/ / Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Атланты. Император

Император открывает глаза

Дмитрий Колосов

Некто начинает большую игру, стремясь сокрушить скрижали истории. В противостояние Ганнибала и Карфагена вмешиваются неведомые герои – игроки, ставящие свой азарт выше судьбы человечества. История изменяет свой бег: как и назначено ею, пуны и римляне яростно бьются между собою, но в этот самый миг вдруг пробуждаются варвары далеких степей, орды которых сокрушают Китай и начинают победоносное шествие на Запад… Сюжет романа развивается на фоне реальных событий последней четверти III века до н. э. Арена событий – весь мир – от Иберии до Китая; герои – все те, кто определяли в то время судьбу мира: китайский император Цинь Ши-хуанди, Ганнибал, Сципион и многие другие. Реальная история вдруг сменяется альтернативой, какой, кажется, нет объяснения. Однако оно есть, и суть его – в игре, да в той необъяснимой страсти, что испытывает человек к жизнедарящему Солнцу…

Со знанием дела изложенные исторические и бытовые реалии событий многовековой давности дополняются богатой фантазией автора. Способная доставить удовольствие просто любителю доброкачественной приключенческой литературы, книга станет настоящим открытием для поклонников «стратегий», своей волей определяющих грядущую историю и течение судеб.


Дмитрий Колосов

Император открывает глаза

От издательства

Этой книгой издательство «Славянский дом книги» продолжает публикацию цикла фантастических романов Дмитрия Колосова (известного читателю под псевдонимом Дж. Коуль) «Атланты».

Давно канула в Лету великая Атлантида, минули столетия и эпохи. Сквозь хаос и тьму безвременья, сквозь дикость и вражду неведомых королевств человечество вошло в историю – в эпоху, определяемую не только словом, но буквой, не только преданиями, но и вещественными свидетельствами, что спустя века вырвут из-под земли лопаты Шлимана и Эванса. Человек стал другим, еще сильнее изменился мир человека. И единственное, что осталось неизменным – Посвященные с их неодолимой тягой к власти, к игре судьбами сотен и тысяч ничтожных созданий, уже готовых возомнить себя венцом мироздания.

Наши герои затеяли новую игру, стремясь к власти над миром. Командор и его сын Русий, силою уже превосходящий отца, установившие контроль над Востоком, решили покорить и Запад. Рядясь в личины могущественных богов Ахурамазды и Аримана, имея под началом бесчисленные сонмы слуг: демонов, дэвов, харуков и прочей нечисти, Русий и пособствующий ему Гумий, до поры до времени скрывавшийся под именем мага Заратустры, подчинили своей власти владыку персов Ксеркса, заставив того объявить великий поход против Запада. Командор, принявший облик Зевса, живет на Олимпе в окружении искусственных артефактов-богов. Он готов подать руку помощи персам, дабы одолеть отстаивающих свою свободу греков, которых возглавляет спартанский царь Леонид – великий Воин, в далеком прошлом известный под именем атланта Юльма. На стороне Леонида другие посвященные – Гиптий, что скрывается под именем философа Эмпедокла, и Кеельсее, известный как маг Кермуз. Ту же сторону занимают явившийся на Землю Черный Человек и Леда, его помощница, обретающая все большую и большую силу над своим возлюбленным и учителем, а также неведомый Отшельник.

И настает день великого похода. Персы переступают Геллеспонт и всесокрушающим потоком обрушиваются на землю Эллады. Греческие государства объединяются для отпора врагу. Спартиат Леонид ведет войско в Фермопилы, чтобы преградить путь агрессорам; афинянин Фемистокл готовит флот, которому назначено пустить на дно египетские и финикийские эскадры; даже беотянин Леонтиад, втайне сочувствующий персам – и тот вынужден стать плечом к плечу с Леонидом. На фоне разворачивающейся войны людей, вступают в борьбу и Посвященные. Покуда греки во главе с Леонидом держат оборону в Фермопильском ущелье, Кермуз-Кеельсее и Отшельник готовятся напасть на замок Русия-Аримана, а Леда и Командор сокрушить Олимп – твердыню Командора-Зевса.

Одновременно на сиене появляется еще один герой – скиф Скилл, волею судьбы втянутый в игры повелителей мира. Украв Черного Ветра, коня Аримана, скиф вызвал гнев владыки темных сил и, спасаясь от погони, оказался сначала в Черном городе, а затем в лапах дэвов. Спасшись от чудовищ, скиф очутился в оазисе словоохотливого Сфинкса, откуда попал прямехонько на суд Аримана. Будучи оправдан благодаря заступничеству Заратустры, Скилл был обречен пройти круги подземного мира: Медный, Серебряный и Золотой города, после чего очутился в Заоблачных горах, где Кеельсее и Отшельник уже готовили нападение на замок Аримана.

Схватка началась одновременно на всех фронтах. Персы яростно атаковали греков в Фермопилах, но не сумели прорвать фалангу доблестных эллинов во главе с царем Леонидом. Черный Человек при поддержке взбунтовавшихся богов-артефактов повел наступление на Олимп. Кеельсее и Отшельник обрушились на замок Аримана как раз в то время, когда в него проник со своими помошниками-киммерийцами Скилл.

Воин и его сторонники разрушили властолюбивые планы Русия и Командора. Персам лишь после многочисленных жертв удалось одолеть доблесть защитников Фермопил. Это была Пиррова победа, подорвавшая моральный дух захватчиков. Сам Воин был погребен под кучей стрел, и Гиптий, подоспевший на помощь, даже не смог найти его тела.

Командор был близок к тому, чтобы подавить бунт восставших против его власти богов, но в решающий момент ему пришлось скрестить свою силу с силой Загрея, под чьей маской скрывался Черный Человек. Командор не устоял в этой схватке и бесследно исчез, возможно, умер.

Яростнее других сопротивлялся крушению своих планов Русий. Ему при помощи поспевшего Гумия-Зарастустры даже удалось пленить Кеельсее, но тут же пришлось освободить врага в обмен на нэрси Тенту, какую Посвященный имел слабость полюбить. В решающей битве у Замка Русий был близок к победе, но в этот миг дрогнул его друг Гумий, открывший путь мечу Отшельника. Но Русий не умер: в самый последний миг Леда выхватила его из-под смертельного удара и отправила на Кутгар – самую негостеприимную планету, какую только можно себе вообразить.

На Кутгаре Русию пришлось иметь дело со злобными тварями, готовыми уничтожить любое, слабейшее, чем они, существо, а затем с МЫ – общностью крохотных существ, объединенных единым интеллектом и волей. Человек оказался бессилен справиться с силой МЫ, но это сумел сделать зрентшианец – вторая ипостась Русия. Он стал властелином планеты как раз в тот миг, когда на Кутгар опустился космический корабль, ведомый другим зрентшианцем.

В своей ненасытной жажде власти зрентшианцы извечно стремились уничтожить друг друга; Русий был почти побежден своим недругом, но на помощь ему пришел Черный Человек, как выяснилось, сводный брат Русия. Братья одолели врага, после чего Русий завладел кораблем и направил его к Земле. Но в пути команда, заподозрив, что их капитан – не тот, за кого себя выдает, взбунтовалась и уничтожила корабль. За мгновение до взрыва Русий был спасен своим вечным недругом Кеельсее, подавшим ему руку с Земли.

Только вот вопрос – успеет ли Русий вернуться к началу новой грандиозной игры, которую затеяли Посвященные…

Помимо романа «Атланты. Император» издательство намеревается переиздать, а вернее издать в полной авторской версии, предыдущие книги цикла «Атланты» («Атланты») – «Атланты. Звезда», «Атланты. Воин» в 2 томах, «Атланты. Кутгар», а также опубликовать в 2008–2009 годах новые книги этого цикла, находящиеся в авторской доработке – «Атланты. Меч и стилет», «Атланты. Последняя битва за Землю», «Атланты. Поздние дети Вселенной», «Атланты. Тигр на шаре».

От автора

У каждого есть мечта или, по крайней мере, она была. Когда в юности я увлекся историей, прежде всего историей войн, моими кумирами были великие полководцы Древности Александр, парь Македонии и Ганнибал-Пун. И я мечтал стать свидетелем, а лучше – участником события, какого не было и быть не могло – противостояния Запада и Востока, Александра и Ганнибала.

Прошли годы, и я сказал себе: а почему бы и нет. Почему бы Александру не скрестить оружие с Ганнибалом, а заодно – с Марцеллом и Сципионом, полководцами, не уступавшими в полководческом даровании Пуну? Почему бы Александру не восстать из медового плена и не обратить грозный взор на Запад, чего он так желал? Почему бы ордам восточных варваров не двинуться в свой роковой путь многими столетиями раньше? Почему бы китайцам и хуннам не противопоставить свой лук иберо-римскому гладию? Почему бы?..

Мечта должна сбываться, на то она и мечта. Человек живет сбывшимися мечтами и несбывшимися покуда надеждами. Так возник замысел этой книги, замысел, скажу, не таясь, грандиозный, ибо не каждый писатель отважится написать эпопею, протяженностью в шесть томов. Не каждый рискнет изложить историю всего мира длиной в поколение – грандиозное эпическое плотно, обнимающее всю палитру событий великой эпохи, когда философы отдыхали, уступив место солдатам, что включила в себя грандиозные войны и революции, открытия и свершения, отвагу и трусость, благородство с изменою, галерею великих властителей, полководцев, ученых, поэтов, сотни и сотни имен, характеров, судеб, переплетение времен и событий.

Да просто не каждый писатель решится исполнить мечту – написать книгу для себя, а не для читателя, ведь действительно хорошей может быть лишь книга, написанная для себя; ведь писатель не должен снисходить до читателя, а вести его к вершинам своих идей, своих чувств, своего знания. Только тогда возникают книги, переживающие создателя.

Я не уверен, что написал подобную книгу, я уверен в ином – я исполнил свою мечту, а это, поверьте, немало. И мне хочется верить, что подобная мечта, пусть не совсем схожая, но подобная, была не только у меня, и что и ты, читатель, возьмешь в руку перо, и впишешь свои строки в эту книгу. Мне хочется в это верить…

Меня подмывало искушение написать новую «Войну и мир», но с еще большим размахом во времени и пространстве – не десять лет, а двадцать, не треугольник Москва-Петербург-Вильно, а гигантское пятно обитаемого мира, какой мы привыкли считать своим, не сотня героев, главных и не очень, а вся тысяча – нате, пожальте! И великое буйство страстей: от любви до ненависти, от властолюбия до бескорыстия идеалиста. Ведь век тот по обилию характеров своих был более ярок, чем эпоха, прошедшая под именем Наполеона.

Но потом мне подумалось: а зачем? Зачем создавать нового Пьера и новую Наташу Ростову, благородного князя Андрея и мрачного Долохова. Кому нужны эти характеры – характеры людей, живших так давно, что само бытие их порой кажется небылью, представителей многих племен и держав, отличных языком, характером, самим смыслом своего существования. Толстой писал для детей и внуков про их отцов и дедов, он рисовал эпоху, не являющуюся еще прошлым, а подобную вчерашнему дню.

Толстой писал о людях, каких знали, чьи рассказы он слышал, образ жизни, чувства и язык которых ему были понятны. Он не выдумывал героев, он лишь наделил их судьбой, обликом и именем.

Я же пишу о тех, чьи чаяния, чувства и мысли за давностью лет и разрывом теченья времен можно скорее вообразить, реконструировать, нежели отобразить их с неоспоримостью неусомняшегося в себе историка.

Я же обращаюсь к истории столь далекой, что человек нашего времени не может даже с уверенностью судить, а была ли она на самом деле – а жил ли Ганнибал и был ли рожден Сципион. И правда ли мир долгих два десятилетия агонизировал в огне жесточайшей войны, чтобы по окончанию ее тут же броситься в пламень новых, но менее кровопролитных.

Нелепо писать подобную эпопею в жанре фантастики. Какой смысл выдумывать стольких героев, ваять столько характеров?

Писать подобную эпопею как исторический роман нелепо в еще большей степени. Исторический роман должен иметь границы – пространственные и временные, наконец. Он должен быть современен, ибо по-настоящему интересен исторический роман, перекликающийся с современностью. Особенно, если это большой роман. Толстой писал «Войну и мир» о современниках, пусть приходящихся его поколению отцами и дедами. И потому ему удались характеры, и потому ему удалась грандиозная картина свершившегося. Но главное, характеры, ибо не будь их, картина обратилась бы в жалкий лубок.

Я решил создать нечто среднее, и появилась на свет эпопея, написанная в жанре альтернативной истории: наполовину реальное прошлое, наполовину фантастический вымысел. Фантастика, плавно перетекающая в историю, история, обращающаяся в фантастику. Если угодно, грандиозная стратегия, превосходящая фантазию самого изощренного программиста.

Я не осмелюсь назвать эту книгу историческим романом, хотя суть ее именно в изложении истории – истории мира, какой она могла быть, будь он чуть иным.

Я не осмелюсь назвать эту книгу романом и фантастическим, ибо чудесного в ней едва ли больше, сколько может быть его в обыденной нашей жизни.

Эта книга – на грани истории и фантастики. Она – то, что именуется альтернативной историей, и что я предпочитаю именовать историей Отражения, так как верю, что мир в котором мы живем, не единственный, не богоданный, не абсолютный, а лишь один из многих миров, определяемых координатами времени и пространства.

Эта книга о нас, о наших предках, о нашем мире, каким он мог быть, и прелюдии к миру, каким мог стать, а, может быть, еще и станет наш мир.

События, о которых здесь повествуется, отчасти реальны, как реальна любая фантазия, скованная цепями фактов.

События, о которых здесь повествуется, отчасти вымышлены, но при определенных условиях они могли б перейти грань фантазии и быть облачены в скрижали истории.

Ибо жизнь столь причудлива, что порой почти невозможно расценить грань между вымыслом и реальностью, особенно если реальность подобна причудливо разыгранной пьесе, а вымысел ничем не отличается от сценария фарса, какому не раз следовало человечество, превращая настоящее в прошлое.

Реальность и вымысел, вымысел и реальность – вот два столпа, на которых построен сюжет этой книги, и не нужно искать стену, разделяющую их, ибо она прозрачна. Ведь всего этого не было, но это вполне могло быть. А, быть может, это и было, хоть, если быть приверженным логике, этого ни в коей мере не должно было случиться.

То же касается и героев этой книги. Большая часть их существовала в реальности, и история запомнила их имена. Другие оставили свой след на песке, но время стерло его. Третьих никогда не было, однако они могли быть. Могли…

Я посвящаю книгу этим, последним, превратившим жизнь в игру ради игры. Они и живут лишь этой игрою, составляя зыбкие пирамиды миров и разрушая их небрежным движением пальца. Они – великие режиссеры, требующие от жизни лишь одного – быть интересной.

Как прекрасно, что они есть, и как жаль, что их не было.

Как жаль!

Именно о них, безумцах, играющих вечную игру с Вечностью, эта книга.

Пролог

Была ночь, неотличимая от прочих, такая же тихая, теплая, ласкающая в полудреме мягкими опахалами неги. Город спал: дремали дворцы и храмы, тихо, с пыльным посвистом посапывали в забытьи широкие проспекты и улочки, негромко всхрапывали всплесками бьющихся о каменную твердь волн причалы и молы. Сон, крепкий и уютный. Сон, что навевает лишь летняя ночь. Сон, который даруют морские легкие великой Александрии, напитывая истомленное дневным зноем тело нежной, ласкающей обожженную кожу прохладой. Сон – тонкий посвист ветра на прямых улицах. Сон – легкое дыхание розовощекого ребенка. Сон – мерная капель клепсидры, стоящей на резном столике у постели. Сон, им объято все. Не спит лишь Фарос – мраморный витязь, увенчанный статуей Посейдона с ликом великого Завоевателя, что огненным оком неустанно указывает путь затерявшимся в ночи кораблям, да стража на башнях и у ворот. Хотя стража и позволяет себе порой подремать. Впрочем, она спит чутко, держа руку на эфесе меча. Стоит лишь раздаться подозрительному шороху и…

Четыре пары глаз открылись одновременно. Веки взметнулись вверх, словно птицы, выгнанные собакой из окаймленной травою межи. Негромко звякнул освобождаемый из ножен клинок.

– Вы что-нибудь слышали? – настороженно спросил воин, выхвативший меч.

Их было четверо – четыре левкасписта, охранявших святыню великого города, Сему – гробницу царей.

– Да, – ответил старший: он единственный имел при себе копье, а на безымянном пальце хвастливо поблескивал массивный серебряный перстень с ликом Сераписа. – Я, кажется, слышал какой-то звук.

– Скрежет, – подсказал самый молодой.

– Да нет, скорее звон, – поправил другой, чье лицо было обезображено шрамом – от нижней губы через весь подбородок.

– А мне показалось, что кто-то вздохнул, – сообщил тот, что поторопился выхватить меч.

– Это была речь! Кто-то говорил, – безапелляционно заявил старший. – Олухи, у вас туго не только с мозгами, но и со слухом! Осмотреть все! Нам не сносить головы, если пропадет хоть драгоценная пылинка! Надеюсь, это все понимают?!

– Да, да, – вразнобой ответили воины, а тот, что со шрамом, прибавил:

– Яснее ясного!

– Тогда за дело! Ты пойдешь слева, ты – справа, ты пойдешь посередине. – Обладатель перстня с Сераписом попеременно тыкал в грудь каждого. – Я пригляжу за входом. Если что-то не так, знаете, что делать! Руби любого! Потом разберемся!

Трое кивнули и разошлись в назначенные им стороны. Начальник караула уселся обратно на скамью, зажал меж коленей копье и упер взор в затворенную дверь. Летняя ночь тепла и коварна. Пьянящие запахи лотоса, долетающие с реки, навевают сон. Воин с перстнем и не заметил, как его сморило. Он прикрыл глаза и ничего не видел, хотя, право, даже не задремли, он едва ли сумел рассмотреть в громадном, тускло освещенном редкими факелами помещении, на две трети загроможденном массивными саркофагами, это, похожее на тень; он не мог и услышать, потому что это действовало совершенно бесшумно.

Первого воина смерть настигла сразу, едва он шагнул в полумрак за массивный угол ближайшей гробницы. Короткий удар в шею, и стражник рухнул. Крепкие руки подхватили, не дав со звоном упасть, уже мертвое тело и положили его на пол. У второго, что заходил справа, зачесалась плешинка. Он снял шлем, а вот поскрести зудящую кожу так и не успел – стальные пальцы толкнули его в основание черепа и столь же ловко подхватили обмякшее тело. Третий успел углубиться в лабиринт саркофагов. На его долю пришелся удар ногой. Направленный под подбородок, он рванул голову с такой силой, что разорвал шейные позвонки. Нападавший поймал тело, но не успел схватить выпавший из ослабевшей руки меч. По подземелью пронесся глухой затухающий звук.

Он был негромок, но насторожил начальника караула. Оборвав храп на полувыдохе, стражник встрепенулся и открыл глаза. Какое-то время он сидел с широко раскрытым ртом, пытаясь сообразить, что его разбудило и где же шатаются подчиненные. Память услужливо напомнила, что те отправлены осматривать усыпальницу. Широко зевнув, начальник караула намеревался поправить пояс, когда издалека донесся слабый скрежет, какой бывает, когда трут камень о камень. Звук был слабый, затаенный, и это встревожило стражника. Положив руку на эфес, он медленно, стараясь не шуметь, извлек из ножен меч. Едва он сделал это, как звук повторился.

– Эй, кто там? – негромко бросил в полумрак начальник караула.

Ответом была тишина. Стражник ощутил неприятный сосущий холодок в низу живота.

– Эй! – Он выкрикнул имена бывших с ним левкаспистов. – Эй, вы что, заснули?

И вновь ни звука. Впрочем, звук был – все тот же негромкий скрежет, словно кто-то пытался сдвинуть тяжелую плиту.

– Клянусь Амоном! – Воин с перстнем решил, что его разыгрывают, и рассвирепел. – Сейчас, прохвосты, я вам задам!

Он поднялся и, громко топая, направился к саркофагам. Их было несколько десятков – большие и поменьше, простые, почти грубо обработанные, и покрытые искусной резьбой и позолотой. Большая часть служила последним пристанищем многочисленных родственников владык, и лишь три принадлежали царям. В огромном, черном, похожем на неуклюжий куб, лежал Птолемей Филадельф, отец нынешнего повелителя Кемта. Чуть дальше от входа располагался саркофаг из серого мрамора, хранивший в себе останки великого Сотера, основателя города и державы. Сразу за ним стоял последний, третий, высеченный из цельного куска белого мрамора. В нем покоилось тело величайшего из великих, чье имя произносилось с восторгом и почтением – Александра, покорившего полмира.

Вновь послышался скрежет. Бранясь в полуголос, начальник караула ускорил шаг. О, он нисколько не сомневался, что все это – проделки трех негодяев, решивших подшутить над ним. Спрятались где-нибудь в темноте и скребут мечами по полу, думая напугать его, а потом посмеяться. Окончательно рассвирепев, начальник караула решил перейти с шага на бег, но тут же споткнулся и упал. Выкрикивая ругательства в адрес шутников, стражник встал на колени, дабы выяснить, что послужило препятствием, повергшим его на землю. Ему потребовалось всего мгновение, чтоб убедиться, что пред ним тело человека, и еще одно, чтобы понять – чье. Это был один из тех, которые, как полагал стражник еще мгновение назад, развлекаются, наполняя тишину вкрадчивыми звуками. Если тот, кто лежал сейчас перед ним, и развлекался, все шутки его остались в прошлом. Сейчас он представлял вполне мертвое, хотя еще и не остывшее тело. Трясясь от волною нахлынувшего страха, начальник караула поднялся на ноги.

Отвратительные звуки не утихали. Они были отчетливо различимы, различимы настолько, что можно было без труда определить, откуда они доносятся.

Левкаспист замер, отчаянно размышляя, что предпринять. Ему хотелось бежать отсюда и бежать как можно дальше. Но оставить пост равносильно лишиться звания царского меченосца, а вместе с ним и всех полагавшихся этому званию преференций. Страх потерять теплое местечко оказался сильнее страха перед возвещающим смерть скрежетом. Глотнув полную грудь воздуха, начальник караула решительно шагнул вперед.

Он очутился перед громадиной белого саркофага как раз в тот миг, когда высеченная из цельной глыбы крышка дрогнула и перелилась всей своей тяжестью в нависший над боковой стенкой край. Раздался невообразимый грохот. Лавина мраморной крошки и пыли ударила стражнику в лицо. Закашлявшись, он отшатнулся и поспешил укрыться за спиной соседней усыпальницы. Когда он осмелился высунуться, взору предстало невероятное зрелище. На груде осколков, в какие превратилась упавшая плита, стоял человек. Позже, вскоре, перед смертью, стражник признается себе, что это возможно и не было человеком, особенно, если принять во внимание явное несоответствие между громадной силой и тем неказистым видом, какой это производило. Небольшая, скрытая черной накидкой фигура – она была невысока, размытые контуры не позволяли понять, кому она принадлежит – мужчине или женщине. Но что более всего поразило стражника, так это золотой фоб, небрежно закинутый похитителем на плечо.

– Ты кто?! – забыв про испуг, во всю глотку заорал меченосец.

Ночной гость медленно поднял голову. Лицо его прятала маска – белые на черном фоне отметины глаз, намеченный тоненькими линиями нос и рот, нахально ухмыляющийся. Белые картуши, прорисованные на фоне пустоты, которая, в свою очередь, была причудливо заключена в жесткий объем капюшона. Вызывающе улыбнувшись, маска поведала:

– Я – то, чего не существует. Я пришло во имя того, чего никогда не существовало. И я забрало то, что отныне будет существовать. Баггарт – Игра началась. Император открывает глаза. Так и передай царю: Игра началась!

Голос незнакомца был неестественен – блекл ли, мертв.

– Да ты… Да я…

От негодования начальник караула позабыл те немногие слова, что были дарованы ему природой. Со свистом рассекая мечом воздух, он устремился на дерзкого похитителя. Тот даже не попытался убежать или воспользоваться оружием, тем более что оружия у него не было. Он дождался, пока стражник не приблизился почти вплотную, после чего резко выбросил вперед свободную левую руку. В голове воина вспыхнул огромный золотистый шар, чрез долю мгновения разлетевшийся на мириады брызг…

Когда начальник караула очнулся, уже светало. Все тело ныло, словно по нему долго молотили папками. Объяснение данному обстоятельству нашлось тут же: ложем незадачливому стражу служила груда осколков – все, что осталось от громадного навершия саркофага.

Подвывая от ужаса, начальник караула бросился во дворец. Не сразу пропущенный телохранителями он пал ниц перед вышедшим из покоев заспанным царем.

– Беда! Украли!

– Что? – спросил, зевнув, Птолемей, внук великого Сотера.

– Тело!

– Какое тело?

– Тело императора!

Сбиваясь и путаясь, воин поведал о том, что случилось, не забыв передать и слова похитителя.

Одно из слов живо заинтересовало царя.

– Баггарт, Игра началась – он так и сказал?

– Слово в слово! – горячо воскликнул меченосец, в груди которого вдруг пробудилась надежда на спасение.

Она умерла раньше, чем умер стражник. Птолемей кивнул телохранителям, и провинившегося уволокли прочь.

Впрочем, этого царь не видел. Он стоял в своей опочивальне, рядом со столиком, увенчанным тоненько булькающей клепсидрой.

– Игра началась, – тихо шепнули губы царя.

Несколько мгновений он стоял, размышляя, затем решительно поднял руку и принялся всматриваться в шестигранный, необычной формы перстень с изображением игральной кости, выброшенной верх шестеркой. Негромко, едва шевеля губами, Птолемей прошептал:

– Тело украдено. Кем, не знаю. Он передал, что Игра началась. Поспеши, если слышишь меня!

Встаю солнце. Нужно было спешить. Накинув поверх туники плащ. Птолемей оставил опочивальню. Через потайной ход он проник в небольшую, лишенную окон комнатку. Здесь на кровати сладко посапывал человек. Птолемей бесцеремонно толкнул его.

– Поднимайся!

Человек поспешно вскочил. Какое-то мгновение ему потребовалось, чтобы прийти в себя. Затем он узнал царя и изогнулся в нижайшем поклоне. Когда человек разогнул спину, стало ясно, что он удивительно похож на своего владыку – абсолютно во всем, от глубоко посаженных, с рыжинкой глаз до крохотной родинки под подбородком. Птолемей снисходительно улыбнулся собственному отражению.

– Пойдем, твое время пришло. – Прежним путем он провел человека в свои покои и указал на ворох царских одежд. – Одевайся.

Пока человек суетливо переоблачался в тончайший льняной хитон и тяжелый пурпурный плащ, Птолемей наполнил вином два кубка.

– Ну вот, – сказал он, подавая один из них двойнику, – теперь будешь править ты.

– А как же ваше величество?

– Я ухожу. Настало время уйти.

– Выходит, я – царь?! – радостно изумился двойник.

– Именно. Уверен, твое царствование будет счастливым. Пей!

Птолемей первым поднес кубок к губам и единым махом осушил его. Двойник внимательно проследил за тем, как пьет царь, и лишь после этого припал к своему. Он пил торопливыми, жадными глотками, словно мучимый жаждой – жаждой власти. Допив, двойник вытряхнул из бокала последние капельки, перевернув, поставил его на стол, улыбнулся, и вдруг покачнулся и рухнул.

– Царствование было счастливым, но коротким, – прокомментировал тот, кто уже не был царем. – В историю оно, пожалуй, не войдет. Король умер, да здравствует новый король!

Через тот же потайной ход он покинул дворец и растворился в толпе, уже громко обсуждавшей весть о смерти царя – богоподобного Птолемея…

Слыша хулу в свой адрес, – чернь любит позлословить о мертвом господине, – он прятал улыбку. Чернь могла говорить что угодно, чернь могла говорить сколько угодно. Чернь могла говорить…

Человек улыбался. Он мало говорил, он предпочитал действовать. Время слов ушло, возвращалась эпоха действия. На подходе была большая игра. И знали об этом покуда всего двое – тот, что оставил дворец и неприметно затерялся в толпе, и дерзкий похититель, выкравший величайшую святыню мира – тело Императора императоров, тело Александра, нареченного уже современниками Великим.

Часть первая

Император вдыхает степь или Пробуждение Луны

Тигр подкрался к месту, где собрались звери. Те не знали, что тигр уже рядом, и затеяли драку. Ослабили друг друга и были убиты тигром. Поэтому, если бы зверям кто-либо дал знать, что тигр подкрался к ним, они, конечно, не затеяли бы драки!

«Планы сражающихся царств»

Год первый – Многих смертей

Периоха-1

Это был год 3550-й от сотворения мира Иеговой, или год 2901-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год железа и дракона 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…[1]

526 лет назад началась эра великого Набонассара, 322 года – еще более великого Будды, всего 89 лет – величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счетом 555 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далеких потомков…

Чуть раньше, 604 года назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем – Карфаген…

Чуть позже, 533 года назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем – Рим – изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдет 221 год, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это первый год нашего повествования…

Этот год был годом многих смертей.

В Иберии, стране дикой и изобильной, был сражен Гасдрубал, племянник великого Барки. Гасдрубалу наследовал Ганнибал из рода Баркидов, сын Барки, известный покуда лишь славным именем отца. Покуда…

В Македонии скончался Антигон Досон. Он ушел в страну предков в знаменательный для себя год, в год славной победы при Селласии. Дерзкий спартиат Клеомен бежал в далекий Египет, а Антигон, сопровождаемый ликованием толп, вернулся в Пеллу, не зная, что его ждет там не только наследник трона Филипп, но и смерть. Не зная…

В Египте смерть унесла царя Птолемея III, владыку сильного и удачливого, расширившего пределы государства на восток и на запад. Эта смерть была ожидаема, но не менее неожиданна. Она открыла путь к трону Птолемею IV, моту и пьянице, которого, как ни странно, ждала слава Рафии. Как ни странно…

Ну и осталось упомянуть еще три события, оставшиеся за чертою трех вышеперечисленных смертей.

В этом году, при консулах Публии Корнелии Сципионе Асине и Марке Минуции Руфе, римляне успешно воевали в Истрии. Война была не столь и значительной, но мир ее заметил, ибо война шла в самом сердце мира, какой мы привыкли считать своим…

В этом году великое царство Цинь завершило покорение всех прочих царств Китая, подчинив своей власти последнее – Ци. Это было грандиознейшее событие, но мир его не заметил, ибо война шла вне того мира, какой мы привыкли считать своим…

И, наконец, было третье, о чем не знал никто. В небольшой хижине в горах Тибета объявилась некая гостья, намеревавшаяся – ни много, ни мало – покорить мир, какой мы привыкли считать своим…

1.1

Перед глазами плыли кораблики. Небольшие, пузатые, плавные. Словно вырезанные из белой бумаги облака. Не спеша и правильно – по безбрежному синему морю, почему-то перевернутому вопреки притяжению…

Он зажмурил глаза – с силой, тщась отогнать наваждение. Кораблики исчезли. Теперь по морю плыли облака, верней они плыли по небу, подсвеченному справа взошедшим солнцем. Это солнце золотило облака, делая их похожими на комки невесомой розовой сахарной ваты. Сахарной…

Он помнил, что такое сахар, он знал, что есть вата, облако, море, небо. Налетел порыв ветра, и он вспомнил, что такое ветер. Ветер принес с собой тонкий писк, и он знал, что так пищит комар. Он знал и помнил многое, очень многое. Он не мог понять и вспомнить лишь одного – кто он. Да, еще в сонном сознании всплыл вопрос – где он и как здесь очутился. Но для того, чтобы понять, где и как, следовало ответить на вопрос – кто! А может…

Он поднял голову и огляделся. Перед ним, сколь хватало взора, простиралась степь. И направо тоже была степь. И налево. Он с трудом повернул затекшую шею. Судьба не порадовала нежданным изыском: позади, как нетрудно было догадаться, также стелилась, мелко бугрясь, степь.

Степь… Трава, еще зеленая, но местами уже поблекшая на солнце. Тускло сверкающие, с выцветшей желтизной, прогалины солончаков. Далекие пологие, словно стесанные ветром холмы.

Холм… Ближайший холм был выше прочих и рождал смутные воспоминания. Ему вдруг подумалось, что когда-то, очень давно, он стоял вот так на холме, а вокруг клацали клыками крысы – яркие, разряженные в пышные шкуры крысы. Крысы и холм – это было.

Крысы… Он не был крысой. Тогда кем же он был? Память нехотя подбросила тусклые образы созданий, имевших, как и он по две руки и две ноги, гордо посаженную голову с глазами, несхожими со звериными. Создания именовались человеком – он помнил это понятие в разных звучаниях, но сколь ни силился не мог вытащить из тени имена и лица тех, кто упомянутые звучания исторгали. Но каждый из них несомненно звался человеком, а, значит, человеком звался и он, себя потерявший.

Холм… Человек попытался определить направление, где виднелись холмы, и понял, что это – восток. Как понял, не знал, – просто вдруг понял. Степь. Он задумался, припоминая. Он не вспомнил ровным счетом ничего, разве что кроме того, что ему приходилось бывать в степи. Но это было давно. Как давно, человек сказать не мог.

Напружинив мышцы рук, он приподнялся, а потом с неожиданной легкостью вскочил на ноги. Сделав это, он придирчиво осмотрел. Человек был довольно высок, если не сказать более. Скорее, он был даже громаден, но едва ли мог оценить эту свою громадность, ибо ему просто не с кем было себя сравнить. Он был могуч и прекрасен. Вылепленное из резко очерченных мышц лицо поражало суровой, строгой красотой. Большая, гармоничных пропорций голова венчала конусообразный, витой из сухих, но в то же время массивных мускулов торс. Под стать торсу были руки и ноги – также мощные, но и стремительные, налитые той взрывной силой, что редко присуща здоровякам, каким был пробудившийся в степи человек.

Все это анатомическое великолепие можно было наблюдать воочию, так как человек был совершенно наг, если не считать небольшой повязки, стянутой узлом на узких, крепко сбитых бедрах. Он посмотрел сначала на эту повязку, немного удивившую его, а потом принялся изучать свое тело.

Право, здесь было на что посмотреть. Руки, ноги, плечи, а кое-где грудь и спина были покрыты множеством застарелых шрамов. Большинство из них походили на глубокие, не к месту и времени проявившиеся на коже морщинки, но попадались и настоящие рубцы – отметины от серьезных рваных ран, нанесенных тупым мечом, скользнувшим по коже копьем или стрелой. Шрамов было столь много, что он имел полное право предположить, что в своем прошлом, пожранном обманувшей памятью, он был воином, и быть может, великим воином!

Итак, воин?

Он вскинул руку и покрутил над головой воображаемым мечом. Кисть привычно завибрировала, перебрасывая невидимый клинок из одной плоскости в другую. Воин удовлетворенно прищурил глаза. Он владел мечом и, судя по всему, владел великолепно – как правой, так и левой рукой. Щит… Воин помнил про щит, но, кажется, пользовался им довольно редко. А это значило, что он имел хороший доспех. Воин убедился в этом, осмотрев свою грудь и на обнаружив на ней ни одного серьезного шрама, кроме тех, что мог получить в тренировочных поединках.

Солнце жгло кожу. Та покраснела. А еще недавно она была белой. Значит…

Значит, он очутился здесь совсем недавно. Но как? Откуда он взялся и кто он? Вопросы, на каких не находилось ответа.

Сверху долетел негромкий клекот. Воин поднял голову. Высоко в небе кружила хищная тварь, питающаяся мелкой живностью и падалью. Но воин не был ни живностью, ни тем более, падалью. И не собирался ими становиться. Но для того, чтобы не стать, он должен был раздобыть одежду и пищу. Но как?

Поблизости не было видно ничего, что могло бы стать источником пищи и что могло б послужить одеянием.

– Я должен найти! – сказал воин самому себе, с удивлением прислушиваясь к незнакомому звучанию голоса. Затем он повторил ту же фразу примерно еще на десяти языках, но память не дала ничего, кроме сухих звуков, лишенных жизненного содержания. Память…

Он не помнил, но подозревал, что уже попадал в передряги, ничуть не уступавшие той, в какой очутился сейчас. И он был жив, а это значило, что он благополучно выбирался из передряг. Он выберется и в этот раз.

Сложив руку козырьком, воин пристально посмотрел на солнце, пытаясь хотя бы приблизительно определить место, где очутился. Сделать этого ему не удалось, и воин ограничился тем, что распознал стороны света.

– Я пойду на север! – сказал он самому себе, не пытаясь понять, чем определен этот выбор.

И он пошел по степи, мягко играющей волнами ковылей.

Ступни приятно пружинили от твердой, не знавшей плуга земли, суховатые былки щекотали икры, суматошно разлетались во все стороны цикады, какими в случае острой нужды можно было попробовать набить брюхо. Вот, собственно говоря, и все. Да, был еще ветерок, освежавший обожженную солнечной пастью кожу.

Ветерок… Ветер и время. Оно бежало неторопливо и стремительно, отмеряясь тенью и лощинами меж едва намеченных холмов. Слишком неторопливо. Слишком стремительно. И трудно было сопоставить эти неторопливость и стремительность. Трудно…

И еще одиночество. Он вдруг ощутил острое чувство одиночества. Он был один-одинешенек в этой раскинувшейся на все четыре стороны бескрайней степи. И никого, никого, никого…

Одиночество – чувство тоскливое, липко сосущее сердце. Человеку вдруг подумалось: а не одинок ли я в этом безбрежном, наполненном ветром, солнцем и степью мире? А вдруг я тот единственный, кому предназначен этот мир? вдруг?

Он улыбнулся. Он не мог быть единственным. Ведь чья-то рука оставила шрамы на его теле. Верней, множество рук. Но он не помнил лиц людей, каким принадлежали те самые руки. Не помнил…

Но он хорошо помнил степь: ее бескрайность, вечно свистящий ветер, ее ковыли, полынь и колючки, тварей, здесь обитавших: вертких ящерок, игривых кузнечиков, задумчивых змей. Это он помнил. Еще он помнил ощущение, какое всегда рождала в нем степь – ощущение тишины, одиночества, покоя. Сладкое ощущение – дурманящий сон, из которого не хочется возвращаться. Степь была именно одиночеством, но еще и покоем, ибо в бушующем море также рождается разъяренное одиночество, но в помине не сыскать покоя.

Воин кашлянул, потом закашлался. В горле пересохло, хотелось пить. Но поблизости не было даже намека на источник или укрывшийся в низинке водоем. Лишь голая, примятая солнцем и ветром степь. Плечи жгло все сильнее. Подумав, воин нарвал сухой травы и сплел из нее некое подобие наплечников, укрывших обожженную кожу. Он остался доволен своей задумкой, попеняв на то, что не догадался сделать это раньше. Ноги зашагали веселее. Воин взошел на пологий холм и сделал радостное открытие. Внизу под холмом блестел крохотный, невесть чем питаемый прудик, сплошь заросший желто-зеленым камышом. Воин стремительно сбежал вниз и припал к воде.

Он пил долго и вкусно, пока не заурчало в животе. Тогда он поднял голову и обнаружил, что влажная земля вокруг истоптана копытами. Следы лошадей, перемешанные с комками навоза… Воин принялся изучать эти следы и различил еще один – не такой, как другие. Несомненно, это был след обуви – некто соскочил с коня для того, чтобы напиться. Некто – хорошо это или плохо? Некто мог быть злым. Воин скупо усмехнулся: он знал, как обращаться с недобрыми людьми.

Вода утолила жажду, но остро напомнила о голоде. Воин внимательно осмотрелся по сторонам. Какой-нибудь съедобный плод вполне удовлетворил бы его. На худой конец – корень. В самом крайнем случае он мог проглотить лягушку или змею – довольно сытно, хотя и противно.

Но ни лягушек, ни змей видно не было. В мутной воде извивалась какое-то черное существо, вероятно пиявка, но воин, после недолгих раздумий решил, что у него не хватит храбрости полакомиться подобной тварью. Не везет. Тогда воин попил еще немного воды, дабы хоть чуть приглушить голод, а заодно напитать организм влагой. После этого он продолжил путь, вернувшись к солнцу и ветру.

Солнце и ветер… Ветер и солнце… Две бесконечные стихии, властвующие над временем. Вы скажете: солнце засыпает на ночь. Да, но ведь за пределами планеты оно властвует вечно. Стоп. Воин остановился столь резко, словно налетев на стену. Он знал, что эта земля имеет предел. Он знал, что есть иные миры. Он даже смутно помнил, как они выглядят. Но он не помнил главного – кто он. Не помнил…

Раздумья прервал врезавшийся в посвист ветра посторонний звук. Воин повернул голову туда, откуда он долетел и, приложив козырьком ладонь, всмотрелся в бескрайнюю степь. Сначала он не увидел ничего, но затем зоркие, золотистые, словно у хищника глаза разглядели вынырнувших из лощины всадников. Их было не меньше десятка, и они скакали к нему.

Что ж, не так уж дурно повстречать человека, даже если ты не уверен, что тот спешит к тебе с добрыми намерениями. Степь и солнце – куда более страшные недруги. Они неодушевленны и непобедимы, если не обладать силой, чтоб победить. Воин не обладал такой силой, но ему вдруг подумалось, что, кажется, он знал тех, кто обладал ею. Но хватит пустых раздумий! Воин напряг мышцы, отметив их пружинистость и быстроту.

Всадники стремительно приближались. Уже скоро можно было разглядеть оскаленные морды невысоких косматых лошадок, а затем и лица их хозяев. Кочевники были белокуры и светлолицы, что удивило воина, пусть он и не понял, чем вызвано его удивление. Оглушительно свистя, всадники рассыпались в лаву, охватывая воина со всех сторон. Он спокойно разглядывал их.

Гости не стали размениваться на слова. Один из всадников размахнулся и швырнул аркан. Не слишком любезно, но воин был готов к подобному развитию событий. Он присел и быстро вскинул над собой руку, и петля намоталась точнехонько на нее. В тот же миг кочевник стегнул коня, бросая его в сторону с тем, чтобы сбить незнакомца с ног и потащить его по степи. Но случилось невероятное. Воин устоял, а лошадь и всадник рухнули наземь. Воин с усмешкой отбросил веревку, с запястья его капала кровь.

Кочевники дружно завизжали. Трудно сказать, привело ли падение товарища их в восторг или в ярость, но равнодушными они не остались уж точно. Один из них выхватил длинный изогнутый меч и направил коня на воина. Тот не пошевелился, но когда рука номада пошла вниз, воин ловко, словно кошка прыгнул вправо, и меч рассек пустоту. Кочевники отреагировали на промах товарища визгом и смехом. Тот, уязвленный, повернул коня и предпринял вторую попытку. На этот раз воин не только увернулся, но еще и перехватил руку и легко, словно котенка, сдернул нападавшего с попоны.

Теперь у воина был меч. Кочевники насторожились. В руках некоторых из них появились луки. Но воин покачал головой, давая понять, что не желает ссоры, и бросил клинок под копыта приплясывающих лошадей.

Теперь все зависело от того, как поведут себя незваные гости. Те смотрели на всадника, на чьем боку болтался тускло поблескивающий серебром меч. Всадник размышлял, потом неожиданно улыбнулся, ощерив неровные зубы. Повинуясь этой улыбке, кочевники опустили луки. Лишь тот, что был сброшен с коня первым, не желал прощать обиду. Что-то закричав, он вскинул лук и отпустил тетиву.

Но тут случилось вовсе неожиданное. Незнакомец каким-то чудом увернулся от смертельного острия и, поймав стрелу, одним движением пальцев переломил ее на две части. Бросив эти обломки на землю, он поклонился предводителю всадников, словно призывая того оценить свою ловкость. Тот помедлил, скрывая свое удивление, после чего, взглядом велев одному из своих спутников спешиться, указал воину на коня.

– Ты поедешь с нами! – сказал номад воину и прибавил, называя себя: – Куруш!

Воин кивнул, словно понял.

– Я поеду с вами, – сказал он и также прибавил – слегка озадаченно прибавил:

– Знавал я одного Куруша. Кажется, знавал…

1.2

Раб хохотал. Он улыбался, когда его хлестали свинчаткою-плетью, он смеялся, когда Некос пробил ему стальным стержнем преступную руку, он хохотал, когда ему жгли ноги огнем.

В подвале было жарко от запаха крови, дыхания, разведенного в жаровне огня. Со стен сочилась пробужденная теплом влага. Пот пропитал одежду присутствующих, жирными грязными подтеками стекал по обнаженному, распятому на дыбе телу раба. Смахивая кнутом капли этого пота, Некос стегал раба по бокам и бедрам, рассекая кожу яркими сочными полосами, подобными улыбке раскроенного надвое переспелого арбуза. Он бил и бил, а стоявший подле Бомилькар, уродуя криком лицо старого коршуна, вопрошал:

– Зачем ты это сделал?! Зачем?!

Но раб не ответил. После очередного удара его тело изогнулось дугой, дернулось так, что захрустели суставы, и обмякло. Некос отложил кнут и пощупал запястье раба.

– Мертв! – сообщил он, виновато отводя взор.

Бомилькар разразился бранью, но Ганнибал остановил его, тронув за руку.

– Пойдем.

Все четверо – Ганнибал, брат Гасдрубал, Бомилькар и Карталон – оставили Некоса наедине с мертвецом и вышли на свежий воздух.

– Ну зачем он это сделал?! – в отчаянии воскликнул Бомилькар.

– Он отомстил, – ответил Ганнибал, хотя ответ был известен всем. – В этой стране так принято. Раб должен мстить за своего господина. Гасдрубал убил его господина, раб убил Гасдрубала. Мы убили раба…

Ганнибал умолк. Фраза вышла двусмысленной, и прочие удивленно посмотрели на него.

– У раба нет раба, чтоб отомстить, – сказал Карталон, муж искушенный в интригах не менее чем в баталиях.

– К счастью, нет, – согласился Ганнибал. Ему вдруг стало зябко, и он запахнул поплотней плащ, выкрашенный ярким пурпуром. – Что-то будет теперь?

– О чем ты? – спросил Карталон. Он выпачкал руки в крови и теперь наклонился над бегущей по желобу водой и оттирал яркие пятна. Ганнибал наблюдал за этим, его била нервная дрожь, какую сын Гамилькара изо всех сил пытался скрыть. Он не раз в своей жизни видел свежую кровь, но никак не мог привыкнуть к этому зрелищу. Ганнибал кашлянул, проталкивая застрявший в горле ком.

– Кто завершит дело Гасдрубала?

Бомилькар открыл рот, желая что-то сказать, но его опередил другой Гасдрубал, приходившийся Ганнибалу братом. Он был на редкость красив лицом, не походя ни на брата, ни на прочих карфагенян, но соединяя в себе лучшее, что только можно найти в облике северных и южных народов – силу, благородство, мужественность.

– Ты! – горячо воскликнул он. – Только ты!

– Или начать другое дело! – веско вставил Карталон.

– О чем ты? – спросил на этот раз Ганнибал.

Вместо ответа Карталон поманил его пальцем. Карталон был умен и отважен, более умен. Он был генералом и дипломатом, более дипломатом. Гамилькар прислушивался к его советам, Гасдрубал прислушивался, и теперь настало время прислушиваться Ганнибалу.

Когда Ганнибал послушно приблизился и склонил голову ближе к невысокому Карталону, тот шепнул:

– Не пора ли подумать о том, чтобы воскресить дело великого Барки, твоего отца? Не пора ли тебе вспомнить о клятве?

Клятва! Лицо Ганнибала, мужественное и по-своему привлекательное, исказилось. Ганнибал помнил тот день так четко, словно это было всего лишь вчера. В тот день отец разбудил его Ранним утром, когда солнце еще не подняло сверкающие рога над запотелою кромкою горизонта.

– Идем, сынок, – сказал отец, помогая Ганнибалу облачиться. Мальчик хотел спросить: куда, но отец опередил его. – Ты хочешь плыть со мной в Иберию, но для этого ты должен стать взрослым. Пришло время стать взрослым.

И Ганнибал послушно последовал за отцом. Тот подвел его к жертвеннику Ваалхаммона, окруженному рядами воинов. Тускло блестела сталь, сочившаяся утренней влагой. Подле алтаря, на каком уже было разожжено пламя, неторопливо сновали торжественные жрецы, чьи лица оттенялись мрачными венцами курчавых волос. Одни подносили дрова, другие готовили к закланию жертву. Отец подвел Ганнибала к алтарю и кивнул.

Отточенный нож вонзился в горло прекрасного белого быка. Коротко всхрипнув, бык рухнул на колени. На отполированные временем и многими жертвами камни щедро хлынула кровь. Жрецы запели священные гимны, воины вторили их стройным голосам, мерно ударяя клинками в щиты. Отец наклонился к сыну и шепнул:

– А теперь возьмись за алтарь и поклянись, сынок!

– Что я должен сказать? – ощущая растерянность, спросил Ганнибал. Он не испытывал страха, но мальчику было не по себе. Ухватившись за каменные рога венчавшей алтарь головы быка, он повторил:

– Что я должен сказать?

– Поклянись быть мужчиной!

– Клянусь.

– Поклянись быть преданным славе наших предков!

– Клянусь быть преданным.

– Поклянись отомстить за смерть отца! – Голос Гамилькара нарастал подобно набирающему стремнину потоку Тага.

– Почему? Ты ведь не умер! – воскликнул Ганнибал, пугаясь.

– Но я умру. Когда-нибудь. Клянись!

