/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Песнь льда и пламени

Танец с драконами

Джордж Мартин

Танец с Драконами — 5-ая книга цикла «Песнь Льда и Пламени», и на сегодняшний деньрекордсмен по времени написания в цикле. Первоначально «Пир для воронов» и «Танец с драконами» были единой книгой, разделенной впоследствии из-за объема.

ДЖОРДЖ МАРТИН

ТАНЕЦ С ДРАКОНАМИ

ПОСВЯЩЕНИЕ

Эта книга — моим поклонникам

Для Lodey, Trebla, Stego, Pod,

Caress, Yags, X-Ray and Mr. X,

Kate, Chataya, Mormont, Mich,

Jamie, Vanessa, Ro,

for Stubby, Louise, Agravaine,

Wert, Malt, Jo,

Mouse, Telisiane, Blackfyre,

Stone, Coyote’s Daughter,

и всех остальных безумных мужчин и диких женщин Братства Без Знамен.

Для моих интернет-волшебников:

Элио и Линды, лордов сайта Вестерос,

Winter и Fabio с сайта winter-is-coming,

Питера Гиббса с сайта Dragonstone,

с которого всё начиналось.

Для мужчин и женщин с сайта Asshai в Испании,

которые пели нам о медведе и девице на ярмарке

потрясающих фанатов в Италии,

которые дали мне так много вина,

для моих читателей в Финляндии, Германии,

Бразилии, Португалии, Франции, и Нидерландах

и всех читателей других дальних стран

которые ждали этот танец

и для всех друзей и поклонников,

с которыми я ещё не встретился.

Благодарю за ваше терпение

ПОЯСНЕНИЕ ПО ПОВОДУ ХРОНОЛОГИИ

Прошло немало времени между книгами, я знаю. Так что будет полезным кое о чем напомнить. Книга, которую держите в руках — пятый том «Песни Льда и Огня». Четвертый том назывался «Пир для Воронов». Тем не менее, «Танец» не следует за «Пиром» в традиционном значении этого слова — скорее, они бегут друг с другом в одной упряжке. Действие обеих книг начинается непосредственно после событий «Бури Мечей». Поскольку события «Пира» развивались вокруг Королевской Гавани, на Железных Островах и в Дорне, «Танец» покажет нам север — Чёрный Замок, Стену (и земли за ней), а так же Пентос и Залив Работорговцев за Узким Морем. Это сделано для того, чтобы рассказать историю Тириона Ланнистера, Джона Сноу, Дейенерис Таргариен и всех остальных персонажей, которых вы не встретили в четвертом томе. Эти две книги не следуют друг за другом — они параллельны… поделены географически, а не хронологически. Но лишь до определенного момента. «Танец с Драконами» — более длинная книга, чем «Пир для Воронов», и покрывает более долгий период времени. В конце этого тома, вы встретите некоторых героев «Пира для воронов». И это означает именно то, что вы думаете: действие «Танца» вышло за временные рамки «Пира», и два потока снова слились друг с другом. Затем будут «Ветры Зимы», в которых, я надеюсь, они будут мерзнуть вместе…..

Джордж Р. Р. Мартин

Апрель 2011

ПРОЛОГ

Ночь смердела человечиной.

Варг остановился за деревом и принюхался; по серой шкуре зыбкими пятнами перетекали стремительные тени. Благоухающий хвоей ветер поверх более слабых запахов лисицы и зайца, тюленя, оленя и даже волка донёс человеческий запах. Варг знал — все эти запахи тоже были присущи человеку: вонь старых шкур, мертвых и прокисших, почти утонувшая среди более сильных запахов дыма, крови и гнили. Из всех зверей только человек обдирал чужие шкуры и мех, и носил на себе.

Варги, в отличие от волков, людей не боятся. От ненависти и голода скрутило брюхо, и он издал низкий рык, подзывая одноглазого брата и младшую сестру-хитрюгу. Он побежал между деревьев, его стая шла за ним по пятам. Они тоже учуяли запах. На бегу он видел и их глазами тоже — и себя самого впереди. Из длинных серых пастей теплыми белыми облачками вырывался пар. Между пальцами на лапах намерз твердый как камень лед, но сейчас шла охота, и впереди была дичь.

«Плоть, — думал варг, — мясо».

Человек-одиночка — лёгкая добыча. Он велик и силен, и зрение у него острое, но слышат люди плохо и ничего не чуют. Олени, лоси и даже зайцы быстрее людей, медведи и вепри сильнее в бою. Но в стае люди опасны. Когда волки приблизились к добыче, варг услышал скулёж человечьего щенка, хруст выпавшего прошлой ночью снега под неуклюжими лапами двуногих, лязг твердых шкур и длинных серых когтей, что несли с собой люди.

«Мечи, — прошептал ему внутренний голос, — копья».

Деревья отрастили ледяные клыки, скалившиеся с голых бурых ветвей. Одноглазый прорвался сквозь подлесок, сбивая с веток снег, и сородичи последовали за ним — вверх на холм и вниз по склону, пока перед ними не расступился лес, и они не увидели людей на поляне. Среди них была самка, а меховой сверток, что она сжимала в руках, был её детёнышем.

«Оставь её напоследок, — прошептал голос, — самцы опаснее».

Те рычали друг на друга, как обычно поступают люди, но варг учуял их страх. У одного из них был деревянный зуб длиной в его собственный рост. Самец метнул своё оружие, но его рука дрогнула, и зуб пролетел слишком высоко.

А потом стая бросилась на них.

Его одноглазый брат сбил метнувшего зуб в сугроб и разорвал сопротивляющемуся человеку горло. Сестра подкралась к другому самцу сзади и повалила его на землю. Остались самка и детёныш — для него.

У самки тоже был зуб, маленький, костяной, но едва челюсти варга сомкнулись на её ноге, она его выронила. Самка упала, прижимая к себе обеими руками орущего детеныша. Под мехами самка была худа, кожа да кости, но её груди были полны молока. Самое сладкое мясо было у детеныша. Лакомые куски волк оставил брату. Стая наполняла свои желудки, и смёрзшийся снег вокруг тел стал розово-красным.

Далеко от этого места, в хижине из глины и соломы с покрытой соломой крышей и дырой вместо дымохода, на полу из утоптанной земли Варамир задрожал, кашлянул и облизал губы. Его глаза покраснели, губы потрескались, в горле было сухо и першило, но вкус крови и жира все еще наполнял рот, хотя пустой желудок требовал пищи.

«Плоть ребёнка, — подумал он, вспоминая Желвака. — Человеческое мясо».

Неужели он пал так низко, что его уже тянет на человечину? Он почти наяву услышал рык Хаггона:

— Человек может есть мясо зверей, и звери — мясо человека, но если человек ест человеческое мясо — это мерзость.

«Мерзость». Это было любимое слово Хаггона. «Мерзость, мерзость, мерзость». Есть человеческое мясо — мерзость, спариваться в теле волка с волчицей — мерзость, но завладеть телом другого человека — наихудшая мерзость из всех.

«Хаггон был слабаком, он боялся собственной силы. Он умер в слезах в одиночестве, когда я отнял у него вторую жизнь, — Варамир сам сожрал его сердце. — Он научил меня многому, и последним, что я узнал у него, был вкус человеческой плоти».

В тот раз, однако, он был в теле волка. Сам он никогда не пробовал человеческое мясо. Но был не против чтобы его стая попировала. Волки были такими же доходягами, как он сам, исхудалыми, замёрзшими, голодными. И эта добыча…

«…Двое мужчин и женщина с ребёнком на руках, бежавшие от поражения в битве навстречу смерти. Они бы всё равно скоро погибли — от холода или от голода. Такая смерть была лучше, быстрее. Милосерднее».

— Милосерднее, — последнее слово он произнес вслух. Его глотку будто ободрало изнутри, но было приятно услышать человеческий голос, даже свой собственный. Пахло плесенью и сыростью, земля была холодной и твердой, очаг больше дымил, чем согревал. Едва не обжигаясь, Варамир подполз почти вплотную к самому пламени, время от времени кашляя и вздрагивая. В боку пульсировала боль от открывшейся раны. Кровь засохла твердой коричневой коркой, пропитав штаны до самых колен.

Репейница предупреждала его, что это может случиться.

— Я постаралась заштопать её, как смогла, — сказала она. — Но ты должен отдыхать и позволить ране зажить, иначе она вскроется снова.

Репейница была последней из его спутников — копьеносица, крепкая, как старый корень, морщинистая, с бородавками на обветренном лице. Остальные покинули их по дороге. Один за другим, они отставали или уходили вперёд, к своим старым деревням, к Молочной реке, к Суровому дому или навстречу одинокой смерти в лесу. Варамир не знал точно, да ему было всё равно.

«Надо было переселиться в одного из них, когда была возможность. Или в одного из близнецов, или в здоровяка со шрамом на лице, или в рыжего юнца».

Однако он боялся: кто-то из окружающих мог понять, что происходит. Тогда они накинулись бы на него и убили. Кроме того, его неотступно преследовали слова Хаггона, и, таким образом, этот свой шанс он упустил.

После битвы у него были тысячи спутников, и они пробирались через лес — замёрзшие, напуганные, спасающиеся от обрушившейся на них у Стены резни. Некоторые говорили о том, чтобы вернуться к своим покинутым жилищам, другие о том, чтобы предпринять вторую атаку на ворота, но большинство понятия не имело, куда идти и что делать. Они бежали от ворон в черных плащах и рыцарей в серой стали, но сейчас их преследовали куда более безжалостные враги. С каждым днем на лесных тропах оставались новые и новые трупы. Некоторые умерли от голода, некоторые от холода, прочие от болезней. Других убили те, кто называл себя их братьями по оружию, когда они все вместе выступили на юг с Мансом Налётчиком, Королем-за-стеной.

— Манс пал, — отчаянно рассказывали друг другу выжившие. — Манса взяли в плен. Манса убили.

— Харма мертва, Манса взяли в плен, остальные разбежались и бросили нас, — заявила ему Репейница, зашивая его рану. — Тормунд, Плакальщик, Шестишкурый — все они храбрые воины. Где они теперь?

«Она меня не узнала, — догадался тогда Варамир, — да и с какой стати должна узнать?». Без своих зверей он не выглядел великим человеком. «Я был Варамиром Шестишкурым, что делил хлеб с Мансом Налетчиком». Он стал называть себя Варамиром, когда ему было десять. «Имя, достойное лорда, достойное песен, великое имя, внушающее страх». Однако он бежал от ворон, как испуганный заяц. Грозный лорд Варамир перетрусил, но он бы не вынес позора, узнай его копьеносица, поэтому ей он представился Хаггоном. Потом он сам удивлялся, отчего из всех возможных имен ему на ум пришло именно это имя. «Я сожрал его сердце и выпил его кровь, и он всё ещё преследует меня».

В один из дней их долгого бегства из леса прискакал всадник на тощей белой лошади и прокричал, что все они должны направляться к реке Молочной, что Плакальщик собирает воинов, чтобы пересечь Мост черепов и захватить Сумеречную Башню. Многие последовали за ним, но ещё больше осталось. Позже угрюмый воин в мехах и янтаре, переходя от костра к костру, убеждал всех выживших идти на север и спасаться в долине теннов. С чего он решил, что там они будут в безопасности, когда сами тенны сбежали из этого места — Варамир так и не понял, но за воином последовали сотни людей. Ещё сотни ушли с лесной ведьмой, у которой было видение о флоте кораблей, который приплывет, чтобы увезти вольный народ на юг.

— Мы должны идти к морю, — кричала Матушка Кротиха, и её приверженцы повернули на восток.

Будь у него силы, Варамир и сам бы к ним присоединился. Однако море было серым, холодным и очень далёким, и он знал, что не доживет, чтобы его увидеть. Он уже девять раз умирал, но на этот раз он умрёт по-настоящему. «Беличий плащ, — вспомнил он, — он зарезал меня из-за беличьего плаща».

Его владелица была мертва, её затылок был разбит в кровавую кашу вперемешку с кусочками костей, но её плащ выглядел плотным и теплым. Шёл снег, а Варамир потерял свой собственный плащ у Стены. Его спальные шкуры и шерстяное белье, сапоги из овчины и рукавицы с меховой подкладкой, запас меда и прочих съестных припасов, пряди волос, взятые у женщин, с которыми спал, даже золотые наручи, которые ему подарил Манс — всё было потеряно и брошено.

«Я сгорел и умер, и после этого я побежал, наполовину обезумевший от боли и страха». Ему до сих пор было стыдно, но он был не одинок. Другие тоже бежали — сотни и тысячи. «Битва была проиграна. Пришли рыцари, закованные в неуязвимую сталь, и они убивали всех, кто остался, чтобы сражаться. Беги или умри».

Но от смерти так легко не убежишь. Когда Варамир наткнулся в лесу на мертвую женщину, он опустился на колени, чтобы снять с неё плащ и не заметил мальчика — пока тот не выскочил из укрытия, и, воткнув в бок Варамиру длинный костяной нож, вырвал накидку из сжатых пальцев Шестишкурого.

— Его мать, — объяснила ему позже Репейница, когда мальчик убежал. — Это был плащ его матери, и когда он увидел, что ты грабишь её…

— Она была мертва, — сказал Варамир, вздрогнув, когда костяная игла проткнула его плоть. — Кто-то размозжил ей голову. Какая-то ворона.

— Не вороны. Рогоногие. Я видела, — её игла стянула края раны в боку. — Дикари. А кто остался, чтобы укротить их? Никого.

«Если Манс мёртв, вольный народ обречён». Тенны, великаны и рогоногие, пещерные жители с их подпиленными зубами, и народ западного побережья с их костяными колесницами… все они обречены. Даже вороны. Они, может быть, ещё не знают этого, но эти подонки в черных плащах погибнут вместе с остальными. Враг идет.

В его голове прозвучало эхо грубого голоса Хаггона:

— Ты умрёшь дюжиной смертей, мальчик, и каждая из них будет болезненной… Но после того как, придёт твоя истинная смерть, ты будешь жить снова. Говорят, вторая жизнь проще и слаще.

Достаточно скоро Варамир Шестишкурый должен будет проверить, так ли это. Он чувствовал вкус своей истинной смерти в едком дыме, что висел в воздухе, ощущал её в жаре под своими пальцами, когда просовывал руку под одежду, чтобы потрогать рану. И холод тоже был в нём, пробрав до костей. На этот раз, должно быть, его убьет мороз.

Его предпоследняя смерть была от огня. «Я сгорел». Сперва, в замешательстве он подумал, что какой-то лучник со Стены пронзил его горящей стрелой… Но огонь пожирал изнутри. И эта боль…

До этого Варамир умирал девять раз. Однажды он умер, пронзённый копьём, другой раз от медвежьих зубов, пронзивших горло, ещё раз в луже крови, родив мертвого щенка. В первый раз он умер, когда ему было всего шесть — тогда топор собственного отца раскроил ему череп. Но даже это не было так мучительно, как пожирающий заживо огонь в его внутренностях, охвативший его крылья. Когда Варамир попытался улететь, его панический полет только раздул пламя, заставив его гореть еще жарче. Вот только что он парил над стеной, следя за передвижениями людей на земле орлиными глазами — и вот уже пламя обратило его сердце в пепел, вышвырнув визжащий дух Варамира назад в собственную шкуру, и ещё на какое-то время он обезумел от боли. Даже воспоминания об этом было достаточно, чтобы он задрожал.

Тогда он и заметил, что очаг потух.

Осталась только серо-чёрная мешанина головешек, да несколько тлевших углей посреди золы. «Дым еще есть, ему только нужно дерево». Скрежетнув зубами от боли, Варамир подполз к куче наломанных веток, которые перед уходом на охоту собрала Репейница, и кинул несколько хворостин в кучу золы.

— Гори, — каркнул он. — Гори.

Он подул на угли и вознес бессловесную молитву безымянным богам лесов, холмов и полей.

Боги не ответили ему. Чуть погодя пропал и дым, а в маленькой хижине становилось всё холоднее. У Варамира не было ни кремня, ни трута, ни сухих щепок для растопки. Он не сможет разжечь огонь снова — по крайней мере, самостоятельно.

— Репейница, — позвал он. Голос был хриплым и отозвался болью в боку. — Репейница!

У неё был острый подбородок, сплюснутый нос и на щеке у неё была родинка с четыремя черными волосками. Уродливое лицо и грубое, однако он дорого бы дал сейчас, чтобы увидеть его в дверях лачуги. — «Надо было переселиться в нее, пока она не ушла».

Сколько её не было? Два дня? Три? Варамир не знал. В хижине было темно. Он то погружался в сон, то просыпался, не зная толком, день на дворе или ночь.

— Подожди, — сказала она. — Пойду за едой.

И он, как дурень, ждал, размышляя о Хаггоне, Желваке и всех тех скверных поступках, что он совершил за свою долгую жизнь — но дни и ночи шли, а Репейница так и не вернулась. — «Она и не вернётся». — Варамир гадал, не мог ли он чем-то себя выдать. Вдруг она поняла, что он замышляет, просто глядя на него, или, может, он бормотал об этом в горячечном бреду?

«Мерзость», — услышал он голос Хаггона, словно тот был рядом, в этой самой комнате.

— Она просто какая-то уродливая копьеносица, — отвечал ему Варамир. — А я великий человек. Я Варамир, варг, оборотень, будет неправильно, если она останется жить, а я умру.

Ему никто не ответил — никого тут и не было. Репейница ушла и бросила его, как и все остальные.

Точно так же его бросила и собственная мать. «Она оплакивала Желвака, но никогда не оплакивала меня». Тем утром отец вытащил его из кровати, чтобы отвести к Хаггону, а она даже на него не взглянула. Он визжал и лягался, когда отец тащил его по лесу, пока тот не шлепнул его и не велел замолкнуть.

— Твоё место среди тебе подобных! — вот и всё, что он сказал, когда швырнул сына к ногам Хаггона.

«Он был не так уж неправ, — подумал Варамир, дрожа от холода. — Хаггон многому меня научил. Научил охотиться и рыбачить, разделывать туши и чистить рыбу, находить дорогу в лесу. И он обучил меня обычаям варгов и поведал мне тайны оборотничества, хотя мой дар был сильнее, чем у него самого».

Много лет спустя он попытался найти своих родителей, чтобы сказать им, что их Комок стал великим Варамиром Шестишкурым, но оба были уже мертвы и преданы огню. «Перешли в деревья и реки, перешли в камни и землю. Превратились в прах и пепел». Именно так и сказала лесная ведьма его матери в день, когда умер Желвак. Комок не хотел быть прахом земным — мальчик грезил о том дне, когда барды споют о его деяниях и будут целовать прекрасные девушки.

«Когда я вырасту, я стану Королём-за-Стеной», — обещал себе Комок. Он не стал королем, но был весьма близок к этому. Имя Варамира Шестишкурого вселяло страх в сердца людей. Он ехал в бой верхом на спине белой медведицы тринадцати футов ростом, держал на коротком поводке трёх волков и сумеречного кота и сидел по правую руку от Манса-Налётчика.

«Это из-за Манса я оказался здесь. Не надо было мне его слушать. Надо было влезть в шкуру моей медведицы и разорвать его на кусочки».

Ещё до Манса Варамир был кем-то вроде лорда. Он жил один в чертоге, выстроенном из мха, земли и срубленных брёвен, который до него принадлежал Хаггону; сюда приходили его звери. С десяток деревень платил ему дань хлебом, солью и сидром, поставляли ему плоды из своих садов и овощи с огородов. Мясо он добывал сам. Когда он хотел женщину, то посылал сумеречного кота ходить за ней по пятам — и любая приглянувшаяся Варамиру девушка безропотно ложилась к нему в постель. Некоторые приходили в слезах, да, но всё же они приходили. Варамир давал им своё семя, брал прядь их волос себе на память и отсылал обратно. Время от времени какой-нибудь деревенский герой являлся к нему с копьём в руках, чтобы убить чудовище и спасти сестру, любовницу или дочь. Этих он убивал, но женщинам никогда не причинял вреда. Некоторых он даже осчастливил детьми.

«Недоростки. Маленькие и хилые, как Комок, и никто из них не обладал даром».

Страх заставил его, пошатываясь, подняться на ноги. Держась за бок, чтобы унять сочащуюся из раны кровь, Варамир доковылял до двери, откинул рваную шкуру, прикрывавшую проем, и оказался перед сплошной белой стеной. «Снег». Неудивительно, что внутри стало так темно и дымно. Падающий снег похоронил под собой хижину.

Когда Варамир толкнул снежную стену, она рассыпалась — снег был всё ещё мягким и мокрым. Снаружи ночь была белой как смерть; тонкие бледные облака пресмыкались перед серебристой луной, и с небес холодно взирали тысячи звёзд. Он видел белые бугры, в которые превратились другие хижины, погребённые под снежными заносами, и за ними бледную тень закованного в лёд чардрева. К югу и западу от холмов простиралась необозримая белая пустошь, где ничто не двигалось, кроме летящего снега.

— Репейница, — жалобно позвал Варамир, соображая, как далеко она могла уйти.

«Репейница. Женщина. Где ты?».

Вдалеке завыл волк.

Варамира пробила дрожь. Он узнал этот вой, так же как Комок когда-то узнавал голос своей матери.

«Одноглазый».

Он был старшим из трёх, самым крупным и свирепым. Охотник был гибче, быстрее, моложе, Хитрюга коварнее, но оба они боялись Одноглазого. Старый волк был бесстрашным, безжалостным и диким.

Умерев в теле орла, Варамир потерял власть над другими своими зверьми. Его сумеречный кот убежал в лес, а белая медведица набросилась с когтями на окружающих, успев разорвать четверых, пока её не закололи копьем. Она убила бы и Варамира, окажись он рядом. Медведица ненавидела его и приходила в ярость каждый раз, когда он надевал её шкуру или забирался ей на спину.

А вот его волки…

«Мои братья. Моя стая».

Много ночей подряд он спал среди них, его окружали их мохнатые тела, помогая сохранить тепло.

«Когда я умру, они съедят меня и оставят только кости, которые оттают из-под снега с приходом весны», — эта мысль странным образом утешала. В прошлом волки Варамира частенько приходили к нему за едой — и вполне естественно, что он, в конце концов, накормит их ещё раз. Он вполне может начать свою вторую жизнь, обгладывая теплую мертвую плоть со своего собственного трупа.

Из всех зверей проще всего привязать к себе собак — они живут так близко к людям, что и сами становятся почти что людьми. Вселиться в собаку, надеть её шкуру — всё равно что обувать старый башмак из мягкой разношенной кожи. Башмак по своей форме уже готов принять ногу, и собака готова принять ошейник — даже если ошейник невидим для глаз. С волками труднее. Человек может подружиться с волком, даже сломить его волю, но никто не сможет в полной мере его приручить.

— Волки и женщины вступают в супружество раз и навсегда, — не раз повторял ему Хаггон. — Ты вселяешься в волка, и это как женитьба. С этого дня волк — часть тебя, а ты — его часть. Вы оба меняетесь.

С другими зверями лучше не связываться, считал охотник. Коты самодовольны и жестоки, они в любой момент готовы на тебя броситься Лоси и олени — добыча для хищников: если носить их шкуру слишком долго, даже отчаянный храбрец станет трусом. Медведи, вепри, барсуки, хорьки… Хаггон всего этого не одобрял.

— Ты никогда не захочешь носить эти шкуры, мальчик. Тебе не понравится то, во что они тебя превратят.

Если верить ему, птицы были хуже всего.

— Человеку не следует покидать землю. Проведи слишком много времени в облаках — и ты не захочешь возвращаться обратно. Я знавал оборотней, что пробовали вселяться в ястребов, сов, воронов. Потом даже в собственной шкуре они становились безразличны ко всему и только пялились в треклятые небеса.

Впрочем, так считали далеко не все оборотни. Как-то, когда Комку было десять, Хаггон сводил его на сходку себе подобных. Больше всего в кругу было варгов — волчьих братьев, но мальчик увидел на сходке и оборотней чуднее и любопытнее. Боррок так был похож на своего вепря, что ему только клыков не доставало, у Орелла был орел, у Бриары — её сумеречный кот (стоило Комку его увидеть, как он захотел сумеречного кота и себе), у Гризеллы были козы…

И никто из них не был сильнее Варамира Шестишкурого, и даже сам Хаггон, высокий и мрачный, с жесткими, как камень руками. Охотник умер, обливаясь слезами, после того как Варамир отобрал у него Серую Шкуру, прокатился в теле волка и заявил, что забирает зверя себе.

«Не достанется тебе второй жизни, старик».

Тогда он величал себя Варамиром Троешкурым; Серая Шкура стал четвёртым, хотя старый волк был хил, почти беззуб и скоро умер вслед за Хаггоном.

Варамир мог вселиться в любого зверя, в какого хотел, подчинить его своей воле, сделать его тело своим собственным, будь то собака или волк, медведь или барсук…

«Репейница», — подумал он.

Хаггон назвал бы это мерзостью, страшнейшим грехом на свете, но Хаггон был мёртв, съеден и сожжен. Манс бы тоже его проклял, но Манс или был убит, или попал в плен.

«Никто не узнает. Я стану Репейницей-копьеносицей, а Варамир Шестишкурый умрет».

Он подозревал, что вместе со старым телом лишится своего дара. Он потеряет своих волков и проживет остаток жизни костлявой бородавчатой бабой… но он будет жить.

«Если она вернется. Если у меня хватит сил с ней справиться».

У Варамира закружилась голова, и он обнаружил, что стоит на четвереньках, сунув руки в сугроб. Он зачерпнул пригоршню снега и сунул в рот, растер по бороде и по растрескавшимся губам, всасывая влагу. Вода была такой холодной, что он еле заставил себя её проглотить, и только сейчас понял, что у него сильный жар.

От талого снега ему только больше захотелось есть. Желудок требовал еды, а не воды. Снегопад прекратился, но поднялся ветер, который наполнил воздух снежной крупой, швыряя её в лицо Варамиру, пока тот пробирался через сугроб. Рана в боку то открывалась, то закрывалась снова. Добравшись до чардрева, он нашел упавшую ветку — достаточно длинную, чтобы послужить ему костылем. Тяжело опираясь на палку, он поковылял к ближайшей хижине. Может быть, жители что-нибудь забыли при бегстве… куль с яблоками, кусок вяленого мяса — что угодно, что помогло бы ему продержаться до прихода Репейницы.

Варамир почти добрался до хижины, когда костыль надломился под его весом, и ноги подкосились.

Варамир не мог сказать, как долго он пролежал, марая снег кровью.

«Меня засыплет снегом».

Тихая смерть.

«Говорят, замерзающие перед самым концом чувствуют тепло — тепло и сонливость». Хорошо будет снова ощутить тепло, хотя ему было досадно, что он так никогда и не увидит зелёные земли и теплые края за Стеной, о которых пел Манс.

— Таким, как мы, не место в мире за Стеной, — говаривал Хаггон. — Вольный народ боится оборотней, но и уважает тоже. К югу от Стены поклонщики ловят нас и потрошат, как свиней.

«Ты предостерегал меня, — думал Варамир, — но ты же и показал мне Восточный Дозор». Ему тогда было десять, не больше. Хаггон выменял у ворон дюжину ниток янтаря и полные сани пушнины на шесть бурдюков вина, кирпич соли и медный котелок. В Восточном Дозоре торговать было лучше, чем в Чёрном Замке — сюда приходили корабли, нагруженные товарами из сказочных земель за морем. Среди Ворон Хаггон был известен как охотник и друг Ночного Дозора, и они охотно слушали вести, которые тот приносил из-за Стены. Некоторые знали, что он оборотень, но открыто об этом не говорили. Там, в Восточном Дозоре у Моря, мальчик, которым он когда-то был, начал грезить о теплом юге.

Варамир чувствовал, как у него на лбу тают снежинки.

«Это не так страшно, как сгореть заживо. Дайте мне уснуть и больше не проснуться, дайте мне начать мою вторую жизнь».

Его волки были уже недалеко — он их чувствовал. Он отбросит это бренное тело и станет одним из них, охотящихся в ночи и воющих на луну. Варг станет настоящим волком.

«Вот только которым

Только не Хитрюгой. Хаггон назвал бы это мерзостью, но Варамир частенько вселялся в Хитрюгу, когда Одноглазый забирался на неё. Впрочем, он не хотел прожить свою жизнь самкой — разве что у него не останется другого выбора. Охотник подошел бы ему больше, он младше… хотя Одноглазый больше и свирепее, и когда у Хитрюги начиналась течка, её брал именно Одноглазый.

— Говорят, ты обо всём забываешь, — сказал ему Хаггон за несколько недель до своей собственной смерти. — Когда умирает человеческое тело, душа остается жить внутри зверя, но с каждым днем воспоминания тускнеют, и зверь становится чуть менее варгом и чуть более волком, пока от человека не остается ничего — только зверь.

Варамир знал, что это правда. Когда он забрал себе орла, принадлежавшего Ореллу, он чувствовал в птице ярость другого оборотня. Орелла убил перебежчик Джон Сноу, и ненависть оборотня к убийце была так сильна, что и Варамир начал чувствовать к этому зверёнышу неприязнь. Он знал, что Сноу оборотень с того самого момента, когда увидел огромного белого лютоволка, безмолвно следующего за хозяином по пятам. Оборотень оборотня чует издалека.

«Манс должен был отдать этого лютоволка мне — это была бы вторая жизнь, достойная короля».

Варамир мог бы забрать себе лютоволка, он в этом не сомневался. Дар у Сноу был силен, но юношу никто не учил владеть им, и он всё ещё боролся со своей природой, хотя благодаря ей мог бы преуспеть.

Варамир увидел, что с белого ствола на него смотрят красные глаза чардрева.

«Боги оценивают мои поступки».

Его пробрала дрожь. Он творил дурные вещи, ужасные. Он воровал, убивал, насиловал. Он пожирал человечину и лакал кровь умирающих, красную и горячую, хлеставшую из перегрызенных глоток. Он преследовал врагов по лесу, набрасывался на них, спящих, вырывал им когтями кишки из брюха и разбрасывал по грязи. Как же сладко было их мясо.

— Это был зверь, а не я, — сипло прошептал он. — Этим даром наградили меня вы.

Боги не ответили. Его дыхание повисало в воздухе бледными туманными облачками, и он чувствовал, как на бороде намерзает лед. Варамир Шестишкурый закрыл глаза.

Ему снился старый сон: лачуга у моря, три скулящих собаки, женские слёзы.

«Желвак. Она оплакивала Желвака, но никогда не оплакивала меня».

Комок родился на месяц раньше, чем следовало, и он был таким хворым, что никто не думал, что он выживет. Мать не давала ему имени почти до четырёх лет, а потом было уже слишком поздно. Вся деревня называла его Комком — так его прозвала сестра Миха, когда он ещё находился в материнской утробе. Прозвище Желваку тоже дала Миха, но младший брат Комка родился в срок, был большим, красным, крикливым, и жадно сосал материнскую грудь. Она собиралась назвать его в честь отца.

«Но Желвак умер. Он умер, когда ему было два года, а мне шесть — за три дня до его именин».

— Твой младший сын сейчас с богами, — сказала его рыдающей матери лесная ведьма. — Он никогда больше не будет болеть, не будет голодать, не будет плакать. Боги забрали его назад в землю, в деревья. Боги — это всё, что окружает нас, они в камнях и ручьях, в птицах и зверях. Теперь твой Желвак с ними. Он будет миром и всем, что есть в нем.

Слова старухи резанули Комка как ножом.

«Желвак видит меня. Он за мной наблюдает, он знает».

Комок не мог от него спрятаться, не мог укрыться за материнской юбкой или сбежать с собаками от отцовского гнева.

«Собаки. Хвостик, Нюхач, Рычун. Хорошие были псы. Мои друзья».

Когда отец увидел, как собаки обнюхивают тельце Желвака, он понятия не имел, какая именно из них это сделала, так что зарубил топором всех троих. Его руки тряслись так сильно, что Нюхач замолк только после второго удара, а Рычун только после четвёртого. В воздухе повис запах крови, и было страшно слышать скулёж умирающих псов, но Хвостик все-таки прибежал на зов отца. Он был самым старшим из псов, и выучка одолела страх. Когда Комок надел его шкуру, было слишком поздно.

«Нет, отец, пожалуйста», — пытался он сказать, но собаки не умеют говорить по-человечески, так что он лишь жалобно заскулил. Топор расколол череп старого пса, и мальчик в лачуге завопил от боли. Так они и узнали, кто он. Два дня спустя отец потащил Комка в лес. Он прихватил с собой топор, поэтому Комок решил, что отец зарубит его, как зарубил собак. Вместо этого отец отдал его Хаггону.

Варамир проснулся неожиданно, резко, дрожа всем телом.

— Проснись, — надрывался голос у него над ухом, — подымайся, надо идти. Там их сотни.

Снег прикрыл его точно плотным белым одеялом. Как холодно. Когда он попытался пошевелиться, то понял, что рука примерзла к земле. Когда он оторвал ее, часть кожи осталась под снегом.

— Вставай, — снова закричала женщина, — они идут.

Репейница вернулась за ним. Она держала его за плечи и трясла, что-то крича ему в лицо. Варамир ощущал её дыхание, чувствовал его теплоту — когда его собственный зад отнялся от холода. «Сейчас, — подумал он, — сделай это сейчас или умри».

Он собрал все оставшиеся в нем силы, отринул тело и ринулся внутрь женщины.

Репейница выгнулась дугой и закричала.

«Мерзость».

Кто это сказал — она? Он сам? Хаггон? Он не знал. Когда её пальцы разжались, его старое тело рухнуло обратно в сугроб. Копьеносица завизжала, яростно извиваясь на месте. Его сумеречный кот в свое время дико сопротивлялся ему, и белая медведица на какое-то время почти обезумела, кусая древесные стволы, камни и просто воздух — но это было хуже.

— Убирайся, убирайся! — кричал его собственный рот. Её тело пошатнулось, упало, встало снова, размахивая руками, её ноги дергались так и эдак, точно в каком-то нелепом танце: его и её души боролись за тело. Она заглотила немного морозного воздуха, и краткий миг Варамир праздновал победу, наслаждаясь вкусом воздуха и силой молодого тела — пока её зубы не сжались и его рот не наполнился кровью. Она подняла свои руки к его лицу; он старался опустить их, но они не слушались, и Репейница вцепилась ногтями ему в глаза.

«Мерзость», — вспомнил он, утопая в крови, боли и безумии. Когда он попытался закричать, она выплюнула их общий язык.

Белый свет перевернулся и пропал. На мгновение ему казалось, что он в чардреве — смотрит наружу резными красными глазами, как жалко корчится на земле умирающий мужчина и пляшет под луной безумная женщина, слепая и окровавленная, роняя алые слезы и разрывая на себе одежду. Потом оба исчезли, и он взлетел, и растаял. Его душу унесло каким-то холодным ветром. Он был снегом и облаками, он был воробьём, белкой, дубом. Филин, охотясь за зайцем, беззвучно пролетел между его деревьями. Варамир был внутри филина, внутри зайца, внутри деревьев. Глубоко под замерзшей землей рылись слепые черви, и он был внутри них. «Я — лес, и все, что в нем обитает», — думал он, ликуя. Каркая, в воздух поднялась сотня воронов — они чувствовали, как он проходит сквозь них. Огромный лось затрубил, растревожив детей у него на спине. Спящий лютоволк поднял голову и зарычал в темноту. Прежде чем их сердца затрепетали вновь, он их покинул в поисках своих волков: Одноглазого, Хитрюги, Охотника, в поисках стаи. Волки спасут, твердил он себе.

Это было его последней человеческой мыслью.

Истинная смерть пришла внезапно; его пробрал холод, точно его с головой окунули в ледяные воды замерзшего озера. Затем он понял, что бежит в залитых лунным светом снегах, и его сородичи бегут следом. Полмира закрыла тьма — «Одноглазый», — понял он. Он тявкнул, и Хитрюга с Охотником ответили.

Когда они добрались до гребня холма, волки остановились. — «Репейница», — вспомнил он, и какая-то часть его опечалилась о том, что он потерял, а какая-то — о том, что он натворил.

Мир внизу под ними обращался в лед. Пальцы мороза ползли навстречу друг другу вверх по чардреву. Пустая деревня уже не была пустой: между снежными буграми бродили синеглазые тени. Одни носили бурое, другие черное, третьи были нагими — с белыми как снег телами. Через холмы подул ветер. Он был наполнен их запахами: мертвечина, засохшая кровь, провонявшие плесенью, гнилью и мочой шкуры. Хитрюга зарычала и оскалила зубы, шерсть у неё встала дыбом. «Не люди. Не добыча. Только не эти».

Создания внизу двигались — но живыми они не были. Один за другим они поднимали головы и глядели на трёх волков на холме. Последним подняло взгляд существо, которое некогда было Репейницей. На ней была одежда из шерсти, меха и кожи, и поверх всего — облачение из инея, которое растрескалось и заискрилась в лунном свете, когда оно двинулась вперед. С его пальцев свисали бледно-розовые сосульки, словно десять длинных ножей из замерзшей крови. И в ямках, где раньше находились глаза, мерцали бледно-голубые огоньки, придавая грубому лицу то, чего оно было лишено при жизни — пугающую красоту.

«Она меня видит».

ТИРИОН

Он пил всю дорогу через Узкое море.

Корабль был маленьким, его каюта крохотной, а капитан не позволял ему появляться на палубе. Из-за вздымающейся под ногами палубы его постоянно мутило, а вкус дрянной пищи казался ёще отвратительней, когда он извергал её обратно. К тому же, зачем есть солонину, засохший сыр и хлеб с червями, если есть вино? Оно было красным, сухим и очень крепким. Вином тоже порой тошнило, но его оставалось много.

— Мир до краев наполнен вином, — говорил он, обращаясь в темноту своей каюты. Отец никогда не любил пьяных, так что с того? Отец мёртв. Он сам его прикончил. — Ваша стрела в живот, милорд! Только для вас. Если б я только лучше управлялся с арбалетом, то сумел бы всадить её в член, которым ты меня зачал, проклятый ублюдок.

В трюме было неясно, день снаружи или ночь. Тирион отмечал дни по появлению в каюте мальчишки, приносившего пищу, к которой он не притрагивался. С собой мальчик приносил ведро со щеткой, чтобы за ним прибрать.

— Это дорнийское? — как-то спросил его Тирион, вынимая пробку из меха. — Оно напоминает мне об одной змее, которую я знавал когда-то. Забавный был парень, пока его не придавило горой.

Мальчик не отвечал. Он был довольно уродливым, хотя и куда привлекательнее, чем один карлик с обрубком носа и шрамом от глаза до подбородка.

— Я тебя чем-то обидел? — вновь обратился Тирион к мальчишке, пока тот скрёб палубу. — Или тебе приказали со мной не разговаривать? Или какой-нибудь карлик отпялил твою маму?

Это тоже осталось без ответа.

— Куда мы плывем? Скажи хоть это.

Джейме упоминал о Вольных городах, но он никогда не говорил, в какой его отвезут.

— Браавос? Тирош? Мир?

Тирион скорее отправился бы в Дорн. «Мирцелла постарше Томмена, и по дорнийским законам Железный Трон должен принадлежать ей. Я помогу ей получить то, что ей причитается, как и предлагал принц Оберин».

Но Оберин был мертв, его голову разнес на куски железный кулак сира Григора Клигана. А станет ли Доран Мартелл даже думать о подобной авантюре без Красного Змея за спиной? — «Вместо этого он может заковать меня в железо и отправить обратно к ненаглядной сестрёнке». — На Стене было бы безопаснее. Старый Медведь Мормонт говорил, что Ночному Дозору нужны люди вроде Тириона. — «Хотя, наверное, Мормонт уже умер, а Слинт стал новым Лордом Командующим». — Сын мясника вряд ли забыл, кто отправил его на Стену. — «Неужели я хочу всю оставшуюся жизнь есть солонину с овсянкой рядом с ворами и убийцами?» — Конечно, его остаток жизни не будет слишком долгим. Янос Слинт об этом позаботится.

Мальчик сунул щетку в воду и мужественно продолжил скрести.

— Ты бывал когда-нибудь в лисенийских борделях? — продолжил свою игру карлик. — Может, это туда отправляются шлюхи?

Тирион едва ли мог припомнить это слово на валирийском, да и все равно было поздно об этом думать. Мальчик бросил щётку в ведро и отправился прочь.

«Мой мозг одурманен вином». — Он учился читать на высоком валирийском, ещё сидя на колене своего мейстера, хотя то, на чем общаются в девяти вольных городах… что ж, это был не то чтобы диалект, а скорее девять диалектов, понемногу превращающихся в девять разных языков. Тирион знал несколько слов на браавосском и немного болтал на мирийском. На тирошском, благодаря одному наемнику, которого знал еще на Утёсе, он легко мог материться, обозвать любого мошенником и заказать кружку эля. — «В Дорне хотя бы болтают на общем языке». — Как и все дорнийское — пища, обычаи — их наречие было изрядно приправлено ройнарским перцем, но с этим можно справиться. — «Да, Дорн — по мне». — Он добрался до койки, вцепившись эту мысль, словно ребенок в куклу.

Сон никогда не давался Тириону Ланнистеру легко. А на борту этого корабля и подавно, хотя время от времени он ухитрялся напиваться до такого состояния, что ему удавалось ненадолго отключиться. Во всяком случае, он не видел снов. На его короткий век их было предостаточно. — «И разных глупостей тоже: любви, справедливости, дружбы и славы. Как и мечты стать высоким». — Всё это было ему недоступно, теперь Тирион это понял. Одного он только не понял: куда же отправляются шлюхи?

«Куда отправляются шлюхи», — такими были последние слова отца. «Его последние слова, и какие!» — Арбалет тренькнул, лорд Тайвин осел назад, и Тирион Ланнистер оказался в темноте, ковыляющим бок о бок с Варисом. Должно быть, он каким-то чудом сумел спуститься по шахте на двести тридцать ступенек туда, где сияли оранжевые угли в глотке железного дракона. Но он не помнил, как там очутился. Только звук арбалета, и вонь отцовского кишечника. — «Даже умирая, он ухитрился меня обгадить».

Варис проводил его сквозь туннели, но они не перемолвились и словом, пока не добрались до Черноводной, где Тирион одержал великую победу и оставил половину носа. Здесь карлик повернулся к евнуху и тоном, которым человек обычно сообщает о том, что уколол себе палец, поведал:

— Я убил отца.

Хозяин шептунов был одет в изъеденную молью коричневую рясу из грубой ткани с капюшоном, который скрывал гладкие толстые щеки и круглую лысую голову.

— Лучше б вы не поднимались по той лестнице, — укоризненно сказал он.

— Куда отправляются шлюхи, — Тирион предупреждал отца не произносить при нем этого слова.

«Если б я не выстрелил, он бы увидел, что это лишь пустые угрозы. Он бы вырвал арбалет у меня из рук, как вырвал из моих рук Тишу. Он уже поднимался, когда я его убил».

— Я убил и Шаю, — признался он Варису.

— Вы знали, кем она была.

— Знал. Но никогда не думал, кем окажется он.

Варис хихикнул:

— А теперь знаете.

«Нужно было прикончить и евнуха тоже». — Кровью на руках больше, кровью меньше, какая разница? Он не мог точно сказать, что удержало его руку с кинжалом. Только не признательность. Варис спас его от палача, но только потому, что на него нажал Джейме. — «Джейме… нет, лучше о нем не думать».

Вместо этого он нашарил целый мех с вином, и присосался к нему как к материнской груди. Кислое вино сбежало по подбородку, пропитав и без того испачканную тунику — ту самую, в которой он сидел в камере. Палуба под ногами качалась. Когда он попытался встать, она убежала из-под ног куда-то в сторону, и он больно треснулся о переборку. — «Или это шторм, — дошло до него, — или же я напился сильнее обычного». — Его стошнило вином, и некоторое время он валялся в луже, размышляя, не утонет ли корабль.

«Это твоя месть мне, отец? Всевышний Отец назначил тебя своей Десницей

— Такова плата отцеубийце, — сказал он, слушая завывания ветра снаружи.

Было бы не совсем честно ради одного карлика топить ни в чем не повинного мальчишку, прибиравшего в каюте, и капитана со всей остальной командой, но когда боги поступали честно? И обступившая со всех сторон темнота жадно поглотила его.

Когда он вынырнул вновь, голова была готова расколоться на куски, а корабль совершал какие-то резкие круговые маневры, хотя капитан настаивал, что они прибыли в порт. Тирион попросил его говорить тише и начал слабо брыкаться, когда здоровенный лысый матрос потащил его за руку в трюм, где его встретило множество пустых винных бочек. Это были низкие маленькие бочки, тесные даже для карлика. Всё, на что был способен Тирион, это обмочиться. Его запихнули в бочку головой вниз так, что колени оказались возле ушей. Обрубок носа сильно чесался, но руки были прижаты так сильно, что он не мог даже пошевелиться, чтобы его почесать.

«Как раз паланкин, подходящий для человека моего телосложения», — пронеслось в его голове, когда забили крышку. Он слышал чьи-то крики, пока его куда-то катили. С каждым ударом он ударялся головой о дно бочки. Мир вокруг беспрестанно вращался, потом внезапно остановился от удара, из-за которого ему захотелось закричать. Сверху упала следующая бочка, и он прикусил язык.

Это было самое долгое путешествие в жизни, которое он мог припомнить, хотя в действительности оно не могло продлиться больше получаса. Его поднимали и опускали, катили и укладывали в кучу, переворачивали, ставили ровно и вновь куда-то катили. Сквозь деревянные планки он слышал крики людей, и один раз расслышал неподалеку лошадиное ржание. Онемевшие ноги начало покалывать, и вскоре они болели так сильно, что он напрочь забыл про головную боль.

Все закончилось как и началось: бочку опять покатили, отчего у него закружилась голова, и прибавилось ушибов. Снаружи раздавались чьи-то голоса, разговаривавшие на незнакомом языке. Кто-то принялся долбить бочку сверху, и крышка внезапно треснула. Внутрь хлынул свет и свежий воздух. Тирион жадно вдохнул и попытался встать, но только опрокинул бочку набок, вывалившись на плотно утрамбованный земляной пол.

Над ним возвышался чрезвычайно толстый мужчина с раздвоенной желтой бородой. В руке он сжимал деревянный молоток и железную стамеску. Его рубаха легко могла послужить шатром на турнире, а его достаточно свободно застёгнутый ремень демонстрировал свету огромное белое брюхо и пару больших грудей, покрытых жестким желтым волосом, висевших, словно мешки с салом. Он напомнил Тириону мертвую морскую корову, которую однажды выбросило на берег в скалах у подножия Кастерли Рок.

Толстяк глянул вниз и ухмыльнулся:

— Пьяный карлик, — сказал он на общем языке Вестероса.

— Дохлая морская корова.

Рот Тириона был полон крови. Он выплюнул её под ноги толстяку. Они находились в длинном сумрачном подвале с нишами для хранения бочек. Его стены были покрыты плесенью. Их окружали бочки с вином и элем, которых было более чем достаточно, чтобы утолить ночную жажду одного страждущего карлика. — «И даже всю оставшуюся жизнь».

— А ты дерзкий. Мне нравится это в карликах.

Когда толстяк рассмеялся, его плоть затряслась так энергично, что Тирион испугался, как бы он не упал и не раздавил его.

— Ты голоден, мой маленький друг? Устал?

— Страдаю от жажды, — Тирион поднялся на колени. — И измарался.

Толстяк фыркнул.

— Ванна прежде всего, да. Потом еда и мягкая кровать, так? Мои слуги позаботятся об этом, — он отложил инструменты в сторону. — Мой дом — твой дом. Друг моего друга за морем — друг Иллирио Мопатиса. Да.

«А каждому другу Паука Вариса я доверяю ровно настолько, насколько далеко я могу его зашвырнуть».

Толстяк все-таки предоставил обещанную ванну. Едва Тирион, наконец-то, погрузился в горячую воду и закрыл глаза, он тут же уснул.

Он проснулся обнажённым на перине из гусиного пуха, столь пышной и мягкой, что можно было представить, будто тонешь в облаке. В рот набились и прилипли к языку волосы, в горле пересохло, зато член был словно железный прут. Он скатился с кровати, разыскал горшок и с блаженным вздохом постарался наполнить его до краев.

В комнате стоял полумрак, но в щели между ставнями пробивались жёлтые лучи солнечного света. Тирион стряхнул последние капли и проковылял по мирийскому ковру, мягкому, словно первая весенняя травка. Он неуклюже вскарабкался на подоконник и распахнул ставни, чтобы посмотреть, куда благодаря Варису и всем богам его занесло.

Под окном вокруг мраморного прудика, словно часовые на посту, стояли шесть вишен. На тонких бурых ветках не было ни единого листочка. Обнажённый мальчик с коротким мечом в руке, стоя в воде, изображал поединок. Он был стройным и симпатичным, не старше шестнадцати лет, с прямыми светлыми волосами, доходящими ему до плеч. Он был как живой, так что карлику потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это раскрашенный мрамор, хотя меч сверкал, словно настоящая сталь.

За прудом оказалась двенадцатифутовая кирпичная стена с железными пиками наверху. За ней находился город. Вокруг залива теснилось море черепичных крыш. Он увидел возвышающиеся между ними квадратные башни, огромный красный храм и дворец, вдалеке на холме. У горизонта на солнце сверкало море. Через бухту сновали рыбацкие лодки, их паруса трепетали на ветру, и еще он различил мачты больших кораблей, стоявших в порту у причала. — «Какой-нибудь из них непременно идет в Дорн или в Восточный Дозор у моря». — Он не имел представления, как заплатить за проезд, да и за весло он взяться не смог бы. — «Я мог бы наняться юнгой и позволить команде в качестве платы матросить меня всю дорогу через Узкое море».

Ему стало интересно, куда же его занесло. — «Даже воздух здесь пахнет иначе». — Прохладный осенний воздух был насыщен странными запахами, и издалека, с улиц из-за стены, до него доносился слабый отзвук незнакомой речи. Язык был похож на валирийский, но он смог разобрать лишь одно слово из пяти. — «Нет, это не Браавос, — решил он, — но и не Тирош». — Облетевшие деревья и холодный ветер так же говорили против Лисса, Мира и Волантиса.

