/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary, / Series: New Hollywood

Человек Заставлявший Мужей Ревновать. Книга 1

Джилли Купер

Лизандер Хоукли – простодушный и добрейший малый, который желает счастья всем женщинам – красавицам и дурнушкам, «звездам» и домохозяйкам, юным и не очень. Чтобы они были любимы и желанны, Лизандер готов на все, но при этом заставляет их мужей ревновать.

1992 ruen А.Яковлевeaf68210-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 Roland roland@aldebaran.ru doc2fb, FB Writer v1.1 2007-06-13 OCR Диана; SpellCheck Yalo d38e956b-6b24-102a-990a-1c76fd93e5c4 2 Человек, заставлявший мужей ревновать. Книга 1 АСТ Москва 1995 5-88196-379-2 Jully Cooper The Man Who Made Husbands Jealous

Джилли Купер

Человек, заставлявший мужей ревновать. Книга 1

Эмили – с любовью и благодарностью за такую большую помощь

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ЛИЗАНДЕР ХОУКЛИ – герой нашего времени.

ДЭВИД ХОУКЛИ (ТОПОРИК) – отец Лизандера и безутешный вдовец. Директор школы во Флитли – одной из лучших в Англии.

ДИНА ХОУКЛИ – старая алкоголичка, вдова Алистера – старшего брата Дэвида Хоукли.

РОБЕРТО РАННАЛЬДИНИ – один из величайших дирижеров мира. Музыкальный директор лондонского «Мет» и настоящий гений зла.

КИТТИ РАННАЛЬДИНИ – его юная жена, у которой все расписано по часам.

НАТАША РАННАЛЬДИНИ – дочь Раннальдини от второго брака, всего в ней понемножку.

ВОЛЬФГАНГ РАННАЛЬДИНИ – сын Раннальдини от первого брака, славный малый.

СЕСИЛИЯ РАННАЛЬДИНИ – вторая жена Раннальдини и всемирно известная певица. Подвержена приступам гнева, во время которых швыряет все, что попадется под руку.

ЛАРРИ ЛОКТОН – главный администратор «Кетчитьюн Рикордз», по натуре – неотшлифованный алмаз.

МЕРИГОЛД ЛОКТОН – его когда-то очаровательная жена, которая считает, что стоит неотшлифованного алмаза

ДЖОРДЖИЯ МАГУАЙР – певица, автор песен и секс-символ шестидесятых годов. Болтлива, да еще крепко выражается.

ГАЙ СЕЙМУР – сын епископа и муж Джорджии Магуайр, очень порядочный, но мало подходящий для роли мужа. Владелец художественной галереи в Лондоне, по призванию – сестра милосердия.

ФЛОРА СЕЙМУР – необузданное дитя Гая и Джорджии.

БОБ ГАРФИЛД – менеджер оркестра лондонского «Метрополитен». Просто святой.

ГЕРМИОНА ГАРФИЛД – опостылевшая ему жена Любовница Раннальдини. Одна из ведущих мировых сопрано, без ума от аплодисментов.

МАЛЕНЬКИЙ КОЗМО ГАРФИЛД – четырехлетний дьяволенок.

БОРИС ЛЕВИЦКИ – очаровательный, темпераментный композитор, покинувший Россию в восьмидесятых годах. Помощник дирижера в лондонском «Метрополитен», любитель красного вина, красного мяса и пышных женщин.

РЭЧЕЛ ЛЕВИЦКИ – его жена-англичанка. Концертная пианистка, пожертвовавшая карьерой ради двоих детей – Вани и Маши. Выступает под своей девичьей фамилией Грант.

ФЕРДИНАНД ФИТЦДЖЕРАЛЬД – толстяк Ферди. Лучший друг и советчик Лизандера Хоукли. Агент по продаже недвижимости и посредник, смышлен и стремителен.

РУПЕРТ КЕМПБЕЛЛ-БЛЭК – мультимиллионер, владелец-тренер лошадей, экс-чемпион мира по скачкам с препятствиями, Мекка для большинства женщин.

ТЕГГИ КЕМПБЕЛЛ-БЛЭК – его вторая жена, просто ангел.

ТАБИТА КЕМПБЕЛЛ-БЛЭК– сорвиголова подросткового возраста.

МАРКУС КЕМПБЕЛЛ-БЛЭК – его сын, концертный пианист на эмбриональной стадии.

ЭДВАРД БАРТОЛОМЬЮ ЭЛДЕРТОН – многозначительный внук.

ЭЛЕН ГОРДОН – первая жена Руперта Кемпбелл-Блэка

ДЖУЛИЯ АРМСТРОНГ – страстная художница

БЕН АРМСТРОНГ – ее муж, непримиримый борец за компьютеры.

ЭЛМЕР УИНТЕРТОН – американский миллиардер, занимающийся системами безопасности. Глава «Сафус хаузез инк.» и волокита из Палм-Бич, покровитель поло.

МАРТА УИНТЕРТОН – его очаровательная и заброшенная вторая жена

РИККИ ФРАНС-ЛИНЧ – капитан сборной Англии по поло.

ДЕЙЗИ ФРАНС-ЛИНЧ – его жена художница, подруга Джулии Армстронг.

ПРЕПОДОБНЫЙ ПЕРСИВАЛЬ ХИЛЛАРИ – представительный священник, чьи пасторские обязанности ограничиваются выпивкой.

ДЖОЙ ХИЛЛАРИ – его жена. Просто корова.

ХЛОЯ КЕТФОРД – талантливая меццо-сопрано и любовница Бориса Левицки.

ТЕДДИ БРИМСКОМБ – садовник Ларри Локтона.

МИССИС БРИМСКОМБ – его жена.

ЛЕДИ ЧИСЛЕДЕН – старая калоша и столп Парадайза.

МЕРЕДИТ УОЛЕН – высокооплачиваемый голубой для внутреннего интерьера. Известен как Идеальный Хомо, поскольку всегда приглашаем в качестве свободного мужчины для скучающих дам на вечеринках Парадайза.

КЛИВ – гадкий приспешник Раннальдини, ходит в черной коже.

САБИНА БОТТОМЛИ – директриса школы «Багли-холл», не менее непримиримый борец.

МИССИС КОЛЬМАН – секретарь Дэвида Хоукли, по прозвищу Горчица, потому что липнет к нему.

МИСС БЕЙТС – временно проживающая в Парадайзе, с соблазнительными лодыжками.

ДЖЕЙМС БЕНСОН – очень уравновешенный частнопрактикующий доктор.

ОСВАЛЬДО – блестящий приглашенный дирижер лондонского «Мет».

ГЕЙНЦ – непримечательный помощник дирижера лондонского «Метрополитен».

ФРЕДДИ ДЖОУНС – бизнесмен от электроники и директор «Венчурер телевижн».

ТАНЦОР МЭТЛ АНД – рок-звезда.

ГРЕЙДОН ГЛЮКШТЕЙН – председатель правления филармонии «Новый мир».

ДЖЕРАЛЬДИНА – лондонский секретарь Гая Сеймура

КАМЕРОН КУК – талантливая телевизионщица.

БЕАТРИС – прекрасная флейтистка, с которой дурно обращается Раннальдини.

АРХАНГЕЛ МАЙК – хозяин трактира «Жемчужные ворота» и капитан команды «Парадайз крикет XI».

МИСС КРИКДЕЙЛ – десятикратная победительница конкурса на лучшее домашнее вино Парадайза

МИССИС ПИГГО – приходящая домработница Джорджии Магуайр. Прозванная Мамашей Кураж за любовь к пиву.

БЛЕЙ ЧАРТЕРИС – первый жокей Руперта Кемпбелл-Блэка

ДЭННИ – один из конюхов Руперта Кемпбелл-Блэка.

ДИЗЗИ – старшая среди конюхов Руперта Кемпбелл-Блэка. Обаятельная разведенная женщина

БАННИ – ветеринар из Глостершира.

СЭБ И ДОММИ КАРЛАЙСЛ – близнецы-красавцы. Блестящие игроки в поло, чье сумасбродство пресек экономический спад.

МАРСИЯ МЕЛЛИНГ – впечатлительная разведенная женщина, владелица лошади у Руперта Кемпбелл-Блэка.

МИСТЕР ПАНДОПУЛОС – еще один владелец лошади, находящейся на тренинге у Руперта Кемпбелл-Блэка.

АЙЗЕК ЛОУЭЛЛ – блестящий жокей.

ШЕРРИ МАККАРТИ – очаровательная, заброшенная мужем американка.

ЭСТРИД – смазливая девушка из Палм-Бич.

БОННИ – болельщица из Палм-Бич.

БЕТТИ ДЖОНСОН – соблазнительная беспринципная журналистка.

1

Лизандер Хоукли явился на свет, чтобы, казалось, завоевать все. К двадцати двум годам он был высок, широкоплеч, обладал щедрым отзывчивым сердцем и улыбкой во весь рот, от которой сохли девушки. В январе 1990 года в финале турнира по поло в Палм-Бич этот герой нашего времени лежал обессиленный на ковре цвета берлинской глазури в конюшне для пони, отсыпаясь после излишеств бурно проведенной ночи.

Чем выше уровень игры в поло, тем лучше выглядят и конюхи и пони. В этот карающе жаркий, душный день все окружающие Лизандера прекрасные девушки в лазурных блузках и бейсбольных кепочках были по горло заняты подготовкой двадцати четырех пони к матчу. Доведенные до бешенства атаками москитов, они, чтобы не разбудить его, даже переругивались шепотом, когда привязывали и закрепляли сбрую. И если бы эти прекрасные девушки могли, то запретили бы и грому грохотать над плоским, в бахроме пальм горизонтом.

Лизандер не шевельнулся – ни тогда, когда аргентинский конюх, чтобы оседлать пони и расчистить себе путь, передвинул его на солнцепек, ни тогда, когда два товарища по команде, близнецы Карлайслы, Себастьян и Доминик, подъехав на ревущем темно-зеленом «Астон-Мартине», завопили и гневно и облегченно, потому что хоть и нашли его, но вот в таком виде.

Людям нравилось помогать Лизандеру. Конюхи старались вести себя тише. А те же Сэб и Домми, два члена английской сборной по поло, едва отговорили миллиардера Элмера Уинтертона, нанявшего их на время сезона в Палм-Бич, выгнать Лизандера, воспользовавшись только тем предлогом, что уже четвертый человек в команде сломал в полуфинале плечо.

– Негодяй, – прорычал Сэб, выбираясь из машины, – это после всех-то хлопот, что он нам доставил, мы еще и работу ему ищем.

– В награду от него мы получим крысиный хвост, – сказал Домми.

Оба, негодуя, посмотрели на Лизандера, который своими безвольно раскинутыми конечностями и согнутой спиной напоминал заброшенного щенка. Лениво потянувшись, он отогнал москита, потревожившего его сон укусом.

– Никто в мире, глядя на эту ангельскую безмятежность, – мрачно продолжил Домми, – и представить бы не мог, что, когда Лизандер вот так дрыхнет, это олицетворение разврата.

– Ну что ж, если он сможет направить хотя бы часть своей энергии против наших соперников, будет уже неплохо, – заметил Сэб и, взяв ведро с содержимым цвета берлинской лазури, вылил его Лизандеру на лицо.

– Подъем, мистер Хоукли. Это ваш будильник.

– Какого?..

Вздрогнув, как от удара током, и яростно протирая глаза, Лизандер напряженно вглядывался в круглые лица двух сорвиголов и четыре голубых беспутных глаза, рассматривающих его из-под густых белокурых челок.

– А, это вы, – простонал он. – Я на секунду подумал, что у меня в глазах двоится. Какого черта вам от меня надо?

– То же самое, что и тебе самому, – быстренько произнес Сэб. – Игра начинается в половине первого. Приводи себя в порядок.

– Ты имел ту блондинку? – спросил Домми, расстегивая свою рубашку в серую полоску и доставая с сиденья «Астон-Мартина» лазурную рубашку для игры в поло.

– Не уверен, – Лизандер на секунду сморщил дивный гладкий лоб. – Что вернулся к ней, помню точно, но поскольку чувствовал себя ужасно, то уснул во время процесса. Надо бы позвонить и извиниться.

– Позже, – Сэб швырнул ему спортивную рубашку.

– Не смогу, – пожаловался Лизандер, вытаскивая из ее кармана намокший кусок бумаги. – Она дала мне свой телефон, а чернила смыло. Мне бы такой загар, – добавил он, восхищаясь бугристой от мускулов каштаново-коричневой спиной Домми.

– Так вот, ты ничего не получишь, если только не сыграешь в этот день чертовски здорово, – сказал Сэб, выбираясь из джинсов. – В планах Элмера отправить тебя следующим самолетом домой. Факс используют в конюшне только для деловых сообщений. Элмер безнадежно погряз в формальностях какой-то громадной сделки с япошками, а его аппарат все утро выплевывал отчеты о скачках из каждой английской газеты.

– О Господи! Ведь скачки же начинаются. – Поднявшись на ноги, Лизандер стянул свою рубашку, не расстегивая ни одной пуговицы. – Я быстро обернусь и успею сделать ставки. Если Элмер не позволит мне поговорить по телефону из конюшни, можно воспользоваться вашим?

– Нет, нельзя!

Схватив Лизандера за руку, Сэб дернул его назад.

– Одевайся, к чертям, и на разминку. Мы ехали сюда из Фулема не за тем, чтобы ты делал из нас дураков.

– Фулем, – повторил Лизандер. Спустя мгновение его голова откинулась назад, а крупный рот издал раскаты хохота, обнажая красивые зубы. Затем он растерянно огляделся.

– Ну ладно, а где я оставил свое обмундирование для поло?

Команда соперников, называвшаяся «Мистер Бифи», принадлежала воротиле от бизнеса пищи быстрого приготовления Батчу Мердоку и состояла из хороших игроков, включая трех, аргентинских профессионалов, один из которых, Хуан О'Бриен, был величайшим спортсменом мира. Облаченные в красные рубашки, они уже гоняли мячи по полю, отчего его зелень выглядела, как огромное озеро, подернутое рябью. Из красного передвижного буфета болельщикам «Мистера Бифи» бесплатно раздавали гамбургеры. Распространявшийся запах жареного лука вызвал тошноту у Лизандера и заставил его сжать челюсти, когда он и близнецы выехали на поле. Так и не сумев отыскать свои вещи, Лизандер нацепил сапоги, молнии которых не сходились на его ногах, занял у кого-то наколенники, а слишком большую для него шляпу удерживал от падения только совершенный нос, но и она не защищала от вызывавшего убийственную головную боль раскаленного добела солнца.

Карьера в поло прирожденного наездника Лизандера началась из-за его способности полностью абстрагироваться во время матчей.

– Оу-воу, оу-воу, – бормотал он, чувствуя поддержку со стороны очаровательных золотоволосых болельщиц, наблюдавших просто стоя или облокотившись на обжигающие капоты «кадиллаков» и «линкольнов», выстроившихся вдоль поля.

– Боже, ну и похмелье. Эта лошадь слишком хороша, – говорил он сам с собой, пытаясь обуздать крайне возбужденную каштановую кобылу, шарахнувшуюся от принадлежавшей Батчу Мердоку «скорой помощи», управляемой студентами-медиками и направлявшейся к середине поля.

– Ни фига себе!

Лизандер чуть не потерял шляпу, повернувшись назад.

– Вы видите ноги той брюнетки в розовой юбке?

– Не туда смотришь, – Сэб понизил голос, – во втором ряду стоит мужчина в панаме. Это вербовщик в английскую сборную, прилетел специально ради твоей игры.

– Не может быть! – голубовато-зеленые глаза Лизандера расширились от изумления.

– Так что все в твоих руках.

– Еще бы!

Сдавив бока каштановой, Лизандер загалопировал в облаке пыли, искусно и без усилий толкая мяч перед собой.

– Но ведь это же неправда, – сказал Домми, который чуть меньше пренебрегал этическими принципами, чем Сэб.

– Конечно, – согласился Сэб. – Но, может быть, она отвлечет его мысли от той пышки на краю поля.

Близнецов в общем забавляли выходки Лизандера. В юности братья имели гораздо больше денег, обирая богатых опекунов, чем сейчас, играя в поло. Но холодная рука экономического спада сделала покровителей более скупыми, а работу на горячих лошадях менее легкой. Элмер Уинтертон платил стабильно, беря на себя все их расходы, и они были заинтересованы в том, чтобы Лизандер в этот жаркий полдень тоже себя проявил.

И вот наконец, сопровождаемый телохранителями и вечно опаздывающий, чтобы показать, что он занят важными государственными делами, прибыл Элмер Уинтертон. За ним следовала «скорая помощь» побольше той, что у «Мистера Бифи», вся набитая медиками.

Компания Элмера «Сафус» не только производила «дома Сафуса», которые якобы были настолько безопасны, что в них не мог проникнуть ни один взломщик, но также специализировалась на охране компьютеров повышенного риска, таких, как в правительстве и промышленности. Элмер часто хвастал тем, что только он знает ключевые слова к самым важным национальным секретам.

Прихватив с собой в частный самолет из Вашингтона несколько сенаторов с женами на игру, он сам с трудом верил, что его команда сможет выиграть кубок.

Черноволосый, смуглый, коренастый, с бровями, которые без нежного выщипывания сошлись бы над переносицей, Элмер имел невыразительные маленькие глазки и длинный нос, вздымающийся на кончике подобно украшению носорога. И воинственность он проявлял носорожью, этакую блуждающую, и настолько не справлялся со своим плоскостопным пони, что с одинаковой вероятностью мог шмякнуться как в ту, так и в другую сторону.

Трудно было представить более безобразного и никудышного наездника, чем неуклюже продвигавшийся на поле Элмер, нетерпеливо отбивавший почки покорного, в серых пятнах пони. Но его власть и богатство были такими, что толпящиеся кругом золотоволосые девушки облизнули губы и подзакатали шорты на дюйм или два повыше, когда он проезжал мимо.

Жара душила. Зловеще черные тучи шествовали на западе, как процессия бенедиктинских монахов. Росшие по краям поля лохматые пальмы бесшумно трепетали над грибовидными коричневыми домиками. Когда взмокшие пони выстроились и судья бросил мяч в движущийся лес ног, Лизандер мог бы услыхать вскользь сказанное:

– Сомневаюсь, чтоб кто-нибудь из медиков Элмера удостаивался Фернет-Бранка.

После половины игрового времени «Сафус» отставал со счетом 2:8 и Лизандер краснел от стыда. При долгом отсутствии игровой практики он был раздавлен еще и похмельем, и печной жарой Палм-Бич, которая резко сменила морозную английскую зиму. Не привыкший к таким быстрым пони и тяжелому сухому грунту, он провел три ужасных тайма. Трое аргентинских законтрактованных «наемных убийц» «Мистера Бифи» не позволяли ему и приблизиться к мячу. И уж совсем бесполезной была помощь Элмера, мечущегося вокруг на древней Мини подобно маразматику впереди гонщиков-асов на автогонках. Из восьми голов, забитых «Мистером Бифи», шесть были реализованы с пенальти, виновником которых явился Элмер. Более того, Элмер осознавал, что видеооператор, нанятый «Сафусом», ведет запись игры целиком для показа на конференции по сбыту в следующем месяце, а он сам еще ни разу и до мяча-то не дотронулся.

– Я оплачиваю эту траханую команду, – визжал он на Сэба и Домми в конюшне, – и собираюсь трахнуть клевый затраханный мяч так, как, мать вашу, хочу, а что касается его, – он выстрелил коротким толстым пальцем в сторону поникшего Лизандера, – это уж точно. Только уж лучше дырка от бублика, чем такой«наемный убийца», как этот сукин сын, который не может и мухи убить.

Как бы соответствуя настроению Элмера, темные тучи парили теперь прямо над конюшнями подобно непроницаемой тисовой изгороди. Глаза и глотка Лизандера были забиты пылью. Он после возвращения с поля уже выжал из полотенца целое ведро пота, а теперь опять был весь мокрый.

Помощь, однако, пришла со стороны милой блондинки Эстрид, служащей в конюшне:

– Да не слушай ты Элмера и не позволяй этой кобыле себя одурачивать. У нее нет тормозов, и она действительно очень быстра, – сказала Эстрид, когда подтягивала стремена на спокойно стоявшем желтом пони, непроизвольно подрагивавшем кожей и отгонявшем мух.

– И как же ее кличут? – спросил Лизандер, приготовясь внимательно выслушать и вставляя ногу в стремя.

– Миссис Экс, от экс-жены Элмера, – сказала Эстрид, шарахаясь от лошадиных зубов, – потому что вокруг нее всегда лишь одни хлопоты.

– Я удивляюсь, как за него вообще кто-то выходит, – содрогнулся Лизандер, собирая поводья и стек.

Защищая своего хозяина, Миссис Экс взбрыкнула. В следующий момент Лизандер оказался уже сидящим на земле.

– Вот я и имел в виду, – промычал Элмер, – что эта дырка от бублика не сможет и усидеть на траханой лошади. Отправляйся к медикам. Там удостоверят, что у тебя повреждение, а мы подадим замену.

Но падение отрезвило Л изандера. Вскочив на Миссис Экс, он галопом ринулся в схватку. В четвертом тайме Сэб и Домми каждый отличились по два раза и один раз Лизандер. Затем аргентинцы «Мистера Бифи» собрались, а Лизандер настолько был восхищен пасом справа, поданным Хуаном О'Бриеном, что забыл о втором игроке, которому пас и предназначался.

– Держи того подонка, Лизандер, – кричал Домми. Но он опоздал, номер второй забил.

Три минуты спустя, желая поддержать Элмера, у которого вот-вот могли начаться колики в животе оттого, что он единственный из команды «Сафус» еще не забил, Домми отправил мяч прямо перед ним и по направлению к цели.

– Твоя очередь, Элмер, – крикнул Домми, сам скача рядом и помогая.

– Элмер Уинтертон выглядит чертовски здорово, – произнес комментатор.

Элмер врезал что есть мочи, промахнулся и, не сдержав темперамента, принялся колотить своего пони.

– Ну привет, – закричал Лизандер на все поле. – Абсолютно мимо.

– Ага, абсолютно мимо, маленький траханый умник, – повторил Элмер, передразнивая английский акцент Лизандера. – Я забью так, как я захочу, – и взмахнул своим стеком, чтобы изо всех сил ударить еще и по Лизандеру, который в ответ проворно поднял свой.

– Ну-ка прекратите, – прорычал Сэб.

К счастью, словно ведро воды, черная туча опрокинулась вниз проливным дождем. Зрители с кошачьим проворством попрятались в машины. Большинству игроков, особенно ненавидящим дождь аргентинцам, пришлось приспосабливаться. Только Лизандер чувствовал блаженное облегчение. Впервые за сорок восемь часов он успокоился, ведь Лизандер умел играть во время дождя очень здорово.

– Лизандер Хоукли выглядит чертовски неплохо, – прокрякал громкоговоритель минуту спустя. – Он поймал игру и наконец-то совладал с желтым пони, принадлежащим Элмеру Уинтертону. – О, куда это вы, Лизандер?

Испугавшись вынесенной ветром бело-красной салфетки цветов «Мистера Бифи», Миссис Экс бросилась сквозь ливень, не слушаясь Лизандера, заливавшегося хохотом, мимо машин «скорой помощи» Элмера и «Мистера Бифи», мимо голевой точки и голевого судьи в глубь Флориды. Три минуты спустя он притрусил, все еще хохоча.

– Когда лошадь несет, ничего не сделаешь. Единственное, что остановило Миссис Экс, был огромный крокодил на берегу реки. Я подумал, что это один из ваших телохранителей, сэр, – поспешно добавил он, видя закипающую ярость в маленьких глазах-бусинках Элмера.

К счастью, Миссис Экс теперь перешла на скорость, более контролируемую. Направляемая руками Лизандера, она экспрессом проносилась мимо трех грубых аргентинцев, которые не успевали вышибить его из седла, и он легко посылал мяч между красно-белых стоек резаными, великолепными ударами справа.

Когда колокол возвестил окончание пятого тайма, болельщики одобрительно засвистели из автомобилей. Сквозь ливень, возвращаясь на конюшню, Лизандер заметил одинокого зрителя, прятавшегося под практически не защищавшим зонтом цвета берлинской лазури «Сафуса». Разглядев мелькавшие длинные загорелые ноги, Лизандер узнал ту самую брюнетку в розовой юбке, которой ранее восхитился. Возвращаясь на последний тайм, он прихватил с собой запасной голубой ковер, оставшийся сухим в трейлере Элмера.

– О, как мило с вашей стороны, – сказала брюнетка, когда ей обернули ноги.

Ее волосы ярко-коричневого цвета, такого, как соевый соус, теперь промокшие, висели крысиными хвостиками. Дождь подчеркнул темные веснушки, узором усеявшие ее тонкое лицо и руки. Она дрожала, как собачка в приемной ветеринара.

– Вам лучше побыть в своей машине, – укоризненно произнес Лизандер.

– Мой муж должен знать, где я нахожусь, иначе он возьмется за клюшку.

Она показала на три клюшки для игры в поло, прислоненные к изгороди перед ней.

– Приятный тип, – вздохнул Лизандер.

– Лизандер! – резко окликнул Сэб. Оглянувшись, Лизандер увидел, что другие игроки уже выстроились для вбрасывания, и загалопировал к ним.

– Не трепись с девушками в середине игры, – выговорил ему Сэб раздраженным шепотом, – особенно если это жена патрона.

– Это жена Элмера? – с ужасом спросил Лизандер.

– Ага, и если мы не выиграем, он потом действительно возьмет ее в оборот.

В последнем тайме, когда перевес «Мистера Бифи» выражался всего одним очком, обе стороны собрались с силами. Затем Хуан О'Бриен так свирепо обругал судью за игнорирование вопиющего нарушения правил Элмером, что был наказан пенальти.

Как только Сэб собрался бить за «Сафус», Лизандер направился к конюшне, чтобы сменить лошадь и еще раз взглянуть на жену Элмера. Ее белая шелковая блузка прилипла к телу, поэтому зрелище было чрезвычайно эффектным. И как она вышла за такую обезьяну?

Пока Сэб разворачивал пони и наносил удар, Хуан О'Бриен выехал на заднюю линию и отразил удар плечом лошади. Лизандер вздрогнул. Он уже видел игроков, которые останавливали удары в цель головой своих пони.

Взбешенный, он промчался по полю, подхватил мяч, играя с ним, как кот с мышью, подбросил его в воздух, прежде чем запустить между стоек. Зрители в восторге надавили на клаксоны.

Ливень прошел. От пони валил пар. Удила, стремена и огромный серебряный кубок на покрытом красной скатертью столе засверкали в лучах появившегося солнца.

– Я полагаю, «Сафус» вернет предыдущую ситуацию, – сказал комментатор.

О'Бриен полагал совсем иное. В последующие за этим секунды игры он помчался по полю с разметавшимися из-под шляпы черными прядями, размахивая клюшкой и превосходно ведя мяч перед собой, и, никем не остановленный, выскочил прямо перед воротами и пробил мимо.

Рванувшийся вперед Лизандер вернул мяч на верхнее поле Сэбу, который отпасовал Домми, и тот помчался по лужам, пока не наткнулся на стену аргентинских защитников. Тут он быстро подрезал мяч в сторону бешено мчавшегося Лизандера, прекрасно принявшего его. Имея двадцать секунд в запасе, Лизандер спокойно мог забить победный гол, но, заметив нахмуренную красную физиономию Элмера прямо перед стойками и вспомнив о его промокшей насквозь жене, которой могло достаться после игры, он отпасовал шефу. Близнецы застонали в неверии, но каким-то чудом Уинтертону удалось провести мяч между стойками.

Все сенаторы Элмера, прилетевшие на частном самолете, уже задумывавшиеся над тем, как обругать его после игры, с облегчением разразились аплодисментами. Видеооператор компании решил не кончать с собой. В конце концов у него уже имелся клип для показа на конференции, а позднее можно было бы заснять и Элмера с огромным серебряным кубком, и его прекрасную женушку, хлопающую с таким энтузиазмом, что шампанское льется прямо на ее розовую юбку.

Возвратившись в конюшню Элмера, Лизандер хлебнул изрядную порцию «Мюэ» из кубка, в некотором расслаблении похлопал по ногам своего пони, благодаря его за добросовестную работу. Находясь в том же расслаблении, он затем поблагодарил конюхов и пустил по кругу бутыль «Мюэ», полагавшуюся ему как члену победившей команды.

– Ты просто изюминка месяца, – сказала Эстрид. – Элмер признает, что ты лучший британец, с которым он играл. Он уже хочет, чтобы ты остался на следующий месяц для игры с «Ролексом».

В моменты возбуждения Лизандер мог делать куда больше, чем просто открывать и закрывать рот.

– В самом деле? – он наконец с трудом выдохнул.

– В самом деле!

Не без оснований полагая, что не выдержит его тяжести, Эстрид протянула ему пачку факсов.

– Вот тебе отчеты о скачках.

– Я и забыл о них! Лизандер радостно завопил:

– Теперь я должен угадать ставки.

– Ничего не получится!

Вошел Сэб, уже переодевшийся, с мокрыми после душа волосами.

– В Англии почти полночь, и только одно сейчас волнует совсем не голубую кровь мистера Элмера. Между копиями «Спортивной жизни» факс выплюнул подтверждение его сделки с япошками. Элмер стал на несколько миллионов баксов богаче и хочет устроить вечеринку, нас ждут.

– Но я хотел надраться в этой компании, – Лизандер с грустью посмотрел в сторону Эстрид.

– Лизандер, – сказал Сэб устало, – ведь ты же хочешь зарабатывать на жизнь с помощью поло. И если проявишь обаяние и такт, то сможешь этим льстивым путем добиться, чтобы тебе выделяли самых сказочных жеребцов мира, но для начала перестань приставать к жене Элмера и его конюхам.

– Он поистине прелесть, – вздохнула Эстрид, когда упирающегося Лизандера увели.

2

Для вечеринки оккупировали один из тех красивых домиков, что обступали поле для игры в поло. Мужская часть гостей была представлена гибкими, загорелыми профессиональными игроками в поло всех национальностей и богатыми бизнесменами, частью хозяевами, частью просто любителями появиться на фоне поло. Женщины образовывали очаровательные группки всех возрастов, демонстрирующие одеяния от мужских рубашек и джинсов до платьев без бретелек, открывающих гроздья драгоценностей.

Зрелище походило на войну в джунглях, особенно это ощущение усиливали целые заросли глянцевитой тропической зелени во всех комнатах и тот факт, что профессионалы охотились за патронами, а патроны, кроме тех, кто прибыл с женой, штурмовали очаровательные стайки женщин, нацеленных в свою очередь хоть на что-нибудь в брюках.

Команду «Сафус» встретили оглушительными аплодисментами.

– Если у вас есть овес, самое время его насыпать, – пробормотал Сэб, как только аплодисменты стихли и в комнате наступила тишина.

– Поговорим об ангелах Элмера, – протянула хищная блондинка в огненно-красном одеянии, облизывая алые губы.

Только Элмер, чьи глаза, маленькие и невыразительные, яростно вспыхнули, не засмеялся. Он все еще оставался в коричневых сапогах и белых бриджах, сильно испачканных во время игры, правда, переоделся в чистую сорочку-поло голубых цветов «Сафуса». Ему хотелось, чтобы каждый видел в нем игрока в поло. Как только группочки, выходя из-за растительности, стали окружать остальных членов его команды, Элмер из чувства соперничества решил отхватить самую хорошенькую. Вскоре он оказался рядом с темпераментной брюнеткой по прозвищу Бонни. Рисунок ее губ мог затмить очертания любой из орхидей, благоухающих в центре гостиной, а ягодицы выпирали из коротеньких белых шортов.

Не желая показать, что он без очков просто слеп, Элмер приблизился вплотную, чтобы прочитать фразу на облегающей ее оранжевой рубашке.

– «Если вы читаете это, – медленно, по слогам произнес он, а затем придвинулся еще ближе, – значит, вы грязный старикашка».

Бонни пронзительно засмеялась. Элмер для вида присоединился к ней.

– Ну что-то вроде этого. Ловко.

– Это ты ловкач, – сказала Бонни. – А темно-голубое потрясающе идет к твоим глазам. Тебе кто-нибудь говорил, что ты настоящий Ричард Джер? Я все отдам за рубашку «Сафус».

– Ну так давай махнемся, – предложил Элмер.

– Он никогда не раздевался на публике, – пробормотал Сэб, – если бы не барбадосский загар и не сброшенные десять фунтов на предсезонной строгой диете, его «я» этого не допустило бы. Го-с-с-поди. – Он опрокинул полный бокал, потому что голова Бонни исчезла в оранжевой рубашке, а ее изогнувшиеся руки открыли великолепную загорелую грудь.

Глаза Элмера выпучились, как у придушенного пекинеса. Оранжевая рубашка, от которой он не смог увернуться, ударила его по лицу, приобретшему цвет портвейна, но не сбила похоти.

– Я вижу твою физиономию каждый раз, как беру в руки «Уолл-стрит джорнел», – говорила ему теперь Бонни. – Но в натуре ты еще больший милашка.

– Натура слаба, когда ею интересуется такая юная и привлекательная женщина, как вы, – сказал Элмер басом.

Лозунг на блекло-серой рубашке Лизандера читался так:

«СЕКС СЧИТАЕТСЯ ЗЛОМ, ЗЛО ЗОВЕТСЯ ГРЕХОМ. ГРЕХ ЗАБЫВАЕТСЯ. А МЫ ВСЕ СЛИВАЕМСЯ».

К этой минуте он уже надрался и теперь был зажат в угол двумя ошеломляющими и совершенно взаимозаменяемыми загорелыми блондинками.

– Ты прибыл коммерческим рейсом? Лизандер смотрел в пустоту.

– Ей хочется думать, что ты летел на частном самолете, предпочтительно своем собственном, – пояснила вторая.

– Ну да, – ответил Лизандер. – Я летел вирджинским. Стюардессы были очень милы.

– Не думаю, что они не тронули тебя в воздухе, – произнесла первая.

Поискав вокруг бутылку, Лизандер поймал взгляд Марты Уинтертон. Стоя в тени огромной юкки, она выслушивала бессмысленную болтовню жены одного сенатора и старалась не наблюдать за Элмером. Ее одиночество было осязаемым.

– Так вы не близкий друг Джорджа Буша? – Бонни становилась все развязнее. – Я бы познакомилась с ним с большой охотой.

– Это можно устроить.

Пухлая правая рука Элмера тайком поглаживала ее левую ягодицу, после того как они прислонились рядышком к большой желтой стене.

Жена сенатора заговорила с Батчем Мердоком. Марта в отчаянии смотрела в пустой стакан. Забыв суровое предупреждение Сэба о том, что покусившийся будет выслан следующим же самолетом, Лизандер пересек комнату.

– Вы все выпили?

Марта оживилась. За секунду перед тем как она его узнала, ее огромные глаза чисто коричневого тона, а-ля Тио Пепе, оказавшись на свету, обнаружили озера слез.

– Так любезно было с вашей стороны, что вы принесли мне одеяло.

У нее был низкий вибрирующий голос. Мятая белая блузка все еще липла к ее телу. Темные волосы, теперь сухие, распушились, но были зачесаны назад в пучок, и от этого веснушчатое лицо казалось еще тоньше.

– Вам нужна спасательная лодка, – сказал Лизандер.

– У меня уже есть одна.

– Пейте первой.

Пока Лизандер брал бутылку у проходившей официантки, Марта заметила значок с надписью «У мальчика день рождения», приколотый к его серой рубашке. Держа стакан шампанского так, словно это горячий чай, а она – жертва кораблекрушения, Марта сделала большой глоток.

