/ / Language: Русский / Genre:foreign_detective, thriller

Тайный мессия

Дж Лэнкфорд

Восемнадцать лет назад глубоко верующий ученый-генетик из лучших побуждений совершил немыслимое святотатство – клонировал образец ДНК, похищенный с Туринской плащаницы. Рождение клона Иисуса взбудоражило весь мир: кто-то поверил в возвращение Спасителя, кто-то отверг саму мысль как богохульную, а кто-то попытался использовать ребенка в собственных целях. Многие годы считалось, что святой клон погиб и все закончилось… Но теперь он вернулся и, как встарь, проповедует тем, кто готов его слушать. Его появление сопровождается землетрясениями и погодными аномалиями. Что это – быть может, конец света? А если это действительно второе пришествие мессии – не закончится ли оно так же, как первое?

Литагент «1 редакция»0058d61b-69a7-11e4-a35a-002590591ed2 Тайный мессия / Дж. Р. Лэнкфорд ; [пер. с англ. А. Овчинниковой]. Эксмо Москва 2015 978-5-699-80628-7 © Овчинникова А., перевод на русский язык, 2014 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Дж. Р. Лэнкфорд

Тайный мессия

Моей семье

Этот роман – выдумка. Все имена, персонажи, места и события – либо плод воображения автора, либо использованы в вымышленном контексте.

На свете есть люди, которые творят больше добра, чем все филантропы и государственные деятели, вместе взятые. Сами того не сознавая, ненамеренно, такие люди излучают мир и добро и ужасно удивляются, когда им говорят, что они творят чудеса. Да, не принимая ничего на свой счет, они не гордятся и не жаждут заслужить хорошую репутацию. Они просто не могут пожелать ничего для себя лично, даже радости от того, что помогают другим. Зная, что Бог добр, они живут в мире.

«Я есть То», Шри Нисаргадатта Махарадж

J. R. Lankford

The Covert Messiah

© 2013 by Jamilla Rhines Lankford

Глава 1

Я не ожидала, что встречу своего сына спустя восемь лет после его смерти.

При ярком свете, в толпе, я чуть было не проглядела Джесса. Рассвет только что превратил озеро Лугано в жидкие бриллианты.

Я была на mercato del sabato [1], рынке в Порлецце, который каждую субботу устраивали на берегу. К тому времени я привыкла к озерам Северной Италии – к их экстравагантной ауре, к окрестностям зеленых альпийских холмов, к прибрежным рынкам близ средневековых городков (каждый из этих рынков собирался в свой особый день).

Когда Джессу было всего несколько часов от роду, я принесла его к озеру Маджоре – самому большому озеру к востоку от Лугано. Нет, «принесла» – не совсем верно сказано. То было бегство. Потом, спустя год после того, как он погиб в возрасте десяти лет, я привезла его маленького брата Питера на озеро Комо к востоку отсюда. И «привезла» – тоже неверное слово. Я, Питер и Адамо, человек, за которого я вышла замуж, прятались там на вилле. Питер и Адамо отправлялись на рыбалку, а я проводила день, притворяясь, будто мы самая обычная семья.

Сегодня Джессу исполнилось бы восемнадцать лет.

Он стоял под нарисованной от руки рекламой, расхваливавшей сыр «рикотта ди мукка». Я мельком заметила родинку в форме полумесяца у него на подбородке – такую же, как на моем собственном. Свет сочился сквозь белые занавески ларька неподалеку, так что трудно было разглядеть детали. Рядом какой-то человек играл на аккордеоне. Женщина в фартуке зачерпывала оливки из глиняной миски. Само собой, мой логический ум тут же включился и сказал мне, что сейчас, в моем-то возрасте (а мне было уже пятьдесят четыре), меня подводят глаза.

– Ciao, mia cara madre [2], – сказал он.

Этот голос мог быть только голосом Джесса, хотя и повзрослевшего на восемь лет.

Наверное, я выронила свою большую хозяйственную сумку и потеряла сознание, потому что в следующий миг поняла, что лежу на земле, глядя на ноги прохожих, что голова моя покоится на чем-то, пахнущем раздавленными апельсинами, а мой драгоценный Джесс склоняется надо мной.

Вокруг собрались зеваки, глазеющие главным образом на Джесса.

– Mia madre è bene, – сказал он, помогая мне встать.

«С моей мамой все в порядке».

Люди начали кидать быстрые взгляды исподтишка то на темные локоны Джесса и его оливкового цвета кожу, то на меня, Мэгги Даффи Морелли, – с кожей цвета темной сиены, африканку, по крайней мере по происхождению. Кто-то принес уцелевшее содержимое моей сумки и протянул Джессу. Несколько человек последовали за нами, когда он подвел меня к скамье на берегу озера, помог сесть и сам уселся рядом со мной.

Все еще ошеломленная, я молчала.

Я знала, что это Джесс. Я знала, что он здесь. Я знала, что он умер.

– На этот раз ты настоящий? – прошептала я, наконец обретя голос.

Сын являлся мне во сне, так похожем на явь, после рождения Питера семь лет тому назад.

Теперь он положил ладонь на мою спину и ответил:

– Я настоящий в том смысле, который ты имеешь в виду.

У меня в голове вертелись тысячи тревожных вопросов, начиная с того, как он здесь оказался и как долго собирается остаться, но в тот миг я просто сидела на скамье, дивясь тому, что он держит руку у меня на спине.

– Siete tutta la destra, signora?

«Вы в порядке, мэм?»

Это спросил мужчина в серой рубашке и коричневой фетровой шляпе. Все это время он смотрел на мальчика. Как и женщина в фартуке из ларька с оливками, и девушка в очках и длинном розовом платье, с золотисто-каштановыми волосами, стянутыми на затылке, и пожилая женщина, которую я узнала по большим красным цветам на блузке. Она держала обувной магазинчик и оставила его, чтобы прийти сюда. Теперь я могла разглядеть лишь половину оранжевого круга сыра «ригателло» над сырной лавочкой, потому что люди прекратили торговать и покупать и столпились неподалеку. Они все таращились на Джесса, и я поняла почему.

Он сиял, как алмазная гладь озера. Я скорее чувствовала эту ауру, чем видела, как будто счастье, явившееся на рынок Порлеццы, приняло обличье мальчика. На нем были брюки цвета охры и голубая рубашка поло, но эта синь была цветом из радуги, а охра – цветом неба после грозы. При более пристальном взгляде его кожа выглядела такой же радужно-переливчатой, как перламутровые гребни моей матери.

– Это действительно ты, Джесс? – спросила я.

Он смотрел на меня, и в глазах его были мир и сила. На меня еще никогда не смотрели с такой любовью.

Девушка в очках, наверное, тоже почувствовала это, потому что глаза ее налились слезами. Люди забормотали, нарушив тишину. Человек в фетровой шляпе нахмурился, словно ожидая объяснений.

Мальчик как будто ничего не замечал.

Нужно было что-то сделать, поэтому я подалась к нему:

– Джесс, милый. Люди смотрят…

– Кто вы? Что вам тут нужно? – вопросил человек в фетровой шляпе.

Джесс вскинул глаза, и девушка в очках начала плакать. Как и женщина, владевшая обувным магазинчиком. Их слезы только расстроили этого человека.

– Я спросил: кто вы?

Вокруг заговорили громче. Это был радостный гомон.

– Милый, – повторила я.

Джесс сказал:

– А!

Он как будто повернул выключатель, и его рубашка и брюки сделались нормального цвета. Он перестал сиять. Он стал просто восемнадцатилетним парнишкой.

– С тобой все в порядке, мама?

Он смахнул кусочки апельсина с моих волос.

– Да, – ответила я, хотя это было не так.

– Vien.

«Пойдем».

Он взял меня за руку и поднял мою сумку. Радостно улыбаясь, уверенно кивая, он повел меня через ошеломленную толпу субботнего рынка Порлеццы.

Я охотно следовала за ним; отчаянно хотелось его обнять, но, когда мы добрались до улицы, все или смотрели на нас, или шли в нашу сторону. Я перехватила взгляд женщины в блузке с цветами. Должно быть, у меня было умоляющее лицо, потому что она закричала рыночной толпе:

– Почему вы докучаете мальчику и его матери? Они вам ничего не сделали!

Те, кто следовал за нами, помедлили, внезапно придя в себя. Смущенно опустив глаза, они вернулись на рынок, к своим покупкам – все, кроме человека в фетровой шляпе, который свирепо смотрел на нас, пока Джесс ловил такси.

– Куда угодно, пожалуйста, – сказал он шоферу.

Машина отъехала от набережной, и я наконец с ликующим криком обняла сына. Джесс положил голову мне на плечо, как будто ему все еще было десять лет.

Водитель такси улыбнулся. В Италии очень любят нежную привязанность членов семьи друг к другу. Что касается меня, мое сердце готово было разорваться, когда я обнимала своего давно потерянного сына, чувствовала под пальцами его локоны, прикасалась к его рукам, чтобы убедиться – он настоящий человек, а не тень.

Мы сидели обнявшись, и наши лица были влажными от слез.

– Джесс, ты здесь! Ох, милый, как я по тебе скучала!

– Dear Madre. Я никуда и не исчезал. Я всегда был здесь.

Вытирая слезы при виде воссоединения счастливой семьи, водитель гнал от озера Лугано, а я обнимала клона Иисуса из Назарета, который умер и теперь вернулся.

Глава 2

Зак Данлоп пробирался через толпу, запрудившую в обеденное время Уолл-стрит, – он направлялся к парку Боулинг-Грин. Почти все сделки сегодня пошли наперекосяк, и он хотел пообедать в парке, на зеленой лужайке в форме слезы. Оттуда он смог бы понаблюдать, как туристы осаждают знаменитого «Атакующего быка» [3]. У него наверняка поднимется настроение при виде того, как люди, чтобы приманить удачу, трут яйца символа фондовой биржи – грозного массивного животного, застывшего в яростном рывке и бессильного защитить свои интимные места от ежедневного ласкового поглаживания.

Произошло еще одно землетрясение.

У Зака был друг в геологической службе США, который любил говорить, что движения земли так обычны, что существует стопроцентный шанс на ежедневные землетрясения, но магнитуда 6.0 в Коннектикуте? Зак представил, как менеджеры инвестиционной компании в Гринвиче, одном из спальных пригородов Уолл-стрит, убирали нынче ночью упавшую штукатурку. Для Зака землетрясение было еще одним сигналом начать приготовления к тому, чего он не мог обсуждать, – к концу света. Невозможно было представить, чтобы фондовая биржа не открылась ударом колокола. Однако люди вели себя все более безумно, то и дело возникали странные стихийные бедствия, и Зак чувствовал в воздухе некую вибрацию. Он планировал сегодня позвонить своему другу-геологу. Потом он поищет в «Гугле», какие территории, по предсказаниям медиумов, будут безопасными, а какие исчезнут.

Его мобильник просигналил – пришла эсэмэска, сообщавшая, что акции «Амер-кан», канадской горнорудной компании, за которой Зак наблюдал, снова резко поднялись в цене. Обычно они котировались ниже 2800, но теперь преодолели уровень сопротивления и продавались по 3000 и выше. Поскольку в новостях не было ничего об «Амер-кан», Зак навел справки и пришел к выводу, что некоторые маклеры втихомолку наживаются на своем преимуществе, зная то, чего не знают другие. Кто они? Может, высокопоставленные лица из «Амер-кан», стремящиеся втайне поохотиться, прежде чем сделают большое объявление? Насторожившиеся брокеры вроде Зака заметили перемены и теперь стремились попасть в струю.

Зак позвонил по личной линии своему исполнительному директору.

– Блэкман слушает, – ответил тот.

За глаза все называли его Крестным Отцом.

– Это Зак. Покупайте «Амер-кан».

– Вы уверены, Зак?

– Полностью.

– «Амер-кан», на два миллиона, – бросил Блэкман своему помощнику. А Заку сказал: – А я-то уже заждался ваших советов. Теперь наблюдайте за акциями.

– Не беспокойтесь. Если кто-нибудь и примет удар судьбы из-за «Амер-кан», это не будет «Силвермен Алден инвестментс», сэр, – сказал Зак.

Не то чтобы фирма следовала бумажно-денежным стандартам, которые превыше всего ставили интересы клиента. Нет. «Силвермен» действовал, исходя из ситуации, что позволяло расширять интересы фирмы за счет клиента.

Зак слишком хорошо знал Крестного Отца, чтобы спрашивать, как тот будет распределять барыши, полученные с помощью акций «Амер-кан». Данлоп надеялся, что тот будет действовать честно, но контролировать мог только те дела, которыми управлял лично.

К его удивлению, Крестный Отец продолжал:

– Я беспокоюсь, Зак. Вы знаете, как вас зовут?

Данлоп знал.

– Бабушкиным брокером.

– Помогите мне понять, почему вы сосредоточились на этих «вдовьих вкладах».

– Тот, кто делает такой вклад, – простой человек, который держится за свою работу, копит и разумно пристраивает сбережения, чтобы после его смерти дом был оплачен, внукам было на что учиться в колледже, а жена отправилась в круиз вокруг света, как только перестанет оплакивать его смерть.

– Вы восхищаетесь такими парнями.

– Я сам был бы таким парнем, если бы не разбогател раньше, чем мне исполнилось тридцать.

– О, понимаю. Это не преступление – быть гением на бирже, Зак.

– Я еще посмеюсь над теми, кто смеялся надо мной. Я вложил свои «вдовьи вклады» в надежные ценные бумаги. Приготовился к следующему взлету, а не к следующему падению.

– Зак, правильно угадать насчет дюжины маленьких вкладов – не так полезно для фирмы, как правильно угадать насчет одного очень большого вклада.

– Знаю, но сейчас такое время, что опасно предпринимать большие шаги.

– Как скажете. Будем надеяться, что вы правы.

Крестный Отец дал отбой, не попрощавшись.

Зак посмотрел на свой мобильник, покачал головой, потом улыбнулся, приближаясь к быку – жертве туристов. Из-за облепивших быка зевак видны были только верх спины и задранный хвост. Рынок все еще не оправился после последней большой атаки «быков». Миллиарды, вложенные в ничего не стоящие закладные, обрушили мировую экономику. Не то чтобы такие «мыльные пузыри» были в новинку. Начиная с «Компании Южных морей» [4] в 1720 году – вся Англия тогда вкладывала деньги в предприятие, которое ничего не производило и ничего не продавало, – и кончая доткомами 1990‑х годов [5], когда миллионы были вложены в компании, не имевшие ничего, кроме веб-сайта. «Пузыри» надувались и лопались, когда объединялись беспринципность и тупость. Тогда, как и сейчас, правительствам приходилось спасать банки после таких лопнувших «пузырей».

Мобильник Зака зазвонил. Это была его жена, которую он в первую очередь должен был подготовить к концу света, не говоря о нем прямо.

– Привет, Зак. Как проводишь день?

– Пытаюсь помешать моим вдовам потерять то, что всю жизнь зарабатывали их мужья.

Он не добавил: «На тот случай, если конец света не настанет».

– А ты как, Зения?

– Перестань хандрить. Ты все исправишь. Ты всегда это делаешь.

Он не сказал: «Я делал это тогда, когда фондовый рынок имел смысл».

Большинство их соседей в городке Хьюлетт Бэй-парк думали так же, как Зения. В одном из шестидесяти четырех городков в процветающем округе Нассау на южном берегу Лонг-Айленда, отделенном от Гринвича лишь проливом. Местечко, где жили Зак и Зения, было богаче Гринвича и, очевидно, не так подвержено землетрясениям. Поскольку езда до города поездом заняла бы час, Зак и другие финансисты округа предпочитали чартерные рейсы до вертолетной площадки в деловой части Манхэттена – Уолл-стрит. Таким образом, на ежедневный путь от Лонг-Айленда уходили минуты. Зак оплачивал свой ежедневный полет туда и обратно в складчину с пятью другими парнями по тысяче долларов с каждого. Зения беспокоилась, пока он не указал ей на то обстоятельство, что президент Соединенных Штатов пользуется той же самой вертолетной площадкой, поэтому она должна быть безопасна.

– Он просто любит захватывающие моменты, – сказала Зения.

Зак переместил телефон к другому уху, чтобы помахать своему сослуживцу, Ахмеду Бургибе, американцу тунисского происхождения, к которому заслуженно перейдет мантия гения фирмы, если Данлоп продолжит заниматься в основном «вдовьими вкладами».

– Привет, Ахмед, – сказал он, когда они поравнялись.

– Привет, Зак! Плохое утро?

Он кивнул. Ахмед единственный знал, куда направляется Зак, когда у него бывают неудачные дни. Данлопу нравился Ахмед, но он никак не мог избавиться от ощущения, что коллега скрывает нечто важное. Он надеялся, что это нечто хорошее, например, что Бургиба был революционером во время Арабской весны. Однажды он наткнулся на Ахмеда, когда тот читал статью, в заголовке которой упоминался джихад. Просто на всякий случай Зак в разговорах с ним провозглашал идею, что убивать людей в двадцать первом веке уже не модно.

– Откуда ты? – спросил Данлоп.

– Да так, ничего важного.

Было ли это правдой?

– Да уж, конечно, – ухмыльнулся Зак.

Бургиба тоже ухмыльнулся в ответ.

– Увидимся, – сказал он и, не останавливаясь, прошел мимо.

– О, ты там не один? – спросила Зения по телефону.

– Один. Просто только что видел Ахмеда.

– Хм, – сказала она. – Не могу понять, почему ты решил с ним подружиться после того, что случилось здесь, в Нью-Йорке.

Данлоп знал, что Зения на самом деле не ненавидит Ахмеда из-за того, что тот мусульманин. Она просто не переносит множество вещей. Зак стал замечать это только спустя месяцы после женитьбы. К счастью, собственные взгляды на мир помогали ему легко принимать приязнь и неприязнь других людей, даже ошибочную. Еще в детстве Зак понял, что он и сам не бог. Кроме того, Зения искупала свои недостатки тем, что была сексуальной и отлично готовила. И она была верной, что для Данлопа значило очень много. Он давно уже узнал от своего отца-конгрессмена, что верность продается и покупается.

Теперь, когда смятение охватило почти весь мир, Зак решил, что может не успеть доставить жену в нужное место. Он уже несколько дней планировал романтический уик-энд, полный библейских предсказаний, прогнозов экстрасенсов, нарезок из новостей о землетрясениях, тающем льде, усиливающейся жестокости в мире и нынешней странной погоде, и все это – на фоне восхвалений штатов, находящихся подальше от побережья, вроде Огайо.

– Итак, ты узнала что-нибудь интересное? – спросил он, входя в парк и направляясь к скамьям рядом с быком.

– Не просто интересное, Зак.

Он услышал, как Зения перевела дыхание.

– Пол Джозеф сегодня совершает особенную службу. Брось, не возводи глаза к небу.

Поздно! Зак уже это сделал.

– А я думал, добрый пастор выполняет какую-то загадочную миссию за городом.

– Так и есть! – Зения повысила голос: – Он вернется нынче вечером, и я думаю, с важными новостями!

– Ну и молодец.

Зак добрался до дальней скамьи под деревьями, сел и одной рукой выудил из принесенного с собой бумажного пакета свой полезный напиток.

– На этот раз ты пойдешь, Зак? Мне бы так хотелось, чтобы ты снова его послушал. Ты же христианин. Почему бы тебе не дать еще один шанс такому выдающемуся духовному лицу?

Данлоп возвел глаза к небу и беззвучно, одними губами, выговорил: «Потому что он жулик, Зения».

В течение двух месяцев он слушал, как Пол Джозеф проповедует, обращаясь к самомнению и кошелькам своей богатой паствы. Соломон был его любимчиком: «Во дни благополучия пользуйся благом…» [6] Но никогда: «Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его» [7]. Зак был уверен – если заглянуть под набожную маску Пола Джозефа, там отыщется громадное самолюбие, но никак не вера.

– К тому же…

– К тому же? – поддразнил он.

– Я собираюсь помочь его миссии в Африке. Я отправлюсь туда.

– Вот как? Хм-м…

Данлоп решил поторопиться с их уик-эндом.

– Что ж, ладно, если тебе так хочется.

И все-таки он не видел причин тонуть в вызывающем зевоту монологе Пола Джозефа.

– Послушай! Ты отправляйся, а у нас с Ахмедом есть планы на сегодняшний вечер. Я не хочу их отменять. Думаю, он собирается поговорить со мной насчет работы.

Он знал: если что-то в глазах Зении и могло быть важнее бога, так это бизнес, получение наличных, предпочтительно неприлично крупными суммами.

– Ой, прости, – сказала она. – Почему ты сразу меня не предупредил? Да, конечно, занимайся сегодня вечером работой. Я и сама прекрасно управлюсь. Я оставлю что-нибудь в холодильнике на тот случай, если меня не будет дома, когда ты вернешься, – что-нибудь вкусненькое.

Он знал, что именно она оставит.

– Я тебя люблю, Зения. Насладись проповедью Пола Джозефа.

– И я тебя люблю, – сказала жена и дала отбой.

Зак прикончил свое питье. Еда в бутылке, из тех зеленых суперфудов [8], всегда помогала ему пережить день. Он сунул в сумку пустую бутылку и уставился на туристов. После их погони за удачей яйца просто блестели. С точки зрения Зака, Пол Джозеф имел примерно такой же шанс пообщаться с богом, как этот бык – защитить свои тестикулы.

Данлоп знал это потому, что в его жизни была истинно религиозная встреча. Она не давала ему сбиться с пути, когда он делал деньги, в отличие от тех, у кого было меньше морали. Зения надеялась на сотни миллионов, которые получали его топовые коллеги с Уолл-стрит, но Заку было довольно и десятков миллионов.

Конечно, в его религиозный опыт никто не верил ни тогда, ни теперь.

Мобильник зазвонил – пришла новая эсэмэска. Доу [9] упал на триста пунктов. Маклеры фирмы как безумные ринулись обратно в офис. Конечно, мимо промелькнул Ахмед, отдавая по телефону указания, какие именно – Зак понятия не имел. Все на Уолл-стрит знали, что большие интересы втайне манипулируют рынком, чтобы предотвратить крах. В эти дни графики Доу менялись, как сейсмические карты. Требовалось быть экстрасенсом, чтобы знать, что делать. Или очень умным человеком.

Зак послал эсэмэску Блэкману: «Доу «Амер-кан» сильно снизился. Покупай еще».

Они сделают состояние.

Повинуясь внезапному импульсу, Данлоп встал, швырнул пакет в урну и поднял руку, подзывая проезжающее такси. Такси резко остановилось, потом подрулило к обочине.

– В Центральный парк, – сказал Зак таксисту. – К Воротам мальчиков [10].

Он сел в машину и захлопнул дверцу.

– Это сразу к северу от Девяносто шестой на западе Центрального парка.

– Будет сделано.

Такси тронулось, но Зак не замечал, как улицы проносятся мимо. Он мысленно снова стал подростком, каким был темной ночью восемнадцать лет тому назад. По приказу могущественного человека его отец-конгрессмен пытался объявить незаконным клонирование, которое было во всех новостях. Источник ДНК? Туринская плащаница. В знак неповиновения Зак с помощью Интернета создал всемирную организацию под названием OLIVE – «Господь наш из пробирки» [11]. Он учинил большой шурум-бурум, устраивая по всему миру молитвенные бдения.

Такси остановилось, Зак расплатился с водителем, вылез и двинулся к парку. В течение многих лет сюда выстраивались длинные очереди, потому что ходили слухи, что здесь родился клон Иисуса, но город устал от этого, и людей начали разгонять. Теперь нельзя было зажигать свечи, ставить тут статуэтки младенца Иисуса, оставлять цветы, молитвы, письма и рисунки своих умерших детей, петь гимны, произносить речи, собираться группами или выстраиваться в длинные очереди до Глен-спан-арк, не спровоцировав вмешательство полиции. Всех, носивших знаки OLIVE, арестовывали на месте за нарушение общественного порядка. Те, кто все-таки приходил, понимали, что нужно являться поодиночке и не устраивать никаких религиозных шоу.

Зак познакомился с Зенией на собрании OLIVE, но, поскольку ей нравилось быть на стороне победителей, она никогда больше на них не появлялась. Она не была бы и на Масличной горе, когда распинали Христа. У Зака, которому везло всю жизнь, не было ее потребности побеждать.

Он осторожно миновал дежурившего у парка конного полицейского и, небрежно посвистывая, пошел к Глен-спан-арк. Там он посмотрел налево, на водопад, потом вниз по течению, на мрачные серые камни, и вступил в священную тень под аркой. Это место походило на маленький кафедральный собор.

Зак вспомнил, как он помогал младенцу и его матери спастись от преследователей. Он недолго видел лицо новорожденного, но никогда его не забудет. В новостях говорили, что эти двое мертвы. Данлоп в этом сомневался. Зато доподлинно знал, что десять лет спустя некая женщина объявилась в Нью-Йорке, предположительно вынашивая второго клона. Зак не верил во второго клона, как и в то, что первый ребенок мертв.

Никто с тех пор не видел этой женщины и ничего не слышал о ней.

Если бы клон когда-нибудь объявился, Зак охотно возродил бы OLIVE – ведь люди истребляли друг друга, Коннектикут трясло, а пчелы вымирали [12].

Он лишь изредка рисковал явиться сюда, чтобы вознести молитву или поразмышлять, вспоминая лицо младенца. Если бы у него на службе узнали о таком его времяпрепровождении, им бы это определенно не понравилось, а еще меньше понравилось бы, что Зак основал OLIVE. Но, поскольку на бирже шла азартная игра, он не рисковал наткнуться на кого-нибудь из служащих «Силвермен Алден инвестментс».

Он никогда не видел, чтобы личности, подобные Полу Джозефу, приходили к Глен-спан-арк. Такие люди не верили, что здесь на самом деле мог родиться самый важный ребенок за две тысячи лет.

Глава 3

Сперва мы с Джессом обнялись в такси, потом обнялись снова, не в силах сдержать радостное возбуждение. В конце концов выпрямились и попытались вести себя нормально.

– Здесь есть место, где мы могли бы остановиться? – шепотом спросил Джесс.

Я знала идеальное место.

– Vorremmo andare all’hotel Parco San Marco, – сказала я шоферу.

«Нам бы хотелось отправиться в гостиницу «Парко Сан-Марко».

Всякий раз, когда я приезжала на субботний рынок в Порлеццу, я обедала там. Это была семейная гостиница, где всегда было полно смеющихся детей, которые заставляли меня думать о Джессе.

– Si, signora, – ответил шофер.

Он поехал от переправы Менаджио по идущему вдоль озера шоссе 340 в Чиму, где находилась гостиница.

Не имея возможности разговаривать свободно, мы сидели молча, держась за руки, и мурлыкали: «Иди, разнеси ты весть» [13]. Джесс улыбался моему выбору песни, пока мы двигались к швейцарскому берегу озера Лугано. Трудно описать красоту здешних мест: это похоже на Эдем с озером посередине, окруженным крутыми предгорьями Альп. Только теперь тут не было никакого снега, поскольку стояла ранняя осень.

По берегу озера рассыпались городишки с красными черепичными крышами. Самая сочная зелень на прекрасных деревьях, самые роскошные цветы, покрывающие холмы и пестреющие на клумбах. Позвольте солнцу целовать воду, на которой покачиваются белые лодки, поместите в небо радугу – и вы получите озеро Лугано таким, каким оно бывает почти каждый день.

Чтобы завязать беседу, которая не напугала бы шофера до смерти, я сказала:

– Однажды я поискала, что значит название озера – Лугано. Оно происходит от латинского слова lucus, которое означает «священный лес».

– Какая древность! Я рад, что ты приехала сюда.

Я кивнула, все еще слишком ошеломленная, чтобы ответить по-другому.

Несколько минут спустя мы съехали с идущей вдоль озера дороги и остановились у гостиницы «Парко Сан-Марко».

Ее озаренные солнцем стены, поднимаясь уступами на склоне холма, делали гостиницу похожей на неаккуратный лимонный пирог. Оранжевые черепицы крыши напоминали слои глазури.

Я чуть не забыла расплатиться с шофером, слишком быстро выскочив из машины. Мы подошли к стойке администратора, находившейся за стеной из матового стекла, которая грубо скрывала от глаз посетителей царивший снаружи рай. Если не считать этих стеклянных перегородок, остальные стены и пол здесь были каменными. Глиняные цветочные горшки, стеклянные столики и уютные кресла.

Мы сказали:

– Buon giorno signores and signoras! [14]

Мужчина и женщина за столом вежливо, но испытующе посмотрели на нас. Я надеялась, что они не испытывают тех чувств, какие испытывали люди на рынке. Уж наверняка не каждый день в их вестибюль входит блаженство на двух ногах.

– Come posso aiutarvi? [15] – очень любезно спросила женщина-клерк.

В гостинице «Парко Сан-Марко» обычно все улыбались и говорили именно таким тоном.

Я спросила по-итальянски:

– У вас есть семейный номер с двумя спальнями?

Тут в застекленный кабинет со смехом вбежало двое детей. Мальчик и девочка, явно брат и сестра, учитывая их одинаковые карие глаза, носы пуговкой и озорные улыбки. Они замерли на бегу и благоговейно уставились на Джесса. Вслед за ними вбежала их собака. Когда дети приблизились, Джесс нагнулся к ним. Собака склонила голову набок, заскулила, а потом, быстро виляя хвостом, прыгнула на него и стала лизать его в лицо. Все они в кучу-малу повалились на пол: Джесс, дети и собака – и стали радостно возиться. Вот так теперь всегда и будет?

– Per quante notti?

«На сколько ночей?»

Я понятия не имела и посмотрела вниз, на Джесса.

– На одну, самое большее – на две, – откликнулся тот с пола; дети его щекотали.

Я постаралась не паниковать. Он что, исчезнет через два дня?

Оба клерка с разинутыми ртами смотрели на Джесса и детей.

Я заговорила быстрее, не зная, что может принести каждая следующая минута:

– Due notti [16].

Я вынула кредитную карточку, которой никогда не пользовалась. На ней не значилось имя Мэгги Даффи Морелли. На ней стояло фальшивое имя, которым я называлась с тех пор, как родился Джесс. Я все время обновляла фальшивые данные.

– Я миссис… Хетта Прайс, а это мой сын Джесс.

– Si, grazie, signora [17].

Женщина стала печатать на компьютере, а я, вместо того чтобы сказать: «Не могли бы вы поторопиться, прошу вас», посмотрела на установленный в вестибюле телевизор, стараясь вести себя непринужденно. В Коннектикуте произошло землетрясение, кто бы мог подумать!

– Eh, si signora. Le Lake View Family Suite [18].

Она рассказала, как туда пройти.

– Ed i vostri bagagli?

«А ваш багаж?»

– Non abbiamo bagagli.

«У нас нет багажа».

Клерки вежливо, но пристально посмотрели на нас.

Я схватила ключи от комнаты, карту и Джесса, прежде чем кто-нибудь еще успел в него влюбиться. Не обращая внимания на крики детей, пес увязался за нами, когда мы поспешили на улицу, но, к счастью, горничная гостиницы перехватила его и вернула детям. К тому времени, как мы нашли наш номер, целая стая птиц устроилась на крышах ближайших домов, а рядом с нами скакало полдюжины белок, не говоря уж об утках, которые начинали плыть в нашу сторону, когда Джесс проходил мимо, как делали лебеди на озере Маджоре, когда он был мальчиком.

Я открыла дверь, погрозив уткам пальцем. Мы вошли в комнату, и дверь закрылась за нами. Я протянула руки, и Джесс шагнул в мои объятия.

– Джесс! О господи! Откуда ты взялся? Я просто не могу поверить!

Мое сердце сильно стучало, голова шла кругом, я с трудом могла понять, что происходит.

– Мама, я здесь.

– Посмотри на себя! Ты только посмотри! – сказала я, держа в ладонях его лицо. – Как ты вырос! Господи боже, у тебя почти растет борода!

Я крепко его обняла.

– Ты вернулся. Мой красивый мальчик! Как долго ты со мной пробудешь?

– Не могу сказать точно. Ты тоже стала еще красивее, Madre.

Это означало «мать» по-итальянски. Раньше он всегда называл меня «мамой», но мне было все равно. Он был здесь.

Я засмеялась:

– Не лги.

Он погладил меня по голове. После его смерти мои волосы поседели.

– Я никогда не лгу.

Я вспомнила о своем муже Адамо, о сыне Питере.

– О господи! Я должна позвонить домой и рассказать им.

Я потянулась за мобильником.

Джесс ласково его отобрал:

– Пока нет.

– Не звонить? Почему, Джесс?

Он подвел меня к бежевой кушетке. До сих пор я не замечала ее, как не замечала и мягкого кресла в тон, плиточного пола, розово-голубого ковра, коричневых штор, белых орхидей и того, что сквозь стеклянную дверь террасы виден великолепный пейзаж.

Джесс посмотрел на меня таким знакомым взглядом, в котором была необъятная вечность, и сел рядом со мной.

– Все будет в порядке. Ты должна прямо сейчас оставить свою прежнюю жизнь.

– Но, Джесс, они будут беспокоиться!

– Нет, я об этом позабочусь.

И вот тут я впервые задумалась – не сон ли все это? Может, я задремала в лодке по дороге к Порлецце или все еще лежу дома в постели и все это только снится мне?

– Нам нужно заняться важными делами. Спасибо за то, что ты была моим…

Он посмотрел в никуда.

– …моим голосом, вопиющим в пустыне. Никто не верил в меня на сей раз, кроме тебя, даже Феликс, хотя он меня клонировал!

Охваченная сонмом чувств, я притянула Джесса к своему боку, обняла его одной рукой и прижалась лицом к его голове. Хотя я ничего не понимала, я бы сделала все, что он велел. Он тоже обнял меня, и мы сидели так целую вечность, как делали раньше в Ароне на причале у нашего прибрежного коттеджа, укрывшись от всего мира. Если бы люди нас увидели, они бы ничего не поняли, но это было легко объяснить. Если бог был любовь, божий сын Джесс тоже был любовью. Прибавьте к этому естественные узы матери и сына – и в результате получимся мы с Джессом. Однажды Джесс сказал, что мы – словно разделенные поколением близнецы, и в эмоциональном отношении так и есть. В некотором смысле он был моей второй половинкой. А я – второй половинкой его. Когда он умер, мне тоже хотелось умереть. Обезумев от горя, я хотела убить тех, кто стал причиной его смерти. У меня ушли месяцы, чтобы прийти в себя.

– Ты была так одинока, – сказал Джесс.

– Да.

Я нехотя выпустила его.

– Мы можем позвонить Феликсу?

Хотя именно Феликс получил ДНК из Туринской плащаницы, именно он имплантировал Джесса в мою матку, в конце концов он усомнился в личности Джесса и попытался заставить меня поверить, будто тот самый обычный мальчик.

– Нет, пока не можем.

– Хорошо, но мне хотелось бы, чтобы он это видел. Ты восстал из мертвых, как Иисус, потому что ты и есть Иисус, я же ему говорила!

Мальчик улыбнулся:

– Если пользоваться твоими терминами, это так, хотя… Ну, почти никто не является тем, кем себя считает, Madre.

Он откинулся на спинку кушетки с той грацией, которая всегда была ему свойственна; на его лице читалась чистая доброта. Девушки будут влюбляться в него с первого взгляда – как влюбились собака и утки.

– Могу я задать вопрос? – спросила я.

– Конечно.

– Почему ты выбрал субботний рынок? Ты не знал, что я упаду в обморок на людях?

– Извини, мама, но вокруг тебя всегда люди. Адамо провожает тебя до лодочной переправы, потом на судне ты разговариваешь со всеми.

Я поняла, что он прав.

– Ты физически здесь?

– Да.

– Но как?

– Наши тела не только физические.

Я сжала руки.

– Да, это верно! В Первом послании к Коринфянам, главе пятнадцатой, стихе сорок четвертом Павел говорит, что есть природное тело и есть духовное тело.

Он сделал такой жест, как будто научился ему у итальянцев.

– Можно сказать об этом другими словами. Вообрази, что все вокруг – энергия: солнечный свет, воздух, этот стол.

Джесс похлопал по стеклу столешницы, потом – по своей груди.

– Когда физическое тело умирает, энергия его образца остается на более высокой частоте. Обычно человеческие глаза не могут разглядеть этой энергии.

У меня, наверное, был озадаченный вид, потому что он добавил:

– Ты же знаешь, что есть звуки, которые люди не могут слышать, но собаки могут? Так вот, есть энергия, которую большинство людей и большинство приборов не могут обнаружить, однако она существует. То, что я сделал, находясь в лучшем мире, – это сфокусировал свое… Скажем так, свое стремление. Или, проще говоря, понизил свою частоту до тех пор, пока мое тело не стало вновь физической материей.

– Если это не чудо, не знаю, что же это тогда такое.

– Да, Madre, но все на свете – чудо. Ты тоже смогла бы такое сделать, если бы попыталась.

Я возвела глаза к потолку, и он сказал:

– Если вы будете иметь веру с горчичное зерно [19]

– Ну конечно. Я смогла бы сдвинуть горы. Джесс, у меня больше веры, чем у многих других людей, но я никогда не смогу двигать горы.

Я засмеялась.

Он откинулся на спинку кушетки.

– Ты не веришь словам Иисуса.

Я не думала об этом подобным образом.

– Ну, если ты имеешь в виду, что именно эти слова применимы ко мне, лично ко мне, тогда…

У него был серьезный вид.

– Да, они применимы к тебе и ко всем. Что, если я скажу: жизненно важно, чтобы ты сейчас поверила в это?

Что происходит? Я почувствовала себя так, будто проваливаю удивительное испытание или внезапно сбилась с пути. Я сижу здесь и противоречу возродившемуся Иисусу насчет того, что написано с его же слов в книге, в которую, по моему утверждению, я верила всю жизнь. Однако мне хотелось лишь одного – смотреть на него, обнимать его, слышать его голос, приготовить пасту и накормить его. Вместо этого я встала и подошла к орхидеям.

– Не расстраивайся из-за меня, Джесс. Большинство христиан не верят, что люди могут двигать горы, потому что никогда не делали этого и не видели, как это делают другие.

Джесс ухмыльнулся:

– Ты хочешь, чтобы я выкинул такую штуку, чтобы потрясти тебя, мама Пилат?

Это было обидно. Я обернулась:

– Мама Пилат? Не умничайте, молодой человек!

Он засмеялся:

– Не думаю, что я и в самом деле молодой человек.

Мы молча посмотрели налево, направо, а потом расхохотались над собой, и я рухнула в кресло. Десять лет мы счастливо смеялись, радуясь жизни, на нашей желтой вилле в Ароне.

Джесс встал и присел на подлокотник моего кресла.

– Чего ты от меня хочешь, мама? Чтобы я скомандовал ветру, морю? Превратил воду в вино, чтобы доказать, что ты должна в меня верить? Я могу сделать все, что угодно, если это не запретит мой Отец.

Я возбужденно показала на другой конец комнаты:

– Сделай что-нибудь с цветами.

– У меня есть идея получше.

Джесс встал, мерцая, – человеческая радуга в комнате. Свет наполнил меня радостью.

– Помнишь засохшую смоковницу? Так сделай что-нибудь с цветами. Обменяй веру на знание.

– Я?

Я процитировала Евангелие от Матфея 21.21–22 про смоковницу:

– «Истинно говорю вам, если будете иметь веру и не усомнитесь, не только сделаете то, что сделано со смоковницею, но если и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, будет; и всё, чего ни попросите в молитве с верою, получите».

– Ты знала, что я не первый, кто сказал это, Madre. Многие так говорили, вдохновленные Богом. В шестнадцатом веке так говорил Парацельс [20].

Я ничего не ответила. Я никогда не думала молиться о невозможном. Да и кто бы стал о таком думать?

– Ты не должна сомневаться. Ты должна верить.

Мне пришлось прибегнуть к увертке:

– Да, конечно, хорошо, но… Джесс, давай ты первый.

Я услышала стук в дверь и чуть не выпрыгнула из кожи. Джесс тоже подпрыгнул.

Я погрозила ему пальцем:

– Не делай ничего странного на глазах у людей. Хорошо?

Джесс улыбнулся:

– Итак, ты хочешь, чтобы я был тайным мессией?

Я шикнула на него и открыла дверь.

Это пришла горничная, которая вернула детям собаку. Она толкала перед собой сервировочный столик с восхитительным на вид сыром, фруктами, пастой и напитками, хотя мы ничего не заказывали.

Наверное, она заметила удивление на моем лице и сказала по-английски:

– Подарок от заведения.

Я шагнула назад, чтобы девушка могла вкатить столик. Джесс снова стал обычным и кивнул ей.

Горничная отвезла еду на террасу, подняла наш зонтик и быстро накрыла на стол. Потом, как дети и собака, подошла к Джессу. Она опустилась перед ним на колени, сжала руки и легла щекой на кушетку.

– О дитя, – сказала я.

– Вы, как это люди называют, экстрасенс? – спросил Джесс.

Девушка кивнула.

Я никогда в жизни не чувствовала более священного момента, ни во время молитвы, ни в церкви.

– Чего вы от меня хотите?

Она подняла застенчивое лицо с широко раскрытыми глазами. У нее были эльфийские ушки под короткой стрижкой пикси [21].

– Я недостойна… Но если бы вы только вылечили меня.

Я тревожно посмотрела на Джесса.

– А что с вами? – спросил он.

Я заметила под ее свободной блузкой уродливый изгиб.

– Спина. Доктор сказал, что я никогда не поправлюсь.

– Вы верите, что я могу вас исцелить?

– Да, да! Я знаю, вы это можете!

– Вы никому не расскажете? Вы покинете это место и не вернетесь до тех пор, пока не появится возможность вернуться? Вы поймете, когда придет такое время.

Исцеление девушки было частью плана Джесса? Если нет, должен ли он рисковать, даже не начав осуществлять этот план?

– Джесс, может, тебе следует хорошенько подумать…

– Да! – воскликнула девушка. – О да! Я уеду сегодня же!

Джесс положил руку на спину горничной. Мгновение – или час? – как будто ничего не существовало, кроме Джесса, девушки и меня. В конце концов он убрал руку и помог ей встать; оба они были окутаны мягким светом.

Он улыбнулся девушке. Глаза его были спокойны.

– Твой Отец тебя исцелил.

А что еще он мог сказать?

Девушка задохнулась, шевельнула плечами, выпрямила спину. Она ликующе закружилась по комнате, потом побежала к двери, поклонилась Джессу – и исчезла. За террасой я увидела, как она радостно прыгает, выбежав из гостиницы, держа спину очень прямо.

– Ты и в самом деле ее исцелил.

