/ / Language: Русский / Genre:antique / Series: КНИГА-ЗАГАДКА КНИГА-БЕСТСЕЛЛЕР

Кровь Люцифера

Джеймс Роллинс

Орден сангвинистов подошел к финальной части операции, направленной на спасение человечества от вечного мрака и господства темных сил. Трое Избранных – Рун Корца, Джордан Стоун и Эрин Грейнджер – узнали, где на Земле сокрыт Первый Ангел, призванный уничтожить зло. Но, чтобы добраться до этого места, им понадобится собрать сложнейшую головоломку и подобрать ключ к ангельской темнице. Да и что будет потом, хранителям Кровавого Евангелия неизвестно. Никто из них не знает, чего ожидать от пробужденного создания. Ведь это… сам Люцифер!

ДЖЕЙМС РОЛЛИНС     РЕБЕККА КАНТРЕЛЛ

Кровь Люцифера

От Джеймса:

Ребекке за то, что она

вместе со мной проделала этот путь.

От Ребекки:

моему мужу и сыну.

Как упал ты с неба, Денница, сын зари!

разбился о землю, попиравший народы.Ис. 14:12

Лето 1606 года от Рождества Господня

Прага, Богемия

Наконец труды близятся к завершению...

Английский алхимик, коего все знали под именем Джона Ди, стоял в своей тайной лаборатории перед огромным колоколом, выдутым из гладкого, без единого изъяна, стекла. Колокол был достаточно высок, чтобы под ним мог во весь рост стоять человек. Сей дивный образец был создан опытнейшим стеклодувом на далеком острове Мурано близ Венеции. И более года понадобилось артели ремесленников, дабы путем вращения и раздувания при помощи гигантских мехов превратить колоссальный шар расплавленного стекла в это совершенное творение. А затем еще пять месяцев драгоценный колокол со всеми предосторожностями везли от места его создания далеко на холодный север, ко двору Его Величества Императора Священной Римской империи Рудольфа II. И когда колокол прибыл в Прагу, император приказал, чтобы для него была выстроена тайная алхимическая лаборатория, окруженная вспомогательными мастерскими, кои раскинулись на огромные расстояния под пражскими улицами.

Это было десять долгих лет назад...

Ныне колокол был водружен на круглую железную подставку в углу основного помещения лаборатории. Края подставки давным-давно порыжели от ржавчины. Близ нижнего края колокола была сделана круглая стеклянная же дверца в половину его высоты, запертая на прочные засовы и притертая так, что воздух извне не мог попасть в колокол, а изнутри — просочиться наружу.

Джон Ди содрогнулся, глядя на колокол. Хотя он был доволен тем, что работа его близится к завершению, это также внушало ему страх. Он уже возненавидел адское приспособление, зная, ради каких ужасных целей оно было создано. В последнее время он старался всеми силами держаться подальше от колокола. Целыми днями алхимик расхаживал по лаборатории в длинной робе, испятнанной химикалиями, заглядывал в колбы и реторты, едва не окуная в них свою седую бороду, и избегал обращать взгляд слезящихся глаз на пыльную поверхность стеклянного колокола.

Но ныне я почти исполнил порученное мне.

Отвернувшись от колокола, Ди подошел к камину и коснулся мраморной облицовки. Его скрюченные пальцы проделали ряд сложных движений — ив мраморе открылась потайная ниша. Только сам Джон и император знали о существовании этого крошечного углубления. Когда алхимик сунул руку внутрь, позади него раздался яростный стук. Ди вновь повернулся к колоколу — к заключенной под стеклянным колпаком твари. Это существо, пойманное верными людьми императора, было доставлено сюда всего несколько часов назад.

Я должен действовать со всей возможной быстротой.

Нечистая тварь билась под колоколом, ударяясь о стекло, как будто чуяла, что грядет. Но при всей своей сверхъестественной силе она не могла выбраться на свободу. В этом не преуспели и куда более древние и сильные существа, как ни пытались.За последние годы множество подобных созданий были заключены Джоном в стеклянное узилище.

Невероятное множество...

Хотя он знал, что ему ничего не угрожает, животная сущность его ощущала опасность. И разуму, при всей его способности к логике, нечего было противопоставить этому чувству. Алхимик прерывисто вздохнул, вновь запустил руку в потайную нишу и извлек некий предмет, обернутый в промасленную ткань. Сверток был перевязан алым шнуром и заключен в восковую оболочку. Стараясь не повредить воск, Джон направился к занавешенному окну, крепко прижимая ношу к груди. Даже сквозь ткань и воск ужасающий холод, исходящий от предмета, леденил его пальцы и ребра.

Он слегка приоткрыл плотные портьеры, впустив в лабораторию узкий луч утреннего солнца, и дрожащими руками положил сверток в пятно света на каменной столешнице. Сам он встал по другую сторону, так, чтобы его тень даже краешком не задела поверхность предмета. Сняв с пояса острый тонкий нож, Ди разрезал воск и алый шнур. Потом с величайшей осторожностью развернул ткань, белые кусочки воска отделились от нее и осыпались на стол. Солнце, сиявшее в эти ранние утренние часы над Чехией, озарило то, что скрывалось в коконе из воска и ткани: дивный самоцвет величиной с ладонь алхимика, переливающийся изумрудно-зеленым блеском. Но это был не изумруд.

— Алмаз, — прошептал Ди в безмолвии лаборатории.В подземной комнате снова стало тихо, когда существо, сидевшее под колоколом, отшатнулось прочь от того, что сияло на столе. Взгляд твари загнанно метался из стороны в сторону, а солнечный свет, отражавшийся от самоцвета, бросал мерцающие зеленые отблески на оштукатуренные стены. Джон не обратил ни малейшего внимания на страх пленницы и внимательно посмотрел на алмаз, в самом сердце которого ворочалась чернильно-черная мгла. Она была текучей, словно смесь дыма и масла, — живое существо, заключенное внутри алмаза, точно так же, как демоническая тварь была заключена под колоколом.

Хвала Господу за это.

Он коснулся холодного, как лед, самоцвета кончиком пальца. Если верить легенде, камень был добыт в глубочайших копях Дальнего Востока. И подобно всем великим камням, он нес на себе проклятие — так гласила молва. Люди убивали ради того, чтобы завладеть им, и умирали вскоре после того, как самоцвет попадал в их руки. Более мелкие алмазы, добытые из той же жилы, украшали короны чужеземных властителей, но этому не была уготована столь пустая и суетная судьба,как его собратьям.

Ди осторожно поднял зеленый алмаз. Прошли десятилетия с тех пор, как камень высверлили изнутри. Два ювелира лишились остроты зрения, создавая внутри сияющего зеленого камня полость при помощи крошечных алмазных сверл. Крошечное отверстие закрывала костяная пластинка, такая тонкая, что почти просвечивала насквозь. Кость была похищена более тысячи лет назад из гробницы в Иерусалиме — это была последняя подлинная частица земного тела Иисуса Христа. Или по крайней мере считалась таковой.

Джон закашлялся и, ощутив во рту металлический привкус крови, сплюнул в деревянное ведро, стоящее у стола.

Недуг, пожиравший его изнутри, в последние дни мучил его почти непрерывно. Ди боролся за каждый вздох, гадая, не будет ли этот вздох последним. Легкие вздымались и опадали в груди со свистом и хрипом, словно порванные мехи.

Приглушенный стук в дверь заставил алхимика вздрогнуть, камень выскользнул из его пальцев и упал на деревянный пол. Вскрикнув, Ди быстро нагнулся за зеленой драгоценностью. Камень упал на пол, но не раскололся.

Боль пронзила сердце Джона, отдаваясь в левую руку. Он сполз на пол, прислоняясь к массивной ножке стола. Мензурка с желтой жидкостью упала на доски и разлетелась вдребезги.От краешка медвежьей шкуры, лежащей на полу, поднялся дымок.

— Мастер Ди! — послышался из-за двери юношеский голос. — Вам плохо?Щелкнул замок, дверь распахнулась.— Не подходи... — с усилием выдавил Джон. — Вацлав...

Но юноша уже вбежал в лабораторию, спеша на помощь наставнику, и поднял Джона с пола.

— Вы заболели?

Исцелить недуг Ди было не под силу даже самым могущественным алхимикам при дворе императора Рудольфа. Джон пытался сделать вдох, пока юноша поддерживал его. Наконец кашель утих, но острая боль в груди не ослабела, как это бывало прежде. Юный подмастерье осторожно провел пальцами по лбу Ди, стирая липкий пот.

— Вы не спали всю ночь. Ваша постель была не разобрана, когда я пришел сегодня утром. Я пошел проверить... — Вацлав умолк, глянув в сторону стеклянного колокола и обнаружив заключенное внутри существо. Это зрелище оказалось ужасным для взора столь молодого и чистого душой человека. Юноша приглушенно ахнул от изумления и ужаса.

Тварь посмотрела на него и положила ладонь на стекло, во взгляде ее читался голод. Острый ноготь царапнул внутреннюю поверхность колокола. Тварь не кормили вот уже несколько дней.

Вацлав не мог оторвать взор от нагого тела твари — тела прекрасной женщины. Волнистые белокурые волосы падали на ее округлые плечи, наполовину скрывая обнаженные груди. Ее можно было назвать едва ли не безупречной, но в слабом свете, просачивавшемся сквозь портьеры и проходившем сквозь толстый слой стекла, белоснежная кожа приобретала зеленоватый оттенок, как будто тело существа уже начало разлагаться.

Вацлав обратил глаза на Джона, желая получить объяснения увиденному.

— Мастер?

Юный подмастерье поступил на службу к Ди, будучи еще восьмилетним мальчиком, однако весьма сообразительным и проворным. Все эти годы Джон наблюдал, как Вацлав вырастает в юношу, искусного в смешивании зелий и возгонке масел. Его, несомненно, ожидало блестящее будущее.

Ди любил его, как родного сына.

Однако сейчас без колебаний поднял острый нож и полоснул юношу по горлу.

Вацлав схватился за рану и устремил взгляд на Джона, не в силах поверить в такое предательство. Кровь хлынула у него между пальцев и запятнала пол. Юноша упал на колени, обеими руками пытаясь остановить алый поток, уносящий жизнь.

Существо под колоколом бросалось на стенки своей стеклянной темницы с такой силой, что массивная железная подставка зашаталась.

Ты чуешь кровь? Это так тебя возбуждает?

Джон наклонился, поднял с пола зеленый самоцвет и поднес его к солнечному свету, дабы проверить целостность печати. Тьма ворочалась внутри, словно ища малейшую трещину,но выхода наружу не находила. Ди перекрестился и зашептал благодарственную молитву. Алмаз остался цел.

Снова положив камень на солнце, Джон преклонил колени рядом с Вацлавом и отбросил пряди кудрявых волос с лица юноши.

Бледные губы Вацлава дрогнули, в горле у него заклокотало.

— Прости меня, — прошептал алхимик.

Беззвучно, одним лишь движением губ, юноша задал вопрос — одно-единственное слово.

Почему?

Джон не мог ни объяснить этого своему подмастерью, ни искупить вину за убийство. Он лишь коснулся ладонью щеки юноши.

— Я хотел бы, чтобы ты не увидел этого. Чтобы ты прожил долгую жизнь, посвященную науке. Но Господь судил иначе.

Окровавленные пальцы Вацлава разжались, открыв страшную рану на горле. Карие глаза остекленели, когда жизнь покинула его тело. Джон осторожно опустил веки умершего — они все еще были теплыми и податливыми.Склонив голову, алхимик быстро пробормотал молитву за упокой души Вацлава. Юноша был безгрешен, и ныне ему был уготован лучший мир. И все же это была тяжкая потеря.

Существо под стеклянным колоколом, бестия, некогда бывшая человеком, посмотрела в глаза алхимику. Ее взгляд скользнул к телу Вацлава, затем снова обратился на Джона. Должно быть, тварь прочла боль на лице Ди, потому что впервые с тех пор, как ее передали ему, она улыбнулась, обнажая длинные белые клыки и явно насмехаясь над его горем.

Джон с трудом поднялся на ноги. Боль в сердце не утихала. Нужно как можно быстрее закончить дело.

Шаткой походкой он прошел через комнату, закрыл дверь, которую Вацлав оставил нараспашку, и запер. К этому замку было лишь два ключа, и второй сейчас валялся на полу в луже стынущей крови Вацлава. Больше никто не побеспокоит Джона.

Алхимик вернулся к прерванному занятию, проведя пальцами по стеклянной трубке, идущей от колокола к рабочему столу. Он тщательно проверил, нет ли в трубке трещин или сколов, хотя эта проверка заняла немало времени. Я слишком близок к результату, чтобы допустить хоть малейшую ошибку.

На конце трубка сужалась, ее выходное отверстие было так мало, что в него едва можно было пропустить швейную иглу — то была работа искусного ремесленника, достигшего вершин мастерства. Джон еще немного раздвинул плотные портьеры, так, чтобы утренний свет упал на узкий кончик стеклянной трубки.

Боль в груди нарастала, не давая шевельнуть левой рукой. Сейчас ему нужны были все силы, но они быстро таяли.

Трясущейся правой рукой он поднял камень. Самоцвет сиял в солнечном свете, прекрасный и смертоносный. Ди сжал губы, борясь с тошнотой, и при помощи крошечных серебряных щипчиков убрал костяную заслонку с одной из граней камня.

Колени у алхимика подкашивались, но он стиснул зубы, одолевая слабость. Теперь, когда костяная пластинка снята, самоцвет должен быть постоянно залит солнечным светом. Даже мгновенно упавшая тень позволит дымной тьме, обитающей внутри, выскользнуть в большой мир.

Это не должно случиться... по крайней мере сейчас.

Тьма уплощилась и поползла вверх по стенкам крошечной темницы, пытаясь достичь узкого отверстия, но остановилась, явственно страшась показаться на свет. Зло, сокрытое внутри камня, должно быть, неким образом чуяло, что солнечное сияние обладает властью уничтожить его. Единственным убежищем для этого зла сейчас была изумрудно-зеленая сердцевина алмаза.

Медленно, с величайшей осторожностью Джон совместил маленькое отверстие, высверленное в алмазе, с оконечностью стеклянной трубки. То и другое было сейчас залито солнечным светом.

Взяв горящую свечу, стоящую на испятнанной поверхности стола, алхимик поднял ее над алмазом, роняя капли воска на самоцвет и стеклянную трубку, так, чтобы эти капли образовали печать, непроницаемую для воздуха. Только после этого он задернул портьеры и позволил тьме укрыть зеленый камень. При свете свечи была видна темная масса, шевелящаяся в сердце алмаза. Тьма закрутилась маленьким смерчем и поползла вверх по краям отверстия. Ди задержал дыхание, наблюдая, как она перетекает через край. Казалось, эта тьма испытывает на прочность восковую печать. Лишь убедившись, что в воске нет ни малейшей щелочки, позволяющей просочиться в лабораторию, она потекла по стеклянной трубке. Пройдя по всей ее длине, тьма закономерным образом должна была попасть туда, куда выводила эта трубка, — под стеклянный колокол, где была заключена женщина.

Джон покачал седой головой. Хотя эта тварь некогда и была женщиной, ныне она утратила право так именоваться, и ему не следовало даже думать о ней подобным образом. Она притихла и замерла в центре колокола, ее яркие синие глаза неотрывно смотрели на алхимика.

Ее кожа была безукоризненно-белой, словно алебастр, волосы были подобны струящемуся золоту, но через толстое стекло то и другое отливало водянисто-зеленым цветом. Но тем не менее она была самым прекрасным созданием, какое Ди видел за свою жизнь. Бестия прижала ладонь к стеклу, свет свечи озарил изящные длинные пальцы. Джон прошел через комнату и приложил свою ладонь к колоколу ровно напротив ее ладони. Стекло холодило его кожу. Джон всегда знал, что она будет последней его подопытной — даже если не принимать во внимание боль в груди и нарастающую слабость. Она была шестьсот шестьдесят шестой узницей этого колокола. Ее смерть станет завершением работы.

Движением губ она обозначила одно-единственное слово, тот же самый вопрос, который задал Вацлав.

Почему?

Ди ничего не мог ответить на это, как не мог ответить своему убитому подмастерью.

Ее глаза обратились на тьму, которая подползала все ближе к колоколу.Как и все прочие, она подняла руки, обратив ладони навстречу омерзительной дымке, просочившейся в стеклянное узилище. Губы существа беззвучно шевелились, на лице отображался восторг.

В прежние годы Ди всегда ощущал смущение, глядя, как общаются между собой эти творения мрака, но это чувство давным-давно покинуло его. Алхимик прижался к стеклу, стараясь оказаться как можно ближе к ним. Даже боль в груди унялась, пока он наблюдал за происходящим.Внутри колокола черный дым сконденсировался у верха колокола, образовав туман, состоящий из крошечных капель, — а потом обрушился на одинокую узницу стеклянной темницы. Влага потекла по ее тонким пальцам, по вскинутым вверх рукам. Существо запрокинуло голову и закричало. Джону не нужно было даже слышать ее, чтобы распознать чувство, звучащее в этом крике: вся поза твари выдавала неистовый экстаз. Она поднялась на цыпочки, груди ее напряглись; она дрожала, когда капли омывали ее тело, покрывая его полностью.

Узница содрогнулась в последний раз и упала, ударившись о стенку колокола; ее тело, ныне безжизненное и обмякшее, сползло на дно темницы.

Туман завис над ее трупом, чего-то ожидая.

Свершилось.

Джон отшатнулся от колокола. Обойдя тело Вацлава, он поспешил к окну и широко распахнул портьеры. Ворвавшийся в лабораторию солнечный свет заиграл на боках стеклянного колокола. Тело проклятой твари, запертой внутри, вспыхнуло пламенем и превратилось в омерзительный дым, смешавшись с ожидающим туманом.

Черная дымка — ныне, когда к ней примешалась сущность твари, она стала значительно гуще — отпрянула от солнечного света и метнулась к единственному темному убежищу, которое смогла найти: к стеклянной трубке, ведущей обратно в алмаз. При помощи серебряного ручного зеркальца Ди отражал солнечный свет на трубку, преследуя и гоня нечистую тьму обратно в изумрудно-зеленую сердцевину самоцвета — в единственное место, где она могла укрыться в этом залитом солнцем мире.

И когда она вновь полностью, до последней капли, оказалась в каменной темнице, Джон осторожно сломал восковую печать, отделяя алмаз от трубки. Неукоснительно держа крошечное отверстие на свету, он отнес самоцвет к пентаграмме, которую давно уже начертал на полу, и положил камень в середину ее. Свет солнца по-прежнему озарял зеленый алмаз.

Теперь уже совсем скоро...

Ди аккуратно заключил пентаграмму в круг из крупиц соли. Насыпая соль, он читал молитвы. Жизнь его шла к завершению, но он наконец-то сможет достичь того, о чем мечтал всегда: открыть врата в ангельский мир.

Более шести сотен раз он выводил этот круг, более шести сотен раз читал эти молитвы. Но в глубине души он знал, что на этот раз все будет иначе. Алхимик прочел стих из Откровения: «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» [1].

— Шестьсот шестьдесят шесть, — повторил Ди.

Таково было число тварей, которых он держал в заточении под колоколом, число дымных сущностей, которые он собрал в этом самом алмазе, когда твари погибали, охваченные пламенем. Потребовалось десять лет, чтобы найти их в таком количестве, изловить их, а затем умертвить — и собрать воедино те сущности зла, что давали видимость жизни сим проклятым созданиям. Ныне эти же силы откроют врата в ангельский мир...

Ди закрыл лицо руками, тело его содрогалось. У него было так много вопросов к ангелам! «Со времен, описанных в Книге Еноха, ангелы не приходят к людям без повеления Господа. И с тех самых пор люди не могут вкусить от их мудрости. Но я низведу их свет на землю и поделюсь им со всем человечеством».

Подойдя к камину, он зажег длинную свечку и обошел круг, возжигая пять свечей, установленных в углах пентаграммы. Желтые огоньки в сиянии солнца казались слабыми и бессильными, они подрагивали от сквозняка, тянувшего от окна.

Наконец Ди задернул портьеры, и комнату окутал мрак.Джон бросился обратно и преклонил колени у края круга.

Чернильно-черный дым просочился сквозь крошечное отверстие самоцвета наружу. Он двигался осторожно, возможно, чуя, что большой мир за пределами лаборатории по-прежнему залит светом нового дня. Затем мгла, словно бы осмелев, кинулась к Джону, точно намереваясь завладеть им и заставить его заплатить за то, что он так долго держал ее в заточении. Но соляной круг не давал ей выйти за предел.

Не обращая внимания на эту угрозу, Джон шепотом, едва слышным из-за треска пламени в камине, произнес несколько слов на енохианском языке — языке, давно утраченном человечеством:

— Я повелеваю тебе, Владыка Тьмы, показать мне свет, что противостоит твоему мраку.

Черное облако внутри круга дрогнуло один раз, потом второй, сжимаясь и расширяясь, подобно живому сердцу. И с каждым содроганием оно становилось все больше.

Джон сложил ладони перед грудью:

— Защити меня, Господи, ибо жажду я узреть великолепие, сотворенное Тобою.Тьма образовала овал такой величины, что сквозь него мог пройти человек.

Слуха Ди коснулись слова, произнесенные шипящим шепотом:

— Иди ко мне...

Голос исходил из портала.

— Служи мне...

Джон поднял незажженную свечу, лежавшую на полу рядом с ним, и засветил ее от одной из свечей в углу пентаграммы. Воздев пламя вверх, он воззвал к покровительству господа.

Послышался новый шум, словно с другой стороны врат что-то двигалось, а следом раздался гулкий звон — как от соударения металла о металл.

И снова в его разум вползли слова:

— Из всех смертных я счел достойным лишь тебя.

Ди поднялся и сделал шаг по направлению к кругу, но запнулся о вытянутую руку Вацлава. Алхимик остановился, неожиданно ощутив, насколько грешен он для того, чтобы глазам его открылось подобное величие.

Я убил невинного.

Его безмолвная исповедь была услышана.

— У величия есть своя цена, — заверил его голос. — И лишь немногие готовы платить ее. Ты не таков, как другие, Джон Ди.

Алхимик задрожал, услышав эти слова — особенно последние два.

Ангел произнес мое имя — оно известно ему.

Ди разрывался между гордостью и страхом, комната вращалась, словно он был пьян. Свеча выпала из его пальцев и, так и не погаснув, покатилась в круг, а затем через портал. Ее свет озарил то, что скрывалось по ту сторону дымных врат.

Приоткрыв рот, Джон смотрел на исполненную невероятного величия фигуру, восседающую на полированном черном троне.

Свет свечи отразился в глазах, черных, точно нефтяные озера. Лицо сидящего было безжалостно-прекрасным, каждая черта его словно была изваяна из оникса. Венчала этот дивный лик изломанная серебряная корона, ее поверхность была тусклой и черной, а зазубренные края выглядели подобно терниям. Из-за широких плеч вздымались могучие крыла, перья их были черными и блестящими, словно у ворона. Круто изгибаясь, они ниспадали, окутывая и скрывая от глаз обнаженную фигуру сидящего.

Крылатый подался вперед, зазвенев почерневшими серебряными цепями, которыми было опутано и приковано к трону его безупречно-прекрасное тело.

Джон знал, кого лицезрел в эти мгновения.

— Ты не ангел, — прошептал он.

Я ангел... и всегда им был. — Ровный голос наполнял голову алхимика, но губы фигуры, сидящей на троне, оставались недвижными. —Твои слова призвали меня. Кем еще я могу быть?

Сердце Джона сжимало неверие, сопровождаемое нарастающей болью. Он ошибался. Тьма не призывает свет — напротив,она взывает ко тьме.

И пока он в ужасе смотрел сквозь портал, одно из звеньев цепи, сковывавшей сидящего, лопнуло. Ярко блеснуло серебро на изломе. Создание мрака готово было вырваться на волю.

Это зрелище вырвало Джона из оцепенения. Он отшатнулся от круга и, поднявшись на нетвердые ноги, заковылял к окну. Он не должен позволить твари из мрака войти в этот мир.

Стой...

Этот краткий приказ, состоящий из единственного слога, пронзил голову алхимика неистовой болью. Ди не мог думать, едва мог двигаться, но заставил себя не останавливаться. Скрюченными, точно клешни, пальцами он вцепился в плотную портьеру и потянул изо всех своих слабых сил.

Бархат порвался.

Солнечный свет хлынул в комнату, озарив колокол, рабочий стол, соляной круг и наконец — дымный портал. Оттуда донесся такой пронзительный вопль, что Ди показалось, будто его голова разлетелась на кусочки.

Это было чересчур.

Но этого оказалось достаточно.

Джон Ди осел на пол, и последнее, что он видел, — это тьма, бегущая прочь от солнечного света в свое убежище внутри самоцвета. Покидая этот мир, алхимик вознес свою последнюю молитву:

Пусть никто никогда не найдет этот проклятый камень...

* * *

К полудню солдаты разнесли дверь лаборатории небольшим тараном. И преклонили колени вдоль стен коридора, когда сам император быстрым шагом прошел мимо них.

— Лягте ничком и не поднимайте лиц от пола, — приказал он.

Солдаты повиновались без единого вопроса.

Император Рудольф II прошел мимо распростертых солдат в лабораторию и сразу же узрел пентаграмму, лужицы воска и два мертвых тела на полу — алхимик и его юный подмастерье.

Рудольф знал, что означает их смерть.

Джон Ди не оправдал его надежд.

Не обращая больше внимания на трупы, Рудольф вошел в мистический круг и взял из центра драгоценный алмаз. Отвратительная черная масса копошилась в изумрудно-зеленой сердцевине самоцвета. Холодная ярость исходила из камня, жаля разум Рудольфа, однако больше никакого вреда содеять она не могла. Что бы Ди ни сотворил помимо того, но зло он наружу не выпустил.

Держа сверкающий камень на солнечном свету, Рудольф закрыл отверстие кусочком кости, который так и лежал, забытый, на уголке стола: полупрозрачный, как снежинка, но исполненный огромного могущества. Император зажег свечу и запечатал стык алмаза и кости. Падающие капли растопленного воска обжигали ему пальцы.

Покончив с этим, Рудольф сел на старый стул и осторожными движениями завернул переливчатый зеленый самоцвет и заключенную внутри камня тьму в новый лоскут промасленной ткани. Затем перевязал сверток шнуром и макнул в котел с теплым воском, который Ди всегда ставил у самого камина. Чтобы убедиться, что слой воска покроет сверток полностью, не оставив ни малейшей щели, Рудольф полностью погрузил его в котел.

Он оглянулся на солдат, оставшихся в коридоре. Те лежали ниц, как им и было приказано, уткнувшись лицами в пол. Довольный тем, что никто за ним не следит, император открыл потайную нишу в каминной доске и уложил в нее зловещий сверток. И прежде чем закрыть незаметную дверцу, прошептал быструю молитву на енохианском языке, прося о защите.