– Клянусь! – послушно подтвердил мальчик.

– И еще поклянись разрушить этот город!

– Какой, папа?!

– Сам знаешь, какой! Сам знаешь…

И словно вспышка, ослепительно белая, с яростным алым и напоенным злобой черным пронзила сознание мальчика.

– Рим! – закричал он.

– Да, Рим! – радостно засмеявшись, подтвердил отец.

– Клянусь! – воскликнул Ганнибал. – Я клянусь разрушить Рим!

– Он клянется разрушить обитель лживых богов – спесивый Рим! – удесятеряя голос сына, провозгласил отец. И воины подхватили этот крик, оглушительно-звонкой волной швырнув его прямо в пасть восходящему солнцу.

Великий и славный Карфаген проиграл первую войну с Римом, войну долгую и кровопролитную. И успешную на первых порах, но лишь на самых первых, когда опытным в морском деле пунам удалось хорошенько потрепать только что собранный римский флот у Липарских островов.[2] Но тут же пришли неудачи, ибо римляне оказались хорошими учениками и очень скоро превзошли учителей. Уже на следующий год пунийский флот был наголову разгромлен при Милах. Потом были сражения в Африке и Сицилии, но ни одна из сторон не добилась решающего успеха. Потом появился Гамилькар Барка, лучший из карфагенских генералов. И не его вина, что римляне, в конце концов, одержали верх. Просто римлянам сопутствовала удача, просто на их стороне было расположение богов, просто Рим, когда требовалось, удесятерял усилия.

Карфаген проиграл войну, но Гамилькар не считал себя побежденным. Он готовился к реваншу, но новый пожар должен был обрушиться прямо на Рим – на стены и площади города, претендующего быть вершиною мира. И факелом для этого пожара предстояло стать Иберии. Преодолев многие препоны, Гамилькар собрал войско и флот. Перед тем как оставить Карфаген, Гамилькар спросил девятилетнего сына Ганнибала, хочет ли тот плыть с ним. Ганнибал ответил:

– Да.

Вот тогда-то отец и заставил его принести знаменитую клятву…

И потянулись годы сражений и трудных походов, в каких принимал участие и Ганнибал. Юный Баркид днями и месяцами трясся на покрытой вальтрапом спине коня, питал своей кровью тучи мошкары в низменных приречных лесах, подвергался опасности быть сражену брошенным из засады дротиком или стать добычей дикого зверя.

Долгие семь лет Гамилькар воевал в Испании. И все семь лет рядом с ним был Ганнибал, взрослевший в походах и битвах. Гамилькару удалось достичь многого – он покорил громадные пространства Иберии, населенные воинственными племенами, но он не исполнил своей заветной мечты – не отмстил Риму. Он был предан своим «другом», царем ориссов, когда осаждал Гелику. Ориссы ударили в тыл пунийскому войску, и оно побежало. Гамилькар мог бы спастись, но опасности подвергались его сыновья – Ганнибал и совсем юные еще Гасдрубал и Магон. И потому Гамилькар и его свита приняли удар на себя и держались до тех пор, пока дети не переправились на другой берег реки. Потом Гамилькар пал, и тело его стало добычей варваров, которые посвятили правую, победоносную руку врага в жертву своим богам.

Потеряв отца, Ганнибал вернулся в Карфаген. Таково было желание матери. Он пробыл в родном, но чуждом ему городе долгие шесть лет. И ему было скучно, он рвался вернуться в Иберию, чтоб отомстить за смерть отца, но клан всячески препятствовал этим стремлениям. Потребовалось немало сил и еще больше времени, чтоб доказать, что он достаточно взросл, чтобы испытать себя на ратном поприще. Гасдрубал из рода Баркидов с радостью принял своего шурина, ибо в прошлом был любим Гамилькаром и теперь желал вернуть долг его сыну. Ганнибал получил под начало конницу и участвовал в походе против ориссов, предавших отца. Двенадцать орисских городов были преданы огню и мечу, а жители их вырезаны иль обращены в рабство. Дух Гамилькара был ублажен. Потом были новые сраженья, в каких оттачивались мужество и полководческий дар Ганнибала. И очень скоро и Гасдрубал, и воины вынуждены были признать, что едва ли на свете есть воин, более отважный, и генерал более умелый, чем Ганнибал. Он был быстр, он был храбр, он был, если требовалось, хитер и коварен, он умел подчинять всего себя и своих воинов достижению цели. Он был рожден побеждать, а это главное из дарований воина.

– Еще три-четыре года, и я отдам тебе земли по ту сторону Ибера! – не раз говаривал Гасдрубал. – Собирай войско и иди хоть до самых Альп!

Гасдрубал недооценивал юного генерала, лелеявшего в глубине души мечту шагнуть через Альпы.

Но судьба не подарила эти три-четыре года. Был хмурый осенний день, когда Гасдрубал был убит на охоте подлым рабом, господина которого приказал распять на кресте. Нежданная эта смерть спутала карты, и никто не знал, что будет сейчас. Разве что Карталон, служивший еще Гамилькару, и вот теперь ставший ближайшим советником его сына. Это он, Карталон шепнул искушающе Ганнибалу – рот в рот, словно целуясь.

– Не пора ли подумать о том, чтобы воскресить дело великого Барки, твоего отца? Не пора ли тебе вспомнить о клятве?

– Что ты имеешь в виду, Карталон? – сам не зная почему переходя на шепот, спросил Ганнибал.

– А то, что слышал – возьми войско и ступай на Рим.

– Это безумие. – Ганнибал повысил голос. – Слышали, что он говорит? Он предлагает мне идти на Рим!

Бомилькар громко расхохотался, давая оценку нелепому предложению Карталона, но брат Гасдрубал неожиданно остался безмолвен.

– А ты почему молчишь?! – бросил ему Ганнибал.

– Прикидываю, сколько мы можем собрать воинов! – ответил брат.

– Ты сумасшедший!

– Сумасшедший – тот, кто откажется сделать это! За кем пойдут воины? За тем, кто укажет им великую цель! – горячо воскликнул Гасдрубал. Высокий, крепко скроенный, с мужественным, еще юным лицом, он был прекрасен, словно Миронова статуя. Ганнибал залюбовался братом.

– Хорошие слова, Гасдрубал. Великие слова! – похвалил Карталон.

Ганнибал нервно одернул плащ.

– Но кто я такой, чтобы воины пошли за мной?!

– Сын Барки и лучший из генералов, какого они знают.

– Но мне лишь двадцать пять!

– Твоему отцу было немногим больше, когда он принял под свою руку войско! – спокойно сообщил Карталон. – Ты сможешь.

Ганнибал энергично мотнул поросшей черным кудрявящимся волосом головой. Он не ощущал в себе той непоколебимой уверенности, что была присуща отцу.

– Нет, не сейчас!

Карталон кивнул.

– Конечно не сейчас. Подобное дело требует времени. Ты должен создать крепкую армию и испытать ее в сражениях здесь, в Иберии. Ты должен обеспечить спокойствие местных племен и привлечь их обещанием хорошей награды с тем, чтобы иметь неиссякаемый источник новобранцев, жаждущих стать под твои победоносные знамена. Ты должен создать себе имя, чтобы врагов била дрожь при одном упоминании его. И тогда ты победишь.

– Рим? – недоверчиво спросил Ганнибал.

– А почему бы и нет? Рим – могучий противник, но галлы били и бьют его. Его бил Пирр, его, наконец, бил твой отец. И не его вина, поверь, что мы тогда проиграли. Если бы не Совет, бездарный и многословный, если бы не торгаши, пекущиеся лишь о наживе, мы стояли бы сейчас не здесь, а на плодороднейшей равнине Сикелии,[3] а римские послы униженно молили бы нас отпустить им корабли с хлебом.

Сын Гамилькара недоверчиво усмехнулся.

– Так уж и молили б!

– Будь уверен. И все зависит от тебя.

– Да воины поднимут меня на смех, если я объявлю им о походе на Рим. Они еще не признали меня.

– Так чего же ты ждешь? – спросил Карталон. Ганнибал кашлянул и признался.

– Страшно… А вдруг…

И тут расхохотался Бомилькар.

– Какие вдруг?! Войско ждет! И нет никого, кто мог бы быть признан солдатами своим полководцем! Никого, кроме тебя, Ганнибал!

– Так чего же мы стоим?! – Ганнибал гордо вскинул голову, а Карталон, тая усмешку, развел в сторону руки, давая тем самым понять, что не знает причину задержки.

И Ганнибал появился пред собравшимся на плацу войском, и войско встретило своего генерала радостными криками, подтверждая его право властвовать над собой. А уже через несколько дней Ганнибал выступил в свой первый поход – против олкадов. На очереди были ваккеи и Сагунт, а затем должен был прийти черед Рима…

1.3

– Победа творима мечами воинов и гением полководца, а поражение слагается из случайностей и предательства…

Голос Клеомена был звонок в ночном полумраке, разрываемом лишь тусклым огоньком масляного светильника. Этот голос был слишком силен для ограниченного пространства командирской палатки, и казалось, что Клеомен держит речь не перед десятком генералов, а сразу пред всем войском.

– Вы не хуже меня понимаете, сколь нелегко наше положение! – говорил Клеомен, одаривая пристальным взором поочередно каждого из генералов. – Проклятый сикионец привел македонян, уже отобравших плоды наших прежних побед! Теперь недруги покушаются на самое святое для спартиата – на нашу землю! Бесчисленные орды врагов подступили к Спарте и ждут сигнала, чтобы наброситься на нее, словно стая голодных крыс. Арат! – вскрикнул Клеомен, глаза его гневно засверкали, доброе, почти мягкое лицо пересекли суровые морщины. – Это он – крыса! Это он привел чуму к нашим очагам. Это ему Эллада обязана своим рабством! Проклятый сикионец! – Царь с силой стукнул по прислоненному к опоре шатра щиту, ответившему глухим гулом. – Настал решающий час – миг, когда определяется все, когда определяется, будем ли мы свободны иль покоримся. Готовы ли мы пожертвовать жизнью, чтоб сохранить свободу?!

Клеомен сделал паузу, как некогда учил Бион, и грозно посмотрел на своих полководцев. Кто-то пожал плечами.

– Готовы! – воскликнул брат царя Эвклид, а осторожный на слова и поступки Дамотел на всякий случай отвел взор.

– Хорошо, – сказал Клеомен. Он почувствовал неуверенность генералов, но сделал вид, что ничего не заметил. Лицо Клеомена, отмеченное печатью лишений, обрело решимость. – Мы должны быть готовы, потому что у нас нет выбора. Нам остается победить иль умереть! Третьего не дано. Дамотел, ты разузнал количество врагов?

Хитрый и пронырливый Дамотел отвечал за разведку, здесь на чего можно было вполне положиться.

– Да, царь. Я подкупил дозорного галата, и тот поведал мне что знает. Антигон привел всех, кого сумел собрать. Кроме фаланги он имеет под своим началом пельтастов-македонян, лучников-агриан, наемников, воинственных галатов, ахеян, полки мегалопольцев, эпиротов.

– А сколько у него конницы?

– Двенадцать сотен, но конница немногого стоит. Сила Антигона – в фаланге педзэтайров!

– А акарнаны? А иллирийцы? А беотяне?

Глаза лазутчика прыгнули, словно бы в замешательстве, но он в мгновение ока совладал с собой.

– Их нет. Должно быть, Антигон оставил их в Аргосе.

– Странно. – Клеомен задумчиво погладил поросший щетиной подбородок. С того дня, как умерла его жена, достойная Агиатида, царь редко брился. – Я был уверен, что они здесь. Ну ладно, если ты прав, нам придется иметь с меньшим числом врагов, и это хорошо.

– Я прав! – спокойно, пересилив былую растерянность, заверил Дамотел.

– Итак, их чуть меньше двадцати тысяч, нас – двадцать. Спартиаты и наемники не уступают воинам Антигона, но на периэков и союзников я полностью не могу положиться. Потому план будет такой. Мы станем на двух холмах: я – на Олимпе, Эвклид – на Эве. Посреди, вдоль дороги, станет Федрон с всадниками и двумя полками пельтастов. Македонянин ударит на Эвклида, но он не пустит в ход ни гипаспистов, ни наемников. Он бросит в атаку союзников, каким не очень-то доверяет. Одновременно его конница попытается прорваться по дороге, а пельтасты будут тревожить мой фланг. Мой план заключается в том, чтоб отразить первый удар. Как только ахейцы и прочие смешают строй, пельтасты зайдут им во фланг, а Эвклид ударит в лоб. Они побегут, и тогда ты, Эвклид, – Клеомен кивнул брату, – без промедления зайдешь в тыл Антигону, а я ударю в лоб – прямо на его фалангу. Она неповоротлива и не сумеет отразить удар сразу с обеих сторон. Так мы сумеем победить.

Клеомен умолк. Молчали и генералы. Лишь Дамотел после паузы заметил:

– Хороший план. Я думаю, он будет неожиданным для Антигона, который ожидает удара с твоего фланга, царь.

– Я тоже рассчитываю, что Антигон ждет моего удара, – подтвердил Клеомен…

Антигон Досон, царь Македонии, и впрямь ожидал, что исход битвы будет решаться на фланге, где расположился Клеомен. Покашливая в расшитый серебряными нитями рушник, Антигон объяснял толпящимся подле стратегам.

– Он ударит нам в лоб с холма и попытается смять, как делал это не раз, но мы перехитрим спартанского льва. Мои копьеносцы остановят его фалангу, а тем временем вы, – Антигон кивнул Александру, сыну Алкметы, и Деметрию из Фар, – атакуете другой холм. Как только враги вступят с вами в бой, пусть Керкид ударит со своими акарнанами во фланг неприятелю. Вас никто не ждет, а кроме того, периэки – не спартиаты, они не выдержат хорошего удара и побегут. А затем мы сомнем и…

Царь мучительно закашлялся и прижал платок к губам. Когда он отнял рушник, на девственной белизне ткани алело крохотное пугающее пятнышко. Антигон поспешно свернул платок так, чтобы пятнышко скрылось из глаз, и закончил:

– Клеомена! Все ясно?

– Да! – дружно ответили генералы.

– Тогда ступайте, – велел Антигон. – Как только поднимется царский стяг, немедленно начинайте атаку.

Десять резвых коней поскакали с холма, унося седоков к застывшим в ожидании полкам. Они мчались по залитой тусклым солнцем траве, бросая длинные тени. Антигон устало облокотился на руку подошедшего оруженосца. Он задыхался, лоб и впалые щеки его были в холодном поту, а грудь жгло будто огнем.

– Вина! – потребовал царь.

Расторопный служка поспешно принес кубок, пенящийся багряным вином. Царь пригубил и поморщился.

– Теплое. Лучше воды, холодной воды!

Ему нельзя было пить холодную поду, и слуга знал об этом, потому и замешкался, но Антигон грозно прикрикнул:

– Я сказал: воды! Самой холодной. Прямо из источника, что под холмом!

Царь терпеливо ждал, покуда не принесут воды, внимая колкому жжению вокруг сердца. Он не желал этой битвы, он вообще был против кровопролития, но так желала судьба – жестокая девка, ежедневно отнимающая жизнь у людей – женщин, детей и старцев. Сегодня она намеревалась отправить в Аид тени сотен и тысяч молодых, полных сил мужей, чьи окровавленные тела вскоре испятнают землю. Антиох вновь кашлянул и против воли покосился на еще одно выступившее на рушнике пятно крови. Скоро судьба, именуемая еще смертью, придет и за ним.

Наконец появился слуга, протянувший царю наполненный до краев кубок. Антигон выпил воду, и в груди полегчало. Но Антигон знал, что это лишь на миг – достаточно долгий, чтобы избавиться от боли, но слишком краткий, чтоб позабыть о ней. Боль вернется, и к тому времени он должен выиграть битву.

– Флаг! – приказал Антигон, поднимаясь и вглядываясь в лежащий напротив холм, чью макушку обвивало причудливое ожерелье из тысяч лаконских щитов – алых с лямбдой посередине.

Три воина не без труда подняли массивное пятнадцатифутовое древко. Хлестко хлопнул, поймав ветер, ярко-пурпурный прямоугольник стяга. Спустя несколько мгновений из-за реки донесся глухой рев. Это кричали воины, начинавшие атаку. И вот полки двинулись вперед – одни в холм, другие вдоль дороги, тянущейся рядом с неглубокой рекой. Иллирийцы, македоняне, критяне, ахейцы – им предстояло пролить первую кровь, а следом в бой должны были вступить акарнаны, наемники и халкасписты.

Крохотные, сбитые в неровные ряды, строчки воинов поползли на холм, занятый полками Эвклида. Справа шла колонною конница, какая должна завязать бой с эскадронами Клеомена. Но конница замешкалась в болотистой низине Ойнунта, а потом и вовсе остановилась, ожидая, что будет дальше.

Эта крохотная заминка поставила под угрозу весь план Антигона. Заметив брешь, образовавшуюся во вражеском фронте, Федрон немедленно направил туда пельтастов. Две тысячи легких на ногу воинов бегом взобрались на холм и ударили в спину ахейцам и иллирийцам. Такого поворота событий не ожидал никто, даже Клеомен. Даже он не надеялся, что враг будет столь опрометчив.

Воздух наполнился звоном стали. Пельтасты с ходу бросали дроты и выхватывали остро отточенные клинки. Враги растерялись. Одни продолжали свое восхождение на вершину холма, где поджидали выстроившиеся в фалангу воины Эвклида, другие нестройно пытались противостоять новому врагу, а кое-кто уже подумывал о бегстве.

Сшиблись! Славно сшиблись. Отведайте-ка точеной лаконской стали! Тела иллирийцев и ахеян запятнали подножие холма Эва. Пельтасты, яростно крича, теснили врагов все выше – прямо к грозно ощетинившемуся остриями копий ежу фаланги.

Клеомен с волнением наблюдал за происходящим. Казалось, великая слава Лакедемона восходит на поле близ небольшого городка Селласия. Казалось, вот-вот разнесется победоносный клич дружин Леонида и Агесилая. И требовалось немного, одно-единственное…

– Ударь! Ударь! – подсказывал он брату.

Один хороший удар, и исход боя будет решен!

Но Эвклид колебался, полагая, что надежнее встретить врагов на вершине холма. Отчасти он был прав: союзники и периэки – не те воины, на умение и отвагу которых можно в полной мере положиться. Но ведь победу не всегда вырывают лучшие. Порой она дается случайно, нужно лишь уловить момент, чтобы схватить ее!

– Ударь! – кричал, потрясая мечом, Клеомен.

Но Эвклид не решился.

Но и это не меняло пока течения битвы. Ошеломленные напором пельтастов, иллирийцы и ахеяне пятились, целыми группами покидая поле сражения. Дрогнули, атакованные во фланг, халкасписты – воины со щитами, начищенного до солнечного блеска, слепящего врагов, меди.

Еще немного, и кучка отважных рассеет целый вражеский корпус.

Это было бы катастрофой для македонян, что понимал Антигон. Злодейка-судьба, именуемая еще смертью, костлявой рукой косила его испытанных воинов. И Антигон тоже кричал, взывая к застывшим в оцепенении всадникам.

– Атакуйте же! Атакуйте, черт побери!

Потом царь мучительно закашлялся, пятная платок новыми кровяными пятнами. Подбежавший слуга пытался помочь, но Антигон оттолкнул его, хрипя:

– Скорее! Бери коня! Прикажи этим болванам напасть на конницу Клеомена!

Слуга бросился к лошадям и чрез несколько мгновений уже мчался во весь опор вперед. Но он не успел. Из рядов антигоновых всадников вдруг вырвался один, облаченный в новый блестящий доспех. Был он молод и дерзок, и имя его – Филопемен – знала лишь горстка всадников-мегалопольцев. С криком «вперед!» Филопемен направил коня прямо в болотистую низину, преодолел ее и вскарабкался на противоположный откос. За ним потянулись другие. Затем, наконец, зазвучали приказы гиппархов, решившихся поддержать порыв юнца. Всадники устремились вперед и сшиблись с бросившимися им навстречу спартанцами. Завязалась сеча, перевес в которой был на стороне македонян, ибо их было более тысячи, а спартанцев не насчитывалось и пятисот.

Но они встретили врага яростно. Жалобно крича, побежали прочь лошади, лишившиеся седоков. Воины в богато изукрашенных панцирях пали на землю, пораженные вражеской сталью. Одни обрели смерть, другие кричали от ран. Кричал и юный Филопемен: сброшенный с коня на землю, он бился пешим и был уязвлен лаконской сталью сразу в оба бедра. Кричал не от боли, от ярости, требуя склонившихся над ним друзей посадить его на коня. Но никто не решился сделать это, и тогда Филопемен пытался сам вскарабкаться на коня и падал вновь, лишившись сил.

Спартанцы понемногу пятились, теснимые врагом, но еще держались, потому что должны были держаться. Но тут совершили роковой просчет командиры пельтастов, прекратившие избиение очутившихся в кольце иллирян и устремившиеся на выручку своей коннице. Пельтастам удалось остановить врагов, но тем временем Александр и Деметрий из Фар собрали своих воинов и атаковали Эвклида. Атаковали сразу с двух сторон: иллирийцы, беотяне и ахейцы – в лоб, а акарнаны, о которых не знали ни Клеомен, ни его брат, обманутые Дамотелом, прельстившимся на золото Антигона – во фланг.

Клеомен не сразу понял, что произошло. Он лишь увидел, что полки Эвклида пятятся, и догадался, что случилась беда. Теперь уже нечего было рассчитывать на то, чтоб обрушиться на фалангу Антигона двумя бронированными кулаками. Теперь надлежало думать не о победе, а о спасении от поражения.

– Все вниз! – велел Клеомен генералам, и те повели полки с холма в долину, на выручку всадникам и уже выбитым со своей позиции воинам Эвклида. Судьба сбила шаг, поворачивая лицо к спартиатам.

Для спартиатов еще можно было все изменить, если македоняне задержатся с главным ударом, но Антигон бы искушен в боях не менее Клеомена, и потому уже двинул вперед фалангу, удвоив для верности ширину ее строя.

Эвклид, отчаянно бившийся в первых рядах, пал. Солдаты его бежали прочь, срываясь с круч и поражаемые в спину быстрыми акарнанами. В центре конница еще билась, валя врагов наземь ударами ксистонов, но была оттеснена на равнину, где превосходство македонян и ахейцев сделалось безусловным. Вскоре спартанские всадники обратились в бегство, спеша укрыться за спинами спустившихся на равнину пехотинцев. Неприятельские эскадроны преследовали их, сколько возможно, а потом отошли, не рискуя вступать в битву с полной ярости и сил фалангой. Настал черед сариссофоров.

Десять тысяч воинов шагнули вперед. Мерно, шаг в шаг, плечо в плечо, шит в шит.

– Держать строй! – приказал, кашлянув кровью, Антигон.

– Держать строй! – покрикивали офицеры.

Держать строй было нетрудно. Пространство между холмами ровное и потому идеальное для действия фаланги. Шаг, шаг, шаг! Мерный лязг оружия, разрывающий воздух, твердая поступь двадцати тысяч ног, сотрясающая землю. Нет силы, способной растерзать сплошную стену щитов и острожальных копий.

– Вперед! Во славу наших предков! Во славу царя Леонида и трехсот, павших в Фермопилах! Вперед! – воскликнул Клеомен, выхватывая из ножен меч, и шесть тысяч спартиатов пошли навстречу врагу. Справа и слева шли наемники, не столь преданные, но гордые клеоменовой славой. Царь Спарты не сомневался: наемники будут драться. Будут, но лишь до тех пор, пока не дрогнут ряды спартиатов. И тогда они побегут или, что хуже, перейдут на сторону победителя.

Шаг, шаг, шаг… Пора! Клеомен перешел на бег, его примеру последовали прочие воины – справа и слева. Стена спартиатов, ощетинившаяся копьями в точности, как и строй македонян, с криком обрушилась на врага.

Воздух наполнился воплями и скрежетом. Своим яростным напором спартиатам удалось потеснить врагов. Фаланга Антигона попятилась, трепеща копьями, в ней возникли опасные бреши, в какие тут же ворвались спартиаты. Массивные сариссы с хрустом пробивали щиты, пронзали закованные в броню тела, сверкающие мечи со звоном обрушивались на головы македонян, сминая увенчанные гребнями шлемы, разрубали наплечники, проникали между щитами.

Славное дело! Клеомен рубил с оттягом, разбрызгивая вокруг себя алые капельки крови. Рот его был оскален яростным криком. Пять, десять, пятнадцать македонян пали под ударами беспощадного меча, но враги держались. Они еще пятились, но не бежали. Не было силы, способной обратить их в бегство, ибо за спиной первой фаланги уже выстроилась, выставив перед собой копья, вторая, и сариссофорам просто некуда было бежать. И впереди и сзади их поджидала смерть, и потому они держались, истощая силы и ярость врагов.

А потом на фланги спартанского войска обрушились передохнувшие всадники и пельтасты. Наемники устояли, но попятились, а глядя на них ослабили свой натиск и спартиаты. Воспользовавшись этим, Антигон произвел стремительное перестроение. Под звуки труб воины поредевшей фаланги разошлись вправо и влево, уступая место товарищам.

Взору спартиатов предстала вторая фаланга – пять тысяч полных сил и желания победить копьеносцев. Под рев труб и ободряющие крики подскакавшего к своим воинам Антигона македоняне перешли в контратаку. Пять тысяч копий стальной восьмирядной щетиной вонзились в расстроенные ряды спартиатов. Первые шеренги пали, словно скошенные смертельной косой. Стоявшие позади лаконцы пытались сопротивляться, рубя иль отбрасывая щитом копья. Некоторые с разбегу бросались на этот частокол, но ни одному не удалось пробиться к врагам, чтобы пустить в ход меч.

Шаг за шагом копьеносцы теснили спартиатов, пока не отбросили их в лагерь, укрепленный валом и рвом. Клеомен швырнул прочь истерзанный щит с иссеченной лаконскою лямбдой.

– Сдержать! – закричал он, с отчаянием видя, как враги сначала по одному, а потом целыми группами, взбираются на вал. – Сдержать!!!

Но не было силы – сдержать, ибо все было кончено…

Битва при Селласии… Ах, эта битва при Селласии, о которой ни слова нет в школьных учебниках. Конечно, это не Фермопилы и не Филиппы. Она не была не столь грандиозна, как, скажем, Гавгамелы иль Ипс, и не повлекла таких жертв, как Канны или Зама. Наверно, она была не столь судьбоносна, хотя как посмотреть, ибо решала судьбу многих – и не только людей, но и государств, и даже стала знаковой для будущего.

Когда обращаешься к этой битве – злополучной битве при Селласии, не покидает ощущение, что битва эта была неестественной, искусственной, насильственной для обеих сторон. Толстой уверял, что любая война, любая битва неестественна, что она есть выражение миллиардов причин, хаотичной воли многих, выливающейся в слепое развитие событий, цепь случайностей, довлеющих над волей правителей и стремлением целых народов. Здесь есть зерно истины, но не проращенное зерно. Бывают битвы, предопределяемые не только волей вождей, но и волей народов, не только волей народов, но и самим ходом мирового развития; и случайности – лишь арабесочное обрамление таких войн, таящих глубокий, сокровенный, судьбоносный смысл.

Так, битва при Платеях была выражением претензии Востока на гегемонию в мире. Ксеркс замахнулся не просто на Грецию, но на весь западный мир; замахнулся, но проиграл – проиграл еще в Фермопилах.

Битва при Каннах – не просто олицетворение соперничества могущественнейших на тот момент держав, а новое столкновение Востока и Запада, еще большего Запада и еще большего Востока, ибо по сути своей римляне были западнее греков, а карфагеняне, как это ни парадоксально, восточнее персов. Это был апогей противостояния Запада и Востока в Древности, завершившийся победой Запада – пустой победой, ибо пройдут века – не так уж много – и верх одержит Восток, неиссякаемый, нескончаемый и буйный. При Фарсале Цезарь и Помпеи не просто боролись за власть, а решали, чему быть: республике или империи. Победил Цезарь, обеспечивший Риму еще пять веков гегемонии в мире.

Платеи, Канны, Фарсал… Там было за что сражаться, за что умирать. Но что делили в злосчастной битве при Селласии лаконцы и македоняне? Гегемонию над Элладой? К чему была нужна эта гегемония, когда над Балканами все отчетливей простиралась тень крыльев римского орла? К чему?

Этого мог не видеть Арат, достойнейший из греков, но ослепленный химеричной идеей единства через демократию и федерацию, хотя и демократия в античном ее выражении и федерация уже давно продемонстрировали свою нежизнеспособность. Но Клеомен, этот царственный мечтатель, грезивший об очищении мира. Будучи идеалистом в душе, в жизни он был редким, жесточайшим прагматиком, готовым на все, исключая разве что низость, на любые жертвы, когда речь заходила о достижении поставленной им себе великой цели – объединении Эллады. Но Антигон Досон, быть может, самый достойный из владык Македонии Они уже слышали поступь римских калиг, и что же искали в этой битве они?

Они не враждовали лично. Антигон не испытывал неприязни к Клеомену, спартанский царь не испытывал к Антигону ненавистного чувства, подобного тому, что, вне сомнения, у него вызывал Арат. Несомненно, Клеомен ненавидел македонян, как давних угнетателей Эллады, но не мог не признать, что македоняне все же лучше, роднее, ближе, чем далекая Сирия иль обретавший все большую силу Рим.

Несомненно, Антигон не любил спартиатов, оспаривавших у Македонии право быть первым в Элладе, но лакедемоняне были ему конечно же ближе, чем римляне иль египтяне. Но, тем не менее, они – эти два ярчайших героя своего времени – сошлись у Селласии, и была битва, по упорству и кровопролитности своей беспримерная в Древности.

Должно заметить, битвы Древности бывали не столь кровопролитны, как это порой представляется. Непосредственно в сражении редко гибла даже десятая часть противостоящих армий; если потери и бывали велики, то причиной тому было либо бегство одной из армий, либо избиение окруженных, как это случилось при Каннах. Когда же обе стороны имели возможность для отступления, число павших исчислялось сотнями, редко тысячами; причем считанными тысячами, хотя это и немало.

В битве же при Селласии Клеомен потерял более половины своей двадцатитысячной армии, причем пала почти вся гвардия. Из шести тысяч воинов-спартиатов, что вышли на эту битву, уцелело лишь двести. Соотношение ужасающее. Многим эта цифра кажется завышенной, но какой интерес тут был завышать? Преувеличивать славу – Антигону? Сомнительная слава. Или взывать о жалости – Клеомену? Достойна презрения подобная жалость. Нет, они не любили преувеличивать. Ни уж тем более взывать. Уцелел лишь каждый тридцатый из тех, что гордо именовали себя спартиатами – гражданами Лакедемона.

Кроме того, погибла большая часть наемников Клеомена, многие из союзников. Едва ли треть армии смогла спастись бегством, а пленных почти не было – македоняне их не брали. Македоняне также понесли потери, громадные для подобной битвы, когда ни одна из сторон не имела возможности ни окружить противника, ни полноценно преследовать его. Все это свидетельствует о ярости, с какой бились враги. И невозможно понять, в чем же причина этой ярости. Невозможно… Но это была выдающаяся битва. Клеомен разработал идеальный план битвы; лучшего плана в подобной ситуации не сумел бы придумать никто. Антигон ответил контрпланом, не менее блестящим. Они сплели в единый клубок без малого пятьдесят тысяч бойцов, чтоб подарить Смерти половину из них. И никто впоследствии: ни современники, ни потомки – так и не смог понять: кому и зачем это было нужно. Кому? Зачем?

Битва при Селласии… Ах, эта битва при Селласии, о которой ни слова нет в школьных учебниках.

Наемники побежали, справа и слева обходили вражеские всадники и пельтасты. Верный Федрон, по иссеченным доспехам которого струилась кровь, подвел коня.

– Спасайся, царь…

– Нет! – закричал Клеомен.

– Спасайся! – слабея голосом, повторил Федрон. – С гибелью войска наше дело еще не проиграно, твоя же смерть означает полный конец всему. Спаси себя, чтобы спасти Спарту!

Федрон покачнулся и упал. Клеомен подхватил повод коня. Несколько мгновений он колебался, размышляя, последовать совету Федрона, иль броситься в битву. Сердце жаждало доблестной смерти, разум требовал искать спасения, ибо Федрон был прав – одно лишь имя Клеомена способно было возродить величие Спарты. И Клеомен бежал – в Спарту, оттуда в Гифей, затем морем в Египет. С ним спаслось около ста спартиатов. Еще столько же сложили оружие, вручая свою жизнь победителю. Все прочие остались лежать на равнине поблизости от никому не ведомого доселе городка, прозываемого Селласия. Все прочие – все кроме двухсот. Их было шесть тысяч. Спаслись лишь двести, каждый тридцатый. Все прочие остались лежать. Прочие – цвет Спарты, которой не суждено было уж возродиться.

И мрачно взирая на груды мертвых тел, Антигон промолвил сопровождавшим его стратегам:

– Мы выиграли эту битву, но, кажется, лучше б мы ее проиграли.

– Почему?! – воскликнул Деметрий из Фар, гордый собственной доблестью и состоявшейся победой.

Антигон не ответил. Он лишь закашлялся и приложил платок ко рту, чтобы, отняв его, увидеть багровые пятна, яркие, словно плащи устлавших мертвое поле воинов. Спустя два месяца Антигон скончался от чахотки в Пидне. И последние его слова были:

– А все же лучше бы мы проиграли эту битву! Судьба…

1.4

В Гуанчжуне победно ревели трубы и рокотали пузатые, обтянутые буйволиной кожей барабаны. Трепетали черные стяги, в такт им колыхались черные же бунчуки на секирах ланчжунов. Улицы Сяньяна, столицы Тянься, были полны цяньшоу,[4] предвкушавших обильное угощение, площадь перед дворцом была запружена воинами и знатью – тысячами закованных в прочные латы шицзу и сотнями и сотнями хоу и гуандай, облаченными все, как один, в халаты из тонкого полотна темных оттенков и в кожаные колпаки, увенчанные символами придворного ранга.

Собравшиеся на площади ликовали в ожидании богатых даров и пожалований. Одни мечтали о золотой печати с фиолетовым шнуром, пределом вожделений других была должность тинчжана или пожалование на двадцать семей. Собравшиеся на площади походили на скопище очумевших от весеннего блуда пауков, что обитают в восточных степях: смертельно-ядовитых каракуртов – их напоминали чернохалатные чиновники – и тарантулов: пластинчатые доспехи воинов издали были схожи с блестящей в утренней росе мохнатой шкуркой степного охотника.

И в самом сердце паутины, во дворце Циняньгун, безмолвном свидетеле многих войн, переворотов и смут, затаился главный паук, тот, что даровал повод для ликования и сладких надежд. Еще вчера его звали Ин Чжэн, царь Цинь, сегодня же он придумал себе новое имя, более величественное и соответствующее действительности. Отныне он повелел звать себя Ши-хуанди – Первым Высочайшим императором. Красивое, что ни говори, имя! Советники и лехоу немало поломали голову, прежде чем выдумали его. Ши-хуанди или император Цинь Ши-хуан – Повелитель империи Цинь! Еще его называли тигром, волком или шакалом, столь свирепым и коварным представлялся он тем, кто боялись его. Сам же Ин Чжэн любил сравнивать себя с пауком – безобразной и смертельно опасной тварью, умеющей ткать западни, в которые рано или поздно попадаются беспечные мушки, тараканы и сверчки. Но теперь Ши-хуан…

– Ши-хуан! – император сладостно выговорил это слово, улыбнулся своим тайным мыслям, поднялся из кресла и направился к окнам, выводящим на крытую галерею. Царь неторопливо шествовал по выложенному мозаикой полу, минуя резные колонны из тунга и безмолвно стоящих подле них телохранителей-ланчжунов. Царь, царь… Раньше он звался царем. Теперь же он был больше, чем царь; он стал императором, повелителем многих царств. Раньше он величал себя именем Ин Чжэн, теперь же придворным было велено именовать повелителя величественным именем Цинь Ши-хуанди. Властитель Цинь еще не успел привыкнуть к новому имени, как и не успел до конца еще свыкнуться со своим новым положением.

Все с той же улыбкой, едва различимой на узкогубом лице, Ши-хуан положил ладони на прохладный мрамор, которым была облицована ниша окна. Император был худ и непривлекателен. У него был слишком длинный в представлении китайца нос, слишком узкие даже в представлении китайца глаза, тощая грудь, жидкие волосы, стянутые пучком на затылке. Голос императора сравнивали с клекотом хищной птицы.

Сощурив и без того узкие глаза, полуприкрытые от сторонних взглядов струящимися с короны жемчужными подвесками, Ши-хуан обежал взором заполненную людьми площадь. Да, сегодня великий день. Гонец привез весть о пленении последнего врага Цинь – Ци-ван Цзяня, царя Ци. Пало последнее царство, отныне Тянься – под властью единого правителя. Это великое благо для Поднебесной, для мириадов черноголовых, ее населяющих. Но это не столь важно. Главное, объединение стало благом для того, кто выше всех этих черноголовых, того, кто почти что бог, для бледного, чахоточной худобы человека, пожелавшего зваться Первым и Высочайшим императором.

Ши-хуан поморщился. Шум толпы, пусть даже ликующей, раздражал его. Это было правдой, что про него говорили – он не любил людей. Да и за что их было любить?

С самого детства люди доставляли правителю Цинь одни неприятности и беды. Он рано лишился отца. Юному принцу исполнилось лишь тринадцать, когда отправился в Хуанцзюнь отец, досточтимый Чжуан-сян-ван. Впрочем, быть может, он и не был отцом Ин Чжэна. Дело в том, что мать наследника до того, как очутиться в царском гареме, была наложницей Люй Бу-вэя, блистательного сюэши, с поистине придворным искусством проповедовавшим учения сразу и Кун Фу-цзы, и Шан Яна. Ин Чжэн появился на свет месяцев через семь после того как мать стала возлюбленной повелителя Цинь. Это дало злобным сплетникам повод посудачить над тем, кто же был истинным родителем наследника. Шептались, что наложница приняла в свое чрево семя Люй Бу-вэя. Как будто сиятельный царь не мог овладеть ей с согласия советника и друга еще до того, как официально принял в свой гарем! Как будто не случалось, когда женщины рожали детей прежде отведенного им природой срока! Как будто…

Император криво усмехнулся. Лично у него было мало сомнений относительно того, кто был его настоящим отцом. Конечно же Люй Бу-вэй, один из мерзких жучжэ! Быть может, именно эти пересуды – об отцовстве – и сократили жизнь другому отцу, досточтимому Чжуан-сян-вану, человеку, слишком ранимому и мнительному для того, чтобы быть властителем мириадов менее ранимых и мнительных.

Впрочем, грешно обижаться на Люй Бу-вэя, окружившего юного государя искренней заботой. Он как мог охранял Ин Чжэна от злобной молвы, старался защитить от ненависти и коварства, что пропитали насквозь стены дворца Циняньгун, делал все, чтоб сделать из мальчика настоящего правителя, сильного и мудрого. Проклятый жучжэ! Это он, кровный отец заставил Ин Чжэна задуматься над тем, что есть жизнь, а потом и над тем, что есть смерть.

Жизнь… В этом Ин Чжэн не открыл для себя ничего нового. Жизнь была вещью вполне обыденной. Солнце, ветер, вода, огонь, земля, сладкое питье и еда, дорогие одежды и прочие мелкие радости. Жизнь представлялась естественным даром, каковым, собственно говоря, и была. А вот смерть…

Смерть!

Ин Чжэн рано пришел к мысли о смерти. Поначалу он просто отмечал факт исчезновения людей – то одного, то другого из родственников, приближенных. Смерть, как факт. Именно так восьмилетний мальчик отметил смерть деда. Дед был, и вот его не стало. Он лежал неподвижный в резном гробу. И пол краской, толстым слоем положенной на лицо, проступала восковая желтизна. Маленький Ин Чжэн поклонился деду, желтому и неподвижному. И все. Он не слишком любил его, деда.

Отношение к смерти вдруг изменилось, когда ушел отец. Он лежал неподвижный, желтый и чужой. И Ин Чжэн понял, что смерть – это страшно, что смерть – это ничто, не солнце, не ветер, не дождь, не смех, не плач, не свет, не темнота, не пища, не глоток воды, не любовь и не ненависть – ничто! Грань, за которой беспредельная пустота, больше, чем пустота, ибо это ничто не имеет определения.

Ин Чжэн понял и испугался. Он испугался Смерти, он слишком любил жизнь. Он не хотел лишиться тех маленьких и больших радостей, что даровала ему жизнь. Будь он одним из бесчисленной толпы минь,[5] он, возможно, отнесся бы к Смерти проше; цянь-шоу, как царь убедится впоследствии, спокойно относились к Смерти. Они воспринимали ее с тем равнодушием – внешним, а быть может, и внутренним, какое бы мы назвали стоическим. Но Ин Чжэн не был черноголовым, коленопреклоненным рабом, не имеющим права думать о Смерти, ибо жизнь черноголового не стоила ничего. Ин Чжэн был повелителем черноголовых, его жизнь стоила безмерно много, и он был праве думать о Смерти, он был вправе страшиться ее. Он обратился к мудрому Люй Бу-вэю.

– Я боюсь Смерти! – сказал царь.

– Не ты первый, Бися,[6] – ответил мудрец.

– Но я не хочу умирать!

– Не ты первый, – повторил Люй Бу-вэй.

– Мне плевать, первый я или нет! Я хочу жить вечно! Ведь я первый, первый среди всех! И я хочу быть первым, кого минует смерть! Я хочу знать, как обрести бессмертие!

Мудрец мягко улыбнулся в редкие усы и столь же редкую седую бородку.

– Мы не знаем, что такое жизнь, можем ли мы знать, что такое смерть? – ответил он словами учителя.[7] – Можем ли мы знать, что есть бессмертие?!

Но подобный ответ не удовлетворил юного принца. И с тех пор он возненавидел жучжэ, к которым до того относился вполне благосклонно. Мудрецы были не единственными, кого ненавидел Ин Чжэн. Еще он ненавидел придворных, всех этих высокомнящих личжу с их вымученными улыбками, неискренней лестью, отрепетированными поклонами. Они были лжецами и ненавидели Ин Чжэна, а скрывали свою ненависть лишь потому, что властитель Цинь был наделен силой.

Минь, народ… Ин Чжэн не знал его, но также ненавидел, ибо подозревал, что черноголовые: от самых последних би чжэ до отмеченного властью и высшим расположением лехоу – ненавидят его; ненавидят за то, что он лучше, благороднее, выше всех.

Вот если бы можно было обойтись без всех их: князей и мудрецов, крестьян и рабов-тунов. Оставить одних лишь шицзу, чтобы те охраняли драгоценную персону императора. А всех остальных бросить в широко разверстую пасть Тянь-лана – Небесного Волка. Но, к сожалению, это неисполнимо. Кто будет тогда кормить и одевать владыку Тянься, кто будет следить за сбором налогов, кто будет придавать пышность дворцу.

А было бы великолепно – остаться одному в окружении преданных ланчжунов, а то и вообще одному, ибо нельзя в полной мере положиться на преданность человека. Кому, как не владыке Цинь, не единожды преданному друзьями и недругами судить об этом?! Кому?! Разве не ему, правителю, преданному своим первым министром?!

Его звали Лао Аем, и он был учеником мудрого Люй Бу-вэя и ближайшим советником Ин Чжэна. Лао Ай обладал громадной властью и пользовался расположением матери, вдовствующей царицы. Как потом выяснилось, Лао Ай был ей не только советником, но и другом. Его ввел во дворец Люй Бу-вэй, еще один старинный друг царицы-матери. Мудрец боялся, что его тайная связь с царицей откроется, почему и нашел себе подмену в лице верного и преданного слуги Лао Ая. Юного красавчика выдали за кастрата и приставили служить царице. И очень скоро мнимый евнух обрел громадную власть.

Люди стали бояться Лао Ая и заискивать перед ним. А сам Лао ай боялся лишь одного человека. Он боялся Ин Чжэна, он лучше других знал характер государя. Из котенка вырос тигр с сердцем шакала – безжалостный, коварный и неразборчивый в средствах. И этот тигр собирался опустошать не только охотничьи угодья соседей, он был готов творить кровавый пир и в собственном доме. По крайней мере, так говорил Лао Ай. Говорил за глаза, пряча эти самые лживые глаза при встречах с Ин Чжэном в низком поклоне. Он склонялся до самого пола, но мечтал видеть склоненных перед собой. Он был непомерно честолюбив, этот выскочка Лао Ай, жалкий цэши, непостоянный и лживый, как и все люди низкого сорта.

Лао Ай принадлежат к жучжэ, ставящим отцовские обычаи выше блага государства. Лао Ай был против сильного правителя, ибо полагай пагубой власть тигра над стадом овец. Лао Ай боялся возвышения Ин Чжэна. Безвольный юноша устраивал искушенного во власти царедворца, тигр с сердцем шакала и повадками паука пугал. Лао Ай решил не выпускать тигра из клетки и поднял мятеж.

Он был умен и обладал немалой властью, цэши Лао Ай. Он хорошо знал, в чем заключен тайный смысл власти. Лишь люди несведущие в государственном управлении полагают, что властвует царь. На деле все решает бамбуковая дощечка, испещренная замысловатыми иероглифами и скрепленная печатью. Дворцовый писец составил подметный указ, а резчик изготовил поддельные печати из небесно-молочного камня, кощунственно украсив их ручки изображениями дракона и тигра.

То был год, осененный звездой Фу-эр,[8] когда слуги Лао Ая, вооруженные мечами и луками, двинулись ко дворцу Цинянь-гун. И быть бы беде, но вовремя вмешался преданный Ли Сы, еще один цэши, но ненавидевший Лао Ая. Ли Сы был умен и мечтал о власти, Лао Ай знал о честолюбии Ли Сы и противился его возвышению.

– Государь, тебя предали! Враги идут во дворец! – кричал в тот день Ли Сы, вбегая в царские покои.

Признаться, Ин Чжэн испугался. Конечно, он был тигром, но с сердцем шакала. А шакалье сердце подвержено страху. Царь смертельно перепугался и хотел даже бежать, но Ли Сы, забыв об этикете, вцепился прямо в отворот изукрашенной драконами кофты[9] и остановил повелителя Цинь.

– Тебе нечего опасаться. Если не веришь своим слугам, доверься ланчжунам! Они не предадут!

Ланчжунлин – тысяча телохранителей, набираемые лично царем и зависящие лишь от его милостей. У них не было повода для измены. Ин Чжэн повелел позвать к себе командиров ланчжунов.

– Я предан, – сказал царь, с трудом усмиряя вдруг возникшую в руках дрожь. – Готовы ли вы защитить своего господина?

– Да! – дружно ответили генералы, которым глупо было ждать милостей в случае смены правителя.

Тысяча вышла навстречу бунтовщикам и в жестоком бою разгромила их. Лао Ай и ближайшие его сподвижники бежали, но были пойманы. Заговорщики молили о пощаде: Ин Чжэн покачал головой.

– Они задели чешуйки на шее дракона![10] – сказал он. – И нет им прошения!

К преступникам применили все виды казней, сочтенных повелителем Цинь достойными подобного злодеяния. Одних рассекли пополам, предварительно кастрировав, других разорвали лошадьми, третьих сварили, четвертых изрубили на мелкие части. Л ишь несколько счастливчиков, наименее запятнавших себя, умерли легко – им пробили темя. Ин Чжэн не ограничился расправою с немногими негодяями. В назидание всем негодяям, готовым покуситься на жизнь царя, были истреблены родственники казненных. В отношении этих несчастных палачи были еще более милосердны – их просто закопали живьем.

Пощажен был лишь Люй Бу-вэй, которого не без основания подозревали не только в тайном отцовстве, но и в участии в заговоре. Ин Чжэн не решился прилюдно умертвить того, кто, возможно, был причастен к его появлению на свет. Мудреца просто лишили власти, а его место при царе занял верный Ли Сы. Вскоре Люй Бу-вэй покончит с собой, выпив отравленного вина.

Ши-хуан усмехнулся, подумав: а, быть может, нашелся некто, кто сделал вино отравленным.

Крики толпы раздражали. Император повернулся и нечаянно задел левым локтем балку, очерчивавшую оконный проем, отчего поморщился. Напомнила о себе старая рана, память о еще одном злодеянии. Эту рану нанес правителю Цинь знаменитый убийца Цзин Кэ, нанятый подлым принцем Данем. Цзин Кэ едва не убил царя, но, хвала Тай-ян, Ин Чжэн владел мечом не хуже цыкэ, а от страха его ноги стали быстрее ветра. Тогда он спасся, отделавшись царапиной на локте, но любви к человечеству сей прискорбный случай не прибавил. Слишком многие из черноголовых жаждали кончины властителя Цинь, а он ужасался самой мысли о подкрадывающейся, словно полуденный тигр, смерти. И когда император вспоминай о ней, ничто уже его не Радовало его – ни ликующие крики толпы, ни победоносные донесения генералов, ни торжественно выкладываемые у его ног трофеи. На ум шли ноющая рука, больное колено и огненный ком, что все чаще сдавливал грудь. На ум шла она, смерть.

Смерть… Это именно ей царство Цинь было обязано своим стремительным возвышением. Когда юный Ин Чжэн вдруг задумался об ужасающем смысле Смерти, в нем пробудилось великое желание отвратить ее. Отвратить – любым способом избежать ужасающего ничто, желтого источника небытия. Отвратить, но как?

