/ / Language: Русский / Genre:thriller, sf_horror

Штурвал тьмы

Дуглас Престон

В течение тысячи лет монахи древнего буддистского монастыря в Гималаях охраняли таинственное и грозное сокровище, обладающее невероятной силой, способной принести человечеству неисчислимые бедствия. Но случилось так, что сокровище похищено, и монахи вынуждены обратиться за помощью к своему другу, специальному агенту ФБР Алоизию Пендергасту. Вместе со своей помощницей Констанс Грин он начинает поиски похищенного предмета, совершенно не подозревая о той ужасной истине, которую скрыли от него монахи...

Дуглас Престон, Линкольн Чайлд

Колесо тьмы

Линкольн Чайлд — дочери Веронике

Дуглас Престон — Нэту и Равиде, Эмили, Эндрю и Саре

Глава 1

Единственными движущимися объектами на всем протяжении глубокой и узкой долины Лльолунг были две черные точки. Вряд ли крупнее расколотых морозом валунов, усеявших дно ущелья, они медленно двигались по едва заметной тропе. Сама долина представляла собой пустынное, унылое место без единого деревца, где лишь ветер свистел да эхом отражались от утесов крики черных орлов. Всадники приближались к гранитной скале высотой две тысячи футов, с которой пенистым шлейфом вился поток воды — исток священной реки Цангпо[1]. Тропа исчезала в глубине узкого туннеля в толще каменной стены, затем появлялась уже выше, в виде расселины, под углом выходящей из отвесной скалы, достигала длинного гребня горы и вновь скрывалась среди зубчатых камней и изломов. А фоном и обрамлением этой картины служили величественные заснеженные громады трех гималайских гор — Дхаулагири, Аннапурны и Манаслу, над которыми вздымалось море грозовых туч.

Двое продвигались вверх по долине, кутаясь от пронизывающего ледяного ветра в плащи с капюшонами. Это был последний этап долгого путешествия, и, несмотря на близкую грозу, ускорить шаг не удавалось, потому что лошади балансировали на грани истощения. Приблизившись к туннелю, всадники дважды пересекли неширокий, но стремительный поток, затем так же медленно въехали в узкое ущелье и скрылись из виду.

Внутри теснины путники продолжали следовать по едва заметной тропинке над ревущим потоком. В затененных местах, там, где сходились каменная стена и усеянное булыжниками дно туннеля, яму и провалы заполнял голубоватый лед. Темные тучи неслись по небу, гонимые крепчающим ветром, который стонал и завывал в верхних пределах теснины.

У подножия огромной каменной стены тропа внезапно начала забирать вверх по крутой и пугающей расселине. Некогда построенный на выступающем языке скалы древний сторожевой пост лежал в руинах — четыре разрушенных каменных стен ныне служили пристанищем лишь стае дроздов. У самого начала расселины стоял громадный камень-мани[2], с вырезанной на нем тибетской молитвой, стертый и отполированный руками тысяч путников, желавших получить благословение перед опасным путешествием на вершину. У сторожевого поста всадники спешились. Отсюда они, были вынуждены продолжать путь вверх по узкой тропке пешком, ведя лошадей в поводу, поскольку низко нависающая скала не позволяла ехать верхом. Местами оползни и обвалы точно скребком прошлись по крутому каменному склону, сметая и тропу. Провалы забрали грубыми досками, образовавшими что-то вроде узких скрипучих мостов без перил. Во всех остальных местах тропа пролегала так круто, что путешественники и лошади были вынуждены взбираться по высеченным в скале ступеням, скользким и неровным, стертым ногами бесчисленных паломников и животных.

Ветер изменился; теперь он проносился по ущелью с громким воем, неся снежные хлопья. На скалы упала грозовая тень, погружая все во мрак, темный как ночь. Тем не менее двое продолжали двигаться вверх по обледенелым ступеням и каменным выемкам. Рев бурлящего рядом водопада диким эхом метался между скалами, перекликаясь с завыванием ветра, — словно таинственные существа говорили на каком-то непонятном наречии.

Когда же путешественники взобрались наконец на вершину кряжа, ветер почти преградил им путь, трепля плащи и жаля плоть. Сгибаясь навстречу ураганным порывам, люди тащили вперед упирающихся лошадей и медленно двигались вдоль хребта, пока не достигли полуразрушенной деревни. Это было мрачное, безлюдное место; дома повалены каким-то давним катаклизмом, бревна раскиданы и переломаны, а глиняные кирпичи вновь обратились в прах, из которого были когда-то слеплены.

В центре деревни возвышался сложенный из камней алтарь, увенчанный шестом, на котором громко хлопали на ветру десятки изодранных флагов, усеянных молитвенными надписями. Чуть дальше лежало кладбище с остатками разрушенной стены; эрозия обнажила могилы, раскидав кости и черепа по длинному осыпающемуся щебенистому откосу. Когда двое приблизились, стая ворон шумно вспорхнула с обломков стены, хлопаньем крыльев выражая свой протест, и хриплое карканье понеслось ввысь, к свинцовым тучам.

У груды камней один из путников остановился, жестом призывая спутника подождать. Наклонился, поднял с земли старый камень и добавил его к остальной груде. Ненадолго застыл в медитации под порывами ветра, рвущими длинный плащ, а затем вновь взялся за поводья. Путешественники продолжили путь.

За покинутой деревней тропа резко сузилась и пошла вдоль неровной, словно изрезанной кромки обрыва. Борясь с неистовством ветра, двое медленно двигались по тропинке, которая постепенно заворачивала вокруг выступа горы. И вот наконец на фоне темного неба стали различимы зубчатые стены и остроконечные башни внушительной крепости.

Это был монастырь, известный под названием Гзалриг Чонгг, которое переводилось примерно как «Сокровище постижения пустоты». По мере того как тропинка бежала дальше вокруг горы, монастырь делался все отчетливее: рыжие стены с контрфорсами, поднятые на граните утеса, башни под островерхими крышами тут и там посверкивающими заплатками листового золота.

Монастырь Гзалриг Чонгг был одной из немногих обителей в Тибете, избежавших опустошительных последствий китайского вторжения, когда военные выдворили из страны далай-ламу, убили тысячи монахов и разрушили бессчетное количество монастырей и религиозных сооружений. Гзалриг Чонгг был пощажен отчасти из-за своей крайней удаленности и близости к спорной границе с Непалом. Но также и благодаря простому бюрократическому недосмотру: само его существование каким-то образом ускользнуло от внимания властей. Даже сегодня на картах так называемого Тибетского автономного района этот монастырь не обозначен, и монахи приложили все усилия, чтобы так оно и оставалось.

Тропа пошла мимо отвесной каменистой осыпи, где стайка грифов выуживала из-под камней раскиданные тут и там кости.

— Похоже, совсем недавно здесь побывала смерть, — пробормотал один из путников, кивая в сторону стервятников, которые деловито перепрыгивали с места на место, начисто лишенные страха.

— Почему?

— Когда монах умирает, его тело разрубают на куски и выбрасывают диким зверям. Считается высшей честью скормить свои бренные останки другим живым существам и тем самым поддержать их существование.

— Странный обычай.

— Напротив, логика безупречна. Это наши обычаи странные.

Тропа закончилась у маленьких ворот в массивной, опоясывающей монастырь стене. Ворота были открыты, и в них стоял монах, закутанный в длинное одеяние алого и желтооранжевого цветов. Он держал зажженный факел, словно поджидая гостей.

Путешественники, горбясь от холода, прошли в ворота, ведя лошадей в поводу. Появился второй монах, молча принял у них поводья и повел животных в сторону, к конюшням, находящимся там же, в пределах крепостной стены.

В сгущающихся сумерках новоприбывшие остановились перед первым монахом. Тот ничего не говорил, а просто ждал.

Один из путников сбросил капюшон, открыв бледное вытянутое лицо, с чертами, будто высеченными из мрамора, светлыми волосами и ясными, серо-стального цвета глазами. Столь характерная внешность явственно указывала, что это не кто иной, как специальный агент ФБР Алоиз Пендергаст.

Монах повернулся ко второму путнику, и тот нерешительным движением откинул свой капюшон. Каштановые волосы тут же растрепались на ветру, осыпанные взвихренными снежными хлопьями. Она стояла, слегка наклонив голову, молодая женщина, на вид чуть старше двадцати, с тонким лицом, высокими скулами и красиво очерченными губами — воспитанница Пендергаста Констанс Грин. Стремительно обвела все вокруг пронзительным взглядом фиалковых глаз и опять опустила взгляд.

Несколько секунд монах смотрел на нее, затем, не говоря ни слова, повернулся и сделал знак следовать за ним.

Пендергаст и его подопечная в молчании последовали за монахом по каменной дорожке к главному комплексу. Провожатый миновал вторые, внутренние, ворота и ступил в темные пределы самого монастыря, где воздух полнился запахами сандала и воска. Громадные, окованные железом двери с глухим звуком закрылись за путниками, заглушая вой ветра до неясного шепота. Все трое пошли по длинному коридору, одна сторона которого была уставлена молитвенными мельницами[3] — медными цилиндрами, которые, скрипя, вращались вокруг вертикальной оси, приводимые в движение каким-то скрытым механизмом. Коридор раздваивался, уходя все глубже в недра монастыря. Впереди появился еще один монах он нес в медных подсвечниках большие свечи, мерцающее пламя которых выхватывало из тьмы древние фрески на обеих стенах.

Коридор, сделав несколько поворотов, придававших ему сходство с лабиринтом, привел наконец в большую комнату. Один ее конец занимала статуя Падмасамбхавы[4], тантрического Будды, подсвеченная сотнями свечей. В отличие от большинства изображений Будды — созерцательного, с полузакрытыми глазами — глаза тантрического Будды были широко раскрыты, в них играла жизнь, что символизировало обостренное восприятие, результат постижения сакральных истин Дзогчен[5] и Чонгг Ран.

Монастырь Гзалриг Чонгг был одним из двух храмов в мире, культивирующих древнюю буддийскую практику Чонгг Ран — тайное учение, известное немногим посвященным под названием «Сокровище изменчивого ума».

У входа во внутреннее святилище путешественники остановились. В дальнем его конце на каменных скамьях, размещенных ярусами, сидели в молчании несколько монахов, как будто бы ожидая кого-то.

Самый верхний ярус занимал настоятель монастыря, человек примечательной внешности. Его древнее морщинистое лицо отметила печать смешливости, даже почти веселья. Рядом сидел монах помоложе, также известный Пендергасту, исключительно хорошо сохранившийся человек лет шестидесяти — Цзеринг. Он был одним из очень немногих монахов, говоривших по-английски, и выступал в роли администратора монастыря. Ниже в ряд располагались двадцать монахов: несколько подростков, а остальные — древние и сморщенные от старости.

Цзеринг поднялся и бегло заговорил по-английски со-странной тибетской напевностью:

— Друг Пендергаст, милости просим вновь в монастырь Гзалриг Чонгг. Мы также приветствуем твоего гостя. Пожалуйста, присядьте и выпейте с нами чаю.

Он повел рукой в сторону каменной скамьи с двумя расшитыми шелком подушками — единственными подушками в комнате. Гости сели, и через несколько мгновений появились несколько монахов с медными подносами, уставленными чашками дымящегося чая с маслом и цзампой[6]. Некоторое время в молчании пили сладкий чай, и лишь когда закончили, Цзеринг заговорил:

— Что вновь привело друга Пендергаста в Гзалриг Чонгг?

Спецагент встал.

— Благодарю тебя, Цзеринг, за гостеприимство, — негромко произнес он. — Рад, что снова нахожусь тут. Я вернулся к тебе для того, чтобы продолжить путь медитации и просветления. Позволь представить мисс Констанс Грин, которая пришла в надежде поучиться. — С этими словами он взял спутницу за руку, и девушка встала.

Наступило долгое молчание. Наконец Цзеринг поднялся с места, подошел к Констанс и встал перед ней, спокойно глядя ей в лицо. Затем поднял руку и легонько дотронулся пальцами до ее волос, так же мягко коснулся грудей — сначала одной, потом другой. Грин продолжала стоять не шелохнувшись.

— Ты женщина? — спросил монах.

— Уверена, вы и раньше видели женщин, — сухо ответила она.

— Нет, — ответил Цзеринг. — Я не видел женщин с тех пор, как пришел сюда. Мне было тогда два года.

Констанс покраснела.

— Извините. Да, я женщина.

Цзеринг повернулся к Пендергасту:

— Это первая женщина, явившаяся в Гзалриг Чонгг. Мы никогда прежде не принимали женщин учиться. Я сожалею, но это недопустимо. Особенно теперь, в разгар погребальных церемоний по преподобному Ралангу Ринпоче.

— Так Ринпоче умер? — спросил Пендергаст.

Цзеринг поклонился.

— Мне жаль слышать о смерти высочайшего ламы.

При этих словах монах улыбнулся:

— Не беда. Мы найдем его перевоплощение, девятнадцатого Ринпоче, и он опять будет с нами. Это мне жаль отвергать твою просьбу.

— Женщина нуждается в вашей помощи. Мы оба… устали от мира и прошли долгий путь, чтобы обрести покой. Покой и исцеление.

— Я знаю, какое трудное путешествие вы совершили. Знаю, как сильно вы надеетесь. Но Гзалриг Чонгг существует тысячу лет без женского присутствия, и это нельзя изменить. Она должна уйти.

Опять наступило долгое молчание. Наконец Пендергаст поднял глаза к древней неподвижной фигуре, занимающей наивысшее место.

— Это также и решение настоятеля?

Поначалу не было никаких признаков движения. Сторонний наблюдатель даже мог принять иссохшего, дряхлого старца с бессмысленной улыбкой за идиота, впавшего в детство. Но вот последовало легчайшее касание костлявым пальцем, и один из молодых монахов, поднявшись к настоятелю, в поклоне приблизил ухо вплотную к беззубому рту старика. Через мгновение он выпрямился, сказал что-то Цзерингу, и тот перевел:

— Настоятель просит женщину назвать свое имя.

— Я Констанс Грин, — послышался негромкий, но твердый голос.

Цзеринг повторил это для настоятеля, испытывая некоторое затруднение при толковании имени.

Последовало еще одно касание пальцем — и вновь патриарх пробормотал что-то на ухо молодому монаху, который громко озвучил речь старика.

— Настоятель спрашивает, настоящее ли это имя, — перевел Цзеринг.

— Да, это мое настоящее имя, — кивнула девушка.

Старый лама медленно поднял руку, похожую на палку, и длинным ногтем указал на потускневшую стену. Все глаза обратились к храмовой росписи, скрытой за одной из многих драпировок.

Цзеринг подошел и, приподняв ткань, поднес к стене свечу. Пламя осветило богатое и многосложное изображение: ярко-зеленое женское божество с восемью руками, сидящее на белом лунном диске, а вокруг, словно подхваченные бурей, — кружащиеся боги, демоны, облака, горы и вьющаяся золотая вязь.

Старый лама долго бормотал что-то беззубым ртом на ухо молодому монаху. Затем откинулся назад и вновь расплылся в улыбке.

— Его святейшество просит обратить внимание на тханку[7] — живописное изображение Зеленой Тары, — перевел Цзеринг.

Среди монахов послышались шорох и перешептывания — они поднялись со своих мест и почтительно выстроились полукругом вокруг росписи, как студенты в ожидании лекции.

Старый лама махнул костлявой рукой в сторону Констанс Грин, призывая ее присоединиться к этому кружку, что она торопливо и сделала. Монахи, шурша одеждами, расступились, освобождая ей место.

— Это изображение Зеленой Тары, — продолжал Цзеринг, чуть запаздывая переводить едва слышные слова старого монаха. Мать всех Будд. Она обладает неизменностью, а также мудростью и живостью ума, сообразительностью, щедростью и бесстрашием. Его святейшество приглашает женщину подойти поближе рассмотреть мандалу[8] Зеленой Тары.

Констанс неуверенно шагнула вперед.

— Его святейшество спрашивает, почему ученику дано имя Зеленой Тары[9].

Девушка оглянулась.

— Я вас не понимаю.

— Констанс Грин. Это имя содержит два важных атрибута Зеленой Тары. Его святейшество спрашивает, как вы получили свое имя.

— Грин — моя фамилия. Это распространенная английская фамилия, но я понятия не имею о ее происхождении. А имя Констанс было мне дано матерью. Оно было популярно в… словом, в те времена, когда я родилась. Всякое совпадение моего имени с Зеленой Тарой, очевидно… просто совпадение.

Теперь настоятель принялся смеяться, сотрясаясь всем телом. Потом, при содействии двух монахов, с усилием поднялся на ноги. Через несколько мгновений он уже стоял, но будто тростинка на ветру, словно даже легчайший толчок заставил бы его безвольно повалиться. Все еще продолжая дробно и беззвучно смеяться и, казалось, громыхая костями, он заговорил тихим, хриплым от одышки голосом, обнажая розовые десны.

— Простое совпадение? Такого не существует. Ученик сказал смешную шутку, — перевел Цзеринг. — Настоятель любит хорошую шутку.

Констанс переводила взгляд с Цзеринга на патриарха и обратно.

— Означает ли это, что мне разрешат здесь учиться?

— Это означает, что твое учение уже началось, — ответил. Цзеринг, теперь уже сам улыбнувшись.

Глава 2

В одном из отдаленных залов монастыря Гзалриг Чонгг бок о бок сидели на скамье двое: Алоиз Пендергаст и Констанс Грин. Солнце клонилось к горизонту. За обрамленными камнем окнами открывался вид на долину Лльолунг, а за ней высились вершины Гималайских гор, омытые розовым отблеском заката. Снизу доносился отдаленный рокот водопада из верховий долины. Над всем этим прозвучал глубокий голос трубы-дзунг, эхом разносясь по горам и ущельям.

Прошло два месяца со времени приезда путешественников в монастырь. Настал июль, а вместе с ним в высокие предгорья Гималаев пришла весна. Зеленели долины, усеянные полевыми цветами, а на склонах розовели дикие розы — цветы дрока.

Двое сидели в молчании. Оставалось две недели до окончания их пребывания здесь.

Снова послышался напев трубы, и в этот самый момент огненно-красный свет погас на царственных пиках Дхаулагири, Аннапурны и Манаслу — трех из десяти величайших вершин мира. Тут же стремительно спустились сумерки, заливая долину подобно темному половодью.

Пендергаст пробудился от молчания.

— Твое обучение идет успешно. Исключительно успешно. Настоятель доволен.

— Да. — Голос Констанс прозвучал негромко, почти отрешенно.

Алоиз накрыл ее руку своей. Прикосновение вышло легким и невесомым, как прикосновение упавшего листа.

— Мы не говорили об этом раньше, но я хотел спросить… Все ли прошло гладко в февершемской клинике? Не было ли каких осложнений в ходе… э… процедуры? — Пендергаст говорил с несвойственной ему неловкостью, с трудом подбирая слова.

Констанс не отвела взгляд от гряды заснеженных гор.

Пендергаст неловко помялся.

— Жаль, что ты не допускаешь меня в свой мир.

Грин склонила голову, по-прежнему пребывая в молчании.

— Констанс, я очень тебя люблю и беспокоюсь о тебе. Быть может, я недостаточно энергично высказывался на этот счет прежде. Если так, прошу меня простить.

Констанс ниже опустила голову, залившись краской.

— Спасибо.

Отрешенность улетучилась из ее голоса, сменившись чуть заметным эмоциональным трепетом. Она резко встала, глядя в сторону.

Пендергаст поднялся следом.

— Прости, Алоиз, но мне нужно немного побыть одной.

— Конечно.

Спецагент смотрел, как девушка удаляется, пока ее стройная фигурка не растворилась как привидение в каменных коридорах монастыря. Тогда Пендергаст обратил взгляд к горному пейзажу за окном, погрузившись в глубокую задумчивость.

Когда тьма наполнила помещение, звучание дзунга оборвалось и последняя нота на несколько секунд повисла в воздухе угасающим среди гор эхом. Кругом царило безмолвие, как если бы наступление ночи принесло с собой состояние полного, застывшего покоя. А затем из чернильных теней в дальнем конце зала материализовалась фигура — старый монах в шафранного цвета балахоне. Высохшей рукой он сделал Пендергасту знак приблизиться, используя характерное тибетское потряхивание запястьем.

Алоиз медленно двинулся в сторону монаха. Человек повернулся и, шаркая ногами, скрылся в темноте.

Спецагент последовал за ним, весьма заинтригованный. Провожатый уводил его по полутемным коридорам туда, где пребывал легендарный затворник — монах, добровольно позволивший замуровать себя в келье, где места хватало лишь для медитации сидя. Отрезанный от мира, он только раз в день получал пищу в виде хлеба и воды, которые передавались сквозь единственное отверстие размером с кирпич.

Старый монах остановился перед кельей — вернее, перед ничем не примечательной на первый взгляд темной стеной. Но ее старые камни были отполированы руками тысяч приходивших попросить у отшельника мудрости. Говорили, что его замуровали в возрасте двенадцати лет. Сейчас он достиг почти столетнего возраста— оракул, прославившийся уникальным даром пророчества.

Монах дважды постучал ногтем по камню. Через минуту незакрепленный кирпич в лицевой стене начал потихоньку отодвигаться, медленно выходя из паза. Появилась высохшая, сморщенная рука, белая как снег, с просвечивающими венами. Она повернула сдвинутый камень боком, открывая маленькое пространство.

Монах наклонился к отверстию и что-то тихо пробормотал. Затем поднес для ответа ухо. Шли минуты, и до Пендергаста доносился только легчайший шепот. Монах выпрямился, видимо удовлетворенный, и сделал знак приблизиться. Пендергаст повиновался, наблюдая, как камень вернулся в прежнее положение.

Внезапно скалистая стена рядом с каменной кельей изошла глубокой трещиной, которая стала расширяться, точно раскрываясь, и наконец каменная дверь с резким скрипучим звуком отворилась, подчиняясь какому-то невидимому механизму. Пахнуло неведомым ароматным веществом. Монах вытянул руку, приглашая Пендергаста войти, и когда специальный агент переступил порог, стена за его спиной сдвинулась, возвращаясь в прежнее положение. Провожатый не последовал за ним — Пендергаст был один.

Из мрака появился монах, держа в руке оплывшую свечу. В последние семь недель в Гзалриг Чонгг, как и в свои предыдущие визиты, Пендергаст научился распознавать в лицо всех здешних обитателей — и тем не менее это лицо было ему незнакомо. Он понял, что находится во внутреннем, сокровенном монастыре, о котором только шептались, но никогда открыто не признавали его существования. Доступ сюда, в некую скрытую от глаз святая святых — который, как он понимал, посторонним был абсолютно запрещен, — очевидно, и охранялся заточенным в камне стражем. Это был монастырь внутри монастыря, в котором с полдюжины полностью изолированных от внешнего мира монахов проводили жизнь в уединении, глубочайшей медитации и неустанных ментальных упражнениях. Никогда не видя белого света, они не общались напрямую с монахами внешнего монастыря, охраняемые невидимым отшельником. Однажды Пендергаст слышал, будто полдюжины избранных настолько отошли от мира, что свет солнца, попади он на их кожу, убил бы затворников.

Алоиз последовал за незнакомым монахом по узкому коридору, ведущему в самые глубокие и отдаленные части монастырского комплекса. Стены переходов делались все более грубыми и шероховатыми, и Пендергаст догадался, что они представляют собой туннели, вырубленные прямо в скале. Туннели оштукатурили и расписали фресками тысячу лет назад, а ныне роспись почти стерлась, разрушилась под воздействием дыма, влаги и времени. Коридор повернул, потом еще раз, минуя маленькие каменные кельи с живописными изображениями Будды или росписи тханка, подсвеченные свечами и окуриваемые фимиамом. Никто не встретился по пути — только череда ниш без окон да безлюдные туннели, сырые и гулкие в своей пустоте.

Наконец, когда путешествие начало казаться бесконечным, монах и Алоиз подошли к другой двери; эта была стянута полосами из промасленного железа, скрепившими толстые железные пластины. Взмах ключа — и с некоторым усилием дверь отворилась.

Комната за ней оказался маленькой и тусклой, освещенной одинокой масляной лампой. Стены были обшиты старым деревом, искусно инкрустированным резьбой, теперь почти стертой. Вился дым от благовоний, пряный и смолистый. Пендергасту потребовалось некоторое время, чтобы оглядеться и осмыслить то примечательное обстоятельство, что комната наполнена сокровищами. У дальней стены стояли десятки украшенных барельефами ларцов из тяжелого золота с плотно закрытыми крышками. Рядом штабелями высились кожаные мешки, некоторые уже полуистлевшие, из которых частично просыпалось содержимое в виде золотых монет — от старых английских соверенов и греческих статиров до массивных моголов. Вокруг мешков теснились маленькие деревянные бочонки; их доски вспучились и тоже наполовину сгнили, «роняя» как необработанные, так и ограненные рубины, изумруды, сапфиры, алмазы, бирюзу, турмалины и оливины. Другие, как показалось Пендергасту, были наполнены маленькими золотыми слитками и овальными японскими кобанами[10].

У стены справа лежали шалмеи[11] и рожки-канглинг[12] из черного эбенового дерева, слоновой кости, золота и инкрустированные драгоценными камнями. Были здесь и колокольчики от дорже[13] из серебра и сплава серебра с золотом, а также человеческие черепа с отделанными драгоценными металлами, бирюзой и кораллами сводами. В другом месте теснились золотые и серебряные статуи, причем одну из них украшали сотни звездчатых сапфиров; там же, неподалеку, уютно устроенные в деревянных упаковочных клетях с соломой, виднелись прозрачные чаши, фигурки и декоративные тарелки из прекраснейшего нефрита.

А налево, только руку протяни — величайшее сокровище из всех: сотни полок, заполненных пыльными свитками, свернутыми тханками и кипами пергаментов, перевязанных шелковыми шнурками.

Настолько поразительна была эта выставка сокровищ, что Пендергаст не сразу понял, что в ближнем углу на подушке сидит, скрестив ноги, человек.

Монах, который привел его, поклонился, молитвенно сложив руки, и удалился. Железная дверь лязгнула за ним — это повернулся запорный механизм. Монах, сидевший в позе лотоса, жестом указал на подушку рядом с собой и произнес по-английски:

— Пожалуйста, садитесь.

Пендергаст поклонился и сел.

— Крайне необычная комната, — проговорил Алоиз и, выждав небольшую паузу, добавил: — И крайне необычное благовоние.

— Мы хранители монастырских сокровищ: золота, серебра и других эфемерных вещей, которые мир считает богатством, — услышал спецагент в ответ. Человек говорил на размеренном, отточенном английском, с оксфордским акцентом. — Мы также распорядители библиотеки и собрания религиозной живописи. «Благовоние», которое вы упомянули, — это смола дерева доржан-цин. Мы жжем его здесь непрестанно, чтобы не дать прожорливым гималайским червям-древоточцам погубить все деревянные, бумажные или шелковые реликвии.

Пендергаст кивнул, пользуясь возможностью изучить монаха более пристально. Тот оказался стар, но крепок и жилист, на удивление в хорошей физической форме. Его красно-оранжевые одежды плотно облегали тело, голова была выбрита. Ноги босы и почти черны от грязи. На гладком лице «без возраста» сияли глаза, излучая ум, тревогу и печальное, заботливое участие.

— Вы, без сомнения, задаетесь вопросом, кто я такой и почему попросил вас прийти, — продолжал монах. — Я Тубтен. Добро пожаловать, мистер Пендергаст.

— Лама Тубтен?

— Здесь, во внутреннем монастыре, у нас нет отличительных титулов. — Монах чуть подался вперед, пристально вглядываясь в лицо собеседника. — Я знаю, что ваше жизненное занятие состоит в том, чтобы… не знаю, как это точно выразить… в том, чтобы совать свой нос в чужие дела и приводить в порядок то, что было испорчено, не так ли? Разгадывать загадки, проливать свет на тайны и разгонять тьму.

— Никогда не слышал, чтобы мои задачи формулировались таким образом. Но в принципе вы правы.

Монах опять откинулся назад; на лице его явственно читалось облегчение.

— Это хорошо. Я боялся, что ошибаюсь. — Тут его голос понизился почти до шепота. — Здесь имеется загадка.

Наступило долгое молчание. Потом Пендергаст сказал:

— Продолжайте.

— Настоятель не может говорить об этом деле напрямую. Вот почему попросили меня. Тем не менее, хотя ситуация сложилась чрезвычайная, я нахожу… трудным говорить об этом.

— Все вы были добры к моей подопечной, — ответил Пендергаст. — Я рад возможности сделать что-то для вас — если смогу.

— Спасибо. История, которую я собираюсь вам рассказать, содержит некоторые подробности секретного характера.

— Вы можете положиться на мое благоразумие.

— Во-первых, немного расскажу о себе. Я родился в отдаленной горной местности, у озера Маносавар на западе Тибета. Мне не исполнилось и года, когда моих родители убила в горах снежная лавина. Чета английских натуралистов, которые проводили обширные исследования в Маньчжурии, Непале и Тибете, сжалилась над столь юным сиротой и неофициально меня усыновила. В течение десяти лет я жил с ними, пока они путешествовали по диким местам, наблюдая, делая записи и зарисовки. Однажды ночью на нашу палатку наткнулась банда солдат-дезертиров. Они застрелили обоих, а потом сожгли вместе со всем их имуществом. Одному мне удалось спастись.

Дважды потерять родителей — можете вообразить себе мои чувства. Одинокие скитания привели меня сюда, в Гзалриг Чонгг. В положенное время я принял монашеский обет и поступил во внутренний монастырь. Мы посвящаем наши жизни глубочайшему духовному и физическому познанию. Нас занимают наиболее общие и наиболее загадочные аспекты бытия. В ходе обучения в Гзалриг Чонгг вы лишь коснулись некоторых из тех истин, в которые мы проникаем неизмеримо глубже.

Пендергаст склонил голову.

Здесь, во внутреннем монастыре, мы отрезаны от всего. Нам не разрешается смотреть на внешний мир, видеть небо, дышать свежим воздухом. Все сфокусировано на достижении вечного в себе. Это очень большая жертва, даже для тибетского монаха, и вот почему нас здесь только шестеро. Затворникам не позволяется общаться с внешним миром, и я нарушил этот священный обет только ради того, чтобы сейчас поговорить с вами. Одно это должно создать у вас представление о серьезности ситуации.

— Я понимаю.

— Как у монахов внутреннего храма, у нас тоже есть определенные обязанности. Помимо монастырской библиотеки, реликвий и сокровищ мы также являемся хранителями… Агозиена.

— Агозиена?

— Самого важного предмета в монастыре, возможно, и во всем Тибете. Он хранился в запертом склепе, вон в том углу. — Тубтен указал на нишу, высеченную в камне, с тяжелой железной дверью, которая сейчас была приоткрыта. — Все шестеро монахов собираются здесь раз в год, чтобы исполнить определенные ритуалы, связанные с опекой тайника с Агозиеном. И вот в очередную такую встречу в мае, за несколько дней до вашего прибытия, мы обнаружили, что Агозиена больше нет на месте.

— Украден?

Монах кивнул.

— У кого хранится ключ?

— У меня. Единственный ключ.

— И тайник был заперт?

— Да. Позвольте заверить вас, мистер Пендергаст, совершенно исключено, чтобы это преступление совершил кто-то из монахов.

— Простите, если я выскажу свой скептицизм по поводу этого утверждения.

— Скептицизм — это хорошо, — произнес монах со странной силой. Пендергаст не ответил. — Агозиена больше нет в монастыре. Если бы он был, мы бы знали.

— Каким образом?

— Это не предмет для обсуждения. Пожалуйста, поверьте мне, мистер Пендергаст: мы бы непременно знали. Никто из здешних монахов не вступил во владение этим предметом.

— Могу я взглянуть?

Тубтен кивнул.

Пендергаст вынул из кармана маленький фонарик, подошел к хранилищу и посветил в круглую замочную скважину, а потом с помощью увеличительного стекла изучил запорное устройство.

— Замок вскрыли отмычкой. — Агент выпрямился.

— Простите? Как это, отмычкой?

— Отомкнули без помощи ключа. — Алоиз посмотрел на монаха. — В сущности, взломали, судя по виду. Вы сказали, ни один из монахов не мог его украсть. Были в монастыре гости?

— Да, — кивнул Тубтен с тенью улыбки на губах. — Вообще-то мы знаем, кто совершил кражу.

— Ах вот как. Это намного упрощает дело. Расскажите.

— В начале мая к нам явился некий молодой человек, альпинист. Это было странное появление. Он пришел с востока, с гор на границе с Непалом. Полумертвый человек, пребывающий в психическом и физическом истощении. Профессиональный альпинист, единственный выживший член экспедиции, которая штурмовала непокоренный западный склон Дхаулагири. Лавина, поглотившая остальных, пощадила его. Счастливчик был вынужден изменить маршрут и спуститься по северному склону, а оттуда нелегально пробиваться через тибетскую границу. Три недели шёл пешком, а потом полз вниз по ледникам и ущельям, прежде чем вышел к нам. Поддерживал в себе жизнь, питаясь ягодными крысами, которые вполне годятся в пищу, особенно если поймаешь такую, у которой живот набит ягодами. Он был на грани смерти. Мы выходили его. Бедняга американец, его имя Джордан Эмброуз.

— Парень учился у вас?

— Он проявил мало интереса к Чонгг Ран, что странно: человек определенно обладал силой воли и живостью ума, необходимыми для того, чтобы преуспеть в занятиях не хуже, чем любой уроженец Запада, которого мы видели… помимо женщины, Констанс.

Пендергаст кивнул.

— Почему вы решили, что это он?

Монах прямо не ответил.

— Мы хотели бы, чтобы вы его выследили, нашли Агозиен и вернули в монастырь.

Пендергаст еще раз кивнул.

— Этот Джордан Эмброуз, как он выглядел?

Старый лама потянулся в складки одежд, вытащил крохотный свиток пергамента, развязал стягивавшие его шнурки и развернул.

— Наш живописец, мастер тханок, по моей просьбе сделал его портрет.

Пендергаст взял пергамент и вгляделся. Молодой, физически развитый красивый мужчина, лет тридцати, с длинными светлыми волосами и голубыми глазами. В лице его сочетались физическая решимость, моральная неразборчивость и высокий интеллект. Примечательный портрет, сделанный незаурядным художником, который, казалось, сумел ухватить и внешнюю, и внутреннюю сторону личности.

— Он будет очень полезен. — Пендергаст свернул свиток и убрал в карман.

— Вам требуется еще какая-то информация, чтобы отыскать Агозиен?

— Да. Скажите, что означает слово «Агозиен»?

Перемена, произошедшая в отшельнике, была поистине разительной. Лицо его сделалось настороженным, почти испуганным.

— Я не могу, — едва слышно, дрожащим голосом произнес он.

— Это необходимо. Если мне надлежит его вернуть, я должен знать, что это такое.

— Вы меня не поняли. Я не могу ответить вам, потому что… мы не знаем, что это такое.

Пендергаст нахмурился:

— Как такое возможно?

— Агозиен запечатали в деревянный ящик еще в ту пору, когда он был принят нашим монастырем на ответственное хранение тысячу лет назад. Мы никогда не открывали его — это строго запрещено. Священный предмет передавался из поколения в поколение, от Ринпоче к Ринпоче, всегда в запечатанном виде.

— Как выглядит ящик?

Монах показал руками размеры — примерно пять на пять дюймов и длиной четыре фута.

— Необычная форма. Как вы думаете, что могло храниться в ящике такой формы?

— Любая длинная тонкая вещь. Жезл или меч. Свиток или свернутое в трубку живописное полотно. Комплект печатей, быть может, или веревок со священными узелками.

— Что означает слово «Агозиен»?

Монах замялся.

— Тьма.

— Почему было запрещено его открывать?

— Основатель монастыря, первый Раланг Ринпоче, принял его от святого праведника с Востока, из Индии. Святой вырезал на боку ящика текст, который содержал предостережение. Здесь у меня есть копия текста, который я переведу. — Тубтен вынул из складок одежд крохотный свиток, исписанный тибетскими иероглифами, дрожащими руками отодвинул его от глаз на расстояние вытянутой руки и прочитал нараспев:

Дабы не осквернить путь благочестия
Следами бедствий и отметинами зла,
Дабы не ввергнуть Вселенную во мрак,
Агозиен распечатывать не смей.

— Неясно и тревожно. Эта надпись звучит столь же загадочно и на тибетском. Но использованные слова очень мощны. Предостережение сильно, мистер Пендергаст, очень сильно!

Алоиз какое-то время молчал.

— Как мог посторонний столь много знать о ящике, чтобы его выкрасть? Я провел здесь год некоторое время назад и никогда о нем не слышал.

— Это великая загадка. Бесспорно, ни один из наших монахов никогда не рассказывал о нем. Все мы испытываем благоговейный трепет перед этим предметом и никогда всуе о нем не говорим, даже между собой.

— Ведь этот человек, Эмброуз, мог набрать пригоршню драгоценных камней стоимостью миллион долларов. Обычный вор взял бы в первую очередь золото и самоцветы.

— Возможно, он не обычный вор, — произнес Тубтен, помолчав. — Золото, драгоценные камни… вы говорите о земных сокровищах. Преходящих. А Агозиен…

— Да? Что — Агозиен? — настороженно подстегнул спецагент.

Но старый монах только развел руками, испуганными глазами глядя на собеседника.

Глава 3

Черный покров ночи лишь только начал истончаться, когда Пендергаст через обитые железом внутренние ворота вышел во двор монастыря. За стеной, доминируя над всем, высилась громада Аннапурны; ее четкий абрис прорисовывался в отступающей тьме. Детектив подождал на мощенном булыжником дворе, пока безмолвный монах приведет его лошадь. Студеный предрассветный воздух отяжелел от росы и запаха диких роз. Перебросив через холку лошади вьюки, Алоиз проверил седло, поправил стремена.

Констанс молчаливо наблюдала за последними приготовлениями опекуна. На ней было монашеское одеяние цвета выцветшего шафрана, и если бы не прекрасные черты и россыпь каштановых волос, она вполне могла бы сойти за монаха.

— Мне жаль покидать тебя так скоро, Констанс. Но я должен отыскать след преступника до холодов.

— Они действительно не имеют представления, что это за вещь?

Пендергаст покачал головой.

— Кроме формы и размеров — ничего.

— Тьма… — пробормотала девушка и бросила на спутника тревожный взгляд: — Как долго ты будешь отсутствовать?

— Трудная часть работы уже сделана. Я знаю имя вора и знаю, как он выглядит. Теперь лишь осталось к нему подобраться. Поиск и возвращение артефакта займут, вероятно, неделю, самое большее две. Поручение простое. Через две недели твоя учеба будет окончена и ты сможешь вновь присоединиться ко мне, чтобы завершить наше путешествие по Европе.

— Будь осторожен, Алоиз.

Пендергаст чуть улыбнулся.

— Возможно, этот человек весьма сомнительных моральных принципов, но не убийца и не станет на меня нападать. Риск минимален. Преступление несложное, правда, с одним непонятным, осложняющим аспектом: почему он взял именно Агозиен и не тронул сокровища? Как я понял, раньше похититель не имел интереса к тибетским древностям. Это дает основания предположить, что Агозиен есть нечто необычайно важное и ценное. Без преувеличения, вещь поистине исключительная.

Констанс кивнула.

— У тебя есть для меня какие-то поручения?

— Отдыхай. Медитируй. Закончи свой начальный курс обучения. — Он помолчал. — Я не очень-то верю, будто никто здесь не знает, что такое Агозиен, — кто-то наверняка полюбопытствовал. Это нормальное свойство человеческой натуры, даже здесь, среди монахов. Мне бы очень помогло, если бы я знал, что это за штука.

— Разузнаю по мере возможности.

— Превосходно. Я знаю, что могу рассчитывать на твою осмотрительность. — Пендергаст помедлил в нерешительности, потом взглянул ей прямо в глаза. — Констанс, есть одна вещь, о которой мне необходимо тебя попросить.

На его лице появилось такое выражение, что ее глаза расширились от удивления, но она сумела справиться с собой.

— Да?

— Ты никогда не говорила о своей поездке в Февершем. В какой-то момент тебе может понадобиться поговорить об этом. Когда снова присоединишься ко мне… и если будешь готова… — Вновь голос агента наполнился несвойственными ему смущением и замешательством.

Констанс отвернулась.

— Вот уже несколько недель, — продолжал он, — мы не говорили о происшедшем. Но рано или поздно…

Девушка резко повернулась.

— Нет! — почти крикнула она. — Нет! — Потом успокоилась, взяв себя в руки. — Я хочу, чтобы ты обещал мне кое-что. Никогда больше в моем присутствии не упоминай о нем… и о Февершеме.

Некоторое время Пендергаст оставался неподвижен и внимательно смотрел на собеседницу. Оказывается, то, что причинил Констанс его брат Диоген, подействовало на нее сильнее, чем он думал… Наконец Алоиз едва заметно кивнул:

— Обещаю.

Выпустив ее руки из своих, Пендергаст дважды поцеловал девушку, взял поводья и вскочил в седло. Пришпорив лошадь, он выехал в открытые монахом ворота и пустился галопом по извилистой тропе.

Глава 4

В аскетической келье в недрах монастыря Гзалриг Чонгг в позе лотоса сидела Констанс Грин и с закрытыми глазами мысленно воспроизводила лежащий перед ней на подушке шелковый шнур, завязанный чрезвычайно сложным узлом. Позади нее, в тусклом свете, падающем из окна, сидел Цзеринг. Единственным признаком его присутствия было тихое бормотание по-тибетски. Констанс интенсивно изучала язык в течение восьми недель и, усвоив скромный лексический запас наряду с некоторыми оборотами и идиомами, выработала определенную беглость речи, которая, впрочем, перемежалась частыми остановками.

— Посмотри на узел мысленным взором, — негромким, гипнотизирующим голосом произнес учитель.

Повинуясь желанию Констанс, образ, излучая свет, начал вырисовываться примерно футах в четырех. То, что она сидела на голом холодном полу кельи со стенами, покрытыми селитрой, перестало быть существенным.

— Сделай его ясным. Сделай устойчивым.

Образ узла стал приобретать резкость, порой делаясь слегка расплывчатым, когда внимание рассеивалось, однако девушке все же удавалось вернуть четкость и яркость.

— Твое сознание — озеро в полумраке, — говорил учитель. — Неподвижное, спокойное и ясное.

Странное чувство одновременного присутствия и отсутствия в келье поглотило Констанс. Узел, который она выбрала для тренировки сознания, был средней сложности, завязан свыше трех сотен лет назад великим учителем и назывался «двойная роза».

— Увеличь изображение узла в твоем сознании.

Балансировать между усилием и обычным ходом событий оказалось непросто. Если слишком сильно сосредоточиться на ясности или устойчивости изображения, образ разрушается и в сознание вторгаются посторонние мысли; если без ограничений воспринимать действительность, мысленный образ будто исчезает в тумане. Существовала идеальная точка равновесия, и постепенно — не очень быстро — девушка ее нашла.

— Теперь смотри на образ узла, который создала в своем сознании. Рассмотри его со всех сторон: сверху, с боков.

Мягко поблескивающие, переливающиеся извивы шелка оставались устойчивыми перед внутренним взором, принося тихую радость и ясность осознания, которую Констанс никогда раньше не испытывала. А затем голос учителя полностью исчез и остался только сам узел. Время исчезло. Пространство исчезло. Только узел.

— Развяжи его.

Это была самая трудная часть, требующая безукоризненной сосредоточенности, — суметь углядеть все петли узла, а затем мысленно их распутать.

Она не знала, сколько прошло времени — это могло быть десять секунд или десять часов.

Кто-то легонько коснулся ее плеча, и Констанс открыла глаза. Перед ней стоял Цзеринг.