По крайней мере на некоторое время зло было сокрыто от глаз людских.

Рудольф ощущал нарастающую усталость во всем теле. Уже давным-давно он не ведал настоящего отдохновения и сегодня тоже не найдет его. Со вздохом император вновь опустился на деревянный стул у рабочего стола Ди и взял из неровной стопки лист выделанной бумаги. Потом обмакнул перо в серебряную чернильницу и начал писать, используя енохианский алфавит, в тайну которого были посвящены лишь немногие из живущих ныне.

Завершив письмо, император сложил бумагу вчетверо, запечатал черным воском и выдавил на горячей жиже печать, выгравированную на его перстне. Через час надежный человек должен отправиться в путь, дабы доставить послание адресату.

Император просил о помощи.

Ему нужен был совет той единственной, что проникла разумом в мир ангелов света и тьмы столь же глубоко, как и Ди. Рудольф бросил взгляд на лежащие на полу трупы, молясь о том, чтобы она сумела исправить урон, понесенный здесь сегодня.Он взял в руки свое столь поспешно начертанное письмо. Солнечный свет озарил черные буквы знаменитого имени той,кому оно было адресовано:

Графине Элисабете Батори из Эчеда.

ЧАСТЬ I

Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из

сего человека.

И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, ибо нас много.

Мк. 5:8-9

Глава 1

17 марта, 16 часов 07 минут по центральноевропейскому времени

Ватикан

Не попадись.

Это предупреждение держало доктора Эрин Грейнджер в непреходящем напряжении. Она, согнувшись, сидела на корточках за стойкой картотеки в центре читального зала Ватиканской апостольской библиотеки. Белый сводчатый потолок высоко над ее головой был украшен изящными фресками. По обе стороны от того места, где она пряталась, тянулись полки с редчайшими в мире книгами. В этой библиотеке хранилось более семидесяти пяти тысяч рукописей и свыше миллиона книг. Будь доктор Грейнджер просто археологом, она с радостью проводила бы здесь целые часы и даже дни, но в последнее время библиотека стала для нее скорее тюрьмой, чем местом, где делались открытия.

Сегодня я должна сбежать отсюда.

Она составила план побега не одна. Ее сообщником был отец Христиан. Он стоял сейчас поодаль от нее, но так, что она могла ясно его видеть. Без слов, одними лишь почти незаметными взмахами руки он призывал ее поторопиться. Отец Христиан выглядел как обычный молодой священник: высокий, с темно-каштановыми волосами, выступающими скулами и гладкой кожей. Его можно было легко принять за человека, которому не исполнилось еще и тридцати лет, хотя на самом деле он был на много десятилетий старше. Некогда он был чудовищем, стригоем, тварью, питающейся человеческой кровью. Но в давние поры он вступил в католический Орден сангвинистов и принес обет вечно жить лишь Кровью Христовой. Он и сейчас был сангвинистом — и одним из немногих, кому Эрин безоговорочно доверяла

Поэтому она полагалась на его слова и в том, что касалось женщины, находящейся сейчас рядом с нею.

Молодая монахиня, сестра Маргарет, спряталась за стойкой, возле которой стояла Эрин. Тяжело дыша, она пыталась выпутаться из своего темного облачения, а ее апостольник [2] уже лежал на полу у ног Эрин. Судя по испарине, выступившей на лбу монахини, она была человеком. Грейнджер могла бы поклясться, что слышит учащенное сердцебиение монахини — такое же частое, как у нее самой.

— Вот, — сказала Маргарет, встряхивая длинными белокурыми волосами, которые теперь свободно рассыпались по ее плечам. Эрин поймала взгляд ее темно-янтарных глаз. Они были примерно одного роста и сходны цветом волос и кожи — это было существенно важной частью их плана.

Эрин стала натягивать через голову облачение Маргарет. Черная саржа царапала щеки, недавно выстиранная ткань пахла свежестью. Женщина одернула одеяние, постаравшись разгладить его на бедрах — насколько это можно было сделать, сидя на корточках. Маргарет подняла с пола белый апостольник и помогла Эрин правильно надеть его на голову, так, чтобы он плотно прилегал к щекам и полностью закрывал белокурые волосы. Несколько выбившихся прядок были тщательно заправлены под плат.

Покончив с этим, монахиня откинулась назад и критическим взором окинула Эрин.

— Что скажешь? — спросил Христиан, едва двигая губами и опираясь рукой на стойку каталога, чтобы скрыть от посторонних глаз происходящее здесь.

Маргарет удовлетворенно кивнула. Эрин теперь выглядела так же, как любая монахиня, почти безликая и безымянная — больше, чем монахинь в черных одеяниях и белых апостольниках, в Ватикане было только туристов и священников.

В довершение маскарада Маргарет повесила на грудь Эрин большой серебряный крест на черном шнуре и протянула ей серебряное кольцо. Грейнджер надела теплое колечко на безымянный палец и осознала, насколько непривычно ей это ощущение — она никогда не носила колец на этом пальце.

 Тридцать два года, и замужем никогда не была.

Она знала, что ее отец, давно покойный, пришел бы в ужас, узнав, что его дочь ждет такая судьба. Он с пылом проповедовал, что высочайший долг женщины — рожать детей для служения Господу. И конечно же, он точно так же ужаснулся бы, если б узнал, что она училась в светской школе, получила степень доктора археологии и последние десять лет потратила на доказательство того, что описанная в Библии история по большей своей части обязана происхождением отнюдь не чудесам Господним. Если б он уже не отказался от нее за то, что в юности она сбежала из закрытой церковной общины, то сейчас бы точно проклял ее. Однако Эрин вполне смирилась с этим.

Несколько месяцев назад ей предложили проникнуть взглядом в тайную историю мира: в то, чему не давали объяснения ни книги, которые она прочла за время обучения, ни наука, служившая фундаментом ее личной веры. Тогда Эрин впервые встретила сангвиниста — живое доказательство того, что чудовища существуют и что христианское служение способно обуздать их.

И все же она сохраняла изрядную часть своего скепсиса и манеры подвергать все сомнению. Быть может, она и признала существование стригоев — но только после того, как встретилась с одним из них, узрела его свирепость и его острые зубы. Она верила только в то, в чем могла убедиться самолично, и потому изначально настаивала на этом плане.

Маргарет стянула свои белокурые волосы в хвост — обычно Эрин носила именно такую прическу. Под облачением на монахине были старые джинсы Грейнджер и ее же белая хлопковая рубашка. С некоторого расстояния она вполне могла сойти за Эрин.

По крайней мере я на это надеюсь.

Обе повернулись к Христиану, чтобы он выразил свое окончательное мнение по поводу их маскарада. Он поднял вверх большие пальцы, потом склонился к Эрин и прошептал ей на ухо:

— Эрин, впереди ждет настоящая опасность. Тебе предстоит пройти запретными путями. Если тебя поймают...

— Я знаю, — ответила она.

Священник протянул ей сложенную карту и ключ. Женщина попыталась взять их, но Христиан крепко держал их.

— Я готов пойти с тобой, — сказал он, глаза его тревожно поблескивали. — Скажи лишь слово.

— Ты не можешь, — возразила она. — И ты это знаешь.

Эрин оглянулась на Маргарет. Чтобы их уловка сработала, Христиан должен оставаться в библиотеке. Он был назначен телохранителем Эрин, и неспроста. В последнее время число нападений стригоев на людей по всему Риму возросло. Что-то встревожило чудовищ. И не только здесь. Известия со всего мира указывали на то, что равновесие между светом и тьмой сместилось.

«Но что было причиной тому?»

У Эрин были некоторые подозрения, но прежде чем поделиться ими, она хотела получить доказательства, и сегодняшняя тайная вылазка могла дать необходимые ей ответы.

— Будь осторожна, — произнес наконец Христиан, отдавая карту и ключ. Потом взял Маргарет за руку и помог ей встать. Они надеялись, что все решат, будто блондинка, находящаяся рядом с Христианом, и есть Эрин, и тогда отсутствие настоящей Эрин пройдет незамеченным.

— Твоя кровь, — прошептала Грейнджер. Этот предмет был нужен ей так же, как нужен был ключ.

Христиан чуть заметно кивнул и сунул ей в руку закупоренный стеклянный флакон, содержащий несколько миллилитров его черной крови. Эрин сунула холодный флакон в карман, в котором лежал фонарик.

Христиан коснулся своего наперсного креста и прошептал:

— Ни пуха ни пера!

Потом повел сестру Маргарет от стойки картотеки к столу, где Эрин оставила свой рюкзак и блокнот. Грейнджер оглянулась на рюкзак — ей не хотелось покидать его здесь. В нем, укрытая в герметичном чехле, лежала книга, куда более драгоценная, чем все множество древних томов, хранящихся в тайных архивах Ватикана.

Это было Кровавое Евангелие.

 Книга пророчеств, написанная самим Христом, начертанная Его святой кровью. Лишь несколько страниц этой книги являли себя взору. Эрин вообразила, как пламенные строки возникают на чистых древних страницах. Это были строфы зашифрованных пророчеств. Некоторые из них были уже разгаданы, другие все еще оставались нераскрытой тайной. Но куда более интригующими были сотни чистых страниц, все еще не явивших свое сокрытое содержание. Ходили слухи, что эти утраченные тайны могли содержать все знания о вселенной, о боге, о значении всего сущего и того, что лежит вне мира.

Даже сейчас у Эрин пересохло во рту при мысли, что ей придется оставить здесь такую сокровищницу знания. Она испытывала гордость от того, что это знание было открыто ей. Эта книга была вверена ей в египетской пустыне. Слова, начертанные в Кровавом Евангелии, можно было прочесть лишь тогда, когда Эрин держала том в руках. И до сего момента она повсюду носила его с собой, не выпуская из поля зрения.

Но теперь ей придется это сделать.

Монахини не носят рюкзаков, и чтобы ее маскарад остался нераскрытым, Эрин придется оставить драгоценную книгу под надежным попечением Христиана.

И чем быстрее я это сделаю, тем скорее смогу вернуться.

Понимание этого заставило ее поспешно выпрямиться. Идти предстоит довольно далеко, а если она не вернется к вечеру, когда библиотека закрывается, их обман раскроют. Выбросив эту мысль из головы, Эрин склонила голову, чтобы никто не видел ее лица, сделала глубокий вдох и вышла из-за картотечной стойки в наполненный тихим шелестом и шепотом читальный зал. Похоже, никто не обратил на нее особого внимания, пока она медленно шла к парадной двери. Эрин заставляла себя сохранять спокойствие. Чувства у сангвинистов настолько острые, что они способны расслышать человеческое сердцебиение. И могут задаться вопросом, почему это у монахини, прошедшей через такое спокойное помещение, как библиотека, сердце бешено колотится.

Эрин миновала ряды полок и столов из полированного дерева, на которых громоздились стопки книг. Многие из ученых, сидевших за столами, немало лет ждали возможности попасть сюда. Они с благоговением склонялись над своими записями — их рвение сделало бы честь любому священнику. Когда-то и Эрин была такой же, как они, — пока не  открыла иной, лежащий куда глубже пласт истории. Известные тексты и знакомые тропы больше не привлекали ее.

И это было обоюдно. Обычные способы научных изысканий теперь были закрыты для нее. Недавно она была уволена с занимаемой ею должности в Стэнфордском университете — из-за гибели студента на раскопках в Израиле. Эрин понимала, что должна как-то обеспечивать себе будущее, волноваться о перспективах своей карьеры, — но все это больше не имело значения. Если она и остальные не достигнут цели, ни у кого больше не будет будущего, о котором нужно тревожиться.

Она распахнула тяжелую библиотечную дверь и вышла под яркое послеполуденное небо Италии. Весеннее солнце приятно согревало щеки, но у Эрин не было времени наслаждаться этим теплом. Она ускорила шаг, спеша через Священный Город к базилике Святого Петра. Вокруг кишели туристы, постоянно сверяясь с картами и указателями.

Эта толпа мешала идти, однако в конце концов Эрин добралась до огромной величественной базилики. Это здание символизировало папскую власть, и любой человек, смотрящий на него, не мог не проникнуться его грандиозностью. И пусть даже Эрин знала, ради каких мрачных целей оно возведено, но красота фасада и массивных куполов неизменно наполняла ее душу благоговением.

Она направилась прямиком к гигантским дверям и, не встречая никаких препятствий, прошла между мраморными колоннами высотой в два этажа. Проходя через атриум в обширный неф базилики, Эрин бросила взгляд на стоящую справа микеланджеловскую «Пьету» — изваяние скорбящей Богоматери, держащей на коленях мертвое тело сына. Эрин ускорила шаг — словно скульптура напомнила ей о том, о чем не следовало забывать. «Если я потерплю неудачу, множество матерей будут оплакивать своих погибших детей».

Но она по-прежнему понятия не имела, что делает. За последние два месяца она перерыла Ватиканскую библиотеку в поисках истины, скрывающейся за последним пророчеством Кровавого Евангелия: «Купно трио должно отправиться в свои последние искания. Кандалы Люцифера разомкнуты, а Чаша его по-прежнему утрачена. Потребуется свет всех троих, дабы сплотить сию Чашу сызнова и опять изгнать его в тьму непреходящую».

Скептически настроенная часть разума Эрин — та часть, которая по-прежнему не желала принимать истину о стригоях, ангелах и чудесах, разворачивающихся у нее перед глазами, — сомневалась в том, что эта задача вообще выполнима.

Заново создать какую-то древнюю чашу, прежде чем Люцифер вырвется на свободу из ада?

Это было похоже скорее на какой-нибудь древний миф, чем на действие, которое можно совершить в нынешние времена.

И все же она была одной из предреченного трио, о котором гласило Кровавое Евангелие. Это трио составляли Рыцарь Христов, Воитель Человеческий и Женщина Знания. И предполагалось, что Эрин, будучи упомянутой Женщиной Знания, должна раскрыть истину, спрятанную за этими таинственными словами. Двое других ожидали ее решения, исполняя собственные задачи, пока она работала в Ватиканской библиотеке, пытаясь отыскать ответы. Ни одного из них сейчас не было в Риме, и Эрин не хватало их обоих, она хотела бы, чтобы они были рядом с нею — хотя бы затем, чтобы она могла поделиться с ними своими многочисленными предположениями.

И конечно, куда большее связывало ее с сержантом Джорданом Стоуном — Воителем Человеческим. За несколько коротких месяцев, прошедших с их первой встречи, Эрин успела влюбиться в отважного солдата с пронзительными синими глазами, наделенного ненавязчивым чувством юмора и четким пониманием долга. Он мог заставить ее рассмеяться в самые напряженные моменты, он несчетное число раз спасал ей жизнь.

Разве все это могло не прийтись ей по душе?

Мне не по душе то, что тебя нет сейчас со мною.

Это была эгоистичная мысль, однако это было правдой.

В последние несколько недель он начал отдаляться от нее и от всего остального. Сначала Эрин решила, что Стоун нервничает из-за того, что его оторвали от привычной службы в армии и против его желания прикомандировали к сангвинистам. Но потом заподозрила, что его отстраненность имеет куда более глубокие причины и что она постепенно теряет его.

Сомнения отравляли ее душу.

Быть может, он не хочет тех отношений, к которым стремлюсь я...

Быть может, я не та женщина, что нужна ему...

Эрин была ненавистна сама мысль об этом.Третий участник трио, отец Рун Корца, доставлял еще больше проблем. Рыцарь Христов был сангвинистом. Эрин прониклась уважением к его строгому моральному кодексу, его невероятному искусству бойца и его преданности Церкви, но она по-прежнему боялась его. Вскоре после их встречи он испил ее крови в момент острой нужды, едва не убив ее в темных катакомбах под Римом. Даже сейчас, проходя через базилику Святого Петра, Эрин без труда могла вспомнить те ощущения: острые зубы, пронзающие ее горло, странный экстаз, охвативший ее в эти мгновения и придавший этому действу одновременно эротический и тревожный окрас. Это воспоминание в равной мере ужасало и пленяло ее.

Сейчас они, как и раньше, работали над одним и тем же, хотя относились друг к другу настороженно, как будто оба понимали, что черту, пролегшую между ними в катакомбах, будет не так-то легко стереть.

Быть может, именно поэтому Рун исчез из Рима и не показывался уже несколько месяцев.

Эрин вздохнула, снова пожалев о том, что ее соратников нет рядом, однако она понимала, что стоящую перед ней задачу ей придется решать самой. И это было тяжкое испытание. Если трио должно было заново создать нечто, именуемое «Чашей Люцифера», то Эрин предстояло найти некую разгадку природы этой предреченной чаши. Она обыскала все ватиканские архивы, от подземных крипт, осыпающихся от времени, до полок в высокой Торре-дей-Венти, Башне Ветров, по ступеням которым некогда восходил в обсерваторию сам Галилей. Но все ее поиски до сих пор не привели ни к чему. Осталась неисследованной только одна библиотека — собрание трудов, запретное для любого, в ком бьется живое сердце.

Библиотека-деи-Сангинес, частная библиотека Ордена сангвинистов.

Но я должна попасть туда.

Эта библиотека была спрятана глубоко под базиликой Святого Петра, в катакомбах, куда имели доступ лишь члены Ордена сангвинистов, те стригои, что поклялись служить Церкви. Они отказались от пропитания человеческой кровью ради того, чтобы жить лишь Кровью Христовой —или, если говорить точнее, вином, которое посредством благословения и молитвы преображалось в этот священный напиток.

Эрин поспешно прошла через обширную базилику, заметив, что там стоит на страже больше швейцарских гвардейцев, чем обычно. Во всем городе-государстве была объявлена тревога из-за всплеска нападений стригоев. Даже Эрин, по уши закопавшаяся в древние книги, слышала истории о том, что чудовища, совершающие эти нападения, были сильнее и быстрее, чем обычно, и убить их было куда сложнее.

Но почему?

Это была еще одна загадка, разгадка которой могла скрываться в этой тайной библиотеке.

За последние несколько месяцев Эрин прочла тысячи пыльных папирусных свитков, древних пергаментов и глиняных табличек с вытисненными письменами. Тексты были записаны на множестве языков разными людьми, но ни один из этих текстов не содержал нужных ей сведений.

Пока два дня назад...

В Башне Ветров она обнаружила старую карту, спрятанную между страниц списка с Книги Еноха. Она искала этот древнееврейский текст — книгу, якобы написанную прадедом Ноя, — потому что в нем говорилось о падших ангелах и их потомках-полулюдях, именуемых нефилимами. Сам Люцифер предводительствовал этими падшими ангелами во время восстания против Небес и в итоге был низвергнут за то, что пытался воспрепятствовать Господу в Его замыслах касательно человечества. Но когда Эрин открыла этот древний том в Башне Ветров, из него выпала карта, начертанная густыми черными чернилами на листе пожелтевшей бумаги. Примечание к карте, сделанное витиеватым почерком средневекового переписчика, свидетельствовало, что на ней изображена еще одна находящаяся в Ватикане библиотека, более древняя, чем все остальные.

Именно тогда Эрин впервые услышала об этой тайной библиотеке.

Судя по карте, это собрание трудов было сокрыто в Святилище, лабиринте тоннелей и комнат под базиликой Святого Петра, где обосновались некоторые из сангвинистов. В этих древних катакомбах сангвинисты проводили несчетные годы своих бесконечных жизней, погрузившись в молитвы и размышления и отрешившись от забот суетного мира, от страстей, кипевших сотнями футов выше. Некоторые провели в этих подземных залах целые столетия, питаясь лишь глотками освященного вина. Каждый день священники подносили серебряные чаши к их бледным губам, вливая живительное причастие в недвижные тела. Сангвинисты искали лишь душевного покоя, и доступ в их тоннели был строго ограничен.

Если верить карте, лежащей в кармане Эрин, в Святилище хранились старейшие архивы в Ватикане. Она тайно расспросила Христиана об этом месте и узнала, что большинство документов, сокрытых там, было написано бессмертными сангвинистами, которые своими глазами наблюдали эту древнюю историю. Некоторые были знакомы с самим Христом. Другие жили в еще более древние времена и вступили в орден после того, как сотни лет пробыли дикими стригоями, питающимися людской кровью.

Хотя Святилище было запретно для людей, Эрин однажды уже побывала там, внизу, вместе с Руном и Джорданом. Они трое принесли Кровавое Евангелие в святая святых сангвинистов, дабы получить благословение основателя ордена, того, кого все звали Воскрешенным. Но Эрин узнала, что он носил имя, куда более известное по библейской истории.

Лазарь.

Он был первым из стригоев, кого Христос призвал к служению.

Но в своем желании изучить эту библиотеку Эрин наткнулась на сопротивление нынешнего главы римской ветви ордена — кардинала Бернарда. Она испрашивала позволения попасть в библиотеку, чтобы продолжить исследования, но ей ответили категорическим отказом. Кардинал твердо стоял на своем: никому из людей не позволено даже переступать порог библиотеки. Кроме того, он заверил Эрин, что в библиотеке содержатся сведения только о самом ордене и ничего такого, что могло бы помочь ей в поисках.

Реакция кардинала Эрин не удивила. Бернард относился к знанию как к дарующему власть сокровищу, которое нужно держать под замком.

Она попыталась пойти с козыря. «Само Кровавое Евангелие доверено мне как Женщине Знания», — напомнила она Бернарду, процитировав пророчество, недавно открывшееся им в пустыне: «Отныне Женщина Знания связана с книгой нерасторжимо, и никто не может отторгнуть книгу у нее».

И все же он остался непреклонен. «Я прочел эту библиотеку от начала до конца. Никто из находящихся в Святилище никогда не был на стороне Люцифера и его падших ангелов. История его падения была записана спустя долгое время после того, как произошло само это событие. Так что не осталось никаких непосредственных свидетельств о том, где и как пал Люцифер, о том, где он заключен, или о том, как были сотворены цепи, сковывающие его в вечном мраке, и как их можно восстановить. Поиски в этой библиотеке стали бы пустой тратой времени, даже если бы и не были под запретом».

Глядя в его суровые карие глаза, Эрин понимала, что он не преступит эти многовековые запреты. И это означало, что ей придется найти свой путь вниз, в библиотеку.

Не дойдя нескольких ярдов до дальней стены базилики, она устремила взгляд на статую святого Фомы — апостола, который сомневался во всем, пока не заполучит твердых доказательств. Эрин чуть заметно улыбнулась, несмотря на тревогу. «Моя душа во многом следует примеру этого апостола».

Она подошла ближе к статуе. Под ногами изваяния находилась маленькая дверца. Обычно ее не охраняли, но сейчас, направляясь к ней, Эрин увидела, что у входа стоит швейцарский гвардеец. Дверная ниша наполовину скрывала его от взгляда проходящих мимо. Грейнджер сжала зубы и шагнула в сторону из поля его видимости. Она знала, кто в ответе за это нежданное препятствие.

«Черт бы тебя побрал, Бернард...»

Должно быть, кардинал поставил тут гвардейца после их жаркого спора, заподозрив, что Эрин может попытаться проникнуть в подземелья без разрешения.

Она начала искать решение проблемы — и обнаружила его в руках у девочки, идущей чуть поодаль от нее. Девчушке было лет восемь или девять, и она, отчаянно скучая, шаркала ногами по узорчатым мраморным плитам и катала в ладонях ярко-зеленый теннисный мячик. Ее родители вышагивали в нескольких ярдах впереди, оживленно беседуя между собой.

Эрин догнала девочку и подстроила шаг под ее походку.

— Привет.

Девчушка подняла взгляд, с подозрением щуря синие глаза. Нос ее был усыпан веснушками, рыжие волосы стянуты в два хвостика.

— Привет, — неохотно отозвалась она по-английски, как будто знала, что на приветствия монахинь отвечать положено в любом случае.

— Можно одолжить у тебя мяч?

Девочка спрятала теннисный мячик за спину, покрепче сжав его в ладонях.

Ладно, выберем другую тактику.

Эрин подняла руку, показав зажатую в пальцах купюру в пять евро.

— Тогда можно у тебя его купить?

Глаза девочки расширились, она уставилась на соблазнительную бумажку — а потом протянула Эрин пушистый мячик, соглашаясь на обмен и одновременно исподтишка посматривая вслед родителям.

Когда сделка была завершена, Эрин подождала, пока дитя отойдет подальше и присоединится к отцу и матери. Потом ловким незаметным движением бросила мяч по длинной дуге через весь неф, туда, где в нескольких шагах от охраняющего дверцу гвардейца стояла плотная группа из нескольких человек. Мяч ударил в затылок невысокого человека в сером плаще.

Тот выкрикнул несколько ругательств по-итальянски, и суматоха быстро распространилась на всю группу. Как и надеялась Эрин, швейцарский гвардеец отошел, чтобы узнать, что случилось.

Воспользовавшись тем, что он отвлекся, Эрин бросилась вперед и сунула в дверной замок ключ, который дал ей Христиан. По крайней мере петли оказались хорошо смазаны и не скрипнули, когда она распахнула дверцу. Оказавшись внутри, женщина захлопнула за собой дверь и на ощупь заперла. Сердце ее неистово колотилось.

Эрин приложила ладонь к двери, ощущая, как в душе нарастает тревога. «Как же я смогу выйти обратно и не попасться? »

Но она знала, что менять что-либо уже слишком поздно.

Теперь ей оставался только один путь.Эрин включила фонарик и огляделась по сторонам. Перед ней тянулся длинный тоннель. Свод потолка изгибался на высоте примерно в девять футов от пола, в стенах виднелись ниши. Около двери стоял пыльный дубовый стол, на котором лежали восковые свечи и спички. Эрин взяла несколько свечей и один коробок спичек, но не стала пока зажигать их. Этот запас пригодится ей на тот случай, если в ее фонарике сядет батарейка.

Она вынула из кармана карту. На обратной стороне Христиан начертил схему тоннелей, ведущих в само Святилище. Зная, что пути назад нет, женщина придержала рукой тяжелую юбку монашеского облачения и зашагала вперед. Ей придется пройти не менее мили, прежде чем она достигнет врат Святилища.

От ее поспешных шагов фонарик подрагивал вверх-вниз, его узкий луч метался впереди Эрин, высвечивая входы в боковые тоннели. Она про себя считала их.

Один неверный поворот, и я буду блуждать в этом лабиринте не один день.

Страх заставил ее ускорить шаг. Она спускалась по узким лестницам и все дальше углублялась в путаницу коридоров. Крошечный флакон с кровью Христиана ударялся о ее бедро, напоминая о том, что ценой за знания всегда была кровь. Эту идею вколотили в нее еще в детстве — вколотили в буквальном смысле, когда отец нашел книгу, которую Эрин прятала под матрасом. Грубый голос отца и сейчас еще звучал в ее памяти, перенося ее в далекое прошлое.