Ответ дали фанши, почитатели дао. Фанши умели вызывать духов, им приписывали знание жизни и смерти. Величайший из фанши Шао-Цзюнь, прозванный еще У-ди, поклонившись до самого пола, поведал императору:

– Я знаю, как развеять тревогу сиятельного властителя Цинь. – Тут маг доверительно, почти фамильярно улыбнулся. – Если принести жертвы богу очага, можно вызвать души умерших; вызвав души умерших, можно превратить киноварь в золото; если из полученного золота изготовить посуду для питья и еды, можно продлить жизнь. Ну а продлив жизнь, повелитель обретет возможность встретиться с небожителями на горе Пэнлай и испить напиток бусычжияо.

Все оказалось не столь уж сложно. Маг принес жертвы богам и вызвал души умерших. У императора до сих пор были сомнения, что он видел именно души, но по темному притвору храма, где происходило волхование, и впрямь носились какие-то неясные тени. Может, это действительно были души.

Затем У-ди изготовил из киновари золото. Он на глазах Ин Чжэна и двух доверенных цэши положил в шкатулку из тиса мешочек с киноварью. Шкатулку закрыли и опечатали, после чего фанши прочитал магическое заклинание. Когда резную крышку откинули, в шкатулке оказалось чистое золото.

В это чудо владыка Цинь тоже не очень-то поверил, хотя его душа и жаждала чуда. Он даже со смешком попросил мага превратить в золото всю киноварь в Поднебесной, запасы которой были поистине неисчерпаемы, но У-ди отклонил подобную просьбу, сославшись на то, что чары отнимают у него слишком много сил.

Из золота выплавили кубок и чашу, из которых император пил и ел. У-ди уверял, что это укрепит его силы. Может, оно так и было, но особого прилива сил царь тогда не почувствовал.

Оставалось последнее средство – испить эликсир бусычжияо. И дело теперь было за малым – добраться до горы Пэнлай, что плавала в море Ланье, и принять из рук небожителей чашу с драгоценным питьем. Но путь к заветной горе преграждали царства, вот уже семь поколений враждебные Цинь. Ни одно из них не пропустило бы Ин Чжэна через свои земли. И выход был один – война.

Для этой войны Ин Чжэн собрал войско, равного которому еще не знала Тянься. Он облачил шицзу в блестящие латы и вооружил их арбалетами-дахуанами, стрела из которых пробивала самый прочный доспех. Он отказался от неуклюжих колесниц и создал полки из всадников, вооруженных и сражающихся по образцу северных варваров. Ни одна армия не могла противостоять бронированным ратям царства Цинь.

Год из года циньцы шли на восток, подобно шелковичному червю объедая цветение вражеских царств. Пылали города и села, обагренные кровью мечи выкашивали посевы, длинные секиры-мао с хрустом вгрызались в стволы яблонь и вишен, злые руки забрасывали падалью и землей колодцы. На пепелищах оставались лежать горы трупов. Сколько? Кто их считал! Но известно, что число казненных порой исчислялось сотнями тысяч.

Все это длилось целых двадцать пять лет. Ровно четверть века понадобилось на то, чтоб источить корни враждебных древ и повалить их одно за другим на опаленную солнцем землю.

Год из года Ин Чжэн содрогался от мысли, что не успеет опередить смерть, что она настигнет его раньше того дня, как он увидит гору Пэнлай. Мысль точила циньского царя, иссушая душу и источая тело. От рождения не отличавшийся крепким здоровьем, он страдал от многих болезней: все сильнее болела грудь, ныли колени, покалывало в правом боку. Все чаще приходилось прибегать к чудодейственным средствам, изготавливаемым фанши, что поддерживали силы, а потом вновь ослабляли тело. Ин Чжэну стали сниться кошмары. Он кричал по ночам, а пред тем, как улечься в постель, клал под подушку меч, ибо боялся нежданной Смерти.

И, наконец, все было кончено. Путь к бессмертию был открыт. Император мог смеяться над Смертью. Мог…

Позади послышался негромкий кашель. Ши-хуан обернулся. Чжао Гао, его правая рука, отвесил поклон. Нефритовые шарики на колпаке евнуха глухо ударились друг о друга. Император чуть дернул головой, что означало высшую степень благоволения.

– Все готово, Бися.

Ши-хуан вновь кивнул. Поддерживая левой рукой полу широкого халата, украшенного златотканными изображениями диковинных животных, император направился в тронную залу, где уже ждали близкие к нему люди, первые сановники государства.

Тронная зала была невелика, как бы невелик и сам дворец Циняньгун, который вряд ли бы произвел впечатление на путешественника, повидавшего хоромы царей Ассирии, Вавилона и Парсы, тиранов Сиракуз и Галикарнаса, владык Сирии и Египта. Дворец представлял собой довольно просторное и вместе с тем безыскусное строение, по форме почти правильный квадрат, сооруженное по большей части из дерева, а также из мягкого камня, крытое черепицей. Едва ли не добрую половину его занимала тронная зала, чьи своды поддерживали двенадцать колонн, отделанных серебром и нефритом. Эти колонны, пожалуй, были единственным, на чем задерживался взор. Нет, такой дворец был явно недостоин владыки Тянься. Повелитель Поднебесной нуждался в новом, величественном и роскошном жилище, подобающем его положению.

Сейчас тронная зала была полна людей. Здесь собралось несколько сот гуандай и хоу высших ранга. Тесной толпой сгрудившиеся перед троном, они при появлении Ши-хуана дружно пали на колени, приветствуя своего повелителя. Император неторопливо прошел мимо распростершихся ниц людей, поднялся на двенадцатиступенчатое возвышение, на котором стоял трон и опустился на расшитое шелком сиденье. На него дохнуло дымком возженных на треножниках благовоний. Ши-хуан поморщился: ароматы южных трав напоминали страшный запах тлена.

Но он совладал с собой и кивнул ставшему справа Чжао Гао. Евнух хлопнул в ладоши, давая понять, что можно встать. Придворные поднялись с колен.

Ши Хуан изобразил милостивую улыбку, неестественно натянутую на хищном нервном лице. Затем он заговорил, и голос его был хрипл, словно карканье ворона. Криво дрогнула щека, рот исторгнул орлиный клекот.

– Мы рады сообщить нашим слугам добрую весть. Отныне больше не существует ни Чу, ни Ци, ни Янь, ни Чжао, ни Хань, ни Вэй![11] Отныне есть только Цинь. Отныне есть единый народ, единое государство, единый правитель. Настала эпоха нашего величия, эпоха Хэй-ди! Радуйтесь, люди Цинь!

Шквал восторженных криков перекрыл последние слова повелителя Поднебесной.

Льстецы ликовали. Чжао Гао улыбался. Цинь Ши-хуан собирался отправиться к морю Ланье. Китай вступал в эпоху невиданного расцвета…

1.5

Острова близ Иллирии издревле пользовались дурной славой. Еще во времена Кипсела в адриатических бухтах обустроились пираты, дерзкие молодцы, дикие обличьем и сердцем. На легких суденышках – человек по полсотни на каждом – эти молодцы охотились за неосторожно приблизившимися к живописным берегам купцами. Едва лишь коринфский или тарентийский навигатор начинал подумывать о том, чтобы причалить к суше и набрать воды, как из-за какого-нибудь ничтожного островка без имени и прозвания выскакивали узкобортные лодки, набитые уродливыми, истошно вопящими людьми. И нужно было что есть сил налегать на весла, ибо в противном случае можно было расстаться не только с кораблем и грузом, но и с собственной шкурой. И бледный, как мел, триерарх что есть мочи кричал келевсту, чтобы тот подстегнул фебиов. И матросы карабкались на мачту, дабы попытаться поймать слабый ветер, а немногочисленные воины спешили к бортам. И благодарение богам, если они вмешаются! Если Посейдон ударит быстрой волной или Зевс пошлет на подмогу стремительного Эола. А если нет, то запоют стрелы и ударят мечи о мечи. И сотня лихих головушек отправится на корм местным крабам, и ни купцу, ни его спутникам больше не увидеть родных очагов, жен и детей. Дурные места. Дурные! Но изобильные и прекрасные. И потому-то тянуло сюда человека. Тянуло с давних пор…

Тянет и сейчас. Особенно с тех пор, как железная калига Римских легионов придавила Апеннины. Кому-то это пришлось не по вкусу. Но, как верно замечено, что плохо одним – хорошо Для других. Пришедшее на берега Италии успокоение оживило торговлю. Все чаше эллинские, македонские, а то и сирийские купцы заходили в ласкающие взор воды Адриатики. Все чаще появлялись здесь и римские корабли. А значит, есть добыча у пирата!

Иллирийские корсары, дикие обликом и сердцем, заслуживают отдельной книги. В нашей же истории они лишь эпизод, ибо пришло время других героев, но эпизод занимательный. Звезда иллирийцев взошла во времена, когда погрязли в хаосе междоусобиц и войн Македония и Эпир, равно претендовавшие на власть на Адриатике. Увлекшимся битьем горшков соседям было не до теплого моря, и иллирийцы воспользовались этим. Как-то незаметно, не за день и не за два, они покинули укромные гавани и вышли на морские просторы. Но вышли не за тем, чтоб торговать. Почтенное занятие торговлей иллирийцы недолюбливали по той простой причине, что торговать им было нечем, благо имели они лишь самый хлеб насущный, да еще немного рыбки и винца к этому хлебу. Но и вкусно покушать, и славно одеться иллирийцы, как и все прочие обитатели мира любили. Потому-то они и открыли охоту сначала на одинокие корабли, потом на морские караваны, а потом и на прибрежные города.

Неблагородное, скажете, дело?

Еще как благородное! Сам Одиссей, некогда правивший неподалеку, на Итаке, не брезговал добычей с морского разбоя. Сам Одиссей, исчезнувший в никуда.

А сколько иных имен, прославленных словесами Гомера иль старика Геродота! Геракл, Ахиллес, Аякс – едва ли кто считал неприличным опасное ремесло волка морей. А Поликрат, оспаривавший счастье у самих бессмертных богов! Так, что ни говорите, обитатели Средиземноморья, именовавшегося в те времена Ойкуменой, не видели в пиратском промысле ничего постыдного, хотя и не считали его почетным, как во времена Моргана или Дрейка. Они просто считали это занятие ремеслом и соответственно к сему ремеслу относились – как к работе, дающей хлеб и вино, чрезмерным морализаторством себя не отягощая. Никто, ни один – ни египтянин с финикийцем, ни грек или сириец, ни обитатель богом затерянной на задворках мира Иллирии…

Афон, достойный вождь иллирийцев и первейший из местных пиратов, объединил собратьев по ремеслу и превратил морской разбой в доходный промысел. Начал сей достойный искатель приключений вполне скромно – с ограбления купцов, да разорения эпирских и греческих берегов. Но аппетиты росли, как росла и уверенность в силе пиратской ватаги. Очень скоро Афон ощутил силу, чтобы заявить о себе во всю иллирийскую глотку. Не имея особых пристрастий ни к македонянам, ни к этолийцам, ни к ахеянам, Афон избирал врага и друга, руководствуясь прагматичными соображениями. Тот, кто платил, становился другом, у кого не было денег на то, чтобы стать тем, кто платит, становился врагом. А так как вожделенное злато есть предмет непостоянный и преходящий, враги и друзья Агрона частенько менялись местами. В общем, все было правильно, все было хорошо. Ну а закончил свой жизненный путь пират Афон просто блестяще, избежав и меча, и креста, и даже яда от лучших друзей. За македонские деньги он пришел на помощь жителям Медиона, терпевшим разорение от гнусных этолийцев, вчерашних друзей и сегодняшних врагов Афона. Он приступил к Медиону, еще не зная, что будет делать. И тут вдруг совершенно случайно узнал – многие большие удачи свершаются благодаря этому самому «совершенно случайно»! – что его враги, бестолковые и самоуверенные, назначили назавтра выборы фрурарха города, ими еще не захваченного.

Надо отдать нашему пирату должное, он не стал тратить время на долгие колебания. Вечером пиратские лембы подошли к берегу и высадили десант. Наутро продравшие глаза этолийцы обнаружили перед собою толпы воинственно настроенных пиратов. Слегка заволновавшись, этолийцы начали выстраиваться к битве, предусмотрительно предоставив врагам место для построения войска. Но пираты не намеревались сражаться по правилам. Нужно было быть сумасшедшим, чтобы вступить в битву с неприятелем, превосходящим и числом, и оружьем. Пираты ударили с ходу, сбив сначала легкие отряды, а потом и устремившуюся им на помощь конницу. Когда ж этолийцы двинули на врагов свои главные силы, в спину им ударили приободрившиеся защитники Медиона.

Победа была полной. Медион был спасен. Пираты честно отработали свои деньги и захватили большую добычу. Агрон так обрадовался этой победе, что принялся тут же отмечать ее, благо вина в этолийском лагере оказалось в избытке. И отмечал победу столь рьяно, что опился и помер. Славная смерть, достойная не только Афона, но даже и Александра![12]

Власть над пиратами унаследовала супруга покойного Тевта, женщина весьма энергичная. Сама она не могла командовать пиратскими ватагами, но при ней был некий Скердилед, какой приходился Тевте то ли кровным родственником, то ли любовником. По утверждениям современников этот самый Скердилед был отъявленным мерзавцем, но, как нередко бывает, мерзавцем с задатками полководца. Он поднял черное знамя, выпавшее из похмельных лапищ Агрона, и с честью понес его по городам и весям Балкан. Начал наш новый герой резко за здравие. Сотня лемб отправилась из Сколры к Фенику и хитрым маневром захватила его. Покуда вопящие от ужаса эпироты искали заступничества у соседей, банды Скердиледа опустошали Эпир. От сего приятного занятия пиратов отвлек призыв неутешной вдовы Тевты, против которой восстала часть подданных. Скердилед убрался из Эпира, но перед тем как ступить на борт флагманского корабля пообещал вернуться, да столь внушительно, что акарнаны, до которых пираты не успели добраться, поспешили признать над собой власть Тевты.

С началом весны пираты отправились в новый рейд. Скердилед разделил свое воинство на две части. Одну он повел к Эпидамну, а другая неспешно, без весел, направилась к Керкире. У обывателей Эпидамна молодцы Скердиледа попросили воды. Когда же те – наивные! – согласились, воины вошли в город, пряча в толстостенных сосудах мечи. Едва очутившись за стенами, пираты перекололи сторожей и дали сигнал на корабли, откуда тут же рванула к берегу ватага алчущих крови и злата молодцев. Все бы хорошо, да вот эпидамцы оказались не робки душою. Похватав оружие, горожане выбили непрошеных гостей из города, и тем не оставалось ничего иного, как обложить стены осадой. Оставив помощника, одноглазого Магрока, командовать осаждавшими, Скердилед прыгнул в стремительную лембу и поспешил ко второй части своего флота, какая направлялась к Керкире.

В этот раз все прошло как по маслу. У островитян не было сил, чтобы противостоять воинственным ордам иллирийцев. Побросав дома и пашни, они искали спасения за стенами города, к каким немедленно подступили пираты. К Керкире уже спешила на помощь ахейская эскадра. Что ж! Пираты без колебаний устремились навстречу. Ахейских кораблей было всего десять, но то были тетреры – корабли не просто быстрые, но еще и мощные. Куда легкой, беспалубной лембе тягаться с двухсотвесельной тетрерой! В первой же стычке отправились на дно сразу три пиратских судна. Но и Скердилед был парень не промах. Он приказал связать лембы по четыре штуки в один ряд и выставил эти импровизированные крепости против ахейских галер. Враги возликовали, решив, что пираты со скудоумию своему сами выкопали себе могилу. Лишь самый бездарный наварх не сумеет вонзить окованный бронзой нос тетреры в неподвижно распластавшегося на волне врага. Вонзить да, а вот вытащить…

Десяток лемб – не такой уж большой убыток. Тараны ахейских галер застряли в смоленых бортах, и в тот же миг на палубы ахеян посыпались пираты – сотни пиратов, благо на каждую тетреру приходилось по четыре пиратских посудины. Разъяренные молодцы в мгновение ока смели растерявшихся пехотинцев, половину из них перерезав, а половину просто пошвыряв за борт. Четыре судна были захвачены, одно пушено на дно, оставшиеся пять спаслись постыдным бегством.

Торжествующие пираты вернулись в гавань Керкиры, ведя за собой захваченные суда. Керкирянам не оставалось ничего иного, как капитулировать. Теперь очередь была за Эпидамном. А затем должен был настать черед ахейских городов и местечек.

Но тут вышла, что говорится, маленькая неувязочка. Еще зимой к пиратской царице явились послы из Рима с настойчивой просьбой, можно даже сказать – требованием унять распоясавшихся молодцев. Но барахло, потоком выгружаемое на берег с пиратских лемб, настраивало царицу на философский лад. Тевта вела надменно с послами, а когда один проявил дерзость в словах, недолго думая, приказала убить наглеца. Римляне ж были не из тех, кто забывают обиды. И когда удачливый Скердилед готовился уже праздновать очередную победу, на горизонте вдруг появились паруса кораблей. Один, два, десять, двадцать, сто… Двести кораблей! Консул Гней Фульвий с чисто римским размахом привел к Эпидамну двести кораблей. Пиратам не оставалось ничего иного, как бежать к морю и спасаться бегством, полагаясь на скорость своих лемб. А тут еще пришла весть, что Деметрий из Фар, оставленный Скердиледом заведовать Керкирой, переметнулся на сторону римлян. А что ему было делать? Да еще вдобавок появился другой флот, везущий к изломанным берегам Иллирии римскую армию второго консула Луция Постумия.

Пираты бросились врассыпную. Одни укрылись в потаенных бухточках, где рассчитывали отсидеться, пока римляне не уйдут восвояси. Другие, что поглупее, побросали лембы и укрылись за стенами городов. Но города распахивали ворота, а те, что пытались сопротивляться, ждала жестокая участь. Тевта попыталась отсидеться в Ризоне, но по весне запросила пощады. Римляне выказали милосердие, какого и сами, похоже, не ожидали. Они даже оставили Тевте ее царство, правда, порядком урезав его; но при этом запретили горячим иллирийским парням выходить в море и заниматься столь любимым их сердцу разбоем. И это было печально.

Так грустно, что и не передать. Золото и серебро больше не звенели в кошелях пиратов, а улыбки исчезли с их свирепых лиц. Плохо пирату, когда нет моря. А моря не было. Нет, конечно же оно было, но не для пирата, ибо римские корабли были настороже. И так тянулось долгие шесть лет, пока не пробудился Деметрий из Фар. Взыграла буйная кровушка, и бросил Деметрий тайный клич слегка приунывшим, но бравым еще парням, изнывающим от тоски в бесчисленных бухточках. Бросил, напоминая, кто они есть. Но надо ли было напоминать! Не прошло и луны, как в море скользнули узкие тела лемб. Обветшалые и новенькие, облезлые и пропитанные свежим варом, хлопающие по ветру узкими парусами.

И новь лилась кровь, и истошно кричали перепуганные насмерть купцы. И вновь сверкало солнце на извлеченных из купеческих ларей монетах. Солнце сверкало…

Солнце слепило. Магрок приставил ладонь ко лбу, пряча от слепящих лучей единственный глаз: второго он лишился еще неопытным юнцом, не сумев увернуться от удара в лихой абордажной схватке.

– Не видно?

Магрок перевел взгляд на стоящего рядом Стегра, своего помощника и соучастника в опасных предприятиях. Привычка из-за единственного глаза смотреть на собеседника искоса вкупе с хищным профилем придавали Магроку сходство с высматривающим добычу орлом. Сейчас этот самый орел пытался понять, зачем Стегр напялил на голову шлем – весьма нелепый на вид медный котелок, сверкавший так, что резало глаз.

– Нет, – покачал головой Магрок.

Они шли вдоль берега примерно в двадцати – двадцати пяти стадиях южнее Лисса. Недурное местечко, обычно кишащее пузатыми торговыми судами. Но сегодня здесь было пусто, и пустота эта наводила тоску. Магрок зевнул, после чего чуть повернул голову и покосился за спину. Чуть позади и мористее его «Осы» – так прозвали корабль Магрока за особую стремительность – шла еще одна лемба, экипаж которой, вне сомнения, также испытывал скуку. Магрок вернул единственный глаз в исходную точку. Море больно ударило по зрачку яркими бликами напоенной солнечным светом ряби, похожей на шкуру бесформенного чудовища.

– Дерьмо! – пробормотал Магрок, поправив повязку, прикрывавшую язву вытекшего глаза.

И, словно откликнувшись на бранное словцо, с вершины мачты завопил пират, следящий за горизонтом.

– Корабль! Корабль!

Магрок дернул головой, устремив взор вверх. Рука наблюдателя указывала куда-то в простор моря.

– Ходу! – рявкнул пират.

Повинуясь этому крику, поползли по мачте бравые парни, расправляя до полного вздоха узкий, хлопающий ветром парус. Стегр принялся колотить в барабан, задавая ускоренный ритм. «Оса», прыгая по волнам, рванулась вперед, словно застоявшийся в стойле конь.

Свистел ветер, бросавший в лицо клочья холодной, острой на вкус пены. Сумасшедшая чайка, оставившая кромку прибоя, о чем-то голосила за кормой. По небу летели облака. Наверно, летели…

– Быстрее! – кричал Магрок, и лемба внимала его воплю, набирая ход. Быстрее! – визжал ветер. Быстрее! – вторили облака. Быстрее! – скрипели борта, роняя вниз окрашенную чернью смолы пену. Быстрее…

Он приближался. Он – сначала парус, потом корабль. Потом…

Пентера! Кажется, это охнул Стегр.

– Пентера!

Пентера значила – Рим. Более здесь не могло быть пентер, вернее квинкверем, как называли эти гигантские корабли римляне. Пентера значила большие проблемы и полное отсутствие добычи. Но…

Магрок посмотрел на Стегра, и Стегр кивнул Магроку. Раз римляне душили славных парней, значит, славным парням следовало б отплатить римлянам. Следовало б, если хватит отваги. Хватит ли?

– Хватит? – спросил Магрок у Стегра. Тот с усмешкой кивнул.

– Давай!

Магрок обернулся. Вторая лемба, под началом Доква, шла следом, готовая повторить маневр флагмана.

Квинкверема была уже близко. Так близко, что можно было отчетливо различить не только частокол весел, но и суматошно снующих за бортами солдат. Послышался глухой, слабый, едва различимый из-за рокота волн рев военной трубы. Пентарх подбадривал себя и своих людей.

Нервно куснув губу, Магрок покосился на стоящего рядом Стегра. Тот понимающе посмотрел на капитана. Еще бы не понимать. Враги располагали доброй сотней легионеров, к каким, в случае надобности могла присоединиться сотня тринитов. Пиратов, включая гребцов, было не более полутора сотен. Не слишком уж много, если учесть сколько стоит в бою гражданин свободного Рима. Но и не так уж мачо, если принять во внимание ту злость, что накопили бравые парни на этих самых граждан.

Корабль был уже близко. Это был римлянин, и, несомненно, пентера, та самая, что сыны Ромула срисовали у пунов. Три ряда весел, самый нижний из которых обслуживался пятерным количеством гребцов. Отсюда и быстрота, какой не имеет триера. Отсюда и маневренность, уступающая разве что стремительной лембе.

Бах! Камень с резким грохотом врезался в нос судна рядом с Магроком. Плохая новость – на квинквереме есть балеарец.[13] Бах-бах! Еще два камня. Балеарцев не меньше, чем трое. Из-за спины коротко взвизгнули тетивы. Бравые парни – не лучшие лучники в этом мире, но тем не менее, стрелы попали в пентеру, какая, несмотря на все усилия гребцов, не могла сравняться по ходу со стремительными узкорылыми лембами.

Магрок махнул рукой. Вторая лемба взяла вправо, обходя пентеру с другого борта. Воздух разрезал хищный свист от близкого камня. Магрок ухмыльнулся. Забава была ему по душе. Позади послышался крик уязвленного стрелой или камнем. В тот же миг, словно повинуясь этому крику, «Оса» рванулась в сторону. Хруст весел – они полетели разом, сломанные либо вырванные из рук, смоленый борт соприкоснулся с бортом, и вонзились в древесное тело крюки гарпагонов, взвились вверх абордажные кошки. Магрок схватился за ближайшую из них, брошенную от носа, истошно при том завопив:

– На борт!

Невзирая на то, что бравые парни сразу дали понять о своих недобрых намерениях, обитатели квинкверемы до последнего не могли поверить в то, что пираты решатся напасть на них. Потому абордажная партия поначалу встретила слабое сопротивление. Лишь четверо эпибатов бросились навстречу Магроку и еще двум перемахнувшим через борт пиратам. Трое на четверо? Ловкий удар мечом, и Магрок уравнял численность сражающихся.

Кровь пурпуром растеклась по палубе, воздух огласил звон стали. Через борт один за другим перемахивали пираты. Навстречу спешили наконец-то проникнувшиеся серьезностью происходящего римляне. Это были эпибаты в полном вооружении легионеров.

Потом из-под палубы начали выскакивать гребцы-триниты, оставившие ненужные более весла. Поначалу верх был на стороне пиратов, атаковавших неприятелей сразу с обеих сторон. Иллирийцам удалось оттеснить врагов от бортов, сбив их в нестройную кучу в центре судна, но очень скоро римляне опомнились и начали теснить нападавших, используя превосходство в вооружении и выучке. Тонкие легкие клинки пиратов натыкались на массивную твердь скутумов, безжалостные римские мечи без труда находили шелку в легком вооружении иллирийца. А тут еще триниты начали бросать пилумы, при умелом ударе пробивавшие насквозь и обтянутый грубой кожей шит и его владельца. Пираты попятились. Отчаянно размахивая мечом, Магрок сознавал, что еще немного, и пираты бросятся на лембы, куда последуют и римляне. И тогда охотники в единый миг обратятся в добычу. Брошенное кем-то копье скользнуло по шлему Магрока, слегка оглушив капитана. Он отшатнулся к борту, стоявший рядом пират защитил его от нового удара и рухнул на палубу с пробитой грудью. Магрок сразил легионера, ухитрившись просунуть меч между щитом и шлемом. И тут же на него насели еще двое врагов. Прижатый к борту, Магрок яростно рубил налево и направо, подставляя иссеченный шит под удары римских мечей.

Слева и справа падали на палубу бравые парни, переоценившие свою силушку. Оттолкнув щитом одного легионера, Магрок ловким ударом ноги сшиб на палубу другого. Быстрый удар, и пытавшийся привстать римлянин навсегда остался лежать на натертых до блеска досках.

– Огня! – завопил Магрок, перевешиваясь через борт к взиравшему на него с низкой лембы одинокому пирату.

– Что? – крикнул тот.

– Огня! Факел!

Легионер напал вновь. Магрок отразил выпад, от скрещенных клинков на палубу брызнули искры. Пираты бросались в воду, ища спасения в бегстве.

– Одноглазого взять живым! – Это кричал коренастый римлянин в пурпурном плаще, наварх судна. Он указывал на Магрока.

– Попробуй! – прорычал в ответ пират, с удвоенной яростью отвешивая удары обступившим его солдатам.

И в этот самый, отчаянный миг объявился Стегр, покинувший пентеру и вновь взобравшийся наверх. В одной руке Стегра был пылающий факел, а в другой – горшок с земляным маслом, привезенным из земель, где пробуждается солнце.

– Получай! – С этим воплем Стегр швырнул горшок под ноги легионерам и размахнулся факелом.

Брошенный умелой рукой камень попал точно промеж глаз пирата. Вскрикнув, Стегр взмахнул руками и, потеряв равновесие, рухнул за борт. В невероятном длинном прыжке Магрок подхватил на мгновенье повисший над бортом факел и швырнул его на палубу.

И сразу же взвилось пламя, жирное и обжигающее, сразу взревевшее, подкрепленное истошными криками. Не медля, Магрок перевесился через борт и рухнул в воду. Кашляя соленой водой, он через мгновение выскочил на поверхность и намертво вцепился в брошенный ему канат. Пираты спешно рубили абордажные кошки. Гребцы пустили в ход весла, спеша отойти от пылающей квинкверемы.

Удивительно, как быстро разыгралось пламя. Гигантский огонь плясал на палубе, пожирая мачту, парус и мечущихся вдоль бортов людей. Трудно было поверить, что все это сотворил факел и небольшой горшочек с маслом. С воплем полетел вниз воин, следом еще один – в пылающем пурпурном плаще.

– Подберите его! – приказал Магрок.

Едва римлянин вынырнул, один из пиратов швырнул ему веревку. С мгновение поколебавшись, римлянин вцепился в нее.

Пентера агонизировала. С бортов сыпались пылающие люди, обреченные на милосердную смерть или немилосердное рабство. Истошно кричали сгорающие заживо гребцы, каким не суждено было выбраться из превратившегося в ловушку чрева судна. Столб пламени разросся вширь и уменьшился в высоту. Гибнущий корабль разбрасывал искры и кусочки горячего дерева. Пиратские лембы отошли еще дальше. Пираты, число которых поубавилось едва ли не вдвое, молча наблюдали за буйной игрой огня. Вот, наконец, огонь проделал дыру в днище судна, и оно стало медленно погружаться в воду, окутавшись шипением и клубами пара. Потом все кончилось. На поверхности моря остались лишь обломки, да несколько подпрыгивающих над волнами голов. Вторая лемба направилась к ним, вытаскивая пленных на борт.

Магрок медленно обернулся к коренастому римлянину. Он тяжело дышал, дорогу. Одежду местами объело пламя. Сквозь прорехи просвечивало покрасневшее тело.

– Как тебя зовут? – бросил пират.

– Децим Квинкций! – с вызовом ответил пленник. Магрок покачал головой.

– Десятый, говоришь![14] Нет! – со смешком возразил он. – Отныне твое имя – раб!

Магрок ощутил предательскую дрожь в ногах и только сейчас понял, как сильно, смертельно устал. Ноги больше не держали пирата, и он опустился на палубу. И голос его был сипл, словно высушенная на жарком солнце рыбица.

– Домой! – прошептал, закрывая единственный глаз, Магрок. – Домой…

1.6

Для римлян год 533-й от основания Города[15] оказался удивительно спокойным. Это был тот редкий год, когда Рим не вел войн, хотя у границ его и тлели очаги возмущения. Грозили отомстить усмиренные Фламинием и Марцеллом инсубры, недовольство зрело в Иллирии. Но это считалось сущими пустяками, не заслуживавшими внимания. И потому гости, собравшиеся в небольшом, но уютном доме Публия Корнелия Сципиона, что на Патрицианской улице, обсуждали положение дел совсем в другой части света.

Хозяин принимал гостей в просторном летнем триклинии, устроенном на верхнем этаже дома. Одна из стен здесь была сооружена таким образом, что ее можно было снимать, что и делалось с наступлением теплых дней. Три просторных ложа покрыли чистыми матрасами, стол загодя заставили нехитрыми, но сытными яствами. Запахи, долетавшие с устроенной во дворе летней кухни, свидетельствовали о том, что пирующих ждут перемены блюд.

Присутствовало девять человек – ровно по числу мест на ложах: сам Публий Корнелий Сципион, уже почтенный, но полный сил муж лет сорока, его брат Гней, убеленный ранней сединой насмешник, три Марка: Марк Валерий Левин, Марк Минуций Руф, Марк Ливии, что впоследствии получит прозвище Салинатор, а также Тиберий Семпроний Лонг и Луций Эмилий Павел, мужи, не последние в государстве. Еще одним гостем, званым, нежданным, но приглашение принявшим и в честь особого уважения помещенным на место подле хозяина дома, был Квинт Фабий Максим Веррукос, дважды консул. Ну и последним из девяти, самым юным, впервые допущенным присутствовать на беседе столь значимых людей, оказался Публий Корнелий Сципион младший, второй сын Публия Корнелия, отрок четырнадцати лет от роду.

Поприветствовав каждого из гостей, хозяин дома и его сын последними заняли места за столом; при том младший из Публиев, как и подобает юнцу, не улегся, а лишь присел на ложе. Слуга подал нехитрые закуски: вареные яйца, салат, артишоки, отваренный в винном уксусе порей, репу, а также мелкую рыбешку. Другой раб обнес пирующих вином из Фалерна – густым и в меру терпким, выдержанным в погребе без малого год. Вопреки традиции, когда первый тост говорил хозяин, слово взял Фабий Максим, благо на то был повод.

– Любезный Публий! – Консуляр улыбнулся. Большая бородавка над верхней губой его, причина прозвища и немалых терзаний в юности, совершила замысловатый маневр, придав вежливой улыбке Фабия оттенок неуместного сарказма. Но никто не обратил на это внимания, разве что Сципион-младший, поспешивший спрятать веселую ухмылку в жиденьком, по-мальчишески узкокостном кулаке. – Мой друг, почтенный Корнелий! Я искренне рад присутствовать в сей знаменательный день твоей годовщины в этом доме в обществе достойных мужей. Не скрою, удивлен приглашением и польщен таким внимание, неожиданным для меня. Желаю здоровья и долгих лет тебе и твоим близким, процветания твоему дому. Желаю также благополучия нашему Городу, ибо пока благополучен Город, благополучны и мы, его граждане! На здоровье тебе, достойный друг!

– Vitas! – дружно поддержали все прочие, не исключая и юного Публия, которому слуга налил половинную по сравнению с остальными порцию вина – в три циата.

Улыбаясь и кивая каждому из гостей, не забыв также брата и сына, хозяин дома осушил чашу до дна. Прочие не преминули последовать его примеру.

– Отменное вино! – похвалил Семпроний Лонг, знаток вина и, чего греха таить, любитель выпить.

– Солнечный фалерн, – согласился Публий Корнелий. – Год был добрым для вина. Угощайтесь, друзья! – Он щедро указал гостям на расставленные пред ними блюда. – Надеюсь, пища придется по вкусу.

Нужно заметить, убранство стола отличалось почти спартанской непритязательностью. Здесь не было ни золотых, ни серебряных блюд и чаш, что в изобилии появятся в домах римской знати всего каких-нибудь пятьдесят иль сто лет спустя. На простых больших блюдах из славящейся своим качеством кумской глины были выложены нехитрые, но сытные яства. Каждый из гостей имел подле себя тарелку, куда прямо рукой накладывал из общих блюд куски, что приглянулись. Испачканные пальцы вытирали о грубые домотканые полотенца. Все было столь просто, как и в обители самого последнего бедняка. Единственным проявлением роскоши можно было счесть лишь чернолаковые фиалы, привезенные Публию из Эллады каким-то проксеном, да довольно массивную, грубой работы серебряную солонку, водруженную, словно Омфал, точно по центру стола.

Впрочем, гости не придавали скудному убранству стола ровно никакого значения. То было прекрасное время простых и грубых нравов, когда римлянин заботился сначала о благе государства и остроте своего меча и лишь потом об изысканности пищи, одежды или посуды. Славное старое время!

Но пожрать римляне любили уже и тогда.

– Вкусная рыбешка! – похвалил Фабий, обсасывая голову мелкой морской рыбки, пойманной неподалеку от устья Тибра.

– Да! – скорей из вежливости поддержал Эмилий Павел, как и многие из присутствующих недолюбливавший старика. Эмилии и Фабии издревле оспаривали верховенство в сенате.

Хозяин широко улыбнулся.

– Не забивайте ваши чрева этой ничтожной закуской, нас ждут отменные блюда!

Он кивнул рабу, и тот принялся наливать вино – на этот раз по шесть циатов[16] и вполовину меньше юнцу Публию. Когда раб обошел всех гостей и вернулся к двери, старший Сципион поднял килик.

– А теперь, дорогие друзья, позвольте мне выпить за здоровье старшего из нас, славного Фабия Максима, грозу всех варваров.

– Так уж и грозу! – скрипуче засмеялся старик, но ему явно пришлась по душе эта нехитрая лесть.

Коснувшись краем килика чаши Фабия, хозяин дома провозгласил:

– На добро тебе!

– Vitas! – подхватили остальные.

С закусками было покончено. Слуги внесли вторую перемену блюд. В доме патриция Сципиона в этот день подавали к столу бобовую кашу с салом, вновь рыбу, приправленную соусом с маслинами, кабанью голову и зайца. Вдобавок к фалернскому вину хозяин приказал достать из погребов амфору тягучего книдского, по достоинству оцененного.

Скоро гости насытились и трапеза переросла в неторопливую беседу, прерываемую здравицами. Сначала поговорили о видах на урожай, затем посудачили о рождении сына у Фламиния, ну а потом принялись обсуждать положение в мире. Разговор завел Левин, считавший себя знатоком Греции и сопредельных стран.

– В Элладе опять неспокойно, – сказал он, отирая жирные от кабаньего сала губы рушником. – Не успел Антигон разделаться со спартанцами, как начали мутить воду этоляне.

– Такой это народ – этоляне! – поддержал хозяин дома. – Вечно жаждут раздоров. И ладно бы имели с этого выгоду. А то ведь ограбят соседа на тысячу драхм, а потом лишатся урожая на тысячу талантов.

– Это точно! – подтвердил Левин. – Этоляне несносные люди. Я имел с ними дело! Совершенные лжецы. Это о них кто-то сказал, что все этоляне – лжецы!

– О критянах, – поправил Гней Сципион, человек весьма сведущий.

– Нет разницы! И те, и другие мазаны одним миром! С грекулами[17] невозможно иметь дело. Разве что спартанцы.

– Ну, они теперь нескоро поднимутся! – заявил Ливии, со вкусом обсасывая заячью лапку. – Без Клеомена им будет трудно.

– Клеомен вернется! – воскликнул Левин. – Вы не знаете Клеомена! Это вот такой царь! Настоящий воин! Ему следовало б родиться римлянином! Но пока он в изгнании, все в руках македонян!

Кашлянув, позволил вступить в разговор Фабий Максим.

– Теперь, когда болен царь Антигон? Он вот-вот умрет, а престол унаследует вздорный юнец, по слухам мнящий себя новоявленным Александром. Он не преминет ввязаться в опасную авантюру и будет бит, а тогда кости из его рук подхватит сикионец Арат. Он давно ждет своего часа. Но меня заботит не это.

– А что? – живо полюбопытствовал хозяин дома.

Фабий Максим славился жизненной умудренностью, к его мнению прислушивались. Но Фабий не успел ответить, ибо встрял Минуций Руф, человек отважный, но вздорный, открыто завидовавший всем, превосходившим его знатностью, умом или славой.

– Арат – ерунда! Вот Деметрий из Фар – другое дело! Напрасно мы ему поверили.

– Да, он ненадежный союзник, – согласился Сципион и улыбнулся, словно прося прощение за невежливость Руфа, лежащему рядом Фабию.

– Это редкостный проходимец! Я разговаривал с ним во время иллирийской кампании. Он говорит правильные слова, а в это время прячет глаза.

– Одно слово пират! – вставил Гней Сципион.

– Точно, Гней! – согласился Фабий Максим. – Давайте-ка, друзья, выпьем за здоровье достойного Гнея, великодушного брата нашего хозяина.

Чаша за Гнея вышла легковесной, потому следом за ней пропустили еще по одной – за Ливия. Слуга принес еще бобовой каши и второго зайца, какого тут же разодрали на куски.

– Ты балуешь нас. Публий! – простонал объевшийся Эмилий Павел. – Уж и не помню, когда я в последний раз так вкусно ел.

– Приходи ко мне! – буркнул Руф, завистливый даже к похвале. – В моем доме тебя угостят не хуже.

– Благодарю, – ответил Павел, не испытывавший ни малейшего желания связываться со вздорным Руфом. – Но почему вас заботят Балканы? Они далеко. Другое дело варвары-кельты, они-то рядом!

– После того как мы проучили инсубров, кельты притихнут! – убежденно сказал Гней Сципион.

– Смотря какие кельты! – осторожно вставил Фабий.

Старик славился умением единственной фразой привлечь к себе общее внимание. Челюсти разом перестали работать.

– Поясни нам. Фабий, что имеешь в виду, – попросил Ливии, отставляя недопитую чашу.

– Кроме инсубров есть еще и кельтиберы. Они не менее воинственны, и их много.

– Но они далеко! – со смехом воскликнул Руф. – Как они доберутся до нас?! Уж не думаешь ли ты, что они сумеют перелететь через горы на крыльях! Я, конечно, уважаю твою мудрость, но это уж слишком, Фабий…

Консуляр одарил собеседника, явно перебравшего вина, тяжелым взглядом.

– Сами – нет. Они не смогут организовать подобный поход, не говоря уже о том, что у кельтиберов сейчас нет достойного вождя. Равно как и причин нападать на Италию. Но не следует сбрасывать со счетов гамилькарово отродье. Гамилькар был отважным воином, он воспитал доблестных солдат и умелых генералов, он заставил людей поверить в себя, не в Карфаген, а именно в себя. Имея под началом преданное войско, полководец способен на многое!

– Но Гамилькар давно мертв, а теперь не стало и Гасдрубала. Надо иметь преданных рабов!

Публий снисходительно похлопал по упругой ляжке юного раба в короткой тунике, обносящего гостей вином. Раб стыдливо потупил взор, что не укрылось от взора Ливия, едва приметно ухмыльнувшегося.

– Еще есть Ганнибал, гамилькаров сын!

– Но он совсем юн. Он не достиг того возраста, когда мужчина становится государственным мужем.

– Разве Александр повел свои полки, будучи старцем? Разве голова Пирра была седой, когда он одержал свои первые победы?! – настаивал Фабий.

– Нашел с кем сравнить! – фыркнул Руф. – Благородного македонянина с грязным пуном!

– Эти грязные, как ты говоришь, пуны однажды уже доказали нам, что умеют воевать.

– Ага, когда мы накостыляли им по первое число!

– Но перед этим они не раз и не два били нас. А победили мы лишь благодаря тому, что Город крепок сплоченностью граждан, а у пунов каждый сам по себе. Но если найдется нечто, что объединит их, нам придется туго.

Минуций Руф хотел бросить Фабию еще какую-то фразу, но лежавший рядом Левин довольно бесцеремонно дернул его за край туники, заставляя замолчать.

– Чем же, по-твоему, может быть это нечто, Фабий? – спросил Сципион Старший.

– Не знаю. – Старик неожиданно помрачнел и насупленным филином обвел присутствующих. Бородавка его налилась кровью. – Возможно, это будет ненависть к Риму.

– Ну, ненависть это не страшно! – беззаботно воскликнул Гней Сципион, на протяжении всего разговора развлекавший себя тем, что щекотал стебельком петрушки за ухом юного Публия, молча, по-звериному кривившему в ответ тонкие губы. – Нас много кто ненавидел, и мы это пережили. Как-нибудь переживем и в этот раз.

– Это так, – согласился Фабий. – Но не приведи боги, если найдется человек, который сумеет направить эту ненависть. Тогда против нас поднимутся не только пуны и кельтиберы, но и инсубры, и бойи, и македоняне с иллирийцами. Все они боятся нашего могущества, и все ненавидят нас. Им не хватает только вождя.

– А Ганнибал может стать этим вождем? – голос юного Сципиона был вызывающе звонок, почему взоры присутствующих перекрестились на дерзком юнце.

– Да, – ответил Фабий. – Он молод, но, насколько я знаю, уже силен и опытен. Воины верят ему. А кроме того, по слухам, в детстве он дал клятву быть врагом Рима. Боюсь, как бы он не решил, что настала пора исполнить эту клятву. Тогда Рим ждут великие беды.

Слова Фабия прозвучали зловеще. Желая разрядить обстановку, хозяин дома рассмеялся.

– Надеюсь, это случится нескоро! К тому времени мы отправился к манам, а воевать с Ганнибалом будут наши дети. Ты, Публий, поведешь армию.

– Согласен, – ответил юноша, голос его был серьезен.

Теперь рассмеялись все.

– Итак, решено! – воскликнул Гней Сципион. – Наш Публий разобьет Ганнибала. И случится это лет эдак через двадцать пять, когда он станет консулом, нет дважды консулом! Ну а пока мы можем выпить и съесть по бисквиту! Брат, твои рабы уснули?!

– Сейчас посмотрим!

Сципион Старший хлопнул в ладоши, в ответ на что появился юный раб с подносом, на котором лежал большой пышный пирог, облитый медовым сиропом. Пирующие встретили десерт добродушными возгласами. Разложив пирог по тарелкам, они отдали ему должное, запивая розовым вином. От серьезного разговора пирующие перешли к шуткам, порой грубоватым, что нередки в кругу подвыпивших мужчин.

Патриции пили вино и зубоскалили в адрес неверных жен и обманутых мужей, и никто не обращал внимания на юного Публия Корнелия Сципиона, не притронувшегося к своему пирогу, что в любой другой день вызвал бы неподдельный восторг. Юноша был задумчив, и терзала его одна-единственная мысль: «Неужели придется ждать целых двадцать пять лет?»

Неужели?..

1.7

Небольшой городок Омбос укрылся в самых южных пределах державы Птолемеев, столь далеко, что царские наместники почти никогда не посещают эти забытые богами места, а сборщики налогов появляются здесь всего раз в пять-шесть лет и, собрав сколь возможно, спешат унести ноги вниз по течению Нила. И причина этой поспешности кроется не только в близости кровожадных нубийцев, что время от времени совершают набеги на север в поисках легкой наживы, а еще и в тех тайных культах, что исповедуют жители городка Омбос. Ведь именно здесь находится преддверие ада, откуда являет миру свой грозный облик безжалостный Сет. Именно здесь еще живы жуткие обряды, посредством которых человек поддерживает связь между миром живых и умерших, стирает грань, разделяющую добро и зло. Гости нередко исчезают в городе Омбос. Гости редки в городе Омбос…

Потому горожане, не скрывая удивления, поглядывали на странника, вошедшего поутру в их город. Они бросали на него косые взгляды, потом, смелея, изучали, уже не таясь, и в довершение долго смотрели ему вслед. Странник не обращал внимания на эти взгляды, ибо знал причину их. Ему было ведомо, сколь небезопасно чужеземцу появляться в городе Омбос, и он не пришел бы сюда, не имей на то веской причины.

Пройдя по неширокой улице, странник повернул в еще более узкий проулок, а затем – в проход между домами, в какой вообще едва получилось протиснуться, столь тесен он был для широкоплечего человека, а плечи странника были широки. Потому он протиснулся в проход бочком, а мешок, что до того был за его плечами, перекочевал в руку. Другая рука, правая, плотно прилипла к поясу, за которым отчетливо просматривались очертания рукояти меча или большого ножа.

Итак, странник протиснулся меж двумя сросшимися крышами домами, и в этот самый миг кто-то накинул на его шею удавку. Реакция странника была мгновенной. Не оборачиваясь, ибо обернуться в такой тесноте было непросто, он нанес резкий удар локтем, целя в нос человеку среднего роста. Расчет оказался верен, нападавший вскрикнул и схватился за разбитое лицо. Странник резко повернулся, обдирая о стены плечи, скинул удавку и умелым движением набросил ее на шею недруга.

Через мгновение все было кончено. Странник склонился над мертвецом и внимательно осмотрел его. Обычный человек, неотличимый от мириадов других обитателей Кемта, если не считать…

Странник задумчиво хмыкнул. На безымянном пальце мертвеца красовался странного вида перстень, изображавший льва, разрывавшего обернувшуюся кольцом змею.

После недолгого раздумья странник завладел этим перстнем, для чего ему пришлось отсечь мертвецу палец. Затем пришелец продолжил путь. Еще несколько шагов, и он очутился у двери, некогда темного, а теперь сделавшегося неопределенным, цвета. Он постучал, и та тут же отворилась, словно этого стука ждали. Странник шагнул внутрь, очутившись в небольшой полутемной комнатке с обстановкой на редкость скудной. Помимо грубо сколоченного, низенького стола глаз различал в полумраке три невысоких же табурета, да еще статую из серого, под цвет стен, известняка, едва угадывавшуюся в нише. Статуя эта была очень древней, и время не пощадило ее, стерши черты не только лица, но и фигуры. Теперь изваяние более походило на столп, что ставят в честь Гермеса иль Шивы.

Вот и все. Да, еще мы забыли упомянуть хозяина, но право, его не сразу можно было приметить. Облаченный в серые блеклые одежды с серым, стертым лицом, неподвижный, он был почти неразличим в пыльном полумраке. Но у странника был зоркий взгляд, он сразу признал того, к кому шел. Странник кивнул хозяину, тот отвесил поклон, почтительный, но вместе с тем не раболепный. После этого он жестом предложил гостю следовать за ним. Тот повиновался и очутился в другой комнате, разительно отличавшейся от предыдущей. Пространство здесь заливали солнечные лучи, потоками вливавшиеся через три широких окна, мебель была самого лучшего качества, в дальнем углу высилось великолепное изваяние. Ослиная голова бога, с редким мастерством высеченная из черного базальта, бесстрастно разглядывала людей.

Странник устроился в одном из удобных, с выгнутой спинкой кресел, с видимым удовольствием вытянув припорошенные пылью ноги. Тем временем хозяин дома затеплил благовонную свечу перед изображением божества – мрачного Сета.

– Как дела, Омту? – спросил странник.

– Как всегда, хозяин, – ответил человек с серым лицом.

– Значит, хорошо.

– Ты же сам учил, что не может быть ни хорошо, ни плохо. Существование определено тем, что посередине.

– Философ, мать твою! – хмыкнул странник. Был он уже в возрасте, и лицо бороздилось морщинами, но в золотистых, почти рыжих глазах играли по-молодому задорные искорки. – Неподалеку от твоего дома лежит труп. Похоже, адепт Бегущего времени. Его перстень.

