/ / Language: Русский / Genre:sf,

Вино Грез

Джон Макдональд

Так ли мы, земляне, свободны в своих поступках и путях развития нашей цивилизации? Не пытается ли вмешаться в нашу жизнь и руководить нами чужой, враждебный разум? Такова тема романа Д. Макдональда «Вино грез».

сборник «Вино грез» Зовнiшторгвидав Украiни Киев 1993 5-85025-094-8 John Dann McDonald Wine of the Dreamers

Джон Макдональд

Вино грез

Глава 1

Поздним вечером по дороге, ведущей через штат Нью-Мексико на юг, мчался серый седан и мягкий рокот его турбин почти терялся в шелесте встречного ветра. Вечерний воздух, как всегда, был прохладен. «В этой стране, — подумал человек за рулем, — ночь всегда необычна. Кажется, будто земля отдыхает от жесткого кулака солнца».

Но как только рассеиваются прохладные тени раннего утра, встает солнце и непрекращающимся яростно-белым ударом бьет по глазам. Оно жадно высасывает влагу изо всего, до чего дотягиваются несущие жар лучи. Стоит здесь кому-нибудь заблудиться или застрять на целый день, как уже к вечеру он превратится в мумию с почерневшим ртом и высохшим телом, и по скорчившемуся трупу нельзя будет понять умер он сегодня или сотни лет назад.

Обжигающий и непрерывно перемещающийся воздух высушивает слизистые оболочки рта и носа. Солнце иссушает мужчин, неумолимо покрывая их лица морщинами. Краски на солнце выгорают, а кожа женщин становится тускло-коричневой.

По вечерам в синих сумерках пустыни звучат заунывные старинные баллады и с откровенной непринужденностью танцуют молодые женщины. Они знают, что солнце сокращает пору молодости и дух юности скоро исчезнет. Индейцы с плоскими загоревшими лицами всматриваются в танцовщиц и глаза их неподвижны, словно из полированного обсидиана. Индейцы знают, что только они рождены для этой страны, и когда уйдут смеющиеся бледнолицые, они, индейцы, останутся.

В них живет расовая память, но боли в костях одолевают их чаще, чем воспоминания. Солнце — это бог. Бог разгневан, потому что высокие пирамиды больше не служат ему. Давным-давно солнце выжгло тусклые краски на вершинах пирамид, на каменных чашах и на сглаженных временем канавках. Оно давно не слышит песнопений на рассвете, не видит черного отблеска от поднимающегося над жертвой каменного ножа, не видит ослепленных девственниц, ожидающих ловкого искусного удара, выдирающего бьющееся сердце из заполняемой горячей кровью груди.

«Может быть, — подумал человек за рулем, без малейшего напряжения управляя автомобилем, — они были ближе к истине, чем мы. Мы, с нашими учеными разговорами, с гелиево-водородными реакциями».

Ночью скорость гипнотизировала; стрелка спидометра не опускалась ниже девяноста пяти миль в час. А легкая вибрация машины, вызванная неровностями дорожного покрытия, усиливала это действие. Завораживали и белые вспышки несущихся навстречу насекомых, влетавших в лучи резкого яркого света передних фар. И утомление. Это была не простая усталость, а глобальное утомление от жизни в постоянном напряжении, напряжении всех сил — физических, интеллектуальных, эмоциональных. Временами казалось, будто автомобиль застывает на месте, а дорога несется ему навстречу и бросается под колеса. Бад Лэйн расправил плечи и с силой потряс головой, чтобы стряхнуть сонливость, заставившую его на мгновение сомкнуть веки. Потом он слегка повернул боковое стекло так, чтобы в лицо ударил сильный поток прохладного воздуха.

Далеко впереди появился грузовик, расцвеченный огнями, как рождественская елка. Ехал он в ту же сторону. Бад Лэйн медленно нагнал его, посигналил фарами, требуя дороги и пронесся мимо, машинально отметив, что это был автопоезд, состоящий из тягача с четверкой тяжелых прицепов. Проезжая мимо тягача, Бад Лэйн чуть приподнялся на сиденье и заглянул в зеркало заднего обзора, чтобы при свете фар тягача посмотреть на заключенного, который, скорчившись, спал на заднем сиденьи.

Вдали показались огни унылого городка. Бад Лэйн плавно сбавил скорость и увидел, как единственный светофор на въезде вспыхнул красным. В свете уличных фонарей Бад мог хорошо рассмотреть девушку, сидевшую рядом с ним на переднем сидении. Она спала, прислонившись к дверце автомобиля, неудобно устроив голову между дверцей и спинкой сиденья. Длинные ноги девушка вытянула под приборную панель; руки с полураскрытыми ладонями расслабленно покоились на коленях. Она выглядела удивительно молодой и совсем беспомощной. Но Бад Лэйн знал, что Шэрэн Инли вовсе не отличалась беспомощностью. Въехав в предместье городка, он снова увеличил скорость и почувствовал, как опять наваливается сонливость и тяжелеют веки.

Он потряс головой, протянул руку и включил радиоприемник, убавив громкость, чтобы не разбудить девушку.

«… и помните, если вам скучно, пейте мед Уилкинса. Мед Уилкинса — безалкогольный, не ведущий к привыканию, напиток. Четверо из пяти врачей знают, что мед Уилкинса устраняет скуку простым процессом усиления ваших восприятий ко всем стимулам. Мед Уилкинса появился на рынках три года назад, в мае 1972 года. С той поры сто шестьдесят миллионов американцев узнали, что никогда по-настоящему не видели заката солнца, не радовались поцелую, не чувствовали вкуса мяса, пока не попробовали мед Уилкинса в бутылках с удобным для губ горлышком. А сейчас вы услышите человека, которого не может заставить замолчать даже Сенат, наш ведущий программы „Мед Уилкинса“ и телекомментатор Мелвин С. Линн в программе „Мед Уилкинса“ с ежевечерним обзором международных новостей».

«Мелвин С Линн сообщает новости для всех, кто пьет мед Уилкинса и сотрудников фирмы „Лаборатория Уилкинса“, где совершенствуются секреты вашего благополучия».

«На международном фронте сегодня был спокойный день. Парижская конференция продолжается и из информированных источников к концу дня стало известно, что делегаты еще не потеряли надежду на достижение соглашения по основным проблемам, стоящим перед ними. Паназиатский делегат вылетел в Москву за дальнейшими инструкциями по Сибирскому соглашению, предусматривающему прекращение запусков шпионских спутников до определения новых орбит для каждой великой державы. Южноамериканская коалиция отказалась отступиться от своих притязаний на пять тысяч миль для размещения лунной базы, хотя признает, что прошел почти месяц после получения последних слабых сигналов и весь состав экспедиции следует считать погибшим. Завтра во время конференции по всему миру будет объявлена ставшая традицией минута молчания в память очередной годовщины гибели первого космического корабля с экипажем космонавтов, стартовавшего на Марс…» «А теперь новости по стране.

Блисс Бэйли, капитан паромной переправы на остров Стэтен, после погрузки поведший железнодорожный паром на Бермуды, сегодня был возвращен под конвоем назад. По рассказам большинства пассажиров, постоянно пользующихся переправой и невольно попавших в этот круиз, они обнаружили, что паром плывет по спокойному морю на восток, когда что-нибудь предпринимать было уже слишком поздно, и превратили поездку в праздник. Личность наглой блондинки, спрыгнувшей с борта парома в первую же ночь поездки, еще не установлена. Говорят, что по поводу происшедшего Бэйли сказал: «Тогда мне это показалось отличной идеей». Свидетели утверждают, что он казался несколько удивленным. Работодатели Бэйли еще не предали гласности решение, касающееся участи капитана. Пассажиры этого круиза подали прошение о восстановлении капитана Бэйли в должности».

«Итак, с завтрашнего утра в штате Невада оформлением разводов займутся машины со щелевыми приемниками. Предполагается, что тридцать таких машин справятся с наплывом клиентов. Проситель должен ввести в приемную щель пятидесятидолларовую банкноту, затем, обращаясь в микрофон, ясным тихим голосом назвать свою фамилию, адрес и причину запрашиваемого развода, после чего крепко прижать большой палец правой руки к выдвинувшейся чувствительной пластине. Спустя шесть недель, проситель должен вернуться к той же машине, повторить описанную процедуру и, в выходную нишу выпадет решение».

«Спикер палаты Уолли Блайм после вчерашнего ребяческого выступления получил серьезную нахлобучку от общественной прессы и сети радиовещания. Репортер, поднявший вопрос, как и другие, полагает, что рок для подростков и стрельба горохом слишком плохие заменители достойного поведения общественного лица на высоком посту. Единственное, что может оправдать Блайма, это лишь то, что кто-то приказал ему сделать это. И это, друзья мои, мы услышали от человека, который два года назад разбил четырнадцать окон на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, прежде чем его задержала полиция. Его оправдание в тот раз было таким же. Уолли, вот вам совет друга. Этот репортер считает, что вам самое время вернуться к частной жизни».

«Ларри Рой, любимец государственного телевидения, сегодня выпрыгнул или выпал с сорок первого этажа нью-йоркской гостиницы „Нью-Йорк сити“. Мелли Мьюроу, седьмая жена Ларри Роя, заявила полиции, что она не допускает и мысли о наличии каких-то причин для самоубийства, разве что полный упадок сил вследствие переутомления от чрезмерной работы. Если радиослушатели помнят, Мелли — рыжеволосая женщина — три месяца назад играла в высшей степени значительную роль в разводе Франца Стивэла, композитора и дирижера. Ларри Рой был ее шестым мужем».

«Марта Нидис, владелица гостиницы в Джерси-сити, в прошлый вторник убившая молотком для отбивания бифштексов семерых постояльцев в постелях, все еще находится на свободе».

«В Мемфисе с дебютантки Гэйлы Деннисон было снято обвинение в убийстве своего телохранителя. Это известие вызвало у нее слезы радости».

«Сегодня на Абердинском испытательном полигоне в Мэриленде психологи из правительственной комиссии пришли к согласию относительно диагноза болезни добровольно поступившего на военную службу капрала Брендта Рейли, десять дней назад открывшего огонь из самолетной пушки по аэродромным сооружениям, убив при этом семнадцать человек и ранив двадцать одного».

«А вот новости более легкого содержания.

Пьеру Бреве, французскому художнику, угрожает серьезная опасность. Разгневанные американские женщины жаждут подвергнуть его линчеванию. Он находится в нашей стране уже три дня. На днях в разговоре с репортерами он сообщил, что искренне одобряет новые купальные костюмы француженок, состоящие только из узеньких лифчиков, но побывав вчера на пляже Джоунс Бич, он заявил, что это — слишком смелый стиль купальника, без которого наша страна может обойтись. Он подчеркнул, что это его убеждение, а его убеждения непоколебимы. Может быть, это только шутка, Пьер?».

«Вы только что прослушали Мелвина С. Линна, телекомментатора программы новостей „Мед Уилкинса“, А теперь вы кое-что услышите. И знаете что? Вы, выпивающие свой первый полный стакан золотого меда Уилкинса из бутылки с удобным, по форме губ, горлышком. Сегодня у вас свидание, которого вы ждали. Большое важное свидание с одной и единственной. Возьмите бутылочку меда Уилкинса и ей. Тогда вы можете быть уверены, что вы вдвоем насладитесь одним из самых…».

Бад Лэйн тихо выругался и выключил радио. Голос, рекламирующий напиток «Мед Уилкинса» умолк. Бад облегченно вздохнул.

— Только не меду, — сухо сказала Шэрэн Инли. — А вот попить пива не помешало бы. Если только вы сможете это устроить.

— Я разбудил вас этим шумом? Извините.

— Это не вы разбудили меня. Меня разбудил коварный масляный вкрадчивый голос Мелвина С. Он вполз в мои сны, облизываясь от предвкушения дешевого виски, Бад. Я прислушивалась к нему и понимала, что мы живем в эпоху упадка, и Мелвин С. — ее пророк. Интересно, что вынуждает его делаться таким масляным по поводу хорошенького сочного убийства молотком?

— Вы все время работаете, Шэрэн, правда? Вы — всегда психолог. — Бад ощутил на себе ее взгляд.

— А вы всегда сторонитесь психологии. Когда вы говорите о ней, в вашем голосе всегда слышится горечь. Почему?

— Если я начну объяснять свое отношение к психологии, то влезу в дискуссию. Впереди, похоже, место, где есть пиво. Как там наш парень?

Шэрэн встала коленками на переднее сиденье и перегнулась за спинку, и Бад начал притормаживать; где-то далеко впереди заморгал неоновый знак. Тем временем Шэрэн повернулась и со вздохом плюхнулась на сиденье.

— Он продержится без побудительного укола еще часа три. Лучше бы припарковаться там, где потемнее, чтобы никто не сунул сюда носа.

На большой стояночной площадке находилось несколько сияющих лаком новеньких автомобилей, куча запыленных «тачек», несколько грузовичков и пара огромных трансконтинентальных автопоездов. Бад поставил машину около довольно чахлых дубков и заботливо запер машину. Пытаясь размяться, он выпрямился и потянулся. Шэрэн, стоя поблизости, исключительно по-женски пыталась оглядеть себя сзади, бросая взгляд через каждое плечо, чтобы оценить насколько ужасно помялась юбка. Ночной ветерок облепил ее тело, выставив напоказ соблазнительные линии бёдер и ножек. Бад, с удовольствием разглядывавший ее фигуру, почувствовал возбуждение, но одновременно с этим и близость ловушки. Биологической ловушки. Природа дает стройное тело, свежую кожу, юность и детородную способность, выставляет все это на обозрение и уговаривает: «Вот то, что ты хочешь». И пульс тут же на это реагирует.

В вечернем воздухе разносились гнусавые завывания музыкального автомата: «… а на самом деле она никогда не говорила, что любит меня…».

Во внутреннем дворике на каменном полу, еще хранившем тепло солнечных лучей, стояли металлические столики. Бад подвинул стул для Шэрэн и направился в помещение, пытаясь не обращать внимания на затекшие ноги и прикрывая рукой зевок.

Внутри веселились, раздавался женский смех; под столами стояли ящики с безалкогольными напитками, так чтобы из них легко было доставать бутылки. Бад подошел к стойке, где наливали пиво и стал терпеливо дожидаться бармена. Им оказался высокий, обожженный солнцем человек с костлявым лицом. Широкий козырек, сползающий на серые брови, не мог скрыть странного взгляда, мягкого и властного одновременно. На мужчине была мятая, цвета хаки, охотничья куртка, а под ней поблекшая голубая рабочая рубашка с расстегнутым воротом.

Бад поставил на стол две покрытые инеем бутылки и один стакан. Шэрэн, подкрашивая губы, повернулась на стуле так, чтобы свет из открытой двери падал на ее зеркальце под нужным углом. Она улыбнулась Баду, со щелчком закрыла помаду и бросила ее в свою белую сумочку.

— Мы укладываемся во время, Бад?

— Мы можем убить здесь полчаса, и до конференции еще останется целый час.

— Может, машину повести мне?

— Нет, спасибо. По мне, так лучше что-нибудь делать. Большие темные кулаки Бада покоились на столе. Быстро и нежно Шэрэн похлопала по этим рукам.

— Не позволяйте одолеть себя. Вы не отвечаете за организацию работы службы безопасности.

— Я отвечаю за то, чтобы работа была выполнена. Я не могу свалить ответственность на другого, даже если бы хотел.

Свет позади Шэрэн образовал нимб вокруг ее коротко подстриженных волос. На нее, в самом деле, было приятно смотреть, на ее довольно худощавое, подвижное лицо. Стакан Шэрэн держала двумя руками. Связанные общей работой, Шэрэн и Бад поддерживали дружеские отношения, основанные на взаимном уважении. Были, конечно, отдельные моменты: совместное рассматривание документов, мимолетные взгляды через переполненную канцелярию, невольные прикосновения и сумбурные мысли о возникшем между ними чувстве. Но по молчаливому уговору они всегда заставляли себя держаться в рамках чисто профессиональных отношений. Может быть, когда-нибудь с плеч свалится груз ответственности и появится время для личных дел.

Сначала Шэрэн просто удивляла Бада. У нового поколения женщин-профессионалов не было надобности бороться за равноправие. Оно уже существовало. Поначалу Бад допускал мысль, что в плане интимных отношений, Шэрэн окажется такой же, как и большинство, занятых в проекте женщин ее возраста, и надеялся уговорить ее дополнить их сотрудничество такими напрашивающимися более близкими отношениями. Но со временем понял, что задание требует всей силы, без остатка, и решил посвятить всего себя работе.

Сейчас он был рад, что принял тогда такое решение: чем лучше он узнавал Шэрэн, тем больше понимал, что распущенность вряд ли бы гармонично сочеталась с остальными чертами ее характера. В этом отношении она скорей была старомодной. И Бад до сих пор подозревал, что будь он тогда в своих уговорах настойчивей и приведи они тогда к ее отказу, то в их теперешних отношениях чего-то бы не хватало. А женщины, сами зарабатывающие себе на жизнь, так редки, что терять такую сотрудницу было неосмотрительно.

Пока не будет завершена эта всеохватывающая важнейшая работа, Работа с большой буквы, Шэрэн ли будет оставаться доктором медицинских наук Инли, помощником руководителя проекта по психонастройке.

— Генерал воспринимает меня как бык красную тряпку, — грустно сказала Шэрэн.

— Это мягко сказано. Глупые молодые щеголи в синем собираются прищемить ему хвост.

Шэрэн допила пиво из стакана и снова наполнила его из бутылки.

— Так как насчет дискуссии, которую мы собираемся начать? Хотите сейчас?

— Вы хотите услышать, как нападают на вашу профессию, доктор Инли?

— Конечно. Я же миссионер. Я несу просвещение в ваши бедные умы — умы неспециалистов.

— Приступаю. Еще со времен Фрейда[1] и Юнга[2] вы, психологи, оттачиваете некое базисное оружие. Я — не специалист по психологии. Но я — ученый и, как все ученые, встревожен тем, как вы устанавливаете истинность ваших основных положений. Возьмем случай того индивида, что мы везем в автомобиле. Я не буду пользоваться вашим профессиональным жаргоном. Этого индивида проверяли двумя путями. На лояльность и по вашей части — на стабильность. Вы охотились за всеми заурядными неврозами и не смогли обнаружить ни одного мало-мальски значительного. Значит, нам достался малый с устойчивой психикой. Никакой вам мании преследова-

ния, никаких маниакально-депрессивных тенденций, даже в самоконтроле не наблюдается чрезмерности, от которой могло бы пахнуть шизофренией. Вы не оставили без внимания его мать, кроме ее интимных дел и привлечения порнографических картинок. Ваши тесты с чернильными пятнами, надлежаще подходящие для таблиц статистического распределения, показывают что мистер «Икс» — превосходный порядочный человек, испытывающий двойственные чувства, идеальный материал для специалистов.

— Вы против этого? — Шэрэн нахмурила брови.

— Нисколько! Но лаконичные немногие тесты устанавливают, что эта стабильность является постоянным состоянием.

— Нет, не устанавливают! Тесты и вся теория в целом допускают, что при неожиданных напряженных ситуациях даже самый стабильный, самый приспосабливающийся человек может стать в том или ином отношении психоневротиком. Мой Бог, именно поэтому меня наняли сюда. Моя работа — уловить наличие любых изменений при напряженных ситуациях и…

— Вот вы и подтверждаете мой взгляд. Я говорю, что одно из ваших основных положений заключается в том, что необходимо изменение в окружающей среде, чтобы создать такое напряжение, результатом которого стало бы изменение этого основного частного составляющей стабильности. Я утверждаю, что это слишком поспешное утверждение. Я убежден, что это положение надо продолжать исследовать. Я думаю, что сдвиг от стабильности к нестабильности может произойти в мгновение ока и при этом произойти независимо от любых внешних стимулов. Забудьте о наследственных слабостях. Забудьте о старой песне о спасающихся от жизни, ставшей невыносимой. Я утверждаю, что можно взять совершенно приспособленного малого, поставить его в ситуацию, в которой его жизнь удовлетворительна.., и вдруг — «бац», и он может свихнуться, вроде этого, что мы везем. Вы такое видели. Я тоже видел такое. Почему? Почему такое случается? Такое случилось с Биллом Конэлом. Вот только что он был в полном порядке. А в следующее мгновение… словно что-то… совсем чуждое завладело его сознанием. Теперь мы везем его в автомобиле, и четырехмесячная работа пошла коту под хвост.

— Уж не собираетесь ли вы, Бад, вернуться к старым идеям об одержимых дьяволом?

— Может быть, и следовало бы. А что вы скажете о прослушанных нами новостях? Что заставляет человечество вечно гадить себе же? Откуда берутся шутники, которые становятся помешанными в то время, как у них для этого нет никаких причин? Нет, вы — психологи, делаете хорошую, но ограниченную работу. Где-то вокруг чего-то носится Х-фактор, которого вы никак не можете обнаружить. И пока вы его ищете, я, Шэрэн, отношусь к психологии и психиатрии с ограниченным и сомнительным доверием.

Издалека донеслось сипение. Бад пробежал глазами по темному небу, пока не увидел перемещающиеся на фоне звезд огни реактивного транспортного самолета, заходящего на посадку в Альбукерке; на таком расстоянии его шесть огненных языков сливались в одну тонкую оранжевую черточку.

Ветерок пошевелил волосами Шэрэн.

— Мне следовало бы в величайшем гневе восстать, — медленно сказала она, — и поразить вас словом, босс. Но тихий слабый голос внутри меня говорит, что в ваших горьких словах есть смысл. Как бы то ни было, если я сделаю допущение, что вы можете оказаться правы, то я также должна допустить невозможность изолирования Х-фактора. Как можно найти нечто, поражающее без предупреждения, и точно так же исчезающее?

— Это — одержимость бесами, — ухмыляясь, заметил Бад.

Шэрэн поднялась и оказалась на фоне света, не сознавая этого, будучи полностью поглощена своими мыслями. Эффект был потрясающий: в совершенно просвечивающемся платье она показалась не просто очаровательно стройной, но вызывающе соблазнительной, причем гораздо соблазнительнее, чем если бы старалась добиться того же обдуманными позами.

— Тогда, — сказала она, — в последнее время бесы стали более активными. О, я знаю; каждое поколение, достигающее среднего возраста, стойко верит в то, что мир, кажется, катится в тартарары. Но на этот раз, Бад, даже при моей юности, я думаю, что в этом что-то есть. Наша цивилизация представляется мне машиной, которая разваливается на куски от собственной вибрации. Во все стороны разлетаются части, очень важные части. Приличия, достоинство, нравственность. Все мы стали импульсивными, стали действовать по внутреннему побуждению. Все, что хотим сделать, — все правильно, при условии, что ваша убежденность достаточно сильна. Это… э-э…

— Социологическая анархия?

— Да. И все мои побуждения, мистер Лэйн, направлены против этого. Теперь вы понимаете, почему я так безумно хочу, чтобы вы добились успеха. Во мне живет вера в то, что если человечество сможет найти новые горизонты, то произойдет поворот к миру, в котором восторжествует порядочность. Ну как, не кажусь ли я вам чудачкой?

Они пересекали стояночную площадку, направляясь к автомобилю. Бад взглянул на ночное небо, на звезды, которые здесь казались более близкими, более достижимыми.

— Значит, неуловимые дьяволы, правда?

Шэрэн схватила руку Бада за запястье; ногти ее с внезапной силой впились в плоть руки.

— Но ведь они не останутся всегда неуловимы, Бад? Не останутся?

— Уже четыре года, как мной завладела навязчивая идейка, а дьяволы все так же далеки, как и вначале.

— Вы никогда не сдадитесь, Бад.

— Хотел бы я знать.

Они уже были около автомобиля. Через заднее чуть-чуть приоткрытое стекло до них донесся приглушенный храп Билла Конэла.

— Мне становится не по себе, — глухо сказала Шэрэн, — когда вы заговариваете о возможности капитуляции.

Бад наклонился, чтобы вставить в замок ключ. Его плечо коснулось Шэрэн. В тот же момент она оказалась в его объятиях, причем ни он, ни она не поняли, как это произошло, Со сдавленным стоном она тесно прижалась к нему, подставив ему полураскрытые губы. Бад понимал, что травмирует ее губы, но не мог остановиться. Он понимал, что это — забывчивость, частичка времени, украденного от проекта, от бесконечного потока сил и ответственности. Ему хотелось найти в ней всю теплоту и пыл любого физически здорового молодого взрослого человека. Ему было приятно, что ее пылкость оказалась под стать его собственной пылкости.

— Это — нехорошо, — прошептала она и, наклонив голову, отодвинулась от него.

Баду же пришлось встать на колено, и он принялся шарить рукой по гравию, пока, наконец, не нащупал упавшие ключи.

— Извините, — поднимаясь, сказал он.

— Мы оба устали, Бад. Мы оба напуганы до смерти тем, что может натворить генерал Сэчсон. Мы уцепились друг за друга… в поисках убежища. Давайте забудем об этом.

— Давайте забудем, Шэрэн. Но не насовсем. Отложим это на будущее?

— Пожалуй, — резко отреагировала Шэрэн.

— Ладно, мне не следовало этого говорить, — сказал он, понимая, что говорит это негодующим тоном.

Он открыл дверцу, и Шэрэн проскользнула мимо рулевой колонки на свою сторону сиденья, а он, сев за руль, захлопнул дверцу и, запустив двигатель, повел автомобиль по плавной дуге на шоссе, резко наращивая скорость. Мельком он взглянул на Шэрэн. При свете достигающего сюда наружного освещения она с лишенным всякого выражения лицом смотрела прямо перед собой. Вдруг с обочины на проезжую часть, испугав Бада, выехал большой грузовик. Бад ощутил легкий удар в руках от рывка рулевого колеса, но тут же овладел ситуацией. С места Шэрэн до него донесся резкий вдох.

— Будем считать, что я был одержим только что одним из проклятых дьяволов, — выдавил из себя Бад.

— Возможно, одержимы были мы оба, — откликнулась Шэрэн.

Бад опять взглянул на нее. Она улыбнулась и придвинулась к нему чуть-чуть поближе. — Кроме того, Бад, я полагаю, что я — чопорная дева.

— Я этого не ощутил.

— Именно это я имела ввиду, — загадочно объяснила она. — А сейчас ведите себя прилично.

Наступила тишина, нарушаемая лишь рокотом турбин несущегося сквозь ночь серого седана.

Глава 2

Свет электрических ламп уже поблек от наступающего с востока рассвета; Бад, Шэрэн и еще три человека ждали генерала Сэчсона в комнате для совещаний.

Седой лохматый полковник Пауиз, координатор проекта, с раздражающим треском катал по поверхности полированного стола желтый шестигранный карандаш. Майор Либер, прилизанный и напыщенно сдержанный адъютант Сэчсона, покусывал кончики усов. Худой вольнонаемный стенотипист вертел в руках стеклянную пепельницу.

Бад бросил взгляд на Шэрэн. Она ответила ему вымученной улыбкой. Под глазами у нее появились темные круги.

— Генерал очень огорчен всем этим, — громыхнул Пауиз. Его слова падали в тишине; которая давала понять, что кроме генерала, никто больше не огорчился. Бад Лэйн еле удержался, чтобы не отпустить саркастическое замечание по поводу высказывания полковника.

Секундная стрелка на стенных часах продолжала движение по циферблату. При каждом ее полном обороте минутная стрелка с легким скрипучим щелчком перепрыгивала на следующее деление. Либер зевнул, как пресыщенный кот, и тихо произнес:

— Вы довольно молоды для этого ответственного дела, доктор Инли.

— Слишком молода, майор? — вежливо спросила Шэрэн.

— Доктор, вы вкладываете не те слова в мои уста.

— Майор, этот титул я употребляю только при парадных событиях. Во всех других случаях я — мисс Инли.

Либер улыбнулся, сонно полузакрыв веки.

Как только секундная стрелка перевалила за двенадцать, а минутная щелкнула, открылась дверь и вошел, печатая каблуками шаг, генерал Сэчсон, глаза которого, казалось, метали электрические разряды. Это был энергичный человек минимально допустимого по армейским меркам роста, с лицом, похожим на сушеный американский орех, в отлично сшитой, безукоризненно вычищенной и выутюженной форме.

— Смирно! — скомандовал Пауиз.

Все поднялись, осталась сидеть только Шэрэн.

Сэчсон обогнул угол стола, в наступившей тишине обвел всех глазами и сел, махнув детской худой ручкой, чтобы остальные тоже садились.

— Объявляю совещание открытым! — начал он. — Ради бога, сержант, в этот раз запишите фамилии правильно.

— Есть, сэр, — не дрогнув голосом и не моргнув глазом, откликнулся стенотипист.

— Доложите об ущербе, доктор Лэйн. И придерживайтесь сути.

— Конэл взломал дверь в лабораторию, где велась сборка панелей управления. Он находился там около десяти минут. По оценке Адамсона Конэл отбросил нас назад на целых четыре месяца.

— Судя по всему, — начал Сэчсон нарочито слащавым голосом, — эта дверь не считалась существенно важным объектом, который следовало бы охранять.

— Там было два охранника. Конэл оглушил их обрезком трубы. С одним охранником все благополучно. Жизнь второго — в опасности. Проникающий пролом черепа.

— Военные, доктор Лэйн, давно открыли, что употребление пароля вовсе не детская игра.

— У Конэла было исключительное право на вход в эту лабораторию в любое время, был и пропуск. Он подолгу работал там.

Сэчсон помедлил, ощущая нарастающую тревожность наступившей тишины. Сержант наготове замер, держа руки над клавиатурой стенотипа. Голубые глаза генерала остановилсь на Шэрэн Инли.

— Насколько я понимаю теорию вашей работы, доктор Инли, вашей обязанностью является предупреждение любых ментальных или эмоциональных расстройств, не так ли? — спросил Сэчсон. В подчеркнуто галантном тоне сквозила насмешка; генерала коробило, что к такому проекту, как этот, привлекли женщину.

Бад Лэйн увидел, как отхлынула кровь от лица Шэрэн.

— Так как Уильям Конэл имел доступ ко всем секциям в зоне проекта, генерал, то совершенно очевидно, по психологической основе он относился к группе риска «дубль А».

— Возможно, я глуп, доктор Инли, — тонкие губы Сэчсона растянулись в улыбке. — Я не считаю, что все это «совершенно очевидно», как, кажется, полагаете вы.

— Три дня назад Конэл прошел предписанную проверку, генерал.

— Возможно, ошибка, доктор Инли, заключается в применении предписанной проверки в особо важных случаях? Кстати, в чем заключается предписанная проверка?

— Вводится снотворное и служащему задается серия вопросов о его работе. Его ответы сравниваются с ответами, которые он давал на всех предыдущих проверках. Если обнаруживаются какие-либо отклонения — любые отклонения, в чем бы они не заключались, — то служащий подвергается более исчерпывающим специальным исследованиям.

— И вы, конечно, можете доказать, что Конэл на самом деле прошел эту предписанную проверку?

— Рассматривать это как допрос, генерал? — вспыхнула Шэрэн.

— Простите, доктор Инли. Я очень прямой человек. Мне раньше попадались доклады, помеченные более поздними датами. Просто мне приходилось…

— Я могу поддержать доктора Инли по этому вопросу, если вы считаете, что ее слова нуждаются в доказательстве, — довольно резко прервал генерала Бад.

Генерал перевел взгляд на Бада.

— Я предпочитаю, доктор Лэйн, чтобы на мои вопросы отвечали те лица, которым они заданы. Это исключает путаницу в стенограмме совещания, — он снова обратился к Шэрэн. — Почему не проводятся специальные проверки вместо предписанных?

— Их можно было бы проводить, генерал, если бы можно было утроить штаты, если бы лица, подвергаемые проверке, освобождались от работы над проектом на три дня.

— А около вас возникнет целая империя, принадлежащая вам, доктор Инли, не правда ли?

— Генерал, — глаза Шэрэн сузились, — я вполне готова отвечать на ваши вопросы. Я понимаю, что каким-то образом я должна была предупредить буйное психическое расстройство Конэла. Я не знаю, как я должна была это сделать, но я понимаю, что мне нужно было это сделать. Я принимаю это обвинение. Но я не намерена выслушивать инсинуации, касающиеся какой-либо возможной нечестности с моей стороны или усилий сделать свою персону более значительной.

— Вычеркните это из протокола, сержант! — рассерженно приказал Сэчсон.

— Я предпочла бы, чтобы это осталось в протоколе совещания, — спокойно возразила Шэрэн.

Сэчсон опустил глаза на свои маленькие темные руки.

— Если вы считаете, — вздохнул он, — что протокол совещания недостаточно полно отражает ход совещания, у вас есть право написать замечания, которые будут присоединены к каждой копии протокола, исполненной в этом учреждении. А так как веду это совещание я, то я буду руководить и подготовкой документа. Это всем ясно?

— Так точно, сэр, — мгновенно выпрямившись, ответил Пауиз.

— Сержант, — продолжал Сэчсон, — будьте добры, перестаньте стучать по вашей машинке. Все это будет вычеркнуто из протокола. Я хочу сказать, что я сделал умеренно удачную военную карьеру. Она была удачной, потому что я неуклонно избегал ситуаций, где бы меня могли наделить ответственностью без власти. Сейчас же я столкнулся именно с таким вариантом. Для любого офицера, занимающего высокое положение, это смертельная ловушка. Мне это не нравится. Я не могу вам приказывать, доктор Лэйн. Я могу только давать советы и предлагать. Каждый раз, когда вы вылезаете из графика работ, срыв сроков влияет на мой отчет, на мой послужной список, на мою воинскую репутацию. Вы, штатские люди, понятия не имеете, что это значит для нас, военных. Вы можете менять своих начальников. Обстоятельства забываются или на них смотрят сквозь пальцы. Я же всегда подчиняюсь одному и тому же шефу. И всегда найдутся Сибири, куда можно сослать опальных офицеров.

— Разве этот проект не важнее, чем репутация любого отдельно взятого человека? — спросил Бад, прислушиваясь к прерывающемуся от негодования дыханию потрясенного Пауиза.

— Доктор Лэйн, — ответил Сэчсон, — это весьма беспочвенная точка зрения. Позвольте мне объяснить вам, что именно я думаю о проекте «Темпо». Во всех предыдущих проектах, связанные с внеземным пространством, вооруженные силы всегда находились под полным контролем. Штатские специалисты нанимались, как на гражданскую службу, в качестве технических служащих и советников. Финансирование наших проектов было частью общего финансирования вооруженных сил. И должен добавить, что те проекты, честь руководить которыми была оказана мне, завершились в срок или досрочно.

Теперь, доктор Лэйн, командуйте, если я могу употребить это слово, вы. У вас — полномочия. У меня — ответственность. Это отвратительная ситуация. Я знаю не так уж много о том, что происходит в вашей укромной долине в горах Сангре де Кристо. Но я знаю что если бы все предписания по военной линии выполнялись охрамой надлежаще, то этого бы… гм… происшествия не случилось. Поэтому я хочу потребовать от вас следующее: как только мы возобновим совещание с записью для протокола, вы попросите откомандировать в зону проекта майора Либера в качестве советника. Обо всех делах, которые по его компетентному суждению могут повлечь за собой срыв сроков завершения договора, он будет докладывать мне лично.

Бад Лэйн насторожился, почувствовав в этих словах скрытую угрозу.

— А если я против?

— Я бы хорошенько над этим поразмыслил, доктор Лэйн. Если вы будете против, то я буду просить освободить меня в будущем от всякой ответственности за все дела, связанные с проектом «Темпа» и, по-видимому, заявлю о необходимости расследования по поводу использования бесконечного множества денег, затрачиваемых на проект. Моя отставка кристаллизует это давление. Вы и ваш проект подвергнетесь расследованию.

— И что же дальше? — тихо спросил Бад Лэйн.

— А дальше вы обнаружите, что многие значительные лица разделяют ту же мысль, что и я: единственный путь в глубокий космос, мой ученый друг, проходит через дальнейшее совершенствование движителей, основанных на физических явлениях, как, например, общепринятые прямоточные реактивные движители типа «А-6». А все эти складки энштейновского пространства и всякие временные поля — от начала и до конца всего лишь грезы и мечты.

— Если вы, генерал, так в этом уверены, почему же вы не порекомендуете прекратить работы по проекту «Темпо»?

— Это не входит в мои обязанности. Моя обязанность — обеспечить вашему кораблю «Битти-2» все необходимое, чтобы он поднялся с Земли. Если в полете его постигнет неудача, на мне это не отразится. Если вы не сможете поднять его с Земли, то мы сможем использовать корпус для ныне рассматриваемого военного проекта. Перед вами выбор, доктор Лэйн. Либо вы согласитесь с назначением Либера к вам советником, либо вам придется примириться с прекращением работ по вашему проекту.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Бад собрался с мыслями.

— Генерал, позвольте мне взять на себя смелость подытожить современную историю развития межпланетных полетов. Со времени самых первых работ по созданию старинного реактивного двигателя на химическом топливе «Битти-2» в Уайт Сэнде — свыше двадцати пяти лет назад — история развития межпланетных полетов была историей неудач. Эти неудачи можно рассортировать на три категории. К первой относятся неудачи из-за технических недостатков в структуре материалов и в конструкции кораблей. Ко второй — неудачи из-за шпионажа и саботажа. К третьей — неудачи из-за ненадежности человеческого фактора.

В проекте «Темпо», генерал, предусмотрены меры, понижающие вероятность всех этих неудач. Передача всех полномочий гражданскому техническому персоналу делает этот персонал ответственным за предотвращение неудач первой категории. Засекреченность местоположения лабораторий и внимательная проверка кадров на благонадежность предусмотрены, чтобы проект не постигла неудача второй категории. А неудачи третьей категории — на совести доктора Инли и ее сотрудников. Пока, как вы говорите, командую я, я приму майора Либера при выполнении трех условий. Первое — он не будет обсуждать теоретические и технические проблемы ни с кем из персонала. Второе — он будет носить штатскую одежду и ему придется приспособиться к нашим правилам. Третье — ему придется пройти проверку на благонадежность по «классу А» и расширенную проверку на стабильность психики, которой подвергаются все вновь принимаемые на работу.

Майор Либер покраснел и уставился в потолок.

— Доктор Лэйн, — спросил Сэчсон, — вы считаете, что ваше положение дает вам право устанавливать такие условия?

Бад понял, что сейчас может решиться многое. Если он отступит, то вскоре Либер сколотит свой персонал, ядро военного штаба, и генерал Сэчсон дюйм за дюймом перехватит все руководство проектом. А если не отступит, Сэчсон может выполнить свою угрозу. Но такая отставка будет смотреться в послужном списке генерала не слишком-то удачно.

— Я не приму майора Либера ни на каких других условиях, — ответил Бад.

Секунд десять Сэчсон внимательно смотрел на Бада.

— Я не вижу причин, — вздохнул он наконец, — не пойти на компромисс. Но меня обижает ваше подозрение, касающееся того, что любой сотрудник из моего личного персонала может оказаться неблагонадежным человеком.

— Генерал, я могу напомнить вам случай капитана Сэнгерсона, — заметил Бад.

Сэчсон, казалось, не услышал этого замечания. Он взглянул на Либера.

— Введите заключенного, майор, — приказал генерал. Либер открыл дверь комнаты для совещания и что-то тихо сказал охраннику. Тотчас же в комнату ввели Уильяма Конэла.

Карие глаза Шэрэн удивленно расширились, она торопливо подошла к Конэлу и осмотрела припухлость под его левым глазом. Затем повернулась к генералу, бросив на него раздраженный взгляд.

— Генерал, этот человек не заключенный, а пациент. Почему его били?

— Не поднимайте шума, доктор Инли, — жалостно скривился в улыбке Конэл. — Я не виню парня, побившего меня.

— Сотрите это из протокола, сержант, — приказал Сэчсон. — Сядьте на тот стул, Конэл. Вы являетесь… или являлись специалистом?

— Более, чем специалистом, — быстро вставил Бад Лэйн. Конэл является компетентным физиком, свыше пяти лет проработавшим в Брукхэвене[3].

— Допустим, — произнес Сэчсон, холодно взглянув на Бада. — Но неужели обязательно, доктор Лэйн, напоминать вам вновь, что я хочу получать ответы от тех, кому заданы вопросы. — Генерал снова обратился к Конэлу.

— Вы вдребезги разбили дорогое и точное оборудование. Вы имеете представление о наказании за преднамеренное уничтожение государственного имущества?

— Это совершенно неважно, — уныло ответил Конэл.

— Я считаю ваш ответ, — улыбнулся генерал Сэчсон, — весьма странным заявлением. Может быть, вы соблаговолите пояснить его.

— Генерал, — начал Конэл, — «Битти» значит для меня больше, чем я могу выразить словами. За всю свою жизнь я никогда ни над чем не работал так упорно. И никакая работа до этого не приносила мне столько счастья. И мне наплевать на наказание, даже если меня станут варить в кипящем масле.

— У вас странный способ выражения вашего великого уважения к проекту «Темпо». Может быть, вы сумеете рассказать нам, почему вы уничтожили государственное имущество?

— Я не знаю.

— А может быть, вы не хотели рассказать нам, кто поручил вам разбить вдребезги панели? — шелковым голосом спросил Сэчсон.

— Все, что я могу сделать — это рассказать вам все, что я рассказывал Ба… доктору Лэйну, генерал. Я проснулся и больше не мог заснуть. Поэтому оделся и вышел глотнуть воздуха и покурить. Я стоял на улице, как вдруг, ни с того ни с сего, сигарета выпала у меня из руки. Будто кто-то перенял мою руку и разжал пальцы. И вообще все это было… будто меня загнали в уголочек моего сознания, откуда я мог смотреть, но не мог ничего делать.

— Вас загипнотизировали, я полагаю, — язвительно заметил Сэчсон.

— Не знаю. Но это было непохоже на состояние, возникающее, когда дают гипнотическое снадобье. Мое сознание не было одурманено. Только загнано в угол. Я не могу описать это состояние по-другому.

— Значит, вы находились с сознанием, загнанным в угол. Продолжайте, пожалуйста.

— Я прошел туда, где строится новое общежитие. Там валялись несколько забытых водопроводчиками обрезков труб. Я поднял короткий обрезок и засунул его за пояс. Затем отправился в лабораторию и подошел к двум охранникам. Они узнали меня. Вы должны понять, все это время мое тело выполняло действия без приказов моего сознания. И все это время во мне, где-то на краю сознания, тлело странное ощущение того, что строительство «Битти» неправильное дело. Более того, оно казалось отвратительным, грязным. А все мои друзья, все люди, спящие в зоне строительства, стали моими врагами и вроде как… ну… не очень сообразительными. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Я думаю, — посмотрел на него Сэчсон, — что на этом вам следует остановиться поподробнее.

Конэл потер лоб.

— Послушайте. Предположим, генерал, что вы ночью забрались в африканскую деревню. Все туземцы спят. Вы чувствовали бы себя намного умнее и выше этих дикарей, и все же, немного боялись бы того, что они проснутся и нападут на вас. Так вот, я испытывал нечто подобное. Я вытащил трубу и ударил ею обоих охранников. Они упали, а я взломал дверь. Я вошел в лабораторию и мне казалось, будто я никогда не бывал в ней прежде. Оборудование, панели управления — все было мне незнакомо. И все это было нечистое так же, как и «Битти», и я должен был все это разгромить. У меня было десять минут до того, как до меня добрались. Как только меня схватили, я снова стал самим собой. Поработал я там здорово. Адамсон заплакал, когда увидел разгром. Он плакал как ребенок. То, что овладело моим сознанием и телом… я полагаю, это было что-то вроде дьявола.

Шэрэн бросила на Бада быстрый изумленный взгляд.

— Значит, вами овладели бесы? Да? — с наигранным удивлением и явно насмешливо спросил Сэчсон; брови его поползли дугой на лоб.

— Что-то овладело мной. Что-то вошло и завладело моим сознанием. А я, будь оно проклято, ничего не мог поделать. Когда я снова стал самим собой, я попытался покончить с собой. Но не сумел этого сделать.

Сэчсон повернулся к полковнику Пауизу.

— Что там говорится в дисциплинарном уставе по таким случаям, Роджер?