– В саду разожжен большой костер, – проговорил Лизандер, видя, что кожа ее рук сделалась гусиной.

Снаружи бассейн, лениво плещущийся морской водой, отражал свет нескольких тусклых звезд. В саду дождь пригнул кусты гибискусов и олеандров, но их цветы, розовые, красные, аметистовые и желтые, сверкали драгоценным блеском в свете прожекторов. Огромные промокшие лиловые и фуксиновые шкуры бугенвилей налипли на дом и садовую ограду.

К непреодолимому запаху цветущих лимонных и апельсиновых деревьев примешивался соблазнительный дух жареной свинины, чеснока и розмарина, поскольку для пикника на открытом воздухе над пылающими углями подрумянивалось полдюжины поросят. За исключением мальчишки-мексиканца, с непроницаемым лицом погружающего вертела в их отливающие золотом бока, в саду никого не было.

Почувствовав ласку теплой ночи, Лизандер радостно и искренне вздохнул.

– Такое блаженство – выйти на свежий воздух и согреться. Я боюсь, что вы озябли.

И он заботливо подвел ее к огню.

– Бедные маленькие зверюшки, – Марта печально посмотрела на поросят, затем подошла к нему ближе.

– У вас загар не как у человека, только что прибывшего из Англии.

– Это подделка, – признался Лизандер, приподнимая каштановые волосы, нависшие на лоб. – Видите полоску у линии волос, а теперь посмотрите на мои оранжевые брови. Я позаимствовал эту гадость у моей подружки Долли. Она манекенщица и всегда раскрашивает себя в самые необычные цвета. Я хотел кое-кого припугнуть, заставив подумать, что получил загар, всю зиму играя в Аргентине. Но когда я прошлой ночью наносил это, был мертвецки пьян.

«Она так мила, когда улыбается, – подумал он. – К черту предостережения Сэба и Домми».

– А у вас день рождения сегодня? – спросила она.

– Нет, – Лизандер взглянул вниз на значок, – но он обеспечивает мне выпивку на халяву.

Он широко раскрыл свои голубовато-зеленые глаза и вдруг разразился таким заразительным смехом, что люди, стоящие в дверях и сидящие на окнах, и даже невозмутимый мальчишка-мексиканец – все улыбнулись.

– Но когда же ваш день рождения? – поинтересовалась Марта.

– 25 февраля мне будет двадцать три.

– Тогда вы Рыба. Лизандер кивнул:

– Дружелюбная, внимательная, заботливая, легкая на подъем, но, встань мне кто поперек дороги, вы увидите, каким жестким я могу быть. Кто это произносит классически научно, так это мой отец: «Ры-ы-ба».

– А чем занимается ваш папа?

– Он директор школы. Собирался стать великим педагогом, но тратил слишком много времени, учреждая фонды и восхищая матерей.

– А ваша мать восхищалась вашим отцом?

На секунду волна сильной боли залила солнечное, прекрасное и невинное лицо юноши. Закрыв глаза, он сделал два глубоких вдоха, пытаясь вытерпеть жуткую пытку и не закричать.

– Она умерла недавно, – пробормотал он, – в прошлом октябре.

– Боже мой!

Марта положила руку ему на плечо, ставшее словно железным от напряжения.

– Что же произошло?

– Она упала на дорогу. Лошадь понесла. Ее голова ничем не была защищена.

Кипящий жир с вертела, которым орудовал мексиканец, брызнул на пылающие угли, которые полыхнули, выбросив вверх язык огня и осветив дьявольским светом лицо Лизандера.

– Бедный малыш, – произнесла Марта. – Вы были очень близки?

Лизандер кивнул:

– Она была мне как сестра. Ее любили все мои друзья.

– Твой отец, должно быть, безутешен. Выражение лица Лизандера стало жестким.

– Отец сдерживает свои эмоции. Мы, в общем-то, даже и не говорили об этом. И если делится чем-то, то с моими братьями, Гектором и Александром. Они чутче меня.

Со стороны дома донеслись звуки музыки. «Яне пьянею от шампанского», – выводил мягкий тенор.

– Займусь-ка я делом, – сказал Лизандер, выливая содержимое бутылки в стакан Марты.

– А кем ты хочешь стать?

– Агентом по продаже недвижимости.

– Не лучшее занятие во время спада.

– Но лучшее, чего он заслуживает.

Внезапно появившийся откуда-то Сэб Карлайсл долил их стаканы.

– Спад сегодня позволил Рип ван Винклю весь день спать в конторе, чтобы протрезветь. В свободное от этой работы время он или звонил Ледброуку, или смывался домой понаблюдать за соседями. Он бы и этого ничего не делал, если бы у него была возможность заниматься торговлей домами.

– Ой, заткнись, Сэб, – прервал его Лизандер. – И минутку постой с Мартой.

Повернувшись, он чуть не столкнулся с хищной блондинкой в платье под цвет пожарной машины.

– Если вы расстались с вашим кукольным мальчиком, – проговорила она с нажимом, обращаясь к Марте, – я бы очень была не прочь потанцевать с ним.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответил за Марту Лизандер, – но я категорически против.

– Он просто восхитителен.

Марта наблюдала за тем, как Лизандер грациозно, почти по воздуху, пересекал лужайку.

– Еще бы ему таким не быть, – согласился Сэб. – К несчастью, босс платит ему только комиссионные, и если он какой-нибудь дом не продаст, то влетает в жуткие долги, еженощно бродя по клубам да заключая пари.

– В таком случае ему нужно еще чем-нибудь заняться.

– Да ему уже предложили новую работу в Сити, в банке, где нужны смазливые молодые пареньки; да только он там не удержится. Он не для Сити. Ему бы жокеем быть или игроком в поло. Вы же видели днем, какой он великолепный наездник, но ведь нужно четыре тайма, чтобы он пришел в форму.

– Он очень грустит о матери.

– Безутешно, – добавил Сэб. – Совершенно выбит из колеи, пьет вглухую; ни на чем не может остановиться. В отличие от своих выскочек-краснобаев братьев он бросил школу, не достигнув уровня О. Матушка его здорово избаловала: чем больше он шалил, тем громче она над ним смеялась и всегда покрывала его долги. К сожалению, Элмер целый сезон не обращал на него внимания. Педро Кавнали чуть не сломал ему ногу, прижав его боком. А гол Элмеру устроил он.

– Я подумаю, что можно сделать, – сказала Марта. Мексиканец разрезал двух поджарившихся поросят.

И когда в столовую проносили миски с салатом и печеным картофелем, из французского окна, размахивая очередной бутылкой, выскочил Лизандер.

– Очистить лужайку для балета, – прокричал он, затем поднял ногу, исполняя пируэт, при этом пролив изрядную долю шампанского и чуть не рухнув на траву.

– Ты еще нужен сегодня, – многозначительно намекнул Сэб.

Лизандер видел Элмера в доме, тот, увиваясь за Бонни, играл кончиком ее волос и, несомненно, хвастал, что дальние предки Миссис Экс прибыли на «Мейфлауэр».

– Я остаюсь здесь, – сообщил Лизандер.

– Хорошо, но только сам о себе и позаботься, – предупредил Сэб.

– Самообслуживание, – сказал, сверкая белыми зубами, Домми, подошедший с обгрызанной поросячьей ногой. – Лопайте. Очень вкусно, хотя, – он понизил свой голос так, чтобы только Сэб мог его слышать, – наш патрон, кажется, уже приступил. Он трескает свинью живьем.

Направившись было к дому, Марта поймала взгляд Элмера и остановилась.

– Эта Бонни просто лоханка, – грубо выразился Лизандер. – Вы гораздо, гораздо симпатичнее.

– Она тут ни при чем.

Марта дрожащей рукой взяла сигарету.

– У вас есть огонь?

У Лизандера не было огня, но, еще раньше чем Марта попыталась его остановить, он сунул двадцатидолларовую бумажку в угли под тушами.

– Вы сумасшедший, но ужасно милый, – с упреком произнесла Марта, когда он, чуть не обжигаясь, все-таки успел поднести обгоревшую банкноту к ее сигарете; она целиком предалась своему несчастью.

– Это моя огромная ошибка, – поведала она. – Мой предыдущий муж был до того верным и скучным, что ум мой изнывал от тоски, так я сбежала с Элмером, у которого вечно кочующая жизнь, и теперь мне тоже нет с ним покоя.

– Элмер дерьмо, – заявил Лизандер с таким осуждением, что Марта посмотрела на него внимательней. – И папаша мой вел себя как дерьмо по отношению к моей матери и уже нашел себе какую-то миссис Кольман, вдову вояки. У нее венозные лодыжки, и она носит блузки с жабо, – продолжил он с отвращением. – Дети зовут ее Горчица, потому что она ни шагу от него. Помогает ему учреждать фонды. Они перестроили конюшни, где мама держала лошадей, в новую музыкальную школу.

– Мужчины, разведенные, овдовевшие или просто уставшие от своих жен, начинают менять женщин так быстро, – горько проговорила Марта, – как быстро носила вас сегодня по полю Миссис Экс. О Боже, нет!

Проследив за ее взглядом, Лизандер увидел пронзительно и возбужденно кричащую Бонни, бегущую в глубь мокрого кустарника от преследующего ее Элмера.

– Вы не поможете мне добраться до дома?

– О, это, как если бы мне предложили участвовать в Национальных скачках, – сказал Лизандер. – Не помогу ли я? Еще как помогу!

Тут он увидел, что Сэб направляется к ним с двумя полными еды тарелками.

– Послушайте, я бы не хотел, чтобы близнецы переусердствовали. Давайте-ка сбежим через сад.

3

Вставала полная луна, розовая, словно мякоть розового грейпфрута. Открытый очень длинный зеленый лимузин Марты имел номер «МАРТА-30».

– Элмер подарил мне этот автомобиль на тридцатилетие. После того как мы сбежали от моего бывшего, он делал для меня все. Такой подарок не спрячешь под подушку!

Расстроенная изменой, Марта поцарапала «Кадиллак», выводя его со стоянки. Лизандер отрешенно сидел с ней рядом, смотрел на звезды, казалось, каплями дождя рассыпавшиеся вокруг, и не совсем мелодично напевал «Обыкновенную любовь».

Дом Элмера в самом сердце модного Палм-Бич был окружен толстой, непроходимой стеной фикусов. Два хмурых охранника со свирепыми доберманами на поводках, открывая массивные электрические ворота, одарили Лизандера недоброжелательными цепкими взглядами.

– Дружелюбные ребята, – заметил Лизандер, когда машина заскользила по затененному парку, среди деревьев с густыми кронами. – А что это за тарелки на тех больших черных шестах?

– Микроволновые датчики, стерегут непрошеных гостей. Тут и под газоном датчики. Ни кролик, ни енот не пройдут незамеченными. С другой стороны фикусовой ограды скрыта еще одна изгородь, протянутая поверху, из колючей проволоки, она снабжена электронным детектором обнаружения.

– Я бы тоже вас так охранял, – заявил Лизандер.

– Это он не меня, а самого себя, – безжизненно ответила Марта. – «Сафус» охраняет компьютеры высокой степени риска, и Элмеру перепадает большинство правительственных заказов. А поскольку он знает ключевые слова ко всем компьютерным устройствам, то считает, что нуждается в защите двадцать четыре часа в сутки. Никто не может сюда проникнуть.

Впереди, призрачная в лунном свете, стояла бледно-розовая крепость Элмера, так похожая на кусок нуги, что Лизандер, увидев здание, почувствовал сильное желание протрезветь.

– Восхитительное местечко.

– Было, – жестко отрезала Марта. – На этом месте стоял один из самых старых домов Палм-Бич. Элмер снес его и построил новый. Он не верит в долговечность мира.

Пройдя в гостиную, Лизандер, внезапно оказавшись перед жерлом пушки, даже присел.

– Эта штука палила в Гражданскую войну, – сказала Марта.

– Да она такая же старая, как Элмер. И какого черта ты за него вышла?

– Я была приглашена для передекорации его конторы. Под большим столом я не разглядела глиняные ноги Элмера.

Если не принимать во внимание бесчисленного множества фотографий, зафиксировавших братание Элмера с великими мира сего, комната была очаровательно декорирована бледным золотом, словно царь Мидас слегка коснулся рукой софы, ковра, стен и громадных букетов сильно пахнущих желтых роз. На полузаконченном портрете на мольберте Элмер выглядел мужественным. Два пони, на одном из которых он ехал, а другого вел за собой, были только в грубых набросках.

– Господи, да вы еще и льстите ему, – проворчал Лизандер.

– Работа не закончена. Элмер не решил, на каком пони будет восседать.

– Оставьте дыры в холсте, чтобы менять сюжет, тогда он каждый день сможет выбирать пони. А это ваша работа?

Лизандер повернулся к картине с полем колышущейся кукурузы, висящей над камином.

– Нет. Это Ван Гог.

– Ваша лучше. И намного, чем эта.

– А это Поль Клее, – произнесла Марта с мягкой укоризной. – Он стоит несколько миллионов долларов.

– Не может быть.

Пораженный, Лизандер еще раз посмотрел на картину: – Пожалуй, я тоже стану собирать живопись.

Их беседу прервал громадный доберман, с обнаженными клыками и грозным рыком влетевший в комнату.

– Стоять, Тайсон! – крикнула Марта. – Не трогать. Но Лизандер пошел прямо к собаке, протягивая к ней руку.

– Хелло, приятель, да ты красавец.

Обезоруженный таким искренним восхищением, Тайсон еще несколько раз с сомнением рыкнул, а потом пошевелил обрубком хвоста и начал тереться о Лизандера своим блестящим черным телом.

– Эта собака выдрессирована на убийство, – с изумлением сказала Марта. – Элмер и Ненси, его бывшая жена, ведут за нее непрекращающуюся судебную тяжбу. У Ненси право на опеку, а у Элмера право брать ее на уик-энды, но, поскольку он всегда играет в поло, собака бродит тут как помешанная. Теперь Ненси предлагает показать собаку психиатру в Нью-Йорке, а это еще две тысячи долларов в месяц. Лучше бы она заплатила их тебе, – добавила Марта, видя, как Тайсон послушно застыл у ног Лизандера.

После того как дворецкий с неодобрительным видом открыл бутылку «Дом Периньон», Марта, все еще неосознанно трепещущая, вышла переодеться, оставив Лизандера около телефона. Машинально он начал набирать номер домашнего телефона, но со стоном бросил трубку, вспомнив, что единственный человек, с которым он действительно хотел бы поговорить, уже никогда не отзовется.

Лишь возвращение Марты, одетой в зелено-оливковый свитер с застежками, двадцать минут спустя отогнало все дурное. Идущий от нее запах зубной пасты подбодрил Лизандера, но ее глаза оставались красными.

– Удалось прозвониться? – спросила она.

– Да. Я позвонил своему соседу по квартире в Фулеме, Ферди. Он присматривает за моей собакой. С Джеком все в порядке. И если Ферди на месте, то Долли, моя подружка, демонстрирует модели в Париже.

Лизандер опустил глаза:

– Всем им не нравится наша разлука.

– Ничего себе сюрприз. Ведь в Европе сейчас четыре часа утра.

– Наверное, – сказал приободренный Лизандер. – Во всяком случае, Ферди читает очень серьезную литературу – «Мистик мэг», а там, на самом деле, и в гороскопе, и через хрустальный шар одно. Он говорит, что Рыбы найдут свое счастье с кем-нибудь в веснушках.

Марта не отреагировала. Непрерывно куря, она вскакивала на каждый телефонный звонок, затем, видя по лицу дворецкого, что это не Элмер, кусала губы и опять падала на софу в желтую и малиновую полосы.

– Все мужья в наши дни имеют любовниц, как факсы и автомобили, и совершенно не думают о том, что их ждут дома.

На нее подействовал алкоголь, и ее мягкий грудной голос стал пронзительным, слова вылетали часто, как из пулемета.

– Да знаешь ли ты истинные причины спада? – пытала она. – Пандемия адюльтеров, «приливная волна сладострастия» Томаса Вульфа. Муж так увлечен обманом своей жены и личным банковским счетом, который является такой же любовницей, что не в состоянии сконцентрироваться на делах. Какая уж тут работа, если играми заниматься тяжело?

Хотя руки Лизандера поглаживали блаженствующего Тайсона, он все равно обнаружил колени Марты около своих коленей.

– Да я бы никогда не вышла за Элмера, если б он не нарисовал мне такой ужасной картины своей семейной жизни: Ненси пренебрегает им, не спит с ним. Потом уже, после того как мы с Элмером поженились, Ненси дала интервью в «Венити Феа», из которого я поняла, что она обожала его и была им абсолютно смята. Каждый вечер, надравшись, она звонила мне, чтобы рассказать, что он клинический нарциссист и что я с ним буду несчастлива. И каждый вечер там были с ней ее друзья, которые говорили: «Ненси, ты прожила с ним двадцать пять лет, а Марта не удержит его и несколько недель».

Она рыдала.

– Что за пандемию ты имела в виду? – спросил Лизандер.

Но дворецкий позвал Марту к телефону.

– О, привет.

Ее слезы могли вот-вот перейти в истерику.

– Я вовсе не собиралась отпугивать твоих болельщиков. Нет, нет. – Она уже оправдывалась. – Я не хотела ничего подобного.

Лизандер различил вопли Элмера. Марта была в отчаянии.

– О'кей, ну да, спокойной ночи. Она медленно положила трубку:

– Элмер не может больше говорить. Он будет ночевать в конюшне.

– Н-да. – Лизандер обнял Тайсона. – Не открыть ли нам еще бутылочку?

– Захоти Элмер вернуться домой, у него была бы дюжина телохранителей. А он там тешит свою похоть. Я думаю, что звонок был откуда-нибудь от Джакуцци, где они веселятся вместе с этой бродяжкой. Это, видите ли, его заряжает.

Она разразилась рыданиями.

Лизандер был ярким свидетельством того, что рыцарство еще живет. Он никогда не читал этих многочисленных статей на страницах для женщин о грубом шовинизме его секса, он никогда не слыхал о Новом Человеке или о сексуальном раздражении. Его помыслами целиком заправляло сердце. Что-то в самом существе горя заставляло его приходить на помощь, и точно так же, как Лизандер кидался в чужие беды, даже незначительные, как шел на агрессивно-опасного Тайсона, он подошел и к Марте.

– Не плачь. Ведь ты же красавица, а он просто жаба. Нежно и тепло обняв ее, он старался успокоить дрожь ее тела и вытирал слезы и тушь большими пальцами своих рук; затем, поскольку она продолжала всхлипывать, стал успокаивать ее так, как лучше всего умел: целуя ее перепачканные трепещущие губы. Какую-то секунду она сопротивлялась, а затем в надежде найти успокоение постепенно пошла навстречу его прекрасному порыву.

Ее кожа была такой же гладкой и шелковистой, как и блузка, но, как только он добрался до пуговиц, она отпрянула.

– Я слишком худая. Элмер называет меня доской с двумя пуговицами, ты должен знать, что тебя ожидает.

Лизандер вздрогнул, потом погладил ее спину.

– А у меня все самое лучшее – под костюмом, – затем, когда Марта улыбнулась, он добавил: – Я поцелую каждую веснушку.

– Тогда тебе придется остаться здесь на тысячу лет.

– Мне и этого мало. Пойдем наверх.

– Нам не следует этого делать.

– Мы не можем противиться предсказанию «Мистик мэгезин».

Тайсон, однако, как и полагалось доберману, не соглашался выпускать Лизандера из комнаты, и пришлось перенести его подстилку в спальню и уложить на нее с помощью ласк и «Бониоса». Марта за это время разделась и перебралась под зеленые шелковые простыни на огромную в изумрудную и белую полосы кровать на четырех ножках. На тумбочке рядом грудой высились книги, с другой стороны стояли часы с цифровыми индикаторами и фотография Элмера и Джорджа Буша в серебряной рамке.

– Элмер читает только балансовые отчеты да послания на блузках, – сказала Марта, всхлипывая.

– Тише, не думай о нем.

Не раздеваясь, Лизандер пересек пампасовые заросли белого ковра и нежно откинул простыни. Тонкие руки Марты мгновенно прикрыли маленькую и нежную грудь. Но подобно Алладину, запертому в пещере и изумленно и возбужденно изучающему золотые предметы, драгоценные камни и связки жемчуга, Лизандер стал медленно изучать ее тело, поглаживая соски и прекрасную впадину между грудей, и за ушами, и внутреннюю часть запястий, вздыхая о руинах Диореллы.

– Боже, ты великолепна!

Его рука скользнула между ее длинных стройных ног.

– Я хотел этого, еще когда увидел их стоящими. Раздевался он бессознательно, бросая одежду на пол, и без нее был так великолепен – белый, крепкий, в ожидании удовольствий под этими зелеными простынями, словно молодой гриб в росистой траве. Прекрасно развитая грудь, слегка поросшая светло-коричневыми волосами, сужалась к плоскому животу, а еще ниже, из более темных волос вздымался предмет его гордости, так радостно и уверенно готовый доставить удовольствие, словно поднятая перед концертом палочка дирижера.

– Но ведь мы всего пять месяцев женаты, – пробормотала Марта. – Наверное, не стоит.

– Еще как стоит.

– Разве Долли не огорчится?

– Вероятно, огорчится, но я не могу удовлетворять себя сам.

Его фальшивый загар приобрел оранжевый оттенок, а голубовато-зеленые глаза смотрели бессмысленно-пьяно, но, когда его большой смеющийся рот прижался к ее рту, Марта поплыла в таком же расслабляющем экстазе, как и Тайсон.

Извиваясь на постели, Лизандер целовал подъемы ног и каждый палец с ногтями, покрытыми лаком кораллового цвета, затем медленно, медленно повел вверх руками по бархатистым бедрам, чувствуя нарастающее напряжение, когда слегка дотрагивался до грудей и бритых подмышек, и не мог насытиться лаской.

– Мы не должны этого делать, – ослабевая, сказала Марта.

Вытянувшись, Лизандер добрался до фотографии Элмера и Джорджа Буша и повернул ее к стене.

– Нам не нужны зрители.

Она засмеялась, но вскоре стали слышны глубокие вздохи. Тут он понял, что она уже на подходе к вершине блаженства, и продлил ей удовольствие еще с полминуты, работая пальцами.

– Войди в меня, – попросила Марта.

– Подожди секундочку, пока я тут кое-что натяну, – пробормотал Лизандер, шаря в заднем кармане джинсов в поисках презерватива. Затем жизнерадостный, как выдра в летней реке, исполнил ее просьбу.

– О, это было что-то невероятное, – сказала Марта, когда они лежали после всего, деля сигарету на двоих.

– Ох, не получу я рождественскую премию. Ведь я не продал ни одного дома, и купят что-нибудь не раньше января. А ты просто прелесть, – Лизандер поцеловал ей руку.

– Как ты стал таким великолепным любовником?

– В основном благодаря Долли. Одно из преимуществ общения с женщиной старше тебя.

– А сколько ей? – Марта прильнула к его груди.

– Двадцать четыре.

– Ого.

– Но она начала в четырнадцать, так что опыт у нее большой. Но мне так понравилось спать с тобой.

– Мне тоже, – Марта поняла, что Лизандера упускать нельзя.

Смотря на синяки от поло, темнеющие на ребрах, руках и бедрах, как лиловые крапинки на белой фиалке, ей захотелось поцелуем удалить их, чтобы его тело вернуло себе свое великолепие.

– Ты настоящий сладкий любовник с нежнейшим сердцем и твердейшим членом.

– Это лучше, чем наоборот, – Лизандер стряхнул пепел на пампасы ковра. – Я хотел бы заниматься любовью часами, но, увы, слишком возбуждаюсь, особенно если партнерша так хороша, как ты. Долли не давала мне после всего засыпать, а заставляла долго поглаживать. Для меня это было самым трудным.

Невозможно было разобрать, что он говорит, его веки уже слипались.

– Давай повторим через минутку. Ты пойдешь со мной завтра в Диснейленд? Я хочу взять автограф у Утенка Дональда.

Когда он уснул, Марта взяла из его руки сигарету.

4

Вечеринка у Элмера Уинтертона была испорчена. Бонни, перегрузившись шампанским и поросятиной, рвалась то поехать к Джакуцци, то поплескаться в элмеровском бассейне для рыб. И теперь еще пираньи кишели у поверхности воды, пожирая извергаемое желудком самого Элмера. Ощутив долгое отсутствие своей робкой, слабой жены, после исчезновения Бонни он уже был готов направиться прямо домой. Чтобы пресечь пересуды, тридцать миль до дома он собирался проехать сам.

Никто из охранников у ворот дома не подумал предупредить Элмера, что у него гость. И только разглядев на ковре своей спальни рубашку с предупреждающей надписью «Секс считается злом» и подняв взгляд повыше, он обнаружил, что игрок номер один и его супруга очаровательно сплелись, словно Купидон и Психея.

Уже второй раз за эти сутки Лизандера оторвали от сна. Но красный и рыкающий Элмер был куда менее приятным будильником, чем близнецы.

– Я включил тебя в команду не для того, чтобы ты валялся на моей жене, – завыл он.

– Так охраняй ее получше, жирная обезьяна, – прорычал в ответ Лизандер. – Как ты можешь гоняться за отвратительными девками, когда у тебя дома такая красота?

Правота Лизандера не подняла настроения Элмеру. Схватив вазу со стола у двери, он уже собирался обрушить ее на Лизандера.

– Только не Минем, Элмер, – запричитала Марта.

Элмер помедлил, и Лизандер использовал шанс спрятаться за Марту, схватить ее розовые шелковые шаровары, прикрыться ими как фиговым листком, выскочить из кровати, а затем очень вовремя – из комнаты, как раз тогда, когда стеклянная бутылка «Мадам Жоли», пролетев над ним в нескольких дюймах, разбилась о противоположную стену.

– Где же выход, – взвизгнул Лизандер, проносясь через лестничную площадку и прыгая через три ступеньки вниз, прежде чем упереться в четырехстворчатую входную дверь, не поддающуюся ни толчкам, ни дерганью. И, очутившись в безвыходном положении, Лизандер вспомнил, как отец, бывало, запирал дубовую дверь на засов, а матушка тайком открывала черный ход, чтобы сынок мог прокрасться через кухню. Затем его голое тело передернулось, потому что раздались выстрелы и в холле на куски разлетелась люстра. Взметнув над собой бронзовую статую Элмера, восседающего на пони, он швырнул ее в окно. Но пуленепробиваемое стекло даже не дрогнуло. Пронзающий уши звук сирены, как будто завизжала стая кастрированных обезьян, прорезал тишину дома.

– Ох да тише же, – Лизандер схватился руками за голову, а затем отскочил в сторону, потому что стальные ставни, лязгая, как гильотины, опустились, закрыв все окна и двери.

Стремительно обежав весь первый этаж, он обнаружил, что блокированы все входы и выходы, и вернулся в холл.

– Попробуй убежать, сукин сын, – проревел Элмер, появляясь на лестничной площадке.

Лизандер едва юркнул в заросли большого папоротника, как пули уже начали впиваться в панель позади него. Проскочив в соседнюю дверь, он поднялся на несколько ступенек. Позади послышались выстрелы и собачий лай; его, видимо, собирались рвать на части. Обежав круглую лестничную площадку, он отпугнул появившегося добермана, бросив в него подвернувшийся горшок с цветком, и пулей влетел в спальню Марты.

– Дам-ди-ди, дам-ди, дам-ди, дам-ди.

Истерично хихикая, как это делал Джеймс Бонд, Лизандер скользнул под зеленую шелковую простыню и засунул голову под подушку.

– Помоги мне выбраться отсюда.

Вместо ответа полуплачущая, полусмеющаяся Марта откинула простыню, сунула ему в руки открывающую карточку, толкнула катающуюся дверь гардероба, плотно завешанного одеждой, и подошла к потайной задней двери.

– Сюда, – прошептала она. – Внизу лестницы повернешь направо. В конце галереи, за картиной, где Сэмюэль Палмер убирает сено при полнолунии, увидишь маленькую дверь. Сунешь карточку в отверстие и наберешь номер – тридцать (мой возраст, запомни), сорок девять (возраст Элмера). Торопись, Бога ради, Элмер пленных не берет.

– Спасибо за все.

Повернувшись к Марте, стоящей среди туалетов из благоухающей тафты и шелка, лишь для последнего поцелуя, Лизандер бросился вниз по ступеням и увидел картину. Полная луна на ней была не розовой, а золотисто-медовой. Рядом встроена дверца.

Его руки так дрожали, что только с третьего раза он сумел просунуть карточку в отверстие. Так, а какой же номер-то? Мысли замерли. Возраст Марты? Он нажал тройку, затем ноль. А возраст Элмера? Что-то под сто. Разъяренное рычание раздавалось все ближе; в любую секунду могут обнаружить, что он сбежал этим ходом. Элмер? Элмер? Действует ли еще набранная тридцатка или уже сорвалась, как в полунабранном телефонном номере? Ага, вот. Он нажал на четверку и девятку. Ничего не произошло. Может, он вложил карточку не той стороной?

– Прошу тебя, Господи, – взмолился он. – Я виноват, соблазнив Марту, но и ты сделал бы то же самое, Господи, ведь она так прекрасна.

И как только Лизандер навалился на дверь, она поддалась и вывела его в мокрый сад, еще более темный, чем тайный ход, потому что луна скрылась за большой черной тучей.

Запах цветущих апельсиновых деревьев был удушающим. Над стеной фикусов горела Венера. Бегущий по идеально подстриженной лужайке Лизандер; белый и голый, как единорог, нажал на подземные датчики. Внезапно тысячеваттные лампы залили сад светом более ярким, чем дневной, а телевизионные камеры на вращающихся подставках отслеживали каждое его движение на дюжинах мониторов в доме и у ворот. Охранникам Элмера не составляло труда поймать его. Заслышав замораживающий кровь лай своры спущенных собак, Лизандер спрятался за ствол придорожной пальмы от града пуль.

Фикусная ограда с пропущенной поверху колючей проволокой была ярдах в двадцати. Мокрый от дождя и пота, он получил бы там мгновенный электронокаутирующий удар. Впереди одиноко стояло фикусовое дерево фальстафовской толщины и такое старое, что его нижние ветви опирались о землю. Вскарабкавшись по ближайшей ветке, как белка, Лизандер ухитрился уцепиться за ствол как раз тогда, когда собаки, клацая зубами, едва не ухватили его за ноги. Перебравшись на другую ветку, Лизандер прыгнул с нее на улицу.

С сильно бьющимся сердцем, дрожащими ногами, Лизандер, преодолевший дорогу и протрезвевший от ужаса, скорчился под огромной оградой, пытаясь сообразить, какого черта делать дальше. Напрашивалось одно практическое решение – увеличить расстояние между собой и Элмером как можно быстрее, но, голый, без документов, в синяках, он наверняка будет арестован и помещен в психушку, где ему вскроют череп, как киногерою в «Полете над гнездом кукушки».

Улицы были пустынны, но небо безоблачно. Пробираясь в восточном направлении, он оказался на еще одном открытом пространстве, и, как только притаился под ближайшей оградой, чувствуя царапанье веток по голой спине, какой-то проезжавший водитель вдруг остановился и дал газ назад.

Блондинка в свободном черном платье, с громадными сапфирами в ушах, вокруг шеи и на запястьях была гораздо старше Марты, но так же очаровательна.

– Что с вами случилось? – спросила она, в изумлении оглядывая его снизу доверху.

. —Муж вернулся домой.

– Ну что ж, во всяком случае, вы без оружия. Здесь вам будет лучше.

Лизандер пулей влетел в машину. Увидев на заднем сиденье «Уолл-стрит джорнел», прикрылся первой страницей, как автомобильным ковриком.

– Уф, вы так любезны.

– Мне кажется, я слышала выстрелы, или это Элмер Уинтертон трещал коленными суставами?

– Он пытался убить меня, – ответил Лизандер, оживая.

– Да этот парень просто животное.

– Ни в одном животном нет столько гадости. Господи!

Взглянув на обложку «Уолл-стрит джорнел», Лизандер увидел фотографию Элмера:

– Он преследует меня. Я бы разорвал его...

– Не стесняйтесь, – разрешила блондинка.

– Марта сказала, что Элмер клинический наци.

– Я думала, что он из голландцев.

Начав хихикать, Лизандер вдруг обнаружил, что не может остановиться.

– Прошу прощения. Это нервная истерика. У вас есть сигареты?

– Конечно, в сумочке. Кстати, меня зовут Шерри, Шерри Маккарти.

Прикрывшись спереди и сзади большим количеством страниц «Уолл-стрит джорнел», Лизандер проскользнул в дом Шерри, превосходивший дом Элмера размерами и убранством и выходивший садом прямо к океану.

– Я полагаю, вам не помешают завтрак и шорты моего мужа?

– У вас есть муж? – Лизандер приготовился смыться.

– Он в Сан-Франциско, – сказала Шерри, успокаивая.

Лизандера вдруг заколотило.

– А можно принять душ? После такого секса и всех страхов я, должно быть, воняю, как хорек.

Наверху его восхитила вторая за сутки четырехспальная кровать, на этот раз накрытая лимонно-желтым шелком, с застывшими по углам позолоченными херувимами, не нуждающимися в прикрытии страницами «Уоллстрит джорнел».

– Изумительная комната.

– Это комната Франко, моего мужа, – отозвалась Шерри, откручивая позолоченные краны в огромной мраморной душевой за соседней дверью. – Ну а дальше сами.

Соответствующих размеров двери шкафа, занимавшего целиком стену и любовно разрисованного бледно-желтыми и кораллово-розовыми розами, скользнули назад, открыв сотни мужских рубашек. На полках в душевой благоухающих бутылочек стояло больше, чем в магазине беспошлинной торговли. А еще этот Франко имел змеиные бедра. Лизандер с величайшим трудом отыскал шорты, на которых смог застегнуть молнию.

– Господи, потрясающе! Я не ел уже сорок восемь часов.

Осушив три стакана апельсинового сока, Лизандер принялся за огромное блюдо, состоявшее из бекона, яиц, томатов и грибов, а Шерри наполнила желто-белые чашки очень крепким кофе.

Они расположились около прекрасного голубого бассейна, охраняемого четырьмя огромными китайскими драконами. Белые герани ниспадали из старых терракотовых горшков и маленькими волнами лениво сбегали на бледный песок. Вверху робко трепетали пальмы.

Шерри тоже приняла душ и сменила черное тафтяное платье и сапфиры на саронг розового цвета, обнаживший ее почти коричневые плечи. Еще влажные короткие светлые волосы были зачесаны назад в стиле Рудольфе Валентино, несколько смягченном розовым гибискусом за левым ухом. Вокруг теплых улыбающихся глаз разбегались морщинки и кожа на груди и руках начинала грубеть, но, несмотря на это, Шерри была в великолепной форме да еще потрясающе умела слушать.

– Вы могли поцеловать на прощанье вашу работу с Элмером, – сказала она, когда Лизандер закончил перечисление своих ночных приключений.

– Ума не приложу, на что мне содержать Джека, Артура и Тини, – вздохнул Лизандер, намазывая темно-вишневый джем на круассан.

– У вас трое детей?

– Джек – мой верный пес.

– Оригинальное имя[1].

Лизандер не уловил прозвучавшей иронии.

– Артур – моя лошадь. Стипльчезер. Он выиграл много забегов, но вот уже год как мается с ногой. Я надеюсь соревноваться на нем в следующем сезоне. У него такой авторитет. А Тини – шотландский пони, товарищ Артура по конюшне.