Услышав звук открывшейся за спиной двери, Тирион обернулся навстречу толстому хозяину дома.

— Это Пентос, не так ли?

— Точно. Что ж ещё?

«Пентос», — что ж, это лучше, чем Королевская гавань, большего пока сказать было нельзя.

— Куда отправляются шлюхи? — услышал он собственный вопрос.

— Здесь, как и в Вестеросе, шлюх можно найти в любом борделе. Но тебе они не потребуются, мой маленький друг. Выбирай любую служанку. Никто не посмеет тебе отказать.

— Рабыни? — с пониманием уточнил карлик.

Толстяк погладил один из зубцов своей напомаженной желтой бородки — жест, который Тириону показался довольно непристойным.

— Рабство в Пентосе запрещено по условиям соглашения, заключенного нами с Браавосом сотню лет тому назад. И все же, они тебе не откажут, — Иллирио сделал неуклюжий полупоклон. — А теперь, мой маленький друг должен меня извинить. Я имею честь быть магистром этого города, и меня вызывает к себе на совещание принц. — Он улыбнулся, продемонстрировав полный рот кривых жёлтых зубов. — Если желаешь, посмотри дом и окрестности, но не вздумай выбираться за стену. Лучше никому не знать, что ты был здесь.

— Был? Разве я куда-то собираюсь?

— Об этом мы вдоволь поговорим сегодня вечером. Мой маленький друг вместе со мной покушает, выпьет и разделит великие планы, не так ли?

— Да, мой толстый друг, — ответил Тирион. — «Он хочет использовать меня для собственной пользы».

Торговые принцы Вольных городов всегда думали только о собственной выгоде. — «Солдаты пряностей и сырные лорды», — презрительно называл их отец. Если как-то утром Иллирио Мопатис вдруг решит, что от мёртвого карлика для него больше пользы, чем от живого, то уже вечером Тирион вновь окажется упакованным в бочку. — «Лучше убраться отсюда до того, как наступит этот день». — Он ни капли не сомневался, что он когда-нибудь придет. Серсея его ни за что не простит, да и Джейме не поблагодарит за стрелу в отцовском брюхе.

Легкий ветерок взволновал воду вокруг меченосца в пруду. Это напомнило ему, как Тиша трепала его волосы во время ложной весны, когда они поженились, до того, как он помог отцовским солдатам её изнасиловать. За время своего бегства он часто думал о тех солдатах, пытаясь припомнить, сколько же их было. Казалось бы, уж это он бы запомнил, но нет. Дюжина? Две? Сотня? Он не мог сказать. Они были взрослыми мужчинами, высокими и сильными… хотя для карлика тринадцати лет отроду все взрослые мужчины кажутся великанами. — «Тиша точно знала, сколько их было». — Каждый должен был дать ей серебряного оленя, так что ей нужно было просто их сосчитать. — «Серебряный за каждого из них и золотой от меня». — Отец настоял, чтобы Тирион тоже заплатил. — «Ланнистеры всегда платят свои долги».

— Куда отправляются шлюхи? — он вновь услышал голос лорда Тайвина и треньканье тетивы.

Магистр пригласил его осмотреть дом. Тирион разыскал чистую одежду в сундуке из кедра, украшенного ляписом и перламутром. Облачаясь, он понял, что она была сшита на ребенка. Одежда была довольно дорогой, правда слегка старомодной, но крой был такой, что штаны были велики, а рукава коротки. Воротник же был таким узким, что попытайся Тирион его застегнуть, то его собственное лицо стало бы чернее лица Джоффри. Как видно, моли одежда больше пришлась по вкусу. — «По крайней мере, не воняет рвотой».

Свое обследование Тирион начал с кухни, где обнаружились две толстушки и поваренок, которые с опаской наблюдали за тем, как он наложил себе сыра, хлеба и фиг.

— Доброго утра, милые дамы, — обратился Тирион к ним с поклоном, — вы случаем не в курсе, куда отправляются шлюхи?

Когда они не ответили, он попытался перефразировать свой вопрос на высоком валирийском, хотя вместо слова «шлюхи» он употребил «куртизанки». На сей раз повариха помоложе пожала плечами.

Ему стало интересно, что будет, если он возьмет их под руки и потащит в спальню. — «Никто не посмеет отказать», — заявил Иллирио, но что-то Тириону подсказывало, что толстяк не имел в виду этих двух. Женщина помоложе годилась ему в матери, а та, что постарше, как раз выглядела как мать первой. Обе были почти такими же толстыми, как Иллирио, с сиськами размером с голову Тириона. — «Я просто утону в их телесах», — пронеслось у него в голове. Были способы умереть и похуже этого. Например, так, как умер отец. «Нужно было заставить его сперва сходить на горшок золотом».

Лорд Тайвин всегда был скуп на похвалы и привязанности, но неизменно щедр, если дело заходило о золоте. — «Только одно на всем свете может быть печальнее безносого карлика — нищий безносый карлик».

Тирион оставил толстух наедине с хлебом и кастрюлями и отправился на поиски винного погреба, в котором Иллирио прошлой ночью достал его из бочки. Это не составило труда. Здесь было столько вина, что можно было не просыхать сотню лет: и сладкое красное вино Раздолья, и сухое красное из Дорна, и янтарное вино Пентоса, и зеленый нектар из Мира, три десятка бочек арборского золотого. И даже вино, привезённое со сказочного Востока: из Кварта, Йи Ти и Асшая, что у края Тени. Наконец, Тирион выбрал бочонок крепленого вина, помеченного личной печатью лорда Рунсфорда Редвина, дедушки нынешнего лорда Бора. У него был терпкий и обжигающий вкус и такой глубокий пурпурный цвет, что в полумраке винного погреба оно казалось чёрным. Тирион наполнил чашу и ещё бутыль для полной меры и отправился с ними на поиски садика с вишнями, который видел из окна.

Вышло так, что Тирион ошибся дверью и не сумел его отыскать, но это не имело значения. С другой стороны дома сад оказался таким же прекрасным и даже более обширным. Некоторое время он слонялся по нему, прихлёбывая вино. Окружающая его стена могла бы посрамить любой настоящий замок, а венчающие её острые пики выглядели удивительно голыми без насаженных на них голов. Тирион представил себе, как могла бы выглядеть на одной из них голова его сестры, политая поверх золотых волос смолой, окружённая мухами, роящимися вокруг распахнутого рта. — «О да, и голова Джейме прекрасно смотрелось бы по соседству, — решил он. — Никто не смеет разлучать моих брата и сестру».

Имей он веревку с кошкой, то сумел бы перебраться через эту стену. У него крепкие руки, и весит он не так много. Он бы смог перелезть, если не насадит себя на пику.

«Нужно будет поискать завтра верёвку», — решил он.

За время своей прогулки он насчитал трое ворот. Основной въезд с привратницкой, задняя дверь с собачьей будкой и садовая калитка, полускрытая под разросшимся плющом. Последняя была заперта, остальные хорошо охранялись. Охранники были толстыми с гладкими, словно детские попки, лицами. У каждого на голове был бронзовый остроконечный шлем. Тирион распознавал евнухов с одного взгляда. О репутации этих он кое-что слышал. Говорили, что они ничего не боялись, не чувствовали боли и до смерти были преданы своему хозяину. — «Мне бы пригодилась сотня-другая таких, как они, — подумал он. — Как жаль, что я не подумал об этом до того, как превратился в нищего».

Он прошёл вдоль колоннады и через остроконечную арку, после чего очутился в вымощенном плиткой дворике, в котором прачка подле колодца полоскала хозяйское белье. С виду она казалась приблизительно его ровесницей, с тусклыми рыжими волосами и широким веснушчатым лицом.

— Хочешь вина? — обратился он к ней. Девушка неуверенно посмотрела в его сторону.

— У меня нет запасной чаши, поэтому нам придется обходиться моей.

Прачка вернулась к своему занятию, отжав тунику, она повесила её сушиться. Тирион с бутылью устроился на каменной скамье неподалеку.

— Скажи мне, насколько я могу доверять магистру Иллирио?

При звуке этого имени она подняла голову.

— Настолько? — усмехнувшись, он скрестил натруженные ноги и сделал глоток.

— Я не собираюсь играть в его игры, что бы этот торговец сыром для меня ни придумал, вот только как я могу ему отказать? Ворота охраняются. Может, ты могла бы вывести меня, спрятав под юбкой? Я был бы так благодарен, что даже женился бы на тебе. У меня уже есть две жены, почему бы не жениться в третий раз? Ах, да — где же нам жить?

Он постарался как можно теплее улыбнуться ей, насколько на это способен человек, у которого отсутствует половина носа.

— Я не говорил, что у меня в Солнечном копье племянница? С Мирцеллой я бы мог устроить в Дорне отличный переполох. Я бы мог стравить моих племянников между собой, разве это не мило?

Прачка пришпилила одну из туник Иллирио на веревку. Одежда была такой огромной, что легко могла служить парусом.

— Ты права, мне бы стоило стыдиться подобных тёмных мыслей. Лучше вместо этого отправиться на Стену. Говорят, когда вступаешь в Ночной Дозор, тебе прощают все грехи. Хотя, боюсь, мне не позволят оставить тебя, милашка. В Дозоре нет никаких девок, никаких симпатичных конопатых жёнушек, которые могли бы согреть холодную постель, только холодный ветер, солонина и немного пива. Как думаете, миледи, в черном я буду выглядеть выше?

Он вновь наполнил чашу.

— Что скажешь? Север или юг? Стоит отправиться искупать старые грехи или наделать новых?

Прачка бросила на него прощальный взгляд, забрала корзину и ушла. — «Похоже, мне не удается долго удерживать при себе жён, — подумал Тирион. Каким-то чудом оказалось, что бутыль уже опустела. — Может стоит пойти наполнить её вновь?» — От креплёного вина кружилась голова, а ступени, ведущие в подвал, были весьма крутыми.

— Куда же отправляются шлюхи? — спросил он сохнущее на веревке белье. Может, прачка знала? — «Не принимай слово «шлюхи» на свой счет, детка, но может ты знаешь, куда они отправляются?».

А вообще, надо было спросить у отца. Лорд Тайвин сказал: «Куда отправляются шлюхи

«Она любила меня. Она была дочкой ремесленника, она любила меня, вышла замуж, доверилась мне».

Пустая бутыль выскользнула из рук и покатилась по плиткам двора. Поморщившись, Тирион спихнул себя со скамьи и отправился следом, но подбирая её, он заметил несколько грибов, растущих среди треснувших плит. Они были бледного цвета в крапинку, а рубчатая нижняя сторона — тёмно-красная, словно кровь. Карлик сорвал один и обнюхал. «Вкусный. И смертоносный», — подумал он. Грибов было ровно семь. Может, боги пытаются ему что-то этим сказать? Он собрал их все, стащил с веревки перчатку и бережно завернул в нее свою добычу, после чего спрятал в карман. От этих усилий у него закружилась голова, поэтому он забрался обратно на скамью, свернулся калачиком и закрыл глаза.

Проснувшись, он снова обнаружил, что лежит в спальне, утопая в перине, а какая-то юная блондинка трясет его за плечо.

— Милорд, — сказала она, — ваша ванна готова. Магистр Иллирио ждет вас через час к столу.

Тирион оттолкнулся от подушек, положив голову на руки.

— Мне снится, или ты действительно разговариваешь на общем языке?

— Да, милорд. Меня купили, чтобы услаждать короля.

У нее были голубые глаза и светлая кожа, она была юной и стройной.

— Уверен, что ты справлялась. Мне нужно выпить.

Она налила и подала ему чашу.

— Магистр Иллирио приказал, чтобы я тёрла вам спину и грела постель. Мое имя…

— … меня совсем не интересует. Ты знаешь, куда отправляются все шлюхи?

Она зарделась.

— Шлюхи отдаются за деньги.

— Или ради украшений, платьев и замков. Но куда они все отправляются?

Девушка не нашлась, что ответить.

— Это такая загадка, милорд? Я не разбираюсь в загадках. Вы скажете мне ответ?

«Нет, — подумал он. — Я сам терпеть не могу загадок».

— Я ничего не скажу. Сделай милость, ответь тем же. — «Меня интересует только то, что находится у тебя между ног, — едва не вырвалось у него. Слова уже были на языке, но каким-то чудом так и не слетели с губ. — Она не Шая, — напомнил себе карлик, — всего лишь дурочка, которая считает, что я играю с нею в загадки». — Если говорить на чистоту, его не интересовала даже её щель.

«Должно быть, я болен или уже умер».

— Ты что-то говорила о ванной? Веди. Нам не следует заставлять ждать великого торговца сыром.

Пока он принимал ванну, девушка мыла его ноги, терла спину и расчесывала волосы. После этого она втерла приятно пахнувшую мазь в его икры, чтобы облегчить боли, и помогла вновь облачиться в детский наряд — старомодные штаны бордового цвета и голубой бархатный дублет, украшенный парчой.

— Милорд желает видеть меня после трапезы? — спросила она, зашнуровывая его обувь.

— Нет. Я завязал с женщинами. — «Со шлюхами».

Девушка легко пережила это разочарование, пожалуй, даже слишком.

— Если милорд предпочитает мальчиков, я распоряжусь, чтобы кто-нибудь ожидал его в постели.

«Милорд предпочел бы свою жену. Милорд предпочел бы девушку по имени Тиша».

— Только если он знает, куда отправляются шлюхи.

Девушка сжала зубы.

«Она меня презирает, — догадался Тирион. — Но не сильнее, чем я сам себя презираю».

Карлик не сомневался, что перетрахал кучу женщин, которым был отвратителен один его вид, но некоторые из них хотя бы притворялись, что испытывают к нему приязнь.

«Немножечко отвращения даже может быть освежающим, как брют после десертного вина».

— Знаешь, я передумал, — сказал он. — Ожидай меня в постели. Голая, если не трудно, потому что я буду слишком пьян, чтобы возиться с твоими нарядами. Рот держи закрытым, а ноги раздвинутыми, и мы оба отлично проведем время.

Он одарил её вожделеющим взглядом, в надежде, что она испугается, но в ответ получил только отвращение. — «Никто не боится карликов». — Даже лорд Тайвин не боялся, хотя у Тириона был арбалет.

— Ты стонешь, когда тебя трахают? — спросил он её.

— Если будет угодно милорду.

— Может, милорду будет угодно тебя придушить. Именно так я поступил с моей прежней шлюшкой. Думаешь, твой хозяин станет возражать? Определенно, не станет. У него сотни таких, как ты, но больше нет никого вроде меня.

На этот раз, когда он осклабился, он увидел, что ей стало страшно.

Иллирио возлежал на пышной тахте, пожирая острый перец и мелкий лучок из деревянного блюда. Его лоб был покрыт потом, а поросячьи глазки блестели над толстыми щёками. Когда он двигал руками, возникало сияние драгоценных камней: оникса и опалов, тигрового глаза и турмалина, рубинов, аметистов, сапфиров, изумрудов, чёрного янтаря и нефрита, чёрных бриллиантов и зелёного жемчуга.

«На одни эти кольца я мог бы жить всю оставшуюся жизнь, — умилился Тирион. — Вот только, чтобы их забрать, мне понадобится тесак».

— Проходи, садись, мой маленький друг, — Иллирио, приглашая, повёл рукой.

Карлик вскарабкался в кресло. Оно было слишком велико для него. Это был целый трон, украшенный подушками, созданный специально, чтобы вместить громоздкую задницу магистра, с толстыми ножками, которые могли выдержать вес его тела. Тирион Ланнистер всю жизнь прожил в мире, который был слишком большой для него, но в доме Иллирио Мопатиса это несоответствие приняло гротескные размеры.

«Я словно мышь, угодившая в берлогу мамонта, — ухмыльнулся он своим мыслям. — Но у мамонта неплохой винный погреб».

Эта мысль разожгла его жажду. Он попросил вина.

— Как тебе девушка, которую я к тебе отправил? — спросил Иллирио.

— Если б я хотел девушку, я бы попросил девушку.

— Если она тебе не угодила…

— Она делает всё, что от неё требуется.

— Надеюсь. Ее обучали в Лиссе, где практикуется искусство любви. И еще она говорит на общем языке. Королю это очень нравилось.

— Я убиваю королей, разве ты не слышал? — Тирион злобно улыбнулся поверх чаши с вином. — Мне не нужны королевские объедки.

— Как хочешь. Лучше приступим к еде.

Иллирио хлопнул в ладоши, и в комнату вбежали слуги.

Начали они с бульона, сваренного из крабов, и рыбы-чёрта, и холодного супа из яиц с лаймом. Затем появились перепёлки, зажаренные в меду, седло барашка, гусиная печень в винном соусе, пастернак в масле с молочным поросенком. От одного вида этого изобилия Тириону стало дурно, но он заставил себя из вежливости попробовать ложку супа, и, едва попробовав, обо всем забыл. Поварихи хоть и были старыми и толстыми, но дело свое знали отменно. Никогда прежде он не ел ничего вкуснее, даже при дворе.

Обсасывая косточки перепелки, он спросил Иллирио про утренний вызов. Толстяк только пожал плечами.

— Неприятности на востоке. Астапор пал, и Миэрин тоже. Это гискарские рабовладельческие города, которые были древними даже тогда, когда мир был ещё молод.

Поросенок был разрезан на ломти, и Иллирио дотянулся до одного из них, поподжаристее, взял руками, и обмакнул его в сливовый соус.

— Залив Работорговцев от Пентоса далеко, — сказал Тирион, слизывая гусиный паштет с кончика ножа.

«Никто на свете не может быть проклят сильнее, чем убийца родичей, — размышлял он, — но мне начинает нравиться жить в этом аду».

— Это так, — согласился Иллирио, — но мир — это одна большая паутина, и никто не может прикоснуться к одной нити, не потревожив остальные.

— Ещё вина?

Иллирио забросил в рот перец.

— Нет, кое-что получше.

Он хлопнул в ладоши.

На звук появился слуга с закрытым крышкой блюдом. Слуга поставил его перед Тирионом, и Иллирио, наклонившись через стол, снял крышку.

— Грибочки, — объявил магистр, выпустив наружу облако ароматного пара. — В масле с чесночком. Мне сказали, вкус просто изумительный. Возьми один, дружок. Или два.

Тирион уже было поднес толстый чёрный гриб ко рту, как что-то в голосе Иллирио вдруг заставило его замереть.

— Только после вас, милорд, — с этими словами карлик подвинул блюдо к хозяину.

— Нет-нет, — магистр отпихнул блюдо с грибами прочь. На мгновение показалось, что из-под раздутой плоти торговца сыром выглянул озорной мальчишка. — Только после тебя. Я настаиваю. Повариха приготовила их специально для тебя.

— Правда? — Тирион припомнил повариху: обсыпанные мукой руки и тяжелые груди с проступившими темно-синими венами. — Как мило с её стороны, но… не стоит.

Тирион положил гриб обратно в масляное озерцо, откуда он прежде его выловил.

— Какой ты, однако, подозрительный, — улыбнулся Иллирио сквозь свою раздвоенную желтую бороду. Тирион решил, что особый золотистый блеск ей придает ежедневное умащивание.

— Ты что, трус? Я слышал о тебе иное мнение.

— В Семи Королевствах отравление гостя за ужином считается нарушением гостеприимства.

— Здесь тоже, — ответил Иллирио Мопатис, потянувшись за своим кубком. — Но раз гость сам изъявляет желание расстаться с жизнью, с какой стати хозяин будет ему мешать, разве не так?

Он сделал глоток.

— Не далее как полгода назад магистр Орделло отравился грибами. Мне говорили, он не очень мучился. Небольшая резь в животе, внезапная вспышка боли промеж глаз, и все было кончено. Разве не лучше выбрать грибы, чем отсечение головы мечом, а? С какой стати умирать со вкусом крови во рту, вместо приятной смеси масла с чесноком?

Карлик уставился в стоявшее перед ним блюдо. От запаха масла и чеснока рот обильно наполнился слюной. Некая часть его желала наесться грибов, даже зная, что они ядовиты. Он не был настолько храбр, чтобы стерпеть удар холодной сталью в брюхо, а откусить кусочек гриба вовсе не так трудно. Это напугало его сильнее, чем он мог высказать.

— Ты во мне ошибся, — услышал он свой голос.

— Разве? Интересно. Если желаешь, чтобы тебя утопили в вине, только скажи, и всё быстренько будет устроено. Потому что топиться по одной чаше за раз — только напрасно переводить вино и тратить время.

— Ты во мне ошибся, — повторил Тирион громче. Политые маслом грибы блестели в свете светильника — такие тёмные и притягательные.

— Уверяю тебя, мне вовсе не хочется умирать. У меня… — его голос неуверенно смолк.

«А что у меня есть? Жизнь, чтобы её прожить? Неоконченные дела? Детишки на воспитании или земли, которыми нужно править? Любимая женщина

— У тебя нет ничего, — закончил вместо него мысль магистр Иллирио, — но мы можем это исправить.

Он выхватил один гриб из масла и с удовольствием его съел.

— Вкуснотища.

— Значит, грибы не ядовитые, — с раздражением сказал Тирион.

— Нет. С какой стати мне желать тебе зла? — с этими словами магистр сожрал второй гриб. — Мы с тобой должны оказывать друг другу немного доверия. Давай, ешь, — он снова хлопнул в ладоши. — У нас еще много работы. Мой маленький друг должен набраться сил.

Слуги внесли цаплю, фаршированную фигами, телячьи котлеты, бланшированные в миндальном молоке, сельдь в сметане, жареный лук, вонючий сыр, блюда с улитками и сладкими булочками и черного лебедя в оперении. Тирион отказался от лебедя, который напомнил ему об ужине с сестрой. Вместо этого он сам наложил себе кусок цапли, рыбу и немного сладкого лука. Слуги не забывали наполнять его чашу вином, едва он её выпивал.

— Для такого коротышки ты пьёшь слишком много вина.

— Убийство родичей — довольно пыльная работенка. После неё всегда хочется пить.

Глаза толстяка сверкнули, словно драгоценности в перстнях на его руках.

— В Вестеросе есть люди, считающие, что убийство лорда Ланнистера — отличное начало.

— Лучше им не упоминать об этом в присутствии моей сестрицы, иначе они быстро лишатся языка.

Карлик разломил ломоть хлеба пополам.

— А тебе, магистр, лучше не трогать моё семейство. Несмотря на то, что я убийца родичей, я по-прежнему лев.

Похоже, веселью повелителя сыров не было предела. Он весело шлепнул себя по жирной ляжке и сказал:

— Вы, вестеросцы, все одинаковы. Пришпилите себе на грудь кусочек шёлка с какой-нибудь тварью и внезапно становитесь львами, драконами и орлами. Я могу отвести тебя к настоящему льву, мой маленький друг. Принц в своем зверинце держит целую стаю. Хочешь провести ночь в их клетке?

Тирион вынужден был признать, лорды Семи Королевств действительно слишком кичились своими гербами:

— Хорошо, — признал он, — Ланнистеры не львы. Но я всё равно сын своего отца и сам собираюсь убить Джейме с Серсеей.

— Как странно, что ты упомянул свою очаровательную сестру, — заметил Иллирио между проглоченной им парой улиток. — Королева пообещала любому, кто доставит твою голову, титул лорда, невзирая на происхождение.

Тирион ждал чего-то подобного, не меньше.

— Если ты собираешься принять её предложение, то заставь раздвинуть для тебя ноги. Лучшая часть меня в обмен на лучшую часть её, это будет честная сделка.

— Я скорее обменяю тебя на золото, равное моему весу, — торговец сыром заржал так сильно, что Тирион испугался, как бы он не лопнул. — За всё золото Кастерли Рок, почему бы и нет?!

— Ладно, золото забирай, — ответил карлик, убедившись, что ему не суждено утонуть в каше из кишок, полупереваренных угрей и мяса. — Но Утёс оставь мне. Он мой.

— Это так.

Магистр прикрыл рот рукой и издал могучую отрыжку.

— Думаешь, король Станнис вернет тебе его? Я слышал, он большой поборник справедливости. Твой брат надел белое, поэтому по закону Вестероса ты — законный наследник.

— Станнис, может, и вернёт мне Кастерли Рок, — сказал Тирион. — Но есть еще крохотная проблема — цареубийство и убийство родичей. За это он укоротит меня на голову, а я и так довольно маленький. А с чего это ты решил, будто я собираюсь присоединиться к Станнису?

— А зачем ещё тебе отправляться на Стену?

— Так Станнис на Стене? — Тирион почесал нос. — Что, во имя семи адов, Станнис делает на Стене?

— Мёрзнет, полагаю. В Дорне гораздо теплее. Может, ему стоило отправиться туда.

Тирион стал подозревать, что конопатая прачка знала больше слов на общем языке, чем пыталась показать.

— Моя племянница Мирцелла как раз в Дорне. И я подумывал, не сделать ли её королевой.

Иллирио улыбнулся, когда слуги поставили перед ними чаши с черешней и сливками.

— Что бедное дитя тебе сделало плохого, что ты решил её убить?

— Даже убийцы родичей убивают не всех, — обиделся Тирион. — Я сказал, что собираюсь короновать, а не убивать.

Торговец сыром проглотил черешню.

— В Волантисе чеканят монету с короной на аверсе и черепом на реверсе. Но монета одна и та же. Короновать её — все равно, что убить. Дорн может и поддержит Мирцеллу, но одного Дорна недостаточно. Если ты умён, как утверждали наши друзья, ты это и сам понимаешь.

Тирион взглянул на толстяка по-новому.

«Он прав в обоих случаях. Короновать её — все равно, что убить. И я это понимаю».

— Всё, что мне осталось — это пустые угрозы. Эта, по крайней мере, заставит мою сестренку залиться горючими слезами.

Магистр Иллирио вытер сливки со рта тыльной стороной толстой ладони.

— Путь к Кастерли Рок лежит не через Дорн, мой маленький друг. И не вьется у Стены. Но я утверждаю, что такой путь существует.

— Я же признанный предатель, цареубийца и убийца родичей.

Эти разговоры про пути-дороги его разозлили.

«Он думает, это все игра?»

— То, что сделал один король, другой может отменить. У нас в Пентосе есть принц, мой друг. Он устраивает балы, пиры и разъезжает по городу в паланкине из слоновой кости и золота. Перед ним всегда шествуют три герольда — один с золотыми торговыми весами, второй — с железным мечом войны, а третий — с серебряным кнутом правосудия. В первый день каждого года он должен лишить девственности одну деву полей и одну деву морей, — Иллирио подался вперед, положив локти на стол. — Но стоит посевам пропасть или случится проиграть войну, мы перережем ему глотку, дабы умилостивить богов, и изберем себе нового принца из числа сорока семейств.

— Напомни мне никогда не пытаться стать принцем Пентоса.

— А разве в Семи Королевствах по-другому? В Вестеросе нет ни мира, ни правосудия, ни веры… а скоро не будет хватать и еды. Когда люди дохнут от голода или дрожат от страха, они ищут спасителя.

— Может и ищут, но если они найдут спасителя в Станнисе…

— Нет. Это не Станнис. И не Мирцелла. Другой.

Желтая улыбка стала шире.

— Другой! Сильнее Томмена, умнее Станниса, и с лучшими правами на трон, чем у Мирцеллы. Спаситель явится из-за моря, чтобы перевязать кровоточащие раны Вестероса.

— Прекрасные слова, — но Тириона они не впечатлили. — Слова — это ветер. И кто же он, этот проклятый спаситель?

— Дракон, — торговец сыром увидел его выражение лица, и рассмеялся: — Дракон с тремя головами.

ДЕЙЕНЕРИС

Она слышала приближение мертвеца. Ему предшествовали медленные, размеренные звуки шагов, поднимающиеся с лестницы и эхом отражающиеся от мраморных колонн. Дейенерис Таргариен ждала на скамье из черного дерева, которую сделала своим троном. Веки были тяжёлыми от сна, серебристо-золотые волосы взъерошены.

— Ваше величество, — сказал Барристан Селми, капитан ее Королевской Гвардии, — вам не обязательно это видеть.

Дени плотнее завернулась в львиную шкуру.

— Обязательно, он умер за меня.

Под мантией на ней была только белая льняная туника, доходившая лишь до бёдер. Ей снился дом с красной дверью, когда её разбудила Миссандея. Одеваться было некогда.

— Кхалиси, — прошептала Ирри, — вы не должны прикасаться к мертвецу. Это приносит несчастье.

— Только если вы сами не убили его, — Чхику была крупнее Ирри, с широкой костью и большой грудью. — Это известно.

— Известно, — согласилась Ирри.

Дени не обратила на них внимания. Дотракийцы очень хорошо понимают в лошадях, но во всём остальном сущие дети. «К тому же, обе еще девчонки». Служанки были её ровесницами. И хотя выглядели как взрослые женщины — с чёрными волосами, бронзовой кожей и миндалевидными глазами, они всё равно оставались детьми. Их ей подарили на свадьбу с кхалом Дрого. И это Дрого подарил ей шкуру и голову храккара, белого льва Дотракийкого моря. Она была велика ей и пахла плесенью, но создавала ощущение, будто её Солнце и Звезды по-прежнему рядом.

Серый Червь появился наверху первым, поднявшись по ступням с факелом в руке. Его шлем был украшен тремя пиками. За ним следовали четверо Безупречных, неся на плечах мёртвое тело. Их лица под бронзовыми шлемами с единственным острием были настолько маловыразительны, что казались тоже отлитыми из бронзы.

Они положили тело к её ногам. Сир Барристан поднял окровавленное покрывало. Серый Червь поднёс факел поближе, чтобы она могла рассмотреть мертвеца.

Его лицо было гладким и безволосым, а щеки разрезаны от уха до уха. Он был высоким, светлокожим, с голубыми глазами. «Уроженец Лисса или Волантиса, похищенный пиратами и проданный в рабство в красный Астапор». Глаза были широко распахнуты, но из ран сочилась кровь. Им не было числа.

— Ваше величество, — сказал сир Барристан, — в переулке, где его нашли, была нарисована гарпия…

— … его собственной кровью, — Дейенерис уже догадалась, что произошло. Дети Гарпии по ночам устраивали резню и повсюду оставляли подобный знак возле своих жертв. — Серый Червь, почему он оказался один? У него не было напарника? — По её приказу Безупречные ночью патрулировали город всегда парами.

— Моя королева, — ответил капитан, — ваш слуга Храбрый Щит прошлой ночью был не на дежурстве. Он шёл… в одно место… выпить… в компании.

— Место? Что за место?

— Дом наслаждения, ваше величество.

«Бордель».

Половина освобожденных ею людей были из Юнкая, мудрые господа которого славились своими постельными рабами. «Путь семи знаков». Не удивительно, что бордели появлялись в Миэрине как грибы после дождя. «Это было единственное, что они умели, и им приходилось бороться за жизнь». Цены на продукты росли каждый день, а плотские утехи дешевели. Она знала, что в самых бедных кварталах между ступенчатыми пирамидами миэринской аристократии были бордели на любой вкус.

«И даже если так…»

— Не понимаю, что евнух делал в борделе?

— Даже тот, кому недостает мужских частей, в душе остаётся мужчиной, — ответил Серый Червь. — Вашему слуге сказали, что Храбрый Щит иногда платил женщинам из борделя, чтобы они возлежали с ним и держали его в объятьях.

«Кровь дракона не плачет».

— Храбрый Щит, — повторила она. — Так его звали?

— Если так угодно вашему величеству.

— Это хорошее имя. — Добрые господа Астапора не позволяли своим рабам-солдатам иметь даже имена. Некоторые из её Безупречных вернули себе имена, данные им при рождении, а остальные придумали новые. — Известно, сколько человек напали на Храброго Щита?

— Ваш слуга не знает… много.

— Шесть или больше, — сказал сир Барристан. — Судя по ранам, на него напали со всех сторон. Его нашли с пустыми ножнами. Возможно, он успел кого-то ранить.

Дени про себя молилась, чтобы кто-то из убийц умирал прямо сейчас, корчась от боли и вцепившись в живот.

— Почему они разрезали его щеки подобным образом?

— Милостивая королева, — сказал Серый Червь, — убийцы затолкали половые органы козла в горло Храброго Щита. Ваш слуга убрал их перед тем, как принести тело сюда.

«Они не могли скормить ему его собственные гениталии. В Астапоре ему не оставили ни ствола, ни корня».

«А Дети Гарпии осмелели…», — подумала Дени. До сих пор убийцы ограничивались нападениями на безоружных освобожденных жителей, убивая их на улицах или вламываясь к ним в дома по ночам, чтобы зарезать в постели.

— Это первый из моих солдат, убитый ими.

— Первый, но не последний, — предупредил сир Барристан.

«Война не кончилась, — поняла Дени, — просто теперь я воюю с тенями».

Она надеялась отдохнуть от убийств, восстановить и исцелить душу. Выбравшись из шкуры, она опустилась на колени рядом с трупом и, не обращая внимания на охнувшую Чхику, закрыла убитому глаза.

— Храбрый Щит не будет забыт. Пусть его омоют, оденут в доспехи и похоронят как воина — со шлемом, щитом и копьями.

— Как прикажет ваше величество, — сказал Серый Червь.

— Отправьте дюжину людей в Храм Милости и спросите у Голубой Милости, не приходил ли к ним человек с раной от меча. Еще распустите слух, что мы заплатим золотом за меч Храброго Щита. Расспросите также мясников и пастухов, не кастрировал ли кто недавно козла, — может быть им повезет и какой-нибудь напуганный козопас сознается. — И проследите, чтобы никто из моих людей не ходил после наступления темноты один

— Ваше приказание будет исполнено.

Дейенерис откинула волосы.

— Разыщите мне этих трусов. Найдите их, чтобы я могла показать Детям Гарпии, что значит — будить дракона!

Серый Червь отсалютовал. Безупречные вновь накрыли труп покрывалом, подняли тело и вынесли прочь из зала. Сир Барристан остался. Он был сед, в уголках светло-голубых глаз пролегли морщины. Но, несмотря на возраст, его спина по-прежнему была пряма, а годы не украли искусства владения мечом.

— Ваше величество, я боюсь, что ваши евнухи плохо подходят для подобной задачи.

Дени села на свою скамью и вновь по плечи закуталась в шкуру.

— Безупречные — мои лучшие воины.

— Солдаты, а не воины, если позволит ваше величество. Они созданы для битвы, чтобы стоять плечом к плечу за щитами, ощетинившись копьями. Их учили подчиняться без страха и сомнения… а не выпытывать тайны и задавать вопросы.

— Может быть, рыцари послужили бы мне лучше? — Селми обучал для неё рыцарей, показывая детям рабов, как обращаться с копьём и длинным мечом, на вестеросский манер… но чем поможет копье против трусов, которые убивают из теней?

— Нет, и не они, — мотнул головой старик. — И смею заметить, что у вашего величества нет рыцарей. Пройдут годы, пока эти мальчики будут готовы.

— Кто тогда, если не Безупречные? Дотракийцы? Они справятся ещё хуже.

Дотракийцы привыкли воевать верхом. Всадники полезны в поле или в холмах, а не на узких улочках и в городских переулках. За разноцветными кирпичными стенами Миэрина её власть была еще слабее. В огромных поместьях на склонах холмов все еще трудились тысячи рабов, выращивая оливки и зерно, овец и лошадей и добывая медь и соль в шахтах. Какое-то время городские хранилища были ещё способны снабжать город пищей — зерном, маслом, оливками, сушеными фруктами и солониной, но запасы истощались. Поэтому Дени отправила свой крохотный кхаласар под руководством кровных всадников завоевать окрестности города, пока Бурый Бен Пламм со своими Младшими Сыновьями защищает её от атаки Юнкая с юга.

Для болтливого, золотозубого Даарио Нахариса, который хитро улыбался ей из-под бороды и пурпурных бакенбард, она подготовила самое сложное задание, которое только могла доверить. За холмами на востоке был хребет округлых гор из песчаника, за которым были Кхизайский проход и Лхазар. Если Даарио сможет убедить лхазарян вновь открыть торговые пути, то при необходимости зерно можно будет доставлять по реке или через холмы… правда ягнятники терпеть не могут Миэрин.

— Когда Вороны-Буревестники вернутся из Лхазара, возможно я смогу использовать на улицах их, — сказала она сиру Барристану. — Но пока что у меня есть только Безупречные.

Дени встала.

— Прошу простить меня, сир, но я должна идти — просители уже собираются у ворот, и мне надо приготовить свои большие уши и вновь стать их королевой. Вызовите Резнака и Бритоголового. Я увижусь с ними, как только закончу одеваться.

— Как прикажет ваше величество, — поклонился Селми.

Великая Пирамида Миэрина вздымалась в небо на восемьсот футов от обширного основания до самой вершины, на которой находились её покои, окружённые садами и прудами. Когда она вышла на террасу, над городом вставал холодный рассвет. Солнечный свет отражался от куполов Храма Благодати и рождал глубокие тени позади остальных величественных ступенчатых пирамид. «В каких-то из этих пирамид Дети Гарпии сейчас замышляют новые убийства, а я не в силах им помешать». Визерион почувствовал её беспокойство. Белый дракон лежал, обвившись вокруг ствола груши, положив голову на хвост. Когда Дени прошла мимо, он открыл глаза — два озера расплавленного золота. Его рога тоже были золотыми, как и чешуя, спускавшаяся по спине от головы до хвоста.

— Ах ты лентяй, — пожурила Дени, почесав ему горлышко. Чешуя была горячей, как доспех, забытый на солнце. «Драконы созданы из огня». Она читала об этом в одной из книг, которые сир Джорах преподнес ей в качестве свадебного подарка. — Ты должен охотиться с братьями, — сказала она дракону, — или вы с Дрогоном опять подрались?

Её драконы за последнее время совсем одичали. Рейегаль цапнул Ирри, а Визерион в последний раз, когда был вызван сенешаль, поджег Резнаку его токар. «Я уделяю им слишком мало времени, — подумала Дени, — но где же мне найти для них это время

Визерион, взмахнув хвостом, ударил по стволу дерева так, что с ветки сорвалась груша и, покатившись, остановилась у ноги Дени. Развернув крылья, он, полувзлетев-полуподпрыгнув, поднялся на парапет. «Он растет, — поняла она, наблюдая, как дракон поднимается в небо, — они все подросли. И скоро станут достаточно сильными, чтобы выдержать мой вес». Тогда она сможет взлететь верхом на драконе, как Эйегон Завоеватель, всё выше и выше, пока Миэрин не превратится в точку далеко позади. Такую маленькую, что её можно будет накрыть пальцем…

Дени наблюдала за Визерионом, который, кружась, летал над городом, пока дракон не скрылся за грязными водами Скахазадхана. Только после этого она вернулась внутрь, где её ждали Ирри и Чхику, чтобы расчесать её волосы и нарядить в гискарский токар, как подобает королеве Миэрина.

Одеяние было громоздким и неудобным. Это была длинная бесформенная простыня, которую оборачивали вокруг бедер и пропускали под рукой на плечо, выставляя на всеобщее обозрение тщательно расправленную бахрому. Обернутая слишком свободно, она грозила свалиться. Слишком туго — давила и заставляла семенить. И даже правильно надетый токар требовал от владельца постоянного внимания и поддержки левой рукой. Передвижения в токаре требовали неспешного, ровного шага и отменного равновесия, чтобы не наступить на длинную тяжелую бахрому. Это была одежда не для тех, кто должен работать в поте лица. Токар был одеждой исключительно хозяев, символом их богатства и власти.

Захватив Миэрин, Дени хотела запретить токары, но совет её переубедил.

— Мать Драконов должна носить токар, иначе её возненавидят навеки, — предупредила ее Зелёная Милость, Галазза Галар, — Среди нас ваше великолепие и в вестеросской шерсти, и в мирийских кружевах навсегда останется чужой — иностранкой и захватчицей. Королева Миэрина должна следовать традициям Древнего Гиса.

Бурый Бен Пламм, капитан Младших Сыновей, объяснил доходчивей:

— Тому, кто хочет править зайцами, следует отрастить длинные уши.

«Длинные уши», выбранные для сегодняшнего приёма, были сделаны из прозрачного белого полотна с золотой бахромой. При помощи Чхику с третьего раза она правильно намотала на себя токар. В это время Ирри занималась её короной в виде трехголового дракона. Кольца его тела были из золота, крылья — из серебра, а головы — из кости, оникса и нефрита. Ещё до конца дня от её веса шея и плечи устанут и будут ныть. Но, как сказал один из её предков, короне и не следует быть легкой. «Наверное, это был Эйегон. Только который

Семью Королевствами правили пять Эйегонов, мог бы быть и шестой, если бы псы Узурпатора не убили сына её брата, когда он был ещё грудным младенцем. «Если бы он выжил, я бы сейчас вышла за него замуж, — размышляла Дени. — Эйегон был бы ближе мне по возрасту, чем Визерис». Когда были убиты Эйегон с сестрой, Дени едва только была зачата. Их отец — её брат Рейегар — был убит ещё раньше Узурпатором на Трезубце. А другой брат Визерис умер в Вейес Дотрак, вопя от боли, с короной расплавленного золота на голове. «Они и меня убьют, если я им это позволю. Ножи, убившие Храброго Щита, предназначались мне».

Она не забыла детей рабов, прибитых к столбам вдоль дороги от Юнкая. Никогда не забудет. Их было сто шестьдесят три — по одному ребенку на каждую милю, рукой указывающих ей путь. Когда Миэрин пал, она приказала прибить к столбам столько же рабовладельцев. Их медленную кончину сопровождали рои мух и вонь, надолго заполнившая воздух далеко за пределами площади. Хотя иногда Дени боялась, что дальше этого она не продвинулась. Миэринцы были коварны и упрямы, сопротивляясь ей при каждой возможности. Они освободили рабов… но тут же наняли их обратно в качестве слуг за такую ничтожную плату, что многие едва могли себя прокормить. Слишком старые и слишком юные, чтобы работать, освобождённые рабы были выброшены на улицы вместе со слабыми и больными. И всё равно великие господа приходили на вершину пирамиды, чтобы жаловаться на то, что королева драконов наполнила их великий город толпами немытых нищих, ворами и шлюхами.

«Чтобы править Миэрином, я должна завоевать любовь миэринцев, как бы я их ни презирала».

— Я готова! — сказала она Ирри.

Резнак и Скахаз ожидали её на широкой мраморной лестнице.

— Великолепная, — объявил Резнак мо Резнак, — вы так ослепительны сегодня, что мне больно смотреть. — На сенешале был токар из марунского шёлка с золотой бахромой. Маленький, потный человечек пах так, словно буквально искупался в духах, и разговаривал на исковерканной форме высокого валирийского, приправленной мощным гискарским акцентом.

— Вы очень любезны, — ответила Дени более чисто.

— Моя королева, — прорычал бритоголовый Скахаз мо Кандак. У гискарцев волосы были густыми и жёсткими, и по давнему здешнему обычаю мужчины делали из них прически в виде рогов, шипов или крыльев. Побрив голову, Скахаз отринул древний Миэрин, приняв новые обычаи. Его родичи Кандаки по его примеру сделали то же самое. Остальные, из страха ли, веяний моды или амбиций — Дени не могла сказать точно — последовали их примеру. Теперь их звали Бритоголовые. Скахаз был главным Бритоголовым… и злейшим предателем для Детей Гарпии и их последователей. — Я слышал про евнуха.

— Его звали Храбрый Щит.

— Многие умрут, если не наказать убийц, — даже бритое наголо лицо Скахаза было омерзительным — низкий лоб, маленькие глазки с большими мешками под ними, огромный нос, испещрённый угрями, сальная кожа, которая казалась скорее жёлтого оттенка, чем янтарного, обычного в этих краях. Это была грубое, жёстокое и злое лицо. Она могла только надеяться, что его обладатель окажется хотя бы честным.

— Как же я могу наказать убийц, если не знаю, кто они? — удивилась Дени. — Скажи мне, отважный Скахаз.

— У вас нет недостатка во врагах, ваше величество. Вы можете увидеть их пирамиды с вашей террасы. Зак, Хазкар, Газин, Меррек, Лорак — все древние рабовладельческие фамилии. И Палл. Палл вас ненавидит больше, чем остальные. Теперь это женский род. Женщины не забывают… и не прощают.

«Да, — подумала Дени, — когда я вернусь в Вестерос, псы Узурпатора это узнают». Это правда, что между ней и родом Паллов пролилась кровь. Ознак зо Палл погиб в битве с Белвасом Силачом. Его отец командовал городской стражей и умер у ворот города, когда Джозо, прозванный Хреном Джозо, разнес их в щепки. Три его дяди были в числе ста шестидесяти трех распятых на площади.

— Сколько золота нам следует предложить за информацию о Детях Гарпии? — спросила Дени у Резнака.

— Награду в сто монет, если так будет угодно вашему великолепию.

— Тысяча нам нравится больше. Столько и предложите.

— Вы не спросили моего совета, — сказал Скахаз Бритоголовый. — Но я всё равно скажу. За кровь следует платить кровью. Возьмите по мужчине из каждой семьи, что я назвал, и казните. В следующий раз возьмите двоих… Третьего раза не будет.

Резнак задрожал от ужаса:

— О-о-о! Не-е-ет, добрейшая королева! Подобная жестокость вызовет гнев богов на наши головы! Я клянусь, мы найдем убийц, и вы увидите, что они всего лишь подлые плебеи.

Сенешаль был такой же лысый, как Скахаз, однако в его случае дело было не в бритье. Тут в дело вмешались боги. «Едва только единственный волос смеет появиться, мой парикмахер тут же с бритвой наготове», — сказал он, когда она его возвысила. Но иногда Дени казалось, не лучше ли бритву использовать на шее Резнака. Он был полезен, хотя мало ей нравился и ещё меньше вызывал доверие.

Бессмертные предупредили её, что ей трижды суждено пережить предательство. Мейега была первым, сир Джорах вторым. «Станет ли Резнак третьим или это будет Бритоголовый, или Даарио? Или же это будет некто, кого я до сих пор не подозревала — сир Барристан, Серый Червь или Миссандея?»

— Скахаз, — обратилась она к Бритоголовому, — спасибо вам за совет. Резнак, посмотрим, на что способна тысяча золотых. — Придерживая токар, Дейенерис спустилась мимо них по широкой мраморной лестнице. Она шла медленно и очень осторожно, не то обязательно запуталась бы в бахроме и влетела бы в зал кувырком.

Миссандея объявила о её приходе. У миниатюрного писаря был сильный приятный голос.

— Все на колени перед Дейенерис Бурерождённой, Неопалимой, королевой Миэрина, королевой андалов, ройнаров и Первых Людей, кхалиси Великого травяного моря, Разрушительницей Оков и Матерью Драконов.

Зал был полон. Безупречные стояли спиной к колоннам со щитами и копьями, их остроконечные шлемы торчали кверху как ряды кинжалов. Миэринцы собрались с восточной стороны около окон. Освобождённые стояли отдельно от бывших хозяев. «Пока они не станут рядом, в Миэрине мира не будет», — подумала Дени.

— Поднимитесь, — приказала она, садясь на скамью. Зал поднялся. «По крайней мере, хотя бы это они делают вместе».

Резнак мо Резнак развернул список. Обычай требовал, чтобы королева начинала с астапорского посла, бывшего раба, ныне называвшего себя лордом Шаэлем, хотя, похоже, никто не знал, где его земли.

У лорда Шаэля был полный рот бурых гнилых зубов и жёлтое острое лицо как у хорька. И еще у него был подарок.

— Клеон Великий посылает эти туфли, как знак его любви к Дейенерис Бурерожденной, Матери Драконов.

Ирри поднесла Дени туфли и надела их ей на ноги. Они были сделаны из золочёной кожи и расшиты зеленоватым речным жемчугом. «Неужели король-мясник действительно думает, что пара симпатичных туфель поможет ему завоевать мою руку?»

— Король Клеон очень щедр, — сказала она, — поблагодарите его за прекрасный подарок.

«Несмотря на красоту, эти туфли явно сделаны для ребенка». Они были малы даже для миниатюрных ножек Дени.

— Великий Клеон будет рад узнать, что сумел вам угодить, — сказал Шаэль. — Его величество также приказал мне передать, что он готов защищать Матерь Драконов от всех её врагов.

«Если он опять предложит мне выйти за Клеона, я запущу в него туфлей», — подумала Дени, но на этот раз посол ни словом не обмолвился о женитьбе.

Вместо этого он произнёс:

— Пришло время для Астапора и Миэрина объединить свои силы против мудрых господ Юнкая, кровных врагов всех свободных людей. Великий Клеон приказал мне передать вам, что он и его новые Безупречные скоро смогут выступить.

«Эти его новые Безупречные — просто глупая шутка». Но Дени промолчала.

— Передайте королю Клеону, что с его стороны было бы мудрым шагом заботиться о собственных садах и позволить юнкайцам заботиться о своих.

Ей не то чтобы очень нравился этот город. Она всё больше сожалела о том, что, победив его армию, покинула Юнкай, не захватив город. Мудрые господа вернули рабов, едва она двинулась дальше, и теперь были заняты набором рекрутов, вербовкой наёмников и поиском против неё союзников. Хотя, самопровозглашенный Великим, Клеон был не лучше. Король-мясник также восстановил в Астапоре рабовладение, лишь поменяв местами бывших рабов и их хозяев.

— Я всего лишь юная девушка, и мало смыслю в военном искусстве, — предупредила она посла, — но до меня дошли слухи, что в Астапоре голодают. Пусть король Клеон накормит своих людей, прежде чем вести их в бой. — Она махнула Шаэлю рукой, показывая, что аудиенция закончена.

— Великолепная, — обратился к ней Резнак мо Резнак, — не желаете ли выслушать благородного Хиздара зо Лорака?

