/ Language: Русский / Genre:literature_adv,

Война В Зазеркалье

Джон Карре

II-я мировая война осталась позади. Где-то вовсю идет «холодная война», но в Департаменте армейской разведки Великобритании все тихо и обыденно: фотографии на стенах рождают призраков былого величия и былой настоящей работы. И вдруг выпадает шанс снова показать себя в деле – где-то в восточной Германии якобы кто-то видел советские ракеты... О скуке «холодной войны», о людях, которые пережили свое время и попытались его вернуть. И о том, что, в конце концов, ностальгия в разведке неуместна.

1964 ru St_ from Madeburg St_@rambler.ru UltraEdit, FB Tools, Schema Viewer 2004-01-26 C3739899-B02C-446E-84A2-68448B2FB1B2 1.0 Converted by St_. Madeburg, january/2004

Джон Ле Карре

Война в зазеркалье

Я даже согласна быть пешкой, только бы меня взяли в игру.

Л. Кэррол. Алиса в Зазеркалье

«Непосредственно перед сеансом связи не рекомендуется брать в руки и переносить тяжеловесные предметы – сундуки, чемоданы и т. п., – так как мышцы предплечья, кисть и пальцы теряют чувствительность, необходимую для четкой работы с ключом Морзе».

Ф. Тэйт. Полный курс .Морзе. Изд-во «Питмэн»

Джеймсу Кеннавею посвящается

Предисловие

Люди, клубы, учреждения и разведывательные организации, описанные в моих книгах, не существуют и, насколько мне известно, не существовали никогда. Я хочу это подчеркнуть.

Я должен поблагодарить Общество радиолюбителей Великобритании и мистера Р. Е. Молланда, редакторов и сотрудников журнала «Эвиэйшн Уик энд Спэйс Текнолоджи» и мистера Рональда Коулса за ценные технические консультации; я также благодарен моему секретарю мисс Элизабет Толлингтон.

Но более всех я обязан моей жене за неутомимое сотрудничество.

ДЖОН ЛЕ КАРРЕ Агиос Николаос, Крит Май 1964 г.

Часть первая.

МИССИЯ ЭЙВЕРЛИ

Здесь лежит дурак, который пытался обдурить Восток.

Р. Киплинг

Глава 1

Летное поле было покрыто снегом.

Нанесло его с севера, надуло в тумане ночным ветром, пахнущим морем. Здесь ему и лежать всю зиму, невозмутимо, колючей леденистой пылью припорошив серую землю, не примерзая к ней и не тая, как будто нет других времен года. Перемежающийся туман наплывал, как дым войны, проглатывал ангар, радарную кабину, аэродромные машины, потом обнажал, смыв краски, то одно, то другое – их черные, помертвевшие остовы торчали на белом пустыре.

Вид без перспективы, впадин и теней. Небо и земля сливались; силуэты людей и зданий оцепенели от холода, будто смерзлись под слоем льда.

По ту сторону летного пола не было ничего – ни дома, ни пригорка, ни дороги, не было даже забора или дерева; только небо, придавившее дюны, и бегущие мглистые облака над грязным балтийским берегом. Где-то сзади были горы.

Ребятишки в школьных бескозырках столпились у обзорного окна, оживленно болтая по-немецки. На некоторых были лыжные костюмы. Тэйлор глядел мимо них со скучающим видом и, так и не сняв перчаток, держал в руках стакан. Один ид мальчиков обернулся и уставился на него, потом покраснел и что-то шепнул другим. Они все примолкли.

Резким движением руки как бы описав полукруг, он выпростал запястье из рукава и взглянул на часы – это было в его стиле, ему хотелось, чтобы по жесту в нем узнавали военного человека, и не просто, а из приличного полка, члена приличного клуба, человека, который понюхал пороху.

Без десяти четыре. Самолет запаздывает уже на час. Сейчас должны объявить – почему. Всякое могут сказать – туман, или просто – задержан вылет. Скорее всего, сами не знают и уж точно не. объявят, что он на двести миль отклонился от курса и сейчас находится где-то южнее Ростока. Тэйлор допил стакан и огляделся, не зная, куда поставить. У него мелькнула мысль, что иные крепкие напитки хорошо пить там, где их делают. И в критической ситуации, когда нужно убить пару часов, а за окном десять градусов ниже нуля, стаканчик «Штайнхегера» – не самый худший вариант. По возвращении он постарается, чтобы несколько ящиков выписали для клуба «Алиби». Все с ума сойдут.

Громкоговоритель тихо гудел, но вдруг рявкнул, потом замолк и заговорил снова, теперь отрегулированный. Дети уставились на него выжидательно. Объявляли вначале по-фински, потом по-шведски, наконец по-английски. Северные авиалинии сожалели о задержке рейса 290 из Дюссельдорфа. Ни намека, на сколько и почему. Скорее всего, и сами не знали.

А Тэйлор знал. Что будет, подумал он, если он сейчас неторопливой походкой подойдет к развязной девице в стеклянной кабине и скажет: 290-й прибудет не скоро, милочка, его сдуло с курса северным штормовым ветром и несет теперь с Балтики в сторону Хейде. Девушка, ясное дело, его слушать не станет, решит, что он чокнутый. Потом она кое-что узнает и только тогда поймет, что он совсем не простой, очень не простой человек.

Понемногу темнело. Земля теперь стала светлее неба; расчищенные взлетно-посадочные полосы на фоне снега напоминали канавы, усеянные янтарными пятнами посадочных, огней. Свет неоновых ламп с ближних ангаров проливал унылую бледность на лица и самолеты; на секунду картина оживилась: короткой вспышкой пробежал луч контрольной вышки. Из боксов слева выехала пожарная машина и встала рядом с тремя «скорыми» вблизи от центральной полосы. Одновременно на всех машинах завертелись синие маячки; автомобили стояли в один ряд, настойчиво мигая. Дети указывали на них пальцами и возбужденно переговаривались.

Из громкоговорителя вновь раздался голос девушки, хотя после предыдущего объявления прошло всего несколько минут. Дети опять умолкли и прислушались. Рейс 290 задерживается по меньшей мере еще на час. Дополнительно сообщат, как только поступит информация. Что-то среднее между удивлением и тревогой, прозвучавшее в голосе девушки, передалось полудюжине людей, которые сидели в противоположном конце зала ожидания. Пожилая женщина что-то сказала мужу, встала, взяла сумку и подошла к детям. Некоторое время она в какой-то растерянности вглядывалась в сумерки. Не найдя за окном утешения, она повернулась к Тэйлору и спросила по-английски: «Что случилось с самолетом из Дюссельдорфа?» В ее голосе звучала гортанная интонация возмущенной голландки. Тэйлор пожал плечами. «Наверное, снег», – сказал он. Он говорил отрывисто: это, как ему казалось, соответствовало его облику военного.

Толкнув вертящуюся дверь, Тэйлор спустился в зал прилета. У главного входа он узнал желтую эмблему Северных авиалиний. За столом сидела девушка, очень хорошенькая.

– Что происходит с дюссельдорфским рейсом? – У него были доверительная манера говорить; считалось, что он был специалистом по молоденьким девушкам.

Она улыбнулась и пожала плечами:

– Вы же видите, снег. У нас часто бывают задержки осенью.

– А нельзя спросить у шефа? – предложил он, кивнув на стоящий перед ней телефон.

– По громкоговорителю сообщат, – сказала она, – как только узнают.

– А кто штурман, милочка?

– Как вы сказали?

– Ну, штурман, командир?

– Капитан Лансен.

– Как он вообще, справляется?

Девушка была шокирована.

– Капитан Лансен очень опытный пилот.

Тэйлор окинул ее оценивающим взглядом, усмехнулся и сказал:

– Как бы то ни было, милочка, а пилот он очень везучий.

Считалось, что старина Тэйлор кое в чем разбирается. Во всяком случае, так говорили в клубе «Алиби» каждую пятницу, вечером.

Лансен. Странно было вот так запросто услышать это имя. В конторе оно никогда не произносилось. Говорили иносказательно, употребляли клички, все что угодно, только не настоящее имя: наш сизокрылый, летучий друг, наш северный друг, паренек-фотограф; в разговоре иной раз проскакивало сочетание букв и цифр, которыми он обозначался в документах, – но никогда, ни при каких обстоятельствах не называли его настоящего имени.

Лансен. Леклерк показал его фотографию еще в Лондоне: приятной наружности тридцатипятилетний блондин с живой улыбкой. Девушки, что работают в аэропорту, должны по нему сходить с ума. Все они такие, хочешь не хочешь, легкая добыча для летчика. Но здесь был замкнутый круг, со стороны никто не допускался.

Тэйлор торопливо ощупал карман плаща – просто удостоверился, что конверт на месте. Никогда прежде он не носил с собой таких денег. Пять тысяч долларов за один полет, тысяча семьсот фунтов за то, чтобы сбиться с дороги над Балтийским морем, и налогов с них не надо платить. И все-таки не каждый же день Лансену приходилось это делать. Это был особый случай, сказал Леклерк. А что, если сейчас наклониться над стойкой и сказать девушке, кто он на самом деле, и деньги в конверте показать? Такой у него никогда не было – первоклассной девушки, высокой и молодой.

Он опять поднялся в бар. Бармен уже стал его узнавать. Тэйлор указал на бутылку «Штайнхегера» на средней полке и сказал:

– Дайте мне еще одну такую, пожалуйста. Вон ту, прямо сзади вас, вашу местную отраву.

– Ее немцы делают, – сказал бармен.

Тэйлор открыл бумажник и вынул купюру. В прозрачном кармашке была фотокарточка девочки лет девяти, в очках, с куклой в руках.

– Дочка, – объяснил он бармену, и тот натянуто улыбнулся.

Голос у него в разных случаях звучал по-разному, как у путешествующего коммерсанта. Он неестественно растягивал слова, когда разговаривал с людьми своего круга, чтобы казаться значительнее, или когда нервничал, как сейчас.

Признаться, было страшно. Ситуация жутковатая, в его-то годы. Вот так вдруг, после привычной работы курьером, на тебе – оперативное задание. Это работа для всякой сволочи из Цирка, а вовсе не для его конторы. Совсем иначе он привык зарабатывать свой кусок хлеба, начиная с самого младшего чина, в каком был когда-то. А теперь сиди на краю света, у чертовой бабушки. Кому могло прийти в голову построить аэропорт в таком Богом забытом месте? Вообще-то заграничные поездки ему нравились, как правило: в Гамбурге он заходил иногда к старому Джимми Гортону, например, или в Мадриде можно было поразвлечься. Ему было приятно уезжать на время от Джоани. И в Турции он пару раз побывал, хотя азиатов не любил. И даже те поездки были несравненно лучше: билет первого класса, вещи на соседнем сиденье, в кармане спецпропуск НАТО – у человека был статус при такой работе, не хуже, чем у дипломатов, или почти как у них. Но сейчас все было иначе, и это ему не нравилось.

Леклерк сказал – это очень серьезное дело, и Тэйлор поверил ему. Ему сделали паспорт на другое имя. Малхербе. Произносится – Малаби, так ему сказали. Только Бог знает, откуда взялось это имя. Тэйлор даже не знал, как его правильно написать: когда утром расписывался в гостиничной книге, перепачкал всю страницу. Фантастические командировочные, конечно: пятнадцать фунтов в день на оперативные расходы, без всяких отчетных бумажек. Говорят, что Цирк платит семнадцать. Кое-что можно, пожалуй, сэкономить – на какой-нибудь подарочек для Джоани. Но ей, наверное, наличные приятней.

Ей он, конечно, сказал: не должен был, но Леклерк с Джоани не были знакомы. Он взял сигарету, затянулся, зажав ее в кулаке, как часовой на посту. Как же так – взять и махнуть в Скандинавию и жене ничего не сказать?

Интересно, что эти ребятишки там рассматривают, прилепившись к окну. Диву даешься, как они освоили иностранный язык. Опять взглянул на часы, почти не обращая внимания на время, и потрогал конверт в кармане. Лучше больше не пить, голова должна быть ясной. Он попытался представить себе, что сейчас делает Джоани. Наверное, присела отдохнуть и потягивает джин с чем-нибудь. Шутка ли, весь день пришлось проработать.

Вдруг он почувствовал, что стало очень тихо. Бармен замер, прислушиваясь. Пожилые люди за столом тоже прислушивались к чему-то, тупо уставившись в окно. Затем он услышал явственный гул самолета, еще далекий, но приближающийся к аэропорту. Он быстро пошел к окну, но еще не успел дойти, как услышал по радио немецкую речь; после первых же слов дети, как стайка голубей, перепорхнули в зал ожидания. Люди за столом встали, женщины достали из сумочек перчатки, мужчины потянулись за своими пальто и саквояжами. Наконец было сделано объявление по-английски. Лансен заходил на посадку.

Тэйлор устремил взгляд в темноту. Ни намека на самолет. Он ждал, беспокойство росло. Прямо край света, думал он, здесь кончается наш поганый мир. А если Лансен разобьется? Если найдут фотокамеры? Эх, был бы на его, Тэйлора, месте кто-нибудь другой! Вудфорд, почему Вудфорд не занялся этим, и могли ведь послать Эйвери, отличника колледжа? Ветер крепчал, Тэйлор готов был поклясться, что ветер стал гораздо сильнее: это было видно по тому, как он закручивал и швырял снег на взлетно-посадочную полосу, как раскачивал посадочные фонари, как на горизонте взметал белые колонны и яростно крушил их, испытывая ненависть к своему творению. Порыв ветра вдруг ударил в окно, заставив Тэйлора отшатнуться, по стеклу забарабанили мелкие льдышки, и коротко проворчала что-то деревянная рама. Он опять взглянул на часы, это уже стало привычкой: делается как-то легче, когда знаешь время.

Нет, в таких условиях Лансену не сесть ни за что.

Сердце замерло. Сирена, вначале тихая, стремительно превращалась в вой: четыре гудка завывали над затерянным летным полем, как голодные звери. Пожар… Значит, на самолете пожар. Он горят в будет пытаться сесть… Он нервно обернулся: может, кто-нибудь объяснит, что случилось.

Бармен стоял рядом, протирая бокал, и смотрел в окно.

– Что происходит? – вскрикнул Тэйлор. – Почему орут сирены?

– Всегда в плохую погоду включают сирены, – ответил тот. – Это правило.

– Почему ему разрешают приземлиться? – настаивал Тэйлор. – Почему не отправить его южнее? Здесь так мало места; отчего не полететь ему туда, где аэродром побольше?

Бармен безразлично покачал головой.

– Не так у нас плохо, – сказал он, указывая на летное поле. – Кроме того, он сильно опоздал. Может, у него нет горючего.

Они увидели самолет низко над землей, его мигающие огни над сигнальными фонарями аэродрома; свет фар побежал по посадочной полосе. Сел, благополучно сел, и они услышали рев моторов, когда он начал заруливать к месту высадки пассажиров.

***

Бар опустел. Тэйлор остался один. Заказал выпить. Он знал свою задачу: сиди в баре, сказал Леклерк, Лансен придет в бар. Не сразу: нужно разобраться с летными документами, вынуть пленку из фотокамеры. Снизу слышалось детское пение и какая-то женщина запевала. Какого черта он должен сидеть среди женщин и детей? Разве это не мужская работа – особенно если в кармане фальшивый паспорт и пять тысяч долларов?

– Сегодня больше самолетов не будет, – сказал бармен. – Все полеты сейчас отменены.

Тэйлор кивнул:

– Знаю. Ужас, что делается на улице, ужас.

Бармен убирал бутылки.

– Опасности не было, – добавил он успокоительным тоном. – Капитан Лансен – очень хороший пилот. – Он колебался, не зная, убрать или оставить бутылки «Штайнхегера».

– Конечно, бояться было нечего, – огрызнулся Тэйлор. – Разве кто говорил об опасности?

– Еще налить? – спросил бармен.

– Нет, но налейте себе. Вы должны выпить.

Бармен неохотно наполнил себе стакан и убрал бутылку.

– И все-таки, как им это удается? – спросил Тэйлор примирительным тоном. – В такую погоду ничего не видно, ни черта. – Он задумчиво улыбнулся. – Сидите вы, значит, в кабине пилота, и совершенно безразлично, открыты у вас глаза или закрыты, толку от них нет. Я видел это однажды, – добавил Тэйлор, его руки с чуть согнутыми пальцами лежали на стойке, будто на рычагах управления. – Я знаю, о чем говорю… и если что-то не так, первым гибнет пилот. – Он покачал головой. – Они выдерживают, – твердо сказал он. – Они имеют право на каждый пенс своего заработка. Особенно в воздушном змее таких размеров. Все его части держатся на нитке, самой обычной нитке.

Бармен едва заметно кивнул, допил свой стакан, вымыл, вытер и поставил на полку под стойкой. Расстегнул свой белый пиджак.

Тэйлор не шелохнулся.

– Ладно, – сказал бармен, хмуро улыбаясь, – теперь нам пора домой.

– Кому это нам? – спросил Тэйлор, широко раскрыв глаза и откинув назад голову. – Кому, собственно? – Теперь все равно, на ком сорвать напряжение: Лансен приземлился.

– Я должен закрывать бар.

– Конечно, пора домой. Выпьем только еще. Можете идти домой, если хотите. Я-то, к несчастью, живу в Лондоне. – Его голос звучат вызывающе, в чем-то игриво, но все более злобно. – И раз ваши авиакомпании не могут доставить меня в Лондон, и вообще никуда до утра, посылать меня туда – не самое умное с вашей стороны, или я не прав, дружище? – Он все еще улыбался, но улыбка была злой и судорожной, как у нервного человека, когда он выходит из себя. – И в следующий раз, когда случится принять от меня угощение, старина, я советую быть повежливее…

Открылась дверь, и вошел Лансен.

***

Все произошло не так, как предполагалось, вовсе не так, как ему говорили. Оставайтесь в баре, сказал Леклерк, сядьте за столиком в углу, выпейте, шляпу и плащ положите на другой стул, как будто вы кого ждете. Лансен, как прилетит, всегда приходит выпить пива. Ему нравится бар в аэропорту, это в его вкусе. Кругом будет копошиться народ, сказал Леклерк. Местечко небольшое, но там всегда идет какая-то жизнь, в таких аэропортах. Он оглядится, где бы ему присесть, – вполне открыто, не стесняясь, – затем подойдет к вам и спросит, не занят ли другой стул. Вы скажете, что ждали приятеля, но приятель не пришел; Лансен спросит, может ли он, сесть с вами. Он попросит пива, потом скажет: «Приятель или приятельница?» Вы скажете ему, что нужно быть тактичным, вы оба немного посмеетесь и начнете говорить. Задайте два вопроса: о высоте и скорости. Исследовательский отдел должен знать высоту и скорость. Деньги оставьте в кармане плаща. Он подойдет к вашему плащу, повесит свой рядом и сам незаметно, без суеты, возьмет конверт и бросит пленку в карман вашего плаща. Вы допьете, пожмете друг другу руки, и дело в шляпе. Утром полетите домой. В устах Леклерка все звучало так просто.

Большими шагами Лансен прошел через пустую комнату прямо к ним – высокая, сильная фигура в синем макинтоше и кепке. Коротко взглянул на Тэйлора и поверх его головы сказал бармену:

– Йенс, дай мне пива.

Повернувшись к Тэйлору, спросил:

– А вы что пьете?

Тэйлор слабо улыбнулся:

– Что-то местное.

– Налей ему, чего он хочет. Двойную порцию.

Бармен быстро застегнул пиджак, отпер шкаф и налил большую порцию «Штайнхегера». Лансену он подал пиво из холодильника.

– Вы от Леклерка? – коротко спросил Лансен. Кто угодно мог услышать.

– Да. – И с большим опозданием смиренно добавил:

– От Леклерка и компании в Лондоне. – Лансен взял свое пиво и отнес на ближайший столик. У него тряслась рука. Они сели.

– Тогда вы мне скажете, – сказал он с яростью, – какой идиот давал мне инструкции?

– Я не знаю, – смутился Тэйлор. – Я даже не знаю, какие у вас были инструкции. Это не моя вина. Меня послали забрать пленку, вот и все. Это даже не моя работа. Я не занимаюсь подобными делами, я только курьер.

Лансен наклонился над столом, его рука легла на локоть Тэйлора. Тэйлор почувствовал, что он дрожит.

– Я тоже не занимался подобными делами. До вчерашнего дня. На борту были дети. Двадцать пять немецких школьников – у них зимние каникулы. Целая куча детишек.

– Да. – Тэйлор с усилием улыбнулся. – Да, в зале ожидания собрался комитет по встречам.

Лансен взорвался:

– Что мы ищем, вот чего я не пойму. Чем так интересен Росток?

– Я ведь сказал, что не имею к этому отношения. – И непоследовательно прибавил:

– Не Росток, сказал Леклерк, а район южнее.

– Южный треугольник:. Калькштадт, Лангдорн, Волькен. Мне не нужно рассказывать про этот район.

Тэйлор озабоченно посмотрел в сторону бармена.

– По-моему, мы не должны говорить так громко, – сказал он. – Этот парень мне не нравится. – Он отпил немного «Штайнхегера».

Лансен взмахнул рукой, будто отогнал от лица муху.

– Все кончено, – сказал он. – Больше я не желаю. Кончено. Одно дело – летишь себе своим курсом и фотографируешь все, что внизу; но это уже слишком, ясно? Это чересчур, будь все проклято. – Он говорил невнятно, с сильным акцентом.

– Снимки вы сделали? – спросил Тэйлор. Он должен был взять пленку и уйти.

Лансен пожал плечами, сунул руку в карман плаща, извлек оттуда цинковую капсулу для тридцатимиллиметровой пленки и, к ужасу Тэйлора, протянул ее через стол.

– Так из-за чего сыр-бор? – спросил опять Лансен. – Что они хотели найти в таком месте? Я пошел под облако, сделал круг над всем районом. Никаких атомных бомб не видел.

– Что-то важное – вот все, что мне сказали. Что-то очень серьезное. Это надо было сделать, понимаете? Над районом вроде этого просто так не полетаешь. – Тэйлор повторял сказанное кем-то другим. – Или авиалиния, зарегистрированная авиалиния, или вообще ничего. Другого пути нет.

– Послушайте. Как только я долетел до места, два МИГа сели мне на хвост. Откуда они взялись, вот бы узнать? Как только я их увидел, я ушел в облако; они за мной. Я дал сигнал, запросил пеленг. Когда вышел из облака, они опять были тут как тут. Я думал, они заставят меня спуститься, прикажут сесть. Пытался сбросить фотокамеру, но она застряла. Дети столпились у окон, махали МИГам. Некоторое время они летели рядом, потом отвалили. Летели близко, совсем вплотную. Для детей это было чертовски опасно. – Он не прикоснулся к пиву. – Какого хрена им было надо? – спросил он. – Почему они меня не посадили?

– Говорю вам, я ничего об этом не знаю. Это в принципе не моя работа. Но что бы Лондон ни искал, они знают, что делают. – Он как будто убеждал себя: ему нужно было верить в Лондон. – Они не тратят понапрасну свое время. Или ваше, дружище. Они знают, чего хотят.

Он нахмурился, чтобы показать убежденность, но Лансен, казалось, не обратил внимания.

– Они также не одобряют ненужного риска, – сказал Тэйлор. – Вы хорошо поработали, Лансен. Каждый из нас должен вносить свой вклад… рисковать. Мы асе рискуем. Я, знаете, рисковал на войне. Вы слишком молоды, чтобы помнить войну. Это такая же работа, мы боремся за то же самое. – Вдруг он вспомнил два вопроса. – На какой высоте вы летели, когда сделали снимки?

– По-разному. Над Калькштадтом – шесть тысяч футов.

– Больше всего их интересовал Калькштадт, – сказал Тэйлор с удовлетворением. – Отлично, Лансен, отлично. А какая у вас была скорость?

– Двести… двести сорок. Что-то в этом роде. Ничего там не было, говорю вам, ничего. – Он закурил. – Теперь все кончено, – повторил Лансен. – Независимо от серьезности объекта. – Он встал. Тэйлор тоже встал, сунул правую руку в карман пальто. Вдруг в горле стало сухо: деньги, где деньги?

– Поищите в другом кармане, – посоветовал Лансен.

Тэйлор отдал ему конверт.

– Будут неприятности из-за этого? Из-за МИГов?

Лансен пожал плечами:

– Едва ли, прежде со мной такого не случалось, Один раз мне поверят; поверят, что из-за погоды. Я сошел с курса примерно на полпути. Наземное управление могло ошибиться. Это бывает при передаче данных.

– А штурман? А остальные в экипаже? Они-то что думают?

– Это мое дело, – раздраженно сказал Лансен. – Передайте Лондону: все кончено.

Тэйлор озабоченно посмотрел на него.

– Вы просто расстроены, – сказал он, – от нервного напряжения.

– Пошел к .черту, – тихо сказал Лансен. – Пошел к чертям собачьим.

Он отвернулся, положил монету на стойку и большими шагами вышел из бара, небрежно сунув в карман плаща продолговатый светло-коричневый конверт, в котором были деньги.

Почти сразу за ним вышел Тэйлор. Бармен видел, как он толкнул дверь и исчез на ступеньках, ведущих вниз. Очень неприятный человек, размышлял он; но, в сущности, ему никогда не нравились англичане.

***

Тэйлор решил поначалу, что не будет брать такси до гостиницы. Можно было туда дойти за десять минут и чуть-чуть сэкономить на командировочных. Дежурная по аэропорту кивнула ему, когда он проходил к главному входу. Зал прилета был отделан деревом, с пола поднимались потоки теплого воздуха. Тэйлор шагнул наружу. Холодный ветер пронзил его сквозь одежду; незащищенное лицо быстро онемело. Он передумал и торопливо огляделся в поисках такси. Он был пьян. Вдруг поднял, что опьянел от свежего воздуха. Стоянка пустовала. Впереди на дороге, ярдах в пятидесяти, стоял старый «ситроэн» с работающим двигателем. «И печку небось включил, черт везучий», –. подумал Тэйлор и поспешил вернуться назад.

– Я хочу взять такси, – сказал он дежурной. – Вы не знаете, как это сделать? – Он очень надеялся, что выглядит еще прилично. Что за безумие столько пить. Не надо было принимать угощение от Лансена.

Она покачала головой.

– Все машины увезли детей, – сказала она. – По шестеро в каждой. Это был последний самолет сегодня. Зимой здесь мало такси. – Она улыбнулась. – Очень маленький аэропорт.

– А вон там на дороге, такая старая машина. Это не такси? – Он говорил невнятно.

Она подошла к дверям и посмотрела. У нее была отработанная, на вид естественная походка, невольно привлекающая мужское внимание.

– Я не вижу никакой машины, – сказала она.

Тэйлор смотрел в сторону.

– Там был старый «ситроэн». С включенными фарами. Наверное, уехал. Я просто спросил. – Боже, машина проехала рядом, а он не слышал.

– Все такси – «вольво», – заметила девушка. – Может, одно из них вернется, когда отвезет детей. Почему вам не пойти выпить?

– Бар закрыт, – раздраженно сказал Тэйлор. – Бармен ушел домой.

– Вы, наверно, остановились в гостинице при аэропорте?

– Да, в Регине. Вообще говоря, у меня мало времени. – Он почувствовал себя лучше. – Я жду звонка из Лондона.

Она с сомнением посмотрела на его плащ из грубой непромокаемой ткани.

– Вы могли бы пойти пешком, – предложила она. – Это десять минут, по дороге все прямо. Багаж вам могут прислать потом.

Тэйлор взглянул на часы, вновь описав полукруг рукой:

– Багаж уже в гостинице. Я приехал утром.

У yего было такое измятое, озабоченное лицо, какое можно увидеть только у эстрадного актера, притом бесконечно печальное; лицо, на котором глаза бледнее кожи и морщины сходятся у ноздрей. Вероятно, зная об этом, Тэйлор, отрастил пошленькие усики, которые не скрывали недостатков его лица, а, напротив, усугубляли их. В конечном счете его облик вызывал недоверие нt оттого, что он был мошенник, а именно потому, что не умел обманывать. К тому же у него были привычки, которые он у кого-то перенял, – например, раздражающая манера неожиданно по-солдатски выпрямлять спину, будто он увидел себя в неподобающей позе, или манера трясти локтями и коленями, что отдаленно напоминало движения лошади. Но что-то в нем выражало боль, словно он твердо держался на ногах, противостоя порывам жестокого ветра, и эта боль придавала ему достоинство.

– Если пойдете быстро, – сказала девушка, – это займет не больше десяти минут.

Тэйлор терпеть не мог ждать. Он считал, что ждать могут только несолидные люди: ждать – и если вас еще увидят – оскорбительно. Он поджал губы, тряхнул головой и, бросив раздраженно: «Доброй ночи, леди», резко шагнул в морозный воздух.

***

Такого неба Тэйлор никогда не видел. Бесконечное, оно опускалось к занесенным снегом полям, горизонт кое-где затягивался туманной дымкой, заморозившей скопления звезд, четким контуром выделялся желтый полумесяц. Небо страшило его, как море страшит неопытного моряка. Он ускорил свой неверный шаг, покачиваясь на ходу.

Он шел уже около пяти минут, когда позади появилась машина. Боковой дорожки для пешеходов не было. Снег поглотил шум двигателя, и он заметил перед собой только свет от фар, не отдавая себе отчета, откуда он идет. Луч света устало ложился на заснеженные поля, и какое-то время казалось, что это прожектор аэропорта. Потом тень Тэйлора на дороге стала укорачиваться, свет неожиданно стал ярче, и он понял, что это машина. Он шел по правой стороне, ловко переставляя ноги у самой кромки заледенелого края. Вопреки обыкновению, свет был ярко-желтый, из чего он заключил, что на машине противотуманные фары – как принято во Франции. Этот маленький опыт дедуктивного анализа доставил ему удовольствие, старые мозги еще были ясные.

Он не оглянулся, не посмотрел через плечо, в чем-то он бывал робок, он не хотел, чтобы показалось, что он просит подвезти. Но у него мелькнула мысль, может быть с небольшим опозданием, что на континенте обычно ездят по правой стороне, и, значит, строго говоря, он шел не по той стороне, и, может, надо перейти на другую.

Машина ударила его сзади, сломала ему позвоночник. В эту ужасную секунду Тэйлор воспроизвел классическую мученическую позу: голова и руки с силой отброшены назад, пальцы растопырены. Он .не вскрикнул. Будто его тело и душа полностью слились в этой финальной сцене боли, сцене гораздо более выразительной в смерти, чем любой крик живого человека. Вполне вероятно, что водитель ничего не заметил: удар тела о машину едва ли можно было отличить от удара камня по бамперу.

Машина протащила его ярд или два, прежде чем отбросила в сторону, где он остался лежать мертвый на пустой дороге – окоченелое, сокрушенное тело на краю пустынной земли. Его фетровая шляпа лежала рядом. Внезапный порыв ветра схватил ее и потащил по сугробу. Обрывки его плаща из грубой непромокаемой ткани колыхались на ветру, тщетно пытаясь достать до цинковой капсулы, которая тихо покатилась к обледенелой обочине, где она на секунду задержалась, чтобы опять возобновить усталое движение вниз по склону.

Часть вторая.

МИССИЯ ЭЙВЕРЛИ

Есть вещи, требовать которых от белого человека не вправе никто.

Джон Бакен. М-р Стэндфаст

Глава 2

Прелюдия

Было три часа утра.

Эйвери положил трубку, разбудил Сару и сказал:

– Погиб Тэйлор. – Конечно, он не должен был ей этого говорить.

– Кто это Тэйлор?

Зануда, подумал Эйвери, он его помнил очень смутно. Ужасный зануда, какие бывают только в Англии.

– Из отделения курьеров, – сказал он. – И во время войны он у них работал. Надежный был человек.

– Ну конечно! Все у тебя надежные. Как же тогда он погиб? Как он погиб? – Она приподнялась и села в постели.

– Пока неясно. Леклерк ждет подробностей.

Эйвери всегда было неловко одеваться у нее на глазах.

– Он хочет, чтобы ты помог ему ждать?

– Он хочет, чтобы я пришел в офис. Я ему нужен. Неужели ты думаешь, что я сейчас опять лягу спать?

– Я только спросила, – сказала Сара. – Ты всегда так стараешься для Леклерка.

– Тэйлор работал у нас много лет. Леклерк очень встревожен.

Ему еще слышались нотки торжества в голосе Леклерка: «Приезжайте немедленно, возьмите такси; еще раз посмотрим досье».

– И часто это случается? Часто у вас погибают? – В ее голосе звучало возмущение, как будто ничего подобного она предположить не могла; как будто только ее одну ужасала смерть Тэйлора.

– Не вздумай никому рассказывать, – сказал Эйвери. Это был его метод нейтрализовать жену. – Даже то, что я вышел из дому посреди ночи. Тэйлор отправился в поездку под другим именем. – Он добавил:

– Кто-то должен будет сказать его жене, – и стал искать очки.

Она встала и накинула халат.

– О, господи, перестань разговаривать, как ковбой. Почему нельзя знать женам, если знают секретарши? Или женам у вас сообщают только о смерти мужа?» – Она пошла к двери.

Она была среднего роста, и у нее были распущенные волосы, которые не слишком гармонировали со строгостью лица. Лицо было отчасти недовольное, напряженное, озабоченное, словно она всегда ждала чего-то неприятного. Они познакомились в Оксфорде; она закончила университет с лучшим дипломом, чем он. Но брак сделал ее, некоторым образом, инфантильной; чувство зависимости стало определять ее манеру поведения, как будто она отдала ему нечто невозместимое и все время требовала вернуть. Сын для нее был не продолжением жизни, а скорее извинением перед ней, стеной, которую она поставила между собой и всем миром, и в той стене не было лазейки.

– Куда ты идешь? – спросил Эйвери. Иногда она что-нибудь делала назло – возьмет и порвет билет на концерт.

Она сказала:

– У нас ребенок, ты помнишь?

Он услыхал плач Энтони. Они, должно быть, его разбудили.

– Я позвоню с работы.

Он пошел к входной двери. А она, перед тем как войти в детскую, обернулась. Эйвери знал, о чем она думала – что они не поцеловались.

– Зря ты бросил издательское дело, – сказала она.

– Ты тогда тоже не слишком была довольна.

– Почему за тобой не пришлют машину? – спросила она. зал, у вас полно машин.

– Она ждет за углом.

– Но почему за углом?

– Так безопаснее, – ответил он.

– А чего ты боишься?

– У тебя есть какие-нибудь деньги? У меня, кажется, кончились.

– Зачем тебе?

– Ну, деньги, просто! Не могу же я бегать по городу без гроша в кармане.

Она вынула из сумочки десять шиллингов и дала ему. Быстро закрыв за собой дверь, он спустился по ступенькам на аллею Принс-оф-Уэльс.

Он миновал окно в первом этаже, из которого – он знал и не глядя-на него через занавеску смотрела, не выпуская из рук кошки, миссис Йейтс, как она денно и нощно следила за всеми.

Было страшно холодно. Дуло как будто с реки и со стороны парка. Он глянул направо и налево. Дорога была пустой. Надо было вызвать такси по телефону, но он хотел поскорее выбраться из дому. Кроме того, он сказал Саре, что за ним пришлют машину. Он прошел ярдов сто, до электростанции, потом передумал и повернул назад. Хотелось спать. Было странное ощущение, будто и на улице он продолжал слышать телефонный звонок. Вспомнилось, что на Альберт Бридж в любой час всегда стояло такси; пожалуй, это было лучше всего. Он прошел через ворота, которые вели к его дому, поднял глаза наверх, на окно детской – оттуда выглядывала Сара. Наверное, хотела увидеть машину. Она держала Энтони на руках, и он знал, что она плачет, потому что он не поцеловал ее. Такси до Блэкфрайерз Роуд он нашел только через полчаса.

* * *

Навстречу Эйвери бежали фонари. Он был достаточно молод и принадлежал к той категории современных англичан, которым приходится искать компромисс между степенью бакалавра искусств и нетвердым заработком. Он был рослый, интеллигентного вида, с рассеянным взглядом за стеклами очков, с мягкими, скромными манерами, за которые его так любили родственники преклонного возраста. Такси ласково укачивало его, как успокаивает ребенка покачивание в люльке.

Он доехал до Сент-Джордж-серкус, миновал Глазную больницу и оказался на Блэкфрайерз Роуд. Вдруг понял, что уже приехал, но водителю велел остановиться чуть подальше, на следующем углу: «Будь осторожен», – говорил Леклерк.

– Остановите здесь, – сказал он. – Мне здесь удобней.

Департамент располагался в обшарпанном, почерневшем от сажи особняке с огнетушителем на балконе. Дом будто был навечно выставлен на продажу. Никто не знал, почему в Министерстве решили окружить его, как кладбище, стеной: чтобы закрыть особняк от непрошеных взоров или – живых от взглядов мертвых? Во всяком случае, не для того, чтобы вырастить сад, потому что в нем не росло ничего, кроме травы, и та кое-где вытерлась, как шкура старой дворняги. Парадная дверь была выкрашена темно-зеленой краской, она никогда не открывалась. Того же цвета фургоны без надписей иногда проезжали днем по запущенной аллее, но разгружались и загружались на заднем дворе. Соседи, если им в разговорах вообще случалось упоминать это место, называли его Министерским Домом, что было неточно, так как Департамент был отдельным ведомством, хотя и подчинялся Министерству. У здания был тот безошибочный вид подконтрольной обветшалости, который так характерен для государственных учреждений во всем мире. Для тех, кто работал в нем, его тайна была как таинство материнства, его выживание во времени было как одна из британских загадок. Он укрывал их и окутывал, нянчил и поддерживал в них сладостную иллюзию ухоженности.

Эйвери помнил, как фогг, бывало, льнул к штукатурке стен особняка или как иной раз летом к нему в кабинет сквозь ткань занавесок проскальзывал солнечный луч, не согревая и не раскрывая их тайн. Он будет помнить и это зимнее утро, рассвет, почерневший фасад, уличные фонари, отблескивающие в каплях дождя на покрытых сажей окнах. Во всяком случае, особняк ему вспоминался не как учреждение, где он работал, а как дом, где он жил.

Он обогнул здание по дорожке, позвонил и стал ждать, когда Пайн откроет дверь. В окне Леклерка горел свет.

Он показал Пайну пропуск. Вероятно, оба подумали о войне: Эйвери – о том, что знал из книг, Пайн – о том, что знал по собственному опыту.

– Хороша луна. сэр, – сказал Пайн.

– Да. – Эйвери вошел в дом.

Заперев дверь, Пайн последовал за ним.

– В свое время такую луну ребята крыли самыми последними словами.

– Это точно, – рассмеялся Эйвери.

– Слыхали про матч в Мельбурне, сэр? Брэдли вышел из игры с тремя очками.

– Боже мой, – мягко сказал Эйвери. Он не любил крикет.

На потолке вестибюля горела синяя лампа, напоминавшая ночное освещение в викторианской больнице. Эйвери поднимался по лестнице, ему было холодно и неуютно. Где-то раздался звонок. Странно, что Сара не слышала телефона, когда позвонил Леклерк.

Леклерк ждал его.

– Нам нужен человек, – сказал он. Он говорил машинально, как бы на ходу. Настольная лампа освещала досье перед ним.

Это был маленький человечек, гладенький и очень мягкий; одним словом, кот, лоснящийся и выхоленный кот. Он носил подрезанные воротнички, отдавал предпочтение одноцветным галстукам: он, видно, знал, что нехитрые привычки лучше, чем никакие. У него были темные внимательные глаза; он носил пиджаки с двойным разрезом, в рукаве держал платок; старался улыбаться, когда говорил, но улыбка получалась безрадостная. По пятницам он надевал замшевые ботинки, говорили, что он ездит за город. Но, кажется, никто не знал, где он живет. В комнате стоял полумрак.

– Другого полета не будет. Этот был последним, меня предупредили в Министерстве. Придется забросить человека. Я просматривал старые досье, Джон. Есть один, по имени Лейзер, поляк. Он подходит.

– Что случилось с Тэйлором? Кто его убил?

Эйвери подошел к дверям и включил верхний свет. Они смотрели друг на друга с неловкостью.

– Извините, я еще не проснулся, – сказал Эйвери.

Наступила пауза.

Теперь говорил Леклерк:

– Вы припозднились, Джон. Что-нибудь не в порядке дома? – Он не был прирожденным начальником.

– Я не мог найти такси. Хотел вызвать по телефону, но никто не брал трубку. Пошел на Альберт Бридж, и там не было. – Он очень не любил досаждать Леклерку.

– Вы все можете включить в счет, – суховато сказал Леклерк, – телефонные звонки в том числе. Жена в порядке?

– Я уже сказал, она тут ни при чем. С ней все нормально.

– Она не возражала?

– Конечно, нет.

Они никогда не говорили о Саре. Леклерк спрашивал о ней изредка, только из вежливости. Он сказал:

– Она не должна скучать, у нее ведь есть сын, ваш мальчик.

– Разумеется.

Знание того, что это был мальчик, а не девочка, наполняло Леклерка гордостью.

Он взял сигарету из серебряной коробки на столе. Как-то он рассказывал Эйвери, что сигаретницу ему подарили, подарили еще во время войны. Человек, который подарил ее, умер, повод для подарка давно забыт; на крышке не было дарственной надписи. Даже сейчас, говаривал он, у него не было полной уверенности, на чьей стороне тот человек воевал, и Эйвери смеялся, чтобы доставить ему удовольствие.

Взяв досье со стола, Леклерк держал его теперь прямо под лампой, как будто там было что-то, что ему нужно очень внимательно рассмотреть.

– Джон.

Эйвери подошел к нему, стараясь не касаться его плеча.

– Что вам говорит это лицо?

– Не знаю. Трудно судить по фотографии.

Это было лицо мальчика, круглое и ничего не выражающее, с длинными светлыми волосами, зачесанными назад.

– Лейзер. Выглядит подходяще, пожалуй. Конечно, снимок сделан двадцать лет назад, – сказал Леклерк. – Мы ему дали очень высокую оценку. – Он неохотно положил досье на стол, щелкнул зажигалкой и поднес огонь к сигарете. – Ладно, – сказал он, оживляясь, – кажется, нам придется кое-что предпринять. Понятия не имею, что произошло с Тэйлором. У нас есть официальный консульский отчет, вот и все. Сбила машина, явный несчастный случай. Несколько мелких подробностей, ничего достойного внимания. То, что сообщают ближайшим родственникам. Из Форин Офис нам переслали телекс, как только получили. Там знают, что это один из наших паспортов».

Он подвинул к Тэйлору через стол листок тонкой бумаги. Ему нравилось делать так, чтобы сидящий у него что-нибудь читал. Леклерк при этом наблюдал за его лицом. Эйвери посмотрел на листок.

– Малхербе? Это имя, которое взял Тэйлор?

– Да. Придется затребовать пару машин у Министерства, – сказал Леклерк. – Очень глупо, что у нас нет своих. А у Цирка полно машин; – Он добавил:

– Может, теперь в Министерстве мне поверят. Может, в конце концов там согласятся с тем, что мы по-прежнему оперативный департамент.

– Тэйлор взял пленку? – спросил Эйвери. – Нам что-нибудь известно об этом?

У меня нет описи его личных вещей, – раздраженно ответил Леклерк. – В настоящий момент все его вещи в руках финской полиции. Возможно, и пленка в том числе. Это маленькое местечко, я думаю, там стараются держаться буквы закона. – И добавил как бы между прочим, но Эйвери понял, что это существенно:

– В Форин Офис опасаются, как бы чего не обнаружилось.

– Боже мой, – сказал Эйвери машинально. Такие выражения были в ходу в Департаменте, старомодные и сдержанные.

Леклерк взглянул на него теперь в упор, с интересом:

– Финский дипломатический представитель в Форин Офис беседовал с замминистра полчаса назад. В Форин Офис не хотят иметь с нами ничего общего. Там говорят, что мы неофициальная организация и должны все делать собственными силами. Кто-нибудь должен поехать как ближайший родственник; этот путь они одобряют. Востребовать тело и личные вещи и привезти сюда. Я хочу, чтобы поехали вы.

Внимание Эйвери вдруг привлекли развешанные в комнате фотографии ребят, которые сражались в войну. Они висели в два ряда по шесть штук, справа и слева от модели бомбардировщика «Веллингтон», покрытой слоем пыли и выкрашенной в черный цвет, без отличительных знаков. Большая часть фотографий была сделана под открытым небом. На втором плане видны были ангары, а между молодыми улыбающимися лицами – частично замаскированные фюзеляжи самолетов.

Внизу каждой фотокарточки были подписи, уже коричневые и поблекшие, одни – плавные и энергичные, другие – ребята, видно, были в младших званиях – старательно .выведенные, словно те, кто подписывались, неожиданно для себя добились известности. Вместо фамилий были прозвища из журналов для детей: Джекко, Шорти, Пип, Дакки Джо. Одинаковыми у них были только спасательные жилеты, длинные волосы и лучистые улыбки. Фотографировались явно с удовольствием, словно, когда они собирались вместе, у них был случай посмеяться, а другого такого могло и не представиться. Те, кто на переднем плане, сидели на корточках, без напряжения, как люди, привыкшие скрючиваться в танке; те, кто сзади-, беззаботно положили руки друг другу на плечи. Не было притворства, только естественная доброжелательность, которая очень редко выживает на войне и на фотографиях.

На всех снимках, от первого до последнего, присутствовало одно лицо: это был стройный мужчина с умными глазами. Он был в шерстяном пальто и вельветовых брюках. На нем не было спасательного жилета, и он стоял чуть в стороне от других, будто имел особый статус. Он был меньше ростом, чем другие, и постарше. У него были твердые, хорошо определенные черты лица; у него была цель, которой не было у других. Возможно, он был их инструктор. Как-то Эйвери стал искать его подпись, чтобы посмотреть, изменилась ли она за эти девятнадцать лет, но Леклерк не оставил своей подписи. Он все еще был очень похож на свои фотографии; может, едва наметился второй подбородок да чуть меньше стало волос.