– Они, наверное, скучают без вас, – Шерри придвинулась к Лизандеру поближе.

– Не больше, чем я без них. Вообще-то, другую работу мне предлагали еще раньше, – продолжил он мрачно, – в торговом банке «Балленштейнз», но к ней можно приступить не раньше первого марта. Играя в поло за Элмера, я мог оплачивать расходы сверх своего кредита и кое-какие счета. А еще мне нужен загар, чтобы в первый же день привести в восторг всю банду машинисток у Балленштейнов.

– Вы в любом случае приведете их в восторг, – промурлыкала Шерри. Мальчик был положительно лакомый. – Наконец, вы можете хоть сегодня загорать у этого бассейна.

– Меня не выпроваживают?

– Вы давно смотрели на себя в зеркало? И еще надо сделать так, чтобы вы не обгорели.

Встающее солнце уже бросало розовые лучи на его белые плечи. Украдкой он расстегнул верхнюю пуговицу на шортах Франко – еще минута, и они бы его кастрировали. Убрав остатки завтрака, прислуга вернулась с бутылками шампанского и «Амбре Солер». Шерри встряхнула бело-голубой флакон с кремом для загара.

– Вы, должно быть, измучены такой беспокойной ночью. Прилягте, а я намажу вас кремом.

Шерри оказалась опытной массажисткой, и когда она встала на колени и принялась растирать его тело, ее смеющиеся глаза разгорячили Лизандера сильнее солнца. Ее руки в браслетах двинулись вниз, саронг, словно тоже работал, распахнулся, так что он увидел темно-коричневую выемку грудей и почувствовал прижатое к своему ее обнаженное бедро.

Только тесные стягивающие шорты Франко не допускали большей эрекции.

– Обработайте мне спину, – от смущения он перевернулся.

Шерри мягко рассмеялась:

– Прислуга через минуту уйдет в магазин, так что вы сможете загорать обнаженным.

Вся в креме ее рука скользнула по его спине и исчезла под шортами Франко. Лизандер застонал. Боже, рука оказывалась всюду. Она делала такие магические движения, что в любую минуту каждый из ее пальцев мог поднять его в воздух подобно домкрату. Затем, когда саронг отлетел прочь, Лизандер почувствовал, как мягкая шерстка ласкает его бедра, и понял, что она не надела положенных к ее наряду шаровар.

Лизандер так и не загорел. Он и Шерри провели день в лени и любви, наблюдая за полетом спутника, заключая неимоверные пари, запихивая друг в друга ложки черной икры и клубники, залитой «Дом Периньон».

Около пяти часов Лизандер ощутил в себе прилив мужества, достаточный для того, чтобы вернуться в конюшню Элмера и забрать свой багаж и клюшки для поло. Видимо, Элмер находился сейчас в безопасности в Вашингтоне, убивая время на водку и электронику с Джорджем и Барбарой[2].

Когда Лизандеру удалось натянуть на себя среднего размера джинсы Франко, Шерри взялась отвезти его на Уорт-авеню и, несмотря на его протесты, экипировала еще и боксерскими шортами, рубашками для поло от Лакоста из прочной хлопчатобумажной ткани, несколькими парами мокасин и темно-голубой бейсбольной кепкой с надписью впереди «Святые». Еще ей хотелось приобрести для него несколько костюмов.

– Ни к чему. Я и так неплохо провел время, – признался он ей, когда она подвезла его к конюшне Элмера.

– И я тоже. Как ты, должно быть, понял, Франко еще почти ребенок. Он умрет от ревности, если узнает, кого я имела.

У Лизандера, уже изрядно отведавшего «Дом Периньон», на глазах появились слезы.

– Но это же ужасно. Такая красивая женщина и губит себя с каким-то хиляком. Почему ты его не бросишь?

Шерри покачала головой.

– Когда тебе за сорок, мальчики для тебя подобны золотой пыли, – сказала она, подруливая к конюшне Элмера. – Наконец, Франко – муж, а всегда приглашают пару, и, значит, есть шанс встретить новых мальчиков. Ставка только на холостую жизнь ведет к социальной смерти, уверяю тебя.

Обвив руки вокруг ее обнаженной шеи, Лизандер застыл на теплой, золотистой, благоухающей груди.

– Как только я разберусь тут со своим барахлом, я возьму такси и вернусь к тебе.

Если бы она не подтолкнула его в глубину бело-розовой колоннады, ведущей к конюшне Элмера, он рухнул бы назад, прямо в машину.

Желая пресечь слухи о том, что ему наставили рога, а над его недоступной системой безопасности надругались, Элмер пытался замолчать события прошлой ночи. Но хоть и рассчитывал скрыть случившееся от прессы, все же одна из служанок, пораженная картиной бегства, разболтала о нем.

Не успел Лизандер, заплетая ногами, забрести во двор, как дюжина линз телекамер уставилась на него, а офицер иммиграционной службы сгреб его в охапку и, заведя руки за спину, заявил:

– Собирайся-ка обратно в Англию, любовничек.

– Но я не могу, – запротестовал Лизандер. – Я завтра собираюсь в Диснейленд. Мне нужно получить автограф у Утенка Дональда. Привет, Миссис Экс, – он качнулся в сторону появившейся из ближайшего стойла длинной желтой морды.

– Вы никуда не поедете. А теперь пройдемте.

– Да я побегу, если вы хотите знать, – сказал Лизандер, когда ему в позвоночник уперся пистолет.

– Не умничай, красавчик.

– А как же мои клюшки?

– Все твое барахло уже упаковано.

– Но я не попрощался ни с Мартой, ни с Шерри. Не рассказал о том, как без единого выстрела оказался внизу, на земле. О, мистер Депортатор, что же делать? – пропел Лизандер немелодично, делая несколько па. – Я хотел съездить в Диснейленд, а вы отправляете меня назад...

– Двигай, – зарычали иммиграционный офицер и все охранники Элмера.

В конце концов Лизандера заперли на ночь протрезветь, чтобы наутро выслать первым же самолетом. Близнецы примчались с большим конвертом, уже когда его изолировали. Внутри находились серебряная ручка от Тиффани с брелком в виде клюшки для поло, десять тысяч долларов и торопливо написанная Мартой записка:

МилыйЛизандер, извини, чтоэто всего лишь конверт, но теперь, когда тебя нет, Элмер от меня не отходит. А ведь ты знаешь, как заставить мужей ревновать. Я позвоню тебе, когда приеду в Англию, скорее всего на скачки в Эскоте. С любовью, Марта».

Чувствуя себя миллиардером с набитыми сотенными карманами, Лизандер взял билет в первый класс. Он пытался сконцентрировать свое внимание на объявлениях стюардессы о запасных выходах и спасательных жилетах. Ведь теперь в случае аварии самолета у него не будет спасительной карточки Марты.

Затем, взглянув на поданную ему другой мило улыбавшейся стюардессой газету, он чуть не подпрыгнул до потолка самолета, наверное, только привязные ремни не позволили ему это сделать. Глядя на него, улыбалась Марта. Фотография была сделана еще до того, как она похудела. Там же была фотография совершенно отталкивающего Элмера, а также снимок его розового дворца, сопровождаемый подписью «ФОРТ НОКС ВЗЛОМАН», и еще, о Боже, портрет самого Лизандера в окружении офицеров иммиграционной службы, хихикающего и шатающегося, словно деревенский дурачок.

В полном онемении он какое-то время пробегал текст. Тут было много болтовни о том, что система безопасности «Сафус» была преодолена и что национальные секреты под угрозой раскрытия. Приводилась цитата из высказываний Элмера: «Это была всего лишь размолвка двух любящих, но теперь мы с Мартой вместе».

Лизандер в недоумении помотал головой. Когда самолет стал выруливать на взлетную полосу, он вновь откинулся на спинку сиденья, тем более что очаровательная блондинка в кресле через проход читала другую газету с заголовком над всей полосой «ЗАБАВА МАРТЫ ВЫДВОРЕНА ИЗ СТРАНЫ ПОД ПИСТОЛЕТОМ» и огромной фотографией его самого, выглядевшего форменным ослом. И какого черта теперь что-то говорить Долли и отцу? Хотя, может быть, слухи об истории не дойдут до Англии. Элмера там никто не знал. Хорошо хоть есть надежда, что этот ублюдок больше не будет так обходиться с Мартой.

Что ж, если шампанское открыто, его надо пить. Среди товаров, разносимых по самолету и продававшихся беспошлинно, оказались колоды карт. Разговорившись с полным улыбавшимся соседом-ирландцем, Лизандер открыл в нем собутыльника и прекрасного игрока в покер.

К тому времени, как самолет достиг Хитроу, Лизандер уже спустил серебряную ручку от Тиффани и большую часть из десяти тысяч Марты, но все же ему хватило на плитку «Тоблерона» для Джека, «Фракас» для Долли и бутылку виски для соседа Ферди.

Перед приземлением блондинка, сидевшая через проход, надолго пропала в туалете и вернулась оттуда еще более ошеломительной – очевидно, наводя шарм для того, кто будет ее встречать. Когда же она прошла мимо, восхищение Лизандера вдруг уступило место внезапной душевной боли. Он не сразу понял ее причину. Затем вспомнил запах: духи «Диориссимо». Его мать душилась только ими.

Когда Лизандер первый раз вернулся из приготовительной школы, он был в жутком смятении и мама смочила носовой платок духами, чтобы ему спокойнее спалось. И сейчас он откинулся в кресле, чтобы унять пугающее чувство одиночества. Машинально после приземления он направился было к телефонной будке – успокоить ее: он цел и невредим.

– Единственное мое счастье, когда мои дети возвращаются в Англию, – обычно говорила мать, но Лизандер всегда знал, что именно его возвращение делает ее самой счастливой.

Похмелье от шампанского, а также сырой, темный, холодный январский вечер не способствовали поднятию духа. После прохождения таможни на выходе из аэропорта его ослепили вспышки фотокамер и оглушили крики;

– Вот он... Сюда, Сенди...

К счастью, Лизандер уже имел необходимую подготовку. Да и избавиться от этой своры было полегче, чем от собак Элмера.

– Можем мы долететь, как черти, до Фонтейн-стрит в Фулеме? – выпалил он таксисту. – И, если не возражаете, я возьму вашу «Ивнинг стандарт».

Просмотрев отчеты о скачках, Лизандер открыл первую полосу газеты и обнаружил на ней собственную огромную фотографию и заголовок: «БРИТАНСКИЙ ПАРЛАМЕНТ ВЫЗЫВАЕТ «ТАИНСТВЕННОГО НАЛЕТЧИКА» НА ПУБЛИЧНЫЙ ДОПРОС».

Анализируя детали, Лизандер всю дорогу до Лондона сидел на заднем сиденье со светом.

– Я доплачу вам за расход электричества, – сказал он, возвращая «Стандарт».

– В Уорфе, видимо, прикармливают какую-то фантастическую птицу, – проговорил водитель, когда машина запрыгала по овощам, разбросанным по Нортэнд-роуд.

Слава Богу, Долли находилась еще в Париже.

Лондон был в одном из лучших своих настроений. В большинстве магазинов проводили распродажу, жесткий восточный ветер примораживал тротуары и водостоки.

– Хвоста вроде нет, – успокоил его водитель, поворачивая на Фонтейн-стрит.

5

Фонтейн-стрит была очаровательной викторианской террасой, обсаженной вишневыми деревьями. Дом номер 10 достался Ферди за низкую арендную плату, потому что был выставлен на продажу, а известно: покупают лучше, когда в доме есть жильцы. Ферди перекрасил бутылочно-зеленую дверь под цвет красных роз, растущих у розоватых стен.

Игнорируя пустые мусорные баки и двух буйно-пьяных молодцов, Лизандер прошел внутрь. Среди рекламных плакатиков от декораторов, мойщиков окон и компаний по перевозкам обнаружилась почтовая карточка от Долли, сообщавшей, что скучает и прибывает завтра. Он не стал вскрывать гору коричневых конвертов. Благодарение небу, к работе у Балленштейнов ему приступать только в марте. Этим он обязан отцу, который в услугу за услугу принял сына Родни Балленштейна в свою модную школу. Визитные карточки всех закадычных друзей Лизандера также лежали на столе в гостиной.

Дом выглядел потрясающе аккуратно – а ведь сегодня даже не был день уборщика-филиппинца. Лизандер включил искусственный камин, свет которого заиграл тенями на темно-красных обоях. В холодильнике за следующей дверью он обнаружил «Био-йогурт», розовый сок грейпфрута (должно быть, Ферди на одной из его бесконечных диет), ветчину, шотландские яйца и бутылку «Мюэ».

Он успел подкрепиться изрядной порцией ветчины и остатками виски Ферди, когда в почтовый ящик с глухим стуком упал конверт. Адресованный ему, он имел и приписку: ««СРОЧНО И ЛИЧНО».

«Дорогой Хоукли», – читал Лизандер, хихикая, и потребовалось несколько секунд, чтобы он понял: «Балленштейн» – фирма, основанная давно и крайне дорожащая своей репутацией, поэтому, с точки зрения последнего неудачного паблисити Лизандера, работа не могла его ждать».

Причина заключалась в том, что Родни Балленштейн был не только партнером по бизнесу Элмера Уинтертона, но еще и имел новую потаскушку-жену, которой совершенно не доверял, а также очаровательную любовницу, над которой усердно работал. Поэтому у Родни не было намерения нанять бездельника Лизандера, чтобы тот занимался в его конторе опустошительной деятельностью.

– Черт траханый!

Лизандер скомкал письмо и бросил его в газовый камин.

В этот момент открылась входная дверь, послышался бешеный стук когтей и собака Джек Рассел влетела пулей, тявкая, перебирая всеми четырьмя лапами по полу и приветствуя хозяина.

Вслед за Джеком вошел Ферди, неся пустые мусорные ведра.

– Привет, – сказал он, швыряя на стол «Ивнинг стандарт». – А я жду тебя.

Фердинанд Фитцджеральд был посредником при купле-продаже, шустрым, как муха, и настолько коммерчески хватким, насколько Лизандер непрактичными простодушным. Школьный друг Лизандера, он работал и агентом по продаже недвижимости, и его дела, несмотря на экономический спад, шли весьма недурно. Ферди не только торговал домами, но и посещал вечеринки в поисках новых знакомых, оставшихся ночевать на Фонтейн-стрит, после чего уже на следующий день к полудню они, приобретя буклеты его фирмы, становились закадычными друзьями, приезжающими в Лондон покутить. Слабостью Ферди был Лизандер, которым он восхищался и которого защищал. Ферди оплачивал его счета, покрывал приключения в старших классах и, если бы понадобилось, мог пойти и на смерть.

Очень полный, с двойным подбородком и розовыми щеками, он не производил впечатление смышленого человека, хотя был им, а скорее напоминал свежевыбритого комика, силящегося прилизанными назад волосами походить на пуританина. Веселье, впрочем, и не покидало его. Он и Лизандер представлялись друзьями как мистер Фиксит и мистер Факсит.

Ферди повесил свое длинное пальто цвета морской волны в холле, сегодня пуританин взял в нем верх, особенно когда Лизандер, все выкладывавший сразу, рассказал ему и о крахе в Палм-Бич, и о потере работы у Балленштейна.

– Хорошенькое дело – быть уволенным, еще и не приступив к работе, – ворчал Лизандер, скармливая шотландские яйца ластящемуся Джеку.

– Тебе надо было подписать контракт перед отъездом, – с укором сказал Ферди. – А он так и остался на кухонном столе.

– Нет ли тут какой юридической зацепки? – спросил Лизандер. – Я просто раздавлен. На что же мне содержать Джека и лошадей?

Пока Ферди изучал письмо Балленштейна, Лизандер достал шампанское из холодильника, открыл бутылку и бросил пробку на пол. Ферди ее поднял.

– Ты живешь в пробковой комнате, Лизандер. К сожалению, тебе не хватает прилежания Пруста. Пока ты отсутствовал, в доме был порядок. Аннунциате потребовалось два дня, чтобы вынести грязь из твоей комнаты. Даже уважающая себя свинья не стала бы там ночевать. И сегодня ночью будешь спать на софе. Я взял ее напрокат для Матта Гибсона, и это его «Мюэ» и его шотландские яйца ты скармливаешь своей здорово избалованной собаке. Посмотрел бы, как Джек царапался во все двери по дороге. А это просто отвратительно.

Ферди достал два ошметка сала от ветчины из искусственного камина.

– Сколько раз тебе говорить? Это же не настоящий огонь.

– Ты не хочешь послушать о Палм-Бич?

– Не особенно. Я почти все знаю из «Стандарт». Посмотри ее, потом обсудим.

– Я как раз это и делаю, – теперь Лизандер скармливал Джеку «Тоблерон» и, перевернув газету, принесенную Ферди, «Ивнинг стандарт» более позднего выпуска, пытался ее читать.

– «Истэндерз» через минуту, – он включил телевизор. – Потом пойдем пошатаемся по клубам, Ферд. Мой кредит уже настолько превышен, что можно спокойно увеличивать еще. Мне только обязательно надо оплатить мой гороскоп, – добавил Лизандер, переключаясь на Сифакс и Патрика Уолкена.

– Я предсказываю тебе долговую тюрьму, – сказал Ферди.

Повернувшись от телевизора, он увидел, что Лизандер лежа вскрывает коричневые конверты. Счета были ужасающими.

– Беркликард, Ледброук, Фокстрот Оскар, Трампс, Бритиш телеком, – перечислил Ферди. – Господи, телефонные счета длиннее твоего номера.

– Но здесь же не только мои.

– Все международные переговоры – твои с Долли. А какого черта ты отправил семьсот фунтов Джанет Реджер?

– Рождественский подарок Долли.

– И это еще без счетов от сапожников, седельников, ветеринаров, Интерфлоры, продуктовых, оплаты обмундирования, кузнеца; а вот письмо, где говорится, что чек за оплату спиртного не принят из-за отсутствия твоих денег в банке. Как ты умудрился выписать им чек на пятьсот фунтов?

– Та девица с большими сиськами позволила мне взять все в долг. Да это обычное дело, когда устраивается вечеринка.

Наполнив свой стакан, Лизандер налил в чашку Джека.

– В Палм-Бич я видел спутник. Скачки можно наблюдать двадцать четыре часа в сутки. Давай-ка посмотрим телевизор. Через минуту «Программа».

– Нечего тебе смотреть, – огрызнулся Ферди, аккуратно собирая счета в стопку, а коричневые конверты отправляя в корзину для бумаг. – Ты должен мне за четыре месяца аренды и завтра уже наконец можешь пойти и наняться на работу.

Лизандера передернуло.

– Сначала найди мне работу. А вообще-то я нуждаюсь в отдыхе.

– Матт Гибсон скопил пособие по безработице за шесть месяцев и теперь катается на лыжах, – неумолимо сказал Ферди.

– Я еще за всю свою жизнь никогда не копил. О'кей, завтра поеду вымогать у папочки.

Зная, как Лизандер не любит встречаться с отцом, Ферди смягчился. Позвонив приятелю, ищущему работников, Роджеру Уэствуду, он попросил его на следующий день встретиться с Лизандером.

– Есть президентская работа, – сказал Ферди, кладя трубку. – У фирмы два агентства по снабжению и поло-клуб. В конце концов, в лошадях-то ты хоть разбираешься.

Но, повернувшись, он обнаружил Лизандера крепко спящим в обнимку с Джеком, как с плюшевым медвежонком. Выглядел он не старше двенадцати. Лизандер обладал способностью спать где угодно, свернувшись калачиком на солнышке, как кот. Вздохнув, Ферди снял с него башмаки и укрыл собственным пуховым одеялом.

Ферди провел отвратительное утро с несколькими арабами (которые понятия не имели, что же им все-таки нужно, и безобразно говорили по-английски), водя их по кварталу с шикарными квартирами в Челси Харбур. Погода была еще хуже, чем вчера. Как назло рядом ни одного парковочного счетчика, и ему пришлось подъехать на своем «БМВ» к стоянке, заставив арабов пройти пару сотен ярдов под злым восточным ветром, разметавшим их накидки. И они так ко всему придирались, что Ферди счел за лучшее сбежать. Вместо того чтобы доставить арабов в Кларидж, он впихнул их в такси и вернулся к знакомому портье, который часто информировал его о вновь прибывших покупателях, желающих познакомиться с рынком квартир.

Позвонив в контору из машины, он узнал, что греческая чета вела переговоры о доме на Реднор-Уок стоимостью в полмиллиона фунтов.

Прозевав двенадцать тысяч комиссионных, Ферди плюнул на свою многолетнюю диету и уничтожил две беконные колбаски. Желая удостовериться, в курсе ли Лизандер о договоренности с Роджером Уэствудом, Ферди позвонил и ему и не получил ответа. Он выругался. Роджер был нужным человеком, потому что люди, которых он устраивал на работу, всегда имели прибыль от перепродажи домов. Отправляя к нему Лизандера, Ферди ставил на карту собственную репутацию. Пожалуй, лучше вернуться на Фонтейн-стрит и посмотреть, что там делается.

Лизандер выглядел уступчивым, а делал только то, что хотел. Ферди вспомнился живший в их семье английский сеттер, красивый, милый от природы, толстый, но настолько хитрый, что не поддавался никакой дрессировке, а реагировал только на сучек.

Дома царил хаос. Имущество Лизандера было разбросано, как листья осенью. Музыкальные и видеокассеты, телефонные книги, стаканы, остатки завтрака, переполненные пепельницы, страницы «Сан» с отчетами о скачках и несколько галстуков в беспорядке заполнили всю гостиную. Лизандер, уже одетый перед встречей, звонил Ледброуку.

– Какого черта ты не закрыл дверь в мою спальню? Ферди вырвал мокасину от Гуччи из пасти Джека.

– И почему ты выглядишь так?

Лизандер оглядел помятый серый костюм и рубашку в белую и голубую полоску.

, – Просто я надел те вещи, которые меньше всего нуждались в утюге, – сказал он, оправдываясь.

Ферди мрачно подумал, что Лизандер стащил бы одну из его рубашек, если бы они не были ему велики, и вдруг увидел пустую бутылку «Мюэ» в корзине для бумаг.

– Ты пил.

– Всего лишь полбутылки.

– Ты, мать твою, на шампанское еще не заработал.

– Я нет, – самодовольно согласился Лизандер. – Но одна невероятно милая девчушка привезла мне его из «Скорпиона». Она оставила свою визитную карточку.

Посмотрев на нее, Ферди издал стон:

– Бетти Джонсон! Ты что, сумасшедший? Это же одна из лучших журналисток в Англии.

– Ну да, она была со мной так мила и сказала, что прочитала всю дешевую информацию из Палм-Бич и теперь хочет предоставить мне возможность рассказать историю такой, как она была, а если я расскажу ей о Марте и Шерри, «Скорпион» выдаст мне «феррари». Ферди побелел:

– Надеюсь, ты не согласился?

– Конечно, нет, – Лизандер напустил на себя добродетельный вид. – Я не могу так поступить по отношению к Марте. Опять же и Долли это очень не понравится. Я наговорил ей на диктофон про то, как мне было приятно убегать от Элмера и видеть Шерри. Она сделала несколько фотографий и сказала, что может подыскать работу манекенщиком.

– Господи, когда ты поумнеешь? – Ферди был в отчаянии, но на упреки времени не оставалось.

Вздохнув, он поправил галстук Лизандеру, прошелся еще раз по его башмакам, наводя лоск, и стряхнул белые шерстинки Джека с костюма. Затем положил по. визитной карточке Роджера Уэствуда в каждый из нагрудных карманов Лизандера и во внутренние карманы, а в отложные манжеты записку – все от А до Я, как позвонить с дороги. Наконец он впихнул в рот Лизан-дера мятную экстражвачку, чтобы перебить перегар от шампанского, а также отдал свою последнюю двадцатифунтовую банкноту на тот случай, если понадобятся наличные.

– И еще, не забудь направить разговор с Роджером на скачки. Это единственное, в чем ты хоть сколько-нибудь соображаешь и чем можешь заинтересовать. И у тебя уже нет времени на просмотр «Нейборз». Шевелись.

Лихой водитель Лизандер прибыл к офису Роджера около Холборна на десять минут раньше назначенного и остановил свой побитый темно-зеленый «гольф» возле магазина по продаже телеаппаратуры, чтобы досмотреть «Нейборз»: участники вышли на старт в 2.15. Он был прав, болея за темно-коричневую кобылу, она действительно здорово выглядела. «Нейборз» закончилась объятиями, и это напомнило Лизандеру о возвращении этим вечером Долли. Обеспокоенная побочным эффектом от противозачаточных пилюль, которые она принимала с четырнадцати лет, Долли недавно от них отказалась, поэтому Лизандер решил, что есть смысл заскочить в соседнюю аптеку за презервативами. Он стоял у прилавка, думал о расцветке презервативов – Долли была очень требовательной, – а в магазин буквально влетела девушка, сопровождаемая звуками, напоминающими грохот тазов.

Она была очень высокой и тонкой, с прекрасными светлыми волосами, откинутыми назад, приятным ненакрашенным лицом, с черепаховым зажимом для волос. Одетая не по сезону, в серое платье-миди, девушка издавала нервные и панические звуки, словно жираф, сбежавший из зоопарка в час пик.

– Мне нужен гель для глаз, – объявила особа высоким дрожащим голосом. – Нет, не этот, а тот, что проверяли на животных. Целых три тюбика. Я буду много плакать в ближайшие дни. Меня только что бросил муж.

И сразу разрыдалась.

Аптекарь, бросившийся ее обслуживать, поскольку его помощница все никак не возвращалась с обеда, был в смятении. Его лицо стало малиновым, а маленькие глазки забегали, ища путь к спасению. Лизандер не смог сдержаться. Бросившись вперед и опрокинув по дороге подставку для пинцетов, он обнял девушку за содрогающиеся плечи. Мягко подведя ее к креслу для пенсионеров, плюхнулся рядом на коробку бледно-голубых «Клиникс» и начал осушать слезы.

– Бедняжка, вот же изверг. Да он вернется.

– Никогда, никогда, – выпалила девушка.

– Сходи и приготовь чашечку чая, Диана, – раздраженно сказал аптекарь своей помощнице, которая, сгибаясь под тяжестью сумок, вошла бочком, стараясь остаться незамеченной, а теперь таращила глаза на Лизандера.

Постепенно между всхлипываниями и вздохами Лизандер выяснил, что имя несчастной красотки Рэчел и что ее муж Борис – русский диссидент и помощник дирижера оркестра лондонского «Метрополитен».

– Ему никак не удается выступить перед публикой, этот выродок Раннальдини, музыкальный директор лондонского «Мет», не дает ему шанс. Сочинения Бориса прекрасны, но их никто не включает в программу, потому что они очень трудны.

– Очевидно, что-то связанное с бросанием кастрюли? – с надеждой спросил Лизандер.

– Да, если вы имеете в виду тональность, – сказала девушка, постепенно успокаиваясь. – А Раннальдини мог бы помочь, но он ревнует к гению Бориса. Он так и сказал, что сочинения Бориса опустошают концертные залы. Спасибо, – добавила она, обращаясь к Диане, помощнице аптекаря, переодевшейся в белый халат, посвежее подкрасившейся и сильнее надушившейся дрянными духами, благодаря ее за чашку бледного чая.

– Вы так все добры. И Борис добрый по натуре, – продолжала Рэчел в отчаянии, – но, находясь в России, он был совершенно подавлен отсутствием перспектив, а у нас еще и маленькие дети, которые совершенно вымотали ему нервы в тесной квартире.

– Но это же не причина для ухода из семьи, – негодующе произнес Лизандер. – Выпейте хоть этого ужасного чая, на самом деле вам нужно что-нибудь покрепче.

Взяв чашку дрожащей рукой, Рэчел так много разлила, что поставила ее обратно.

– Борис влюбился в одну меццо, которую зовут Хлоя, – объявила она с несчастным видом. – И как раз сейчас лондонский «Мет» записывает «Отелло». Она поет Эмилию и встречается с ним постоянно, а Раннальдини только всячески поощряет это.

– Вот же дерьмо, – пнул другую коробку голубых «Клинике» Лизандер.

– Я в таком отчаянии, – продолжала Рэчел, всхлипывая, – сегодня утром пошла к Раннальдини и даже прорвалась через секретаря. Раннальдини имел наглость предложить мне джин и тоник и сказал, что он не понимает, из-за чего я устраиваю переполох. Мой муж занимается «делом», – Рэчел передохнула на этом слове, – маэстро отметил новую глубину в сочинениях Бориса и творческий взлет Хлои. Этот Раннальдини просто дьявол, он развратит кого угодно.

Она захлюпала.

Расплющив один ящик «Клинике», Лизандер доконал и другой. Из-за медленной работы Дианы, которая с интересом посматривала на симпатичную парочку, а впрочем, не только она, в аптеке выстроилась очередь, и многие уже были готовы скандалить. Аптекарь, увидев, что некоторые постоянные покупатели стесняются при таком стечении народа спросить свои лекарства от геморроя или от хронического запора, решил принять некоторые меры. Он кашлянул, а когда Лизандер не обратил на это внимания, прямо сказал ему и Рэчел, что им нельзя оставаться в помещении навечно.

– О, конечно же, нет, – Рэчел в замешательстве потерла лоб. – Господи, мне же нужно забрать детей.

– А где они? – спросил Лизандер, сидевший теперь рядом с ней на корточках и ощущавший отек в ногах.

– У моей подруги.

– Значит, так, сейчас мы найдем забегаловку, откуда позвоним ей. А потом я вас туда отвезу.

Полдень Ферди бы таким же неблагодарным, как и утро. Богач-немец, для которого он выискивал недвижимость уже несколько месяцев, внезапно сделал покупку за два миллиона фунтов у конкурирующего агента, и дело, которое выглядело уже почти выгоревшим, провалилось. Теперь, вернувшись вечером домой замерзшим и выжатым, Ферди бросился отвечать на поздний телефонный звонок.

Это был Роджер Уэствуд в гневе. Он сообщил, что обедал с главой директоров «ПР»фирмы и отпросился в контору для встречи с Лизандером.

– А этот негодяй так и не появился. И даже не позвонил. Господи, какой же это идиот так распорядился?

У Ферди по спине поползли мурашки.

– Лизандер вышел отсюда в половине второго, Роджер Я не понимаю, как он не смог найти контору.

– Что ж, он потерял клевую работу. После этого, Ферди, я предупреждаю, чтобы ты предлагал мне только хорошее.

– Послушай, я действительно виноват... Но Роджер уже бросил трубку.

«Пожалуй, мне еще рановато получать инфаркт, – подумал Ферди. – Какого черта Лизандер так со мной обошелся?».

Найдя выключатель, он зажег свет и тут обнаружил погром в доме. Джек, которому осточертело одиночество, сгрыз несколько бобин с магнитофонной пленкой. Неповрежденные Ферди поставил на место.

На кухне ничего не было убрано в холодильник. Молоко прокисло, розовый сок грейпфрута стал тепловатым. Остатки виски Лизандер вылакал прошлой ночью. В ярости Ферди съел четверть фунта сыра и оставшиеся шотландские яйца. Его размышления прервал Джек, вдруг прыгнувший на софу и уставившийся в окно, весь в напряжении и отчаянно виляя обрубком хвоста.

Ферди нехотя подошел к нему и тут же выругался, не веря своим глазам. Пошатываясь, по улице спускались Лизандер рука об руку с каким-то слепцом, и их обоих безропотно вела за собой собака-поводырь. Ферди распахнул окно.

– Мы два маленьких ягненка, которые заблудились. Бе-е, бе-е, бе-е, – запели немузыкально слепец и Лизандер, мотаясь поперек дороги.

Повсюду стали открываться окна. Пьяные геи напротив чуть не свалились с балкона. Прохожие останавливались и глазели на Лизандера, задержавшегося у парадного входа. Разломав плитку шоколада, он скормил ее пустившей слюни собаке-поводырю, затем достал последнюю из денег Ферди пятерку и вручил ее слепцу. Он так долго пытался вставить ключ в замок, что Ферди открыл ему сам. Волосы Лизандера свисали прямо на лицо. Поблекший оранжевый загар приобрел голубоватый оттенок.

– Боже, как холодно!

Выпрямиться после приветствия Джека Лизандеру удалось с трудом.

– Где ты, мать твою, был? – завопил Ферди.

– В «Козле и бутсах», – сказал Лизандер, икнув.

– Почему ты не явился на встречу?

– О Господи! – Лизандер прижал ладонь к раскрытому рту. – Совсем забыл. Это действительно моя вина. Нужно позвонить и все объяснить. Я ведь только заскочил в аптеку прихватить несколько презервативов, как вбежала эта несчастная-пренесчастная девушка за гелем для глаз. Ты представляешь? Ее только что оставил муж.

– О нет! – застонал Ферди.

– Должен же я был за ней присмотреть, – мягко опустив Джека на пол, Лизандер побрел в кухню, где стояла раздражающе пустая бутылка из-под виски. – Она так печальна и так прекрасна, и у нее восхитительные детишки. Боже, я так люблю малышей. А муж – русский неудачник. Мы вернулись в квартиру, по дороге прихватив бутылочку. Я услышал рассказ об этом ублюдке Раннальдини, сбивающем ее мужа с пути истинного. Она говорит, что это просто легендарная личность.

– Легендарная трудность, – огрызнулся Ферди.

С растущим раздражением он наблюдал, как Лизандер достал из холодильника банку «Педигри Пал», выложил ее содержимое в голубую чашку бристольского стекла, которая вообще обычно стояла в гостиной, и разбросал собачьи бисквиты по всему полу.

– Это ты о ком? – спросил Лизандер.

О Раннальдини. Это, пожалуй, величайший дирижер мира. Господи, какой же ты обыватель.

– А, ну да, это же босс Бориса. Рэчел сыграла мне кое-что из сочинений мужа. Звучит ужасно – словно в родильной палате стадо буйволов. Но это напоминало ей о нем, и она опять принялась плакать, я ее успокаивал, и как раз вернулся Борис. Он решил с ней не расставаться. Здоровенный такой тип, вовсе не выглядит доходягой. Он подбил мне глаз, и мне пришлось отбиваться от него ногами.

– Воспользовался бы гелем, – сказал Ферди, гневно сметая собачьи бисквиты. – Ну что ж, ты прохлопал неплохо оплачиваемую работенку.

– Виноват, Ферд. Но я действительно не мог ее так просто оставить. А тут еще одна проблема – угнали мой автомобиль. Когда я вышел из ее квартиры на Дрейк-стрит, машины не было.

– Может быть, его отбуксировала полиция, – Ферди яростно сбрасывал тарелки и кружки в посудомойку.

– Вряд ли. По пути домой я заглянул к «Оддбинзу» выпить шампанского. Мне разрешили воспользоваться телефоном. Затем я пошел в «Козел и бутсы», где встретил Сида, того слепца. У него просто потрясающая собака-поводырь; а кличка – Бесси. Жако, ты должен ее полюбить.

Он открыл кухонную дверь, и Джек выскочил, впустив порыв ледяного ветра.

– Давай-ка позвоним в полицию и заявим о пропаже твоего автомобиля, – сказал Ферди.

– Рэчел в моем вкусе, прекрасна и длиннонога, – Лизандер взглянул на свои часы. – О черт, я же пропустил «Коронейшн-стрит».

Направившись в гостиную, он включил телевизор.

– Я хочу узнать, кто выиграл заезд 2.15. Где дистанционное управление?

Но как только он открыл коробку с записями, стоящую на полу, и стал в ней рыться, подошел Ферди и ее захлопнул.