Что произошло с Евой, когда она отведала плод с Древа Познания? — вопрошал отец, возвышаясь над девятилетней Эрин. Его сильные руки — руки фермера — были сжаты в тяжелые кулаки.

Девочка не была уверена, следует ли ей отвечать на его вопрос, и предпочла промолчать. Он всегда сильнее злился на то, что она говорила, на его молчание.

Книга — «Альманах фермера» — лежала открытой на чисто подметенном дощатом полу, свет лампы озарял ее желтоватые страницы. До того дня Эрин читала только Библию, потому что отец сказал, что там содержатся все знания, какие когда-либо понадобятся ей.

Но на страницах альманаха она обнаружила новые знания: когда сажать семена, когда собирать урожай, в какие даты луна пребывает в той или иной фазе. Там даже было несколько шуток, которые и выдали ее падение. Она слишком громко смеялась над ними, и ее застали, когда она сидела под столом, поджав ноги, и читала альманах.

— Что произошло с Евой? — продолжал вопрошать отец, и в его низком голосе прозвучала угроза.

Эрин попыталась защититься, отвечая ему строками из Библии и стараясь держаться как можно скромнее:

— «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги[3]».

— И каково было их наказание? — продолжал отец.

— «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою...[4]»

— И вот урок, который ты получишь от руки моей.

Отец заставил ее выбрать ивовый прут и приказал ей встать перед ним на колени. Повинуясь ему, Эрин опустилась на чисто вымытый матерью пол и стянула через голову платье. Мать сама сшила это платье для нее, и девочка не хотела его запачкать. Эрин аккуратно свернула его и положила на пол рядом с собой. Потом обхватила руками свои замерзшие колени и стала ждать ударов прутом.

Отец всегда заставлял ее долго ждать первого удара, как будто знал, что ожидание боли почти так же тяжко, как сама порка. Спина девочки покрылась мурашками. Уголком глаза она смотрела на раскрытый альманах и не жалела ни о чем.

Первый удар рассек кожу на спине, и Эрин закусила губы, чтобы не кричать. За каждый крик отец добавит ей ударов.  Он хлестал ее по голой спине, пока кровь не потекла по бокам, впитываясь в ткань нижнего белья. Позже ее заставят оттирать ярко-красные брызги со стен и пола. Но сначала ей придется вытерпеть порку, ожидая, пока отец решит, что она пролила достаточно крови...

Эрин передернуло от этих воспоминаний — в темных коридорах они отчего-то казались еще более ощутимыми. Даже сейчас ее спина горела, словно напоминая о давней боли и преподанном уроке.

Цена знания — всегда кровь и боль.

Еще до того как спина зажила, Эрин пробралась в кабинет отца и втайне дочитала альманах. В одном разделе содержались предсказания погоды. В течение целого года она следила за ними, чтобы посмотреть, действительно ли авторы знали, какой будет погода в тот или иной день. Часто их прогнозы оказывались ошибочными. Так она осознала, что написанное в книгах может быть неправдой.

Даже то, о чем говорится в Библии.

Тогда, в детстве, страх наказания не остановил ее.

И он не остановит меня сейчас.

Быстрыми шагами, но стараясь ступать по каменному полу как можно тише, она наконец достигла двери в Святилище. Это был не главный вход на его территорию, а редко используемый черный ход, через который можно было попасть внутрь неподалеку от библиотеки. Больше всего это было похоже на стену с маленькой нишей, в которой стояла каменная чаша размером не больше чайной чашки или небольшой миски.

Эрин знала, что ей следует сделать.

Тайный ход можно было открыть только кровью сангвиниста.

Она сунула руку в карман и достала стеклянный флакончик, отданный ей Христианом. Внимательно рассмотрела черную кровь, переливающуюся внутри. Кровь у сангвинистов была гуще и темнее человеческой. Она могла двигаться по собственной воле, течь по венам без помощи сокращений сердца. Больше Эрин почти ничего не знала о веществе, которое поддерживало существование сангвинистов и стригоев, однако неожиданно ей захотелось узнать больше, выведать все секреты этой крови.

Но не сейчас.

Она вылила темное содержимое флакончика в каменную чашу, произнося на латыни слова:

— Ибо это есть Чаша Крови Моей, чаша Нового и вечного Завета.

Кровь закружилась в чаше, сама по себе вращаясь спиралью, словно в доказательство своей неестественной природы.

Эрин затаила дыхание. Не отвергнут ли врата кровь Христиана?

Ответ пришел — черная лужица впиталась в камень и исчезла, не оставив ни малейшего следа.

Женщина выдохнула, прошептав завершающие слова:

— Mysterium fidei [5].

Она отступила на шаг от глухой стены, сердце колотилось словно бы в горле. Несомненно, любой оказавшийся поблизости сангвинист должен услышать это неистовое биение и понять, что у входа в Святилище стоит живой человек.

Камень тяжело заскрежетал по камню, и перед Эрин медленно открылся проход.

Она сделала шаг в лежащую впереди темноту, вспоминая жестокий урок отца. «Цена знания — всегда кровь и боль».

Да будет так.

Глава 2

17 марта, 16 часов 45 минут

по центральноевропейскому времени

Кумы, Италия

Почему я всегда застреваю где-то под землей?

Сержант Джордан Стоун полз вперед по узкому тоннелю, упираясь локтями. Камень давил на него со всех сторон, и продвигаться дальше можно было лишь одним способом — извиваясь, как червяк. Земляная крошка, потревоженная его усилиями, сыпалась ему в волосы и попадала в глаза.

По крайней мере я куда-то двигаюсь.

Он протиснулся вперед еще на несколько дюймов.

Из тоннеля впереди его звал и подбадривал громкий голос с сильно выраженным акцентом:

— Ты почти пролез!

Должно быть, это Баако. Джордан явственно вспомнил этого высокого сангвиниста, родом откуда-то из Африки. На прошлой неделе, когда Стоун поинтересовался, из какой именно страны тот прибыл, Баако ответил неопределенно и загадочно: «Как и многие государства Африки, то, где я родился, носило немало именований прежде и, вероятнее всего, будет носить еще больше».

Это был типичный для сангвинистов ответ: исполненный пафоса и, по сути, бесполезный.

Джордан бросил взгляд вперед. Он смутно видел там тусклый свет — обещание того, что этот проклятый тоннель действительно выводит в подземную пещеру. Сержант с удвоенной силой стал пробиваться к этому свету.

Сегодня, несколькими часами раньше, Баако сползал вниз по этому недавно найденному тоннелю и вернулся с известиями о том, что шахта выводит прямиком к святилищу сивиллы. Считаные месяцы назад в этой пещере разыгралась неистовая битва — когда невинного мальчика использовали как жертвенного агнца, дабы открыть врата в ад. Попытка провалилась, а впоследствии сильное землетрясение завалило путь к этому месту.

Сержант продолжал ползти, и еще один голос, с переливчатым индийским акцентом, раздался сзади, поторапливая его незатейливой шуткой:

— Наверное, тебе не следовало так плотно завтракать.

Джордан оглянулся на Софию — ее тонкий силуэт смутно выделялся во мгле. В отличие от мрачного Баако эта сангвинистка, казалось, всегда готова была над чем-нибудь посмеяться, на ее губах постоянно играла легкая полуулыбка, а темные глаза искрились весельем. Обычно Джордан ценил ее склонность к юмору.

Но не сейчас.

Он потер горящие глаза, пытаясь очистить их от пыли.

— По крайней мере я хотя бы завтракаю, — ответил он Софии, потом сжал зубы и продолжил путь, желая поскорее увидеть собственными глазами то, что осталось от святилища после битвы. После землетрясения власти Ватикана окружили вулканическую гору кордоном. Церковь не могла позволить кому бы то ни было увидеть оставшиеся под землей трупы —особенно тела стригоев и погибших братьев и сестер из Ордена сангвинистов.

Типичная операция «концы в воду».

И, поскольку после того, как армия направила его сюда, ватиканские власти стали его новым начальством, Джордан тоже оказался задействован в этой миссии по сокрытию улик. Но он не жаловался. Это давало ему возможность проводить с Эрин больше времени.

Однако хотя этот факт приводил Стоуна в восторг, какая-то тень, скрывающаяся в глубинах его разума, постепенно заглушала все эмоции. Не то чтобы он больше не любил Эрин. Он любил ее. Она была умна, сексуальна и привлекательна, как никто другой, но эти качества с каждым днем значили для него все меньше. Казалось, вообще все теряет для него значение.

Эрин тоже явно чувствовала это. Джордан часто видел, как она задумчиво смотрит на него, и в глазах у нее то и дело появлялась боль. Если она заговаривала об этом, он спешил развеять ее тревоги, заглушить их шуткой или улыбкой — но все это не затрагивало его сердца.

Что за чертовщина со мною творится?

Он не знал ответа, поэтому делал то, что у него всегда получалось лучше всего: шел вперед, шаг за шагом. Продолжал работать, стараясь отвлечься. В конце концов, все решится само.

Или по крайней мере я на это надеюсь.

Работая здесь, он хотя бы на некоторое время мог оставаться вдали от Эрин, пытаясь заново найти для себя нечто важное, что он, казалось, потерял. Не то чтобы у него было на это много свободного времени. За последнюю неделю они только и делали, что выносили трупы из внешних тоннелей горы, предоставляя яркому итальянскому солнцу испепелить тела стригоев и готовя мертвых сангвинистов к должному погребению. Во время службы в армии Джордану приходилось заниматься медицинской экспертизой, и эти умения сейчас ему очень пригодились.

Особенно теперь, когда был обнаружен тоннель.

Никто раньше, похоже, не бывал в этом таинственном пролазе, а судя по виду стен, ход был выкопан совсем недавно.Этот факт ставил перед открывателями интересную загадку: был ли лаз вырыт кем-то, кто пробирался вниз, к подземному святилищу, или кем-то, кто прокапывал себе выход наружу?

Ни та, ни другая перспектива не радовала, но Джордану нужно было попасть вниз, чтобы провести расследование.

Наконец он с трудом выкарабкался из тоннеля и распростерся на неровном каменном полу. Баако помог ему встать, подняв на ноги так легко, как будто Стоун был маленьким мальчиком, а не тренированным солдатом ростом в шесть футов.

Маленькая лампа, стоящая на полу пещеры, несколько рассеивала мрак, но Джордан включил налобный фонарик на своей каске. София выбралась из тоннеля и ловким перекатом поднялась на ноги — судя по виду, она ничуть не устала.

— Выпендриваешься, — проворчал Стоун, отряхивая пыль и грязь с одежды.

Ее вечная полуулыбка стала шире. София смахнула короткие пряди черных волос со своих смуглых щек и принялась за поиски. При ее сверхъестественном остром зрении ей не нужны были ни лампа, ни фонарик, чтобы осмотреть помещение.

Джордан позавидовал этому ночному зрению. Размяв затекшую шею, он тоже взялся за осмотр, сделав глубокий вдох. В носу защекотало от запаха серы — но этот запах был не таким сильным, как в прошлый раз, когда Стоун был здесь. Тогда в пещере разразилась битва, и широкая расселина в полу извергала дым и расплавленную серу.

Но сейчас к серному запаху добавился новый.

Знакомый смрад мертвечины.

Джордан заметил трупы нескольких стригоев, валяющиеся справа от него; их тела были изломаны и обожжены, плоть потрескалась и отваливалась кусками. Это зрелище вызывало желание бежать прочь — природный инстинкт, отвращающий от лицезрения столь ужасной бойни, — но долг приказывал Джордану оставаться здесь. Чтобы собраться с духом, он напомнил себе о том, чему его учили, достал видеокамеру и стал снимать помещение. Действовал без спешки, тщательно следя, чтобы каждый труп попал в кадр, — скорее по привычке, чем ради чего-то еще. Сейчас сержант Джордан Стоун действовал, как полагается действовать на месте преступления сотруднику следственного отдела экспедиционных армейских частей. Он помнил, что ни одна деталь не должна остаться незамеченной.

Джордан двинулся в глубь пещеры, снимая каменный алтарь и стараясь не вспоминать мальчика по имени Томми, который был прикован к этому алтарю, а кровь его текла наземь. Ангельская кровь мальчишки была средством для открытия врат в Преисподнюю, но в итоге отвага того же самого мальчишки помогла закрыть эти врата.

Томми оставил свою отметину и на Джордане, исцелив его касанием длани. Стоун по-прежнему ощущал эту отметину, и с каждым днем она, казалось, пылала все сильнее.

— Ну, — произнес Баако, возвращая его к настоящему, — что скажешь?

Джордан опустил камеру.

— Здесь... здесь кое-что явно изменилось с тех пор, как мы были здесь в прошлый раз.

— И что же? — спросила София, присоединяясь к ним.

Джордан указал на груду мертвых крыс в дальнем углу.

— Их тогда не было.

Баако подошел к куче, поднял один из крошечных трупиков и обнюхал. Джордан с отвращением поморщился.

— Интересно, — промолвил сангвинист.

— И что в этом интересного? — хмыкнул Джордан.

— Из них высосали кровь.

София взяла крысу, самолично изучила ее и подтвердила:

— Баако прав.

Маленькая индианка протянула трупик Джордану, но тот отверг улику.

— Поверю вам на слово. Однако если вы правы, это означает, что кто-то был здесь, внизу, и питался кровью этих крыс.

И это может означать лишь одно...

Джордан опустил руку на рукоять пистолета-пулемета, висящего в кобуре у него на боку. Это был «Хеклер и Кох МР7», компактное и мощное оружие, способное выпустить 950 пуль в минуту. Джордан всегда любил этот автомат. А сейчас магазин был вдобавок заряжен серебряными пулями. Кроме того, сержант проверил посеребренный армейский нож, пристегнутый в ножнах к лодыжке.

— Должно быть, один из стригоев выжил в сражении, — предположила София.

Баако оглянулся на тоннель.

— Наверное, он питался крысами, пока не окреп достаточно, чтобы прорыть путь наружу.

— Может быть, это был не стригой, — возразил Джордан, чувствуя, как от неожиданной догадки сердце заколотилось в самом горле. — Помогите мне осмотреть трупы.

София бросила на него непонимающий взгляд, но оба сангвиниста подчинились. Они всматривались в одно мертвое лицо за другим, пока...

— Его здесь нет, — сказал Джордан.

— Кого нет? — нахмурившись, спросил Баако.

Стоун вспомнил лицо бывшего друга, которому он некогда всецело доверял — и который в этой самой пещере предал его доверие.

— Брата Леопольда, — бросил Джордан во тьму и шагнул к тому месту, где каменный пол все еще был испачкан кровью. — Вот здесь Рун пырнул Леопольда. Здесь он упал. Но его тело исчезло.

Взмахом руки Баако обвел помещение.

— Я уже проверил всю пещеру. Землетрясение обрушило все остальные ходы.

Джордан направил луч налобного фонарика на узкий лаз.

— И он прорыл свой собственный.

Сержант закрыл глаза, мысленно видя снова, как Рун дает Леопольду предсмертное соборование, как кровь Леопольда собирается в огромную лужу под телом. Как Леопольд сумел выжить с этой смертельной раной, не говоря уж о том, чтобы найти силы на рытье хода? Эта груда мертвых крыс не могла дать ему достаточного пропитания.

Тот же самый вопрос, должно быть, пришел в голову Софии.

— Длина этого лаза не меньше сотни футов, — произнесла она. — Я не уверена, что даже здоровый сангвинист смог бы прокопаться сквозь такую толщу земли и камня.

Баако опустился на колени рядом с кровавым пятном на каменном полу, прикидывая размер этого пятна.

— Много крови пролито. Этот монах должен был умереть.

Джордан кивнул — он пришел к такому же выводу.

— Это значит, что мы что-то упустили.

Он вернулся к тоннелю, осмотрел пещеру, затем начал медленно обходить комнату по мысленно начертанной сетке, ища хоть какое-то объяснение произошедшему. Они сдвигали трупы, проверяя землю под ними. Джордан даже встал на четвереньки и пощупал старую трещину в полу возле подножия алтаря, обнаружив лишь тонкую золотую линию там, где был запечатан разлом.

София присела на корточки рядом с ним и провела смуглой рукой по всей длине трещины.

— Похоже, она надежно закрыта.

— По крайней мере это хорошая новость.

Выпрямляясь, Джордан врезался головой в нижний край алтаря, так, что его каска съехала набок.

— Осторожней, солдат, — предупредила София, пряча улыбку.

Стоун поправил каску. При этом свет налобного фонарика выхватил из темноты за алтарем нечто, похожее на два осколка стекла, зеленых, словно от пивной бутылки.

«Хм-м...»

Джордан натянул тонкие резиновые перчатки и поднял один из осколков.

— Похоже на какой-то кристалл.

Он поднял осколок повыше. Свет фонаря и лампы отражался от изломов крошечными радугами. Сержант изучил сколотый край, затем положил этот осколок рядом со вторым. Оба куска выглядели так, словно некогда составляли цельный камень размером с гусиное яйцо. Но ныне он был разбит надвое. Джордан приложил осколки друг к другу, отметив, что камень, похоже, был выдолблен изнутри — действительно, как яйцо...

Баако оглянулся через плечо.

— Ты видел это раньше? Быть может, во время боя?

— Насколько я помню, нет, но тогда произошло слишком много всего. — Джордан перевернул загадочный предмет, чтобы осмотреть его с другой стороны. — Взгляните на это.

Затянутым в перчатку пальцем он указал на линии, выгравированные на поверхности кристалла. Они образовывали символ.

Джордан оглянулся на Софию:

— Ты когда-нибудь видела что-то подобное?

— Никогда.

Баако просто пожал плечами.

— С виду чем-то похоже на кубок.

Джордан осознал, что сангвинист прав, однако скорее всего здесь был изображен не совсем кубок.

— Возможно, это потир.

София взглянула на него, скептически приподняв брови.

— Как в строках о Чаше Люцифера?

Теперь уже Стоун пожал плечами.

— По крайней мере это следует изучить.

И я знаю кое-кого, кто будет этим весьма заинтригован.

Джордан сделал на свой мобильный телефон несколько снимков камня и символа, намереваясь переслать их Эрин, как только окажется в зоне приема.

— Мне нужно вылезти наружу и отправить это...

Громкий шорох вновь привлек их внимание к устью лаза.

Из мрака на свет появилась какая-то темная фигура. Джордан едва успел заметить клыки — прежде, чем незваный пришелец бросился на него...

Глава 3

17 марта, 11 часов 05 минут

по восточноевропейскому времени

Сива, Египет

Боль сожаления кольнула немое сердце Руна Корцы. Онсидел, поджав ноги, у основания высокого бархана и слушал тихий шорох песчинок, скользящих вниз по склону. Его душа наполнялась ощущением глубокого покоя от того, что он пребывал здесь, выполняя труд во имя Господа.

Но даже эта чистота была омрачена тьмой, маячившей на грани восприятия. Рун медленно повернулся в ее сторону, ведомый компасом, таившимся глубоко в его бессмертной крови. Когда он наклонился, ища источник этой тьмы, солнце сверкнуло на серебряном кресте, висящем у него на груди. Черная ткань одеяния скользнула по песку, сметая крошечные его частицы, когда Рун провел ладонью по горячей поверхности пустынной почвы. Его ищущие пальцы ощущали под этой поверхностью семя зла.

Точно ворона, которая охотится за зарывшимся в землю червем, он склонил голову набок, сосредоточив взгляд на одной точке, внешне ничем не отличимой от остального песка. Удостоверившись, что нашел нужное место, достал из своего багажа маленькую лопатку и начал копать.

Несколько недель назад Корца прибыл сюда с отрядом сангвинистов, которому было поручено исполнить эту самую миссию. Но частицы зла, погребенные здесь, грозили взять власть над остальными и полностью поглотить их. В конце концов, Рун заставил свою команду покинуть место раскопок и вернуться в Рим.

Похоже, только он мог выстоять против зла, сокрытого здесь.

Но что это говорит о моей собственной душе?

Он просеивал каждую горсть горячего песка сквозь сито, словно ребенок, играющий на берегу моря. Но это был недетский труд. Сито улавливало не камешки и не ракушки. Вместо этого в нем задерживались каплеобразные осколки камня, черного, точно обсидиан.

Кровь Люцифера.

Более двух тысячелетий назад в этих песках разыгралась битва между Люцифером и архангелом Михаилом за юного Христа. Люцифер был ранен, и его кровь капала на песок. Каждая капля пылала нечестивым пламенем, плавя крошечные песчинки и образуя эти отвратительные кусочки стекла. За долгое время, прошедшее с тех пор, они оказались погребены под поверхностью пустыни, и теперь задачей Руна было вновь вынести их на свет.

Из песка показалась единственная черная капля, недвижно лежащая на дне сита. Рун взял эту каплю и несколько мгновений держал в сложенной чашечкой горсти. Она жгла его кожу, но не пыталась совратить его, как это было с другими сангвинистами. В отличие от них Руну не являлись видения, полные кровопролития и ужаса или похоти и соблазнов. Вместо этого разум его был наполнен словами молитв.

Открыв кожаный мешочек, висящий у него на боку, Рун бросил туда черный камешек. Тот ударился о два других — это было все, что удалось добыть за день. Чем дальше, тем мельче были капли, а найти их становилось все труднее. Его работа близилась к завершению.

Рун вздохнул, глядя в необъятный песчаный простор.

«Я мог бы остаться здесь... эта пустыня могла бы стать мне домом».

В лагере его ждала фляга с освященным вином. Больше ему ничего не требовалось. Бернард сообщил, что Руну следует ускорить работу, потому что он нужен в Риме. Так что ему волей-неволей пришлось поторапливаться, хотя он вовсе не желал куда-либо уезжать отсюда.

Впервые за долгие столетия Корца ощущал покой. Несколько месяцев назад он искупил свой тяжелейший грех, когда спас погубленную душу своей былой возлюбленной, превратив женщину из стригоя обратно в человека. Конечно, Элисабета — или Элизабет, как она предпочитала зваться теперь — не поблагодарила его за это, напротив, прокляла за то, что он возвратил ей смертность. Но ему и не нужна была ее благодарность. Он искал лишь искупление — и нашел его столетия спустя после того, как оставил всякую надежду...

Рун выпрямился, прервав поиски, и тут его слуха достигло отдаленное мяуканье. Пытаясь не обращать на это внимания, он осторожно завязал кожаный мешочек и стал упаковывать инструменты. Но звук не прекращался — жалобный, полный боли.

Просто какое-то существо, обитатель пустыни...

Корца лез вверх по склону, направляясь в лагерь, но звук преследовал его, царапал слух, разрушал чувство уединения. Он был высоким, словно крик домашней кошки. В душе Руна нарастало раздражение — но к нему примешивалась нотка любопытства.

Что случилось с этим зверем?

Он добрался до своего маленького лагеря и начал прикидывать, как свернуть палатку и убрать оборудование так, чтобы не оставить никаких следов своего пребывания здесь.

Но эти мысли не могли утишить боль, которую причинял его ушам этот крик. Это все равно что слышать царапанье сухой ветки в окно спальни. Чем сильнее пытаешься игнорировать этот скрип и вернуться в сонное забвение, тем громче он становится.

Ему оставалась в лучшем случае одна ночь наедине с пустыней. Если он не сделает что-либо с этим мяуканьем, то не сможет насладиться последними мгновениями покоя.

Корца бросил взгляд туда, откуда доносился плач, сделал один шаг в том направлении, затем другой. И, не успев еще осознать этого, Рун уже бежал по залитому солнцем песку, почти перелета я через барханы. Чем ближе он подбегал, тем громче становился звук, необъяснимым образом влекший его вперед. Какая-то часть рассудка Руна понимала, что есть нечто неестественное в этой погоне и в том, как он ею увлекся, но он все ускорял и ускорял бег.

Наконец вдали он увидел цель. Мяуканье исходило от куста акации, отбрасывавшего длинную тень. Должно быть, пустынное дерево нашло подземный источник воды, и его крепкие корни помогали ему бороться за выживание в этой засушливой земле. Шипастый ствол клонился в одну сторону, подчиняясь неустанно дувшим ветрам.

Задолго до того как Рун оказался вблизи дерева, его обоняния коснулся страшный запах. Даже против ветра он смог распознать этот смрад, свидетельствовавший о присутствии зверя, превращенного посредством крови стригоя в нечто чудовищное.

Бласфемаре. Беспощадный зверь.

Неужели это зов проклятой крови так неотвратимо гнал его через пустыню? Неужели это зло взывало к его и так обостренным чувствам — чувствам, усиленным многими неделями поисков оскверненных камней среди песка? Рун замедлил шаг и извлек ножи из ножен, пристегнутых к предплечьям Солнце сверкнуло на серебряных клинках древних карамбитов, изогнутых, словно когти леопарда. Ему понадобятся эти когти, чтобы сразиться с тем, что ждет его впереди. К этому мгновению Рун уже распознал запах своего противника: анафемский лев.

Корца обогнул дерево по широкой дуге. Он внимательно всматривался в тень, пока не заметил покрытый желтовато-коричневым мехом холм, полускрытый под навесом ветвей. В своем естественном виде львица, должно быть, была великолепна. Но даже теперь, после искажения, ее величие нельзя было не узреть. Под мехом, ставшим плотным, точно бархат, бугрились неестественно сильные мышцы. Массивная голова покоилась между лапами, и Рун мог видеть морду львицы, красивую и умную.

И все же каждое слабое биение ее сердца несло с собой неизлечимую болезнь.

Подойдя ближе, он заметил черную кровь, запекшуюся на ее плече. Казалось, что мех на ее боках был выжжен широкими полосами.

Рун догадывался, откуда здесь взялась анафемская львица — и откуда взялись ее раны. Он вспомнил орды искаженных зверей, сопровождавших армию Иуды во время битвы, разыгравшейся здесь прошлой зимой. Там были шакалы, гиены и небольшая стая львов. Рун полагал, что все эти звери — равно как и стригои — погибли или были рассеяны в конце того сражения, когда по окружающим пескам прошлось священное ангельское пламя.

После этого был послан отряд сангвинистов, чтобы выследить выживших противников, разбежавшихся по пустыне, но, очевидно, эта тварь спаслась и от огня, и от охотников.

  Даже раненая, она сумела выжить.

Тварь подняла золотисто-желтую морду и зарычала в его сторону. Ее глаза в тени горели алым — кровь стригоя, осквернившая тело львицы, лишила их истинного цвета. Но это усилие, казалось, истощило еще остававшиеся у несчастной твари силы — ее голова вновь поникла на лапы. Ей оставалось жить уже недолго.

Следует ли мне прекратить ее страдания или дождаться ее смерти?

Рун двинулся вперед, сокращая расстояния между ними и все еще колеблясь в принятии решения. Но прежде чем он сумел сделать выбор, львица рванулась вперед из тени на ослепительный свет солнца. Ее прыжок застал его врасплох. Он сумел откатиться вбок, но острые когти рванули его левую руку.