– Но это будет оперативная работа, – неуверенно сказал Эйвери.

– Конечно. Мы оперативный департамент, вы ведь знаете. – Он пригнул голову. – Вам полагается оперативное содержание. Все, что вы должны сделать, – это забрать вещи Тэйлора. Привезете сюда все, кроме пленки, которую передадите адресату в Хельсинки. По этому поводу получите отдельные инструкции. Когда вернетесь, поможете мне с Лейзером…

– А не мог бы заняться этим Цирк? Я хочу сказать, не проще ли им будет все сделать?

Леклерк сдержанно улыбнулся:

– Боюсь, это не подходящее решение вопроса. Это наше дело, Джон, исключительно нашей компетенции. Военный объект. Передать дело Цирку – значит уклониться от наших обязанностей. Задачи Цирка – политические, политические, и только. – Его маленькая рука пробежала по волосам, движением коротким и точным, напряженным и отработанным. – В общем, это наш вопрос. В Министерстве пока одобряют мою позицию, – любимое выражение Леклерка. – Могу послать кого-нибудь другого, если хотите – Вудфорда или одного из тех, кто постарше. Я думал, вы будете довольны. Дело важное, как вы понимаете, что-то новое для вас.

– Конечно. Я хотел бы съездить… если вы считаете, что я справлюсь.

Леклерк был доволен. Он сунул в руку Эйвери лист голубой чертежной бумаги. Он был исписан почерком Леклерка, мальчишеским и округлым. Сверху он надписал: «Вариант» – и подчеркнул. На полях слева были его инициалы, все четыре, а ниже слова: «Без грифа секретности». Эйвери снова стал читать.

– Если будете читать внимательно, – сказал он, – вы увидите, что мы не указываем точно, что вы являетесь ближайшим родственником, мы просто даем выписку из анкеты Тэйлора. Это максимум, на что согласны в Форин Офис. Они согласились послать это в местное консульство через Хельсинки.

Эйвери читал: «Из Консульского отдела. Ваш телекс относительно Малхербе. Джон Сомертон Эйвери, паспорт Великобритании №, сводный брат скончавшегося, назван в паспортной анкете Малхербе как ближайший родственник. Эйвери извещен, предполагаемый вылет сегодня, он заберет тело и имущество. Рейс NAS-201 через Гамбург, прибытие 18.20 по местному времени. Просим предоставить соответствующие средства и оказать содействие».

– Мне не был известен номер вашего паспорта, – сказал Леклерк. – Самолет вылетает в три часа дня. Это маленькое местечко. Консул, наверно, встретит вас в аэропорту. Рейсы из Гамбурга через день. Если вам понадобится в Хельсинки, можете вернуться тем же самолетом.

– Не мог бы я быть его братом? – неуверенно спросил Эйвери. – Сводный брат звучит сомнительно..

– Уже нет времени, чтобы сделать вам другой паспорт. В Форин Офис очень не любят возиться с паспортами. У нас столько было возни из-за паспорта Тэйлора. – Он вернулся к досье. – Очень много возни. Понимаете, вам тогда придется тоже стать Малаби. Не думаю, что в Форин Офис обрадуются. – Он говорил механически, почти рассеянно.

В комнате было очень холодно.

Эйвери сказал:

– А что наш скандинавский друг… –Леклерк смотрел на него с непонимающим видом. – Лансен? С ним не должен кто-нибудь связаться?

– Я занимаюсь этим.

Леклерк не любил, когда ему задавали вопросы, и ответы давал осторожно, будто боялся, что кто-то его слова мог повторить.

– А жена Тэйлора? – Назвать ее вдовой казалось излишним педантизмом. – А ею вы занимаетесь?

– Я думаю, утром первым делом мы зайдем к ней. У нее не берут трубку. Слишком мало можно сказать в телеграмме.

– Мы? – спросил Эйвери. – Мы должны идти оба?

– Вы ведь мой помощник?

Было слишком тихо. Эйвери хотелось слышать уличный шум и телефонные звонки. Днем вокруг были люди, топот курьеров, шум тележек с документами. Когда он оставался наедине с Леклерком, у него появлялось чувство, что они ждут кого-то еще. Никто другой не заставлял его так остро, ощущать все, что он сам говорил и делал, ни с кем другим не было так трудно поддерживать разговор. Лучше бы Леклерк дал ему прочесть что-нибудь другое.

– Что вы знаете о жене Тэйлора? – спросил Леклерк. – Она надежный человек?

Видя, что Эйвери не понимает, он продолжал:

– Понимаете, она может поставить нас в неловкое положение. Если захочет. Придется действовать осторожно.

– Что вы скажете ей?

– Будем, как говорится, играть по слуху. Как тогда, на войне. Вы увидите, она ни о чем не догадается, даже не узнает, что он был за границей.

– Он мог ей сказать.

– Только не Тэйлор. Он работал у нас много лет. Он получал инструкции и знал порядок. Ей должны назначить пенсию, вот что очень важно. За действительную службу. – Он опять сделал резкое движение ладонью, рассекая воздух.

– А сотрудники, что вы скажете им?»

– Утром я соберу заведующих отделами. Всем остальным в Департаменте мы скажем – это был несчастный случай.

– Возможно, так и было, – высказал предположение Эйвери.

Леклерк опять улыбался; вместо улыбки – гримаса.

– В этом случае мы скажем правду, и у нас будет больше шансов получить пленку.

На улице по-прежнему было тихо, машин еще не было. Эйвери почувствовал, что голоден. Леклерк взглянул на часы.

– Вы смотрели донесение Гортона? – сказал Эйвери.

Леклерк покачал головой и с мечтательным видом прикоснулся к досье, как к любимому альбому пластинок:

– В нем ничего нет. Перечитал несколько раз. Остальные фотографии для меня увеличили, как только могли. Люди Холдейна занимались этим и днем и ночью. Больше ничего добиться не удается.

Сара была права: его задача – помогать ждать.

Леклерк сказал – и вдруг стало ясно, что это самое важное:

– Я договорился, что вы ненадолго встретитесь в Цирке с Джорджем Смайли, сегодня же утром, после собрания. Вы о нем слышали?

– Нет, – соврал Эйвери. Это была деликатная тема.

– В свое время он был одним из их лучших специалистов. Что, в общем, характерно для Цирка, для их лучшей части. То он выходит в отставку, то возвращается. Слишком совестлив. Никогда не известно, работает он или нет. Многое у него уже позади. Говорят, сильно пьет. Смайли отвечает за Северную Европу. Он проинструктирует вас насчет пленки. Служба курьеров в нашей конторе расформирована, так что другого пути нет: в Форин Офис нас знать не хотят; после гибели Тэйлора я не допущу, чтобы вы расхаживали с этой штукой в кармане. Что вы знаете о Цирке? – Точно так он мог бы спросить о женщинах – подозрительный человек старше, чем он, но не имеющий опыта.

– Немного, – сказал Эйвери. – Что обычно рассказывают.

Леклерк встал и подошел к окну:

– Любопытный они народ. Есть хорошие люди, разумеется. Смайли был хорошим. Но мошенники, – вдруг вырвалось у него. – Я знаю, не годится так говорить о наших коллегах в Цирке, Джон. Но лживость – их вторая натура. Они сами не знают, когда говорят правду. – Он прилежно наклонял голову туда-сюда, стараясь разглядеть все, что двигалось внизу по просыпающейся улице. – Какая отвратительная погода. Знаете, во время войны между нашими конторами была довольно острая конкуренция.

– Я слыхал.

– Это все позади. Я не завидую их работе. У них больше денег и больше людей, чем у нас. Они делают работу большего масштаба. Но я сомневаюсь, что они делают ее лучше, чем мы. Никто, например, не упрекнет наш исследовательский отдел. Никто.

У Эйвери вдруг возникло чувство, что Леклерк раскрыл ему что-то интимное, неудавшийся брак или недостойный поступок, и что теперь все уладилось.

– Когда вы встретитесь со Смайли, он может спросить про операцию. Я хочу, чтобы вы ему не рассказывали ничего, понимаете, за исключением того, что едете в Финляндию и, вероятно, у вас в руках окажется пленка, которую надо будет срочно переслать в Лондон. Если начнет допытываться, скажите, что, по-вашему, это учебное мероприятие. Вот все, что вам можно говорить. Всякие подробности, донесение Гортона, наши планы – это их никак не касается. Учебное мероприятие.

– Понятно. Но как ему не знать про Тэйлора, раз известно в Форин Офис?

– Это моя забота. Он также может попытаться убедить вас в том, что у Цирка исключительное право забрасывать агентов. Но у нас такое же. Просто мы им не злоупотребляем. – Он повторил свою мысль другими словами.

Леклерк стоял спиной к Эйвери: стройный силуэт на фоне светлеющего неба за окном, человек за чертой, человек без визитной карточки, думал Эйвери.

– Мы можем разжечь камин? – спросил он и пошел по коридору к шкафу, в котором Пайн держал щетки и тряпки. Там были дрова и несколько старых газет. Он вернулся и присел перед камином, разгребая уголья и ссыпая пепел через решетку, как бы он делал в своей квартире на Рождество. – Не знаю, так ли уж разумно, что они встретились в аэропорту? – спросил он.

– Дело было срочное. После донесения Джимми Гортона очень срочное. И сейчас тоже. Мы не должны терять ни секунды.

Эйвери поднес спичку к газете и смотрел, как она загорелась. Как только занялись дрова, дым нежно коснулся его лица, и глаза за очками стали слезиться.

– Откуда им знать, куда летел Лансен?

– Полет был по расписанию. Разрешение на посадку он получил заранее.

Подбросив угля в огонь, Эйвери встал и ополоснул руки в раковине в углу, потом вытер платком.

– Я давно прошу Пайна выдать мне полотенце, – сказал Леклерк. – Работы у них маловато, вот что хуже всего.

– Ладно, ничего. – Эйвери сложил мокрый платок в карман. В кармане стало мокро и холодно. – Может, теперь работы у них прибавится, – заметил он без иронии.

– Я думал поговорить с Пайном, чтобы он постелил мне здесь. Тогда здесь было бы нечто вроде штабного кабинета. – Леклерк говорил осторожно, словно боялся, что Эйвери испортит ему удовольствие. – Вечером сможете позвонить мне сюда из Финляндии. Если пленка будет у вас, скажете просто «дело сделано».

– А если нет?

– Скажете «дело не сделано».

– Это звучит почти одинаково, – возразил Эйвери. – Особенно если будет шуметь в трубке – что «сделано», что «не сделано».

– Тогда скажете «они не заинтересованы». Скажете что-нибудь отрицательное. Вы понимаете, что я имею в виду».

Эйвери поднял пустой ящик для угля:

– Отнесу Пайну.

Он пошел через дежурную комнату. За уставленным телефонами столом дремал клерк в форме ВВС. По деревянной лестнице он спустился к входной двери.

– Босс просит немного угля, Пайн.

Швейцар встал, как всегда, когда с ним разговаривали, и стоял навытяжку словно у своей койки в казарме.

– Виноват, сэр. Не могу оставить дверь.

– Боже мой, я пригляжу за дверью. Мы наверху замерзаем.

Пайн взял ящик для угля, застегнул мундир и скрылся внизу. В последнее время он не насвистывал.

– Надо постелить ему в кабинете, – прибавил Эйвери, когда вернулся Пайн. – Может быть, скажете дежурному, когда проснется. Ах да, и полотенце. У Леклерка должно быть полотенце возле умывальника.

– Да, сэр. Как приятно видеть наш старый Департамент опять на марше.

– Где здесь рядом можно позавтракать? Есть что-нибудь поблизости?

– Кадена, – с сомнением ответил Пайн, – но боюсь, это не для босса, сэр. – Он ухмыльнулся. – В старое время у нас была столовая. Сосиски с хлебом.

Было без четверти семь.

– Когда открывается «Кадена»?

– Не знаю, сэр.

– Скажите, вы вообще знаете мистера Тэйлора? – Он чуть не сказал «знали».

– Разумеется, сэр.

– А жену его видели когда-нибудь?

– Нет, сэр.

– На кого она похожа? Не представляете себе? Не слышали чего-нибудь?

– Не знаю, что вам сказать, сэр. Весьма прискорбное дело, да, сэр.

Эйвери смотрел на него с большим удивлением. Наверно, Леклерк сказал, подумал он, и пошел наверх. Рано или поздно придется позвонить Саре.

Глава 3

Решили где-нибудь позавтракать. Леклерк не захотел идти в «Кадену», и они очень долго куда-то шли, прежде чем им встретилось другое кафе, хуже «Кадены» и более дорогое.

– Я не помню его, – сказал Леклерк. – Как странно. Он опытный радист, это точно. Или был в то время.

Эйвери думал, что он говорит о Тэйлоре.

– Сколько, вы сказали, ему лет?

– Сорок, можете чуть больше. Хороший возраст. Данцигский поляк. Естественно, говорит по-немецки. Не такой сумасшедший, как вообще славяне. После войны какое-то время валял дурака, потом взял себя в руки и купил гараж. Должно быть, неплохо зарабатывает.

– Ну, раз так, зачем ему…

– Чепуха. Еще скажет спасибо, должен, во всяком случае.

Леклерк заплатил и счет положил в карман. Когда они выходили из кафе, он что-то сказал о заработке и счете, который представит в бухгалтерию.

– Вы можете требовать дополнительную оплату за ночную работу. Или за время на объекте.

Они шли по дороге в обратную сторону.

– Билет на самолет вам забронирован. Кэрол заказала по телефону из своей квартиры. Пожалуй, мы выдадим вам аванс на расходы. Надо будет переправлять тело, всякое такое. По-моему, денег может уйти немало. Лучше отправьте его самолетом. Вскрытие произведем уже здесь, без огласки.

– Я еще никогда не видел покойника, – сказал Эйвери.

Они стояли на углу, в районе Кеннингтон, и пытались поймать такси; с одной стороны дороги газовый завод, с другой – пустырь: в таком месте можно было простоять весь день.

– Джон, постарайтесь ни с кем не говорить по второму вопросу, о том, что мы хотим кого-то забросить. Никто не должен знать, даже в Департаменте, ни один человек. Я думаю, будем называть его Мотыль. Я о Лейзере. Пусть он будет Мотыль.

– Хорошо.

– Тут дело тонкое; надо правильно выбрать время. Явно кое-кто будет против, и в самом Департаменте, и в других местах.

– А что насчет моей легенды, всякие такие вещи? – спросил Эйвери. – Я не вполне…

Мимо не останавливаясь проехало пустое такси.

– Сукин сын, – рявкнул Леклерк. – Почему не остановился?

– Он, видно, живет здесь рядом. Едет в Вест Энд. Так насчет легенды, – напомнил Эйвери.

– Вы поедете под вашим собственным именем. Не вижу в этом ничего особенного. Можете использовать ваш домашний адрес. Назовитесь издателем. В конце концов, вы были им когда-то. Консул объяснит вам, что и как делать. О чем вы беспокоитесь?

– Ну, просто о деталях.

Выйдя из задумчивости, Леклерк улыбнулся.

– Я скажу вам кое-что о легенде, это вам следует знать. Никогда без надобности ничего не рассказывайте. Никто от вас не ждет, что вы начнете распространяться о себе. Что, в конце концов, вы можете рассказать? Условия все подготовлены, консул получит наш телекс. Покажите паспорт и дальше, как говорится, играйте по слуху.

– Постараюсь, – сказал Эйвери.

– Вы справитесь, – с чувством сказал Леклерк, и они оба неуверенно ухмыльнулись.

– А сколько до города? – спросил Эйвери. – От аэропорта?

– Около трех миль. Он обслуживает главные лыжные курорты. Только Бог знает, что консул делает целыми днями.

– А до Хельсинки?

– Я уже сказал. Сто миль. Или больше.

Эйвери предложил поехать автобусом, но Леклерк не хотел стоять в очереди, и они продолжали ждать на углу. Он снова заговорил о государственных машинах.

– Ужасная нелепость, – сказал он. – В прежнее время у нас был целый автопарк, а теперь только два фургона, и Министерство финансов не разрешает платить водителям сверхурочные. Как в таких условиях я могу управлять Департаментом?

В конце концов они пошли пешком. Адрес Леклерк держал в голове: он считал, что подобные вещи надо запоминать. Эйвери было неловко шагать рядом, потому что ростом он был выше Леклерка, а тот пытался приспособить свой шаг к его. Эйвери старался идти медленнее, но иногда забывал, и тогда Леклерк, приноравливаясь к его шагу, нелепо выбрасывал ноги, подпрыгивая на каждом шагу. Все еще было очень холодно. Временами Эйвери чувствовал к Леклерку глубокую покровительственную любовь. У Леклерка было необъяснимое свойство вызывать чувство вины, будто тот, с кем он общался, не сумел стать для него в должной мере покровителем или другом. Как если бы существовал кто-то в прошлом, но ушел навсегда; может, весь мир или поколение; кто-то выпестовал его, а потом от него отказался; и, хотя иной раз Эйвери ненавидел его за то, что тот манипулировал им, хотя ему претили его отработанные жесты, как претят ребенку выражения родительской любви, в следующий момент он готов был ринуться на его защиту, полный чувства ответственности и глубокой заботы. Оставляя в стороне тонкости их отношений, он был, в сущности, благодарен Леклерку за. то, что тот вынянчил его; и вот так они построили ту сильную любовь, какая бывает только между слабыми людьми; каждый из них стал сценой, на которой другой оценивал свои поступки.

– Было бы неплохо, – вдруг сказал Леклерк, – если бы вы тоже приняли участие во всем этом, когда появится Мотыль.

– С удовольствием.

– Когда вернетесь.

Адрес нашли по карте. Роксбург Гарденс, 34, – сбоку от Кеннингтонского шоссе. Дорога вскоре стала грязнее, дома – гуще населенными. Газовые фонари светили желтыми плоскими кругами, они были как бумажные луны.

– Во время войны нам для штаба дали общежитие.

– Может, опять дадут, – предположил Эйвери.

– С прошлого раза, когда мне пришлось делать то же самое, прошло двадцать лет.

– Вы один тогда пошли? – спросил Эйвери и тут же почувствовал неловкость. Леклерк был очень раним.

– В то время было проще. Мы могли сказать, что они умирали за родину. Мы не должны были сообщать подробности; никто не ждал от нас этого.

«Мы, значит…» – подумал Эйвери. Верно, кто-нибудь из тех парней, одно из тех улыбающихся лиц, что висят на стене.

– Каждый день кто-нибудь из летчиков погибал. Мы делали разведывательные полеты, как вы знаете, ну, и особые операции… Иногда бывает стыдно: не могу даже вспомнить имен. Они были так молоды, некоторые.

Перед мысленным взором Эйвери пробежала печальная вереница страдальческих лиц; матери и отцы, девушки и жены, он попытался разглядеть Леклерка среди них, простоватого, но твердо стоящего на ногах, как выглядит политический деятель на фоне катастрофы.

Они стояли на возвышенности, с которой открывался довольно удручающий вид. Дорога спускалась вниз и вела к ряду унылых безглазых домишек; над ними поднимался единственный многоквартирный дом – Роксбург Гарденс. Ряд освещенных окон восходил к самой черепичной крыше с застекленными окнами мансард, которые делили все нагромождение на части. Это было большое здание, и очень уродливое для домов такого типа, открывавшего новую эпоху. У его подножия ютились черные обломки старины: обветшалые обшарпанные дома. Печальные лица людей двигались сквозь дождь, как сплавной лес в забытой бухте.

Леклерк сжал свои слабенькие кулачки; он стоял очень тихо.

– Там? – спросил Эйвери. – Там жил Тэйлор?

– А что такого? Это только часть общего плана новостроек…

Потом Эйвери понял: Леклерку было стыдно. Тэйлор некрасиво обманул его. Не это общество они защищали, не эти трущобы с их Вавилонской башней: в жизненной схеме Леклерка для них не было места. Только подумать, что человек, работающий в штате у Леклерка, каждый день выбирался из этой вонючей дыры и отправлялся в святилище Департамента: что, у него денег не было, пенсии? Что, не было у него ничего отложено, как у всех у нас, ну, просто сотня-другая, чтобы выкупить себя из этого убожества?

– Не хуже, чем Блэкфрайерз Роуд, – невольно сказал Эйвери в утешение Леклерку.

– Всем известно, что прежде мы сидели на Бейкер-стрит, – возразил Леклерк.

Они быстро прошли к большому дому мимо витрин, забитых подержанной одеждой, ржавыми электрокаминами, всем тем печальным, беспорядочным набором бесполезных вещей, которые покупают только бедные. Там была свечная лавка; свечи были желтые, как могильные кости.

– Какой номер? – спросил Леклерк.

– Вы сказали, тридцать четвертый.

Они прошли между тяжелыми колоннами с грубой мозаичной отделкой, пошли по направлению, указанному гипсовыми стрелами с розовыми цифрами; потом проталкивались между рядами старых пустых машин, пока наконец не вышли к бетонному парадному с пакетами молока на ступенях. Двери не было, зато был ряд покрытых резиной ступенек, скрипевших от шагов. Пахло готовкой и тем жидким мылом, которое бывает в уборных на железной дороге. На толстой оштукатуренной стене написанное от руки объявление призывало не шуметь. Откуда-то доносилась музыка. Они поднялись еще на два пролета и остановились перед наполовину застекленной зеленой дверью. На ней была цифра из белой искусственной резины – 34. Леклерк снял шляпу и вытер пот со лба. С такими же жестами он, наверно, входил в церковь. Дождь был сильнее, чем им казалось; их пальто были совсем мокрые. Он нажал кнопку звонка. Вдруг Эйвери стало очень страшно, он взглянул на Леклерка и подумал: «Ты все дело затеял – ты ей и скажи».

Музыка стала будто громче. Они напрягали слух, чтобы уловить еще какой-нибудь звук, но напрасно.

«Почему вы дали ему имя Малаби?» – вдруг спросил Эйвери.

Леклерк опять нажал на звонок; и тут они оба услышали писк, что-то среднее между всхлипыванием ребенка и жалобным воем кота, сдавленный, какой-то металлический вздох. Леклерк сделал шаг назад, а Эйвери схватил бронзовый молоток с ящика для писем и с силой ударил им. Когда эхо затихло, они услышали, что кто-то шел к двери, словно нехотя, но мягко ступая; потом звук отодвигаемого засова, отпираемого замка. Затем они услышали опять, уже громче и более явственно, тот же самый жалостливый монотонный звук. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и Эйвери увидел ребенка, хилую, бледную девочку не старше десяти лет. На ней были очки в металлической оправе, как у Энтони. У нее в руках была кукла с нелепо вывернутыми ручками и ножками и крашеными глазенками, которые таращились между краями рваной тряпки. Намалеванный рот был разинут, а голова висела сбоку, как будто кукла была сломана или мертва. Это была говорящая кукла, но ни одно живое существо не издавало такого звука.

– Где твоя мама? Дома? – спросил Леклерк голосом агрессивным и одновременно испуганным.

Девочка неопределенно покачала головой:

– Ушла на работу.

– А кто за тобой присматривает?

Она говорила медленно, будто думала о чем-то другом:

– Мама приходит пить чай в перерывы. Открывать дверь не велела.

– Где она? Куда она ходит?

– На работу.

– Кто тебе дает ленч? – настаивал Леклерк.

– Что?

– Кто тебя кормит обедом? – быстро спросил Эйвери.

– Миссис Брэдли. После школы.

Затем Эйвери спросил:

– Где твой папа?

Она улыбнулась и прижала пальчик к губам.

– Он улетел на самолете, – сказала она. – За деньгами. Но об этом говорить нельзя. Это тайна.

Оба стояли молча.

– Он привезет мне подарок, – добавила она.

– Откуда? – спросил Эйвери.

– С Северного полюса, но это тайна. – Ее рука все еще лежала на дверной ручке. – Где живет Санта Клаус.

– Скажи маме, что к ней приходили, – сказал Эйвери. – С работы твоего папы. Мы еще зайдем часов в пять.

– По важному делу, – сказал Леклерк.

Девочка как будто повеселела, когда услышала, что они знают ее папу.

– Он на самолете, – повторила она.

Эйвери пошарил в кармане и дал ей две полукроны, две монетки из тех десяти шиллингов, что ему дала Сара. Девочка закрыла дверь, оставив их стоять на той неприглядной лестничной площадке, куда из радиоприемника доносилась мечтательная мелодия.

Глава 4

Они стояли на улице, не глядя друг на друга. Леклерк сказал:

– Зачем вы задали ей этот вопрос, зачем было спрашивать про ее папу? – И когда Эйвери не ответил, он добавил без всякой связи:

– Дело не в том, нравится тебе человек или нет.

Иногда казалось, что Леклерк ничего не слышит и не чувствует; он погружался в себя, напрягал слух, словно играли что-то ему хорошо знакомое, а он не мог различить – что; казалось, он находился в глубоком и горестном недоумении, будто его только что предали.

– Боюсь, что не смогу вернуться сюда с вами сегодня, – мягко сказал Эйвери. – Может быть, Брюс Вудфорд будет готов…

– Брюс не годится. – И прибавил:

– Вы ведь будете на совещании, в десять сорок пять?

– Мне, возможно, придется уехать до конца совещания, чтобы успеть в Цирк и взять вещи. Сара неважно себя чувствует. Я останусь в конторе, сколько смогу. Я сам жалею, что задал этот вопрос, честное слово.

– Никто не узнает. Первым делом я поговорю с ее матерью. Должно быть какое-то объяснение. Тэйлор работал у нас много лет. Он знал наши правила.

– Я буду молчать об этом, обещаю. Даже Мотыль не узнает.

– Я должен рассказать Холдейну о Мотыле. Он, конечно, будет против. Да, вот так мы и назовем… всю операцию. Будем ее называть «Мотыль».

Это решение смягчило его печаль.

Они торопливо пошли в свое учреждение, не на работу, а в укрытие, в безликость – состояние, которое стало для них необходимостью.

Соседним с кабинетом Леклерка был его, Эйвери. Дверь украшала табличка «Личный адъютант директора». Два года назад Леклерка пригласили в Америку, и эта надпись на табличке появилась после его возвращения. У сотрудников Департамента бытовали своего рода прозвища, соответствующие их кругу обязанностей. Поэтому Эйвери звали просто «Личный отдел»; Леклерк мог бы изменить надпись на табличке в любой момент, чего не скажешь о прозвище, уже вошедшем в обиход.

Без четверти одиннадцать к нему в кабинет вошел Вудфорд. Эйвери знал, что тот зайдет: короткий непринужденный разговор перед началом собрания, намек на какой-то вопрос, выходящий за рамки повестки дня.

– Из-за чего это все, Джон? – Он раскурил трубку, откинул назад большую голову и потушил спичку широком взмахом руки. Этот крепко сбитый человек когда-то был школьным учителем.

– А по вашему мнению?

– Из-за бедняги Тэйлора.

– Именно так.

– Мне не хочется преждевременно бить тревогу, – сказал он и присел на краю стола, занятый своей трубкой. – Мне не хочется преждевременно бить тревогу, Джон, – повторил он. – Но есть еще одни вопрос, которым следует заняться, столь же трагичный, как смерть Тэйлора. – Он сунул жестяную табакерку в карман своего зеленого костюма и сказал:

– Сектор регистрации.

– Это епархия Холдейна. Исследовательский отдел.

– Я ничего не имею против старины Эйдриана. Он хороший разведчик. Мы с ним проработали бок о бок уже больше двадцати лет.

И значит, ты тоже хороший разведчик, подумал Эйвери. У Вудфорда была привычка приближаться вплотную к тому, с кем он разговаривал, надвигаясь на собеседника тяжелым плечом, как лошадь, когда трется корпусом о ворота. Он наклонился вперед и пристально смотрел на Эйвери: всем своим видом он изображал прямого, порядочного человека, перед которым стоял выбор между дружбой и долгом. На нем был ворсистый костюм, слишком плотный, чтобы образовывать складки, местами вздувающийся как одеяло, с грубыми костяными пуговицами коричневого цвета.

– Джон, сектор регистрации разваливается, мы оба знаем об этом. Входящие документы не фиксируются, досье не приносят в назначенный срок. – Он покачал головой с безнадежным видом. – Не можем найти папку со страховкой морского фрахта – с середины октября. Исчезла, просто испарилась.

– Эйдриан Холдейн ни от кого пропажу не скрывает, – сказал Эйвери. – Мы все имеем к этому отношение, не один Эйдриан. У досье такое свойство – теряться. Пропажа, о которой вы говорите, – единственная, если считать с апреля, Брюс. Не так уж плохо, по-моему, только подумайте, какое количество документов попадает к нам в руки. Мне кажется, сектор регистрации у нас один из лучших. Дела ведутся прекрасно. Исследовательский отдел, на мой взгляд, просто замечательный. И ведь здесь заслуга Эйдриана? Но все же, если вы беспокоитесь, почему не поговорить с Эйдрианом?

– Нет, нет. Это не так существенно.

Кэрол принесла чай. У Вудфорда для чая была большая керамическая чашка, на ней глазурью, крупно – его инициалы. Кэрол поставила поднос на стол и сказала:

– Вилф Тэйлор погиб.

– Я здесь с часу ночи, – соврал Эйверн. – Занимаемся этим вопросом. Проработали всю ночь.

– Директор очень расстроен, – сказала она.

– Кэрол, вы знаете что-нибудь о его жене?

Кэрол хорошо одевалась, ростом была чуть выше Сары.

– Ее никто не видел.

Она вышла, Вудфорд пристально глядел ей вслед. Потом вынул трубку изо рта и ухмыльнулся. Эйвери знал, что сейчас он скажет, хорошо бы переспать с Кэрол, и вдруг ему стало тошно.

– Чашку вам сделалц жена, Брюс? – быстро спросил он. – Говорят, она у вас мастерица.

– И блюдце тоже, – сказал он. Он начал рассказывать о курсах по керамике, на которые она ходила, о том, каким неожиданным образом это стало модно в Уимблдоне, о том, как однажды его жену чуть не защекотали до смерти.

Было почти одиннадцать; слышно было, как в коридоре собираются люди.

– Я, пожалуй, зайду в соседнюю комнату, – сказал Эйвери, – погляжу, готов ли он. Последние восемь часов для него были очень нервные.

Вудфорд взял свою кружку и сделал маленький глоток:

– Если будет возможность, Джон, скажите боссу про сектор регистрации. Я не хочу поднимать этот вопрос при других. У Эйдриана и так гудит голова.

– Директор сейчас в весьма затруднительном положении, Брюс.

– Да, разумеется.

– Он не любит вмешиваться в дела Холдейна, вы сами знаете.

Уже в дверях он повернулся к Вудфорду и спросил:

– Помните, в Департаменте был человек по имени Малаби?

Вудфорд замер:

– Боже мой, помню. Молодой парень, вроде вас. Во время войны. О Господи. – Потом серьезным тоном, но вовсе не похожим на его привычную манеру:

– При боссе это имя не упоминайте. Он очень переживал за парня, за Малаби. Один из лучших летчиков. Они почему-то были очень близки.

* * *

При дневном свете кабинет ЛеклеркЯ был не столь серым, скорее бросалась в глаза его неустроенность – казалось, что тот, кто его занимал, въехал в помещение в спешке, в чрезвычайных условиях и не знал, на сколько он здесь останется. На длинном, наспех сколоченном из досок столе в беспорядке лежали одна на другой раскрытые карты, некоторые – крупномасштабные, на таких были даже обозначены улицы и дома. Листки родовой бумаги с приклеенными полосками телетайпной ленты висели пачками на доске для объявлений, скрепленные крупными скрепками, как гранки, приготовленные для корректора. В углу стояла кровать, покрытая пледом. У раковины висело чистое полотенце. Письменный стол был новый, серой стали, государственный. Стены грязные. Кремовая краска кое-где облезла, проступила темно-зеленая. Комната была маленькая, квадратная, с занавесками от Министерства общественных работ. В свое время по поводу занавесок был шум, вопрос стоял так: можно ли приравнять звание Леклерка к определенной гражданской должности. Это был единственный случай на памяти Эйвери, когда Леклерк сделал хоть какую-то попытку уменьшить беспорядок в своей комнате. Огонь почти потух. Иной раз, когда бывало очень ветрено, огонь вообще не горел, и Эйвери в соседнем кабинете весь день слышал, как в дымоходе падает сажа.

Эйвери смотрел, как они входили; первым Вудфорд, затем Сэндфорд, Деннисон и Мак-Каллох. Они все уже знали про Тэйлора. Нетрудно было представить, как распространяются новости в Департаменте – не так, как заголовки в газетах, а как маленькая, но приятная сенсация, оживляющая рабочий день, передаваемая из кабинета в кабинет, на минуту наполняющая их оптимизмом, как прибавка к жалованью. Они внимательно смотрели на Леклерка, так заключенные смотрят на надзирателя. Инстинктом они знали его привычки и ждали, когда он нарушит свой распорядок. Не было мужчины или женщины в Департаменте, кто бы не знал, что Леклерка вызвали посреди ночи и что он спал в учреждении.

Они расселись вокруг стола, с шумом поставили перед собой чашки, как дети перед обедом, – во главе Леклерк, по обеим сторонам остальные, на другом конце – пустой стул. Вошел Холдейн, и Эйвери понял, как только увидел его, что это будет своего рода поединок – Леклерк против Холдейна.

Взглянув на пустующий стул, он сказал:

– Значит, мне придется сесть на самом сквозняке.

Эйвери поднялся, но Холдейн уже сел:

– Не беспокойтесь, Эйвери. Я все равно больной человек.

Он кашлянул так же, как он кашлял круглый год. Даже летом ему не становилось лучше; он кашлял в любое время года. Остальные неловко заерзали, Вудфорд взял пирожное. Холдейн бросил взгляд в сторону камина.

– Что, это лучшее, что для нас может сделать Министерство общественных работ? – спросил он.

– Дождь, – сказал Эйвери. – Дождь мешает. Пайн попробовал что-то исправить, но безуспешно.

– А-а.

Холдейн был худощав, с длинными беспокойными пальцами; замкнутый на себе человек, с медлительными движениями, подвижными чертами лица, лысеющий, скупой, склочный и сухой; со своим особым графиком и своей особой секретностью; любитель кроссвордов и акварелей прошлого века. Казалось, он презирал весь мир.

Вошла Кэрол с досье и картами, положила их на письменный стол, который в отличие от всего остального в комнате Леклерка был прибран. Все неловко ждали, когда она уйдет. Она вышла и плотно закрыла за собой дверь. Леклерк осторожно пригладил рукой свои темные волосы, будто они растрепались.

– Тэйлор убит. Вы все это уже знаете. Он был убит прошлой ночью в Финляндии – он поехал туда под другим именем. – Эйвери отметил про себя, что имя Малаби произнесено не было. – Мы не знаем подробности. По внешним признакам, он был сбит машиной. Я сказал Кэрол, чтобы она записала, что это был несчастный случай. Это ясно?

Да, сказали они, это вполне ясно.

– Он поехал забрать пленку у… одного человека, с которым мы держим связь в Скандинавии. Вы знаете, кого я имею в виду. Не в наших правилах использовать обычных курьеров для оперативной работы, но здесь другое дело; нечто очень важное. Я полагаю, Эйдриан меня поддержит.

Он выпростал запястья из белых манжет, вскинул их кверху и вертикально сложил вместе ладони и пальцы, будто молился, чтобы Холдейн его поддержал.

– Очень важное? – медленно повторил Холдейн. Голос был резкий, как он сам, хорошо поставленный голос без лишних акцентов, завидный голос. – Да, другое дело. Но не пустячное, – потому что Тэйлор погиб. Нельзя было использовать его, ни в коем случае, – категорически сказал он. – Мы нарушили первый принцип разведслужбы. Мы в тайной операции использовали официальное лицо. Не говоря уже о том, что у нас больше нет штата тайных агентов.

– Пусть судьями будут те, кто стоит над нами, – с притворной скромностью предложил Леклерк. – По крайней мере вы знаете, что Министерство давит на нас ежедневно: нужны результаты. – Он поворачивался лицом то к одним, то к другим: то к сидящим слева, то к сидящим справа, будто принимал их в держатели акций. – Пришло время всем вам узнать подробности. Как вы понимаете, перед нами поставлена задача исключительной степени секретности. Я предлагаю ограничить допуск уровнем заведующих отделами. На настоящий момент были допущены только Эйдриан Холдейн и один или двое его подчиненных из исследовательского отдела. Еще Джон Эйвери как мой помощник. Я подчеркиваю – наши коллеги из Цирка вообще ничего не знают об этом. В том числе о наших мероприятиях. Кодовое название операции – «Мотыль». – Он говорил ровным, хорошо поставленным голосом. – Оперативное досье в конце каждого дня будет доставляться непосредственно мне или Кэрол, если меня не будет; отдельно будет храниться библиотечная копия. Такой порядок ведения оперативных досье был у нас во время войны, и, по-моему, вы все с ним знакомы. Этот порядок мы теперь заведем у себя. Допускной список я дополню именем Кэрол».

Вудфорд указал на Эйвери своей трубкой и покачал головой. Только не молодой Джон: Джон не был знаком с этим порядком. Сэндфорд, сидевший рядом с Эйвери, пояснил. Библиотечная копия хранилась в шифровальной комнате. Выносить оттуда ее нельзя. В это досье подшивают все шифровки, как только их составляют; допускной список – это список лиц, которым разрешается читать конкретное досье. Скрепками пользоваться не разрешается, страницы должны быть прошиты. Остальные сидели с самодовольным видом.

Сэндфорд был администрация; этот добродушный человек носил очки в золотой оправе и приезжал в учреждение на мопеде. Однажды Леклерк высказался против этого, правда без определенных мотивов, и теперь Сэндфорд ставил мопед чуть поодаль, напротив больницы.

– Теперь об операции, – сказал Леклерк.

Тонкая линия соединенных рук рассекала надвое его радостное личико. Один Холдейн не смотрел на него; его взгляд был обращен к окну. Шел дождь, капли задали мягко, словно весной – в темной аллее.

Леклерк резки встал и подошел к карте Европы на стене. В разных местах были приколоты флажки. Поднявшись на цыпочки и вытянув вверх руку, чтобы достать до Северного полушария, он сказал:

– Имеется опасный очаг в Германии. – Раздался смех. – Южнее Ростока: место называется Калькштадт, вот здесь. – Его палец двигался вдоль Балтийского моря. по береговой линии Шлезвиг-Гольштейна, потом повернул па восток и остановился в дюйме или двух южнее Ростока. – Одним словом, имеются три признака, по которым можно предположить – я не говорю, что они вполне доказательны, – что там что-то происходит, нечто весьма значительное, похожее на подготовку к размещению новых военных объектов. Первый признак появился ровно месяц назад, когда мы получили донесение от нашего представителя в Гамбурге, Джимми Гортона.

Вудфорд улыбнулся: подумать только, неужели старина Джим еще существует?

– Беженец из Восточной Германии перешел границу в районе Любека. переплыл реку; железнодорожник из Калькштадта. Он пришел в наше консульство и предложил продать сведения о новой ракетной установке вблизи Ростока. Вы прекрасно понимаете, что в консульстве его послали куда подальше. Поскольку Форин Офис отказывается даже предоставить нам возможность пользоваться диппочтой, маловероятно, – он чуть улыбнулся, – что кто-то захочет купить для нас информацию оборонного значения. – Одобрительный гул приветствовал его шутку. – Тем не менее по счастливому стечению обстоятельств Гортон прослышал об этом человеке и поехал в Фленсбург, чтобы с ним встретиться.

Вудфорду вспомнилось кое-что. Фленсбург? Ведь, кажется, именно там в сорок первом они засекли немецие подводные лодки. Во Фленсбурге тогда были серьезные дела.

Леклерк ласково кивнул Вудфорду, будто в знак того, что ему тоже вспомнился тот случай.

– Бедняга побывал во всех представительствах союзников в Северной Германии, но никто не пожелал его выслушать. Только Джимми Гортон с ним немного поболтал.

Леклерк строил свой рассказ так, что можно было подумать, будто Джимми Гортон – единственный умный человек среди кучи дураков. Он подошел к письменному столу, вынул сигарету из серебряной коробочки, закурил, взял папку с жирным красным крестом на обложке и тихо положил ее на стол, так, чтобы видели все.

– Это донесение Джимми, – сказал он. – Первоклассная работа по любым меркам. – Сигарета между пальцами казалась очень длинной. – Перебежчика зовут, – вдруг прибавил он, – Фритше.

– Перебежчик? – тут же возразил Холдейн. – Просто-напросто жалкий беглец, железнодорожник. Таких людей мы обычно не называем перебежчиками.

Леклерк ответил, словно защищаясь:

– Он не только железнодорожник. Он немного механик и немного фотограф.

Мак-Каллох открыл папку и принялся методично перелистывать страницы. Сэндфорд наблюдал за ним через очки в золотой оправе.

– Первого или второго сентября – мы не знаем точной даты; потому что он не помнит, – ему случилось отработать две смены на разгрузочной базе в Калькштадте. Один из его товарищей был болен. Ему пришлось работать с шести утра до полудня и с четырех до десяти вечера. Когда он приехал на работу, там было двенадцать фопо – немецкая народная полиция – у входа на станцию. Все пассажирские перевозки были отменены. Фопо сверили его документы, удостоверяющие личность, со списком и приказали ему держаться подальше от ангаров на восточной стороне станции. Они сказали, – медленно добавил Леклерк, – что, если он приблизится к восточным ангарам, в него будут стрелять.

Это произвело впечатление. Вудфорд сказал:

– Это характерно для немцев.

– Сейчас наш противник – русские, – вставил Холдейн.

– Он не без странностей, этот парень. Он вступил с ними в спор. Он сказал им, что он ничем не хуже их, порядочный немец и член партии. Показал профсоюзное удостоверение, фотокарточки жены и всякое такое прочее. Конечно, это ничего ему не дало, потому что ему просто велели подчиняться приказу и держаться подальше от ангаров. Но, видно, он был им симпатичен, потому что в десять часов они сварили суп и пригласили его отведать свою стряпню. Во время еды он спросил их, что происходит. Они отвечали неохотно, но он видел, что они чем-то возбуждены. Потом было одно происшествие. Очень важное происшествие, – продолжал он. – Один из тех, кто помоложе, проговорился, что у них в ангарах есть одна штука – она за пару часов может выбить американцев из Западной Германии. В этот момент появился офицер и приказал всем вернуться к работе.

Холдейн стал кашлять. Кашель его был глубоким и безнадежным, похожим на эхо под старинными сводами.

– Что это был за офицер, – спросил кто-то, – немец или русский?

– Немец. Это самое существенное. Русских не было в помине.

Холдейн резко перебил его:

– Беженец не видел ни одного русского. Вот все, что мы знаем. Давайте будем аккуратны. – Он закашлялся опять. Многих это раздражало. – Как вам угодно. Он пошел домой и пообедал. Он злился, что в месте, где он давно работает, над ним стала командовать кучка парней, изображающих солдат. Он выпил пару стаканов шнапса и сидел, с грустью размышляя о разгрузочной базе. Эйдриан, если кашель вас так беспокоит?.. – Холдейн покачал головой. – Он вспомнил, что с северной стороны к ней примыкал старый склад и что в разделяющую их стену был вмонтирован вентилятор. У него родилась мысль заглянуть через вентиляционное отверстие со стороны старого склада, чтобы узнать, что же там находится. И таким образом поквитаться с солдатами.

Вудфорд рассмеялся:

– Потом он решился на большее – сфотографировать то, что там было.

– Для этого надо быть чокнутым, – прокомментировал Холдейн. – В это поверить невозможно.

– Чокнутый или нечокнутый, но он решился на это. Он разозлился, потому что ему не доверяли. Он считал, что имеет право знать, что на складе. – Леклерк сделал паузу и перешел к техническим подробностям:

– У него была камера Экза-2, зеркалка с одним объективом. Производства Восточной Германии. Дешевый корпус, но подходят все объективы от Экзакты; конечно, гораздо меньше выдержек, чем у Экзакты. – Он вопросительно посмотрел на технических специалистов, Деннисона и Мак-Каллоха. – Джентльмены, я прав? – спросил он. – Вы должны поправлять меня. – Они смущенно улыбнулись, потому что поправлять было нечего. – У него был хороший широкоугольный объектив. Трудно было со светом. Его следующая смена начиналась только в четыре, когда уже смеркалось, света в ангаре стало бы еще меньше. У него была одна высокочувствительная пленка Агфа, которую он припас для особого случая; пленка чувствительностью 27 DIN. Он решил взять ее. – Он сделал паузу, больше для эффекта, чем для вопросов.

– Почему он не дождался до утра? – спросил Холдейн.

– В донесении Гортона, – невозмутимо продолжал Леклерк, – вы найдете подробный отчет о том, как этот человек проник на склад, встал на бензиновую бочку и фотографировал через вентиляционное отверстие. Я не буду все повторять. Он использовал максимально открытую диафрагму два и восемь, выдержки от четверти до двух секунд. Похвальная немецкая скрупулезность. – Никто не засмеялся. – Выдержки надо чувствовать, конечно. Он ставил выдержки в районе одной секунды. Только на трех последних кадрах что-то видно. Вот они.

Леклерк открыл ключом стальной ящик в письменном столе и вытащил набор глянцевых фотографий двенадцать дюймов на девять. Он слегка улыбался, будто разглядывал себя в зеркале. Все собрались вокруг, кроме Холдейна и Эйвери – они уже видели снимки.

Что-то там было.

При беглом взгляде можно было различить что-то скрытое в расплывающихся тенях; если вглядываться, темнота сгущалась и очертания пропадали. И все же что-то было; расплывчатая форма орудийного ствола, но заостренная и слишком длинная для лафета, намек на транспортер, смутный отблеск того, что могло бы быть платформой.

– Конечно, они должны быть зачехлены, – прокомментировал Леклерк, с надеждой следя за их лицами, ожидая, когда на них появится выражение оптимизма.