— Как долго? — спросила она по-английски.

— Пять часов.

Девушка попыталась подняться, но ноги так онемели, что на них оказалось невозможно устоять. Учитель взял ее под руку, помогая сохранить равновесие.

— Ты учишься хорошо. Только ни в коем случае не возгордись.

— Спасибо.

Они медленно пошли по древнему переходу, повернули за угол. Впереди слышался мерный звук вертящегося молитвенного колеса и эхом разносился по каменному коридору.

Еще один поворот. Констанс чувствовала себя свежей, живой, в ясном сознании.

— Что приводит в движение эти молитвенные колеса? Они никогда не останавливаются.

— Под монастырем существует родник, из которого берет начало река Цангпо. Вода, проходя через мельничное колесо, приводит механизм в движение.

— Умно придумано.

Они прошли мимо множества скрипящих и дребезжащих медных колес, словно мимо выставки диковинных механизмов в Политехническом музее. Констанс будто наяву увидела за колесами лес движущихся медных стержней и деревянных приспособлений. Но вот колеса остались позади, учитель и ученица ступили во внешний коридор. Впереди виднелось одно из ритуальных зданий монастыря; квадратные опоры, словно багет, обрамляли вид на три огромных горы. Уже внутри девушка с наслаждением вдохнула чистый высокогорный воздух. Цзеринг указал на сиденье, и Констанс послушалась. Монах сел рядом. В течение нескольких минут они в молчании смотрели вдаль, за темнеющие горы.

— Медитация, которой ты учишься, очень мощна. Когда-нибудь может случиться, что ты откроешь глаза и обнаружишь узел… развязанным.

Констанс ничего не ответила.

— Некоторые могут воздействовать на физический мир силой чистого разума. Существует история о монахе, который так долго вызывал в воображении розу, что, когда открыл глаза, на полу рядом с ним лежала роза. Это очень опасно. Есть люди, которые при достаточном навыке и длительном медитировании могут создавать различные предметы, и не только розы. Это серьезное отклонение от буддийского учения, и не к этому надо стремиться.

Констанс кивком выразила понимание, не веря ни единому слову.

Губы Цзеринга растянулись в усмешку.

— Ты полна скепсиса и не веришь на слово. Это очень хорошо. Но независимо оттого, веришь или нет, с осторожностью выбирай образ, на который медитируешь.

— Хорошо.

— Помни. Хотя в нас есть много «демонов», большинство из них не есть зло. Они лишь ступеньки, от которых надо оттолкнуться, чтобы достичь просветления.

Вновь последовало долгое молчание.

— Ты хочешь что-то спросить?

Констанс вспомнила прощальную просьбу Пендергаста.

— Скажи, зачем существует внутренний монастырь?

Цзеринг тоже ответил не сразу.

— Внутренний монастырь — старейший в Тибете, построен здесь, в отдаленных горах, группой странствующих монахов из Индии.

— Он был создан для того, чтобы охранять Агозиен?

Цзеринг внимательно посмотрел на нее.

— Об этом не говорят.

— Мой опекун уехал, чтобы найти его. По просьбе монастыря. Быть может, я тоже смогу оказать какую-то помощь.

Старик отвернулся, отстраненность в его глазах не имела ничего общего с созерцанием пейзажа.

— Агозиен был привезен сюда из Индии и спрятан в горах, где бы ему ничто не угрожало. Внутренний монастырь возвели, чтобы хранить и оберегать Агозиен. Затем, уже позже, вокруг внутреннего монастыря был построен внешний.

— Есть кое-что, чего я не понимаю. Если Агозиен так опасен, почему его просто не уничтожили?

Монах пребывал в молчании долгое время. Затем очень тихо произнес:

— Потому что у него важное назначение в будущем.

— Какое назначение?

Но на сей раз учитель остался безмолвен.

Глава 5

Джип, кренясь на полном ходу, обогнул выступ горы. Оторвавшись от земли, он с грохотом и брызгами преодолел несколько огромных, наполненных жидкой грязью выбоин и приземлился на широкую грунтовую дорогу. Дорога вела к городу Цян в сырой, туманной долине, неподалеку от тибетско-китайской границы. Серая морось падала с неба прямо на пелену коричневого дыма, который выползал из дымовых труб за грязной рекой. Оба склона горы усеивал мусор.

Яростно сигналя, водитель джипа обогнал нагруженный сверх меры грузовик, потом вслепую обошел другой автомобиль и, свернув в нескольких футах от края утеса, покатил вниз, к городу.

— На железнодорожную станцию! — на мандаринском наречии приказал водителю Пендергаст.

— Вэй, вэй, сиань шенг!

Джип, точно слаломист, лавировал между пешеходами, велосипедистами, повозками. На участке дороги с круговым движением водитель, визжа тормозами, приостановился в толчее машин, а потом принялся вновь настойчиво продираться вперед, непрестанно налегая на звуковой сигнал. Выхлопные газы и настоящая симфония клаксонов наполняли воздух. «Дворники» на лобовом стекле безостановочно ходили туда-сюда, полосами размазывая летящую грязь, потому что анемичного дождя не хватало на то, чтобы ее смывать.

За участком кругового движения широкий проспект заканчивался приземистым строением серого бетона. Водитель резко затормозил перед постройкой.

— Вокзал, — объявил он.

Пендергаст вышел из машины и раскрыл зонтик. Пахло выхлопом высокосернистого топлива. Алоиз вошел в здание и двинулся сквозь плотную толпу, спотыкаясь о тюки и корзинки на колесах. Кто-то нес живых, связанных за ноги кур или уток, а кто-то даже катил перед собой старую проволочную магазинную тележку с жалобно повизгивавшим поросенком. От шума, криков, ругани можно было оглохнуть.

Ближе к дальнему концу давка уменьшилась, толпа поредела, и Пендергаст нашел то, что искал: слабо освещенный коридор, ведущий в административные помещения. Миновав полусонного охранника, он быстро зашагал по длинному коридору, оглядывая надписи на дверях, и наконец остановился перед самой обшарпанной дверью. Подергав ручку, обнаружил, что дверь не заперта, и без стука вошел.

За столом, заваленным бумагами, сидел китайский чиновник, маленький и толстый. На одном краю стола стоял видавший виды чайный сервиз с обколотыми грязными чашками. Пахло жарким и соевым соусом.

Чиновник вскочил на ноги, взбешенный нежданным вторжением.

— Кто вы? — прорычал он по-английски.

Пендергаст, скрестив на груди руки, надменно улыбался.

— Что вы хотеть? Я звать охрану. — Китаец потянулся к телефону, но Алоиз быстро наклонился и придавил телефонную трубку к рычагу.

— Ба, — на мандаринском наречии тихо произнес спецагент. — Стоп.

От подобного хамства лицо чиновника побагровело.

— У меня есть несколько вопросов, на которые я хотел бы получить ответы. — Детектив по-прежнему говорил на холодном официальном мандарине.

Должный эффект тирада возымела: на лице китайца отразились возмущение, замешательство и мрачное предчувствие.

— Вы меня оскорбляете! — наконец закричал он, тоже на мандаринском. — Вламываетесь в мой кабинет, трогаете мой телефон, выставляете требования! Кто вы такой, что можете вот так заявляться и вести себя как варвар?

— Будьте любезны, добрый господин, сесть на место, вести себя тихо и слушать. А не то, — Пендергаст перешел на оскорбительный разговорный диалект, — ближайшим поездом укатите отсюда с новым назначением в отдаленный форпост в Куньлуньских горах.

Лицо толстяка сделалось почти фиолетовым, но он не произнес ни слова, а просто сел, напряженно-выжидательно сложив на столе руки.

Сел и Пендергаст. Вытащил свиток, который дал ему Тубтен, и развернул перед чиновником. Тот нехотя его взял.

— Этот человек проезжал здесь два месяца назад. Его имя Джордан Эмброуз. Он вез деревянный ящик, очень старый. Джордан дал вам взятку, а взамен получил разрешение на вывоз. Я бы хотел видеть копию этого разрешения.

Последовало долгое молчание. Затем чиновник положил портрет на стол.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — вызывающе бросил он. — Я не беру взяток. И в любом случае через эту станцию проходит множество народу. Невозможно запомнить всех.

Пендергаст извлек из кармана плоскую бамбуковую коробочку, раскрыл ее и перевернул вверх дном, вытряхнув на стол аккуратную пачку свежих стоюаневых банкнот. Его собеседник оторопел и завороженно уставился на деньги, сглатывая слюну.

— Вы должны вспомнить этого человека. Ящик был большой — полтора метра длиной, и явно очень старый. Мистеру Эмброузу было бы невозможно вывезти его из страны без разрешения. А теперь, добрый господин, у вас есть выбор: поступиться принципами и взять деньги либо твердо держаться принципов и закончить карьеру в горах Куньлунь. Как вы, вероятно, догадались по моему выговору и беглости речи, я хоть и иностранец, но у меня очень важные связи в Китае.

Чиновник вытер ладони носовым платком. Затем протянул руку, накрывая деньги, подгреб к себе, и пачка быстро скрылась в ящике стола. После чего собеседники обменялись рукопожатиями и вежливыми, формальными приветствиями, как если бы только сейчас встретились.

Толстяк сел.

— Не желает ли джентльмен чаю?

Пендергаст бросил взгляд на замызганный чайный сервиз и улыбнулся:

— Почту за честь, добрый господин.

Китаец грубо позвал кого-то из задней комнаты. Тотчас оттуда, семеня, вышел чиновник более низкого ранга и забрал сервиз. Пять минут спустя он принес его обратно, вместе с горячим чайником. Взяточник разлил чай по чашкам.

— Я помню человека, о котором вы говорите. У него не было визы на пребывание в Китае, зато был с собой длинный ящик. Этот Джордан просил как въездную визу — которую ему пришлось бы здесь оставить, — так и разрешение на выезд. Я снабдил его и тем и другим. Это обошлось ему… очень дорого.

Чай оказался зеленым, и Пендергаст был приятно удивлен его качеством.

— Он, конечно, говорил по-китайски. Рассказал совершенно невероятную историю о том, как пересек весь Непал и попал в Тибет.

— А ящик? Джордан что-нибудь говорил о нем?

— Сказал, что это антиквариат, который он купил в Тибете. Вы же знаете этих грязных тибетцев — родных детей продадут за несколько юаней. Тибетский автономный район завален старинными вещами.

— Вы спрашивали, что в нем?

— Сказал, ритуальный клинок — пхур бу. — Чиновник полез в ящик стола, порылся в бумагах, выудил разрешение, подтолкнул Пендергасту. Тот внимательно посмотрел документ. — Но ящик был заперт и парень отказался его открыть. Это стоило ему изрядно больших трат — избежать проверки содержимого. — Бюрократ усмехнулся, обнажая потемневшие от чая зубы.

— Как вы думаете, что там было?

— Не имею представления. Героин, валюта, драгоценные камни… — Китаец развел руками.

Пендергаст указал на бумагу:

— Тут сказано, что он должен сесть на поезд до Чэнду, затем рейсом «Чайна эйр» долететь до Пекина, с последующей пересадкой на самолет до Рима. Это правда?

— Да. Я потребовал показать билет. Если бы он покинул Китай каким-то иным способом, была бы угроза, что его остановят. Разрешение дано только на маршрут Цян — Чэнду — Пекин — Рим. Так что я уверен: именно этим путем он и проследовал. Конечно, по прибытии в Рим… — Толстяк опять развел руками.

Пендергаст записал себе информацию о маршруте.

— Как он держался? Нервничал?

Бюрократ на мгновение задумался.

— Нет. Это было странно. Он казался… в приподнятом настроении. Был экспансивен. Почти сиял.

Спецагент встал.

— Премного благодарен вам за чай, сиань шенг.

— И я благодарю вас, добрейший господин, — поклонился чиновник.

Час спустя Пендергаст входил в вагон первого класса Славного Транскитайского экспресса, направляющегося в Чэнду.

Глава 6

Констанс Грин знала, что монахи Гзалриг Чонгг жили в соответствии со строго заведенным распорядком медитаций, учебы и сна, с двумя перерывами на еду и чай. Время сна было установлено с восьми вечера до часу ночи. Этот заведенный режим никогда не менялся и, вероятно, оставался неизменным на протяжении тысячи лет. Таким образом, она была почти уверена, что в полночь не столкнется с кем-нибудь, кто слоняется по залам и переходам.

И потому ровно в двенадцать — точь-в-точь как делала уже три ночи подряд — она откинула грубую ячью шкуру, служившую ей одеялом, и села на постели. Единственным звуком был отдаленный стон ветра в наружных залах монастыря. Девушка встала и облачилась в длинное монашеское одеяние. В келье стоял жгучий холод. Констанс подошла к крохотному оконцу, откинула деревянный ставень, и в келью ворвался порыв ветра. Окно открывалось прямо во тьму, на единственную звезду, мерцающую высоко в черных бархатных небесах.

Грин закрыла окно, подойдя к двери, помедлила, прислушиваясь. Все было тихо. Констанс открыла дверь, выскользнула наружу и, пройдя мимо молитвенных колес, неустанно скрипящих хвалы небесам, ступила в тот коридор, что уходил глубоко в сонмище комнат. Девушка искала келью замурованного отшельника, охраняющего вход во внутренний монастырь. Хотя Пендергаст описал ее приблизительное местонахождение, монастырский комплекс был так обширен, а коридоры так похожи на лабиринт, что обнаружить нужное место оказалось почти невозможным.

Но в эту ночь, после многих поворотов, она наконец нашла гладкий камень, отмечавший внешнюю стену нужной кельи. Кирпич оказался на своем месте, края его были обтесаны и отшлифованы, оттого что камень передвигали великое множество раз. Констанс постучала по нему и подождала. Прошли минуты, а затем кирпич чуть-чуть шевельнулся, совсем немного; послышался негромкий скребущий звук, и камень начал поворачиваться. Изнутри, похожие на длинных белых червей, появились костлявые пальцы. Они ухватили край камня и повернули кирпич вокруг своей оси таким образом, что в темной стене образовалось небольшое отверстие.

Грин заранее наметила, что скажет по-тибетски, и потому сейчас низко наклонилась к отверстию и зашептала:

— Позвольте мне пройти во внутренний монастырь.

Быстро приложив к отверстию ухо, она услышала слабый, едва различный шепот, похожий на шорох насекомого. Девушка напрягла слух и разобрала:

— Ты знаешь, что это запрещено?

Но даже не успев ответить, услышала царапающий звук, и кусок стены рядом с кельей начал сдвигаться, открывая старый темный коридор. Отшельник застал Констанс врасплох, не дождавшись ее тщательно составленного объяснения.

Она встала на колени, воскурила благовоние в виде свечи, затем ступила внутрь. Стена закрылась. Впереди простирался мрачный коридор, в котором пахло затхлостью, сырым камнем и приторными ароматическими курениями.

Подняв повыше свечу, Констанс сделала шаг вперед. Стены коридора покрывали едва различимые фрески с будоражащими сознание образами странных божеств и пляшущих демонов.

Внутренний монастырь, как поняла девушка, населяло когда-то гораздо больше монахов, чем теперь. Был он огромным, холодным и пустым. Не имея четкого представления о том. что надо делать — кроме указаний найти монаха, о котором говорил Пендергаст, и расспросить поподробнее, — Грин сделала несколько поворотов, минуя большие пустые комнаты. Стены здесь были расписаны едва различимыми тханками и мандалами, почти стертыми временем. В одной из комнат, перед старинной бронзовой статуей Будды, покрытой патиной, оплывала одинокая забытая свеча.

Девушка еше раз повернула за угол и вдруг остановилась. Перед ней стоял монах, высокий и костлявый, в потрепанном одеянии; ввалившиеся глаза смотрели со странной, почти свирепой силой. Констанс не побоялась встретиться с ним взглядом, но буддист ничего не сказал. Даже не шелохнулся.

Когда девушка откинула капюшон и каштановые волосы рассыпались по плечам, глаза монаха расширились, но лишь самую малость. Он по-прежнему молчал.

— Приветствую, — по-тибетски произнесла Констанс.

Отшельник чуть наклонил голову. Его большие глаза продолжали сверлить гостью.

— Агозиен, — вымолвила она.

Никакой реакции.

— Я пришла спросить, что такое Агозиен. — Констанс говорила запинаясь — ее тибетский пока оставлял желать лучшего.

— Почему ты здесь, маленький монах? — тихо спросил затворник.

— Что такое Агозиен? — с нажимом повторила девушка.

Монах закрыл глаза.

— Твой ум — водоворот волнения, малыш.

— Мне надо знать.

— Надо, — повторил он.

— В чем суть Агозиена?

Отшельник открыл глаза, повернулся и зашагал прочь. В следующую секунду Грин последовала за ним.

Монах вел извилистым путем, по многочисленным узким переходам с замысловатыми поворотами, вверх и вниз по лестницам, через грубо высеченные в скале туннели и длинные, покрытые росписью коридоры. Наконец проводник остановился перед дверным проемом, занавешенным обтрепанным оранжевым шелком. Затворник отодвинул его в сторону, и молодая послушница с удивлением увидела трех монахов, которые разместились на каменных скамьях, словно на заседании совета. Перед находящейся тут же золоченой статуей сидящего Будды стояли в ряд горящие свечи.

Один из монахов поднялся.

— Пожалуйста, входи, — произнес он на удивительно беглом и правильном английском.

Констанс поклонилась. Неужели ее ожидали? Это казалось невероятным. И тем не менее иного логического объяснения не было.

— Я прохожу обучение у ламы Цзеринга, — представилась девушка, благодарная за то, что может перейти на родной английский. Монах кивнул.

— И хочу узнать про Агозиен.

Обитатель внутреннего монастыря повернулся к остальным, и они заговорили по-тибетски. Констанс пыталась ухватить нить беседы, но голоса звучали слишком тихо. Наконец переводчик повернулся к ней:

— Лама Тубтен рассказал детективу все, что мы знали.

— Простите, но я вам не верю.

Похоже, буддист был захвачен врасплох прямотой, но быстро оправился.

— Почему ты так говоришь, дитя?

В комнате стоял пронизывающий холод, Констанс вздрогнула и плотнее закуталась в балахон.

— Вы можете не знать, что представляет собой Агозиен, но вы знаете его назначение. Его будущее назначение.

— Еще не настала пора это открыть. Агозиен у нас забрали.

— Вы имеете в виду: забрали преждевременно?

Монах сокрушенно покачал головой:

— Мы были его хранителями. Крайне важно, чтобы священный предмет возвратили, прежде чем… — Он умолк.

— Прежде чем что?

Но мудрец только качал головой. В тусклом освещении черты его лица, наполненные тревогой, выглядели изможденными и окостенело-застывшими.

— Вы должны мне сказать, — с нажимом продолжала девушка. — Это поможет Пендергасту определить местонахождение артефакта. Я не выдам тайну никому, кроме него.

— Давайте закроем глаза и помедитируем, — предложил собеседник. — Давайте медитировать и возносить молитвы о его скором и благополучном возвращении.

Констанс нервно сглотнула, пытаясь успокоиться. Верно, сейчас она вела себя слишком эмоционально. Ее поведение, бесспорно, шокировало монахов. Но Алоизу дано обещание и необходимо его выполнить.

Монах начал бормотать нараспев, остальные подхватили. Странные, жужжащие, без конца повторяющиеся звуки наполнили сознание Констанс, и весь ее гнев, отчаянное желание знать больше как будто вытекли из нее, словно вода из пробитого сосуда. Сильное желание исполнить просьбу Пендергаста поблекло, куда-то исчезло. Ум сделался бдительным, ясным, почти спокойным.

Пение прекратилось, и она медленно открыла глаза.

— Ты по-прежнему жаждешь ответа на свой вопрос?

Наступило долгое молчание. Констанс вспомнила один из уроков — учение о желании — и склонила голову.

— Нет, — солгала девушка, нуждаясь в информации больше, чем когда-либо.

Монах улыбнулся:

— Нужно многому научиться, маленький монах. Мы прекрасно понимаем, что тебе нужны эти сведения и что они будут полезны. Но для тебя лично нехорошо, что ты так их жаждешь. Это знание крайне опасно. Оно способно разрушить не только твою жизнь, но и самоё твою душу. Оно может навсегда отгородить тебя от просветления.

Констанс подняла глаза.

— Оно мне необходимо.

— Мы не знаем, что такое Агозиен. Не знаем, как он попал в Индию. Не знаем, кто его создал. Но мы знаем, зачем он был создан.

Констанс ждала.

— Он был создан, чтобы навлечь на мир грозное отмщение.

— Отмщение? Что за отмщение?

— Очищающее землю.

По причине, которой сама не вполне понимала, девушки почувствовала, что не хочет продолжения, и не без усилия выдавила:

— Очистить… как?

Тревожное выражение на лице собеседника обернулось почти горестным.

— Мне очень жаль обременять тебя этим тяжелым знанием. Когда земля погрязнет в эгоизме, алчности, насилии и зле, Агозиен очистит ее от человеческого бремени.

Грин судорожно сглотнула.

— Я не вполне понимаю.

— Полностью очистит землю от человеческого бремени, — очень тихо повторил монах. — Чтобы можно было начать все заново.

Глава 7

С кожаным чемоданчиком в руке Алоиз Пендергаст сошел с борта венецианского речного трамвайчика — вапоретто у Ка д'Оро[14] и огляделся. Стоял теплый летний день, солнце играло в водах Гранд-Канала, сверкало на замысловатых мраморных фасадах многочисленных палаццо.

Сверившись с маленьким листком бумаги, он зашагал по набережной к северо-востоку, к церкви Иезуитов, и вскоре, оставив позади шум и суету, углубился в тенистую прохладу боковых улочек позади дворцов, выстроившихся вдоль Гранд-Канала. Из ближайшего ресторанчика лилась энергичная музыка, маленькая моторка маневрировала по небольшому каналу, чуть подальше волны плескались о мосты из мрамора и белого известняка. Какой-то человек из окна дома на набережной крикнул что-то через канал женщине, та засмеялась в ответ.

Еще несколько поворотов — и Пендергаст оказался у двери со стертой бронзовой кнопкой. На табличке скромно значилось «Доктор Адриано Морин». Спецагент нажал один раз, подождал и через некоторое время, услышав скрип открываемого окна, поднял голову. На него смотрела незнакомая женщина.

— Что вы хотите? — спросила она по-итальянски.

— У меня назначена встреча с Dottore[15]. Мое имя Пендергаст.

Женщина в окне исчезла, и через секунду дверь отворилась.

— Входите.

Пендергаст вошел в маленький вестибюль с обитыми красным шелковым штофом стенами и полом из черных и белых мраморных квадратов. Комнату украшали разнообразные утонченные произведения азиатского искусства: древняя кхмерская голова из Камбоджи; тибетский дорже из сплошного куска золота, инкрустированный бирюзой; несколько старых тханок; украшенный цветными рисунками манускрипт эпохи Великих Моголов в стеклянном футляре; голова Будды из слоновой кости.

— Пожалуйста, присаживайтесь. — Женщина заняла место за маленькой конторкой.

Пендергаст сел, положив кейс на колени, и стал ждать. Он знал, что доктор Морин — один из наиболее известных в Европе скупщиков антиквариата сомнительного происхождения. По сути, высокого уровня делец «черного рынка», один из многих, кто принимал краденые древности из азиатских стран, снабжал их липовыми документами, а затем легально продавал музеям и коллекционерам, которые предпочитали не задавать лишних вопросов.

В следующую минуту в дверях появился сам доктор Морин, — аккуратный элегантный господин с изящно отполированными ногтями, маленькими ступнями, в прекрасной итальянской обуви и с тщательно ухоженной бородкой.

— Мистер Пендергаст? Мужчины обменялись рукопожатиями.

— Прошу вас, пойдемте со мной.

Алоиз последовал за антикваром в длинный salone[16], готические окна которого выходили на Гранд-Канал. Как и приемная, он был заполнен образцами азиатского искусства. Морин указал гостю на кресло, оба сели. Хозяин достал из кармана золотой портсигар, щелчком открыл и предложил Пендергасту.

— Нет, благодарю вас.

— Не возражаете, если я закурю?

— Разумеется, нет.

Тот вытащил сигарету и элегантно закинул ногу на ногу.

— Итак, мистер Пендергаст, чем могу быть полезен?

— У вас прелестная коллекция, доктор Морин.

Морин улыбнулся, обвел рукой комнату.

— Я продаю только в частные руки. Мы, как видите, не открыты для всеобщего обозрения. Как долго вы коллекционируете? Мне прежде не попадалось ваше имя, а я могу похвастаться, что знаю почти всех в этой области.

— Я не коллекционер.

Рука Морина застыла с зажигалкой.

— Не коллекционер? Должно быть, я вас не так понял, когда вы говорили со мной по телефону.

— Вы поняли правильно. Я солгал.

Теперь рука с сигаретой замерла надолго, дым тонкой струйкой вился в воздухе.

— Прошу прощения?

— На самом деле я детектив. Веду частное расследование, разыскиваю пропавший предмет.

Казалось, самый воздух в комнате застыл.

— Поскольку вы признаете, что находитесь здесь не по указанному делу, — спокойно проговорил Морин, — и поскольку добились доступа обманным путем, боюсь, наш разговор окончен. — Он встал. — Всего хорошего, мистер Пендергаст. Лавиния вас проводит.

Хозяин повернулся, чтобы покинуть комнату, и Пендергаст произнес ему в спину:

— Кстати, вон та кхмерская статуэтка в углу — из Бан-тей-Кхмара. Украдена всего два месяца назад.

Морин остановился на полпути к двери.

— Вы ошибаетесь. Она происходит из старой швейцарской коллекции. У меня имеются два документа, подтверждающие это. Так же как и на все предметы моей коллекции.

— А у меня есть фотография этого предмета, на месте, в храмовой стене.

— Лавиния? — позвал Морин. — Пожалуйста, позвоните в полицию и скажите им, что у меня в доме нежелательное лицо, которое отказывается уходить.

— А вон то изображение Шри Чакрасамвара и Ваджара-варахи из Непала было вывезено по фальшивому разрешению. Ничто подобное не могло бы покинуть Непал легально.

— Мы подождем полицию или вы уйдете добровольно?

Пендергаст бросил взгляд на часы.

— Буду счастлив подождать. — Он похлопал по кейсу. — У меня здесь достаточно документов, чтобы загрузить Интерпол на долгие годы.

— У вас ничего нет. Все мои шедевры легальны, тщательно проверенного происхождения.

— Как вон та жертвенная чаша из черепа, оправленная в золото и серебро? Она легальна… потому что это современная копия. Или вы пытаетесь выдать ее за оригинал?

Повисло молчание. Через высокие окна лился волшебный венецианский свет, наполняя изумительную комнату золотым сиянием.

— Когда придет полиция, я велю вас арестовать, — произнес наконец Морин.

— Да, и они, бесспорно, конфискуют содержимое моего кейса, которое найдут крайне интересным.

— Вы шантажист.

— Шантажист? Я ничего для себя не прошу. Я просто излагаю факты. К примеру, вон тот бог Вишну с женами, якобы эпохи династии Пала, тоже подделка. Будь он подлинным, принес бы вам небольшое состояние. Как жаль, что вы не можете его продать.

— Какого дьявола вы хотите?

— Абсолютно ничего.

— Приходите сюда, лжете, угрожаете мне в собственном доме — и при этом ничего не хотите? Будет вам, Пендергаст. Вы подозреваете, что один из этих экспонатов украден? Если так, почему бы нам не обсудить это как джентльменам?

— Я сомневаюсь, что украденный предмет, который я ищу, находится в вашей коллекции.

Антиквар отер лоб шелковым платком.

— Несомненно, вы явились ко мне, имея целью какую-то просьбу!

— Например?

— Понятия не имею! — взвился доктор. — Вы хотите денег? Подарок? Все чего-то хотят! Выкладывайте!

— Э… ну… — неуверенно произнес Пендергаст. — Коль скоро вы настаиваете, у меня есть маленький тибетский портрет, и мне хочется, чтобы вы на него взглянули.

Морин стремительно обернулся, роняя пепел с сигареты.

— Ради Бога, и это все? Я взгляну на ваш проклятый портрет. К чему были все эти угрозы?

— Так приятно это слышать. Я опасался, вдруг вы не станете сотрудничать.

— Сказал же, я сотрудничаю!

— Прекрасно.

Пендергаст вытащил портрет, данный Тубтеном, и протянул Морину. Тот развернул пергамент, рывком раскрыл очки, надел их и вгляделся. Через некоторое время он стянул очки и вернул свиток Пендергасту.

— Современный. Никакой ценности.

— Я здесь не для оценки. Вглядитесь в лицо на портрете. Этот человек к вам наведывался?

Морин помедлил в нерешительности, снова взял изображение и рассмотрел уже более тщательно. На лице его отразилось удивление.

— Знаете, да… действительно узнаю этого человека. Кто вообще нарисовал этот портрет? Он выполнен совершенно в стиле тханки.

— Тот человек хотел что-то продать?

Морин помялся.

— Вы ведь не работаете на пару с этим… субъектом, верно?

— Нет, всего лишь разыскиваю. А также предмет, который он украл.

— Я отослал его прочь, вместе с этим предметом.

— Когда он приходил?

Морин встал, сверился с большим ежедневником.

— Два дня назад, в два часа. При нем был какой-то ящик. Парень сказал, будто слышал, что я занимаюсь тибетскими древностями.

— Хотел продать?

— Это была страннейшая история. Ваш молодчик даже не пожелал открыть ящик и называл предмет Агозиеном. Этого термина я никогда не слышал — а ведь знаю о тибетском искусстве все. Я бы должен был вышвырнуть этого типа за дверь немедленно, но ящик был подлинным и очень, очень старым. Сам по себе он уже достаточная ценность, покрытый архаичными тибетскими письменами, которые можно отнести к десятому веку или даже раньше. Я бы хотел иметь этот ящик и очень любопытствовал, что там внутри. Но странный субъект не продавал, а хотел войти со мной в какое-то партнерство. Ему было нужно субсидирование, как он сказал. Чтобы создать некую непонятную передвижную выставку предмета из ящика, который, по его утверждению, потрясет мир. Мне кажется, этот тип даже употребил слово «преобразит». Притом категорически отказался показать вещь, пока я не соглашусь на его условия. Естественно, я счел весь этот проект абсурдным.

— Как он отреагировал?

— Я пытался уговорить его открыть ящик. Вы бы видели! Он принялся мне угрожать, мистер Пендергаст! Какой-то сумасшедший.

Детектив задумчиво кивнул.

— Почему вы так думаете?

— Смеялся как помешанный, говорил, что я упускаю главную возможность своей жизни. Сказал, что отвезет его в Лондон, где знает одного коллекционера.

— Главную возможность вашей жизни? Вы понимаете, что он имел в виду?

— Так, бормотал всякую чепуху насчет изменения мира. Pazzesco[17].

— Вы не знаете, к какому коллекционеру он собирался отправиться в Лондон?

— Не назвал имени. Но я знаю большинство из них. — Доктор быстро написал что-то на листке бумаги и вручил его Пендергасту. — Вот несколько имен, с которых можно начать.

— Почему он пришел именно к вам? — спросил Алоиз.

Морин развел руками:

— Почему вы пришли ко мне, мистер Пендергаст? Я первый дилер по азиатским древностям в Италии.

— Да, это правда — у вас лучшие произведения, потому что нет никого более неразборчивого в средствах.

— Вот вам и ответ, — подвел черту Морин, не без доли гордости.

Настойчиво пропел несколько раз дверной звонок, потом раздались удары в дверь.

— Полиция! — донесся приглушенный голос.

— Лавиния! — крикнул Морин. — Пожалуйста, отошлите полицию с моими благодарностями. Нежелательный гость обезврежен. — Антиквар опять повернулся к Пендергасту: — Я удовлетворил ваше любопытство?

— Да, спасибо.

— Надеюсь, те документы из вашего кейса не попадут в чужие руки?

Алоиз щелкнул замками и открыл чемоданчик. Оттуда вывалилась пачка старых газет.

Морин посмотрел на собеседника, лицо его начало наливаться краской, но неожиданно расплылось в улыбке.

— Вы так же неразборчивы в средствах, как и я.

— Клин клином.

— Ведь все это выдумка, не правда ли?

Пендергаст захлопнул кейс.

— Да… кроме комментария по поводу Вишну с женами. Но я уверен: вы найдете какого-нибудь богатого бизнесмена, который его купит и будет искренне им наслаждаться.

— Спасибо. Я так и сделаю.

Делец встал и проводил Пендергаста к двери.

Глава 8

Недавний дождь прилизал улицы Кройдона, мрачного промышленного пригорода на южной окраине Лондона. В два часа ночи Алоиз Пендергаст стоял на углу Каиро-Нью-роуд и Тэмуорт-роуд. По шоссе А-23 шумно мчались машины, по железной дороге Лондон — Саутгемптон пронесся поезд. На углу квартала высилась уродливая, в стиле семидесятых годов, гостиница; фасад из литого бетона был исчерчен полосами влаги и сажи. Пендергаст поправил шляпу, затянул галстук и, крепко сжав под мышкой охотничью сумку, приблизился к застекленному парадному входу. Нажал кнопку звонка, и через секунду с жужжанием дверь отворилась.

Алоиз вошел в освещенный вестибюль, пропахший луком и сигаретным дымом. Пол устилало усеянное пятнами синтетическое ковровое покрытие в сине-золотых тонах, а стены были оклеены моющимися золотыми обоями под ткань. Негромко играла инструментальная версия песни «Земляничные поля», а за стойкой угрюмо ждал служащий с длинными волосами, слегка примятыми с одной стороны.

— Номер, пожалуйста. — Воротник Пендергаст поднял и постарался встать так, чтобы большая часть лица оставалась в тени. Говорил он грубовато-ворчливо, с мидлендским акцентом.

— Ваше имя?

— Краутер.

Портье сунул карточку для заполнения, и Алоиз вписал вымышленные имя и адрес.

— Как предпочитаете платить?

Пендергаст достал из кармана пачку фунтовых банкнот и заплатил наличными.

Служащий бросил на него быстрый взгляд.

— Багаж?

— Чертова авиакомпания куда-то его задевала.

Портье вручил новому постояльцу магнитную карточку-ключ и скрылся в задней комнате, без сомнения, отправившись досыпать. Пендергаст доехал на лифте до своего этажа — это был четвертый, — но выходить не стал. После того как двери закрылись, он, оставаясь в неподвижном лифте, открыл сумку, вынул маленькое устройство для считывания данных с магнитных полос и провел по нему карточкой. На маленьком жидкокристаллическом экране появилась цифровая информация. Пендергаст вбил другие цифры, вторично медленно провел карточкой по устройству и, убрав прибор обратно в сумку, нажал кнопку седьмого этажа.

Двери раздвинулись, открывая взору холл, ярко освещенный лампами дневного света. Коридор оказался пуст; та же сине-золотая ковровая дорожка тянулась по всей его длине, по обеим сторонам шли двери. Специальный агент вышел из лифта, быстро подошел к номеру 714, остановился и прислушался. Внутри было тихо, свет погашен.

Алоиз вставил карточку в паз, автоматически включился зеленый свет, и дверь с негромким жужжанием отперлась. Пендергаст медленно растворил ее пошире и вошел, быстро закрыв за собой.

При некотором везении он мог бы просто определить местонахождение ящика и выкрасть его, даже не будучи постояльцем, но ему было неспокойно. После некоторого расследования в отношении Джордана Эмброуза выяснилось, что похититель Агозиена был родом из Боулдера, штат Колорадо, происходил из семьи, относящейся к верхушке среднего класса; парень успел стать опытным сноубордистом, альпинистом и горным велосипедистом, который бросил учебу в колледже, чтобы заняться восхождением на Семь вершин. На выполнение этой задачи претендовали только две сотни человек в мире — покорить величайший пик каждой из семи частей света, и ее воплощение заняло у Эмброуза четыре года. После этого он сделался высокооплачиваемым профессиональным скалолазом и водил группы на Эверест, К-2[18] и Три Сестры. В зимний период работал каскадером, выполняя экстремальные трюки на сноуборде для видеофильмов, а также подвизался в рекламных роликах. Экспедиция на Дхаулагири была хорошо организованной и профинансированной попыткой подняться по еще не освоенному западному склону горы. Один из последних эпохальных альпинистских проектов в мире, оставшихся невоплощенными. Там смельчаков поджидал умопомрачительный отвесный склон высотой двенадцать тысяч футов, из выветрившегося камня, подверженный осыпям и снежным лавинам, с сильными ветрами и температурными перепадами в пятьдесят — шестьдесят градусов от дня к ночи. Тридцать два альпиниста уже погибли при подобной попытке, и группе Эмброуза суждено было добавить к этому списку еще пять жизней. Экспедиция не смогла подняться даже до середины.

То, что парень выжил, уже было случаем исключительным. То, что добрался до монастыря, казалось чем-то близким к чуду.

А все, что он сделал затем, после прихода в монастырь, не вписывалось в общую картину — начиная с кражи. Эмброуз не нуждался в деньгах и до нынешнего времени проявлял к ним мало интереса. Джордан также не был собирателем древностей, как не интересовался буддизмом или какими-либо прочими духовными практиками. Просто честный интеллектуал, сосредоточенный — кто-то сказал бы «помешанный» — только на альпинизме.

Зачем он украл Агозиен? Зачем возил его по всей Европе, не собираясь продавать, но стремясь организовать некое деловое товарищество? Что за цель была у этого «партнерства», которого Джордан добивался? Почему отказывался показать предмет кому бы то ни было? И почему не сделал попыток связаться с семьями пяти погибших альпинистов, считавшихся его близкими друзьями? Подобное не согласуется с альпинистской этикой.

Словом, все, что сделал Эмброуз после монастыря, оказалось просто нелогичным. И это глубоко беспокоило Пендергаста.

Спецагент миновал холл и вошел в затемненную комнату. В нос тотчас ударил ржавый запах крови, и в свете автомагистрали, сочащемся сквозь шторы, он увидел безжизненно распростертое на полу тело.

Пендергаст почувствовал накатившую волну смятения и досады. Простое решение проблемы, на которое еще оставалась надежда, теперь было недостижимо.

Крепко придерживая на себе плащ и шляпу, Алоиз рукой в перчатке щелкнул настенным выключателем.

Джордан Эмброуз убит.

Досада Пендергаста усилилась, когда он увидел состояние тела. Незадачливый вор лежал на спине, с широко раскинутыми руками и открытым ртом; голубые глаза возведены к потолку. Маленькая пулевое отверстие в середине лба, со следами пороха и травматическими отметинами, свидетельствовало, что человек был застрелен в упор из пистолета двадцать второго калибра. Выходного отверстия не было: пуля застряла в черепе, очевидно, убив Эмброуза мгновенно. Но создавалось впечатление, что преступнику недостаточно было просто убить — он не отказал себе в удовольствии устроить бессмысленную кровавую оргию, вволю покуражившись над трупом. Мертвое тело было изрезано, исколото, иссечено в лапшу. Это свидетельствовало о ненормальном душевном состоянии и даже исключало из круга поиска обычного среднего убийцу.

Пендергаст быстро обыскал комнату. Агозиен исчез.

Спецагент вернулся к трупу. Одежда сильно пострадала во время расправы, но несколько частично вывернутых карманов говорили, что, прежде чем удариться в кровавое безумие, злодей обыскал тело. Стараясь как можно меньше прикасаться к убитому, Пендергаст вытащил из бокового кармана бумажник и просмотрел содержимое. Бумажник оказался полон наличности — иными словами, Эмброуза убили не из-за денег. Скорее, как догадывался Пендергаст, человека обыскали, дабы удостовериться, что он не оставил никаких записей о роковой встрече.

Спецагент опустил бумажник в свою охотничью сумку, затем отступил на шаг и обвел взглядом комнату, ничего не пропуская. Повсюду остались кровавые отметины: пятна на ковре и кровати, брызги на чемодане.

Эмброуз был одет в костюм с галстуком, как если бы ожидал важного гостя. Комната в порядке, кровать тщательно застелена, туалетные принадлежности аккуратно расставлены в ванной. На столе стояли початая бутылка шотландского виски и два почти полных стакана. Пендергаст исследовал конденсат на стаканах, окунул палец в напиток и попробовал на вкус, оценивая количество льда, который изначально присутствовал, а затем постепенно растаял. Основываясь на крепости виски и температуре стаканов, прикинул, что напитки разливались четыре-пять часов назад. Стаканы чисто вытерты — никаких отпечатков.

И вновь его поразила несообразная двойственность действий убийцы.

Пендергаст поставил сумку на кровать, извлек несколько пробирок и пинцетов и, опустившись на колени, взял образцы крови, кожной ткани и волос. Он сделал то же самое в ванной комнате, на тот случай если посетитель здесь побывал. Но визитер, похоже, был осторожен и по-казенному чистый дешевый гостиничный номер оказался одним из самых непригодных мест для сбора вещественных доказательств. Тем не менее детектив досконально проделал всю работу — обмел специальным порошком дверные ручки и другие поверхности на предмет выявления отпечатков, не обойдя вниманием даже нижнюю сторону столешницы из огнеупорной пластмассы. Но обнаружилось лишь то, что каждая поверхность была педантично протерта до чистоты. Влажное пятно в углу у двери свидетельствовало, что неизвестный ставил туда зонт, с которого капала вода.

Дождь начался в девять и закончился к одиннадцати.

Пендергаст вновь опустился на колени перед убитым и, ловко просунув руку без перчатки под костюм, измерил температуру тела, стараясь не испачкаться. Судя по температуре, по стаканам с виски, а также по времени дождя, смерть наступила около десяти часов.

Очень осторожно Пендергаст перевернул тело. Ковер под ним был с ножевыми порезами — в тех местах, где нож убийцы прошел насквозь. Вытащив собственный нож, спецагент вырезал квадратик ковра, отогнул его и внимательно изучил отметины с обратной стороны, прозондировав их кончиком ножа. Они оказались на удивление глубокими.

Алоиз отошел к двери и напоследок еще раз окинул взглядом комнату. Больше ничего достойного внимания он не увидел. Общая картина произошедшего теперь стала ясна. Убийца прибыл на встречу в районе десяти; поставил зонт в углу, а мокрый плащ перекинул через спинку кресла. Эмброуз налил два скотча из бутылки, которую приобрел специально для этого случая; гость выхватил «магнум» двадцать второго калибра, приставил к голове Эмброуза и выстрелил. Затем обыскал тело и комнату, после чего совершенно варварски, с бессмысленной яростью исколол и изрезал труп, а потом, с полнейшим хладнокровием, тщательно вытер все поверхности в комнате, забрал Агозиен и был таков.

Поведение, нехарактерное для профессиональных убийц. Труп в отеле не обнаружат до расчетного времени следующего дня, а может, и дольше. У Пендергаста впереди масса, времени, чтобы к этому моменту оказаться далеко.

Он выключил свет, вышел из номера и, спустившись на лифте в вестибюль, подошел к стойке портье и дважды резко потревожил звонок. После долгого ожидания из задней комнаты появился заспанный служащий, волосы которого были примяты пуще прежнего.

— Проблемы?

— Я друг Джордана Эмброуза, зарегистрированного в номере семьсот четырнадцать.

Служащий поскреб костлявые ребра, проступающие сквозь рубашку.

— И?..

— Примерно в десять к нему приходили. Кто?

— Такого я вряд ли забуду, — ответил портье. — Пришел около десяти, сказал, что у него назначена встреча с джентльменом из номера семьсот четырнадцать.

— Как он выглядел?

— Кровавая повязка на глазу, с какими-то бинтами, в шапке и плаще — на улице лило. Я не вглядывался, ни к чему мне это.

— Рост?

— Э… примерно средний.

— Голос?

Служащий пожал плечами:

— Кажется, высокий. Американец, я думаю. Говорил негромко. Всего несколько слов.