Рун вновь развернулся лицом к твари, его кровь капала на горячий песок.

Львица угрожающе припала к земле и, встопорщив усы, зашипела. Этот звук оледенил даже бесстрастное сердце Руна. Львица была сильным противником, но она не могла долго оставаться вне тени от дерева. Она все-таки была бласфемаре и под прямыми солнечными лучами быстро слабела. Рун сместился так, чтобы встать между ней и древесным укрытием.

Эта угроза встревожила львицу, ее хвост задергался из стороны в сторону, описывая яростную дугу. Она напрягла задние лапы и прыгнула, метя желтыми зубами в шею Руну.

На этот раз Корца принял вызов, бросившись ей навстречу, — он уже знал, что ему делать. В последний миг отвернул в сторону и полоснул серебряным ножом по обожженному плечу львицы, а потом упал и перекатился, стараясь не выпускать ее из виду.

Из пореза хлынула кровь, густая и черная, она пузырилась, точно смола. Рана была смертельной. Рун подался назад, давая львице возможность уйти в тень и умереть там спокойно. Но вместо того она исторгла из груди странный, жуткий вой — и снова кинулась на него, предпочтя тенистому укрытию атаку при ярком свете солнца.

Рун, не ожидавший этого внезапного нападения, двигался слишком медленно. Зубы львицы сомкнулись на его левом запястье и сжались, пытаясь сокрушить его кости. Нож выпал у него из пальцев.

Пытаясь вывернуться из ее схватки, Корца ударил ножом, все еще зажатым в другой руке, и погрузил клинок в глаз львицы. Она взвыла от боли и разжала челюсти, впивавшиеся в его запястье. Рун высвободил руку, потверже уперся ногами в песок и отпрыгнул прочь. Прижимая раненую руку к груди, он замер в ожидании новой атаки.

Но его удар был нанесен точно — львица рухнула на песок.

Ее уцелевший глаз смотрел прямо на Руна. Алый блеск угас, уступив место глубокому золотисто-коричневому цвету, прежде чем этот глаз закрылся навсегда.

Перед смертью проклятие покинуло ее, как это и случалось обычно.

— Dominus vobiscum [6] — прошептал Рун.

Еще один след скверны был стерт с лица этой земли. Корца повернулся было, чтобы уйти, — и тут до его слуха вновь донеслось жалобное мяуканье.

Он остановился и обернулся, склонив голову, — и услышал негромкое биение еще одного сердца. Из тени выскользнул маленький силуэт и направился к мертвой львице.

Детеныш.

Его шерсть была белоснежной и чистой.

Рун смотрел, потрясенный. Должно быть, львица была беременна и отдала остатки своих жизненных сил, чтобы произвести на свет львенка: последняя материнская жертва. Теперь Корца понимал, почему она не отступила в тень, когда у нее была такая возможность. В предсмертные свои мгновения львица сражалась с ним, чтобы защитить своего детеныша, чтобы увести врага прочь от львенка.

Малыш обнюхивал безжизненное тело матери. Ужас объял Руна. Если львенок был рожден из ее искаженного чрева, если его питала оскверненная кровь, то он, несомненно, уже появился на свет беспощадным зверем.

Я должен уничтожить и его тоже.

Рун поднял нож, оброненный им на песок.

Львенок тыкался носом в морду матери, пытаясь заставить ее подняться. Он жалобно мяукал, точно понимал, что остался сиротой, покинутым всеми.

Подбираясь поближе, Корца настороженно изучал звереныша. Хотя тот ростом был едва ему по колено, но даже такой мелкий анафемский зверь может быть опасен. Теперь, вблизи, он заметил на белой шерсти львенка светло-серые пятна, в основном испещрявшие округлый лоб. Должно быть, детеныш родился после битвы, и значит, ему не более двенадцати недель.

Если б Рун не наткнулся на этого львенка, тот умер бы мучительной смертью под солнцем или скончался бы от голода в тени.

Будет благодеянием быстро лишить его жизни.

Рука сангвиниста сжала рукоять карамбита.

Только сейчас почуяв его присутствие, львенок поднял на него взгляд, глаза его сияли на солнце. Он неловко уселся на хвост, и стало ясно, что это самец. Вскинув голову, детеныш громко мяукнул, явно чего-то требуя от Руна.

Их глаза снова встретились.

Корца понимал, чего хочет львенок, — того же, чего жаждут все детеныши: любви и заботы.

Не почувствовав ни малейшей угрозы, Рун со вздохом опустил руку и вложил нож в пристегнутые к запястью ножны.

Потом шагнул ближе и опустился на одно колено.

— Иди сюда, малыш.

Корца поманил детеныша к себе и медленно протянул руку ему навстречу. Тот неуклюже шел к нему на растопыренных лапах, несоразмерно больших для его тела. Едва ладонь Руна коснулась теплой шерсти, из горла львенка послышалось мягкое урчание. Он боднул головой протянутую руку Руна и потерся жесткими усами о его холодную кожу.

Рун почесал горло детеныша, отчего мурлыканье стало громче.

Сангвинист поднял взгляд к палящему солнцу, мысленно отметив, что львенок, похоже, не обращает никакого внимания на яркий свет, не причиняющий ему ни малейшего вреда.

Странно.

Рун осторожно поднес львенка поближе к своему носу и внимательно принюхался: запах молока, листьев акации и обычный мускусный запах детеныша льва.

Никаких признаков порчи, свойственной анафемским зверям.

Влажные глаза смотрели на него. Их радужная оболочка была карамельно-коричневой, ее обрамлял тонкий золотистый ободок.

Самые обыкновенные глаза.

Усевшись на песок, Рун задумался над этой загадкой. Львенок вскарабкался ему на колени, и он рассеянно почесывал бархатистый подбородок здоровой рукой. Мурлыча, «котенок» положил подбородок на одно колено Руна, принюхался и лизнул ткань, пропитанную кровью, которая сочилась из раненого запястья.

— Не надо, — строго сказал Корца, отпихнул голову львенка и попытался встать.

Солнечный луч отразился от серебряной фляжки, пристегнутой к ноге Руна. Львенок напрыгнул на нее, подцепил когтем кожаный ремешок, удерживавший флягу на месте, и начал жевать.

— Довольно.

Маленький лев просто играл, как все дети. Рун оттолкнул упрямое существо и поправил фляжку — и тут осознал, что со вчерашнего дня не выпил ни глотка вина. Должно быть, это из-за слабости он так размяк, глядя на это существо. Нужно подкрепиться, прежде чем принимать решение.

Я должен действовать с позиции силы, а не исходя из сантиментов.

Придя к этому выводу, Рун отстегнул флягу, открыл ее и поднес горлышко к губам. Но не успел он сделать и глотка, как львенок привстал на задние лапы и выбил фляжку у него из рук.

Серебряный сосуд упал на песок, освященное вино выплеснулось из горлышка.

Львенок наклонился и лизнул алую лужицу — он явно испытывал жажду и готов был утолить ее любой жидкостью.

Рун застыл, скованный страхом. Если в жилах детеныша течет хоть капля оскверненной крови, святость вина испепелит несчастное создание на месте.

Он оттащил львенка прочь от фляги. Тот оглянулся на него, белоснежная мордочка была запачкана вином. Рун вытер капли тыльной стороной руки. Детеныш, похоже, был здоров и невредим. Корца присмотрелся повнимательнее. В течение краткого мгновения глазки львенка сияли чистым золотом — сангвинист готов был поклясться в этом. Львенок снова боднул головой колено Руна, а когда вновь поднял на него взгляд, глаза маленького существа вернулись к карамельно-коричневому цвету.

Рун протер собственные глаза, не зная, винить во всем обман зрения или фокусы египетского солнца.

И все же факт оставался фактом: детеныш без малейшего вреда для себя выходил на солнечный свет и лакал освященное вино, и это доказывало, что он вовсе не бласфемаре. Быть может, священный огонь пощадил львенка, ибо плод пребывал безгрешным в утробе матери. Возможно, это объясняет, почему львица выжила во время вспышки, ослабев, но сохранив достаточно сил, чтобы произвести на свет эту новую жизнь.

Если Господь пощадил это невинное существо, то как я могу покинуть его теперь?

Приняв это решение, Рун укутал львенка в свою куртку и направился обратно в лагерь. Сангвинистам было запрещено держать беспощадных зверей, но ни один указ не препятствовал им заводить обычных питомцев. И все же, шагая через пустыню и слыша, как мурлычет львенок, прижимаясь к его груди, Рун ясно осознавал одно.

Это существо не было обычным.

Глава 4

17 марта, 17 часов 16 минут

по центральноевропейскому времени

Ватикан

Слова из дантовского «Ада» звучали в памяти Эрин, когда она проходила через двери сангвинистов, чтобы ступить в тайное святилище ордена: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Если верить Данте, это предупреждение было начертано над вратами, ведущими в ад.

И здесь они были бы вполне к месту.

Вестибюль, лежащий за дверью, освещался двумя рядами факелов, сделанных из связок камыша. Факелы размещались вдоль стен через равные промежутки, и хотя они сильно дымили, но давали достаточно света, чтобы озарить длинный холл, так что Эрин могла погасить свой фонарик.

Она прошла вестибюль, отметив, что стены здесь в отличие от базилики Святого Петра не были украшены изящными фресками. Святилище ордена отличалось простотой, почти аскетизмом. Помимо дыма, в воздухе пахло вином и ладаном, точно в церкви.

Холл выводил в большое полукруглое помещение, также ничем не украшенное.

Но тем не менее назвать эту комнату пустой было нельзя.

В голых стенах были вырезаны ровные, одинаковые ниши. В некоторых из них стояли фигуры, которые можно было принять за дивные мраморные изваяния: их руки были сложены в молитвенном жесте, глаза закрыты, лица либо обращены долу, либо воздеты вверх. Но эти статуи могли двигаться — на самом деле это были древние сангвинисты, глубоко погруженные в созерцание и медитацию.

Их называли Затворниками.

Ход, который они с Христианом выбрали, чтобы попасть в Святилище, открывался в святая святых ордена. Эрин решила пройти этим путем, потому что библиотека сангвинистов располагалась в том же крыле Святилища, которое было отведено Затворникам для медитаций. Это имело смысл, ведь такое хранилище знаний полезно иметь под рукой для размышлений и поисков мудрости.

Эрин ступила на порог большого зала и остановилась. Несомненно, Затворники должны были почувствовать, что поблизости открылась дверь, должны были услышать учащенное биение сердца незваной гостьи, — но ни одна из фигур в нишах не шевельнулась. По крайней мере пока.

Женщина подождала еще несколько мгновений. Христиан сказал ей, что нужно дать древним сангвинистам время, дабы привыкнуть к ее присутствию и решить, что они будут делать. Если они не захотят пустить ее в обитель, то не пустят.

Эрин смотрела на сводчатый дверной проем в дальнем конце зала. Если верить карте, он был входом в библиотеку. Почти не осознавая этого, женщина двинулась в ту сторону. Она ступала медленно — не ради того, чтобы двигаться бесшумно, но единственно из уважения к тем, кто окружал ее.

Ее взгляд скользил вдоль стен, ожидая, что вот-вот чья-нибудь рука поднимется, чей-нибудь хриплый голос окликнет ее. Эрин рассеянно отметила, что некоторые из недвижных фигур носили облачение орденов, давно уже не существующих во внешнем мире. Она рисовала в воображении те древние времена, пытаясь представить безмолвных, погруженных в размышления Затворников в облике воителей Церкви, какими они некогда были.

Ведь все они некогда были живыми созданиями, как и Рун.

Корца намеревался застыть в одной из этих ниш, он бы уже готов отвратиться от внешнего мира, но именно тогда пророчество призвало его на поиски Кровавого Евангелия, и он присоединился к ней и Джордану в этой долгой миссии — дабы найти средство остановить грядущий апокалипсис. Однако временами в глазах темного священника Эрин замечала усталость от жизни в этом мире, от груза всех тех кровопролитий и ужасов, через которые Руну пришлось пройти.

Грейнджер начала понимать эту муку в его взоре. Слишком часто она сама в последнее время просыпалась от собственного крика, теснящегося комом в горле. Жуть, которую ей довелось узреть, бесконечной петлей повторялась в ее кошмарах: солдаты, разорванные на куски яростными зверями... ясные серебристые глаза женщины, которую Эрин застрелила, дабы спасти жизнь Руна... дети-стригои, умирающие в снегу... светлый мальчик, падающий на острие меча...

Слишком многим пришлось пожертвовать в этом поиске.

И он был еще не завершен.

Эрин пристально смотрела на недвижные статуи.

«Рун, воистину ли ты искал мира или же просто хотел укрыться здесь, под землей? Если бы я могла, сокрылась бы я от мира здесь, погрузившись в тишину и поиск мудрости?

»Тихонько вздохнув, она продолжила свой путь через обширный зал. Затворники словно не замечали ее присутствия — никто из них даже не шевельнулся. Наконец Эрин дошла до арки, ведущей в непроглядно темную библиотеку. Пальцы женщины коснулись было фонарика, но вместо этого она достала свечу, которую сунула в карман у входа в Святилище, зажгла фитилек от одного из ближайших факелов и переступила порог библиотеки.

Когда Эрин подняла свечу повыше, мерцающий свет озарил шестиугольное помещение, вдоль стен которого тянулись полки с книгами и стояли подставки для свитков. Здесь не было никаких сидений, не было светильников для чтения — ничего, что указывало бы на необходимость потакать человеческим нуждам. Идя через комнату при свете свечи, Эрин чувствовала себя так, словно перенеслась назад во времени. Улыбнувшись этой мысли, она сверилась с картой. Маленькая арка слева вела в другое помещение. Средневековый картограф отметил, что в той комнате хранятся самые древние тексты, собранные сангвинистами. Если и существовало некое знание о падении Люцифера и его заточении в ад, то поиски следует начинать именно оттуда.

Эрин прошла в арку и обнаружила еще одну шестиугольную комнату. Она представила себе план этой библиотеки, вообразила, как такие же комнаты примыкают одна к другой, образуя некое подобие пчелиного улья. Только сокровищем, запечатанным здесь, были не золотистые капли меда, а древние знания. Эта комната была такой же, как первая, но здесь было больше свитков, чем книг. У одной стены даже виднелась пыльная полка с медными и глиняными табличками — судя по виду, это собрание текстов было поистине древним.

Однако не вид этих табличек, созданных в невероятной глуби веков, заставил Эрин замереть.

В центре комнаты возвышалась фигура, покрытая слоем пыли, но, как и Затворники, это не была статуя. Хотя сангвинист стоял спиною к Эрин, она знала, кто это. Один раз она уже смотрела в его глаза, черные, словно маслины, и слышала его глубокий низкий голос. Тогда, в недавнем прошлом, несколько слов, сорвавшихся с этих мертвенно-бледных губ, изменили все. Это был основатель Ордена сангвинистов, человек, который некогда считался святейшим из святых среди своих собратьев, тот, кто умер и был воскрешен из мертвых рукой самого Христа.

Лазарь.

Эрин склонила голову, не зная, что еще ей делать. Она стояла так словно бы целую вечность, чувствуя, как стучит в ушах кровь.

 Но Лазарь оставался недвижен.

Наконец, поняв, что он ни единым словом не возражает против ее вторжения, Эрин сделала глубокий прерывистый вдох и миновала его застывшую фигуру. Она по-прежнему не понимала, что ей следует предпринять. Она пришла сюда с некой четкой целью, и пока никто не остановит ее, она должна придерживаться задуманного плана.

Но с чего начать?

Женщина обыскала полки и подставки. Понадобились бы века, чтобы перевести и прочесть все, что здесь можно было найти. Растерянная и ошеломленная, Эрин повернулась к одинокой фигуре в центре комнаты — к тому, кого с некоторой долей вероятности можно было назвать здешним библиотекарем. Огонек свечи отражался в его открытых темных глазах.

— Лазарь, — прошептала женщина. Даже его имя прозвучало слишком громко для этого места, но она нашла в себе силы продолжить: — Я пришла, чтобы найти...

— Я знаю. — При этих словах с его губ осыпалась пыль. — Я ждал.

Он плавно воздел руку, подняв в воздух новое облачко пыли. Длинный палец указал на глиняную табличку, лежащую близ края полки. Эрин подошла и взглянула на табличку.

Та была размером не больше карточной колоды, красновато-коричневого цвета. Поверхность ее покрывали строки значков.

Эрин осторожно взяла табличку и изучила ее: надпись была на арамейском, языке, который женщина хорошо знала. Она прочла первые несколько строк. В них рассказывалась знакомая история: появление змея в Эдемском саду и его разговор с Евой.

— Из Книги Бытия, — пробормотала Эрин себе под нос.

Согласно большинству толкований, этот змей был самим Люцифером, явившимся, чтобы соблазнять Еву. Но эта запись, судя по всему, гласила, что змей был просто еще одним из животных, обитавших в саду, просто более умным, чем другие.

Эрин поднесла свечу поближе к самому существенному эпитету, относящемуся к змею, и по слогам произнесла вслух на древнем языке:

— Хок-ма.

У этого слова было несколько истолкований: «мудрый», ♦умный» или даже «хитрый» либо «коварный».

Продолжая перевод записи на табличке, Эрин обнаружила, что эта история во многом сходна с той, что описана в Библии короля Иакова. В этом изложении Ева отказалась есть плод, сказав, что Бог предупредил ее: она умрет, если ослушается. Но змей возразил, что Ева не умрет, а, напротив, обретет знание — познает добро и зло.

Эрин чуть слышно вздохнула, осознав, что в этой истории змей оказался более правдивым, чем Бог. Ведь в итоге Адам и Ева не умерли, отведав плод, но, как и предсказывал змей, обрели знание.

Она отмела эту подробность как несущественную, ее куда больше заинтересовала следующая строка. Это было уже что-то совсем новое. Эрин произнесла перевод вслух, свеча трепетала в ее руке:

— «И молвил змей женщине: “Поклянись истинной клятвой, что возьмешь сей плод и разделишь его со мною”».

Эрин прочла это предложение дважды, дабы убедиться, что перевела его верно, затем стала читать дальше. В следующем стихе Ева дала обещание, что поделится плодом со змеем. Но продолжение истории было таким же, как в Библии: Ева съела плод, разделив его с Адамом, и они были прокляты и изгнаны из Рая.

В памяти Эрин эхом отдались слова отца.

Цена знания — всегда кровь и боль.

Эрин прочла всю табличку заново.

Если верить этой записи, то Ева нарушила клятву, данную змею, и не поделилась с ним плодом.

Грейнджер задумалась о смысле истории. Зачем вообще змею понадобилось заполучить это знание? Во всех прочих библейских историях животных совершенно не заботят какие-либо знания. Быть может, этот дополненный рассказ все же поддерживает версию о том, что змей в саду был замаскированным Люцифером?

Эрин встряхнула головой, пытаясь найти в этом какой-то смысл, вычленить некое значение. Она оглянулась на Лазаря, надеясь, что он ей что-нибудь подскажет.

Но тот молчал, лишь смотрел на нее.

Прежде чем Эрин успела задать ему вопрос, она услышала звук, донесшийся откуда-то из-за пределов библиотеки, — тяжелый скрежет камня.

Она бросила взгляд в ту сторону. «Должно быть, кто-то открыл ближнюю дверь, ведущую в зал Затворников».

Женщина взглянула на часы. Христиан предупреждал ее, что священники-сангвинисты ухаживают за Затворниками, принося им причастное вино. Но он не знал, в какие часы и как часто они приходят туда. Эрин рассчитывала на некоторое везение.

И оно только что закончилось.

Как только священники подойдут ближе, они услышат ее сердцебиение, и ее маскировка будет раскрыта. Эрин молилась лишь, чтобы Бернард не слишком сурово обошелся с Христианом и сестрой Маргарет.

Она положила табличку обратно на полку и повернулась, готовая принять все последствия своего вторжения в запретное место. Но тут Лазарь подался вперед и задул ее свечу. Вздрогнув, Эрин отшатнулась. Библиотека погрузилась во мрак, озаренный лишь отблесками факелов из главного зала.

Лазарь положил холодную ладонь на плечо женщины и сжал пальцы, словно упреждая ее сохранять молчание. Потом повел ее вперед, так, чтобы она могла выглянуть через дверной проем в зал Затворников.

Древние сангвинисты зашевелились. Шелестела ткань, пыль опадала со старинных одеяний.

Лазарь, стоящий рядом с Эрин, вдруг запел. Это был гимн на староеврейском языке. Затворники в зале подхватили его песнь. Страх Эрин утих, унесенный прочь звучанием их голосов, вздымавшихся и опадавших в ровном ритме, словно волны, набегающие на морской берег. Вместо страха ее душу наполнило изумление.

На дальней стороне зала показалось несколько фигур. Священники-сангвинисты, одетые в черное, вошли в помещение, неся с собой сосуды с вином и серебряные чаши, и уставились на Затворников, приоткрыв рты от удивления. Подобное хоровое пение явно было чем-то необычным.

Лазарь отпустил плечо Эрин, напоследок еще раз ободряюще сжав пальцы. Женщина поняла: Лазарь и остальные Затворники защищали ее. Их пение должно было заглушить стук ее сердца. Грейнджер стояла недвижно, надеясь, что эта уловка сработает.

Молодые священники приступили к своим обязанностям, поднося чаши к губам Затворников — но губы эти не касались вина, и пение не смолкало ни на миг. Сангвинисты обменялись встревоженными взглядами, в которых явно читалось замешательство. Потом попытались снова, но так же безрезультатно. Глубокие сильные голоса только зазвучали громче.

В конце концов священники сдались и ушли прочь, покинув зал. Эрин услышала, как заскрежетала, затворяясь, дверь в дальнем конце коридора — и только тогда гимн умолк.

Лазарь повел ее в освещенный факелами зал. Затворники вновь замерли в своих нишах, немые и недвижные. Эрин и Лазарь шли к выходу. Она повернулась к своему проводнику и протестующе произнесла:

— Но я же ничего не узнала! Я не знаю даже, как найти Люцифера, не говоря уже о том, как восстановить его кандалы!

Лазарь ответил отстраненным тоном, словно беседовал не с нею, а сам с собою:

— Когда Люцифер предстанет пред тобою, сердце твое поведет тебя верным путем. Ты должна исполнить завет.

— И как же мне найти его? — спросила Эрин. — И о каком завете ты говоришь? О пророчестве из Кровавого Евангелия?

— Ты знаешь все, что можешь знать, — отозвался он, и голос его был еще более далеким. — Путь будет открыт, и ты проследуешь по нему.

Эрин хотела вытрясти из него побольше ответов, даже повернулась и сделала шаг к нему. Вопросы теснились у нее в голове, но она задала вслух только один, самый важный:

— Получится ли у нас?

Лазарь закрыл глаза и ничего не ответил.

Глава 5

17 марта, 17 часов 21 минута

по центральноевропейскому времени

Рим, Италия

«Я должен освободиться...

»Сознание Леопольда тонуло в море черного дыма. Будучи сангвинистом, он привык к боли — вечному жжению серебряного креста на груди, резкой боли от освященного вина, льющегося в горло, — но эта боль была ничтожной по сравнению с теперешними мучениями.

Погруженный в темный дымный колодец, он потерял себя и не чувствовал окружающего мира. Эта черная пелена отняла у него даже ощущение собственного тела.

Кто мог знать, что отсутствие боли и любых чувств вообще может стать худшей из пыток?

Но куда более страшными были те мгновения, когда тьма отступала и он обнаруживал, что снова взирает на мир собственными глазами. Слишком часто эти глаза видели ужас и кровь, но даже эти краткие просветы в бесконечной тьме были желанными. В эти мгновения Леопольд пытался вобрать в себя как можно больше жизни, прежде чем демон, захвативший его тело, вновь оттеснит его вглубь. Но, как ни старался держаться, продлить эти мгновения он не мог. И в итоге надежда оказывалась куда более жестокой, чем любые мучения.

«Лучше просто оставить все как есть, позволить пламени моей души кануть в это ничто, стать дымом, присоединившись к тем, что были до меня».

А он знал, что до него были и другие. Время от времени клубы дыма прокатывались сквозь него, неся с собой вспышки иных жизней: видение любимого лица, боль от удара кнута, смех ребенка, бегущего сквозь заросли клевера...

«И это все, чем станет моя жизнь? Клочьями, летящими по ветру?»

И когда Леопольд представил себе этот ветер, окружающая тьма разорвалась, словно ее сдуло ураганом. Он обнаружил себя в постели, а под собой — обнаженное женское тело. Алая струйка струилась по шее женщины, стекала между грудей, пятная висящий там медальон. Глаза женщины, зеленые, словно листья дуба, смотрели на Леопольда. Они были широко раскрыты от ужаса и боли и умоляли его отпустить ее.

Задохнувшись, он отвел взгляд и увидел роскошно обставленную комнату. Плотные серебристые занавеси на окнах были задернуты, чтобы не пустить внутрь солнечный свет, но он знал, что скоро можно будет открыть их. Вечное ощущение времени, внутренние часы, которыми был наделен любой сангвинист, подсказывали ему, что до заката осталось менее часа.

На холодном мраморном полу по обе стороны кровати лежали другие тела, нагие и недвижные. Леопольд насчитал девять.

«Должно быть, сидящий во мне демон был голоден».

Но не только демон был причастен к этому.

В помещении присутствовали еще пол дюжины стригоев; некоторые из них были погружены в вялость и дрему, другие продолжали пировать на крови жертв. Опьяняющий запах крови висел в воздухе, соблазняя Леопольда присоединиться к этой бойне. Но он чувствовал, что его желудок полон.

«Быть может, поэтому мне и удалось вырываться, пусть даже на краткий миг».

Он намеревался воспользоваться этим.

Леопольд приподнялся над телом женщины, продолжая одной рукой сжимать ее плечо. Она в ужасе съежилась, сердце ее трепетало, словно подбитая птица. Демон выпил из нее слишком много жизни. Леопольд уже не мог спасти ее — но, возможно, мог освободить, чтобы дать ей умереть в мире. Собрав все силы, он заставил разжаться один свой палец, потом второй, приказывая своей руке повиноваться.

На лбу его от усилий выступил пот, но ему удалось отпустить ее плечо. Не в состоянии заговорить, он кивнул, давая понять, что ей нужно уйти.

Дрожа, она взглянула на свое плечо, потом снова на него.

Свет свечи играл в ее зеленых глазах, напоминая Леопольду об иных вспышках изумрудного блеска. Зеленый алмаз. Бессильный гнев охватил его. Одна только мысль об этом камне поразила его тело онемением, сделав любую попытку пошевелиться еще более трудной.

«Я своими руками навлек на себя злой рок — и на многих других».