Эйвери посмотрел на часы: двадцать минут двенадцатого.

– Мне скоро надо будет уйти, директор, – сказал он. Он так еще и не позвонил Саре. – Мне надо к бухгалтеру насчет авиабилета.

– Задержитесь еще на десять минут, – попросил Леклерк, а Холдейн спросил:

– Куда он идет?

Леклерк ответил:

– По делам Тэйлора. Сейчас у него встреча в Цирке.

– Какие у Тэйлора дела? Он умер.

Наступила неловкая тишина.

– Холдейн, вы прекрасно знаете, что Тэйлор отправился в дорогу под чужим именем. Кто-нибудь должен забрать его личные вещи к пленку. Поедет Эйвери, как родственник. Одобрение от Министерства получено; я не знал, что понадобится ваше.

– За телом?

– За пленкой, – резко повторил Леклерк.

– Это оперативная работа, а у Эйвери нет подготовки.

– Во время войны у нас были ребята моложе, чем он. Он сумеет о себе позаботиться.

– Тэйлор не сумел. Что он с ней будет делать, когда она попадет ему в руки, – спрячет в мыльницу?

– Не поговорить ли нам об этом попозже? – предложил Леклерк и опять обратил к ним свой лик с терпеливой улыбкой, словно хотел сказать – к старине Эйдриану надо привыкнуть. – Вот и все, что мы знаем. Но десять дней назад появился второй признак. Местность вокруг Калькштадга была объявлена закрытой зоной. – Возбужденные голоса. – Радиусом – насколько удалось установить – в тридцать километров. Весь район огорожен и закрыт для движения. Патрулируется пограничниками. – Он окинул взглядом стол. – Затем я сообщил Министру. Даже вам я не могу рассказывать всех деталей. Но одну я назову. – Последнюю фразу он сказал быстро, одновременно пригладив пучки седеющих волос над ушами.

Про Холдейна забыли.

– Загадкой для нас с самого начала, – он кивнул Холдейну, примирительный жест в минуту торжества, который Холдейн игнорировал, – было отсутствие советских войск. Они держат подразделения в Ростоке, Витмаре, Шверине. – Его палец двигался между флажками. – Но ни одного – это подтверждают другие агентства, – ни одного в непосредственной близости от Калькштадта. Если там есть оружие, оружие огромной разрушающей силы, почему нет советских войск?

Мак-Каллох высказал предположение: не могут ли там находиться советские технические специалисты в штатском?

– Очень не похоже. – Сдержанная улыбка. – В случаях перемещения тактического оружия мы всегда замечали по крайний мере одно советское подразделение. С другой стороны, пять недель назад русских солдат видели в Гаствайлере, несколько южнее. – Он стоял спиной к карте. – Они провели вечер в пивной. У одних были артиллерийские нашивки, у других вообще не было знаков различия. На другой день рано утром они ушли на юг. Можно предположить, что они что-то привезли, оставили и опять ушли.

Вудфорд становился беспокойным. Что все это означало, хотел он знать, что об этом думают в Министерстве? У Вудфорда не было терпения разгадывать загадки.

Леклерк говорил учительским тоном. Словно хотел их запугать, мол, факты есть факты, нечто бесспорное.

– Исследовательский отдел провел прекрасную работу. Общая длина объекта на фотографиях – можно рассчитать довольно точно – соответствует длине советской ракеты средней дальности. Учитывая все, что нам известно, – он легонько постучал по карте костяшками пальцев, и она стала раскачиваться на крючке, на котором висела, – в Министерстве считают, что в Восточной Германии, возможно, есть управляемые немцами советские ракеты. В исследовательском отделе, – быстро добавил он, – еще не пришли к такому заключению. Если оправдается точка зрения Министерства, если они окажутся правы, это значит, что мы перед лицом, – тут он торжествовал, – кризиса, вроде Карибского, но только, – он сделал попытку изобразить извиняющийся тон, чтобы его слова ярче прозвучали, – более опасного. – Вот почему, – объяснил Леклерк, – в Министерстве решили дать добро на разведывательный полет. Как вам известно, на протяжении последних четырех лет Департаменту разрешалось делать аэрофотоснимки только на обычных гражданских или военных воздушных линиях. Даже для этого требовалось согласие Форин Офис. – Он погрузился в себя. – Очень было трудно.

Его взгляд словно искал что-то, чего не было в комнате. Остальные озабоченно ждали, ждали, что же он скажет дальше.

– На этот раз в виде исключения от Министерства получено разрешение, и я рад, что задание провести операцию дали нашему Департаменту. Мы отобрали самого лучшего пилота из тех, что числятся за нами: Лансена. – Некоторые удивленно смотрели на него; настоящие имена агентов никогда не произносились. – За известное вознаграждение Лансен взялся отклониться от курса на рейсе из Дюссельдорфа в Финляндию. Тэйлора послали за пленкой, он погиб возле аэродрома. Его сбила машина, явный несчастный случай.

С улицы было слышно, как под дождем проезжали машины – так на ветру шуршит бумага. Огонь в камине потух, остался только дым, который как саван повис над столом.

Сэндфорд поднял руку:

– Какого рода могла быть эта ракета?

– «Сандалета», средней дальности. В исследовательском отделе мне сказали, что впервые их показали на Красной площади в ноябре шестьдесят второго. Печально известные ракеты. «Сандалеты» были на Кубе. Вообще «Сандалета», – взгляд в сторону Вудфорда, – это внучка немецкой Фау-2 времен войны.

Он принес другие снимки с письменного стола и разложил их перед собой.

– Вот фотография «Сандалеты» из исследовательского отдела. Для нее характерно то, что называется юбка-клеш, – он указал на хвостовое оперение, – и маленькие стабилизаторы. Ее общая длина – около сорока футов, от головки до сопел. Если посмотрите внимательно, вы видите зажимы – вот здесь, – которые удерживают чехлы. Как это ни нелепо, но у нас нет фотографии зачехленной «Сандалеты». Может быть, есть такая у американцев, но в данный момент, мне кажется, к ним обращаться нецелесообразно.

Вудфорд прореагировал сразу.

– Конечно, нет, – сказал он.

– Министр дал понять, что не следует тревожить их преждевременно. Стоит только намекнуть американцам про ракеты, как мы увидим самую решительную реакцию. Не успеем оглянутьса – их У-2 уже будут над Ростоком. – Ободренный их смехом, Леклерк продолжал:

– Вот по еще сказал Министр. Страна, которой больше всего угрожают эти ракеты – их радиус действия около восьмисот миль, – очень возможно, именно наша. Во всяком случае, не Соединенные Штаты. С политической точки зрения нам нежелательно прятаться за американскую юбку. В конце концов, как выразился Министр, у нас еще найдется парочка своих собственных зубов.

Холдейн сказал с сарказмом:

– Очаровательное замечание.

Эйвери повернулся к нему со злостью, которую до этого кое-как сдерживал.

– Не самая удачная из ваших шуток, – сказал он. И чуть не добавил: и без вас все непросто.

На секунду Холдейн задержал холодный взгляд на Эйвери, потом отвел в сторону: он не простит, вспомнит, когда надо.

* * *

Кто-то спросил, какой будет следующий шаг: положим, Эйвери не нашел пленки Тэйлора? Положим, ее просто не было? Можно организовать еще один разведывательный полет?

– Нет, – ответил Леклерк, – о новом полете речи быть не может. Слишком опасно. Придется придумать что-нибудь другое.

Он как будто не был расположен продолжать, но Холдейн сказал:

– Что, например?

– Возможно, нам придется забросить человека. Похоже, это единственный путь.

– Нашему Департаменту? – скептически спросил Ходдейн. – Забросить человека? Министерство никогда на это не пойдет. Вы хотите сказать, конечно, что попросите Цирк сделать это?

– Ситуацию я вам обрисовал. Боже правый, Эйдриан, только не говорите, что мы не справимся. – Он призывно посмотрел на сидящих вокруг. – Все, за исключением молодого Эйвери, в нашем деле уже двадцать лет и больше. Эйдриан, того, что вы о разведке забыли, половина людей в Цирке никогда не знала и не ведала.

– Это точно! – крикнул Вудфорд.

– Возьмем ваш отдел, Эйдриан, исследовательский. Наверное, наберется десяток случаев за последние пять лет, когда к вам приходили из Цирка, спрашивали совета, прибегали к вашей помощи, использовали ваш опыт. Может быть, настанет время, когда они к нам будут приходить, чтобы мы помогли им агентами? В Министерстве нам разрешили разведывательный полет. Отчего не разрешить нам иметь своего агента?

– Вы говорили о третьем признаке. Я что-то не понял. Это какой?

– Смерть Тэйлора, – сказал Леклерк.

Эйвери встал, кивнул на прощание и на цыпочках пошел к двери. Холдейн проводил его взглядом.

Глава 5

На столе была записка от Кэрол: «Звонила ваша жена».

Он вошел к Кэрол – она сидела за машинкой, но не печатала.

– Вы бы так не говорили о бедном Вилфе Тэйлоре, – сказала она, – если б знали его лучше.

– Как так? Я вообще о нем не говорил.

Он подумал, что должен как-нибудь успокоить ее, потому что порой, бывало, он ласково брал ее за руку; может быть, она сейчас ждала как раз этого.

Он склонился над ней, колючие концы ее волос коснулись его щеки. Он повернул голову и прикоснулся лбом к ее виску: сквозь нежную кожу он ощутил твердость височной кости. Минуту они были неподвижны, Кэрол сидела выпрямившись, глядя прямо перед собой, ее руки лежали по обеим сторонам машинки, над ней неловко нагнулся Эйвери. Ему хотелось протянуть руку к ее груди, но он не стал этого делать; они мягко отодвинулись друг от друга и снова были одиноки. Эйвери выпрямился.

– Звонила ваша жена, – сказала она. – Я сказала ей, что вы на совещании. Она хочет срочно поговорить с вами.

– Спасибо. Я пойду.

– Джон, что происходит? Что означает разговор о Цирке? Что задумал Леклерк?

– Я думал, вы знаете. Он сказал, что включит вас в список.

– Я не об этом. Зачем он опять их обманывает? Он продиктовал мне меморандум для Контроля о каком-то тренировочном плане и о том, что вы едете за границу. Пайн отнесет бумагу сам. Он просто рехнулся из-за пенсии для миссис Тэйлор, искал прецеденты в прошлом и еще Бог знает что. Даже на ходатайстве о пенсии – гриф «сверхсекретно». Он строит один из своих карточных домиков, Джон, это точно. Кто такой Лейзер, кстати?

– Вам этого знать не положено Он разведчик, поляк.

– Работает на Цирк? – Она изменила тактику. – Но почему едете вы? Вот еще что я не могу понять. Да и почему должен был ехать Тэйлор? Если у Цирка есть курьеры в Финляндии, почему не использовать их прежде всего? Зачем посылать бедного Тэйлора? Даже сейчас Форин Офис может все уладить, я уверена. Леклерк просто не дает им возможности: он хочет послать вас.

– Вам не понять, – резко сказал Эйвери.

– И еще одно, – сказала она, когда он уже выходил, – почему Эйдриан Холдейн вас так ненавидит?

Он зашел к бухгалтеру, потом взял такси до Цирка. Леклерк сказал, что за такси можно будет получить компенсацию. Он злился, что Сара пыталась дозвониться ему в такое напряженное время. Он просил ее никогда не звонить ему в Департамент. Леклерк сказал, это небезопасно.

* * *

– Что вы изучали в Оксфорде? Ведь вы учились в Оксфорде? – спросил Смайли и угостил его сильно помятой сигаретой из пачки на десять штук.

– Иностранные языки. – Эйвери ощупал карманы в поисках спичек. – Немецкий и итальянский. – Смайли ничего не сказал, тогда он добавил:

– В основном немецкий.

Смайли был небольшого роста, рассеянного вида человек с пухлыми пальцами, в облике его было что-то скользкое, ерзающее, будто он страдал от какого-то неудобства. Чего угодно ожидал Эйвери, только не этого.

– Так, так, – произнес Смайли как бы про себя и себе же кивнул головой. – Как я понимаю, речь идет о курьере в Хельсинки. Вы хотите передать ему пленку. Учебная операция.

– Да.

– Очень необычная просьба. Вы уверены… Вы знаете, какого пленка размера?

– Нет.

Долгая пауза.

– Такие вещи желательно знать, – мягко сказал Смайли, – чтобы курьер мог ее спрятать, если понадобится.

– Виноват.

– Ладно, не важно.

Эйвери вспомнился Оксфорд, как он читал свои эссе профессору.

– Пожалуй, – задумчиво проговорил Смайли, – я вам скажу одну вещь. Я уверен, Контроль уже дал знать об этом Леклерку. Мы готовы оказать вам любую помощь – любую. Было время, – размышлял он вслух с тем обычным для него неопределенным выражением лица, как если бы он не видел своего собеседника, – когда наши департаменты конкурировали. Я всегда считал это очень нездоровым. И все-таки хотелось бы знать, можете вы рассказать мне чуть-чуть, ну чуть-чуть… Контроль так хотел помочь. Очень не хочется сделать ошибку по неведению.

– Это учебное мероприятие. Но все серьезно. Я сам мало что знаю.

– Мы хотим помочь, – спокойно повторил Смайли. – Какая страна – ваш объект, ваш условный объект?

– Не знаю. Моя роль очень маленькая. Мероприятие учебное.

– Но если учебное, почему все так секретно?

– Хорошо, Германия, – сказал Эйвери.

– Благодарю вас.

Казалось, Смайли смутился. Он поглядел па свои сложенные на столе руки и спросил Эйвери, идет ли еще дождь. Эйвери сказал – похоже, что да.

– Мне грустно было услышать про Тэйлора, – сказал он.

Эйвери сказал:

– Да, он был хороший человек.

– Вы знаете, в какое время получите пленку? Сегодня вечером? Завтра? Леклерк думал, сегодня вечером, как я понял.

– Не знаю. Посмотрим, как пойдет дело. Просто не могу сейчас сказать.

– Конечно.

Последовала необъяснимо долгая пауза. Он как старик, подумал Эйвери, он забывает, что не один.

– Конечно, тут столько непредвиденного. Вы раньше делали что-нибудь похожее?

– Раз или два.

Опять Смайли ничего не сказал и, казалось, не замечал образовавшейся паузы.

– Как там все на Блэкфрайерз Роуд? Холдейна вообще вы знаете? – спросил Смайли. Он не ждал ответа.

– Он теперь в исследовательском отделе.

– Конечно. Хорошая голова. У людей из вашего исследовательского хорошая репутация, как вам известно. Мы сами не раз к ним обращались. С Холдейном мы учились в Оксфорде в одно время. Потом во время войны вместе работали какое-то время. У него отличное классическое образование. Мы хотели его взять к нам после войны; кажется, врачей смущали его легкие.

– Я не слышал.

– Не слышали? – Он комично приподнял брови. – В Хельсинки есть гостиница под названием «Принц Датский». Напротив главного вокзала. Случайно, не знаете?

– Нет, я никогда не бывал в Хельсинки.

– Вот как? – Смайли пристально смотрел на него с озабоченным видом. – Очень странная история. Тэйлор ваш – тоже участвовал в учебном мероприятии?

– Не знаю. Но гостиницу я найду, – сказал Эйвери, начиная терять терпение.

– Вы войдете в дверь, там в вестибюле продают журналы и открытки. Вход там один только. – Он мог говорить о соседнем доме. – И цветы. По-моему, лучше всего, если вы придете туда, когда у вас будет пленка. Скажете цветочнице, чтобы послали дюжину красных роз миссис Эйвери в отель «Империал» в Торки. Пожалуй, хватит полдюжины. Не будем бросаться деньгами. Цветы там дорогие. Вы поедете под вашим собственным именем?

– Да.

– Есть на то какая особая причина? Я не хочу быть любопытным, – добавил он торопливо, – но жизнь так коротка… особенно при нашей работе.

– Насколько я понимаю, требуется время, чтобы сделать фальшивый паспорт. А Форин Офис…

Не надо было отвечать. Надо было посоветовать ему заниматься своими делами.

– Очень жаль, – сказал Смайли и нахмурился, как если бы позволил себе бестактность. – Вы всегда можете обратиться к нам. За паспортом. – Это была только вежливость. – Просто пошлите цветы. Выходя из гостиницы, сверьте ваши часы с настенными в холле. Через полчаса возвращайтесь к главному входу. Таксист узнает вас и откроет дверцу машины. Садитесь, сделайте круг, передайте ему пленку. Да, и пожалуйста, заплатите ему. Ровно сколько полагается. Мелкие детали так легко забываются. Значит, учебное мероприятие – какого же рода?

– А если я пленку не достану?

– Тогда ничего не делайте. Не подходите близко к гостинице. Не ездите в Хельсинки. Забудьте обо всем.

У Эйвери мелькнула мысль, что его инструкции были удивительно ясные.

– Когда вы изучали немецкий, вы, случайно, не касались литературы семнадцатого века? – с надеждой спросил Смайли, когда Эйвери собрался уходить. – Грифиус, Лоэшптейн; такие имена вам известны?

– Это был специальный предмет. Боюсь, что нет.

– Специальный, – пробормотал Смайли. – Какое глупое слово. Просто они выходят за рамки общего курса; какое неуместное слово.

Когда они подошли к двери, он сказал:

– У вас есть какой-нибудь портфель?

– Да.

– Когда у вас будет пленка, положите ее в карман, – посоветовал он, – и носите портфель в руке. Если за вами будут следить, их внимание отвлечет ваш портфель. Это так естественно. Если вы просто где-нибудь его бросите, может быть, вместо вас искать будут его. Мне кажется, финны не слишком искушенные люди. Это только учебный совет, разумеется. Но не волнуйтесь. Приверженность методу я всегда считал большой ошибкой.

Он проводил Эйвери к выходу, потом задумчиво направился по коридору к кабинету Контроля.

* * *

Эйвери поднимался в свою квартиру, размышляя, как Сара его встретит. Жаль, что он так и не позвонил домой. Как будет неприятно, если она сейчас возится на кухне, а игрушки Энтони разбросаны по ковру гостиной. Очень неприятно приходить без предупреждения. Сара пугалась в таких случаях, словно он сделал что-то непоправимое.

Он не брал с собой ключа: Сара всегда была дома. Своих друзей у нее не было; она ни к кому не ходила пить кофе и не занималась покупками. Она не умела самостоятельно развлекаться.

Он нажал кнопку звонка, услышал, как Энтони зовет «мама, мама!», и ждал, когда раздадутся ее шаги. Кухня располагалась на другом конце коридора, но она вышла из спальни, почти бесшумно, будто была босиком.

Она открыла дверь, не глядя на него. На ней была ночная рубашка и вязаная кофта.

– Боже, как ты задержался, – сказала она, повернулась и неуверенным шагом направилась обратно в спальню. – Опять что-нибудь стряслось? – спросила она через плечо. – Еще кого-то убили?

– Что такое, Сара? Ты плохо себя чувствуешь?

Энтони носился по квартире и кричал, что папа пришел домой. Сара опять забралась в постель:

– Я звонила доктору. Я не знаю, что это, – сказала она, будто болезни не были постоянной темой ее разговоров.

– У тебя температура?

Рядом с ней стоял таз с холодной водой и лежало полотенце. Он выжал полотенце и положил ей на лоб.

– Придется тебе потерпеть, – сказала она. – Боюсь, что это не так интересно, как твои шпионы. Ты не хочешь спросить, что со мной?

– Когда придет доктор?

– Он должен быть в операционной до двенадцати. Потом сразу придет, я думаю.

Он пошел на кухню. Энтони за ним. Остатка завтрака все еще стояли на столе. Он позвонил ее матери в Райгит и попросил немедленно приехать.

Был почти час, когда приехал доктор.

– Лихорадка, – сказал он, – какой-то вирус ходит по городу.

Эйвери боялся, что она расплачется, когда сказал ей, что уезжает за границу; она поняла, задумалась, потом сказала, чтобы он начинал собираться.

– Это важное дело? – вдруг спросила она.

– Естественно. Очень важное.

– Для кого?

– Для тебя, для меня. Для всех нас, наверное.

– И для Леклерка?

– Я сказал тебе. Для всех нас.

Он обещал Энтони, что привезет ему что-нибудь.

– Куда ты едешь? – спросил Энтони.

– Я лечу на самолете.

– Куда?

Он уже хотел сказать ему, что это большая тайна, но тут вспомнил девчушку Тэйлора.

Он поцеловал жену, вытащил чемодан в холл и поставил его на коврик. В двери было два замка, чтобы Сара чувствовала себя спокойней, открывать их надо было одновременно. Он услышал, как она сказала:

– А это опасно?

– Не знаю. Знаю только, что дело очень серьезное.

– Это действительно так, ты уверен?

Он закричал почти в отчаянии:

– Послушай, не за всех же я должен думать! И не в политике сейчас дело, понимаешь? Тут дело нешуточное. Ты мне не веришь? Хоть раз в жизни ты можешь сказать мне, что я делаю что-то хорошее? – Продолжая говорить, он пошел в спальню. Она держала перед собой книжку и делала вид, что читает. – Каждый из нас должен знать, для чего он живет. И нечего все время спрашивать: «Ты уверен?» Все равно что спрашивать, иметь ли нам детей, быть ли нам женатыми. Просто нет смысла.

– Бедный Джон, – сказала она, отложив книгу и глядя на него. – Преданность без веры. Как ты должен страдать.

Ее голос звучал совершенно бесстрастно, будто, она говорила о социальном зле. Она поцеловала его, словно жертвуя тем, во что верила.

* * *

Холдейн смотрел, как последние выходили из кабинета: позднее других он приехал, позднее и уедет, только не вместе со всеми.

Леклерк сказал:

– Зачем вы меня мучаете?

Он говорил, как уставший от своей роли актер. Карты и фотоснимки покрывали стол вперемешку с пустыми чашками и пепельницами.

Холдейн не ответил.

– Что вы пытаетесь доказать, Эйдриан?

– Что это вы говорили о том, чтобы кого-то забросить?

Леклерк подошел к умывальнику в наполнил стакан водой из-под крана.

– Вы не любите Эйвери? – спросил он.

– Он молод. Я устал от культа молодости.

– У меня начинает болеть горло, когда я много говорю. Попейте воды тоже. Это помогает от кашля.

– Сколько лет Гортону? – Холдейн взял стакан, выпил и отдал обратно.

– Пятьдесят.

– Больше. Он наших лет. Он был нашим ровесником в войну.

– Многое забывается. Да, ему должно быть пятьдесят пять – пятьдесят шесть.

– Числится у нас на службе? – раздраженно спросил Холдейн.

Леклерк покачал головой:

– Он не годен. Прерванный стаж службы. После войны он стал работать в Контрольной комиссии. Когда Комиссия завершила свою деятельность, он пожелал остаться в Германии. Кажется, женат на немке. Он пришел к нам, и мы заключили с ним контракт. Мы бы никогда не могли позволить ему там оставаться, если бы он числился у нас на службе. – Он глотнул немного воды, осторожно, как ребенок. – Десять лет назад у нас было тридцать действующих агентов. Теперь только девять. У нас даже нет своих курьеров – тайных. Все, кто сидел сегодня за этим столом, знают. Почему никто не говорил об этом?

– Как часто он посылает донесения, сведения от беженцев?

Леклерк пожал плечами.

– Ко мне попадает не все, что от него приходит, – сказал он. – Ваши люди должны знать лучше. Рынок сокращается, как я понимаю, теперь, когда в Берлине закрыли границу.

– Мне приносят лучшие донесения. Это первое из Гамбурга за последний год. Я всегда думал, что он занимается чем-то иным.

Леклерк покачал головой. Холдейн спросил:

– Когда надо будет возобновлять контракт?

– Не знаю. Просто не знаю.

– Я думаю, его это сильно беспокоит. Ему полагается пособие, когда он выйдет в отставку?

– Это просто трехгодичный контракт. Никакого пособия. Ничего дополнительно. Он, конечно, может продолжать работать после шестидесяти, если будет нам нужен. Такое преимущество есть у тех, кто работает по контракту.

– Когда в последний раз возобновлялся его контракт?

– Лучше спросите у Кэрол. По-моему, два года назад. Может, раньше.

Холдейн опять заговорил:

– Вы сказали, что надо кого-то забросить.

– Я сегодня опять встречаюсь с Министром.

– Вы уже направили Эйвери. Вы не должны были делать этого, вы знаете.

– Кому-то поехать надо. Или вы хотели, чтобы я обратился в Цирк?

– Эйвери очень нагло себя вел, – заметил Холдейн.

Дождь сбегал по водосточным трубам, расплывался серыми разводами на грязных стеклах. Леклерку, видимо, хотелось, чтобы говорил Холдейн, но Холдейну сказать было нечего.

– Я пока не знаю, что Министр думает по поводу смерти Тэйлора. Он меня сегодня спросит, и я скажу свое мнение. Конечно, мы все бродим в потемках. – В его голос вернулась сила. – Но он может поручить мне, что очень вероятно, Эйдриан, он может поручить мне забросить агента.

– Так что же?

– Предположим, я попросил вас сформировать оперативный отдел, провести соответствующие исследования, подготовить документы и снаряжение; предположим, я попросил, вас подыскать агента, подготовить и бросить на операцию. Сделали бы вы это?

– И чтобы Цирк ничего не знал?

– Подробностей. Время от времени нам, возможно, придется пользоваться их помощью. Это не означает, однако, что мы должны им все рассказывать. Это вопрос безопасности: только необходимая информация.

– Значит, без Цирка?

– Почему бы и нет?

Холдейн покачал головой:

– Потому что это не наша работа. У нас просто-напросто нет снаряжения. Передайте дело Цирку, поможете им с военной точки зрения. Пусть возьмется за это кто-нибудь с опытом, вроде Смайли или Лимаса…

– Лимас умер.

– Хорошо, тогда Смайли.

– Смайли едва дышит.

Холдейн покраснел:

– Тогда Гийом или кто-нибудь еще. Какой-нибудь профессионал. У них теперь большой штат. Пойдите к Контролю, пусть займется он.

– Нет, – твердо сказал Леклерк и поставил стакан на стол. – Нет, Эйдриан. Вы прослужили в Департаменте столько же, сколько и я, вы знаете наш устав. Используйте все возможности, говорится там, все возможности для добычи, анализа и проверки данных разведки в тех районах, где условия не позволяют действовать обычными военными средствами. – Произнося каждое слово, он взмахивали опускал свой маленький кулачок. – Какое иное, по-вашему, основание дало мне право на разведывательный полет?

– Хорошо, – смягчился Холдейн. – У нас есть устав. Но жизнь меняется. Теперь совсем другие игры. В то время мы были в зовите – надувные лодки в безлунную ночь, захват вражеского самолета, беспроволочный радиопередатчик и всякое такое. Мы с вами знаем; мы все делали вместе. Но времена изменились. И война другая теперь; и ведут ее по-другому. И в Министерстве это отлично знают. – Он прибавил:

– И не слишком доверяйте Цирку, от них благотворительности не ждите.

Они с удивлением посмотрели друг на друга. В эту минуту их мысли сошлись. Леклерк сказал почти шепотом:

– У нас в разных странах прежде были сети агентов, все Началось с них. Помните, как Цирк их у нас сожрал одну за другой? А Министр говорил: «На польском направлении нам грозит дублирование, Леклерк. Я решил, что Контроль будет присматривать за Польшей». Когда это было? В июле сорок восьмого. Это продолжалось год за годом. Почему, вы думаете, они покровительствуют вашему исследовательскому отделу? Не за прекрасные ваши досье; мы просто делаем то, что они хотят, вот в чем дело. Спутники! Неоперативный Департамент! От нас хотят избавиться! Знаете, как теперь нас называют в Уайтхолле? Белоснежка и семь гномов.

Они надолго умолкли.

Холдейн сказал:

– Я изучаю информацию, я не участвую в операциях.

– Вы участвовали в операциях, Эйдриан.

– Как все.

– Вам известна цель. Вы знаете всю подоплеку. Вы единственный можете этим заняться. Возьмите кого хотите – Эйвери, Вудфорда, любого.

– Мы от людей как-то отвыкли. То есть как с ними обращаться. – Холдейн на секунду сник, что было для него необычно. – Я изучаю информацию. Работаю с досье.

– Нам нечего было поручить вам за все это время. За сколько? За двадцать лет.

– Вам известно, что такое ракетная установка? – спросил Холдейн. – Вам известно, сколько она создает шума? Нужны стартовые платформы, пламеотбойные щиты, кабельные трассы, здания управления; нужны бункеры для хранения боеголовок, трейлеры с горючим, и окислителями. Для начала прибывает все это. Ракеты не ползают по ночам; их транспортировка, напоминает передвижную ярмарку; мы бы уже получили новые данные; или Цирк. А что касается смерти Тэйлора…

– Послушайте, Эйдриан, неужели вы думаете, что разведка состоит из неопровержимых филососфских истин? Разве каждый священник должен доказывать, что Христос родился в Рождество? – Он приблизил свое маленькое личико к Холдейну, пытаясь вытянуть из него что-то. – Невозможно все вычислить, Эйдриан. Мы не профессора, мы служащие. Нам приходится иметь дело с личными вещами, такими, какие они есть. Нам приходится дело с людьми, с событиями!

– Очень хорошо, возьмем события: если он переплывал реку, как ему удалось уберечь пленку? Как он фотографировал в действительности? Почему нет следов смещения камеры? Он перед этим пил, снимал он стоя на цыпочках; экспозиции были большие, как вы знаете, по его словам – продолжительные. – Казалось, Холдейн боялся – не Леклерка, не операции, а самого себя. – Почему Гортону он отдал бесплатно то, за что с других хотел получить деньги? Почему он вообще рисковал жизнью, когда делал снимки? Я послал Гортону список дополнительных вопросов. Он говорит, что все еще пытается разыскать того человека. – Его взгляд переместился на модель самолета и досье на письменном столе Леклерка. – Вы думаете о Пенемюнде, верно? – продолжал он. – Вам хочется, чтобы все было, как в Пенемюнде.

– Вы не сказали мне. что будете делать, если я получу то самое распоряжение.

– Ни за что не получите. Ни за что. – Он говорил с особенной категоричностью, почти с торжеством. – Мы умерли, разве вы не понимаете? Вы и сами так сказали. От нас хотят избавиться, они не хотят, чтобы мы воевали. – Он встал. – В общем, это не имеет значения. Академический вопрос, в конце концов. Можете ли вы в самом деле себе представить, чтобы Контроль нам помогал?

– Они согласились дать нам курьера.

– Да. По-моему, это чрезвычайно странно.

Холдейн остановился перед фотографией у двери.

– Это ведь Малаби? Я помню, он погиб. Почему вы выбрали это имя?

– Не знаю. Просто пришло в голову. Память может сыграть с тобой самую чудную штуку.

– Напрасно вы посылаете Эйвери. Это работа не для него.

– Я просмотрел картотеку вчера вечером. У нас есть человек, который сделает это. Человек, которого мы можем послать. – Он добавил уже смелее:

– Агент. Радист, с соответствующей подготовкой, говорит по-немецки, не женат.

Холдейн стоял неподвижно.

– Возраст? – спросил он наконец.

– Сорок лет. Чуть больше.

– Наверное, в войну был совсем мальчишка.

– Ему есть чем похвастаться. Его поймали в Голландии, и он бежал.

– А как его поймали?

Короткая пауза.

– Подробности не зафиксированы.

– Хорошо соображает?

– Кажется, у него отличные профессиональные качества.

Они опять надолго умолкли.

– У меня тоже. Посмотрим, что привезет Эйвери.

Леклерк дождался, когда в конце коридора затих кашель, и только потом надел пальто. Он сейчас прогуляется, немного подышит свежим воздухом и потом закажет в клубе самый лучший обед, какой ему смогут предложить. Впрочем, так ли уж будет хорош обед, который его ждет, думал он: с каждым годом клуб становился хуже. После обеда он пойдет к вдове Тэйлора. Затем в Министерство.

* * *

За обедом «У Горинджа» Вудфорд сказал жене:

– Молодой Эйвери отправился на свое первое задание. Кларки его послал. Думаю, справится, и с успехом.

– Может, и его прикончат, – сказала она раздраженно. Она не пила, ей не разрешали врачи. – Вот когда будет праздник. Торжественный вечер с балом! Приходите на Блэкфрайерз Роуд, на бал! – У нее дрожали губы. – Почему молодые всегда такие распрекрасные? Мы тоже были молодые… Господи, да мы и сейчас еще молоды! Мы-то чем плохи? Разве мы уже старики? Разве мы?..

– Ладно, Бэбз, – сказал он. Он боялся, что она расплачется.

Глава 6

Старт

В самолете Эйверн вспомнился день, когда Холдейн не пришел на работу. Так вышло, что был первый день месяца, скорее всего июля, и Холдейн не пришел. Эйвери ничего не знал, пока Вудфорд не позвонил ему по внутреннему телефону и не сказал. «Холдейн, должно быть, заболел, – сказал Эйвери, – или какие-то личные дела». Но Вудфорд был непреклонен. Он был в кабинете Леклерка, сказал он, и посмотрел реестр отпусков: у Холдейна не могло быть отпуска до августа.

– Позвоните ему на квартиру, Джон, позвоните ему на квартиру, – настаивал он. – Поговорите с его женой. Выясните, что с ним случилось.

Эйвери был так поражен, что даже не знал, что сказать: эти двое двадцать лет работали бок о бок, и даже Эйвери знал, что Холдейн не женат.

– Выясните, где он, – настаивал Вудфорд. – Приступайте, я приказываю, звоните ему домой.

Так он и сделал. Он мог сказать Вудфорду, чтобы тот позвонил сам, но не хватило смелости. Трубку взяла сестра Холдейна. Холдейн лежал в постели, его грудь разрывал кашель; он отказался сообщить ей телефон Департамента. Взгляд Эйвери скользнул по календарю, и вдруг он понял, почему Вудфорд так разволновался: начало квартала, Холдейн мог, не предупредив Вудфорда, поступить на новую работу в другое место и уйти из Департамента. Спустя день или два, когда Холдейн появился вновь, Вудфорд стал проявлять к нему необычную теплоту, мужественно заставляя себя не замечать его выходок; он был благодарен ему за возвращение. Через некоторое время Эйвери охватил страх. Вера его была поколеблена, он возвращался мыслями к тому, во что верил.

Он заметил, что они приписывали друг другу легендарные качества, – это был заговор, в котором участвовали все, кроме Холдейна. Леклерк, например, представляя Эйвери сотруднику вышестоящего Министерства, редко когда воздерживался от замечания: «Из наших звезд Эйвери – самая яркая»; или – чинам повыше: «Джон – моя память. Спросите у Джона». Они легко прощали друг другу ошибки, потому что не допускали мысли, ради своего же спокойствия, что в Департаменте было место для дураков. Он понял, что Департамент предоставлял укрытие от сложностей современной жизни, там еще существовали государственные границы. Служащие Департамента, наподобие монахов, придавали ему, как своей обители, мистическую значимость: эта обитель царила над неуверенными в себе, греховными людьми, какими они были. Они могли цинично относиться к качествам друг друга, презирать свои собственные иерархические заботы, но их вера в Департамент была выше всего этого, и они называли ее патриотизмом.

Вот почему, когда он посмотрел на темнеющее под самолетом море, на холодные лучи солнца, скользящие по волнам, он почувствовал, как его сердце переполняется любовью. Вудфорд, со своей трубкой и прямым характером, стал частью той тайной элиты, к которой теперь принадлежал Эйвери. Холдейн, прежде всех Холдейн, со своими кроссвордами и странностями, играл роль бескомпромиссного интеллектуала, раздражительного и высокомерного. Жаль, что он был груб с Холдейном. А взять Деннисона и Мак-Каллоха: несравненные технические специалисты, тихие люди, молчаливые на собраниях, но неутомимые и всегда доказывающие свою правоту. Он был благодарен Леклерку, сердечно благодарен за привилегию быть знакомым с этими людьми, за радость от полученного задания; за возможность сделать шаг от неопределенности прошлого к опыту и зрелости, стать мужчиной и работать плечом к плечу с другими, прошедшими через огонь войны: он был благодарен за четкость приказа, который привел в порядок сумятицу в его сердце. Он представил себе, что, когда Энтони немного подрастет, его тоже можно будет повести по этим обшарпанным коридорам, представить старине Пайну, который со слезами на глазах встанет в своей будке и тепло пожмет нежную руку мальчика.

Для Сары роль в этой сцене была не предусмотрена.

Эйвери легонько прикоснулся к кончику продолговатого конверта во внутреннем кармане. Там были деньги: двести фунтов в голубом конверте с правительственной короной. Он слыхал, что во время войны такие конверты зашивали в подкладку, и он пожалел, что для него не сделали то же. Ребячество, конечно; он даже улыбнулся, поймав себя на детской фантазии.

Ему вспомнился Смайли в то утро; теперь он понимал, что Смайли его просто немного напугал. И вспомнился ребенок у двери. Мужчина не должен поддаваться чувствам.

* * *

– Ваш муж проделал замечательную работу, – говорил Леклерк. – Подробности я рассказывать не могу. Поверьте, он мужественно принял смерть.

У нее был некрасивый рот, к губам что-то прилипло. Леклерк никогда не видел столько слез: они текли как кровь из свежей раны.

– Что значит – мужественно? – Она зажмурилась. – Мы ни с кем не воюем. Хватит, это пустой разговор. Он умер, – оцепенело сказала она и уткнулась лицом в согнутую руку, лежавшую на обеденном столе как сломанная кукла. Ребенок таращился из угла.

– Я полагаю, – сказал Леклерк, – что получил ваше согласие на ходатайство о пенсии. Вы должны все предоставить нам. Чем скорее мы позаботимся об этом, тем лучше. От пенсии, – объявил он, как если бы оглашал девиз своего дома, – зависит очень многое.

* * *

Консул ждал у паспортного контроля; он шагнул навстречу Эйвери не улыбнувшись, по обязанности.

– Вы Эйвери? – спросил он.

Эйвери окинул взглядом высокого человека с суровым красным лицом. Он был в мягкой фетровой шляпе и темном плаще. Они пожали руки друг другу.

– Вы британский консул, мистер Сазерлэнд.

– Консул Ее Величества, вообще говоря, – немного язвительно ответил он. – Разница есть. – Он говорил с шотландским акцентом. – Как Вы узнали мое имя?

Они прошли вместе к главному входу. Все было очень просто. Эйвери заметил девушку за стойкой, блондинку и довольно красивую.

– Спасибо, что приехали меня встречать, – сказал Эйвери.

– Тут от города всего три мили.

Они забрались в машину.

– Несчастье случилось недалеко отсюда, там, на дороге, – сказал Сазерлэнд. – Хотите посмотреть место?

– Да, пожалуй. Потом расскажу матери.

На нем был черный галстук.

– Вас зовут Эйвери, не так ли?

– Именно так, вы видели мой паспорт у стойки.

Консулу это не понравилось, и Эйвери уже сожалел о том, что сказал. Саэерлэнд завел мотор. Он выруливал на середину дорога, когда сзади выскочил «ситроэн» и стремительно обогнал их.

– Болван! – рявкнул Сазерлэнд. – Дорога скользкая. Наверно, какой-нибудь летчик. Привык к сверхскоростям.

Они успели заметить форменную фуражку в заднем стекле быстро удалявшейся машины, следом взметалось снежное облачко, дорога во всю длину лежала через дюны.

– Где вы живете? – спросил он.

– В Лондоне.

Сазерлэнд указал прямо перед собой:

– Вон там погиб ваш брат. На обочине. В полиции считают, что водитель был навеселе. Знаете ли, в здешних местах с теми, кто пьет за рулем, разговор короткий.

Казалось, это было предупреждение. Эйвери глядел на заснеженные просторы с обеих сторон и представлял себе одинокого англичанина Тэйлора: как он с трудом бредет по дороге, как его близорукие глаза слезятся от холода.

– Потом сходим в полицию, – сказал Саэерлэнд. – Нас ждут. Вам расскажут все подробности. Вы забронировали себе номер?

– Нет.

Когда они достигли верхней точки подъема, Сазерлэнд сказал со сдержанной вежливостью:

– Здесь как раз, если желаете выйти.

– Не беспокойтесь.

Сазерлэнд прибавил газу, будто хотел побыстрей уехать с того места.

– Ваш брат шел в гостиницу, в «Регину», сюда вот. Такси не было.

Теперь они спускались по склону с другой стороны; Эйвери увидел дальние огни гостиницы.

– На самом деле очень близко, – заметил Сазерлэнд. – Он добрался бы за пятнадцать минут. Даже меньше. Где живет ваша мать?

Вопрос застал Эйвери врасплох.

– В Вудбридже – в Саффолке.

Там проходили дополнительные выборы, это был первый город, который он вспомнил, хотя он не интересовался политикой.

– Почему он не вписал ее?

– Извините, не понял.

– Как ближайшую родственницу. Почему Малаби не вписал мать вместо вас?

Может быть, вопрос и не был целенаправленным; может, он просто хотел, чтобы Эйвери что-нибудь говорил, потому что молчание тягостно; тем не менее это действовало на нервы. Он утомился с дороги, он хотел, чтобы его принимали за того, за кого он себя выдавал, а не подвергали допросу. Он теперь понял, что недостаточно разработал предполагаемую родственную связь между Тэйлором и собой. Что Леклерк передал по телексу – единоутробный или сводный он брат? Он торопливо попытался представить себе цепочку семейных событий, смерть, новый брак или раздельную жизнь, которые помогли бы ему ответить на вопрос Сазерлэнда.

– Вот гостиница, – вдруг сказал консул и потом:

– Мне, впрочем, какое дело. Кого хотел, того и вписал.

Раздраженность была привычкой и своего рода философией Сазерлэнда. Он говорил так, будто каждое его слово противоречило общепринятой точке зрения.

– Ей много лет, – наконец сказал Эйвери. – Он, наверно, думал, как защитить ее от возможного удара. Наверно, он думал об этом, когда заполнял паспортную анкету. Она много болела, у нее плохое сердце. Перенесла операцию. – Это прозвучало слишком по-детски.

– А-а.

Они подъехали к городским окраинам.

– Будет вскрытие, – сказал Сазерлэнд. – По закону, как здесь принято, в случае насильственной смерти.

Леклерку это не понравится. Сазерлэнд продолжал:

– Для нас формальности только усложняются. Уголовная полиция не выдаст тело до окончания вскрытия. Я попросил, чтобы побыстрее, но очень их торопить мы не можем.

– Спасибо. Я думаю отправить тело в Англию самолетом. – Когда с главной дороги они свернули на рыночную площадь, Эйвери спросил невзначай, будто не был заинтересован:

– А как личные вещи? Не забрать ли мне их сразу?

– Вряд ли полиция их вам отдаст, прежде чем получит санкцию прокурора. Он изучает данные вскрытия, потом дает разрешение. Ваш брат ставил завещание?

– Понятия не имею.

– И наверно, не знаете, душеприказчик вы или нет?

– Не знаю.

Сазерлэнд сухо усмехнулся.

– Извините, у меня такое чувство, что вы еще не вполне созрели. Ближайший родственник и душеприказчик – не одно и то же, – сказал он. – Боюсь, что у вас нет никаких прав, за исключением того, как поступить с телом. – Он замолчал, повернул голову назад и подал машину задним ходом, чтобы поставить ее на свободное место. – Даже если полиция передаст мне личные вещи вашего брата, я должен буду держать их у себя, пока не получу соответствующего указания из Форин Офис, а они, – быстро продолжил он, потому что Эйвери хотел перебить его, – мне такого указания не дадут, пока не будет оформлен документ о передаче вам прав на наследство или о полномочиях на управление наследством. Но я могу вам выдать свидетельство о смерти, – прибавил он в утешение, открывая дверцу, – если требуется для страховой компании. – Он искоса посмотрел на Эйвери, будто прикидывал, рассчитывает ли Эйвери на какое-то наследство. – Пять шиллингов вам будет стоить регистрационная запись в консульстве и пять шиллингов заверенная копия. Что вы сказали?

– Ничего.

Они поднимались по ступенькам в полицейское отделение.

– Нам придется встретиться с инспектором Пеерсеном, – заметил Сазерлэнд. – Он вполне хорошо к нам относится. С вашего позволения, разговор я возьму на себя.

– Конечно.

– Он мне очень помогает улаживать вопросы, связанные с ПБП.

– С чем?

– С Происшествиями с Британскими Подданными. В летний сезон у нас по одному ПБП на день. Просто позор. Между прочим, ваш брат не выпивал? По некоторым признакам он был…

– Возможно, – сказал Эйвери. – Я очень мало с ним общался последние несколько лет.

Они вошли в отделение.

* * *

Леклерк осторожно поднимался по широким ступеням Министерства. Оно находилось между Уайтхолл Гарденз и рекой, огромный обновленный портал окружали те ложноклассические статуи, которые так радуют глаз столичного начальства. Частично модернизированное здание охранялось сержантами с красными повязками; оно было оборудовано двумя эскалаторами; тот, что двигался вниз, был полон: рабочий день кончился.

– Я вынужден, – робко начал Леклерк, обращаясь к замминистра, – я вынужден просить Министра разрешить новый разведывательный полет.

– Не теряйте попусту время, – твердо сказал тот. – Последний полет и так вызывал достаточно опасений. Од принял стратегическое решение – полетов больше не будет.

– Даже с задачей такого рода?

– Именно с задачей такого рода.

Замминистра прикоснулся пальцами к ящику для входящих бумаг – так управляющий банком прикасается к выписке счета.

– Вам придется придумать что-нибудь другое, – сказал он. – Что-нибудь другое. Нет ли какого безболезненного пути?

– Никакого. Можно попробовать спровоцировать побег из страны, из того района. Но это длинная история. Листовки, пропаганда по радио, денежные приманки. Это хорошо срабатывало во время войны. Придется иметь дело с множеством людей.

– Все это едва ли выполнимо.