— Мы не можем передать дело в суд, генерал, если подозреваемый знает слишком много о совершенно секретном проекте, находящемся в процессе завершения, — у Пауиза был хриплый, громыхающий голос. — Человек, пытавшийся взорвать. «Гиттисберг-три», рассказывал историю почти аналогичную тому, что рассказал нам Конэл. Ведущие доктора придумали для этого название и мы спрятали диверсанта в дом для умалишенных, пока «Геттисберг-три» не оторвался от земли. Конечно, корабль оказался неустойчивым на высоте пятисот миль и грохнулся у Гаваев…

— Я не просил вас рассказывать историю полетов на Марс, полковник. Что случилось с Мак Брайдом?

— Ну, когда «Геттисберг-три» погиб, ведущие доктора сообщили, что Мак Брайд выздоровел и тогда мы отдали его под суд. Ввиду того, что он поступил на военную службу добровольно, нам удалось дать ему пять лет трудовых лагерей, но, как мне представляется, этот случай к Конэлу не приложим.

Сэчсон одарил Пауиза ледяным взглядом.

— Благодарю вас, полковник. Коротко и, как всегда, по сути.

— Уильям, — обратился Бад к Конэлу. — Я думаю, что тебе было бы лучше всего вернуться к проекту. Хочешь попытаться?

— Хочу ли? — Уильям вытянул руки. — Бог мой, как бы я вкалывал! Адамсон говорит, что потеряно четыре месяца. Я мог бы сократить этот срок, по крайней мере, до трех.

— Вы что, совсем сошли с ума, Лэйн? — возмущенно спросил Сэчсон.

— А как полагаете вы, Шэрэн? — проигнорировал его Бад.

— Я не вижу причины возражать, если он пройдет через первичные проверочные психологические тесты. Мы применяем самые лучшие из известных. Если он пройдет через них, его кандидатура станет такой же приемлемой, как кандидатура всякого, кто через них проходит. Майор Либер может проходить тесты в то же время.

— Я продолжаю протоколировать и протестую, — произнес Сэчсон.

— Я тоже, — громыхнул Пауиз.

— Извините, генерал, — сказал Бад. — Конэл — высокообразованный человек. Он нужен нам. Если произошедшее с ним только временное отклонение, а не повторяющееся расстройство, он может помочь нам ликвидировать вред, который он причинил. У меня нет времени на размышления о соответствии наказания преступлению. Билл накажет себя гораздо сильней, чем это сможет сделать кто-либо другой.

— По-видимому, это — ваш малый. Все ваши слова запечатлены в документах. Когда он вас лишит еще четырех месяцев, проект «Темпо» будет либо распущен, либо получит нового директора. Сержант, доктор Лэйн даст вам точные формулировки своих условий, касающихся майора Либера. Совещание откладывается. Когда поедете в зону, захватите с собой майора Либера, — закончил маленький генерал Сэчсон и широким шагом направился к двери, одарив холодным прощальным кивком всех оставшихся.

Как только за генералом закрылась дверь, майор Либер затянул елейным голосом:

— Я понимаю, ребята, что вы считаете меня шипом в вашем боку. Не моя вина в том, что старик затолкал меня в ваше горло. Но, поверьте мне, я не буду становиться у вас на дороге. Томми Либер может быть по-настоящему уживчивым парнем. Хорошенькая встряска стаканчиком чего-нибудь покрепче да пара розовеньких ушек, в которые можно пошептать — вот и все, что ему нужно. Дважды в неделю я буду отправлять туманные доклады и мы все вместе счастливо заживем в горах.

На чересчур полных губах под темными, разрешенными воинским уставом, усами, появилась ленивая улыбка, но черные немигающие глаза под полуприкрытыми веками, придававшими майору сонный вид, оставались холодными и настороженными.

— Мы счастливы, что вы с нами, — без всякой сердечности произнес Бад.

Шэрэн поднялась и Либер тут же придвинулся к ней,

— А как вы, доктор Инли? Вы рады, что я в одной с вами команде?

— Конечно, — отсутствующе ответила она. — Бад, скоро мы отправимся назад?

— Лучше отправиться в полдень. Это даст нам время немного поспать.

В комнате остались только Бад и сержант. Сержант выжидательно посмотрел на Бада. Тот улыбнулся.

— Вы же знаете своего босса. Отредактируйте протокол так, чтобы он почувствовал себя счастливым, насколько позволят включенные в протокол условия, навязанные мной. Вы обработали условия?

— Да, сэр. Прочитать их вам?

— В этом нет надобности, — Бад двинулся к двери.

— Хм-м…, доктор Лэйн, — позвал сержант.

— Да? — обернулся Бад.

— Насчет майора Либера. Он очень умен, доктор. Он делает прекрасные успехи в армии. Я думаю, что недалеко то время, когда он станет генералом.

— Полагаю, это заслуженное стремление.

— Он любит производить… хорошее впечатление там, где больше всего считаются с впечатлением.

— Благодарю вас, сержант. Большое вам спасибо.

— Пожалуйста, доктор, — усмехнулся сержант.

В предназначенном ему номере офицерской гостиницы Бад улегся в постель и в ожидании сна невольно начал размышлять о дьяволе, который может, вторгшись в сознание против желания человека, использовать тело в качестве инструмента. Неужели древние были ближе к истине, чем мы, со всеми нашими измерениями, циферблатами и тестами по чернильным кляксам? Человечество не может спрятать теорию, заключающуюся в том, что в сознании имеется мера врожденной нестабильности, в том, что безумие может прийти с любым последующим вздохом. Теория дьяволов или бесов более удобна для объяснения внезапных припадков безумного разрушительства. «Может быть, — думал Бад, — мы эту планету с кем-то разделяем; всегда ее разделяли. Мы для других… вещи, которые они могут использовать в своих целях. Может быть, они незаметно проскальзывают в сознание человека и тешатся своими дьявольскими прихотями. А может быть, наведываются к нам с какой-нибудь далекой планеты, и для них это всего лишь яркий пикник, красочная экскурсия. И очень может быть, они смеются…»

Глава 3

Мир Рола Кинсона был ограничен стенами. Это был мир комнат, покатых поверхностей и коридоров.

Ничего другого в нем больше не было. Мысли не могли вырваться за пределы стен, за пределы самых дальних комнат. Рол пытался пробиться мыслями сквозь стены, но они не могли охватить идею небытия и поэтому свивались обратно, отраженные концепцией, находящейся за пределами возможностей его ума.

Когда ему было десять лет, он нашел в стене отверстие. Через это отверстие нельзя было пролезть, потому что оно было заделано каким-то странным материалом: смотреть через него можно было, как через воду, а на ощупь это вещество было твердым.

А грезить таким малолеткам, как он, еще не позволялось.

Грезить разрешалось только старшим; тем, кто достаточно вырос, чтобы иметь право участвовать в любовных играх.

В старинных микрофильмах и микрокнигах он нашел слово, обозначающее отверстие в стене. Окно. Рол много раз повторял это слово. Никто другой не читал микрокниг.

Никто другой не знал этого слова. Слово стало тайной, причем тайной драгоценной, потому что тайна была непридуманной. Слово существовало. Конечно, позднее он узнал, что в грезах встречается много окон. Их можно было трогать, смотреть через них, открывать. Но не своими собственными руками. В этом заключалось различие. В грезах приходилось пользоваться чужими руками, чужими телами.

Ему никогда не забыть тот день, когда он наткнулся на окно. Обычно другие дети обижали его. Ему никогда не нравились игры, в которые они играли. Они смеялись над ним, потому что он не был таким слабым, как они. Его игры, развивающие мышцы, причиняли им боль и вызывали слезы. В тот знаменательный день они пустили его поиграть в одну из их игр, старинную игру «танцующие статуи». Игру затеяли в одной из самых больших комнат на самом нижнем уровне. Длинная худая девочка держала в руках два белых брусочка, а остальные дети танцевали вокруг нее. Неожиданно девочка хлопнула брусочками друг о друга. По этому сигналу все остановились и замерли, словно превратились в статуи. Но Рол находился в неустойчивом положении и, когда попытался замереть, неловко грохнулся прямо на двух хилых мальчишек, которые, пронзительно завопив от боли, раздражения и гнева, свалились на пол. Но его гнев превзошел их гнев; прозрачный пол под ним засветился мягким янтарным светом.

— Ты не умеешь играть, Рол Кинсон. Ты — груб. Уходи, Рол. Мы не разрешаем тебе играть с нами.

— А я и сам не хочу с вами играть. Это глупая игра. Рол покинул детей и спустился в длинный коридор, проходивший через лабиринт помещений с энергетическими установками, где, казалось, вибрировал даже воздух. Ролу нравилось гулять здесь, так как это давало ему странное, но приятное ощущение. Теперь, конечно, он знал, что размещалось в этих помещениях, и знал название серого мягкого металла, из которого были сделаны стены коридора в энергетической зоне. «Свинец» — вот как он назывался. Но понимание того, что пронизывало энергетические помещения, никогда не уменьшало удовольствия, которое он испытывал, проходя через гудящее пространство, через вибрирующий на частотах за пределами слышимости воздух.

Уйдя тогда от детей и их игр, он бесцельно слонялся повсюду. Воспоминания о том дне отчетливо сохранились, хотя с тех пор прошло четырнадцать лет. Ему было скучно. Комнаты, в которых без конца звучала музыка, и музыка, которая звучала там с самого начала Времени и будет звучать всегда, больше не доставляла ему удовольствия. Взрослые, которых он встречал, не замечали его — это было в порядке вещей.

И вот, в поисках новых впечатлений, он ступил в нишу непрерывно движущегося подъемника, который пронес его вверх через двадцать уровней и доставил на уровень, где спали грезящие и куда детям вход был запрещен. Он на цыпочках прошмыгнул по коридору и попал в зал, где в кабинках с толстыми стеклянными стенками лежали грезящие.

Рол взглянул на кабинку со спящей женщиной. Свернувшись, почти как кошка, клубочком, она лежала на мягком ложе, подложив одну руку под щеку и уронив другую на грудь. Рот ее был деформирован вложенной в него подогнанной по форме зубов металлической пластинкой. Выходящие из выдающейся части пластинки скрученные спиралью провода исчезали в стене за ее спиной. К этой стене примыкали все кабины. Подойдя поближе, Рол мог ощутить слабенькие пульсации, очень похожие на те, что ощущались вблизи энергетических установок, но только послабее.

Пока Рол рассматривал кабину, женщина вдруг пошевелилась, и внезапный страх пригвоздил его на месте. Неуверенными движениями женщина медленно вынула изо рта пластинку, отложила ее в сторону и потянулась за связанным из тусклых металлических нитей платьем, лежавшим около ее ног. Она широко зевнула и протянула руку, чтобы открыть дверь из стеклянной кабины, и тут увидела Рола; ее ничего не выражавшее сонное лицо тут же исказилось гримасой гнева. Рол бросился бежать, зная, какое ему грозит наказание, и надеясь, что в сумеречном освещении женщина плохо его рассмотрела и не запомнила. Он еще услышал, как она пронзительно закричала:

— Мальчик! Стой!

Рол не остановился, а наоборот припустил еще быстрее, рассуждая на ходу, что если он воспользуется медленно движущимся непрерывным подъемником, крики женщины могут потревожить кого-нибудь на нижем уровне, и этот кто-то сможет его перехватить. Поэтому он решил схитрить и побежал к неподвижному эскалатору, ведущему на двадцать первый уровень. Однажды он уже пытался изучать этот уровень, но тишина помещений внушала такое благоговение и так его напугала, что в тот раз он поторопился вернуться обратно, вниз. Но теперь молчаливые комнаты могли стать убежищем.

Выше, еще выше! Ролу казалось, что двадцать первый уровень недостаточно безопасен. И он, запыхавшись, устремился еще выше — к следующему уровню; во рту у него пересохло, в боку кололо, а сердце, казалось, было готово выскочить из груди. Отдышавшись, он прислушался: его окружало полное безмолвие.

Вот тогда-то он заметил совсем близко, слева от себя, обод огромного колеса, которое приводило в движение ленту эскалатора. Оно было таким же, как колеса на нижних уровнях, но с одной поразительной разницей — оно было неподвижным.

Рол осторожно дотронулся до колеса. В его сознании начала формироваться странная новая мысль. Это, наверное, машина, которая… сломалась. Она перестала действовать. От такой мысли голова его пошла кругом, потому что такое ему еще не встречалось. Все устройства действовали — и точка; все устройства, предназначенные действовать, действовали спокойно, надежно и всегда. Рол знал об эскалаторах, расположенных выше двадцатого уровня, и полагал, что так и должно быть. Но вот теперь он был смущен этой новой для него концепцией «сломанности». Как-то одна из женщин сломала руку. Ее стали избегать, потому что ее рука превратилась в скрюченную уродливую вещь. Рол понимал, что не посмеет никому рассказать об этой новой концепции, так как она связана с эскалатором над двадцатым запретным уровнем. И если бы он высказал эту мысль, ее признали бы ничем иным, как ересью.

Думать о подобном было трудно. От этого начинала болеть голова. Если бы этот эскалатор работал, то этими верхними уровнями пользовались бы все наблюдатели, но теперь их избегали, скорее всего потому, что добраться до них было довольно-таки сложно. Рол не мог припомнить, чтобы кто-нибудь из взрослых или детей поднимались выше двадцатого уровня. Это никому не было нужно. На нижних уровнях находилась теплые благовонные ванны, помещения, где можно было выпить вина или полакомиться медом, помещения для сна. Там же находились комнаты, где можно было поесть, и комнаты, где можно было вылечиться.

Внезапно Рола заинтересовало, сколько же еще уровней над ним. Можно ли добраться до самого верха? Будет ли уровням конец? Или они тянутся и тянутся, все выше, и выше, и никогда не кончаются? Сила желания получить ответы на эти вопросы поразила Рола. В горле запершило, как будто он только что кричал от страха, а внутри неистово и в то же время мягко трепетало возбуждение.

Одежду Рола, как и всех других детей, составлял единственный длинный лоскут из мягкой металлической материи, обернутый вокруг талии и бедер. Свободный конец этой набедренной повязки был пропущен между ног и крепко заткнут за виток на талии. Когда дети становятся постарше и им уже разрешено грезить, юношам выдают тогу и ремень, а девушкам — платье. Когда приходит смерть, обнаженный мертвец соскальзывает в пасть овальной трубы и исчезает в черной неизвестности, а его одежда сохраняется. Рол бывал в помещении, где эта одежда хранится в блестящих стопках, до верха которых мог дотянуться только взрослый.

Рол встал, сделал глубокий вдох, поправил повязку на бедрах и торжественно зашагал по следующему неподвижному эскалатору. Потом — по следующему, все выше и выше. Подъем был довольно крутым; Рол устал карабкаться и остановился отдохнуть, сообразив, что потерял счет уровням. Коридоры, в которые он заглядывал, проходя мимо, выглядели одинаковыми, в них царило безмолвие.

Наконец он увидел работающие эскалаторы, они двигались плавно и бесшумно. Встав на эскалатор, движущийся вверх, Рол стал размышлять, когда в последний раз касались этих ступенек чьи-нибудь босые ноги.

Вверх, вверх, все выше и выше. Знакомые уровни остались устрашающе далеко внизу. Но привычное бесшумное движение эскалатора, обдувающее лицо легким ветерком, усыпляло все эти страхи.

И когда, наконец, он увидел, что эскалатора, который бы поднял его еще выше, больше нет, и выше идти уже некуда, он даже растерялся. Коридор на этом уровне был меньше, чем на других уровнях, и ему пришлось перебороть себя, чтобы тут же не повернуться и быстро спуститься обратно. Хуже всего действовала тишина. Здесь не было слышно ни мягкого шороха ног по теплому, как тело, полу, ни отдаленных голосов. Никаких признаков чего-нибудь живого. Только безмолвие и сияние стен.

Значит, это — верх мира, верх вечности, вершина всего. Восторг подавил страх, и Рол почувствовал себя значительнее, чем сама жизнь. Как же! Он — Рол Кинсон, добрался в одиночку до самого верха мира! В сознании сформировалась насмешка над всеми остальными. Он выпятил грудь и высоко задрал подбородок. Старшие говорили, что пределов мира не существует, что безмолвные уровни простираются в бесконечность, что те, кого опускают в трубу смерти, падают вечно, медленно вращаясь в черноте до скончания Времени.

Рол двинулся по слегка изгибающемуся коридору и почти тут же остановился. В конце коридора находилась картина, большая картина. Рол знал, что это такое. На восемнадцатом уровне хранились тысячи картин, и ни одна из них не была по-настоящему понятной.

С чувством знатока и некоторым презрением он направился к картине. Он так стремительно подошел к ее странно сияющей поверхности, что ударился, и, еще не успев почувствовать удара, упал. В глазах потемнело, и звук изумления пузырем застрял в горле.

Придя в себя, Рол поднялся на колени и снова взглянул на картину. Он понял, что это — не картина. Это было само откровение. Это была истина, причем настолько фантастическая, что он не смог сдержать бессмысленные, нечленораздельные звуки, срывающиеся с его губ. И лопоча, как младенец, Рол понял, что, начиная с этого дня, он будет в стороне от всех тех, кто не видел истины, кто не разделит с ним ее концепции.

Всех учили, что снаружи, за этими уровнями, за сияющими стенами, находится «небытие». Часто, укладываясь спать, он пытался представить себе это «небытие». Все это оказалось ложью.

Все уровни находились в страшно огромном помещении. Невообразимо высокий потолок глубокого пурпурного цвета был усеян яркими колючими светящимися точками, окружавшими один огромный диск, источник густо-красного света, от которого у Рола заболели глаза, когда он посмотрел прямо на него. А пол этого помещения был окрашен в рыжевато-коричневый, бурый и серый цвета. Самым ужасным было то, что увидеть стены этого странного помещения никак не удавалось. Они были за пределами видимости, что, само по себе, являлось новой концепцией. От долгого пристального рассматривания виднеющегося далеко внизу пола у Рола закружилась голова.

Справа, вдали зазубренными рядами громоздились холмы, вершины которых вздымались выше уровня глаз. А на переднем плане, выстроившись в ряд на рыжевато-коричневом полу, возвышались, словно башни, шесть необычных предметов. В свете круглого красного источника они казались серебряными. Чем больше Рол всматривался, тем лучше его глаза приспосабливались к непривычной перспективе, тем точнее он мог оценить высоту шести непонятных, лишенных характерных черт цилиндрических предметов с тупыми рылами и сверкающими частями. Понаблюдав некоторое время, он заметил какое-то движение. Участок пола ожил и, поднявшись, оказался высокой вращающейся колонной. Рол понятия не имел, зачем и кому это было нужно, но продолжал следить за тем, как эта штука, не прекращая вращения, направилась к высоким и неотесанным холмам, и там скрылась из виду. Рол было коснулся губами твердой поверхности прозрачной субстанции и тут же отпрянул. Для мира, где все всегда было теплым, поверхность незнакомого материала оказалась до странности холодной.

В конце концов голод заставил его оторваться от вида в «картине», которая, как он потом выяснил, называлась «окно». Теперь всю дорогу, пока он достиг знакомых нижних уровней, ему пришлось спускаться. Рол никому не стал рассказывать о том, что увидел. Потрясенный чудовищными размерами Того, что находилось снаружи известного ему мира, в котором жил, он ощущал себя маленьким, словно съежившимся. Он ел, спал, купался и бродил один, пользуясь любой возможностью ускользнуть и вернуться к «своему» окну, смотрящему в другой мир, по сравнению с которым известный мир казался карликовым.

Однажды, переполненный значимостью новых знаний, Рол попытался рассказать об увиденном одному из старших ребят. Тот страшно рассердился, и Ролу Кинсону пришлось подниматься с пола с окровавленным ртом и с твердой уверенностью больше ни с кем об этом не разговаривать.

С Лизой, конечно, все обстояло по-другому. Как его сестра, она в какой-то степени разделяла с ним биологическую прихоть судьбы, которая наделила его развитой грудью, широкими плечами, буграми мышц на ногах и руках, в мире, где физическая сила была бесполезной.

Он запомнил, что когда в первый раз привел ее к окну, ему было двенадцать лет, а ей — десять. В этом возрасте она уже была выше и сильнее всех своих ровесниц. Как и у Рола, у нее была густая шапка иссиня-черных волос. И это выделяло их в мире, где волосы у всех были светлыми, очень жиденькими и к двенадцати годам уже почти у всех выпадали.

Они поговорили, и Рол понял, что и Лизу преследует смутное ощущение беспокойства, беспричинной досады, но все это действует на нее по-другому. Если он старался постоянно что-то изучать, чтобы больше понять, то она с детской непосредственностью и бездумностью делала из этого фетиш.

Ролу понравилось, что Лиза не испугалась «картины» или сумела скрыть испуг. Они стояли у окна и Рол говорил, щеголяя новыми словами:

— Это все — снаружи. А весь наш мир и все уровни находятся внутри того, что называется «зданием». Там, снаружи, холодно. А красный круглый источник света — Солнце. Оно движется па потолку, но никогда полностью не исчезает из виду. Я следил за ним. Оно перемещается по кругу.

Лиза на все смотрела с непоколебимым спокойствием.

— Внутри лучше.

— Конечно. Но это же здорово — знать, что снаружи что-то есть.

— Да? А разве это хорошо — просто знать о чем-то? Я сказала бы, что хорошо танцевать и петь, хорошо, когда тепло, хорошо долго купаться или находить еду повкуснее.

— Ты никому не расскажешь об этом?

— Чтобы меня наказали? Я что, дура, Рол?

— Ну, тогда пошли. Я покажу тебе еще кое-что.

Он провел ее на несколько уровней ниже, где было много небольших комнат. В комнате, куда они пришли, стояли десять кресел. Они были расставлены так, что сидящие в них были обращены лицом к дальней стене. Рол заставил Лизу сесть в одно кресло, а сам подошел к машине, над разгадкой назначения которой он перед этим бился несколько месяцев. Он сломал четыре таких машины, прежде чем, наконец, овладел ее управлением.

Лиза раскрыла рот от удивления, когда погас свет, и на стене, на которую они смотрели, как по волшебству, появились картины.

— Я думаю, — спокойно предположил Рол, — что эти помещения предназначались для того, чтобы приводить сюда всех детей и показывать им изображения. Но почему-то давным-давно их забросили. Вот эти значки под каждой картинкой для тебя, Лиза, ничего не значат. Но я узнал, что они означают надписи. Как ты знаешь, каждая вещь имеет название — слово. Так вот эти значки и означают слова. Понимая эти значки, ты могла бы прочитать, что там написано, а я сообщить тебе что-нибудь, не разговаривая.

— А зачем тебе это делать? — удивленно спросила она.

— Я мог бы составить тебе сообщение. Я умею читать надписи под картинками. В этой комнате есть бесчисленное множество кассет, которые надо вставлять в машины. И в каждой комнате хранятся кассеты со все более сложными надписями, чем в каждой предыдущей. Я думаю, что эта комната предназначалась для очень маленьких детей, потому что слова здесь очень простые.

— Ты очень умный, Рол, раз научился понимать эти значки. Но мне кажется, что это очень трудно. И я никак не пойму, зачем это тебе нужно?

Ее удивление переросло в скуку. Рол нахмурился. А ему так хотелось поделиться с ней этими новыми словами.

Он вспомнил о помещении, которое должно было заинтересовать ее, и повел на несколько уровней ниже, в гораздо большую комнату. Здесь картинки двигались и казалось имели естественные размеры и объем, а странно одетые персонажи разговаривали, употребляя незнакомые слова, щедро рассыпанные среди других, более знакомых.

— Это — рассказ о событиях, — сказал Рол. — Я могу это понять, потому что выучил незнакомые слова; по крайней мере, некоторые из них.

В полумраке он заметил, что Лиза с приоткрытым ртом вся подалась вперед. На экране, в странных помещениях, двигались люди в незнакомых одеждах.

Рол выключил проектор.

— Рол! Это же… восхитительно. Сделай, чтобы картина появилась снова.

— Нет, не сделаю. Ты не понимаешь содержания.

— Эти картины похожи на то, какими, мне кажется, Должны быть грезы, когда мы достаточно повзрослеем и нам разрешат грезить. И я думала, что мне не дотерпеть до этого. Пожалуйста, Рол. Покажи, как их заставить двигаться снова.

— Нет. В тебе нет настоящего интереса к этим вещам. Тебя не привлекают женщины, которые носят такие странные одежды, и сражающиеся мужчины. Ступай вниз, к своим игрушкам, Лиза.

Она попыталась его ударить, но, получив отпор, заплакала. В конечном итоге он сделал вид, что уступает.

— Ладно, Лиза. Но ты должна начать с того, что и я. С простых рисунков. И когда ты научишься, тогда сможешь посмотреть все это снова, и будешь все понимать.

— Я сегодня же научусь!

— За сто дней. Если будешь сообразительна и если проведешь здесь много часов.

Он отвел ее в первую комнату и попытался ей помочь во всем разобраться. Сначала ничего не получалось, как ей того хотелось, она расстроилась и опять заплакала. В конце концов в коридорах потемнело и ребята поняли, что пора идти спать. Время пробежало слишком быстро. Дети заторопились вниз, прячась, когда кто-либо проходил по коридору, и с преувеличенно спокойным видом присоединились к другим детям.

В шестнадцать лет Рол Кинсон был выше всех мужчин этого мира и возвышался над любым, словно башня. Он знал, что близится его время, что вот-вот придет его день. Он замечал взгляды, которые бросали на него женщины, искорки, вспыхивающие в их глазах, искорки, волновавшие его. Женщинам не разрешалось разговаривать с ним до тех пор, пока он не начнет грезить. А до тех пор он считался ребенком.

Среди взрослых были люди, имеющие определенные обязанности. Готовясь ко времени своей смерти, они обучали своим умениям молодых, которых отбирали сами. Например, одна женщина отвечала за родильные помещения, а еще одна — заботилась о маленьких детях. Мужчина, который был толще всех, организовывал игры для взрослых. Но из всех этих людей с определенными обязанностями самым всесильным был Джод Олэн, который всегда держался в стороне от остальных и отличался скрытностью. У него были мудрые добрые глаза, а на лице все время отражалась печать тяжкого бремени грез и грезящих, за которых он был ответственным.

Джод Олэн легко коснулся плеча Рола Кинсона и повел его в дальний конец десятого уровня, к комнатам, где он жил в одиночестве, обособленно от жизни общины. Рол почувствовал внутреннюю дрожь от охватившего его волнения. Он сел там, где указал Джод Олэн, и замер в ожидании.

— По окончании сегодняшнего дня, сын мой, ты перестанешь считаться ребенком. Все, кто больше не является детьми, должны грезить. Грезы — привилегия взрослых. Вы все приходите ко мне с массой неправильных представлений о грезах. Это происходит из-за того, что обсуждение грез с детьми запрещено. Многие вообще относятся к грезам слишком легкомысленно, и это прискорбно. Эти люди полагают, что грезы — это чистое и невыхолощенное удовольствие, и забывают о главном — об ответственности всех тех, кто грезит. И я не желаю, сын мой, чтобы ты когда-нибудь забыл о ней. Со временем я объясню тебе все, что касается этой ответственности. В наших грезах мы всемогущи. Я отведу тебя к стеклянной кабине, которая станет твоей до прихода времени твоей смерти. Покажу, как управлять механизмом, контролирующим грезы. Но сначала мы поговорим о других проблемах. Ты оказался обособление от других детей. Почему?

— Я отличаюсь от них.

— Телом — да.

— И умом. Их развлечения никогда меня не интересовали.

Олэн взглянул куда-то вдаль.

— Когда я был маленьким, я был таким же.

— Мне можно задавать вам вопросы? В первый раз мне разрешено разговаривать со взрослым таким образом.

— Конечно, сын мой.

— Почему мы называемся Наблюдателями?

— Я сам ломал голову над этим. Полагаю, что название вызвано грезами. Ключ к слову утерян в древности. Возможно, это название идет от фантастических существ, за которыми мы наблюдаем в наших грезах.

— Вы говорите, что эти существа фантастические? Они люди?

— Конечно.

— Что же тогда является реальностью? Это ограниченное пространство или открытые миры грез? — Рол настолько увлекся, что совсем перестал следить за своей речью и начал употреблять новые слова.

Джод Олэн подозрительно взглянул на Рола.

— У тебя незнакомый язык, сын мой. Где ты научился ему? И кто рассказал тебе об «открытых мирах»?

— Я.. я.., — запнулся Рол. — Я сам сочинил слова. Я предположил, что существуют открытые миры.

— Ты должен понять, что думать о существах из грез, как о реальности, это уже ересь. Машины для грез, я в этом убежден, основаны непростом принципе. Ты знаком с туманными хаотическими снами. Машины, определенно распределяя энергию, лишь проясняют и придают логический порядок этим снам. Но сны ограничены всего тремя сферами или мирами, в которых мы можем грезить. В свое время ты познакомишься с каждым из этих миров. Но никогда-никогда не обманывай себя, полагая, что эти миры существуют. Единственный возможный мир находится здесь, на этих уровнях.. Это — единственный мыслимый род окружающей среды, в которой может существовать жизнь. Благодаря грезам мы становимся мудрее.

— И сколько же времени, — решившись, спросил Рол, — существует наш мир?

— С начала Времени.

— А кто… кто его создал? Кто построил эти стены и машины для грез?

— Вот ты снова, сын мой, своими вопросами подбираешься к ереси. Все это существовало всегда. И человек был здесь всегда. Здесь нет начала и нет конца.

— Думал ли кто-нибудь о том, что снаружи уровней может существовать огромный мир?

— Я вынужден попросить тебя прекратить задавать подобные вопросы. Эта жизнь устроена хорошо, и она истинна для всего нашего человечества, для всех его девятисот человек. Вне этих стен ничего не существует.

— Могу я задать еще один вопрос?

— Конечно. При условии, что в нем будет больше смысла, чем в предыдущих.

— Я знаю, что этот мир огромен: такое впечатление, что в нем когда-то жило гораздо больше людей, чем теперь. Нас стало меньше, чем в прошлом?

Олэн внезапно отвернулся. До ушей Рола донесся тихий голос:

— Этот вопрос волновал меня, но я уже давно не думал об этом. Когда я был очень маленьким, нас здесь жило свыше тысячи. Меня это удивляло. Каждый год остаются одна или две тоги, одно или два платья, для которых не родились дети, — голос Джода потвердел. — Но это совершенно не имеет значения для всей нашей жизни. Я никогда не поверю, что человеческий род истощится и вымрет в этом мире. Я никогда не поверю, что когда-нибудь этот мир опустеет, и когда последний человек умрет, его никто не сможет опустить в трубу смерти. — Олэн взял Рола за руку. — Идем, я покажу кабину, предназначенную для тебе на всю жизнь.

Олэн не проронил ни слова, пока они не пришли на двадцатый уровень, и остановились перед пустой кабиной.

— Когда ляжешь на ложе, — сказал Олэн, — коснешься вон той ручки с насечкой, у изголовья. Она устанавливается в трех положениях; каждое из них соответствует одному из миров грез. Первое положение отмечено прямой черточкой. Это — самый прекрасный из всех трех миров. Второе положение отмечено изогнутой линией и является исходным. Сначала этот мир может тебя напугать. Он очень шумен. Третье положение, отмеченное линией с двойным изгибом, устанавливает машину на создание третьего мира, который мы считаем менее всего интересным. Грезить разрешается в любое время, по желанию. Надо закрыться изнутри, установить переключатель на тот мир, о котором хочешь грезить, раздеться, вложить в рот металлическую пластинку и крепко прикусить ее. Грезы придут очень скоро. В грезах у тебя появится новое тело и новые навыки странных бессмысленных занятий. Я не могу научить тебя, как достигается умение менять тело и свободно перемещаться в мирах грез. Этому ты должен будешь научиться сам. Все учатся быстро, но как это делается — словами не выразить. Ты будешь грезить до десяти часов в одном сне, и в конце сна машина разбудит тебя. Чтобы снова заснуть и грезить, рекомендуется дождаться следующего дня.

Рол не удержался от вопроса:

— Когда светильники в стенах и на уровнях ярко пылают, мы называем это время днем, а когда они почти все погашены, мы называем это ночью. Для этого существует какая-то особая причина?

Рука Джода Олэна соскользнула с голого плеча Рола.

— Ты говоришь как безумец. Зачем у нас головы? Почему мы называемся людьми? День — это день, а ночь — это ночь.

— В детстве мне приснился сон, в котором мы жили снаружи, на поверхности огромного шара и над нами не было ничего, кроме пространства. А вокруг нас обращался другой шар, дававший нам свет и тепло, и который мы называли солнцем. Днем называли время, когда солнце передвигалось над головой, а ночью — время, когда солнце находилось с другой стороны этого шара. Олэн подозрительно взглянул на Рола.

— В самом деле? — вежливо спросил он. — И люди жили во всех сторон этого шара?

Рол кивнул утвердительно, и тогда Олэн с видом победителя заметил:

— Абсурдность твоего сна — налицо! Ведь те, кто находятся с нижней стороны шара, просто свалятся с него! — его голос стал хриплым. — Я хочу предупредить тебя, сын мой. Если ты будешь упорствовать в своих абсурдных заблуждениях и ересях, тебя отведут в сек-ретное место, о котором знаю только я. В прошлом иногда приходилось им пользоваться. Там есть дверь, за которой только пустота и холод. Тебя вытолкнул из этого мира. Понятно?

Рол утвердительно кивнул. Им руководил здравый смысл.

— А теперь ты должен погрезить в каждом мире по очереди. После этого ты вернешься ко мне, и тебе расскажут о Законе.

Джод Олэн ушел, а Рол, дрожа от возбуждения, остался у кабины. Поднял стеклянную дверцу, быстро проскользнул внутрь и лег на спину, ощущая мягкость ложа. Он развязал набедренную повязку и отложил ее в сторону. Едва ощутимая пульсация энергии окружала его, покалывая обнаженное тело. Рол установил ручку переключателя на цифру «1». Олэн не знал, что этот знак является цифрой, математическим символом.

На ощупь металлическая пластинка казалась прохладной. Он открыл рот и вложил ее между зубами. Опустив голову на ложе, он крепко стиснул пластинку зубами… и провалился в сон, будто упал с огромного красного солнца на бурую, покрытую пылью, равнину, рядом с зазубренными горами.

Он продолжал падать все дальше во тьму, теряя ощущение тела, рук, ног, лица…

Прекратилось всякое движение. Значит, это и есть пресловутые «грезы»? Абсолютное ничто, абсолютная пустота и только ощущение собственного существования. Рол, не шевелясь, ждал, и вот в нем постепенно стало возникать осознание существования размеров и направления. Продолжая неподвижно висеть, он обнаружил, что где-то вдали существует еще одно бытие. Но обнаружил он это не зрением, не осязанием и не слухом. Пока он мог думать об этом чувстве только как об осознании. И силой своего сознания он рванулся к этому бытию. Осознание усилилось. Он рванулся еще раз и еще, и вдруг почувствовал, что сливается с этим бытием, а оно сопротивляется. Рол ощутил, как оно изворачивается и пытается увернуться. Но он крепко держал его и тянул к себе без помощи рук. Он притянул бытие к себе и слился, заталкивая чужую сущность вниз и вглубь подальше от себя, пока она не съежилась и не забилась в самый дальний угол бытия.

Рол Кинсон обнаружил, что шагает по пыльной дороге. Болела кисть руки. Он опустил глаза и был потрясен, увидев худую жилистую кисть, твердый металл, охватывающих сухощавое запястье, и засохшую кровь там, где металл повредил кожу. Рол был одет в драные отрепья и ощущал вонь собственного тела. К тому же, он прихрамывал на ушибленную ногу. Металлическое кольцо на запястье соединялось с цепью, прикрепленной к длинному тяжелому бревну. Рол был одним из многих мужчин, прикованных с одной стороны бревна; с другой стороны находилось еще столько же людей. Перед глазами Рола мелькали до странности темные сильные плечи и спины, сплошь исполосованные старыми рубцами и свежими ранами.

Сущность, которую Рол загнал было в уголок, закончилась, и Рол отпустил ее, ослабив чисто психическое напряжение, природы которого он не понимал. Чужое сознание, казалось, влилось в его сознание, принеся с собой страх и ненависть, и незнакомые слова чужого языка, которые, как ни странно, имели для него смысл. Люди вокруг него были его товарищами. Да, они вместе сражались против солдат Арада Старшего, в семи днях пути отсюда. Лучше бы их настигла смерть, а не плен. А теперь не жди ничего хорошего, кроме пустого желудка, жизни в рабстве и жестоких наказаний, неотступного безнадежного желания бежать, чтобы вернуться в далекие зеленые поля Роэма, в деревенский дом, где его ждет женщина, и у грязного порога играют детишки.

Зрение и другие чувства начали меркнуть. Рол понял, что слишком свободно отпустил сознание этого человека, и этим дал ему возможность оттеснить себя опять в небытие. Он напрягся и снова перехватил контроль. Вскоре Рол понял, что весьма неустойчивое равновесие необходимо поддерживать: захваченное сознание должно быть загнано, но не настолько глубоко, чтобы язык и окружающие обстоятельства потеряли смысл.

Ощущение, которое он испытывал, поддерживая равновесие между сознаниями, было таким, будто он существовал сразу в двух мирах. Через сознание пленника, личности, называвшей себя Лэрон, он ощущал ненависть и безнадежный гнев, и одновременно из-за чуждого вторжения в свое сознание — побочную боязнь сойти с ума.

Лэрон (Рол) с трудом тащился по пыльной дороге. Солдаты, охранявшие пленников, шли налегке — их отягощали только длинные копья с металлическими наконечниками — и забавлялись, обзывая пленников дурацкими именами.

Лэрон (Рол) чуть не задохнулся от боли, когда конец копья ткнулся в предплечье.

— Костлявый старик, — неистовствовал солдат. — Завтра тебя, если ты до этого доживешь, скормят львам.

Дорога впереди серпантином вползала на склон холма. А за холмом можно было разглядеть белые башни города, откуда с традиционной жестокостью правил своим королевством Арад Старший. Но до города было еще много часов.

Что там говорил Джод Олэн о перемещениях и подвижности? Должна быть достигнута сноровка. Эта беспомощность и боль от ходьбы, кажется, не обещают ничего приятного.

Рол позволил захваченному сознанию всплыть потайными каналами, еще раз захватить волю и власть над телом. Ощущения Рола померкли и, как только небытие начало окутывать сознание, он попытался рвануться в сторону, к солдатам.

Снова возникло ощущение схватки с чужой сопротивляющейся личностью. Промелькнул момент захвата контроля и заталкивания чужой сущности в дальний угол мозга, и зрение прояснилось.

Он лежал на животе в зарослях кустов, всматриваясь в отдаленную пыльную дорогу, проходящую внизу под холмом, в массу человеческих фигурок, медленно бредущих по дороге. Рол позволил захваченному сознанию немного распространиться, чтобы ощутить его мысли и эмоции. И снова — ненависть и страх. Этот человек бежал из города. Он обладал огромным и сильным телом, был вооружен здоровенной дубинкой и, осуществляя побег, убил троих. Рол ощутил презрение и жалость к пленникам, бредущим по дороге. Ненависть к конвоирующим их солдатам. Боязнь, что его обнаружат. Ум этого человека оказался более простым, более грубым, чем первого. Контролировать его было легче. Некоторое время Рол еще понаблюдал, затем выскользнул из сознания прятавшегося беглеца и рванулся по запомнившемуся направлению к дороге.

Новая сущность была более увертлива, и захват контроля прошел с ощутимым трудом. Рол обнаружил, что занял тело молодого солдата, шедшего немного в стороне от остальных. Пленники брели справа от него, изнемогая от тяжести державших их на привязи бревен, и были похожи на одно многоногое насекомое. Рол прощупал настроение молодого солдата и выявил отвращение к порученному делу, презрение к товарищам по оружию за их бездушность и жалость к грязным заключенным. Солдат сожалел о том, что стал солдатом, и всем сердцем желал, чтобы обязанности поскорее закончились. Куда лучше будет в городе, когда он, солдат, вернувшийся с войны, будет, будет бродить в сумерках по базару, останавливаясь у палаток, чтобы купить любимые лакомства.

Рол заставил солдата повернуть голову и оглянуться на колонну. Через несколько мгновений он нашел худого человека, раненного копьем в предплечье, и ощутил трепет паники, возникшей в сознании молодого солдата, совершившего движение без всякой видимой причины. «Почему я повернул голову и уставился на этого тощего старика? Чем он важнее других? Не слишком ли нагрелся на солнце мой шлем?»

Рол повернулся и взглянул на холмы, пытаясь отыскать куст, за которым прятался беглец. Эти действия еще больше встревожили захваченный ум. «Почему я поступаю так странно?»

Рука Рола надежно охватила древко копья. Он немного приподнял его, сознавая, что, пожелай он воспользоваться им, уменья и навыки молодого солдата хорошо послужат ему. Некоторое время Рол довольствовался осмотром ландшафта, вылавливая в уме солдата названия Увиденных предметов. Птица, быстрой голубой вспышкой пронесшаяся по небу. Запряженная волами телега, нам руженная шелухой от кукурузных початков. Позади остались руины каменного строения, бог весть с каких пор! стоящего здесь.

Услышав резкий крик, солдат (Рол) повернулся. Это упал доходяга, в чье сознание Рол проникал ранее. Груз-] ный солдат с сердитым и лоснящимся от пота лицом снова и снова колол копьем истекающего кровью старика, делая это весьма сноровисто. Рол поднял копье и всадил его в шею изверга. Тот обернулся, выпучив от изумления и боли глаза. Затем обеими руками вцепился в горло, упал на колени и опрокинулся в желтую дорожную пыль.

В сознании Рола пронеслась паническая. мысль молодого солдата: «Я убил его! Должно быть, я сошел с ума! Теперь меня убьют!»

Шагающий с важным видом глава отряда нахмурился. С одного взгляда оценив ситуацию, он тут же выдернул из ножен палаш; только он был владельцем такого оружия. Остальные, ухмыляясь в предвкушении зрелища, отрезали молодому солдату путь к бегству, окружив его полукругом копий, направленных на него.

Поддавшись панике, просочившейся в его сознание, Рол опять ткнул копьем. Сверкнувший палаш перерубил копье; жгучая боль пронзила руку, державшую его. Рол опустил взгляд и увидел, а потом и почувствовал, как палаш вонзается в его живот. Предводитель отряда провернул палаш и выдернул его из живота. Спазмы и судороги заставили Рола опуститься на четвереньки. Все умолкало по мере того, как ослабевали его руки, а лицо медленно приближалось к пыли. Уголком глаза он еще заметил, как снова сверкнул палаш. Резкая боль в шее пониже затылка выбросила его сознание в небытие, где не на что было смотреть, нечего было слушать, и ничто не создавало ощущения прикосновения.

К сумеркам Рол оказался в городе; вокруг него кипела и била ключом жизнь. Он вел тяжело нагруженного ослика и периодически выкрикивал, что у него есть вода, прохладная вода, для всех желающих смочить пересохшее горло. Из сознания продавца воды Рол получил сведения о местонахождении дворца. Рол все больше и больше овладевал осуществлением целенаправленных перескоков сознания, секретами оценки расстояний между сознаниями. Он побывал в сознании стражника у ворот замка, в сознании человека, несущего тяжелый груз вверх по нескончаемым каменным ступеням.

И, наконец, он стал Арадом Старшим, властелином. К своему удивлению, заполучив контроль над королевским сознанием, Рол обнаружил, что оно такое же примитивное и грубое, как сознание беглеца, прятавшегося в кустах. В нем он нашел ненависть и страх. Ненависть к далеким королям, бесконечными войнами истощавшими его человеческие силы и богатства. Страх перед предательством, таившимся в стенах этого дворца. Страх оттого, что его могут убить.

Ощупывая и познавая программы действий Арада, Рол расслабился. Арад застегивал тяжелый пояс, охватывавший обширную талию. Пояс был сделан из мягкой кожи, усыпанной бляшками из драгоценного металла. Он набросил на широкие плечи накидку, заткнул большие пальцы за пояс и с чванливым видом спустился по каменному переходу, пинком открыв дверь в конце перехода. Там, откинувшись на спинку дивана, лежала женщина. У нее были длинные, цвета пламени, волосы и рот, выражавший неумолимость и жестокость.

— Я жду вашей благосклонности, — жестко произнесла женщина.

— Сегодня мы посмотрим заключенных. Прибыла первая партия.

— В этот раз, Арад, отбери несколько заключенных для зверей, чтобы они были достаточно сильными для продолжительной схватки.

— Сильные нужны для работы на стенах, — хмуро заметил Арад.

— Ну, пожалуйста, — замурлыкала женщина. — Для меня, Арад. Для Нэры.