— Когда ушел?

— Не видел, как он уходил. Был в задней комнате, занимался документацией.

— Не просил вызвать ему такси?

— Нет.

— Опишите, во что он был одет.

— Плащ, как ваш. Что на ногах, не видел.

— Спасибо. Я выйду на несколько часов. Пожалуйста, вызовите мне такси из вашего гаража.

Портье сделал телефонный звонок.

— Просто позвоните, когда вернетесь, — бросил он через плечо, удаляясь обратно к своей «документации».

Пендергаст вышел на улицу и стал ждать у входа. Через пять минут подъехало такси.

— Куда ехать? — спросил водитель.

Спецагент вынул стофунтовую банкноту.

— Пока никуда. Могу я задать несколько вопросов?

— Вы коп?

— Нет. Частный детектив.

— Настоящий Шерлок, а? — Таксист обернулся — его красное, налитое кровью лицо сияло от радостного волнения — и взял деньги. — Спасибо.

— Некто уехал отсюда примерно в четверть одиннадцатого сегодня вечером, вероятнее всего, в одном из ваших такси. Мне нужно найти водителя.

— Ладно, будет сделано. — Таксист выдернул из кронштейна на приборной доске рацию и заговорил. Обмен репликами длился несколько минут, а затем водитель нажал кнопку и протянул микрофон на заднее сиденье, Пендергасту. — Ваш парень на линии.

Алоиз взял микрофон.

— Вы тот человек, который взял пассажира перед отелем «Букингемшир-Гарденз» сегодня вечером, примерно в десять двадцать?

— Он самый, — послышался скрипучий голос с сильным акцентом кокни.

— Где вы? Могу я с вами встретиться?

— Еду обратно из Саутгемптона по шоссе Эм-три.

— Понятно. Не могли бы вы описать мне того клиента?

— Сказать по правде, папаша, глаз у вашего мужика был не больно красивый. С повязкой, вроде как кровь шла; не особо хотелось приглядываться, скажу я вам.

— Он что-нибудь вез с собой?

— Большая длинная картонная коробка.

— Акцент?

— Американский. Южанин или вроде того.

— Могла это быть переодетая женщина?

Последовал скрипучий смешок.

— При том что сейчас кругом полно гомиков… Может, и женщина.

— Он не назвал свое имя? Или, может, расплачивался по кредитке?

— Заплатил наличными и ни единого поганого слова за всю дорогу; только в самом начале сказал, куда ехать, — это было.

— Куда вы его доставили?

— Саутгемптон. На причал.

— На причал?

— Точно, папаша. К «Британии».

— К новому океанскому лайнеру компании «Северная звезда»?

— Так точно.

— Он собирался на нее сесть?

— Скорее всего. Велел высадить у здания таможни, а в руке, похоже, был билет.

— А не мог он быть членом экипажа? Еще один хриплый смешок.

— Ни в жисть. Мы наездили на две сотни фунтов.

— У него не было другого багажа, кроме той коробки?

— Нет, сэр.

— Не было ли в нем чего-то еще необычного?

Водитель на минуту задумался.

— От него шел чудной запах.

— Запах?

— Вроде как он работает на табачной фабрике, точно.

Пендергаст помолчал несколько мгновений, обдумывая услышанное.

— Вы, случайно, не знаете, когда «Британия» отплывает?

— Я слыхал, вроде в полдень, с отливом.

Пендергаст отдал микрофон обратно и некоторое время размышлял. И в этот момент зазвонил его сотовый.

— Да?

— Это Констанс.

— Где ты? — удивленно выпрямился детектив.

— Я в брюссельском аэропорту. Только что сошла с беспосадочного рейса из Гонконга. Алоиз, мне надо тебя увидеть. Есть крайне важная информация.

— Констанс, ты позвонила как раз вовремя. Слушай внимательно. Если доберешься до Хитроу не более чем за четыре часа, я подхвачу тебя в аэропорту. Сможешь, за четыре часа, ни одной минутой больше? В ином случае буду вынужден отправиться без тебя.

— Сделаю все, что смогу. А что ты сказал насчет отправления? Что происходит?

— Мы отправляемся в плавание.

Глава 9

Черное лондонское такси мчалось по автостраде М-3 со скоростью сто сорок километров в час; обгоняемые автомобили и грузовики проносились мимо расплывчатыми кляксами. Вдалеке, посреди паутины городских магистралей, виднелась приземистая башня Винчестерского кафедрального собора.

Пендергаст, расположившийся на заднем сиденье, бок о бок с Констанс, бросил взгляд на часы.

— Нам надо быть в саутгемптонских доках через пятнадцать минут.

— Невозможно.

— За это еще пятьдесят фунтов.

— Деньги не заставят нас взлететь, сэр, — отозвался таксист.

Тем не менее машина еще прибавила ходу и, визжа покрышками, преодолела съезд на шоссе А-335, ведущее к югу. Серые пригороды Винчестера быстро уступили место зелени. В мгновение ока мимо проскочили Комптон, Шофорд и Отгебурн.

— Даже если мы успеем к отплытию, — проговорила наконец Констанс, — как попадем на борт? Я читала сегодня утром в «Монд», что каждая каюта была зарезервирована за несколько месяцев. Этот дебютный рейс называют самым престижным со времен «Титаника».

Спецагент пожал плечами.

— Довольно неудачное сравнение. Кстати, я уже позаботился о подходящем размещении. Тюдоровский номер люкс на корме судна. Там даже имеется третья спальня, которую мы сможем использовать под кабинет.

— Как тебе это удалось?

— Этот люкс заказали мистер и миссис Протеро из австралийского Перта. Они не отказались обменять этот номер — вместе с умеренной денежной компенсацией — на еще больший в следующем кругосветном круизе «Британии», который состоится ближайшей осенью. — Губы Пендергаста тронула мимолетнейшая из усмешек.

Такси пулей пролетело транспортную развязку с автомагистралью М-27, затем начало снижать скорость, поскольку дорожное движение в сторону Саутгемптона сделалось плотнее. Проехали через тоскливую промзону, затем миновали ряды прилепившихся друг к другу кирпичных домиков на одну семью и въехали в лабиринт улиц в старом центре. Сделали левый поворот на Марш-лейн и тут же — правый, на Терминус-террас; большая машина виртуозно ныряла в малейший просвет в потоке транспорта. Тротуары полнились людьми, большинство держали в руках фото — и видеокамеры. Спереди раздавались оживленные крики, возгласы приветствий.

— Расскажи мне, Констанс, что за открытие побудило тебя покинуть монастырь с такой поспешностью?

— В двух словах. — Она понизила голос. — Я приняла твою просьбу близко к сердцу и проводила изыскания.

Пендергаст, в свою очередь, тоже понизил голос:

— А как это, проводить изыскания в тибетском монастыре?

Констанс подавила мрачную усмешку.

— Дерзко и бесцеремонно. Я пошла во внутренний монастырь и встретилась там с монахами.

— Вот как.

— Это был единственный способ. Но… как ни странно, похоже, меня ждали.

— Продолжай.

— Они оказались на редкость обходительны.

— В самом деле?

— Да, но я не очень понимаю почему. Монахи во внутреннем монастыре в самом деле не знают, что представляет собой этот артефакт и кто его создал. Лама Тубтен был прям и откровенен в этом отношении. Вещь привез из Индии некий святой праведник, для того чтобы спрятать и хранить в тайне высоко в Гималаях.

— И?..

Констанс помедлила.

— Кое-что монахи от тебя утаили — им известно назначение Агозиена.

— И в чем же оно состоит?

— Как я поняла, это орудие возмездия миру. Чтобы очистить его — так они сказали.

— Не намекнули, в какой форме будет происходить «возмездие», или «очищение»?

— Сами не знают.

— Когда этому надлежит случиться?

— Едва только Земля погрязнет в себялюбии, алчности и пороке.

— Как удачно, что миру в этом отношении ничто не грозит, — иронически заметил Пендергаст.

— Монах, который вел со мной беседу, сказал, что осуществление возмездия не входит в их намерения и обязанности. Они являлись только хранителями этого предмета, обеспечивали его сохранность до срока.

Спецагент на мгновение задумался.

— Выходит, кто-то из братьев мог быть с этим не согласен.

— Что ты имеешь в виду?

Пендергаст повернулся к ней лицом, светлые глаза его заблестели.

— Я бы предположил, что какой-то монах почувствовал, будто Земля созрела для очищения. И помог Джордану Эмброузу похитить Агозиен — дабы в конечном счете выпустить его в мир.

— Что заставляет тебя так думать?

— Это совершенно очевидно. Агозиен чрезвычайно хорошо охраняли. Я провел в монастыре больше года и даже не подозревал о его существовании. Как могло получиться, что случайный гость, альпинист, к тому же не проходящий в монастыре обучение, ухитрился найти его и похитить? Это могло произойти только в том случае, если один или более монахов попросту хотели, чтобы он был похищен. Лама Тубтен уверен: ни у кого из монахов этого предмета нет. Но это не означает, что кто-то из обитателей монастыря не помог постороннему лицу его добыть.

— Но если артефакт настолько ужасен, как они утверждают, что за человек мог пожелать намеренно выпустить его на волю?

— Интересный вопрос. Когда вернем Агозиен в монастырь, нам придется отыскать виновного монаха и расспросить его непосредственно. — Пендергаст на минутку задумался. — Любопытно, почему монахи не уничтожили этот предмет. Не сожгли, например?

— Это был последний вопрос, который я задала. Отшельники очень перепугались и сказали, что для них такое немыслимо.

— Интересно. В любом случае вернемся к делу. Наша первая задача — раздобыть список пассажиров и выяснить, кто и когда поднялся на борт.

— Ты думаешь, убийца — пассажир?

— Совершенно уверен. Весь экипаж и обслуживающий персонал обязаны были подняться на борт задолго до того времени, как был убит Эмброуз. Я считаю весьма красноречивым, что убийца замаскировался окровавленной повязкой.

— Почему? Чтобы не быть уличенным в преступлении?

— Вряд ли, направляясь в отель, он уже планировал совершить преступление. Нет, Констанс, убийца замаскировался еще до того, как узнал, что именно Эмброуз ему предложит. Скорее всего это какая-то известная, узнаваемая личность, которая пожелала остаться инкогнито.

Беседа была резко прервана, потому что такси подкатило к пристани Куин-док. Пендергаст стремительно выпрыгнул из машины, Констанс — за ним. Слева располагалось здание таможни и регистрации отбывающих; справа имело место настоящее вавилонское столпотворение из зевак, провожаюших, съемочных групп и представителей разнообразных СМИ. Все размахивали британскими флагами, разбрасывали конфетти и приветствовали отплывающих громкими возгласами. Ко всему прочему играл оркестр, внося свою лепту в эту какофонию.

И над всем этим высилась «Британия». Казалось, она визуально уменьшала не только причал, но и весь город; ее черные борта перерастали в белоснежные сияющие верхние конструкции, более чем в дюжину палуб высотой; сплошь бликуюшее стекло, балконы и декоративная облицовка из красного дерева. Это судно оказалось больше и величественнее, чем все, что Констанс могла себе вообразить, и его громадина нагнала на всю округу — улицу Платформ-роуд, Банановую верфь, прибрежный район Оушн-Виллидж с эспланадой — тень в буквальном смысле слова.

Но тень эта двигалась. Ревели пароходные сирены. Портовые рабочие травили стальные тросы и убирали погрузочные краны. Высоко над головами провожающих сотни пассажиров стояли у палубных поручней или на бесчисленных балкончиках — фотографируя, бросая серпантин и взмахивая руками на прощание. С последним, сотрясшим небо и землю ревом сирены громадная «Британия» медленно, тяжеловесно и неумолимо начала выходить из дока.

— Извините, дяденька, — развел руками таксист. — Я сделал все, что мог, но…

— Несите сумки! — перебил его Пендергаст и припустил сквозь толпу зевак к контрольно-пропускному пункту. Детектив лишь на мгновение остановился, чтобы показать полицейским свой значок, а затем вновь устремился вперед, мимо оркестра и операторов с камерами, туда, где на импровизированных подмостках, закрытых огромным флагом, стояла плотная группа официальных лиц и среди них — как сообразила Констанс — руководство пароходной компании «Северная звезда». Они уже собрались расходиться; мужчины в темных костюмах пожимали друг другу руки и начинали спускаться с помоста.

Пендергаст преодолел толпу более мелких функционеров, обступивших помост, и выделил человека, стоявшего в самом его центре: дородного, осанистого джентльмена с тростью черного дерева и белой гвоздикой в петлице. Тот принимал поздравления от окружающих и был явно застигнут врасплох, когда Пендергаст втесался без приглашения в эту маленькую группу. Некоторое время человек слушал спецагента; на лице его отражалась смесь нетерпения и раздражения, затем он вдруг нахмурился и начал яростно трясти головой. Пендергаст продолжал настойчиво говорить, а господин с тростью весь подобрался и принялся жестикулировать, тыча пальцем сперва в теплоход, затем в собеседника; лицо его при этом густо налилось краской. Вокруг стали тесниться телохранители, и оба на некоторое время пропали из виду.

Констанс ожидала у такси, рядом с водителем. Он и не побеспокоился достать багаж, что неудивительно: громадный остов «Британии» уже скользил вдоль пристани — пусть медленно, но все же постепенно набирая скорость. Теперь корабль не остановится до самого Нью-Йорка, после того как в течение семи дней и семи ночей будет бороздить океан.

В это время раздался еще один пароходный гудок, и внезапно громадные водовороты забурлили вокруг носовой части судна. Констанс нахмурилась: ей показалось, что судно замедляет ход. Она бросила взгляд в сторону Пендергаста. Сейчас он вновь оказался виден — стоял сбоку от человека с гвоздикой, который что-то говорил в мобильный телефон. Лицо осанистого джентльмена из багрового сделалось пурпурным.

Констанс переключила внимание на судно. Да, это была не иллюзия: заработали носовые подруливающие устройства, и «Британия», кормой вперед, медленно поползла обратно в док. Оглушительные ликующие крики вдруг словно захлебнулись, толпа смотрела на океанский лайнер с нарастающим замешательством.

— Чтоб я сдох! — пробормотал водитель и, обойдя вокруг машины, принялся вытаскивать багаж.

Пендергаст сделал знак Констанс встречать его у контрольно-пропускного пункта. Девушка начала продираться сквозь гудящую толпу, таксист — за ней. В самом доке рабочие спешно заново растягивали нижние кран-балки. Оркестр было примолк, затем вновь принялся энергично наяривать.

Прозвучал еще один гудок, а тем временем напротив черного борта судна вновь устанавливали сходни. Пендергаст увлек спутницу через пропускной пункт, и вместе они торопливо зашагали по причалу.

— Спешить нет нужды, Констанс. — Алоиз небрежно взял ее под руку, переходя на неторопливую, прогулочную походку. — Самая пора насладиться моментом: ведь мы удерживаем в ожидании величайший в мире океанский лайнер. Не говоря уже о четырех с лишним тысячах человек на борту.

— Как тебе это удалось? — спросила она уже на мостках.

— Мистер Эллиотт, генеральный директор «Северной звезды», — мой горячий поклонник.

— В самом деле?

— Ну, даже если он не был им десять минут назад, то сейчас определенно стал. Мы с этим джентльменом только недавно познакомились, а он уже разгорячился — еще как!

— Но задержать отправление, заставить пассажирское судно вернуться в док…

— Когда я объяснил, как важно для его выгоды разрешить нам ступить на борт — и как невыгодно лично для него этого не сделать, — мистер Эллиотт горячо пожелал оказать содействие. — Пендергаст посмотрел на громаду судна и опять усмехнулся: — Знаешь, Констанс, в данных обстоятельствах я, пожалуй, признаю этот вояж явлением положительным. Может, даже приятным.

Глава 10

Роджеру Майлзу, круизному директору-распорядителю на лайнере «Британия», надлежало принять одно из первых и самых важных решений в этом путешествии. Перед ним стоял вопрос: за каким столом обедать в этот вечер? Данный вопрос всегда был очень больным, а сейчас он стал тем более щекотливым, что это был первый вечер первого рейса крупнейшего в мире океанского лайнера.

В самом деле, вопрос непростой.

Работа Майлза состояла не только в том, чтобы знать имена и потребности всех пассажиров, но и общаться с ними. Постоянно. Его отсутствие за чьим-то столом даст пассажирам понять, что не особо их и ценят.

А это было совсем не так.

Но с другой стороны, что делать, если список пассажиров почти три тысячи имен, распределенных по восьми ресторанным залам и трем классам?

Первым делом Майлз определился по поводу ресторана: это будет «Оскар», обеденный зал которого оформили в кинематографическом духе. То было эффектное помещение в стиле ар-деко, одна стена которого представляла собой сплошной экран из венецианского хрусталя с водопадом позади, и вся эта конструкция еще подсвечивалась изнутри. Тут присутствовал искусственно созданный «белый шум» в виде шепота волн, создающий любопытный эффект мнимого понижения уровня прочего шума. Две других стены отделали настоящим листовым золотом, а последняя представляла собой сплошное окно, выходящее в черноту океана. Не самый большой ресторан на судне — таковым являлся «Королевский герб» с его роскошными тремя уровнями, — но самый щегольской по части декора.

Да, пусть это будет «Оскар». И естественно, пассажиры второго класса. Пассажиров первого класса следовало избегать любой ценой; обычно это кретины, которые вне зависимости от размеров своего состояния никогда не умели скрыть варварской привычки обедать раньше семи.

Далее шел вопрос стола. Это должен быть, конечно, так называемый официальный стол — большой, за которым гости могли бы по-прежнему наблюдать старомодную традицию заблаговременного распределения мест, в результате чего за трапезой незнакомцы окажутся перемешаны, как в былые славные дни океанских лайнеров. Конечно же, официальные костюмы. Для большинства это означало просто черный галстук, но Майлз, очень щепетильный насчет подобных вещей, всегда надевал и белый смокинг.

Во-вторых, ему придется самому отобрать гостей за свой столик. Как человек разборчивый он имел много личных — по общему признанию, порочных — предрассудков. Список тех, с кем Майлз не желал иметь дел, был длинным. Возглавляли его во множестве генеральные директора и председатели правлений, а также все, кто так или иначе связан с Фондовой биржей, ну и, конечно, техасцы, толстяки, дантисты и хирурги. Роджер предпочитал иной список, в который входили актрисы, титулованные аристократы, богатые наследницы, гости телевизионных ток-шоу, стюарды авиалиний, гангстеры и те, кого он называл «таинственными личностями», — люди, не поддающиеся точному определению, с интригующей деталью в облике, очень богатые, что называется, экстра-класса.

После многочасового тасования имен пассажиров директор-распорядитель составил список, который счел блистательной компанией для премьерного обеда. Разумеется, он будет комплектовать для себя стол на каждый вечер путешествия, но этот первый вечер был особенным. Этот обед должен запомниться. Образец изысканного времяпрепровождения и развлечения. А Майлз всегда нуждался в развлечениях, когда находился в рейсе, потому что — и это один из величайших его секретов — он так и не научился плавать и смертельно боялся открытого моря.

И потому-то в зале «Оскара», отделанном листовым золотом, Роджер появился с трепетом предвкушения, одетый в тысячедолларовый смокинг от Хики Фримэн, приобретенный специально для этого путешествия. Директор круиза нарочно задержался в дверях, дабы взгляды всех присутствующих упали на его импозантную фигуру, облаченную в безупречно сшитый костюм, милостиво улыбнулся и направился к главному официальному столу.

По мере прибытия гостей он любезно рассаживал их, с непременным рукопожатием, сердечными словами, подчеркнуто обходительно и церемонно. Последними прибыли две те самые «таинственные личности»: джентльмен по имени Алоиз Пендергаст и его «воспитанница»; это определение в сознании Майлза ассоциировалось с подборкой очаровательно-непристойных образов. Досье Пендергаста заинтересовало директора, потому что было начисто лишено информации, но этот парень ухитрился в последнюю минуту купить билет в тюдоровские покои — один из двойных люксов в кормовой части — за пятьдесят тысяч долларов. И это несмотря на то, что рейс был полностью распродан за месяцы вперед. Мало того, этот тип отсрочил отплытие почти на полчаса. Как ему это удалось?

Весьма интригующе.

Когда этот человек появился, Майлз посмотрел на него второй раз, уже более внимательно. То, что он увидел, ему понравилось. Человек отличался благородной изысканностью, аристократизмом и поразительной красотой. Лицо прекрасно очерчено, словно высечено из мрамора Праксителем, и вместе с тем ужасающе бледно, как если бы его обладатель выздоравливал после смертельной болезни. И тем не менее наличествовали и живость, и твердость в гибкой фигуре и серых глазах, которые выражали все, что угодно, кроме физической слабости. Одетый в великолепную визитку[19] с бутоньеркой в виде орхидеи, он двигался сквозь толпу с изяществом кошки, вышагивающей по накрытому столу, между приборами.

Но еще более яркой и удивительной, чем сам Пендергаст, оказалась его так называемая воспитанница. Бесспорно, красавица, но не в расхожем, современном смысле. Нет ее красота была красотой прерафаэлитов[20], она напоминала пронзительный образ Прозерпины на знаменитом полотне Россетти, но только с прямыми, коротко подстриженными волосами в виде девичьего ежика. На ней было вечернее платье от Зака Позена, которым Роджер недавно восхищался в одной из галерей торговой аркады Сент-Джеймс, на шестой палубе, — самое дорогое из всех, что там выставили. Интересно, что девушка решила приобрести платье для первого вечера здесь, на борту, вместо того чтобы выбрать что-то из собственного гардероба.

Майлз быстро сделал в уме перерасчет мест и усадил Пендергаста сбоку от себя, а Констанс напротив. Миссис Дальберг отправилась по другую руку от Пендергаста; директор-распорядитель включил ее в список, потому что она развелась с двумя английскими лордами подряд, выйдя потом замуж за американского мясного магната, который умер через несколько месяцев после бракосочетания, сделав ее на сто миллионов богаче. Лихорадочное воображение Майлза особенно распалилось этим последним обстоятельством. Но когда он пристально рассмотрел миллионершу, то с разочарованием обнаружил, что она не похожа на вульгарную охотницу за состояниями, которую он нарисовал в своем воображении.

Директор определил места вокруг стола и остальным: франтоватому молодому английскому баронету с женой-француженкой; торговцу произведениями импрессионистской живописи; солистке группы «Пригородные газонокосилыцики» и ее бойфренду; писателю Виктору Делакруа, весельчаку и кутиле, и еще нескольким гостям, которые, как рассчитывал хозяин стола, составят за обедом блестящую и занимательную компанию. Он хотел было включить сюда также кинозвезду Брэддока Уайли, прибывшего сюда на премьеру своего нового фильма, но его актерская слава уже шла на убыль, поэтому распорядитель постановил, что может пригласить Уайли за свой стол и во второй вечер.

Рассаживая гостей, Майлз ловко представлял их друг другу, чтобы избежать банальных официальных представлений после, когда все рассядутся. Вскоре приглашенные сидели на местах, и подоспело первое блюдо: блины а-ля Романофф. Некоторое время, пока официанты расставляли тарелки и разливали по бокалам вино, соседи перебрасывались ничего не значащими словами.

Роджер сделал первый шаг, чтобы сломать лед обшей скованности.

— Мне кажется, я распознаю у вас нью-орлеанский акцент, мистер Пендергаст. — Майлз гордился своей способностью разговорить даже самого сдержанного собеседника.

— Как вы прозорливы, — отозвался тот. — А я со своей стороны распознаю за вашим английским произношением выговор округи Фар-Рокауэй, в Куинсе.

Директор-распорядитель почувствовал, как улыбка застыла на его устах. Каким образом, черт возьми, мог этот человек узнать об этом?

— Не удивляйтесь, мистер Майлз: в числе прочего я занимался изучением акцентов. При моей профессии нахожу это полезным.

— Понимаю. — Чтобы скрыть замешательство, Майлз пригубил верначу и постарался сменить тему: — Вы лингвист?

В светло-серых глазах собеседника явно сверкнули веселые искорки.

— Вовсе нет. Я занимаюсь расследованиями.

Майлз во второй раз за обед удивился.

— Как интересно! Вы имеете в виду, как Шерлок Холмс?

— Что-то вроде этого.

Довольно неприятная мысль промелькнула в голове у круизного директора.

— А сейчас… здесь… тоже расследуете?

— Браво, мистер Майлз!

Кто-то из сотрапезников уже начал прислушиваться, и Майлз не знал толком, что сказать. Директор-распорядитель, почувствовал приступ нервозности.

— Ну что ж, — смешком он попытался все свести к шутке, — я знаю, кто и как это сделал: дворецкий в кладовке. Подсвечником.

Когда остальные вежливо рассмеялись, он вновь постарался увести разговор со скользкой темы.

— Мисс Грин, вы когда-нибудь видели картину «Прозерпина» Россетти?

Девушка обратила на него взгляд, и Майлз почувствовал некоторое смятение. Было явно что-то странное в этих глазах.

— Видела.

— Мне определенно кажется, что вы напоминаете женщину с этого полотна.

Гостья не отводила пристального взгляда.

— Следует ли мне быть польщенной сравнением с любовницей владыки царства теней?

Причудливый ответ, его сила и яркость, а также резонирующий голос, как на старых грампластинках, смутили Майлза, но он умел с честью выходить из любых превратностей беседы и ответ нашел мгновенно:

— Плутон[21] влюбился в нее, потому что она была красива и полна жизни — точь-в-точь как вы.

— И в результате похитил ее и утащил в ад, чтобы сделать своей любовницей.

— Что ж, некоторым всегда везет! — Майлз окинул взглядом стол и получил за маленькую остроту одобрительный смешок. Даже мисс Грин улыбнулась, с облегчением отметил он.

Заговорил торговец картинами Лайонел Брок:

— Да-да, я хорошо знаю живопись. Насколько помню, эта картина находится в Галерее Тейт.

— Именно. — Роджер с благодарностью повернулся к Броку.

— Довольно заурядное произведение, как и все прерафаэлиты. Моделью послужила Джейн Моррис, жена лучшего друга Россетти. Работа над портретом явилось прелюдией к ее соблазнению.

— Соблазнению… — повторила мисс Грин, устремив странные глаза на Майлза. — А вы когда-нибудь соблазняли, мистер Майлз? Положение директора-распорядителя на шикарном океанском лайнере, должно быть, прекрасная возможность для этого.

— У меня свои маленькие секреты, — ответил Роджер с очередным легким смешком. Вопрос, что называется, не в бровь, а в глаз, и, пожалуй, более дерзок, чем он привык слышать. Вряд ли когда-нибудь еще мисс Грин окажется за подобным столом.

— «И от себя сама я далека, и прошлого мне здесь совсем не жаль…» — продекламировала она.

За столом стало тихо.

— Как красиво! — произнесла молчавшая до сих пор вдова мясного магната Эмили Дальберг, поразительно аристократичного вида женщина в красивом платье, со старинными ювелирными украшениями, стройная и хорошо сохранившаяся для своего возраста. Майлз подумал, что она выглядит и говорит точь-в-точь как баронесса фон Шрёдер из мюзикла «Звуки музыки». — Кто написал это, моя дорогая?

— Россетти, — ответила Грин. — Это стихотворение, которое он написал о Прозерпине.

Брок обратил на девушку серые глаза.

— Вы историк искусств?

— Нет, я педант и обскурантист.

Брок рассмеялся.

— Нахожу педантов и обскурантистов очаровательными, — проговорил он с улыбкой, подаваясь ближе к ней.

— Вы тоже педант, доктор Брок?

— Ну, я… — Он предпочел отшутиться: — Полагаю, кто то может меня так назвать. Я взял с собой несколько экземпляров своей последней монографии о Караваджо. Отошлю копию в вашу каюту, тогда вы сами сможете решить.

В этот момент в компании воцарилась тишина, потому что к столику подошел представительного вида человек с посеребренными сединой волосами, в форме морского офицера. Он был строен и подтянут, а из-под козырька фуражки поблескивали голубые глаза.

— Рад приветствовать вас на борту «Британии», господа. Все присутствующие приветствовали его в ответ.

— Как идут дела, Роджер?

— Все просто замечательно, Гордон.

— Разрешите представиться. — Новоприбывший одарил присутствующих обаятельной улыбкой. — Я Гордон Ле Сёр, первый помощник капитана «Британии». — У него оказался очаровательный ливерпульский выговор.

Над столом пронесся негромкий гул голосов — гости поочередно представлялись.

— Если у вас есть какие-то вопросы по поводу судна, я к вашим услугам. — Офицер снова улыбнулся. — Как вам обед?

Все заверили, что обед превосходен.

— Прекрасно! Мы будем хорошо заботиться о вас, обещаю.

— Я вот хотела узнать, — проговорила миссис Дальберг. — Говорят, «Британия» — крупнейшее круизное судно в мире. Насколько она больше «Куин Мэри»?

— Мы на пятнадцать тысяч тонн тяжелее, на тридцать футов длиннее, на десять процентов быстрее и вдвое красивее. Однако, миссис Дальберг, в одном вынужден вас поправить: «Британия» не круизное судно, а океанский лайнер.

— Я не знала, что существует разница.

— Еще какая! Целью круизного судна является круиз как таковой. Но задача океанского лайнера — перевозить людей согласно расписанию. У «Британии» гораздо больше осадка и более остроконечный корпус, чем у круизного судна, и она способна развивать серьезную скорость — свыше тридцати узлов, что составляет более тридцати пяти миль в час. Корпус должен быть гораздо крепче, чем у круизного судна, и иметь хорошие мореходные качества, с тем чтобы пересекать открытый океан при любой погоде. Видите ли, круизное судно будет уклоняться от шторма. Мы же не свернем и станем пробиваться прямо через шторм.

— В самом деле? — изумилась миссис Дальберг. — У нас есть вероятность столкнуться со штормом?

— Если погодные сводки верны, непременно столкнемся, мадам. Где-нибудь в районе Большой Ньюфаундлендской банки. Но беспокоиться не о чем. — Ле Сёр ободряюще улыбнулся. — Вы получите огромное удовольствие.

Первый помощник попрощался с присутствующими и направился к следующему столу, по соседству, который занимали шумные миллиардеры, владельцы интернет-компаний. Майлз был рад кратковременной тишине, воцарившейся среди этих громогласных ослов, пока первый помощник повторял перед ними свою рекламную речь.

— Изысканнейший первый помощник капитана на всем флоте, — сказал Майлз. — Нам повезло, что он на нашем судне. — Стандартные хвалебные слова, но, по мнению круизного директора, Ле Сёр действительно был славный парень. Не какой-нибудь заурядный среднестатистический первый помощник, кичливый и самодовольный, с комплексом обиды за то, что не сподобился стать капитаном.

— Немного похож на седеющего Пола Маккартни, — заметил Лайонел Брок. — Случайно, не родственник?

— Это все его ливерпульский акцент, — отозвался Майлз. — Вы не первый, кто сделал такое наблюдение. — Роджер подмигнул. Только не говорите этого при нем: наш первый помощник, с сожалением должен отметить, не является битломаном.

Подали главное блюдо, а вместе с ним другое вино, и оживленное журчание голосов за столом усилилось. Майлз держал ушки на макушке. Даже разговаривая, он параллельно умудрялся слышать и других беседующих. Весьма полезный навык при такой профессии.

Миссис Дальберг повернулась к Пендергасту:

— Ваша воспитанница— примечательная молодая женщина.

— Безусловно.

— Где она училась?

— Самоучка.

До слуха Майлза донесся громкий взрыв смеха с соседнего стола. Хохотали Скотт Блэкберн, компьютерный вундеркинд, и два его льстивых приятеля со своими прихлебателями, все в гавайских рубашках, слаксах и сандалиях — вопиющее неуважение к принятым на судне правилам и этикету вечера. Круизный директор содрогнулся. Похоже, на каждом рейсе имелась по крайней мере одна группа богатых шумливых дельцов. Привлекают к себе слишком много внимания. Если верить их досье, Блэкберн и его компания уже побывали в винном туре по графству Бордо, где потратили миллионы долларов на немедленное создание собственных винных погребов. И, как часто бываете миллиардерами, требовательными и эксцентричными, он настоял на том, чтобы ради семидневного путешествия заново отделали предназначенную для него просторную каюту, обставив его собственными предметами искусства, антиквариатом и мебелью.

Миссис Дальберг все разговаривала с Пендергастом:

— И как получилось, что она стала вашей воспитанницей?

Ответила сама Констанс:

— Мой первый опекун, доктор Ленг, подобрал меня, когда я, брошенная сирота, скиталась по улицам Нью-Йорка.

— Святой Боже, я не знала, что такое случается в наше время.

— Когда доктора Ленга убили, Алоиз, будучи его родственником, дал мне приют.

Слово «убили» на мгновение тяжело повисло в воздухе.

— Какая трагедия! — произнес Майлз. — Соболезную.

— Да, это трагическая история, не правда ли, Алоиз?

Директор-распорядитель уловил резкость в ее голосе. Что-то там было нечисто. Люди как айсберги: основная часть того, что в действительности с ними происходит, особенно неприглядное, находится глубоко под водой.

Миссис Дальберг тепло улыбнулась Пендергасту.

— Я, кажется, слышала, что вы частный сыщик?

«О нет», — подумал Майлз. — Только не все сначала!»

— В настоящее время — да.

— И что, вы сказали, сейчас расследуете?

— Боюсь, я ничего такого не говорил.

— Расследование? — воскликнул торговец-искусствовед Брок. Он явно пропустил начало разговора.

— Как восхитительно интересно! — улыбнулась вдова и дотронулась до руки детектива. — Я люблю тайны. Вы разгадываете тайны убийств, мистер Пендергаст?

— Я никогда не читаю детективных романов. Нахожу их смехотворными.

Миссис Дальберг рассмеялась:

— А я их обожаю. И мне приходит в голову, мистер Пендергаст, что из «Британии» получилась бы прекрасная декорация для сцены убийства. — Она повернулась к хозяину стола: — А вы как думаете, мистер Майлз?

— Убийство — это было бы восхитительно. При условии, что никто не пострадает. — Острота заслужила свою порцию смеха, и круизный директор еще раз испытал гордость за свое умение поддерживать разговор там, где этого требовали правила этикета.

Детектив чуть подался вперед.

— Не могу обещать вам убийство во время путешествия, — внятно произнес он, — но могу сообщить: здесь, на борту, присутствует убийца.

Глава 11

Пендергаст с удобством расположился в салоне каюты, листая объемистую карту вин, предлагаемых на «Британии». Стоящий поблизости телевизор с плоским экраном был настроен на местную, судовую телестанцию, и приглушенный голос диктора превозносил достоинства океанского лайнера, подкрепляя свои слова видеорядом.

«"Британия" — грандиозное судно, построенное в старых добрых традициях, — информировал интеллигентный голос с правильным оксфордским произношением. Впечатляют ее плавные широкие лестницы, просторные зоны общественного пользования. Здесь имеются два бальных зала, восемь ресторанов, три казино, пять плавательных бассейнов. Ее пассажирский список составляет две тысячи семьсот человек, численность экипажа тысяча шестьсот человек, а регистровая грузоподъемность сто шестьдесят пять тысяч тонн. С точки зрения удобства размещения пассажиров это самое вместительное судно для хождения в открытом море, а численное соотношение между экипажем и пассажирами несравнимо ни с одним другим роскошным пассажирским кораблем. «Британию» отличают несколько уникальных черт — такие как восьмиэтажный Гранд-атриум, салон «Седона-Сан-спа», первоклассные торговые пассажи Риджент-стрит и Сент-Джеймс-стрит, театр «Белгравия» на тысячу мест и подогреваемый бассейн в стиле римских бань, обнаруженных при раскопках Помпей. Лайнер может похвастать бальным залом из золота и хрусталя в стиле короля Георга Второго, крупнейшим из корабельных. Длина судна больше высоты Эмпайр-Стейт-билдинг, а его сирена слышна на пятнадцать миль. В традициях «Титаника» и других великих судов прошлого, «Британия» имеет огромное количество декоративных медных деталей внутри и снаружи, а на отделку интерьера пошло более двух тысяч кубометров деревянных отделочных панелей из тикового и красного дерева, порт-орфордского кедра[22], камедного дерева, хлорофоры и карельской березы…»

На втором этаже люкса открылась дверь. Из своей комнаты появилась Констанс и спустилась по ступенькам.

Пендергаст выключил телевизор и отложил в сторону карту вин.

— Я и понятия не имел, что на судне столь обширный винный погреб. Оказывается, заготовлено сто пятьдесят тысяч бутылок. Особенно впечатляет подбор бордоского пойака до 1960 года.

Он бросил взгляд на спутницу. Девушка переоделась из вечернего платья в обычное, бледно-желтого цвета.

— Новый гардероб тебе к лицу, Констанс.

— Спасибо за помощь при выборе. — Она уселась в кресло напротив.

— Ты была довольно резка сегодня вечером.

— Так же как и ты.

— Я стараюсь выкурить из норы убийцу. А какова была твоя цель?

Констанс вздохнула:

— Извини, если вела себя невежливо. После монастыря нахожу всю эту ярмарку тщеславия… гнетущей.

— «Будь в миру, но не частью мира», — процитировал Пендергаст древнюю буддийскую максиму.

— Предпочла бы находиться дома, у камина, с книгой. Все это, — она обвела рукой окружающую обстановку, — абсурдно.

— Не забывай, что мы работаем.

Девушка беспокойно поежилась в кресле и ничего не ответила.

Про себя Пендергаст уже отметил, что за последние несколько недель с его воспитанницей произошла перемена. Время, проведенное в монастыре, сотворило с нею чудо. После своего отъезда Алоиз был рад, что она продолжает практиковаться в Чонгг Ран, вставая каждый день в четыре утра и после этого час медитируя, затем медитируя после полудня и не чрезмерно усердствуя в еде и напитках. Но что более важно — Констанс уже не была тем вялым, апатичным, плывущим по течению существом, каким сделалась после смерти его брата. Стала более уравновешенной, целеустремленной, заинтересованной окружающим миром. Их маленькая миссия, эта неразгаданная тайна, дала ей новое чувство направления. Пендергаст очень надеялся, что она сильно продвинулась по пути выздоровления после ужасных событий марта и процедуры в февершемской клинике. Констанс больше не нуждалась в защите. После ее демонстративно резкого поведения за столом он спрашивал себя, не поменялось ли положение дел на прямо противоположное.

— Какого ты мнения о наших сегодняшних сотрапезниках?

— Увы, невысокого. За исключением миссис Дальберг — в ней есть какая-то подкупающая искренность. Кажется, ты ее заинтересовал.

Пендергаст наклонил голову.

— Я не единственный, кто произвел там впечатление. — Спецагент кивнул на тонкую рукопись «Караваджо. Загадка светотени», лежащую на маленьком столике. — Вижу, доктор Брок не терял времени даром и прислал тебе монографию, как обещал.

Констанс бросила взгляд на рукопись и нахмурилась.

— Полагаю, несмотря на свои недостатки, некоторые из наших сотрапезников могут оказаться полезными, — продолжал детектив. — Мистер Майлз, к примеру. Вот человек, который все подмечает.

Констанс кивнула, и оба на время погрузились в молчание.

— Итак, — сменила она тему, — наш вор и убийца застрелил Джордана Эмброуза из малокалиберного пистолета, а затем учинил необъяснимое зверское надругательство над телом?

— Да.

— Но остальные действия преступника, как ты их описал: доскональный обыск убитого и гостиничного номера, тщательная протирка всех поверхностей, — не укладываются в эту схему.

— Вот именно.

— Ни в одном сборнике юридических прецедентов я не читала ни о чем подобном.

— За исключением, пожалуй, одного случая, которым я занимался в Канзасе сравнительно недавно.

Послышался стук в дверь, и Пендергаст пошел отворить. По ту сторону стояла горничная.

— Входите, — жестом пригласил детектив обслугу в номер.

Женщина сделала маленький реверанс и вошла в прихожую. Она была худая, средних лет, с черными волосами и глубоко посаженными темными глазами.

— Прошу прощения, сэр, — произнесла она с восточноевропейским акцентом, — я хотела спросить: не нужно ли вам чего-нибудь в данный момент?

— Нет, спасибо. У нас пока все в порядке.

— Благодарю вас, сэр. Тогда я приду позже, чтобы разобрать постели. — И с еще одним маленьким реверансом она исчезла.

Пендергаст закрыл дверь и вернулся к дивану.

— Так как мы собираемся провести вечер? — спросила Констанс.

— Здесь имеется множество послеобеденных развлечений. Ты настроена на что-то конкретно?

— Я думала, мы займемся поисками.

— Вот так развлечение. Вообще, прежде чем что-то предпринимать, надо выполнить подготовительную работу. — Детектив указал на большую компьютерную распечатку, лежащую рядом с картой вин. — На борту судна две тысячи семьсот пассажиров, а у нас только семь дней, чтобы найти убийцу и забрать у него Агозиен.

— Это список пассажиров?

Пендергаст кивнул:

— Прямо из базы данных судна. Включая сведения о роде занятий, возрасте, поле и времени посадки. Повторю членов команды я исключил.

— Как ты добыл эту распечатку?

— Очень просто. Вышел на младшего специалиста по обслуживанию компьютерной техники и сказал ему, что я аудитор компании «Северная звезда», оценивающий работу экипажа. Правда, он не смог предоставить мне список достаточно быстро. Сейчас я уже добился значительного прогресса в сужении круга подозреваемых. — С этими словами спецагент вытащил из кармана пиджака небольшой лист бумаги.

— Продолжай.

Длинный белый палец уткнулся в бумагу.

— Убийство было совершено в десять, такси прибыло на пристань в половине первого ночи, и, стало быть, убийца должен был взойти на борт после этого времени. Таким образом, из числа подозреваемых исключаются четыреста шестьдесят шесть имен.

Спецагент выдержал паузу.

— Убийца — мужчина.

— С чего ты взял? — спросила Констанс, будто это предположение являлось оскорблением для женской половины человечества.

— Бутылка виски. Такой человек, как Эмброуз, вряд ли бы выбрал этот напиток, будь гость женщиной. А затем — нож убийцы, который пробил насквозь тело, полдюйма коврового покрытия и почти на дюйм вошел в фанерный настил пола. Тут требовалась огромная физическая сила. Ведь и сам Эмброуз был альпинистом в превосходной физической форме, человеком, которого не так-то просто лишить жизни. Это означает, что наш убийца быстр, силен и — мужского пола.

— Признаю твою правоту в этом пункте.

Палец двинулся ниже по листу бумаги.

— По тем же соображениям ограничим возраст подозреваемого: больше двадцати — меньше шестидесяти пяти. На таком многолюдном пассажирском лайнере, как этот, подобная информация весьма полезна. Вдобавок фигурант путешествует без жены: грязное убийство, поездка в такси, маскировка, посадка на борт судна с Агозиеном — все это действия человека, не обремененного женой. Психопатология убийства, явное наслаждение убийцы актом насилия также говорят в пользу холостяка. Итак, одинокий мужчина соответствующего возраста — еще тысяча двести имен долой. Остается двести двенадцать.

Палец двинулся дальше.

— Все признаки указывают на то, что Эмброуз вступил в контакте известным коллекционером — быть может, не обязательно специалистом по азиатским древностям, но все-таки коллекционером, с человеком, чье лицо могло быть знакомо широкой общественности. Что оставляет нам только двадцать шесть имен.

Пендергаст бросил беглый взгляд на Констанс.

— Убийца умен. Поставь себя на его место. Необходимо пронести этот неудобный ящик на борт, не вызвав подозрений. Он не стал бы садиться на корабль сразу после убийства, да еще с таким приметным багажом. Кроме того, убийце надо было переодеться и умыться где-то в безопасном месте. Так как же он поступил?