«Опять

Дени кивнула, и Хиздар вышел вперед. Высокий, очень стройный, с безупречно чистой кожей янтарного оттенка. Он поклонился на том самом месте, где недавно лежало мертвое тело Храброго Щита. «Он нужен мне», — напомнила себе Дени. Хиздар был богатым и влиятельным купцом, у которого было много друзей в Миэрине и ещё больше за морем. Он бывал в Волантисе, Лиссе и Кварте. Имел родственников в Толосе и Элирии, и даже, как говорили, имел некоторое влияние в Новом Гисе, с которым юнкайцы сейчас пытались вступить в союз против Дени и её правления.

А ещё он богат. Баснословно и сказочно богат…

«И станет еще богаче, если я удовлетворю его просьбу», — подумала она. Когда Дени закрыла бойцовые ямы в городе, их стоимость упала до нуля. Хиздар зо Лорак, не теряя времени даром, прибрал их к рукам, и теперь обладал почти всеми ямами Миэрина.

Красно-чёрные волосы этого аристократа были уложены в виде крыльев, расходящихся в стороны от висков, и казалось, будто его голова готова улететь от тела. Длинное лицо выглядело ещё длиннее из-за тонкой бороды, в которую были вплетены золотые кольца. Пурпурный токар украшала бахрома из аметистов и жемчуга.

— Ваше великолепие знает причину, из-за которой я здесь оказался.

— Полагаю да, — сказала Дени. — У вас нет иных забот, кроме как меня мучить. Сколько раз я вам уже отказывала?

— Пять раз, ваше великолепие.

— Значит, теперь уже шесть. Я не открою вновь бойцовые ямы.

— Если бы ваше величество выслушали мои аргументы…

— Я уже их слышала. Целых пять раз. Может, вы придумали что-то новое?

— Нет, они старые, — согласился Хиздар. — Но слова другие. Красивые и обходительные, более подходящие, чтобы заставить королеву изменить решение.

— Меня интересует причина вашей просьбы, а не ваше красноречие. Я слышала ваши доводы столько раз, что могу и сама просить за вас. Нужно? — она подалась вперед. — Бойцовые ямы Миэрина были его частью от самого основания. Бои имеют глубокую религиозную основу и являются кровавым жертвоприношением богам Гиса. Боевые искусства Гиса — это не резня, а демонстрация смелости, ловкости и силы, угодных богам. Победители всегда сыты, избалованы и осыпаны почестями, а проигравшие — с честью похоронены, как подобает бесстрашным воинам. Открывая ямы, я покажу горожанам свое уважение к их традициям и обычаям. Бойцовые ямы широко известны по всему миру. Они привлекают торговлю со всего света и пополняют казну. Все мужчины обожают кровопролитие, и ямы помогают удовлетворить это чувство. Это сделает мой город спокойнее. Для преступников, приговоренных к смерти на песке, ямы олицетворяют судебный поединок — последний шанс доказать невиновность. — Дени откинула волосы. — Всё. Ну, как у меня получилось?

— Ваше великолепие изложила суть дела намного лучше, чем я надеялся сделать это сам. Я вижу, что вы так же красноречивы, как и прекрасны. И полностью с вами согласен.

Она была вынуждена засмеяться.

— Вы, но не я.

— Ваше великолепие, — прошептал Резнак мо Резнак ей в ухо, — обычно десятая часть прибыли отправляется в городскую казну. Эти деньги могли бы быть направлены на благородные дела.

— Могли бы, но если мы вновь откроем, то должны будем взимать десятую часть со всего дохода до вычета расходов. Я всего лишь юная девушка и знаю мало, но я долго общалась с Кхаро Ксоаном Даксосом, чтобы это знать. Хиздар, если бы вы водили армии так же хорошо, как спорите, то завоевали бы мир… но мой ответ еще раз «нет». В шестой раз.

— Как пожелает королева, — он снова поклонился, так же низко, как и прежде. Его жемчужины и аметисты мягко коснулись пола. Очень гибкий и изворотливый человек этот Хиздар зо Лорак.

«Он мог бы быть красивым, если бы не эта глупая прическа», — подумала Дени. Резнак с Зелёной Милостью упрашивали её выйти замуж за миэринца благородного происхождения, чтобы подтвердить свои права на трон. Хиздар был бы кандидатом, стоящим пристального внимания. «И скорее уж он, чем Скахаз». Бритоголовый ради неё предложил отказаться от жены, но одна мысль о нём в качестве мужа заставляла её содрогнуться. Хиздар хотя бы умеет улыбаться.

— Великолепная, — продолжил Резнак, сверяясь со своим списком, — к вам желает обратиться благородный Граздан зо Галар. Согласны ли вы выслушать его просьбу?

— С большим удовольствием, — сказала Дени, разглядывая переливы золота и жемчуга на туфлях, подаренных Клеоном, стараясь не замечать их тесноты. Граздан, как её предупредили заранее, был кузеном Зелёной Милости, чью поддержку и совет Дени очень ценила. Жрица была голосом примирения, согласия и послушания законной власти. «Я выслушаю её кузена со всем вниманием, чего бы он ни попросил».

Оказалось, что его просьба сводится к золоту. Дени отказалась компенсировать великим господам стоимость освобожденных рабов, но миэринцы любым способом пытались выжать из неё деньги. Благородный Граздан был одним из них. С его слов, у него была рабыня, которая ткала замечательные ткани. Плоды ее труда высоко ценились, и не только в Миэрине, но и в Новом Гисе, Астапоре и Кварте. Когда женщина состарилась, Граздан купил полдюжины молоденьких девушек и приказал рабыне учить их ремеслу. Рабыня теперь уже умерла, а молодые, после освобождения, открыли мастерскую неподалеку от портовой стены и теперь торгуют собственной тканью. Газар зо Галар просил права на часть от их доходов:

— Они обязаны своим ремеслом мне, — утверждал он. — Это я купил их на рынке рабов и посадил за ткацкий станок.

Дени выслушала его молча. Когда он закончил, она спросила:

— Как звали старую ткачиху?

— Рабыню? — Граздан поёрзал, нахмурившись. — Её звали… Эльза, вроде бы. А может Элла. Она умерла шесть лет назад. У меня было столько рабов, ваше величество…

— Хорошо, предположим, ее звали Эльза. Вот наше решение. Девушки ничего вам не должны. Это Эльза научила их ткать, а не вы. А вот вы должны девушкам новый ткацкий станок — лучший из тех, что можно купить. Это за то, что вы забыли имя старухи.

Резнак вызвал бы очередного господина в токаре, но королева настояла, чтобы вместо этого он вызвал кого-то из освобождённых. Таким образом, она будет чередовать бывших рабов и хозяев. Всё больше и больше жалоб требовали денежной компенсации. После падения Миэрин был жестоко разграблен. Пирамиды богачей избежали худшего, однако кварталы победнее стали ареной грабежа и убийств восставших рабов и орд голодных, следовавших за ней из Юнкая и Астапора и прорвавшихся в сломанные ворота. Её Безупречные восстановили порядок, но резня оставила целую кучу проблем, и никто не знал каким законам следовать. Поэтому все шли к королеве.

Следующей по очереди была богатая женщина, у которой при защите города погибли сыновья и муж. Во время кровопролития она в ужасе бежала к своему брату, а когда вернулась, обнаружила, что её дом был превращен в бордель. Шлюхи нарядились в её одежды и щеголяли в её драгоценностях. Она требовала возвращения дома и ценностей:

— Одежду пусть оставят себе, — разрешила она. Дени пообещала ей вернуть драгоценности, но постановила, что дом был потерян, как только она оставила его.

Потом подошел бывший раб, обвинявший некоего аристократа из рода Жаков. Мужчина недавно женился на освобождённой, которая до захвата города была рабыней для постельных утех этого господина. Он лишил её девственности, пользовался ею для своего удовольствия, и, вдобавок, наградил её ребенком. Её новый муж требовал оскопить бывшего хозяина за изнасилование, и кошель золота на содержание бастарда. Дени пообещала ему золото, но отказала в остальном:

— Когда он возлежал с ней, ваша жена была его собственностью, с которой он был вправе делать все, что хотел. По закону, это не является изнасилованием. — Она видела, что её решение не понравилось просителю, но если будут кастрировать каждого, кто когда-то спал с рабыней, то скоро ей придется править городом евнухов.

Следом вышел мальчик младше Дени, худой и испуганный, в истрёпанном сером токаре. Его голос срывался, когда он поведал о том, как двое домашних рабов его отца восстали в ту ночь, когда были сломаны городские ворота. Один из них убил отца, другой — его старшего брата. Потом оба изнасиловали его мать и тоже убили. Сам мальчишка сумел сбежать, отделавшись только шрамом на лице, но один из убийц его семьи остался жить в его доме, а второй стал солдатом Матери. Он просил, чтобы обоих повесили.

«Я королева города, построенного на прахе и смерти», — отказывая ему, подумала Дени. Перед этим она объявила всеобщее помилование для тех, кто совершил преступления во время резни. И рабов, восставших против бывших хозяев, тоже наказывать не станет.

Когда она объяснила это мальчику, тот рванулся вперед к ней, но запутался в токаре и растянулся на пурпурном мраморном полу. Бельвас Силач тут же оказался на нем. Огромный темнокожий евнух поднял его одной рукой и начал трясти, словно мастифф крысу.

— Довольно, Бельвас, — сказала Дени. — Отпусти его.

Потом она обратилась к мальчику:

— Береги этот токар, потому что он спас тебе жизнь. Если бы ты в гневе коснулся меня, то остался бы без руки. Ты еще мальчик, и мы забудем о том, что здесь случилось. И тебе следует поступить так же.

Но когда он, уходя, оглянулся через плечо, Дени встретилась с ним взглядом и поняла: «У Гарпии появился новый сын».

К полудню Дейенерис уже чувствовала всю тяжесть короны и жёсткость скамьи под собой. Но из-за того, что её аудиенции ожидало ещё много народа, она не прервалась даже для трапезы. Вместо этого отправила Чхику на кухню за блюдом с лепёшками, оливками, фигами и сыром. Она слушала, отправляя в рот кусочки пищи, и запивала их из кубка разбавленным вином. Фиги были отличные, а оливки и того лучше, а вот вино оставляло во рту неприятный металлический привкус. Из мелкого белесого местного винограда получалось удивительно плохое вино.

«Нам не следует торговать этой гадостью». К тому же, великие господа уничтожили лучшие виноградники вместе с оливковыми рощами.

После полудня к ней явился скульптор с предложением заменить голову огромной бронзовой гарпии на Площади Очищения образом Дени. Она постаралась отказать ему со всей возможной вежливостью. В водах Скахазадхана была поймана щука неслыханного размера, и рыбак решил отнести эту рыбу королеве. Она восхитилась подарком, наградив рыбака увесистым кошелем серебра, а щука отправилась вниз на кухню. Медник преподнес ей ослепительную кольчугу. Она приняла её с благодарностью. Кольчуга была сделана превосходно, к тому же полированная медь должна красиво блестеть на солнце, хотя в настоящем бою Дени предпочла бы обычную сталь. Это знают даже молоденькие девушки, мало понимающие в войнах.

К этому времени терпеть туфли, присланные королем-мясником, стало совсем невозможно. Она скинула их, и села, подогнув одну ногу под себя, и покачивая второй. Это поза была не совсем подходящей величественной королевской особе, но Дени устала быть величественной. От короны болела голова, а ягодицы занемели.

— Сир Барристан, — позвала она, — я поняла, какое качество больше всего необходимо королю.

— Смелость, ваше величество?

— Нет, — улыбнулась она, — ягодицы из железа. Я всё время вынуждена сидеть.

— Ваше величество слишком много делают сами. Вы должны позволить своим советникам принимать на себя часть ваших забот.

— У меня слишком много советников. А мне нужны подушки, — она повернулась к Резнаку. — Сколько осталось просителей?

— Трое и ещё двадцать, если угодно вашему великолепию, и столько же жалоб, — сенешаль просмотрел бумаги. — Один теленок и три козы. Остальные, без сомнения, окажутся овцами или ягнятами.

— Три и ещё двадцать, — вздохнула Дени. — Аппетиты моих драконов, с тех пор как мы стали выплачивать компенсацию пастухам, все увеличиваются. Их требования доказуемы?

— Некоторые приносят обгоревшие кости.

— Все умеют разводить костер. Люди тоже жарят ягнятину. Обгоревшие кости ничего не доказывают. К тому же, Бурый Бен Пламм утверждает, что в холмах за городом водятся красные волки, шакалы и дикие собаки. Должны ли мы выплачивать компенсацию за каждую задранную ими овцу от Юнкая до Скахазадхана?

— Нет, великолепная, — Резнак поклонился. — Отправить обманщиков прочь или прикажете их высечь?

Дейенерис заерзала.

— Никто не должен бояться приходить ко мне. — Она не сомневалась, что какие-то из жалоб были выдуманные, но была уверенна и в том, что по большей части они были истинными. Её драконы слишком выросли, чтобы гоняться за крысами, собаками и кошками, как раньше. «Чем больше они едят, тем больше становятся, — предупредил её сир Барристан, — а чем больше становятся, тем больше едят». Дрогон улетал особенно далеко и мог легко проглатывать по овце в день.

— Выплатите им стоимость их скота, — приказала она Резнаку. — Но в следующий раз заставьте каждого жалобщика сперва явиться в Храм Милости и поклясться священной клятвой богам Гиса.

— Будет исполнено, — Резнак повернулся к просителям. — Её величество королева приказала возместить вам ущерб за утраченный скот. — Объявил он им на гискарском наречии. — Явитесь завтра к моим помощникам, и вам заплатят монетой или товаром, по вашему выбору.

Люди молча выслушали.

«Они могли бы выглядеть и повеселее, — подумала Дени. — Они получили то, ради чего пришли. Как еще угодить этим людям

Когда все направились к выходу, один из просителей остался — приземистый мужчина с обветренным лицом в бедной одежде. На голове у него была копна красно-черных волос, остриженная на уровне ушей. В руке он держал тёмный холщовый мешок. Он стоял повесив голову, уставившись в мраморный пол, словно не имел представления, куда ему идти. «А этому что от меня надо?» — удивилась Дени.

— Все на колени перед Дейенерис Бурерожденной, Неопалимой, королевой Миэрина, королевой андалов, ройнаров и Первых людей, кхалиси Великого травяного моря, Разрушительницей Оков и Матерью Драконов, — выкрикнула Миссандея высоким приятным голосом.

Когда Дени поднялась, её токар начал сползать. Она подхватила его и подтянула на место.

— Эй, ты, с мешком, — позвала она. — Ты хочешь говорить с нами? Можешь приблизиться.

Когда он поднял свое лицо, стало видно, что его глаза были красны словно свежие раны. Дени заметила, что сир Барристан белой тенью скользнул к ней ближе. Человек приблизился неуверенной походкой, шаг за шагом, сжимая в руках мешок.

«Пьян или болен», — решила Дени. Под его сломанными ногтями была земля.

— Что это? — спросила она. — У тебя какая-то жалоба или просьба к нам? Чего ты хочешь от нас?

Он нервно облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы:

— Я… я принес…

— Кости? — нетерпеливо продолжила она. — Обгорелые кости?

Он поднял мешок и высыпал его содержимое на мрамор.

Это и в самом деле были кости — сломанные и почерневшие. Длинные из них были расколоты, с выеденным мозгом.

— Это сделал чёрный… — произнес человек на грубом гискарском. — Он спустился с неба крылатой тенью и… и… и…

«Нет, — подумала она, — нет, нет, о, нет

— Ты что оглох, дурак? — Резнак мо Резнак заорал на него. — Ты что не слышал моего объявления? Приходи завтра к моим помощникам, и тебе заплатят за твою овцу.

— Резнак, — тихо сказал сир Барристан. — Придержи язык и открой глаза. Это не овечьи кости.

«Нет, — подумала Дени. — Это кости ребенка».

ДЖОН

У подножия бледного утеса, высокого, как само небо, среди чёрных деревьев бежал белый волк. Луна следовала за ним в звёздной вышине, мелькая в просветах между переплетением голых ветвей над головой.

— Сноу, — прошептала луна.

Но волк не ответил. Под его лапами скрипел снег, среди деревьев вздыхал ветер. Откуда-то издалека до него доносился зов сородичей — таких же, как он.

Они тоже охотились. Ливень хлестал холодными струями, обдавая шкуру его чёрного брата, терзавшего тушу огромного козла, дождь смывал кровь из раны в том месте, где бок был вспорот длинным рогом жертвы. В другом месте его младшая сестра подняла голову, чтобы пропеть луне свою песню, а сотня меньших серых братьев прервала свою охоту, чтобы к ней присоединиться. В холмах, где они находились, было теплее, и в изобилии водилась дичь. Много ночей стая его сестры лакомилась мясом овец, коров и лошадей, украденных у людей, а иногда волки пробовали и человеческую плоть.

— Сноу, — хихикая, снова позвала луна.

Белый волк неслышно следовал по следу, оставленному человеком у подножия заснеженного утеса. На языке был привкус крови, а в ушах звенела песнь сотен братьев. Когда-то их было шестеро— пять пищащих слепышей в снегу подле мёртвой матери, и он, одинокий, отползший в сторону, пока младшие сосали холодное молоко из её омертвевших сосков. Теперь в живых осталось четверо… и присутствие одного из них белый волк не ощущал уже давно.

— Сноу, — настаивала луна.

Белый волк убегал от этого зова, мчась навстречу пропасти ночи, в которой скрылось солнце. Его дыхание стыло клубами в морозном воздухе. В беззвёздную ночь огромный утес был чёрен как камень, тёмной громадой возвышаясь над широким простором, однако сейчас в лунном свете он, подобно замёрзшему водопаду, сиял тусклым светом и льдом. Волчья шуба была густой и косматой, но когда поверх льда дул пронизывающий ветер, не спасал даже такой мех. На другой стороне ветер был ещё холоднее, и волк тотчас почувствовал это. Там был его брат, серый, пахнущий летом.

— Сноу, — сосульки посыпались с ветвей. Белый волк повернулся и обнажил зубы.

— Сноу! — волк ощетинился, когда деревья расступились перед ним.

— Сноу, Сноу, Сноу! — он услышал хлопанье крыльев. Сквозь тьму пролетел ворон.

Он с глухим стуком опустился на грудь Джона Сноу, скрежетнув когтями.

— Сноу! — выкрикнул ворон прямо ему в лицо.

— Я слышу. — Комната была темной, а тюфяк — жёстким. Серый полумрак сочился сквозь ставни, предвещая ещё один тусклый холодный день. — Вот как ты будил Мормонта? Убери свои перья подальше от моего лица. — Джон выпростал руку из-под одеяла, чтобы согнать птицу. Ворон был крупным, старым, взъерошенным, наглым и совсем не боялся людей.

— Сноу, — прокричал он, взлетев на свой насест. — Сноу, Сноу.

Джон сгрёб подушку и кинул, но птица вспорхнула раньше. Подушка ударилась о стену и порвалась, разбросав повсюду своё содержимое. Как раз в этот момент в дверной проем просунулась голова Скорбного Эдда Толлетта.

— Прошу прощения, — произнёс стюард, не обращая внимания на облако перьев, — милорд хочет, чтобы я приготовил завтрак?

— Зерно, — прокаркал ворон. — Зерно, зерно.

— Зажарь ворона, — предложил Джон, — и принеси полпинты пива.

Джону всё ещё было непривычно иметь собственного стюарда и слугу. Ещё совсем недавно он сам точно так же готовил завтрак для Лорда Командующего Мормонта.

— Три зёрнышка и один зажаренный ворон, — сказал Скорбный Эдд. — Отлично, милорд, только Хобб уже сварил яйца, чёрную сосиску и приготовил печёные яблоки с черносливом. Печёные яблоки просто превосходны, если не считать чернослива. Лично я бы чернослив есть не стал. Как-то раз Хобб нафаршировал им курицу вместе с каштанами и морковью. Никогда не доверяйте поварам, милорд. Нашпигуют тебя черносливом, а ты и не заметишь.

— Позже, — завтрак мог подождать. Станнис ждать не станет. — Сегодня ночью происшествия в лагере с пленными были?

— Нет, милорд, с тех пор, как вы поставили охранников присматривать за другими охранниками.

— Хорошо.

Под Стеной была заперта тысяча одичалых-пленников Станниса Баратеона, захваченных во время разгрома орды Манса Налётчика. Многие пленники были женского пола, и некоторые охранники выкрадывали их из-за частокола, чтобы согреть свою постель. Так поступали все подряд: люди короля, королевы, даже попытался кое-кто из Чёрных братьев. Мужчины есть мужчины, а это были единственные женщины на много лиг вокруг.

— Сдались ещё двое одичалых, — продолжил Эдд. — Мать с девочкой, путавшейся у неё в юбке. С ней ещё карапуз, с ног до головы закутанный в мех, но он был мёртв.

— Мёртв, — повторил следом ворон. Это было одно из любимых птичьих словечек. — Мёртв, мёртв.

Каждую ночь к ним прибивалось всё больше свободного народа — голодные и наполовину окоченевшие создания, спасшиеся во время битвы под Стеной только для того, чтобы приползти назад, осознав, что им негде больше укрыться.

— Вы допросили мать? — спросил Джон. Станнис Баратеон разгромил орду Манса Налётчика и захватил в плен самого Короля-за-Стеной… Но одичалые всё равно остались: Плакальщик и Тормунд Великанья Смерть, и ещё тысячи других.

— Да, милорд, — ответил Эдд. — Но она знает лишь то, что ей удалось бежать во время битвы и спрятаться в лесу. Мы накормили её овсянкой и отправили за забор, а её младенца сожгли.

Сожжение мертвых детей перестало волновать Джона Сноу, а вот живых — другое дело. Он вспомнил: «Два короля, чтобы пробудить дракона. Сначала отец, потом сын, чтобы оба умерли королями». Эти слова прошептал один из людей королевы, когда мейстер Эйемон промывал его раны. Джон отмахнулся, посчитав их всего лишь горячечным бредом раненого, но мейстер Эйемон был другого мнения.

— В королевской крови есть сила, — предупредил старый мейстер. — И люди получше Станниса делали с ней вещи и похуже.

«Король может быть жестоким и беспощадным, да, но причем тут грудное дитя? Только чудовище способно бросить живого ребенка в огонь».

Джон отлил в темноте, наполнив ночной горшок под жалобные комментарии пернатого любимца Старого Медведя. Волчьи сны становились всё сильнее, и он обнаружил, что помнит их, даже проснувшись. Призрак знал, что Серый Ветер мертв. Робб умер в Близнецах, преданный теми, кого считал друзьями, и его лютоволк был убит вместе с ним. Бран с Риконом тоже убиты, обезглавлены по приказу Теона Грейджоя, бывшего некогда воспитанником их лорда-отца… Но если сны не лгут, их лютоволки сумели спастись. Один из них появлялся у Короны Королевы и спас Джону жизнь.

«Должно быть, это Лето. Это у него шкура была серой, а у Лохматого Песика — чёрной».

Ему было интересно, могла ли хоть какая-то часть души его мертвых братьев перейти их волкам.

Джон наполнил таз из кувшина рядом с кроватью, умыл лицо и руки, надел свежий наряд из чёрной шерсти, затянул шнурки на чёрной кожаной куртке и натянул пару поношенных сапог. Ворон Мормонта понаблюдал за ним проницательными чёрными глазами, потом выпорхнул в окно.

— Считаешь меня своим рабом? — Джона обдало утренним холодом, пока он затворял окно — ромб толстого жёлтого стекла. Он вдохнул полной грудью, чтобы стряхнуть с себя ночной морок. Ворон улетел. «Эта птица слишком умна». Она долгие годы была спутником Старого Медведя, но это не помешало ей клевать его лицо, когда тот умер.

За дверью спальни лестничный пролёт спускался в большую комнату, убранство которой составляли обшарпанный сосновый стол и дюжина дубовых стульев, обитых кожей. После того, как Станнис обосновался в Королевской Башне, а Башня Лорда Командующего сгорела дотла, Джон расположился в скромной келье Донала Нойе, находившейся за арсеналом. Потом, разумеется, ему нужно будет подыскать себе помещение попросторнее, но сейчас, пока он свыкается с ролью командующего, и это вполне сойдет.

Грамота, что король предложил ему на подпись, лежала на столе под серебряным кубком, когда-то принадлежавшим Доналу Нойе. Однорукий кузнец оставил после себя скудное наследство: кубок, шесть пенни, медную звезду, червлёную брошь со сломанной застежкой и покрытый плесенью парчовый дублет, на котором красовался олень Штормового Предела.

«Его настоящим сокровищем были инструменты, а также мечи и ножи, которые он ковал. Вся его жизнь прошла в кузнице».

Джон сдвинул кубок в сторону и снова прочел пергамент.

«Если я поставлю здесь свою подпись, меня навсегда запомнят как лорда-командующего, который предал Стену, — пронеслось у него в голове. — А если я откажусь…»

Станнис Баратеон доказал, что он неуживчивый гость — и беспокойный к тому же. Он спускался по Королевскому Тракту почти до Короны Королевы, рыская по опустевшим хижинам Кротового городка и обозревая руины фортов у Королевских Врат и Дубового Щита. Каждую ночь он взбирался на Стену с леди Мелисандрой, а днём навещал лагерь, отбирая пленных, чтобы красная женщина могла их допросить. Он не любит, когда ему отказывают. Джон опасался, что утро будет не из приятных.

Со стороны арсенала доносилось бряцанье клинков и щитов — там снаряжалась вновь прибывшая группа парнишек и новобранцев. Джон слышал голос Железного Эммета, призывавшего их поторапливаться. Коттер Пайк был очень недоволен тем, что потерял его, но у молодого разведчика был настоящий дар к обучению новобранцев. «Ему нравится сражаться, и он научит своих парней тоже любить драку». По крайней мере, Джон на это надеялся.

Плащ Джона висел у двери на крючке, а пояс на соседнем. Он надел то и другое и направился прямиком в арсенал. По пути он заметил, что подстилка, на которой обычно спал Призрак, пустовала.

В дверях стояли двое вооруженных копьями часовых в чёрных плащах и железных полушлемах.

— Милорду нужно сопровождение? — спросил Гарс.

— Думаю, я сумею найти Королевскую Башню без посторонней помощи, — Джон ненавидел эту привычку солдат ходить за ним повсюду, куда бы он ни направился. Он чувствовал себя гусыней, сопровождаемой выводком гусят.

Парни Железного Эммета заняли почти весь двор, тупые мечи лязгали друг о друга и с грохотом врезались в щиты. Джон задержался, чтобы понаблюдать, как Конь наседает на Хоп-Робина, тесня его к колодцу. «У Коня задатки неплохого бойца», — решил он про себя. Он силен и становится ещё сильнее, и у него есть чутьё. С Хоп-Робином все обстояло совершенно иначе. Мало того, что он косолап, но вдобавок к этому ещё и боится ударить. «Возможно, из него лучше бы сделать стюарда».

Схватка закончилась внезапно, когда Хоп-Робин очутился на земле.

— Отличный бой, — обратился Джон к Коню. — Но, наседая, ты опускаешь щит слишком низко. Либо ты исправишься, либо однажды из-за этого тебя убьют.

— Да, милорд. В следующий раз я буду держать его повыше.

Конь поставил Хоп-Робина на ноги, и мальчишка неуклюже поклонился.

В дальнем конце двора несколько рыцарей Станниса затеяли тренировочный бой.

«Люди короля в одном углу, люди королевы в другом, — не преминул отметить Джон, — но здесь лишь малая часть их воинства. Им слишком холодно».

Когда Джон проходил мимо, его громогласно окликнули:

— Парень! Эй, ты! Парень!

Парень было не самым худшим из того, что он слышал в свой адрес с момента избрания лордом-командующим. Он не откликнулся.

— Сноу, — настаивал голос, — Лорд-командующий.

На сей раз он остановился.

— Сир?

Рыцарь был выше его на шесть дюймов.

— Человек, носящий валирийскую сталь, должен пользоваться ею не только для того, чтобы чесать свой зад.

Джон встречал этого человека у замка. Послушать его — так он был знаменитейшим рыцарем. Во время битвы под Стеной сир Годри Фарринг одолел убегавшего великана — настигнув его верхом, он нанес удар копьём в спину, а потом, спешившись, отрубил уродливую маленькую голову чудища. Люди королевы прозвали его Годри Убийца Великанов. Джону вспомнилась Игритт с её печальной песней о последнем великане.

— Я пользуюсь Длинным Когтем, только когда вынужден, сир.

— Так ли ты хорош в деле, а? — Сир Годри выхватил свой меч. — Покажи-ка нам. Обещаю не делать тебе больно, парень.

«Как мило с твой стороны», — подумал Джон.

— Как-нибудь в другой раз, сир. Боюсь, сейчас у меня есть неотложные дела.

— Боишься. Оно и видно, — бросил сир Годри, ухмыляясь своим приятелям. — Он боится, — повторил он тем, до кого ещё не дошло.

— Прошу меня извинить, — Джон показал им спину.

Чёрный Замок в неярком предрассветном свете казался угрюмым и заброшенным.

«Мой отряд, — уныло подумалось Джону, — от него почти ничего не осталось, совсем как от этой крепости».

От Башни Лорда Командующего сохранился лишь остов, Общий Зал стал кучей обгоревших головешек, Башня Хардина выглядела настолько ветхой, что, казалось, развалится от любого дуновения ветра… хотя такой она была уже долгие годы. За ними возвышалась Стена — огромная, отталкивающая и холодная, она была облеплена людьми, строители приделывали к ней новую лестницу, соединяя воедино остатки старой. Люди трудились от рассвета до заката. В отсутствие лестницы иного способа добраться до верха Стены, кроме подъёмника, не было. А он не справится, если одичалые снова сунутся.

Над крышей Королевской Башни, как раз в том месте, где не так давно с луком в руках вместе с Глухим Диком Фоллардом и Атласом прятался Джон Сноу, сражаясь с теннами и вольным народом, будто хлыст громко хлопал на ветру огромный золотой штандарт дома Баратеонов. На ступенях у входа, поёживаясь, стояли два человека королевы. Руки они засунули подмышки, а копья прислонили к косяку.

— Ваши перчатки из ткани вам не помогут, — заявил им Джон. — Обратитесь завтра к Боуэну Маршу, он выдаст каждому из вас по паре кожаных рукавиц с мехом.

— Так и сделаем, милорд, и спасибо вам! — ответил стражник постарше.

— Если только до этого наши хреновы руки не отмерзнут напрочь, — добавил стражник помоложе, пар от дыхания окутывал его морозным туманом. — Я-то думал, это в Дорнийских Марках по-настоящему холодно. Откуда мне было знать, что такое бывает?

«Неоткуда, — подумал Джон Сноу. — Также как и мне».

На полпути вверх по винтовой лестнице он наткнулся на спускавшегося Сэмвела Тарли:

— Ты от короля? — спросил его Джон.

Сэм кивнул:

— Мейстер Эйемон послал меня с письмом.

— Понятно.

Некоторые лорды доверяли мейстерам читать за них свою корреспонденцию и докладывать содержимое, но Станнис настаивал на том, чтобы вскрывать почту лично.

— И как Станнис его воспринял?

— Не слишком радостно, судя по его лицу, — Сэм перешел на шёпот. — Подразумевалось, что мне не следует об этом болтать.

— Тогда не будем.

Джону стало интересно, какой из знаменосцев его отца отказал в повиновении королю Станнису на сей раз. «Когда Кархолд выступил в его поддержку в прошлый раз, он довольно быстро раструбил об этом всей округе».

— Есть успехи в упражнениях с луком?

— Я раскопал отличную книгу о стрельбе из лука, — Сэм нахмурился. — Но стрелять из него сложнее, чем читать об этом. У меня все руки в мозолях.

— Продолжай заниматься. Нам может пригодиться твой лук на Стене, если как-нибудь тёмной ночью к нам пожалуют Иные.

— Ох, надеюсь, что до этого не дойдет.

За дверьми королевских покоев Джон наткнулся на новых стражников.

— К его величеству не разрешается входить с оружием, милорд, — заявил их сержант. — Отдайте меч мне. И ножи тоже.

Джон знал, что спорить бесполезно. Он безропотно сдал им свой арсенал.

Внутри было тепло. Леди Мелисандра сидела у огня, рубин на шее тускло мерцал на бледной коже. Игритт была только поцелована огнем, красная же жрица сама являлась воплощением огня, а её волосы — кровью и пламенем. Станнис стоял у грубо сколоченного стола, за которым когда-то восседал и обедал Старый Медведь. Весь стол покрывала огромная карта севера, представлявшая собой раскрашенный кусок ободранной шкуры. С одного края её прижимала к столу сальная свеча, с другой — рыцарская перчатка.

На короле были шерстяные штаны и стеганый дублет, но почему-то он выглядел скованным и неуклюжим, словно был в полном боевом облачении. Его кожа походила на белёный пергамент, а коротко подстриженная борода казалась нарисованной на нем. Редкая поросль на висках — всё, что осталось от его чёрной шевелюры. В руках он держал пергамент со сломанной печатью из тёмно-зеленого воска.

Джон преклонил колено. Король хмуро уставился в его сторону, сердито отшвырнув пергамент.

— Поднимись. Ответь мне, кто такая Лианна Мормонт?

— Она одна из дочерей леди Мейдж, сир. Младшая из них. Её назвали в честь сестры моего лорда-отца.

— Не сомневаюсь, что для того чтобы завоевать его расположение. Я знаю, как всё это делается. Сколько лет этой жалкой пигалице?

Джону пришлось на мгновение задуматься:

— Десять. Или что-то около того. Могу я поинтересоваться, чем она оскорбила Ваше Величество?

Станнис зачитал отрывок из письма:

— «Медвежий Остров не признает иного короля, кроме Короля Севера, и имя его — Старк».

— Ты сказал, что ей десять, а она смеет дерзить своему законному повелителю, — его коротко остриженная борода казалась тенью на впалых щеках. — Смотри, держи это при себе, лорд Сноу. Кархолд со мной, и это всё, о чем должно быть известно. Мне вовсе не нужно, чтобы твои братья начали рассказывать направо и налево о том, что какая-то девчонка оплевала меня с ног до головы.

— Как прикажете, сир.

Джон знал, что Мейдж Мормонт ушла на юг с Роббом. Её старшая дочь тоже присоединилась к армии Молодого Волка. Даже если обе погибли, то у леди Мейдж были другие дочери, и некоторые уже обзавелись собственными детьми. Может, они тоже ушли с Роббом? Разумеется, леди Мейдж оставила бы хоть одну из старших дочерей присматривать за кастеляном замка. Он не понимал, с какой стати Лианна написала Станнису, но другая его часть, напротив, задавалась вопросом: что было бы, если бы отправленное девушке письмо было запечатано не оленем, а лютоволком, и подписано Джоном Старком, лордом Винтерфелла?

«Слишком поздно для подобных сомнений. Ты сделал свой выбор».

— Я отправил два десятка воронов, — пожаловался король, — и не получил другого ответа, кроме молчания и неповиновения. Присяга своему королю является обязанностью каждого верноподданного. Но все знаменосцы твоего лорда-отца, не считая Карстарков, отвернулись от меня. Неужели на всем севере не нашлось ни одного человека чести, кроме Арнольфа Карстарка?

Арнольф был дядей последнего лорда, Рикарда. Он стал кастеляном Кархолда, когда его племянник с сыновьями отправились с Роббом на юг, и он первым прислал ворона Станнису, объявив о своей присяге. У Карстарков и не было иного выбора, вынужден был признать Джон. Рикард Карстарк предал лютоволка и пролил львиную кровь. Единственной надеждой Кархолда был олень, и Станнис это понимал не хуже Джона.

— В подобное смутное время даже люди чести сомневаются, что именно считать своим долгом. Ваше величество, вы не единственный король, требующий от них верности.

— Скажи мне, лорд Сноу, — возмутилась леди Мелисандра, — где были эти короли, когда дикари штурмовали твою Стену?

— В тысячах лиг отсюда, и глухие к нашим просьбам, — ответил Джон. — Я этого не забыл, миледи. И не забуду. Но у знаменосцев моего отца есть жёны и дети, которых нужно защищать, и есть народ, который погибнет, если они сделают неверный выбор. Его величество слишком много от них требует. Дайте им время, и вы получите ответ.

— Такой же? — Станнис смял письмо Лианны в кулаке.

— Даже на севере люди боятся гнева Тайвина Ланнистера. Болтоны враги ничуть не лучше. У них не случайно на знамёнах оказался ободранный до мяса человек. Северяне уехали с Роббом, проливали кровь за него, за него и погибли. Они сыты по горло горем и смертью, а тут вы являетесь к ним с предложением перейти на службу к новому господину. И вы ещё вините их за то, что они отказываются? Простите, ваше величество, но некоторые из них видят в вас всего лишь очередного обречённого претендента.

— Если его величество обрёчен, то обречено все королевство, — парировала Мелисандра. — Запомни это, лорд Сноу. Перед тобой стоит единственный истинный король Вестероса.

Джон постарался не измениться в лице.

— Как скажете, миледи.

Станнис фыркнул.

— Ты скуп на слова, как иные на золотых драконов. Интересно, сколько у тебя золота в копилке?

— Золота?

Не этих ли драконов собирается оживлять красная женщина? Драконов из золота?

— Тот налог, что с нас требуют, мы платим службой, ваше величество. Дозор богат репой, но у нас худо с деньгами.

— Репа не устроит Салладора Саана. Мне требуется золото или серебро.

— За этим вам лучше обратиться в Белую Гавань. Город не сравнится со Староместом или Королевской Гаванью, но это всё равно процветающий порт. Лорд Мандерли богатейший среди знаменосцев моего отца.

— Как же! Лорд-Слишком-Жирный-Чтобы-Сесть-На-Коня.

В письме, что лорд Виман Мандерли отправил в ответ из Белой Гавани, говорилось о том, что он стар и немощен, и ещё кое-что. Станнис приказал Джону и об этом не распространяться.

— Возможно, его светлость порадует жена из одичалых? — сказала леди Мелисандра. — Этот толстяк женат, лорд Сноу?

— Его леди-жена умерла много лет назад. У лорда Вимана двое взрослых сыновей и внуки от старшего из них. И он действительно слишком толст, чтобы сесть на коня. В нем, по меньшей мере, тридцать стоунов. Вель ни за что не согласится за него выйти.

— Может, ты хоть раз попытаешься дать ответ, который меня устроит, лорд Сноу? — проворчал король.

— Я надеялся, что правда вас устроит куда больше, сир. Ваши люди зовут Вель принцессой, но для одичалых она всего лишь сестра мёртвой жены их короля. Если вы собираетесь принудить её выйти замуж за того, кого она не желает, то, скорее всего, она перережет ему горло в первую брачную ночь. И даже если она согласится, это не значит, что одичалые последуют за ним или за вами. Единственный, кто способен удержать их вместе для вашей пользы — это Манс Налётчик.

— Мне это известно, — невесело ответил Станнис. — Я провёл много часов, разговаривая с этим человеком. Он многое знает о нашем истинном враге, и он хитёр, уверяю тебя. Но даже если он откажется от своего титула, он всё равно остается клятвопреступником. Оставь в живых хоть одного дезертира — и это лишь подтолкнёт к дезертирству других. Нет. Законы должны быть сделаны из железа, а не из пудинга. Жизнь Манса Налетчика обречена по всем законам Семи Королевств.

— За Стеной нет законов, ваше величество. А вы могли бы использовать Манса с пользой для себя.

— Я так и сделаю. Я сожгу его и покажу всему северу, как я расправляюсь с трусами и предателями. Я выберу другого вожака для дикарей. И не забывай, у меня еще есть сын Налётчика. Когда отец умрет, его отродье станет Королем-за-Стеной.

— Ваше Величество заблуждается.

Игритт любила повторять: «Ты ничего не знаешь, Джон Сноу!», но он знал.

— Ребенок не больше принц, чем Вель — принцесса. Никто не может стать Королем-за-Стеной просто потому, что им был его отец.

— Вот и хорошо, — ответил Станнис, — потому что я не потерплю в Вестеросе других королей. Ты подписал бумагу?

— Нет, ваше величество.

«Началось».

Джон сжал обожжённые пальцы в кулак и вновь разжал.

— Вы просите слишком многого.

— Прошу? Я просил тебя стать лордом Винтерфелла и Хранителем Севера. А эти замки я требую.

— Мы уступили вам Твердыню ночи.

— Одни крысы и развалины. Это подачка, которая не стоила дарителю ровным счетом ничего. Да твой же собственный человек, Ярвик, сказал, что через полгода в замке и так не осталось бы ни одной живой души.

— Другие замки ничуть не лучше.

— Мне это известно. Но сути дела не меняет. Это всё, что у нас есть. Вдоль Стены находится девятнадцать замков, а людей у тебя хватит только на три из них. Я же собираюсь еще до конца года полностью укомплектовать их гарнизоны.

— Я и не спорю, сир, но в грамоте говорится, что вы передаете эти замки своим рыцарям и лордам, чтобы они, будучи вассалами вашего величества, содержали их в качестве своих собственных.

— Короли должны быть щедрыми со своими сторонниками. Неужели лорд Эддард ничему не научил своего бастарда? Многие мои лорды и рыцари оставили свои богатые земли и крепкие замки на юге. Неужели их верность должна остаться неоплаченной?

— Если ваше величество хочет растерять всех знаменосцев моего отца, нет ничего проще, чем сделать это, раздав северные владения южным лордам.

— Как это я потеряю то, чего у меня нет? Если не забыл, я хотел отдать Винтерфелл истинному северянину. Сыну Эддарда Старка. Он же швырнул мое предложение мне в лицо. — Станнис Баратеон обсасывал свою обиду, словно собака любимую кость. Он уже обглодал её подчистую.

— По праву Винтерфелл принадлежит моей сестре Сансе.

— Леди Ланнистер, ты хотел сказать? Неужели ты с легкостью стерпишь Беса, взгромоздившегося на трон твоего отца? Обещаю, лорд Сноу — пока я жив, этого не случится.

Джон знал, что лучше не настаивать.

— Сир, поговаривают, что вы также хотели дать земли и замки Гремучей Рубашке и магнару теннов.

— Кто тебе сказал?

Слухи ходили по всему Чёрному Замку.

— Если вам так уж важно — я услышал это от Лилли.

— Кто эта Лилли?

— Это кормилица, — ответила леди Мелисандра. — Ваше величество разрешили ей свободно ходить по замку.

— Но не разрешал распускать сплетни. Она нужна из-за своих грудей, а не ради языка. Мне нужно от неё побольше молока и поменьше россказней.

— Черному Замку не нужны бесполезные едоки, — согласился Джон. — Я отправлю Лилли на юг со следующим кораблём, уходящим из Восточного Дозора.

Мелисандра прикоснулась к рубину на шее:

— Лилли кормит сына Даллы вместе со своим. Не слишком ли жестоко разлучать нашего принца со своим молочным братом, милорд?

«Осторожно, теперь очень осторожно».

— Молоко матери — это всё, что их роднит. Сын Лилли крупнее и крепче. Он брыкается и щиплет принца, отталкивая его от груди. Его отцом был Крастер, жестокий и жадный человек. В ребенке говорит его кровь.

Король удивился.

— Я считал, что кормилица — дочь этого твоего Крастера.

— Жена и дочь одновременно, ваше величество. Крастер брал в жёны собственных дочерей. Мальчик Лилли является плодом этого союза.

— Ёе собственный отец сделал ей ребенка? — Станнис был ошарашен подобным известием. — Тогда от неё нужно немедленно избавиться. Я не потерплю подобного непотребства. Здесь не Королевская Гавань.

— Я постараюсь подыскать другую кормилицу. Если не найду среди одичалых, отправлю кого-нибудь поискать среди горных кланов. Если угодно вашему величеству, пока что мы можем давать ребёнку козье молоко.

— Неподходящее питание для принца… но лучше, чем молоко какой-то шлюхи, — Станнис постучал пальцами по карте. — Возвращаясь к фортам…

— Ваше величество, — с холодной любезностью сказал Джон. — Я приютил и кормлю ваших людей за счет наших драгоценных зимних запасов. Я одеваю их, чтобы они не замерзали.

Но Станнис не успокоился:

— Да, ты поделился солониной и овсянкой и отдал часть ваших чёрных лохмотьев, чтобы дать нам немного согреться. Тех самых, что одичалые содрали бы с ваших трупов, не появись я на севере.

Джон проигнорировал этот выпад:

— Я даю корм вашим лошадям, и как только будет закончена лестница, передам вам своих строителей, чтобы укрепить Ночной форт. Я даже согласился разрешить заселить одичалыми Дар, который навечно был передан Ночному Дозору.

— Ты предлагаешь мне пустующую и разорённую землю, но отказываешься отдать замки, которые нужны мне, чтобы отблагодарить моих знаменосцев и лордов.

— Эти замки строил Ночной Дозор…

— И Ночной Дозор их же бросил.

— … чтобы защищать Стену, — упрямо закончил Джон. — И они не предназначались ни для одичалых, ни для южан. Камни этих фортов стоят на крови и костях моих братьев, умерших давным-давно. Я не могу их отдавать вам.

— Не можешь или не хочешь? — Жилы на шее короля стали острыми, как лезвия меча. — И не забывай, я предложил тебе имя.

— У меня уже есть имя, ваше величество.

— Сноу. Есть ли на свете имя с худшим подтекстом? — Станнис дотронулся до рукояти меча. — Да кто ты вообще такой?

— Дозорный на Стене. Меч во тьме.

— Не заговаривай мне зубы вашими присказками. — Станнис вытащил свой меч, который называл Светозарным. — Вот он, твой меч во тьме. — Вниз и вверх по клинку скользил свет — то красный, то жёлтый, то оранжевый, окрашивая лицо короля резкими и яркими тонами. — Даже зелёному юнцу это ясно. Ты, часом, не слепой?

— Нет, сир. Я согласен, эти замки нуждаются в гарнизонах…

— Мальчишка командующий согласен. Какое счастье!

— …Ночного Дозора.

— У тебя нет людей.

— Так дайте мне их, сир. Я предоставлю офицеров для каждого из брошенных замков, опытных командиров, которые знают не только Стену, но и лежащие за ней земли, которые отлично знают, как выжить грядущей зимой. В ответ на то, что мы дали вам, пообещайте мне, что ваши люди пополнят наши гарнизоны. Солдаты, арбалетчики, новобранцы. Я возьму даже раненых и калек.

Станнис недоверчиво уставился на него, затем громко расхохотался:

— А ты смельчак, Сноу. Я обещаю, но ты настоящий безумец, если решил, что мои люди наденут чёрное.

— Они могут носить все, что им заблагорассудится, пока они подчиняются приказам моих офицеров, как подчинялись вашим.

Но король был непреклонен.

— У меня на службе лорды и рыцари, потомки благороднейших, старейших и славнейших родов. Они не захотят служить под началом убийц, браконьеров и крестьян.

«И бастардов, сир, не так ли

— Ваш Десница — контрабандист.

— Бывший контрабандист. И за это я отрубил ему пальцы. Мне сказали, что ты девятьсот девяносто восьмой командующий Ночного Дозора, лорд Сноу. Как думаешь, что скажет об этих замках девятьсот девяносто девятый? Возможно, что вид твоей головы, насаженной на пику, заставит его быть более услужливым, — король положил свой сияющий меч на карту вдоль Стены. Сталь его клинка сверкала, как блики на воде. — Ты лорд-командующий до тех пор, пока я тебя терплю. И тебе лучше бы это запомнить.

— Я лорд-командующий, потому что меня избрали мои братья.

Порой по утрам Джон Сноу и сам в это не верил. Он просыпался с ощущением, что он по-прежнему находится в каком-то безумном сне.

«Это все равно, что надеть новую, неразношенную одежду, — как-то подсказал ему Сэм. — Поначалу чувствуешь себя странно, но когда немного её поносишь, она становится удобной».

— Аллисер Торне жаловался на то, каким образом тебя избрали, и я не могу сказать, что он всем доволен, — лежащая между ними карта разделяла их, словно поле битвы, расцвеченное красками сияющего меча. — Подсчёт производили слепец с подручным, этим твоим толстым дружком. А Слинт называет тебя предателем.

«Еще бы, кому же лучше знать об этом, как не Слинту

— Предатель расскажет вам всё, что вы захотите услышать, а потом предаст. Вашему величеству отлично известно, что я был избран честно. Мой отец часто повторял, что вы справедливый человек.

«Справедливый, но слишком суровый» — в точности так выразился однажды лорд Эддард, однако Джон подумал, что сейчас будет лучше не произносить отцовскую фразу целиком.

— Лорд Эддард не был мне другом, но ему было не отказать в здравомыслии. Он отдал бы мне эти замки.

«Никогда».

— Я не смею говорить о том, как бы поступил мой отец. Я принес клятву, ваше величество. Стена — моя.

— Пока. Посмотрим, как ты сумеешь её удержать, — уколол его Станнис. — Держись за свои развалины, если они так много для тебя значат. Обещаю, однако, что если хоть что-то останется пустующим до конца года, я возьму это с твоего разрешения или без него. И если хоть один из них падет пред врагом, твоя голова полетит следом. А теперь убирайся.

Леди Мелисандра встала со своего места у очага.

— С вашего позволения, сир, я провожу Лорда Сноу в его покои.

— Зачем? Он и так знает дорогу, — Станнис махнул на них рукой. — Делайте что хотите. Деван, еду! Вареные яйца и воду с лимоном.

После тепла королевских покоев холод на лестничной площадке, казалось, пронизывал до костей.

— Поднимается ветер, миледи, — предупредил сержант Мелисандру, отдавая Джону его оружие. — Вам может понадобиться тёплый плащ.

— Меня согревает моя вера, — красная женщина пошла по лестнице рядом с Джоном. — Ты полюбился его величеству.

— Можно сказать и так. Он всего дважды грозил обезглавить меня.

Мелисандра рассмеялась.

— Ты должен бояться его недомолвок, а не слов.

Едва они ступили во двор, налетевший ветер подхватил плащ Джона и бросил его на женщину. Красная жрица отвела чёрную шерстяную ткань в сторону и просунула свою руку ему под локоть.

