты собираешься все это съесть или просто хочешь вспомнить, как что выгладит?

Приняв заказ, хозяин уселся с нами. Они с Фрэнни немного поболтали, а потом он обратился ко мне:

– Однажды этот парень спас мне жизнь. Он вам рассказывал?

Я посмотрел на Фрэнни:

– Нет.

– Ну, так он меня спас, и это самое важное.

Маккейб ничего не добавил. Санитар во Вьетнаме, герой – вот спас кого-то, но по воспоминаниям моего детства, когда ему кто-то не нравился, он был жесток и задирист. Я честно не знал, как относиться к моему старому другу, и чем дальше, тем больше терялся.

Подали еду, и это было грандиозно. Мы поглощали ее со страшной скоростью, как в ускоренной киносъемке. На десерт был торт «Набросься на меня», но я уже совершенно изнемог. А Фрэнни съел два куска.

Когда мы уходили, Альберт одарил каждого из нас изумрудной кепкой со стразами, как у него самого. Пока мы были в Лос-Анджелесе, Фрэнни свою не снимал.

Хай-Пойнт-стрит оказалась прямо напротив. Это был квартал негритянского среднего класса, где жители с гордостью выставляли напоказ свои безупречные дома и газоны. Лужайки перед домом были, как правило, невелики, но над ними возвышались огромные пальмы. На дорожках у многих домов стояли дорогие автомобили.

Дом Кадмуса оказался на углу Хай-Пойнт и Пикфорд-стрит. Самый большой на улице, это был красавец постройки двадцатых годов, в мавританском стиле, с крытой галереей и двумя пальмами по бокам. Рядом поблескивала металлом голубая «тойота королла». Фрэнни остановился рядом с ней.

– Забавно. По всей улице эти картинные автомобили, а большая голливудская шишка ездит на «тойоте».

– Ездил.

– Да, верно, в прошедшем времени. Интересно, что белый парень с деньгами поселился в негритянском квартале.

– Будь этот дом мой, я бы тоже поселился здесь. Прекрасное местечко.

Мы прошли по дорожке ко входу. Фрэнни позвонил. Когда никто не ответил, он вытащил из кармана ключ и открыл сам.

За холлом оказалась красиво обставленная просторная гостиная с двумя креслами в колониальном стиле, обтянутым белой кожей диваном и ярким ковром на полу. Окна с трех сторон заливали комнату солнечными зайчиками. У стены виднелся большой камин. На каминной полке стояло несколько безделушек. Я подошел рассмотреть их. Тут были полированный деревянный шар на металлической подставке, грубо вырезанная из темного дерева свинья и фотография Дэвида Кадмуса с отцом.

– Взгляни-ка!

Фрэнни посмотрел на портрет и хмыкнул:

– Пусть семья, что дружно врет, и умирает дружно. Пошли, посмотрим дальше.

По бокам от холла располагались спальни. В одной, в светло-розовых тонах, было совсем темно. Там стоял письменный стол с разбросанными на нем бумагами и компьютер с принтером. Фрэнни сказал, что все проверит, а мне велел идти в следующую.

Сколько бы денег ни было у Кадмуса, он определенно не тратил их на обустройство дома. В спальне у него стояли кровать и ночной столик. На столе лежал дешевый сотовый телефон и порножурнал для гомосексуалистов. Я взял его, взглянул на одну страницу и закрыл.

Дверь из спальни вела на деревянную веранду, выходившую на ухоженный задний дворик. Там стояли два черных офисных кресла и стол. Я сел в одно из кресел. Через несколько минут из дома вышел Маккейб в серой шерстяной бейсбольной кепке с лейблом «Филсон» в уголке.

– Крутая шляпка, а? Люблю вещи от Филсона. Как ты думаешь, Дэвид бы не стал возражать, если бы я ее взял?

– Не надо, Фрэнни. Ради бога!

– Почему? Твой друг все равно больше носить ее не будет. Видишь, что он почитывал? В глубине Техаса, а? В самой заднице! Я не знал, что он был гомиком. У него в чулане карнавальных костюмов хватит на весь состав «Виллидж пипл». Нашел что-нибудь?

– Нет, но я не очень искал. Мне как-то не по себе от всего этого. Будто копаешься в могиле.

– А мне ничего. Это открывает некоторые возможности, приятель. Хочу покопаться еще. – И он скрылся в доме.

Я сел и стал смотреть на самолеты вдали, взлетавшие из лос-анджелесского аэропорта. День шел к вечеру, и небо приобретало особый лос-анджелесский медный цвет. Со скоростной автострады в нескольких милях от дома долетал ровный шум проносившихся автомобилей. Рядом кто-то начал играть на органе, и получалось неплохо. В воздухе пахло жареным мясом, его аромат смешивался с запахом бензина и цветов. Я представил, как вечером Кадмус сидел здесь один или с кем-то, довольный еще одним прожитым днем. Несколько дней назад он сел в машину, чтобы съездить за молоком или за мороженым «Бен и Джерри», а вместо этого ни за что ни про что получил пулю.

– Долбаный дилетант! – Начальник полиции Маккейб, появившийся в дверном проеме, смерил меня свирепым взглядом. – Ты пишешь романы, в которых сплошные преступления и убийства, и хитрые детективы. А когда вляпаешся в настоящее убийство, не хочешь пачкаться. Черт тебя дери, Сэм! Иди сюда и помоги мне осмотреть дом покойника. Идиот!

Говорят, истина делает человека свободным, но истина, заключенная в словах Фрэнни, не освободила меня, а погнала обратно в дом. Мы битый час обшаривали комнаты снизу доверху, выдвигая ящики, заглядывая в чуланы...

На его столе были только деловые бумаги. Фрэнни сел за компьютер и ловко стал просматривать все файлы, которые мог открыть. Некоторые были защищены, но часто ему удавалось выяснить пароли. Когда мы закончили, не многое из жизни Кадмуса в этом доме остаюсь от нас скрытым.

– Он торчал в баре «Изумрудный Город» в Западном Голливуде и писал любовные письма парню по имени Крейг. Большую часть денег вкладывал в самые надежные бумаги. Ничего интересного о нем я разыскать не смог.

– А чего ты ожидал?

– Я надеялся найти что-нибудь, связывавшее его с его папашей. Знаешь, тайные счета и все такое. Что-нибудь внешне невинное, но гадкое. Я займусь его дружком Крейгом, но уверен, что там пусто. Наш голливудский воротила был тосклив, как бассет-хаунд.

– Думаю, тебе не повезло, Френ. Как и ему не повезло оказаться именно там в тот вечер. Ирония судьбы, а? Часто ли и отец, и сын гибнут от пули?

Бросив на помещение прощальный взгляд, мы направились к двери. Фрэнни обернулся и посмотрел еще раз.

– А знаешь, прелестный домик. Простенько и со вкусом. Не знаю. Пошли.

Он открыл дверь и кивком пропустил меня вперед. Сделав два шага по крыльцу, я на что-то наступил. Это что-то отлетело по красным каменным плитам, ударилось о большую кадку для цветов и, отскочив, упало почти у моих ног. Это была видеокассета с ярко-зеленой наклейкой, на которой жирными черными буквами было написано: «Привет, Сэм!»

Я медленно нагнулся и поднял ее. Фрэнни выхватил ее у меня из рук.

– Сукин сын!

Ничего больше не сказав, он направился обратно в дом. Я пошел следом, не зная, что и думать.

Войдя в гостиную, Фрэнни включил телевизор и видеомагнитофон и вставил кассету. Потом нажал «Play» и, скрестив руки, отошел назад, чтобы лучше видеть. Я остался в дверях, не уверенный, что мне хочется смотреть с близкого расстояния то, что нам предстояло увидеть. И я оказался прав.

Кассета началась с обычного снега и вздрагивающих черно-белых полос. То, что за этим последовало, продолжалось минуты две, не больше. Снимавший фильм явно сидел в припаркованной машине, нацелив камеру через окно. Напротив – супермаркет «Von». Дело происходит ночью, и большая стоянка ярко освещена. Подъезжают и отъезжают машины, в супермаркет входят и выходят люди. Один из них – Дэвид Кадмус. Он несет коричневый пакет с продуктами. Камера следует за ним. Он переходит улицу.

Картинка гаснет, и через мгновение появляется снова. Теперь машина стоит на темной улице. По тротуару на камеру шагает Дэвид Кадмус, по-прежнему неся пакет с продуктами. Он приближается. Дэвид улыбается, он слушает плейер. Было невыносимо смотреть на это.

Вот он поравнялся с машиной, и стекло справа опускается. Наверное, снимавший говорит что-то Кадмусу, потому что тот останавливается и подходит ближе, по-прежнему улыбаясь. Вот он наклоняется, чтобы ответить на какой-то вопрос, в кадре появляется пистолет, и убийца два раза в упор стреляет в него – в горло и в грудь.

Конец фильма.

Часть вторая

– Сколько человек знают, что ты пишешь эту книгу?

К нам наклонилась стюардесса, разносившая напитки. Не взглянув на нее, Маккейб прорычал, чтобы она убиралась, что та в совершенном удивлении и сделала.

– Сколько? Не так много. Мой агент, редактор и несколько человек из Крейнс-Вью. Не знаю.

Мы сидели в заднем салоне самолета. Было душно и чем-то попахивало. Курить во время рейса запрещалось, и Фрэнни ерзал на своем сиденье с самого начала полета.

– От этого ничуть не легче. Если всего несколько человек... Не важно. Тот, кто убил Кадмуса, знал о твоей книге. Вот почему он написал «Привет» на могиле и на кассете. Он хотел, чтобы мы знали: ему известно, чем мы занялись.

– Очевидно.

Фрэнни покачал головой.

– Ничего очевидного, Сэм. Все, что было очевидно в этом деле, теперь непонятно. Я много лет явно заблуждался. Я от всего этого сам не свой. Кто убил Паулину, тот убил и Кадмусов, и бог знает кого еще.

– Ты действительно так считаешь? Я думал, Гордон Кадмус был убит в бандитской разборке.

– Так казалось раньше, но не теперь. Я чувствую себя Алисой в долбаной Стране Чудес. А мотивы убийства-то какие? Ладно, Гордон Кадмус и Паулина были любовниками, тут все сходится, но зачем тридцать лет спустя Таинственный Незнакомец без всяких видимых причин убивает его сына?

– Может быть, причин и не было.

– Или Дэвид что-то знал.

– Но зачем это снимать, Фрэнни? Какой в этом смысл? И зачем подбрасывать мне кассету?

Он уставился прямо перед собой и надолго замолчал, так что, в конце концов, я потеребил его за плечо:

– Эй!

– Дело в том, что ты нашел тело Паулины. Мне неприятно тебе это говорить, но, возможно, они хотят знать, что ты предпримешь дальше. Но, по-моему, нет. Я нутром чую, что они присылают свое «Привет, Сэм!», так как ты знаменитый писатель и пишешь об этом. Книга может их прославить. Ты же читал о серийных убийцах. У них нездоровое самомнение. Представь на мгновение – а что, если ты напишешь книгу про смерть Паулины Островой и придешь к заключению, что ее убил или Кадмус, или Эдвард Дюран? Истинный убийца останется ни с чем, кроме совершенного убийства. Вот и все, что ему обломится. Никто никогда не узнает правды. Возможно, убийце этого больше не хочется. Возможно, после стольких лет в чертовой голове убийцы завопило самолюбие, и это сводит его с ума... Помнишь Генри Лукаса из Техаса? Парень утверждал, будто убил более пятисот человек, а это сделало бы его величайшим серийным убийцей со времен Дракулы. Но он врал. Можешь себе представить – соврать такое? А знаешь, почему знаменитостям опасно попадать в тюрьму? Потому что какой-нибудь неудачник в той же тюряге думает: вот я убью этого парня и тоже прославлюсь! А поскольку ничем другим я прославиться уже не смогу, то почему бы нет? Вот почему тот тупица убил Джеффри Дамера. А знаешь, как все разволновались, когда в тюрягу угодил Майк Тайсон? Некоторые добиваются славы писанием книг. У кого такого таланта нет, те пытаются прославиться убийствами.

– Так почему же этот убийца так долго молчал?

– Может быть, раньше он был доволен тем, что сделал, а теперь ему этого не хватает. За тридцать лет ни один знаменитый писатель не заинтересовался этой историей. А теперь появился ты, и он прознал про это. Думаю, пока ты пишешь книгу, тебе нечего бояться. Этому типу нужно, чтобы ты закончил ее, если в ней будет истинная история. Ему нужна слава.

– Но так он сам себе перережет горло!

– Не обязательно. Пока он ведет себя чертовски умно. Слыхал про самок пауков? Они могут хранить сперму до полутора лет и привыкли пожирать самцов после того, как те исполнят супружеский долг. Наш случай вроде этого – кто-то хранил историю тридцать лет, но теперь хочет сделать на ней ребенка.

Как будто мне не хватало убийства Дэвида Кадмуса и собственных проблем с Вероникой, я еще обязался прочесть лекцию. Несколько месяцев назад студенты Ратгерсского университета организовали фестиваль искусств и пригласили меня рассказать о будущем популярного романа. Я согласился, поскольку делать мне тогда было все равно нечего, а ребята были так увлечены всем этим.

По возвращении из Калифорнии я взглянул на календарь и с ужасом понял, что до лекции у меня осталось всего два дня. За несколько часов на скорую руку состряпав конспект, я попросил соседа присмотреть за собакой и поехал на юг, в Нью-Джерси, всю дорогу проклиная шлагбаумы.

Меня поселили в хорошем отеле и навязали мне такой жесткий график, что времени подумать о собственных проблемах у меня не осталось. В программе были интервью, раздача автографов, посещение семинара по писательскому мастерству для студентов старших курсов. Очень мило.

В день выступления я сидел у себя в номере и смотрел телевизор. И вдруг меня охватила такая паника, что я выбежал из комнаты, спустился по лестнице и купил пачку сигарет, чтобы как-то пережить остаток вечера.

Трудность состояла в том, что меня поместили в номер для некурящих, а мне захотелось покурить именно там и ни в каком другом месте. В последние годы Америка так запугана фашиствующими защитниками здорового образа жизни, что, закурив, я почувствовал себя пятнадцатилетним школьником. Чувство вины было столь глубоким, что я подошел к окну и попытался его открыть с намерением высунуть голову наружу и выдохнуть ядовитый дым «винстона» в уже зачумленный воздух штата Нью-Джерси. К несчастью, отель оказался суперсовременным, и окна в комнате были разве что не запечатаны. Администрация твердо вознамерилась следить за окружающей вас обстановкой, не важно, нуждались вы в этом или нет. Но мне хотелось настоящего воздуха. Мне удалось преодолеть сопротивление рамы, и она подалась на несколько дюймов, так что я смог высунуть голову и руку. Опьяненный успехом, я докурил сигарету почти до фильтра и выбросил ее на стоянку внизу. От окурка полетели искры. Руку я обратно в комнату втянул, но голова осталась снаружи, застряла. То есть я застрял. Сегодняшний гвоздь программы, лектор, исполненный мудрости и разбиравшийся в тонкостях современного романа, застрял в окне на пятом этаже в отеле «Рэритэн-Тауэре».

В ужасе я думал о людях, ожидавших меня внизу. О людях, пришедших послушать и задуматься. Знали бы они, как этот гвоздь программы проводит вечер! Потом я представил себе, как кто-нибудь поднимается сюда за мной и видит, что, полуобезглавленный, торчу в окне...

Я запаниковал, но не сдавался, толкал и толкал раму, пока мне не удалось приоткрыть окно еще на несколько дюймов. Когда я целиком пролез в комнату, то заметил в зеркале красную полосу у себя на шее – на память от окна. Потерев шею, я попытался восстановить кровообращение, но тут кто-то постучал в дверь, напоминая, что пора идти.

Зал был полон – собралось, наверное, человек триста. Совершенно выведенный из себя борьбой с оконной рамой и видом этих внимательных лиц, я выпаливал предложение за предложением. Потом мне задавали вопросы, и с ними мне удалось справиться чуть получше. Когда все закончилось, чуть ли не половина присутствовавших подошли с книгами для автографа. Оставив свои записки на кафедре, я подошел к краю сцены, чтобы надписать книги. И надписывал их около часа.

Когда с этим было покончено и я вернулся на кафедру забрать свои бумаги, на них сверху красовалась наклейка: «Привет. Сэм! Что это у тебя с шеей?»

Посылка прибыла почти одновременно со следующим «донесением» Ивана. Это был маленький оранжевый конверт с адресом, написанным характерным почерком Вероники. Внутри оказалась «Книга Иова» в переводе Стивена Митчелла. И больше ничего.

За несколько дней это была первая весточка от Вероники, и я не знал, что и думать. По возвращении из Ратгерса я жил тихо и размеренно. Почти все свое время я проводил за книгой о Паулине. Чуть ли не каждый день мы говорили по телефону с Фрэнни, но он не мог добавить ничего нового. На той видеокассете остались только наши с ним отпечатки пальцев. На наклейках тоже. Поскольку написано на них бьшо всего несколько слов, да еще печатными буквами, графологическая экспертиза была бессильна. Друзья Фрэнни в лос-анджелесской полиции допросили соседей Кадмуса, но в тот день, когда мы побывали в его доме, они не заметили у входа никого.

Когда я рассказал о случившемся после моего доклада, Фрэнни только повторял: «Сукин сын!» Больше всего мне не хотелось выходить из дома. Если не считать нескольких визитов Кассандры с Иваном, я ни с кем не виделся. Один раз позвонил Аурелио – спросить, как продвигается книга. Я не придумал ничего лучше, как промямлить: «Пишется потихоньку». Мне не хотелось рассказывать этому трепачу о том, что со мной случилось. Если Маккейб был прав, то я, пока пишу, был в относительной безопасности. Я предположил, что мистер Наклейка знает, чем я занимаюсь. Но неужели он подглядывает за мной в окно? Прокрадывается в дом, когда меня нет, и читает, что я написал?

Я прочитал Вероникину книгу за один вечер и был очарован красотой языка, тем, как убедительно, с каким блеском Иов описывает свой страх и ропот перед лицом Всевышнего. Но почему она мне ее прислала? Что она хотела этим сказать? Хотя книга и очаровала меня, я не мог отвязаться от мысли, что она используется в качестве троянского коня, дабы подкрасться ко мне и застать врасплох. И я не ошибся. Через несколько дней я получил от Вероники открытку. На ней был отрывок текста, который я тут же вспомнил:

Помни: ты сделан из глины...
Но ты скрываешь это в сердце своем,
Я знаю твою цель —
Следить за мной, и если я согрешу,
Ты накажешь меня до конца дней моих.
Бичуй меня, если я виновен,
Стыди меня, если нет.
Ты освобождаешь меня, потом ловишь,
Как кошка, играющая с мышкой.
Зачем ты дал мне родиться?
P. S. Не забывай hemispherota.

Неужели она воображает себя Иовом? А меня – Господом Богом? Я же не мог даже прогнать собаку с моего кресла! Мысль об этом заставила меня взять трубку телефона. Вероники не было дома. Я оставил сообщение с просьбой позвонить, потому что нам надо поговорить. Никакого ответа. Я ждал два дня и позвонил снова, но так и не услышал ее голоса. Вместо этого она прислала еще одну открытку:

Разве подобает тебе – быть злобным,
Низвергать сотворенное тобой же самим?
Неужели твои глаза телесны?
Неужели твое зрение не острее людского?
Неужели твой ум схож с людским?
Ведь ты постоянно следуешь греху,
Пытаясь выявить проступок,
Хотя и знаешь, что я невиновен,
А я не могу вырваться из твоих рук.

Иов Иовом, а нам было нужно поговорить. Я оставил еще одно сообщение на ее автоответчике, сказав, что в такое-то время буду в баре «Готорн» в Нью-Йорке: не могли бы мы встретиться?

Как бы там ни было, я тосковал по Веронике. В ней было больше тайн, чем у турецкого посла, и то немногое, что я узнал о ее прошлом, вызывало во мне дрожь. И все же я тосковал по ней. Я искренне надеялся, что, поговорив, мы сможем найти общий язык и повод помириться.

В день, когда я собирался поехать в Нью-Йорк, появились Касс и Иван, оба очень серьезные. Когда я спросил, что случилось, Касс дала знак Ивану. Он дал ей какие-то бумаги и отошел.

– Папа, не сердись, но я попросила Ивана это сделать. – Она протянула мне бумаги.

– Что это?

– Посмотри и тогда спрашивай, что хочешь. Если захочешь.

На верхней странице было имя Вероники. Не обращая внимания на Касс, я стал быстро читать. Я жевал резинку, но дойдя до середины первой же страницы, перестал.

– Кассандра, зачем ты это сделала? Откуда Иван это взял?

Она съежилась, но ее голос звучал вызывающе:

– Это моя вина, папа. Я попросила его отыскать, что сможет. Иван – хороший хакер, он может взломать многие сайты.

– Ты не ответила на мой вопрос: зачем ты это сделала, Касс? Это тебя совершенно не касается.

– До нее мне нет дела, папа. Я беспокоюсь о тебе. Я никогда, никогда не вмешивалась в твою жизнь. Но... – На глазах у нее выступили слезы, лицо смягчилось, и на мгновение она показалась семилетней девочкой. – Она мне не нравится, папа. В ту же минуту, как ее увидела, я подумала, что здесь что-то не так. Что-то неправильно. Ты меня знаешь. Большинство людей мне нравятся. Мне все равно, что они делают. Все равно, кто они такие. Но ее я просто невзлюбила, и потому...

– И потому сделала это? Ты не имела права! А что, если бы мне не понравился Иван, и я стал бы раскапывать грязь о нем после первой же встречи? Ты бы рассердилась? Подумала бы, что я вышел за рамки дозволенного? Это грубое вмешательство в чужую жизнь. Тебе она не нравится – прекрасно, мы бы могли поговорить об этом. А то, что ты сделала, – совершенно возмутительно.

Я прошел мимо нее к машине, открыл дверь и сел. Прежде чем тронуться с места, я обернулся на дом. Стоя в дверях, Касс судорожно сжимала кулаки. По выражению ее лица я понял, что она плачет. Она казалась такой одинокой и беспомощной, но на этот раз она перешла черту. Сильно перешла. После расследований Ивана меня еще сильнее беспокоила мысль о встрече с Вероникой.

Так уж нередко бывает с писателями, что они создают героев в своем воображении, а потом сами влюбляются в них. Впрочем, это объяснимо, поскольку мы с ними так сближаемся и так долго живем вместе, что трудно держать их на расстоянии. Отчасти радость писательства и заключается в придумывании людей и ситуаций, желанных, но недоступных и невозможных.

Когда мы отправились в рекламный тур, Вероника спросила, какие из моих персонажей нравятся мне больше всех и почему. Джорджия Брандт. Только дорогая Джорджия. Я влюбился в нее, когда ей было пять страниц от роду, и со временем она окончательно вскружила мне голову. В ту пору я был еще довольно молод, чтобы поверить, будто кто-то похожий на нее существует в мире и когда-нибудь мы встретимся.

Теперь нужно рассказать, как она выглядела. Высокая и худая, с короткими черными волосами, которые она каждое утро мыла в раковине и больше о них не вспоминала. С неестественно белой кожей, большими зелеными глазами. Ее принимали за ирландку. Большой рот с тонкими губами, и всегда казалось, что она мечтательно улыбается. Если бы она пользовалась косметикой, то была бы просто потрясающей. Однако косметика вызывала у нее аллергию (важная часть сюжета), но это ничуть ее не беспокоило.

Когда в тот день я приехал в «Готорн», у стойки сидела Джорджия Брандт. Мне подумалось, что я умер и попал в литературу. Я честно подумал: матерь божья, она ведь есть, она действительно существует! Даже одета точно так, как я описал в своей книге, – темно-синее льняное платье без рукавов и белые теннисные туфли. Более того, на столе перед ней лежала книга, которую Джорджия всегда носила с собой, – «Русские глаголы движения для начинающих». Черноволосое чудо в льняном платье, читающая эту безумную книгу, – как может мужчина не влюбиться в нее?

Но что вы делаете, когда персонаж, созданный вашим воображением на бумаге, сидит в десяти футах от вас? Вы глотаете внезапно возникший в горле гренок, подходите и говорите:

– Кажется, я вас знаю. Вероника.

Джорджия похлопала по табурету рядом с собой.

– Вот как? Почему бы вам не присесть?

– Это твой новый осенний образ?

– Вероника не могла прийти и прислала меня. Я представитель ее профсоюза.

– Это более чем странно.

Я заказал у бармена виски. Вероника повернулась на своем табурете так, что оказалась прямо лицом ко мне.

– Вовсе нет. Ты выпиваешь со своей любимой женщиной. Ты сам так сказал. Расскажи ей, что тебя беспокоит. Она тоже тебя любит, так что можешь рассказать все.

– Ладно. Хорошо. Так вот, в последние месяцы я встречался с одной женщиной. До недавнего времени все шло чудесно. Я думал, что начал узнавать ее, но тут выяснилось кое-что такое, отчего мне стало не по себе. Теперь я не знаю, что и думать. Вероника, ты действительно состояла в Долине Мальды?

Она небрежно кивнула.

– Два года. Как ты узнал?

– Это моя дочь. Она нашла в Интернете. У вас же там своя страница.

Вероника вздохнула, потом чуть заметно пожала плечами:

– Тем лучше. Я знала, что она меня невзлюбила. Это моя вина. Я в тот день была так расстроена! Вот почему ей захотелось разузнать побольше. Это мило, Сэм. Она беспокоится о тебе. – Она улыбнулась и еще раз вздохнула.

– Ну так подумай! Я об этом и говорю: вдруг обнаруживается, что эта – лесбиянка, снималась в порнофильмах и состояла в Долине Мальды, самой знаменитой секте нашего века, призывающей к самоубийству!

Ее голос звучал спокойно и рассудительно:

– Но она хорошо к тебе относилась? Ты был счастлив с ней? Что еще имеет значение?

– Брось, все не так просто. Ты состояла в Долине Мальды! Эта секта ничуть не лучше Ветви Давидовой и Джима Джонса! И добавь все остальное... Каким же надо быть человеком, чтобы всем этим заниматься?

– Ты меня спрашиваешь? Интересным. – Вероника сняла черный парик. Ее светлые волосы были собраны в тугой пучок, и она не сразу их распустила. – Каким человеком? После того как Дональд меня бросил, я пыталась покончить с собой. Вот тогда я и встретила Зейн, и мы были близки. Но у нас не было с ней настоящей близости – мне просто было нужно быть рядом с кем-то. А она оказалась страшной, мерзкой, и все стало еще хуже. И тогда я познакомилась с людьми из Долины Мальды. И надо признать, они меня спасли. Я вечно буду им благодарна за это. В секте я пробыла два года. Вот почему потом я сняла фильм про них – мне хотелось, чтобы люди увидели: не все они такие безумные фанатики. Я ушла от них, когда стало страшно и опасно. Никто из них не пытался меня удержать. Они желали мне добра. Вот и вся история... Мне нужно во что-то верить, Сэм. Или в человека, или в общность – так я живу. Я никогда не мечтала, что буду так близка с тобой. Я лишь надеялась, что ты окажешь любезность и позволишь снять фильм о тебе, но получилось вот как. Это было невероятно, и я привязалась к тебе. Но я разборчива и не привязываюсь к кому попало. Ты первый человек, с которым я спала за три года.