— Отправился в номер отеля, отмылся, переложил Агозиен в пароходный кофр большого размера и взошел на борт под занавес, во время общей неразберихи.

— Абсолютно точно. А это значит, сегодня около девяти утра.

Констанс криво усмехнулась.

— Что оставляет нам только восемь подозреваемых — вот они. Ты заметишь любопытное совпадение: двое из них сидели за нашим столом.

Алоиз подтолкнул ей список, и девушка прочла имена, сопровождая каждое коротким примечанием:

— Лайонел Брок. Владелец «Брок гэлериз», Западная Пятьдесят седьмая улица, Нью-Йорк. Возраст пятьдесят два года. Известный агент по сбыту произведений импрессионистов и постимпрессионистов.

Скотт Блэкберн, бывший президент и исполнительный директор ресурса «Гримнет». Возраст сорок один год. Миллиардер из Кремниевой долины. Собирает старинное азиатское искусство и живопись двадцатого века.

Джейсон Лэмб, генеральный директор корпорации «Агамемнон». Возраст сорок два года. Блэкберн является главным инвестором его компании. Собирает китайский фарфор, японскую живопись и ксилографию.

Терренс Кальдерон, генеральный директор компании «ТелеМобилекс солюшнз». Возраст тридцать четыре года. Магнат в области телекоммуникаций, друг Блэкберна. Собирает предметы французской старины.

Эдвард Смекер, лорд Клайвборо, имеет репутацию вора-домушника. Возраст двадцать четыре года. Собирает старинные ювелирные украшения, серебряную и золотую утварь, старинные ковчеги для мошей и предметы искусства.

Клод Даллас, кинозвезда. Возраст тридцать четыре года. Собирает произведения поп-арта.

Феликс Стрейдж, заведующий отделом греческого и римского искусства в Метрополитен-музее, Нью-Йорк. Собирает греческие и римские древности.

Виктор Делакруа, писатель и бонвиван. Возраст тридцать шесть лет. Собиратель предметов эклектического искусства.

Пендергаст потянулся за авторучкой и провел вдоль последнего имени жирную черту.

— Этого мы можем исключить прямо сейчас.

— Почему?

— Я заметил за столом, что он левша. Убийца действовал правой.

Констанс посмотрела на него с легким удивлением:

— Ты исключил уже две тысячи шестьсот девяносто трех подозреваемых, еще даже не прибегнув к своим выдающимся талантам.

— Исключение последних семи может оказаться более трудным делом. Вот где мы должны разделиться, если хотим добиться успеха. — Спецагент внимательно посмотрел на девушку. — Я возьму на себя расследование на верхних палубах, среди пассажиров и корабельного командования. А тебе предлагаю заняться нижними палубами и трюмом корабля.

— Трюмом? Но если убийца не член экипажа, тогда зачем возиться с нижними помещениями?

— Наилучшее место, где можно услышать сплетни и слухи о пассажирах, — это трюм.

— Но почему я?

— У тебя больше шансов разговорить членов персонала, чем у меня.

— А что именно мне нужно будет искать?

— Вообще все, что, как подскажет тебе интуиция, может оказаться полезным. Особенно ящик. Длинный нескладный ящик.

Девушка помолчала.

— Как я проберусь в служебные помещения?

— Найдешь способ. — Спецагент предостерегающе положил руку ей на локоть. — Но должен предупредить, Констанс: я не понимаю этого убийцу. И меня это тревожит. Как должно тревожить и тебя.

Она кивнула.

— Не действуй на свой страх и риск. Наблюдай, а потом со своими наблюдениями приходи ко мне. Договорились?

— Да, Алоиз.

— В таком случае, как принято говорить, партия началась. Не отметить ли начало охоты стаканчиком старого доброго портвейна? — Пендергаст опять взял в руки карту вин. — Как я понимаю, «Тейлор» пятьдесят пятого года лучше всего подойдет в данном случае.

Но Констанс отмахнулась:

— Нет, спасибо, я сейчас не расположена пить портвейн. Но ты угощайся, пожалуйста.

Глава 12

Горничная Хуанита Сантамария двигалась по выстеленному золотым ковром коридору двенадцатой палубы, толкая перед собой рабочую тележку. Шла сосредоточенно, губы крепко сжаты, брови напряженно сведены, взгляд устремлен прямо вперед. Тележка, нагруженная горкой чистого белья и душистым мылом, поскрипывая, катилась по плюшевому ворсу.

За углом коридора навстречу ей попалась пассажирка, хорошо сохранившаяся женщина лет шестидесяти, с седыми волосами фиолетового оттенка.

— Простите, моя дорогая, — обратилась она к Хуаните. — Я правильно иду в «Сан-спа»?

— Да, — ответила горничная.

— О, и еще один вопрос. Я хотела бы послать капитану благодарственное письмо. Не скажете, как его имя?

— Да, — не останавливаясь, ответила Хуанита.

Холл заканчивался впереди простой коричневой дверью. Через нее горничная протолкнула тележку в служебное помещение. Полевую руку стояли большие холщовые мешки с грязным бельем рядом с шеренгой серых пластиковых емкостей с грязными тарелками из номеров — все это ждало отправки в трюм, в подсобную часть судна. По правую руку находился ряд служебных лифтов. Хуанита подкатила тележку к ближайшему и нажала кнопку.

Палец ее при этом чуть подрагивал.

С мягких шорохом двери открылись. Хуанита втолкнула тележку внутрь и повернулась лицом к кнопочной панели. На сей раз, однако, горничная застыла в нерешительности, рассеянно уставившись на панель, и медлила так долго, что двери сдвинулись, а лифт в ожидании неподвижно завис в стволе шахты. Наконец, очень медленно, точно зомби, нажала кнопку с надписью «Палуба С». Машина с жужжанием начала опускаться.

Главный коридор правого борта на палубе С, тесное душное помещение с низким потолком, оказался настолько же многолюдным, насколько свободен был коридор двенадцатой палубы. Старшие официанты, помощники официантов, горничные, крупье, дежурные по этажу, технические специалисты, стюарды, маникюрши, электрики и прочие торопливо проносились мимо, спеша по делам и поручениям, необходимым для того, чтобы поддерживать жизнь огромного океанского лайнера. Хуанита вытолкнула тележку в этот гудящий муравейник и остановилась, озираясь по сторонам, словно заблудшая овца. Несколько человек, пробегая мимо, свирепо посмотрели на нее: коридор был неширок и тележка посредине создавала пробку.

— Эй! — Неряшливая женщина в униформе бригадира торопливо подскочила к ней. — Здесь никаких тележек! Сейчас же отвези ее наверх, в хозяйственный блок!

Горничная повернулась к ней спиной и ничего не ответила. Начальница схватила ее за плечо и развернула к себе.

— Я сказала, забери эту… — Узнав Хуаниту, она осеклась. — Сантамария? Какого черта ты здесь делаешь? Твоя смена заканчивается только через пять часов. Ну-ка марш отсюда обратно на двенадцатую палубу!

Но Хуанита молчала, отрешенно глядя в сторону.

— Ты меня слышишь? Отправляйся на верхнюю палубу, пока я не сняла с тебя дневное жалованье. Ты…

Тут бригадир остановилась. Что-то в отсутствующем выражении лица Хуаниты, в темных провалах глаз заставило ее умолкнуть.

Оставив тележку посреди коридора, горничная нетвердой походкой двинулась сквозь толпу. Опешившая начальница молча смотрела ей вслед.

Каюта Хуаниты находилась в тесном, душном, гнетущем блоке в кормовой части судна. Хотя дизельно-турбинная установка располагалась тремя палубами ниже, ее глухая, монотонная вибрация и запах топлива наполняли пространство как несущаяся по воздуху инфекция. По мере приближения к каюте шаги девушки все больше замедлялись. Проходящие мимо члены персонала несколько раз оборачивались, пораженные ее отсутствующим взглядом и потусторонним выражением лица.

Она потерянно остановилась у своей двери. Прошла минута, другая. Неожиданно дверь отворилась, и на пороге возникла смуглая черноволосая женщина в форме официантки ресторана «Гайд-парк», что на седьмой палубе.

— Хуанита, девочка! — увидев подругу, воскликнула она с гаитянским акцентом. — Ты меня напугала.

И вновь горничная ничего не ответила. Просто таращилась сквозь соседку, как если бы та была прозрачной.

— Хуанита, что случилось? Ты будто увидела призрака.

Послышалось журчание — это сдал мочевой пузырь Хуаниты.

— Эй! — Соседка отскочила назад. Громкий вскрик, казалось, вывел Хуаниту из ступора, и ее взгляд сфокусировался на товарке. Затем, очень медленно, взгляд пополз вниз: по лицу, шее, груди, где на простенькой цепочке висел золотой медальон, изображающий многоголовую змею под лучами стилизованного солнца.

Внезапно глаза Хуаниты расширились. Выбросив вперед руки, как будто желая от чего-то уберечься, она бросилась назад, в коридор. Рот ее широко открылся, образуя пугающий алый провал.

По коридору прокатился громкий, пронзительный крик.

Глава 13

Роджер Майлз шел по мягкому ковру казино «Мэйфейр» на четвертой палубе, раздавая направо и налево кивки и улыбки. Не прошло и пяти часов, как «Британия» вошла в международные воды, но казино уже гудело точно улей: грохот игровых автоматов, объявления крупье за карточными и рулеточными столами, гвалт игроков в кости перекрывались звуками ночного шоу, идущего в этот момент на сцене «Ройал-корт» чуть дальше, в носовой части. Почти все пассажиры были в смокингах и вечерних платьях: большинство поспешили сюда сразу после торжественного премьерного обеда, даже не озаботившись переодеться.

Директора-распорядителя остановила официантка с серебряным подносом, уставленным бокалами с шампанским.

— Здравствуйте, мистер Майлз! — приветствовала она его, стараясь перекричать шум. — Не желаете?

— Нет, спасибо, моя милая.

Оркестр-диксиленд завывал тут же, недалеко, поддавая жару в общую атмосферу неистового веселья. «Мэйфейр» представляло собой самое шумное из трех имевшихся на «Британии» казино, и, по мнению Майлза, служило яркой иллюстрацией головокружительного пиршества алчности и богатства. Для казино первый вечер в море был всегда наиболее радостно-хаотичным: никого еще не отрезвили большие проигрыши. Майлз подмигнул официантке и продолжил путь, скользя взглядом по игровым столам — над каждым в потолок был вмонтирован маленький купол из дымчатого стекла, почти незаметный среди ослепительных хрустальных люстр. Декор выдержали в стиле лондонского модерна, характерного для конца девятнадцатого века, — сплошь бархат, ценные породы дерева и медная фурнитура. В центре большого зала возвышалась причудливая скульптура, вырезанная из бледно-розового льда: лорд Нельсон, довольно эксцентрично завернутый в тогу.

Дойдя до бара при казино, Майлз взял вправо и остановился перед дверью без надписи. Вынув из кармана электронную карточку-ключ, вставил в примыкающее к двери считывающее устройство, и дверь со щелчком отворилась. Опасливо оглянувшись вправо-влево, он бесшумно шагнул внутрь, подальше от шума и суеты.

В этой комнате не было верхних ламп. Вместо них оборудовали сотню маленьких мониторов системы скрытого видеонаблюдения, установленных по всем стенам; на экранах отображались разные участки казино и под разными углами: вид столов сверху, ряды игровых автоматов, кассы. Здесь располагался так называемый партер, святая святых казино, где персонал равно неусыпно следил за игроками, крупье и кассирами.

Сидящие на стульях с колесиками два оператора отслеживали дисплеи; льющийся с экранов голубоватый свет делал их лица бледными, как у привидений. За их спинами стоял управляющий казино Виктор Хентофф и, сдвинув брови, также внимательно смотрел на мониторы. Большую часть предстоящих шести дней пути он проведет, курсируя между корабельными казино. За свою жизнь Виктор так много часов провел, пялясь в многочисленные экраны, что приобрел нечто вроде постоянного косоглазия. Услышав, что кто-то вошел, Хентофф обернулся.

— Роджер, — приветствовал он грубовато-ворчливым голосом, протягивая руку.

Поздоровавшись, Майлз вынул из кармана и запечатанный конверт.

— Благодарю. — Толстым пальцем Виктор надорвал конверт и вынул несколько листков бумаги. — Бог ты мой! — произнес он, качая головой.

— Масса низко висяших плодов, — прокомментировал Майлз, — созревших для сбора.

— Не хотите представить мне сводное резюме?

— Конечно. — Помимо всего прочего, в обязанности директора-распорядителя входило обеспечивать персонал казино списком профессионалов, играющих по-крупному, либо доверчивых простаков — для специальной разработки. — Графиня Уэстли явилась для очередного обмишуривания. Помнишь, что случилось в первом рейсе «Океании»?

Хентофф вытаращил глаза.

— Не могу поверить, что она вернулась после того случая.

— У нее слабость к первым рейсам. И к крупье баккара. Затем есть еще…

Тут Майлз понял, что управляющий казино больше на него не смотрит. Вместо этого Хентофф смотрел куда-то ему за плечо. Капризный директор также заметил, что уровень шума в комнате чрезвычайно возрос. Роджер повернулся туда, куда смотрел Хентофф, и, к своему ужасу и смятению, увидел, что в святая святых каким-то образом проник его недавний сотрапезник Пендергаст и уже закрывает за собой дверь.

— А, мистер Майлз, — приветственно произнес детектив, — вот вы где.

Ощущение смятения и ужаса усилилось. Директор-распорядитель редко делал неверный выбор гостей за своим столом, но приглашение Пендергаста и его «воспитанницы» оказалось ошибкой, которую он не собирался повторять.

Новопришедший обвел взглядом ряды мониторов по стенам.

— Очаровательный у вас здесь вид.

— Как вы вошли? — требовательно спросил Хентофф.

— Так, маленький салонный фокус, — небрежно отмахнулся Алоиз.

— Но вам нельзя здесь находиться, сэр. В эту зону пассажирам вход воспрещен.

— У меня только пара вопросов к мистеру Майлзу, а потом я сразу же уйду.

Управляющий казино повернулся к круизному директору:

— Роджер, вы знаете этого пассажира?

— Мы сегодня вместе обедали. Чем могу быть полезен, мистер Пендергаст? — с обворожительной улыбкой спросил Майлз.

— То, что я собираюсь сказать, строго конфиденциально.

«О, нет», — подумал директор-распорядитель, чувствуя, как его нервы натягиваются будто струны. Он надеялся, что продолжения патологических высказываний Пендергаста за обедом не последует.

— Я на «Британии» не затем, чтобы отдохнуть и глотнуть свежего воздуха.

— В самом деле?

— Я здесь для того, чтобы оказать помощь другу. Видите ли, джентльмены, у него похитили некую вешь. Нечто имеющее очень большую ценность. Этот предмет в настоящее время находится в распоряжении одного из пассажиров этого судна. В мои намерения входит отыскать предмет, изъять его и вернуть законному владельцу.

— Вы частный сыщик? — спросил Хентофф.

Пендергаст несколько секунд раздумывал над этим вопросом, в светлых глазах его поблескивал, отражаясь, свет мониторов.

— Можно с определенностью сказать, что мое расследование носит частный характер.

— Иными словами, свободный художник, — уточнил Виктор. Управляющий казино не мог изгнать из голоса нотку пренебрежения. — Сэр, еще раз вынужден просить вас покинуть помещение.

Пендергаст обвел глазами экраны, затем перевел взгляд на Майлза.

— Это ведь ваша работа, мистер Майлз, знать все обо всех пассажирах?

— Это одна из моих приятных обязанностей.

— Превосходно. Тогда вы именно тот человек, который снабдит меня сведениями, которые помогут выследить вора.

— Боюсь, мы не можем разглашать сведения о пассажирах, — с заметным холодком возразил Майлз.

— Но этот человек может быть опасен. Для того чтобы завладеть искомым предметом, он совершил убийство.

— Тогда об этом позаботится наша служба безопасности, — пожал плечами Хентофф. — Буду рад переадресовать вас начальнику охраны, который запишет вашу информацию и подошьет к делу.

Пендергаст покачал головой:

— Увы, не могу привлекать к своему расследованию низший персонал. Секретность имеет здесь первостепенное значение.

— А что это за предмет? — спросил Хентофф.

— Боюсь, не могу входить в детали. Это азиатская древность огромной ценности.

— А почему вы решили, что она на борту корабля?

В ответ спецагент лишь скривил губы в некоем подобии улыбки.

— Мистер Пендергаст, — произнес Майлз голосом, к которому прибегал для ублажения самых несговорчивых пассажиров. — Вы не желаете сказать нам, что ищете. Не желаете объяснить, почему вы так уверены, что нужный вам предмет находится на борту «Британии». Вы находитесь тут не в силу своего должностного положения. Да и в любом случае мы сейчас в международных водах — ни американские, ни британские законы здесь не действуют. Тут закон представляет наша собственная служба безопасности. Мне очень жаль, но мы просто не можем санкционировать ваше расследование или чем-либо вам помочь. Напротив, мы бы дурно истолковали, если бы ваше расследование обеспокоило кого-либо из наших гостей. — Чтобы подсластить пилюлю, Майлз одарил Пендергаста самой обаятельной своей улыбкой. — Я уверен, что вы понимаете.

Пендергаст медленно покивал:

— Понимаю. — Он слегка поклонился и направился к выходу, но, взявшись за ручку двери, обернулся. — Полагаю, бросил детектив небрежно, — вы в курсе, что на блэкджеке орудует группа счетчиков карт. — И неопределенно кивнул в сторону мониторов.

Майлз посмотрел туда же, но, не будучи тренирован в плане видеонаблюдения, увидел лишь скопление мужчин и женщин за столами, где шла игра в блэкджек, и вокруг столов.

— О чем вы? — резко спросил Хентофф.

— О карточных счетчиках. Высокопрофессиональных и хорошо организованных, чей успех зависит от того, насколько ловко они смогут избежать внимания службы безопасности.

— Что за вздор! Мы ничего такого не заметили. Это что, какая-то игра?

— Для них это отнюдь не игра. По крайней мере в том смысле, в каком бы вам хотелось.

В течение нескольких секунд специальный агент и управляющий казино смотрели друг на друга. Затем с раздраженным шипением Хентофф обратился к одному из операторов:

— Каков улов на данный момент?

Оператор снял телефонную трубку и коротко с кем-то переговорил. Затем посмотрел на шефа:

— «Мэйфейр» потерял двести тысяч фунтов, сэр.

— Где? По всему залу?

— За столом с блэкджеком, сэр.

Хентофф стремительно перевел взгляд на экраны и несколько мгновений таращился на них. Затем опять повернулся к Пендергасту:

— Где они, покажите?

Пендергаст улыбнулся:

— Ах! Боюсь, они только что ушли.

— Как удачно! А каким в точности образом они считывали карты?

— Похоже, воспользовались вариантом «Ред-севен» или «Ки-О». Трудно сказать определенно, учитывая, что сам я не смотрел в мониторы. А их прикрытие достаточно хорошо так что они, по всей видимости, никогда раньше не попадались. В противном случае в вашей базе данных были бы их фото крупным планом, а идентифицирующие сканеры их бы уже засекли.

Управляющий казино слушал, и лицо его все больше багровело.

— Каким образом, черт возьми, вы раздобыли такую информацию?

— Вы уже сами ответили, мистер… Хентофф, не так ли? Я свободный художник.

Довольно продолжительное время никто не произносил не слова. Двое операторов перед мониторами сидели как замороженные, не смея отвернуться от экранов.

— Совершенно очевидно, что вам пригодилась бы некоторая помощь в этом деле, мистер Хентофф. Буду рад ее предоставить.

— В обмен на нашу помощь в вашей маленькой проблеме? — саркастически спросил Виктор.

— Вот именно.

Снова нависла напряженная тишина. Наконец управляющий казино вздохнул:

— О Господи! Что конкретно вам нужно?

— У меня большая вера в возможности мистера Майлза. У него есть доступ ко всем пассажирским досье. Его работа состоит в том, чтобы общаться, задавать вопросы, выпытывать информацию. Его должность идеальна для содействия. Пожалуйста, не волнуйтесь, Роджер, что обеспокоите пассажиров, — меня интересует только небольшая группа. Я бы хотел знать, к примеру, не оставлял ли кто-либо из этой группы предметы на хранение в центральном судовом сейфе, не находятся ли их каюты под грифом «Недоступно для обслуживающего персонала»… такого рода вещи. — Потом он повернулся к Хентоффу: — И мне может понадобиться также ваша помошь.

— В чем?

— В… дайте подумать… как это называется… чтобы смазать шестеренки.

Хентофф перевел взгляд с Пендергаста на Майлза.

— Я подумаю, — пробормотал директор-распорядитель.

— Для вашей же собственной пользы, — весомо закончил Пендергаст. — Надеюсь, это не займет у вас слишком много времени. Полегчать на двести тысяч меньше чем за пять часов — довольно скверная тенденция. — Детектив с улыбкой поклонился и выскользнул из операторской, не сказав больше ни слова.

Глава 14

Констанс потихоньку брела вдоль шестой палубы, словно плывя по течению. Здесь проходила широкая главная пассажирская магистраль лайнера, известная под названием Сент-Джеймс-стрит, с дорогими и эксклюзивными магазинами. Несмотря на поздний час — почти половина первого ночи, — не было никаких признаков, что жизнь на «Британии» замирает. Нарядно одетые пары прогуливались, глазея в витрины и негромко беседуя о том о сем. Коридоры уставили вазами со свежими цветами, фоном для разговоров и смеха служило мурлыканье струнного квартета. Пахло сиренью, лавандой и еще шампанским.

Констанс медленно шагала все дальше, мимо винного бара, ювелирного магазина и художественной галереи, в которой за астрономические суммы продавались собственноручно подписанные авторами репродукции Миро, Клее и Дали. В дверях старуха в инвалидной коляске распекала молодую белокурую женщину, которая катила ее кресло. Что-то в облике блондинки заставило Констанс задержать на ней взгляд. Потупленный взор и отрешенное выражение лица с оттенком затаенной печали могли бы быть ее собственными.

За торговой аркадой Сент-Джеймс находились богато украшенные двойные двери, открывающиеся в Гранд-атриум — обширное восьмиэтажное пространство в самом сердце судна. Констанс подошла к перилам атриума, бросила взгляд сначала вверх, потом вниз. Взору предстал впечатляющий вид на расположенные террасами балконы, сверкающие люстры и открытые лифты из витражного стекла и хрусталя. Внизу, в ресторане «Королевский герб», на второй палубе, люди сидели группами вокруг расположенных вдоль стен банкеток, обтянутых красной кожей, закусывая экзотическими морепродуктами и турнедос[23] из говядины. Тут и там сновали официанты и сомелье; один устанавливал на стол блюдо, полное деликатесов, другой обходительно склонялся над обедающим клиентом, чтобы лучше расслышать его просьбу. На ярусах балконов на третьей и четвертой палубах, также выходивших в атриум, располагались дополнительные столики. Звон столового серебра, отголоски бесед, приливы и отливы музыки — все это доносилось до слуха Констанс.

Здесь стояла оранжерейная атмосфера роскоши и особых привилегий, что неудивительно на громадном плавучем городе-дворце, величайшем из всех, что когда-либо видел мир. Но весь этот блеск оставлял девушку абсолютно равнодушной. По правде сказать, ей виделось что-то отталкивающее в этой отчаянной погоне за удовольствиями. Как отличалась эта лихорадочная, исступленная активность, это безудержное вульгарное потребление и неуемное пристрастие к мирским благам от ее жизни в монастыре! Как тянуло вернуться туда!

«Будь в миру, но не частью мира».

Отойдя от перил, она направилась к ближайшим лифтам и поднялась на двенадцатую палубу. Этот уровень почти полностью занимали пассажирские каюты. При том что и тут все воплощало утонченную роскошь — с толстыми восточными коврами и пейзажами маслом в золоченых рамах, — здешняя атмосфера казалась гораздо более умиротворяющей. Констанс двинулась по коридору, который впереди под прямым углом поворачивал влево. Прямо по курсу находился и их с Пендергастом номер люкс, называемый «тюдоровские покои», расположенный в носовой части теплохода. Грин потянулась в сумочку за карточкой-ключом и вдруг застыла.

Дверь в каюту оказалась приоткрытой.

Тотчас сердце неистово забилось, точно девушка ожидала чего-то подобного. Ее опекун никогда не поступил бы так беспечно — в каюте находился чужой. Не может быть, чтобы тот! Нет, не может быть. Она сама видела его смерть. Разумом Констанс понимала, что ее страхи иррациональны, тем не менее не могла унять внезапное сердцебиение.

Из сумочки она достала небольшую продолговатую коробочку, открыла и вынула из плюшевого гнезда поблескивающий скальпель. Тот скальпель, что дал ей он.

Выставив перед собой лезвие, Констанс медленно шагнула в каюту. Главная гостиная овальной формы оканчивалась большим, в два этажа, окном из толстого стекла, выходящим на темный океан далеко внизу. Одна дверь, слева, вела в большую гардеробную, другая, справа, открывалась в ту комнату, что они с Алоизом приспособили под кабинет. Гостиную освещал неяркий свет лампы, автоматически включающейся при открывании дверей. За окном лунный свет прочертил по живому океану мерцающую дорожку, обсыпав бриллиантовыми звездами кильватерную струю. В полумраке проступали диван, два кресла с подлокотниками, обеденная зона, кабинетный рояль-миньон. Две одинаковые лестницы, изгибаясь, расходились по стенам налево и направо: левая вела в спальню Пендергаста, правая — в ее собственную. Сделав еще один беззвучный шаг вперед, Констанс вытянула шею и постаралась заглянуть наверх.

Дверь ее комнаты была приоткрыта. Из-под нее струился бледно-желтый свет.

Констанс сильнее стиснула в руке скальпель, затем — медленно и абсолютно бесшумно — пересекла комнату и начала подниматься по ступеням.

В течение вечера волнение на море постоянно усиливалось. Размеренная качка судна, недавно едва ошутимая, становилась все более явной. Откуда-то сверху и спереди донесся длинный скорбный гудок корабельной сирены. Скользя рукой вдоль перил, Констанс медленно и осторожно поднималась по лестнице.

Добравшись до верхней площадки, она шагнула к двери. Изнутри не доносилось ни звука. Девушка подождала еще немного, затем резко толкнула дверь и шагнула в комнату.

Раздался испуганный возглас. Грин стремительно развернулась на звук, выставив перед собой нож.

Судовая горничная — темноволосая женщина, которая представлялась им ранее, — стояла у книжного шкафа, поглощенная книгой, которую сейчас в испуге уронила. Женщина посмотрела на Констанс со смешанным выражением шока, растерянности и страха, затем перевела взгляд на скальпель.

— Что вы здесь делаете?

От шока горничная не сразу обрела дар речи.

— Извините, мисс. Прошу вас… я просто пришла разобрать постели… — Восточноевропейский акцент от волнения сделался сильнее, женщина неотрывно смотрела на скальпель; на лице ее читался ужас.

Грин сунула скальпель обратно в футляр и вернула его в сумочку. Затем протянула руку к телефону, намереваясь вызвать охрану.

— Нет! — вскричала горничная. — Пожалуйста! Они высадят меня в ближайшем порту, оставят в Нью-Йорке, без всякой надежды добраться домой!

Констанс в нерешительности застыла с телефонной трубкой, с опаской взирая на горничную.

— Простите меня, — запричитала та. — Я пришла разобрать постели, положить шоколад на подушку. А потом увидела… увидела… — И указала рукой на книгу, которую уронила.

Констанс опустила взгляд. К ее вящему удивлению, это оказался тонкий томик стихов Анны Ахматовой.

Девушка не вполне понимала, зачем взяла эту книгу с собой. История томика, как и шлейф воспоминаний, была мучительна для Констанс. Даже смотреть на книгу сейчас оказалось тяжело. Быть может, она возила ее с собой, как кающийся грешник носит на себе власяницу, надеясь болью искупить грехи.

— Вы любите Ахматову?

Женщина кивнула.

— Когда я сюда приехала, то не имела возможности взять с собой книги. Мне так их не хватало. А потом, разбирая постель, я увидела… увидела ваши. — Горничная с усилием сглотнула.

Констанс все так же отстраненно процитировала, глядя на нее:

— «Я зажгла заветные свечи, чтобы этот светился вечер…»

Не отрывая глаз от хозяйки номера, женщина отозвалась:

— «И с тобой, ко мне не пришедшим, сорок первый встречаю год».

Констанс отступила на шаг от телефона.

— Дома, в Беларуси, я преподавала русскую литературу. На русском, конечно.

— В средней школе?

Горничная покачала головой:

— В университете.

— Вы университетский преподаватель? — удивленно спросила Констанс.

— Была. Я потеряла работу… как и многие другие.

— И теперь работаете на борту судна… горничной?

Женщина печально улыбнулась.

— Такова судьба многих из нас. Мы часто теряем работу. Вернее, в нашей стране не хватает рабочих мест. Кризис.

— А ваша семья?

— У моих родителей была ферма, но правительство ее конфисковало, из-за радиоактивных осадков. Чернобыль, понимаете? Радиоактивное облако пошло на запад. Десять лет я преподавала в университете русскую литературу, а потом потеряла работу. Затем услышала, что на большое судно набирают прислугу, и вот приехала. Теперь работаю и отсылаю домой деньги

Констанс опустилась на стул.

— Как вас зовут?

— Мария Казулина.

— Мария, я забуду это недоразумение. Но взамен хотела бы получить от вас помощь.

Горничная насторожилась.

— Какую помошь?

— Мне нужно время от времени бывать на нижних палубах, болтать с рабочими, стюардами, другим персоналом. Вы могли бы меня представить, за меня поручиться.

— Вы работаете на судовую компанию? — встревожилась женщина.

Констанс покачала головой:

— Нет. У меня свои причины, личные. Никакого отношения к судовой компании. Простите, если я не могу сейчас выразиться определеннее.

Мария Казулина немного расслабилась, но не до конца.

— У меня могут быть неприятности.

— Я буду действовать очень осторожно. Мне просто нужно пообщаться с людьми, кое-что узнать.

— Что?

— О жизни на борту судна, о всяких необычных событиях, сплетни о пассажирах. И не видел ли кто-нибудь в одной из кают некий предмет.

— Сплетни о пассажирах? Не думаю, что это хорошая идея.

Констанс помедлила в нерешительности.

— Миссис Казулина, я скажу вам, в чем тут дело, если вы пообещаете никому об этом не рассказывать.

После некоторых колебаний горничная согласно кивнула.

— Я ищу одну вещь, спрятанную на борту судна. Предмет религиозный и очень ценный. Надеялась пообщаться с обслуживающим персоналом, узнать, не видел ли кто чего-то подобного в одной из кают.

— А этот предмет, который вы упомянули, что это такое?

Констанс немного помолчала.

— Это длинный узкий деревянный ящик, очень старый, с необычной надписью.

Мария некоторое время размышляла об услышанном. Потом выпрямилась.

— Тогда я помогу вам. — Несмотря на улыбку, на лице ее явственно отразилось волнение. — Так утомительно работать на круизном судне, а это добавит в жизнь немного разнообразия. Да еще если с добрыми намерениями…

Констанс протянула руку, и они обменялись рукопожатием.

Мария внимательно посмотрела на девушку:

— Я добуду вам форму, такую же, как у меня. Нельзя, чтобы в служебных помещениях вы появлялись одетой как пассажирка.

— Благодарю вас. Как мне с вами связаться?

— Я сама свяжусь с вами. — Мария подняла с пола книгу и подала Констанс. — Спокойной ночи, мисс.

Грин на миг задержала ее руку и вложила книгу в ладонь.

— Возьмите. И пожалуйста, не называйте меня «мисс» — просто «Констанс».

Мария с улыбкой отступила к двери и вышла.

Глава 15

Первый помощник капитана Гордон Ле Сёр за свою морскую карьеру побывал на десятках капитанских мостиков — от адмиральских катеров и эсминцев до круизных судов. Капитанский мостик «Британии» не напоминал ни один из них. Он был довольно тихий, ультрасовременный, просторный и по ощущению странно неморской — со своими многочисленными компьютерными экранами, электронными пультами, круговыми шкалами, наборными дисками и принтерами. Все на мостике являло собой образец ультрасовременных технологий. Больше всего он напоминал, рассуждал Ле Сёр, пост управления на французской ядерной установке, где он побывал в прошлом году. Руль теперь назывался Комплексной рабочей станцией системы капитанского мостика, а стол с панелями — Центральным пультом управления навигационным комплексом. Сам штурвал являл собой великолепный образчик жанра из красного дерева и отполированной меди, но находился здесь только потому, что захаживавшие на мостик пассажиры желали его видеть. Рулевой никогда его не касался, и помощник капитана порой задавался вопросом, был ли этот предмет вообще связан с рулем. Рулевой управлял кораблем с помощью комплекта из четырех джойстиков, по одному на каждый из движительных комплексов плюс пара, контролирующая носовое и среднее подруливающие устройства. «Обороты» силовой установки контролировались набором дросселей в духе реактивных воздушных судов. Все это больше походило на сверхзамысловатую компьютерную игру, чем на традиционный капитанский мостик.

Ниже громадного ряда окон, простиравшихся от левого до правого борта, находился целый банк из десятков компьютерных терминалов, которые контролировали и передавали информацию о множестве параметров судна и среды: о двигателях, системах пожаротушения, приборах контроля герметичности, системах связи, метеорологических картах, спутниковых системах, — и бессчетное количество других показателей. Здесь также имелись два стола, аккуратно обложенных морскими навигационными картами, которыми, похоже, никто не пользовался.

Никто, кроме него, конечно.

Ле Сёр посмотрел на свои часы: двадцать минут первого. Бросил беглый взгляд на передние окна. Белое сияние, исходящее от лайнера, озаряло черноту океана на сотни ярдов во всех направлениях, но само море осталось так далеко внизу — целых четырнадцать палуб отделяли капитанский мостик от плеска волн, — что, если бы не размеренная судовая качка, можно было бы с тем же успехом представить себя на крыше небоскреба. За пределами светового пятна лежала ночь с едва различимой линией горизонта. Давным-давно остался позади медленно пульсирующий огонь Фалмоутского маяка, а вскоре вслед за ним и Пензансского. Теперь — только открытый океан, до самого Нью-Йорка.

Весь штатный состав капитанского мостика сейчас находился здесь, с того самого момента как отбыл саутгемптонский лоцман, выводивший судно из пролива Ла-Манш. Было даже, пожалуй, тесновато. Все палубные офицеры хотели оказаться полезными на первом отрезке пути дебютного рейса «Британии», величайшего судна из когда-либо украшавших Мировой океан.

Старший помощник капитана Кэрол Мейсон вела разговор с вахтенным офицером. Голос ее был таким же деловитым и спокойным, как и вся атмосфера на мостике.

— Текущее состояние, мистер Виго?

Вопрос для проформы — новая морская электроника предоставляла всю текущую информацию, постоянно выводя ее на дисплеи. Но Мейсон была привержена традиции, а кроме того, педантична до мелочей.

— Судно движется со скоростью двадцать семь узлов, точный курс два пять два, движение малой интенсивности, волнение моря три балла, ветер легкий к левому борту. Приливное течение с северо-востока, чуть больше одного узла.

Впередсмотрящий одного из крыльев мостика обратился к вахтенному офицеру:

— В четырех румбах справа по курсу корабль, сэр.

Ле Сёр кинул взгляд на электронный информационный дисплей морской карты, отразивший эхосигнал.

— Вы видите его, мистер Виго? — спросила Мейсон.

— Я слежу за ним уже некоторое время, сэр. Он похож на сверхтяжелый нефтяной танкер, идет пересекающимся курсом, скорость двадцать узлов, расстояние двенадцать миль.

Ощущения тревоги не было. Ле Сёр знал, что «Британия» — судно, обладающее в данном случае преимущественным правом прохода, а у встречного корабля, который должен уступить им дорогу, впереди масса времени, чтобы сменить курс.

— Дайте мне знать, когда он повернет, мистер Виго.

— Есть, сэр.

Для уха Ле Сёра обращение «сэр» по отношению к женщине-старпому всегда звучало странно, хотя такова стандартная общепринятая форма как в военно-морском, так и в гражданском флоте. В конце концов, среди старпомов так мало женщин.

— Барометр все падает? — спросила Мейсон.

— На полделения за последние тридцать минут.

— Очень хорошо. Придерживайтесь настоящего курса.

Ле Сёр украдкой взглянул на нее. Мейсон никогда не говорила о своем возрасте, но он догадывался, что ей около сорока; трудно точно определить возраст тех, кто всю жизнь в море. Высокая и стройная, как статуэтка, привлекательная, в этаком специфическом стиле — образец серьезности и деловой компетентности. Коротко подстриженные каштановые волосы заправлены под капитанскую фуражку. Лицо сегодня слегка разрумянилось — возможно, из-за волнительности происходящего: ее первый рейс в качестве старшего помощника. Ле Сёр смотрел, как она двигается по мостику: спокойный взгляд на экраны здесь, негромкое слово кому-то из команды там. Во многих отношениях она была идеальным офицером: несуетная, с негромкой спокойной речью, лишенная мелочности и диктаторских замашек. Требовательная к подчиненным, она и сама работала усерднее кого бы то ни было. А еще — источала некий магнетизм надежности и профессионализма, который встречаешь только у лучших офицеров. Команда отвечала ей любовью и преданностью.

Собственно говоря, в присутствии на мостике старших офицеров сейчас не было необходимости, но всем хотелось разделить общую радость участия в первом дне первого рейса нового судна, a Ле Сёру, как и остальным, еще и посмотреть, как командует Мейсон. Это ей следовало быть капитаном «Британии». То, что произошло с ней, — досадная неприятность на грани скандала.

В этот момент, словно отвечая мыслям Ле Сёра, дверь отворилась и на мостик вошел капитан первого ранга Каттер. В тот же миг атмосфера в помещении изменилась. Плечи сами собой расправились, лица посуровели. На лице вахтенного офицера появилось выражение напряженного внимания. Одна только Мейсон как будто ничего не заметила и неторопливо прошла к пульту управления навигационным комплексом, бросила спокойный взгляд за окно, негромко заговорила с рулевым.

Роль Каттера, по крайней мере теоретически, была в значительной степени протокольной, скорее представительской. Он являлся публичным лицом пассажирского судна, человеком, на которого с почтением смотрели пассажиры. Разумеется, при этом он все равно оставался начальником, но на большинстве океанских лайнеров редко можно увидеть капитана на капитанском мостике. По-настоящему управление судном лежало на старшем помощнике.

Начинало казаться, что в этом рейсе все будет иначе.

Капитан Каттер выступил вперед. Он по-хозяйски повернулся на каблуках, затем, сцепив руки за спиной, прошелся по мостику, сначала в одну сторону, затем обратно, внимательно обозревая мониторы. Это был невысокого роста, внушительно сложенный человек с седеющими волосами и мясистым лицом, красным даже в приглушенном свете капитанского мостика. Форма капитана отличалась поистине безукоризненным порядком.

— Он не меняет курса, — обратился к Мейсон вахтенный офицер. — Расчетный момент максимального сближения — девять минут. Он на постоянном пеленге, ближний обзор.

В воздухе почувствовалась легкая нервозность.

Мейсон подошла и проверила данные приборов.

— Радист, окликните его по шестнадцатому каналу связи.

— Судно справа по носу, говорит «Британия». Вы меня слышите?

Вместо ответа слышались только радиопомехи.

— Судно справа по курсу, вы слышите мой сигнал?

Прошла минута напряженного молчания. Каттер стоял неподвижно, точно статуя, сцепив руки за спиной и ничего не говоря, лишь наблюдая.

— Танкер по-прежнему не сворачивает, — обратился к Мейсон вахтенный. — Расчетное время сближения восемь минут, и он на пересекающемся курсе.

Ле Сёр отметил, с неприятным чувством, что суда сближаются с суммарной скоростью сорок четыре узла — около пятидесяти миль в час. Если большегрузный танкер сейчас же не изменит курс, события примут опасный оборот.

Мейсон склонилась над информационным дисплеем морской карты. Ощущение внезапной тревоги прокатилось по капитанскому мостику. Ле Сёр вспомнил, что говорил ему когда-то один из офицеров британского военно-морского флота: «Мореплавание — это на девяносто процентов скука и на десять страх». Да, промежуточного состояния не существовало. Он посмотрел на Каттера, чье лицо оставалось непроницаемо, затем — на Мейсон, по-прежнему невозмутимую.

— Что они там делают? — бросил вахтенный офицер.

— Ничего, — сухо ответила старпом. — В этом-то и проблема. — Она шагнула вперед. — Мистер Виго, я возьму на себя выполнение маневра по предупреждению столкновения.

Виго отступил в сторону, с явным облегчением на лице.

Мейсон повернулась к рулевому:

— Штурвал влево, двадцать градусов.

— Есть штурвал влево, двадцать…

Внезапно рулевого прервал Каттер:

— Старпом Мейсон, мы судно с преимущественным правом прохода.

Мейсон выпрямилась, отрывая взгляд от приборов.

— Да, сэр. Но у того танкера почти нулевая маневренность и он уже мог пройти точку, в которой…

— Старпом Мейсон, я повторяю: мы судно с преимущественным правом прохода.

На мостике воцарилось напряженное молчание. Каттер обратился к рулевому:

— Держите курс два пять два.

— Есть, сэр, держать курс два пять два.

Ле Сёр видел, как огни танкера по правому борту делаются ярче, и почувствовал выступивший на лбу пот. Все верно: они имеют право преимущественного прохода и встречное судно обязано уступить им дорогу, но порой приходится приспосабливаться к реальности. Те, вероятно, идут на автопилоте и не в курсе сложившейся ситуации. Черт его знает, может, сидят в офицерской кают-компании, смотрят себе порнофильмы или вырубились, пьяные в стельку.

— Дайте гудок, — скомандовал Каттер.

Громовой звук сирены «Британии», разорвав тишину, понесся над темным морем, слышный за пятнадцать миль. Пять гудков — сигнал опасности. Оба впередсмотрящих находились у своих постов наблюдения, через бинокли вглядываясь вдаль. Напряжение становилось нестерпимым.

Каттер наклонился к высокочастотному ретранслятору:

— Судно, идущее пересекающимся курсом по моему правому борту, говорит «Британия». Мы имеем преимущественное право прохода, и вы должны изменить курс. Как меня слышно?

Шипение эфира.

Повторный рев сирены. Огни танкера из сплошного пятна превратились в отчетливо различимые отдельные точки. Ле Сёр даже различал слабый поток света от их капитанского мостика.

— Капитан, — обратилась Мейсон, — я не уверена, что даже если они сейчас изменят курс…

— Расчетное время максимального сближения — четыре минуты, — доложил вахтенный.

Ле Сёр подумал, не веря сам себе: «Проклятие, мы же столкнемся!»

Тяжелое молчание общего ужаса нависло над мостиком. «Британия» снова подала сигнал опасности.

— Они меняют курс вправо! — сообщил наконец впередсмотрящий. — Танкер сворачивает, сэр!

Над водой разнесся звук сирены танкера: три коротких гудка, показывающие, что он дает задний ход, делая аварийный маневр. «Где ты был раньше, черт подери?» — подумал Ле Сёр.

— Так держать! — скомандовал Каттер.

Ле Сёр следил за показаниями приборов. С мучительной медлительностью экран векторного радара выстраивал заново пересчитанный курс танкера. С нахлынувшим облегчением первый помощник осознал во всей полноте, что они мгновение назад избежали страшной опасности, но теперь благополучно разойдутся с танкером правыми бортами. На мостике наступило явное облегчение, послышался негромкий гул голосов, несколько приглушенных ругательств.

Каттер посмотрел на старшего помощника, спокойный и невозмутимый.

— Старший помощник Мейсон, могу я спросить, почему вы снизили скорость до двадцати четырех узлов?