Гость продемонстрировал добычу. Собеседник внимательно изучил ее, после чего бросил:

– Послушник. Под змеей – вертикальный штрих – время, не полагающее о вечности.

Эта информация не больно-то заинтересовала гостя. Он лишь спросил:

– Как он узнал меня?

Хозяин пожал плечами.

– У нас не любят людей с такими лицами.

– Убери! – велел гость, не интересуясь, что означает «с такими лицами». Омту молча кивнул. – Ты знаешь, зачем я пришел?

Омту кивнул вновь.

– Посоветоваться с Оракулом.

– Правильно. Тут завертелись любопытные дела. Мне надо кое-что узнать. – Омту вновь кивнул. – А пока я хочу перекусить и отдохнуть.

– Да, хозяин.

Моментально, словно по волшебству, был накрыт стол. Еда была без изысков, но обильная. Были тут и мясо, и рыба, и сладости, и, конечно, вино, в этих краях довольно необычное на вкус. Пока гость насыщался, Омту уладил дела с мертвецом. Когда Омту вернулся, гость уже отдыхал, ибо шел всю ночь. Омту разбудил странника, когда солнце уже катилось к горизонту. Странник поднялся, омыл лицо и руки, наскоро перекусил, после чего вместе с Омту покинул дом.

Путь был недолог. Путники оставили город и по дороге направились прочь от реки. Скоро закончились поля, питаемые плодородными водами Хапи.[18] Потянулись кустарники, потом закончились и они, уступая место пустыне. Странник потянул ноздрями, с жадностью втягивая в себя таинственный и сладкий пустынный воздух. Он любил пустыню, он любил море, он любил горы. Он любил природу, что сродни стихии.

Дорога, по которой шли Омту и его гость, постепенно сужалась, пока не превратилась в тропинку, едва различимую. Потом исчезла и эта тропинка, но Омту шагал уверенно, без колебаний выбирая путь между барханами. Наконец он замедлил шаг и указал на смутно виднеющееся в потемках нечто. Это был полуразрушенный пилон некогда существовавшего храма. И мало кто знал, что храм существовал и десять, и двадцать и даже сто веков назад, что он был воздвигнут теми, кого поглотили безжалостные волны Атлантики. Глаза странника затуманились, он вспоминал… Он помнил этот храм, он много что помнил.

– Вот здесь я подобрал Гиптия, – шепнул он. – Его приказал убить Омту. Омту… – Странник с усмешкой покосился на своего спутника. – Омту, а ты какой по счету?

– Триста шестьдесят восьмой.

– Триста шестьдесят восьмой, – повторил странник. – Счет веков, ведомый по Омту! Занятно! А кому ты служишь, Омту?

Вопрос не понравился серому человечку, что-то дрогнуло в его лице.

– Оракулу Сета, – ответил он, и в блеклых глазах мелькнуло подобие скользкой усмешки.

– Но ведь Оракул кем-то создан. Кем?

– Сетом.

– А кто такой Сет? – продолжал настаивать гость.

– Бог, – ровным голосом ответил Омту.

– Любой бог – есть обретший силу человек. Как зовут этого человека?

– Не знаю, – сказал жрец.

– Знаешь! – не согласился странник. – Ты много знаешь, Омту.

На этот раз Омту не стал спорить.

– Не один ты обращается с вопросами к Оракулу. В этих краях хватает юношей, жаждущих послужить Сету.

Гость кивнул и сделал шаг вперед.

– Ладно, пойдем.

Сквозь щель между колонной и обрушившейся балкой люди проникли в присыпанные песком и временем развалины. Омту извлек из неприметной щели между камнями заблаговременно припасенные факелы. Пропитанные земляным маслом волокна вспыхнули при первом же ударе кресала. Факелы загорелись ярко и ровно, залив почти ослепительным светом ограниченное камнем пространство. Держа факел перед собою, Омту направился вниз, вглубь земли.

Поначалу им пришлось почти ползком пробираться между нагромождениями каменных обломков, но вскоре проход стал шире, затем он начал ветвиться. Жрец безошибочно выбирал нужный путь, пока дорогу не преградила ровная, без единой шероховатости, словно отполированная стена. Омту прикоснулся к ней крепкой сухой ладонью, и стена подалась в сторону, пропуская путников.

Они очутились в громадной зале – главном помещении храма. Святилище Сета возникло много веков, даже тысячелетий назад, но время почти не коснулось его. Оно оказалось не властно над этой колоссальной пещерой, окаймленной по всем четырем сторонам двойным рядом громадных черных колонн. В дальнем конце, точно напротив входа высились три громадные, смутно различимые во тьме статуи: Сета и его спутников Ашта – чудовища с львиным телом и головой крокодила – и Апопа – гигантского змея. Изваяния, как и пол залы были густо припорошены пылью, и лишь глаза Сета, неподвластные ни пыли, ни мраку, ни времени, пылали рубиновым негасимым огнем.

Пересекши главный зал храма, путники попали в другой, размером поменьше, круглый, посреди которого возвышался странной формы и странного вида алтарь. То была высокая платформа из тускло блестящего вещества, посреди которой возвышался круглый стол с небольшим серым кристаллом посередине. Из-за платформы вышел невысокий юноша, облаченный в такие же серые, как и у Омту одежды. Пепельная кожа его казалась мертвой, глаза болезненно щурились от света факелов. Юноша приветствовал гостей низким поклоном, странник ответил кивком головы, Омту остался бесстрастен.

– Начинать? – спросил он.

– Да, – ответил гость. – К чему тянуть?

Тогда Омту кивнул юноше, в черных глазах которого была мольба. Но Омту не пожелал заметить этой мольбы, сохранив на лице прежнюю бесстрастность. Юноша потупил взор и стал подниматься на платформу. Гости ступали следом. Все трое остановились у стола с кристаллом. Омту взглядом приказал юноше: начинай. Тот послушно протянул руку к кристаллу. Сверкнула вспышка, – не очень яркая, просто сноп искр, – и юноша бесследно исчез.

Ни Омту, ни странник не выказали удивления, ни даже ужаса. Омту выдержал небольшую паузу, потом заговорил:

– Посланец достиг царства Сета. Ты можешь спрашивать.

Странник кивнул. На мгновение он задумался, а затем сказал:

– Я чувствую, начат Баггарт – Большая Игра. Так ли это?

Воцарилось молчание. Спустя какое-то время кристалл посветлел и по зале пронесся шорох-голос.

– Здравствуй, Кеельсее!

– Привет, Оракул! – небрежно бросил в ответ гость.

– Приятно вновь слышать твой голос. Посвященный. Я рад, что ты не таишь, как случалось прежде, свое лицо и имя.

– К чему секреты от друзей?! Что насчет Игры?

– Как поживаешь, Кеельсее?

– Неплохо. – Гость усмехнулся. – Но ты упорно игнорируешь мой вопрос. Почему?

– Уже отвечаю. Да, намечается Баггарт. Большая Игра, и ставки в ней будут высоки.

Странник кивнул, словно говоря: я так и думал.

– Кто ведет Игру? Леда?

– Не знаю, – ответил голос. – Но этот игрок наделен громадной силой, такой, что может перекрыть полный доступ информации даже Оракулу. Ты сам можешь сделать вывод: кто это.

Человек, названный Кеельсее, задумчиво усмехнулся.

– Вывод… Я знаю нескольких Посвященных, что наделены подобной силой. Но вот вопрос, где они сейчас. Ты знаешь что-нибудь о Русии, Командоре, Черном Человеке, Арии, Леде?

Оракул задумался, словно перебирая неподдающиеся счету зерна в необъятной груде подвластной ему информации.

– Русий сейчас далеко, – наконец глухо ответил он. – Командор где-то рядом, но я не могу точно локализовать его местонахождение. То же могу сказать и о Черном Человеке. Арий – в своем Мертвом городе, но Игру, скорей всего, ведет не он. Ему вполне достаточно уединения и тех невинных развлечений, что он себе позволяет время от времени, стравливая соседние племена. Леда… Я вижу ее, она прекрасна. Но я не знаю, она это или не она.

– Исчерпывающий ответ! – не сумел сдержаться от язвительного замечания Кеельсее.

– Я руководствуюсь лишь той информацией, которой располагаю, – сухо откликнулся голос. – У тебя есть ко мне что-то еще?

– Немало. Не торопись. Для начала я хочу знать возможные варианты Баггарта. Их-то ты можешь проанализировать?

– Могу. Вариант первый: использовать естественное развитие событий. Грядущая четверть века обещает быть очень кровопролитной. Игрок просто может использовать ход событий в своих интересах. Здесь наиболее вероятным представляется его участие в войне римлян или карфагенян, которые на данный момент представляют наиболее могущественные в мире силы. Вариант второй: использовать силу извне. Но для этого нужно обладать громадной мощью. Мною покуда не отмечено подобных всплесков энергии. Вариант третий: навязать свое развитие событий, подменив естественный ход.

Голос умолк, и Кеельсее понял, что настала пора для вопроса.

– Каким образом с этим может быть связано исчезновение тела Александра?

– Не знаю. Насколько известно мне, никаких изменений с телом не произошло. Скорей всего, оно просто перемещено.

– Это точно?

– Скорей всего.

Странник покачал головой, его явно не устраивало это «скорей всего».

– Чем все это может грозить миру?

– Большими переменами. Возможно полным изменением естественного хода вещей.

– Возможно! – Кеельсее скривил губы. – Это не просто возможно! Многим не суждено будет вернуться домой после этой Игры! Многим! И само имя Посвященных может кануть в Лету.

– Этого не случится, – размеренно сообщил голос. – Я бережно храню информацию, о какой ты упомянул.

Кеельсее пренебрежительно махнул рукой в такой опасной близости от кристалла, что едва не задел его.

– Да что ты знаешь!

– Я знаю даже о том, как зародилась эта планета.

– Эта планета! А чтобы знать все, нужно начать раньше, с тех времен, когда никто еще не подозревал о существовании этой планеты. Это случилось давно, очень давно… – Глаза Кеельсее затуманились, в точности как в тот миг, когда он увидел остатки древнего храма. – В те времена я еще не знал самого слова – Земля. Я даже не подозревал о ее существовании. Я и миллионы подобных мне жили на планете, называемой Атлантида. Это была чудесная планета! Мы создали общество, основанное на идеях Высшего Разума, самое идеальное, что можно лишь представить, как казалось нам, общество. Каждый из нас жил во благо всем, все заботились о благе каждого. Но мы были не одиноки в Галактике. Не так далеко, по галактическим, естественно, меркам, кружила вокруг синего солнца другая планета – Альзилида, с которой мы враждовали. Обычно верх одерживали мы, но мы не покоряли альзилов и не причиняли вреда их планете, так как пытались руководствоваться принципами гуманности. Альзилы воспользовались этим. Однажды они нанесли внезапный удар и сумели, благодаря предательству, одержать верх. Мы сражались до последнего, но преимущество было на стороне альзилов, которые действовали беспощадно. Наш флот потерпел поражение, сухопутные армии капитулировали. Командор, вождь атлантов, принял решение об эвакуации с планеты. Но спастись смогли лишь немногие, в том числе и я. Я тогда был важной фигурой в Верховном Комитете, возглавляя ГУРС.[19] Мы пробрались на секретную базу, где укрывался крейсер «Марс», один из самых совершенных атлантических кораблей. Мы вырвались с планеты и ушли от погони, а потом после долгих скитаний нашли эту планету, которую прозвали Земля. Мы и здесь создали совершенное общество, управляемое атлантами. Нас было без малого тридцать человек, пришельцев из другого мира, мы повелевали миллионами. Мы называли себя Титанами или Посвященными. Владения наши простирались от Великого Западного континента вплоть до этой страны, а центром их была Атлантида – громадный остров, обильный природой и жизненными ресурсами. Мы жили долго и счастливо, пока не пришла беда.

– И беде этой положил начало ты! – почти с человеческой ехидцей вставил голос Оракула. Кеельсее не стал спорить.

– Чего таить! – вздохнул он. – И я приложил к тому руку. Но первой была Леда! Прекрасная голубоглазая интриганка, самая ловкая из нас! Это она погубила наш мир! Я хотел просто встряхнуть его. Я затеял игру так, чтобы поразвлечься. Уж слишком все было незыблемо. Слишком все было скучно. Но я просто играл, а Леда хотела все уничтожить. Почему… Почему? Этого я не знаю До сих пор. Она непредсказуема, и весь мир – лишь арена для ее прихотей. Одним словом, я натравил на Атлантиду своих кемтян, а заодно и пиратов, а Леда организовала мятежи. Что случилось потом, можно лишь догадываться. Почему-то взорвался «Марс», что привело к апокалипсису. Испепеленная огнем Атлантида ушла на дно, погибли другие цветущие миры. Потребовались сотни и сотни лет, чтобы на земле возродилась полноценная жизнь.

Катастрофу пережило около десяти Посвященных. Мы, атланты, в силу парадокса обратной спирали, обрели на Земле срок жизни, многократно превосходящий человеческий. К тому же среди нас были существа – выходцы с планеты Зрентша, чей срок жизни вообще определяется лишь стремлением жить.

Тянулись годы, а мы, Посвященные, все разыгрывали игру за игрой. Мы знали больше, чем обычные люди, могли много больше, мы обладали властью, зримой и тайной. Не знаю, как другим, мне нравилась такая жизнь. Время от времени я затевал интригу, потом уходил в тень, чтобы по прошествии лет объявиться вновь. Со временем все большая власть сосредотачивалась в руках Командора и его сына Русия, точней, я поставил бы их имена в обратном порядке, потому что заводилой во всех делах был именно Русий. Два с половиной века тому назад они затеяли грандиозную игру, попытавшись покорить мир. Русий при помощи Гумия, своего прихвостня, бросил на запад бесчисленные орды варваров. Он выставлял себя то Ахурамаздой, то Ариманом, а Гумий прозывался Заратустрой. Одно время я был с ними, но потом переметнулся на противную сторону. – Кеельсее усмехнулся собственным мыслям, не обращая внимания на внимательный взгляд Омту. – Не люблю постоянства! Итак, Русий повел на запад свои орды, а там ему должен был помочь Командор, укрепившийся в мире людей посредством созданного им мирка богов-артефактов. Но мы помешали им. Мы – это я, моя персона была не последней, Юльм, отважный парень, но с мозгом барана, Гиптий, напротив, очень неглупый, но порой трусоватый. Еще с нами был Отшельник, как я узнал потом, это был Арий, младший брат Командора, тоже зрентшианец. Славная семейка! Мы тогда здорово перегрызлись, но верх остался за нами. Мы с Арием расправились с Русием и его дружком Гумием, победив их в упорной битве в Заоблачных горах, Командора одолели Черный Человек и Леда. Более прочих сделал Юльм, с горсткой отважных безумцев остановивший мириады врагов в ущелье. Но он погиб. Или, по крайней мере, исчез. Как исчезли Командор и Русий, с последним у меня самые большие счеты. Мы все устали и на время отошли от дел. Я сразу же потерял из виду Леду и Черного Человека, затем Гиптия. Гумий какое-то время был при мне, я спас его от Ария, а потом и от чар демона, захватившего душу этого парня. Мы нередко конфликтовали с ним, но по-своему всегда были дружны, хотя никогда и не подставляли друг другу спину. Все успокоилось. Я правил Кемтом, меняя имена и обличил, Гиптий, по слухам, живет где-то на севере, Гумий обосновался неподалеку от меня, перебираясь из Сирии в Элладу и обратно. Все было не так уж плохо, но назревало предчувствие Большой Игры. Я уже хотел начать ее сам, но меня опередили. И вот вопрос: кто?

Кеельсее умолк, задумчиво тронув рукой подбородок, а кристалл заиграл гранями.

– А сам-то ты как думаешь?

– Леда! Больше некому! Самовлюбленная красотка с голубыми глазищами! – убежденно ответил странник.

– Так и исходи из этого. К чему гадать?! Считай, что получил ответ на свой вопрос. А я запомню твои слова, и если с тобой что-то случится, я сохраню рассказанную тобой историю.

– Зачем?! – хмыкнул Кеельсее. Казалось, он был слегка смущен и даже раздосадован собственной откровенностью. – Впрочем, как знаешь. Да, – вспомнил он, – еще меня интересует кое-какая информация об одном моем друге. Арий. Тебе известен такой?

– Да, – подтвердил Оракул. – Я знаю существо, именующее себя Арием. Его настоящее имя Егуа Па. Он появился на свет на планете Зрентша.

– Я это знаю, – сказал Кеельсее. – Меня интересует другое. Почему он так ненавидит своих собратьев, выходцев с той же планеты? Я говорю о Командоре и Русии, которых ты тоже знаешь.

– А почему бы тебе не спросить его самому? Вы ведь неплохо знакомы.

Посвященный криво усмехнулся.

– Это не ответ. Ты не хочешь ответить мне.

– Не могу, – поправил блеклый голос. – Чтобы получить такой ответ, ты должен пожертвовать большим, чем жизнь не познавшего мир юнца. Подобный ответ может получить лишь тот, Кто пожертвует собой. Он узнает все, мельчайшую грань бытия.

– Какой смысл знать о бытии, будучи небытием? – хмыкнул Кеельсее.

– Какой смысл выдавать сокровенные тайны, не получая взамен новых? – вопросом на вопрос ответил Оракул.

– Значит, не договорились?

– Нет, – подтвердил голос.

Кеельсее не выглядел огорченным.

– Ну и черт с тобой!

Посвященный отступил назад, а потом и вовсе сошел с платформы, давая понять, что разговор закончен. Омту последовал за ним. Кристалл медленно погас, вобрав в себя свечение.

Тем же путем, что и вошли, путники покинули храм. Когда они оказались снаружи, в небе готовилась заалеть заря. Кеельсее кивнул Омту, триста шестьдесят восьмому по счету жрецу Сета.

– До встречи. Живи долго и счастливо.

– Пусть будет равен веку твой день, – ответил Омту.

Гость улыбнулся.

– Оно так и есть!

Потом он повернулся и ушел в темноту – в ночь, напоенную сладкими запахами пустыни…

1.8

Читальная зала Мусейона устроена таким образом, что солнце проникает в нее ранним утром и исчезает лишь на закате. Тому способствуют две колоннады, щедро открывающие доступ свету, одна из которых выходит на северо-восток, а другая – на юго-запад. Льющиеся между колонн потоки лучей наполняют жизнью стеллажи с пергаментными свитками, бюсты ученых мужей, коим следовало подражать, и три ряда роскошных, с поистине царской щедростью отделанных мрамором столов, доступных как убеленному сединами филологу иль геометру, так и вчерашнему школяру. Птолемеи, не в пример другим царям, не жалели денег на науки, будь то весьма нужные государству арифметика иль фортификация, будь то совершенно бесполезные в представлении земных владык философия и филология. Птолемей, сын Лага, воздвиг прекрасный Мусейон, «клетку у муз», как его еще называли, – «В Египте прибежище многих народов, кормится много ученых мужей буквоедов – все это в клетке у муз», – предмет зависти самых могущественных государей: с залами для лекций, трапезной, обсерваторией, прозекторской, хранилищами коллекций растений и животных. Его преемники, неспособные превзойти столь грандиозное деяние, довольствовались тем, что поддерживали на надлежащем уровне обеспечение ученых мужей достойной пищей, добротной одеждой, удобным жильем, а также всем тем, что потребно для достижения знаний – книгами, кипами чистых папирусов, чернилами, перьями и прочей канцелярской безделицей. Всего было в достатке – и света, и перьев, и чернил. Всего…

Эратосфен окинул внимательным взором длинные шеренги столов, примерно половина которых была занята. Одни ученые изучали пожелтевшие от времени папирусные свитки, доставая их из бесчисленных ниш в стенах, другие марали свежие листы, третьи, позевывая, посматривали по сторонам, пытаясь придумать себе занятие. Меж рядами неслышно бегали два служки, разносившие свежие перья, чернила, папирусы. В дальнем конце залы филолог Гонтий, известный бузотер и скандалист, о чем-то спорил со своим собратом Аполлонием, человеком, напротив, мирным. Гонтий наступал, Аполлоний пятился, тшась спастись от нападок ретивого оппонента. Эратосфен перехватил его умоляющий взгляд и поспешил на помощь – к тому обязывала немалая должность заведующего библиотекой.

Спор был, как и подобает, научный. Гонтий пытался доказать несостоятельность Гомера в вопросах географии, Аполлоний, человек робкий, даже пугливый, не возражал, но и не спешил согласиться, чем приводил оппонента в неистовство. Ценою немалых усилий Эратосфену удалось вызволить бедолагу Аполлония, пообещав его противнику организовать диспут по столь волнующей теме.

Аполлоний бежал прочь, за ним сумел ускользнуть и Эратосфен, накормив сверх меры разгоряченного Гонтия басней про неотложные дела. Еще раз пройдясь между рядами и убедившись, что все в полном порядке, Эратосфен направился к себе.

В отличие от прочих ученых Эратосфен имел собственный кабинет, положенный ему как заведовавшему библиотекой. Он получил эту должность за многие заслуги – труды по истории, филологии, грамматике, астрономии. Ведь это Эратосфен одолел неразрешимое прежде уравнение а: х = х: у = у: в. Он же придумал метод обособления первых чисел из последовательности чисел натуральных.

Теперь Эратосфена занимала иная задача. В бытность прежнего повелителя он был назначен наставником наследника Птолемея, по восшествии на престол объявившего себя Отцелюбом. Эратосфен преподавал царственному юнцу науки. Наследник был неглуп, но ленив и непостоянен во вкусах, отдавая должное разве что филологии.

Но учителя полюбил, чем способствовал возвышению Эратосфена. Киренец вошел в ближний круг царя, пользовался его расположением и доверием. Эвергет, правитель честолюбивый, вынашивавший великие планы, поручил Эратосфену составить описание мира: от Геркулесовых столпов до непокоримых вершин Инда. Объезд земли[20] не привлекал Эратосфена прежде, хотя наш герой и славился разносторонностью интересов. Но просьба сиятельного Эвергета, мужа с извечно скучающим выражением на утомленном лице, не могла не польстить ученику Каллимаха. Эратосфен взялся исполнить поручение – сначала с ленцой, но постепенно увлекшись.

Он не ограничивался традиционным описанием земель, как делали до него Геродот, Гекатей или Дикеарх. Он придерживался системы Евдокса, твердившего о шарообразности Земли, он первым подчинил описание земной поверхности принципам математики, измерив окружность земного шара с ничтожной – в чем убедились потомки – погрешностью, зафиксировав расстояния между странами и городами. Наверно, он не всегда и не во всем был точен и уж тем более прав, ибо, опираясь на мнения многих предшественников, не отличался последовательностью, за что и получил насмешливое прозвище Бета – вечно второй. Но то злословие завистников. Люди ж, симпатизировавшие Эратосфену, величали его за обширность знаний Пентафлом.

И право, никто не сделал для описания земли так много, никто не сумел столь гармонично связать воедино столь разные науки – от математики и астрономии до филологии и истории, объединив их в целое – описание стран, проживающих там людей, обычаев и событий. Недаром название труда Эратосфена – Географика – даст имя науке о земле в самом широком его понятии – о народах и людях, странах и городах, диковинах природы и творениях рук человеческих. Как Геродот открыл современникам и потомкам мир истории – событий произошедших и преходящих, так Эратосфен открыл не менее причудливый мир географии – пространств, отмеченных теми событиями. Но если Геродот остался в памяти поколений Отцом истории, Эратосфен Отцом географии так и не стал, в силу своей непоследовательности и двойственности суждений воспринятый потомками Бетой – вечно вторым, кому было отказано в первенстве завистливыми собратьями по перу.

Впрочем, обо всем этом, должном случиться лишь в будущем, о чем люди имели лишь самое смутное представление, ученый не подозревал. Оставив читальную залу, он прошел в свою комнату, добрую половину которой занимал громадный буковый стол, сплошь заваленный папирусами, как чистыми, так и исписанными. Эратосфен придвинув к столу обитый ворсистой тканью табурет, уселся и взял крайний лист, исписанный не более трети. Прищурив глаза, увы, утратившие былую зоркость, ученый старательно, неторопливо водя пером из тростника, вывел: «Дойдя до Евфрата богоподобный Александр прослышал от одного из своих друзей о забавном происшествии. Ему поведали, что некие слуги его разделились на две партии, главарь одной из них назвался Дарием, а возглавивший вторую – Александром. Обе партии сошлись в поле за шатрами и принялись метать друг в друга комья земли, а потом, осерчав, пустили в ход камни и даже дубины. Узнав об этом…

Негромкий кашель от двери прервал написанное на половине Фразы. Не скрывая неудовольствия, географ повернул голову.

– Я помешал тебе, досточтимый Эратосфен?!

Как будто не видно! – захотелось буркнуть библиотекарю, но он сдержался. Застывший на пороге Аполлоний славился редкой обидчивостью.

– Что ты, мой друг, вовсе нет. Я просто кое-что подправлял. Поэт воспринял этот ответ как приглашение войти и шагнул через порог. Выглядел он взволнованным: волосы всклокочены, Под губой красовалось черное пятно – пиит по рассеянности почесал подбородок прямо пером. Можно представить, как потешались мужи, встречавшие чудака-стихотворца в коридорах Мусейона!

– Я пришел поблагодарить тебя, достойный муж за твою поддержку и спасение от злобных Гонтия речей! – воскликнул Аполлоний, привычно сбиваясь с вольной речи на поэтическую строфу.

– Не стоит добрых слов твоих! Мала услуга! – не растерявшись, в тон Аполлонию воскликнул не чуждый поэтического дара Эратосфен. Раздражение, вызванное незваным визитом, улетучилось. Он по-доброму относился к чудаковатому уроженцу Родоса, считавшемуся даровитым поэтом. – Что добивался от тебя несносный Гонтий?

Аполлоний отмахнулся движением изнеженной, не познавшей физического труда руки.

– Как всегда! Что ждать от грубияна и невежи?! Сей новоявленный зоил, Гомера бич, тревожил имя старца, виня в невежестве, незнании, несовершенстве слога! Кого?! Гомера! – Взор Аполлония пылал негодованием и скорбью – странное сочетание!

В Эратосфене пробудилось подобие интереса.

– И в чем же именно нашему зоилу не по нраву Гомер?

– Он обвинил его в незнании обычаев той отдаленной нам эпохи! – Библиотекарь подумал и пожал плечами. Подобное равнодушие, отмеченное отсутствием праведного гнева, обескуражило поэта. – Как, ты не возмущен?!

– По правде говоря, нет, мой друг. Гомеру не откажешь ни в знании языка, ни в изысканности слога, что, по моему мнению, первостепенно, ведь назначенье каждого поэта доставить наслаждение, а не поучать. Но многое, о чем он пишет, не соответствует действительности жизни.

– Как?! – У Аполлония от подобного кощунства сел голос. Силы словно оставили поэта и за неимением в зале второго кресла он опустил тощий зад прямо на край стола, выпростав из-под туники покрытые густым сивым волосом птичьи ноги.

– А вот так! Как поэт Гомер непревзойден и недостижим, а вот с обличием земель, упоминаемых в его поэмах, он явно не был знаком!

– Как, Гомер не знал Эллады, Трои или Крита?! – Звуки вылетали из глотки поэта стуком горошинок в бычьем пузыре, морщинистые щеки пунцовели негодованием.

– Знал, но очень приблизительно. И нередко ошибался. Что вовсе не умаляет его величия и заслуг перед нашей культурой.

Эти слова Эратосфена окончательно добили гостя, оскопив пышный стиль стихотворца до элементарности местоимений и междометий.

– Ты… О, ты… И ты…

Географ понял, что перегнул палку. Он и впрямь порой позволял себе критиковать великих, отмечая ошибки и несуразности, – следствие излишней доверчивости и поэтической увлеченности, – но знал в том меру. Тем более великой ошибкой было делать это в присутствии Аполлония, восторженного гомерова поклонника.

– Мой друг, не стоит так горячиться! Ты неверно истолковал мои слова. Будь поспокойней, не то кровь хлынет в голову. – С этими словами Эратосфен поспешно извлек из тени подле стола вместительный киаф, наполненный, как нетрудно догадаться, отнюдь не родниковой водой. Килик был лишь один, но ничто не мешало пить чашу примирения по очереди. Аккуратно, стараясь не расплескать, Эратосфен наполнил килик до краев. – Выпей, не горячись. Я, как и ты, восторженный слуга Гомера!

– Ты… – Никак не мог совладать с захлестнувшим его возмущением поэт. – Ты…

– Не помешаю?!

От неожиданности Эратосфен дернул рукой: доброе вино лужицей растеклось по столу, попало и на папирус. Хозяин и гость уставились на невесть откуда взявшуюся девушку, а если быть совершенно последовательным – деву неописуемой красоты. Невысокая, ладная – насколько позволял судить одетый не по погоде пеплос – и поразительно привлекательная. Незнакомка сияла голубыми глазами, чуть припухлые губки навевали мысли о сладости поцелуев… Впрочем, и все остальные формы были столь совершенны, что окажись тут Поликтет или Мирон, они немедленно ухватились бы за резец. Но как…

– Кто ты и как ты очутилась здесь? – выдавил, разом прекратив заикаться, суеверный, как и подобает поэту, Аполлоний, на всякий случай погладив прозрачный камешек на украшавшем запястье браслете – оберег от злых духов, в которых верят люди Востока.

– Вошла.

– Вошла – и все?

– Да, – подтвердила незнакомка. – Вы были слишком заняты спором.

– А… – Аполлоний с облегчением расслабился.

– Позволь узнать, кто ты, прелестница, способная затмить красотою саму Афродиту? – спросил географ.

– Судьба, – ответила девушка, блеснув в улыбке ровными жемчужными зубками.

– О, я всегда подозревал, что моя судьба прекрасна, но чтоб настолько! – галантно воскликнул поэт. – Но как же зовут мою судьбу? Афродита?

Гостья задумалась.

– Когда-то меня звали и так. Но я предпочитаю другое имя Леда. Так назвала меня мать.

– Та самая Леда, что родила Елену? – продолжал упиваться ученостью Аполлоний, неприметным, как ему показалось, движением прикрыв туникой тощие ноги.

– Нет, думаю, та самая Леда, что была рождена Еленой.

– Наверно… – согласился поэт внезапно осевшим голосом. – Ты и впрямь прекраснее самой Елены.

– Так и должно быть, ибо есть образ и есть подобие, – туманно заметила гостья. – Мне показалось, вы нашли достойную тему для спора?

– Да так… – ответил, не отвечая, Эратосфен, не в силах оторвать взор от лица гостьи. – Мы обсуждали достоинства и недостатки поэм великого Гомера.

– Недостатки! – фыркнул, было заводясь, оживший Аполлоний, но девушка бесцеремонно оборвала пиита.

– И что же?

– Гомер нередко ошибался, – сказал Эратосфен.

– В описании земель, каких по незрячести глаз никогда не видел?

– Как ты догадалась?! – удивился географ.

– Ты забываешь, что Судьба не нуждается в догадках. Ей ведомо все, как сбывшееся, так и грядущее. – Гостья улыбнулась неведомой мысли. – И даже несбываемое. И что вы порешили?

– Гомер вне критики и нелепых обвинений! – тонко, петушиным криком провозгласил Аполлоний.

– Как и жена Цезаря, – сказала гостью, переводя взор на Эратосфена.

– Он иногда ошибался, – выдавил, словно повинуясь взгляду прекрасных глаз, географ.

– И даже часто, – констатировала назвавшаяся Ледой. – Но не в том суть. Кто не ошибается? Кому ведомо истинное строение мира?

Эратосфен почувствовал себя уязвленным.

– Ты не права, о, незнакомка. Походы Александра раздвинули мир до самых крайних пределов. Теперь можно смело утверждать, что твердь представляет собой хламиду, омываемую океаном с наибольшей длиною в семьдесят тысяч стадий. Крайний запад земли ограничен Геркулесовыми столпами, достигнутыми Гераклом, крайний восток – горами Инда, потревоженными Александром.

– А если я скажу тебе, что существуют земли, не достигнутые ни одним из богоподобных героев?

Эратосфен снисходительно усмехнулся подобному невежеству.

– Откуда могут взяться земли там, где солнце рождается в море или с шипением уходит в воду?!

– Рождается, уходит, – эхом откликнулась Леда. – Что ж, оставайтесь в своем неведении. Оставайся до тех пор, пока под стены этого города не подступят армии воинов, миру которых ты не оставил места под солнцем. А ты, поэт… – обратилась она к заалевшему, словно цветущий мак, Аполлонию. – Ведь ты сочиняешь поэму?!

– Да. Самую совершенную из поэм!

Девушка с улыбкой щелкнула пальцами. Догадавшись, чего хочет гостья. Аполлоний принялся с выражением декламировать:

Тут, ворошись, и другие на помощь к нему поспешили

– Недурно! – похвалила незнакомка. – У тебя хороший язык и богатое воображение.

Эратосфен, не скрывая насмешки, впрочем не без примеси зависти, наблюдал за тем, как Аполлоний расцвел от этой похвалы, словно то была оценка самого ученейшего из мужей.

– Да? Мне тоже так кажется!

– Но почему ты избрал именно эту легенду – историю аргонавтов, плывущих за Руном?..

Аполлоний из Родоса был включен в эту книгу в самый последний момент, став героем ее по одной, вернее по двум причинам. Первая, простая заключается в том, что Аполлоний – один из наиболее выдающихся деятелей культуры, творивших в эпоху, в какой развиваются события нашей книги: расцвет его творчества приходится на период, относящийся к этому повествованию. В то время, необыкновенно богатое на военные дарования, творило не так уж много гениев, что оказывают определяющее влияние на развитие культуры. Это время не отмечено ни одним значительным мыслителем, ни одним ярким скульптором или живописцем. Лишь трое: Архимед, Эратосфен и Аполлоний прославили свою эпоху не мечом, а стилосом.

Но Архимеду волей судьбы была отведена роль державного мужа нечаянная роль, но именно он, а не бранная сталь, сумел надолго остановить у стен Сиракуз римские легионы. Эратосфен был отмечен многими трудами, в том числе и знаменитой «Географикой». Он сделал многое, хоть и вошел в историю под насмешливым прозвищем Бета.

Аполлоний сколь-нибудь значимой роли в течении событий не сыграл. Он незаметен в жизни родного Родоса, а потом и Египта, хотя и состоял на протяжении многих лет хранителем Мусейона. Он сохранился в памяти потомков, как автор одного произведения – далеко не самого великого, ибо никто и никогда не сравнивал Аполлония с обожаемым тем Гомером или Гесиодом, Эсхилом или Еврипидом, Вергилием или Овидием. Его поэма показалась потомкам легковесной, как был легковесен и легкомыслен сам мир, к какому принадлежал поэт. Подумаешь, какие-то аргонавты! Подумаешь, какое-то Руно! Не столь велика и заслуга – взять известный каждому юнцу сюжет и обыграть его. Не столь велика…

Но никто не задумался: а почему Аполлоний обратился именно к этой легенде – походу за Золотым Руном? Была ли его поэма претензией на новую эпику или поэма таила неведомый, непонятый смысл? А быть может, и не было этого смысла – просто сказка, написанная фривольным пером александрийца? Кто знает? Мы вправе заметить лишь, что именно в это время – эпоху разложения классических традиций и культов, люди в полный голос начинают обращаться к темам, доселе бывшим под негласным табу – теме смерти, теме бессмертия. Человек не просто признает смерть, а пытается анализировать ее и свой страх перед нею; анализировать с позиции мысли, чувства, жизненного опыта. Он боится смерти тем страшным воплем Гильгамеша, жаждет избегнуть ее. Из этих попыток: понять смерть и найти путь к бессмертию – родилась Стоя, открывшая, как показалось, эликсир, если не против смерти, то против ужаса умирания.

Смерть, умирание, страх, наконец, бессмертие – вот те идеи, коими руководствовался Аполлоний, отправляя своих героев за Золотым Руном. И пусть Руно, быть может, казалось ему не более чем выражением изобилия, но в подсознании, в самой глубине своего естества, поэт не мог не сознавать добычу Ясона как символ бессмертия, отвращающий извечный страх небытия.

– Так почему ты избрал именно эту легенду – историю аргонавтов, плывущих за Руном?

– Она прекрасна.

– И все? – удивилась незваная гостья.

Поэт заколебался, но все же отважился на признание.

– Многие другие легенды уже изложены великими. Об этой же не писал никто.

– И все? – повторила гостья. Выражение ее лица было таково, будто девушке неприятно удивлена услышанным.

– Отважные герои! – пробормотал тот. Девушка молчала, и поэт решился прибавить:

– А какие приключения! Неведомые земли. А само Руно!

– И что оно есть для тебя. Руно? – продолжала допытываться незнакомка, назвавшаяся Ледой.

– Богатство. Неисчислимое богатство. Не просто золото, а изобилие всего, что только желает душа человека.

– Ты полагаешь?

– А что же иначе?! – встрял Эратосфен. Одолев наваждение, рожденное явлением прекрасной незнакомки, библиотекарь жадно, прямо из киафа глотал вино.

– Странно, – прошептала гостья, задумчиво золотистые волосы рукой – Эратосфен заприметил массивный, странной формы перстень на среднем пальце. – А я думала иначе. Мне всегда казалось, что Руно – это жизнь.

Мужи задумались, повисла пауза, тягучая, словно капель клепсидры.

– Почему жизнь? – выдавил Эратосфен.

Девушка улыбнулась, отчего лицо ее обрело непередаваемую прелесть.

– Я расскажу старую легенду. Очень старую, которой не помнит никто. Жил-был человек, один из первых людей, которого знал мир. Может быть, даже самый первый. И был он даже не человеком, а почти богом, ибо не знал, что есть смерть, а незнающий смерти владеет жизнью. А владеющий жизнью и есть бог! Но пришел день, и этот человек узнал, что есть смерть. Я не буду рассказывать про то, как это случилось. Скажем, он отведал кровавого мяса и испил кровяного вина. Великие наслаждения, расплатой за которые стала смерть! Она пришла к человеку с изъязвленным пугающим ликом, узрев который человек задрожал от испуга. «Я боюсь тебя! – закричал он. – Я не хочу тебя!» «Никто не хочет, – сказала смерть, – но я прихожу. И нет избавленья!» «Есть! – возразил человек. – Тебя нет там, где есть жизнь». «Неверно, я всегда там, где жизнь. Именно там!» – возразила смерть. «Но я знаю, где тебя точно нет!» «И где ж?» – полюбопытствовала смерть. «Там, где пробуждается солнце!» «Что ж, очень может быть», – не стала спорить смерть.

И человек поспешил в края, где рождается солнце. Он шел сначала один, потом увлекая за собой других и других. Многие мириады людей отправились на восток. Шли целые народы, шли сонмы героев, убоявшихся смерти. Туда же шли и герои твоей поэмы, Аполлоний, – аргонавты! Они достигли предела земли и увидели море. Но и на этом краю земли была смерть. Тогда люди построили корабли и продолжили путь. Они открыли множество новых земель, но так и не нашли той, где бы ни было смерти. «Ну что?» – с ехидцей спросила смерть. «Я ошибся! – воскликнул человек, упорно не желавший признать неотвратимость смерти. – Я знаю, где тебя нет!»

– Я тоже! – неожиданно промолвил поэт.

Девушка внимательно посмотрела на Аполлония, как показалось – не без удивления.

– И где же?

– Там, где засыпает солнце!

Эратосфен на подобную нелепость расхохотался, а удивление гостьи сделалось явным.

– А ты не глуп! Способен постичь то, что постигаемо не сознанием, – заметила та, что называла себя Ледой. – И ты прав, они отправились вслед за убегающим солнцем. На этот раз шли еще большие мириады, ибо каждый испуганный смертью увлек за собой десятерых. Вихрем, сметая все на своем пути, люди достигли Ливии, где таилось бессмертие. Но его уже не было, ибо чудесные сады Гесперид уничтожил Геракл, посланный неотвратимым временем – Зевсом. Тогда люди пошли дальше, чтобы вновь узреть бескрайнее море. Здесь-то они и осознали, и приняли наконец неотвратимость смерти. Приняли, но осталось три вещи, не познанные тогда людьми.

– Какие? – спросил поэт, заинтригованный рассказом незваной гостьи.

– Загадка, тайна и игра, – ответила та, улыбнувшись. – Загадка: где же нет смерти?

– Она везде! – сказал Эратосфен.

– Ответ неверен. Тайна: как обрести бессмертие? А еще есть Игра.

– Что за игра? – спросил поэт.

– Это касается лишь меня. Вы же подумайте над загадкой и тайной. Кто найдет ответ на загадку, сделается величайшим из людей, и память о нем сохранится в веках. Кто же раскроет тайну, пробудится богом.

– Разве такое возможно? – недоверчиво спросили голос в голос ученые мужи.

– Почему бы и нет? Ведь стала ж я! Так что: подумайте! И поспешите, ведь Император уже открывает глаза!

Назвавшаяся Ледой улыбнулась и начала исчезать. Она таяла, словно утреннее облачко – сначала ноги и руки, тело, последней исчезла русоволосая головка, ну а самым последним – улыбка. Наверно, в этом была какая-то тайна – в улыбке, исчезающей последней, чарующей и манящей. Ни Эратосфен, ни Аполлоний не успели подумать об этом. Они спали. Крепко спали…

Король и шут

Жизнь и смерть Куруша, великого царя персов[21]

(Восток)

Как говорят, отцом Кира был Камбис, царь персов. Матерью же его, как всем известно, была Мандана. Майдана эта была дочерью Астиага, воцарившегося над мидянами. Как говорится в сказаниях и поется в песнях варваров, Кир был юношей редкой красоты; отличался он и необыкновенным честолюбием и любознательностью, мог на любой подвиг отважиться и любой опасности подвергнуться ради славы.

Ксенофонт «Киропедия»

Стиснутая крутыми холмами равнина была узка. По гребням холмов густою стеной стояли дайские лучники, выход из западни перекрыл отборный отряд всадников-массагетов. Куруш посмотрел на стоявшего подле Виштаспу, тот кивнул и поскакал к полкам бактрийцев. Прошло несколько томительных мгновений, и тысячи всадников стали разворачиваться для атаки. Изогнутая дугой колонна бактрийцев обратилась в лаву из десяти полков, по тысяче воинов в каждом. Выхватив из ножен акинак, Виштаспа устремился вперед – на лежаший пред ним холм – пологий в сравнении с остальными. Яркая, отливающая киноварью и блеском металла лава с воем устремилась за ним.

То было радующее душу зрелище – мчащаяся во весь опор лавина всадников, готовая смести все на своем пути. Куруш улыбнулся в густую, щедро пропитанную хной бороду. Сейчас! Еще немного, и дерзкие массагеты попятятся, а затем и побегут. Вот сейчас…

С холма взвилась туча стрел, густая настолько, что на миг заслонила краешек неба. Сколько их было, стрел – неведомо. Но многие тысячи. И каждая попала в цель. Каждая вонзилась либо в человека, либо в разгоряченную быстрым бегом лошадь. Сотни и сотни всадников пали с пятнистых попон, покатились по земле с жалобным криком кони.

Но лава устояла. Она лишь немного сбросила ход, чтобы чрез миг снова набрать его, втаптывая в сухую пыль раздробленные тела павших.

– Вперед! – ликующе закричал Куруш.

И тут взвилась новая туча стрел, а затем они стали лететь непрерывно, обратившись в смертельный дождь. Увенчанные трехгранными жалами, стрелы валили наземь сотни и тысячи витязей, выкашивая передние ряды и прореживая тех, что скакали чуть позади. Массагеты стреляли с ужасающей быстротой и меткостью. Раз, два, три – и каленая стрела находила очередную цель, а рука лучника уже тянулась в сагайдак за новой. И вновь раз, два, три – и еще несколько сот витязей, ловя воздух пробитой грудью, падали на землю, а обезумевшие от ужаса кони суматошно неслись по гудящей земле, калеча агонизирующих людей.

Бактрийцы не доскакали до вражеского строя каких-нибудь тридцать шагов. Поражаемая тучами стрел, лава застопорила ход, а затем покатилась назад. Куруш в бешенстве наблюдал за тем, как всадники поворачивают коней, и те, избиваемые плетьми, несутся вниз по холму, покрытому месивом тел.

Из атаки вернулась лишь половина, среди них и отважный Виштаспа, чей каленый доспех оказался не по зубам дайским стрелам. Подскакав к Курушу, сатрап жарко выдохнул:

– Мы не прошли!

– Вижу! – процедил царь, чье лицо почернело от жаркого солнца и рвущегося наружу гнева. – Проклятый пес!

Виштаспа оскорблено вскинул в голову.

– Повелитель…

– Крез! Проклятый пес! – рявкнул Куруш. – Шут обманул меня! Он завел нас в западню! А теперь он смеется! Он хохочет, как хохотал тогда, на костре!

Что правда, то правда. Крез хохотал, и смех его разбойничьим посвистом разносился по опаленной степи…

Рождение, отрочество, юность, пожалуй, даже зрелость. Если не вся, то большая часть ее. Мы ничего не знаем об этих годах Кира, названного потомками Великим. Вернее, Куруша, ибо Киром его прозвали греки. Имя Куруш звучало слишком варварски для греческого уха, и греки переиначили его, заменив более благозвучным и кратким – Кир. На самом деле его звали Куруш, что означает – Пастух. Имя частое и почетное в тех племенах, чье благополучие и сама жизнь зависят от кочующих по степи стад. Скот значит жизнь, жизнь значит власть. Наделенный скотом наделен и властью. И потому нет ничего удивительного в том, что пастухи становились царями. И не просто царями, а владыками, подчинявшими великие царства.

И потомки с восторгом пересказывали жизнь этих царей, слагая историю, а заодно и мифы. Историю – с тех лет, когда цари принимались завоевывать царства, мифы – о жизни до сего знаменательного мига.

История не сохранила достоверных сведений о первой половине жизни Куруша, но, думается, в ней не было ничего примечательного. Был рожден матерью, чье имя не сохранилось, до пяти лет находился под ее нежной заботой. В пять был посажен на коня и получил в руки лук, став мужчиной. В десять убил первую лань, в двенадцать участвовал в своей первой битве, сразив в ней или чуть позже первого врага. Словом, все как у всех.

Это много позже досужие писаки выдумают красивую легенду о рождении и воспитании Кира. Они будут уверять доверчивых слушателей, что отважный Куруш появился на свет вопреки воле деда, могущественного владыки Мидии Астиага. И дед будто бы приказал убить его, но Куруш чудом спасся и рос в семье пастуха. Но он был столь силен и отважен, что быстро стал первым среди сверстников и обратил на себя внимание деда, который к тому времени воспылал к внуку самыми теплыми чувствами. И быть бы Курушу наследником дедовой власти, но он возжелал взять ее силой и поднял на восстание персов, к каким принадлежал его отец, то ли Гарпаг, то ли Артембар, против господства мидян.

Красивая сказка, популярная в древности. Чудом спасенный младенец, властный дед, несчастный отец, ненавидящий властного деда, благородный юноша, вступающийся за честь отца… Подобное не могло не прийтись по вкусу в эпоху, причудливым образом совмещавшую в себе прагматизм и романтику, жестокость и великодушие, запредельную низость и рыцарство. Легенды о Кире пользовались успехом. Их пересказывал Геродот, рассказывал Ктесий, а Ксенофонт даже объединил их в целую книжищу, представив в ней тот идеал правителя, каким его видел.

Все было много проще. Не было ни…

Нет, конечно же нельзя вести речь о том, что ничего не было. Был властный царь по имени Астиаг, правивший мидянами и многими окрестными народами, в том числе и племенами персов. Был и отец, которого звали то ли Гарпаг, то ли Артембар, то ли как-то иначе, но он несомненно был не последним человеком среди персов. Но отец рано умер, а Куруш, благодаря решимости и твердой руке, скоро стал первым из персидских вождей. Куруш – наследник диких ариев, что предпочитали вину кобылье молоко, а молоку – кровь.

Выше был лишь царь Астиаг, человек неглупый, но мягкий в обращении с подвластными ему народами. Астиаг был расположен к Курушу, в каком видел ближайшего своего помощника. Куруш же видел в Астиаге лишь препятствие своей власти. Убедившись, что его воины числом и умением не уступают индийским витязям, Кир поднял мятеж. Он собрат вокруг себя довереннейших из друзей: Гаубаруву, Виштаспу, Тритантехма и Гарпала – и объявил им:

– Мы начинаем войну!

Персы отказались от выплаты дани и выгнали прочь царских чиновников. Это был вызов, и Астиаг принял его. Он послал против Куруша войско, составленное по большей части из покоренных племен. Доблестные витязи Куруша без труда разгромили эту рать, которая начала перебегать на их сторону еще до начала сражения.

Говорят, Астиаг не смутился и даже грозил дерзкому вассалу. Но Куруша нелегко было испугать. Когда ж Астиаг собрал новое войско и двинулся навстречу персам, его воины взбунтовались и выдали своего повелителя персам. Все оказалось намного проще, чем ожидал Куруш. Но все только еще начиналось. Было глупо ограничиться лишь Мидией, когда со всех сторон граничили царства, готовые, подобно переспелому плоду, свалиться к ногам победителя.

– Глупо, друзья? – спросил Кир верных товарищей по оружию.

– Глупо! – согласились они.