– Три года?

– Угу.

– Зачем ты оделась Джорджией?

– Потому что после дочери она для тебя на первом месте. Я много знаю о творческих людях. Величайшая любовь их жизни – их творения. К несчастью, у большинства из нас нет такого таланта, и нам приходится влюбляться в реальных людей... Ты разузнал про hemispherota?

– Нет.

– Ну, так я тебе расскажу. Это маленькая букашка, похожая на мультяшного персонажа. Но самое интересное – у нее под панцирем шестьдесят тысяч щетинок, и когда на нее нападают, она приклеивается к месту, на котором сидит, и ее никак не перевернуть. Такая у нее система защиты. Она просто распластывается на земле и не отступает. – Казалось, ей нравится собственное объяснение.

– Но зачем ты подарила ее мне?

– Потому что тебе именно этого и не хватало. Ты должен за что-то держаться, Сэм, особенно когда на тебя нападают. Ты сразу переворачиваешься, ты слишком легко уступаешь. У меня есть все, что тебе нужно, просто ты этого еще не знаешь. Не важно, чем я занималась в прошлом, – если ты останешься со мной, то увидишь, что я права.

– Я должен вести себя как твоя букашка?

– Да. Не давать трудностям, или чужим мнениям, или твоей же первой реакции на мое поведение перевернуть тебя. Это худшее, что ты можешь сделать. Помнишь, что сказал Маккейб? Что тебе нужно во что-то верить? Ну так теперь у тебя есть только две вещи – твоя дочь и книга о Паулине, а если хочешь, то еще и я. И все три могут спасти тебя.

– Спасти от чего?

– От себя самого.

Об этом мы говорили и позже, дома у Вероники, когда зазвонил телефон. Она не стала снимать трубку, и включился автоответчик.

– Меня зовут Френсис Маккейб, и я ищу Сэма Байера. Он дал мне этот номер. Если вы знаете, где он, пожалуйста, передайте ему, чтобы он перезвонил мне; это не терпит отлагательств.

Я взял трубку.

– Привет, Фрэнни.

– Ба! Я повсюду тебя разыскиваю. Умерла мать Джонни Петанглса, и нам пришлось зайти к нему, чтобы ее забрать. Угадай, что я там нашел? Школьные тетрадки Паулины.

Вероника спросила, можно ли поехать со мной. Я был рад ее компании. Через час мы добрались до Крейнс-Вью и поехали прямо в полицейский участок. Времени для экскурсии не было, но по пути я успел Веронике кое-что показать.

В участке был только один дежурный. Он устало провел нас в кабинет Фрэнни. Две лампы лишь сгущали тени в большом помещении, и от этого там становилось только темнее.

Начальник полиции сидел, положив ноги на стол. Напротив сидел Джонни-газировка, и оба хохотали. На пустом столе лежали две тетрадки с надписью «Суортморский колледж» на обложке.

Фрэнни встал и, увидев Веронику, поправил галстук. Я их познакомил, и он пошел за стульями.

– Привет, Джонни!

– Здравствуйте. Я вас не знаю.

– Ну а я тебя знал. Это моя подруга Вероника.

– Здравствуйте, Вероника. У вас волосы, как у женщины в рекламе «Вош-энд-гоу».

Она улыбнулась и подошла пожать ему руку. Он тут же отпрянул. Потом, как испуганное, но любопытное животное, медленно протянул руку и робко пожал Вероникины пальцы.

Вероника ласково заговорила с ним:

– Сэм говорил, что вы знаете все рекламные ролики.

Вошел Фрэнни с двумя стульями:

– Джонни – король роликов. Он как раз демонстрировал мне что-то из своего репертуара, когда вы вошли, – старую рекламу «Филип Моррис». Так что садитесь, повеселимся.

– У меня умерла мать. Фрэнни пришел ко мне домой. – (Мы кивнули и подождали, не добавит ли он что-нибудь.) – Он хороший, но пришел ко мне в комнату и взял мои тетрадки. Они мои. Они не твои.

– Не горюй, парень. У меня есть друг, который будет приходить и говорить с Джонни. Он врач-психолог в больнице штата. – Откинувшись на спинку стула, Фрэнни заложил руки за голову и потянулся. – Пускался на всякие хитрости, но Джонни плоховато вспоминает. Говорит, эти тетрадки ему подарила Паулина.

– Паулина подарила мне эти тетрадки, а потом умерла. Говорит, что он не убивал Паулину.

– Я никогда никого не убивал. Однажды я видел мертвую собаку, но собака не считается.

Я кивком показал на дверь. Фрэнни встал, и мы вышли. За дверью я спросил, не нашел ли он чего-нибудь еще в доме Петанглсов.

– Да, много распятий и изображений Дина Мартина. Эти дома по Олив-стрит, когда входишь, напоминают пятьдесят мемориальных капсул, чтоб им пусто было. Странно, что у него оказались эти тетрадки, Сэм, но не думаю, что он в этом замешан. Возможно, Паулина в самом деле дала их ему по какой-нибудь глупой причине.

– Где ты их нашел?

– На книжной полке у него в комнате. Джонни попросил меня приехать и посмотреть. У него было чисто, как в казарме морской пехоты. Он показал мне все свои комиксы, и там же оказались и эти тетрадки, рядом с Крошкой Лулу и Йосемити-Сэмом.

– Ты уже посмотрел их?

– В них ничего нет. Только каракули и ля-ля. Скажу тебе вот что: увидел почерк Паулины через столько лет, и мне стало не по себе. Я собираюсь снять с тетрадей копии, а оригиналы вернуть ее матери. Дам и тебе комплект. Ты ведь не говорил с ее матерью?

– Нет, но тетради – хороший повод.

Когда мы вернулись в кабинет, Джонни укоризненно смотрел на Веронику, забившись в дальний угол.

– Она нехорошая! Мне она не нравится.

Мы с Фрэнни тоже посмотрели на нее.

– Он хотел потрогать мои волосы, а я не разрешила.

– Это неправда! Ты врешь! Это неправда!

Я задумался, правду ли она говорит. Хотя в тот вечер мы были очень нежны и откровенны друг с другом, я понял, что, «хемисферота» я или нет, но по-прежнему ей не доверяю.

Дом Житки Островой был храмом ее мертвой дочери. На стенах еле умещались похвальные грамоты в рамках, фотографии Паулины в разном возрасте, вымпелы школы и Суортморского колледжа. Комната Паулины, которую нам показали почти тотчас же, содержалась в точности такой, какой она была тридцать лет назад. Нигде не было ни пылинки, все статуэтки на полках стояли в безупречном порядке. На стене над кроватью висел огромный пожелтевший плакат с Гертрудой Стайн, напоминавшей пожарный гидрант в парике.

Никаких разбросанных туфель, белья, в беспорядке висящего на стульях. Я знал, как это выглядит на самом деле, потому что жил вместе с девочкой-подростком. Дети и порядок несовместимы. Но здесь не было детей – только призраки и старуха.

За стенами этой печальной комнаты в доме госпожи Островой царил уютный беспорядок. В таком доме ощущаешь какой-то внутренний комфорт, приятно видеть вокруг в каждом уголке и в каждой щелке милый женский мир. Почти как бабушкин домик из волшебной сказки, вот только те двое, кого эта женщина любила больше всех и кто когда-то жил здесь, теперь умерли, оставив после себя почти осязаемую пустоту, несмотря на весь этот Gemiitlichkeit* [Уют (нем.).].

Миссис Острова была просто сокровище. Она была из тех, кто, приехав в Соединенные Штаты на заре своей жизни, так никогда и не забыл Европу. Она говорила с акцентом, сдабривая свою речь словечками и оборотами, которые я принял за чешские («я собрала свои пять слив, и прости-прощай»), и гребла на своей утлой лодчонке по глубокому морю несчастий и пессимизма. Поговорив с ней несколько минут, я понял, что она любит свою оставшуюся дочь Магду, но обожает умершую «Павлину».

Магда в тот день тоже была дома. Это была симпатичная женщина крепкого телосложения, с мелкими кудрями; лет сорока по виду. У нее была скверная привычка следить за вами глазами музейного смотрителя, убежденного, что вы пришли что-нибудь стащить. Трогательно заботливая по отношению к своей матери, она удивила меня тем, что говорила о Паулине с таким же благоговением, как и старушка. Если она и испытывала иногда что-то похожее на ревность к сестре, я ничего такого не заметил.

Когда мы передали старушке тетрадки, на ее лице отразилось такое чувство, словно она прикоснулась к Святому Граалю. До того очень веселая и разговорчивая, она на несколько минут замолчала, почтительно переворачивая страницы и читая вслух отдельные слова, написанные ее умершей дочерью так давно.

Дочитав, она наградила нас ослепительной улыбкой и сказала:

– Павлина. Еще одна частичка Паулины вернулась в наш дом! Спасибо, Фрэнни.

Старушка не удивилась, услышав, где нашли эти тетрадки. Джонни Петанглс сказал правду: в выпускном классе и на первом курсе колледжа Паулина, приезжая домой на каникулы, пыталась научить его читать.

– Бедный Джонни! Он такой дуралей, но для Павлины старался. Он тоже любил ее. Он не для того брал уроки, чтобы научиться читать, – ему просто хотелось вечерами сидеть рядом с ней!

– Расскажите про «Пензансских пиратов», – попросил Фрэнни.

Житка Острова пренебрежительно фыркнула:

– Да, вам так нравится эта история, потому что вы можете каждый раз посмеяться надо мной! Фрэнни, желаю вам черной щеки!

Видите ли, это был урок, который мне задала Паулина. Иногда она всех учила. Понимаете, мой ужасный английский всегда ее смущал. Она затыкала уши вот так и кричала: «Мама, когда же ты научишься?» И вот она купила эти милые записи и заставила меня слушать. «Пензансских пиратов», а чуть погодя спеть вместе с ними, чтобы улучшить мой английский. Вы знаете это?

Я самый-самый образцовый современный генерал,
Я знаю каждый овощ, всех зверей и каждый минерал...

Она пела так плохо, так фальшиво и с таким ужасным произношением, что ее пение могло потрясти до основания всю Англию. Но в то же время она так радовалась и была так горда, вспомнив эту песенку, что все мы зааплодировали. К моему великому изумлению, когда она замолчала, Фрэнни подхватил:

Английских королей и битвы в контексте историческом,
От Марафона до Ватерлоо, в порядке каноническом...

– Впечатляет! Где ты это выучил?

Он указал на миссис Острову:

– Несколько лет назад Житка подарила мне кассету на Рождество. Теперь я великий фанат Гильберта и Салливана. Хочешь послушать мой любимый отрывок?

Я хотел отказаться, но Маккейб уже снова запел:

Порой, устав творить разбой и злодеянья,
Преступным ремеслом не занят и злодей.
Он любит слушать ручейка журчанье
И деревенский перезвон церквей.
Ах, если бы задуматься могли вы
О доле полисмена несчастливой!

– Спасибо, Фрэнни, – прервал его я.

Его голос был не так плох, но до театра «Савой» ему было как до Луны.

По тому, как Магда смотрит на Фрэнни, было понятно, что она к нему неравнодушна, может быть, даже больше. Они были любовниками? С кем спал мой друг, этот соблазнительный разведенный мужчина? Он никогда не рассказывал об этом.

Я мог задать столько вопросов о Паулине, но решил, что лучше дать Островым самим поговорить о ней.

– Я ее мать, но по-настоящему я и не знала ее, понимаете? Я так и не могу привыкнуть к этому. Она появилась прямо отсюда, из моего живота, но я не знала ее, потому что она менялась, и менялась, и менялась, и иногда это было хорошо, а иногда от этого спятить можно было. Был такой старый фильм – «Человек с тысячью лиц». Это была Паулина. Тысяча лиц. Не знаю, какой она умерла.

Час спустя Магда сказала:

– У моей сестры были свои особенности, и если вам это не нравилось – что ж, тем хуже. На суде выяснилось, что у нее было много парней. И что? Хорошенькое дельце! Если у парня много девушек, он жеребец. Если у девушки много парней, она шлюха. Знаете, что я скажу на это? Чушь! Паулина не была шлюхой – она была индивидуальностью, и даже я это понимала, когда была ребенком. А какой она была сестрой? Хорошей сестрой, но я в основном запомнила, как она приходила и уходила, и всегда спешила, потому что всегда была чем-то занята, понимаете? У нее всегда были какие-то дела.

Житка Острова вошла в комнату с подносом чешской выпечки – бухти и колач.

– Паулина была птичка. Вот что я скажу. Она порхала повсюду и нигде не садилась надолго. А потом – пуф! И снова летит.

– Нет, мама, ты не права. – Магда взяла одно из пирожных и откусила. Сахарная пудра, как снег, посыпалась на пол. – Птички всегда прыгают и улетают, потому что всего боятся. А Паулина ничего не боялась. Если что-то вызывало у нее любопытство, она бросалась на это, как носорог. Она была совсем не птичка.

Они разрешили мне записать их на магнитофон. Я не делал заметок и поэтому просто сидел и наблюдал за их общением. Иногда они соглашались друг с другом, иногда нет. То и дело они сравнивали общие воспоминания о Паулине, и мне показалось, что они провели много лет, обмениваясь воспоминаниями. Что еще осталось у них от умершей девушки? Что еще могли они показать, вспомнить, рассказать о том, кем она была, что делала? Кому еще было дело до их дорогой дочери и сестры? Хуже того – кто помнил о ней? Я понимал, почему им так дороги эти тетрадки.

Я рассказал Житке и Магде, как однажды Паулина сбила нашу собаку и пришла к нам сообщить об этом. Они были в восторге и забросали меня вопросами.

– Она никогда не рассказывала мне, как сбила собаку! – сварливо воскликнула Житка Острова, будто собиралась пожурить за это свою старшую дочь, когда она придет домой. – Когда я была маленькой девочкой в Братиславе, моей маме подарили на день рождения флакон духов. Она никогда не душилась ими, потому что думала, будто для нее они слишком хорошие. Все матери одинаковы, а? Но я тайком прокрадывалась в комнату родителей и все время нюхала флакон. Если бы мама поймала меня – о-о-о! Она бы так рассердилась! Но она не могла меня удержать: мне нужно было вдохнуть этот запах хотя бы два раза в неделю. Он говорил мне, что в мире так много необычного и чудесного и что когда-нибудь я все это увижу. Приключения! Романтика! Кэри Грант! Мне не нужна была «Тысяча и одна ночь» – я просто подносила к носу горлышко флакона, и – БАЦ! Дзинь... Ко мне вылетает джинн. Но я выросла, вышла замуж за Милана и приехала в Америку. Здесь было довольно интересно, но и всей моей жизни не хватило бы, чтобы наполнить тот флакон. Я и правда думаю, что если бы Паулина не умерла так рано, в ее жизни сбылось бы все, о чем я мечтала, нюхая те духи. Она вечно впутывалась в скверные истории и сводила меня с ума, но ее ожидала необыкновенная судьба.

В этот момент я случайно взглянул на Веронику. Она подалась вперед, крепко сцепив руки. Возможно, мои чувства к ней были тогда обострены, но, увидев выражение ее лица, я мог поклясться, что она завидует. Она посмотрела на меня и быстро отвела глаза, словно я застал ее за чем-то, что она хотела бы скрыть.

– Как вы думаете, кто ее убил? – спросила Вероника спокойным голосом, от которого вопрос сделался во сто раз мрачнее.

Мать и дочь переглянулись. Житка Острова кивнула Магде, чтобы та сказала:

– Насколько мы понимаем – Гордон Кадмус. То есть Фрэнни все эти годы показывал нам уголовное дело, посвятил в кое-какие подробности, и жизнью клянусь, это Гордон Кадмус. Что-то холодает. Да, мама? Тебе не холодно? – Поежившись, Магда встала и вышла из комнаты. Мы все молчали. Нам показалось, будто смерть Паулины произошла только вчера.

Попросив позволения зайти когда-нибудь еще, мы поблагодарили Островых и ушли. По пути к машине у Фрэнни в кармане зазвонил телефон. Начальника полиции просили прийти в участок. Мы были в пяти минутах ходьбы оттуда, поэтому он попрощался и ушел.

Вероника собиралась вернуться поездом в Нью-Йорк, но спросила, не покажу ли я ей до отъезда Крейнс-Вью. Я бродил по Крейнс-Вью сначала с Касс, потом с Фрэнни, а теперь с Вероникой. Каждый раз все получалось по-разному, потому что городок видели всегда другими глазами. Касс знала его по моим рассказам; Фрэнни – поскольку жил здесь всю жизнь, а Вероника – из-за смерти Паулины. Она дала мне понять, что ее нисколько не интересует лавка Эла Сальвато или место, где пятнадцатилетний Маккейб поджег автомобиль. Ей хотелось увидеть город Паулины.

Мы проехали мимо школы, мимо пиццерии, мимо кинотеатра. Экскурсия закончилась у реки, у железно дорожного вокзала. Я поставил машину у воды, и мы отправились туда, где я нашел тело. Я снова описал, как оно выглядело. Мы молча постояли там, оглядываясь по сторонам. Заходящее солнце позолотило воду, словно залив огнем. До Вероникиного поезда оставалось несколько минут. Это молчаливое общение очень подходило для завершения визита, но Вероника начала выкидывать коленца, да еще какие.

Первое – маленький безобидный вопросик – не содержало и намека на то, что последует:

– А что стало с отцом Эдварда Дюрана?

– Я собираюсь встретиться с ним на следующей неделе. Он на пенсии. Живет на том берегу, в Таппане. Я говорил с ним по телефону – вроде бы симпатичный старик.

К моему великому удивлению, в ее голосе послышался холодный упрек:

– Сэм, тебе не следовало спрашивать Островых, кто, по их мнению, убил Паулину. Я не ожидала от тебя такого.

– Что? Это же ты спросила.

– Потому что знала, что ты собираешься спросить. Я видела это по твоим глазам. Ты хочешь рассказать им про видеокассету и про то, как тебе подбросили записки. Все это их расстроит. Им потребовалось тридцать лет, чтобы смириться с ее смертью, а теперь ты пришел и снова ее выкапываешь. Думаю, чем меньше их тревожить, тем лучше. Чем меньше ты им расскажешь...

– Не читай мне нотаций, Вероника! Я не согласен. Если мы найдем настоящего убийцу, это их утешит. А единственный способ этого добиться – задавать всем много вопросов.

– Думаешь, на Фрэнни можно положиться? – Ее голос звучал довольно невинно, но выражение лица было иным.

– Почему бы и нет?

– Не знаю. Просто из-за его образа жизни. У него, очевидно, своя программа, и, возможно, не такая, как у тебя. В общем, тебе не нужна его помощь, Сэм. Помочь тебе могу я. Я буду делать все, что захочешь. Я умею брать интервью и разыскивать материалы. Это моя работа! Я снимаю документальные фильмы. Забудь про Фрэнни и этого мальчишку Ивана. Я помогу тебе во всем. Ты не представляешь, какие у меня связи! – Вероника шагнула ближе. Я почувствовал пряный запах ее дыхания. Прижавшись ко мне щекой, она прошептала: – Тебе никто не нужен, кроме меня. Я твое прибежище.

Ее тон и полная убежденность заставили меня поежиться.

Слава богу, поезд должен был прибыть с минуты на минуту. Я напомнил ей об этом, и мы двинулись к вокзалу. Вероника взяла меня под руку. Мне не хотелось, чтобы она до меня дотрагивалась.

Паулина Острова и Эдвард Дюран-младший были созданы друг для друга, и лучше было бы, если бы они никогда не встречались. Он был практичен и основателен, она – наоборот. Когда он впервые оскорбил ее, то сказал, что она запутанная и суматошная, как осиное гнездо. Так он ее отныне и называл. Она тогда рассмеялась ему в лицо и ответила, что лучше быть осиным гнездом, чем, как он, карандашом, который служит лишь для одной скучной цели, и потому его всегда забывают и теряют.

И парень, и девушка были незаурядные, и у обоих был скверный характер. Дюран прожил свою жизнь в тени важного и могущественного отца. Отец Паулины работал механиком.

Так они и встретились как-то под вечер, когда у Эдварда не заводился мотор. Он поднял капот и начал возиться со шлангами и прочим, что мог отвернуть пальцами. Он совершенно не разбирался в автомобильных двигателях, но, когда не заводится мотор, все мужчины откидывают капот и беспомощно копаются под ним – это заложено в генах.

Паулина только что прослушала первую лекцию по философии – и снова разочаровалась в колледже. Ее ровесники в основном интересовались тем, что для Паулины было – вчерашний день. Секс и выпивка, ночные бдения, спешная подготовка к экзаменам после занятий, которые она прогуляла из-за секса и выпивок.

А были и другие вещи, которые Паулине действительно хотелось знать, но которым никто не учил. Лекции были трудные, но бесполезные. Она чувствовала себя фаршированным гусем, только вместо пищи в Суортморе ее пичкали онтологией и Людвигом Больцманом, Потсдамской конференцией и прочей мурой. Несомненно, от всего этого пухла голова, но какой в этом смысл?

Она спорила с преподавателем философии, пока оба уже не собрались вцепиться друг другу в горло. В те дни она спорила со всеми, и все ожесточеннее. Ее переполняло разочарование.

Перед зданием колледжа стоял бежевый «фольксваген»-жучок с поднятым капотом, а рядом – симпатичный парень с отчаянием на лице. Паулина подошла, излучая ярость и компетентность, и починила мотор за пятнадцать минут. Эдвард Дюран пригласил ее пообедать в первоклассный ресторан, куда студенты не ходили. Они сидели в отдельном кабинете и долго беседовали.

Дюран ей не понравился. Он был слишком чопорный, слишком правильный, слишком много говорил о своем высокопоставленном отце и хотел стать юристом – о господи!

Дюрану Паулина показалась динамитом.

Потом они поехали к нему, где занялись сексом, отчего он ошибочно счел, что вскружил ей голову. Узнай Паулина об этом, она бы долго смеялась. Ей просто хотелось выпустить пар, а секс как нельзя лучше подходил для этой цели.

В последующие дни Дюран не мог поверить, что ей безразличен. Она починила ему машину. Они несколько часов разговаривали. Они переспали! Он рассказывал ей отличные истории и смешил ее, а теперь она его как будто и не замечает. Никогда не звонит, не ответила на любовное письмо, которое он сочинял всю субботу... Ноль. Что случилось? Он выследил ее после занятий и напрямик спросил об этом. Она ответила:

– Ничего. Ты очень мил. – И пошла дальше.

Он не давал ей проходу. Прошло три месяца, а они больше не спали вместе, но дело было не в том. Он любил дерзость, а Паулина не привыкла к ухаживаниям. Ей нравилось его нетерпение и льстила его наивная настойчивость.

Она всегда так легко отдавалась. С тех пор как ей стукнуло пятнадцать, секс уже не казался чем-то необыкновенным. Она обнаружила, что самый быстрый способ узнать мужчину – провести с ним несколько часов в постели. Таким образом узнаешь его истинное лицо, и часто он теряет осторожность.

После того единственного раза в постели Эдвард повел себя с Паулиной, как истинный джентльмен на первом свидании. Он был счастлив сопровождать ее на прогулке, ходить с ней в кино, обедать. И оказался гораздо интереснее, чем представлялся ей поначалу. Этот парень видел жизнь и мир таким образом, каким она никогда раньше не видела. Он никогда не разговаривал с женщинами о подобных вещах. Увидев, что ей интересно, ему захотелось рассказать ей о себе все. Дюран огорчился, узнав, что она имеет большой успех у мужчин. Паулина говорила о сексе, словно в нем не было тайны и почти не было волшебства. Ему смертельно хотелось задать ей сотню вопросов о ее многочисленных любовниках, но он сдерживался. Отчасти потому, что знал: она без колебания расскажет обо всех.

Размеренная жизнь в колледже больше так не раздражала Паулину. В том числе благодаря дружбе с Эдвардом и его поддержке. Он понял, что все переменилось, в тот день, когда она стала звать его Эдди. Так его звала только мать, да и то, когда рядом не было отца.

Больше всего Эдварду омрачал жизнь его страх перед отцом. Правда, Дюран-старший был так поглощен собой, что редко вспоминал о младшем. В первый раз Паулина встретилась с родителями Эдварда на выходных, и все вчетвером поехали ужинать в ресторан. Несмотря на поглощенность собой, мистер Дюран почувствовал в этой молодой особе твердую, как у него самого, волю, и принял ее холодно. Миссис Дюран Паулина показалась необыкновенной, а поскольку сына она любила больше, чем мужа, то всячески поощряла их отношения. В прошлом большинство девушек, которых приводил Эдвард, или восхищались им, или боялись его, а эта была вполне уверена в себе и явно почти ни в чем ему не уступала.

Если бы Эдди узнал, что Паулина спит с несколькими другими студентами, это разбило бы его сердце. Она никогда не говорила ему об этом, но до него доходили слухи. И это так выводило его из себя, что один раз он буквально зажал руками уши и закричал: «Заткнитесь! Заткнитесь!»

Однажды ночью она была с одним из этих других. Когда они уже собрались приступить к делу, Паулина села на кровати, осмотрелась, словно очнулась после глубокого сна, и сказала: «Нет! Не хочу». Она снова оделась, побежала через студенческий городок в общежитие Эдварда, где он готовился к экзамену, позвонила из телефонной будки и упросила его спуститься. В первый и единственный раз за свою студенческую карьеру Эдвард Дюран провалил экзамен, потому что в тот вечер нашел занятие получше. После этого они не расставались.

Все эти сведения о Паулине и Дюране я собрал по частям, расспрашивая их соседей по общежитию. И та, и другой уже были в летах, но помнили мельчайшие подробности и говорили о своих умерших друзьях и событиях тридцатилетней давности так, будто все это было вчера. Подруга Паулины, Дженевора Диксон, разговаривая со мной, все время плакала. Она занимала ответственную должность в большом рекламном агентстве и выглядела соответственно, однако начав говорить о Паулине и Эдди, вся расползлась по швам.

Что касается Дюрана, его бывший сосед по комнате во время нашего разговора сердито расхаживал туда-сюда.

– Знаете, что меня больше всего бесит? Я до сих пор так и не знаю, он ли ее убил. Можете в это поверить? Я прожил с Дюраном в одной комнате три года и был ему как брат. Но он мог это сделать. Действительно мог. Он просто преклонялся перед Паулиной, абсолютно, перед каждой частичкой ее существа, но, возможно, он и убил ее... Знаете, я же виделся с ним в тюрьме. Поехал в этот чертов Синг-Синг навестить его. В своем тюремном наряде Эдди словно стал на два фута ниже ростом. Никого рядом не было, мы могли говорить откровенно, и я спросил его. Я спросил: это ты ее убил? Но он смог ответить лишь одно: «Не знаю. Богом клянусь, не знаю!» И как это прикажете понимать? Ты или убил ее, или не убивал. Но уверяю вас – если бы он сказал кому-то правду, то мне. Мы были как братья.

– А что у него за отец?