— Впереди шторм, сэр. Регламентирующие правила компании предписывают, чтобы в первую ночь пассажиры имели возможность адаптироваться к открытому морю путем…

— Я знаю, что предписывают регламентирующие правила, — перебил Каттер. Капитан говорил медленно, негромко, но голос его почему-то звучал более устрашающе, чем рев сирены. — Увеличьте скорость до тридцати узлов, — отдал он распоряжение рулевому.

— Есть увеличить скорость до тридцати узлов, сэр, — безжизненно-нейтральным голосом отозвался рулевой.

— Мистер Виго, можете возобновить свою вахту.

— Есть, сэр.

Каттер продолжал, сверля Мейсон пронизывающим взглядом:

— Коль скоро речь зашла о регламентирующих правилах, от моего внимания не укрылось, что вечером один из офицеров судна был замечен выходящим из пассажирской каюты.

Капитан сделал паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного.

— Имел место сексуальный контакт или нет — значения не имеет. Все мы знаем запреты в отношении панибратства экипажа с пассажирами.

Со сцепленными за спиной руками он сделал медленный поворот, по очереди заглядывая в лицо каждому офицеру, и вновь остановился глазами на Мейсон.

— Позвольте напомнить, у нас здесь не «Любовная лодка»[24]. Такого поведения я не потерплю. Пусть пассажиры сами отвечают за собственное неблагоразумие, но моя команда не имеет права позволять себе подобные вольности.

Ле Сёр с изумлением заметил, что румянец на лице Мейсон стал гораздо ярче.

«Не может быть, чтобы она, — подумал Ле Сёр. — Не тот это человек, что стал бы нарушать правила».

Дверь отворилась, и на мостик вошел Патрик Кемпер, начальник службы безопасности судна. Увидев Каттера, он направился прямо к нему.

— Сэр, я…

— Не сейчас, — оборвал его тот, и Кемпер умолк, не договорив.

На каждом большом круизном судне, где служил Ле Сёр, главной обязанностью капитана считалась поддержка светской болтовни с пассажирами, председательство за капитанским столом во время долгих веселых обедов и вообще официальное представительство пассажирского лайнера. Старший же помощник, номинально являясь вторым лицом в команде, по сути, являлся первым — именно на нем лежали оперативные функции. Но Каттер имел репутацию человека, презирающего роль свадебного генерала, и, судя по всему, намеревался следовать своим принципам на новом месте работы. Офицер старой школы, бывший командор Королевского флота, родом из титулованной семьи, как предполагал Ле Сёр, он продвинулся по службе дальше, чем позволяла его компетенция. Несколько лет назад место капитана «Олимпии» досталось давнишнему сопернику Каттера, и с тех пор это обстоятельство не давало ему покоя. Чтобы получить командование на «Британии» — которое по праву должно было достаться Мейсон, — Каттер нажал на тайные пружины, пустил в ход свои связи, и дальнейшие его намерения сделались очевидны. Он собирался предпринять все, дабы первый трансатлантический рейс самого большого пассажирского судна стал решающим поворотом в его карьере. Сюда входило также намерение перекрыть установленный год назад рекорд «Олимпии», которая совершила самый быстрый в истории переход через Атлантику. Шторм ему не помеха, мрачно подумал Ле Сёр, непогода только укрепит его решимость. Круизные суда бегут от бури, но настоящий океанский лайнер смело с ней борется.

Ле Сёр бросил взгляд на Мейсон. Она смотрела вперед сквозь передние окна, все такая же спокойная и уравновешенная; единственным намеком на что-то неладное стал быстро сходящий с лица румянец. До сего момента на всем протяжении периода гарантийного плавания судна она воспринимала деспотизм и критику Каттера с хладнокровной невозмутимостью и тактом. Даже то, что ее обошли назначением на должность капитана «Британии», казалось, не задело ее за живое. Пожалуй, она привыкла к мужскому шовинизму на море и выработала определенную нечувствительность. Капитанские должности на больших кораблях остались последним мужским бастионом в цивилизованном мире. Без сомнения, ей было известно, что существует так называемый потолок, неписаное правило — вне зависимости от компетентности женщина никогда не могла бы стать капитаном на одном из крупных лайнеров.

— Скорость тридцать узлов, сэр, — доложил рулевой.

Каттер кивнул и повернулся к начальнику службы безопасности:

— Итак, мистер Кемпер, что у вас?

— Капитан, у нас проблема в казино.

Несмотря на сильный бостонский акцент и неизгладимо американский облик шефа службы безопасности, Ле Сёр чувствовал в Кемпере родственную душу. Быть может, из-за того, что оба происходили с рабочих окраин портовых атлантических городов. Маленький, похожий на мячик Патрик Кемпер когда-то служил копом, застрелил наркодилера, который целился в его напарника, стал героем — но все равно ушел из полиции. Очевидно, не смог дальше мириться с тем, что произошло, с самим характером работы. Тем не менее он оказался чертовски хорошим шефом службы безопасности, пусть даже порой ему не хватало уверенности в себе. Ле Сёр догадывался, что нехватка уверенности — побочное следствие убийства человека.

Каттер отвернулся от Кемпера и стал отвечать ему, как если бы этого человека тут вовсе не было:

— Мистер Кемпер, казино занимают второстепенное место по отношению к функциональной составляющей судна. Этим делом займется первый помощник. — Потом, даже не взглянув на Ле Сёра, обратился к вахтенному: — Позовите меня, если я вам понадоблюсь, мистер Виго. — Твердой походкой капитан прошагал по мостику и скрылся за дверью.

— Здесь вам не «Любовная лодка», — пробормотал Ле Сёр. — Ну и резонер!

Мейсон ответила решительно, но без недоброжелательства:

— Капитан Каттер абсолютно прав.

— Есть, сэр, — отозвался Ле Сёр и с дружелюбной улыбкой обернулся к Патрику: — Ну что ж, мистер Кемпер, давайте послушаем о проблеме в казино.

— Похоже, что за столами, где играют в блэкджек, у нас орудует группа счетчиков.

— О Боже!

— Сначала казино «Мэйфейр» облегчили на двести тысяч фунтов, а затем в «Ковент-Гардене» образовалась брешь в сотню.

Ле Сёр почувствовал неприятный укол под ложечкой: такая новость не порадует судовую компанию.

— Вы установили их личности?

— Безусловно, мы знаем, кто выиграл, но не знаем, кому просто повезло, а кто жульничал. Они работают командой: игроки и счетчики. Счетчики не играют — они наблюдают и подают сигналы своим игрокам. Как вы знаете, они мозг шайки.

— Я этого не знал. А здесь нет совпадения?

— Какое там! Хентофф переживает, что это нечто вроде команды студентов Массачусетского технологического института, которая несколько лет назад обчистила Вегас на три миллиона.

Неприятное чувство у Ле Сёра под ложечкой усилилось. Он понимал, что «Британия» — это не Лас-Вегас, где человека можно вышвырнуть вон из казино и больше не пускать, если заметили, что он мошенничает. Люди на борту — пассажиры, которые платят деньги. И пароходная компания сильно рассчитывает на доходы от азартных игр. Но что-то все-таки надо делать. Успешный первый рейс до Нью-Йорка, с фанфарами и обожанием публики, ни черта не будет значить, если казино понесет большие потери. На первом месте, как всегда, стоят деньги.

— Что вы предлагаете?

— Видите ли, сэр, есть тут один такой… — Кемпер запнулся, — один такой необычный пассажир. Богатый тип, который представляется частным сыщиком. Это он первым заметил мошенничество за карточным столом и предложил помочь выявить замешанных в это дело лиц.

— В обмен на что?

— Ну, видите ли… — Шеф службы безопасности опять замялся. — Якобы он здесь для того, чтобы выследить и отыскать некий предмет искусства, который, по его словам, был украден. Если мы предоставим ему некоторую информацию о его подозреваемых, он поможет нам справиться с шулерами… — Голос Кемпера неуверенно замер.

— Да, но это может быть простым совпадением, — энергично возразил Ле Сёр. — И к концу ночи в банке казино может оказаться сто тысяч прибыли. Давайте подождем еще несколько часов — посмотрим, продолжатся ли потери. Что бы вы ни предприняли, прошу вас, действуйте осмотрительно. Никакой мелодрамы.

— Конечно, сэр.

Ле Сёр смотрел, как Кемпер удаляется, и почувствовал жалость к парню — и к самому себе тоже. Как было хорошо в Королевском флоте, где нет ни казино, ни карточных счетчиков, ни невротических пассажиров!

Гпава 16

— Ты опять сделала воду чересчур горячей! — Голос пожилой женщины звучал слишком громко для каюты. — А масла для ванны добавила очень мало.

Инга Ларссен, прилагая неимоверные усилия, помогала старухе, весившей вдвое больше, чем она сама, переодеться в ночное белье.

— Извините, мадам, — пробормотала девушка.

Наконец дряхлое тело, морщинистое, как бородка у петуха, скрылось под слоями шелка и хлопка. Но голос продолжал грозно отчитывать:

— И сколько раз тебе повторять? Увозя меня с обеда, ты опять повесила мою сумочку на правую сторону кресла. Она должна быть слева! Слева!

— Слушаюсь, мадам. — Вздрогнув от железной хватки иссохшей клешни на своем плече, Инга поспешно подала старухе ее трость. И тотчас получила ею болезненный удар по костяшкам пальцев. — Стой прямо, девочка! Хочешь, чтобы я опрокинулась?

— Нет, мадам, — ответила Инга, глядя в сторону. Похоже, когда она смотрела на свою работодательнцу, это лишь усиливало недовольство с ее стороны.

— Право, ты худшая из компаньонок, что я видела. А их на моем веку было предостаточно, могу тебя заверить. Если не будешь над собой работать, мне придется тебя рассчитать.

— Простите, мадам, если я делаю что-то не так, — ответила Инга.

Потребовалось не менее получаса, чтобы уложить женщину в постель, нужным образом приподнять ей ноги и подоткнуть под них одеяло, нанести лосьон на руки, быстро впитывающийся крем на лицо, расчесать и подколоть волосы, а также хорошенько взбить подушки — именно так, как требуется.

— А теперь я не желаю слышать от тебя ни звука, — послышался каркаюший голос. — Ты знаешь, какого труда мне стоит заснуть.

— Хорошо, мадам.

— И оставь дверь открытой. Я сплю чутко, и ты можешь понадобиться мне в любой момент.

— Слушаюсь.

Стараясь ступать как можно тише и медленнее, Инга на цыпочках вышла из спальни в гостиную и заняла сторожевой пост на стуле, у двери. Именно здесь, в гостиной, она и спала, на кушетке. Старуха настаивала, чтобы постельные принадлежности Инги утром немедленно убирались, а вечером не раскладывались до поздней ночи. Похоже, ее вообще раздражало, что сопровождающей тоже приходится спать.

Девушка ждала, едва осмеливаясь дышать, тем временем как старая дама что-то раздраженно ворчала и бормотала. Постепенно звуки в спальне стихли. Выпрямившись на стуле, Инга прислушивалась, пока, как обычно, не раздался громкий храп; несмотря на слова о чутком сне, старая карга спала крепчайшим образом и никогда не просыпалась в течение ночи.

Тогда Инга очень осторожно встала со стула и крадучись прошла мимо открытой двери спальни. Храп не ослабевал.

По дороге к входной двери девушка на секунду задержалась около зеркала, чтобы кинуть на себя беглый взгляд. Из зеркала на нее взглянула серьезная молодая женщина с прямыми светлыми волосами и грустными, почти испуганными глазами. Она торопливо провела рукой по волосам, затем осторожно отворила дверь и выскользнула в коридор.

Зашагав по нарядной ковровой дорожке, Ларссен почти тотчас почувствовала себя лучше. Будто темная мгла рассеялась под теплыми лучами солнца. По центральной лестнице Инга спустилась на более низкие уровни судна, где располагались общие зоны. Насколько же здесь было веселее, оживленнее, приветливее! Люди болтали, смеялись. Несколько мужчин улыбнулись ей, когда она проходила мимо ярких магазинов, кафе и баров. Будучи застенчивой и немного неловкой, Инга все же отличалась привлекательностью, тем характерным, скандинавским типом красоты.

Она батрачила на старуху вот уже два месяца, и это оказалось совсем не то, что рисовало воображение. Осиротев в раннем возрасте, Инга провела детство в приюте, выросла в монастырских школах. Когда настала пора искать работу, она через сотрудничавшее с монастырем агентство нанялась компаньонкой при богатой даме. Ее разговорный английский был безупречен, и школа снабдила свою выпускницу превосходными рекомендациями. За неимением жилья место компаньонки обеспечивало и кров, и стол. А кроме того, путешествуя с богатой леди, она получала возможность повидать большой мир, о котором столько мечтала.

Но реальность разительно отличалась от грез. Хозяйка критиковала каждый ее шаг; Инга не могла вспомнить ни единого слова похвалы. Когда старуха бодрствовала, то нуждалась в постоянном обслуживании и требовала, чтобы каждая причуда и каждый каприз исполнялись немедленно. Инга постоянно должна была находиться под боком, ей не позволялось отходить ни на минуту. Это было похоже на пребывание в тюрьме с двухлетним приговором — согласно подписанному контракту. Единственный глоток свободы она получала только поздно ночью, когда хозяйка засыпала. А просыпалась всегда на рассвете, вечно раздраженная и требовательная.

Инга брела через нарядные интерьеры, упиваясь музыкой, оживленной речью, видами и запахами. У нее оказалось богатое воображение, мечты оставались единственным ее прибежищем, и «Британия» отвечала всем ожиданиям девушки. Это было самое прекрасное, что ей довелось увидеть в жизни. Вот сирота остановилась перед входом в шикарное казино, глазея на богатых и могущественных — как они играли и флиртовали, разодетые в пух и прах. Вид этой роскоши, чарующее зрелище помогало забывать тот ад, который она переживала в течение дня.

Инга задержалась в дверях еще на несколько сладостных мгновений, потом заставила себя очнуться и двинулась дальше. Уже поздно, очень поздно, и ей необходимо было самой немного поспать — старуха не разрешала прикорнуть днем и не давала никаких перерывов. Но она все равно опять придет сюда завтра ночью и будет жадно впитывать впечатления, подогревая свои мечты и фантазии, которые помогут пережить грядущий день. Мечты, в которых она станет путешествовать в такой же изощренной роскоши, свободная от оков нищеты и чужой жестокости. Мечты, в которых у нее будет муж, и еще шкаф, полный красивой одежды. И какой бы богатой она ни стала, всегда будет мягко обращаться со своими слугами и относиться к ним с добротой, понимая, что они тоже люди.

Глава 17

Специальный агент Пендергаст неторопливо и неприметно прохаживался по роскошным общественным и прогулочным зонам «Британии». При этом серые глаза его цепко ухватывали каждую деталь и фиксировали планировку судна в целом, и информация эта крепко оседала в памяти.

Алоиз бродил уже почти три часа — по бесчисленным гостиным и спа-салонам, ресторанам и пабам, казино, торговым пассажам и гулким театральным залам. Одетый в безукоризненного кроя черный костюм, он смешивался с толпами таких же людей в смокингах, выделяясь главным образом белесыми волосами и особой бледностью лица.

Детектив знал, что объект его поисков не спит и находится где-то здесь. В четыре часа утра он наконец-то его отыскал. Тот бесцельно слонялся по седьмой палубе, самой верхней из отведенных для публики, целенаправленно перемешаясь сквозь череду зон отдыха и галерей к средней части судна. Прямо у них над головами размешалось около одиннадцати сотен пассажирских кают. Чтобы окупить гигантские затраты на постройку столь огромного и богато оснащенного судна, компания «Северная звезда» еще на стадии проектирования урезала количество одноместных покоев и превратила все жилые помещения с видом на море в просторные и дорогие апартаменты люкс с отдельными балконами. Балконы требовали, чтобы люксы размешались как можно выше, высоко над пенной ватерлинией, сдвигая, таким образом, общественные зоны на нижние уровни.

Толпа понемногу редела. Массивный теплоход, рассекая толщу океанских вод, грузно перекатывался на волнах; каждый перекат занимал несколько минут. Волны приходили из далекого эпицентра шторма и катились к востоку. Весьма вероятно, что многие из пассажиров сейчас сожалели о дорогих обедах, которыми наслаждались вечером. Вот и объект преследования Пендергаста, кажется, относился к их числу.

Специальный агент на минутку остановился свериться с раскладной картой судна, уже испещренной краткими пометками. Оглядевшись, Алоиз увидел то, что искал: люк, ведущий на прогулочную палубу. Хотя другие уровни «Британии» имели выходящие наружу патио, общественные балконы и бассейны, только седьмая палуба имела наружную прогулочную зону, непрерывным кольцом опоясывающую все судно. И конечно же, именно туда держал путь объект поисков Пендергаста: он как раз открывал люк, выходя на свежий воздух.

У люка детектив набрал полный рот бурбона из плоской фляжки, подержал во рту, проглотил, затем выскользнул на воздух. Там он тотчас попал на зубок непогоде. Крепкий морской ветер ударил в лицо, выдернул галстук из-под пиджака и с силой забросил за спину. Даже здесь, восемью уровнями выше поверхности океана, воздух был полон мельчайших брызг. Пендергасту потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить: причиной такого шквала был не только приближающий штормовой фронт. Судно двигалось со скоростью более тридцати миль в час, а это, даже при спокойной погоде, создавало свой собственный маленький шторм на любой открытой палубе. Ему вспомнились слова первого помощника капитана: «Круизное судно будет уклоняться от шторма. Мы же будем пробиваться прямо сквозь шторм».

Увидев, что объект стоит у перил ограждения, примерно в пятидесяти ярдах с подветренной стороны, Пендергаст зашагал к нему энергичным шагом и выбросил руку в бодром приветствии.

— Джейсон? Джейсон Лэмб?

Человек обернулся.

— Что? — Лицо его имело зеленоватый оттенок.

Пендергаст бросился к нему, схватил за руку.

— Ей-богу, это ты! Я так и думал! Я узнал тебя за обедом! Черт, как поживаешь, старина? — Он тряс подозреваемого за правую руку, одновременно сжимая левую и восторженно притягивая к себе.

— Э… прекрасно, — пробормотал Джейсон Лэмб, тогда как вид его говорил об обратном. — Простите, я вас знаю?

— Пендергаст! Алоиз Пендергаст! Государственная школа, восемьдесят четвертый год, Ривердейл! — Спецагент обвил плечи Лэмба в дружеском объятии, тяжело дыша в лицо бурбоном. Лэмб оторопело застыл, только чуть вздрагивал, пытаясь избежать назойливых объятий.

— Я не помню никакого Пендергаста, — с сомнением пробормотал он.

— Ну же, Джейсон, вспомни старые дни! Хоровой клуб, баскетбольная команда! — Еще одно дружеское объятие, на сей раз сильнее прежнего.

Лэмб почувствовал, что с него довольно. С усилием он постарался отстраниться от приставшего как банный лист незнакомца.

— Впадаешь в маразм на старости лет, а, Джейсон? — Пендергаст горячо жал руку Лэмба, от кисти до локтя.

Подозреваемый наконец вывернулся, вырвал руку и отступил назад.

— Послушай, Пендергаст, почему бы тебе не пойти в свою каюту и не проспаться? Я не имею ни малейшего представления, кто ты такой.

— Ну разве так встречают старого товарища? — заскулил спецагент.

— Позволь мне выразиться еще прямее: отвали от меня, козел! — Лэмб шмыгнул мимо и устремился вон с открытой палубы, по-прежнему мучимый морской болезнью.

Пендергаст склонился над перилами, беззвучно хохоча. Через минуту он выпрямился, кашлянул, поправил костюм и галстук, вытер руки шелковым платком и, с брезгливой гримасой, щелчками ухоженных пальцев стряхнул пылинки с костюма. Затем отправился на прогулку вдоль палубы. Судовая качка стала еще явственнее, ему пришлось ухватиться за перила и пригнуться, борясь со встречным ветром.

Детектив посмотрел вверх, на ряд балконов над головой; все они были пусты. Это казалось величайшей иронией: основная масса пассажиров «Британии» заплатила круглую сумму за номер с балконом, но из-за непомерной скорости движения эти балконы было практически невозможно использовать.

Пендергасту потребовалось почти десять минут, чтобы обойти судно по периметру палубы. Наконец он остановился в сравнительно спокойном месте кормы, подошел к перилам и посмотрел на кильватерные струи — четыре линии белой пены, гримаска рассерженного океана. Вздыбленные ветром брызги начинали превращаться в легкий туман, окутывая корабль жутковатым промозглым саваном.

Послышался скорбный вой корабельной сирены, и Пендергаст задумчиво развернулся лицом к палубе, опершись о парапет спиной. Над ним, на верхних уровнях, две тысячи семьсот пассажиров нежились в роскоши, а далеко внизу под ногами, ниже ватерлинии, теснились тысяча шестьсот мужчин и женщин, чья работа состояла в том, чтобы удовлетворять каждую прихоть пассажиров.

Свыше четырех тысяч человек, и среди них — невменяемый убийца. А с ним — предмет, ради обладания которым он совершил свое злодеяние.

Встав спиной к ветру, Пендергаст достал из кармана список, вынул авторучку и медленно провел жирную черту поперек имени «Джейсон Лэмб». Оценка физических кондиций этого человека, которые он достаточно подробно обследовал под маской радостной встречи со старым другом, позволила сделать уверенный вывод: Лэмб, со своими тощими как палки руками и тщедушным телом, не смог бы справиться с Эмброузом, не говоря уже о том, чтобы совершить акт столь зверского насилия.

Оставались еще шестеро.

Сирена загудела вновь. Пока она звучала, Пендергаст пережидал, размышляя, но вдруг выпрямился, чутко прислушиваясь. На миг ему показалось, будто в трубный глас гудка вплелся человеческий крик. Несколько минут детектив ждал, настороженный. Но больше не слышалось ничего, кроме свиста ветра. Поплотнее запахнув пиджак, Алоиз направился к люку, ведущему внутрь, к благословенному теплу. Пора было отправляться на боковую.

Глава 18

Мутное солнце пробилось через туманную дымку на востоке, заливая корабль бледно-желтым светом. Первый помощник капитана Гордон Ле Сёр вышел из «Адмиральского клуба» и зашагал по выстланному шикарным ворсистым ковром коридору правого борта девятой палубы. В холле у лифтов стояли несколько пассажиров, и он бодро пожелал им доброго утра. Те вяло кивнули в ответ, вид у них был несколько зеленоватый. Ле Сёр, который не страдал морской болезнью вот уже лет двадцать с лишком, попытался вызвать в себе сострадание, но у него плохо получилось. Когда пассажиры страдали от качки, они делались капризными и раздражительными. А сегодня утром капризы и раздражительность зашкалили.

На короткий момент первый помощник позволил себе предаться ностальгии по военно-морскому флоту. Обычно жизнерадостный, добродушный и общительный симпатяга, Ле Сёр начинал уставать от крикливо-показушного образа жизни на круизном судне. Особенно от фокусов и блажи пассажиров, которые в отчаянном стремлении «оправдать деньги» ударялись в нескончаемую оргию еды, питья, азартных игр и спаривания. А еще эти американские пассажиры любили отпускать дурацкие высказывания насчет его сходства с Полом Маккартни. Вечно желали знать, не доводится ли он ему родственником. Ле Сёр имел не больше родственных связей с Полом Маккартни, чем королева Елизавета со своими собачками. Пожалуй, следовало пойти по стопам отца и поступить в торговый флот. Тогда он мог бы работать на каком-нибудь славном, спокойном и лишенном пассажиров большегрузном танкере.

Гордон невесело усмехнулся. Что это с ним такое? Что-то рановато предаваться таким мыслям в самом начале рейса.

Продолжая шагать в сторону кормы, первый помощник вытащил из специальной кобуры рацию, настроился на частоту службы безопасности и нажал кнопку передачи.

— Каюта тысяча сорок шесть, вы сказали?

— Да, сэр, — проскрежетало из рации хриплым голосом с бостонским акцентом. — Некий мистер Эверед. Джеральд Эверед.

— Хорошо. — Ле Сёр выключил рацию.

Он помедлил перед дверью нужной каюты, прокашлялся, поправил на себе китель и постучал.

Дверь быстро открыл человек лет пятидесяти. Ле Сёр автоматически отметил детали: брюшко, редеющие волосы, дорогой костюм, ковбойские ботинки. Не похож на страдающего от морской болезни, как и на капризного сумасброда — просто на испуганного человека.

— Мистер Эверед? — обратился Ле Сёр к пассажиру. — я первый помощник капитана. Как стало ясно, вы желали поговорить с кем-нибудь из командования.

— Входите. — Эверед впустил Гордона и закрыл дверь. Ле Сёр беглым взглядом обвел каюту. Дверь стенного шкафа была открыта, и внутри виднелись мужские костюмы и женские платья. По полу в ванной разбросаны полотенца, то есть уборка еще не производилась. Вместе с тем кровать оказалась полностью заправлена. Это означало, что минувшей ночью спать никто не ложился. Ковбой отдыхал в кресле положив подушку под голову.

— Моя жена пропала, — проговорил Эверед с сильным техасским акцентом.

— Как давно?

— Она не вернулась в каюту вчера вечером. Я хочу, чтобы судно обыскали.

Ле Сёр мигом изобразил на лице самое сочувственное выражение.

— Мне очень жаль это слышать, мистер Эверед. Мы сделаем все, что в наших силах. Позвольте задать вам несколько вопросов?

Техасец покачал головой:

— Нет времени для вопросов. Я и так слишком долго прождал. Необходимо срочно организовать поиск!

— Мистер Эверед, если бы я мог сначала собрать некоторые сведения, это чрезвычайно помогло бы делу. Присядьте, пожалуйста.

Какое-то время американец колебался, затем присел на краешек кровати и забарабанил пальцами по коленям.

Ле Сёр сел в ближайшее кресло и вынул записную книжку. Ему всегда казалось, что делать заметки в подобных случаях очень полезно — людей это успокаивает.

— Как зовут вашу жену?

— Шарлем.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Около половины одиннадцатого вчера вечером. Может быть, в одиннадцать.

— Где?

— Здесь, в нашей каюте.

— Она вышла?

— Да. — Небольшая заминка.

— Куда направилась?

— Не могу точно сказать.

— Она не упоминала, что хочет пройтись по магазинам или сходить в казино, что-нибудь в этом роде?

Еше одна заминка.

— Ну, видите ли, мы немного поспорили…

Ле Сёр кивнул. Так вот как это было.

— Раньше такое случалось, мистер Эверед?

— Что случалось?

— Ваша жена раньше уходила после спора?

Мужчина горько рассмеялся:

— Черт возьми, да! А разве со всеми такого не бывает?

Такого никогда не бывало с Ле Сёром, но первый помощник капитана резонно предпочел оставить замечания при себе.

— Бывало раньше, что она задерживалась на всю ночь?

— Нет, никогда. Шарлен всегда в конце концов приползает, поджав хвост. Вот почему я позвонил. — Эверед отер лоб платком. — А теперь, полагаю, вам лучше заняться поисками.

Гордон знал, что ему надо аккуратно и вежливо отвести мысли пассажира от обыска судна. «Британия» слишком велика для того, чтобы обшарить ее полностью. И даже если бы командование захотело, все равно бы для поисков не хватило людских ресурсов: пассажиры и понятия не имели, насколько мал на океанском лайнере штат сотрудников службы безопасности.

— Прошу простить мой вопрос, мистер Эверед, но вообще-то вы с женой… в хороших отношениях?

— Какое, черт подери, это имеет отношение к тому, что моя жена пропала?! — вспылил мужчина, почти вскакивая с места.

— Нам приходится рассматривать все возможные варианты, мистер Эверед. Быть может, она, до сих пор сердитая, сидит где-нибудь в комнате отдыха.

— Вот об этом я и толкую — найдите ее!

— Мы это сделаем. Начнем с того, что объявим ее имя по радио.

Ле Сёр очень хорошо себе представлял, как все было. Пара достигла среднего возраста, переживала трудный период супружеской жизни и предприняла это путешествие, дабы попытаться внести в жизнь немного романтики. Возможно, мужа застукали с кем-то в офисе или жена соблазнилась маленьким послеполуденным приключением с соседом. Вот они и надумали отправиться в романтическое путешествие, чтобы подлатать отношения. Вместо того чтобы смотреть, как чувства угасают, решили вместе пересечь на океанском лайнере бурную Атлантику.

Эверед снова нахмурился:

— Это был просто спор, ничего серьезного. Она никогда не уходила на всю ночь. Проклятие, вы должны собрать своих людей и приступить к…

— Мистер Эверед, — мягко перебил его Ле Сёр. — Не возражаете, если я скажу кое-что? Чтобы вас подбодрить?

— Что?

— Я работаю на пассажирских судах уже много лет. Такие вещи случаются сплошь и рядом. Пара ссорится, один куда-то уходит. Но здесь не так, как если бы ваша жена просто вышла из дома, мистер Эверед. Это «Британия» — самое большое судно в пассажирском флоте. На борту сотни, тысячи разных вещей, которые могли ее отвлечь. Быть может, Шарлен в одном из казино — как вы знаете, они открыты всю ночь. Быть может, в спа-салоне. Или бродит по магазинам. Быть может, зашла куда-нибудь дать отдых ногам, а затем уснула — на борту две дюжины комнат отдыха. Или встретила кого-то из знакомых — какую-нибудь женщину или…

Ле Сёр многозначительно сыграл голосом, полагая, что намек ясен.

— Или что? Вы намекаете, что моя жена могла встретить другого мужчину? — Эверед вскочил с места, в печальной ярости немолодого человека.

Ле Сёр тоже встал и обезоруживающе улыбнулся:

— Мистер Эверед, вы меня не поняли. Я ни в коем случае не имел в виду ничего предосудительного. Просто дело в том, что я сталкивался с подобными ситуациями уже сотни раз, и в конце концов все всегда улаживается. Всегда. Ваша жена просто где-нибудь хорошо проводит время. Мы сделаем несколько объявлений по системе местного радиовещания и попросим ее связаться с нами или с вами. Ручаюсь вам, она вернется. Знаете что: почему бы вам не заказать прямо в каюту завтрак на двоих? Держу пари на что угодно: она будет здесь раньше, чем его подадут. А я пошлю вам бутылку «Вдовы Клико» за счет заведения.

Эверед тяжело дышал, пытаясь совладать с собой.

— Кстати, нет ли у вас фото жены, чтобы я мог взять на время? У нас, разумеется, есть ваши идентификационные карточки с фотографиями, но всегда полезно иметь больше одного портрета. Я раздам копии нашим сотрудникам службы безопасности, чтобы они были начеку.

Эверед отвернулся и прошел в ванную. Ле Сёр слышал звук открываемой молнии, шуршание и шелест. Минуту спустя техасец появился с фотографией в руку.

— Беспокоиться не о чем, мистер Эверед. «Британия» — одно из самых безопасных мест в мире.

Эверед метнул в него свирепый взгляд:

— Будем надеяться, что вы правы, для вашего же блага!

Ле Сёр принужденно улыбнулся:

— А теперь закажите завтрак на двоих. И желаю вам приятного дня.

Он вышел из каюты и в холле задержался, изучая фото. К его удивлению, миссис Эверед оказалась довольно молодой цыпочкой. Не безумная красотка, конечно, но он не выбросил бы такую из постели: лет на десять моложе мужа, худая и светловолосая, хорошо сложенная, в раздельном купальнике. Теперь Ле Сёр лучше понимал, что произошло: дамочка взбрыкнула, встретила кого-то и провела с ним ночь. Гордон покачал головой. Эти роскошные лайнеры — одна большая плавучая оргия. Что-то творилось с людьми, когда они удалялись от суши, — начинали вести себя как стадо сибаритов. Если бы мистер Эверед понимал, что для него хорошо, что плохо, то вышел бы из каюты и сделал то же самое: на борту имелось полным-полно богатых вдовушек.

При этой мысли Ле Сёр хмыкнул себе под нос, затем положил фотографию в карман. Он непременно переправит ее в службу безопасности. В конце концов, Кемлер и его парни знают толк в хорошеньких женщинах и, без сомнения, оценят зрелище полуобнаженной и соблазнительной миссис Эверед.

Глава 19

Глава службы безопасности судна находился в своем штабе. То был комплекс помещений с низкими потолками, расположенный на палубе А, прямо на уровне ватерлинии. Периодически уточняя направление, Пендергаст сначала миновал контрольный пункт, затем ряд камер для нарушителей, раздевалку и душевые и попал в большую круглую комнату, наполненную десятками телевизоров, связанных с сотнями, а может быть, и тысячами, камер видеонаблюдения, размешенных по всему судну. Три скучающих сотрудника посменно приглядывали за целыми стенами индикаторных панелей. В глубине комнаты находилась закрытая дверь с надписью «Кемпер». Легендарная медная облицовка, как отметил про себя Пендергаст, не распространялась на нижние помещения.

Он постучал.

— Войдите, — послышался голос.

Детектив прошел, затворяя за собой дверь. Патрик Кемпер сидел за письменным столом и разговаривал по телефону. Невысокого роста плотный мужчина с большой тяжелой головой, мясистыми узловатыми ушами, накладкой из каштановых волос и замученным выражением лица, словно навечно впечатавшимся в его черты. Его кабинет оказался на удивление пустым: кроме фотографии «Британии» в рамке и нескольких рекламных плакатов пароходной компании «Северная звезда», там не нашлось никаких украшений, да и меблировки был минимум. Часы на стене за спиной хозяина кабинета показывали ровно полдень.

Кемпер положил телефонную трубку.

— Присаживайтесь.

— Благодарю вас. — Пендергаст сел на один из двух жестких стульев. — Вы хотели меня видеть?

Выражение затурканности на лице Кемпера усилилось.

— Не совсем. Об этом попросил Хентофф.

Пендергаст вздрогнул от его акцента.

— Итак, управляющий казино согласился на мое маленькое предложение? Прекрасно. Я буду весьма рад ответить ему услугой на услугу сегодня же вечером, когда счетчики карт заступят на свою ночную вахту.

— Эти детали вы обсудите с Хентоффом.

— Как мило.

Кемпер вздохнул:

— У меня уйма дел на данный момент. Так что, надеюсь, мы сможем обсудить все быстро. О чем именно вы просите?

— О доступе к центральному судовому сейфу.

Утомленное выражение лица Кемпера разом испарилось.

— Ни в коем случае, даже не мечтайте!

— Ах, а у меня-то сложилось впечатление, что мы пришли к согласию в этом вопросе.

На лице Кемпера отразилось изумление.

— Пассажирам не разрешается входить в хранилище, тем более что-то там вынюхивать!

Неспешный ответ Пендергаста прозвучал мягко и спокойно:

— Нетрудно представить, что грозит руководителю службы безопасности, которому придется отчитываться за потерю в казино свыше миллиона фунтов всего лишь за семь дней плавания через Атлантику. Возможно, за казино отвечает Хентофф, но когда дело касается безопасности… э… цепочка заканчивается на вас.

Прошло несколько мгновений, в течение которых собеседники смотрели друг на друга. Потом Кемпер облизнул губы.

— Только старший помощник капитана, первый помощник капитана и сам капитан имеют доступ к хранилищу, — тихо произнес он.

— Тогда предлагаю вам позвонить любому из этих офицеров, на ваш выбор.

Шеф службы безопасности еще с минуту в упор смотрел на Пендергаста. Наконец, не отрывая взгляда, снял телефонную трубку и набрал номер. Последовал краткий, приглушенный разговор. Когда Кемпер положил трубку, на лице его отчасти сохранялось прежнее выражение.

— Первый помощник встретит нас там.

Потребовалось пять минут, чтобы добраться до хранилища, располагавшегося одним уровнем ниже, на палубе Б, в судовом отсеке повышенной прочности. В этом же отсеке находилась главная система контроля за направлением движения и пул серверов, контролирующих внутреннюю компьютерную сеть «Британии». Здесь, ниже ватерлинии, вибрация дизелей ощущалась гораздо сильнее. Первый помощник уже ждал на контрольно-пропускном пункте. Подтянутый, серебристо-седые волосы, молодцеватого вида — ну просто командир корабля.

— Это мистер Пендергаст, — сообщил Кемпер с явным недостатком учтивости в голосе.

Ле Сёр кивнул:

— Мы встречались вчера вечером. За столом Роджера Майлза.

Пендергаст тонко улыбнулся:

— Благодаря добрейшему мистеру Майлзу слава бежит впереди меня. Вот как обстоит дело, джентльмены: клиент поручил мне отыскать некий предмет, который у него похитили. Мне известно об этом предмете только то, что это уникальный тибетский артефакт, он находится где-то здесь, на судне, и его нынешний владелец — который, кстати, тоже здесь — ради него убил человека.

Он похлопал себя по нагрудному карману.

— Мой список подозреваемых содержит имена трех пассажиров, которые, по словам мистера Майлза, сдали какие-то предметы на хранение в корабельный сейф. С вашего разрешения я бы хотел произвести беглый осмотр этих предметов.

— Зачем? — спросил Кемпер. — Каждая каюта оборудована собственным сейфом. Если то, что вы говорите, правда, вор не стал бы прятать вещь в общем сейфе.

— Предмет свыше четырех футов длиной — слишком велик для сейфа в каюте, разве что речь идет о самых больших апартаментах.

Ле Сёр нахмурился:

— Давайте сразу условимся, мистер Пендергаст: вы можете смотреть, но вам не разрешается трогать. Мистер Кемпер, пожалуйста, позовите сюда одного из ваших людей. Я бы хотел, чтобы все происходило при свидетелях.

Они оставили позади контрольно-пропускной пункт и двинулись по короткому коридору, который уперся в дверь без надписи. Первый помощник сунул руку в карман, вынул ключ на стальной цепочке и отпер дверь. Кемпер распахнул ее пошире, и все трое вошли.

Хотя комната была мала, всю заднюю стену занимала массивная круглая дверь в хранилище, сделанная из блестящей вороненой стали. Ле Сёр подождал, пока в комнату войдет один из охранников с контрольно-пропускного пункта, и, вынув из кармана еще один ключ, вставил его в замок двери хранилища. Вслед за этим в считывающее устройство сбоку от сейфа Гордон вставил карточку-идентификатор и приложил ладонь к специальному сканеру, который находился рядом со щелью для карты. Металлический щелчок — и над дверью загорелся красный сигнал.

Теперь Ле Сёр подошел к большому наборному диску на краю двери. Загородив диск от остальных присутствующих он повернул его несколько раз влево и вправо. Красный свет над дверью сменился зеленым; первый помощник повернул установленное посредине двери запорное колесо, потом потянул его на себя, и массивная дверь открылась.

Внутренность хранилища залил бледно-зеленый свет. За дверью оказался небольшой квадратный депозитарий. Задняя часть хранилища была защищена стальной перегородкой, за которой находились многочисленные металлические ящички в выдвижных рамках. Две боковые стены занимали сейфы, среди которых были и довольно большие с тускло отливавшими в бледном свете дверцами. В центре каждой находился пазе выгравированным над ним номером.

— Всем сейфам сейф, — улыбнулся Пендергаст. — Весьма впечатляюще.

— Ваша правда, — отозвался Ле Сёр. — Так кого мы ищем?

Детектив вытащил из кармана листок бумаги.

— Первый — Эдвард Роберт Смекер, лорд Клайвборо. — Алоиз помедлил секунду, читая. — Похоже, когда его наследство оказалось исчерпано, он, дабы свести концы с концами, решил прибегнуть к творческим методам. Вечно таскается по фешенебельным курортам, вечно трется со сливками общества и прочими толстосумами. Монако, Сен-Тропез, Капри, Коста-Смеральда. Когда Клайвборо поблизости, имеют тенденцию исчезать драгоценности. Ни одно из ювелирных украшений, которые он предположительно украл, так никогда и не объявилось; он всегда выходит сухим из воды. Полагают, что Смекер заново ограняет драгоценные камни и переплавляет металлы в слитки.

Первый помощник капитана повернулся к терминалу на ближайшей стене и быстро набрал имя на клавиатуре.

— Это будет номер двести тридцать шесть, — сообщил он и подошел к маленькому сейфу. — Пожалуй, маловат для упомянутого вами предмета.

— Быть может, габариты предмета можно уменьшить, распилив его или сложив. Не будете ли вы так любезны открыть сейф?

Чуть заметно поджав губы, Ле Сёр вставил ключ в замок и повернул. Дверца отворилась, обнаружив большой алюминиевый чемодан с наборным замком.

— Интересно, — произнес Пендергаст.

Крадущейся походкой он прошел мимо открытой дверцы, при этом немного напоминая кота. Затем протянул руку и длинным, похожим на паучью лапу пальцем с величайшей осторожностью, один за другим начал поворачивать диски замков.

— Одну минуту! — воскликнул Кемпер. — Я же сказал, ничего здесь не…

— Ага! Есть! — Пендергаст приподнял крышку чемодана. Внутри находилось много маленьких брусков в алюминиевой фольге и целлофановой обертке, покрытых слоем воска.

— О Боже! — охнул Кемпер. — Надеюсь, это не то, на что похоже. — Быстро достав из кармана перочинный нож, шеф службы безопасности продырявил один из брусков. На лезвии остался белый порошок. Кемпер попробовал его на вкус. — Кокаин.

— Похоже, наш добрый лорд Клайвборо, — пробормотал Пендергаст, — затеял новое, еще более прибыльное коммерческое предприятие.

— Что будем делать? — спросил Ле Сёр, взирая на белый порошок.

— Пока ничего, — ответил Кемпер, закрывая чемодан и крутя диск. — Поверьте, это никуда дальше не пойдет. Мы радируем в американскую таможенную службу. Когда придем в порт, Клайвборо заберет свой чемодан и они возьмут его с поличным на пристани — вне судна.

— Очень хорошо, — кивнул Ле Сёр. — Но как мы объясним сам факт вскрытия?

— Нам и не потребуется, — мрачно ответил Кемпер. — Предоставьте детали мне.

— Как нам повезло! — бодро произнес Пендергаст, не разделяя повисшего в хранилище уныния. — Кажется, удачно что я подоспел!

Но, похоже, никто не разделял его точку зрения. — Следующий в моем списке — кинозвезда Клод Даллас. Ле Сёр заметил, что Кемпер начал покрываться испариной. Если все это когда-нибудь выплывет наружу… Не доводя мысль до конца, первый помощник повернулся к терминалу:

— Номер восемьсот двадцать два.

Мужчины приблизились к сейфу большего размера.

— Многообещающе, — пробормотал Пендергаст. Ле Сёр открыл дверцу. Внутри нашлось несколько старых пароходных кофров, покрытых разнообразными наклейками мест назначения — Рио-де-Жанейро, Пхукет и Гоа. Каждый кофр защищали висячие замки величиной с кулак.

— Хм… — Детектив склонился над чемоданом, с любопытством потирая подбородок.

— Мистер Пендергаст, — предостерегающе произнес шеф службы безопасности.

Алоиз протянул вперед обе руки, в одной из которых посверкивал крохотный инструмент. Специалист «помассировал» замок, вертя его между пальцами, и тот со щелчком открылся.

— Мистеру Далласу хорошо бы сменить запор. — И прежде чем Кемпер или Ле Сёр успели что-то возразить, Пендергаст откинул замок в сторону, открыл засов и поднял крышку.

В чемодане поверх всего лежал костюм из лайкры — вместе с несколькими плетками из конского волоса, цепями, наручниками, веревками и разнообразными кожаными и железными приспособлениями сомнительного назначения.

— Как любопытно! — произнес детектив и потянулся к содержимому. На этот раз Ле Сёр не возразил, и спецагент вытащил сделанные из лайкры плащ и костюм Супермена, с вырезанной промежностью. Тщательно его осмотрев, отщипнул что-то, поместил это в пробирку, которая взялась будто из ниоткуда и исчезла также в никуда, а затем аккуратно уложил наряд обратно. — Не уверен, что есть необходимость проверять другие коробки мистера Далласа.