Уже следующей весной полки Куруша выступили в поход на расположенную к северу Парфию. Парфяне не сопротивлялись, решив, что будет лучше признать верховенство победоносных персов и воспользоваться плодами их будущих побед.

Теперь на очереди была Лидия, обильная златом и великолепными конями. Лидией правил Крез, чья сестра приходилась женой свергнутому Астиагу. Надо ли говорить, кто Крез не испытывал теплых чувств к Курушу, но не это стало причиной вражды между могущественными царями. Просто Крез был богат. Несметно богат. Богат настолько, что его богатство вошло в поговорку. Ел он на золоте, пил на золоте, и даже сортир у него был из чистого злата. Сортир!

Это не могло не оскорблять сердца персов, каким не хватало золота даже для того, чтобы отлить изображения священных богов. Маги указали на это Курушу, он не стал спорить с магами.

– Нужен повод, – сказал он.

– Зачем? – спросили маги.

– Крез не сделал мне ничего дурного, и потому боги не одобрят, если я нападу первым. Ведь не хотите же вы обидеть богов?

– Нет, – подтвердили маги.

– Тогда нужен повод! – подытожил Куруш, гладя окладистую, ярко крашеную хной бороду.

Крез не стал томить ожиданием и первым начал войну, понадеявшись на свое золото, до какого падки иноземные воины. Он перешел Галис, пред тем испросив совета у волхвов.

– Что будет, если я перейду реку?

– Ты разрушишь великое царство, – ответили волхвы.

– Вот уж никогда не считал владения этого выскочки великим царством! – заметил Крез и отдал приказ к переправе.

Он перешел реку и дал битву персам. Битва была упорной, и с обеих сторон пало немало воинов. Лидийцы не проиграли, но и персы не победили.

– Ничья! – сказал Крез. – Но их больше.

Персов и впрямь было больше, и потому Крез решил отступить. У него осталось не так много воинов, но зато было предостаточно золота, чтоб купить этих самых воинов. Пактол без устали ссыпал золото в крезовы сундуки. Крез вернулся в родные Сарды и послал гонцов за союзом в Египет и Вавилон. В ответ Куруш немедленно повел войско через Галис. Крезова рать была невелика, но его конница считалась лучшей в мире. По праву считалась. И потому Крез встретил весть о нашествии почти с равнодушием.

– Как пришли, так и уйдут. А мы поможем им!

Воины Куруша смутились, увидев перед собой стройные ряды закованных в сверкающие доспехи витязей Креза. Нечего было и думать, чтоб меряться силой в конном бою. Выход нашелся нежданно.

– Куда прешь, вонючка?! – Так орал погонщику Гаубарува, едва не слетевший с коня, что отшатнулся от верблюда.

Верблюд! Куруш знал, что кони, не привычные к верблюжьему запаху и облику, не переносят его. Персидские всадники специально обучали своих скакунов не бояться верблюдов.

– А ну, разгружай их! – рявкнул Куруш. Поймав на себе удивленные взгляды друзей, царь подмигнул им. – Если Рашна будет милостив к нам, мы разобьем их конницу верблюжьей атакой!

Несколько тысяч верблюдов были освобождены от поклажи. На них уселись лучники, составившие первую линию войска. За лучниками стала пехота. А позади всех Куруш поставил конницу, какой надлежало в случае успеха преследовать врага, ну а в случае неудачи – прикрыть бегство.

Но Куруш рассчитал верно. Лидийские кони и впрямь испугались запаха и уродливого облика невиданных ими животных. Кони перестали повиноваться седокам, и те были вынуждены спешиться. И хотя лидийцы бились с редким упорством, превосходившие их числом персы одержали верх. Потеряв лучших бойцов, лидийцы обратились в бегство и укрылись в Сардах.

– Ничего, у нас еще есть союзники и много золота! – бодрился Крез.

Но золото не заставишь размахивать мечом, а союзникам требовалось время, чтобы добраться до Сард. Куруш не дал владыке Лидии этого времени. Уже на четырнадцатый день Сарды пали. Некий Мард нашел тропинку в скале, где стена была невелика. На рассвете персы взобрались по этой тропинке, и город был обречен.

Когда уже на улицах кипел бой. Крез, как рассказывают, бросился к волхвам, столь жестоко обманувшим его.

– Почему ж вы сказали, что я разрушу великое царство?! – орал взбешенный царь. – Почему вы солгали?!

– Вовсе нет, – с невозмутимостью ответили волхвы, уже рассчитывающие на милости нового господина. – Ты и впрямь разрушил великое царство – свое. Ты сам сказал: разве можно считать великим царство Куруша. Разве не так?!

Верно, Крезу многое хотелось сказать волхвам, но во дворец уже ворвались размахивающие кривыми мечами персы.

Так великий Крез очутился в руках Куруша, а вместе с ним к персам попали неисчислимые богатства, равных которым не было ни у кого в мире. Геродот рассказывает старую басню, будто Куруш хотел сжечь Креза. И будто бы Крез хохотал на костре, и удивленный Куруш спросил, чему он смеется. И Крез поведал историю о рассказе Солона – о том, как переменчиво счастье. И тогда Куруш, пораженный глубоким смыслом услышанной притчи, отменил казнь. Сказка в духе Геродота. Если бы Курушу вздумалось умертвить Креза, он не доверил бы смерть ни огню, ни воде, ни земле, какие почитал святынями. Креза удавили б, или сломали б ему позвоночник.

Но Куруш и не собирался убивать плененного владыку. Будучи милосерден, он не казнил пленных и не разрушал храмы.

– Великодушие завоевателя, конечно, в разумных пределах, вселяет в сердце врага неуверенность и тайное желание покориться! – говаривал мудрый Виштаспа, к чьим советам Куруш прислушивался.

Кроме того, владыке парсов доставляло удовольствие лицезреть унижение побежденных царей. Крезу назначено было стать шутом при дворе нового владыки мира. Крез вполне подходил для этой роли. Он был в меру мудр, в меру ироничен, в меру остр на язык. К тому же он удивительно быстро смирился с новым своим положением. И вскоре уже казалось, что шут Крез вечно состоял при владыке Парсы.

Советы, даваемые Крезом, были насмешливы и мудры. Наблюдая за тем, как распаленные победой персы грабят его дворец, распростертый в прахе Крез с ухмылкой полюбопытствовал у стоящего над ним Куруша:

– Что делают твои воины?

– Расхищают твои сокровища, – ответил, не чувствуя каверзы, Куруш.

– У меня уже ничего нет! – насмешливо прохрипел придавленный ногой телохранителя Крез. – Так что они грабят твои сокровища!

Куруш задумался.

– Но что же делать? – спросил он. – У персов принято, чтобы каждый имел свою долю. Я не могу запретить воинам взять свою долю.

– Скажи, что сначала они должны отдать часть добычи богу. Так ты сможешь собрать все сокровища, а уж потом наделить каждого сообразно его заслугам. И поступай так впредь!

Владыка Парсы внял совету Креза и с тех пор стад богаче, чем Крез.

После Лидии наступил черед ионийских городов, власть могущественного Куруша признали Бактрия и Хорезм, Согдиана и Арейя, Маргиана и Арахосия, Дрангиана и Саттагидия, Гедросия и Гандхара. Войско Куруша заняло Вавилон.

Затем парсийские полководцы привели под руку царя Сирию и Финикию, Израиль и Иудею. Трусливые властители означенных стран сдались без сопротивления, вызвав приступ брезгливой скуки у Куруша. Он был уже далеко не молод, но сердце царя стучало по-прежнему бодро, сердце жаждало приключений и славы.

Куруш был великим царем, но быть великим еще не означает несовместимость с авантюризмом. Как раз великие, случается, и бывают отъявленными авантюристами, ибо путь к величию ровней всего слагается из авантюр. В глубине души своей Кир был редкостным авантюристом, без раздумий бравшимся за самые рискованные предприятия. И он скучал, когда этих самых предприятий не бывало.

– Мне скучно, шут! – сказал Куруш. Он полулежал в золоченом крезовом троне, лениво бросая в рот кусочки ореховой халвы.

– Что делать, рыжебородый! – в тон царю откликнулся шут. – Развеселись.

– Но как?

– Завоюй еще что-нибудь.

– Что?! – Куруш зевнул. – Разве Египет?

– Он сам падет в подставленную тобой корзинку. Тебе нужен сильный враг, который потешил бы твое сердце.

– Где же найти такого врага, с тех пор как пали Мидия, Вавилон и твое царство?

– На севере живет народ, который мы называем даями, сами же они именуют себя массагетами.

– Я слышал о них. Это сака-гаурма-варга.

– Да, та прав, рыжебородый. Некоторые называют их саками, варяшими хаому. Купцы, бывавшие в тех краях, рассказывали мне, что даи – очень воинственные люди. Покорить их сделает честь любому владыке.

Куруш задумался. Он бросил в рот еще кусочек сладкой халвы и пробормотал:

– Но что это мне даст? Богатство? Я и так несметно богат. Новые земли? У меня предостаточно и своих. Славу? Зачем нужна слава тому, кто покорил полмира?

– Ты развеешься, – ответил Крез, вороватым движением запуская пальцы в блюдо с халвой. – Ты потешишь себя, пиная головы даев, а, быть может, даи скормят псам твою тупую башку!

Куруш привстал и с силой пнул шута в бок. Тот отлетел в сторону и, охая, схватился за ушибленное место.

– Ты слишком дерзок, Крез! Гляди, как бы тебе не пришлось вновь хохотать на костре!

– Не самая дурная смерть – скончаться от смеха! – ухмыльнулся шут.

Куруш ничего не сказал на эти слова. Он поднялся и прошелся по зале.

– Мне нравится твоя мысль, шут. Расскажи, что ты знаешь об этих даях.

– Не так уж многое, рыжебородый. Даи многочисленны, воинственны, умелы в бою. Они славятся как непревзойденные стрелки из лука и отменные наездники. Когда ты начнешь великий поход на запад, эти воины здорово пригодились бы тебе. Да, еще, вот что… Ими правит женщина по имени Томирис, говорят, довольно приятная собой.

– Тогда к чему воевать! – ухмыльнулся царь. – Я просто посватаюсь к ней!

– Полагаешь, ты неотразим?

– А что, разве плох? – самодовольно спросил Куруш. – Кроме того, имеет ли значение, плох или хорош собою царь. Женщину привлекает не лицо, а власть!

– Попробуй, но не думаю, что Томирис пожелает стать одной из твоих жен.

– А я и не собираюсь делать ее женой. Зачем мне старая баба, когда вокруг полным-полно молодых стерв. Ладно, ни к чему эта свадьба, лучше война! – решил Куруш.

И поскакали по дорогам империи гонцы, сзываюшие в поход парсов и мидян, парфян и согдийцев, гандариев и каспиев, киссиев и париканиев. Тысячи воинов потянулись со всех краев света в Пасаргады, столицу державы Куруша. Многие тысячи и тысячи. Бодро застучали топоры плотников, сбивавших мосты через Аракс. В ожидании переправы вельможи состязались между собой в конских ристалищах, а воины – в умении владеть копьем и луком. Узнав о приготовлениях, Томирис прислала к Курушу гонца. Гонец был дик лицом, а от грубой одежды его исходил резкий запах конского пота. Кивнув головой вместо поклона, гонец стал говорить, а толмач переводил его слова.

– Одумайся, царь – сказал гонец. – Откажись от безумных намерений. Властвуй над своей державой. К чему тебе новые земли, бедные травой и водой? Но если ты не желаешь переменить своего решения и твердо намерен вести войну, то ни к чему все эти мосты. Мы готовы отступить от берега на три дня пути и дать тебе переправить свое войско. Если ж желаешь померяться силами на твоем берегу, то отступи ты, и мы ступим на твою землю. И пусть тогда все решает звонкая сталь!

Курушу понравилась речь гонца.

– Приятно иметь дело с сильными сердцем людьми, – сказал царь. – Мне нравится предложение царицы. И я уважаю даев, но вся беда в том, что мне скучно. Я должен подумать.

– Сколько тебе нужно времени? – спросил гонец.

– Думаю, хватит и дня.

После этого Куруш собрал своих советников.

– Вы слышали слова посланца Томирис. Как нам решить?

– Лучше принять бой на нашей земле, – сказал Гаубарува. – Эти края нам знакомы.

– Согласен, – присоединился Виштапса. – Если мы проиграем, нам будет легко отступить.

– Придерживаюсь того же мнения, – присоединил свой голос Гистасп, заменивший в кругу друзей скончавшегося Гарпала.

Куруш кивнул. Он думал примерно так же. Тут взор его упал на Креза.

– А ты что скажешь, шут?

Крез мотнул головой, звякнули бубенчики.

– Я не согласен, рыжебородый!

– Почему?

– Нелепый план. Любому, сколь-нибудь сведущему в ратном искусстве, ясно, что биться лучше на том берегу Ведь допуская врагов в свою землю, ты тем самым предаешь ее разграблению. Если же ты проиграешь, враг устремится за тобой, не давая мгновений для отдыха и передышки. Если же победишь, он легко уйдет от тебя, так как беглецу всегда легче, нежели преследователю, преодолеть реку. Но когда ты дашь бой на другом берегу, ты получишь массу неоспоримых преимуществ.

– Каких, например? – ухмыльнулся в бороду Куруш.

– Первое, если ты проиграешь, тебе будет легко уйти от погони по той самой причине, какую я уже привел – беглецу всегда легче, нежели преследователю преодолеть реку. Если же выиграешь, то тебе будет легче настигнуть врага. А так как никто не сомневается в том, что ты победишь, к чему давать даям шанс бежать от победоносных парсов в просторы бескрайних степей?

– Разумно, – пробормотал Куруш, невольно поражаясь стройности крезовой мысли.

– И к тому же, – быстро прибавил шут, – я подарю тебе еще один план. Врагов слишком много, тебе следует сократить их число, сохранив при этом своих воинов. Устрой им западню. Ступи на другой берег, а затем отойди назад, оставив на берегу немногих, самых худших воинов. Оставь в лагере сладкое вино и вкусные яства. Даи питаются мясом и пьют кобылье молоко. Вино и изысканная еда вскружат им головы, и тогда ты сумеешь одолеть их голыми руками.

– Отлично придумано! – захохотал Куруш. – А ты неглуп, шут!

– Ты только сейчас понял это? – с ехидцей полюбопытствовал Крез.

– Давно! – отрезал Куруш. – Вот только где был твой ум, когда ты бежал от моих верблюдов?! Не заносись, шут, иначе тебе придется вновь хохотать на костре!

– Готов, но только над тобой!

Куруш не стал больше спорить, ограничась тем, что погрозил Крезу пальцем. Царь последовал плану шута. Ничтожная часть войска переправилась на берег даев и разбила лагерь. Поблизости, в приречных зарослях укрылись отборные полки парсов. Как и предсказал Крез, даи напали. Тысячи всадников в серебреных шеломах стремительной тучей налетели на лагерь. Острые стрелы в мгновение ока избили стражу, а копья и топоры довершили дело. Сотни бактрийцев, киссиев и согдийцев полегли у шатров или на берегу. Лишь немногие сумели достичь реки, но и эти немногие в большинстве своем нашли смерть в волнах, захлебнувшись, либо пойдя на дно с каленой стрелой в спине или глотке.

Ликуя, даи расселись вокруг шатров и принялись поглощать пищу. Вино и яства опьянили победителей, вскоре забывшихся мертвенным сном. Тогда-то и пришел черед укрывшихся в зарослях парсов. Воины окружили лагерь и в мгновение ока покончили с беспечными даями, перебив одних, а других забив в крепкие узы. Среди пленных оказался сын царицы Томирис юный Спаргап. Наутро его бросили к ногам Куруша.

– Ты понял, дикарь, что со мной не следует враждовать?!

– Да, – выдавил дай.

– Вот и хорошо. Надеюсь, твоя мать будет более благоразумна, когда узнает о твоей участи. Я отправлю к ней гонца, и ты сам скажешь ему слова, какие хочешь передать матери.

– Да, – согласился Спаргап.

– Вот и отлично! – обрадовался Куруш. – Эй, слуги, развяжите-ка его и принесите нам вина. – Царь собственноручно подал пленнику чашу хмельного питья. – Поправь голову. Небось, побаливает после вчерашнего.

– Да, – пробормотал пленник, принимая чашу.

Он осушил ее до последней капли, а затем вдруг рванул из-за пояса Куруша драгоценный кинжал и с размаху вонзил его в свое чрево. Царь едва успел отпрыгнуть в сторону, ковер под ногами залило потоками крови и слизи, перемешанных с багряным вином.

– Клянусь Митрой, ужасная смерть! – воскликнул он.

– Да, – омертвело дрогнули губы Спаргапа, навечно застыв.

– Ну что ж, теперь черед царицы Томирис! – решил Куруш.

Два дня громадное войско переходило Араке, провожаемое Крезом. Шут некстати подвернул ногу, и царь милостиво дозволил ему остаться в лагере. Колонна за колонной втягивались в бескрайние степи. Вдалеке маячили дозорные даев, но войска их не было видно. На седьмой день пути персы израсходовали запасы воды и стали страдать от жажды. Выжженная трава не могла насытить утомленных коней. Вечером появился дай. Приведенный к Курушу, он распростерся ниц.

– Говори! – велел царь.

– Я бежал от Томирис. Я ненавижу ее, она оскорбила меня. Я могу показать, где войско даев! – скороговоркой выпалил перебежчик.

– Сделай это и будешь щедро вознагражден! – посулил Куруш.

На рассвете персидская армия двинулась в путь и к полудню достигла холмов, меж которых петляла узкая, похожая на пересохшее русло реки дорога.

– Там, – сказал проводник, указывая рукой на дорогу.

– Это опасно! – прошептал стоящий подле царя Гаубарува. – Это может быть западня.

– Я знаю. Надо проверить! – решил Куруш.

Он послал вперед сотню воинов. Воины вернулись с вестью, что за холмами – равнина, в самом конце которой виднеются шатры кочевников.

– Вперед! – приказал Куруш. – Наконец-то мы загнали их.

Повинуясь велению царя, полки устремились в лощину. Сотня за сотней вступали на петляющую между холмов дорогу и исчезали вдали. Сотня за сотней, пока дорога не поглотила все персидское войско. И только тогда стало ясно, что проводник завел в ловушку.

Стиснутая крутыми холмами равнина была узка. По гребням холмов густою стеной стояли дайские лучники, выход из западни перекрыл отборный отряд всадников-массагетов. Куруш посмотрел на стоявшего подле Виштаспу, тот кивнул и поскакал к полкам бактрийцев. Прошло несколько томительных мгновений, и тысячи всадников стали разворачиваться для атаки. Изогнутая дугой колонна бактрийцев обратилась в лаву из десяти полков, по тысяче воинов в каждом. Выхватив из ножен акинак, Виштаспа устремился вперед – на лежащий пред ним холм – пологий в сравнении с остальными. Яркая, отливающая киноварью и блеском металла лава с воем устремилась за ним.

То было радующее душу зрелище – мчащаяся во весь опор лавина всадников, готовая смести все на своем пути. Куруш улыбнулся в густую, щедро пропитанную хной бороду. Сейчас! Еще немного, и дерзкие массагеты попятятся, а затем и побегут. Вот сейчас…

С холма взвилась туча стрел, густая настолько, что на миг заслонила краешек неба. Сколько их было, стрел – неведомо. Но многие тысячи. И каждая попала в цель. Каждая вонзилась либо в человека, либо в разгоряченную быстрым бегом лошадь. Сотни и сотни всадников пали с пятнистых попон, покатились по земле с жалобным криком кони.

Но лава устояла. Она лишь немного сбросила ход, чтобы чрез миг снова набрать его, втаптывая в сухую пыль раздробленные тела павших.

– Вперед! – ликующе закричал Куруш.

И тут взвилась новая туча стрел, а затем они стали лететь непрерывно, обратившись в смертельный дождь. Увенчанные трехгранными жалами, стрелы валили наземь сотни и тысячи витязей, выкашивая передние ряды и прореживая тех, что скакали чуть позади. Массагеты стреляли с ужасающей быстротой и меткостью. Раз, два, три – и каленая стрела находила очередную Цель, а рука лучника уже тянулась в сагайдак за новой. И вновь Раз, два, три – и еще несколько сот витязей, ловя воздух пробитой грудью, падали на землю, а обезумевшие от ужаса кони суматошно неслись по гудящей земле, калеча агонизирующих людей.

Бактрийцы не доскакали до вражеского строя каких-нибудь тридцать шагов. Поражаемая тучами стрел, лава застопорила ход, а затем покатилась назад. Куруш в бешенстве наблюдал за тем, как всадники поворачивают коней, и те, избиваемые плетьми, несутся вниз по холму, покрытому месивом тел.

Из атаки вернулась лишь половина, среди них и отважный Виштаспа, чей каленый доспех оказался не по зубам дайским стрелам. Подскакав к Курушу, сатрап жарко выдохнул:

– Мы не прошли!

– Вижу! – процедил царь, чье лицо почернело от жаркого солнца и рвущегося наружу гнева. – Проклятый пес!

Виштаспа оскорблено вскинул в голову.

– Повелитель…

– Крез! Проклятый пес! – рявкнул Куруш. – Шут обманул меня! Он завел нас в западню! А теперь он смеется! Он хохочет, как хохотал тогда, на костре!

Что правда, то правда. Крез хохотал, и смех его разбойничьим посвистом разносился по жаркой степи. Куруш слышал этот хохот, и влажная сыпь холодила кожу царя.

– Казнить дая!

Телохранители-секироносцы схватили пленника, с вызовом взиравшего на царя. Сухо хрустнул преломленный пополам позвоночник.

– Расчистить путь! – приказал Куруш Гаубаруве. Тот кивнул и отправился к стоявшим в ожидании полкам мидян и киссиев. Стена воинов двинулась в атаку на холм, противоположный тому, что был усеян телами бактрийцев.

– А ты туда! – велел Куруш, указывая верному Гистаспу на врагов, перегородивших выход из лощины.

Гистасп повел в атаку гандариев, париканиев и каспиев. Небо заслонили новые тучи стрел. Они летели столь часто, что совершенно скрыли солнце, обратив день в пасмурный вечер. Гаубарува отступил, потеряв треть воинов. Гистасп сражался до последнего. Ему почти удалось прорвать строй даев, но тут стрела пробила Гистаспу горло. Он рухнул на землю, а остатки его полков поспешно схлынули назад в лощину.

– Вперед! С нами Митра! – выдохнул Куруш.

Выхватив меч, он повел за собой свою гвардию – пять тысяч закованных в панцири копейщиков и секироносцев.

И пели стрелы, выкашивая плотные шеренги парсов, а потом глухо зазвенели мечи и затрещали пробиваемые ударами секир обитые кожей шиты. Бой был яростен, и чаша победы клонилась на сторону персов. Чаша, полная алой крови. Но где-то далеко хохотал, надрываясь, Крез, и победа ушла, испуганная смехом шута.

Стрела пробила, расчленив доспех, Курушу грудь.

– Беда в том, что мне все равно скучно! – прохрипел Куруш.

Затем царь рухнул наземь, а воины его побежали. Их истребили всех до единого.

Уже смеркалось, когда двое шатающихся от усталости даев нашли мертвое тело Куруша. Один из них был тем, кто пустил роковую стрелу. Даи сели над телом царя и думали о чем-то своем. Потом тот, что пустил стрелу, отрезал Курушу голову.

Воины принесли голову Томирис, и та опустила ее в мех с кровью, сказав:

– Напейся же, ненасытный!

Говорят в тот самый миг, когда Томирис напоила Куруша кровью. Крез захлебнулся от счастливого смеха. Они умерли вместе – царь и шут.

Трагедия шута. Трагедия царя. Просто трагедия – был царь и был шут.

Просто маленькая трагедия, на которую не нашлось Шекспира.

Отражение-1

(год 79.11.529 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя – Zet-194

Год судьбоносный, каких мало в истории

События на Западе и на Востоке мира

На Востоке Ин Чжэн, царь Цинь, наконец, завершает завоевание последнего из шести враждебных царств – Ци, правитель которого был пленен циньскими войсками – и создает величайшую из когда-либо существовавших здесь империй. Ин Чжэн провозглашает себя Цинь Ши-хуаном – Первым Величайшим императором Китая – и начинает проведение реформ по унификации систем веса, объема, длины, а также иероглифов на всей территории своей державы. Должен признать, что владыка империи Цинь Ши-хуанди – один из величайших, но и жестоких людей, каких знала история. Вопрос: возможно ли государственное величие без жестокости?

Перспектива: Следует ожидать формирования мощного государства, тоталитарного и сверхцентрализованного. Вероятно истребление наследственной знати и усиление роли чиновничества. Предположительна агрессия против хунну на севере и против цянов на западе.

Главный противник империи Цинь – хунну никак не могут оправиться от удара, нанесенного пятью годами раньше княжеством Чжао. Удивительны эти хунны. Народ, обладающий огромным потенциалом, терпит поражения от незначительных сил китайцев. В чем тут дело? Во врожденном менталитете? В вожде? В отсутствии вождя?

Перспектива: Следует ожидать дальнейшего ослабления хунну, связанного с усилением объединенного Китая.

Не менее важные события отмечены в западной части мира. Центр их приходится на Грецию, где развязка одного конфликта тут же приводит к возникновению нового. Антигон, прозванный Досоном, является на призыв ахеянина Арата и вторгается в Лаконику. Спартанский царь Клеомен дает Антигону битву у городка Селласия. У Антигона – тридцать тысяч воинов, у Клеомена, считающего, что силы равны, лишь двадцать. Клеомен рассчитывает измотать противника на своем правом фланге и контратаковать по всей линии фронта. Антигон намерен добиться решающего превосходства на левом крыле и в центре, после чего комбинированным ударом разгромить основные силы Клеомена, укрепившиеся на холме Олимп. Начало битвы за Клеоменом, которому неожиданно смелым маневром удается зайти в тыл атакующему левому крылу противника. Но брат Клеомена Эвклид, командующий на правом фланге, не пользуется возможностью для решительного удара. Конница Антигона наносит удар в центре и восстанавливает положение, заставляя совершившие обход части Клеомена отступить на исходные позиции. Затем воины Антигона вытесняют противника с холма Эва и преследуют, истребляя. Пытаясь выправить ситуацию, Клеомен оставляет позиции на холме Олимп и спускается на равнину, где дает бой основным силам Антигона. После упорного сражения фаланга Клеомена терпит поражение. Большая часть спартиатов погибает в бою, Клеомен с несколькими приближенными бежит на побережье, а оттуда – в Египет, к царю Птолемею, прозванному Эвергетом. Антигон занимает Спарту и восстанавливает там порядки, существовавшие до Клеомена. Затем он спешно возвращается на родину и руководит отражением агрессии иллирийцев. Здесь Антигон простывает и умирает от чахотки; нежданная смерть достойного человека, авторитетом и силой своими препятствовавшего смутам на Балканах. Антигону наследует юный Филипп, не имеющий ни опыта, ни авторитета. Вследствие этого начинается новая смута, затеянная этолянами, народом беспокойным и склонным к грабежам и насилиям. Зачинщиком беспорядков становится Доримах из Трихона.

Перспектива: Следует ждать эскалации событий, вероятна новая война в Греции, исход которой будет зависеть от позиции Македонии и Рима.

Происходит смена лидеров сразу в нескольких странах. В Македонии к власти приходит Филипп под порядковым номером Пятый. В Иберии раб убивает Гасдрубала Барку, в результате чего полководцем и наместником становится Ганнибал Барка. В Египте овладевает властью Птолемей, прозванный Филопатором.

Перспектива: Следует ожидать неожиданных решений со стороны молодых правителей, особенно Ганнибала и Филиппа. Не исключено, что Филипп попытается не только укрепиться в Греции, но и овладеть Эпиром и Акарнанией. С еще большей степенью вероятности можно предположить, что Ганнибал продолжит экспансионистскую политику в Иберии; не исключено обострение его отношений с Римом. В Египте вряд ли следует ожидать серьезных перемен, так как царь Птолемей, прозванный Филопатором, заботится прежде о собственных удовольствиях, а не о мощи государства.

Год относительного спокойствия – редкий год – для Римского государства. Римляне ведут незначительные локальные войны с кельтами.

Перспектива: Следует ожидать экспансии Рима на Балканах и в Иберии. Не исключено столкновение римлян с Филиппом, царем Македонии, и Ганнибалом, правителем пунийской части Иберии.

Назревают перемены в Западной Азии. Против Антиоха, царя Сирии восстают сатрапы Мидии и Персии Молон и Александр. Бунтовщики успешно отражают карательные походы полководцев Антиоха Ксенойта и Зевксида. В Каппадокии на престол восходит Ариарат Благочестивый. Царь Пергама Аттал интригует против Ахея, наместника Антиоха в Малой Азии, который только что вернул под власть Сирии большую часть земель, захваченных годом раньше Атталом.

Перспектива: Следует ожидать карательной экспедиции Антиоха, царя Сирии, против взбунтовавшихся сатрапов. Не исключено сепаратное выступление Ахея, опасающегося немилости царя.

Резюме Хранителя (код – Zet-194):

Течение событий целиком отвечает начертаниям данного Отражения.

Год второй – Многих войн

Периоха-2

Это был год 3551-й от сотворения мира Иеговой, или год 2902-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год железа и змеи 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…

527 лет назад началась эра великого Набонассара, 323 года – еще более великого Будды, всего 90 лет – величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счетом 556 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далеких потомков…

Чуть раньше, 605 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем – Карфаген…

Чуть позже, 534 года назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем – Рим – изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдет 220 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это второй год нашего повествования…

Этот год был годом многих войн.

Молодой Ганнибал в Испании разбил в битве при Таге воинственные племена олкадов, ваккеев и карпетан, а затем начал осаду Сагунта, города, дружественного Риму…

В Греции разразилась-таки новая распря. Этолийцы напали на ахеян и разбили их в битве при Кафии. Этолийские отряды разорили Мессению и Ахайю. В ответ на это Филипп V Македонский заключил союз с ахеянами и объявил войну этолийцам. Началась так называемая «Союзническая война»…

Воспользовавшись новой дестабилизацией обстановки на Балканах подняли голову иллирийцы. Эскадры Деметрия из Фар и Скердиледа в нарушение договора с Римом поднялись выше Лисса и подвергли разорению Киклады и территории ахеян…

В Азии – большая война и большие интриги. Гермий, канцлер Антиоха III Сирийского, пытался подчинить царя своему влиянию, для чего устранил приближенного к Антиоху генерала Эпигена. Антиох III подавил мятеж Молона. Ахей, дядя Антиоха и правитель областей в Малой Азии, объявил себя царем…

В Египте по приказу Птолемея Филопатра были умерщвлены его брат Магас и мать Береника – та самая Береника, в честь какой астроном Конон назвал созвездие – «Волосы Береники»…

В Понте взошел на престол Митридат III…

Мирный год для Рима при консулах Марке Валерии Левине и Квинте Муции Сцеволе. По инициативе цензора Фламиния началось сооружение дороги из Рима через Этрурию до Адриатики и дальше на Аримин…

В Китае Ши-хуан совершил объезд областей Лунси и Бэйди…

2.1

Венчавший гору скалистый пик был столь огромен, что стоявшая у его основания девушка казалась ничтожной букашкой. Впечатление ничтожности усиливал резкий ветер, с хищным свистом налетавший из-за скалы. Ветер рвал одежду, разметывал волной коротко стриженные, непослушные волосы. Он почти хлестал, но девушка с улыбкой принимала эти воздушные поцелуи. Она дружила с ветром, ибо ветер рождал бурю, а девушка любила бурю.

Отбросив маленькой твердой ладонью упрямо лезущую в глаза прядь, она осмотрелась, в свою очередь предъявив ветру свое лицо. Она была на удивление красива – не статичной, но живой красотой. Лицо ее, на редкость женственное, в то же время таило силу. Чуть припухлые губы выражали решимость, голубые глаза взирали на мир твердо и властно.

– Похоже, это и впрямь здесь, – негромко пробормотала незнакомка. – Изида всегда обожала подобные уголки. По крайней мере, Кеельсее будто бы проговорился, что видел ее в этих краях. Посмотрим!

Придерживая крепкой ладошкой рвущиеся на свободу золотистые пряди, девушка направилась вдоль основания скалы, где вилась едва приметная тропинка. Легкие ноги аккуратно ступали по предательски похрустывающим камням, там, где тропинка опасно сужалась, девушка подстраховывала себя, упираясь левой рукой в стену, какая была почти вертикальна и убегала столь высоко, что край ее терялся в туманной мгле.

Так продолжалось довольно долго. Путешественница отсчитала по меньшей мере две тысячи шагов, прежде чем наткнулась на вырубленную в скале ступеньку, начиная с которой тропинка устремлялась вверх.

Девушка улыбнулась, довольная, что не ошиблась в предположениях.

Здесь ветер дул гораздо сильнее и путешественнице приходилось то и дело цепляться за скалу, чтобы не быть сброшенной в пропасть, все увеличивавшуюся по мере того как девушка поднималась вверх. Пару раз нога ее соскальзывала, сбрасывая вниз камни, но девушка воспринимала это с поразительным спокойствием. Она просто покрепче ставила ногу и продолжала путь. Все это скоро должно было кончиться. Девушка чувствовала это.

Тропа оборвалась столь же неожиданно, как и началась, плавно разлившись в большую, совершенно ровную, буквально отполированную площадку. На противоположном от тропинки краю стоял небольшой с блестящими рычагами подъемник, подле которого сидело нечто, заставлявшее содрогнуться.

Это нечто имело темно-красное тело, почти полностью обнаженное, ужасную физиономию с острыми, словно подпиленными клыками и звериным приплюснутым носом. На шее существа болталось кокетливое ожерелье из миниатюрных черепов. Монстр сидел подле подъемника и дымил длинной цветастой сигарой. При появлении девушки он отбросил окурок, поднялся и молча двинулся к ней. Гостья бестрепетно взирала на ужасающее существо, на губах ее играла едва приметная улыбка.

Эта улыбка слегка озадачила монстра. Остановившись, он поиграл костяшками черепов, словно четками, после чего соизволил полюбопытствовать:

– Кто ты и по какому праву очутилась здесь?

– Человек, – ответила девушка.

– Это я вижу! – прорычал монстр. – Но как ты посмела прийти сюда? Или тебя не страшит смерть?!

– К чему разговоры о смерти, цан?

– Ты знаешь, кто я?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Нет, я просто предположила.

Оскалив клыки, монстр прорычал:

– Ты демон?

– Разве я похожа на демона? – с обворожительной улыбкой ответила девушка. – Хватит вопросов. Я хочу видеть твою хозяйку. Давай-ка, доставь меня к ней!

– Я убью тебя! – прохрипел цан, протягивая чудовищные руки к незваной гостье.

Та улыбнулась и щелкнула пальцами. В тот же миг монстр обмяк и втянул голову в плечи.

– Наверх! – приказала девушка.

Цан кивнул, не прекословя. С подчеркнутой предупредительностью уступив путь, монстр засеменил следом, демонстрируя выучку образцового привратника. Он собственноручно откинул меховую полсть и помог девушке устроиться в удобной хромированной кабинке, рассчитанной только на одного пассажира.

– Крути! – приказала она.

– Слушаюсь!

Цан ухватился за блестящую рукоять и привел механизм в движение. Кабинка плавно поползла вверх.

– И смотри, помалкивай о моем прибытии! – крикнула, обернувшись, гостья. – Я хочу сделать твоей хозяйке сюрприз.

– Слушаюсь! – долетел далекий крик цана.

Мимо потянулась неровная, испещренная белесыми и рыжеватыми разводами стена. Фут за футом, фут за футом. Негромко поскрипывали канаты, увлекая гостью в пелену облаков – все ближе и ближе. Вот уже совсем рядом.

Девушка шмыгнула носом, принюхиваясь, и резко хлопнула в ладоши. В тот же миг вокруг ее лица образовался невидимый взору купол, мягко оттолкнувший прочь чуть розоватые хлопья. Кабинка замерла. Тогда девушка звонко щелкнула пальцами, и цан, за несколько мгновений до этого отпустивший ворот, замертво рухнул на отполированную каменную твердь. Легкий пасс руками, и кабинка вновь пришла в движение, влекомая вверх неведомой силой.

Розовая пелена осталась позади. Девушка подняла голову. Долгий путь подходил к концу. Близилась вершина горы, оттуда исходило слабое золотистое сияние.

Кабинка плавно выплыла на площадку, столь же ровную, что и предыдущая. Едва гостья сошла наземь, как навстречу поднялся монстр, на этот раз черный телом. Физиономия существа была столь же омерзительна, что и у первого. Изумление его было не меньшим.

– Ты…

Девушка улыбнулась, блеснув безукоризненными зубами.

– Я, дуд!

– Но…

– Подай мне руку!

Растерявшийся монстр протянул незваной гостье громадную, увенчанную когтями лапу. Опершись на нее, девушка ступила на лестницу, что вела к возвышающемуся на самой вершине строению – то ли просторному дому, то ли небольшому дворцу. Скорей всего, это все же был дворец – с беломраморными колоннами на входе и с покрытой позолотой крышей.

Раздался негромкий зевок. Это монстр лязгнул клыками, намереваясь вцепиться в шею гостьи. Но за мгновение до этого девушка щелкнула пальцами и резким движением освободила свой локоть из сразу похолодевшей лапы.

Длинная базальтовая лестница приятно пружинила под ногами. Небольшие, украшенные причудливой чеканкой ворота. Легкий толчок, и гостья вошла внутрь. Какое-то уродливое, но не ужасающее в этот раз существо, пискнув, юркнуло в тень. Просторный зал, еще один, еще…

А вот и та, ради которой она поднялась на гору.

– Изида!

Сидевшая за резным столиком невысокая женщина подняла голову. В глазах ее плеснулось удивление, перемешанное со страхом.

– Леда?!

– Она самая!

Гостья шагнула к столику, с усмешкой взирая на ошеломленную встречей хозяйку. Та учащенно дышала, пытаясь поймать ускользающий воздух. Покуда Изида приходила в себя, гостья осмотрелась в поисках стула и, не обнаружив его, щелкнула пальцами. В тот же миг подле стола чудесным образом возникло кресло – покрытое кожей с чуть вытертыми подлокотниками. Гостья уселась в него и улыбнулась.

– Признаться, рассчитывала на более радушный прием!

Эти слова наконец-то вывели хозяйку дома из оцепенения.

– Признаться, не рассчитывала увидеть тебя вовсе! – не скрывая неприязни, сообщила она.

– Думала, я мертва?

– Надеялась. До меня доходили слухи… Но я не верила им.

– И правильно! Слухам не следует верить. Даже глазам и то не следует доверять.

– Ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать!

– Но это ты? – взмолилась Изида.

Гостья засмеялась.

– Столь прямой вопрос требует такого же прямого ответа. Да, это я, Леда! Та самая Леда, которую ты давно похоронила! Впрочем, не только ты.

– Но где ты была все это время?

– Где и как оставим на потом! – довольно жестко отрезала гостья. – Давай-ка, поговорим о настоящем. Вижу, ты неплохо устроилась здесь.

– До тех пор пока ты не появилась, неплохо. – Изида и не пыталась скрыть неприязни.

– Ну зачем же так сразу? Не бойся, я не укушу тебя!

Леда вновь засмеялась, продемонстрировав ровные зубки. Изида попыталась улыбнуться в ответ, но получилась гримаса, мало похожая на улыбку.

– Я и не боюсь. Стоит мне только позвать слуг…

– Они присоединятся к тем, что лежат у подъемника!

Хозяйка невольно вздрогнула.

– Ну почему ты всегда приносишь лишь неприятности?!

Леда пожала плечами, после чего сделала пару быстрых пассов, и на столе появились свежие фрукты и изящная темная бутылка.

– Надеюсь, хоть вино ты пьешь?

– Нет! Это греховно.

– Если бы кто знал, что есть грех! – протянула Леда. – А ты не изменилась. По-прежнему такая же святоша. Грезишь о совершенстве?

– Хотя бы и так! – с вызовом ответила Изида.

– Ну ищи… Совершенство это хорошо… Совершенный умирает красивым и молодым… – Неторопливо выговаривая слова, Леда наполнила бокал темной, густовато сочащейся жидкостью. – Твое здоровье!

Хозяйка дома ничего не сказала. Гостья проигнорировала это молчание. Со вкусом пригубив напиток, она взяла с блюда сочный, неестественно большой персик, надрезала его серебряным ножичком.

– Хочешь?

– Если только вторая половина ножа не отравлена!

– К чему такие страсти!

Леда разломила плод пополам и протянула собеседнице на выбор обе его части. Изида осторожно взяла ту, что с косточкой.

Женщины принялись за плод, внимательно при том изучая друг друга. Хозяйка заоблачного жилища была довольно мила собой – изящное одухотворенное лицо, какое немного портили тонкие, плотно сжатые губы, густые волосы, стянутые в тонкий пучок, небольшая правильная фигура. Но она не могла соперничать с гостьей, которая казалась самим совершенством. Это была именно та женщина, какую сотворил первой Творец, о каком бы творце мы не вели б речь. Она была не просто хороша собой и интересна, не просто обворожительна, она была совершенна. Любой мужчина нашел бы в этой женщине именно то, что искал.

Изида вздохнула.

– Ты ничуть не изменилась. Все та же бездна очарования!

– По-моему, я стала интереснее, – не согласилась Леда. – Но впрочем, разговор не обо мне. У меня к тебе небольшое дельце. Я пыталась связаться с тобой через ттул, но, как полагаю, ты его заблокировала.

Хозяйка кивнула, машинально бросив взгляд на перстень с изящно исполненным изображением ибиса, украшавший средний и палец левой руки.

– Что именно тебе нужно?

– Твоя помощь.

– Чем я могу помочь тебе? С твоими возможностями…

Леда повела рукой, и в воздухе запахло весенними цветами.

– Возможности тут не причем. Когда ведешь игру, приходится придерживаться ее правил.

– Что ты имеешь в виду?

Леда прищурила глаза и отпила из бокала.

– Ты неплохо устроилась.

– Я уже слышала это.

– Наверно, немало сил пришлось потратить, чтоб затащить сюда материал для постройки этого славного домика. Или тебе помогли?

– Это имеет значение?

– Смотря, кто помог.

– Мне помогли, – после недолгого раздумья призналась Изида. – А вот кто – тебе знать ни к чему.

– Правильно. А теперь я хочу, чтобы ты помогла мне.

– С чего это вдруг я обязана помогать тебе?

– Уединение дурно сказалось на твоем характере! – констатировала Леда. – Ты поможешь мне потому, что в противном случае твой домик вместе со всем его содержимым очутится в пропасти. И тебя не спасут никакие ухищрения – всякие там демоны, горчичные облака и прочие штучки. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Лицо хозяйки потемнело от гнева, с трудом сдерживаемого.

– Вполне. Что именно тебе нужно?

– Немного. Как я уже сказала тебе, я начинаю новую Игру. Большую Игру. С большими ставками. В этой Игре я не могу использовать всю силу, какой обладаю. Не вправе. Ибо правила этой Игры предполагают использование силы лишь в качестве адекватного ответа. Не получая такового, я должна обходиться более тривиальными средствами. Но я должна где-то спрятать эту силу…

Леда сделала многозначительную паузу.

– У тебя нет укромного убежища? Ни за что не поверю, что ты не позаботилась о том, чтобы устроить себе гнездышко где-нибудь на Альдебаране.

– На Альтаире, – поправила Леда. – Очень укромное убежище. Но о нем известно не только мне. Я не желаю, чтобы моей неосторожностью воспользовались враги.

– Полагаешь, здесь будет надежнее?

– Да. Лишь один человек подозревает, что ты где-то здесь. Но он покуда не знает, что Игру веду я, и потому не опасен.

– Кеельсее?

Леда кивнула. Изида грустно улыбнулась.

– Он все же нашел меня!

– Он до сих пор тебя любит!

– Но еще больше он любит Игру.

– Как и все мы, – подтвердила гостья.

– Только не я.

– Не буду спорить.

Диалог вышел кратким, словно обмен выстрелами. Впрочем, обе дамы привыкли говорить кратко.

Допив вино, Леда вытерла губы и посмотрела на собеседницу, ожидая ответа.

– С какой стати я должна помогать тебе? – спросила хозяйка.

– Я объяснила причину. Или она кажется тебе неубедительной?

– Отчего же. Спокойствие за помощь?

– Небольшую помощь.

– Но если твои враги найдут меня? Не думаю, что сумею отстоять твое добро.

– Это не так уж сложно. Мы сделаем вот что…

Привстав, Леда притянула голову Изиды к себе и прошептала ей на ухо несколько слов. От губ гостьи исходил сладковатый дурманящий аромат неведомых трав.

Изида тихонько засмеялась.

– Ты здорово придумала!

– Я знала, что тебе понравится.

– Ты маленькая мерзавка, но я не могу не восхищаться тобой!

– Спасибо! Как я понимаю, ты согласна?

На мгновение задумавшись, Изида кивнула.

– Это не противоречит моим принципам.

– Вот и отлично. В таком случае держи.

Гостья извлекла откуда-то из складок своего мехового одеяния некий предмет, завернутый в тряпицу, и протянула его Изиде.

Та осторожно развернула тряпку и протянула, не скрывая своего разочарования:

– Это и есть твоя сила?

– А ты полагала, что силой должна быть штука, размером с гору? Сила не имеет ни объема, ни иного материального выражения. Просто по правилам я должна придать ей форму, заключив в некий артефакт. Мне всегда нравились необычные камни. Я назвала его Солнечный Глаз.

– Красивое имя. – Изида погладила кристалл ладошкой. – А как им пользоваться?

– Никак. – Поймав удивленный взгляд хозяйки, Леда улыбнулась. – Не считаешь же ты меня такой дурочкой, чтобы я вот так сразу раскрыла тебе эту тайну. Нужно обладать великим знанием и великой мощью, чтоб извлечь оттуда мою силу. Просто храни. А когда я одержу верх, я воздвигну для тебя на этой скале золотой замок.

– Пусть лучше все останется, как есть.

– Как знаешь. – Леда поднялась. – Мне пора. Рада была видеть тебя.

– Ч… тоже, – с запинкой выдавила хозяйка.

Они обменялись быстрыми многозначительными взглядами. Гостья кивнула и направилась к двери. Изида провожала ее внимательным взглядом. Леда почти уже вышла из залы, когда хозяйка крикнула ей вслед:

– Леда, постой! А игра… Когда ты начнешь ее?

Изида так и не получила ответа. Леда вышла из дворца, спустилась к подъемнику, где лежал уже полуразложившийся монстр, и легко оттолкнувшись от полированного камня, взвилась в воздух. Улыбнувшись, припухлые губы девушки шепнули:

– Она уже началась…

2.2

Племя Храбрые ди обитало на границе Мертвой пустыни той самой, где заплутавший во время охоты отряд наткнулся на странного человека. Человек этот, когда повстречался воинам ди, был совершенно наг, что свидетельствовало о его безрассудстве – ибо только сумасшедшему может придти в голову мысль бродить без облачения по барханам, опаляемым безжалостным солнцем; человек этот имел необычное, странное лицо, не похожее на лицо хунна или ди, притягательное и отталкивающее одновременно; человек этот был необыкновенно могуч и стремителен, силой и быстротою движений превосходя любого мужчину племени Храбрые ди. Воины не стали убивать незнакомца: Храбрые ди славились по Степи благородством и милосердием к беззащитному, хотя человека, повстречавшегося в Мертвой пустыне трудно было назвать беззащитным, пусть он не имел при себе ни меча, ни лука. Он был слишком силен, чтобы быть беззащитным. Но он не выказывал враждебности, и потому охотники решили взять его с собой. Незнакомцу дали лошадь и привезли в становище У большого ручья, занимаемое ди на время летних кочевий. Здесь человек предстал перед Отцом Хеучем. Отец Хеуч общался с богами и знал все на свете. Но даже Хеуч был изумлен обликом незнакомца.

– Он похож и не похож на нас! Он не похож на хунна или черноголового. Он вообще ни на кого не похож!

И это было правдой. Люди племени Храбрые ди, как и остальные ди вообще, имели прямые носы, чуть раскосые светлые – голубые, реже зеленые – глаза, желтоватые, цвета выжженной травы волосы, густые бороды. Незнакомец был светловолос, но его волосы отливали скорей темным золотом, чем цветом осенней травы. Глаза его, солнечного цвета были широко распахнуты, будто удивляясь странному миру, в каком он вдруг очутился. Когда чужеземец попал к ди, он был совершенно безбород, пробившаяся ж вскоре щетина была почти черна.

– Словно кто-то взял половину лица ди, прибавил к тому немного от презренного хунна и покрыл подбородок порослью с макушки черноголового! – резюмировал Куруш, отважный воин, ходивший в помощниках у князя Гумма. Это Куруш нашел незнакомца. – А если б вы видели, как он силен!

Впрочем, незнакомец не отказался продемонстрировать свою силу Отцу Хеучу. Он движением руки остановил скачущего рослого жеребца, затем поймал и пальцами одной руки переломил пущенную в него стрелу, а в довершение согнул в дугу крепчайший наконечник копья. Представление впечатлило зрителей, в том числе и Отца Хеуча.

– Верно, это потомок неведомых нам богов, – предположил шаман. – Он может быть полезен нашему племени. Такой воин стоит в схватке десяти человек. Спроси, как его зовут.

Куруш спросил, но вместо ответа незнакомец странно покачал большой, коротко стриженной головой.