– Ублюдок. Костюм от Пола Стюарта с отложными манжетами. В суде я как-то раз выступал против него. Помните Риббентропа на Нюрнбергском процессе? Как высокомерно он держался до последней минуты? Вот так же и Дюран-старший. Все говорили, что смерть Эдварда его сломила, но мне он совсем не показался сломленным.

– Привет, Сэм.

– Привет, Вероника.

Хотя она была от меня в двух часах езды и в восьмидесяти милях, я резко выпрямился в кресле и оглядел комнату, словно Вероника могла находиться одновременно на другом конце телефонного провода и здесь, рядом.

– Здравствуй, милый. Извини, что побеспокоила, но у меня невероятные новости. Ты знал, что Паулина и Дюран были женаты?

– Женаты? Откуда ты знаешь?

Она рассмеялась, как ребенок.

– Я же тебе говорила: я великий сыщик! Заглянув в ее записные книжки, я увидела запись: «Мотель „Навеки ваш“, Вегас» с большим красным вопросительным знаком в конце. По наитию я позвонила в Лас-Вегас, в мэрию, и вуаля* [Voila (фр.) – вот (зд.: готово).]! Свидетельство о браке, выданное за три месяца до ее смерти.

– Невероятно! Не знаю, что это означает, но какую-то роль должно было сыграть.

– Знаю! А что если Гордон Кадмус пронюхал об этом? Если он был в нее влюблен или хотя бы просто ревнив, что бы он сделал, узнав о ее замужестве? Может быть, он действительно убил ее в приступе ревности!

– Тогда почему кто-то посылает мне записки, и почему застрелили его сына?

– Не знаю. Но это придает делу совершенно новый оборот, а? Знаешь, что я думаю? Я бы могла на пятичасовом утреннем поезде приехать к тебе, чтобы мы это отпраздновали. Завтра мне все равно нечего делать, ну, и мы бы могли хорошо провести вечер.

Я прищурился.

– Ничего, если отложим на другой раз, Вероника? Сказать по правде, я сегодня немножко раздражен.

– Я смогу тебя развеселить.

– Не думаю.

Ее молчание весило тонну. Один удар сердца. Другой. Потом она начала насвистывать. Я был так поражен, что не сразу узнал мелодию. Тема из музыкальной сказки Прокофьева «Петя и волк». Вероника все свистела.

– Вероника!

Свист.

– Вероника, мне пора.

– Ладно. Пока.

Она все свистела, когда я осторожно повесил трубку.

Одно за другим произошли два события, которые еще больше отдалили меня от Вероники.

В супермаркете я делал обычные покупки на неделю и, проходя между полками, увидел поразительной красоты женщину с упакованной курицей в руке. Потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к ее красоте, и только тогда я осознал, что она разговаривает с упаковкой. Я не слышал ее слов, но было ясно, что она совершенно сумасшедшая. Мое сердце и душа затрепетали, потом оцепенели.

В мое сознание вторглась одна личность и заняла его целиком. Вероника. Глядя на безумную красавицу, мирно разговаривающую с замороженной курицей, словно Гамлет – с черепом Йорика, я думал только о Веронике. Как она свистела по телефону... Она тоже сумасшедшая?

Потом я обнаружил, что в день беседы с Эдвардом Дюраном-старшим у меня пропала моя любимая перьевая ручка. Я неаккуратен, но в отношении своих письменных принадлежностей – настоящий фанатик. И Касс, и уборщица знали, что нельзя даже приближаться к моему письменному столу. Там все должно лежать на своем месте, особенно эта счастливая авторучка. Если что-то пропадало, даже дурацкий скотч, я выходил из себя и не успокаивался, пока не найду пропажу. Потеря ручки была ударом в самое сердце. Я обшарил весь дом, но тщетно. Я даже осмотрел собачью подстилку на кухне, к тому времени так разозлившись, что заподозрил пса в преднамеренной краже с целью досадить мне. Я представил себе, как он жует ее, и не удержался от улыбки. Но и у Луи ничего не нашлось. Я позвонил Касс в Нью-Йорк, но она ничего не знала. Когда моя дочь посоветовала спросить Веронику, каменная дверь в моем мозгу со страшным шумом захлопнулась. Вероника! Она уже однажды прокрадывалась в дом. Она знала, как важна для меня эта ручка...

– Да, она у меня.

Ничего более. Никаких объяснений, извинений – просто «да». Я не решился спросить, когда она ее утащила, так как не хотел услышать, что она снова пробралась ко мне в дом без моего ведома.

– Она нужна мне. Ты же знаешь, как мне нужна эта ручка.

Совершенно непринужденно Вероника сказала:

– Что ж, это просто: я отдам ее тебе при встрече.

– Не надо, Вероника! Ты переходишь границы, так нельзя. На эту территорию ты не вхожа. Отдай мне ручку. Она нужна мне для работы.

– А как насчет того, что нужно мне, Сэм? Ты избегаешь меня, как зачумленную! Что происходит? Что творится у тебя голове? Мы же договорились. Мы собирались вместе работать над твоей книгой, и...

– Нет, это ты так решила, Вероника, не я. Я никогда ни с кем не работаю в соавторстве. Ты подошла слишком близко, понимаешь? Рядом с тобой мне нечем дышать.

– А что мне делать, Сэм, если ты запираешься в своем кабинете вместе со всем этим воздухом?

– Не знаю. Поговорим об этом в другой раз. Сейчас мне нужно идти. Пожалуйста, пришли мне ручку.

– Меня тошнит от этих разговоров, Сэм. Не думаю, что в данную минуту я что-то тебе должна. – Она повесила трубку.

Ручка прибыла на следующее утро экспресс-почтой. Она была разрезана на две совершенно равные части.

* * *

Таппан оказался милым городком. На газоне в центре, как старая бурая жаба, красовалась оставшаяся после какой-то войны пушка. И кому пришло в голову выставлять на обозрение большие ржавеющие орудия как напоминание о смерти и утратах?

Когда я ехал, за огромными старыми деревьями вдоль дороги мелькал Гудзон. Таппанские дома представляли собой смесь колониального стиля и современного. На многих виднелись таблички «продается», и я задумался, почему. Следуя веселым указаниям Дюрана, я легко нашел его дом.

После всего, что я слышал об этом человеке, я ожидал увидеть пятнадцатикомнатное колоссальное здание с колоннами и раскинувшейся на многие акры лужайкой перед входом. Но это оказался простой двухуровневый домик постройки пятидесятых годов, с подъездной дорожкой и маленьким, но ухоженным двориком. Хозяин, очевидно, любил ухаживать за садом, потому что повсюду виднелись пышные яркие цветы самых разнообразных видов. Посреди дороги лежали два жирных мопса, свесив от жары розовые языки. Я подрулил и вышел. Они медленно встали и подошли посмотреть на меня.

– Здорово, ребята! Жарко, а?

Я наклонился погладить их, и они полезли обниматься. Чем дольше я чесал им за ушами, тем исступленнее становилось их дыхание. Один пес свалился на бок и задрыгал всеми четырьмя лапами, чтобы я почесал еще.

Раздвижная дверь со скрипом открылась:

– Похоже, нашли приятеля.

Эдвард Дюран-старший нисколько не походил на свои описания – в нем не было ничего от чопорного господина в консервативном костюме с отложными манжетами. Среднего роста, худ и изыскан. У него была большая голова и коротко подстриженная белая бородка. Дюран казался не совсем здоровым и двигался осторожно, словно что-то в его организме не работало должным образом.

Его голос противоречил внешнему виду. Глубокий и звучный, он обладал тоном и тембром радиодиктора или публичного оратора. Такой голос легко представить в помещении суда. Чувственный. У него был чрезвычайно привлекательный чувственный голос, и он умел им пользоваться.

– Я большой поклонник вашего таланта, мистер Байер. Большой поклонник. Знаете, если не возражаете, я был бы очень благодарен, если бы до отъезда вы надписали мне несколько ваших книг.

Внутри дом напоминал библиотеку небольшого городка. Там повсюду стояли книги, и, самое интересное, их явно берегли. Каждая была в прозрачной пластиковой суперобложке, и все хранились за стеклом. Во всем доме от пола до потолка тянулись стеллажи из какого-то ценного темного дерева – я не смог понять, какого именно.

– Немного ошеломляет, правда? Хобби, превратившееся в навязчивую идею. Я был болезненным ребенком, и в течение нескольких лет книги были моим единственным утешением. Лучшими друзьями... А вот здесь все ваши книги... – Он подошел к одной из полок, нагнулся и осторожно открыл стеклянную дверцу. Там они и стояли, все мои цыплятки, рядком, в превосходном состоянии. – Должен признаться, я теперь мало читаю художественной литературы, Но ваши книги на редкость захватывают.

– Вы мне льстите. Спасибо. – Я обвел взглядом комнату и тысячи книг. – А что вы обычно читаете?

– Биографии. – Он обвел рукой комнату с книжными полками. – После ухода на пенсию я провожу время, изучая чужие жизни, читаю, как другие люди дотягивали до конца. Низкое занятие.

Меня удивило как само слово, так и презрительный тон, каким оно было произнесено.

– Когда вы доживете до моих лет, почувствуете, что имеете право заниматься тем, что вас по-настоящему увлекает. Наверное, это правильно, но может показаться жалким. К несчастью, мистер Байер, я один из тех жалких дураков, кто утешается чтением про чужие жизни, потерпев неудачу в своей. Как ни отвратительно черпать утешение в чужой боли, приятно знать, что и великие так же спотыкались, как и мы. Хотите чего-нибудь выпить?

Затем последовал самый захватывающий, на моей памяти, день, наверно, за несколько лет. Бывают люди, своеобразные и восхитительные, будто изысканный ужин, и Эдвард Дюран оказался одним из таких людей. Он прожил невероятную жизнь, но, вместо того чтобы выставлять ее напоказ, имея на то полное право, он вручал ее вам как дар, чтобы вы пользовались им по своему усмотрению.

Ему было семьдесят три, и он медленно умирал. Где-то ближе к вечеру он вскользь упомянул об этом, просто к слову. Это казалось ему не важным в свете всего другого, о чем хотелось рассказать. Его жена и сын умерли. Он не оправдал их надежд, и это печалило его больше всего. До их смерти он был преуспевающим самоуверенным человеком.

– Все важное начинаешь понимать слишком поздно, Сэм. Трагедия старости заключается в том, что уже не можешь применить то, чему с таким трудом научился, потратив столько времени. Вот над чем нужно работать ученым – как бы нам сразу ненадолго перескочить в конец жизни, а потом вернуться обратно. В настоящем нет контекста, одна жадность и эмоции. А теперь прежний язык моих чувств мне больше не нужен.

Дюран-старший учился в Суортморе, но бросил, чтобы стать летчиком-истребителем и воевать в Корее. В конце войны он вернулся в колледж, защитил диплом и закончил учебу со стипендией Родса. В свое время он чуть было не попал запасным в олимпийскую сборную по боксу, и одним из величайших моментов в своей жизни считал два раунда спарринга с чемпионом мира во втором полусреднем весе Бенни Паретом, «Малышом», в спортзале Стиллмана.

– Часто ли нам выпадает удача на шесть минут полностью завладеть вниманием мастера? Я вел дела в Верховном суде, но это ничто по сравнению с тем, как оценивали меня глаза Парета, и как бесподобно он потом надрал мне задницу!

Прошло некоторое время, прежде чем мы перешли к его сыну, но, как и во всем прочем, и здесь он оказался мучительно откровенен:

– В свете всего сказанного я был ужасным отцом. По отношению к Эдварду я напоминал жуликоватого торговца башмаками – знаете, который убеждает вас, когда вы примеряете башмак не того размера, что вдруг чудесным образом он окажется точно впору, стоит лишь немного его разносить... Мой сын всегда был серьезным, упорным мальчиком и не нуждался в поощрении, делая то, что нужно. А я был законченным эгоистом и считал, что ему нужны наказания и руководство. Конечно, это не извиняет меня, но не забывайте, что шли пятидесятые годы, когда все мы были так уверены в правильности своих действий. Все, что нужно, было в книгах – доктор Спок, Дэвид Рисман, Маргарет Мид. Оставалось лишь соединить точки, и успех обеспечен.

Раздался звонок в дверь. Дюран удивился. Пока он поднимался с кресла, я спросил, где здесь туалет. Если бы не приличия, я бы еще долго просидел там. На стенах висели в рамочках письма знаменитых биографов – Босуэлла, Леона Эделя, Анри Труайя. Самое интересное, что последние письма были адресованы лично Дюрану и содержали ответы на вопросы, которые он, очевидно, задавал о персонажах биографов. Одно письмо Ричарда Эллманна о любимой музыке Джеймса Джойса стоило того, чтобы зайти сюда.

Когда я наконец заставил себя оторваться от автографов, у входной двери меня ожидал другой сюрприз. Там стоял Дюран и смеялся чему-то вместе с Кармен Пирс, скандально известным адвокатом. Кроме всяких одиозных личностей, она представляла в суде еще и секту Долина Мальды. Окажись здесь Вероника, они бы обменялись историями и слухами о ее прежней шайке.

Меня представили экстравагантной юристке, которая, стоило мне лишь включить телевизор, вечно появлялась на экране с тем или иным клиентом. Мы поболтали. Я рассказал ей, что кое-кто из моих знакомых одно время был членом той самой секты, прежде чем остальные сектанты зафрахтовали самолет для последнего полета в небытие.

– Не завидую вам, мистер Байер, – улыбнулась она.

– Вот как? Почему же?

– Потому что чем больше я узнаю о Долине Мальды, тем более подозрительными мне кажутся ее члены, бывшие и настоящие.

– Но вы же представляете в суде их интересы! – Я не мог поверить, что она говорит подобное вслух.

– Нет, я представляю их идею. В нашей стране запрещены гонения на религиозной почве. То, что правительство сделало по отношению к Долине Мальды, незаконно. Чтобы представлять этих людей в суде, я не обязана любить их. Это забавная сторона профессии адвоката. Эдвард, мне нужно идти. Большое спасибо за помощь. Эти статьи просто бесценны.

Она уехала на своем рубиново-красном «ягуаре», и мы вдвоем смотрели вслед, пока она не скрылась из виду.

– Кармен – головокружительная женщина. Я часто не соглашаюсь с ее методами, но ее понимание сути закона феноменально.

– Вы чем-то ей помогаете?

Положив руку мне на плечо, он увлек меня обратно в дом.

– Нет, на самом деле нет. Мы знакомы много лет. То и дело она звонит и задает вопросы, и я делаю, что могу. Она живет по дороге в Нью-Йорк. К счастью, когда уходишь на пенсию, профессия превращается в хобби, а от этого перспектива вдруг смешается, и то, чем занимался раньше, снова может показаться интересным.

– Ваш сын хотел стать юристом.

– Нет, не думаю. Мой сын хотел порадовать меня, что я эгоистично поощрял. Еще одна великая глупость в моей жизни. Знаете, он был действительно хорошим поэтом. Когда ему было двадцать, пару его стихотворений напечатали в «Трансатлантик Ревью». Известный в то время журнал! Я найду эти стихи и пришлю вам. Их надо включить в вашу книгу. Они покажут его со стороны, о которой мало кто знает.

– А что вы думали о Паулине?

Уставившись в пол, он закусил губу, потом улыбнулся.

– Я никому не признавался, но она испугала меня. Это была одна из самых эротичных женщин, каких я встречал. Он звал ее Осиным Гнездом, и это точно ей подходило. Вечное жужжание, и ты знаешь, что внутри тьма жал! Она заставила меня восхищаться сыном больше, чем когда-либо. У него хватило мужества увлечься этой страстной женщиной и завоевать ее. Никогда, даже в молодости, с тогдашним безграничным самомнением, я бы точно не решился приударить за кем-нибудь вроде нее. А она его любила! Это было ясно как божий день. Они были без ума друг от друга.

– Вы знали, что они поженились? – Я ожидал, что, услышав этот вопрос, Дюран онемеет или хотя бы удивится, но он лишь кивнул.

– Да, знал. Вы действительно подготовились к своей работе.

Эдвард-младший рассказал об этом отцу в последнюю их встречу. Должно быть, он уже какое-то время собирался покончить с собой, потому что во время их последней беседы высказал все, что было у него в голове и на сердце. Единственное, о чем он умолчал, – это как обращались с ним сокамерники. Казалось, он изменился – похудел и помрачнел, но старик решил, что юноша просто не может привыкнуть к унылой тюремной жизни.

– У меня было много друзей в исправительной системе. Они заверили меня, что все устроят и защитят Эдварда. Но большая тюрьма – это целый город. Ни за кем нельзя все время следить. Для него это было тяжелое время. Его окружали мерзавцы.

– Вы думаете, его мучили по приказу Гордона Кадмуса?

– Много лет я так думал. Я был убежден, что в смерти Паулины виновен Кадмус. Уверен, вы знаете, что они были любовниками. Она еще спала с ним, когда начала встречаться с Эдвардом. Много лет я искал простого объяснения, и оно было такое: Паулина бросила Кадмуса ради моего сына. Когда мне поручили начать расследование дела Кадмуса, мне казалось, что он убил ее, так как боялся, что ей что-то известно о его делишках. Или просто из ревности. Он подобрал идеальное время, чтобы убить ее и подставить невинного человека. За это преступление Эдварда посадили за решетку, где он вынес страшные муки и покончил с собой... Кадмус, Кадмус, Кадмус. Когда его застрелили, я был взбешен. Банальная бандитская разборка, и знаете что? Даже не в него целились. Целились в одного из его дружков. Я хотел сам добраться до Кадмуса. У меня было что ему предъявить. Я хотел взять конституцию Соединенных Штатов и так запихать ему в задницу, чтобы у него вылез второй язык. Но после его смерти я больше ничего не мог сделать.

– Вы думаете, это не он убил Паулину?

– Нет, Сэм, не он. Теперь я так не думаю. С прошлой недели. – Его голос звучал спокойно. Какая-то часть его души завершила путь и успокоилась.

По улице мимо проехала машина. Одна из собак заскреблась в дверь, просясь войти. Дюран закрыл глаза и замер. Я встал и открыл дверь. Мопс вразвалку подошел к хозяину и с третьей попытки запрыгнул ему на колени.

– А кто же?

– Не знаю, но он связался со мной. – Он нежно снял собаку с коленей и посадил рядом на кушетку. Пес возмутился, но не двинулся с места. Дюран подошел к письменному столу в углу комнаты, достал из ящика коричневый конверт, после чего вернулся на кушетку и протянул его мне. – Как можете видеть по почтовому штемпелю, его отправили из Крейнс-Вью. Этот тип не чужд иронии. Откройте. Внутри все ответы.

В нем не было ничего особенного – один из тех коричневых конвертов, продающихся дюжинами в любом канцелярском магазине. Адрес Дюрана был напечатан неопределенным шрифтом, адреса отправителя не было – ни на лицевой стороне конверта, ни на обратной.

– Я попросил друга присыпать конверт, чтобы снять отпечатки пальцев, но, конечно, ничего не обнаружилось. Этот тип знает, что делает.

Отложив конверт, я посмотрел на Дюрана.

– Глядя на вас, я побаиваюсь открывать его.

– Лучше побаиваться, чем не испытать то, что почувствовал я, когда вынимал его из почтового ящика. Я думал, это какая-нибудь реклама, и вскрыл конверт по пути домой. Увидев, что там внутри, я ощутил словно удар в сердце. Смелее, посмотрите.

Внутри лежала отпечатанная записка и четыре фотокопии газетных заметок. В газетах описывались отдельные убийства, произошедшие за последние тридцать четыре года. Убийство девушки-подростка в Эврике, штат Миссури. Второе – Паулины Островой. Третье – официантки в Биг-Суре, штат Калифорния, а четвертое – Дэвида Кадмуса. Слова в записке были напечатаны в центре страницы: «Привет, Эдвард! Я слышал, ты умираешь. Подожди, пока я не расскажу тебе мои истории. Вот некоторые из них».

– Серийный убийца? Как и говорил Маккейб в Калифорнии!

Я описал видеокассету с убийством Кадмуса, наклейки «Привет, Сэм!», рассказал про прочее, в том числе и про самку паука, хранящую в теле сперму в течение полутора лет. Дюран слушал, не перебивая. Пока я говорил, он затащил собаку к себе на колени и стал чесать ей голову.

Когда я закончил, он вытащил из кармана пачку сигарет «голуаз» и щелкнул видавшей виды зажигалкой «Зиппо». Едкий табачный дым быстро вытеснил запах лета в комнате. Дюран предложил и мне сигарету, но я отказался, помня, что курить «голуаз» – все равно что вдыхать вулкан.

Он посмотрел на сигарету и улыбнулся.

– Вот только этим и хорошо приближение смерти. Всегда любил курить, но много лет назад бросил, однако сказал себе, что, если когда-нибудь тяжело заболею, накурюсь вволю. Я бы не поверил, что такое возможно, если бы не кое-что еще в том конверте, Сэм. Это кое-что убедило меня.

На кофейном столике кроме журналов, пепельницы и множества книг лежал маленький серебряный перочинный ножик. Дюран указал на него. Я взял ножик в руки. Ничего особенного – перочинный нож с двумя лезвиями, без всяких штучек вроде штопора или ножниц. По всей его длине виднелась глубокая царапина. В середине было выгравировано слово «Живчик».

– Он принадлежал моему отцу. У него было прозвище Живчик. Отец подарил ножик мне, когда я ушел на войну, в Корею. А я подарил его Эдварду, когда он поступил в колледж. Мужчинам из рода Дюранов он приносил счастье. Я хотел, чтобы нож принадлежал ему. Эдвард вспомнил, что в день убийства этим ножом вырезал на дереве свои и ее инициалы. Кто теперь вырезает инициалы любимой на дереве? Потом он рассказал Паулине историю этого ножа и подарил его ей... Мы говорили об этом с Эдвардом, пока шел процесс. Несмотря на ужас происшедшего, он зациклился на том, чтобы найти нож. Я все обыскал вместе с полицией, но нож исчез. Убийцы часто берут сувениры с места преступления. Когда я вел уголовные дела, нам часто удавалось предъявить человеку обвинение на основании таких сувениров, найденных у него дома... Это замечательно. Служа юстиции все эти годы, я видел всевозможные отклонения в человеческой психике, но ни разу, ни разу не заподозрил, что убийство Паулины – лишь одно в цепи кровавых деяний маньяка. Такое не могло прийти мне в голову.

Все упомянутые в записке преступления остались нераскрытыми. Дюран воспользовался своими значительными связями, чтобы как можно больше разузнать о каждом из них. За исключением убийства Дэвида Кадмуса, в них оказалось много схожего.

Я задал Дюрану тот же вопрос, что задавал Фрэнни:

– Но зачем он так долго ждал? Если хотел приобрести известность, почему же он не объявил о своих преступлениях сразу? Первая девочка была убита тридцать четыре года назад. Сегодня ей было бы пятьдесят!

Дюран хмыкнул и пощелкал своей зажигалкой.

– Вы задаете этот вопрос умирающему, Сэм. Поверьте, ваша картина мира меняется, когда на горизонте появляется Неизбежное. Кто знает, почему преступник так поступил? Возможно, он заболел, как я, или просто извращенец, и его извращенность понемногу просачивается наружу. А может быть, ему захотелось показаться на экране телевизора, как нынче всем известным убийцам... Мы столько времени ищем модели и причины, понятные мотивы и обиды, но часто это бесполезно. Есть ужасные вещи, они просто существуют, и эта иррациональность нас пугает. Мы все чего-то ищем и говорим: должна же быть какая-то причина! Извините, не всегда. И все чаще и чаще оказывается, что ее нет, если посмотреть, куда движется мир... Возьмите природные катастрофы. Когда проносится торнадо или ураган, в разрушенных церквях гибнут сотни добрых людей. В этом нет смысла, и что мы делаем? Оцениваем ущерб, скажем, в сто миллионов долларов. Считаем погибших – двести девять. Да здравствуют цифры! Кое-что мы можем понять. Может быть, не объяснить, но создать видимость порядка, нужного нам, чтобы вынести трагедию... Содержимое конверта говорит мне, что мой сын и его жена умерли из-за того, что однажды вечером поссорились, и это увидел кто-то, кто не должен был видеть. И теперь хочет, чтобы мы знали об этом.

Следующая неделя запомнилась мне, как бесконечные перелеты. Я провел три дня в Биг-Суре, штат Калифорния, оттуда перелетел в Лос-Анджелес, а потом в Сент-Луис, где взял напрокат машину и поехал в Эврику, штат Миссури.

Дюран загрузил меня информацией. Когда я рассказал его историю Маккейбу, Фрэнни пришел в восторг и бросился раскапывать дальше. В своих полетах я проводил время, читая материалы их совместных исследований.

Сколько еще людей убил тот человек? Что он делал вес эти годы между убийствами? Мне постоянно представлялся старый худой электрик в захудалом городке, который допоздна пьет в унылом баре, а потом в пивном тумане бредет домой, взглянуть на свои сувениры и газетные вырезки. Я смотрел по телевизору документальные фильмы про убийц-маньяков. Многих из них обижали в детстве, или отец ушел из семьи, когда они были маленькие. И этот был из таких же? Всем своим жертвам он нанес удар по голове, а потом бросил в воду, и они утонули. Никакого сексуального насилия. Ничего существенного не взял – только перочинный ножик в нашем случае и кто знает, что еще в остальных. Держит ли убийца их в шкатулке, в ящике стола или в чулане, в специальном мешке? Откуда он узнал, что я пишу книгу о Паулине? Ответ на этот вопрос я получил, приехав в Лос-Анджелес. Разнюхивая обстоятельства смерти Дэвида Кадмуса, я в свободное время зашел в «Книжную похлебку» убить часик. Пробежав глазами по книжным полкам, я взял недавний номер журнала «Пипл» и пролистал его. Давно уже я не заглядывал в этот журнал – в основном из-за того, что Кассандрина мать относилась к нему почти благоговейно. Каждый раз при виде его обложки мне вспоминалась гремучая змея, на которой когда-то я был женат.

– Несколько недель назад я видела в нем статью о тебе.

Я обернулся и увидел улыбавшуюся мне Энн Инглиш – красивую заведующую магазином. Я поцеловал ее в щеку, а она меня, и я спросил, о чем это она.

– Статья о тебе, неужели не видел?

– Это для меня новость, Энн.

– Я сохранила статью и повесила на стене в кабинете. Пошли, покажу.

Мы поднялись по лестнице в кабинет, и, подойдя к стенке, она показала мне. Судя по дате внизу страницы, статья была двухмесячной давности. В разделе с заголовком «Чем они занимаются сейчас?», которого я не заметил, была помещена моя большая фотография. Я прочитал, что Стинг готовится выпустить новый альбом, продюсер Эрик Плесков работает над фильмом о Чернобыле, а автор многих бестселлеров Сэмюэл Байер пишет документальный роман об убийстве девушки в его родном городе Крейнс-Вью, штат Нью-Йорк.

Вслух выругавшись, я спросил, нельзя ли от них позвонить. Через несколько секунд я услышал звучный и сердечный голос моего редактора Аурелио Пармы.

– Аурелио, старый мерзавец, это ты рассказал «Пипл» про мою новую книгу?