Джесс показал на стол, накрытый горничной:

– Ты должна поесть. Нам многое предстоит сделать.

Мы вышли на террасу. К нам присоединились две белки – встав на задние лапки, они смотрели на Джесса. Птица опустилась неподалеку и подскакала ближе.

– Ты ешь, Джесс?

– Поскольку я материален, я должен есть, или мое тело умрет.

Он пододвинул мне стул.

Как будто передо мной каждый день исцеляли калек, я села и выпила сока. Поела пасты. Понаблюдала, как ест Джесс. Отхлебнула воды и проглотила.

Потом тихо поставила стакан, осознав свою проблему. Свой страх. Мне приходилось с ним бороться. Я не сомневалась в Джессе, я сомневалась в себе. Не подведу ли я его? Мне не хотелось, чтобы он доказал, что моя вера не существует, – это лишь слова, которые я вычитала в Библии и теперь повторяю. Мне не хотелось, чтобы он увидел, что я ничего не стою.

– Теперь ты можешь рассказать мне, милый. Зачем ты пришел? Это конец света?

– Надеюсь, нет.

– Ты не знаешь? Разве ты теперь не всеведущий?

Он посмотрел на озеро.

– На земле всеведение не означает преднамеренного постоянного знания всего и вся; мы просто знаем то, что нужно, тогда, когда нужно это знать.

Мой страх вернулся. Он все еще говорил «мы». Не было ни малейшего шанса, что я смогу сделать то, что только что сделал он.

Я допила воду и полностью сосредоточилась на мальчике, ради которого рисковала жизнью, приводя его в этот мир. До его рождения я чувствовала себя бесполезной. Старая дева без образования; церковь и Бог – вот и все, что у меня было. С появлением Джесса я стала девственницей, сбереженной Богом для того, чтобы стать матерью его второго сына. С самого начала я знала, что Джесс был величайшим трудом моей жизни. С самого начала я знала, что он нас спасет. Его смерть не имела для меня никакого смысла. Когда это случилось, я горевала о нем, но в последующие годы горевала и о его потерянном предназначении.

– Для чего ты явился, Джесс?

– Я явился, чтобы оставить кое-что на земле.

– Что оставить?

– Послание, которым пользовались века. Теперь оно должно быть понято. Без него человечество погибнет.

– Это послание в Библии?

– Да, и в каждой другой религии, в той или иной форме. А еще во многих нерелигиозных учениях.

Это было мне по зубам.

– Хорошо, не рассказывай мне. Значит, оно должно быть в десяти заповедях, так? «Не убий»?

Джесс улыбнулся:

– Нет, но мысль хороша.

Он рассеянно запустил палец в свой локон, оттянул его на лицо и отпустил, заставив распрямиться, – так он делал, будучи мальчуганом.

– Ладно, что же тогда? Золотое Правило: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». Лука, глава шестая, стих тридцать первый. Матфей, глава седьмая, стих двенадцатый. Это оно, правильно?

– Нет. И ты удивляешь меня, Madre, – поддразнивая, сказал он. – Уж кто-кто, а ты-то знаешь Библию.

Раздраженная, я сделала еще одну попытку:

– Ладно, тогда «и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим», правильно? Евангелие от Марка, глава двенадцатая, стих тридцатый, упоминается и в других местах.

Джесс засмеялся:

– Ешь свои фрукты.

Он наслаждался этой игрой.

Ветер потревожил наш зонт. Мы смотрели вниз, на великолепное озеро, на изумительные горы.

Я взяла яблоко, но отложила в сторону – мне было тревожно: ведь, чего бы ни хотел от меня Джесс, я терпела неудачу.

– Я не могу догадаться. Если это не «возлюби Господа», и не «люби всех на земле», и не «не убий», что же тогда? Что еще важнее?

Джесс улыбнулся:

– Это пропускали, неправильно истолковывали, но слова означают именно то, что гласят. То, что сейчас важнее всего для целого человечества, сказано в Евангелии от Луки, в главе семнадцатой, стихе двадцать первом.

Я удивилась:

– Сперва там говорится: «Вот, оно здесь, или: вот, там», а кончается так: «Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть».

– Да, и я могу это доказать. Положи руки на стол вот так.

Джесс положил руки ладонями вверх на салфетку, которую оставила девушка.

Волнуясь, я последовала его примеру.

– Теперь закрой глаза и спокойно подыши минуту.

Я так и сделала.

– Теперь сосредоточься на своих руках. Ты чувствуешь в них энергию, этакую покалывающую вибрацию?

Сперва я не чувствовала, потом у меня получилось. Я кивнула.

– Без нее твои пальцы не смогли бы разжаться, сжаться, двигаться и быть живыми.

– Хорошо.

– Сочувствую, Madre. Слова, слова! Их недостаточно, но эта энергия оживляет все твое тело, заставляет биться твое сердце. Сосредоточься – и ты почувствуешь ее в каждой клеточке тела. Она бессмертна. Она всемогуща. Это дух. Это – царствие.

Я пыталась держать себя в руках, но то, что он сказал, так испугало меня, что я сдернула руки со стола, сделала извиняющуюся гримасу и покачала головой.

Продолжая говорить, Джесс встал и успокаивающе похлопал меня по спине:

– Мама, человечеству пора прозреть, пора избавиться от своего невежества. Жизнь на земле уцелеет, если как следует потрудиться. Теперь у нас один путь, одно предназначение и одна стезя, и заключаются они в следующем: Царствие Божие внутри вас.

Глава 4

Преподобный Пол Джозеф жил в городке Флендом – самом бедном из богатейших поселений в нью-йоркском округе Нассау – и втайне негодовал из-за этого. Он не воспитывался так, как знаменитый Рик Уоррен [22], чьим отцом был респектабельный священник-баптист, а матерью – школьная библиотекарша. Отец Пола Джозефа проповедовал по всему Югу в пыльных палатках, за которыми пила его мать, подливая спиртное в свой лимонад или сладкий чай. Дорога Пола Джозефа не была вымощена богословскими степенями и книгами-бестселлерами, в отличие от дороги Уоррена. Его не приглашали выступать в ООН. Пол Джозеф просто тяжко трудился и боялся Бога.

И вот теперь его ждала награда. Он стоял возле своего «Вольво» рядом с тем, что их агент по продаже недвижимости называл «очаровательным домом в колониальном стиле», а у передней двери жена пастора махала ему на прощание. Светловолосая и неряшливая, она очень напоминала его мать, за одним исключением: пила спиртное открыто, не притворяясь непьющей. Для Пола было облегчением, что она пропускала службы в церкви. На мгновение он вообразил, будто она – обворожительная Зения Данлоп, его главная прихожанка вопреки желанию ее мужа, Зака, который никогда не являлся в церковь. Зак был слишком занят, делая миллионы на Уолл-стрит.

Пол Джозеф наблюдал, как на его подъездную дорожку свернул и остановился «Кадиллак». Без сомнения, правила приличия диктовали, чтобы он ждал в доме, пока шофер не подойдет к двери и не позвонит, но Джозеф не хотел упустить ни единого момента сегодняшнего дня.

Шофер в черном костюме вылез из автомобиля и окликнул:

– Пастор Джозеф?

– Да, это я.

– Доброе утро, сэр.

Пол Джозеф поздоровался в ответ, и шофер обошел машину, чтобы открыть для него дверцу.

– Осторожней, пригнитесь, сэр.

Пастор забрался в салон, держа в руках лишь Библию, и кинул последний взгляд на заурядность с низкими потолками, деревянной крышей и оградой из штакетника. Он надеялся, что недолго будет называть это своим домом. Внезапно он спохватился. Вместо того чтобы испытывать благодарность за дом, который дал им Господь, он презирает его. Он судит жену, желая, чтобы та была другой, тогда как Иисус сказал: «Не судите, да не судимы будете». Боясь божьего наказания, Пол Джозеф склонил голову и попросил прощения.

Почувствовав, что лимузин тронулся, он закончил молитву и сказал:

– Полагаю, вы знаете, куда мы направляемся.

– Конечно, сэр.

Никто во Флендоме, кроме Пола Джозефа и его жены, не знал об исключительно важных событиях, разворачивающихся сейчас. Нынче вечером пастор поделится новостями со своей паствой.

Всю десятимильную поездку до вертолетной станции в Гарден-сити Пол сдерживал возбуждение. Он забрался в ожидающий вертолет так, как будто путешествовал подобным образом каждый день. Когда вертолет взмыл в небо и полетел вдоль береговой линии, пастора охватила нервная дрожь. Пилот разговаривал по рации, а вертолет двигался к своему следующему месту приземления. Они пролетели над землей, пересекли Нью-Джерси (слева – могучая Атлантика, внизу – залив Делавэр) и, пройдя над заливом Чесапик, полетели над штатом Мэриленд.

Вскоре после этого вертолет Пола Джозефа приземлился на авиабазе Боллинг, где ждал лимузин без номеров. Автомобиль вывез его с базы, влился в поток машин на шоссе I-295, покатил через реку.

– Это могучий Потомак? – спросил пастор.

– Нет, сэр, это Анакостия. Мы на мосту Одиннадцатой улицы. Я мог бы сделать крюк до Потомака, если вам угодно.

Ужаснувшись при мысли о задержке, Пол сказал:

– Нет-нет, едем дальше.

Несколько минут спустя они миновали знак, который гласил: «Вашингтон/Военная верфь/Центр», проехали мили полторы по другому шоссе, несколько раз повернули, миновав Эспланаду [23] шириной в три квартала и во много кварталов длиной и достигли авеню Конституции.

Тут они свернули налево, и водитель сообщил, что мраморное здание, занимающее целый квартал, – это Национальный музей американской истории Смитсоновского института, а то, которое занимает целый квартал позади, – Национальный музей естественной истории.

Пол ответил «М-хмм», думая лишь о цели своего путешествия.

Эта цель вскоре появилась впереди, хотя добрались они до нее не скоро: лимузин трижды останавливали охранники для проверки.

В конце концов автомобиль остановился. Сердце Пола Джозефа бешено билось, когда он вылез из автомобиля под знаменитым куполом, как представлял себе многие годы. Двое морских пехотинцев открыли широкие двери под президентской печатью, и это было как во сне.

Каким-то образом продолжая переставлять ноги, Пол Джозеф вошел – только для того, чтобы его проверили очередные охранники. В конце концов его провели к столу, и женщина, сидевшая за ним, посоветовала подождать на кушетке в вестибюле западного крыла Белого дома.

Хотя, если верить его часам, прошел час, время застыло. Важные люди входили и выходили. Пол Джозеф пытался догадаться, кто они – сенаторы, члены конгресса, лоббисты, чиновники агентства, те, кто финансирует предвыборную кампанию? Наконец какой-то человек провел пастора к самому знаменитому кабинету в мире. Пол был шокирован, обнаружив, что в западном крыле тесно и многолюдно; чиновники густо роились в залах с низкими потолками – старый и элегантный улей. История и власть были его медом, и Пол Джозеф почти ощутил в воздухе его вкус.

Неужели его и вправду сюда вызвали?

Дойдя до прославленной двери и охранника, стоявшего возле нее, Пол Джозеф почти ожидал, что его остановят и уличат в обмане, ведь он не был Риком Уорреном. Но внезапно он очутился в Овальном кабинете, и его представили президенту Соединенных Штатов, который вышел из-за стола и пригласил Пола Джозефа сесть рядом с ним на знаменитый диван.

Президент сказал:

– Спасибо, что пришли, преподобный Джозеф. Вы написали замечательную статью.

То была передовица в «Нью-Йорк таймс», озаглавленная: «Бог – экономист-консерватор или либерал?» Пол Джозеф написал ее, намереваясь привлечь внимание влиятельных людей, но даже не помышляя, что эти люди будут настолько влиятельными. Хотелось бы ему сфотографировать стол Резолют [24], картину с Джорджем Вашингтоном над камином, высокие окна из составных стекол в изгибах стен и розарий за ними, но ему сказали, что это запрещено. Полтора часа Пол Джозеф, пастор баптистской Церкви Христа, из Флендома, округ Нассау, обсуждал экономику и веру с главой свободного мира.

– У вас есть миссия в Африке? – наконец спросил президент.

– Да, уже пять лет. Завтра я отбываю, чтобы ее посетить. Мы помогаем тамошним людям справиться с засухой.

– Да, я слышал об этом. И еще что-то слышал насчет «Амер-кан»…

Откуда он об этом знает?

– Да, они заинтересованы в местных минеральных ресурсах, – сообщил Пол Джозеф.

Президент встал:

– Могу я попросить о личном одолжении?

– Да, о чем угодно, мистер президент.

– Вы не могли бы сопроводить меня в восточное крыло и помолиться минутку вместе со мной и первой семьей?

Пол Джозеф только кивнул, из страха, что начнет бессвязно выражать этому человеку свою благодарность. С ним советовался президент. А теперь Пол будет молиться с ним и его семьей.

Пастор скромно последовал за президентом из Овального кабинета в колоннаду розария, удивленный, что президентам приходится выходить наружу, чтобы добраться до резиденции. Они прошли через Пальмовую комнату, мимо ее белых решетчатых стен, скамей и оранжерей. Потом был великолепный Центральный зал – сводчатые потолки, канделябры, картины, бюсты и статуи. Пол заметил, что охранники в белых рубашках заняли стратегически важные места у каждого прохода.

Вскоре президент показал налево и сказал:

– Семейный лифт.

Лифт обрамляли резные лавры.

Они поднялись на второй этаж и вошли в личные покои президента, где были книжные полки, пианино, уютные кресла и изумительная китайская ширма. Первая леди и первый отпрыск страны встали, чтобы поздороваться. Несколько минут спустя Пол Джозеф руководил молитвой первого семейства.

Но и сейчас он не мог поверить в происходящее. Он едва сознавал, какие слова произносит, и лишь когда все было позади, понял, что президент пожимает ему руку и приглашает вернуться к официальной службе.

Жизнь Пола Джозефа навсегда изменилась. Человек, вошедший в Белый дом по приглашению, не мог покинуть его ничтожеством, даже если был им до того.

Все, что теперь от него требовалось, – это действовать методично.

Лимузин вернулся, чтобы отвезти пастора к вертолету, который вернул его во Флендом, где тот же самый шофер доставил его обратно домой.

Слишком возбужденный, чтобы попытаться поговорить с женой, пребывавшей в алкогольном тумане, пастор сел в свой «Вольво» и поехал к импозантному зданию церкви, которое его процветающие прихожане решили взять в ипотеку. Страдая из-за потерь на бирже – одна пара из-за Берни Мейдоффа [25] потеряла все свои сбережения, – прихожане были сейчас не в настроении платить огромные взносы.

Пол Джозеф знал, что все это изменится примерно через час.

Он свернул на подъездную дорожку возле здания из камня, стали и стекла, носившего название «Баптистская церковь Христа». На парковке стоял «SSC Ultimate Aero» Зении Данлоп. Она была патриоткой и отказывалась ездить на иностранных машинах, поэтому раскошелилась почти на семьсот тысяч, взяв самый быстрый американский автомобиль и перекрасив его в лиловый цвет. Зения и так была привлекательной, но всякий раз, когда она спускала ноги из этого автомобиля, Полу Джозефу приходилось бороться с вожделением.

Войдя через боковую дверь, он удивился, увидев, что Зения ожидает в его кабинете. Она была безукоризненно одета, ее волосы были идеально причесаны – длинные, черные, а не светлые, как у его жены, и никоим образом не неряшливые. И она никогда не пила.

Она серьезно и неприязненно посмотрела на него. Пол Джозеф знал – почему.

Она была замужем. Он был женатым мужчиной и ее пастором.

Они поклялись больше не поддаваться зову плоти, и Пол изо всех сил старался забыть те два раза, когда они ему поддались: один раз на церковном пикнике за упавшим деревом, после того как заблудились в лесу, и еще раз, два дня спустя, – в его личной ванной комнате в церкви, где необходимость вести себя тихо лишь обостряла ощущения.

Это было больше года тому назад.

– Как поживаешь, Зения? – спросил он, садясь за стол.

– Прекрасно, Пол, а ты?

Некоторое время они молча пристально смотрели друг на друга.

Потом Зения откашлялась и открыла кошелек.

– Мы с Заком хотим внести большое пожертвование в фонд ипотеки церкви.

Пол Джозеф затаил дыхание.

Она вынула чековую книжку и начала писать, потом остановилась и нахмурилась, увидев на столе смазанные следы отпечатков пальцев.

– Кружок Леди решил перестать убираться?

Зения выполняла свое соглашение с Церковью Христа тем, что организовывала неофициальные встречи прихожан. Она не считала уборку своей личной обязанностью.

– Как все прошло в Белом доме, Пол?

Итак, она слышала. Хорошо, потому что он не мог больше сдерживаться.

– Изумительно. Невероятно. Такая честь. Такая ответственность.

– Я очень тобой горжусь.

Она расписалась на чеке, встала и протянула чек пастору. Чек на миллион долларов.

– Зения! Ты уверена? А Зак об этом знает?

Она упрямо сморщила нос и нахмурилась. Сила ее неодобрительного взгляда заставляла остальных леди выстраиваться в шеренгу, когда дело доходило до спора, и это всегда завораживало Пола.

– Чек должен был бы быть на бо́льшую сумму, – сказала она. – Десятина, помнишь? Не беспокойся. Я справлюсь с Заком.

– Спасибо, Зения. Я тебя не разочарую. Я очень пытаюсь следовать туда, куда ведет меня Господь.

– Обратно в Белый дом, конечно. Вспомнишь обо мне, когда отправишься туда снова?

Женщина сказала это с неудовольствием, как будто ей не нравилось, что он первым встретился с президентом.

Пол кивнул:

– Я попытаюсь, Зения. Я уверен, что президент и первая леди будут рады познакомиться с кем-нибудь вроде тебя.

Она опустилась на колени на его церковную скамью.

– Ты помолишься со мной, Пол?

Пол Джозеф заколебался. Именно так они и очутились в ванной комнате год назад: она опустилась на колени, он встал перед ней, но молитвы за этим не последовало.

Зения сердито подняла глаза:

– Я имею в виду – помолишься из-за стола, Пол.

А!

– Небесный Отец, я знаю, что я грешен и что я заслуживаю того, чтобы гореть в аду.

Зения повторяла за ним Молитву Грешника.

– Прости. Пожалуйста, прости меня. Я верю, что твой Сын, Иисус Христос, умер на кресте за мои грехи, что он восстал из мертвых, что он жив и слышит мои молитвы. Я встречаю его как своего господина и спасителя. Пожалуйста, спаси меня. Именем Иисуса я молюсь. Аминь.

– Аминь.

Зения встала, и Пол узнал выражение ее лица – стыд, смешанный с желанием хорошо потрудиться, чтобы это возместить. Она тоже думала о том, что они сделали год назад.

– Пол, я хочу вместе с тобой отправиться завтра в Африку.

Пол Джозеф не мог быть более потрясен.

– Ты хочешь отправиться в грязную нищую африканскую деревушку?

Последние пять лет он самоотверженно трудился там каждое лето, полный решимости спасти души от ада и тела от засухи. Он учил обитателей деревни раскаиваться в их языческой вере и принимать Христа. Он учил их бояться гнева Божьего, если раньше они не боялись. И что было немаловажно для их выживания, он старался заинтересовать западные фирмы разработками нетронутых минеральных ресурсов деревни.

Он не мог понять, почему этим озаботился президент, но «Амер-кан» откликнулась на его просьбу и посылала туда землемерную команду.

– Ты уверена, Зения?

Она встала.

– Тебе нужны деньги. Но больше всего тебе нужна известность, а мне нет равных в сборе пожертвований. Я – лучший промоутер в округе Нассау. Тебе нужно, чтобы я фотографировала тебя там для светской хроники.

Пол Джозеф сжал руки. За пять лет он ни разу не смог заинтересовать Зению Африкой. Она даже не знала об «Амер-кан».

– Засветиться на страницах светской хроники – отличная идея. Она может принести миллионы. Спасибо за предложение. Давай посмотрим, нам нужно кое-что уладить…

– Я уже поговорила с твоим секретарем и заказала себе билет на тот же рейс, которым летишь ты. Я буду лететь бизнес-классом, конечно, – первого класса у них нет, подумать только! Я взяла на себя вольность поменять и твой билет на место получше.

Бюджет Пола Джозефа не позволял ему взять билет бизнес-класса.

– Спасибо, – ответил он.

Мысленно он представил, как служанка торопливо укладывает вещи Зении. Зения всегда поступала, как хотела, но все равно это был сюрприз.

Она улыбнулась:

– Не могу дождаться твоей сегодняшней проповеди.

Пол Джозеф наблюдал через приоткрытую дверь, как она идет к алтарю. Зения только что единым махом спасла для церкви ипотечный фонд. Если она выполнит свое обещание насчет Африки, она может спасти и всю церковную миссию. Это в некотором роде его беспокоило. Он был священником, и его личные усилия должны были увенчаться успехом без вмешательства посторонних. Но Зения, конечно, не была посторонней. Она была верующей, членом паствы. Иисус явно творил свои дела через нее, как и через него. И все равно оставалось ощущение чего-то неподобающего. Пол Джозеф вообразил триумфальное завершение сделки с «Амер-кан» – подвиг по мировой шкале Рика Уоррена, – но на это уйдет время, возможно, много времени. А решение Зении могло немедленно осы́пать всех деньгами.

Пол Джозеф взял Библию и медленно двинулся к алтарю, открыв свое сердце общению с триединым Богом и служению Людям Книги.

Должно быть, о его особенной службе уже пошел слух, потому что все скамьи были забиты до отказа. Он предпочел говорить с кафедры. Сегодняшнее его послание посвящалось царствию земному против царствия небесного.

Все затихло, когда он положил свои бумаги на аналой.

– Добрый вечер всем, спасибо, что пришли. Мне бы хотелось начать с объявления. Добрые новости для Церкви Христа. Сегодня к моему дому подъехал лимузин и отвез меня на местную вертолетную станцию.

Он помолчал, зная, какой эффект произведут его следующие слова. Воцарилась полная тишина.

– Я приземлился на авиабазе Боулинг…

Нетерпение стало осязаемым.

– И еще один лимузин отвез меня в Белый дом.

Вздохи и возбужденное перешептывание пробежали по его богатой конгрегации, которую трудно было чем-либо впечатлить.

– Поверьте, я был удивлен не меньше вашего. Я уверен – вы гадаете, как это случилось. Я-то точно гадал.

Нетерпеливые глаза. Кивающие головы.

Подняв руки, Пол Джозеф успокоил собравшихся.

– Более того…

Он увидел, что Зения насторожилась. Даже она не знала, что есть и «более того».

– Президент посылает наблюдателя в нашу африканскую миссию. В результате наши усилия могут получить признание в национальном, даже мировом масштабе.

«Получай, Рик Уоррен», – подумал Пол Джозеф, когда прихожане поднялись на ноги, неистово аплодируя.

Все, что требовалось от него и Зении, – это соблюдать заветы баптистской церкви и некоторое время держать свои руки подальше друг от друга.

Глава 5

Феликс недоумевал: как шестнадцатилетние дочери могут так долго говорить? Он ожидал добрых пять минут у передней двери своего дома в Роксбери (штат Коннектикут), пока она повесит трубку и спустится вниз.

– Ариэль, твоя мама уже готова! – позвал он.

Ответа не последовало, только отдаленный тонкий смех.

Ожидая дочь, Феликс с удовольствием разглядывал их длинный дом из камня и дерева, застекленные окна с белыми рамами, веранды и колонны. Его жена, Аделина, попросила многое переделать, и он гордился красивыми новшествами, особенно французской крышей мансарды из иссиня-черной черепицы, привезенной с Пиренеев.

На лестнице послышались шаги, и Ариэль вбежала в прихожую, все еще прижимая к уху мобильник и протянув руку. Феликс послушно вложил в эту руку кредитную карточку. Она поцеловала его в щеку и промчалась мимо.

Аделина помахала из своего «Мерседеса» и, когда девушка уселась в машину, поехала по круговой подъездной дорожке, а потом вырулила на дорогу. Они навестят сестру Феликса и ее мужа, а потом пойдут по магазинам, чтобы купить школьную форму. Ариэль перешла в шестой класс Чоата [26], и сегодня началась регистрация. На этот год она хотела остаться жить в кампусе, и Феликс с Аделиной согласились.

Жить в доме, полном женщин, было само по себе непросто, и Феликс наслаждался временным одиночеством.

Он опустился на одну из двух кушеток перед каменным очагом, который тянулся до потолка гостиной. После землетрясения, центр которого был в Гринвиче, по этому очагу пробежала тоненькая трещина, но она казалась единственным повреждением, ожидающим осмотра инспектора. Феликс позвонил ему по телефону через час после землетрясения, но нервничающие домовладельцы уже осаждали фирму, записываясь на осмотр.

Он перелистал местные каналы, по каждому все еще говорили о землетрясении.

Один телеведущий спросил метеоролога:

– Насколько редким было сегодняшнее землетрясение?

– Начнем с того, что в Новой Англии землетрясения вообще редки. Последнее заметное землетрясение в Коннектикуте было в тысяча семьсот девяносто первом году.

– Насколько я понимаю, это попирает все модели тектоники плит.

– Да. Новая Англия находится на Североамериканской тектонической плите. Тут нет другой плиты, о которую она могла бы тереться.

«Странно», – подумал Феликс.

Сквозь высокие окна слева и справа от очага он видел опавшие листья, которые шевелил ветерок, – весь разноцветный, раскрашенный осенью пейзаж Новой Англии.

– Прошу прощения, месье Фабини?

Это была служанка. Она звала его по имени, которое он взял вместо «Росси», чтобы жить нормальной жизнью.

Служанка поставила стакан кира [27], который он просил, – старомодный напиток, но ему он нравился. Мишель была француженкой, как и крыша этого дома, и выпивка. С Феликса хватит итальянских и американских служанок, особенно черных из Гарлема, их лучших дружков и хаоса, который те учиняют. Вот уже восемь лет, как его жизнь снова принадлежала ему – репортеры не ждут у дверей, никто не преследует его жену, когда она отправляется по делам благотворительности, или его дочь в школе. Неслыханно, что папарацци могут так донимать ребенка! Нет, хватит этого!

– Мерси, Мишель, – сказал Феликс и, когда служанка ушла, взял стакан.

Да, он сам все начал, украв ДНК с Туринской плащаницы и изготовив клона. В результате появился Джесс, сын Мэгги. Пока Мэгги была беременна, они прятались в коттедже, принадлежавшем ему и его сестре Фрэнсис. Немыслимая команда, просто невероятная: он и Фрэнсис – члены нью-йоркской элиты богачей (как выяснилось, по крови они принадлежали к ее еврейской части); Мэгги, их чернокожая служанка, и Сэм – привратник-ирландец из многоквартирного дома на Пятой авеню. Так уж получилось. Мэгги добровольно вызвалась выносить клонированный эмбрион, а поскольку пресса наседала, у Феликса не было другого выхода, кроме как принять ее предложение и исчезнуть вместе с ней. В течение всего этого времени Сэм был телохранителем Мэгги. Феликс опекал ее и ребенка как врач. Однако его обязанности закончились со смертью Джесса. То, что потом сделали Мэгги и Шармина, было непростительно.

Раздался дверной звонок. Мишель открыла. Феликс услышал мужской голос, встал и вошел в прихожую как раз в тот момент, когда рабочий шагнул через порог и снял шляпу.

– Мистер Фабини? – спросил мужчина.

– Да.

– Я инспектор.

Быстро!

– Да, следуйте за мной, – сказал Фабини. – Спасибо, Мишель.

Человек вслед за Феликсом прошел в гостиную, где была трещина в очаге. Опустившись на колени, он потыкал в нее, потом встал и быстро измерил рулеткой ее высоту. Когда рулетка свернулась, инспектор вопросительно посмотрел на Феликса:

– Высота потолка двенадцать футов?

– Да. Но кое-где есть своды.

– Хм, – сказал инспектор, с любопытством глядя на него. – Я вас, часом, не знаю?

Феликс напрягся. Очень редко он нарывался на кого-нибудь, кто помнил его благодаря всевозможным телерепортажам.

– Вряд ли мы встречались.

Мужчина почесал в затылке.

– Ладно, мне нужно осмотреть все внутри и снаружи, а потом сделать замеры в каждой комнате.

– Конечно, – сказал Феликс и, повернувшись к нему спиной, позвал: – Мишель!

Когда служанка появилась, он сказал:

– Пожалуйста, покажи этому джентльмену все, что он захочет увидеть.

Пока эти двое выходили, Феликс стоял, отвернувшись от них, думая о Мэгги и о том, что та сделала после смерти Джесса.

Будучи беременной от Сэма, Мэгги вернулась из Италии в Нью-Йорк. А потом дала знать всему Гарлему, а после и всему Нью-Йорку, что носит клон номер два.

Это стало последней каплей.

Феликс порвал все связи с ней и ее подругой Шарминой, которая работала в то время у него служанкой. Вместе с семьей он бежал из Нью-Йорка в Коннектикут, сменил фамилию с Росси на Фабини – эту фамилию носили его родители, когда спаслись из фашистской Италии во время Второй мировой войны.

Феликс сел и, вздохнув, решил не нанимать фирму, из которой явился этот человек, чтобы не рисковать новым разоблачением. Понадобились годы, чтобы его сестра Фрэнсис решила, что скандал с клоном наконец-то утих и она может зажить собственной жизнью. Она вышла замуж за мужчину, с которым время от времени встречалась. Они поселились достаточно близко, чтобы часто приезжать сюда с визитами, и именно к ним сейчас отправились жена и дочь Феликса, чтобы Ариэль могла попрощаться с тетей перед тем, как уедет в школу.

Ощутив на языке жидкость со вкусом белого бургундского и черной смородины, Феликс поймал себя на тревожной мысли и поставил бокал. Случайно ли инспектор начал его припоминать или что-то появилось в новостях? Взяв пульт, он пролистал каналы новостей, ничего не нашел и вернулся к религиозному каналу, просто на всякий случай. Давным-давно Феликс смирился с тем, что он – еврей по крови и христианин по вере. Его вера в Иисуса не изменилась.

По телевизору передавали некое интервью.

Он прибавил громкость. Где-то в Италии репортер беседовал с мужчиной. Не обращая внимания на плохой прием, Феликс слушал сердитые, насмешливые слова этого человека, который рассказывал, что нынче утром на рынке в Порлецце произошло нечто непонятное. Там появился странный юноша и всех взбудоражил. А позже жена дававшего интервью заявила, что видела соседку, которая страдала сколиозом спины, – девушка бежала к железнодорожной станции с совершенно прямой спиной. Люди говорили, что Иисус вернулся и свершил чудо исцеления.

Как же, как же!

По крайней мере, эти слухи не касались Феликса.

Успокоенный, он переключил канал, осушил бокал с киром, встал и посмотрел на осенний пейзаж за окном, покачивая головой. Его все еще не покидало чувство вины: Джесс погиб после того, как Феликс оставил его и Мэгги одних в Италии. Но Ариэль была похищена, как же еще он мог поступить?

Он вынул бумажник и вытащил из него последнюю фотографию Джесса – десятилетнего, здорового, улыбающегося, полного радостной любви, лучащейся в его взгляде. Если бы он не умер, ему было бы сейчас восемнадцать.

Феликс снова переключил телевизор – любопытство взяло над ним верх. Тот человек все еще давал интервью. Он сказал, что юноша, появившийся утром в Порлецце, так взволновал толпу на рынке, что одна женщина упала в обморок, чернокожая женщина. Парень заявил, что она его мать, но они были совсем не похожи друг на друга.

Колени Феликса дернулись, он рывком встал с кушетки. Голова его шла кругом, кровь стучала в висках. То, что инспектор чуть было не узнал его, было предзнаменованием.

– Господи боже, нет! – сказал он вслух, отчаянно надеясь, что ту женщину зовут не Мэгги и что не вернулся самый огромный кошмар в жизни его семьи.

Глава 6

Мы с Джессом сидели на веранде, наблюдая за проплывающими мимо лодками. По положению солнца я знала, что миновал полдень, но у меня не было ощущения прошедшего времени. Мы не ели с тех пор, как горничная принесла нам еду, но мне не хотелось есть. Видя, как Джесс совершает чудо, я испытывала растущий страх. Если он будет продолжать творить чудеса, не внесет ли это смятение в души людей, как это уже случилось две тысячи лет назад? А вдруг его убьют?

Страх заставлял меня довольствоваться лишь тем, что я сижу рядом с ним, и я все меньше и меньше говорила. Я могла притвориться, что эти шезлонги стоят на нашей вилле в Ароне и что терраса выходит на озеро Маджоре. Мы вели себя так тихо, что я удивилась, когда Джесс подал голос:

– Теперь ты чувствуешь себя лучше, Madre?

Я кивнула, хотя спокойствие покинуло меня при этом вопросе.

– Тогда мы должны начать.

Я не спросила: «Начать что?»

Мальчик поднялся с шезлонга, и только тут меня поразило, что он почти шести футов ростом.

– Какой у тебя сейчас рост, милый?

– Пять одиннадцать.

– А вес?

– Примерно сто шестьдесят американских фунтов [28].

Я прочитала все исследования Феликса, касающиеся Туринской плащаницы. Он предполагал, что рост мужчины был пять футов одиннадцать дюймов [29], вес сто семьдесят фунтов. Будет ли лицо Джесса походить на лицо, отпечатавшееся на плащанице? Я почувствовала благоговейный страх, смертельный испуг и устыдилась своей трусости, когда до меня дошло сходство.

Стоя ко мне спиной, Джесс небрежно спросил:

– Мама, ты будешь моим апостолом?

От этого вопроса у меня голова пошла кругом.

– Я? Твоим апостолом? Мария не была апостолом Иисуса.

Он обернулся:

– Она знала, кто он такой, еще до того, как узнали другие.

Я встала с шезлонга. Самоуверенность моя была на нуле.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Найди Царствие Божие внутри себя.

– Хорошо, но как?

– Помнишь горчичное семя?

Я слабо рассмеялась.

– Только не это опять!

Джесс подошел и взял меня за руки:

– Имей веру, мама. Верь моим словам.

– Ладно. Которым?

– «Проси́те, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят» [30]. Ничего в Библии нет правильней этих слов, Madre, если ты не сомневаешься. Степень твоей веры определяет, насколько это обещание становится верным.

Я вспомнила, как Джесс сказал, что пришел в мир потому, что я и Феликс просили и верили. Это не было клонированием, но как такое могло быть?

– Почему так важно, чтобы я верила?

– Ты знаешь, что майя предсказали конец света двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года?

– Ну, он не наступил.

– В некотором роде наступил. Энергии земли восстали. Произошли подземные изменения. Для некоторых воцарится хаос, для других – великая радость. Если всё пойдет хорошо, человечество не уничтожит себя и землю. В конце концов все должны пойти по этому пути. Если моя собственная мать не отправится в путь, возможно, человечество обречено.

По моей щеке скатилась слеза, и во мне взорвалась горечь, которой я никогда прежде не испытывала. Я выпустила его руки, чтобы заломить свои.

– Думаешь, я не просила, Джесс? Каждый день твоей жизни я на коленях просила бога защитить тебя!

Я воздела руки.

– Я просила, но мне было в этом отказано. Бог допустил, чтобы ты умер у меня на руках в десятилетнем возрасте, невинный и полный любви.

Джесс снова устремил на меня задушевный взгляд. Я закрыла глаза, решив снять этот груз со своей груди.

– Думаешь, я не искала, Джесс?

Я почувствовала его руку на своем плече.

– Я искала тебя день и ночь – на берегу озера, в твоей комнате, в саду, в твоей лодке на озере Маджоре посреди ночи. Я искала и не нашла тебя, Джесс!

– Мамочка…

– Думаешь, я не стучала? Я колотила в небесные двери каждым биением своего сердца. «Открой и верни мне его!» – умоляла я. Я стучала, но двери не открылись. Ты не вернулся.

– Разве ты не видишь? Это было даровано тебе, дверь открылась, и ты нашла, что искала. Я не умер. Я здесь.

Ошеломленная, я молча заходила по комнате. Это было правдой, мои молитвы были услышаны.

– Между прочим, стоит ли мне продолжать цитировать Библию, Madre?

Джесс в детстве путался в Библии.

Я подумала, что нужно пресечь это в зародыше.

– Это книга христианства, а ты – реинкарнированный Христос. Что еще ты процитировал бы, Джесс Джонсон?

Он ухмыльнулся:

– «Тот, чьи сомнения полностью разрушены силой трансцендентного знания, действительно осознал свою истинную сущность» [31].

– А?

– Это индусский способ сказать, что Царствие Божие внутри тебя. Это из «Бхагавад-гиты», книги, которую ты заставила меня швырнуть в озеро, помнишь?

Я прижала ладони ко лбу, потому что у меня начала болеть голова.

– Ты серьезно? Ты, Иисус, приводишь цитаты из индуизма?

– Не только из индуизма. Правда написана повсюду. Ты слышала про Каббалу [32]? Там много правды. И в «Упанишадах» [33] говорится: «Правда одна; провидцы выражают ее по-разному». Писатель Франц Кафка сказал: «Вам не нужно покидать собственную комнату. Продолжайте сидеть за своим столом и слушать. Вам не нужно даже слушать, просто ждите. Вам не нужно даже ждать, просто учитесь спокойствию, неподвижности и уединению. И мир свободно предстанет перед вами в своем незамаскированном виде. У него не останется выбора; он в экстазе бросится к вашим ногам». В Библии это сокращено до: «Учитесь спокойствию и знайте, что я – Бог». Гуру называют это медитацией.

– Но христианство…

– Это не то, чему я положил начало.

Я уставилась на него с открытым ртом.

– Ну да, технически ему положили начало Павел и Петр, но… мое религиозное послание содержало притчу о добром самаритянине. Самаритянин был язычником и в те времена смертельным врагом евреев… Как в наши дни члены «Аль-Каиды» для христиан. Когда грабители бросили еврея умирать, представители его религии прошли мимо него, жрец и левит. Только самаритянин ему помог – человек неподобающей религии и чужого племени.

– Ты говоришь, что религия ничего не значит?

– Если нет веры, религия не значит ничего.

– Я выбрала христианство и пытаюсь жить по этой вере.

Когда я это сказала, что-то произошло. Физическое тело Джесса осталось прежним, но он словно стал больше; глаза его сделались добрее, но пронзительнее.

– Madre, ты не христианка.

С тем же успехом он мог меня ударить.

– Почему ты так говоришь? Конечно же, я христианка! Всю жизнь я молилась и ходила в церковь, читала Библию. Всю жизнь, Джесс!

– Ты не веришь словам Христа и никогда им не верила.

– Ты оскорбляешь меня, Джесс.

– Ты приняла толкование людей и отвергла истинные слова Бога.

– Это не так. Я…

– Что может быть яснее чем «проси́те, и дано будет вам» [34]? Что может быть яснее, чем «любите врагов ваших» [35]? Что может быть яснее, чем «не заботьтесь о завтрашнем дне» [36]? Однако ты и другие, называющие себя христианами, отказываетесь действовать по этим убедительным правилам, потому что не верите в них.

– Нам полагается любить наших врагов, людей, которые пытаются причинить нам зло? Мы не должны защищаться?

– Только потому, что вы беспокоитесь, остаетесь при своем недоброжелательстве и не просите Бога разрешить ваши проблемы. Если ты поверишь и будешь на практике следовать словам Христа, у тебя не будет врагов.

– Что ж, как ты уже сказал, никто не идеален.

– Madre, сотни тысяч людей на земле всецело следуют этим словам, и жизнь их полностью отличается от жизни большинства – радость переполняет их.

– Сотни тысяч?

– Я должен изменить их число до сотен… тысяч миллионов. Ты поможешь мне? Ты будешь моим первым апостолом?

Моя блузка промокла от пота, сердце колотилось о ребра. Мертвый сын, которого я обожала, был жив. Он безжалостно расправлялся с моей верой – или недостатком ее – и требовал, чтобы я изменилась, не сходя с этого места. Он говорил правду. Я не верила. Я потерплю неудачу в том, что он от меня просит.

Его голос становился все глубже:

– Попроси Бога доставить новые полотенца в эту комнату, Madre, так, будто от этого зависит твоя жизнь.

– Что?

– Новые полотенца.

– Сейчас?

– Да.

– А если бы от этого и вправду зависела моя жизнь?

– Она зависит, просто ты этого не видишь.

Дрожа, плача, я опустилась на колени и сложила руки: – Господи, я не знаю зачем, но пожалуйста, пожалуйста, пошли нам новые полотенца, как того хочет Джесс!

Пока я стояла на коленях и бормотала эти «пожалуйста, пожалуйста», мальчик подошел к двери и открыл ее. За дверью стояла горничная с полной охапкой полотенец.

Джесс взял их, поблагодарил и закрыл дверь.

Тут меня осенило, что солнце уже садится.

– Джесс, это был просто вечерний обход прислуги.

– Для тебя это так, потому что ты не веришь.

Долго он еще будет мучить меня?

Он положил полотенца, подошел ко мне и стиснул мои плечи:

– Тебе нужно поесть.

Я не смогла бы ничего съесть, даже если б попыталась.

– Нет.

– Следуй за мной, – сказал он и вышел на террасу.

Когда мы там очутились, я увидела, как внизу люди ужинают на воздухе, на их столах мерцают свечи, официанты ходят среди них, принимая заказы и разнося еду. Над беседой и смехом плыла негромкая музыка. Мне очень захотелось сидеть за одним из этих столиков и ужинать с Джессом – просто ужинать, как обычно. Вместо этого он встал на стул и протянул мне руку:

– Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «Перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас.

То была прямая цитата из Евангелия от Матфея, глава семнадцатая, стих двадцатый. И сам Иисус это говорил.

Джесс добавил:

– Включая полет. Мама, возьми меня за руку.

Я в ужасе шагнула назад, качая головой:

– Джесс, не делай этого со своей бедной мамой! Не делай этого! Ты хочешь, чтобы я разбилась? Я не могу летать, ради Христа!

Джесс улыбнулся:

– Но я – Христос.

Полная тревоги, я вбежала в номер, нашла спальню и упала на кровать, не пытаясь сдержать всхлипывания. Или все это было бредом, или моя вера была поддельной, как с предельной ясностью показал Джесс. Это было невозможно – сдвинуть горы. Я не могла летать без самолета. Никто не мог. Я не призвала в номер полотенца. Они появились тут благодаря случайному стечению обстоятельств. Но больше всего я боялась подвести своего сына, который вернулся к жизни, чтобы спасти нас. По крайней мере, я думала, что он мой сын.