Рол покинул сознание Арада и погрузился во тьму. Понадобилось едва ощутимое движение, и он медленно и неумолимо просочился в сознание женщины, где обнаружил искусную изворотливость; захватить контроль Удалось далеко не сразу. Наконец он загнал ее в угол. Мысли женщины с трудом фильтровались через сознание Рола. Они были отрывочны и в основном состояли из цветных вспышек и блеска. Постоянными и неизменными были только ее презрение и ненависть к Араду. Рол выяснил, что справляться с женским сознанием и поддерживать точное равновесие гораздо труднее. Ему приходилось подавлять ее сознание настолько, что утрачивалось понимание языка ее женской сущности — он оставался Ролом в теле женщины. Потом он наступал через ее сознание; оно захватывало контроль, пока у него не оставался лишь небольшой спектр контроля. Затем все повторялось.

Вскоре Рол узнал о женщине все. Он познал Нэру, дочь пешего солдата, танцовщицу, побывавшую любовницей капитана, потом генерала и, наконец, ставшую любовницей Арада. Рол понял и признал, хотя и с некоторым презрением, власть ее подобных пламени волос и трепещущего, по-кошачьи грациозного тела.

Арад приблизился к дивану. Прижав кончики пальцев ко лбу, он неторопливо произнес:

— Только что я почувствовал в своем уме странное ощущение. Словно в мой мозг вторгся кто-то чужой и издали позвал меня.

— Арад, ты еще не дал обещания отобрать сильных рабов.

Арад взглянул на Нэру. Протянув к ней сильную руку, он попытался погладить ее грудь, причинив женщине боль своей бесцеремонностью. Нэра оттолкнула его руку и сжала губы. Он опять потянулся и рывком разорвал тонкую материю от горла до бедра.

Рол порыскал в мыслях и памяти женщины и наткнулся на воспоминание о кинжале с рукояткой из слоновой кости, втиснутом в щель между диванными подушками. Потеснив ее сознание, он подавил ее гнев, заменив его страхом. Она хотела что-то сказать. Но Рол не разрешил. Тем временем Арад с неуклюжей бесцеремонностью опустился на диван, пытаясь прильнуть губами к шее Нэры. Рол заставил ее схватить кинжал. Она затаилась от страха, и в ее обезумевшем сознании он ощутил, как все естество женщины восстало против этого убийства. Если она убьет Арада сейчас, ее немедленно схватят. Но Рол не уступал. Кончик кинжала коснулся спины. Затем тонкое лезвие, как масло, пронзило мощные мышцы тела и достигло сердца. Арад испустил дух, и его тело придавило Нэру к дивану. Почувствовав утомление и отвращение, Рол покинул сознание женщины, но успел услышать ее безумный пронзительный вопль.

Рол проснулся в стеклянной кабине. Некоторое время он лежал, подчиняясь глубокой, тупой и безграничной вялости и ощущал истощенность скорее духа, чем сознания или тела. Когда он покинул тело Нэры, как раз закончился десятичасовой сон. Ему же казалось, что он находился в чужом, незнакомом мире не меньше нескольких месяцев. Преодолевая вялость, Рол вынул металлическую пластинку изо рта. Мускулы челюстей свело судорогой, и они ужасно ныли. Рол медленно повернулся на бок, толкнув боковую стенку кабины вверх, повернул ее и опустил босые ноги на теплый пол.

Неподалеку стояла женщина и, улыбаясь, смотрена на него. Нелегко перебороть привычки детства, и Рола шокировало то, что на него обратила внимание взрослая женщина. Но женщина была не пожилой.

— Ты грезил? — спросила она.

— Да. Такой длинный сон. Он утомил меня.

— Вначале все грезы таковы. Я никогда не забуду свой первый сон. Не забудешь и ты, Рол. А как зовут меня, знаешь?

— Я помню тебя по детским играм. Ты стала грезящей несколько лет назад. Ты — Федра, правильно?

— Я рада, что ты вспомнил, — обрадовалась она и одарила его улыбкой.

Ролу польстило, что взрослый обращался с ним так по-дружески. Детство было временем одиночества. Федра отличалась от остальных почти так же, как он и Лиза, но не так заметно. Она не была такой хрупкой, как все, и на голове у нее сохранились блестящие каштановые волосы.

Рол потянулся было за своей набедренной повязкой, брошенной в кабине, но Федра остановила его.

— Разве ты забыл?

— Рол посмотрел на нее. В одной руке она держала мужскую тогу, а в другой ремень. Сердце у Рола дрогнуло. Подумать только! Сколько времени он мечтал о мужской тоге! И вот — она здесь. Его тога. Рол потянулся за ней. Но Федра отдернула руку с тогой.

— Разве ты не знаешь обычая, Рол? Разве тебе не рассказывали?

Она поддразнивала его. А Рол вспомнил. В первый раз мужская тога и ремни должны быть надеты на него женщиной, которая станет его партнершей в первом любовном танце, и такие танцы тоже станут его привилегией. Он смущенно остановился.

А Федра отступила, и ее рот неприятно искривился.

— Может быть, ты думаешь, Рол Кинсон, что можешь избрать другую? Тебе нелегко будет сделать это. Тебя не любят. Только две женщины согласились, но другая передумала перед самой жеребьевкой.

— Дай мне одежду, — потребовал он, вспыхнув. Федра снова сделала шаг назад.

— Не разрешается. Таков закон. Если ты отказываешься, то будешь обязан носить детскую одежду.

Рол уставился на нее и подумал о Нэре с волосами цвета пламени и смуглым телом. По сравнению с Нэрой Федра была мучнисто-белой, блеклой. Неожиданно он заметил в ее глазах предательский блеск слез и понял, как уязвлена ее гордость.

Тогда он встал, закрыл дверцу кабины для грез и позволил ей облечь себя в тогу и застегнуть поясной ремень, наблюдая, как она выполняет медленные стилизованные движения ритуала. Федра встала на колени и обвила серебристые ремни вокруг его правой лодыжки, заплетая концы ремня в противоположных направлениях, с каждым оборотом поднимая витки так, чтобы получался узор из ромбов. Закончив переплетение, она крепко традиционным узлом связала концы чуть ниже колена. Рол протянул вторую ногу; девушка сплела на ней ремень, но с колен не встала, а продолжала смотреть снизу верх в его глаза. Рол вспомнил обычай и, взяв ее за руки, поставил на ноги.

Взявшись за руки и не произнося ни слова, они спустились с верхних уровней в нужный коридор и прошли в помещение, где их ждали другие взрослые. Толстый старик, руководивший играми взрослых, с облегчением взглянул на Рола и Федру, прошел к музыкальной панели и коснулся блекло-красного диска. Зазвучала музыка. Остальные пары прекратили беседовать и выстроились в ряды. Рол почувствовал себя ребенком, укравшим тогу и ремни мужчины. Когда он, глядя на Федру, занимал свое место в ряду, у него дрожали руки и подгибались коленки. Украдкой он следил за другими мужчинами.

Толстый старик заиграл на серебряной дудке, висевшей у него на шее, и комната наполнилась протяжными звуками. В янтарном сиянии стен блестели лысые головы. Начался церемонный, не затрагивающий душу запутанный танец, заменявший порыв и потребность. Рол почувствовал, что движется как во сне. Живой жестокий мир, который он посетил, пришелся ему больше по вкусу, чем эта стилизованная подмена. Он заметил, что других забавляют его неуклюжие движения, а Федра стыдится его неловкости. Он понимал, что этот танец был необходим, потому что означал продолжение мира Наблюдателей.

Ритм музыки постепенно ускорился, и Ролу захотелось спрятаться на одном из самых высоких уровней. Но он заставил себя улыбаться, как все остальные.

Глава 4

Бад Лэйн стоял у окна кабинета, устремив взгляд на новые барачные строения, построенные между двумя старыми. Недавно тут были туго натянуты проволочные сетки, и бригада рабочих с распылителями медленными отработанными движениями наносила на них пластик.

Лично генерал Сэчсон давления не оказывал. Но давили со всех сторон. Отдел технических расчетов опубликовал безосновательное опровержение по принципиальным положениям теории «Битти», и редакции разнообразных программ новостей подхватили его, основательно упростив. «Кредо», новый микрожурнал, визжит о «миллионах, растраченных на какие-то сумасбродные эксперименты в горах северной части штата Нью-Мексико».

Кучка непереизбранных конгрессменов пыталась затеять политический скандал, наняв воздействующих на общественность писак и напустив их на вопрос о весьма неустойчивых ассигнованиях для освоения космоса. Диктор телекомпании «Джей-Си-Эс» намекнул на предполагаемую полную реорганизацию высшего руководства военно-гражданскими космическими силами.

Предчувствуя возможность аннулирования проекта «Темпо», административные отделы в Вашингтоне: финансовый отдел, отдел кадров, отдел снабжения — основательно натянули вожжи и осложнили выполнение проекта, требуя составления множества дополнительных отчетов.

Шэрэн Инли постучала в дверь и вошла в кабинет Бада. Он кивнул ей и устало улыбнулся. На ней была обычная рабочая одежда: джинсы и мужская белая рубашка с распахнутым воротом и закатанными рукавами. Шэрэн с отвращением посмотрела на гору бумаг, скопившихся на столе.

— Бад, вы клерк или ученый?

— Я слишком занят тем, как стать вышеупомянутым, чтобы делать что-либо в качестве второго. Я уже начинаю разбираться в административно-канцелярских тонкостях. Знаете, я поначалу старался управиться с каждым отчетом или, по крайней мере, создать разумную процедуру их исполнения. Но потом обнаружил, что, не успевал я толком вникнуть в отчет, как обстановка вокруг полностью менялась, и его надо переделывать. Знаете, что я сейчас делаю?

— Что-то решительное?

— Я сделал резиновые штампы. Вот, взгляните. Посмотрите на этот. «Держать до исполнения — координационная группа». И на этот: «На рассмотрение и составление отчета — статистический комитет». А вот еще штампик. «В папки переходящих — отдел планового программирования».

— А на кой черт они нужны? — О, это так просто. Вот возьмем хот бы вот эту директиву. Она прислана в трех экземплярах. Комиссия по промышленным исследованиям из планового отдела по надзору министерства обороны хочет получить от нас отчеты. Цитирую: «Начиная с месяца получения настоящей директивы вам предписывается представлять в наш адрес по состоянию на двенадцатое и двадцать седьмое число каждого месяца отчеты по запланированному расходу дефицитных материалов согласно прилагаемому перечню, за предстоящие три месяца (от даты отчетности), причем, расход металлов должен быть выражен в процентном отношении к реальному расходу этих металлов за предшествовавшие каждому отчету шесть месяцев». А вот и прилагаемый перечень. В нем семнадцать позиций. Вы заметили в общем зале, в дальнем углу, новенькую сотрудницу?

— Маленькую брюнеточку? Да, заметила.

— Так вот, я отправляю этот запрос ей. Она подготовит трафарет, и, размножив его на мимеографе, получит сто копий. Она — моя координационная группа, статистический комитет и отдел планового программирования. Двенадцатого и двадцать седьмого числа каждого месяца она отправляет по почте копии директив с пометкой, сделанной одним из резиновых штампов. Одну копию она пошлет в комитет по надзору министерства обороны, одну — в группу распределения материалов, одну — в плановый отдел и одну — в комиссию по промышленным исследованиям. Я разрешил ей ставить тот штамп, какой ей вздумается. Кажется, результат получается тот же, что и при отправке составленного отчета. Я только требую, чтобы она на трафаретах проставляла исходящие номера.

— Ох, Бад, как это ужасно, что твое время отнимают вот такие дела!

— Ну, я не против большинства из них. Но есть и трудные дела. Например, я не могу никого взять так просто в штат. По крайней мере, принять нового человека так сложно, что оформление документов длится месяцами. Нам и дальше придется располагать только теми, кто у нас уже есть. Мне аккуратненько ставят палки в колеса. А я никому не могу дать сдачи. Там не с кем воевать. Там только большое бесформенное чудовище со щупальцами из копирки, с зубами из скрепок и со шкурой, сделанной из повторных экземпляров ведомостей и отчетов.

— Почему, Бад? Почему они восстали против проекта? Когда-то же они верили в него.

— Очевидно, потому, что он слишком долго тянется.

— Вы не могли бы съездить в Вашингтон?

— Я не силен в делах такого рода. Я чувствую себя связанным по рукам и ногам. Я знаю, что надо сказать, как умаслить их, но у меня это не получается.

Шэрэн подошла к массивному дубовому креслу, стоявшему у окна, плюхнулась в него и закинула на ручку кресла стройную ногу. Она посмотрела в окно и нахмурилась. Бад подошел и встал рядом, посмотрев туда же, куда был устремлен ее взгляд.

— Ну, Шэрэн, даже если он никогда не оторвется от земли, никто не сможет сказать, что нам не удалось построить большой корабль.

Даже в самые солнечные дни освещение строительной площадки было рассеянным. Четыре гигантские стальные башни разного размера были сооружены по углам неправильного прямоугольника. А над башнями, как гротескный цирковой тент, была растянута ткань, разрисованная по всем правилам искусства камуфляжа. С воздуха она казалась неровным склоном скалистого холма, присыпанного песком и кое-где поросшего шалфеем. Кабинет Бада размещался возле южного края огромного тента, «Битти-1» стоял по центру. А вокруг него, словно муравьи, непрерывно сновали люди; строительная горячка продолжалась уже больше года.

Некоторые лаборатории были вырублены в твердых скалах, окружавших строительный комплекс. Все остальные здания были построены и размещены так, что выглядели одной из сонных деревень в горах Санта-де-Кристо, деревень, в которых во время Пасхи флагелланты[4] все еще бичуют спины избранных для этого мужчин, медленно движущихся под бременем тяжелого креста.

Бад на мгновение опустил взгляд на Шэрэн и с трудом поборол желание погладить ее вьющиеся волосы, почувствовать под своими сильными пальцами всю округлость этой восхитительной головы.

Сцепив руки за спиной, Бад поглядел в сторону, где размещался тусклый металлический корпус «Битти-1», в диаметре он составлял сто семьдесят футов, а что касалось высоты, тупое рыло ракеты почти касалось ткани огромного тента. Взгляд Бада остановился на подъемнике. Платформа с людьми в рабочих спецовках медленно ползла вверх. Она перемещалась так, что оператор мог поднять платформу к любой точке внешней оболочки величественного корабля.

— Кто-нибудь рассчитывает на то, что он взлетит, док?

— Лично я гарантирую, что он оторвется от земли по крайней мере на двенадцать дюймов.

Улыбка на лице Шэрэн вдруг стала грустной.

— Есть новости, хорошие и плохие, — сказала она. — Хорошая новость об Уильяме Конэле. Мы разобрали его на части, проверили каждый рефлекс, каждый нерв, каждую реакцию на любые побуждения, и собрали вновь. Конечно, есть изменения. Но все же они уменьшаются, и именно в тех пределах, которых и следовало ожидать после того, что с ним случилось. Он здоров и крепок, как горы вокруг нас.

— Отлично. Направьте его сюда. Утром я подпишу подтверждение.

— А плохая новость в том, что не могу найти никакой по-настоящему хорошей причины сплавить майора Либера. Он мне не нравится, но я ничего не могу поделать. Но уж если мы докопались до множества очевидных сложностей в целом, все очень старо. Ум его подобен дверной петле — он работает только в одном направлении. «А что лучше для Томми Либера?». Он полностью подчиняется указаниям начальства и, конечно, имеет право доступа к самым секретным делам. Так что передаю его всецело в ваше распоряжение, Бад. Я привела его с собой. Он ждет снаружи и рассчитывает на роскошную прогулку.

Бад Лэйн посмотрел на часы.

— Самое время. Увидимся за обедом. Спасибо вам за все, что сделали для меня.

«Битти» произвел на майора Либера такое же впечатление, какое обычно производил на новоприбывших, получивших наконец возможность подойти к кораблю поближе и оценить его размеры. После того, как он обошел корабль, из него, наконец, улетучился дух упрямого неверия, он улыбнулся своей ленивой улыбкой и произнес:

— Так… все равно не верю…

Доктор Бад Лэйн вызвал подъемник и дал знак оператору поднять его к носу корабля. Встав на платформу и прислонившись к поручню, он следил, как Л ибер прошел точно в центр платформы. На изгибе свода, совсем близко от нависшего над головой маскировочного тента, платформа наклонилась к корпусу корабля и проследовала по круговой к последнему входному отверстию. Либер явно чувствовал себя здесь нехорошо.

— Идемте, — позвал его Бад, перешагнув через порог шлюза. Он спустился на палубу, подал майору руку, помогая спуститься по трапу, и начал обычную ознакомительную лекцию. — Здесь будет главный входной шлюз для экипажа. Корабль рассчитан на экипаж из шести человек. Без пассажиров. В передней части, занимающей одну десятую общей площади, располагаются жилые каюты, жизнеобеспечивающие системы, разнообразные запасы и главные пульты управления. Мы находимся в рубке управления. Три кресла в карданных подвесках воодружены на гидравлические цоколи, предназначенные для компенсации внезапного возрастания ускорения. Они подобны применявшимся ранее конструкциям, но немного усовершенствованы. Как вы видите, импульсный экран уже установлен, но еще не подключен к системам ручного и компьютерного управления.

Либер исследовал главную панель управления и заметил:

— Похоже на пульт ракет А-6, и не слишком отличается от пульта А-5. А где же управление ориентирующими реактивными двигателями?

— Мы исключили их в пользу двадцатитонного гиродвигателя, который может поворачиваться по десятиградусной дуге. В свободном пространстве корабль сможет развернуться в любую желаемую сторону. Приходится поднимать большой груз, почти такой же, как стандартная система реактивных двигателей для установки положения корабля и нужная для них топливная система, но мы значительно снизим вес, исключив начальные подъемные двигатели на химическом топливе, и у нас нет стартовой ступени, отбрасываемой при взлете.

— Отрыв от земли на атомных двигателях? Отравлять воздух?

— Да, но короткоживущими радиоактивными загрязнениями. Уже через десять часов место запуска будет чистым. В двенадцати тысячах миль от поверхности Земли произойдет переключение на стандартное ускоряющее топливо, и корабль полетит с постоянным ускорением. Это значит, что…

— … в двенадцати тысячах миль от Земли корабль превратится в тот самый старинный А-6 на атомном топливе и полетит с постоянным ускорением. Доктор, я не штатский человек. Итак, этот удивительный корабль — просто еще один сукин сын переросшего А-6 с гироскопическим маховиком и короткоживущей радиоактивной смесью для взлета. Потрясающе! — улыбка Либера была ироничной, но глаза оставались холодными.

— С одним маленьким изменением, майор. Через восемьдесят дней полета с постоянным ускорением корабль выберется из солнечной системы. И тогда будет включен двигатель Битти. Двигатель — неточное слово, но мы еще не придумали ничего лучшего. Я работал с Битти и вел группу, завершившую выводы его уравнения после его смерти два года назад. У вас есть какая-нибудь подготовка по теоретической физике?

— Всего лишь некоторое представление. Попытаюсь понять, доктор.

— Что означает для вас «система отсчета»?

— Старинную аналогию с тремя лифтами, в каждом из которых находится по одному человеку. Лифт А идет вверх с высокой скоростью, лифт Б медленно спускается, а лифт В застрял между этажами. Каждый из них перемещается относительно двух других с разной скоростью.

— Очень хорошо. Но у вас один лифт неподвижен. Пойдем дальше. У неподвижного лифта нулевая скорость. Ладно, а где неподвижная точка в космосе? Можно висеть в пространстве абсолютно неподвижно относительно одной звезды, но двигаться со скоростью десять тысяч миль за секунду относительно звезды, находящейся в каком-то другом месте. Теоретически можно найти такую неподвижную точку в пространстве, подсчитывая скорости и направления движения всех звезд во всех галактиках. В этой точке алгебраическая сумма всех скоростей, направленных к ней и от нее, под какими бы углами они ни были направлены, должна составлять нуль. Даже если бы мы знали приемы математики для решения задач со многими неизвестными, мы не смогли бы ввести в нее все известные из-за ограниченного времени… и физического ограничения… наблюдений. Ну как, ясно?

— Я думаю… Ну, продолжайте.

— Вот основа нашего проекта. Битти назвал задачу нахождения нулевой точки в пространстве структуированием пространства. Так вот, он сделал предположение, что аналогично должно существовать и структурирование времени. Он изобразил Вселенную, замкнутую на себя по концепции Эйнштейна, но усложнил ее меняющимися временными отношениями и экстраполировал мысль о том, что средне-алгебраическая сумма отношений скоростей дает нулевое место, где не существует движения. И вот он приложил эту теорию к парадоксу расширяющейся Вселенной, и его уравнения сделали то, чего не удалось сделать красному смещению теории «старения света». Битти доказал, что кажущееся расширение фактически является искривлением времени во всех наблюдаемых галактиках, и тем больше кажущийся эффект, чем больше искривление… то есть, в самых отдаленных галактиках… Кажется, вы потеряли нить…

— Боюсь, что потерял.

— Тогда попробуйте так. До работ Битти мы полагали, что максимальная достижимая скорость всегда будет на какую-то долю процента ниже скорости света, потому что, согласно уравнениям Фитцджеральда, при скорости света сокращение массы бесконечно. Битти дал нам возможность обойти этот барьер проталкиваем корабля в другую систему отсчета времени. Вот наша типичная упрощенная аналогия. Вы едете из Эль Пасо в Нью-Йорк. Дорога займет три дня. Вы отправляетесь в понедельник. И предполагаете добраться до Нью-Йорка в среду. Так вот, как только вы выедете за черту города Эль Пасо, вы нажимаете на приборном щитке маленькую кнопку с табличкой «среда». И вот, прямо перед вами, на горизонте — Нью-Йорк.

— А разве… уравнение Фитцджеральда не показывает, что время сокращается вместе с массой пропорционально достигаемой скорости?

— Великолепно, майор! Уравнения Битти показывают, что градиент времени между разными системами, вместо того, чтобы разгоняться почти до скорости света, может быть получен при быстром сдвиге времени, точно так, как при переезде из одного часового пояса в другой.

— Кажется, ваши прыжки будут немного больше, чем от понедельника до среды?

— Приращение в стандартных числах составит сто лет. Но не думайте о приращении, как о ста годах, пролетающих в одну минуту. Это лишь отдаленное сравнение. Вы прибудете в Нью-Йорк в то мгновение, в которое покинете Эль-Пасо.

— Итак, если вы знаете, когда делать прыжок, как далеко вы прыгнете и где окажетесь, если туда доберетесь?

Бад Лэйн пожал плечами и улыбнулся.

— Именно это заняло семь месяцев программирования и три месяца компьютерного времени. Потом по результатам вычислений мы построили пульты управления.

— И этот помешанный расколошматил их?

— Вы имеете в виду доктора Конэла? Да, расколошматил. Но опять работает. Я буду настаивать на своем решении забрать его обратно, поэтому не переступайте черту, к которой вы так опасно приблизились.

— Я? Черт побери, давайте останемся друзьями. Жизнь так коротка. Это ваш риск, а не мой. Что вы собираетесь показывать мне дальше?

— На сегодня все. Обед. А по лабораториям я поведу вас завтра утром.

— Где я могу пообедать?

— Я покажу вам клуб, когда мы будем спускаться на стартовую площадку.

Глава 5

Бад Лэйн сел на край постели. Днем он с майором Либером произвели инспекторский обход, а сейчас была глубокая ночь.

Как струйки дождя, оставляющие неровный след на оконном стекле, в сознании потекли ручейки страха. Они-то и заставили его сесть. И хотя ночь была прохладной, и ветерок, проникавший через занавеску, обдувал голую грудь и плечи, но на лице снова и снова выступала испарина, от которой оно казалось смазанным маслом.

Как будто он вернулся в детство, к давно канувшим в прошлое кошмарным снам. Крик:

— Мама, мама! Тут был гниющий человек. Он сидел на моей постели!

— Все в порядке, малыш. Это только сон, дорогой.

— Он был здесь! Был! Я видел его, мама!

— Тс-с… ты разбудишь отца. Я посижу рядом и подержу тебя за руку, пока ты не заснешь.

Сонный голос:

— Но он БЫЛ здесь.

Бада затрясло. Сейчас звать было некого. Кроме того человека, которого он ДОЛЖЕН был позвать, но тогда этот зов мог означать только одно — поражение.

Можно бороться со всеми врагами во внешнем мире, но как быть, если враг — в вашем сознании? Что делать тогда?

Нужно было на что-то решиться. И Бад решился. Он быстро оделся, сдернул с вешалки кожаный пиджак и уже за дверью на ходу набросил его на плечи. Спускаясь по склону, на котором стоял его домик, Бад окинул взглядом территорию строительства. Тонкий серп луны плыл вверху, заливая серебром темные здания. Но Бад знал, что за темнотой скрываются освещенные помещения и активная деятельность — почти везде работали ночные смены, даже в лабораториях-пещерах.

Шэрэн Инли занимала квартиру в общежитии для женщин. Бад спустился с холма и пересек улицу. Дежурная по общежитию сидела у пульта и читала журнал. Она взглянула на вошедшего и улыбнулась.

— Добрый вечер, доктор Лэйн.

— Добрый вечер. Доктор Инли, пожалуйста. Соедините ее, пожалуйста, с кабиной.

Бад прикрыл дверь кабинки. Прозвучал сонный голос:

— Хэллоу, Бад.

— Я вас не разбудил?

— Еще десять секунд и тогда бы разбудили. Что стряслось, Бад?

Бад посмотрел через стеклянную дверь кабинки. Дежурная вернулась к своему журналу.

— Шэрэн, будьте любезны, оденьтесь и спуститесь сюда. Мне надо поговорить с вами.

— Вы чем-то… расстроены, Бад. Я спущусь через пять минут.

Она появилась раньше и Бад был благодарен ей за быстроту. Она шла рядом с ним, не задавая вопросов, позволив ему самому выбрать время и место для беседы. Он привел ее на веранду клуба. Рабочий день уже давно кончился и все стулья были на столах. Бад снял два стула и поставил на пол. Где-то на холмах завыла собака. Около общежития рабочих кто-то рассмеялся.

— Шэрэн, я хочу посоветоваться с вами как пациент.

— Разумеется. О ком вы беспокоитесь?

— О себе.

— Но это же… абсурдно. Валяйте дальше.

— Сегодня вечером я обедал с майором Либером, — заговорил Бад ровным, ничего не выражающим голосом. — Потом вернулся в кабинет, чтобы закончить разборку бумаг. На это ушло немного больше времени, чем я рассчитывал. И к концу работы меня охватила усталость. Выключив свет, я решил посидеть несколько минут и набраться сил, чтобы встать и добраться до своей квартиры. Я повернулся со стулом и взглянул в окно. Проникавшего сквозь маскировочный тент лунного света было достаточно, чтобы разглядеть контуры «Битти-1».

И вдруг, без всякого перехода, я ощутил в сознании… легкий толчок, словно локтем. По-другому я не могу описать это чувство Именно, легкий толчок локтем, а потом едва ощутимое, настойчивое проталкивание. Я попытался сопротивляться, но сила проталкивания увеличилась. В этом проталкивании чувствовалась некая ужасная… уверенность, что ли. Чье-то чрезвычайно чуждое давление. Хладнокровное внедрение в мой мозг. Вы когда-нибудь падали в обморок?

—Да.

— Помните, как вы пытались бороться с охватывающей чернотой, и как она становилась сильней? Подобное происходило со мной. Я сидел совершенно спокойно, но даже во время борьбы с этим давлением, какая-то часть сознания пыталась найти причину этого явления. Перенапряжение, переутомление или боязнь неудачи? Я перебрал в уме все причины, о которых только мог вспомнить. Попытался сосредоточить все мысли только на видном мне уголке маскировочного тента, и ни на чем другом. Впился пальцами в ручки кресла и попытался сосредоточиться на боли. Эта штука в моем мозгу усилила давление и у меня возникло чувство, что она приноравливается к мозгу, поворачиваясь по мере протискивания, словно разыскивая самые легкие способы вторжения. Я утратил способность владеть телом. Я больше не способен был сжимать ручку кресла. У меня нет слов выразить, как это меня напугало. Я всегда, Шэрэн, всегда, владел своим телом. Может быть, я был слишком самонадеян, с презрением относившись к тем, у кого возникали заскоки, психические отклонения.

Я все еще смотрел на маскировочный тент. Потом, без всякого моего желания, голова моя приподнялась, — и я уставился на «Битти-1», пытаясь различить его контуры. Что-то глубоко проникло в мой мозг, и я был твердо уверен в том, что вижу корабль в первый раз. Я ощущал все реакции этой штуки. Она была в замешательстве, испытывала страх и изумление. В этом состоянии, Шэрэн, меня можно было заставить сделать… все что угодно. Уничтожить корабль. Убить себя. Моя воля и желания не принимали бы в этом никакого участия.

Шэрэн коснулась его руки и мягко сказала:

— Потише, Бад.

Бад понял, что в возбуждении сильно повысил голос; еще чуть-чуть, и он просто бы орал. Бад перевел дух.

— Скажите мне, существует ли такая вещь, как кошмар пробуждения?

— Существуют иллюзии, фантазии сознания.

— Я почувствовал себя… одержимым бесами. Вот я и проговорился. Эта штука в моем мозгу, казалось, пыталась сказать мне, что она не враг, что она не желает мне зла. Когда давление в мозгу достигло самой верхней точки, вокруг все померкло. Вокруг меня наступила тьма и я ощутил, как кто-то… трогает и перебирает мои мысли и воспоминания. Ощупывает их и выбирает.

А потом, Шэрэн, наступила очередь чистого кошмара. Эта штука втиснула в мой мозг свои мысленные изображения. Словно бы мои воспоминания были заменены чьими-то. Я всматривался в длинный и широкий коридор. Полы и стены излучали приглушенное сияние. Хрупкие среднего роста голубовато-белые люди имели почти бесполый вид, но, тем не менее, они были людьми. И они были рождены от родителей, состоявших в близком родстве друг c другом. Их полугипнотическое поведение, казалось, было отмечено печатью вневременной усталости и посвящено каким-то непостижимым целям; каждое их движение было скорее частью ритуала, чем жизненной необходимостью. И вдруг, я уже смотрю через большое окно, расположенное на огромном расстоянии от уровня земли. Шесть сигарообразных с хвостовыми стабилизаторами объектов, которые могли быть только космическими кораблями, нацелились в пурпурное небо, четверть которого занимало огромное умирающее красное солнце. Я понял, что вижу умирающий мир, древний мир и людей, остававшихся в нем. Я уловил ощущение печали, очень отдаленной и очень слабой. Затем в сознании замерцало и что-то покинуло мой мозг так быстро, что я ощутил головокружение. Моя воля, которая, казалось, была загнана в крошечный уголок мозга, быстро расширилась и я снова стал самим собой. Я пытался отнестись к этому как как к чему-то не имеющему значения. Я пошел в свою квартиру, разделся и готовился лечь спать, не собираясь больше думать о происшедшем. Но я должен был пойти и рассказать все вам.

В ожидании Бад устремил взгляд на Шэрэн. А она встала и подошла к балюстраде, огораживающей веранду, и, засунув руки в карманы, прислонилась к ней.

— Бад, — начала она, — мы разговаривали об икс-факторе в душевных болезнях. В психиатрии мы имеем возвратный феномен. Мозг, временно утратив сосредоточенность, будет использовать в качестве материала для иллюзий все, что происходило в непосредственно близком прошлом. Наши грезы во время сна, как вы знаете, почти всегда базируются на запомнившихся событиях, имеющих отношение к предшествовавшему периоду бодрствования. Недавно мы разговаривали об одержимости дьяволом. Глупая, ничего не стоящая фраза. Билл рассказывал нам о своих симптомах. Заимствовать его симптомы и выдать их за свои — для вас ничего естественней и не придумать. Но, конечно, благодаря вашему окружению и вашему честолюбию, вы пошли на шаг дальше. Вы обязаны были превратить дьяволов или бесов в представителей некой внесолнечной суперрасы, потому что вы слишком рациональны, чтобы удовлетвориться иллюзией дьявола. Бад, это все от нагнетания давления, от страха, что проект будет закрыт, из-за раздражения, вызванного генералом Сэчсон. — Шэрэн повернулась и, не вынимая рук из карманов джинсов, взглянула Баду в лицо. — Бад, возвращайтесь в постель. Мы остановимся около моего жилища и я вам вынесу маленькую розовую пилюльку.

— Значит, я не сумел рассказать так, чтобы вы поняли?

— Я думаю, что поняла.

— Доктор Инли, завтра я запишусь к вам на обычные тесты. Если вы найдете что-либо вне нормы, сразу ж скажите, я тут же подам в отставку.

— Не будьте ребенком, доктор Бад! Кто еще сможет тащить проект «Темпо» на своем горбу? Кто еще может получить доверие пятнадцати сотен людей, создающих здесь, на этом богом проклятом клочке гор, нечто, в чем разбираются, может быть, единицы.

— А если вдруг, — сухо возразил он, — в следующий раз у меня будет заскок, и я наделаю таких дел, с которыми не сравнить погром Конэла?

Шэрэн медленно подошла к Баду, подвинула свой стул поближе, села и взяла его за руку.

— Не наделаете, Бад.

— Надо думать, успокаивать — это часть вашей работы, правда?

— И сплавлять отсюда всех, кто оказывает признаки зарождающегося душевного разлада. Не забывайте этого. Еще одной частью моей работы является наблюдение за вами. Я наблюдала за вами. У меня есть полное досье на вас, Бад. Попытайтесь посмотреть на себя объективно. Вам тридцать четыре года. Вы родились в маленьком городке, в штате Огайо. В восемь лет осиротели. Воспитывались дядей. Общая школа. В двенадцать лет у вас появились собственные идеи о способах решения задач по геометрии. Вы скептически относились к Эвклидовым решениям. За оригинальность эксперимента, проведенного вами в физической лаборатории высшей школы, вы получили докторскую степень. Зарабатывая нужные вам деньги, выполняли заказы в разных учреждениях. Репутацию получили, когда помогли сконструировать первое устройство с практическим применением атомной энергии для промышленных целей. Затем служба в государственном учреждении. Годы изнурительного труда над А-четыре, А-пять и А-шесть. Теперь вы понимаете, чем был вызван этот маленький… ляпсус в кабинете?

— Что вы имеете в виду?

— Вы не умеете отдыхать. У вас никогда не находилось времени на девушек, на выходные дни. Вы никогда не засыпали поддеревьями, никогда не ловили форель. Если вам приходилось читать для развлечения, то это были, опять же таки, научные статьи и новости. Ваши представления об удачном вечере — это заполнить пятнадцать страниц чистой бумаги мелкими, как птичьи следы, греческими значками или провести заседание с такими же однобокими, как вы, людьми.

— Доктор хочет прописать лечение? — осторожно спросил Бад.

Шэрэн отпустила руку Бада и откинулась на спинку стула. Луна опустилась уже довольно низко, тень навеса на веранде подвинулась, и теперь лунный свет падал на ее лицо; он ярко высветил, будто нарисовал светлой помадой, нижнюю губу, но глаза Шэрэн оставались в тени.

После длительного молчания она ответила.

— Доктор прописывает вам доктора, Бад. Я пойду в вашу квартиру вместе с вами, если… если вы… хотите меня.

Бад почувствовал, как от волнения застучало сердце. Летели секунды. Наконец, он заговорил:

— Думаю, нам следует быть честными друг с другом до конца, Шэрэн. Так будет лучше всего. Вы поставили и меня, и себя в деликатное положение, и все эмоции оказались выставленными напоказ. Я знаю о вашем добром отношении ко мне и проекту. Знаю о вашей глубокой верности. А теперь, дорогая, ответьте честно. Если бы я не пришел к вам со своей… бедой, сделали бы вы подобное предложение?

— Нет, — прошептала Шэрэн.

— А если бы я попросил при случае?

— Не знаю. Вероятно, нет, Бад. Извини.

— Тогда давай бросим эту тему пока не случилось ничего плохого Я ограничусь розовой пилюлькой и свиданием утром.

— А после того, как вы пройдете проверку, Бад, я пошлю вас побродить по холмам с охотничьим ружьем, которое я одолжила у друзей. Вы будете обязаны целый день стрелять лис и не думать ни о чем, что хоть как-то связано с этим отвратительным проектом. Таков приказ.

— Так точно, сэр! — Бад встал по стойке «смирно» и отдал честь.

— Пожалуйста, Бад. Вы должны понять, что была только слабость, заставившая вас почувствовать симптомы, описанные Уильямом Конэлом. Слабость, рожденная напряжением и утомлением. Это было самовнушением, чистый и простой самогипноз. Такое может случиться с любым из нас.

— Что бы это ни было, Шэрэн, мне это не нравится. Пойдемте. Я провожу вас.

Они медленно направились к дороге. До самого ее дома они не разговаривали — в этом не было необходимости. В какой-то степени Шэрэн устраивала его. И вот уже в постели, ожидая, когда начнет действовать слабенькое лекарство, он удивился себе, своему отказу; ведь он не позволил ей пожертвовать своей честностью ради проекта. Он думал о ее освещенной луной стройной фигурке, о юных грудях под тонкой блузкой. Он улыбнулся при воспоминании о своих отговорках, об отказе принять такой дар. Они оба ощущали, что подходят друг другу, но не совсем. А «не совсем» было недостаточно для любого из них.

Глава 6

Рол Кинсон понял, что восемь прошедших лет доказали правоту Федры. Никому не забыть свои первые сны, те первые три сна, по одному на каждый чужой мир, помеченный на шкале в изголовьи кабины для грез.

Федра родила его ребенка к концу первого года его грез.

Иногда он наблюдал за детьми во время игр и ему хотелось бы узнать, который из них его сын. Но напрасно он искал хоть какие-нибудь признаки сходства. И он часто удивлялся своему любопытству, которого, кажется, никто из других грезящих не испытывал.

Да, первые грезы незабываемы. Даже по прошествии восьми лет он помнил каждое мгновение второго сна.

Во втором сне у него уже была дерзкая уверенность при осуществлении контакта, дерзкая самоуверенность, рожденная опытом первого сна. Ему не терпелось повидать второй мир. И в своей нетерпеливости он ухватился за первое же попавшееся сознание, втиснулся всей силой своего интеллекта, продиктованной крайним любопытством.

И сразу же обнаружил себя в чужом теле, корчащемся под ослепительно горячим светом на твердой поверхности, Но овладеть мускулами и чувствами захваченного тела он не смог. Все, что он видел, раскалывалось на куски. Рол попытался было ослабить свое проникновение, но мозг носителя не перехватывал власти над телом. Мозг которого он коснулся, оказался разбитым, неуправляемым, посылающим судорожные команды неподчиняющимся мышцам. Сначала Рол было подумал, что он поселился в уже разрушенный мозг, но потом заподозрил, что причиной разрушения мозга носителя могло быть его бесконтрольное вторжение, осуществленное на полную мощность. Рол приложил все силы, чтобы овладеть ситуацией, и выскользнул из тела, заставив себя приблизиться к другому телу.

Он осторожно скользнул в новый мозг, ни в коей мере не перехватывая контроль, а только ожидая, наблюдая и прислушиваясь, но проник достаточно глубоко, чтобы понимать язык нового тела. Новым носителем оказался мускулистый человек в синей форменной одежде. Он говорил:

— Отодвиньтесь! Эй, вы! Дайте парню воздуха! Люди, дайте ему прийти в себя.

Подошел второй человек в такой же синей форме.

— Что тут у тебя, Эл?

— С типом припадок, или что-то вроде. Я послал за скорой помощью. Эй, вы, там! Я слышал, что вы доктор? Взгляните на парня, будьте любезны.

Человек в сером костюме нагнулся и втиснул корчившемуся на тротуаре человеку карандаш между зубов. Затем поднял голову и взглянул на полицейского.

— Скорее всего, он эпилептик. Лучше вызовите скорую помощь.

— Спасибо, док. Я уже вызвал.

Глазами человека по имени Эл и считавшего себя полицейским, Рол с любопытством наблюдал, как подъехал металлический экипаж, издавая по дороге пронзительные звуки. Развернувшись, машина перекатилась через бордюр тротуара. Человек в белом осмотрел больного на тротуаре, перенес его на носилки и задвинул их в экипаж. Вскоре вой машины замер вдали.

Из кармана форменного пиджака Эл вынул небольшую коробочку, нажал кнопку и заговорил, приблизив коробочку к губам. Он доложил о происшедшем и в конце доклада сообщил:

— Я что-то неважно себя чувствую. Что-то вроде головной боли. Если станет хуже, я позвоню и попрошу освобождения.

Он положил переговорное устройство в карман, а Рол глазами Эла посмотрел на широкую улицу, забитую торопящимися людьми и незнакомыми машинами на колесах, управляемыми другими людьми. По сложению и цвету кожи эти люди были похожи на людей первого мира. Но одежда была другой. В поисках определяющих слов Рол порылся в сознании Эла и выяснил, что эта часть города называется Сиракьюс и входит в большую зону, называемую штат Нью-Йорк. Улица называлась Саус Сейнлайнэ.

Еще Рол узнал, что у Эла ноют ноги, что ему хочется пить, и что его «жена» поехала в гости в какое-то отдаленное место. Он ощутил, что «жена» — это сексуальный партнер, но в этом понятии содержалось что-то большее. Кроме спаривания, под ним подразумевалась и совместная жизнь, общие горести и радости, и проживание в особой необщественной структуре, называемой «дом». Вскоре, в случайных мыслях Эла, Рол обнаружил еще одно знакомое понятие. Эл думал о «деньгах» и Рол догадался, что они представляют собой нечто вроде тех удивительных и явно бесполезных кусочков металла, которые вкладывали ему в руку, когда он продавал воду в первом мире. Он узнал, что Элу давали деньги взамен за его службу полицейским, а деньги расходовались на приобретение пищи, одежды и содержание «дома». Рол внушил Элу мысль о том, что он больше никогда ни от кого не получит денег, и был ошеломлен мощью волны страха, последовавшей за этим предположением.

Он поглядел глазами Эла в окно магазина, пытаясь угадать возможное назначение предметов, которых он ни разу не видел в учебных классах самых верхних уровней. Если Эл переводил взгляд на что-либо самостоятельно, Рол мог понимать мысли, получать название предмета и узнавать, для чего он нужен. Тонкий прут с металлической катушкой на одном конце использовался для обмана существа, жившего под водой и называвшегося «морской окунь». Когда крючок впивается в плоть «окуня», при помощи вращения катушки его поднимают в лодку и позже съедают. Увидев мысленное изображение окуня в сознании Эла, Рол подумал о поедании окуня и его затошнило. Если Рол заставлял Эла смотреть на что-либо силой, шок и страх оттого, что он делает нечто противоречащее своим целям и сознанию, был так велик, что мозг застывал и Рол ничего не мог узнать.

Рол провел в городе десять часов, обучаясь более искусно отделяться от одного носителя и переноситься к другому, тренируясь виртуозно овладевать чужими телами, от полного захвата контроля до степени, при которой он мог покоиться в уголочке сознания носителя, наблюдать, вслушиваться, понимать, и все это при том, что носитель не осознавал его присутствия. Рол пил пиво, смотрел движущиеся картинки, управлял автомобилем, грузовиком, мотоциклом, смотрел телевизор, печатал буквы, мыл окна, вломился в запертый автомобиль и украл кинокамеру, примерял свадебный наряд в примерочной, сверлил зубы, совокуплялся, подметал тротуар, варил мясо, играл мячом. Он узнал, что в детское сознание нужно вторгаться медленно и осторожно, как в тесное помещение с хрупкими предметами, но освоившись, там можно найти волшебные вещи, яркие мечты и желания. Он узнал, что сознание у стариков расплывчато и туманно, разве что некоторые из старых воспоминаний еще ясные и отчетливые. Он наловчился подсовывать в мозг носителя нужную мысль так тонко, что об этом можно было узнать только по ответным действиям тела. Внутри же мозга связь сознаний, по сути, превращалась в странную беседу, в которой сознание носителя полагало, что разговаривает само с собой. По большей части, мысли посещаемых Ролом людей были похожи на мечты о том, к чему они стремились, и представляли ощущения и изображения желанных удовольствий, которых они не имели. Удовольствий от обладания деньгами, властью и удовлетворения голода плоти. В основном он попадал в сознание напуганных, неуверенных ни в ком и ни в чем, несплоченных людей. Глубоко внутри в них тлели сильные порывы, как у людей первого мира, но из-за господствовавшей в их обществе механической подчиненности законам, у них не было путей высвобождения этих порывов. Побуждения, не успев вспыхнуть в их мозгах, тут же затухали. Этих людей не пожирали львы, но их снедали собственные машины и сооружения. Все они жили под тиранией «денег», что казалось Ролу таким же жестоким угнетением, как гнет власти Арада Старшего, — и таким же бессмысленным,

Закончился десятичасовой сон; Рол успел побывать в несчетном количестве сознаний. Все пережитое во сне истощило его и ослабило. Но он все запомнил. Запомнил Рол и то, что спускаясь с двадцатого уровня после этого сна, он встретил Лизу, направляющуюся вверх, и по ее лукавому взгляду понял, что она держит путь в учебные залы. Лизе уже было четырнадцать, она подросла и стала выше остальных, созревая быстрее, но пока еще одевалась в металлизированную повязку, как все дети наблюдателей.