– Как ты там, Сэм? Рад слышать твой голос. Давненько ты пропал – мог бы хотя бы ответить на мои звонки.

Впрочем, бог с тобой. Да, это я им сказал. Это же прекрасная реклама – рассказать поклонникам о твоих творческих планах. Заметил: ты оказался единственным писателем, упомянутым в этой статье?

– Я не хочу, чтобы обо мне упоминали! Я не хочу, чтобы кто-то знал о книге. Ты не представляешь, как ты все усложнил!

Его тон мгновенно сменился холодным и отстраненным.

– Я должен выполнять свою работу. В частности – привлекать к тебе внимание публики. Если не хочешь говорить мне, как движется книга, – это твое дело. Но когда она выйдет, мне придется ее продавать. Дела делаются так. Не будь наивным.

Через три дня, вернувшись домой в Коннектикут, я снова засел за работу над книгой. Сначала мне подумалось, что лучше всего – выбросить все уже написанное и начать сначала. Рассказать о четырех убийствах и о том, как они оказались связаны между собой.

Я неделю работал над этим планом, но потом он стал все больше меня тяготить. Нетрудно потерять из виду, что хочешь сказать, когда кажется, что нужно сказать все. Меня сбило с толку, что Паулина могла оказаться «всего лишь» одной жертвой в цепи убийств. Ее убийца был еще жив и дразнил меня и Дюрана: «Ну, давайте, найдите меня». Может быть, правильнее рассказать его историю? А как же остальные жертвы? Дать лишь сноски?

Вероника как-то сказала, что Паулина – это моя русалка, лучезарное мифическое создание, которое я вытащил из воды слишком поздно, когда его уже нельзя было спасти. Если бы я любил ее раньше, моя страсть теперь только усиливалась бы по мере того, как я все больше и больше узнавал о ней. Русалка, Осиное Гнездо, обманщица, роковая женщина, учительница умственно отсталых... В конце концов я понял, что хотел рассказать ее историю и по мере рассказа попытаться воздать ей должное. Это будет также история Эдварда Дюрана, но он был лишь луной для Паулининой земли – он мог влиять на ее приливы, но весь их свет исходил от нее.

Об этом я долго говорил по телефону с Дюраном-старшим.

– Вы правы, Сэм. Вы или напишите о том, что знаете, или о том, что хотели бы узнать.

Меня так обрадовал этот прорыв, что я позвонил Кассандре и спросил ее, не хочет ли она сходить на бейсбол, на «Янкиз». Но трубку взяла ее мать и принялась причитать так громко, что я чуть не оглох. Откуда ни возьмись, в моей памяти всплыли воспоминания об одном случае – мы тогда еще были женаты, – и я громко рассмеялся в разгар ее стенаний.

Когда Касс была маленькой, ей в школе пришлось делать доклад о России. Прилежная ученица, она пришла к нам узнать, как называют жителей Москвы – москиты? Самое интересное – ее мать смотрела на меня несколько секунд, пока я не понял, что она задумалась, не так ли это в самом деле. Всякая великая красавица подобна толстой тетке в переполненном автобусе. Все остальные должны потесниться, чтобы дать ей место. В данном случае под всеми остальными имеются в виду здравый смысл, вкус, ум... Я женился на красавице и вечно буду ей благодарен за рождение дочери. А дальше – тишина.

Касс, наконец, смогла вырвать у матери трубку, и мы договорились о встрече. Мы почти не разговаривали с ней с тех пор, как я отругал ее за расследование Вероникиного прошлого. Сперва беседа шла на повышенных тонах, но, услышав про «Янкиз», Касс растаяла, и мы помирились. Прежде чем повесить трубку, она неуверенно спросила, можно ли пойти и Ивану. Я сказал: конечно. Вообще-то я бы предпочел побыть с ней вдвоем, но теперь в ее жизни был мужчина, и она хотела быть рядом с ним.

Я доехал до Нью-Йорка на поезде и встретил их на вокзале Гранд-Сентрал, у справочной. Когда я подошел к ним, они оживленно о чем-то разговаривали. На Касс были комбинезон и бейсбольная кепка с надписью «Бостон ред соке», а на Иване – черная футболка с названием рок-группы – «Суперзвезды порока». На спине красовалось название их последнего альбома – «Сатана в моей заднице». Я заметил, что Касс и Иван говорят по-французски. Это было так впечатляюще и отчаянно круто, что я не удержался – обнял их обоих и повел в метро.

Матч был приятный, но скучноватый, и я в основном наблюдал, какой восторг вызывают друг у друга Иван и Касс. Что может быть более захватывающим, чем первая любовь? Впервые ты понимаешь, что это всепоглощающее чувство возможно, и оно действительно случилось с тобой. Контраст между ними казался чудом: Касс была сама веселость, а Иван – серьезность и задумчивость. В общении с ним она так отличалась от той Касс, что была со мной. Годами я наблюдал, как она осторожно ступает по земле, боясь сделать неверный шаг или произнести неверное слово. И как здорово было теперь видеть ее такой – напрочь отбросившей осторожность, излучающей счастье, говорящей не раздумывая то, что придет на ум.

Естественно, поскольку Паулина с Дюраном так меня занимали, я постоянно видел параллели между двумя молодыми парами. А те ходили вместе на бейсбол? И так же флиртовали? Ее рука касалась его локтя шесть раз за тридцать секунд? Его глаза пожирали ее, его тело напрягалось такой радостью от каждого ее прикосновения?

Во время седьмой подачи я пошел в туалет, а потом за пивом. Стоя в очереди, я лениво рассматривал хорошенькую рыжую девицу впереди, когда услышал голос Ивана:

– Мистер Байер!

– Что, Иван? Зови меня Сэм. Хочешь пива?

– Нет, спасибо. Я бы хотел минутку поговорить с вами. И не хочу, чтобы Кассандра слышала. Вы хорошо знаете свою подругу мисс Лейк?

– Веронику?

Мы впились друг в друга глазами.

– Да. Она звонила мне. Не знаю, как вам это сказать, так что, возможно, лучше сказать прямо: она велела мне больше вам не мешать.

Продавец протянул мне пиво, но мне вдруг расхотелось пить.

– Мешать мне? Каким образом ты мне мешаешь?

– С вашей книгой. Она сказала, якобы вы не хотите, чтобы я помогал вам в расследовании. Я не обиделся, поймите меня правильно. Мне просто показалось подозрительным, что говорит это мне она, а не вы.

– Она не имела права так говорить, Иван. Я никогда не говорил, что мне не нужна твоя помощь.

– Она настаивала.

– И я тоже: мне нужна твоя помощь. Я был бы очень благодарен, если бы ты кое-что для меня разыскал. Не могу поверить, что Вероника тебе позвонила.

Мы отправились обратно к нашим местам.

– Она еще сказала, вам не нравится, что я встречаюсь с Кассандрой.

– Ну, знаешь! Забудь, что она сказала. По-моему, здорово, что вы встречаетесь. Чего бы оно ни стоило, даю вам свое благословение. Ты мне нравишься, и нравится твое отношение к Кассандре. И я не просто так это говорю.

Он остановился и протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатием.

В два часа ночи зазвонил телефон. Такие поздние звонки могут для меня означать две вещи: случилось несчастье или кто-то ошибся номером. Терпеть не могу ни того, ни другого.

– Алло!

– С кем я говорю?

Растерявшись, я назвал свое имя.

– Надеюсь, я тебя не побеспокоила... – Голос Вероники звучал нервно и неестественно.

Я повесил трубку.

Ее голос в этот глухой час был для меня как холодный душ. Еще долго я не мог уснуть. Я хотел было разбудить пса и пригласить его на прогулку, но, зная своего соседа по комнате, резонно предположил, что он пропустит мое приглашение мимо ушей или пустит ветры в мою сторону – его единственный великий талант. Так что мне оставалось лежать в темноте одному со смертельной дозой адреналина в венах и переполненной мыслями о Веронике головой. Включив свет, я сел на краю кровати.

Глубокая ночь поет собственную песню, и не из тех, что мне нравятся. В этой мертвой тишине все призраки собираются в греческий хор, и каждый голос звучит отвратительно отчетливо. «Почему ты не сделал того-то? – вопрошает солист, – А зачем ты делал то-то? Люди считают тебя дураком. Ты стареешь. Ты не сделал этого. И никогда не сделаешь».

Несколько лет назад я ходил к психоаналитику, и тот сказал мне, что беспокоиться нечего, все течет, ничего не остается. Если тебе не нравится сегодня – завтра все будет по-иному. Я рассмеялся ему в лицо и сказал: нет – все прилипает. Эти большие жирные навозные жуки памяти и утрат пристают к нам, некоторые уже мертвые, а большинство – слишком живые, и жужжат и извиваются.

Тишина становилась все громче. Ночь была ясная, поэтому я решил надеть халат и пойти посидеть во дворе.

Почему я не удивился, что это Вероника? Почему я лишь немного задумался, а потом вышел и устало сел на скамейку рядом с ней?

– Ты звонила с мобильного?

– Да. Я давно тут сижу, все не решаюсь войти в дом.

– А если бы я не вышел?

– Я бы еще посидела немного и ушла.

– Чего ты от меня хочешь, Вероника?

– Того же, чего хотела Паулина! Я хочу прожить десять жизней сразу. Я пыталась быть такой, как она, и при этом поступать правильно, никому не делать больно, но... – И тут она заплакала. Она рыдала и рыдала. Она рыдала, пока не задохнулась, как ребенок, когда понимает, что дальше плакать бесполезно, потому что ничего не изменится.

Я был поражен. Как я не понимал этого раньше? Вероника – это же Паулина! Выросшая, соблазнительная, запутавшаяся женщина, которая может дать тебе так много, но постоянно делает это некстати. Как часто я жаждал узнать, кем бы стала Паулина Острова, если бы не погибла. И вот она – в шаге от меня, заходится от плача.

Я подошел и, опустившись перед ней на колени, положил голову ей – на колени. Она опустила руку мне на затылок, и какое-то время мы не шевелились.

– Я замерз. Пойду в дом. Хочешь зайти?

Она посмотрела на меня с надеждой. Я поколебался, прежде чем улыбнуться, и кивнул, словно говоря: да, это я и имел в виду.

Мы вместе встали. Я двинулся к дому, но Вероника остановила меня.

– У меня для тебя кое-что есть. Я хотела сделать сюрприз, но... – Она достала из кармана листок бумаги. – Это телефон человека по имени Бредли Эрскин. Он один из тех, кто застрелил Гордона Кадмуса.

– Как ты нашла его?

– Я готовилась и призвала на помощь все свои связи. Он сказал, что поговорит с тобой, но встречу назначит он. Просто позвони по этому номеру.

– Не знаю, что и сказать. Спасибо.

Она подождала, когда я двинусь. Я взял ее за руку и повел в дом.

Хотя Вероника всегда была великолепной любовницей, в ту ночь секс с ней превзошел все испытанное раньше. Отчасти это было вызвано отчаянием, которое испытывали мы оба, отчасти – облегчением, что мы снова там, где человеческое начало работает без всяких слов, мотивов, мыслей. Мы ушли в любовь надолго, а когда закончили, прошло несколько минут, прежде чем сердце у меня перестало неистово колотиться. Вероника лежала рядом, положив руку мне на грудь и кончиками пальцев касаясь моего уха. Мы долго молчали, и я уже задремал, когда она спросила:

– Ты когда-нибудь видел призраков?

Я повернул голову, чтобы взглянуть на нее. Она тоже смотрела на меня; ее светлые волосы разметались по лицу и темно-голубым простыням.

– Призраков? Нет. А ты?

Она повернула голову и уставилась в потолок.

– Да. Однажды в Непале в городе Сальян у границы с Тибетом. Но важнее другой раз... Несколько лет назад я возвращалась ночью по Двадцать девятой стрит с одной мерзкой вечеринки – потому я и ушла довольно рано. Мне просто хотелось побыть дома одной. Тогда в моей все шло своим чередом – никаких бед, но и ничего особенно хорошего. – Вероника повернулась ко мне, чтобы убедиться, что я понимаю. – Я пошла на ту вечеринку, подумав, что, может быть, встречу какого-нибудь нового интересного человека, но никого интересного там не оказалось, а часами попусту болтать ни о чем мне не хотелось. Лучше пойти домой и посмотреть телевизор... И вот, шла я по Двадцать девятой, выбрав этот маршрут только потому, что мне тогда было как раз двадцать девять лет. Ночь была холодная, и я вся закуталась. Ты знаешь, каково это – когда в холод оказываешься на улице и заглядываешь в окна чьих-то квартир, они всегда кажутся уютнее и теплее, чем на самом деле. Только потому, что ты на холоде, а там тепло... Но, пройдя одно место, я остановилась. Мне была видна лишь гостиная, но я взглянула и просто замерла на месте. Потому что там было все, что я купила бы сама, и все стояло именно там, куда бы поставила я, если бы жила там. Это было одно из самых странных переживаний в моей жизни. Во всем Нью-Йорке в ту ночь я отыскала свою комнату, Сэм. Все в ней было – или должно было быть – мое. Фотография Пола Стренда на стене, висящая под потолком кукла бунраку, бежевый диван. Я просто не могу тебе этого объяснить – все было именно так, как я годами мечтала прожить всю оставшуюся жизнь, если накоплю достаточно денег и найду подходящую квартиру. И вдруг оно оказалось прямо передо мной – до последней мелочи. Все. Даже цвет телефона и розовые тюльпаны в желтой вазе... Естественно, меня загипнотизировала эта картина, и я все смотрела, пока от холода не потекло из носу. В дальнем конце комнаты вдруг открылась дверь.

– И вошла ты?

– Не знаю. Я не хотела знать. Я тут же повернулась и убежала.

– И еще когда-нибудь возвращалась туда?

– Нет.

Мы молча лежали, потом Вероника быстро говорила:

– Это из-за волос я убежала. Успела рассмотреть только волосы и убежала. Густые и точно того же цвета, как мои.

Я позвонил по тому телефону, что мне дала Вероника, чуть ли не ожидая какого-то подвоха. Автоответчик попросил оставить сообщение. Я так и сделал, и через два дня мне позвонила какая-то женщина. На углу Пятьдесят восьмой стрит и Лексингтон-авеню есть телефонная будка. Мне предложили прийти туда на следующий день в пять часов. Одному, ничего с собой не приносить, просто прийти.

Когда я пришел, будка была занята. Я попытался подкупить звонящего, чтобы он освободил телефон, но мне посоветовали катиться подальше. В 5:07 этот тип повесил трубку и со злобной улыбкой удалился. Я прождал еще полчаса, но не дождался. Тогда я снова набрал номер Эрскина и оставил сообщение, что нахожусь возле указанной будки и пробуду здесь еще полчаса. Безрезультатно.

Прошла еще неделя, в течение которой я, кипя от злости, пытался работать над книгой. О Бредли Эрскине я никому не говорил, поскольку боялся, что Маккейб или Дюран предпримут что-то, и все пойдет насмарку.

Та женщина позвонила снова и велела на следующий день опять в то же время быть у будки. Когда я пришел, будка была пуста, и телефон звонил. Я схватил трубку. Женщина сказала только: «Станция метро Семьдесят вторая стрит и Сентрал-парк-уэст, через полчаса».

Приехав, я не знал, ждать мне снаружи или зайти внутрь. Я зашел, заплатил и сел на скамейку. Пришли и ушли несколько поездов. Я смотрел в сторону, когда ко мне подсел мужчина.

– Спрашивайте, я вас слушаю.

Ему было за пятьдесят. Коротко подстриженные черные волосы, про лицо можно лишь сказать, что мягкое и приятное. На нем был заметен легкий глянец, словно испарина или только что нанесенный крем.

Я не знал, пожать ли нам руки, но он свою не протянул, а я не стал навязываться. Но не удержался и взглянул на его руки. Первый раз в жизни я встретился с убийцей, и мне хотелось запомнить как можно больше. Толстые. Толстые пухлые руки.

– Мистер Эрскин?

– Мистер Байер? – Он улыбнулся и выжидательно приподнял брови.

– Моя знакомая сказала мне, что вам известно что-то о смерти Гордона Кадмуса.

– Известно. Я осведомлен из первых рук. Не возражаете? – Он протянул руку и рванул на мне рубашку. Ошарашенный, я не двинулся. Он дернул так сильно, что две пуговицы оторвались и покатились по платформе. Его лицо ничего не выражало. Наклонившись, он заглянул мне под рубашку.

– Нужно соблюдать осторожность. Не хотелось бы, чтобы вы записали наш разговор, или еще что-то. Ладно, о Гордоне Кадмусе. Что вы хотите узнать?

– Вы имели отношение к его смерти?

– Да. Почти непосредственное. – Эрскин так расхохотался, что на глазах у него выступили слезы, и еще раз повторил фразу, как будто это бог весть какая удачная шутка. Отсмеявшись, он вздохнул. – Вы даже не спрашиваете, почему я говорю с вами?

– Почему?

– Потому что мне нужны деньги. А кому не нужны? Ваша подруга заплатила мне половину авансом, а вторую половину обещала после разговора.

– Она дала вам деньги?

– Да, черт возьми! Две пятьсот сразу, две пятьсот потом.

– Господи Иисусе! Пять тысяч долларов?

– А вы не знали? Хорошая у вас подруга. Так вот, я был там.

– Кто вас послал?

Он уставился в потолок. Грохот приближающегося поезда становился все громче.

– Имя вам ничего не скажет.

– И все-таки.

– Герман Ранфтль. Но ходили слухи, что приказ пришел с таинственного Востока – вы меня понимаете? Ранфтль лишь устроил это для какого-то диктатора или генерала из Бирмы. У Кадмуса и его приятелей были какие-то делишки с импортерами героина. Видимо, они слишком глубоко засунули руки в банку с печеньем. Вот уж поистине печенье судьбы! – Он снова расхохотался, довольный своим остроумием.

– А что стало с вашим напарником?

– Умер от рака толстой кишки. Милый способ уйти из жизни, а? Сначала тебе дают мешочек для дерьма, потом ты сам в мешке, и весь ты дерьмо... Вы хорошо знаете свою подругу? Как она меня разыскала? Ведь это, знаете ли, нелегко. А она просто пришла и говорит: привет, можно поболтать? Лихо. Люблю это в женщинах.

За несколько недель до того Касс дала мне телефон Ивана. Я позвонил ему и спросил, хороший ли он хакер. Он ответил, что превосходный. Тогда я попросил разузнать о Германе Ранфтле и Бредли Эрскине и сообщил ему в подробностях все, что знал сам, но настоял, чтобы ни слова не узнала Касс. Хороший парень, он не задал ни одного вопроса кроме тех, что касались розысков.

Я снова поехал в Крейнс-Вью еще раз поговорить с миссис Островой и прочитать некоторые относящиеся к делу полицейские протоколы в местном участке. Предварительно я позвонил Фрэнни. Когда я приехал, его не было, но он оставил мне записку на двери, чтобы не обедал без него: у него кассета с новым фильмом про Уоллеca и Громита (наша общая мания), а заодно будет неплохо съесть вместе несколько бифштексов.

Когда я ехал по главной улице, телефон в машине зазвонил. Это оказался Эдвард Дюран. Он собирался на несколько дней лечь в больницу и на всякий случай дал мне свой телефонный номер, а также спросил, есть ли какие-нибудь сдвиги. Вместо ответа я спросил, не слышал ли он что-нибудь о человеке по имени Герман Ранфтль.

– Конечно, я знал Германа. Много лет он был большим махером. Обычно посещал все матчи «Гигантов» с Элбертом Анастасией. Это Ранфтль и заказал убийство Гордона Кадмуса и двух других. Несколько лет назад он умер во сне в Палм-Спрингсе. Повезло старику.

– А о Бредли Эрскине?

– Об Эрскине? Но Сэм, я же сам рассказал все вашей знакомой, когда она приезжала ко мне. Она все записала. Я думал, она отдала записи вам. Нет? Очаровательная женщина! И определенно ваша поклонница.

– Вероника приезжала к вам? И вы рассказали ей про Ранфтля и Эрскина? Когда это было?

– Неделю назад. Или побольше. Дней десять. Где-то рядом заревели сирены, но после слов Дюрана я еле заметил их. Я пожелал ему удачного лечения и скорее повесил трубку.

На какое-то время я забыл, куда собирался. Почему Вероника не сказала мне, что говорила с Дюраном? Почему сказала, что разыскала Эрскина по собственным каналам – ведь не могла же не понимать, что он мне все расскажет? Единственное объяснение, которое я смог придумать, – что она собиралась разузнать об этом человеке как можно больше и потом преподнести мне все сведения в качестве подарка.

Из этого замешательства меня вывела «скорая помощь», которая обогнала меня и с ревом пронеслась к концу квартала. Посреди дороги стояли две полицейские машины с еще открытыми дверями зрелище, вкушавшее опасения. Криминальная сцена в Крейнс-Вью! Кто-то стащил журнал из киоска? Или какой-то растяпа перешел улицу на красный свет?

Когда «скорая помощь» остановилась, я притормозил и увидел серебристую «инфинити» Маккейба. Она заехала на тротуар и перегораживала проход. Что происходит?

Я подрулил как можно ближе. Вокруг, футах в десяти, собралась толпа зевак. Подойдя, я увидел Донну, официантку из «Скрэппи», – стараясь лучше рассмотреть, она привставала на цыпочки и снова опускалась. Обе руки она прижимала ко рту, а щеки были мокрые.

– Донна, что случилось?

– Моего дядю Фрэнни застрелили! Кто-то стрелял в него в машине.

Я протолкался через толпу. Маккейб лежал навзничь на мостовой, справа от него растеклась блестящая лужа крови. Над ним хлопотали санитары. Двое полицейских опрашивали людей, которые могли что-то видеть.

Глаза у Фрэнни были закрыты. Когда он открыл их, его взгляд был мутным и пустым. Рыбьи глаза. В этот момент мне подумалось, что он умирает. Санитары сделали, что смогли, и побежали за носилками. Развернув их, двое парней в две секунды затолкали Маккейба в карету «скорой помощи». Двери захлопнулись, и она уехала. Я бросился к своей машине и вслед за «скорой» доехал до местной больницы.

В приемной никого не было. Я сел и стал молиться за Фрэнни. Потом объяснил медсестре, кто я, и она сообщила, что Маккейба будут оперировать. Сейчас он без сознания. Рана тяжелая. Кто это сделал – никаких предположений.

Через полчаса появилась взволнованная Магда Острова. Она была в супермаркете и вдруг услышала об этом. Не сказав ни слова, Магда подошла ко мне, и мы обнялись. Сев рядом со мной в этой больничной тишине, она до боли сжала мне руку.

Проходили часы. Приходили и уходили люди. Другие полицейские, многочисленные друзья. Операция продолжалась. Магда начала рассказывать о Фрэнни. Какой он хороший человек. Что для ее дочери он был как отец. По ее словам, он был мужчиной в семействе Островых, когда Магда развелась, а ее отец умер. Она ругала его бывшую жену и рассказала, как та сделала карьеру на придуманной им передаче «Человек за бортом». Это верно. Оказывается, та смешная и очень даже успешная еженедельная получасовая передача была идеей Маккейба! Его жена считала создание телешоу своей заслугой, но его щегольские костюмы и дорогие вещи покупались на проценты с этой передачи. Неудивительно, что он столько времени проводил в Лос-Анджелесе.

Как можно тактичнее я попытался выяснить у Магды, не было ли чего-нибудь между ней и Фрэнни. Она рассмеялась и сказала, что много лет назад у них был роман, и длился он всего месяц. В этом смысле с Фрэнни не стоило связываться.

– У Фрэнни странная черта – если ты его любовница, он обращается с тобой, как с грязью. А если просто знакомая – он лучший парень в мире.

Операция закончилась благополучно, но два дня нас к нему не пускали. Когда я вошел в палату, его глаза обратились ко мне и снова уставились в потолок. Я спросил, как он себя чувствует, и Фрэнни кивнул. Я знал, что его ждет повторная операция. Он поманил меня поближе, и я сел на край кровати. Фрэнни взял меня за руку и не отпускал, но ничего не говорил. Мы просто сидели и смотрели в окно. Он несколько раз вздохнул и больше ничего.

– Ты знаешь, кто это сделал?

Он покачал головой.

– Может быть, мистер Личфилд отомстил тебе через столько лет за то, что ты поджег его машину.

Фрэнни не улыбнулся. Я спросил: может быть, мне лучше уйти? Очень тихим, каким-то не своим голосом он сказал: да.

Это оказалась больничная неделя. На автоответчик я получил сообщение с просьбой позвонить Эдварду Дюрану в Докторскую больницу в Нью-Йорке. Во время разговора его голос звучал так же тихо и слабо, как у Маккейба. Он спросил, не смогу ли я навестить его в ближайшее время.

Дюран выглядел гораздо хуже, чем Фрэнни. Я не спросил, что с ним делают, но в его теле были внутривенные зонды, и электроды, и все прочее, что втыкают, когда внутри что-то не работает. Странно, что старик тоже поманил меня поближе, и я так же сел на край его кровати. Его львиный голос сошел на нет. Предложения часто прерывались на середине, когда у него иссякали силы.

Раньше Дюран думал, что еще поживет какое-то время, но после этого обследования надежд осталось мало. Некогда сильное тело захватила банда безумных клеток. Он сравнил ситуацию с бесчинством мародеров. Врываясь в магазины, они хватают все подряд. Что попало, просто хватают чужое.

В голосе Дюрана не было жалости к себе, только удивление пополам с легким отвращением. По большей части он говорил о своем сыне. Страшнее всего было слышать, как он говорит об Эдварде-младшем в настоящем времени.

Сначала я думал, что он лишь вспоминает, но чуть позже Дюран перешел к делу. Ни с того ни с сего он сказал, что, по-видимому, я пока не слишком преуспел в своей работе над книгой. Я ответил, что более-менее. Он признался, что у него осталась куча денег. Первоначально он планировал завещать их Суортморскому колледжу с условием, что там учредят стипендию имени его сына – желательно на факультете английского языка.

Дюран интересовался, не могу ли я расширить мою книгу, чтобы она включила и жизнь Здварда-младшего. Я сказал, что не вижу проблемы – муж Паулины должен играть весьма значительную роль в повествовании.

Но он имел в виду другое.

– Видите ли, Сэм, единственное, что я еще могу сделать для Эдварда, – это оправдать его. Знаю, это звучит глупо, но я бы с радостью отдал вам любую сумму, лишь бы люди узнали, какой он был на самом деле. Все, что вам нужно – мои деньги, связи, что угодно, – в вашем распоряжении. Больше всего мне хочется, чтобы настоящий писатель поведал не только истинную историю смерти Паулины, но и смерти Эдварда. Понимаю, это удлинит книгу, но разве она не станет лучше? Получится не только история убийства, но и история любви двух незаурядных людей.

Я понимал, что с его помощью получил бы доступ к материалам, до которых обычным путем не добраться. И все же не хотелось связывать себя обязательствами. Поэтому я попросил дать мне время подумать, чтобы вернуться к этому вопросу позже. Старик заговорил было, но умолк.

– Вы, кажется, хотели что-то сказать?

У него задрожали губы, и он поспешно отвернулся, потом что-то сказал, но я не расслышал.