– Заткнись, – прорычал он, – и отправляйся в свою траханую постель.

Утром Ферди смягчился, потому что Лизандер проснулся, как это часто бывало, в слезах о матери.

– О Ферд, мне снилось, что она жива, но из-за тумана я не смог ее найти.

Мокрый от пота, с покрасневшими, округлившимися от страха глазами, разметав все постельное белье по гостиной, Лизандер дрожащей рукой взял сигарету.

Подавленный отчаянием, он принялся за исчезающие пузырьки «Алка Зельцер», которую принес ему Ферди. Мультики, которые обычно вызывали радостные вопли, теперь смотрелись без улыбки. Более того, он даже не включил «Кифакс», где сообщали о дневных забегах, и не заинтересовался собственным гороскопом.

– Ну что Рассел Гран болтает о романтическом дне для Рыб, если я должен ехать к папочке и выпрашивать у него деньги?

Дрожь возобновилась.

Ферди вздохнул. Поскольку автомобиль Лизандера найден не был, а он собирался быть во «Флитли», общественной школе в Глостершире, где его отец директорствовал, к одиннадцати тридцати, Ферди согласился отвезти его туда за вознаграждение. Но не столько ради этого, сколько для того, чтобы сослаться в своей конторе на занятость осмотром недвижимости.

– Впихни что-нибудь в себя, – ворчал он на Лизандера. – Ты же не ел со вчерашнего утра.

– Меня тошнит.

Лизандер дернулся, когда зазвонил телефон, подсознательно надеясь, что звонит его мать и ее смерть – просто ужасный сон.

Взяв трубку, Ферди слушал с минуту, прежде чем рявкнуть: – Его здесь нет, а если бы и был, ничего не мог бы сказать по этому поводу, – и швырнуть ее.

– Скоро тебе будет совсем тошно. Звонили из «Сан». Бетти Джонсон уже чем-то обескуражила всех в «Скорпионе». Через секунду они устроят хай под дверью. Лучше смотаться.

Продавец периодики на углу поместил «Скорпион» над «Файнэншнл тайме» и «Эстейд эджентс газетт».

– Вновь взялись за любовничка, – с ухмылкой сказал продавец, обращаясь к Ферди. – Напомни ему, что за ним шестьдесят фунтов.

– Я сам в списке его должников, – ответил Ферди, хватая пакет ирисок. – О Господи!

На первой полосе «Скорпиона» красовалась смешная, откровенная и очаровательная фотография Лизан-дера в лиственном орнаменте, прикрытого только фланелькой. «КТО ОСУДИТ МАРТУ УИНТЕРТОН?» вопрошал заголовок.

– Какого черта ты позировал Бетти Джонсон почти голым? – спросил Ферди, возвращаясь в машину.

– Когда она пришла, я как раз принимал душ, – хмуро объяснил Лизандер.

Лизандер, которого Ферди называл еще и Джеффри Бойкотирующий Чтение, тем не менее осознавал весь ужас положения, когда «БМВ» наконец выбрался с напряженной автомобильной трассы на магистраль М4.

«Умереть можно красиво, – с трудом разбирал Лизандер. – И когда зазвучали выстрелы охранников Элмеpa, он был к этому уже близок. Словно замороженный свистом пуль, Лизандер мог сойти запросто за статую Адониса (а это еще кто такой?) в залитом лунным светом саду!»

«Я же все-таки жокей», – сказал двадцатидвухлетний юноша, у которого не может быть проблем и на скачках, если уж ему удалось преодолеть элмеровское двадцатифутовое электризуемое заграждение без лошади».

– Боже, вот и продолжение обо мне, «младшем сыне Дэвида Хоукли Топорика, директора «Флитли», одной из самых модных средних школ в Англии (оплата – 12 000 фунтов стерлингов в год). Возможно, отец окажет достойный прием нахальному Лизандеру».

– Иисусе, эта Бетти просто тварь, – произнес Лизандер разъяренно. – Она обещала ничего не публиковать из моего рассказа. Если бы я знал, взял бы их «феррари». И уж лучше я сам покажу все отцу, чем это сделает какой-нибудь «доброжелатель». Слава Богу, что «Скорпион» запрещен во «Флитли». Долли, разумеется, тоже не обрадуется. Ох, мне очень, очень плохо.

Он закурил сигарету, но вскоре натужно закашлялся, роняя пепел и обертки в салоне автомобиля Ферди.

– Ну это уж просто бесстыдство, – неодобрительно сказал Лизандер, когда они потащились по скоростной полосе за недопустимо медленно едущей блондинкой в «порше». И Ферди пришлось ее обойти.

– Должно быть, она водит катафалки.

Лизандер обернулся, чтобы рассмотреть ее, и тут же переменил свое мнение:

– Хотя вполне миленькая. Наверное, недавно получила права. Похожа на девушку из соседнего дома. Ты еще ее не трахнул?

Ферди мрачно кивнул:

– Мы чертовски хорошо провели четыре дня, пока ты был в Пал м-Бич. Я даже возил ее в Сан-Лоренцо. Затем она заявила, что выходит замуж и улетает в Австралию и что со мной всего лишь практиковалась.

Ферди преподнес все в шутливой форме, но Лизандер почувствовал скрытую обиду. Ему очень хотелось, чтобы его друг научился соблазнять девушек так же, как и он сам.

– Безмозглая корова, – сердито заключил он, а затем подбодрил Ферди после того, как тот съехал с автострады: – Боже, а ты ловко управляешься с этим автомобилем. Я бы не доехал так быстро даже ночью.

Когда они добрались до Флитли с его небогатым растительностью зимним пейзажем, тропками в снегу и ледяным ветром, колышущим выцветшую траву по опушкам, Джек начал принюхиваться к запахам родного края, а Лизандер помрачнел.

– Я не могу свыкнуться с тем, что ее здесь нет, – произнес он, надвигая подаренную Шерри бейсбольную кепку на нос.

Он так и не мог понять, почему мать оставалась женой его отца, человека с высокомерно жесткими губами, чопорного. Но, делая жест, он купил в деревушке Флитли бутылку портвейна и пакет «Свупа» для папиного попугая Симонидеса.

Усадьба школы «Флитли» была когда-то обителью герцогов. Теперь об этом напоминали только железные ворота с каменными львами по краям, аллея высоких, с голыми стволами конских каштанов и сам дом, серо-желтый, в георгианском стиле. Вокруг же, как грибы после дождя, выросли аудитории, лаборатории, гимнастические залы и жилые помещения для наставников и детей. Огромное озеро превратили в плавательный бассейн.

«Теперь Артуру и Тини негде пастись», – подумал Лизандер, оглядывая вытянувшиеся серебристо-зеленые игровые поляны.

– О нет! – раздался визг.

Конюшню, где он и его мать держали лошадей, давно разобрали, чтобы расчистить место для новой музыкальной школы, стоимостью благодаря стараниям секретарши отца миссис Кольман дошедшей уже до трехсот тысяч фунтов стерлингов.

– Ты войдешь? – спросил Лизандер Ферди. Тот покачал головой:

– Мне нужно еще несколько звонков сделать. Хотя Ферди был в числе лучших учеников и первым заработал миллион среди старших ребят, все же директор никогда не забывал, что лучший приятель его сына продавал другим мальчикам спиртные напитки, сигареты и презервативы, да еще по ценам черного рынка.

– Ну так я Джека оставлю с тобой, – сказал Лизандер, – а то Симонидес доводит его до истерики, имитируя собачий лай. О Боже, надеюсь, папочка в духе.

Дэвид Хоукли руководил одной из лучших школ в стране. Прозванный воспитанниками Топориком за резкость выражений, он был блестящ и как учитель, и как администратор, безжалостно подавивший все романтические мечтания и сделавшийся великолепным, классического стиля ученым своего поколения. Обладатель замечательной внешности, бледный, патрицианского типа, с плотно сжатыми губами, как первый герцог Веллингтон, экстравагантно подстриженный седеющий брюнет, Хоукли производил впечатление человека с глубоко спрятанным внутренним огнем, постоянными сражениями, подобными битвам на Пиринеях и при Ватерлоо, сражениями с отчаянием и могуществом тьмы.

Несгибаемый по натуре, он был особенно жестоким со своим младшим сыном, поскольку его последняя жена Пиппа уж слишком восхищалась юношей. И особенно волновали Пиппу в Лизандере широко расставленные голубовато-зеленые глаза, еще больше раскрывающиеся в минуты раздумий, пышные блестящие каштановые волосы, ниспадающие на лоб, и милая искренняя улыбка, совершенно преображающая лицо. Нравились Пиппе его какая-то беспомощность, безответственность, мечтательность, смех в неподходящую минуту.

Лизандер был совсем не похож на старших сыновей Дэвида – Александра и Гектора, которые, как и отец, преуспевали в Кембридже, а теперь блистали на Би-Би-Си и в МИДе. Оба сделали хорошие партии, но, в отличие от отца, были увлечены своими детьми, готовили по воскресеньям ленч, знали разницу между слоеным пирожком и сдобным печеньем и меняли пеленки, не считая это потерей мужского достоинства. И подобно отцу вели бесконечные дискуссии о том, что и как делать Лизандеру.

Ожидая этим утром сына, Дэвид Хоукли пребывал в крайне суровом настроении. Обычно в январе он купался в лучах славы от выпуска шестого класса в Оксбридж. Но в этом году против частных средних школ было такое предубеждение, что поступили только десять ребят, да и те без стипендий, что вызвало бесконечный поток обвинительных звонков от родителей. Большую часть ночи безжалостно перекраивая учебные программы, он все же понимал, что следующий год вряд ли будет удачнее.

Настроение стало еще хуже, когда сегодня утром его любимый попугай Симонидес был убит лисой. Симонидес лаял, как собака, болтал по-гречески и по-латыни и, вероятно, обученный Лизандером, орал «пошли к такой-то матери» на родителей воспитанников, которые слишком долго засиживались в доме.

Он любил сидеть у Дэвида на плече, когда тот работал, прыгать по постели, прижиматься к шее и оставался его единственным утешением после смерти Пиппы.

Дэвид злился еще из-за того, что подвиги Лизандера в Палм-Бич были уже вовсю размазаны «Скорпионом», и газета не без умысла подбрасывалась кругом воспитанниками, даже на его скамью в церкви.

И уж самое плохое – Лизандер по своей рассеянности перепутал конверты, в которые вложил два письма, трудолюбиво написанные из Палм-Бич. И вместо того чтобы получить бодрое послание от сына, у которого все хорошо и который надеется на встречу в следующем месяце, Дэвид открыл письмо Лизандера к своей более чем сомнительной подружке Долли. Кроме прочих отвратительных вещей, описываемых Л изандером, были подробные сообщения о том, каким сексом они займутся при встрече, а также о том, что, вероятно, ему придется объявить войну папаше, положившему глаз на свою секретаршу Горчицу – такую... собаку.

И все же Дэвида Хоукли больше огорчали недостатки стиля Лизандера и грамматические ошибки. Но он не собирался отправлять письмо обратно спутниковой связью, ведь директор должен был объяснить ему: в слове «лизать» всего лишь одно «з», выражения типа «траханый наглец» употреблять нельзя, не говоря уж о словосочетании «нажравшийся брюзга».

Белый от гнева, Дэвид наблюдал за примчавшимся младшим ребенком, вылезающим из автомобиля, которым управлял этот толстяк, этот не подходящий Лизандеру друг, уж наверняка служивший в какой-нибудь фирме. Сынок тем временем побрел по тропинке, вздрагивая от звона отбивающих половину двенадцатого колоколов, затем приласкал школьного кота Гесиода, снова выставленного на улицу миссис Кольман, не одобряющей присутствие животных в официальном учреждении. Именно она первой показала Дэвиду сегодняшний утренний выпуск «Скорпиона».

– Я никогда не читаю этот грязный листок, Дэвид, но миссис Моп принесла мне его, – миссис Кольман называла директора Дэвидом только с глазу на глаз.

И теперь неприязненная до оргазма секретарша вводила Лизандера в кабинет. Нарядная, веселая и радушная, она приветливо встречала только Александра и Гектора, приезжавших навестить отца: «Мистер Хоукли, мистер Гектор Хоукли хочет вас видеть».

Но Лизандер для нее был подобен призраку его матери, к которой миссис Кольман питала необъяснимую ревность.

Лизандер заметил, что Горчица крепко хватила подогретого эля с пряностями, оставившего вишнево-красный след на ее морщинистых губах. Желая побыстрее добраться до владельца кассы, он тоже не стал с ней как-то особо расшаркиваться.

– Привет, пап.

Лизандер выложил содержимое сумки на покрытый зеленой кожей стол, рядом с аккуратной стопкой учебных планов.

– Это «Свуп» для Симонидеса.

«Бойтесь данайцев», – подумал Дэвид, глядя на дары. Опасаясь, что его голос задрожит, если он станет рассказывать о гибели попугая, он только поблагодарил и предложил присесть.

Очаровательно оформленный, рассчитанный на прием гостей, кабинет резко контрастировал с холодной, как день за окном, внешностью его хозяина. Все стены были увешаны полками с книгами, большинство на латыни и греческом, сильно захватанными и потрепанными, в выцветших малиновых, голубых, темно-зеленых и коричневых переплетах, золотые буквы на которых поблескивали в отсветах пламени, охватившего яблоневые поленья в камине. Среди редкостей можно было отметить «Этику» Аристотеля и семь томов «Разрушения и упадка Римской империи» Гиббона. И поскольку Дэвид Хоукли не был тщеславным человеком, на самую верхнюю полку были заброшены его восхитительные переводы из Платона, Овидия и Еврипида. Когда умерла Пиппа, он как раз работал с текстами Катулла, и с тех пор все так и оставил.

Свободные места на стенах были заняты хорошими английскими акварелями, прелестными французскими гравюрами, иллюстрирующими сказки Эзопа, старой фотографией – конференция директоров школ в Абердине – и еще более давней фотографией: Дэвид только что добился голубых цветов Кембриджа, и вот на груди лента, а голова откинута назад. Над камином висел Пуссен – испуганные нимфы и пастухи, картина, унаследованная от тетушки Эми, которая только одному Лизандеру, помимо старших братьев, оставила двадцать тысяч фунтов, справедливо полагая, что мальчику понадобится рука помощи. Он же, к ярости отца, мгновенно вложил большую часть денег в стипльчезера по кличке Король Артур, быстренько охромевшего и больше в скачках не участвовавшего.

В отличие от Элмера Уинтертона Дэвид Хоукли верил в долговечность мира, поэтому большинство дыр в ковре были заделаны добротными заплатками. Пружины давно выскочили из древней софы, обитой ситцем либерти под цвет обоев. Миссис Кольман, не уставая, просила его приобрести более современную и удобную, но Дэвиду не хотелось, чтобы родители подолгу засиживались, особенно прекрасные разведенные или заброшенные матери, – видит Бог, их было предостаточно, – которые приходили поговорить о сыновьях, а заканчивали плачем о самих себе, и глаза их искали спокойствия в его спокойствии.

Теперь Лизандер, нарушив совершенство интерьера, развалился на этой самой софе в длинном темно-голубом пальто Ферди, не зная, куда пристроить длинные ноги, такой соблазнительный в своем положении, словно Нарцисс или Бальдур Прекрасный. Но скромный, как и отец, он, казалось, не осознавал, что наделен удивительной внешностью.

Дэвид не предложил Лизандеру стакан сладковатого шерри, предназначавшегося для родителей, чтобы избежать неуместного веселья в суровой беседе с сыном, хотя сам наедине хлебнул.

Лизандер, всегда с трудом переносящий холод встреч с отцом, проницательность серых глаз, теперь заметил на родителе новый галстук от Хоукса, отсутствие дырок от зацепов о дверные ручки на черной мантии ученого, уже позеленевшей от времени. Матушка Лизандера имела понятие только об иглах роз, так что эти невидимые стежки, должно быть, дело рук Горчицы, как, впрочем, и букетик лиловатых и голубых фрезий, чей мягкий, нежный запах смешивался с обеденным чадом, доносящимся со школьной кухни.

Наступила длинная неловкая пауза. Лизандер силился унять зевоту. Разглядев углубившиеся складки вокруг рта отца и темные мешки под глазами, образовавшие почти одно целое с темными бровями, как у много пьющего человека, Лизандер почувствовал прилив сострадания.

– Ну как ты, пап?

– Справляюсь, – огрызнулся Дэвид.

Голубь опустился на подоконник, и на какую-то блаженную секунду Дэвид подумал, что это Симонидес.

Вернувшись к реальности, он обратил свое несчастье в яростную атаку на Лизандера за содержание ошибочно полученного письма.

– Как ты смеешь упоминать о миссис Кольман в таких оскорбительных выражениях, – сказал он наконец, – и это после всего сделанного ею для школы? Я совершенно случайно, узнав твои безграмотные каракули, открыл письмо. Представляю, как больно было бы миссис Кольман увидеть это.

Пройдя комнату, Дэвид бросил гнусную бумагу в огонь, прижав ее для надежности поленом.

– Ну и какого черта скажешь в свое оправдание? Да сними ты эту клоунскую бейсбольную кепку.

Покраснев как девица, Лизандер широко раскрыл глаза и внезапно рассмеялся, переходя к защите.

– Я искренне, искренне раскаиваюсь, пап, честное слово. Но в Лондоне действительно очень дорогая жизнь, и я совершенно не хотел расстраивать тебя или Горчицу, я имею в виду миссис Кольман. Да и потом у меня угнали автомобиль, и трудно было предположить, что придут такие большие счета от ветеринара за лечение Артура; честно обещаю вести себя лучше, особенно в отношении денег...

Он вскочил, чтобы впустить в кабинет кота, который жалобно мяукал за окном.

– Сиди, – загремел Дэвид.

– Но он замерзнет. Гесиода всегда впускали, когда мама...

Затем, увидев выражение лица отца, сел. Ему позарез нужны деньги.

– Вот я и говорю, что касается моего отношения...

– Довольно, – прервал его Дэвид. – Ты уже раз двадцать за последние пять минут произнес слова «честно» и «искренне», но нет ничего искреннего в твоих обещаниях стать лучше и ничего честного в твоем отношении к деньгам. Вкатился сюда просто с похмелья, испортил репутацию всей семьи своими подвигами, оглашенными в газетах. Я думал, тебе известно, что ни один джентльмен не рассуждает во всеуслышанье о женщинах, с которыми он побывал в постели.

Лизандер с содроганием подумал о вероятной близости отца и его секретарши. Положение действительно ужасно. Наверное, это дело было подкреплено соответствующей кипой бумаг с подписью казначея.

Бедный Гесиод все еще мяукал за окном.

– И хуже всего то, – продолжал Дэвид, – что из-за этого места в Сити, которое, надо полагать, Родни Балленштейн уже прикрыл – и я не виню его! – мне пришлось расхваливать его сына, тупейшего малого, которого я когда-либо встречал.

– Тупее меня? – спросил Лизандер в изумлении.

– Я не шучу!

– Я действительно виноват, пап.

С болью Лизандер отметил, что отец убрал с камина фотографию матери. Вероятно, дело рук Горчицы. Заставив себя вернуться к происходящему, он услышал, как отец говорит:

– Из твоего письма я понял, что ты приехал ко мне только за деньгами. Ну так я не стану тебе помогать. Узнай, как стоять на собственных ногах. Я полагаю, ты избавишься от этой лошади, за которую торговцы клячами выудили у тебя уйму денег, и найдешь себе приличную работу. Ну а теперь, если позволишь, у меня собрание преподавателей.

Лизандер вышел вполне спокойным, но, когда увидел Горчицу, злорадно выглядывающую из-за плетеной занавески, у него внутри что-то екнуло. Погрозив ей пальцем, он взял на руки Гесиода, который настойчиво мяукал у его ног, и, пробежав по садовой тропинке, впихнул кота в машину Ферди, а затем и сам сел в нее.

В последовавшем затем «столкновении» Джек чуть не лишился глаз, пытаясь целиком заглотить Гесиода. Лизандер их растаскивал. Горчица бросилась в погоню на своих каблуках-миди с криком «Держите вора!», а весь обгадившийся Гесиод был вышвырнут Ферди в сторону научной лаборатории.

– Я думаю, что если они ликвидируют голосовые связки у кота, то смогут на нем экспериментировать, – сказал Ферди, как только они отъехали.

Затем, видя удрученное лицо Лизандера, добавил:

– Я всего лишь закончил то, что затеял ты. Впрочем, Джек мог нажраться от пуза, если б слопал этого засранца. Очевидно, он хотел защититься от нежелательного соседства. Ну так о чем поговорили-то?

– Топорик не отстегнул. Н-да, не отслюнявил. Лизандер вытер окровавленные, исцарапанные руки о джинсы.

– Не дашь мне взаймы еще пятерку? Я хочу положить цветы на могилу матери.

Не заросшая мхом и еще не покрытая пылью времени, могильная плита Пиппы Хоукли была пронзительно белоснежной и выглядела незащищенной среди как попало покосившихся могильных памятников погоста церкви во Флитли.

«Почти такая же белая и незащищенная, как и ее сын», – подумал Ферди, наблюдая, как Лизандер выбрасывает несколько пышных, но уже увядших хризантем, а на их место в вазу ставит четыре букетика подснежников.

«Филиппа Хоукли, 1942—89. Покойся с миром», – прочитал Ферди, и глаза наполнились слезами, как только он подумал, что никто другой из живших и живущих не заслужил настоящего покоя так, как супруга его бывшего директора школы.

Опасаясь за покачивающегося рядом Лизандера, вот-вот могущего впасть в черную меланхолию, он уговорил друга вернуться в машину и надеть шляпу. Ферди нужно было в Лондон. Вчерашние арабы позвонили боссу и наябедничали, что их спровадили в такси. А он в это время отправился с Лизандером.

6

Солнце, хоть и встало позднее Лизандера, наконец объявило о своем существовании, осветив выбеленные морозом поля, стены из желтого камня и бросив полосы теней от деревьев на бегущую впереди дорогу. Когда сельский пейзаж стал более холмистым и лесистым, Ферди миновал очаровательный домик на той стороне деревни, где гладкие серые стволы буков звучали под ветром подобно органу в «Альберт-холле».

Лизандер ненадолго оторвался от своих мрачных мыслей, услышав от Ферди, что усадьба принадлежит Руперту Кемпбелл-Блэку, экс-чемпиону мира по преодолению препятствий, а ныне одному из наиболее преуспевающих тренеров – владельцев лошадей в стране.

– Ты посмотри на эти изгороди! О Господи, желал бы я работать у Руперта. – Лизандер вытянул шею, пытаясь рассмотреть двор. – Я ходил бы за всеми его лошадьми, научи он меня, как опять привести Артура в форму. Временами мне кажется, что Артур просто наслаждается уединением и вовсе не собирается снова скакать. Я больше не могу работать в Лондоне, Ферди. Мне всего лишь двадцать два, но у меня уже жизненный кризис.

– Я понимаю это, – сказал Ферди. – И для тебя есть идея.

Миновав еще десять миль сквозь туннели лесных деревьев, подсвеченные сернисто-желтым облаком сережек орешника и покрытые увядающей буковой листвой, справа они оставили деревушку Парадайз. Пять минут спустя Ферди выехал из графства Ратшир и поднялся на вершину крутого холма.

Выбравшись из машины, они чуть не были унесены смертельным танцем сильного ветра. Перед ними открывался изумительнейший вид на долину, располагавшуюся внизу. Огромные деревья спускались с вершины по крутым склонам, словно пассажиры на эскалаторе. Через деревья для забавы путешественников прорывались шелковистые струи огромного водопада. Этот единственный водный поток мгновенно разбивался на сотни маленьких стремительных потоков, сверкавших подобно клинкам сабель в лучах восходящего солнца, когда они освещали темные, прекрасно возделанные поля или ярко-зеленые заливные луга вдоль по течению Флит-ривер, бегущей по дну долины. Впереди, с милю вниз по реке, бледно-золотые, как шерсть английской овцы, коттеджи окружали стройную англиканскую церковь подобно прихожанам, с пиететом слушающим проповедь.

– Под тобой, – перекрикивал ветер Ферди, – лежит деревушка Парадайз графства Ратшир. Она больше и помпезнее одноименной, что в графстве Глостершир. Здесь любой согласился бы жить, и цены на эти дома растут фантастически.

– В них, – Ферди указал на несколько великолепных строений, видневшихся среди деревьев там и сям подобно львам, – обитают большинство из английских де Рецов из-за изумительнейших видов и потому, что у них есть деньги. Руперт Кемпбелл-Блэк называет это местечко Нон-Утопия: сюда переехало множество нуворишей. И еще одно название есть у деревушки – Трещина, слишком много браков оказались в ней разорванными.

– Ну и что? – проворчал Лизандер, который замерз и был вынужден удерживать и свою бейсбольную кепку, и Джека, чьими ушами то и дело играл ветер.

– Да я тут навел кое-какие справки, пока ты безуспешно пытался разжалобить папашу, – прокричал Ферди, не так сильно мерзнувший из-за более толстого слоя жира под кожей. – Ведь ты познакомился с Рэчел? Ну так вот, здесь империя босса ее мужа, дирижера Раннальдини. Его дом вон тот, справа, самый большой. Усадьба называется «Валгалла». Летом там просто потрясающий сад. Видишь лабиринт, а дальше в лесу небольшой бельведер? Это тайная башня Раннальдини, там он редактирует свои записи, сверяет счета и трахает леди, приходящих никем не замеченными с другой стороны.

– Здесь Раннальдини проводит всего несколько недель в году, – объяснил Ферди, – поскольку постоянно мотается по миру, скрываясь от налогов и оскорбленных любовниц, если только не устрашает до покорности лондонский «Мет». Ходят слухи, – добавил он знающе, – что на случай ухудшения ситуации в Англии у него уже заготовлены контракты с Нью-йоркской и Берлинской филармониями.

– Ну я понял, – подтвердил Лизандер, пряча Джека под пальто. – Дом Раннальдини тогда может пойти на продажу, а ты первый занесешь его в свою книжечку и сорвешь неплохой куш.

– Точно, – сказал Ферди, залезая в автомобиль. – За этим местечком всегда стоит понаблюдать.

Съехав с холма, он повернул на указателе с надписью: «ПАРАДАЙ3. 2МИЛИ».

– Ты сорвешь куш, – продолжил Лизандер, – сосватав этот дом некой паре. Затем, когда через несколько лет брак развалится, ты сорвешь еще один куш, найдя для нее два других дома, а затем, если повезет, кому-то из них продашь этот старый.

Парадайз, признанный Лучше-Всех-Сохранившейся Деревней в течение последних десяти лет в графстве Ратшир, полностью соответствовал своему названию. Даже в такой холодный день он был надежно защищен от ветра башнеподобными лесистыми холмами. Парковый двор и сады, разделенные главной улицей, уже покрывались буйной порослью аконитов, подснежников и ранних крокусов. Зимний жасмин и вечнозеленая жимолость достигали крыш коттеджей, трубы которых выпускали прямо вверх опалово-голубой, почти не колеблемый ветром дым. И хотя утиный пруд еще сковывал лед, остроконечные веточки липы покрывали тяжелые рубиновые почки, заметно выделявшиеся на фоне остальной зелени.

За древними каменными стенами церкви с поднимающимися по ним лиловато-розовыми кисточками ауб-риетии спрятался очаровательный домик приходского священника. Не хуже выглядел и прекрасный магазин «Яблоня», где можно было найти все, от видеомагнитофонов до виноградных листьев. Парадайз мог похвастать также местечком в парке, называвшимся «Удовольствие Адама», где продавали бензин, и рестораном «Небесный сонм» со ставнями цвета голубых утиных яиц, открывающимся только по вечерам.

Ферди и Лизандер, однако, поспешили, и даже как-то неприлично, в салон-бар трактира «Жемчужные ворота».

– Доброе утро, Ферди, – сказал хозяин, который информировал толстяка о местных домах во время его предварительных визитов.

Поддержав свои силы парой изрядных порций виски, пирогом с мясом и чипсами около пылающего камина, Лизандер немного приободрился.

Бар пустовал, если не считать двух пенсионеров, глядящих в полупинтовые кружки с пивом, и викария, который, отрываясь к стакану с красным вином, писал воскресную проповедь и украдкой посматривал на Лизандера.

– Им бы еще изобрести сногсшибательный коктейль под названием «Святой дух», – промурлыкал Ферди, чьи щеки ярко заалели в тепле.

На стенах можно было увидеть сюжеты с каретами, местную команду по крикету, поблескивали медные лошади, и были еще две фотографии в рамках. На одной – надменный седовласый мужчина, закрывший глаза и взмахнувший палочкой, а на другой – потрясающе красивая женщина с темными вьющимися волосами и с таким широко раскрытым ртом, что у Лизандера появился соблазн сунуть туда кусочек пирожного, которое он скармливал Джеку.

– Кто это такие? – спросил он у Ферди.

– Раннальдини дирижирует, играют Малера, а Гермиона Гарфилд, его любовница, поет. Вон ее дом, слева отсюда.

Из окна Лизандер рассмотрел высокие желтые печные трубы, изогнутые, словно подзывающие пальцы, между двух больших черных тисов.

– Она всемирно известная оперная дива, – продолжал Ферди, подбирая подливку уже третьим куском хлеба. – Встретила Раннальдини, когда тот десять лет назад дирижировал «Риголетто» в Милане. И у них как в постели, так и вне получился головокружительный дуэт. Ты, может, слышал, что Гарфилд и Раннальдини... Хотя скорей всего нет, – он покачал головой. – Во всяком случае, они стоят почти столько же, сколько Найджел Кеннеди.

– Гермиона потрясающе красива, но широковата в бедрах, и Раннальдини, который, по слухам, использует обе щели, это доставляет удовольствие. Боб, муж Гермионы, менеджер оркестра лондонского «Мет». Он действительно прекрасный парень, обладатель самой тонкой талии в графстве Ратшир. По логике у него должны быть и самые узкие плечи, усохшие от всех тех слез, которые пролили музыканты после припадков гнева Раннальдини.

Игнорируя вопрошающий взгляд Лизандера, опустошившего стакан, Ферди достал ключи от автомобиля.

– Пошли. Пора закончить это путешествие.

На улице солнышка не было. Коттеджи вдоль Хай-стрит сбивались в кучку как бы погреться. Выехав из деревни по направлению к южной стороне долины, они миновали двор с водопадом и качелями, подвешенными на склонившейся яблоне.

– Это Жасминовый коттедж, – сказал Ферди, притормаживая, – он также принадлежит Гермионе и Бобу Гарфилдам. В прошлом году они сдали его своей подружке-пианистке Рэчел и ее русскому мужу Борису. Рэчел уехала за границу на гастроли, а Борис остался присматривать за детьми и сочинять непонятную музыку, которая никому не нужна. Поэтому вскоре он начал поиск сексуальных контактов. Осенью они вернулись в Лондон в надежде, что за работой жизнь вдвоем станет полегче, но и это не помогло брачным узам, ведь вчерашний инцидент с гелем для глаз что-нибудь да значит.

– Изумительный домик, что прячется слева среди ив, принадлежит Валентину Хардману. Он видный адвокат и в Лондоне проживает с любовницей, из-за чего его жена Аннабель ежедневно грозится броситься во Флит-ривер.

– А это вульгарное нагромождение, – Ферди чуть не переехал селянина, высматривая через огромные электрические ворота подъездной путь, – Сарай в Парадайзе. Его хозяин – Ларри Локтон, главный исполнительный директор «Кетчитьюн Рикордз», которая так удачно выпустила Раннальдини и Гарфилд. Ларри еще продолжает покупать компании, но я полагаю, его дела безнадежны, и теперь он на пути к краху.

– Нынешний союз Ларри с Раннальдини ведет в тупик, – продолжил Ферди, выправляя машину. – Ларри был маленьким толстячком, никогда не улыбавшимся из-за плохих зубов. Но он так завидовал Раннальдини из-за всех его любовниц, что тоже захотел завести себе хотя бы одну. Вставил зубы, сбросил килограммов двадцать, сделал новую прическу, как у Мела Гибсона. И начал трахать секретаршу. Он даже купил ей бункер на Пелем Кресчент. Я ему его продал, – пояснил Ферди не без самодовольства. – Первый этаж утопает в дивном саду, в кладовках есть все. Хотя жена Ларри, Мериголд, очень хорошенькая. Она еще с детства была его сердечной подружкой. Потом супруг вдруг стал грести все больше, полез вверх по социальной лестнице, супруга же вышла в свет, стала одеваться как королева, злоупотреблять белым шоколадом и бросилась в благотворительность, как отскочивший в сторону мяч для игры в регби.

– Да зачем ты мне все это рассказываешь?

– А ты слушай – есть на то причина. Поднявшись на холм, они оказались в ущелье. Сквозь деревья долины, в полумиле вправо от «Валгаллы», можно было увидеть дом в георгианском стиле, поменьше размерами, чем во Флитли, но изысканно пропорциональный, с каменными летящими ангелами в каждом углу крыши.

– Тот дом, «Ангельский отдых», абсолютно старомоден, а сад дико запущен, – сказал Ферди. – Его купили Джорджия Магуайр и ее муж Гай Сеймур, которые просто балдеют от него.

Лизандер открыл воспаленные глаза:

– Даже я слыхал о ней. Это не поп-певица шестидесятых годов? У мамы были все ее записи.

– Точно. Она и сейчас пишет песни так же здорово.

– Всегда казалась мне очень симпатичной, – признался Лизандер.

– Джорджия и Гай купили дом за миллион в рассрочку на пять лет.

Ферди прижался к обочине, чтобы они могли полюбоваться, как заходящее солнце золотит длинное озеро перед коттеджем.

– Я думаю, если они себе такое позволили, значит, надеются, что ее новый альбом, выпущенный Ларри Локтоном и «Кетчитьюн», будет иметь массовый спрос.

– Надо полагать, Джорджия и Гай – счастливейшая пара в шоу-бизнесе? – завистливо вздохнул Лизандер.

– А это наверняка означает, что оба они скупердяи, – цинично заключил Ферди.

Лизандер в смущении замотал головой.

– Это же ужасно. Какой смысл заключать брак только для того, чтобы тратить время на одурачивание людей?

– Здесь собрался просто чудовищный полк бабников, – сообщил Ферди, пожимая плечами. – Мужья Парадайза по четвергам звонят из Лондона и напоминают домоправительницам о том, чтобы достали их жен из холодильника и оттаяли к возвращению хозяина в пятницу вечером.

– Но почему жены с этим мирятся? – спросил Ли-зандер, содрогаясь. – В конце концов, мой отец на других не засматривался.

– Когда муженек богат как Крез, ты должна соответствовать определенному стилю жизни и не можешь его нарушать.

– А я Крез своей внешностью, – заявил Лизандер, мрачно рассматривая себя в автомобильное зеркальце. – Поехали домой, Ферд. Я хотел бы увидеть Долли и объясниться с ней по поводу публикаций «Скорпиона» до того, как она успеет завестись. Это место просто угнетает.

– Точно, – согласился Ферди, разворачивая автомобиль, – особенно таких, как Мериголд Локтон, влюбленную в свое дерьмо Ларри до безумия. Вот почему мы здесь. Тебе надо взять ее в оборот.

– А сколько ей?

– Вроде тридцать восемь.

– Я не могу трахаться с развалинами, – возмутился Лизандер.

– Да тебе и не надо ее трахать, только покрутись вокруг, напугай мужа и заставь его взревновать так, чтобы он с ревом бросился обратно домой. Ведь это получилось и с Борисом Левицки, и с Элмером Уинтертоном. Только тут тебе еще и заплатят.