Как и после первого сна, он набросился на еду, ощущая невероятный голод. Позже он узнал, что грезы всегда вызывают острую необходимость наполнить желудок. Как и после первого сна, он снова попытался вспомнить некоторые из слов чужого языка, которым он владел во время сна, но все они улетучились из памяти.

Рол поел и ввел опустевший поднос в щель, прислушиваясь, как само собой закрывается отверстие в стене и шумят струи горячей воды и пара, обмывающие поднос для того, кто следующим сядет на это место. Когда он встал, к нему подошли две женщины и мужчина и попросили его пройти с ними в место для бесед и рассказать свой сон. Он согласился, но ужасно оробел и боялся, что его рассказ будет неинтересным и он пропустит многое из того, что узнал. Догадываясь о причине его застенчивости, одна из женщин предложила сначала рассказать свой сон.

— Я хотела испытать переживания красавицы и боль, — начала она, — и выбрала для этого первый мир. Прошло половина сна, пока я нашла красавицу. Она была заперта в каменной комнате, была очень слаба, но очень красива. Ее обуревала сумятица мыслей, полных гордости, ненависти и страсти. Я не совсем поняла, за что ее осудили. За какую-то веру, смысл и важность которой не имели для меня никакого значения. Я выяснила, что ей осталось жить совсем немного, надеялась, что мне не придется покинуть ее мозг до того, как ее прикончат. Люди, которые заперли ее там, пытались сломить ее волю. Один из них наблюдал, а остальные по очереди насиловали ее. Потом они менялись. В конце концов, ее в разорванных и окровавленных отрепьях повели по узким улицам. В нее бросали грязь и нечистоты. Потом ее привязали к столбу и навалили вокруг какие-то предметы. Перед ней встал человек и громким голосом начал перечислять ее преступления. Потом в наваленные вокруг нее кучи что-то бросили, и сразу со всех сторон с фырканьем и потрескиванием ее охватила жгучая боль. Это были самые ужасные муки, которые я когда-либо испытывала в любом из трех миров, самая полная и самая восхитительная боль. Перед тем, как сознание женщины померкло, изображение и огни вокруг разбились на куски и утратили значение. Когда сознание потухло, я переместилась в человека, который стоял так близко, что красная боль обжигала его лицо, и взглянула на черное обвисшее тело, все еще привязанное к столбу и которое когда-то было красавицей. Теперь же никто не мог сказать, кто это был. И тут сон закончился.

В наступившем молчании Рол взглянул на женщину; остреньким кончиком розового языка Бара провела по губам. Под тяжелыми веками сияли глаза. В матовом свечении стен ее голый череп блестел, как полированный.

Мужчина печально улыбнулся и покачал головой.

— Бара всегда ищет боль и наслаждается, испытывая ее. Зачем стремиться чувствовать то, что ощущает существо из грез? Мне больше нравится второй мир. Я внедряюсь в существо и выталкиваю его мысли. Я совсем не собираюсь постигать незнакомый язык. Мне нравится тьма в их сознании. Обычно, я нахожу молодого и сильного самца, заставляю его пригнуться и ждать, а потом прыгать на слабых, ломая их сильными руками, опрокидывая их. Машины грез очень умны. Любой может принять вопли существ за настоящие. Другие существа начинают охоту за телом, захваченным мной. Игра заключается в том, чтобы меня не поймали, пока не кончится сон. Иногда других существ слишком много, да еще с оружием, вокруг полно света, и им удается быстро разрушить тело. Иногда они успевают схватить тело и связать его. Я обзываю их идиотами на их же языке; они трясутся от страха. Это очень волнующие грезы, — и на лице мужчины появилась таинственная улыбка, он зашевелил пальцами и закивал головой.

— Хорошие ли грезы были у тебя в первых двух мирах? Хорошо ли тебе грезилось во втором мире? — спросила вторая женщина. Все в ожидании уставились на Рола.

Он встал.

— Во втором мире я наведывался в сознания очень многих. Некоторых из них… было приятно познавать — так хорошо было с ними. Мне хотелось помочь им, но я не знал как. Мне они понравились. Больше, чем многие из тех, кого я знаю здесь, среди нас.

С секунду собеседники Рола молчали, изумленно глядя на него, а потом начали хохотать. Рол раньше никогда не слыхал таких резких звуков. Наблюдатели смеялись очень редко.

— Ох-хо-хо! — обессиленно рыдали они, вытирая слезы. Успокоившись, мужчина встал и положил руку на плечо Рола:

— Нам не следовало бы смеяться над тобой. Для тебя это все слишком ново. В первое время грезы кажутся очень реальными. Но ты должен понять, существа из снов — это плод твоих грез. Вы с машиной для грез создаете их внутри твоего спящего и грезящего сознания. Это же совершенно ясно, что они перестают существовать; если бы они продолжали существовать, то они оказались бы здесь, верно? Здесь единственное существующее место. Все остальное — это ничто без конца и края.

Услышав это, Рол нахмурился.

— Вот еще, что я не могу понять. Можно ли в грезах попасть в тот же самый мир и найти ту же самую особу снова?

— Да. Это возможно.

— А та особа… жила в то время, пока о ней не грезили?

— Жила? — недоуменно повторила одна из женщин. — Вопрос не имеет смысла.

— Могу ли я в одном из своих снов грезить об особе, которая снилась во сне кого-то другого?

— Случается, но не часто. Это ничего не значит, Рол. Это всего лишь ловкость и хитрость машины, преобразующей фантастические и невероятные выдумки ума в три упорядоченных мира, которые кажутся связанными и упорядоченными незнакомой логикой. Но доказательство, конечно, заключается в том, что жизнь не может существовать в условиях тех миров. Скоро ты поймешь, что все это ловкая иллюзия, и все это для того, чтобы ты радовался, что ты уже не ребенок.

Бара, давясь смехом, встала и дернула Рола за складку его тоги. У нее были сочные пухлые губы и мягкий воркующий голос.

— Рол, это — единственный мир. Только в этом месте все, что нас окружает, настоящее. Не позволяй машинам обманывать себя. Их магия очень сильна. Некоторые из наших людей сошли с ума из-за того, что поверили в реальность мира, создаваемого грезами.

Под конец, когда они начинали считать этот мир, наш мир, сном, их пришлось выбросить отсюда. У меня много причин желать, чтобы этого не случилось с тобой, — она потянула его за руку. — Пойдем со мной в одну из маленьких игровых комнат. Там вдвоем мы сыграем пару сцен, которые я видела в грезе. Тебе они покажутся очень интересными.

Рол молча вырвал руку, оттеснил плечом мужчину и пошел прочь. Зайдя на двадцатый уровень, он остановился, разглядывая ряды кабин. Здесь, на двадцатом уровне, освещение всегда было приглушенным. Самый яркий свет на уровне зажигался только в кабинах. В какую бы сторону Рол ни посмотрел, всюду простирались ряды кабин, выстроившихся по обе стороны коридора; уменьшаясь в перспективе, они исчезали за изгибом.

Рол медленно пошел по коридору. Некоторые из кабин были пусты. Во многих лежали грезящие. В одной из кабин Рол увидел Джода Олэна, лежавшего со скрещенными на голубовато-белой груди руками. Некоторые грезили, лежа на спине, другие — свернувшись калачиком, Одна женщина грезила, обхватив прижатые к груди колени. Рол шел дальше, пока вокруг него по обеим сторонам коридора не остались одни пустые кабины с ожидающими использования пластинками для рта и свернутыми кабелями. В этом месте коридор резко поворачивал, и перед Ролом открылась еще одна перспектива из кабин для грез. Он медленно зашагал вдоль кабин.

Вид занятой кабины напугал его. Но подойдя поближе, он увидел, что ее обитатель давно мертв; закрытые глаза глубоко запали, кожа высохла и потемнела. Высохшие губы обнажили пожелтевшие зубы, которые все еще удерживали перекосившуюся пластинку. Кто-то умер во время сна и был забыт среди машин, слишком удаленных от используемых и посещаемых секций коридора. Если кто-то и обнаружил отсутствие этого человека, то, скорее всего решил, что тот надлежаще введен в трубу и отправлен во тьму.

Рол долго стоял и смотрел на кабину. Сначала он подумал, что нужно рассказать об этом Олэну, но сообразил, что придется объяснять, почему он оказался в таком малопосещаемом месте. Этот человек умер давно. Возможно, его вообще никогда не обнаружат. Его никогда не опустят головой вперед в овальную трубу. Женщин помещали в трубу вперед ногами. Таков был закон.

Легкое дуновение теплого воздуха из зарешеченных вентиляционных отверстий над головой вывело Рола из задумчивости. Он повернулся и зашагал к сломанному эскалатору и дальше вверх — на поиски Лизы.

Он нашел ее на верхнем уровне целиком поглощенную боевыми действиями развертывающейся на экране древней войны. Из динамиков неслись звуки сражения. Рол окликнул Лизу и она, выключив проектор, с сияющими глазами подбежала к Ролу.

— Живей, рассказывай! — нетерпеливо потребовала она, взяв его за руку. — Расскажи о грезах.

Рол сел; нетерпеливость сестры заставила его нахмуриться.

— Не знаю почему, но я уверен, что старшие неправы. Когда-нибудь, ты тоже поймешь это. Грезы означают больше, чем… утверждают взрослые.

— Но это же нелепость, Рол. Грезы — всего лишь сны. И грезить — наше ПРАВО.

— Ребенок не должен разговаривать так со взрослыми. Я говорю, что грезы — реальность. Они так же реальны, как этот пол, — и он топнул босой ногой по полу.

— Не… не говори так, Рол, — Лиза немного отодвинулась. — Не смей этого даже говорить! За это тебя могут выбросить из нашего мира. Через дверь, о которой ты говорил мне. И тогда я останусь здесь одна. В этом мире не останется ни одного человека, такого же уродливого, как я, с такими ненавистными волосами, с такими огромными массивными руками и ногами.

— Я никому не буду об этом говорить, — улыбнулся Рол — и ты еще насладишься грезами, Лиза. Женщины которые выглядят так, как будешь выглядеть ты, став взрослой, в грезах считаются очень красивыми.

Лиза уставилась на Рола.

— Красивыми? Как я? Рол, я безобразна, как женщины на картинках, которые я рассматриваю.

— Увидишь. Я обещаю.

Лиза присела на корточки у стула и улыбнулась.

— Ну, давай. Рассказывай. Ты обещал. Рассказывай о грезах.

При одном условии.

Ты всегда ставишь условия, — надула губки Лиза.

Ты должна пообещать, что поможешь мне в поисках по всем учебным комнатам, по всем этим тысячам кассет.

Поиск может длиться годы. Не знаю. Но где-то здесь. Лиза, мы должны найти ответы на все, что нас гложет. Наш мир ведь не вырос сам собой, его построили. Что такое грезы? Почему мы называем себя Наблюдателями? Все это должно иметь начало. И где-то здесь мы обязательно найдем историю сотворения нашего мира. Кто создал этот мир?

— Он всегда существовал.

— Так ты поможешь мне искать?

Лиза утвердительно кивнула головой, и Рол начал рассказ. Пока он рассказывал о грезах в первых двух мирах, она, раскрыв рот от изумления, не сводила с него глаз.

На следующий день Рол рассказал ей о третьем мире. Но перед этим, как только закончился сон, он отчитался по нему Джоду Олэну, и тот, в свою очередь, обучил его основам единого Закона Грезящих. И Рол был потрясен значением инструкций, данных Джодом Олэном.

Лиза, как и прежде, в восхищении не сводила с него глаз.

— Третий мир, — начал Рол, — совершенно отличается от первых двух. Первый мир — это сплошь кровь и жестокость. Второй — это мир беспокойных страхов и механизмов, запутанных социальных отношений, основанных на необычных видах опасений. Третий же мир… я собираюсь снова отправиться туда. Много раз. Умы людей, заселяющих его, полны энергии и проницательности. И я уверен, что они знают о нас.

— Но это звучит глупо, Рол! Это только сон. Разве могут существа из грез знать о грезящих? Другие же не знают о нас.

— Вторгаясь в первое сознание, я был слишком осторожен. На мгновение возникло сопротивление, но тут же исчезло. Я самонадеянно двинулся глубже. И вот, в то время, как я осторожно протискивался в сознание, оно оттолкнуло меня с таким напором, что я был вынужден покинуть его. Пришлось потратить некоторое время, чтобы снова найти этот мозг. На этот раз я втискивался активней. Пришлось преодолевать большое сопротивление. В конце концов, когда я перехватил управление чувствами, я увидел, что сижу перед небольшим строением. Пейзаж был великолепен. Роща, деревья, поля и обилие цветов составляли единое целое со строением. Его внутренние стены, открывавшиеся моему взгляду, сияли точно также, как сияют коридоры нашего мира. Казалось, дом был начинен автоматически действующими машинами, как на наших нижних уровнях. Когда я попытался исследовать захваченное сознание и выяснить, что представляет собой этот мир, я обнаружил пустоту. Сначала я подумал, что у существа, возможно, нет мозга, но тут же вспомнил изумительную силу его сознания. Я в полной мере управлял телом, но его сознание оказалось способным воздвигнуть барьер существу, крадущему мысли. Я осмотрелся и увидел просто одетых мужчин и женщин, стоявших на приличном расстоянии и глядевших в мою сторону. Я встал.

Из сознания захваченного тела просочилась одна мысль. Она предупреждала, что при попытке насилия с моей стороны, его немедленно убьют те, кто наблюдают. Мысль передавалась мне медленно и отчетливо, и у меня создалось впечатление, будто он обращается к подчиненному, упрощая мысли для сообразительного ума. Он объяснил, что было бы лучше всего, если бы я вернулся туда, откуда пришел. Если я попытаюсь переместиться в другое сознание, новый носитель окажется в том же положении, в каком оказался он сам. С помощью его губ я сумел выразить одно слово на нашем языке «почему». Он ответил, что они умеют читать мысли друг друга и для них не составляет труда обнаружить присутствие чужого сознания в мозге. В настроении носителя я уловил неумолимость. Окружавшие его люди стояли и наблюдали, и я начал сознавать, что ему каким-то образом удавалось общаться с ними по каналу, которого я не мог нащупать. Я понял, что он все знает о грезах и грезящих и попытался убедительно объяснить ему, что мной руководит только любопытство, и у меня нет намерения совершать насилие. Я сел, а он, как мне показалось, чуть насмешливо спросил, что я хотел бы узнать.

— Какой скучный сон! — воскликнула Лиза.

— Мне так не кажется. Мы провели в разговорах весь сон. Они называют этот третий мир — Ормазд[5].

Это название обязано не то принципу добродетели, не то имени какого-то божества. Живут они уединенно, весьма непритязательно, на значительном расстоянии Друг от друга. Но на обучение и практическую работу с молодежью не жалеют ни забот, ни внимания, ни времени.

Мне все время казалось, что он «разговаривает» со мной как с ребенком. Вся их жизнь посвящена развитию и прогрессу абсолютного мышления, независимого от всяких эмоций. Чтение мыслей является частью этого процесса. Он рассказал мне, что когда они, наконец, изъяли из обращения все языки и слова, то избавились от всевозможных недоразумений, возникавших ранее между людьми. У них нет преступлений, нет насилия, нет войн.

— И ты говоришь, что это не скучно? — вставила Лиза.

— Но вот, что больше всего удивляет меня. Я знаю, что они знают о нас. Но мысленное понятие, которое он употреблял, означало совсем не «грезы» или «со»», плюс ко всему оно заключало внимательное рассматривание, оценку или осмотр. Я пытался расспросить поподробнее, но в ответ он только мрачно мысленно рассмеялся и сказал, что помешать им не в нашей власти. Когда же я заявил, что ищу знание, он ответил, что, скорее всего, оно не принесет мне ничего хорошего. Он сказал, что уже слишком поздно. Слишком поздно для нас, наблюдателей. А еще, что для меня было бы гораздо спокойнее держаться подальше от его мира. И вот в этой его мысленной схеме, на краткий мир промелькнула печаль. У меня возникло убеждение, что эта печаль была связана совсем не со мной. Она просуществовала очень краткое время и, все же, я успел воспринять смутное сожаление о каком-то великом плане, завершившемся провалом. Я ощутил его грусть и очень обрадовался, когда, наконец, проснулся.

— Первые два мира выглядят гораздо лучше, — заметила Лиза.

— После того, как я разделался с первыми тремя снами, я могу грезить о любом, каком бы ни пожелал мире, — пояснил Рол. — Я ходил к Джоду Олэну и он познакомил меня с Законом.

— А ты можешь рассказать о нем мне?

— Это запрещено. Но тебе я, конечно, расскажу. Мы с тобой и так знаем слишком много запретного, Лиза. Вот Закон в том виде, в каком мне его растолковали. Если когда-нибудь существа из любого мира грез соорудят машины, с помощью которых смогут передвигаться из своего мира в другие миры, где они смогут жить, то грезы прекратятся.

— Почему?

— Я спрашивал. Он ответил, что таков Закон. Он рассказал, что в очень давнее время первый мир очень приблизился к постройке таких машин, но наблюдатели повиновались Закону и стали заставлять людей первого мира уничтожать эти машины снова и снова; по всему миру распространилась волна разрушительных взрывов, и сейчас этот мир очень далек от постройки таких машин. Третий мир в постройке этих машин не заинтересован. Опасность таится во втором мире. Джод Олэн опасается, что слишком многие из грезящих забыли о Законе. Сам он за всю свою жизнь уничтожил во втором мире три больших космических корабля. Он говорит, что нам всем следовало бы грезить только о втором мире, но, к сожалению, многие не хотят грезить ни о чем другом, как только о первом мире. В каждом сне Джод Олэн бродит по второму миру, разыскивая великие машины, которые угрожают грезам.

— Раз таков Закон, — произнесла Лиза, — значит, он должен выполняться.

— Почему? Ты и я научились читать и писать. Только мы можем читать старинные записи, вставлять старинные касеты и приводить в действие проекторы. Джод Олэн стоек и добр, но он больше ничем не интересуется. Хотя интересовался, когда был молод. Он принимает Закон без обсуждений. Он не интересуется его подоплекой, причиной его возникновения. Это — слепота. Я хочу все это узнать, если причина обоснована, я подчинюсь Закону. Каков смысл моей жизни? Зачем я здесь?

— Может быть, грезить?

Ему никогда не забыть первые три сна; даже по прошествии восьми лет, заполненных грезами, впечатление, произведенное первыми снами, не ослабело.

В то время как другие грезили ради озорства, ощущений или праздных развлечений, Рол научился соединять грезы и время бодрствования в единый продолжающийся поиск. Восемь лет все перерывы между грезами он проводил на безмолвных уровнях, копаясь в заброшенных кассетах и записях, увековечивших историю Наблюдателей.

И все восемь лет в грезах он отправлялся во второй мир. Ранние сны начинались в примитивных местностях, вроде джунглей или пустынь, где сны тратились зря, потому что обычно кончались раньше, чем он, перемещаясь из сознания в сознание на значительные расстояния, добирался до какого-либо города, с библиотеками и лабораториями. Многие из грез впустую проходили в маленьких деревеньках, пока он не приноровился сильнее выталкиваться вверх, парить во мраке, а потом протискиваться вниз, стараясь нащупать присутствие сознаний местных людей. А когда он изучил географию второго мира, то научился узнавать местность, в которую попадал в первые секунды грез, и рывком переносился в выбранном направлении на заданное расстояние; впустую тратился только один час из десяти. Оставшееся время, пользуясь обученными и профессиональными умами, он заполнял чтением книг, брошюр и газет по астрономии, физике, математике, электронике, истории…

Наконец, совсем неожиданно, он нашел потрясший его ответ. Он понял, что уже какое-то время знал его, но не способен был воспринять, потому что для этого требовалась полная переоценка сознания, полный переворот всех предыдущих убеждений.

Ответ ослепил Рола, как яркая вспышка света. Ответ был таким же неопровержимым и неоспоримым, как сама смерть.

Глава 7

Рол Кинсон был убежден, что должен поделиться своим открытием с Лизой. С тех пор, как ей разрешили грезить, они встречались гораздо реже. Он нашел ее в группе молодежи и некоторое время наблюдал, стоя у двери. Лиза приобрела популярность и лидерство, то есть то, в чем было отказано ему самому. Хотя все считали Лизу безобразной, она была для сверстников неиссякаемым источником удовольствий и развлечений.

Никто не мог состязаться с дьявольской хитростью и изобретательностью ее ума, когда она овладевала злополучным телом какого-нибудь бедняги из первого или второго мира. И никто не мог рассказывать о своих подвигах в грезах более забавно.

Рол понимал, что чувство неполноценности заставляло ее соревноваться с другими в неумеренностях грез и вело по все более туманным тропам снов. Вокруг Лизы после грез всегда собиралась группа грезящих, которые пытались превзойти ее, но всегда терпели неудачу.

Как в соревнованиях, каждый член группы кратко излагал о похождениях в последнем сне. Если остальные одобряли сон громкими криками, его следовало рассказать подробно. Рол прислушался к рассказам, и у него заныло сердце.

— Я нашла носителя тела во втором мире, — рассказывала молодая женщина. — Он плыл на судне. Большой грубый мужчина. Судно было небольшое. Я побросала всех за борт, а потом прыгнула сама. Пища, которую они собирались есть, осталась на столе. Найдя судно, все другие существа придут в ужасное замешательство.

Никто не заинтересовался этим сном и женщина надула губки.

— Я стал одним из тех, — стал рассказывать молодой человек, — кто управляет большими машинами, летающими по воздуху. Я покинул пульт управления, вышел в салон, запер за собой дверь на ключ, оперся на нее спиной и стал рассматривать лица пассажиров. Машина в это время стала стремительно падать на землю.

Все взглянули на Лизу, ожидая ее одобрения. На ее губах появилась злая усмешка.

— Из-за того, что я в прошлом сне причинила кому-то большое несчастье, вам всем понадобилось сделать то же самое. В последнем вне я устроила маленькое несчастье, но оно очень удивило меня.

— Расскажи, Лиза, расскажи!

— Я очень мягко проскользнула в сознание великого человека второго мира. Очень могущественного человека, согбенного годами, но полного благородства. Целых десять часов сна я заставляла его вслух считать предметы: экипажи на улицах, трещины в тротуарах, окна в зданиях. Я заставила его считать громко и не позволяла делать ничего другого. Его друзья, семья, соратники — все страшно перепугались. Сановный человек считал до тех пор, пока не охрип. Он ползал на старческих коленках и считал паркетные планки. Доктора пичкали его лекарствами, но я сохраняла контроль над мозгом старика, и он продолжал считать. Это было самое изумительное переживание.

Все захохотали. Рол не сомневался, что в очередных грезах все бросятся на поиски вариаций последнего озорства Лизы, но к тому времени, как соберутся и станут рассказывать свои сны, Лиза опять пойдет дальше и придумает что-то новое.

Рол подумал было о бесчисленных жизнях, которые она изувечила в попытках доказать самой себе, что грезы не реальны, но изгиб ее рта выдавал ее мысли. Рол понял, что Лиза все же подозревает, что грезы могут быть реальностью, и каждые дополнительные муки, которые она причиняет существам в грезах, тяжким бременем ложатся на ее совесть.

Кроме грез и разговоров о грезах, Лиза не имела ничего общего с остальными взрослыми. Этому способствовала ее внешность, которая, хотя и соответствовала стандартам красоты в первом и втором мире, в мире Наблюдателей привлекала лишь тех, кто хотел подстегнуть увядшие вкусы чем-то необыкновенным.

Лиза увидела Рола, возвышавшегося над головами ее собеседников, и их взгляды встретились. Он кивнул, подзывая ее к себе и, пока она медленно шла к нему, вышел в коридор. Она вышла за ним.

— Я хочу поговорить с тобой, Лиза. О чем-то очень важном.

— Грезы — самое важное.

— Пойдем в одну из учебных комнат.

— Я не была там уже больше двух лет, — холодно ответила Лиза. — И не намерена подниматься туда сейчас. Если ты хочешь поговорить со мной, мы можем встретиться во втором мире. Мы уже разговаривали там как-то.

Рол с неохотой согласился. Последняя встреча и разговор с Лизой во втором мире оставили в памяти довольно мрачное впечатление. Рол согласовал с Лизой время и место встречи и опознавательный сигнал. Они вместе поели, вместе вошли в коридор с кабинами для грез и разошлись по своим местам.

Рол уже почти привык к шуму уличного движения, толкотне и спешке толп на улицах этого самого большого города во втором мире. Он опаздывал и знал об этом, ему пришлось потратить почти час, чтобы пересечь полконтинента. Вдруг Лиза устала дожидаться его? Последнее время она не отличалась терпением.

Он выбрал себе тело молодого худощавого мужчины и самоуверенно, даже как-то беззаботно овладел его мозгом. Заставив захваченное тело войти в отель, он загнал сознание носителя в уголок плененного мозга. Оттесняемое сознание запаниковало, но боролось вяло, и. его слабое трепыхание не представляло для Рола никакого интереса.

В вестибюле находилось несколько молодых женщин, явно кого-то ожидающих. Под часами Рол вынул из кармана захваченного тела несколько вещиц и, как будто случайно, уронил их на пол. Наклонился и собрал: нож, мелкие деньги, зажигалку.

Выпрямившись, Рол увидел стоящую рядом высокую девушку в сером костюме. Он посмотрел ей в глаза и обратился:

— Лиза.

— Ты опоздал, Рол, — ответила она на языке Наблюдателей.

— Я рад, что ты дождалась меня.

Они тихо разговаривали, и для посторонних эта сцена не представляла ничего необычного: нервный молодой человек только что пришел и встретился со своей девушкой. Они вместе покинули отель. Девушка что-то проговорила на языке этого города. Используя чужие знания, Рол научился понимать этот язык, но гораздо удобнее было ослабить давление на сознание носителя и позволить ему всплыть до уровня, где язык носителя становился понятным сам по себе. Девушка улыбнулась и повторила вопрос:

— Куда теперь?

Они свернули в более тихую улицу. Посмотрев на противоположную сторону улицы, в окне другого отеля, он увидел стоящих рядом мужчину и женщину, что-то разглядывающих на улице.

— Если в комнате только они, — обратился он к Лизе, — то это подходящее место.

Как только серое ничто окутало Рола, он сделал отработанное движение, чуть наклонился вперед и устремился вверх. Чувствительные кончики щупалец передвижения коснулись чужого мозга, опознали быструю, как взмах ножа, реакцию женского мозга, отклонились в сторону, нашли другой пункт сопротивления и мягко в него проникли.

Он стоял, рассматривая улицу с пятого этажа. На противоположной стороне, возбужденно разговаривая, стояла молодая пара.

— Пусть они постараются объяснить это друг другу, — рассмеялась Лиза, стоявшая рядом с Ролом.

Рол, осматривая маленькую комнатку, глубоко затолкал плененное сознание, на самый край критического Уровня, и удерживал его там усилием воли, которое уже стало почти автоматическим. Это тело было старше предыдущего. В нем было слишком много мягкой белой плоти. Но женщина, в которую вселилась Лиза, бесспорно была красива.

— Ну, что интересного ты хочешь рассказать? — спросила Лиза, усаживаясь на кровать.

— Надеюсь, тебе будет интересно. Слушай внимательно. Уже шесть месяцев, как я разузнал о нашей истории почти все. Недавно я получил последние кусочки мозаики. Часть информации я нашел в учебных классах, часть — при постоянном расспрашивании самых лучших умов мира-три, Остальное — из наук этого мира. Очень много лет назад, Лиза, куда больше, чем можно себе представить, наш мир был чрезвычайно похож на этот, на мир-два.

— Чепуха!

— Я могу доказать каждое свое слов. Когда-то наша раса была многочисленна. Мы нашли секреты путешествий в космосе. Наша родная планета вращается вокруг умирающего красного солнца недалеко от звезды, которую эти люди называют Альфой Центавра. Двенадцать тысяч лет назад на нашей планете сложилась критическая обстановка. Лидеры расы понимали, что жизнь на планете может сохраниться, если будет постоянно приспосабливаться к постоянно изменяющимся климатическим условиям, неуклонно понижающейся температуре и влажности. Вся жизнь людей превратилась бы в постоянную борьбу за выживание, и лидеры санкционировали поиски более молодых планет, пригодных для переселения. Было найдено три таких планеты: эта планета, то есть планета-два, потом планета-один, вращающаяся вокруг Дельты созвездия Малого Пса, Проциона, в десяти с половиной световых годах отсюда, и планета-три — в системе Беты созвездия Орла около Альтаира, в шестнадцати световых годах до этого мира. Их сочли пригодными.

— Я слышу слова, которые ты произносишь, но я не понимаю их значения.

— Пожалуйста, Лиза. Слушай. Двенадцать тысяч лет назад наш мир умирал. Лидеры нашли три планеты, на которые мог переселиться наш народ. Первый мир, ставший первым миром грез, был назван Марит, второй — Земля, третий — Ормазд. Две тысячи лет заданием всей нашей расы было Великое Переселение. Для этого построены корабли, которые могли преодолевать огромные расстояния за чрезвычайно короткое время, и наша раса переправилась через космос на три пригодные для жизни планеты.

— Но, Рол…

— Помолчи, пока я не закончу. Лидеры были мудрыми людьми. Они понимали, что предстоит колонизировать три сырые, дикие планеты, и при колонизации возникнет разница в тенденциях развития культур на каждой из них. Они опасались, что наши народы, развиваясь по трем отдельным направлениям, станут врагами. Перед ними встал выбор. Либо вести колонизацию таким образом, чтобы между мирами существовали частые контакты, либо изолировать три колонии до тех пор, пока не настанет время, когда колонии продвинутся на высокий уровень развития, и восстановление контактов произойдет без боязни столкновений между мирами. Был выбран второй путь, потому что предполагалось, что, поддерживая расхождение в развитии, каждая раса сможет внести свой вклад в развитие первоначальной расы в целом, как только будут восстановлены контакты. Чтобы выполнить второй путь и предотвратить преждевременные контакты между колониями, были учреждены Наблюдатели.

Мы, Лиза, являемся далекими потомками первых Наблюдателей. Все корабли, на которых осуществлялось переселение, кроме тех шести, которые я показывал тебе из окна, были уничтожены. Место, которое Джод Олэн зовет «наш мир», всего лишь гигантское здание, построенное свыше десяти тысяч лет назад. Лидеры использовали всю науку, находившуюся в распоряжении нашей расы, чтобы сделать это сооружение полностью автоматическим и насколько возможно неподверженным разрушению временем. Первые наблюдатели, в количестве пяти тысяч человек, были выбраны из всего нашего многочисленного народа. В их число отбирались индивидуумы с самой высокой стабильностью здоровья и психики, самые свободные от наследственных расстройств, с самым высоким уровнем интеллекта. Этих первых наблюдателей проинструктировали о чрезвычайной важности их обязанностей, об их долге по отношению к будущему нашей расы. Им отдали величественное сооружение в умирающем мире и шесть кораблей для периодического патрулирования колонизируемых миров.

— Но корабли не…

Слушай внимательно. Планировалось, что контактов между колонизируемыми мирами не должно быть на протяжении пяти тысяч лет. Но вот прошло уже десять тысяч лет, и все еще существует Закон, по которому мы должны препятствовать мирам «грез» создавать устройства, дающие им возможность покидать свои планеты. И вот что случилось. Сооружение, называемое Олэном «нашим миром», оказалось слишком удобным для жизни. Патрулирование осуществлялось почти три тысячи лет. Но те, кто отправлялся в патрульные полеты, ненавидели их: они отрывали Наблюдателей от праздности и теплой атмосферы сооружения. Оно было построено слишком хорошо. В то время Наблюдатели еще не растеряли науку расы. Около тысячи лет ушло на то, чтобы найти способ выполнить поставленную задачу, исключив физическое патрулирование. В конце концов Наблюдатели, экспериментируя с явлениями гипнотического контроля, мыслепереноса, с тайнами сношения человеческих сознаний на уровне чистой мысли — явлением, считающимся на Земле суеверием, а на Ормазде практикуемым настолько широко, что речь там уже почти атрофировалась, изобрели метод механического усиления этих латентных[6] способностей человеческого мозга.

То, что мы называем машинами для грез, — это ни что иное, как устройства, подключающие мощные источники энергии нашего изобретательного мира к проекциям мысли, настроенные на три положения с таким расчетом, что на любой, выбранный «грезящим», колониальный мир мгновенно направляется узкий луч. Когда мы грезим, мы совершаем мысленное патрулирование реально существующей колониальной планеты.

— Это абсурд! Ты сошел с ума!

— В течение многих-многих лет грезы были трезвым серьезным делом, выполняемым так, как предназначалось. Корабли стояли без дела. Окружающий мир становился все холоднее. Никто больше не покидал здание. Наука была забыта. Наблюдатели оказались не в состоянии выполнять свое предназначение. Генетический отбор первых Наблюдателей был достаточно разнороден, чтобы предотвратить инбридинг и наступающее в результате этого вырождение, по крайней мере, на пять тысяч лет. Когда были утрачены научные знания, на которых основывалось мысленное патрулирование, машины для грез

обрели примитивное религиозное значение. Мы превратились в маленькую колонию с населением меньше одной пятой первоначальной численности. Мы уже не знаем настоящей цели нашего существования. Мы вдвое продлили свое существование по сравнению с первоначально предполагаемым сроком. Мы стали проклятием и недугом трех колониальных планет лишь только потому, что считаем эти миры нереальными, думая, что они возникают в наших грезах для нашего же удовольствия.

— Рол, ты же понимаешь, что меня здесь нет. Ты же знаешь, что я нахожусь в кабине для грез, которая предназначена мне на всю жизнь, и моя щека покоится на моей ладошке…

— Мы хозяйничаем на трех колониальных планетах. Марит, нашу любимую игровую площадку, четыре тысячи лет назад мы ввергли в хроническое примитивное варварство. А ведь Марит был близок к космическим полетам. При помощи «грез» мы вдребезги разбили их культуру. И теперь местным жителям мы известны как «дьяволы» или «демоны», овладевающие их душами.

Пять тысяч лет назад Земля тоже была готова к космическим полетам. Мы и там разбили вдребезги их культуру. После нашего вмешательства ацтеки остались с символами того, что когда-то было атомной культурой. Мы оставили их с зачатками нейрохирургии; с каменными пирамидами, формой напоминающими космические корабли, которые они пытались строить; с жертвоприношениями богу солнца на вершинах пирамид — а на самом деле с жертвоприношениями водородно-гелиевой реакции, которую они начинали осваивать и технологию которой мы уничтожили, едва лишь они попытались применить ее. Сейчас Земля вновь вернулась к атомной культуре. И снова мы вдребезги разобьем ее и ввергнем их в дикость. Когда мы завладеваем телом жителя, то этому у них есть много названий: временное помешательство, эпилепсия, безумие, экстаз… Нас, кому разрешено грезить, — семьсот человек. Семьсот пустоголовых взрослых ребятишек, которые могут совершать невероятнейшие поступки, не боясь наступающих за этим последствий.

На Омазде знают, кто мы и что мы делаем. Мы дважды гробили их попытки пересечь космос. Они больше не имеют желания покидать свою планету. Внутри человеческого сознания они обнаружили гораздо более обширные гаактики, чем те, которые могут быть освоены с помощью машин. Лиза, всем трем колониям было бы гораздо лучше отделаться от нас.

— Я стараюсь поверить тебе, — прерывающимся голосом заговорила Лиза, — но не могу. Поверить тебе, значит…

— … принять моральную ответственность за совершенные тобой действия, за смерти, которые ты причинила людям, таким же реальным, как ты и я?

— Рол, мы в кабинах для грез. Хитроумные машины создают эти миры для нас.

— Тогда разбей это зеркало. Завтра ты сумеешь вернуться сюда — и найдешь разбитое зеркало. Или выпрыгни из этого окна. Завтра ты сможешь вернуться — и найдешь покалеченное тело девушки, в которую ты сейчас вселилась.

— Это все хитрости машины.

— Существуют другие доказательства. На Ормазде ты можешь найти записи о первых переселениях. На Марите ты можешь почитать их легенды и найти ссылки на корабли, изрыгающие при посадке огонь. Здесь же, на Земле, есть раса, которая считает себя спустившейся с Солнца. И здесь, в земных легендах, тоже есть следы упоминаний о гигантах, ходивших по Земле, об огромных кораблях и колесницах, летавших по небу. До того, как на эти три планеты прибыли наши предки, эти планеты были населены человекообразными существами. Значит, спустя некоторое время, на Земле могло произойти скрещивание двух рас. На Марите и Ормазде расы, первоначальное населявшие эти планеты, вымерли. Видишь, Лиза, сколько доказательств. Их нельзя игнорировать.

— Не могу поверить в то, что ты говоришь, — после долгого молчания наконец произнесла она. — Завтра я снова закрою дверь кабины. Я стану нагой дикаркой в джунглях или женщиной, ведущей ослика по горной тропе. Или встречусь на Марите со своими друзьями, и мы сможем поиграть в отгадывание — кто в кого вселился, в убийства, в сексуальные игры, в гонки… Нет, Рол. Я не могу разрушить то, во что верю.

— Лиза, — тихо сказал он, — ты же всегда верила всем сердцем, что эти миры реальны. Поэтому ты и в грезах такая распутная, такая жестокая — ты все время стараешься отвергнуть их существование. Ты и я отличаемся от остальных. Мы не похожи на остальных. Мы сильнее. Мы с тобой можем изменить…

Рол остановился, увидев, что женщина на кровати поднесла руку ко лбу и, странно взглянув на Рола, заговорила. Она говорила так медленно, что даже не ослабив давления на сознание носителя, Рол мог понимать ее.

— Джордж, у меня странное чувство.

Лиза ушла. И он не мог понять куда. Она прервала разговор и сделала это так, чтобы он не смог найти ее. Рол позволил сознанию носителя максимально овладеть контролем, вплоть до уровня затухания зрения и слуха, что по существу было полным освобождением носителя.

— Может быть, что-то не в порядке с выпивкой? Буфетчик как-то странно смотрел. Может, он чего-то намешал. Мне тоже как-то не по себе.

Женщина легла на кровать. Рол ощутил, как в теле носителя появляется и постепенно растет желание. Мужчина направился к постели, а Рол, высвободившись из тела, окунулся в знакомую мглу, где нет ни света, ни цвета. Ничего, кроме направленности на чужое сознание. Легким толчком Рол скользнул вниз, медленно паря, пока не почувствовал рядом новую сущность; сориентировался на нее и, не торопясь, сосредоточился. Появилось зрение. Рол оказался в такси. Его носитель опаздывал, сознание было затуманено алкоголем, но эмоции наоборот отличались особой яркостью. Рол читал мозг, будто листая страницы книги. Он ощутил отчаяние, муки и желание умереть. Ненависть, страх и зависть. Но особенно огромное страстное желание заснуть и никогда больше не просыпаться. Человек заплатил водителю такси, медленно вошел в вестибюль и на небольшом самообслуживаемом лифте поднялся на восьмой этаж. Отпер дверь и вошел в комнату. Из спальни вышла женщина, р. ее руке поблескивало оружие. Она прицелилась и закрыла глаза. Маленькие горячие кусочки свинца пробили в теле носителя каналы, тут же заполнившиеся теплой жидкостью. Боли не было. Только шок, волна тепла и ощущение, подобное растворению. Сознание носителя быстро померкло, но выскальзывая из мозга, Рол уловил его последний проблеск. Но там было не удовлетворение от нечаянного дара. не желание смерти, а паника, страх и страстное желание насладиться еще неиспробованными прелестями жизни.

Рол долго не мог найти душевного покоя, пока, наконец, не вошел в сознание мужчины, старика, сидевшего в парке и дремавшего на солнышке. В этом мозге он и решил дождаться конца сна.

Глава 8

Так как Джод Олэн был Лидером, ему полагались личные апартаменты. Пригласив к себе девушку и усадив ее перед собой, он уставился на нее, рассчитывая молчанием привести ее в замешательство. Эта Лиза Кинсон была слишком… живой, что ли. У нее были необычные густые черные волосы. Такие же, как у людей из грез или ее брата Рола. Черты ее лица выражали душевную силу, а губы были необычно алыми. Джод Олэн предпочитал иметь дело с более спокойными, более тусклыми, пожилыми женщинами. Наконец, ему с трудом удалось вспомнить причину ее вызова сюда.

— Лиза Кинсон, мне доложено, что у тебя нет ребенка.

— Правильно.

— Мне доложили, что ты не благоволишь ни к одному мужчине в нашем мире.

Она улыбнулась, будто для нее это не имело никакого значения.

— Возможно, никто не хочет меня. Мне сказали, что я очень уродлива.

— Ты улыбаешься. Разве ты забыла Закон? У нас слишком много бесплодных женщин. Все женщины, которые могут иметь детей, должны рожать. Обязанность женщин — иметь детей. Ты сильна, как мужчина. Закон таков, что у тебя должно быть много детей. Слабые женщины слишком часто умирают, и вместе С ними умирают их дети.

— Ты говоришь о Законе? Где Закон? Могу я его взять в руки и почитать?

— Чтение — это обычай первого и второго миров. Но не нашего.

— Я умею читать, — губы Лизы скривились в усмешке.

— Я научилась чтению на верхних уровнях еще ребенком. Мой брат научил меня. Я умею читать на нашем языке и писать тоже. Покажи мне Закон.

— Закон был передан мне устно. Мне его рассказывали столько раз, что я запомнил его и теперь даже учу других. Я надеялся обучить всему, что знаю и умею, Рола, но…

— Ему не интересно быть Лидером. А учиться читать противозаконно?

— Твой вопрос я считаю дерзким. Это общий Закон, Лиза Кинсон. Учиться читать не противозаконно. Но просто бессмысленно. Каковы причины для чтения? У нас есть грезы, пища, сон, залы для игр и лечения. Так зачем читать?

— Хорошо знать то, чего не знают другие, Джод Олэн.

— Если ты будешь продолжать дерзить, я накажу тебя, отказав тебе в праве грезить много-много дней.

Лиза пожала плечами и спокойно посмотрела на Джода. Под взглядом этих серых глаз ему сделалось до странности неуютно.

— Старые обычаи, — самые лучшие обычаи, — более спокойно произнес Джод. — Почему ты не счастлива?

— А кто счастлив?

— Ну, я! Все мы. Наша жизнь заполнена. А ты и Рол — недовольные люди. Странные. Когда я был маленьким, среди нас был человек похожий на вас. Я уверен, он мог быть отцом вашей матери. У него тоже была необычная внешность. Он натворил много бед и его много раз наказывали. Он побил многих мужчин; его ненавидели и боялись. Последний раз его видели карабкающимся в овальную трубу, которая ведет в черную бесконечность. Это видела одна женщина и у нее не возникло желания остановить его. Видишь, чем кончается недовольство. Ты должна научиться быть довольной.

Веки у Лизы опустились, и она зевнула. Ее реакция рассердила Джода. Он подался к ней.

— Лиза Кинсон, я убежден, что твое поведение неестественно. Я убежден, что причиной этому является твой брат. Он оказывает на тебя плохое влияние. Он никогда ни с кем не общается. Когда он не грезит, его невозможно найти.

Мысль начала формироваться сама собой. Он полностью на ней сосредоточился.

— Можно идти? — спросила Лиза.

— Нет. Меня интересует твой брат. Много раз я пытался с ним поговорить. Никто ничего не знает о его снах. Он не вступает ни в какие игры. Я подозреваю, что он пренебрегает главной обязанностью грез. Не разговаривал ли он с тобой… о некоторых проблемах, которые можно рассматривать как ересь?

— Я должна рассказать?