— Определенно нет необходимости, — сухо обронил первый помощник.

— И наконец, последний, Феликс Стрейдж, заведующий греческим и римским отделами в Метрополитен-музее. Он возвращается из довольно неприятной поездки в Италию, где итальянские власти допрашивали его по поводу некоторых незаконно добытых древностей, которые его музей приобрел в восьмидесятых.

Ле Сёр посмотрел на Пендергаста долгим тяжелым взглядом и опять повернулся к клавиатуре:

— Номер пятьсот девяносто семь. Прежде чем я открою сейф, давайте проясним одну вещь, мистер Пендергаст. Держите свои руки подальше. Находящийся здесь мистер Уэдл, — кивнул он на охранника, — все сделает сам. Если вы тронете что-нибудь из содержимого, вся ваша следственная миссия на этом закончится. Вам понятно?

— Вполне, — добродушно откликнулся спецагент.

Ле Сёр направился к сейфу в самом нижнем ряду на правой стене, одному из самых больших во всем хранилище. Чуть помедлив в поисках другого ключа, он опустился на колени, отпер стальную дверцу и потянул на себя. Внутри оказалось три массивных квадратных деревянных ящика для упаковки. Сейф оказался довольно глубок, а свет слишком слаб, чтобы можно было в деталях разглядеть.

Пендергаст некоторое время пристально и неподвижно разглядывал упаковочную тару, потом повернулся к охраннику и, вытащив из кармана отвертку, произнес:

— Мистер Уэдл?

Охранник неуверенно посмотрел на Кемпера, и тот лаконично кивнул.

Уэдл взял отвертку, отвинтил восемь шурупов и снял стенку яшика. Внутри оказалась пузырчатая пластиковая упаковка и заливной пенопласт. Офицер отодвинул упаковку и вынул два куска искусственной пены, обнажив бок греческой вазы.

Пендергаст извлек из кармана тонкий фонарик в виде авторучки и посветил им в открытый ящик.

— Хм… Похоже, мы имеем здесь древнегреческий чашевидный кратер[25]. Без сомнения, подлинный. Кажется, наш доктор Стрейндж принялся за старые штучки — опять контрабандой протаскивает древности для своего музея. — Спецагент выпрямился, возвращая фонарик в карман, и отступил от стены с сейфами. — Спасибо за ваше время и терпение джентльмены.

Ле Сёр кивнул. Кемпер ничего не ответил.

— А сейчас извините, но я должен вас покинуть. — И с этими словами Пендергаст поклонился, повернулся и вышел из хранилища.

Поднимаясь в лифте на двенадцатую палубу, он достал из кармана свой список и вычеркнул лорда Клайвборо и Клода Далласа. Стрейнджа решил пока оставить.

Глава 20

Констанс Грин шла по коридору вместе с Марией Казулиной. Она испытывала необычное волнение — трепет от ощущения тайны, обмана и расследования.

— Форма прекрасно сидит на вас, — с сильным акцентом прошептала Казулина.

— Спасибо, что принесли.

— Не за что. Форменная одежда — это единственное, чего у нас много. Кроме грязного белья, конечно.

— Мне непривычна такая обувь.

— Рабочая обувь. Такую носят медсестры, санитарки. У них мягкая подошва, как у кроссовок.

— Как у кроссовок?

— А что? Я не так произнесла это слово? — нахмурилась Мария. — А теперь запомните: как горничная вы не имеете права разговаривать с пассажирами, кроме как во время выполнения своих обязанностей в каюте. Если кто-то попадется по дороге, отступите в сторону и опустите глаза.

— Понятно.

Идущая чуть впереди Мария повернула за угол, затем вошла в дверь без надписи. За дверью находилось служебное помещение для хранения белья и туалетных принадлежностей и два служебных лифта. Мария подошла к одному и нажала кнопку «Вниз».

— С кем вы хотели бы поговорить?

— С теми, кто убирает большие каюты, дуплексы и триплексы.

— Как раз они говорят по-английски лучше других. Как и я.

Двери лифта раздвинулись, и они вошли.

— А что, не все работники знают язык? — спросила Констанс.

Мария нажала кнопку с надписью «Палуба С», и лифт начал опускаться.

— Большинство персонала. Компании так удобнее.

— Дешевая рабочая сила?

— Да. Кроме того, не общаясь друг с другом, мы не сможем создать профсоюз, чтобы протестовать против условий труда.

— А чем плохи условия труда?

— Сами увидите, мисс Грин. А теперь вы должны быть очень осторожны. Если вас поймают, меня уволят и ссадят в Нью-Йорке. Нужно притвориться иностранкой, говорить на ломаном английском. Нам надо подыскать вам язык, на котором никто не говорит, так чтобы вас не стали ни о чем расспрашивать. Вы говорите еще на каких-нибудь языках, кроме английского?

— Да. На итальянском, французском, латыни, греческом немецком…

Мария рассмеялась, на сей раз искренне.

— Стоп. По-моему, среди прислуги нет немцев. Вы будете немкой.

Двери раздвинулись, открываясь на палубу, и женщины вышли. Разница между пассажирскими палубами и палубами обслуживающего персонала тут же стала очевидна. На полу отсутствовало ковровое покрытие, а на стенах — произведения искусства и блестящие декоративные детали. Помещение походило скорее на больничный коридор — тесное пространство, сталь и линолеум. Лампы дневного света, вделанные заподлицо в потолочные панели, давали резкий, бьющий в глаза свет. Воздух был спертым и неприятно теплым, отягощенным запахами готовящейся рыбы, смягчителя для тканей, машинного масла. Низкое гудение дизельных двигателей слышалось тут гораздо отчетливее. Обслуга — кто в форменной одежде, кто в футболке или грязном тренировочном костюме — торопливо пробегала мимо, сосредоточенная на своих обязанностях.

Мария повела девушку по узкому коридору. По обеим сторонам тянулись пронумерованные двери без стекол, из пластика под дерево.

— Это спальная палуба, — тихо пояснила Мария. — Женщины из моей спальни убирают некоторые большие каюты, поговорите с ними. Мы скажем, что вы моя знакомая, которую я встретила в прачечной. Помните, вы немка и плохо говорите по-английски.

— Я запомню.

— И придумайте причину, почему вы задаете вопросы.

Констанс немного подумала.

— Что, если я скажу, мол, убираю маленькие каюты и хочу улучшить свое положение?

— Хорошо, подойдет. Но не переусердствуйте, не проявляйте излишнего рвения — тут вам вонзят нож в спину за работу с лучшими чаевыми.

— Поняла.

Мария свернула еше в один коридор и остановилась перед какой-то дверью.

— Вот моя комната. Готовы?

Констанс кивнула. Набрав в грудь побольше воздуха, Мария открыла дверь.

Комната оказалась маленькой, как тюремная камера — быть может, футов четырнадцать на десять. Шесть узких запирающихся шкафчиков вмонтированы в дальнюю стену. Здесь не нашлось ни столов, ни стульев, ни ванной комнаты. Стены слева и справа занимали спартанские койки, укрепленные в три яруса друг над другом. В изголовье каждой имелась маленькая полка с лампочкой. Констанс огляделась и заметила, что каждая из полок была заполнена книгами, фотографиями дорогих людей, засушенными цветами, журналами — маленький грустный слепок личности, занимающей койку.

— Вы живете здесь вшестером? — спросила девушка недоверчиво.

Мария кивнула.

— Я и представить не могла, что условия такие стесненные.

— Это еще ничего. Вы бы видели палубу И, где спит персонал НОП.

— НОП?

— Не общающийся с пассажирами. Прислуга, которая стирает, моет машинные отделения, готовит пищу. — Мария покачала головой. — Как тюрьма. Они по три-четыре месяца не видят дневного света, не дышат свежим воздухом. Работают по шесть дней в неделю, по десять часов. Плата от двадцати до сорока долларов за сутки.

— Но это же меньше минимальной оплаты!

— Минимальной оплаты в какой стране? Мы же нигде — посреди океана. Здесь нет законов о минимальной оплате труда. Судно зарегистрировано в Либерии. — Марии огляделась. — Мои товарки уже в столовой. Пойдемте туда.

Она повела спутницу кружным путем, через узкие, пропахшие потом коридоры. Грин старалась не отставать. Пищеблок размешался в средней части судна — большое помещение с низким потолком. Служанки, все в форменной одежде, склонив головы над тарелками, сидели за длинными столами вроде тех, что в закусочных самообслуживания. Когда новоприбывшие заняли места в очереди к буфетной стойке, Констанс осмотрелась вокруг, пораженная серостью помещения. До чего же оно отличалось от пышных ресторанных залов и импозантных гостиных, где роскошествовали пассажиры.

— Здесь так тихо, — проговорила она. — Почему люди не разговаривают?

— Все устали. И еще все подавленны из-за Хуаниты. Горничной, которая свихнулась.

— Свихнулась? Как это?

Мария покачала головой:

— Такое нередко бывает — правда, обычно к концу путешествия. Хуанита сошла с ума… вырвала себе глаза.

— Господи помилуй! Вы ее знали?

— Немного.

— У нее были какие-то проблемы?

— У всех нас тут проблемы, — совершенно серьезно ответила Мария. — А иначе мы не пошли бы на такую работу.

Обе выбрали блюда из неаппетитного набора: жирные куски вареной солонины, раскисшая капуста, размякший рис, липкая картофельная запеканка с мясом, бледные квадратики желтого кекса на противне, — и Мария повела сообщницу к ближнему столу, где апатично ковырялись в своих тарелках две ее соседки по комнате. Мария представила их Констанс: молодая темноволосая гречанка по имени Ника и Лурдес, филиппинка средних лет.

— Я не видела тебя раньше, — нахмурившись, произнесла с сильным акцентом Ника.

— Я приставлена к каютам на восьмой палубе, — ответила Констанс, коверкая слова на немецкий лад.

Гречанка кивнула:

— Смотри, осторожнее, это не твоя столовка. Гляди, чтобы она тебя не увидела. — Ника кивнула в сторону коренастой тетки командного вида с кудрявыми высветленными волосами, которая стояла в дальнем углу, хмуро обозревая помещение.

Женщины вели отвлеченный разговор о том о сем на странной смеси языков с добавлением английских слов — некий усредненный язык, общепринятый на нижних палубах. Большей частью разговор вертелся вокруг горничной, которая обезумела и искалечила себя.

— А где она сейчас? — спросила Констанс. — Ее эвакуировали на вертолете?

— Слишком далеко от суши для вертолета, — покачала головой Ника. — Ее заперли в лазарете. А теперь мне досталось убирать половину ее номеров. — Она поморщилась. — Я знала, что Хуанита ищет неприятностей на свою голову, всегда болтала о том, что видела в пассажирских каютах, совала свой нос куда не надо. Хорошая горничная ничего не видит, ничего не помнит, делает свое дело и держит рот на замке.

Констанс мысленно поинтересовалась, всегда ли сама Ника следует своему же совету.

Гречанка же тем временем продолжала:

— А как она болтала вчера за обедом! Все о той каюте с кожаными ремнями на кровати и вибратором в тумбочке. Чего ее понесло шарить по тумбочкам? Любопытство сгубило кошку. А теперь мне убирать половину ее кают. Проклятый корабль!

Ника поджала губы в знак неодобрения и, как бы подкрепляя высказывание, выпрямилась и скрестила руки на груди.

Последовали согласные кивки и бормотание.

Ника, воодушевленная, продолжала:

— И еще пассажирка исчезла. Слыхали об этом? Наверное, бросилась в море. Говорю вам, этот корабль проклят!

Констанс быстро вмешалась, чтобы прервать поток слов:

— Мария сказала, вы работаете в больших люксах. Вам повезло — у меня только обычные номера.

— Повезло? — Ника воззрилась на Грин, точно не веря своим ушам. — В два раза больше работы!

— Но и чаевые больше, верно?

Гречанка скривилась:

— Богачи дают самые маленькие чаевые. И всегда ворчат: то не так, другое не эдак. Тот ρυπαρσς[26] из триплекса заставляет меня приходить по три раза на дню, чтобы перестелить ему кровать.

Удача! Один из людей в списке Пендергаста — Скотт Блэкберн, миллиардер, владелец каких-то интернет-компаний, — как раз занимал одну из двух кают-триплексов.

— Ты имеешь в виду мистера Блэкберна?

Ника покачала головой:

— Нет. Блэкберн еще хуже! У него своя горничная, она сама меняет белье. Ко мне относится как к грязи, будто я ее служанка. Теперь из-за Хуаниты придется убирать еще и этот триплекс.

— Он привез с собой горничную? — спросила Констанс. — Зачем?

— Он все с собой привез. Свою кровать, свои ковры, свои статуи, свои картины, даже свой рояль. — Ника с отвращением потрясла головой: — Бэ! Ну и гадкие же они: уродливые и ρυπαρσς.

— Какие? — переспросила Констанс.

— Богачи чокнутые. — Ника опять выругалась на греческом.

— А его друг из соседней каюты, Теренс Кальдерон?

— А! Тот ничего. Дал хорошие чаевые.

— Ты и его номер убираешь? Он тоже привез собственные вещи?

— Кое-что. Много старинных. Французские. Очень красивые.

— Чем они богаче, тем хуже, — нарушила молчание Лурдес. Она говорила по-английски прекрасно, лишь с небольшим акцентом. — Вчера вечером я была в каюте у…

— Эй! — прогремел окрик. Констанс обернулась и увидела прямо за спиной начальницу. Та стояла, уперев руки в широкие бока, и злобно смотрела на нее. — Встать!

— Вы мне говорите? — отозвалась Констанс.

— Я сказала: встать!

Девушка спокойно поднялась.

— Я тебя раньше не видела. Как звать?

— Рильке, — ответила Констанс. — Лени Рильке.

— Где твой блок?

— На восьмой палубе.

На лице мегеры появилось выражение мрачного торжества.

— Я так и думала. Ты прекрасно знаешь, что тебе нельзя есть здесь. Марш в свою столовую.

— Какая разница? — невинным тоном возразила Констанс. — Здесь еда ничуть не лучше.

Торжество на лице начальницы сменилось изумлением.

— Ах ты, наглая сука!.. — Она с размаху ударила Констанс по щеке.

Грин никогда до этого не били по лицу. На миг девушка остолбенела, затем инстинктивно шагнула вперед, сжимая в руке вилку. Что-то в этом движении заставило глаза бригадирши широко раскрыться. Разъяренная фурия отступила на шаг.

Констанс медленно положила вилку обратно на стол. Вспомнила о Марии и своем обещании сохранить тайну и опустила глаза. Казулина смотрела на безобразную сцену с побелевшим лицом. Две другие горничные усердно разглядывали свои тарелки.

Вокруг возобновилось приглушенное и равнодушное журчание голосов, прерванное было скандалом. Констанс взглянула на свою обидчицу, запоминая лицо. Затем — с пылающей щекой — отошла от стола и покинула пищеблок.

Глава 21

Входя в аскетичный кабинет шефа службы безопасности Патрика Кемпера, первый помощник капитана Гордон Ле Сёр испытывал нарастающее беспокойство. Пропавшая пассажирка так и не объявилась, и ее муж потребовал встречи с высшим командованием судна. Капитан Каттер последние несколько часов пребывал в своей каюте, в мрачном расположении духа, как это нередко с ним бывало, и Ле Сёр был не склонен его тревожить — хоть ради Эвереда, хоть ради кого-то еще. Вместо этого он передал вахту второму помощнику и теперь призвал на эту встречу Кэрол Мейсон.

Эверед шагал взад и вперед по тесному пространству гостиной с видом человека на грани истерики — лицо багровое, голос дрожит.

— Пол пятого вечера! — говорил он Кемперу. — Уже восемь часов, черт бы вас подрал, как я сообщил об исчезновении жены!

— Мистер Эверед… — Начальник службы безопасности завел ту же волынку: — Теплоход большой, здесь имеется множество мест, где она может находиться…

— То же самое вы говорили и утром! — загремел Эверед. — А она до сих пор не вернулась! Я слышал ваши объявления по радио, я видел маленькое фото, что вы пускали по телевизору. Это на нее не похоже, жена никогда не ушла бы так надолго, не сообщив мне. Я хочу, чтобы этот корабль обыскали!

— Позвольте заверить вас…

— К черту ваши заверения! Марлен могла где-нибудь упасть, пораниться, а теперь не в состоянии позвонить или даже вытащить телефон. Она могла… — Американец остановился, тяжело дыша, и яростно смахнул слезу тыльной стороной ладони. — Вы должны связаться с береговой охраной, с полицией, доставить их сюда.

— Мистер Эверед, — произнесла старший помощник капитана Кэрол Мейсон, спокойно, без суеты, забирая бразды правления в свои руки, к большому облегчению Ле Сёра. — Мы посреди Атлантического океана. Даже если бы юрисдикция полиции или береговой охраны распространилась на наше судно, они попросту не смогли бы до нас добраться. А теперь вы должны поверить мне, когда я говорю, что у нас есть проверенные временем способы разрешения таких ситуаций. Имеется почти стопроцентная вероятность того, что, по какой-то причине, ваша жена не желает, чтобы ее обнаружили. Нам приходится рассматривать и такую возможность. Может быть, она находится в обществе другого мужчины.

Эверед ткнул дрожащим пальцем в сторону Ле Сёра:

— Я говорил ему сегодня утром, что моя жена не такая. И я не потерплю подобных намеков, ни от вас, ни от кого еще!

— Я ни на что не намекаю, мистер Эверед, — негромко и твердо ответила Мейсон. — Я просто говорю, что нет причины так волноваться. Поверьте, статистически на борту вы в большей безопасности, чем в своем собственном доме. Мы очень серьезно относимся к обеспечению безопасности и, учитывая характер проблемы, организуем на судне поиск. Я сама за этим прослежу.

Негромкий авторитетный голос старпома и ее успокаивающие слова возымели нужный эффект. Эверед по-прежнему был красен и тяжело дышал, но через несколько мгновений, с усилием сглотнув ком, кивнул:

— Об этом я и просил с самого начала.

После ухода Эвереда все трое некоторое время пребывали в молчании. Наконец начальник службы безопасности издал глубокий вздох и обратился к Мейсон:

— Так что, старпом?

Старший помощник задумчиво смотрела на дверь, за которой скрылся Эверед.

— Есть ли какая-то возможность заполучить психологический портрет миссис Эверед?

Молчание.

— Вы полагаете… — начал Кемпер.

— Всегда надо допускать и такую возможность.

— По закону мы должны действовать через ее мужа, — бросил Кемпер. — Этот шаг я очень не хотел бы предпринимать до того, как мы уверимся, что она… что ее действительно больше нет на судне. Скверное дело. У нас и так проблемы с моральным духом персонала после той сумасшедшей горничной… От всей души надеюсь, что миссис Эверед найдется.

— Я тоже, — кивнула Мейсон. — Мистер Кемпер, пожалуйста. организуйте поиск второй степени. — Кэрол перевела взгляд на Ле Сёра. — Гордон, я бы хотела, чтобы вы лично поработали в тесной связке с мистером Кемпером.

— Конечно, сэр, — отозвался Ле Сёр. Внутренне же он почувствовал досаду и раздражение. Поиск второй степени означал, что должны быть обысканы все общественные места, помещения персонала и подпапубное пространство судна — в сущности, все, кроме пассажирских кают. Даже если мобилизовать штат охраны целиком, это займет по меньшей мере день. А глубоко в недрах посудины имелись такие места, которые просто невозможно досконально обыскать.

— Я сожалею, Гордон, — добавила Мейсон, прочитав выражение его лица. — Но мы обязаны предпринять этот шаг. Таковы регламентирующие правила.

Регламентирующие правила, подумал Ле Сёр довольно мрачно. В сущности, все дело заключалось именно в этом — в формальном соблюдении предписаний. Пассажирские каюты можно было досматривать при обыске третьей степени, и санкцию на такой обыск мог дать только лично капитан Каттер. Никогда поиски такого высокого уровня не предпринимались на судах, где служил Ле Сёр, даже на тех, где на борту оказывался самоубийца. А именно это первый помощник и подозревал в отношении миссис Эверед. Самоубийство на море — более распространенная вещь, чем может показаться пассажирам. Особенно на фешенебельных первых рейсах лайнеров, где некоторые люди хотят уйти из жизни со вкусом. Миссис Эверед могла просто-напросто находиться в пятистах милях позади и на тысячу морских саженей[27] в глубину…

Мысли Гордона были прерваны стуком в дверь. Он обернулся и увидел стоящего в дверях офицера службы безопасности.

— Мистер Кемпер?

— Да?

— Сэр, — нервно произнес офицер. — Тут два момента… — Он беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Ну что там? Не видите, у меня совещание?

— Горничная, которая сошла с ума… она… э… только что покончила с собой.

— Каким образом?

— Сумела высвободиться из пут и… — Он запнулся.

— И что?

— Отломала от кровати острый кусок дерева и вонзила его в глазницу. Прошло в мозг.

Воцарилось короткое молчание, во время которого присутствующие переваривали полученную информацию. Кемпер покачал головой.

— Мистер Кемпер, — нарушил молчание Ле Сёр, — я думаю, вам надо поговорить с пассажиром той каюты, которую она убирала последней, перед тем как у нее случился срыв. Могла иметь место какая-то неприятная стычка, скандальное происшествие, даже несчастный случай… Я когда-то служил на круизном судне, где пассажир зверски изнасиловал горничную, которая пришла убираться.

— Сделаю, сэр.

— Только будьте осмотрительны.

— Конечно.

После недолгого молчания Кемпер повернулся к взволнованному офицеру охраны:

— Вы, кажется, упомянули и второй момент?

— Да, сэр.

— В чем он состоит?

— Вам надо кое на что взглянуть.

— А именно?

Сотрудник службы безопасности замялся в нерешительности.

— Я бы предпочел, чтобы вы сами взглянули, сэр. Это может иметь отношение к пропавшей пассажирке.

— Где это? — вмешалась Мейсон.

— На открытой палубе, недалеко от торговой зоны Сен-Джеймс, ближе к корме.

— Ведите! — твердо распорядилась Мейсон. — Мы все пойдем туда.

Кемпер направился к двери, затем обернулся и посмотрел на Ле Сёра:

— Вы идете, сэр?

— Да, — с упавшим сердцем отозвался тот.

На палубе было сыро и промозгло. Пассажиров не нашлось— немногие смельчаки, которые в такую погоду решались выйти на открытый воздух, обычно выбирали замкнутую окружность прогулочной зоны на седьмой палубе, что лежала выше. Порывистый ветер вздымал водяную пену от носа судна, унося ее высоко в воздух. В одну минуту китель первого помошника промок насквозь.

Офицер охраны подвел начальство к парапету.

— Там, внизу. — Он указал через перила.

Ле Сёр подошел к поручням, где уже стояли Кемпер и Кэрол Мейсон, и посмотрел вниз. Морская вода, семью палубами ниже, сердито кипела у гладкого борта.

— На что мы смотрим? — спросил Кемпер.

— Дальше, сэр. Я заметил это, проводя визуальный осмотр корпуса. Видите царапину вон там, на декоративной облицовке под фальшбортом, слева от штормового порта[28]?

Крепко ухватившись за ограждение, Ле Сёр перегнулся ниже, внимательно вглядываясь. Наконец он тоже увидел это: шестидюймовая царапина вдоль декоративной облицовки из тикового дерева, закрывающей палубный стык.

— Сэр, будь это повреждение здесь вчера перед отплытием, я бы его заметил. Уверен в этом.

— Он прав, — сказала старший помощник. — Это судно слишком новое, чтобы иметь такую царапину. — Мейсон пригляделась внимательнее. — И если не ошибаюсь, что-то почти такого же цвета, как и дерево, застряло в зазубрине.

Ле Сёр прищурился. Корпус правого борта был погружен в тень, но ему показалось, что он тоже заметил.

— Давайте посмотрим, нельзя ли это достать, — обратилась Мейсон к офицеру охраны.

Тот кивнул и ничком распластался по палубе. Ле Сёр и Кемпер держали его за ноги, а он, рукой ухватившисьза край, нырнул головой под ограждение. Кряхтя, потянулся вниз, и только когда Ле Сёр почувствовал, что сильнее промокнуть уже невозможно, охранник крикнул:

— Есть!

Офицера втянули обратно, и он встал на ноги, крепко сжимая что-то в руке. Все трое сгрудились вокруг, и сотрудник службы безопасности медленно разжал кулак.

На ладони лежал пучок тонких, изящных волокон, спутанных и промокших от мороси. Ле Сёр услышал, как Мейсон задержала дыхание. Тогда и он заметил. Все нити с одного конца крепились к чему-то вроде маленького клочка кожи. С ужасом и отвращением он понял: это вовсе не нити, а волосы. Судя по виду — человеческие, платинового цвета.

— Мистер Кемпер, — произнесла Мейсон ровным, безжизненным голосом, — у вас есть фотография пропавшей женщины?

Тот достал из кармана маленькую папку, открыл, вынул фото и протянул старшему помощнику. Мейсон поднесла снимок к глазам, внимательно посмотрела, затем перевела взгляд на волосы в сложенной чашечкой ладони охранника.

— О черт! — пробормотала она.

Глава 22

Специальный агент Пендергаст вышел из своей каюты, закрыл дверь и зашагал по коридору. Черный смокинг в сочетании с его целеустремленной походкой и тем фактом, что судовые часы показывали восемь вечера, давали понять, что детектив направляется на обед.

Но Алоиз не собирался обедать в этот вечер — скорее намеревался использовать обед, чтобы завершить некоторые дела.

Войдя в холл с лифтами, нажал кнопку «Вниз», а в лифте — кнопку с надписью «Палуба 13». Менее чем через тридцать секунд сышик уже бодро шагал по коридору.

Большинство пассажиров обедали, развлекались в казино либо смотрели какое-нибудь шоу. Пендергасту попались по дороге только два человека: горничная и стюард-коридорный. Наконец коридор резко повернул вправо, затем — влево, вливаясь в другой, шедший перпендикулярно, очень короткий. По левую его сторону располагались только две двери: каждая вела в один из двух так называемых королевских покоев.

Пендергаст подошел к двери с табличкой «Покои "Ричард II"» и постучал. Когда ответа не последовало, вынул из несессера электромагнитную карту, которая спиральным проводком соединялась с карманным персональным компьютером, спрятанным в несессере. Пендергаст вставил карточку в паз доступа на двери, изучил показания на крохотном экране устройства, после чего набил на кнопочной панели несколько цифр, и светодиодный индикатор на дверном замке сменил цвете красного на зеленый. Еще раз бросив быстрый взгляд в обе стороны коридора, специальный агент быстро проскользнул в номер и, закрыв за собой дверь, прислушался. Он еще раньше удостоверился, что Лайонел Брок на обеде; апартаменты выглядели пустыми, тихими и темными.

Достав из кармана маленький фонарик, детектив прошел в глубину покоев. Четыре больших номера люкс на судне были не так велики, как апартаменты-дуплекс или триплекс, но все-таки достаточно обширны — занимали половину передних сооружений на двенадцатой и тринадцатой палубах. Согласно предварительно изученному чертежу, номера люкс состояли из просторной гостиной, столовой, небольшой кухни, туалета и двух спален со Связующей их ванной.

Пендергаст прошел через гостиную, освещая все фонариком. Комната выглядела малообжитой, и здесь недавно побывала горничная: корзинки для мусора пустовали. Единственной, хотя бы отдаленно, любопытной деталью могла показаться подушка со свежей наволочкой в углу кожаного дивана. Согласно пофамильному перечню пассажиров — так называемому пассажирскому манифесту, — Брок занимал каюту один. Может, человек страдал от бессонницы?

Одним из немногих признаков того, что номер обитаем, была нераспечатанная бутылка шампанского «Тэтенже» в ведерке с полурастаявшим льдом.

Надев латексные перчатки, Пендергаст исследовал ящики тумбочек и письменного стола, но нашел лишь корабельную литературу да пульты управления телевизором и DVD-плейером. Заглянул за каждую из картин на стенах, но ничего интересного не обнаружил. Подойдя к переднему венецианскому окну[29], он осторожно оттянул занавеску. Далеко-далеко внизу нос «Британии» разрезал усеянные клочьями пены океанские волны. Погода неуклонно ухудшалась, и медленная поначалу качка становилась все более ощутимой.

Отойдя от окна, сыщик перешел в маленькую кухню. Ею также, похоже, не пользовались — Брок явно предпочитал питаться в ресторанах. Только в холодильнике имелось еще две бутылки шампанского. Пендергаст оперативно обыскал выдвижные яшики, но ничего, кроме столовых приборов и стеклянной посуды, не обнаружил. Далее детектив перешел в столовую, затем — в туалет. Быстро осмотрев то и другое, взялся за гардеробную нишу. Ничего интересного.

Алоиз вышел в гостиную и остановился, прислушиваясь. Все было тихо. Пендергаст бросил взгляд на часы: четверть девятого. Согласно графику, Брок обедает в ресторане «Королевский герб», и ожидать его возвращения следовало не раньше чем через полтора часа.

Спальни располагались ближе к правому борту. Одна дверь закрыта, другая открыта. Пендергаст шагнул к открытой двери, опять прислушался и вошел. Спальня оказалась во многом похожа на его собственную: широкая кровать с нелепым пологом, два прикроватных столика, большой шкаф, письменный стол со стулом, стенной шкаф и дверь, ведущая в ванную. Комната явно принадлежала Броку.

Потребовалось пятнадцать минут, чтобы провести в спальне доскональный обыск. Пендергаст перешел в общую для двух спален ванную комнату и бегло осмотрел туалетные принадлежности. Он мало что обнаружил, разве что лишний раз убедился в том, что и так было известно: Брок пользовался туалетной водой «Флорис элит».

В дальнем конце ванной находилась маленькая комнатка для переодевания с дверью, ведущей во вторую спальню. Пендергаст взялся за ручку, намереваясь провести лишь самый поверхностный осмотр — он все больше и больше убеждался, что если Брок в чем и повинен, то улики можно найти где угодно, только не на «Британии».

Дверь оказалась заперта.

Детектив нахмурился и, вернувшись в гостиную, попытался попасть в эту спальню через главную дверь, но и та оказалась заперта.

Весьма интригующе.

Спецагент опустился на колени, осмотрел с помощью фонарика запор. Простой кодовый замок с реверсивным механизмом, открыть который не так уж и сложно. Алоиз вынул из кармана отмычку, напоминающую маленькую проволочную зубную щетку, вставил в замок, и через мгновение мягкий щелчок сигнализировал об успехе. Пендергаст осторожно повернул ручку, отворяя дверь.

— Еще шаг — и ты покойник, — последовал из темноты грубый голос.

Сыщик безмолвно застыл на пороге.

Сумрак сгустился, и на свет шагнул мужчина с пистолетом в руке. Из полумрака спальни послышался заспанный женский голос.

— Что там, Курт?

Вместо ответа незнакомец жестом приказал Пендергасту отойти от двери, вышел сам и запер ее за собой. Мужчина оказался темноволосым и смуглым, с лицом в угревых шрамах, этакий накачанный красавец мафиози. Держался он как боксер-профессионал, но для столь крупного мужчины двигался с виртуозной кошачьей грацией. Явно не стюард, поскольку одет был не в униформу, а в темный костюм, причем пиджак едва не трещал на его широких плечах.

— Итак, приятель, кто ты и что здесь делаешь? — спросил Курт.

Пендергаст улыбнулся и кивнул на кресло возле дивана:

— Можно? Я весь день на ногах.

Здоровяк лишь хмуро посмотрел на него. Спецагент сел и устроился поудобнее, непринужденно забросив ногу на ногу.

— Я задал тебе вопрос, козел.

Пендергаст вынул из ведерка бутылку шампанского, дал стечь воде и ловким движением выкрутил пробку. Сбоку стояли два пустых бокала. Он наполнил оба до краев.

— Не желаете присоединиться?

Курт поднял пистолет.

— Мое терпение скоро лопнет.

Пендергаст пригубил вина.

— Значит, мы два сапога пара. Если бы спокойно сели, то могли бы обсудить наши проблемы с комфортом.

— У меня нет проблем. Это у тебя проблема. Да еще какая, твою мать!

— Про свою я знаю. Моя проблема — это вы. Стоите передо мной, нацелив пушку мне в голову, и, кажется, начинаете терять самоконтроль. Да, это явная проблема. — Пендергаст отпил вина, блаженно вздохнул: — Превосходно.

— Даю еще один шанс рассказать, кто ты такой, прежде чем размажу твои мозги по стене.

— Прежде чем вы это сделаете, я бы отметил, что ваша проблема куда серьезнее.

— Да? Ну и что же это за проблема, блин?

Пендергаст кивнул в сторону спальни.

— Мистер Брок знает о том, что вы развлекаете даму в его номере?

Беспокойная пауза.

— У мистера Брока нет проблемы от того, что я развлекаю дам.

Пендергаст приподнял брови.

— Может, да, а может, и нет. Но кроме того, если вы попытаетесь «размазать» что-то по стене, то весьма неприятным образом обнаружите себя в центре внимания всего судна. Если повезет, отделаетесь обвинением в убийстве если нет — то ваши мозги украсят обои. Я тоже вооружен знаете ли.

Еше одна беспокойная заминка.

— Я вызову корабельную охрану.

Пендергаст сделал еще глоток.

— Вы не продумали это до конца, мистер Курт.

Здоровяк ткнул в пленника пистолетом:

— Джонсон. Куртис Джонсон. А не мистер Курт.

— Прошу прощения, мистер Джонсон. Пусть даже мистер Брок и не возражает против того, чтобы вы, находясь при исполнении, развлекали дам, но все равно, если вызовете охрану, могут возникнуть вопросы о грузе, который мистер Брок хранит в той спальне, которую вы используете под любовное гнездышко. А кроме всего прочего, вы не знаете, кто я такой и зачем здесь. Я сам вполне могу оказаться сотрудником корабельной охраны. Так что, повторяю, мистер Джонсон, у нас обоих проблемы. Надеюсь, мы найдем способ разрешить их как интеллигентные люди и к взаимной выгоде. — Алоиз медленно опустил два пальца в карман смокинга.

— Держи руки на виду.

Пендергаст вынул из кармана маленькую пачку хрустящих стодолларовых банкнот.

Телохранитель Брока стоял с красным озадаченным лицом, сжимая мясистой рукой пистолет.

Пендергаст пошелестел деньгами в воздухе.

— Опустите пистолет.

Боксер повиновался.

— Забирайте.

Тот протянул руку, быстро схватил деньги и сунул в карман.

— Нам надо действовать быстро, мистер Джонсон, чтобы я мог уйти до того, как мистер Брок вернется.

— Давай выметайся отсюда ко всем чертям. Быстро!

— Вы взяли деньги и по-прежнему меня гоните? Как неспортивно.

Пендергаст с легким вздохом поднялся и повернулся, словно собираясь уходить, но это движение вдруг стремительно ускорилось, приобретя совершенно другой характер. Бокал с шампанским полетел Джонсону в лицо, а на его запястье обрушился кулак. Пистолет упал на ковер и отлетел к противоположной стене. Вскрикнув от неожиданности, громила ринулся было за ним, но Пендергаст сделал здоровяку подножку, а затем придавил коленом копчик, одновременно ткнув в ухо свой «баер».

— Doucement, мистер Джонсон. Doucement[30].

Выждав так некоторое время, Пендергаст поднялся.

— Можете встать.

Гангстер принял сидячее положение, потер ухо, затем встал на ноги. Лицо его налилось кровью.

Пендергаст убрал оружие во внутренний карман смокинга, пересек комнату, поднял пистолет Джонсона и прикинул вес на руке.

— «Вальтер ППК». Вы поклонник Джеймса Бонда, как я понимаю. Пожалуй, у нас с вами меньше общего, чем я предполагал. — Детектив швырнул оружие Джонсону, тот подхватил его, удивленный, и теперь держал, не зная, что с ним делать. — Будьте умницей и спрячьте.

Джонсон сунул пистолет в кобуру.

— А сейчас, — любезно произнес Пендергаст, — у вас есть выбор, мистер Джонсон. Вы можете стать моим другом — оказать мне крохотнейшую услугу и заработать еще тысячу, — а можете продолжить разыгрывать неуместную лояльность чванливому ослу, который вам и так недоплачивает, а когда узнает о вашей неосмотрительности, уволит в ту же минуту и никогда больше не вспомнит. Итак — что выбираете, мистер Джонсон?

Здоровяк довольно долго таращился на Пендергаста, наконец отрывисто кивнул.

— Великолепно. Тогда откройте вторую спальню, мой новообретенный друг. У нас мало времени.

Джонсон повернулся, подошел к двери спальни и толкнул ее. Пендергаст последовал за ним внутрь.

— Курт, какого черта? Что здесь происходит? — На кровати, натянув простыню под самый подбородок, сидела женщина с огромной гривой.

— Одевайся и выметайся.

— Но моя одежда вон там, — возмутилась она. — На мне ничего нет.

— А кого это волнует? — грубо бросил Джонсон. — Выметайся.

— Ну ты и задница, знаешь об этом?

Телохранитель отмахнулся.

— Двигай!

Тряся тяжелыми грудями, женщина выпрыгнула из постели, схватила одежду и ретировалась в ванную.

— Сволочь! — донесся оттуда приглушенный возглас.

Пендергаст огляделся. Спальню, как он уже заметил ранее, приспособили под хранилище: на виду, занимая большую часть комнаты, стояло с полдюжины деревянных упаковочных ящиков, все с маркировкой «Осторожно, стекло».

— Ты знаешь, что в этих ящиках?

— Понятия не имею, — ответил Джонсон.

— Но тебя наняли за ними приглядывать?

— Точно.

Специальный агент некоторое время походил перед ящиками туда-сюда, потом опустился на колени возле крайнего и достал из несессера отвертку.

— Эй, вы что делаете?

— Просто хочу взглянуть. Мы оставим все как было. Никто не узнает.

Через секунду стенка ящика отошла, обнажая зеленый фетр и амортизирующий заполнитель. Ножом Пендергаст аккуратно прорезал несколько слоев: амортизирующий материал, фетр и вырезанные по форме куски пенополистирола.

За ними обнаружилась подставка дли произведений живописи. Судя по тому, что остальные пять ящиков были в точности таких же габаритов, в них тоже наверняка находились картины.

Пендергаст сунул в прорезь фонарик, поводил туда-сюда. Всего внутри оказалось восемь полотен без рам. Если он правильно оценил, работы принадлежали кисти художников-импрессионистов: Шарля Теофиля Анграна и Гюстава Кайботта. Имелись также две работы немецких экспрессионистов: скорее всего Явленского и, предположительно, Пехштейна. Очевидно, картины предназначались для галереи Брока на Пятьдесят седьмой улице.

При том что Пендергаст сразу же узнал художников по стилю, ни одна из работ не была ему знакома — по крайней мере насколько он мог их разглядеть. В лучшем случае то были малоизвестные образчики творческого наследия живописцев.

Запустив руку в несессер, спецагент вытащил маленький плоский кожаный футляр, расстегнул молнию и разложил его на полу. Достал оттуда несколько инструментов: лупу, какой пользуются ювелиры, пару щипчиков, скальпель, пробирки — и выложил все на ближайший ящик.

Джонсон беспокойно переминался с ноги на ногу.

— Не знаю, чем ты занимаешься, парень, но лучше поторопиться.

— Успокойтесь, мистер Джонсон. До возвращения вашего работодателя еще есть время. Я уже почти закончил.

Опустившись на колени перед ближайшим ящиком, Пендергаст обратился к полотну Явленского. Подхватив пинцет, он выдернул три ниточки из холста с обратной стороны картины, в месте крепления к раме. Затем, с помощью пинцета и скальпеля, срезал небольшой выступающий фрагмент желтой краски с самого края картины и также поместил в пробирку. Потом проделал аналогичную процедуру с работами других художников.

Сверился с часами. Восемь сорок пять.

Закончив, так расположил упаковку, чтобы скрыть сделанный надрез, привинтил на место стенку ящика и с улыбкой поднялся.

— Мистер Джонсон, мои вам извинения за испорченный вечер.

— Ладно. Вы так и не сказали, кто вы и что здесь делаете.

— И не собираюсь, мистер Джонсон.

Оба вышли в гостиную, и Пендергаст обернулся к подельнику:

— У нас еще осталось немного времени, чтобы выпить шампанского.

Детектив заново наполнил бокалы. Джонсон проглотил свой одним махом, затем сел. Пендергаст выпил медленно, после чего вытащил из кармана еще пачку банкнот.

— Как обещано.

Джонсон медленно забрал деньги.

— Вы вели себя хорошо. — Спецагент улыбнулся, отвесил полупоклон и спешно отбыл.

Глава 23

Вернувшись в свою каюту, Констанс нашла Пендергаста склонившимся над портативным набором для химических опытов. Она увидела, как сыщик окунает ватный тампон в склянку с чистой жидкостью и наносит ее на кусочек краски в пробирке. Кусочек немедленно почернел.

Алоиз перешел к другой пробирке, затем к третьей, проделывая тот же анализ. Наконец поднял голову:

— Добрый вечер, Констанс.

— Есть какие-нибудь результаты?

Пендергаст кивнул в сторону стола:

— Безусловно. Все образцы краски показывают повышенное содержание свинца. Наш мистер Лайонел Брок держит в свободной спальне шесть упаковочных ящиков с произведениями живописи, и если остальные картины такие же, как эти, то все они подделка. Очевидно, Брок нашел фальсификатора произведений европейского искусства — человека немалого таланта, — чтобы сымитировать творчество малоизвестных мастеров. Эти картины он, вероятно, добавляет к подлинным полотнам художников более крупных. Действительно, задумка неглупая. Никто не станет подвергать сомнению аутентичность работ второстепенных художников, если дилер продает первоклассные и безупречно выверенные произведения первого эшелона.

— В самом деле умно, — согласилась Констанс. — Но мне кажется, такой человек не стал бы рисковать со старинным тибетским артефактом.

— Совершенно верно. Мы можем его вычеркнуть. — Пендергаст зашуршал своим списком. — Я уже вычеркнул Лэмба: этот парень физически мягок, как поднявшееся тесто.

— Как тебе удалось это установить? Ты притворился врачом?

— Хм. Давай не будем говорить об этом. Я также вывел из числа подозреваемых Клода Далласа, как и лорда Клайвборо, который занимается контрабандой кокаина. Стрейдж нелегально везет с собой несколько чрезвычайно ценных и наверняка подлинных греческих ваз, и хотя это уменьшает вероятность того, что он нелегально везет еще и Агозиен, мы все-таки не можем полностью сбрасывать его со счетов. Таким образом, у нас остаются трое подозреваемых: Блэкберн, Кальдерой и Стрейдж. — Он устремил на девушку взгляд серо-серебристых глаз. — Как прошла твоя экспедиция в трюм?

— Я познакомилась с женщиной, приставленной убирать триплекс Блэкберна. К счастью для нас, эта обязанность досталась ей в наследство от другой служанки, которая, по-видимому, пережила психический срыв вскоре после отплытия и покончила с собой.

— В самом деле? — неожиданно заинтересовался Пендергаст. — На судне произошло самоубийство?

— Так говорят. Она бросила работу посреди смены, вернулась в свою каюту и впала в безумие. А потом вонзила себе в глаз кусок дерева и умерла.

— Как странно! А женщина, которая сейчас убирает триплекс Блэкберна, что говорит?

— Говорит, он приехал со своей горничной и та важничает перед корабельной служанкой. А еще Блэкберн велел заново отделать всю каюту для этого путешествия, обставил ее собственной мебелью и произведениями искусства.

— Сюда должна входить и азиатская коллекция.