– Да. Теперь многое изменилось.

– Так есть еще какой путь? – настаивал он.

Леклерк опять улыбнулся, словно хотел помочь другу, но не умел творить чудеса.

– Агент. Краткосрочная операция. Туда и обратно – неделя на все.

Замминистра сказал:

– Но кого вы найдете для такой работы? В наши-то дни?

– Кого, в самом деле? Дело очень рискованное.

Кабинет замминистра был большой, но темный, с рядами книжных полок. Модернизация дошла до его личной канцелярии, отделанной в современном стиле, и остановилась. Кабинету придется подождать, пока он выйдет на пенсию. В мраморном камине горел газ. На стене висела картина морской битвы, написанная маслом. Были слышны гудки барж в густом тумане. Будто все это происходило у моря.

– Калькштадт довольно близко от границы, – сказал Леклерк. – Мы бы не стали брать самолет из тех, что летают по расписанию. Мы бы организовали учебный полет, сбились с курса. Так делалось прежде.

– Именно так, – сказал замминистра и продолжил:

– Этот ваш человек, который умер…

– Тэйлор?

– Меня не интересует, как его звали. Он был убит, верно?

– Это не доказано, – сказал Леклерк.

– Но вы-то считаете, что его убили?

Леклерк терпеливо улыбнулся:

– Я считаю, что мы оба знаем, как опасно делать обобщающие заключения, когда речь идет о стратегическом решении. Я все же прошу разрешить еще один полет.

Замминистра покраснел:

– Я сказал вам, исключается. Нет! Теперь ясно? Мы говорили об альтернативах.

– Есть одна альтернатива, которая, по-моему, почти не затронет мой Департамент. Это, скорее, дело для вас и Форин Офис.

– Да?

– Дайте намек лондонским газетам. Постарайтесь, чтобы материал давали как можно шире. Напечатайте фотографии.

– И?..

– Наблюдайте за ними. Наблюдайте за восточными немцами и советскими дипломатами, следите за их контактами. Бросьте камень в гнездо и смотрите, что будет.

– Я вам точно скажу, что будет. Протест со стороны американцев, от которого эти стены будут дрожать лет двадцать.

– Естественно. Я забыл об этом.

– Тогда считайте, что вам повезло. Вы предлагали забросить агента.

– Только гипотетически. У нас нет конкретного человека.

– Послушайте, – сказал замминистра с категоричностью многоопытного человека. – Позиция Министра очень проста. От вас поступило донесение. Если оно правдивое, оно должно изменить нашу систему обороны. И вообще оно должно все изменить. Терпеть не могу сенсаций, Министр тоже. Если уж собаки подняли зайца, вы по меньшей мере должны по нему выстрелить.

Леклерк сказал:

– Предположим, я нашел нужного человека, тогда надо изыскивать ресурсы. Деньги, снаряжение. Возможно, расширение штатов. Транспорт. В то время как перелет…

– Почему вы создаете так много трудностей? Насколько я понимаю, вы и ваши люди существуете как раз для таких вещей.

– Это входит в нашу компетенцию. Но нас ведь сокращали, как вы знаете. Мы потеряли много. Некоторые функции нашего Департамента утрачены, если говорить честно. Я никогда не пытался повернуть стрелку часов в обратную сторону. В конце концов, – тонкая улыбка, – наше положение немного анахронистично.

Замминистра поглядел из окна на огни у реки.

– А по-моему, даже очень современное. Ракеты и прочее. Не думаю, чтобы Министру это представлялось анахронизмом.

– Я имею в виду не цель, а способ нападения: потребуется операция по прорыву границы. Со времени окончания войны этого почти никто не делал. Впрочем, это один из приемов тайной войны, который традиционно входит в компетенцию моего Департамента. Или входил.

– К чему вы клоните?

– Я всего только размышляю вслух. Вполне вероятно, что Цирк лучше нас оснащен для подобного дела. Может быть, вам стоит поговорить с Контролем. Мои специалисты по вооружению окажут ему поддержку.

– То есть вы думаете, что сами не справитесь?

– Мой Департамент, в его теперешнем виде, нет. А Контроль может. Если, конечно, Министр не будет против, чтобы подключить еще одно ведомство. Точнее, два. Я не знал, что вас так беспокоит огласка.

– Два?

– Контролю придется доложить в Форин Офис. Это его обязанность. Так же как я докладываю вам. И тогда голова будет болеть у них.

– Если они узнают, – сказал с презрением замминистра, – на другой день это будет обсуждаться в каждом вшивом клубе.

– Такая опасность есть, – признал Леклерк. – Я подозреваю, в частности, что у Цирка нет специалистов по военным объектам. Ракетная установка – это сложное дело: стартовые платформы, пламеотбойные щиты, кабельные трассы; информация об этих вещах требует соответствующей обработки и оценки. Мне кажется, мы с Контролем могли бы объединить силы…

– Это исключено. Вы не умеете работать вместе. Если бы ваше сотрудничество и было успешным, это противоречило бы нашему принципу: не допускать монолита.

– Ах да, конечно.

– Предположим, вы займетесь этим сами; предположим, вы найдете человека; что еще потребуется?

– Дополнительные расчеты. Срочное предоставление средств. Расширение штата. Тренировочный центр. Покровительство Министерства; спецпропуска и полномочия. – И опять укол ножом:

– И небольшая помощь Контроля… мы могли бы получить ее под каким-нибудь предлогом.

Над водой расплывалось жалобное эхо гудящих в тумане кораблей.

– Если иначе нельзя…

– Может быть, вы доложите Министру, – сказал Леклерк.

Пауза. Леклерк продолжал:

– В практическом смысле – нам нужно порядка тридцати тысяч фунтов.

– Подотчетных?

– Частично. По-моему, вы не хотели знать подробности.

– За исключением финансовых. Знаете, подготовьте записку о ваших расходах.

– Отлично. Набросаю в общих чертах.

Снова пауза.

– Едва ли это самая большая сумма по сравнению с риском, – сказал себе в утешение замминистра.

– С потенциальным риском. Мы хотим внести ясность. Я не делаю вид, что убежден. Просто подозрение, очень серьезное подозрение. – Он добавил – не смог сдержаться:

– Цирк бы запросил вдвое больше. Им слишком легко дают деньги.

– Тридцать тысяч фунтов, значит, и наше покровительство?

– И человек. Но я должен найти его сам.

Короткий смешок. Замминистра резко сказал:

– Кое-какие детали Министр знать не захочет. Вам понятно?

– Конечно. По-моему, в основном говорить будете вы.

– А мне кажется, Министр. Вам удалось его сильно встревожить.

Леклерк заметил с ехидной почтительностью:

– Мы не должны так поступать с нашим руководителем, с нашим общим руководителем.

У замминистра было такое выражение лица, будто он не чувствовал, что над ним есть еще начальство. Они встали.

– Кстати, – сказал Леклерк, – о пенсии миссис Тэйлор. Я написал ходатайство в Министерство финансов. Там считают, что нужна подпись Министра.

– Боже мой, почему?

– Вопрос в том, был ли он убит при исполнении.

Замминистра оцепенел.

– Какая бесцеремонность! Вы просите Министра подтвердить, что Тэйлор был убит.

– Я прошу о пенсии для вдовы, – с достоинством возразил Леклерк.

– Он был одним из моих лучших людей.

– Разумеется. Они все лучшие.

Министр не поднял глаз, когда они вошли.

* * *

А инспектор полиции поднялся со стула – маленький, толстый, с выбритой шеей. Он был одет в штатское. Эйвери предположил, что он детектив. Он пожал им руки с видом профессионального соболезнования, усадил их в современные стулья с тиковыми подлокотниками и предложил сигареты в жестяной коробке. Они отказались, тогда он закурил одну сам, и дальше она играла роль как бы удлинителя его коротких пальцев, когда он жестикулировал, и служила инструментом для рисования, когда в наполненном дымом воздухе он принимался очерчивать предметы, о которых говорил. Он то и дело отдавал должное печали Эйвери, погружая подбородок внутрь воротника и бросая интимно-сочувственный взгляд из-под нахмуренных бровей. Вначале он рассказал обстоятельства происшествия, с утомительными подробностями расхваливая усилия полицейских в поисках машины, часто упоминал личную озабоченность начальника полиции, известного англомана, и выразил убеждение, что преступник будет найден и наказан по всей строгости финского закона. Некоторое время он говорил о своей любви к англичанам, восхищался королевой и сэром Уинстоном Черчиллем, рассуждал о преимуществах финского нейтралитета и наконец перешел к разговору о покойнике.

Вскрытие, с гордостью говорил он, завершено, и мистер прокурор (его собственные слова) объявил, что обстоятельства смерти мистера Малаби не дают повода для подозрений, несмотря на значительное присутствие в крови алкоголя. Бармен в аэропорту говорил о пяти порциях Штайнхегера. Он повернулся к Сазерлэнду.

– Он хочет видеть брата? – спросил он, явно предполагая особый такт в обращении в третьем лице.

Сазерлэнд смутился.

– Это как мистер Эйвери, – сказал он, как если бы дело было вне его компетенции. Оба посмотрели на Эйвери.

– Пожалуй, нет, – сказал Эйвери.

– Есть у нас одно затруднение. С установлением личности. – сказал Пеерсен.

– С установлением личности? – повторил Эйвери. – Моего брата?

– Вы видели его паспорт, – вставил Сазерлэнд, – до того как послали мне. В чем затруднение?

Полицейский кивнул:

– Да, да.

Он открыл ящик и вынул несколько писем, бумажник, и какие-то фотографии.

– Его звали Малаби, – сказал он. По-английски он говорил бегло, с тяжелым американским выговором, который хорошо сочетался с сигарой. – У него был паспорт на имя Малаби. Паспорт в порядке, верно?

Пеерсен взглянул на Сазерлэнда. На секунду Эйвери показалось, что озабоченное лицо Сазерлэнда выражайте искреннее сомнение.

– Конечно.

Пеерсен начал раскладывать письма – одни в стопку перед собой, другие обратно в ящик. То и дело, добавляя в пачку письмо, он бормотал: «Так, так» или «Да, да». Эйвери чувствовал, что вспотел, что у него стали влажные ладони.

– Значит, вашего брата звали Малаби? – опять спросил он, закончив перекладывать письма.

Эйвери кивнул.

– Разумеется.

Пеерсен улыбнулся.

– Не разумеется, – сказал он, направив на него свою сигару и дружелюбно кивнув, как если бы предлагал какой-то вопрос на обсуждение. – Все личные вещи, письма, одежда, водительские права – все принадлежит мистеру Тэйлору. Вы знаете что-нибудь о Тэйлоре?

У Эйвери в голове появилась ужасная тяжесть. Конверт, что делать с конвертом? Пойти в уборную, уничтожить, пока не поздно? Но могут остаться следы: конверт был плотный и блестящий. Даже если его разорвать, на поверхности будут плавать кусочки. Он чувствовал, что на него смотрят Пеерсен и Сазерлэнд, ожидая, когда он заговорит, он не мог думать ни о чем, кроме конверта, который оттягивал его внутренний карман.

Ему удалось произнести:

– Нет, не знаю. У нас с братом… – сводным или единоутробным? – …У нас с братом мало было общего. Он был старше. И росли мы, в общем, не вместе. Он работал в самых разных местах, во многих местах, он никогда не мог на чем-нибудь остановиться. Может быть, этот Тэйлор был его другом… который… – Эйвери пожал плечами, мужественно пытаясь дать понять, что Малаби для него тоже был немного загадкой.

– Сколько вам лет? – спросил Пеерсен. Уважение к горю Эйвери начинало таять.

– Тридцать два.

– А Малаби? – быстро спросил он как бы между прочим. – На сколько он лет вас старше?

Сазерлэнд и Пеерсен видели его паспорт в знали возраст. Обычно возраст тех, кто умер, запоминается. Только Эйвери, его брат, понятия не имел, сколько было лет умершему.

– На двенадцать, – рискнул он. – Брату было сорок четыре. Зачем надо было говорить лишние слова?

Пеерсен поднял брови:

– Только сорок четыре? Тогда и паспорт никуда не годится.

Пеерсен повернулся к Сазерлэнду, махнул сигарой в сторону двери на дальнем конце комнаты и со счастливым видом сказал, как если бы закончил давний спор с друзьями:

– Ну, теперь вы видите, почему у меня затруднение с установлением личности.

У Сазерлэнда вид был очень рассерженный.

– Хорошо бы мистер Эйвери взглянул на тело, – предложил Пеерсен, – для уверенности.

Сазерлэнд сказал:

– Инспектор Пеерсен, личность мистера Малаби установлена по паспорту. В Лондоне в Форин Офис подтвердили, что мистер Малаби вписал имя мистера Эйвери как ближайшего родственника. Вы сказали, что в обстоятельствах смерти нет ничего подозрительного. Согласно существующему порядку вы теперь передаете его личные вещи мне на хранение до завершения формальностей в Соединенном Королевстве. Мистер Эйвери, вероятно, может заняться телом своего брата.

Пеерсен как будто раздумывал. Он вытащил остальные бумаги Тэйлора из железного ящика в столе, присовокупил их к тем, что лежали перед ним в стопке. Он позвонил кому-то и говорил по-фински. Через несколько минут младший по чину принес старый кожаный саквояж и опись личных вещей, которую Сазерлэнд подписал. На протяжении всего этого времени ни Эйвери, ни Сазерлэнд не обменялись ни словом с инспектором.

Пеерсен проводил их до самого парадного входа. Сазерлэнд настоял на том, чтобы самому нести саквояж и бумаги. Они пошли к машине, Эйвери ждал, когда Саэерлэнд заговорит, но тот ничего не сказал. Они ехали минут десять. Город был плохо освещен. Эйвери заметил, что дорога была чем-то полита и две полосы были чистые. Середину и канавы все еще покрывал снег. Почему-то вспомнилось, как ездят верхом в Сент-Джеймском парке, чего сам он никогда не делал. Уличные фонари распространяли болезненный неоновый свет, который будто сжимался перед наступающей темнотой. Время от времени Эйвери замечал покатые деревянные крыши, стук трамвая или высокую белую шляпу полицейского.

Изредка он бросал взгляд через заднее стекло.

Глава 7

Вудфорд стоял в коридоре и курил трубку, провожая саркастической улыбкой уходивших сотрудников. Это был его любимый час. Утром было по-другому. По традиции младший состав приходил в полдесятого; офицерские чины – в десять или четверть одиннадцатого. Предполагалось, что старшие сотрудники Департамента засиживаются вечером допоздна, приводя в порядок бумаги. Джентльмены, любил говорить Леклерк, часов не наблюдают. Обычай велся с войны, когда офицеры работали ранним утром, опрашивая летчиков, вернувшихся из разведывательных полетов, или поздней ночью, когда готовили агента к отправке. Младший состав в те дни работал посменно, но не офицеры, которые находились на работе столько, сколько было необходимо. Теперь традиция служила для другого. Теперь случались дни, а часто и недели, когда Вудфорд и его коллеги не знали, чем занять время до пяти тридцати; кроме Хол-дейна, который своими сутулыми плечами поддерживал репутацию Департамента в области исследований. Остальные готовили черновые проекты, которые никогда не рассматривались, тихо пререкались между собой по поводу отпуска, дежурств, обсуждали качество государственной мебели, с излишним рвением обсуждали штатное расписание в своем отделе.

Шифровальщик Берри вошел в коридор, нагнулся и надел велосипедные зажимы.

– Как жена, Берри? – спросил Вудфорд. Мужчина должен быть в курсе всего.

– Очень хорошо, спасибо, сэр. – Он выпрямил спину, провел гребнем по волосам. – Как ужасно, сэр, с Тэйлором.

– Ужасно. Он был хорошим разведчиком.

– Мистер Холдейн запирает сектор регистрации, сэр. Останется допоздна.

– Да? Ну, у нас у всех теперь дел по горло.

Берри понизил голос:

– И босс ночует в учреждении, сэр. Прямо какой-то кризис. Говорят, он поехал к Министру. За ним выслали машину.

– Спокойной ночи, Берри.

Слишком много говорят, сделал заключение Вудфорд в неторопливо зашагал по коридору.

Свет в кабинете Холдейна шел от подвижной настольной лампы. Яркий сноп лучей падал на досье перед ним, высвечивая контуры лица и кисти рук.

– За поздней работой? – спросил Вудфорд.

Холдейн отложил одно досье и взял другое.

– Интересно, как там молодой Эйвери; он справится, наш мальчик. Я слыхал, босс еще не вернулся. Значит, долгое совещание, – говорил Вудфорд, устраиваясь в кожаном кресле. Оно было собственностью Холдейна, он привез его из своей квартиры, чтобы, сидя в нем после обеда, решать кроссворды.

– Почему вы уверены, что он справится? Он еще ни разу ничего такого не делал, – не поднимая глаз, сказал Холдейн.

– Как у Кларка прошло с женой Тэйлора? – спросил теперь Вудфорд. – Как она себя вела, когда услышала?

Холдейн вздохнул, отодвигая досье:

– Он сообщил ей. Вот все, что я знаю.

– Вы не знаете, как она себя вела? Он не сказал вам?

Вудфорд всегда говорил немного громче, чем необходимо, потому что ему приходилось соревноваться с женой.

– Понятия не имею. Насколько я знаю, он пошел один. Леклерк предпочитает не распространяться о таких вещах.

– Я думал, может, с вами…

Холдейн покачал головой:

– Только разве Эйвери.

– То серьезное дело, Эйдриан, оно… возможно?

– Возможно. Увидим, – мягко сказал Холдейн. Изредка он бывал мягким с Вудфордом.

– Ничего нового по поводу Тэйлора?

– Атташе по авиации в Хельсинки нашел Лансена. Тот подтверждает, что передал пленку Тэйлору. Русские его перехватили над Калькштадтом; два МИГа. Преследовали некоторое время, потом удалились.

– Боже, – оцепенело сказал Вудфорд. – Тепепь все становится ясно.

– Ничего подобного; это просто не противоречит тому, что мы знаем, и только. Если район объявлен закрытым, почему его не патрулировать? Скорее всего, его закрыли, чтобы провести учения, маневры на земле и в воздухе. Почему они не заставили Лансена сесть? Из всего этого никаких заключений делать нельзя.

В дверях стоял Леклерк. На нем был чистый воротничок для Министра и черный галстук для Тэйлора.

– Я приехал на машине, – сказал он. – Нам дали одну из министерских на неопределенное время. Министр был очень огорчен, когда узнал, что у нас своей нет. Это «хамбер», с шофером, как у Контроля. Мне сказали, что шофер – человек надежный. – Он посмотрел на Холдейна. – Я принял решение создать Специальный отдел, Эйдриан. Хочу, чтобы вы его возглавили. А исследовательский я на время передам Сэндфорду. Перемена пойдет ему на пользу. – Его лицо расплылось в улыбке, словно он больше не мог сдерживать себя. Он был очень возбужден. – Мы будем забрасывать агента. Министр дал согласие. Немедленно приступаем к работе. Завтра утром я прежде всего хочу видеть завотделами. Эйдриан, вам я выделяю Вудфорда и Эйвери. Брюс, держите связь с мальчиками; свяжитесь с теми, кто прежде готовил наших агентов. Министр финансирует трехмесячные контракты на временное расширение штатов. Никаких лишних расходов, разумеется. Программа обычная: радиосвязь, обращение с оружием, шифры, наблюдение, рукопашный бой и легенда. Эйдриан, нам понадобится дом. Может быть, домом займется Эйвери, когда приедет. Насчет документов я поговорю с Контролем: специалисты по подделке все перешли к нему. Нам понадобится описание границ в районе Любека, донесения беглецов, подробности о минных полях и заграждениях. – Он взглянул на часы. – Эйдриан, мы можем поговорить?

– Скажите мне одно, – сказал Холдейн. – Что об этом знает Цирк?

– Только то, что мы им рассказываем. Почему вы спрашиваете?

– Они знают, что погиб Тэйлор. Все на Уайтхолл знают.

– Возможно.

– Они знают, что Эйвери поехал в Финляндию за пленкой. Очень вероятно, что они заметили донесение о самолете Лансена в Центре безопасности полетов. Они умеют подмечать мелочи…

– Так что же?

– Значит, они могут знать не только то, что мы им скажем?

– Вы придете на завтрашнее собрание? – немного жалобно спросил Леклерк.

– Мне кажется, суть моих обязанностей я понял. Если вы не возражаете, я хотел бы заняться выяснением некоторых вещей. Сегодня вечером и, возможно, завтра.

Леклерк сказал озадаченно:

– Отлично. Чем могу вам помочь?

– Можно будет на час воспользоваться вашей машиной?

– Конечно. Пусть все ездят – для общей пользы. Эйдриан, это вам. – Он вручил ему зеленую карточку в целлофане. – Министр лично подписал.

Можно было подумать, что подпись имела несколько градаций святости.

– Так вы сделаете это, Эйдриан? Возьметесь за это дело?

Холдейн будто не слышал. Он снова открыл досье и с любопытством разглядывал фотографию польского парня, сражавшегося с немцами двадцать лет назад. Молодое строгое лицо, без тени улыбки. На нем, казалось, выражались мысли не о жизни, а о том, как выжить.

– Значит, Эйдриан, – вдруг воскликнул Леклерк с облегчением, – вы приняли вторую присягу!

Холдейн нехотя улыбнулся, будто эти слова вызвали в его памяти нечто, как он думал, давно забытое.

– Похоже, он везде сумеет выжить, – заметил он, заключительным жестом указывая на досье. – Такого убить не просто.

* * *

– Как ближайшему родственнику, – начал Сазерлэпд, – вам предоставлено право заявить о своем желании, как поступить с телом вашего брата.

– Да.

У Сазерлэнда был небольшой дом, окно в его комнате было заставлено цветами в горшках – как на картинке. Только цветами он отличался снаружи и внутри от такого же дома в английском пригороде, скажем Абердина. Пока они шли, Эйвери заметил в окне женщину средних лет в фартуке. Она вытирала пыль. Ему вспомнилась миссис Йейтс со своей кошкой.

– С другой стороны дома у меня приемная, – сказал Сазерлэнд, словно хотел дать понять, что не весь дом купается в роскоши. – Давайте закончим с оставшимися деталями. Я вас долго не задержу. – Это означало, что он не пригласит Эйвери к. ужину. – Как вы предполагаете отправить его обратно в Англию?

Они сели по разные стороны письменного стола. Над головой Сазерлэнда висела акварель: розовато-лиловые холмы отражались в шотландском озере-Я думаю отправить самолетом.

– Вы знаете, что это довольно дорого?

– Я все равно хочу самолетом.

– Чтобы потом похоронить?

– Разумеется.

– Вовсе не «разумеется», – неприязненно возразил Сазерлэнд. – Если бы вашего брата, – произнес он, как бы заключив эти слова в кавычки, но желая доиграть игру до конца, – должны были кремировать, правила воздушной перевозки были бы совершенно другие.

– Понятно. Спасибо.

– У нас в городе есть похоронное бюро, Барфорд и Компания. Один из партнеров – англичанин, женат на шведке. Среди национальных меньшинств шведов здесь очень много. Мы стараемся поддерживать британское землячество. На сегодняшний день я бы рекомендовал вам возвращаться в Лондон как можно скорее. Я предлагаю, чтобы вы меня уполномочили воспользоваться услугами Барфорда.

– Хорошо.

– Как только он получит тело, я отдам ему паспорт вашего брата. Ему потребуется медицинская справка, в которой будет указана причина смерти. Я свяжу его с Пеерсеном.

– Да.

– Ему также понадобится свидетельство о смерти из местного отдела загса. Выходит дешевле, когда занимаешься подобными делами сам. Если для близких деньги имеют значение.

Эйвери ничего не сказал.

– Когда он найдет подходящий рейс, он оформит доверенность на груз и транспортную накладную. Насколько я понимаю, такого рода вещи обычно перевозят ночью. Меньше стоимость перевозки и…

– Меня это устраивает.

– Очень хороню. Барфорд проверит герметичность гроба. Он может быть железным или деревянным. Он также подготовит документ за своей подписью, что гроб не содержит ничего, кроме тела, того самого тела, на которое выписан паспорт и свидетельство о смерти. Я вам рассказываю об этом, потому что вы будете встречать груз в Лондоне. Варфорд все сделает очень быстро, Я позабочусь об этом. У него есть знакомства в чартерных компаниях. Чем скорее он…

– Я понял.

– Я не уверен, что вы поняли. – Сазерлэнд поднял брови, будто Эйвери сказал ему что-то вызывающее. – Пеерсен – человек очень покладистый. Мне не хочется испытывать его терпение. У Барфорда в Лондоне есть аналогичная фирма – ведь речь идет о Лондоне?

– Да.

– Я думаю, какую-то сумму надо отдать ему заранее. Я предлагаю вам оставить деньги под расписку. Что касается личных вещей вашего брата, я так понял, что тот, кто вас послал, хотел получить эти письма? – Он пододвинул их к Эйвери.

Эйвери пробормотал:

– Там была пленки, непроявленная.

Письма он положил в карман. Сазерлэнд осторожно извлек копию описи личного имущества, которую он подписал в полицейском отделении, развернул перед собой и подозрительно провел пальцем сверху вниз по левой колонке, словно проверял чьи-то цифры.

– Пленка здесь не отмечена. Был еще фотоаппарат?

– Нет.

– А-а.

Он проводил Эйвери до двери.

– Скажите тем, кто вас послал, что паспорт Малаби был недействительный. Я получил циркуляр из Форин Офис по поводу группы номеров, двадцати с небольшим. У вашего брата был один из них. Видно, накладка. Я уже готовил донесение, когда из Форин Офис пришел телекс подтверждающий ваше право на личные вещи Малаби. – Он коротко рассмеялся. Он был очень зол. – Это была дичь, конечно. Из Форин Офис никогда бы не отправили такое по собственной воле. Их телекс ничего не значит, если у нас нет полномочий на управление наследством, который посреди ночи вам никто предоставить не мог. Вам есть где остановиться? «Регина» – хорошая гостиница, рядом с аэропортом. И за городом. Я думаю, вы найдете дорогу. Кажется, вашим людям отлично платят.

Быстрым шагом Эйвери удалялся от дома Сазерлэнда, чье сухое враждебное лицо на фоне шотландских холмов врезалось ему в память. В темноте вдоль дороги белели деревянные домики, как тени вокруг операционного стола

* * *

Где-то недалеко от Чаринг Кросс, в подвале одного из тех удивительных домов восемнадцатого века, которые находятся между улицей Вилье и рекой, есть клуб без таблички на дверях. Чтобы в него попасть, нужно спуститься по каменной винтовой лестнице. Перила, так же как и деревянные части дома на Блэкфрайерз Роуд, выкрашены в темно-зеленый цвет и требуют замены.

Члены клуба – странное сборище. Одни из военных, другие – преподаватели, третьи – духовные лица: некоторые – с той ничейной полосы лондонского общества, которая лежит между букмекером и джентльменом. Здесь создается для окружающих, а может, и для них самих образ какого-то пустотелого мужества. Здесь ведутся разговоры и: кодовых слов и выражений, невыносимых для человека с чувством языка. Это место, где старые лица встречаются с молодыми телами, а молодые лица со старыми телами, где напряженность военного времени превратилась в напряженность мирного, и звучат голоса, чтобы заглушить тишину, и поднимаются бокалы, чтобы заглушить одиночество; это место, где встречаются ищущие, ничего не находя, кроме друг друга, кроме утешения от разделенной боли; здесь их усталые, внимательно всматривающиеся глаза могут не видеть горизонт. Они по-прежнему на поле боя; если есть любовь, они находят ее здесь друг в друге, застенчиво, как подростки.

Со времен войны остались все, кроме начальства.

Это маленький клуб, его держит худощавый суровый человек по имени майор Делл; он носит усы и галстук с синими ангелочками на черном фоне. Посетителей он угощает первым бокалом, а они в свою очередь угощают его. Клуб называется «Алиби», и Вудфорд был его членом.

Клуб открыт по вечерам. Приходят около шести, с удовольствием отделяясь от движущейся толпы, украдкой, по уверенно, как люди из сельской местности, когда приезжают, чтобы сходить в театр сомнительной репутации. Вначале вы замечаете то, чего нет: нет серебряных бокалов позади стойки бара, нет книги для посетителей, нет списка членов; нет герба, нет короны, нет названия. Только на выбеленных кирпичных стенах висят несколько фотографий в картонных рамках, как в кабинете Леклерка. Портреты нечеткие, некоторые увеличенные, явно с паспортной фотокарточки, сделанные так, что видны оба уха, как положено по инструкции; на некоторых фотографиях – женщины, несколько – привлекательных, с высокими квадратными плечами и длинными волосами по моде военных лет. На мужчинах самые разные формы; бойцы «Свободной Франции» и поляки вперемежку с их британскими товарищами. Есть летчики. Из портретов англичан пара постаревших лиц все еще появляется в клубе.

Когда вошел Вудфорд, все оглянулись, и обрадованный майор Делл заказал ему пинту пива. Средних лет человек с красным лицом рассказывал о вылете, который он когда-то сделал над Бельгией, но остановился, так как его перестали слушать.

– Привет, Вуди, – сказал кто-то с удивлением. – Как жена?

– Отлично, – добродушно улыбнулся Вудфорд. – Отлично.

Он отпил пива. Присутствующие стали закуривать. Майор Делл сказал:

– Вуди сегодня какой-то хитрый.

– Я ищу кое-кого. Дело малость секретное.

– Мы порядок знаем, – сказал человек с красным лицом. Вудфорд окинул взглядом присутствующих и тихим, таинственным голосом спросил:

– Что делал папа во время войны?

Все недоуменно молчали. Уже было много выпито.

– Мама никому не рассказывала, – неуверенно сказал майор Делл, и все засмеялись.

Вудфорд смеялся с ними, смакуя конспирацию, заново переживая полузабытый ритуал тайных встреч за обеденным столом.

– А как он добился этого? – снова спросил он тем же доверительным тоном.

На этот раз два-три голоса крикнули вместе:

– Это папин секрет!

Они стали шумливее, счастливее.

– Был у нас такой Джонсон, – быстро продолжал Вудфорд, – Джек Джонсон. Я хочу узнать, что с ним стало. Он готовил связистов, один из лучших инструкторов. Вначале он с Холдейном работал в Бовингдоне, потом его перевели в Оксфорд.

– Джек Джонсон! – воскликнул возбужденно человек с красным лицом. – Я у Джека две недели назад купил автомобильное радио! Он держит магазин под вывеской «Честная сделка», на Клэпхэм Бродвей, вот он где. Время от времени заходят сюда. Радиолюбитель-энтузиаст. Низенький такой, говорит всегда глядя вбок?

– Это он, – сказал кто-то. – Друзьям он делает скидку двадцать процентов.

– Мне нет, – сказал человек с красным лицом.

– Это Джек; он живет на Клэпхэм.

Остальные подтвердили: тот самый, и магазин держит на Клэпхэм; король любительского радио, был радиолюбителем еще до войны, мальчишкой; да, на Клэпхэм, уже годами; магазин, видать, денег стоит. В клуб Джек заходит в рождественское время. Вудфорд покраснел от удовольствия, заказал еще пива.

Все сразу заговорили, а майор Делл мягко взял Вудфорда под руку и отвел в другой конец бара.

– Это правда насчет Вилфа Тэйлора? Он действительно погиб?

Вудфорд кивнул, лицо было серьезно:

– Он выполнял задание. Мы думаем, что кто-то вел себя не вполне правильно.

Майор Делл был очень озабочен.

– Ребятам я не говорил. Это их только расстроит. Кто позаботится о его жене?

– Сейчас босс занимается этим. Дело небезнадежное.

– Хорошо, – сказал майор. – Хорошо. – Он кивнул и в знак утешения похлопал Вудфорда по плечу. – Ребятам не будем говорить, пожалуй?

– Конечно.

– У него был счет или два. Ничего особенного. Он любил заходить по пятницам, вечером. – Его голос менялся, сползал, как сползает плохо завязанный галстук. – Счета пришлите. Мы все сделаем.

– Там был ребенок, кажется? Маленькая девочка? – Они возвращались к бару. – Сколько ей?

– Лет восемь. Может, больше.

– Он много говорил о ней, – сказал майор.

Кто-то крикнул:

– Эй, Брюс, когда мы опять ударим по фрицам? Их полно кругом. Ездил с женой летом в Италию – там полно наглых немцев.

Вудфорд улыбнулся:

– Раньше, чем ты думаешь. А теперь давай выпьем.

Разговор затих. Вудфорд жил и действовал. Он по-прежнему выполнял задания.

– Был у нас специалист по рукопашному бою, штабной сержант, валлиец. Тоже низенький.

– Похоже, что это Сэнди Лоу, – предположил человек с красным лицом.

– Сэнди, точно! – Все радостно повернулись к красному лицу. – Валлиец. Мы его звали Рэнди Сэнди.

– Конечно, – удовлетворенно сказал Вудфорд. – И вот что еще – не работал ли он в какой-нибудь спортшколе тренером по боксу?

Он пристально смотрел на них, ничего им не рассказывай и не торопясь, потому что все было так секретно.

– Точно, это Сэнди!

Вудфорд записал, потому что по опыту знал, как часто его подводила память, когда он ей доверялся.

Когда он собрался уходить, майор спросил:

– Как Кларки?

– Очень занят, – сказал Вудфорд. – Хочет, как всегда, загнать работой себя в могилу.

– Ребята много о нем говорят. Хорошо бы он иногда заходил к нам; какая поддержка для ребят, сами знаете. Приободрились бы ребята.

– Скажите мне, – сказал Вудфорд. Они уже стояли у двери. – Вы помните парня по имени Лейзер? Фред Лейзер, поляк? Один из наших. Был на задании в Голландии».

– Еще жив?

– Да.

– Не знаю, чем вам помочь, – неопределенно сказал майор. – Иностранцы перестали приезжать; не знаю – почему. С ребятами мы не говорим об этом.

Вудфорд закрыл за собой дверь и вышел в лондонскую ночь. Огляделся: он любил все, что видел вокруг, – родной город, ради которого он трудился. Он шел неторопливым шагом, пожилой атлет на привычной дистанции.

Глава 8

Эйвери, напротив, шел быстро. Ему было страшно. Едва ли существует страх более цепкий и столь трудно поддающийся описанию, чем тот, который преследует шпиона в чужой стране. Взгляд таксиста, уличная толпа, разновидности формы – полицейский или почтальон? – непонятные обычаи и язык и те .самые звуки, из которых состоял новый мир вокруг Эйвери, усиливали состояние его постоянной озабоченности, обострявшейся, как душевная боль, когда он оставался наедине с собой. Его состояние стремительно менялось – от неуемное паники до раболепной любви, часто с необычайной благодарностью он воспринимал добрый взгляд или слово. Это напоминало зависимость женщины от тех, кого она обманывает. Эйвери отчаянно нуждался в улыбке, выражающей доверие, отпускающей грехи, улыбке одного из окружающих его безразличных лиц. Ему не помогало то, что он говорил сам себе: я им не причиняю вреда, я их защитник. Он двигался среди них, как преследуемый в поисках укрытия и еды.

Он взял такси до гостиницы и попросил комнату с ванной. Перед ним положили журнал, чтобы он зарегистрировался. Он уже прикоснулся пером к бумаге, когда увидел, не более чем десятью строчками выше, написанное аккуратным почерком имя Малаби с разрывом посередине, будто писавший не знал, как оно пишется. Он пробежал строку: адрес – Лондон, профессия – майор (в отставке), пункт назначения – Лондон. Последний момент тщеславия, подумал Эйвери: ложная профессия, ложное звание, но маленький англичанин Тэйлор на секунду присвоил немного славы. Почему не полковник? Или адмирал?

Почему не пожаловать себе пэрство и не расположить свой дом в Парк Лэйн? Даже в мечтах Тэйлор знал свой предел.

Консьерж сказал:

– Швейцар отнесет ваш багаж.

– Простите, – непонятно почему извинился Эйвери и расписался, а тот смотрел на него с любопытством.

Он дал швейцару монетку и только потом понял, что дал целых восемь с половиной шиллингов. Он закрыл дверь спальни. Некоторое время сидел на постели. Это была хорошо спланированная комната, но унылая и неуютная. На двери висело объявление, предупреждающее об опасности воровства, а у кровати – другое, объясняющее, как невыгодно пропускать завтрак в гостинице. На письменном столе лежал туристический проспект и Библия в черном переплете. В номере была маленькая ванная комната, очень чистая, и стенной шкаф с единственной вешалкой для пальто. Он забыл взять с собой книгу. Он не ожидал, что ему придется вынести еще и свободное время.

Ему было холодно, н он хотел есть. Он подумал, что надо принять ванну. Включил воду и разделся. Уже готов был залезть в воду, когда вспомнил, что у него в кармане – письма Тэйлора. Надел халат, сел на кровать и просмотрел их. Одно было из банка о превышении кредита, другое от матери, третье от друга, начинавшееся словами: «3драаствуй, старина Вилф», остальные от женщины. Вдруг ему стало страшно: письма были уликами. Они могли скомпрометировать его. Он решил их сжечь. В спальне была еще одна раковина. Он положил в нее все письма и поднес спичку. Он где-то читал, что следует делать именно так. Среди бумаг была карточка члена клуба «Алиби» на имя Тэйлора, он ее тоже сжег, потом раскрошил пепел рукой и включил воду, вода быстро наполнила раковину. Между кранами торчала железная ручка, которая открывала и закрывала сток. Обгоревшие обрывки писем набились под нее. Раковина засорилась.

Он искал какой-нибудь инструмент, чтобы просунуть под край ручки. Взял было авторучку, но она оказалась слишком толстой, тогда он нашел пилочку для ногтей. После нескольких попыток ему удалось добиться успеха. Вода сходила, обнажая огромное коричневое пятно на эмали. Он попытался оттереть его, вначале рукой, потом щеткой, но оно не уменьшалось. Огонь не мог оставить такое пятно, дело было в особенностях бумаги, может быть, в ней содержались какие-то смолы. Он пошел в ванную, тщетно пытаясь найти какое-нибудь чистящее средство.

Когда он вернулся в спальню, то почувствовал, что запах обгорелой бумаги не улетучился. Он быстро подошел к окну и открыл его. Порыв морозного ветра резанул по голым ногам. Он затянул потуже халат, н тут раздался стук в дверь. Оцепенев от страха, он уставился на дверную ручку, стук раздался вновь, он отозвался и смотрел, как поворачивалась ручка. Это был администратор из приемной.

– Мистер Эйвери?

– Да?

– Извините. Нам нужен ваш паспорт. Для полиции.

– Для полиции…

– Это общий порядок.

Эйвери стоял спиной к раковине. Отчаянно хлопали шторы у открытого окна.

– Можно я закрою окно? – спросил человек.

– Я чувствовал себя неважно. Хотел немного свежего воздуха.

Он нашел паспорт и протянул посетителю. Взгляд того был прикован к раковине, коричневой отметине и черным клочкам, прилипшим к эмали. Как никогда раньше, ему захотелось снова оказаться в Англии.

* * *

Ряд вилл вдоль Западной авеню напоминает ряд розовых надгробий на сером поле. Средний возраст в архитектурном воплощении; их единообразие – в дисциплине старения, ненасильственней смерти и жизни без успеха. Эти дома, взявшие верх над своими обитателями, которых они меняют по своему усмотрению, сами не меняются. Мебельные фургоны почтительно движутся среди них, как похоронные дроги, незаметно вывозя мертвых и привозя живых. Время от времени кто-нибудь из жильцов, вдруг взяв кисть, начинает заниматься покраской деревянных частей или принимается за работу в саду, но его усилия изменяют дом не больше, чем цветы больничный корпус, и трава все равно растет по своим законам, как трава на могиле.

Холдейн отпустил машину и свернул с дороги в сторону Саут Парк Гарденз, где дома стояли полукругом в двух шагах от Западной авеню. Школа, почта, пять магазинов и банк. Он немного сутулился во время ходьбы; черный портфель оттягивал его тощую руку. Он медленно шел но тротуару; над домами возвышалась башня современной церкви; часы пробили семь. Лавка зеленщика на углу, обновленный фасад, самообслуживание. Он прочитал имя на табличке: Смезик. Внутри довольно молодой человек в коричневом халате достраивал пирамиду из пакетов с крупами. Холдейн постучался в стекло. Человек покачал головой и положил сверху еще один пакет. Он опять постучал, более настойчиво. Зеленщик подошел к двери.

– Мне не разрешается ничего продавать, – крикнул он, – вы стучите понапрасну. – Он заметил портфель и спросил:

– Вы от профсоюза?

Холдейн сунул руку во внутренний карман и прижал что-то к стеклу витрины – карточку в целлофане, похожую на сезонный билет. Несколько секунд зеленщик глядел на нее, потом медленно повернул ключ.

– Я хотел бы переговорить с вами конфиденциально, – сказал Холдейн, заходя внутрь.

– Никогда таких не видел, – беспокойно заметил зеленщик. – По-моему, у нас все в порядке.

– Да, все в порядке. Несколько вопросов, связанных с государственной безопасностью. Нас интересует некто Лейзер, поляк. Как я понимаю, он когда-то давно здесь работал.

– Мне придется позвонить папе, – сказал зеленщик. – Я тогда был совсем маленький.

– Понятно, – сказал Холдейн таким тоном, будто он терпеть не мог все молодое.

* * *

Была почти полночь, когда Эйвери позвонил Леклерку. Тот сразу взял трубку. Эйвери представил его себе сидящим на железной койке, с отброшенным одеялом ВВС, с маленьким настороженным лицом, ожидающим новостей.

– Это Джон, – осторожно сказал он.

– Да, да, я знаю, кто вы. – Его рассердило, что Эйвери назвал свое имя.

– Мне кажется, сделка не состоялась. Они не заинтересованы… ответ отрицательный. Пожалуй, скажите тому, кого я видел, маленькому, толстому… скажите ему, что нам не понадобятся услуги его друга здесь.

– Понятно. Не беспокойтесь. – Голос был совершенно незаинтересованный.

Эйвери не знал, что сказать, просто не знал. Он страстно желал продолжения разговора с Леклерком. Он хотел ему рассказать о презрении Сазерлэнда и о паспорте, который был не в порядке. «Те здесь, те, с кем я веду переговоры, довольно обеспокоены всем делом». Он ждал.

Он хотел назвать его по имени, но не мог. В Департаменте не употребляли слово «мистер»; старшие обращались друг к другу по фамилии, а к младшим по имени. Не было определенного стиля обращения к старшим по званию. Поэтому он сказал:

– Вы еще слушаете? – И Леклерк ответил:

– Конечно. Кто обеспокоен? Что не так?

Эйвери подумал: я мог бы назвать его «Директор», но это небезопасно.

– Наш представитель здесь, тот, кто представляет наши интересы… он узнал о сделке. – сказал он. – Он, кажется, разгадал.

– Вы дали понять, что это очень конфиденциально?

– Да, конечно. – Как вообще рассказать о поведении Сазерлэнда?

– Хорошо. Как раз сейчас нам совсем не нужны затруднения с Форин Офис. – Леклерк продолжал другим тоном:

– Здесь у нас дела идут очень хорошо, Джон, очень хорошо. Когда вы вернетесь?

– Я должен решить вопрос о… возвращении домой нашего друга. Множество формальностей. Это оказалось не так просто, как можно было подумать.

– Когда вы закончите?

– Завтра.

– Я пришлю машину за вами в аэропорт. Много чего произошло за последние несколько часов: много хорошего. Вы нам очень нужны. – Леклерк прибавил, чтобы поддержать его:

– А вы молодец, Джон, настоящий молодец.

– Хорошо.

Он предполагал, что ту ночь будет спать беспробудным сном, но приблизительно через час проснулся, бодрый и настороженный. Взглянул на часы: было десять минут второго. Он встал, подошел к окну и посмотрел на покрытый снегом ландшафт, отмеченный темным контуром дороги, ведущей в аэропорт; ему показалось, что он может различить небольшой подъем, где погиб Тэйлор.

Ему было одиноко и страшно. В голове у него смешивались разные картины: ужасное лицо Тэйлора, которое ему едва не пришлось увидеть, обескровленное, с широко раскрытыми глазами, будто желающее поведать о каком-то важном открытии; голос Леклерка, исполненный уязвимого оптимизма; толстый полицейский, разглядывающий его с завистью, будто он был чем-то, что тот не мог позволить себе купить. Он понял, что он из тех, кто плохо переносит одиночество. Одиночество нагоняло печаль, делало его сентиментальным. Он обнаружил, что в первый раз, с тех пор как уехал утром из дома, он думает о Саре и Энтони. Слезы вдруг потекли из его усталых глаз, когда он вспомнил своего мальчика, очки в стальной оправе – игрушечные оковы; он хотел слышать его голос, видеть Сару и привычную домашнюю обстановку. Может быть, стоило позвонить домой, поговорить с ее матерью, спросить о ней. А что, если она больна? Он перенес достаточно волнений за этот день. Его энергия, страх, изобретательность были исчерпаны. Он пережил кошмар: не стоило рассчитывать, что он может сейчас ей позвонить. Он снова лег в постель.

Как он ни пытался, заснуть так и не смог. Веки были горячими и тяжелыми, тело сковала глубокая усталость, но все равно заснуть он не мог. От поднявшегося ветра дребезжали двойные рамы в окне; ему было то слишком жарко, то слишком холодно. Только ему удалось задремать, как он был разбужен плачем, звук мог идти из соседнего номера, мог быть плачем Энтони, или – поскольку он не слышал отчетливо и не был уверен спросонья, какого рода этот звук, – он мог быть металлическим всхлипыванием заводной куклы.

И один раз, незадолго до рассвета, он услышал за дверью скрип половицы, будто кто-то в коридоре сделал шаг, один-единственный, не воображаемый, а настоящий, и он лежал в холодном ужасе, ожидая, что вот-вот повернется дверная ручка или властно постучат люди инспектора Пеерсена. Он напрягал слух и готов был поклясться, что слышал едва уловимый шорох одежды, осторожный вдох, потом наступила тишина. Хотя он долго минуту за минутой вслушивался, ничего больше так и не услышал.