– Не смеши, – огрызнулся Лизандер. – Я не могу заставить мужа вернуться, если брак разбит. Как и ты не можешь дважды поджарить картошку.

– Тут все зависит от жены, – продолжал Ферди. – Если она совсем уже завяла, то ты ее не уговаривай, но заставь выглядеть как любовница. Зажги надежду в ее глазах, и муж задумается, почему она так надушилась и кого так жаждет ее тело.

Ферди протер запотевшее лобовое стекло.

– Пусть похудеет, пусть начнет одеваться как следует. (Готов поспорить, что под полиэстеровым воротничком пятого размера Мериголд таит бешенство.) И еще, заставь ее прекратить ворчать и демонстрировать свою независимость. Не надо жалеть воздушных поцелуев в разговоре с ним по телефону.

– И где только нахватался? – Лизандер с новым оттенком уважения посмотрел на Ферди, подруливающего к большим электрическим воротам «Парадайз-Грандж».

– Да ну ты что, мы только перегружаем и перепродаем товар, – сказал Ферди. – Давай-ка заглянем к Мериголд.

В конце длинной подъездной дороги сквозь великолепный парк с редкими, благородных пород деревьями вставал всей массой своих серых камней Парадайз-Грандж, увенчанный башенками и бойницами. Превосходные лужайки, еще не оттаявшие после зимы, переходили в большие поляны подснежников, а знаменитый желто-лиловый флаг «Кетчитьюн» на крыше трепетал под хлестким ветром. Хотя полдень еще только минул, по обеим сторонам громадной дубовой парадной двери уже горели фонари. Когда Ферди позвонил и прозвучала мелодия «Хора Аллилуйя», ему никто не открыл. Но как только он попытался войти сам, наткнулся на Мериголд Локтон с заливавшимся яростным лаем жирным спаниелем позади, исступленно ожидавшую возвращения Ларри.

7

Глядя на эту картину, Лизандер решился заставить Ларри Локтона вернуться. Мериголд выглядела абсолютно непривлекательно, чем-то походя на леди Верил Кук, надевшую на маскараде маску миссис Тэтчер. Лишних двадцать фунтов весу, воспаленные глаза и красные прожилки на нездоровых бледных щеках. Повязанные ленточкой на манер Алисы мышиные завитые волосы только подчеркивали морщинистый лоб. Декольтированное платье, открывавшее белые и пухлые шею и руки, своим цветом напоминало переваренную брюссельскую капусту. И еще было видно; что она накачивалась водкой уже не один час. Тщательно выговаривая первые слова, хозяйка сообщила, что про дом на Трегундер-роуд, который для нее нашли, можно забыть.

– Даже если Ларри соберется продать «Парадайз-Грандж», я с места не сдвинусь. Козлятки любят свой домик. Почему же они должны бросать его и почему это должна делать я после всех трудов, вложенных в его обустройство? – Мериголд показала на странного розового цвета дубовые панели в холле.

– Ларри захотелось, чтобы детишки росли в деревне, – проговорила она скрипевшим голосом, провожая Ферди и Лизандера в огромную гостиную, – и меня поселили в Парадайзе, где даже по магазинам нельзя походить. Потом упек их в пансион – его дети должны иметь шикарное произношение и солидных друзей – и рассчитал за месяц вперед моих слуг, а также миссис и мистера Бримскомб, чтобы вынудить меня отсюда выехать.

– Бедный мистер Бримскомб ухаживает за этим садом уже сорок лет. Только посмотрите на этого согбенного старика.

Мериголд кивнула на древнего садовника за окном, угрюмо подстригавшего тисовую изгородь.

– Я же не могу его выгнать, это разобьет ему сердце. Он расстроится еще больше меня.

– Мериголд, – прервал Ферди, – это Лизандер Хоукли.

– Рада познакомиться с вами, – сказала Мериголд без энтузиазма, но затем ободрилась. – Вы не откажетесь пропустить по кружечке?

– Конечно, нет, – ответил Ферди и, увидев испуганное лицо Лизандера, прошептал ему: – Не теряйся, увидишь, игоа стоит свеч.

– Она такая толстая, – прошипел Лизандер, – и я не представляю, сколько нужно выпить, чтоб приблизиться к ней даже на сотню ярдов.

– Какой обзор, – восторженно воскликнул Ферди, протискиваясь между арфой и граммофоном с изогнутой трубой, чтобы получше рассмотреть вид из окна, занимавшего почти всю стену комнаты. – Здесь «Валгалла», и «Ангельский отдых», и за «Веллингтонией» коттедж Рэчел.

– Да мне наплевать, – зароптал Лизандер. – Я хочу домой.

Несмотря на брошенные на ковролиновое покрытие яркие персидские ковры, изобилие шелковых подушек, лежащих в ряд, а также стулья и софы, обитые шотландкой, комната была так же уютна, как склад мебели на Оксфорд-стрит. Для комфорта в ней было слишком много темных громоздких картин, канделябров, позолоты на зеркалах и очень мало согревающих огнем поленьев в камине.

На стенах висело множество золотых дисков, завоеванных «Кетчитьюн», снимок печального спаниеля Стаббза, гравюра Хогарта с изображением музыкального вечера, взятая в рамочку первая рукописная страница сонаты Бетховена и Пикассо. Слишком большое пианино, различные награды за достижения в записи музыки и многочисленные фотографии Ларри Локтона, обнимающегося со знаменитостями, – в основном с миссис Тэтчер, – наводили тоску. Расставленные в комнате бюсты великих композиторов свысока взирали на нагромождение этих нужных и ненужных вещей.

Бедная Мериголд была очень растерянной. Сначала она забыла про воду для виски, затем принесла ее, не зная для чего, и полила уже отцветшие бледно-розовые гиацинты.

– Тем не менее вы кучу цветов получаете, – сказал Лизандер, разглядывая расставленные вокруг букеты розово-красных гладиолусов.

– Я их сама себе отправляю, – призналась Мериголд, расплакавшись.

Пока Ферди наполнял кувшин и подбирал какую-то кухонную утварь, Лизандер расспрашивал Мериголд о том, как она узнала об изменах мужа, уже искренне начав ее жалеть.

– Впервые это произошло на официальном приеме в декабре. Я всегда выделялась на вечеринках.

Она взглянула в сторону кухни, услышав там шум.

– Когда мы поженились, за мной все волочились, – это сейчас я старая калоша, к которой подлизываются только потому, что она жена босса.

Она громко высморкалась и хлебнула еще водки с тоником.

– По-моему, Ферди, она слишком крепкая. Итак, я болтала с женой секретаря и через комнату увидела, что секретарша моего мужа Никки сидела на кожаной софе. Сам он стоял рядом и разговаривал с финансовым директором, а она терла перед брюк Ларри.

– Может, просто стряхивала клочок пуха, – попытался успокоить ее Лизандер.

– Скорее, чего-то другого, – презрительно оборвала Мериголд. – Тут Ларри заметил слежку и толкнул ее в голень. Когда я устроила ему сцену, он орал, будто я все выдумала, потому что слишком много выпила. Я была в таком смятении на следующий день и обратилась в Общество страдающих дворян.

Ферди подумал, что это равнозначно перевозке угля в Ньюкасл.

– Я помню, тогда председательствовала леди Числеден, – продолжала Мериголд, – а я, уже почти добравшись до Ратминстера, вдруг вспомнила про свои записи, которые всегда веду по старой секретарской привычке, и припустила домой. Патч всегда остается у себя на кухне, если мы уходим, сейчас же она бегала у лестницы, и я поднялась. Гостевая спальня была только что декорирована персиковым драйлоном, персиковыми узорчатыми занавесками, и я подумала, что обратила внимание на антураж, потому что все действительно выглядело мило, и тут их застукала.

– Какой ужас, – произнес Лизандер, на самом деле испытывая это. – И что вы сделали?

– Я была настолько шокирована, что сказала: «Эта комната только что декорирована». Никки спросила, почему не сделаны раздвижные стены. Я мотивировала тем, что не люблю их, потому что у них вид, как у обшивки, и поинтересовалась, давно ли она спит с моим мужем. Последовал ответ: «Сейчас скажу, только вот загляну себе в одно место, наглая ты корова».

– Ну а вообще-то она как? – спросил Лизандер и подбросил дров в огонь, видя, что Мериголд дрожит.

– Никки? Пишет «клептомания» с двумя «к», но обчищать предпочитает мужей, а не магазины. – Мериголд фыркнула. – Выглядит, как одна из тех девиц, что заманивают народ к колесам фортуны на ярмарках. А в общем очень, очень хорошенькая, никогда бы не подумала, что мой Ларри ее привлечет. Я вообще считала, что он восхищается единственной женщиной – Маргарет Тэтчер. Никки спросила меня, почему двери в спальне не раздвижные.

– Вы нам это рассказывали, – напомнил ей Ферди, озабоченный услышанной историей.

– Простите, повторяюсь. Я так старалась быть хорошей женой. Хоть без поддержки в деревне, но занималась своими комитетами, всегда мыла по пятницам голову и накрывала ужин при свечах, ожидая возвращения Ларри из города.

Она вновь зарыдала.

– Да за что же это мне, хотела бы я знать. Лизандер подлил ей.

– В начале нашей совместной жизни я так много занималась домашним хозяйством, штопала носки, бегала по дешевым распродажам, обходясь без обеда. И мы были так счастливы.

– Вы не покажете ваши свадебные снимки? – быстренько вмешался Ферди. – И те, что сделаны в первые годы брака?

С трудом протиснувшись между ним и Лизандером к софе, Мериголд открыла альбом для фотографий в красном переплете.

– Смотритесь вы ужасно, – сказал Лизандер, с удивлением рассматривая снимок, относящийся к шестидесятым годам, на котором Мериголд запечатлена в Гайд-парке. – Большие ноги, а этот китайский ремешок уж чересчур сексуален.

– Я целые две недели экономила на обедах, чтобы расплатиться за это платье, – вздохнула Мериголд. – Я еще потом вручную ушивала его в талии.

– Н-да, вам надо меньше есть, – с укором посоветовал Ферди. – Талию вашу теперь и ногами не утопчешь, а кожа просто ужасна.

Лизандер неожиданно вскочил, изъявив желание посмотреть в соседней комнате забег в 3.15. Из окна был виден чем-то напоминавший ему Мериголд фазан с ярким оперением и красной головой, который, вытаращив глаза, бродил по замерзшим лужайкам в поисках убежища.

– О каких-то личных отношениях речь не идет, – мягко говорил Ферди. – Это как капризная лошадь для скачек. На объездку месяц – ну два, зато потом – галопом. Лизандер поможет выскочить из колеи, в которой вы застряли, перестанете пьянствовать по утрам и начнете вместе играть в теннис, а вечерами в вашем доме опять будет гореть свет.

– Да ничего не получится, – застонала Мериголд. – И вообще, если бы не Патч, я покончила бы с собой.

Патч лежала, как тюфяк, и таращилась на них сквозь струны арфы.

Когда Ферди приступил к финансовой стороне дела, Лизандер так смутился, что пришлось утащить его в логово Ларри, потрясающее своим баром в углу со всеми известными человеку напитками, снизу доверху оклеенным этикетками.

– А этим я тоже могу пользоваться?

– Конечно. Можно еще смотреть финальные скачки в Лингфилде вот по тому здоровенному экрану. А если наскучит, у Ларри есть полное собрание мультиков с Утенком Дональдом, смотри на здоровье, – сказал Ферди, выходя и закрывая за собой дверь.

– Но это все влетит вам в копеечку, – сообщил он уже Мериголд, вернувшись в гостиную.

– Но я совсем не получаю денег. Ларри держит меня в черном теле.

– Хорошо, заложите несколько колец.

– Да-а, Лизандер очарователен.

– Еще ка-ак, – подтвердил Ферди, – но очень дорого обходится. Мы должны снять для него здесь коттедж. Не очень близко, чтобы блюсти тайну его внезапного появления. Лошадям нужны пара паддоков и стойла, и еще необходим по-настоящему крутой автомобиль типа «Порше», но лучше красный «феррари».

Не обращая внимания на аханья Мериголд, Ферди продолжал:

– Пусть несколько раз появится даже на вертолете – Ларри не должен думать, будто это какой-то ничтожный жиголо; понадобится приличная одежда: несколько костюмов и обувь от Гуччи. Обувь обязательно удобная, а то у него порочная страсть отращивать ногти на ногах. В «Яблоне» и у ближайших поставщиков спиртного следует открыть счет, а также установить спутниковое телевидение, чтобы ему здесь не было скучно. Ну и небольшие расходы на покрытие его долгов.

– А какие они? – робко спросила Мериголд.

– Десять тысяч их вполне покроют, – безмятежно заявил Ферди. – Ну и, конечно же, деньги на карманные расходы, чтобы посылать вам цветы и выводить вас куда-нибудь. В конце концов, если Ларри вернется, это будет стоить больше десяти тысяч, ну а сэкономите потом, штопая мужу носки.

– Но у меня нет таких денег, – захныкала Мериголд. – А в результате я еще окажусь в нужде.

– Не окажетесь, – Ферди доверху наполнил ее стакан. – Уговорите Ларри купить вам дом в Трегундере, а я тысяч на сто пятьдесят завышу цену, и проблема решена.

Мериголд никак не соглашалась, но уже так была накачана водкой, что в итоге приняла все условия Ферди.

– Жизнь всегда дает нам шанс, – сказал Ферди, положив в карман чек на более чем завышенный аванс. – Уверяю вас, это будет такая забава.

– Только Лизандера вы должны держать под строжайшим контролем, – произнесла Мериголд, тряхнув головой.

– Я мозговой центр этой операции, – сообщил ей Ферди. – Со мной будет согласовано абсолютно все.

Просмотр забега в 3.15 на десятифутовом экране был чрезмерно волнующим, но Лизандер настолько же и помрачнел, когда лошадь, на которую он поставил, упала на последнем препятствии.

Он вспоминал Артура и его последний забег ослиные уши мотаются, ноги неуклюже расходятся в разные стороны, но в этой белой туше бьется такое большое сердце, что лошадь бежит до конца, от усталости чуть не снося последний барьер. Ничего, он еще вылечит Артура. Несмотря на то что у него нет работы, нет денег, нет перспектив, нет матери. Подснежники во дворе, такие же, как на ее могиле, напомнили о вечной разлуке с ней. Окруженный деревьями пруд стал рубиново-красным в лучах заходящего солнца.

Его уединение нарушил Ферди, весь сияющий от радости.

– Ну вот, у тебя есть работа.

– Какая еще работа?

– Развлекать Мериголд.

– Не будь идиотом. Я за деньги не трахаю.

– Вот как раз за то, что ты не будешь ее трахать, и будут платить. Нам вовсе не нужен бракоразводный процесс.

– А как же Артур и Тини?

– Они тоже сюда переезжают.

Сомнения Лизандера совсем рассеялись, когда он увидел выданный к оплате чек. По пути в Лондон они с Ферди приобрели «феррари». А вернувшись на Фонтейн-стрит, ответили на телефонный звонок из полиции:

– Я полагаю, что мы нашли ваш «Гольф Джи-Ти-Ай», мистер Хоукли. Это на заднем стекле вашего автомобиля налеплен лозунг Лиги защиты собак: «Собака на всю жизнь... А не только подарок на Рождество»?

– Да, на нем.

– Так вот, он стоял не на Дрейк-стрит, как вы думали, а на Кемптон-стрит.

– Ой, огромное спасибо, – сказал Лизандер, – это крайне, крайне любезно с вашей стороны, но эта машина в общем-то мне больше не нужна, потому что я только что купил себе другую...

– Лизандер!

Ферди сердито выхватил трубку.

– Мы ее безусловно заберем, – заявил он полицейскому.

8

Лизандер, Артур, Тини, Джек и красный «Феррари», развивающий скорость 200 миль в час, переехали в очаровательный коттедж в семи милях от Парадайза, и Лизандер, не теряя времени, приступил к занятиям с Мериголд. И теперь они тащились след в след по изнуряюще крутой тропинке, поглядывая на первые цветы чистотела и мать-и-мачехи и взрыхляя ногами подгнившую листву. Озимые ячменя уже начали перекрашивать поля из коричневых в бледно-зеленые. И Лизандеру представлялось, что это не Мериголд, а Артур проходит подготовку к скачкам на Золотой кубок Ратминстера. Им удавалось значительно прогрессировать.

Мериголд находилась в подавленном состоянии, и Лизандеру наскучили бесконечные разговоры о Ларри, но он стал понимать, насколько глубоки ее боль и одиночество и как много она сделала для головокружительной карьеры своего мужа.

– Я активно работала над собой, – поведала она Лизандеру однажды утром, карабкаясь с ним на Парадайз-холм. – Потратила годы на эти ужасные уроки красноречия. – И так розовая от напряжения, Мериголд порозовела еще больше. – Я занималась с этой отвратительной Леззи, учившей меня нести грудь впереди туловища.

– Какой ужас, – Лизандера даже передернуло.

– Давайте остановимся и полюбуемся видом, – предложила Мериголд, задыхавшаяся на пологом склоне больше от безостановочной болтовни.

За долиной в лучах бледного солнца, в утренней дымке и в зелени набухающих почек множества деревьев сказочным замком розовел «Парадайз-Грандж».

– Я не переживу переезда, – вздохнула она. – Вы бы посмотрели на все летом, когда распускается «Жемчужина Парадайза» – серебристо-розовые глицинии, посаженные дедом мистера Бримскомба тридцать лет назад. А вон там пустой дом леди Числеден. Я так старалась одеваться, как она.

– Я не думаю, что это умно, – с тревогой сказал Ли-зандер. – Старая калоша сегодня утром застряла на своем «Бентли», перегородила Хай-стрит и так вопила, зовя на помощь кого-нибудь из техцентра, что вся изошла дерьмом, в котором оказалось больше соломы. Артур бы, наверное, оценил.

Мериголд улыбнулась, но как только они начали спуск, вновь вернулась к разговору о Ларри.

– Кстати о лошадях. Я думаю, у вас немаленький любовный опыт, – ее голос задрожал. – Никки крикнула мне еще, что Ларри пожаловался, будто заниматься любовью со мной, все равно как с мертвой лошадью – я никогда не двигаюсь.

Хотя Мериголд говорила это уже неоднократно, Лизандер успокаивающе взял ее за руку.

– Живые лошади тоже мало двигаются, – сказал он. – Я много раз наблюдал процесс покрытия. Мой дядя Алистер одно время работал на конном заводе, так там всегда при этом кто-нибудь специально держал кобылу, чтобы она стояла. Мужчины всегда в такие минуты что-нибудь говорят своим любовницам.

Вначале Лизандер частенько сбегал в Лондон, когда Мериголд принималась за скудный ужин, мотался там по вечеринкам, за завтраком еле сдерживая зевоту, а после обеда заваливаясь спать в постель Ларри. Но постепенно все больше и больше времени он проводил в «Парадайз-Грандже». Работы было слишком много: и гимнастикой заниматься, и плавать в подогреваемом бассейне, и кататься на охотничьих лошадях Ларри, заброшенных после того, как одна из них прилюдно его скинула, да и посмотреть диснеевские мультики, попробовать что-нибудь из бара хозяина.

– Как жаль, что вы покончили с пьянством, Мериголд. Я бы приготовил вам ужасающий коктейль.

Их совместным планом стало восстановление Артура, запертого ветеринаром в бокс н атри месяца. Как только любимого коня доставили, Лизандер повез Мериголд к себе показать его.

После проливного дождя стоял прелестный день, малиновки выводили звонкие трели, и потоки на стремнине блестели золотом в лучах солнца. Мериголд старалась не вопить, когда Лизандер гнал «Феррари» по извилистым сельским дорогам, вдоль которых пускали бутоны и листья живые изгороди, и никому и в голову не приходило, что за изгородью может произойти какое-то столкновение. Напротив, Джек, распевавший во всю глотку песни и стремительно носившийся на машине, был абсолютно собой доволен.

– А как Артур к вам попал? – спросила находящаяся на грани обморока Мериголд.

– А, это потрясающая история. Мой кузен Титус проходил службу в армии в Омане и во время какой-то стычки обнаружил Артура, бродившего по окраине пустыни, тонкого, как грабли, и забывшего, что такое вода. Титусу негде было поставить его на ночь в стойло и уздечки не было, поэтому он и его ребята сделали загон из армейских грузовиков, подогнав их носы к хвосту. Но, даже ослабевший, Артур сиганул через один из капотов, когда мимо проходила кобыла.

Титус уже думал, что потерял его, но тот вернулся на следующее же утро на запах тостов и мармелада. Во всяком случае, лошадь была очень неординарная, и так случилось, что некий арабский шейх, которого Титус освободил из плена, опознал ее и в благодарность ему оставил. Артур получил и отличную родословную.

Титус привез его в Англию и отдал своему отцу, а моему дяде Алистеру, тренеру, сумевшему выиграть на нем не одни скачки. И когда мне в наследство от тетушки остались кое-какие деньги, на их большую часть я и купил Артура у дяди, всегда испытывавшего материальные затруднения. Я всегда любил лошадей, но отец был очень зол.

– Еще бы, – произнесла потрясенная Мериголд. – Дядюшка мог бы и пощадить ваше наследство.

– Да вы Артура не видели, – нежно сказал Лизандер. – Во всяком случае, дядюшка Алистер впоследствии умер от инфаркта, а Артур упал в первом же заезде в прошлом сентябре. Ветеринар сказал, что его год нельзя трогать, а мы с мамой решили выходить его уже к следующему сезону. Но в октябре умерла мама.

На какую-то секунду Лизандер крепче вцепился в руль. Затем, свернув с дороги и погасив надежду Мериголд на то, что они хоть по булыжникам поедут медленнее, добавил:

– И вот я собираюсь подготовить его, чего бы мне это ни стоило.

– Да, я уже поняла, – сказала Мериголд, не зная, кого благодарить за то, что осталась живой после такой гонки. А Лизандер внезапно вырулил к конюшне позади дома.

– О, как восхитительно, – пискнула она. Здоровенная лошадь, вытянув шею, неаккуратно схватила охапку сена, и Тини, черный шотландский пони, товарищ по стойлу, пытающийся ухватить сенца снизу, почти исчез под падающими сверху клоками.

– Какая милая крошка, – Мериголд рванулась вперед, чтобы обнять маленького пони.

– Осторожно, – предупредил Лизандер.

Как только Тини освободился, он тут же рванул прочь, чуть не сметая Мериголд со своего пути.

– Тини, – пояснил Лизандер, давая пони здоровенного пинка, – ну просто абсолютная сволочь.

– Вот бы ему встретиться с Никки, – сказала Мериголд, фыркнув. – Никки сказала...

– Я держу Тини только потому, – перебил Лизандер, опасаясь, как бы Мериголд опять не завелась, – что Артур очень уж к нему привязан. Он у Тини буквально под каблуком, а тот несколько раз пытался убить даже Джека.

Взяв Джека на руки, Лизандер дал ему облизать нос Артура, затем забросил маленькую собаку на лошадь между длинных ушей. Джек, припав к нечесаной гриве, потихоньку сполз на спину лошади.

– Просто восхитительно, – вздохнула Мериголд и, далеко обойдя Тини, погладила Артура. – Да ведь он же просто громадина!

– Восемнадцать ладоней, – с гордостью произнес Лизандер. – Самая большая лошадь была на тренировках. Люди даже присылали письма и с аппетитом уничтожаемые Артуром плитки «Твикса».

Артур был почти весь белой масти, не считая серого носа и темных глаз, обрамленных прямыми длинными белыми ресницами, с белыми внутренними углами глаз, расширенных словно по желанию какого-то художника.

– Он выглядит вполне ухоженным, – сказала Ме-риголд.

– В общем-то да, – согласился Лизандер. – Жил на окраине Фулема и на лугах у родителей Долли; потом произошел скандал, и ему пришлось провести три дня во фруктовом саду женщины, чей дом я безуспешно пытался продать.

Не желая распространяться на эту тему, Лизандер показал передвижную тележку на резиновых шинах, а затем, забавляясь, стал угрожать Артуру, распахивая дверь, и один раз даже слегка стукнул его.

– Там внутри ему удобно, – Лизандер потрепал Артура по ушам. – Он обожает ласку. Еще ни разу не укусил Тини за спину, а когда Джек делает вид, что вот-вот вцепится в его ногу, только изумленно смотрит вниз. Если бы Артур был человеком, то каждый вечер надевал бы серый жакет и шлепанцы с бархатными помпонами. Джентльмен.

– Как и его хозяин, – любезно отметила Мериголд.

– Хотел бы я, чтобы и Долли так же думала, – вздохнул Лизандер. – А она присылает мне карточки с саркастической надписью: «Поздравляю с уединением». Ну а теперь смотрите.

Как только Лизандер достал из кармана банку «Фанты», у Артура вырвался такой мощи звук, какой издает извергающийся Везувий. Поддев и отогнув ушко, Лизандер вставил банку между большими желтыми зубами Артура, и конь, закинув голову, с восторженным бульканьем много отпил.

– Он не обходится утром без чашки кофе, – сказал Лизандер, вынимая банку, – но обязательно с двумя столовыми ложками сахара.

13 февраля оказался днем праздничным. Мериголд сбросила стоун[3] веса, и теперь в ней было девять стоунов и четыре фунта. И даже Патч похудела на пяток фунтов и теперь протискивалась через лазейки кошки. После скучного ленча из бульона и салата из укропа и киви Мериголд вместо того, чтобы пичкать себя белым шоколадом, старательно раскладывала благотворительную почту, призывающую ради спасения детей покупать и продавать, а Лизандер сидел, положив на стол ноги в грязных ботинках, и пытался сочинить к Валентинову дню поэму для Долли, поскольку она все еще никак не могла простить ему подвиги в Палм-Бич.

Поэмы блестяще сочиняет Ферди, но его нет, а отправлять уже пора. Какие рифмы есть к слову «травка»?

– Лавка, сявка, козявка, муравка, журавка, давка, – предложила Мериголд. – А вы знаете птиц, которые выбирают себе подружек в Валентинов день? – Она посмотрела на кормушку, около которой теснились пернатые. – Ведь именно с весной у зяблика розовеет грудка, у черного дрозда золотится клюв, а его перышки начинают отливать лиловым и золотым на солнце.

Но Лизандер не слушал Мериголд, а рассматривал. Ее кожа порозовела, но не той чахоточной краской, что проступает через мертвенную бледность. Ее глаза уже не были воспалены и стали такими коричневыми, как сережки ольхи без пыльцы. И теперь она уже никак не походила на леди Верил Кук.

– Птички-гномики! Да вы же потрясающе выглядите! – воскликнул, откидываясь на спинку стула, Лизандер.

– Иначе и быть не могло, – сказала Мериголд, вкладывая в один конверт два приглашения и становясь пунцовой.

– Вы только посмотрите на этих маленьких-маленьких великолепных синичек, вьющихся у кокосового ореха.

И тут ее счастья как не бывало.

– Этот кокос Ларри в прошлом году выиграл на сельском празднике.

– Откуда вы так много знаете о птицах? – спросил Лизандер, пытаясь увести ее от этой темы.

– Наверное, этому способствовала наша жизнь в деревне. Ларри, к несчастью, заинтересовал другой вид птиц.

И Мериголд с удивлением заметила, что пусть и немного, но пошутила. «Так я, может, и смеяться начну», – подумала она.

– Так как у вас с поэмой? – ее в свою очередь заинтересовали стихи Лизан дера.

Тот с гордостью протянул через стол листок.

– «Роза расцветает, зеленеет травка, ноги раздвигаешь, это так сладко», – прочитала Мериголд.

– О, Лизандер! – Мериголд была шокирована. – Я думаю, это не совсем прилично. Почему бы вам не заглянуть в «Яблоню»? Там прекрасный выбор открыток с цветами, соответствующими стихами, а то пошлите звуковое письмо. Я как-то по слабости, – Мериголд сникла, – отправила Ларри одну с примулами на обложке. Правда, сразу попыталась достать ее и уже почти засунула руку в почтовый ящик, подумав, что Никки все равно ее не передаст и только посмеется над моими чувствами.

Лизандеру вдруг стало обидно за Мериголд – ведь в Валентинов день, день возлюбленных, ей никто не пришлет подарка, – и, бросившись в «Яблоню», он купил самую большую открытку, которую вручил на следующее утро вместе с огромным букетом нарциссов. Она была так взволнованна, что подумала: это от Ларри.

– О, как это прекрасно, – сказала Мериголд, глубоко тронутая мужским вниманием, которого ей давно не оказывали.

Лизандер сделал надпись: «Мериголд, которая хорошеет с каждым днем, любящий Лизандер».

«Мне не видать счастья, – печально подумала она. – Никки приберет Ларри сразу же после развода».

Увидев ее затуманившиеся глаза, Лизандер вручил ей еще один подарок. «Какой большой», – удивилась Мериголд и, развернув, обнаружила десять пар черных бархатных шортов разных размеров.

– Очень приятно, – пискнула она, – но вы, должно быть, шутите.

– Дайте три недели, – заверил Лизандер, – и мы сможем их надеть.

– Мы, – повторила Мериголд. – Как приятно.

– И уж если нельзя отметить ваше похудение крупной попойкой, – добавил Лизандер, – будем есть купленные в Ратминстере некие волшебные грибы.

– Я не могу принимать наркотики, – испуганно возразила Мериголд. – Я еще надеюсь стать мировым судьей.

– Да это натуральный продукт, – успокоил Лизандер. – Мы их заварим, надеюсь, они понравятся, ну а когда-нибудь перестанете их употреблять.

– Я собиралась поехать в Комитет лучшей из деревень.

– Отмените. По телевизору вон «Крокодил Данди».

– Но я не могу, – сказала Мериголд. На этой неделе она уже пропустила три заседания.

«Какой славный парень», – думала Мериголд. Во время прогулок Лизандер помогал ей взбираться по ступенькам, поддерживал ее под локоть, если она оступалась на скользкой дороге, и всегда открывал перед ней дверь и помогал снимать пальто. Может, он вел себя так потому, что видел перед собой жалкую развалину, сурово говорила она себе. Но Ларри ничего подобного не делал, даже когда ей было восемнадцать. К тому же Лизандер никогда не сердился.

Она любовалась его элегантной манерой раскидываться на софе или у окна или внезапно засыпать. А он высоко ценил ее умение готовить, даже если это были бульоны или салат из укропа и киви.

– Мне как-то раз намекнули, что на Кафедрал-Лейн, самом неприятном месте в Ратминстере, продают хорошую наркоту, – рассказывал Лизандер Мериголд, когда они взбирались по северному склону холма Парадайз две недели спустя, – и однажды там какая-то пьяная рожа, расплющившись о стекло моего автомобиля, спросила: «Вы ищете Бога?» – «Нет, я ищу дом номер 37». Во всяком случае, одну восьмую унции предлагают по цене одной шестнадцатой. Так что экономический спад можно было бы пережить, не затронь он аптеки.

Он пытался всячески приободрить Мериголд, которая, не обращая внимания на удовлетворительный день, погрузилась в черную меланхолию, заметив ростки крокусов под окнами. Специально высаженные ею и мистером Бримскомбом, они образовывали слово «КЕТЧИТЬЮН» в лилово-желтых цветах фирмы.

– Ларри такое обожал. Я-то собиралась приготовить ему сюрприз, чтобы, приземляясь в пятницу вечером, он мог видеть это с вертолета.

В крокусах, выгнувших лепестки и пустивших вверх оранжевые тычинки, приветствующие солнце, раз не Ларри, уже жужжали пчелы.

– А где сейчас Раннальдини? – задал вопрос Лизандер, когда они миновали таинственное серое аббатство, накрытое лесом, как черным капюшоном.

– Мотается по миру, скрываясь от бывших жен и налогов, – кисло ответила Мериголд. – Раннальдини играет на людских слабостях. Он внушил Ларри мысль о небезопасности общества. Для начала нас заставили вычеркнуться из адресной книги – видите ли, необходимость. Теперь нам никто не может позвонить. Еще он сказал Ларри, что со всех домов надо снять названия. А я как раз приготовила подарок Ларри ко дню рождения – доску, на которой по выжженному дереву вырезано название. Он забросил ее на чердак. И теперь наш дом никто не может найти. Затем Раннальдини убедил Ларри поставить электрические ворота, чтобы оградиться от публики, хотя если нельзя найти дом, тем более нельзя в него войти. Уф, как жарко.

Зеленый тренировочный костюм Мериголд стал мокрым от пота.

– А этот Раннальдини вообще-то симпатичный?

– Он просто страшен, – заявила Мериголд. – Совсем не в моем вкусе. Правда, «Ангельский отдых» очень мил в солнечную погоду?

9

Остановившись на покрытой мхом ступеньке, они смотрели вниз на большой дом в георгианском стиле, купленный поп-звездой Джорджией Магуайр. Каменные ангелы охраняли крышу и ряд ворот, преграждающих подъездную дорогу. Кругом росли еще не распустившие свои серебристые локоны плакучие ивы, казалось, готовые броситься в воду подобно очаровательным белокурым шведкам, бегущим купаться.

– А было бы здорово иметь в деревне еще другую знаменитость в пику Гермионе и Раннальдини, – заметила Мериголд. – Церковный праздник этим летом должна открыть Джорджия, нужно поддразнить Гермиону. Джорджия – моя лучшая подруга, – продолжала она с гордостью. – Она и Гай купили этот дом при условии, что поблизости будут их знакомые. Что она скажет, вернувшись из Штатов и узнав про намерения Ларри меня вышвырнуть?

– Люди здесь постоянно в чем-то друг с другом соперничают, – поделилась Мериголд, вдыхая опьяняющий запах сырой земли, распускающейся зелени и фиалок. – Раннальдини позавидовал реактивному самолету Ларри и приобрел большего размера. У Ларри появился «ленд-ровер» с тремя телефонами, так у Раннальдини – «рейндж-ровер» с четырьмя.

Под ними по дну долины перламутром текла Флит-ривер. На ее отмелях собирались черноголовые чайки.

– Наши земли выходят к реке, – сказала Мериголд, – так Раннальдини купил двести акров, чтобы тоже иметь пристань. Ну а поскольку у Раннальдини есть Гермиона и еще Бог знает сколько, у Ларри появилась Никки.

– А на ком сейчас женат Раннальдини? – спросил Лизандер, наблюдая за чайками, метнувшимися на другую отмель.

– Сесилия, его вторая жена, невероятно очаровательна, итальянка, сопрано, на сцене, правда, гораздо лучше, чем в постели, а Раннальдини предпочитает обратное. И потом, скажу не хвастая, Раннальдини завидовал, что домашний быт у Ларри налажен лучше, чем у него.

– Бьюсь об заклад, это так, – Лизандер сжал плечо Мериголд, – уж вы-то знаете, как сделать мужчину счастливым.

– Да куда мне. И Раннальдини развелся с Сесилией и женился на своей секретарше Китти. Она-то на своем месте. Почти дитя, а просто золотко: ведет дом Раннальдини, все финансовые дела, обсчитывает его контракты, защищает от назойливых поклонниц и экс-любовниц, охраняет запасы от чудовищ-детей и мгновенно накрывает ужин, если он притаскивает с собой целый оркестр без всякого предупреждения.

– Это я понимаю, – сказал Лизандер. – А смысл подушного налога не понимаю.

– И он даже уговорил Гермиону, представив девушку как горничную. О черт, действительно стоит помянуть дьявола...

Тут в воздухе что-то закружилось и зашумело, словно в движение пришла гигантская стиральная машина, и над лесом появился вертолет.