— Да. Эта же горничная, с которой я познакомилась, убирает и каюту Кальдерона, по соседству. Тот вроде бы привез с собой много произведений французской старины. Как я поняла, Кальдерон настолько же приятен в общении, насколько отвратителен Блэкберн. Дал ей хорошие чаевые.

— Превосходно. — Некоторое время Пендергаст как будто отсутствовал, затем взгляд его опять сфокусировался. — Блэкберн в нашем списке явный фаворит. — Потянувшись в карман, детектив извлек пачку хрустящих купюр. — Ты должна временно поменяться местами с корабельной горничной, приставленной к каютам Блэкберна и Кальдерона. Проникни туда, когда каюты будут пусты.

— Но Блэкберн не пускает туда судовую горничную в отсутствие своей личной.

— Не важно — если тебя застукают, ты всегда можешь приписать это бюрократической ошибке. Ты знаешь, что искать. Я предложил бы отправиться сегодня поздно вечером — Блэкберн, как стало известно, имеет пристрастие к баккара и, вероятно, будет в это время в казино.

— Хорошо, Алоиз.

— Да… и принеси мне его мусор, пожалуйста.

Констанс коротко вскинула брови. Затем кивнула и двинулась к лестнице, намереваясь переодеться к обеду.

— Констанс?

Та обернулась.

— Прошу тебя, будь осторожна. Блэкберн — один из главных подозреваемых, а это означает, что он может оказаться безжалостным убийцей, даже психопатом.

Глава 24

Скотт Блэкберн помедлил в дверях ресторана «Оскар». Он застегнул пиджак сшитого на заказ костюма от Гивз Хокс, поправил дорогой галстук и обвел глазами зал. Восемь сорок пять, второй обеденный заход в самом разгаре. Рой стройных, щеголеватых, вышколенных официантов проворно сновал по залу с горячими блюдами под серебряными колпаками. Они подносили их к каждому столу, ставили, а затем, как по команде, официанты, стоящие за спиной каждого обедающего, снимали серебряные крышки, открывая взору кушанья.

Кривя губы в сардонической усмешке, Блэкберн прошел к своему столу. Два его компаньона уже сидели, но при появлении Скотта раболепно поднялись. Еще бы им не раболепствовать — Блэкберн вложил в их компании по несколько миллионов и заседал в комитетах по компенсациям при советах директоров. Две бутылки бургундского уже стояли на столе практически пустые в окружении остатков итальянских антипасти, других изысканных закусок и первого блюда из мелкой птицы — вероятно, голубя или фазана. Усевшись, миллиардер взял в руки одну из бутылок, поднес к глазам.

— «Ришбур. Домэн де ля Романе-Конти, тысяча девятьсот семьдесят восьмой», — прочитал он. — Вы, ребята, потребляете отличное спиртное. — Блэкберн наполнил свой бокал. — И не оставили мне ничего, кроме осадка!

Компаньоны почтительно засмеялись, а Лэмб махнул официанту:

— Принесите еще одну такую из нашего частного погреба.

— Сию минуту, сэр. — Официант скользнул от стола, неслышно, как летучая мышь.

— А что за повод? — спросил Блэкберн.

— Просто подумали, почему бы не побаловать себя. — Лэмб коротко пожал мягкими покатыми плечами.

Скотт заметил, что парень с лица уже не такой зеленый как прежде. Новичок, видимо, потихоньку привыкал к океану.

— Почему бы и нет? Нынешнее путешествие обещает быть даже интереснее, чем я предполагал. Среди всего прочего вчера наткнулся на старую подружку, и она оказалась покладистой — очень покладистой. Во всяком случае, поначалу.

Слушатели расхохотались.

— А потом? — Лэмб с жадным вниманием подался вперед.

Блэкберн покачал головой и рассмеялся:

— Уж и не знаю, что было более возбуждающим — секс или последующая драка. Ух, ну и тигрица!

Новая серия подобострастных смешков.

Официант бесшумно появился с бутылкой и чистым бокалом, и Лэмб сделал ему знак налить Блэкберну. Скотт круговым движением взболтал вино, вдохнул аромат, взболтал еще раз, затем, сунув нос в бокал, потянул букет. Откинулся на стуле, с полузакрытыми глазами наслаждаясь ароматом. Через некоторое время поднес бокал к губам, взял в рот немного вина, покатал на языке, потом втянул сквозь зубы немного воздуха, пропустив через вино, прежде чем проглотить. Покончив с ритуалом, поставил бокал на стол и знаком отпустил официанта.

— Что скажешь? — нетерпеливо спросил Лэмб.

— Великолепно.

Все расслабились.

Блэкберн снова поднял бокал.

— И так случилось, что я имею кое-что объявить.

Оба друга с готовностью устремили на него взоры.

— Наполните бокалы.

Лэмб и Кальдерой проворно выполнили распоряжение.

— Как вы знаете, со времен продажи «Грамнета» за два миллиона я болтался без дела, подыскивая какую-нибудь новую штуку, которой можно было бы заняться. Мне кажется, я нашел такую вещь.

— Ты можешь рассказать нам? — спросил Кальдерон.

— Это имеет отношение к сканированию и поиску по визуальным базам данных видеоизображений в сети. — Блэкберн улыбнулся. — Продав «Грамнет», я сохранил права на разработанные мной алгоритмы сжатия изображений. Я внедрю свою программу на каждый настольный компьютер, и это будет программа, которая выглядит в сто раз лучше, чем все, что было до этого.

— Но «Гугл» годами работает над технологией согласования изображений, — заметил Лэмб. — Похоже, у них ничего не выходит.

— Я собираюсь использовать другую технологию — старомодный ручной труд. У меня тысячи программистов и ученых, которых я могу засадить за работу на двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Я намерен построить крупнейшую в Интернете мультимедийную базу данных, работающую в режиме он-лайн.

— Каким образом?

— Изображения могут ссылаться друг на друга точь-в-точь как веб-страницы. Люди, занимающиеся поиском изображения, идут от одного похожего изображения к следующему. Не надо анализировать метаданные или изображения — анализируйте ссылки. Коль скоро они в вашей базе данных, можете выстраивать миллиарды, триллионы связей, генерируемых пользователем. Затем я возьму сами изображения, с супервысоким разрешением, и использую свои алгоритмы, чтобы их сжать. У меня имеется десяток серверных пулов, стоящих без дела, только и ждущих, чтобы их наполнили такими данными.

— Но авторские права на изображения — как ты их обойдешь?

— К черту авторские права! Авторские права себя изжили. Такова природа Интернета. Информация должна быть свободной для доступа — подходи и бери. Все остальные так поступают — почему не я?

Над столом воцарилось уважительное молчание.

— А чтобы стартовать, у меня имеется козырь в рукаве. — Скотт поднял бокал, издав горлом сдавленный смешок. — Да еще какой.

Он сделал трехсотдолларовый глоток вина, закрыв глаза в полнейшем наслаждении.

— Мистер Блэкберн? — раздался рядом негромкий почтительный голос с бостонским акцентом.

Миллиардер обернулся, недовольный тем, что его прервали. Рядом стоял человек в заурядном костюме, небольшого роста и непримечательной внешности.

— Кто вы?

— Я шеф службы безопасности «Британии», Пэт Кемпер. Не могли бы мы перекинуться парой слов наедине?

— Шеф безопасности? А в чем дело?

— Не стоит волноваться, это рутинная процедура, простая формальность.

— Вы можете говорить при моих друзьях. Мне нечего от них скрывать.

Кемпер на миг замялся, потом согласился:

— Очень хорошо. Не возражаете, если я присяду? — И, окинув быстрым взглядом обеденный зал, занял место справа от Блэкберна. — Приношу глубокие извинения за то, что прервал ваш обед, — произнес шеф службы безопасности царапая бостонским акцентом слух Блэкберна. Малый выглядел и говорил как коп. — Но протокол требует, чтобы я задал вам несколько вопросов. Это по поводу горничной, которая убирала ваши апартаменты. Ее имя Хуанита Сантамария.

— Горничная? — нахмурился Блэкберн. — У меня есть собственная горничная, и ваши люди могут работать только под ее началом.

— Сантамария была в ваших покоях дважды. Второй раз случился в первый вечер, в районе восьми тридцати, когда она пришла разобрать постели. Вы помните, как она приходила в номер?

— Вчера вечером в восемь тридцать? — Блэкберн откинулся на стуле, отпил еще вина. — Никого там не было. Моя личная горничная страдала от морской болезни и находилась в лазарете, где ее выворачивало наизнанку. Сам я обедал. А сверх всего отдал четкие распоряжения, чтобы никто не входил в мой номер без спроса.

— Прошу прошения за вопрос, сэр, но не знаете ли вы, что могло произойти в вашем номере в тот вечер? Может, какой-то несчастный случай? Не могла ли она с кем-то там столкнуться? Или, например, что-то сломать… или даже украсть?

— А что с ней случилось?

Начальник охраны помедлил в нерешительности.

— Собственно говоря, вскоре после того как мисс Сантамария покинула вашу каюту, у нее произошел нервный срыв. Впоследствии она лишила себя жизни. В то же время те, кто знал ее, товарки по комнате и другие, не видели признаков надвигающейся беды. По их словам, она была уравновешенной религиозной особой.

— Так всегда говорят о маньяке-убийце или самоубийце, — поморщился Блэкберн.

— Другие горничные утверждают, что, когда мисс Сантамария отправлялась на работу, она была в хорошем настроении.

— Ничем не могу вам помочь. — Блэкберн легко взболтал вино и поднес к носу. — Никого там не было. Ничего не сломано и не украдено. Поверьте: я приглядываю за своими вещами.

— Не могла ли она что-то увидеть или к чему-то прикоснуться? Что-нибудь такое, что могло ее напугать?

Блэкберн внезапно замер с бокалом в руке, не завершив дегустационный ритуал. Не скоро он поставил его обратно, так и не отпив.

— Мистер Блэкберн, — напомнил Кемпер.

Скотт рассеянно повернулся.

— Абсолютно ничего, — произнес он слабым, лишенным эмоций голосом. — Повторюсь, в каюте никого не было. Моя горничная находилась в лазарете, я — на обеде. То, что произошло с этой женщиной, не имеет никакого отношения к моей каюте. Она даже не должна была там находиться.

— Очень хорошо, — подытожил Кемпер, вставая. — Я так и предполагал, но вы же знаете — порядок и все такое. «Северная звезда» с меня шкуру сдерет, если не будут соблюдены все формальности. — Шеф службы безопасности улыбнулся. — Джентльмены, не будем больше возвращаться к этому вопросу. Благодарю за проявленное терпение и желаю приятного вечера. — Он кивнул каждому из мужчин по очереди. затем быстро зашагал прочь.

Лэмб некоторое время смотрел ему вслед, затем повернулся к Блэкберну:

— Ну и что ты на это скажешь, дружище Скотти? Странные дела творятся на нижних палубах! — И принял мелодраматическую позу.

Блэкберн не ответил.

К их столу бесшумно приблизился официант.

— Позвольте зачитать список блюд от шеф-повара на сегодняшний вечер, господа.

— Пожалуйста. Мне придется отъедаться два дня, чтобы восполнить упущенное. — Лэмб в предвкушении потер руки.

Но Блэкберн вдруг резко поднялся, с грохотом опрокидывая стул.

— Скотт? — обеспокоен но воскликнул Кальдерон.

— Я не голоден, — бросил тот. Лицо его стало очень бледно.

— Эй, Скотти, — запротестовал Лэмб. — Эй, погоди! Куда ты?

— К себе в каюту.

Не говоря больше ни слова, Блэкберн развернулся и спешно покинул ресторан.

Глава 25

— Это звучит просто ужасно, — сочувственно ответила собеседница приятным голосом. — Может быть, мне поговорить с пожилой дамой?

— О нет-нет! — всполошилась Инга, ужаснувшись такому предложению. — Пожалуйста, не надо. Все не так уж плохо, правда. Я уже привыкла.

— Ну, как хотите. Если передумаете, дайте знать.

— Вы очень добры. Просто нужно бывает иногда с кем-то поговорить. — И она замолчала, заливаясь краской.

Ничего подобного никогда не случалось с Ингой прежде. Будучи болезненно застенчивой, она всегда вела замкнутую жизнь. И вот, подумать только, изливает душу человеку, которого встретила полчаса назад.

Большие, отделанные золотом часы на оклеенной обоями стене Чатсворт-салона показывали без пяти десять. В дальнем углу тихонько наигрывал струнный квартет, мимо изредка, под руку, прохаживались пары. Судовую гостиную залило мягким золотым сиянием тысячи клиновидных, суживающихся кверху электрических свечей. Инга никогда не бывала в таком красивом месте.

Быть может, причиной ее откровенности стала волшебная атмосфера этого уголка, которая помогла ей ослабить внутренние вожжи. Или, может, дело во внешности и характере ее новой знакомой: высокой, уверенной в себе, излучающей доброжелательность.

Сидящая на другом конце дивана незнакомка неторопливо закинула ногу на ногу.

— Значит, вы всю жизнь провели в монастырских школах?

— Почти всю. С шестилетнего возраста. С того времени как мои родители погибли в автокатастрофе.

— И у вас нет никаких родственников? Ни братьев, ни сестер?

Инга покачала головой:

— Никого. Кроме разве двоюродного деда, который и отдал меня в католическую школу при монастыре в Эведале. Но он уже умер. Есть несколько школьных подруг. В каком-то смысле они и есть моя семья. Ну и еще моя хозяйка.

«Моя хозяйка, — повторила она про себя. — Почему я не могла устроиться к кому-нибудь вроде этой женщины?» Она собралась было продолжить, но передумала, чувствуя, что краснеет.

— Вы хотели что-то сказать?

Инга смущенно рассмеялась:

— Нет, ничего.

— Пожалуйста, прошу вас, скажите. Я с удовольствием послушаю.

— Просто… — Девушка запнулась в нерешительности. — Вы такая важная персона. Такая успешная, такая… Вы сейчас узнали обо мне все, а я… я тоже надеялась послушать о вас.

— Тут не о чем рассказывать, ничего особенного, — последовал резковатый, даже чуть раздраженный ответ.

— Нет, право же. Я бы очень хотела услышать, как вы добились такого успеха и стали тем, кем стали. Потому что… ну, когда-нибудь я бы тоже хотела… — На последних словах голос девушки сошел на нет, и она умолкла.

Наступила пауза.

— Извините, — торопливо произнесла Инга. — Я не имела права спрашивать. Простите. — Она вдруг почувствовала неловкость. — Уже поздно. Мне пора возвращаться. Дама, за которой я ухаживаю… если она проснется, то испугается, не найдя меня.

— Глупости. — Незнакомка неожиданно смягчилась. — С удовольствием расскажу вам о себе. Давайте выйдем на палубу — здесь душно.

Инге не показалось, что здесь особенно душно, но возражать она не стала, и собеседницы прошли к лифту, который поднял их на пять пролетов, на седьмую палубу.

— Я покажу вам нечто, чего, могу поспорить, вы никогда раньше не видели, — сказала новая подруга, ведя девушку по коридору, мимо ресторана «Нью-Йорк», притихшего в этот поздний час. — Мы можем выйти на палубу здесь.

Инга впервые ступила на открытую палубу. Здесь было довольно холодно, ветер бушевал, завывая, водяная пыль сыпалась на волосы и плечи. Казалось, невозможно представить себе более впечатляющей картины. Поверх бледно-лимонной луны проносились темные грозовые тучи. Громадный морской лайнер прокладывал путь сквозь тяжелые волны. Сияющие вверху и внизу огни бесчисленных окон и иллюминаторов превращали воду в расплавленное золото. Все неправдоподобно романтично.

— Где мы? — выдохнула Ларссен.

— На прогулочной палубе. Я хочу показать вам кое-что. — Новая знакомая подвела девушку к ограждению в дальнем конце палубы на корме. — В такую темную ночь можно увидеть, как блестит планктон в кильватере. Взгляните — это фантастика.

Крепко держась за поручень, Инга наклонилась вперед. Прямо под ней лежало море, оно бурлило и пенилось вокруг кормы. И верно: мириады огоньков мерцали в густой пене кильватера, океан был полон светящейся, как перламутр, фосфоресцирующей жизни. Целая вселенная, на миг вызванная из небытия могучим движением судна.

— Изумительно, — прошептала Инга, дрожа на холодном ветру.

В ответ ласковая рука обняла Ларссен за плечо.

Инга сопротивлялась только секунду. Затем позволила привлечь себя ближе, радуясь теплу. Восхищенно взирая вниз, на чудесное сияние в водяных струях, она почувствовала, как и другая рука собеседницы сжала ее плечо. Объятие делалось все крепче и крепче.

А затем резкий сильный рывок — и несчастная сирота почувствовала, как взлетает и перемахивает через парапет.

Долгое, стремительное, сумбурное движение воздуха, и вдруг — ужасный шок от удара и погружение в ледяную воду!

Ингу крутило и переворачивало — ошеломленную, ничего не соображающую, испытывающую боль от удара. Потом, преодолевая толщу воды, девушка стала яростно пробиваться наверх. Одежда и туфли сделались тяжелым балластом, но несчастная все-таки выплыла на поверхность, неистово отплевываясь и хватаясь за воздух, точно старалась взобраться на небо.

На какой-то миг в мозгу мелькнула мысль: «Как я упала? Может, перила подломились?» Но в следующий момент в голове прояснилось.

«Я не упала. Меня сбросили».

Сам факт ошеломил ее. Этого не может быть. Инга дико озиралась, инстинктивно перебирая в воде ногами. Огромная, подобная сияющей башне корма судна уже отступала в ночь. Девушка открыла рот, чтобы закричать, но тут же хлебнула соленой воды. Инга закашлялась, замолотила руками, стараясь удержаться на поверхности. Холодная вода сводила конечности.

— Помогите! — Крик вышел таким слабым и невыразительным, что Ларссен сама едва услышала его за порывом ветра и шипением кильватерных струй. Где-то в вышине слышались неясные крики чаек, следующих за кораблем день и ночь.

Это сон. Это сон. Не может быть иначе. Девушка молотила по воде окоченевшими руками, которые уже начинали превращаться в свинец. Ее сбросили за борт.

С ужасом смотрела она на удаляющуюся гирлянду огней. Еще виднелся через окна кормы громадный бальный зал «Король Георг II» на первой палубе, черные движущиеся точки на фоне яркого света — силуэты людей.

— Помогите! — Инга постаралась взмахнуть рукой и ушла под воду, затем вновь поднялась на поверхность.

Скинуть туфли. Плыть.

Потребовалось не больше секунды, чтобы содрать туфли, дурацкие лодочки на низких каблуках, которые хозяйка заставляла ее носить. Но это не помогло. Инга больше не чувствовала ног. Сделала несколько слабых взмахов руками, но плавание оказалось делом безнадежным — теперь все силы уходили только на то, чтобы просто удерживать голову над водой.

«Британия» начала таять в ночном тумане, низко лежащем над самой водой. Огни делались все бледнее. Затихли крики чаек. Понемногу стихло шипение вздымающихся пузырьков, исчезли зеленые струи кильватера. Вода стала черной и такой же непроглядной, как ночь.

Огни совсем исчезли. Через мгновение и слабый шум двигателей растворился в океанском безмолвии. Инга в ужасе смотрела на место, где только что были огни и звуки, а теперь зияла одна чернота. Девушка не сводила глаз с этого места, страшась посмотреть в сторону, как будто там пряталась ее последняя надежда. Вокруг тяжело ворочалось в темноте бесстрастное море. Сквозь пелену туч проглядывала луна. На воде лежала туманная дымка, то серебристая в лунном свете, то беспросветная, когда луна заходила за тучу. Инга чувствовала, как поднимается на волне, опадает и вновь поднимается.

Пока несчастная напряженно вглядывалась в темноту, вдруг накатила большая волна, увлекая вниз. Девушка забарахталась, держась изо всех сил; вокруг не было ничего, только кромешная тьма и неумолимый, безжалостный холод.

Постепенно окоченение стало отступать, сменяясь необъяснимым теплом. Тело как будто исчезло. Шли секунды, и движения Инги становились все медленнее; теперь даже самые простые требовали неимоверного напряжения воли. Ларссен сделала отчаянное усилие остаться на плаву, но тело превратилось в куль. Ей представилось, что она находится вовсе не в море, а спит в своей постели и все это лишь ночной кошмар. Она почувствовала накатывающее облегчение и благодарность. Постель теплая, мягкая. Инга перевернулась и почувствовала, как погружается в теплую черноту. Она вздохнула — и тотчас почувствовала на груди что-то твердое и тяжелое, какой-то гигантский груз. Проблеск трезвомыслия озарил мозг: нет никакой постели и это не сон — она действительно тонет в черной бездонной глубине Атлантики и выбивается из последних сил.

«Меня убили», — мелькнула в сознании последняя мысль, пока Инга погружалась все глубже. Потом она вздохнула еще раз, и последний воздух вырвался изо рта взрывом безмолвного ужаса, более страшного, чем самый отчаянный крик.

Глава 26

В одиннадцать пятнадцать Кемпер подходил к центральному корабельному пункту безопасности. Дверь была наполовину открыта, а из главной комнаты дистанционного контроля доносился громкий, возбужденный разговор и что-то вроде приглушенных аплодисментов.

По стенам круглой комнаты смонтировали сотни видеомониторов, на каждом из которых демонстрировался какой-то отдельный участок судна. В голубоватом свете многочисленных мониторов дежурные сотрудники службы безопасности сгрудились вокруг единственного экрана. Они были так поглощены своим занятием, что не заметили появления шефа. В комнате парили смех и гомон, пахло пиццей от стопки сваленных тут же в углу просаленных коробок.

— О! Так! Давай, бабуля, возьми целиком! — кричал один.

— До основания!

— Это та маленькая старушка из Пасадены!

— Уй-я-я! — неслись возгласы, сопровождаемые хохотом и свистом. Один из охранников сладострастно покачивал бедрами. — Браво! Жарь, ковбой!

Кемпер приблизился к группе.

— Какого дьявола здесь происходит?

Парни отскочили от экрана, и взору шефу службы безопасности предстал тускло освещенный отдаленный коридор, а в нем — двое страдающих ожирением пожилых пассажиров, самозабвенно предающихся сексу.

— Матерь Божья! — Кемпер повернулся к стоящему рядом подчиненному: — Мистер Уэдл, вы, кажется, за старшего в эту смену? — Патрик обвел взглядом всех сотрудников, вставших навытяжку.

— Да, сэр.

— У нас на судне пропал пассажир, самоубийство среди обслуживающего персонала, мы теряем сотни тысяч в казино, а вы заняты тем, что смотрите виагра-шоу. По-вашему, это забавно?

— Нет, сэр.

Кемпер только покачал головой.

— Позвольте мне… — Уэдл указал в сторону выключателя злополучного монитора.

— Нет. Всякий раз, когда камера выключается, это должно заноситься в журнал, что повлечет за собой вопросы. Просто… отвернитесь.

В этот момент кто-то издал сдавленный смешок, и Кемпер, несмотря на все старания, тоже не смог удержаться.

— Ну ладно, ладно. Повеселились, и будет. Теперь марш по своим местам!

Через комнату дистанционного контроля начальник службы охраны прошел в свой крохотный кабинет, а минуту спустя зажужжал аппарат внутренней системы связи.

— Сэр, вас хочет видеть некий мистер Пендергаст.

Кемпер сразу почувствовал, как у него портится настроение. Через минуту частный сыщик стоял перед ним.

— Тоже хотите посмотреть шоу?

— Джентльмен, о котором идет речь, явно изучал Кама-сутру. Насколько я помню, эта позиция называется «маслобойка».

— Что ж, время не ждет, — перебил Кемпер. — На данный момент в казино «Ковент-Гарден» у нас потери еще в двести тысяч долларов. Я думал, вы пришли помочь.

Пендергаст сел, закинул ногу на ногу.

— Именно за этим я и пришел. Могу получить фотографии сегодняшних везунчиков?

Кемпер протянул пачку расплывчатых снимков. Пендергаст пробежал по ним глазами.

— Интересно. Уже не та группа, что в прошлую ночь. Точно, как я и думал.

— И что это означает?

— Это большая, искушенная в своем деле команда. Игроки меняются каждый вечер. Ключевое значение имеют наводчики.

— Наводчики?

— Мистер Кемпер, ваша наивность меня удивляет. При том что система сложна, сами принципы просты. Наводчики смешиваются с толпой, отслеживая ход игры за столами с крупными ставками.

— Кто, черт возьми, эти наводчики?

— Да кто угодно: пожилая женщина за удобно расположенным игральным автоматом, подвыпивший джентльмен, громко болтающий по мобильнику. Даже прыщавый тинейджер, глазеющий на игру. Наводчики высококвалифицированны и довольно часто мастера перевоплощения, для маскировки. Они только считают карты — сами не играют.

— А игроки?

— Один наводчик может обслуживать от двух до четырех игроков. Наводчики следят за всеми картами, которые в ходу за столом, и «подсчитывают» их, что обычно включает в себя назначение отрицательных номеров мелким картам, а положительных— десяткам и тузам. Им требуется запомнить единственное число — текущий счет[31] за столом. Когда отношение остающихся в колоде старших карт к младшим перекрывает определенную величину, шансы временно перемещаются в пользу игроков, поскольку старшие карты в блэк-джеке не в пользу крупье. Наводчик, который видит за столом такое изменение, посылает заранее оговоренный сигнал одному из игроков, который затем садится за тот стол и делает крупную ставку. Или вдруг резко начинает повышать ставки, если игрок уже за столом. Когда соотношение возвращается к нормальному или падает ниже определенного уровня, еще один сигнал от наводчика сообщает игроку, что пора уходить или возвращаться к более низким ставкам.

Кемпер беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Как можно это остановить?

— Единственная надежная контрмера — выявить наводчиков и… м-м… отказать им от дома.

— Этого мы сделать не можем.

— Разумеется. Потому-то они здесь, а не в Лас-Вегасе.

— Что еще?

— Составьте большую колоду из восьми обычных и сдавайте из нее только треть, до следующей перетасовки.

— Мы сдаем из шуза[32], который состоит только из четырех обычных колод.

— Вот еще одна причина, по которой к вам липнут «счетчики». Вы могли бы полностью пресечь их деятельность, велев своим крупье перетасовывать карты всякий раз, когда за стол садится новый игрок или когда игрок вдруг повышает ставку.

— Не может быть и речи. Это замедлит игру и снизит доходы. К тому же более опытные игроки станут возражать.

— Безусловно, — пожал плечами Пендергаст. — Конечно, ни одна из этих контрмер не решает проблемы возврата неправедно выигранных денег.

Кемпер посмотрел на него воспаленными, покрасневшими глазами:

— А что, существует способ вернуть деньги обратно?

— Быть может, и существует.

— Мы не имеем права допустить чего-либо, связанного с мошенничеством.

— Вы не имеете.

— Мы не имеем права допустить, чтобы и вы мошенничали, мистер Пендергаст.

— Позвольте, мистер Кемпер, — отозвался детектив, — я разве сказал, что собираюсь мошенничать?

Кемпер ничего не ответил.

— Для карточных счетчиков характерно то, что они держатся своей системы. Обычный игрок, увидев, что сильно проигрывает, ушел бы — но только не профессионал. Он знает, что шансы в конце концов будут на его стороне. — Пендергаст бросил взгляд на часы. — Одиннадцать тридцать. Это означает, что впереди еще три часа первоклассной игры. Мистер Кемпер, будьте так добры, откройте мне краткосрочный кредит на сумму в полмиллиона.

— Как вы сказали? Полмиллиона?

— Терпеть не могу в самый ответственный момент оказаться без гроша в кармане.

Кемпер с минуту усиленно размышлял.

— Вы собираетесь вернуть нам потерянные деньги?

— Попытаюсь, — улыбнулся Пендергаст.

Кемпер с усилием сглотнул.

— Хорошо.

— Надо, чтобы мистер Хентофф предупредил видеонаблюдателей и крупье, что моя игра может быть экстравагантной, даже подозрительной — хотя всегда будет оставаться в пределах правил. Я займу свое место на первом боксе[33] и буду пережидать примерно пятьдесят процентов разыгрываемых конов, так что, пожалуйста, велите вашим людям не сгонять меня, если я не играю. Хентофф должен проинструктировать крупье, чтобы давали мне снимать карты при любой возможности, особенно когда впервые сяду играть. Я притворюсь, что много пью во время игры, поэтому, когда стану заказывать джин с тоником, пусть мне приносят один лишь тоник.

— Хорошо.

— Есть ли возможность поднять максимальную ставку за одним из столов с высокими ставками?

— Вы имеете в виду: отменить потолок?

— Да. Счетчики сразу приметят этот стол, что даст возможность вернуть деньги гораздо эффективнее.

Кемпер почувствовал, как по лбу потекла капелька пота.

— Мы сможем это устроить.

— И наконец, пожалуйста, сделайте так, чтобы мистер Хентофф посадил за тот стол крупье с маленькими руками и тонкими пальцами. Чем менее опытного, тем лучше. Пусть он или она поместит конечную карту вверху шуза.

— Могу я спросить зачем?

— Не можете.

— Мистер Пендергаст, если мы поймаем вас на жульничестве, то получится крайне неловко для нас обоих.

— Я не стану жульничать — даю слово.

— Как можно влиять на игру, когда никто из игроков даже не дотрагивается до карт?

Пендергаст загадочно улыбнулся:

— Есть способы, мистер Кемпер. О, и мне еще понадобится ассистент, одна из ваших официанток, из тех, что разносят коктейли. Какая-нибудь неброская, неболтливая и сообразительная. Она должна приносить мне тоник и быть готовой по моему требованию выполнять… как бы это выразиться?.. некоторые не совсем обычные поручения. Незаметно и без промедления.

— Для вашего же блага лучше, чтобы все эти усилия оказались не напрасны.

Спецагент выждал паузу.

— Естественно, если я добьюсь успеха, то буду рассчитывать с вашей стороны еще на одну услугу.

— Естественно, — отозвался Кемпер.

Пендергаст встал и направился к двери, той самой, что вела в соседнюю комнату с мониторами. Перед тем как дверь закрылась, шеф службы безопасности услышал его медоточивый голос с южным акцентом:

— Бог ты мой, теперь это уже поза «ападравиас». И в таком-то возрасте!

Глава 27

Пожилая женщина в каюте 1039 повернулась во сне и что-то пробормотала.

Через минуту она опять заворочалась, бормотание сделалось раздраженным. Что-то вмешивалось в ее сон, какой-то постукивающий звук, громкий, настойчивый.

Старуха открыла глаза.

— Инга? — прокаркала она.

Единственным ответом был новый стук.

Женщина подняла кривую шишковатую руку и, ухватившись за стальной брус, проходящий вдоль изголовья кровати, медленно, с трудом села. Ей снился сон, довольно симпатичный, в котором участвовали: Монти Холл, дверь номер 2[34] и вазелин. Старуха облизнула пересохшие губы, стараясь вспомнить детали, но они уже таяли в тумане смутных, ускользаюших ночных видений.

— Где эта девчонка? — пробормотала она, испытывая приступ страха.

Стук откуда-то из-за пределов спальни продолжался. Хозяйка номера схватила с блюда на ночном столике зубные протезы, надела на бесцветные, малокровные десны, потом вытянула руку и хватала воздух до тех пор, пока не нащупала набалдашник трости. С новой серией стонов и проклятий старая дама поднялась на ноги. Корабль заметно качался и, направляясь к двери спальни, карга одной рукой придерживалась за стену.

— Инга!

Старуха почувствовала новый приступ паники. Она ненавидела свою зависимость, по-настояшему ненавидела; ее пугала и приводила в замешательство собственная дряхлость и беспомощность. Всю жизнь она была независима, а теперь эта подлая старость, эта отвратительная беспомощность!

Она включила свет и огляделась, пытаясь унять страх. Где эта негодная девчонка? Просто возмутительно — оставить пожилого человека одного! А если она упадет? Или случится сердечный приступ? Пожалей девчонку, возьми к себе в услужение — и чем она тебе отплатит? Неуважением, вероломством, неподчинением. Небось бражничает с каким-нибудь младшим членом корабельной прислуги. Что ж, это последняя капля: как только корабль причалит в Нью-Йорке, она отправит эту лису собирать вещи. Никаких отзывов, никаких рекомендаций. Пусть пускает в ход свои чары, чтобы добраться обратно до Швеции, проститутка!

Подойдя к двери, старуха остановилась передохнуть и тяжело привалилась к дверной раме. Здесь стук слышался отчетливее — он исходил от входной двери номера, и теперь карга могла разобрать и голос:

— Пити! Эй, Пит! — Голос звучал приглушенно, говорили из внешнего коридора.

— Что? Кто это? Что вам надо?

Стук прекратился.

— Пит, ну ладно тебе! — произнесли заплетающимся голосом. — Мы не станем ждать здесь всю ночь.

— Эй, Пити, дружище, шевели задницей! — раздался второй пьяный голос. — Помнишь тех цыпочек, что мы вчера встретили в «Трафальгаре»? Так после твоего ухода они опять завалились в клуб. И мы с тех пор все сосем шампанское. Сейчас они у меня в каюте, пьяные в хлам. Давай, парень, тебе может обломиться. У той рослой блондинки такая грудь, что…

Старуха затряслась от негодования.

— Оставьте меня в покое! — закричала она, крепче хватаясь за косяк. — Убирайтесь отсюда!

— Чего? — произнес обладатель первого голоса, теперь слегка озадаченный.

— Я сказала: убирайтесь!

Пауза. Затем хихиканье.

— О черт! — воскликнул второй весельчак. — Рог, мы облажались.

— Нет, парень, я уверен, он сказал «тысяча тридцать девять».

— Я позову охрану! — завизжала старуха.

Из коридора за дверью раздался взрыв смеха, затем звук удаляющихся шагов.

Тяжело дыша, хозяйка номера отлепилась от дверного косяка, оперлась на трость и обвела глазами гостиную. Совершенно очевидно: на диване не спали. Часы показывали половину двенадцатого. Так и есть: ее бросили. Она одна.

Медленно повернувшись, пожилая леди с трудом проковыляла обратно в спальню; сердце колотилось. Она опустилась на кровать, аккуратно разместила рядом с собой трость. Повернувшись к тумбочке, сняла телефонную трубку и набрала ноль.

— Судовой оператор, — послышался приятный голос. — Чем могу вам помочь?

— Пришлите мне охрану! — прокаркала старуха.

Глава 28

Официантка Ань Минь заметила прибывшего в казино «Мэйфейр» записного картежника сразу же, едва лишь тот приблизился к столам с блэкджеком. Мистер Пендергаст — так назвал его мистер Хентофф. В своем черном смокинге он был похож на сотрудника похоронного бюро, и девушка ощутила легкую дрожь, когда высокий человек остановился в дверях и ясными глазами обвел зал. Должно бытю он действительно игрок очень высокого полета, коль скоро сам мистер Хентофф приставил ее подносить ему напитки. Только немного смущали странные инструкции, полученные вместе с этим назначением.

— Не желаете ли чего-нибудь выпить сэр? — спросила Минь, подходя.

— Джин с тоником, пожалуйста.

Вернувшись с напитком — один лишь чистый тоник, как было велено, — Ань нашла странного господина возле столов, где играли по-крупному; он беседовал с тщательно ухоженным, стройным молодым блондином в темном костюме. Официантка приблизилась и стала терпеливо ждать с напитком на подносе.

— …Ну так вот, — Пендергаст сменил акцент, как иные меняют рубашку, — я даю тому парню двадцать две тысячи шестьсот десять долларов, наличными, отсчитываю их сотнями, по одной купюре: одна, две, три, четыре, — и когда дохожу до пяти, вдруг мне попадается двадцатка, и тут-то я понимаю, что меня надули. Пачка сотенных оказалась набита внутри двадцатками! Черт, ну и зол же я был! Двадцатки, десятки, и даже попадались купюры по пять и по одному.

— Прошу прощения! — произнес молодой человек с неожиданной злостью. — Меня совершенно не занимают ваши сотни, десятки или о чем вы там, черт возьми, толкуете! — Он быстро удалился, свирепо хмурясь и шевеля губами, точно разговаривал сам с собой.

Пендергаст с улыбкой повернулся к Ань:

— Спасибо. — Взял с подноса бокал и бросил на поднос пятидесятифунтовую купюру, а между тем взгляд его уже блуждал по залу.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Да. — Он сделал ей незаметный знак глазами и продолжал, теперь уже тихим голосом: — Видите ту женщину? Полную, в гавайском платье, которая дефилирует между столами? Я хочу провести маленький опыт. Разменяйте эти пятьдесят фунтов и принесите ей на подносе мешанину из купюр и монет. Скажите, что это сдача от напитка, который она заказывала. Та станет возражать, мол, не заказывала никакого напитка, но вы притворитесь, что не понимаете, и начните отсчитывать деньги. Просто отсчитывайте, и все; главное — называйте как можно больше чисел. Если я не ошибаюсь на ее счет, она разозлится, как молодой человек, с которым я только что разговаривал; так что сохраняйте хладнокровие.

— Да, сэр.

— Благодарю вас.

Ань пошла к кассиру и разменяла пятьдесят фунтов на более мелкие купюры и монеты. Положив деньги на поднос, Минь приблизилась к женщине в свободном цветастом платье.

— Ваша сдача, мэм.

— Что? — Посетительница казино обернулась, не понимая, в чем дело.

— Ваша сдача. Десять фунтов, пять фунтов, два, один…

— Я не заказывала напитка. — Дама попыталась поспешно отойти.

Ань последовала за ней.

— Ваша сдача. Десять фунтов, три по одному, это будет тринадцать, двадцать пять пенсов…

Женщина издала злобное шипение:

— Вы что, глухая? Я ничего не заказывала!

Официантка продолжала следовать за гостьей.

— Напиток стоит шесть фунтов семьдесят пять пенсов; значит, сдача будет тринадцать фунтов двадцать пять пенсов…

— Ты, бестолковая сука! — взорвалась посетительница стремительно поворачиваясь к Ань всей своей тушей и краснея от злости.

— Простите. — Минь отступила с подносом, полным денег, оставив женщину яростно сверкать глазами. Потом вернулась в бар, налила в бокал тоника со льдом и добавила ломтик лимона. Официантка нашла Пендергаста среди толпы стреляющим глазами то в одну, то в другую сторону. — Напиток, сэр?

Клиент повернулся, и девушке показалось, что теперь в его глазах пляшут искорки веселья. Он заговорил негромко и быстро:

— Вы способная ученица. А теперь, видите того мужчину, на первом боксе за правым столом? Ступайте и пролейте на него напиток. Мне нужно его место. И поживее.

Собрав волю в кулак, Ань подошла к указанному столу.

— Ваш напиток, сэр.

— Спасибо, но я не…

Минь якобы неловко толкнула поднос, и содержимое бокала вылилось на брюки игроку. Тот вскочил как ошпаренный.

— Ради всего святого!..

— Ах, простите, сэр!

— Мой новый смокинг!

— Простите! Простите, пожалуйста!

Клиент выхватил из нагрудного кармана носовой платок и принялся вытирать пятно. Пендергаст неприметно придвинулся поближе, готовый вступить в игру.

— Простите! — повторила Ань.

— Забудьте! — Игрок повернулся к крупье: — Обменяйте мне мелкие фишки на крупные. Я ухожу.

Он сгреб фишки и стремглав выскочил из зала. Крупье перетасовала карты, выложила колоду и протянула снятую карту усевшемуся за стол Пендергасту. Тот вложил ее в колоду, и крупье загрузила шуз. Карта-засечка «села» необычно глубоко.

Ань Минь топталась поблизости, спрашивая себя, какой каприз попросит ее Пендергаст исполнить в следующий раз.

Алоиз, широко улыбаясь, обвел глазами стол.

— Как сегодня наши дела? Идет карта?

Китаец на третьем боксе[35] — отмеченный им объект — не подтвердил удачи. Сидящие между ними две женщины средних лет, похожие на сестер, опасливо-сдержанно кивнули в знак приветствия.

— Хорошие карты сегодня раздаете? — спросил Пендергаст у крупье.

— Стараюсь как могу, — невозмутимо ответила миниатюрная женщина.

Детектив бросил взгляд через зал и отметил, что полная дама в гавайском платье, делая вид, что разговаривает по сотовому телефону, теперь поедает глазами их стол. Прекрасно.

— Я чувствую себя в ударе. — Пендергаст, делая ставку, положил на свой кружок десятитысячную фишку, потом бросил еще одну вперед, в качестве чаевых крупье.

Две сидящие рядом женщины на миг потрясенно воззрились на его ставку, а затем поставили более скромно, по тысяче. Китаец подвинул вперед свою фишку — тоже тысячную.

Крупье раздала карты.

Пендергаст остановился на двух восьмерках. Женщины сыграли дальше, а предполагаемый объект вытянул двенадцать и получил перебор на фигурной карте. Крупье набрала двадцать на трех картах и забрала все деньги.

Официантка принесла напиток, и Пендергаст отхлебнул хороший глоток.

— Везет как утопленнику, — буркнул он, отставляя бокал в сторону и делая следующую ставку.

Сыграли еще несколько конов, после чего Пендергаст отказался ставить.

— Ваша ставка, сэр?

— Пропущу этот кон, пожалуй. — Спецагент крутанулся назад и обратился к Ань Минь: — Принесите мне еще один джин-тоник. — Произнес он это невнятно, чуть заплетающимся языком. — Сделайте покрепче.

Официантка умчалась.

Китаец сделал ставку в пять тысяч. Выражение его усталого немолодого лица совершенно не изменилось. На сей раз он остановился на пятнадцати, когда крупье открыла шестерку и у нее вышел перебор.

Новая раздача. Уголком глаза Пендергаст заметил за соседним столом еще одного подставного игрока, который получая наводку от молодого блондина, выигрывал. Фокус должен будет состоять в том, чтобы вынудить подставного китайца больше проиграть, дабы компенсировать убытки казино. Отслеженный Алоизом во время тасовки участок колоды был уже не за горами, и оставшиеся карты обещали несколько ярких моментов.

Счетчица в гавайском платье, очевидно, тоже отследила карты при тасовке. Игра подбиралась к отслеженной партии карт, и текущий счет Пендергаста значительно превышал одиннадцать. Объект высыпал на круглый пятачок для ставок горку фишек: пятьдесят тысяч.

Жужжание голосов сделалось громче.

— Черт, если он так, то и я так. — Пендергаст тоже выдвинул вперед пятьдесят тысяч, подмигнул китайцу и поднял свой бокал: — За вас, друг.

Дамы поставили по тысяче каждая, и карты были розданы.

Сыщик остановился на восемнадцати.

Объект взял карту, потребовал еще на двенадцати очках, при пяти очках у крупье — отступление от базовой стратегии, — и получил восьмерку.

«У-у-у-ух!» — прокатилось по толпе.

Дамы взяли несколько мелких карт, в результате чего у одной вышел перебор. Затем крупье открыла свою комбинацию: три, пять, шесть, пять — в итоге девятнадцать, — что означало: китаец выиграл.

Было сыграно еще несколько конов, причем большинство карт, поступивших из шуза, оказались мелкими. Текущий счет Пендергаста продолжал возрастать. Многие карты достоинством в десять очков и большинство тузов пока еще не разыгрывались. Кроме того, сейчас они находились внутри того участка колоды, который Алоиз тщательно отследил при тасовке, задействовав острый глаз и феноменальную память. Это обстоятельство — а также карты, что он украдкой подсмотрел при снятии колоды, — сигнализировало о точном местонахождении семи карт на этом участке, а умение анализировать и тренированный ум подсказали местонахождение многих других. Его счет тузов остановился пока на трех, еще тринадцать находились в колоде, и он знал местонахождение двух из них. Это могло стать шансом, надо только правильно им распорядиться. Все зависело от того, как он сможет проконтролировать нисходящий поток карт.