– Он не понимает тебя! – догадался Хеуч. Старик ткнул пальцем в свою грудь и громко, отчетливо произнес собственное имя.

Теперь он ждал ответа, но незнакомец вновь покачал головой. Это озадачило Хеуча, но он решил не настаивать.

– Ладно, пусть поживет среди Храбрых ди. Когда научится понимать наш язык, мы узнаем, кто он и откуда пришел.

И пришелец поселился в племени ди. Ему отвели место в одной из небольших, сооруженных из жердей и прутьев, обмазанных глиной и покрытых сверху дерном хижин. Он наравне с другими мужчинами пас скот, показав себя отменным наездником, наравне с прочими охотился, как и все ди ел простую, но сытную пишу – молоко, мясо и лепешки из грубо размолотого зерна, привезенного купцами черноголовых. Его лицо окрасилось в темный цвет, но осталось безволосым. Незнакомец отчего-то не любил бороду и тщательно выскребал щетину на подбородке и щеках, используя для этого кремень и пропитанный конской мочой песок, какой он аккуратно наносил на лицо перед тем как приступить к удалению волос.

Целыми днями он пропадал в степи, а возвращаясь в становище У большого ручья, садился близ очага и жадно прислушивался к речи детишек и женщин. Не прошло и двух лун, как он явился к Отцу Хеучу.

– Я могу говорить! – сказал он.

– Хорошо, – сказал отец Хеуч. – В таком случае расскажи, кто ты.

– Не могу, – ответил незнакомец.

– Почему? – поинтересовался шаман.

– Я ничего не помню о себе. Я лишь догадываюсь, что прежде был воином, но когда и где это было, не помню. Я помню степь, помню ветер, помню холм с кишащими вокруг него крысами. Я помню быструю поступь коня и тяжесть меча. Я помню хищный посвист стрел. Но я не помню, кто я.

– Разве такое возможно? – удивился Отец Хеуч.

– Наверно. Я не лгу.

Отец Хеуч растерянно повертел в пальцах резную костяную палочку – символ высокого положения, с какой не расставался.

– Что же нам делать?

– Если ты не против, я еще поживу у вас. Мне нравится здесь. Храбрые ди – добрые и честные люди. Возможно, со временем я вспомню, кто есть и откуда пришел.

Хеуч немного подумал, после чего решил.

– Будь по-твоему. – Признаться, шаману пришлись по душе слова незнакомца о ди. – Вот только плохо, что у тебя нет имени. Не имеющего имени преследуют злые духи.

– Что поделать! – развел в стороны свои могучие руки незнакомец.

– Придумай имя сам. Это просто.

– Действительно просто. Но я должен подумать.

– Подумай, – разрешил Отец Хеуч.

Человек вернулся под самый вечер. Лицо его было торжественно.

– Я придумал. Зовите меня Александр!

– Как? – Отец Хеуч попытался повторить, но так и не сумел выговорить произнесенный незнакомцем звук. – Как странно звучит. Придумай что-нибудь попроще.

– Например?

– Хуянь. Так зовутся князья у хунну.

– Что это значит? – спросил незнакомец, чье лицо выражало сомнение.

– Заяц. Животное с маленьким хвостиком и длинными ушами.

Незнакомец обиделся.

– Разве я похож на хуяня?

– Нет, не похож, – согласился Отец Хеуч. – Тогда назовись Волком.

– В этом случае могут подумать, что зайцы – все вы!

Хеуч не до конца уловил мысль незнакомца, но быть зайцем ему отчего-то тоже не захотелось.

– Да, это как-то нехорошо. Ну хорошо, пусть будет по-твоему. Этот… Как его, Арекан…

– Александр, – поправил человек.

– Я и говорю. А что твое имя значит?

– Не знаю. Просто Александр – и все.

Отец Хеуч пожал плечами. У ди было принято, чтобы каждое имя что-то значило. Иначе злые духи могли причинить беду владельцу этого имени. Немного поразмыслив, Хеуч нашел выход.

– Мы объявим, что у племени Храбрые ди есть новое слово Александр. Так будут зваться непохожие на нас люди, могучие воины, приходящие из пустыни.

– Отличная мысль! – обрадовался незнакомец, обретший имя.

Так у Храбрых ди появился новый единоплеменник, не похожий ни на ди, ни на хунну, ни на черноголовых. Он был, как все: пас скот, охотился и даже подумывал о том, чтобы завести жену. Но в то же время он отличался от остальных. Он что-то знал. Отец Хеуч чувствовал это, как чувствовал, что иноземец, избравший себе странное имя Александр, действительно не помнит того, кем был и откуда ведет род. Хеуч знал это, ибо умел говорить с богами. Испив из Священной реки. Отец Хеуч отправлялся в путешествие по мирам, перелетая чрез реки и горы, проникая в души людей и диких тварей. Он читал судьбы, познавая прошлое и предсказывая будущее. Читал все, кроме судьбы Александра. Проникнуть в его душу было почти невозможно, но, даже проникнув. Отец Хеуч не мог обнаружить там ничего, что поведало б о прошлом пришельца или раскрыло его грядущее. Л ишь смутные видения и неясные, краткие, словно вспышки, обрывки.

Отец Хеуч видел большую бурную воду, какую ему не приходилось видеть воочию и какая, оказывается именовалась морем. Он видел высоченные горы, подобные тем, что лежали за многие дни пути там, где садилось солнце. Он видел причудливые становища, полные громадных строений из массивных гладких камней, между ними сновали бесчисленные толпы странно облаченных людей. Он видел поля сражений, заполненные стройными шеренгами закованных в блестящие доспехи воинов. Лица многих воинов напоминали лицо человека, назвавшегося Александром. В тех краях, где кипели эти страшные битвы, солнце светило также, но восходящие ночью созвездия имели странные, непривычные очертания. Хеуч с трудом узнавал лишь некоторые из них. Эти созвездия выглядели так, как если смотреть на них из краев, где засыпает солнце.

– Ты пришел из земель, где садится солнце! – сообщил Отец Хеуч гиганту. – Ты жил в больших становищах и сражался во многих битвах. Но большего я не знаю.

– Будем считать, что и этого вполне достаточно! – с улыбкой отвечал Александр.

Тогда Отец Хеуч поведал ему о мире, что знал о нем сам. Он рассказал о степях, в каких жили ди, о горах, лежащих к северу, о племенах, обитавших к югу. Он поведал о хуннах и черноголовых, юэчжах и дунху. О хуннах он еще с ехидным смешком прибавил, что те почему-то считают, что свод мира сделан из панциря черепахи.

– Но кто видел подобную черепаху?

Еще отец Хеуч рассказал о реках и равнинах, о восходе солнца и об огненном дожде, что – Отец Хеуч слышал об этом от своего отца – порой падает с неба.

Александр кивнул в ответ.

– Я видел такой дождь! – сказал он.

Гигант выковал себе меч, сварив особый металл, компоненты которого долго искал в горах. Меч вышел огромный и столь тяжелый, что ни один воин из племени Храбрые ди не мог им сражаться. Александр же махал мечом, словно невесомой тростинкой, легко перерубая надвое толстенные жерди. Затем он изготовил себе лук – из дерева, кости, жил и особого клея, громадный и столь тугой, что, казалось, и пяти воинам не натянуть его тетиву. Стрела из этого лука летела на полторы тысячи шагов, скрываясь из виду. В довершение он попытался смастерить доспех, выковав несколько панцирей. Но ни один из них не удовлетворил Александра, так как сильной пущенная стрела или хороший удар меча пробивали любую броню. В конце концов, он выбрал себе один – самый тяжелый и прочный. Теперь, когда выдавалось свободное время, чужеземец облачался в этот доспех, брал в руки меч и пятислойный шит и выходил на поляну, куда тут же сходились воины с сердцами тигров или волков, и конечно же мальчишки, с неописуемым восторгом наблюдавшие за тем, как играет в руках Александра громадный клинок. Александр крутил его так и эдак, наносил удары воображаемым врагам, парировал невидимые удары. Он пытался завлечь воинов племени Храбрые ди принять участие в этой забаве, но никто не отважился выйти на бой со столь могучим соперником. Лишь Куруш, относившийся к Александру с нежностью, словно к собственному сыну, как-то вышел на поляну, но покинул ее после первого же удара чужеземца.

– Я еще не сошел с ума, чтобы лишиться головы или рук! Этот парень силен, словно неистовая буря! Аландр – Могучий Воин.

Аландр… Люди племени Храбрые ди все же сократили имя пришельца ровно настолько, чтобы можно было выговорить его, не рискуя сломать язык. Сначала исчезла согласная буковка, а потом и целый слог. Александр не спорил. Новое имя, придуманное теперь уже ди, пришлось ему по душе. К тому же оно обрело значение. Отныне имя Аландр начали перелагать как Великий Воин, и многие отцы давали это имя новорожденным в надежде, что те вырастут настоящими богатырями.

Вполне понятно, что Отец Хеуч и вождь племени Храбрые ди Гумм решили: разумно воспользоваться услугами могучего чужеземца для охраны стойбищ. Вместе с двумя десятками таких же отчаянных сорвиголов Аландр объезжал угодья, граничащие с землями прочих ди, а также свирепых хуннов. Вскоре о могучем воине прослышали соседи. Один из отважных богатырей племени Большие ди вызвал Аландра на поединок на мечах и был побежден первым же ударом, когда меч храбреца вдруг вырвался из его руки и отлетел далеко в сторону. Другой известный витязь Шоун из племени Стойкие ди предложил Аландру состязаться в стрельбе из лука. Они стреляли со ста шагов, поразив по мишени, затем с двухсот, когда стрелок из племени Стойкие ди попал всего раз из трех, в то время как Аландр все три раза. Когда же соперники отошли на триста, все стрелы Шоуна ушли мимо круга, а две стрелы Аландра попали в цель. Потом чужеземец с улыбкой отмерил еще двести шагов и вогнал смертельное острие точно в сердце мишени. Это поразило воображение Стойких ди настолько, что их вождь Нерран предложил Аландру в жены свою дочь, но Отец Хеуч и Гумм отвергли столь лестное предложение, ибо имели на чужеземца свои виды. У Гумма подрастала дочь, вполне достойная стать женою Аландра.

Жизнь ди была проста, и это нравилось Аландру…

В этой книге будет идти речь о многих племенах и народах, обитавших на Земле в далекие времена. Одни из этих народов оставили заметный след в истории, другие прожили свой век неприметно, отметившись разве что тем, что влили свою кровь в жилы более могущественных, более удачливых соседей, тем оказав влияние на общее становление человечества.

Ди[22]были где-то посередине. Они не остались безвестны, но не сокрушили враждебной державы и не создали своей. Это был народ, способный более к разрушению, чем к созиданию; но несомое ди разрушение никогда не становилось катастрофичным, ибо ди не были тем роковым народом, что переворачивает течение истории. Весьма многочисленные, ди обитали на огромных пространствах от Западного Китая до Южной Сибири. Целая гроздь племен, что впоследствии дадут жизнь весьма самобытным народам. Красные ди, белые ди, динлины… Но ди интересны не этим. По своему происхождению и характеру, то, что сейчас нередко именуется менталитетом, ди можно признать выдающимся народом древней Азии. В отличие от соседей, ди принадлежали к европеоидной расе, и по внешности своей были куда более европейцами, чем современные французы или германцы. Высокого роста, крепкого сложения, ди были голубоглазы и зеленооки, русокудры, реже рыжеволосы – та самая раса белых людей, что под давлением ледников еще до образования языковых семей сместилась на восток и обжила бескрайние степи Азии.

Это были отважные, сильные люди, предпочитавшие меч слову. Они славились воинственностью, завоевав славу людей с сердцами волков и тигров, побеждая в бою всех врагов, но на счастье соседей не могли договориться промеж собой и потому громкой известности завоевателей не сыскали. Отвагу и энергию ди расходовали в междоусобных сварах, да продаваясь в наемничество. Возможно; это был самый непостоянный народ на земле, не знавший привязанности ни в любви, ни в дружбе, ни в национальном единстве. Если верить китайским историкам, ди были редкостными индивидуалистами и не придавали особенного значения ни семейным, ни родовым, ни племенным связям. Потому-то ди не сумели создать стойкого племенного объединения и были со временем уничтожены или поглощены более влиятельными соседями.

Но век ди был долог,[23]и они дали жизнь многим известным народам, напитавшим кровушкой и энергией народы великие, ломавшие кости старухе истории.

Жизнь ди была проста, и это нравилось Аландру. Он с наслаждением вдыхал пряный запах утренней степи, скача по ней на вороном жеребце, самом высоком, какого только сумели найти для него ди. Он полюбил тот незатейливый труд, каким занимались мужчины-ди, и днями мог не покидать седла, объезжая пастбища. Ему нравился сам этот народ, простой и искренний. Он не помнил, но чувствовал, что прежде жил среди людей, которые откровенности предпочитали коварство, а доброжелательности – грубую силу. Он и сам отдавал должное этой силе, но где, когда и против кого воевал – не помнил. Как не помнил ничего, что касалось его прошлого или мира, в каком он прежде жил. Почти ничего. Лишь иногда приходили смутные видения: прекрасная, словно степной цветок, беззаботно смеющаяся дева, от взгляда которой начинало сладко щемить сердце, и холм. Холм… Он помнил холм, окруженный крысами – странными, ярко раскрашенными крысами. Он стоял на этом холме и держал в руке меч. А крысы подступали со всех сторон и на уродливых мордах их были испуг и ярость. Испуг и ярость…

Пришла осень, когда ди погнали стада на равнину – туда, где в низинах зеленела в избытке трава. Аландр с прочими храбрецами скакал впереди, проверяя, нет ли поблизости охотящихся за легкой поживой разбойников. В один из дней дозорные наткнулись на хуннов, людей народа, владычествовавшего над степью. Хунны считались выше всех остальных. Все, в том числе и ди, платили им постыдную дань. Все, в том числе и ди, из года в год становились жертвами набегов воинственных хуннов.

Врагов было больше. Убедившись в этом, хунны рассыпались лавой. Воины племени Храбрые ди поспешно схватились за луки, но чужеземец Аландр остановил их властным движеньем руки.

– Мы можем лишиться многих бойцов. Ни к чему проливать кровь, когда можно уладить все миром, – сказал он и тронул коня навстречу приближавшимся хуннам.

Он смотрелся довольно нелепо на своей низкорослой мохнатой лошадке – этот гигант, явившийся ниоткуда; но в массивной фигуре его таилась такая сила и уверенность, что хунны попридержали лошадей, заставив их сбросить шаг. Потом один из них, неразумный, выстрелил, выказывая враждебность своих намерений. Стрела тоненько цвикнула над правым плечом Аландра.

Тогда тот спрыгнул с коня, воткнул перед собой щит и извлек каленые стрелы. Одна, вторая, третья… Казалось, ни один стрелок не сумеет поразить скачущего, прильнувшего к самой холке номада, но три хунна один за другим покатились из седел. Прочие схватились за луки, но их стрелы летели мимо или вонзались в щит, а Аландр продолжал собирать кровавую жатву, валя с коней все новых врагов.

И те испугались, и стали стопорить коней. Увидев это, сорвались с места застывшие в напряженном ожидании ди, с грозным воплем бросившиеся на подмогу герою. Хунны не выдержали этой атаки. Они лишились десятка воинов, но, главное, были поражены меткостью и неуязвимостью неведомого стрелка, чей сверкающий, столь приметный доспех словно отталкивал от себя разящие стрелы. Хунны поворотили коней и бежали, оставив поле битвы за ликующими воинами племени Храбрые ди. Они ушли.

– Они ушли, но они непременно вернутся, – промолвил, узнав о случившемся. Отец Хеуч. – Они мстительны и не прощают обид. Жди, они непременно вернутся – вернутся за тобой!

– Я буду ждать, – отозвался Аландр.

Он готов был ждать, ибо чувствовал, что вот-вот и должно случиться то важное, что перевернет его жизнь и положит конец неопределенности. Вот-вот…

2.3

Вышедший из дверей слуга склонил голову перед невысоким старичком. Тот сидел на мраморной скамье, покрытой шерстяной накидкой и укрытой от посторонних глаз в тени трех сцепившихся кронами платанов. Подперши голову кулачком, старик задумчиво водил прутиком по песку, вычерчивая непонятный узор. Какое-то время слуга почтительно молчал, но видя. Что старичок упрямо не замечает его присутствия, негромко кашлянул.

– Архимед! – Старик поднял голову, и слуга отвесил поклон, еще более низкий, чем предыдущий. – Владычный Гиерон ждет тебя!

Архимед поднялся, неожиданно легко. Был он сух телом и не по возрасту подвижен. Слуга едва поспевал за гостем, быстрыми шагами почти бежавшим по долгим залам дворца.

Гиерон, властелин Сиракуз, пребывал на террасе, выходившей на море. Тиран полувозлежал на мягком ложе, лениво любуясь игрой скользящего над водяной гладью солнца. Тиран был стар, старше самого Архимеда, и довольно дряхл, хотя широкие плечи свидетельствовали о недюжинной в прошлом силе. При звуках легких шагов гостя Гиерон повернул голову и приветливо кивнул.

– Привет, племянничек! – Голос звучал неожиданно молодо, без старческой хрипотцы. – Как дела? Как здоровье?

Не дожидаясь ответа, тиран указал мудрецу на ложе, услужливо подставленное слугой.

– Спасибо, дядя, отменно. А как твое?

– Ты говоришь про здоровье? – спросил Гиерон и сам же ответил: – Неплохо, племянничек. Лучше, чем следовало б ожидать от моего возраста.

Далеко не каждый знал о том, но Архимед и впрямь приходился родственником Гиерону II, великому правителю Сиракуз. Мать Архимеда и Гиерон вышли из одного чрева. Сестра даже приглядывала за братцем, когда тот еще пускал сопли. Затем Гиерон вырос, стал воином и, воспользовавшись госпожой-удачей, захватил власть. В те времена Архимед был мальчишкой. Когда ж он подрос, покровительство могущественного дяди немало поспособствовало Архимеду посвятить себя делу, что привлекало Архимеда с отрочества. Как знать, не будь Гиерона, знал бы мир о великом механике Архимеде?!

– С чем пришел? – полюбопытствовал Гиерон, зная, что Архимед не терпит праздных бесед.

– Есть дело, – ответил Архимед, устраиваясь на ложе.

– Всё-то дела! – скучающим – действительно или игра? – голосом протянул тиран. – Никому и в голову не придет зайти просто так – поболтать.

– Что ж, можно и поболтать, но есть дело.

– Дело есть дело, – не стал спорить дядя. – Но все же давай-ка сначала поговорим – так, ни о чем, а уж потом перейдем к твоему делу. Доставь удовольствие старику поговорить вот так запросто, без лести и церемоний. – Архимед кивнул, не возражая, на что тиран улыбнулся, продемонстрировав полоску желтых, но еще крепких зубов без недостачи в рядах. – Давненько не видел тебя, племянничек. Все корпишь над своими фигурками? И все такой же шустрый.

– Уже не такой. Старею.

– Все стареем. Что поделать, время! Течение времени неподвластно воле людей или велениям Олимпийцев…

Гиерон оборвал фразу и обратил взор к морю, по какому неспешно скользили плывущие в город пузатые купеческие корабли. Тем временем Архимед всматривался в лицо тирана, отмеченное усталостью и прожитыми годами, потом спросил, желая сделать приятное дяде, любившему поговорить о происходящем вокруг благодатной Сикелии:

– Что нового в мире, дядя?

– А? – Тиран медленно, почти нехотя отвлекся от созерцания, зевнул – нехотя, словно делая одолжение. – Грядут плохие времена. Чует мое сердце, блистательный Рим вот-вот сцепится с Карфагеном. Уж больно прыток этот мальчишка, отпрыск Гамилькара. Помнишь Гамилькара?

– Еще бы! – откликнулся Архимед: ему приходилось говорить с Гамилькаром, мужем, вызывающим уважение.

– Уверяют, этот Ганнибал будет похлеще отца.

– Неужели? – удивился механик, наигранным удивлением подыгрывая Гиерону.

– Говорят, – повторил, уставая голосом, Гиерон. – Они сцепятся и вовлекут в драку и нас.

– Ты мудр, ты всегда находил силы оставаться в стороне от распрей.

– Я – да, но я не вечен. Будет ли столь осторожен мой преемник? Вот в чем вопрос! А что, друг мой, будь помоложе, согласился б принять корону?

– Согласился бы вычислить вес. Каждому свой удел.

– Я помню. – Гиерон опять усмехнулся рядами крепких, чищенных полусырым мясом зубов. – Но будем надеяться, дурного не приключится. Позволят боги, буду здравствовать лет этак десять – тем временем война завершится. Ну а что у тебя? Придумал новый крюк, чтобы переворачивать корабли, или открыл способ, как обратить медь в золото?

– Медь в золото? – Архимед засмеялся, давая понять, что оценил шутку. – Увы это невозможно. По крайней мере, пока не доказана какая-то формула Бевазура – так уверяет один мой знакомый. Кстати, это он подсказал мне идею механизма, какой я хочу тебе показать.

– Какой-нибудь новый винт? – с равнодушием, деланным, полюбопытствовал Гиерон: себе на уме, он привык скрывать истинные чувства и любопытство. – Но зачем? И старый прекрасно действует! Подумать только, один-единственный раб обеспечивает водой целый дворец. Занятная игрушка, хотя и мало практичная. Труд рабов дешев. На деньги, какие я угрохал на твое устройство, я б мог купить три десятка сильных рабов!

– Когда-нибудь все изменится, и ты получишь большую выгоду.

– Когда-нибудь… – эхом откликнулся Гиерон. – Нам ли дожить до этого когда-нибудь! Эх, то ли дело в молодости! Помнишь, как ты бежал голым по улице, вопя свое «эврика»?!

Архимед сконфуженным жестом погладил пегую до белизны, курчавящуюся бородку, возразил:

– Не было этого!

– Было! – весело возразил же, пробуждаясь от дремы, Гиерон.

– А я говорю: не было!

– Было! Все видели. Ты бежал голый, распугивая женщин, и орал так, будто сел на раскаленную жаровню!

– Зато я открыл новый закон.

– Да плевать я хотел на все эти законы. Главное, ты вывел на чистую воду жулика-ювелира. Ну а что за штуковину ты изобрел?

– Думаю, она придется по душе твоим стратегам.

Гиерон был человеком практичным, не жалевшим сил и средств для снаряжения войска. К чему копить золото, когда можно в одночасье лишиться его под угрозою острой стали! Тиран кряхтя стал подниматься, выражая тем самым, что праздное любопытство уступило место государственному интересу.

– Рассказывай, что там у тебя?

– К чему слова, я могу и показать. Я приказал установить его на стене.

– Балуешь, племянник. Здесь приказываю только я. Что ж, давай прогуляемся. – Гиерон кивнул стоявшему вдалеке телохранителю, тот поспешил к тирану. Следом появилось еще несколько гвардейцев, составивших свиту. – Пройдемся пешком, – решил Гиерон. – Лекарь советует мне больше ходить пешком. Не могу понять, почему. Почему я должен утруждать и без того больные ноги? Не скажешь?

Архимед лишь пожал плечами: тайны врачевания его не занимали.

Дядя с племянником оставили дворец и в сопровождении стражи направились к дальней, восточной стене Острова, к мысу, с самой высокой по всему городу башней, с какой открывался особенно хороший вид на море.

Чтобы попасть туда, им пришлось пересечь всю царскую резиденцию, изысканно облагороженную стараниями Гиерона.

Властители Сиракуз, особенно из числа тех, что нарекались тиранами, всемерно заботились о величии родного города. Гелон соорудил храмы великим богиням: Деметре, Афине, Коре; Дионисий подвиг граждан на возведение великой стены, превосходившей укрепления любого города. Не остался в стороне и Гиерон, сын Гиерокла.

Обеспечив Сиракузам мир и независимость как от Карфагена, давно оспаривавшего влияние над Сицилией, так и от лишь с поколение назад объявившегося Рима, Гиерон расчетливо тратил немалые деньги во упрочение мощи города: военной и мирной. Он ковал оружие, но избегал пускать его в ход, предпочитая вражде переговоры, а тратам на наемных солдат поддержку несостоятельных граждан, готовых с пришествием войны разобрать аккуратно хранимые в арсеналах копья, мечи и щиты, облачиться в доспехи, выставить на стены палинтоны, катапульты и монанконы, не говоря уж об иных механизмах, сконструированных многоумным Архимедом. Он снаряжал флот, но держал его в гаванях, предпочитая менять ветшавшие, а не пущенные ко дну корабли.

Наконец, Гиерон всеми силами стремился превратить Сиракузы в красивейший город мира. В его понимании великолепие города определялось великолепием храмов и царской резиденции. Потому-то Гиерон недолго обитал в жилище предшественников, порядком, к слову, обветшавшем. По его повелению на Острове был воздвигнут великолепный, достойный правителя дворец с парками, фонтанами, портиками для прогулок.

Не забыл тиран и о нуждах народа. Театр, до того оставлявший жалкое впечатление, был перестроен и отделан с таким великолепием, что вызывал восторг путешественников и зависть ближних и дальних соседей, тщетно пытавшихся превзойти великолепный дар владыки Сиракуз.

Но и дворец, и театр отступали пред грандиозным храмом Зевса с самым громадным в мире алтарем. Мрамор и порфир, гранит и базальт, драгоценные сорта дерева, золото, серебро – безо всякой расчетливости, но с расчетом, расходовались на сооружение помпезных строений, должных подчеркнуть величие Сиракуз, богатство и щедрость их благодетеля.

Но все это занимало прежде. А сейчас Гиерон поостыл, утратив интерес к предприятиям, достойным славы богов. Его не занимали уже грандиозные сооружения, мимо каких он с равнодушием шествовал неровной старческой походкой. Ему и без этого было, что вспомнить – ему, прожившему три четверти века, заставшему в блеске славы мужей, равных каким не сыскать в нынешнем мире: Деметрия, бравшего города, Птолемея-сестролюбца,[24] Пирра, Гамилькара, прозванного за быстроту действия Молнией, и многих других, столь же славных. Ему было, что вспомнить, но, к сожалению, жизнь все более превращалась в память, настоящее – в прошлое безо всякой надежды на будущее.

Занятый воспоминаниями, Гиерон не заметил, как прошагал путь от дворца к крепостной стене, подле одной из башен которой Архимед соорудил свое диковинное устройство. Тиран очнулся лишь при звуке удара бронзы о камень. Это стоявший на посту солдат картинно поприветствовал правителя, с силой ударив о брусчатку подкованным древком копья.

– Молодец! – встрепенувшись, похвалил Гиерон. Как бывший воин, он ценил хорошую службу.

Бережно поддерживаемый под локоть одним из телохранителей, он стал первым подниматься на стену. Архимед шел следом, пересчитывая легкими шагами шероховатые ступени.

Со стены открывался восхитительный вид на окрестности – на море и Малую гавань с одной стороны, и на город – с другой.

– Хорошо! – с облечением вдохнул морской воздух, переводя дух, тиран. Тут он увидел странное приспособление, шагах в полустораста впереди по стене. – Это и есть твое орудие?

– Да, это оно, – подтвердил Архимед. В Гиероне пробудилось любопытство. Ему нравились механизмы, изобретаемые неугомонным родственником, снискавшим славу не меньшую, чем все диковины Сиракуз.

– Пойдем, посмотрим.

Тиран и механик приблизились к сооружению – массивной раме из бревен, на какой были закреплены отполированные до ослепительного блеска пластины – многие сотни пластин.

– Что за диво? – спросил Гиерон. – А где же камни и стрелы? Чем ты собираешься поражать врага? И сколько стоят все эти зеркала?

– Немало. И ты оплатишь мне их.

– Я? И не подумаю! – Эта мысль неожиданно развеселила тирана, и он скрипуче рассмеялся. – Хе-хе! Не стоит рассчитывать на то, что я дам деньги на бесполезную игрушку! – Тут Гиерон заметил стоявшего позади механизма человека, уже не молодого, но статного и крепкого телом. Лицо незнакомца было твердо, выразительные глаза притягивали к себе. – А это еще кто?

– Механик. Мой новый друг. Это о нем я говорил тебе. Его зовут Келастис.

– Вот пусть он и возместит тебе расходы! Если, конечно, у него хватит денег!

Гиерон хотел было вновь засмеяться, но тут иноземец дерзостно перебил тирана.

– Хватит! – дерзко сказал он.

– Вот как? – Гиерон с любопытством посмотрел на механика, обличьем и всеми повадками своими более похожего на воина, чем на ученого мужа. – Мне нравится твой гость, племянничек… Ну ладно, показывайте, что вы придумали…

– Сейчас… – Прислонив к глазам сложенную козырьком ладонь, Архимед посмотрел на солнце. – Сейчас должен появиться корабль. Я взял на себя дерзость от твоего имени вызвать к стене старую триеру.

– И что ты хочешь с ней сделать?

– Пустить на дно!

Гиерон вновь улыбнулся. Затея племянника все сильнее веселила тирана.

– Тебе придется заплатить и за нее!

– А по-моему, заплатишь ты, дядюшка!

– Ну тогда это должно быть нечто действительно удивительное, чтобы я расстался с такой кучей денег!

– Это будет нечто. Вот и она!

Со стороны Ахрадины,[25] из Малой гавани появились триера. Она шла без весел, влекомая одним только ветром, отчего скорость была невысока.

– Начинай! – коротко бросил Архимед.

Механик Келастис принялся поворачивать пластины, изменяя их угол таким образом, что свет, отражаемый блестящей поверхностью, падал в одну точку посреди моря. Архимед помогал ему, хотя действовал и не очень споро. Он беспокоился опоздать и потому время от времени подгонял своего напарника.

– Быстрее!

– Успеем! – уверенно отвечал механик.

Гиерон и телохранители со стороны наблюдали за суетой.

– Все! – Отерши пот, Архимед отошел в сторону. – Мы специально не настроили механизм, чтобы продемонстрировать тебе принцип его действия, – сообщил он тирану. – Здесь более трехсот медных зеркал. Они направлены в одну точку, где сконцентрированы воедино триста лучей солнца.

– И что же? – полюбопытствовал Гиерон. – Вы намерены ослепить моряков?

– Нет, мы намерены сжечь судно!

Гиерон захохотал, телохранители вторили ему.

– Сжечь? Без снаряда, пропитанного смолой?! Ты слышал. Фотий?! Как тебе это нравится?!

Фотий – стратег, командовавший телохранителями – басом расхохотался в бороду.

– Когда геометры лезут в дела военных, они делают большую глупость! Все, что можно было изобрести, уже изобретено! Прости, меня, мудрый Архимед…

Но Архимед резким движением руки прервал речь стратега, потому что в этот самый миг механик Келастис начал крутить рычаг, поворачивая раму. Воду прорезала белесая полоска пара. Вот она скользнула к плывущему навстречу кораблю и исчезла. Все ждали. И вдруг один из парусов объяло пламя, тут же перебросившееся на прочие снасти. Несколько темных фигурок стремительно метнулись к борту и прыгнули в воду. Затем появился еще один человек, одежда на нем пылала. Неловко перевесившись через ограждение, он также упал за борт, где был подхвачен товарищами.

Корабль терял ход, пожираемый весело играющим пламенем. Вот уж занялись смоляные борта, и судно обратилось в гигантский костер.

Гиерон молчал. Молчали и воины, пораженные увиденным и раздумьями о собственном будущем. Если врага станет поражать издалёка огонь, кому нужна верная острая стать? Настороженную тишину разорвал сухой смех Архимеда.

– Тысяча двести шагов, дядюшка! Дальше любой катапульты! Как тебе это?

– Это… Колдовство? – кашлянул тиран.

– Нет. Это производное науки, называемой оптика. Зеркало собирают солнечный свет, обращая его в огонь. Так можно сжечь любое судно, осадную башню или просто разить неприятельских солдат. Необычайно эффективное оружие. К тому же оно вселит робость в сердца врагов.

– Да… – пробормотал тиран, то ли соглашаясь, то ли просто размышляя о чем-то своем. – Это придумал он? – Гиерон кивнул на Келастиса.

– Он, – подтвердил Архимед. – Я лишь помог ему рассчитать количество, размеры и форму зеркал. Все остальное его.

– М-да… – промычал Гиерон.

– Твоими «да», дядюшка, сыт не будешь. Ты должен возместить стоимость материалов, а также заплатить этому человеку. Полагаю, его изобретение стоит этого.

Тиран перевел взор на моряков, навстречу которым от берега Уже шла шлюпка, заблаговременно приготовленная Архимедом. Гиерон кивнул.

– Согласен. Хотя, сдается мне, здесь не обошлось без богов или темных демонов.

Архимед засмеялся.

– Вечно тебе мнится участие высших сил! Мои изобретения ты тоже приписывал козням Марса или Таната! Если тебе так хочется, будем считать, что эту машину помог нам построить огненноликий Аполлон. Дай денег богу, дай денег мне и дай их Келастису, любимцу богов!

Взгляд выцветших от времени, но все еще зорких глаз Гиерона застыл на упомянутом человеке, вызывавшем все больший интерес повелителя Сиракуз.

– Откуда ты родом, мастер? – спросил Гиерон механика.

– Издалека, повелитель.

– Не хочешь говорить? – Гиерон усмехнулся. – Твое право. Вот что, предлагаю тебе поступить на мою службу. Будешь стратегом, командующим огненными машинами. Я хорошо плачу стратегам! Согласен?

Механик покачал головой.

– Благодарю, владыка. Твое предложение – честь для меня, но, к несчастью, есть дело, отложить которое я не вправе!

– Как знаешь, – сказал Гиерон, за равнодушным тоном скрывая разочарование. – Тогда прощай! Тебе честно заплатят за твой труд.

Кивнув механику, тиран пошел прочь, за ним последовали гремящие доспехами телохранители. Архимед покачал головой.

– Ты напрасно отверг предложение Гиерона. В мире нет правителя, более щедрого и справедливого к тем, что служат ему. И ты правильно сказал, он оказал тебе большую честь. Дядюшка редко снисходит до того, чтобы сделать подобное предложение лично.

– Я так и понял, – ответил Келастис, – но у меня действительно есть одно очень важное дело. Я исполню его и вернусь, и тогда, возможно, я стану механиком Гиерона.

– Как знаешь! – повторил Архимед слова дяди. – Пойдем со мной, я заплачу полагающиеся тебе деньги.

Архимед сполна выдал гостю условленную сумму, зная, что Гиерон втройне компенсирует племяннику все издержки. Ближе к вечеру он попрощался с Келастисом, собравшимся в дорогу.

– Подумай, – предложил Архимед. – Это большая честь.

Келастис ничего не ответил. Он лишь кивнул и ушел. Его уже ждал корабль, капитану которого механик отсыпал половину суммы, полученной от Архимеда.

Вечернее солнце светило в спину стоящему на носу триеры механика. Лицо пряталось в тень, и потому никто не мог видеть улыбки, играющей на этом самом лице – притягивающем и сильном. Келастис улыбался, вспоминая слова Архимеда, повторившие его собственные слова. Честь. Великая честь! Но велика ли честь – быть слугой для того, кто еще недавно был господином, повелевавшим целой империей? Велика ль?

Механик провел ладонью по лицу, стирая улыбку, а с ней и пытающуюся скользнуть в мир тайну. Мир еще не был готов знать ее. Мир еще не был готов принять человека, обладающего силой сжигать не только корабли, но и города, и даже планеты. Корабль плыл на запад…

2.4

То была эпоха молодых королей. Целая плеяда властителей – юных или едва миновавших юность, талантливых и не очень, деятельных и ленивых, трусливых и отважных – взошла на престол сразу в нескольких странах. Ганнибал в пунийской Иберии, Птолемей IV Филопатр в Египте, Филипп V в Македонии, Антиох III, будущий Великий, в Сирии.

Антиоху исполнилось всего двадцать два. А на престоле он очутился в девятнадцать. А время было непростое, ой непростое! Особенно, когда ты юн и неопытен, и рядом нет никого, кто подал бы верную руку.

Возлежа на ложе, поставленном посреди шатра, Антиох мрачно размышлял об этом. Шатер был громаден, и мог вместить человек пятьдесят, что и случалось, когда царь созывал на совет родственников и друзей. Но сейчас его роскошное чрево было пустынно. Свет трех толстых свечей, закрепленных в массивном, разлапистом, с поддоном треножнике, установленном чуть правее от кресла, бросал зыбкие блики на бархатистые завеси, тяжелые, привезенные с Востока ковры, тускло поблескивал на драгоценной посуде и оружии.

Смеркалось. Утомленному ратными упражнениями царю хотелось спать. Если бы не Гермий, Антиох верно тут же лег на застеленное пардусовой шкурой ложе и забылся крепким, без видений сном. Но канцлер, чей профиль в жирном сиянии свечей Удивительно походил на крысиный, улучил удобную минуту, чтобы вернуться к разговору, какой он затевал на протяжении уже нескольких дней.

– Измена! Измена гнездится всюду! – горячо шептал он, обдавая Антиоха теплым тошнотворным запахом кислого вина и дурно работающего желудка.

– С чего ты взял? – бормотал Антиох, заранее зная, каков будет ответ. – Ты слишком подозрителен, Гермий.

– Я?! – Возмущение заставляло канцлера сорваться на крик. – Я подозрителен, ваше величество?! Да причем здесь я?! Разве не сама жизнь подтверждает правоту моих слов? Вы неосмотрительно поверили… – Фраза показалась Гермию рискованной, и он поспешил поправиться. – Нет, не так. Человек царственно благородный, вы оказали высокую честь этим проходимцам Молону и его братьям. Вы доверили им в управление важнейшие области государства, возведя их на высоту, о какой эти проходимцы не осмеливались и мечтать! И что же?! Не прошло и года, как они предали вас! Предали подло, коварно, нанеся удар в спину в то самое время, когда мы все озабочены судьбою державы! Эти негодяи… – Канцлер захлебнулся гневом и утратил нить повествования. Не найдясь, что добавить, он возбужденно потряс сухоньким кулачком. Резкое движение разогнало застоявшийся воздух, из-за чего задремавший было царь очнулся. Был он еще совсем юн, худ телом; тонкое нервное лицо и грива иссиня-черных волос делали Антиоха похожим на нахохлившегося ворона. Приближенные про себя так и называли его – Вороненок.

Подавляя зевоту, Антиох выдохнул:

– Все правильно, Гермий. Но не стоит так волноваться. Молон и его семейка получат свое!

– Да! Да! Но сколько сил на это уже потрачено и еще будет! Вместо того чтоб наводить порядок на южных рубежах державы, мы вынуждены вести полки на восток, а в это время эти наглые Птолемеи собирают дань с наших городов!

– Разберемся и с ними!

– Если только новая измена черной язвой не поразит государство!

Канцлер умолк, ожидая реакции государя. Антиох лениво почесал нос. По правде говоря, в настоящий момент его более занимала не какая-то там измена, настоящая ли, иль придуманная подозрительным Гермием, а мысль о сне. Но положение заставляло прислушиваться к предостережениям канцлера, тем более что при всех своих недостатках тот был дельным чиновником, недаром оба Селевка – брат и отец – прислушивались к его советам.[26]

– Ты опять об Эпигене? – с тоскою спросил царь.

– О нем! И не только!

– И что вы только не поделили!

– Эпиген – предатель! Это он подбил Молона выступить против вашего величества!

– Чушь! – лениво протянул Антиох и ласково провел рукой по прохладной рукояти приставленного к креслу меча.

– Это правда!

– Почему я должен верить тебе?

– У меня есть доказательства!

Царь отмахнулся.

– Не намерен больше слушать твоих доносчиков. За октодрахму они обвинят даже собственную мать. Причем в любом преступлении.

– А если царь прочтет письмо, адресованное Эпигену Молоном?!

Антиох был молод, но не по годам рассудителен.

– Это не есть доказательство, – сказал он. – Во-первых, это письмо мог составить кто угодно, а необязательно шпионы Молона. Во-вторых, даже если они и переправили это письмо, сей факт вовсе не означает, что получивший его – предатель. Возможно, враги хотят очернить преданного мне генерала.

– Да, согласен! – По востроносому личику канцлера пробежала быстрая тень, хищно блеснула дорогая застежка, дарованная Гермию в виде особой милости.[27] – А если он получил такое письмо и утаил его?

Царь задумался.

– У тебя есть доказательства тому?

– Нет, – гадюкой скользнул в сторону Гермий. – Но я располагаю кое-какими сведениями.

Антиох встал и прошелся к входу в шатер, где застыли блестящими статуями два соматофилака, и обратно.

– Это меняет дело. Но и здесь я могу оправдать Эпигена, предположив, что он просто испугался быть заподозренным в измене.

– Боязнь быть заподозренным – уже есть измена! – воодушевился Гермий. – Дыма без огня не бывает. Если приближенный к царю человек испытывает подобные чувства, значит, он виновен. Если не в измене, то в преступных помыслах!

– Резонно! – прошептал царь, чувствуя, как недоверие черной змеей проскользнуло в сердце. – Чего ты хочешь?

– Правосудия! Прикажи обыскать дом Эпигена, и, если я прав, пусть попробует оправдаться. Если ж не сможет, суди его царским судом. Если же он окажется честен, пусть обвинит меня!

– Справедливо, – еще немного подумав, решил Антиох. – Да будет так.

Это царское «справедливо» решило судьбу Эпигена. Как только стемнело, сыщики, подкрепленные отрядом воинов, ворвались в шатер отважного генерала, не раз и не два противившегося воле канцлера Гермия и зато им ненавидимого. После недолгих поисков они нашли, что искали – письмо, адресованное Эпигену бунтовщиком Молоном. Эпиген пытался протестовать, крича, что первый раз видит это письмо. Тогда один из сыщиков коротким ударом поразил генерала мечом в бок. Один из сыщиков, накануне подбросивший фальшивое письмо в бумаги Эпигена…

Канцлер торжествовал. Он избавился от главного из своих врагов, и теперь его боялись все прочие. Теперь Гермий ежедневно пред сном являлся в шатер Антиоха и нашептывал о новых предательствах.

– Молон и Александр – вот враги явные. А сколько тайных: Ахей, Зевскид, Аполлофан.

– И они тоже? – ужасался Антиох, уже готовый верить в новые заговоры.

– Конечно! – по-крысячьи хищно щуря острую физиономию, горячо шептал Гермий. – И я разоблачу их. Разоблачу!..

Он выискивал врагов целую зиму, пока войско пережидало суровую пору в Селевкии. По весне армия продолжила путь к Вавилону, где зимовал бунтовщик Молон. Но тот не стал дожидаться приближения царских войск. Молон не слишком-то доверял вавилонянам, известным своим раболепием и склонностью к измене. Они легко приняли его и столь же легко могли и предать. Ускользнув от антиоховых полков, Молон бежал в Мидию, де имел много людей, преданных ему лично. Прознав о маневре бунтовщика, царь бросил наперерез конницу и легкие полки критян, агрианов и ликийцев.

Молону пришлось замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться, отбиваясь от яростных наскоков тарентийских всадников. К ночи Антиох настиг беглеца. Гермий ликовал.

– Поймаем бунтовщика и допросим! Наверняка он назовет не только Эпигена. Я всех выведу на чистую воду! Всех!

Приближенные Антиоха бежали прочь от царского шатра, опасаясь попасть в число этих всех. Генералы настолько боялись быть обвиненными в сговоре с неприятелями, но ни один из них даже не проверил выставленные на ночь посты, а Молон, словно зная про то, решил воспользоваться беспечностью врага.

Ночью он вывел самых отважных воинов, намереваясь устроить резню в лагере Антиоха. Но по пути Молон узнал, что несколько его воинов на закате сбежали. Опасаясь засады, бунтовщик повернул назад и перепугал свое собственное войско, принявшее возвращающихся товарищей за неприятелей. К рассвету, когда Молон стал выстраивать войско, то уже было деморализовано.

– Ничего, мои катафракты еще покажут себя! – бодрился восставший наместник, уповая на своих закованных в броню рыцарей.

Он вел в бой множество всадников, колесницы, фалангу, воинственных галатов. Не такая уж и плохая армия, если б ей доставало уверенности в победе.

Но битвы не получилось. Левое крыло Молона, каким командовал его брат Неолай, не вступая в бой, перешло на сторону Антиоха. Оруженосцы Молона и отборные конные полки отчаянно бились, но победить многократно превосходящего числом неприятеля не могли.

– Все кончено! – понял Молон и пронзил себя мечом.

Большая часть его армии капитулировала, немногие бежали. В их числе и Неолай, спасшийся лишь ради того, чтоб сообщить о несчастии третьему брату – Александру, готовившемуся выступить с полками из Персии. Известив о случившемся, Неолай умертвил жену и детей Молона, а затем покончил с собой. Немного поколебавшись, Александр последовал примеру братьев.

Мятеж подавили малою кровью. Ликующий Гермий искал доказательства причастности к заговору других приближенных паря.

– Все! Все они предатели! Все предадут!

Что удивительно, Гермий не был законченным подлецом, каким представлялся современникам, а позднее историкам. То был обычный политик: в меру негодяй, в меру лжец, в меру интриган, но ровно в ту меру, в какой является негодяем, лжецом, интриганом всякий, дорвавшийся до власти.

Да, он немало лгал, да, он много интриговал, был подл, коварен, корыстолюбив, но цели при том преследовал вполне благородные, пекся об усилении державы, какое связывал с укреплением собственного авторитета. И конечно же не намеревался он чинить зло Антиоху, в чем позднее его будут винить; он просто расталкивал локтями и избавлялся от своих соперников во влиянии на юного царя, которые, как мнилось Гермию, неспособны ни на мудрый совет, ни на искреннее участие. Многие пали жертвою его коварства? Что ж… Но то были жертвы во благо государству. И сам Гермий готов был стать подобной жертвой, хотя и не предполагал, что готовность эта очень скоро материализуется в свершившийся факт.

– Все! Все они предатели! Все предадут!

– Так уж и все?! – пытался не поверить юный царь.

– Все! И Аполлодор! И Зевскид! Но первым предаст Ахей! А еще Аполлофан!

Тут Антиох проявил особое недоверие.

– Аполлофан? Мой врач? Но я верю ему!

– А он тебя предаст!

Аполлофану стали известны эти слова. Был он мужем решительным, а прошлое – темным. Никто не знал точно, откуда он родом. Одни считали, что из Фригии, другие не сомневались, что с Крита, третьи шептались, что Аполлофан учился врачебному искусству в таинственном далеком Китае. Как бы там ни было, врачом Аполлофан был отменным, возможно, даже лучшим, да и человеком незаурядным, привлекающим взор. Крепкий в кости, он умело обращался не только с ланцетом, но и с мечом, а пристальный взгляд широко распахнутых хищных глаз смущал окружающих, даже царя. Аполлофан не любил спорить и не умел прощать.

Аполлофану пришлись не по душе наветы Гермия. Как не нравился ему и сам временщик. Слишком много он на себя брал, слишком бесцеремонно поступал с теми, кто находились подле царя. Роющий другим яму, да попадет в нее сам!

Аполлофан был вхож к царю, как вхож к больному пользующий его доктор. Как-то, прикладывая примочку к ушибленному во время охоты бедру, Аполлофан, словно невзначай, спросил:

– Я слышал, войско следует в Атропатену?

– От кого? – встрепенулся царь, ибо план, о каком вдруг заговорил лекарь, был известен лишь Антиоху и верному Гермию.

– Я слышал, – не стал распространяться о своих источниках врач. Гладко выбритое лицо его изобразило улыбку. – Я бывал в Атропатене. Глухие места, населенные диким народом. В таких может сгинуть не то что человек, а целое войско. В таких может пропасть без вести сам царь!

Антиох вздрогнул.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Кому-то нужно, чтобы войско пошло туда, значит, кому-то нужно, чтобы царь…

Аполлофан многозначительно оборвал фразу и вновь усмехнулся. Антиох нервным движением потер больную ногу.

– А что нужно тебе?

– Лишь одно – чтобы здравствовал царь, и не потому, что мне хорошо рядом с ним. Сильный царь означает стабильность, а держава нуждается в этой стабильности.

– Продолжай, – задумчиво велел Антиох.

– Чтобы была стабильность, не должен быть тот, кто желает отправить царя в Атропатену под кривые клинки всадников Артабазана.

– Но если этот человек нужен мне? Если он ни в чем не виноват, а твои наветы не более чем наветы?!

– Людей много, царь один. Властелин должен уметь избавляться от тех, кого считает друзьями. Царь найдет себе нового друга, более достойного, более преданного, более почтительного. Друга, а не господина!

Глаза Антиоха гневно засверкали.

– Да как ты смеешь!

– Смею!

Аполлофан резко наклонился к царю, его жестко вылепленное лицо очутилось точно напротив царского. Поигрывая изящной тростью, с какой никогда не расставался, врач тихо повторил:

– Смею!

Его голос звучал столь твердо, а в глазах была такая сила, что Антиох не выдержал и отвел взор.

– Все это наветы! – повторил он.

– А разве ты, щенок, не внял его наветам?!

Антиох, сбросив с ног влажное покрывало, поднялся. Вне себя от гнева, он хотел кликнуть стражу, но не смог: железная рука врача сдавила державное горло. Перед глазами царя блеснуло массивное тускловатое кольцо с ослепительно ярким драконом.

– Сначала подумай! – зловеще процедил Аполлофан. – Подумай, а потом уж решай!

С этими словами врач покинул шатер.

И царь подумал. Он размышлял всю ночь, а наутро позвал Аполлофана.