– А вот и Гермиона домой пожаловала, – с бешенством произнесла Мериголд. – Она тоже была на гастролях. Не сомневаюсь, явится собственной персоной похвастать, какой успех имела и сколько поклонников сошли с ума от любви к ней. «Разве могут столько мужчин любить меня одну, Мериголд?» Принесет свою последнюю пластинку утешить меня, одну из тех, что мой муж выпускает тысячами, и скажет: «Ну как ты? Как ты?». Это она-то, которая и дерьмом не поделится. Визги, клятвы, им цена пенни. Гермионе играть бы противную доносчицу из «Ромео и Джульетты».

В следующий момент вертолет приземлился на лужайке у большого желтого дома с наклонными трубами, расположенного между «Валгаллой» и деревней Парадайз. Показались крошечная фигурка, вышедшая из машины, и бегущие ей навстречу через луг люди, затем послышались голоса и смех, эхом разносящиеся по лесу.

– Давайте-ка передохнем в «Яблоне» и перекусим плитками «Марса», – выдавила Мериголд сквозь зубы.

– Лучше не надо. Ферди завтра утром приедет вас взвешивать.

Дома Мериголд скинула тренировочный костюм и приняла долгий успокаивающий душ. Когда она, чем-то озабоченная и одетая в новые джинсы, появилась на кухне, Лизандер издал радостный вопль:

– Бог ты мой, вот это здорово. У вас потрясающая задница... Я хотел сказать – фигура.

– Не очень-то здорово, когда, как квашня, выпирает жирок, – возразила Мериголд, задирая темно-голубой свитер на пояснице.

– Это мы за неделю сгоним, – пообещал Лизандер, заметив, что у Мериголд прекрасные губы, когда она смеется, а не сжимает их в суровую черту, думая о Ларри. От сходства с леди Берил Кук совсем не осталось следа. Дежурные завитушки выпрямились и падали прядями, а короткая светлая челка нависала над одним глазом. После горячего душа она благоухала «Арпеджем», которым спрыскала все тело.

– Ну если завтра приезжает Ферди, я, пожалуй, приму тонну слабительного на ночь, – сказала Мериголд.

О Господи, кто бы мог подумать, что она с мужчиной будет обсуждать пользу приема слабительного? Опытный наездник Лизандер как никто умел согнать лишний вес. Что ни говори, славный парень.

Через полчаса Лизандер и Мериголд обосновались в кабинете Ларри. Они курили одну сигарету за другой, чтобы притупить чувство голода, наблюдая забег 3.00 по замкнутому кругу паддока в Уинкентоне.

– Я поставил на лошадь Руперта Кемпбелл-Блэка, Гордеца Пенскомба, – сообщил Лизандер. – Та гнедая в темно-голубых яблоках. Хороша, да? Она в прошлом году выиграла как Ратминстерский кубок, так и Котчестерский Золотой.

– Даже я это знаю, – ответила Мериголд.

– Это, конечно, фаворит, но ей стоит сбросить вес.

В следующий момент Джек вылетел из корзинки, которую они с Патч делили, и зашелся бешеным лаем, так как в комнату ворвалась Гермиона Гарфилд.

– И на кой черт нужны электрические ворота, – пробормотала Мериголд, – если мистер Бримскомб просто цепенеет от ужаса.

Гермиона была счастлива тем, что выглядит как прибывшая кого-то поддержать. Ее густые, пушистые темно-коричневые волосы вились от природы. Большие глаза были обрамлены пушистыми ресницами, не нуждающимися ни в какой подкраске. Ни пятнышка, ни вены не проступало на лице, кожа которого была гладкой и кремовой, словно смазанная «Карнецшн милк». Ее роскошная грудь возвышалась над изящной грудной клеткой. Она никогда не носила брюк, которые подчеркнули бы излишне пышные бедра и скрыли бы длинные ноги красивых очертаний. Она запросто могла сойти за очаровательную младшую сестру микеланджеловского Давида, но в Гермионе внешность прикрывала носорожью сущность.

Мериголд царственно обхватили рукой.

– Ну как ты, как ты? – спросила Гермиона своим глубоким, трепетным голосом и преподнесла пластинку с напетыми ею морскими песнями, включающими и «Дует южный ветер». Затем она отключила звук у телевизора и, пока пластинка звучала фортиссимо, пересказала подробности своего турне, прошедшего с громким успехом.

– Такое поклонение, такое поклонение, – восклицала Гермиона, – оно просто передавалось от одного к другому. Но ведь обожание и обязывает. Мне приходится напрягать голос, чтобы доносить до людей музыку и на открытом воздухе. Я решила выступать этим летом в Гайд-парке и на Уэмбли. Но когда я почувствовала под ногами землю Парадайза, а маленький Козмо побежал по лужайке, крича: «Мама, мама», – я поняла, что мое обиталище здесь.

Она улыбнулась Лизандеру, который при ее появлении встал, но теперь опять развалился, положив ноги на стол, и, раскрыв рот, слушал безостановочную болтовню.

Наконец вмешалась Мериголд:

– Гермиона, разреши представить тебе Лизандера Хоукли, моего личного тренера.

– Но ты же никогда не занималась спортом, – недоверчиво и даже неодобрительно сказала Гермиона, увидев, что Мериголд попросила принести всем вина и бутылку «Перье* себе.

– Ты не должна позволять прислуге смотреть телевизор и пить днем, Мериголд. Что он делает здесь?

– Исцеляет мое сердце.

Но Гермиона не выслушала ответ.

– Мне бы нужно потолковать с Ларри. На следующей неделе я записываю Дидону и хотела бы знать, кто поет Энея и на какую студию приезжать.

– Это не ко мне, – огрызнулась Мериголд. – Позвони в новую квартиру Никки. Ты найдешь Ларри в ее постели.

– Ну не злись, Мериголд, это так старит, – укорила Гермиона, которая не выносила тех друзей, у которых была проблема с браком, так как это давало им право говорить о себе еще больше, чем ей.

– Я ни на чьей стороне, – продолжила она, – и уверена, что бедняжка Ларри в таком же смятении, как и ты.

– Он же миллионы твоих пластинок продает, – в ярости выпалила Мериголд.

– Ах, глупышка Мериголд, – вздохнула Гермиона и только сейчас присмотрелась к подруге. – Ты покрасила волосы?

– Я считаю, в моей внешности кое-что поменять нужно.

Гермиона склонила голову к плечу.

– Ну что ж, если ты так считаешь, то конечно. Да и в джинсах я тебя впервые вижу. Впрочем, мы сами себя уродуем.

Дрожащей рукой Мериголд взяла пачку «Силк кат». Гермиона, как и всякая певица, патологически страшилась табачного дыма и уже хотела остановить ее, да отвлеклась на музыку, поскольку зазвучала песня «Дует южный ветер».

– Это моя любимая, я никогда бы не подумала, что кто-то сможет ее спеть так же хорошо, как Кефлис Ферье, но американские критики утверждают, что мое исполнение даже лучше.

– Посмотрите, – позвал Лизандер, остановившись со стаканами и бутылками прямо в дверях и кивком головы показывая на невероятно красивого мужчину на экране, разговаривавшего с бледно выглядевшим жокеем в зелено-голубом костюме. – Это же Руперт Кемпбелл-Блэк. Разве не красавец? А как невозмутим? А второй – это наездник Блей Чартерис, счастливец.

Лизандер собирался включить звук, когда начался показ подробностей скачек. Гордеца Пенскомба придержали.

– Повезло, что я вовремя на него поставил. Черт побери, с Рупертом нужно познакомиться.

Гермиона отказалась от вина, но выразила желание выпить чая, она еще не обедала.

– А вам не повезло. Мериголд на диете, – сообщил Лизандер.

Гермиона повернулась к Мериголд:

– Я-то думаю, почему ты такая утомленная.

– Она великолепно выглядит! – Лизандер любезно улыбнулся Гермионе. – Боюсь, что у нас в холодильнике только копченый лосось.

– Нам на ужин, – отчеканила Мериголд.

– Я не откажусь, – произнесла Гермиона с такой страстью, что, казалось, с нее вот-вот слетит весь лоск, но тут Джек и Патч опять подняли неистовый лай.

На этот раз вошла юная жена Раннальдини, Китти. Держа в руках букетик фрезий и банку в красный горошек, она порозовела, увидев Мериголд в обществе Гермионы, любовницы мужа, и невероятно привлекательного молодого человека. Возможно, это последняя пассия Гермионы.

Не переставая взволнованно спрашивать: «Ну как ты?», Гермиона грациозно обняла Китти и поцеловала, а затем смутила ее, сказав:

– В обе щечки, – и потянулась ко второй щеке, но Китти удалось увернуться.

Мериголд, с тех пор как Ларри покинул ее, страдала частичными провалами в памяти и теперь забыла фамилию Лизандера, поэтому представила его по имени.

«Небеса святые, да он же великолепен, – подумала Китти, – должно быть, какой-нибудь молодой актер, записывающий поп-песни; какая милая сонная улыбка».

– Очень рада познакомиться с вами, Лизандер, – запнулась она и продолжила, повернувшись к Мериголд: – Ты выглядишь чудесно. У тебя милая прическа, и вся ты милая и похудевшая.

– Я должна стараться, – благодарно отозвалась Мериголд.

– Ну тогда ты, наверное, этого не захочешь, – проговорила Китти, смущаясь еще больше, потому что в принесенной ею банке был большой темно-шоколадный торт.

– Увы, – вздохнула Мериголд. – Ты, Китти, очень добра, но я действительно не могу. Хотя Лизандер съест.

– И мне можно, – сказала Гермиона. – Я никогда не сижу на диете.

Отрезав себе приличный кусок, Гермиона вновь поставила пластинку с того места, где звучала песня «Дует южный ветер», опять прерванная радостным воплем Лизандера по поводу выигрыша Гордеца Пенскомба целого корпуса.

– Яппи! – Он на радостях обнял Мериголд. – Я выиграл две тысячи. Я же вам для занятий золотой велосипед смогу теперь купить.

Надувшись, Гермиона взяла в руки только что вышедшую биографию Пласидо Доминго, открыла именной указатель и начала там искать свою фамилию.

– Мне пора, – стала прощаться Китти. – Я бы не ворвалась, Мериголд, если бы знала, что у тебя компания.

– Вы должны выпить за наш праздник, – предложил Лизандер, подбадривая и Мериголд.

– Ну разве что немного сладкого шерри, – согласилась Китти. – Раннальдини не одобряет, да и я не люблю напиваться.

– А мне, пожалуйста, еще «Перье», дорогой, – протянула Мериголд бокал Лизандеру.

– Какая прекрасная победа, – обратилась к нему Китти. – Но я очень боюсь лошадей. Сегодня в полдень гуляла по Длинному Лугу, а туда Раннальдини привели его Князя Тьмы – здоровенное черное животное с крупными желтыми зубами, так возвращаться мне пришлось на автомобиле.

– Я знаю Князя Тьмы. Чертовски хорошая лошадь, вторая на скачках в Уитбреде, – проявил свою осведомленность Лизандер.

– Ох, какие же у нее большие зубы, – вздрогнула Китти.

Лизандер подумал, что она настолько же чиста и наивна, насколько прекрасна Гермиона. Наверное, Китти моложе его, у нее круглое белое лицо, а глаза спрятаны так далеко за сильными стеклами очков в простой оправе. Ее пушистые светло-коричневые волосы были сзади завязаны в хвостик. Своим приплюснутым носом, крепкими губами, которые она нервно покусывала, слушая любовницу мужа, Китти напоминала озабоченного мопса.

Золотой крестик на шее и полиэстеровое платье цвета морской волны с белым воротничком придавали ей чопорный вид и не скрадывали большой груди и недостатков талии. Колготки телесного цвета подчеркивали полноту ног, а высокие каблуки туфель в цвет платья словно сами толкали ее вперед, делая похожей на цветок, отчаянно рвущийся к солнцу.

– Славно, – она отпила из большого бокала шерри. – Мериголд, ты придешь к нам на следующей неделе на чай, я имею в виду на ужин?

– С удовольствием, – согласилась Мериголд. – Если не будешь готовить ничего, что полнит. А можно привести с собой Лизандера? Он только переехал в коттедж в Элдеркомбе.

– Там чудесно. Рядом с Рикки Франс-Линчем, – рассказывала Китти. – Его жена Дейзи недавно родила великолепного мальчика, – с грустью добавила она.

– Ну а следующей будешь ты, – успокаивала Мериголд.

– О Господи, я надеюсь, – произнесла Китти, которая в отличие от Мериголд не скрывала акцент кокни.

Гермиона, закончив читать о себе в биографии Доминго и отхватив еще торта, спросила:

– Вы играете на каком-нибудь инструменте, Ли-за-ндер?

– А как же? – вполне серьезно ответил он. – Я учился играть на пианино в подготовительной школе. Но умею только одной рукой, поскольку другой всегда отбивался от преподавателя, мистера Молесуворта.

– Жаль, – сказала Гермиона, игнорируя смех Мериголд. – Я записываю бетховенский цикл «К далекой возлюбленной» в понедельник. Для репетиций мне нужен аккомпаниатор. Вот такая чудесная работа. Она знакома вам?

Лизандер помотал головой:

– Да я даже представить себе не могу, что к какой-то возлюбленной надо ехать, тем более к далекой. Тут такие крутые холмы. Это трудная прогулка.

На мгновение по лицу Китти скользнула улыбка, а затем она быстро поинтересовалась у Гермионы тем, как поживает маленький Козмо.

– Волшебно, волшебно, – нежно говорила Гермиона. – Кстати, Китти, не напомните ли мне, когда приезжает Раннальдини? Я должна очень быстро выучить партию Амелии из «Боканегро», и поэтому мне предстоит отработать с ним типаж и вокальные характеристики.

– Думаю, он прибудет к званому обеду у Джорджии Магуайр, – ответила Китти.

– Ах, я и забыла, что теперь мы вынуждены еще и с ними считаться, – проворчала Гермиона. – На званых обедах у поп-звезды можно встретить только ужасных людей.

– Полагаю, Ларри надеется, что и ты, и Раннальдини найдете с ними общий язык, – съязвила Мериголд.

– Я тоже надеюсь, – тут же согласилась Гермиона, – хотя мне действительно не нравится голос Джорджии Магуайр.

– А я его обожаю, – сказал Лизандер.

– И я, – вызывающе поддержала Китти и, заметив свирепый югляд Гермионы, тут же добавила: – Ну, мне пора.

– У меня дома скопилась громадная куча контрактов, – пыталась унизить ее Гермиона, – так, может, ты заглянешь завтра, чтобы разобраться.

«А заодно и на адвокате сэкономишь», – в бешенстве подумала Мериголд.

Когда Лизандер ушел провожать Китти, Гермиона упрекнула Мериголд в фамильярности с молодым человеком:

– Ведь он же наверняка Г-Е-Й, достаточно видеть, как он реагирует на Руперта Кемпбелл-Блэка.

Затем покровительственно наполнила свой бокал.

– Да ведь ты уже и не первой молодости.

– А мне кажется, она вот-вот наступит, – сквозь сжатые зубы выдавила Мериголд.

– Дует южный ветер, – зазвучал голос Гермионы с пластинки.

– А что это была за девушка? – вернувшись, спросил Лизандер.

– Ты не понял? – удивилась Мериголд. – Это же Китти Раннальдини.

– Дочка Раннальдини? – Лизандер вытащил сигарету из ее пачки.

– Да нет же, его жена.

– Жена? – переспросил Лизандер. – Черт-те что, я-то думал, у Раннальдини какая-нибудь фантастическая красавица.

Гермиона, уже было собравшаяся упрекнуть Лизандера за курение, поклонилась, что означало принятие комплимента, и нравоучительно добавила:

– Некоторые думают, она довольно проста, но я всегда знала, у Китти достаточно сильное женское начало.

– Глядя на нее, это трудно себе представить, – Лизандер как бы сомневался. – Похоже, он взял ее из мультика про «Спасателей».

– Как это недобро, – от души рассмеялась Гермиона.

– Ну что вы, Китти очень миленькая, – сердито запротестовала Мериголд. – Она умеет слушать, не то что некоторые, да и так добра – забываешь о ее простоте.

За окном садилось красное солнце, и дымка, нависшая в долине, стала розовой. Завершив визит еще одним бокальчиком, Гермиона, известная в местных кругах под кличкой Великий Белый Охотник, спросила, не Лизандера ли «феррари» у подъезда, и попросила отвезти ее домой.

– Я пришла сюда пешком, но уже холодно, а мы, певцы, панически боимся простудиться. До свидания, Мериголд, не принимай все так близко к сердцу.

Лизандер вернулся уже через десять минут, но застал Мериголд что-то бормочащей в гневе. Бешенство от насмешек и самодовольства Гермионы усилилось еще и взрывом ревности. И это пугало ее, так как после пережитого из-за Ларри она полагала, что у нее иммунитет.

– Дрянь, – бушевала Мериголд, – если не сказать хуже. Не злись, если тебе нравятся такие волосы, то конечно. Вдобавок так снисходительна по отношению к Джорджии и милой Китти.

– Выпейте. Глоточек не повредит. Что это на вас нашло?

– Она заставила отвезти ее домой. О Боже, как я несчастна.

Когда сильно расстроенная Мериголд схватила оставшуюся часть торта и уже почти поднесла ее ко рту, Лизандер уцепился за руки, сжал их и держал до тех пор, пока кусок не упал. Затем обнял ее.

– Несчастье тут ни при чем. Она приревновала, потому что вы просто великолепны.

– Вы действительно так думаете?

– Д-да, – сказал Лизандер и, сжав крепче, когда она засмеялась, поцеловал, пытаясь просунуть язык между губ, отчего она сразу их сжала, оттолкнув его с гневным криком.

– Да как вы смеете?

Мериголд была потрясена, ведь она сдерживалась годами, не позволяя себе и мысли ни о чем таком, и потому наступала на него, стуча кулаками по груди подобно Франко Бруно:

– Нет, нет, нет!

Но Лизандер опять схватил ее за руки и, используя физическую силу, привлек к себе, причиняя боль своим гибким, по-юношески горячим телом и не давая убежать. В полной панике она подняла ногу и коленом ударила его в пах. Но промахнулась, а Лизандер, касаясь губами волос, стал нашептывать ей слова страсти и нежности:

– Я хочу тебя, Мериголд. Ты вошла в мои мысли, как эта розовая дымка в долину.

Изумляясь таким поэтическим пассажам, она взглянула вверх и увидела нежность и восхищение в его глазах, почувствовала горячие пальцы, ласкающие ее лицо, и позволила поцеловать себя.

Мериголд тоже его поцеловала, ее поднятая нога в экстазе обвила другую, кулаки сражающегося Франко Бруно разжались, и, произнеся «Господи Боже», она повисла на шее Лизандера подобно шимпанзе, ведь от желания так кружилась голова, что просто невозможно было стоять.

Медленно-медленно Лизандер продвигался книзу. Боясь, что бюст потерял упругость, Мериголд закрыла его руками, но, когда Лизандер целовал шею, вдруг вспомнила, что не успела выщипать эти проклятые волоски на подбородке, и поднесла руку к щеке. В следующий момент в его руке оказалась прекрасная, как спелая груша, грудь.

– Пойдем в кровать.

– Нельзя. Я никогда ни с кем не была, кроме Ларри, а он говорит, я трахаюсь, как мертвая лошадь... – Мериголд запричитала.

– Тише, представь, что это упражнение для похудания.

Вам скажет любой, что никогда не запоминаешь, как добираешься до спальни, но у Мериголд этот путь отпечатался, потому что Лизандер целовал ее на каждой ступеньке. Но все равно ее беспокоили отпечатки от слишком тесных джинсов и несвежий запах тела – хотя после приема душа прошло два часа, хотелось вымыться еще раз. Достигнув лестничной площадки, она чуть не направила его в кладовую.

– Нет, только не в нашу спальню, – проснулась вдруг в ней добродетель, – и уж точно не сюда, – сказала она, когда Лизандер толкнул следующую дверь, – здесь я застукала Ларри с Никки.

– О Господи, да ведь я после всего исчезну.

– Да, но желание-то все равно останется...

Тело Лизандера было горячее любой грелки, когда он прижимался и медленно стягивал с нее свитер.

– Выключи свет, – взмолилась Мериголд, скользнув под персиковые сатиновые простыни.

– Но я хочу видеть тебя, – прошептал Лизандер. Компромисс быстро нашли: свет горел со стороны Лизандера и был выключен на противоположной.

– Черт, я люблю этим заниматься, много приняв. Давай попробуем через несколько часов.

И Мериголд, которая «не занималась этим, много приняв», с шестидесятых годов, согласилась.

Затем, с ребяческим ожиданием праздника от распаковывания рождественских подарков, он начал изучать ее тело.

– Господи, как они великолепны, – он погрузил лицо в тяжелые груди. – А ты любишь, когда ласкают здесь? – Он перевернул ее, восхищаясь выпуклостью круглых ягодиц. – Это самый лакомый кусочек. – Руки заскользили по внутренней стороне бархатистых бедер. – Нет, это еще не все. А-а, вот. – Длинные пальцы вдруг оказались во влажном губчатом отверстии.

– А-а-а-а-а-а-х, – вдохнула Мериголд.

– Эврика, – сказал Лизандер, наконец-то найдя клитор.

– Я ничем не пахну? – беспокоилась Мериголд. Ну как же, она не успела помыться.

– Я чувствую только запах греческого мыла. Иди сюда.

– Ох нет, мы не должны.

– Да разве это не прекрасно?

– Восхитительно, но мы не должны... О, пожалуйста, продолжай, Боже милостивый, как сладко, помоги мне, помоги. – Мериголд, замолчав, вдруг застыла и перестала зажиматься, а дыхание стало прерывистым и коротким.

И наконец раздался стон:

– О Лизандер, я лечу.

– Еще бы.

Она открыла глаза и увидела улыбающееся ей лицо.

– Ноги раздвигаешь, становится сладко. Тебе понравилось?

– О, очень, а теперь я доставлю удовольствие тебе. Глубоко благодарная, Мериголд привстала, опираясь на локоть. Проведя рукой по его плоскому животу, она наткнулась на его орган в волосах, стоящий подобно Пизанской башне.

– О Господи.

Говоря откровенно, Мериголд никогда не нравилось это у Ларри. Он предпочитал заниматься любовью по утрам, и она спросонья никак не могла сообразить, что у нее там между ног. А поэтому всегда относилась к такому вторжению, как к холостому выстрелу.

Но у Лизандера, принявшего душ после прогулки и благоухавшего, как фиалки в долине, мужской орган был таким твердым и гладким, что она начала его лизать.

Привыкший к стремительной, по-змеиному быстрой подготовке Долли, Лизандер был несколько удивлен. Но когда Мериголд осмелела и перешла к оральным ласкам, он почувствовал, что она боится, и, осторожно отстранившись, скользнул на сатиновые простыни и привлек ее к себе.

– О, как чудесно, – выдохнула Мериголд, ощущая очаровывающий удар вверх. – О, Ли-зандёр, я трепещу, как флаг на флагштоке. О Лизандер. ЛИЗАНДЕР!

– Это было удивительно, – сказал Лизандер, поднимая с пола пуховое одеяло и устраиваясь на подушках.

– Ты сам удивительный, просто откровение.

– Мужчины считают, что могут заниматься этим часами, я знаю – никогда больше минуты, а если уж мне совсем хорошо, то все кончается еще раньше.

– Это, должно быть, я виновата.

– Да брось. В конце концов мы потеряли сотен пять калорий.

Затем он вдруг сел, сжал руки, состроил слащавую гримасу, как у Гермионы, и запел фальцетом:

– Дуй... конец... южный, южный, южный... – и они оба покатились со смеху.

– Не стоит рассказывать Ферди, – предупредила Мериголд.

– Да ты что, он просто разозлится, – встревожился в свою очередь Лизандер. – Ферди настаивал на том, чтобы я тебя не трогал.

– Мы больше не будем.

– Еще как будем. Ведь если мы потратим еще пятьсот калорий, то сможем поужинать.

– Ну тогда с удовольствием.

– Так давай.

Мериголд посмотрела на часы:

– Но ты же пропустишь «Нейборз» по телевизору.

– Есть вещи попривлекательнее.

– О, Лизандер, лучшего комплимента я еще не получала. Почему бы не позвонить миссис Бримскомб и не попросить ее записать это?

10

На Мериголд наилучшим образом отразились эти и последующие чудесные совокупления, но особенно возвращение обоих сыновей из подготовительной школы на уик-энд, обожавших Лизандера еще больше, чем ее. И не только потому, что он любил играть с ними на бильярде и брал с собой под изумительные сводчатые галереи Ратминстера на прогулки и порезвиться с Артуром и Тини на конюшне, но также и потому, что пристрастил их к более чем сомнительным играм в покер, железку и тотализатор.

Восторженность Джейсона, сделавшего удачную ставку на бегах в Чипсотоу, можно сравнить разве что с безмерной радостью Марка, в конце уик-энда выигравшего у Лизандера 5, 225 фунта в покер.

Мериголд просто не понимала причину этого, а все объяснялось тем, что Лизандер в самом деле был ближе по возрасту к ее детям, чем она. Но ее обрадовало, что мальчики вышли из состояния подавленности, вызванной как двумя учебными семестрами в английской подготовительной школе, так и развалом брака родителей. И была благодарна она ему еще за то, что, когда мальчики чем-нибудь отвлекались, Лизандер неизменно оказывался на кухне для тайного и более страстного объятия. Он просто не мог оторваться от нее.

За прошедшую неделю Мериголд похудела еще на семь фунтов, и тогда раздался телефонный звонок по ее частному номеру. Зная, что это может быть только Ларри, она вырвалась из объятий Лизандера, чтобы успеть поднять трубку после первого же сигнала. Тепло его рук придавало ей силу.

– Насчитай десять сигналов и разговаривай холодно. Ларри предупредил, что сегодня вечером прибудет в усадьбу на рюмочку спиртного. Мериголд охватила полная паника.

– Нужно спросить совета у Ферди, – забеспокоился Лизандер.

Ферди, скучающий в Лондоне оттого, что не мог ничего продать, и не желающий упускать выгод в Парадайзе, сказал, что немедленно явится сам всем дирижировать.

Ларри Локтон был очень энергичным человеком, с гипертрофированным «эго» и, как бывает в таких случаях, очень болтливый, привыкший командовать на работе тысячами. Похудев, найдя приличного дантиста и уложив свои грубые черные волосы в челку, скрывавшую проступавшие залысины, он почувствовал последнее в жизни сексуальное влечение. Громадный престиж фирмы и приличный портной способствовали любовному успеху. Когда речь заходила о его социальной значимости, он смаковал этот факт.

С вертолета он заметил желто-лиловое пятно. «Какого черта Мериголд испортила мой чудесный газон крокусами? Теперь он стоит на десять тысяч меньше. Не забыть бы перевезти отсюда золотые диски, Пикассо, Стаббза и Бетховена в рамке, прежде чем Мериголд их загубит». На пороге дома Ларри удивило, что его не встречают. Только Патч поприветствовала и ушла на свое место. Этой ночью он попыхтел в постели любовницы, а теперь чувствовал себя слегка уставшим. Пройдя в кухню, он обнаружил две розовые свечи у двух приборов на столе, фрезии и гиацинты кругом, а в холодильнике две бутылки «Мюэ».

«О, Господи, вот уж не думал, что Мериголд оставит». В общем-то Никки ожидала его возвращения, они собирались пойти на вечеринку и встретиться с Кири Те Канава. Попытка Мериголд в прошлом месяце организовать ужин со свечами и омарами закончилась тем, что обоих омаров запустили в него. Перспектива уворачиваться от летящих соусников его не прельщала.

Наверху слышались какие-то звуки. Обнаружив брошенное на перила пальто цвета морской волны в собачьей шерсти, Ларри медленно поднялся в свою бывшую спальню и поразился виду собственной обнаженной жены, сушащей волосы. Заметив его, Мериголд слегка вздрогнула, затем томно обернулась пушистым желтым полотенцем, идущим к ее глазам.

– Ларри! А я и не услышала, как ты вошел. Подожди, я досушу волосы. Ты же знаешь, как плохо они будут завиваться, если оставить их влажными.

Мериголд заставила его прождать с полчаса, в течение которых он в холле рассматривал разбросанные в беспорядке мокрые туфли, бриджи, «Спортивную жизнь» и стопку прекрасно отутюженных шортов от Харви и Хадсона. Неспешно сойдя вниз, еще не одевшись, Мериголд с радостью отметила, что на Ларри мятая рубашка без одной пуговицы.

Она также обратила внимание на то, что выглядит он очень уж старым по сравнению с Лизандером. Волосы длиной с хвост пони, новые черные усики, мешки под глазами и искусственно поддерживаемая щетина с вкраплениями седины – без сомнения, все дело рук Никки – придавали ему скорее потрепанный вид, нежели сексуальный. И одет он был как-то чопорно, в отделанный кожей жакет и черные джинсы, подпоясанные ремнем с большой серебряной пряжкой.

– А где же твой мотоцикл? – дразня, спросила она. – И вообще я думала, что ты уже просто набил свое брюхо маленькими разорившимися компаниями, а на самом деле даже, наоборот, похудел. Не хочешь ли бокальчик шампанского? Я как раз собираюсь выпить.

«Мне предлагают, подумать только, мое же шампанское!» – возмутился Ларри и отметил, что, достав одну бутылку из морозильника, Мериголд поместила туда другую, а также светлые пряди в ее волосах, покрытые розовым лаком ногти. Полотенце не скрывало многого, в том числе и ног, смазанных кремом для загара «Дуо». Мериголд, надо отдать должное, выглядела потрясающе, словно отреставрированная картина в новом освещении.

Ларри тут же поинтересовался, не собирается ли она посетить вечеринку у Джорджии Магуайр на следующей неделе, посвященную выходу нового альбома «Рок-Стар».

– У меня тут с собой целый груз, – Ларри бросил пластинки, сингл и альбом на кухонный стол. Вставка изображала Джорджию Магуайр штурмующей гору: голова откинута назад, глаза закрыты, длинные рыжие промокшие волосы струятся по спине. – Я думаю, выглядит это ужасно.

– А Гермиона на снимке к «Дует южный ветер» вообще босиком, – сказала Мериголд в адрес Никки, ведь именно она работала над этой иллюстрацией. – Вы хотите показать людям, что у артистов нет средств на обувь?

Ларри спорить не стал.

– Мы ожидали, что альбом будет пользоваться массовым спросом. Рассчитан он в основном на американский рынок, и вечеринка в честь этого выпуска. Приглашены авторитеты с громкими именами. Придут Гермиона и Раннальдини.

– И разумеется, очарование обществу добавит Никки, – иронично произнесла Мериголд.

– Что ж, она могла бы, – признал Ларри, – если бы не была слишком застенчива.

«Очевидно, я буду ее смущать», – подумала Мериголд, наблюдая, как несколько растерявшийся Ларри откупоривает бутылку.

Ларри одернул обшитый кожей жакет, купленный сегодня утром, до сих пор не понимая, что же в нем модного. Он более уютно чувствовал себя в костюмах в тонкую полоску.

– Давай заглянем на полчасика, – предложил он угрюмо, – показать Джорджии Магуайр, что все нормально.

– Ведь если намекнуть ей, каким дерьмом ты оказался по отношению ко мне, она не подпишет ни одного контракта с твоей фирмой, – возмутилась Мериголд.

– Успокойся, – Мериголд неожиданно уязвила Ларри. – Это и в твоих интересах. Ведь если Джорджия подпишет контракт, ты же получишь от меня больше денег, – проговорил он добродушно. – Кроме того, у нее впервые за двадцать лет такой большой успех. И поэтому она хочет собрать всех своих лучших друзей.

Взвешивая «за» и «против», Мериголд чуть ниже опустила полотенце.

– Ну и потом я был бы рад твоему присутствию, – сказал Ларри, сам того не ожидая.

– Ну хорошо, я появлюсь, – безжизненно ответила Мериголд, – и попытаюсь соблюсти твои интересы.

Тут она посмотрела на кухонные часы:

– О, я должна уже быть готова. Так что допивай и поторопись.

Ожидая оскорблений или просьб остаться, Ларри чувствовал себя вышвырнутым. Он допил шампанское и совсем поразился сказанному:

– Я чувствую, что мое отсутствие будет чересчур эгоистичным по отношению к детям. Ради самих себя им тоже стоит чаще бывать в обществе. Пусть в конце концов познакомятся с Никки, ведь она почти их ровесница.

Пусть Ларри почувствует свою вину за то, что мало уделял внимания сыновьям.

– Во всяком случае, ты можешь взять их и на следующий уик-энд. А я хочу уехать.

– К маме? – спросил Ларри.

– Нет, в Париж, – очаровательно улыбнулась Мери-голд. – И вашей мамочке надо немного развлечься.

Если бы Ларри оглянулся назад, он заметил бы слезы на глазах жены. Но он яростно топтал крокусы на пути к вертолету и был еще больше взбешен видом несущегося по сигналу Ферди красного «Феррари». Ларри не прислушался к намекам Гермионы на слишком фамильярного наемника. Наемники, по его представлениям, не ездили на «Феррари». И только когда из вертолета посмотрел вниз и прочитал «КЕТЧИ-ТЬЮН», выведенное на лужайке желтым и лиловым, чуть не расплакался.

Пять дней спустя Лизандер привез Мериголд в Лондон на званый обед к Джорджии Магуайр. Выдающейся звезде шестидесятых немного оставалось до пятидесяти. Но на афишах ««НА КОНЦЕРТЕ ЛИЧНО ДЖОРДЖИЯ МАГУАЙР», залепивших все стены Хаммерсмита и Фулема и изображавших ее карабкающейся на ту самую мокрую гору, она выглядела еще весьма соблазнительно в почти ничего не скрывающей блузке.

– А как же это можно быть не лично на концерте? – спросил Лизандер, погружаясь в поток движения часа пик.

– Она будет не лично, если застрянет на гастролях или опоздает на самолет, – ответила Мериголд.

Новый альбом Джорджии выходил уже почти на второе место в Америке благодаря песне «Рок-Стар», именем которой и был назван альбом. Сама песня была не о рок-звезде, а о непреходящей любви Джорджии к мужу Гаю, не просто являвшемуся горой (рок), на которой она провела свою жизнь, но и ее путеводной звездой. Эта тема была бы неприятна, если бы не превосходные тексты и мелодия, написанные самой Джорджией, и не ее хрипловатое меццо-сопрано, звучащее просто чудесно. В мире распадается столько браков! Искреннее публичное объяснение в любви доводило американцев до экстаза. Особенно песня нравилась молодежи, потому что она жаждала подтверждения примера непрекращающегося счастливого союза, полюбившегося ей в песне «Леди в красном», написанной Крисом де Буром о своей жене.

Чтобы отвлечься от страха во время поездки с Лизандером и от мыслей о вечеринке впереди, Мериголд всю дорогу до Лондона слушала запись «Рок-Стар». И каждый раз плакала.

– А что собой представляет муж Джорджии? – поинтересовался Лизандер, объезжая испуганного шофера в лимузине по внутренней стороне и вырываясь на Лилли-роуд.