— Думаю, что ты должна быть рада это сделать. Я не мстителен. Если его мысли неверны, я попытаюсь исправить их. Если ты откажешься дать мне информацию, я прикажу тебе оказывать внимание мужчине, которого я выберу сам, а уж он-то подчинится приказу. Сделать это — в моей власти. Рожать детей ты должна по Закону.

Лиза сжала губы.

— Приказ можно не выполнить.

— Тогда тебя отведут на самый нижний уровень и вытолкнут из этого мира за ослушание. Мне не хотелось бы этого делать. Так что лучше расскажи мне, что тебе рассказывал Рол.

Избегая взгляда Джода, она поерзала на стуле.

— Он… он говорил неправильные вещи.

— Продолжай.

— Он говорил, что три мира из грез существуют на самом деле, а то, что мы называем грезами, это метод, с помощью которого мы посещаем настоящие три мира. Он говорит, что наш мир — это большое здание, которое покоится на планете, подобной остальным трем, но старше и холоднее.

Джод Олэн встал и забегал по комнате.

— Оказывается, это более серьезно, чем я думал. Он нуждается в помощи. Очень плохо. Его надо заставить увидеть Истину.

— Истину, которую видите вы?—тихо спросила Лиза.

— Не дерзи. Что ты сказала, когда Рол рассказывал тебе свои абсурдные теории?

— Я сказала, что не верю ему.

— Очень хорошо, дитя мое. Но теперь ты должна пойти к нему и притвориться, будто веришь тому, что он рассказывает. Ты должна выяснить, что он делает в грезах. И немедленно докладывать мне обо всем. Когда мы узнаем глубину его еретических заблуждений, нам легче будет взять его за руки и повести к Истине, — голос Лидера стал более звучным; он воззрился на Лизу, распростер руки; лицо его задышало вдохновением. — Давно, когда я был молод, меня тоже обуревали сомнения. Но когда я стал мудрее, я нашел Истину. Вся Вселенная, заключена внутри нашего мира. Снаружи — конец всего, невообразимая пустота. Наш ум не может воспринять абсолютную пустоту. Она в тысячу раз ничтожнее той, в которой парит грезящий, перед тем как войти в мозг существа из грез. В этой Вселенной, в этой всеобъемлемости нас почти тысяча душ. Мы — постоянная часть Вселенной, единственный небольшой объем реальности. Вселенная всегда была и будет такой, теперь иди и делай, как я тебе говорю, Лиза.

Уходя от Джода Олэна, Лиза вспоминала, о чем ей говорил Рол накануне того дня, когда ей впервые разрешили грезить; «Если маленькое, только что родившееся существо поместить в белую коробочку до того, как у него откроются глаза, и если оно проживет всю жизнь в этой коробочке, обеспеченное теплом и пищей, и умрет в этой коробочке… то в момент смерти это маленькое существо может окинуть взглядом стены коробочки и сказать: «Это Вселенная».

Эти слова потом часто приходили ей в голову в самое неподходящее время.

Она нашла Рола на одном из самых высших уровней. Содержание страницы микрокниги, на которую смотрел Рол, было ей совершенно непонятно. Рол услышал шорох босых ног и испуганно обернулся. Но тут же улыбнулся.

— Давно тебя здесь не было, Лиза. Я не виделся с тобой с тех самых пор, как ты прервала наш разговор.

Рол выключил проектор.

— Что ты рассматривал? — спросила Лиза.

Он встал, потянулся и с кислым видом повернулся к Лизе.

— Что-то такое, чего, я боюсь, никогда не пойму. Эта кассета содержит в себе все знания, используемые техниками, которые пилотировали корабли переселенцев. Я совершенно случайно нашел ее. Я могу искать всю оставшуюся жизнь и так и не найти промежуточные знания. Наука — вне моего понимания. В древние времена она была не под силу любому отдельному человеку. Люди организовывались в исследовательские группы и рабочие бригады. Каждый человек в такой команде занимался одной частью небольшой проблемы, а вся работа координировалась интегрирующими вычислительными машинами. Но, может быть, я смогу… — он внезапно умолк.

— Что сможешь? — спросила Лиза и села на один из многочисленных стульев.

— Может быть, я смог бы узнать достаточно, чтобы справиться с управлением патрульного корабля. Я уже сейчас знаю все о внутреннем устройстве этих кораблей.

— Что же в этом хорошего?

— Я смог бы отправиться на один из этих миров. Смог бы взять несколько человек на корабль и доставить их сюда, привести их в нашу башню и показать их Олэну и остальным. Тогда они прекратят детский лепет о Законе и о своем существовании как единственной реальности. На Земле есть люди, которые могут исследовать патрульный корабль, в частности, один человек, который может Много понять, и даже, если я не сумею вернуться, то он будет в состоянии… О… я слишком разболтался.

— Ну что ты, это очень интересно.

— Еще недавно тебя это не интересовало.

— Разве я не могла передумать? — она обиженно отвернулась.

— Лиза! — возбужденно воскликнул Рол. — Неужели ты начинаешь понимать то, что я понял уже давно?

— А почему бы не понять? Может быть, я смогла бы… помочь тебе.

— Могла бы, — нахмурился Рол. — А я уже потерял было надежду когда-нибудь… Ладно, неважно. Думаю, я должен доверять тебе, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Теперь ты понимаешь, что шесть лет ты вела жизнь, ломая судьбы реально существующих людей, которые и сейчас живут и торопятся по своим делам, в то время как мы сидим здесь и разговариваем. Ты веришь в это? Лиза крепко сжала подлокотники кресла и как можно хладнокровнее ответила.

— Да.

— Я уже рассказывал тебе, что мы пережили нашу цель. Если ничего не будет сделано, то мы окончательно исчезнем; вспомни — нас было пять тысяч, а сейчас нас меньше тысячи; но мы будем до самого конца продолжать и продолжать грезить, поражая жизни людей, как случайные молнии, общественных деятелей делать опасные и непостижимые поступки, невзрачных маленьких мужчин и женщин — совершать деяния, ставящие в тупик их суды, поражать их друзей и рушить их жизни. Я собираюсь покончить с этим.

— Как, Рол?

— Марит слишком примитивен для космических путешествий… Ормазд слишком погряз в дебрях человеческого мозга, чтобы перейти на механический образ деятельности. Вся моя надежда на Землю. Там есть человек, который руководит проектом по строительству космического корабля, очень похожего на те, которые я показывал тебе из окна. Из-за многих странных неудач, происходивших со всеми предыдущими попытками строительства — а их объяснить можем мы, а не они, — работы по этому проекту ведутся в величайшей тайне. При одиннадцати миллиардах мозгов-носителей, любой из которых может выбрать кто-нибудь из неполных восьми сотен наблюдателей, этот проект вряд ли обнаружит, даже находись он в зоне, где были разрушены предыдущие проекты. Я стараюсь защитить этот проект, и пытаюсь вступить в более прямой контакт с человеком по имени Бад Лэйн, руководителем проекта. Я хочу объяснить ему, что случилось с предыдущими проектами и заверить в своем желании помочь, я хочу рассказать ему, что может делать кто-либо из нас во время грез, и в случае чего — предупредить, Не так давно кто-то наткнулся на проект, овладел одним из специалистов и испортил труд нескольких месяцев. Я не сумел установить, кто это был. Пока в зону проекта грезящие еще не возвращались, но они снова могут появиться там. Я не могу поговорить с нашими людьми. Сразу возникнут подозрения, потому что я год не разговаривал о снах. Но ты, Лиза, могла бы найти того, кто там был.

— И если я найду?

— Тому, кто овладел тогда специалистом, скажешь, что ты наткнулась на этот же проект и здорово раздолбала его. Чтобы сделать это поубедительней, тебе следует…

— Почему ты замолчал? — Могу я доверять тебе? Мне кажется, ты совсем… тебя вроде не трогает то, что в мирах грез мы имеем дело с реальностью. В тот день, когда я убедился в этом, я долго не мог найти себе места, а временами мне казалось, что я просто сойду с ума. Мне хотелось пойти в коридоры грез, повыдергивать все кабели из стен и расколошматить все переключатели.

— Ты можешь довериться мне, — твердо заверила его Лиза.

— Тогда, чтобы убедить грезящего, разрушившего массу приборов, тебе следует взглянуть на проект. Он называется «Проект „Темпо“. Я досконально объясню твое, как его найти. Это трудно из-за отсутствия связей с населением окружающих деревень. Наибольшего успеха я добивался, используя водителей экипажей; все зависит от везения — насколько близко удается возникнуть около дороги. Прошлый раз мне пришлось добираться туда так долго, что на запланированное дело осталось меньше часа.

— А что ты там делаешь, когда попадаешь?

— Пытаюсь объяснить Баду Лэйну, что мы собой представляем.

— Как ты находишь это место?

— Прежде чем я расскажу тебе, как туда попасть, ты должна дать торжественное обещание не причинять вреда проекту. Ты обещаешь?

— Я не причиню вреда, — сказала она, а мысленно добавила, что не причинит вреда, по крайней мере, в первое посещение. Рол открыл чемоданчик, стоящий на полу.

— Вот, — сказал он, — карта, которую я сделал уже здесь, выполняя ее по памяти.

Лиза встала на коленки рядом с Ролом и внимательно следила за движениями его пальца, показывающего все возможные пути, ведущие в зону проекта.

Глава 9

Доктор Шэрэн Инли сидела за рабочим столом. Всем своим сердцем она сокрушалась, почему она не стенографистка, не домашняя хозяйка, не сварщица, в конце концов.

Можно иметь дело, симпатизировать, интересоваться людьми, если они представляют собой типажи, соответствующие типажи в учебниках. И все равно, как ты к ним не относишься, всегда немного чувств остается в резерве. Это — самозащита. И вдруг так вляпаться. Типаж, который может разбить ее сердце… Непонятно как, она оказалась связанной с индивидуумом, который оказался не столько типажем, как личностью.

— Надеюсь, вы нашли объяснение? — холодно спросил Бад Лэйн, как только распахнул дверь в кабинет Шэрэн.

— Закройте дверь и сядьте, доктор Лэйн, — с усталой улыбкой произнесла она.

Он подчинился. Лицо eго вытянулось.

— Будь я проклят, Шэрэн, но я сижу слишком высоко. Адамсону нужна помощь. Дурацкая комиссия, желающая зацеловать весь проект до смерти, только ждет удобного момента. Я понимаю, что вы в любое время вправе вызвать сюда любого сотрудника, но я думаю, вы можете немного умерить свое рвение. Просто примите во внимание количество работы, которую я…

— Как вам спалось этой ночью?

Бад Лэйн уставился на Шэрэн и решительно поднялся со стула.

— Прекрасно. Ел я тоже отлично. Даже совершаю прогулки. Вы хотите, чтобы у меня наросли мышцы…

— Садитесь, доктор Лэйн! — жестко остановила она Бада. — Я делаю свое дело. И попрошу вас сотрудничать.

Он немедленно уселся; в глазах промелькнул страх.

— В чем дело, Шэрэн? Я в самом деле считаю, что спал достаточно нормально. Хотя утром чувствовал себя утомленным.

— Когда вы легли в постель?

— Незадолго до полуночи. Встал в семь.

— Томас Беллинджер в дежурном рапорте отметил, что сегодня ночью в десять минут третьего вы заходили в свой кабинет.

— Он сошел с ума!.. — у Бада перехватило дыхание. — Нет! Подождите минутку… А если кто-то подставил человека, похожего на меня… Вы всю охрану поставили на ноги?

Шэрэн печально покачала головой.

— Нет, Бад. Этот номер не пройдет. Только на этой неделе вы прошли полную серию тестов с мелькающими разноцветными узорами и тесты ничего не выявили. Вы обратили внимание на то, что Бесс Рейли не было сегодня утром в вашей приемной?

— Она заболела, — нахмурился Бад. — Она звонила из дому.

— Она звонила отсюда, Бад. Я попросила ее позвонить. Дело в том, что Бесс немного отстала по работе и решила наверстать ее. Пришла на работу намного раньше, зашла в ваш кабинет и вынула из диктофона вчерашнюю ленту, чтобы перепечатать заметки. Когда она начала прослушивать запись, ей подумалось, что вы решили подшутить. Она послушала запись дальше и перепугалась.

И немедленно принесла ее прямо ко мне. Я прослушала ленту дважды. Хотите послушать?

— Диктовка… — задумчиво произнес Бад. — Шэрэн, мне снился страшный кошмар. Несуразный, как большинство кошмаров. Казалось, во мне появилось нечто, с чем мне пришлось повозиться, прежде чем оно покинуло мой мозг. Мне снилось, что я…

— Значит, вы ходили во сне, Бад. Послушайте, что вы говорили.

Шэрэн включила магнитофон на воспроизведение и подвинула его ближе к Лэйну. Голос, донесшийся из динамика, бесспорно принадлежал ему.

— Доктор Лэйн! Таким способом я пытаюсь осуществить связь с вами. Не пугайтесь и не сомневайтесь ни в себе, ни в моем существовании. В этот момент я нахожусь физически почти в четырех с половиной световых лет от вас. Но я спроецировал свои мысли на ваш мозг и завладел вашим телом, чтобы выполнить намеченную задачу. Меня зовут Рол Кинсон; я уже некоторое время наблюдаю за осуществлением вашего проекта. Я очень хочу, чтобы проект завершился успехом, потому что в нем заключается единственный для вашего мира шанс освободиться от тех из нас, чьи визиты безнравственны и несут вам только разрушения и несчастья. Я же хочу помочь вам в созидании. Есть опасности, о которых я могу предупредить вас, опасности, значения которых вы до сих пор не поняли. Попытайтесь извлечь урок из того, что случилось, когда один из нас завладел телом специалиста Конэла. Мы жители, оставшиеся жить на планете ваших предков. Мне не хотелось бы в настоящий момент останавливаться на этом вопросе. Но хочу заверить вас в дружественности моих намерений. Не пугайтесь. И не впадайте в логическую ошибку, не делайте заключения, что происшедшее — признак душевного расстройства. Немного позже я попытаюсь связаться с вами более прямым способом. Выслушайте меня, когда я сумею связаться.

Шэрэн выключила магнитофон.

— Видите, — спокойно сказала она. — Те же иллюзии. Просто более уточненные. Я и рада, и не рада тому, что мисс Рейли принесла запись мне. Вот она — эта запись, Бад. Так как вы теперь считаете, должна я была послать за вами?

— Конечно, — прошептал он. — Конечно

— Что же мне делать? — спросила Шэрэн.

— Делайте свое дело, — ответил Бад. Губы его сжались в жесткую бескровную линию.

— Вот вызов на обследование, — голос Шэрэн звучал беспристрастно, но вручившие заранее приготовленную повестку руки дрожали. — Я не вижу необходимости назначать вам сопровождающего на то время, пока вы соберете вещи. А Адамсона я уведомлю о том, что он становится временно исполняющим обязанности главы проекта до вашего возвращения или замены.

Бад взял повестку и, не говоря ни слова, вышел из кабинета. Как только дверь за ним тихо закрылась, она, сразу сгорбившись, уткнулась в сгиб локтя, другой рукой в отчаянии замолотила по столу.

Бад Лэйн прошел из больничной гостиной в свою палату, находившуюся в конце коридора. На нем был выданный ему здесь купальный халат без пояса и пластиковые босоножки. Он лег на постель и попытался почитать журнал, захваченный им в гостиной. Это оказался дайджест с новостями, который, судя по всему, не обещал ничего, кроме пустословных нелепостей.

«Новая подводная лодка Морских сил успешно выдерживает давление в самых глубоких местах Тихого океана».

«Меллоу Нунэн, видеозвезда с восхитительными кремовыми волосами, сажает гелиоцикл на наблюдательной площадке нового небоскреба Стэнси Билдинг и, улыбаясь, выплачивает дорожной полиции штраф в сорок долларов».

«После тщательных исследований русские доказали, что впервые человек начал ходить выпрямившись в местности, расположенной в четырнадцати милях восточнее бывшего Сталинграда».

«У девочек-подростков новая причуда: они бреют головы наголо и окрашивают их в зеленый цвет. Встречаясь на улице, они сбрасывают туфли и „здороваются за руки ногами“.

«Музыкант из Мемфиса размозжил подружке голову своим инструментом — басовой трубой».

«Вдова из города Виктория, штат Техас, заявляет, что получает мысленные сообщения от давно умершего Валентино».

«Экс-убийца из Джорджии заявляет, что был „одержим бесами“, обвиняя тещу в том, что она его сглазила».

«Вынесено судебное постановление против дальнейшего использования новых щелевых машин „Рено“, которые за плату в пятьдесят долларов выдают документы о разводе».

«Врачи не в состоянии вывести из транса девятилетних близнецов, проживающих в Дейтоне. Транс был вызван непрерывным торчание перед видеоэкраном в течение сорока одного часа».

«Обман при голосовании в Северной Дакоте… информативные круги предъявили обвинение… рисковый корабль утонул… невеста оставляет третий класс… невероятное убийство… направляет автомобиль в покупателей… выпрыгнул с восемьдесят третьего этажа… священнослужитель поджег церковь… платья на четыре дюйма короче в следующем году… узда против… ненависть… страх… гнев… зависть… похоть…»

Бад лег на спину. Журнал выскользнул из руки, упав на пол с сухим стуком, как существо с омертвевшими крыльями. В мире — сплошное безумие. Безумие похоронным звоном колотилось в его мозгу, словно огромный треснувший колокол, раскачиваемый неведомыми ветрами в заброшенной колокольне. Бад сжал кулаки, зажмурился и вдруг ощутил, что его душа — это затухающая коллапсирующая точка уверенности в ставшем чужим теле, в теле, состоящем из переплетенных нервов, мышечных волокон и изрезанного извилинами мозга. Он понял, что любая идея, касающаяся плана или порядка в этом мире, — чистая иллюзия, что человек — это крошечное существо, связанное по рукам и ногам беспощадными инстинктами, которое может только глядеть на звезды, но никогда не достигнет их. Где-то на грани сознания ему казалось, что он стоит на краю изломанного утеса и вот-вот сорвется в темную пропасть. Так легко упасть, свалиться с воплем вниз, с таким осязаемым и вселенским воплем, кажущимся гладкой серебряной колонной, хитроумно вставленной в горло. Он падал бы с закотившимися от ужаса зрачками, с затяжной мучительной судорогой, которая…

На кровать кто-то сел. Бад открыл глаза. На краю постели сидела маленькая блондинка — сиделка из гостиной. Жесткий накрахмаленный халатик на ней, казалось, дерзко жил собственной жизнью, нежное тело внутри него как будто отдергивалось от него при каждом соприкосновении с жестким материалом. Под полупрозрачной кожей на висках ажурным рисунком пульсировали вены. А глаза девушки казались иссиня фиолетовыми стеклянными бусинами с витрины мишуры для театральных костюмов.

— Так плохо, Бад Лэйн? — поинтересовалась она. Бад нахмурился. Сиделкам не полагалось сидеть на постелях пациентов. Медсестрам не положено разговаривать с такой фамильярностью. Может быть, в психиатрических заведениях медсестрам оказывают снисхождение при нарушении жестких правил, неукоснительно соблюдаемых медперсоналом при лечении обычных травм.

— Может мне станцевать балетный танец, чтобы показать, какой я веселый? — огрызнулся Бад.

— Он мне рассказывал о вас. Я подумала, что надо бы взглянуть, пока он не вытащил вас отсюда. Конечно, он может этого не одобрить.

— О ком вы говорите, сестра? И что он вам рассказывал, кто бы он ни был?

— Сестра — слишком официально. Меня зовут Лиза.

— Очень странное имя. Да и сами вы странная девушка. Я не вполне вас понимаю.

— Я и не рассчитывала, что вы будете все понимать Бад Лэйн. В действительности же я говорила о Роле, моем брате, если вам это имя что-то говорит. О Роле Кинсоне.

Лэйн сел, его лицо пылало от гнева.

— Сестра, я еще не зашел так далеко, чтобы участвовать в любом заумном эксперименте. Возвращайтесь к Шэрэн и скажите ей, что это не работает. Я еще не выжил из ума.

Сиделка склонила золотую головку на плечо и улыбнулась.

— А мне нравится, когда вы сердитесь, Бад Лэйн. Вы становитесь таким свирепым! Между прочим, Рол очень сожалеет, что впутал вас в эту неприятность, слишком поспешно вступив с вами в контакт. Сейчас он пытается исправить положение. Бедняжка Рол! Он считает что вы существуете на самом деле. Вы, люди, находитесь все как один во власти навязчивой идеи, будто вы существуете на самом деле. От этого становится скучно. Надоело!

Бад уставился на нее,

— Сестра, — с расстановкой сказал он. — Вот вам Дружеский совет от пациента. Почему бы вам не пойти к доктору Инли и попросить ее провести стандартную серию тестов. Понимаете, если кто-либо слишком долго имеет дело с психическими больными, иногда случается…

Смех ее был заразителен и удивительно нормален.

— Господи! Так торжественно и доброжелательно! Через минуту вы будете гладить меня по головке и целовать в лобик.

— Если предполагается, что такое обращение должно помочь мне, сестра, я..,

— Послушайте меня, — сиделка посерьезнела, —так как это меня касается. Вы являетесь частью неприятного и довольно скучного сна. Но Рол, кажется, получает некоторую долю развлечений, одурачивая себя вами. Мне хотелось взглянуть, как вы выглядите. Кажется, вы произвели на него сильное впечатление. Но не на меня. Я…

В распахнутой двери появилась приземистая женщина в белом халате.

— Андерсон! — удивилась она. — Что все это означает? Семнадцатый номер сигналит уже целых десять минут. А я всюду вас разыскиваю. И вам следовало бы это знать, а не рассиживаться на постели пациента. Извините за произошедшее, доктор Лэйн, но…

Маленькая белокурая сиделка важно подмигнула своей начальнице, потом передвинулась к изголовью, обняла Бада за шею мягкими руками и крепко и жарко поцеловала в губы. У начальницы отвисла челюсть.

Белокурая сиделочка выпрямилась. На ее лице стало медленно проступать выражение ужаса. Она вскочила на ноги, прижав до хруста в суставах руки к груди.

— Я требую объяснений, — с угрозой в голосе произнесла старшая сестра.

— Я… я… — две слезинки выкатились из уголков глаз и потекли по щекам. Сиделка отпрянула от кровати.

— Я полагаю, что Лиза немного не в себе, — сказал Бад умиротворенно.

— Ее зовут Элионор, — резко поправила старшая сестра.

Сиделка повернулась и убежала.

— Вот еще беда, — вздохнула старшая сестра. У меня и так не хватает рабочих рук, а теперь я буду вынуждена отправить девочку на проверку. С этими словами она удалилась из палаты.

Шэрэн уставилась на майора Либера. Голос его оставался таким же спокойным, чуточку шутливым; выражение лица было доброжелательным, а агатовые глаза выражали твердость. Но его слова звучали, как отдаленный гром.

— Если это что-то вроде глупой шутки, майор…

— Я опять начну сначала, доктор Инли. Я совершил ошибку. И вы тоже. Меня зовут Рол Кинсон. В этот момент я использую тело человека по фамилии Либер. Не так уже трудно допустить это в качестве основной предпосылки. Чуть раньше я использовал тело Лэйна и послал ему сообщение. И вы, и Лэйн, очевидно, пришли к заключению, что Лэйн психически нездоров.

— Я полагаю, майор Либер, генералу Сэчсону очень понравилось бы, если Лэйна и меня отстранят от проекта. Мне лично безразлично, каким образом вы постараетесь меня устранить, но…

— Пожалуйста, доктор Инли, выслушайте меня. Должен же найтись какой-то тест, который убедит вас. Вас устроит, если я повторю сообщение, которое я оставил для Лэйна…

— Бесс Рейли могла пересказать вам это сообщение. — Не знаю, о ком вы говорите, но давайте вы ее пригасите и расспросите.

Бесс Рейли пришла через несколько минут. Она оказалась очень высокой, угловатой и на первый взгляд не особо привлекательной девушкой. Но глаза Бесс цвета морской волны, оттененные длинными ресницами, отличались необыкновенной выразительностью.

— Бесс, вы с кем-нибудь говорили о ленте с записью диктовки доктора Лэйна?

Бесс чуть-чуть приподняла подбородок.

— Вы же велели мне никому не рассказывать о записи. И я никому не рассказывала. Я не такая…

— Вы разговаривали сегодня с майором Либером?

— Я увидела его впервые только вчера. И еще ни разу с ним не разговаривала.

Шэрэн долго изучающе смотрела на девушку. Наконец, она произнесла:

— Спасибо, Бесс. Можете идти.

Когда дверь за девушкой закрылась, Шэрэн повернулась к майору.

— А теперь расскажите мне, что содержала запись. Либер повторил запись. В двух местах он незначительно изменял структуру предложений, но в остальном все было повторено совершенно дословно. Либер держался спокойно и уверенно, и это тревожило Шэрэн.

— Майор, — обратилась она, — или Рол Кинсон, или кто вы ни есть… я… все это нечто такое, во что я не могу заставить себя поверить. Я не могу поверить в идею овладения другими людьми. В идею прибытия с некой чужой планеты. Известны и зарегистрированы случаи, когда люди читали содержание писем в запечатанных конвертах. Вы справитесь с подобным заданием лучше.

— Бад Лэйн должен вернуться к руководству проектом. Я вынужден напугать вас, доктор Инли. Но это будет самым лучшим доказательством, которое я могу вам предоставить. Не пытаясь объяснить, как я это сделаю, я покину мозг этого человека и войду в ваш. В процессе перехода, майор Либер полностью обретет собственное сознание. Но он ничего не запомнит о том, что с ним происходило. Чтобы отделаться от него, я использую ваш голос.

Вымученная улыбка Шэрэн ничем не уступала изображениям улыбок на полотнах авангардистов.

— Ох, ну же!

Надежно опершись ладонями на прохладную столешницу, Шэрэн приготовилась к вторжению. От одной лишь мысли, несмотря на всю ее абсурдность, ее охватило странное ощущение стыда, будто бы вторжение чужого сознания в ее мозг было любой физической близости. Мозг был ее храмом, прибежищем, укромным пристанищем тайных мыслей, и подчас эти мысли были настолько свободными и раскрепощенными, что могли смутить любого, не разбирающегося в области психиатрии человека. Выставить напоказ эти тайные уголки… все равно, что пройтись голой по улицам города.

Шэрэн увидела, как на лице Либера появилось выражение потрясения, как он сконфуженно окинул взглядом кабинет, как он смущенно прикрыл рот тыльной стороной ладони. Дальше у нее уже не было времени наблюдать за Либером. Она ощутила, как невидимые щупальца зондируют ее мозг. Она почувствовала их мягкое прикосновение и попыталась сопротивляться. Выплыли воспоминания о давно ушедших днях. В сознании возник слякотный день в северном городке. Шэрэн играла около водосточной канавки вместе с мальчиком из соседней квартиры. Вода от тающего снега быстро сбегала по склону. Они с мальчиком сооружали плотину из снега, чтобы задержать поток. Но ничего не получалось. Вода обтекала края снежной дамбы, просачивалась сквозь нее, с неуклонной неизбежностью вытекая из запруды.

Сознание Шэрэн отступало и отступало в поисках последнего места защиты. Внезапно возникло чувство полного присутствия в ее мозге чужой сущности, подстраивающейся к ее нервной системе и устраивающейся поудобнее, как обычно, устраивается поспать собака.

Она не успела еще осознать, что с ней происходит, как без ее участия губы задвигались: значение слов проникало в ее сознание одновременно с их произнесением.

— Здесь очень палящее солнце, майор. Оно вызвало легкое головокружение. Попейте сегодня побольше воды и попринимайте таблетки соли. Можете запастись ими в аптеке. Избегайте солнца, и завтра утром вы будете в полном порядке.

— А-а… спасибо, — выдавил из себя Либер.

В дверях он остановился, с изумленным выражением оглянулся, недоуменно покачал головой и удалился.

В сознании Шэрэн возникла мысль. Она не прозвучала внутри мозга, она не была выражена словами, но тем не менее при ее появлении образовались соответствующие слова.

— Теперь вы поняли? Теперь вы верите? Я ослабляю контроль, а вы, чтобы общаться со мной, говорите вслух.

— Я сошла с ума!

— Все так думают, Нет, вы не безумны, Шэрэн. Следите за своей рукой.

Она посмотрела на руку. Рука потянулась к блокноту, и вопреки воле написала имя «Шэрэн». Комната замерцала, померкла и все исчезло. Как только зрение вернулось, Шэрэн увидела под своим именем еще одно слово. По крайней мере, она так решила что это слово.

— Да, это слово, Шэрэн. Это ваше имя, но на моем языке. Мне пришлось оттеснить ваше сознание далеко за порог осознания, чтобы написать его.

Слово было написано более отчетливо, чем ее собственные каракули. В то же время, оно напоминало арабские письмена, написанные курсивом, и не имело ничего общего с ее почерком.

— Безумна, безумна, безумна, — громко произнесла Шэрэн.

— Я найду ваши мысли и вашу веру. Я узнаю все, что нужно, чтобы познать вас, Шэрэн.

— Нет, — возразила она.

Чужая воля осадила ее и крошечные мягкие гребни начали прочесывать все уголки ее мозга. В ней возродились безнадежно перепутанные воспоминания о давних событиях. Музыка на похоронах матери. Выдержки из ее докторской диссертации. Настойчивые губы мужчины. Песня, которую она когда-то написала. Досада. Гордость за свою профессию. Еще несколько бесконечно длящихся минут, и она ощутила себя распластанной на огромном предметном стекле под объективом громадного…

— Теперь я знаю вас, Шэрэн. Я хорошо вас знаю. Теперь вы верите?

— Безумие.

Гнева больше не было. Появилось терпеливое смирение. Потом затухло сознание. Оно ушло… медленно замерло, как едва слышная песня в прохладных сумерках лета.

Она осталась одна. Открыв ящик стола, она взяла там узкий листок бумаги, такой же, как она давала Баду Лэйну и начала заполнять. Фамилия и имя. Симптомы. Предварительный диагноз. Прогноз.

Открылась дверь и вошел Джерри Дилэйн, молодой доктор-фармацевт. Шэрэн нахмурилась и довольно резко обратилась к нему:

— Разве у нас принято входить без стука, доктор Дилэйн?

Не обращая внимания на ее слова, доктор сел напротив.

— Я же говорил вам, что оставлю мозг Либера и войду в ваш. Я так и сделал. Конечно, вы можете назвать меня фантазией, которая представляется вашему большому мозгу, поэтому я постараюсь дать вам физическое доказательство, — он подвинул к себе диктофон и заговорил, повернувшись к микрофону:

— Фантазии не могут записывать свои слова, Шэрэн. В глазах у Шэрэн все потемнело; осталось только светлое пятно вокруг улыбающегося рта доктора, которое приближалось к ней, стремительно увеличиваясь в размерах, а потом эта улыбка, как будто потянула ее по ревущему туннелю к белым ровным зубам, к убийственно красным губам…

Она очнулась на кожаной кушетке: доктор стоял на коленях около нее. К левой стороне ее лба он прижимал мокрый компресс. В его глазах притаилось беспокойство.

— Что…

— Вы потеряли сознание и упали. И ударились о ребро стола.

Шэрэн нахмурилась.

— Я… я думаю, что больна, Джерри. У меня странные мысли… иллюзии…

Доктор прервал ее слова, приложив к губам палец.

— Шэрэн, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы поверили мне, я Рол Кинсон. Вы должны мне поверить.

Шэрэн пристально взглянула на него. Неторопливо отодвинула его руку от своего лба. Встала и, слегка пошатываясь, подошла к столу. Включила диктофон, перемотав предварительно часть записи назад. Невыразительный голос произнес:

— Фантазии не могут записывать свои слова, Шэрэн. Шэрэн всем корпусом повернулась к доктору и безжизненна сказала:

— Теперь я вам верю. И выбора нет, правда? Совсем никакого выбора.

— Никакого. Освободите Бада Лэйна. Приведите его сюда. Мы поговорим втроем.

Они уселись в ожидании Бада Лэйна. Рол взглянул на Шэрэн и тихо проронил:

— Странно, странно.

— Вам ли употреблять это слово.

— Я думал о вашем мозге, Шэрэн. Обычно я избегал вмешиваться в умы женщин. Все они имеют изменчивый, расплывчатый, подчиняющийся интуитивным порывам образ мышления. Но не ваш мозг, Шэрэн. Каждая грань и фаза его деятельности кажутся мне… м-м… знакомыми. Как будто я всегда знал вас. Как будто каждая ваша эмоциональная реакция на любую ситуацию является женской параллелью моих реакций.

— Знаете ли, — она отвела взгляд, — вы не оставили мне личной уединенности.

— А разве нужна уединенность? Я знаю мир, в котором не употребляют слова. Где мужчина и женщина при совокуплении могут при желании входить друг в друга и сознаниями. Вот тогда у них наступает настоящая близость, Шэрэн. В вашем уме я нашел… еще одну причину моей уверенности в том, что проект будет успешно завершен.

Щеки ее жарко запылали, и она ощутила досаду.

— Это что-то новое в клеймении, — кисло сказала она. — Может быть, вы соизволите снять с меня заодно и отпечатки пальцев?

Вошла Бесс Рейли. Она захлопнула дверь, зевнула и присела на край стола. Послала ухмылку Джерри и лениво произнесла:

— Скоро закончится время сна, Рол. Не скажу, что мне жаль этого. Ты, мне кажется, не слишком-то забавляешься в своих грезах, правда? Мне пришлось поменять тел сорок, пока я снова нашла тебя.

— Несколько минут назад я почувствовал тебя где-то рядом, — ответил Рол, поворачиваясь к Шэрэн. — Представляю мою сестру, Лизу Кинсон.

Шэрэн отсутствующе посмотрела на знакомое лицо Бесс Рейли. Бесс уставилась на Шэрэн и спросила,

— А она тебе верит, Рол?

— Да, верит.

— Как забавно чувствовать, что одна из них понимает, кто мы такие. Со мной такого еще не бывало. Как-то я, дурачась, попуталась убедить мужчину в том, кто я, завладев телом его супруги. Потребовалось всего полтора часа, чтобы он чокнулся. С тех пор я не повторяла таких попыток. До сегодняшнего дня. Я завладела маленькой белокурой сиделкой и попыталась представиться вашему другу Баду Лэйну. Он малость сконфузился… Вы что, все под угрозой рехнуться, женщина?

— Да, — ответила Шэрэн, — если такое состояние продлится долго.

— Не принимайте все это близко к сердцу, — захохотала Бесс.

В кабинет неторопливо вошел Бад Лэйн и закрыл за собой дверь. Он серьезно посмотрел на Джерри Дилэйна и Бесс Рейли и обратился к Шэрэн.

— Вы посылали за мной?

— Это я, ваш старый друг Лиза, — заговорила Бесс. — А что стала делать сиделочка, когда я выскользнула из нее?

Шэрэн увидела, как кровь отхлынула от лица Бада и торопливо сказала:

— Бад, мы были неправы. Только поверьте мне. Они мне доказали. Я знаю, это невозможно, но это — правда. Я полагаю, это какой-то вид далеко простирающегося гипноза. Здесь присутствует Рол Кинсон. Он… он пользуется телом Джерри Дилэйна. Он хочет поговорить с нами. А его сестра Лиза… она в теле Бесс. Джерри и Бесс не будут помнить о том, что случилось. Так вот, запись, которую вы делали ночью, — правда, Бад. Какое-то время я думала, что сошла с ума, но потом поняла, что все это правда.

Бад Лэйн тяжело рухнул в кресло и закрыл глаза руками. Никто не решался заговорить. Наконец, Бад поднял холодный, спокойный взгляд и устремил его на Джерри.

— Так о каких испытаниях вы хотите рассказать? Отчетливо произнося слова и иногда замолкая, Рол

Кинсон рассказал о Наблюдателях, о Лидерах, переселениях, о машинах для грез, и об извращении через пятьдесят веков того, что некогда было логическим планом. Он рассказал об основном Законе, который веками правил всеми грезящими.

Все это время Бесс сидела на краешке стола со скучающим видом.

— Итак, — глухо сказал Бад, опустив взгляд на побелевшие косточки сжатых в кулак пальцев, — если вам можно верить, вы нам объяснили, почему, при наличии самой высокой технологии любые попытки завоевать дальний космос, становились жалкими неудачами.

Ответа не было. Бад поднял глаза. Посреди комнаты, недоуменно озираясь, стоял Джерри Дилэйн.

— Что я здесь делаю? Как я сюда попала? Бесс быстро соскользнула со стола.

— Вы меня вызывали, доктор Инли? — спросила она охрипшим испуганным голосом.

— Совещание окончено, ребятки, — Шэрэн заставила себя улыбаться. — Можете идти. Вы останетесь, Бад?

Джерри и Бесс покинули кабинет.

— Мы сошли с ума? — спросил Бад.

— Бад, такие явления, как разделенные иллюзии, совместные фантазии не существуют, — устало сказала Шэрэн. — Либо вы все еще находитесь в психике и это происходит в вашем уме… либо я полностью рехнулась и только воображаю вас здесь. Или, что кажется самым трудным из всего… то, что это правда, — она остановилась на мгновение. — Черт побери, Бад! Если я начинаю подходить с умом ко всему происходящему, то сразу же чувствую, что мой ум слишком мал и ограничен, чтобы охватить все это. Но попытайся… только попытайся… проглотить эти басни о чужих мирах, Лидерах, переселениях. Нет, это пустое дело. У меня есть лучшая идея.

— Буду рад послушать.

— Саботаж. Новая и очень хитрая разновидность. Некоторые из наших друзей на другой стороне земного шара сумели развить технику гипноза до новых уровней воздействия. Может быть, они пользуются чем-то вроде механических усилителей. Они постараются дискредитировать нас, если не сумеют свести с ума. Это именно так.

— Если их техника настолько хороша, — нахмурился Лэйн, — зачем действовать таким сложным путем. Не проще ли было бы завладеть Адамсоном, Биллом Конэлом и еще несколькими специалистами на ключевых постах и заставить их потратить по несколько часов на разрушение «Битти-1».

— Ты забыл. Они уже овладели Биллом Конэлом. Это дало им несколько месяцев отсрочки. Сейчас они экспериментируют. Может быть, они постараются внушить нам оставить это место и уехать в другую страну. Разве можно сказать, что у них на уме? Бад, тот, кто называет себя Ролом Кинсоном, предупреждал меня, что собирается войти в мой мозг. И после этого вошел. Это… это было так унизительно и ужасно. Нам нужно войти в контакт с нашими людьми, которые могут знать что-нибудь об этом. Может быть, с кем-то из эсперов[7]. А потом есть еще Лурдорфф. Он проделывал с гипнозом удивительные штуки, осуществляя контроль над кровоизлиянием и тому подобное. Почему ты на меня так смотришь?

— Я просто пытаюсь представить, как ты разрешишь эту проблему, не оказавшись при первой же попытке в приемном пункте некоего воображаемого отделения шоковой терапии, Шэрэн.

Она медленно села: ноги у нее подкосились.

— Ты прав, — ответила она. — Нет никакой возможности предупредить людей. Ничего не получится.

Глава 10

Проходя по одному из нижних уровней, Лиза уви-

дела, как с подвижного спуска сошел Джод Олэн, заметил Лизу и быстро оглянулся. Она ускорила шаг, чтобы догнать

Олэна.

— У меня для вас кое-что есть, — окликнула она Джода. Он с подозрением посмотрел по сторонам.

— Все в порядке. Роль ушел на заброшенные уровни.

— Тогда пойдем.

Двигаясь впереди Лизы, он привел ее в свою квартиру. Когда он повернулся к ней, девушка уже сидела. Джод Олэн нахмурился. Почтительный житель дождался бы приглашения.

— Я ждал доклада, Лиза Кинсон.

— Рол верит мне. Возможно, даже слишком. Мне от этого не по себе.

— Помни, что это для его же добра.

— Мне приходится притворяться, будто я раскаиваюсь за все те разрушения, которые я причинила в мирах грез всем этим ужасным человечкам, которых он считает по-настоящему живыми.

Раздражение, вызванное поведением Лизы, улетучилось.

— Очень хорошо, дитя! И ты разделила его грезы?

— Да. Рол рассказал, как он разыскал строительство космического корабля, путем исследования мозга некоего полковника в Вашингтоне, и объяснил мне, как найти строительство. Мы встретились там в телах-носителях. Рол, по-моему, очень гордится людьми, работающими над проектом. Он хочет защитить строительство от… нас. Не так давно один из нас, скорее всего случайно, нанес строительству урон. Он заставил специалиста поломать ценное оборудование. Рол не хочет, чтобы такое повторилось.

— Как же он рассчитывает это предотвратить?

— Он рассказал двоим людям грез о Наблюдателях, и ему удалось доказать, что мы существуем.

— Это же парадокс! — от изумления у Джода Олэна перехватило дыхание. — Убедить кого-то несуществующего о существовании настоящей проекции! Многие из нас развлекались, пытаясь рассказать людям грез о Наблюдателях. Все эти люди неизменно сходили с ума.

— А эти двое не рехнулись. Наверное, потому что женщина — эксперт по безумиям, а мужчина… он очень крепок духовно.

Джод Олэн внимательно посмотрел на Лизу.

— Не попадись в ловушку, в которую попался твой брат. Когда ты говорила о мужчине, у тебя был такой вид, будто ты веришь, что он настоящий. А он всего лишь выдумка машины для грез. Ты это знаешь.

— Но тогда, Джод Олэн, разве не бессмысленно разрушать то, что строится всего лишь в грезах?

— Нет, не бессмысленно. Таков Закон. Закон не может быть бессмысленным. Нелепо обсуждать Закон. Ну ладно, продолжай. Расскажи о месторасположении; я организую группу, и мы полностью разгромим строительство.

— Ну нет, — улыбаясь, возразила Лиза. — Вы испортите мне всю игру. А мне она начинает нравится. Так что. спасибо. Я оставляю это удовольствие себе.

— Я могу превратить просьбу в приказ.

— А я ослушаюсь приказа, вы выбросите меня из этого мира и, скорее всего, никогда не найдете место расположения строительства.

Джод Олэн на несколько минут погрузился в раздумье.

— Конечно, лучше всего было бы действовать группой. Тогда мы в грезах убили бы всех существ, обладающих самыми высокими познаниями, и этим уменьшили бы опасность возникновения нового космического проекта.

— Нет! — резко воскликнула Лиза, сама изумившись страстности своего возражения, глаза ее расширились и она зажала рот рукой.

— Теперь я понимаю, — утешающе сказал Джод Олэн. — Привлекательность одного существа из грез покорила тебя и ты не желаешь, чтобы тебя лишили развлечения. Ну что ж, ладно. Но только удостоверься, что разрушение будет полным. Потом мне доложишь.

Когда она была уже у дверей, Олэн снова заговорил. Лиза выжидающе повернулась к нему лицом.

— Через несколько дней, дорогая, тебя разыщет Рид Толлет. Я. приказал ему. Он один из самых благорасположенных к тебе, но он нуждается в поощрении.

— Он слабосильный дурак, — выпалила Лиза. Разве вы забыли о своем обещании, Джод Олэн? Если я буду делать, как вы говорите, вы не будете принуждать меня к таким..,

— Никто тебя не принуждает. Это только совет. Лиза ушла, не ответив Джоду. Ее охватило необъяснимое беспокойство. Девушка дошла до коридора, в который выходили двери маленьких комнат для игр и задержалась у двери одной из них. Три женщины, такие молоденькие, что на их головах еще не исчезли остатки седеньких жалких, словно присыпанных пылью, волос, со смехом и визгом гонялись за коренастым и проворным пожилым мужчиной, который с кошачьей ловкостью от них увертывался. Он широко улыбался. Лиза сразу разгадала его игру. Он проявлял благосклонность к одной из женщин и стремился быть пойманным ею. Наконец, она схватила его и проворно расстегнула пряжку тоги на его плече. Проигравшие женщины, огорченные своим поражением, покинули комнату, оставляя пару наедине. Лиза тоже отвернулась и пошла дальше. Она невольно дотронулась до губ, вспомнив о тяжелых, крепких и загорелых мужских руках, резко выделявшихся на белизне больничной койки.

Несколько следующих комнат пустовали. А в зале со светоуправлением кто-то развлекался. Смешанная группа Наблюдателей исполняла стилизованный танец, настроив освещение на кроваво-красный цвет. Танец был медленным, изобилующим множеством точно рассчитанных пауз. Лиза хотела было присоединиться, но какое-то необьяснимое чувство подсказало ей, что, присоединившись к танцующим, она может внести напряженность и лишить некоторых танцоров удовольствия.