– Делай, что задумал! – приказал Антиох.

– Я слышу слова не юнца, но мужа! – поклонился врач.

Тем же вечером, во время прогулки, он отозвал Гермия в сторону от царя и свиты.

– Я должен сообщить нечто очень важное, сиятельный. Наедине…

Гермий задумался. Не в его правилах было отпускать от себя стражу и оставаться с глазу на глаз с тем, кого он относил к числу недругов. Но Аполлофан был безоружен, а Гермий имел при себе меч. И Гермий согласился и отошел в сторону. Здесь Аполлофан неуловимым движением выдернул из трости отточенный клинок и вогнал его в живот Гермия. Хрипя, канцлер выдавил:

– Вы убиваете меня за то, что я сказал правду. Вы все предадите царя. А первым предаст Ахей!

– Сдохни, собака! – ответил врач и твердой рукой повернул клинок так, что вывалил из чрева Гермия скользкий ворох кишок. Канцлер забился в агонии, убийца бесстрастно наблюдал за ним. Когда-то, в далеком, неизмеримо далеком прошлом ему уже приходилось убивать – вот так, отточенным стилетом в живот или сердце. Убивать лазутчиков и вельмож, солдат и коварных предателей, убивать даже царей – убивать врагов. Когда-то… В те времена врач носил другое лицо и имел другое имя – имя считавшееся сейчас легендарным. Тогда его звали Заратустрой. Но это было тогда…

Аполлофан дождался, пока завершится агония, после чего вытер клинок об одежду убитого, сунул его в ножны и возвратился к царю, старательно делавшему вид, что ничего не заметил.

– Все кончено! – бросил Аполлофан.

– Он сознался? – полюбопытствовал слегка побледневший Антиох.

– Ему не в чем было сознаваться.

– Но он что-то сказал? – настаивал царь.

– Да, он сказал, что все предадут тебя, и что первым будет Ахей.

Антиох криво усмехнулся.

– С чего это вдруг все должны предать меня. Особенно Ахей, который был мне вместо отца. С чего?

А через несколько дней пришло известие, что Ахей и впрямь предал, объявив себя правителем земель к западу от Тавра.

А еще через несколько дней исчез Аполлофан. Он исчез на рассвете, незадолго до того, как в его палатку проникли люди, посланные Антиохом с наказом умертвить лекаря: царь обретал последовательность, а значит – характер; это было благом для державы.

Аполлофан исчез, и никто больше не слышал о нем. Никто!

А потом, спустя дни, месяцы, годы совсем в другой части мира объявился человек, чей взгляд был решителен, а рука тверда, и чье сердце не знало ни сомнений, ни жалости. Но звали его иначе, и был он совсем из иной истории…

2.5

Обмакнув в краску кисточку, – расщепленную бамбуковую трубку с вставленным в нее клочком заячьей шерсти, – Сюй Фу старательно вывел последнюю строчку – «И претворил мир и достаток на всей земле Тянься. И случилось это в год железа и змеи, осененный светом Тянь-цзи син».

Претворил! Сюй Фу криво усмехнулся. Всего год минул с тех пор, как последнее из царств, Ци подпало под власть жестокого тирана Ин Чжэна, прозвавшего себя Первым Высочайшим императором. Высочайший император! Отродье шакала!

Сюй Фу воровато огляделся по сторонам, словно кто-то незримый мог прочесть его тайные мысли. Но в небольшой комнатке никого не было. Лишь низенький лакированный столик с письменными принадлежностями на нем, пара циновок, четыре грязно-выбеленных, напоминающих куски пасмурного неба стены да сам Сюй Фу, некогда мелкий чиновник на службе сиятельного владыки Ци-ван Цзяня, а сейчас столь же маленький человечек в гигантской машине Тянься, империи Цинь.

Чиновник опустил кисточку в глиняный горшочек с водой и задумался. Минул лишь год, а как же все изменилось! В целом циньские полки милосердно обошлись с царством Ци, если, конечно, считать милосердием тот факт, что жертвы резни, что устроила солдатня, исчислялись тысячами, а не десятками тысяч, как в соседних княжествах, и столица царства – Линьцзы была разграблена, но не выжжена дотла. Пострадали немногие, войны эпохи Чжаньго[28] обыкновенно стоили жизни куда большему числу людей. Циньские шицзу истребили всех захваченных в плен воинов, затем пришел приказ истребить членов царской семьи и ближайших приближенных. Последний удар был нанесен по линчжу – тем нескольким сотням высокородных, что не нашли в себе благоразумия поступиться гордостью и пасть к ногам безжалостного Ин Чжэна. Неразумных обезглавили.

Обитатели Ци затаились в ужасе, но западный деспот неожиданно проявил милосердие. Было объявлено, что царства Ци отныне не существует и что оно становится частью великой империи, под властью рода Цинь. В Линьцзы прибыли чиновники Ин Чжэна, повелевшие именовать циньского царя Первым Высочайшим императором и установившие новую власть. Так как их было немного, циньцы стали брать на работу тех ли, что служили прежнему властелину. Был призван на службу и Сюй Фу, достойный сын недостойных родителей.

Родители Сюй Фу были обычными батраками, но сын сумел выбиться в люди. Смышленый мальчик приглянулся фанши Фуа Шэну, и тот взял юнца в обучение. Сюй Фу освоил премудрость чародейств и гаданий, премудрость священного письма, премудрость правильной речи и премудрость обращения с высшими. Усердный и аккуратный маг был принят ко дворцу, был замечен и успешно продвигался по служебной лестнице, тая мечту достичь высокого положения при особе владыки Ци. И вот все рухнуло. Надежды умерли, и теперь приходилось начинать все сначала.

Все сначала!

Сюй Фу вздохнул. Отчего-то сегодня у него было мрачное настроение, и даже мысли о дао, обыкновенно настраивавшие на радостный лад, сегодня не вносили умиротворения в сердце. Нехороший был день!

Нехороший! Но он переживет и это. Ему не занимать терпения, усердия и почтительности. Он сделает новую карьеру. Непременно сделает, нужны лишь терпение, усердие и почтительность!

Положив перед собой бамбуковую дощечку, испещренную иероглифами, чиновник принялся аккуратно переписывать текст на другую, размером поменьше. Это был новый указ императора, адресованный обитателям Поднебесной: хоу и гуандай, шицзу и би чжу.

Указ гласил, что отныне жизнь и смерть каждого черноголового находится во власти сиятельного Цинь Ши-хуана. Вся территория Поднебесной делилась на области, какими управляли губернаторы и воеводы, назначаемые императором. Отменялись все старые символы и меры: длины, веса и площади. Больше не существовало цветов прежних царств, отныне государственным был цвет хэй – черный.

Черный так черный! – вздохнул Сюй Фу, какой, по правде говоря, любил более веселые цвета.

Работал чиновник долго, пока желудок не принялся подавать сигналы о своей неудовлетворенности жизнью. Сюй Фу привстал и выглянул в окно. Так и есть – солнце уже перевалило полуденную отметку. Чиновник закончил писать, взял небольшую шкатулку и стал укладывать в нее письменные принадлежности. Попутно он размышлял над переписанным. Он был очень неглуп, гуандай Сюй Фу, от него не укрылось истинное назначение законов повелителя Цинь. Ши-хуан создавал великое государство, желая взрастить на месте ломких ив могучий дуб. Желание, достойное цзюнь-цзы![29] Вот только не стоит забывать, что ива, сгибающаяся под порывами ветра, порой крепче дуба.

Сюй Фу сложил свои инструменты в шкатулку, которую убрал в резной ящичек. Сняв шапку-гуань, скроенную из полос бархатистой ткани, чиновник затянул потуже скрученные в узел волосы, водрузил шапку обратно на голову и прикрепил ее к волосам заколкой. Проделав эту нехитрую процедуру, Сюй Фу оправил одежду и отправился на дворцовую кухню.

Резиденция наместника располагалась во дворце свергнутого царя Ци. Для того чтобы попасть на дворцовую кухню, нужно было миновать Белую галерею, пройти через внутренний дворик. За ним находился флигель, где жили чиновники низшего ранга. Здесь же они и столовались.

Дворцовый дворик был полон людей, некоторые из которых шли туда же, куда и Сюй Фу, но большинство следовало по своим делам. Низко кланяясь встречающимся на пути чиновникам, занимавшим более высокое положение, и благосклонными кивками головы принимая поклоны совсем уже мелких ли, Сюй Фу неторопливо проследовал в трапезную. Та была невелика и представляла собой полуподвальное помещение, сплошь заставленное низенькими, склоченными из неровно обтесанных досок столиками, поверхность которых до жирного блеска отполировали рукава халатов тысяч и тысяч гуандай и ли. Сюй Фу с подобающей его положению степенностью устроился на циновке за одним из столиков, что был подальше от входа, у стены. Тотчас же объявился раб, без единого звука поставивший перед чиновником две миски, изучив содержимое которых Сюй Фу едва удержался от брезгливой гримасы. Пишу для слуг императора Цинь готовили явно не на пяти треножниках.[30] Дворцовые повара не затрудняли себя изысками, когда речь заходила о гуандай и ли. День изо дня чиновники получали одну и ту же еду: дагэн – безвкусную мясную похлебку – да рис с овощами.

Подавив вздох, Сюй Фу принялся за еду, при этом машинально отметив, что его родители, пожалуй, были бы счастливы, доведись им питаться подобной пищей. При этой мысли ложка заработала повеселее.

Чиновник быстро покончил с похлебкой и принялся за рис. Теперь он ел помедленнее, ловко подцепляя палочками и отправляя в рот то щепотку риса, то тушеные со специями кусочки моркови, свеклы или лука. Поглощая пишу, Сюй Фу исподлобья поглядывал по сторонам. Куда бы он ни посмотрел, всюду обедали гуандай и ли, облаченные точно в такие же одежды и с той же степенностью поглощавшие нехитрую пищу. То один, то другой из них заканчивал трапезу и, смиренно подняв глаза к потолку, дабы возблагодарить Небо, поднимался. Вздохнув, поднял глаза, а затем и поднялся Сюй Фу. Что ни говори, сегодня было мрачно на сердце, и даже мысли о дао, обыкновенно настраивавшие на радостный лад, сегодня не вносили умиротворения. Нехороший был день!

С этой мыслью Сюй Фу покинул трапезную и направился обратно к себе, где дожидался императорский указ. Он миновал дворик, все также раскланиваясь со встречными, и ступил в галерею. И тут путь ему преградил человек. Именно преградил, потому что Сюй Фу, отвесив поклон незнакомому чиновнику, бывшему, судя по знаку на голове, выше по рангу, хотел обойти его, но незнакомец не позволил, загородив дорогу. Что это значило? Задавшись сим вопросом, Сюй Фу попятился и цепко, отбросив приличия, впился взором в незнакомца.

Тот был строен и худ, широкоскулое лицо выражало решительность и ум, а седая борода была столь длинна, что доставала до пояса. Сюй Фу никогда прежде не приходилось видеть этого человека, хотя он знал решительно всех гуандай, состоявших на службе у наместника Цзяо Гуна. Незнакомец также рассматривал Сюй Фу, после чего негромко бросил:

– Твое имя Сюй Фу?

Чиновник поклонился.

– Да, мой господин.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Но я не знаю достойного господина… – начал было Сюй Фу, но незнакомец весьма невежливо прервал его.

– Это неважно! Иди со мной, если тебе дорога жизнь!

И Сюй Фу вдруг понял, что с этим человеком не стоит шутить. Он едва ли чем выделялся средь прочих своим обликом, незнакомец, ровно ничем. Но от всей его фигуры веяло уверенностью, силой, свойственной разве что царям или влиятельным хоу.

Раздраженный колебаниями чиновника, незнакомец крепко ухватился за полу халата Сюй Фу и увлек его за собой. Вне себя от возмущения подобной бесцеремонностью, Сюй Фу попытался было вырваться, но тут же убедился, что руки незнакомца крепки, словно сталь.

Похититель втащил чиновника в небольшую нишу, образованную стеной и массивной резной колонной. Здесь было сумрачно и пахло кошачьей мочою. Незнакомец освободил Сюй Фу, резко выпустив полу его халата, да так, что бедный чиновник со всего маху врезался в стену, брызнувшую откуда-то сверху сероватой трухой. Подобное обращение совсем уж смутило Сюй Фу. Если это был посланец Цзяо Гуна, чем-то разгневавшегося на несчастного слугу, он должен был прямо объявить об этом. Да и в этом случае Сюй Фу попросту должны были передать в руки палачей, какие знают тысячи способов, чтобы помочь осужденному искупить свою вину: от бамбуковых палок до…

При мысли об этом самом «до» Сюй Фу стало дурно. Цепляясь непослушными пальцами за стену, он завопил:

– Кто ты и что тебе от меня нужно?

Незнакомец приложил палец к губам, давая понять, что желает, дабы Сюй Фу вел себя тихо. Потом он негромко проговорил:

– Кто я – неважно. Тебе ни к чему знать мое имя. Впрочем, чтобы облегчить нашу беседу, я назовусь. Именуй меня Поцзын. Тебя устраивает такое имя? – Сюй Фу сдавленно кивнул, чувствуя, как в горле его застревает липкий комок, размером с яблоко. – Вот и хорошо! – сказал незнакомец, придумавший себе имя. – А нужно мне от тебя, гуандай Сюй Фу, вот что. Ты ведь не принадлежишь к жучжэ? Ты ведь фанши? – Сюй Фу вновь кивнул, не найдя в себе сил выдавить: да. – Ты исповедуешь веру в добрых духов и знаешь, как достигнуть бессмертия.

Сюй Фу подумал, что недаром у него с самого утра было мрачное настроение, и даже мысли о дао, обыкновенно настраивавшие на радостный лад, сегодня не вносили умиротворения в сердце. Нехороший был день!

– Это не так просто! – наконец обрел дар речи несчастный чиновник.

– Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. О бессмертии. – Назвавшийся Поцзыном улыбнулся. Улыбка его была почти ласкова, но Сюй Фу чувствовал, что этот человек, не колеблясь, сломает ему шею, причем проделает это все с той же ласковой улыбкой. К горлу вновь подступил липкий ком, в животе захолодело. – Как я слышал, тебя считают здесь главным знатоком эликсиров, чудесных снадобий, а также преданий об островах небожителей.

– Это не совсем так, – пробормотал Сюй Фу. – Более прочих в этом был сведущ фанши Фуа Шэн, затем достопочтимый мудрец Сяо Гуй, затем…

– Достаточно! – прервал незнакомец. – Они все или мертвы, или далеко отсюда. Ты известен более прочих, и хочу сообщить тебе, что сам солнцеликий Цинь Ши-хуан слышал о тебе.

Сюй Фу ощутил, что у него подгибаются колени.

– Чем же я заинтересовал могущественного Тянь-цзы?!

– Своим знанием. Не знаю, слышал ли ты, но солнцеликий мечтает о вечной жизни и ищет способ обрести ее. Он желает, чтоб ты помог ему.

– Но чем? Чем я могу помочь?! – почти в отчаянии закричал бедный чиновник. – Я не знаю, как сварить эликсир, продлевающий годы или дарующий вечную жизнь. Об этом знали мой учитель фанши Фуа Шэн, а также достопочтимый мудрец Сяо Гуй… Я же лишь слышал об этом.

– Неважно. Сегодня прибудет посланец от Ши-хуана. Он передаст шоу Цзяо Гуну повеление найти эликсир бусычжияо. Наместник вызовет тебя. Он ведь дрожит за свою шкуру, как и ты! Ши-хуан не знает пощады!

– Да! – сдавленно прошептал Сюй Фу.

– Наместник вызовет тебя, – словно не слыша этого «да», повторил человек, назвавшийся Поцзыном, – и прикажет тебе найти путь к острову Пэнлай или сварить эликсир. Ты пообещаешь ему сделать все это.

– Но как? Как я смогу?!

Рука незнакомца дернулась, словно намереваясь вцепиться в глотку Сюй Фу, но замерла на полпути.

– Сможешь! – процедил он. – Достаточно пообещать. Ши-хуан доверчив. И милостив к тем, кто берется исполнить его повеление. Но беспощаден к любому, кто пытается ослушаться его. Ты пообещаешь и сваришь… – Назвавшийся Поцзыном глухо рассмеялся. – Любую бурду. Ши-хуан выпьет ее, и она, конечно же, не поможет. Тогда ты скажешь, что для того, чтобы достичь бессмертия, он должен отправить корабли на острова небожителей. Ты будешь посылать эти корабли и год, и два – сколько потребуется. И запомни: твоя жизнь будет равна терпению Ши-хуана. Как только он потеряет это терпение, ты лишишься головы. Кроме того, запомни еще, твоя жизнь зависит от моего расположения. Как только ты утратишь его, а это случится, если ты не будешь внимателен к моим словам, ты также лишишься своей головы. И потому будь усерден и внимателен. Побольше магических обрядов, побольше длинных заклинаний, побольше вонючего пойла, выдаваемого за эликсир. Побольше! Мне нужно то, чего всегда не хватает – время! Ши-хуан должен верить тебе по меньшей мере пять лет. И все эти пять лет он должен рассчитывать на помощь небожителей с острова Пэнлай. Если исполнишь все, как хочу я, будешь щедро вознагражден. Ты станешь князем и получишь цзюйвань монет – и от меня, и от Ши-хуана. Он становится щедр, когда речь заходит о его жизни. Ты все понял?

Сюй Фу понял далеко не все и прежде всего не понял, зачем незнакомцу все это нужно. Но он понял главное: послушание – залог не только его безопасного существования, но и его процветания. Потому чиновник поспешно кивнул.

– Точно, понял? – Незнакомец усмехнулся и с кривой усмешкой поднес к носу Сюй Фу здоровущий кулак, украшенный перстнем, на котором была искусно вычеканена кошка, вонзившая клыки в свернувшуюся кольцом змею. Змеиный круг покоился на двух черточках. Изображение походило на священный символ, но смысла его Сюй Фу не понял, хотя знал все знаки, используемые при письме в царства Ци, Чу, Янь и Цинь. Должно быть, незнакомец прибыл из совсем далеких земель. – И запомни, ты должен быть послушен! – весомо повторил он. – В противном случае…

Кулак закрыл от взора Сюй Фу добрую половину мира.

– Я буду, буду! – испуганно пообещал чиновник.

– Тогда прощай! Сейчас тебя призовет к себе шоу Цзяо Гун. Помни о том, что должен сказать…

Вымолвив это, незнакомец отступил на два шага назад и исчез, да так ловко, что ошеломленный случившимся чиновник так и не смог понять, куда тот подевался. Потребовалось время, прежде чем Сюй Фу оправился от испуга. Когда же он, крадучись, покинул галерею и вернулся в свою комнату, там его уже ждал посыльный от сиятельного шоу Цзяо Гуна. Посыльный передал Сюй Фу повеление наместника явиться к нему.

Чиновник поспешил к своему господину, и тот, глотая от волнения слова, объявил ему повеление владыки Тянься раздобыть эликсир бусычжияо. Сюй Фу осмелился робко заметить… Почти осмелился, тут же вспомнив о грозном предостережении назвавшегося Поцзыном. Одним словом, Сюй Фу ничего не возразил и изъявил готовность раздобыть эликсир, пообещав:

– Я сделаю его сам или испрошу чудесное снадобье у небожителей!

Шоу Цзяо Гун благосклонно кивнул, к тому же позволив Сюй Фу прикоснуться губами к поле своего расшитого золотом халата. В тот же вечер усердный маг получил целый цзюйвань новеньких медных лянов, чтобы купить на них камни, травы и кости зверей и птиц, необходимые для приготовления снадобья. Сюй Фу успокоился и был доволен своей жизнью. Вопреки зародившемуся с утра мрачному настроению, когда даже мысли о дао, обыкновенно настраивавшие на радостный лад, не вносили умиротворения в сердце, день закончился отнюдь не плохо. Выходит, не такой уж плохой был этот день!

Сюй Фу ликовал. Шоу Цзяо Гун довольно улыбался. Цинь Ши-хуан по-прежнему собирался отправиться к морю Ланье. Китай вступил в эпоху невиданного расцвета…

2.6

Каурый конь упрямо пытался куснуть плечо адъютанта. Конь волновался, чувствуя волнение стоящих подле людей.

– Ого, кажется, здесь собрались не только те, кого мы уже обидели, но даже те, чьи земли мы только намеревались предать огню и мечу. Смотри-ка!

Гасдрубал вытянул вперед руку, указывая брату на бесчисленные толпы выходящих из леса врагов. Воины многих племен: олкады и ваккеи, ориссы и карпетаны – объединились, чтоб положить конец владычеству пунов. Сотни и сотни воинов, облаченных ослепительно белые с красным подбоем по подолу туники, реже – в короткие, обшитые металлическими бляхами доспехи, вооруженные кто обоюдоострым иберским мечом, кто копьем, кто пращей, а кто и просто увесистой дубиной.

– Хорошо, что мы вовремя обнаружили их, – неторопливо выговорил Махарбал, также стоявший на взгорке, перед которым суетились солдаты, на скорую руку сооружая небольшой вал. – Иначе нам бы несдобровать. Как думаешь, Ганнибал, сколько здесь их?

– Считай, если хочешь, сам, – ответил старший сын Гамилькара, внимательно изучая окрестности, каким предстояло стать местом сражения. – Не нравится мне здесь. Нам не устоять.

– Пустим в дело слонов! – бодро заявил Махарбал.

– Слону не совладать с тысячью воинов, если они настроены решительно. А эти парни всерьез намерены насадить наши головы на свежеструганные колья.

– Мне тоже кажется, что у них дурное настроение! – со смешком поддержал красавчик Гасдрубал, еще более юный, чем брат, и оттого чуточку легкомысленный.

Ганнибал строго взглянул на него. Совсем недавно он повел бы себя в точности, как Гасдрубал, но положение наместника Иберии и ситуация обязывали быть серьезным. Теперь от его, Ганнибала решения зависела жизнь многих тысяч доверившихся ему людей. Ганнибал ощутил раздражение.

– Сейчас не до веселья! Мы здорово влипли. Моли Мелькарта, чтоб нам не разделить судьбу отца.

Но Гасдрубалу было весело. Он деланно бодрился в минуты опасности, смехом скрывая подступающий страх.

– Молиться прямо сейчас?

– Прямо сейчас! – отрезал Ганнибал, грубостью тона обрывая пикировку.

Варвары продолжали появляться из-за зеленой стены деревьев. Месиво человеческих тел покрыло уже половину расстояния, отделявшего пунийское войско от леса.

– Их десятки тысяч! – на глаз определил Ганнибал. – Может, пятьдесят, а, может, и больше. Слишком много для сорока слонов, двадцати эскадронов всадников и десяти полков пехоты, на надежность которой мы к тому же не вправе полагаться. Нам нельзя принимать бой!

– Попробуй, скажи это им! – Махарбал подчеркнул свое «им» и ухмыльнулся: похоже, старый солдат заразился настроением насмешливого Баркида.[31]

По волне понятной причине Ганнибал проигнорировал этот совет.

– Магон! – крикнул он совсем юному командиру, руководившему возведением жидкого вала. Тот поспешно поднялся на холм.

– Что, Ганнибал?

– Вот что, брат… Возьми два полка иберов и начинай наводить переправу через Таг.

– Мы что, отступаем? Да.

– Но они тут же ударят нам в спину! – возмутился Гасдрубал.

– Если мы побежим. Но мы отступим, без спешки и сохраняя строй. Река здесь неглубока. Закрепись на противоположном берегу в том случае, если варвары попытаются опередить нас и ударить в тот миг, когда мы начнем переправу. Возьми с собой Гасдрубала, сына Гисгона. Он поможет тебе!

– Хорошо!

Магон убежал исполнять приказание. Через несколько мгновений две застывшие по краю холма фаланги из тысячи воинов каждая пришли в движение. Дружно повернувшись, воины заспешили к реке.

Маневр не ускользнул от взоров врагов, принявших его за проявление трусости. Варвары яростно взвыли и устремились к холму.

– Вот теперь держитесь! – крикнул Ганнибал. – Гасдрубал – налево, Махарбал – направо! Карталон! Карталон!!!

– Я здесь! – откликнулся выросший словно из-под земли Карталон.

– Беги к слонам. Если враги прорвутся через вал, бросай их в атаку!

Карталон исчез также ловко, как и появился. Ганнибал в сопровождении нескольких офицеров бросился вниз, где уже закипала схватка.

Иберы без особого труда смяли жидкое заграждение из африканцев и балеарских пращников и теперь пытались прорвать строй тяжелой пехоты, которая, хотя и была слегка ошеломлена подобным натиском, держалась стойко. Хуже обстояли дела на флангах, они постепенно проседали, пятясь к реке.

Ганнибал, было бросившийся в гущу схватки, вовремя остановился. Доблесть полководца не в том, чтобы размахивать мечом. Для того существуют солдаты, чья жизнь стоит недорого. Полководец должен следить за ходом боя, ведя его. Полководец должен быть подобен ваятелю, отсекающему куски бесформенной глыбы, когда нельзя ошибиться, отколов лишний кусок. Для ваятеля это – потерянный труд, для полководца – проигранное сражение. И многие тысячи напрасно загубленных жизней!

Внимательно осмотрев поле битвы, Ганнибал поспешно отдал несколько кратких, четких приказов. Спустя несколько мгновений всадники-нумидийцы ударили в правый фланг врагов, а на другом крыле появились, оглушительно трубя, несколько слонов.

Этого оказалось достаточно, чтобы поубавить пыл иберов. Враги попятились, а потом и вовсе отступили на добрую сотню шагов. Перед рядами забегали вожди и их помощники, воодушевляя воинов на новую схватку. К Ганнибалу подбежал разгоряченный Гасдрубал. По покрытой нежным пушком скуле красавчика текла кровь.

– Как мы их!

– Никак! – отрезал старший Баркид. – Они просто не собрались для хорошего удара. Как только соберутся, нам останется лишь спрашивать: как они нас?! Давай к переправе!

Отступление происходило четко и организованно. Жидкая шеренга воинов осталась на месте, создавая впечатление, что пуны готовы к новой схватке, а тем временем основные силы быстро переходили реку и выстраивались на противоположном берегу. Все десять тысяч пехотинцев, вся конница и слоны благополучно переправились через Таг. Едва возглавлявший арьергард Гасдрубал, сын Гисгона, убедился в этом, он отдал приказ своим воинам, и те опрометью бросились к воде.

Враги, разинувши рты, взирали на холм, только что заполненный вооруженными людьми и теперь вдруг опустевший. Потом вся громадная людская масса издала громкий вздох, в каком отчетливо различались разочарование и ярость, и стремительно потекла к реке.

– Вот теперь наш черед! – закричал Ганнибал. – Карталон – слонов – в воду! Гасдрубал, не давай этим недоумкам выбраться на берег!

Вода в реке вскипела, встревоженная бесчисленным множеством человеческих тел. Трудно даже сказать, сколько варваров разом ворвались в течение Тага. Но их были тысячи и тысячи. Они яростно пробивались вперед, крича и расплескивая воду. Многие оступались и падали, и идущие следом безжалостно втаптывали их тела в заиленное дно.

Сопротивление водяных струй сбило напор атакующих. Они уже не бежали, а едва брели, неся над собою оружие. В этот-то миг в их нестройные толпы врезались слоны, а следом и всадники.

Если воин, сражающийся против слона на суше, еще имел какие-то шансы поразить монстра ловким ударом, то сковывающая движения вода лишила варваров всяких надежд. Сотни и сотни их немедленно были растоптаны или пошли на дно, оглушенные могучими ударами хобота или громадной ноги. Восседавшие на спинах слонов элефантархи бросали дротики, пускали стрелы, без промаха находившие смерть в сбившейся в кучу человеческой массе.

А за слонами в ряды иберов ворвались лихие африканские всадники. Беспомощно барахтающиеся в воде варвары не могли Достойно сражаться с африканцами, без устали швырявшими Дротики, а потом взявшимися за мечи. Всюду теснимые и поражаемые врагом, карпетаны – их было больше всего – и их союзники попятились. И началось избиение. Одних настигали безжалостные дроты, другие находили смерть от мечей, третьих умерщвляли слоны. Многие теряли брод и с головой уходили в омуты, чтобы уже никогда не вынырнуть на поверхность. Тех же счастливчиков, что сумели выбраться на берег, приканчивали выстроившиеся вдоль кромки воды пехотинцы. Избиение было настолько чудовищным, что едва ли один из пяти воинов, ступивших в погибельные воды Тага, сумел вернуться на свой берег. Но и здесь его не ждало спасение, ибо быстрые всадники также переправились через реку и продолжали рубить мечущихся людей. Рубить, рубить, рубить…

Ганнибал наблюдал за побоищем, не задаваясь вопросом: зачем, почему гибнут эти люди. Смерть не ужасала его. В свои двадцать пять лет он видел смерть столь часто, что перестал удивляться ей. Смерть представлялась естественной, как еда, как любовь, как сон. Разве что более грязной. Лишь изредка становилось не по себе, когда смерть подбиралась вплотную – огромная, черная, с вкрадчивыми движениями зверя, с глазами, полными луны. Когда она похищала кого-то из близких. Тогда становилось страшно. Но потом он привык к этой близости, то ли потому, что растерял многих из тех, кто были близки, то ли по той простой причине, что человек ко всему привыкает…

Избиение закончилось лишь вечером, когда армия варваров была уничтожена совершенно. Ганнибал и его полководцы стояли на холме, где началась битва. Воины складывали к подножию холма захваченное оружие, браслеты и другие украшения, снятые с врагов. Чуть поодаль выстраивали и пересчитывали пленных, которых набралось более десяти тысяч – почти по рабу на каждого ганнибалова воина. А по реке все еще плыли трупы, радуя падальщиков-раков.

– Просто невероятная победа! – жарко твердил Гасдрубал. Он был совершенно счастлив и с любовью поглядывал на старшего брата. – Даже отец, даже дядя не знали таких побед! Мы разбили олкадов, победили ваккеев, а теперь прибавили к ним еще и карпетанов, самых могущественных из иберов! Слава нам!

– Слава Мелькарту! – негромко откликнулся Ганнибал. Он не махал мечом и не преследовал бегущих врагов, но смертельно устал. Дыхание битвы выпило из него все силы. Заметивший это Карталон принес вина, и Ганнибал жадно осушил чашу, признательно взглянув на догадливого друга.

– Теперь мы подчиним себе всех иберов. Надо только построже наказать этих! – Гасдрубал кивнул в сторону пленных. – Чтобы другим неповадно было!

– Нет, – ответил Ганнибал. – Мы отпустим их.

– Отпустим добычу?! – изумился Гасдрубал. – Чтоб породить новых врагов?!

– Негоже! – басисто согласился Махарбал, левая рука которого была замотана зеленой, с кровяными разводами тряпицей – прыткий карпетан сумел зацепить генерала копьем.

– Мы отпустим их! – твердо повторил Ганнибал, и жесткая морщина рассекла его лоб. – Всех, кроме ориссов. Их принесем в жертву отцу! Прочие иберы нам не враги, они нам – друзья. Враг у нас лишь один…

– Рим? – тая восторг, спросил юный Магон.

– Да, Рим. Но Римом займемся чуть позже. А сначала…

Ганнибал обвел стоящих подле него людей внимательным взором и приложил палец к губам.

Сначала ждал Сагунт…

2.7

Лето в этом году было невиданно жарким. Даже для привычных к пеклу обитателей земли Кемт. С рассветом Атон раскалял солнечными руками воздух с таким усердием, что к полудню почти невозможно было дышать. Тогда все живое спешило в тень – под дерево, свод портика, на худой конец – под северную стену дома. Иные спешили к морю, где воздух был свеж под властью пробуждавшегося время от времени бриза. Жизнь замирала…

Птолемей, вошедший в историю под прозвищем Филопатра – Отцелюба, мнил себя величайшим из живущих на свете людей, при том подозревая, что подданные считают его ничтожеством, каким он на деле и являлся. И посему Птолемей несказанно страдал. Устроившись на лежанке-клине, вынесенной слугами на продуваемую морским ветерком террасу дворца, Птолемей сетовал своему другу, а заодно и первому министру Сосибию:

– Они не любят меня!

– Кто они, ваше величество? – полюбопытствовал Сосибий, с деланной угодливостью склоняясь поближе к выстланному мягкими леопардовыми шкурами ложу, на котором полувозлежал юный царь.

– Да все! Чернь, купцы, воины! Даже слуги, и те не любят!

– Это не так, ваше величество, – мягко возразил Сосибий, зная, что это именно так. Лисье лицо Сосибия, необычайно послушное воле хозяина, немедленно приняло нужное выражение: протест, немного ласки и капелька умиления. – Вы любимы народом. А со временем люди полюбят царя еще больше. Просто нужно время, чтобы они забыли вашего покойного батюшку, достойного Эвергета. Как только это случится, вы займете сердца подданных.

Достойного Эвергета… Птолемей Эвергет, внук Сотера и впрямь был достойнейшим из владык своего времени. Несмотря на внешнюю леность, он много воевал – воевал умело, присоединив к царству, доставшемуся от отца, Киренаику и Сирию. Он был милосерден к народу: и к знати, и к простому люду, даря милостями и уменьшая подати. Потому он был любим, и смерть его была горькой для Египта, и обитатели страны Кемт не желали отдавать сердце юному наследнику, известному глупостью, развратностью и ленью. А тот алкал всеобщей любви!

– И когда это случится?

– Скоро, ваше величество. Надо лишь подождать.

– Я не хочу ждать! – с капризностью избалованного ребенка заявил царь. У него было мягкое отроческое лицо с небольшим подбородком и безвольным ртом. – Я хочу сейчас.

– Значит, сделаем сейчас!

Птолемей лениво повернул голову и уставился на своего фаворита. Стоявшие за спиной Сосибия чернокожие рабы усердно заработали опахалами, разгоняя подступающую истому.

– Ты считаешь меня идиотом?

– Нет, – не моргнув глазом, ответил министр, без малейших усилий цепляя на физиономию маску кристальной честности.

– А мне показалось, что считаешь.

– Лишь показалось, ваше величество.

Царь кивнул, мол, будь по-твоему. Взяв с блюда сочную грушу, он лениво надкусил плод. Липкий сок потек по покрытому жидким пушком подбородку. Ошалевшая от жары муха попыталась усесться на угреватый нос повелителя, но Сосибий резким и вместе с тем аккуратным движением ладони согнал ее прочь. Птолемей нервно отдернул голову. Оба насторожились, потом, не сговариваясь, изобразили улыбку.

– Мы должны что-то сделать с моим братом.

– Что именно, ваше величество? – поинтересовался фаворит.

– Не строй из себя дурачка! – рассердился царь. – Ты прекрасно знаешь, что он и мама ненавидят меня. Они утверждают, что я глуп и развратен. Они хотят свергнуть меня! Да разве не ты это рассказывал!

– Да, ваше величество. – Сосибий лениво согнул спину – он был довольно высок и жилист – и прошептал на самое ухо царя. Он мог бы не прибегать к подобным ухищрениям, потому что стоявшие за его спиной рабы были глухи и немы, но фаворит желал подчеркнуть всю значимость своих слов. – Они плетут заговоры.

– Вот как?! – взвизгнул царственный юнец. – Мы должны что-то делать!

– Что именно, ваше величество? – повторил лишь недавно заданный вопрос Сосибий, всем видом своим выражая недоумение и готовность услужить повелителю.

Птолемей помедлил с ответом, а потом решительно взвизгнул:

– Они должны умереть! Как папа!

– Что вы хотите этим сказать?

Было в голосе фаворита нечто такое, отчего Птолемей насторожился. По виску его цикнула к шее тонкая струйка пота.

– Лишь то, что он умер!

– Своей смертью. Он умер естественной смертью! – подчеркнул фаворит.

– Конечно! – Птолемей захохотал, обнажив скверные, несмотря на молодость, зубы. – Своей – от яда!

Лицо Сосибия осталось бесстрастным. Фаворит не разделил веселье повелителя, и тот испуганно осекся. Он еще не привык к своей новой роли, как и к тому, что ему теперь не следует, изъявляя чувства или эмоции, пугаться неодобрения окружающих. Потому Птолемей подумал и на всякий случай издал еще один короткий смешок.

– Всем это известно, Сосибий.

Фаворит приложил к губам палец, украшенный массивным перстнем.

– Далеко не всем. К счастью, об это знают немногие. В противном случае ваше положение было бы шатким, ибо нет обвинения более страшного, чем в отцеубийстве.

– А причем здесь я?

– Ваше величество, будучи наследником, более прочих был заинтересован в смерти отца, великого Эвергета.

– Ты что?! – Птолемей привстал так резко, что едва не опрокинул кресло. Был он худ и несуразен. – Ты что, думаешь, это я?

Фаворит сжал губы и наморщил лоб, обозначая негодование.

– Что вы, ваше величество, я совсем так не думаю! Но так могут подумать другие, если узнают, от чего умер ваш достойный отец. И тогда у нас будут неприятности. Чтобы предупредить их, мы должны действовать быстрее и решительнее.

– Да-да! – согласился Птолемей. – Вот именно! Быстрее и решительнее! Но как? Моя мать популярна у столичной черни. Знать тоже поддерживает ее.

– Смерть вашей матушки должна быть незаметной, а вот брат должен быть обвинен в измене, а также… – Сосибий сделал многозначительную паузу. – В смерти царицы!

– Подлый Орест, убивающий мать Клитемнестру! Как там у Эсхила? – Птолемей наморщил жирный лоб, пожевал губами, но, не припомнив, махнул рукой. – А, не важно! – Царь захохотал. Смех его был похож на кашель гиены. – Ты здорово все придумал, Сосибий! Ты – лучший из советчиков! Я подарю тебе поместье! Нет, два!

– Я благодарен вашему величеству, – лениво согнул спину министр. Он знал свою цену и потому не утруждал себя излишним раболепством. Кроме того, он знал цену молодому царю.

– Но когда мы все это сделаем?

– Скоро, ваше величество. Как вам известно, – я докладывал об этом, – царь Клеомен побежден македонянами. Скоро он прибудет к нам. Я знаю царя. Это решительный человек. С ним наверняка будут его друзья, тоже решительные люди. Их немного, они нуждаются в вашей помощи, и потому мы можем положиться на их преданность. Если дворцовая стража вдруг вздумает защищать Магаса, мы сможем опереться на спартанские клинки. Как видите, ваше величество, я и здесь все продумал!

– Ты молодец! – Птолемей с силой хлопнул фаворита по плечу. Тот поморщился, но так, чтобы было ясно, что ему приятна эта милость царя. – Только устрой все побыстрее!

– Так и будет, ваше величество. А сейчас у нас есть дела.

– Какие еще дела?! – недовольно спросил царь, уже предвкушавший возню в прохладе опочивальни со сладострастными флейтистками.

– Вы должны подписать указы, а потом мы отправимся в гавань. Там сегодня закладывают новое царское судно, проект которого вы собственноручно одобрили. Величайшее в мире судно, превосходящее даже гигантскую «Александрию», подаренную вашему царственному деду властителем Сиракуз.[32] Чернь будет рада видеть, что ее повелитель печется о могуществе флота – основе силы и процветания государства.

О, как же Птолемею не хотелось тащиться по жаре в гавань!

– Ты уверен, что это необходимо? – спросил юнец, тая надежду переубедить неумолимого Сосибия. Как же хотелось ему понежиться на подушках, лаская податливые женские тела! – Такая духота! – прибавил он.

– Совершенно уверен, ваше величество! – твердо заявил фаворит.

– Ну хорошо! – со вздохом согласился царь. Собрав в кулак всю свою невеликую волю, он покорно подписывал государственные бумаги, а потом отправился в гавань, где Калликсен готовился заложить грандиозную царскую яхту – с двумя соединенными воедино корпусами, изукрашенными золотыми бортами, резными башнями. Калликсен с восторгом рассказывал о том, какое это будет чудесное судно, Птолемей кивал в ответ, искоса поглядывая на зевак, в свою очередь рассматривавших царя. Потные физиономии александрийцев не выражали ни радости, ни восторга по поводу созерцания своего владыки, отчего царь мрачнел.

Наконец осмотр был окончен. Поглазев в который раз на свечу Великого маяка, обращенную к морю ликом Великого Александра, Птолемей в весьма скверном расположении духа возвратился во дворец, где уже ждали флейтистки. В их обществе царь развеялся. Он занимался любовью и пил вино, а, засыпая, решил, что жизнь не так уж плоха. Не так уж…

2.8

– Тебя хотят убить!

Лишь три слова… Эти три слова шепнула Модэ девка-служанка, рабыня из племени хунну, принеся поутру миску с просяной кашей. Всего три слова, – короткий звук, – но как много они могут значить в жизни!

– Почему? – тихо, слабым посвистом затаенного вечернего ветерка, выдохнул юноша, принимая еду.

Но служанка ничего не сказала, лишь затравленно улыбнулась. Она боялась чужих ушей, зная, что ей не снести головы. Тогда царевич так же, шепотом спросил:

– Яд?

Рабыня кивнула и быстро выскользнула из шатра. Модэ задумался.

Вот уже три месяца он был заложником у Отлона, владыки юэчжей, племени, соседствовавшего с хунну. Отец, величайший Тумань отправил Модэ к юэчжам в знак того, что хунны более не враждебны соседям. Чжуки из рода хунну были дерзки, то и дело нападая без повеления шаньюя, главы родов, на кочевья соседей. Юэчжи грозились пойти войной. Их было больше, они были организованы и, уступая хуннам в умении владеть луком, превосходили их числом и сплоченностью. Хуннов война страшила, ибо грозила не только разорением и гибелью многих, но и смутами, какие неизбежно сопутствуют подобным войнам в государстве, где каждый вождь равняет себя с тем, кто поставлен над всеми. Потому-то шаньюй Тумань отправил сына к соседям залогом добрых намерений. И вот теперь…

Модэ не сомневался в правдивости слов рабыни. Она некогда, будучи свободной, принадлежала к их роду; она не могла солгать. Но почему? Почему вдруг юэчжи, известные благородством, решили расправиться с заложником? На этот вопрос у юного принца не имелось ответа.

Хунн ощутил под сердцем холодный страх и бешенство. Ему не хотелось умирать, и он люто ненавидел тех, кто желали его смерти. Беспричинно желали, ибо сын Туманя не сделал юэчжам ничего дурного.

Модэ отодвинул миску с кашей прочь от себя. Нужно было придумать, как выбраться из становища юэчжей. Заложника стерегли два воина. Не то, чтоб очень строго стерегли, лучше сказать приглядывали, дабы тот не выкинул какую-нибудь глупость. Но теперь, когда принято решение расправиться с ним, стражи будут куда бдительней. А что если…

Юноша осторожно высунул голову из шатра. Оба стража сидели у входа и при виде Модэ насторожились. Принц улыбнулся им и поспешил убраться обратно. Итак, стражникам не терпится узреть бездыханный труп заложника.

Модэ криво усмехнулся. Он был еще совсем юн, усы только-только проклюнулись над верхней губой, но ему нельзя было отказать в решимости. Принц не хотел умирать, он слишком молод для этого. Значит, он должен найти способ бежать от юэчжей. Но как? В становище полным-полно воинов, нечего даже и думать о том, чтобы силой прорваться в степь. Да и сделай это, Модэ вряд ли избегнул бы смерти, ибо вокруг были тоже юэчжи, слишком много юэчжей. Что же…

И тут принца осенила мысль, совершенно неожиданная мысль.

– Воды! – крикнул он стражам, высовываясь из шатра. – У меня заболело брюхо!

Как он и рассчитывал, воду принесла та самая рабыня, что предупредила его. С нею был страж. Изображая страдальческую гримасу, Модэ потянулся к чашке с водой и начал медленно пить. Страж, удовлетворившись зрелищем агонизирующего пленника, удалился. Тогда принц притянул к себе служанку и зажал ей рот.

– Слушай меня внимательно! – прошептал он…

– Он умирает! – кричала рабыня. Она опрометью выскочила из шатра и теперь кричала. – Он умирает!

Стражники переглянулись.

– Надо сказать князю! – бросил один, что повыше.

– Да, – согласился второй. – И еще – Просветленному. Пусть проводит несчастного к предкам.

Первый ушел доложить о случившемся, а второй осторожно заглянул в шатер. Модэ лежал на кошме, раскинув руки. На губах его пузырилась пена, чуть в стороне лежала опрокинутая миска и несколько комков каши.

– Бедняга! – прошептал стражник. – Не стоило твоему отцу нападать на наши становища!..

Вскоре явились Отлон – лысоватый крепыш с ногами, закрученными в колесо – и Просветленный, державший уродливую, раскрашенную охрой и белой глиной маску. Модэ уже не дышал, лицо его было сине. Какое-то время князь взирал на мертвеца, потом коротко приказал:

– Бросьте его на съедение крысам. – Затем он задумался, после чего переменил решение. – Или нет! Лучше закопайте. В том, что случилось, его вины нет.

Сказав это, князь ушел. Просветленный нацепил налицо маску и трижды обошел вокруг мертвеца. Он пел погребальную песнь, призывая духов земли быть милосердну к умершему. Закончив, Просветленный снял маску, плюнул на труп и велел:

– Уберите эту падаль!

Воины переглянулись, тот, что повыше, вздохнул. Ему не хотелось исполнять столь неприятную работу. Но ослушаться приказа стражники не посмели. Подхватив тело Модэ за руки и ноги, воины поволокли мертвеца из шатра.

– А тяжелый! – сказал высокий.

– И, кажется, теплый, – прибавил его напарник. – Может, он еще жив?

– Пока донесем, дойдет.

– К чему надрываться, возьми лошадь!

Высокий стражник ушел за лошадью, второй остался подле тела Модэ. Сидевшая неподалеку рабыня горько рыдала. «Вот она, преданность!» – невольно растрогавшись, подумал стражник, и не подозревая, что рабыня печалится не по сыну своего прежнего господина, а по собственной участи.

Высокий привел коня. Стражники взгромоздили на него, перевалив через конский хребет, тело Модэ и пошли через становище к балке, куда сносили всякого рода отбросы. Заложник, пусть и из царского рода, не заслуживал большей чести. Лошадь неторопливо брела мимо бесчисленных шатров, покуда не вышла за пределы становища.

– Здесь! – велел высокий, бесцеремонно сбрасывая тело на землю.

И в этот момент труп ойкнул. Стражи раскрыли рты, и это было последнее, что они успели сделать. Вскочив на ноги, Модэ стремительно, словно кошка, выхватил нож из-за пояса длинного. Короткий удар, и нож вошел в живот. Другой страж отшатнулся, рванув меч, но принц опередил и его. Нож скользким движением рассек юэчжу горло. Брызнула фонтанчиком, окрасив воздух и алой изморосью окропив траву. Сняв с пояса агонизирующего стражника меч, Модэ вскочил на коня. Теперь следовало спешить, ибо скоро юэчжи обнаружат исчезновение соплеменников. Определив положение сторон света, принц погнал резвого скакуна туда, где, по его мнению, располагались становища хунну.

Ему повезло. Юэчжи не сразу проведали о случившемся. Лишь к вечеру они вышли на охоту за беглецом, но тот проскользнул сквозь тенета облав и на исходе третьего дня достиг родных кочевий. Голодный, едва стоящий на ногах, принц был доставлен к отцу, Величайшему Туманю. Тот внимательно оглядел сына и хмыкнул.

– Ты и впрямь такой смелый или тебе попросту повезло?

– Повезло, – пробормотал непослушными губами принц.

Тумань пожевал губами, жирное лицо его изобразило задумчивость.

– Я так и думал. Так уж случилось, что мне пришлось напасть на этих юэчжи. Но я не желал тебе зла. Жизнь…

– Я понимаю, – ответил Модэ, тщательно тая во взоре ненависть.

– Вот и хорошо. Тогда ты вновь мой наследник. И еще я даю тебе под начало воинов. Принц должен рассчитывать на свой лук, а не на удачу. Быть может, настанет день, и ты заменишь меня.

– Быть может, – согласился Модэ, и двусмысленность была в этих словах. Двусмысленность, не ускользнувшая от шаньюя. Тот нахмурил брови.

– Ступай. Когда понадобишься, я призову тебя!

Модэ ушел. Он получил под начало десять тысяч воинов. Собрав их, он дал каждому по стреле, издававшей при полете зловещий свист. Такие стрелы он видел у юэчжей. Модэ приказал воинам стрелять в то, во что пустит стрелу он.

– Кто не исполнит приказа, лишится головы! – предупредил принц.

Затем он выстрелил в любимого коня, и не все последовали его примеру. И этим не всем отрубили головы. Затем он выстрелил в свою жену, и вновь не все последовали его примеру. И они – эти не все – тоже лишились голов. А прочие, устрашенные участью нерешительных, отныне готовы были пустить стрелу в любого, в кого прикажет их господин. В любого…

Оставалось лишь дождаться охоты, когда отец, Величайший Тумань призовет к себе нелюбого сына…

«Отец Ганнибала»

Жизнь и смерть Гамилькара Барки, мечтавшего о погибели Рима[33]

(Восток)

«…величайшим вождем того времени по уму и отваге должен быть признан Гамилькар, по прозванию Барка…».

Полибий «Всеобщая история»

На стол ставилось лучшее вино, и Гамилькар угощал сердечного друга.

– Пей, друг!

– Твое здоровье, друг!

И друзья опрокидывали массивные кубки. Потом царек жадно пожирал жирное перченое мясо, и в густой нечесаной бороде его застревали кусочки пищи. Был он дик и неотесан, но предан дружбе, и потому Гамилькар привечал его, оказывая достойный прием.