— Возможно, ты не так уж неправ насчёт короля одичалых. Когда я вглядываюсь в пламя, я могу видеть сквозь камень и землю и открыть истину во тьме человеческих душ. Я могу разговаривать с давно умершими королями и нерожденными детьми и вижу сквозь годы и мелькающие столетия, вплоть до конца дней.

— И ваше пламя никогда не ошибается?

— Никогда… хотя мы, жрецы, простые смертные, и иногда можем ошибаться, принимая то, что могло случиться, за то, что должно случиться.

Джон чувствовал жар, исходящий от неё, даже сквозь толстую шерсть и дубленую кожу. Их вид, идущих рука об руку, вызывал озадаченные взгляды. Сегодня в казармах всю ночь будут не смолкать пересуды.

— Если вы и впрямь видите в пламени завтрашний день, скажите мне, когда и где в следующий раз нападут одичалые, — сказал он, высвобождая руку.

— Р’Глор посылает нам видения по собственной воле, но я поищу в огне этого человека, Тормунда, — красные губы Мелисандры изогнулись в улыбке. — Я и тебя видела в огне, Джон Сноу.

— Это угроза, миледи? Вы собираетесь и меня сжечь?

— Ты неверно меня понял, — она испытующе посмотрела на него. — Боюсь, я заставляю тебя нервничать, лорд Сноу.

Джон не стал этого отрицать:

— Стена неподходящее место для женщин.

— Ошибаешься. Я мечтала увидеть вашу Стену, Джон Сноу. Её возвели с помощью великого знания, и великие заклятия скрепляют её лед. Мы ходим по одному из краеугольных камней мироздания, — Мелисандра ласково глядела в сторону Стены, её дыхание вырывалось облаком теплого пара. — Здесь мне самое место, также как и тебе. И очень скоро тебе весьма потребуется моя помощь. Не пренебрегай моей дружбой, Джон. Я видела тебя посреди бури, жестоко терзаемого, окруженного врагами со всех сторон. У тебя так много врагов. Хочешь, я назову их имена?

— Я и так знаю их имена.

— Не будь так уверен, — рубин на её шее вспыхнул красным отблеском. — Не тот враг страшен, кто проклинает тебя в лицо, а тот, что встречает тебя улыбкой и точит нож, когда ты поворачиваешься спиной. Тебе лучше не отпускать далеко от себя своего волка. Я вижу лёд и кинжал в темноте. Замёрзшую камнем красную кровь и обнажённую сталь. Она была очень холодной.

— На Стене всегда холодно.

— Ты так считаешь?

— Я знаю это, миледи.

— Тогда, ты ничего не знаешь, Джон Сноу, — прошептала она.

БРАН

«Мы уже пришли

Бран ни разу не произнес эти слова вслух, но они постоянно были готовы сорваться с губ, пока их потрёпанный отряд продирался через рощи вековых дубов, высоченных серо-зеленых страж-деревьев, мимо мрачных гвардейских сосен и голых каштанов.

«Может, мы уже близко? — думал мальчик, пока Ходор взбирался по каменистому склону или спускался по хрустящему грязному снегу в тёмные расщелины. — Ну, сколько ещё? — мог бы подумать он под всплески копыт бредущего по руслу полузамерзшего ручья громадного лося. — Сколько? Здесь так холодно. Где же трёхглазый ворон?»

Мальчик горбился, покачиваясь в висящей на спине Ходора корзине, пригибая голову, когда великан конюх проходил под веткой дуба. Снова повалил снег, мокрый и обильный. Ходор шел, глядя всего одним глазом, веко второго примёрзло и не открывалось. Густая темно-рыжая борода конюха покрылась инеем, с кончиков усов свисали сосульки. В руке он нёс ржавый меч, захваченный из крипты Винтерфелла, и время от времени срубал им попавшуюся на пути ветку, обрушивая вниз сугроб снега. Под стук собственных зубов он бормотал:

— Ход-д-д-дор.

Удивительно, но это бормотание успокаивало. С начала их путешествия от Винтерфелла к Стене Бран со спутниками коротал время за беседой и пересказом сказок, но здесь всё было иначе. Это чувствовал даже Ходор. Его ходоры стали звучать реже, чем по ту сторону Стены. В этом лесу была некая неподвижность, несвойственная другим местам, знакомым Брану. Перед тем, как пошел снег, вокруг путников кружил северный ветер, поднимавший с земли кучи бурых листьев с лёгким шелестом, напоминавшим Брану шуршание разбегавшихся из буфета тараканов. Но теперь опавшая листва была похоронена под белой простыней. Время от времени над их головами пролетал ворон, хлопая широкими чёрными крыльями в холодном воздухе. А во всём остальном окружающий мир был погружён в тишину.

Впереди опустив голову и обходя сугробы шел лось. Его огромные развесистые рога были покрыты инеем. На широкой спине животного восседал угрюмый и молчаливый следопыт. Толстый парень Сэм назвал его Холодные Руки из-за того, что руки бледного как полотно следопыта были чёрными, твердыми как железо и такими же холодными. Всё тело укутывали слои шерсти, вываренной кожи и кольчуги. Нижняя часть лица пряталась в чёрном шерстяном шарфе, остальные черты скрывал надвинутый капюшон.

Позади следопыта ехала Мира Рид, обхватив руками брата, спасая его от ветра и холода теплом собственного тела. Под носом Жойена сосульками застыли сопли, и время от времени его сотрясала сильная дрожь.

«Он выглядит таким маленьким, — подумал Бран, снова увидев, как тот дрожит. — Теперь он кажется даже меньше меня, да и слабее, а ведь я — калека».

Лето замыкал их крохотный отряд. Окутанный паром от собственного дыхания в морозном лесном воздухе, лютоволк бежал следом за людьми, припадая на лапу, раненую стрелой еще у Короны Королевы. Каждый раз, оказываясь в шкуре огромного волка, Бран чувствовал эту боль. В последнее время он становился Лето чаще, чем оставался собой. Волк чувствовал укусы холода даже несмотря на густой мех, но видел дальше, слышал и чуял лучше мальчишки, сидящего в корзине и спелёнутого словно какой-то младенец.

В остальное время, когда Бран был слишком утомлён, чтобы становиться волком, он влезал в сознание Ходора. Чувствуя его присутствие, великан-тихоня принимался хныкать и трясти своей лохматой головой, но уже не столь яростно, как бывало прежде в Короне Королевы.

«Он знает, что это я, — успокаивал себя мальчик. — Он уже ко мне привык».

Даже если это было верно, в разуме Ходора Бран никогда не чувствовал себя уютно. Огромный конюх не понимал, что именно происходит, и Бран чувствовал во рту привкус его страха. В шкуре Лето было лучше.

«Я — это он, и он — это я. Он чувствует то же, что и я».

Иногда Бран чувствовал, что лютоволк принюхивается к лосю, примеряясь, не завалить ли ему огромное животное. В Винтерфелле Лето рос рядом с лошадьми, но лось не лошадь, а добыча. Лютоволк чувствовал, как под лохматой шкурой лося течёт тёплая кровь. Даже одного запаха было достаточно для того, чтобы из его пасти начала течь слюна, и думая вместе с ним о вкусном, тёмном мясе, давился слюной и Бран.

С ветвей росшего рядом дуба каркнул ворон, и Бран услышал, как рядом захлопали крылья ещё одной крупной чёрной птицы, слетевшей на землю. Теперь за ними следовало не больше полудюжины птиц, перелетавших с дерева на дерево или путешествовавших на развесистых лосиных рогах. Остальные падальщики либо улетели далеко вперёд, либо остались позади. Но стоит солнцу опуститься, как они вернутся, спускаясь с неба на полночных крыльях, пока ветки всех окружающих деревьев не окажутся занятыми ими на многие ярды в округе. Некоторые из птиц подлетали к следопыту и шептались с ним, и Брану казалось, что он понимает всё их карканье и клекотание.

«Они служат ему глазами и ушами. Они для него шпионят и сообщают о таящихся впереди и настигающих опасностях».

Вот и сейчас. Лось внезапно встал, и следопыт легко соскользнул с его спины на землю, оказавшись по колено в снегу. Ощетинившийся Лето зарычал на него. Лютоволку не нравился запах Холодных Рук.

«Он пахнет мертвечиной, засохшей кровью и немного гниением. И холодом. Холодом больше всего остального».

— Что случилось? — спросила Мира.

— Нас преследуют, — глухо из-за скрывавшего рот и нос шарфа объявил Холодные Руки.

— Волки? — спросил Бран. Они уже несколько дней знали, что за ними следят. Каждую ночь слышался печальный вой стаи, и с каждой ночью он немного приближался.

«Охотники, и они голодны. Они чуют нашу слабость».

Дрожащий Бран часто просыпался от холода задолго до рассвета, и, в ожидании появления солнца, прислушивался к звукам отдаленной волчьей переклички.

«Раз есть волки, значит, есть и добыча», — обычно размышлял Бран, пока до него не дошло, что они и есть волчья добыча.

Следопыт покачал головой.

— Нет, люди. Волки по-прежнему держатся на расстоянии. Но эти люди не столь робки.

Мира Рид откинула с головы капюшон. Покрывавший его мокрый снег с легким шорохом упал на землю.

— Сколько их? И кто они?

— Враги. Я с ними разберусь.

— Я с тобой.

— Ты остаёшься. Мальчика нужно защитить. Впереди озеро, оно уже хорошо замёрзло. Когда выйдете на него, сворачивайте на север и следуйте вдоль берега. Вы выйдете к рыбацкой деревушке. Спрячьтесь там, пока я вас не догоню.

Бран думал, что Мира станет пререкаться, но вмешался ее брат:

— Поступай, как он велит. Он знает свой край лучше.

У Жойена были тёмно-зелёные глаза цвета мха, но Бран еще ни разу не видел их такими смертельно уставшими, как сейчас.

«Он словно маленький старичок».

Явившийся к Стене с юга болотный мальчик казался не по годам мудрым, но сейчас он выглядел таким же напуганным и потерянным, как и все остальные. И всё равно Мира его слушалась.

Это было правильно. Холодные Руки скользнул между деревьями обратно по дороге, которой они шли, следом улетели четыре ворона. Девушка проводила его взглядом. Её щеки покраснели от мороза, дыхание выходило из носа облачками пара. Она вновь натянула капюшон и стукнула пятками лося, возобновляя движение. Не успели они пройти и двадцати ярдов, как Мира обернулась к ним и спросила:

— Люди? Что за люди? Он имел в виду одичалых? Почему он ничего не сказал?

— Он сказал, что пойдёт и разберётся с ними, — ответил Бран.

— Да, сказал. А еще он говорил, что отведет нас к трёхглазому ворону. Клянусь, река, через которую мы сегодня перебрались — та же самая, что мы переходили четыре дня назад. Мы ходим кругами.

— Реки поворачивают и изгибаются, — неуверенно предположил Бран. — И здесь повсюду озёра и холмы, поэтому приходится кружить.

— Слишком уж много этого кружения, — настаивала на своем Мира, — и слишком много таинственности. Мне это не нравится. И он мне не нравится тоже. Я ему не доверяю. У него плохие руки, он прячет лицо и не говорит своё имя. Кто он такой? Что он такое? Каждый, кто захочет, может нацепить на себя чёрный плащ. Каждый, любая тварь. Он совсем не ест и никогда не пьет. И, похоже, совсем не чувствует холода.

«Это правда».

Бран боялся заговорить об этом, но тоже заметил. Каждый раз, останавливаясь на ночлег, они с Ходором и Ридами жались друг к другу в поисках тепла, а следопыт ложился отдельно. Иногда Холодные Руки закрывал глаза, но Бран вовсе не считал, что он спит. И было нечто еще…

— Шарф, — Бран нервно оглянулся, но поблизости не было видно ни одного ворона. Все чёрные птицы улетели вслед за следопытом. Их никто не слышит. И все равно, он постарался говорить тише:

— Он натянул шарф до носа. И даже когда говорит — тот никогда не покрывается инеем, как стало с бородой Ходора.

Мира бросила на него острый взгляд.

— Ты прав. Мы ни разу не видели, что он дышит, так?

— Не видели.

Каждый ходор Ходора сопровождало облако белого пара. Когда говорили Жойен с сестрой, было видно каждое сказанное ими слово. Даже дыхание лося сопровождал теплый пар, висевший в воздухе.

— Но раз он не дышит…

Бран вдруг вспомнил сказки. Старая Нэн рассказывала ему их, когда он был маленьким.

«За Стеной обитают чудовища, гиганты и упыри, коварные тени и ходячие мертвецы, — рассказывала она, укрывая его колючим шерстяным одеялом. — Но они не могут выйти, пока крепко стоит Стена, и люди Ночного Дозора остаются верны своему долгу. Спи, мой маленький Брандон, дитятко моё, и пусть тебе приснятся сладкие сны. Здесь нет чудовищ».

На следопыте были цвета Ночного Дозора, но что, если он совсем не человек? Что, если одно чудовище ведет их на заклание другим чудовищам?

— Следопыт спас от призраков Сэма и девушку, — с сомнением припомнил Бран. — И он пообещал привести меня к трёхглазому ворону.

— А почему трёхглазый ворон не может сам к нам прилететь? Почему он не смог встретить нас на Стене? У воронов есть крылья. Мой брат слабеет с каждым днем. Сколько еще нам идти?

Жойен закашлялся.

— Пока мы не доберемся до места.

Они быстро дошли до обещанного озера и свернули на север, как и велел следопыт. Это оказалось легче всего.

Вода в озере замёрзла, снег шёл так давно, что Бран потерял счет дням. Благодаря снегу озеро превратилось в белую бесконечную пустыню. Там, где был ровный лёд и крутые берега, можно было легко пройти, однако там, где ветер намёл курганы снега, было трудно сказать, где кончается озеро и начинается берег. Даже на деревья невозможно было положиться в качестве ориентиров: посередине озера находилось несколько заросших лесом островов, и, вместе с тем, на больших участках берега деревья не росли вовсе.

Лось шел туда, где ему было проще идти, не обращая внимания на Миру и Жойена, сидящих на его спине. В основном он старался держаться у деревьев, но там, где берег круто сворачивал на запад, он предпочитал срезать путь прямо по замёрзшему озеру, тараня доходящие до макушки Брана сугробы, хрустя копытами по ледяному насту. Здесь ветер дул заметно сильнее. Это был холодный северный ветер, несущийся через всё озеро, пронизывающий все слои одежды, шерстяной и кожаной, заставляющий дрожать от холода. Задувая в лицо, он засыпал снегом глаза и совершенно ослеплял.

В молчании тянулись долгие часы. Впереди между деревьями протянулись тени, длинные пальцы заката. Здесь, далеко на севере, ночи были ранние. Бран уже боялся их прихода. Каждый день казался короче предыдущего, и если днём было холодно, то ночью — просто ужасно.

Мира снова остановила лося.

— Мы уже должны были наткнуться на деревню, — её голос прозвучал приглушенно и неестественно.

— Не могли мы её пройти? — спросил Бран.

— Надеюсь, что нет. До ночи нам обязательно нужно найти убежище.

Она не ошибалась. Губы Жойена посинели, щёки самой Миры стали багровыми. Лицо Брана онемело, а борода Ходора превратилась в сплошной кусок льда. Его ноги почти до самых колен покрылись твёрдой коркой, и Бран уже не один раз чувствовал, как он шатается. Ходор был сильнее всех на свете. Сильнее всех! Если уж даже он обессилел…

— Лето может отыскать деревню, — внезапно предложил Бран, выпустив в воздух облако пара. Он не стал дожидаться ответа Миры, закрыл глаза и выскользнул из искалеченного тела.

Попав в шкуру Лето, он почувствовал, как внезапно ожил мертвый лес. Там, где раньше царила тишина, вдруг стали слышны звуки: ветер, воющий в деревьях, дыхание Ходора, лось, бьющий копытом мёрзлую землю в поисках пропитания. Его нос наполнили такие знакомые запахи: влажной опавшей листвы и пожухлой травы, гниющего тельца белки в кустах, кислый запах человеческого пота, мускусный запах лося.

«Еда. Мясо».

Лось почувствовал его интерес. Он испуганно повернул свою голову к лютоволку и опустил огромные рога.

«Он не добыча, — шепнул мальчишка зверю, с которым делил тело. — Оставь его. Беги».

Лето побежал. Он промчался через озеро, взметая за собой снежные вихри. Деревья встали плечом к плечу, словно закутанные в белые плащи солдаты в строю. Лютоволк пробежал по корням и камням, по старым сугробам, с треском разламывая своим весом наст. Его лапы намокли и стали мёрзнуть. Следующий холм зарос соснами, и воздух был наполнен острым запахом их хвои. Когда Лето взобрался на вершину, он повертелся на месте, нюхая воздух, затем задрал голову и завыл.

Есть запахи. Человеческие запахи.

«Гарь, — уловил Бран, — запах старый и выветрившийся, но это гарь».

Это был запах жжёного дерева, сажи и углей. Потухший костер.

Он отряхнул снег с морды. Ветер был порывистый, поэтому отследить, откуда донёсся запах, было трудно. Принюхиваясь, волк поворачивался из стороны в сторону. Повсюду были сугробы и высокие, покрытые снежными шубами, деревья. Волк высунул из пасти язык, пробуя холодный воздух на вкус, из пасти вырвалось облачко пара; падающие снежинки таяли, опускаясь на язык. Когда он двинулся навстречу запаху, рядом вдруг очутился неуклюжий Ходор. Лося было труднее сдвинуть с места, поэтому Бран с неохотой вернулся в своё тело и сказал:

— Туда, за Лето. Я чувствую запах.

Едва край месяца стал проглядывать сквозь облака, им, наконец, удалось найти озёрную деревню. Они едва не прошли её насквозь. Из-за льда деревня выглядела неотличимо от дюжины других прибрежных пейзажей. Присыпанные сугробами круглые каменные дома можно было легко спутать с валунами, холмиками или поваленными деревьями, как случилось вчера с кучей валежника, которую Жойен по ошибке принял за землянку. Они раскопали её, найдя только сломанные ветки и сгнившие бревна.

Деревня была покинута, брошена жившими здесь одичалыми, как и все остальные пройденные ими деревни. Некоторые из них были даже сожжены, словно хозяева хотели убедиться, что возвращаться некуда, но эта избежала подобной участи. Под снегом они нашли дюжину хижин и общинный дом, сложенный из крупных плохо оструганных брёвен, с крышей, покрытой дёрном.

— По крайней мере, теперь у нас есть, где спрятаться от ветра, — сказал Бран.

— Ходор, — согласился Ходор.

Мира соскользнула со спины лося. Они с братом помогли Брану выбраться из проклятой корзины.

— Может одичалые оставили немного еды, — предположила девушка.

Как оказалось, её надежда была напрасной. Внутри общинного дома они нашли только золу на утоптанном земляном полу и пронизывающий до костей холод. Но, по крайней мере, теперь у них была крыша над головой и стены из брёвен, которые не пропускали ветер. Неподалеку протекал покрывшийся льдом ручей. Лосю пришлось разбить лёд копытом, чтобы напиться. Когда Бран с Жойеном и Ходором устроились, Мира принесла им пососать несколько кусочков льда. Талая вода была настолько холодной, что Брана пробила дрожь.

Лето не стал заходить внутрь. Бран чувствовал голод огромного волка, словно отголосок своего.

— Ступай на охоту, — сказал мальчик, — только не трогай лося.

Часть его тоже хотела отправиться поохотиться. Возможно, он и отправится, но позже.

Ужин состоял из пригоршни размолотых в кашицу желудей. Они были настолько горькими, что Брану приходилось прилагать большое усилие, чтобы проглотить. Жойен к ним даже не притронулся. Младший и куда менее выносливый брат Миры с каждым днем становился слабее.

— Жойен, тебе нужно поесть, — сказала ему Мира.

— Позже. Я хочу отдохнуть, — Жойен вяло улыбнулся. — Сегодня я не умру, сестрёнка. Обещаю.

— Ты едва не упал с лося.

— Едва не считается. Я замёрз и проголодался. Только и всего.

— Тогда поешь.

— Тёртые желуди? У меня и без того болит живот, от них станет только хуже. Оставь меня в покое, сестрёнка. Мне снится жареный цыплёнок.

— Одними снами сыт не будешь. Даже зелёными.

— Сны — это всё, что у нас осталось.

«Все, что осталось».

Последние припасы, прихваченные с юга, закончились десять дней назад. С тех пор их днём и ночью преследовал голод. В этом лесу даже Лето было трудно найти добычу. Им приходилось выживать на желудях и сырой рыбе. В лесу было полно замёрзших ручьев и холодных чёрных озер, а Мира недаром считалась отличным рыболовом. Вооружённая своей трезубой лягушечьей острогой девушка справлялась не хуже иного мужчины с крючком и леской. Порой она возвращалась совсем посиневшая от холода, но с ещё живой добычей на зубцах. Но вот уже прошло три дня, как Мира в последний раз поймала рыбу. В животе Брана царила такая пустота, будто эти три дня длились три года.

После того, как они, давясь, съели скудный ужин, Мира, прижавшись к стене, принялась точить свой кинжал. Ходор притулился у двери, раскачиваясь из стороны в сторону и бормоча:

— Ходор, ходор, ходор.

Бран закрыл глаза. Было так холодно, что разговаривать не хотелось, но они не смели разводить огонь. Об этом Холодные Руки их предупредил особо.

«Эти леса не такие пустынные, как вы считаете, — сказал он ребятам. — Вы и представить не можете, что может выбраться к вам на свет из темноты».

От воспоминания мальчик поежился, несмотря на тепло находившегося рядом Ходора.

Сон не шёл, да и не мог прийти. Вместо него выл ветер, кусал холод, сиял на снегу лунный свет и огонь. Бран вернулся в шкуру Лето, который убежал на несколько лиг, и ночь окуталась запахом крови. Запах был очень сильным.

«Убийство, и случилось неподалеку».

Плоть ещё должна быть тёплой. Внутри с новой силой воспрял голод и рот наполнился слюной.

«Не лось, не олень. Не это».

Лютоволк стремился к мясу, как серая тень, крадущаяся от дерева к дереву, через озерца лунного света и снежные курганы. Кружил порывистый ветер, сбивая с ног. Волк даже потерял след запаха, отыскал его и вновь потерял. Когда же пытался снова найти след, его насторожил отдалённый звук, заставив встать торчком уши.

«Волк», — моментально узнал он. Лето стал осторожно красться на звук. Вскоре запах крови вновь вернулся, но в сопровождении других: мочи, мёртвой шкуры, птичьего помета, перьев, волка, волка и еще одного волка.

«Это стая».

Придётся драться за свой ужин.

Они тоже его учуяли. Едва лютоволк вышел из тени деревьев на залитую кровью поляну, они стали за ним следить. Самка дожёвывала остатки ноги в кожаном сапоге, но при появлении соперника бросила её. Вожак, старый самец с седой белой мордой и единственным глазом, рыча и оскалив зубы, вышел ему навстречу. За ним, тоже обнажив клыки, следовал самец помладше.

Жёлтые глаза лютоволка впитывали окружающие знаки. В зарослях кустов, запутавшись в ветках, висят кишки. От распоротого живота поднимается пар, наполненный запахом крови и мяса. Уставившаяся невидящим взором на рогатую луну голова с изъеденными до костей щеками. Пустые глазницы, обрубок шеи торчит словно потрепанный пень. Блестит красно-черное озерцо замерзшей крови.

«Люди».

Их вонь наполняет мир. Их было как пальцев на человеческой лапе, но в живых не осталось ни одного.

«Мертвы. Кончились. Мясо».

Некогда они носили плащи и обмундирование, но теперь жаждущие плоти волки изорвали одежду в клочья. Те, у кого до сих пор сохранились лица, имели покрытые сосульками и замёрзшими соплями бороды. Продолжающий валить снег уже частично скрыл останки под собой. Такой яркий на чёрных обрывках плащей и штанов.

«Чёрные».

В нескольких милях отсюда беспокойно заёрзал маленький мальчик.

«Чёрные. Это Ночной Дозор. Они были дозорными».

Лютоволку было наплевать. Они были мясом, а он был голоден.

Глаза трёх волков светились желтым светом. Лютоволк повел головой из стороны в сторону, раздув ноздри, потом обнажил клыки и зарычал. Волк помоложе отскочил назад. Лютоволк чувствовал в нем страх. Прихвостень — это он знал наверняка. А вот одноглазый ответил рычанием и двинулся навстречу, загораживая дорогу.

«Вот, кто главный. И он меня не боится, хотя я вдвое его крупнее».

Их глаза встретились.

«Варг

Два зверя сцепились, волк и лютоволк, и уже не было времени на раздумья. Мир превратился в клубок зубов, когтей и разлетающегося от них снега. Они катались, кружились, рвали друг друга. Остальные волки рычали и крутились вокруг. Челюсти лютоволка сомкнулись на скользкой от инея шерсти, на тонкой, словно высохшая ветка, конечности, но одноглазый процарапал когтями его брюхо и вырвался из хватки, напав снова. Жёлтые клыки защелкнулись на горле Лето, но он стряхнул старого серого сородича, словно тот был крысой, и сам бросился в атаку, сбивая с лап на землю. Катаясь клубком, царапаясь и брыкаясь, они сражались, пока оба не оказались изранены, и их собственная свежая кровь не украсила окружающий снег. Но, наконец, старый волк опрокинулся на спину и показал брюхо. Лютоволк укусил его пару раз, понюхал его зад и задрал над ним заднюю лапу.

Оказалось достаточно всего пары щелчков зубами и угрожающего рычания, чтобы прихвостень и самка признали его своим вожаком. Теперь они стали его стаей.

И добыча тоже. Обнюхивая, лютоволк переходил от человека к человеку, пока не остановился у самого крупного из тел, оставшегося без лица куска плоти, вцепившегося в чёрную железяку. Вторая рука отсутствовала, отрубленная у запястья, обрубок был перемотан кожаным жгутом. Из разреза через всё горло обильно и вяло вытекла кровь. Волк коснулся её языком, лизнул разорванное безглазое лицо — нос и щёки, потом впился зубами в шею, вырвал из неё и проглотил кусок свежего мяса. Никогда мясо еще не казалось ему таким вкусным.

Покончив с одним телом, он переместился к следующему и выбрал самые лучшие куски. С заснеженных веток деревьев под аккомпанемент падающего снега за ним наблюдали вороны: нахохлившиеся, темноглазые и молчаливые птицы. Остальные волки довольствовались объедками, сперва приступал старик-самец, потом самка и уже потом младший самец-прихвостень. Теперь они принадлежали ему. Они стали его стаей.

«Нет, — прошептал мальчик. — У нас другая стая. Леди мертва и, быть может, Серый Ветер тоже, но где-то остались Лохматый Пёсик, Нимерия и Призрак. Ты помнишь Призрака

Образ падающего снега и пирующих волков начал бледнеть. Его лица, успокаивая словно материнский поцелуй, коснулось дыхание тепла.

«Огонь, — подумал он. — Дым».

Его нос дёрнулся, почуяв запах жареного мяса. Лес исчез, он снова оказался в общинном доме и в своем искалеченном теле. И уставился на огонь. Мира Рид переворачивала над пламенем кусок свежего, шипящего и подрумянивающегося красного мяса.

— Как раз вовремя, — сказала девушка. Бран потер глаза тыльной стороной ладони и, извернувшись, сел, привалившись спиной к стене. — Едва не проспал свой ужин. Следопыт добыл кабаниху.

За нею, жадно вгрызаясь в кусок горячего, подгоревшего, истекающего жиром и кровью мяса, ужинал Ходор. Между его пальцев вился дымок. В перерывах между укусами конюх бормотал:

— Ходор, ходор, ходор.

Его меч лежал на земляном полу рядом с ним. Жойен Рид, стоя на коленях, откусывал свою порцию маленькими кусочками, пережёвывая каждый из них не меньше дюжины раз прежде, чем проглотить.

«Следопыт добыл кабаниху».

Холодные Руки стоял у двери с вороном на руке. Они вдвоем с птицей уставились на огонь. В двух парах чёрных глаз отражались отблески пламени.

«Он не ест, — вспомнил Бран, — и боится огня».

— Ты предупреждал, чтобы мы не разводили костра, — напомнил он следопыту.

— Стены скрывают свет, да и рассвет скоро. Нужно будет отправляться в путь.

— Что случилось с людьми? С преследовавшими нас врагами?

— Они вас не побеспокоят.

— Кто они? Одичалые?

Мира перевернула мясо, чтобы прожарить другую сторону. Ходор жевал и глотал, счастливо бормоча себе под нос. Только Жойен заметил, как Холодные Руки повернулся к Брану и уставился на него:

— Враги.

«Дозорные».

— Ты их убил. Ты и вороны. Их лица были порваны в клочья, а глаза выклеваны.

Холодные Руки не стал отрицать.

— Они же были твоими братьями. Я видел. Волки разодрали их одежду, но я всё равно знаю. Их плащи были чёрными, как твои руки.

Холодные Руки ничего не ответил.

— Кто же ты? Почему у тебя чёрные руки?

Следопыт уставился на свои руки, словно увидел их в первый раз.

— Когда сердце человека перестает биться, кровь стекает к конечностям, и застывает, — его голос клокотал в горле, в тонкой и худой шее, как и он сам. — Руки и ноги опухают и чернеют, словно пудинг. Остальное тело становится белым как молоко.

Мира Рид поднялась на ноги, взяв острогу в руки. На зубцах по-прежнему висел дымящийся кусок недожаренного мяса.

— Открой лицо.

Следопыт не сделал ни малейшей попытки подчиниться.

— Он мёртв, — с комком в горле произнес Бран. — Мира, он какая-то мертвая тварь. Чудовища не могут выйти, пока крепко стоит Стена, и люди Ночного Дозора остаются верны своему долгу. Так рассказывала Старая Нэн. Он пришел встречать нас к Стене, но не смог за неё пройти. Вместо этого он отправил Сэма с одичалой девушкой.

Рука Миры в перчатке крепче сжала древко остроги.

— Кто тебя послал? Кто такой этот трёхглазый ворон?

— Друг. Сновидец, колдун. Называйте, как хотите. Он последний зелёный провидец.

Дверь общинного дома со стуком распахнулась. Снаружи завывал ночной ветер — мрачный и чёрный. Окружающие деревья были усеяны сидящими каркающими воронами. Холодные Руки не пошевелился.

— Ты чудовище, — сказал Бран.

Следопыт смотрел на Брана, словно остальных не существовало на свете.

— Я твоё чудовище, Брандон Старк.

— Твоё, — эхом подхватила ворона на его плече. Вороны за дверью принялись каркать, пока весь лес не наполнился криками падальщиков: «Твоё, твоё, твоё».

— Жойен, ты это видел во сне? — обратилась Мира к брату. — Кто он? Что он такое? И что нам теперь делать?

— Мы отправляемся со следопытом, — ответил Жойен. — Мы слишком далеко забрались, Мира, чтобы возвращаться обратно. Мы не доберемся живыми до Стены. Либо мы отправимся вместе с чудовищем Брана, либо умрем.

ТИРИОН

Они выехали из Пентоса через Рассветные Врата, хотя Тириону так и не удалось увидеть рассвет даже краем глаза.

— Всё будет выглядеть так, словно ты вовсе не посещал Пентоса, мой маленький друг, — пообещал магистр Иллирио, плотно задернув бархатные занавеси паланкина. — Никто не должен видеть, как ты покидаешь город — как никто не видел твоего прибытия.

— Никто, кроме матросов, упихавших меня в бочку, мальца со щёткой, что за мной прибирался, девицы, которую ты прислал согреть мне постель, и той подлой конопатой прачки. Ах да, и твоих стражников. Если ты не отрезал им с яйцами заодно и головы, они должны знать, что ты тут не один.

Паланкин на толстых кожаных ремнях несла восьмёрка исполинских лошадей-тяжеловозов. Рядом с носилками шагали четверо евнухов — по двое с каждой стороны, остальные плелись позади, охраняя обоз.

— Безупречные не дают воли языку, — заверил его Иллирио, — а галера, что тебя привезла, сейчас находится на пути в Асшай. Вернётся года через два, если море будет к ней милостиво. Что до моей челяди, она меня любит — никто меня не предаст.

«Ну-ну, лелей эту надежду, мой жирный друг. Когда-нибудь мы высечем эти слова на твоей могиле».

— Мы должны быть на борту этой галеры, — сказал карлик, — до Волантиса быстрее всего добраться морем.

— Море опасно, — ответил Иллирио. — Осень — это сезон частых штормов, да и пираты, устроившие себе логово на Ступенях, рыщут оттуда по морю и грабят честных людей. Будет нехорошо, если мой маленький друг попадет к ним в лапы.

— Да, ведь и на Ройне тоже есть пираты.

— Речные пираты, — торговец сыром зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — Капитаны-таракашки, охочие до хлебных крошек.

— Поговаривают и о каменных людях.

— Да, эти бедолаги существуют на самом деле. Но к чему о них говорить? День слишком хорош для подобных бесед. Скоро мы доберемся до Ройна, и там ты избавишься от Иллирио и его толстого пуза. А пока будем есть и спать. У нас есть сладкое вино и острые закуски, так зачем вспоминать о болезнях и смерти?

«И правда, зачем

У Тириона в ушах опять прозвучал щелчок арбалета, и он задумался. Паланкин покачивался из стороны в сторону, умиротворяющее движение точно мать баюкает на руках ребенка.

«И откуда мне знать, на что это похоже

Его зад удобно устроился на шёлковых подушках с гусиным пухом, стенки из пурпурного бархата образовывали над головой полог, сберегая приятное тепло, несмотря на то что снаружи уже царила осенняя прохлада.

За носилками тащился целый караван мулов, навьюченных сундуками, бочонками, кадками и корзинами со съестным, чтобы властелин сыров, чего доброго, не оголодал в дороге. Сперва они попробовали острые сосиски и запили их тёмным вином из голубики. На обед им достались заливные угри и красное дорнийское. Вечером — ветчину, вареные яйца и жареных жаворонков, фаршированных чесноком и луком. Светлое пиво и мирийские огненные вина должны были облегчить пищеварение.

При всех своих удобствах паланкин был медлителен, и карлик в скором времени преисполнился нетерпением.

— И сколько же дней нам ползти до реки? — спросил он Иллирио наутро. — С такой-то скоростью к тому времени, когда я наконец увижу драконов твоей королевы, они вырастут крупнее трех эйегоновых.

— Это было бы неплохо — большой дракон грознее маленького, — магистр пожал плечами. — Я бы, конечно, и сам с радостью встретил бы королеву Дейенерис в Волантисе, но в этом мне придется положиться на вас с Грифом. От меня будет больше толку в Пентосе. Я буду прокладывать путь к её возвращению. Но пока я с тобой… знаешь, я стар, толст и нуждаюсь в удобствах. Выпей-ка вина.

— Скажи, — спросил Тирион, прихлебывая из чаши, — какое вообще дело магистру Пентоса до того, кто носит вестеросскую корону? В чём выгода от этой затеи, милорд?

Толстяк слизнул жир с губ.

— Я старый человек, уставший от этого мира и его подлостей. Неужели так странно, что прежде, чем придет мой срок, я хочу сделать доброе дело — вернуть милой юной девочке то, что принадлежит ей по праву рождения?

«Ага, а потом ты предложишь мне волшебные доспехи и дворец в Валирии».

— Если Дейенерис всего лишь милая юная девочка, Железный Трон порежет её на милые крохотные кусочки.

— Не бойся, мой маленький друг, в её жилах течет кровь Эйегона-Дракона.

«И, кроме того, кровь Эйегона Недостойного, Мейегора Жестокого и Бейелора Околпаченного».

— Расскажи мне о ней.

Толстяк погрузился в раздумья.

— Когда Дейенерис впервые попала в мой дом, она была почти ребенком. При этом она была красивее даже моей второй жены — так пленительна, что меня самого одолевало искушение завладеть ей. Желание страшное и потаённое — я знал, что совокупление с ней не принесет мне добра, так что я вместо этого вызвал к себе наложницу и яростно совокуплялся с ней, пока безумие не прошло само собой. Честно говоря, не думал, что Дейенерис выживет среди конных владык.

— Но это не помешало тебе продать её кхалу Дрого.

— Дотракийцы ничего не покупают и ничего не продают. Скажем так, её брат Визерис подарил её Дрого, чтобы завоевать дружбу кхала. Тщеславный молодой человек, и жадный к тому же. Визерис не только страстно желал вернуть трон своего отца, но и получить Дейенерис, и крайне неохотно уступил её другому. В ночь накануне свадьбы он попытался прокрасться в её постель, заявив, что если ему не достанется её рука, он завладеет хотя бы её девичеством. Если бы я из предосторожности не поставил у дверей стражу, Визерис одним махом разрушил бы планы, вынашиваемые годами.

— Как видно, это был тот ещё дуралей.

— Что ж, Визерис был сыном Безумного Короля. Дейенерис же… Дейенерис — совсем другое дело, — толстяк сунул в рот жареного жаворонка и шумно стал его жевать, хрустя косточками. — Напуганное дитя, нашедшее приют в моем доме, умерло в Дотракийском море, и возродилось в огне и крови. Теперь это имя носит драконья королева, истинная Таргариен. Когда я послал за ней корабли, чтобы привезти домой, она отправилась к Заливу Работорговцев. За самое короткое время она захватила Астапор, поставила Юнкай на колени и разграбила Миэрин. Если она двинется на запад по старым валирийским дорогами, следующим будет Мантарис. Если морем… значит, её флот должен будет пополнить запасы воды и провизии в Волантисе.

— Что по суше, что по морю — от Миэрина до Волантиса долгий путь, — заметил Тирион.

— Пятьсот пятьдесят лиг — это для дракона по прямой. Через пустыни, горы, болота, облюбованные демонами руины. Многие погибнут по дороге, но те, кто выживут, станут сильнее к тому времени, когда выйдут к Волантису… а вот там их должны ждать вы с Грифом вместе с подкреплениями и флотом, чтобы переправить за море в Вестерос.

Тирион постарался припомнить всё, что он знал о Волантисе — самом древнем и гордом из Девяти Вольных Городов. Что-то здесь было нечисто, и хоть у Тириона и осталось только полноса, он учуял подвох.

— Говорят, что в Волантисе на одного свободного приходится пятеро рабов. С чего бы это триархам помогать королеве, расстроившей им работорговлю? — он нацелил палец на Иллирио. — Собственно говоря, зачем тебе ей помогать? В Пентосе рабство запрещено законом, но в этом деле у тебя самого рыльце в пушку, если не в перьях. И все-таки ты плетешь интриги в её пользу, а не против. Зачем? Что ты рассчитываешь получить от Дейенерис Таргариен?

— Что, опять? И настырный же ты коротышка, — Иллирио засмеялся и шлепнул себя по животу. — Ну как прикажешь. Король-Попрошайка поклялся, что назначит меня своим мастером над монетой и даст лордство к тому же. Как только он нацепил бы свою золотую корону, мне были бы предоставлены замки на выбор… даже Кастерли Рок, если бы я захотел.

Тирион хрюкнул, вино потекло у него из обрубка на месте носа.

— Слышал бы это мой отец.

— О, твоему лорду-отцу не о чем беспокоиться. На что мне какой-то утес? Мой дом достаточно велик, и уж точно покомфортнее, чем ваши вестеросские замки с их сквозняками. Вот мастер над монетой… — толстяк очистил очередное яйцо, — монеты я люблю. Разве есть на свете звук приятнее, чем звон золота?

«Вопли сестры».

— А ты уверен, что Дейенерис Таргариен сдержит слово, данное её братом?

— Может сдержать, а может и не сдержать, — Иллирио откусил половинку яйца. — Я же говорю тебе, мой маленький друг — не всё на свете делается ради корысти. Веришь, не веришь, но даже у толстых старых дурней вроде меня бывают друзья, которым я помогаю из чистой симпатии.

«Лжец, — подумал Тирион. — В этой затее ты надеешься выиграть что-то повесомее золота и замков».

— Да, нечасто в наши дни встретишь кого-то, кто ценит дружбу дороже золота.

— Чистая правда, — поддакнул толстяк, пропустив иронию мимо ушей.

— А как это вышло, что ты так сдружился с Пауком?

— Наше детство прошло вместе на улицах Пентоса.

— Варис же из Мира.

— Да, он был из Мира. Я встретил его вскоре после того, как он попал в Пентос, удрав из-под носа у работорговцев. Днём он спал в канализации, а по ночам шастал по крышам, как кот. Я был не богаче его — юный головорез в замаранных шелках, добывающий себе пропитание мечом. Возможно, ты заметил статую у моего пруда? Это я. Пито Маланон изваял её, когда мне было шестнадцать. Чудесная вещь, хотя сейчас у меня при виде её слёзы на глаза наворачиваются.

— Время не щадит никого — я вот тоже до сих пор оплакиваю свой нос. Но Варис…

— В Мире он был королем воров, пока кто-то из конкурентов не донёс на него властям. В Пентосе его выдавал акцент, а когда стало известно, что он евнух, его стали презирать и бить. Почему из всех возможных защитников он выбрал именно меня — понятия не имею, но мы заключили соглашение. Варис шпионил за ворами помельче и уводил их добычу. Я предлагал свою помощь их жертвам, обещая за вознаграждение вернуть их ценности. В скором времени весь город знал, что если у кого что-то пропало, надо обращаться ко мне, а за Варисом гонялись все до единого грабители и карманники: одна половина хотела перерезать ему глотку, другая — продать свою добычу. Мы оба разбогатели — и стали ещё богаче, когда Варис начал натаскивать своих мышек.

— В Королевской Гавани он держал птичек.

— Тогда мы называли их мышками. Воры постарше были глупы и озабочены лишь тем, чтобы превратить наворованное в вино. Варис предпочитал маленьких сирот — мальчиков и девочек. Он выбирал детей поменьше ростом, потише и половчее; учил их лазать по стенам и дымоходам. Ещё он обучил их читать. Мы оставили золото и драгоценности обычным ворам; вместо них наши мышки воровали письма, учётные книги, карты… со временем они стали читать их и оставлять на прежнем месте. «Тайны стоят дороже серебра и сапфиров», — говаривал Варис. Именно так. Я сделался таким важным человеком, что кузен самого пентосского князя выдал за меня свою незамужнюю дочь, а слухи о талантах евнуха пересекли море и достигли ушей некоего короля. Очень боязливого короля, который не доверял ни собственному сыну, ни супруге, ни своему деснице — другу детства, ставшему с годами горделивым и самоуверенным. Думаю, продолжение этой истории ты знаешь и без меня, верно?

— Большей частью, — признал Тирион. — Вижу, передо мной непростой торговец сыром.

Иллирио склонил голову.

— Добрые слова, мой маленький друг… и я со своей стороны вижу, что ты очень сообразителен, как и говорил лорд Варис, — он улыбнулся, обнажив кривые жёлтые зубы, и громко потребовал ещё кувшин огненного мирийского.

Когда магистр наконец уснул в обнимку с винным кувшином, Тирион подполз по подушкам, высвободил посудину из объятий толстяка и налил себе чашу. Он осушил её, зевнул и наполнил снова.

«Быть может, если я выпью достаточно огненного вина, — сказал он себе, — мне приснятся драконы».

Когда он был маленьким и очень одиноким ребенком в недрах Кастерли Рок, в ночных грезах он нередко летал на драконах, вообразив себя потерянным принцем-Таргариеном или каким-нибудь валирийским владыкой драконов, парящим высоко над горами и долами. Как-то раз, когда дядюшки спросили у него, что он хочет получить в подарок на именины, Тирион попросил дракона.

— Необязательно большого. Он может быть маленьким, как я.

Дядя Герион заявил, что это самая смешная шутка, которую он когда-либо слышал, но дядя Тигетт сказал:

— Последний дракон умер сто лет назад, малыш.

Это было так несправедливо, что Тирион плакал весь вечер, пока не заснул.

Теперь, если властелин сыров не врет, дочь Безумного Короля высидела трех драконов. «Это на два больше, чем нужно даже Таргариену». Тирион почти сожалел, что убил отца. Было бы дивным удовольствием увидеть лицо лорда Тайвина в тот момент, когда бы ему доложили, что на Вестерос идет войной королева-Таргариен с тремя драконами и при поддержке лукавого евнуха и торговца сыром толщиной с половину Кастерли Рок.

Карлик так набил живот, что ему пришлось расстегнуть ремень и распустить завязки штанов. Благодаря рассчитанной на ребёнка одежде, которой его снабдил радушный хозяин, он чувствовал себя десятифунтовой колбасой, втиснутой в оболочку для пятифунтовой.

«Если мы будем столько есть каждый день, к моменту встречи с королевой я буду размером с Иллирио».

Снаружи паланкина смеркалось, внутри было и вовсе темно. Тирион слышал храп Иллирио, скрип кожаных ремней, медленный цокот лошадиных подков по камню валирийской дороги, но сердце его желало услышать биение кожистых крыльев.

Когда он проснулся, солнце уже взошло. Лошади всё также тащились по дороге, паланкин поскрипывал и качался на ремнях между ними. Тирион чуть отдернул занавеску, чтобы взглянуть, что снаружи. Но там было не на что смотреть, кроме золотистых полей, бурых вязов с голыми ветками и самой дороги, широкого каменного тракта, подобно копью протянувшегося до самого горизонта. Он раньше читал о валирийских дорогах, но впервые видел такую своими глазами. Старая Валирия дотянулась на запад до Драконьего Камня, но так и не вступила на сам вестеросский материк.

«Странно. Богатства Семи Королевств лежали дальше к западу, и у Валирии были драконы. Конечно, они знали, что там, на западе».

Он слишком много выпил накануне. Голова трещала, и даже лёгкого покачивания паланкина было достаточно, чтобы желудок Тириона грозил вывернуться наизнанку. Он не жаловался, но Иллирио Мопатису и так все было ясно.

— Давай, выпей со мной, — предложил толстяк. — Как говорится, избавься от жгущего нутро дракона.

Он налил обоим из графина ежевичного вина — такого сладкого, что оно привлекало мух даже больше, чем мёд. Тирион отогнал их и выпил до дна. Вкус был таким приторным, что ему понадобилось приложить усилие, чтобы удержать вино в себе. Впрочем, вторая чаша пошла легче. Аппетита у него всё равно не было, и когда Иллирио предложил ему миску ежевики в сливках, Тирион от неё отказался.

— Мне приснилась королева, — сказал карлик. — Я встал перед ней на колени и произнёс слова присяги, но она приняла меня за моего брата Джейме и скормила своим драконам.

— Будем надеяться, что этому сну не суждено сбыться. Ты умный бес, как Варис и говорил, а Дейенерис понадобятся умные люди. Сир Барристан — рыцарь доблестный и верный, но что-то я не припомню, чтобы кто-либо называл его хитроумным.

— У рыцарей один-единственный способ решения всех проблем: копьё наперевес и в атаку. У карликов другой взгляд на мир. А что же ты сам? Ты ведь тоже умен.

— Ты мне льстишь, — Иллирио махнул рукой. — Увы, я не приспособлен к путешествиям, поэтому я посылаю тебя к Дейенерис вместо себя самого. Ты уже оказал Её Величеству огромную услугу, убив своего отца, и надеюсь, принесешь ей ещё немало пользы. Дейенерис, в отличие от своего брата, совсем не глупа и найдет тебе хорошее применение.

«В качестве растопки?» — подумал Тирион, любезно улыбаясь.

В тот день они только трижды меняли лошадей, зато останавливались каждые полчаса, чтобы Иллирио мог вылезть из паланкина и помочиться.

«Наш властелин сыров размером со слона, но мочевой пузырь у него с напёрсток», — подумал карлик. Он воспользовался одной из таких остановок, чтобы рассмотреть дорогу поближе. Он знал, что обнаружит. Это была не утоптанная земля, не булыжник и не каменные плиты, а сплошная полоса оплавленного камня, торчащая на полфута над землёй, чтобы дождь и талая вода стекали на обочину. В отличие от грязных троп, называемых дорогами в Семи Королевствах, по валирийским дорогам могли проехать три повозки в ряд, и им не были страшны ни время, ни колеса. Они всё также были надёжны и неизменны, даже спустя четыреста лет после того, как Рок погубил Валирию. Тирион поискал трещины или борозды в камне, но нашёл только кучку навоза, оставленную одной из лошадей.

Навоз заставил его вспомнить об отце.

«Ты ведь сейчас в аду, не так ли, отец? В миленькой промозглой преисподней, откуда ты можешь наблюдать, как я помогаю дочери Безумного Эйериса сесть на Железный Трон

Они продолжили своё путешествие. Иллирио извлек суму с жареными каштанами и снова заговорил о драконьей королеве.

— Боюсь, наши вести о королеве Дейенерис уже устарели. К этому моменту она должна была уже покинуть Миэрин. Она наконец сколотила себе войско из наёмных оборванцев, дотракийских пастухов и Безупречных. Она без колебаний поведёт их на запад, отвоёвывать трон своего отца.

Магистр Иллирио открыл горшок улиток с чесноком, понюхал и улыбнулся.

— В Волантисе, будем надеяться, ты получишь более свежие вести о Дейенерис, — сказал он, высасывая улитку из раковины. — Драконы и девицы непостоянны, так что, быть может, тебе придется поменять планы. Гриф будет знать, что делать. Хочешь улитку? Чеснок из моих собственных садов.

«Поедь я верхом на улитке, и то добрался бы быстрее, чем в твоих носилках».

Тирион отказался от блюда.

— Ты возлагаешь большие надежды на этого Грифа. Ещё один друг детства?

— Нет. Ты бы назвал его наемником, но он из Вестероса. Дейенерис нужны люди, достойные её дела, — Иллирио поднял руку. — Знаю-знаю! Ты думаешь: «Наёмники ценят золото выше чести, этот Гриф продаст меня сестре». Нет. Я доверяю Грифу, как доверял бы брату.

«Еще одна смертельная ошибка».

— Значит, и мне стоит относиться к нему так же.

— Пока мы здесь разговариваем, Золотое Братство движется к Волантису. Там они будут ждать прихода нашей королевы с востока.