Беспокойство росло в ней, как неумолимо распространяющееся гонение. На следующем уровне она услышала плач малышей и решила посмотреть на них. Ей и раньше доставляло удовольствие наблюдать за их неуверенными движениями. Она смотрела на младенцев, и их личики казались множеством нулей, ничего не выражающих овалов безымянности.

Она поднялась к давно неработающим эскалаторам и пошла наверх. Пройдя полдороги до двадцать первого уровня, Лиза присела, обняв коленки и сжавшись в комочек, как маленький беззащитный ребенок. Она уткнула лицо в ладошки и заплакала. И никто не сумел бы объяснить почему она плачет.

Глава 11

Бад Лэйн услышал, что кто-то его зовет и обернулся пытаясь его догнать, наискосок через улицу от клубной столовой широкими шагами торопился майор Либер. На губах майора как приклеенная, цвела неподвижная улыбка, но глаза пылали гневом.

— Надеюсь, у вас найдется минута, доктор Лэйн?

— Боюсь, майор, не больше, чем минута. Что у вас?

— Согласно записям, доктор Лэйн, проверка моей лояльности оказалась на высоте. А мои мозговые волны пробрались через все ученоведьмовские премудрости доктора Инли. Так зачем же эти две тени, которые прицепились ко мне? — майор ткнул большим пальцем через плечо в направлении двух охранников, стоявших в нескольких шагах за ним и явно чувствующих себя не в своей тарелке.

— Эти люди прикреплены к вам в соответствии с новыми оперативными инструкциями, майор.

— Если вы думаете, что сможете выжить меня отсюда, создавая мне неудобства, чтобы…

— Майор, мне наплевать на ваш тон и мне нечего сказать о ваших наблюдательных способностях. Все служащие, имеющие доступ в производственные зоны и зоны лабораторий, должны подчиняться новым порядкам. Вы заметили, у меня тоже есть охрана. Мы находимся в критической фазе. Если вас вдруг охватит безумие, вас тут же свяжут и придержат в таком состоянии до проверки. То же сделают и со мной. Фактически, вам даже легче, чем мне. Мне приходится еще и следить за охраной в то время, как она следит за мной. Мы используем такой метод как защиту против любого… временного безумия, для заблаговременного выявления которого у доктора Инли нет надлежащих тестов.

— Вы увидите, как я отделаюсь от этих мальчиков!

— Майор, покиньте территорию строительства. Либер провел пальцем по подбородку.

— Послушайте, док. Я знаю, что вы не получали подкрепления. Так откуда взялась дополнительная охрана?

— Из рабочих и служащих других профессий.

— И это разве не замедляет работы?

— Да, это так.

— У вас и так уже куча неприятностей из-за того, что вы здорово отстали от графика, доктор Лэйн. Не кажется ли вам странным именно сейчас еще больше замедлять темпы работ?

Какое-то мгновение Бад пытался представить, что почувствовали бы его костяшки пальцев, коснувшись темненьких армейских усов и полных губ майора. Зрелище майора Либера, сидящего задом на мостовой, доставило бы ему огромное удовольствие.

— Можете доложить об этом новшестве генералу Сэч-сону, майор. Можете сказать ему, что, если ему хочется, то он может отменить это правило безопасности. Но это может быть сделано лишь при наличии письменного приказа. Тогда, если кто-либо еще наделает столько же бед, как Конэл, или еще больше, вся вина ляжет на его плечи.

— Я думаю, док, старик не слишком-то расстроится. Он прикидывал, что через максимум шестьдесят дней здесь не останется никого, кроме комиссии по пригодности и утилизации имущества, отмечающей мелом все, что подлежит сохранению.

— Не думаю, что вам следовало это говорить, майор Либер, — тихо произнес Бад. — Не особенно обдуманный шаг.

Он внимательно смотрел на Либера и видел, как быстро прокручиваются смазанные колесики в мозгу Либера. Тот улыбнулся самой чарующей из своих улыбок.

— О черт, док. Не обращайте внимания. Я просто сорвался, потому что эти двое, хвостом пристроившиеся ко мне, испортили операцию, связанную с инструктажем.

— Либер, я не рассчитываю на вашу верность, но хочу надеяться хотя бы, на разумное сотрудничество.

— Тогда я приношу свои извинения. Я пристраивался к маленькой белокурой пышечке, которая работает на компьютере в химической лаборатории, но ничего не мог сделать… из головы не выходили эти два парня, выглядывающие из-за моего плеча.

— Значит, уведите ее из зоны, Либер. Заявив по возвращении о своем прибытии в воротах, вам придется лишь подождать, пока вам назначат новых охранников.

Ребром подошвы Либер нагреб немного пыли.

Благородный совет, док. Не составите ли вы мне компанию — пропустим быстренько по одной?

Спасибо, но на это у меня нет времени.

Ладно, надо думать, мне тоже не очень хочется, чтобы эти парни составляли мне компанию на моем личном совещании. Значит, лучше забрать ее из зоны да, док?

— Только так, иначе вас будет четверо. Нет, пятеро, если вы добавите охрану, назначенную ей. Женскую охрану.

Либер пожал плечами, шутливо отдал честь и небрежной походкой зашагал прочь.

Бад Лэйн вошел в клубную столовую и занял один из столиков у стены, где никто не смог бы нарушить его одиночество. Он уже подносил к губам стакан томатного сока, как вдруг ощутил уже знакомое давление в мозгу. Бад не стал противодействовать вторжению, но на несколько секунд придержал стакан и лишь потом продолжил движение. Ощущение в мозгу напомнило ему о времени первых лабораторных работ в колледже. Ему вспомнился жаркий полдень, когда он смотрел в микроскоп, тщательно настраивая стереоскопическое изображение, пока ему не показалось, что крошечные существа в капле воды прыгают на него. Посредине плавало существо с бахромой длинных ресничек. Оно неторопливо обволокло шарообразный организм меньшего размера, и Бад наблюдал, как оно сливается с жертвой, усваивая ее. Он надолго запомнил безмолвную микроскопическую жестокость, инстинктивную безжалостность этой борьбы.

И вот теперь, в то время, как он спокойно попивает томатный сок, его мозг медленно поглощается чужим сознанием. Бад поставил стакан на блюдце. Для посторонних он оставался доктором Бадом Лэйном — боссом, главой, «стариком». Но сам он понимал, что в отношении свободы воли — он уже не Бад Лэйн.

Чужое сознание быстро вплелось в структуру его мозга, почти как челнок, снующий туда-обратно в ткацком станке. Бад чувствовал ощупывание своих мыслей и впервые познакомился с восприятием мыслей чужого сознания. Мысли были такими четкими словно их нашептывали на ухо.

— Нет, Бад Лэйн, Нет. Вы с Шэрэн пришли к неверному заключению. Мы не с этой планеты. И мы не результат воздействия хитроумного устройства для одурачивания вас. Мы дружественны вашим целям. Я рад видеть, что вы вняли нашим предупреждениям и предприняли меры. Пожалуйста, втолкуйте всем своим доверенным людям, что они должны действовать очень быстро при самом малейшем подозрении. Любая ничтожная странность, неожиданное слово или движение должно стать основанием решительных действий — немедленно хватайте подозреваемого. Промедление может быть фатальным.

Бад постарался четко сформулировать свои мысли, мысленно обдумывая каждое слово, мысленно подчеркивая каждый слог:

— Как мы можем узнать, что вы дружественны?

— Вы не сможете этого узнать. Доказать это вам мы не в силах. Все, что я могу сказать, это то, что двенадцать тысяч лет назад наши общие предки жили на одной планете. Я рассказал вам о Замысле. Замысел потерпел неудачу, потому что люди в моем мире забыли истинную цель своих обязанностей. Один мир, Марит, погряз в грубой жестокости; другой мир, Ормазд, нашел ключ к поискам счастья на собственной планете. Мы же вырождаемся и приходим в упадок. В вашем проекте — вся надежда человечества.

— Каковы ваши мотивы?

Некоторое время в сознании сохранялось молчание. Но вот вновь возникли мысли:

— Если быть с вами, Бад Лэйн, честным, то я должен назвать скуку, жажду изменений, желание совершать важные дела. А теперь появилась еще одна причина.

— Какая?

— В эмоциональную структуру сознаний вплелась ниточка сопереживания, — Бад Лэйн смутился, он почувствовал, как к шее и щекам прихлынула горячая кровь.

— Я хочу иметь возможность встретиться с Шэрэн лицом к лицу. Я хочу коснуться ее руки своей рукой, а не рукой того, в кого я мог бы вселиться.

Мысли торопливо перенеслись на другие темы.

— Меня интересует, нет ли путей, которыми я мог бы оказать вам техническую помощь. Мне непонятны формулы, обосновывающие принцип действия вашего корабля. Я знаю только, что передвижение основано на чередовании темпоральных систем отсчетов. Это то уравнение, которое было применено в наших кораблях много лет назад. Как я уже говорил, шесть таких кораблей стоят за стенами нашего мира. Я нашел микрокнигу по управлению, но ее содержание мне недоступно. Я могу вспомнить монтажные схемы, диаграммы, схемы пультов управления и, пользуясь вашей рукой, начертить их.

— У нас есть еще проблемы, которые мы еще как следует не обсосали. Вы могли бы помочь в этом.

— Что я должен искать?

— Способ, которым астронавигационные карты согласовывались с прыжком во времени. Наши астрономы, математики и физики полагают, что после совершения прыжка понадобится несколько недель, чтобы выполнить наблюдения и переориентировать корабль. Сейчас мы разрабатываем метод, который бы рассматривал прыжок во времени, как гипотетическую линию, проходящую в пространстве от начальной точки до новой темпоральной системы отсчета. Для ориентации корабля в новом положении, от координат этой гипотетической линии, использующих противопоставленные группы звезд как опорные точки отсчета, отнимаются первоначальные координаты. Вам все понятно?

— Да. Я посмотрю, смогу ли найти, как это делалось в прошлом.

К Баду вплотную подошел охранники поразительно быстро и крепко схватил его руку чуть выше локтя. Лицо охранника выражало почтение, но пальцы у него были словно из стали.

— Сэр, вы разговаривали вслух сами с собой. Чужое сознание в мозгу Бада сжалось, оставаясь только наблюдателем. Бад улыбнулся.

— Я доволен вашей бдительностью, Робинсон. Я отрабатываю некоторые выражения для диктовки важного письма, которое я должен написать после ленча.

Робинсон заколебался. Бад положил салфетку рядом с тарелкой.

— Я был бы рад пройтись в кабинет доктора Инли, Робинсон, но…

— Я думаю, так было бы лучше всего, сэр. Приказ очень строг.

Сильный захват причинял боль в руке, и когда Бад и охранник выходили из зала, вслед им поворачивались головы посетителей. За спиной он слышал перешептывание, но шепот смолк, как только они вышли за дверь и в глаза им, как позолоченный кулак, ударило солнце. Охранник к Бадом направились по улице прямо к лабораториям Шэрэн Инли.

И тут тревожно завыли сирены.

Бад вырвался из хватки Робинсона и, далеко выбрасывая длинные ноги, резко рванулся к центру связи, находившемуся в семидесяти метрах отсюда. Когда он пробегал через дверь, вой сирен перешел в жалобный стон. Человек у главного пульта, бледно-серый от напряжения, взглянул на Бада, включил настенный экран над пультом и прохрипел:

Это с корабля, сэр. Скорее! Его поднимают…

— Кто на связи? — требовательно спросил Бад, глядя на экран.

Шеллуонд, — в голосе отвечающего звенел металл. — Я на корабле. Только что на палубе Джи, около экранировочной оболочки, нашли мертвого охранника, уже остывшего, сэр.

— Кто это сделал?

— Мы пока не знаем, сэр… Корабль начинает трястись, сэр! Весь…

Диффузор громкоговорителя задребезжал и взвизгнул. Дежурный отключил динамик. И тогда стал слышен звук — голос корабля. Кто хоть раз слышал этот звук, никогда его не забудет. Бад Лэйн слышал его много раз.

Этот звук был похож на глухой раскат замолкающего за отдаленными холмами грома, на рев тысячи мужских голосов, нестройно тянущих одну ноту.

Это была песнь людей, пытающихся достичь звезд. Это была резонирующая ярость расщепления материи, едва сдерживаемая на грани взрыва. В Хиросиме это был один оглушительный удар бича судьбы, принесший человечеству новую эру. Сейчас это бич запрягли в надежную упряжь, с помощью которой им управляли, направляя туда, куда нужно.

Бад Лэйн повернулся и выскочил из комнаты. По дороге он врезался плечом в дверь и она сорвалась с петель. Но Бад не обратил внимания на боль в плече. Он выбежал на улицу и сжав кулаки, устремил взгляд на «Битти-1».

Громовые раскаты становились все громче. Языки голубовато-белого пламени лизали монтажные площадки вокруг стабилизаторов корабля. Лицо обдала волна жара, и Бад отвел глаза от невыносимого ослепительно блеска. Когда грохот двигателей заполнил все пространство, «Битти-1» уперся носом в маскировочный тент. Корабль начал подниматься. Он поднимался с болезненной медлительностью, с тяжеловесностью невообразимого доисторического животного. Медленно набирая скорость, он распорол тент облепивший его стрельчатый нос, оторвался от башен и, по мере соскальзывания тента по корпусу сжигал его яростным хвостовым пламенем. Теперь столб нестерпимо яркого голубовато-белого пламени был вдвое длиннее самого корабля, корабль стоял на этом столбе.

Основание одной из башен, размягченное жаром, просело, и башня стала плавно клониться к земле. Начало плавиться основание фермы подъемника, но ферма пока держалась. С верхней платформы упала крошечная обуглившаяся фигурка.

Белая, пышущая огнем, корма «Битти-1» поднялась на высоту, втрое превышающую высоту все еще стоящих башен. «Битти-1» набирал скорость, и рев пламени проходил октаву за октавой, становясь все выше и выше. Большой лоскут горящей ткани слетел вниз. За ним соскользнули остатки тента, освободив засверкавший, как зеркало на солнце, серебряный корпус корабля. И несмотря на отчаяние и ужас, заполнившие сердце чудовищное потрясение от катастрофы, Бад испытал невероятное чувство благоговения перед утонченной красотой корабля.

Из открытого верхнего люка вывалилась маленькая фигурка человека. Корабль поднимался с небольшим отклонением от перпендикуляра как будто из падающей башни и выпавшая фигурка, рассекая пронизанный солнечными лучами жаркий воздух, стремительно неслась к земле. Тело ударилось о почву—рабочий комбинезон треснул в нескольких местах — и, отскочив на полметра, распласталось железобетонной бесформенной массой. Басовый рев перешел в вой: «Битти-1» мерцал высоко в солнечных лучах и подымался все выше и выше, оставляя за собой инверсионный след. Потом корабль медленно наклонился, будто знал, что так и должно быть без двадцати стабилизирующих пластин Моха, которые еще не установили в реактивных двигателях А-6 и вычертил на невероятно голубом небе ярко-белую дугу, изящную параболу, прочерченную, как пером на разграфленной бумаге. Вой перешел в визг, от которого лопаются барабанные перепонки. Бад увидел вспышку и оценил расстояние до нее: где-то в пределах пятнадцати-двадцати миль к югу. Вспышка захватила полнеба; визг внезапно прекратился. Бада толкнуло воздушной волной. Почву затрясло, как при землетрясении, и, наконец, раздался оглушительный взрыв. Над строительством повисла пронзительная тишина. С юга поднималось грибовидное облако, а высоко в небе плыли остатки инверсионного следа.

Бад Лэйн сделал два шага к обочине, сел и закрыл лицо руками. Невдалеке, выбрасывая языки пламени, потрескивало деревянное строение. Взвыли останавливающиеся пожарные машины; вой сирен был ничем по сравнению с оставшимися в памяти воем и визгом умирающего «Битти-1» — москиты, пытающиеся перекричать орла… кто-то твердо положил на плечо Баду руку. Он поднял глаза и увидел флегматичное, изборожденное морщинами, лицо Адамсона. На пыльных щеках были видны дорожки от слез.

— Ник, я… я…

— Я распрошу аварийную команду и узнаю, — грубовато утешил его Адамсон, — что делала Шэрэн, когда стартовал корабль. Если нам везет, она была в пяти милях от стройплощадки. Лучше иди, сядь на микрофон, отдай необходимые приказы, Бад. Потом, я думаю тебе нужно будет сделать сообщение по всей строительной зоне. И Адамсон зашагал прочь.

Бад пошел в свой кабинет, Охранник добровольно отказался от своего намерения отвести Бада в психлабо-раторию. Все служащие высыпали на улицу и стояли небольшими группками по двое-трое. Разговаривали тихо и мало. Люди посматривали на Бада и тут же отводили глаза. Он прошел в приемную. Бесс Рейли сидела за столом, уткнувшись лбом в пишущую машинку. Плечи ее сотрясались от беззвучных рыданий..

Сообщив шифром по радио о происшедшем генералу Сэчсону и в Вашингтон, он получил открытые линии на все усилители по всей строительной зоне.

— Говорит доктор Лэйн, — медленно заговорил он. — Мы пока не знаем причины случившегося. Возможно, никогда не узнаем, кто или что ответственно за это. Я очень сомневаюсь в том, что нам предоставят возможность снова взяться за дело. Послезавтра большинство из вас получит подготовленные для окончательного расчета чеки. Некоторые конторские служащие и служащие складов, а также сотрудники лабораторий на время будут задержаны здесь. Перечень людей, которым необходимо остаться, будет вывешен завтра в полдень на доске бюллетеней. И еще одно. Не вздумайте считать, что из-за случившегося все, сделанное вами, потрачено впустую. Мы кое-чему научились. И если нам не дадут возможности использовать наши знания, их рано или поздно использует кто-нибудь Другой. Он научится на наших ошибках. Прошу всех служащих и рабочих пройти к табельным часам и забрать свой табельные карточки. Сдайте их, пожалуйста, мистеру

Нолэну. Мистер Нолэн, после того, как пройдет достаточное время для вручения вам табелей, пошлет кого-нибудь собрать невостребованные табели. Боюсь, это единственный способ, при помощи которого мы узнаем, кто совершил… первый и последний полет на «Битти-1», Доктор Инли, пожалуйста, явитесь в мой кабинет. Бентон, оградите веревками стартовую зону и сообщите мне, как только уровень радиоактивности снизится до безопасного уровня. Те из вас, кто потерял личное имущество при пожаре общежитий, приготовьте заявления по стандартной форме. Формы и бланки заявлений можно получить в бухгалтерии у мисс Мизщ. Брэйнард, ваша команда может начинать работы по разрезке на металлолом башни, которая упала за радиоактивной зоной. Клуб сегодня вечером будет закрыт. И… не знаю, как это выразить, но я хочу, невзирая на все, что я испытывал раньше, поблагодарить каждого из вас в отдельности за… преданность и доверие. Благодарю всех.

Бад выключил микрофон и поднял глаза. В дверях стояла Шэрэн Инли. Когда он отодвинул микрофон, она подошла к столу.

— Вы хотели меня видеть?

— Спасибо, Шэрэн, — устало улыбнулся он.

— За что?

— За то, что вы сообразили не лезть ко мне с соболезнованиями, не рассказывать мне, как вам жалко, и что это не моя вина, ну и тому подобное.

Шэрэн устроилась в кресло, перекинув ногу в грубых джинсах через ручку кресла.

— А тут нечего говорить. Наш хороший друг, который называет себя Ролом, добрался до одной из групп и уделал нас. Я представляю, как на другой стороне нашего шара кто-то сейчас чувствует себя даже очень превосходно.

— Что ты собираешься делать, Шэрэн?

— Ну, найдется же дыра, в которую меня заткнут. Возможно, вернут опять в Пентагон, измерять Эдипов комплекс[8] у квартирмейстеров и лейтенантов. Или что-нибудь подобное, вызывающее страшную дрожь в коленках. Но у меня теперь есть хобби.

— Хобби?

— Выяснить, как разработали этот дистанционный гипноз. Есть несколько человек, которые не сочтут меня выжившей из ума, когда я расскажу им обо всем.

— Но, боюсь, тебя отсюда заберут не сразу. Будет еще расследование. У нас будут звездные роли. Ты, я, Адамсон, Либер, Конэл да еще несколько человек. Будьте под рукой, доктор Инли. Примите участие в большом цирковом представлении с тремя аренами. Слышите, как рычат тигры, требуя мяса. Платите деньги — и увидите семь чудес света.

С севера надвигался штормовой фронт. День неожиданно оказался необычайно душным. В зал совещаний генерала Сэчсона принесли дополнительные стулья. У окна за столиком со стенографическими машинками сидели две скучающие девицы, приставленные в дополнение к записывающим устройствам. Несколько метров белой ленты уже было покрыто располагающимися уступами значками. Для репортеров и фотокорреспондентов дверь была закрыта, все они толпились в коридоре.

Бад Лэйн сидел за столом для свидетелей. Он вспотел, во рту пересохло и ощущался привкус металла.

Сенатор Лидри, похожий на высохший корешок, был тощим, маленьким, но заносчивым человечком с большим животом. Он все время улыбался, и его баритон попеременно то ласкал, то становился скальпелем или газовым резаком.

— Я ценю, доктор Лэйн, ваши попытки объяснить технические подробности так, чтобы мы, бедные миряне, могли их понять. Поверьте, мы ценим это. Но я полагаю, мы не настолько сообразительны, как вы представляете. По крайней мере, я не настолько сообразителен. Так вот, если вас это не слишком затруднит, не обьясните ли вы нам еще раз вашу историю, касающуюся произошедшего.

— В двигателях А-6 используется, как ее называют в армии, «мягкая» радиоактивность. Экранирующая оболочка одновременно играет и роль замедлителя ядерной реакции. При запуске двигателя в камеру сгорания подаются две топливные таблетки. Для создания тяги в камере сгорания используются элементы старинных кумулятивных зарядов. Управление на двигатели А-6 не устанавливалось, поэтому случайная подача топливных таблеток в камеру сгорания просто невозможна…

Военный министр Логэн Брайтлинг прокашлялся, тем самым прервав объяснения Бада Лэйна. В мультипликационных фильмах его изображали в точности похожим на кадьякского медведя[9], со стоячим воротничком военного покроя.

— Почему «Битти-1» был загружен радиоактивным топливом раньше, чем было установлено управление двигателями?

— Несмотря на замедлители, топливные таблетки генерируют ощутимое количество тепла. На «Битти-1» обнаружились эффективные способы использования этого тепла как источника энергии для собственных нужд. Использование этой энергии для необходимых сварочных и сборочно-монтажных работ оказалось более выгодным, чем доставка энергии от источников снаружи корабля. Можно сказать, что как только заработал внутренний источник энергии, «Битти-1» начал помогать себя строить. Возвращаясь к сказанному, я повторяю, что не считаю произошедшее случайностью. На схемах и чертежах схематически изображено поперечное сечение корабля, — Бад Лэйн подошел к развешанным на стене чертежам и схемам. — Вот сюда может войти человек. Это — нормальная инспекционная процедура, выполняемая через определенные промежутки времени для проверки экранирующей оболочки и замера радиоактивности, чтобы контролировать, находится ли она в пределах безопасных значений или превышает их. Вот по этому проходу человек может полностью обойти экранирующую оболочку и камеру сгорания. Вот в этом месте имеется люк, которым можно пользоваться только тогда, когда в секции хранения нет топливных таблеток. За этим люком радиация убьет человека приблизительно за двенадцать минут. Но если он туда проникнет, ему понадобится не более трех минут, чтобы вручную переложить топливные таблетки из ниш хранения на конвейер и спустить их на приемную плиту над камерой сгорания. Еще за несколько минут этот человек может слезть туда, запустить мотор на плите, пос-ле чего топливные таблетки будут сами сыпаться в камеру сгорания. Если после этого вывести замедляющие стержни, то немедленно возникнет реактивная тяга, и корабль взлетит. Тщательное исследование зоны, где стоял «Бит-ти-1», показало, что остаточная реакция там превышает

нормально ожидаемую. Из этого мы заключили, что в камеру было подано больше таблеток, чем может подать конвейер за один раз по норме, и поэтому мы считаем, что причиной является не случайное самовключение конвейера.

Лидри надул свои тонкие губы.

— Значит, доктор Лэйн, вы хотите нас уверить, что кто-то вошел в эту… в это испепеляющее радиационное пекло и организовал всю эту диверсию?

Бад вернулся к своему месту.

— Я не вижу другой возможности. После того, как люк в секцию хранения побудет открытым пять секунд, не останется ни малейшей надежды прожить более двадцати минут, невзирая на любые предпринятые медицинские меры. Этот человек пожертвовал своей жизнью. В то время на корабле было двенадцать специалистов и с ними двенадцать охранников, следящих за ними в соответствии с новым приказом по соблюдению безопасности, который я издал за четыре дня до происшествия. Очевидно, диверсант одолел своего охранника. Машинист подъемника и двое рабочих, находившиеся слишком близко к кораблю, погибли. Громадный кусок горящего маскировочного тента упал на машинистку из бухгалтерии. Вчера она скончалась от ожогов. Итак, всего погибших двадцать восемь.

Генерал Сэчсон подошел к Линдри, наклонился и что-то прошептал на ухо. Выражение лица сенатора не изменилось, но он произнес:

— Доктор Лэйн, не пересядете ли вы, пожалуйста, на несколько минут за другой стол. Доктор Инли, будьте любезны, выйдите сюда.

Проходящие секунды глыбами нависли над присутствующими. Шэрэн постаралась утихомирить глухие удары сердца и сосредоточиться.

— Доктор Инли, перед этим вы давали показания, касающиеся ваших обязанностей и действующих правил, на которые они опирались. Насколько я понял правила, если вы направляете любого служащего данного проекта на детальное обследование, минимальный срок пребывания в больнице составляет семь суток. Мы же по записям обнаружили, что доктор Лэйн был направлен на обследование и освобожден всего лишь через три дня. Я надеюсь, у вас есть какое-то объяснение этому отклонению от установленных правил.

По залу пронесся тихий гул перешептываний. Председатель следственной комиссии призвал всех к порядку. Шэрэн прикусила губу.

— Подойдите, доктор Инли. Вы, конечно, знаете, по чему вы приказали отпустить доктора Лэйна?

— Я открыла… причины, по которым я назначила док тору Лэйну обследование, оказались не теми.., которые я сначала предполагала.

— Это правда, что вы были в дружеских отношения с доктором Лэйном? Разве не правда, что вы часто бывали вместе? Разве не правда, что среди сотрудников проекта ходили слухи о том, что ваши отношения были… скажем… немного ближе, чем предполагают нормальные профессиональные отношения? —Лидри хищно подался вперед.

— Меня оскорбляют ваши намеки, Сенатор.

— Отвечайте только на вопросы, доктор Инли.

— Доктор Лэйн — мой хороший друг. Ничего больше. Мы часто бывали вместе и часто обсуждали, какие направления действий были бы лучшими для проекта.

— В самом деле? — спросил Лидри.

— Сенатор, — поднялся Бад, — я рассматриваю эту линию расследования такой же благотворной, как и письменные упражнения на стенах общественных уборных.

— Вам слова не давали! — вспыхнул председатель. — Сядьте, пожалуйста.

— Займите свое место, доктор Лэйн, — приказал Лидри. — Доктор Инли, вы понадобитесь нам опять через несколько минут.

Бад сел на место. Лидри опять пришлось дожидаться, когда члены комиссии перестанут перешептываться.

— Как вы считаете, ведь доктор Инли весьма привлекательна?—спросил он, пытаясь изобразить общительность.

— Она — компетентный психолог, — ответил Бад.

— О, несомненно. Тогда вот, доктор Лэйн. Вчера мы получили свидетельские показания от одной из больничных медсестер. Можете ли вы объяснить, как так случилось, что вас видели в больнице, предающимся любви с молоденькой сиделкой по фамилии Андерсон?

— Могу ли я спросить вас, что вы стараетесь доказать?

— Я с радостью скажу вам, доктор Лэйн. А лучше всего я это объясню, задав вам еще один вопрос. Доктор Пэйн, знаете ли, вы очень знаменитый человек. И вы очень молоды для громадной ответственности, возложенной на вас Вы потратили намного больше, чем миллиард долларов денег налогоплательщиков. Денег, которые собраны с большого количества маленьких людей, которым приходиться тяжко трудиться, чтобы заработать на жизнь. Вы, наверняка, чувствовали бремя этой ответственности. А теперь ответьте мне, доктор Лэйн, на такой вопрос. С тех пор, как вы разрешили некоему Уильяму Конэлу вернуться к своим обязанностям — после того, как он разбил вдребезги очень важное оборудование для управления кораблем — не ощущали ли вы, что возложенная на вас ответственность — слишком непосильный для вас груз?

Бад Лэйн сжал большие коричневые кулаки. Он бросил взгляд на Шэрэн Инли и увидел, что ее глаза затуманены.

— Да, ощущал.

— Тем не менее, вы не просили отставки?

— Нет, сэр.

— Вы свободны. Подождите в приемной. Пожалуйста, займите место, майор Либер. Я понимаю, что вы были в положении наблюдателя со времени случая с Конэлом.

— Это верно, — отвечая, майор Либер выпрямился; все латунные детали его формы сверкали, как маленькие золотые зеркальца; от ленивого тона не осталось и следа.

— Вы поделитесь с нами вашим мнением о качестве руководства доктора Лэйна?

— Лучше всего будет, если я приведу дословную выдержку из доклада, отправленного мною генералу Сэч-сону, моему непосредственному начальнику, за три дня до «происшествия». Я процитирую третий параграф моего доклада. «Кажется, доктор Лэйн лучше всего подходит для надзора за выполнением технологических заданий в области исследований; у него нет ни темперамента, ни навыков для административной работы, требуемой от главы такого проекта, как этот. Процветающая здесь неофи-циальность в отношениях с сотрудниками указывает на отсутствие дисциплины. Доктор Лэйн в своих новых правилах безопасности, приведенных выше, заходит далеко, все же допускает братание между высокопоставлен-ыми сотрудниками и операторами второстепенных средств автоматизации из конторского персонала. Нижеподписавшийся офицер настоятельно рекомендует прижить все силы, чтобы довести это положение дел до сведения тех лиц в Вашингтоне, которые обладают властью организовать всестороннюю ревизию осуществления проекта».

Лидри обратился к Сэчсону:

— Генерал, можете не подходить к свидетельскому месту. Только ответьте, что вы сделали с докладом майора?

— Я утвердил его, констатируя свое личное одобрение и этим подтверждая выводы майора Либера, и отослал с курьером в офицерском звании через начальника артиллерийского снабжения Главнокомандующему вооруженными силами. Я предполагал, что доклад будет обсуждаться с Министром обороны.

— Доклад лежал на моем столе, — загромыхал министр обороны, — и рассматривался мною, когда пришло сообщение о том, что «Битти-1» преждевременно поднялся в воздух. Поздравляю генерала Сэчсона и майора Либера; они хорошо справились со своей задачей. Я прослежу, чтобы в их послужные списки были занесены надлежащие записи.

Шэрэн Инли расхохоталась. В этом помещении ее смех был явно неуместен. Он казался таким же холодным и прозрачным, как звон падающих и бьющихся ледяных сосулек.

— Джентльмены, вы забавляете меня. Армия с самого начала обижала проект «Темпо». Она считает, что попытки космических путешествий абсурдны, если они не ведутся в атмосфере войсковых соединений и армейской дисциплины, с обеспечением по вертикали и с подтверждением каждого решения не менее чем семью подписями. Доктор Лэйн влип в историю и попал в немилость. А печальная правда заключается в том, что в его лице содержится больше честности, чем майор Либер способен себе представить. Она повернулась к Либеру и, не меняя тона, произнесла: — Понимаете, вы действительно необыкновенно подлый человек. Джентльмены, от всего этого мне становится тоскливо и больно за все происходящее. Я ухожу, а вы можете вызвать меня в суд за оскорбление личности или задержать здесь силой. Полагаю, что последнее было бы более в вашем стиле. Было приятно с вами познакомиться.

Она прошмыгнула мимо вооруженного сержанта, и дверь за ней тихо закрылась.

— Пусть уходит, — сказал Лидри. — Мне кажется, что ей придется долгонько дожидаться, пока государственная гражданская служба сможет предоставить ей другую государственную должность. И потом, она только что сказала все, что нам было нужно. Ее слепое увлечение Лэйном и влияние этого увлечения на ее суждения теперь занесены в протокол. Полагаю, пора перейти к обсуждению заключения. Мое личное мнение — проект «Темпо» потерпел неудачу из-за вопиющей халатности и душевной нестабильности доктора Бада Лэйна. А сейчас нам необходимо освободить зал от свидетелей и провести голосование среди членов комиссии.

Стоявший до сих пор генерал Сэчсон попросил слова:

— Сенатор, не предоставите ли вы мне возможность внести одно замечание?

— Конечно, генерал, — горячо отреагировал Лидри.

— В моих документах вы найдете, что два года назад когда обсуждался проект «Темпо», я читал обзорные доклады и регистрировал отрицательные мнения. Эта девушка… мне следовало бы сказать, доктор Инли… в своих высказываниях подразумевала, что военные старались заблокировать проект «Темпо». Я хочу опровергнуть этс голословное утверждение. Я —солдат. Я выполняю приказы. И как только проект «Темпо» был одобрен, я искренне стал сотрудничать в нем. Все документы по совещаниям моих сотрудников, касающиеся проекта «Темпо» являются доказательством такого сотрудничества.

Однако, чтобы быть честным, я должен признаться, чтс с самого начала рассматривал проект, как необдуманную затею. Я уверен, что при настойчивости, надлежащей дисциплине и общих усилиях, мы успешно продвинулись бы в освоении Космоса, осуществляя план, начертанный гe нералом Роумером шестнадцать лет назад. И для начала мы должны укрепить нашу лунную базу. Луна — это переходная ступенька к Марсу и Венере. Конечно, джентльмены, это звучит по-военному, —прежде чем продвигаться вперед, надо укрепиться на своей территории. Проект «Тем по» же ставил телегу на несколько миль впереди лошади Старые пути — самые лучшие. Нужно действовать известными методами, и они не подведут.

Представляет ли эта теория прыжков во времени что то, что можно рассмотреть, пощупать и почувствовать' Нет! Это — лишь теория. Лично я не верю тому, что ecть какие-либо вариации темпоральных систем. Я считаю, чтс время постоянно во всех галактиках, во всей Вселенной

Лэйн — мечтатель, Я — исполнитель. Вы знаете мой послужной список. Я не хочу, чтобы постигшая проект «Тем-по» неудача заставила вас повернуться спиной к космическим полетам. Нам нужна значительно расширенная лунная база. Оттуда мы сможем разглядеть горло Паназии. Мы должны усилить лунную базу, а не распылять наши усилия на ублажение лунатических идей, выклевывающихся на крайних рубежах нашей национальной физики. Благодарю вас, джентльмены.

Лидри первым положил начало вежливым одобрительным аплодисментам. Майор Либер вскочил и присоединился к аплодирующим.

Глава 12

Несчетное количество дней Рол Кинсон провел в одиночестве в одной из комнат для обучения, отделенный множеством уровней от остальных Наблюдателей. Изредка он спускался вниз, чтобы разжиться пищей в столовой. Однажды его нашла Лиза. Он даже не взглянул на нее и не стал слушать, что она говорила. А когда она ушла, Рол ощутил даже некоторое облегчение.

Вновь и вновь перед ним возникала картина катастрофы. Он видел ее глазами Бада Лэйна — крушение ревущей «Битти-1», крушение его надежд, очевидный результат предательства. Ему страстно хотелось сомкнуть пальцы на горле Лизы, но он понимал, что не решится убить ее.

Он не ходил грезить. Он не хотел проектироваться на Землю. Ему и раньше было стыдно за Наблюдателей. Теперь добавилась новая причина для стыда. Рол очень медленно возвращался к жизни. Час за часом. Он размышлял. На Земле рождался один корабль. Здесь их было шесть. Умрет ли человек снаружи здания, считающегося миром Наблюдателей? Если бы он смог там жить, смог бы найти путь в один из шести кораблей…

Рол спустился на самый низший уровень, часто оглядываясь через плечо. Он хотел убедиться, что его никто не преследует. В комнатах, расположенных по обе стороны коридора, ведущего к выходу, находились вещи, о назначении которых никто из Наблюдателей давно уже не знал. Странные одеяния, инструменты и многое другое не использовались в течение многих столетий

Наконец Рол подошел к выходу. Верхний обрез двери находился на уровне глаз. Из металлической двери торчали два колеса со спицами. Он дотронулся до одного. Оно слегка повернулось. Тогда он резко крутнул его. Штурвал беззвучно закрутился и остановился с легким щелчком. То же Рол проделал со вторым штурвалом. Потом, бросив взгляд на коридор за спиной, он схватился за оба штурвала. Дыхание стало тяжелым и глубоким, от возбуждения по спине побежали мурашки. Он медленно потянул дверь на себя и она открылась. Рол не впервые сталкивался с ветром и холодом, но это всегда происходило в чужом теле, теперь же он понял, что эти ощущения словами передать почти невозможно. Ветер тупым ножом заскреб его тело и песок, нагромоздившийся у двери тут же заструился по полу коридора. Рол понял, что не выдержит такого холода. Песок мешал прикрыть дверь. Тогда он опустился на колени и принялся выгребать его руками. Наконец, он закрыл дверь и обессиленно к ней прислонился. Постепенно отогреваясь, Рол перестал трястись. Ему казалось крайне невероятным, что за дверью нет такого же теплого, как внутри здания, коридора.

Одежду он нашел в третьей комнате. В основном комбинезоны были металлизированными, но подкладка внутри них оказалась мягкой. Рол выбрал комбинезон по своему размеру и неловко в него влез. Ногам было неудобно и тяжело. Сначала возникли проблемы с застегиванием, но потом он обнаружил, что застежки представляют собой две металлические ленты, которые слипаются и крепко держатся сами собой.

Одевшись, и таким образом, защитившись от холода, он вернулся к двери во второй раз и только тогда подумал о другой очевидной опасности. Дверь будет прикрытой до тех пор, пока он не отожмет ее снаружи. Но что, если Джод Олэн или кто-нибудь из старших выследит его, подойдет к двери и повернет штурвалы?

— Рол! — окликнула его Лиза, подошедшая почти к самой двери. Оклик испугал его, он оглянулся, посмотрел на сестру и отвернулся от нее.

— Рол, ты должен выслушать меня. Ты должен!

— Я ничего не хочу от тебя слышать.

— Я знаю, что ты думаешь обо мне. Я предала тебя, Рол. Я дала тебе слово и предала. Ты знаешь, что я уничтожила корабль, — она рассмеялась странным надрывным смехом. — Но пойми, поверь, я не понимала, что при этом предала и себя.

Рол не повернулся. Он стоял, тупо глядя на полированный металл двери. — Рол, я много раз грезила и пыталась розыскать Бада. Я отыскала Шэрэн Инли, и рассказала ей о том, что я сделала. Она возненавидела меня, Рол. Лишь после долгих бесед мне удалось заставить ее понять меня. Она… добрая, Рол. Но она не может найти его. Никто не знает, куда он исчез. А я должна найти его и рассказать ему… про… почему я это сделала…

Рол услышал за спиной странные звуки. Короткие всхлипывания, Он обернулся. Лиза опустилась на колени и, поникнув плечами, уткнулась лицом в ладони.

— Я никогда не видел раньше, чтобы ты плакала, Лиза.

— Помоги мне найти его, Рол. Пожалуйста, помоги!

— Я хочу, чтобы ты нашла его, Лиза. Я хочу, чтобы ты увидела в его сознании все, что ты причинила ему.

— Я знаю, что я причинила ему. Я была один раз в его мозгу, Рол, после этого… случая, — простонала Лиза, подняв к нему мокрое от слез лицо. — Это.. это было ужасно.

— Как же это может быть, Лиза? Разве ты забыла? Это же только существа из грез. Их нет на самом деле. Это все хитрости машин. Машины для грез создали Бада Лэйна специально для твоего развлечения.

— Нет! Пожалуйста, не говори так.

— Уж не скажешь ли ты, сестрица, что ты убедилась в истинном существовании этих существ? — насмешливо произнес он. — Что же заставило тебя изменить мнение?

Лиза серьезно посмотрела на Рола. В ее взгляде появилось что-то новое, более зрелое.

— Я не умела думать об этом, как ты. Я побывала в его сознании. Я знаю все его мысли, все его воспоминания и все его мечты. Я знаю его лучше, чем себя, И вот теперь я не могу жить во Вселенной, где он не существует. А если он существует, то существуют и остальные. Ты был прав. Все остальные Наблюдатели неправы, точно так же, как была неправа я.

— И я должен поверить тебе сейчас?

— А есть ли причина не доверять мне… сейчас? Рол взял Лизу за руки, поставил ее на ноги и улыбнулся.

— Я снова поверю тебе. Если ты поможешь мне, мы сможем его разыскать. Я знаю, что ты чувствуешь, Лиза, потому что… я… не могу перестать думать, вспоминать…

Она была…

— Шэрэн Инли? Он отвернулся.

— Да, Лиза. Какая жестокая ловушка для нас обоих!

— Чем я могу помочь тебе?

— Я хочу выйти наружу к кораблям и войти в один из них. Я выучил кучу инструкций по их эксплуатации. Наши сроки жизни окончатся задолго до того, как Земля построит другой корабль, подобный уничтоженному тобой. Корабли снаружи имеют почти тот же принцип, что и строившийся на Земле «Битти». Я хочу запустить один из наших кораблей и довести его до Земли.

Глаза Лизы расширились. Она была потрясена.

— Но…

— Может быть, снаружи слишком холодно. Я могу умереть. Может быть, на нашей планете не осталось достаточно кислорода. Если я потерплю неудачу, ты пойдешь во вторую комнату и выберешь там инструменты для резки кабелей. Перенесешь их украдкой к кабинам для грез. Начни с неиспользуемых кабин и перережь кабели в каждой кабине. В каждой. Ты поняла?

— Но тогда я нигде не найду Бада?

— Это было бы очень хорошо. Я не хочу приходить к Шэрэн Ипли в чьем-то теле. Я хочу прийти и коснуться ее вот этими руками, посмотреть в ее глаза своими глазами. Все остальное — плохо.

— Один из тех кораблей… после стольких лет… это невероятно, Рол…

— Я открывал эту дверь. Думаю, что смогу там выжить. Помоги мне. Дождись меня здесь. Я должен быть уверен, что смогу вернуться внутрь. Если кто-либо придет сюда, ты должна удержать… штурвал, чтобы никто не прикасался к двери. Понимаешь?

— Да.

Рол подошел к двери и открыл ее. Он увидел, как Лиза съежилась от порыва резкого холодного ветра. Рол нагнул голову и шагнул наружу. Некоторое время Рол стоял на месте, повернувшись к ветру спиной, и прикидывая, сможет ли он дышать этим воздухом. Пришлось делать глубокие и частые вдохи. Мороз покусывал скулы, а песок сек обнаженные руки и щеки. Рол повернулся и посмотрел на тускло освещенную равнину и стоящие на ней шесть кораблей. Установив их местонахождение, он зашагал к ним, сгибаясь под порывами ветра. Одной рукой он прикрывал глаза, а вторую, пытаясь согреть, прятал в рукав. Взглянув на корабли еще раз, он увидел, что пройденная им сотня шагов увела его немного влево. Он сориентировался и двинулся дальше. Еще сто шагов. Корабли, казалось, не приблизились. Посмотрев на них в очередной раз, он понял, что они все же стали ближе. И, кроме того, задыхаясь от напряжения, он заметил новые детали в конструкции кораблей. Повернувшись спиной к ветру, Рол вскрикнул, когда увидел далеко позади себя известный ему мир. он был неизмеримо выше кораблей, но казался карликом на фоне зубчатых гор. Белые пояса уровней устремлялись ввысь в пурпурное небо, а слепые, лишенные каких-либо особенностей стены, чуть сдвинутые на каждом последующем уровне, вздымались на головокружительную высоту.