Царек громко благодарил за почести, каких не удостаивался ни один из иберских вождей.

– Скажи только слово, и все мое племя станет под знамена великого Гамилькара! – кричал он. – Только скажи!

– Все – не надо, – подумав, отвечал Гамилькар. – Мне нужны лишь несколько сот крепких воинов, какие обеспечили б доставку провианта. Я собираюсь в поход.

– Против кого? – спросил царек и прибавил, хитро подмигнув:

– Если не секрет?!

– Для тебя – нет, – ответил Гамилькар, демонстрируя полное доверие к гостю. – Меня занимает Гелика, город, отказывающий в повиновении. Я не испытываю ненависти к этим людям. Они просто мешают мне исполнить мечту. Мешают собрать все силы и обрушиться на Рим!

– О, эта Гелика покорится, как только услышит грозную поступь твоих воинов!

– Возможно, – не стал спорить пун, не желая выражать сомненье.

– Я дам тебе все, что хочешь – воинов, быков, жену! Хочешь мою жену?

– Нет, спасибо, друг. У меня есть и жена, и дети.

– Я знаю. Три отважных львенка. Ты готовишь их к войне с Римом!

– Может быть, – не стал спорить Гамилькар. Все его три сына, поклявшиеся в ненависти к Риму, были при войске, закаливая характер и тело. – Может быть…

Царек восхищенно округлил глаза и влил в глотку очередной кубок…

История не сохранила точной даты рождения Гамилькара, как и достоверных свидетельств о первой, большей части его жизни. Известно лишь, что происходил Гамилькар из знатного рода, одного из лучших родов Карфагена.

В те времена Карфаген был первым по славе и богатству городом мира. Предприимчивость и удачливость пунов вызывали зависть и опасения соседей, не столь удачливых и предприимчивых, прежде всего Рима, который, подчинив своей власти Италию, зарился теперь и на земли вблизи Апеннин – на Сицилию.

Этот остров боги создали словно специально для раздоров меж теми, кто претендовал владеть западной частью Великого моря. Для обитателей Италии он был ключом к Африке, дли жителей североафриканского побережья – воротами на Апеннины. Если прибавить к тому необычайное плодородие сикелийских равнин, нетрудно понять, что владеть благословенным куском суши желали очень многие. Сицилия издавна была ареной борьбы между племенами и народами, стремившимися владеть ею. Сначала это были дикие местные племена и пришедшие с востока греки, покорившие большую часть острова и основавшие здесь цветущие города Сиракузы, Акрагант, Гимеру. Затем появились пуны, сыны вознесшегося над Африкой Карфагена. Сицилия являлась идеальным плацдармом для прыжка в Европу, и пуны решили обустроиться здесь. Греки же не хотели видеть на этой земле смуглокожих семитов, и между двумя столь схожими в энергичной натуре своей народами разразилась вражда. В тот памятный год, когда материковые эллины сражались с персами при Фермопилах и Саламине, их сицилийские собратья дали грандиозную битву карфагенскому войску, в какой карфагеняне претерпели разгром.

Но пуны не ушли с острова, а возвращались сюда вновь и вновь, возводя укрепленные города, становившиеся опорными пунктами карфагенской экспансии. Грекам, как они не старались, так и не удалось полностью очистить Сицилию от пучеглазых преемников финикиян. Не удалось это ни Гелону. ни Дионисию, ни Тимолеонту, ни Пирру, ни Гиерону. Сокрушаемые натиском тяжело ступающих по благодатной земле гоплитов, карфагеняне откатывались к северо-западу, но затем вновь и вновь подступали к стенам греческих городов, разрушая их стены и выжигая окрестные нивы. Грекам так и не удалось вытеснить карфагенян с Сицилии, и с уходом Пирра, прельстившегося лаврами новых побед, пуны были сильны, как никогда.

Но тут объявился Рим, выросший из пеленок Италии. Латины не могли равнодушно взирать на то, как прыткие торгаши прибирают к рукам Сикелию. Ведь Мессану отделяет от Регия пролив – коварный, недаром прозванный Харибдой, но который можно переплюнуть хорошим плевком. Рим вмешался в конфликт вокруг Мессаны, которую захватили воинственные наемники-мамертинцы.

Набранные в Кампании, эти наемники верой и правдой служили своему хозяину – тирану Агафоклу. Когда же тиран скончался, наемников поставили пред фактом неминуемого возвращения на родину, жестоко угнетаемую Римом. Меж тем наемники привыкли к жизни сладкой и беззаботной и не горели желаньем возвращаться к плугу или наковальне. Потому кондотьеры решились на отчаянную авантюру. Они проникли в Мессану, перебили мужчин, вплоть до отроков, и заняли место мужей и отцов. Гордые своей силой и доблестью, наемники прозвали себя мамертинцами – сынами Марса.

Мамертинцы оказались людьми доблестными и сведущими в военном деле. Попивая славное мессанское винцо, они сумели отразить штурм армии Пирра, пытавшегося завоевать Сицилию, а потом успешно противостояли атакам Гиерона, желавшего вернуть Мессану под контроль Сиракуз. Но затяжное противостояние истощило силы мамертинцев, город понес большие потери в защитниках, стала остро ощущаться нехватка припасов и оружия. Возникла реальная угроза падения Мессаны. Тогда мамертинцы, не желавшие ни сдаваться в плен, ни терять столь неожиданно обретенный достаток, решили обратиться за помощью к одному из влиятельных соседей – Риму или Карфагену. После некоторых колебаний наемники отправили послов в Рим.

Отцы-сенаторы думали ненадолго. Предложение было слишком заманчивым, чтобы долго раздумывать. Рим получал реальную возможность на вполне законных основаниях выйти за пределы Италии и закрепиться в обильной Сицилии. Сенат дал согласие поддержать мамертинцев, римляне начали собирать войска. На это ушло время, а когда римские корабли были готовы выйти из Регия. вдруг пришло известие, что Мессана уже занята карфагенянами. Но римляне не стали уступать и разбили карфагенян, утвердив свой контроль над Мессаной. Гиерон, отличавшийся прагматичным умом, поспешно заключил мир с Римом.

– Зачем ягненку ссориться с волком?

Но карфагеняне упорно пытались вернуть свое. Они продолжали войну. Тогда римляне осадили Акрагант, главную опорную базу карфагенян на Сицилии. После долгой осады город пал, и римляне на пару с Гиероном, возлюбившим своих новых союзников столь же страстно, как прежде карфагенян, установили контроль над всей Сицилией.

Карфагеняне озлобились. На суше они были бессильны против испытанных в боях с италиками легионов, зато на море все козыри были на их стороне. Хоть римляне и соорудили наскоро с сотню кораблей, подобных пунийским пентерам, но в морском деле сыны Ромула были профанами. Карфагеняне не преминули этим воспользоваться. В битве у Липарских островов римский флот потерпел полное поражение. Карфагенянам удалось захватить несколько десятков кораблей, в плен попал командовавший флотом консул. Карфагеняне ликовали, а римляне не унывали.

– Мы только учимся, – говорили они.

Сыны Ромула оказались способными учениками. Понимая, что им еще долго не сравняться с карфагенянами в умении морского маневра, римляне решили превратить морской бой в сухопутный. Для этого требовалось не так уж много – заставить противника полагаться в бою не на умение кормчего да таранный удар, а на абордажный бой. Некий римский самоучка изобрел ворон – абордажные мостки с крючьями. Эти крючья вонзались в палубу вражеского судна и удерживали его до тех пор, пока эта палуба не заполнялись легионерами. Ну а в рукопашном бою римлянам не было равных.

– Вот теперь поглядим! – воскликнул Гай Дуилий, первый победоносный адмирал в истории Рима.

Он дал сражение карфагенянам при Милах и уничтожил иль полонил пятьдесят вражеских кораблей – половину пунийской эскадры. За это Дуилия удостоили несказанных почестей. Сенат постановил, чтобы героя повсюду сопровождал флейтист, напоминавший согражданам о славной победе.

Примерно в это время – под Акрагантом или при Милах – должен был появиться на сцене наш герой, юный Гамилькар. Сколько ему было – шестнадцать ли, восемнадцать, может, и двадцать, мы не знаем, но воевать он стал рано, и рано познал и сладость побед, и горький вкус поражений, какие чередовались между собой.

Карфагеняне не пали духом. Они отдали инициативу врагам, но активно оборонялись на всех направлениях – от Африки, где высадились римские войска, до Сицилии. Рим ждал скорой победы – ее обещал Регул, пообещавший, что римские орлы вознесутся над стенами Карфагена. Регул действовал столь споро и решительно, громя карфагенские корпуса и привечая ливийских царьков, давно мечтавших избавиться от назойливой опеки Карфагена, что карфагеняне не выдержали и взмолились о пощаде.

– Хорошо, – согласился консул, – я уйду. Но за это вы оставите Сицилию и Сардинию, а также отдадите Риму все свои корабли.

– А дальше он потребует срыть стены! – догадались карфагеняне. – Ну нет!

Карфаген не имел ни армии, ни военачальников, способных создать таковую, но в мире в это смутное время было немало ищущих заработка военачальников и даже целых армий. А денег у Карфагена было предостаточно – больше, чем у кого бы то ни было. И потому карфагеняне купили готовую армию вместе с генералом. Его звали Ксантипп, происходил он из Лакедемона, и, как все спартанцы, был мужем опытным в ратном деле. Ксантипп имел представление о том, как сражаются римляне.

– Они хороши лишь лоб в лоб, но даже на драхму не смыслят о том, как использовать фланги.

Ксантипп вывел на битву войско, числом уступавшее римскому, но превосходившее в коннице. Вдобавок у Ксантиппа было около сотни слонов, с какими римляне уже сталкивались, но действенного способа борьбы против которых покуда не изобрели.

Битва развивалась в точности по сценарию лакедемонянина. Римляне без особого труда обратили в бегство фалангу, составленную из неумелых в ратном деле карфагенских купцов, зато на флангах великолепная нумидийская конница смяла немногочисленную римскую, а потом сказали свое слово и элефанты, сначала остановившие римлян, а потом и заставившие их попятиться. А африканская конница уже атаковала с тыла…

Поле битвы было завалено трупами легионеров. Поражение оказалось катастрофическим, остаткам римского войска лишь оставалось убраться из Африки. Война вновь перенеслась в Сицилию. Римляне успешно били врагов на суше, благо у карфагенян более не было Ксантиппа, отправившегося на родину и загадочным образом скончавшегося в пути, пунам сопутствовала удача на море. В конце концов, между враждующими сторонами восстановилось пресловутое status quo, иными словами положение, существовавшее до войны. Как раз именно в этот момент на сцене появился наш герой Гамилькар, назначенный командовать пунийским флотом.

Гамилькар был молод для звания полководца, и немалую роль в его назначении сыграли знатность, да то влияние, каким пользовался род Гамилькара. Но не только. Ведь к тому времени Гамилькар уже носил почетное прозвище Барка, что означает Молния, а это значило, что он быстр в решениях и грозен в бою. Он имел немалый опыт и, вне сомнения, отличился в морских битвах, в том числе и в последней, когда флот Атарбала разнес в пух и прах римскую эскадру при Дрепане. Карфагеняне пустили тогда на дно сто римских судов и захватили еще восемьдесят; римляне потеряли тридцать тысяч бойцов – куда больше, чем в любом из сухопутных сражений. У нас нет прямых оснований утверждать, что Гамилькар участвовал в этом сражении, но мы вправе предположить, что он был там, ибо безумно доверять командование кораблями адмиралу, не проявившему себя в победоносной навархии. Так что Гамилькар был уже испытанным, хоть и молодым еще генералом, известным своей ярой непримиримостью к Риму.

– Рим должен быть разрушен! – восклицал он, в то время как все прочие соглашались на более скромную победу.

Приняв командование, Гамилькар тут же отважился на дерзость, о какой до него не помышлял ни один карфагенянин. С несколькими десятками кораблей он принялся опустошать южное побережье Италии. Римляне не обратили на это внимания, уверенные, что судьба решится на Сицилии. Понял это и Гамилькар. Повернув к Сицилии, он занял гору Эйркте. Отсюда можно было разорять как саму Сицилию, так и Италию. На протяжении трех лет пунийский полководец вел упорнейшую борьбу с расположившимся неподалеку, в городе Эриксе, римским гарнизоном. Борьба была изматывающей и почти безрезультатной. Полибий, описывая ее, сравнивает враждебные стороны с бойцовскими петухами. «Не раз такие птицы, потеряв от изнеможения способность владеть крыльями, находят себе опору в собственной отваге и продолжают наносить друг другу удары, пока наконец сами собой не кидаются друг на друга… Подобно этому, римляне и карфагеняне, утомленные трудами непрерывной борьбы, истощены были вконец, а налоги и расходы, удручавшие их долгое время, подорвали их силы».

В конце концов, верх взял все же Гамилькар, захвативший Эрикс и осадивший истощенный римский гарнизон на вершине одноименной горы. Карфаген ликовал, но Рим был велик именно тем, что его нужно было не только повалить, но еще и прикончить.

Совершенно истощенный войной, Вечный город нашел средства на строительство нового флота в двести пентер. За образец была взята идеальная по своим качествам родосская галера, а средства на строительство собрали с сенаторов и всадников. Появление римской армады оказалось полной неожиданностью для карфагенян, уверовавших, что после катастрофы под Дрепаной римляне лишены самой возможности борьбы на море. Однако теперь римляне захватили гавань этой самой Дрепаны и осадили город. Гамилькар отправил посланца в Город.

– Армии нужны припасы, пусть Город позаботится об этом, – сказал он.

Карфагеняне собрали флот, отдав его под начало Ганнона, с приказом взять на борт воинов Гамилькара и разгромить римлян в море. Но римляне перехватили карфагенские корабли на подходе к Эриксу. Тяжелогруженые суда Ганнона не могли состязаться в скорости и маневренности с новенькими, быстроходными пентерами консула Лутация. Пятьдесят карфагенских кораблей пошли ко дну, еще семьдесят были взяты в полон абордажными партиями. Войско Гамилькара осталось без припасов, и карфагенский совет предложил полководцу начать переговоры.

– Подлецы, они сдают почти уже выигранную мной войну! – воскликнул Барка. Но он понимал, что сила на стороне Рима. А значит… – Мы должны сделать все, чтобы быть способными к реваншу. Рим должен быть разрушен, я верю, что этот день настанет!

Гамилькар послал парламентеров к Лутацию. Тот выслушал предложения карфагенян, радости не скрывая. Рим тоже выдохся и неспособен был к новой войне. Лутаций дал согласие на встречу с Гамилькаром, во время которой полководцам предстояло обсудить условия мира. Карфагенянин поразил консула, впоследствии он опишет согражданам Барку в самых восторженных тонах.

В ту пору Гамилькар находился в расцвете своих лет. Он был красив той суровой мужской красотой, что пришлась по нраву римскому консулу. Твердое лицо, плотно сцепленные зубы, внимательные настороженные глаза. Лицо полководца, отменно зарекомендовавшего себя, лицо государственного мужа, которому нет равных.

– Вы проиграли, – сказал консул, дождавшись, когда Гамилькар устроится в предложенном ему кресле.

– Да, – согласился пун, через силу выговорив это самое «да».

– И вы должны очистить остров и навсегда отказаться от притязаний на сикелийские равнины. – Гамилькар кивнул. – И еще Карфаген должен заплатить за право вывести своих солдат.

– Сколько?

Консул назвал сумму, и Гамилькар кивнул вновь: аппетиты Рима оказались умеренны.

– Мы согласны и на это.

– Прекрасно. В таком случае, полагаю, наши державы смогут впредь жить в мире, и мы будем, как и сегодня, встречаться за пиршественным столом, а не на поле брани.

Но Гамилькар отказался от пира у консула, сославшись на неотложные дела.

– Еще не хватало, чтоб я ел хлеб презренных римлян! – сказал он своим спутникам по возвращении в лагерь. – Нет, я сам накормлю их хлебом, но это будет кровавый хлеб! Рим будет разрушен!

Гамилькар вывел войска с Сицилии. Война с Римом завершилась поражением Карфагена, но поражением достойным. Карфаген сохранил и армию, и флот, и авторитет. Он сохранил фактически все, чем обладал до конфликта, и в этом была в первую очередь заслуга Гамилькара, чьи энергия и полководческий дар сделали римлян сговорчивыми.

Но поражение, каким бы оно ни было, – незначительным иль сокрушительным, – всегда поражение. Признав себя побежденным, Гамилькар был вынужден сложить командование. К власти пришли торгаши, возглавляемые Ганноном. Человек ничтожный, но безмерно богатый, Ганнон был против любых войн, ибо считал, что богатство куда проше обрести, торгуя с соседями, а слава…

– Слава – ничто в сравнении с богатством!

Победа римлян была победой Ганнона. Теперь всем в городе заправлял алчный купец.

– Всё! – кричат Ганнон. – Довольно разорительных войн! Корабли – на прикол, оружие – в арсеналы, армию – распустить!

– Но прежде нужно заплатить наемникам! – напомнили ему.

Узнав, сколь именно нужно заплатить, Ганнон опечалился.

– Нет, это слишком много. Да и почему мы обязаны платить солдатам, проигравшим войну? По совести, мы ничего не должны им, но, будучи человеком милосердным, я готов дать каждому треть причитающегося жалованья.

Естественно, наемникам подобный расчет не понравился, и они взбунтовались. Ганнон попробовал подавить возмущение, но был бит. Совет принял решение поручить войну Гамилькару. В отличие от предшественника, Гамилькар знал, с кем придется иметь дело.

– Это серьезный противник! – объявил Гамилькар Совету. – Двадцать тысяч опытных воинов и еще три раза по двадцать – ливийцев, каким ненавистно само имя – пун. Нас ждет тяжелая война!

Гамилькар имел всего десять тысяч воинов, но на его стороне были авторитет и опыт, какого предводители бунтовщиков не имели. Решимость повстанцев поколебало одно лишь известие, что против них идет Гамилькар. Кое-кто, самые благоразумные, поспешили переметнуться на сторону Барки, но главари заговорщиков Матос со Спендием решили идти до конца.

– Еще посмотрим, чья возьмет! Посмотрим!

Отряды повстанцев замкнули Карфаген в кольцо, рассчитывая числом взять верх над Гамилькаром. Но тот перехитрил врагов, тайно выведши армию по пересохшему руслу реки, где повстанцы не удосужились выставить постов. Барка намеревался освободить дорогу, соединявшую Карфаген с внутренними районами Ливии. Таким образом он рассчитывал внести панику в ряды ливийцев и заставить их разойтись по домам.

Узнав о походе Гамилькара, бутовщики возликовали.

– Он сам подставил свою шею под меч! – провозгласил Спендий, детина саженного роста, поднимая отряд в погоню. На подмогу спешил еще один отряд, так что общие силы наемников в грядущей битве должны были превзойти карфагенян не менее чем втрое. Бунтовщики гнались за армией Гамилькара буквально по пятам. Когда ж стало ясно, что быстрые на ногу ливийцы вот-вот настигнут арьергард его войска, пунийский полководец приказал солдатам развернуться в линию навстречу врагу.

Маневр был осуществлен столь быстро и слаженно, что бунтовщики опешили. Увидев вдруг перед собой сплошную стену копий, бегущих в атаку слонов и скачущих всадников, ливийцы, слишком скорые на ногу, устремились в бегство, приводя в смятение следующих по пятам наемников – иберов, галлов и греков. Карфагенянам оставалось лишь довершить разгром.

– Идиоты! – выговаривал Матос своему спасшемуся приятелю Спендию. – Кто же нападает вот так, не собрав сил и не разведав сил противника! Ну да ладно, не страшно. Людей у нас, что песка. – Ливиец плеснул бывшему рабу багряного вина. – Бери новое войско, но будь осторожней. С тобой пойдет Автарит. Он галл и искушен в воинском ремесле. Не давайте Гамилькару сделать и шага!

Спендий сделал все, как было велено. Отряды ливийцев и галлов по пятам преследовали армию Гамилькара, не вступая при этом в бой. Матос призвал на помощь нумидийских и ливийских всадников и привел на подмогу третью армию. Повстанцам удалось окружить карфагенян в узкой долине.

– Им конец! – заявил Матос.

Но и на этот раз предводитель повстанцев просчитался. Ночью к Гамилькару перебежал нумидийский князь с двумя тысячами всадников. Наутро Гамилькар дал битву и наголову разгромил врагов. Слоны смяли нестройные ряды повстанцев, а карфагенская и нумидийская конница довершила разгром. Наемники бежали, оставив на поле битвы десять тысяч погибших. Немалое число бунтовщиков попало в плен, и Гамилькар велел отпустить их.

– Впрочем, кто желает, могут записаться в мое войско.

Пожелали почти все. Почетно и выгодно служить в войске полководца, который не только побеждает, но и исправно выплачивает солдатам жалованье.

Матос разу понял, чем грозит этот жест Гамилькара.

– Пун пытается переманить наших солдат. Нужно сжечь все мосты!

По приказу Матоса наемники умертвили пленных карфагенян. Несчастным отрубили руки, отрезали носы и уши, перебили голени, после чего еще живые люди были брошены в ров.

– Что ж, на войне, как на войне! – решил Гамилькар. Он также отдал приказ без пощады убивать всех захваченных бунтовщиков, скармливая их диким зверям.

Война принимала все более ожесточенный характер, и никто в Карфагене не был уверен, что наемники будут побеждены. Разве что Гамилькар не сомневался в этом. Он спокойно воспринял известие о гибели флота с припасами для города, столь же равнодушно отнесся к вести об измене Утики и Гиппона. Гамилькар отказался принять помощь Рима, какой продолжал ненавидеть. Он продолжал воевать, истощая неприятелей быстрыми рейдами, благо имел отменную конницу. Наемники сопротивлялись, уповая на численный перевес, но, как замечает Полибий, именно «тогда обнаружилось на деле все превосходство точного знания и искусства полководца перед невежеством и неосмысленным способом действий солдат». Гамилькар заводил врагов в засады, истреблял их неожиданными нападениями, громил в сражениях. Умело используя конницу и слонов, он заставил повстанцев отступиться от Карфагена. Матос ушел в Тунет, Автарит и Спендий увели своих солдат к городку Прион.

Гамилькар окружил Прион. Сорок тысяч повстанцев были осаждены десятью тысячами карфагенян, и ничего не могли с ними поделать, ибо Гамилькар вел осаду по всем правилам военного искусства, окружая врагов рвами и палисадами, перехватывая фуражиров конными дозорами и встречая пытающихся пробиться из окружения бунтовщиков слонами. Вскоре восставшие доели последний хлеб и принялись за лошадей. Покончив с лошадьми, они сожрали пленных, а потом принялись убивать друг друга. Спендий и Автарит запросили пощады: им было ясно, что покуда их обезумевшее от голода воинство пожирает раненых и ослабевших, но вскоре примется за своих предводителей. Гамилькар принял парламентеров. Он улыбался и был почти милостив.

– Я согласен отпустить вас, но при условии, что вы оставите оружие, а также позволите мне задержать десять бунтовщиков по моему выбору.

Спендий с Автаритом переглянулись и дали согласие. У них не было выбора. Гамилькар в тот же миг объявил их задержанными, прибавив к главарям и восьмерых других послов. Восставшие, уже начавшие разоружаться, бросились к оружию и были поголовно истреблены. Обеспечив местных падальщиков пищей на много месяцев, Гамилькар принялся подавлять последние очаги сопротивления. Вскоре Гамилькар и Матос встретились в решающей битве под Лептином. Несмотря на упорное сопротивление, повстанцы были разгромлены. Большинство их пало в битве, прочие, в их числе и Матос, сбежали с поля боя, чтобы сдаться потом в плен. Пленных провели по Карфагену, где городская чернь камнями забила их до смерти.

После этой победы, верней, многих побед, Гамилькар Барка сделался властелином Карфагена. Нет, формально городом правил Совет, но фактически власть принадлежала Гамилькару, опиравшемуся на мечи преданных ему солдат. Когда Ганнон, отважный боле на трибуне, чем в ратном поле, потребовал привлечь Гамилькара к ответу, как разжигателя новой войны с Римом, – а ни для кого не было секретом, что Гамилькар мечтает об этой войне, – солдаты дружно встали на защиту своего полководца. Ганнон был вынужден отступить.

Отныне у Гамилькара более не было могущественных врагов. Отныне он мог диктовать Городу свою волю…

Рассказываю об этом человеке и не могу избавиться от ощущения, что Гамилькар мало похож на авантюриста. Каждый шаг его продуман, каждое слово выверено, каждая кампания четко спланирована. Каждый, каждое, каждая…

Так и есть – Гамилькар был очень расчетливым человеком. Прагматиком, как сказали б сейчас. И никогда он не опускался до бессмысленной авантюры. Никогда, кроме того единственного раза, когда решился с кучкой воинов, нанятых на собственные деньги, покорить громадную страну.

– Я мог бы править Карфагеном, – задумчиво делился он с друзьями, – но мне скучно здесь. Я не желаю властвовать над торгашами, только и думающими о том, как потуже набить свой кошель. Я хочу быть властелином людей воинственных, способных с мечом в руке отстоять право на честь и свободу. И потом, я должен найти людей, способных помочь мне сокрушить Рим. Должен…

К тому времени Гамилькар окончательно сформировался как полководец и государственный муж. Он любил славу и деньги, но не был ни корыстен, ни тщеславен. Он был воинственен, но всегда готов разрешить конфликт за столом переговоров. Он легко, равнодушно жертвовал людьми. Любовь и равнодушие – свойство великого, сильного человека. Быть может, потому он поначалу был мало любим солдатами, покуда не научайся сам любить их.

Гамилькар не имел слабостей. Он был умерен в быту, почти не пил вина, отвергал изысканную пищу. Он был силен и вынослив, упорен и жесток, расчетлив и коварен. Единственной слабостью, что Гамилькар себе позволял, была ненависть к Риму. Но то была именно та слабость, что делает сильным.

Человек, собиравшийся перевернуть мир, был одним из величайших людей своего времени. Такие покоряют народы и основывают великие царства. Такие оставляют о себе вечную память.

Но Гамилькар не думал покуда о памяти. Его занимала одна-единственная мысль – посчитаться с Римом. А для этого требовалось войско, куда более сильное, чем мог набрать Карфаген, и богатая казна, чтоб не зависеть от прихотей оккупировавших Совет торгашей.

Все это можно было найти в одном-единственном месте – в Иберии, изобильной всеми дарами природы. Но все это можно было взять только мечом. И Гамилькар вынул меч…

Шел год 589-й от основания Карфагена, когда небольшая наемная армия высадилась в Гадесе и повела наступление против притеснявших город турдетанов и бастулов. Потерпели поражение грозные вожди Истолай и Индорт. Под властью Гамилькара оказались огромные земли на юге Иберии; для контроля над ними пунийский полководец основал Белую Крепость, ставшую главным опорным пунктом карфагенян в Иберии.

Победы принесли не только славу, но и несметные богатства. Гамилькар разумно использовал их. Часть он тратил на содержание войска, часть откладывал на будущую войну с Римом, в неизбежности которой не сомневался, ну а последняя часть шла на прокорм карфагенской черни, боготворившей удачливого завоевателя.

– Слава Гамилькару, покорителю северных земель! – вопила чернь, получив очередную подачку, чем заставляла Ганнона скрипеть в бессильной ярости зубами.

Даже римляне, и те были вынуждены признать успехи Гамилькара, оговорив для себя границу, какую победоносный пун обязался не переходить.

Победы привлекали к Гамилькару многих местных царьков. Особое дружелюбие выказывал царек ориссов, присвоивший себе пышный титул – друг Гамилькара. Он не только безвозмездно снабжал пунийское войско продовольствием, но и посылал на подмогу своих воинов. За это Гамилькар отмечал царька и нередко приглашал в гости в Белую Крепость.

На стол ставилось лучшее вино, и Гамилькар угощал сердечного друга.

– Пей, друг!

– Твое здоровье, друг!

И друзья опрокидывали массивные кубки. Потом царек жадно пожирал жирное перченое мясо, и в густой нечесаной бороде его застревали кусочки пиши. Был он дик и неотесан, но предан дружбе, и потому Гамилькар привечал его, оказывая достойный прием.

Царек громко благодарил за почести, каких не удостаивался ни один из иберских вождей.

– Скажи только слово, и все мое племя станет под знамена великого Гамилькара! – кричал он. – Только скажи!

– Все – не надо, – подумав, отвечал Гамилькар. – Мне нужны лишь несколько сот крепких воинов, какие обеспечили б доставку провианта. Я собираюсь в поход.

– Против кого? – спросил царек и прибавил, хитро подмигнув:

– Если не секрет?!

– Для тебя – нет, – ответил Гамилькар, демонстрируя полное доверие к гостю. – Меня занимает Гелика, город, отказывающий в повиновении. Я не испытываю ненависти к этим людям. Они просто мешают мне исполнить мечту. Мешают собрать все силы и обрушиться на Рим!

– О, эта Гелика покорится, как только услышит грозную поступь твоих воинов!

– Возможно, – не стал спорить пун, не желая выражать сомненье.

– Я дам тебе все, что хочешь – воинов, быков, жену! Хочешь мою жену?

– Нет, спасибо, друг. У меня есть и жена, и дети.

– Я знаю. Три отважных львенка. Ты готовишь их к войне с Римом!

– Может быть, – не стал спорить Гамилькар. Все его три сына, поклявшиеся в ненависти к Риму, были при войске, закаливая характер и тело. – Может быть…

Царек восхищенно округлил глаза и влил в глотку очередной кубок…

– Ты веришь ему? – спросил вечером Гасдрубал, шурин и верный помощник во всех начинаниях.

– Возможно, – ответил Гамилькар. – Возможно.

С началом лета последнего года жизни[34] гамилькарово войско подступило к Гелике. Город отверг предложение сдаться, и Гамилькар обложил его плотной осадой, отрезав подвоз продовольствия. К осени в Гелике начался город, но варвары держались. Близилась зима.

– Ни к чему морозить солдат под стенами, – решил Гамилькар, наученный жизнью бережно относиться к воинам. Он задумал отправить большую часть войска на зимние квартиры в Белую Крепость. Уйти должны были ветераны-ливийцы, половина нумидийских всадников, слоны, к холоду чувствительные. При себе Гамилькар оставлял лишь несколько полков да сыновей, которым надлежало закалять характер и тело. Также при нем остался верный друг, царь ориссов. Он горячо поддержал намерения пунийского полководца отвести свои полки на зимовку.

– Правильно, друг! С этим ничтожным городом ты совладаешь и с сотней воинов. Право, там уже дохнут от голода, и скоро не понадобится даже и сотни!

Гамилькар кивнул, хоть и не был согласен. Он проводил войска, сердечно простившись с верным Гасдрубалом. Прощаясь, тот сказал:

– Будь осторожен со своим другом!

Гамилькар пообещал быть осторожным. В тот вечер он пил вино с царьком, а наутро друг исчез, даже не попрощавшись. Видно, у него были важные дела. Видно…

Не прошло и луны, как дозорные донесли о приближении неведомого войска. Многие тысячи и тысячи воинов шли к пунийскому стану, а жители Гелики, высыпав на стены, торжествующе кричали.

– Это враги! – понял Гамилькар. – Но кто?

Ответ нашелся скоро. Войско вел друг, в одночасье ставший врагом. Друг…

Гамилькар понимал, что его небольшому отряду не сдержать натиск вражеских полчищ, но принял битву. Он выстроил воинов фалангой, разместив на крыльях немногих оставшихся у него всадников. Несколько тысяч людей с тревогой наблюдали за тем, как приближается необъятное месиво людей и скота: враги для чего-то гнали перед собой повозки, запряженные быками.

Гамилькар снисходительно усмехнулся. Все же эти варвары так и не научились воевать. Использовать повозки, как заслон? Нелепо.

– Мы победим! – воскликнул он, вздымая над головой меч.

Но тут случилось то, чего не ожидал ни пунийский полководец, чего не ждали и его воины. Варвары вдруг запалили грудами наваленный в повозках хворост и сено и погнали эти брызжущие огнем тараны прямо на стройные шеренги карфагенян. И Гамилькар понял, что проиграл. Друг перехитрил его, проявив смекалку, достойную искушенного полководца.

Огненные снаряды с разгону врезались в карфагенян, ливийцев и иберов, разметав строй. А следом с дикими криками подступали орды ликующих врагов. Бросившиеся вперед нумидийцы не сумели выправить положения. Всадников было слишком мало. Вот если бы с ними были слоны! Но слоны наслаждались теплом и покоем в Белой Крепости.

– Спасайте моих сыновей! – приказал Гамилькар телохранителям.

Те повиновались. Подхватив под уздцы лошадей Ганнибала. Гасдрубала и Магона, телохранители повлекли их к реке. Гамилькар во главе другого отряда всадников прикрывал отступление.

Его войско бежало. Лишь немногие пытались сражаться и были тут же изрублены бесчисленными врагами. Из ворот Гелики выбегали ликующие горожане, спешащие поучаствовать в избиении. Друг, восседавший на черном коне в окружении телохранителей, указывал рукой на Гамилькара, веля, очевидно, взять его в плен.

– Не возьмете!

Гамилькар погнал лошадь к реке. Немногочисленные телохранители защищали его спину и один за другим падали, сраженные вражеской сталью.

Вот и река, на противоположном берегу которой офицеры собирали бегущих солдат, выстраивая их для нового боя. Гамилькар направил коня в воду, и в этот миг стрела пробила шею жеребца. Коротко всхрипнув, конь рухнул, увлекая за собой всадника. Гамилькар рванулся вверх, но тяжелый доспех тянул ко дну, а тут еще правая нога зацепила узду…

Вверх! К солнцу!

Гамилькару Барке не суждено было увидеть солнца. Гамилькару не суждено было увидеть позор Рима. Гамилькару…

Спустя несколько дней телохранители доставили в Белую Крепость сыновей Гамилькара, старшему из которых, Ганнибалу, едва исполнилось семнадцать. Уже исполнилось…

Измученные долгой дорогой, сыновья Гамилькара отказывались поверить в смерть отца, пока река не вынесла на берег его тело, опознанное по дорогим доспехам. Но прежде чем это случилось, прошло немало дней.

Пройдет немало дней, прежде чем сыновья Гамилькара вернут способность улыбаться.

Пройдет всего десять лет, и сыновья Гамилькара двинут войско на Рим, исполняя заветную мечту отца.

Отражение-2

(год 79.11.530 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя – Zet-194

Год в меру спокойный

Основные события происходят между Западом и Востоком – в империи, подвластной Антиоху III из династии Селевкидов. После неудачных походов против Молона, Антиох лично ведет войско на бунтовщиков. Канцлер Гермий пытается подчинить юного царя своему полному влиянию, для чего интригует против других приближенных Антиоха, в частности Эпигена, которого по ложному обвинению в связи с Молоном умерщвляют. После ряда незначительных стычек, Молон пытается предпринять ночное нападение на лагерь Антиоха, но этот план срывают перебежчики. В последовавшей за этим битве большая часть армии Молона переходит на сторону врага. Молон терпит полное поражение и умерщвляет себя. Следом лишают себя жизни братья Молона Александр и Неолай, и Антиох III, таким образом, кладет конец мятежу в восточных провинциях.

Вскоре после этого Антиох избавляется от временщика Гермия, якобы уличенного в намерении отравить царя и стать регентом при малолетнем наследнике. Гермия убивают приближенные Антиоха во главе с врачом Аполлофаном. Антиох становится полновластным правителем.

Столь удачный для сирийского царя год завершается мятежом его дяди Ахея, объявляющего себя независимым правителем и овладевающего большей частью Малой Азии.

Перспектива: Следует ожидать дальнейшей эскалации напряженности между Антиохом и Ахеем, а также Антиохом и царем Египта Птолемеем IV.

Как и следовало ожидать, конфликт между мессенцами и Доримахом имел свое продолжение. Будучи оскорблен ложными обвинениями в пособничестве пиратам, выдвинутыми жителями Мессены, сей Доримах, по возвращении на родину, разжигает вражду среди единоплеменников. Поддавшись уговорам Доримаха, стратег этолян Аристон и влиятельный муж Скопас своевольным решением объявляют войну Мессении, Ахейе, Акарнании, Эпиру и Македонии. С наступлением лета этоляне предпринимают вторжение в Мессению и совершенно разоряют ее. Стратег ахеян Арат с войском выходит навстречу этолянам. Те делают вид, что готовы согласиться на мир, но, дождавшись, когда Арат распустит большую часть войска, дают сражение при Кафии. Битва выливается в ряд беспорядочных столкновений между заранее изготовившимися к бою этолянами и постепенно прибывающему к месту битвы ахеянами. Ахеяне терпят полное поражение и разбегаются. После подобного конфуза ахеяне принимают решение собрать новое войско и обращаются за помощью к Филиппу, царю Македонии, эпиротам, акарнанам, фокидянам и беотянам. В свою очередь этолийцы пытаются разорвать единство врагов и предлагают мир всем действующим или потенциальным неприятелям, кроме ахеян.

В конфликт вступают прочие государства Балканского полуострова. Македония занимает сторону ахеян. Этолийцев поддерживают Спарта и Иллирия. Пиратские эскадры Деметрия из Фар и Скердиледа, вопреки договору с Римом, нападают на городки, расположенные выше от Лисса. Одновременно этолийцы разоряют Кинефу, город в Аркадии. Одновременно в Спарте восставшие истребляют лидеров промакедонской партии, но вскоре в страхе перед возмездием спартанцы мирятся с Филиппом Македонским. Однако едва Филипп оставляет Пелопоннес, партия Клеомена учиняет новые беспорядки, в ходе которых гибнет лидер промакедонской партии Гирид. Филипп и ахеяне объявляют войну этолийцам.

Перспектива: Следует ожидать дальнейшей эскалации напряженности между балканскими государствами.

Император Ши-хуан начинает инспектирование приобретенных владений и посещает области Лунси и Бэйди.

Перспектива: Следует ожидать дальнейших мероприятий по упрочению целостности империи Цинь.

Ганнибал продолжает экспансионистскую политику в Иберии. Весной он предпринимает поход сначала против олкадов, а затем против ваккеев, живущих по среднему течению реки Дурис, и захватывает города Саламантика, Гелмантика и Арбокала. На обратном пути войско Ганнибала подвергается нападению карпетанов, олкадов и ваккеев. В битве у реки Таг Ганнибал громит превосходящие силы противника. После этой победы Ганнибал начинает подготовку к нападению на Сагунт.

Перспектива: Следует ожидать дальнейшей экспансии Ганнибала в Иберии и вмешательства Рима.

В Риме по инициативе цензора Фламиния начинается строительство дороги до Аримина, цель которой – соединить Адриатическое побережье с Тирренским и усилить контроль над покоренными италийскими землями. Римляне и их союзники терпят ущерб от пиратских рейдов иллирийских правителей.

Перспектива: Следует ожидать ответной акции Рима против иллирийских правителей.

Резюме Хранителя (код – Zet-194):

Течение событий целиком отвечает начертаниям данного отражения.

Год третий – Многих войн и одной великой смерти

Периоха-3

Это был год 3552-й от сотворения мира Иеговой, или год 2903-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год воды и коня 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…

528 лет назад началась эра великого Набонассара, 324 года – еще более великого Будды, всего 91 год – величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счетом 557 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далеких потомков…

Чуть раньше, 606 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем – Карфаген…

Чуть позже, 535 лет назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем – Рим – изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдет 219 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это третий год нашего повествования…

Как и прежний, этот год был годом многих войн, но также одной великой смерти.

В Египте пал царь Клеомен. С немногими своими соратниками он поднял мятеж против Птолемея Филопатра, но потерпел поражение и покончил с собой. Тело Клеомена распяли, а семью отдали палачам…

Наместник Келесирии Теодот отложился от Птолемея и перешел на сторону Антиоха III Сирийского. Войска Антиоха заняли Селевкию, после чего вступили в Келесирию. Агафокл и Сосибий, фавориты царя Птолемея IV, начали поспешно формировать армию, записывая в нее не только македонян и греков, но и египтян. Антиох, рассчитывавший на быструю победу, застрял под Дорами, после чего согласился на четырехмесячное перемирие…

В Иберии Ганнибал после упорной осады, несмотря на протесты римлян, все же взял и разрушил Сагунт. Римляне отправили в Карфаген послов с требованием выдать Ганнибала и начали подготовку к войне в Иберии…

Римляне в консульство Луция Эмилия Павла и Марка Ливия восстановили утраченные позиции на Балканах. Консул Луций Эмилий разбил Деметрия под Фарами, после чего разрушил город и овладел всей Иллирией. Деметрий Фарийский бежал к Филиппу V Македонскому…

В Спарте в результате антимакедонских волнений к власти пришел царь Ликург, немедленно выступивший на стороне этолийцев против ахеян. Ликург осадил Мегалополь, на помощь которому поспешил из Македонии Филипп V. Македоняне вторглись в Этолию, в ответ на что этолийцы произвели нападение на Эгий, но потерпели полную неудачу. Когда же Филипп осадил Амбракий, этолиец Скопас предпринял вторжение в Македонию, разрушив город Дий, где были разбиты изображения македонских царей. В то же самое время Филипп успешно действовал против этолийских войск в самой Этолии и разорял Элиду, пока не получил извещение о готовящемся вторжении в Македонию дарданов, после чего повернул домой…

Родос объявил войну Византию, рассчитывая взять под контроль черноморские проливы. Византийцы обратились за поддержкой к царю Пергама Атталу и царю Ахею, родосцы – к царю Вифинии Прусию. После ряда поражений византийцам удалось заключить мир, по какому они отказались от взимания пошлин с судов, следующих через проливы…

На Крите примерно в это же время разразилась междоусобная война между городами Кноссом и коалицией городов во главе с Литтом. Жителям Кносса удалось хитростью захватить Литт и разрушить его…

Митридат Понтийский начал войну с Синопой…

В Китае Ши-хуан продолжил инспекционные поездки по стране. Он поднялся на священные горы Ишань и Тайшань, где принес жертвы богам…

3.1

Окованные бронзой створки ворот тяжело сомкнулись за спиной, отрезая путь к свободе. Офицер вежливо пропустил пленников вперед, чуть придержав за руку Клеомена.

– Это недолгая опала, царь! Я верю, скоро все образумится. И помни, что бы ни случилось, у тебя есть друг, на какого ты можешь рассчитывать. Меня зовут Птолемей. Чтобы не путать меня с другими Птолемеями, – офицер улыбнулся, – у нас это частое имя, запомни имя моего отца – Хрисерм. Ты можешь всегда обратиться за помощью к Птолемею, сыну Хрисерма. Он не откажет. Он, то есть я, уважает великого царя великой Спарты и ценит его мужество и благородство!

– Спасибо тебе. Птолемей, сын Хрисерма, – сказал Клеомен, пытливо вглядываясь в лицо нового знакомого. – Сейчас как раз те времена, когда изгнанники нуждаются в помощи!

– Ну-ну! – Птолемей ободряюще улыбнулся. – Не такие уж и плохие сейчас времена. Я уверен, все образумится! Нужно лишь терпеть и ждать.

– Хорошо. Я последую твоему совету.

Кивнув на прощание новому другу, Клеомен двинулся к терпеливо ожидавшему его охраннику. Неторопливо ставя ногу, он внимательно изучал свое новое прибежище – массивное приземистое здание. Сложенное из грубого камня, не украшенное ни фресками, ни даже дешевой лепниной, сооружение смотрелось мрачно.

«Настоящая тюрьма!» – подумалось Клеомену. Впрочем, это и была тюрьма, отличавшаяся от обычной чуть большим комфортом и известной предупредительностью стражи. В такие обыкновенно заключают друзей, переставших быть друзьями, но еще не ставших врагами. Нечто посередине.

Клеомен вошел в залу, где на скамьях уже расположились его сотоварищи – числом около двадцати. То были спартиаты, покинувшие вместе с царем родину и нашедшие приют в Египте. Они рассчитывали встретить дружеский прием Птолемея Эвергета, друга царя Клеомена и горячего пособника во всех клеоменовых замыслах. Пособника, естественно, небескорыстного – владыка Египта стремился уязвить Македонию и потому поддерживал соперничавшую с ней Спарту. Направляясь в Египет, беглецы рассчитывали найти здесь не только прибежище, но и деньги, и воинов для реванша.

– Еще не все кончено! – восклицал Клеомен, грозясь кулаком с палубы корабля невидимым за далью врагам. – Еще не все кончено!

Он рассчитывал на помощь благородного Птолемея Эвергета, обещавшего свою поддержку.

Но тут пришла новая беда: Эвергет умер, а место его занял вздорный юнец, коего интересовали лишь женщины и вино. Теперь всем заправлял Сосибий, человек изворотливый и лживый, вошедший в силу еще при Эвергете. Сосибий как бы между прочим посулил Клеомену, что они могут договориться.

– Что тебе нужно? – спросил спартиат.

– Твоя поддержка в одном щекотливом деле, – ответил Сосибий.

Полунамеками он дал понять царю, что тот может получить и деньги, и воинов в обмен на помощь в борьбе против партии царицы-матери и принца Магаса. Клеомен не хотел ввязываться в чужие дела, но в этом случае он не мог разрешить своих. И он помог молодому царю. Имя Клеомена пользовалось популярностью у наемников с Пелопоннеса и Крита, составлявших костяк египетской армии. Твердо поддержав Птолемея, Клеомен тем самым обеспечил царю безоговорочную поддержку воинов.

Убедившись, что власть его крепка, царственный юнец отдал приказ убить брата и мать. Царицу отравили, а царевич Магас был обвинен в смерти царицы и в покушении на жизнь брата. Магаса удавили в темнице. Сосибий выразил царское удовлетворение покладистостью Клеомена и обещал дать войско.

Обещал, но именно в этот момент скончался Антигон Досон. Его преемник был юн и неопытен. Таким требуется время, чтоб укрепить свою власть. Покуда этого не случилось, Македония была не опасна Египту. Куда опасней был Клеомен, муж искушенный во многих сражениях, популярный у соплеменников. Сосибий решил не спешить с исполнением своего обещания. Более того, беглецы-спартиаты, отчаянные и дерзкие, вызывали опасения у фаворита. От таких можно ждать любых неприятностей!

– Если они помогли вам, ваше величество, избавиться от брата, то они с той же легкостью могут помочь кому-то еще избавиться от вас, ваше величество! – нашептывал Сосибий царственному юнцу. – Их нужно изолировать!

– Заключить в тюрьму? – испуганно вопрошал Птолемей. – Но ведь они союзники, друзья отца! Я не могу поступить так с союзниками, не имея на то законного повода!

– Нет, не в тюрьму, а что касается повода, мы выдумаем его.

Сосибий был хитер, аки змей. Он нашел некоего Никагора, давнего ненавистника Клеомена. Когда-то давно Никагор был близким другом царя Архидама, бежавшего от Клеомена в Мессению, но потом вернувшегося. По возвращении Архидам был убит, и боги – свидетели тому, что на Клеомене не было его крови! Это постарались смутьяны, решившие, что смерть Архидама пойдет во благо государству. Сам Клеомен не знал о случившемся, пока не принесли безжизненное тело царя. Единственное, что Клеомен мог тогда сделать, так это оплакать несчастного Архидама и спасти его друзей. Одним из этих друзей и был Никагор. И вот теперь случилось так, что Никагор объявился в Египте, где тут же попал в объятья Сосибия.

Интригану-временщику не понадобилось долго уговаривать заморского гостя. Никагор таил к царю Клеомену лютую ненависть. Он согласился выступить обвинителем. Никагор встретился с Клеоменом и был радушно принят, и пил с царем вино. А наутро он во всеуслышанье заявил, что Клеомен намеревается посадить на престол другого царя, а заодно отобрать у Египта Кирену.

Оправдаться Клеомену не дали, его просто не слушали. Сосибий с ехидной улыбочкой пообещал, что лично расследует дело.

– А пока тебе придется побыть под присмотром, царь Клеомен! – сказал временщик. – Если ты не виновен, повелитель освободит тебя, если же твоя вина будет доказана, ты и твои люди понесете кару!

И окованные бронзой ворота сомкнулись за спиной Клеомена. Беглец превратился в пленника. Правда, заточение было мягким. Заключенных кормили пищей с дворцовой кухни, женам и любовницам было разрешено посещать их и приносить подарки. Друг Птолемей, приходивший почти каждый день, приносил обнадеживающие новости о скорой свободе.

– Скоро все образумится, царь Клеомен! – говорил офицер, потягивая из кубка терпковатое вино. – Скоро ты выйдешь отсюда. Скоро!

Так и в последний раз.

– Скоро!

Похлопав царя по плечу, Птолемей удалился. Стражник прикрыл за ним дверь, и в этот миг неведомая сила заставила пленника приникнуть ухом к этой самой двери. И он нечаянно услышал слова, расставившие все по своим местам.

– Господин, как дальше мне обращаться с этим пленником? – Это спросил солдат, заметивший расположение гостя к царю Клеомену и потому полагавший, что узники вправе рассчитывать на поблажки.

– Как с опасным и коварным зверем! – вот что ответил Птолемей, сын Хрисерма, называвшийся другом.

Эти слова решили все. Клеомен передал их друзьям – отважному Пантею, верному Гиппиту и еще семнадцати, что были с ним. Окинув внимательным взором помрачневшие лица товарищей, Клеомен спросил их:

– Что будем делать?