Включив свет, он подошел к стулу, стал искать в пиджаке авторучку. Она лежала на полочке над раковиной. Из портфеля он вынул кожаный несессер, который дала ему Сара.

Усевшись за шатким столиком у окна, он принялся писать любовное письмо девушке, которой могла быть Кэрол. Когда наконец наступило утро, он разорвал письмо на мелкие кусочки и выбросил в уборную. При этом на полу он заметил что-то белое. Это была фотокарточка дочки Тэйлора с куклой, на ней были такие же очки, как у Энтори. Наверно, она была среди его писем. Он подумал, что карточку надо уничтожить, но почему-то не смог. Положил в карман.

Глава 9

Возвращение

Как Эйвери и предполагал, в аэропорту Хитроу его ждал Леклерк, стоя на носках, выглядывая между головами встречающей толпы. Наверно, он как-то договорился с таможней, не без помощи Министерства, и при виде Эйвери вышел вперед в зал и повел его по-хозяйски, как будто обходить формальности для него было обычным делом. Вот такую жизнь мы ведем, думал Эйвери; такой же аэропорт, только с другим названием, те же торопливые встречи с виноватым выражением на лице; мы живем за стенами города, черные монахи из темного дома, на улице доминиканцев. Он ужасно устал. Соскучился по Саре. Хотел попросить у нее прошения, помириться с ней, сменить работу, попробовать все сначала; хотел больше играть с Энтони. Было чувство стыда.

– Я только позвоню. Саре нездоровилось накануне моего отъезда.

– С работы, – сказал Леклерк. – Ладно? У меня встреча с Холдейном через час.

Эйвери показалось, что в голосе Леклерка он уловил фальшивую нотку. Эйвери подозрительно посмотрел на него, но взгляд того был обращен в сторону черного «хамбера» на льготной стоянке. Леклерк подождал, когда шофер откроет для него дверцу; после глупых препирательств Эйвери занял место слева, как того и требовал протокол. Шофер, видимо, утомился от ожидания. Его от них не отделяла перегородка.

– Это – новое, – сказал Эйвери, имея в виду машину.

Леклерк кивнул с привычным видом, как будто приобретение уже перестало быть новым.

– Как дела? – спросил он. Мысли его были далеко.

– Хорошо. Ничего не случилось, я надеюсь? С Сарой?

– С чего бы?

– На Блэйкфрайерз Роуд? – спросил шофер, не поворачивая головы, что он мог бы сделать хотя бы из чувства уважения.

– В штаб, да, пожалуйста.

– Такая чепуха была в Финляндии, – жестко сказал Эйвери. – Документы нашего друга… Малаби… были не в порядке. Форин Офис объявил его паспорт недействительным.

– Малаби? Ах да. Вы о Тэйлоре. Мы все знаем. Теперь все в порядке. Просто кто-то нам хотел помешать. Контроль этим очень огорчен, на самом деле. Прислал свои извинения. Вы даже не представляете себе, Джон, сколько теперь людей на нашей стороне. Вы будете очень полезны, Джон, вы единственный, кто это видел в натуре.

Что видел? – подумал Эйвери. Они опять рядом. То же напряжение, та же физическая тягостность, та же рассеянность. Когда Леклерк повернулся к нему, Эйвери на какую-то ужасную секунду представил себе . что он положит ему руку на колено.

– Вы устали, Джон, это видно. Я знаю, как это бывает. Не волнуйтесь – вы опять с нами. Послушайте, у меня для вас хорошие новости. в Министерстве решили взяться за дело серьезно. Мы должны сформировать особое оперативное подразделение для проведения следующей фазы.

– Следующей фазы?

– Конечно. Человек, о котором я вам говорил. Нельзя оставить все как есть. Мы информацию выявляем, Джон, не просто сопоставляем. Я оживил Особый отдел; вы знаете, что это?

– Его возглавлял Холдейн во время войны, занимался подготовкой…

Леклерк быстро перебил его, из-за водителя:

– …подготовкой коммивояжеров. И теперь он опять его возглавит. Я решил, что вы будете работать с ним. Вы две лучшие головы, какие у меня есть.

Боковой взгляд.

Леклерк изменился. В его манерах появилось новое качество, нечто большее, чем оптимизм или надежда. Когда Эйвери видел его в последний раз, он будто бы жил против течения; теперь он посвежел, у него появилась цель – или новая, или очень старая.

– И Холдейн согласился?

– Я сказал вам. Он работает день и ночь. Не забывайте, что Эйдриан – профессионал. Настоящий технический специалист. Старые мозги для такой работы лучше всего. Вместе с парой молодых.

Эйвери сказал:

– Я хочу поговорить с вами об операции в целом… о Финляндии. Я приду к вам в кабинет после того, как позвоню Саре.

– Приходите сразу, я хочу побыстрей ввести вас в дело.

– Вначале позвоню Саре.

Опять у Эйвери возникло необъяснимое чувство, что Леклерк пытается помешать ему связаться с Сарой.

– С ней все в порядке?

– Насколько я знаю. Почему вы спрашиваете? – Леклерк добавил, успокаивая его:

– Джон, вы рады, что вернулись?

– Да, конечно.

Он опять откинулся на мягком сиденье машины. Заметив его враждебность, Леклерк оставил его на некоторое время в покое. Эйвери принялся разглядывать дорогу и проплывающие мимо в моросящем дожде розовые, цветущие виллы.

Леклерк говорил опять тем своим тоном, как на совещании:

– Я хочу, чтобы вы приступали немедленно. Если можете, завтра. Ваш кабинет готов. Нужно много сделать. Этот человек, которого мы посылаем, – Холдейн включил его в игру. Уже будет что-то известно, когда приедем. С сегодняшнего дня вы подчиняетесь Эйдриану. Я уверен, что вам это приятно. Наше начальство согласилось выдать вам спецпропуск Министерства. Такой же, как у них в Цирке.

Эйвери отлично знал, как Леклерк строит свою речь; он, бывало, ограничивался косвенными намеками, предлагая сырье, которое должен преобразовать в своей голове уже потребитель, но не он сам, поставщик.

– Я хочу поговорить с вами об этом деле в целом. После того, как позвоню Саре.

– Хорошо, – мягко сказал Леклерк. – Приходите, и мы поговорим. Почему не придете сразу? – Он смотрел на Эйвери, повернув к нему все лицо – нечто лишенное глубины, как. лунный лик, вырезанный на бумаги. – Вы отлично поработали, – сказал он великодушно. – Я надеюсь, так будет продолжаться и впредь. – Они въехали в Лондон. – Цирк нам кое в чем помогает, – добавил он. – Им, видимо, хочется быть полезными. Всего они не знают, конечно. Министр был непреклонен.

Они пошли по Ламбет Роуд, на одном конце которой расположились владения Бога войны – Имперский военный музей, на другом – школы, между ними – больницы; кладбище, обнесенное железной сеткой, как теннисный корт. Трудно сказать, кто здесь живет. Для людей слишком много домов, для детей слишком большие школы. Больницы, может, и полны, но окна зашторены. Пыль стоит везде, как пыль войны. Стоит над низкими фасадами, душит траву на могилах: она заставила уйти всех, кроме тех, кто замешкался в темных углах, как призраки солдат, или тех, что сидят в ожидании, без сна, за своими освещенными желтым светом окнами. Эта дорога выглядит так, словно часто бывала заброшенной. Те немногие, кто вернулся, принесли с собой что-то из мира живых, смотря но тому, где бывали. Один – кусочек вспаханного поля, другой – террасу в стиле Георга IV, амбар или склад; или паб под названием «Лесные цветы».

Дорога эта заполнена учреждениями верующих. Одному покровительствует дева Мария Утешительница, другому – архиепископ Амиго. Все то, что не больница, не школа, не паб и не семинария, во власти пыли – оно мертво… Есть тут магазин детских игрушек с висячим замком на двери. Эйвери оглядывал витрину каждый день по дороге на работу, игрушки ржавели на полках. Витрина становилась все грязнее, покрывалась полосками – следами детских пальцев… Есть тут приемная зубного врача. Эйвери смотрел на дома из машины, подсчитывая их, когда они оставались позади, думая, что, может, больше их не увидит, если уйдет из Департамента… Есть тут склады за оградами, опутанными колючей проволокой, и заводы, которые ничего не производят. На одном из них регулярно гудел гудок, но, казалось, некому было его услышать. Есть тут полуобвалившаяся стена со старыми военными плакатами – армия зовет тебя куда-то… Они обогнули Сент-Джордж-серкус и выехали на Блэйфрайерз Роуд, здесь они уже дома.

Когда они приблизились к своему учреждению, Эйвери ощутил, что произошли перемены. В какой-то момент ему представилось, что даже трава на их неприглядной лужайке стала гуще и ожила за его короткое отсутствие; что бетонные ступени у парадного, которым даже в середине лета удавалось выглядеть мокрыми и грязными, теперь были чисты и гостеприимны. Словом, он уже почувствовал, прежде чем войти в здание, что новый дух проник в Департамент.

Этот дух затронул самых смиренных сотрудников. Пайп, на которого, несомненно, произвела впечатление черная служебная машины и неожиданная беготня занятых людей, выглядел торжественным и бодрым. В первый раз он не заговорил про крикет. Лестница была наполирована мастикой.

В коридоре им встретился Вудфорд. Он спешил. У него в руках было несколько папок с красными предупреждающими надписями на обложках.

– Привет, Джон! Так вы благополучно приземлились? Хорошо провели время? – Похоже, он действительно был рад встрече. – Как сейчас Сара?

– Он отлично справился, – быстро сказал Леклерк. – У него было очень трудное дело.

– Ах да; бедняга Тэйлор. Вы нам понадобитесь в новом отделе. Вашей жене придется потерпеть одной неделю-другую.

– Что это он сказал про Сару? – спросил Эйвери.

Он вдруг испугался. Заторопился но коридору. Леклерк звал его, но он не обернулся. Он вошел в свой кабинет и остановился в оцепенении. На столе стоял второй телефон, а сбоку, у стены – железная койка, как у Леклерка. Рядом с новым аппаратом лежал список экстренных телефонов. Те, которыми следовало пользоваться ночью, были отпечатаны красным цветом. На обратной стороне двери висел двухцветный плакат с человеческой головой в профиль. На верхней части головы была надпись: «Держи в голове», а на губах: «Держи на замке». Он не сразу понял, что плакат призывал хранить тайну и не был какой-то ужасной шуткой по поводу Тэйлора. Он поднял трубку и стал ждать. Вошла Кэрол с бумагами на подпись.

– Как все прошло? – спросила она. – Босс, кажется, доволен. – Она стояла очень близко от него.

– Прошло? Пленки нет. Ее не было среди вещей. Я думаю подать в отставку, я принял решение. Почему этот гнусный телефон не работает?

– Они, наверное, не знают, что вы вернулись. Тут в бухгалтерии рассматривали вашу заявку на оплату такси. Она под вопросом.

– Такси?

– От вашей квартиры до учреждения. В ту ночь, когда погиб Тэйлор. Они говорят, что это слишком.

– Послушайте, пойдите разбудите телефонисток, они, видно, крепко спят.

Сара взяла трубку сама.

– Ах, слава Богу, это ты.

Эйвери сказал: да, он приехал час назад. «Сара, послушай, с меня хватит, я хочу сказать Леклерку…» Но прежде, чем он успел закончить, она взорвалась:

– Джон, скажи ради Бога, чем ты занимаешься? К нам приходили из полиции, детективы; они хотят поговорить с тобой, их интересует покойник, которого привезли в аэропорт в Лондон; кто-то по имени Малаби. Они говорят, его отправили из Финляндии с фальшивым паспортом.

Он закрыл глаза. Он хотел положить трубку, отнял ее от уха, но продолжал слышать голос жены, который повторял: «Джон, Джон. Они говорят, он твой брат; гроб адресован тебе, Джон; какая-то похоронная фирма в Лондоне должна была все для тебя сделать… Джон, Джон. ты меня слышишь?»

– Послушай, – сказал он, – все в порядке. Я сейчас займусь этим.

– Я сказала им про Тэйлора: я должна была.

– Сара!

– А что я еще могла сделать? Они думали, я преступница, не знаю что; мне не верили, Джон? Они спросили, как могут с тобой связаться; я должна была сказать, что не знаю; я даже не знала, в какой ты стране и каким самолетом улетел; я была больна, Джон, мне было очень плохо, у меня был проклятый грипп, и я забыла принять таблетки. Они пришли посреди ночи, двое. Джон, почему они пришли ночью?

– Что ты им сказала? Именем Христа, Сара, что еще ты им сказала?

– Не ругай меня! Это я должна ругать тебя и твой скотский Департамент! Я сказала, что ты делаешь что-то секретное; тебе пришлось уехать за границу по делам Департамента… Джон, я даже не знаю, как он называется!.. Я сказала, что тебе позвонили ночью и ты уехал. Из-за курьера, которого звали Тэйлор.

– Ты с ума сошла, – закричал Эйвери, – ты совершенно ненормальная. Я же тебя просил никому не говорить!

– Джон, но они же полицейские! То, что они знают, не может повредить. – Она плакала, он слышал слезы в голосе. – Джон, пожалуйста, приезжай. Мне так страшно. Ты должен оставить это и снова взяться за издательское дело; мне все равно, что ты делаешь, но…

– Не могу. Это ужасно серьезно. Куда более серьезно, чем ты можешь себе представить. Прости, Сара, но я просто не могу уехать с работы. – И он жестоко добавил, ложь для пользы дела:

– Ты все поставила под удар.

Последовала долгая пауза.

– Сара, мне придется разобраться, может, что-то исправить. Позвоню позже.

Когда наконец она ответила, он услышал в ее голосе ту же бесстрастную покорность, с которой она послала его паковать вещи:

– Ты забрал чековую книжку. У меня нет денег.

Он сказал ей, что пришлет. «У нас машина, – добавил он, – специально для этого дела, с шофером.» Собираясь повесить трубку, он услышал, как она сказала:

– Я думала, у вас полно машин.

Он влетел к Леклерку в кабинет. Холдейн стоял с другой стороны стола в еще мокром от дождя плаще. Они склонились над каким-то досье. Страницы были истрепанные, порванные.

– Тело Тэйлора! – выкрикнул он. – Оно в аэропорту, в Лондоне. Вы все испортили. К Саре приходили! Посреди ночи!

– Обождите! – оборвал его Холдейн. – Это не повод, чтобы сюда врываться, – сказал он с гневом. – Обождите.

Он не любил Эйвери. Он вернулся к досье, не обращая на него внимания.

– Вообще не повод, – пробормотал он и, обращаясь к Леклерку, добавил:

– По-моему, Вудфорд уже делает успехи. С рукопашным боем все в порядке; он слышал про радиста, одного из лучших. Я помню его. Гараж называется «Червонный король» и явно процветает. Мы навели справки в банке; нам старались помочь, хотя деталей они не знают. Он не женат. Любит женщин, как все поляки. Интереса к политике нет, хобби у него нет, долгов нет, жалоб нет. Будто нет его самого. Говорят, что он хороший механик. Что касается его характера… – он пожал плечами. – Что мы вообще знаем о людях?

– Но что о нем сказали? Боже мой, невозможно же пятнадцать лет прожить в обществе и не оставить о себе хоть какое-то впечатление. Ведь был зеленщик – Смезик, так? – он жил у них после войны.

Холдейн позволил себе улыбнуться:

– Сказали, что работал он хорошо и был очень вежлив. Все говорят, что он вежливый. Вот что им запомнилось: как только выдавалась свободная минутка, он шел на задний двор поразмяться, с теннисной ракеткой.

– Вы видели гараж?

– Конечно, нет. Я не был поблизости. Думаю пойти туда вечером. По-моему, у нас другого выбора нет. В конце концов, этот человек числится в нашем активе уже двадцать лет.

– Больше ничего вам не удалось узнать?

– Остальное нам придется делать через Цирк.

– Тогда пусть Джон Эйвери уточнит подробности. – Леклерк будто позабыл, что Эйвери в комнате. – Что касается Цирка, с ними буду разговаривать я.

Его внимание привлекла новая карта на стене, план города Калькштадта с церковью и железнодорожной станцией. Рядом висела старая карта Восточной Европы. Ракетные базы, существование которых было установлено, здесь были соотнесены с предполагаемым объектом южнее Ростока. Пути снабжения и последовательность управления, порядок введения в бой поддержки оружием – все это было обозначено цветными шерстяными нитками, натянутыми на булавки. Некоторые из них вели в Калькштадт.

– Хорошо, правда? Это все сделал вчера Сэндфорд, – сказал Леклерк. – Он хорошо умеет делать такие вещи.

На его столе лежала новая указка светлого дерева. Она была похожа на гигантскую иглу с продетой в ушко петлей из адвокатской ленточки. У него стоял новый телефон зеленого цвета, красивее, чем у Эйвери, с надписью: «Тайна разговора НЕ гарантируется». Некоторое время Холдейн и Леклерк изучали карту, то и дело заглядывая в папку с телеграммами, которую Леклерк держал раскрытой обеими руками, как держит псалтырь мальчик в хоре.

Наконец Леклерк повернулся к Эйвери и сказал:

– Что там, Джон?

Они ждали, когда он будет говорить. Он почувствовал, что злость поутихла. Ему хотелось удержать ее, но она ускользала. Он хотел крикнуть с возмущением: «Как вы смеете втягивать мою жену?» Он хотел потерять над собой контроль, но не мог. Его внимание притягивала карта.

– Ну что?

– К Саре приходили из полиции. Ее разбудили посреди ночи. Двое. Ее мать была у нас. Их интересовал покойник, которого привезли в аэропорт, тело Тэйлора. Они знали, что паспорт фальшивый, и думали, что она имеет к этому отношение. Ее разбудили», – запнувшись, повторил он.

– Мы все знаем. Теперь все в порядке. Я как раз собирался вам сказать об этом. Тело покойного разрешили везти дальше.

– Не правильно втягивать в это Сару.

Холдейн быстро поднял голову:

– Что вы хотите этим сказать?

– Мы не способны решать такого рода задачи. – Это звучало как дерзость. – Нам не следует браться за такое дело. Мы должны передать его Цирку, Смайли или еще кому-нибудь – это их дело, не наше. – С усилием он продолжал:

– И тому донесению я не верю. Не верю, что оно правдивое! Меня не удивит, если вдруг выяснится, что того беглеца вообще не существует, что Гортон все придумал! Я не верю, что Тэйлор был убит!

– Это все? – сурово спросил Холдейн. Он был очень раздражен.

– Эта игра не для меня. Операция то есть. В ней все не правильно.

Он посмотрел на карту и на Холдейна, потом глуповато засмеялся:

– В то время как я охотился за покойником, вы охотились за живым человеком! Здесь-то просто, в конторе мечтателей… а там – люди, живые люди!

Леклерк легонько сжал руку Холдейна повыше локтя, словно хотел сказать, что справится сам. Он выглядел невозмутимо. Возможно, он с удовлетворением отмечал симптомы болезни, которой он еще раньше поставил диагноз.

– Идите к себе, Джон, у вас было перенапряжение.

– А что мне сказать Саре? – Он говорил с отчаянием.

– Скажите, что больше ее беспокоить не будут. Скажите, это была ошибка… скажите все, что хотите. Поешьте чего-нибудь горячего и возвращайтесь через час. От того, чем кормят в самолетах, толку нет. Вернетесь, тогда мы и послушаем остальные новости.

Леклерк улыбался той же самой аккуратной, кроткой улыбкой, с которой он стоял посреди погибших летчиков. Уже в дверях Эйвери услышал свое имя, произнесенное мягко, с любовью: он остановился и обернулся. Леклерк оторвал руку от стола и, описав полукруг в воздухе. указал на комнату, в которой они находились.

– Я расскажу вам кое-что, Джон. Во время войны мы сидели на Бэйкер-стрит. У нас был погреб, и Министерство оборудовало его как чрезвычайный оперативный штаб. В этом погребе мы с Эйдрианом провели немало времени. Немало времени. – Он посмотрел на Холдейна. – Помните, как раскачивались керосиновые лампы, когда падали бомбы? Бывало так, Джон, что самый расплывчатый слух побуждал нас к действию. Единственный намек – и мы шли на риск. Посылали человека, а то и двух, если надо, и они могли не вернуться. Может, там и не было ничего. Слухи, догадки, зацепка, которая потянет ниточку, очень легко забывается, на чем строится разведка: на везении и риске. Глядишь, там повезло, потом еще где-то угадаешь. Иногда случайно натыкались на что-то похожее: могла быть серьезная штука, могла быть просто тень. Намек мог дать крестьянин из Фленсбурга или наш военный чин, но всегда оставалась вероятность, которую нельзя сбрасывать со счетов. Были инструкции: подыскать человека и забросить. Так мы и делали. И многие не приходили обратно. Их посылали, чтобы рассеять сомнения, понимаете? Мы посылали их, потому что почти ничего не знали. У всех нас бывают такие моменты, Джон. Не думайте, что это всегда просто. – Едва заметная улыбка. – У нас часто бывали колебания, как у вас. Приходилось преодолевать их. Мы называли это второй присягой. – Он непринужденно облокотился о стол. – Вторая присяга, – повторил он. – Ладно, Джон, если вы хотите ждать, когда начнут падать бомбы, когда на улице будут гибнуть люди… – Он вдруг стал серьезным, словно раскрывал свою веру. – Я знаю, в мирное время гораздо тяжелее. Требуется мужество. Мужество иного рода.

Эйвери кивнул.

– Извините, – сказал он.

Холдейн смотрел на него с неприязнью.

– Директор хочет сказать, – ядовито сказал он, – что если вы желаете остаться в Департаменте и работать – работайте. Если вы желаете культивировать свои эмоции – отправляйтесь в другое место, где вам никто не будет мешать. Нам слишком много лет, чтобы возиться с такими людьми, как вы.

Эйвери продолжал слышать голос Сары, продолжал видеть ряды домишек, над которыми повис дождь; он попробовал представить свою жизнь с Сарой без Департамента. Он понял, что уже слишком поздно: так же, как было всегда, потому что он пошел к ним за тем малым, что они могли ему дать, а они забрали у него то малое, что у него было. Он чувствовал, как усомнившийся в вере священнослужитель, что то, что содержалось в его сердце, было надежно заперто в том уголке, куда он прежде мог отступить: теперь такого уголка не было. Он посмотрел на Леклерка, потом на Холдейна. Они были его коллеги. Узники молчания, они втроем работали бок о бок, прокладывали путь в безводной пустыне я любое время года, чужие люди, нуждающиеся друг в друге на заброшенной земле, утратившей веру.

– Вы слышали, что я сказал? – сурово спросил Холдейн.

Эйвери пробормотал:

– Извините.

– Вы не были на войне, Джон, – мягко сказал Леклерк. – Вы не понимаете, как это бывает. Вы не понимаете, что такое воинский долг.

– Я знаю, – сказал Эйвери. – Извините. Я хотел бы взять машину, не более чем на час… что-то послать Саре, если можно.

– Конечно.

Он обнаружил, что забыл о подарке для Энтони.

– Извините, – опять сказал он.

– Кстати… – Леклерк выдвинул ящик стола и вынул конверт. С видом благодетеля вручил его Эйвери. – Это ваш спецпропуск, выписан в Министерстве. Как удостоверение. На ваше имя. Он вам может понадобиться в ближайшие недели.

Это был кусок толстого картона в целлофане, зеленый, книзу темнее. Его имя было напечатано заглавными буквами на электрической машинке: м-р Джон Эйвери. Надпись предоставляла предъявителю полномочия наводить справки от имени Министерства. Стояла подпись красными чернилами.

– Спасибо.

– Это вам очень поможет; – сказал Леклерк. – Здесь подпись Министра. Он пользуется красными чернилами. Такая традиция.

Он вернулся в свой кабинет. Иногда ему чудилось, что он один, и перед ним пустая аллея, и какая-то сила гонит его вперед, как отчаяние – к небытию. Порой ему казалось, что он спасается бегством, но бежит во вражеский стан, жаждая, чтобы боль от ударов врага доказала, что он еще существует; жаждая, чтобы тень настоящей цели осенила его жалкие действия; жаждая, как сказал однажды Леклерк, пожертвовать совестью, чтобы обрести Бога.

Часть третья.

МИССИЯ ЛЕЙЗЕРА

От бремени Мира в прохладные воды Войдем и на время забудем невзгоды.

Руперт Брук, 1914 г.

Глава 10

Прелюдия

Холдейн вышел из «хамбера» у авторемонтной мастерской.

– Меня не ждите. Вы должны отвезти Леклерка в Министерство.

Он торопливо зашагал по асфальту мимо желтых бензоколонок и дребезжащих от ветра рекламных щитов. Вечерело, накрапывал дождь. Мастерская была небольшой, но очень аккуратной: с одной стороны – витрины с запчастями, с другой – ремонтный цех, а в центре возвышалась башня, служившая жилым домом. Башню венчало сердце из горящих лампочек, которые все время меняли цвет. Где-то неподалеку визжал токарный станок. Холдейн вошел в приемную. Помещение было просторное, стены обшиты шведским дубом. Там никого не было. Пахло резиной. Он позвонил и начал отчаянно кашлять. Бывало, что приступы кашля донимали его, тогда он прижимал руку к груди, и у него на лице появлялось покорное выражение привычного к собственным страданиям человека.

Кроме календарей с красотками на стене висело небольшое, написанное от руки объявление, похожее на любительскую рекламу: «Святой Христофор и все ангелы заступники! Да храните нас от аварий на дорогах. Ф. Л.». В клетке у окна нервно метался попугай. Первые капли дождя лениво забарабанили по стеклу. В комнату вошел юноша лет восемнадцати, с черными от машинного масла пальцами. На нагрудном кармане его комбинезона красовалось увенчанное короной красное сердечко.

– Добрый вечер, – сказал Холдейн. – Прошу прощения, я разыскиваю одного старого знакомого, моего приятеля. Мы виделись последний раз уже очень давно. Его зовут Лейзер. Фред Лейзер. Я думал, не знаете ли вы что-нибудь…

– Сейчас позову, – сказал юноша и исчез.

Холдейн терпеливо ждал, разглядывая календари, гадая, кто их сюда повесил – этот юноша или Лейзер. Дверь открылась снова. Вошел Лейзер. Холдейн узнал его по фотографии. Он действительно почти не изменился за двадцать лет. Лишь вокруг глаз рассыпались мелкие морщинки и стали пожестче уголки рта.

Комната освещалась сверху ровным светом, не отбрасывавшим теней. На первый взгляд па бледном лице Лейзера читалось только одиночество.

– Чем могу вам служить? – спросил Лейзер. Он стоял прямо, почти пo-военному.

– Привет! Вы не помните меня?

Лейзер взглянул на него так, будто его попросили назвать цену за какую-то работу, – невозмутимо, но настороженно.

– Вы меня ни с кем не путаете?

– Нет.

– Тогда мы встречались очень давно, – сказал он наконец. – У меня хорошая память на лица.

– Двадцать лет назад, – сказал Холдейн и откашлялся с виноватым видом.

– Значит, во время войны?

Небольшого роста, очень подтянутый, он несколько напоминал Леклерка. Его вполне можно было принять за официанта. Слегка закатанные рукава рубашки обнажали волосатые руки. На нем была дорогая сорочка с монограммой на кармашке. На одежде он явно не экономил. Носил золотой перстень и часы с золотым браслетом. Он очень следил за своей внешностью. Холдейн даже почувствовал запах лосьона, которым тот пользовался. Длинные густые каштановые волосы ровной челкой обрамляли лоб. Он зачесывал их назад, и на висках они слегка курчавились. Отсутствие пробора лишь подчеркивало славянский тип лица. Хотя он держался прямо, в движениях ощущалась какая-то свобода, у него была походка вразвалку, как у матроса. На этом сходство с Леклерком заканчивалось. Несмотря на внешний лоск, в нем угадывался человек с хорошими руками, знающий, как завести машину в холодный день; вообще он производил впечатление недалекого человека, которому, впрочем, пришлось повидать свет. Он носил галстук в клеточку.

– Вы должны меня помнить, – вкрадчиво сказал Холдейн.

Лейзер внимательно посмотрел на его впалые щеки в красноватых пятнах, на этого сгорбленного, беспокойного человека, постоянно перебирающего пальцами, и вдруг лицо его изменилось – он узнал Холдейна, но было видно, что узнавание причинило ему боль, будто он опознал тело погибшего друга.

– Неужто вы капитан Хокинс?

– Он самый.

– Боже мой, – сказал Лейзер в оцепенении, – так это вы про меня расспрашивали?

– Мы ищем какого-нибудь человека с опытом, вроде вас.

– Зачем он вам понадобился, сэр?

Лейзер так и не пошевелился. О чем он думал, сказать было трудно. Он не спускал с Холдейна глаз.

– Для дела, у нас для него есть работенка.

Лейзер улыбнулся, словно вновь погрузился в прошлое. Он кивнул головой в сторону окна: «Там?» Он имел в виду – по ту сторону дождя.

– Да.

– А как насчет обратной дороги?

– Правила те же. Этот вопрос решает человек на задании сам. Как на войне.

Он сунул руки в карманы, нащупал сигареты и зажигалку. Попугай в клетке забормотал.

– Как на войне. Вы курите? – Он вынул сигарету и закурил, закрывая пламя ладонями, будто дул сильный ветер, спичку небрежно бросил на пол. – Боже мой, – повторил он, – двадцать лет. Тогда я был мальчишкой, совсем мальчишкой».

– Надеюсь, вы не жалеете о том времени, – сказал Холдейн. – Может быть, пойдем чего-нибудь выпьем?

Он протянул Лейзеру визитную карточку. Новенькую, только отпечатанную: «Капитан Хокинс». Под фамилией был номер телефона.

Лейзер взглянул на карточку и пожал плечами.

– Я не против, – сказал он и опять улыбнулся, на этот раз скептически. – Но вы зря теряете время, капитан.

– Может, у вас есть какие знакомые, еще с войны, кто пошел бы на это?

– У меня мало знакомых, – ответил Лейзер.

Он снял с вешалки пиджак и темно-синее нейлоновое пальто, потом сделал шаг к двери и предупредительно открыл ее перед Холдейном, точно хотел соблюсти этикет. Его прическа была безупречной, волосы лежали плотно, как перышки у птицы.

Паб был на другой стороне авеню; Они поднялись на пешеходный мостик. Был час пик, и автомашины под ними грохотали как гроза, отчего крупные холодные дождевые капли казались естественными. Мостик дрожал от шума. Паб в стиле Тюдоров украшали новые медные фигуры лошадей и отполированный до блеска корабельный колокол. Лейзер заказал коктейль «Белая леди». Он сказал, что не пьет ничего другого:

– Послушайте меня, капитан: всегда лейте что-нибудь одно. Тогда все будет о'кэй. Ну, поехали!

– Тот, кого мы возьмем, должен хорошо знать все хитрости, – сказал Холдейн. Они сидели в углу у камина. Точно так же они могли бы говорить о торговле. – Это очень сложная работа. И платят теперь значительно больше, чем во время войны. – Он мрачно улыбнулся. – Платят по нынешним дням очень много.

– Но ведь не все измеряется деньгами.

Это гордое выражение Лейзер позаимствовал у англичан.

– Вас помнят. Те, кого вы уже забыли, не помните, как зовут, если даже и знали раньше. – Его тонкие губы скривились в малоубедительной улыбке, ведь уже многие годы ему не приходилось никого обманывать. – Вы оставили о себе хорошую память, Фред, настоящих профессионалов, как вы, было немного. Даже за прошедшие двадцать лет.

– Неужели ребята меня еще не забыли? – Он был благодарен им за это и смущен, как будто не заслужил, чтобы о нем побили. – Я ведь тогда был совсем мальчишкой, – проговорил он. А кто сейчас еще есть, кто остался?

Не сводя с него глаз, Холдейн сказал:

– Я предупреждал: правила игры те же, Фред. Только необходимая информация – все по-прежнему. – Голос был строгим.

– Боже мой, – проговорил Лейзер. – Все по-прежнему. А наш отдел все такой же большой?

– Даже больше. – Холдейн принес еще одну «Белую леди». – Политикой интересуетесь?

Лейзер приподнял свободную руку и уронил ее на стол.

– Как все мы здесь, в Англии.

В его тоне проскользнул дерзкий намек, что он ничем не хуже Холдейна.

– Я имею в виду, – продолжал Холдейн, – в широком смысле. – Он стал кашлять сухим кашлем. – Ведь, в конце концов, они захватили вашу страну? – Лейзер не ответил. – Что вы думаете, скажем, о Кубе?

Холдейн не курил, но купил в баре сигареты, которые любил Лейзер. Тонкими пальцами уже очень немолодого человека он распечатал пачку и протянул через стол. Не дожидаясь ответа, заговорил снова:

– Видите ли, о том, что происходило на Кубе, американцы знали. Весь вопрос в информированности. Поэтому они и действовали. Они, безусловно, проводили разведывательные полеты. Но это не всегда возможно. – Он снова усмехнулся. – Не знаю, что бы они делали без этих полетов.

– Это точно, – Лейзер машинально кивнул головой. Холдейн смотрел в сторону.

– Они могли бы и завязнуть, – продолжал Холдейн, потягивая виски. – Кстати, вы не женаты?

Лейзер усмехнулся, поднял руку над столом и покачал кистью в разные стороны, будто изображая самолет.

– И да, и нет, – сказал он. Его галстук в клеточку украшала массивная золотая булавка в форме хлыста для верховой езды. Он пересекал крест-накрест длинную лошадиную голову. Довольно нелепое сочетание.

– А вы женаты, капитан?

Холдейн отрицательно покачал головой.

– Значит, нет, – произнес Лейзер и повторил:

– Значит, нет.

– Ну, всякие были, в общем, ситуации, – продолжал Холдейн, – когда допускались очень серьезные ошибки, потому что не было достоверных сведений или были неполные. Ведь даже мы не можем себе позволить везде держать своих людей постоянно.

– Разумеется, – вежливо согласился Лейзер.

Паб заполнялся людьми.

– Может, вы знаете, куда бы мы еще могли пойти поговорить? – спросил Холдейн. – Мы бы поужинали, вспомнили наших ребят. Или у вас вечер занят? – В низших сословиях ужинают рано.

Лейзер взглянул на часы.

– Я свободен до восьми, – ответил он. – Вам надо что-то делать с вашим кашлем, сэр. Такой кашель – штука опасная.

Часы у него были золотые, с циферблатом черного цвета, с табло, показывающим фазы Луны.

* * *

Замминистра тоже очень дорожил своим временем и был недоволен, что пришлось задержаться допоздна.

– По-моему, я уже докладывал вам, – говорил Леклерк, – что Форин Офис ужасно неряшливо оформляет паспорта нашим оперативным сотрудникам. Там взяли себе за правило по каждому случаю запрашивать Цирк. Как вы понимаете, у нас нет официального статуса; мне очень неприятно об этом говорить, но ведь у них самое смутное представление о нашей работе. Мне пришло в голову, что для моего Департамента было бы значительно удобней заказывать такие паспорта непосредственно через вашу личную канцелярию. И нам бы не приходилось всякий раз обращаться в Цирк.

– Что значит – неряшливо?

– Как вы помните, мы послали покойного Тэйлора под другим именем. Форин Офис аннулировал его оперативный паспорт за несколько часов до того, как он покинул Лондон. По-моему, это прокол Цирка. Паспорт, сопровождавший тело покойного, по прибытии в Соединенное Королевство был признан недействительным. Из-за этого у нас возникли чудовищные неприятности. Мне пришлось послать одного из моих лучших людей, чтобы все уладить, – соврал он. – Я уверен, что, если Министр настоит на нововведении, Контроль возражать не будет.

Замминистра ткнул карандашом в сторону двери, ведущей в личную канцелярию:

– Поговорите там. И что-нибудь решите. Все выглядит очень глупо. С кем вы имеете дело в Форин Офис?

– С Де Лилем, – с готовностью ответил Леклерк, – в общем отделе. И со Смайли в Цирке.

Замминистра записал имена.

– Никогда не знаешь, с кем там следует иметь дело, – слишком много о себе понимают.

– Возможно, мне придется обратиться в Цирк за технической помощью – нам понадобится передатчик, еще кое-что. Из соображений безопасности я воспользуюсь легендой, расскажу, что намечается учебное мероприятие.

– Легендой? Ну да, что-нибудь соврете.

– Это только предосторожность.

– Поступайте, как считаете нужным.

– Я понял, что Цирк лучше не ставить в известность? Вы сказали: «Не допускать монолита». Так я и старался.

Замминистра снова взглянул на часы, висевшие над дверью.

– Он сегодня не в духе – такой тяжелый день из-за Йемена. И эти дополнительные выборы в Вудбридже: он ужасно огорчается, когда исход решает ничтожное число голосов. Кстати, как продвигается ваше дело? Знаете, оно его тоже очень тревожит. Он думает, что же там в действительности? – Он сделал паузу. – Ах, немцы – боюсь я их… Вы говорили, что найдете подходящего парня.

Они вышли в коридор.

– Уже нашли. И включили в игру. Окончательно будет известно вечером.

Замминистра сморщился и взялся за ручку двери в кабинет Министра. Он регулярно ходил в церковь, и ему претили темные предприятия.

– Что заставляет человека браться за такую работу? Не о вас я говорю – о нем.

Леклерк молчаливо покачал головой, будто они очень хорошо понимали друг друга:

– Одному Богу известно. Мы сами никогда не узнаем.

– Что он за личность? Из какой среды? Расскажите в самых общих чертах.

– Человек толковый, самоучка, по происхождению поляк.

– А-а, понятно. – Ответ как будто успокоил его. – Постараемся преподнести это дело поделикатнее, не сгущая красок, ладно? Он не любит острых сюжетов. Риск и опасность здесь видны любому дураку.

Они вошли в кабинет.

* * *

Холдейн и Лейзер сели за столиком в углу кафе, как любовная парочка. В таких местах уют создают пустые бутылки из-под кьянти; больше здесь посетителям ждать нечего. Завтра или послезавтра ресторанчик исчезнет, и никто о нем не вспомнит, ну а пока он сиял новизной, надеждой и был совсем неплох. Лейзер заказал бифштекс – наверно, он всегда брал это блюдо, – за столом сидел торжественно, аккуратно сложив руки.

Холдейн не сразу заговорил о цели своего визита. Вначале он бранил войну, Департамент, военные операции, всплывшие утром в его памяти, когда он проглядывал досье. Говорил он лишь о тех, кто выжил, – вспоминать других было нежелательно.

Он спросил о курсах, на которых когда-то занимался Лейзер, – не пропал ли у него интерес к радио? «Ну, в общем, пропал». – «А рукопашный бой изучали?» – «Нет, не приходилось». «Помнится, во время войны пару раз вам пришлось очень туго, – сказал Холдейн. – Кажется, в Голландии вам не повезло?»

Они опять стали вспоминать прошлые времена, былую удаль.

Лейзер сдержанно кивнул.

– Да, не повезло, – согласился он. – Тогда я был помоложе.

– А что именно произошло?

Минуту Лейзер смотрел на Холдейна помаргивая, будто только что проснулся, потом заговорил. Он рассказал одну из тех историй, которые в разных вариантах появились в начале войны. История эта была так же далека от симпатичного ресторанчика, где они сейчас сидели, как, скажем, сама война. Рассказ он вел с таким спокойствием, будто все это касалось вовсе не его: может, он слышал это по радио. Он попал в плен, бежал, несколько дней ничего не ел, кого-то убил, потом его прятали и тайно переправили обратно в Англию.

И тем не менее рассказывал он хорошо, может быть, потому, что война так много значила для него; может быть, потому, что это была правда, но, как и у той римской вдовы, которая рассказывала о гибели мужа, страстность осталась только в самом повествовании, в сердце огонь потух. Он говорил будто по принуждению, но искусственность речи – в отличие от речи Леклерка, – казалось, не была связана с желанием произвести впечатление, скорее он хотел что-то скрыть. Он выглядел очень замкнутым человеком, боявшимся сказать лишнее о себе, одиноким, отвыкшим от людей. Может быть, он и нашел в жизни какую-то точку опоры, но у него еще не было в ней своего места. Говорил он чисто, но по его выговору сразу было видно, что он иностранец, – он слишком отчетливо произносил слова, не смазывая звуков; впрочем, добиться естественного произношения далеко не так просто. Он говорил как человек, хорошо знакомый с английской жизнью, но все-таки здесь чужой.

Холдейн вежливо слушал. Когда Лейзер кончил, он спросил его:

– Вы не знаете, почему они выбрали именно вас?

Их разделяло слишком большое расстояние.

– Мне никто не говорил, – бесхитростно сказал он, как будто спросить сам он никак не мог.

– В общем, вы как раз тот, кто нам нужен. У вас немецкие корни – надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю. Немцев вы знаете; у вас есть опыт работы на немецкой территории.

– Только во время войны, – сказал Лейзер.

Они поговорили о разведывательной школе.

– Как наш толстячок? Джордж – как его по фамилии? Низенький такой, всегда грустный ходил?

– А-а… у него все в порядке, спасибо.

– Он женился на хорошенькой девушке. – Лейзер выразительно ухмыльнулся, согнул руку в локте и сжал кулак – восточный жест, означающий удачу в любви. – Боже мой, – сказал он, снова смеясь. – Когда мы были мальчишками, нас ничто не оставливало.

Это было исключительно неуместное замечание. Но Холдейн как будто этого и ждал.

Он долго не сводил с него ледяного взгляда. Оба молчали. Холдейн неторопливо встал из-за стола – было видно, что он взбешен; что его взбесила идиотская ухмылка Лейзера, взбесили дешевые шутки, недостойные профессионала, и бессмысленные уколы и сальности в адрес достойного человека.

– Лучше бы вы не говорили о нем таких вещей. Джордж Смайли – мой друг.

Подозвав официанта, он расплатился и с гордым видом быстро зашагал из ресторана. Ошеломленный Лейзер остался один за столиком со стаканом «Белой леди», его карие глаза озабоченно глядели на дверь, за которой так неожиданно исчез Холдейн.

В конце концов он тоже вышел из ресторана и неторопливо зашагал обратно в темноте под дождем по пешеходному мостику, пристально глядя вниз на проезжающие автомашины и два ряда уличных фонарей. На противоположной стороне была его авторемонтная мастерская, несколько освещенных колонок, башня, увенчанная неоновым сердцем из лампочек по шестьдесят ватт, которое попеременно становилось то красным, то зеленым. Он вошел в ярко освещенную приемную, что-то сказал мальчику и стал медленно подниматься навстречу доносившейся музыке.

Холдейн дождался, когда он исчезнет из виду, и быстро пошел обратно в ресторан, чтобы вызвать оттуда такси.

* * *

Она включила проигрыватель и, расположившись в его кресле с бокалом в руке, слушала танцевальную музыку.

– Боже мой, как ты задержался. – сказала она. – Я умираю от голода.

Он поцеловал ее.

– Ты что-то ел, – сказала она. – От тебя пахнет какой-то едой.

– Только перекусил, Бетти. Так получилось – я встречался с одним человеком, мы зашли в кафе.

– Ты врешь.

Он улыбнулся:

– Кончай, Бетти. Ты не забыла – вечером мы идем на ужин.

– Кто это был?

Квартира была очень чистая, с коврами, нарядными шторами и кружевными салфетками на полированной мебели. Все было защищено: вазы, лампы, пепельница – Лейзер благоговейно берег вещи. Ему нравился дух старины, об этом говорила резная мебель и кованые металлические светильники. Здесь было зеркало в позолоченной раме, панно с лепными украшениями, новые часы с вращающимися под стеклянным колпаком чашечками.

Бар в шкафу был с музыкой; когда он его открыл, прозвучала короткая мелодия. Он долго смешивал «Белую леди» из разных частей – с такой тщательностью замешивают лекарства. Она глядела на него, покачивая бедрами в такт музыке и отведя руку с бокалом в сторону, танцевала, но не с Лейзером, а с кем-то другим, и вместо бокала держала за руку своего партнера.

– Кто это был? – повторила она.

Он стоял у окна, по-военному выпрямив спину. Вспышки неонового сердца с башни отражались на соседних домах, на поручнях мостика, трепетали па влажной мостовой. За домами возвышалась церковь из рифленого кирпича, с оконцами для колоколов, напоминавшая кинотеатр со шпилем. За церковью было небо. Иногда ему представлялось, что церковь – последнее уцелевшее здание, а небо над Лондоном освещено пожирающим город пожаром.

– Боже мой, что-то ты сегодня невеселый.

Колокольный звон был записан на пленку и воспроизводился с многократным усилением, чтобы заглушить уличный шум. По воскресеньям у него покупали особенно много бензина. Дождь хлестал и хлестал, мешая автомобильным фарам, смазывая красно-зеленые блики на асфальте.

– Фред, давай потанцуем.

– Обожди, Бетти.

– Ну что с тобой происходит? Надо еще выпить, и все будет хорошо.

Он слышал шорох ее ног по ковру в такт музыке, позвякивание браслета.

– Потанцуй со мной, пожалуйста.

Она неясно выговаривала слова, лениво растягивая последний слог сверх всякой меры. И отдавалась с какой-то осознанной разочарованностью, мрачно, как будто отдавала деньги, словно все радости получал мужчина, а ей это причиняло только боль.

Она протянула руку и небрежно переставила звукосниматель. Игла со скрежетом царапнула по пластинке.

– Да что с тобой, наконец, такое?

– Говорю тебе – ничего. Просто был тяжелый день, вот и все. Потом зашел один старый знакомый.

– Я уже в который раз спрашиваю, кто? Баба? Какая-нибудь дрянь.

– Нет, Бетти, мужчина.

Она подошла к окну, положила Лейзеру руку на плечо:

– Какую такую красоту ты там разглядываешь? Что ты нашел в этих неприглядных домишках? Сам всегда говорил, что терпеть их не можешь. Ну так кто же все-таки был?