«Под златом злой клинок».

— Я слышал, что Золотое Братство заключило контракт с одним из Вольных Городов.

— С Миром, — Иллирио ухмыльнулся. — Контракт можно и разорвать.

— В сыре упрятано ещё больше золота, чем я думал, — сказал Тирион. — Как тебе удалось этого добиться?

Магистр пошевелил пальцами в воздухе.

— Некоторые контракты пишут чернилами, а некоторые — кровью. Это всё, что я скажу.

Карлик задумался.

Золотое Братство, по всеобщему мнению, было самым прославленным вольным отрядом. Его основал лет сто назад Злой Клинок, бастард Эйегона Недостойного. Когда другой Великий Бастард попытался отнять Железный Трон у своего законнорожденного сводного брата, Злой Клинок присоединился к мятежу. Дейемон Чёрное Пламя пал на Красном поле, и его восстание умерло вместе с ним. Выжившие, но отказавшиеся склониться сторонники Чёрного Пламени бежали за Узкое море. Среди них были младшие сыновья Чёрного Пламени, Злой Клинок и сотни безземельных рыцарей и лордов, которым, чтобы прокормиться, вскоре пришлось стать наёмниками. Кто-то присоединился к Рваному знамени, кто-то — к Младшим сыновьям или Поклонникам Девы. На глазах Злого Клинка мощь дома Чёрного Пламени рассыпалась в прах, и он создал Золотое Братство, чтобы удержать изгнанников вместе.

И с того дня члены Золотого Братства жили и умирали на Спорных землях, сражаясь то за Мир, то за Лис, то за Тирош в их бессмысленных междоусобицах, и грезили об утраченной земле своих отцов. Это были изгнанники и дети изгнанников, обездоленные и непрощённые… но всё же первоклассные бойцы.

— Преклоняюсь перед твоим даром убеждения, — сказал Тирион Иллирио. — Как тебе удалось уговорить Золотое Братство присоединиться к нашей милой королеве, если они на протяжении почти всей своей истории воевали против Таргариенов?

Иллирио отмахнулся от этого замечания, как от мухи.

— Чёрный дракон или красный — это всё равно дракон. Когда Мейлис Ужасный пал на Ступенях, род Чёрного Пламени пресёкся по мужской линии, — торговец сыром усмехнулся в раздвоенную бороду. — Дейенерис даст изгнанникам то, чего им никогда не могли дать ни Злой Клинок, ни все отпрыски Чёрного Пламени: возможность вернуться домой.

«Огнем и мечом». Именно такого возвращения домой Тирион желал и себе.

— Десять тысяч мечей — поистине царский подарок. Её Величество будет польщена.

Магистр дёрнул головой, его щеки затряслись.

— Я бы не стал загадывать, что сможет польстить Её Величеству.

«Как благоразумно». Тирион уже насмотрелся на благодарность королей. Едва ли королевы чем-то от них отличаются.

Вскоре магистра сморил сон, и Тирион остался размышлять в одиночестве. Как Барристан Селми отнесётся к самой возможности идти в бой вместе с Золотым Братством? Во время Войны Девятигрошевых Королей он проложил себе кровавый путь сквозь их ряды, чтобы зарубить последнего из претендентов рода Чёрного Пламени.

«Восстания порождают страннейшие союзы — и нет страннее того, что у меня с этим толстяком».

Торговец сыром проснулся на очередной смене лошадей и послал за новой корзиной еды.

— Как далеко мы заехали? — спросил Тирион, когда они набивали желудки холодными каплунами с гарниром из моркови, изюма, дольками лаймов и апельсинов.

— Это Андалос, друг мой. Отсюда пришли твои предки-андалы. Они отобрали эту землю у волосатых людей, живших здесь до них, родичей волосатых людей Иба. Сердце древнего королевства Хугора лежит севернее, но мы проедем по его южным границам. В Пентосе эти земли называют просто Равнинами. Дальше на восток — Бархатные холмы, туда-то мы и направляемся.

«Андалос». Как учили септоны, когда-то по холмам Андалоса в человеческом облике бродили Семеро.

— Отец простёр руку в небеса и сорвал семь звёзд, — процитировал Тирион по памяти, — и одну за другой разместил их на лбу Хугора, увенчав его лучезарной короной.

Магистр Иллирио с любопытством поглядел на него.

— Вот уж не знал, что мой маленький друг так набожен.

Карлик пожал плечами.

— Запомнилось с детства. Я знал, что мне не стать рыцарем, так что я решил стать Верховным септоном. Хрустальная корона добавляет фут к росту того, кто её носит. Я изучал священные писания и молился до волдырей на коленях. Окончилось всё печально: я достиг известного возраста и влюбился.

— В девицу? О, я знаю, каково это, — Иллирио запустил правую руку в левый рукав и вытянул серебряный медальон. Внутри был портрет женщины с большими голубыми глазами и золотыми волосами с редкими серебряными прядями. — Это Серра. Я наткнулся на неё в лисенийском доме подушек и привел к себе, чтобы она грела мою постель, но в конце концов на ней женился. Я — чья первая жена была кузиной пентосского князя! Ворота дворца передо мной навеки закрылись, но мне было всё равно. Это была более чем скромная плата за Серру.

— Как она умерла? — Тирион знал наверняка, что она мертва: ни один мужчина не будет так нежно рассказывать о женщине, которая его оставила.

— В Пентос на обратном пути из Нефритового моря зашла браавосская торговая галера. «Сокровище» везла гвоздику и шафран, чёрный янтарь и нефрит, багряную парчу и зелёный шёлк… и серую смерть. Мы перебили гребцов, стоило им сойти на берег, и сожгли стоявший на якоре корабль, но крысы сбежали по веслам и доплыли до набережной. Прежде чем прекратиться, мор унес две тысячи жизней, — магистр Иллирио захлопнул медальон. — Я храню её руки в своей опочивальне. Они были такими мягкими…

Тирион подумал о Тише. Он смотрел на поля, по которым когда-то ходили боги.

— И какие боги могли создать крыс, чуму и карликов?

Ему на ум пришло ещё одно место из «Семиконечной звезды».

— Дева привела ему девушку, стройную как ива, и с глазами глубокими, как синие озера, и Хугор объявил, что возьмет её в жены. И тогда Мать наделила её плодородием, а Старица возвестила, что она родит королю сорок четыре могучих сына. Воин даровал мощь их рукам, а Кузнец сковал каждому железный доспех.

— Ваш Кузнец, должно быть, был ройнаром, — колко вставил Иллирио. — Андалы переняли искусство обработки железа у ройнаров, которые жили вдоль реки. Это все знают.

— Кроме наших септонов, — Тирион показал на поля. — И кто живет на этих ваших Равнинах?

— Земледельцы и работяги, прикрепленные к земле. Тут есть сады, хутора, прииски… У меня самого есть тут кое-какие владения, хотя я редко их навещаю. Зачем мне тратить на них время, когда к моим услугам мириады услад Пентоса?

— Мириады услад.

«И высокие крепкие стены».

Тирион поболтал вино в чаше.

— Мы от самого Пентоса не видели ни одного города.

— Тут есть руины, — Иллирио ткнул куриной косточкой в занавеску. — По этим местам проходят конные владыки, если какому-нибудь кхалу взбредёт в голову поглядеть на море. Дотракийцы не слишком-то любят города — это и в Вестеросе знают.

— Подкараульте один такой кхаласар, перебейте, и в следующий раз дотракийцы как следует подумают, прежде чем переправляться через Ройн.

— Дешевле откупаться от врагов едой и подарками.

«Додумайся я принести хорошего сыра на Черноводную, может, нос и по сей день был бы при мне». Лорд Тайвин всегда презирал Вольные Города. «Они воюют деньгами вместо оружия, — говорил он. — У золота есть своё применение, но войны выигрывают железом».

— Дай врагу золота, и он вернется и потребует ещё, говорил мой отец.

— Тот самый отец, которого ты убил? — Иллирио выкинул из паланкина очередную кость. — Наёмники не устоят против дотракийских крикунов — проверено Квохором.

— И твой доблестный Гриф? — усмехнулся Тирион.

— Гриф — другое дело. У него есть сын, в котором он души не чает. Мальчика называют Юным Грифом. Отважнее парня на свете нет.

Вино, пища, солнце, покачивание паланкина и жужжание мух — всё вокруг словно сговорилось вогнать Тириона в сон. Так что он засыпал, просыпался, пил. Иллирио пил вместе с ним чашу за чашей. Когда небо окрасилось багрянцем, толстяк захрапел.

Этой ночью Тириону Ланнистеру приснилась битва, залившая кровью холмы Вестероса. Он был в самом пекле, сея вокруг смерть секирой размером с себя самого; рядом с ним дрались Барристан Отважный и Злой Клинок, а в небе парили драконы. В этом сне у него были две головы, и у обеих не было носа. Врагами командовал его отец, и Тирион убил его снова. Затем он убил своего брата Джейме и, смеясь при каждом ударе, рубил его лицо топором, пока оно не превратилось в кровавую кашу. Лишь когда битва закончилась, он понял, что его вторая голова плачет.

Когда он проснулся, его короткие ноги налились железом. Иллирио ел оливки.

— Где мы? — спросил его Тирион.

— Мы все ещё на Равнинах, мой торопливый друг. Скоро дорога выведет нас в Бархатные холмы. Оттуда мы поднимемся к Гоян Дрохе, что на Малом Ройне.

Гоян Дрохе был ройнарским городом, пока валирийские драконы не превратили его в дымящееся пепелище.

«Я оставляю за спиной не только лиги, но и века, — подумал Тирион, — движусь назад во времени — в те дни, когда землёй правили драконы».

Тирион засыпал, просыпался и снова засыпал — то днем, то ночью. Бархатные холмы оказались сущим разочарованием.

— Да у половины шлюх в Ланниспорте титьки больше, чем эти холмы, — заявил он Иллирио. — Надо вам переименовать их в Бархатные соски.

Они видели круг из стоячих камней, которые, по словам Иллирио, поставили великаны, потом глубокое озеро.

— Тут было логово разбойников, которые грабили проезжих на дороге, — сообщил Иллирио. — Говорят, они по сей день обитают там, под водой. Тех, кто вздумает порыбачить на озере, утаскивают вниз и съедают.

К следующему вечеру им встретился каменный валирийский сфинкс, припавший к земле у дороги. У него было тело дракона и женский лик.

— Драконья королева, — сказал Тирион. — Хороший знак.

— Вот только короля у неё нет, — Иллирио показал на гладкий каменный постамент, где раньше стоял второй сфинкс. Камень зарос мхом и цветущими лозами. — Конные владыки соорудили под ним деревянные колёса и увезли в Вейес Дотрак.

«Это тоже знак, — подумал Тирион, — и совсем не такой хороший».

Этой ночью он напился сильнее обычного и в какой-то момент разразился песней:

Он в глухую ночь оседлал коня, и покинул замок тайком,

Вихрем он по улицам мчался, ненасытной страстью влеком.

Туда, где жила она: его тайный клад, услада его и позор.

Но он отдал бы замок и цепь свою — за улыбку и нежный взор.

Продолжения он не знал, кроме припева:

Золотые руки всегда холодны, а женские — горячи.

Руки Шаи били его по лицу, когда золотые руки цепи Десницы впились в её горло. Он не помнил, были они горячими или нет. Когда силы покинули её, удары стали прикосновениями мотыльков, порхающих вокруг его лица. Каждый раз, когда он закручивал цепь туже, золотые руки всё глубже впивались ей в горло. «И он отдал бы замок и цепь свою — за улыбку и нежный взор». Поцеловал ли он её последний раз, когда она была уже мертва? Он не помнил… но прекрасно помнил, когда они поцеловались впервые — в шатре на Зелёном зубце. Как сладки были её уста.

Он помнил и тот первый раз, когда поцеловался с Тишей. «Она не умела целоваться, как и я сам. Мы тыкались носами, но когда я коснулся её языка моим, она затрепетала». Тирион закрыл глаза и попытался вспомнить её лицо, но увидел только своего отца, согнувшегося над отхожим местом с задранной до пояса ночной рубашкой.

— Куда отправляются шлюхи, — произнес лорд Тайвин, и арбалет тренькнул.

Карлик перевернулся на живот и зарылся тем, что у него осталось от носа, в шёлковые подушки. Сон разверзся перед ним бездонным колодцем, и он с радостью бросился вниз и позволил тьме пожрать себя.

СЛУГА КУПЦА

«Приключение» дурно пахло.

На нём было шестьдесят весел и парус; длинный и узкий остов сулил быстрое плавание.

«Кораблик маловат, но нам сгодится», — подумал Квентин, когда впервые увидел судно, но это было до того, как он поднялся на борт и как следует принюхался. — «Свиньи», — решил он поначалу, но, сделав второй вдох, изменил мнение. Свиньи пахнут и того лучше. Это же была перебившая портовые запахи рыбы и солёного воздуха вонь мочи, гнилого мяса, нечистот, смрад мертвечины, мокнущих язв и загнивших ран.

— Меня тошнит, — признался он Геррису Дринкуотеру. Изнывая от жары, они ждали владельца судна, палуба которого источала такое зловоние.

— Если капитан пахнет так же, как и его корабль, как бы он не принял твою блевотину за духи, — ответил Геррис.

Квентин уже был готов предложить попытать счастья с другим судном, когда хозяин всё-таки явился — с парой гнусного вида матросов по обе руки. Геррис поприветствовал его улыбкой. Хотя по-волантийски он говорил хуже Квентина, но в силу их маскарада вести переговоры приходилось именно ему. В Дощатом городе виноторговца изображал Квентин, но фиглярство ему приелось, так что в Лисе при пересадке с корабля на корабль дорнийцы поменялись ролями. На «Жаворонке» Клетус Айронвуд стал торговцем, а Квентин — его слугой, но в Волантисе, после того как Клетуса убили, роль хозяина принял Геррис.

Рослый и пригожий, с сине-зелёными глазами и песочными волосами, опалёнными солнцем, телом стройным и ладным, Геррис держался важно, с достоинством, граничащим с высокомерием. Он никогда не проявлял неловкости, и даже тогда, когда к нему обращались на незнакомом языке, ухитрялся как-то объясниться. Квентин рядом с ним выглядел довольно невзрачно — коротконогий, коренастый, крепко сбитый, с волосами тёмными, как свежая земля. Лоб — слишком высокий, челюсть — чересчур квадратная, нос — без меры широкий.

«У тебя доброе, простое лицо, — как ему однажды сказала девушка, — но тебе надо почаще улыбаться».

Улыбки никогда не давались Квентину Мартеллу, как и его лорду-отцу.

— И насколько быстро ваше «Приключение»? — спросил Геррис на корявом подобии высокого валирийского.

Хозяин «Приключения» распознал его акцент и ответил на общем языке Вестероса:

— Нет судна быстрее его, достопочтенный лорд. «Приключение» может обогнать ветер. Скажите, куда вы держите путь, и я доставлю вас туда без промедления.

— Мне и двоим моим слугам надо попасть в Миэрин.

Это заставило капитана задуматься.

— Мне доводилось бывать в Миэрине. Да, я могу отыскать город… но зачем? В Миэрине больше нет рабов, там не получишь прибыли. Серебряная королева положила всему конец. Она даже закрыла бойцовские ямы, так что бедному моряку нечем развлечь себя, пока в порту наполняют его трюмы. Скажи, мой вестеросский друг, что такого есть в Миэрине, что тебе приспичило туда отправиться?

«Самая прекрасная женщина в мире, — подумал Квентин, — и моя суженая, если боги будут милостивы».

Иногда по ночам он лежал без сна, воображая себе её лицо и фигуру и размышляя, зачем такой женщине из всех принцев мира выбирать мужем именно его.

«Я из Дорна, — повторял он себе, — ей понадобится Дорн».

Геррис ответил капитану той самой выдумкой, которую дорнийцы состряпали заранее:

— Моя семья занимается виноделием. У моего отца обширные виноградники в Дорне, и он послал меня найти новые рынки. Надеемся, что честному миэринскому народу придется по вкусу наш товар.

— Вино? Дорнийское вино? — капитана это не убедило. — Города работорговцев воюют, разве вы этого не знаете?

— Мы слышали, что друг с другом воюют Астапор и Юнкай. Миэрина это не касается.

— Пока нет. Но скоро будет. Прямо сейчас посланник из Жёлтого Города нанимает мечи в Волантисе. Длинные Копья уже отчалили в Юнкай, Гонимые Ветром и Рота Кошки последуют за ними, как только пополнят свои ряды. И Золотое Братство движется на восток. Все это дело известное.

— Как скажете. Я занимаюсь вином, а не войнами. Гискарское вино — дрянная штука, тут спорить нечего. Миэринцы хорошо заплатят за мои прекрасные дорнийские вина.

— Мертвецам всё равно, какое вино пить, — хозяин «Приключения» перебирал пальцами бороду. — Сдается мне, я не первый капитан, к которому вы обратились. И не десятый.

— Нет, — признал Геррис.

— И который же? Сотый?

«Около того», — подумал Квентин. Волантийцы любили похваляться, что в их глубокой гавани можно потопить всю сотню островов Браавоса. Квентин никогда не видел Браавоса, но без труда в это поверил. Пышный, пошлый и прогнивший Волантис присосался к устью Ройна горячим влажным поцелуем, растянувшись по холмам по обе стороны реки. Суда были повсюду, они шли по реке или выходили в море, теснились у причалов и пристаней, принимая груз на борт или сгружая; военные корабли, китобои и торговые галеры, карраки и ялики, когги большие и малые, ладьи, корабли-лебеди, суда из Лиса, Тироша и Пентоса; квартийские огромные, как дворцы, перевозчики пряностей; суда из Толоса, Юнкая и с Василисков. Их было так много, что Квентин, впервые обозревая порт с палубы «Жаворонка», заявил своим друзьям, что они не задержатся тут дольше, чем на три дня.

Но прошло уже двадцать дней, а они по-прежнему торчали здесь, без корабля. Им отказали капитаны «Мелантины», «Дочери триарха» и «Поцелуя русалки». Помощник капитана на «Отважном страннике» рассмеялся им в лицо. Хозяин «Дельфина» обругал их, заявив, что они впустую тратят его время, а владелец «Седьмого сына» обвинил в пиратстве. И это лишь за первый день.

Только капитан «Оленёнка» объяснил им, причину отказа.

— Да, я в самом деле отправляюсь на юг, — сказал он им за чашей разбавленного вина. — Мы обойдем вокруг Валирии, а оттуда пойдем на восход. В Новом Гисе пополним запасы воды и провизии, затем во все весла двинемся к Кварту и Нефритовым Вратам. Каждое путешествие сулит опасности, а долгое — тем более. Зачем мне искать лишнюю беду на свою голову, заходя в Залив Работорговцев? «Оленёнок» — мой единственный источник к существованию, и я не буду им рисковать, завозя троих сбрендивших дорнийцев в самое пекло войны.

Квентин уже начал думать, что лучше бы им было купить собственный корабль в Дощатом городе. Но это привлекло бы к ним ненужное внимание: у Паука везде были глаза и уши, даже в стенах Солнечного Копья.

— Если цель твоего путешествия откроется, Дорну придется туго, — предупредил его отец, когда они наблюдали как резвятся дети в прудах и фонтанах Водных Садов. — Не заблуждайся, то, что мы делаем — измена. Доверяй только своим товарищам и старайся не привлекать внимания.

Так что Геррис Дринкуотер ответил капитану «Приключения» своей самой обезоруживающей улыбкой.

— По правде сказать, я уже потерял счёт трусам, отказавшимся нас везти. Но в Купеческом доме мне сказали, что вы человек другого сорта — похрабрее. Такой, что может рискнуть всем за соответствующую сумму.

«Контрабандист», — подумал Квентин. Именно так им и обрисовали капитана «Приключения» другие торговцы в Купеческом доме. Хозяин этого постоялого двора о нем сказал:

— Он контрабандист и работорговец, наполовину пират, наполовину наводчик, но может статься так, что это ваша последняя надежда.

Капитан потер большим пальцем об указательный.

— И какую же сумму вы считаете соответствующей подобному путешествию?

— Втрое больше, чем вы обычно берете за провоз до Берега Работорговцев.

— За каждого? — капитан обнажил зубы в чем-то, что должно было быть улыбкой, но вышло хищным оскалом. — Возможно. Да, я буду похрабрее многих. Скоро собираетесь отправиться в путь?

— Да хоть завтра.

— По рукам. Приходите за час до рассвета со своими друзьями и винами. Лучше нам отчалить, пока Волантис спит — никто не станет задавать нам неудобные вопросы о цели нашего плавания.

— Как скажете. За час до рассвета.

Улыбка капитана стала ещё шире.

— Рад, что могу вам помочь. Нас ждет приятнейшее путешествие, верно?

— Уверен в этом, — сказал Геррис.

Капитан велел принести эля, и они вдвоем выпили за удачное плавание.

— Приятный человек, — заметил Геррис, когда они спускались к подножию пристани, где их ждал нанятый хатай. Воздух налился тяжёлым жаром, от яркого солнца обоим приходилось щуриться.

— И город приятный, — согласился Квентин.

«Слащавый настолько, что скоро зубы повыпадают».

Здесь в изобилии выращивали сладкую свёклу и подавали её почти в каждом блюде. Волантийцы варили из неё холодную похлебку — густую и жирную, как пурпурный мед. Вина у них тоже были сладкие.

— Боюсь, наше беззаботное путешествие окажется недолгим. Этот приятнейший человек не собирается везти нас в Миэрин. Слишком уж быстро он согласился на наше предложение. Он возьмет с нас втридорога, спору нет, но как только мы окажемся на борту и выйдем в море, он перережет нам глотки и заберёт остальное золото.

— Или прикует к вёслам рядом с теми несчастными, которых мы уже нанюхались. Нет, сдается мне, надо поискать контрабандиста получше.

Возница ждал их у своего хатая. В Вестеросе эту повозку назвали бы просто телегой, разве что она была украшена больше, чем любая виденная Квентином дорнийская телега, и запряжен в нее был не бык и не лошадь. Хатай тянула карликовая слониха цвета грязного снега. На улицах Старого Волантиса этих животных было полным-полно.

Квентин предпочел бы пойти пешком, но они были очень уж далеко от места, где остановились. Кроме того, владелец Купеческого дома предупредил их, что пешие прогулки уронят их в глазах как чужеземных капитанов, так и коренных волантисцев. Уважаемые люди ездили либо в паланкинах, либо в хатаях… и по случайному стечению обстоятельств двоюродный брат хозяина как раз владел несколькими такими повозками и был рад оказать гостям услугу.

Их возница был одним из рабов его брата — маленький человечек с вытатуированным на щеке колесом, почти голый, в одной набедренной повязке и сандалиях. У него была кожа цвета тикового дерева, глаза — как два уголька. Он помог дорнийцам забраться на выложенную подушками скамью между огромными деревянными колёсами двуколки и сам влез на спину слонихи.

— К Купеческому дому, — велел ему Квентин, — но езжай вдоль причалов.

Вдали от гавани и морского ветра, на улицах и в проулках Волантиса стояла такая духота, что можно было утонуть в собственном поту, по крайней мере, на этой стороне реки.

Возница крикнул что-то слонихе на местном языке, и она стронулась с места, мотая хоботом из стороны в сторону. Двуколка, накреняясь, потащилась следом; возница улюлюкал, сгоняя с пути матросов и рабов. Их было нетрудно отличить друг от друга: все рабы были татуированы. Маска из голубых перьев, молния от нижней челюсти до брови, монета на щеке, леопардовые пятна, череп, кувшин. Мейстер Кедри говорил, что на одного свободного в Волантисе приходится пять рабов — правда, он не дожил до возможности проверить свои расчеты. Он погиб в то утро, когда пираты взяли «Жаворонка» на абордаж.

В тот день Квентин потерял еще двоих друзей — Уильяма Уэллса с его веснушками и кривыми зубами, отчаянного копьеносца, и Клетуса Айронвуда — красавца, несмотря на косоглазие, вечно возбуждённого, вечно смеющегося. Полжизни Клетус был лучшим другом Квентина, брат во всём, но не по крови.

— Поцелуй за меня свою невесту, — прошептал ему Клетус перед смертью.

Пираты влезли на борт в предрассветной темноте, когда «Жаворонок» стоял на якоре у берегов Спорных земель. Ценой двенадцати жизней экипажу удалось отбиться. После этого члены команды обобрали убитых пиратов, сняв с них пояса, обувь и оружие, разделили содержимое кошельков, стащили кольца с пальцев и выдрали самоцветы из ушей. Один из пиратов был так толст, что корабельному коку пришлось отрезать ему тесаком пальцы, чтобы снять кольца. Понадобилось три матроса, чтобы поднять его и выбросить в море. Остальных пиратов швырнули следом — без молитв и церемоний.

С собственными мертвецами обошлись получше. Моряки зашили тела в парусину и, чтобы те утонули поскорее, нагрузили камнями для балласта. Капитан со своей командой помолился о душах погибших товарищей. Затем он обернулся к дорнийским пассажирам — из шести взошедших на борт в Дощатом городе в живых осталось трое. Даже Громадина — бледный, изнурённый морской болезнью и едва стоящий на ногах — вылез из недр корабельного трюма, чтобы проводить покойных в последний путь.

— Кому-то из вас надо произнести поминальную речь по своим убитым. Потом мы предадим их морю, — сказал капитан дорнийцам.

Вызвался Геррис, хотя ему пришлось солгать, поскольку нельзя было выдавать ни их личности, ни цель их путешествия.

«Для них все не так должно было закончиться».

— Мы будем рассказывать об этом путешествии своим внукам, — объявил Клетус в тот день, когда они выехали из замка его отца.

Уилл скорчил рожу и сказал:

— Ты хотел сказать — шлюхам в тавернах, в надежде заглянуть им под юбку.

Клетус похлопал его по спине.

— Чтобы были внуки, нужно сначала завести детей, а чтобы были дети — надо заглянуть под пару-тройку юбок.

Позже в Дощатом городе дорнийцы пили за будущую невесту Квентина, отпускали сальные шутки по поводу его грядущей брачной ночи, говорили о том, что они увидят, о том, что совершат, о славе, которую они завоюют.

«А все, что выпало на их долю — парусиновый мешок с камнями».

Сколь ни горевал он по Уиллу и Клетусу, потеря мейстера Кедри ощущалась острее всего. Кедри свободно владел всеми языками Вольных Городов, даже гискарским диалектом, на котором общались на побережье Залива Работорговцев.

— Мейстер Кедри поедет с вами, — в ночь перед отправлением сказал отец. — Слушайся его советов. Он посвятил полжизни изучению Вольных Городов.

Но на взгляд Квентина, даже если мейстер был бы сейчас с ними, дела шли бы ничуть не лучше.

— Я бы продал свою мамашу за глоток свежего воздуха, — пожаловался Геррис, когда повозка пробиралась через портовую толчею. — Тут влажно, как у Девы в дырке, а нет ещё и полудня. Ненавижу этот город.

Квентин был с ним согласен. Гнетущая влажная жара высосала из него все силы и заставила чувствовать себя грязным. Хуже всего было то, что и ночь не приносила облегчения. На горных лугах к северу от владений лорда Айронвуда воздух после захода солнца всегда был свеж, каким бы жарким ни был прошедший день. В Волантисе же ночью стояла та же духота, что и днем.

— Утром «Богиня» отчалит к Новому Гису, — напомнил ему Геррис, — По крайней мере, мы окажемся чуть ближе к цели.

— Новый Гис на острове, и порт там гораздо меньше здешнего. Да, мы будем ближе к цели, но мы можем там и застрять. И Новый Гис заключил союз с Юнкаем, — эта новость Квентина не удивила: Новый Гис и Юнкай — гискарские города. — Если и Волантис присоединится к их союзу…

— Нам нужен вестеросский корабль, — предложил Геррис, — какой-нибудь торговец из Ланниспорта или Староместа.

— Мало кто заплывает так далеко, а те, кто добирается сюда — набивает трюмы шёлком и пряностями с Нефритового моря и тут же поворачивает домой.

— Может, тогда браавосский? Говорят, их корабли с багряными парусами доплывают до самого Асшая и островов в Нефритовом море.

— Браавосцы — потомки беглых рабов. Они не торгуют в Заливе Работорговцев.

— У нас хватит золота, чтобы купить себе корабль?

— И кто будет им управлять? Ты? Я? — Дорнийцы никогда не были мореплавателями — с тех самых пор, как Нимерия сожгла свои десять тысяч кораблей. — Моря вокруг Валирии опасны и кишат пиратами.

— Хватит с меня уже пиратов. Не будем покупать корабль.

«Для него это все еще игра, — понял Квентин, — точно такая же, когда он повел нас шестерых в горы искать старое логово Короля-Стервятника».

Не в духе Герриса Дринкуотера думать о будущем поражении, а тем паче — о смерти. Похоже, его не образумила даже смерть друзей.

«Он предоставляет решать мне — он знает, что моя осторожность может тягаться с его смелостью».

— Возможно, Громадина прав, — сказал Геррис. — Плевать на море, завершим путешествие сушей.

— Ты знаешь, почему он так говорит, — ответил Квентин, — он скорее умрёт, чем ещё раз ступит на палубу корабля.

Громадина всю дорогу промаялся морской болезнью. В Лисе он четыре дня приходил в себя. Им пришлось остановиться в гостинице, где мейстер Кедри уложил Громадину в постель с периной и поил отварами и настоями, пока щеки пациента снова не порозовели.

Попасть в Миэрин сушей было возможно, что правда, то правда. Добраться туда можно было по старым валирийском дорогам. Мощеные тракты древней Валирии в народе называли драконьими дорогами, но та, что вела на восток — из Волантиса в Миэрин, заслужила более зловещее название: дорога демонов.

— Дорога демонов слишком опасна, и добираться по ней чересчур долго, — сказал Квентин. — Как только слухи о королеве дойдут до Королевской Гавани, Тайвин Ланнистер отправит за ней своих людей.

В этом его отец был уверен.

— А к его приказам наверняка прилагается нож. Если они доберутся до неё первыми…

— Будем надеяться, что её драконы учуют убийц первыми и сожрут, — отозвался Геррис. — Что ж, если мы не можем найти корабль, и ты против поездки верхом, мы можем вернуться в Дорн.

«Признать поражение и приползти назад в Солнечное Копье, поджав хвост

К невыносимому разочарованию отца, под испепеляющие насмешки песчаных змеек? Доран Мартелл вложил судьбу Дорна в руки Квентина — и он не подведет отца, пока жив.

Хатай грохотал окованными железом колёсами, нагретый солнцем воздух дрожал над улицей, делая окружавшее похожим на наваждение. Между складами и причалами в порту теснились всевозможные лавки и ларьки. Здесь можно было купить свежих устриц, там — железные цепи и оковы, тут — фигурки для кайвассы, выточенные из слоновой кости и нефрита. Тут же были и храмы, куда моряки приходили поклониться своим чужеземным богам, распологавшиеся бок о бок с борделями, с балконов которых женщины подзывали к себе мужчин.

— Глянь-ка на эту, — подтолкнул его Геррис. — Кажется, она в тебя влюбилась.

«И сколько же стоит любовь шлюхи

По правде сказать, девушки заставляли Квентина чувствовать себя не в своей тарелке, особенно симпатичные.

Когда Квентин впервые приехал в Айронвуд, он по уши влюбился в Инис, старшую дочь лорда Айронвуда. Хотя он ни разу ни одним словом не выдал свои чувства, мечты о ней он лелеял годами… пока её не выдали замуж за сира Риэна Аллириона, наследника Дара богов. Когда Квентин видел её в последний раз, она кормила грудью сына, а ещё один цеплялся ей за юбку.

После Инис были близняшки-Дринкуотеры — пара смуглых девчушек, обожавшая охотиться с соколом, лазать по скалам и вгонять Квентина в краску. Одна из них подарила ему первый поцелуй — хотя он так и не узнал, которая именно. Они были дочерьми рыцаря-ленника. Двойняшки были не подходящего для женитьбы происхождения, хотя Клетус считал, что это не мешает с ними целоваться.

— Когда ты женишься, то сможешь взять одну из них в любовницы. Или обеих, почему бы и нет?

У Квентина нашлась не одна причина «почему нет», так что он постарался избегать близняшек, и второго поцелуя не было.

Не так давно его стала повсюду преследовать младшая дочь лорда Айронвуда. Гвинет было почти двенадцать, и это была невысокая, тщедушная девочка, чьи чёрные глаза и тёмные волосы выделяли её среди родни — все они были голубоглазые блондины, как на подбор. Она, впрочем, была умна, скора и на язык, и на руку, и твердила Квентину, что ему надо дождаться, пока она расцветёт — тогда она сможет выйти за него замуж.

Но это было до того, как принц Доран вызвал его в Водные Сады. Теперь в Миэрине его ждала самая прекрасная женщина в мире, и он должен был исполнить свой долг и попросить ее руки.

«Она мне не откажет. Она должна чтить договор».

Дейенерис Таргариен понадобится Дорн, чтобы покорить Семь Королевств, а значит — ей понадобится Квентин.

«Хотя это не значит, что она меня полюбит. Может, я ей совсем не понравлюсь».

Там, где река встречалась с морем, улица делала поворот, и у этого изгиба толпились торговцы животными, выставлявшие на продажу разноцветных ящериц, огромных пестрых змей и проворных маленьких мартышек с полосатыми хвостами и ловкими розовыми лапками.

— Может быть, твоей серебряной королеве понравится мартышка, — заметил Геррис.

Квентин не имел представления, как выглядит Дейенерис Таргариен. Он пообещал отцу, что привезет её в Дорн, но всё чаще и чаще ему в голову лезли мысли, достоин ли он этого предприятия.

«Я никогда об этом не просил», — думал он.

За широкой голубой гладью Ройна ему была видна Чёрная Стена, воздвигнутая валирийцами еще в те времена, когда Волантис был не более чем заставой на границе их империи — огромный овал из оплавленного камня двести футов высотой и такой толщины, что по его вершине могли в ряд проскакать наперегонки шесть запряженных четверками колесниц, что и происходило каждый год во время праздника в честь основания города. Чужеземцам и вольноотпущенникам не позволялось входить внутрь иначе как по приглашению живших внутри потомков Старой крови, способных проследить свою родословную до времен самой Валирии.

Здесь движение стало оживленнее. Они находились у западного конца Долгого моста, соединявшего две части города. Упряжки, телеги и хатаи теснились на улице либо съехав с моста, либо пробираясь к нему. Повсюду, как тараканы, были бесчисленные рабы, снующие по делам своих хозяев.

Ближе к Рыбной площади и Купеческому дому на перекрестке раздались громкие возгласы, и откуда ни возьмись явилась дюжина копьеносцев-Безупречных в изукрашенных латах и плащах из тигровых шкур, растолкавших народ, освобождая путь триарху, восседавшему на спине слона. Слон триарха, серокожий исполин, нёс на себе покрытые эмалью доспехи тонкой работы, которые тихо позвякивали при каждом движении. Башня на его спине была так высока, что задела крышей верх узорчатой каменной арки.

— Триархов считают столь возвышенными, что их ногам не дают прикасаться к земле в течение всего года службы, — объяснил Квентин своему спутнику. — Они ездят везде на слонах.

— Перегораживая улицы и оставляя нам, убогим, кучи навоза на дороге, — сказал Геррис. — Зачем Волантису три принца, когда Дорн обходится одним-единственным — никак не уразумею.

— Триархи — не короли и не принцы. Волантис — республика, как и Валирия старых времен. Все свободнорожденные землевладельцы допущены к управлению государством. Даже женщины могут голосовать, если у них есть земля. Троих триархов избирают среди выходцев из благородных семейств, способных доказать, что они по прямой линии происходят из старой Валирии, и служат они до первого дня нового года. Ты тоже знал бы всё это, если бы озаботился чтением книги, которую тебе дал мейстер Кедри.

— Там не было картинок.

— Там были карты.

— Карты не считаются. Если бы он рассказал мне, что там про тигров и слонов, я, может, и попытался бы почитать. А так она подозрительно смахивала на книгу по истории.

Когда их хатай достиг края Рыбной площади, слониха подняла хобот и затрубила — ни дать ни взять огромная белая гусыня, не желающая проталкиваться сквозь находившуюся впереди толчею повозок, паланкинов и пеших прохожих. Возница пнул её пятками, заставив двинуться дальше.

Тут было множество торговцев рыбой, и все они криком восхваляли утренний улов. Квентин понимал в лучшем случае одно слово из двух, но тут не надо было знать языка, чтобы узнать рыбу. Здесь торговали треской, рыбами-парусниками и сардинами, бочками мидий и устриц. Перед одним прилавком свисали угри, другой выставлял напоказ гигантскую черепаху весом не меньше лошади, подвешенную за ноги на железных цепях. В кадках с морской водой и водорослями шебуршились крабы. Некоторые торговцы жарили куски рыбы с луком и свеклой или продавали перчёную рыбную похлебку в маленьких железных котелках.

В центре площади под надтреснутой безголовой статуей давно уже мёртвого триарха собиралась толпа — какие-то карлики давали представление. Коротышки нацепили на себя деревянные доспехи, изображая рыцарей на турнире. Квентин видел, как один из них сел верхом на собаку, другой попытался взгромоздиться на свинью… чтобы тут же съехать с неё набок под хохот толпы.

— Выглядит весело, — сказал Геррис. — Остановимся и посмотрим на бой? Тебе не помешало бы развеяться, Квент. Ты выглядишь дряхлым стариком, который полгода не ходил на горшок.

«Мне восемнадцать, я на шесть лет младше тебя, — подумал Квентин. — Я не старик».

Вслух он сказал:

— Не нужны мне шуты-карлики. Разве что у них есть корабль.

— Думается, крошечный.

Четырехэтажный Купеческий дом возвышался над доками, пристанями и окружавшими его складами. Здесь торговцы из Староместа и Королевской Гавани перемешались с негоциантами из Браавоса, Пентоса и Мира, волосатыми иббенийцами, бледнолицыми странниками из Кварта, чёрными как уголь приезжими с Летних Островов в плащах из перьев и даже с носящими маски заклинателями теней из Асшая у Тени.

Квентин спустился с хатая на землю и почувствовал, как камни мостовой обжигают ноги даже сквозь кожаные подметки. В тени перед Купеческим домом стоял стол на козлах, разукрашенный полосатыми бело-синими флажками, трепетавшими при каждом дуновении ветра. За столом развалились четверо наёмников сурового вида, подзывающих криками прохожих мужчин и юношей.

«Гонимые ветром», — вспомнил Квентин. Сержанты набирали рекрутов, пополняя ряды наёмников перед отправкой в Залив работорговцев.

«И с каждым вступившим к ним на службу у Юнкая становится мечом больше. Мечом, который хочет испить крови моей суженой».

Один из Гонимых что-то крикнул им.

— Я не говорю на вашем языке, — ответил Квентин. Он умел читать и писать на высоком валирийском, но ему редко удавалось поговорить — к тому же волантийское яблочко очень уж далеко укатилось от валирийской яблони.

— Вестеросцы? — спросил мужчина уже на общем языке.

— Дорнийцы. Мой хозяин торгует вином.

— Хозяин? И хрен с ним. Ты раб, что ли? Присоединяйся к нам, будешь сам себе хозяином. Хочешь умереть в постели? Мы научим тебя владеть копьем и мечом, ты пойдешь в бой рядом с Оборванным Принцем и вернёшься домой богаче лорда. Мальчики, девочки, золото, всё что захочешь — если хватит мужества протянуть руку и взять! Мы — Гонимые ветром, и трахаем богиню смерти в зад.

Двое наёмников начали горланить какую-то походную песню. Квентин понимал достаточно, чтобы уловить смысл.

«Мы — Гонимые ветром, — пели они. — Неси нас ветер на восток в Залив Работорговцев, мы убьем короля-мясника и трахнем королеву драконов».

— Если бы Клетус и Уилл были с нами, мы могли бы прихватить Громадину и перебить эту шайку, — сказал Геррис.

«Клетус и Уилл мертвы».

— Не обращай на них внимания, — сказал Квентин.

Пока дорнийцы шли к дверям Купеческого дома, наёмники провожали их насмешками, называя их бесхребетными трусами и пугливыми девицами.

Громадина ждал их в покоях на втором этаже. Хотя капитан «Жаворонка» вовсю расхвалил им этот постоялый двор, Квентин вовсе не собирался оставлять свои вещи и золото без присмотра. В каждом порту есть воры, крысы и шлюхи, а в Волантисе всего этого было сверх меры.

— Я уже собирался отправиться на ваши поиски, — сказал им сир Арчибальд Айронвуд, отодвигая засов, чтобы впустить их внутрь. Громадиной его прозвал собственный кузен Клетус, но прозвище было заслуженным. Арч был шести с половиной фунтов ростом, с широченными плечами, огромным брюхом, ногами толщиной с древесный ствол, ручищами толщиной с окорок и начисто лишенным шеи. От какого-то недуга в детстве у него выпали все волосы, и его лысый череп напоминал Квентину гладкий розовый булыжник.

— Ну, — потребовал он, — что сказал контрабандист? Будет у нас лодка?

— Корабль, — поправил его Квентин. — Да, он согласен взять нас на борт, но увезёт не дальше ближайшей преисподней.

Геррис сел на продавленную кровать и стянул башмаки.

— С каждой минутой возвращение в Дорн кажется мне всё заманчивее.

Громадина заявил:

— Я снова повторю, что лучше всего нам двинуться по дороге демонов. Может, она и не такая опасная, как говорят. А если и так, то тем больше мы прославимся, если её одолеем. Дринк с мечом, я со своим молотом — такого никакой демон не переварит.

— И что если Дейенерис будет мертва к тому моменту, как мы до неё доберемся? — спросил Квентин. — Нам нужен корабль. Даже если это «Приключение».

Геррис хохотнул.

— Ты, видно, сходишь с ума по Дейенерис сильнее, чем я думал, раз уж ты готов терпеть этот смрад месяцами. Дня через три я сам буду заклинать их убить меня. Нет уж, мой принц, умоляю, только не «Приключение».

— У тебя есть вариант получше? — осведомился Квентин.

— Есть. Он только сейчас пришел мне в голову. Там, конечно, есть свои опасности, и ты его достойным делом не назовешь… но он доставит тебя к твоей королеве куда быстрее, чем дорога демонов.

— Излагай, — сказал Квентин Мартелл.

ДЖОН

Джон перечитывал письмо снова и снова, пока слова не начали рябить и прыгать у него перед глазами.

«Я не могу это подписать. И не подпишу».

Он чуть не бросил пергамент в огонь, однако вместо этого отложил его и сделал глоток эля — от вчерашнего одинокого ужина осталось еще полкружки.

«Мне придется подписать. Они выбрали меня лордом-командующим. Стена — моя, и Дозор тоже мой. Ночной Дозор не принимает участия в войнах».

Он испытал облегчение, когда в дверь заглянул Скорбный Эдд и доложил, что снаружи ждет Лилли. Джон отложил письмо мейстера Эйемона в сторону.

— Я с ней поговорю, — он со страхом ждал этого разговора. — Разыщи Сэма, после мне надо будет поговорить и с ним.

— Он наверное внизу, с книгами. Мой старый септон говорил, что книги — это разговоры мертвецов. Мертвецам следует помалкивать, вот что я скажу. И зачем кому-то слушать, о чём болтают мертвецы? — Бормоча себе под нос что-то о червях и пауках, Скорбный Эдд ушёл.

Лилли, войдя в комнату, тут же опустилась на колени. Джон обошел вокруг стола и поднял её на ноги.

— Передо мной не надо вставать на колени. Это только для королей.

Хотя Лилли была уже и женой, и матерью, Джону она казалась ещё сущим ребёнком — худенькая малютка, укутанная в один из старых плащей Сэма. Плащ был ей так велик, что под его складками можно было бы спрятать еще несколько таких же девочек.

— С детьми всё хорошо? — спросил Джон.

Одичалая робко улыбнулась из-под капюшона.

— Да, милорд. Я боялась, что у меня не хватит молока на двоих, но чем больше они сосут, тем его больше. Они крепкие малыши.

— Мне придется сказать тебе кое-что неприятное, — у него с языка чуть не сорвалось «попросить», но в последний момент Джон сдержался.

— Про Манса? Вель умоляла короля пощадить его. Она говорила, что выйдет замуж за кого-нибудь из поклонщиков и не тронет его и пальцем, только бы Мансу сохранили жизнь. А этого Костяного Лорда пощадят. Крастер поклялся, что убьёт его, если тот хоть раз покажется у нашего дома. Манс за всю жизнь не сделал и половины того зла, что совершил Костяной Лорд.

«Да, Манс всего лишь повёл армию против королевства, которое когда-то поклялся защищать».

— Манс принес нашу присягу, Лилли. Потом он сменил свой плащ, женился на Далле и объявил себя Королем-за-Стеной. Сейчас его жизнь в руках короля. Но мы говорим не о нём, а о его сыне. Сыне Даллы.

— О малыше? — её голос задрожал. — Но он не нарушал присяги, милорд. Он только спит, плачет и сосёт молоко, только и всего. Он никому не причинял вреда. Не дайте его сжечь! Спасите его, пожалуйста!

— Только ты можешь это сделать, Лилли, — и Джон объяснил ей, как.

Другая женщина на её месте завизжала бы, обругала его, прокляла всеми семью преисподними. Другая в ярости кинулась бы на него с кулаками, дала пощёчину, попыталась бы выцарапать глаза. Другая крикнула бы ему в лицо, что не подчинится.

Лилли же только помотала головой:

— Нет! Прошу вас, нет!

Ворон услышал это и тоже каркнул:

— Нет!

— Если откажешься, ребёнка сожгут. Не завтра и не послезавтра… но рано или поздно Мелисандре понадобится пробудить дракона, поднять ветер или сотворить ещё какие-то чары, для которых нужна королевская кровь. От Манса к тому времени останутся только кости да пепел, так что она потребует сжечь его сына, и Станнис ей не откажет. Если ты не увезешь ребенка, она сожжёт его.

— Я уеду, — сказала Лилли, — я заберу его, я заберу обоих — малыша Даллы и своего.

Слезы катились у неё из глаз. Если бы они не блестели в свете свечи, Джон так бы и не понял, что она плачет.

«Жены Крастера, наверное, научили своих дочерей плакать только в подушку. Может быть, они уходили куда-нибудь выплакаться — подальше от крастеровых кулаков».

Джон сжал правую руку в кулак.

— Заберёшь обоих, и люди королевы погонятся за тобой и приведут обратно. Мальчика сожгут… и тебя вместе с ним.

«Если я буду её успокаивать, она подумает, что слезами можно меня пронять. Ей придется понять, что я не отступлюсь».

— Ты заберешь только одного ребенка, и это будет сын Даллы.

— Мать не может бросить сына, а если бросит — будет проклята навеки. Только не сына. Мы спасли его вместе с Сэмом. Пожалуйста, прошу вас, милорд! Мы спасли его от мороза.

— Говорят, смерть от холода почти безболезненна. Огонь же… Лилли, ты видишь свечу?

Она посмотрела на пламя.

— Да.

— Поднеси руку к огню. Дотронься до него.

Ее большие карие глаза сделались еще больше. Она не сдвинулась с места.

— Сделай это.

«Убей мальчишку».

— Давай.

Затрепетав, девушка протянула вперед руку — гораздо выше дрожащего огонька свечи.

— Ниже. Пусть он тебя поцелует.

Она опустила руку — на дюйм, потом еще на один. Когда пламя лизнуло ее кожу, Лилли отдернула руку и захныкала.

— Смерть от огня ужасна. Далла умерла, дав жизнь этому ребенку, но ты его выкормила и вынянчила. Ты спасла собственного сына ото льда, теперь спаси её сына от пламени.

— Но они же сожгут моего малыша. Красная женщина — если ей не достанется сын Даллы, она сожжет моего.

— Твой сын не королевской крови. Мелисандра ничего не добьётся, предав его огню. Станнису надо, чтобы одичалые воевали на его стороне — он не сожжёт невинного младенца без причины. С твоим ребенком все будет хорошо. Я найду ему кормилицу, и его воспитают в Черном Замке, здесь, под моей защитой. Он научится охотиться и ездить верхом, владеть мечом, топором и луком. Я даже прослежу, чтобы его научили читать и писать, — Сэму бы это понравилось. — Когда он вырастет, я расскажу ему, кто он, и отпущу на все четыре стороны — искать тебя, если он того пожелает.

— Вы сделаете из него ворону, — она утёрла слезы тыльной стороной маленькой белой руки. — Я не хочу. Не хочу.

«Убей мальчишку», — подумал Джон.

— Нет. Ты это сделаешь, иначе — я обещаю — в тот день, когда они сожгут ребенка Даллы, умрёт и твой сын.

— Умрёт, — каркнул ворон Старого Медведя, — умрёт, умрёт, умрёт.

Лилли сгорбилась и съёжилась на стуле, уставившись на пламя свечи; на её глазах блестели слезы. Наконец Джон сказал:

— Можешь идти. Никому об этом не рассказывай и будь готова к отъезду за час до рассвета. За тобой придут мои люди.

Девушка поднялась на ноги — бледная и бессловесная, она вышла за дверь, не оглядываясь. Джон слышал шаги в арсенале — Лилли выскочила из него почти бегом.

Поднявшись из-за стола, чтобы прикрыть дверь, Джон увидел Призрака — тот растянулся за наковальней и грыз бычью кость. При появлении Джона крупный белый лютоволк поднял голову.

«Давно пора было тебе вернуться».

Джон сел за стол и в очередной раз перечитал письмо мейстера Эйемона.

Сэм появился несколько минут спустя, сжимая в руках стопку книг. Стоило ему войти, как ворон Мормонта перелетел к нему и стал требовать зерна. Сэм с радостью оказал ему эту услугу, протянув горсть зерна из мешочка за дверью. Ворон с радостью изо всех сил клюнул его в руку. Сэм заорал, птица порхнула в сторону, зернышки рассыпались по полу.

— Этот негодник клюнул тебя до крови? — спросил Джон.