Ему было приказано разбить этот нечистый камень — приказано хозяином, который, как верил Леопольд, мог вернуть Христа в этот мир. Но вместо этого, разбив камень, Леопольд выпустил на свободу демона. Он помнил, как ледяная мгла истекала из разбитого алмаза и вторгалась в его тело, принося с собой чужие голоса, видения чужих жизней. Вскоре он потерялся во всем этом, оглушенный какофонией голосов — но одно имя звучало громче других.

Легион.

Это было имя той тьмы, что душила его, имя того демона, что поглотил его. С того самого мгновения Леопольд то возвращался к осознанию себя, то снова погружался во мрак.

Но сколько это длилось?

Он не мог сказать. Он лишь точно знал, что демон, похоже, призывает к себе других, намереваясь собрать армию стригоев.

С огромным усилием Леопольд поднял руку к лицу. Женщина поползла прочь, путаясь в простынях. Он не обращал на нее внимания — столь велико было его потрясение. Прежде белая рука его теперь была черной, точно чернила. Леопольд повернул голову и увидел на стене зеркало. Там отражалось его нагое тело, подобное скульптуре из черного дерева.

Леопольд закричал, но ни звука не вырвалось из его губ.

Женщина упала с кровати, потревожив одного из дремавших стригоев. Монстр зашипел, разбрызгивая кровь из пасти.

Когда он вскинулся, Леопольд узрел на его голой груди, в самой середине ее, черный отпечаток ладони, подобный клейму или татуировке, — но от этой черноты несло скверной и злом, и этот запах был сильнее даже, чем смрад стригоя, помеченного зловещим знаком.

И хуже всего... эта чернота была одного цвета с новым оттенком кожи Леопольда.

Но это еще не все.

Леопольд вытянул руку, выпрямил пальцы и уставился на них, осознавая весь ужас.

«Эта отметина на груди твари того же размера и формы, что моя ладонь».

Должно быть, демон пометил этого стригоя, как принадлежащего ему, — и, вероятно, тем самым поработил его так же надежно, как Леопольда.

Стригой схватил женщину, развернул ее лицом к себе и перегрыз ей горло.

Прежде, чем Леопольд успел вмешаться, тьма снова окружила его и унесла обратно в это дымное море, избавив его от лицезрения терзаемой монстром женщины. И на этот раз Леопольд не сопротивлялся, он был рад, что больше не видит ужаса, творящегося в этой комнате. Но, погружаясь в ничто, он оставил всякую надежду на избавление.

Вместо этого его наполняло новое желание.

«Я должен найти способ заплатить за свои грехи...»

Но вместе с осознанием этой цели в его гаснущем сознании возник неотвязный вопрос, который мог оказаться действительно важным: «Почему именно сейчас мне было позволено освободиться так надолго? Что могло отвлечь внимание демона? »

17 часов 25 минут

Кумы, Италия

«Черт, до чего шустрый мерзавец...»

Джордан вскинул свой пистолет-пулемет и трижды выстрелил в нападавшего, выскочившего из тоннеля. Пули ударилисьо каменную стену, пролетев мимо цели.

«Снова промазал...»

Судя по клыкам, это явно был стригой, но Джордан никогда прежде не видел ни одного, способного двигаться так. Только что эта тварь была здесь, а долю секунды спустя уже оказалась в другом конце комнаты, словно телепортировалась. Баако и София в буквальном смысле слова прикрывали спину Джордана. Все трое заняли круговую оборону, плечом к плечу. Баако выставил вперед длинный африканский меч, а София держала пару кривых ножей. Стригой, уже переместившийся за алтарь, шипел на них. Длинный порез тянулся через его грудь. Эту рану Баако нанес ему, когда монстр впервые кинулся на них, — тем самым сангвинист спас жизнь Джордану.

Увы, это был единственный их удар, достигший цели.

— Он пытается измотать нас, прежде чем убить, — сказала София.

— Значит, пора выбрать новую стратегию.

Джордан вскинул пистолет, но, нажимая на спуск, сместил прицел вбок и выстрелил в пустоту, ожидая, что стригой снова отпрыгнет. Тот так и сделал — прямиком на линию огня.

Визг перекрыл даже грохот выстрела. Стригой отлетел назад, кровь брызнула на стену.

«Повезло, надо будет добавить себе балл на доске счета».

Стригой отпрянул прочь, двигаясь так быстро, что фигура его размывалась в неясное пятно. Джордан водил стволом из стороны в сторону, но тут, появившись словно бы ниоткуда, холодные руки схватили его, сбили с ног и отшвырнули к стене. Еще в воздухе Джордан выхватил нож из ножен, пристегнутых к лодыжке, и приготовился сражаться.

К сожалению, монстр тоже вооружился — отбрасывая Джордана, он одновременно выхватил у Баако меч. Когда они вместе оказались у стены, стригой вонзил клинок прямо в живот Джордана. Сержант рухнул на колени, хрипя от боли.

Баако и София мгновенно кинулись ему на помощь. Широко взмахнув ножом, София отсекла монстру руку с мечом.

Вторым своим клинком она вспорола брюхо стригоя от паха до горла. Холодная черная кровь брызнула на лицо Джордана.

Но он смотрел вниз, на меч, все еще торчащий из его тела.

«Вы малость опоздали, ребята».

1 7 часов 28 минут

Рим, Италия

Боль рассеяла тьму, окружавшую Леопольда, вновь вернув его во внешний мир, в ту же залитую кровью комнату. Он схватился за живот, ожидая ощутить под пальцами вспоротую плоть и вываливающиеся внутренности. Но вместо этого нащупал лишь гладкую кожу и округлое брюшко, все еще полное крови после недавней трапезы демона.

Леопольд потер свой обнаженный живот, по-прежнему чувствуя отголоски этой боли.

Он видел перед собой все ту же забрызганную кровью комнату, что и в прошлое пробуждение, — но на нее накладывалось призрачное видение другого помещения: темной пещеры с алтарем посередине.

«Я знаю, что это за место».

Это было святилище сивиллы, сокрытое в сердце вулкана в Кумах — то самое место, где Леопольд выпустил в мир демона по имени Легион.

«Но каким образом мне явилось это видение?»

Он как будто наблюдал за происходящим в святилище чьими-то глазами. Он видел, как когтистые руки вскинулись, хватаясь за живот, из которого текла густая черная кровь и вываливались петли кишок. Но он не просто разделял видение с тем, кто находился в пещере, — он чувствовал и его боль.

Потом тот далекий наблюдатель рухнул на бок. Должно быть, это был стригой, один из огромной армии Легиона, порабощенный демоном. Леопольд вспомнил черное клеймо на груди одного из стригоев, находящихся здесь, в этой комнате.

«Может ли быть так, что эта отметина служит в некотором роде физической связью? Оборвется ли эта связь, когда тварь умрет?»

Вокруг него сгущался черный дым, готовясь увлечь его прочь. Но Леопольд продолжал видеть происходящее в подземном святилище глазами умирающего стригоя — эта связь не разорвалась. Тварь обводила взглядом пещеру, словно ища какой-нибудь способ спастись.

Но вместо этого его взгляд упал на алтарь, сосредоточившись на двух половинках изумрудно-зеленого камня.

«Тебя послали забрать эти осколки оттуда?»

Где-то в глубине своей одержимой души Леопольд ощущал это стремление, исходящее от Легиона. Леопольд смутно припоминал, как прокапывал ход из святилища. Демон придал его телу невероятную силу, он тоже хотел вырваться из этой горы, освободиться из этой темницы, состоящей из вулканического камня. Будучи много столетий заточенным внутри самоцвета, демон просто не мог больше ни мгновения находиться в неволе — и в спешке забыл прихватить с собой камень.

«Но зачем этот алмаз нужен ему?»

Камень ярко сиял на алтаре, словно насмехаясь над неудачей Легиона. Но глаза стригоя уже начали стекленеть, взгляд его затуманивался, в его теле почти не осталось жизни. На миг взор его сместился в сторону, туда, откуда доносился смутный шум. Сначала умирающий стригой увидел чьи-то ноги, затем мужчину, стоящего на коленях на каменном полу, и меч, торчащий у него из живота.

Посредством связи со стригоем Леопольд заглянул в синие глаза раненого.

Узнавание пронзило его, словно молния.

«Джордан...»

При этой мысли Легион зашевелился вновь, разрывая связь со стригоем, умиравшим в той пещере. Тьма снова забурлила внутри Леопольда, и он ощутил, как внимание демона переключается на него. Леопольд чувствовал, как тот роется в его воспоминаниях, и из всех сил попытался скрыть то, что ему было известно о Джордане и об остальных.

Но это ему не удалось.Падая в ничто, он ощутил, как его губы шевельнулись, услышал свой собственный голос — но не Леопольд, а Легион произнес другое имя Джордана, его истинное имя.

— Воитель Человеческий...

«Святый Боже, что я натворил?!»

Леопольд ринулся прочь по единственному пути, который на несколько кратких вдохов еще был открыт для него, по рвущейся нити этой связи.

1 7 часов 31 минута

Кумы, Италия

Джордан, распростертый в луже собственной крови, смотрел в потолок пещеры. Баако своими сильными ладонями зажимал рану на животе Джордана, а София вытаскивала из этой раны длинный меч. Сержант едва ощутил, как окровавленное лезвие вышло из его плоти. Тело его как-то странно онемело и замерзло, отчего кровавая лужа казалась горячей.

Баако склонился над ним, ободряюще улыбаясь.

— Мы перевяжем тебя и по-быстрому доставим в Рим.

— Ты... скверный лжец, — выдавил Джордан.

Они не смогут дотащить его через этот лаз живым с такой дырой в животе. Он сомневался, сумеют ли они донести его даже до устья тоннеля.

Подумав об этом, Стоун вспомнил Эрин и словно наяву увидел ее улыбку, ее смеющиеся карие глаза. Потом пришли другие воспоминания: локон влажных белокурых волос, прилипший к ее щеке, купальный халат распахивается и падает с плеч, обнажая ее теплое тело...

«Я не хочу умирать в этой норе, так далеко от тебя».

Если уж на то пошло, он вообще не хотел умирать.

Он желал, чтобы Эрин сейчас была здесь, взяла его за руку, сказала бы, что все будет в порядке — пусть даже это не так. Он хотел в последний раз увидеть ее, сказать ей, что любит ее, убедить ее в том, что это правда. Он знал, что она боится любви, считая, что та не продлится долго, а растает и утечет прочь, точно снег весной.

«И теперь моя смерть докажет, что это действительно так».

Джордан стиснул твердое запястье Баако.

— Скажи Эрин... я всегда буду любить ее.

Баако продолжал зажимать его рану.

— Ты сам сможешь ей это сказать.

— А моя семья...

Их тоже нужно будет известить. Мать будет вне себя от горя, сестры и братья будут горевать по нему, а племянники и племянницы через несколько лет почти позабудут о нем.

«Надо было почаще звонить маме».

То ослабление эмоций, которое он ощущал в последнее время, распространялось не только на Эрин, но и на родных тоже. Он чувствовал себя отрешенным от них всех.

Джордан стиснул зубы, не желая умирать вот так глупо, ни за что, даже не ради общего блага. Но растекающаяся лужа крови свидетельствовала о том, что его раненому телу нет дела до его будущих планов — жениться, обзавестись детьми, постареть и сидеть в кресле-качалке на веранде, наблюдая, как растет пшеница в поле.

Он повернул голову — София в этот момент как раз проверяла, жив ли еще напавший на них стригой.

«По крайней мере я выгляжу не так хреново, как этот чувак».

Стригой еще не умер, но этого оставалось ждать недолго. Странно, но глаза твари смотрели прямо на Джордана. Потом бескровные губы шевельнулись, словно в попытке что-то сказать.

София склонилась ниже, изогнув одну бровь.

— Что это?

Стригой с хрипом втянул в себя воздух и с хорошо знакомым Джордану акцентом выдавил:— Джордан, mein Freund [7]... прости.

София отдернула руку от тела твари. Джордан тоже был потрясен.

«Леопольд!»

Но каким образом?

Стригой содрогнулся и замер недвижно.

София выпрямилась и покачала головой. Тварь была мертва, и никаких объяснений от нее получить уже не удастся. Джордан пытался понять произошедшее, но мир вокруг выцветал по мере того, как кровь уносила из его тела остатки жизни. Он чувствовал, как падает куда-то, как комната с алтарем отдаляется, но он погружался не во тьму, а в невероятное сияние. Джордану хотелось закрыться от него рукой, но оно разгоралось все ярче, обжигая его. Он зажмурился, но это не помогло.

Подобный свет уже обжигал его ранее — в юности, когда в него ударила молния. Джордан пережил этот удар, но молния оставила на его теле свою метку — сложный ветвистый шрам на плече и верхней части груди. Такие странные извилистые узоры именовались «фигурами Лихтенберга», а иногда «грозовыми цветами».

Теперь вдоль этих шрамов бежали линии жидкого огня, заполняя их — и продолжая течь дальше. Горячие волоски тянулись все дальше, прорастали в живот и взрывались там жгучей болью. Огонь ворочался в чреве Джордана, словно живое существо.

Вот так на самом деле ощущается смерть?

Но он не чувствовал, что слабеет. Напротив, у него неожиданно стало прибывать сил.

Стоун сделал глубокий вдох, потом другой.

Комната постепенно снова проявилась перед его взором. Казалось, все осталось, как и было. Он по-прежнему лежал в луже своей стынущей крови, а Баако продолжал зажимать ладонями его рану.

Джордан встретился взглядом с полными тревоги глазами африканца и нажимом пальцев дал понять, чтобы тот убрал руки.

— Кажется, я в порядке.

Более чем в порядке.

Баако сместил ладони и посмотрел на то место, где меч вонзился в тело Джордана. Потом взмахом жестких пальцев стер с кожи сержанта кровь — и с губ сангвиниста сорвался удивленный свист.

София подошла к ним.

— В чем дело?

Баако оглянулся на нее.

— Кровотечение прекратилось. И могу поклясться, что рана закрывается.

София тоже осмотрела Джордана, но на ее лице вместо облегчения появилась тревога.

— Ты должен был умереть, — без обиняков сказала она, указав на разлитую по полу кровь. — Ты получил смертельную рану. Я немало навидалась их за века своей жизни.

Джордан оперся руками о пол и сел.

— Мне и раньше доводилось считаться мертвым. А один раз я действительно умирал... Нет, два раза. Но кто будет за этим следить?

Баако выдохнул.

— Ты исцелился, точно как говорилось в книге.

София процитировала Кровавое Евангелие:

— Воитель же Человеческий так же нерасторжимо связан с ангелами, коим обязан своей бренной жизнью.

Баако похлопал Стоуна по плечу:

— Похоже, эти ангелы по-прежнему присматривают за тобой.

«Или они все еще никак от меня не отстанут».

София снова оглянулась на мертвого стригоя:

— Он знал твое имя.

Джордан, благодарный за то, что она сменила тему, вспомнил последние слова, произнесенные этими мертвыми губами:

«Джордан, mein Freund... прости».—

 Этот голос... — сказал сержант. — Честное слово, это был голос брата Леопольда.

— Если ты прав, — промолвила София, — то это чудо может подождать. Мы должны доставить тебя к медикам в наш лагерь.Джордан расстегнул свою рубашку. От раны уже остался лишь клейкий шрам. Стоун был уверен, что через несколько часов исчезнет и эта отметина. И все же он помнил, как меч пронзил его, и это воспоминание заставило его задаться новым вопросом:

— Кто-нибудь из вас когда-либо видел, чтобы стригой двигался так быстро?

Баако посмотрел на Софию, словно считая, что ее опыт больше, чем у него.

— Никогда, — ответила женщина.

— Он был не просто быстрым, — дополнил Баако, — но и сильным тоже.

София подошла к мертвой твари, перекатила ее на спину и стала сдирать одежду убитого монстра. Туловище его украшали три пулевых отверстия. Джордан очень удивился тому, что вообще попал в стригоя. Когда София сняла с мертвого тела рубашку, сержант изумленно выдохнул.

На бледной груди стригоя был выжжен черный отпечаток ладони. Джордан видел подобный и раньше — на шее Батории Дарабонт. Та отметина связывала ее с ее бывшим хозяином, клеймила Дарабонт как его собственность.

И наличие такого же клейма на теле этого стригоя могло означать только одно.

— Кто-то послал эту тварь сюда, под землю.

17 часов 28 минут

Рим, Италия

Имя мне Легион...

Он стоял перед зеркалом с серебряной подложкой, рассматривая себя, полностью вернувшегося в свой плотский «сосуд», — ему нужно было сосредоточиться после частичного пребывания в той мрачной пещере. Зеркало отражало ничем не примечательное тело: слабые конечности, впалая грудь, мягкий живот. Но его присутствие украсило эту плоть, сделав кожу черной, как межзвездный мрак. Глаза, смотревшие из зеркала, были темны, словно мертвые солнца.Он позволил этим глазам закрыться и стал рассматривать тени, составлявшие его подлинную суть. Шестьсот шестьдесят шесть духов. Он пророс в их сознание невидимыми корнями, читая то, что осталось от их памяти, и ища ответы. Он улавливал вспышки общей боли из прошлого, память о стеклянной тюрьме и о белобородом человеке, с отвращением глядящим снаружи через стекло.

Но эта боль способствовала его рождению.

Меня много... я множество... имя мне Легион.

Внутри этих завихрений тьмы, составлявших его сущность, мерцал единственный огонек, подрагивая среди бесконечных теней. Демон подплыл ближе к этому огоньку, всматриваясь в дым, который поднимался от него по мере того, как питающий его дух медленно слабел.

Он знал имя этого огня, этого сосуда, которым он завладел.

Леопольд.

Именно читая по дыму, исходящему от этого гаснущего пламени, Легион многое узнал о современном мире. Он рылся в этих воспоминаниях, в этом опыте, дабы приготовиться к грядущей войне. Он создал армию, порабощая других одним лишь касанием длани. Он позволял силе своей тьмы течь сквозь них. И с каждым таким касанием число его глаз и ушей в этом мире множилось, позволяя его сознанию все шире распространяться по земле.

У него была одна цель.

Он представил себе существо, полное безмерной и темной ангельской силы, восседающее на черном троне.

Столетия назад шестьсот шестьдесят шесть духов были сплетены этим темным ангелом воедино, затворив Легиона внутри зеленого самоцвета. Его оставили там как предвестника грядущего, как темное семя, ждущее свое время, чтобы прорасти в новом мире и распространиться по нему.

Когда он наконец был освобожден из алмаза, то вошел в существо, которое и разбило камень. Леопольд. Легион глубоко укоренился в этом новом сосуде, пророс сквозь Леопольда, завладел его телом и душой, и двое сделались одним. Этот сосуд станет цветочным горшком, из которого он прорастет в этот мир, раскинув свои отростки вширь и вдаль, захватывая других, клеймя их, порабощая их. И хотя пребывание его в этом мире зависело от существования Леопольда, он мог путешествовать по этим отросткам и управлять ими с огромного расстояния.

Его долгом было открыть путь для возвращения его господина, подготовить этот мир к очищению, когда паразит, именуемый «человечеством», будет выдворен из этого земного сада. Темный ангел обещал Легиону этот рай, но прежде чем заполучить эту награду, он должен выполнить то, что ему поручено.

И теперь демон знал, какие силы будут противостоять ему.

Это он тоже узнал от мерцающего внутри его пламени.

Легион не до конца понимал эту угрозу, но осознавал, что его «сосуд» борется, дабы сохранить некие обрывки сведений сокрытыми от него. Несколько мгновений назад он ощутил, как пламя духа Леопольда вспыхнуло ярче от потрясения, и этот мерцающий свет во тьме привлек внимание Легиона. В этом дыму он прочел имя и увидел лицо того, кто носил его.

Воитель Человеческий.

Но там было не только это имя. Из воспоминаний, ставших дымом, явились и другие.

Рыцарь Христов.

Женщина Знания.

В дыму звучал тихий отголосок пророчества вместе с образом книги, написанной самим Сыном Божьим. И Легион всматривался в пламя, пытаясь узнать больше.

Кто еще стоит у меня на пути?

Глава 6

17 марта, 08 часов 32 минуты

по тихоокеанскому стандартному времени

Санта-Барбара, Калифорния

«К слову, о тщетных усилиях...»

Стиснув зубы, Томми преодолел еще пару дюймов вверх по узловатому канату, свисавшему с потолка гимнастического зала. Внизу одноклассники выкрикивали то ли оскорбления, то ли слова поощрения. Томми не мог разобрать, что именно, — ему мешало биение крови в ушах и собственное хриплое дыхание.

«Не то чтобы это имело хоть какое-то значение».

Он всегда ненавидел физкультуру, даже до того, как у него диагностировали рак. Не особо быстрый, довольно неуклюжий, Томми обычно занимал последние места в большинстве спортивных состязаний. Также он быстро усвоил, что предпочтет держаться подальше от мяча, чем бегать за ним.

«Ну и какой в этом смысл?»

Единственный вид упражнений действительно занимал его — лазанье. Томми показывал хорошие результаты в этом, ему нравилась простота задачи. Только он и канат. Когда он лез вверх, его тревоги и страхи оставались позади.

Или по крайней мере большинство из них.

Он сжал канат коленями и подтянулся повыше. По спине мальчика тек пот. В Санта-Барбаре всегда было тепло и почти всегда солнечно. Томми это нравилось. Проведя некоторое время в России, а потом на борту арктического ледокола, он не хотел больше возвращаться в этот холод.

«Конечно, после того как тебя заморозили, превратив в ледяную статую ангела, любой будет ценить солнце Южной Калифорнии».

Он поднял взгляд к этому солнцу, которое сейчас светило сквозь ряд окон, тянувшихся по верху гимнастического зала.

«Почти на месте...»

Еще два ярда, и он сможет коснуться проволочных сеток, которые защищали свисающие с потолка лампы. Прикосновение к пыльной проволоке было почетным достижением среди учеников девятого класса, и Томми намеревался добиться этого.

Он помедлил несколько мгновений, собирая силы для последнего рывка вверх. В последнее время мальчик часто стал выбиваться из сил. Это тревожило. Полгода назад он ощутил на себе прикосновение ангела... в буквальном смысле. Ангельская кровь струилась в его жилах, исцелив его от рака, придав ему сил, даже сделав его временно бессмертным. Но теперь она ушла, обратившись в пламя средь песков Египта.

Томми снова стал самым обыкновенным мальчиком.

«Я намерен таковым и остаться».

Он повисел немного, глядя вверх и стараясь выровнять дыхание.

«Я справлюсь с этим».

Снизу до него донесся резкий голос:

— Хватит уже! Спускайся обратно!

Должно быть, это Мартин Альтман, единственный, с кем подружился Томми в новой школе. Старых друзей он потерял, когда переехал к дяде с тетей. Это единственные родственники, которые остались у Томми после смерти родителей.

Он отбросил эту мысль вместе с мрачными воспоминаниями, которые грозили захлестнуть его. Глянув вниз, Томми увидел, что Мартин смотрит на него. Альтман был высоким и тощим, с длинными руками и ногами, он всегда готов был отпустить какую-нибудь замшелую шутку и сам же над нею охотно смеялся.

Ну конечно, ведь родители Мартина не умерли у него на руках.

Томми ощутил вспышку злости на друга, но он понимал, что это чувство происходит от банальной зависти, и потому попытался унять его. Потные ладони заскользили по канату, и Томми сжал руки крепче.

«Возможно, Мартин прав».

Приступ головокружения еще больше убедил его в этом. Томми начал спускаться, но голова кружилась все сильнее. Он старался держаться и ускорил спуск — теперь просто скользил по канату, обжигая ладони.

«Что бы ни было, не отпускай...»

Но он уже падал. Он смотрел на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окна под потолком, и вспоминал о том, как в прошлый раз летел, рассекая воздух. Но тогда он был бессмертен.

«Сегодня не столь удачный день».

Он рухнул на груду матов у нижнего конца каната. Удар выбил воздух из его груди. Томми задыхался, пытаясь втянуть воздух в легкие, но они отказывались повиноваться.

— Быстрей! — закричал мистер Лессинг, учитель физкультуры.

Все посерело — а потом Томми обнаружил, что снова дышит. Он хватал воздух большими глотками, втягивая его, словно выброшенный на берег дельфин.

Одноклассники смотрели на него сверху вниз. Некоторые смеялись, другие выглядели встревоженными, особенно Мартин.

Мистер Лессинг растолкал их и подошел к Томми.

— Ты в порядке, — полувопросительно-полуутвердительно заявил он. — Просто лишился дыхания от удара.

Томми попытался дышать ровнее. Ему хотелось провалиться сквозь пол. Особенно когда он заметил в толпе Лизу Баллантайн. Она нравилась ему, а теперь он свалял у нее на глазах такого дурака.

Томми попытался сесть, чувствуя, как боль пронзает ушибленную спину.

— Помедленней, — посоветовал мистер Лессинг, помогая ему подняться на ноги, отчего лицо Томми вспыхнуло еще жарче.

Но зал по-прежнему кренился из стороны в сторону, и мальчик схватился за руку физрука. Сегодня явно не самый удачный день в его жизни.

Мартин указал на левую руку Томми:

— Это у тебя ожог от каната?

Томми опустил взгляд. Его ладони были красными и горели, но Мартин указывал на темную отметину с внутренней стороны запястья.

— Позволь, я посмотрю, — сказал мистер Лессинг.

Томми высвободился и сделал неловкий шаг назад, прикрывая пятно другой рукой.

— Просто ожог от того, что я съехал по канату, Мартин все правильно сказал.— Хорошо. Все свободны, — скомандовал мистер Лессинг.

— Примите душ; даю вам на это вдвое больше времени, чем обычно.

Томми поспешил прочь. Голова у него все еще кружилась, но не от падения. Он старался тщательно скрыть пятно на коже: ему не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал об этом, особен¬но дядя и тетя. Он будет скрывать это так долго, как сможет. И хотя он не понимал, что происходит, одно он знал точно.

«На этот раз — никакой химиотерапии».

Томми потер отметину на запястье пальцем, словно пытаясь избавиться от нее, но он знал, что чудеса для него закончились.

Рак действительно вернулся к нему.

Душу мальчика наполняли страх и отчаяние. Ему хотелось бы поговорить с отцом или матерью, но это было невозможно. И все же была в этом мире та, кому он мог позвонить, кому мог доверить свою тайну.

Другая бессмертная, которая, подобно ему, лишилась своего бессмертия.

«Она сообразит, что делать».

18 часов 25 минут

по центральноевропейскому времени

Венеция, Италия

Стоя посреди монастырского садика, Элизабет Батори поправила свою широкополую соломенную шляпу так, чтобы она прикрывала лицо, затеняя глаза от клонящегося к закату весеннего солнца. Для защиты от загара она всегда носила шляпу, работая на открытом воздухе, — даже в этом крошечном травяном огородике за высокими стенами монастыря, ставшего ее тюрьмой.