Я села, полная ужаса, вспоминая Евангелие от Матфея, главу двадцать четвертую, стих двадцать четвертый: «Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных». Неужели, прикинувшись Джессом, явился демон?

Я в ужасе уставилась на Джесса, который вошел в комнату, сел рядом со мной и обнял. Мой страх исчез. Мое сердце знало, кто он такой.

– Давай попробуем другой способ. Верь мне. Все будет в порядке.

Я кивнула, вытерла лицо и последовала за ним обратно в гостиную. Сумерки кончились, в небе повис роскошный горбатый месяц. Джесс включил свет и сел, скрестив ноги, на розово-голубом ковре, как свами [37].

– Давай медитировать, – сказал он.

– Я не умею.

– Помнишь: «Учитесь спокойствию и знайте, что я – бог»? Вот и все.

Я села рядом с ним, скрестив ноги.

– Будет лучше, если ты станешь следовать своему дыханию. Обращай внимание на вдохи и выдохи, но не изменяй их. Или можешь сосредоточиться на энергетическом поле своего тела. Обращай внимание на вибрацию.

Сперва я чувствовала себя так неловко, следя за вдохами и выдохами, что мое дыхание стало неровным. Потом я заметила, как спокойно и неглубоко дышит Джесс, как мирно. Я попыталась вспомнить, каково это – дышать, не сознавая, что ты дышишь, и вскоре пришел более естественный ритм. Я закрыла глаза и последовала этому ритму. Вдох, выдох. Потом в груди моей появилось тепло. Дыхание стало более поверхностным, и без всякой видимой причины я ощутила такое спокойствие, какого не чувствовала весь день; спокойствие и легкость.

– Ты знаешь, что ты чувствуешь, Madre?

Я отрицательно покачала головой.

– Мерцание того, что христиане называют Святым Духом.

Это имело смысл. Всякий раз, молясь, я это чувствовала. Я осталась в мире со своим дыханием и со Святым Духом.

– А теперь открой глаза, Madre.

Я открыла.

Джесс с сияющим видом смотрел на меня. Наверное, я ответила ему таким же сияющим взглядом, потому что улыбки наши начали шириться, как свет полуденного солнца на стеклах небоскребов.

– Продолжай следовать своему дыханию, – сказал он.

Я слышала музыку, доносящуюся из ресторана снаружи. Вместо того чтобы помешать моей медитации, она стала ее частью – дыхание, музыка, улыбка Джесса, счастливая энергия, которую мы делили друг с другом.

– Посмотри на орхидеи, Madre.

Орхидеи росли в горшке на полке на другом конце комнаты, рядом с телевизором, – четыре грациозных стебля, отяжелевшие от белых цветков.

– Ты можешь довериться мне, всего на минутку? – спросил Джесс.

Я кивнула.

– Тогда доверься и себе самой.

Внезапно мои сомнения исчезли. Я смогла бы сдвинуть горы, если бы он попросил.

Джесс улыбнулся:

– Ведь было бы мило, если бы цветы затанцевали?

Я посмотрела на орхидеи и поняла, что не могу этого сделать.

Избегая его взгляда, я встала:

– Милый, мне нужно поесть. Давай поговорим об этом после.

Джесс тоже встал:

– Ты имеешь в виду – поговорим о том, что ты не веришь в Иисуса, не говоря уж о Боге?

– Я ве…

– Ты веришь в природу, мама, как и почти все христиане на земле. Они лишь на словах поддерживают то, что сказал Иисус, – лишь на словах, не более. Природа, а не дух – вот их Бог. Они отвергают все, что нарушает их представление о законах природы, игнорируя тот факт, что все в природе – само по себе чудо.

– Но законы природы…

– Выходят далеко за пределы понимания сегодняшней науки. Это вообще не законы, а лишь свободный образец, поддерживаемый связью между Богом и человеческими существами, которые не обращают внимания на ясные доказательства этого. Что случилось за секунду перед Большим Взрывом? Какая движущая сила организовала инертную материю, чтобы та ожила? Ты была помощницей медсестры. Что такое эффект плацебо, если не абсолютное доказательство того, что человечество может творить чудеса, когда верит в чудо?

– Остановись, Джесс! – сказала я. – Пожалуйста! Я не могу этого принять. Прости, милый. Я знаю, ты во мне разочарован, но тебе придется продолжать свою миссию одному.

Джесс смотрел на меня с неизбывной любовью, хотя мы с ним никогда еще так не спорили.

– А что, если я не могу выполнить ее без тебя?

– Не можешь?

– Что, если не могу? Что, если судьба мира зависит от Мэгги Клариссы Джонсон Даффи Морелли – от тебя, Madre?

– Но это бессмыслица.

– В действительности нет тебя и нет меня. Мы – одно. Нераздельное целое. Помнишь? «Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас» [38]. Вместе наши души пребывают в идеальной Господней любви. Помнишь? «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит» [39].

– Почему ты не можешь делать это, как делал раньше?

– Две тысячи лет назад я сказал и сделал то, что было нужно. Мои слова сохранились: пусть искаженные, но они здесь. Те, кто читает их с открытыми сердцами, знают, что они истинны.

– Но ты Мессия!

– На сей раз я пришел не для того, чтобы указывать путь. Я уже его указал. Если на то пошло, я – Утешитель. Я пришел только для того, чтобы напомнить. Теперь старинное учение должно пустить корни в душах людей. Ты должна воплотить его в жизнь. Ты должна, Madre. Если моя собственная мать не сделает этого, кто же сделает? Спасение нельзя найти, соблюдая день субботний, посещая правильную церковь, становясь на колени и читая предписанные молитвы, читая священную правду, но не веря ей. Пришло нужное время. Настало Царствие. Оно внутри тебя.

– Ох, Джесс!

Я понурила голову, но он не умолкал. Он был уверенным, решительным, целеустремленным.

– Человечество должно очнуться и увидеть, что люди – священные создания в священном мироздании, которое Господь сотворил только для вас. Мироздание это отзывается на каждую вашу мысль. Но неверием и незнанием вы создали ад на земле. Однако внутри вас есть сила. Верь в Бога, каким бы именем ты его ни называла – все эти имена неверны. Сила, которую вы называете Богом, древнее земных языков. Позови Бога, и Царствие его настанет. Возьми меня за руку.

– Но что я должна сделать?

– Имей храбрость отринуть страх.

Я знала лишь то, что я измучена. Даже если бы от этого зависел весь мир, я не смогла бы сейчас думать связно.

– Можно мне поспать, Джесс?

Джесс подошел, обнял меня и ласково сказал:

– Да, спи, мама. Завтра – важный день.

Я бы ни за что на свете не спросила – почему?

В одной из спален номера мы нашли на стене картинки из мультфильмов и две одинаковые детские кровати, стоящие бок о бок. Не говоря ни слова, мы улеглись и стали смотреть на великолепную луну. Джесс лучезарно улыбнулся мне. Я улыбнулась в ответ и уснула.

Глава 7

Ахмед Бургиба вовсе не был тунисцем, как думали его друг Зак и все его сослуживцы. Чтобы никто не копался в его прошлом, он купил себе новые документы, когда приехал в США. Поскольку тунисцы не были террористами, он выбрал именно эту национальность и взял фамилию первого президента страны. На самом деле он был египтянином, мусульманином, выросшим в Восточной Африке. Его отец был боевиком-исламистом, одним из четверых подрывников, все еще остававшихся на свободе после взрывов двух американских посольств в 1998 году [40]. Ахмед и его мать смирились с тем, что отец Ахмеда однажды может стать мучеником, потому что почти половина из семнадцати человек, обвиненных в терактах, были убиты, включая Усаму Бен Ладена. Остальные получили пожизненное заключение.

Ахмед сидел в заведении, где некогда любили проводить время покойные братья Леманы [41], – в ирландском пабе Эммета О’Ланни. Это был один из баров на Стоун-стрит, первой мощеной улице Нью-Йорка. Как и на европейских пешеходных улицах, бары и рестораны на Стоун-стрит выплескивались на тротуары, привлекая к уличным столикам и зонтам людей, работавших на Уолл-стрит, и туристов.

Этот бар, который часто посещали сотрудники «Силвермен Алден», играл роль «Чирс» [42] для толп Уолл-стрит. Эммет знал здесь по имени всех и каждого.

Хотя Ахмед и считался толерантным тунисцем, ему не нравилось нарушать закон шариата на людях. Он предпочитал уединяться в кабинках, где стояли диванчики, обитые зеленой искусственной кожей. Кабинки отделялись одна от другой матовым стеклом и деревянными фонарными столбами с круглыми плафонами на верхушке. Когда он сидел в кабинке, немногие могли видеть, что он ведет себя не так, как положено истинному мусульманину, и пьет, что было «хараам» – запрещено. Никто не мог слышать, о чем он говорит с Заком. К счастью, ему не приходилось беспокоиться о том, чтобы доставать свой молитвенный коврик и выполнять намаз [43] вплоть до 10.36. Молитва могла подождать, если он выполнил ритуал до рассвета. Молитва – это то, чем Ахмед никогда не пренебрегал. Он не хотел забывать свой долг мусульманина, не хотел присоединяться к растущему среди американцев числу тех, кто был мусульманином скорее в культурном, нежели религиозном отношении.

Однако Ахмед делал еще одну запрещенную вещь, во всяком случае, согласно консервативному исламу, – слушал по «Айподу» таараб. То был уникальный музыкальный жанр народа суахили из Восточной Африки. Ахмед помнил, что его папа обычно пел такие песни, хотя ислам учит, что пение, музыка и музыкальные инструменты – все это «хараам».

Но его отец и все египтяне почитали свою знаменитую певицу, Умм Кульсум [44], и считали, что ее музыка «халаал» – разрешена. В худшем случае это было лишь «мароу» – заслуживающим порицания поступком, но не грехом. Когда они переехали в Танзанию, в дни перед своим джихадом, отец научился петь таараб, хотя и не был суахили. Слово «таараб» происходило от арабского слова, означающего «наслаждение музыкой», и этот жанр имел заимствования из Азии, Африки, Европы и Ближнего Востока. Сперва певцы были мужчинами, но Ахмед слушал женскую суахильскую группу. Красиво одетые, певицы вставали лицом к слушателям, выстроившись в ряд, и покачивались в такт музыке – их мимика и движения смягчались, когда они начинали петь. Эта песня шокировала бы отца Ахмеда, она относилась к новой форме под названием «миспашо» – открыто чувственной, вульгарной и манерной. Отцу бы она крайне не понравилась. Ахмеду же нравилась. Он был влюблен в одну из певиц, красавицу Аджию. Девушка была одной из немногих вне его семьи, знакомых с ним и его отцом благодаря взаимному интересу к таарабу. Ахмед чувствовал, что нравится ей, но знал, что Аджия осторожничает и не спешит с ним сблизиться. Он не был суахили. А еще она знала, что его отец был террористом.

Почти все мусульманское общество – «умма»: и шииты, и сунниты, говорящие на арабском и других языках, – осудило нападение на посольства как нарушение закона шариата, потому что погибло множество мирных жителей. Однако Ахмед понимал, почему его отца воспламенила объявленная Бен Ладеном война, хотя Бен Ладен и не имел власти, не имел байя [45] от уммы, чтобы объявить себя правителем. Весь исламский мир был согласен с недовольством Бен Ладена: иностранные войска на священной саудовской земле, страдания палестинского народа из-за израильтян и иракского народа из-за иностранных санкций. И все равно сам Ахмед не сделал бы того, что сделал его отец; по крайней мере, он так думал.

До недавнего времени он считал себя частью движения египетских ревизионистов джихада, которые отказывались от насилия. Встреча с Аджией все усложнила. Бессонным ночами, мечтая о ней, он понял, что должен сделать.

Сидя с закрытыми глазами, потягивая пиво, Ахмед не видел, как подошел Зак, только почувствовал, как кто-то потянул его за наушник, а потом услышал:

– Ассаламу алейкум!

«Мир да будет с тобой».

Ахмеду не нужно было открывать глаза, чтобы увидеть, что это Зак. Больше никто его так не приветствовал. Знакомые американцы бросали ему: «Привет!», а его арабские друзья при встрече говорили: «Киф халак» – «как поживаешь».

Он ответил:

– Алейкум салам, – повернулся и обменялся рукопожатием с Заком Данлопом, отличным парнем и неверным.

Зак скользнул в кабинку, и тут же принесли посланное Эмметом его обычное пиво – «Лайонсхед».

Ахмед ухмыльнулся и взял свою бутылку.

Вместо того чтобы отхлебнуть, Зак скользнул ладонями по столу, потом, улыбаясь, поднял их. На столе лежала головоломка, которой Ахмед восхищался, увидев в витрине магазина, когда они в последний раз ходили вместе на обед.

То был упакованный в зеленый пластик кубик из крошечных намагниченных деталек, которые можно было расположить тысячами разных способов, а потом, если повезет, вернуть головоломке форму куба. Ахмед тогда хотел его купить, но им пришлось возвращаться в офис.

– Ну зачем же ты, Зак, – сказал Ахмед, беря подарок.

Зак с вопросительным выражением лица приподнял брови. Доволен ли Ахмед?

Ахмед был доволен.

– Спасибо, старик.

– Без проблем, чувак.

Зак всегда делал такие вещи – так, как будто это были сущие пустяки. Казалось, он получал удовольствие, раздавая деньги и вещи, – хотя и не так, как его жена, Зения, которая организовывала тщательно продуманные благотворительные мероприятия, попадавшие в выпуски новостей. Все попрошайки знали Зака. У него находилась пятерка для каждого, кто протягивал руку, даже для парня с собакой, арестованного за торговлю наркотиками, из своей чашки для милостыни. Если просили – Зак давал, и давал, если не просили. Его сослуживцы знали, что нужно быть осторожней в разговорах, когда рядом Зак. Восхитись чем-нибудь, когда он слышит, – и скорее всего, эта вещь у тебя появится. Но никто не чувствовал, что Зак рисуется. Он не искал похвалы. Он просто был настолько удачлив, что его удача как будто переливалась через край и выплескивалась на всех, кого он встречал. Не один раз скорбная история о том, что у кого-то из местных деловые неприятности или кто-то вот-вот потеряет дом, кончалась счастливо благодаря анонимным пожертвованиям, и Ахмед подозревал, что за пожертвованиями стоит Данлоп. Он мог бы иметь гигантское самомнение, потому что удача не оставляла его, но самомнения у Зака не было. Он как будто всех любил и хотел помогать каждому, кто попадался ему на пути. Ахмед был уверен, что Зак раздавал больше двух с половиной процентов, требовавшихся от мусульманина [46].

Один раз Ахмед наткнулся на Данлопа, когда тот что-то бормотал себе под нос, и Зак признался, что беседует с Богом, которого он называл Чувак Номер Один. Он был бы идеальным мусульманином, и Ахмед мечтал научить его шахаде – исламскому свидетельству веры: «Ла илаха иллалах ва ашхаду анна Мухаммадан расулюллах» («Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его»). Чтобы принять ислам, Заку достаточно было просто продекламировать это с истинной верой. А потом они вместе могли бы изучать святой Коран.

Ахмед посмотрел на пиво Зака.

– Все еще не можешь расстаться со студенческими привычками? Теперь ты мог бы позволить себе другое пиво, хвала Аллаху.

Одним из их развлечений было чокаться бутылками.

Данлоп с блаженным видом отпил глоток, потом выдохнул с удовлетворенным видом знатока.

– Я никогда не разведусь с «Лайонсхедом». Это лучшее пильзенское пиво в мире.

– Возможно, самое дешевое пильзенское пиво, но…

Зак не обратил внимания на эти слова, перевернув крышечку от «Лайонсхеда», чтобы проверить, нет ли ребуса на обратной стороне. Очевидно, ребус был, потому что он приподнял брови, сказал:

– Есть! – И передал крышку Ахмеду, который вздохнул, посмотрел на слово «вы», рисунок колеса и бочки и сказал:

– Готов?

Зак кивнул, и они вместе сказали:

– Выкатить бочку! – и засмеялись.

Они с Заком время от времени решали ребусы «Лайонсхеда» – так было в течение десяти лет их работы в «Силвермене». Это делал каждый, кто пил с Заком.

Ахмед сделал глоток своего «Нинкаси», которое мог пить бывший тунисец.

– Мы уже слишком взрослые для пивных крышечек, – сказал он.

Зак ухмыльнулся:

– Наверное, так и есть, но по крайней мере я не пью французскую мочу. Эй, ты видел, что сегодня «Амер-кан» снова понизились?

Ахмед с непроницаемым лицом изобразил полное неведение. Он уже видел это и знал, почему так происходит.

– Хотел бы я знать, что с ними такое, – сказал Зак.

Ахмед мог бы об этом рассказать, потому что пристально следил за делами западных фирм в Африке. «Амер-кан» собиралась обрушиться на очередную осажденную деревню, уничтожить тамошние грунтовые воды, если таковые имелись, срубить деревья и осквернять землю до тех пор, пока там нельзя будет больше жить. Это называлось «разработкой полезных ископаемых». Аджия называла это грабежом и убийством, и он вынужден был с ней согласиться.

Когда Аджия впервые сказала, что мир Африки к югу от Сахары – это комбинация жертвы уличного грабежа и свалки, она открыла Ахмеду глаза. Теперь он и сам это видел. Куда шли лекарства, запрещенные в других странах? В Африку. Еда, забракованная при инспекции? В Африку. Игрушки, содержащие свинец, небезопасное медицинское оборудование, отбросы производства всех видов? В Африку. Если в Африканском регионе находили ценные минеральные ресурсы, поток товаров менял свое направление. Местные правительства систематически подкупались, ниспровергались или изолировались, если не предлагали благоприятных условий для добычи природных ресурсов. В случае необходимости разжигались гражданские войны. Аджия заставила Ахмеда увидеть, что все принадлежавшие Африке ценности у нее забрали – минералы, леса, дикую природу – и обманом заставили ее покупать отбросы из внешнего мира. Да вот недавно по телевизору в новостях католического канала требовали положить конец разграблению лесов Сьерра-Леоне, прежде чем они исчезнут навсегда.

А теперь «Амер-кан» положила глаз на большой участок в Западной Танзании, откуда была родом Аджия, и, казалось, нацелилась на одну из тамошних деревень – ту, что пострадала от длительной засухи и поэтому не имела ресурсов, чтобы сражаться с «Амер-кан». Ахмед решил что-нибудь предпринять.

В отличие от своего отца, он никогда лично не был вовлечен в джихад, если, конечно, не считать «великого джихада» – духовной борьбы с самим собой в стремлении к совершенству. Ахмед просто наблюдал за вкладами исламистов – агрессивных или неагрессивных, этого он не знал, – чьи деньги были спрятаны на замаскированных счетах. Его работа в «Силвермен Алден» была идеальным прикрытием.

Аджия сказала, что не доверяет ему, потому что арабы были первыми поработителями африканцев, и он не лучше остального мира, который уничтожал ее континент и ее народ. Он докажет, что она ошибается.

– Может, это всего лишь случайность, – сказал Ахмед.

Зак рыгнул.

– Надеюсь, нет. Я уговорил Крестного Отца купить их акции.

– В краткосрочной перспективе этот риск наверняка окупится, – сказал Ахмед.

Данлоп посмотрел на него:

– Тебе что-то известно.

Если он расскажет Заку, вреда не будет.

– Да, они собираются получить контроль над большим участком земли в Восточной Африке.

Его товарищ хлопнул ладонью по столу:

– Я так и знал! Где?

– Вокруг деревни под названием Удугу. Название означает «братство», но никакого братства не будет.

Зак скользнул от центра своей скамьи к стене и задрал ноги на сиденье, прихлебывая «Лайонсхед».

– Тогда, думаю, это не связано с сельским хозяйством, верно?

Он имел в виду захват земель иностранными концернами, которые приобретали целые участки африканских земель практически за бесценок для производства продуктов, почти целиком покидавших континент, идя на экспорт. Вместо того чтобы процветать, местные трудились на новых иностранных фермах за низкую плату, страдая от контакта с пестицидами. У некоторых западных компаний, первыми начавших эксплуатацию Африки, с тех пор появилась совесть. Но у большинства – нет. Восточная Африка сформировала общий рынок в надежде справиться с то и дело возникающими западными рынками. Но нестандартные и опасные товары по-прежнему наводняли Африку.

– Нет, это будут разработки полезных ископаемых. Они нашли там что-то ценное. Не знаю, что именно. Они работают над этим втихомолку и теперь убедили миссионера уговорить местных отказаться от земли. Не могу вспомнить имя этого миссионера. Джозеф… как-то там.

Зак выпрямился:

– Пол Джозеф?

– Да, он самый.

– Эй, это же пастор моей жены!

Ахмед нахмурился. По правде говоря, то, что он узнал об «Амер-кан», он узнал с помощью шпионской программы, которую поставил на компьютер Зака. Данлоп никогда не забывал вынюхивать новые тренды.

Если фирма имела связь с Африкой, Ахмед начинал собственное расследование. Он никогда бы не догадался, что между «Амер-кан» и Заком есть личная связь.

– Ну так скажи ей, чтобы держалась от всего этого подальше.

– Ух ты, а она сказала, что хочет туда отправиться, Ахмед. Что происходит?

Ахмед медлил с ответом, попивая свое пиво. Он всегда знал, что рано или поздно его дружба с Заком вступит в конфликт с его долгом. Он не должен был сближаться ни с кем из «Силвермен Алден», но, как только он познакомился с Данлопом, тот ему понравился. Понравился, как брат. Ахмед не мог рассказать ему, что произойдет с Полом Джозефом и с его друзьями из «Амер-кан». То, что остановит любые разработки возле Удугу навечно или, по крайней мере, на очень долгое время. Ахмед докажет Аджии, что ему не наплевать на эксплуатацию Африки.

– Я просто…

Ахмед подался вперед. Он терпеть не мог лгать своему другу.

– Я много путешествовал там в юности, поэтому кое-что знаю. Когда концерн, занимающийся разработкой полезных ископаемых, нацеливается на новое место, там могут начаться неприятности.

К несчастью, обычно такого не случалось, но он надеялся, что говорит убедительно. Если будет на то божья воля, последнее место, где в ближайшее время стоит находиться жене Зака, – это Удугу.

Зак пристально всматривался в его лицо. Он что-то подозревал?

– Ладно, Ахмед, – только и сказал он. – Спасибо. Я передам ей.

Глава 8

Данлоп проснулся, ощущая лишь легкое похмелье после вчерашней пирушки с Ахмедом. Они обошли бары на Стоун-стрит, а закончили развлекаться в таком месте, что Заку не хотелось бы, чтобы Зения об этом узнала. И Ахмеду не хотелось бы, чтобы кто-нибудь об этом знал. Истинный мусульманин, сказал он, не должен наблюдать, как раздевается чужая женщина.

Тем не менее они получили удовольствие. Как и другие знакомые Заку западные мусульмане, Ахмед молился пять раз на дню и твердо верил в ислам, не испытывая необходимости делать все, что эта религия предписывала. Не то чтобы Данлоп его в этом винил. Христиане были такими же. Вообще-то Зак не был уверен, что именно ставит перед мусульманами так много запретов: их религия или их культура.

Он зевнул, открыл глаза, посмотрел в сторону кровати Зении – и обнаружил, что она пуста. Зак почувствовал облегчение из-за отсрочки. Рассказать ей о стриптиз-клубе или нет? Они с Ахмедом не планировали туда идти. Они просто увидели клуб и вошли, сильно навеселе. Ни один из них не заказывал приват-танца, они только смотрели. Зак никогда не заходил в неверности жене дальше этого. Супружеские измены были не в его стиле.

Что ему требовалось – так это найти Зению и запланировать их уик-энд с возвещением о конце света. Мысль о конце не расстраивала Зака. Все когда-нибудь умрут и будут с богом. Но он знал, что Зению это расстроит.

Он услышал стук каблучков, что означало – она уже встала и готовится уехать. Куда она собралась?

Завязывая пижаму, Зак скатился с широкой кровати, точно такой же, как у жены.

– Зения?

Он прошлепал в ту сторону, откуда доносился стук каблуков.

– Зения?

Почему она не отвечает?

Он открыл дверь в одну из самых больших гардеробных округа Нассау. Зения сама обставила и декорировала ее в фиолетовых тонах (это был ее любимый цвет), с удачно сочетающимися вкраплениями серого, голубого и розового. В гардеробной было широкое оконное сиденье, шезлонг, мягкое кресло и туалетный столик, люстра и то, что казалось милями одежды на передвижных вешалках. Нажатие кнопки для ее летнего гардероба, еще одно нажатие – для осеннего, весеннего, зимнего. Обувь стояла на движущейся ленте, которая тянулась за деревянной филенкой. Зения могла вызвать повседневную обувь или вечернюю, с определенной высотой каблуков и определенного цвета. Зак подозревал, что в процесс одевания его жены вовлечено больше устройств, чем в некоторых универсамах.

Дважды в год она отдавала часть одежды и обуви благотворительным организациям, освобождая место для обновок.

– Зения?

Зак потер глаза, удивленно увидев, что ее чемоданы от Хенка [47] уложены. Он снисходительно отнесся к приобретению самых дорогих чемоданов в мире. Зения иногда без предупреждения уносилась по делам благотворительности или в путешествие с подружками. Он что, о чем-то забыл?

– А ты встал! – услышал он.

Вот и она – в одежде цвета хаки, как будто собиралась на сафари. За Зенией шла служанка Огонек с волосами огненного цвета, за которые она и получила прозвище. На самом деле служанка была матроной без огонька, превосходно заботившейся о супругах. Данлоп нанял ее, сделав свой первый миллион, еще когда они жили на Манхэттене.

– Доброе утро, мистер Зак, – сказала Огонек.

– Доброе утро, Огонек. Я что-то забыл? – спросил он, когда Зения подошла, чтобы поцеловать мужа.

– Я же говорила тебе, что собираюсь в Африку.

– В Африку? Сегодня?

Она шагнула назад, поправляя сережки, что делала, когда хотела чего-то избежать.

– Да.

– Ты не говорила, что отправляешься в Африку сегодня, Зения. Если бы ты сказала, минувшей ночью я бы ночевал дома.

Она перестала теребить сережки и сложила руки на груди.

– Ну, может быть, я не хотела, чтобы меня отговаривали.

Зак пораженно опустился в шезлонг.

– Могу я спросить, в каком именно месте Африки ты будешь?

– В деревушке под названием Удугу.

Где он слышал это название? Потом Зак вспомнил предупреждение Ахмеда.

– Зения, я не хочу, чтобы ты туда отправлялась.

Она сурово нахмурилась:

– Я лечу, Зак. Мне не требуется твое одобрение. Это важно.

– Почему важно?

– Потому что Полу Джозефу понадобится моя помощь.

– Ему нужна была твоя помощь пять лет, Зения. Почему ты внезапно собралась туда именно сейчас?

Она выдохнула.

– Тебе следовало бы явиться прошлым вечером в церковь.

– Я что-то пропустил?

Женщина усмехнулась:

– Всего лишь описание того, как Пол Джозеф посетил Белый дом!

– Ух ты! Что ж, он всегда хотел там побывать.

Зения посмотрела ему прямо в глаза:

– И я тоже.

– Так вот в чем дело! Ты проводишь кампанию с целью добиться приглашения в Белый дом, помогая Полу Джозефу?

Она посмотрелась в высокое зеркало, поправляя одежду.

– Я бы не назвала это «кампанией».

Зак встал:

– Ну так вот что – ты не можешь туда отправиться! Я не шучу. Я слышал, что там могут быть серьезные беспорядки из-за того, что затевает «Амер-кан».

Жена удивленно повернулась к нему:

– Ты знаешь об «Амер-кан»?

– Я знаю, что Пол Джозеф впутался в то, что может оказаться ему не по зубам.

Зения снисходительно улыбнулась мужу, подошла и похлопала его по щеке:

– Дорогой, сколько раз ты бывал в Африке?

– Один раз, когда мы ездили к пирамидам.

Она кивнула:

– А Пол Джозеф бывает там дважды в году уже пять лет подряд.

Она многозначительно приподняла брови:

– Поэтому я считаю, что он знает об Африке немножко больше твоего.

– Но…

Казалось, на том беседе пришел конец, потому что Зения взяла свою сумку и двинулась к двери. Огонек катила за ней дорожный чемодан.

– Мне нужно торопиться! – крикнула она через плечо. – Лимузин ждет.

Данлоп побежал за женой и схватил ее за руку:

– Зения, послушай меня!

Но она саркастически бросила:

– Зак, президент посылает туда кое-кого. Поверь мне, проблем не будет.

– Это безумие! Ты ведь ненавидишь Африку. Ты едва могла вынести тамошний роскошный отель, когда мы останавливались в Каире. Неужели тебе так важно попасть в Белый дом? Почему, Зения? Что тебя гложет? Разве тебе мало того, что у нас есть?

Теперь жена превратилась в само обаяние и свет.

– Ты дал мне все, и я тебе так благодарна, Зак, но именно ты делаешь деньги. Я же просто никто.

Он обнял ее.

– Моя жена – не никто. Как ты можешь так говорить?

Она вздохнула, гладя его по спине.

– Твоя жена. Так вот кто я такая? Спасибо, что прояснил. Ты думал прицепить ко мне бирку со своей фамилией, чтобы, если я потеряюсь, меня не перепутали с женами других мужчин?

Он сделал шаг назад.

– Ну, и кем же ты хочешь быть?

Зения отвела глаза:

– Нэнси Рейган.

– Ты серьезно? Потому что я для этого должен стать Рональдом. Не можешь же ты этого желать.

Зения вздохнула и посмотрела на Зака так печально, что он ее поцеловал. Она ответила поцелуем и послушно длила поцелуй до тех пор, пока тот не прервал свой. Отодвинувшись, она улыбнулась и посмотрела на ступеньки лестницы. Невероятно! Она и вправду уезжала!

– Зения, боже мой! Сколько тебя не будет? Каким самолетом ты летишь? Где остановишься?

– Я написала все это в записке, которая лежит на столике у твоей кровати. Полу Джозефу требуются деньги на нужды деревни. Несколько фотографий для страниц светской хроники и несколько телефонных звонков от меня это обеспечат.

Зак отчаянно пытался припомнить, что же в точности сказал Ахмед. Все, что он смог вызвать в памяти, – это предостережение, чтобы Зения держалась подальше от Удугу.

Они спустились на нижний этаж, и в вестибюле с мраморными колоннами Зак снова схватил жену за руку:

– Зения, остановись! Послушай меня!

Она сердито повернулась:

– Что?

– Там что-то происходит. Я говорю – там небезопасно! Кроме того, я хотел поговорить с тобой насчет очень важных вещей. Насчет изменений в мире…

Она ответила испепеляющим взглядом:

– Ты собираешься меня отпустить, Зак Данлоп?

Он не мог закричать: «Надвигается конец света, Зения!»

Не в силах придумать ничего другого, Данлоп спросил:

– Когда ты вернешься?

– Ты и глазом не успеешь моргнуть.

Она поцеловала его в щеку и открыла переднюю дверь, решетка которой была замаскирована под декоративную. Зения купила решетку, чтобы чувствовать себя в безопасности. Зак последовал за ней по ступенькам и встал босыми ногами на коврик у двери из натурального кокосового волокна с изображением восходящего солнца – Зения выбрала его, чтобы на мраморе не оставались грязные следы. И эта женщина собирается в африканскую деревню?

Она помедлила минуту, глядя на деревья и цветы их дорогого лесистого участка в Хьюлетт Бэй-парк. Роскошной жизни, которую он ей дал, внезапно оказалось недостаточно, чтобы удержать ее здесь.

Зения помахала мужу, села в ожидающий лимузин и уехала.

Полный беспокойства, Зак смотрел вслед лимузину до тех пор, пока он не скрылся из вида. Потом взглянул на часы. Ему придется поторопиться, если он собирается попасть в гелипорт и не опоздать на чартерный рейс и на работу.

Вернувшись в дом, он принял душ и надел костюм, выложенный для него Огоньком, перекусил особым омлетом без яиц, который она готовила ему каждое утро, и прихлебнул свежевыжатого апельсинового сока и свежего кофе, сделанного их кофемашиной. Он помедлил, чтобы послать Зении эсэмэску: «Сообщи что ты в порядке когда сядешь в самолет и приземлишься», а потом сел в свой «Порше» и помчался на работу.

Во время короткого перелета до вертолетной станции на Уолл-стрит Данлоп не обращал внимания на удивительные виды рек и небоскребов. Он не болтал, как обычно, со своими компаньонами по чартерному рейсу, потому что беспокоился о Зении. Как только они приземлились, Зак ринулся из гелипорта к массивному зданию «Силвермен Алден». Если бы Большой Брат [48] существовал, он бы работал именно в таком месте, с гигантскими пропорциями и скульптурами, на фоне которых входящие, выходящие, работающие здесь люди казались карликами. В бесшумном серебристом лифте, который поднимался и опускался на огромные расстояния, не заставляя все переворачиваться в животе, Зак поднялся на этаж, где работало руководство. Едва устроившись, он поспешил по коридору с окнами к кабинету Ахмеда. Вид из коридора не предназначался для страдающих боязнью высоты.

Данлоп открыл дверь и увидел, что на месте нет ни Ахмеда, ни его помощницы. Она взяла выходной. Он собирался позвонить Ахмеду по мобильному, но тут заглянул чиновник из соседнего кабинета:

– Привет, Зак.

– Привет, Джон.

– Если ты ищешь Ахмеда – он сказал, что берет двухнедельный отпуск.

Данлоп уставился на Джона, полный дурных предчувствий.

– Я тоже! – объявил Зак.

– А… Ну, хорошо, – отозвался Джон. – Куда отправишься?

Зак не ответил. Он ринулся вон, чтобы сказать Крестному Отцу, что уезжает.

Глава 9

Ариэль Фабини сидела на белой лошадке венецианской карусели в торговом центре Данбери. Солнечный свет струился через стеклянный купол крыши, играла каллиопа [49]. Ариэль уже исполнилось шестнадцать; вообще-то она была слишком взрослой для карусели, но не смогла удержаться и не прокатиться в последний раз, прежде чем уехать из дома.

«Чоат недалеко, кроме того, ты ведь ездишь туда уже три года», – сказала ее мать Аделина, но для девушки разница между тем, чтобы просто ездить в Чоат на учебу и остаться там жить в общежитии, была огромной.

С восьмилетнего возраста она ни единого дня не прожила вдали от отца. Он отвозил ее в школу. Он привозил ее домой. Он возил ее в кино и обратно… Возил ее к парикмахеру и маникюрше. Если она отправлялась куда-то с друзьями, он вез их всех, терпеливо дожидался рядом с домом, где была вечеринка, или рядом с рестораном, театром, бассейном, или внутри торгового центра, пока они веселились. Ее друзья воспринимали его как часть обстановки. «Это просто папа Ариэли», – говорили они. Или, если им было не на чем ехать: «Папа Ариэли нас подбросит». Потому что он всегда так поступал, кроме очень редких случаев… Например, как сегодня, когда она отправилась в поездку вдвоем с мамой.

Ариэль едва помнила, как ее похитили, когда ей было восемь лет. В то время она почти не чувствовала, что ей грозит беда. Только позже, подслушав беседу, которую вели полушепотом родители, она осознала, что случилось, и некоторое время ей снились кошмары.

С тех пор папа охранял ее сам. Технически то, что она в этом году будет жить в пансионе Чоата, даст ей лишь немножко свободы. Полное название школы было Чоат Розмари-холл, потому что в 1971 году Чоат, частная мужская школа, объединилась с Розмари-холл – частной женской школой.

Средние показатели SAT [50]? Высокие. Атмосфера? Крайне консервативная. Другие школы, может, и не заменяли своим учащимся родителей, но Чоат – другое дело. Эта школа прикрывала учеников в случае предъявления им обвинений, направляла каждый их шаг. От чего Ариэль будет свободна, так это он постоянного общества доктора Феликса Фабини, своего папы.

Не то чтобы она не любила его, не ценила или не понимала его беспокойства, хотя, по мнению Ариэли, беспокойство это было слегка собственническим. Если бы кто-нибудь спросил у других, почему ее папа всегда поблизости, они бы просто ответили: «Ее похитили, когда ей было восемь» – вот и все. Все это понимали, но это не означало, что такое положение дел было легко принять. Отчаянно стараясь избавиться от надзора отца, Ариэль вместе с друзьями несколько раз прибегала к конспирации – с самыми невинными намерениями. Иногда девушка боялась, что никогда не пройдется по людной улице одна, никогда не вырастет, никогда не влюбится.

Карусель остановилась, но Ариэль, помахав маме, осталась на спине белой лошади на второй заезд. Мама помахала в ответ – она сидела за одним из столиков за низкой оградой карусели вместе с другими покупателями и прихлебывала кофе. Девушка гадала – узнает ли она когда-нибудь правду о том, кто ее похитил и почему. Ее родители вели себя так, словно то был их личный секрет – нечто столь опасное или столь огромное, что было бы немыслимо с ней этим поделиться. С ее точки зрения, такое поведение было, мягко говоря, невежливым.

Когда карусель остановилась, Ариэль спрыгнула с лошади и присоединилась за столиком к маме. Незнакомые люди никогда не догадывались, что они мать и дочь. Ариэль пошла в отца, а не в свою светловолосую сероглазую мать.

– Проголодалась? – спросила мама.

– Не-а, – ответила Ариэль. – Давай уже покончим с этим.

Мама засмеялась:

– Вот как ты относишься к покупке обновок?

Ариэль усмехнулась. Она знала, что ей повезло.

Мама встала, готовясь двинуться в «Аберкромби» [51] на нижнем этаже. Это был самый большой отдел с одеждой, насчет которой они, скорее всего, сойдутся во мнениях.

– Мам, подожди, – сказала Ариэль.

Аделина снова села и положила ладонь на руку дочери, серые глаза были полны внимания. Ариэль знала, что для обоих родителей она – самый важный человек на свете.

– Мам, я просто…

– Да, милая?

– Я просто не думаю, что будет правильным уехать в Чоат, не зная…

– Не зная чего, дорогая?

Ариэль выпалила:

– Не зная полностью той истории с похищением, вот чего!

Минуту была слышна только музыка, доносившаяся от карусели, и голоса ближайших собеседников. У Аделины был такой вид, будто она попала в ловушку, словно со стороны Ариэли было нечестно загнать ее в угол таким вопросом, когда отца нет поблизости.

– Ладно, мама, неважно, – сказала девушка и встала. – Я знаю, что мне повезло быть единственным ребенком Феликса и Аделины Фабини из Роксбери, штат Коннектикут, здоровых и воспитанных агентов ЦРУ, русских шпионов, наемных убийц или кто вы там такие на самом деле.

Она двинулась прочь, но мама схватила ее за руку:

– Подожди, Ариэль. Это тебя беспокоит?

– Нет, просто… Ну, если я не знаю, кто это сделал и почему, как я могу быть уверена, что они не придут за мной в Чоат?

Ей не нравилось признаваться, что ей в голову пришла такая мысль.

Мама вздохнула:

– Ты имеешь право знать, но ты должна услышать это от отца, от нас обоих.

Ариэль едва поверила своим ушам.

– Ты имеешь в виду, что вы и вправду мне все расскажете?

– Да, думаю, пора.

– В таком случае забудь про одежду.

Тридцать пять минут спустя, когда «Мерседес» подрулил к дому, Ариэль выпрыгнула из него, побежала к двери, открыла своим ключом и вошла. Услышав звук включенного телевизора, она ринулась в гостиную, окликая:

– Папа, мы дома! Папа!

– Я здесь.

– Привет, пап.

– Что ж, вы быстро обернулись.

Ариэль плюхнулась на кушетку напротив отца и села, скрестив ноги.

– Мама сказала, что тебе пора мне рассказать.

Феликс озадаченно взглянул на Аделину, когда та вошла в комнату.

– Рассказать что?

Аделина села рядом с ним и похлопала его по руке:

– Рассказать насчет похищения. Ариэль права. Она должна все узнать перед отъездом.

Папа посмотрел на маму с таким видом, будто та его предала.

– Пора, Феликс, – сказала Аделина. – Расскажи ей.

Видя затравленное выражение папиного лица, девушка уже не была так уверена, что хочет знать.

– Она боится, что ее похитят в Чоате, – сказала Аделина.

– Ах вот как? Тебя не похитят, я обещаю, – отозвался папа.

– Расскажи ей, Феликс, – настаивала мать.

Он поколебался, опустив голову на руку. Потом посмотрел на дочь:

– Ариэль, то, что я собираюсь сказать, будет… ну, странным. Думаю, очень странным.

Ей захотелось его утешить.

– Я уже сама догадалась.

– За два, почти за три года до твоего рождения…

Он снова помедлил, качая головой.

– Иногда я все еще не верю, что это действительно произошло. В общем, я взял ДНК с Туринской плащаницы и с помощью ее изготовил клона.

Ариэль заморгала. Она не ослышалась? Клон? С Туринской плащаницы? А разве эта плащаница – не погребальное облачение Иисуса?

– Что ты сделал?

– Я клонировал то, что, как я надеялся, было ДНК Иисуса из Назарета.

Ариэль откинулась на спинку кушетки, закрыв лицо руками. Потом стала дико жестикулировать:

– Вот это да, папа! И ты беспокоишься обо мне? Господи, пап! Нет, в самом деле! Это совершенно невероятно, чувак! Ой, прости… Я не хотела так тебя называть.

– Ничего. Мы понимаем, что ты удивлена, – сказала Аделина. Она посмотрела на Феликса: – Я тоже была удивлена.

– Ну ни фига себе! И что же случилось? – спросила дочь.

– У меня получилось.

Ариэль вскочила:

– Господибожемой! Ты имеешь в виду – клон Иисуса Христа жив?

– Нет.

Папа посмотрел на экран телевизора.

– По крайней мере, я уверен на девяносто девять процентов, что нет. Сядь, Ариэль, будь добра.

Она села.

– Ты имеешь в виду – он умер?

– Да, когда ему было десять лет. Тебе тогда было восемь. Вот тогда тебя и похитили. Его звали Джесс. Могущественный человек нашел его в Италии. Теперь этот человек мертв, но он похитил тебя, чтобы убрать меня с дороги и уничтожить Джесса.

– Ух ты! Современный Ирод! То есть Джесса убили?

– Да. Но… Не тот человек, а кое-кто другой. Когда тебя похитили, я вернулся в Нью-Йорк, чтобы тебя найти. В мое отсутствие сосед стал кидать в Джесса камнями и убил его… По крайней мере…

Феликс посмотрел на Аделину, словно принимая некое решение.