Сэм торопливо стянул перчатку.

— Да. Кровоточит.

— Мы все проливаем кровь во имя Дозора. Впредь носи перчатки потолще, — Джон ногой указал на кресло рядом. — Садись и взгляни на это, — он передал Сэму пергамент.

— Что это?

— Бумажный щит.

Сэм медленно прочитал:

— Письмо к королю Томмену?

— В Винтерфелле Томмен вместе с Браном дрались на деревянных мечах, — припомнил Джон. — На нем было столько подушек, что его можно было принять за фаршированного гуся. Бран сшиб его наземь, — Джон прошел к окну и отворил ставни. Воздух снаружи был холодным и бодрил, пусть небо и затянуло серой пеленой. — Но Бран мертв, а пухлый и розовощекий Томмен теперь сидит на Железном Троне с короной на золотых кудрях.

Сэм при этих словах странно посмотрел на него и какое-то время колебался, точно хотел что-то сказать. Наконец он сглотнул и перевел взгляд на пергамент.

— Письмо не подписано.

Джон покачал головой.

— Старый Медведь сто раз молил Железный Трон о помощи. А они отправили ему Яноса Слинта. Ни одно письмо не заставит Ланнистеров нас полюбить. Особенно, если они узнают о том, что мы помогаем Станнису.

— Только чтобы защитить Стену, а не ради его мятежа. Именно об этом тут и сказано.

— Вряд ли лорд Тайвин поймет разницу, — Джон забрал письмо. — Зачем ему помогать нам? Он и раньше не помогал.

— Что ж, он не захочет, чтобы говорили о том, что пока король Томмен играл в свои игрушки, король Станнис прибыл защитить королевство. Это собьет спесь с Ланнистеров.

— Я желаю уничтожить род Ланнистеров до основания, а не сбивать с них спесь.

Джон поднес письмо к глазам и прочитал:

— Ночной Дозор не принимает участия в войнах Семи Королевств. Наши клятвы принадлежат всему королевству, и оно сейчас в опасности. Станнис Баратеон помог нам против врага из-за Стены, хоть мы и не его сторонники

Сэм ерзал в кресле.

— Отлично. Не его. Ведь не его?

— Я предоставил Станнису кров, пищу и Ночной форт, а также согласился расселить свободных в Даре. Это всё.

— Лорд Тайвин скажет, что это уже чересчур.

— Станнис говорит, что этого недостаточно. Чем больше ты даешь королю, тем больше ему хочется. Мы идем по хрупкому ледяному мосту, и с каждой стороны — пропасть. Даже одному королю и то тяжело угодить. А угодить сразу двоим — почти невозможно.

— Это так, но… если Ланнистеры всё же победят, и лорд Тайвин решит, что, помогая Станнису, мы предали короля, то это может означать конец всему Ночному Дозору. У него за спиной есть Тиреллы и вся мощь Хайгардена. Он уже один раз разбил лорда Станниса на Черноводной.

— Черноводная — всего лишь одна битва. Робб победил во всех битвах, но проиграл войну и потерял голову. Если Станнису удастся поднять Север…

Сэм поколебался и заметил:

— Ланнистеры заполучили северян на свою сторону. Лорда Болтона и его бастарда.

— У Станниса есть Карстарки. Если ему удастся привлечь Белую Гавань…

— Если, — подчеркнул Сэм. — А если нет… милорд, даже бумажный щит куда лучше, чем никакой.

— Я тоже так думаю.

«И мейстер Эйемон тоже, — но Джон почему-то надеялся, что Сэм будет думать иначе. — Это всего лишь чернила и пергамент».

Вздохнув, Джон взял перо и расписался.

— Запечатывай.

«Пока я не передумал».

Сэм поспешно подчинился. Джон оттиснул на воске печать лорда-командующего и протянул письмо Сэму.

— Захвати это с собой к мейстеру Эйемону. И передай, чтобы он отправил птицу в Королевскую Гавань.

— Сделаю, — с облегчением сказал Сэм. — Милорд, могу я спросить… Я видел выходившую Лилли. Она чуть ли не плакала.

— Вель присылала её снова умолять меня насчёт Манса, — солгал Джон. Они немного поговорили о Мансе, Станнисе и Мелисандре Асшайской, пока ворон не доклевал зерна на полу и не завопил:

— Кровь!

— Я отсылаю Лилли, — сказал Джон. — Вместе с мальчиком. Нам придется разыскать другую кормилицу для его молочного брата.

— Пока ищем, может помочь козье молоко. Оно полезнее для детей, чем коровье, — Сэму явно было неудобно откровенно рассуждать о грудях и молоке, и он вдруг заговорил о стародавних временах и каких-то юношах-командующих, умерших столетия назад. Джон оборвал его:

— Расскажи мне что-нибудь полезное. Расскажи мне о нашем враге.

— Иные, — Сэм облизнул губы. — О них упоминается в летописях, хотя не так часто, как я думал. По крайней мере в тех, что я разыскал и прочёл. Но уверен, я ещё много чего не смог найти. Часть древних книг развалилась на части. Страницы очень ломкие и рассыпаются от малейшего прикосновения. А по-настоящему древние книги… либо уже совсем превратились в труху, либо глубоко зарыты там, где я еще не искал, либо… что ж, может статься так, что таких книг и в природе не существует и никогда не было. Древнейшие летописи были написаны, когда Андалы только пришли в Вестерос. Первые Люди выбивали руны на камнях, поэтому всё, что мы думаем, что знаем о Веке Героев, Веке Рассвета и Длинной Ночи, дошло до нас в пересказе септонов, сделанном на тысячу лет позднее. В Цитадели есть архимейстеры, которые ставят под сомнение всю эту историю. Эти древние легенды полны королей, правивших сотни лет назад, и рыцарей, сражавшихся за тысячи лет до того, как появилось рыцарство. Ты знаешь сказки про Брандона Строителя, Симеона Звездноглазого, Ночного Короля… мы считаем тебя девятьсот девяносто восьмым лордом-командующим Ночного Дозора, но в самом древнем свитке, который я обнаружил, упоминается шестьсот семьдесят четыре командующих, что говорит о том, что записи велись…

— С давних пор, — прервал его Джон. — Так что насчёт Иных?

— Я нашел упоминания о драконьем стекле. Дети Леса издревле передавали его в дар Ночному Дозору и в Век Героев давали по сотне обсидиановых кинжалов в год. Иные приходят вместе с холодами, на этом сходятся все легенды. Или же с их приходом становится гораздо холоднее. Иногда они появляются посреди снежной бури и тают, едва небеса очистятся. Они сторонятся солнечного света и появляются по ночам… либо же с их приходом наступает тьма. Одни истории рассказывают, что они ездят на телах погибших животных. На медведях, лютоволках, мамонтах, лошадях — это для них неважно, лишь бы животное было мертво. То, что убило Малыша Паула, оседлало дохлую лошадь, так что очевидно — это правда. Но другие записи твердят и о гигантских ледяных пауках. Я понятия не имею, что это за штука. Погибших в битве с Иными нужно сжигать, иначе мертвяки восстанут и превратятся в их рабов.

— Это мы знаем. Вопрос в том, как с ними сражаться?

— Если верить легендам, доспехам Иных обычное железо нипочем, а их собственные мечи настолько холодны, что могут ломать сталь. Однако их пугает огонь, и они уязвимы для обсидиана. Я обнаружил одну запись времен Долгой Ночи, в которой говорится, что последний из героев убивал Иных мечом из драконьей стали.

— Драконья сталь? — это название было Джону в новинку. — Валирийская сталь?

— Я тоже сразу о ней подумал.

— Значит, если мне удастся убедить всех лордов Семи Королевств передать нам свои валирийские мечи, все будут спасены? Это не так уж и трудно.

«Не труднее, чем убедить их отдать нам свои богатства и замки». Джон горько рассмеялся.

— Ты не смог разыскать, кто они такие — эти Иные, откуда приходят и чего хотят?

— Нет еще, милорд. Но, может, я просто читал не те книги. Остались ещё сотни, которых я не просмотрел. Дайте мне побольше времени, и я разыщу все, что смогу.

— Времени больше нет. Тебе нужно идти собираться, Сэм. Ты отправляешься вместе с Лилли.

— Отправляюсь? — Сэм вытаращился на него с открытым ртом, словно не понимая смысла слов. — Куда отправляюсь? В Восточный Дозор, милорд? Или… куда я…

— В Старомест.

— Старомест? — пискнул Сэм тоненьким голоском.

— Эйемон едет с вами.

— Эйемон? Мейстер Эйемон? Но… ему сто два года, милорд. Он не может… ты отправляешь нас вместе? А кто же присмотрит за воронами? Если кто-нибудь заболеет или поранится, кто же…

— Клидас. Он много лет служил Эйемону.

— Клидас всего лишь стюард, и у него неважно с глазами. Вам нужен мейстер. А мейстер Эйемон настолько слаб, что морское путешествие… Он же может… он такой старый и…

— Его жизнь будет в опасности. Я тоже беспокоюсь, Сэм, но здесь риск гораздо выше. Станнис знает, кто такой Эйемон. Если красной женщине нужна королевская кровь для её чар…

— Ох, — с толстых щёк Сэма пропала краска.

— Дареон встретит вас у Восточного Дозора. Я надеюсь, его песни помогут нам заполучить с юга немного людей. «Черная Птица» доставит вас в Браавос. Оттуда вы самостоятельно отправитесь в Старомест. Если ты не передумал объявить мальца Лилли своим бастардом, сможешь переправить её с ребенком на Рогов Холм. Или Эйемон постарается похлопотать для неё о месте прислуги в Цитадели.

— Моим б-б-бастардом. Да, я… моя мать и сёстры помогут Лилли с ребенком. Дареон не хуже меня сможет присмотреть за ней до самого Староместа. А я… я каждый вечер тренировался в стрельбе из лука, как ты и приказал… да, за исключением того времени, когда я был в хранилищах, но ты сам велел мне разыскать побольше сведений об Иных. От лука у меня болят плечи и все пальцы в мозолях, — он показал Джону руку. — Но я всё равно упражняюсь. Теперь я гораздо чаще попадаю в цель, но всё равно худший лучник на свете. А ещё мне нравятся истории, которые рассказывает Ульмер. Нужно чтобы кто-то их записал в книгу.

— Ты так и сделаешь. В Цитадели есть и пергамент, и чернила, а также луки. Я хочу, чтобы ты не переставал тренироваться. Сэм, в Ночном Дозоре сотни людей, способных выпустить стрелу, но очень мало умеющих читать и писать. Мне нужно, чтобы ты стал моим новым мейстером.

— Милорд, я… мне нужно быть здесь, с книгами…

— …и ты будешь — когда вернёшься.

Сэм поднес руку к горлу.

— Милорд! Цитадель… они же заставляют вскрывать трупы. Я не могу надеть цепь.

— Ты можешь. И наденешь. Мейстер Эйемон стар и слеп. Силы его покидают. Кто займёт его место, когда он умрет? Мейстер Муллин в Сумеречной Башне скорее боец, а не учёный, а мейстера Хармуна из Восточного Дозора чаще видят пьяным, чем трезвым.

— Попроси Цитадель прислать нового мейстера…

— Я так и собираюсь поступить. Нам нужны все, кто поможет. Но Эйемона Таргариена заменить непросто.

«Всё пошло не так, как я планировал». Джон заранее знал, что с Лилли будет тяжело, но он не сомневался, что Сэм с радостью променяет опасности Стены на тепло Староместа.

— Я был уверен, что такой вариант тебя устроит, — озадаченно сказал он Сэму. — В Цитадели столько книг, что никому на свете не удастся прочитать за всю жизнь. Тебе бы там понравилось, Сэм. И я уверен, что так и будет.

— Нет. Я мог бы прочесть книги, но… мейстер должен быть и целителем, а от к-к-крови я падаю в обморок, — у него затряслись руки, словно в подтверждение этих слов. — Я Сэм Пугливый, а не Сэм Смертоносный.

— Пугливый? И чего ты боишься? Упреков старцев? Сэм, ты своими глазами видел мертвецов, пришедших на Кулак Первых Людей, с почерневшими руками и ярко-голубыми глазами. Ты даже убил Иного.

— Это д-д-драконье стекло, а не я.

— Тихо, — оборвал его Джон. После слёз Лилли на страхи толстяка у него просто не осталось терпения. — Ты лгал и интриговал, чтобы сделать меня лордом-командующим. И подчинишься мне. Ты отправишься в Цитадель и выкуешь цепь. И если будет нужно, то станешь вскрывать трупы. По крайней мере, в Староместе мёртвые не станут возражать.

— Милорд. М-м-мой отец, лорд Рендилл, он, он, он… жизнь мейстера — это жизнь раба. А сын из рода Тарли никогда не наденет цепь. Мужчина с Рогова Холма не станет кланяться и прислуживать мелким лордам. Джон, я не смею не подчиниться моему отцу.

«Убей мальчишку, — подумал Джон. — Мальчишка в тебе и в нем — убей обоих, ты, проклятый ублюдок».

— У тебя больше нет отца. Только братья. Только мы. Твоя жизнь принадлежит Ночному Дозору, поэтому ступай, собери вещи и отправляйся с теми, кто тебе дорог, в Старомест. Вы отправляетесь за час до рассвета. И вот тебе ещё один приказ. Отныне и навсегда — не смей называть себя трусом. За минувший год ты повидал больше, чем другие за всю свою жизнь. Справишься и в Цитадели, но появишься там как полноправный брат Ночного Дозора. Я не в силах приказать тебе стать храбрым, но могу приказать спрятать свой страх подальше. Ты принес клятву, Сэм. Помнишь?

— Я… я постараюсь.

— Не надо стараться. Подчиняйся приказу.

— Подчиняйся! — захлопал чёрными крыльями ворон Мормонта.

Сэм обмяк.

— Как прикажет милорд. А… а мейстер Эйемон знает?

— Это была наша общая задумка, — Джон распахнул перед ним дверь. — Никаких прощаний. Чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше для всех. За час до рассвета, у кладбища.

Сэм бежал от него — точно так же, как и Лилли.

Джон устал.

«Мне надо поспать».

Он полночи корпел над картами, писал письма и строил планы вместе с мейстером Эйемоном. Но когда он повалился на свою узкую кровать, сон к нему не пришёл. Он помнил, с кем ему предстоит сегодня встретиться, и его мысли без конца возвращались к последним словам мейстера Эйемона:

— Позвольте, милорд, дать вам один последний совет, — сказал ему старец, — тот самый совет, который я дал своему брату, когда мы с ним расставались в последний раз. Ему было тридцать три года, когда Великий совет решил, что он должен занять Железный Трон. У него к тому времени были уже собственные сыновья, но в душе он всё ещё оставался ребёнком. Ему была присуща невинность — кротость, за которую мы так его любили. «Убей в себе мальчишку, — сказал я ему в тот день, когда отправился морем на Стену. — Чтобы править, надо быть мужчиной — Эйегоном, не Эггом. Убей мальчишку, и пусть родится мужчина», — старик потрогал лицо Джона. — Вы вдвое младше, чем был тогда Эгг, и ваше бремя, боюсь, куда тяжелее. Власть не приносит вам особой радости, но сдается мне, у вас достанет силы сделать то, что должно. Убей в себе мальчишку, Джон Сноу. Зима почти пришла. Убей мальчишку, и пусть родится мужчина.

Джон накинул плащ и вышел наружу. Он каждый день совершал обход Чёрного Замка, проверяя часовых на постах и выслушивая их донесения из первых рук, наблюдал за Ульмером и его учениками на стрельбище, беседовал с людьми короля и королевы, гулял по гребню Стены и смотрел на лес. Белой тенью за ним следовал Призрак.

Когда Джон поднялся на Стену, на ней нёс дозор Кедж Белоглазый. Кедж отметил сорок с лишним своих именин, из них тридцать — на Стене. Его левый глаз был слеп, правый — видел не слишком хорошо. За Стеной — на лошади и с топором в руках — он ничем не уступал любому другому разведчику Дозора, но с другими дозорными никогда не ладил.

— Спокойный день, — сказал он Джону. — Докладывать не о чем, кроме неумех-следопытов.

— Что за «неумехи»? — переспросил Джон.

Кедж ухмыльнулся:

— Пара рыцарей. Поехали на юг от Стены по Королевскому тракту. Когда Дайвин увидел, как они скачут — сказал, что олухи-южане ошиблись дорогой.

— Ясно, — сказал Джон.

Чуть больше ему удалось выудить из самого Дайвина, пока старый лесничий хлебал ячменную похлебку в казармах.

— Так точно, милорд, я их видел. Это были Хорп и Мэсси. Станнис послал их куда-то, но не сказал, куда, зачем и когда они вернутся.

Сиры Ричард Хорп и Джастин Мэсси оба были людьми королевы, и оба занимали важные места в королевском совете.

«Если бы Станнис хотел что-то разведать, пары обычных вольных всадников хватило бы за глаза, — рассудил Джон, — а вот рыцари лучше подойдут в качестве вестников или послов».

Коттер Пайк из Восточного Дозора сообщил, что Луковый Рыцарь с Салладором Сааном отплыли в Белую Гавань договариваться с лордом Мандерли. Ничего удивительного, что Станнис высылает новые посольства — его величество не отличался терпеливостью.

Когда вернутся «неумехи» — это уже был другой вопрос. Пусть это и были рыцари, но они не знали Севера.

«На Королевском тракте за ними будут наблюдать, и не только друзья, — впрочем, это Джона не касалось. — Пусть Станнис хранит свои секреты, а я милостью богов буду хранить свои».

В эту ночь Призрак спал рядом с его кроватью, и в кои-то веки Джону не снились волчьи сны. Однако же сам он спал урывками, проворочавшись в постели несколько часов, прежде чем провалиться в кошмар. Там была Лилли — плачущая, умоляющая оставить её детей в покое, но он вырвал младенцев из её рук, отрубил им головы, поменял местами и велел ей пришить их на место.

Когда он проснулся, над постелью в темноте спальни маячил Скорбный Эдд.

— Милорд? Пора. Час волка, вы просили разбудить.

— Принеси чего-нибудь горячего, — Джон откинул простыни.

К тому времени, как он оделся, Эдд вернулся, с дымящейся кружкой в руках. Джон ждал подогретого вина, но с удивлением обнаружил суп — жиденькую похлебку, которая пахла луком и морковью, но ни лука, ни моркови в ней не было.

«В моих волчьих снах запахи крепче, — подумал он, — и вкус еды в них сильнее. Призрак и то живее меня».

Пустую кружку он оставил на кузнечном горне.

В это утро на страже у дверей стоял Кегс.

— Я хочу поговорить с Бедвиком и Яносом Слинтом, — сказал ему Джон. — Чтоб к рассвету оба были здесь.

Мир снаружи был черным и застывшим.

«Холодно, но не смертельно — пока что нет. С восходом солнца станет теплее. Если боги будут милостивы, Стена снова заплачет».

Когда они добрались до кладбища, походная колонна уже выстроилась. Джон назначил командиром колонны Чёрного Джека Балвера, с ним была дюжина конных следопытов и две телеги. Одну из них доверху загрузили сундуками, ящиками и мешками — провизией для путешествия. Над второй был установлен жёсткий полог из вываренной кожи — от ветра. Мейстер Эйемон, укутанный в медвежью шкуру, из-за которой он казался ростом с ребенка, уселся позади. Тут же стояли Сэм и Лилли. Глаза у девушки были красными и опухшими, но в руках у нее был крепко спеленутый младенец. Джон не имел понятия, чей это был сын — её или Даллы. Он видел их вместе всего несколько раз. Ребенок Лилли был постарше, ребенок Даллы покрепче и поздоровее, но они были примерно одинакового возраста и роста, так что едва ли кто-то, кто не знал их толком, смог бы отличить одного младенца от другого.

— Лорд Сноу, — позвал его мейстер Эйемон. — Я оставил у себя книгу. Это вам. Она называется «Нефритовый Сборник». Её написал волантийский путешественник Коллокво Вотар, который отправился на восток и посетил все страны у Нефритового моря. Там есть отрывок, который вы можете найти интересным. Я попросил Клидаса его отметить.

— Не сомневайтесь, я её прочитаю.

Мейстер Эйемон вытер нос.

— Знание — это оружие, Джон. Вооружайся до того, как ринуться в бой.

— Хорошо.

Джон почувствовал, что ему на лицо упало что-то мокрое и холодное. Подняв глаза, он понял, что идёт снег.

«Дурной знак».

Он повернулся к Чёрному Джеку Балверу:

— Езжай так быстро, как сможешь, но никакого бездумного риска. У тебя на руках старик и грудной младенец. Следи, чтобы они были сыты и в тепле.

— И вы тоже, милорд, — Лилли не спешила лезть в повозку. — И присматривайте за остальными. Найдите другую кормилицу, как говорили. Вы обещали мне, что найдете… И мальчик… сын Даллы… я имею в виду маленького принца… найдите ему хорошую женщину, чтобы он вырос большим и сильным.

— Даю слово.

— И не давайте ему имени, пока не минует два года. Плохая примета давать имена грудным детям. Вы, вороны, этого не знаете, но это истинная правда.

— Как прикажете, миледи.

— Не называйте меня так! Я — мать, а не леди. Я жена Крастера, дочь Крастера и мать.

Она отдала младенца Скорбному Эдду, забралась в повозку и укуталась в меха. Когда Эдд вернул ей ребенка, Лилли приложила его к груди. Сэм, покраснев, отвернулся в сторону и взгромоздился на свою кобылу.

— Отправляемся, — скомандовал Балвер, щёлкнув кнутом. Двуколки покатились вперёд.

Сэм ненадолго задержался.

— Что ж, — сказал он, — прощайте.

— И ты прощай, Сэм, — откликнулся Эдд. — Твой корабль не утонет, не бойся. Они тонут, только когда я на борту.

Джон вспоминал прошлое.

— Впервые я увидел Лилли, когда она пряталась за стеной замка Крастера. Она была худой темноволосой девочкой с огромным животом и до смерти боялась Призрака. Он носился среди её кроликов — думаю, она боялась, что он разорвет ей утробу и съест ребенка… но она боялась не волка, не так ли?

— Она смелее, чем сама думает, — отозвался Сэм.

— Как и ты, Сэм. Езжай. Лёгкой тебе дороги. Береги их с ребёнком и Эйемона.

Холодные капли на лице напомнили Джону о том дне, когда он прощался с Роббом во дворе Винтерфелла, не подозревая, что они видятся в последний раз.

— И накинь капюшон. У тебя вся голова в снегу.

Когда маленькая колонна скрылась вдалеке, небо на востоке из чёрного сделалось серым, а легкий снежок перешёл в настоящий снегопад.

— Великан ожидает приказов лорда-командующего, — напомнил ему Скорбный Эдд, — и Янос Слинт тоже.

— Да, — Джон взглянул на Стену, нависшую над головой ледяным утесом. «Сто лиг длиной из конца в конец, семьсот футов вышиной». В вышине сила Стены, в длине её слабость. «Стена сильна людьми, которые ее обороняют». Мужества у людей в Ночном Дозоре хватало, но их самих было слишком мало, чтобы решить все задачи, которые перед ними стояли.

Великан ждал его в арсенале. Настоящее его имя было Бедвик, он был чуть меньше пяти футов ростом — самый низкорослый в Дозоре. Джон сразу перешел к делу:

— Нам нужно больше дозорных на Стене. Нужны путевые замки, где патрули смогут погреться, поесть горячего и сменить лошадей. Я размещаю гарнизон в Ледовом Пороге, а тебя назначаю его командиром.

Великан сунул мизинец в ухо, вычищая серу.

— Командиром? Меня? Милорд знает, что я сын издольщика, и на Стену меня отправили за браконьерство?

— Ты двенадцать лет служил в разведчиках. Ты выбрался и с Кулака Первых Людей, и из замка Крастера и вернулся сюда, чтобы поведать о своих приключениях. Новички смотрят на тебя снизу вверх.

Коротышка засмеялся.

— На меня одни карлики смотрят снизу вверх. Милорд, я и читать не умею — в лучшем случае подписаться смогу.

— Я послал в Старомест за новыми мейстерами. Тебе я выделю двух воронов — воспользуешься ими, если будет что-то срочное. Если не будет — посылай конных гонцов. Пока у нас не появятся новые мейстеры и новые вороны, я хочу наладить цепочку сигнальных огней по гребню Стены.

— И сколько же бедолаг мне дадут под начало?

— Двадцать — из Дозора. И вдвое меньше — из людей Станниса.

«Слишком старых, юных или раненых».

— Это будут далеко не лучшие его люди, и никто из них не наденет чёрное, но они будут тебе повиноваться. Постарайся их использовать. Из тех дозорных, что я тебе даю, четверо — люди из Королевской Гавани, прибывшие на Стену вместе с лордом Слинтом. Держи с ними ухо востро, это первое, а второе — следи, чтобы верхолазы с той стороны не пытались влезть на Стену.

— Следить-то мы можем, милорд, но если до гребня Стены доберется достаточно верхолазов, тридцати человек не хватит, чтобы скинуть их обратно.

«И трех сотен не хватит», — эту мысль Джон оставил при себе. Само собой, верхолазы очень уязвимы при подъеме — их можно засыпать дождём камней, копий, горшков с горящей смолой, и им останется только отчаянно цепляться за лёд. Иногда Стена, как кажется, сама стряхивает их — точно пёс стряхивает блох. Джон сам видел это однажды, когда под Ярлом — любовником Вель — рухнул ледяной выступ, отправив его прямиком на тот свет.

Всё будет по-другому, если верхолазам удастся добраться до гребня Стены незамеченными. Дай им время, и они вырубят себе во льду опоры для рук и ног, соорудят наверху собственные укрепления и спустят вниз веревки и лестницы для тысяч одичалых, что полезут за ними. Именно так Стену одолел Реймунд Рыжебородый — Реймунд, который был Королём-за-Стеной в дни деда его деда. В то время лордом-командующим был Джек Масгуд. До того как Реймунд Рыжебородый пришел с севера, его назвали Весёлым Джеком, а после и до самой смерти — Джеком-Засоней. Воинство Реймунда нашло свой конец на берегах Долгого озера, попав в клещи между лордом Вилламом из Винтерфелла и Пьяным Великаном Хармондом Амбером. Рыжебородого убил Артос Безжалостный, младший брат лорда Виллама. Дозорные прибыли на поле боя слишком поздно, чтобы принять участие в бою, но как раз вовремя, чтобы похоронить павших — так велел им в своем гневе Артос Старк, оплакивавший обезглавленное тело своего брата.

Джон не хотел остаться в истории Джоном Сноу-Засоней.

— У тридцати человек шансов отбиться всё равно больше, чем у ни одного, — сказал он Великану.

— Что верно, то верно, — согласился коротышка. — Речь только о Ледовом Пороге, или милорд намерен восстановить и прочие крепости?

— Со временем я везде выставлю гарнизоны, — пообещал Джон. — Но пока что мы ограничимся Ледовым Порогом и Серым Стражем.

— И как, милорд уже решил, кто будет командовать в Сером Страже?

— Янос Слинт, — ответил Джон. «Боги праведные». — Не будь у него совсем никаких способностей, он не стал бы командующим золотых плащей. Слинт родился сыном мясника. Когда умер Мэнли Стокворт, он был капитаном Железных Ворот. Джон Аррен повысил Слинта, доверив ему охрану Королевской Гавани. Лорд Слинт не может быть таким дурнем, каким кажется.

«И я хочу держать его подальше от Аллисера Торне».

— Может и так, — сказал Великан, — но, будь моя воля, я бы отправил его на кухню к Трехпалому Хоббу — репу чистить.

«Если я так сделаю, то никогда больше не осмелюсь её есть».

Прошла половина утра, прежде чем Янос Слинт откликнулся на приказ лорда-командующего. Джон чистил Длинный Коготь. Другой бы отдал меч стюарду или оруженосцу, но лорд Эддард приучил сыновей ухаживать за собственным оружием самостоятельно. Когда Кегс и Скорбный Эдд привели Слинта, Джон поблагодарил их и велел Слинту сесть.

Тот сел, насупившись, и скрестил на груди руки, сделав вид, что не видит обнажённой стали в руках лорда-командующего. Джон протирал полуторный меч промасленной ветошью, смотрел, как играет на лезвии утренний свет и прикидывал, насколько легко клинку будет рассечь кожу, жир и сухожилия, отделив уродливую голову Слинта от туловища. С человека снимаются все его прошлые грехи и преступления, когда он надевает чёрное, все его прежние клятвы и обязанности — но Джону все равно было сложно думать о Яносе Слинте как о брате.

«Этот человек — мой враг. Он участвовал в убийстве отца и сделал всё что мог, чтобы убить и меня».

— Лорд Янос, — Джон точил свой меч. — Я назначаю вас командиром Серого Стража.

Это застало Слинта врасплох.

— Серый Страж… Это у Серого Стража ты перебрался через Стену со своими приятелями-одичалыми.

— Именно. Признаюсь, крепость сейчас в жалком состоянии. Вы восстановите её, как сумеете. Начнёте с расчистки леса. Можете взять камень из обрушившихся построек, чтобы укрепить те, что еще стоят.

«Труд будет тяжким и изнурительным, — мог бы он добавить. — Ты будешь спать на камнях, у тебя не останется сил, чтобы жаловаться и плести заговоры, и когда ты забудешь, что значит жить в тепле, быть может, ты вспомнишь, что значит быть человеком».

— У вас под началом будет тридцать человек: десять из Сумеречной башни, десять отсюда и десять из тех, что нам предоставил король Станнис

Лицо Слинта сделалось лиловым, отвисшие щеки задрожали.

— Ты думаешь, я не вижу, что ты задумал? Яноса Слинта так просто не одурачить. Меня назначили охранять Королевскую Гавань ещё тогда, когда ты пачкал пеленки. Оставь себе свои развалины, бастард.

«А я ведь даю тебе шанс, милорд — куда больше, чем ты дал моему отцу».

— Вы меня не поняли, милорд, — сказал Джон. — Это не предложение, это приказ. До Серого Стража сорок лиг. Соберите своё оружие и доспехи, попрощайтесь с кем хотите, и завтра на рассвете будьте готовы отправиться в путь.

— Нет, — Янос Слинт вскочил на ноги, опрокинув стул. — Я не собираюсь покорно отправиться умирать на морозе. Янос Слинт не будет подчиняться приказам бастарда-изменника! У меня есть друзья, предупреждаю — здесь и в Королевской Гавани тоже. Да я был лордом Харренхолла! Отдай свои руины кому-нибудь из тех слепых олухов, что за тебя голосовали — я их не возьму!

— Возьмёте.

Слинт не снизошел до ответа — он пнул опрокинутый стул в сторону и вышел.

«Он всё ещё считает меня мальчишкой, — подумал Джон, — зелёным мальчишкой, которого можно запугать гневными словесами».

Ему осталось только надеяться, что за ночь лорд Янос одумается.

Утро показало, что эта надежда была напрасной.

Джон застал Слинта за завтраком в трапезной. Тут же был и Аллисер Торне, и несколько их приятелей. Они смеялись над чем-то, когда Джон спустился по лестнице вместе с Железным Эмметом и Скорбным Эддом, а за ними шли Малли, Конь, Рыжий Джек Крэбб, Расти Флауэрс и Оуэн-Олух.

Трехпалый Хобб раскладывал по мискам кашу из котла. Люди королевы, люди короля и чёрные братья расселись за разными столами, кто-то склонился над миской с кашей, кто-то набивал желудок поджаренным хлебом с беконом. За одним столом Джон увидел Пипа и Гренна, за другим Боуэна Марша. Воздух пропах дымом и жиром, звон ножей и ложек эхом отдавался от сводчатого потолка.

Все разговоры оборвались одновременно.

— Лорд Янос, — сказал Джон, — я даю вам один последний шанс. Положите ложку и идите в конюшню — я велел оседлать и взнуздать вашу лошадь. Путь до Серого Стража долог и труден.

— Тогда тебе лучше туда поторопиться, мальчик, — Слинт засмеялся, забрызгав себе грудь кашей. — Самое подходящее место для тебя и тебе подобным. Подальше от людей порядочных и богобоязненных. На тебе клеймо зверя, бастард.

— Вы отказываетесь подчиниться моему приказу?

— Засунь свой приказ в свою бастардову задницу, — заявил Слинт, тряся щеками.

Аллисер Торне тонко улыбнулся, устремив на Джона черные глаза. За другим столом засмеялся Годри Убийца Великанов.

— Что ж, ваша воля, — Джон кивнул Железному Эммету. — Отведите лорда Яноса к Стене…

«…и заприте его в ледяной камере», — мог бы он сказать. День или десять в тесном ледяном гробу заставят его дрожать, лихорадить и молить об освобождении — Джон не сомневался. — «И стоит ему выйти на свободу, как они с Торне снова начнут плести интриги».

«…и привяжите его к лошади», — мог бы он сказать. Если уж Слинт не хочет ехать в Серый Страж командиром, он может поехать поваром. «Тогда только вопрос времени, когда он дезертирует. А скольких братьев он прихватит с собой

— …и повесьте, — закончил Джон.

Лицо Яноса Слинта враз побелело, как молоко, ложка вывалилась у него из пальцев. Эдд и Эммет пересекли зал, гремя сапогами по каменному полу. Рот Боуэна Марша открылся и закрылся, не произведя ни звука. Сир Аллисер Торне потянулся к рукояти меча.

«Ну, давай, — подумал Джон. Длинный Коготь висел у него за спиной. — Обнажи сталь. Дай мне повод сделать то же самое».

Половина трапезничающих вскочила на ноги. Южные рыцари и латники, верные королю Станнису или красной женщине, или обоим, и давшие присягу братья Ночного Дозора. Кто-то голосовал за Джона Сноу на выборах лорда-командующего, другие отдавали свои голоса за Боуэна Марша, сира Денниса Маллистера, Коттера Пайка… и кое-кто — за Яноса Слинта.

«А таких были сотни, насколько я помню».

Джон задумался, сколько же из тех человек собралось сейчас в подвальной трапезной. Какое-то мгновение мир балансировал на острие меча.

Затем Аллисер Торне убрал от меча руку и отступил в сторону, давая Скорбному Эдду пройти. Скорбный Эдд взял Яноса Слинта под одну руку, Железный Эммет под другую. Вдвоём они стащили его со скамьи.

— Нет, — протестовал Янос Слинт, у него изо рта падали кусочки каши, — нет, отпустите меня. Он же мальчишка, бастард. Его отец — предатель. На нем клеймо зверя, этот его волк… Отпустите! Вы ещё пожалеете о том дне, когда притронулись к Яносу Слинту! У меня есть друзья в Королевской Гавани. Я предупреждаю… — всё время, пока его не то вели, не то тащили к лестнице, он продолжал протестовать.

Джон вышел наружу, и следом за ним трапезная сразу опустела. У клети подъемника Слинт на какой-то момент вырвался и попытался завязать драку, но Железный Эммет ухватил его за горло и бил о прутья, пока тот не перестал сопротивляться. К этому моменту на улицу выскочили все, кто находился в Черном Замке. Даже Вель оказалась у окна, её длинная золотая коса была перекинута через плечо. Станнис в окружении своих рыцарей вышел на лестницу перед Королевской Башней.

— Если мальчишка думает, что может меня запугать, он ошибается, — говорил Янос Слинт. — Он не посмеет меня повесить. У меня есть друзья, влиятельные друзья, вы еще увидите… — остальное унес ветер.

«Это неправильно», — подумал Джон.

— Прекратите.

Эммет повернул назад, нахмурившись.

— Милорд?

— Я не буду его вешать. Приведите его сюда.

— Помогите нам Семеро, — услышал Джон выкрик Боуэна Марша.

На лице Яноса Слинта появилась улыбка не слаще прогорклого масла. Она исчезла, как только Джон сказал:

— Эдд, принеси мне колоду, — и вытащил Длинный Коготь из ножен.

К тому времени, как ему отыскали подходящий чурбан для рубки дров, Янос Слинт отступил в клеть подъемника, но Железный Эммет вытащил его наружу.

— Нет, — рыдал Янос Слинт, пока Эммет наполовину толкал, наполовину тащил его по двору. — Отпустите меня… вы не смеете… когда Тайвин Ланнистер об этом узнает, вы пожалеете…

Эммет пинком опрокинул его на землю. Скорбный Эдд поставил ему ногу на спину, не давая подняться с колен; Эммет подтолкнул чурбан ему под голову.

— Будет легче, если ты не будешь дёргаться, — предупредил его Джон. — Дернешься, чтобы избежать удара — смерть всё равно наступит, но она будет куда мучительнее. Вытяни шею, милорд.

Бледный утренний свет взбежал по клинку, когда Джон взялся за рукоять обеими руками и поднял меч над головой.

— Если у тебя есть что сказать напоследок, сейчас самое время, — произнес он, ожидая последней брани.

Янос Слинт вывернул шею, чтобы взглянуть на лорда-командующего.

— Прошу вас, милорд. Сжальтесь. Я… я поеду, я поеду, я…

«Нет, — подумал Джон, — эту дверь ты уже закрыл».

Длинный Коготь опустился.

— Можно я заберу себе сапоги? — спросил Оуэн-Олух, когда голова Яноса Слинта покатилась по грязной земле. — Они почти новые. Мехом подбиты.

Джон взглянул на Станниса. На мгновение их взгляды встретились. Затем король кивнул и ушел назад в башню.

ТИРИОН

Он проснулся в одиночестве и обнаружил, что паланкин остановился.

На месте, где раньше пролёживал бока Иллирио, осталась только гора смятых подушек. В горле у карлика пересохло и першило. Eму снилось… что ему снилось? Он не помнил.

Снаружи доносилась речь на незнакомом языке. Тирион спустил ноги за занавесь и спрыгнул на землю. Магистр Иллирио стоял около упряжки, а над ним возвышались два всадника. На обоих под бурыми суконными плащами были куртки из поношенной кожи, но мечи у них были в ножнах, и толстяк не казался в опасности.

— Мне надо отлить, — объявил карлик. Он вразвалочку отошел от дороги, развязал штаны и справил нужду на терновый куст. На это ушло немало времени.

— По крайней мере, ссыт он знатно, — заметил голос за спиной.

Тирион стряхнул последние капли и заправился.

— Это ещё наименьший из моих талантов. Видели бы вы, как я хожу по большой нужде, — он повернулся к магистру Иллирио. — Твои знакомые? Смахивают на разбойников. Мне поискать топор?

— Топор? — фыркнул всадник покрупнее — дюжий мужчина с косматой бородой и копной рыжих волос на голове. — Хэлдон, ты слышал? Этот коротышка хочет с нами драться!

Его спутник был старше, с чисто выбритым, морщинистым лицом аскета и волосами, стянутыми в узел на затылке.

— Маленьким людям свойственно доказывать свое мужество недостойной похвальбой, — заявил он. — Ему и утёнка не убить.

— Давайте сюда утёнка, — пожал плечами Тирион.

— Ну, если ты настаиваешь, — пожилой всадник взглянул на своего спутника.

В ответ дюжий мужчина извлек из ножен полуторный меч.

— Утёнок — это я, болтливый ночной горшок.

«Боги, смилуйтесь».

— Я имел в виду утёнка поменьше.

Верзила взорвался хохотом.

— Хэлдон, ты слышал? Он хочет утёнка поменьше!

— Мне бы хватило и утёнка потише, — человек по имени Хэлдон изучил Тириона холодными серыми глазами, потом повернулся к Иллирио. — У вас какие-то ящики для нас?

— И мулы, чтобы их тащить.

— Мулы слишком медлительны. У нас есть вьючные лошади, перегрузим ящики на них. Утёнок, займись.

— И почему это Утёнок вечно крайний? — верзила сунул меч в ножны. — Чем ты занимаешься, Хэлдон? Кто из нас двоих рыцарь, ты или я?

И, тем не менее, он спешился и потопал к навьюченным мулам.

— Как поживает наш юноша? — полюбопытствовал Иллирио, пока Утёнок таскал туда-сюда ящики. Тирион насчитал шесть дубовых ящиков с железными засовами. Впрочем, Утёнок носил их с легкостью, водрузив на плечо.

— Ростом он уже с Грифа. Три дня назад он опрокинул Утёнка в поилку для лошадей.

— Меня не опрокинули. Я сам упал с коня, чтобы его рассмешить.

— Значит, проделка удалась, — ответил Хэлдон, — я сам обхохотался.

— Там в одном из ящиков для него гостинец — засахаренный имбирь. Мальчик всегда его обожал, — голос Иллирио звучал до странности грустно. — Я думал, что смогу доехать с вами до самого Гхоян Дрохе. Прощальный пир, прежде чем вы пуститесь вниз по течению…

— Нет времени пировать, милорд, — ответил Хэлдон. — Гриф хочет отправиться вниз по реке, как только мы вернемся. Из низовьев пришли грозные вести. К северу от Кинжального озера видели дотракийцев — разведчиков из кхаласара старого Мото, а за ним через Квохорский лес идет и кхал Зекко.

Толстяк издал неприличный звук.

— Зекко навещает Квохор каждые три — четыре года. Обычно квохорцы дают ему мешок золота, и Зекко возвращается восвояси на восток. Что до Мото, его люди немногим младше его, и с каждым годом их становится всё меньше. Настоящая угроза — это…

— Кхал Поно, — закончил за него Хэлдон. — Если слухи верны, Мото и Зекко бегут от него. Последний раз Поно видели в верховьях Сельхору с кхаласаром в тридцать тысяч человек. Гриф не хочет попасться ему на переправе, если Поно вдруг решится пересечь Ройн, — Хэлдон поглядел на Тириона. — Твой карлик ездит верхом не хуже, чем ссыт?

— Он ездит, — вмешался Тирион, не дав властелину сыра ответить за него, — хотя он ездит лучше, если под ним специальное седло и лошадь, которую он знает как следует. И ещё он умеет говорить.

— Вот как, значит. Я Хэлдон, врачеватель нашего маленького братства. Кое-кто называет меня Полумейстером. Мой спутник — сир Утёнок.

— Сир Ролли, — поправил верзила. — Ролли с Утиного Поля. Любой рыцарь может посвятить в рыцари другого, и Гриф посвятил меня. А тебя как зовут, карлик?

Иллирио поспешно ответил:

— Его зовут Йолло.

«Йолло? Звучит как кличка для обезьянки». Кроме того, это было пентошийское имя, а любому дураку было ясно, что Тирион не пентошиец.

— В Пентосе меня звали Йолло, — быстро сказал он, чтобы по возможности поправить ситуацию, — но мать дала мне другое имя: Хугор Хилл.

— И кто же ты: маленький король или маленький бастард? — поинтересовался Хэлдон.

Тирион понял, что с Хэлдоном-Полумейстером ему придется держать ухо востро.

— Любой карлик — бастард в глазах собственного отца.

— Без сомнения. Итак, Хугор Хилл, ответь мне на такой вопрос: как Сервин Зеркальный Щит победил дракона Урракса?

— Приблизился, укрывшись за своим щитом. Урракс видел только свое отражение в щите, пока Сервин не всадил ему копьё в глаз.

Хэлдона это не впечатлило.

— Даже Утёнок знает эту побасенку. Как звали рыцаря, что попытался применить ту же уловку против Вхагара во времена Танца драконов?

Тирион ухмыльнулся.

— Сир Байрон Сванн. Дракон зажарил его заживо… вот только это была Сиракс, а не Вхагар.

— К моему сожалению, ты неправ. Мейстер Манкан в «Истинном повествовании о Танце драконов» пишет…

— … что это была Вхагар. Великий мейстер Манкан заблуждался. Свидетелем смерти сира Байрона, своего господина, был его оруженосец, который описал его дочери обстоятельства его смерти. В его воспоминаниях речь шла о Сиракс, драконе Рейениры, что намного логичнее, чем версия Манкана. Сванн был сыном лорда из Марки, а Штормовой предел принял сторону Эйегона. Вхагар же была драконом брата Эйегона — принца Эйемонда. Зачем Сванну пытаться убить её?

Хэлдон поджал губы.

— Попытайся не свалиться с коня, иначе отправишься назад в Пентос пешком. Наша скромница не будет ждать ни мужа, ни полумужа.

— По мне нет ничего лучше скромниц — разве что распутницы. К слову: куда отправляются все шлюхи?

— Я что — похож на человека, который ходит по шлюхам?

Утёнок прыснул.

— Он не осмелится. Иначе Лемора заставит его молить об искуплении грехов, мальчик захочет пойти вместе с ним, а Гриф просто отрежет ему член и запихнет его ему в глотку.

— Ну, — сказал Тирион, — мейстеру член и не нужен.

— Только вот Хэлдон мейстер только наполовину.

— Раз тебя так веселит этот карлик, Утёнок, — сказал Хэлдон, разворачивая коня, — ты его и вези.

Утёнку потребовалось еще немного времени, чтобы закончить с погрузкой ящиков Иллирио на трёх вьючных лошадей. К этому времени Хэлдон уже скрылся вдали. Утёнка это, казалось, не заботило. Он забрался в седло, ухватил Тириона за шиворот и посадил перед собой.

— Держись как следует за луку, и всё будет в порядке. Ход у этой кобылы хороший, ровный, а драконья дорога гладка, как девичья попка.

Разобрав поводья, сир Ролли пустил лошадь скорой рысью.

— Удачи, — закричал им вслед Иллирио. — Передайте мальчику — я сожалею, что не буду гостем на его свадьбе. Я присоединюсь к вам уже в Вестросе. Клянусь руками моей милой Серры.

Когда Тирион последний раз оглянулся на Иллирио Мопатиса, магистр стоял в своей парчовой мантии у паланкина, опустив массивные плечи. Его силуэт таял за поднятой копытами пылью, властелин сыров выглядел почти маленьким.

Через четверть мили Утёнок поравнялся с Хэлдоном-Полумейстером, и с этого момента они ехали бок о бок. Тирион вцепился в луку седла, неудобно растопырив ноги и мрачно ожидая от ближайшего будущего судорог в мышцах, волдырей и натёртых ссадин.

— Любопытно, как посмотрят на нашего карлика пираты с Кинжального озера? — спросил Хэлдон.

— Как на карликовую котлетку? — предположил Утёнок.

— Хуже Урхо Немытого среди них никого нет, — сообщил Хэлдон. — Он способен убить человека на месте одной вонью.

Тирион пожал плечами.

— К счастью, у меня нет носа.

Хэлдон одарил его тонкой улыбкой.

— Если мы встретим леди Корру на «Ведьминых зубах», ты можешь лишиться и кое-чего ещё. Ее называют Коррой Жестокой. Команда её корабля состоит из прекрасных девиц, и они оскопляют каждого мужчину, попадающего им в руки.

— Ужасы какие. Я ведь могу и штаны обмочить.

— Лучше не надо, — мрачно предупредил сзади Утёнок.

— Ну как скажешь. Если мы встретим эту леди Корру, я нацеплю юбку и скажу, что я — Серсея, всемирно известная бородатая женщина из Королевской Гавани.

На этот раз Утёнок засмеялся, а Хэлдон сказал:

— Забавный ты малыш, Йолло. Говорят, Лорд в Саване исполнит любое желание того, кто заставит его рассмеяться. Возможно, Его Серейшество прихватит тебя, чтобы украсить свой каменный двор.

Утёнок беспокойно поглядел на спутника.

— Не стоит о нем шутить, когда мы так близко к Ройну. Он все слышит.

— Поистине утиная мудрость, — сказал Хэлдон. — Прошу прощения, Йолло — нечего так бледнеть, я просто шутил. Князь Горестей не раздает свои серые поцелуи кому попало.

«Свои серые поцелуи», — при этой мысли у него по коже побежали мурашки. Смерть уже не пугала Тириона Ланнистера, но серая хворь — дело другое.

«Лорд в Саване — это просто легенда, — говорил он себе, — точно такая же, как рассказы о призраке Ланна Умного, который якобы обитает в стенах Кастерли Рок».

В любом случае он решил придержать язык.

Молчание карлика не осталось незамеченным, и Утёнок начал рассказывать ему о себе. По его словам, отец Утёнка был оружейником в Горьком Мосту, так что у него с рождения в ушах стоял звон металла, и он с младых ногтей учился владеть мечом. Рослый и пригожий парень привлек к себе внимание старого лорда Касвелла, который взял Утёнка на службу к себе в стражу — но тому хотелось большего. Он видел, как чахлый сын Касвелла становится пажом, потом оруженосцем и, наконец, рыцарем.

— Это был худосочный подлипала с испитой мордочкой, но у старого лорда были четыре дочери и один-единственный сын, так что этому сыну никто не мог и слова поперек сказать. Другие оруженосцы на тренировках боялись тронуть его даже пальцем.

— Но ты такой робостью не отличался, — Тириону было ясно как божий день, что будет дальше.

— На мои шестнадцатые именины отец выковал мне меч, — сказал Утёнок. — Лоренту меч настолько понравился, что он забрал подарок себе, а мой треклятый папаша даже пикнуть не посмел. Когда я стал возражать, Лорент сказал мне в лицо, что мои руки созданы для того, чтобы держать молот, а не меч. Что ж, я сходил за молотом и отделал его как следует, переломал ему руки и половину ребер. После такого мне пришлось как можно скорее покинуть Простор. Я переплыл море и вступил в Золотое Братство. Тут я несколько лет был подмастерьем кузнеца, пока сир Гарри Стрикленд не взял меня к себе в оруженосцы. Когда Гриф прислал весточку, что ему нужен наставник для его сына во владении мечом, Гарри отправил меня.

— И Гриф посвятил тебя в рыцари?

— Через год.

Хэлдон-Полумейстер тонко улыбнулся.

— Почему бы тебе не рассказать нашему маленькому другу, откуда взялось прозвище?

— Рыцарю ведь нужно не только имя, — объяснил верзила, — ну, мы были в поле, когда он меня посвятил в рыцари, я поднял голову и увидел уток… только не надо теперь смеяться.