– Он из одной крупной фирмы.

– Ты им зачем-то понадобился?

– Да… они хотят мне кое-что предложить.

– Боже, на что им польская рожа?

Он сдержанно ответил:

– Я им нужен.

– Кто-то приходил в банк, спрашивал о тебе. Потом он торчал в кабинете Донея. У тебя неприятности?

Он взял в руки ее пальто и, галантно отставив локти в сторону, помог ей одеться.

– Только не в это новое заведение с официантами, ладно?

– А что, разве там плохо? Мне казалось, тебе понравилось. Там танцуют, ты ведь любишь танцы… А куда бы тебе хотелось?

– С тобой-то? О Боже! Куда-нибудь, где хоть немного жизни.

Он пристально посмотрел на нее и вдруг улыбнулся:

– Ладно, Бетти. Пусть сегодня у тебя будет праздник. Спускайся вниз и заводи машину, а я закажу столик. – Он дал ей ключи. – Я знаю роскошное местечко.

– А теперь что на тебя нашло, черт возьми?

– Можешь сесть за руль. Сегодня мы гуляем.

Он пошел к телефону.

* * *

Холдейн вернулся в Департамент около одиннадцати, Леклерк и Эйвери уже ждали. Кэрол печатала в личном отделе.

– Я думал, вы будете раньше, – сказал Леклерк.

– Ничего не выходит. Он сказал, что не хочет играть в нашу игру. Со следующим кандидатом разговаривайте сами. Мне это не по плечу.

Он сел с невозмутимым видом. Они удивленно смотрели на него.

– А деньги вы предлагали? – наконец спросил Леклерк. – Нам выделено пять тысяч фунтов.

– Естественно, я предлагал деньги. Уверяю вас – ему все безразлично. Крайне неприятная личность. Извините. – За что – он не пояснил.

Было слышно, как Кэрол печатала на машинке.

– Что теперь делать? – спросил Леклерк.

– Понятия не имею, – ответил тот и нервно поглядел на часы.

– Найдется кто-нибудь другой, обязательно.

– Только не в нашей картотеке. И не с квалификацией Лейзера. У нас есть бельгийцы, шведы, французы. Но Лейзер – единственный, кто говорит по-немецки, и у него хорошая техническая подготовка. Судя по бумагам, больше таких людей у нас нет.

– Он еще достаточно молод. Вы это имеете в виду?

– Да, именно это. Нам нужен человек с опытом. И нет ни времени, ни средств, чтобы готовить агента с азов. Может, следует обратиться в Цирк – у них наверняка кто-нибудь найдется.

– Крайне нежелательно, – сказал Эйвери.

– Что он за человек? – все еще на что-то надеясь, спросил Леклерк.

– Типичный славянин. Роста невысокого. Изображает из себя денди. Это производит отталкивающее впечатление. – Он вытащил из кармана счет. – Одевается, как букмекер, видно, они все так ходят. Счет отдать вам или в бухгалтерию?

– Человек он надежный?

– Отчего же нет?

– А вы сказали, как нам это необходимо? Говорили про верность новым идеалам и тому подобном?

– Он предпочитает старые.

Он положил счет на стол.

– А о политике говорили?.. Некоторые иммигранты очень даже…

– Мы говорили о политике. Он не из тех иммигрантов, он считает себя полноценным английским подданным. Что вы от него хотите? Чтобы он присягнул на верность польскому королевскому дому? – Он снова взглянул на часы.

– Вы с самого начала не хотели, чтобы он работал на нас! – закричал Леклерк, взбешенный равнодушием Холдейна. – Вы удовлетворены, Эйдриан? У вас это на лице написано! Боже мой, что будет с Департаментом! Это тоже пустой звук? Вы потеряли веру в Департамент! Вам на все плевать! Вы смеетесь мне в лицо!

– А кто из нас верит в Департамент? – спросил Холдейн с отвращением. – Вы же сами сказали – мы делаем свою работу.

– Я верю, – заявил Эйвери.

Холдейн хотел что-то сказать, но в эту минуту зазвонил зеленый телефон.

– Наверное, из Министерства, – проговорил Леклерк. – Что прикажете им отвечать?

Холдейн внимательно за ним следил. Леклерк снял трубку, приложил к уху, затем протянул ее через стол:

– Коммутатор. С какой стати соединяют на зеленый? Кому-то нужен капитан Хокинс. Это вы, по-моему?

Холдейн взял трубку, его худощавое лицо оставалось непроницаемым. Наконец он сказал:

– Разумеется. Мы кого-нибудь подберем. Это не составит труда. Завтра в одиннадцать. Пожалуйста, не опаздывайте, – и положил трубку.

Казалось, что окно с легкими занавесками вытягивало свет из кабинета Леклерка. На улице не переставай шумел дождь.

– Это Лейзер. Он принял предложение. Спрашивает, найдем ли мы кого-нибудь, кто возьмет на себя заботу об авторемонтной мастерской в его отсутствие.

Леклерк замер от удивления. Радость причудливо изменила его лицо.

– Вы ждали этого! – воскликнул он и протянул ему свою небольшую ладонь. – Простите меня, Эйдриан. Я вас недооценил. Поздравляю от всей души.

– Почему же он все-таки согласился? – взволнованно спросил Эйвери. – Что заставило его передумать?

– Почему агенты что-то делают вообще? И мы тоже? – Холдейн сел. Он выглядел как ничем себя не запятнавший пожилой человек, переживший всех своих друзей. – Почему они соглашаются или отказываются, почему врут или говорят правду? Как объяснять поступки каждого из нас? – Он опять стал кашлять. – Может, ему хочется что-нибудь совершить. Потом – немцы, он их терпеть не может. Так он сам говорит. Но, по-моему, это не столь существенный фактор. Еще он сказал, что не подведет нас. Скорее всего, имел в виду себя. – Обратившись к Леклерку, он добавил:

– Согласно военным правилам – так мы решили?

Но Леклерк уже звонил в Министерство.

Эйвери пошел в личный отдел. Кэрол встала из-за машинки.

– Что происходит? – быстро спросила она. – Почему все такие нервные?

– Звонил Лейзер. – Эйвери закрыл за собой дверь. – Он согласился на задание. – Он обнял ее. В первый раз.

– Почему?

– Он сказал, что ненавидит немцев, а по-моему, ему нужны деньги.

– Это хорошо?

Эйвери понимающе усмехнулся:

– До тех пор, пока мы будем платить ему больше, чем другая сторона.

– Не лучше ли вам отправиться домой к вашей жене? – резко сказала она. – Как-то поверится, что вам необходимо спать здесь.

– Таков приказ.

Эйвери вернулся в свой кабинет. Она даже не пожелала ему доброй ночи.

* * *

Лейзер положил трубку. Неожиданно стало очень тихо. Погасли огни на крыше, и комната погрузилась в темноту. Он быстро собрался и с хмурым лицом спустился вниз. Такое выражение бывает у человека, который сразу после обеда узнает, что нужно тотчас быть на новом обеде.

Глава 11

Как и во время войны, они выбрали Оксфорд, где бывало очень много приезжих – преподавателей, студентов из разных стран, всякого другого люда. Здесь было легко затеряться. Близость природы им тоже очень подходила. Кроме того, в Оксфорде они чувствовали себя как дома. На следующее утро, после того как позвонил Лейзер, Эйвери отправился на поиски особняка. Днем позже он позвонил Холдейну, чтобы сообщить, что в северной части города снял на месяц огромный дом в викторианском стиле с четырьмя спальнями и садом. Это оказалось очень дорого. В Департаменте особняк стали называть Домом Мотыля, и он проходил по статье расходов на улучшение условий труда.

Как только Холдейн узнал, он сразу сообщил об этом Лейзеру. Было решено, что Лейзер, как он сам и предложил, распустит слух, будто уезжает на курсы в одно из центральных графств.

– Никаких подробностей, – сказал ему Холдейн. – Пусть всю корреспонденцию для вас переправляют в Ковентри «до востребования». А мы организуем ее доставку сюда.

Лейзер обрадовался, когда узнал, что они будут жить в Оксфорде.

Леклерк и Вудфорд лихорадочно искали человека, который заменит Лейзера в автомастерской: вдруг им пришел в голову Мак-Каллох. Лейзер дал ему доверенность и целое утро суетился, объясняя, как там все устроено.

– Мы со своей стороны оформим вам гарантию, – сказал Холдейн.

– Нет никакой необходимости, – ответил Лейзер и добавил с серьезным видом:

– Когда имеешь дело с настоящим английским джентльменом.

В пятницу вечером Лейзер сообщил о своем согласии, а уже к среде подготовка продвинулась настолько, что Леклерк мог созвать спецотдел на совещание и обсудить общий план действий.

Вместе с Лейзером в Оксфорде должны были жить Эйвери и Холдейн – этим двоим предстояло выехать вечером следующего дня; предполагалось, что к этому времени Холдейн подготовит программу. Лейзер прибудет в Оксфорд па два-три дня позже, как только закончит свои дела. Старшим назначался Холдейн, его помощником – Эйвери. Вудфорд оставался в Лондоне. В его задачу входили консультации с Министерством (и с Сэндфордом из исследовательского отдела) по ракетам ближней и средней дальности, но их внешним характеристикам; получив все необходимые сведения, он должен был сам приехать в Оксфорд.

Леклерк был неутомим: то он ехал с докладом в Министерство, то выбивал пенсию для вдовы Тэйлора в финансовом ведомстве, то встречался с отставными инструкторами по радиоделу, фототехнике и рукопашному бою.

Все остающееся время Леклерк целиком посвящал начальной фазе операции «Мотыль-ноль» – моменту заброски Лейзера в Восточную Германию. Поначалу конкретного представления о том, как это осуществлять, у него не было. Он очень неопределенно говорил о морской операции с датского побережья, о небольшом рыболовном судне, с которого сбрасывается не обнаруживаемая радарами резиновая лодка. Он обсуждал с Сэндфордом возможность нелегального перехода границы и запросил у Гортона данные о погранзоне в районе Любека. В самой обтекаемой форме он даже проконсультировался с Цирком. Контроль предложил любую помощь.

Все это происходило в обстановке делового подъема и оптимизма, который сразу бросился Эйвери в глаза по возвращении. Даже те, кто, как предполагалось, должны были оставаться в неведении, заразились общим волнением. Небольшая компания сотрудников, постоянно обедавших за угловым столиком в кафе «Кадена», была взбудоражена разными слухами и предположениями. Говорили, к примеру, что одного человека, но имени Джонсон, которого во время войны знали как Джека Джонсона, инструктора по радиоделу, снова зачислили в штат Департамента. Бухгалтерия выдала ему деньги, и – что самое загадочное – им предложено составить трехмесячный контракт и копию переслать в Министерство финансов. Разве бывают трехмесячные контракты? – спрашивали они друг друга. Во время войны Джонсон был связан с заброской агентов во Францию, вспоминала одна из сотрудниц со стажем. Отличавшийся нахальством шифровальщик Берри спросил у мистера Вуд-форда, зачем им понадобился Джонсон, на что тот с ухмылкой посоветовал ему заниматься только своим делом, а Джонсона, сказал он, взяли для подготовки одной совершенно секретной операции в Европе… в Северной Европе, если на то пошло, и, кстати, пусть Берри знает, что бедный Тэйлор умер не напрасно.

Теперь к главному входу с утра до вечера подъезжали автомобили, мелькали курьеры из Министерства. Пайн потребовал и добился того, что ему выделили помощника из другого правительственного учреждения, которого он третировал с монаршей суровостью. Каким-то окольным путем он узнал, что объектом операции была Германия, и поэтому стал очень старательным.

Дело дошло до того, что среди местных торговцев поползли слухи, что Министерский Дом вот-вот перейдет в руки нового владельца; называли имена скупавших недвижимость частных покупателей. В здании день и ночь горели окна, сюда круглосуточно привозили обеды и закуски, а опечатанная прежде по соображениям безопасности парадная дверь была открыта. Вид Леклерка в котелке и с чемоданчиком, садящегося в черный «хамбер», стал теперь привычным на Блэкфрайерз Роуд.

Как раненый человек, не желающий видеть своей раны, Эйвери спал теперь в стенах своего кабинетика, отделявших его от внешней жизни. Как-то раз он попросил Кэрол купить подарок для Энтони. Она принесла игрушечный грузовик с пластмассовыми бутылочками, которые можно было наполнять водой. Однажды вечером он с ней испытал игрушку и потом послал с шофером «хамбера» в Бэттерси.

* * *

Когда все было готово, Холдейн и Эйвери сели в поезд до Оксфорда. Билеты первого класса были оплачены Министерством. В вагоне-ресторане им был зарезервирован отдельный столик. Холдейн заказал себе маленькую бутылку вина и попивал его, разглядывая кроссворд в «Таймс». Они сидели молча – Холдейн был поглощен кроссвордом, Эйвери боялся его беспокоить.

Вдруг взгляд Эйвери остановился на галстуке Холдейна; не успев подумать, он выпалил:

– Боже мой, а я и не знал, что вы играете в крикет.

– Вы что, ждали, что я буду вам об этом докладывать? – рявкнул в ответ Холдейн. – Не могу же я в этом галстуке явиться на работу.

– Извините.

Холдейн пристально посмотрел на него.

– Не стоит извиняться на каждом шагу, – заметил он. – Вы оба этим грешите.

Он налил себе кофе и заказал рюмку коньяку. Официанты стремительно выполняли его пожелания.

– Оба?

– Вы и Лейзер – он всегда словно извиняется.

– Теперь, когда Лейзер с нами, все пойдет как надо, верно? – быстро проговорил Эйвери. – Лейзер – профессионал.

– Мы и Лейзер – совершенно разные вещи. Никогда не путайте это. Просто мы его когда-то нашли, и очень давно.

– Что он такое? Что за человек?

– Он агент. Мы должны уметь с ним обращаться, нам не важно, что у него внутри.

Он вновь погрузился в кроссворд.

– Он должен быть преданным человеком, – заметил Эйвери. – А то с чего бы он согласился?

– Вспомните, что сказал директор: существуют две присяги – первую часто принимают легкомысленно.

– А вторую?

– Ну, это уже другое дело. Наша задача заключается именно в том, чтобы помочь ему принять вторую присягу.

– А что заставило его согласиться в первый раз?

– Я не верю в причины. Не верю в такие слова, как «преданность». И меньше всего, – изрек Холдейн, – я верю в мотивацию поступков. Давайте оставим арифметику, теперь мы готовим разведчика. Вы ведь знакомы с немецкой литературой, верно? Вначале было дело.

Уже подъезжая к Оксфорду, Эйвери рискнул задать еще один вопрос:

– Как получилось, что тот паспорт оказался уже недействительным?

Холдейн имел обыкновение наклонять голову, когда к нему обращались.

– Прежде Форин Офис выделял Департаменту несколько серий для оперативных паспортов. Такой порядок существовал на протяжении многих лет. Год назад Форин Офис объявил, что не будет больше выдавать нам паспортов, не согласовав с Цирком. Видимо, Леклерк довольно редко посылал запросы, и Контроль решил покончить с этой практикой. Паспорт Тэйлора был старой серии, из той партии, что была аннулирована за три дня до его отъезда. Уже ничего нельзя было сделать из-за отсутствия времени. Но все могло бы остаться незамеченным. Цирк показал себя здесь далеко не с лучшей стороны. – Пауза. – Очень трудно понять, чего хочет Контроль.

Они взяли такси до северного района Оксфорда, вышли у поворота к своему особняку. Пока шагали в сумерках по тротуару, Эйвери разглядывал дома: в освещенных окнах мелькали седые мужчины и женщины, виднелись окаймленные кружевами вельветовые кресла, китайские ширмы, пюпитры, игроки, застывшие над картами, словно зачарованные придворные. Когда-то он много знал об этом мире и даже думал, что принадлежит к нему, но это было давно.

Весь вечер они потратили на устройство в своем новом доме. Холдейн сказал, что Лейзеру надо предоставить комнату, выходящую окнами в сад, а они поселятся в двух других, выходящих на улицу. Он заранее прислал несколько научных томов, печатную машинку и стопку объемистых папок. Все эти вещи он распаковал и расположил на обеденном столе, чтобы их видела экономка домовладельца, которая часто заходила.

– Эту комнату мы будем называть кабинетом, – сказал он. В гостиной он установил магнитофон.

У него было несколько кассет, которые он положил в буфет и запер, педантично присоединив ключ к своему брелоку. Остальной багаж, состоявший из проектора с клеймом ВВС, экрана и перевязанного шнуром матерчатого зеленого чемодана с кожаными углами, дожидался своего часа а прихожей.

Это был просторный, ухоженный дом, обставленный мебелью красного дерева с бронзой. На стенах было множество фотографий, изображавших какую-то неизвестную семью; рисунки, выполненные в светло-коричневых тонах, миниатюры, поблекшие от времени. На серванте стояла широкая чаша с пахучими цветочными лепестками, к зеркалу было прикреплено распятие из пальмового дерева, с потолка свисали люстры – неуклюже, но не агрессивно; в одном углу стоял столик для Библии; в другом – безвкусная фигурка Купидона, обращенная лицом к стене. В доме царил дух старины, что-то, как ладан, мягко навевало безутешную печаль.

К полуночи они все расставили по своим местам и присели в гостиной. Мраморный камин был украшен фигурами мавров, выполненными из черного дерева, их толстые щиколотки соединяли сплетенные из роз позолоченные цепи, в которых отблескивал огонь газовой горелки. Этот амин мог быть сложен и в XVII, и в XIX веке, когда мавры на очень непродолжительное время пришли вместо борзых в качестве декоративных животных: они были совершенно наги, так же наги, как собаки, и кованы цепями из золоченых роз. Эйвери выпил виски и отправился спать, оставив Холдейна наедине со своими мыслями.

Комната у него была большая и темная. Над кроватью висел изящный светильник из голубого фарфора, туалетные столики украшали вылитые салфетки и маленькая эмалированная табличка с надписью: «Да благословит Господь этот дом»; висевшая у окна картина изображала двух сестер – одна молилась, а другая в это время завтракала в постели.

Он лежал в кровати с открытыми глазами и думал о Лейзере, словно ждал девушку. Из-за двери, через коридор, доносился надрывный кашель Холдейна. И когда Эйвери заснул, он не прекратился.

* * *

Клуб, членом которого был Смайли, произвел на Леклерка очень странное впечатление – совсем не то, какого он ожидал. Две полуподвальные комнаты, и в них – десяток людей за столиками перед большим камином. С кем-то ему вроде уже приходилось встречаться. Видимо, все здесь были как-то связаны с Цирком.

– Симпатичное местечко. А как можно вступить в ваш клуб?

– Увы, никак, – виновато ответил Смайли и покраснел, потом добавил:

– То есть сюда не принимают новых членов. Только мое поколение… кто погиб на войне, кто просто умер или уехал за границу. Ну так о чем мы хотели с вами поговорить?

– Спасибо вам, что помогли молодому Эйвери.

– Да… конечно. Кстати, чем все закончилось? Мне ничего не известно.

– Это было всего лишь учебное мероприятие, пленка так и не возникла.

– Извините, – торопливо сказал Смайли, словно ему стало неловко оттого что он затронул какой-то больной вопрос.

– Да мы, в общем, и не надеялись. Все было задумано просто на всякий случай. Интересно, что вам рассказал Эйвери? Мы сейчас тренируем заново одного-двух опытных людей… и нескольких молодых тоже. Чтобы было чем заняться, – пояснил Леклерк, – в мертвый сезон… а то, знаете, скоро Рождество, многие в отпусках.

– Знаю.

Леклерк отметил, что бордо было превосходным. Он бы с удовольствием поменял свой клуб на другой – поменьше: его собственный испортился вконец. Все из-за обслуги.

– Вы, возможно, слышали, – прибавил Леклерк почти официальным тоном, – что Контроль предложил нам любую помощь для тренировочных целей.

– Да, конечно.

– Наш Министр всей душой за это дело. Он одобряет идею о создании «банка» хорошо подготовленных агентов. Как только возник эта план, я сразу же переговорил с Контролем. Потом Контроль заезжал ко мне. Вы, наверно, знаете?

– Да, Контроль заинтересовался…

– Он нам очень помогает. Не думайте, что я недооцениваю. Мы договорились – я попробую обрисовать ситуацию в общих чертах, в вашем ведомстве это подтвердят, – что для успешного проведения этих учений мы должны создать условия, предельно приближенные к боевым То, что мы называли боевой обстановкой. – Он широко улыбнулся. – Мы выбрали район на территории Западной Германии. Открытая незнакомая местность делает его идеальным для проведения учебных занятий по пересечению границы и подобным операциям. В случае необходимости можно обратиться за содействием в подразделения сухопутных сил.

– Да, конечно, отличная мысль.

– Из соображений безопасности мы будем информировать ваше ведомство исключительно о тех аспектах, в которых мы смеем рассчитывать на вашу квалифицированную поддержку.

– Контроль говорил мне об этом, – сказал Смайли. – Он готов сделать все. что от него зависит. Он не знал, что вы по-прежнему занимаетесь подобными операциями. Ему было приятно услышать об этом.

– Прекрасно, – коротко ответил Леклерк. Он подался грудью вперед, так что локти заскользили по полированному столу. – Хотелось бы иногда иметь возможность обращаться к экспертам из вашего ведомства… разумеется, в неофициальном порядке. Ну так, как ваши люди время от времени используют Эйдриана Холдейна.

– Разумеется.

– Первым делом меня интересует подделка документов. Я проглядел старые досье – Хайд и Феллоуби несколько лет назад перешли на работу в Цирк.

– Да. Мы тогда решили укрепить этот отдел.

– Я подготовил описание человека, который в настоящее время работает на нас. Для наших целей он – житель Магдебурга. Это один из членов учебной группы. Как, по-вашему, смогут они сделать паспорт, удостоверение личности, партийный билет, такие вещи? Все необходимое.

– Тот человек должен будет их подписать, – сказал Смайли. – А уж поверх подписи мы поставим печать. Нам также потребуются фотографии. Кроме того, он пройдет инструктаж, как пользоваться документами; Хайд мог бы приехать к вашему агенту и все объяснить на месте.

Леклерк было заколебался:

– Разумеется. Я подобрал ему фамилию. Очень похожую на настоящую – мы считаем, что это правильный метод.

– Я хочу сказать вам одну вещь, – насмешливо нахмурившись, произнес Смайли, – рад уж эти ваши учения готовятся так тщательно. У любого поддельного документа есть свой предел. То есть один телефонный звонок в Магдебургский муниципалитет – и лучшая в мире подделка превращается в мыльный пузырь…

– Мы знаем об этом. Мы хотим научить их пользоваться легендой, будем отрабатывать поведение на допросе… в таком духе.

Смайли потягивал бордо:

– Вот что мне хочется вам сказать. Техническая сторона операции порой так завораживает, что… Я совсем не имел в виду… Кстати, как там Холдейн? Вы знаете, он учился на филологическом отделении в Оксфорде. Мы поступили с ним вместе.

– У Эйдриана все в порядке.

– Мне понравился ваш Эйвери, – вежливо заметил Смайли. Страдальческая гримаса скривила его хмурое лицо. – Представьте себе, – сказал он с чувством, – период барокко до сих пор не включен в общую программу немецкой филологии. Его читают только как специальный курс.

– Еще вот какой вопрос – рация. После окончания войны нам почти не приходилось пользоваться ими. Я знаю, вся эта техника стала куда более совершенной. Скоростная передача информации и так далее. Мы хотим шагать в ногу со временем.

– Да, да, по-моему, текст записывается на миниатюрный магнитофон, а затем в считанные секунды выстреливается в эфир. – Он вздохнул. – Но никто, к сожалению, не открывает нам всех карт. Эксперты по специальной технике никого близко не подпускают к своим секретам.

– Могли бы мои люди научиться работать с этой аппаратурой, скажем… за месяц?

– И использовать ее в оперативной обстановке? – спросил Смайли в изумлении. – Сразу после месячной подготовки?

– Кое-кто у нас – с техническим образованием, у некоторых есть опыт работы с передатчиком.

Смайли с недоумением посмотрел на Леклерка.

– Простите. Но ему или им, – спросил он, – не надо ли будет в течение этого же месяца изучать и другие вещи?

– Некоторые просто освежат свои навыки.

– Вот как.

– Что вы хотите сказать?

– Ничего, ничего, – неопределенно сказал Смайли и добавил:

– Мне думается, что наши специалисты едва ли пожелают делиться аппаратурой такого класса, если только…

– Если только они сами не будут участвовать в этой операции?

– Да, – сказал Смайли и покраснел. – Да, именно так. Это очень привередливый народ, они даже способны на ревность.

Леклерк погрузился в молчание, постукивая донышком бокала по полированной поверхности стола. Вдруг, словно отогнав тревожные мысли, он улыбнулся и сказал:

– Ладно. Придется взять обычный передатчик. Скажите, методы радиопеленгации усовершенствовались с войны? Радиоперехват, обнаружение незарегистрированного источника радиосигналов?

– Безусловно.

– Придется это учесть. Как долго можно вести передачу, прежде чем тебя обнаружат?

– Две-три минуты, вероятно. Это зависит от обстоятельств. Тут уж как повезет. Засечь можно только во время передачи. Многое зависит от используемой частоты. По крайней мере так я слышал.

– На войне, – задумчиво сказал Леклерк, – мы выдавали разведчику несколько кварцев. Каждый из них – на определенную частоту. Полагалось то и дело менять один кварц на другой. В то время этот метод был достаточно надежным. Мы могли бы применить его опять.

– Да. Да, я это помню. Но нужно было немало повозиться, чтобы точно настроить передатчик и антенну…

– Предположим, у человека навык работы с обычным передатчиком. Вы говорите, что сейчас пеленгуют лучше, чем во время войны. Но две-три минуты все-таки есть?

– Возможно, меньше, – сказал Смайли, глядя ему в глаза. – Это зависит от самых разных вещей… от удачи, качества приема, загруженности эфира, плотности населения…

– Предположим, он будет менять частоту через каждые две с половиной минуты. Так годится?

– Все-таки это медленно. – Его нездоровое лицо выражало печаль и озабоченность. – Вы уверены, что ваша операция только учебная?

– Мне припоминается, – не сдавался Леклерк, – что эти кварцы величиной со спичечный коробок. Мы дали бы ему несколько штук. Предполагается совсем немного передач, едва ли больше трех-четырех. По-вашему, я говорю о нереальных вещах?

– Я здесь не специалист.

– Какая альтернатива? Я спрашивал у Контроля, он рекомендовал поговорить с вами. Он сказал, что вы поможете, дадите аппаратуру. Что еще я могу сделать? Мог бы я побеседовать с вашими техническими специалистами?

– Вы должны меня извинить. Контроль распорядился оказывать вам любую техническую помощь, но ставить под угрозу новейшую аппаратуру мы не имеем права. Мы не можем рисковать ею. В конце концов, это только учебное мероприятие. Мне кажется, он считает, что если вы не найдете необходимого оборудования, то…

– Мы передадим операцию в другие руки?

– Нет, что вы, – запротестовал Смайли, но Леклерк прервал его.

– В конце концов, вашим людям все равно придется заняться военными объектами, – со злостью сказал Леклерк. – Исключительно военными. Контроль понимает это.

– Разумеется. – Смайли как будто сдался. – Если вам нужен обычный передатчик, мы обязательно найдем.

Официант принес графин с портвейном. Леклерк наблюдал, как Смайли налил себе немного, потом осторожно отодвинул графин.

– Очень хороший портвейн, но боюсь, вот-вот кончится. Тогда придется перейти на более молодое вино. Завтра непременно переговорю с Контролем. Я убежден, что он не будет возражать. Против документов. И кварцев. Мы наверняка сможем подсказать вам подходящие частоты. Контроль говорил об этом.

– Контроль к нам очень хорошо относится, – признался Леклерк. Он немного опьянел. – Иногда это ставит меня в тупик.

Глава 12

Через два дня в Оксфорд приехал Лейзер. Они с нетерпением ждали на перроне, Холдейн пытался разглядеть его в торопливой толпе пассажиров. И все-таки первым его увидел Эйвери – неподвижная фигура в пальто из верблюжьей шерсти в окне опустевшего купе.

– Это он? – спросил Эйвери.

– Он приехал первым классом. Значит, доплатил разницу из собственного кармана, – сказал Холдейн так, будто Лейзер сделал нечто возмутительное.

Лейзер опустил стекло и вручил им два чемодана из свиной кожи ядовито-желтого цвета. Они наскоро поздоровались и, не таясь, пожали друг другу руки. Эйвери хотел было взять у него багаж, чтобы донести до такси, но Лейзер отказался от помощи и сам понес вещи. Он шел немного позади, расправив плечи и всматриваясь в толпу, точно побаивался ее. Его длинные волосы колыхались при каждом шаге.

Не спускавший с него глаз Эйвери вдруг встревожился.

Перед ним был человек – не призрак. Сильный, способный принимать самостоятельные решения, но отныне подчиняющийся их власти. Теперь он пойдет туда, куда они скажут. Он завербован; и манера двигаться у него уже была озабоченно-торопливой, как у рядового-новобранца. И все же, думал Эйвери, невозможно объяснить согласие Лейзера какой-то одной причиной. Хотя Эйвери и недавно поступил в Департамент, он уже мог распознать, как действует внутренний механизм этого ведомства, уже видел операции, у которых не было ни осязаемого начала, ни осязаемого конца и которые составляли лишь звенья какой-то бесконечной цепи. Так череда бесплодных ухаживаний порою выглядит как насыщенная любовью жизнь. Но, глядя на этого полного жизни человека, вразвалку шагавшего рядом, он чувствовал, что если раньше в Департаменте лишь невинно забавлялись бесплотными идеями, то теперь имели дело с реальным человеческим существом.

Они забрались в такси, Лейзер влез последним, он настоял на этом. Приближался вечер. На фоне свинцово-синего неба деревья казались плоскими. Уродливые столбы дыма поднимались над крышами Оксфорда. Фасады небольших солидных домов были расписаны в духе старинных легенд, на вкус владельцев. Один дом, словно замок, венчали башенки, другой украшали резные решетки пагоды, между ними виднелись араукарии, кое-где было развешено для сушки белье. Дома скромно расположились внутри своих собственных садиков. Окна были зашторены; из-под тяжелых занавесей выглядывали кружева, как из-под платья нижняя юбка. Улица напоминала, плохую акварель: темные краски были слишком густыми, небо в сумерках – грязно-серым.

Они вышли из такси на углу. Пахло гнилой листвой. В округе не слышно было детских голосов. Они подошли к воротам. Не отрывая взгляда от дома, Лейзер поставил чемоданы на землю.

– Хорошее место, – искренне сказал он и взглянул на Эйвери, – кто выбирал?

– Я, – ответил тот.

– Прекрасно. – Он похлопал его по плечу н прибавил:

– Вы не ошиблись.

Эйвери было приятно, он улыбнулся и открыл ворота. Лейзер опять настоял на том, чтобы другие прошли вперед. Они поднялись наверх и показали Лейзеру его комнату. Он все еще держал в руках свои чемоданы.

– Разберу вещи потом, – сказал он. – Я люблю это делать аккуратно.

Он бродил по дому, оглядывая все критически, брал в руки различные предметы, точно собирался все купить.

– Хорошее место, – повторил он наконец, – мне здесь нравится.

– Я рад, – сказал Холдейн так, будто ему было наплевать.

Эйвери поднялся с Лейзером в его комнату, чтобы помочь ему, если понадобится.

– Как вас звать? – спросил Лейзер. С Эйвери он чувствовал себя более непринужденно и был с ним проще.

– Джон.

Они опять пожали друг другу руки.

– Ну, здравствуйте, Джон. Рад с вами познакомиться. Сколько вам?

– Тридцать четыре, – соврал он.

Лейзер подмигнул:

– Боже, где мои тридцать четыре? Таким делом вам уже приходилось заниматься?

– Вот только на прошлой неделе вернулся с задания.

– Ну и как, обошлось?

– Прекрасно.

– Вот молодчина. А где ваша комната?

Эйвери показал.

– Расскажите, какие здесь порядки.

– Что вы имеете в виду?

– Кто у нас старший?

– Капитан Хокинс.

– А кроме него?

– В общем, пока никого. Я буду под рукой.

– Все время?

– Да.

Лейзер принялся распаковывать вещи. Эйвери смотрел. Он вынул щетки с кожаными ручками, лосьон для волос, целую батарею флаконов с мужской косметикой, электробритву последней модели и галстуки, одни клетчатые, другие шелковые – под цвет к его дорогим рубашкам. Эйвери спустился вниз, где его уже ждал Холдейн. Он улыбнулся, когда Эйвери вошел:

– Ну?

Эйвери выразительно пожал плечами. Он был возбужден и озабочен.

– Что вы о нем думаете? – спросил он.

– Я с ним едва знаком, – сухо сказал Холдейн. Ему нельзя было отказать в умении заканчивать любой разговор. – Я хочу, чтобы вы постоянно были с ним. Гуляйте вместе, тренируйтесь в стрельбе; если надо, пейте. Он не должен оставаться один.

– А если он захочет уехать отдохнуть?

– Мы что-нибудь придумаем. Пока делайте то, что я говорю. Вы почувствуете, что ему нравится ваше общество. Он страшно одинок. Запомните, он англичанин. Стопроцентный британец. Еще одно, очень важный момент: пусть он считает, что Департамент с войны не изменился. Мы ни на йоту не изменились: вы должны сделать все, чтобы он продолжал в это верить, хотя, – без тени улыбки продолжал он, – хотя вам, молодой человек, пока трудно увидеть разницу.

* * *

На следующее утро они приступили к делу. После завтрака все собрались в гостиной, где к ним обратился Холдейн.

Курс подготовки будет состоять из двух частей, по две недели каждая, с коротким перерывом на отдых. Первая часть отводится для переподготовки, во второй части будут отрабатываться профессиональные навыки, необходимые для выполнения задания. Ни его оперативное имя, ни «легенда», ни характер задания не будут сообщены Лейзеру до начала третьей недели, но даже тогда его не информируют ни о намеченном районе операции, ни о способе заброски.

В области связи, так же как и во всех остальных предметах подготовки. он будет идти от общего к частному. В течение первого периода его будут в основном знакомить с техникой шифрования, расписанием и планом связи. Во время второй половины курса он будет по большей части работать непосредственно с передатчиком в условиях, предельно приближенных к оперативным. Инструктор прибудет на этой неделе.

Холдейн разъяснял все с известной долей педагогической желчности, а Лейзер очень внимательно его слушал, то и дело кивая головой в знак согласия. Эйвери показалось странным, что Холдейн не пытается скрыть свою неприязнь.

– Во время первого периода мы постараемся узнать, что вы помните. Боюсь, что вам придется попотеть. Нам хотелось бы, чтобы вы были в хорошей форме. Вы пройдете курс владения огнестрельным оружием, будете заниматься приемами рукопашного боя, упражнениями, развивающими умственные способности, спецподготовкой. Днем мы постараемся вывозить вас на прогулки.

– А с кем? Джон тоже поедет?

– Да. Вас будет сопровождать Джон. Обращайтесь к нему по любому, даже самому незначительному, поводу. Если у вас возникнет желание что-то обсудить, на что-то пожаловаться или рассказать, что вас беспокоит, я надеюсь, вы не замедлите обратиться к одному из нас.

– Хорошо.

– Вообще я убедительно прошу вас не выходить из дома одному. Пусть каждый раз, когда вы захотите в свободное время пойти в кино, за покупками или за чем-то еще, с вами будет Джон. Боюсь, впрочем, что у вас не будет времени на развлечения.

– Я и не рассчитываю, – сказал Лейзер. – Мне это не нужно.

– По тону чувствовалось, что он говорил серьезно.

– Инструктор по радиоделу не будет знать вашего настоящего имени. Это обычная мера предосторожности; пожалуйста, не нарушайте ее. Экономка, которая приходит убирать, думает, что мы – участники научной конференции. Едва ли вам придется с ней беседовать, но помните об этом, если вдруг она с вами заговорит. Если вас будет интересовать, как идут дела в вашей автомастерской, пожалуйста, вначале переговорите со мной. Вы не должны пользоваться телефоном без моего разрешения. Здесь нас будут посещать и другие гости: фотографы, доктора, специалисты. Все они, как принято у нас говорить, играют второстепенные роли и остаются за кадром. Они, по большей части, будут думать, что вы – лишь звено широкого учебно-тренировочного плана. Прошу вас это запомнить.

– Понял, – сказал Лейзер.

Холдейн взглянул на часы:

– Первое занятие в десять часов. На углу улицы нас будет ждать машина. Шофер – лицо непосвященное, поэтому я попрошу вас в машине не разговаривать. У вас есть еще какая-нибудь одежда? – спросил он. – Этот костюм для стрельбища не годится.

– У меня есть спортивная куртка и брюки.

– Я бы хотел, чтобы ваша одежда меньше бросалась в глаза.

Пока они поднимались наверх, Лейзер лукаво улыбнулся Эйвери:

– Суровый он парень, правда? Старая школа.

– Зато хорошо знает свое дело, – ответил Эйвери.

Лейзер остановился:

– Конечно. Вот что я хотел спросить. Об этом доме. Многих вы здесь натаскивали?

– Вы не первый, – сказал Эйвери.

– Послушайте, я знаю, что вы не имеете права рассказывать лишнее. И все-таки скажите, то подразделение – такое же, как было?.. И свои люди повсюду?.. Старая система осталась?

– По-моему, мало что изменилось. Мне кажется, нас стало чуть больше.

– А много молодых ребят, вроде вас?

– Фред, извините.

Лейзер похлопал его по спине.

– Вы тоже знаете свое дело, – сказал он. – Насчет меня не беспокойтесь. Все будет в порядке, Джон.

* * *

Они приехали в Абингдон на парашютную базу, с которой у Министерства была договоренность. Там их уже ждал инструктор.

– К какому оружию вы привыкли?

– Мне, пожалуйста, автоматический браунинг тридцать восьмого калибра, – сказал Лейзер, будто он что-то покупал в бакалейной лавке.

– Теперь он называется девятимиллиметровым. Ваша мишень под номером один.

Холдейн остался стоять в углу галереи, а Эйвери стал помогать инструктору переставлять мишень величиной в человеческий рост на расстояние в десять ярдов и заклеивать кусочками резинового пластыря отверстия от пуль.

– Называйте меня «старший сержант», – сказал инструктор и обернулся к Эйвери. – Желаете тоже попробовать, сэр?

Холдейн быстро вставил:

– Да, старший сержант, оба будут стрелять, если позволите.

Лейзер приготовился стрелять первым. Эйвери встал рядом с Холдейном, а Лейзер одиноко стоял на стрельбище, спиной к ним, лицом к фанерной фигуре немецкого солдата. Мишень была выкрашена в черный цвет; она резко выделялась на фоне осыпавшейся штукатурки; в области живота и паха кто-то грубо начертил мелом сердце, середина которого была изрешечена пулями и заклеена обрывками бумаги. Они наблюдали, как Лейзер взвесил пистолет в руке, затем стремительно поднял его до уровня глаз и медленно опустил, вставил пустую обойму, вынул, потом опять быстро вставил. Он оглянулся на Эйвери, убрал со лба, чтобы не мешала целиться, прядь каштановых волос. Эйвери улыбнулся, подбадривая его, и по-деловому, быстро сказал Холдейну:

– Никак не могу понять, что он за человек.

– Почему не можете? Самый обычный поляк.

– Откуда он? Из какой области в Польше?

– Но вы же видели его досье. Он из Данцига.

– Ах да.

Инструктор приступил к делу:

– Вначале попробуем с незаряженным, глаза открыты и смотрят на мушку, ноги широко расставлены. Прекрасно, спасибо. Теперь надо расслабиться, нам должно быть удобно и приятно, ведь мы не на учениях, а приготовились вести огонь, да, да – это нам случалось делать и раньше! Теперь поднимите пистолет, наведите на мишень, но не цельтесь. Правильно! – Инструктор с шумом втянул в себя воздух, открыл деревянный ящик и вытащил четыре полных обоймы. – Одну – в пистолет, другую – в левую руку, – сказал он и вручил вторую пару обойм Эйвери, наблюдавшему с восхищением, как Лейзер искусно вставил обойму в рукоятку браунинга и передвинул предохранитель большим пальцем. – Теперь взведите курок, направьте дуло в землю на три ярда впереди вас. Приготовьтесь к стрельбе, рука прямая. Наведите на мишень и, не целясь, отстреляйте всю обойму парными выстрелами. Помните, что пистолет не является оружием высокого класса – польза от него ограниченна, он служит только для ближнего боя. А теперь медленно, очень медленно…

Его речь прервали выстрелы Лейзера. Он стрелял быстро, из напряженной позы – крепко, как гранату, зажав в руке вторую обойму. Он стрелял со злостью, как человек, который слишком долго молчал и наконец заговорил. У Эйвери в душе нарастало волнение – он чувствовал ярость Лейзера, для которого фанерная фигура воплощала нечто большее. Вначале два выстрела, за ними еще два, потом три, затем несколько, слившихся в один залп, – Лейзера окутывала плотная дымка, фанерный солдат дрожал, Эйвери вдыхал сладковатый запах пороха.

– Одиннадцать попаданий из тринадцати выстрелов, – объяви инструктор. – Очень хорошо, просто отлично. В следующий раз, пожалуйста, постарайтесь делать только парные выстрелы и не открывайте огонь без моей команды. – Эйвери – как младшего офицера – он спросил:

– Не желаете потренироваться, сэр?

Лейзер подошел к мишени и стал ощупывать следы от пуль. Наступившая тишина была тягостной. Он совершенно погрузился в себя, рассеянно обводя пальцем края немецкой каски. Наконец голос инструктора вернул его к действительности:

– Послушайте, у нас не так много времени.

Эйвери стоял на коврике, взвешивая в руке пистолет. Инструктор помог ему вставить обойму – другую он судорожно сжимал в левой руке. Холдейн и Лейзер смотрели.

Эйвери нажал курок, выстрел ударил его по ушам и отдался в сердце, а мишень слегка колыхнулась и замерла.

– Молодец, Джон, молодец!

– Очень хорошо, – механически сказал инструктор. – Очень хорошо для первой попытки, сэр. – Он повернулся к Лейзеру:

– А вас я попрошу так не кричать. –Иностранцев он нюхом чуял.

– Сколько? – с нетерпением спросил Эйвери у сержанта, уже осматривавшего дырочки, черневшие на груди и животе мишени. – Сколько всего, старший сержант?

– Хорошо бы мы пошли на задание вдвоем с вами, Джон, – прошептал Лейзер, положив ему руку на плечо. – Я был бы очень рад.

На мгновение Эйвери отшатнулся от него. Но потом рассмеялся и провел ладонью но его спине, по теплой жесткой ткани его спортивной куртки.

Инструктор повел их через плац к кирпичной казарме, внешне похожей на театр без окон из-за того, что один торец заметно возвышался. Сразу за дверным проемом дорогу перекрывал простенок, как в общественном туалете – Стрельба по движущимся мишеням, – сказал Холдейн, – и стрельба ночью.

Во время ленча слушали пленки.

Записи на них должны были служить фоном во время первых двух недель его занятий. Они были переписаны со старых пластинок, одна из которых потрескивала с точностью метронома. В целом записи составляли продолжительную игру на запоминание разрозненных фактов, которые не назывались прямо, а упоминались вроде бы случайно, в завуалированной форме, часто слушателей отвлекали посторонними шумами – к примеру, кто-то спорил, корректировал эти факты или опровергал их. В основном звучали три голоса – один женский и два мужских. Раздавались и другие голоса. Но на нервы им действовал голос женщины.

Ее голос звучал очень неестественно, как у стюардессы. На первой кассете она быстро читала вслух. Вначале перечислялись покупки: два фунта того, килограмм этого; потом она без всякого предупреждения переходила к разговору о кеглях – столько-то зеленых, столько-то светло-коричневых; затем перечисляла оружие, пушки, торпеды, снаряды различных калибров, далее шло описание фабрики: производственная мощность, доходы и расходы, годовой план и его ежемесячное выполнение. Об этом же она продолжала говорить и на второй пленке, но тут ей мешали какие-то посторонние голоса, переводившие разговор на самые неожиданные темы.

Она зашла в бакалейную лавку, где у нее разгорелся спор с женой хозяина по поводу сомнительного качества некоторых продуктов – среди них не совсем свежие яйца, масло, продававшееся втридорога. Когда сам бакалейщик попытался помирить их, она обвинила его в том, что для «своих» у него все есть, дальше речь зашла о товарных и продовольственных карточках, об увеличении норм на сахарный песок в сезон заготовки фруктов; последовал намек на обилие товаров, спрятанных под прилавком. Бакалейщик стал что-то возмущенно говорить в ответ, но сразу умолк, когда детский голос спросил что-то про кегли: «Мам, а мам, я сбил три зеленых кегли, а когда попробовал поднять, уронил еще семь черных; мама, почему черных осталось только восемь?»

Затем действие переместилось в какое-то учреждение. Говорил тот же неприятный женский голос. Она зачитывала данные по вооружению; в разговор вступали другие лица. Обсуждались цифры, старые задачи отменялись, предлагались новые; один голос резко критиковал тактико-технические данные какого-то вида оружия – не прозвучало ни его точное название, ни описание, – другие голоса, наоборот, с жаром защищали его.

Каждые пять минут кто-то кричал: «Брейк» – как на ринге во время схватки. Тогда Холдейн нажимал на «стоп» и предлагал Лейзеру поговорить о погоде, о футболе или же ровно пять минут почитать вслух газету и засекал время на своих часах – каминные стояли. В очередной раз заработал магнитофон и раздался отдаленно знакомый голос, чуть тягучий, как у пастора, молодой, презрительный и неуверенный, чем-то знакомый Эйвери: «Теперь ответьте на четыре вопроса: сколько яиц она купила за последние три недели, не считая тех, которые отнесла обратно в лавку? Сколько всего имеется кеглей? Сколько было выпущено испытанных и калиброванных орудийных стволов в 1937 и 1938 году соответственно? И наконец, последнее задание; напишите в телеграфной форме любой текст, из которого можно извлечь данные по длине орудийных стволов».