– Простите, Эдвард, я не расслышал.

Дюран повернул голову ко мне.

– Кто вспомнит о нем после моей смерти? Кто вспомнит маленького мальчика, переставляющего буквы в слове «Бог», чтобы получилось «Г-О-Б»? Или как он гипнотизировал шнурки в ботинках, чтобы они сами завязались? Сэм, кто-то должен об этом рассказать. А не просто вернуть ему честное имя. – Его пальцы судорожно вцепились в простыню. – Жизнь жестока, но иногда бывает справедливой. Вот и все, чего я хочу. Помогите восстановить справедливость в отношении моего сына.

Когда я вышел из больницы, моросил дождь – один из тех холодных противных дождей, умеющих просочиться за шиворот и вызвать простуду, когда пройдешь десять кварталов. Больницы всегда оставляют у меня ощущение, что я покрыт невидимым слоем кровожадных микробов и безнадежности, которое не исчезает, пока я не пройдусь быстрым шагом и не подышу воздухом внешнего мира, – поэтому я пошел пешком.

Мне хотелось съесть гамбургер – чизбургер, сочащийся жиром и щедро посыпанный колечками жареного лука, – пусть мои артерии закупорятся, наплевать! Я знал поблизости подходящую забегаловку, где получу то, что мне нужно, и направился туда.

Стоя на перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора, я увидел на другой стороне Веронику. Мои кишки сделали двойное сальто. Я не знал, куда бежать – прочь или прямо к ней.

– Эй, не хочешь купить золотую цепочку?

Рядом со мной стоял высокий негр с открытым портфелем, полным блестящего барахла.

– Нет, спасибо.

Когда я снова взглянул на другую сторону улицы, Вероника преобразилась в другую прелестную нью-йоркскую блондинку. Загорелся зеленый, и мы двинулись друг к другу. Сам того не замечая, я продолжал смотреть на лже-Веронику. Заметив, что я загляделся на нее, она сделала каменное лицо.

Позже, над своим чизбургером, я подумал, каково это – быть одержимым одной мыслью. Каково было Эдварду Дюрану думать о своем сыне, несправедливо обвиненном, посаженном за убийство, изнасилованном и покончившем с собой?

Каково лежать на больничной койке, зная, что умираешь? Твоя душа полна сожалений и воспоминаний, и ты с каждым днем все глубже осознаешь свою вину.

Я положил чизбургер и попросил у продавца стакан воды. Залпом выпив, я попросил второй и тоже выпил.

С пустым стаканом в руке я ощутил, как окружающий мир усиливается. Звуки, запахи, близость людей в помещении. Чья-то божественная рука прибавила громкость. Я знал, что если снова выйду на улицу, то рухну под страшным весом. Вот так же чувствует и Дюран? Ведь ему еще хуже. Даже застыв, окаменев в этот усилившийся момент, я понимал, что это пройдет и я справлюсь. Выпью воды, поглубже вздохну, сменю обстановку... Существует миллион способов исправить положение и пустить все своим чередом. Но что, если вся обстановка пропала и компанию тебе в твоей последней комнате составляют призраки, которых ты сам порождаешь и кормишь ошибками своей жизни?

На задней стене забегаловки, рядом с туалетом, висел телефон. Я позвонил Дюрану и сказал, что напишу книгу так, как он того хочет.

В Нью-Йорке у меня было одно дело, благодаря мисс Лейк и ее ножовке. Мне требовалась новая ручка. Пойти оставалось лишь в одно место – в «Приют авторучек». Я так любил этот магазин, что однажды сводил туда Веронику. Мы долго бродили по залу, восхищаясь тысячами старых и новых ручек. Я купил ей старинную «Эльмо-Монтеграппа». Больше всего ей понравилось название компании: по ее словам, оно напоминало редкую тропическую болезнь.

Когда я зашел на этот раз, один из владельцев расцвел и сказал, что у него для меня сюрприз. Недавно состоялся аукцион Сотбис, где выставлялись предметы, принадлежавшие знаменитым писателям. Он вынес потрепанный черный кожаный футляр и протянул мне. Внутри лежал сливового цвета «паркер-51» с широким пером. Ручку точно такой же модели Вероника распилила пополам. Но ручка, которую я сейчас держал в руках, принадлежала Исааку Башевису Зингеру! Мне стоило труда не пустить слюни. Испытывая легкое головокружение, я спросил, сколько она стоит, прекрасно понимая, что заложу дом, лишь бы завладеть ею.

– Это подарок от вашей знакомой. Той, с которой вы были в прошлый раз. И происхождение ручки не оставляет сомнений. Она точно принадлежала Зингеру.

– Как это случилось? – Я не мог выпустить ее из рук. После всего случившегося от подарка Вероники мне было не по себе, но я не мог расстаться с ручкой.

– Она пришла несколько дней назад и спросила, нет ли у нас номера пятьдесят один горчичного цвета, но вы же знаете, какая это редкость. Мы сказали ей про эту. Она тут же купила и просила оставить ее для вас.

– Она не взяла ее с собой?

– Она была уверена, что вы скоро придете.

– Сколько эта ручка стоила?

– Нам запрещено говорить.

Это был замечательный, величайший подарок, какой я только получал в жизни. Но возмещал ли он весь тот хаос и неприятности, причиненные Вероникой? Я взял ручку, но никогда ею не пользовался. Ею владел мистер Зингер, но подарила ее мне мисс Лейк. Ее чары действовали на меня сильнее, чем чары одного из моих любимых авторов.

Осень пришла как громила, не теряющий времени на всякие шуры-муры вроде милых осенних листопадов или хрустящих морозцем утренников. Она дала лету по морде и уже в середине сентября начала свой дождь со снегом.

Маккейб и Дюран вернулись из своих больниц домой другими людьми. Дюран понимал, что большие часы дюйм за дюймом отсчитывают его жизнь, и как художник, вдохновленный созданием последнего шедевра, бросился собирать подробности жизни своего сына и всего прочего, что могло мне помочь.

Я проводил со стариком целые дни, просматривая результаты его изысканий и обсуждая подробности будущей книги. Его энтузиазм вдохновил и пристыдил меня. Несмотря на здоровье всех клеток своего тела, я потерял столько времени. Общение с Эдвардом Дюраном снова вызвало во мне желание поторопиться.

Ни разу он не пытался подсластить образ сына или поступки, совершенные им за свою короткую жизнь.

– Единственный случай, когда присяжных нужно убеждать, – это когда твои доказательства слабы, или ты знаешь, что твой подзащитный виновен. Слава богу, У нас не тот случай. Невиновность Эдварда не требует искусной подтасовки фактов. – Он закурил одну из своих термоядерных французских сигарет и осторожно снял с языка крошку табака. – Знаете, Сэм, как можно определить, поистине ли женщина прекрасна? Нужно посмотреть на нее утром, когда она просыпается. Без косметики, без прически – такая, как есть. Если она хороша собой, ты это заметишь. То же применимо и здесь. Нужно рассказать об Эдварде правду, и пусть все его увидят.

Услышав его слова, я подумал о Веронике утром. Она любила спать в мужской пижаме. Открыв глаза и увидев тебя, она по-детски потягивалась. Единственными ее словами были: «Иди сюда». Мы обнимались, и, когда наши лица соприкасались, я чувствовал на щеке ее улыбку. Вероника была прекрасна, а в ее руках заключалось чудо.

Когда Дюран рассказал об Эдварде и Паулине, я поймал себя на том, что рассказываю ему о Веронике и том, что произошло между нами. Этого было не избежать.

Он ненадолго задумался, после чего сказал:

– Судя по вашим словам, она похожа на дом с привидениями. Мы все так оптимистичны и тщеславны, когда дело касается романов. Убеждены, что наша любовь способна изгнать призраков. Но призраки забыли про любовь. Любви нет места в их мире. Они знают одно: как сделать тебя несчастным... Вероятно, Вероника любит вас, Сэм. Жаль, что вы не встретились несколькими годами раньше. Тогда вы могли бы спасти ее. Но спасти человека – не то же самое, что любить его, верно?

Врачи сказали, что Маккейб со временем полностью поправится, но когда он вышел из больницы, ему пришлось взять отпуск и провести некоторое время дома, смотря телепередачи и гонконгские видеофильмы о карате. Когда я заходил к нему, он всегда сидел в халате и пижаме, уставившись в экран, и почти не разговаривал со мной. Мы вместе обедали, я готовил или приносил еду из ресторана. Когда я уезжал, хотя бы раз в день приходила Магда Острова и что-нибудь ему приносила.

Он потерял интерес к моей книге и к расследованию того, что произошло с Паулиной и Эдвардом. Когда я говорил об этом, то видел, что отвлекаю его, – он то и дело бросал взгляд на экран.

Я понимал, что так Фрэнни пытается преодолеть травму, нанесенную покушением, но общаться с ним от этого было не легче. Жизнелюбивая часть его натуры пропала, и казалось, он не слишком горюет об утрате.

Однажды после работы в местной библиотеке я подъехал к его дому и с удивлением увидел, что на веранде сидят Маккейб и Дюран. Было не особенно холодно, но на обоих были зимние пальто. Я говорил Дюрану о том, что во Фрэнни стреляли, и, хотя он выразил большую озабоченность, он был настолько слаб физически, что я никак не мог ожидать его визита.

– Эдвард! Что вы тут делаете?

– Фрэнни только что показал мне фильм с Джеки Чаном, который меня очаровал. Я устал сидеть у себя, потихоньку умирая. И вот решил прокатиться.

Я поднялся на веранду и сел на верхней ступеньке. Мимо проехал мотоцикл, и на мгновение его рев заглушил все остальные шумы мира.

Полчаса мы провели, травя байки. Дюран и Маккейб легко сошлись и отдыхали в обществе друг друга. Дюран умел без труда завладеть любой аудиторией. Меня тронуло, что при всей своей слабости он пытается расшевелить Маккейба и пробудить у него интерес к жизни.

– Вы слышали анекдот про Синди Кроуфорд? Человек прожил пять лет на необитаемом острове. От постоянного одиночества он, в конце концов, начал сходить с ума. И вот, он сидит на берегу, рыдает в тоске и вдруг видит: кто-то плывет к берегу. Синди Кроуфорд! Голая! Вот она выбирается на берег, они уставились друг на друга. Любовь с первого взгляда. Они бросаются друг другу в объятия и занимаются любовью, как дикие звери. На берегу, в воде, вися на кокосовых пальмах... И так семь часов подряд. А потом падают в совершенном изнеможении. Тут парень поворачивается к Синди и говорит: «Можно попросить тебя об одолжении?» Она говорит: «Все, что угодно, дорогой. Я сделаю для тебя все!». – «Можешь надеть мою одежду и сказать, что ты Боб?» Синди смотрит на него, как на сумасшедшего, но соглашается. И вот, она надевает его кроссовки, шорты, футболку и бейсбольную кепку, протягивает руку и говорит мужским голосом: «Привет, я Боб!» А парень говорит: «Боб, ты не поверишь, с кем я трахался!»

Мы все рассмеялись, а потом Фрэнни покачал головой:

– Это старая голливудская шутка: все не по-настоящему, если нет зрителей!

– Вот так же и ваш друг с записками, – ответил Дюран.

Сидя с ними в доброжелательном молчании и глядя на проезжавшие машины, я думал о шутке и о том, как она применима к большинству людей, с которыми я общался в последние дни. Паулина списывала свои школьные сочинения чтобы ее считали лучшей ученицей по английскому в классе. Дюрана неотвязно преследовала мысль показать всему миру, каким в действительности был его сын. Вероника столькими способами пыталась заставить меня захотеть ее – в том числе превратилась в одного из моих вымышленных персонажей. А для меня не было ничего важнее, чем точно и правдиво рассказать эту историю множеству не известных мне читателей. Все не по-настоящему, если нет зрителей.

К вечеру стало холодать. Я встал и спросил, не хочет ли кто-нибудь выпить. Фрэнни и Дюран сделали мне заказ. Прежде чем зайти в дом, я остановился и сказал:

– Я искренне рад знакомству с вами обоими. Понимаю, что дела нынче идут паршиво, но, несмотря на это, я счастлив, что знаком с вами.

Пока я в доме готовил напитки, послышался шум подъехавшей машины, и хлопнула дверь. Не обратив внимания, я приготовил коктейли и снова вышел на веранду.

Там на полу столбиком стояли три коробки из «Пицца-Хат». Дюран и Фрэнни с улыбкой смотрели на меня.

– Когда ты успел заказать это, Сэм?

Посмотрев на Фрэнни, я покачал головой:

– Я пиццу не заказывал.

– И я тоже. Я с Эдвардом все время сидел здесь.

Мы посмотрели на Дюрана, но он тоже пожал плечами:

– Это не я.

Маккейб нагнулся к верхней коробке и положил ее себе на колени. Заглянув внутрь, он состроил гримасу:

– Анчоусы! Терпеть не могу. Боже, я этого есть не буду!

Я открыл вторую коробку. Внутри была еще одна с целым косяком этой вонючей рыбы.

Дюран дрожащей рукой открыл последнюю коробку. Я знал, что дело не в страхе. Сколько силы и мужества потребовалось ему, чтобы прийти сюда сегодня, а теперь происходит нечто странное, и на это его уже не хватало.

Старик приподнял крышку, заглянул и закрыл снова.

– Эта с ананасом. И записка: «Привет, ребята! Налетайте».

Я ощутил холод в желудке. Он был здесь, где-то совсем рядом, он видел нас. Он был здесь. Посмотрев вдоль улицы, я никого не увидел. Не он ли это с грохотом пролетел на мотоцикле? Или он был тот худой мужчина за рулем грузовика?

Я схватил еще теплые коробки и со всей силы швырнул на улицу. Во все стороны полетели сыр, томатная паста, кусочки ананаса и анчоусов.

– Черт тебя дери, скотина!

До улицы ничего не долетело, а лужайка перед домом Маккейба запестрела мусорным многоцветьем. Я пнул одну из коробок и стал пинать все, что попадало на глаза. Я все пинал и пинал, и хотя от этого не становилось легче, мне нужно было как-то выпустить пар. Хоть как-то.

Когда на следующий день я вошел в свой кабинет в Коннектикуте, там жужжал факс. В корзину один за другим падали теплые листы. Я взглянул на один. Это была часть уголовного дела Германа Ранфтля. Я собрал все листы и сложил по порядку. Факс пришел от Ивана и содержал все сведения о Германе Ранфтле, Бредли Эрскине, Фрэнсисе Маккейбе и Эдварде Дюране-старшем.

Еще раньше Иван дал мне информацию о Веронике, так что теперь список действующих лиц в моей жизни на данном этапе был завершен. Меня восхищала основательность Ивана. Где он раздобыл все эти сведения, оставалось тайной, но он оказался дотошным, как налоговый инспектор. Многое из собранных материалов было мне уже известно, но поиски Ивана заполнили важные пробелы. Я начал с Ранфтля и Эрскина.

Когда я дочитал, мою голову переполняли грязные подробности жизни двоих негодяев. Бредли Эрскин, убийца, был мерзавцем еще в детстве и с тех пор катился по наклонной плоскости. Ранфтль оказался гораздо умнее и еще чудовищнее. Однажды Маккейб привел мне свой довод в пользу смертной казни:

– Все исследования показывают, что она не остановит преступников, они по-прежнему будут убивать людей, и это, по-видимому, так. Но если отправить в газовую камеру конкретных преступников, они уже больше никого не убьют.

Думая о Ранфтле и Эрскине, я понял, что начальник полиции в чем-то прав.

К моему ужасу, и в биографии Фрэнни нашлось кое-что новое и тревожное. Во время службы во Вьетнаме он дважды проходил курс лечения от наркомании. Демобилизовавшись, он еще дважды прошел этот курс. А вдруг он принимает наркотики и сейчас? Не потому ли он такой худой и бледный? Мне хотелось поговорить с ним об этом, но я понимал, что не должен вмешиваться не в свое дело. Тем более когда он весь день лежит в пижаме, загипнотизированный карате на экране телевизора. Единственное, чем я мог ему помочь, – это составить ему компанию и быть другом – настолько, насколько он этого хочет.

В отличие от остальных биография Эдварда Дюрана читалась, как книга об образцовом скауте. Премии, почетные звания, должность советника при губернаторе... Успех за успехом, но если послушать этого человека, он считает себя неудачником, у которого осталась одна надежда – «спасти» своего сына.

По дорожке пришел почтальон Пит, и я открыл дверь:

– Как дела, Пит?

– Так себе. Вам сегодня немного, Сэм. Один большой конверт. Вот. – Коричневый конверт с моим именем и адресом, написанными незабываемым почерком. Я заметил в левом верхнем углу лишь имя отправителя: Вероника Лейк.

– Из Австрии, да? Мне всегда хотелось съездить в Вену, посмотреть тамошних белых лошадей. Знаете – которые пляшут на задних ногах?

Я вопросительно посмотрел на него.

– Штемпель. Австрийский? – Он указал на конверт у меня в руках.

Какого черта Вероника делает в Австрии?

Почтальон ушел, а я все стоял, глядя на конверт. Я осторожно ощупал его и потряс – как будто бы внутри книга или видеокассета. Последние две видеокассеты, что я смотрел, немало попортили мне крови – первая познакомила меня с карьерой Вероники в порнобизнесе, а вторая задокументировала окончание жизни Дэвида Кадмуса. Я не был уверен, что мне хочется посмотреть и только что полученную. Однако «Вероника в Австрии»... Это слишком меня заинтересовало, и я знал, что посмотреть придется.

Вскрыв конверт, я вытащил видеозапись. Ни наклейки, ни указаний, что там записано, но она была обернута в письмо, написанное от руки изумрудно-зелеными чернилами, которые так любила Вероника.

Сэм,

В венской телефонной книге пятьсот человек с фамилией Байер, но я нашла тех двоих, кого искала. Ты все поймешь, если посмотришь запись. Надеюсь, посмотришь. Это всего лишь эскиз, но он даст тебе представление о том, что я пытаюсь сделать. Пока я его готовила, мне так не хватало тебя, что иногда просто перехватывало дыхание. Но я наделала столько ошибок, что теперь эта разлука – лучшее, что мне осталось.

Надеюсь, твоя книга продвигается. Я храню, как драгоценность, воспоминание о том солнечном утре в Сиэтле, когда ты впервые поделился со мной своим замыслом. Я тогда постоянно повторят про себя: «Он рассказывает мне сюжет своей новой книги. Той, которую еще не начал!»

Спасибо за многие мои сбывшиеся мечты. Спасибо, что посмотришь этот фильм, если найдешь время. Даже если бы мы никогда не встретились, я бы очень гордилась уже тем, что Сэмюэл Байер провел несколько часов, смотря мой фильм. Говорю это от чистого сердца.

Я тут же вставил кассету в видеомагнитофон.

Фильм начинался с гренка. Знакомый шорох намазывания масла на гренок. Черный экран, шорох. Потом мужской голос начал говорить, и, узнав его, прежде чем появилось лицо, я весело заулюлюкал.

– «Сэмюэл Байер – ужасный писатель! Он также был ужасным учеником в школе. Меня удивил успех его заурядных неглубоких триллеров». – Мой (и Паулинин) старый учитель английского мистер Трезвант намазал гренок и, вздохнув, качает головой. Он в купальном халате с узором, напоминающим обои пятидесятых годов. Ворот халата раскрыт у горла, и торчащая из халата тощая шея со стариковскими складками кожи кажется жалкой и отталкивающей. На груди видна стайка родинок, которых учениками мы никогда не видели, так как мистер Трезвант всегда застегивал рубашку до самой верхней пуговицы. Он осторожно откусил гренок. Упало несколько крошек, но он не заметил. Как Вероника заставила этого чопорного брюзгу появиться перед камерой в халате и пижаме? Один из самых сдержанных людей, каких я только видел, здесь он выглядел бродягой во второразрядном мотеле по одиннадцать долларов за ночь, где-нибудь в захолустье.

Он расхаживал, вовсю ворча и жалуясь. Блестящим трюком Вероники было снять его таким образом, что через какое-то время уже не веришь ни единому его слову. Этот старик – просто отвратительная пародия на человека. С какой стати выслушивать его мнение о чем бы то ни было, а тем более верить?

За кадром голос Вероники спрашивает:

– Как же вы не гордитесь, что один из ваших бывших учеников стал всемирно известным писателем?

Трезвант ухмыляется:

– Я не считаю своей заслугой воспитание посредственности. – Он отводит взгляд и снова откусывает гренок. Опять падают крошки. Одна прилипает в уголке рта. Он не замечает. Камера задерживается на нем. Это убийственный трюк, потому что все в этом человеке – его претенциозный тон, несвежий халат и небритая физиономия – дышит именно посредственностью.

Бесстрастный голос Вероники:

– Вы хотели бы услышать, что говорит мистер Байер о вас?

При этом старый педант замирает, разинув рот. Гренок выпадает, глаза прищуриваются. Несомненно, он думал, что только ему она позволит вещать и раздавать пощечины. Нет, Яго.

Но здесь фильм гаснет! Что же, черт возьми, сказал Байер о Трезванте?

Снова появляется картинка. Я в гостиничном номере в Сиэтле натягиваю розовые носки. Когда мы вместе разъезжали по стране, Вероника всегда носила с собой миниатюрную видеокамеру. После первых двух дней я уже не обращал на это внимания, так как камера стала вроде ее третьего глаза – она постоянно что-то снимала.

Натянув носки, я сел и улыбнулся.

– Школа? В школе я лишь усвоил, что мне не нравится. На то школа и есть – она учит, чего следует избегать в последующей жизни. Деление клетки, параболы, полное собрание сочинений Джорджа Бернарда Шоу... всякое такое.

В кадре запряженная лошадьми повозка, катящая по венской Рингсштрассе. Я знал эту прекрасную улицу по одному из моих свадебных путешествий – в данном случае с Кассандриной матерью.

Я случайно упомянул Веронике, что и по отцовской, и по материнской линии родом из Вены. Она это запомнила. И разыскала моего двоюродного дедушку Клауса и его обожаемую толстую женушку Зузи. Они вдохновенно показывали Веронике памятные места семейства Байеров в австрийской столице. Рассказанные ими истории, выбранные ею виды, последовательность перехода от одного к другому – все захватывало.

На колокольне собора Св. Стефана они говорили о Байере, который помог перестроить церковную крышу, когда союзники разбомбили ее в конце Второй мировой войны. За обедом с «тафельшпицем» в отеле «Венгерский король» они рассказывали про нашего дальнего родственника, бывшего любимым портным Густава Малера.

Любые семейные воспоминания – это стая маленьких историй, которые периодически попадают под винт Истории. И семья Байеров не являлась исключением. Хотя номинально я оставался темой ее фильма, Вероника решила нарисовать более широкую, более панорамную картину. Переносясь во времени и пространстве, от удивительного к заурядному, она смогла создать одно из тех гигантских полотен, что изображают целое сражение, или Вавилонскую башню, или один день из жизни большого города.

Когда речь снова зашла обо мне и моей жизни, Вероника на экране интервьюировала людей и показывала события, которые сам я давно забыл. Я то и дело растерянно моргал или громко восклицал: «Верно! Боже, я все это забыл!» Я был совершенно околдован, и не только потому, что мне показывали на экране мою собственную жизнь. Вероника так точно и безошибочно выбрала стиль повествования, что в результате получилась самая исчерпывающая и прелестная биография, о какой только можно мечтать. Это меня опечалило, потому что блестяще высветило одну из сторон личности Вероники Лейк, о которой я не знал и которой мог только восхищаться. Как мне хотелось, чтобы наши отношения сложились иначе! Какое замечательное любовное письмо! Трагедия заключалась в том, что его сочинила женщина, которой почти удалось напугать меня.

Фрэнни наблюдал, как я сную туда-сюда из машины в дом и обратно, нося коробки и сумки, полные таинственной снеди, которой я надеялся вывести его из его тысячелетней спячки.

В хорошем супермаркете в Крейнс-Вью я купил изрядный запас продуктов в надежде, что при одном взгляде на них Фрэнни ощутит прежнее вдохновение и поможет мне в приготовлении нескольких баснословных ужинов.

Когда я в третий раз прошмыгнул туда-сюда, он в своей бело-зеленой пижаме последовал за мной к машине.

– Что все это такое?

– Возрождающий суп.

– Что ты хочешь сказать? – Он сцепил руки за спиной и стоял, съежившись, в помятой пижаме, растрепанный, похожий на питомца известного заведения из «Пролетая над гнездом кукушки».

Я выволок из машины огромную сумку с продуктами.

– Фрэнни, ты заметил, как я надрываюсь, таская эти продукты? Тебе не хочется присоединиться?

Затащив все на кухню, я отодвинул Маккейба, сказав, что он может вернуться, когда все будет готово. Это заняло некоторое время, так как блюда должны были хорошо смотреться и поднять Маккейбу настроение. Я постарался. Когда все было сделано, мне показалось, что мое угощение выглядит чертовски здорово.

За несколько минут до этого зазвонил телефон, но я решил не подходить к телефону. Когда я вышел из кухни, Фрэнни громко смеялся в трубку. Услышав, что кому-то он отвечает не односложно, а полными предложениями, я ощутил радостное волнение. Кто бы это мог так рассмешить его сегодня?

Маккейб в одиночестве говорил по своему мобильному телефону с искренней счастливой улыбкой на лице и сделал мне знак, чтобы я чуть-чуть подождал.

– Он тут, ваш герой, только что вышел из кухни. Готовит что-то таинственное и не дает мне смотреть. Хотите поговорить с ним? – Фрэнни зажал трубку рукой: – Это Вероника.

Мои брови полезли вверх, до самых волос. Я ничего не слышал о ней несколько недель, вот только получил эту видеокассету из Вены. Когда же она вернулась? Почему звонит ему? Он убрал трубку от уха, словно Вероника кричала на него.

– Хорошо, хорошо, Вероника, успокойтесь. Вам не обязательно с ним говорить. Что? Да, ладно. До свиданья. – Он дал отбой и сунул телефон в карман халата. – Эге! Что ты сделал этой девице? Она просто невменяема.

Я старался говорить спокойно:

– Фрэнни, тебе звонила Вероника?

– Конечно, каждый день. Она была так же любезна, как и ты, Сэм, когда я болел. Приходит, готовит, звонит... Она хорошая женщина. Мне жаль, что у вас что-то не сложилось.

– Она приходит сюда и готовит тебе? Почему же ты мне не говорил?

– Потому что она просила не говорить. Это ее право. Я должен его уважать. Кроме того, она была так добра ко мне, что ты не поверишь...

Я протестующе поднял руку:

– Как она узнала, что в тебя стреляли?

– Она собиралась взять у меня интервью для фильма про тебя, а тут случилось это. И с тех пор она за мной следит. В эти дни вокруг меня собрались все ангелы-хранители. Я счастливчик.

– Маккейб, если бы ты знал о Веронике кое-что, известное мне, ты бы ее арестовал.

– Что именно? Как она распилила твою ручку? Она мне рассказала! Я от хохота чуть кишки не надорвал. Сэм, это женщина в сто тысяч вольт. Она сама это знает, и, вероятно, потому тебе и нравится, только ты сам себе не хочешь в этом признаться. Рядом с ней ты не можешь чувствовать себя в безопасности, и твое будущее непредсказуемо. В этом часть ее обаяния.