– Вы обе должны знать, что, возможно, кое-что происходит.

– Господи, Феликс, что именно? – спросила Аделина.

Мужчина включил телевизор и выбрал записанную им передачу. Ариэль смотрела с открытым ртом, как итальянец рассказывал о беспорядках на субботнем рынке в каком-то местечке под названием Порлецца. Когда он описал, как чернокожая женщина упала в обморок, отец выключил телевизор.

– Ты же не думаешь… – начала Аделина.

– Не думаешь – что? – спросила Ариэль, пытаясь уложить в голове услышанное за последние десять минут.

– Женщина, которая выносила клона, была чернокожей, – сказал отец. – Она была нашей служанкой и вызвалась на это добровольно.

– Ты же не имеешь в виду Шармину, папа? Не может быть, чтобы ты говорил о Шармине!

– Ты ее помнишь? – спросил Феликс.

– Конечно, помню.

– Это была лучшая подруга Шармины, Мэгги. Она была нашей служанкой еще до Шармины. Мэгги Джонсон. По крайней мере, так ее тогда звали. Она вышла замуж за Сэма Даффи, нашего швейцара, но он уже умер.

– Швейцар? Господи, папа, швейцара тоже кто-то убил?

– Да, но другой человек, и, как я думаю, по другой причине.

– Папа, я была права! Ты секретный агент! Безумный ученый, секретный агент!

Аделина нахмурилась:

– Дорогая, пожалуйста, отнесись к этому серьезно.

– Серьезно? Да ты шутишь!

Тут Ариэль вспомнила, что говорил человек в телеинтервью.

– О господи, папа! Ты думаешь, есть шанс, что Джесс… Ты думаешь, что это он был на рынке в Порлецце и что упавшая в обморок женщина – Мэгги, его мать. Да?

– Я очень надеюсь, что это не так. Все это дело почти уничтожило наши жизни.

Ариэль встала:

– Папа, ты должен выяснить наверняка.

– Я никак не могу это сделать. Я рассказал тебе лишь толику того, что случилось. На самом деле было куда больше…

– Папа, ты должен туда поехать! Если ты не поедешь, я поеду! Это может быть Джесс, папа. Ты можешь начать Второе пришествие, папа! Ты просто должен-должен-должен туда поехать!

Мама и папа смотрели на нее с ужасом.

– То есть как это – «если ты не поедешь, я поеду»? – спросила Аделина.

– Мама, очнись! Это может быть самым важным, что происходит сейчас на земле!

Отец встал:

– Дай мне твою кредитку, Ариэль.

– Что? Почему?

– Дай ее мне. Ты впадаешь в раж. Клон не был Иисусом, господи боже ты мой. Как он мог им быть?

Ариэль сердито покопалась в поисках бумажника и протянула его отцу.

– Почему же ты соизволил рассказать мне это, если продолжаешь обращаться со мной, как с ребенком?

Не успел он ответить, как девушка вышла, взбежала по лестнице, захлопнула дверь своей комнаты и бросилась на постель, плача так, что вскоре ей пришлось броситься в туалет, где ее вырвало…

– То есть как это – на этот рейс нет билетов? – завопил Зак в мобильник.

– Приносим свои извинения, сэр. На рейс двести четыре Южноафриканской авиакомпании до Йоханнесбурга больше нет ни одного билета. Даже резервный список уже весь полон. Однако вы можете улететь завтра…

Зак дал отбой. Как может не быть билетов на пассажирский самолет? Потом он сообразил, что, наверное, до Йоханнесбурга не так уж много прямых рейсов. Может, это единственный. Самолет улетал из аэропорта Кеннеди в 10.40, меньше чем через два часа. Зения летела на нем вместе с Полом Джозефом и бог знает с кем еще, и все они безумно стремились навстречу неведомой опасности. Зения улетела, чтобы не дать себя отговорить?

В Йоханнесбурге она пересядет на рейс до Дар-эс-Салама в Танзании, на восточном побережье Африки. Зак надеялся добраться самолетом до аэропорта Кеннеди и полететь туда же – без багажа, но ему на это было плевать.

Он решил попытаться сделать это с помощью своего турагента.

– Мне нужно срочно попасть в Дар-эс-Салам. Что есть в наличии?

Дожидаясь, он молча молился: «Господи, даруй мне рейс!»

Он выслушал подтверждение турагента, что самолет на 10.40 полон. Лучшим вариантом был рейс, который доставит его в Дар-эс-Салам в 22.25 послезавтра, потому что он пересечет линию перемены даты [52]. Он прибудет почти через восемь часов после прибытия Зении. Вылет этим вечером из Ньюарка в 17.50. Полное время в пути – двадцать часов тридцать пять минут.

Потом он кое-что вспомнил.

– Мне нужна виза?

– Да, но вы сможете получить ее в аэропорту.

– Спасибо. Забронируйте мне билет на этот рейс, – сказал Зак.

Он дал отбой, чувствуя уныние и беспокойство. Но по крайней мере он успеет уложить вещи.

Глава 10

Ахмед Бургиба с завистью смотрел на пассажиров бизнес-класса, совершающих посадку на рейс 204 ЮА на Йоханнесбург. Южноафриканская авиакомпания не имела репутации королевы небес в отношении сервиса, поэтому брать билет бизнес-класса было почти необходимо при шестнадцатичасовом перелете – одном из самых длинных в мире, – но сегодня Ахмед не мог рисковать, привлекая к себе внимание.

Он забронировал билет в экономклассе под своим настоящим именем, Ханиф Хассан, и путешествовал по своему настоящему паспорту.

И все-таки он с легким унынием наблюдал, как пассажиры бизнес-класса садятся в самолет. Его внимание привлекла черноволосая женщина. Она выглядела знакомо, но Ахмед не мог припомнить, кто она. Она носила одежду любимого туристами защитного цвета и путешествовала с мужчиной постарше – недостаточно старым, чтобы быть ее отцом, но староватым для нее, учитывая, какой она была привлекательной.

Ахмед гадал, где же видел ее раньше. Кто она? Он чувствовал себя не в своей тарелке оттого, что не мог вспомнить, и внимательно рассматривал женщину и ее спутника.

В их поведении не было небрежности, которая появляется при прочных взаимоотношениях, но они и не держались друг с другом чисто формально. И не резвились с легкомыслием только что влюбившейся парочки. Мужчина вел себя по отношению к женщине предупредительно и вежливо – взял ее сумку с вещами, протянул ее билет и паспорт стюардессе, пропустил ее на борт первой. Она признательно улыбалась в ответ на каждую услугу, как будто хотела сделать ему приятное. Ахмед исподтишка сфотографировал их и наблюдал за ними до тех пор, пока они не исчезли, потом послал эсэмэской последние инструкции друзьям отца, которые его ожидали.

Он взял боковое сиденье во втором ряду. Сиденья в первом ряду были у́же из-за подлокотников со столиками и телевизором. Но все равно он мог видеть пассажиров бизнес-класса, потому что занавески не были задернуты.

Та женщина и ее спутник сидели в середине шестого ряда; их отделял от Ахмеда еще один ряд кресел и кухня. Наверное, они забронировали билеты слишком поздно, чтобы получить два места у окна. Когда самолет взлетел и взмыл в небеса, Ахмед прошептал: «Бисмилля» – «Во имя Аллаха» [53], как делал всегда во время взлетов и приземлений.

Такие долгие полеты имели собственную реальность. Он жил в Нью-Йорке, он приземлится в Африке, но в промежутке между этим будет его жизнь в самолете. Обычно он разговаривал с людьми и узнавал что-то новое. Во время этого рейса он как можно внимательнее наблюдал за незнакомой парой, пытаясь угадать, кто же эта женщина. Ему помогало то, что и она, и ее спутник пользовались туалетом, находившимся в задней части бизнес-класса, всего в паре метров от его места. Мужчина был постарше, и Ахмеду подумалось, что он эдакий растяпа-неудачник. Женщина была младше, и ее можно было бы назвать эффектной, если не считать неудовлетворенной пустоты в глазах.

Ахмед сдался и переключился на фотографии Удугу и на карту, по которой он найдет дорогу в деревню, притворяясь, будто участвует в сафари.

Он пообедал слишком щедро приправленным специями цыпленком с карри – ужасная трапеза по сравнению с едой в бизнес-классе, которая по крайней мере была съедобной, да и меню там часто менялось. Ахмед знал это, потому что каждый месяц летал бизнес-кассом домой, в Африку.

Он посмотрел половину фильма, подремал, а когда проснулся, в салоне были притушены огни. Не желая беспокоить соседей, он отправился на кухню, чтобы посмотреть на фото Аджии.

Когда стюардесса спросила, не хочет ли он чего-нибудь попить, Ахмед ответил, что просто разминает ноги.

Прислонившись к перегородке, он смотрел на Аджию, которая улыбалась с фотографии в его руке. Длинноногая девушка с африканскими, персидскими и арабскими корнями, она была классической красавицей суахили, в длинном платье и шали, с вплетенными в косы бусинами и белым цветком. Ахмед был отравлен исходящей от нее вибрирующей joi de vivre [54], невинной чувственностью ее песен, уверенностью, с которой Аджия осуждала разграбление внешним миром своего континента и его ресурсов. Теоретически это был и его континент тоже, хотя настоящей Африкой считалась только часть возле пустыни Сахары, а остальной арабский мир считался частью Европы.

Ахмед влюбился в Аджию с первого взгляда и теперь собирался стать ее воином. Он поразит все, что причиняет ей боль. Он гордился своим блестящим планом, хвала Аллаху.

Вспомнив про пару в бизнес-классе, он поднял глаза. Стюардессы сплетничали и не обращали на него никакого внимания, поэтому Ахмед двинулся к наполовину задернутой занавеске. В тусклом свете телевизионных экранов он увидел, что большинство пассажиров полностью разложили свои сиденья, в том числе и та пара. Может, они спали.

Ахмед отмел эту мысль, когда увидел, что женщина шевелится. Он вгляделся в темноту, в укрытую одеялом пассажирку. Может, она просто потянулась. Зевнув, он небрежно перешел на другой конец кухни, надеясь, что занавеска отдернута и он сможет увидеть мужчину. Ахмед посмотрел через иллюминатор в ночную тьму, прежде чем повернуться в сторону салона бизнес-класса. Занавеска была задернута, оставалась только узкая щелка. Ахмед не сдавался – притворяясь, что смотрит на фотографию Аджии, он заглянул в щель и в конце концов увидел мужчину. Легкое движение под одеялом выдало Ахмеду, что происходит.

Они молча задавали работу рукам друг друга.

Гадая, кто же они такие, Ахмед фыркнул и вернулся на другую сторону. Очевидно, был не один способ заниматься сексом в самолете. И тут женщина поднялась и двинулась к уборной, и он мельком увидел ее лицо. Теперь его не так отвлекало окружающее. Он учуял запах дорогих духов. Где он раньше уже ощущал этот запах? Где раньше видел ее? Когда женщина открыла дверь туалета, она увидела его в щель занавески.

И тут Ахмед застыл, внезапно вспомнив. Это была Зения Данлоп, жена Зака. Он встречался с ней раньше на корпоративной вечеринке. Что еще важнее – она только что изменила Заку, его лучшему другу. Прошлой ночью Данлоп упомянул, что его жена собирается в Африку. Он не сказал, что та улетает сегодня. Она угодила прямиком в сеть, которую плел Ахмед. Она узнает, что его настоящее имя Ханиф Хассан. Вероятно, она летит с Полом Джозефом, священником, которого «Амер-кан» уговорила помочь, – священником и явным мерзавцем, радостно пользующимся своим положением, чтобы сбить женщину с пути истинного, вместо того чтобы спасать ее душу. Радостно одурачивающим деревенских жителей, которых объявлял своими братьями-христианами.

Хотя только ради Аджии Ахмед перестал избегать насилия, он с удовольствием убьет этого человека. Убьет ли он и Зению Данлоп? Если не убьет, однажды она сможет разглядеть связь между тунисцем Ахмедом Бургибой, другом ее мужа, который работал в «Силвермен Алден», и Ханифом Хассаном, египтянином, который был в Удугу, когда там начали умирать люди.

Если бы она была мусульманкой и, кроме него, имелся бы еще один свидетель… Вообще-то требовалось четыре свидетеля, поскольку это было сексуальное преступление… При наличии свидетелей ее по закону шариата могли бы обвинить в зине [55]. За такое преступление против бога полагался хадд [56]. Ее забили бы камнями до смерти, повинуясь хадисам, высказываниям пророка Мухаммеда, которые дополняют Коран. В современном исламском мире теперь редко побивали камнями, но Ахмед желал бы, чтобы это наказание можно было применить к Зении Данлоп.

Он слышал, как вода в туалете смыла доказательство ее неверности мужу, который наверняка сделал бы для нее все, что угодно. Ахмед должен убить ее вместе с остальными. Разобьет ли ее смерть сердце Зака?

Он сердито двинулся обратно к своему месту, но остановился, услышав приглушенный плач. Ахмед озадаченно помедлил, прислушиваясь к слабым всхлипываниям шлюхи Зака. Они не смягчили его гнев. Если бы у Зении Данлоп было сердце, она бы не занималась рукоблудием с другим мужчиной, разрешая ему доставлять себе удовольствие. Однако из любопытства он подождал, пока она выйдет. В полумраке Ахмед увидел, как женщина положила руку на грудь – сожалея о случившемся или потому, что ей хотелось продолжения?

Ахмед отступил, наблюдая, как она вернулась к своему месту, тихо легла и снова повернулась к мужчине.

Глава 11

Я проснулась в отеле «Парко Сан-Марко». Солнце сияло за окном, там, где прошлой ночью висела луна. Джесс лежал на другой кровати, улыбаясь мне, его кожа светилась на фоне сосновой филенки. Мне что, снился сон?

– Buon giorno, Madre [57].

Очевидно, нет. Сколько времени пройдет, прежде чем внутренний свет поглотит его и его со мной больше не будет?

– Ты поспал, милый? – спросила я.

– Да, немного. Мне предстоит работа, поэтому я медитировал. По большей части я пребывал в царствии.

– И на что это похоже? Это то же самое, что быть спасенным?

– То же самое.

– Как я узнаю, что очутилась там?

– Никому не придется тебе это говорить. Тебе не нужно будет снова читать Библию или любое другое духовное учение, потому что ты будешь напрямую знакома с Богом. Все твои проблемы уйдут. Это как будто живой пребывать на небесах.

– И такое может случиться?

– В твоем случае тебе только нужно взять меня за руку.

Я знала, что он говорит не в буквальном смысле. Я уже не раз держала его за руку с тех пор, как он вернулся.

Я подумала о том, что нужно умыться, почистить зубы, переодеться. Джесс кивнул, как будто прочел мои мысли.

Тут я поняла, что его брюки уже не желтовато-коричневые, а темно-коричневые, как древесная кора. Его рубашка была не голубой, а зеленой, как трава. Он переоделся, не шевельнув и пальцем.

– Сегодня мы не должны упустить ни единого момента, – сказал Джесс.

Я отправилась в смежную ванную комнату и приняла душ. В спальне нашего номера нашлись новые юбка, блузка и жакет моего размера. Учитывая вчерашние события, я не удивилась.

Одевшись именно в такую одежду, какую купила бы я сама, я почувствовала, как меня снова охватил страх. Была ли я готова при жизни очутиться на небесах? Я вознесла молчаливую молитву: «Господи, если ты желаешь, чтобы я приняла учение Джесса, помоги мне сделать это без страха».

Когда я вернулась в гостиную, Джесс встал.

– Как насчет завтрака на террасе? Думаю, ресторан все еще работает.

Я наблюдала, как он стал меньше светиться, сделался физически более реальным.

Я взяла его за руку, мой логический разум все еще сражался с тем, что докладывали мои глаза и уши.

«Тебе снится сон, Мэгги».

Нет, я не спала.

«Того, что сейчас происходит, не может быть».

На террасе нас встретил официант, полный типично итальянской экспансивности.

– Buon giorno, signore di signora! [58]

Он проворно провел нас к столику, который, насколько я поняла, считался в этом ресторане самым лучшим. Отодвинул мой стул и помог мне усесться так, как будто я принадлежала к королевскому семейству. Потом молча усадил Джесса, протянул ему маленькое меню и наполнил наши стаканы водой.

Сколько раз я перекусывала под тусклыми квадратными зонтиками на этой террасе, слушая, как смеются дети, и думая о Джессе. Это был подарок судьбы – быть здесь вместе с ним.

Принесли сок и кофе, и мы выбрали яйца «в мешочек», фрукты, йогурт, ветчину, сыр и хлеб – завтрак, который Адамо готовил каждый день, иногда добавляя для меня сосиски и американскую мамалыгу.

Официант ожидал неподалеку, хотя ему нужно было обслуживать еще с дюжину столиков. К счастью, он вел себя не так, как вчера вели себя дети, животные и служанка, – скорее как хамелеон, который, обнаружив теплый солнечный участок, сливается с окружающим и наслаждается. Съев половину своей порции, Джесс сказал:

– Per piacere! [59] – и поманил официанта, которого другим обедающим было не так легко подозвать.

– Si, signore.

Официант мгновенно очутился рядом и наклонился, чтобы выслушать просьбу Джесса.

– C’e una piccola radio?

«Здесь есть маленькое радио?»

– Vorremmo sentire le notizie.

«Нам бы хотелось послушать новости».

– Naturalmente! Con piacere!

Само собой, тут было радио, и он с удовольствием его принесет… Но, стыдно сказать, я была этому не рада. Я не спросила, что Джесс ожидает услышать в новостях. Мне было совершенно неинтересно.

Восстав из мертвых, мой мальчик был передо мной. Мы вместе ели. Наверняка приближается Царствие, как он сказал. Иначе почему он здесь?

Выблюет ли Мэгги Кларисса Джонсон Даффи Моррели свой завтрак из-за того, что нервничает, – было несущественно.

Уганга – лечение. Ваганга – тот, кто лечит. Мганга – лекарь.

Когда речь заходит о национальном здравоохранении в Танзании, люди говорят на языке банту. Если верить правительству, треть населения страны – христиане, треть – мусульмане, а треть придерживается местных верований. Это не столько результат переписи населения, сколько мирного сосуществования. Кроме того, в обоих городах и в сельской местности все верят в пепо – внутреннюю силу, данную богом.

Любой мганга скажет:

«Больное пепо – источник болезней и зла.

В чем его причина? Дисгармония в семье или в племени, вырождение.

Музыка и танец – ворота между пепо и физическими чувствами.

В трансе мы проходим через эту дверь».

Ваганга ва пепо – это духовные лекари, имеющие разрешение правительственного департамента традиционной медицины на лечение физических, умственных и социальных недугов, причем бесплатно, по зову сердца. Задолго до того, как колониализм назвал их знахарями, они лечили. Они творили чары и лечили такие африканские болезни, какие западная медицина вылечить не могла.

Симеон Мбея стоял возле своей глинобитной хижины с тростниковой крышей на краю поселка Удугу. Никто не пришел, чтобы сесть в кружок под древней раскидистой смоковницей. На фоне оранжевого заката четко виднелись очертания веток, где обитали духи, руководившие Симеоном. Много лет назад его уганга-семья (те, кого он лечил) называла его Бабу, дедушка, но теперь – нет. Беды для него и всех танзанийских ваганга начались в 2007 году с убийств альбиносов.

Белые, как солнце, приносящее засуху и смерть, альбиносы всегда отвергались людьми, которые были темны, как облака, приносящие дождь и жизнь.

А потом где-то в Нигерии в 2007 году, а может быть, раньше, те, кто занимался учави – плохим целительством, черной магией, – начали искать части тел альбиносов для приносящих удачу зелий. Журналисты Би-би-си раскрыли убийства, и смущенное правительство Танзании приостановило действие лицензий всех традиционных лекарей. К счастью, это длилось всего восемнадцать месяцев. Когда приблизился срок новых выборов, политики положили конец запрету, зная, что не выиграют без поддержки ваганга ва пепо, которые оказывали такое огромное влияние на жизнь в Танзании.

Однажды, когда Бабу впал в транс, ему велели не пренебрегать запретом и прекратить свою духовную деятельность – не приносить дождь, не исцелять болезни. И велели не возобновлять эту деятельность даже тогда, когда запрет был снят. В результате в Удугу пришли засуха, болезни и смерть. Конечно, если мганга не мог принести процветание своей уганга-семье, его в лучшем случае бросали. Никто больше не слушал Бабу, не искал его помощи.

Если ты мужчина, тебе легче переносить, что тебя отвергают. Большинство ваганга были женщинами, поскольку их пепо обычно было сильней. Но Бабу приходилось слушать духов, которые его наставляли.

Он продолжал выметать мусор с утрамбованной глиняной дорожки, ведущей к его стоящим внутри ограды хижинам с тростниковыми крышами, наклоняясь, чтобы поправить камни вдоль тропы. Две женщины с привязанными за спинами младенцами остановились, чтобы обсудить необычную активность Бабу.

– Бабу! – окликнула одна. – Зачем ты подметаешь? К тебе уже давно никто не приходит. Никто не придет и теперь.

В традиционной Африке время имеет два измерения: теперь и раньше. Бабу улыбнулся и не ответил, готовясь к новому «теперь».

– Бабу, никто не придет! – крикнула вторая женщина.

Он поманил обеих к смоковнице; на ее огромной ветви висел его барабан нгома, которым Бабу больше не пользовался. Но женщины засмеялись и пошли дальше, подкинув детей повыше на спине.

Бабу не обиделся. Ему предстояло слишком много дел.

Когда солнце достигло горизонта, он отложил ветви, которыми подметал, взял мухобойку из хвоста коровы, нсанзу (в других местах называемую мбира), подошел к смоковнице и сел, прислонившись к стволу спиной. Дерево приняло его в свои объятия. Живущие на побережье ваганга часто пользовались для исцелений барабаном нгомой. Любая музыка была лекарством. Она прогоняла тревогу и мысли, которые мешали целительному пепо. Как и большинство ваганга, Бабу лечил также травами и знал, как противостоять черному колдовству. Но в первую очередь он был мганга ва куова, способный получать послания напрямую из царства духов. Рожденный с ангелом, он страдал заболеванием пепо до тех пор, пока не смирился с намерением бога сделать его лекарем. Теперь его пепо уже несколько недель принимало послания, приносимые ветром.

Если бы он был одним из прибрежных лекарей-суахили, он бы сперва призвал Аллаха, ища у него защиты от злого джинна, но джинны не совались во Внутреннюю Африку. Они оставались на берегу, там, куда впервые пришли арабы. Если бы Бабу был христианином, он бы обратился к Иисусу миссионеров. Но Бабу не принял чужеземную религию, хотя и притворялся, что принял. Он был из племени банту и оставался с Мунгу, единым богом, продолжая верить в духи предков, огонь, землю, воду и ветер.

Чтобы открыть дверь между собой и волей Мунгу, он большими пальцами играл на нсанзе. Ее высокие, приятные звуки аккомпанировали песне его пепо: «Кулитетсия кумванья, кулитетсия» – «Здесь, в небесах, мир, мир». Слова и музыка ввели Бабу в транс, и тогда он увидел возвращение Пола Джозефа, миссионера, увидел пришествие араба, увидел, как кровь проливается на землю.

Бабу не дрожал от страха. Он продолжал играть на нсанзе, чтобы перекинуть мост к Великому.

Глава 12

Когда они перешли из самолета в джетвей [60], туда проникла волна африканской жары, но Пол Джозеф не смог устоять и держал за руку Зению Данлоп, пока они не вступили в Интернациональный аэропорт Дар-эс-Салама. Это был последний раз, когда он мог прикоснуться к ней, не рискуя поставить под удар свою репутацию божьего человека.

Покинув джетвей, они окажутся в обществе важных людей. Скандал уничтожил бы его – как раз тогда, когда его мечты начали воплощаться в жизнь. Но, пока они не добрались до терминала, Джозеф пользовался преимуществами близости к этой замечательной женщине, которая занималась с ним любовью оба длинных перелета. На этот раз он не познал ее в библейском смысле слова – только их руки соприкасались, жадно лаская друг друга под одеялами. То, что требовалось действовать скрытно и тихо, доставляло Полу острое блаженство, но их худший грех был в прошлом.

– О господи, ну и жара! – пожаловалась Зения.

Стряхнув его руку, она пошла вперед по трапу к терминалу, волоча за собой свой аквамариновый чемодан от Хенка – высший идеал багажа, как она это называла, – и сердито глядя на медленно двигающихся людей. Пол Джозеф ускорил шаг, чтобы не отставать. Ему не терпелось очутиться среди африканцев, которые поражали своими улыбками. Когда они здоровались или были счастливы, в их глазах сиял свет их душ. Это заставляло пастора желать привести их к богу. Джозеф смотрел на мужчин-банту могучего сложения, в широко распространенных в Африке коричнево-оливковых деловых костюмах, на мужчин и женщин суахили с грациозными телами и красивыми глазами, в традиционных цветных одеждах или в западных. Белые мелькали в этой толпе, как зефирки в горячем шоколаде.

Он снова был дома.

– В Африке никто не торопится, – прошептал он, наклонившись к Зении. – Когда попадешь на солнце, поймешь почему.

И все равно ему тоже хотелось поторопиться. Они одни из первых сошли с самолета. Обычно проверка документов и таможенный досмотр занимали меньше получаса, но Зении нужно было получить визу. Это могло затянуться на целую вечность, если они быстро не займут очередь.

Человек перед Зенией внезапно остановился. Потеряв равновесие, она взмахнула свободной рукой и качнулась к Полу. Одна из кнопок ее рубашки для сафари расстегнулась, обнажив предмет его желаний. То, что он желал ее против собственной воли, заставляло Джозефа негодовать на бога – создателя необузданного мужского либидо. Но он должен был стараться держать себя в руках.

– Хорошо рассмотрел? – недружелюбно спросила Зения, когда он ее подхватил.

Он рассмотрел хорошо, и то, что он видел, было восхитительным. Но ее тон озадачил его. Как она может отдаваться ему, а в следующий миг ненавидеть? Без сомнения, ее устами говорила вина.

Когда они добрались до терминала, Пол Джозеф услышал, как Зения задохнулась и сказала:

– Где я, во имя небес?

– В Танзании, – ответил он. – Где полно отличных людей.

– Которые, очевидно, не пользуются дезодорантом и не знают, как включать кондиционеры, не говоря уж о том, чтобы что-нибудь строить, чинить или чистить.

К счастью, она понизила голос.

Потом Зения высмеяла недоразвитый терминал, частично находившийся под открытым небом, и две иммиграционные стойки на нижнем уровне, которые управлялись со всеми тремя сотнями пассажиров – и теми, кто мог еще прибыть на любом из международных рейсов.

– Это бедная страна, – сказал Пол. – Кондиционер здесь, вероятно, сломан. Такие вещи здесь случаются часто.

Пока они продвигались к стойкам, Зения сказала:

– Черт! – и хлопнула себя по руке.

– Извиняюсь. Москиты, – сказал он, как будто был за них в ответе.

Она хлопнула себя по шее, нагнулась и почесала ногу.

– Ой!

Джозеф невольно подумал, что взять Зению в Африку было плохой затеей. Но она хотя бы выглядела отдохнувшей, потому что успела поспать на откинутом сиденье – когда они не занимались другими делами. И у нее хватало энергии жаловаться. А он слишком устал. Он не спал, убеждая себя, что они не слишком согрешили.

– Кто такой Джулиус Ньерере? – спросила она, глядя на вывеску.

– Революционер и первый здешний президент, который помог им получить независимость от Англии. Они чтят его, называя Мвалиму – Учителем. Но он был социалистом.

– Какая честь, что его именем названа эта москитная ловушка! – Зения прищурилась на пассажиров, заполняющих терминал. – Почему они носят золото, но не носят наручных часов?

– Они иначе воспринимают время.

– Отсталый народ.

Пол Джозеф вздохнул:

– Не такой уж отсталый. Они изобрели производство стали две тысячи лет тому назад.

– Да? Что ж, много пользы им это принесло.

У подножия лестницы к стойкам приблизились две женщины в национальной одежде и очень больших головных повязках в тон. Чиновник из иммиграционного контроля ввел их фотографии в компьютер, взял их документы и исчез. Эти женщины тоже летели бизнес-классом, и их спокойные глаза не раз и не два устремлялись на Пола и Зению. Они что-то видели? Слава богу, он их не узнавал.

Еще он заметил, что их пристально разглядывает мужчина, вероятно, араб. Этого человека Пол Джозеф тоже не узнал. Был ли тот из Африки, Ближнего Востока, из Америки или еще откуда-нибудь? Невозможно было определить. Араб носил дорогой европейский костюм, и у него был вид человека, который может жить где угодно.

Пол решил, что его просто мучает нечистая совесть, заставляя страдать манией преследования, а на самом деле никто не обращает на них внимания.

Что-то невнятно мыча в ответ на жалобы Зении, он позволил себе помечтать о том, что их ожидает, о грядущем взлете своей карьеры. Он принесет капиталовложения в деревню и поможет «Амер-кан», фирме, о которой заботится президент. Когда он одержит успех, его снова пригласят в Белый дом. Об этом пойдут слухи. Пожертвования возрастут. Он купит более достойный дом. Его пригласят в такие места, куда приглашают Рика Уоррена. Пол Джозеф велел себе приветствовать известность, потому что она пойдет на пользу делу. Даже Иисус немногого сумел бы добиться, если бы в древнем Иерусалиме о нем никто не знал.

Они потихоньку продвигались к двум стойкам, и Пол направил Зению к правой, где, как он знал, выдавали визы.

– Вот там тебе и пригодится сотня долларов, о которой я упоминал, – сказал он. – Они не принимают кредитные карты.

Зения вынула купюру из элегантного кошелька и протянула чиновнику, который принимал деньги и паспорта у вазунгу – белых – и фотографировал их. К удивлению Пола, им не пришлось ждать, как остальным европейцам, которые явно потели в своей одежде. Неужели кто-то расчистил им путь? Чиновник вернулся, поставил штемпели в паспорта – и в визу Зении – и проводил их к выходу, указав, куда поместили багаж. Сперва Пол взял огромный чемодан на колесиках, который Хенк сделал в аквамариновом цвете по просьбе Зении (так она рассказала), – подарок Зака. Со своим обычным здравомыслием Зения взяла лишь этот чемодан, большую сумку через плечо и чемоданчик от Хенка поменьше, который провезла с собой как ручную кладь. Но во всем этом мог поместиться внушительный гардероб. Потом Джозеф взял свою ничем не примечательную черную холщовую сумку. Таща за собой багаж, он повел женщину из терминала, ожидая, что сейчас на него налетит толпа.

Но вместо обычного натиска таксистов и туроператоров ему преградили путь два фотографа и защелкали фотоаппаратами.

Съемочная группа Би-би-си начала работу.

Джозеф огляделся по сторонам, чтобы увидеть объект их внимания, но к нему из-за загородки потянулся молодой чернокожий мужчина в изящном деловом костюме. Он не обливался по́том, как другие иностранцы, но, с точки зрения Пола, не выглядел африканцем.

– Пол Джозеф, полагаю?

Акцент американца с Восточного побережья. Кто же он?

– Да.

– Хамджамбо, Мзи – и добро пожаловать в Танзанию. Меня зовут Стив Харрис. Зовите меня Стив. Я здесь с дипломатическим поручением.

Началось!

Джозеф шагнул вперед, отодвинувшись от Зении, и постарался придать себе скромный и в то же время утонченный вид, как у Рика Уоррена.

– Меня попросили проводить вас до вашей миссии, – продолжал Стив.

Пол не считал себя достаточно старым, чтобы к нему обращались «Мзи», но решил отмахнуться от этого и пожал руку Стива, потрясенный и довольный. Может ли посланный президентом наблюдатель быть официальным представителем посольства?

– Джамбо, Стив Харрис. Кто вас послал?

– Белый дом.

Стив говорил, обращаясь не к Полу, а к видеокамерам.

– Позвольте представить благородного Бахари Махфуру, члена парламента и парламентского комитета по земле, естественным ресурсам и окружающей среде.

Мужчина, одетый в африканском стиле в коричневый костюм, протянул руку. Несмотря на свой прозападный наряд, он дышал хладнокровием вождя племени, но его сдержанная улыбка растопила бы даже айсберг.

– Хамджамбо, пастор Джозеф. Мы благодарны за ваши услуги, оказанные нашему народу, и за помощь, которую вы привезли Удугу.

– Джамбо, благородный Махфуру, – ответил Пол – он был счастлив услышать плавный танзанийский акцент, в котором «и» произносилось как «е».

Они продлили рукопожатие, позволяя сделать обязательные фотоснимки.

Зения присоединилась к ним и тоже протянула руку:

– Я – Зения Данлоп. Вы меня не знаете, благородный Махфуру, но я – прихожанка пастора Джозефа и прибыла, чтобы помочь ему собрать для вас… Ну, говоря откровенно – собрать много, очень много симпатичных денежек.

Цыпочка. Бахари Махфуру позволил себе расплыться в улыбке совсем другого сорта и мимолетно взглянул на полурасстегнутую рубашку Зении. Объединенный Парламент Танзании, называемый на местном языке Банги, страдал от хронического дефицита бюджета. Зения ухитрилась не хлопать москитов все время, пока пожимала Махфуру руку.

Потом с сияющей улыбкой устремила взгляд на Стива Харриса:

– И я уверена, что вы незаменимы, Стив.

И они тоже продемонстрировали камерам свое рукопожатие.

– Джентльмены, – сказала фотографам Зения, – мне понадобятся сделанные вами фотоснимки.

Те опустили фотоаппараты и прижали их к груди.

– Не беспокойтесь. Ваши конкуренты их не получат. Они понадобятся мне для страниц светской хроники, когда я вернусь домой, чтобы помочь собирать деньги для миссии. Для Африки.

Она вытащила из кошелька две визитки.

– Пошлите мне их по мейлу, хорошо?

Фотографы переглянулись, посмотрели на Махфуру, Харриса и Пола Джозефа, ища их подтверждения, и наконец согласно кивнули.

Пол увидел, что Зению рассердило то, что ее слова оказалось недостаточно.

– Спасибо большое.

Она повернулась от фотографов к Стиву:

– Где я могу обменять деньги, мистер Харрис? Стив?

– Вообще-то наличные не понадобятся, – сказал Пол Джозеф. – Мы ведь будем в деревне.

– Я никуда не отправляюсь без денег, Пол.

Зения выжидающе посмотрела на Стива, и тот предложил ей руку, чтобы ее проводить.

– Но здесь много менять не нужно. В городе курс обмена лучше.

В отсутствие Зении съемочная группа Би-би-си взяла интервью у Пола Джозефа и благородного Махфуру – о засухе в Удугу и о том, как пастор прибыл сюда, чтобы помочь. Когда Зения вернулась, ее как будто больше интересовал Стив Харрис, чем Би-би-си, – без сомнения, из-за его связи с Белым домом.

Съемочная группа Би-би-си закончила работу, и двое мужчин взялись за багаж вновь прибывших. Пол Джозеф последовал за ними в припаркованный у бордюра белый микроавтобус. Как всегда, первым делом при выходе из аэропорта его поразили стройные высокие хвойные деревья, растущие вдоль бордюра и автостоянок. Он снова напомнил себе спросить, как называются эти деревья. Прежде он всегда об этом забывал. Их похожие на перья ветки обнимали стволы, делая их похожими на зеленое фруктовое мороженое. Они смахивали на итальянские кипарисы, которые Пол видел в Калифорнии, в городе Кипрес, когда церковь ездила в Диснейленд в 2005 году, – если не считать того, что у тех иголки смотрели вниз, а не вверх. Может, это были реликты исчезнувших лесов, вырубленных для нужд колонизаторов.

Высокие колонны аэропорта напоминали эти деревья, а его разделенная на секции крыша – лиственный шатер джунглей.

Давным-давно Пол Джозеф поспорил с местным духовным лекарем из Удугу насчет спасения от вырубки деревьев и кустарников, из которых тот делал лекарства. Суеверная дичь. Деревья дают тень, укрепляют землю, служат домом и иногда – едой для обитателей дикой природы, но больным людям нужны доктора, а не деревья.

Пол подошел к Махфуру, который занял переднее сиденье.

– Благородный Махфуру, могу я задать вопрос…

Белый человек с длинными, закрученными вверх усами, сидящий на среднем ряду сидений автобуса, прервал его, подняв палец. Он смотрел на машину темно-оливкового цвета, припаркованную рядом, пока в нее не забрались фотографы и пресса. Он хочет поговорить без свидетелей?

– Пастор Джозеф, я – Кевин ван дер Линден из «Амер-кан», рад с вами познакомиться. Зовите меня Кевин.

У Кевина ван дер Линдена был акцент бура – потомка голландских поселенцев из Южной Африки. Его слова звучали так: «Бас-дор Джозеф, я – Гивн вен дер Линдн из «Емер-ген». Зовите беня Гивн».

Пол и раньше слышал бурский акцент. И все равно ему приходилось очень внимательно прислушиваться, чтобы понять «Гивна».

– Я тоже рад наконец-то познакомиться с вами, Кевин, после всех бесед с вами. Зовите меня Пол.

Гивн похлопал по сиденью рядом, показывая, что Пол должен сесть. Благодарный за то, что в автобусе работает кондиционер, пастор так и сделал.

– Я рад, что у нас есть шанс боговорить без свидетелей, – сказал Гивн, когда благородный Махфуру, кивая, повернулся к ним.

– Все устроено, – сказал Макфуру. – Мы обозначили Удугу как область долгосрочного планирования и позаботились о GCRO [61] для мистера ван дер Линдена. Он без шумихи исследовал некоторые участки вокруг Удугу.

– Да, – сказал ван дер Линден. – Очень бногообещающе. Конечно, лучше было бы, если вы бредставили блан деревне, ботому что они доверяют ваб, бас-дор Джозеф.

Пол приподнял брови. Он не знал, что такое GCRO.

– А разве не должен с жителями поговорить благородный Махфуру?

Махфуру дотронулся до его руки.

– Я просто представлю мистера ван дер Линдена, чтобы жители знали: мы его поддерживаем. Вы проинформируете деревню, что мы копаем им новый колодец и проводим ирригацию. Я скажу, что мы пошлем еду, пока они не вырастят новый урожай. Изменение климата разорило их, как вы знаете… не так жестоко, как некоторых других, но им нужна помощь.

У Джозефа слезы навернулись на глаза. Он и в самом деле заботился о деревне.

– Замечательно. Замечательно. Я буду счастлив об этом объявить.

Тут появились Зения и Стив Харрис и заняли задние сиденья.

– Кондиционер! – восклицала женщина. – Наконец‑то!

Ее представили Гивну.

Стив медленно проговорил:

– Саса сиси квенда. – И перевел: – Теперь едем.

Зения стрельнула глазами в сторону Стива:

– Он учит меня суахили.

Она все еще не застегнула рубашку.

Джозеф ощутил неожиданный укол ревности, когда оценил Стива Харриса, ответившего Зении совершенно невинным взглядом, – олицетворение вежливого чиновника-дипломата.

Пол кивнул, повернулся и стал глядеть вперед, ругая себя, когда микроавтобус вырулил с живописной территории аэропорта.

Вскоре они очутились на мощеном шоссе, окаймленном дренажными каналами Дар-эс-Салама и утрамбованными земляными дорогами. По обе стороны шоссе виднелись хижины и полуразвалившиеся лавчонки, в которых продавалось разное добро.

Несмотря на окружающую бедность, Пол знал: здесь нет ни разлада, ни конфликтов. Он показал Зении на мама нтилие – женщину, продававшую на улице собственноручно приготовленную еду.

– По крайней мере, все как будто в хорошем настроении, – заметила Зения без излишнего такта.

– Да, – ответил Стив Харрис. – Танзанийцы – приятный народ.

– С вашей стороны любезно так говорить, – перебил благородный Махфуру. – И по большей части это правда, но остерегайтесь криминала, ориентированного на туристов. Лучше никуда не ходить в одиночку.

– Я уж точно не собиралась разгуливать тут одна, – снова бестактно заметила Зения.

Пол Джозеф заметил, что они свернули не туда.

– Наш отель в другом направлении.

Подал голос Гивн:

– Надеюсь, вы не возражаете, но я взял на себя вольность береселить вас и биссис Данлоб в «Устричную бухту».

– Это отель выше классом? – спросила Зения.

Гивн кивнул.

Пол хотел сказать Зении, что их наверняка поселят в роскошной прибрежной берлоге, где им придется приходить в себя после перелета. Вместо этого пастор решил промолчать: пусть она выяснит все сама.

Они проехали по красивому полуострову, по дороге вдоль океана и остановились у девственно-белого здания с жалюзи цвета листвы. Здание стояло на возвышенности и смотрело на залив Дар-эс-Салам.

Зения вздохнула с облегчением, когда они прошли под занавешенными белыми портьерами арками и очутились в роскошном белом вестибюле «Устричной бухты», полном картин, пальм и ротанговой мебели коричневых оттенков. Там их приветствовала управляющая отелем – дружелюбная женщина средних лет, очень светленькая и очень грациозная. Такой же дружелюбный бармен подал всем «Pimm’s Cup» [62] и лимонад. Управляющая пригласила гостей перекусить по-семейному, но Зения сказала, что слишком устала. Тогда эта женщина предложила послать салат из лобстеров прямо в номер.

Когда Гивн ван дер Линден зарегистрировал их в отеле, Зения раскинулась в кресле, в окружении зелени, и Пол Джозеф невольно подумал: «Сексапильная женщина в чужеземных джунглях». Как он ее хотел!

Какой-то мужчина прошел к конторке, и они с Джозефом, узнав друг друга, кивнули. Это был элегантно одетый араб, которого пастор видел в аэропорту. Ожидая, когда Гивн закончит регистрировать приезжих, араб остановился рядом с Полом и дружески спросил:

– Вы тоже прилетели из Йоханнесбурга?

– Да, – ответил Пол.

Мужчина протянул руку:

– Ханиф Хассан.

– Я – Пол Джозеф, баптистский священник.

Ханиф ухмыльнулся, когда они пожали друг другу руки.

– Вы, должно быть, богатый священник, если останавливаетесь в «Устричной бухте».

Пол кивнул на Зению:

– Моя прихожанка богата, но не я.

– А! Красивая женщина.

Араб осторожно посмотрел на нее, словно со страхом или с отвращением, – а может, в его взгляде было и то и другое. По мнению Пола Джозефа, Ханиф Хассан не вел себя так, будто считал Зению красивой. Пол почувствовал себя неловко. Почему он сказал незнакомцу, что она богата? Наверное, сказывалось расстройство после суточного перелета.