Много веков назад ее учили, что носители королевской крови никогда не должны позволять своей коже стать темной, как у крестьян, работающих на полях. В те времена у нее в Чахтицком замке были свои собственные сады, где она выращивала лекарственные травы, обучаясь искусству исцеления и добывая зелья из цветочных лепестков или тайных кореньев. Даже тогда, беря с собой корзину и садовые ножницы, Элизабет — тогда еще Элисабета — не выходила под солнце с непокрытой головой.

Хотя по сравнению с садами, некогда принадлежавшими ей, этот травяной огородик был ничтожно мал, Элизабет нравилось проводить время среди монастырских грядок с ароматными растениями: тимьяном, луком-резанцом, базиликом и петрушкой. Она проводила послеполуденные часы, выпалывая старые, деревянистые побеги розмарина, чтобы засадить очищенную землю лавандой и мятой. Их уютные запахи плыли смешиваясь, в теплом воздухе.

Если закрыть глаза, можно представить, что она сидит летним днем в саду своего замка и скоро из-под каменных сводов к ней выбегут ее дети. Она отдаст им пучки собранных трави вместе с ними пойдет гулять по дорожкам, слушая рассказы о том, как дети провели день.

Но все это было четыре столетия назад.

Ее дети мертвы, ее замок лежит в руинах, и даже само ее имя произносят шепотом, точно проклятие. И все потому, что она стала нежитью, стригоем.

Ей вспомнилось лицо Руна Корцы, тяжесть его тела поверх ее, вкус собственной крови на ее губах. В тот миг слабости и вожделения ее жизнь необратимо изменилась. После первого потрясения от превращения в стригоя графиня пришла к принятию этого существования, омраченного гибелью души, научилась ценить все, что оно предлагало. Но даже это было отнято у нее прошедшей зимой — похищено той же рукой, которая дала все это.

Ныне она снова стала просто человеком.

Слабая, смертная и запертая в четырех стенах.

Будь ты проклят, Рун.

Элизабет наклонилась, сердито срезала побег розмарина и швырнула на вымощенную плитами дорожку. Мария, престарелая монахиня, работавшая в саду вместе с Элизабет, подметала дорожку позади нее самодельной метлой. Марии было под восемьдесят лет, лицо ее сморщилось и иссохло от старости, голубые глаза были подернуты мутной пленкой. Она относилась к Элизабет с добродушной снисходительностью, словно ожидала, что та перерастет свое несносное поведение. Если бы монахиня знала, что Элизабет прожила на свете больше лет, чем может надеяться прожить эта старуха!..

Но Мария ничего не знала о прошлом Элизабет, не знала даже ее полного имени.

Никому в монастыре не было позволено узнать это.

Ломота в колене заставила Элизабет перенести вес на другое, и она знала, чем вызвана эта боль.

Возраст.

«Я сменила одно проклятие на другое».

Краешком глаза она заметила Берндта Нидермана, идущего через двор к трапезной на ужин. Элегантный немец проживал в одной из гостевых комнат монастыря. Он был одет в костюм, считающийся в эту эпоху парадным: отглаженные брюки и синий пиджак хорошего кроя. Берндт поднял руку, приветствуя Элизабет.

Она проигнорировала его жест.

«Мы еще не настолько коротко знакомы».

По крайней мере пока.

Вместо этого она распрямила затекшую спину, глядя куда угодно, но не на Берндта. Этот монастырь в Венеции был не лишен своеобразного очарования. В прошлом это было огромное здание с великолепным парадным входом, смотрящим на широкий канал. Высокие колонны обрамляли прочную дубовую дверь, ведущую к причалу. Элизабет провела немало часов, глядя из окна своей комнаты на канал, по водам которого сновали большие и малые лодки. В Венеции не было ни машин, ни коней — только суда и пешеходы. Это был забавный анахронизм, со времен памятного графине прошлого город во многом остался неизменным.

За последнюю неделю она несколько раз беседовала с немецким гостем. Берндт был писателем и приехал в Венецию, чтобы собрать материал для книги. Судя по всему, этот сбор ограничивался прогулками по каменным улицам, поглощением изысканных блюд и дорогого вина. Если бы Элизабет было позволено хоть раз составить ему компанию, она показала бы ему куда больше, поведала бы ему историю этого стоящего на воде города... но этому не суждено было произойти.

Она всегда оставалась под пристальным надзором сестры Эбигейл, сангвинистки, которая ясно дала понять, что Элизабет не должна делать и шага за пределы территории монастыря. Чтобы сохранить себе жизнь — ныне бренную и хрупкую, — графине следовало оставаться пленницей в этих высоких древних стенах.

Кардинал Бернард был непреклонен в этом решении. Элизабет заточили здесь во искупление ее прошлых грехов.

И все же этот немец мог оказаться полезен. Ради этого она прочла его книги и теперь иногда обсуждала их с автором за бокалом вина и при случае отпускала сдержанную похвалу.

Но даже эти короткие беседы проходили не наедине. Элизабет было позволено разговаривать с гостями только под строгим присмотром обычно со стороны Марии или Эбигейл. Седовласая сангвинистка была неумолима, точно взмах боевой секиры.

И все же Элизабет находила прорехи в их надсмотре, особенно в последнее время. По мере того как уходили месяцы ее заточения, бдительность тюремщиков ослабевала.

Две ночи назад она сумела проскользнуть в комнату Берндта в тот момент, когда его там не было. Среди его личных вещей нашелся ключ от взятой напрокат лодки. Элизабет поспешно спрятала ключ, надеясь, что немец решит, будто сам куда-то задевал его.

До сих пор он так и не поднял тревогу.

Хорошо.

Элизабет вытерла носовым платком пот со лба, и в этот момент в другом конце двора появился мальчик в синей кепке посыльного. Мальчишка передвигался такой же расхлябанной походкой, какую графиня замечала у Томми: как будто современные дети не управляли своими конечностями, позволяя им беспорядочно болтаться во время ходьбы. Ее давно умерший сын Пал, даже будучи в куда более юном возрасте, ни за что не позволил бы себе двигаться так... безвкусно.

Мария поспешила навстречу посыльному, в то время как Элизабет напрягла слух, пытаясь подслушать их разговор. Теперь она знала итальянский язык достаточно неплохо, ведь, помимо работы в саду и учения, ей совершенно нечего было делать. Иногда она засиживалась за учебниками далеко за полночь. Полученные ею знания были оружием, которые она в один прекрасный день сможет обратить против своих тюремщиков.

На руку ей опустилась пчела, и Элизабет поднесла ее к лицу.

— Будьте осторожны, — предупредил раздавшийся позади нее голос.

Графиня вздрогнула. Такого никогда не случилось бы, будь она по-прежнему стригоем. Тогда она могла расслышать сердцебиение с огромного расстояния.

Обернувшись, Элизабет увидела стоящего позади нее Берндта. Должно быть, он обошел двор по кругу, чтобы вот так незаметно подойти к ней. Мужчина стоял так близко, что Элизабет различала терпкий запах его бальзама после бритья.

Она опустила взгляд на пчелу, сидящую на ее руке.

— Мне следует бояться этого маленького существа?

— У многих людей аллергия на пчел, — объяснил Берндт. — Если она, например, ужалит меня, я от этого даже могу умереть.

Элизабет подняла брови. Современные люди так слабы...

Никто не умирал от укуса пчелы в ее времена. Или, быть может, многие и умирали от этого, только никто не знал...

— Мы не можем допустить, чтобы это случилось.

Она отвела руку подальше от Берндта и сдула пчелу, отправив ее в полет.

В этот момент из тени монастырской стены выступила темная фигура и направилась к ним.

Сестра Эбигейл, кто бы сомневался.

С виду сангвинистка казалась обычной пожилой и безобидной английской монахиней — тонкие слабые руки, выцветшие с возрастом синие глаза. На ходу она заправляла под апостольник прядь седых волос, выбившихся из-под покрова.

— Добрый вечер, герр Нидерман, — поприветствовала его Эбигейл. — Ужин скоро будет подан. Если вы направляетесь в трапезную, я уверена...

Берндт перебил ее:

— Возможно, Элизабет будет не против составить мне компанию.

Жесткие пальцы Эбигейл сдавили руку Элизабет с такой силой, что назавтра наверняка должен будет остаться синяк.

Графиня не сопротивлялась. При должных обстоятельствах эти синяки могут вызвать сострадание Берндта.

— Боюсь, Элизабет не может пойти с вами, — возразила Эбигейл раздраженным тоном, не допускавшим возражений.

— Конечно же, могу, сестра, — отозвалась Элизабет. —Я ведь не узница, верно?

Квадратное лицо Эбигейл пошло красными пятнами.

— Значит, решено, — подхватил Берндт. — И возможно, после ужина мы сможем совершить небольшую прогулку на лодке?

Элизабет заставила себя никак не отреагировать на эти слова, боясь, что Эбигейл услышит ее учащенное сердцебиение.

«Заметит ли он пропажу ключа?»

— Элизабет недавно болела, — промолвила Эбигейл, явно подыскивая объяснение тому, что ее подопечная не должна покидать стен монастыря. — Ей не следует перетруждаться.

— Возможно, от морского воздуха мне станет лучше, — с улыбкой предположила Элизабет.

— Я не могу этого позволить, — возразила Эбигейл. — Ваш... ваш отец будет сильно рассержен. Вы ведь не хотите, чтобы я сообщила Бернарду, не так ли?

Элизабет прекратила дразнить монахиню, хотя эта игра забавляла ее. Она уж точно не хотела подобным образом привлекать к себе внимание кардинала Бернарда.

— Очень жаль, — вздохнул Берндт. — Особенно если учесть, что завтра я должен буду уехать...

Элизабет пристально посмотрела на него.

— Я думала, вы останетесь еще на неделю.

Он улыбнулся ее беспокойству, явно приняв его за приязнь.

— Увы, дела призывают меня обратно во Франкфурт раньше, чем я ожидал.

Это было неприятной неожиданностью. Если Элизабет намеревалась воспользоваться его лодкой для побега, это следовало сделать сегодня ночью. Она быстро соображала, понимая, что это ее наилучший шанс — не только на освобождение, но и на куда большее.

Ее планы были куда грандиознее, чем просто обрести свободу.

Хотя теперь Элизабет вновь могла разгуливать под солнцем, она потеряла куда больше. Будучи смертной, графиня уже не могла слышать самые тихие звуки, улавливать слабейшие запахи или видеть мерцающие краски ночи. Ее как будто завернули в плотное покрывало.

Она ненавидела это состояние.

Она желала возвратить себе чувства стригоя, ощутить, как в теле вновь играет эта невероятная сила, но больше всего она хотела быть бессмертной — вырваться не только из стен этого монастыря, но и из неуклонного течения лет.

«Я не допущу, чтобы что-либо остановило меня».

Прежде чем она успела пошевелиться, сотовый телефон, спрятанный в кармане ее юбки, завибрировал.

Только один человек знал этот номер.

«Томми».

Элизабет отошла на шаг от немца.

— Благодарю вас, Берндт, но сестра Эбигейл права. — Она сделала короткий реверанс, слишком поздно осознав, что сейчас уже не приняты подобные манеры. — Кажется, работа в саду слишком утомила меня. Наверное, мне все-таки следует поужинать в своей комнате.

Губы Эбигейл сложились в жесткую прямую линию.

— Думаю, это мудрое решение.

— Жаль, — разочарованным тоном произнес Берндт.

Эбигейл взяла Элизабет за локоть и повела в комнату, еще крепче, чем прежде, сжимая пальцы. Когда они вошли в тесную келью, монахиня приказным тоном заявила:

— Оставайтесь здесь. Я принесу вам ужин.

Эбигейл вышла, заперев за собой дверь. Элизабет подождала, пока ее шаги затихнут, потом подошла к зарешеченному окну. Только сейчас, оставшись в одиночестве, она достала телефон и перезвонила.

Едва в трубке раздался голос Томми, графиня поняла, что что-то случилось. Мальчик явно с трудом сдерживал слезы.

— Я снова заболел раком, — сообщил он. — Я не знаю, что делать и кому сказать.

Элизабет сильнее сжала телефон, как будто могла дотянуться сквозь эфирные волны до этого мальчика, которого полюбила, как собственного сына.

— Объясни, что произошло.

Она знала историю Томми, знала, что он был болен до того, как вмешательство ангельской крови исцелило его, даровав ему бессмертие. Ныне он был простым смертным, как она сама, — и уязвимым, как в прежние времена. Хотя она и раньше слышала от него термин «рак», но никогда не понимала истинной природы его болезни. Желая проникнуть в суть новости, Элизабет уточнила:

— Расскажи мне, что такое рак.

— Это болезнь, которая ест тебя изнутри. — Его голос звучал тихо, подавленно и потерянно. — Она гнездится в моей коже и костях.

Сердце Элизабет болело от тревоги за мальчика. Она хотела успокоить его, как часто успокаивала сына.

— Но в ваше время доктора, конечно же, смогут вылечить тебя от этой болезни.

Последовала долгая пауза, потом усталый вздох.

— Мой рак они вылечить не могут. Я долго лежал на химиотерапии, меня все время тошнило, у меня выпали все волосы. Даже кости у меня болели. Но врачи так и не смогли остановить болезнь.

Элизабет прислонилась к холодной оштукатуренной стене, глядя в темные воды канала под окном.

— А ты не можешь снова попробовать лечиться этой химиотерапией?

— Я не буду. — Теперь голос его звучал твердо, как у взрослого. — Я должен был умереть еще тогда. Думаю, этому и следовало произойти. Я не хочу снова проходить через это унижение.

— А что твои дядя и тетя? Они не сказали, как тебе следует поступить?

— Я им не сказал и не собираюсь говорить. Они снова заставят меня пройти через эти лечебные процедуры, но все будет зря. Я это знаю. Все идет так, как и должно идти.

Элизабет слышала горечь поражения в его голосе, и в ее душе рос гнев.

«Может быть, ты и не желаешь сражаться, но зато желаю я».

— Послушай, — продолжал Томми, — никто не может меня спасти. Я позвонил, просто чтобы поговорить, поделиться этой тяжестью... с кем-то, кому могу доверять.

Его искренность тронула Элизабет. Во всем мире только он доверял ей. И он был единственным, кому она, в свою очередь, могла довериться. Она почувствовала, как решимость ее становится каменно-твердой. Сын Элизабет умер потому, что она не сумела защитить его. Но она не допустит, чтобы подобное случилось с этим мальчиком.

Он еще несколько минут говорил ей что-то, по большей части о своих покойных родителях. И с каждым его словом Элизабет все яснее видела свою новую цель.

«Я вырвусь на свободу из этих стен... и спасу тебя. "

Глава 7

17 марта, 18 часов 38 минут

по центральноевропейскому времени

Ватикан

Из огня да в полымя...

Благополучно выскользнув из библиотеки сангвинистов незамеченной, Эрин успела встретиться с Христианом и сестрой Маргарет до того, как ее вызвали в канцелярию кардинала Бернарда в Апостольском дворце. Она прошла за облаченным в черное священником по длинному, отделанному деревянными панелями коридору и миновала папские апартаменты на пути в отдельное крыло, где размещалась штаб-квартира Ордена сангвинистов.

По пути Эрин гадала о причинах этого неожиданного вызова.

«Неужели Бернард узнал о моей незаконной вылазке?

»Женщина попыталась идти спокойно, ничем не выдавая напряжения. Она уже пробовала расспрашивать своего проводника-священника. Его звали отец Грегори, он был новым помощником Бернарда. На ее вопросы он не отвечал: судя по всему, такая неразговорчивость была непременным качеством любого, кто служил кардиналу.

Эрин пристально рассмотрела священника. У него была молочно-белая кожа, густые темные брови, черные волосы достигали середины шеи. В отличие от предыдущего помощника кардинала он не был человеком — отец Грегори принадлежал к Ордену сангвинистов. По виду ему можно было дать чуть больше тридцати лет, но вполне возможно, что он был на много столетий старше.

Они подошли к входу в кабинет Бернарда, и Грегори отворил перед Эрин дверь.

— Мы пришли, доктор Грейнджер.

Она отметила в его фразе ирландский акцент.

— Благодарю вас, святой отец.

Он проследовал за ней в кабинет, достал из кармана старомодные часы на цепочке и посмотрел на циферблат.

— Боюсь, мы пришли несколько раньше, чем предполагалось. Кардинал будет здесь с минуты на минуту.

Эрин заподозрила в этом некий план со стороны Бернарда: заставить ее ждать, чтобы таким образом хоть в чем-то выразить свое превосходство над нею. Кардинал все еще был недоволен тем, что Кровавое Евангелие оказалось связано с нею.

Отец Грегори выдвинул для Эрин один из стульев, стоящих у широкого кардинальского стола, сделанного из красного дерева. На соседний стул женщина положила свой рюкзак.Ожидая прихода Бернарда, она рассматривала кабинет, обнаруживая все новые сюрпризы. На полках книжного шкафа высотою от пола до потолка стояли древние фолианты, переплетенные в кожу, на высокой подставке поблескивал старинный глобус XVI века, украшенный драгоценными камнями, а над дверью висел меч, явно времен крестовых походов.Тысячу лет назад кардинал Бернард шел с этим самым мечом в битву, дабы освободить Иерусалим от сарацинов, и несколько месяцев назад Эрин своими глазами видела, насколько он искусен в мечном бою. Хотя кардинал, похоже, предпочитал действовать незаметно и без шума, он все еще оставался свирепым воином.

И это следует учитывать.

— Должно быть, вы устали за целый день работы с книгами, — произнес отец Грегори, направляясь к двери. — Пока вы ждете, я принесу вам кофе.

Как только дверь за ним закрылась, Эрин встала, обогнула кардинальский стол и просмотрела бумаги, разбросанные на столе, быстро окинув взглядом их содержимое. Несколько месяцев назад она не стала бы лезть в тайны кардинала, но она видела, как многие люди умирали ради того, чтобы эти тайны остались тайнами.

Знание было властью, и Эрин не собиралась позволить Бернарду владеть этим знанием единолично.

На самом верху лежал лист с латинским текстом. Эрин пробежала его глазами, переводя по ходу чтения. Судя по всему, два стригоя напали на ночной клуб в Риме, убив тридцать четыре человека. Подобные открытые нападения были необычными, почти неслыханными для современного мира. За прошедшие века даже стригои научились скрываться и прятать тела своих жертв.

Очевидно, теперь что-то изменилось.

Эрин прочла частный доклад об этой бойне и обнаружила куда более тревожные подробности. Среди погибших была тройка сангвинистов. Она судорожно сглотнула, осознав всю невероятность этого. Два стригоя убили трех обученных бою сангвинистов?

Эрин отложила страницу в сторону и стала читать следующий доклад, на этот раз написанный по-английски. В нем описывалось похожее нападение на военную базу вблизи Лондона: двадцать семь вооруженных солдат убиты в столовой во время ужина.

Женщина перебрала остальные бумаги. В них говорилось о странных кровопролитных нападениях, происходящих по всей Италии, Австрии и Германии. Ужасные подробности этих отчетов настолько поглотили ее внимание, что она едва заметила, как распахнулась дверь кабинета.

Эрин подняла голову.

В помещение вошел Бернард, облаченный в алую сутану — знак кардинальского сана. Седовласый, спокойный, он легко мог сойти за безобидного добродушного дедушку.

Увидев Эрин, сангвинист вздохнул и кивком указал на бумаги:

— Я вижу, вы прочли донесения моей разведки.

Она и не пыталась отрицать очевидное.

— В них не хватает конкретики. Вы узнали еще что-нибудь об этих нападающих?

— Нет, — ответил Бернард, занимая свое место за столом.

Эрин вернулась к стулу, на котором сидела раньше. — Мы знаем лишь, что они действуют грубо, неорганизованно и непредсказуемо.

— А что насчет свидетелей?

— До сих пор стригои никого не оставляли в живых. Но во время последнего нападения, произошедшего на дискотеке, они попали в объектив камеры наблюдения, и мы смогли получить эту запись.

Эрин насторожилась.

— Это довольно страшное зрелище, — предупредил кардинал, поворачивая к ней монитор своего компьютера.

— Покажите, — сказала она, наклоняясь вперед.

Кардинал открыл видеофайл, и вскоре на экране появилось зернистое, нечеткое изображение нескольких человек, движущихся по темному танцполу. Их озаряли вспышки стробоскопа, и хотя запись шла без звука, Эрин легко могла представить низкое уханье басов в такт этим вспышкам.

— Смотрите на этих двоих, — произнес Бернард.

Он указал на двух мужчин, появившихся у края кадра. Оба были одеты в темное и медленно двигались по направлению к танцполу. У одного была белая кожа, у другого черная. Эрин подалась ближе, чтобы как следует рассмотреть темную фигуру. Качество съемки было слишком плохим, чтобы разобрать черты, но складывалось такое впечатление, что эта черная кожа впитывает свет. Лицо выглядело каким-то неестественным, словно он носил маску.

Танцоры словно ощутили присутствие охотников — маленькая толпа расступилась, образовав неровный круг, в центре которого оказались два незваных пришельца. И эта тревога была оправданной.

Мгновение спустя стригои бросились на людей, они двигались так быстро, что их изображения в кадре размывались в неясные пятна. Эрин никогда не видела, чтобы стригои перемещались с такой скоростью.

Менее чем через десять секунд на ногах остались только два стригоя. Изломанные окровавленные тела лежали на танцполе. Каждый из нападавших подхватил с пола раненую женщину, перебросил через плечо — и фигуры кровопийц скрылись из кадра.

Эрин содрогнулась, представив, что уготовано этим несчастным девушкам.

Кардинал нажал клавишу, и изображение замерло.

Грейнджер с трудом сглотнула, думая о том, какую боль и страх эти люди, должно быть, испытали в свои предсмертные мгновения. Ни у одного из них не было ни единого шанса выжить.

— Полиция ищет этих убийц? — спросила она.

Кардинал снова развернул монитор к себе.

— Они ведут поиски, но не знают, на кого охотятся.

— Что вы имеете в виду?

— Полиция не видела этих кадров — и никогда не увидит. Как вы знаете, мы не можем допустить, чтобы доказательства существования стригоев попали в руки широкой общественности.

Эрин откинулась на спинку стула.

— И как же в этом случае люди смогут себя защитить?

— Мы выслали дополнительные мобильные отряды. Они патрулируют город днем и ночью. Мы найдем этих двух убийц и уничтожим их. Это наш священный долг.

Эрин подумала о том, сколько невинных жизней будет загублено, прежде чем это произойдет.

— Эти стригои были очень быстрыми, я никогда прежде такого не видела.

Кардинал поморщился.

— И они не единственные. Мы получаем похожие сообщения со всего мира. По какой-то причине стригои начали изменяться, становиться более сильными.

— Я слышала об этом, но почему это происходит? И почему именно сейчас?

— Я не знаю точно, но боюсь, что это связано с пророчеством.

Эрин сдвинула брови, пытаясь понять, на что он намекает.

— Оно гласит, что оковы Люцифера каким-то образом ослабли.

— И из-за этого все больше зла проникает в наш мир. Привычное равновесие начинает смещаться, давая избыточную силу созданиям зла и одновременно подтачивая силу святости.

Женщина пристально посмотрела на кардинала, словно пытаясь проникнуть в суть его слов.

— Вы чувствуете себя слабее, чем прежде?

Он сжал в кулак руку, прежде спокойно лежавшую на столе.

— Здесь, на святой земле — нет. Но за последние двенадцать недель мы потеряли восемнадцать оперативников из числа сангвинистов.

«Восемнадцать?» За последние десятилетия численность ордена и так начала сокращаться, равно как и численность католического священства. Сангвинисты не могли позволить себе терять еще больше солдат, особенно перед лицом надвигающейся войны.

— У этих атак есть какой-либо общий географический паттерн? — спросила Эрин. — Возможно, если мы узнаем, где это все началось, мы получим ключ к пониманию того, как это остановить.

Бернард, прищурившись, посмотрел ей в глаза.

— Доктор Грейнджер, похоже, вы, как обычно, попали в самую точку.

Она села прямо.

— Вы что-то вычислили.

— Мы тщательно отмечали время и место этих нападений.

— Чтобы выстроить базу данных, — подхватила Эрин. — Умный ход.

Кардинал кивнул, поблагодарив ее за комплимент, и вновь развернул к ней монитор. Потом быстрым движением пальцев вывел на экран карту Европы. На ней краснели маленькие точки, отмечавшие места нападений. Их огромное количество потрясло Эрин, но она не позволила себе отвлекаться от главного.

— Если прослеживать их в обратном порядке по времени, — сказал Бернард, демонстрируя это по карте, — то можно увидеть, что эти нападения распространяются от одной-единственной точки.

Он увеличил масштаб, показав на экране эпицентр атак.

Эрин прочла название местности, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в живот.

— Кумы... там находилось святилище сивиллы.

И там сейчас работает Джордан.

Она посмотрела на Бернарда.

— Есть какие-нибудь известия от Джордана и его команды? Они узнали что-нибудь?

Кардинал устало откинулся на спинку своего кресла.

— Это вторая причина, по которой я вызвал вас. Я решил, что вы должны услышать это непосредственно от меня. На них напали...

Его рассказ прервало появление отца Грегори, несущего на подносе серебряный кофейный сервиз. Эрин оглянулась, чувствуя, как ее захлестывает паника на грани обморока. Должно быть, Грегори услышал неистовое биение ее сердца — он недвижно застыл в дверях.

Эрин снова повернулась к Бернарду.

— Джордан жив?

Бернард махнул рукой отцу Грегори:

— Поставьте кофе вон на тот стол. И можете идти.

Грейнджер не стала дожидаться, пока помощник кардинала покинет кабинет. Прошли те времена, когда она ждала, чтобы сангвинисты выберут момент сообщить ей что-нибудь.

— Что произошло? — рявкнула Эрин, угрожающе подавшись в сторону Бернарда. Тот поднял руку, призывая ее успокоиться.

— Не бойтесь, Джордан и его команда живы и невредимы.

Женщина с прерывистым вздохом осела на стул. Однакоона чувствовала, что кардинал еще недоговорил. Но он уже ответил ей на самый важный и тревожный вопрос, и она подождала, пока отец Грегори уйдет, и только тогда задала Бернарду новый вопрос:

— Что вы мне еще не сказали?

— Сегодня утром команда Джордана обнаружила новый тоннель — он выглядел недавно прокопанным. Складывается впечатление, что кто-то — или что-то — проложил себе ход наружу из погребенного под землею святилища.

— Что-то? Что вы имеете в виду?

— Мы не знаем. Но нам известно, что тело брата Леопольда пропало из святилища.