Рол поборол желание вернуться. Двинулся дальше. Ветер за его спиной тут же засыпал его следы. Корабли становились все ближе. Значительная часть кормы каждого из них была засыпана песком. Один корабль стоял чуть накренившись. Рол никогда не представлял себе истинного размера кораблей и расстояний между ними. Последние тридцать метров оказались самыми легкими, потому что ближайший корабль загораживал от жестокого режущего ветра. Со всех сторон корабля длинными крутыми гребнями громоздился нанесенный песок, и слегка расширяющийся корпус как бы нависал над Ролом. Обшивка еще сохраняла фактуру сверкающего полировкой металла, но вся была покрыта рябью и шрамами, выеденными космосом и годами. Но самое худшее — не обнаружилось никакой возможности проникнуть внутрь корабля. Совсем никакого входа. Рол обошел корабль, чуть не плача от досады. Только сияющий металл, на который невозможно вскарабкаться. Неуклюже ковыляя по наносам, Рол одной рукой касался корабля. Руки закоченели до такой степени, что он уже не ощущал поверхности металла. Он сделал два полных круга вокруг корабля. А на другой стороне равнины высокий белый мир, казалось, с молчаливым изумлением наблюдал за его действиями.

Рол споткнулся и упал; при этом он ударился лицом о стенку корабля, чуть не потеряв сознание. Он полежал, пытаясь собраться с силами, чтобы встать на ноги. Корабль был всего в нескольких дюймах от глаз. Рол вздрогнул. Металл корпуса пересекала расселина в виде угла со слишком прямыми линиями, чтобы быть случайной. Рол уселся, раскинув ноги в стороны, как дети в песочнице, и закоченевшими бесчувственными, как палки, руками, начал рыть песок. Расселина удлинялась, явно обозначая угол какого-то прямоугольного отверстия. Копая, Рол начал смеяться глубоким горловым смехом, перекрывающим завывание ветра.

Он перестал копать и, любовно похлопывая по металлу, называл корабль ласковыми именами. Сейчас Ролу стало гораздо теплее. И намного приятнее.

Рол ощупывал корабль у своих ног. Хороший корабль. он отвезет Рола на Землю. Навестить Шэрэн.

Рол повернул голову. Вообще-то на Землю лететь нет надобности. Вот ведь она, Шэрэн, стоит рядом и улыбается. Ей наплевать на ветер. Ей тоже тепло. Рол потянулся к ней, но она, дразня, отступила назад. Ее ноги не оставляли следов на песке.

— Шэрэн! — хрипло заорал он, но его голос потерялся в неумолчном вое ветра, — Шэрэн!

Спотыкаясь бесчувственными ногами о песок, он пустился вдогонку. Но она продолжала ускользать от него, все время отступая к большому теплому миру. Рол надеялся, что Лиза следит за ним, так что тоже сможет увидеть Шэрэн. Но сейчас Шэрэн уже исчезла, он не мог найти ее. Он побежал, споткнулся и растянулся на песке. Ему было уютно лежать и вставать не хотелось. Слишком тепло. На его левый бок быстро нанесло песок и через некоторое время струйки песка нежно, как женская ласка, начали пересыпаться через шею и затылок.

Глава 13

Шэрэн Инли с отвращением взглянула на узкий переулок. Сотрудник агентства подрулил к обочине и остановил автомобиль. Уже наступили сумерки и кое-где засветились неоновые огни реклам.

— Вы найдете его там, мисс, — сотрудник агентства указал на заведение, носившее название «Алиби Джо». — Может быть, вы хотите, чтоб я его оттуда выдернул? Это заведение — не для женщин, а он может оказаться не в лучшем виде и может не захотеть идти по своей воле

— Нет я зайду — возразила она

— Ну, тогда мне лучше пойти с вами. Вам понадобится помощь.

— Как хотите, — согласилась Шэрэн.

Сотрудник агентства взглянул на растрепанных, неряшливых детишек, игравших поблизости, и выйдя из машины, тщательно закрыл все дверцы автомобиля.

Когда Шэрэн и агент перешли мостовую и ступили на тротуар, до них донесся хриплый смех. Но как только Шэрэн отвела рукой занавеску, прикрывавшую дверной проем, и вошла в помещение, смех и говор прекратились. Шэрэн прошлась по залу и повернулась к агенту.

— Его здесь нет, — с упавшим сердцем сказала она.

— Посмотрите еще раз, мисс, — посоветовал агент.

Шэрэн вгляделась в человека у стола. Тот спал, сидя на стуле, уронив голову на грудь. Стул запрокинулся назад и не падал только потому, что спинка упиралась в стену. Худое землистое лицо ощетинилось небритой бородой; распахнутый ворот рубашки был грязен.

Шэрэн быстро подошла к столу.

— Бад! — тихо окликнула она. — Бад!

— Его так зовут? — заметил бармен в тишине. — А мы зовем его «прохвессор». Он у нас тут, вроде как талисман. Вы хотите его разбудить?

Обогнув угол бара, бармен с широкими покатыми плечами отклонил от стены стул вместе со спящим Бадом, схватил Бада за ворот перепачканной рубашки, без всякого усилия приподнял его и отвесил ему полновесную пощечину, прозвучавшую как пистолетный выстрел.

— Эй, полегче, приятель, — возмутился агент.

Бад по-свиному захлопал веками.

— А теперь прислушайтесь к его речам, — сказал бармен. — Прохвессор! Ты слышишь меня, Прохвессор? Расскажи нам о них, о марсианах.

Глухим пропитым хриплым голосом Бад произнес:

— Они приходят к нам с далекой планеты и завладевают нашими душами. Они наполняют наши умы злом и толкают нас на черные дела. Никто не знает, когда они приходят. Никто не знает. Мы должны быть настороже.

— Умница, правда? — ухмыляясь, спросил бармен.

Шэрэн сжала пальцы в кулак и шагнула к бармену.

— Руки прочь от него, — прошептала она.

— Конечно, леди. Безусловно. У меня и в мыслях не было ничего такого.

Бад глазами отыскал Шэрэн и нахмурился.

— Чего вы хотите?

— Пойдемте со мной, Бад.

Мне и здесь хорошо. Извините, — пробормотал тот.

Из-за Шэрэн вышел агент. Он схватил Бада за запястье и вывернул руку ему за поясницу. Бад почти не сопротивлялся, и агент повел его к двери; за ними последовала Шэрэн.

— Хорошо заботься о Прохвессоре, милашка, — бросил ей вдогонку один из посетителей.

Шэрэн вспыхнула, а посетители захохотали.

Она открыла дверцу автомобиля и агент втиснул Бада на сиденье. Едва Бад уселся, как тут же уснул. Когда агент сел за руль, Бад оказался между ним и Шэрэн.

— От него чуточку пахнет, правда? — заметил агент.

Шэрэн не ответила. Дом, где Бад снимал жилье, находился в соседнем квартале. Это был довольно гнусного вида дом, казалось, хранивший в себе воспоминания о злых деяниях, об исковерканных судьбах и о безудержных оргиях.

— Второй этаж, окна на улицу, — сказал агент.

Бада разбудили. Он выглядел изумленным, но не протестовал и не сопротивлялся. Агент подхватил его и повел вверх по лестнице, Шэрэн поднималась за ними. Дверь в квартиру Бада была незаперта. Комната оказалась крошечной и неприглядной, а в прихожей было темно и неуютно.

— Хотите, я останусь и помогу вам, леди? — предложил агент.

— Спасибо. Я справлюсь сама. Вам большое спасибо.

— Управились за один день. Будьте осторожны: некоторые из таких свирепеют, если от них начинают что-то требовать.

Бад свалился на узкую кровать и захрапел. Шэрэн не стала запирать за собой дверь, но ключ забрала с собой. Через час она вернулась с полным комплектом одежды, которая должна была подойти Баду. Включив единственную лампочку, она попыталась убрать в ком-чате. Ванная комната была через прихожую. Душа не было. Только ванна.

Туфли Бада потрескались и покорежились; похоже, они Достались ему из мусорного бака. Носков он не носил и лодыжки были в грязи. Шэрэн приготовила в ванной бритвенные принадлежности и разложила новую одежду.

А затем последовала кошмарная возня с его пробуждением, с попытками заставить его открыть мутные глаза на страшном землистом лице. Казалось, он больше не узнавал Шэрэн. Ей пришлось фактически самой дотащить его до ванной. Сам он не в состоянии был ничего делать. Она усадила его на стул, привалив спиной к стене, и раздела его, как ребенка. Усадить Бада в ванну оказалось великим инженерным действом, после чего ей пришлось долго ждать, пока холодная вода не привела его в чувство и она удостоверилась, что он не захлебнется. Тогда она вышла и принесла кварту горячего кофе. Он выпил, и, наконец, в его взгляде появились проблески сознания.

— Бад! Слушай меня. Побрейся, вымойся и оденься.

— Конечно, конечно, — пробормотал он.

Время от времени Шэрэн подходила к двери ванной комнаты и прислушивалась. Она слышала, как он плескался, затем шлепал босыми ногами по полу, Позже она различила звяканье бритвы. Дожидаясь его, она увязала его старую одежду в узел и завернула в обертку, оставшуюся от новой одежды.

Наконец, он выбрался из ванной и медленно вошел в комнату. Здесь он сразу же сел и закрыл глаза дрожащими руками.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Шэрэн.

— Прегадостно, Шэрэн.

— Рядом с тобой — кофе. Выпей — станет лучше.

Хоть он держал чашку обеими руками, немного кофе выплеснулось ему на руку.

— Лучшего решения ты не нашел, правда? — спросила она.

— А разве есть вообще какое-нибудь хорошее решение?

— Сдаться, — совсем не хорошее решение.

— Пожалуйста, избавь меня от скрипичной музыки. Меня отбросили в сторону, как выжатый лимон. Мне казалось, что нужно играть роль до конца.

— У каждого бывает полоса, когда он чувствует себя мучеником, Бад.

Бад посмотрел на нее. Глаза у него были пустые, безжизненные.

— Меня отлично уделали. Детка, на меня наклеили ярлык. Ни одна лаборатория в стране не захочет связываться со мной. Ты знаешь это. У меня были кое-какие сбережения. Я захотел доказать всем. Я разговаривал с некоторыми жертвами несчастных случаев — тех, в участии которых я подозревал происки Рола и его банды. Я вел записи на магнитофоне. Знаете, какое самое распространенное выражение? «Не знаю, что на меня нашло», говорят жертвы. Я пытался заинтересовать газеты. Со мной мило беседовали и в это же время посылали за ребятами и рубашкой с длинными рукавами.

— Я читала об этом, Бад, — тихо сказала она. —Хорошенькая статья, правда? Чертовски забавная. —О тебе не упоминали в газетах свыше месяца. У публики короткая память. О тебе уже забыли. —Только-то утешения. —Сейчас тебе лучше?

— Доктор Инли, — Бад уставился на нее, — пациент отказывается лечиться. Почему бы вам не применить лоботомию или что-нибудь подобное? Шэрэн улыбнулась.

— Хватит ребячиться. Заканчивайте кофе. Мне хочется отвести вас в парикмахерскую и накормить бифштексом… именно в таком порядке.

На лице Бада появилась кислая улыбка. —И чему я обязан всем этим вниманием? —Потому что в тебе нуждаются. Не прячься в панцирь, Бад. Просто делай, что я говорю. Позже я все тебе объясню.

Город погрузился в сумерки, а они все еще сидели в обшитой дубовыми панелями кабинке в глубине тихого зала ресторана. Глаза Бада стали ярче, а руки дрожали уже гораздо меньше. Он отодвинул в сторону кофейную чашечку, прикурил сигареты: себе и Шэрэн. —Пришло время поговорить, Шэрэн. —Мы поговорим об ошибочных предположениях, Бад. Мы предположили, что «Битти-1» был уничтожен неким гипнотическим устройством, управляемым с другой стороны земного шара. После того, как мне деликатно разъяснили, что со мной всецело покончено, и что меня вызовут, если появится необходимость в специалисте моего класса, я была… со мной снова был установлен контакт. В связи с тем, что «Битти-1» исчез, в таком контакте, мне казалось, не было смысла. Я высмеяла их фантазию о чужом мире. Я посмеялась над нашим другом Ролом и над его сестрой. Им пришлось повозиться со мной довольно долго. Я привлекла к этому делу Лурдорффа. С ним было все просто — он слишком эгоцентричен, чтобы усомниться в собственном нормальном психическом состоянии. Теперь он тоже верит. Они те, за кого себя выдают.

Бад устремил на Шэрэн ничего не выражающий взгляд.

— Продолжай.

— Все, что Рол нам говорил, оказалось правдой. Это девушка, его сестра, уничтожила корабль. Она завладела специалистом по А-6 Майкельсоном. Заставила его вывести из строя охранника. Остальное протекало так, как и предполагали. Бад, вы помните, когда я сказала, что хотела бы… переспать с вами?

— Помню.

— Этого хотел кто-то другой. А именно сестра Рола. Она узнала обо всем слишком поздно. Она считала, что все мы — вымысел из ее грез. Теперь она, как и Рол, убедилась, что мы — реальность. Логические процессы в уме большинства женщин довольно странные. И вот она и ее брат помогли мне искать тебя. Я рассказала им о сыскных агентствах, и какие дорогие их услуги. На следующий день меня остановил на улице мужчина, отдал мне все деньги, которые были в бумажнике, и ушел. То же самое сделали еще несколько человек. Таким путем Рол решил вопрос денег. И вот мы нашли тебя.

Бад пожевал кончик сигареты и беззвучно засмеялся.

— Что-то вроде затянувшегося романа, а? По рассказам Рола их планета находится где-то около Альфы Центавра. Если он дал правильное описание того, что является их настоящим миром, то у моей возлюбленной леди лысый и блестящий череп и тело двенадцатилетнего ребенка. Вряд ли я ее дождусь.

— Не надо шутить над этим, Бад! — пылко воскликнула Шэрэн. — Ты нам нужен. Если мы хотим дожить до исполнения надежд,которые мы возлагали на «Битти-1», то ты должен помочь нам.

— Понимаю. Рол заставит миллиард людей дать нам по одному доллару и мы на пустом месте начнем все сначала.

Шэрэн быстро поднялась и потушила сигарету.

— Ладно, Бад. Я думала, что ты захочешь помочь. Извини меня. Я ошиблась. Приятно было повидать тебя. Счастливо оставаться, — и она повернулась к выходу.

— Вернись и сядь, Шэрэн. Извини меня.

Поколебавшись, Шэрэн вернулась.

— Тогда слушай. Из всех людей на Земле у тебя самое полное представление о проблемах, связанных с космическими полетами с применением уравнений Битти. Некий давно забытый человек на планете Рола завершил эти уравнения приблизительно за тринадцать тысяч лет до того, как до них дошел Битти. Рол добрался до кораблей, о которых он говорил, и чуть не погиб при этом. Когда он в первый раз ушел и долго отсутствовал, Лиза вышла за ним и едва сумела дотащить его обратно в здание, иначе он бы замерз. После этого он побывал в одном из кораблей не менее дюжины раз. Он считает, что корабль все еще в рабочем состоянии. Он приводил в действие некоторые системы: воздушное обеспечение, внутренний обогрев. Но что касается систем управления, то ты — единственный, кто может помочь ему. Он зашел в тупик.

— Как же я могу помочь?

— Мы это обсуждали. Он может, пользуясь твоей рукой, нарисовать по памяти точное положение каждой кнопки и выключателя вместе с переводом символов, относящихся к этим органам управления. Если принцип тот же, а Рол почти убежден в этом, то ты сможешь разгадать большинство логических назначений каждого органа управления.

— Но… послушай, Шэрэн, очень мало шансов, что я разгадаю верно. Зато шансы на неудачу — огромны. Самая ничтожная ошибка приведет к тому, что Рол погибнет в Космосе или в огне при взлете. Предположим даже, что он найдет нас. Представь себе, как он входит в атмосферу со скоростью десять тысяч миль в секунду и врезается в землю в Центральном Парке или районе Чикагской петли.

— Он хочет использовать свой шанс.

Бад задумался. Шэрэн не мешала ему, наблюдая, как он бесцельно водит острием ножа по скатерти.

— Что это даст?

— А что дал бы «Битти-1»? Ты что, не читаешь газет? Таинственное крушение стратолайнера. Отец шестерых детей убивает всю свою семью. Растратчик из банка выбрасывает два миллиона долларов в озеро Эри. Подружка романиста похоронена заживо. В часы пик автомобиль врезается в толпу на оживленном перекрестке. Мы всегда считали такие происшествия необъяснимыми, Бад. Мы много трепались и разводили турусы на колесах вокруг колдовских чар, мы болтали о временном безумии, о причинах склонности человеческого мозга к нарушению психического равновесия безо всякого предупреждения. Разве дело не стоит того, чтобы прекратить эти безобразия, даже если за это всего один шанс против миллиарда? Религии родились из фантазий Наблюдателей, насаждаемых ими в умах людей. Войны затевались ради развлечения тех, кто считал нас всего лишь изображениями, которым странные машины придавали вид реальности.

Снова наступило молчание. Прервал его Бад:

— С чего начнем? — улыбнулся он.

— Мы выработали синхронизированный график времени. Их «сутки» длиннее, чем наши. Мы должны поехать ко мне. Наши контакты будут осуществляться там; это легче и быстрее, чем разыскивать нас каждый раз на новом месте. У нас в распоряжении еще час, чтобы добраться до моей квартиры.

Шэрэн снимала в гостинице номер-люкс, состоящий из спальни и гостинной. Физически, в комнате находилось два человека. Психически же здесь присутствовало четверо. Бад сидел в глубоком кресле; торшер освещал блокнот, лежащий у него на коленях. Шэрэн стояла у окна.

Первым заговорил Рол, шевеля губами Бада:

— Обсуждение должно вестись между нами всеми, поэтому я считаю, что все наши мысли должны высказываться вслух. Как будем определять, кто выступает?

— Говорит Лиза, — заговорила Шэрэн. — Рол, я предлагаю, когда будем говорить мы — поднимать правую руку. Этого будет достаточно.

Все согласились с этим. Баду стало жутко, когда он увидел, как без участия его воли, поднимается рука.

— Шэрэн и Лиза, доктор Лэйн еще не избавился от сомнений. По всему он старается сотрудничать с нами, но еще не преодолел свой скептицизм, — рука опустилась.

— Я ничего не могу с собой поделать, — сказал Бад. — И я согласен — во мне таится некоторая враждебность. Как я понял, это ведь Лиза разрушила проект «Темпо»?

Теперь правую руку подняла Шэрэн.

— Только из-за того, что я тогда не понимала своих действий. Поверьте мне, Бад. Вы должны поверить мне. Видите ли, я…

Поднялась правая рука Бада, и заговорил Рол:

— Лиза, у нас нет времени на это. Не вмешивайся пока. Я хочу нарисовать доктору Лэйну приборную панель.

Бад Лэйн ощутил давление, которое загнало его сознание за порог волеизъявления. Рука схватила карандаш.

Рисунок древней приборной панели быстро начал обретать узнаваемые черты. Сверху располагались десять прямоугольных шкал. Вертикальная калибровка каждой шкалы имела посредине нулевую отметку; положительные значения располагались над нулем, отрицательные — под нулем. Указательной стрелкой служила прямая черта поперек шкалы, установленная на нулевой отметке. Под каждой шкалой находилось нечто, напоминавшее две клавиши — одна над другой.

— Это часть панели, — пробормотал Рол, — которая мне непонятна. Остальные органы управления я разгадал. Самый простой орган — направления. На конце рычага, вращающегося в шаровом шарнире, закреплена крошечная копия корабля. Корабль может направляться этим рычагом вручную. По тому, что я выудил из инструкции по ручному управлению кораблем, рычаг с копией корабля устанавливается в желаемом положении, после чего корабль сам приспосабливается к исполнению команды и, по мере того, как направление корабля меняется, рычаг с копией постепенно возвращается в нейтральное положение. Над десятью непонятными шкалами находится объемный экран. При приближении корабля к планете, на экране появляются и планета, и корабль. Чем ближе подходит корабль к поверхности планеты, тем крупнее становится масштаб изображения, позволяя видеть все более мелкие детали рельефа местности. Посадка заключается в плавном совмещении изображения корабля с изображением поверхности планеты. Такое маневрирование, очевидно, основывается на тех же принципах, как и у «Битти-один», Но для этого применяется управление не рукой, а голосом. По обе стороны гортани пристраиваются диафрагмы и скорость движения управляется интенсивностью произношения определенных гласных звуков. Я испытывал эту часть управления кораблем, произнося гласные звуки как можно тише. Корабль вздрагивал. Я полагаю, что такая система управления создана для того, чтобы пилот мог управлять кораблем, даже, если он окажется не в состоянии шевельнуть пальцем при перегрузках. Я чувствую, что способен поднять корабль и посадить его. Но пока я не разберусь в десяти шкалах под объемным экраном, ясно, что я не могу предпринять длительный полет на большое расстояние.

Давление в мозгу исчезло.

— А вы пытались, — спросил Бад, — разобраться в монтаже и деталях под шкалами?

— Да. Я не смог понять их назначение. А потом, все очень усложняется необходимостью хорошо запомнить этот участок схемы за один раз и передать изображение этого участка вам. Я думаю, что потребуется не менее одного года, чтобы завершить эту работу, но и тогда во мне не будет полной уверенности, что все передано в точности как есть.

— Значит, положительные и отрицательные значения, да? Насколько хорош ваш перевод символов? Ваша математика эквивалентна нашей?

— Нет. У вас десятиричная система, а у нас — девятиричная. По самому приближенному сравнению ваше число двадцать будет выражено у нас второй цифрой в третьем порядке.

— Значит, девять положительных и девять отрицательных значений выше и ниже нуля соответствуют полным простым порядкам. Я всегда остерегаюсь поспешных суждений, но эти шкалы напоминают мне, несомненно, клавиатуру в вычислительных устройствах. При десяти шкалах с одними только положительными значениями можно получить число эквивалентное нашему миллиарду. Добавив отрицательные значения, мы можем получить действительно огромные порядки значений. Достижимое количество чисел может быть высчитано умножением одного миллиарда на девятьсот девяносто девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять. Навигация всегда предполагает наличие известных координат. Допустим, что базовое отношение будущего местоположения корабля к прошлому выражается в виде положительных и отрицательных чисел. Далее допустим, что при изменении меняющихся систем отсчета времени, необходимо пересечь, самое большее, десять линий времени, для того, чтобы достичь самой отдаленной звезды — звезды, которая относительно вашего положения эквидистантна, независимо от того, в каком направлении ни начнется движение корабля. При движении к любой звезде, находящейся ближе этого предела, всегда найдется оптимальный маршрут, Это и будет предполагаемое направление. Корабль пересечет системы отсчета в предполагаемом месте. Значит, шкалы должны быть выставлены таким образом, чтобы воспользоваться в соответствующую долю секунды этим плюс-минусовым отклонением, или точнее, переходом от темпоральной системы отсчета точки отправления к темпоральной системе отсчета места назначения. Метки на шкалах означают числовой индекс каждой звезды, учитывающий первоначальное положение корабля, то есть, не фиксированный постоянный числовой индекс, а число, скорректированное по формулам, учитывающим орбитальные и галактические движения. Одним из неизвестных, представляемых в уравнение, перед его использованием, должно быть теперешнее время на вашей планете. Хотя… нет. Одну минуточку. Если бы я конструировал органы управления, я встроил бы в управление часы — устройство отсчета времени, для точности, по радиоактивности, и управление само, пользуясь уравнением, корректировало бы индекс и, таким образом, можно было бы пользоваться постоянным стандартным индексом темпоральной системы отсчета нужной звезды. Все пересчеты на текущее время и положение корабля будет выполнять компьютер.

— Именно так и должно быть, ведь прошли века с тех пор, как поддерживалась регистрация текущего времени.

— Кнопки или клавиши под шкалами — не иначе, как устройство для установки индекса. Верхняя клавиша должна при каждом нажатии поднимать индикаторную метку на одно деление вверх. Нижняя клавиша должна опускать метку на одно деление вниз. Окончательно выставленное на шкалах число, или индекс, должно переправить корабль через космос к звезде с заданными координатами. Это был бы самый простейший тип управления, использующий уравнения Битти, и куда более простой тип, чем тот, над которым мы работали. Но, чтобы уметь им пользоваться, вы должны найти, может быть, на самом корабле инструкцию, в которой вы получили бы перечень значений уставок для звезд.

Бад Лэйн ощутил возбуждение, возникшее в сознании Рола.

— Давно-давно. Три года назад, а может быть и больше, я нашел книги, отпечатанные на тонких металлических листках. Я ничего не понял в них тогда. Там были длинные Двухцветные числа. По сравнению с микрокнигами, читать их неудобно. Я помню рисунок на обложке — стилизованная карта звезд и планетной системы.

— Может быть, это — то, что нужно. Но если я прав, я должен вас предупредить, и вы должны зарубить у себя на носу, что при неправильно установленном числовом индексе вы, по всей вероятности, никогда не сможете найти ни землю, ни свою родную планету. Вы потратите в поисках сорок жизней с таким же успехом, как при поисках двух специфичных пылинок в атмосфере этой планеты Убедитесь в том, что вы вполне готовы рискнуть. —Вполне готовы, Бад, — тихо сказала Лиза.

— Тогда найдите эти книги. Изучите числа. Посмотрите, соответствуют ли они шкалам. Посмотрите, сможете ли вы со всей уверенностью определить наш числовой индекс. И тогда снова свяжитесь со мной.

Давление в его мозгу быстро исчезло. Но прежде, чем оно исчезло совсем, Бад уловил слабую мысль: «Этот сон заканчивается».

В комнате остались двое.

— Сможет ли он это сделать? Сможет ли он прилететь сюда? — задумчиво произнесла Шэрэн.

Бад встал и подошел к окну. Внизу в свете уличного освещения рука об руку шла парочка. А наискосок у подъезда образовалась очередь, ожидающая, когда их впустят в видеостудию.

— Какая она? Какие у нее мысли?

— Как у всякой женщины.

— Когда они появятся опять?

— Завтра в полночь.

— Я приду.

В апартаментах Джода Олэна собралось десять пожилых мужчин. Их глаза сверкали решимостью. Джоду Олэну пришлось долго убеждать их принять соответствующее решение.

— Наш мир — хорош, — выпевал Джод.

— Наш мир — хорош, — охрипшими голосами, в унисон скандировали остальные.

— Грезить — хорошо.

— Грезить — хорошо.

— Мы — Наблюдатели, и мы чтим Закон.

— Да, мы чтим Закон.

Олэн выбросил вперед руку со сжатым кулаком.

— А они хотят положить конец грезам.

— … конец грезам, — слова прозвучали печально.

— Но их надо остановить. Двоих. Черноволосых и странных.

— Их надо остановить

— Я пытался, братья мои, показать им их заблуждения а пытался направить их на путь истинный. Но они заявляют, что три мира грез — это реальность.

— Олэн пытался.

— Я — не мстителен. Я — только человек. Я чту Закон и Истину. Они должны уйти в ничто, в пустоту, что окружает нас поискать миры, о которых мы грезим и которые приходят к нам во сне. Смерть будет для них милостью.

— Милостью.

— Разыщите их, братья мои. Отправим их в трубу смерти. Пусть они скользнут в темноту и вечно падают в черноте. Я пытался спасти их, но потерпел неудачу. Нам не остается ничего другого.

— Ничего другого.

Все двинулись к двери, сначала медленно, потом быстрее. Еще быстрее. Джод Олэн встал и прислушался к шлепанью босых ног по теплому полу, к хриплому дыханию и покашливаниям уходящих мужчин. Все вышли. Джод снова тяжело опустился на стул. Он очень устал. И не знал, правильно ли он поступает. Но сомневаться было уже слишком поздно. И все же… Джод нахмурился. Во всем процессе размышлений образовался основной изъян: если снаружи не было ничего, то есть там было ничто, то как могли эти двое выйти туда, а потом вернуться? То, что они сделали это, должно указывать на то, что ничто было «чем-то». А если это так, то к фанатической вере Рола Кинсона следует отнестись с определенным доверием.

Но если допустить правоту Рола Кинсона, все здание его собственных убеждений пошатнется и рухнет. У Джода Олэна разболелась голова. Очень грустно прожить долгую жизнь в совершенном довольстве, в ладу со своими мыслями, а затем вдруг обнаружить в себе червяка сомнения, грызущего душу. Ему хотелось бы избавиться от него. А может быть, соглядатай ошибся? Может быть, эти Двое не выходили в ничто?

Джод обнаружил, что в большой спешке опускается на нижний уровень. Там он нашел дверь. Ему не пришлось Долго вспоминать секрет сдвоенных штурвалов. Поворотом двери он открыл проход. В этот раз он сумел удержать глаза открытыми. Ветер ожег щеки. Джод искоса взглянул в дверной проем. Прямо перед ним вдали под огромным красным солнцем стояли шесть высоких космических кораблей. У ног Джода по полу несло песок. Он собрал и выбросил почти пригоршню. Преодолевая ветер, он закрыл дверь и прислонился головой к холодному металлу. Долгое время он не шевелился. Наконец, он повернулся и заторопился тем же путем, каким пришел сюда.

Рола держало шесть человек. Лицо его было искажено яростью, и Джод Олэн услышал треск суставов, заглушаемый звуками борьбы, в которой Рол иногда отрывал пленивших его мужчин от пола.

Остальные четверо вели не менее трудную борьбу с девушкой. Они схватили ее и подняли: двое держали за ноги, двое — за руки. Платье с нее было сорвано. Как только подошел Джод Олэн, мужчины с Лизой двинулись к трубе, прямо к ее черному овальному отверстию. Но Лизе удалось высвободить одну ногу, упереться ею в стену и со всей силы оттолкнуться. Державшие ее мужчины не устояли и все вместе рухнули на пол.

— Остановитесь! — закричал Олэн.

— Нет! — закричали мужчины.

— Вы хотите, чтобы они умерли легкой смертью? Труба — это легкая смерть. Их же грех огромен. Их нужно вытолкать в ничто и пусть они там снаружи и умрут.

На лицах мужчин он увидел сомнение.

— Я приказываю вам! — твердо бросил он.

Во главе с Олэном и не сопротивляющимися больше пленниками, снова облачившимися в платье и тогу, процессия оставила позади сбежавшихся молчаливых зрителей и двинулась к выходной двери на нижнем уровне.

На углу коридора Олэн остановил сопровождавших мужчин.

— Пусть они пройдут через выход сами. Я пойду с ними. Если вы взглянете на ничто, то у вас навсегда повредятся глаза и ум. Я присоединюсь к вам, когда они покинут помещение.

Мужчин обуял страх и гнев, но страх пересилил. Они остались ждать за углом, а Джод Олэн пошел с Ролом и Лизой.

— Я видел странные одежды, — тихо произнес он. — Чтобы отважиться выйти, нужно их одеть.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Рол.

— То… что в нашем мире есть что-то, чего я не могу понять. И прежде, чем я умру, я хочу узнать… все. Я не верил в корабли до тех пор, пока сам не увидел их собственными глазами. Теперь я разделяю грех с вами. Мои убеждения ослабли. Если вы сможете достичь другого мира, значит…, — он отвернулся. — Пожалуйста, поторопитесь.

— Идемте с нами, — предложила Лиза.

— Нет. Я нужен здесь. Если ваша ересь окажется правдой, мой народ будет нуждаться в том, чтобы объяснить им это. Мое место — здесь.

Рол и Лиза прошли через дверь, и Джод закрыл ее за ними, успев запечатлеть в сознании картинку: две фигурки преодолевающие напор ветра на фоне шести кораблей. Затем он вернулся к ожидающим людям и успокоил их, сказав, что с учениками покончено.

Глава 14

Осветительные панели, встроенные в стены рубки управления, излучали мягкое сияние. Как бесконечный вдох, звучал воздух, поступающий из отверстий, прикрытых мелкой решеткой.

Вся рубка управления была размещена в сверкающем металлом стакане-поршне, который проходил прямо через сердцевину корабля. Вдоль одной из стен было отгороженное пространство размером сорок футов на десять, что-то вроде комнаты с кроватями. За отгороженной частью располагались склады с припасами, баки с водой и гигиенические помещения.

Лиза легла на койку и Рол набросил на нее переплетение ремней, пристегивая их потуже. Последний ремень лег ей на лоб.

Лиза взглянула в глаза Рола.

— Мы в самом деле готовы?

— Надо же когда-то решиться. Я должен сделать признание. Если бы всего этого не случилось, я попытался бы улететь один, без тебя.

— Возможно, — тихо сказала она, — это всего лишь еще один сон, Рол. Более хитроумный сон. Мы сможем найти Землю?

— Я знаю числовой индекс Земли. Я установлю его так, как подсказывал Бад. И затем, совсем скоро, мы все узнаем.

— Обещай мне одну вещь, Рол.

— Какую? — вопросительно посмотрел Рол на нее.

— Если мы окажемся неправы. Если снаружи нет миров. Или если мы заблудимся, я хочу умереть. Быстро умереть. Обещаешь?

— Обещаю.

Рол опустил разделяющую помещение перегородку и прошел к панели управления. Пилотское кресло перемещалось по рельсовым направляющим так, что усевшись в него, он мог задвинуть его под вертикальную панель и закрепиться замками. Он пристегнул ремни вокруг лодыжек и талии, задвинул кресло в рабочее положение и, лежа, взглянул на экран и органы управления. Потом включил панель управления и объемный экран. На нем появились шесть кораблей, высокое белое здание его мира, песчаная равнина и холмы. Открыв книгу и найдя нужную страницу, он бросил последний взгляд на числовой индекс Земли, хотя уже давно запомнил его наизусть. Затем набрал это десятизначное число на шкалах: шесть положительных значений и четыре отрицательных; снова проверил правильность установки числа. Копия корабля находилась в нейтральном положении. Только после этого он крепко пристегнул к горлу диафрагмы, набросил и пристегнул налобную повязку и втиснул руки в наручные ремни.

Как можно тише он почти пропел гласный звук. Корабль вздрогнул и заурчал. Крошечное изображение корабля на экране медленно двинулось вверх. Вот корма поднялась уже до высоты закруглений остальных кораблей. Рол усилил звучание гласного звука: изображение корабля осталось в центре экрана, но планета понеслась вниз; обнаружилась кривизна поверхности, а размеры белой башни сильно уменьшились.

Рол опрометчиво еще раз усилил звук. Огромный вес отжал его челюсть, расплющил живот и ослепил, вдавив глаза глубоко в глазные впадины. Как будто издалека, до него донесся приглушенный стон Лизы. Рол умолк. Постепенное давление прекратилось. Зато от невесомости возникло головокружение. Родная планета съежилась до размера кулака. Она оказалась в правом нижнем углу экрана, а изображение корабля превратилось в яркую пылинку на потемневшем экране.

Рол высвободил невесомую руку из ремней и ткнул большим пальцем в выпуклую кнопку около экрана. Планета ушла за пределы экрана, и Рол, экспериментируя с кнопками, увеличил изображение корабля. Рол придвинулся поближе к экрану. Кнопка, с другой стороны экрана, казалось, заставила корабль вращаться, меняя положение носа и кормы измерением ракурса, но Рол понял, что это всего лишь изменение положения точки и взгляда. Он настроил изображение корабля таким образом, чтобы видеть его перед собой точно по центру кормы. Прямо по курсу был громадный диск солнца. Он перенес руку на рычаг с копией корабля и плавно по дуге повернул его на девяносто градусов. По мере того, как солнце уходило с экрана, рычаг медленно возвращался в нейтральное положение, а в абсолютной темноте, показываемой экраном, появлялось все больше невообразимо далеких ярких точек света. Рол снова начал тянуть гласные звуки, сначала весьма осмотрительно, каждый раз доводя ускорение до предела терпимости, а потом умолкая и отдыхая, в то время как корабль бесшумно несся в межзвездном пространстве. Рол понял, что каждый раз при повышении голоса корабль наращивал скорость. Наконец, независимо от громкости издаваемых Ролом звуков, он перестал чувствовать прижимающее его давление, и понял, что они достигли верхнего предела скорости.

Где-то впереди сработает эффект настройки смены темпоральной системы отсчета, но где это произойдет, Рол не знал, как не знал и того, когда это случится.

Глава 15

Прошло четыре ночи. Каждую полночь Бад и Шэрэн ждали по три часа, но свидания не состоялись. Четыре ночи они уже не ощущали в своих умах чужих ощупывающих пальцев, предвещающих радостное воссоединение. Первые три ночи Бад и Шэрэн отнеслись к этому беспечно, весело пересмеиваясь.

Но в четвертую ночь, когда прошли три напряженных часа ожидания, Бад внимательно посмотрел на Шэрэн.

— Шэрэн, Рол говорил мне, что критическое отношение к грезам в его мире считается ересью?

— Да. Но почему они не приходят? Почему?

— По логике вещей возникает два предположения. Первое: их наказал, и возможно, смертью, их собственный народ. Второе: они отправились в путешествие.

— А третья возможность? — голос Шэрэн был напряженным.

— Что все это была игра, которая им надоела? Или им не хватило выдержки и терпения следовать намеченному плану действий? А сама-то ты веришь в это по-настоящему?

Легкая улбыка пробежала по лицу Шэрэн. —Нет, не верю. А не странно ли чувствовать, что знаешь их как облупленных, ни разу их не видев?

— Не так уже странно, если делишься мыслями. Не странно для двух… душ, если можно употребить это слово, разделяющих одну и ту же мозговую ткань. Шэрэн, мы в долгу перед ними. Мы должны предполагать, что вынудили их каким-то образом отправиться в полет. Не знаю, сколько времени он займет. Возможно, месяц. Теперь представь себе, что случится, если корабль такого рода попытается приземлиться здесь или в Паназии. С воем взлетят ракеты-перехватчики. Ведь сначала стреляют, а вопросы задают потом. Наши друзья за несколько секунд превратятся в голубовато-белую вспышку и в разлетающееся облако радиоактивных частиц. Ты думала об этом?

— Нет! — Шэрэн схватилась за горло. — Этого не должно случиться!

— Тогда послушай, Шэрэн. По словам Рола и Лизы, все остальные Наблюдатели убеждены даже несмотря на то, что посещают другие миры при помощи машин для грез, что они одни во всей Вселенной. А какое главное проявление эгоизма человека? А в том, что он считает свою планету единственным населенным миром, а свою расу — верхом достижения жизни во вселенной. Таким образом, любой неизвестный корабль может быть ТОЛЬКО кораблем вражеской нации НА ЭТОЙ ЖЕ САМОЙ ПЛАНЕТЕ. —Значит, у них нет никаких шансов! —Мы — их шанс, Шэрэн. Мы должны каким-то образом довести до сведения землян, что они летят. Нас поднимут на смех. Ну и пусть, но если Рол и Лиза — на подлете, это может означать, что в критический момент, кто-нибудь решит не нажимать смертоносную кнопку. Мне хотелось бы, чтобы Рол и Лиза пришли к нам еще раз. Я намеревался предупредить их, рассказать им, как выйти на орбиту за пределами досягаемости ракет и как объявить о себе. При теперешних обстоятельствах они обязательно нарвутся на ракеты.

— А если они никогда не прилетят, Бад? —Мы окажемся призовым посмешищем века. Тебя это волнует?

— Да не очень.

— Мы должны начать с правдивого рассказа о конце проекта «Темпо». А сначала мы расскажем о Билли Конэле. Доктор Лурдорфф поможет нам убедить Билла. Мы должны просунуть рассказ самого Конэла туда, где он привлечет максимальное внимание прессы, радио, видео и всех других средств массовой информации. Мы, вчетвером, должны выложить наши карты и раскрыть их перед человеком, который не только может склонять общественное мнение на свою сторону, но и имеет ум, восприимчивый к такого рода делам. И мистер X при этом должен быть заинтересован и в личной выгоде, впутываясь в это дело. Что скажете?

— Судя по всему, это должен быть кто-то из правительства.

— Или же обозреватель с большой свитой лоследователей. Так. Посмотрим. Пелтон не подойдет. Не думаю, чтобы мы смогли продать это и Тримблону.

— Послушайте! А как на счет Уолтера Говарда Паса? У него своя обзорная программа и программа новостей на видео. Это он несколько лет назад вытащил на свет дело с летающими тарелками и заявил, что воздушные силы никогда не разрешали публиковать настоящие данные об НЛО. Он брал у меня интервью, когда я ушла с того злосчастного совещания. Он казался славным, а интервью, опубликованное им, по меньшей мере, хоть чуточку было доброжелательным.

— Похоже, Шэрэн, что это наш парень. Подай-ка телефон.

— Так… так быстро?

— А сколько можно тянуть время? Вы знаете? Шэрэн заказала разговор. Было почти четыре часа утра. Десять минут спустя в трубке отозвался Уолтер Говард Пас, находившийся в своей штаб-квартире в Нью-Йорке.

— Доктор Инли? О, да. Я отлично помню вас, доктор. —Мистер Пас, вы не хотели бы получить исключительное право на историю того, что случилось с проектом «Темпо»?

Наступило долгое молчание.

— Доктор Инли, мне совсем не будет интересно, если ваш рассказ обернется довольно безвкусной интрижкой. Одного рассказа недостаточно, а проект похоронен уже давно.

— Мистер Пас, предположим, я смогу привести доказательства того, что проект «Темпо» саботировался существами с чужой планеты?

— Ну вот опять, доктор Инли!

— Пожалуйста, не кладите трубку. Кроме меня, есть еще кто-то, кто хочет поговорить с вами.

Бад быстро взял трубку.

— Мистер Пас, это говорит Бад Лэйн. Если вы хотите рискнуть заняться этой историей, я предлагаю вам вылететь сюда. У нас почти не осталось времени. Я понимаю, что обещание сенсации часто отдает безвкусицей. Но это, мистер Пас, действительно, самое большое событие этого или любого другого века!

— Давайте ваш адрес!

Уолтер Говард Пас оказался худым чудовищно высоким сутулым мужчиной с изборожденными морщинами щеками и безостановочно бегающими глазами. Заткнув большие пальцы рук в задние карманы брюк, он наклонился к окну номера-люкс и смотрел на улицу. Остальные четверо глядели на его неподвижную спину. Совещание длилось уже пять часов. Уолтер Говард Пас был сердит: целый час он подозревал во всем этом какую-то хитрость; в следующие два часа подозрительность сменилась недоверчивостью; к концу чертветого часа дело начало интриговать его, а затем незаметно внушило ему смутное чувство страха.

— Это адски рискованно, братва, — не оборачиваясь, произнес он. — Даже несмотря на то, что все здорово совпадает. И несмотря на то, что разъясняет многое происходящее на этой чокнутой планете. Черт подери, люди просто не захотят поверить этому. И те, кто первыми заговорят об этом, станут такими же чудаками, культопоклонниками, как те, что проповедуют конец мира.

Выключился магнитофон. Уолтер Говард Пас удивительно легкой походкой направился к столику с магнитофоном и повозился с кассетой. Тень улыбки скользнула по его лицу.

— Итак, я полагаю, мне придется попотеть и выйти на большую сцену. Сегодня среда. Я преподнесу материал в воскресном обзоре и в воскресной вечерней программе. А затем нам лучше всего вырыть нору, забиться в нее и держать ухо востро.

«Мелвин С. Линн сообщает новости для всех, кто пьет „Мед Уилкинса“ и сотрудников „Лабораторий Уилкинса“, где совершенствуются секреты вашего благополучия».

«Сегодня, наши дорогие слушатели, я собираюсь дать вам программу новостей, отличающуюся от обычных. Сегодня коллега Уолтер Говард Пас преподнес довольно удивительную сказку. В сфере информации и передачи новостей считается неэтичным относиться к конкурентам с открытым презрением. Однако, ваш ведущий программы „Мед Уилкинса“ чувствует, что сейчас самое время дать порядочного пинка непомерному честолюбию мистера Паса».

«Я всегда старался сообщать вам новости честно и искренне. Иногда я попадался на обман. Все мы попадаемся. Но никто не поставит мне в вину умышленный обман. У мистера Паса огромная аудитория, куда больше моей. Ответственность его перед этой аудиторией равно огромна. Однако, честные новости, оказывается, не удовлетворяют нашего мистера Паса. Вспомните, как он несколько лет назад раскопал мистификацию с летающими тарелочками. Вероятно, такая погоня за сенсациями и добавила ему несколько слушателей».

«На этот раз, однако, Уолтер Говард Пас переплюнул себя. Все вы помните скандал с проектом „Темпо“. Доктора Бада Лэйна, физика, уволили тогда за некомпетентность. Он прикрыл специалиста, Уильяма Конэла, совершившего диверсию на строительстве. Ходили слухи об интрижке между доктором Лэйном и доктором Шэрэн Инли, весьма эротичной молодой женщиной, занимавшей в проекте пост главного психолога. При окончательном крушении проекта, при преждевременном старте корабля, погибло двадцать восемь человек. Для любого репортера здесь не о чем было больше сообщать».