После заката они остановились на ночлег в заросшем дворе за старым каменным колодцем. Пока Хэлдон и Утёнок поили лошадей, Тирион попрыгал на месте, чтобы унять судороги в икрах. Из щелей между булыжниками и на затянутых мхом стенах, когда-то бывших большой каменной усадьбой, проросли жёсткая бурая трава и небольшие деревца. Позаботившись о животных, всадники разделили скромный ужин из солонины и холодной фасоли, запив его пивом. Для Тириона эта простая пища была приятной переменой после всех яств, отведанных с Иллирио.

— Эти ящики, что мы вам привезли, — сказал он за едой, — я сперва подумал, что в них золото для Золотого Братства, пока не увидел, как сир Ролли закидывает себе один из них на плечо. Будь он набит монетами, ты не поднял бы его так легко.

— Да там просто доспехи, — пожал плечами Утенок.

— И одежда, — добавил Хэлдон. — Парадные одеяния для всей нашей братии. Тонкое сукно, бархат, шелка. К королеве не пристало являться в лохмотьях… и с пустыми руками. Магистр был так добр, что снабдил нас подобающими подарками.

С восходом луны они снова сели на лошадей и пустились в путь на восток под звёздным покровом. Впереди тонкой серебряной лентой, перекинутой через леса и поля, светилась древняя валирийская дорога. На какое-то время Тирион Ланнистер почувствовал себя почти умиротворенным.

— Ломас Долгоход говорил правду: эта дорога — чудо.

— Ломас Долгоход? — спросил Утёнок.

— Давно умерший книжник, — ответил Хэлдон. — Он всю жизнь странствовал по миру и описал увиденные им земли в двух книгах: «Чудеса» и «Рукотворные чудеса».

— Мой дядя подарил мне обе книги, когда я был ещё ребенком, — сказал Тирион. — Я зачитал их до дыр.

— «Боги создали семь чудес, и смертные — еще девять», — процитировал Полумейстер. — Со стороны людей было довольно нечестиво обставить богов на два чуда. Каменные дороги Валирии были одним из чудес Долгохода — пятым, по-моему.

— Четвёртым, — сказал Тирион, который в детстве выучил назубок все шестнадцать чудес света. Его дядя Герион любил во время пиров ставить Тириона на стол, чтобы тот перечислил все по памяти. «И мне это нравилось, не правда ли? Стоять посреди мисок, в центре всеобщего внимания, показывая всем, какой я умненький маленький бес». Годы спустя он все ещё лелеял мечту, что когда-нибудь сам объедет весь свет и увидит чудеса Долгохода своими глазами.

Лорд Тайвин разбил эту мечту за десять дней до шестнадцатых именин своего сына-карлика, когда Тирион попросился в путешествие по Девяти Вольным Городам, какие в том же возрасте совершили его дядья.

— На моих братьев я мог положиться, зная, что они не навлекут позор на род Ланнистеров, — ответил его отец. — И не женятся на шлюхах.

Когда Тирион напомнил ему, что через десять дней он станет свободным совершеннолетним мужчиной и будет волен странствовать, куда пожелает, лорд Тайвин ответил:

— Никто не свободен. Только дети и дураки думают иначе. Хочешь ехать — изволь: надевай пестрый наряд и стой на голове, развлекая перечных лордов и сырных королей. Но помни, ты сам оплатишь своё путешествие, и оставь мысль о возвращении.

На чём своеволие Тириона и прекратилось.

— Хочешь заняться чем-то полезным — значит, займешься чем-то полезным, — после этого сказал ему отец. И в честь шестнадцатых именин Тириона поставили заведовать всеми сточными трубами и водными резервуарами Кастерли Рок. «Наверное, он надеялся, что я туда провалюсь». Но Тирион его и в этом разочаровал: сточные трубы никогда не работали и вполовину так хорошо, как в те времена, когда ими заведовал Тирион.

«Мне нужна чаша вина, чтобы смыть с языка привкус Тайвина. Или, ещё лучше, целый бурдюк».

Они ехали всю ночь — Тирион то забывался сном, вцепившись в луку седла, то вдруг опять просыпался. Иногда он начинал клониться с седла на сторону, но сир Ролли каждый раз его подхватывал и возвращал в вертикальное положение. К рассвету ноги карлика ныли от боли, а ягодицы были стерты до крови.

Только на следующий день они достигли расположенных у реки руин Гоян Дроэ.

— Наконец-то, легендарный Ройн, — кисло сказал Тирион, поглядев на сонную зеленую реку с холма.

— Малый Ройн, — поправил его Утенок.

— Ясно.

«Милая речка, не спорю, но самый мелкий из зубцов Трезубца втрое шире, и все три текут куда как быстрее».

Город тоже не впечатлил. Гхоян Дрохе никогда не был большим городом — это Тирион помнил из истории; но место было милое, полное зелени и цветов: город каналов и фонтанов. «Пока не началась война, и не прилетели драконы». Сейчас, тысячу лет спустя, каналы заросли грязью и тростником, превратившись в болото, в котором плодились рои мух. Разбитые камни храмов и дворцов вросли в землю, и берег реки плотно зарос корявыми старыми ивами.

Среди запустения всё-таки жила горстка людей, разбивших среди сорных трав небольшие огороды. Цоканье железных копыт по валирийской дороге заставило большинство местных устремиться назад в свои тёмные норы, откуда они выползали; на свету задержались только самые смелые, чтобы посмотреть на проезжих всадников тупыми, нелюбознательными глазами. Маленькая голая девочка с испачканными по колено в грязи ногами никак не могла отвести от Тириона глаз.

«Она в жизни не видела карликов, — понял он, — тем более безносых».

Он состроил ей рожу и высунул язык. Девочка заплакала.

— Что ты с ней сделал? — спросил Утёнок.

— Послал воздушный поцелуй. Все женщины плачут, когда я их целую.

За спутанными ивами дорога вдруг оборвалась, и им пришлось свернуть на север и ехать вдоль воды, пока прибрежные заросли вдруг не оборвались. За ними оказалась древняя каменная пристань, наполовину ушедшая под воду, со всех сторон окруженная высокой бурой травой.

— Утёнок! — раздался крик. — Хэлдон!

Тирион повернул голову и увидел подростка, забравшегося на крышу какой-то приземистой дощатой лачуги и размахивающего широкополой соломенной шляпой. Это был стройный, хорошо сложенный парень, длинноногий, с копной тёмно-синих волос на голове. На взгляд карлика, ему было лет пятнадцать — шестнадцать или около того.

Лачуга оказалась палубной надстройкой «Скромницы» — ветхой одномачтовой посудины. Широкий корпус и небольшая осадка делали её как нельзя более подходящей для того, чтобы ходить вверх по самым узким протокам и перебираться через песчаные отмели. «Неказистая девица, — подумал Тирион, — но дурнушки, бывает, оказываются в постели самыми страстными». Ходившие по рекам Дорна лодки частенько ярко раскрашивали и покрывали вычурной резьбой, но эта была не из таких. Она была выкрашена в болотный серо-бурый цвет с блеклыми и шелушащимися бортами; большой изогнутый румпель был прост и невзрачен. «На вид сущий хлам, — подумал он, — но, уверен, в этом-то и дело».

Утёнок заулюлюкал в ответ. Кобыла пошлепала по мелководью, приминая камыши. Подросток соскочил с надстройки на палубу лодки, и наружу выглянули прочие члены команды «Скромницы». За румпелем показалась пожилая пара с ройнарскими чертами лица, из дверей надстройки вышла симпатичная септа в мягком белом облачении, откинув с глаз локон темных волос.

«А вон там, без сомнения, Гриф».

— Хватит орать, — сказал тот. Над рекой повисла неожиданная тишина.

«С этим хлопот не оберешься», — сразу сообразил Тирион.

Накидка Грифа была сделана из шкуры ройнского рыжего волка вместе с головой. Под шкурой он носил коричневую кожаную куртку с нашитыми железными кольцами. Чисто выбритое лицо Грифа было похоже на надетую на нем куртку — такое же плотное и кожистое, с морщинками в углах глаз. Хотя волосы у него, как и у сына, были выкрашены в синий цвет, брови и корни волос оставались рыжими. На поясе висели меч и кинжал.

Если Гриф и был рад снова видеть Утёнка и Хэлдона, он это умело скрыл — зато не потрудился скрыть свое неудовольствие при виде Тириона.

— Карлик? Это что ещё такое?

— Знаю-знаю, вы надеялись на круг сыра, — Тирион повернулся к Юному Грифу и одарил его самой своей обезоруживающей улыбкой. — Синие волосы сослужат тебе добрую службу в Тироше, но в Вестеросе дети будут кидаться в тебя камнями, а девушки смеяться в лицо.

Мальчик смутился.

— Моя мать была из Тироша. Я крашу волосы в память о ней.

— Что это за существо? — потребовал ответа Гриф.

Ответил Хэлдон:

— Иллирио прислал вам письмо с разъяснениями.

— Так давай его сюда. А карлика в мою каюту.

«Ох, и не нравятся мне его глаза», — подумал Тирион, когда в полумраке каюты наемник сел напротив него за сучковатый дощатый стол с сальной свечой посередине. Глаза у Грифа были бледные, холодные, льдисто-голубые. Тирион терпеть не мог бледных глаз: у лорда Тайвина глаза были бледно-зелёные с золотыми искорками.

Он смотрел, как наёмник читает письмо. Само то, что Гриф умел читать, кое-что о нём говорило: многие ли наёмники могут похвастаться подобным талантом? «Он даже почти не шевелит губами», — заметил Тирион.

Наконец Гриф оторвался от пергамента и сощурил свои бледные глаза.

— Тайвин Ланнистер убит? Твоими руками?

— Моим пальцем. Вот этим, — Тирион выставил палец Грифу напоказ. — Лорд Тайвин сидел в нужнике, и я вогнал ему арбалетный болт в брюхо, чтобы посмотреть, не испражняется ли он, и правда, золотом. Оказалось — нет. Жаль, золото бы мне пригодилось. Ещё я убил свою мать — немного раньше. Да, и еще моего племянника Джоффри — отравил на его собственном свадебном пиру и смотрел, как он задыхается. Торговец сыром об этом не упомянул? Еще, прежде чем завязать, я собираюсь пополнить список своими братом и сестрой — если смогу этим угодить вашей королеве.

— Угодить ей? Иллирио тронулся рассудком? Он вообразил, что Её Величество с радостью возьмет себе на службу человека, открыто признающего себя цареубийцей и предателем?

«Отличный вопрос», — подумал Тирион, но вслух ответил:

— Король, которого я убил, занимал её трон, и все, кого я предал, были львами. Так что, сдается мне, я уже сослужил ей хорошую службу, — он почесал обрубок носа. — Не бойтесь, вас я убивать не буду — вы мне не родственник. Можно мне взглянуть на письмо? Люблю читать о самом себе.

Гриф проигнорировал просьбу, поднес письмо к свече и смотрел, как пергамент чернеет, загибается и занимается пламенем.

— Таргариены и Ланнистеры — смертельные враги. Ради чего тебе поддерживать дело королевы Дейенерис?

— Ради золота и славы, — охотно ответил карлик. — Да, и из ненависти. Если вы когда-нибудь встречали мою сестру, то поймете.

— В ненависти я разбираюсь прекрасно.

По тому, как Гриф выговорил это слово, Тирион понял, что тот говорит правду. «Его самого питает ненависть, и она же много лет согревает его по ночам».

— Значит, у нас есть нечто общее, сир.

— Я не рыцарь.

«Лжец, и прескверный. Неуклюжее и глупое вранье, милорд».

— А вот сир Утёнок говорит, что в рыцари его посвятили вы.

— Утёнок слишком много болтает.

— Говорящая утка сама по себе — диво дивное. Неважно, Гриф. Ты не рыцарь, а я — Хугор Хилл, маленькое чудовище. Твоё маленькое чудовище, если тебе угодно. Даю слово, мне не нужно ничего, кроме как верно служить твоей драконьей королеве.

— И как ты собираешься ей служить?

— Языком, — он один за другим облизнул пальцы. — Я могу подсказывать Её Величеству, о чем думает моя милая сестра — если называть это мышлением. Я могу давать её командирам советы, как победить на поле брани моего брата Джейме. Я знаю, какие лорды храбры, а какие трусливы, какие верны, а какие продажны. Я могу завоёвывать для неё союзников. И я знаю намного-намного больше о драконах, чем твой полумейстер. Ещё я смешной и ем немного. Считай меня вашим преданным бесом.

Гриф подумал немного.

— Понятно, карлик. В моем отряде ты займешь самое последнее место. Держи язык за зубами и делай, что говорят, иначе пожалеешь.

«Да, отец», — чуть не сказал Тирион.

— Как скажете, милорд.

— Я не лорд.

«Лжец».

— Это была просто любезность с моей стороны, друг мой.

— Я тебе и не друг.

«Не рыцарь, не лорд и не друг».

— Какая жалость.

— Избавь меня от своих насмешек. Я беру тебя с собой до Волантиса. Если ты окажешься послушным и полезным — можешь остаться с нами и служить королеве, как сможешь. Если от тебя будет больше проблем, чем пользы — покатишься на все четыре стороны.

«Да, и все четыре стороны ведут на дно Ройна, где то, что осталось от моего носа, доедят рыбы».

— Валар дохаэрис.

— Можешь спать на палубе или в трюме, как больше нравится. Исилла приготовит тебе постель.

— Как мило с её стороны, — Тирион неуклюже поклонился и пошел наружу, но у двери каюты обернулся.

— Что если мы найдем королеву и обнаружим, что драконы оказались пьяными моряцкими побасенками? Мир полнится подобными выдумками. Грамкины и снарки, призраки и упыри, русалки, каменные гоблины, крылатые кони, крылатые свиньи… крылатые львы.

Гриф хмуро поглядел на него.

— Я тебя ясно предупредил, Ланнистер. Держи язык на привязи или с ним расстанешься. На карту поставлено королевство. Наши жизни, наша репутация, наша честь. Это не игра, в которую мы играем ряди твоего развлечения.

«Конечно, это игра, — подумал Тирион, — игра престолов».

— Как скажете, капитан, — пробормотал он, поклонившись ещё раз.

ДАВОС

Небо на севере вспорола молния, высветив черный силуэт башни Ночного Светоча на фоне бело-синего неба. Спустя шесть ударов сердца, точно далекая барабанная дробь, прокатился гром.

Стражники сначала провели Давоса Сиворта по мосту из черного базальта, потом под железной решёткой со следами ржавчины. За ней был глубокий ров с соленой водой и подъёмный мост, поддерживаемый парой толстенных цепей. Внизу плескались зелёные волны, обдавая фундамент замка фонтанами брызг. За мостом оказалась ещё одна надвратная башня, больше первой, её камни сплошь обросли зелёными водорослями. Давос со связанными руками, спотыкаясь, проковылял через грязный двор, холодный дождь застилал ему глаза. Стражники тычками погнали его вверх по лестнице, вглубь тёмной каменной твердыни Волнолома.

Внутри капитан стражи стащил промокший плащ и, чтобы не намочить потёртый мирийский ковер, повесил плащ на гвоздь. Нащупав связанными руками застежку, Давос сделал то же самое. Он не забыл правил приличия, которым научился за годы службы на Драконьем Камне.

Лорд сидел в одиночестве в своём сумрачном чертоге и ужинал традиционным сестринским рагу с хлебом и пивом. В толстые каменные стены было вбито десятка два креплений для факелов, но заняты были только четыре, и ни один из факелов не был зажжён. Скудный мерцающий свет давали лишь две сальные свечи. Давосу было слышно, как снаружи по стенам лупит дождь, и где-то под протекающей крышей мерно капает вода.

— Милорд, — сказал капитан, — мы нашли этого человека в «Китовом брюхе», где он пытался купить себе место на корабле, отплывающем с острова. При нём было двенадцать драконов и вот это.

Капитан положил изъятый предмет на стол перед лордом. Это была широкая лента из чёрного бархата, отделанная золотой парчой, на которой были видны три печати: коронованный олень, оттиснутый на золотистом воске, пылающее алое сердце и белая десница.

Промокший Давос покорно ждал — с него капала вода, запястья саднили под глубоко врезавшейся в кожу веревкой. Одно слово лорда — и его вздернут на Висельных воротах Сестрина Городка. Но, по крайней мере, сейчас он не дрожал под дождем, и под ногами вместо шаткой палубы был твёрдный камень. Он вымок до нитки, устал, все тело у него немилосердно ныло, горе и предательство лишили его сил, и уж чем-чем, а бурями он точно был сыт по горло.

Лорд утер рот тыльной стороной ладони и взял ленту, чтобы рассмотреть ее получше. За окнами на пол-удара сердца сверкнула бело-голубая молния.

«Раз, два, три, четыре», — считал Давос время от вспышки до удара грома. Когда тот стих, он стал прислушиваться к звуку капель и приглушенному рокоту волн под ногами — там, в подземельях, под огромными каменными сводами Волнолома бурлило море. Он вполне может оказаться и там, внизу, прикованным к мокрому каменному полу, ожидая, когда в подземелье ворвется прилив.

— «Нет, — пытался он успокоить себя, — это смерть для контрабандиста, а не для десницы короля. Будет дороже продать меня твоей королеве».

Лорд пощупал ленту, нахмурившись при виде печатей. Это был некрасивый человек — рослый, жирный, с широкими плечами гребца и, казалось, полностью лишённый шеи. Его подбородок и щёки покрывала местами уже побелевшая грубая серая щетина. Над массивным выпуклым лбом блестел голый череп. Нос у лорда был бесформенный и красный, покрытый сетью лопнувших жилок, губы толстые, а на правой руке между указательным, средним и безымянным пальцами у него виднелось что-то вроде перепонки. Давос слышал, что у некоторых сестринских лордов на руках и ногах перепонки, но всегда считал эти рассказы моряцкими байками.

Лорд откинулся назад.

— Разрежьте верёвку, — сказал он, — и снимите с него перчатки. Хочу посмотреть на его руки.

Капитан повиновался. Когда он поднял руку пленника, за окном вновь блеснула молния, отбросив тень от укороченных пальцев Давоса Сиворта на грубое и жестокое лицо Годрика Борелла, лорда Сладкой Сестры.

— Кто угодно может украсть ленту, — сказал лорд, — но эти пальцы не обманут. Ты — Луковый Рыцарь.

— Так меня прозвали, милорд, — Давос и сам был лордом и уже много лет как рыцарем, но в глубине души он так и остался тем, кем был всегда — безродным контрабандистом, получившим свое рыцарство в награду за трюм с луком и соленой рыбой. — Были прозвища и похуже.

— Да. Изменник. Мятежник. Перебежчик.

Последнее его задело:

— Перебежчиком я никогда не был, милорд. Я человек короля.

— Это если Станнис — король, — суровые чёрные глаза лорда изучающее смотрели на Давоса. — Большинство рыцарей, высадившись на моих берегах, ищет меня в моих чертогах, а не в «Китовом брюхе». Это место — притон контрабандистов. Никак ты взялся за старое, Луковый Рыцарь?

— Нет, милорд. Мне нужно было попасть в Белую гавань. Король отправил меня с посланием к тамошнему лорду.

— Тогда ты попал не туда и не к тому лорду, — Годрика Борелла это позабавило. — Это Сестрин Городок на Сладкой Сестре.

— Я знаю.

В Сестрином Городке и в помине не было ничего сладкого — это был мерзкий городишко — грязный, мелкий и запущенный, пропахший свиным навозом и гниющей рыбой. Давосу он врезался в память ещё в старые годы. Три Сестры уже несколько веков были излюбленным прибежищем контрабандистов, а до того служили логовом пиратов. Улицы Сестрина Городка поверх грязи были вымощены досками, дома — сплошь мазанки, крытые соломой. На Висельных Воротах вечно болтались повешенные с торчащими наружу потрохами.

— Не сомневаюсь, что здесь у тебя есть друзья, — заявил лорд. — У каждого контрабандиста есть приятели на Сёстрах. Некоторые из них и мои друзья тоже, а кто мне не друг, того я вешаю. Я оставляю их задыхаться в петле с болтающимися между колен собственными кишками, — сверкнувшая за окнами молния снова озарила зал, два мгновения спустя прогрохотал гром. — Если ты плыл в Белую Гавань, то как оказался в Сестрином Городке? Что привело тебя сюда?

«Приказ короля и предательство друга», — мог бы сказать Давос. Но вместо этого он ответил:

— Бури.

От Стены отплыли двадцать девять кораблей. Давос бы сильно удивился, если хотя бы половина из них осталась на плаву. На протяжении всего пути вдоль берега их преследовали чёрное небо, злые ветры и проливные дожди. Галеры «Оледо» и «Сын Старухи» налетели на скалы у Скагоса, острова единорогов и людоедов, где не решался высаживаться даже сам Слепой Бастард. Большой когг «Саатос Саан» пошел ко дну у Серых Скал.

— Станнис за это заплатит, — бушевал Салладор Саан. — Он заплатит за них звонкой монетой, за каждый корабль!

Словно какой-то злой бог вытрясал из них плату за лёгкое путешествие на север, когда постоянный южный ветер легко донес их от Драконьего Камня до Стены. Очередной бурей с «Обильного урожая» сорвало всю оснастку, так что Салле пришлось вести его на буксире. Десятью лигами севернее Вдовьего Дозора море, в который уже раз разбушевавшись, швырнуло «Урожай» на одну из галер, что вели его на буксире, и потопило оба корабля. Остальной лиссенийский флот разметало по всему Узкому морю — некоторые капитаны добрались до каких-то портов, других так больше никогда и не видели.

— Салладор Нищий, вот кем меня сделал твой король, — жаловался Салладор Саан Давосу, когда остатки его флота тащились по заливу Челюстей. — Салладор Разбитый. Где мои корабли? И где моё золото? Где всё золото, что мне обещали!

Когда Давос опять попытался убедить лиссенийца, что тот получит свою плату, Салла взорвался.

— Когда, когда? Завтра? Через месяц? Когда вернётся красная комета?! Он обещает мне золото и драгоценности, всё время обещает, но этого золота я в глаза не вижу! Он дал мне свое слово, да, королевское слово, даже заверенное письменно. Но будет ли Салладор Саан сыт королевским словом? Сможет ли утолить свою жажду пергаментами и восковыми печатями? Сможет ли уложить обещания в постель и трахать их до визга?

Давос пытался убедить Саана сохранить верность Станнису. Если Салла бросит короля и его дело, говорил он, то потеряет всякую надежду получить всё то золото, что ему задолжали. В конце концов, король Томмен, одержав победу, вряд ли будет оплачивать долги своего побежденного дяди. Поэтому единственная надежда Саллы — это оставаться на стороне Станниса до тех пор, пока тот не отвоюет Железный Трон. Иначе он не увидит ни медяка из обещанных денег. Ему надо просто потерпеть.

Возможно, какой-нибудь лорд с хорошо подвешенным языком и уболтал бы лиссенийского пирата, но Давос был всего лишь Луковым Рыцарем, и его слова заставили Саллу взбелениться пуще прежнего.

— Я терпел на Драконьем Камне, — говорил он, — когда красная женщина жгла деревянных богов и орущих людей. Я терпел весь долгий путь до Стены. Я терпел холод в Восточном Дозоре — мёрз и терпел, терпел и мёрз. Но сейчас я говорю «тьфу». Тьфу на твое терпение, и тьфу на твоего короля! Мои люди голодны. Они хотят ещё раз трахнуть своих жён и пересчитать сыновей, хотят увидеть Ступени и любимые сады Лисса. А вот чего они точно не хотят, так это льда, бурь и пустых обещаний! Тут на Севере слишком холодно, и становится все холоднее.

«Я знал, что этот день придет, — говорил себе Давос. — Я любил старого плута, но, слава богам, у меня никогда не хватало глупости ему доверять».

— Бури, — лорд Годрик выговорил это слово так нежно, как другой произнес бы имя любимой. — На Сёстрах бури считали священными задолго до прихода андалов. В старину мы поклонялись другим богам: Владычице Волн и Владыке Небес. Каждый раз, когда они делят ложе, поднимается буря.

Он подался вперед:

— Короли всегда смотрели на Сёстры сквозь пальцы — да и что им до нас? Мы бедны и незначительны. Но вот теперь бури швырнули в мои руки тебя.

«Меня в ваши руки швырнул друг», — подумал Давос.

Лорд Годрик повернулся к капитану стражи:

— Оставь меня с этим человеком. Помни, его здесь никогда не было.

— Не было, милорд. Никогда, — капитан ушёл, оставив на ковре влажные следы сапог. Под полом билось в скалы под замком, волновалось и рокотало море. Дверь захлопнулась со звуком, напомнившим грохот далекого грома, и тут же, словно в ответ, за окнами сверкнула зарница.

— Милорд, — сказал Давос, — если вы отправите меня в Белую гавань, светлейший государь сочтет это дружеским участием.

— Я могу отправить тебя в Белую гавань, — согласился лорд. — Или в мою личную преисподнюю — там, где постуже и помокрее.

«Сестрин Городок сам по себе преисподняя», — Давос изначально боялся худшего. Три Сестры всегда были ветреными сучками, верными только самим себе. Считалось, что они служат Арренам из Долины, но власть Орлиного гнезда над островами была в лучшем случае незначительной.

— Если Сандерленд узнает о том, что ты в моих руках, то немедленно потребует тебя выдать.

Борелл правил Сладкой, Лонгторп — Длинной, а Торрент — Малой Сестрой, и все трое служили Тристону Сандерленду, лорду Трёх Сестер.

— Он продаст тебя королеве за горшок ланнистерского золота. Ведь бедняге нужен каждый дракон — у него семь сыновей, и все должны стать рыцарями, — лорд снова взял деревянную вилку и принялся за мясо. — Я проклинал богов, которые дарили мне только дочерей, пока не услышал, как Тристон убивается из-за стоимости боевых коней. Знал бы ты, сколько рыбы надо выловить и продать, чтобы купить приличные кольчугу и латы.

«И у меня было семь сыновей, но четверо из них сгорели».

— Лорд Сандерленд присягнул на верность Долине, — сказал Давос. — По закону он должен передать меня леди Аррен.

Лучше уж к ней, чем к Ланнистерам, решил он. Пусть она и не принимала участия в Войне пяти королей, Лиза Аррен была дочерью Риверрана и родной теткой Молодого Волка.

— Лиза Аррен мертва, — сказал лорд Годрик, — убита каким-то певцом. Долиной правит лорд Мизинец. Где пираты? — внезапно сменил он тему.

Давос не ответил, и лорд постучал ложкой по столу:

— Где лиссенийцы? Торрент с Малой Сестры видел их паруса, а до него их видели Флинты во Вдовьем дозоре. Оранжевые, зеленые и розовые паруса. Салладор Саан. Где он?

— В море.

Салладор сейчас идет вокруг Перстов, следуя в Узкое море — он возвращается на Ступени с теми несколькими кораблями, что у него остались. Возможно, он прибавит к ним еще несколько, если наткнется в море на каких-нибудь подходящих купцов. «Немного попиратствует, чтобы скоротать дорогу».

— Светлейший государь послал его на юг — тревожить Ланнистеров и их друзей.

Эту ложь он отрепетировал, пока грёб к Сестрину Городку. Рано или поздно мир узнает, что Салладор Саан бросил Станниса Баратеона, оставив его без флота, но эта весть будет исходить не из уст Давоса Сиворта.

Лорд Годрик помешал рагу:

— И что, этот старый пират Саан отправил тебя к берегу вплавь?

— Я добрался до берега в шлюпке, милорд.

Салладор Саан дождался, пока по левому борту «Валирийки» не покажется огонь Ночного Светоча, и только тогда посадил Давоса в шлюпку. По крайней мере, на это их старой дружбы хватило. Лиссенийцы, конечно, охотно взяли бы его с собой на юг, но Давос отказался. Станнису был нужен Виман Мандерли, и это дело он доверил Давосу. Он не может предать доверия своего короля, сказал он Салле.

— Тьфу, — бросил в ответ пиратский вожак, — тебя погубят его почетные поручения, старина. Он тебя просто убьет.

— Мне никогда не доводилось принимать под своей крышей Десницу короля, — сказал лорд Годрик. — Любопытно, заплатит ли Станнис за тебя выкуп?

«Вот и мне интересно, заплатит ли

Станнис даровал Давосу земли, титулы и должности, но будет ли он выкупать золотом жизнь своего Лукового Рыцаря? «У него нет золота. Если бы оно было, Салла остался бы с ним».

— Милорд, если вам угодно об этом спросить, вы найдете его в Чёрном Замке.

Борелл прорычал:

— И Бес тоже в Черном Замке?

— Бес? — Давос подумал, что ослышался. — Он ведь в Королевской гавани, его приговорили к смерти за убийство племянника.

— Стена узнает обо всем последней, как говаривал мой отец… Карлик сбежал. Он проскользнул сквозь решетку темницы и голыми руками разорвал своего отца на части. Стражники видели, как он убегает — весь красный от макушки до пят, точно искупался в крови. Королева обещала сделать лордом любого, кто его убьёт.

Давос слушал и не верил:

— Вы хотите сказать, что Тайвин Ланнистер убит?

— Да, своим собственным сыном, — лорд глотнул пива. — Когда мы были на Сёстрах королями, мы не оставляли карликов в живых. Мы бросали их в море в жертву богам. Септоны, благочестивые олухи, заставили нас отказаться от этого обычая. Зачем еще богам придавать человеку подобный облик, если не в знак того, что он чудовище?

«Лорд Тайвин мертв. Это все меняет».

— Милорд, позвольте мне отправить ворона на Стену. Светлейший государь захочет узнать о смерти лорда Тайвина.

— Он узнает, но не от меня. И не от тебя, пока ты под моей дырявой крышей. Я никому не предоставлю повода говорить, что словом или делом помог Станнису. Сандерленды ввязали Сестёр в два восстания Блэкфайров, за что нам всем пришлось горько поплатиться.

Лорд Годрик махнул вилкой в сторону кресла:

— Садись, сир, пока тебя не свалило. В моём чертоге холодно, темно и сыро, но гостеприимностью я не обделен. Мы отыщем тебе сухую одежду, но для начала тебе надо поесть.

Он крикнул, и в чертог заглянула женщина.

— У нас гость, надо его накормить. Принеси хлеба, пива и рагу.

Пиво было тёмным, хлеб чёрным, рагу белым, как сливки, и подано внутри чёрствого каравая, из которого вынули мякиш. В рагу попадались лук, морковь, ячмень, белая и жёлтая репа, а еще устрицы, кусочки трески, крабьего мяса — и всё это плавало в жирной сливочно-масляной подливе. Это было кушанье того сорта, что согревает до самых костей — то, что надо в промозглую ночь. Давос благодарно зачерпнул еду ложкой.

— Случалось уже пробовать сестринское рагу?

— Да, милорд, — то же самое блюдо подавали на Трёх Сёстрах повсюду, во всех постоялых дворах и трактирах.

— Мое рагу лучшее из того, что ты мог пробовать раньше. Его готовит Гелла, дочь моей дочери. Ты женат, луковый рыцарь?

— Да, милорд.

— Жалко. Гелла не замужем. Из неказистых женщин выходят самые лучшие жёны. Там в рагу три вида крабов: красные, паучьи и крабы-завоеватели. Я не ем паучьих крабов ни в каком виде, кроме как в сестринском рагу. При этом чувствую себя наполовину каннибалом, — милорд указал на штандарт, висевший над холодным темным очагом. Там был изображен паучий краб — белый на серо-зелёном поле. — До нас дошли слухи, что Станнис сжег своего Десницу.

«Прежнего Десницу». Мелисандра отдала Алестера Флорента своему богу на Драконьем Камне, чтобы наворожить тот самый ветер, что доставил их на север. Лорд Флорент молчал и крепился, пока люди королевы привязывали его к столбу, и он сохранял достоинство, насколько его вообще может сохранять полуголый человек. Но когда пламя лизнуло его ноги, он начал кричать — и, если верить красной женщине, его крики гнали их до самого Восточного Дозора у Моря. Для Давоса этот ветер был просто невыносим. Ему казалось, что он пахнет горелой плотью, а в его свисте в корабельных снастях слышались вопли боли.

«На его месте мог быть я», — подумал Давос.

— Я не сгорел, — заверил он лорда Годрика, — хотя в Восточном Дозоре чуть было не превратился в ледышку.

— Уж такова Стена.

Женщина принесла им свежий каравай хлеба — горячий, только из печи. Давос, сам того не желая, уставился на её руку.

— Да, у неё та же родовая примета, что и у всех Бореллов на протяжении последних пяти тысяч лет. Это дочь моей дочери, но не та, что готовит рагу, — он разломил каравай пополам и протянул краюху Давосу. — Ешь, это хороший хлеб.

Так оно и было, хотя Давоса устроила бы и чёрствая корка. Поданный хлеб означал, что в этих стенах его приняли как гостя — хотя бы на одну ночь. У лордов Трёх Сестёр была самая скверная репутация, и сквернее всего она была у Годрика Борелла, лорда Сладкой Сестры, Защитника Сестрина Городка, Властителя Волнолома и Хранителя Ночного Светоча… Но даже лорды, промышляющие грабежом на разбитых судах, чтят законы гостеприимства.

«По крайней мере, я увижу рассвет, — сказал себе Давос. — Я принял его хлеб и соль».

Правда, рагу оказалось не только солёным, но у него был и иной странный привкус.

— Уж не шафран ли это? — шафран стоил дороже золота, и Давос до сих пор пробовал его лишь однажды, на Драконьем Камне, когда на пиру король Роберт послал ему половину рыбины.

— Он самый, из Кварта. И перец тоже, — лорд Годрик взял щепотку и посыпал содержимое своей хлебной тарелки. — Нет ничего лучше молотого чёрного перца из Волантиса. Бери сколько хочешь, если тебя тянет на перчёное. У меня этого добра сорок сундуков. Я уж не говорю про гвоздику и мускатный орех, и про фунт шафрана тоже. Я забрал его у одной черноглазой девицы, — он расхохотался. Давос заметил, что у лорда Сладкой Сестры еще сохранились все зубы, хотя большинство из них пожелтело, а один в верхнем ряду почернел и почти полностью сгнил. — Она направлялась в Браавос, но буря занесла её в залив Челюстей и разбила о мои скалы. Как видишь, ты не единственный подарок, который мне приподнесли бури. Наше море коварно и жестоко.

«Но не коварнее людей», — подумал Давос. Предки лорда Годрика были королями-пиратами до тех пор, пока их не завоевали Старки огнём и мечом. С тех пор сестринцы оставили пиратство Салладору Саану и ему подобным и принялись грабить разбитые корабли. Сигнальные огни, горевшие на побережье Трёх Сестёр, должны были предупреждать суда о мелях и рифах, указывая кораблям верный путь. Но в штормовые или туманные ночи кое-кто из сестринцев зажигал ложные огни, направляющие неосторожных капитанов на погибель.

— Бури оказали тебе услугу, выкинув к моим дверям, — сказал лорд Годрик. — В Белой Гавани тебя ожидал бы куда более холодный прием. Ты опоздал, сир. Лорд Виман намерен преклонить колено, и отнюдь не перед Станнисом, — он глотнул пива. — Мандерли по сути своей не северяне. Они перекочевали на Север не более, чем девять веков назад, прихватив с собой своё золото и своих богов. Они были великими лордами на Мандере, пока не зарвались настолько, что зелёные руки Гарднеров дали им тумака. Волчий король отобрал у них золото, но наделил землёй и позволил чтить своих богов, — хозяин зачерпнул рагу ломтем хлеба. — Если Станнис думает, что пузан сядет в одну лодку с оленем, он жестоко ошибается. Двенадцать дней тому назад в Сестрин Городок для пополнения запасов воды заходила «Львиная звезда». Знаешь этот корабль? Багряные паруса и золотой лев на носу. А на борту толпа Фреев, направляющихся в Белую Гавань.

— Фреи? — уж чего-чего, а этого Давос не ожидал. — Мы слышали, что Фреи убили сына лорда Вимана.

— Да, — согласился лорд Годрик, — и пузан так разгневался, что принес обет жить на одном хлебе и вине, пока не отомстит. Но до исхода того же дня он снова начал пихать себе в рот пироги и устрицы. Между Сёстрами и Белой Гаванью все время ходят корабли. Мы продаем им крабов, рыбу и козий сыр, а они снабжают нас лесом, шерстью и шкурами. И от всех я слышу, что его лордство разжирел пуще прежнего — вот чего стоят все его обеты. Слова — ветер, а ветры, которые Мандерли пускает ртом, значат не больше, чем те, что он пускает задом, — лорд Годрик отломил себе ещё хлеба, чтобы макнуть в подливу. — Фреи привезли жирному дурню мешок костей. Это называется любезностью — вручить отцу кости его сына. Если бы это был мой сын, я бы тоже ответил любезностью и отблагодарил Фреев, перевешав их всех с выпущенными кишками на воротах. Но пузан для этого слишком благороден, — он сунул хлеб в рот, прожевал и проглотил. — Фреи у меня поужинали. Один из них сидел как раз там, где сейчас сидишь ты. Представился как «Рейегар» — я чуть было ему в лицо не расхохотался. Он потерял жену и собирается раздобыть себе новую в Белой Гавани. Вороны так туда-сюда и снуют. Лорд Виман и лорд Уолдер заключили соглашение и хотят скрепить его браком.

Давос почувствовал себя так, словно лорд Годрик только что саданул ему под дых. «Если это правда, то мой король пропал».

Станнис отчаянно нуждался в Белой Гавани. Если Винтерфелл был сердцем Севера, то Белая Гавань была его вратами. Устье реки вот уже столетия не замерзало даже в самые лютые зимы — сейчас, когда зима была близко, это значило очень многое. Много значило и серебро. У Ланнистеров было всё золото Кастерли Рок, а женитьбой oни добыли себе и богатства Хайгардена. Казна же Станниса была истощена.

«По крайней мере, я должен попытаться. Вдруг найдется способ расстроить этот брак».

— Мне надо попасть в Белую Гавань, — сказал он. — Милорд, умоляю, помогите мне!

Лорд Годрик приступил к самой хлебной посудине, разламывая своими ручищами размякший от подливы хлеб на куски.

— Я не люблю северян, — заявил он. — Мейстер говорит, что две тысячи лет назад Старки Изнасиловали Сестёр. Но Сестрин Городок ничего не забыл. До этого мы были свободными людьми, и у нас правили свои короли. Потом нам пришлось склонить колено перед Долиной, чтобы выгнать северян вон. Волк и сокол дрались за наши земли тысячу лет, пока не обглодали весь жир и мясо с костей этих бедных островов. Что же до твоего короля Станниса, то когда он был у Роберта мастером над кораблями, он без моего разрешения прислал флот в гавань и вынудил меня повесить с десяток моих добрых друзей. Людей вроде тебя, кстати. Он даже грозился повесить меня самого, если какой-нибудь корабль выбросит на скалы из-за того, что Ночной Светоч невовремя погас. И мне пришлось всё это проглотить, — он съел кусок хлебной посудины. — Теперь Станнис, поджав хвост, приполз на Север. Так скажи мне, почему я должен хоть в чём-то ему помогать?

«Потому что он твой законный король, — подумал Давос. — Потому что он сильный и справедливый человек, единственный, кто может восстановить государство и защитить его от нависшей на севере угрозы. Потому что у него есть волшебный меч, сияющий солнечным светом». Эти слова застряли у него в горле, потому что ни одно из них не могло поколебать лорда Сладкой Сестры, и ни на пядь не приближало его к Белой Гавани. «Какого ответа он ждет? Я должен пообещать ему золото, которого у нас нет? Знатного мужа для дочери его дочери? Земли, звания, титулы?» Алестер Флорент пытался сыграть в эту игру, и король за это сжег его.

— Десница, кажется, проглотил язык и потерял вкус и к рагу, и к действительности, — лорд Годрик утер рот.

— Лев мёртв, — медленно произнес Давос. — Вот ваша действительность. Тайвин Ланнистер мертв.

— Ну и что?

— Кто сейчас правит в Королевской Гавани? Не Томмен, он ещё слишком мал. Значит, Сир Киван?

Свет свечей отражался в чёрных глазах лорда Годрика.

— Будь оно так, ты был бы в цепях. Правит королева.

Давос понял: «Он сомневается. Он не хочет оказаться на стороне проигравшего».

— Станнис держал Штормовой предел против Тиреллов и Редвинов. Он отнял Драконий Камень у последних Таргариенов. Он разбил Железный флот у Светлого острова. Королю-ребенку его не одолеть.

— Но у этого короля-ребенка есть все богатства Кастерли Рок и вся мощь Хайгардена. За него стоят Болтоны и Фреи, — лорд Годрик потер подбородок. — Тем не менее, в этом мире нет ничего неизбежного, кроме зимы. Нед Старк сказал это моему отцу в этом самом чертоге.

— Нед Старк был здесь?

— В самом начале восстания Роберта. Безумный Король потребовал от Орлиного гнезда выдать Старка, но Джон Аррен отказался повиноваться. Чаячий Город, впрочем, остался верен трону. Потому-то, чтобы попасть к себе домой и созвать знамёна, Старку пришлось пересечь горы у Перстов и найти рыбака, который согласился бы перевезти его через Челюсти. Они попали в бурю и рыбак утонул, но его дочка доставила Старка на Сёстры, прежде чем их лодка пошла ко дну. Говорят, он оставил её с кошельком серебра и бастардом в утробе. Она назвала сына Джоном Сноу, в честь Джона Аррена.

Что бы там ни было, когда лорд Эддард попал в Сестрин Городок, мой отец сидел там, где сижу я. Наш мейстер умолял отца выдать голову Старка Эйерису. Нам бы досталась знатная награда — Безумный Король был щедр, когда кому-то удавалось его порадовать. Однако к тому времени мы знали, что Джон Аррен взял Чаячий Город. Роберт первым взобрался на стену и лично убил Марка Графтона. «Этот Баратеон не знает страха, — сказал я, — он сражается как король». Мейстер посмеялся надо мной и сказал, что принц Рейегар неизбежно подавит это восстание. Вот тогда Нед Старк и ответил: «В этом мире нет ничего неизбежного, кроме зимы. Мы можем потерять наши головы, это верно, но что будет, если мы победим?». И мой отец позволил ему продолжить свой путь с головой на плечах. «Если ты проиграешь, — предупредил Старка мой отец, — тебя здесь никогда не было».

— Как и меня, — закончил Давос Сиворт.

ДЖОН

Король за Стеной предстал перед всеми с накинутой на шею петлёй из пеньковой верёвки и связанными руками.

Другой конец верёвки был обмотан вокруг луки седла сира Годри Фарринга. На Убийце Гигантов и его коне красовались посеребрённые стальные доспехи с чернением. На Мансе Налётчике не было ничего, кроме лёгкой туники, едва прикрывавшей закоченевшие от холода голые ноги.

«Им следовало оставить ему плащ, — подумал Джон, — тот самый, что вышила алым шёлком какая-то одичалая».

Не удивительно, что Стена плакала.

— Манс знает Зачарованный лес лучше любого следопыта, — Джон предпринял последнюю попытку убедить его величество Станниса, что Король за Стеной полезнее им живым, чем мертвым. — Он знает Тормунда Великанью Смерть. Он сражался с Иными. У него был рог Джорамуна, но он не стал в него трубить и не разрушил Стену, хотя мог это сделать.

Но Станнис и бровью не повёл, оставаясь глух к доводам Джона. Закон гласит предельно ясно: расплата за дезертирство — смерть.

Стоявшая под плачущей Стеной леди Мелисандра воздела к небу бледные руки:

— Мы все совершаем выбор, — провозгласила она. — Каждый из нас — мужчины и женщины, старики и молодые, знать и простолюдины. — Вместе с королём она наблюдала за происходящим с возведённого над ямой деревянного помоста. Звук её голоса навеял Джону мысли об анисе, мускате и гвоздике. — Мы выбираем свет или тьму. Добро или зло. Истинного бога или ложного.

Налетевший ветер нещадно трепал посеребрённые сединой каштановые волосы Манса. Король за Стеной откинул их с лица связанными руками и улыбнулся. Но тут он увидел клетку, и мужество изменило ему. Люди королевы сделали её из нарубленных в Зачарованном лесу деревьев. Для решётки они связали и переплели между собой не только зелёные гибкие прутья, но и истекающие смолой лапы сосен, и даже белые, словно кость, ветви чардрева. А потом они подвесили клетку высоко над ямой, набитой дровами, листьями и хворостом.

Лишь взглянув на неё, король одичалых отпрянул назад.

— Нет, — закричал он. — Пощады! Это несправедливо, я не король! Они…

Сир Годри натянул веревку, и Король за Стеной, беспомощно дёрнувшись, упал, захлебнувшись собственным криком. Сир Годри проделал оставшийся путь, волоча беднягу за собой по земле. Люди королевы втащили окровавленного Манса в клетку. Чтобы поднять её наверх понадобилась дюжина солдат.

Мелисандра следила за подъемом:

— Свободный народ! Вот он ваш лживый король. А вот рог, который, по его словам, уничтожит Стену. — Люди королевы вынесли вперед рог Джорамуна.

Чёрный, длиной не менее восьми футов, рог обвивали потемневшие от времени золотые кольца, испещрённые рунами Первых Людей. Джорамун умер тысячи лет тому назад, но Манс сумел разыскать его могилу под ледником в Клыках Мороза.

«И подул Джорамун в свой Рог Зимы, и восстали из земли гиганты. — Игритт как-то упомянула при Джоне, что Манс так и не нашёл рог. — Либо она солгала, либо тот держал это в секрете даже от близких ему людей».

На высоко поднятый рог через решётки деревянного частокола были устремлены тысячи глаз истощённых и одетых в жалкие лохмотья пленников, которых в Семи Королевствах называли одичалыми. Сами же они величали себя свободным народом. Но сейчас они не выглядели ни дикими, ни свободными — только голодными, напуганными и продрогшими.

— Это — Рог Джорамуна? — вопросила Мелисандра. — Нет. Лучше зовите его Рогом Тьмы! Если Стена падёт, на нас обрушится ночь. Вечная ночь, которой не будет конца. Этого не должно случиться и не случится! Владыка Света узрел, что его дети в беде, и послал им своего героя, возрождённого Азора Ахаи. — Она протянула руку к Станнису, и большой рубин на её шее запульсировал ярким светом.

«Он — камень, а она — пламя».

Лицо короля осунулось, под запавшими глазами залегли чёрные тени. Станнис был облачён в посеребрённые латы с выгравированным на нагруднике пылающим сердцем, находившемся прямо поверх его собственного. С широких плеч короля ниспадал подбитый мехом парчовый плащ. Чело украшала корона из красного золота с зубцами в виде языков пламени. Рядом с ним стояла Вель — высокая и прекрасная. Её короновали простым обручем из потемневшей бронзы, но в нём она выглядела намного царственнее, чем Станнис в золотом венце. Она бесстрашно взирала перед собой немигающим взглядом. На ней было надето белое с золотой отделкой платье, а сверху наброшен горностаевый плащ. Светлые, медового цвета волосы девушки были заплетены в длинную косу, перекинутую на грудь через правое плечо. Мороз сделал Вель ещё красивее, покрыв её щеки легким румянцем.

На леди Мелисандре короны не было, но все и так знали, кто настоящая королева Станниса Баратеона. Вовсе не та невзрачная женщина, оставленная королём как она, стянула у него кинжал дрожать от холода в Восточном Дозоре у Моря. Официально считалось, что король не хочет привозить сюда королеву Селису с их дочерью, пока не обустроят Ночной Форт. Джон жалел их. Стена не могла предоставить тех удобств, в которых привыкли жить южные дамы и благородные девицы, а уж Ночной Форт и подавно. Даже в лучшие времена он считался мрачным местом.

— Свободный народ! — воскликнула Мелисандра. — Узри участь выбравших тьму!

Рог Джорамуна внезапно охватил огонь.

С шипением и треском вырвавшиеся на волю, извивающиеся желто-зелёные языки пламени принялись лизать его со всех сторон.

Конь Джона испуганно вздрогнул. И тут и там выстроившиеся в шеренгу воины пытались успокоить встававших на дыбы лошадей. Из-за частокола донесся стон свободного народа, увидевшего, как сгорает их надежда. Некоторые из них принялись кричать и сыпать проклятьями, но большинство хранило молчание. Казалось, что на какое-то мгновение в воздухе вспыхнули выгравированные на золоте древние руны. Люди королевы, раскачав рог, бросили его в яму.

В клетке, вцепившийся связанными руками в петлю на шее Манс Налётчик что-то бессвязно кричал про предательство и колдовство, отрекался от короны, подданных, собственного имени и вообще от всего, кем он был. Он то требовал пощады, то проклинал красную женщину, то заливался истеричным хохотом.

Не желая показаться перед своими собратьями брезгливым, Джон, не отводя взгляда, наблюдал за происходящим. Он привёл сюда две сотни бойцов, больше половины которых были из гарнизона Чёрного Замка. Конные воины с длинными копьями в руках выстроились в мрачные шеренги. Низко надвинутые капюшоны скрывали их лица… и тот факт, что большинство были стариками или зелёными юнцами. Свободный народ боялся Дозора. Джону хотелось, чтобы, отправившись в свои новые дома к югу от Стены, одичалые унесли этот страх с собой.

Горящий рог упал в набитую дровами и листьями яму, и спустя несколько мгновений там уже вовсю полыхал огонь. Вцепившись связанными руками в прутья клетки, Манс зарыдал и стал молить о пощаде. А когда пламя коснулось его ног, он принялся скакать по клетке, словно исполняя какой-то странный танец. Его крики слились в один протяжный вопль ужаса и боли. Король за Стеной метался по клетке, словно горящий лист или охваченный пламенем свечи мотылёк.

Джон вдруг вспомнил песню:

«Братья, вышел мой срок, мой конец недалёк,

Не дожить мне до нового дня,

Но хочу я сказать: мне не жаль умирать,

Коль дорнийка любила меня».

Вель застыла на помосте, словно соляной столб. — «Она не заплачет и не отвернется, — Джон попытался представить, что сделала бы на её месте Игритт? — Всё-таки женщины сильнее нас».