Эрин обдумала его слова. Во время битвы в святилище минувшей зимой Леопольд был убит Руном... по крайней мере это так выглядело. Но если его трупа там нет, значит, он остался в живых — или кто-то забрал его тело.

Она снова вернулась к теме, которая тревожила ее больше всего.

— Вы сказали, что на них напали.

— Да. Внизу, в святилище, Джордана и его спутников поджидал стригой.

Женщина поднялась и подошла к столу, на котором стоял кофейный сервиз. Слишком взволнованная, чтобы сидеть на месте, она налила кофе в чашку, напоминая себе, что Джордан жив и здоров.

И все же...

Согревая ладони о чашку, она обернулась к Бернарду.

— Нападающий был одним из этих суперстригоев?

— Похоже на то. Есть хорошая новость — они собираются привезти тело этого стригоя в Рим, чтобы изучить. По его останкам мы, возможно, сумеем что-нибудь понять.

— Когда? — коротко спросила Эрин. Ей не терпелось увидеть Джордана и своими глазами удостовериться, что с ним все в порядке.

— Они должны быть здесь примерно через час. Но в том святилище они нашли что-то еще, о чем не хотели рассказывать по телефону. Если точно, то Джордан сказал, что хочет, чтобы вы увидели это первая. — Кардинал, похоже, был недоволен тем, что кто-то скрывает от него такие сведения. Он считает, что вы должны опознать это, поскольку, как он твердо уверен, вы — Женщина Знания.

Эрин отпила глоток кофе, надеясь, что горячий напиток растопит холодный комок паники у нее в груди. Она была благодарна Джордану за то, что он так верит в нее, но могла лишь надеяться, что его вера не ошибочна. Не зная, что они везут из Кум, Грейнджер задумалась над тайной пропажи тела Леопольда и каким-то образом связала эту тайну с загадочным предположением Бернарда.

Что-то проложило себе ход наружу из святилища.

19 часов 02 минуты

Рим, Италия

Легион крался вдоль подножия высокой стены в самом сердце Рима. Он окружил свое тело защитной тенью. Хотя солнце уже ушло за горизонт, окружающие улицы все еще были озарены сумеречным светом. Он предпочитал скрываться в темных местах, а в качестве дополнительной предосторожности поглубже натянул на голову капюшон своей куртки. Он точно знал одно: «Никто из тех, кто увидит мое открытое лицо, не сможет не распознать мое величие».

Пока что многое оставалось неизвестным ему.

Этому следовало положить конец.

Его сосуд, тот, кто некогда звался Леопольдом, оказался весьма полезен. Читая по мерцающему пламени, которое все еще горело во тьме его сущности, Легион многое узнал о пророчестве и о тех, кто противостоял ему в исполнении его долга.

Слова этого предсказания с каждым шагом отдавались в его сознании.

Купно трио должно отправиться в свои последние искания. Кандалы Люцифера разомкнуты, а Чаша его по-прежнему утрачена. Потребуется свет всех троих, дабы сплотить сию Чашу сызнова и опять изгнать его в тьму непреходящую.

Он представил себе лицо того, кого именовали Воителем Человеческим, и явственно узрел его синие глаза и твердые черты лица. Воитель был наделен всеми атрибутами мужественности, он являлся истинным олицетворением мужчины и воина.

Легион продолжил свой путь вдоль стены. По дороге мимо него промчалась огромная повозка, вздымая в воздух пыль и мусор и изрыгая зловонный дым. По памяти Леопольда Легион знал, что эта повозка именуется автобусом. Однако он предпочел обратиться к собственным воспоминаниям. Будучи одним из Падших, он бессчетные годы бродил по этому миру-саду, задолго до того, как сюда ступила нога человека. Там, где некогда росли дикие леса, человечество заковало землю в искусственный камень. Там, где когда-то под синими небесами текли чистые реки, ныне осталась лишь грязь — ив воде, и в воздухе.

С самого начала Легион знал, что человек не достоин унаследовать этот рай. Во время Войны в Небесах, где он вместе с остальными восстал против планов Бога относительно людей, Легион надеялся забрать этот сад себе. Но в итоге он и прочие проиграли эту битву и были низвергнуты. Но ныне, как и предвидел Легион, человечество показало себя истинной гибелью для этого сада, сорной травой, которую надлежало вырвать с корнем и сжечь.

«Я отниму этот рай обратно».

Он не позволит, чтобы что-либо помешало ему.

Даже пророчество.

И ради этого он должен узнать больше об этом трио — достаточно, чтобы остановить их. Легион провел темными пальцами по стене, чувствуя, как святость этих камней обжигает его. Эта стена отделяла Рим от Ватикана. И он крался вдоль нее с определенной целью.

Легион знал от Леопольда прозвания двух других из предреченного трио: Женщина Знания и Рыцарь Христов. Они, вероятнее всего, находились поблизости, скрываясь в этом оплоте святости. Легион отнял руку от стены и уставился на ладонь, представляя, как темные вихри зарождаются в глубине его кожи. Если он наложит длань на одного из троих, то в единый миг сможет завладеть им.

«Одним прикосновением я могу покончить с угрозой, которую несет мне это пророчество».

И первый шаг к достижению этой цели вот-вот должен быть сделан. Рыская вдоль границ Священного Города, Легион надеялся найти нужную добычу. И вот она показалась. По тротуару к нему шел человек, ничем не отличимый от любого иного пешехода. Но своими обостренными чувствами Легион улавливал одно существенное отличие.

В груди этого прохожего не билось сердце.

Сангвинист — это слово Легион узнал от Леопольда. Служитель Господа тоже опознал сверхъестественную природу Легиона — но слишком поздно. Тот обхватил своими черными пальцами открытое запястье сангвиниста. Тот рухнул на колени, когда Легион выжег его волю и наполнил его сердце своим мраком.

«Ты будешь моими глазами и ушами в Священном Городе».

Легион поднял взгляд на гребень стены. Теперь, когда у него есть такой раб, он сможет узнать, где скрывается его враг, и положить конец этой угрозе.

«Я не буду побежден вновь».

19 часов 15 минут

Ватикан

Ожидая появления Джордана, Эрин изучала карту на компьютере Бернарда, прослеживая, как распространяются от Кум нападения стригоев.

— Это как чума, — пробормотала она.

Кардинал поднял взгляд от отчетов, которые как раз перечитывал.

— О чем это вы?

Эрин указала на экран.

— Что, если расценивать паттерн этих странных нападений стригоев как заболевание, эпидемию, которая распространяется все дальше и шире?

— И чем это поможет нам?

— Возможно, вместо того чтобы искать способ предотвратить эти нападения, мы должны сосредоточить усилия на поисках Пациента Ноль. Если мы сможем найти его...

Короткий стук в дверь заставил ее прерваться.

— Войдите, — произнес Бернард, поправляя свою алую кардинальскую шапочку. Он был тщеславен, но ни за что не признался бы в этом.

Эрин повернулась к распахнувшейся двери. Сначала вошел отец Грегори — но он лишь придерживал дверь для остальных.

Увидев первого из гостей, Эрин сорвалась с места и пролетела половину кабинета, прежде чем сама это осознала.

Джордан схватил ее в объятия, приподняв над полом. Эрин в ответ изо всех сил обняла его. Когда он вновь поставил ее на ноги, она отклонилась назад, положила руки ему на плечи и окинула его жадным взором.

Несмотря на все заверения кардинала, Эрин тревожилась за состояние Джордана. Но он действительно выглядел хорошо — а если сказать точнее, то просто отлично. Его загорелое лицо прямо-таки лучилось здоровьем.

Приподнявшись на цыпочки, женщина запрокинула лицо в ожидании поцелуя. Склонившись, Джордан чмокнул ее в щеку. Его губы были обжигающе-горячими, словно у больного лихорадкой. Эрин опустилась на всю стопу, изумленно поднимая руку к щеке.

Поцелуй в щечку?

Столь прохладный знак привязанности был совершенно нехарактерен для Джордана и воспринимался как отторжение.

Эрин заглянула в его ясные синие глаза и протянула руку, чтобы погладить его по коротко стриженным белокурым волосам. Ей хотелось спросить у него, что происходит. Он никак не отреагировал на ее прикосновение. Эрин приложила тыльную сторону руки к его лбу. Кожа его просто пылала жаром.

— У тебя температура?

— Абсолютно нет. Я чувствую себя отлично. — Он отступил назад и большим пальцем указал на своего спутника, шедшего чуть позади. — Наверное, просто перегрелся, пытаясь угнаться за этим парнем.

«Этим парнем» был Христиан, и, судя по выражению лица, молодой сангвинист также был обеспокоен. Джордан явно что-то от нее скрывал.

Но прежде чем Эрин успела об этом спросить, Христиан переступил порог. Он был одет в потертые черные джинсы и темно-синюю ветровку, из-под которой виднелась священническая рубашка с колораткой [8]. Он кивнул Бернарду.

— София и Баако пошли отнести тело стригоя в папскую операционную.

Эрин на время отрешилась от своего беспокойства по поводу странностей Джордана и сосредоточилась на загадке, которую он со своей командой представил им на рассмотрение. Если они смогут обнаружить источник необычной силы и быстроты стригоя, то, возможно, в будущем сумеют разработать способ справиться с этим. Но это явно будет не сию минуту.

Христиан достал из кармана своей куртки лоскут цвета хаки и виновато оглянулся на Джордана.

— София просила меня показать это Эрин.

У Грейнджер перехватило дыхание, когда она узнала этот лоскут. Это был клок от рубашки Джордана — но этот клок был пропитан запекшейся кровью, и посередине его явственно виднелся разрез. Она встревоженно посмотрела на Стоуна, он ответил ей улыбкой.

— Не о чем волноваться. Меня просто слегка поцарапали в бою.

— Поцарапали? — Она чувствовала, что он о чем-то умалчивает. — Покажи!

Джордан вскинул руки, словно защищаясь.

— Клянусь... там не на что смотреть.

— Джордан... — Тон Эрин стал холодным, почти угрожающим.

— Ладно, ладно. — Он задрал свою футболку, предъявив отлично накачанный пресс.

Тут явно все в порядке.

Эрин провела пальцем по его необычно горячей коже, заметив тонкую полоску шрама. Раньше этой полоски не было. Не отнимая пальцев от живота Джордана, она снова взглянула на окровавленный лоскут в руках Христиана. Разрез на передней части рубашки точно совпадал с этим шрамом.

— Царапина или нет, — произнесла Эрин, — но она не должна была зажить так быстро.

Бернард тоже подошел, чтобы осмотреть Джордана.

— По словам Софии и Баако, — объяснил Христиан, — Джордан самопроизвольно исцелился без каких-либо дурных последствий.

Без каких-либо дурных последствий?

Его кожа под пальцами Эрин просто пылала. И он избегал смотреть ей в глаза. Она вспомнила прошлый раз, когда от него исходил такой жар. Это было, когда Джордан был исцелен ангельской кровью Томми. Было ли это свидетельством пророчества, относящегося к Воителю Человеческому? Слова эхом прозвучали в памяти Эрин: «Воитель же Человеческий так же нерасторжимо связан с ангелами, коим обязан своей бренной жизнью».

Джордан одернул футболку и бросил взгляд на Эрин.

— Я не хотел, чтобы ты волновалась. Я собирался сказать тебе, когда мы будем наедине.

Собирался ли?

Она ненавидела эти свои сомнения, но ничего не могла с этим поделать.

— Полагаю, нам сперва нужно обсудить куда более важную подробность, — продолжил Джордан.

Он достал что-то из кармана своих камуфляжных штанов и поднял так, чтобы все могли это видеть. Свет свечей блестел на острых изломах. Это было похоже на две половинки разбитого зеленого яйца.

— Мы нашли это возле алтаря в святилище сивиллы под землей, — пояснил Джордан.

Он прошел через кабинет и положил осколки на стол кардинала. Все сгрудились вокруг них. Грани камня отбрасывали радужные блики на лица. Таких ярких отсветов Эрин никогда не видела: желтые были подобны солнечному свету, зеленые — молодой траве, синие — безоблачным небесам. Эти обломки явно состояли не из обычного стекла.

— Что это за камень? — спросила она.

— Думаю, алмаз, — ответил Христиан, наклоняясь поближе. — Зеленый алмаз, если говорить точнее. Чрезвычайно редкий.

Эрин смотрела на камень, зачарованная его красотой. Ограненный кристалл раскидывал блики по всему столу. Эти крошечные изумрудно-зеленые отблески напоминали ей крошечные листья, колышущиеся под ветром.

Джордан сложил два куска алмаза вместе.

— Мы нашли его уже разбитым пополам, но когда-то это был цельный самоцвет. И взгляните на это...

Он перевернул камень, чтобы показать символ, виднеющийся на кристалле:

Эрин склонилась ниже, обводя линии символа указательным пальцем. Они выглядели так, словно рисунок был вплавлен в алмаз.

— Странно, да? — сказал Джордан, заметив ее внимание к символу. — Такое ощущение, что он всегда был частью камня, а не был вырезан впоследствии.

Грейнджер нахмурилась.

— Я слышала об изъянах и различных включениях в драгоценных камнях, но трудно поверить, что такой четкий и симметричный рисунок образовался естественным путем.

— Согласен, — кивнул Христиан.

Она выпрямилась.

— К тому же я видела такой символ раньше.

Потрясенное выражение их лиц отчасти даже позабавило ее.

— Где? — спросил Бернард.

Эрин указала на книжный шкаф кардинала:

— Вот здесь.

В доказательство своих слов Эрин подошла к шкафу и извлекла маленький томик в кожаном переплете. Она сама передала эту ужасную книгу кардиналу, найдя ее в снегу в Стокгольме после того, как ее обронила Элисабета Батори. Это был личный дневник Кровавой Графини, перечень ее злодейств и жутких экспериментов.

Эрин отошла обратно к столу и открыла ломкую обложку дневника. Ему уже исполнилось несколько столетий, но женщина могла поклясться, что чувствует запах крови, все еще исходящий от его страниц. Она пролистала страницы с изображениями лекарственных трав, прежде чем добралась до описания поздних опытов Батори, где содержались подробные рисунки человеческой и стригойской анатомии. Глаза Эрин скользили по аккуратным строкам, где рассказывалось о страшных экспериментах над смертными женщинами и стригоями, о кошмарных способах воздействия, причиняющих подопытным невероятные страдания и заканчивающихся смертью.

Она поспешно пролистала и их.

В самом конце дневника Грейнджер нашла то, что искала. На последней странице был грубо, словно в большой спешке, нацарапан символ:

Он в точности совпадал с тем, что был виден на камне.

— Что это значит? — спросил Бернард.

— Поинтересуйтесь у той женщины, которая его нарисовала, — ответила Эрин.

Джордан застонал.

— Что-то мне подсказывает, что она не захочет нам содействовать, особенно после того, что сделал с нею Рун. Она не из тех, кто легко прощает что бы то ни было.

— И все же, — не сдавалась Эрин, — возможно, только Рун и сможет убедить ее.

Джордан вздохнул.

— Другими словами, пора снова собирать всех воедино.

Вид у него был недовольный, но Эрин почувствовала некоторое облегчение при мысли о том, что все они снова будут вместе, что предреченное трио воссоединится.

Она представила бледное лицо Руна, его мрачные темные глаза и повернулась к Бернарду:

— И где именно сейчас находится наш Рыцарь Христов?

Глава 8

17 марта, 20 часов 37 минут

по центральноевропейскому времени

Кастелъ-Гандольфо, Италия

«Еще одно, последнее дело, и я волен буду вернуться в Рим».

Хотя на самом деле Рун не особо спешил с этим. После возвращения из Египта он остановился отдохнуть в летней резиденции папы, в одном из сельских пригородов Кастель-Гандольфо. Понтифик редко навещал эту резиденцию, и она напоминала скорее деревенское поместье. Жизнь здесь шла неспешно и размеренно, определяясь лишь сменой времен года.

Рун стоял у окна и смотрел через весенние поля на залитые лунным светом воды озера Альбано. Он и сам не осознавал, как соскучился по виду воды после проведенных в пустыне месяцев. И сейчас он глубоко вдыхал воздух, наполненный ароматами влаги, зелени и рыбы.

Потом его пятку пронзила острая боль, и он перевел взгляд на каменный пол — и на озорного звереныша, жующего задник ботинка Руна. Белый львенок распростерся на полу, вытянув перед собой передние лапы, точно сфинкс. Разве что сфинксы не имеют обыкновения склонять голову набок и запускать клыки в кожаную обувь.

— Довольно, друг мой. — Рун стряхнул с ноги решительно настроенного львенка.

Детеныш отлично перенес перелет из Египта в Италию. Перед полетом он плотно позавтракал молоком и мясом и всю дорогу крепко спал, свернувшись в ящике.

«Очевидно, ты снова не прочь поесть... обувной кожи».

Стук в дверь заставил обоих взглянуть в ту сторону. Рун поспешил открыть, надеясь, что это человек, которого он тайно просил встретиться с ним в этом удаленном уголке папской резиденции. Когда Корца отворил дверь, за нею обнаружился низкорослый священнослужитель, в седых волосах которого была выбрита монашеская тонзура. Макушка его едва достигала плеча Руна.+

— Брат Патрик, спасибо, что пришел.

Собрат-сангвинист проигнорировал формальное приветствие Руна и, протиснувшись в комнату, взял того за обе руки.

— Когда мне сказали, что ты прибыл повидать меня, я даже не поверил в это. Так много лет прошло!

Рун улыбнулся его восторгу.

— Брат Патрик, ты меня пристыдил. Неужели миновало столько времени?

Монах задумчиво нахмурился.

— Кажется, мы беседовали последний раз в тот год, когда люди только совершили полет на Луну. Я знаю, что ты недавно побывал здесь, но ты приехал и уехал так быстро... — Он погрозил Руну пальцем. — Ты должен был задержаться.

Рун кивнул. Он был занят в тот раз, расследуя вероятность того, что в ордене завелся предатель, но объяснять это было бы слишком долго. К счастью, брат Патрик быстро переключил внимание на другого гостя резиденции.

— О боже! — Патрик опустился на колени и протянул руку к львенку, почесывая кончиками пальцев его мягкие уши. — Это полностью искупает твое долгое отсутствие. Я много лет не видел столь великолепного зверя.

Монах долгое время присматривал за папским зверинцем — еще с тех пор, как в резиденции обитали лошади, крупный и мелкий скот, голуби и соколы. Несмотря на свой маленький рост и упитанность, он быстрее любого другого мог запрячь коней в карету. Более века назад Рун работал вместе с ним в конюшне. Никто так хорошо не понимал божьих тварей, как брат Патрик.

— Малыш выглядит голодным, — произнес монах, явив уже упомянутое понимание бессловесных созданий.

— Но я не так давно скормил ему добрую порцию мяса!

— Это юное, растущее существо, — хмыкнул Патрик, потом поднялся и двинулся к двери. — Пойдем со мной. Я уже подыскал для него уютное местечко. После того как ты сообщил о том, что с тобой приедет такой очаровательный спутник, я сделал все, чтобы подготовиться к его прибытию.

Львенок радостно затопал за ними. Патрик повел Руна вниз по ступеням и прочь из здания на открытый воздух. Они прошли через задний двор туда, где находились старые конюшни.

Как только Рун вошел туда, запах конского пота, седельной кожи и сена словно перенес его на сотню лет назад. Медленное, мощное сердцебиение лошадей звучало вокруг него, точно музыка. Сейчас в конюшне обитало лишь несколько животных, гораздо меньше, чем в давние времена, когда для путешествий обязательно требовался одр о четырех ногах.

Лошади зафыркали, едва завидев Патрика, а тот извлек из своих карманов по куску сахара для каждой из них и обошел стойла, ласково поглаживая по носу их обитателей.

Рун подхватил преисполненного любопытства львенка, чтобы помешать ему кинуться прямиком в какое-нибудь стойло.

Наконец Патрик дошел до дверей своего кабинета и пригласил гостей внутрь. Стены были увешаны изображениями лошадей — и фотографиями, и карандашными рисунками. Рун узнал коня, которого в свое время видел вживую, чемпиона, взращенного Патриком.

Монах проследил за его взглядом.

— Помнишь Благодатного, а? Что за чемпион это был! Клянусь, появившись из чрева матери, он сразу же уверенно встал на ноги.

Обойдя свой захламленный рабочий стол, Патрик просеменил к маленькому холодильнику в углу. Оттуда он извлек металлический кувшин с молоком, с полки снял большую керамическую миску, а потом до края наполнил ее из кувшина.

Едва он поставил миску на стол, как львенок метнулся прямиком к ней, погрузил морду в белую жидкость и начал лакать. Комнату наполнило громкое мурлыканье.

На краткий миг Руну показалось, что он находится вне своего тела. Он обнаружил, что смотрит в белое озерцо прямо под носом и чувствует, как холодное молоко течет в горло. Потом он вдруг вновь оказался в собственном теле и в изумлении сделал шаг назад, слегка покачнувшись.

Патрик пристально и озабоченно посмотрел на него.

— Рун, ты что?

Тот лишь покачал головой, приходя в себя и все еще не совсем понимая, что случилось. Он посмотрел на львенка, потом снова на Патрика и решил списать странную иллюзию на последствия усталости. Сейчас у него были куда более приземленные дела.

— Спасибо, что согласился присмотреть за ним. Я знаю, что львенок будет обузой, но прошу тебя держать его здесь так долго, как сможешь.

— С радостью это сделаю, но я не смогу вечно держать здесь льва — лошади, сам понимаешь. В конце концов его придется передать в зоопарк, куда-нибудь, где у него будет достаточно места и надлежащий присмотр. — Патрик взглянул на Руна и погладил львенка по боку. — Не могу не признать, что он очарователен, но это совсем не похоже на тебя — подбирать потерявшихся зверушек. Что такого необычного в этом малыше?

Рун не был готов рассказывать о рождении львенка от бласфемаре, поэтому предпочел аккуратно обойти эту тему.

— Он сирота. Я нашел его рядом с телом его убитой матери.

— Многие детеныши остаются сиротами, но ты не притаскиваешь их ко мне на конюшню.

— Он... совсем другой, возможно, особенный.

Патрик подождал дальнейших объяснений, но когда их не последовало, просто хлопнул себя руками по бокам и встал.

— Я могу взять его на несколько недель. Но на всякий случай начну подыскивать ему место для постоянного проживания.

— Спасибо, Патрик.

На столе зазвонил телефон. Монах хмуро взглянул на него:

— Похоже, я кому-то срочно нужен .

Патрик снял трубку. Рун наклонился, чтобы слегка потрепать львенка по гриве, а потом направился к двери. Он уже шагнул за порог кабинета, но тут Патрик окликнул его:

— Похоже, я ошибся, Рун. Кое-кому срочно нужен ты.

Корца сделал шаг назад. Положив трубку, Патрик пояснил:

— Звонили из канцелярии кардинала. Похоже, его преосвященство желает, чтобы ты срочно вылетел в Венецию.

— В Венецию?

— Кардинал Бернард лично встретит тебя там.

Рун ощутил холодок беспокойства, догадываясь о причинах этого вызова. После событий в Египте Элисабету отослали в Венецию. Там ее поместили под присмотр и охрану в стены монастыря, точно узницу.

«И что же натворила Элисабета?»

Рун мысленно сверил свои планы. Оставив здесь льва, он намеревался направиться прямиком в Рим, чтобы отдать мешочек с черными камнями — каплями крови Люцифера, добытыми им в песках Египта. Но этот неожиданный вызов требовал, чтобы камни сначала были помещены в надежное место. Рун не хотел, чтобы рядом с Элисабетой оказалось такое средоточие зла.

Он подошел к столу. Патрик, должно быть, что-то угадал по выражению его лица.

— Что еще я должен сделать для тебя, сын мой?

Рун достал из кармана кожаный мешочек и положил на стол. Монах отпрянул, почувствовав зло, исходящее от камней.

— Ты можешь спрятать это здесь, в замке, в кардинальском сейфе? Никто не должен прикасаться к тому, что лежит внутри.

Патрик с отвращением посмотрел на мешочек, но затем кивнул.

— Ты привез с собой немало любопытного, Рун.

Тот пожал руку монаха.

— Сегодня ты освободил меня сразу от двух тяжких грузов, старый приятель. Я ценю это.

Уладив вопрос с камнями, он направился прочь из кабинета, однако на душе было неспокойно. Рун не знал, что ждет его в Венеции. Но одно он знал точно.

Элисабета не обрадуется его визиту.

ЧАСТЬ II

Тогда Иудеи стали спорить между собою, говоря:

как Он может дать нам есть Плоть Свою? Иисус

же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если

не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить

Крови Его, то не будете иметь в себе жизни.

Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет

жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний

день.              

                                                   Ин. 6:52-54

Глава 9

17 марта, 20 часов 40 минут

по центральноевропейскому времени

В воздухе над Венецией, Италия

Когда вертолет перемахнул через Адриатическое море, Джордан взглянул на часы. Путь из Рима оказался довольно коротким. Впереди сверкала на фоне черной лагуны Венеция, точно драгоценная корона, брошенная кем-то у италийских вод.

В вертолете, помимо них с Эрин, находились трое сангвинистов. Впереди над пультом управления склонился Христиан, а София и Бернард сидели в задней части кабины. То, что кардинал тоже отправился в эту поездку, удивило Джордана.

«Полагаю, Бернард просто устал сидеть в Риме».

И все же кардинал и остальные сангвинисты были искусными воинами. Джордан уж точно не был против дополнительной военной силы, особенно после нападения в подземном святилище. Даже сейчас его живот пылал огнем, который был порожден неким чудом, дарующим исцеление. Тот же самый жар тек по давнему шраму, ветвящемуся через все плечо и верхнюю часть груди Стоуна: то был след от молнии, которая ударила его в его юные годы.

И сейчас к этому плечу привалилась головой Эрин. Джордан мягко сжимал ее руку в своей ладони. Не раз и не два за время этого полета она бросала на него встревоженный взгляд. Он не мог винить ее за это, ведь даже София и Баако были потрясены тем, что он едва не погиб.

Вертолет сильно тряхнуло, и внимание Джордана вновь обратилось к окну, за которым проплывали огни Венеции. Христиан заложил вираж, наклонив воздушную машину ради лучшего обзора.

— Прямо под нами — площадь Святого Марка, — сообщил Христиан по связи — перед полетом все путешественники надели гарнитуры с микрофонами. — Эта красно-белая башня — Кампанила, а здание, похожее на готический свадебный торт, — Дворец дожей. Рядом с ним — базилика Святого Марка. У ордена есть свои владения под этим святым зданием, как и под базиликой Святого Петра. Там мы заночуем после того, как расспросим графиню Батори об этом странном символе.

Эрин стиснула руку Джордана и перегнулась через его плечо, стараясь рассмотреть все то, о чем говорил Христиан.

— Венеция остается неизменной почти тысячу лет, — произнесла она. — Подумать только...