В этом кону надлежит перебрать, и сделать это за четыре карты.

Детектив поставил тысячу.

Объект поставил сто тысяч.

Еще одно «у-у-у-ух!» раздалось в толпе зрителей.

У Пендергаста выпало четырнадцать очков.

У объекта выпало пятнадцать при открытой карте у крупье достоинством в десять очков.

Алоиз потребовал еще. Вышла пятерка; всего девятнадцать. Крупье уже собралась перейти дальше, когда Пендергаст вдруг сказал:

— Мне еще карту.

Перебор!

В толпе послышались сдавленные смешки, перешептывание, иронический смех. Спецагент, отпив глоток, бросил острый взгляд на китайца и увидел, что тот смотрит на него с легким презрением.

Объект сыграл дальше и приобрел восьмерку — перебор. Крупье сгребла его сто тысяч.

После быстрого подсчета в уме Пендергасту стало ясно что текущий счет сейчас двадцать, а истинный[36] еще выше. Быть может, небывало высок. Крупье уже прошла три четверти большой колоды, а вышло всего лишь три туза, то есть остальные сконцентрировались в оставшейся стопке карт. С этой комбинацией не мог совладать ни один счетчик. Если объект станет следовать формуле Келли[37] — что он не преминет сделать, имея хоть каплю мозгов, — то будет ставить по-крупному. Очень по-крупному. Пендергаст понимал: ключ к тому, чтобы держать игру под контролем, состоит в задержке хороших карт, пуская в оборот плохие. Проблему представляли теперь только две дамы, сидящие между ним и объектом, — карты, которые они будут получать, то, как ими распорядятся, — и все осложнения, которые могут отсюда последовать.

— Леди и джентльмены? — Крупье жестом пригласила делать новые ставки.

Пендергаст поставил сто тысяч фунтов. Китаец выдвинул вперед горку фишек: двести пятьдесят тысяч. Обе дамы, как обычно, поставили по тысяче каждая, переглянулись и хихикнули.

Спецагент вскинул руку:

— Погодите, не играйте пока. Я так не могу — мне надо выпить.

Крупье встревоженно посмотрела на него:

— Вы хотите задержать игру?

— Мне нужен еще напиток. Что, если я проиграю?

Объект выглядел не очень довольным.

Крупье бросила недоуменно-ироничный взгляд на дежурного администратора поблизости, который кивком дал согласие.

— Хорошо. Сделаем короткую паузу.

— Официантка! — щелкнул пальцами Пендергаст.

Ань оказалась тут как тут.

— Да, сэр?

— Еще один! — воскликнул он и, будто бы случайно, уронил пятьдесят фунтов на пол.

Когда девушка нагнулась, чтобы поднять банкноту, сыщик вскочил.

— Нет-нет, я сам!

Их склоненные головы встретились.

— Удалите этих двух дам из-за стола. Как можно скорее, — быстро проговорил он.

— Да, сэр.

Пендергаст выпрямился с купюрой в руке.

— Вот она! Оставьте себе сдачу, но не вздумайте прийти без напитка!

— Да, сэр. — Ань вихрем умчалась.

Прошла минута, затем другая. Молва о размерах ставок разнеслась по казино, и вокруг стола начала собираться толпа. Взгляды всех присутствующих прикованы к шатким стопкам фишек на зеленом сукне.

— Позвольте пройти! — раздался вдруг чей-то громкий голос, и из расступившейся толпы появился управляющий казино Хентофф. Он остановился у их стола, прямо перед соседками Пендергаста, одарил их широкой улыбкой и распахнул объятия: — Джози и Хелен Роберте? Сегодня ваш счастливый день!

Сестры переглянулись.

— О! В самом деле?

Виктор обвил рукой талию каждой.

— Раз в день мы проводим маленькую лотерею — в ней автоматически участвуют все номера кают. Вы выиграли!

— Что мы выиграли?

— Полуторачасовой массаж у Рауля и Хорхе, курс спа-делюкс, подарочную корзинку с косметикой и ящик «Вдовы Клико»! — Он бросил взгляд на часы. — О нет! Если мы не поспешим, то не застанем Рауля и Хорхе! Мы разыскивали вас по всему судну!

— Но мы как раз…

— Необходимо торопиться. Приз действует только в течение дня. Вы всегда сможете сюда вернуться. — Он сделал знак крупье: — Обменяйте им мелкие фишки на крупные.

— При сделанных ставках, сэр?

— Я сказал: рассчитайте их.

Крупье обменяла сестрам фишки, и Хентофф, обнимая Джози и Хелен, повлек их сквозь толпу. Через секунду прибыла Минь с напитком.

Пендергаст осушил бокал, звонко брякнул его на поднос и с ухмылкой обвел глазами стол.

— О'кей. Я во всеоружии.

Крупье сделала знак рукой, приглашая участников делать финальные ставки, затем раздала карты. Алоиз получил два туза и сделал разделение[38]. Его объект получил две семерки, которые тоже разделил. Открытая карта у крупье оказалась дамой.

Объект придвинул новую стопку фишек к уже находящимся в «боксе», доведя общий счет своих ставок до полумиллиона. Пендергаст тоже удвоил ставку до двухсот тысяч.

Крупье раздала Пендергасту еще две карты: короля и валета. Два блэкджека.

Толпа взорвалась аплодисментами, затем поспешно затихла, когда крупье повернулась к китайцу и положила по карте на каждую его семерку.

Еще две семерки — точь-в-точь как ожидал детектив!

— Как жаль, что мы не играем в покер! — дурным голосом возопил спецагент.

Объект снова разделил семерки — особого выбора у него не было — и нехотя придвинул еще две стопки фишек. Теперь в его «боксе» лежал миллион.

Крупье выдала четыре карты: валет, семерку, даму и туза.

Толпа замерла в ожидании. Тишина была сверхъестественной.

Крупье перевернула свою карту, лежащую вверх рубашкой, — она оказалась десяткой.

Толпа вздохнула в едином порыве и разом шумно выдохнула: собравшиеся только что увидели, как человек проиграл миллион фунтов! На сей раз аплодисменты не последовали, только громкий, взволнованный гул голосов. Воздух так насытило злорадство, что оно почти ощущалось на вкус.

Пендергаст встал из-за стола, собрал выигрыш и подмигнул китайцу, который застыл, глядя, как его миллион уплывает прочь, пересчитывается и укладывается в стопки.

— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — обронил спецагент, небрежно погремев своими фишками.

Покидая казино, он ухватил взглядом Хентоффа, который таращился на него открыв рот.

Глава 29

Когда первый помощник капитана Ле Сёр незадолго до полуночи взошел на капитанский мостик, он тотчас почувствовал витающую в воздухе напряженность. На мостик опять пришел капитан Каттер — с мясистым бесстрастным непроницаемым лицом он стоял, скрестив толстые руки на бочкообразной груди. Остальные члены штатного состава мостика находились на местах, молчаливые и скованные.

Но нервозную атмосферу создавало не только присутствие Каттера. Ле Сёр был прекрасно осведомлен, что розыск пассажирки не дал результатов. Несмотря на поиски второй степени, пропавшую жену Эвереда обнаружить не удалось. Ее муж сделался просто неуправляем: рвал и метал, устраивал сцены, твердил, что его жена никогда бы не бросилась в море, что ее убили или взяли в заложницы. Его поведение начало будоражить других пассажиров, и по судну поползли слухи. В довершение всего обслуживающий персонал сильно напугало страшное и необъяснимое самоубийство горничной. Ле Сёр негласно проверил алиби Блэктберна и установил, что оно подтверждается — миллиардер действительно находился в это время на обеде, а его личная горничная — в лазарете.

Первый помощник размышлял над всеми этими неприятностями, когда на мостике появился новый вахтенный офицер, чтобы сменить предыдущего. Пока оба негромко сдавали-принимали вахту, Ле Сёр прошел к дисплейному терминалу, где старший помощник капитана Мейсон проверяла показания электронных приборов. Она обернулась, кивнула и опять ушла в работу.

— Курс, скорость и метеоусловия? — потребовал от новоприбывшего вахтенного Каттер. Это был чисто формальный вопрос. Ле Сёр был уверен, что Каттер и сам знает все ответы, но даже если бы и не знал, то один взгляд на приборы сказал бы ему все, что он хотел знать.

— Координаты сорок девять градусов пятьдесят минут тридцать шесть секунд северной широты и двенадцать градусов сорок три минуты восемь секунд западной долготы, курс два четыре один, скорость двадцать девять узлов, — доложил вахтенный офицер. — Волнение моря четыре балла, ветер от двадцати до тридцати узлов к правому борту, волны от восьми до двенадцати футов. Барометрическое давление двадцать девять и девяносто шесть, падает.

— Дайте мне распечатку.

— Есть, сэр.

Вахтенный нажал несколько клавиш, и тонкая полоска бумаги поползла из щели мини-принтера сбоку от пульта управления. Каттер оторвал ее, пробежался взглядом и убрал в карман безукоризненно отутюженного кителя. Ле Сёр знал, зачем капитану эта распечатка: как только вернется к себя в каюту, немедленно сравнит эти данные с соответствующими показателями «Олимпии» в ее рекордном трансатлантическом рейсе годичной давности.

Через широкие окна на всю лицевую стену мостика видно было, что волнение на море заметно усилилось. Носовая часть «Британии» как ножом резала волны, вздымая гигантские фонтаны водяной пыли; поднимаясь на высоту пятьдесят футов, они дождем стекали по нижним палубам кормы. Лайнер приобрел отчетливую интенсивную качку. Штормовой фронт неуклонно надвигался. То была обширная малоподвижная грозовая область, и это означало, что шторм будет сопровождать их большую часть рейса через Атлантику.

Ле Сёр обежал взглядом панели приборов. Он заметил, что успокоители качки запущены только до половины; комфорт пассажиров принесли в жертву высокой скорости — таково, очевидно, было распоряжение Каттера.

— Старший помощник Мейсон! — разнесся по мостику требовательный голос капитана. — Где же начальник службы безопасности?

— Сэр, он будет здесь с минуты на минуту.

Каттер промолчал.

— В сложившихся обстоятельствах я настаиваю, чтобы мы уделили самое серьезное внимание… — продолжала Мейсон.

— Сначала я выслушаю его рапорт, — оборвал Катер.

Мейсон погрузилась в молчание. Ле Сёр понял, что угодил в самую гущу какого-то конфликта.

Дверь мостика вновь открылась, и появился Патрик Кемпер.

— Вот и вы, мистер Кемпер, — не глядя на него, буркнул Каттер. — Ваш рапорт, пожалуйста.

— Примерно сорок минут назад мы получили сигнал, — начал тот. — Пожилая женщина из каюты тысяча тридцать девять сообщила, что исчезла ее компаньонка.

— А кто эта компаньонка?

— Молодая шведка по имени Инга Ларссен. Приблизительно в девять она уложила старушку в постель, затем предположительно отправилась спать сама. Но когда какие-то пьяные пассажиры по ошибке постучали в дверь, то пожилая леди проснулась и обнаружила, что мисс Ларссен нет на месте. С тех пор мы разыскиваем ее, но безуспешно.

Капитан Каттер медленно развернулся к шефу охраны:

— И это все, мистер Кемпер? Старший помощник Мейсон убеждала меня, что здесь что-то серьезное.

— Учитывая, что это второе исчезновение, мы подумали, сэр…

— Разве я не дал вам понять, что неурядицы пассажиров не моя забота?

— Я не стал бы вас беспокоить, сэр, но, как уже говорилось, мы сделали объявление по судовому радио, тщательно прочесали все зоны общественного пользования — и ничего.

— Она, бесспорно, с каким-нибудь мужчиной.

Каттер повернулся лицом к окнам.

— Как верно отметил мистер Кемпер, это уже второе исчезновение, — вмешалась Мейсон. — Я думала, происшествие заслуживает того, чтобы мы довели его до вашего сведения, сэр.

Капитан промолчал.

— Мистер Кемпер также докладывал вам, что, расследуя первое исчезновение, мы обнаружили на металлической облицовке верхней палубы левого борта образцы волос и кожи, которые соответствуют…

— Это ничего не доказывает — они могли попасть туда откуда угодно. — Каттер сделал рукой волнообразный жест, призванный выразить пренебрежительное раздражение. — И даже если она бросилась за борт — что с того? Вы знаете не хуже меня, что пассажирский теплоход в открытом море — это плавучий эшафот для самоубийц.

Ле Сер знал, что это правда — исчезновения на море не редкость и всегда усердно скрываются командой. Но столь грубый ответ, похоже, застал Мейсон врасплох. Старший помощник капитана молчала примерно с полминуты, прежде чем попробовать еще раз. Она кашлянула и сделала глубокий вдох.

— Сэр, нам приходится учитывать даже самую слабую вероятность того, что эти два исчезновения могут указывать на присутствие на судне маньяка.

— Так что вы от меня хотите по этому поводу?

— Я бы со всем уважением порекомендовала рассмотреть возможность смены курса на ближайший порт.

Каттер впервые пристально, в упор уставился на нее. Глаза его казались кусочками угля на розовой, исчерченной прожилками мясистой плоти.

— Я нахожу эту рекомендацию, — медленно, ледяным тоном проговорил он, — непродуманной и абсолютно не заслуживающей внимания, старший помощник Мейсон. Это «Британия».

Название судна повисло в воздухе, как если бы это слово что-то объясняло.

— Да, сэр, — ровно и бесстрастно ответила Мейсон.

Не сказав больше ни слова, она прошла мимо и покинула мостик.

— Проклятая женская суета по пустякам, — пробормотал под нос Каттер. Он вытащил из кармана распечатку, и взгляд его сделался еще более хмурым. Похоже, даже не сравнивая навигационные данные с соответствующими показателями «Олимпии», капитан остался недоволен. Через голову вахтенного офицера он обратился прямо к рулевому: — Увеличьте скорость до «полный вперед».

— Есть «полный вперед», сэр.

Ле Сёру даже не пришло в голову возразить. Он знал, что это бесполезно. Совершенно бесполезно.

Глава 30

Ровно в двадцать минут первого ночи Констанс Грин появилась из служебного помещения горничных на корме с правого борта девятой палубы и по мягкому ковру покатила рабочую тележку к большому номеру люкс под названием «Триплекс "Пенсхерст"». До этого она почти два часа без дела проторчала в помещении, притворяясь занятой — складывая и раскладывая белье, выставляя и переставляя флакончики с шампунем и жидкостью для полоскания рта. И все это время ожидала, когда Скотт Блэкберн покинет апартаменты и отправится в казино. Но его дверь оставалась закрытой весь вечер. Наконец, совсем недавно, из номера вышел хозяин и, бросив быстрый взгляд на наручные часы, торопливо зашагал по коридору в сторону поджидающего лифта.

И вот теперь Констанс остановила тележку у двери его номера. Чуть помедлив перед дверью, чтобы поправить форму горничной, она достала карточку-пропуск, данную Пендергастом, и просунула в щель. Замок щелкнул, девушка толкнула дверь и как можно тише вошла, вкатывая за собой тележку.

Осторожно закрыв дверь, она немного постояла в прихожей. «Пенсхерст» был одним из двух больших люксов-триплексов на «Британии», необычайно просторным — 2700 квадратных футов — и прекрасно оборудованным. На верхнем уровне располагались спальни, тогда как салон-гостиная, столовая и кухня, где готовила горничная, находились на первом.

«Принеси мне его мусор», — велел Пендергаст. Констанс прищурилась, приглядываясь.

Она не знала, как долго Блэкберн собирается пробыть в казино, если именно туда он отправился, но на всякий случай приходилось допускать, что в ее распоряжении не так много времени. Девушка мельком посмотрела на наручные часы: двенадцать тридцать. Пятнадцати минут должно хватить.

Констанс повезла тележку по паркетному полу прихожей, с любопытством осматриваясь вокруг. Хотя их с Алоизом номер мог похвастать точно такой же роскошной деревянной обшивкой, во всем остальном отличия были просто разительны. Почти каждую свободную поверхность покоев Блэкберн украсил предметами из собственной коллекции. Пол устилали тибетские коврики из шелка и шерсти яка; над ними на стенах в тяжелых рамах были развешены произведения кубистов и импрессионистов. В одном углу гостиной стоял роскошный рояль «Босендорфер» красного дерева. Молитвенные мельницы, ритуальное оружие, декоративные ящики из золота и серебра и множество скульптур — все это разложили и расставили по столикам и полкам вдоль одной из стен. Над газовым камином висела большая замысловатая мандала. Рядом отражал тусклый свет тяжелый шкаф из тика сочных тонов.

Оставив тележку, Констанс пересекла салон и подошла к шкафу. Задумчиво огладила полированное дерево, затем потянула на себя дверцу. Внутри помешался массивный стальной сейф, занимая почти все пространство шкафа.

Мнимая горничная отступила на шаг, оглядывая сейф. Достаточно ли он велик, чтобы вместить Агозиен?

Да, решила она, шкаф достаточно большой. Закрыв его, вынула из кармана фартука тряпку и протерла дверцы, к которым прикасалась. Одна задача выполнена. Грин обвела глазами комнату и зафиксировала в памяти все предметы обширной и на редкость эклектичной коллекции Блэкберна.

Направляясь к оставленной тележке, Констанс задержалась у подножия лестницы. Оттуда, сверху донесся какой-то звук — слабый, но отчетливый. Она замерла, прислушиваясь. Звук послышался снова: приглушенный храп, исходящий из открытой двери спальни на верхнем уровне.

Итак, кто-то все же находился в апартаментах. Вероятнее всего, личная горничная Блэкберна. Это осложняло дело.

Ухватив тележку за ручку, Констанс повезла ее через прихожую, стараясь, чтобы щетка и швабра не гремели о кронштейны, остановила посреди гостиной и быстро прошлась по кругу — опорожняя корзинки и пепельницы в мешок на тележке. Оставив тележку на месте, скользнула в столовую, затем в кухню — мусора оказалось на удивление мало; личная горничная Блэкберна хорошо выполняла свою работу.

Вернувшись в гостиную, Констанс остановилась, обдумывая дальнейшее. Она не отважилась отправиться наверх за прочим мусором — это разбудило бы горничную и спровоцировало неприятную сцену. Самую важную информацию она уже получила — местонахождение и размер сейфа Блэкберна и беглую опись коллекции. Пожалуй, пора уходить.

Но пока она медлила в нерешительности, заметила любопытную деталь. При том что поверхности столов и пред, метов искусства были без единого пятнышка и блестели, а корзины почти не содержали мусора, на полу обнаружилось довольно много пыли, особенно у декоративных накладок красного дерева, вдоль стен. Получалось, что усердие личной горничной Блэкберна не распространялось на чистку пылесосом. Констанс опустилась на колени и провела пальцем вдоль плинтуса. Не-ет, это даже не пыль, а мелкие опилки.

Она посмотрела на пылесос в тележке. Если его включить, горничная непременно проснется. Ну так будь что будет. Она сняла пылесос с крючка, выташила старый мешок и вставила свежий. Подойдя к ближайшей стене, опустилась на колени, включила пылесос и несколько раз быстро провела щеткой вдоль стены.

Почти тотчас наверху послышался звук шагов.

— Эй, — раздался сонный женский голос. — Кто там? Притворяясь, что не слышит из-за шума, Констанс перешла в центр комнаты, опустилась на колени и несколько раз прошлась по лепным украшениям, затем — по ковру в прихожей, стараясь собрать образцы волос и кожи.

Через минуту вновь прозвучал тот же голос, на сей раз гораздо громче:

— Эй! Что вы тут делаете?

Констанс выпрямилась, выключила пылесос и обернулась. На верхней ступеньке лестницы стояла приземистая, похожая на дыню женщина лет тридцати, с красным лицом, в одном лишь махровом полотенце, которое прижимала к себе жирной рукой.

— Что вы тут делаете? — снова требовательно спросила личная горничная миллиардера.

Констанс сделала реверанс.

— Извините, что разбудила вас, мэм, — подпустила она в речь немецкий акцент. — С горничной, которая раньше убирала эти покои, произошел несчастный случай. Мне передали ее обязанности.

— Уже за полночь!

— Извините, мэм, но мне велели прибрать, пока в номере никого нет.

— Мистер Блэкберн дал особые распоряжения, чтобы в этом номере больше не убирались!

В этот момент снаружи послышался шум — звук вставляемой в паз карточки-пропуска и щелканье замка. Горничная беззвучно охнула, залилась краской и бросилась в свою комнату. Через секунду входная дверь отворилась и вошел Блэкберн с кипой газет под мышкой.

Констанс взирала на него, неподвижная, с пылесосом в руке.

Скотт остановился и внимательно посмотрел на нее. Затем хладнокровно запер дверь, пересек прихожую и положил газеты на приставной столик.

— Кто вы? — спросил он не оборачиваясь.

— Прошу прощения, сэр, я ваша горничная.

— Горничная?

— Ваша новая горничная. Хуанита, девушка, которая раньше убирала ваш номер, с ней случилось несчастье. Теперь меня поставили.

Блэкберн резко обернулся и впился в нее прищуренным взглядом. Слова замерли у Констанс на устах. Нечто в выражении его лица, в глазах потрясло — пугающая целеустремленность, твердая и холодная как сталь, и одновременно что-то вроде страха или, быть может, безумия.

Девушка попробовала еще раз объяснить:

— Извините за поздний час. Я убираю не только ее каюты, но и свои тоже, и трудно бывает подобрать время. Думала, что в номере никого нет, а иначе я бы никогда не…

Внезапно Блэкберн выбросил вперед руку, схватил ее за запястье и, жестко стиснув, рванул на себя. Констанс чуть не вскрикнула от боли.

— Вздор, — произнес он низким, угрожающим голосом, почти вплотную приблизив свое лицо к ее. — Я только сегодня вечером дал четкие указания, чтобы никто не убирал мои покои, кроме моей личной служанки. — И сильнее сжал руку Грин.

Констанс вскрикнула от боли.

— Пожалуйста, сэр. Мне никто ничего не сказал. Если вы не желаете, чтобы ваши комнаты убирали, я уйду.

Блэкберн смотрел в упор, так что девушке пришлось отвести взор. Констанс показалось, что сейчас грубиян сломает ей запястье. Но тут миллиардер грубо оттолкнул ее. Она упала, выпавший из руки пылесос застучал по ковру.

— Вон отсюда! — прорычал хозяин номера.

Констанс поднялась на ноги, одновременно подхватывая с пола пылесос и оправляя фартук. Повесила пылесос на крючок тележки и торопливо покатила ее к выходу. Отперла входную дверь, вытолкнула вперед тележку и выскочила в коридор. Уходя, бросила последний хмурый взгляд на человека, который, поднимаясь по лестнице, громогласно распекал свою горничную, впустившую в номер постороннего человека.

Глава 31

На полированном столе в обеденной зоне тюдоровских покоев царил полный хаос. Из большого пластикового пакета высыпали мусор: смятую бумагу, скомканные бумажные носовые платки, сигарный пепел. Стиснув руки за спиной, Пендергаст кружил у стола, точно тигр вокруг добычи, то и дело наклоняясь, чтобы поближе рассмотреть какой-нибудь предмет, но ни до чего не дотрагиваясь. Констанс наблюдала за ним, сидя рядом, на диване. Теперь девушка была одета в одно из изящных вечерних платьев, приобретенных на борту судна.

— И, говоришь, он швырнул тебя наземь? — пробормотал Пендергаст через плечо.

— Да.

— Неотесанный негодяй. — Детектив еще раз обошел стол, затем остановился и посмотрел на спутницу: — Это все?

— Я не смогла обработать верхний уровень триплекса в присутствии горничной. Извини, Алоиз.

— Тебе не за что извиняться. Так или иначе, это была просто дополнительная мера, на всякий случай; идея, пришедшая в последний момент. Главное, что мы сейчас знаем размеры и местоположение сейфа. И ты дала мне превосходное описание коллекции. Как жаль, что среди всех этих предметов, по-видимому, нет Агозиена!

Спецагент запустил руку в карман, достал пару латексных перчаток, натянул и принялся исследовать мусор. Взял со стола пустую бутылку из-под сельтерской воды, осмотрел, отложил в сторону. За этим последовали несколько бирок из химчистки, окурок сигары и собранный пепел, смятая визитная карточка, запачканная бумажная салфетка, пробка от шампанского, сломанный футляр от компакт-диска, судовая брошюра, разорванная пополам, соломинка для коктейля, пустая упаковка охотничьих спичек и полупустой коробок обычных деревянных. Пендергаст разобрал все это с величайшей аккуратностью. Отложив последний предмет в сторону, он снова по-кошачьи обошел вокруг стола, время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть то или иное через лупу. Затем вздохнул:

— Давай уберем все в такое место, куда не доберется горничная, на тот случай если понадобится осмотреть эти предметы еще раз. — Сыщик стянул перчатки и бросил на стол.

— Что дальше? — спросила Констанс.

— Дальше мы найдем способ заглянуть внутрь этого сейфа. Предпочтительно в отсутствие Блэкберна.

— Это может оказаться нелегким делом. Что-то, видно, его напугало; похоже, он не склонен покидать свою каюту надолго и впускать кого-либо.

— Будь на его месте кто-то другой, я бы предположил, что его напугали те два исчезновения, о которых ты мне рассказала. Но только не мистера Блэкберна. Как жаль, что мы пораньше не сузили наш список: вчера я мог бы обследовать его помещения сравнительно легко. — Алоиз посмотрел на подопечную. — И нам нельзя забывать, что, пусть Блэкберн, один из главных подозреваемых, требуется также обследовать каюты Кальдерона и Стрейджа, хотя бы для того, чтобы их исключить.

Он подошел к буфету, налил бокал кальвадоса и сел с ним на кушетку. Легонько взболтал янтарную жидкость, поднес к носу и сделал маленький глоток, вздохом выражая при этом отчасти удовлетворение, отчасти сожаление.

— Что ж, спасибо, моя дорогая. Мне жаль, что ты подверглась нападению. В свое время я заставлю Блэкберна пожалеть об этом.

— Мне жаль только… — начала Констанс, но вдруг осеклась.

— Чего?

— Совсем забыла. Я же принесла из его каюты еще кое-что. Пылесосом собрала несколько странных образцов пыли.

— Чем странных?

— Учитывая, что у человека есть своя горничная и он явный домашний тиран, мне показалось странным, что в комнате столько пыли.

— Пыли? — переспросил Пендергаст. Констанс кивнула:

— Большей частью она скопилась вдоль стен. Вообще эта пыль походила на опилки…

Пендергаст вскочил на ноги.

— Где пылесос, Констанс? — Он говорил тихо, но его ясные глаза сверкали от волнения.

— Там, у двери…

Прежде чем девушка успела договорить, спецагент уже вихрем метнулся к входной двери, подцепил мешок, выхватил из кухонного шкафчика чистую тарелку и вернулся к столу. Тут движения его опять сделались чрезвычайно точными и аккуратными. Вытащив из кармана нож с пружинным лезвием, детектив осторожно разрезал мешок и медленно высыпая содержимое на тарелку. Укрепив на глазу ювелирную лупу, лезвием принялся разбирать мусор, отделяя одну крохотную частицу от другой, как если бы его интересовали отдельные гранулы.

— Ты знаешь, Констанс, — пробормотал он, низко склоняясь над столом, — я уверен, что ты права. Это действительно опилки.

— Оставшиеся после постройки?

— Нет. Свежие. И если это то, что я думаю… — спецагент крохотными щипчиками подцепил какую-то пылинку, — мы не станем утруждать себя проверкой Кальдерона и Стрейджа.

Констанс посмотрела на бледное, дышащее охотничьим азартом лицо Пендергаста. Она не могла даже представить себе, при чем здесь могут быть древесные опилки.

Констанс встала и приблизилась, а детектив пошарил рукой в поисках пепельницы и спичек. Затем пригласил спутницу подойти поближе. Алоиз держал пинцет над пепельницей, и Грин разглядела крохотную поблескивающую крупинку коричневого кристалла.

— Смотри внимательно. Долго это не продлится. — С этими словами Пендергаст зажег спичку, чуть подождал, пока первоначальный сернистый дымок растает в воздухе, затем поднес пламя к кристаллику.

Крупица вспыхнула, и на один краткий миг Констанс уловила слабый запах — глубокий, экзотический аромат мирры: странный, слегка опьяняющий и безошибочно узнаваемый.

— Мне знаком этот запах, — прошептала она.

Пендергаст кивнул:

— Это запах внутреннего монастыря Гзалриг Чонгг. Особый сорт фимиама, изготавливаемый только там, чтобы отпугивать от реликвий личинок прожорливого жука-древоточца.

— Древоточца? — переспросила Констанс.

— Да.

Она посмотрела на маленький холмик пыли на столе.

— Ты хочешь сказать, что эти опилки…

— Вот именно. Какое-то количество этих самых древоточцев, очевидно, попало на борт судна вместе с ящиком, который содержал Агозиен. Блэкберн оказал пароходству «Северная звезда» плохую услугу, принеся этих существ на борт «Британии». — Спецагент посмотрел на Констанс, глаза его поблескивали от волнения. — Мы нашли нашего преступника. Теперь остается только выманить злодея из норы и проникнуть в сейф.

Глава 32

Скотт Блэкберн повесил снаружи на дверь своей каюты табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» и запер дверь изнутри. Поднявшись на два лестничных пролета в гардеробную, стянул галстук, снял пиджак и рубашку, швырнул в угол, чтобы горничная затем повесила их в шкаф, и быстро сбросил брюки. Некоторое время он стоял перед высоким, во весь рост, зеркалом, поигрывая мускулами и рассеянно любуясь собственным торсом. Затем, отперев выдвижной ящик, достал просторные шелковые одеяния желто-оранжевого цвета, характерные для тибетских монахов. Медленно облачился: нательное, среднее, верхнее. Превосходный шелк скользил по телу с подвижностью ртути. Блэкберн заложил складки, драпируя одеяние, и оставил обнаженными плечо и руку.

Затем вошел в гостиную, закрыл двери и, встав в центре комнаты, погрузился в глубокое молчание, окруженный предметами азиатской коллекции. Он знал, что необходимо успокоить сознание, потревоженное услышанным в этот вечер за обеденным столом. Значит, вчера в его номере побывала горничная. И сразу же после этого спятила и убила себя. Его допрашивал глава службы безопасности — якобы простая формальность. А затем, совсем скоро, он застает у себя в номере другую горничную, несмотря на свои строгие распоряжения. Было ли это простым совпадением?

Или же и впрямь он находится под пристальным вниманием? Неужели его передвижения, его действия, его приобретения отследили?

Взбираясь на вершину благополучия Кремниевой долины, Блэкберн давно научился доверять своему феноменальному чутью и хорошо усвоил: если инстинкты говорят, что кто-то за ним охотится, то обычно так и бывает. А здесь, на судне, запертый как в ловушке, лишенный обычных мер безопасности, он находился в очень уязвимом положении. По кораблю ходят слухи о том, что на борту находится какой-то частный сыщик, чудаковатый пассажир по имени Пендергаст, разыскивающий вора и убийцу.

Уж не по его ли душу на борт взошел этот ублюдок?

Чем больше Блэкберн думал над этим, тем более вероятным казался такой поворот событий. Он не может позволить себе рисковать — слишком высоки ставки. С этим врагом — поскольку, если инстинкты не врут, это именно враг — придется разобраться особым образом.

Особым…

Блэкберн выключил в комнате свет и стоял в темноте, настраивая восприятие. Сначала он чутко прислушивался, вычленяя из фонового шума малейший звук — от едва слышного монотонного гудения двигателей в машинном отделении до стенаний ветра и моря. Здесь же присутствовали стук дождя по стеклу, рыдания прислуги в ее спальне, приглушенные шаги в коридоре. Затем Скотт перешел к более острым ощущениям: осязанию пушистого коврового ворса голыми ступнями, запаху сандалового дерева и пчелиного воска в каюте, восприятию тяжеловесной судовой качки.

Он глубоко вдохнул, выдохнул. Необходимо спокойствие. Необходимо изгнать трех недругов: ненависть, вожделение и сумятицу мыслей. Из всех трех ненависть была самым мощным и сейчас душила Блэкберна в безжалостных объятиях.

Зажав себя в тиски самоконтроля, миллиардер двинулся к подставке наподобие мольберта, что стояла у дальней стены. На ней было нечто, завешенное покровом из тончайшего шелка. Было глупейшей ошибкой держать артефакт не в сейфе с самого начала, но Блэкберну стала ненавистна мысль о том, чтобы запирать его, когда он нуждается в нем так часто. Прислуга получила строгие указания: никогда не снимать шелковый покров и не заглядывать под него. И Скотт знал, что может на горничную положиться; ему потребовался не один год, чтобы найти благонадежную, лишенную воображения и нелюбопытную служанку. Но вот та, первая судовая горничная — та, что покончила с собой, — должно быть, подняла покрывало. И теперь, если его подозрения верны и пресловутый Пендергаст охотится именно за этим, даже сейф не окажется достаточно надежным местом. Гостиничные сейфы печально известны тем, что их очень легко вскрыть, а судовые сейфы, даже самый большой из них, вероятно, мало чем отличаются в этом смысле. Они предназначены отпугивать мелких воришек, не более.

Ему придется найти лучший тайник. Тщательно избегая смотреть на артефакт, Блэкберн осторожно снял шелковую завесу и поместил предмет в центр комнаты. С ритуальным почтением выставил на большой серебряный поднос тридцать шесть масляных свечей и положил перед объектом, чтобы лучше его осветить. По-прежнему отводя глаза, поместил несколько ароматических палочек для воскурения фимиама в две искусно гравированные золотые кадильницы по обеим сторонам предмета.

Масляные свечи замерцали, наполняя комнату пляшущим золотистым светом. Блэкберн выложил перед свечами стеганый шелковый коврик и уселся на него в позе лотоса. Закрыв глаза, Скотт принялся монотонно бубнить нараспев. Это был странный, низкий, гудящий речитатив, который внимательный слушатель воспринял бы как последовательность одних и тех же странных звуков, следующих друг за другом, без начала и конца. Теплый, животный запах масляных свечей наполнял воздух, и временами монотонность пения исчезала, воспроизводя тибетский сигит[39], — им так славились монахи, у которых он проходил обучение.

После получаса ритуальных песнопений три недруга ушли, покорились. Сознание Блэкберна, освобожденное от ненависти и вожделения, стало готово к восприятию. Он резко открыл глаза — очень широко — и уставился на озаренный пламенем свечей предмет.

Казалось, последовал удар током. Мускулы напряглись, вздулись жилы на шее, запульсировала кровь в сонной артерии. Но голос при этом ни на секунду не дрогнул и песнопение не прервалось. Напротив, оно ускорилось и перешло в более высокие регистры, достигая таких силы и напряженности, которые не имели ничего общего с нормальными тонами человеческого голоса.

Блэкберн все смотрел, смотрел и смотрел перед собой. Странный, причудливый дым начал точиться и наполнять комнату — тошнотворный, низменный, землистый запах, похожий на вонь гниющих поганок. Воздух словно сгустился, наполняясь этим дымом, который стягивался в одно место, примерно в четырех футах перед Скоттом, уплотняясь, точно вязкий, густой крем, сбиваясь в нечто почти твердое. А затем…

Оно задвигалось.

Глава 33

В этом путешествии столь многое происходило впервые, думала Бетти Джондроу, жительница Парадайс-Хиллз, штат Аризона. Она сидела в золоченом фойе театра «Белгравия», нетерпеливо сжимая в руке программку. Вчера они с сестрой-близнецом Виллой сходили в салон «Седона Сан-спа» и сделали себе парные татуировки на ягодицах: Бетти — бабочку, Вилла — шмеля. На Риджент-стрит, одной из первоклассных и фешенебельных торговых аркад на судне, обе купили себе ножные браслеты с настоящими бриллиантами и теперь надевали их каждый вечер. Кто бы мог поверить, размышляла Бетти, что они с сестрой в общей сложности выносили и родили восемь детей по девять фунтов каждый и могли похвастаться одиннадцатью здоровыми внуками? Слава Богу, они никогда не позволяли себе заплыть жиром, как многие из бывших одноклассниц. Бетти очень гордилась тем, что в шестьдесят три года ей по-прежнему было впору выпускное платье — этот эксперимент она с религиозным благоговением проделывала каждый раз в годовщину выпуска.

Джондроу огляделась и посмотрела на часы. Почти час ночи. Где там Виллу черти носят? Пошла купить батарейки для фотоаппарата и пропала. Уже с полчаса назад; может, даже больше.

Ведь именно Вилла так страстно мечтала встретиться с кинозвездой Брэддоком Уайли. Одной из изюминок, одним из гвоздей программы круиза, на которую они клюнули, было обещание премьеры фильма-ужастика с участием Уайли. Предполагалось, что премьерный показ начнется в десять часов, но Брэддок Уайли, во всяком случае, такой шел слух, страдал от морской болезни — ведь море изрядно штормило.

Бетти вновь обежала глазами толпу, но по-прежнему не обнаружила Виллы. Что ж, если сестра не поторопится, то Бетти придется встречать Уайли за двоих. Она достала из сумочки зеркальце, прикоснулась носовым платком к уголкам губ, захлопнула и сунула обратно в сумку.

Внезапное возбуждение в группе собравшихся подсказало ей, что ожидание было не напрасным. Вот и Брэддок Уайли собственной персоной — весь из себя удалой и франтоватый, в темно-синем блейзере, эскотском галстуке, с широкими, как у шарфа, концами, и кремовых брюках. Большими шагами киноартист стремительно приближался к фойе, в окружении нескольких морских офицеров, совершенно непохожий на больного.

Завидев группу восторженных поклонниц, он ослепительно улыбнулся и двинулся к ним.

— Добрый вечер, леди! — воскликнул Брэддок и сразу же потянулся в карман блейзера за ручкой, в то время как женщины, хихикая и краснея, протягивали ему программки.

Уайли пробирался сквозь рой обожательниц, непринужденно перекидываясь словом с каждой, подписывая программки и позируя для снимков. В жизни он оказался даже красивее, чем на экране. Бетти приотстала, надеясь, что сестра все-таки появится в последнюю минуту, но потом вдруг прямо перед ней оказался Уайли.

— Крайняя, но не последняя, — подмигнул он, беря Бетти за руку и чуть задерживая в сердечном пожатии. — Мне говорили, что на борту будет несколько красивейших женщин. Я не верил — до нынешнего момента.

— Будет вам, мистер Уайли, — с задорной улыбкой ответила Джондроу. — Вы шутите. У меня шестеро внуков.

Его глаза изумленно расширились.

— Шестеро внуков? Кто бы мог подумать? — И звезда Голливуда снова подмигнул.

Бетти не нашлась что ответить. Покраснев до корней волос, она вдруг вновь почувствовала себя краснеющей невинной смущенной школьницей, какой была полвека назад, когда пожимала руку капитану футбольной команды.

— Позвольте подписать вам это. — Уайли осторожно взял из ее руки программку. Поставив на ней росчерк, он двинулся дальше, чтобы напоследок помахать фанаткам.

Бетти поднесла к глазам программку и увидела, что там написано: «Моей любимой, самой соблазнительной из бабушек — любовь и французский поцелуй. Брэд Уайли».

Джондроу держала программку дрожащими руками. Это станет одним из величайших моментов ее жизни. Что-то будет с Виллой, когда она увидит это!

Уайли ушел, и театральное фойе начало заполняться разодетыми киноманами. Бетти начала приходить в себя; пожалуй, будет лучше занять два хороших места, да побыстрее. Может, Вилла и пропустила Брэддока, но еще вполне успевала на сам показ.

«Самая соблазнительная из бабушек» показала оба билета капельдинеру, прошла в зал и отыскала превосходное место, прямо по центру, а потом зарезервировала и соседнее кресло, поставив на него сумочку. Театр «Белгравия» впечатлял. Он занимал значительную часть сразу нескольких палуб, со второй по пятую. Интерьер в благородных темных тонах со вкусом отделали синим и янтарным неоном. Дорогой плюш, удобные сиденья, широкая сцена, глубокий балкон. Вскоре, несмотря на большую вместимость зала и поздний час, театр оказался полон. Через несколько секунд огни погасли и Брэддок Уайли появился еще раз — теперь уже на сцене перед занавесом, сверкая улыбкой в лучах прожекторов. Он сказал несколько слов о фильме, поведал пару-тройку забавных историй о кинопроизводстве, поблагодарил многочисленных продюсеров, актеров, режиссера и мастера по спецэффектам, послал публике воздушный поцелуй и удалился. Зал взорвался аплодисментами, на занавесе появился логотип студии «XX век Фокс», и по этому сигналу занавес раздвинулся.

Публика ахнула. Бетти Джондроу испуганно поднесла руку ко рту. Там, прямо перед экраном, в лучах кинопроектора висел блестящий образчик режиссерского мастерства — поразительно реалистичный муляж мертвой женщины, истекающей кровью. По залу прокатилось взволнованное перешептывание. Этот неожиданный сценарный ход, очевидно, специально предусмотрели, чтобы поострее приправить премьеру. Кукла сначала была нарочно скрыта занавесом, чтобы потрясти аудиторию. Она выглядела поразительно правдоподобно — пожалуй, даже чересчур.

Появилось и заглавие фильма — «Вивисектор». Буквы фантастически причудливо проецировались прямо на тело манекена, проходя по середине груди, которая и впрямь выглядела как результат недоделанной операции. Из зала послышались сдавленные возгласы восхищения этим остроумным, хотя и несколько натуралистичным решением.

Бетти вдруг подалась вперед. Несмотря на кровавые пятна, было в облике куклы что-то знакомое. Это расшитое блестками шелковое платье, эти черные лакированные лодочки, эти короткие светлые волосы…

Ухватившись за переднее сиденье, Бетти с усилием поднялась на ноги.

— Вилла! — закричала она, указывая в сторону сцены. Пронзительный крик заглушил остальные звуки. — О Боже! Это Вилла! Это моя сестра! Ее убили! — И Джондроу без чувств повалилась на сиденье.

Изображение на экране поблекло, а затем и вовсе погасло; в этот момент зрители повскакивали со своих мест и, охваченные ужасом, с визгом и воплями беспорядочно ринулись к выходу.

Глава 34

Приближался полдень. Патрик Кемпер в мед-блоке старался успокоиться. Как круизный офицер службы безопасности с тридцатилетним стажем работы полицейским, он-то думал, что повидал уже все на свете, включая убийство. Но то, что произошло сейчас, выходило за рамки простого убийства. Пять сотен пассажиров стали свидетелями чего-то варварски жестокого. На борту зрела паника, не только среди пассажиров, но и среди персонала, и без того напуганного самоубийством своей товарки.

Теперь перед Кемпером стоял страшный в своей очевидности факт: на «Британии» орудует маньяк, а у него нет и не предвидится необходимых ресурсов, чтобы с ним справиться. Когда-то, в Бостоне, в бытность копом, он имел в своем распоряжении целые подразделения, которые собирали и обрабатывали улики, — сотрудники, занимающиеся анализом кожи и волос, токсикологи, дактилоскописты, эксперты-баллистики и эксперты по ДНК. Здесь же практически ничего. Ноль. А в штате его службы состоял лишь один экс-полицейский, помимо его самого, бывший сотрудник морской полиции на авиабазе в Германии.

По левую руку от Кемпера стояла старший помощник капитана Кэрол Мейсон, державшаяся с благословенными спокойствием и уверенностью. Ле Сёр, явно более растерянный, находился по другую сторону. Главный судовой медик — знающий, но скромный и застенчивый терапевт из университета Джона Хопкинса, который достойно справлялся с несложными повседневными обязанностями судового врача, — выглядел наименее уверенным из всех.

В помещение энергичным шагом вошел капитан Каттер как всегда, являя собой образец внешней безукоризненности, с лицом, точно высеченным из гранита. Кемпер незаме