Я уставился в пол и несколько раз повторил про себя: «Он больной человек и требует деликатного обращения».

– Я не хочу о ней говорить. Пошли на кухню, посмотришь.

– На что? – Он подошел и задел меня бедром. – Мы не любовники, Сэм. Она добра ко мне. Вот и все. Нужно быть благодарным к тем, кто к тебе добр. – Впервые за несколько недель в его глазах появился прежний блеск, – Знаешь, о чем я сегодня подумал? Я говорил Веронике о школе. Я думал, как мы обычно ходили по коридорам, такие уверенные в себе! Сто пятьдесят фунтов спермы. Помнишь это пуленепробиваемое чувство? Мы были Кинг-Конги, тефлоновые, несгибаемые, радиоактивные и свободные, как найденный на улице доллар. Все было впереди, ты меня понимаешь? Все было вон тут, за углом, и могло нагрянуть каждую минуту. И мы не сомневались, что оно нагрянет, потому что должно появиться. Потому что это мы! Вот что здорово в детстве: ты знаешь, что все получится, и ты можешь побить всех парней во дворе.

Хотя ужин в тот вечер готовил я, впервые в жизни Фрэнни налег на мой рубленый лук-порей и нарезанную кубиками картошку. Я сказал ему, чтобы он перестал включать и выключать купленный мною новый кухонный комбайн, но когда мы прикончили ужин, Маккейб и не намекал на телевизор. Остаток вечера мы провели, разговаривая о старых добрых деньках. У меня снова появилась надежда.

На следующее утро я нашел кое-что на ветровом стекле своей машины. Накануне ночью шел снег, и этим ранним утром все покрылось белым, было тихо и спокойно.

В воздухе пахло морозом и чистотой, лишь откуда-то едва доносился запах горящих поленьев. Я стоял на веранде, озирая окрестности и радуясь, что я на улице, где все спокойно, нетронуто и укутано белым. С дерева слетела птица, на землю посыпалась снежная пыль. Небо застилали темные быстро несущиеся тучи. Послышался шум машины, ее шины шуршали по мокрому асфальту. Мимо медленно проехал черный «лексус», его цвет резко контрастировал с окружающим белым миром. За рулем сидела хорошенькая брюнетка и к моему восторгу помахала мне рукой. Я понял. Здесь, в этом вот утре с почтовой открытки, были только мы, только мы вдвоем, и какое-то время все принадлежало нам. Эй, там, разве это не прекрасно? Я помахал обеими руками, а машина свернула за угол, обогатив пейзаж красными задними огнями и серой тонкой струйкой выхлопных газов.

На другой стороне улицы стоял Смит, Маккейбов кот, и смотрел на меня. Ярко-рыжий, он четко выделялся на фоне снега. Меня удивило, что Фрэнни держит в доме такое животное. Крутой парень, каким я его знал много лет назад, завел бы бешеного питбуля или комодского варана, но взрослый Маккейб получал удовольствие, держа дома кота.

Кот запрыгнул на капот моей машины и замер, только хвост у него подрагивал. Проехала еще одна машина. Потом я заметил, что мое ветровое стекло очищено от снега и под дворник засунута бумажка. Штраф? За стоянку перед домом начальника полиции?

Подходя к машине, я слушал, как под подошвами моих кроссовок скрипит снег. Моя обувь была легковата для такой погоды, и я сразу почувствовал холод сквозь подошвы. Смит по-прежнему сидел на капоте, бесстрастно наблюдая за моим приближением.

– Что там, на ветровом стекле?

Он смотрел на меня без тени трепета в своих золотистых глазах. Я протянул руку и поднял дворник. Под ним оказался стандартного размера конверт, завернутый в пластиковый мешок. Вынув перочинный нож, я разрезал пластик, а потом и сам конверт. Внутри была фотография моей дочери и Ивана, идущих по улице, улыбавшихся друг другу. Наверное, фотограф был не более чем в трех футах от них. На обратной стороне была зеленая наклейка с напечатанной запиской:

«Привет, Сэм. Я хочу почитать, что ты успел написать. Запиши все на дискету (пожалуйста, MS-DOS) и пошли Веронике Лейк. Я скажу ей, что сделать с дискетой.

Никому об этом не говори. Кассандра хорошенькая. Не затягивай».

Я попытался глотнуть, но не смог. Я вдруг почувствовал, что всего кислорода на планете не хватит, чтобы наполнить мои легкие. Моя дочь? Этот гад убивал людей тридцать лет. А теперь он узнал, кто такая Кассандра, и приблизился к ней настолько, что смог сфотографировать? Я поймал себя на том, что говорю вслух. Конечно, он приблизился к ней. Это был тот же тип, что оставил видеозапись на крыльце у Кадмуса, насмешливую записку на моих бумагах после лекции в Нью-Джерси, пиццу на веранде у Маккейба.

Но зачем посылать книгу Веронике? При чем тут она? Она как-то связана с убийцей, или он использует ее с какой-то целью?

Моя дочь! Он стоял в нескольких футах от нее. А она и Иван проходили мимо, забыв обо всем, кроме своего счастья.

Я снова посмотрел на фотографию и понял, что снимавший находился прямо перед парочкой. Они, вероятно, видели его, но вспомнят ли? Молодые не замечают ничего, кроме самих себя, особенно когда влюблены.

Моя рукопись уже была в компьютере. Скопировать файл и послать Веронике не составит труда, но что потом?

Сама мысль об этом была невыносима. Убийца велел никому не говорить, но мне нужно было спросить у Фрэнни – полицейского, моего друга, человека, знавшего все подробности этой истории как никто другой.

– Сделай, как он хочет, Сэм. Скопируй текст и пошли ему. Что еще ты можешь? Зачем ты вообще спрашиваешь? Он же велел не говорить ни душе. Ну, а я душа.

– Фрэнни, ради бога! Ты единственный из моих знакомых, кто знает таких подонков. Что, по-твоему, мне делать? Тут я пропал, старик! Это же моя дочь! Ты понимаешь? Кассандра! Этот грязный сукин сын стоял в двух шагах от нее! Да имей же сердце, черт возьми! Помоги мне!

Мы стояли в кухне. Впервые за несколько недель он надел нормальную одежду – пуловер, джинсы, ботинки. В другое время я бы обрадовался этой перемене. Но теперь в дюйме от моего – а может быть, и Кассандриного – горла была бритва.

Прежде чем я показал Маккейбу записку, он веселился и острил. Теперь же он положил руку на кнопку кухонного комбайна и стал включать и выключать его, как накануне вечером. Только теперь он делал это каждую секунду и так раздражал меня, что мне хотелось выбросить этот агрегат в окно. Но не пришлось.

Перестав осыпать его упреками, я так выдвинул подбородок, что чувствовал напрягшиеся на шее жилы. Маккейб молчал, только смотрел на свою руку на машине. Включил – выключил, включил – выключил... Потом, без предупреждения, он сгреб чудо техники и метнул, как бейсбольный мяч, в холодильник. БА-БАХ! Во все стороны разлетелись обломки. Давно я не видел, как Фрэнни силен. В молодости он в драке всех удивлял. Никогда в жизни, даже во сне, никто не дерзал выступать против Фрэнни Маккейба.

Задрав свитер, он показал толстую белую повязку у себя на животе.

– В меня стреляли! Этот парень проделал здесь дырку, потому что хотел меня убить. Понимаешь? Я не могу помочь тебе и твоей дочке, Сэм. Извини, но мой бак в данный момент тоже пуст, потому что я тоже напуган. Они охотятся за мной, за Касс, за всеми! И на этот раз нам не победить. Ты можешь быть добр и честен... И что? Черт тебя дери! Ты все равно умрешь, потому что какому-то ничтожеству не нравится, как ты дышишь. Теперь ты начинаешь это понимать. Я видел это во Вьетнаме, видел здесь, и теперь в меня стреляли. Посмотри, что случилось с Паулиной! В этом убийстве нет никакого смысла, а оно произошло тридцать лет назад. По сравнению с нынешним временем тогда жить было безопасно.

Она ссорится со своим парнем, а какой-то серийный убийца наблюдает. Этот тип даже не знает ее, а все равно убивает! А что, почему бы нет? Она хорошенькая. И ее бедняга-муж попадает в тюрьму, его смешивают с дерьмом, он сходит с ума... Брось! Я сдаюсь, Сэм. Признаю. Я сдаюсь. Буду сидеть дома, смотреть видео и слушать «Пензансских пиратов». Что еще мне делать? Покажи этому типу свою книгу. Спасай свою дочь. Спасай свою задницу. А про все остальное забудь.

К моему безграничному облегчению и смятению Вероника вела себя, как ангел. Крайне неохотно я позвонил ей и сообщил о требовании убийцы. Услышав про фотографию Кассандры, она пришла в ужас и сказала, что сделает все, чтобы помочь.

Ни она, ни я не упоминали о том, что недавно произошло между нами. Когда я снова услышал по телефону ее голос, какая-то часть во мне оттаяла, а другая замерла, и мне хотелось крикнуть: «Зачем ты лгала мне? Мне нужно доверять тебе, но как я могу тебе верить?» Но я заставил себя промолчать, так как отчаянно в ней нуждался, и в ней нуждалась Касс. К тому же то, что ей придется сделать, чтобы помочь нам, могло оказаться крайне опасным.

Как убийца найдет ее, когда она получит диск? Я презирал его за то, что он так меня подловил. Почему бы мне просто не послать ему дискету по безопасному адресу или просто оставить ее где-нибудь?..

– Потому что он хочет дать тебе понять, сколько ему известно о твоей жизни, – ласково объяснила Вероника. – Может быть, это он стрелял во Фрэнни, может быть, это он послал Дюрану конверт со старыми вырезками, сфотографировал Кассандру... Подумай, Сэм. Он тебя запугивает. Он хочет, чтобы ты чувствовал, как он дышит тебе в затылок.

– А если он прочитает, что я написал, и ему не понравится?

– Будь это кто-то другой, я бы сказала, что тогда тебе не поздоровится. Но тут другое дело. Он хочет, чтобы ты написал книгу. Для него это единственная возможность достичь бессмертия. Не думаю, чтобы он что-то предпринял – разве что выскажет тебе свои предложения.

– Предложения? Господи Иисусе, у меня уже есть один редактор, которого я ненавижу. А теперь еще один? Который убивает людей?

– Хватит психовать, Сэм. Тебе ничего не остается, как только смириться с его требованиями. Давай выясним...

– Вероника!

Она замолкла на полуслове, словно приготовившись услышать что-то, чего не хотела слышать. Свое «что?» она прошептала чуть слышно.

– Спасибо тебе за помощь. Большое спасибо. Вероника громко выдохнула.

– Пожалуйста. Это самое меньшее, что я могу сделать после всех неприятностей, в которых повинна. Послушай, я обедала с Кассандрой. Пожалуйста, не злись. Знаю, ты не хочешь теперь меня видеть, но я подумала, хорошо бы нам встретиться, и я ей все расскажу. Я попросила ее не говорить тебе, пока не скажу сама. Мы хорошо поладили, Сэм. Она сказала, что хотела бы познакомить меня со своим парнем. Она такая умная. Прекрасная девочка.

Я послал ей дискету. Через два дня, когда посылка прибыла, этот монстр позвонил Веронике и велел встретиться с ним в полдень в баре «Готорн». Выбор не удивил меня, учитывая все остальное, что он знал про нас. И все же мне не понравилась эта ирония – и тот тип, вероятно, знал, что мне не понравится. Это место было связано для меня только с приятными воспоминаниями. А теперь оно оказалось навсегда стерто с моей карты.

Не зная, чего ожидать, Вероника взяла лишь маленькую сумочку, где лежали дискета и ее бумажник. После она говорила, что ей ужасно хотелось взять маленький магнитофон и включить его перед входом в бар. От этого меня пробрала дрожь, так как кто знает, что бы произошло, открой он этот подвох.

Вероника доехала на метро до центра города. Не успела она выйти из вагона, как кто-то схватил ее сзади и ударил лицом о стену. Она сильно поранила лоб. Вероника увидела вора только на мгновение, когда он вытащил маленький ножик и перерезал ремень ее сумочки. Она закричала и попыталась сопротивляться, но он снова толкнул ее лицом в стену, выхватил сумочку и убежал.

– Это был мальчишка, Сэм. С очень темной кожей. Думаю, индиец или пакистанец. Мальчишка, лет пятнадцати-шестнадцати. Наверное, он следил за мной всю дорогу от моей квартиры и ехал в том же вагоне. Как ловко! Нанять ребенка, чтобы выкрасть дискету.

Поскольку дело было в Нью-Йорке, никто Веронике не помог. Когда вор убежал, из раны на лбу у нее текла кровь, и одна женщина – одна – подошла и дала ей носовой платок перевязать ссадину. Вероника кое-как добралась до врача, а потом до полиции. Там составили протокол, но на ее вопрос, нельзя ли сделать что-нибудь еще, только пожали плечами.

Все это время я ждал у нее в квартире. Когда прошло два часа, я позвонил в «Готорн», но там ее не видели. Ужасно было вот так беспомощно сидеть, воображая самое страшное.

Когда Вероника вернулась, первое, что я увидел, – это повязку, закрывавшую половину ее лба. Я бросился к ней, и мы обнялись. Я не мог ни о чем думать, главное, что она теперь в безопасности! После объятий она взяла руками мою голову, и мы слились в долгом глубоком поцелуе. Большое облегчение чревато сюрпризами, и нынешнее не явилось исключением. Мы не ограничились поцелуем, и вскоре уже занимались любовью на полу. Слава богу, на этот раз все было грубо и быстро и скоро закончилось, потому что от долгого секса с Вероникой невозможно было оторваться, как от наркотика. А тут было грубое нетерпение и облегчение: ты здесь, ты есть? Да, почувствуй меня, вот я.

Когда эта вспышка желания миновала, мы оба ощутили робость и странную неловкость. Я тут же пожалел о случившемся, но понимал, что иначе и быть не могло, и это как-то примиряло меня с тем, что произошло. Несмотря на наш недавний разлад, мне втайне хотелось вернуть Веронику.

Не глядя друг на друга, мы встали с пола и оделись. Я пошел на кухню заварить чай. Вероника пришла через несколько минут. Ее белая повязка пропиталась кровью. Яркий красный цвет вселял беспокойство и тревогу.

Она подошла и хотела прикоснуться к моему плечу, но в последнюю секунду передумала и опустила руку.

– Извини. Это я виновата.

– Тут никто не виноват, Вероника. Не думай об этом. Иногда тебе нужно к кому-то прикоснуться, чтобы почувствовать, что ты живешь. Нам обоим это было нужно.

– Так часто я мечтаю снова спать с тобой. А тут мы просто перепихнулись.

– И перепихнуться – тоже здорово. Особенно после такого.

Она села и осторожно положила голову на кухонный стол.

– Я так испугалась! А когда все кончилось, я разозлилась. Но когда он меня ударил, я очень испугалась, Сэм.

Я поставил на стол чайные принадлежности и стал ждать, когда закипит чайник. Мне было трудно смотреть на Веронику, видеть широкую окровавленную повязку, боль на ее лице. Я понимал, что близость была ошибкой, мнимым возвращением туда, куда ни один из нас уже не хотел возвращаться. И все из-за меня. По моей вине.

На улице снова пошел снег. Небо приобрело таинственный серовато-сливовый оттенок. На его фоне выделялись большие, медленно опускавшиеся белые снежинки.

– Что собираешься теперь делать?

Снежинки танцевали с таким прихотливым озорством, что я с трудом заставил себя отвернуться от окна. Вероника выглядела печальной и сокрушенной.

– Мне ничего не остается, кроме как ждать и делать, что он скажет. Ждать, какую отметку он мне поставит за курсовую работу.

Закрыв глаза, она потрогала пальцем повязку.

– Я ничего не могла сделать, Сэм. Я бы хотела... Я подошел к ней вплотную.

– Мне не хватало тебя, Вероника. Я все время думал о тебе. Ты ничего не могла поделать! На тебя напали.

В ее голосе звучала мольба.

– Но я думала, что встречусь с ним и смогу... Не знаю что. У меня голова идет кругом. Я хочу лечь. Если хочешь, иди домой. Со мной все будет нормально.

– Не дури! Я останусь. А ты ложись.

Она вздохнула и медленно встала.

– Я всегда хотела лишь быть твоим другом. Но когда случилось все это и мы сблизились, я сама все испортила... Теперь по твоему лицу я вижу, что этого не вернешь. Все кончено, и это моя вина. Все, что было не так, случилось по моей вине. Ненавижу это! Ненавижу то, что сама натворила, и, что еще хуже, я по-прежнему так тебя люблю! Но по твоему лицу вижу, что все кончено. Моя любовь лишь заставила тебя бояться меня, а секс – всего-навсего траханье, и больше я ничего не могу сделать.

У нее задрожали губы. Вероника закрыла глаза и крепко зажмурилась. Потом пошла в спальню и закрыла за собой дверь.

* * *

Я слышал, будто женщины говорят, что если бы помнили родовые муки, то никогда бы не решились рожать снова. Думаю, это правда и в отношении всего, что причиняет боль. Я испытал это на себе. Не могу объективно описать, что случилось со мной позже в тот же день. В моей душе, как в неисправном ядерном реакторе, какие-то защитные системы отключили ту часть памяти. И я рад этому, так как от всего запомнившегося, как бы ни ослабили его прошедшие годы, меня по-прежнему охватывает ужас.

Я ждал, что Вероника появится снова, но она не появлялась. Я сел на ее диван и прочел от корки до корки номер «Атни ридер». Потом уставился в окно на снег и постепенно сгущающуюся тьму, прошел несколько раз по комнате, включил телевизор... Что еще оставалось делать, когда она спряталась от меня и от той правды, которую сама высказала? С наступлением вечера комната лишилась и того сумеречного света, что проникал с улицы. Я лег на диван и быстро заснул.

Не знаю, сколько я проспал, но, по-видимому, прошло какое-то время. Это был глубокий, до океанского дна, сон, когда не помнишь даже, как закрыл глаза, не то что видения. Просыпаясь после такого сна, обнаруживаешь, что сила тяжести возросла десятикратно, так что думаю, меня разбудило мерцание, но может быть, такова избирательность моей памяти. Под моими закрытыми веками мерцал какой-то свет, но разбудить меня мог и Вероникин голос. Не помню точно. В нескольких дюймах от моего уха слышался мягкий, настойчивый шепот. Со множеством звуков «с». Не с этими ли звуками в мой спящий мозг проникла подсознательная тревога? Ответить невозможно, даже смешно пытаться. Вот что случилось.

Я проснулся, услышав рядом Вероникин голос. В комнате была кромешная тьма, не считая неизвестно откуда проникавшего мерцания. Какой-то шум, голоса – другие голоса, не только ее голос. Но ее голос был ближе всех. Я чуть ли не чувствовал, как тонкие волоски у меня в ухе дрожат от ее дыхания.

Вероника говорила:

– Кража. Это всегда была кража. Я всегда что-то крала у тебя. Секс, что-то священное. Только руку протянуть, Сэм. Иногда оно было так близко – внутри меня...

Я так крепко спал, что, несмотря на отчетливое мерцание перед глазами, не замечал ничего, кроме ее голоса. Я несколько раз моргнул, но не пошевелился – как животное перед последними в своей жизни фарами. Вероника все говорила. Тихим, соблазнительным голосом, ласковым, как пальцы любимой на шее.

Мои глаза наконец сфокусировались на дальнем конце комнаты, куда и смотрели. Там работал видеомагнитофон: на кассете мы с Вероникой в постели, занимаемся любовью. Я и не догадывался, что она снимала наши свидания, никогда не видел в спальне камеру. Тем не менее на экране были мы, с увлечением предававшиеся всей этой постельной гимнастике, издававшие стоны, о которых думаешь после, вспоминая любовь. Все это оказалось снято на пленку, Вероникино тайное домашнее кино.

Как долго она говорила со мной? Как долго сидела на полу рядом с диваном, в футе от меня, разговаривая и крутя эту пленку, пока я спал? Кто еще был бы на такое способен?

Она сказала что-то непонятное и рассмеялась. Похотливым радостным смехом, какой мог вырваться среди потрясающего полового акта. Мое тело пронзил электрический разряд страха. Это было сумасшествие – бархатно-мягкое, но абсолютное.

Бесконечно долго (хотя продолжалось это не более нескольких секунд) я лежал, изо всех сил думая, что же делать. Но ответа не было, потому что здесь обитали демоны, змеи и страшные людоеды, созданные помраченным сознанием этой женщины, жившие в своем собственном мире и не пускавшие к себе никого со светлой стороны бытия.

Не в силах сказать что-либо, я в смущении смотрел на экран телевизора. Камера переместилась из ее спальни на шумную нью-йоркскую улицу. Вот я иду по улице и захожу в книжный магазин Ганса Лахнера, где мы с Вероникой впервые встретились. Ничего странного в этой части фильма не было, пока я не заметил, какой на мне костюм. И тогда по спине у меня пробежали мурашки. Костюм был в бело-голубую полоску. Я купил его давным-давно в «Брук-бразерс». Два года назад Кассандра случайно опрокинула на него банку черных чернил, залив и штаны, и пиджак. В химчистке сказали, что костюм не спасти, и я отдал его в пункт помощи бедным. Два года назад. Уже тогда Вероника снимала меня? Сколько же она следила за мной? Сколько кружила вокруг меня, прежде чем мы встретились?

Я хотел было встать, однако она нежно удержала меня, положив руку мне на бедро.

– Пожалуйста, еще несколько секунд! Я хотела подарить тебе эту кассету на Рождество. Ты должен увидеть еще одну часть, прежде чем уйдешь. Хочется посмотреть ее вместе. Это большой сюрприз. – Ее прекрасное лицо повернулось к телевизору; она улыбалась. Детская улыбка, возбужденная и нетерпеливая. Я медленно откинулся на диван. Адреналина в моем теле хватило бы, чтобы оживить три трупа.

В кадре внезапно появился какой-то официальный бал. Все женщины были в длинных белых платьях, мужчины – в смокингах. Прически позволяли судить, когда это происходило. Почти у всех мужчин помоложе были длинные волосы, усы или бороды, шло это им или нет. У молодых женщин волосы были очень длинные и разглаженные, словно все стремились походить на томных фолк-певиц вроде Джоан Баэз или Джони Митчелл. Шестидесятые годы.

Перед камерой танцевали Паулина Острова и Эдвард Дюран-младший. Вот они остановились. Не отдавая себе отчет в том, что делаю, я показал на экран. Это они! Они! Как ни была неуклюжа и шероховата пленка, я вспомнил Паулинино лицо. Этот широкий рот, небольшие глаза. Я вспомнил ее. Прошло тридцать лет. Я уже давно перевалил за сорок и толкал перед собой тяжелую тачку своей жизни и опыта. И все же, увидев Паулину, я сделал в точности то же, что делал всегда при виде ее, каждый раз, где бы то ни было: я глотнул. С трудом глотнул. Мне всегда было достаточно взглянуть на Паулину Острову – и я уже глотал слюну. В возбуждении, робости, восхищении. Как дурак, как любой мальчишка, переполняемый безнадежными мечтами, запутавшийся в любви, с сердцем, взрывающимся фейерверком перед самой интересной девушкой, какую он видел в своей жизни.

Дюран показывал мне фотографии Эдварда-младшего, но теперь я увидел его на экране. Это добавило сыну новое измерение, которого я раньше не чувствовал. Оказывается, он был большим, высоким мужчиной, хотя двигался очень легко и грациозно. Я бы мог принять его за какого-нибудь атлета или танцора из бродвейского мюзикла. Красавец во втором ряду хора из «Оклахомы», в голубом комбинезоне и с улыбкой, заставлявшей подумать, что он просто наслаждается этой ролью.

Пара стала позировать перед камерой. Эдвард склоняет голову перед Паулиной. Она тянет его за ухо, чтобы он отошел. У них такие оживленные лица! Они продолжают дурачиться, молодые и симпатичные, кривляясь и радуясь тому, что они вместе.

От их вида в тот давний летний вечер мне захотелось остановить пленку. Пусть они вечно улыбаются вместе.

С трудом мне удалось выговорить:

– Откуда ты это взяла?

– На пленке есть и другие отрывки с Паулиной. Я ходила по Крейнс-Вью, расспрашивая ее знакомых, не осталось ли у них домашних фильмов того времени. Здесь все, что я нашла. Я смонтировала все отрывки. Увидишь. Этот я получила от Эдварда Дюрана. Когда я рассказала ему о своем замысле, он тут же мне его и вручил. Это был летний бал в их загородном клубе. – Вероника встала и выключила телевизор. Вынув кассету, она подала ее мне. – А теперь я хочу, чтобы ты ушел. Счастливого Рождества, Сэм.

Ее настроение переменилось так быстро, что я не знал, как себя вести. Потом мне вспомнилось, как несколько минут назад она заставила меня просмотреть тайно снятый порнофильм и шептала что-то жуткое мне на ухо. Этого хватило, чтобы я тут же принял решение. Я встал.

– С тобой ничего не случится?

– А тебе не все ли равно, Сэм? В самом деле, с чего это тебе тревожиться обо мне?

Выйдя от нее, я шагнул в метель. К счастью, в Нью-Йорк я ехал на поезде. Я собирался там поужинать с Касс и потом заночевать в гостинице.

Пока я стоял на тротуаре, высматривая такси, мне послышалось, будто откуда-то сверху кто-то зовет меня. Взглянув сквозь вьюгу, я увидел высунувшуюся из окна голову. Я не мог рассмотреть ее, но решил, что это Вероника. Разве не виднеется что-то белое на лице? Повязка? Вероника что-то кричала. Я не расслышал слова. Потом она начала размахивать рукой, словно хотела подчеркнуть что-то выразительными жестами. Что бы это? Что еще могло ей понадобиться после всего уже случившегося в этот день? Прошло несколько мгновений. Я было решил вернуться и посмотреть, но тут передо мной затормозило такси. Открыв дверь, я поднял голову взглянуть на Веронику или кого-то другого в окне, кричавшего что-то сквозь вьюгу. Однако она оказалась права – мне больше не было до нее дела. После дружбы и близости, путешествий и долгих разговоров, чудесных часов в ее объятиях. После ее хитростей и обманов, лжи и пугающе откровенного поведения. О чем мне было тревожиться? Все это вместе не могло меня остановить. Я сел в ярко-желтое нью-йоркское такси и уехал в снежную ночь.

Зарегистрировавшись в отеле «Ирвинг», я уселся в глубокое уютное кресло, чтобы на полчасика расслабиться перед встречей с Кассандрой. В номере был видеомагнитофон. Мне очень хотелось взглянуть на продолжение Вероникиного фильма, но досмотреть времени не хватило бы. Что ж, можно еще подождать.

После всего пережитого в этот день мной овладело какое-то странное настроение – не то отчаяние, не то приятное возбуждение. Мне не хотелось болтать с дочерью. В то же время я был рад оказаться в этот вечер с кем-то, мысленно сортируя и вновь просеивая все, что узнал за последнее время. Я сидел так, закрыв глаза, и в моей голове дрейфовало множество образов Вероники и воспоминаний о ней. Как в аквариуме, полном экзотических, прекрасных и опасных рыб, они лениво проплывали друг за дружкой.