Он поймал себя на мысли, что думает о Сэме, мейстере Эйемоне, о Лилли и младенце. — «Она проклянёт меня на смертном одре, но я не видел иного выхода».

От Восточного Дозора пришёл доклад о сильных штормах, бушевавших по всему Узкому морю. — «Я ведь хотел их спасти, а что если вместо этого отправил на корм крабам

Прошлой ночью ему приснился тонущий Сэм, смертельно раненая стрелой Игритт — на самом деле, стрела была не его, но во сне была пущена именно им — и Лилли, плачущая кровавыми слезами.

Джон решил, что уже насмотрелся достаточно.

— Давай! — Скомандовал он.

Ульмер из Королевского Леса, вонзив копьё в землю, взял лук и выхватил из колчана чёрную стрелу. Милашка Доннел Хилл, откинув капюшон, проделал тоже самое. Гарт Серое Перо и Бородатый Бен наложили стрелы, согнули луки и спустили тетиву.

Одна из стрел поразила Манса в грудь, другая в живот, третья в горло. Четвертая, задрожав, вонзилась в одну из деревянных перекладин клетки и тут же вспыхнула, охваченная огнём. Под женский плач, слившийся с отражённым от Стены эхом, король одичалых обмяк, бессильно упал на днище клетки и загорелся.

— Теперь его дозор окончен, — прошептал Джон. Прежде чем сменить чёрный плащ на подбитый ярко-красным шёлком, Манс Налётчик был дозорным.

Стоявший на помосте Станнис недовольно поморщился. Джон предпочёл не встречаться с ним взглядом. От деревянной клетки отпало прогоревшее днище, и рёшетка начала разваливаться. Чем выше взметались языки пламени, тем больше чёрных или ещё тлеющих вишнёво-красных прутьев падало вниз.

— Владыка Света создал солнце, луну и звёзды, чтобы они освещали нам путь. Он дал нам огонь, чтобы сдерживать тьму, — произнесла Мелисандра, обращаясь к одичалым. — Ничто не устоит перед его пламенем.

— Ничто не устоит перед его пламенем, — хором повторили за ней люди королевы.

Вихрем взметнулось вокруг красной женщины её темно-алое платье, взвившиеся рыжие волосы подобно ореолу окружили её лицо, а на пальцах, словно длинные когти, заплясали жёлтые язычки огня.

— СВОБОДНЫЙ НАРОД! Ваши ложные боги вам не помогут. Вас не спас ваш лживый рог. Ваш лжекороль принёс вам только смерть, страдания и горечь поражения… но вот стоит истинный король. УЗРИТЕ ЕГО ВЕЛИЧИЕ!

При этих словах Станнис Баратеон выхватил из ножен Светозарный.

Клинок, словно ожив, замерцал всеми красками огня: красным, жёлтым и оранжевым. Джон видел это представление и раньше… но не совсем такое. Такого ему видеть не доводилось. Светозарный казался солнцем, выкованным из стали. Когда Станнис поднял меч над головой, всем, кто стоял рядом, пришлось отвернуться или прикрыть глаза. Лошади шарахнулись в сторону, а одна из них сбросила всадника. Даже пламя в огненной яме съёжилось перед этим шквалом света, подобно маленькой собачонке, поджавшей хвост при виде огромного пса. Красные, оранжевые и розовые всполохи, отплясывая на льду, катились по Стене.

«Может это и есть сила королевской крови

— В Вестеросе только один король, — произнёс Станнис. По сравнению с мелодичным голоском Мелисандры, его голос прозвучал резко. — Этим мечом я отстою свои права и уничтожу тех, кто на них покусился. Преклоните колени, и я обещаю вам пищу, землю и справедливость. Склонитесь и живите. Или уходите и умирайте. Выбор за вами, — он вложил Светозарный в ножны, и мир снова померк, словно солнце зашло за тучи. — Откройте ворота.

— Открыть ворота! — словно протрубив в горн, вскричал сир Клейтон Саггс.

— Открыть ворота! — подхватил сир Корлисс Пенни, отдавая распоряжение страже.

— Открыть ворота! — заорали сержанты. Воины бросились выполнять приказание. Из земли вытащили заострённые колья, через глубокие канавы перекинули доски, и ворота частокола широко распахнулись. Джон Сноу махнул рукой. Чёрные ряды его бойцов раздались в стороны, освобождая дорогу к Стене, где Скорбный Эдд раздвигал железные створки ворот.

— Идите, — призывала Мелисандра, — Идите к свету… или бегите обратно во тьму. — В яме у её ног потрескивало пламя. — Если вы выбираете жизнь, то идите ко мне.

И они пошли. Медленно, прихрамывая и опираясь на собратьев, пленники начали выбираться из своего грубо смастерённого острога.

«Если хотите есть, лучше идите ко мне, — подумал Джон. — Проситесь на службу и не околеете от холода и голода».

Неуверенно, опасаясь подвоха, первые пленники перешли по мосткам сквозь кольцо частокола в сторону Мелисандры и двинулись к Стене. Увидев, что ушедшим, не причинили никакого вреда, за ними последовали и другие. Потом больше, пока ручеёк не превратился в настоящий поток. Облачённые в полушлемы и кожаные с железными нашлёпками камзолы люди королевы выдавали каждому проходящему — мужчине, женщине или ребенку — кусочек чардрева: похожую на обломок кости белую палочку или пучок красных листьев.

«Частица старых богов, чтобы накормить нового бога», — Джон сжал пальцами рукоятку меча.

Жар от огненной ямы ощущался даже на расстоянии, а уж для проходивших мимо неё одичалых он должен был просто обжигать. Джон видел, как, приближаясь к пламени, съёживаются мужчины, а детишки начинают плакать. Несколько человек устремилось в лес. Сноу заметил, как туда свернула молодая женщина, прижимая к груди двух младенцев. Она оборачивалась при каждом шаге, чтобы убедиться, что её никто не преследует, а, добравшись до края леса, бросилась бежать. Один старик, схватив ветку чардрева, размахивал ею как оружием до тех пор, пока его не проткнули копьями солдаты королевы. Тем, кто шёл следом за стариком, пришлось обходить его тело, и сир Корлисс скомандовал бросить труп в огонь. После этого число одичалых, выбравших лес, увеличилось. Теперь свободу выбирал примерно каждый десятый.

Но большинство из них брели к Стене. Ведь позади оставались лишь холод и смерть, а впереди всегда поджидает надежда. Одичалые плелись, сжимая в руках кусочки чардрева, пока не приходило время бросить их в пламя. Рглор был завистливым божком, ненасытным. Новый бог пожирал тело старого, отбрасывая на покрасневшую Стену гигантские чёрные тени Станниса и Мелисандры.

Первым перед королём преклонил колени новый магнар теннов Сигорн — точная копия отца, только моложе и меньше ростом: худой, лысеющий мужчина в бронзовых поножах и кожаной с бронзовыми чешуйками рубахе. Следующим подошёл Гремучая Рубашка в своём шлеме из черепа великана и бряцающем доспехе из костей и вываренной кожи. Под доспехами скрывалось жалкое, никчёмное существо со сломанными коричневыми зубами и пожелтевшими белками глаз.

«Мелкая, злобная, завистливая тварь, жестокость которой могла сравниться только с её тупостью».

Джон ни секунды не верил в его верность клятве. Ему было интересно, что чувствовала в этот момент Вель, глядя, как Гремучая Рубашка преклоняет колени, получая прощение.

За ним последовали другие вожди, пониже рангом. Два вожака кланов рогоногих с чёрными ороговевшими ногами. Старая колдунья, почитаемая людьми, населявшими берега Молочной. Отощавший темноглазый мальчик двенадцати лет, сын Альфина Убийцы Ворон. Халлек, брат Хармы Собачьей Головы, с её свиньями. И все они склонили колени перед королём.

«Для такого спектакля сегодня слишком холодно», — подумал Джон.

Он предупреждал Станниса, что свободный народ не уважает «поклонщиков»:

— Позвольте им сохранить лицо, и они скорее вас полюбят.

Но Его Величество не стал слушать:

— Мне нужны их мечи, а не поцелуи.

Преклонившие колени одичалые проходили в ворота мимо рядов чёрных братьев. Джон отрядил Коня, Атласа и еще полдюжины дозорных с факелами проводить людей сквозь Стену. На противоположной стороне их ждала горячая луковая похлёбка, чёрный хлеб с колбасой и одежда: плащи, штаны, обувь, туники и перчатки из добротной кожи. А переночевать они смогут в стогах свежей соломы, греясь у костров. Этому королю нельзя было отказать в логике. Однако рано или поздно Тормунд Великанья Смерть снова нападет на Стену, и когда пробьёт этот час, Джон посмотрит, на чью сторону встанут новые подданные Станниса.

«Можно даровать им помилование и землю, но свободный народ сам избирает себе короля, и им был Манс, а не ты».

К Джону подъехал Боуэн Марш.

— Вот уж не думал, что доживу до такого дня.

С тех пор, как Боуэн оправился от раны, полученной на мосту Черепов, и лишился одного уха, лорд-стюард заметно похудел.

«Теперь он совсем не похож на гранат», — решил Джон.

— Мы проливали кровь, чтобы задержать одичалых в Теснине. Там полегло множество добрых парней, наших друзей и братьев. И во имя чего? — спросил Марш.

— Королевство проклянет нас за это. — Голос сира Аллисера Торне сочился ядом. — Все честные люди в Вестеросе при упоминании Ночного Дозора будут отворачиваться и плевать нам вслед.

«Да что ты понимаешь в людской чести

— Разговорчики в строю.

С тех пор, как лорд Янос лишился головы, сир Аллисер притих, но злоба никуда не исчезла. Джон сначала подумывал передать ему пост, от которого отказался Слит, но предпочёл держать рыцаря под боком. «Из них двоих этот всегда был опаснее». Вместо этого Джон вызвал из Сумеречной Башни старого стюарда, чтобы передать ему командование над Серым Стражем.

Он рассчитывал, что создание двух новых гарнизонов что-то изменит.

«Дозор нанес свободному народу кровавую рану, но, в конце концов, мы не можем надеяться их остановить. — Сожжение Манса Налетчика ничего не меняет. — Нас по-прежнему слишком мало, а их слишком много. И без разведки мы всё равно что слепы. Мне нужно отправить людей за Стену. Но если я так поступлю, вернутся ли они обратно

Туннель под Стеной был узким и извилистым, а одичалые в своём большинстве были либо стары, либо больны, либо ранены, поэтому колонна шла чрезвычайно медленно. К тому времени, когда последние из них опустились на колени, уже наступила ночь. Огонь в яме почти угас, и тень короля на Стене стала вчетверо меньше прежней.

«Мороз, — подумал Джон Сноу, выдохнув белое облачко пара, — и становится все холоднее. Этот балаган слишком затянулся».

К частоколу жалась группа из двух десятков одичалых, и среди них четверо великанов — высоченных, лохматых созданий с покатыми плечами и огромными, словно стволы деревьев, ногами с большими ступнями. Даже этих громил пустили бы за Стену, но один из них отказался идти без своего мамонта, а трое других не могли оставить сородича. Остальные одичалые были родственниками или друзьями тех, кто лежал при смерти или уже умер, и они не хотели бросать тела дорогих им людей ради миски лукового супа.

Дрожавшие от холода люди и те, кто уже так закоченел, что даже не мог дрожать, молча, выслушали слова короля, эхом отразившиеся от Стены.

— Вы вольны идти куда захотите, — объявил им Станнис. — Расскажите своим людям о том, что здесь произошло. Передайте всем, что вы видели истинного короля, и он приглашает их в своё королевство, если они пообещают соблюдать мир. Иначе им лучше сбежать или спрятаться. Я больше не потерплю нападений на мою Стену.

— Одна страна, один бог, один король! — прокричала леди Мелисандра.

Люди королевы подхватили клич, отбивая ритм копьями по щитам:

— Одна страна, один бог, один король! СТАННИС! СТАННИС! ОДНА СТРАНА, ОДИН БОГ, ОДИН КОРОЛЬ!

Джон заметил, что ни Вель, ни братья Ночного Дозора не присоединились к скандированию. Оставшиеся в живых одичалые под шумок растворились среди деревьев. Великаны ушли последними: двое верхом на мамонте, остальные — пешими. За частоколом остались лишь мертвецы. Джон увидел, что Станнис спускается с помоста рука об руку с Мелисандрой.

«Она словно его красная тень, никогда не оставляет его надолго одного».

Следом за ними шла почётная королевская стража: сиры Годри, Клейтон и ещё дюжина рыцарей, все из людей королевы. Лунный свет отражался на их доспехах, а ветер раздувал плащи.

— Лорд-стюард, — обратился Джон к Маршу, — разберите частокол на дрова и предайте тела огню.

— Будет исполнено, милорд, — Марш выкрикнул приказы, и группа его подчинённых, выйдя из строя, бросилась ломать деревянную стену. Лорд-стюард, хмурясь, наблюдал за их действиями:

— Эти одичалые… по-вашему, они сдержат клятву, милорд?

— Некоторые да. Но не все. Среди нас ведь тоже встречаются трусы, обманщики, слабаки и дураки. Так и у них.

— Наша клятва… мы поклялись защищать королевство…

— Как только свободный народ обживёт Дар, они тоже станут его частью, — напомнил Джон. — Настали лихие времена, и грядут ещё худшие. Мы уже встречались с нашим врагом лицом к лицу, и оно белое с ярко голубыми глазами. Свободный народ тоже знает это лицо. В этом Станнис прав. Мы должны объединиться с одичалыми.

— Объединиться против общего врага, с этим я не могу не согласиться, — кивнул Боуэн Марш. — Но это вовсе не значит, что мы должны пропускать за Стену десятки тысяч полуголодных дикарей. Пусть возвращаются в свои деревни и там сражаются с Иными, а мы запечатаем ворота. Это нетрудно. Отелл рассказал мне как это сделать. Всё, что требуется — завалить туннель камнями и залить водой через бойницы. Стена довершит остальное. Холод, тяжесть… через месяц от ворот и следа не останется. Любому противнику придется прорубать себе путь сквозь стену.

— Или взбираться наверх.

— Вряд ли, — не согласился Боуэн Марш. — Они не налётчики, чтобы красть себе жён или добро. С Тормундом старые бабки, дети, отары овец, коз, и даже мамонты. Ему будут нужны ворота, а их осталось всего трое. Если его люди полезут на Стену, так что ж? Против них бороться проще, чем выудить вилкой рыбку из котелка.

«Да, вот только рыбка не вылезает из котелка с копьём наперевес, чтобы проткнуть тебе брюхо».

Джону и самому приходилось взбираться на Стену.

Марш продолжил:

— Стрелки Манса истратили на нас десять тысяч стрел, судя по тому количеству, что мы собрали. Наверх долетело не больше сотни. По большей части им помог в этом ветер. Наверху от стрел погиб только Рыжий Алин из Розового леса, да и то он умер от того, что грохнулся на землю, а не от ранения в ногу. Донал Нойе пал, защищая ворота. Рыцарский подвиг, да… но будь ворота запечатаны, наш храбрый оружейник до сих пор был бы с нами. И не важно, выступит против нас сотня врагов или сто тысяч — пока мы удерживаем верх Стены, а они сидят внизу, нам никто не страшен.

«Он не так уж неправ».

Орда Манса разбилась о Стену, словно волна о каменный берег, хотя её защитники были лишь горсткой стариков, зелёных юнцов и калек. И всё же то, что предлагал Боуэн, шло вразрез с внутренним чутьём Джона.

— Если мы запечатаем ворота, то не сможем отправлять разведку, — заметил он, — и окажемся всё равно, что слепы.

— Последний рейд лорда Мормонта стоил Дозору четверти состава, милорд. Нужно сохранить то, что у нас осталось. С каждой новой смертью мы слабеем, а наши силы и так слишком разрознены… Мой дядя любил повторять: «Займи высоты, и ты выиграешь битву». У нас же нет высот выше Стены, лорд-командующий.

— Станнис обещает земли, еду и справедливость каждому одичалому, преклонившему перед ним колени. Он никогда не позволит нам запечатать ворота.

Марш помедлил:

— Лорд Сноу, я не из тех, кто пересказывает сплетни, однако ходят слухи, что вы становитесь слишком… дружны с лордом Станнисом. Некоторые даже предполагают, что вы… э…

«Ага, мятежник, предатель, бастард и еще варг в придачу».

Может, Яноса Слинта больше и нет в живых, но посеянная им ложь вовсю процветает.

— Мне известно, что про меня говорят, — Джон слышал шушуканье, видел, как люди сворачивают в другую сторону, чтобы не встречаться с ним, когда он идет по двору. — А что они от меня хотят? Чтобы я повернул оружие против Станниса и одновременно сражался с одичалыми? У его величества втрое больше бойцов, чем у нас, и, кроме того, он наш гость и находится под защитой закона гостеприимства. Помимо всего, мы перед ним в большом долгу.

— Лорд Станнис оказал нам помощь, когда мы в ней нуждались, — согласился Марш. — Но он всё равно бунтовщик, и его участь незавидна. Так же, как и наша, если Железный Трон объявит нас изменниками. Нужно удостовериться, что мы выбираем верную сторону.

— Я вовсе не собираюсь выбирать чью-то сторону, — ответил Джон. — Но я не так уверен в исходе этой войны, как вы, милорд. Особенно учитывая, что лорд Тайвин мертв.

Если верить дошедшим до них по Королевскому тракту слухам, Десница Короля был убит на горшке собственным сыном-карликом. Джон общался с Тирионом Ланнистером, правда, недолго.

«Он пожал мне руку и назвал другом».

Было трудно поверить, что этот человек мог поднять руку на собственного отца, но факт смерти лорда Тайвина не подлежал сомнению.

— В Королевской Гавани остался львёнок, а мы знаем, что Железный Трон перемалывал и более взрослых людей.

— Может он и мальчик, милорд, но… многие любили короля Роберта, и большинство всё ещё признает Томмена его сыном. А чем больше люди узнают лорда Станниса, тем меньше его любят, и ещё меньше — леди Мелисандру с её кострами и этим мрачным божеством. Они ропщут.

— Они роптали и при лорде Мормонте. Он мне как-то сказал, что люди любят жаловаться на своих жён и хозяев. Те, у кого нет жены, вдвое сильнее клянут своих господ. — Сноу посмотрел на частокол. Две стены уже были повалены, третья должна вот-вот рухнуть. — Оставляю тебя заканчивать начатое, Боуэн. Убедись, что все трупы сожгли. И спасибо за совет. Обещаю подумать над всем, что ты мне сказал.

Когда Джон направился к воротам, в воздухе всё ещё висел дым и пепел. Рядом с входом он спешился, чтобы провести подо льдом на южную сторону свою невысокую лошадку. Перед ним, освещая путь факелом, шагал Скорбный Эдд. Пламя лизало потолок, и по мере их продвижения им на головы падали ледяные капли.

— Какое облегчение, милорд, что рог сгорел, — произнес Эдд. — Не далее как прошлой ночью мне снилось, будто стою я на Стене, и только пристроился помочиться, как вдруг кому-то вздумалось погудеть в рог. Нет, я не жалуюсь. Этот сон куда лучше предыдущего, в котором Харма Собачья Голова скормила меня своим свиньям.

— Харма мертва, — напомнил ему Джон.

— Но свиньи-то нет. Они смотрели на меня словно Смертоносный на сало. Я не утверждаю, что одичалые желают нам зла. Мы свергли их богов, покромсали на куски и заставили сжечь, но взамен дали им луковый суп. Разве может какой-то бог сравниться с миской доброго лукового супа? Я бы ни за что не устоял.

Одежда Джона провоняла дымом и смрадом жжёной плоти. Он знал, что нужно что-нибудь поесть, но ему больше хотелось побыть в чьем-то обществе, а не утолять голод. — «Выпить бокал вина наедине с мейстером Эйемоном, перекинуться парой слов с Сэмом, посмеяться над шутками с Пипом, Гренном и Жабой». — Но Эйемон с Сэмом далеко, а остальные друзья…

— Сегодня я буду ужинать вместе со всеми.

— На ужин говядина со свёклой, — похоже, Скорбный Эдд всегда был в курсе того, что подадут к столу. — Хобб сказал, что у нас закончился хрен. А что толку в варёной говядине без хрена?

С тех пор, как одичалые сожгли столовую, дозорные перебрались обедать в каменный подвал под арсеналом.

Сводчатый потолок и два ряда квадратных колонн, разделявших помещение пополам, делали его похожим на склеп. Вдоль стен громоздилась бочки с вином и элем. Войдя внутрь, Джон огляделся. За ближним к лестнице столом играли в кости четверо строителей, а рядом с очагом, тихо беседуя, сидела группа следопытов и несколько людей короля.

Собравшаяся за отдельным столом молодежь наблюдала, как Пип протыкает свёклу ножом.

— Ночь темна и полна свёклы, — торжественно провозгласил Пип, насадив корнеплод на острие. — Так давайте помолимся, дети мои, об оленине с луком и вкусной подливой.

Его товарищи — среди них Гренн, Жаба и Атлас — заржали.

Сноу шутку не поддержал.

— Только дураки смеются над чужими молитвами, Пип. И, кроме того, это опасно.

— Если красный бог обиделся, то пусть поразит меня молнией.

Улыбки исчезли.

— Но мы подшучивали только над жрицей, — сказал Атлас, уступчивый паренек, зарабатывавший в Староместе торговлей собственным телом. — Это была всего лишь шутка, милорд.

— У вас свои боги, а у неё — свои. Оставьте её в покое.

— Она-то наших в покое не оставляет, — возразил Жаба. — Называет Семерых ложными богами, м'лорд. И старых богов тоже. Она заставила одичалых сжечь ветки чардрева. Вы же сами видели.

— Леди Мелисандра мне не подчиняется. А вы — да. Я не хочу кровопролития между дозорными и людьми короля.

Пип похлопал Жабу по плечу.

— Хорош квакать, храбрая Жаба, и перечить нашему Великому Лорду Сноу. — Он вскочил на ноги и отвесил дурашливый поклон. — Прошу прощения. Теперь я не буду даже ушами шевелить без вашего высочайшего дозволения.

«Он принимает все это за игру». — Джон лишь хотел расшевелить его мозги.

— Шевели ушами, сколько влезет. Меня больше беспокоит твой язык.

— Я присмотрю, чтобы он вёл себя потише, — пообещал Гренн. — А если не будет, то я его стукну, — и, слегка поколебавшись, добавил, — не хотите ли отужинать с нами, милорд? Оуэн, ну-ка подвинься и дай Джону сесть.

Джону больше ничего и не требовалось. — «Нет, — подумал он, — те дни прошли». — И, осознав эту правду, Сноу почувствовал внутри такую боль, словно его пырнули ножом в живот. Они избрали его своим командующим. Теперь Стена его, как и их жизни. — «Лорд может любить своих подчиненных, — словно наяву услышал он голос отца, — но не может быть им другом. Однажды ему придется вынести им приговор или отправить на смерть».

— В другой раз, — солгал лорд-командующий. — Эдд, ужинай сам. У меня остались незавершённые дела.

Казалось, снаружи стало ещё холоднее. В окне Королевской Башни, расположенной напротив замка, он заметил огонёк свечи. На крыше башни, глядя на возвышающуюся Стену, стояла Вель. Станнис держал её взаперти в комнате, находящейся прямо над его собственными покоями, но разрешал выходить на укрепления, чтобы размяться.

«Она выглядит такой одинокой, — подумал Джон. — Одинокой и прекрасной». — Игритт была по-своему симпатична с рыжими, словно поцелованными огнём, волосами, но только благодаря улыбке её лицо расцветало. Вель не нужно было улыбаться. Одно её появление при любом королевском дворе заставило бы мужчин повыворачивать шеи.

И всё же её тюремщики не любили принцессу одичалых. Она презирала их как «поклонщиков» и трижды пыталась сбежать. Стоило одному из солдат в её присутствии зазеваться, как она стянула у него кинжал и воткнула ему в горло. Ударь она всего лишь на дюйм левее, и он был бы мёртв.

«Одинокая, прекрасная и смертельно опасная, — подумал Джон. — И она могла быть моей. А вместе с ней Винтерфелл и родовое имя моего отца». — Но вместо этого он выбрал чёрный плащ и ледяную стену. Взамен он выбрал честь. — «Честь бастарда».

Джон пересёк двор. Справа от него возвышалась мерцающая огоньками искрящегося льда наверху, и окутанная тенью внизу Стена. Сквозь решётку в воротах был виден оранжевый отблеск костра — там прятались от ветра часовые. Джон слышал скрип цепей и скрежет раскачивающейся корзины подъемника. Должно быть там наверху часовые жались к жаровням, перекрикиваясь под шум ветра. Без этого нельзя — замолчав, останешься наедине со своими мыслями и можешь забыться и заснуть.

«Я должен ходить по льду. Стена — моя».

Сноу проходил под остовом башни лорда-командующего мимо того места, где у него на руках умерла Игритт, когда рядом возник Призрак. Из пасти волка вылетали облачка тёплого пара, а сиявшие в лунном свете глаза напоминали огненные озёра. Рот Джона наполнился привкусом крови, и он понял, что этой ночью во время охоты Призрак кого-то убил. — «Только не это, — подумал Джон. — Я же человек, а не волк». — Он сплюнул и, не снимая перчатки, вытер рот тыльной стороной руки.

Клидас по-прежнему жил в комнатах под воронятней. Джон постучал. Послышались шаркающие шаги, и в приоткрытую щелочку двери выглянул мейстер, державший в руке лучину.

— Я помешал? — спросил Джон.

— Совсем нет. — Клидас растворил дверь пошире. — Я готовил вино со специями. Не желает ли, милорд, бокал?

— С удовольствием. — Джон стянул перчатки и размял окоченевшие пальцы.

Клидас вернулся к очагу, чтобы помешать вино.

«Ему уже почти шестьдесят. Совсем старик. Он кажется молодым только по сравнению с Эйемоном».

Клидас был маленького роста, полный, с блекло-розовыми, словно у кого-то ночного существа, глазами и практически лысый — лишь на макушке торчало несколько седых волос. Джон обхватил обеими руками поданную Клидасом чашу с вином, вдохнул аромат специй и сделал глоток. По груди разлилось приятное тепло. Он сделал новый глоток — на этот раз побольше, чтобы смыть привкус крови во рту.

— Люди королевы говорят, что Король за Стеной умер как трус. Будто он умолял о пощаде и отрицал, что был королем.

— Так и есть. Сегодня Светозарный горел ярче обычного. Сиял словно солнце. — Джон поднял чашу. — За Станниса и его волшебный меч. — Вино показалось горьким на вкус.

— Его величество — не простой человек. Как и большинство из тех, кто носит корону. Мейстер Эйемон говорил, что многие хорошие люди оказывались скверными королями, и наоборот — из некоторых плохих людей получались хорошие короли.

— Ему лучше знать. — При Эйемоне Таргариене на Железном Троне сменилось девять королей. Он сам был сыном короля, братом короля и дядей короля. — Я просмотрел ту книгу, что мне оставил мейстер Эйемон — «Нефритовый свиток». Там есть страницы, где рассказывается об Азоре Ахаи и его мече Светозарном, который тот закалил в крови своей жены. Если Ватар не лжёт, меч навсегда сохранил тепло Ниссы-Ниссы и никогда не остывал. Во время сражений клинок раскалялся, и когда Азор Ахаи вонзал его в брюхо монстра, кровь у того закипала, из пасти начинал валить дым, глаза лопались и вытекали, а тело вспыхивало огнём.

Клидас захлопал глазами.

— Меч, хранящий своё тепло… …

— …очень пригодился бы здесь, на Стене.

Джон отставил чашу и натянул чёрные перчатки из кротовой кожи.

— Жаль, что меч Станниса холодный. Было бы интересно взглянуть, как этот Светозарный поведет себя в бою. Спасибо за вино. Призрак, ко мне.

Джон Сноу накинул на голову капюшон плаща и толкнул дверь. Белый волк последовал за ним в ночь.

В арсенале было темно и тихо. Джон кивнул часовым и прошёл в свою комнату мимо стоявших в ряд, словно безмолвные стражи, стоек для копий. Сняв пояс с ножнами, он повесил его на вбитый у двери гвоздь, а на соседний — плащ. Стянув перчатки, Сноу долго возился, зажигая свечу онемевшими пальцами. Свернувшийся калачиком на коврике Призрак вскоре заснул, а Джон так и не прилёг. Обшарпанный сосновый стол был весь завален рапортами разведчиков вперемежку с картами Стены и лежащих за нею земель. А поверх них валялось письмо из Сумеречной Башни, написанное размашистым почерком сира Денниса Маллистера.

Сноу вновь перечел послание из Сумеречной Башни, заточил перо и открыл пузырек с густыми чернилами. Он написал пару писем: одно — ответ сиру Деннису, второе — Коттеру Пайку. Они оба требовали от него подкрепления. Он решил отправить Хальдера с Жабой на запад в Сумеречную Башню, а Гренна с Пипом в Восточный Дозор у Моря. Из-за вязких чернил все слова получались какими-то оборванными, корявыми и неуклюжими, но Джон, вооружившись терпением, писал дальше.

Когда наконец он отложил перо, в комнате стало так прохладно и сумрачно, что ему показалось, будто стены сжались вокруг него. Сидевший на окне ворон Старого Медведя разглядывал его своими проницательными черными глазками. — «Мой последний товарищ, — печально подумал Джон. — Лучше уж мне пережить тебя, иначе ты склюёшь и мое лицо тоже». — Призрак не в счёт. Волк был больше, чем друг. Он был частью его самого.

Сноу встал из-за стола и поднялся по ступеням к своей узкой койке, которая когда-то принадлежала Доналу Нойе.

«Такова моя участь, — раздеваясь, понял он. — Отныне и до конца моих дней».

ДЕЙЕНЕРИС

— Что? — вскрикнула Дени, когда Ирри осторожно потрясла её за плечо. Снаружи царила беззвездная ночь. «Что-то не так», — сразу догадалась она.

— Это Даарио? Что случилось?

Во сне они с Даарио были мужем и женой — простыми людьми, которые жили простой жизнью в высоком каменном доме с красной дверью. Во сне он покрывал её поцелуями — целовал губы, шею, грудь.

— Нет, кхалиси, — прошептала Ирри, — это ваш евнух Серый Червь и безволосые. Вы примете их?

— Да.

Дени поняла, что её волосы всклокочены, а ночная рубашка смята и спутана.

— Помоги мне одеться. И принеси чашу вина — мне надо взбодриться.

«И утопить в вине мой сон».

Она услышала приглушенные всхлипы.

— Кто это плачет?

— Миссандея, ваша рабыня, — у Чхику в руках была лучина.

— Моя служанка. У меня нет рабов, — но Дени никак не могла понять суть. — Почему она плачет?

— Она плачет по тому, кто был ей братом, — объяснила Ирри.

Остальное она узнала от Скахаза, Резнака и Серого Червя, когда те предстали перед ней. Ещё до того, как они успели сказать хоть слово, Дени знала, что вести будут недобрые. Одного взгляда на уродливое лицо Бритоголового было достаточно.

— Дети Гарпии?

Скахаз кивнул, мрачно скривив рот.

— Сколько убито?

Резнак заломил руки:

— Д-девятеро, ваше великолепие. Отвратительное преступление, чудовищное. Ужасная, ужасная ночь.

«Девять». Это слово резануло её точно ножом. Каждую ночь под ступенчатыми пирамидами Миэрина шла невидимая война. Каждое утро с восходом солнца находили свежие трупы и рядом гарпий, нарисованных кровью на стене. На смерть был обречен любой вольноотпущенник, разбогатевший сверх меры или сказавший что-то лишнее. «Но девять за одну ночь…». Это пугало.

— Рассказывайте.

Доложил Серый Червь:

— Ваши слуги были убиты, когда обходили дозором улицы Миэрина, охраняя дарованный вашим величеством порядок. Все были хорошо вооружены копьями, щитами и короткими мечами. Ходили они по двое, и по двое же были убиты. Ваши слуги Черный Кулак и Кетерис были убиты из самострелов в Лабиринте Маздана. Ваши слуги Моссадор и Дуран были убиты камнями, сброшенными со стены у реки. Ваши слуги Эладон Златовласый и Верное Копьё были отравлены в винной лавке, куда они пристрастились заглядывать каждый вечер после обхода.

«Моссадор». Дени стиснула кулаки. Миссандея и ее братья были выкрадены из родного дома в Наате разбойниками с островов Василиска и проданы в рабство в Астапор. Ребенком Миссандея проявила такой талант к языкам, что добрые господа определили её в писцы. Моссадору и Марселену так не повезло: их оскопили и сделали Безупречными.

— Удалось схватить кого-либо из убийц?

— Ваши слуги арестовали хозяина лавки и его дочерей. Они клянутся, что ничего не знают, и молят о пощаде.

«Все они клянутся, что ничего не знают, и молят о пощаде».

— Отдайте их Бритоголовому. Скахаз, раздели их и допроси.

— Будет сделано, ваша милость. Как мне их допрашивать — мягко или с пристрастием?

— Для начала мягко. Послушай, что они скажут и какие назовут имена. Может, они тут и ни при чём, — она поколебалась. — Благородный Резнак сказал «девять». Кто еще?

— Трое вольноотпущенников убиты в собственных домах, — сообщил ей Бритоголовый. — Ростовщик, сапожник и арфистка Рилона Ри. Прежде чем убить, ей отрезали пальцы.

Королеву передернуло. Рилона Ри играла на арфе дивно, словно сама Дева. Будучи ещё рабыней в Юнкае, она играла для всех высокородных семей. В Миэрине Рилона стала предводительницей вольноотпущенников и представляла их в совете Дени.

— Кого-нибудь ещё арестовали, кроме торговца вином?

— Нет, о чём с горечью сознаётся ваш слуга. Просим простить нас.

«Милосердие, — подумала Дени. — Будет им милосердие дракона».

— Скахаз, я передумала. Допрашивай торговца с пристрастием.

— Сделаю. Или я могу сурово допрашивать дочерей на глазах у отца. Это должно выжать из него пару имен.

— Поступай, как считаешь нужным, но добудь мне имена, — гнев полыхал в ней огнем. — Убийств Безупречных больше не будет. Серый Червь, прикажи своим людям вернуться в казармы. Они будут охранять мои стены, ворота и меня саму. С этого дня порядок в Миэрине будут поддерживать сами миэринцы. Скахаз, набери новую стражу и составь её поровну из Бритоголовых и вольноотпущенников.

— Слушаю и повинуюсь. Сколько стражников мне набрать?

— Сколько понадобится.

Резнак мо Резнак разинул рот от удивления:

— Ваше великолепие, но откуда взять деньги на жалованье такому количеству людей?

— У пирамид. Назовем это платой за кровь. Я буду взымать с каждой пирамиды по сто золотых за каждого вольноотпущенника, убитого Детьми Гарпии.

Бритоголовый заулыбался.

— Будет сделано, — сказал он, — но вашей лучезарности следует знать, что великие господа Жак и Меррек готовятся оставить свои пирамиды и покинуть город.

Дейенерис уже осточертели и Жак, и Меррек, и все миэринцы, великие и малые — в равной степени.

— Пусть уходят, но проследите, чтобы они не взяли с собой ничего, кроме одежды на теле. Удостоверьтесь, что их золото останется у нас, и запасы провизии тоже.

— Ваше великолепие, — возроптал Резнак мо Резнак, — мы не знаем достоверно, что эти благородные господа хотят присоединиться к вашим врагам. Скорее, они просто перебираются в свои поместья в холмах.

— В таком случае они не будут возражать, если мы сбережём их богатства в стенах города. В холмах не на что тратить деньги.

— Они боятся за своих детей, — сказал Резнак.

«Да, — подумала Дейенерис, — как и я».

— Значит, мы должны сберечь и их. Я потребую от каждого из них двоих детей, и с других пирамид тоже. Мальчика и девочку.

— Заложники, — просветлел Скахаз.

— Пажи и виночерпии. Если великие господа будут возражать, объясните им, что в Вестеросе служить при дворе — это великая честь для ребенка, — договаривать она не стала. — Идите и сделайте, как я велела. Мне нужно оплакать моих мертвецов.

Дени вернулась в покои на вершине пирамиды и обнаружила на лежанке заплаканную Миссандею, пытающуюся изо всех сил приглушить звуки рыданий.

— Идем, поспишь со мной, — сказала она маленькой переводчице. — До рассвета ещё много часов.

— Ваше величество добры к вашей служанке, — Миссандея скользнула под простыни. — Он был хорошим братом.

Дени обняла девочку.

— Расскажи мне о нем.

— Когда мы были маленькими, он учил меня лазать по деревьям. Он мог поймать рыбу голыми руками. Однажды я увидела, как он спал в саду, а над ним порхала сотня бабочек. Он был так красив в то утро. Ваша служанка… я хотела сказать, я любила его.

— Как и он тебя, — Дени пригладила волосы девочки. — Только скажи, моя милая, и я отошлю тебя из этого ужасного места. Я найду где-нибудь корабль и отправлю тебя домой. В Наат.

— Лучше я останусь с вами. В Наате мне будет страшно. Вдруг опять придут работорговцы? С вами я чувствую себя в безопасности.

«Безопасность». От этого слова глаза Дени наполнились слезами.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Миссандея была всего лишь маленькой девочкой, но рядом с ней Дейенерис чувствовала себя такой же маленькой.

— Ни с кем я не чувствовала себя в безопасности. Разве что с сиром Виллемом, но он умер, и Визерис… Я хочу уберечь тебя, но… так тяжело… быть сильной. Мне не всегда ясно, что делать. Но я должна знать. Я — всё, что у них есть. Я их королева… я их… я их…

— …Мать, — шепнула Миссандея.

— Мать драконов. — Дени задрожала.

— Нет. Мать всем нам, — Миссандея обняла её крепче. — Вашему величеству надо поспать. Скоро придёт рассвет, и соберется ваш двор.

— Мы обе будем спать, и нам приснятся сны о лучших временах. Закрой глаза, — когда девочка послушалась, Дени поцеловала её в веки. Миссандея хихикнула.

Целовать Миссандею, однако же, было проще, чем заснуть. Дени закрыла глаза и попыталась думать о доме — о Драконьем Камне, Королевской Гавани и всех других местах, о которых ей рассказывал Визерис — местах в другой, более доброй, стране… но мысли её точно корабли, подхваченные встречным ветром, постоянно возвращались к Заливу Работорговцев. Когда Миссандея сонно засопела, Дени выбралась из её объятий и вышла на предрассветный воздух — опереться на холодный кирпичный парапет и поглядеть на город. Перед ней рассыпались тысячи крыш, и луна расцветила их оттенками слоновой кости и серебра.

Где-то внизу под этими крышами собирались Дети Гарпии и плели заговоры, чтобы убить её саму и всех, кто её любит, и снова заковать её детей в цепи. Где-то внизу голодный ребенок просил молока. Где-то в постели умирала старуха. Где-то обнимались мужчина и женщина, страстно срывая друг с друга одежду. Но здесь наверху лишь лунный свет блестел на стенах пирамид и арен, ничем выдавая, что происходит внизу. Наверху была только Дейенерис — одна.

Она была от крови дракона. Она могла убить Детей Гарпии, и детей этих Детей, и детей их детей. Но дракон не может накормить голодного ребенка или облегчить боль умирающей.

«И кто осмелится полюбить дракона

Дени поняла, что снова думает о Даарио — с его золотым зубом и трёхзубой бородой, с сильными руками, покоящимися на рукоятях парных аракха и стилета — рукоятях чеканного золота в виде обнажённых женщин. В день его отъезда, прощаясь, он легко поглаживал их подушечками пальцев.

«Я ревную к рукоятке меча, — осознала она, — к женщинам из золота».

Она поступила мудро, отправив его к ягнячьим людям: она была королевой, а Даарио Нахарис не годился в короли.

— Прошло уже много времени, — сказала она только вчера сиру Барристану. — Что если Даарио предал меня и переметнулся к моим врагам?

«Три измены должна ты испытать».

— Что если он встретил другую женщину, какую-нибудь лхазарянскую принцессу?

Она знала, что старый рыцарь не любит Даарио и не доверяет ему. Несмотря на это, он всё равно галантно ответил:

— Нет на свете женщины прекраснее вашего величества. Только слепой может в этом сомневаться, а Даарио Нахарис не слеп.

«Нет, — подумала она, — у него глаза тёмно-синие, почти фиолетовые, и золотой зуб блестит, когда он улыбается».

Впрочем, сир Барристан был уверен, что Даарио вернется, и Дени могла только молиться, чтобы он оказался прав.

«Ванна поможет мне успокоиться».

Она прошлёпала босиком по траве к своему бассейну на террасе. Вода холодила кожу, заставив ее покрыться мурашками. Подплыла стайка мелких рыбешек и принялась пощипывать руки и ноги Дейенерис. Она закрыла глаза и отдалась воде.

Тихий шелест заставил её открыть глаза. Дени с легким всплеском села в бассейне.

— Миссандея? — позвала она. — Ирри? Чхику?

— Они спят, — прозвучал ответ.

Под деревом хурмы стояла женщина в плаще с капюшоном, касаясь травы длинными полами. Под капюшоном виднелось твердое блестящее лицо.

«Она носит маску, — вспомнила Дени, — деревянную маску, покрытую тёмно-красным лаком».

— Куэйта? Это сон? — она щипнула себя за ухо и поморщилась от боли. — Ты снилась мне на «Балерионе», когда мы впервые попали в Астапор.

— Это был не сон. Ни тогда, ни сейчас.

— Что ты здесь делаешь? Как прошла мимо моей стражи?

— Я пришла другим путем. Твои стражники меня не видели.

— Стоит мне позвать, и они убьют тебя.

— Они будут клясться тебе, что меня здесь нет.

— Так ты здесь?

— Нет. Послушай меня, Дейенерис Таргариен. Стеклянные свечи горят. Скоро придет бледная кобылица, а за ней и другие. Кракен и темное пламя, лев и грифон, сын солнца и скомороший дракон. Не верь никому из них. Помни Бессмертных. Берегись надушенного сенешаля.

— Резнак? Отчего мне его бояться? — Дени встала в бассейне. По её ногам стекала вода, и от ночного холода руки покрылись мурашками. — Если ты хочешь меня о чём-то предупредить, говори ясно. Чего ты хочешь, Куэйта?

В глазах заклинательницы теней блеснул лунный свет.

— Показать тебе путь.

— Я помню путь. На север через юг, на запад через восток, назад, чтобы продвинуться вперед. И чтобы обрести свет, я должна пройти через тень, — она выжала воду из серебряных волос. — Мне надоели загадки. В Кварте я была нищей попрошайкой, здесь я королева. Я приказываю тебе…

— Дейенерис. Помни Бессмертных. Помни, кто ты.

— Я от крови дракона. — «Но мои драконы рычат во тьме». — Я помню Бессмертных. «Дитя троих» — так они назвали меня. Трёх коней они обещали мне, три огня и три измены. Одну из-за крови, одну из-за золота, одну из-за…

— Ваше величество? — Миссандея стояла в дверях королевской опочивальни с фонарем в руках. — С кем вы разговариваете?

Дени метнулась взглядом к дереву. Там не было никого — ни плаща с капюшоном, ни лаковой маски, ни Куэйты.

«Тень. Воспоминание. Никто».

Она была от крови дракона, но сир Барристан говорил, что кровь эта может быть дурной.

«Неужели я схожу с ума

Когда-то её отца называли Безумным.

— Я молилась, — сказала она наатийке. — Скоро рассветёт. Стоит перекусить перед приемом.

— Я принесу вам что-нибудь на завтрак.

Снова оставшись одна, Дени обошла вокруг пирамиды в надежде найти Куэйту — мимо сгоревших деревьев и обугленной земли там, где её люди пытались пленить Дрогона. Но она не услышала ничего, кроме ветра в кронах фруктовых деревьев, и не увидела в садах никого живого, кроме нескольких белесых мотыльков.

Миссандея вернулась к ней с дыней и чашей сваренных вкрутую яиц, но Дени не хотелось есть. Как только небо посветлело, и звезды угасли одна за другой, Ирри и Чхику помогли ей облачиться в токар из лилового шёлка с золотой бахромой.

Когда Резнак и Скахаз явились к королеве, она обнаружила, что смотрит на них с подозрением, помня о трех изменах. «Берегись надушенного сенешаля». Она опасливо потянула носом в сторону Резнака мо Резнака. «Я могу приказать Бритоголовому арестовать его и подвергнуть дознанию». Предотвратит ли это исполнение пророчества? Или его место просто займет какой-нибудь другой предатель?

«Пророчества неоднозначны, — напомнила она себе, — и Резнак может быть именно тем, кем кажется, и не более».

Скамья из чёрного дерева в пурпурном зале оказалась доверху завалена атласными подушками. Это зрелище вызвало у неё легкую улыбку. «Дело рук сира Барристана». Старый рыцарь был хорошим человеком, но иногда чересчур простодушным.

«Это была просто шутка, сир», — подумала она, но всё равно села на подушки.

Бессонная ночь скоро дала о себе знать. Дени едва подавляла зевоту, слушая, как Резнак толкует о ремесленных гильдиях. Похоже, каменотесы были недовольны королевой, и каменщики тоже. Некоторые бывшие рабы начали тесать камень и класть кирпичи, лишая работы членов гильдий — и подмастерьев, и самих мастеров.

— Вольноотпущенники слишком мало берут за свой труд, — говорил Резнак. — Некоторые называют себя подмастерьями или даже мастерами, а эти звания принадлежат по праву только ремесленникам — членам гильдий. Каменотёсы и каменщики почтительно просят вашу милость поддержать их древние права и обычаи.

— Вольноотпущенники мало берут за свой труд, потому что хотят есть, — указала ему Дени. — Если я запрещу им тесать камень или класть кирпичи, скоро у моего порога выстроятся свечники, ткачи и ювелиры, требуя не допускать бывших рабов и до этих ремесел.

Она немного подумала.

— Запишите указ: отныне только членам гильдии разрешается называть себя подмастерьями и мастерами… при том условии, что гильдия будет допускать в свои ряды любого вольноотпущенника, способного доказать нужные навыки.

— Так будет объявлено, — сказал Резнак. — Угодно ли будет вашей милости выслушать благородного Хиздара зо Лорака?

«Он что — никогда не отступится

— Пусть подойдет.

Хиздар в этот раз пришел без токара. Теперь он надел простые серо-синие одежды и, кроме того, побрился. «Он сбрил бороду и обстриг волосы», — поняла она. Хиздар зо Лорак присоединился к бритоголовым — правда, совсем волос он не лишился, но, по крайней мере, нелепых крыльев у него на голове уже не было.

— У тебя отменный цирюльник, Хиздар. Надеюсь, ты пришел ко мне всего лишь показать его работу, а не мучить меня разговорами о бойцовых ямах.

Он склонился в глубоком поклоне.

— Боюсь, ваше величество, что должен.

Дени скривилась. Даже её собственные люди никак не оставляли эту тему. Резнак мо Резнак подчеркивал, что казну пополняют налогами. Зеленая Милость уверяла, что открытие ям угодно богам. Бритоголовый считал, что этот жест придаст ей народную поддержку против Детей Гарпии. «Пусть дерутся», — ворчал Силач Бельвас, который когда-то и сам был бойцом в ямах. Сир Барристан предлагал заменить их турнирами — по его словам, ученики-сироты уже сбивали копьями кольца и дрались затупленным оружием. Дени знала, что это предложение безнадёжно, хоть и исходит из благих побуждений. Миэринцы хотели видеть кровь, а не боевое искусство — иначе бойцы носили бы латы. Похоже, только маленькая Миссандея разделяла убеждения королевы.

— Я отказывала тебе шесть раз, — напомнила Дени Хиздару.

— У вашей лучезарности семь богов, так что, возможно, в седьмой раз вы одарите меня своей благосклонностью. Сегодня я пришел не один. Выслушате ли моих друзей? Здесь их тоже семеро.

Он по очереди вывел их вперед.

— Это Кразз. Это Барсена Черноволосая, еще доблестнее его. Вот Камаррон по прозвищу «Граф» и Гогор-Гигант. Это Пятнистый Кот, это Бесстрашный Иток. И наконец, Белакво-Костолом. Они здесь, чтобы поддержать мою просьбу и молить вашу милость об открытии бойцовых ям.

Дени знала эту семерку — если не в лицо, то по имени. Все они были из числа самых знаменитых бойцовых рабов Миэрина… и именно бойцовые рабы, освобожденные из цепей её «канавными крысами», возглавили восстание, которое положило город к её ногам. Она у них в неоплатном долгу.

— Я выслушаю вас, — согласилась она.

Один за другим они просили ее снова открыть бойцовые ямы.

— Но почему? — осведомилась она, когда Бесстрашный Иток закончил говорить. — Вы больше не рабы, обречённые умирать ради прихоти хозяев. Я вас освободила. Ради чего вам желать смерти на багряном песке?

— Я тренировался с трёх лет, — сказал Гогор-Гигант, — и убивал с шести. Мать Драконов говорит, что я вольный человек — так почему я не волен сражаться?

— Если ты хочешь сражаться — сражайся за меня. Присягни своим мечом Детям Матери, или Свободным Братьям, или Преданным Щитам. Научи других вольноотпущенников драться.

Гогор покачал головой.

— Раньше я сражался за хозяина. Ты говоришь «сражайся за меня». Я хочу сражаться за себя, — великан ударил себя в грудь кулаком размером с окорок. — Ради золота. Ради славы.

— Гогор говорит за нас всех, — у Пятнистого Кота через плечо была переброшена леопардовая шкура. — Последний раз, когда меня продавали, дали триста тысяч монет. Когда я был рабом, я спал на мехах и ел красное мясо с костей. Теперь, когда я свободен, я сплю на соломе и ем солёную рыбу, когда её удается достать.

— Хиздар клянется, что победитель будет оставлять себе половину всех собранных у ворот денег, — сказал Кразз. — Половину, он в этом поклялся, а Хиздар — честный человек.

«Нет, он хитрый человек», — Дейенерис почувствала себя в ловушке.

— А проигравшие? Что они получат?