Лейзер бросился в кабинет записывать ответы – видно, ему была знакома эта игра. Как только он вышел, Эйвери сказал Холдейну агрессивным тоном:

– Это были вы. В конце звучал ваш голос.

– В самом деле? – Может, Холдейн и правда не обратил внимания.

Потом были другие пленки, от них веяло смертью: торопливый топот по деревянной лестнице, шумно хлопающая дверь, короткий щелчок и вопрошающий женский голос, таким тоном спрашивают у гостя, с чем он будет пить чай, с лимоном или молоком: «Что это был за звук: дверная защелка? Затвор пистолета?»

Лейзер поколебался и сказал:

– Это дверь, просто хлопнула дверь.

– Это был пистолет, – возразил Холдейн. – Девятимиллиметровый автоматический браунинг. Щелкнула заправляемая обойма.

Днем Лейзер и Эйвери впервые пошли прогуляться по окрестностям Порт Медоу. Это была идея Холдейна. Они быстро шагали по высокой траве, ветер ворошил волосы Лейзера. Дул холодный ветер, но дождя не было; стоял ясный день, только без солнца; нависшее над равниной небо казалось темнее земли.

– Я вижу, вы здесь не в первый раз, – сказал Лейзер. – Учились здесь?

– Да, в университете.

– Что изучали?

– Иностранные языки, в основном немецкий.

Они поднялись по лесенке и вышли на узкую тропинку.

– Вы женаты? – спросил он.

– Да.

– Детишки?

– Один мальчик.

– Джон, скажите мне одну вещь. Когда капитан Хокинс наткнулся на мою карточку… что произошло?

– Не понял?

– У вас ведь там картотека на всех, как она выглядит? Карточек, наверно, целый вагон.

– Они стоят в алфавитном порядке, – беспомощно сказал Эйвери. – Самые обычные карточки. А что?

– Он сказал, что меня помнят. Старые сотрудники, Он сказал, что я был лучшим. Так кто же меня помнит?

– Все помнят. У нас существует отдельная картотека для лучших. Практически все в Департаменте знают о Фреде Лейзере. Даже новички. Люди с таким послужным списком, как у вас, не забываются. – Он улыбнулся. – Вы будто всегда присутствовали, Фред.

– Джон, скажите мне еще вот что. Я не хочу перегибать палку, но все же… Мог бы я быть полезен вам там внутри?

– Внутри?

– Ну, в Конторе, среди вас. Но, кажется, для этого надо родиться таким, как капитан.

– Боюсь, именно так, Фред.

– Какой марки машины у вас там, Джон?

– Марки «хамбер».

– «Хоук-хамбер» или «снайп-хамбер?»

– Хоук.

– Только четырехцилиндровые? У «снайпа» движок будет помощнее.

– Я не говорю об оперативных машинах, – сказал Эйвери. – У нас большой выбор транспорта для специальных заданий.

– И фургоны?

– Именно.

– А сколько времени уходит на… Сколько ушло на вашу подготовку? Вот вы, к примеру, недавно вернулись с задания. Сколько вас готовили?

– Извините, Фред. Этого я не могу сказать даже вам.

– Не беспокойтесь, я не обидчивый.

Они миновали церковь, стоящую на холме у дороги, обогнули вспаханное поле и, усталые, но умиротворенные, вернулись в уютный Дом Мотыля, где их приветливо встретил камин, обрамленный золотистыми розами.

Вечером они перешли к занятиям по развитию зрительной памяти: то в автомобиле проезжали мимо сортировочной станции, то ехали в поезде вблизи аэродрома; потом они отправлялись на прогулку в неизвестном городе и вдруг обнаруживали, что видят какую-то машину или какое-то лицо не в первый раз, хотя его черты не запомнились. Порой на экране возникали и молниеносно исчезали разрозненные предметы, при этом звучали голоса, казавшиеся знакомыми по пленкам, однако голоса и изображение никак не были связаны между собой, так что внимание рассеивалось и было трудно отбирать нужную информацию.

Так завершился их первый день, похожий на ряд последующих: беззаботные, радостные дни для них обоих, дни честного труда, когда осторожность в их взаимоотношениях постепенно сменялась растущим расположением, а мальчишеские навыки снова превращались в орудие войны.

* * *

Для занятий рукопашным боем они сняли небольшой спортивный зал недалеко от Хедингтона, который Департамент использовал во время войны. Инструктор приехал на поезде. Все называли его «Сержант».

– Я не хочу быть любопытным, но возьмет ли он с собой нож? – вежливо спросил он. У него был валлийский выговор.

Холдейн пожал плечами:

– Все зависит от него самого. Нам бы не хотелось забивать ему голову лишними вещами.

– Нож – это очень надежное оружие. – Лейзер все еще был в раздевалке. – Если, конечно, он умеет им пользоваться. И фрицам он всегда не по душе. – В руках у него был небольшой чемоданчик, он старательно распаковал его, как коммивояжер, заботящийся о своем товаре. – Весь секрет в том, что никогда не надо брать слишком длинный нож, сэр. Клинок должен быть обоюдоострым и плоским. – Он выбрал один нож и поднял его вверх. – Вообще-то говоря, навряд ли можно найти оружие лучше этого. – Лезвие ножа было широким и плоским, как лавровый лист, с узкой шейкой у рукоятки, что делало его похожим на песочные часы; рукоятка была ребристой, чтобы не скользила в руке. Причесываясь на ходу, к ним подошел Лейзер. – Вы когда-нибудь держали в руках что-нибудь подобное?

Лейзер внимательно посмотрел на нож и кивнул. Сержант пристально взглянул на него:

– А ведь мы с вами встречались. Меня зовут Сэнди Лоу. Я тот самый «проклятый валлиец».

– Вы были нашим инструктором во время войны.

– Боже мой, – мягко сказал Лоу, – именно так. А вы ведь совсем не изменились. – Они неловко заулыбались, не решаясь пожать друг другу руки. – Ну, давайте посмотрим, что вы еще помните.

Они подошли к жесткому мату в центре зала. Лоу швырнул нож к ногам Лейзера, и тот подхватил его, что-то пробормотав.

На Лоу был старый, кое-где порванный твидовый пиджак. Он быстро отступил назад, скинул его и одним движением обмотал вокруг левой руки от кисти до локтя, как дрессировщик, который готовится проверить злобность собаки. Он вытащил свой нож и начал неторопливо обходить Лейзера, умело балансируя корпусом. Он чуть пригнулся. Обмотанную пиджаком руку с вытянутыми пальцами он держал ладонью вниз у живота. Защитившись левой рукой, он выставил вперед лезвие ножа, которым непрестанно поводил из стороны в сторону, в то время как Лейзер замер и пристально следил за сержантом. Потом они оба сделали несколько обманных движений, и был момент, когда Лейзер сделал выпад, но Лоу вовремя отпрянул назад, хотя нож и царапнул его по обмотанной руке. Один раз Лоу вдруг упал на колени и попытался достать Лейзера ножом снизу, тогда Лейзеру пришлось отступить, но, видно, он чуть замешкался, так как Лоу тряхнул головой, крикнул «стоять!» и, выпрямившись, замер.

– Помните правило? – Он показал на свой живот и пах и прижал к телу руки и локти. – Цель должна быть как можно меньше. – Он заставил Лейзера положить нож, показал несколько захватов, зажал ему рукой горло и продемонстрировал несколько ударов по почкам и животу. Затем он попросил Эйвери постоять как макет, и они оба стали двигаться вокруг него, сохраняя дистанцию: Лоу показывал ножом различные точки, а Лейзер кивал и порой улыбался, когда ему вдруг вспоминался какой-нибудь хитрый прием.

– Больше шевелите нож. Помните: большой палец сверху, лезвие параллельно земле, предплечье напряжено, кисть расслаблена. Не давайте противнику задерживать взгляд на ноже, ни на секунду. Левая рука всегда закрывает корпус, безразлично – с ножом вы или без ножа. Не надо слишком щедро отдавать свое тело, я и дочери то же самое говорю.

Все стали смеяться, из вежливости, за исключением Холдейна.

Затем наступил черед Эйвери. Похоже было, что Лейзер хотел этого. Сняв очки и выслушав наставления Лоу, Эйвери неуверенно держал в руке нож и настороженно следил за Лейзером, семенившим вокруг него, как краб: он то делал обманные движения, то стремительно отступал назад – струйки пота сбегали по его лицу, глаза азартно горели. Эйвери все время явственно чувствовал шершавую рукоятку ножа в своей ладони, боль в икрах и ягодицах оттого, что ему непрерывно приходилось балансировать на носках, видел свирепый взгляд Лейзера. Наконец Лейзер сделал подсечку, Эйвери потерял равновесие, почувствовал, что v него вырывают нож, упал, сверху всей тяжестью навалился Лейзер и железной хваткой вцепился ему в шею.

Под дружный смех ему помогли подняться, а Лейзер стал стряхивать пыль с одежды Эйвери. Теперь ножи отложили и перешли к физическим упражнениям, Эйвери тоже принял в этом участие.

Потом Лоу сказал:

– Давайте немного займемся рукопашным боем, и на сегодня хватит.

Холдейн посмотрел на Лейзера:

– Может, уже достаточно?

– Я не устал.

Лоу взял Эйвери за руку и отвел на середину мата.

– А вы посидите на скамье, – крикнул он Лейзеру, – сейчас я вам покажу пару приемов.

Он положил руку Эйвери на плечо:

– Независимо от того, есть у вас нож или нет, надо помнить пять мест. Назовите их.

– Пах, почки, живот, сердце и горло, – устало ответил Лейзер.

– Как сломать противнику шею?

– Шею ломать не нужно, нужно разбить ему кадык.

– Как наносить удар по шее сзади?

– Только не голыми руками. Нужно какое-то оружие. – Он прижал ладони к лицу.

– Правильно. – Лоу медленно приблизил ребро ладони к горлу Эйвери. – Ладонь раскрыта, пальцы – прямо, помните?

– Помню, – сказал Лейзер.

– Что вы еще помните?

Пауза.

– Тигриные когти – удар по глазам.

– Забудьте, – коротко ответил сержант. – Во всяком случае, для нападения не годится. Вы слишком раскрываетесь. Перейдем к удушающим приемам. Все эти приемы проводятся сзади, если вы помните. Отгибаете голову назад – вот так, рукой зажимаете горло – вот так, и жмете. – Лоу бросил взгляд через плечо. – Потрудитесь, пожалуйста, смотреть сюда. Я это делаю не для собственной забавы… Ладно, если вы и без меня все знаете, давайте-ка покажите нам несколько бросков!

Лейзер вскочил, они сцепились и какое-то время топтались на месте: каждый ждал, когда другой подставится. Затем Лоу отпрянул назад, Лейзер, теряя равновесие, начал падать, а Лоу ударил его по затылку так, что Лейзер грохнулся лицом на мат.

– Здорово вы растянулись, – сказал с усмешкой Лоу, и в тот же момент Лейзер набросился на него, зверски выкрутил ему руку и бросил его с такой силой, что его маленькое тело шлепнулось о мат, как птица о лобовое стекло автомобиля.

– Боритесь по правилам, – потребовал Лейзер, – не то вам крепко достанется!

– Никогда не опирайтесь на противника, – коротко ответил Лоу. – И умейте владеть собой в спортивном зале.

Он крикнул Эйвери:

– Теперь ваш черед, сэр, разомните его немного.

Эйвери поднялся, снял пиджак и стал ждать, когда Лейзер подойдет к нему. Он почувствовал железную хватку Лейзера и хрупкость своего тела. Он попробовал схватить Лейзера за предплечья, но его руки были слишком маленькие, попробовал вырваться, но Лейзер крепко держал его, упершись головой ему в подбородок, Эйвери вдыхал запах лосьона для волос. Потом к его лицу прижалась влажная, чуть щетинистая щека Лейзера. На Эйвери давило худое, жилистое тело, распаленное жаром борьбы. Переместив руки Лейзеру на грудь, он попробовал отстраниться. Он вложил в это отчаянное усилие всю свою энергию, стремясь вырваться из удушающих объятий. Ему удалось немного отодвинуться, и тут их глаза встретились – может быть, впервые с того момента, как они сцепились, – и на искаженном от напряжения лице Лейзера появилась улыбка, его хватка стала ослабевать.

Лоу подошел к Холдейну:

– Он иностранец, да?

– Поляк. Какое у вас впечатление?

– Я бы сказал, что в свое время он был прекрасным бойцом. Отчаянный парень. Хорошо сложен. Несмотря на возраст, в приличной форме.

– Понятно.

– А вы сами как поживаете, сэр? Все хорошо, надеюсь?

– Да, спасибо.

– Я рад. Все-таки двадцать лет прошло. Удивительно. Детишки уже подросли.

– Знаете, у меня нет детей.

– Я про своих.

– А-а.

– Из старой команды кого видите? Как там мистер Смайли?

– Мы с ним не общаемся. В принципе я человек необщительный. Позвольте с вами рассчитаться.

Лоу стоял почти по стойке «смирно», когда Холдейн отсчитал деньги: на транспорт, жалованье, тридцать семь фунтов шесть пенсов за нож, двадцать два шиллинга за плоские металлические ножны с выбрасывающей пружинкой. Лоу составил счет и подписал «С. Л.», по соображениям безопасности.

– Нож достался мне по себестоимости, – пояснил он. – Через спортивный клуб. –Казалось, он гордился этим.

* * *

Холдейн дал Лейзеру плащ и резиновые сапоги, и Лейзер с Эйвери отправились на прогулку. Они доехали почти до Хедингтона на втором этаже автобуса.

– Что произошло сегодня утром? – спросил Эйвери.

– Я думал, мы просто дурачились. А он взял и швырнул меня на мат.

– Значит, он помнит нас?

– Конечно, только непонятно, зачем мне делать больно.

– Он не хотел.

– Да все в порядке.

У него по-прежнему был огорченный вид. Они вышли на конечной остановке и зашагали под дождем. Эйвери сказал:

– Наверно, дело в том, что он не из Департамента, поэтому он вам неприятен.

Лейзер рассмеялся и взял Эйвери под руку. Дождь струился по пустой улице, капли падали им на лица и стекали за воротник. Эйвери плотнее прижал к себе руку Лейзера, и они оба продолжали прогулку в хорошем настроении, не обращая внимания на дождь, ступая по самым глубоким лужам.

– Джон, а капитан доволен?

– Очень. Он считает, что все идет прекрасно. Скоро мы перейдем к радиоделу, разные элементарные вещи. А завтра должен приехать Джек Джонсон.

– Знаете, Джон, ко мне возвращаются былые навыки – стрельба и прочее. Я еще что-то помню. – Он улыбнулся. – Даже старый автоматический браунинг тридцать восьмого калибра.

– Девятимиллиметровый. Вы отлично справляетесь. Просто здорово. Так сказал капитан.

– Неужели капитан и впрямь так сказал?

– Конечно. И в Лондон сообщил. Там тоже довольны. Нас только немного беспокоит, что вы слишком…

– Что слишком?

– Что в вас слишком легко узнать англичанина.

Лейзер рассмеялся:

– Ну, об этом не надо беспокоиться.

Эйвери чувствовал, что в том месте, где Лейзер держал его под руку, было тепло и сухо.

* * *

Утро они посвятили шифрам. Инструктором был Холдейн. Он принес лоскутки шелка, исписанные шифром, с которым предстояло работать Лейзеру, и таблицу, приклеенную к листу картона для перевода букв в цифры. Он установил таблицу на камине, эаткнул ее за мраморные часы, и стал инструктировать их в стиле Леклерка, но без работы на публику. Эйвери и Лейзер сидели за столом с карандашами в руках и под руководством Холдейна постепенно превращали текст в набор цифр в соответствии с таблицей, потом меняли цифры на другие, которые брали с лоскутков шелка, и наконец обратно переводили их в буквы. Это занятие требовало не столько сосредоточенности, как прилежания; Лейзер нервничал от старания и делал частые ошибки.

– Давайте проверим, сколько времени у нас уйдет на кодирование двадцати групп, – сказал Холдейн и продиктовал с листа сообщение из одиннадцати слов, подписанное Мотыль. – Со следующей недели вы должны будете обходиться без таблицы. Я положу ее вам в комнату, чтобы вы выучили ее наизусть. Начали!

Он нажал кнопку секундомера и отошел к окну. Лейзер с Эйвери начали лихорадочно работать за столом, почти одновременно бормоча и набрасывая простейшие расчеты на бумаге. Эйвери чувствовал растущую суетливость Лейзера, он слышал его тяжелые вздохи, приглушенные проклятия, яростный шорох ластика. Эйвери замедлил работу и поглядел через плечо Лейзера – кончик его карандаша был мокрым. Не произнеся ни слова, молча он заменил листок Лейзера своим. Может быть, Холдейн и не заметил ничего, хотя в этот момент он обернулся.

* * *

Уже в самом начале стало ясно, что Лейзер смотрит на Холдейна, как больной на доктора, как грешник на священника. Было что-то неестественное в том, что он черпал силы от такого болезненного человека.

Холдейн делал вид, что не замечает его. Он упрямо придерживался своих привычек: ежедневно разгадывал до конца очередной кроссворд. Из города ему доставили ящик бургундского вина в небольших бутылках, и он непременно выпивал одну за обедом, пока они слушали пленки. Его отчуждение было настолько демонстративным, что можно было подумать – присутствие Лейзера вызывало у него отвращение. Но чем равнодушнее, чем высокомернее становился Холдейн, тем сильнее тянуло к нему Лейзера. Лейзер, по каким-то одному ему известным загадочным признакам, видел в Холдейне воплощение английского джентльмена, и все, что тот говорил или делал, только укрепляло его в этой роли.

Холдейн приосанился. В Лондоне у него была медленная походка: он осторожно ходил по коридорам Департамента, будто на каждом шагу боялся споткнуться; клерки и секретарши нетерпеливо топтались позади, не решаясь обогнать его. В Оксфорде у него появилась живость, которая удивила бы его лондонских коллег. Его высохшее тело ожило, сутулая спина стала прямее. Даже его враждебность приобрела начальственный отпечаток. Остался только кашель, по-прежнему жестоко разрывавший его узкую грудь, от которого на его впалых щеках держались красные пятна, этот кашель вызывал молчаливую озабоченность у Лейзера – как у ученика, обеспокоенного здоровьем любимого учителя.

– Капитан болен, да? – однажды спросил он у Эйвери, взяв в руки старую газету Холдейна.

– Он никогда не говорит на эту тему.

– Он, видно, серьезно болен.

Вдруг все его внимание сосредоточилось на газете «Таймс». Она была не распечатана. Только кроссворд был разгадан, да еще на полях Холдейн пытался составить слова из одного, девятибуквенного. В удивлении он показал газету Эйвери.

– Он не читает газет, – сказал он. – Только решает кроссворды.

Когда ложились спать, Лейзер незаметно взял газету с собой, будто ее внимательное изучение могло помочь разгадать какую-то тайну.

Насколько Эйвери мог судить, Холдейн был доволен успехами Лейзера. С Лейзером проводились самые разнообразные занятия, и за ним можно было наблюдать более пристально; с въедливостью слабых людей они находили его промахи и испытывали его способности. По мере того как они сближались, он стал доверять им все самое сокровенное. Они приручили его: он отдавал им себя целиком, они принимали это и накапливали, как бедняки, про запас. Они поняли, что Департамент дал направление его энергии. Как будто у Лейзера было повышенное сексуальное влечение и в своей новой работе он нашел любовь, которой хотел отдать всего себя. Они видели, что ему приятно им подчиняться; в ответ он отдавал им свою силу. Они, возможно, даже догадывались, что вдвоем образовали для Лейзера полюса абсолютной власти: первый – своей педантичной верностью принципам, которые Лейзеру было никогда не понять; второй – открытостью молодости, мягкостью и податливостью.

Он любил поговорить с Эйвери. Он рассказывал о женщинах или о войне. Он был уверен – это раздражало Эйвери, но не более того, – что если мужчине лет тридцать пять, женат он или нет, он обязательно ведет разнообразную любовную жизнь. Вечером они надевали пальто и быстрыми шагами направлялись в паб в конце улицы. Он ставил локти на столик, приближал к Эйвери возбужденно сияющее лицо и в мельчайших подробностях рассказывал о своих подвигах. Рассказывал не из тщеславия, а как друг. Эти признания и откровения, правдивые или выдуманные, постепенно создавали в их отношениях особую близость. О Бетти он никогда не упоминал.

Эйвери изучил лицо Лейзера с доскональностью – большей, чем память. Он знал, как настроение меняло черты, как от усталости и огорчения кожа на его скулах стягивалась кверху, а не книзу, как у него поднимались уголки глаз и рта – от этого славянское лицо Лейзера становилось еще более чужеватым.

От соседей или клиентов он перенял некоторые лишенные смысла обороты, которые ему как иностранцу пришлись по душе. Например, он говорил об «удовлетворении до какой-то степени», для солидности используя безличную конструкцию. Он усвоил целый набор клише. Он постоянно употреблял выражения вроде «не о чем беспокоиться», «я не хочу перегибать палку», «пусть охотник увидит дичь», будто бы стремился к жизни, которая была ему понятна только отчасти, а эти фразы, как заклинания, могли помочь войти в нее. Эйвери заметил, что некоторые выражения уже успели устареть.

Пару раз Эйвери заподозрил, что Холдейна злила их дружба с Лейзером. А то казалось, что Холдейн завидовал чувствам Эйвери, поскольку сам уже на такие не был способен. Как-то вечером, в начале второй недели, когда Лейзер был занят своим продолжительным туалетом, предшествовавшим любой прогулке и каждому посещению паба, Эйвери спросил у Холдейна, не хочет ли тот составить им компанию.

– Что, по-вашему, я там буду делать? Совершать паломничество к храму моей молодости?

– Я думал, может, у вас здесь какие друзья или знакомые.

– Если и есть, то было бы неосторожностью заходить к ним. Я приехал сюда под другим именем.

– Извините, разумеется.

– Кроме этого, – мрачная улыбка, – не все так легко заводят знакомства и дружбу.

– Вы же сами сказали не отходить от него! – запальчиво сказал Эйвери.

– Именно так. С моей стороны было бы бессовестно жаловаться. Вы это делаете замечательно.

– Делаю что?

– Выполняете инструкции.

В этот момент раздался звонок в дверь, и Эйвери спустился вниз. В свете уличного фонаря на дороге был виден фургон из Департамента. У порога стоял невзрачный человек небольшого роста. На нем был плащ и коричневый костюм. Его коричневые ботинки были начищены до блеска. Он вполне сошел бы за инспектора газовой компании.

– Меня зовут Джек Джонсон, – сказал он неуверенно. – Знаете магазин «Частная сделка», который держит Джонсон? Так вот, это я.

– Заходите, – сказал Эйвери.

– Я точно попал туда, куда нужно? К капитану Хокинсу… и остальным?

У него была с собой сумка из мягкой кожи, которую он опустил на пол так бережно, как будто она содержала все его состояние. Не полностью закрыв зонтик, он опытной рукой стряхнул дождевые капли и угнездил его на полке под плащом.

– Меня зовут Джон.

Джонсон крепко пожал ему руку.

– Очень рад с вами познакомиться. Шеф много говорил о вас. По-моему, вы его любимчик.

Они рассмеялись.

Он доверительно взял Эйвери под руку:

– Можно вас здесь называть вашим настоящим именем?

– Да.

– А капитана?

– Хокинс.

– Что за тип этот Мотыль? Все у него получается?

– Отлично.

– Кажется, он охоч до женского пола.

Пока Джонсон разговаривал в гостиной с Холдейном, Эйвери прошмыгнул наверх к Лейзеру.

– Ничего не выходит, Фред. Приехал Джек.

– Какой еще Джек?

– Джек Джонсон – инструктор по радиоделу.

– Я думал, что радиодело будет только на следующей неделе.

– Вводный курс – на этой, чтобы освежить память. Идите поздоровайтесь.

На Лейзере был темный костюм, в руках он держал пилку для ногтей.

– А как насчет сегодняшнего вечера?

– Я же сказал, Фред, сегодня не выйдет – приехал Джек.

Лейзер спустился вниз и наскоро, без всякой церемонности пожал Джонсону руку, будто тот приехал с опозданием, а он такого не терпел. Минут пятнадцать продолжался довольно нескладный разговор, потом Лейзер, сославшись на усталость, с угрюмым видом отправился спать.

* * *

– Он медлителен, – докладывал Джонсон. – Он давно не имел дела с ключом Морзе. Рацию давать ему рано. Пусть научится работать быстрее. Двадцать лет – не шутка, сэр. Он не виноват. Но он очень медлителен, сэр. – Говорил он обстоятельно, чем-то напоминая воспитательницу детского сада, будто много времени проводил с детьми. – Шеф сказал, что я должен участвовать в игре до конца. Как я понял, сэр, мы все поедем в Германию?

– Да.

– Значит, нам с Мотылем придется узнать друг друга поближе, – твердо сказал он. – С того момента, как я посажу его за передатчик, надо будет проводить много времени вдвоем. В этом деле каждый из нас должен привыкнуть к «почерку» другого. Потом еще необходимо отработать график передач, порядок выхода в эфир и прочее; последовательность смены частот. Условные сигналы. Много чего надо освоить – и всего за две недели.

– Условные сигналы? – спросил Эйвери.

– Имеются в виду умышленные ошибки, сэр, вроде не правильного написания в определенной группе, например «а» вместо «о» или что-нибудь в этом духе. Если он захочет сообщить нам, что его взяли и он ведет передачу под контролем неприятеля, он пропустит такой сигнал. – Он повернулся к Холдейну. – Вам это дело знакомо, капитан.

– В Лондоне шла речь о его обучении скоростной передаче с магнитофонной ленты. Не знаете, чем разговор кончился?

– Шеф упоминал об этом, сэр. Как я понял, аппаратуру не удалось получить. Признаться, не больно-то я разбираюсь в транзисторах в этих, в мое время их не было. Шеф сказал, чтоб мы держались старой методы, но каждые две с половиной минуты меняли чистоту, сэр. Ясно, что пеленговать фрицы теперь умеют получше прежнего.

– Какой нам прислали передатчик? На вид он слишком тяжелый.

– Такой же, как был у Мотыля на войне, сэр, вот чем он хорош. Старая модель В-2 в водонепроницаемом кожухе. Потом, у нас на подготовку только две недели, другой аппарат потребовал бы больше времени. Но и с этим он еще работать не может.

– Сколько весит рация?

– Около пятидесяти фунтов, сэр, в целом. Обычный чемоданчик. Тяжелый водонепроницаемый кожух, но без кожуха нельзя – ведь дорога проходит по пересеченной местности. Особенно в это время года. – Он замялся. – Но он очень медленно работает на ключе Морзе, сэр.

– Именно так. Сможете вы натаскать его за это время?

– Не могу пока сказать, сэр. Будем вкалывать. Вторая часть курса покажет, когда он отдохнет пару дней. Пока что рацию я ему не даю.

– Благодарю вас, – сказал Холдейн.

Глава 13

В конце второй недели ему предоставили отпуск на двое суток. Он не просил об отдыхе и поэтому был удивлен, когда ему сообщили об этом. Он ни в коем случае не должен был появляться у себя дома или по соседству. Он мог уехать в Лондон в пятницу, но предпочел остаться до субботы. Он мог бы вернуться в понедельник утром, но сказал, что, вероятно, вернется поздно вечером в воскресенье. Они специально оговорили, что он не должен видеть никого из знакомых. И это почему-то было ему приятно.

Эйвери, встревожившись, пошел к Холдейну.

– Мне кажется, мы не должны отправлять его неизвестно куда. Вы сказали, что в Саут Парк ему нельзя, видеть друзей нельзя, даже если они у него есть. Трудно себе представить, куда он сможет отправиться.

– Вы думаете, ему будет одиноко?

Эйвери покраснел:

– Я думаю, что он захочет поскорее вернуться к нам.

– Разве мы против?

Ему выдали, отпускные старыми пяти-и однофунтовыми купюрами. Он хотел отказаться, но Холдейн настоял, как будто это было дело принципа. Ему предложили заказать гостиницу, но он не захотел. Холдейн решил, что он едет в Лондон, туда он и поехал, словно должен был это сделать для них.

– Там у него подружка, – с удовлетворением заметил Джонсон.

Он уехал на двенадцатичасовом поезде, захватив свой ядовито-желтый кожаный чемодан. На нем было пальто из верблюжьей шерсти, покроем напоминавшее военное, с кожаными пуговицами, но ни один светский человек не сказал бы, что оно похоже на шинель офицера британской армии.

* * *

Он сдал чемодан в камеру хранения на вокзале Паддингтон и зашагал по Прид-стрит. Цели у него никакой не было. Он побродил с полчаса, разглядывая витрины магазинов и объявления проституток. Была суббота, время послеобеденное. Несколько пожилых мужчин в мягких шляпах и плащах суетились между магазинами с порнографией и сводниками на углу. Машин почти не было: улица дышала атмосферой грубых развлечений.

В киноклубе с него взяли фунт и выдали удостоверение члена клуба с прошлогодней датой, чтобы не нарушить закон. Он уселся на кухонный стул среди других бледных теней. Фильм был очень старый, может быть, его привезли из Вены, когда начались преследования евреев. Две девушки, совершенно голые, пили чай. Звука не было, они просто продолжали пить чай, чуть меняя положение, когда передавали друг другу сахар. Если они пережили эту войну, то сейчас им должно быть по шестьдесят. Он поднялся и вышел: было половина шестого, и пабы открылись. Когда он проходил мимо будки администратора, тот сказал ему:

– Я знаю одну девушку – любит повеселиться. Очень молоденькая.

– Спасибо, не надо.

– Два с половиной фунта; любит иностранцев. По-иностранному тоже может, если вам нравится. По-французски.

– Давай отсюда.

– Не надо так говорить.

– Давай отсюда.

Лейзер отошел, потом вернулся со злым огоньком в глазах:

– Когда в следующий раз предложишь мне девушку, пусть она любит англичан, понял?

Потеплело, ветер стих, улица опустела: чтобы провести время, надо было куда-нибудь зайти. Женщина за стойкой бара сказала:

– Смешивать сейчас не могу, дорогой. Погляди, сколько народу! Подожди, когда схлынет.

– Я ничего другого не пью.

– Извини, дорогой.

Тогда он попросил джин с итальянским вином, она не положила в стакан ни льда, ни вишенки. Прогулка утомила его. Он сидел на лавке у стены и смотрел, как несколько человек метали стрелы – игроков было четверо, как полагается. Они не разговаривали, игра целиком поглощала их внимание. Они были похожи на членов клуба, где чтут традиции. Одному из них нужно было уйти, и они предложили Лейзеру:

– Четвертым будете?

– Ну что же, – сказал он и поднялся, ему было приятно, что к нему обратились, но тут появился их знакомый по имени Генри, и Лейзер стал им не нужен. Он сразу понял, что спорить тут не о чем.

* * *

Эйвери тоже проводил время в одиночестве. Холдейну сказал, что пошел прогуляться, Джонсону – что пошел в кино. Почему Эйвери любил обманывать, он и сам не знал, рациональных оснований не было. Его потянуло к знакомым старым местам: к колледжу в Терле, к книжным магазинам, к пабам и библиотекам. Как раз заканчивался семестр. В Оксфорде ощущалось приближение Рождества, но город со странной недоброжелательностью не спешил это признавать, и витрины были украшены прошлогодней мишурой.

Он пошел по Банбери Роуд, пока не оказался на улице, где они с Сарой прожили первый год после свадьбы. Окна квартиры не были освещены. Он остановился перед домом и задумался. Можно ли сейчас найти в душе следы нежности, сильного чувства, любви, чего угодно – что годилось бы для объяснения их брака? Ничего такого не было и, наверно, никогда не существовало. Почему он все-таки женился на ней? Он тщетно искал причину, разглядывая пустой дом. Прочь, прочь – заторопился он к себе, туда, где жил Лейзер.

– Фильм понравился? – спросил Джонсон.

– Отличный.

– Я думал, вы пошли прогуляться, – обиженно заметил Холдейн, оторвав глаза от кроссворда.

– Я передумал.

– Кстати, – сказал Холдейн, – насчет пистолета Лейзера. По-моему, он предпочитает тридцать восьмой калибр.

– Да, девятимиллиметровый, как принято теперь говорить.

– Когда он вернется, пусть все время носит его с собой, незаряженный, конечно. – Он взглянул на Джонсона. – В особенности когда начнет работать с передатчиком. Он должен постоянно иметь его при себе, это должно войти в привычку. Пистолет нам выдали, я договорился. Вы найдете его у себя в комнате, Эйвери, и еще три-четыре кобуры. Надеюсь, вы все ему объясните.

– Почему вы сами не скажете?

– Это сделаете вы. Вы очень хорошо с ним ладите.

Эйвери пошел наверх позвонить Саре. Она переехала к матери. Он говорил с ней официальным тоном.

* * *

Лейзер набрал телефон Бетти – никто не отвечал.

Он с облегчением отправился в недорогой ювелирный магазинчик, открытый по субботам, и купил золотую брошь в форме кареты, запряженной лошадьми, к ее браслету. Она стоила одиннадцать фунтов, ровно столько, сколько ему выдали отпускных. Он попросил отправить подарок заказной почтой в Саут Парк на адрес Бетти. В конверт вложил записку: «Вернусь через две недели. Будь умницей» – и рассеянно подписал: Ф. Лейзер». Потом фамилию зачеркнул и написал: «Фред».

Он еще немного прошелся, обдумывая, стоит ли ему подыскать себе какую-нибудь девушку, и в конце концов снял номер в гостинице рядом с вокзалом. Он плохо спал из-за уличного шума. Утром опять позвонил ей – ответа не было. Он быстро положил трубку – может, стоило еще немного подождать. Позавтракал, спустился на улицу, купил воскресные газеты, взял их с собой в номер и до обеда читал футбольные обзоры. После обеда вышел пройтись – это уже вошло у него в привычку – просто побродить по Лондону, без какой-то цели. По набережной дошел почти до Чаринг Кросс и оказался в пустынном саду. Накрапывал дождь. Асфальтовые дорожки были покрыты желтой листвой. На эстраде сидел одинокий старик в черном пальто. У него на спине был зеленый рюкзак, похожий на чехол для противогаза. Он дремал или слушал музыку.

Лейзер подождал до вечера, чтобы не огорчать Эйвери, и сел на последний поезд в Оксфорд.

* * *

Эйвери знал один паб, где по воскресеньям можно было играть в бильярд. Джонсон любил эту игру. Джонсон пил темное пиво, Эйвери – виски. Они много смеялись – неделя выдалась тяжелая. Джонсон выигрывал – он последовательно забивал легкие шары, понемногу увеличивая свой счет, а Эйвери трудные удары по сто очков.

– Я бы с радостью поменялся местами с Фредом, – сказал, хихикнув, Джонсон. Он сделал удар – белый шар послушно упал в лузу. – Поляки очень любят это дело. У них, у поляков, не заржавеет. Особенно Фред – настоящий половой разбойник. У него даже походка такая.

– Но и вы ведь, Джек, тоже, а?

– Если в настроении. Вот сейчас, например, настроение у меня есть.

Они сделали по удару, погруженные в разогреваемые алкоголем эротические фантазии.

– Но все же, – сказал польщенный Джонсон, – всегда лучше быть самим собой, а вы как считаете?

– Бесспорно.

– Знаете, – сказал Джонсон, натирая кий мелом, – наверно, напрасно я с вами говорю о таких вещах. Вы колледж кончили, и вообще. Вы – человек другого сорта, Джон.

Они выпили за здоровье друг друга, продолжая думать о Лейзере.

– О, Господи, – сказал Эйвери, – но война-то у нас одна, общая, разве нет?

– Вы правы.

Джонсон вылил в стакан остатки пива. Он очень старался не пролить, но все-таки несколько капель попали на стол.

– За здоровье Фреда, – сказал Эйвери.

– За Фреда, за его уютное гнездышко. И пожелаем ему удачи.

– Удачи вам, Фред!

– Не знаю, как он справится с В-2, – пробормотал Джонсон. – Ему еще учиться и учиться.

– За Фреда.

– Фред. Отличный парень. Кстати, вы знаете этого, Вудфорда, который вышел на меня?

– Конечно, он приедет сюда на следующей неделе.

– Жену-то его Бэбз не приходилось встречать? Вот это была девица так девица – никому не отказывала… Боже мой! Но сейчас уже все позади, наверно. Впрочем, старый конь борозды не портит.

– Это точно.

– Да не оскудеет рука дающая, – провозгласил Джонсон.

Они выпили, последняя шутка прошла незамеченной.

– Она одно время встречалась с парнем из службы тыла, Джимми Гортоном. Как он поживает?

– Он в Гамбурге. У него все очень хорошо.

Они вернулись раньше Лейзера. Холдейн лежал уже в постели. Было за полночь, когда Лейзер повесил мокрое пальто из верблюжьей шерсти на плечики в прихожей – человек он был аккуратный, – на цыпочках прошел в гостиную и зажег свет. Взгляд его с нежностью скользил по массивной мебели, по высокому резному комоду с тяжелыми медными ручками, по письменному столу и столику для Библии. Он вновь с любовью навестил стройных женщин, играющих в крикет, хорошо сложенных мужчин в военной форме, презрительных мальчиков в соломенных шляпах, девушек в Челтенхеме – очень длинная череда неудобных поз и ни одной искры чувства. Каминные часы были похожи на мавзолей из голубого мрамора. Золотые стрелки были покрыты таким множеством завитков, что требовалось взглянуть дважды, чтобы понять, куда они показывают. Часы не двигались с его отъезда, а может быть, и с того дня, когда он появился на свет, – почему-то в старинных часах долгое бездействие очень ценилось.

Он взял чемодан и отправился наверх. Холдейн кашлял, но света у него в комнате не было. Лейзер тихонько постучал в комнату Эйвери.

– Вы здесь, Джон?

Через секунду он услышал, как тот приподнялся в постели.

– Как вы провели время, Фред?

– Отлично.

– Девушка – нормально?

– Ничего особенного. До завтра, Джон.

– Утром увидимся. Доброй ночи, Фред. Фред…

– Да, Джон?

– Мы с Джеком немного выпили. Жаль, что вас с нами не было.

– Это точно, Джон.

С чувством приятной усталости он торопливо прошел по коридору, у себя в комнате снял пиджак и, закурив сигарету, удобно расположился в кресле. У кресла была высокая спинка с бортами. Тут он заметил одну вещь. На стене висела таблица для перевода букв в числа, а под ней, прямо посередине пухового одеяла, лежал старый матерчатый темно-зеленый чемодан с кожаными углами. Крышка была открыта, внутри – две серые стальные коробки. Он поднялся, вглядываясь в них, протянул руку и с опаской, будто мог обжечься, прикоснулся, потом крутанул диск, наклонился и прочитал надписи на ручках. Точно такой же аппарат у него был в Голландии: в одной коробке – передатчик и приемник, в другой – блок питания, ключ и наушники. Дюжина кварцев в мешочке из парашютной ткани, стянутом зеленым шнурком. Он пощупал ключ; ему показалось, что в прошлом у него был покрупнее.

Он снова сел в кресло, по-прежнему не сводя глаз с чемодана. Он сидел без сна, в нервном напряжении, как будто должен был накануне похорон провести ночь в комнате с покойником.

К завтраку он опоздал.

– Весь день вы работаете с Джонсоном, – сказал Холдейн. – До обеда и после.

– Прогулки не будет? – Перед Эйвери стояло яйцо всмятку.

– Возможно, завтра. С сегодняшнего дня мы будем заниматься технической стороной. Не знаю, останется ли время для прогулок.

* * *

По понедельникам Контроль часто оставался ночевать в Лондоне. Он говорил, что это единственный день, когда в его клубе поменьше народу. Смайли, впрочем, считал, что тот просто сбегает от жены.

– Я слышал, на Блэкфрайерз Роуд распускаются розы, – сказал Контроль. – Леклерк раскатывает на «роллс-ройсе».

– На самом обычном «хамбере», – возразил Смайли, – из Министерского гаража.

– Вот, значит, откуда машина! – Контроль высоко поднял брови. – Забавно. Выходит, черные монахи захватили гараж.

Глава 14

– Значит, аппарат вы знаете? – спросил Джонсон.

– Это В-2.

– Точно. Официальное наименование: тип третий, модель вторая. Работает на переменном токе или от шестивольтового автомобильного аккумулятора, но вы будете подключаться к сети, так? По нашим данным, там ток переменный. Этот аппарат потребляет пятьдесят семь ватт при передаче и двадцать пять при приеме. Но если вас занесет туда, где только постоянный ток, вам придется у кого-нибудь одолжить аккумулятор.

Лейзер не улыбнулся.

– На шнуре питания имеются переходники для всех типов розеток, какие бывают в Европе.

– Знаю.

Лейзер внимательно смотрел, как Джонсон готовил аппарат к работе. Вначале он подсоединил передатчик и приемник к блоку питания при помощи шестиштырьковых разъемов, закрепив их зажимами. Включив аппарат в сеть, он подсоединил миниатюрный ключ Морзе к передатчику, а наушники к приемнику.

– Этот ключ меньше тех, что были у нас во время войны, – заметил Лейзер. – Я проверил его вчера вечером – с него палец соскальзывает.

Джонсон покачал головой.

– Извините, Фред, размер тот же. – Он подмигнул. – Может, у вас палец подрос?

– Ладно, давайте дальше.

Следующим движением он извлек из коробочки с мелкими деталями катушку покрытого пластиком многожильного провода и закрепил один конец на клемме антенны.

– Большая часть ваших кварцев работает в диапазоне трех мегагерц, поэтому можно будет обойтись без замены катушки – надо только хорошенько натянуть антенну, и вы будете в полном порядке, Фред, особенно ночью. Теперь смотрите, как ее настраивать. Вы уже подключили антенну, заземление, ключ, наушники и блок питания. Теперь гляньте на схему связи, определите по ней нужную частоту, выберите соответствующий кварц, так? – Он поднял вверх маленькую бакелитовую капсулу и вставил ее два штырька в соответствующие гнезда. – Как говорится, вставляем папу в маму. Ну как, пока все ясно, Фред? Я не слишком быстро?

– Я все вижу. Перестаньте спрашивать каждую секунду.

– Теперь переключатель кварцев поставьте на «основную частоту» и установите на шкале вашу частоту. Если вы работаете на трех с половиной мегагерцах, переключатель диапазонов поставьте между третьим и четвертым положением, вот так. Теперь подключите катушку – она так устроена, что ее можно устанавливать с любой стороны, – ну вот, видите, как у нас все здорово получилось, Фред?

Лейзер сжал голову руками, отчаянно пытаясь восстановить в памяти очередность действий, которая когда-то была для него такой привычной. Джонсон продолжал свои объяснения с непринужденностью прирожденного специалиста. Голос у него был мягкий и приятный, очень терпеливый, руки сами собой перебегали с одного переключателя к другому. Его монолог не прекращался ни на секунду:

– Поставьте переключатель TSR на Т, подстройка; анодный ток и связь с антенной – на «десять», теперь можно включить блок питания, верно? – Он указал на стеклышко индикатора настройки. – Надо, чтобы стрелка дошла до трехсот, этого почти достаточно, Фред. Теперь я готов попробовать: ставим переключатель диапазонов в третье положение, переключатель режимов на шесть, чтобы обеспечить максимальную мощность РА…

– Что такое РА?

– Усилитель мощности, Фред. Разве вы не знали?

– Давайте дальше.

– Теперь я кручу регулятор анодного тока, пока не добьюсь минимального уровня – вот, пожалуйста! Стрелка показывает сто, когда регулятор на «двойке», так? Теперь переключатель TSR – на S, передача, Фред, и все готово для настройки антенны. Вот, пожалуйста, нажмите на ключ. Все верно, видите? Показатель шкалы выше, поскольку вы активировали антенну, понимаете, да?

Молчаливо и быстро он совершил ритуал настройки антенны, заставив стрелку шкалы послушно замереть на максимальном уровня.

– Ну, теперь все в ажуре! – победоносно провозгласил он. – Теперь очередь Фреда. Да у вас рука вся потная. Ну, видно, и повеселились вы в выходные, ничего не скажешь! Постойте, Фред!

Он вышел из комнаты и вернулся с гигантской белой перечницей, из которой он аккуратно посыпал тальк на черный ромбик рукоятки ключа.

– Послушайте хорошего совета, – сказал Джонсон, – оставьте девочек в покое, Фред, понятно? Пусть подрастут.

Лейзер смотрел на свою открытую ладонь. В складках выступили капельки пота:

– Мне не спалось.

– Ясное дело, – Джонсон нежно похлопал по чемоданчику. – С сегодняшнего дня вы будете спать с ней. Теперь она – миссис Фред, только она, и больше никто.

Он разобрал рацию и ждал, когда Лейзер приступит к сборке. Лейзер неимоверно долго возился, прежде чем собрал передатчик. Слишком давно он держал в руках рацию.

Лейзер и Джонсон изо дня в день сидели за столиком в спальне и выстукивали ключом тексты. Иногда Джонсон уезжал на фургоне, оставив Лейзера в доме, чтобы до самого утра переговариваться по рации. Или, поскольку Лейзеру не полагалось выходить одному, они с Эйвери садились в фургон, а Джонсон оставался один, тогда передачи велись из нанятого дома в Фэрфорде. Они посылали свои сигналы, шифровки, разные банальности открытым текстом, выдавая себя за радиолюбителей. Лейзер заметно изменился. Он сделался нервным и раздражительным, жаловался Холдейну, что необходимость все время менять частоты затрудняет работу с передатчиком, что чрезвычайно неудобно каждые две с половиной минуты снова настраивать его, да еще в столь сжатое время. К Джонсону Лейзер относился более чем сдержанно. Джонсон приехал позже, и почему-то Лейзер упрямо считал его чужаком, отказываясь принимать на равных правах в дружеский круг, в который, как ему казалось, входили Эйвери, Холдейн и он сам.