Послышался стук в дверь. Вздрогнув, я стряхнул с себя оцепенение и встал, чтобы открыть дверь. Там стояла Касс в своем белоснежном пуховике, подчеркивавшем раскрасневшиеся шеки и заплаканные глаза. Как и у ее матери, у нее было одно из тех лиц, которые, когда она плачет, краснеют, как раскаленный металл. Я завел ее с комнату и закрыл дверь. Моя дочь стояла не двигаясь, засунув руки в карманы, и горе старило ее прямо на глазах. Когда она заговорила, ее голос кипел злобой:

– Меня не хотели пускать! Я сказала, что я твоя дочь, но им все равно. Меня приняли за проститутку! Пришлось показать дурацкие документы. Боже! Я просила позвонить тебе, но они не стали. Идиоты! Я... – Бум! Внезапно хлынули слезы и чуть не сбили ее с ног. Касс отказалась пройти в комнату, хотя я продолжал тянуть ее за рукав. Она словно боялась, что если сдвинется хотя бы на дюйм, то тут же рассыплется на кусочки. Она по-прежнему не вынимала рук из карманов. – Я не хочу! Я вообще не хотела сегодня приходить, но что мне еще оставалось – идти домой и сидеть с мамой? Она ничего не понимает!.. Папа, мы с Иваном поссорились. Мы по-смешному разругались из-за такой ерунды, что ты не поверишь, и поссорились. И теперь я не знаю, что мне делать!

– Сядь, дорогая. Сядешь? Прямо здесь, на пол. Расскажи все по порядку.

Было странно сидеть на полу в футе от двери, но дальше она проходить не хотела.

Один друг Ивана в тот день собрал компанию. Это был очень красивый художник, учившийся в Купер-Юнионе. Он был интересный парень и явно заинтересовался Кассандрой. Они говорили и говорили, то при Иване, то без него.

– Но ничего не было, папа, мы просто разговаривали. И ничего бы и не было, потому что я не такая! Это не в моем духе. Но Иван! Он вел себя так, будто я собираюсь сбежать с этим парнем. Так по-детски! Он что, ожидал, что я надену паранджу и потуплю взор? Это же была вечеринка. На вечеринках люди разговаривают. Общаются.

– Значит, он вел себя как полный идиот.

– Именно! Боже!

– У тебя были основания сердиться, Касс.

– Я и рассердилась, черт возьми! Я веду себя порядочно, папа. Я верна тем, кого люблю. Даже если бы Джоэл меня действительно заинтересовал, я бы ни на что не пошла, пока была с Иваном. Ты же меня знаешь.

– Знаю, и ревность всегда дурно попахивает. Но, дорогая, он же тебя любит. Ты его женщина. Он испугался и, к несчастью, проявил это мерзко. Это не прощает его. У тебя есть основания сердиться. Но хочу тебе кое-что рассказать, и ты должна об этом серьезно задуматься... В моих отношениях с женщинами у меня почти всегда получалось черт те что. Ты можешь сказать, что я был не прав. Я прямо-таки писал руководство по неудачным бракам. Сегодняшний день я провел с Вероникой и, вероятно, виделся с ней последний раз просто потому, что с ней слишком трудно. Это невыносимо тяжело, потому что в наших отношениях столько прекрасного, но оно не перевешивает всех сложностей... Но знаешь, что я понял? Какой единственный урок усвоил мой железобетонный мозг? В мире очень мало людей, с которыми ты подолгу общаешься и которые большую часть времени тебе нравятся. Если найдешь кого-то такого – борись за него. Борись изо всех сил за ваши отношения... Если сегодня Иван поскользнулся, скажи ему, что тебя разозлило, и попытайся справиться с этим. Вы очень подходите друг другу. Это очевидно. Беда в том, что нынче все слишком легко сдаются. В том числе и я сам. Слишком легко просто повернуться и уйти. Пока! Это было очень мило, но кто следующий?.. Не знаю, как у вас все сложится в будущем, но надо попытаться все исправить, ведь ты действительно нашла человека, с которым можно связать жизнь. И ради этого стоит постараться.

Она посмотрела на меня – в ее взгляде я прочитал неопытность и замешательство. Я увидел в нем не только шестнадцатилетнюю Касс, но и быстро взрослеющую женщину.

Голова и сердце всегда бегут наперегонки к какой-то финишной линии и никогда не пересекают ее одновременно. Протянув руки, Касс подползла по полу ко мне. Мы обнялись, как две сцепленные в молитве руки. Моя великолепная дочь. Единственный в жизни надежный друг. И так скоро она меня бросит.

Через три дня в мой почтовый ящик опустилась почтовая карточка с загнутым уголком. С моей фотографией из журнала «Вог». Нахмурившись, я перевернул ее. На обратной стороне была напечатана одна строчка:

«Хорошая книга. Продолжай».

И больше ничего.

Житка Острова умерла смеясь. Они с Магдой смотрели шоу Дэвида Леттермана с участием Робина Уильямса. Обе так смеялись шуткам Уильямса, что Магде от греха пришлось убежать в туалет. Будучи там, она слышала смех матери. Но когда вернулась, старушка была мертва. Нам остается лишь надеяться, что за смехом для нее последовала вечность. Неплохой уход. Это напоминает мне одного друга-мусульманина, чей отец умер после долгой страшной болезни. Я полюбопытствовал, куда попал его отец после смерти. Мой друг сказал: «О, конечно, в рай. Все страдания он принял при жизни».

Я не знал близко миссис Острову, но ее смерть меня потрясла. Такой доброй душе пришлось прожить тяжелую и, в конечном счете, неудавшуюся жизнь. Для нее имела значение лишь ее семья, но две трети семьи умерли раньше, чем сама старушка. Больше всего удивляло и восхищало, как сама она умудрилась сохранить свою доброту и веселый нрав среди таких несчастий.

Ее хоронили в один из тех пронзительно бело-голубых радостных дней, когда небо и солнце ослепляют при взгляде наверх. В воздухе пахло мокрым камнем и каштанами, в изобилии росшими вокруг кладбища. То и дело поднимался сильный холодный ветер, качавший деревья. Из-за яркого солнца большинство присутствовавших на похоронах были в темных очках. Кто-нибудь мог бы принять их за группу знаменитых (или печально знаменитых) личностей, пришедших сказать последнее «прости» тому, кто, вероятно, тоже в темных очках лежит в своем деревянном ящике.

И ящик в самом деле был деревянный. Житка не любила похорон, церемоний, ничего вычурного и пышного. «Что я буду делать в разукрашенном гробу? Танцевать? Или красоваться перед червями?»

Поэтому ее похоронили в таком же простом гробу, какой много лет назад она выбрала для Паулины. Обе они лежали теперь рядом на крейнс-вьюском кладбище. Мистер Остров лежал на другом конце.

Собралось много народа, что было неудивительно. Рядом с Магдой и ее дочерью стоял Фрэнни. Я не видел его со дня нашей последней размолвки и удивился его здоровому виду.

Я также с удивлением увидел Эдварда Дюрана. Вот он выглядел нездорово. Во время службы мы стояли рядом. Он держал металлическую трость и то и дело перекладывал из руки в руку, словно она обжигала. Дюран сказал мне, что все эти годы поддерживал контакт с Островыми и часто приезжал к ним на ужин.

Службу совершал чешский священник из Йонкерса. Я не сводил глаз с Магды и ее дочери, гадая, что происходит у них в душе. Иногда Магда опускала голову на плечо Фрэнни, и иногда они с дочерью обнимались, но слез было мало. Наверное, Житке бы это понравилось, потому что ее переполняли доброта и здравый смысл. Я представил, как она наблюдает за нами, скрестив руки, с довольной улыбкой на лице.

Когда церемония закончилась, Фрэнни ненадолго оставил Магду и подошел ко мне. Обняв меня за плечи, он сказал:

– Как дела, пришелец? Заканчиваешь книгу, или как? Что-то мы тебя давно не видели. – Его голос звучал легко и игриво.

Сказать по правде, Фрэн, у меня сложилось впечатление, что лучше оставить тебя в покое.

– Отчасти ты прав, но мог бы позвонить, спросить, как мое здоровье.

– Да, конечно.

Он ткнул меня пальцем в грудь:

– Я последнее время сам готовил, ты знаешь?

– Вот как? Это хорошая новость, Фрэнни! Рад это слышать!

– Да, и это еще не все. Когда ты уехал, стала часто приходить Магда. Это она вынудила меня готовить, убираться, выходить из дома... Мы разговаривали, понимаешь, общались... И вот... Не знаю. Мы хорошо поладили. – Фрэнни замолк и словно бы весь задрожал. Ему нужно было сказать что-то важное, и он набрал в грудь воздуха. – Мы собираемся пожениться, Сэм.

Прежде чем я успел ответить, подошла Магда. Раньше она стояла так далеко, что я не мог рассмотреть, какая она хорошенькая. Она похудела, и на лице выступили высокие славянские скулы. Она всегда была привлекательной, но теперь помолодела и стала почти красивой. Почему-то я посмотрел на ее руки и увидел, что ногти у нее выкрашены в дерзкий оранжево-красный цвет.

– Как дела, Сэм?

– Хорошо. Поздравляю! Фрэнни только что сказал мне, что вы собираетесь пожениться!

Нахмурившись, она посмотрела на него, потом коротко улыбнулась:

– Это Фрэнни хочет жениться. А я еще не решила. Думаю, он просто благодарен мне за то, что я втащила его из открытого космоса обратно в корабль. Я вам уже говорила: ему нужно избавиться от многих странностей, прежде чем я соглашусь подписать этот контракт!

Он ущипнул ее за щеку:

– Ты же сама знаешь, что любишь меня.

– Не это главное – главное, смогу ли я жить с тобой. Любовь строит дом, но потом его приходится обставлять. Сэм, послушайте, все мы собираемся на поминки в «Лачугу Дика». Мама любила там бывать, и мы подумали, что это неплохая мысль. Вы придете? И не пригласите мистера Дюрана? Мама всегда была без ума от него.

– Конечно. Но ведь вы собираетесь пожениться?

Они смущенно переглянулись, и это было очаровательно. После всего испытанного вместе они снова вернулись к ухаживанию. Ничего еще решено не было. Фрэнни не терпелось, Магда честно еще не решила.

Фрэнни взял ее под руку.

– Она не сказала «нет».

– Верно, не сказала. А теперь иди. Я должна попрощаться с остальными. Помни, Фрэнни: ты обещал сказать ему. Сейчас подходящее время.

Мы посмотрели ей вслед.

– Она прекрасно вела себя по отношению ко мне, Сэм. Делала для меня все. Про какие странности она говорила? Должен тебе кое-что рассказать. Я обещал ей, да и все равно сам давно собирался. Давай, прокатимся перед поминками. Покатаемся немного.

Дюран обрадовался приглашению. Когда я сказал, что Житка была от него без ума, его лицо ничего не выразило, а губы плотно сжались. Только через какое-то время они чуть-чуть растянулись в улыбку.

– Забавно. Я тоже был от нее без ума. Женщины-Островы имели магическую власть над мужчинами-Дюранами.

– Поедем к Тиндаллу.

Взглянув на Маккейба, я приподнял бровь. Все время, что недавно провел в Крейнс-Вью, я избегал туда возвращаться. Однажды я случайно проехал мимо, но смотрел в сторону, потому что это место вызывало неприятные воспоминания.

Лайонел Тиндалл в двадцатые годы сделал состояние на нефти. Он владел домами по всей стране, но предпочитал Крейнс-Вью, так как это было рядом с Нью-Йорком. Его дом был одним из самых больших в городишке. Один из тех колониальных бегемотов, мимо каких проезжаешь по Ливингстон-авеню, пересекая границу города. Странно, что несмотря на размеры самого дома, вокруг не было большого участка.

Тиндалл умер в начале пятидесятых. Его алчное семейство начало грызню за его обширные владения. Судебные процессы и встречные иски тянулись много лет, и в течение всего этого времени дом пустовал. Местные ребята начали потихоньку лазить в него почти сразу же после смерти Тиндалл а, что они там нашли, стало легендой.

Лайонел Тиндалл был коллекционером. Книги, журналы, мебель занимали столько места, что он мог жить лишь в доме из двадцати пяти комнат. Тиндалл обожал фокусы и был фокусником-любителем и чревовещателем. Я никогда его не видел, но мальчишкой слышал чудесные апокрифические легенды о ребятах, проникавших в комнаты, полные причудливых и ветхих театральных декораций и замысловатых предметов с названиями вроде Мадагаскарская Мистерия или Сердце Бога. Когда мы начали пробираться туда, эти вещи уже давно пропали, но слухи о них лишь усиливали чувство опасности и тайны, не отделимое в нашем сознании от этого дома.

Мне запомнился запах дыма и пыли внутри. Свет, проникавший через высокие, от пола до потолка, окна, все еще играл на неисчислимом множестве предметов. Коробки с детскими игрушками, письменный стол, заваленный театральными программками бродвейских шоу, оранжевое бархатное кресло, утыканное кухонными принадлежностями. Лопаточки, ножи для разделки мяса, половники, торчащие из спинки. Кто бы подумал сделать что-то похожее?

Ребята. Бродяги. Отчасти опасность дома Тиндалла заключалась в том, что ты никогда не знал, кто там окажется, когда проберешься через сломанную дверь в цокольном этаже. Это место любили бродяги, ведь дом Тиндалла давал крышу над головой, там можно было выспаться на прекрасной мебели и украсть множество вещей.

Как-то раз, когда мы оказались там, из-за угла вдруг возникли два жалких, жуткого вида человека, оба в мягких шляпах с загнутыми вверх полями, и напугали нас так, что мы чуть не наложили в штаны:

– Что это вы тут делаете, ребятки?

– То же, что и вы, мистер, – ответил оказавшийся лицом к лицу с ними Маккейб.

Бродяги переглянулись и как один снова исчезли где-то в сумрачных задних комнатах дома, а мы продолжили свои изыскания. Впрочем, вскоре из комнаты неподалеку послышались странные звуки – визгливый смех, стук мебели, звон бьющейся посуды. Определив, откуда исходит шум, мы подкрались к двери.

В пятнистом, рассеянном свете гулкой комнаты двое бродяг гонялись друг за другом, будто играли в пятнашки. Он смеялись, как дети, возились, визжали, перепрыгивали через стулья, скользили по паркету, спотыкаясь о завернувшиеся ковры.

Счастье заключалось в том, что если что-то падало и ломалось, это не имело никакого значения! Когда ребята играют в пятнашки и что-то ломается – берегись! В одну секунду рай превращается в ад. Разбилась мамина любимая ваза, столик поцарапал пол, серебряная рама, которой было не меньше ста лет, в эту самую минуту... Игра окончена.

Но в заполоненной тенями гостиной Тиндалла, где в тот день время остановилось, никому не было дела до вещей, какова бы ни была их ценность. А я уверен, что ценность они представляли немалую – ковры были явно восточной работы, а стеклянная ваза разлетелась по полу яркими цветными осколками. Но это не имело никакого значения. В тот день комната была раем для пятнашек.

Это лишь одно из моих воспоминаний о доме Тиндалла. Было и множество других, не менее странных и памятных. Мы часто забирались туда. Это был наш замок и одновременно запретная страна, а такое не могло не захватывать.

Летом, перед тем как меня отправили в частную школу, мы всей ватагой проникли в заброшенный дом. Мы понимали, что уже слишком большие для этого. Облюбовав его для своих игр и затей, мы уже давно выжали из него все, что он мог нам дать. Но к тому дню нас одолела августовская скука, и нам отчаянно хотелось каких-то перемен.

Маккейб где-то слышал, что можно сделать состояние на продаже в утиль старой медной проволоки и труб. По его плану сначала нужно было обследовать дом Тиндалла, а потом вернуться туда с соответствующими инструментами и ободрать все, что сможем. Мы не испытывали особого восторга, представляя, как будем срывать электропроводку со старых обветшавших стен в девяностоградусную жару* [90°F = 32 °С.], но что еще оставалось делать в тот день? Фрэнни отчасти потому и был таким хорошим вожаком, что умел подбить нас на какие-нибудь выходки. Его самого проект вдохновил, и он уже слышал, как звенят деньги у нас в карманах, а мы просто уныло плелись за ним, как сломанные игрушки. Нам просто нужно было чем-то заняться, он хотел перевернуть день вверх дном.

Кроме страшной, как в печке, жары, в доме в тот день ничего необычного не было. Я знал, что делать нам там нечего. Бессмыслица – как кататься на маленьком велосипеде, когда колени ударяются о руль.

Мы вошли через цокольный этаж и поднялись по задней лестнице на кухню. Маккейб все указывал на батареи вдоль половиц и уверенным профессиональным голосом повторял «медь», словно водил нас среди сказочных сокровищ. На нас же они не производили никакого впечатления. Нам хотелось девочек в оранжевых бикини, бесплатных билетов на бейсбол, предвкушения хорошей вечеринки. В медных трубах ничего привлекательного не было.

«Зеленый свет» Эл Сальвато тоже пошел с нами. Когда Фрэнни в сотый раз повторил «медь», Сальвато ухватился за это. Указывая на все подряд (на свои башмаки, на пол, на Маккейбову задницу...), он повторял «медь» тем же уверенным, знающим тоном. Маккейб сделал вид, что не слышит, и продолжал водить нас по дому.

Через кухню во вместительную кладовку в светло-коричневых тонах. По черной лестнице мы взобрались на второй этаж, поскольку наш босс хотел осмотреть туалеты. Мы притащились наверх, и, конечно же, там оказались залежи меди. Но к тому времени Фрэнни уже понял, что с нас мало толку, что в доме жарко, и что, в конце концов, ничего из его затеи не выйдет.

Он признал свое поражение, и это выразилось в том, что, заметив, как Сальвато его передразнивает, он с криком «Зеленый свет!» ударил его коленом в пах, отчего Сальвато, согнувшись, как запятая, упал на пол.

– Вам не нравится мой план, ребята, так вас и рас-так! – Фрэнни решительным шагом вышел из комнаты, а мы остались с виноватыми улыбками и засунутыми в карманы руками. Мы были слишком взрослыми для таких глупостей. Слишком взрослыми, чтобы шататься по заброшенным домам, выискивая, чем бы заняться. Слишком взрослыми, чтобы бездельничать, слишком взрослыми, чтобы дожидаться чего-то, когда знаешь, что есть настоящий мир, где все другие ребята веселятся на вечеринках и спят с девчонками. Вот они-то живут настоящей жизнью, не зависящей от медных труб, капризов Фрэнни Маккейба или удачи. Конечно, мы заблуждались, а потом поняли, что каждый подросток считает, будто настоящая жизнь проходит там, где нас нет. Но тогда мы бы просто в это не поверили.

Я радовался, что мои родители, достаточно натерпевшись от моего поведения и строптивости, послали меня в новую школу, где будут новые лица и новые приключения. Поиски медных труб в старом доме лучше всего напомнили, что где угодно просто должно быть лучше, чем в этом захолустье.

Мы помогли Сальвато встать и выйти из туалета. Сразу за дверью к нам кинулся Маккейб. Приложив палец к губам, он сделал знак следовать за ним.

На полусогнутых ногах, как Гручо Маркс, он двинулся вперед. Сальвато повторил его движения, но лишь потому, что боялся, как бы Маккейб не нанес ему еще один удар, если он не последует за вожаком.

– Что ты делаешь, Фрэн? Выполняешь приседания? – спросил Рон Левао.

Маккейб покачал головой и поманил нас за собой. Так он продвигался по коридору, пока не оказался на главной лестнице. Только догнав его, мы поняли, в чем дело.

Внизу, среди разбросанного хлама, на обветшавшем некогда белом диване сидел Джонни Петанглс по кличке Газировка и что-то напевал себе под нос. У него на коленях лежал мой пес Джек-Молодец. Оба сидели без движения, совершенно безмятежные.

Я никогда не слышал, чтобы Джонни пел, и удивился его приятному, нежному голосу. Мой пес от жары часто дышал, зажмурив глаза. Его розовый язычок свесился на одну сторону. Учитывая долгие ежедневные прогулки Джека, я заключил, что он знает в городке каждый дюйм, но с каких это пор он подружился с Петанглсом? Джонни заманил пса в этот дом, или эти двое частенько вместе бродили, пока остальной Крейнс-Вью занимался своими делами?

За спиной у меня раздался чей-то сдавленный смешок:

– Это твоя собака, а, Байер?

Я кивнул, но не обернулся.

Маккейб, посмотрев на меня, прошипел:

– Что этот придурок делает с твоей собачкой, Сэм?

– Похоже, поет ей.

Он хлопнул меня по башке:

– Вижу! Но я бы не позволил какому-то придурку трогать мою собаку! Откуда ты знаешь, что он не щупает ее или еще что-нибудь?

– Ты рехнулся, Маккейб! Люди не щупают собак.

– А придурки, может быть, щупают.

Мы встали на четвереньки и смотрели, как этот дуралей поет собаке. Им было хорошо вместе. Джонни напевал «Sherry» из репертуара Four Seasons и хорошо имитировал фальцет Фрэнки Вэлли. Джек так тяжело дышал, что казалось, он улыбается. Возможно, так оно и было.

– И ты ему так это и спустишь?

– Что спущу, Сальвато? Он поет!

«Зеленый свет» в нетерпении посмотрел на Фрэнни.

– По-моему, Петанглс – гомик. Он, наверное, этим занимается с собаками.

Я покачал головой.

Но Маккейб обдумал его слова и с умным видом кивнул:

– Все может быть. От этих придурков никогда не знаешь чего ожидать.

– Верно, Фрэнни! Думаю, он с этим псом что-то делает. Нам просто отсюда не видно.

– Сальвато, – прошипел я, – ты совсем спятил. Кончай, пошли отсюда. Жарко.

Но Маккейб напрашивался на ссору – с кем угодно, со всеми. Возможно, все дело было в жаре. А возможно, в том, что я подошел к концу той линии, по которой шел вместе с этими ребятами, к концу этой жизни, и Маккейб, почувствовав это, захотел нанести последний удар. Как бы то ни было, стоя рядом с ним и этими болванами, я захотел пойти домой и дождаться осени, когда я наконец уеду из Крейнс-Вью.

Я стал подниматься, но Фрэнни обеими руками толкнул меня в грудь. Я упал на спину. Мы смотрели друг на друга, и я понял, что ему известно все, что я думаю о нем и обо всей этой ситуации. И это меня пугало.

Все замерли. Через секунду температура словно поднялась на десять градусов. В такие мгновения для Маккейба не было друзей, он колотил всех, кто попадался под руку. Исключений не было. Все мы когда-то становились его мишенью. Если ты хотел водиться с этим парнем, неписаное правило было таково: во что бы то ни стало вставай на его сторону – или пеняй на себя. Мы всегда знали, когда кто-нибудь переходил ему дорогу, но не знали, как Фрэнни поведет себя, и от этого становилось еще тревожней. Иногда он смеялся, хлопал тебя по спине или предлагал сигарету. А иногда избивал в кровь.

В этот раз у Джо О'Брайена была с собой упаковка с шестью банками пива. Фрэнни щелкнул пальцами, указав на одну. Джо быстро открыл ее и протянул ему. Маккейб запрокинул голову и одним глотком выпил. Допив, он бросил ее на пол и пошел к лестнице. Оттуда посмотрел вниз и оглянулся к нам, ко мне. Затем, ухмыльнувшись, расстегнул ширинку.

– Подойдите-ка, ребята. Я думаю, Джонни там внизу жарко. Пора бы ему освежиться.

Первым подскочил лизоблюд Сальвато. Потом Джо О'Брайен – а я-то считал его лучшим другом! Потом Левао... Все встали и расстегнули ширинки. Я по-прежнему сидел и смотрел на Маккейба. Я ненавидел его, ненавидел за то, что он делает это просто так – от скуки и низости.

– Не делай этого, Фрэнни. Не надо. Они же тебя не трогают.

Фрэнни, держа обе руки у ширинки, взглянул на меня через плечо. И вдруг выражение его лица изменилось – ему в голову пришло что-то новое.

– Хорошо! Попридержите огонь, парни. Вот что я скажу тебе, Сэм: если ты сам их окатишь, мы не будем. Как, идет? Это честно?

Остальные в восторге переводили глаза с меня на Фрэнни и обратно. Так или иначе, они соскользнули с крючка. Теперь они могли насладиться угрозами Фрэнни, не боясь, что он испортит им денек.

– Ты хочешь, чтобы я помочился на мою же собаку? Ты псих, Маккейб! – Имей я хоть каплю мужества, я бы съездил ему по морде. Но это был Фрэнни. Он знал, что я не двинусь, и хотел, чтобы все увидели мою трусость.

– Лучше быть психом, чем дерьмом, Байер. Так что, я думаю, пора устроить Джонни и твоей собачке золотистый душ. – Глядя прямо на меня, он приготовился выполнить свою угрозу. Я быстро отвел глаза. Потом послышался металлический звук – все расстегивали ширинки, – затем хихиканье.

Затем: пс-с-с-с...

Я вскочил и убежал. Добежав до конца коридора, я услышал крики Джонни Петанглса снизу:

– Э-э-эй! Что вы делаете? Э-э-эй! Потом залаяла собака.

Я избегал смотреть на дом и потому раньше не заметил, что земля вокруг него разрыта, и повсюду виднелись признаки строительства.

– Что здесь делается?

Фрэнни поднял руку:

– Остановимся здесь. Давай выйдем и прогуляемся. Тиндаллы оказались такими сквалыгами, что слишком долго грызлись из-за этого дома. Думали, что получат за него целое состояние. Но прогорели, когда здесь упали цены на рынке недвижимости. Они четыре года не могли найти покупателя. Я слышал, в конце концов, какой-то сообразительный малый из Нью-Йорка получил дом почти даром. Теперь его перестраивают под конференц-зал.

Издали здание казалось таким же ветхим, как и много лет назад, но когда мы подошли ближе, я увидел, что многое уже перестроено. Новые двери и окна, все еще с наклейками на стеклах. Некоторые части крыльца были полностью заменены. Перила и входная дверь сверкали надраенными латунными решетками.

Мы поднялись по ступеням и заглянули в окно. Внутри блестел паркет, его сочный темный цвет контрастировал со свежей белизной стен.

– Старик! Это немножко отличается от того, что я видел здесь в последний раз. Смахивает на монастырь. Ты войдешь? – Фрэнни большим ключом уже отпирал входную дверь.

– Откуда у тебя ключ?

– Сэм, ты все время забываешь, что я коп.

– Бывший коп. Разве ты не в отпуске? – Я проследовал за ним в дом, и на меня тут же нахлынули едкие химические запахи герметика и свежей краски.

– В следующем месяце я выхожу на работу. Так мы договорились с Магдой.

– Прекрасно! Знаешь, о чем я думал, когда мы ехали сюда? О том дне, когда вы мочились на Джонни Петанглса и мою собаку. Мне тогда так хотелось тебе вмазать! А теперь можно попросить Магду врезать тебе как следует.