– Мы отправляемся в мою миссию в Мбее. Она планирует пожертвовать на нее деньги.

– Раз у нее столько денег, она должна это сделать.

Не успел Пол Джозеф ответить, как араб добавил:

– Мбея, вы сказали? Я буду там на сафари. А где ваша миссия?

Пол почувствовал, что его поймали. Почему он так много болтает?

– В Удугу.

Ханиф как будто пришел в восторг:

– Какое совпадение! Я буду почти там же. Разобью лагерь неподалеку и приду к вам с визитом. Может, я тоже должен внести пожертвование на вашу миссию?

– На сафари в Мбею? – спросил Джозеф.

Обычно туда не отправлялись на сафари.

– Я слышал, что тех, кто сходит с протоптанного пути, ожидают чудеса, – сообщил араб.

Пол Джозеф кивнул. Он слышал то же самое. Просто сам он не видел таких чудес.

– Все прекрасно, – сказал Гивн, вернувшись.

У него получилось: «Все брекрасно».

– Мы вернебся, чтобы забрать вас, к боловине восьбого утра.

Он протянул им ключи от номера.

Пол не представил друг другу Кевина и Ханифа. Кивнул на прощание Ханифу, забрал Зению и последовал за портье в их комнаты: белые стены, белые покрывала на кроватях, плетеные коврики, местные безделушки – роскошь современной Африки. Пол слышал, как шумит Индийский океан за зелеными жалюзи его балкона. Дверь между двумя комнатами предлагала второй шанс на интимную близость.

Зения вошла в его номер, но, не успел Пол заговорить, шагнула за эту дверь в свою комнату, помахала, закрыла дверь за собой и заперла.

– Спокойной ночи, Зения! – окликнул он.

Она не ответила. Такая вот она была.

Пол Джозеф склонил голову, сложил руки и попросил бога простить его прегрешения. Кто-то постучал, и он встал, чтобы впустить в номер улыбающегося африканца, который принес салат из лобстеров и шампанское. Все это было греховно восхитительным, как и Зения. Пол вздохнул, съел салат и выпил шампанского, глядя через балконную дверь. Потом разделся, набрал воды в чистую ванну и залез в нее, желая, чтобы Зения была в ванне вместе с ним. Он заставил себя не думать о ней и быть благодарным за то, что завтра их отвезут на машине в Мбею после отличного отдыха.

Глава 13

Ахмеда не было в номере. Он уговорил Аджию попытаться встретиться с ним. Чтобы сделать это, ей придется улизнуть от строгих родителей-мусульман, которые собирались защищать ее до замужества, хотя ей было уже двадцать четыре года. До Ахмеда доходили слухи, что в ее дом захаживает мужчина-суахили, навещая ее и родителей. Ему требовалось выяснить, правда ли это. Если правда, он не собирался устраивать ради нее никаких джихадов – ни за что, если у нее есть поклонник с серьезными намерениями.

Взволнованный, Ахмед нетерпеливо ожидал в вестибюле отеля «Устричная бухта» под большой красивой фотографией белых коров и рогатых быков – наверное, восточноафриканских зебу, названных в честь племени, которое вывело их. Глаза у быков были оленьи, морды имели благородное выражение.

Прислушиваясь, не приближается ли такси по Тур-драйв, Бургиба воображал, как встретится с Аджией. Этот первоклассный западный отель, похожий на дом друга, собравшегося побаловать гостей, был одним из немногих мест, куда Аджия могла без опаски явиться одна. Погрузившись в мысли, Ахмед даже не заметил, как она появилась. Висевшие в арочном проеме белые занавеси обрамляли ее темную красоту.

Аджия была в красочной национальной восточноафриканской доти. Этот наряд состоял из двух прямоугольных кусков материи, называемых канга: один облекал девушку от талии до лодыжек, другой, точно такой же, она накинула на голову и плечи. Золотистая головная повязка через лоб удерживала завитки ее волос, обрамлявшие лицо и грациозную шею. Кожа ее была цвета меди, лишь ненамного темнее кожи Ахмеда, темно-серые глаза сияли ярче звезд. Аджия могла быть потомком и Клеопатры, и Нефертити. Бармен, который обращался с Ахмедом, как с давно потерянным братом, казалось, был ею просто заворожен.

Бургиба встал, вновь преисполнившись надежд, но, когда он приблизился к Аджии, сердце его упало. Канга в Восточной Африке были очень популярны, их носили и мужчины, и женщины. Эта одежда – шедевр их культуры, и ею часто пользовались для того, чтобы передать послание, особенно в Кении, где Аджия и ее подруги ходили в частную школу. Ахмед узнал кокосовую пальму на коричневом и желтом фоне прямоугольных кусков материи и ниже – послание, «джину» [63], вытисненную прописными буквами. Ему не требовалось читать, чтобы знать, что там написано на суахили: «Странно, когда высохший кокосовый орех желает разбить камень». Аджия была камнем, а он – высохшим кокосовым орехом. Это был упрек. Она не оставляла ему надежды. Но почему же она пришла?

Плодородное кокосовое дерево намекало также на то, что она должным образом воспитана – неважно, что встречается с ним в отеле посреди ночи.

Когда Ахмед подошел, Аджия поклонилась, и он кивнул. Поскольку они были мусульманами, рукопожатие было бы неуместным. Он знал, что Аджия предпочитает светские приветствия исламским.

Ахмед заговорил на суахили:

– Хабари гани, дада Аджия? [64]

– Нзуриф, ндугу Ханиф [65].

Аджия никогда не слышала имя «Ахмед Бургиба». Они называли друг друга брат и сестра, потому что в Танзании мужчины адресуются друг к другу или «ндугу» – брат, или «баба» – отец, или «мзи» – «старик», или «бвана» – господин. А о женщинах говорят «дада» – сестра, «мама» – мать, «биби» – бабушка или госпожа.

– Ты добралась благополучно, неприятностей не было?

Она покачала головой и спросила:

– Хакуна матата?

«У тебя все в порядке?»

– Нимефарахи, дада [66].

Здесь нельзя было поздороваться так коротко, как здороваются в Америке.

– Джинзи ни мама яко?

«Как здоровье твоей матери?»

– Яйя ни визари [67].

– На яко? [68]

– Ни визари сан.

«Очень хорошо».

Держась на почтительном расстоянии, он проводил ее к окну, которое выходило на океан. Они сели бок о бок на ротанговые сиденья. Ненавязчиво появился бармен и спросил, что они хотели бы выпить. Для нее – никаких британских «Pimm’s» или другого алкоголя. Аджия заказала «Стоуни Тангавизи» – крепкий имбирный эль.

– Ты так хорошо выглядишь, – рискнул сказать Ахмед.

– Асанте [69].

– Асанте кушукуру [70]. Что говорят твои строгие родители насчет того, что ты носишь кангу вместо мусульманских хинджаба или абаи?

Ее красивые губы раздвинулись в медленной улыбке, похожей на полумесяц в сумерки.

– Они беспокоятся, что мной овладел злой джинн или колдун наслал на меня чары.

Кто мог подумать, что такой красавицей овладело нечто злое? Чтобы выказать свое уважение, он не засмеялся. В Африке колдовство было реальным.

– А он в самом деле наслал?

Ее улыбка стала озорной.

– Мне просто не нравится рядиться в черное.

Потом Ахмед вспомнил о значении ее наряда. Значение было дурным.

– Твоя канга… интересная.

– Я надела ее раньше и не смогла переодеться.

Так вот в чем дело! Как игрушка йо-йо, которая скачет вверх-вниз, его сердце снова преисполнилось надежды.

– А что бы ты надела, если бы успела переодеться?

Она опустила глаза.

– Другую кангу с надписью: «Ненавидь меня, но я не перестану говорить тебе правду».

– Я вовсе не ненавижу тебя, Аджия. И я слышал, что есть другой мужчина, который тоже тебя не ненавидит.

Она не подняла глаз.

– Он – суахили и друг нашей семьи.

– И твой друг?

Она промолчала.

У Ахмеда упало сердце. Он должен был рискнуть.

– Пожалуйста, будь со мной откровенна. Ты вправду очень мне небезразлична, Аджия.

Она подняла глаза:

– Тогда почему ты кое-что от меня скрываешь?

Ахмед быть потрясен до глубины души.

Она слышала, что он организовал особенное сафари?

– О чем ты?

– Почему ты остаешься только на одну ночь? Даже не навестишь свою мать? Ты уже давно не был дома. Я уверена, она хочет с тобой повидаться.

Хотя Аджия не знала, что побудило его составить свой план, Ахмед почувствовал, что она слегка давит на него. Он не собирался ничего рассказывать до тех пор, пока дело не будет сделано, потому что слова недорого стоят. Если окажется, что Аджия не связана с другим мужчиной, однажды (уже скоро) он сможет сказать: «Я спас деревню, а может, и весь регион от эксплуатации чужеземцев. Я сделал это, потому что люблю тебя, Аджия, и люблю Африку».

Но теперь он сказал лишь:

– Я повидаюсь с матерью перед отъездом.

Принесли «Стоуни Тангавизи», и Ахмед забеспокоился, что бармен сможет их подслушать.

– Давай выйдем.

Он встал и провел ее на веранду. Кивая гостям отеля, проводящим время за трапезой на открытом воздухе, они направились в большой, обнесенный стеной, сад. Постриженная лужайка в саду и цветы вокруг напоминали Ахмеду виденные им фотографии розария Белого дома, если не считать того, что цветы тут росли экзотические. Слева, в стеклянных сосудах, обрамлявших мелкий пруд у отеля, мерцали свечи.

Они пошли вдоль пруда к металлической скульптуре – большой голове африканца, напоминавшей идолы острова Пасхи.

– О чем ты говорил? – спросила Аджия. – Насчет того, что ради меня исправишь то, что творится в Африке?

– Да?

– Итак, ты решил закончить жизнь человеком вне закона, подобно твоему отцу?

Ахмед ощутил стыд и гнев. Он старался не думать об отце, которого, вероятно, никогда больше не увидит, потому что тот помог Усаме Бен Ладену взорвать американские посольства.

– Если ты делаешь это для меня, между нами все равно ничего не изменится, – продолжала Аджия. – Мы не предназначены друг для друга. Ты араб.

– Я говорю на суахили, как и ты.

– Да, но в тебе нет африканской крови.

– Ты с подозрением относишься к арабам, как и большинство танзанийцев?

– Слегка.

– Аджия, мы оба мусульмане.

Расстроенный, Бургиба подвел ее к краю дома, где никто не мог их видеть.

– Позволь мне доказать, что я кое-чего стою.

– Ты не можешь спасти Африку, Ханиф. Если духовные лекари не смогли ее спасти, когда пришли вазунгу, если масаи не смогли, не смогли зулусы и множество других людей Африки, как сможешь ты?

– Подожди – и увидишь.

Она вздохнула и посмотрела на белостенный отель. На ее красивом лице читалось негодование.

– Его не должно быть здесь. Это побережье принадлежит моему народу. Мы строили дворцы из кораллов и торговали по всему Индийскому океану… Извини, Африканскому океану.

Аджия шагнула в тень, где Ахмед с трудом мог разглядеть грациозный изгиб ее шеи и гнев, мерцающий в ее глазах.

– Ты знаешь руины на острове Килва?

– Знаю, – ответил он. – Я играл там, когда был мальчиком.

– До того как пришли вазунгу, каждый корабль, минуя Килва-Кисивани [71], должен был платить пошлину.

– Знаю.

Девушка прикрыла лицо и приглушенно всхлипнула.

– Иногда, Ханиф, иногда…

Что она чувствовала? Он потянулся к ней, но она отодвинулась.

– Иногда мне хочется быть мужчиной.

– Почему?

– В древности народом суахили часто правили королевы. Я знаю их имена. Сабана бинти Нгуми, Мвана Азиза, королева Мариаму из Умбы – лишь немногие из них. Они управляли. Они вели войны. Вдоль всего побережья суахили правили женщины. Сегодня ни одна женщина не имеет власти благодаря исламу и оманскому суду, установленному в Занзибаре в 1830 году. Благодаря последней волне арабских переселенцев из Йемена в 1870-х годах. Вы, арабы, порабощаете женщин!

– Я не буду этого делать!

– Сегодня мне пришлось бы быть мужчиной, чтобы сражаться с ними!

– Сражаться с кем?

Аджия сжала кулаки:

– С белыми, с вазунгу.

– А!

Ахмед удержался от желания похлопать ее по плечу.

– Когда Васко да Гама явился сюда, – она ткнула пальцем в сторону океана, – знаешь, что он сделал? Женщины из царской семьи Момбасы не протянули ему свои золотые браслеты, когда он того потребовал, поэтому он отрубил им руки! Отрубил руки! Хотела бы я быть там, чтобы перерезать ему горло в ту минуту, когда нога его ступила на нашу землю!

– Я тоже, – сказал Бургиба.

– Ах, Ханиф! Иногда мне хочется стать десяти футов ростом и носить большое большое ружье. Я бы обошла тогда всю Африку и пристрелила каждого белого, кого увидела бы.

Сердце Ахмеда быстро забилось, когда он представил себе это.

– Я бы тебе помог.

Он протянул руку, чтобы погладить ее по голове, и Аджия не отстранилась.

– Я бы сделала это, Ханиф, если бы смогла. Посмотри, что они с нами сотворили! Африка нам не принадлежит. Они разгуливают тут повсюду, воруют то, что под землей, и обращаются с нами, как с грязью.

– Я тебе помогу.

Она отодвинулась:

– Ты араб. Вы были рабовладельцами.

Бургиба не стал напоминать ей, что султан Килвы тоже был рабовладельцем. Килва и другие царства суахили имели длинную историю набегов на деревни банту во внутренних частях континента, где захватывали рабов. С тех пор как Ахмед повстречался с Аджией, он стал читать про историю народа суахили. Их гены были в основном генами банту с примесью арабской, персидской и португальской крови, но их история не была столь невинной, какой ее описывала Аджия. И, честно говоря, то же самое относилось к истории арабов.

Девушка придвинулась к Ахмеду:

– Если ты и вправду решил сделать что-то глупое, что-то безрассудное…

Он не мог рисковать, выдавая свои планы на последней стадии их осуществления.

– Я просто говорил…

Аджия посмотрела на него сверху вниз:

– Нет, Ханиф, ты не просто говорил. Твои друзья имеют здесь подружек, и жен, и детей.

Он шагнул прочь и начал расхаживать, держась за голову.

– И что они говорят?

– Что ты собираешься устроить своего рода джихад.

Ахмед вернулся к Аджии и, хотя это было «хараам» – запрещено, взял ее за руки:

– А если ты права? Если компания собирается уничтожить еще одну деревню, на этот раз в Мбее, где ты родилась, уничтожить ее грунтовые воды, срубить ее деревья, загрязнить ее землю? Если ограбление и убийство, которые они называют разработкой полезных ископаемых, скоро начнется снова, с согласия правительства?

– Это всегда случается с согласия правительства или из-за его невежества.

Он выпустил ее руки.

– А если я могу этому помешать, Аджия? Я бы сделал это, если бы ты… Аджия, в твоей жизни есть другой мужчина или нет?

Теперь она расхаживала под луной. Волны океана, который Аджия называла Африканским, кидались внизу на берег, листья пальм покачивались на фоне неба.

Ахмед подошел к девушке и попытался ее обнять, но она ему не позволила.

– Мы с тобой не предназначены друг для друга, но я не хочу причинять тебе боль. У суахили есть пословица: «Человек, который играет с бритвой, ранит сам себя». У меня есть канга, на которой написана эта джина. Даже если ты ничего такого не замышляешь, мой друг-суахили жестоко расправится с тобой, если узнает, что я с тобой была.

Он засмеялся:

– Я не беспомощен. Но я знаю еще одну поговорку: «Чего ты не знаешь, то тебя не огорчит».

Она засмеялась, и Ахмед попытался ее обнять, но Аджия все еще сопротивлялась.

– А как насчет такой поговорки, – сказала она. – «Я считала тебя золотом, но ты такая заноза».

Ему захотелось прикоснуться к ее губам, к ее гладкому лбу.

– А как насчет этой: «Вини свой характер, а не своих друзей».

– Ладно, хорошая пословица. Она означает, что нужно брать ответственность на себя, но вспомни эту: «Прицелиться – еще не значит попасть».

Она была такая красивая. Ахмед утратил самообладание.

– Найнакупенда, Аджия!

«Я люблю тебя».

Она скромно опустила глаза.

– Ханиф, по правде говоря, если бы кто-нибудь собирался спасти целую деревню африканцев, тем более в моих родных местах, я бы не опечалилась. Я бы возликовала.

Она всхлипнула.

– О Ханиф, как бы я возликовала! Ничто не может значить для меня больше. Посмотри на нас! Жалкие слуги и рабочие на собственной земле, некогда бесподобной. Теперь здесь царят засуха и племенные распри, и вазунгу вооружают обе стороны, чтобы мы оставались слабыми. Это – бедствие. Откуда пришел СПИД? Я тебе расскажу. От вазунгу. Они сделали что-то, чтобы нас убить, с тем чтобы они могли завладеть всей Африкой, но их план сработал против них, и они тоже начали заражаться. А теперь они принялись скупать целые обширные территории на нашей земле за бесценок и превращать их в фермы на благо своих стран, заставляя нас работать в нездоровых условиях за нищенскую плату. О Ханиф, как бы я возликовала, если бы даже одна деревня, одна семья были от них избавлены!

Он едва осмеливался шевельнуться. Аджия впервые открыто поощряла его. К этому мгновению (как и к любому другому) подходила поговорка суахили, гласившая: «Чуть-чуть – достаточно для тех, кто любит».

Желая большего, Бургиба попытался обнять девушку, и на сей раз она не отодвинулась. Он был так благодарен за эту близость! Ее грудь с каждым вздохом вздымалась и опадала, касаясь его груди. Он чувствовал себя рыцарем, который добился благосклонности своей дамы. Нет, не рыцарем. Аджия ненавидела белых. В глубине сердца Ахмед хотел бы, чтобы она познакомилась с такими вазунги, как его друг Зак Данлоп. Он хотел бы, чтобы она ни к кому не испытывала ненависти. И тогда ему тоже не пришлось бы никого ненавидеть. Он был бы рад держать ее в объятиях при лунном свете до конца своих дней. Хорошим же он был мусульманином, ввязавшимся в джихад!

– Мы можем пойти на берег? – спросила Аджия.

Она как будто прочитала его мысли. Зная, что у него нет шансов отвести ее в свой номер, Ахмед заблаговременно нашел оживленную, но вполне годную для прогулки дорогу между берегом и отелем. Они будут там в безопасности, поскольку это – дипломатический квартал. И на берегу стояло полно шезлонгов.

– Да, я знаю туда дорогу.

Они покинули территорию отеля и добрались до берега. По дороге они не разговаривали – Ахмед был полон предвкушения, а Аджия (он не сомневался) была полна сомнений. Остаться наедине с мужчиной, не говоря уж о том, чтобы остаться с ним ночью на берегу, – это строго-настрого «хараам»! Неудивительно, что девушка задержалась под пальмами и оглянулась на отель.

– Мы можем вернуться, Аджия, если хочешь.

Вихрь эмоций на ее лице – вот и весь ответ, в котором он нуждался. Девушка боялась, но была настроена решительно, она желала его, но колебалась.

Вдалеке послышался отдаленный рокот, молния вдалеке расколола небо.

– Это знак от бога, – сказала она.

– Добрый знак? – спросил Ахмед.

– Для суахили нет знака лучше. Молния означает, что бог доволен.

Он взял ее за руку, и они пошли к ближайшим шезлонгам. Аджия села, посмотрела на Индийский океан и тихо запела. Как джина на ее канге, большинство песен таараб давали указания насчет превратностей жизни и утешали. Эта песня была новой, задорной, о человеке, который хотел яблоко и не мог его получить. Песня была не о яблоках.

Ахмед дал ей допеть, потом подошел и сел рядом, зная, что песня служила приглашением. Аджия все еще держала бутылку со «Стоуни Тангавизи» и теперь допила ее до дна. Он взял у нее бутылку, и девушка опустила голову.

– Я говорила неправильные вещи, Ханиф. Мы, суахили, – мирный народ. Я уверена, ты знаешь нашу самую важную поговорку.

Ахмед ее знал.

– Мангу ндие муамузи ва кила джамбо.

«Бог судит всё».

– Да.

Это красноречиво говорило о духовной, примиренческой натуре суахили, но не мешало Аджии всхлипывать, негодуя по поводу ограблений и убийств, которыми занимались чужеземцы, вероятно, просто делавшие в Африке свой бизнес.

– Мангу ндие муамузи ва кила джамбо, – повторила она и посмотрела на небо, глубоко дыша, почти задыхаясь, повторяя что-то себе под нос снова и снова.

Ахмед, завороженно наблюдая за ней, разобрал слова: «Субханаллах, Субханаллах» – «Слава Аллаху», «Да славится бог».

Внезапно она перехватила его взгляд и не отвела глаз. К радости и изумлению Ахмеда, Аджия начала разматывать свою кангу. Она опустила нагрудную повязку, и солнечный свет засиял на ее грудях, таких созревших, что казалось, будто при ласке из них может брызнуть дающее жизнь молоко.

Ахмед застонал, но не прикоснулся к ней, сознавая, каким это будет огромным грехом. Он подумал о Зении Данлоп и о том, чем та занималась в самолете. Аджия не могла быть такой женщиной.

– Аджия, ты девственница, да?

– В данный момент.

– Ты не должна этого делать.

Она осмотрела пустынный берег и начала разматывать нижнюю кангу.

Ахмед попытался сосредоточиться на своем мусульманском долге, когда небеса в образе женщины полностью обнажались перед ним. По волосам на ее лобке было ясно, что она никогда не проходила связанных с инициацией обрядов исламских женщин-суахили. Только в день свадьбы, в женском царстве своей спальни, окруженная женщинами-сомо – наставницами в вопросах секса, – она узнала бы, что должна делать и чего делать не должна. Пока на ее тело наносили бы хной сложный узор – знак того, что она скоро потеряет девственность, – наставницы-сомо рассказали бы Аджии, что после женитьбы она должна избавиться от своих лобковых волос и еженедельно избавлять от них своего мужа.

Потом появились бы ее отец, свидетель и шейх. Женщины закрыли бы лица и ушли, чтобы Аджия могла трижды дать согласие, засвидетельствовать, что получила свадебный подарок, прочитать молитвы и подписать свадебный договор. Юридически она уже была бы замужем, хотя еще не видела своего жениха. Пока она ждала бы его, сомо велели бы ей никогда не отказывать мужу в половых сношениях через влагалище, кроме дней менструации. Во время менструации имелись иные способы, кроме греховного анального секса. Ее бы проинструктировали держать других женщин в стороне, когда муж дома; сохранять приватными свое тело, спальню, сексуальные отношения с супругом и заранее делать каждый акт священным, говоря: «Капига бисмиллах» – «Во имя Аллаха».

Ахмед вырос в Танзании и знал обычаи суахили.

Вместо всего этого они находились на публичном пляже, тропу к которому он разыскал, надеясь на немыслимое. Перед ним было все, чего он жаждал. Однако как он мог причинить ей столь ужасное зло?

– Аджия, это значит… Это значит, что ты выйдешь за меня замуж?

Ее голос звучал сипловато от страсти.

– Спаси деревню – и я выйду за тебя замуж.

Его рукам не требовалось больше ничего, как и его губам и глазам, – он обнял ее, ощутил ее на вкус, упился ее видом. Аджия нагая. Аджия – вся его!

Их первый поцелуй пронзил их, как молния, осветившая небо, и, когда он остался позади, Ахмед нетерпеливо сбросил одежду.

Они не сказали: «Капига бисмиллах!», прежде чем он поцеловал то, чего никто у нее не целовал, прикоснулся к тому, к чему у нее никто еще не прикасался, и вошел туда, куда никто не входил. Она сперва вскрикнула, потом тихо тяжело вздохнула, а он вскоре задышал, как белые быки на стене отеля «Устричная бухта».

Глава 14

Ариэль Фабини поняла значение слова «угрюмость» так, как никогда еще не понимала. Сидя на заднем сиденье нового папиного «Рэндж Ровера» (родители сидели впереди), она смотрела на коннектикутские пейзажи, и «угрюмость» было единственным словом, с помощью которого она могла описать свое настроение.

Сегодняшнему дню полагалось быть триумфальным. Наконец-то отец выпустит ее из виду. Ей разрешили остаться жить в Чоате в последний год обучения, и она могла понять, каково это, когда тебя не охраняют каждую секунду.

Знание того, почему папа так наблюдает за ней, не помогало. Из-за этого становилось даже хуже. Она узнала, что отец воспользовался своим богатством и своей свободой, чтобы выкинуть самую диковинную штуку, о которой когда-либо слышала Ариэль: клонировать Иисуса. Из-за чего она и была похищена. А потом, поскольку папа совершенно не мог владеть собой, ну нисколечко, он отобрал ее свободу.

Сегодняшний день должен был стать лучшим днем в ее жизни. Она начинала новое, независимое существование, перед ней открывались новые возможности. Вместо этого в чемоданах в багажнике лежала ее прошлогодняя школьная форма, ведь она прервала их с мамой поход по магазинам, чтобы отправиться домой и выяснить у отца, почему ее похитили в возрасте восьми лет.

Папа сказал, что клон, которого он считал мертвым, возможно, жив. И что, отец взял билет на самолет до Порлеццы, чтобы выяснить это? Нет, он отнял ее кредитную карточку, чтобы лишить Ариэль возможности самой туда добраться. С независимостью было покончено.

– Ты в порядке, дорогая? – спросила с переднего сиденья мама.

– Нет! – разъяренно ответила девушка.

– Постарайся не беспокоиться обо всем этом, Ариэль. Мне жаль, что мы тебе рассказали.

Ариэль сердито выпрямилась:

– Вам жаль не того, что вы рассказали, а того, что я теперь все знаю.

Мама, переглянувшись с папой, сказала:

– Я тут ни при чем.

Они снова замолчали. Мимо тянулся густой лес. До Чоата оставался всего час езды, но поездка как будто длилась вечность. Наверное, потому, что Ариэль не могла завопить вслух, как ей того хотелось. Они миновали покосившийся амбар. До землетрясения он стоял прямо.

Девушка привстала:

– Папа, подожди. У нас только что было землетрясение. В Коннектикуте никогда не бывает землетрясений. Что, если это конец света, папа, и поэтому Джесс здесь?

Он вздохнул:

– Это не конец света, и он не Иисус – просто какой-то душевнобольной.

– Папа, ты понимаешь, что то же самое о нем говорили и в первый раз?

– Ариэль, это не обсуждается, – сказал отец. – Ты начинаешь свой последний год в Чоате – вот на чем ты должна сосредоточиться.

В бешенстве она плюхнулась на сиденье.

– Ты и в самом деле христианин или это тоже вранье?

Мама, нахмурившись, обернулась:

– Юная леди, не говорите так с отцом.

Дочь скрестила руки на груди:

– К вашему сведению, я решила перейти в иудаизм. Иисус был евреем, поэтому для меня эта религия сгодится. Кроме того, я же наполовину еврейка, правда, пап?

Родители рассказали ей правду насчет их фамилии. Фамилию Росси ее преследуемые бабушка и дедушка взяли, когда приехали в Америку, чтобы спастись от нацистов. Их настоящая фамилия была Фабини. Когда разразились последние события с клоном Иисуса, папа снова переменил фамилию, чтобы спастись от преследований прессы.

Спустя несколько мгновений отец сказал:

– Если хочешь, можешь исповедовать иудаизм.

– Ты имеешь в виду, что я обладаю свободой вероисповедания, прямо как написано в Конституции? Ух ты! Спасибо, пап.

Ариэль разъяренно уставилась на мелькающие мимо деревья. Почему они добрались только до Саутбери? Она подумала – не попросить ли остановиться в «Денмо», чтобы съесть горячий сэндвич с омаром, но при одной мысли об этом у нее все перевернулось в животе.

Этим утром ее снова рвало. Странно, потому что ее тошнило не так уж часто. Не то что ее одноклассницу Люси. Люси рвало перед каждым экзаменом и после него. Ариэль решила, что, наверное, ее слишком взволновал спор с папой.

И тут на нее накатил ужас.

– О нет! – сказала она вслух.

Папа посмотрел в зеркало заднего вида, мама обернулась, но этим подозрением Ариэль не могла поделиться с родителями.

– Я имела в виду «о нет, я кое-что забыла».

– Что? – спросила Аделина.

Хороший вопрос.

– Кажется, я забыла мои… э-э… кроссовки.

Аделина улыбнулась:

– Нет, я их уложила.

Она снова повернулась, и отец опять стал смотреть через лобовое стекло.

Ариэль выждала минутку, вынула мобильник и проверила календарь. У нее была задержка. Невозможно! Она расстроенно закрыла глаза, вспоминая тот единственный раз, когда спасение из-под папиного надзора обернулось ночным кошмаром. Ее мысли полыхнули паническим: «Господибожемой!» Не может быть, чтобы она была беременна, просто не может быть. Ей нужно подумать.

Со сжавшимся горлом она спросила:

– Папа, мы можем остановиться у аптеки? Мне нужно купить… кое-что.

Стопроцентная гарантия, что он не спросит – что именно.

Они почти доехали до шоссе I-84 E.

– Как насчет «Кей-марта»? – спросил отец.

– Пойдет.

Он замедлил ход, свернул, и вот – они на месте. Ариэль выпрыгнула из машины и вбежала в универмаг. Ей было слишком стыдно, чтобы спросить, где продаются тесты на беременность, и она обыскала проходы аптеки и нашла такой, который обещал 99-процентную точность даже до задержки месячных. Ухитрившись не умереть от унижения, она купила его, заплатив женщине-кассиру, потом спросила, где тут туалеты. Женщина сочувственно посмотрела на нее и показала, где находятся женские комнаты.

Ариэль ринулась туда, пытаясь не паниковать. Если она беременна, то не сможет закончить последний год в Чоате. В этой школе было больше правил, чем в конгрессе. И целую треть руководства для учащихся занимали правила кодекса чести, дисциплины и перечисление причин для исключения из школы. Вплоть до семнадцатой страницы, на которой тоже говорилось обо всем этом, хотя речь там шла о дресс-коде. Под запретом было практически всё, особенно секс. Целью Чоата было выпустить умных учащихся, не лжецов, не наркоманов и уж, конечно, не беременных.

Она вошла в самую последнюю кабинку и прочитала инструкцию, которая предписывала помочиться на палочку. Две розовые полоски – и она беременна. Одна – не беременна. Ей пришлось подождать три минуты. Целую вечность.

Ариэль смотрела в маленькое окошко, молясь про себя: «Пожалуйста, Господи, только одна полоска. Только одна».

Одна минута. Две минуты. Это занимало вечность.

Вот оно!

Две полоски.

Ариэль не смогла удержаться. Она испустила громкий вопль:

– Господибожемой!

– Ариэль?

Мама? Как она тут очутилась? Почему не осталась в машине?

Поздно!

Девушка замолчала.

Потом увидела в щели под дверью мамины ноги.

– Ариэль, в чем дело? Открой, милая.

Ариэль отчаянно запихала предательскую палочку и коробку из-под нее в резервуар для тампонов.

– Я в порядке, мама!

– Ты определенно не в порядке! Открой дверь!

– Мама!

– Откройте дверь, юная леди!

Дочь открыла дверь, и мама ворвалась в кабинку. К несчастью, тут было достаточно места. Ариэль выбрала кабинку для инвалидов, чтобы быть уверенной, что сможет там маневрировать.

– Дорогая, что случилось?

Мама лихорадочно осмотрела дочь с ног до головы тем лазерным взглядом, какой бывает у матерей.

– Ничего не случилось. Все в порядке, – слабо сказала Ариэль.

Теперь мама исследовала своим лазерным взглядом кабинку. Глаза ее остановились на приоткрытом контейнере с тампонами. Дурацкий контейнер! Почему он не закрылся? Мама тут же его открыла, увидела набор для определения беременности и палочку с двумя полосками.

Жизнь была кончена.

– О дорогая! – сказала мама голосом столь трагическим, что он мог бы подойти для пьесы Шекспира. – О дорогая!

Почти немедленно они снова оказались в припаркованном «Рэндж Ровере», и оба родителя обернулись и смотрели на дочь так, будто она была пришельцем из космоса.

– Ариэль, все в порядке, – сказал отец; по его виду нельзя было сказать, что хоть что-то в порядке. – Мы тебе поможем. Прежде всего – кто отец?

Ариэль залилась слезами. Она так плакала, что мама вышла из машины и забралась на заднее сиденье, чтобы ее обнять.

– Все хорошо, дорогая. Мы с папой все уладим.

Девушка продолжала всхлипывать. Каждый раз, когда она пыталась остановиться, мысль о том, что ей придется сказать, заставляла ее снова разражаться рыданиями.

– Это мальчик из вашей школы? – спросил отец.

Она кивнула.

– Ну, хвала за это небесам. По крайней мере, все тамошние мальчики из хороших семей.

– Просто скажи нам, кто он, милая, – добавила мама. – Скажи, кто. Мы позаботимся об этом. Мы не поставим тебя в неловкое положение.

– Как его зовут, Ариэль? – настаивал отец.

Девушка бросилась в объятия матери и заплакала.

– Я не знаю! Понятно? Я не знаю!

– Ты имеешь в виду, что занималась сексом не с одним мальчиком из Чоата?

Папа говорил таким голосом, каким мог бы спросить: «Ты имеешь в виду, что забила дубиной до смерти не одного детеныша тюленя?»

– Нет, пап! Я ни с кем не занималась сексом. Я не занималась! Я просто…

Как же ей объяснить?

– Ты ведь знаешь моих друзей?

– Да.

– Джессику, Николь, Эмили, Криса, Брэндона, Джона и Кайла?

– Да.

– Ну, мы все вместе тусовались и, знаешь, иногда… Иногда мы пили слишком много, а иногда мы… О господи!

– Не говори, что друзья моей дочери занимаются друг с другом беспорядочным сексом!

– Нет, папа, бога ради, но… Ну, мы пили и… иногда курили…

– Наркотики, Ариэль? Наркотики!

Глаза отца не смогли бы стать еще больше.

– Мы думали, это просто косячок, но, наверное, ошибались. Это случилось в последнюю нашу тусовку…

– Подожди! – сказал отец. – Я же сам тебя туда отвез. Ты отправилась с ночевкой к подружкам!

– Знаю, пап. На самом деле все было не так. В общем, мы все уснули, а потом, когда я проснулась, поняла – что-то произошло. Но я не знала, кто это сделал. Никто ничего не помнил, папа. Он, наверное, даже не сознавал, что делает. Я уверена в этом! А теперь я забеременела и даже не помню как.

Она зарыдала.

– Но это нечестно!

Теперь у отца стал такой голос, как будто его подстрелили и он умирает.

– Нам нужно расспросить родителей всех четверых, чтобы получить образцы ДНК всех четверых мальчиков.

Ариэль в ужасе взвизгнула:

– О папа, пожалуйста, не делай этого со мной! Пожалуйста, не надо!

– А что еще мы можем сделать? – воскликнула мама. – Я не знаю. Не знаю. Мы можем… Я просто могу сама «родить» ребенка. Мы – католики, поэтому выбора у нас нет, верно?

Наступило молчание.

Мама сказала:

– Тебя исключат из Чоата, если все выплывет наружу. Тебе придется забрать оттуда документы.

– Но это же мой последний год! Разве я не могу побыть там какое-то время? Еще немножко?

Ариэль снова начала плакать.

Ее родители пошептались друг с другом.

– Да, дорогая, – в конце концов сказала Аделина. – Да, ты можешь побыть там немного. И всегда есть шанс…

– Что у меня будет выкидыш? – спросила девушка.

Мама сердито посмотрела на отца и прошипела:

– Хорошо же ты ее охранял, Феликс. Отличная работа!

Покачав головой, папа вырулил с парковки «Кей-марта». Ариэль всхлипывала.

Глава 15

– Quie, signore.

«Вот, сэр».

– Non c’e radio [72].

Вместо радио официант поставил портативный телевизор на маленький столик, за которым мы с Джессом сидели, глядя на пологий склон у отеля «Парко Сан-Марко». Все утро я пыталась следовать совету сына – перестать беспокоиться, изгнать ненужные мысли, сосредоточиться на энергии своего тела и на том, что находится передо мной. Последнее было самым приятным, потому что передо мной находился Джесс. Мы почти закончили завтрак.

– Джесс, знаешь, один американский проповедник повторяет, будто для Всевышнего нет ничего невозможного. Говорят, в его церкви паства прибывает быстрее, чем во всех других церквях мира.

– Проповедники часто учат бояться, а не истинным хорошим вестям Евангелия.

Мальчик возился с портативным телевизором.

– К счастью, каждый в любой момент может решиться поверить, что сила, известная как Бог, есть также внутри его и что он может призвать эту силу. Что он любим, что ему ничто не грозит, что он непобедим, как обещает двадцать третий псалом.

Я доела ветчину, гадая, каково это – ощущать себя непобедимым.

– В результате перестаешь бояться других людей или завтрашнего дня, потому что знаешь – тебе нельзя причинить вред. И ты счастлив.

Я определенно была счастлива. Я была полна энергии, вибрирующего веселья, успокоенная, зная, что Бог с моим Джессом.

В конце концов он перестал возиться с телевизором и взял чашку кофе.

– Смотри, мама.

Я надела очки и посмотрела на экран телевизора. Шел какой-то репортаж. В Африку прибыли двое – мужчина и женщина; нет, священник и его прихожанка. Их встретили официальные лица. Они направлялись в деревню под названием Удугу. Деревня была в беде, и они собирались ее спасти.

Я задохнулась, когда на экране появилась фотография деревни. Разве я не смотрела все время на то же самое изображение, когда была беременна Джессом? Когда за мной ухаживал Сэм, мой первый муж? Я увидела фотографию в старом выпуске «Нэйшнл Джеографик» и невольно заплакала. Как я изнывала над этой фотографией, воображая свой потерянный африканский дом! Тамошние красавицы были похожи на меня, а не на Мэрилин Монро. Когда я думала, что потеряла Сэма из-за Корал – женщины такой хорошенькой, что Мэрилин могла бы лишь желать стать такой, – та фотография утешала мое сердце. Несколько месяцев я воображала, что живу в Удугу: слоны, красная земля, хижины под зеленым-презеленым холмом. Там у меня был шанс считаться такой же, какой Корал считалась здесь. В Удугу пухлые губы, большие ягодицы и широкие носы как пить дать являлись признаками красоты.

Это было очень давно, и я больше не чувствовала неуверенности из-за своей внешности, но в ту пору – чувствовала.

Я смотрела телевизор до тех пор, пока передача не кончилась. Тогда я вздохнула:

– Джесс, ты понятия не имеешь, как я когда-то мечтала быть в Удугу. Это был мой рай на земле.

– Тебе хотелось бы туда попасть?

Почему бы не попытаться?

– Очень хотелось бы, Джесс. Очень.

– Возьми меня за руку, мам.

Он протянул руку.

– Мы можем очутиться там в мгновение ока. Ты читала тысячи раз в своей Библии: «Если у тебя есть вера… для тебя нет ничего невозможного». Возьми меня за руку – и мы окажемся там.

Мое вибрирующее веселье исчезло.

– Но…

– Матфей действительно был со мной. Он был апостолом. Он знал меня. Я имею в виду – когда я был Иисусом. Он довольно тщательно записывал то, что я говорил. Он и Фома. Матфей написал первое Евангелие. Верь Евангелию от Матфея, мама. Верь моим словам. Лука тоже сказал это в главе первой, стихе тридцать седьмом: «Ибо у Бога не останется бессильным никакое слово».

Слеза покатилась по моей щеке.

– Ты разочарован во мне, да?

Он нежно стер слезу с моего лица.

– Ты просто человек. К счастью, то, что означает это слово, вскоре изменится. Ты поможешь мне?

– Я попытаюсь. Я помогу.

– Ты можешь поверить в себя? Можешь поверить в свою способность с помощью веры сотворить чудо?

– Мне стыдно признаться, Джесс, но не могу. В том и беда.

– А в меня ты веришь? Веришь, что я могу творить чудеса?

– Ты здесь, а это невозможно, поэтому – да. Я верю, что ты умеешь творить чудеса, Джесс Джонсон. В это я верю.

– Я могу мгновенно перенести тебя в Африку. Ты только должна поверить, что я это могу.

Мое сердце заколотилось быстрей. Я не поверила, что он такое сможет. Я закрыла глаза рукой и покачала головой.

Он похлопал меня по руке:

– Не беспокойся, Madre. Еще один вопрос.

Я посмотрела на него.

– Ты веришь в самолеты?

Мы расхохотались, как всегда. Я улыбнулась Джессу:

– В самолеты я верю.

– Хорошо.

Он с заговорщицким видом огляделся по сторонам.

– Ты веришь в мобильные телефоны и в то, что с их помощью можно найти нужный рейс?

Я слегка шлепнула его по руке и вытащила мобильник.

– Думаю, ближайший к Удугу аэропорт – Дар-эс-Салам.

У меня совершенно не было практики в поиске рейсов с помощью мобильника, но я открыла поисковую систему и ввела: «Рейсы от Милана до…»

– Как, ты сказал, называется город, Джесс?

Он повторил, и я ввела: «Дар-эс-Салам». Кликнула на первую же ссылку – и на меня обрушилось множество сведений о рейсах.

– Мы не полетим одним из утренних, милый. И… Ух ты! Два беспересадочных рейса из аэропорта Мальпенса в Милане. К примеру, рейс в шестнадцать двадцать восемь. Мы приземлимся в Дар-эс-Саламе в девять двадцать утра по местному времени.

Джесс встал:

– Пошли.

– Но, милый, мы еще не расплатились по счету.

Я подозвала официанта, который выжидающе маячил неподалеку. Он немедленно подскочил:

– Si, signora?

– Per piacere, – сказала я. – Quanto costa? [73]

Официант с расстроенным видом сделал шаг назад, подняв руки в итальянском жесте, который в данном случае означал: я не притронусь к вашим деньгам.

Джесс лучезарно улыбнулся и пожал ему руку.

Мы без проблем выписались из отеля «Парко Сан-Марко» и взяли такси до Лугано, Швейцария, чтобы сесть на поезд. Вода и небо неземной красоты проплывали слева от нас, зеленые холмы – справа. Нам предстояло проехать всего семь миль. Возле северо-западных итальянских озер встречались границы двух стран.