«А теперь давайте посмотрим, что же нагородил Уолтер Говард Пас. Он собрал вокруг себя неблаговидную компашку. Доктора Лэйна, дискредитированного физика. Шэрэн Инли, эротичного психолога. Мистера Уильяма Конэла, ненаказанного специалиста, виновного в уголовном преступлении. Доктора Лурдорффа, гипнотизера и, якобы, психиатра. Вспомните, что, вероятно, за исключением Лурдорффа, остальные трое имели веские причины найти какое угодно оправдание своим предыдущим поступкам».

«Так вот, эти пять персон сварганили самую фантастическую историю, какую когда-либо слышали мои старые усталые уши. Дистанционный гипноз с другой планеты! Похожие на нас люди прибывают к нам на мыслеволнах, или чем-то таком, и заставляют нас делать все, что им захочется! Напомните мне, когда я в следующий раз приду поздно домой, сослаться на этих марсиан, или кто там они есть, чтобы оправдаться перед женой. Только посмотрите, как в их истории все подогнано! У нас, дорогие слушатели, удивительная страна. Какую бы ни рассказали бредовую выдумку, всегда найдутся такие, что поверят».

«Давайте на этом задержимся и рассмотрим вероятные результаты, если Уолтеру Говарду Пасу разрешат использовать мощь прессы, радио и видео и распространять эту сказку. Доктор Бад Лэйн будет освобожден в глазах дураков от обвинения в плохом руководстве, некомпетентности и времяпрепровождении с хорошенькой Шэрэн Инли вместо исполнения своих обязанностей. Шэрэн Инли станет высшей жрицей нового культа и, возможно, отлично справится с этим делом, в финансовом смысле. Доктор Хайнц Лурдорфф заработает себе на этом паблисити[10]. А Уильям Конэл получит возможность заявить: «Видите? Я этого не делал. Это сделали марсиане».

«А что же получит Уолтер Говард Пас? Бесценную популярность на выдумке, которой не коснулся бы ни один из честных репортеров. И вот его искусная стряпня. Он заявляет, что двое инопланетян, из тех, что захватывают наши умы и заставляют выделывать всякие штучки-дрючки, — о, господи! — лично летят сюда на космическом корабле. Парочка. Брат и сестра. Рол и Лиза Кинсон. Вашему ведущему программы „Мед Уилкинса“ интересно, сколько времени потратил мистер Пас на то, чтобы придумать эти имена. Играете в анаграммы? Возьмем имя — Лиза Кинсон. Из этого имени составляют два слова: „NO SENSE“[11]. А оставшиеся четыре буквы составляют слово «ALKI» — жаргонное доисторическое слово, обозначающее человека, злоупотребляющего алкоголем. Сколько же времени Уолтер Говард Пас будет кормить нас иллюзиями, добываемыми со дна бутылки? Насколько же наглой может стать его мистификация?»

«Ваш ведущий программы „Мед Уилкинса“ предоставляет вам возможность поразмышлять над следующим. Как может ответственная видеовещательная компания или ответственный издатель предоставлять время и место

таким безответственным людям, как Уолтер Говард Пас, и одновременно заявлять, что служит интересам общественности?»

«Из телеграммы Ассошиэйтид Пресс. Вчера утром был убит один человек и трое пострадали от беспорядка в Бенсоне, штат Джорджи. Конфликт возник между поклонниками нового культа, проводящими часы на вершинах холмов в ожидании мифического космического корабля Уолтера Говарда Паса, и подразделением полиции штата. Поклонники нового культа называют себя „кинсонистами“.

«Приводим выдержку из речи, произнесенной на ежегодном обеде, организуемом американской ассоциацией врачей: „Разве в целом не странно, что массовая галлюцинация в конце тысяча девятьсот сороковых годов, затрагивающая „летающие тарелочки“, теперь дублируется массовыми галлюцинациями, затрагивающими „космические корабли“. Даже самое поверхностное изучение истории массовых истерий ясно обнаруживает циклический характер со вспышками, разделенными интервалами в среднем от двадцати до сорока лет между пиками интенсивности. По самым последним подсчетам, о посадке „космических кораблей“, которые мы должны, по утверждению кинсонистов, принять со всей гостеприимностью, сообщалось из двадцати шести различных мест. И не случайно местоположение этих „приземлений“ удивительно согласуется с активностью кинсонистских групп в этих районах“.

ПРИКАЗ ПО ВООРУЖЕННЫМ СИЛАМ № 7112

отдел общественных отношений

1. Всему личному составу предписывается воздержаться от обсуждения вопросов, связанных с проектом «Темпо» с представителями прессы и других средств массовой информации.

2. Всему военному личному составу, связанному с проектом «Темпо», предписывается изменить место службы. Немедленно перевести таковых на новые места службы за пределы континентальных границ Соединенных Штатов, где вероятность таких интервью значительно меньше.

3. Официальное состояние по данному вопросу таково, что в свете текущей мировой напряженности и того, что это явление представляет собой сомнительную ценность для национальных сил. Массовая истерия может быть подхлестнута до такой степени, что промышленный абентеизм достигнет беспрецедентных масштабов.

4. Все офицеры и вольнонаемный состав, исповедующие открыто любую степень веры в кинсонизм, предупрежденные, продолжающие настаивать на своих убеждениях, будут считаться непригодными к службе.

«А теперь, леди и джентльмены нашей телевизионной аудитории, мы представляет вам чудо стратосферы с забинтованной шеей, человечка, который не прибыл в космическом корабле, заставляющего лопаться от смеха комика — Уилли Уайса! Эй, Уилли! В чем дело, Уилли? Камера здесь, а не на потолке.

— Не отвлекай меня, Гарри. Я высматриваю космический корабль. Ты хочешь заработать миллион «зелененьких» Гарри?

— Может, между тобой и мной есть разница. Уилли, но мне всегда нужен миллион «зелененьких».

— Посмейся еще и тебе вдобавок ко всему прочему придется искать работу. Знаешь, что мы должны сделать? Приладить тебе на шею резиновую подушку, чтобы она у тебя не вывихнулась. Держу пари, что в этой стране вывихнутых шей больше, чем галстуков.

— Уилли, пожалуйста, посмотри в камеру. Сегодня вечером у нас гость. Это — она.

— О, она тоже может высматривать этот корабль. Привет, милашка. Как вас зовут?

— Шэрэн Райли, мистер Уайс.

— Прекрасное имя, Шэрэн. У вас есть тетя, или сводная сестра, или какая-нибудь родня, которую зовут Шэрэн Инли?

— Ну что вы, конечно, нет. Она же — знаменитость.

— Послушайте, какая у меня только что возникла теория. Как вы на нее посмотрите? Вам приходилось видеть фотографию хорошенькой Шэрэн Инли? Вот как все случилось! Видите ли, она встретилась с этим парнем, Лэйном. Он ей нравится. Она обнимает его своими прелестными руками и… будьте здоровы! Именно с этого момента, люди, доктор Лэйн стал видеть космические корабли, марсиан и маленьких зеленых человечков. Кто может порицать парня? Ведь до этого ему не доводилось терпеть поражений с бунзеновскими горелками, или чем они там пользуются в лабораториях».

«Сегодня в Олбани, по требованию губернатора Ле Пайджа, через законодательную власть штата был продвинут закон, запрещающий кому-либо выступать в защиту или в пользу кинсонизма. Критики заявляют, что этот закон является нарушением права на свободу слова. Губернатор обосновывает защиту своих действий на том, что штат Нью-Йорк испытывает недостаток в производстве пищи, энергии и других предметов первой необходимости, возрастающий от прогулов, совершаемых кинсонизстами. Губернатор заявляет, что кинсонисты отождествляют прибытие инопланетного корабля с концом света. Остальные штаты с интересом дожидаются решения суда по легализации новой меры.»

Глава 16

Воскресные сумерки незаметно окутали улицу. Бад Лэйн отвернулся от окна номера-люкса, превращенного в два сообщающихся номера. Недавно нашли Бесс Рейли, и понадобилось не так уж много времени и усилий, чтобы привлечь ее к работе с доктором Лэйном.

Телефон на ее столе звонил не переставая. Шэрэн и Лурдорфф играли в куод-бридж восьмиугольными картами. Конэл, сплетя руки на животе, мирно спал на диване.

— Что случилось с теми троими? — спросил Бад. — Они давно стоят на улице и только и делают, что глядят на наши окна.

— Фам бы следовало брифыкнудь чуфсдфофадь себя фысшим жрецом бракдически нофой религии, — ухмыльнулся Хайнц Лурдорфф.

— Это меня раздражает — сказал Бад. — Телефонные звонки меня тоже раздражают. И женщина, которая звонила после полудня и назвала меня антихристом. Что она имела в виду?

— Вы, Бад, являетесь либо самым уважаемым, либо самым ненавистным человеком в Америке, — объяснила Шэрэн. — Кладу, Хайнц, одинадцатку пик.

— И фсегда-до у нее есдь нужная карда, — скорбно вздохнул Хайнц.

— Как бы то ни было, — произнес Бад, мы делаем это. Мы делаем то, что собирались сделать. И мне становится страшно, когда я начинаю думать о том, что случится, когда и если корабль совершит посадку. Я так и не понимаю, почему все это… так сильно возбудило общественное воображение. А вы понимаете, Хайнц?

— Конечно. Челофечесдфо фсегда ходело малчика для бидья кнудом. Фы дали им его. Они любяд фас и любяд дакое. И помог губернатор Нефады.

— Да, он здорово подлил масла в огонь расследованием случаев бессмысленных убийств и оправдав людей. Удивительно.

Проснулся Конэл и зевнул.

— Самая пора появиться нашему любимцу, а? — сказал он, посмотрев на часы.

Бад включил телевизор. Экран тут же засветился и как только кончилась реклама и на экране появился диктор, объявлявший программу Уолтера Говарда Паса, он прибавил громкости.

«… сожалением объявить, что Уолтер Говард Пас не сможет появиться не экране, как обычно. Мистер Пас перенес нервное потрясение в связи с переутомлением и ему предоставили бессрочный отпуск. Эту программу будет вести Кинси Холмастер, выдающийся репортер и журналист. Мистер Холмастер, прошу».

Мистер Холмастер сидел за обширным столом и весь лучился улыбкой, адресованной всей телевидеоаудитории. Моргающие глазки и сильно выдающиеся вперед передние зубы придавали ему сходство с довольным бобром.

«Меня удостоили чести быть приглашенным вести эту еженедельную программу новостей. Тем не менее, мне очень жаль, что мистер Пас не может быть с вами, как обычно. Я надеюсь на его скорое выздоровление».

«Первым делом я обязан зачитать вам заявление, подготовленное мистером Пасом».

«К вам обращается Уолтер Говард Пас. Только что я получил дополнительную информацию относительно космического корабля, который, якобы…»

— Якобы! — сердито воскликнул Бад. Остальные зашикали.

«… и эти исследователи, нанятые мною за деньги из моего же кармана, доставили мне дополнительную информацию, которая привела меня к убеждению, что я, как и многие из широкой публики, был введен в заблуждение Лэйном, Инли, Лурдорффом и Конэлом. Среди других документов передо мной лежит заверенное нотариусом свидетельство владельца таверны, который заявляет, что в течение трех недель доктор Лэйн, находясь в постоянно пьяном состоянии, произносил в таверне речи, касающиеся так называемых ментальных визитов из космоса. Я искренне сожалею о том, что был обманут. Нет никакого космического корабля. Нет никаких Наблюдателей. Инопланетные брат и сестра являются выдумками перезрелого воображения Лэйна, Инли, Лурдорффа и Конэла. Я обращаюсь ко всем вам, к людям, из-за честной ошибки ставшими кинсонистами, отнесите все это не счет слишком необычной доверчивости вашего обозревателя Уолтера Говарда Паса».

Холмастер отложил документ в сторону, сплел пальцы в замок и опустил руки на стол.

— Что же получается? — спросил он. — Здоровье мистера Паса ухудшилось, когда он открыл, что его ввели в заблуждение.

«Однако, у меня есть еще несколько слов, касающихся всего этого дела. Из официального и хорошо информированного источника в высших кругах Вашингтона достоверно известно, что во всем этом деле замешано нечто куда более худшее, чем попытка небольшой клики жадных людишек сколотить состояние, оказавшись в центре внимания общества. Мы знаем по абсолютным фактам, что Инли, Лэйн, Лурдорфф и Конэл были… скажем так… в финансово стесненных обстоятельствах еще за две недели до того, как мистер Пас так несчастливо поддержал их дикие бредни. Теперь же они достаточно богаты, чтобы свободно тратить деньги, жить в дорогих номерах-люкс и оплачивать услуги стенографистки. И эти деньги к ним поступили не от мистера Паса. Откуда же они взялись? —Послушайте меня еще пару минут. Предположим, на наше государство будет совершено нападение. Ракеты-перехватчики поразят первую же цель. А теперь предположите, что нас, как все государство, заставили ожидать прибытия какого-то мифического космического корабля. Очень возможно, что Кинсоны прибудут на двадцати космических кораблях, которые совершат посадку в двадцати индустриальных городах. И, вероятно, местом их отправления явится не какая-то далекая планета, а, скорее всего, центральные районы Паназии. Что тогда? Надо ли продолжать?

Холмайстер остановился, позволяя обширной телеаудитории самой додумать последствия только что высказанных предположений.

«А теперь перейдем к более серьезной части новостей. Мы обнаружили…»

Бад порывисто выключил телевизор. Все находящиеся в комнате замолчали. Зазвонил телефон. Бесс подняла трубку с рычага и положила ее рядом с телефоном, не ответив на вызов.

— Это… низко… грязно…

— За пять минут, — тихо сказала Шэрэн, — он уничтожил все, что мы сделали. Все до последнего слова.

— Может быть, останутся еще люди, которые будут верить, — предположил Конэл.

— После этого? — презрительно сказал Лурдорфф. — Я думаю, можно уходить. Изфиниде. Мы ничего больше не сможем сделать.

— Хорошо организованный поцелуй смерти, — произнесла Шэрэн. — Мы потерпели поражение от культуры «Меда Уилкинса». Нам нужен новый символ. Обезьяну с шестью руками, как у Вишну[12], чтобы она могла одновременно закрыть ими глаза, уши и рот.

— Милая, добавь еще одну пару рук, чтобы она могла заткнуть и нос, — добавил Конэл.

Просидев целый час на телефоне, Бад Лэйн выяснил, что Уолтер Говард Пас находится в частном пансионе для психически больных, куда на неопределенный срок поместила его жена.

Глава 17

По приблизительным подсчетам, прошло десять суток, когда вдруг резкий визг предупреждающего устройства заставил Рола и Лизу застыть на месте. В это время они как раз ели.

Лиза, испугавшись, отпустила поручень, идущий вдоль стены, и отлетела от него настолько, что уже не могла схватиться за него обратно. Она извивалась, как могла, но ее положение в пространстве существенно не менялось. Рол рассчитанным усилием оттолкнуся от стены и отпустил поручень. Пролетая мимо Лизы, он схватил ее за лодыжку и, сделав, словно одно большое цевочное колесо, один оборот, они коснулись верхнего поручня на противоположной стороне кабины. Рол пристегнул Лизу ремнями, а сам медленно спикировал на пилотское крес-

ло. Пристегнувшись к нему, он вкатился под пульт управления и внимательно всмотрелся в экран.

Прошло целых пять минут, прежде чем началось изменение, перестройка. Оно длилось всего микросекунду: огромные невидимые руки сграбастали Рола и, жестко скрутив его, словно выжимая влагу из постиранного белья, тут же отпустили. Полуоглохшие уши смутно восприняли испуганный возглас Лизы. Зрение восстановилось почти сразу, и он увидел, что индикатор первой шкалы показывает ноль. Прозвучал более мягкий звон колокола, и Рол предположил, что это окончание предупредительного периода. Подстроив экран, он увидел вокруг незнакомый рисунок звезд.

Несколько суток спустя, когда снова зазвучал сигнал предупреждения, они успели пристегнуться вовремя. Второй прыжок во времени был похож на первый, но Рол и Лиза перенесли его легче, потому что были к нему готовы.

При третьем прыжке, через день после второго, они не стали пристегиваться. Они ждали, держась за поручни, и когда наступило выворачивание, ногти Лизы впились в ладонь Рола. Он увидел, как конвульсии исказили ее лицо, а когда прыжок завершился, они улыбнулись друг другу.

Часом позже сигнал прозвучал более пронзительно, и они решили занять свои места. Ощущение выкручивания и выворачивания следовали одно за другим и, когда Рол. наконец, обрел способность взглянуть на шкалы, все индикаторы показывали ноль. Ослабевшей рукой Рол настроил экран.

— Это… это уже кончилось? — спросила Лиза.

— Полагаю, да.

— Что ты видишь? Говори скорей!

— Обожди немного. Я должен повернуть корабль. Вот теперь я вижу солнце. Оно — ослепительно белое.

— Это — их солнце, Рол?

— Я видел их солнце с Земли. Оно было желтое.

— Ищи планету.

Рол развернул корабль. На экране призрачно сияла отраженным светом крошечная отдаленная планета.

— Вижу планету! — воскликнул Рол.

— Полетели туда, Рол. Скорей. Как можно скорей.

Рол осторожно запел, двинув корабль вперед; после долгих дней невесомости снова возник вес. Рол ощутил плавное движение большого поршня в цилиндре, которое частично компенсировало воздействие ускорения на тела Рола и Лизы. Он запел снова и планета стала расти. Он следил за увеличением размера планеты и у него перехватило дыхание.

Он понял, в чем дело. Долгое время он не произносил ни слова. А когда он позвал Лизу, голос его звучал, как у дряхлого старика.

— Что там, Рол?

— У планеты девять лун, Лиза. А у Земли Луна — одна.

В наступившей тишине он услышал приглушенные всхлипывания Лизы. Тем временем они неуклонно приближались к планете.

— Рол, мы все еще направляемся к ней? — Да.

— Ты помнишь свое обещание? —Помню.

— Закрой глаза, Рол. Не трогай управление. Все произойет быстро, Рол, — голос ее звучал удивительно безжизненно, словно она уже умерла и за нее говорил призрак.

Он закрыл глаза. Вот и все. Конец борьбы и восстания. Так не лучше ли было принять… подчиниться вере в теплом мире Наблюдателей. Рол подумал о Земле. Может, он неверно прочитал металлические страницы справочника? И неправильно выбрал индекс. Ведь так легко выбрать неправильный индекс из множества миллионов чисел.

Бад Лэйн и Шэрэн Инли так и не смогут убедить Землю в существовании Наблюдателей. Точно так же, как он не смог убедить Наблюдателей в том, что Земля так же реальна, как их мир.

Он открыл глаза. Планета была устрашающе близко. Корабль отвесно пикировал на землю. Рол снова закрыл глаза.

Может быть, когда-нибудь Земля построит такой корабль, как этот. Сначала они посетят планеты собственной системы…

Когда возникла эта мысль, Рол широко открыл глаза… В тот же миг он грубо крутанул рычаг с копией корабля и запел гласный звук. Прежде чем страшное ускорение, словно молотом, повергло его в бессознательность, в его глазах отпечаталось слабое изображение планеты, медленно уплывающей с экрана.

Во сне Бад Лэйн снова был в зоне строительства и следил, как «Битти-1» поднимается по дуге, ведущей корабль к смерти. Но в этом сне двигатели работали с перерывами. Их работа сопровождалась тряской, заставляющей корабль двигаться рывками по ее самоубийственной траектории. Сон пропал, а звуки сотрясения превратились в настойчивый стук в дверь. Бад потер заспанные слипающиеся глаза и, болезненно морщась, выпрямился, поднявшись из неудобного положения в кресле, где он заснул после того, как Шэрэн легла спать.

— Входите, входите! — раздраженно отозвался он. Затем потянулся и посмотрел на часы. Было десять часов утра. За окнами было пасмурно, порывистый ветер хлестал по стеклам струями дождя. Некоторое время Бад не мог сообразить, почему он в таком угнетен ном состоянии. Потом он вспомнил выступление Холмастера накануне вечером.

Совершенно разбитый, он открыл нараспашку дверь в номер.

— Почему бы вам просто не вломиться? — огрызнулся Бад.

Перед дверью, как столб, стоял, дымя сигарой, человек с выпяченной вперед квадратной челюстью. За ним стояли два полицейских в форме.

— Еще минута и мы бы это сделали, дружок, — ответил мужчина и враскорячку двинулся прямо на Бада, заставив его отступить в сторону. За ним последовали полицейские.

— Может быть, нам всем поможет, если вы скажете, чего хотите? — сказал Бад.

Человек с квадратной челюстью сдвинул шляпу на затылок.

— Доктор Лэйн, — это прозвучало скорее как утверждение, а не как вопрос.

— Просто здорово с вашей стороны прийти так рано в понедельник и сообщить мне это, — произнес Бад.

— Я должен был бы невзлюбить тебя, дружок, — коренастый мужчина повернулся и кивнул одному из полицейских. Тот небрежно подошел к Баду и тяжело наступил ему на ногу.

— Надо же. Извините меня, — процедил он, освободив ногу Бада, и всем весом наступил на другую.

Бад автоматически двинул его кулаком; излив все напряжение, головную боль и досаду, скопившиеся в нем за целый месяц.

Полицейский частично блокировал удар, но кулак Бада скользнул по предплечью и с хрустом, доставившим Лэйну невыразимое удовольствие, врезался в тяжелую челюсть. Оба полицейских тут же квалифицированно и ловко захватили руки Бада. Человек с квадратной челюстью покатал сигару между пальцев.

— Руководство этого отеля, доктор Лэйн, донесло мне, что вы совершаете странные поступки. Я — Хемстрэйт, офицер медицинской службы. Явился сюда расследовать донос и нахожу его оправданным. Вы напали на патрульного Куина безо всякого повода.

— Так чего же вы хотите?

— Я ничего не хочу. Я передам вас в государственную клинику на шестьдесят дней для обследования и лечения. Таким чудакам, как ты, нечего болтаться на свободе.

— Чьи приказы вы выполняете, Хемстрэйт?

К щекам Хемстрэйта прилила кровь.

— Проклятие, Лэйн. Там с вами обойдутся, как надо. А где женщина, Инли?

— Вам-то она не нужна.

— В отеле говорят, что она тоже сумасшедшая. Я должен выполнить задание. Я обязан расследовать все доносы.

В этот момент Шэрэн, раскрасневшаяся ото сна, завязывая пояс белого халатика, открыла дверь и вышла из спальни.

— Бад, что… — она остановилась и ее глаза широко раскрылись.

— Отпустите его! — воскликнула она. —Вы неразумны, леди, — объявил Хемстрэйт. —Не разговаривай и ничего не делай, — быстро предупредил Бад.

Хемстрэйт с досадой посмотрел на Бада. Он придвинулся к Шэрэн и положил мясистую руку на ее плечо. Шэрэн стряхнула руку. Он снова положил ее. Шэрэн отодвинулась. Хемстрэйт последовал, ухмыляясь, за ней. Она отвесила ему пощечину, оставившую след на его толстой щеке. Хемстрэйт ухмыльнулся и схватил ее.

— Леди, как офицер медицинской службы, я передаю вас в государственную клинику на шестдесят дней для обследования и лечения. Вам следовало бы знать, чем пахнет нападение на офицера медицинской службы.

— Плохо дело, Шэрэн, — мрачно сказал Бад. — Кто-то дал ему приказ. Похоже, те же люди, которые, вероятно, позаботились о Пасе и дали прочитать заявление Хол-мастеру. Мы — нарушители спокойствия.

— Заткнись, дружок, — весело сказал Хемстрэйт. — Идемте, леди. Там с вами обойдутся как надо. Мы сцапали Лурдорффа и Конэла утром в вестибюле. Конэл наделал столько шороху, что нам пришлось сунуть его в «жакетик». Вам бы следовало быть более благоразумными, чем он.

Утром следующей среды Шэрэн Инли, одетую в серый бесформенный больничный халат, сестра-смотрительница привела в кабинет молодого психиатра государственной клиники. Смотрительница не ушла, а осталась стоять за стулом, на котором села Шэрэн. Психиатром оказался узколицый молодой человек с серьезным и торжествующим взглядом.

— Доктор Инли, счастлив познакомиться с вами. Я очень надеялся на встречу с вами… хотелось бы, чтобы она произошла… при более приятных обстоятельствах. В особенности я помню некоторые из ваших статей, печатавшиеся в «Обозрении».

— Благодарю вас.

— Я полагаю, вы заинтересовались собственным случаем. Необычайно устойчивые иллюзии, и что самое удивительное, иллюзии, разделяемые несколькими людьми. Очень необычный случай. И как вы понимаете, с неблагоприятным прогнозом, — психиатр, чувствуя себя неуютно, поерзал в кресле и деланно улыбнулся. — По правилам я должен объяснить пациенту, что влечет за собой глубокий шок. Но вы, конечно же, работали с Белтером, когда он усовершенствовал технику.., — голос его прервался.

Шэрэн переборола страх и заставила себя говорить спокойно.

— Вам не кажется, доктор, что в данном случае такое лечение несколько чрезмерно? Память при таком методе лечения не восстанавливается. А это означает полное перевоспитание пациента и настолько существенные повреждения психики, что по шкале Белтера, умственное развитие после лечения глубоким шоком никогда не превысит уровня дебильности.

— Откровенно говоря, — продолжал доктор, — мне как-то не по себе предписывать это лечения для случая, в котором одинаковые иллюзии разделяются вами четверыми. Но доктор Лурдорфф пришел в неистовство, и он будет подвергнут лечению сегодня в полдень. В самом деле, стыдно. Такой блестящий ум… Но, к сожалению, плохо нацелен. Все вы можете быть обращены в приносящих пользу членов общества. Вы будете способны вести вполне удовлетворительную жизнь, выполняя обыденную работу. И вам известно, как мы ускорили процесс перевоспитания. Речь восстанавливается до прежнего уровня за месяц, а недержание кончается уже через неделю.

— Могу ли я просить пригласить психиатра-консультанта, доктор?

— Видите ли, доктор Инли, лечение назначено по результатам консультации с очень компетентными людьми. Сейчас, когда вы вне периода приступа иллюзий, вы вполне способны принимать здравые решения. При небуйных случаях у нас принято предоставлять время для того, чтобы написать письма, составить завещание, распорядиться имуществом и все такое. Мы дадим вам ложную память, новую фамилию, слегка измененное лицо. Вас направят, конечно, в сферу труда, испытывающую недостаток рабочих рук.

— На самом деле, это — ведь смерть, правда?

— Давайте пока без эмоций, доктор Инли. Я надеялся, что вы, как психиатр и нейрохирург, будете…

Шэрэн выдавила улыбку.

— Я думаю, сейчас наступила пора признаний, доктор. Мы все считали это дело с Наблюдателями рекламным трюком. Нам всем нужны были деньги.

Доктор печально покачал головой.

— Кому знать об этом как не вам, доктор Инли. Ваше признание — не что иное, как страндартная реакция. Под воздействием гипноза вы все цепляетесь за любую зацепку. Это одна из стадий развития массовой иллюзии.

— Тогда вопрос. Если одну и ту же иллюзию переживают несколько человек, то, может быть, этот вовсе не иллюзия?

Доктор хихикнул, в первый раз за все время беседы почувствовав себя свободней.

— О, люди! Разве вы не видите, что в основе всех иллюзий — это желание уйти от реальности. Мир, как вы его понимаете, 'стал для вас четверых невыносим. Очень плохо, что вы не впали в кататоническое состояние. Тогда мы, безусловно, вылечили бы вас. Вместо этого вы можете возложить вину за свою неадекватность, свое недовольство миром. Доктор Инли, мы — единственная раса во Вселенной. Все остальное — грезы. Единственная реально существующая раса — здесь, на Земле. И мы должны приучить себя жить с этой расой, как это ни бывает иногда неприятным; иначе вами займется кто-либо, кто сумеет определенными искусственными мерами сделать мир приемлемым для вас.

— Вы, доктор, слепой самодовольный эгоистичный дурак.

— Я слишком симпатизирую вам, доктор Инли, — вспыхнул он, — чтобы сердиться на вас. Взгляните в будущее. Вы — здоровая молодая женщина. Доктор Лэйн — крепкий мужчина. Ваша действительность отныне будет заключаться в работе на общество и в рождении детей. Я готов перевоспитать вас двоих в семейную пару. Будет очень интересно проследить, какая степень преданности может быть внушена гипнозом. Это будет сделано, конечно же, с вашего обоюдного согласия. Я буду разговаривать с Бадом Лэйном после вас.

— Не имеет значения, — безжизненно ответила Шэрэн. — Это же буду… не я. Я буду мертва. Вы забыли, доктор, что я работала с техникой глубокого шока. Я видела это состояние… эту бездумность.

— Тогда я скажу доктору Лэйну, что вы согласны. Мы будем готовы приступить к лечению вас двоих завтра утром. Обслуживающий персонал окажет вам положенную по закону помощь и позаботится, чтобы у вас были письменные принадлежности.

В дверях Шэрэн обернулась и попыталась заговорить с доктором. Молодой врач делал заметки в ее истории болезни. Он даже не поднял головы. Смотрительница мягко, но настойчиво, вывела ее в холл.

В холле, ожидая своей очереди, между двумя охранниками стоял Бад Лэйн. Его лицо посерело. Он посмотрел на Шэрэн, но, как ей показалось, не узнал ее, а она с ним не заговорила. Шэрэн Инли никогда больше не придется разговаривать с Бадом Лэйном. Теперь друг с другом будут разговаривать двое незнакомых ей людей, и это для нее уже не имело никакого значения.

Глава 18

Утром в один из октябрьских дней над всей страной наблюдалась чудесная погода. Один максимум установился над большей частью восточного побережья, а второй, очевидно, стал на якоре в зоне Чикаго.

Министр погоды совещается с министром сельского хозяйства по вопросу благоразумности получения разрешения Канады на рассеивание грозового фронта, скапливающегося на северо-западе.

Хозяйка Атланты решает продолжить прием, начатый в среду, в полдень. Она будит своих гостей, выводя их из отупения, и, улыбаясь, преподносит им амфетаминовые коктейли, которые восстановят замершее было веселье.

Разорившийся брокер возбужденно дрожит в плетеном сидении своего гелиоцика, упорно заставляя его превысить установленный правилами рабочий потолок и надеясь, что Аэрополиция не засечет его и он успеет расстегнуть ремни и предпринять долгий спуск в вельветовые каньоны города, распростершегося далеко внизу.

Тимбер Маллой, сердитый и насупленный, проводит с протестующими музыкантами внеплановую утреннюю репетицию для записи нового видеоальбома, который должен принести авторский гонорар, достаточный для того, чтобы расплатиться с долгами.

В фирме «Фонда Электрик» семьсот девушек с нетерпением ждут перекура в десять часов утра.

В Гросс-пойнте девочка-подросток, наследница богатых родителей, стоит голая перед большим, во весь рост, зеркалом и решительным вспарывающим движением перерезает себе горло.

На уединенной радарной станции Томми Либер внимательно разглядывает потускневшие майорские знаки различия и проклинает тот день, когда его назначили адъютантом генерала Сэчсона, а Сэчсон, на другом краю континента, стоит перед зеркалом в стальной рамке и подстригает седые волосы, торчащие из ноздрей, и думает о двух годах, которые остались ему до того момента, когда он сможет подать в отставку.

Шэрэн Инли лежит на койке, уткнувшись лицом в подушку и ожидает, когда за ней придут. В другом конце здания на койке сидит Бад Лэйн, медленно перелистывая страницы памяти, которую у него вскоре отберут.

Чудесное утро.

В Коннектикуте, на чем свет стоит клянет санитара его шеф за то, что тот не уследил и не предотвратил самоубийства Уолтера Говарда Паса.

Десять часов тридцать секунд. Семьсот девушек чиркают спичками и клацают зажигалками.

В двенадцати милях от Омахи, увидев на экране всплеск, хмурится оператор перехватывающего радиолокатора. Он подстраивает радар и переключается на автоматическое слежение за целью. В это же время он опускает глаза на перечень ожидаемых полетов. При автоматическом слежении под экраном на табло появляются высота, скорость и направление на цель.

Скорость — постоянная. Направление — почти точно на юг. Высота уменьшается со скоростью полмили в секунду.

Следующее движение оператора отработано долгой практикой. Он нажимает кнопку тревоги по станции, затем перебрасывает ключ, который оповещает тревогу одновременно на двенадцати перекрывающихся зонами слежения радиолокационных станциях и включает их в прямую связь со штабом.

Медсестра выкладывает мазь, которой смазывают виски и электроды. Техник проверяет шкалы на приборах для шоковой терапии. Молодой психиатр государственной клиники закрывает за собой дверь своего кабинета и, не торопясь, направляется в зал.

При прохождении цели через пункт перехвата вспыхивает сигнал тревоги. Еще на пяти экранах возникли изображения, и данные увязываются на перехватывающих станциях. Шестьсот пусковых ракетных установок, по десять на каждой станции перехвата, связаны с автоматическим слежением таким образом, что безошибочно нацеливаются в соответствующие точки перехвата, предсказанные меткой выплеска на экране. Если всплеск на экране пойдет вниз, ручное управление пуском ракет автоматически отключается. Ни одна человеческая рука не управится так быстро.

На главном пульте управления противовоздушной обороны, где-то за пределами Эль-Пасо, полковник с волевым лицом в нужный момент отключит ручное управление на станциях перехвата и примет решение. Под его пальцами находится шесть кнопок. Каждая кнопка запускает один полный комплект из десяти ракет любого обозначенного пункта перехвата.

У губ полковника — микрофон. Сам он следит за экраном.

— Курс меняется, — произносит он без выражения.

Его слова громко гудят в маленькой комнатке в Вашингтоне. Комнатка быстро заполняется людьми. — Падение скорости вдвое. Теперь цель устремилась вверх. Скорость продолжает падать. Похоже, что это цель с поврежденным автоматическим управлением, либо управляется некомпетентным пилотом. Из динамика над головой полковника доносится металлический голос:

— Перехватывайте, как только курс совпадет с направлением на любую критическую зону.

— Вот будет шуму среди киносонистов, — произносит майор, стоящий рядом с полковником.

Полковник не отвечает. Он думает о своем сыне, об извержении безумного кровавого слепого насилия, которое оборвало жизнь сына. Его, словно отлитое из металла, лицо не меняет выражения. Он вспоминает выступление Уолтера Говарда Паса.

— Новое направление — северо-северо-запад. Высота — триста тридцать миль. Цель вошла в зону. Скорость упала до пятисот миль в час. Высота — триста, скорость — четыреста семьдесят.

— Перехват! — падает из динамика приказ.

Пальцы напряженно нависают над кнопками.

— Перехватывайте! — повторяет динамик. — Подтвердите приказ.

Двадцать пять лет дисциплины уравновешиваются воспоминанием ошеломленного непонимающего выражения на лице мальчика.

— Рекомендую разрешить чужаку посадку.

Полковник слышит напряженный вздох майора и видит, как его рука тянется к кнопке. Полковник поворачивается и со всей силой обрушивает кулак на челюсть майора.

Сверху из динамика доносится плоский невыразительный голос:

— Заставьте чужака совершить посадку в Муроке.

Телевизор в комнате отдыха фирмы «Фонда Электрик». Радио в комнате в Атланте, где совершает свое неистовое чудо амфетамин. Брокер, кувыркаясь падает вниз, а из его карманного радиоприемника доносятся тихие звуки музыки, заглушаемые встречным ветром. Тимбер Маллой, надевающий наушники, чтобы прослушать одну из записей. Радио в Гросс-пойнте легко напевает над окровавленным телом, лежащим в кровавой луже у подножия большого, во весь рост, зеркала. Молодой психиатр, идущий. к кабинету шоковой терапии, приближается к столику дежурной по этажу сестры, а на столике радио наигрывает…

«,.. мы прерываем эту программу, чтобы проинформировать всю Америку о том, что в данный момент пытается приземлиться космический корабль неизвестного происхождения. Корабль полностью отвечает описанию, которое дал Бад Лэйн Уолтеру Говарду Пасу в его интервью, и которое, как полагали, было выдумкой. Только что получили сообщение, что первая попытка посадки оказалась безуспешной. Дальнейшие сведения будут передаваться по мере их получения. А теперь возвращаемся к прерванной программе…»

Джод Олэн покинул кабину для грез и вернулся в свои апартаменты. Он прикусил язык, и от вкуса крови его немного подташнивало.

Сидя в одиночестве, он пытался восстановить то, во что больше не мог верить. Здание его убеждений рухнуло, и клеить черепки было бесполезно.

Он снова, восстановил в памяти, увидел большой космический корабль, его древнюю оболочку, изъеденную оспинами, выбитыми космическими осколками; корабль стоял на поверхности чужого мира. Здесь же, снаружи, там, где было шесть кораблей, теперь стало только пять.

Джод втиснулся в мозг земного зрителя и увидел, как Рол и Лиза, вышедшие из корабля, усаживаются в экипаж и направляются к удаленному зданию. Он видел их в одном из снов; они похудели, по сравнению с тем, когда покидали этот мир. Джоду удалось поменять носителя и придвинуться поближе, чтобы услышать речь Рола — звенящий от напряжения ликующий голос, с трудом выговаривающий слова земного языка, ведь говорить приходилось самому, без участия мозга носителя.

— Доктор Йнли и доктор Лэйн. Это должны их мы видеть быстро.

От веры ничего не осталось. Не во что было верить. И Джод вспомнил Закон. Это путешествие Рола и Лизы означало конец грезам. Перед собой и своим народом он увидел долгие пустые годы, не заполненные ничем, кроме ставших бессмысленными чудовищных игр.

Он знал, что ему надо делать. На самом нижнем уровне в одной из комнат он нашел тяжелый длинный инструмент. К тому времени, как он закончил то, что должен был сделать, его руки покрылись волдырями и кровоточили.

Затем он пошел к своему народу чтобы объявить, что с грезами покончено.

Глава 19

Шэрэн стояла рядом с Бадом Лэйном и вместе с ним смотрела сквозь стеклянную перегородку студии. Там за столом сидели Рол и Лиза; камеры были направлены на них; рядом с ними сидел ведущий диктор, берущий у них интервью. С помощью Шэрэн и Бада Рол и Лиза отстояли право одеться, как земные люди, а не в бросающиеся в глаза одежды мира Наблюдателей.

— Сколько же все это будет продолжаться? — утомленно спросила Шэрэн.

— Это будет продолжаться неопределенно долго, потому что они пока единственные пришельцы на этой планете. Такого типа новизна никогда не проходит.

— Значит, вам лучше бы поторопиться с проектом «Темпо-2», мой друг, и постараться привезти людей с Марита и Ормазда. Как, кстати, движутся дела?

— Хорошо. Особенно, с тех пор, как к проекту решила присоединиться Паназиатская группировка. Они все еще немного не верят в наше великодушие, в то, что мы дали им доступ ко всем работам по проекту.

Шэрэн посмотрела сквозь стекло на Лизу.

— Она очень терпелива, правда?

— Она объяснила мне это поведение… Это что-то вроде… покаяния, так сказать. В том, что содеяла в прошлом, в том, что содеял ее народ. Как тебе нравится ее английский язык?

— Ну, по крайней мере, кое-где он уже не так странен, как был, — рассмеялась Шэрэн. — Вы знаете, Бад, о чем я вспомнила. Как-то вы описывали ее, как существо, вероятнее всего, лысое, с фигурой как у двенадцатилетнего ребенка.

Бад Лэйн тоже помнил. Он посмотрел на стройную изящную фигурку девушки с копной темных волос. Лиза заметила его взгляд и едва заметно пожала плечами, призывая к терпению.

— Она говорила мне, — сказал Бад, — что в ее мире на нее смотрели как на что-то вроде женщины-урода. Здесь же она — всего лишь хорошенькая девушка, выглядящая лишь немного слабее средней земной девушки. А твой Рол сможет затеряться в любой толпе.

— Нет, не сможет!

Бад усмехнулся. Они прислушались — близились минуты завершения программы.

— Мистер Кинсон, вы говорите, что Наблюдатели никоим образом не входили в контакт с вами и вашей сестрой за те недели, что вы находитесь здесь с нами?

— Я этого не понимаю, — нахмурился Рол. — Я не представляю, почему они этого не сделали. Это было бы так легко.

— Ну, так у меня есть кое-что, что может послужить сюрпризом для вас обоих. Мы только что получили таблицы данных от всех организаций, поддерживающих правопорядок, собранные за время вашего пребывания здесь. Наблюдается беспрецедентный спад преступлений с применением насилия. Конечно, насилие все еще остается в нас. Возможно, оно всегда будет в нас. Пока мы не изучим тайны других миров, о которых вы рассказывали нам. Но безмотивное насилие, необъяснимые действия — кажется, они исчезли напрочь.

Бад заметил, как Рол и Лиза посмотрели друг на друга и перекинулись несколькими словами на своем языке.

— Это может означать, что либо мой народ все узнал и понял, либо по какой-то причине он не пользуется машинами для грез. Нам не узнать, какова настоящая причина. Мы узнаем об этом только, если кто-либо из нас… вернется туда.

— Вам хотелось бы вернуться? Лиза медленно повернула голову и посмотрела прямо на Бада. Она приподняла подбородок; взгляд ее стал мягче.

— Ни за что на свете, сэр, я никуда не поеду без доктора Лэйна.

— Вот так-то! — шепнула Шэрэн. — О, как вы покраснели! —Тише.

— А вы, мистер Кинсон? Вы бы вернулись назад, если бы вам представилась такая возможность?

— Не знаю, — пожал плечами Рол, — смогу ли я хорошо выразиться. Все зависит от плана — о части этого большого Плана я вам уже рассказывал. Сейчас грезящие прекратили разрушения. Три планеты, которые колонизировали наши предки, могут теперь воссоединиться. Эта земля может много дать Мариту. А земля и Марит могут '"Иного получить от Ормазда. Все мы — дети, пошедшие по трем различным путям, теперь выросли и обрели силы, которыми можем помочь друг другу.

— А теперь о моем Плане. Я имею в виду себя, как личность, которая, как вы знаете, взяла в жены доктора Инли в соответствии с вашими обычаями, точно так же, как моя сестра стала женой доктора Лэйна в той церемонии, которую совершили для нас перед телекамерами, чтобы ее могли видеть все. Я обращаюсь к вам сейчас со всей прямотой, которая идет вразрез с вашими обычаями. Никто из вас, наблюдающих эту передачу, не может познать друг друга всем сердцем. Уже сейчас я не знаю хорошо доктора Инли, хотя и женат на ней. Не так хорошо, как тогда, когда с помощью машины для грез я входил в ее сознание, познавая ее мысли и чувства, как свои собственные. То же самое относится к моей сестре. Мы разговаривали с ней. Мы не так счастливы, как могли бы, потому что между нами имеется барьер.

— Попадая в грезах на Ормазд, я узнал, что они на близких расстояниях пользуются своим мозгом так же, как машина для грез на громадном расстоянии. Именно туда я хотел бы полететь вместе с сестрой и теми… с кем мы женаты. Ормазд может научить нас тому, что необходимо нам для того, чтобы наши личности не были… всегда разделены друг от друга и немного одиноки.

— Когда мы вчетвером постигнем эту способность, мы захотим вернуться и научить этому других. Следуя по этому пути, можно будет удалить с планеты остатки того насилия, о котором мне только что говорили. Это — мечта… грезы, но на этот раз хорошие грезы. Очень долго три планеты, заселенные когда-то давно детьми Лидеров, ждали, когда же наступит пора воссоединения, пора прогресса.

— Этот процесс, я думаю, будет медленным. В нашей жизни, в жизни присутствующих здесь и тех, кто смотрит и слушает нас, больших изменений не произойдет. Но себе я желаю того небольшого изменения, которое даст моему сознанию свободу войти в сознание другого, дорогого мне, человека, как только я смогу это сделать. Видите, я еще недостаточно владею языком.

— Чтобы все это наступило, я хочу быть рядом со своей женой. Я хочу работать рядом с доктором Лэйном. Есть многое, чему я могу научиться, и многое, что я умею делать. Я больше не хочу быть животным, которое рассматривают с помощью телекамер. Моя сестра тоже не любит телекамеры. И сейчас мы хотим приступить к работе по созданию достаточно большого космического корабля, который, мы надеемся, понесет на себе имя человека, который был добр, мудр и очень мужественен. Рол поискал Шэрэн, улыбнулся ей и добавил: — Корабль должен быть назван «Пасфайдер»[13].