Он покачал головой:

– Не уверен. Возможно, она бы помочилась на них вместе со мной. Вот что мне в ней нравится. Пошли, я хочу тебе кое-что показать. – Он прошел через вестибюль, громко стуча кожаными каблуками по паркету.

Все здесь сильно отличалось от того, что я видел, когда последний раз был chez Tyndall* [Chez Tyndall (фр.) – у Тиндалла.]. В тот день в доме было жарко, как в духовке, и пахло старой золой и мокрой шерстью. Вокруг были разбросаны грязные, заляпанные, переломанные вещи, до которых не хотелось дотрагиваться. Теперь помещения белели, как облака, чистые и пустые. Запах совершенно переменился, хотя был такой же сильный. Он гордо входил в ноздри и объявлял, какое здесь все новое, отшлифованное, свежевыкрашенное, готовое к приему. Вот-вот здесь должна была начаться новая жизнь.

– Помнишь моего двоюродного брата Лесли Демайкла? Он здесь прораб. Знает, что я интересуюсь делом Островой, и несколько недель назад позвонил мне, чтобы я зашел. Они кое-что нашли, когда собирались красить эту комнату, и он сказал, что я должен посмотреть. Это прямо здесь. Я просил пока не трогать. Вот почему здесь они не закончили. – Он указал на неокрашенную стену. Там был грубо нацарапан член с яйцами – так десятилетние недоумки торопливо малюют на стенах в общественных туалетах. Пониже виднелись слова: «Осиное Гнездо и Жезл – навеки вместе». Я провел пальцем по глубоко процарапанным буквам.

– Кто это нарисовал?

– Паулина, болван! Почему я и хотел тебе показать. Ты же знаешь, что Дюран звал ее Осиным Гнездом. А она звала его Жезл. Очень немногие это знали. Говорят, у него был член, как секвойя.

– Откуда ты можешь знать про его член, Фрэнни?

– От Житки. А ей сказала Паулина. Они частенько приходили сюда заниматься этим делом. Такие вещи, как заброшенный дом с привидениями, очень ее возбуждали.

– Паулина приходила сюда трахаться? Ничего себе!

– Ну да. И не только с Эдди Дюраном. До него были и другие. Вспомни, в те дни не так много было мест. Этим занимались на заднем сиденье машины, в лесу, или... в доме Тиндалла. Здесь, по крайней мере, была хоть крыша над головой.

Меня передернуло от отвращения.

– Тьфу! Помнишь, какая здесь была грязь? А вонища! Как это могло кого-то привлекать?

– Ох, извини меня, мистер Бестселлер, но не ты ли недавно путался с женщиной, снимавшейся в порнофильмах и состоявшей в Долине Мальды? Не обижайся, но некоторым это показалось бы немного странноватым.

– Верно. Но зачем мы здесь, Фрэн? Ведь не просто посмотреть?

– Нет. А угадай, кто первый рассказал мне, что Паулина ходила сюда? Вероника Лейк! В прошлый раз, когда была здесь, она уже все знала. Житка только добавила подробности. Твоя бывшая подруга, может быть, с приветом, но в раскопках толк знает. Будь она нормальной, из нее бы вышел хороший коп... Как бы то ни было, мы пришли сюда сегодня, потому что этот дом напоминает мне наши отношения, Сэм. Раньше была одна история, теперь другая. Новые краски, новые стены – все иначе... Вчера Магда спросила меня, с кем я по-настоящему дружил. Я сказал, с тобой. – Он прищурился и облизнул губы, словно боялся моей реакции. – С тобой и еще двумя парнями. То есть с тремя на всей земле. Не знаю, здорово это или печально, но это так. Ты как думаешь? – Он нервно потоптался, как боксер в своем углу в ожидании гонга.

– Я очень тронут. И я согласен – я считаю тебя другом, Фрэнни.

– Другом! Это утешает. Но если мы хотим быть настоящими друзьями, то ты должен кое-что узнать. Прежде всего, что я наркоман. Я баловался, с перерывами, в течение многих лет. Началось это во Вьетнаме, но пристрастился потом, в Калифорнии. Никто об этом не знал, кроме Магды, а теперь еще мой психиатр, доктор Дудзинская. Магда заставила меня пойти к ней. Сказала, что не хочет жить остаток жизни с долбаным наркоманом, и она на сто процентов права... Парень, стрелявший в меня, был наркодилером. Я задолжал ему тысячу долларов и не собирался платить. Он пришел ко мне в тот день и говорит по-дружески: «Фрэн, как там с моей тысячей?» Я говорю: «Послушай, Лупи, у меня сейчас нет». И добрый Лупи стреляет мне в живот. Просто и конкретно. Никаких обид – чистый бизнес... Я сорвался в Калифорнии, когда разошелся с женой. Я ходил по вечеринкам, путался со всякой швалью и завел эту дурацкую привычку – вести себя так, будто меня и пуля не возьмет. Я думал: а что, какого черта, – ведь всякие лохи занимаются этим, и вроде бы ничего. К тому же во Вьетнаме я пробовал травку и кислоту и всегда оставался на высоте. Вся грязная хитрость в том и заключается, что какое-то время ты и в самом деле можешь управлять своим состоянием. А в один прекрасный день эта дрянь сбивает тебя с ног и проглатывает... Но теперь, я надеюсь, с этим покончено. Или будет покончено. Я прохожу групповую терапию и бываю на сеансах психоанализа. Это больно, Сэм. Все это очень больно, потому что заставляет тебя признать, какой слабак ты в действительности, но это и хорошо... Знаешь, куда я направился, когда впервые вышел из дому после того, как схлопотал пулю? Прямиком к Лупи, чтобы вернуть ему деньги. Никаких обид, Луп, хотя ты и пытался проделать у меня в животе вентиляцию. Чертова ты крыса!

Мне хотелось лишь обнять Фрэнни, и я обнял его. Обхватил руками этого уникума и сжал его от всей души. Он хотел было что-то сказать, но замолчал и тоже обнял меня. Когда мы отпустили друг друга, у обоих на глазах были слезы.

Смущенный, Фрэнни кашлянул и шмыгнул носом:

– В прежние дни я бы этого Лупи просто убил.

Мы прошлись по пустому дому, вспоминая молодые годы. Я произнес:

– Может быть, вот что происходит с нами после смерти: нас приносят туда, где мы при жизни провели больше всего времени, например в Крейнс-Вью или в дом Тиндалла. Но теперь он пустой и белый. Все твои воспоминания там, но мебели и прочего уже нет. И остаются только ты и пустые комнаты, полные призраков.

– Ты что, Конуэй Твитти? Тоже мне, фолк-сингер! Забудь об этом! Брось, Байер, лучше пошли отсюда и съедим по бифштексу. Нечего вгонять меня в депрессию. Я привез тебя сюда, чтобы начать новую главу в наших отношениях, а ты вместо этого...

– Развожу старомодную поэзию?

– Нет, просто сопли. Не надо.

По пути к выходу я остановился возле Паулининой стенной росписи, пощупал глубоко процарапанные буквы ее прозвища и сказал:

– Жаль, что я не знал ее. Чем дольше я работаю над книгой, тем больше мне ее не хватает. – Я оторвал руку от стены и непроизвольно поцеловал пальцы.

Фрэнни вынул из кармана фотографию. На ней был снят этот рисунок.

– Мне подумалось, ты захочешь его иметь. Давай окажем ей любезность – разыщем типа, который ее убил.

Когда мы вошли, в «Хижине Дика» было полно знакомых лиц. Ресторан выглядел точно так же, как в те годы, когда моя семья приезжала сюда поужинать. Оформленный в стиле деревянной хижины из круглых бревен, он весь оставался в пятидесятых годах, когда господствовали бифштексы и отбивные, «передайте соль» и «не желаете еще масла в печеную картошку?» Если бы вы попросили воды «Перье», вас бы запинали не сходя с места. Я обожал это заведение.

Я сел за столик к Эдварду Дюрану, Элу Сальвато (все такому же нервному, с бегающими глазами, поглощенному собой и своим посредственным, мелким успехом), Дону Мэрфи, мастеру издавать непристойные звуки на уроках, Мартине Дарнелл, в прошлом девушке моей мечты... Если бы не Дюран, я бы предался самой разнузданной ностальгии.

Первая часть ужина прошла за разговорами о старой шайке и за воспоминаниями о прошедших с тех пор годах. Это была оживленная интересная беседа, и временами я чувствовал себя столетним, а через мгновение – снова тринадцатилетним. Мартина рассказала, как в шестом классе учила Патрисию Пауэлл французским поцелуям, посасывая водопроводный кран. Сальвато пытался заинтересовать меня инвестициями в обувную фабрику где-то в Бангладеш. Мэрфи спрашивал, помню ли я, как он пускал ветры на уроке истории. Все говорили и смеялись, и мне вспоминалась строка из какого-то романа, однажды процитированная Вероникой: «Давным-давно было время, о котором некоторые говорят, что оно все еще продолжается».

Фрэнни переходил от стола к столу, после всех этих лет так и оставшись распорядителем церемоний. Все проверив, он убедился, что всем хватает закуски и заботы. Позже Магда сказала мне, что он полностью оплатил похороны, и это обошлось ему, наверное, в несколько тысяч.

Через некоторое время подняв глаза, я с удивлением увидел Джонни Петанглса, пожиравшего гигантский бифштекс. Рядом, обняв его за широченные плечи, сидел Маккейб и что-то серьезно ему говорил. Джонни ел и кивал, не отрывая глаз от тарелки. Я не понял, что происходит, но тут к моему рукаву прикоснулся Дюран.

– Как продвигается книга?

Остальные за нашим столом были поглощены беседой о местной баскетбольной команде, и у меня хватило времени рассказать Эдварду, что случилось с нашей последней встречи.

Он был потрясен рассказом о том, как Веронику избили и ограбили в метро. Задал множество вопросов, в подробностях выясняя, как убийца вышел на нее, что сказал, и прежде всего как он мог вообще узнать про нее. Я ухмыльнулся, услышав, как в нем просыпается прежний прокурор. Хотя я по мере сил давал исчерпывающие ответы, Эдварда они явно не удовлетворили. В конце концов, я признался, что больше ничего не могу ему рассказать, так как мы с Вероникой больше не встречаемся. Услышав эту новость, он сделал большие глаза, но не стал расспрашивать, за что я остался ему благодарен.

Он замолчал и ушел в себя. Когда я спросил, как он себя чувствует, Дюран потрепал меня по руке и ответил:

– Прекрасно. Я просто задумался о Веронике. Похоже, это странная женщина, но она очень вам предана. Мне жаль, что отношения у вас не сложились. Ей потребовалось большое мужество, чтобы пойти на ту встречу.

Я хотел было ответить, но тут кто-то постучал по стакану, и все затихли. Фрэнни встал с вилкой в одной руке и стаканом вина в другой. Рядом Джонни Пентаглс все еще трудился над своим бифштексом. Остальные смотрели на Маккейба.

– Я только хочу сказать несколько слов, а потом можете вернуться к еде. Мы собрались здесь, в любимом ресторане Житки, чтобы попрощаться с ней. Я знаю, что она была бы рада, потому что все вы были ее друзьями, а она любила хорошую компанию. В такое время легко развести старомодную поэзию, – он посмотрел на меня, – насчет того, что мы потеряли прекрасную женщину...

– Давай, Фрэнни, разведи! – крикнул Сальвато.

Все захихикали.

– Ладно, как-нибудь в другой раз. А сейчас мне хочется сказать две вещи. Первое: я бы хотел предложить тост за Житку Острову, где бы она ни была. Надеюсь, она где-то здесь, рядом, но даже если нет, возможно, она нас слышит. За тебя, Житка. Мы тебя любим. Нам тебя не хватает и без тебя Крейнс-Вью навсегда что-то утратил.

Он высоко поднял стакан. Мы сделали то же и выпили. Как чудесно, когда столько людей тебя любят! Какое удивительное завершение.

– И второе: как все вы знаете, Житка обожала оперетту «Пензансские пираты». Она постоянно ее пела, и если вы когда-нибудь слышали ее пение, то знаете, какой ужасный у нее был голос. Но она не смущалась. Это были ее песни, и она все их помнила наизусть... В дань памяти я попросил Джонни спеть ее любимую песенку. Она научила его петь ее, так же как Паулина тридцать лет назад научила его читать. И потому он ее исполнит лучше всех. Джонни, ты готов?

Среди воцарившегося молчания Петанглс с громким стуком уронил на тарелку нож и вилку. Быстро вскочив, он вытер рукой губы, и во второй раз в жизни я услышал, как Джонни-газировка поет. Его голос был в точности таким, как я запомнил в тот день, когда он пел «Шерри» в доме Тиндалла, держа на коленях Джека, – мягкий, высокий и нежный.

Я самый-самый образцовый современный генерал,
Я знаю каждый овощ, всех зверей и каждый минерал.
Английских королей и битвы в контексте историческом,
От Марафона до Ватерлоо, в порядке каноническом...

Он пел без выражения. По-видимому, слова ничего для него не значили. Он просто пел песенку, которой его научила Житка, и хотел исполнить ее правильно. Он запнулся лишь на одной строчке, но это его не остановило. Закрыв глаза, Джонни кивнул, словно ободряя себя, потом заторопился и без задоринки допел до конца. Большинство присутствовавших заулыбались, слушая его странное исполнение, но когда он дошел до конца этой забавной, довольно сложной песенки, у всех на глазах были слезы. Всем нам хотелось сфотографировать его поющего и послать снимок Житке где бы она ни была. Показать ей, как хорошо он спел, как хорошо она его научила.

Часть третья

Когда я вернулся к себе в Коннектикут, на автоответчике накопилось девять сообщений, и все от Кассандриной матери. Горе мне! Не хочу говорить об этой женщине – до сих пор она остается непрерывной зубной болью у меня в душе. Обычно она звонила, когда у нее кончались деньги или дружки, помогавшие поддерживать безумно расточительный стиль жизни. Такой болван, как я, чересчур часто лишь скрипел зубами и лез за чековой книжкой, только бы не ругаться с матерью своей дочки.

В этот эмоционально насыщенный день меньше всего мне хотелось – не считая смерти – говорить с ней, но девять звонков было рекордом даже для нее, и существовала вероятность, что что-то случилось с Касс. Не снимая пальто, под осуждающим взглядом собаки из другого конца комнаты я позвонил.

– Она у тебя? – Ее голос звучал так громко, что еще чуть-чуть, и создал бы ударную волну.

– Кто у меня? – У этой женщины была бесящая меня привычка начинать разговор в середине какого-то скрытого контекста, и потом она ожидала, что ты сам определишь, в какой точке на карте она находится.

– Кассандра, Сэм! Кассандра у тебя?

Мой рот исказила непроизвольная судорога. Наверняка в моем голосе отразилась эта мгновенная тревога.

– Нет. А что? Почему она должна быть у меня?

– Потому что тут ее нет! Вчера вечером она ушла и домой не вернулась. Здесь Иван, и он тоже не знает, где она. Ты где был? Я целый день пыталась до тебя дозвониться. Почему у тебя в машине не работает телефон?

– Потому что я его выключил. Сегодня я был на похоронах и после этого не хотел, чтобы кто-то меня тревожил. Тебя это устраивает? Дай мне поговорить с Иваном.

Ее голос поднялся до безумного, птичьего фальцета, что лишь усугубило ситуацию:

– Не будь такой задницей! Наша дочь пропала, Сэм! Не говори со мной так!

– Извини, ты права. Ты бы не была так любезна передать трубку Ивану?

Она произнесла его имя, и на другом конце послышался шорох – трубка передавалась в другие руки.

– Мистер Байер?

– Здравствуй, Иван. Что происходит. – Еще до того, как он ответил, я вознес благодарность Богу, что Иван оказался там.

– Не знаю. Мы с Кассандрой хотели сегодня встретиться. Я зашел за ней, и вот до сих пор мы ее ждем. Это на нее не похоже. Она никогда не опаздывает. Ее не было всю ночь, и мы не знаем, почему. Если что-то случается, она всегда мне сообщает.

– А по-твоему, что случилось? Вы не поссорились?

– Нет, вовсе нет! На самом деле в последнее время мы хорошо ладили. Она сказала, что вы с ней поговорили, и с тех пор мы с ней ни разу не ссорились. Нет, у нас все было нормально. Это-то и странно. Она просто пропала.

Мы проговорили несколько минут, потом он передал трубку обратно моей бывшей жене. Я попытался успокоить ее, но мой срывающийся голос выдавал, что я сам не верю тому, что говорю.

Касс пропала. Она была самым основательным, самым аккуратным человеком из всех, кого я знал. Она носила с собой не один, а два карманных календаря, в которых все аккуратно записывала печатными буквами. На все письма и открытки она немедленно садилась писать благодарственные ответы. По ее часам всегда можно было сверять время, так как они никогда не спешили и не отставали.

Повесив трубку, я позвонил Маккейбу, а затем Дюрану, чтобы спросить у них совета. Фрэнни велел сидеть на месте, потому что даже полиция не начинает розыски пропавших, пока не пройдет двадцать четыре часа.

– Мне плевать на закон, Фрэнни! Это моя дочь. Она пропала. Она не позволяет себе таких штук. Как ты можешь говорить, чтобы я сидел на месте. Скажи, что мне делать.

– Успокойся, Сэм. Хочешь, чтобы я приехал и посидел с тобой?

Я чуть не лопнул от ярости. Мне пришлось несколько раз глотнуть, чтобы не дотянуться до него через телефон и не оторвать ему голову.

– Ты же коп! Помоги мне. Поможешь, Фрэнни? Просто сделай, что можешь.

– Держись, а я возьмусь за это, Сэм. Дай мне время. Я с тобой свяжусь, как только смогу.

Повесив трубку, я потер руками лицо. Чтобы хоть что-то сделать, мне надо было успокоиться. А это было нелегко. В моем обезумевшем от страха сознании рисовались страшные картины и отказывались исчезать. Ведущий теленовостей на фоне огромной фотографии Кассандры. Он с серьезным видом подробно описывает, что с ней произошло. Только позже я осознал, что частично это видение вызвано моими непрерывными мыслями о Паулине Островой – другой девушке, которая тоже ушла однажды вечером и не вернулась. Всегда терпеть не мог этих огромных фотографий в теленовостях. А телевидение всегда выбирало такие, где жертва выглядит или очень красивой, или занимается какими-нибудь милыми домашними делами – украшает рождественскую елку или ест на пикнике куриное крылышко.

В отличие от Маккейба, Дюран утешал меня как ангел-хранитель. Когда я рассказал ему о происшедшем, он тут же повесил трубку, сказав, что должен срочно кое с кем связаться. Он позвонил мне через полчаса, уже мобилизовав все свои войска. Как я понял, читая между строк, он попросил об услуге многих профессионалов, способных помочь. Как внушительно он, должно быть, выглядел в суде. Его голос звучал так спокойно и властно. Ощущалось, что этот человек позаботится обо всем. Этот человек знал, что нужно делать.

Позже позвонила Кассандрина мать и с негодованием спросила, кто такой этот Эдвард Дюран и кем он себя возомнил, учинив ей допрос третьей степени? Я попытался растолковать, но она уже успела настолько себя взвинтить, что до нее мало что дошло. И снова я попросил передать трубку Ивану. Я сказал, что он должен растолковать ей про Дюрана, что это один из немногих людей, кто действительно может помочь нам в данной ситуации. Пока мы говорили, вдали слышались ее вопли:

– О чем вы говорите? Спроси, почему он дома, а не разыскивает ее? Почему ты ничего не предпринимаешь, Сэм?

Когда моя мать в своей тщетной борьбе с раком в последний раз попала в больницу, она выработала определенную линию поведения, типичную для тяжело больных людей. Я уже не помню ее научное название, но оно и не важно. Суть же состоит в том, что, поскольку мир больного сжимается до одной комнаты и распорядка дня, все остальное не имеет значения. Где мой апельсиновый сок? Полчаса назад медсестра обещала мне стакан апельсинового сока, а его так и нет! Ярость, расстройство, истинное горе. Это ты взял мой журнал «Тайм»? Я положила его на столик, а теперь он пропал! Я часто видел, как эта добродушная, сердечная женщина приходила в ярость из-за опоздания врача или из-за того, что ей два дня подряд на десерт давали зеленое желе «Джелло».

И это вполне объяснимо, так как безнадежно больные видят, как испаряется их мир, и единственное, что им остается, – это хвататься за немногое оставшееся от жизни, как утопающий хватается за спасательный круг в открытом море в тысяче миль от берега. Однако от объяснений его близким не становится легче.

Через два дня ожидания известий о Касс я поймал себя на том, что веду себя в точности так же, как когда-то моя мать. Мой дом превратился в больничную палату, и моей величайшей заботой стали малейшие подробности.

Поначалу я еще был в состоянии выполнять какую-то работу. Писательство всегда было для меня убежищем и пристанищем. В прошлом, когда что-то шло не так, я убегал в свой кабинет, запирал дверь и прятался за сочинением какого-нибудь романа. Великое достоинство сочинительства – оно позволяет на время отбросить собственный мир и пожить в другом, который ты сам создаешь. Поднимаешь мост, соединяющий тебя с остальным миром, берешь ручку и принимаешься за работу.

Но не когда пропал твой ребенок. Не когда знаешь, что за стенами твоего кабинетика, в нескольких дюймах от света зеленой лампы и сохнущих чернил на недописанной странице, возможно, происходит самое жуткое, и ты не в силах этому помешать. Этот кошмар нельзя было преодолеть сочинительством, как нельзя было забыть о собственном то и дело замирающем сердце.

В первый день я еще пытался цепляться за работу, писать. Пока слова складывались, пока нечто знакомое оставалось логичным и постоянным, я еще владел собой; жизнь имела какой-то смысл. Но от трагической истории Паулины мне становилось только хуже. Удивляться тут нечему.

Ожидая телефонного звонка, я отчаянно нуждался в какой-нибудь конкретной работе, и потому решил устроить в доме уборку. Большой ковер в гостиной я пропылесосил, наверное, за сорок пять секунд – основательно, не какие-нибудь два торопливых прохода по загнувшимся углам. Как Роудраннер, я двигался по дому с такой скоростью, что, будь это в мультике, позади меня стелились бы облачка дыма. Как спринтер, я носился из комнаты в комнату, вытирая, моя, полируя и скребя. Беря дом штурмом, как безумец, я дважды наступил на убегавшего пса. Теперь его дурной характер не вызывал у меня ни неприязни, ни стыда. Его негодование было ничто по сравнению с моей неистовой, маниакальной потребностью двигаться, работать, занять чем-то руки – лишь бы не думать. Изо всех сил стараясь не думать, я в равной мере сходил с ума, был напуган и взбешен – но более всего беспомощен. Боже, как я ощущал свою беспомощность!

Когда я в первый раз закончил уборку, дом сверкал. Когда я закончил уборку второй раз, дом был в шоке. Я прошелся зубной щеткой по каждой щелочке в паркете и стальной щеткой по камням в камине. Лопасти вытяжки над плитой сверкали, миски для собачьей еды были вычищены жидким отбеливателем. Я понял, что это уже чересчур, только когда решил выстирать все свои шляпы. Я принял душ, а через два часа надолго залег в ванну – и каждый раз ставил телефон в пределах вытянутой руки. Я смотрел телевизор, пока там не кончились все программы, кроме полночных евангелистов. Я слушал их и плакал. Я молился каждый раз, когда они призывали к молитве. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы моя дочь была жива и невредима! В первую ночь я заснул на полу с телевизионным пультом в руке.

На следующий день я собрался вывести пса на прогулку по Соединенным Штатам, но похолодел при мысли, что в мое отсутствие дома мог раздаться тот звонок. В одно мгновение молчащий телефон обращался в чудовище, изготовившееся к удару, а через минуту становился ангелом, который может принести благую весть.

При всей своей серьезности и хороших привычках Касс обладала тайным пороком – пристрастием к видеоиграм. «Нинтендо», «Плейстейшн», «Сега»... название не имело значения, она обожала их все – с бьющими себя в грудь и прыгающими через бочки обезьянами, с бойцами-ниндзя, наносящими смертельные удары, или с рыцарями, пробирающимися по лабиринту. Я же их на дух не переносил. К тому же издаваемые ими звуки раздражали так, как ничто другое на планете Земля. Я покупал Касс эти игры, но умолял надевать наушники, когда она садится играть, так как полчаса сладенькой музычки, скажем из «Последней фантазии-3», приводили меня на грань опасного нервного расстройства.

На второй день я с пяти часов утра играл в «Последнюю фантазию-3», когда зазвонил телефон. Встревоженный как самим звонком, так и известием, которое мог услышать, я вдруг понял, что не в силах оторваться от игры. В течение нескольких секунд, пока телефон звонил, я все нажимал кнопки, стараясь спасти жизнь игрушечному существу. От ужаса я окаменел и прирос к стулу.

– Сэм? – Это был Эдвард Дюран. – Ваша дочь у Вероники Лейк. Это установлено.

– У Вероники? Почему? Что с ней? С ней все в порядке? Как всегда, голос Дюрана звучал спокойно и ровно:

– Пока мы не знаем. Она забрала ее из квартиры вашей бывшей жены в Нью-Йорке. Есть два свидетеля. Вероника вышла из такси, когда Кассандра входила в дом. Предполагаю, Вероника сочинила убедительную историю, чтобы заманить ее в машину. Ведь вы говорили, они не любят друг друга?

Я хотел сказать «нет», но потом с леденящей ясностью вспомнил рассказ Вероники о том, что они встречались и что Касс хотела познакомить ее с Иваном. Я рассказал об этом Дюрану.

– Что ж, значит, она убедила Касс поехать с ней. Это все, что мне известно, Сэм. Но начало и вполне конкретные обстоятельства мы уже знаем. И полиция теперь знает, кого искать. Они уже обыскали квартиру Вероники, но не нашли ничего такого, что могло бы помочь. И последний вопрос; он не легкий, но никуда не деться: как вы думаете, Вероника могла причинить ей вред?

– В другое время я бы сказал «нет», Эдвард. Потому что Касс тут совершенно ни при чем. Но теперь? Не знаю. Это еще один Вероникин способ достучаться до меня.

– Тогда можно предположить, что она свяжется с вами. Хорошо, я позвоню, как только появится что-то новое. И вы тоже позвоните, если что.

Я связался с Маккейбом и сообщил все ему. Эти новые подробности, казалось, удивили его и вызвали его раздражение.

– Каким образом, черт побери, он сумел все это выяснить? Я дергал за все ниточки, но так ничего и не выловил.

– Фрэнни, Дюран тридцать лет был федеральным прокурором. Он наверняка знает многих, кто может помочь. Ты сам говорил: полиция всегда ждет целые сутки, прежде чем что-то предпринять. А Дюран взялся сразу, как только я ему позвонил.

– Но и я тоже! Я же коп, Сэм. Обо всем, что вызывает у меня удивление, я расспрашиваю. Постарайся это понять. Если я кажусь тупицей, то только потому, что меня это тревожит. Вот и все, больше ничего.

Мой ум и моя душа кружились в какой-то центрифуге, я ни на чем не мог сосредоточиться. И хуже всего было то, что я не знал, кончитс