Мы остановились на станции с отделанным ярко-розовой штукатуркой зданием, сверкающим чистотой, как всегда у швейцарцев. Там я купила билеты до самого большого аэропорта Милана, в двух часах езды отсюда. Мы пересели на Центральном вокзале Милана на Мальпенсо-экспресс [74].

Во время поездки Джесс был на удивление тихим.

Он злился на меня за то, что я в него не поверила? А какой благоразумный человек поверил бы? Мысль о том, чтобы в мгновение ока перенестись в Африку, была сродни мысли о том, чтобы вызвать джинна, потерев лампу.

Почему Иисус сказал: «Просите – и дастся вам», когда есть то, что явно нельзя получить? Или Библия, джинны и магические лампы имели между собой нечто общее?

Джесс сказал, что правда написана везде.

Я попыталась, как он посоветовал, перестать думать. В конце концов, сын был рядом со мной. Мне плевать, вернулся он с помощью чуда или с помощью волшебной лампы. Мне просто хотелось бы, чтобы он разговаривал со мной, вместо того чтобы спокойно глядеть в окно, как будто для него не было разницы между тем, говорить со мной или не говорить, быть со мной или не быть.

Всю дорогу, стоило мне начать беседу, он отвечал лишь:

– Да, Madre.

Или:

– Неужто?

Или:

– В самом деле?

А потом снова замолкал.

В Милане я подумала, что мы пропустили Мальпенсо-экспресс на 2.55 ночи, но мы не пропустили его. Он опоздал, как это случается иногда с итальянскими поездами. Наконец мы прибыли в аэропорт Мальпенса и сошли с поезда.

Конечно, у остальных людей на платформе имелся багаж. Нам нечего было катить или тащить, и мы, быстро миновав локомотив, спустились на нижний уровень первого терминала. Отсюда мы полетим в Амстердам. Хотя Африка была на юге, нам придется полететь на север, чтобы до нее добраться, пересесть на рейс KLM, Королевской Авиационной Компании, до Найроби, а потом – рейсом Precision Air [75] попасть в Дар-эс-Салам. Раньше я никогда не слышала об авиакомпании Precision Air и надеялась, что она действительно точная.

Мы поднялись на лифте на уровень для отбывающих. Было уже почти 4 часа утра. Первый терминал, хотя и просторный, был полон народа. Люди стояли в очереди за билетами, сидели на рядах оранжевых стульев или на своем багаже. Свет лился из уходящих под потолок застекленных окон.

В стороне, в зелено-черном отделении под вывеской «Упаковка багажа», человек в черном управлял машиной, которая за плату заворачивала багаж в зеленую пленку. Наверху указатели направляли к выходам А и Б. На стенах показывали информацию массивные табло.

Мы остановились под меньшим табло, на котором значилось: «PARTENZE» – «Отбытие». Когда начиналась посадка на рейс, строчка мигала. Нашего рейса в списке не было. Было еще слишком рано.

Когда я двинулась к очереди за билетами, Джесс сказал:

– Я подожду здесь.

– Ладно, но подойди, когда я тебе помашу.

Он кивнул.

Очередь была длинной, и ждать пришлось долго, но никто как будто не торопился. Я завязала беседу с женщиной, стоявшей передо мной. Она носила золотые серьги в виде колец, на ней была шаль и красочная одежда в цыганском стиле.

– Очередь длинная, но это же утро, – сказала она, сунув руку в сумочку и достав паспорт.

Паспорта! Почему я о них не подумала? Учитывая, сколько странного произошло в моей жизни, я всегда держала свой паспорт в сумочке. Но у Джесса паспорта не было. Я привезла его в Италию младенцем, и вплоть до того дня, когда он умер у меня на руках на озере Маджоре, он никогда не покидал страну. Сможет ли он загипнотизировать кассира билетной кассы так же, как официанта?

Я оглянулась, ища его взглядом. Он стоял на широком свободном пространстве позади окруженных канатом очередей. Маленькая девочка, держась за ручку розового чемодана на колесиках, смотрела на него снизу вверх. Волосы ее были завязаны в длинный хвост, на ней была белая блузка, юбка с оборочками, свободной рукой она обнимала плюшевого мишку. Они что, разговаривают? Я не могла этого разглядеть.

Слава богу, Джесс не светился. И все равно он был каким-то другим. Его как будто окружала невидимая аура, словно солнце сияло там, где он был, а все вокруг затянули облака. Вот почему девочка с розовым чемоданчиком улыбалась ему. Джесса окружала аура, которая позволяла людям забыть все свои заботы.

Я попросила женщину покараулить мое место и покинула очередь, собираясь пробраться к сыну. Я неопределенно говорила себе, что предупрежу его насчет ауры, не признаваясь, что сама хочу очутиться в ней.

Я заметила, что ряды сидений в главном зале уже не так полны. Куда ушли люди? И внезапно я поняла, что, как и я сама, они идут к Джессу и девочке. Что-то происходило. Почему я оставила его там?

Маленькая девочка подняла руки, Джесс подхватил ее и посадил себе на плечо. Краешком глаза я увидела, как к ним побежала длинноволосая женщина. На ней была такая же юбка с оборками, как на девочке. Наверное, мать. Сперва женщина выглядела встревоженной, но, приблизившись, улыбнулась. Я видела, как беспокойство покинуло ее. Она тоже направлялась туда, где находилось счастье. В следующий миг еще четверо детей оказались рядом с Джессом, ни один из них – из озорства. Потом их стало уже пять человек, потом – десять. Место было многолюдным. Я сделала всего шагов восемь, а число детей росло прямо у меня на глазах; к ним с очарованным видом присоединялись и взрослые, как будто посреди первого терминала начался карнавал.

Что происходит?

Пока я пыталась добраться до Джесса, группка стала толпой, а толпа – сонмом, и все стремились к нему.

Там, где был Джесс, существовала иная реальность.

– Scusimi, scusimi per favore [76], – сказала я и стала пробиваться вперед.

Но люди, проталкиваясь к нему, не обращали на меня внимания. Добравшиеся до Джесса тянулись, чтобы к нему прикоснуться. Что касается меня, вскоре я не смогла больше двигаться. Не могла перевести дыхание. Со всех сторон меня окружали люди, которые не желали причинять мне зла, – но душили меня.

Я услышала вдалеке музыку.

– Pie Jesu…

«Милостивый Иисус».

– Ты – тот, кто забирает грехи из мира, – пела маленькая светловолосая девочка, которая выиграла бы конкурс в Америке.

– Pie Jesu, Pie Jesu.

Я не могла дышать. Я должна была сделать хотя бы один вдох. Если я его не сделаю – потеряю сознание. Это казалось нелепым. Минуту назад со мной все было в порядке. А теперь я как в капкане и не могу двигаться, не могу позвать моего Джесса и дать ему знать, что я в беде. Я потеряю сознание, если сейчас же не вдохну.

– Возьми меня за руку.

Кто это сказал?

Ах да, должно быть, Джесс. Он все время так говорит. «Возьми меня за руку. Возьми меня за руку». На самом деле он имеет в виду – поверь в невозможное, что горы и вправду могут сдвинуться, что я могу летать по воздуху, что я могу сделать все, что угодно, если попрошу, веря в это.

– Если в тебе есть вера с горчичное зерно.

Кто это сказал? Должно быть, Джесс. Он знает, что я не могу дышать? Он знает, что толпа, которую он призвал своим счастьем, выжимает из меня жизнь?

– Pie Jesu.

Один вдох. Всего один. Если бы я могла вдохнуть, все было бы в порядке. Вместо этого у меня перед глазами плыли разноцветные пятна. Я теряла сознание. Я не очнусь. Я знала это. Я умру. Как глупо. Но это и вправду происходило, и никто об этом не знал.

– Возьми меня за руку.

Что проку в вере, когда реальность заключается в том, что моему телу нужно дышать? Разве вера породит воздух, наполнит легкие, предотвратит смерть? Я умирала. Еще несколько мгновений – и я умру, окруженная счастливыми людьми, которые давили меня.

– Pie Jesu, Pie Jesu…

– Возьми меня за руку.

Поскольку выбора у меня не было, стоило попытаться. Я сказала себе, что могу летать, и – почему бы нет? – поверила в это. Я могла сдвинуть горы. Я взяла его за руку.

Мгновение спустя я очутилась под шишковатыми распростертыми ветвями древней смоковницы.

Солнце касалось горизонта. Полный чувства собственного достоинства старик с короткими седеющими волосами приподнял мою голову и заставил меня выпить из тыквенной бутыли. У него были сильные руки, он носил бусы из раковин каури [77] поверх завязанной поперек груди одежды. Он выглядел африканцем.

Он улыбнулся, и улыбка его проникла прямо в мое сердце.

– Карибу, мама.

«Добро пожаловать, мама».

Откуда я знала, что именно он сказал?

Джесс подошел к смоковнице, посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся.

Старик взял палку и ударил в большой барабан. Потом опустился на землю у ног Джесса, наигрывая большими пальцами на каком-то музыкальном инструменте. С сияющими глазами он запел:

– Саути йя Мунгу…

«Голос Бога».

Очевидно, мне снился сон.

Глава 16

С 19.30 до 21.00 во всех корпусах общежития, в том числе в спальнях шестого класса, должны были царить тишина и атмосфера, благоприятствующая учебе.

Ариэль, Джессика, Николь, Эмили, Крис, Брэндон, Джон и Кайл, которые называли себя «Хасайеа», что означало «восемь» на змеином языке в книгах про Гарри Поттера, были шестиклассниками. Им не требовалось находиться в общежитии до 11 вечера, и они решили встретиться перед ЦСС – Центром студенческой самодеятельности – и отправиться покататься на лонгбордах. Лонгборды длиннее скейтбордов, отсюда и их название, колеса у них мягче, поэтому кажется, что ты занимаешься серфингом на суше.

Начиная с первого года обучения во время обеденных перерывов и в конце каждого дня Хасайеа регулярно видели в розарии Чоата, где они носились на своих лонгбордах через кампус – один за другим, потом вниз по проходу, через лужайки, перепрыгивая через скамейки и столики для пикников; перестраивались в изящные узоры и снова вытягивались в линию. Они въезжали в классы и выезжали из них. Они по очереди возглавляли строй. Кайл научил их перепрыгивать через препятствия. Он научил их синхронизировать свои действия. От демона скорости Криса они научились четкости и контролю. Эмили научила их кататься восьмеркой, похожей на змею. Они научились бесстрашию у Ариэли, играя друг с другом и с быстро приближающимися стенами в игру на выдержку. Недавно они принялись танцевать на движущихся досках. На уик-эндах они принимались кататься в более сложных местах в городе. Часто, если один из них падал, падали все остальные.

Все они были из хороших семей и ожидали, что после окончания Чоата поступят в Гарвард или в другой из семи колледжей Лиги Плюща [78] и станут, к примеру, президентом Соединенных Штатов, как выпускник Чоата Джон Фицджеральд Кеннеди. Главой Госдепартамента тоже бы подошло, как и губернатором или сенатором; хотя, наверное, это было бы не так здорово. Они собирались основать следующий «Фейсбук» или компанию «Эпл», получить Нобелевскую премию. Можно было смириться и с карьерой в Голливуде, если тебе дадут «Оскар».

А вот с тем, чтобы сделать девушке ребенка, смириться было нельзя.

Один за другим они приехали на своих досках к ЦСС. Ариэль явилась первой, потом – длинноволосая брюнетка Эмили и Николь с толстыми светлыми афрокосичками, после – мрачная и серьезная Джессика и, наконец, – мальчики, державшиеся тесной группкой, как будто они слишком поздно взялись за ум.

То была единственная компания лонгбордистов в кампусе, в которую входили и мальчики, и девочки. Обычно девочки не катались на лонгбордах, а если даже катались, парни не желали кататься вместе с цыпочками. Ариэль была первой. Она подговорила на это своих подружек. Поскольку девочки не скулили и не плакали из-за ссадин – это Ариэль велела им не скулить, – парни позволили им кататься вместе с ними. Ариэль гадала, переживет ли их дружба новый кризис, но они появились все до единого. Хасайеа молча выстроились в линию.

Обычное место Ариэль было за Кайлом, как первой среди девочек. Она заметила, что сегодня по велению случая они с Кайлом явились в джинсах и фуфайках Чоата с капюшонами. Джон, Крис и Брэндон были в штанах цвета хаки. Неужели бог говорил ей, что отец ребенка – Кайл? Ариэль почувствовала, что стала более религиозной после того, как узнала, что беременна, и часто начинала молча молиться, начиная молитву словами: «О Господи!»

Они ехали молча, без шуток, без радостных криков. Когда они были вместе в последний раз, они проснулись среди ночного кошмара, Ариэль плакала и спрашивала, кто занимался с ней сексом. Если никто ничего не будет говорить, может, все это исчезнет.

Крис возглавил строй, и они миновали фонари и лужайки, дубы и ели, спортивные площадки и пруды, кирпичные и деревянные здания кампуса, проносясь по асфальту и кирпичу, через мосты, вниз по холмам. Ветер в волосах, хлопающая одежда, оранжевый и голубой закат, драпирующий горизонт.

Никто не падал. Ариэль казалось, что они твердо решили держаться сегодня прямо. Когда Крис поднял руку и показал на часовню Сеймура Сент-Джона [79], они устремились туда, и фонарь над газоном осветил им дорогу. Они уселись под огромными старыми деревьями, окружавшими белый портик.

Все посмотрели на колокольню часовни, когда колокола прозвонили восемь раз. Никто не произнес ни слова. Ариэль знала – остальные ждут, пока она заговорит первой.

Она откашлялась.

– Ну, как все мы знаем, моя вагина была скомпрометирована.

Брэндон захихикал. Остальные – нет.

– И в результате я забеременела.

– Чувак, вот тошнотина! – воскликнул Кайл.

Ариэль скорчила гримасу:

– Именно это со мной и происходит, Кайл. И я не чувак. Я женского рода и забеременела от одного из вас.

Хасайеа уставились на нее. Погубленные наследники хороших семей; надежды на президентский пост, испаряющиеся в облачках дурного наркотика.

– И зачем мы только курили ту траву? – спросила Эмили. – Мы же знали, что этого делать нельзя.

– То была не трава, – сказала Ариэль.

– Думаю, так и есть, – пробормотал Брэндон.

– Кто-нибудь что-нибудь помнит? – спросила Ариэль. – Хоть что-нибудь? Хотя бы сны насчет секса?

Мальчики переглянулись.

– Мы видим их каждую ночь, Ариэль, – сказал Кайл. – Это, типа…

Он запнулся.

– Ты знаешь, что общество ожидает от парней хорошего поведения?

– Да, и что же?

– Все это лажа, Ариэль. На самом деле мы не такие.

У Николь с самого начала был перепуганный вид. Николь, с ее светлыми африканскими косичками, с самым большим трастовым фондом [80] среди них, спросила:

– Ты имеешь в виду, что это и в самом деле мог быть один из вас? В самом деле?

Кайл кивнул, и его примеру нехотя последовали Крис, Брэндон и Джон.

Они начали разговаривать, вернее, шепотом кричать друг на друга.

Кайл, который был членом капеллы Майерос, вывалился из спора и начал петь «Yesterday» «Битлз». То была его манера переживать разные ситуации, в том числе стрессовые. Он был их портативным саундтреком. Начиналась перебранка – и Кайл начинал петь «Come Together». Они ехали на лонгбордах в изумительный закат – и он пел «Here Comes the Sun», только вместо «заходит солнце» пел «восходит солнце». Он любил «Битлз». В этот день он запел лишь теперь.

Ариэль, наверное, впервые в жизни рассматривала своих друзей объективно, потому что внезапно стала не такой, как они. Когда они говорили, на их лицах отражалось осознание своей привилегированности и, как она теперь поняла, скрытого страха. Он всегда там был. Чего они боялись? Аутсайдеров, которые их не поймут? Боялись, что их примут за дураков? Что семьи будут стыдиться их? Чоат и родители учили их, как должным образом себя вести. Они не ожидали, что среди них разразится такая беда.

На лице Эмили, на лице Николь, на лице Джессики Ариэль видела также сочувствие к подруге, угодившей в такой переплет: они печально приподнимали брови, но время от времени сводили их в неприкрытом ужасе. Они сидели чуть в стороне, словно хотели отстраниться от невообразимого.

Мальчики вели себя по-другому. У них был просто испуганный вид, круглые глаза, сузившиеся зрачки. Один из них станет отцом.

– Кайл, прекрати петь про вчера! – огрызнулась Ариэль. – Что сделано, то сделано, нам придется с этим смириться.

– Мы все пройдем тесты ДНК, верно, парни? – сказал Кайл. – Мы не должны рассказывать своим родителям до тех пор, пока… Ну, вы понимаете.

Брэндон и Джон кивнули. Крис огляделся по сторонам, словно ища путь к спасению, и девочки последовали его примеру.

Ариэль встала:

– Нет! Я с вами так не поступлю. Я всех вас слишком люблю. Если вы хотите забыть о том, что были со мной знакомы, вставайте и уходите. Я пойму.

Крис встал, но остальные продолжали сидеть. В конце концов он снова сел и уткнулся в своей смартфон.

– Тебя исключат из школы, – сказала Эмили.

– Знаю, – ответила Ариэль.

– Эй, чуваки! – сказал Крис, внезапно засмеявшись.

– Что?

– Что? – с облегчением стали спрашивать остальные.

– Сегодня кое-что произошло в аэропорту Милана.

– Что произошло?

Крис продолжал смеяться.

– Да полная хрень! Люди всерьез утверждают, будто там побывал Христос.

Ариэль выхватила смартфон у Криса и начала читать.

– Господи, ребята! Я должна туда попасть!

Все уставились на нее.

– Но Иисуса… Я имею в виду, того парня… Его там больше нет, – сказал Крис. – В смысле – в аэропорту. Кто-то сказал, что он был с женщиной, покупавшей билет до Африки.

– До какого именно места в Африке, Крис?

– Откуда я знаю?

Ариэль отдала ему смартфон и воспользовалась собственным, чтобы позвонить домой. Ответил отец.

– Папа, это я.

– Здравствуй, милая. Как ты себя чувствуешь?

– Папа, ты видел новости?

– Э-э… Нет, нынче вечером не видел. Мы с твоей мамой разговаривали о тебе, ты понимаешь.

– Что ты знаешь о клоне и Африке?

– Африке?

– Да.

– Ничего, Ариэль. А почему ты спрашиваешь?

– Подумай, папа, вспомни. Тут есть вообще какая-нибудь связь? Что-нибудь насчет Мэгги?

– Даже не знаю. В ту пору, когда я был с ней знаком, она там никогда не бывала. Она просто… Ну, обычно носила с собой фотографию африканской деревни. Похоже, она для нее многое значила.

– Деревни? Какой деревни?

– Ну, названия я не припомню. Я… Прошли годы… Я… Что-то вроде Удугу. А в чем дело?

– Включи новости, папа. На твоем месте я заказала бы билет на самолет.

Ариэль дала отбой и сказала:

– Уж я-то наверняка так и поступлю.

Потом она поискала «Удугу» в браузере своего смартфона и заявила:

– Там говорят на суахили.

Никто не ответил, и она продолжала читать:

– Белых они называют вазунгу. Это множественное число. Единственное – мзунгу. Думаю, это я.

– Куда ты отправляешься? – спросила Николь.

– В Африку, – не отрываясь от смартфона, ответила Ариэль. – Иисус вернулся.

– О? – отозвалась Эмили.

Прошла пара секунд, прежде чем все заговорили одновременно:

– Мне нужно вернуться в общежитие.

– У меня куча домашней работы.

– У меня сегодня поздние практические занятия.

– Я обещала сестре позвонить.

– Кажется, я оставил в изоляторе учебник по математике.

– Мне нужно заниматься.

Ариэль печально смотрела на них.

– Я отправлюсь с тобой, Ариэль, – сказал Кайл.

Он остался, когда остальные ушли, взяв свои лонгборды и попрощавшись, обнявшись друг с другом, печальные от осознания того, что Хасайеа больше никогда не будут кататься вместе по кампусу.

Оставшись вдвоем с Ариэль, Кайл взял ее за руку. Ариэль всем сердцем надеялась, что именно он отец ее ребенка.

– Кайл, ты не можешь. Ты попадешь в беду.

Это было преуменьшением. В длинном списке вещей, запрещенных в Чоате, как то: курение, азартные игры, секс, наркотики, выпивка, ругательства, плевки, грубость, ношение джинсов, взлом школьного компьютера, нарушение комендантского часа, списывание на экзаменах, недостаток честности, уважительности или сострадания – номером первым, наверное, значилось оставление кампуса без разрешения. Чоат мог защищать тебя от тебя самого, только если ты находился на его территории. Если бы Ариэль захотела, она могла бы проучиться одну четверть в Китае, Франции, Италии или Испании. Она могла бы поехать в Японию по программе летнего обмена. Но в Африку? Нет.

Отправиться в Африку на следующий день после церемонии зачисления, во время которой она вновь признала все принципы и ценности Чоат Розмари-холл, было бы самым большим нарушением кодекса чести, наказание за которое выходило далеко за рамки многих более мягких дисциплинарных взысканий: предупреждения, цензуры, ограничения свободы, пробации и отстранения от занятий. Даже если бы Ариэль не была беременна, но отсутствовала на более чем одной вечерней проверке, последствия были бы скверными. Оправданием могло бы послужить обнаружение ее мертвого тела. Но стоит узнать, что она жива, – и ее исключат. Кайлу вовсе не нужно, чтобы его тоже исключили.

– Подвезешь меня в аэропорт? – спросила она.

Аэропорт Кеннеди находился в двух с половиной часах езды отсюда.

– Я выясню, где эта деревня под названием Удугу, сниму деньги со своей карты Чоата и куплю билет.

Папа об этом забыл. Он положился на свой родительский авторитет – как будто стоило ему сказать слово, и он получал контроль за ее передвижениями, и ноги ее не могли идти туда, куда им запретили.

Карта Чоата служила не только школьным удостоверением личности, Ариэль могла с ее помощью снимать наличные со своего школьного счета. Ее родители всегда держали там пару тысяч, просто на всякий случай. Но киоск в ЦСС уже был закрыт и не откроется до 8 утра.

– Я отвезу тебя в аэропорт, когда ты будешь готова, – сказал Кайл.

Они встали на свои лонгборды и, держась за руки, покатили в быстро сгущающуюся ночь.

Заку Данлопу не удалось попасть на самолет, который доставил бы его из Ньюарка в Дар-эс-Салам спустя четыре часа после того, как там приземлились Зения и Пол Джозеф. Обычно все, что он должен был сделать, – это купить билет первого класса и полететь на любом самолете. Но рейс из Ньюарка не только задерживался, самолет был переполнен, и никто не уступил ему свое место, хотя он предлагал заплатить щедрую сумму наличными. Вместо того чтобы разрешить его проблему, это предложение почему-то разозлило стюардесс, которые отказались объявить о его предложении пассажирам самолета, и борт в итоге улетел без него.

К такому Зак не привык. К тому же из-за задержки он пропустил единственный другой рейс тем же вечером из Ньюарка – рейс «Люфтганзы» на 6.47. В отчаянии Зак попытался нанять частный самолет, но обнаружил, что чартерные рейсы в Африку не появляются по мановению руки, по крайней мере, не сегодня и не для него. Самым быстрым вариантом попасть в Африку было лететь тем же самолетом, что и Зения, но на сутки позже.

Теперь, наконец-то сев в самолет, рейс 204, Зак был раздосадован и сбит с толку. Обычно его жизнь катилась гладко, люди называли его удачливым. Со вчерашнего дня ему не везло. Как будто вся авиапромышленность сговорилась, чтобы помешать ему последовать за женой. Он пробрался к центру салона, пытаясь вспомнить, когда в последний раз летал вторым классом. Это наверняка было еще до того, как они с Зенией переехали из Манхэттена в Хьюлетт Бэй-парк. Дом, который они купили за несколько миллионов, теперь подешевел почти на миллион, но Заку было плевать. Им не нужно было его продавать, даже если они переедут в Огайо. По крайней мере, задержка позволила ему заглянуть домой и как следует собраться в дорогу, переодеться в джинсы, рубашку и хлопчатобумажную куртку. Он не хотел, чтобы кто-нибудь гадал, почему человек в костюме за четыре тысячи долларов сидит во втором классе.

Сунув свою ручную кладь в багажное отделение над головой, он сел и стал думать – что такое нашло на Зению, что она вот так сорвалась в Африку. Четыре года он пытался проникнуть под корку льда, под которой она пряталась, – идеальная жена, идеальная хозяйка дома, идеальная прихожанка, всегда сурово осуждавшая тех, кто не соответствовал ее критериям. Спустя некоторое время Зак сдался, приняв Зению такой, какая она есть.

В ней было достаточно хорошего, и он напоминал себе, что он – не бог и не должен судить. А теперь Зака одолевало тревожное чувство, что его терпимость была ошибкой.

Вчера женщина, на которой он был женат одиннадцать лет, фактически сбежала из дому по причинам, которые он не мог себе и вообразить. Даже предупреждение о возможной опасности не обеспокоило ее. Зак снова и снова пытался ей дозвониться, пока самолет не взлетел, но она то ли выключила свой телефон, то ли поставила режим «не беспокоить».

Только теперь Зак понял, какая пропасть лежит между ними. Жене было плевать на его мнение, на то, что он – ее муж.

Усевшись, он заметил в среднем ряду, у прохода, девочку, которая сидела, низко пригнувшись. Сперва он подумал, что она ищет свою сумочку, но она продолжала сидеть в той же позе, и тогда он начал за ней наблюдать. И вскоре ему стало ясно, что она плачет, заливая слезами носовой платок. Зак неловко огляделся. Немногие мужчины способны не обращать внимание на плачущих женщин, и Данлоп был точно не из таких. Ему захотелось ее утешить, но, судя по виду девочки, та вовсе не желала утешений. Она ни на кого не смотрела, не издавала ни звука, не содрогалась от рыданий и вообще не выказывала никаких признаков душевной слабости. Она просто непрерывно плакала из-за какого-то личного, свежего горя.

Наверное, у нее кто-то умер.

Когда самолет начал выруливать, Зак мельком увидел возле кабины пилота мужчину, который явно испытывал такие же противоречивые чувства – хотел бы помочь, но понятия не имел, как подойти к незнакомой девушке. Зак и этот человек приподняли брови, молча соглашаясь, что ничего не могут поделать, и принялись смотреть вперед, когда самолет разогнался на взлетной полосе и оторвался от земли.

Спустя некоторое время Зак оглянулся, чтобы посмотреть, перестала ли девочка плакать. Она не перестала. Время от времени она выпрямлялась только для того, чтобы выхватить новый бумажный платок, опять согнуться и залить его слезами. Она была хорошо одета, у нее был аристократический вид. Не то чтобы это имело значение, но Зак вообразил, будто его собственная дочь плачет совсем одна в полутемном салоне самолета.

Он решил, что, если девочка будет продолжать в том же духе, ей станет дурно. И снова перехватил взгляд мужчины, сидевшего по другую сторону прохода. Тот пожал плечами. Зак положил руки на подлокотники и молча дал понять: «Что ж, я иду». Так же молча тот человек развел руками, словно говоря: «Удачи, дружище».

Сглотнув, Данлоп встал, подошел и сел на пустое место в проходе рядом с девочкой.

– Извините, юная леди, но вы знаете, что из-за слез самолеты летают медленнее?

Девочка устремила на него горестный, настороженный взгляд.

– Я в полном порядке, спасибо.

Зак с сомнением приподнял брови и промолчал.

– Ладно, я не в порядке.

– Если вы хотите, я уйду, но мне бы хотелось остаться.

Девочка подняла подлокотники и передвинулась так, чтобы сиденье отделяло ее от Зака.

– Можете остаться.

– Спасибо. Меня зовут Зак Данлоп. Если бы у меня была дочка вроде вас, я бы никак не хотел, чтобы она плакала в одиночестве.

Девочка смерила его взглядом.

– Конечно, если бы только она в действительности не стремилась замедлить полет самолета.

Девочка засмеялась:

– Меня зовут Ариэль.

– Рад познакомиться. Вы собираетесь плакать всю дорогу?

Ариэль шмыгнула носом:

– Возможно.

– Я не должен был об этом шутить. Вы кого-то потеряли?

– Да. Себя.

Ариэль высморкалась.

– О! Что ж, нам лучше немедленно ее найти. Она, наверное, тоже вас ищет.

Она сделала мрачное лицо.

Зак постарался принять сочувственный вид.

– Поскольку мы друг друга не знаем и никогда не увидимся снова, не стесняйтесь, рассказывайте мне все, что захотите.

Ариэль свирепо уставилась на него:

– Я беременна. И не знаю, от кого. Я только что убежала из школы. У меня не будет никакого «Последнего звонка», никакого шикарного платья.

На минуту у Зака голова пошла кругом. Поделом ему за то, что спрашивал. Он не придумал ничего лучшего, чем переспросить:

– «Последний звонок»?

– Это то же самое, что выпускной бал, только более формальный, потому что я училась в школе-интернате. Мальчики на выпускном носят смокинги.

– А…

Девушка опустила голову на руку.

– Нынче вечером не позже семи тридцати наш школьный староста увидит, что я не расписалась в журнале, и расскажет дежурному преподавателю, а та расскажет Патриции – это моя классная руководительница, – которая немедленно обыщет все кампусы в поисках меня или того, кто меня видел. Потом она сообщит декану, а тот позвонит моим родителям. Они подумают, что меня похитили, и позвонят в полицию.

Зак порадовался про себя, что никогда не учился в школе-интернате.

Ариэль подавилась и вытерла глаза.

– Мои родители и без того уже так расстроены, что едва могут говорить.

– Итак, вы решили отправиться в Африку?

Девушка выпрямилась и уставилась в потолок.

– Да, почему бы и нет?

Зак улыбнулся:

– Я вас полностью понимаю.

На самом деле он надеялся, что у внезапного отъезда Зении не было столь драматических причин.

Ариэль начала напевать себе под нос, хмуро разглядывая потолок.

– Что это?

Она посмотрела на Зака:

– Что?

– Какая это песня?

– А…

Она пристально вгляделась в его лицо.

– Моя любимая. «Can’t Be Tamed» [81]. Но тут уж как кому повезет…

– Почему?

– Девочкам вроде меня не положено быть бунтарками.

– О чем там поется в песне?

– Меня нельзя приручить, меня нельзя изменить…

– А вас можно?

Она вздохнула:

– Хотелось бы, чтобы было нельзя. А что насчет вас?

– Меня?

– Да. Почему вы летите в Африку?

Зак вытащил из бумажника фотографию Зении.

– Моя жена сбежала с нашим священником. Я отправился за ней следом.

Ариэль засмеялась:

– Куда они убежали?

– В деревню под названием Удугу.

Девушка задохнулась и выпрямилась.

– Вы шутите? Я сама туда лечу! Вы тоже думаете, что там Иисус, да?

Зак нахмурился:

– Иисус?

– Вы разве не слышали новостей?

– Каких новостей?

– Говорят, позавчера Иисус появился на рынке в Италии. Он был с женщиной, которая потеряла сознание, чернокожей женщиной. Папа думает, что это та самая женщина, которая выносила клон Иисуса много лет тому назад. Вы об этом слышали?

Зак был ошеломлен:

– Не только слышал! Я с ней встречался.

Ариэль разинула рот:

– Встречались?!

– Да. Я помог ей и ее ребенку спастись, вместе с ученым, который создал клон, и его сестрой.

– Господибожемой! – вскричала Ариэль, широко распахнув глаза.

– В чем дело? – спросил Зак.

– Это были мои папа и тетя!

– Ваш отец – Феликс Росси?

– Да, тогда его звали так. Теперь он сменил имя.

– Что ж, думаю, я ошибался, – сказал Данлоп.

– Насчет чего?

– Насчет того, что мы с вами незнакомы.

– Господибожемой, как это странно! Расскажите мне об этом. Что произошло?

Они почти не спали в том рейсе 204 до Йоханнесбурга. По взаимному согласию, пересев на рейс 186 до Дар-эс-Салама, они нашли соседние места, и к тому времени, как достигли цели своего путешествия, Ариэль услышала всю историю Зака. Об основанной им организации OLIVE, «Господь наш из пробирки». О том, что опасный человек, который охотился за ее отцом и клоном – житель Нью-Йорка по имени Теомунд Браун, – теперь мертв. О том, как отец Зака, конгрессмен Данлоп, отдал Брауну строгое распоряжение, но Зак подслушал их встречу и с помощью OLIVE разрушил планы убийства клона и его матери.

– Ну и история! – воскликнула Ариэль. – Что ж, я лично думаю, что это Второе пришествие, и не собираюсь его пропустить. Моя жизнь идет под откос. Есть смысл в том, что и весь мир тоже идет под откос.

Зак уступил ей место у окна, чтобы она могла лучше видеть приближающуюся Африку.

– Вы знаете, что в Коннектикуте случилось землетрясение? – спросил Зак.

– Да, наш дом порядком тряхнуло.

Они молчали, когда под облаками появилась Танзания.

– Зак, вы клевый чувак, – тихо проговорила Ариэль. – Я это вижу. Думаю, это не случайность, что мы встретились.

– Что вы имеете в виду?

– Наверное, бог позаботился о том, чтобы мы очутились в одном самолете.

Данлоп подумал о своем рейсе из Ньюарка, на который не было мест, об отсутствии доступных чартерных рейсов и невольно задался вопросом: а не права ли эта девочка?

Самолет попал в воздушную яму, отчего у него все сжалось в животе. Он посмотрел на коричневую землю, виднеющуюся сквозь облака.

– Что ж, мисс Ариэль, вы приземляетесь на континенте, который никогда не посещали, а я посещал лишь однажды. Мы отправляемся в одну и ту же деревню. Может, объединим наши силы?

– Определенно, – опустив глаза, сказала Ариэль.

– Отправимся прямиком в Удугу?

Самолет резко накренился, отбросив их от окна.

– Определенно, – повторила Ариэль. – У меня есть пятьсот долларов.

Он улыбнулся:

– Тогда мы богаты.

Они засмеялись и стали следить за тем, как приближается Дар-эс-Салам. Иллюминатор заполнили океан и клочки облаков, а сквозь облака виднелись город, деревья, низкие здания, жмущиеся к береговой линии, окаймленной белым песком. Они стиснули подлокотники, когда колеса коснулись земли.

– Зак, – сказала Ариэль, – мы проделали путь в полмира, чтобы найти парня, который считает себя Иисусом. По крайней мере, я проделала такой путь. Вы в него верите?

– В клона?

– Я имею в виду настоящего Иисуса.

Зак улыбнулся:

– Верю, но должен признаться, что я был бы удовлетворен, если бы просто нашел свою жену. Если во время моих поисков появится Иисус, тем лучше.

Он не хотел говорить, что тоже считает это Вторым пришествием.

Феликс Фабини, бывший Росси, закрыл дверь в комнату своей дочери в общежитии школы Чоат Розмари-холл. Его жена Аделина спала на пустой кровати Ариэли. Ей пришлось дать снотворное, настолько она была разбита. Дочь не отметилась в журнале общежития прошлым вечером, и с прошлого же вечера ее никто не видел и ничего не слышал о ней. Полиция Валлингфорда и волонтеры обыскивали в поисках ее кампусы, город и окружающие леса. Если Ариэль все еще находится в Валлингфорде, то не на земле, сказал новобранец-полицейский, и Аделина рухнула, услышав эти слова.

Феликс поднял глаза и увидел, что классная руководительница Ариэли, Патриция, спешит к нему по коридору – серый ковер, кремовые стены, ничего, что могло бы отвлечь от серьезных образовательных целей. Короткие прямые волосы Патриции подпрыгивали в такт быстрым шагам, но лицо ее было спокойным. В руке она держала бумагу.

– Мистер Фабини, это может оказаться важным, – сказала она сухим аналитическим тоном.

С самого начала она излучала спокойствие, которому противоречили лишь ее порывистые движения.

Он кинулся к ней:

– Да, что?

Патриция протянула ему то, что смахивало на банковский чек.

– Она сняла крупную сумму со своей карты Чоата.

Феликс нахмурился и не сказал того, что напрашивалось само собой. Сделала ли это Ариэль добровольно или ее похититель каким-то образом заставил девочку снять наличные? Потом, вспомнив, что забрал у нее кредитную карточку и почему, Феликс почувствовал новую тревогу.

– Могу я сам поговорить с ее друзьями?

– Хасайеа? Да, мы их собрали.

Феликс последовал за женщиной, которая быстро, но с достоинством прошла по коридору в комнату отдыха с хаотически расставленными столиками и стульями, маленькой кухней и доской объявлений. Три девочки и четыре мальчика сидели тесной группкой и перешептывались.

– Это отец Ариэли, – сказала Патриция, и все они выпрямились.

– Большинство из вас я знаю, – сказал Феликс. – А вы знаете меня. Как вы можете догадаться, исчезновение Ариэли…

– Совершенно беспрецедентно, – подсказала Патриция.

– Если кто-нибудь из вас имеет хоть малейшее подозрение о том, где она может находиться…

Он заметил, что один из мальчиков не встречается с ним взглядом. Мальчик держал ноги на лонгборде и катал его туда-сюда.

– Ты Кайл? – спросил его Феликс.

Тот поднял глаза:

– Да, сэр.

Феликс увидел виноватое выражение его лица. И мальчик был слишком юн, чтобы это скрывать.

– Кайл, все вы… – Феликс переводил взгляд с одного подростка на другого. – Я знаю, вы очень не хотите предавать доверие Ариэль, поэтому не буду задавать вопросов. Вы просто кивните, если я прав, хорошо?

Они молча смотрели на него.

Феликс откинул с глаз волосы, которые некогда были такими же черными, как у Кайла.

– Это может показаться странным, но есть хоть малейший шанс… Я имею в виду, могло ли Ариэли прийти в голову отправиться в Африку?

Патриция впервые задохнулась. Все Хасайеа выдержали его взгляд – кроме Кайла, который смотрел на свои ноги, толкая ими лонгборд.

– Кайл, – окликнул Феликс. – Она отправилась в Африку?

Кайл закрыл глаза и опустил голову на руку. Спустя мгновение он кивнул.

Глава 17

Ахмед не мог выдержать разлуки с Аджией. После того, как он лишил ее девственности – и испытал при этом неописуемую радость, – он уговорил девушку подняться в его номер в отеле «Устричная бухта». Аджия не отдалась ему снова, а отправилась в ванную комнату и заперлась там. Он слышал, как она моется, нараспев выговаривая одну традиционную фразу суахили: «Мунгу атанилинда убайя мену хаутанифика».

«Бог защитит меня, твои дьявольские деяния меня не коснутся».

Но его злые деяния уже коснулись ее, чему Ахмед был очень рад. Он вообразил ее по ту сторону двери, как она выходит из воды и садится на вырезанный из железного дерева блок перед изящной белой ванной. Ахмед снова испытал нервную дрожь, мысленно нарисовав длинные, медного цвета руки и ноги, высокие груди, драгоценное тайное место, где она ощутила боль, но он – такое удовольствие. Когда Аджия в конце концов вышла, она не встречалась с ним взглядом, а стояла, глядя на белый ковер.

– Мне слишком стыдно, чтобы ехать домой, – прошептала она. – В Коране говорится: «И не приближайтесь к прелюбодеянию, ведь это – мерзость и плохая дорога!» [82] Ахмед, я не могу поверить в то, что я… что мы сделали. Мои родители придут в ярость. Я не знаю, что на меня нашло.

Она тихо заплакала.

Ахмед почувствовал гордость из-за ее слез и ее стыда. Он хотел обнять ее, но знал, что момент сейчас неподходящий. Он причинил ей зло, но он все исправит.

– Я на тебе женюсь.

Сквозь ее слезы сверкнул гнев.

– К несчастью, Ахмед, в Танзании нет Лас-Вегаса, куда можно убежать и пожениться!

– Ты можешь просто вернуться домой и взять свое свидетельство о рождении и паспорт? Если у нас будут эти документы, мы сможем зарегистрировать нотариально заверенную справку об отсутствии препятствий к заключению брака и отнести ее в ближайшее бюро бракосочетаний. Через двадцать один день я смогу на тебе жениться.

– В том случае, если никто не будет чинить препятствий, Ахмед. А человек, который ко мне ходит, будет их чинить. И что же мне тогда делать?

Он встал.

– Или, Аджия, мы можем обратиться за специальным разрешением на брак, чтобы не потребовалось ждать двадцать один день.

У нее был печальный вид.

– Да, наверное. Но не забывай, что я – невеста суахили. Ты должен будешь дать за меня выкуп. А еще помни: у меня надо спросить согласие в день свадьбы и брачные клятвы должны быть произнесены в присутствии моего отца. Иначе моя семья тебя не примет!

Слезы снова покатились по ее лицу, и Ахмед знал – почему. Даже если бы все пошло так, как она только что сказала, Аджия все равно лишилась бы одного из самых великих моментов в жизни невесты племени суахили. Недели забот о своей красоте, умащения тела сандаловым маслом и облачения в богатые одежды, которые подарил бы ей жених. Спустя несколько дней празднования были бы принесены клятвы – он произнес бы их в мечети, она – в каком-нибудь другом месте. Тогда, под звуки веселых женских подвываний и криков «Биби харуси!» («Невеста пришла!»), она бы показалась явившимся на свадьбу гостям и вступила бы в пору женской зрелости.

– Поедем со мной на сафари, – сказал он.

Аджия подняла глаза, вытирая лицо.

– Мы уже сделали то, что хараам, – добавил он. – Разве может стать хуже? Как бы то ни было, если я отправляюсь в Удугу, медлить нельзя.

Она молчала.

– Аджия, ты все еще хочешь, чтобы я спас Удугу от вазунгу?

Она подошла к кушетке и села рядом с ним, глядя на океан сквозь зеленые жалюзи.

– Поэтому я тебе и отдалась. Чтобы убедить тебя. Мною овладел джинн, Ахмед?

Он взял ее за руку:

– Нет, Аджия. Ты – моя любовь. Я хотел тебя с тех пор, как мы познакомились, когда я пришел послушать, как твоя группа поет таараб. Твой прекрасный голос ошеломил меня. Ты помнишь, как пела «Binti» [83] группы «Safari Sound»? Может, то было предзнаменование. Поедем со мной на сафари. Мы поженимся, так или иначе.

Она вздохнула:

– Мне нечего надеть.

Благодаря Аллаха за преимущества, которые давала ему работа в «Силвермен Алден», Ахмед сунул руку в карман, вынул пачку свернутых наличных, которые всегда носил с собой, развернул, встал и осыпал Аджию деньгами. Он поступил импульсивно и понятия не имел, как она отреагирует.