– О, очень приятный, хотя на вид суровый, и невероятно добрый. Джорджия вообще-то была прямо дикой, пока не вышла замуж, да и оставалась такой долгое время после свадьбы. А ведь Гай получил степень в Кембридже и даже боксировал за сборную. Его отец был епископом в какой-то африканской стране, и Гай привык командовать. Семья была просто в ужасе, когда состоялся их брак с Джорджией, но он в нее влип по уши. Гай потихоньку ее приручал, понимая потребность в свободе, а иногда и поколачивал, если уж это заходило чересчур далеко. И его хватало на то, чтобы переносить и успех, и неудачи. Он оставался рядом, когда Джорджию тиражировали в конце семидесятых, и не дал уйти в запой после цепи неудач. Я никогда не забуду большой прием у нее в начале восьмидесятых. Они арендовали целый ипподром. И ни одно из средств массовой информации не обратило внимания на то, что Джорджия сама танцевала под свою музыку, а потом напилась до положения риз. Это было ужасно.

– Бедная Джорджия, – встревожился Лизандер, – я должен потанцевать с ней.

– Она по-прежнему немного сумасшедшая, – продолжила Мериголд, в тысячный раз всматриваясь в свое отражение, – и Гай всегда дает ей отдохнуть в домашних условиях, сам занимаясь детьми. И еще он прекрасно готовит. Вот бы Ларри поучиться.

– И мне, – сказал Лизандер. – В общем, у него крепкий рассудок, как и у моих братьев. А как ты познакомилась с Джорджией?

– Какое-то время она между выступлениями, чтобы свести концы с концами, подрабатывала в одной конторе со мной. Джорджия печатала только двумя пальцами и обычно приходила с невыполненной работой и объяснениями, что всю ночь гуляла. Я оформляла большинство писем за нее. Но она была такая забавная. Всегда в кругу сомнительных друзей-музыкантов, но Гай не сходил от этого с ума. Мой Стойкий – называла она его.

– А чем он занимается? – спросил Лизандер, проскакивая на красный свет в конце Нортэнд-роуд.

– Ну, подумывал уйти в служение Господу. Его привлекала роль маленького Билли Грехема, но понял, что Джорджия как жена викария, вероятно, смотреться не будет, и пошел на службу в Сотби. У него ведь всегда была тяга к искусству, да и потрясающий глаз. И теперь Гай – обладатель собственной галереи. Он процветает, открывая неизвестных художников и получая сумасшедшую прибыль после их признания.

– Впрочем, доходы всегда носили случайный характер, и они очень надеются, что «Рок-Стар», принесет им полную финансовую самостоятельность. Все деньги вложены в «Ангельский отдых». Беспокоит только их чрезмерное великодушие. Гай постоянно помогает нуждающимся художникам и много внимания уделяет благотворительности.

– Гай, Гай, смотри не кивай, – сказал Лизандер. – Ну, поскольку супруги переехали в Парадайз, Гай может занять свое место во всех этих комитетах по «Сохранению сельского кобелирующего дворянства», а ты будешь проводить свободное время в постели со мной.

– Почему ты так быстро едешь? – завопила Мери-голд, когда, едва избежав столкновения с приближавшимся автобусом, Лизандер на бешеной скорости свернул направо, на Фонтейн-стрит.

– Потому что до ужаса хочу трахнуть тебя до того, как придет домой Ферди.

Поприветствовав рукой двух геев на балконе напротив, Лизандер впихнул подопечную в квартиру.

Времени им хватило. Мериголд уже переодевалась, а Лизандер смотрел по телевизору «Истэндерз», хихикая над почтовой открыткой с изображением Эйфелевой башни и подписью «ШТУКАТУРИЛИ В ПАРИЖЕ», отправленной ими Ферди, в то время как пришел сам Ферди с новым темно-голубым костюмом в полоску для Лизандера, сшитым Дугласом Хейвордом.

– Они там все с ума сходят по черной коже и мужским рубашкам. Так что ты еще лучше будешь выглядеть, – говорил Ферди, поправляя голубой шелковый галстук на Лизандере.

– О, Лизандер, – раздался возглас Мериголд с лестницы. – Я же никогда в костюме тебя не видела.

– Все подумают, что я его спер, – Лизандер украдкой рассматривал себя в зеркале холла.

– Ты выглядишь сногсшибательно.

Это было правдой. Хорошие портные могут так спрятать чересчур выпирающий живот, подчеркнуть ширину плеч и удивительную гибкость фигуры. На Лизандере костюм словно танцевал.

– Ну спускайтесь, Мериголд. Давайте и вас осмотрим, – приказал Ферди. – О Боже, – у него перехватило дыхание, – вы неплохо потрудились.

Вниз по лестнице шагали великолепнейшие ноги, обтянутые черной сеткой. Выше были надеты черные шорты, подаренные на Валентинов день Лизандером, белая шелковая блузка, а на плечи накинут тоже черный бархатный пиджак.

Встретив Мериголд у лестницы, Ферди взял ее руку и поднес к губам.

– Вы потрясающе выглядите, – медленно произнес он. – Лицо и тело Мерилин Монро на ногах Марлен Дитрих.

– Ну что вы, Ферди, спасибо. Лизандер завопил:

– Ты-таки влезла в мои черные шорты!

– А посмотрите, что я взял напрокат у Картье и что якобы подарил вам Лизандер.

Ферди приколол на отворот черного бархатного пиджака бриллиантовую брошь в форме ключа.

– Ну а теперь снимите обручальное кольцо и вся сияйте от счастья.

– Как это странно, не быть женой, – сказала Мери-голд, стягивая кольцо с огромным бриллиантом и пряча его в сумочку. – Я так старалась быть светской супругой. Носила блузки с длинными рукавами а-ля Джеггер и никогда не курила слишком много, не зевала, не бранилась. Всегда читала «Биллбоард» и «Граммофон», чтобы уметь вести разговор с обозревателями и дистрибьютерами. И даже пыталась полюбить Гранд Опера.

– Ну все, пора, – Ферди расстегнул пару пуговиц на ее шелковой блузке. – Посмотрим, насколько сильно вас пришибла Никки.

– Не волнуйся, – успокаивал ее Лизандер, видя, как Мериголд затрепетала от одного имени соперницы. – Я весь вечер буду неразлучен с тобой, и все мужчины захотят того же, ведь ты так прекрасна.

11

Единственная, кто не одобрял платы за вход на вечеринку, проходившую в одной засекреченной фильмостудии в Сохо, была сама Джорджия Магуайр. Гай, у которого уважение к точности стояло на втором месте после набожности, уверенный, что жена придет минут за двадцать до начала, не обнаружил в помещении никого, кроме техников, поправлявших прожектора на стремянках и менявших свисавшие с потолка фильтры в осветительных устройствах.

Напоминая о теме альбома, посреди комнаты возвышалась большая гора из папье-маше. В одном углу помигивал картонный маяк. Вдоль стен были расставлены ловушки для омаров, с которых свисали рыбачьи сети, игрушечные морские коньки со светящимися глазами и связки водорослей, начинающих попахивать.

Мониторы демонстрировали тот самый клип, в котором Джорджия красиво покоряла вершину. Девушки из обслуги, напоминавшие Джорджию шестидесятых, были одеты в матроски из джерси и расклешенные брюки. Они шуршали камешками и песком, которыми устлали пол, готовили ромовый пунш и разносили стаканы. Буфетчики, приглашенные для сервировки стола с продуктами моря, выползли из кухни, вытирая с фартуков креветочный сок.

– Это все прекрасно. Но была бы я еще настолько изящна, чтобы могла надеть это платье с горизонтальными полосками! Как же у тебя много хлопот.

Обаятельная, осыпаемая лестью Джорджия промчалась в слезном возбуждении, раздавая автографы, затем негромко сказала, обращаясь только к Гаю:

–И ведь никто не придет.

Затем, поскольку Гай ее торопил, стремительно скрылась в женской уборной.

К ней сразу присоединилась девушка в темно-голубом бархатном платье с воротником, которое прикрывало грудь и внизу доходило до середины икр, в туфельках на спокойных каблучках. Белокурые волосы, собранные черной бархатной лентой в пучок, выразительный длинный нос и тонкое лицо с бежевой кожей создавали отчетливый образ волка из «Красной Шапочки», пытающегося выдать себя за Алису в Стране Чудес.

– Привет, Джорджия, – произнесла блондинка глубоким, поставленным голосом. – Я Никки, секретарша Ларри Локтона. Мы с вами встречались в нашей конторе.

– О, точно, – ответила Джорджия. – Рада тебя видеть. Господи, как я волнуюсь.

«Во всяком случае, не больше меня», – подумала Никки, трясущимися пальцами стараясь смягчить тона теней для век.

С тех пор как Ларри на прошлой неделе встретился с Мериголд, он стал чужим и раздражительным, а уикэнд с его сыновьями был просто погибелью, даже если не считать испорченного нового кремового ковра. Ситуацию усугубила утренняя статья в «Дейли Мейл» о стремительных карьерах, ломающихся при разводе с женами ради любовниц. И потому сегодня вечером Никки поставила задачу выглядеть женой даже больше, чем Мериголд.

Джорджия, ненавидевшая болтовню во время подготовки, занималась новой прической, которую придумал Гай, пытавшийся изменить ее хипповый образ шестидесятых годов. И единственным желанием сейчас было, чтобы эта глупышка, разглагольствовавшая, ничего не понимая, о чудаках Парадайза, ушла.

– Заходите, если опять будете в тех краях, – проворчала Джорджия.

Это был стандартный ответ назойливым поклонникам. Она бы умерла, если бы ее приглашения действительно принимали.

– Это очень приятно, Джорджия, – сказала Никки. «Плохо же ты себе представляешь, – подумала она, – что я собираюсь стать твоей соседкой и женой продюсера твоих записей, способного опровергнуть твои дутые успехи». Затем она громко добавила:

– Я умираю от желания познакомиться с Раннальдини, а вы?

Ненадолго Джорджия вышла из транса.

– Я и забыла, что он должен прийти, – ответила она.

– Говорят, маэстро коллекционирует женщин, как герцоги охотничьи трофеи, – сплетничала Никки, поправляя подвязки, поддерживающие ее намеренно-супружеские коричнево-мускатные чулки.

Конечно, не этим она привлечет Раннальдини. А эдак с годик погодя, как любовница из «Парадайз-Грандж», вернется к своему обычному сексуальному имиджу: в черной коже, с взъерошенными светлыми волосами.

Очарованный большой порцией «Беллз» от официанток, Гай Сеймур расставлял бокалы, раскладывая пресс-релизы, и радовался, что в книгу гостей вписали имена многие представители прессы. В это время ворвался Ларри Локтон.

«Господи, он же выглядит нелепо», – подумал Гай.

Ларри был одет в черный кожаный жакет и белую рубашку поверх черных джинсов. Несколько дюймов, добавленных к росту высокими каблуками черных ковбойских башмаков, сводили на нет массивные украшения, завивающиеся колечками черные волосы каскадом ниспадали на воротник и потный лоб.

– Что бы ни случилось, все записывать, – прорычал он, устраивая пресс-службу «Кетчитьюн» у стен.

– А у нас здесь уже масса представителей солидных органов, – успокаивающе сказал Гай, прочитав список репортеров, ведущих страницы светской хроники в «Скорпионе» и «Санди Таймс».

– Чем больше, тем для нас лучше, – огляделся Ларри. – И все они прибежали потаращиться на Раннальдини.

Затем он отвел Гая подальше от репортеров и сообщил:

– Этот нахал позвонил мне, когда я прибыл на Олд-Комптон-стрит, и сказал, что его не будет, поэтому я спешу предупредить.

Раннальдини, продолжил он, отдыхал от лондонского «Мет» и делал фильм о «Дон-Жуане», но сегодня в полдень должен был прилететь для участия в вечеринке. Вместо этого он позавчера вернулся тайком, чтобы сделать сюрприз своему «Мет», игравшему Девятую симфонию Бетховена в «Фестиваль-Холл» под управлением приглашенного дирижера Освальдо.

– Освальдо же слишком хорош, чтобы нравиться Раннальдини, – бушевал Ларри, схватив одну из двух порций виски, налитых Гаем. – Ну и Раннальдини влез в первый ряд и сидел с каменной физиономией и закрытыми глазами до того момента, когда должны были запеть звезды. И тут гордо удалился, приведя всех в замешательство, да еще заявив случайно подвернувшемуся репортеру из «Ивнинг Стандарт», что просто не в состоянии дольше это слушать.

– Разумеется, «Стандарт» все напечатал, а верный своей траханой привычке избегать неприятностей, Раннальдини самолетом умотал в Лос-Анджелес от суматохи и приема Джорджии. Этот ублюдок не нашел в себе мужества позвонить мне, даже когда отдыхал у Ирландского моря. И Китти не знает, куда он смылся. Сама же сейчас придет.

Ларри, впрочем, и рассердиться не мог как следует. Он, или, скорее, «Кетчитьюн», потратил на Раннальдини огромные деньги, рассчитывая на его дружбу. Никки же, любительница потрахаться со звездами, до смерти желала познакомиться с директором, и, кроме того, Ларри нуждался в моральной поддержке, если Мериголд удастся переиграть свою соперницу.

Их беседу с Гаем прервал фотограф из «Скорпиона», обремененный фотокамерой.

– Первые материалы вот-вот пойдут в печать. Когда вы ожидаете Раннальдини?

Ларри уже открыл рот, но Гай ответил за него:

– С минуты на минуту. Вы же знаете, какое большое движение.

Затем Ларри пробормотал:

– Уж коли пресса здесь, давайте ее использовать. А где же Джорджия? – поинтересовался он, вдруг вспомнив, что альбом готов к выпуску.

– В нужнике, штукатурит физиономию, – сообщил Гай.

Ларри побелел:

– Там же Никки.

– Черт! Надеюсь, она нескажет Джорджии, что у тебя с ней?

– Обещала не говорить, – произнес Ларри мрачно. – Но она же неуправляема. Я веду миллиардное дело, весь день отвечаю на телефонные звонки, а Никки ходит в парикмахерскую и набивает брюхо пирожными.

– Я вытащу Джорджию, – сказал Гай, срываясь с места, – а ты не давай Никки напиваться. Это на баб сильно действует.

– Как дела с «Рок-Стар», Ларри? – вопрос «Дейли Мейл».

– Бьет все рекорды. Мы уже вышли на массовый выпуск и допечатку тиража, – бросил Локтон, скрываясь в мужской уборной.

Вряд ли можно было найти более делового человека, чем Ларри. Он не болтал и умел полностью концентрироваться на своих интересах, и сейчас был целиком сосредоточен на проблеме Никки и Мериголд. Произнесение речи представлялось ему еще одним кошмаром. Вся существующая практика его ничему не научила, и теперь он просто переписывал черновик, подготовленный отделом по связям с общественностью.

Подойдя к женской уборной, Гай проревел:

– Ради всего святого, сейчас же выходи, Панда, – назвав Джорджию по прозвищу первых дней их знакомства, когда он с большим трудом выдерживал вид ее темно-коричневых подведенных черным глаз.

– Благодарю, – сказала Джорджия как можно громче, чтобы обратить внимание на два золотых фунта, оставленных на тарелочке рядом с серебром.

Наблюдавшая за женской уборной Фанни положила монеты в карман, отметив, что у Джорджии изящная верхняя часть, но пухлые ноги – задрав подол и подтягивая колготки, она их открыла, – и что блондинка в сверхприличном платье без трусиков.

Опустошенная успехом американского выпуска диска, Джорджия сейчас держалась на чистом адреналине – как соскучившийся любовник, американская публика шла валом в последнюю неделю ее турне. Потоки писем от поклонников, прибегающих ко всякого рода хитростям, приветствия рабочих со строительных лесов. Впервые за все годы люди стали подталкивать друг друга, когда она проходила по улице.

Английский выпуск давался тяжелее, потому что Лондон был свидетелем ее унизительных провалов и потому что здесь с ней был Гай, в присутствии которого она сильно нервничала, ведь именно ему больше всех на свете она хотела сделать приятное.

Вступая в зал для приемов, Джорджия смертельно побледнела, а ее чувственное лицо отяжелело. Но когда она увидела армию ожидающих репортеров и то и дело щелкающих камерами фотографов, на ее щеках постепенно проступила краска, печальные глаза с тяжелыми веками заискрились, а глубокие складки, сбегающие от широкого вздернутого носа к уголкам розового рта с надутой нижней губой, казалось, растворились в чудесной улыбке.

В ходе американского турне она потеряла семь фунтов веса и обрела скулы. Длинное ниспадающее платье цвета морской волны подчеркивало хрупкие плечи, крепкую грудь и талию и скрывало бедра и ноги. После того как она для фотографов спозировала на фоне скалы из папье-маше, ее тяжелые красновато-коричневые волосы разметались по плечам. Джорджия как секс-символ возродилась.

Вскоре ее взяли в кольцо репортеры.

– Над чем вы работаете? – вопрос «Экспресс».

– Над сочинением «Ант и Клео» о кризисе в середине жизни.

– Автобиографический мотив? – вопрос «Миррор».

– Конечно же, нет, – Джорджия послала улыбку Гаю, твердо заявившему:

– И Джорджия вот-вот подпишет новый контракт на несколько альбомов с «Кетчитыон».

– Дорогой, – с укором сказала Джорджия, – я хочу сначала выпустить «Ант и Клео».

– Вы знали заранее, что будете соседкой Раннальдини в Парадайзе? – вопрос «Скорпиона».

– О Боже, ну конечно же. Я просто восхищаюсь им. Я считаю, он ошеломителен.

– Может быть, Раннальдини запишет с вами «Ант и Клео»? – предположила «Телеграф».

– «Парадайз продакшн». Это было бы чудесно, – вздохнула Джорджия.

– Посмотрите сюда, Джорджия... – кричали фотографы. – На меня, Джорджия... Улыбнитесь, Джорджия... Подойдите к горе... Покажите свои ноги... – вот уж к чему она была не готова.

Как это часто случалось, грубо оттертый в сторону людьми, рвущимися к его жене, Гай Сеймур двинулся по комнате, раздавая карточки с адресом его галереи богачам и знаменитостям.

– А Джорджия Магуайр сама здесь? – спросила бледная девица из «Индепендент».

– Ну конечно, – резко ответил Гай.

– Я бывала на обедах, – обиженно заявила она, – где поп-звезда не показывалась. Компании считали это неуместным и не выпускали ее записей, – журналистка старалась перекричать звучание «Рок-Стар». – Да и в самом деле, сегодня трудно продать немодных хиппи и хардрок.

– Вот потому-то мы и переживаем спад, – огрызнулся Гай.

– Вообще-то она неплохо выглядит для своих сорока шести, – признала девица, сверившись со своими записями. – Ну а где ее знаменитый муж?

– Это я, – сказал Гай.

– А, точно. Так это вы руководите Джорджией?

– Джорджией никто не руководит.

Зал заполнили распространители пластинок, диск-жокеи, сотрудники «Кетчитьюн», музыканты, записывающиеся на «Кетчитьюн», и законодатели музыкального бизнеса.

Туда-сюда люди сновали в сигаретном дыму. Мужчины в куртках, рубашках, гимнастических туфлях и бейсбольных кепках или в кожаных жакетах, с рубашками, выпущенными сверху, как у Ларри, позвякивали бутылками, словно гранатами. Девушки с розовыми губами, спутанными волосами, удивленными глазами и лицами, бледными, как у невест Дракулы, никогда не видящих белый свет, похрустывали морскими ракушками, без устали разыскивая знаменитостей или хотя бы просто знакомые лица.

Все старались не смотреть на Джорджию, признавая как значение альбома, так и то, что при нижней подсветке она выглядит ужасно. Но игнорировали ее из-за того, что большие звезды не любят, когда им докучают, поэтому лучше оставлять их в покое.

Пресса работала без отдыха.

– Это грандиозно, спасибо.

Один за другим журналисты закрывали свои блокноты, выключали магнитофоны и осматривались, ища Раннальдини.

Находясь долгое время в тени, Джорджия сейчас отчаянно нуждалась в успокоении, как невеста в день свадьбы, с которой должен говорить каждый. Она остро ощущала одиночество и в панике бросилась искать Гая.

– Провал будет грандиозным. Все уходят.

– Не ной, Панда.

– Если судить по количеству знаменитостей, этот прием не удался, – встряла девица из «Индепендент».

И тут вошел Танцор Мэтланд, тонкий, с длинными космами и подведенными черным глазами, одна из величайших рок-звезд по обе стороны Атлантики.

– Привет, дорогая.

Он направился прямиком к Джорджии, осторожно обнял ее, чтобы не попортить и себе и ей прическу и макияж.

– Великий альбом. Мне бы такой создать. Чертовски приятно видеть тебя здесь после того, как ты столкнула меня с первого места в Штатах, уверен, что сделаешь то же самое в Англии. Я слышал, ты переезжаешь в Ратшир. Буду сам там в апреле, когда начнутся тренировки по поло. Так что жду на обед.

– О, я с радостью, – восторженно согласилась Джорджия. – Танцор, спасибо, что пришел и поддержал прием. Ты знаком с Гаем?

Танцор посмотрел на строгое жесткое лицо, чьи классические черты немного портил нос, сломанный на занятиях боксом в Кембридже. Теплый оттенок кожи и дружеская улыбка, открывающая великолепные зубы, как-то не увязывалась с холодом бледно-голубых глаз.

Немного потрепанный вельветовый костюм золотистого цвета, кашемировый галстук с золотисто-голубым рисунком и великолепная прическа – прямые светлые волосы ниспадают на воротник темно-голубой рубашки – все придавало ему сценический вид. Правда, страдальческое выражение лица делало его похожим на глубоко религиозного человека, даже священника, сильные страсти которого целиком находятся под контролем, не позволяющим соблазниться восхитительной прихожанкой.

«Сексапильный и крутой», – подумал Танцор, морщась от жесткого рукопожатия Гая.

– Джорджия прекрасно о вас отзывается, – сказал Гай. – Я же всего лишь рок-звезда, живущая в Ратшире.

Фотографы поторопились запечатлеть эту редкую сцену на своих пленках, потому что Танцор посещал приемы, посвященные выпуску новых записей, еще реже, чем Раннальдини.

Вслед за Танцором явились Эндрю Ллойд Веббер, Род Стюарт, Саймон Бейтс, Стив Райт, Силла Блек, Саймон Ла Бон и еще множество знаменитостей, так что Раннальдини пропустил не просто вечеринку. Затем намеренно поздно явилась Гермиона вместе с преданным и лысым мужем Бобом, проведшим кошмарный день как менеджер лондонского «Мет» в разбирательствах после выходки Раннальдини с прессой.

Гермиона блестяще выглядела в роскошном красном платье от Шанель, отделанном розами, с вшитым лифчиком, поддерживающим ее великолепную грудь. Делая саморекламу, она несла объемную сумку из крокодиловой кожи, откуда звучала запись «Дует южный ветер», вбиваемая таким образом в подсознание журналистам.

– Я думаю, вам понравится немного настоящей музыки, – проворковала Гермиона критику «Таймс».

Хотя она раздавала очаровательные улыбки, ей были совсем неприятны и сигаретный дым, и фотографы, никак не отстававшие от Джорджии и Танцора.

– Кто эта потрясающая девушка в болеро из лебяжьего пуха и красных кожаных шортах? Не она ли играет Сюзанну? – был вопрос к Бобу. – Мне знакомо ее лицо.

– Она секретарь в приемной «Кетчитьюн», – ворчливо ответил муж. – Ты видишь ее каждый раз в конторе.

Гермиона провела утро в постели Раннальдини и поддержала его нежелание идти на прием, и не потому, что он избегал прессы, а потому, что для него вообще неприемлема идея Джорджии Магуайр, к тому же он опасался, как бы она не составила ему конкуренции в Парадайзе. Тот факт, что Джорджия как поп-звезда зарабатывает раза в два больше, чем они вдвоем с Гермионой, вызывал ярость, да еще это превознесение Джорджией брачных уз. Когда он на прошлой неделе был в Лос-Анджелесе, то услышал, как набирала популярность « Рок-Стар», которую везде напевали и насвистывали.

Гермиона понимала, что наилучший способ увидеть свою фотографию в газетах – подкатиться к Гаю, с которым Ларри ее уже познакомил.

– Хелло, мистер Обаяние, – лукаво сказала она, целуя его в красивый рот, а затем, осторожно убавив музыку из своей сумки, обратилась к Джорджии:

– Я просто сама не своя от злости на Раннальдини за то, что он не пришел. Говорила ему: «Музыка Джорджии Магуайр доставляет удовольствие стольким людям». Уговаривала: «Вы, маэстро, полюбите Джорджию, как только с ней познакомитесь». Но он же такой интеллектуальный сноб и вообще считает, что «Рок-Стар» просто списан с «Леди в красном».

– Я буду Леди в красном, когда мы заплатим за «Ангельский отдых», – беззаботно ответила Джорджия. Но счастье ее мгновенно испарилось, и, когда фотограф из «Хелло» попросил обеих повернуться и улыбнуться, Джорджия выглядела несчастной, а мгновенно собравшаяся Гермиона с широко открытыми глазами, поднятыми бровями и сверкающими белыми зубами была просто великолепна.

– Я приготовила тебе подарок, – Гермиона протянула Джорджии «Дует южный ветер», – хочу ободрить тебя после ужасных строк в «Гардиан».

– Да я же скрыл их от Джорджии, так что заткнись, – прошипел Гай и, поскольку женщины всегда отвлекаются на лесть, добавил: – Ты выглядишь потрясающе, а прическа у тебя... – и проворно увел жену знакомиться с новым музыкальным редактором «Биллбоарда».

– А на самом деле Раннальдини сказал, – прошептала Гермиона Танцору Мэтланду, – что ему не хочется смотреть на пожилой секс-символ.

– Потому что он видит его каждое утро в зеркале, – огрызнулся Танцор.

Люди толпились по углам, навалившись на еду. Столы были заставлены бокалами. «Кетчитъюн», раскошелившись на прессу, рассчитывала, что она обратит внимание и на другие записи. Никки, озабоченная своей ролью более подходящей жены Председателя директоров, чем Мериголд, трудилась, раздавая свой новый лондонский адрес диск-жокеям и распространителям записей и намекая на то, что теперь они с Ларри вместе и вскоре тоже устроят в Парадайзе прелестную вечеринку.

После очередной перекройки речи сам Ларри, страстно желая закурить, выбрался из мужской уборной и схватил пригоршню волованов с креветками.

– Мы вынуждены поститься, питаемся только канапе, а то не можем влезть в наши новые джинсы, – сокрушенно сказала Никки, подбираясь к столу за новым блюдом.

«И какой черт в нее вселился? – подумал Ларри. – Она же выглядит просто добропорядочной матроной». Большей матроной, чем Никки, в комнате выглядела только Китти Раннальдини, которая, как все юные жены своих почтенных мужей, старалась одеваться в старящие туалеты. Уставшая от генеральной уборки перед возвращением Раннальдини, она была вынуждена приехать, потому что пообещала Мериголд свою поддержку и надеялась хотя бы пару часов посмотреть на своего вечно отсутствующего мужа.

Китти до полусмерти боялась вечеринок. В домах друзей она могла сбежать на кухню и помогать там или расставляла бы бутылки и собирала грязные бокалы, но эти официантки, в своих матросках из джерси, словно давали понять своим видом, что забросят всю работу, если она только дотронется хоть до одной тарелки. Она была прекрасной слушательницей и свою активность могла проявить с кем-нибудь один на один или в конторе, где ее знали и любили. Конечно, можно общаться под звуки музыки глазами или покачиванием тела, но в случае с Китти это было невозможно. Она носила сильные очки и свекольно-розовое платье в форме палатки, которое выписала по почте, поскольку из-за своих форм стеснялась посещать магазины одежды.

Теперь Китти терзал Ларри, которому был нужен козел отпущения, и потому он выложил новость о бегстве Раннальдини так, словно это была ее вина.

– А он не сказал, когда вернется в Англию? – спросила она дрожащим голоском, пытаясь скрыть свое отчаянна.

– Нет, – проворчал Ларри. – И где эта Мериголд?

– Она точно придет.

– Ну извини, миленькая, – Ларри потрепал ее по плечу, как бы смягчая свои слова о Раннальдини. – Просто я бросаю курить. Никки сводила меня на прошлой неделе к гипнологу, и я с тех пор не курю.

– Это же отлично, – одобрила его Китти, зная, что Ларри выкуривал по шестьдесят сигарет в день. – Ну и как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно, если не считать того, что через каждые десять минут лезу на стену.

Ларри собрался в шутливом тоне рассказать Китти о договоренности с Мериголд, но заметил приближающуюся Никки и скрылся в мужской комнате.

«Хоть бы с кем-нибудь поговорить» – в панике подумала Китти. Увидев Джорджию, беседовавшую с новым музыкальным редактором «Биллбоард», она сделала глубокий вдох и рванулась к ней:

– Я подошла только сказать, что мы все с нетерпением ждем вашего переезда в «Ангельский отдых».

Джорджия непонимающе посмотрела. Эта матрона с пушистыми волосами, собранными сзади в конский хвост, и большим прыщом на лбу, должно быть, сотрудница «Кетчитьюн».

– Я Китти Раннальдини, – представилась подошедшая, не без веселья наблюдая, как раскрывается в улыбке рот Джорджии, недоверчиво ожидающей продолжения.

– А Раннальдини приедет?

– Он не может, очень занят записью «Дон-Жуана», хотя так расстроился.

В мерцающем освещении на шее Китти блеснул крестик, а наступившая затем темнота скрыла краску, залившую ее лицо от такой лжи.

– О, я так рада, – с облегчением вздохнула Джорджия. – А то Гермиона сказала, что он намеренно не пришел.

– Так вот в чём дело, – внезапно заинтересовался репортер «Биллбоард».

– Я ваша страстная поклонница, Джорджия, – поспешно произнесла Китти. – Можно мне получить автограф?

Журналиста шокировала такая несдержанность, но Джорджия с наслаждением расписалась на страничке книги Китти. Видя, что жена впустую тратит время в такой скучной компании, Гай немедленно вмешался.

– Могу я на минутку похитить Джорджию? – спросил он и поволок ее очаровывать менеджера студии «Тауэр Рикордз» на Пиккадилли.

Как только репортер «Билдбоард» исчез в поисках более интересного объекта, Китти услышала слова его коллеги из «Скорпиона»:

– Можно заканчивать. Раннальдини уже точно не приедет.

– Да я смотрю, жена его здесь, – вступил в разговор представитель «Миррор». – Может, из нее чего-нибудь вытащить? Или попробовать попытать любовницу?

Поспешно скрывшись в темноту и устроившись на банке из-под омаров, бедная Китти уничтожала огромный кусок паеллы, пытаясь игнорировать блеск здоровенного маяка у противоположной стены. Сбежать бы сейчас на своем маленьком автомобильчике к привычной чашечке какао и Даниэле Стил, но она пообещала поддержать Мериголд. Тут ее окутал аромат «Шанель № 5» и мятное дыхание.

– Привет, Китти, – сказал ласковый голос, который она частенько слышала по телефону, договариваясь о контрактах Раннальдини и датах записей в студии.

В отличие от Джорджии, Китти сразу узнала Никки – не такая очаровательная, как она думала (а может, отблески маяка неудачно высвечивали лисьи черты лица), и очень хищная. Ну какой уж тут шанс у Мериголд?

– Так приятно, что мы наконец встретились, – Никки присела на соседнюю банку. – Я все жду Раннальдини. Столько хорошего о тебе слышала.

Китти, не слышавшая ничего хорошего о Никки, уставилась на рыбок, нарисованных на тарелке, и прониклась сочувствием к ним, ведь они тоже отвергнутые, с краю.

– Нам бы пообедать вместе, – настаивала Никки.

– Я не часто выбираюсь в город.

– Ну так встретимся в деревне. Я буквально на днях переезжаю в «Парадайз-Грандж».

У Никки от вина развязался язык:

– Мы с Ларри собираемся пожениться, Китти была ошеломлена:

– О, бедная Мериголд, а как же дети?

– А разве удержало тебя то, что Раннальдини был женат и у него тоже были дети? – резко спросила Никки.

– Нет, я знаю, – Китти опустила голову. Стоило ли вспоминать, что к тому времени, когда она стала работать с Раннальдини, он с Сесилией уже не жил.

– Во всяком случае, Мериголд затеяла какую-то интрижку, ведь так? – продолжала пытать Никки.

На самом деле Никки сильно в этом сомневалась. Дети весь уик-энд только и восхищались Лизандером, но, представляя себе Мериголд старой и непривлекательной, Никки и мысли не допускала, что законная жена ее любовника может кого-нибудь увлечь. Но если той что-то и удалось, то в складывающейся ситуации Ларри будет избавлен от хлопот с судом и алиментами. Никки была уверена, что Ларри вот-вот разведется, – она уже даже придумала платье из кремового шелка для брачной церемонии.

А Ларри в это время только хмурился и маялся над речью, взъерошив волосы. Никто бы и не подумал, что этот человек – миллиардер.

– Подожди секундочку, – пробормотала Никки и, пробравшись к Ларри, взяла в темноте его руку и, подняв платье, прижала ее ладонью к повлажневшим волоскам лобка.

– Ну давай, войди в меня, я тебя умоляю, – шептала она.

По ее мнению, это должно было уничтожить все его мысли о Мериголд.

12

– Ты считаешь, мы должны войти вместе? – сказала Мериголд во внезапном порыве добропорядочности, внося свое имя в книгу гостей. – Я ведь все-таки жена Ларри. А там вся его команда. И что же скажут?

– «Привет, Мериголд, привет, Лизандер», – засмеялся ее спутник, переодевшийся в автомобиле в смокинг.

Когда они вошли в зал, все стихло.

– Привет, Мериголд, привет, Лизандер, – громко поприветствовала их Гермиона.

Ларри выдернул руку из-под платья Никки, как из осиного гнезда, увидев Мериголд такой, какой помнил ее в первые дни их любви, только еще прекраснее.

А кто он? Мужчина рядом? Отбросив маску невозмутимости, каждый в комнате лихорадочно пытался выяснить, кто же такой Л изандер.

– Черт побери, – взорвался коммерческий директор «Кетчитьюн». – Это же супруга босса.

– Вот это да-а, – протянула секретарша Дениз.

У знаменитостей нет друзей. Никки, с тех пор как прибрала Ларри к рукам, в его отсутствие постоянно помыкала и молодыми и пожилыми. Мериголд же, напротив, всегда была добра. Она всегда поздравляла сотрудников Ларри, если те заводили семьи или детей, была обходительна даже с самым последним упаковщиком фирмы. Когда сгустились тучи экономического спада, служащие поняли, что Мериголд не даст умереть с голоду. Поэтому теперь они столпились вокруг, вслух удивляясь ее виду и завязывая приятельские отношения с Лизандером. Это на несколько минут задержало Мериголд по пути к Джорджии. Игнорируя смущенного Ларри и сопротивляясь соблазну заправить ему рубашку в штаны и подтянуть галстук, она направилась к своей близкой подруге с комплиментами ее внешности и превосходному альбому.

– О Джорджия, я так горжусь тобой и Гаем. Это просто именины вашей взаимной любви.

– Грандиозная вечеринка, – произнес Лизандер, не отрывая глаз от Мериголд и искоса посматривая на знаменитостей, с которыми, безусловно, хотел бы познакомиться.

– Ага, здесь Танцор Мэтланд, и Стив Райт, и Саймон Бейтс, и вся команда «Истэндерс», а эта милашка – из «Бруксайд». О, Господи, – он взглянул на Джорджию. – И вы тоже. Фантастический альбом. Можно получить автограф?

Забрав у Мериголд сумку, что было хоть и случайным, но интимным жестом, он достал оттуда ручку и дневник, вырвал страницу и протянул ее Джорджии.

– А почему звучит эта ерунда, а не «Рок-Стар»?

– Но, очевидно, это не совсем скромно – слушать одну только собственную музыку, – вздохнула Джорджия.