Однажды за завтраком произошла особенно неприятная сцена. Лейзер поднял крышку вазочки для варенья, заглянул внутрь и, повернувшись к Эйвери, спросил:

– Это что, пчелиный мед?

Джонсон перегнулся через стол, в одной руке у него был нож, в другой хлеб с маслом.

– Мы так не говорим, Фред. Мы говорим просто мед.

– Точно, мед. Пчелиный мед.

– Просто мед, – повторил Джонсон. – В Англии говорят просто мед.

Побледнев от ярости, Лейзер аккуратно закрыл вазочку крышкой:

– Не учите меня, как надо говорить.

Оторвавшись от газеты, Холдейн бросил сердитый взгляд на Джонсона:

– Успокойтесь, Джонсон. Пчелиный мед – абсолютно правильное словосочетание.

Вежливость Лейзера отдавала услужливостью, его ссоры с Джонсоном – кухонными сварами.

Несмотря на отдельные столкновения, эти двое, ежедневно работая над одним проектом, постепенно стали делиться друг с другом своими надеждами, настроениями и печалями. Если занятие проходило удачно, то последующий обед представлял счастливую картину. Оба перебрасывались таинственными замечаниями о состоянии ионосферы, о «мертвой зоне» на определенной частоте или о странном поведении стрелки-указателя при настройке. Если занятие проходило плохо, то за обедом они молчали или говорили совсем мало, и все, не считая Холдейна, старались закончить поскорее, потому что разговаривать было не о чем. Иногда Лейзер спрашивал, можно ли ему с Эйвери отправиться на прогулку, но каждый раз Холдейн отрицательно качал головой и отвечал, что на это времени нет. А Эйвери отмалчивался, будто ему было стыдно поддержать Лейзера.

Ближе к концу второй недели в Дом Мотыля несколько раз приезжали из Лондона специалисты того или иного профиля. Побывал здесь инструктор по фотографии, высокий человек с ввалившимися глазами – он демонстрировал сверхминиатюрную камеру со сменными объективами; побывал у них и добродушный доктор, который ничем не интересовался, зато бесконечно долго прослушивал сердце Лейзера. Этого требовало Министерство финансов, так как мог встать вопрос о компенсации. Лейзер заявил, что у него иждивенцев нет, но тем не менее он обследовался, чтобы удовлетворить требование Министерства.

Чем напряженнее становилась подготовка, тем больше радости доставлял Лейзеру пистолет, который Эйвери выдал ему после того, как тот съездил в Лондон на выходные. Он выбрал себе кобуру, которую надо было носить под мышкой – она не выпирала из куртки, – и порой, в конце трудного дня, он вынимал пистолет, вертел его в руках, заглядывал в дуло и, как на стрельбище, поднимал его вверх а опускал вниз.

– Лучше этого пистолета нет, – бывало, говорил он. – По крайней мере того же размера. Кому нужен пистолет с континента? На континенте все делают только для баб, и машины и пистолеты. Это я вам говорю, Джон, тридцать восьмой калибр всем голова.

– Теперь он называется девятимиллиметровый.

Неприязнь Лейзера к чужакам вдруг достигла неожиданного апогея, когда к ним приехал Хайд – от Цирка. Утро прошло плохо. Лейзер зашифровывал текст и передавал сорок групп на время, между его комнатой и комнатой Джонсона теперь была оборудована внутренняя связь – они вели прием и передачу, не выходя из своих комнат. Джонсон обучил его ряду международных кодовых фраз: QRJ – ваш сигнал слишком слаб для приема, QRW – ведите передачу быстрее, QSD – плохо работаете ключом, QSM – повторите последнее сообщение, QSZ – передавайте каждое слово дважды, QRU – у меня для вас ничего нет. И по мере того как передача Лейзера становилась все менее четкой, появлялось все больше замечаний Джонсона, выраженных в такой загадочной форме, что лишь увеличивало его смущение до тех пор, пока он, зло выругавшись, не выключал свой аппарат и не уходил с гордым видом вниз, к Эйвери. За ним спускался Джонсон.

– Нехорошо вот так все бросать, Фред.

– Оставьте меня.

– Послушайте, Фред, вы все сделали не правильно. Я говорил вам, число групп надо дать перед вашим сообщением. Вы ничего не можете запомнить…

– Оставьте меня, я вам сказал! – Он хотел еще что-то добавить, в тут раздался звонок в дверь. Это был Хайд. И с ним его помощник, толстяк, сосавший какие-то драже от простуды.

Во время обеда записи не включили. Оба гостя сидели рядом и угрмо жевали, будто заставляли себя каждый день есть одно и то же, боясь набрать лишний вес. Хайд был худощав и смугл, совершенно без чувства юмора, Эйвери он напоминал Сазерлэнда. Он приехал, чтобы снабдить Лейзера новыми документами. У него были с собой различные бумаги, которые Лейзер должен был подписать, удостоверение личности, продовольственные карточки, водительские права, разрешение на въезд в пограничную зону в определенном районе и старая рубашка в портфеле. После обеда он разложил все эти предметы на столе в гостиной; тем временем фотограф готовился к съемке.

Они попросили Лейзера надеть рубашку, сфотографировали анфас так, чтобы видны были оба уха, в соответствии с требованиями в Восточной Германии, потом дали ему подписать документы. Он, казалось, нервничал.

– Теперь ваша фамилия Фрейзер, – сказал Хайд, как будто с этим было все ясно.

– Фрейзер? Похоже на мою настоящую фамилию.

– В том-то и смысл. Именно так хотелось вашим людям. Вам будет легче подписываться, и подпись всегда будет одинаковая, без ошибок. Все-таки потренируйтесь немного, прежде чем распишетесь в документах.

– Я предпочел бы другую фамилию. Совершенно непохожую.

– Я думаю, нам придется оставить «Фрейзер», – сказал Хайд. – Это было решено на высоком уровне. – Хайд очень налегал на безличный оборот.

Возникла неловкая пауза.

– А я хочу другую. Фамилия Фрейзер мне не нравится, и я хочу другую.

Хайд ему тоже не понравился, и он был готов через несколько секунд об этом сказать.

Но тут вмешался Холдейн:

– Вы долхны действовать согласно инструкциям. Департамент принял решение. Об изменении не может быть и речи.

Лейзер сильно побледнел:

– Тогда пускай пишут другие инструкции, к чертовой матери. Я хочу другую фамилию – вот и все. Господи, это такая мелочь! Я прошу только об одном: дайте мне другую фамилию, подходящую, вместо дурацкой пародии на мою собственную.

– Не понимаю, – сказал Хайд. – Ваша операция ведь учебная?

– Не надо вам ничего понимать! Замените фамилию, вот и все! Кто вы, к черту, такой, чтобы мною командовать?

– Я позвоню в Лондон, – сказал Холдейн и пошел наверх. Все смущенно ждали, когда он вернется. – Устроит вас Хартбек? – спросил Холдейн не без доли сарказма.

Лейзер улыбнулся:

– Хартбек… Это хорошо. – Будто извиняясь, он развел руками. – Хартбек – это хорошо.

Минут десять Лейзер отрабатывал подпись, потом подписал документы, каждый раз с легким росчерком в конце, будто одновременно сметал соринки с бумаги. Хайд прочитал им лекцию о документах. Она заняла очень много времени. Практически в Восточной Германии нет карточной системы, сказал Хайд, но существует система прикрепления к продовольственным магазинам, которые выдают определенный документ. Он разъяснил принцип выдачи разрешений на передвижение по стране я что требуется для их получения, он долго объяснял, что Лейзер должен без напоминаний предъявлять паспорт, покупает ли он железнодорожный билет или хочет снять номер в гостинице. Лейзер начал с ним спорить, тогда Холдейн попробовал закончить совещание. Хайд не обратил на него внимания. Когда наконец он высказался, он слегка кивнул на прощание и вместе с фотографом ушел, предварительно сложив старую рубашку в портфель, как будто она была частью аппаратуры.

Внезапная вспышка гнева у Лейзера, по всей видимости, встревожила Холдейна. Он позвонил в Лондон и поручил своему помощнику Глэдстону выяснить, попадается ли в досье Лейзера фамилия Фрейзер. Глэдстон внимательно перечитал дело, но ничего не нашел. Эйвери сказал Холдейну, что, по его мнению, тот преувеличивает значение этого эпизода, но Холдейн покачал головой.

– Он скоро должен дать вторую присягу, – ответил он.

После отъезда Хайда они стали ежедневно отрабатывать легенду Лейзера. Шаг за шагом они с Эйвери и Холдейном в мельчайших деталях строили биографию человека по фамилии Хартбек, определяли его род занятий, вкусы я хобби, придумывали ему интимную жизнь и подбирали друзей. Они втроем проникли в самые тайные уголки сознания этого человека, наделяя его способностями и свойствами, которых у самого Лейзера скорее всего не было.

Приехал Вудфорд и привез новости из Департамента.

– Директор разработал блестящую операцию. – По его тону можно было подумать, что Леклерк боролся с какой-то эпидемией. – Через неделю мы вылетаем в Любек. Джимми Гортон связался с немецкими пограничниками – он считает, это вполне надежные люди, Намечен пункт перехода границы, и на окраине города нам уже сняли дом. Он распустил слух, что мы – группа ученых, которые хотят тишины и свежего воздуха. – Вудфорд многозначительно взглянул на Холдейна. – Департамент трудится на славу. Все как один. И на каком подъеме, Эйдриан! Никто теперь не смотрит на часы. И на звание. Деннисон, Сэндфорд… все сейчас в одной упряжке. Надо видеть, как Кларки гоняет в Министерство выбивать пенсию для вдовы бедняги Тэйлора. Как дела у Мотыля? – уже тихо спросил он.

– Нормально. Он наверху работает с передатчиком.

– Больше нервишки не шалят? Еще срывы были?

– Мне неизвестно, – ответил Холдейн так, будто он все равно бы не узнал, если бы они и были.

– Значит, настроение получше? Иногда агенты хотят женщину на этом этапе.

Вудфорд привез чертежи советских ракет. Они были выполнены в проектной мастерской Министерства по фотографиям из исследовательского отдела, увеличенным до двух футов в ширину и трех в высоту и аккуратно вставленным в рамки. На некоторых стоял гриф секретности. Основные детали были обозначены стрелками, а терминология звучала как-то примитивно: хвостовая часть, носовая часть, топливный бак, полезная нагрузка. Рядом с каждой ракетой можно было увидеть забавную фигурку, похожую на пингвина в летном шлеме. Под ней – подпись: «человек среднего роста». Вудфорд принялся расставлять их по всей комнате, будто сам чертил и фотографировал. Эйвери с Холдейном молчаливо наблюдали за ним.

– Он сможет взглянуть на них после обеда, – сказал Холдейн. – А пока соберите их.

– Я привез с собой фильм, рассказывающий все основное о ракетах. О запуске, транспортировке, их разрушительной силе. Директор сказал, что он должен иметь представление, какие дела могут натворить эти штуки. Будет для него хорошим стимулом.

– Никакой стимул ему не нужен, – сказал Эйвери.

Вудфорду что-то вспомнилось.

– Да и малыш Глэдстон хотел переговорить с вами. Он сказал, что срочно и не знает, как вас найти. Я сказал, что вы позвоните, когда будет время. Надо думать, вы предложили ему составить описание района разведки Мотыля. Вас интересовала промышленность или расположение военных частей? Словом, он вашу просьбу выполнил, бумаги вас ждут в Лондоне. Этот малый – один из наших лучших сержантов. – Он взглянул на потолок. – Когда же Фред спустится вниз?

– Вы не должны с ним встречаться, Брюс, – резко сказал Холдейн. Как правило, он не обращался к людям по имени. – Боюсь, вам придется перекусить в городе. Бухгалтерия оплатит ваш обед.

– Почему мне нельзя пообедать здесь?

– Это вопрос безопасности. Зачем ему знать о нас больше, чем нужно. Таблицы говорят сами за себя, то же самое фильм, как я понимаю.

Оскорбленный Вудфорд удалился. Из этого эпизода Эйвери понял, что Холдейн стремится поддерживать у Лейзера иллюзию, что в Департаменте дураков нет.

На последний день курса Холдейн наметил многопрофильные занятия, которые начинались в десять часов утра и продолжались до восьми вечера и включали визуальную разведку города, скрытое фотографирование и прослушивание записей. Данные, собранные за день, Лейзер должен был суммировать в донесении, которое надо было превратить в шифровку и вечером передать по рации Джонсону. На утреннем совещании у всех было приподнятое настроение. Джонсон шутливо предостерег Лейзера, чтобы тот случайно не сфотографировал здание городской полиции. Лейзер долго смеялся, и даже Холдейн позволил себе слабую улыбку. Был конец семестра, студенты разъезжались по домам.

Занятие прошло успешно. Джонсон был в хорошем настроении, Эйвери – в восторге, Лейзер – просто счастлив. В двух переданных оцифровках ни единой ошибки, сказал Джонсон, работа безупречная. В восемь часов, надев парадные костюмы, все спустились ужинать. Ужин подавался по особому меню. Холдейн поставил на стол свои последние бутылки бургундского, произносились тосты, говорили о том, чтобы раз в году собираться вместе. Лейзер в темно-синем костюме и галстуке из муарового шелка был очень элегантен.

Джонсон напился и стал требовать, чтобы притащили вниз рацию Лейзера, провозгласил за нее несколько тостов, называя ее «миссис Хартбек». Эйвери с Лейзером сидели рядом; холодок, возникший между ними на прошлой неделе, исчез.

На другой день, в субботу, Эйвери и Холдейн уехали в Лондон. Лейзер должен был оставаться с Джонсоном в Оксфорде до понедельника, когда вся группа выезжала в Германию. В воскресенье за чемоданом должен был заехать фургончик ВВС. Чемодан и базовое оборудование Джонсона предполагалось доставить Гортону в Гамбург отдельно, а оттуда – в сельский дом в окрестностях Любека, который станет исходной точкой операции «Мотыль». Перед отъездом Эйвери окинул дом последним взглядом, отчасти по сентиментальности натуры, отчасти из-за того, что в договоре о найме дома стояла его подпись и он отвечал за сохранность имущества.

Холдейна в дороге преследовало тревожное чувство. Ему казалось, что Лейзер в последний момент может чего-нибудь выкинуть.

Глава 15

Вечером того же дня он сидел у постели Сары. Мать перевезла ее в Лондон.

– Только скажешь слово, – говорил он, – и я примчусь к тебе, где бы ты ни была.

– Это когда я буду при смерти. – Поразмыслив, она добавила:

– Я сделаю для тебя то же самое, Джон. А теперь все-таки ответь на мой вопрос.

– В понедельник. Поедут несколько человек.

Они напоминали школьников, игравших «в ассоциации».

– В какую часть Германии?

– Просто в Германию, в Западную Германию. На конференцию.

– И опять будут трупы?

– О Господи, Сара, по своей воле я бы не стал ничего от тебя скрывать.

– Нет, Джон, – бесхитростно сказала она. – Мне кажется, что, если бы у тебя не было секретов на работе, ты бы так ее не любил. Твои тайны – это ширма, за которой ты прячешься от меня.

– Я только могу сказать, что это – серьезное дело… большая операция. С участием агентов. Я их готовил.

– Кто возглавляет вашу операцию?

– Холдейн.

– Уж не тот ли, который тебе все рассказал про свою жену? По-моему, он омерзителен.

– Да нет. Того зовут Вудфорд. А это – Холдейн. Он такой, со странностями. Педант. Очень хорошо знает свое дело.

– У вас все хорошо знают свое дело. И Вудфорд тоже отличный специалист.

В комнату вошла ее мать и поставила чай.

– Когда тебе можно будет подняться? – спросил он.

– Вероятно, в понедельник. Как скажет доктор.

– Ей нужен покой, – сказала ее мать и вышла.

– Занимайся своим делом, если ты в него веришь, – сказала Сара. – Но не надо… – Ее голос прервался, и она стала похожа на маленькую девочку.

– Ты ревнуешь меня. Ты ревнуешь меня к работе, к секретности. Ты хочешь, чтобы я потерял веру в мою работу!

– Пожалуйста, верь в нее, если можешь.

Некоторое время они не глядели друг на друга.

– Если бы не Энтони, я ушла бы от тебя, – объявила наконец Сара.

– Ради чего? – спросил Эйвери с тоской, но тут же нашел выход. – Ты напрасно беспокоишься из-за Энтони.

– Ты почти со мной не говоришь и с Энтони тоже. Он совсем тебя не видит.

– А о чем нам говорить?

– О Господи.

– О работе, как ты понимаешь, я говорить не могу. И так я рассказываю тебе больше, чем можно. Поэтому ты все время и смеешься над Департаментом. Тебе непонятно, чем мы там занимаемся, и понять ты не хочешь; тебе не нравится секретность, но ты презираешь меня, когда в нарушение правил я что-то тебе рассказываю.

– Я уже это слышала.

– С меня хватит, – сказал Эйвери. – Больше не услышишь.

– Может, на этот раз ты не забудешь привезти Энтони подарок.

– Но я ведь купил ему молочный фургончик.

Они опять помолчали.

– Тебе надо познакомиться с Леклерком, – сказал Эйвери. – Я думаю, тебе надо поговорить с ним. Он уже несколько раз предлагал. Пообедать нам вместе… Может, он убедит тебя.

– В чем?

Ей попалась на глаза нитка, торчавшая из шва ночной рубашки. Она со вздохом открыла тумбочку, вынула маникюрные ножницы и обрезала ее.

– Надо было затянуть эту нитку, – сказал Эйвери. – Так ты только испортишь свою рубашку.

– Расскажи мне про ваших агентов, – попросила она. – Почему они берутся за это дело?

– Отчасти из патриотизма. Отчасти из-за денег.

– Ты хочешь сказать, вы их подкупаете?

– Не говори ерунду!

– Они англичане?

– Есть один англичанин. Сара, больше на спрашивай. Я не имею права рассказывать. – Он наклонился к ней поближе. – Дорогая, не спрашивай меня ни о чем. – Он погладил ее руку – она не противилась.

– И все они мужчины?

– Да.

Вдруг она стала говорить – это был нервный срыв – без слез, невнятно, но торопливо и с чувством, как если бы после всех речей требовалось наконец сделать выбор:

– Джон, я хочу знать, я должна узнать, скажи сейчас, до отъезда. В Англии не принято задавать такие вопросы, но с тех пор, как ты взялся за это ремесло, ты постоянно твердишь, что люди не имеют значения; что ни я, ни Энтони, ни ваши агенты – никто не имеет значения. Ты говоришь, что нашел свое призвание. Какое это призвание? На этот вопрос ты не хочешь отвечать, поэтому и прячешься от меня. Может, Джон, ты мученик? Я должна восхищаться тем, что ты делаешь? Ты жертвуешь чем-то?

Решительно уходя от темы, Эйвери ответил:

– Ничего подобного. Я делаю свою работу. Я исполнитель, винтик в машине. Ты хочешь показать мне, что я двоемысл? Ты хочешь сказать, что я сам себе противоречу?

– Нет. Ты сказал то, что я хотела услышать. Ты должен начертить для себя круг и не выходить из него. Это уже не будет двоемыслие, это – безмыслие. Очень скромно с твоей стороны. Ты в самом деле поверил в то, что ты такой маленький человек?

– Это по-твоему я маленький человек. Перестань издеваться. Маленьким человеком меня делаешь ты.

– Джон, честное слово, я не хотела. Когда ты вчера пришел, у тебя был такой вид, как будто ты влюбился в кого-то. И эта любовь дает тебе покой. Ты был такой непринужденный и умиротворенный. Я решила, что у тебя появилась женщина. Поэтому я и спросила, только поэтому, все ли ваши агенты мужчины… Я подумала, что ты влюблен. А теперь ты говоришь, что ты никто, и выходит, что ты этим гордишься.

Он выждал минуту, потом улыбнулся – так, как он улыбался Лейзеру, и сказал:

– Сара, я ужасно скучал по тебе. Когда был в Оксфорде, я как-то отправился посмотреть на тот дом на Чандос Роуд, помнишь его? Там было здорово, правда? – Он сжал ее пальцы. – По-настоящему здорово. Я думал о нас, о нашем браке, о тебе. И Энтони. Я люблю тебя, Сара, люблю. За все… за то, как ты растишь нашего малыша. – Он рассмеялся. – Вы оба такие уязвимые, иногда мне даже бывает трудно думать о вас по отдельности.

Она молчала, поэтому он продолжал:

– Я подумал, что, если бы мы жили за городом, купили бы дом… Мое положение теперь прочнее. Леклерк поможет нам получить ссуду. Тогда нашему малышу будет где побегать. Нам, наверно, надо больше выходить из дома. Бывать в театре, как раньше, в Оксфорде.

– Разве мы ходили в театр? – рассеянно спросила она. – Да и какие театры за городом?

– Сара, я многое получаю от Департамента, как ты не понимаешь? Это серьезная работа. Важная работа, Сара.

Она мягко отстранила его руку:

– Мама приглашает нас встретить Рождество в Райгите.

– Отлично. Послушай… насчет моей конторы. Я для них уже много сделают, и они ценят это. Меня принимают теперь на равных. Я один из них.

– Значит, ты не несешь ответственности? Ты просто один из них. И ничем не жертвуешь.

Она опять вернулась к началу разговора. Эйвери, не замечая этого, продолжал нежным голосом:

– Тогда я ему скажу, хорошо? Я ему скажу, что ты согласна пойти со мной на обед к нему в клуб?

– Пожалей меня, Джон, – резко сказала она, – не надо меня обрабатывать, как твоих несчастных агентов.

* * *

Тем временм Холдейн сидел за своим рабочим столом и перечитывал доклад Глэдстона.

В районе Калькштадта учения проводились дважды – в 1952 и 1960 годах. Во втором случае русские отрабатывали пехотное наступление на Росток, поддерживаемое значительными танковыми силами, но без прикрытия с воздуха. Об учениях 1952 года было лишь известно, что большое войсковое подразделение разместилось в городе Волькен. У солдат были красные погоны. Доклад не вызывал доверия. В обоих случаях район объявлялся закрытым, закрытая зона доходила до северного побережья. К докладу прилагался длинный перечень основных отраслей местной промышленности. Имелись данные, поступившие из Цирка, который отказался назвать источник информации, что на возвышенности к востоку от Волькена строился новый нефтеочистительный завод и что поставки оборудования для него шли из Лейпцига. Следовательно (но маловероятно), технику везли по железной дороге через Калькштадт. Не было данных ни об уличных беспорядках, ни о забастовках, ни о каком-либо происшествии, которое бы вызвало временное закрытие города.

На столе лежала записка из отдела регистрации. Для него подобрали досье, которые он просил, но некоторые были «подписными» – он должен будет читать их в библиотеке.

Он спустился вниз, открыл замок с кодом на стальной двери, ведущей в сектор общей регистрации, тщетно попытался нащупать выключатель. В конце концов пришлось пробираться в темноте между рядами полок к маленькому помещению без окон, в задней части здания, где хранились особо секретные документы. Темнота было кромешная. Он чиркнул спичкой, включил свет. На столе лежали две стопки досье: первая – с надписью Мотыль, уже в трех томах, с очень ограниченным допуском и подписным листом, подклеенным к обложке; вторая была надписана Дезинформация (советская, восточногерманская), здесь аккуратно хранились фотографии и документы в твердых папках.

Бегло просмотрев досье Мотыля, он обратил внимание на скоросшиватели и стал пролистывать страницы, изобилующие мошенниками, двойными агентами и психами, которые, в самых разных уголках мира, всеми возможными способами старались, и порой небезуспешно, ввести в заблуждение разведывательные службы Запада. В каждом отдельном случае просматривалась однообразная схема; из газет и базарных сплетен вытаскивалась крупица правды, к ней привязывались донесения, подготовленные с меньшей тщательностью – так дезинформатор проявлял свое презрение к дезинформируемому; и, наконец, полет фантазии, своего рода художественная дерзость, которая разом обрывала заранее обреченные отношения.

На одном донесении он обнаружил приписку с инициалами Глэдстона, сделанную осторожным круглым почерком: «Возможно, это Вас заинтересует».

Донесение было от перебежчика об испытаниях советских танков в районе Гаствайлера. Стояла пометка: «В работу не пускать: данные ложные». Потом шло длинное обоснование, в котором цитировались целые абзацы, почти буквально воспроизводившие текст советского военного учебника 1949 года. Автор донесения явно увеличил все параметры на треть и немного дал волю своему воображению. Тут же было приложено шесть очень неясных фотографий, которые якобы были сделаны из окна поезда с помощью телефотообъектива. На обратной стороне фотографий аккуратным почерком Мак-Каллоха было написано: «Утверждает, что снимал камерой Экзакта-2 восточногерманского производства. Дешевый футляр, объектив Экзакты. Низкая скорость затвора. Негативы смазанные, так как камеру в поезде трясло. Доверия не внушает». Выводы казались неубедительными. В обоих случаях – та же марка фотоаппарата, вот и все. Он запер сектор регистрации и пошел домой. Не его это обязанность, как сказал Леклерк, доказывать, что Христос родился в Рождество; не его дело доказывать, размышлял Холдейн, что Тэйлор был убит.

* * *

Жена Вудфорда по привычке плеснула немного содовой в свой стакан с виски.

– Так я и поверила, что ты спишь в твоей конторе, – сказала она. – А за оперативную работу тебе доплачивают?

– Да, конечно.

– Значит, конференции у вас не будет. Конференция – это не оперативная работа. Если только не проводить ее, – хохотнула они, – в Кремле.

– Ну хорошо, это не конференция. Это операция. Поэтому я и получаю доплату.

Она бросила на него жесткий взгляд, прищурившись от табачного дыма – в зубах она держала сигарету. Жена Вудфорда отличалась худобой и бездетностью.

– Ничего там не происходит. Вы все выдумали сами. – Она неестественно рассмеялась. – Эх ты, бедолага, – сказала она со злым смехом. – Как поживает малыш Кларки? Он вас всех запугал, а? Почему никто никогда не противоречит ему? Только Джимми Гортон мог: этот знал ему цену.

– Я ничего не желаю слушать про Джимми Гортона!

– Джимми – прелесть!

– Бэбз, я не шучу!

– Бедный Кларки! Помнишь, – задумчиво сказала жена Вудфорда, – тот милый ужин, которым он нас угостил в своем клубе? Бифштекс и почки с мороженой фасолью? – Она сделала глоток виски. – И теплый джин. Интересно, была ли у него в жизни хоть одна женщина? – сказала она. – Господи, как странно, что а раньше об этом не думала.

Вудфорд вернулся к более спокойной теме.

– Отлично, значит, ничего не происходит. – Он встал с глупой усмешкой и взял со стола спички.

– Не смей курить здесь свою вонючую трубку, – машинально сказала она.

– Значит, ничего не происходит, – с удовольствием повторил он, поднес огонь и шумно затянулся.

– Боже, как я тебя ненавижу!

Вудфорд покачал головой, не переставая ухмыляться:

– О чем мы вообще говорим? Если ничего не происходит – как ты сама сказала. Значит, я не ночую в конторе. Очень хорошо. Ни в Оксфорд, ни в Министерство не катался, и никакая государственная машина меня домой не привозит.

Она подалась вперед, и ее голос изменился, стал требовательным, грозным:

– Что происходит? Я имею право знать! Я твоя жена! Вертихвосткам-то вашим на работе небось все выложил? А? Ну, говори!

– Мы готовим агента для заброски, – сказал Вудфорд с чувством победителя. – Я отвечаю за связь с Лондоном. Возникла кризисная ситуация. Не исключается вероятность войны. Очень щекотливое дельце. – Он сделал несколько лишних взмахов рукой, в которой держал уже потухшую спичку, глядя на жену с победным видом.

– Врешь ты все, – сказала она. – Этим меня не купишь.

* * *

В Оксфорде паб на углу был заполнен только на четверть. Они чувствовали себя хозяевами. Лейзер потягивал «Белую леди», инструктор по радиоделу пил самое дорогое темное пиво за счет Департамента.

– Просто будьте с аппаратурой понежнее, Фред, – мягко говорил он. – Последнюю передачу вы вели очень удачно. Мы услышим вас, не волнуйтесь, вы всего в восьмидесяти милях от границы. Не суетитесь, и все пойдет как по маслу. Настройка делается нежно, иначе наше дело сорвется.

– Я понял. Не волноваться.

– Не надо бояться, что фрицы вас засекут, вы же отстукиваете не любовные письма, а только несколько групп. Затем новый позывной и другая частота. Им не удастся запеленговать вас, пока вы будете передавать.

– Может, они научились теперь, – сказал Лейзер. – И оборудование у них должно быть получше, чем во время войны.

– Эфир забит разными сигналами: морская радиосвязь, военная, управление полетами. Бог знает что еще. Они не супермены, Фред, такие же ребята, как мы. Поспать любят. Не волнуйтесь.

– Я не волнуюсь. И на войне я от них ушел. То есть меня взяли, но я все равно ушел.

– Теперь послушайте, Фред, у меня такое предложение. Давайте еще выпьем, махнем домой и обласкаем миссис Хартбек. Сейчас как раз стемнело, а то при свете она стесняется, согласны? Раскрутим ее на всю катушку. А завтра расслабимся. Ведь, в конце концов, завтра воскресенье, правда? – заботливо добавил он.

– Я хочу спать. Что, нельзя мне чуть-чуть поспать, Джек?

– Завтра, Фред. Завтра отдохнете как следует. – Он подтолкнул Лейзера локтем. – Теперь вы женаты, Фред. Теперь нельзя каждый вечер просто ложиться спать. Вы приняли присягу; так мы, бывало, говорили.

– Ладно, хватит. – Лейзер уже начинал терять терпение. – Об этом хватит, понятно?

– Извините, Фред.

– Когда мы едем в Лондон?

– В понедельник, Фред.

– А с Джоном увидимся?

– Мы встретимся с ним в аэропорту. Капитан тоже будет. Они хотят, чтобы мы еще попрактиковались… как менять частоту, в таком духе.

Лейзер кивнул, указательным и безымянным пальцами легонько барабаня по столу, будто отстукивая текст.

– Да! А не расскажете о какой-нибудь из тех красоток, которые у вас были в субботу-воскресенье в Лондоне? – предложит Джонсон.

Лейзер отрицательно покачал головой.

– Ну ладно, давайте допивать и пойдем погоняем шары.

Лейзер застенчиво улыбнулся, его раздражение прошло.

– Джек, у меня гораздо больше денег, чем у вас. Хотя «Белая леди» – штука дорогая, вам беспокоиться не о чем.

Он натер мелом свой кий и опустил шестипенсовик.

– Делаю двойную ставку или, если хотите, сыграем на расчет по случаю последнего вечера.

– Послушайте, Фред, – мягко попросил Джонсон. – Не гоняйтесь сразу за большими деньгами и не старайтесь забить красный шар ради ста очков. Бейте другие по двадцать и по пятьдесят очков, набирайте счет. Тогда вас не разденут.

Лейзер вдруг рассердился. Он поставил кий на подставку и снял с крючка свое пальто из верблюжьей шерсти.

– Что случилось, Фред, в чем дело на этот раз?

– Ради Бога, оставьте меня в покое! Нашелся конвоир на мою шею! Я еду на задание, как во время войны. Я же не смертник.

– Не глупите, – мягко сказал Джонсон, взял его пальто и повесил снова на крючок. – Кстати, не принято говорить – смертник, надо говорить – осужденный…

* * *

Кэрол поставила перед Леклерком чашку кофе. Он улыбнулся ей, сказал «спасибо», как уставший, но дисциплинированный ребенок в конце позднего ужина в гостях.

– Эйдриан Холдейн ушел домой, – заметила Кэрол. Леклерк опять погрузился в изучение карты. – Я заходила к нему в кабинет. Он мог бы и попрощаться.

– Он никогда не прощается, – сказал Леклерк.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Я никак не могу запомнить, как ярды переводить в метры.

– Я тоже.

– По донесению Цирка, длина оврага двести метров. Это что, двести пятьдесят ярдов?

– По-моему, да. Пойду возьму справочник.

Она пошла к себе и сняла с книжной полки таблицы.

– Один метр равен тридцати девяти и тридцати семи сотым дюйма, – прочитала она. – Сто метров равняются ста девяти ярдам и тринадцати дюймам.

Леклерк записал.

– Думаю, мы пошлем телеграмму Гортону. Подтверждение, что мы приедем. Когда выпьете ваш кофе, приходите с блокнотом.

– Я не буду кофе.

Она достала блокнот.

– Думаю, что обойдемся просто срочной телеграммой. Зачем нам вытаскивать старину Джимми из постели? – Он пригладил ладонью волосы.. – Первое: головная группа – Холдейн, Эйвери, Джонсон и Мотыль – прибывают рейсом ВЕА номер такой-то во столько-то часов девятого декабря. – Он поднял глаза. – Уточните детали в административном отделе. Второе: все поедут под своими именами и сядут на поезд до Любека. По соображениям безопасности вы не встречаете, повторяю, не встречаете группу в аэропорту, но можете, не привлекая внимания, позвонить Эйвери на абонент в Любеке. Он не должен знать, как связаться со стариной Эйдрианом, – заметил он со смешком. – Они не переносят друг друга. – Он повысил голос:

– Третье: вторая группа в составе одного директора прибывает утренним рейсом десятого декабря. Вы встретите его в аэропорту для короткой беседы, перед тем как он выедет в Любек. Четвертое: ваша роль – не привлекая внимания, оказывать помощь и поддержку во всех фазах для успешного завершения «Мотыль».

Она встала:

– А есть ли необходимость посылать Эйвери? Его бедная жена не видела его уже несколько недель.

– Превратности войны, – ответил Леклерк, не взглянув на нее. – За сколько времени можно проползти двести двадцать ярдов? – пробормотал он. – Да, Кэрол, добавьте еще одно предложение к этой телеграмме. Пятое: «Ни пуха ни пера!» Надо иногда подбадривать старину Джимми, а то он совсем один.

Он взял со стола одну из входящих папок и критически посмотрел на обложку, видимо чувствуя на себе взгляд Кэрол.

– А-а. – Сдержанная улыбка. – Это, наверно, донесение из Венгрии. Вы не знаете Артура Филдена из Вены?

– Нет.

– Отличный парень. В вашем вкусе. Один из лучших ребят… умеет работать самостоятельно. Брюс сообщил мне, что он подготовил очень хорошее донесение о перемещении военных частей в Будапеште. Надо, чтобы Эйдриан посмотрел. Так много всего происходит как раз сейчас.

Он открыл папку и начал читать.

* * *

– Вы говорили с Хайдом? – спросил Контроль.

– Да.

– Ну и что он сказал? Что там у них делается?

Смайли протянул ему виски с содовое. Они сидели у Смайли дома на Байвотер-стрит. Контроль, как обычно, расположился в кресле у камина.

– Он сказал, что у них нервы на пределе, как перед премьерой.

– Так Хайд и сказал? Прямо так выразился? Как непохоже на него.

– Они сняли дом в северной части Оксфорда. Там был как раз этот агент, один только, поляк, лет сорока, и они попросили сделать ему документы на механика из Магдебурга, фамилия, кажется, Фрейзер. Также нужны проездные документы, чтобы он мог собраться до Ростока.

– Кого еще вы видели?

– Холдейна и этого новенького, Эйвери. Который приходил ко мне по поводу их курьера в Финляндии. Был еще инструктор по радиоделу, Джек Джонсон. Работал у нас во время войны. Больше никого. Вот и все агенты.

– Что они задумали? И откуда у них столько денег просто на учебные цели? Кажется, мы им дали что-то из аппаратуры?

– Да, В-2.

– Это еще что такое?

– Рация, с которой работали на войне, – раздраженно ответил Смайли. – Вы сказали, что старую рацию мы дадим. И кварцы. Ничего больше. Кварцы-то зачем было давать?

– Это просто благотворительность. Значит, В-2? Ну ладно, – заметил Контроль с явным облегчением, – с такой штуковиной далеко не уедешь, как вы считаете?

– Вы сегодня ночуете дома? – нетерпеливо спросил Смайли.

– С вашего разрешения, я бы остался у вас, – сказал Контроль. – Ужасно не хочется тащиться домой. Ах, люди, люди… Люди все время портятся.

* * *

Лейзер сидел за столом, во рту еще держался вкус «Белой леди». На столе лежал чемодан с открытой крышкой. Наручные часы показывали 23.18, светящаяся минутная стрелка, вздрагивая, приближалась к двенадцати. Он начал выстукивать: «JAJ, Джей Эй Джей – постарайтесь запомнить, Фред, ведь это мои инициалы, Джек Джонсон»; он переключился на прием: Джонсон отвечал четко и ясно.

Спокойно, говорил Джонсон, не надо торопиться. Мы будем следить за эфиром всю ночь, будет еще много сеансов. Он осветил фонариком шифровку. В ней было тридцать восемь групп. Выключив фонарик, отстучал три и восемь – передавать числительные было легко, но занимало много временя. Мозг хорошо работал. В памяти звучали мягкие замечания Джека: «Слишком спешите, передавая точку, Фред. Точка – это одна треть тире, понятно? Она длиннее, чем вы думаете. Не комкайте интервалы, Фред, пять точек между словами, три – между буквами. Предплечье горизонтально, в одну линию с рычагом ключа, локоть не касается корпуса». Примерно так учат держать финку, подумал он, чуть улыбнувшись, и приступил к передаче. «Расслабьте пальцы, Фред, запястье не должно лежать на столе». Он отстучал первые две группы, немного смазав интервалы, но обычно у него получалось хуже. Теперь шла третья группа, здесь следовало дать условный сигнал. Он отстучал «S», потом знак вычеркивания и передал подряд десять других групп, то и дело поглядывая на часы. Через две с половиной минуты он отключил передатчик, нащупал капсулу с кварцем, потом двойное гнездо на корпусе, вставил кварц, затем шаг за шагом провел процедуру настройки, поворачивая ручки, освещая фонариком серповидное окошко, в котором дрожал черный язычок.

Он отстучал второй позывной PRE, PRE, быстро переключился на прием и вновь услышал Джонсона: «QRK-4 – позывной принят». Он начал передавать во второй раз, рука двигалась медленно, но послушно, глаза следили за бессмысленными буквами, пока наконец со вздохом облегчения он не услышал ответ Джонсона: «Сигнал принят. QRU, у меня для вас ничего нет».

Когда они закончили, Лейзер уговорил Джонсона выйти на короткую прогулку. Было очень холодно. Они прошли по Уолтэ-стрит до главных ворот Вустера, оттуда по Банбери Роуд опять вернулись в свою обитель на севере Оксфорда.

Глава 16

Старт

Было снова ветрено. Ставни сельского дома содрогались от ветра, такого же порывистого, как тот, который набрасывался на замерзшее тело Тэйлора, обрушивал дождь на почерневшие стены особняка на Блэкфрайерз Роуд, пригибал траву в Порт Медоу.

В доме пахло кишками. Ковров не было. Пол был каменный и постоянно сырой. Джон затопил изразцовую печь в гостиной, как только они приехали, но пол не высыхал, влага накапливалась в углублениях. За все время никто ни разу не видел кошек, но их запах был в каждой комнате. Джонсон положил кусочек тушенки у порога: через десять минут она уже исчезла.

Дом в один этаж был выложен из кирпича, это было длинное прямоугольное строение с высокой амбарной крышей, с обратной стороны примыкали пристройки для скота, чуть поодаль виднелась рощица, а над всем этим сияло бескрайнее фламандское небо.

Приставная лестница вела на чердак, и там Джонсон установил передатчик, антенну протянул по стропилам через чердачное окно и ее конец прикрепил к стволу вяза у дороги. В доме он носил коричневые парусиновые туфли военного образца и спортивную куртку с армейскими нашивками. Гортон позаботился о доставке провианта от фирмы Нэ-фи из города Целле. Пол на кухне был заставлен картонными коробками с различной снедью, на них лежала накладная с пометкой: «Для пикника м-ра Гортона». Там было две бутылки джина и три бутылки виски. Гортон прислал четыре армейские койки, которые они хотели поставить в двух комнатах, и лампы для чтения со стандартными зелеными абажурами. Холдейн очень разозлился из-за коек.

– Значит, в округе теперь про нас знает каждая собака, – кипятился он. – Дешевое виски, провизия от Нэфи, армейские койки. Скоро, наверное, выяснится, что и дом он реквизировал. Боже мой, разве так готовят операцию!

Они приехали вечером. Установив передатчик, Джонсон начал хлопотать на кухне. Он был хозяйственным; готовил и мыл посуду без жалоб, легко ступая по каменному полу в своих парусиновых туфлях. Он сделал омлет с тушенкой и очень сладкое какао. Ели в гостиной, у печи. Говорил в основном Джонсон; Лейзер молчал, к еде он едва притронулся.

– В чем дело, Фред? Почему вы не едите?

– Извините, Джек.

– Я понимаю, в самолете было слишком много сладостей. – Джонсон подмигнул Эйвери. – Я видел, как вы смотрели на стюардессу. Нельзя так, Фред, вы ведь могли разбить ей сердце. – Он нахмурился с шутливым неодобрением. – Видели бы вы, как он на нее смотрел! Чуть не съел.

Эйвери усмехнулся, из вежливости. Холдейн остался невозмутим.

Лейзеру нужно было взглянуть на луну. После ужина все четверо вышли на улицу и, дрожа от холода, стояли, разглядывая небо. Как ни странно, было светло; черным дымом клубились облака, да так низко, что, казалось, касались верхушек деревьев в роще, и из-за них не видны были серые поля вдали.

– На границе будет темнее, Фред, – сказал Эйвери. – Там возвышенность, больше холмов.

Холдейн сказал, что надо лечь спать пораньше; они выпили еще виски и в четверть одиннадцатого легли, Джонсон и Лейзер в одной комнате, Эйвери и Холдейн – в другой. Никто не давал никаких распоряжений. Каждый знал свое место.

* * *

Было за полночь, когда Джонсон вошел к ним в комнату. Эйвери проснулся от скрипа резиновых подошв.

– Джон, вы не спите?

Холдейн сел в своей постели.

– Я насчет Фреда. Он сидит один в гостиной. Я сказал, что ему обязательно надо выспаться, дал ему пару таблеток, таких, как моя мать принимает; он даже ложиться не стал, а теперь пошел в гостиную.

Холдейн ответил:

– Не трогайте его. С ним все в порядке. Когда такой ветер – никому не спится.

Джонсон ушел в свою комнату. Должно быть, прошел час; в гостиной по-прежнему было тихо. Холдейн сказал:

– Надо бы вам посмотреть, что он там делает.

Эйвери накинул плащ и пошел по коридору мимо вышитых на холсте цитат из Библии и старинной гравюры с изображением бухты в Любеке. Лейзер сидел, прислонившись к изразцовой печи.

– Привет, Фред.

Лейзер выглядел как старый, утомленный человек.

– Я должен перейти границу где-то здесь рядом?

– Километров пять отсюда. Утром Директор нас проинструктирует. Он считает, что это несложное задание. Он выдаст вам документы и прочее. Место мы вам покажем днем. Лондон провел большую работу.

– Лондон… – повторил Лейзер. – Я был на задании в Голландии во время войны. Голландцы – хорошие люди. Мы много агентов посылали в Голландию. Женщин. Их всех взяли немцы. Вы были тогда совсем молодым.

– Я читал об этом.

– Немцы поймали радиста, А наши не знали. Продолжали забрасывать агентов. Потом говорили, что все равно ничего нельзя было сделать. – Его речь стала торопливой. – Я тогда был совсем мальчишка; по-быстрому, мне сказали, туда и обратно. У нас не хватало радистов. Не важно, мне сказали, что я не говорю по-голландски, меня встретят, как других парашютистов, когда я буду на земле. Мое дело – работа с рацией. Потом меня ждут в доме, где я буду в безопасности. – Он погрузился в воспоминания. – Летим мы, значит, и на земле ничего не видать – ни вспышки выстрела, ни луча прожектора, и я прыгаю с парашютом. Приземляюсь – а они тут как тут: двое мужчин и женщина. Сказали пароль, я отвечаю и иду с ними к дороге, где спрятаны велосипеды. Времени, чтобы схоронить парашют, нет, да мы и не думаем об этом. Находим дом, мне дают там поесть. После ужина поднимаемся наверх, где стоит рация. А расписания передач не было, Лондон в то время принимал круглосуточно. Дают мне текст: я отстукиваю позывной: «Вызываю TYR, вызываю TYR» – и передо мной текст, двадцать одна группа, по четыре буквы.

Он остановился.

– Ну?

– Они следили за текстом, понимаете; им нужно было узнать, где я давал условный сигнал. Он шел на девятой букве, вместо нее я повторял восьмую. Они дождались, когда я кончил передавать, и кинулись на меня, один принялся бить, в доме вдруг стало полно людей.

– Кто же это был, Фред? Кто?

– Сейчас невозможно сказать. Разве узнаешь? Это совсем не просто.

– Но Боже мой, чья была вина? Кто это сделал? Фред!

– Кто угодно. Невозможно сказать. Со временем вы поймете.

Его словно это перестало интересовать.

– Сейчас вы идете один. Никому о вас не говорили. Никто вас не ждет.

– Да. Это верно. – Он стиснул ладони; сгорбленная, маленькая, озябшая фигура. – На войне было легче, потому что даже в самом тяжелом положении мы думали, что в один прекрасный день мы победим. И если немцы нac брали, мы думали: «Придут свои и освободят, сбросят десантников или прорвутся в немецкий тыл». Мы знали, что этого не будет, понимаете, но можно было хотя бы думать об этом. Хотелось просто побыть одному и помечтать. Но новую войну ник