Аджия с открытым ртом уставилась на падающие деньги, а потом в ужасе посмотрела на него.

Ахмед быстро сказал:

– Это часть выкупа за тебя!

– А…

Она опустила глаза.

– Я должна позвонить домой, там будут волноваться.

Пока она разговаривала по телефону, по выражению ее лица Ахмед видел, что ее отец крайне раздражен.

– Нет, Баба, я не могу вернуться. Не беспокойся. Я заставлю тебя гордиться мной.

Она дала отбой и, сделав глубокий вдох, сказала:

– Если я вернусь, он может решить, что должен побить меня за то, что я ушла и оставалась вне дома всю ночь, а он никогда меня не бил. Я поеду с тобой, но больше ничего такого, что хараам. Где ты будешь спать сегодня ночью, Ахмед?

Она говорила храбро. Оба они знали, что некоторые местные мужчины на месте Ахмеда сочли бы оправданным заставить ее сейчас заняться сексом. Ахмед был не из таких. С упавшим сердцем он показал на золотисто-коричневую кушетку:

– Тут. А ты ложись на кровать.

Кровать была прикрыта белыми занавесками, привязанными к четырем столбикам. Не говоря ни слова, Аджия встала и развязала их. Села на белую кровать и задернула занавески. Спустя некоторое время Ахмед выключил свет и скинул обувь. Он видел тень Аджии, когда девушка встала и разделась. Он слышал ее «Африканский океан» сквозь зеленые прикрытые двери. Мысленно он полночи снова и снова занимался с ней любовью.

Он проснулся к азану – исламскому призыву к молитве: «Хайя аляс-салях. Хайя аляс-салях!» – «Спешите на молитву».

Молитва состояла из трех частей: предварительное омовение, принятие должной позы на молитвенном коврике и сама молитва.

Ахмед пошел в ванную комнату, чтобы выполнить вуду – ритуал очищения перед намазом. Сперва он воспользовался туалетом и ополоснулся водой, потому что туалетной бумаги было недостаточно перед молитвой. Аджия все еще спала. Она велела не будить ее, поскольку сегодня не будет совершать намаз. Он не спорил. От женщин не ожидали совершения намаза во время менструаций и родов.

Настраиваясь на желание стать чистым, он прошептал свое «Биссимилла» – «Во имя Аллаха», потом три раза вымыл руки по запястья, наполнил правую ладонь водой и сполоснул рот, каждый раз тихо булькая. Обычно этих омовений хватало, чтобы привести его в молитвенное настроение, но Ахмеда все еще отвлекали события прошлой ночи.

Он набрал еще воды и вдохнул ее носом три раза, выдул, трижды ополоснул лицо, вымыл до локтя сперва правую руку, потом левую. Зачерпнул воду и смочил голову по направлению ото лба к затылку, шее и спине; вымыл уши, держа пальцы так, как предписывалось. Он вымыл правую ногу до лодыжки три раза, потом левую, каждый раз моя между пальцами – правой рукой правую ногу, левой – левую. Сегодня он повторит вуду, готовясь к намазу, еще четырежды: после полудня, днем, после заката и когда опустится ночь. В «Силвермен Алден» в его кабинете имелась личная ванная комната – ее выделили ему для этой цели. Фирма хотела, чтобы ее второй лучший маклер был счастлив. Поскольку Ахмед не мылся минувшей ночью, когда спал с Аджией, он должен был совершить полное омовение, ведь он вступал в половую связь.

Этим утром он выполнял омовение особенно тщательно, потому что осквернился. Он прикасался к Аджии с вожделением, а она не была его женой.

Пророк сказал, что ни один мужчина не может всегда держаться прямой тропы, и Ахмед минувшей ночью это доказал. Согласно Корану, то, что он сделал, было куда хуже, чем пить пиво и слушать музыку. Однако в глубине души он не верил, что грешен, поскольку любил Аджию и собирался жениться на ней при первом же удобном случае.

Чтобы загладить свои нечестивые мысли, он прочитал шахаду [84] медленно и с чувством:

– Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его.

Только после этого он открыл дверь ванной и развернул свое драгоценное имущество – молитвенный турецкий коврик размером полтора метра на метр, изготовленный ткачами великого Каира. Он готовился перейти к утренней двукратной молитве – фаджр. Ахмед расстелил коврик так, чтобы тот был обращен в сторону Мекки, и встал на коврик босыми ногами, расставив их на ширине плеч. Он опустил взгляд и принял первую позу: руки поднесены к ушам ладонями наружу, большие пальцы за мочками ушей. Потом прошептал: «Аллах Акбар» – «Бог Велик», отгоняя осознание того, что Аджия дышит неподалеку, и воспоминание о времени, проведенном с ней на берегу.

Сложив руки на груди – правую поверх левой, – он сказал:

– С именем Аллаха Милостивого, Милосердного. Хвала Аллаху, Господу миров.

Впервые во время намаза Ахмед почувствовал, как на глаза его навернулись слезы. Он был нечист. Он был влюблен.

– Милостивому, Милосердному,

Владыке Судного Дня.

Тебе только поклоняемся

И тебя просим о помощи.

Веди нас прямым путем.

Путем тех, кого ты облагодетельствовал,

А не тех, на кого ты прогневался,

И не заблудших.

Амин.

Раньше, молясь в мечети вместе с мужчинами, он всегда чувствовал, что присоединяется к ним и к богу. Теперь же он был грешен. Он сбил Аджию с пути истинного. Как он может быть таким счастливым?

Он сделал поясной поклон, говоря:

– Аллах Акбар.

Только во время фаджра, утреннего намаза, все молитвы произносились вслух. Ахмед опустил ладони на колени, растопырив пальцы, и повторил три раза на арабском:

– Свят мой великий Господь.

Несколько поз намаза и сопровождающие их молитвы заставят его грехи осыпаться, как осенние листья. Он бы настоял на том, чтобы Аджия встала и тоже совершила намаз, по той же самой причине… Но если пришел ее месячный цикл, от нее этого не требовалось.

– Аллах слышит того, что молится Ему: наш Господь, тебя восхваляю, – сказал он, выпрямляясь.

И, опустив руки по бокам, снова повторил:

– Аллах Акбар.

Потом, с руками на коленях, опустился, чтобы сделать судж, во время которого только его лоб, руки, колени и пальцы ног касаются земли.

Он три раза повторил:

– Свят мой наивысший Господь.

Теперь Ахмед сел, подогнув под себя правую ногу так, что на нее приходилась часть его веса, сказал:

– Аллах Акбар, – и встал, опустив руки.

Он сделал второй земной поклон – судж: лоб, руки, колени и пальцы ног на земле.

Встав в последний раз, он сказал:

– Аллах слышит тех, кто восхваляет Его, наш Господь, тебя восхваляю.

И снова сел на подогнутую ногу, читая последнюю молитву.

Наконец он почувствовал глубокое веселье намаза, почувствовал божественную любовь. В тот момент ему хотелось, чтобы он не снабжал деньгами посвятивших себя джихаду, хотелось, чтобы отца его не разыскивала полиция, чтобы сам он не собирался совершить акт насилия. Он пытался объяснить эти чувства Заку, даже продемонстрировал ему, как совершается намаз, а его товарищ заметил, что некоторые из этих поз похожи на позы из йоги и что такое повторение молитв нараспев используют повсеместно мистики и психиатры. Это не свойственно исключительно исламу, сказал Зак, это наша универсальная связь с богом. Вот тогда-то Ахмед и понял, что обратить его будет непросто.

Закончив последнюю молитву, Ахмед склонил голову и медленно повернул ее вправо, чтобы обратиться к ангелу, который записывает добрые дела.

– Ассалам алейкум ва рахматуллахи ва баракатух [85], – сказал он и повторил эти слова, повернув голову влево – для ангела, записывающего плохие дела.

Он отрекся от своего злого деяния.

Ахмед тихо опустился на кушетку и стал наблюдать, как спит Аджия, через щелки занавесей кровати. Когда она встала, чтобы отправиться в ванную, он отвел глаза.

Выйдя, Аджия спросила:

– Мы доведем все до конца? Ты решился?

Ахмед решился, хотя больше всего ему хотелось снова согрешить. Он сделал бы для нее все, что угодно. Он взял себя в руки, и они спустились вниз.

Они присоединились к остальным постояльцам за общим обеденным столом в белой комнате, полной элегантных предметов африканского искусства, под двумя изящными канделябрами, сделанными из переплетенных белых кораллов. Ахмед теперь не сомневался, что Зения его не узна́ет. Прошлой ночью, когда они вселялись в отель, она не узнала его. Ахмед понял, что она, наверное, мало общалась с арабами и не может отличить одного от другого после одной-единственной встречи.

Компания Пола Джозефа уже сидела за столом. К гордости и раздражению Ахмеда, пастор уставился на Аджию, как только они вошли.

– Хабари гани, – сказал Ахмед, обращаясь ко всем собравшимся.

Только находившийся среди них африканец ответил на суахили. Остальные сказали: «Доброе утро».

Ахмед не забыл о Зении Данлоп, которая сидела рядом с пастором, выглядя невинно, как рассвет, тогда как, согласно Корану, ей полагалось получить сто ударов плетью. Ему не хотелось верить, что это и впрямь жена его лучшего друга и что она сделала то, что сделала. Да, они с Аджией согрешили, но они собирались пожениться. Зения уже была замужем – за другим мужчиной. Ахмед хотел бросить ей вызов, но не мог открыть, кто он такой, чтобы не возбудить подозрений. Но и удержаться от колкости не смог.

– Хорошо спали, миссис Джозеф? – спросил он, усаживая Аджию.

Та испуганно вскинула глаза:

– Я миссис Данлоп.

– О, извиняюсь, – сказал Ахмед. – Кажется, вас зовут Зения?

Пол Джозеф заметно напрягся.

– Зения Данлоп – моя прихожанка и была так добра, что прилетела сюда, чтобы помочь в моей миссии… Мистер Хассан, верно?

– Да. Ханиф Хассан, – сказал Ахмед. – Я уверен, что с вашей стороны это очень любезно и заботливо, миссис Данлоп, – продолжал он, пока хозяйка наливала им сок и кофе. – А мистер Данлоп к вам присоединится?

Он почувствовал, как Аджия пнула его под столом. Он знал, что ведет себя невежливо.

Зения уставилась на него. Вспоминает ли она его по той рождественской вечеринке? Очевидно, нет.

– Нет, мистер Данлоп ко мне не присоединится.

Ахмед знал, что не должен расспрашивать незнакомую женщину.

– Как добрались до Удугу? – спросил он Пола Джозефа.

Тот не ответил. Притворяется, что не расслышал?

Ахмед повторил, говоря весьма приятным тоном, и человек с бурским акцентом нетерпеливо сказал:

– «Сессна». Лучший бурский саболет. Только сидений баловато.

Он повернулся к Джозефу:

– Я оставлю фургон здесь. Так лучше, чем блатить за барковку у аэропорта.

Пол Джозеф кивнул, и все снова принялись за соленый, но вкусный мармайт [86], намазанный на невероятно вкусный мультизерновой тост, и запивая все это соком или кофе. Ахмед и Аджия ели яичницу, но отказались от ветчины.

Но Ахмед не мог забыть о Заке, чье доверие было предано изменницей-женой. Все это было не его дело, но ему хотелось отомстить за друга.

Он откашлялся и с фальшивой улыбкой сказал:

– Если бы у меня была такая красавица жена, я бы не разрешил ей путешествовать без меня.

Он услышал стон Аджии, когда Зения Данлоп без улыбки уставилась на нее:

– А эта красавица девушка не ваша жена?

Все перестали есть и начали переводить взгляд с Ахмеда на Аджию. Как он мог совершить такую ошибку?

Он знал, что Аджия должна чувствовать себя раздавленной, но она не дрогнула, а ответила Зении таким же пристальным взглядом:

– Какими делами вы будете заниматься в моей стране, миссис Данлоп?

Зения как будто удивилась, что с ней говорят так вызывающе, но тоже не дрогнула.

– Вы правильно выразились – это мои дела, юная леди.

В глазах Аджии полыхнула ненависть:

– Дела белых в Африке не касаются африканцев?

Важного вида африканец откашлялся:

– Позвольте представиться. Я – благородный Бахари Махфуру, член парламента и парламентского комитета по земле, естественным ресурсам и окружающей среде. Мы приветствуем интерес миссис Данлоп к Танзании.

Теперь уже Ахмед украдкой пнул Аджию. Та опустила глаза.

– Конечно. Наслаждайтесь вашим визитом, миссис Данлоп, – сказала она, встала и вышла из-за стола.

Ахмед покраснел, злясь и на себя, и на Зению Данлоп, которая расстроила Аджию.

– Простите, – сказал он, встал и ушел вслед за девушкой.

Он разминулся с водителем отеля, не носившим формы, – наверное, тот направлялся к Полу Джозефу, чтобы сообщить ему и его компании, что готов отвезти их в аэропорт.

Где Аджия? В комнате отдыха ее не было. Он заглянул в бар с фотографией благородных белых быков. Потом – в вестибюль, но увидел только двух зебр, вырезанных из белого плавняка, и лимузин отеля, припаркованный у двери с железными заклепками. Он поднялся по лестнице в их номер и нашел Аджию, которая скорчилась на полу, положив голову на колени.

– Аджия, извини.

Она подняла глаза, полные слез:

– Как ты мог сказать такое незнакомцам! «Если бы у меня была жена…» Как ты мог сказать такое той омерзительной женщине, когда я сидела рядом с тобой!

Учави – колдовство Вачави – колдуны Мчави – колдун

Ахмед не знал, куда везет его Аджия. Он думал, что они проведут час-другой в Мсасани Пенинсуле [87], или в отеле «Устричная бухта», или на Кокосовом пляже. А потом Бургиба отвез бы девушку в отель «Килиманджаро». Аджия покупала бы одежду и наслаждалась спа с гидромассажем, а он тем временем купил бы ей золотое украшение – непременную часть свадебного выкупа. При обычных обстоятельствах он бы полетел в Йоханнесбург или Дубай, где предлагался лучший в мире выбор, но у них не было времени. Он уже сказал своему охотничьему отряду, чтобы они ожидали еще одного человека.

Вместо всего намеченного Ахмедом Аджия настояла на том, чтобы вызвать такси. Теперь они медленно ползли по забитым машинами дорогам Дар-эс-Салама, пока не очутились в месте менее приятном, чем Мсасани Пенисула, где жило большинство иностранцев, и не таком зеленом и роскошном, как Ченджомби к югу, где жила Аджия, или Упанга, где жила мать Ахмеда. Такси въехало на одну из улиц близ суматошного рынка Карияку, где закупались местные из Дар-эс-Салама. Аджия вытянула шею, чтобы прочитать вывески. Ахмед не мог поверить своим глазам. Шанс на то, что их здесь ограбят, наверное, равнялся ста процентам.

– Аджия, скажи мне, куда мы едем!

– Куача!

«Стоп», – сказала она водителю перед магазинчиком с написанной от руки вывеской. «Бабу Энзи, лекарь» – значилось на вывеске, а далее шел список того, что он может лечить, включая возвращение потерянного любовника или супруга. Ахмеду не понравился вид этого магазинчика и имя Энзи, которое означало «сила». Обычно у лекарей не бывало таких имен. Их сила говорила сама за себя, когда они лечили.

– Ты больна? – спросил он Аджию.

– Нет. Оставайся здесь, – ответила она и, не успел он опомниться, покинула такси.

Ахмед начал было вылезать вслед за ней, но осознал, что ей, суахили, куда проще находиться вблизи рынка Карияку, чем ему, хорошо одетому арабу. Он снова сел, наблюдая, как она исчезает в ветхом магазинчике лекаря. Два западных туриста в шортах цвета хаки лениво прошли мимо, ненамеренно оскорбляя взоры своими голыми ногами. То ли у них не было времени, чтобы получить советы для туристов, то ли им было плевать. Они невинно глазели по сторонам – легкая добыча для опытных карманников и грабителей Карияку, которые непременно нацелятся на них, хотя бы только ради их шортов. Танзания была бедной страной. Туристам в ней не грозила опасность лишь вблизи больших городов.

Ахмед долго сидел и ждал, наблюдая за рыночной суматохой и вдыхая вкусные запахи. Внезапно появилась Аджия, неся бумажный пакет.

– Что это? – спросил он, когда она села в такси.

– Это от мчави – то, что обеспечит успех твоего плана.

Бургиба решил промолчать. Официально он не верил в колдовство, но это была Африка, где западные понятия о логике неприменимы.

Глава 18

Я еще никогда не видела такого прекрасного сна. Я была в Африке. Я была дома.

Когда я открыла глаза, на меня сверху вниз смотрели женщины с кожей цвета сиены, с широкими носами, с полными, как у меня, губами. Я ощутила сильный запах, в котором смешались ароматы огня, земли, травы и пота. Я лежала в хижине на плетенной из пальмовых волокон циновке; центральный шест поддерживал тростниковую крышу. На лбу моем покоился холодный лист. Я слышала, как снаружи дети поют детскую песню чистыми, милыми, полными веселья голосами.

Где Джесс? Что случилось со странным стариком, который заставил меня выпить из тыквенной бутыли под деревом? Я что, потеряла сознание и меня перенесли сюда?

Невозможно. Это всего лишь сон.

Когда я села, ко мне протянулись руки, губы улыбались и говорили на ритмичном чужеземном языке. Я встала и увидела, что на меня, нахмурясь, смотрят другие женщины. Все они были босыми и носили юбки, блузки и красочные повязки на голове: некоторые – в национальном стиле, некоторые – в западном. Мы находились в тесной круглой хижине с глинобитными стенами. Тут стояло несколько низких табуретов и горшков, под моими ногами был ровный земляной пол.

Женщины снова и снова повторяли:

– Биби, – так, будто это было мое имя.

Забыв, что меня не понимают, я сказала:

– Я – Мэгги Морелли.

Молодая женщина взяла меня за руку и задержала ее в своей ладони.

– Мы должны обращаться с тобой с уважением. Хабари, Биби Мэгги.

Она была одной из тех женщин, которые улыбались. У меня было ощущение, что ее зеленая головная повязка с искусным узором и платье из такой же ткани являлись ее лучшим нарядом.

– Спасибо. А что означает «Биби»?

– Благородная бабушка.

Все еще держа меня за руку, она повернулась к остальным женщинам и твердо сказала:

– Мвапамке мвенье хесима ни мгени вету [88].

Гадая, что она сказала, я ответила счастливой улыбкой на ее улыбку:

– Я не бабушка, по крайней мере пока.

– Для нас назвать тебя «Биби» – все равно что назвать «мадам». Я сказала им, что ты наша гостья.

Судя по перешептыванию и подозрительным взглядам, не всем женщинам понравилась эта идея. Старуха, хмуро глядя на меня, сказала:

– Мчави.

Я занервничала, но не показала виду.

– Мы рады приветствовать тебя, – искренне сказала молодая женщина. – Тунакукарибиша!

– О, спасибо, дитя. Спасибо.

Мне стало казаться, что она никогда не отпустит мою руку.

– Тунакукарибиша! – повторила она женщинам.

Она явно была на моей стороне.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Сума. Ты помнишь Бабу?

Наверное, она имела в виду старика. Я кивнула.

– Он мой дедушка. Откуда ты, Биби?

– Вообще-то я из Америки, из Нью-Йорка. Потом я жила в Италии.

Это было странно – беседовать с плодом своего воображения.

– А что такое «мчави»?

Сума не ответила, просто сердито посмотрела на старуху, которая это сказала. Я начала чувствовать себя неуютно; мне захотелось, чтобы Джесс был здесь.

Женщина вывела меня из хижины, и остальные, возбужденно переговариваясь, последовали за ней.

Я тут же поняла всю продуманность конструкции земляной хижины. Разница между быстро охлаждающимся ночным воздухом снаружи и теплом внутри явно составляла не меньше пятнадцати градусов. А когда встанет солнце, в хижине наверняка будет прохладно.

Мы стояли возле костра посреди огромного участка, границы которого отмечал круг из камней, в одном месте прерывавшийся, чтобы пропустить тропу, уходившую в остальную часть деревни. В кругу камней стояли еще две хижины под громадным деревом, под которым я очнулась; с одной из его вытянутых ветвей свисал большой барабан.

Сгустилась ночь, и я не видела такой ночи с тех пор, как ребенком жила в Мейконе, штате Джорджия. От горизонта до горизонта небо запылало звездами. Как их может быть так много? Среди звезд висела луна – бледное золото среди россыпей алмазов. Огромная облачная гряда тянулась по освещенному звездами небу, походя на туманность или далекую галактику. Потом я узнала Южный Крест и поняла, что это, наверное, сам Млечный Путь, – я никогда еще не видела его звездной пыли так ясно. Громадное африканское небо делало деревню просто крошечной, настоящее мироздание было там, наверху. На мгновение я тоже почувствовала себя огромной.

– Очень жарко. Необычно жарко для низин Мбеи, – сказала Сума.

Так вот где я!

– Я думала, это Удугу.

– Да. Удугу в Мбее. Очень жарко, потому что необычная засуха. В прошлом месяце пролилось слишком много дождей. Теперь пахотный слой смыт.

Я посмотрела на голую красную землю, на которой стояла деревня. Всего в нескольких ярдах отсюда темно-зеленой грядой поднимались джунгли. Странная засуха. Деревня выглядела в точности как на фотографии из «Нэйшнл Джеографик», которую я носила с собой давным-давно. Сэм, мой первый муж, попросил ее перед смертью. Но я не могла представить себе ночные звуки Удугу – странные пофыркивания, трели, жужжание и щебет, уханье, похожее на совиное, порой поднимавшееся до крещендо. Какая-то птица визжала, как несмазанные дверные петли, иногда ревело неведомое большое животное – все это гремело непрерывным хором за границей света костра.

Неужели, даже не видя фотографии, Джесс волшебным образом перенес меня сюда? Наверное, меня снова подводят глаза и уши.

– Этот участок принадлежит Бабу, – сказала Сума.

– Твоему дедушке?

– Да. Много лет назад он был нашим мганга ва пепо. Он сказал, что сюда явитесь ты и твой сын, но ему не поверили.

– Ум-ганга?

Сума улыбнулась:

– М-мганга. Раньше он был нашим духовным лекарем.

Встревоженная, я подумала о вуду, но не сказала этого вслух. И тут Джесс со стариком вышли из самой большой хижины, и я успокоилась. Что бы ни происходило, Джесс обо всем позаботится.

Увидев их, Сума расплылась в сияющей улыбке.

Джесс ринулся ко мне – восемнадцатилетний мальчик, счастливый видеть, что его мать снова в добром здравии.

– Теперь ты в порядке, мамочка?

– В полном. А что может быть не в порядке во сне?

Он засмеялся:

– Ты не спишь.

Я собиралась заметить, что мы только что были в аэропорту Мальпенса в Милане, поэтому эти люди и их деревня должны быть просто плодом нашего воображения, но Джесс обнял меня – и его руки были настоящими, хотя я знала, что такого не может быть. Я услышала тихий говор женщин, когда мы обнялись. Мальчик утешающе прижался щекой к моей щеке. За ним я увидела Бабу. В сравнении с большинством жителей деревни он был высоким, таким же высоким, как Джесс.

Одежда Бабу состояла из длинного темного куска материи, завязанного поперек груди и укрепленного лямками из раковин каури и бусин. Короткие волосы Бабу и его борода начали седеть. Лоб был в морщинах, но благодаря гибкому мускулистому телу он отнюдь не выглядел дряхлым. Самым привлекательным в старике были глаза – взгляд его был совершенно осознанным, не удивленным. Когда он посмотрел на меня, я почувствовала, что меня видят. Только потом меня поразило – а где остальные мужчины?

Словно в ответ на мои мысли со стороны тропы, ведущей во владения Бабу, раздались голоса. Вот и пропавшие мужчины – одетые не так, как Бабу, а в европейские рубашки и брюки. Что сталось с их традициями?

И эта деревня долгие годы была для меня символом первозданной Африки?

Человек, шагавший впереди, был моложе Бабу. Облаченный в коричневый костюм, он нес нечто вроде дубинки, похоже служившей ему палкой для ходьбы. Этой палкой он угрожающе потряс перед нами. Очевидно, мы с Джессом стали причиной конфликта. Несколько женщин, выбрав, на чьей они стороне, побежали по тропе, чтобы присоединиться к мужчинам. Я почувствовала, как Джесс взял меня за руку. Моя радость оттого, что я в Удугу, угасла, когда человек с палкой приблизился к нам.

Сума подошла ко мне и встала рядом.

– Кто это? – спросила я. – Что происходит?

– Это Баба Ватенде, наш лекарь и теперешний староста. Он говорит, что вы – злые духи, которых вызвал Бабу, и, если вы немедленно не уйдете, на нас обрушится бедствие.

Что-то блеснуло, и я увидела, что Ватенде поднял крест. Странно, что религию, которую вдохновил Джесс, теперь использовали, чтобы угрожать нам.

– Никто не видел, как вы явились, – добавила Сума.

Ах вот в чем дело! Я могла объяснить, почему я здесь, не больше, чем мог Баба Ватенде.

– А почему их имена звучат похоже?

Сума улыбнулась:

– «Бабу» означает дедушка. «Баба» – отец. Это титулы.

Надеюсь, из этого следует, что титул «Бабу» – главнее.

Мужчины двинулись по окаймленной камнями тропе, что-то выговаривая нараспев. Их голоса были глубокими и угрожающими. Я боялась спросить Суму, что они говорят. Они остановились перед круглым участком, и Бабу пошел к ним навстречу.

– Хабари, бвана, – сказал Бабу таким тоном, будто это была самая обычная ночь.

Огонь бросал отсветы на мужчин Удугу, которые носили посреди джунглей рубашки и слаксы, и на Бабу в его национальном одеянии и украшениях из раковин каури. Атмосфера была столь напряженной, что я все-таки спросила Суму, о чем идет речь.

Она улыбнулась:

– Он сказал: «Как поживаете, сэр?»

– Нзури, – ответил Ватенде.

Он держался натянуто, в его голосе слышался вызов.

С крестом в руке он напоминал мне молодого священника, который присоединился к нашей церкви много лет тому назад, когда я еще жила в Нью-Йорке. Священник был неопытен и полон страсти и страха; никому не нравились его службы, пока он не начал вести себя более непринужденно.

Сума перевела ответ Ватенде:

– Прекрасно.

Бабу посмотрел мимо Ватенде на группу мужчин.

– Давно вы не приходили повидаться со мной, – заметил Бабу, а Сума переводила.

Мужчины ответили неразборчивым ворчаньем.

– Ты не приносить дождя! А потом приносить слишком много! – закричал один из них.

– А теперь ты приносить пепо мбайя! – сказал другой.

Сума с извиняющимся видом перевела, что это – злые духи. Тут я совсем встревожилась и огляделась, чтобы посмотреть, как на это реагирует Джесс. Он как будто не замечал никого, кроме Бабу.

– Бабу, – сказал Ватенде, – мы пришли, чтобы дать тебе шанс избавить Удугу от этих духов, прежде чем они причинят нам зло.

Я не видела оружия, но ощущала страх этих мужчин – как будто они хотели ринуться во владения Бабу и уничтожить нас всех. И как я могла их винить? Если бы в моем доме прямо из ниоткуда возникли незнакомые люди, я бы тоже испугалась.

Поднялся ветер и донес голос Бабу:

– Моя уганга-семья, Мунгу – единый Бог, послал к нам мать и ее сына.

Раздались нерешительные бормочущие голоса.

– Мунгу бросил нас, – ответил Ватенде. – Бросили и мзиму. И духи смоковницы и ветра.

Бабу пошел вперед, глядя на людей проницательными глазами.

– Они не бросили меня. Я не потерял своей силы. Пять лет назад наши предки – мзиму – велели мне прекратить лечить и призывать дождь. В видении они показали мне, что придет белый отец, Пол Джозеф. Они предупредили меня – не сопротивляйся.

Напряжение заметно спало, когда Бабу сказал, что его наставляли предки. Я увидела на многих лицах благоговейное выражение, как если бы он сказал, что слышал голос Бога.

Но Ватенде он не убедил, тот сердито поднял руку:

– Случилось слишком много плохих вещей… Странная погода, болезни, голод. В чем мы провинились, что мзиму наказывают нас такими вещами?

– Я задал тот же самый вопрос, – сказал Бабу. – Помнишь историю вождя Калулу? Что он сделал, когда пришли немцы?

Многие закивали.

– Чтобы заставить немцев уйти, Калулу пообещал высушить ручей, который питал деревню.

Взлетели голоса соглашающихся людей.

– Калулу посетил мганга ва пепо – такого же духовного лекаря, как и я. Вскоре случилось землетрясение. Оно высушило ручей. Немцы ушли. Спустя некоторое время еще одно землетрясение восстановило ручей. В своих исторических книгах европейцы пишут, как это произошло.

– Зачем ты рассказал эту историю? – отозвался Ватенде. – Несколько лет спустя явились британцы и взяли Калулу в плен. Танзании нужны не духовные лекари, а воины!

Он подчеркнул свои слова взмахом дубинки.

– Что это такое? – спросила я Суму.

– Военная дубинка племени самбуру, называется рунгу. Брошенная умелой рукой, она убивает. Он с ней не расстается.

Бабу ответил Ватенде:

– Непрерывные войны – вот что сделало нас слабыми перед иноземным вторжением. Что касается дождя, мы знаем, что снова пострадали от затянувшегося дождливого сезона. Мы знаем, что скоро начнутся короткие дожди, но они могут и не прийти. Что-то изменило погоду. Я молился о конце засухи в Мбее, о конце этих изменений, которые иссушают наши ручьи и реки, приносят холода и жару не тогда, когда положено, и губят наши посевы.

– Значит, это ты навлек на нас потоп! – сказал Ватенде.

Бабу показал на Джесса:

– Он и его мать – ответ на наши молитвы.

– Но как они появились тут, – настаивал Ватенде, – если не с помощью колдовства?

– А как Калулу иссушил ручей?

Джесс удивил меня, шагнув вперед:

– Ватенде, я слышал, что некоторые в Удугу когда-то летали по воздуху.

Раздался громкий ропот, люди переговаривались, словно возобновляя старые споры между верующими и неверующими, молодыми и старыми, мужчинами и женщинами. Несколько женщин завыли, как арабки, словно говоря: «Да, раньше мы летали по воздуху». Другие ворчали, и я услышала, как старуха опять сказала:

– Мчави.

Джесс продолжал:

– Древнейшие знания человечества сохранились в Африке, однако вы отвернулись от них.

Кто-то закричал:

– Мы отворачиваемся от пепо мбайя, от которого зло!

У меня по спине побежали мурашки. Что делает Джесс? Он не должен поощрять их веру в то, что, по-моему, смахивало на вуду.

– Как тебя зовут? – спросил Ватенде Джесса.

– Можешь называть меня Мфарайя.

Женщины перестали разговаривать. И мужчины постепенно умолкли.

– Я слышал это имя только в Библии, – сказал Ватенде. – Утешитель.

Джесс кивнул:

– Это я.

Молчание пало под громадным небом. Мальчик показал на мужчин:

– Войдите еще раз в свой священный круг. Играйте на священном барабане нгома. Пойте священные песни. Будьте такими, какими были, когда летали по воздуху. Если вы сделаете это, веря, дожди снова придут в нужное время.

Ватенде сказал:

– Мфарайя бы так не сказал. Это противоречит Библии.

Я знала, что ответит Джесс, еще до того, как он заговорил. Он проповедовал мне это с тех пор, как появился на рынке в Порлецце. Он говорил об этом, объясняя, как я могу с помощью мысли перенестись через полмира. Джесс не считал, что африканцы практикуют черную магию или вуду. Он вообще не верил в черное колдовство.

– Разве в Библии не говорится, что Царствие Божие внутри вас? Разве там не говорится, что все, что делал Иисус, можете сделать и вы, и даже больше того, если у вас будет вера? Разве там не говорится, что не будет для вас ничего невозможного? Вы же знаете – здесь, в Африке, вы это делали. Вы никогда не переставали верить. Как Калулу, преградивший путь реке, африканцы совершали невозможное с помощью своих ваганга – духовных лекарей вроде Бабу.

Была ли Африка хранилищем утраченных знаний человеческой расы? Я больше не боялась. Джесс доставил нас в Удугу, потому что это каким-то образом входило в его планы. Это отчасти было причиной того, почему он объявился в Порлецце. Мне просто хотелось бы, чтобы его планы приняли более дружелюбную форму, не включающую в себя свирепый взгляд Ватенде. Однако теперь хмурились только Ватенде и старуха. Все остальные приветственно улыбались Джессу. Мужчины на тропе вошли в огороженный камнями круг и двинулись к нему, вытягивая шеи, чтобы лучше его видеть. Усвоив урок, полученный в аэропорту Милана, я шагнула в сторону, чтобы меня не раздавили.

– Мы будем играть на нгоме, – крикнул Бабу, – чтобы поприветствовать Мфарайю и его мать, Биби Мэгги!

– Нет! Куфанья мвави суму, – сказал Ватенде.

Стоявшая слева от меня Сума не перевела – у нее был ошарашенный вид. Я вгляделась в Джесса и прошептала:

– Милый, ты знаешь, о чем он говорит?

– Он требует испытания ядом, чтобы выяснить, не колдуны ли мы, – ответил Джесс так, будто это было резонным требованием.

С меня было достаточно. Не знаю, откуда у меня взялась храбрость, чтобы подойти к Ватенде, но я это сделала. Подошла к нему, подбоченилась и сказала:

– Мы не занимаемся такими вещами, мистер Ватенде!

Сума, наверное, ринулась за мной, потому что начала переводить мои слова Ватенде, который стоял на своем, бесстрастно глядя на меня. Но я тоже не уступала, гадая, не лишилась ли я рассудка. Старуха, которая называла меня мчави, подбежала, взяла Ватенде за руку и заставила его попятиться.

– Он наш вождь, наш староста, а это – его мать, – сказала Сума.

Я подумала: «Бога ради, Мэгги, ты пыталась запугать вождя!»

Я услышала хихиканье и всеми силами постаралась не обращать на него внимания – на тот случай, если все это происходит на самом деле. Я не просила, чтобы меня сюда перебросили, и не желала, чтобы меня отравили – во сне или не во сне. Джесс, может, и был бессмертным, но я – нет. Я не смогу запросто воскреснуть из мертвых, как сделал он.

– Как ты можешь называть себя христианином и говорить об испытании ядом? – настаивала я.

Сума перевела.

Ватенде ответил:

– Христианство и мила йя дестури [89] – разные вещи.

Оставалось выяснить, что такое мила йя дестури. Почувствовав, что сказала достаточно, я не спрашивала.

Ватенде и старухи сердито уставились на меня, а Бабу поднял руки:

– Сиси куулиза ту мабабу.

– Мы просто спросим предков, – перевела Сума.

– Киша сиси куфанья нгома.

– А потом будет нгома.

Сума прошептала, что «нгома» означает как барабан, так и игру на барабане или церемонии, во время которых бьют в барабан. Бабу принес нгому в деревню после своего путешествия на берег суахили, сказала она.

Тем временем владения Бабу превратились в хлопотливый улей. Двое мужчин развели костер побольше. Другие разбрызгали воду на пыльную красную землю. Женщины появились с мисками еды и напитком, который Сума назвала пивом помбе [90]. Некоторые мужчины ушли и вернулись одетые так же, как Бабу, неся маленькие барабаны.

Ватенде просто свирепо на всех смотрел. Он и его мать уселись на табуреты, и он оперся на свою палку, когда Бабу пошел к большому барабану. Бабу, барабан и дерево четко вырисовывались на фоне яркого африканского неба.

Бабу начал ритмично стучать в барабан, и спустя пару секунд у меня разболелась голова, наверное, оттого, что я ничего не ела с тех пор, как утром позавтракала в отеле. По крайней мере, я думала, что это было нынешним утром, а не вчера и не месяц назад, но не знала наверняка. Я сжала лоб руками, и Сума сказала:

– Музыка – это лекарство.

Она подвела меня к бревну, похлопала по плечу и протянула мне миску с кукурузной кашей, кусочками мяса и овощей. Я заколебалась, и она с улыбкой сказала:

– Это не яд.

Потом подала мне свернутый пальмовый лист, чтобы я пользовалась им как ложкой. Каша оказалась изумительной. Бабу играл на барабане, пока мы ели.

Когда мы покончили с едой, Сума встала и запела чудесным голосом:

– Мунгу юй мвема, юй мвема, юй мвема.

Все женщины вокруг огня повторили:

– Юй мвема, юй мвема, дайма.

Я не понимала слов, но знала, что они поют. Это были призыв и ответ, которые, по-моему, раздаются во всех маленьких церквях по всему миру, и совершенно точно – в тех церквях, которые я посещала, пока росла: сперва в Мэйконе, штат Джорджия, потом – в Гарлеме, в Нью-Йорке. Сума пела призыв, потом остальные возвышали голоса в ответ, хотя некоторые все еще казались недовольными тем, что я здесь. Они могли бы петь спиричуэл [91], вот только я еще никогда не слышала, чтобы его пели так энергично.

– Ты знаешь, что значат слова? – спросила я Джесса.

Он примостился рядом со мной на земле, прислонившись спиной к бревну, в такой ленивой позе, будто сидел на нашей кушетке в отеле «Парко Сан-Марко».

Джесс задумчиво посмотрел в небо и ответил:

– Это старая песня-госпел [92], которой научили их миссионеры: «Мунгу юй мвема» – «Господь добр».

Я улыбнулась всем своим существом поющим женщинам и красивой ночи. Как ясно, сильно и громко звучали голоса тех, кто был самим собой на своей собственной земле.

Потом к поющим присоединились мужчины, и звуки их голосов как будто дотянулись до меня через землю. Что сказала Сума? Музыка – это лекарство? В это можно было поверить здесь, в ночном Удугу, потому что я больше не чувствовала привычной ноющей боли там, где болело всегда.

Бабу присоединился к нам и тоже запел, и вскоре музыка освободила мой разум от бед и страха. Может, это и был госпел, но то была чистая Африка во всем своем могуществе. Жители деревни как будто знали, как петь вместе, чтобы добиться изумительного звучания. У всех были прекрасные голоса, словно эти люди могли красиво петь без всякой тренировки. Все они умели петь и пели, не пропуская ни единой ноты. Не советуясь друг с другом, они изменяли мотив, и воздух вслед за музыкой заряжался энергией. Я почувствовала, как сквозь меня проходят щекочущие волны вибрации, и внезапно безо всякого сомнения поняла, что люди советуются со своими предками насчет Джесса и меня.

Я сдалась музыке и открыла ей свое сердце. Спустя несколько мгновений – или несколько часов – я почувствовала, как сгусток энергии движется из моего живота к горлу, а потом взрывается между глаз. Я увидела людей с темными лицами, которые улыбались мне так, словно это было совершенно естественным.

Остальные тоже видели их?

Я услышала хлопки и с любопытством открыла глаза. Женщины поднялись, окружив костер. Двое женщин помладше держали младенцев в слингах, одна – на бедре, другая – на спине. Некоторые танцевали, размахивая зелеными ветвями. Я увидела, как Ватенде кивнул Бабу, который встал и занял свое место под большой смоковницей рядом с огромным барабаном. Мужчины с барабанами поменьше поднялись, держа их между бедер. Они образовали второй, внешний круг, встав за спинами женщин. «Барабанный бой» – этих слов было недостаточно, чтобы описать звук, который я слышала.

Я почувствовала, что смогла бы летать по воздуху, если бы попыталась.

Теперь я верила, что африканцы это делали. Теперь я верила, что они могли вызывать дождь и осушать реки.

Барабан Бабу издавал самый глубокий звук, заражавший других; танец изменился. Некоторые построились в линию и ритмично прыгали из стороны в сторону, отводя назад согнутые в локтях руки, а потом выбрасывая их вперед и хлопая ладонями высоко над головой. Мне подумалось, что это легко могло бы породить следующее сумасшедшее танцевальное поветрие в Америке… да и в Европе. Этот танец могли бы назвать хоп-клапом [93].

Потом я вспомнила, что слово «клап» [94] имеет два значения. Может, этот танец назвали бы просто удугу-хоп.

Остальные покачивались, переминались с ноги на ногу, топтались на месте, взмахивая руками в сторону старика и его барабана.

Я поняла, почему землю побрызгали водой: чтобы не поднималась пыль от танцующих ног. Потом я поняла, где певица Бейонсе [95] научилась вертеть задом. Она бывала в Африке и видела, как это делают молодые женщины, – как видела и я сейчас. Дома этот танец освистали бы. В этой деревне он был величественным и полным чувства собственного достоинства.

– В некоторых местах это называется мапоука, – сказала Сума, танцуя.

Судя по виду Джесса, его эти неописуемые события удивили не больше, чем магически доставленные в номер полотенца. Я надеялась, что нас привела сюда более веская причина, нежели мой каприз, потому что, когда я мечтала об Африке, я мечтала о ней из-за природы, песен, танцев, барабанов, общности людей, магии, сердец, вбивающихся в землю.

Сума подошла и взяла меня за руку:

– Нгома, Биби Мэгги. Мы рады приветствовать вас. Присоединяйтесь к нам.

Джесс встал и тут же начал подпрыгивать, как воин масаи. Женщины засмеялись, стыдливо прикрывая рты. Что касается меня, с координацией у меня было очень плохо, но я знала, что должна танцевать. Музыка барабанов подхватила мои ноги, и я перестала быть зрительницей.

Празднование под звездным небом продолжалось несколько часов. Я не скоро поняла, что это – не пирушка, а действо, имеющее глубокий ритуальный смысл: барабаны, танец и песня заставляли жителей деревни одного за другим впадать в транс. В трансе некоторые бегали, как одержимые, другие падали на землю и корчились или садились с закрытыми глазами, расплывшись в улыбках.

Еще медленнее до меня дошло, что они собираются продолжать всю ночь.

Однако я была измучена, и мне срочно требовалось найти туалет.

Я огляделась в поисках Сумы и прошептала ей на ухо о своей проблеме. Кивнув, она запалила факел, и я последовала за ней в темноту, к хижине поменьше на задах участка. У этой хижины была тростниковая крыша, как и у остальных. Внутри я нашла круглое возвышение размером примерно с туалетное сиденье, сделанное из того же материала, который шел на стены домов. Дыра в центре возвышения уходила в землю. В углу были сложены ветви с большими листьями – наверное, замена туалетной бумаге. Удачно, что в сумочке у меня имелись антисептические салфетки.

Сума гордо улыбнулась.

– Не уличный сортир, – сказала она.

Мне отчаянно захотелось зажать нос, но я удержалась из страха ее оскорбить.