– Черт побери! Это же ваш вечер. Джорджия повернулась к Мериголд:

– Ты выглядишь восхитительно, помолодела на двадцать лет. Что произошло?

– Это благодаря ему, – сказала Мериголд, беря Лизандера за руку.

– Ничего себе, – Джорджия рассмеялась этому как невероятно веселой шутке.

– Как дети? – спросила Мериголд.

– А, Флора с января находится в Багли-холл, – рассказывала подруге Джорджия, – и вернется, когда мы переедем в Парадайз. Она еще студентка, но мы думаем найти ей какую-нибудь работенку. Мелани в Австралии, разоряет международными разговорами. А твои? – поинтересовалась Джорджия, никогда не запоминавшая имен.

– Оба в подготовительной школе, – коротко сообщила Мериголд.

Для Гермионы вечер не задался. Никого из прессы даже отдаленно не интересовала ее запись в роли Дидоны. И тогда она вновь подошла к Джорджии, чтобы сфотографироваться вместе.

– Как там Париж? – спросила она Мериголд.

– Очень мило. Мы останавливались в «Ритце».

– Вы не ходили в Центр Помпиду?

– Нет.

И поскольку Мериголд и Лизандер не были ни на одной опере или концерте, о которых она их спрашивала, последовал снисходительный вопрос:

– Должно быть, вы бывали в приличных ресторанах?

– Мы пользовались сервисом в номере «Ритца», – ответил Лизандер.

– Единственный голос в этой сюите принадлежал мне, – засмеялась Мериголд.

И в следующий момент к ним присоединились Ларри и Гай, лишенные присутствия духа от сопоставления Джорджии и Мериголд.

– Вы не актер? – спросил Гай.

– Нет. Лизандер играет в поло и скачет, – ответила за приятеля Мериголд. – Он любит лошадей.

– Особенно люблю трахать их мертвыми, – сказал Лизандер, целуя Мериголд. Затем, повернувшись к Гермионе, вежливо поинтересовался: – Как идут «Дидона и Эней»?

Стараясь не выдать свой гнев, Гермиона взяла его за руку:

– Пойдем, познакомишься с Никки. Вы ровесники. «Деловая корова», – подумала Мериголд, когда Лизандера поволокли в темноту.

– И чем же сейчас занимаются Флора и Мелани? – обратилась она опять к Джорджии, расстроенная.

– Да ты же только что меня об этом спрашивала, – недоумевала Джорджия и отвела Мериголд в сторону. – У тебя все в порядке?

– Мне очень хорошо, – проговорила Мериголд.

– Ну нет. Ты чем-то потрясена.

– Ларри постарался, – пробормотала Мериголд. – Он хочет развестись и выселить меня из Парадайза.

– О Боже, моя бедняжка. Я ни о чем и не подозревала. Ну и ублюдок этот Ларри. А кто она?

– Никки. Та блондинка, которой представляют Лизандера.

– О, – Джорджия стала вглядываться в темноту. – Она крутилась около меня в женской комнате. По-моему, слишком проста и старомодна.

– Это сегодня на вечере Никки старается выглядеть как супруга, – вздохнула Мериголд. – А обычно она просто излучает секс.

– Лизандер, по-моему, так не думает, – сказала Джорджия. – Вот уже и возвращается. О, да он прекрасно смотрится.

– Все нормально? – взял Лизандер Мериголд за руку.

– Можно позвать тебя, Панда? – встревожился Гай. – Демпстер хочет поговорить.

– Ну и как тебе Никки? – не удержалась Мериголд.

– Отвратительна, – ответил Лизандер, подзывая официантку, чтобы она наполнила бокал Мериголд. – Даже видно, как ей хочется оседлать Ларри.

Мериголд рассмеялась.

– Извините, мистер Магуайр, – отстранил Гая фотограф «Ивнинг Стандарт», собираясь запечатлеть, как Джорджия приветствует Джейсона Донована.

– У них такая работа, – раздался спокойный голос сбоку от Гая. Это был Боб Гарфилд, многотерпеливый муж Гермионы, с бутылкой виски, из которой он плеснул и в его бокал.

Лысый, круглолицый, вечно улыбающийся, с бабочкой, он производил впечатление коротышки Хампти-Дампти, вцепившегося зубами в собственную шкуру, чтобы избежать падения.

Из-за любезного выражения лица люди не обращали внимания на далеко не совершенное тело. Никто не мог понять, почему он остается с Гермионой, зная о Раннальдини, но его тактичное обхождение с последним остановило нескольких самоубийц в лондонском «Мет». Гай не прочь был доверительно потолковать с ним о гонорарной системе «Кетчитьюн», но, к сожалению, у Боба на буксире была эта старомодная особа в очках.

– Хочу познакомить тебя с самой прекрасной леди в Парадайзе, – обратился к Гаю Боб, – Китти Раннальдини.

Гай чуть не выронил бокал.

– Раннальдини, ты сказал? – И растерянно добавил: – А я и не сообразил.

Он почти лишился дара речи.

– У вас прекрасная прическа, и вы великолепно выглядите, – он был лаконичен, ужасно лицемеря, но все же пытался хоть как-то отблагодарить Китти Раннальдини за хорошее отношение к Джорджии. – Просто опьянительны.

– Я только что предлагал Китти, – говорил Боб, – открыть клуб лиц, состоящих в браке со знаменитостями.

– Мало вы присматриваете за всем лондонским «Мет», – заметила Китти.

– А ты зато присматриваешь за всеми детьми и бывшими женами Раннальдини, что гораздо хуже. – Китти запротестовала. – Тебе и самой это известно.

– А я присматриваю за почтой и телефоном при Джорджии, – признался Гай. – И даже не обращаю внимания на то, что люди меня отпихивают, пробираясь к ней. Единственное, что меня утомляет, – это вечная необходимость ее успокаивать. Ну да ведь таковы все артисты.

«И он всегда ее видит», – грустно подумала Китти, заметив, что много выпила, искренне разговаривая с людьми.

– Мне нравится Джорджия, – робко произнесла она. – А вы всю неделю будете в Лондоне?

Гай кивнул:

– Я надеюсь, что вы и Мериголд не дадите ей ощутить себя одинокой.

– Ну конечно же, – Китти почувствовала себя невероятно польщенной. – «Ангельский отдых» так прекрасен. Ангелы порозовели на закате, когда я там проезжала. Я думаю, это еще в ожидании вашего переезда.

Гай улыбнулся:

– Как мило, Я жажду вновь оказаться в обществе. Если вы там живете, должны все знать.

– Мериголд введет вас в общий курс. Она так много делает для других.

– Особенно сейчас, – произнес Боб, наблюдая, как Мериголд очищает средиземноморские креветки и кормит ими Лизандера. – Этот паренек – самый образцовый товар, который я когда-либо видел, словно из конторы игрушек Фортнума.

Гай, чрезвычайно осуждавший супружеские шалости, сменил тему разговора.

– Что вы потом собираетесь делать? – спросил он у Китти.

Она посмотрела на часы:

– Поеду назад в Ратшир.

– Пойдемте вместе с нами. Ларри заказал ужин у Геро.

– Я уже съела целую паеллу.

– Есть разница. Я просто настаиваю.

Чувствуя теплую руку на своем плече, Китти думала, что Гай – один из прекраснейших мужчин, которых она встречала. Когда он переедет в Парадайз, на всех этих вечеринках, которым нет сил противиться, будет отдушина.

Увидев, что Джорджия беседует о чем-то вдвоем с Дэвидом Фростом, Гай сказал:

– Мне нужно позвонить Брайану Севелле из «Ивнинг Стандарт» и постараться заполучить его на завтрашнюю репетицию. У вас нет пятерки однофунтовыми монетами?

Через пять минут он вернулся, и его тут же схватила Джорджия.

– У этого ублюдка Ларри шуры-муры вон с той блондинкой.

– Это несерьезно, я все объясню тебе позже, – Гай попытался отвлечь жену и перевести разговор на другую тему. – Ларри сейчас скажет речь. Иди и встань рядом с ним.

Поскольку «Рок-Стар» была у всех на устах, собравшиеся смотрели сейчас видеозапись по монитору: сначала показали стаю рыб, сменившуюся чернильным пятном, затем кораблекрушение, акул на глубине, лодки, крепких рыбаков с сетями. И вдруг волны захлестнули гору, на которой держалась Джорджия, и уже казалось, что она не выживет. Но постепенно море успокоилось, выглянуло солнце, и промокшая Джорджия улыбалась.

– «Рок-стар, рок-стар, рок-стар, ты моя рок-стар», – звучал хрипловатый, прерывистый голос Джорджии.

Крупным планом на мониторе показали Гая, чрезвычайно мужественного, в голубой рубашке, необыкновенно идущей к его тоже голубым глазам; его светлые волосы трепал ветер.

Даже у буфета перестали есть и пить и слушали, покачиваясь и пританцовывая в такт.

А в конце клипа Гай поднимался в гору вместе с Джорджией, нес ее через пески, по которым волоклись ее волосы, и за ними бежала свора бассетхаундов. Все слушающие вопили и топали ногами в экстазе. Те же, кто в руке держал бокал, не позволявший хлопать, ударяли по столу другой рукой и кричали:

– Спич, спич!

С блестящим от пота лбом Ларри схватил микрофон.

– Мы очень счастливы тем, что выпустили запись Джорджии Магуайр, – промямлил он. – Мы сочли это прихотью, но все оказалось всерьез. «Кетчитьюн» надеется, что этот ал ьбом откроет серию. Устроенная нами вечеринка – не рекламная кампания, не в этом дело, но я хочу сказать, что «Рок-Стар» вышел в Америке на первое место. А теперь слово Джорджии Магуайр.

«Да это же самый первый черновик, который я ему написал, – с негодованием подумал глава отдела по связям с общественностью, – он гонял его переписывать до головной боли».

Джорджия взяла микрофон и прерывающимся голосом поблагодарила сотрудников «Кетчитьюна», особенно Ларри и его милую жену Мериголд.

– Ур-ра, – заревела команда из «Кетчитьюн», поглядывая на Никки.

– Перерыв затянулся на долгое время, – продолжала Джорджия, – и становилось невыносимо по ночам. Сегодня второй счастливейший день в моей жизни. Первый – день нашей свадьбы с Гаем Сеймуром, – она выделила его фамилию, – самым прекраснейшим и стойким мужчиной в мире. Я хочу выпить за Гая, мою рок-скалу.

Все захлопали и закричали. Стоя рядом с Мериголд, Лизандер увидел перед собой девушку, которая приподняла очки, чтобы вытереть слезы, и он узнал в ней Китти Раннальдини. Ему захотелось поздороваться с ней. Вдруг среди этого шума отчетливо прозвучал голос Мериголд, обращенный к мужчине, стоящему рядом с ней с другой стороны:

– Вы кто, главный заказчик у «Тауэр Рикордз» или диск-жокей с «Радио-Лизандер»? Во всяком случае, уберите руку с моего бедра.

Раздался радостный вопль.

– Мериголд была такой почтенной супругой, – шокированно прошептала Гермиона. – Что в нее вселилось?

– Я думаю, этот шикарный мальчик, – отозвался Боб.

– У Ларри шуры-муры с этой ужасной Никки, – шипела Джорджия, когда их с Гаем фотографировали.

– Заткнись, – оборвал ее Гай. – Это не наше дело.

– Какая милая речь, – улыбнулась Никки, беря Ларри под руку.

– Минуточку, я только загляну в соседнюю комнату, – сказал Ларри, заметив, что Мериголд исчезла.

Там стоял удушающий запах наркотиков и пота.

– «Рок-стар, рок-cmap, моя жизнь была пустой, пока не явился мой стойкий герой», – напевали кружащиеся пары в экстазе.

Став равнодушным к успеху выпущенного им альбома, Ларри оглядел комнату. Вдруг танцующие расступились, словно ночные тучи, и открыли две яркие звезды, Лизандера и Мериголд в объятьях друг друга. Униженный Ларри смотрел, как Лизандер целует Мериголд, грудь его жены при дыхании соблазнительно приподнималась. Лизандер же, оторвавшись, чтобы перевести дыхание, стал затем целовать ее по-французски. Служащие «Кетчитьюн» и распространители танцевали рядом с ними, чтобы все лучше видеть. Ларри был напуган. Спотыкаясь, он сбежал по ступенькам и приказал генеральному менеджеру закрыть бар.

Когда Лизандер и Мериголд отпустили руки, Джорджия заметила бриллиантовую брошь на черном бархатном пиджаке Мериголд.

– Как чудесно.

– Лизандер принес мне ее от Картье, – она старалась, чтобы среди этого грохота ее услышал вернувшийся Ларри. – Это ключ к свободе.

Не увидя обручального кольца на руке жены, Ларри почувствовал приступ тошноты.

Официантки собирали тарелки. Гости с намеком ставили пустые бокалы, надеясь, что нальют еще.

– Нам пора, – объявила Мериголд.

– А я-то думала, вы с нами на ужин поедете, – запричитала Джорджия.

– Нет, надо возвращаться в Парадайз. Патч осталась одна. Мы забежали пожелать тебе счастья, оно у тебя есть. Я сама позвоню тебе посплетничать.

Ларри и Гай обменялись обеспокоенными взглядами.

По пути к выходу Лизандер вырвал еще одну страницу из дневника Мериголд и взял автограф у Криса де Бура.

Не обращая внимания на Никки, озябшую и бросавшую убийственные взгляды, Ларри скользнул за Мериголд и отвел ее в сторону. Она отметила, что его рубашка недостаточно свежа. А он – что колышущиеся под черными бархатными шортами бедра упруги и что груди, как колокола, вздымают белый шелк ее блузки.

Не обращая внимания на сотрудников «Кетчитьюн», на память растаскивавших маленькие скалы из папье-маше, записи «Рок-Стар» и водорослевые экстракты, он сказал:

– Ты прекрасно выглядишь, Мер, я тебе позвоню. Нагнав их, Лизандер намеренно обронил дневник Мериголд, который Ларри тут же прикарманил, с ужасом потом прочтя: «ЛИЗАНДЕР, ВЕНЕЦИЯ». Неудивительно, что Мериголд не хотела забирать мальчиков.

Вечер был испорчен полностью, когда он с Джорджией и Гаем прибыл в «Геро», любимый ресторан, и разговорился с метрдотелем, самым большим сплетником в Сохо, постоянно питающим новостями Демпстер.

– Мистер Локтон, я был так рад видеть миссис Локтон прошлым вечером за ужином с вашим младшим братом. Она прекрасно выглядела.

– А я думала, что ты единственный сын в семье, – громко проговорила Гермиона.

Опять не обращая внимания на убийственные взгляды Никки, Ларри проворчал:

– Принеси-ка мне пачку «Силк кат».

Заранее предупрежденный оркестр грянул «Рок-Стар», когда вошла Джорджия.

– В этом зале ее будут напевать целую неделю, Панда, – гордо произнес Гай, а затем тихо сказал Ларри: – Нам надо подписать контракт до того, как Мериголд утром все расскажет Джорджии. Она же помешана на верности.

Но Ларри мог думать только о семейных проблемах. В прошлом, скучая с Мериголд и завидуя Раннальдини, без усилий одерживавшему одну победу за другой, он завел безумный роман с Никки. И разрывался между хищной и сексуальной любовницей, которая теперь подчеркнуто флиртовала с Гаем, и Мериголд, вдруг оказавшейся сегодня вечером просто неузнаваемой. «Без кого я буду более несчастлив?» – думал Ларри.

Он не предполагал, что способен так ревновать к этому Адонису, и чувствовал себя униженным перед своими сотрудниками, знавшими о Никки все, потому что она была болтлива. И если бы еще не осложнения из-за развода, он бы, конечно, в поединке с Раннальдини так просто не сдался.

Более того, Никки было далеко до такой помощницы, как Мериголд. Никки все меньше занималась делами в конторе, да и дом плохо вела, а прошлым вечером даже накричала из-за того, что он поставил тарелку в раковину, а не в посудомоечную машину. До встречи с ней Ларри дома даже пальцем не шевелил, разве что стирал пыль с картинных рам.

На ум часто приходило предостережение Раннальдини:

– Заарканив тебя, любовница становится твоим тюремщиком. Ведь ей же известны все способы, с помощью которых ты обманывал жену.

И вот Никки сидит в его конторе и контролирует все телефонные звонки от этих юных певичек, которые, кажется, будут только счастливы, если Ларри, сделав запись, попользуется ими. После того как он завел связь с Никки и развеял миф о себе как о верном муже, на него весьма выжидающе посматривали прекрасные девушки.

– У нее за спиной всегда дубинка, залитая свинцом, – предупреждал Раннальдини. – И ты заметишь ее уже тогда, когда на тебя наденут наручники. Я сделал такую ошибку с Сесилией. Она позавидовала моей свободе и прибрала меня к рукам.

Ларри был сыт по горло гимнастикой, трезвостью, перерывом в курении, диетой. Не обращая внимания на то, что Никки надулась, он взял у официанта белую булочку и намазал ее толстым слоем масла, заказал спагетти «Карбонара» для начала, а затем просил подать мясо на косточке с чипсами.

Джорджия как раз давала автограф пожилой паре за соседним столиком.

– Лучше бы она подписала контракт, – прошипел Гай.

Глядя, как Боб успокаивает Никки, Ларри вдруг оценил пришедшую ему в голову блестящую мысль.

– Так и поступим, – решил он.

Выбежав к своему «роллс-ройсу» с бьющимся сердцем, как это было, когда он звонил Никки, Ларри набрал номер Мериголд. Ему ответили, когда он уже собирался опустить трубку. Слышались музыка и смех.

– Мы должны поговорить, Принцесса, – грубо сказал Ларри Мериголд. – Мне завтра в Бристоль. И потому я хочу провести ночь дома. Заодно верну твой дневник.

– Что тебя задержало? – проворчала Никки, когда Ларри сел рядом с ней и нежно поцеловал в щеку. После всех потрясений он не прочь был потрахаться.

– Можно получить ваш автограф? – произнес он, выкладывая перед Джорджией стопку бумаг. – Пожалуйста.

– Для жены, дочери, матери или вашей подружки? – смеясь, спросила Джорджия.

– Для себя, – ответил Ларри.

Это был контракт с «Кетчитьюн» на миллион фунтов.

13

Не желая привлекать внимание всего Парадайза своим возвращением, Ларри поехал следующим вечером. Он был на месте в то время, когда красные отсветы заката сменились далекими огнями уличных фонарей Ратминстера. Выйдя из взятой напрокат «мини», различил цвета «Кетчитьюн» на газоне и вдохнул тяжелые запахи полиантусов, нарциссов. « Грандж» был обращен к северу, но тем не менее оставался самым прекрасным садом в Парадайзе. Ларри увидел приставленную к стене лестницу и мистера Бримскомба, лучшего садовника во всем Ратшире, который, находясь под угрозой увольнения, продолжал подравнивать знаменитую «Жемчужину Парадайза» под окнами спальни хозяина.

За долиной светился одинокий огонек в «Валгалле». Китти все еще работала, разбираясь в сложных делах своего мужа. Скоро и Раннальдини будет делать наброски и партитуры в своей башне. «Ангельский отдых» был погружен в темноту, но вскоре и Джорджия, должно быть, зажжет полночные факелы, купленные на аванс в миллион фунтов за работу над новым альбомом, который будет выпущен к Рождеству. А слева светились витражи окон «Ривер-Хауз». Боб и Гермиона в кои-то веки проводят вечер вместе.

Ларри удовлетворенно вздохнул – все эти люди получали деньги в казне «Кетчитыон», так что, если подсчитать доход, этот год удачен, да и следующий обещал быть не хуже. И только когда он повернулся к собственному дому, то обнаружил, что там светяттолько каретные фонари у входных дверей.

Наткнувшись внутри на ботинок Лизандера, он вовремя отключил охранную сигнализацию. Немного полаяв, Патч вернулась в свою корзинку, рассерженная тем, что ее дружок Джек куда-то исчез этим вечером.

Рассчитывая на изысканный ужин Мериголд, Ларри наспех пообедал и хотел утолить голод перед тем, как обрушить на нее упреки.

На кухне ему оставили завернутыми в фольгу цыпленка, спаржу, хлеб и масляный пудинг. Спаржу он ненавидел.

Тут же находилась записка:

«Ларри (даже не дорогой), все это готовится в микроволновой печи за пять минут. Начинай ужинать, вернусь поздно ночью. Располагайся, как дома».

«Это в моем-то собственном доме», – в бешенстве подумал Ларри.

Он даже не мог никого вызвать, чтобы ему поджарили мяса с чипсами, поскольку всех уволил, и даже миссис Бримскомб не дозваться, ведь сторожка находится аж на середине Коронейшн-стрит.

Не были задернуты занавески, не горел свет в комнате для отдыха. И некому было пожаловаться. Это в старые добрые времена можно было пожаловаться, если отключили центральное отопление или освещение.

Вернувшись на кухню, он обнаружил пустую бутылку из-под шампанского в мусорном ведре, два бокала в раковине и огромный букет розовых роз на столе с подписанной открыткой: «Мериголд, вы жили не в этом мире. С любовью. Л».

Консультирующий его медик с Харлей-стрит предупреждал об опасностях стресса, но Ларри еще никогда не был так близок к инфаркту, как сейчас после подъема в спальню. Мериголд никогда не гонялась за модой, а теперь сумки с новой одеждой были разбросаны повсюду. В ванной комнате он обнаружил опустошенный флакон из-под лосьона для тела, лезвие с приставшими волосками, неприятно похожими на лобковые, целлофановый пакет с черными чулками и бирочки от вещей десятого размера на полу. Раньше Мериголд носила шестнадцатый. Фен оставили включенным в розетку, а «Радости секса» были раскрыты на том месте, где речь шла о мужчинах, – это он обнаружил на краю ванны. Приведшая Ларри в шок картина, за исключением отдельных деталей, повторяла ту, что была в их новой квартире с Никки на Пелем-Кресчент.

Взвыв, Ларри швырнул «Радости секса» в окно, за которым с ритмичностью часового механизма вскрикивал фазан, напоминавший об улизнувшей жене, некогда, как часовой механизм, знавшей свое дело. Не желая возвращаться домой к Никки, которой сказал, что просматривает в Бристоле новую поп-группу, он рванул в «Жемчужные ворота» и так надрался, что не заметил, как около одиннадцати часов вечера из находившейся напротив забегаловки «Небесный сонм» вышли Мериголд, Лизандер и Ферди.

– Я просто дрожу от страха, – выдохнула Мериголд, когда Ферди подкатил к «Грандж».

– Это от ночной прохлады, – сказал Лизандер, который к концу вечера помрачнел.

– Никакой губной помады, – предупредил Ферди, когда Мериголд открыла сумочку.

Он растрепал ей волосы и расстегнул несколько пуговиц на красном платье.

– Все должно быть естественным, – напутствовал ее Ферди, прежде чем отпустить из машины. – Побольше темперамента, и запомни: не трахаться. Мы будем некоторое время неподалеку на случай, если понадобится помощь.

Наблюдая, как Мериголд поднимается по ступеням, Лизандер испытывал то же самое неприятное чувство, что и при виде матери, покидавшей платформу и старавшейся не плакать после его отъезда на учебу. Но уже через минуту Мериголд вылетела обратно.

– Он ушел, не оставив записки, – зарыдала она. – Я все погубила, я все погубила.

Испуганный состоянием Мериголд, Лизандер выскочил из машины.

– Вернется, – обнял он ее. – Видимо, только после работы.

– После какой работы, если он оставил открытой дверь и выключенной сигнализацию, и это с Пикассо и Стаббзом в доме?! – воскликнул Ферди. – Ничего не исчезло?

– Только Ларри, – завыла Мериголд. Джек в это время прыгнул к Патч в корзинку и прижался к ней.

Не зная, как успокоить Мериголд, Лизандер налил ей бокал «Санкерр».

– Я включу тебе «Аварию», – сказал он. Это была ее любимая программа.

– Да у меня у самой авария.

Швырнув сумочку с цепочкой вместо ремешка на сушильную полку, она начала ломать стебли розовых роз, подаренных Лизандером, натыкаясь на колючки. И тут зазвонил телефон.

– Не трогай, – взвыл Ферди. Но стремительней, чем Нижинский преодолевает барьеры, Мериголд подлетела к аппарату. Раздалось всего три звонка.

– Это наш код, – пискнула Мериголд.

И как только телефон зазвонил вновь, успела схватить трубку прежде, чем Ферди опередил ее, секунду послушала, затем дрожащей рукой прикрыла микрофон:

– Ларри хочет зайти. Он в «Жемчужных воротах».

– Ну, оттуда недалеко до небес, – заметил Ферди. – Откажи. Ведь у тебя же покраснели глаза и нос, вы оба опустошены, так что все кончится пьянкой или постелью, и все твои завоевания пойдут насмарку. Сошлись на усталость.

Овальная физиономия Ферди выглядела большой и значительной.

Мериголд ответила Ларри, что утомлена. И что им лучше перенести ужин на следующую неделю.

– А кто у тебя там? – прорычал Ларри, когда Лизандер сердито хлопнул дверцей холодильника.

– Только Патч, – ответила Мериголд, – так что до следующей недели.

– К тому времени мы разработаем новую операцию, – заверил ее Ферди. – Пошли, Лизандер.

И поскольку Ферди не полагалось знать, что Лизандер спит с Мериголд, пришлось подчиниться. Джек тоже с очень большой неохотой выбрался из корзины Патч.

Одна в своей четырехспальной постели, Мериголд не могла уснуть. Все представлялась сцена из «Унесенных ветром», где на лестнице, как Кларк Гейбл, овладел ею Ларри, во всяком случае, усы почти такие же. Впрочем, ей это даже понравилось. В грезах Ларри сменял Лизандер, а Лизандера – опять Ларри, клявшийся, что любит только ее одну и что Никки – ужасное заблуждение.

И пока она мечтала, ею овладело желание. Мериголд не хватало нежности и искусной любовной игры Лизандера, после которой она так чудесно засыпала. Он был лучше всякой подушки, и утром не оставалось ощущения неспособности соображать.

Проведя много ночей в – Грандж» одна, Мериголд перестала бояться темноты и никогда не задергивала занавески, потому что кроме птиц в окна никто не заглядывал. Через стекла было видно, как луна на дворе восхищалась своим отражением в подернутом рябью пруду, а мягкий западный ветер заставлял веточки знаменитой «Жемчужины Парадайза» скрестись в окно.

Мериголд еще ни разу в жизни не мастурбировала, считая это вредной привычкой, но Лизандер так умел ласкать пальцами и языком, что, решив, может, она и так улетит, Мериголд набросила на храпящую рядом Патч пуховое одеяло.

– Думай о том, что тебя действительно волнует, – всегда говорил ей Лизандер.

Мериголд думала о нем. О Господи, стало так хорошо и легко, дыхание участилось. И вдруг послышался стук в окно, никак не похожий на удары веточек глицинии. Сдержав вопль, она отдернула палец от клитора и нажала на кнопку звонка для слуг.

Однако мистер Бримскомб, из-за ревматизма очень чутко спавший, еще раньше проснулся от шума автомобиля, подъехавшего к дому. У этого водителя был пульт дистанционного управления электрическими воротами, но это не мистер Хоукли, его красный «феррари* сигналил всегда. Вспомнив о лестнице, приставленной со стороны двора к окнам спальни Мериголд, мистер Бримскомб вышел на разведку.

«Жемчужина Парадайза», уникальная серебристо-розовая глициния, была выведена еще дедом садовника, унесшим секрет происхождения ее изысканного цвета и жизнестойкости с собой в могилу. Со всего света приезжали восхищаться ею, пытаясь выпросить хоть веточку. И потому в первую очередь мистер Бримскомб испугался того, что внезапно появившийся гость собирается не обокрасть или изнасиловать миссис Локтон, а срезать образец •«Жемчужины Парадайза».

Как краб проскочив лужайку, он схватился за лестницу, когда Ларри любовался невероятно эротической сценой и видом своей прекрасной жены. Лампа освещала ее манящую грудь. Однако его возбуждение сменилось ужасом, когда он увидел, что пуховое одеяло зашевелилось – должно быть, это тот самый сопляк Лизандер, не способный ее даже удовлетворить. И как только Ларри яростно забарабанил в стекло, лестницу рванули с неменьшей силой.

– Ну-ка, ворюга, спускайся, – заорал мистер Бримскомб.

Вынужденный подчиниться, Ларри оступился, схватил искривленную веточку «Жемчужины Парадайза» и, оторвав ее, рухнул прямо на вершину клумбы, где росла •«Императорская корона».

Если Мериголд, не узнав мужа, бросилась открывать двойные рамы, то бдительный мистер Бримскомб разглядел хозяина и не отделал Ларри тростью с набалдашником.

Утром Мериголд, позвонив Ферди, рассказала о случившемся.

– Вот что значит подниматься над обществом, – заметил он.

Мериголд заехидничала:

– Ларри отделался синяками и вывихом лодыжки. Он недавно вернулся из Ратминстерского госпиталя. И еще я приглашена вечером в «Четыре времени года».

– Отлично, только ты не увлекайся. Следующим утром Мериголд вызвала Ферди прямо в «Грандж».

– Мы так никуда и не пошли. Все кончилось постелью.

– Это по первому требованию? – негодуя, Ферди окунул кусок шоколадного торта в кофе. – Ужасно, Мериголд. И когда вы снова с ним увидитесь?

– Опять вечером. Он собирается оставить Никки и вернуться домой. О Ферди, я просто не смогу вас обоих достаточно отблагодарить.

– Мы старались, – Ферди спрятал выданный ему за работу чек на 10 000 фунтов стерлингов и посоветовал Мериголд в течение года держаться за Лизандера на тот случай, если Ларри опять будет смотреть налево.

– И еще нужно вернуть Картье бриллиантовый ключ.

– Как же я объясню это Ларри?

– Скажи, неэтично принимать подарки от мальчиков, если их может преподнести муж. Если он поверит, что Лизандеру по карману брошь за несколько тысяч, то встряхнется.

Мериголд была в замешательстве. Ее страшила мысль потерять Лизандера. Ведь именно благодаря ему она поняла, как стремительно Никки опутала Ларри, и легко простила мужа. И потом, если Лизандера оставить на содержании, будет возможность изредка с ним встречаться. В итоге она подарила ему двух пони для игры в поло и комплект фотографически записанных книг Дика Френсиса, ведь ее наставник был никудышный чтец.

Огорчившись тем, что Ларри приглашает Мериголд в «Четыре времени года» и, разумеется, в постель, Лизандер напился до положения риз. Разбитый наутро похмельем, он прихватил чашку кофе и отправился навестить Артура.

Обнаружилось, что старина слопал свою подстилку, – привычка, оставшаяся от тех дней, когда конь не был уверен, удастся ли в следующий раз поесть. Он возвращался к ней, совсем слабея и чувствуя себя совсем заброшенным.

– Прости меня, парень, – испуганно сказал Лизандер, обнимая Артура за шею и стараясь не замечать свежие вмятины от зубов на удилах. – Простите меня, мама и дядя Алистер, все забыл. Но будь я проклят, если не вылечу его и еще раз не наделаю шуму в Ратминстере. – И он вылил содержимое чашки в ведро, ведь Артур так любил кофе.

Покидая Мериголд, Ферди прихватил в закусочной гамбургер и приехал к Лизандеру. Он нашел его в углу стойла Артура, совершенно подавленного, прижимавшего к себе Джека, как плюшевого мишку, которого укутал олубым пальто Ферди. Лизандер был смертельно бледен и от этого выглядел неестественно. Забытый Артур молча сочувствовал, развалившись с открытыми глазами на полу, и иногда громко всхрапывал, чтобы привлечь к себе внимание хозяина.

– Сейчас тебя кое-что взбодрит, – сообщил Ферди.

– Бумаги Мериголд о разводе?

– Еще лучше.

Получив свои десять процентов комиссионных, он протянул Лизандеру чек на 9000 фунтов стерлингов, который тот равнодушно сунул в карман.

– В отличие от тебя я не считаю, что смысл жизни в деньгах.

– Ну уж, во всяком случае, они на втором месте. Ферди бросил Артуру кусочек булки от гамбургера.

– Не будь неблагодарной скотиной. Если не я, ты сидел бы на бобах, а теперь имеешь крупный банковский баланс, не считая «феррарн» и по-настоящему крутых тряпок. Сам же раньше ворчал, что хочешь выводить Долли в приличные места и жить за городом, в Ленсоне.

– Я перерос тот уровень требований и всех тех сутенеров, которые были на вечеринке «Кетчитьюн». И больше не хочу участвовать в этом спектакле. Почему мне нельзя остаться здесь и заняться восстановлением Артура?

– Ларри возвращается. Будет лучше, если ты удалишься.

– Она не должна возвращаться к этому все покупающему клоуну.

Лизандер готов был расплакаться.

– Через неделю Мериголд бросят ради какого-нибудь другого пестренького воротничка. А я ее обожаю, – добавил он вызывающе. – Присутствие этой женщины напоминает мне о маме. Я не представляю себя без нее.

– Не смеши, – уже мягче сказал Ферди. – Ты сможешь проводить с ней время несколько раз в году. А что-нибудь более серьезное отразится на твоей нервной системе.

– Не отразится, – в бешенстве ответил Лизандер.

– Да твои нервы уже как разбежавшиеся щенки. И теперь надо собрать их в кулак. Возвращаться в Лондон нет необходимости. У меня есть для тебя работенка в Чешире – потретировать одного скучающего миллиардера, обманывающего свою жену.

– А мне не интересно.

– Интересно будет, когда ты ее увидишь. Она просто восхитительна. Ты сможешь забрать с собой Артура, Тини и Джека. Кстати, там практикует потрясающий ветеринар.

Все еще лежа, Артур в ожидании кусочка булки от гамбургера открыл глаза.

– Ты обязан ехать, сделай это хотя бы ради Артура, – настаивал Ферди. – И завтра ты увидишь новые пейзажи и «порше».

14

Две недели спустя, когда Гай и Джорджия переезжали в «Ангельский отдых», все перевозившие их грузчики насвистывали «Рок-Стар», ставшую в Англии, как и в Америке, самой популярной песней.

Гай, взявший на работе недельный отпуск, целиком посвятил себя осуществлению планов. Джорджия никого не оставляла в покое и была в экстазе от разгула весны в графстве Ратшир. Цветущий терновник словно омывал белыми волнами сияющие новой зеленью поля. В первое же утро птицы разбудили их еще до рассвета. Джорджия никогда не видела столько ягнят, резвящихся на лугах, и столько нарциссов, которыми заросло все пространство вокруг озера. Певчим птицам только и оставалось веселиться в таком окружении.

Эйфория, однако, сменилась паникой, когда обнаружилось, что при переезде потеряли Первую часть партитуры к «Ант и Клео». Она не осмелилась сказать об этом Гаю, они искали бы ее вместе, а среди бумаг оставались старые любовные послания Джорджии и к ней, а также другие различные бумаги, которые не следовало ему показывать. Воодушевленная победой «Рок-Стар», новый альбом она согласилась закончить к Рождеству.

– Я ни за что не сделаю его вовремя, – плакалась она мужу, развешивавшему в кухне довольно-таки страшненькие абстракции. Раковина вся была забита букетами цветов, присланными с пожеланиями счастья в новом доме, и расставить их по углам Джорджия никогда бы не взялась.

Отложив молоток, Гай ее обнял:

– Только что звонил Ларри и сказал, что принесет прекрасные записи твоих старых песен для переаранжировки, и тогда тебе останется написать всего около полудюжины новых. Здесь так замечательно, что ты во сне их напишешь.

– А что делать, если я и