– Уличный сортир?

– Обычно тут только дыра в земле. Бабу соорудил это, когда сказал, что вы прибудете.

Когда она ушла, я выложила листья ободком, прежде чем сесть. В общем, вряд ли я когда-нибудь пользовалась туалетом так быстро.

После я сказала Суме, что мне нужно отдохнуть, и она повела меня в нашу хижину. По пути мы прошли мимо двух мужчин в западной одежде, и я не смогла сдержать любопытства.

– Удугу, наверное, была процветающей деревней, пока не началась засуха, – сказала я. – Раз тут… так хорошо одеваются.

Сума бросила на меня странный взгляд. В нашей хижине она воткнула факел в щель в земляной стене, показала мне на пальмовую циновку и, когда я опустилась на нее, загасила факел и опустилась на лежанку рядом со мной.

Может, я не должна была спрашивать о мужской одежде.

– Надеюсь, я не оскорбила тебя, Сума.

После паузы она сказала:

– Это одежда из секонд-хенда, Биби.

Я испуганно спросила:

– Вся?

– Вся.

– Но как она попала в Удугу?

– Ты не знаешь?

Сума села. Я видела ее при свете луны, проникавшем в хижину.

– Извини. Нет, не знаю.

Она как будто прислушивалась к нгоме – барабан продолжал стучать.

– Они выполняют ритуал вызывания дождя. Бабу уже принес свои особенные камни, которые падают только во время особенных дождей. Он не делал этого пять лет. Я боялась, что мужчины моего клана убьют его за бездействие.

– Убьют?

– Так много наших ваганга ва пепо погибли, когда убивали колдунов. Когда в тысяча восьмисотых годах пришли немцы, они, не понимая, называли наших лекарей колдунами. Потом, в тысяча девятьсот двадцать втором году, британский указ о колдовстве запретил ваганга ва пепо заниматься лечением. Согласно этому закону все, что они могли делать, – это призывать дождь. Даже сегодня то, что Бабу не призывал дождя, было для нас очень серьезным. Я так боялась за него. Естественно, миссионеры против любой уганга, потому что они не понимают африканской жизни… Не понимают, что есть европейские болезни и африканские болезни, которые может вылечить только ваганга.

Раньше казалось неуместным задавать Суме личные вопросы, но теперь я не смогла удержаться:

– Где ты научилась английскому, Сума?

– В Лондоне. Мои родители взяли меня туда, когда я была ребенком. Там случился пожар, и они погибли. Бабу послал за мной и вырастил меня здесь.

– Мне так жаль.

– На самом деле они не мертвы, – сказала она.

Я подумала про зомби, но не сказала этого вслух. Я знала, что она имеет в виду – их духи остались с ней. Само мое присутствие здесь, не говоря уж о том, что я чувствовала, танцуя и подпевая, было необъяснимым.

– Ты скучаешь по Лондону?

Сума посмотрела на небо.

– Нет.

Она легла и так притихла, что мне подумалось – она уснула. Но, когда я повернулась на бок, Сума заговорила снова:

– Не только в Удугу носят одежду из секонд-хенда, Биби Мэгги. Ее носят по всей Африке. Богатые страны собирают использованную одежду и посылают ее бедным странам тюками. До тысячи предметов в каждом тюке.

Она наверняка ошибалась.

– Этим занимаются правительства?

– Международные агентства по переработке отходов. Оптовые торговцы импортируют тюки. По большей части эти торговцы – индийцы и пакистанцы, потому что у нас, африканцев, нет таких капиталов. Африканские посредники покупают тюки в кредит, не открывая их, а потом продают отдельные предметы одежды розничным торговцам, которые перепродают их в городских лавочках и на сельских рынках. В Удугу одежда попадает из города Мбея. Костюм Ватенде мог принадлежать кому-нибудь из твоих соседей.

– Но разве твой наряд – не африканский?

– Да, но большинство мужчин не хотят больше носить нашу одежду. Они не хотят выглядеть отсталыми и слабыми. Они хотят одеваться, как наши… как наши завоеватели.

Она употребила правильное слово.

– Давным-давно, – продолжала Сума, – прадедушка Ватенде был вождем вроде Калулу, который высушил реку. Его деревня была не такая, как эта. То был окруженный палисадом форт. Когда на него нападали, земледельцы укрывались за палисадом. У него было много руга-руга.

– Что за руга-руга?

– Ты бы назвала их пажами. Мальчики без семей, которых растили при королевских дворах и учили хранить верность вождю. Вот только руга-руга были воинами.

– Так вот откуда Кони [96] в Уганде почерпнул свои идеи?

Сума не ответила, и я снова задумалась – не оскорбила ли я ее.

– В те дни все вожди имели руга-руга.

Я сменила тему разговора:

– А что случилось с предком Ватенде?

– Сперва пришли миссионеры, потом немцы в тысяча восемьсот тридцать девятом году, потом – британцы. Как и Калулу, прадедушка Ватенде и его дедушка были побеждены и убиты.

Я покачала головой:

– Не понимаю, почему тогда он хочет одеваться на западный манер.

– Я думала об этом. Может, это своего рода травматические узы, вроде вашего так называемого стокгольмского синдрома [97]. Только наша военная дубинка напоминает Ватенде, что его предки были вождями и воинами.

Если все так и было, Ватенде стоило пожалеть.

– Я видела фотографии масаев. Они не носят западной одежды.

– Они сражались за свой путь в жизни и победили, но у них отобрали землю и запретили им охотиться на львов, кроме тех, которые убивают их скот. Вскоре все масаи станут аттракционом для туристов.

В голосе Сумы звучали покорность и смирение.

Африки, о которой я мечтала, в том виде, в каком она была раньше, больше не существовало. Я слышала, как женщины поют песню, которой научили их миссионеры: «Господь добр. Мунгу юй мвема, юй мвема, юй мвема».

Полная горя и бесполезного отрицания, я уснула под отдаленные звуки грома, перекатывающиеся в небе.

Глава 19

Это не был маленький четырехцилиндровый самолетик. «FSX Сессна-Гранд-208» вырулил на прорезающую африканскую равнину взлетную полосу. Впереди были заросли кустарника, позади – высокие сосны аэропорта, смахивавшие на перевернутые вверх тормашками кипарисы. Кевин ван дер Линден раздобыл для перелета правительственный восьмиместный самолет.

– Я предпочитаю не летать на самолетах с единственным пропеллером, – проворчала Зения Полу Джозефу, когда они поднялись по маленькому трапу, прикрепленному к внутренней стороне пассажирской двери. Открой дверь – и появится лестница.

– Это турбовинтовой самолет, реактивный, – успокоил Пол.

Она задрала нос:

– Даже для реактивного двигателя число «один» – слишком мало.

Когда они разместились на двух рядах обитых плюшем сидений и осмотрелись, Пол увидел, что Зения уставилась на кабину и широко распахнула глаза.

– Могу я спросить, где второй пилот? – громко спросила она, показав на пустое правое место в кабине.

Очень молодой человек в белой рубашке и черных штанах сидел в левом кресле. Он деловито сверялся с двумя картами: одна лежала в планшете на его коленях, другая, поменьше, была накинута на штурвал.

Никто не ответил Зении, кроме пастора: остальные быстро поняли, что лучше предоставлять ему самому с ней справляться.

– Это не так опасно, как кажется.

Женщина с открытым ртом глядела, как пилот надел наушники, что-то записал, повозился с кнопками, снова проверил карты, что-то записал, опять проверил карты и сдвинул самолет с места. Он даже не смотрел в сторону движения, повернув «Сессну» от одной взлетной полосы к другой. Пол не сомневался – он знает аэропорт как свои пять пальцев.

– Не беспокойся, это хороший пилот, – сказал он Зении.

Та задохнулась и схватилась руками за сиденье, когда пропеллер стал вращаться быстрее, в конце концов сделавшись похожим на волны, которые, покидая двигатель, рассеивались в воздухе.

Пытаясь отвлечь ее внимание от взлета, Пол окликнул благородного Махфуру, сидевшего в первом ряду слева:

– Как называются те деревья в аэропорту?

Сегодня Махфуру был одет в шорты и охотничью рубашку цвета хаки. Пол Джозеф был одет похоже, только брюки на нем были длинными. Зения, всегда выглядевшая соответственно ситуации, облачилась в длинную коричневую юбку с плиссированным передом и коричневато-золотистую рубашку с короткими рукавами. Шею ее обвивало ожерелье из раковин каури, которое она сейчас стискивала в руке.

Пол не знал, откуда она его раздобыла и как даже в Африке ее черные волосы ухитрялись иметь такой вид, будто она только что вышла из салона красоты.

– Какие деревья? – спросил Махфуру.

Зения, сидевшая перед Джозефом, усилием воли овладела собой и склонилась к проходу:

– Он имеет в виду деревья перед терминалом. Я их тоже заметила. Такие красивые.

Зения скрывала свой ужас под фальшивой вежливостью. Она вела себя точно так же после того, как их чуть не застукали в его личной ванной комнате в церкви. Пол Джозеф с облегчением сделал вывод, что она не испустит дух до того, как они приземлятся.

– А! Э-э, – отозвался Махфуру.

– Думаю, это кибарисы, – сказал Гивн, известный так же как Кевин, – он сидел через проход от Пола.

Стив Харрис из консульства скромно расположился позади них в третьем ряду, хотя для Пола Джозефа он был здесь самой важной персоной, учитывая его связь с Белым домом. Благородный Махфуру и Кевин разрешили присоединиться к ним только одному представителю прессы, сказав, что он заслуживает доверия, – мистеру Нзури. Теперь он молча сидел рядом со Стивом Харрисом, никого не беспокоя, держа на коленях фотоаппарат с закрытым крышкой объективом.

– Необычные кипарисы. У них иголки торчат вверх, а не вниз, – сказал Пол.

Махфуру, казалось, смутился оттого, что не знал названия деревьев в собственном аэропорту.

– Я могу рассказать вам о мпинго, или африканском черном дереве. Это наше национальное дерево, и оно очень твердое. Мы в правительстве разрабатываем проект, как восстановить его популяцию. Мпинго улучшает плодородие земли; им кормится скот; оно может пережить пожар.

– Если оно твердое, почему оно нуждается в восстановлении популяции? – спросила Зения, не сводя глаз с пилота, который переводил взгляд с неба на карты.

– Его вырубали, чтобы делать из него музыкальные инструменты, мебель и всякие резные деревянные изделия.

– Охрана брироды – это важно, – согласился Кевин.

Пол Джозеф не верил, что он говорит то, что думает.

– Удугу находится примерно в двух часах отсюда. Путь прямой, как полет грифа, – сказал Махфуру и, помедлив, добавил: – А вы говорите: прямой, как полет стрелы?

– Да, верно, – отозвался сзади Стив Харрис.

– Поскольку это ваше первое путешествие, – сказал Махфуру, – я попросил пилота пролететь над заповедником Селус. Это место, где дикая природа под охраной. Мы вскоре будем там.

– А разве самый знаменитый заповедник – не Серенгети? – спросила Зения, отведя взгляд от пилота, чтобы посмотреть на Махфуру.

– Селус – самый большой заповедник в Африке.

Вскоре они очутились над зеленым участком. Когда «Сессна» снизилась, Пол Джозеф понял, что внизу земля и высохшая трава с разбросанными там и сям деревьями и кустами – обычный для Африки пейзаж. Только весной трава превращалась в густой зеленый ковер, даже если смотреть на нее вблизи. Когда самолет опустился еще ниже, стали видны животные.

– О господи, смотрите! – воскликнула Зения, показывая на двух львов, поваливших буйвола. – Один лев впился в пасть буйвола! Он душит бедняжку!

– Это львицы, – отозвался Махфуру. – У львов есть гривы. И они не охотятся.

– Ну кто бы мог подумать, – сказала женщина, – львы-сексисты.

Теперь она как будто дышала нормально, и Пол был этому рад. Он не хотел, чтобы она боялась.

Стив подался вперед:

– Лев сражается, когда другой самец бросает ему вызов. Тем самым он спасает жизнь детенышам, потому что, если победит новый лев, он убьет детенышей, ведь они – не от него.

– Гм! – отозвалась Зения и выпрямилась. – Есть и среди людей самцы, которые хотели бы поступать точно так же, поверьте мне на слово.

– Пристегните ремни! – прокричал пилот, и спокойствие Зении исчезло, растворившись в ее вопле.

– В чем проблема, парень? – окликнул Махфуру.

– Грифы! Держитесь! – ответил пилот.

– Грифы? – взвизгнула Зения.

Пилот, закладывая вираж, отчаянно говорил:

– В Штатах есть дикие гуси и чайки. А в Африке – грифы. При испуге они резко снижаются. А нам в последнюю очередь надо лететь под грифом, которого мы только что спугнули. Он пролетит прямо сквозь фюзеляж. Держитесь!

«Многовато информации», – подумал Пол Джозеф, когда небо и земля завертелись за иллюминаторами – пилот маневрировал, чтобы не столкнуться с птицами.

Внезапно «Сессна» выровнялась.

Пилот выдохнул в микрофон:

– Мы с ними разминулись.

Весь оставшийся полет над заповедником Селус Зения не проронила ни слова. Она не выказала никакого интереса к вспугнутым самолетом бегущим внизу слонам, к стадам антилоп гну, тянущимся будто бы до самого горизонта, к группе гиппопотамов на реке, к которой самолет опустился так низко, что можно было видеть клыки тех, что широко разевали пасти ему навстречу. Зения не обратила внимания на грациозных жирафов, появившихся из-за высоких деревьев, листьями которых они кормились.

Все это время пилот отпускал комментарии, уже не такие отчаянные, а благородный Махфуру время от времени вставлял свои перлы. Обычно Зения замечала такие крохи информации – к деталям она относилась фанатично. Но теперь она вела себя замкнуто и потерянно, пока дикое великолепие Африки расстилалось под самолетом.

По другую сторону прохода беседа тоже прервалась. Гивн негромко обменивался редкими словами с сидящим перед ним Махфуру и с сидящим сзади Стивом Харрисом, который, как и остальные, смотрел вниз.

Спустя некоторое время Пол Джозеф начал чувствовать себя исключенным из круга, пока не вспомнил, что Гивн, вероятно, давно знаком с обоими мужчинами благодаря «Амер-кан». Пол попытался заговорить с Зенией, но та не ответила. То ли была испугана до смерти, то ли пыталась расслышать, о чем разговаривают на другой стороне салона.

Она молчала до тех пор, пока «Сессна» не взмыла снова в аквамариновое небо с ленточками облаков.

– Куда теперь? – спросила Зения, вцепившись в подлокотники кресла.

– Следующая остановка – Удугу, – сказал Махфуру.

Такси мигом домчало Ахмеда и Аджию из лавки лекаря близ рынка Карияку. Как и крыша аэропорта, стилизованная крыша рынка напоминала лиственный полог деревьев, которых здесь больше не было. И все-таки она охлаждала прилавки и циновки внизу, где продавались всевозможные товары и угощения.

Вскоре они добрались до Кивукони – там было полно посольств, музеев и памятников. Снова появились подстриженные газоны и цветы. Ахмед никогда раньше не совершал такой поездки и заметил бросающийся в глаза контраст, объяснявший, почему Аджия так гневается на белых – вазунгу.

Отель «Килиманджаро» принял их в свою елейную роскошь. Они отправились за покупками в его мраморный пассаж. В каждом африканском одеянии Аджия была восхитительна, Ахмеду она казалась моделью. Охваченный любовью, он купил в ювелирном магазине тяжелые золотые браслеты ей на запястья, унизал ее пальцы золотыми кольцами и выбросил кучу денег на драгоценные ожерелья, головные драгоценности и сережки. В магазине сувениров он купил национальный браслет из слоновьих волос с двумя узлами – редкий, потому что был и в самом деле из слоновьих волос, хотя и дешевый в сравнении с золотым. Согласно легенде, слоны были мостом между небом и землей, между телом и духом. Ахмед надел браслет на руку Аджии вместе с золотыми и поправил узлы, говоря:

– Сим я запечатываю элементы огня, ветра, солнца и воды, чтобы дать тебе силу и удачу.

Аджия улыбнулась и сказала:

– Знаешь что? Ты все-таки суеверен.

Один из ресторанов «Килиманджаро» выходил на Индийский океан, который Аджия называла Африканским. Они пообедали под пальмами, растущими в горшках. На девушке был один из шелковых шарфов, который ей купил Ахмед. Они вызвали такси и набили его чемоданами с обновками.

Вместо того чтобы двинуться к Тур-драйв, Бургиба велел таксисту свернуть налево от дороги Али Хассан Мвиньи на Малик-драйв.

Аджия удивилась, но Ахмед улыбнулся:

– Ты сказала, что я должен навестить мать, поэтому мы так и поступим.

Он не ожидал, что девушка расстроится, но она расстроилась:

– Я не могу. Я опозорена. Она меня возненавидит.

– Она не возненавидит тебя, – ответил Ахмед, решительно отогнав сомнения.

В определенный момент им понадобится помощь его матери.

Аджия умоляла не ездить туда, но он отмел ее мольбы и дал таксисту адрес в округе Упанга.

Довольно скоро они подъехали к белой стене, окружавшей дом его матери. Увенчанные белыми шарами колонны разделяли стену на длинные секции с четырьмя рядами стеклянных кубов, вставленных в верхнюю половину. Ахмед гордился тем, что купил матери этот просторный дом, принадлежавший прежде колонизатору, – одноэтажная драгоценность, за которую он платил, была единственным бонусом его работы в «Силвермен Алден».

Такси миновало старую караулку, въехало на просторную подъездную дорожку и остановилось перед тремя арками дома. Крыша из красной черепицы тянулась за стенами во все стороны, образуя крытую дорожку. Папоротники в горшках украшали большие решетчатые окна. Вокруг дома был разбит сад; к одной стене был пристроен гараж.

Ахмед вылез и пошел помочь Аджии, когда услышал:

– Ахмед, мванангу! [98]

Мать вышла из дома, закутавшись в вышитый шифоновый шарф, который накинула на голову традиционным для мусульманок образом, чтобы прикрыть волосы, будучи вне дома. Да, он был ее дорогим сыном.

– Шикаму [99], мама!

Аджия медлила позади. Ахмед обнялся с матерью, они поцеловали друг друга в щеки. Потом мать взяла его лицо в ладони:

– Карибу [100], Ахмед. Ты останешься?

– Нет. Нинсафари.

«Я путешествую».

Девушка-служанка суахили вышла из дома и, посмотрев на багаж, занялась чемоданом и сумками Аджии. Только тут мать Ахмеда заметила, что он не один.

– Ахмед, кто эта девушка?

Сделав глубокий вдох, он поманил Аджию.

– Мама, это женщина, которую я люблю, которая однажды подарит тебе внуков. Это Аджия.

Мать Ахмеда остро посмотрела на девушку. Это было неправильно – познакомиться с невестой таким образом. Он привез ее сам, девушку не сопровождали члены ее семьи. Не дело объявлять, что он женится на совершенно незнакомой девице из совершенно незнакомой семьи. Тем не менее мать Ахмеда расплылась в улыбке. Он знал, что так случится.

– Карибу, нзури бинти.

«Добро пожаловать, красавица дочка».

– Ассалам алейкум.

«Мир да будет с тобой».

Мать распахнула объятия, и Аджия, явно с облегчением, шагнула в них, говоря:

– Ва алейкум ассалам. Асанте, рада с вами познакомиться.

Рука об руку они вошли в дом, а счастливый Ахмед следовал за ними.

Как и другие арабы, иммигрировавшие в Танзанию века назад, семья Ахмеда переняла некоторые обычаи суахили – точно так же, как перенимали местные обычаи иммигранты в Америке. Но его мать устроила тут маленький Египет. В гостиной над круглым деревянным столом висела люстра из белого стекла, ножками стола служили вырезанные из дерева верблюды. Плюшевые кресла и вышитые кушетки окружали стол. На краю стола стояли копии египетских погребальных урн, одна с крышкой в виде собачьей головы, другая с головой кота. Из большой темной вазы свешивались каллы. На стене висели длинные папирусы, испещренные иероглифами и изображениями богини Изиды. Увенчанная символом трона, богиня носила головной убор в виде грифа и в одной руке держала анк, а в другой – скипетр. У Изиды было лицо матери Ахмеда. То был один из свадебных подарков его отца.

– Биби Нассан, куда мне поставить это? – спросила служанка. В одной руке у нее было множество сумок Аджии, в другой она тащила чемодан.

– Это ее приданое, – сказал Ахмед.

Мать хлопнула в ладоши:

– Приданое? Наомба куона, Аджия?

«Можно мне посмотреть?»

Когда девушка кивнула, мать сказала:

– Сложи все это в моей комнате.

Мать подвела Аджию к кушетке и села с ней рядом. Ахмед устроился в ближайшем кресле. Вошел слуга, неся поднос с чаем, и поставил его на верблюжий столик. Потом занялся замысловатым ритуалом наполнения чашек. Бургиба почуял в напитке сложную смесь специй.

– Такая красивая девушка, Ахмед, – сказала мать, заставив Аджию покраснеть.

Он знал, что его мать распирают вопросы, которые она не задаст, пока они не сделают хотя бы по глотку чая.

Когда все было готово, мать взяла свою чашку и сказала:

– Афья!

«Ваше здоровье».

Не успели Ахмед и Аджия ответить, не успели сделать ни единого глотка, как раздался чей-то вопль. Они быстро встали. Мать пролила свой чай на ковер.

– Мсаада!

«Помогите!»

– Останьтесь тут! – приказал Ахмед.

Схватив одну из ваз, он выплеснул из нее воду с цветами и двинулся к спальне хозяйки. Аджия и его мать не остались в гостиной, они оказались за спиной Ахмеда, когда он добрался до двери.

В украшенной золотой вышивкой комнате не было никого, кроме служанки-суахили, прижимавшейся к стене. На белой кровати и белом шезлонге лежало приданое Аджии. Служанка уставилась на нечто изогнутое, керамическое, валяющееся на полу. Это был рог животного, заткнутый тканью.

– Дава за учави! – закричала девушка.

«Плохое снадобье!»

Она подумала, что рог – это колдовство.

– Нет-нет, – заверила Аджия, пройдя в комнату мимо Ахмеда. – Ни си учави.

«Это не колдовство».

Она схватила рог и положила его в свою сумочку, словно едва удерживаясь от смеха.

– Ни ту сувенир.

Ахмед знал, что Аджия играет. Это не был сувенир. Ему следовало бы отобрать сверток, который она вынесла от Бабу Энзи, травника; настоять, чтобы она избавилась от него, как только села в такси. Аджия сама назвала Энзи мчави – колдуном. Хотя девушка улыбалась, глаза ее округлились от беспокойства. Поверила ли ей мать Ахмеда?

– Это просто сувенир, – повторил Ахмед матери, которая с перепуганным лицом все еще стояла у двери.

Он подошел к матери и обнял ее за плечи:

– Но, мама, нам нужно идти. У нас вообще-то нет времени на чаепитие. Мы путешествуем.

Мать вошла в спальню, посмотрела на красивые одежды Аджии, потом подняла глаза на Ахмеда:

– Да, мванангу, вам нужно идти. Аллах да будет с вами.

Теперь он не осмелился спросить, может ли он оставить тут приданое Аджии, пока они будут на сафари.

Девушка снова уложила свою одежду, потому что служанка отказалась этим заниматься.

Приехало новое такси, и они сели в него. Ахмед поцеловал на прощание мать. Теперь ее лицо ничего не выражало, оно больше не светилось от радости.

Когда они отъехали, Ахмед сказал:

– Аджия, отдай мне эту штуку!

Но она не послушалась.

– Тебе она не понадобится, – настаивал он. – У меня есть планы…

– Когда я увижу, что у тебя хорошие планы, я ее выброшу. Я обещаю, Ахмед.

Бургиба вздохнул и сдался, гадая, не откажется ли теперь мать одобрить их брак. Если такое случится, он увезет Аджию в Америку и вся эта чушь с разрешением на брак и колдовством останется позади. Девушка не сможет ему отказать. Они занимались любовью. Она больше не могла рассчитывать на уважение семьи жениха-суахили и на приданое девственной невесты ни от кого, кроме него. Это приятно волновало Ахмеда. Если бы Аджия сблизилась с кем-нибудь еще, она рисковала бы, что ее назовут «джамви ла вагени» – «подстилкой для каждого», или «дала-дала» – «общественным автобусом».

Такси подъехало к отелю «Устричная бухта», и несколько минут спустя появился их проводник. Они не назначали точного времени встречи – просто «нынче днем», потому что в отличие от западных людей Ахмед не был одержим часами и минутами. Бургиба позвонил перед тем, как покинуть «Килиманджаро», и проводник сказал, что он уже выезжает, саса хиви… хотя это было маловероятно. Сафари начнется, когда они встретятся, когда бы это ни случилось. Но, как часто бывало в Африке, обе стороны, ощущая ритм передвижений друг друга, появились практически одновременно.

Очень немногие туристы отправлялись на сафари в район Мбея в Юго-Восточной Танзании. Именно там находилась деревня Удугу. Обычно туристы летели в аэропорт Килиманджаро, примерно в трехстах милях к северу, и останавливались в роскошном лагере в Аруше, прежде чем двинуться в путь.

Вместо этого Ахмед устроил все так, что они отправились из Дар-эс-Салама. Он воспользовался услугами фирмы, предлагавшей частные сафари и маршруты на все вкусы, каким бы странным ни был пункт назначения, например, такой, как Мбея. Не то чтобы в Мбее не было ничего притягательного для туриста. Но зачем карабкаться на тамошний пик, когда можно отправиться на север и взобраться на гору Килиманджаро, самую высокую в Африке? К чему посещать кратер Нгози в Мбее вместо потрясающего кратера Нгоронгоро, включенного в список Всемирного наследия ЮНЕСКО благодаря дикой природе и самобытной культуре? Зачем отправляться в Мбею, если к юго-востоку оттуда есть эффектный заповедник Селус?

Люди вроде Ахмеда, желавшие бродяжить где-то в одиночку, в глуши, платили куда выше обычной цены за роскошный тур. Однако, когда появилась Аджия, Ахмед был вдвойне рад, что они путешествуют в традиционных «Лендкрузерах» и спят на роскошных кроватях (он пытался не зацикливаться на мысли о кроватях), живут посреди африканского буша в палатках с портьерами, туалетами и раковинами и им подают прекрасное вино в хрустальных бокалах.

Проводник вылез из своего «Лендкрузера» и по просьбе Ахмеда начал грузить в машину багаж Аджии. Когда Ахмед вошел в отель, чтобы принести свой чемодан и оплатить счет, девушка сидела на переднем сиденье. Прежде чем покинуть дом его матери, она переоделась в длинные коричневые брюки, футболку в тон и легкую куртку с капюшоном. Она снова завернула в ткань рог, полученный от мчави – колдуна, и сунула в свой новый охотничий рюкзак.

Они полетят в Национальный парк Руаха, где разобьют лагерь на ночь. А завтра утром выступят оттуда в пешее сафари. К тому времени, как они доберутся до Удугу, компания Пола Джозефа уже должна будет там обосноваться.

Глава 20

Джессу пришлось сделать усилие, чтобы сосредоточиться на своем теле, потому что он не привык находиться в физическом обличье. Но сосредоточиться было необходимо, потому что, когда его внимание рассеивалось, существо его искало свободы. Малейшая ошибка – и он соскальзывал в место между материальным и иным миром, блаженно пребывая в покое, всеведении, всемогуществе и не имея никаких других желаний, кроме самого́ существования. Именно избавление от любой ноши и беспредельное веселье затрудняло возвращение к тяготам жизни, но его призывало могучее чувство долга и сильные привязанности.

Тело было тяжелым и обременительным, его функции ограничивали подвижность, как функциональность мозга ограничивала восприятие. Большинство людей понятия не имели о своей истинной силе, несмотря на то что он рассказывал им две тысячи лет назад: «Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит» [101]. Он часто шутил с апостолами о том, что почти никто из христиан не верит словам Христа. Да и апостолы не понимали их полностью до тех пор, пока не умерли. Только один из них находился сейчас на земле, но он был слишком юн, чтобы помогать в поворотном пункте существования человечества.

Джесс с любовью посмотрел на свою мать, Мэгги, которая сидела, прислонясь к стене хижины, рядом с Сумой, внучкой Бабу.

Позавтракав и покончив с утренними делами, женщины собрались тут со своими младенцами и детьми чуть постарше, чтобы поболтать в тенечке. Мэгги не помнила своей прошлой жизни, когда была Марией из Назарета, не помнила их воссоединения в царстве, которое называла небесами. Она не помнила их решения, что она возродится как Мэгги Джонсон, чтобы снова стать его физической матерью.

Ее ум поневоле развился, поскольку на земле она нуждалась в способности рассуждать здраво, но земная сила ее ума блокировала осознание правды. То, что он доставил ее в Удугу, почти убило ее. Конечно, Мэгги Джонсон на самом деле не умерла бы. Никто не умирает. Однако ее физическое присутствие на земле в данное время было необходимо.

Нгома, начавшаяся прошлой ночью, не закончилась. Просто наступила пауза. Когда все возобновится, Джесс откроет людям, кто он такой. От того, как они на это отреагируют, зависело всё. Не только их прогресс, но и прогресс миллионов.

Ватенде позвал деревенских старост на встречу с группой Пола Джозефа, которая сюда направлялась. Встреча состоится завтра. Джесс должен был заново пробудить души жителей деревни до появления Пола Джозефа.

Чтобы подготовиться, он прошел по окаймленной камнями тропе к участку Бабу, сел под его раскидистой смоковницей, закрыл глаза и соскользнул в место между небесами и землей. Требовалась решимость, чтобы принести цель в то царство, где проблемы не могли существовать – там не было ни «я», ни «не-я», которые могли бы спорить друг с другом. Сознание Джесса быстро погрузилось в серое бытие, из которого выходят все сути. Ничем не связанный, всезнающий, любящий всех, он мог войти в контакт с кем угодно. Он мог успокоить моря, мог повелевать ветром, землей и животными. Но он не смог бы повелевать людьми. На земле царствовала свобода воли. Однако, если умы людей не были полностью закрыты – если их не полностью ослепило пребывание в физической форме, – он мог прикоснуться к человеческим сердцам. В этом состоянии, если он сформирует малейшее намерение, в его распоряжении окажется безграничная сила. То было царство, из которого приходят чудеса.

В своем земном воплощении Джесс испытывал огромное сочувствие к Африке, распятой на кресте мира, – презираемой, терзаемой, страдающей, каким когда-то был он сам. Однако Африка оставалась хранилищем потерянной человечеством духовной силы, каким был и он, будучи Христом. Огромная часть этой земли, истекающей кровью, умирающей, не потеряла ни связи с Богом, ни большинства самобытных культур… И некоторых территорий на Востоке. Это было важно. Он бы предпочел явиться в Африку, а не, к примеру, в Индию, потому что здесь многие до сих пор знали, что могли летать, осушать реки, передвигать горы к морю. Африка не имела мирской силы. Ее сила была неявной и свободной. Кроткий африканский народ и другие подобные ему – аборигены Австралии, майя в Мексике, практикующие йогу в Нью-Йорке – наследуют землю, если он добьется цели.

Джесс вообразил жителей деревни в их хижинах, на полях, у колодца, за работой – вообразил красивых голых детишек, женщин в живописных одеяниях, мужчин, которые до прошлой ночи одевались, как западные люди. Мысленно он увидел Бабу в его хижине, услышал, как тот негромко наигрывает на нсанзе большими пальцами. Бабу использовал свой дух, чтобы помочь Джессу.

Вскоре на деревню Удугу как будто спустили генератор. Вместо того чтобы вырабатывать электричество, он вибрировал весельем. Дети начали смеяться и смотреть вверх. Некоторые ползли к Джессу. Люди, озабоченно шагавшие куда-то, помедлили, чтобы посмотреть на детей, заметить бриз, красоту широкого неба. Улыбки появились на лицах, хотя причины не знал никто, кроме Джесса и Бабу.

Объединившись с жителями деревни, Джесс попросил Бога, которого они называли Мунгу, помочь им начать переходный период человечества – здесь, в Танзании, где митохондриальная Ева [102] Томаса Лики пробыла 200 000 лет; здесь, в Африке, где началась человеческая раса.

Он ощутил, как Бабу приблизился к дереву, услышал, как тот бьет в барабан нгома. Открыв глаза, Джесс увидел, как весело сходятся жители деревни. Все, кроме Ватенде, который недовольно смотрел на них. Как Джесс мог объяснить ему действительность, простиравшуюся за пределами слов? Ум, маленький и испуганный, искал резоны и не мог объять или даже мельком увидеть безбрежные просторы духа. Всех земных слов на всех языках было для этого недостаточно. Правду можно было узнать только из личного опыта, не анализируя и не пытаясь понять. Тому, кто единожды ее испытал, уже не требовалось объяснений. Вот почему в «Дао Дэ Дзин» [103] говорится: «Ты не можешь знать Дао, но ты можешь быть им» [104]. Вот почему в Библии говорится: «Остановитесь и познайте, что я – Бог» [105]. Люди забыли буквальную правду, которая стоит за этими словами.

Схватив ветки, которыми они размахивали во время танца, женщины, как обычно, встали кругом и начали распевать песню, которую Джесс уже слышал раньше: «Господь добр. Мунгу юй мвема, юй мвема, юй мвема».

Мужчины принесли свои барабаны и начали в них бить. Вскоре музыка и танец пошлют многих в то место, где находился Джесс. Оттуда они смогут делать что угодно, если поверят в то, что это возможно. Они смогут летать по воздуху. Они смогут приносить дождь.

Джесс хотел от них много большего. Он хотел, чтобы они собрали коллективную энергию, достаточно сильную для того, чтобы раскинуть ее над землей. Он хотел, чтобы энергия продержалась некоторое время и ее подхватили остальные, расстилая все дальше и дальше, бросая вызов светом надвигающейся тьме. Если его ждет успех, это разгонит земную низкоуровневую энергию страха, разрушения и ненависти, поднимет вибрацию всего человечества. И настанет Царствие Божье.

Он улыбнулся, заметив свою мать, Мэгги, среди женщин. Она отказалась от американской одежды и прически. Если бы он ее не знал, Джесс подумал бы, что перед ним женщина, рожденная и воспитанная в Удугу. Она покинула женщин и присоединилась к нему под смоковницей. Джесс видел, что ее земной ум полностью держит ее под контролем.

– Почему все здесь кажется таким реальным, если я совершенно точно знаю, что этого не может быть? – спросила она.

Все утро Джесс пытался дотянуться до ее духа, но путь к нему был блокирован логическими мыслями. Ее дух находился в плену ее рассудка, как гигант, который воображает, будто его сдерживает паутина.

– Ты сменила одежду, – сказал он, чтобы не отвечать на вопрос.

– Я больше не хочу носить те вещи.

– Темнейшая Африка не темная?

Она хлопнула в ладоши:

– О нет, Джесс! Она полна жизни. Ты только посмотри на этих людей. Они так счастливы!

Он улыбнулся:

– Да, я вижу.

– В здешних одеждах я чувствую себя королевой.

– Африканской королевой?

– Да! Терпеть не могу в этом признаваться, но в Америке я втайне хотела быть именно такой – Джеки Кеннеди [106], Грейс Келли [107]. Никаких шансов! Но здесь, Джесс, именно такой я и стала. Разве ты не видишь, как они со мной обращаются? Я знаю – вероятно, это благодаря тебе, но…

– Нет, мама, благодаря тебе самой.

Мария из Назарета, ныне известная как Мэгги Джонсон, улыбнулась в ответ. В Иерусалиме с ней тоже плохо обращались, она была вынуждена рожать в стойле.

Джесс взял ее за руку, зная, что физический контакт увеличит шанс на то, что он дотянется до ее души. Он вспомнил, какой видел ее в последний раз, когда его смертная жизнь закончилась две тысячи лет тому назад – на Голгофе, где она плакала с Марией Магдалиной и матерью сыновей Зеведея.

Какой она тогда казалась ему красивой, какой красивой была сейчас! Вся ее сила пребывала в плену у ее рассудка двадцать первого века. Если бы ему удалось освободить эту силу, его мать могла бы многое изменить.

Неподалеку от них женщина задрожала и покатилась по утоптанной земле – так обычно поступали люди этого племени, когда чувствовали дух. Миссионеры ослабили их, объявляя, что так поступать неправильно. Джесс должен был показать, что это правильно. Они должны были лишь отбросить страх – не бояться друг друга, когда что-то начинало идти не так, не бояться вызвать неудовольствие своих предков, которые, пребывая теперь с Богом, безоговорочно их любили. Они должны были доверять тому, о ком пели.

Барабаны остановились, и Бабу подошел к женщине на земле. Он и остальные окружили ее и стали петь громче:

Ви согорага ви, Ви кумунгело ви, Ви гарагара ви.

– Джесс, ты понимаешь, о чем они поют? – спросила мать.

– Да, они поют: «Ступай побегать с пепо, следуй за ангелом, который тебя ведет, катайся по земле после того, как пепо освободится».

– Напомни, что такое «пепо»? – спросила Мэгги.

Джесс улыбнулся:

– Так они называют душу. Закрой глаза, Madre. Сосредоточься на песне. А потом скажи мне, что ты чувствуешь.

Она закрыла глаза и спустя некоторое время открыла их, улыбаясь.

– Это изумительно. Их голоса такие… сильные. Ты как будто чувствуешь каждую ноту всем телом. Просто нужно перестать думать и вроде бы как вибрировать вместе с музыкой.

Джесс кивнул. Священная работа началась.

Глава 21

Ариэль Фабини всегда надеялась, что в ее жизни случится нечто экстраординарное, – и ее мечты сбывались, хотя и не таким образом, как она предвкушала. Возбужденная, ошеломленная, испытывающая легкую тошноту, она стояла рядом со своим новым другом, Заком, в переполненном, жарком и влажном терминале и обмахивалась билетом, пытаясь поймать Wi-Fi, чтобы написать Кайлу о своем прибытии. Никакого Wi-Fi, ни одного деления. Неужели международный роуминг надо заказывать заранее? Раньше об этом всегда заботился ее отец. Она удрученно продолжала попытки, не упуская из виду звуков и сценок аэропорта Дар-эс-Салам: женщин во впечатляющих длинных национальных платьях, мужчин в шоколадно-коричневых или оливкового цвета костюмах, небрежно одетых иностранцев.

Чувствовала ли Танзания неуважение тех, кто ее посещал? Ариэль решила при первой же возможности сменить шорты-хаки на длинные брюки.

Зак, не замечая окружающего, пытался отыскать способ добраться до Удугу, куда, наверное, уже прибыла его жена.

– Самолет на Удугу? – повторял он.

– Кашо асубуху, – снова и снова говорил человек за конторкой, пока не подошел другой агент с красивой черной кожей и не перевел, что следующий рейс на Удугу будет завтра утром.

Зак, больше не похожий на добродушно-беспечного соседа Ариэли по самолету, заметно напрягся.

– Тогда чартер?

– Все места уже заняты, – сказал переводчик.

Зак выдохнул:

– А как насчет следующего?

Агент мило улыбнулся, качая головой:

– Пилоты чартерных рейсов не летают ночью, сэр. И никогда – такой ночью, как эта.

– Почему?

– Они руководствуются ПВП – правилами визуальных полетов, а в джунглях большую часть ночей придерживаться этих правил невозможно. Они не хотят разбиться о чернильно-черную воду или черную землю вместо того, чтобы воспарить в наши африканские небеса.

– Ну, тогда можем ли мы нанять машину, чтобы поехать в Удугу?

– Да, конечно. Но другое дело – нанять надежного шофера. Сегодня это может быть непросто. Ехать придется больше восьмисот пятидесяти километров – или пятисот миль – по незнакомым, неосвещенным дорогам, где водятся дикие звери. Если повезет, на это уйдет около пятнадцати часов, но меньше чем через четыре часа стемнеет. А ночью ехать слишком опасно. Даже если вы доберетесь до Удугу, деревня будет спать.

Зак расстраивался все больше.

– А как насчет автобуса?

– Да, утром. Из Сумри идут два в 6.30 утра, а в 6.45 – один из Убунгу.

– Вы имеете в виду, что мы никоим образом не можем сегодня попасть в окрестности Мбеи?

Агент ласково улыбнулся:

– Никоим образом.

Зак поджал губы. Ариэль подозревала, что он это делает нечасто.

– Что ж, тогда можете вы порекомендовать отель, который обеспечит нас транспортом? Хороший отель?

– Самый лучший – «Устричная бухта», но там всего восемь комнат. Если вы не забронировали номера, советую сперва позвонить по телефону. А еще есть «Мотель транзит аэропорт» в трех милях отсюда. Без изысков.

Зак поблагодарил, предложил Ариэли руку и повел ее через лабиринт аэропорта, чтобы забрать багаж из общего вестибюля. Когда они вышли из терминала, их начали осаждать таксисты.

– Удугу? Удугу? – спрашивал Зак, и водители поднимали брови и вежливо смотрели на него – как будто он был сумасшедшим.

Отстав, они окружили следующих вышедших пассажиров.

– Похоже, мы не попадем сегодня в Удугу, Зак, – сказала Ариэль, начиная ощущать в придачу к тошноте последствия долгого перелета с пересечением часовых поясов.

Куда лучше было бы выспаться в кровати, чем трястись всю ночь по дорогам.

Кто-то подхватил их сумки, и они увидели стройного и элегантного улыбающегося мужчину в аккуратной белой рубашке и темных штанах.

– Удугу – рано завтра утром. Теперь – отель?

Ариэль потянула Зака за рукав, как тянула за рукав отца:

– Позвоните в «Устричную бухту», Зак, хорошо? Если это лучший отель, ваша жена могла останавливаться там. Может, мы сумеем раздобыть какую-нибудь информацию? И…

Она не хотела говорить, как слабачка, хотя именно такой себя сейчас и чувствовала.

– И мне нужно поспать. Думаю, это из-за беременности и все такое прочее…

– О! Да, конечно, Ариэль. Тебе нужно поспать.

Зак вынул собственный мобильник, на котором, очевидно, был настроен роуминг, и нашел отель.

– Здравствуйте, это «Устричная бухта»? Я звоню из аэропорта. Я не бронировал номера, но не найдется ли у вас случайно две комнаты?

Ариэль слышала, как человек на другом конце линии повысил голос – невероятно, что кто-то звонит из аэропорта и ожидает, что в таком отеле, как их, найдутся два свободных номера! Зак слегка покраснел, слушая, что ему говорят.

– Извините, просто подумал, что не помешает проверить.