Стоун улыбнулся ее восторгу, однако его улыбка была слегка вымученной. Он по-прежнему чувствовал себя как-то отстраненно. И это выражалось не только в приглушенных эмоциях по отношению к женщине, которую он любил. Сегодня Джордан пропустил и обед, и ужин, но все еще не чувствовал голода. И даже когда он заставлял себя поесть, еда была для него совершенно безвкусной. Он ел скорее из чувства долга, чем из подлинного желания насытиться.

Сержант потер пальцем шрам на животе.

Что-то определенно изменилось.

Это должно было тревожить его и даже пугать, но вместо этого он ощущал глубокое спокойствие, как будто все шло так, как и должно идти. Он не мог облечь это в слова, и потому по большей части избегал говорить об этом даже с Эрин, но в этом почему-то тоже не было ничего неправильного.

У него было чувство, что он становится сильнее и чище.

Пока Джордан размышлял над этой загадкой, Христиан повел вертолет прочь от площади Святого Марка и посадил на крыше роскошного отеля поблизости. Когда винты замедлили вращение, Стоун быстро проверил свое оружие: пистолет, пистолет-пулемет и кинжал. Потом оглянулся на остальных, ожидая, пока Христиан даст им сигнал, что можно выходить наружу.

Эрин выглядела бодро, но Джордан заметил тени у нее под глазами. Для обычной женщины гражданской профессии она слишком многое испытала за такое короткое время. У нее не было времени отдохнуть и прийти в себя по-настоящему, осознать все, что она узнала за прошедший год.

Христиан, сидящий в пилотском кресле, махнул рукой — мол, можно выходить. Но София задержала их, явно желая идти первой. Во время полета невысокая индианка сидела, полуприкрыв глаза, и от нее исходило ощущение покоя. Было ли это чувство порождением ее веры или неестественной способности сохранять неподвижность, Джордан не знал. Теперь же она открыла дверцу вертолета и спрыгнула на посадочную площадку с удивительным изяществом.

Бернард последовал за ней, явив не меньшую ловкость. Когда кардинал оказался на открытом воздухе, порыв ветра взметнул полы его темного плаща, явив миру алое облачение, — знак сана. Хотя всю дорогу Бернард провел в молитвах, набожно сложив перед собой обтянутые перчатками руки, похоже, это не помогло ему обрести спокойствие.

Та, ради которой они предприняли это путешествие через всю страну, Элисабета Батори, скорее всего бросит им всем нелегкий вызов. Особенно кардиналу — между ним и этой женщиной лежала долгая и кровавая история. Они враждовали между собой не одно столетие.

Христиан, поднырнув под все еще медленно крутящиеся лопасти вертолета, подошел к дверце и предложил руку Эрин, чтобы помочь ей выйти из машины. Поднятый винтами ветер разметал светлые волосы Грейнджер, образовав вокруг ее головы призрачный нимб — как раз в тот момент, когда она оглянулась на Джордана. Ее янтарные глаза мерцали в звездном свете, щеки горели, а губы были чуть приоткрыты, словно в ожидании поцелуя.

На миг ее красота, словно стрела, пробилась сквозь горячий туман, наполнявший душу Джордана.

«Эрин, я люблю тебя».

Он мысленно поклялся, что это чувство не исчезнет никогда, — но втайне гадал, сможет ли сдержать этот обет.

20 часов 54 минуты

Элизабет, полностью одетая, лежала на жесткой кровати

в своей монастырской келье и следила за игрой бликов — городские огни отражались от вод канала и бросали причудливые отсветы на потолок. Ее мысли были за пол мира отсюда, там, где находился сейчас Томми.

Графиня дотронулась до телефона, спрятанного в кармане ее юбки. Как только окажется на свободе, она придумает, как помочь мальчику. Ее дети были отняты у нее. Она не позволит, чтобы такое случилось с Томми. Никто не отнимет то, что принадлежит ей.

Элизабет повернула голову к окну, туда, где в маленьком отверстии под куском отбитой штукатурки она спрятала украденный ключ от лодки Берндта. Сейчас ей оставалось только ждать, пытаться дышать спокойно, заставлять сердце биться ровно. Она не могла позволить, чтобы немногочисленные сангвинистки, живущие здесь, в монастыре, наравне со смертными монахинями, ощутили ее тревогу и раскрыли ее план: ведь в эту самую ночь она намеревалась тайно покинуть эти стены.

Гостям было положено возвращаться в монастырь вплоть до полуночи, и как обычно, Эбигейл будет дежурить в приемной до тех пор, пока двери монастыря не запрут на ночь. После этого монахиня уйдет в свою келью в дальней части здания. Но Элизабет не могла рассчитывать на крепкий сон Эбигейл. Графиня помнила, как в бытность ее стригоем ночь всегда наполняла силами ее тело, требуя выйти под открытое небо и наслаждаться прикосновением лунного и звездного света к коже. Сангвинисты, должно быть, подвержены тем же соблазнам, пусть и пытаются усмирить их при помощи молитвы.

Немного дальше по коридору захлопнулась дверь.

Еще один турист вернулся и намеревается лечь спать.

Как обычно весной, гостевые покои монастыря были полны, и это было хорошо. Когда в здании так много живых, бьющихся сердец, Эбигейл будет сложно вычленить из этого множества пульс Элизабет. Этого нестройного ритма чужих сердец может оказаться достаточно, чтобы обеспечить графине условия для побега.

«А я должна сбежать».

Она мысленно пробежала по пунктам своего плана: забрать ключ от лодки из тайника у окна, прокрасться по застланному ковром коридору, держа в руках туфли, открыть засов на железной калитке в боковой стене монастыря и обогнуть здание, дойдя до лодки Берндта. Сев в лодку, она должна будет отвязать причальные канаты, позволить течению отнести ее на некоторое расстояние, потом заведет мотор лодки и отправится навстречу свободе.

Дальнейшие ее планы были тревожаще неопределенными.

Прежде чем оказаться среди сангвинистов минувшей зимой, Элизабет закопала изрядное количество денег и золота вблизи от Рима. Эти сокровища она похитила с тел и из домов тех, кого убила после того, как пробудилась в эту эпоху, проспав столетия в саркофаге, заполненном освященным вином.

Рун запер ее в том каменном гробу так же надежно, как заключил здесь, в монастыре.

Элизабет подняла руку и коснулась стены кельи. Женщина была полна решимости никому и ничему не позволить преградить ей путь к Томми — пока еще для мальчика не стало слишком поздно. Оказавшись на свободе, она найдет стригоя и убедит его обратить ее — а потом принесет этот дар к больничной койке Томми.

«Тогда ты будешь жить... и навсегда останешься со мной».

До слуха ее донесся шум шагов по коридору. Приближалась большая группа — слишком большая, чтобы это могло оказаться семейство туристов.

Неужели монахини каким-то образом проникли в ее замыслы?

Она села в кровати, когда чья-то сильная рука уверенно постучала в дверь ее кельи.

— Графиня! — позвал мужской голос с итальянским акцентом.

Элизабет сразу же опознала почти неприкрытую властность в этом голосе и стиснула зубы так, что заныли челюсти. «Кардинал Бернард».

— Вы не спите? — спросил он через плотную дверь.

Элизабет поразмыслила, не притвориться ли ей и впрямь спящей, но не увидела в этом смысла — к тому же неожиданный визит дразнил ее любопытство.

— Не сплю, — прошептала она, зная, что его острый слух уловит эти слова. Потом встала, чтобы впустить посетителей. Ее юбка шелестела по холодному полу, когда она шла к двери, чтобы отпереть ее. Как обычно, кардинал был в своем алом облачении — его тщеславие всегда забавляло Элизабет. Бернард не мог допустить, чтобы кто-то хоть на миг оставался в неведении касательно его высокого сана.

Из-за его плеча на графиню хмуро смотрела Эбигейл. Элизабет проигнорировала монахиню и кивком поприветствовала других спутников Бернарда, большинство из которых она хорошо знала: то были Эрин Грейнджер, Джордан Стоун и молодой сангвинист по имени Христиан. Однако она отметила, что в этой группе, как ни странно, кое-кто отсутствует.

Руна среди гостей не было.

Неужто он так пристыжен, что не смеет показаться ей на глаза?

Гнев вспыхнул в ее душе, но она лишь крепче сжала губы, не смея открыто проявлять раздражение.

— Весьма позднее время для визитов.

— Прошу прощения за то, что побеспокоили вас в столь неурочный час, графиня. — Кардинал вещал с вкрадчивой дипломатической вежливостью. — Но у нас возник вопрос, который мы желали бы обсудить с вами.

Элизабет сохраняла невозмутимый вид, понимая, что дело, которое привело эту компанию к ее дверям, должно быть чрезвычайно срочным. К тому же она чувствовала, что ее шансы сбежать из монастыря в эту ночь стремительно исчезают.

— Я с радостью побеседую с вами утром, — ответила она. — Я уже готовилась отойти ко сну.

Сестра Эбигейл протянула руку и грубо вытащила Элизабет в коридор, даже не пытаясь скрыть свою сверхъестественную силу.

— Если они говорят «сейчас», значит, сейчас.

Джордан предостерегающе положил ладонь на плечо монахини.

— Думаю, мы можем обойтись без насилия.

— И это вопрос свободы выбора, — подтвердил Бернард, взмахом руки приказывая Эбигейл отойти.

Под глазом у монахини задергалась жилка.

— Как пожелаете. У меня есть другие дела, требующие моего внимания, так что оставляю леди Элизабет на ваше попечение.

Эбигейл выпустила руку Батори, развернулась на пятках и зашагала прочь. Та смотрела ей вслед, пряча довольную улыбку.

— Не желаете ли побеседовать в моей скромной обители? — Графиня указала на свою келью, позволив себе проявить намек на недовольство. — Хотя здесь довольно тесно.

Бернард шагнул ближе, окидывая взглядом коридор.— Мы отведем вас в нашу часовню под базиликой Святого Марка, там никто не помешает нашей беседе.

— Понимаю, — ответила Элизабет.

Кардинал протянул ей руку, словно намереваясь предложить графине опереться на нее, но вместо этого замкнул на запястье Элизабет холодный металлический браслет — а второй защелкнул на собственном предплечье.

— Наручники? — спросила графиня. — Неужели кто-то, наделенный вашей силой, не сможет иным способом удержать слабую, беспомощную смертную женщину, каковой я сейчас являюсь?

Джордан усмехнулся.

— Смертны вы или нет, но я полагаю, вы ни в коей мере не беспомощны.

— Возможно, вы правы. — Она чуть склонила голову набок и улыбнулась ему.

Стоун был красивым мужчиной — с крепким подбородком, широким лицом, на котором уже пробивалась чуть заметная щетина пшеничного цвета. От него исходил жар — полыхание внутреннего огня, возле которого она с наслаждением погрелась бы.

Эрин взяла Джордана за руку, словно утверждая свои права на этого мужчину. Некоторые вещи не меняются, сколько бы столетий ни прошло.

— Ведите меня навстречу моей участи, сержант Стоун, — произнесла Элизабет.

Тесной группой они прошли через территорию монастыря и вышли за главные ворота. Краем глаза Батори заметила у причала лодку Берндта и ощутила укол негодования, однако он быстро угас.

Быть может, ей не придется сегодня ночью отплыть на этой лодке навстречу свободе, однако не исключено, что ей представится куда более интересная возможность.

21 час 02 минуты

Эрин шла следом за сангвинистами через переулки и горбатые мостики Венеции. Она держала за руку Джордана, чувствуя, какая горячая у него ладонь. Женщина пыталась унять в своей душе страх за него. Пусть даже извне создается впечатление, что у него высокая температура, но выглядит он здоровым и готовым сразиться с целой армией.

Когда они останутся наедине, она расспросит его о подробностях того, что произошло в той пещере, и о том, почему в последнее время он словно бы отдаляется от нее. Эрин подозревала, что эти перемены берут начало в той ангельской сущности, которую Томми вложил в Джордана, спасая его жизнь. Но хотя ее разум взвешивал эту возможность, сердце Эрин неизменно тревожили куда более приземленные варианты.

«Что, если он просто больше не любит меня?»

Как будто подслушав, о чем она думает, Джордан сжал ее руку.

— Ты когда-нибудь прежде бывала в Венеции? — тихо спросил он.

— Я только читала о ней. Но она именно такая, какой я ее себе представляла.

Радуясь, что может отвлечься от беспокойных дум, Эрин огляделась по сторонам. Переулки островного города были такими узкими, что кое-где идти по ним бок о бок можно было лишь по двое. В маленьких витринах были выставлены старинные книги, искусно сделанные из стекла перья, кожаные маски, шелковые и бархатные шарфы. Венеция всегда была крупным центром торговли. Сотни лет назад те же самые витрины манили небывалыми товарами других прохожих. И хотелось надеяться, что сто лет спустя все будет обстоять так же.

Эрин сделала глубокий вдох, чувствуя запах моря от каналов, запах чеснока и томатов от расположенного поблизости ресторана. Фасады окружающих домов были окрашены в различные оттенки охристого цвета, а также в желтый и светло-голубой, стекла в их окнах были настолько старыми, что уже пошли рябью от возраста.

Было нетрудно представить, что она на машине времени перенеслась на сто лет в прошлое — или даже на тысячу. Эрин росла в сельской местности, в замкнутой общине, и повседневная жизнь ее родителей была даже более примитивной, чем у людей, которые жили в этом городе столетия назад. Вера ее отца заставила его отвергнуть весь современный мир, и Эрин иногда с тревогой думала, что ее выбор профессии, ее любопытство к древней истории по-прежнему мешают ей идти в ногу со временем.

«Неужели я все-таки истинная дочь своего отца?»

Наконец их группа прошла темный тоннель, проложенный сквозь древнюю стену. Перед ними открылась площадь Святого Марка, и Эрин воочию узрела знаменитую базилику.

Золотистый свет озарял это здание, выстроенное в византийском стиле, его причудливый фасад с арочными проемами, мраморными колоннами и изящными мозаиками. Эрин вытянула шею, чтобы получше рассмотреть это великолепие. По центру фасада, на самом верху, стояло изваяние самого святого Марка, а под ним — его символ, золотой крылатый лев. По сторонам от святого-воителя размещались шесть ангелов.

Все здание было подлинным воплощением роскоши и величия.

У Джордана, как всегда, было свое мнение.

— Выглядит малость аляповат.

Эрин рассмеялась, не в силах удержаться. Он говорил сейчас совсем как тот Джордан, которого она когда-то встретила в Израиле.

— Подожди, пока не увидишь базилику изнутри, — предупредила Грейнджер. — Ее не зря называют Золотой Церковью.

Джордан пожал плечами.

— Во всем хорошем можно и переусердствовать, как мне кажется.

Эрин улыбнулась ему. Они шли через площадь Святого Марка, которая в дневные часы была полна голубей и туристов, но сейчас, поздним вечером, практически опустела.

Впереди рядом с кардиналом Бернардом гордо шествовала графиня, высоко держа голову и неотрывно глядя куда-то в одну точку, далеко перед собой. Даже в современном платье она выглядела словно принцесса, сошедшая со страниц какой-нибудь древней книги. Хотя в ее случае это должен был быть сборник страшных средневековых сказок.

Когда они подходили к базилике, Эрин указала на мозаику над входом:

— Она была выполнена в тринадцатом веке. Здесь изображены сцены из Книги Бытия.

Ей вспомнилась история, записанная на глиняной табличке из библиотеки сангвинистов — и как эта история была изменена. Эрин поискала глазами мозаику с изображением змея в райском саду. В древнем тексте на табличке говорилось о договоре, который Ева заключила со змеем: разделить с ним плод с Древа Познания.

Прежде чем Эрин успела присмотреться к мозаике, из темного арочного проема вышел на свет пожилой священник. Его седые волосы были непричесаны, а сутана криво застегнута. На поясе у него висела связка ключей.

Священник встретил Бернарда на самом пороге базилики.

— Это нечто из ряда вон выходящее. За все свои годы я никогда...

Кардинал оборвал его, подняв руку.

— Да, это весьма необычное требование. Я признателен, что вы смогли удовлетворить его за столь короткое время. Если бы наше дело не было столь спешным, мы ни за что не решились бы побеспокоить вас.

— Я всегда счастлив оказать услугу. — Тон старого священника несколько смягчился.

— Как и все мы, — дополнил кардинал.

Священник-итальянец повернулся, подвел их к главному входу и отпер его. Отойдя в сторону, он предупредил Бернарда:

— Я отключил сигнализацию. Поэтому вы должны уведомить меня после того, как закончите.

Кардинал поблагодарил его и поспешил внутрь, увлекая всю группу за собой.

Эрин шла за ним, дивясь на золотую мозаику, которая, казалось, покрывала все поверхности: стены, арки проемов, сводчатые потолки.

Джордан, в свою очередь, при виде этого коротко присвистнул.

— Со мной играет шутки зрение, или оно все действительно так светится?

— Так сделаны плитки мозаики, — объяснила Эрин, усмехнувшись его изумлению. — Под стеклянные пластины подкладывали золотую фольгу. Так они лучше отражали свет, чем обычное золото. 

Элизабет, вероятно, привлеченная восторгами Джордана, обратила на него взор своих серебристых глаз.

— Они прекрасны, не так ли, сержант Стоун? Некоторые из этих мозаик сделаны по заказу моих предков из богемской ветви.

— Правда? — отозвался Джордан. — Работа впечатляющая.

От его внимания улыбка Элизабет стала шире, и это не понравилось Эрин. Возможно, ощутив ее раздражение, графиня повернулась к кардиналу Бернарду.

— Полагаю, вы привели меня сюда не для того, чтобы полюбоваться на труд, оплаченный моими предками. Что случилось, если вам столь срочно потребовалось поговорить со мной на ночь глядя? Что вам нужно?

— Знание, — коротко ответил тот.

Они уже дошли до середины церкви. Бернард явно не хотел, чтобы кто-то подслушал их беседу. Христиан и София держались по бокам, медленно обходя группу по кругу, как будто охраняя остальных и не давая подойти слишком близко никому постороннему — скажем, священнику, который в столь поздний час мог случайно оказаться в базилике.

— Что вы желаете знать? — вопросила Элизабет.

— Это касается символа, который мы обнаружили в вашем дневнике.

Бернард сунул руку в карман плаща и достал книжицу в потертом кожаном переплете.

Элизабет протянула свободную руку ладонью вверх.

— Можно взглянуть?

Эрин подошла и взяла у кардинала дневник. Открыв записки графини на последней странице, она указала на символ, напоминающий изображение чаши.

— Что вы можете рассказать нам об этом?

На губах графини заиграла улыбка неподдельного довольства.

— Если вы решили расспросить меня об этом, значит, как я полагаю, вы обнаружили тот же символ где-то еще.

— Может быть, — скупо отозвалась Эрин. — Почему вы так считаете?

Графиня потянулась за книжицей, но Эрин быстро убрала дневник подальше. На краткий миг раздражение исказило черты лица Элизабет.

— Позвольте догадаться, — промолвила женщина. — Вы нашли этот символ на камне.

— О чем вы говорите? — спросил кардинал.

— Вы талантливый лжец, ваше высокопреосвященство. Но ответ на мой вопрос написан на лице этой женщины.

Эрин покраснела. Она ненавидела свое неумение скрывать что-либо, особенно сейчас, когда она понятия не имела, что замыслила графиня.

Элизабет объяснила:

— Я имею в виду зеленый алмаз, размером приблизительно с мой кулак. На этом алмазе была такая же отметина.

— Что вы об этом знаете? — спросил Джордан.

Графиня вскинула голову и рассмеялась. Ее смех эхом раскатился под сводами базилики.

— Я не отдам вам то знание, которого вы взыскуете.

Кардинал угрожающе навис над нею.

— Мы можем заставить вас рассказать.

— Успокойтесь, Бернард. — То, что она назвала его по имени, казалось, лишь сильнее разгневало кардинала. Похоже, графиня забавлялась, тыкая в его уязвимые точки. — Я сказала, что не отдам вам это знание, но это не значит, что я не поделюсь им с вами.

Эрин нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

— Все просто, — объяснила та. — Я продам вам это знание.

— Вы не в том положении, чтобы торговаться, — прорычал кардинал.

— А я считаю, что я в весьма выгодном положении, — возразила графиня, с незыблемым спокойствием глядя, как, подобно буре, нарастает гнев Бернарда. — Вас пугает этот символ, этот камень и те события, которые даже сию секунду воздвигаются против вас и вашего драгоценного ордена. Вы заплатите мне ту цену, которую я назову.

— Вы пленница, — начал было кардинал. — И вы...

— Бернард, это совсем невысокая цена. Я уверена, что вы сможете заплатить ее.

Эрин еще крепче стиснула дневник, не отрывая взгляда от лица графини, исполненного торжества, и боясь того, что произойдет дальше.

Кардинал ровным тоном поинтересовался:

— И чего же вы хотите?

— Кое-чего, стоящего весьма недорого, — ответила она. — Всего лишь вашу бессмертную душу.

Джордан, стоящий рядом с Эрин, замер, словно в ожидании нападения.

— Что это значит, можно уточнить?

Графиня склонилась поближе к кардиналу, локоны ее черных волос скользнули по его алой сутане. Бернард сделал шаг назад, но она последовала за ним.

— Верни мне мое былое величие, — прошептала она голосом скорее соблазнительным, нежели требовательным.

Кардинал покачал головой.

— Если вы говорите о своем бывшем замке и землях, то это не в моей власти.

— Не о землях. — Она лучезарно улыбнулась. — Если б они мне понадобились, я сама могла бы заполучить их обратно. То, чего я испрашиваю у тебя, намного проще.

Кардинал смотрел на нее, и лицо его выражало отвращение. Он знал, о чем она намерена просить.

Даже Эрин уже поняла это.

Элизабет протянула руку к губам кардинала, к его сокрытым клыкам.

— Сделай меня стригоем снова.

Глава 10

17 марта, 21 час 16 минут

по центральноевропейскому времени

Венеция, Италия

Элизабет наслаждалась, видя, как потрясение смыло прочь обычное спокойствие кардинала Бернарда. На долю мгновения он оскалил зубы, не удержав маску и показав свою истинную природу. После столетий вражды она наконец сумела пробить брешь в стене его дипломатической непроницаемости, явив свету скрывающегося за этой стеной зверя.

Мне нужен этот зверь.

Она подверглась бы даже смертельному риску, чтобы освободить эту тварь.

Археологиня и солдат, стоящие чуть поодаль, были потрясены в равной мере, но наилучшая реакция исходила от сангвинистов. Молодой Христиан застыл недвижно, невысокая сангвинистка со смуглой кожей и восточными чертами лица скривила губы от омерзения. Для их благочестивых воззрений подобное требование было непредставимо.

Но, если припомнить, отсутствие воображения всегда было главным грехом сангвинистов.

— Никогда. — Первое слово сорвалось с уст кардинала тихим рыком, затем его голос возвысился, наполняя пространство базилики, словно органная нота. — Ты... ты мерзость пред ликом Господа!

Она, не дрогнув, встретила его гнев, еще больше подогревая его своим спокойствием.

— Твое священническое ханжество меня нимало не интересует. И не пытайся обмануть себя, я не больше мерзость, чем ты сам.

Бернард пытался обуздать свой гнев, загнать его обратно в глубины своей души, но брешь продолжала расширяться. Кардинал сжимал кулаки так сильно, что они, казалось, обратились в камень.

— Мы не будем обсуждать сей смертный грех в этом святом месте, предназначенном для поклонения Богу!

Он рванул наручники так сильно, что край браслета порезал кожу на запястье графини. Потом быстрой походкой направился к дальней стене церкви, и остальные потянулись за ним, как будто тоже были прикованы к нему.

Возможно, так оно и было на свой лад.

Элизабет приходилось бежать, чтобы угнаться за ним, однако она не могла двигаться достаточно быстро. Ее ноги запутались в длинных юбках, и она рухнула на холодный мрамор. Браслет наручника еще сильнее вгрызся в ее плоть.

Она не издала ни звука, наслаждаясь болью.

Если Бернард причиняет ей вред, значит, он теряет власть над собой.

Я этого добилась.

Она попыталась подняться на ноги, одна из туфель свалилась с ее ноги. В своих попытках встать Элизабет порвала платье на плече и вынуждена была подхватить его свободной рукой, чтобы ткань не сползала.

Христиан заступил дорогу Бернарду и коснулся плеча кардинала.

— Она не может идти так быстро, ваше высокопреосвященство. Помните, она теперь смертная, хотя и не желала быть таковой.

Джордан помог Элизабет подняться на ноги — графиня ощутила тепло его сильных рук, подхвативших ее тело.

— Спасибо, — прошептала она сержанту.

Даже Эрин пришла ей на помощь, поправив платье Элизабет так, чтобы оно не сползало. Несмотря на низкое происхождение этой женщины, в сердце ее бил родник доброты, достаточно обильный, чтобы помочь даже врагу, находящемуся в беде. Возможно, отчасти именно это и привлекло Руна к ней — ее бесхитростная доброта.

Элизабет сделала шаг прочь от Эрин, даже не попытавшись ее поблагодарить. Потом сбросила вторую туфлю, чтобы не ковылять неуклюже в одной. Мрамор пола леденил подошвы ее босых ног.

Бернард извинился сквозь сжатые зубы:

— Прошу вашего прощения, графиня Батори.

Он повернулся и продолжил свой путь, уже более сдержанной походкой. И все-таки каждый его размашистый шаг выражал ярость. Кардинал явно не мог оценить то, чего она хотела, то, чего она требовала от него. Он был бессмертным так долго, что забыл о желаниях и слабостях смертных. Но тем самым он создал в себе самом величайшую слабость.

«И я воспользуюсь этим в полной мере».

Кардинал дошел до дальней стены базилики и повел группу вниз по лестнице — похоже, ступени вели в подземную часовню сангвинистов.

Темное место для темных секретов.

У подножия лестницы открылась озаренная свечами крипта. Пол был гладким и чистым, по нему было легко идти даже босиком. Пройдя через помещение, Бернард остановился у каменной стены, украшенной барельефом, — он изображал фигуру Лазаря.

Элизабет предположила, что это одни из сокрытых врат в святилище ордена.

Как же они любят свои тайны!

Остановившись перед барельефом, кардинал стащил со своей левой руки перчатку и снял с пояса нож. Пронзив тонким коротким лезвием свою ладонь, он уронил несколько капель крови в чашу, которую держал в руках Лазарь. Потом тихо произнес что-то по-латыни, слишком быстро, чтобы Элизабет смогла разобрать.

Мгновение спустя маленькая дверца отъехала в сторону, заскрежетав по камню.

Кардинал повернулся к остальным.

— Я поговорю с графиней наедине.

Все неуверенно переглянулись, перебросившись несколькими негромкими словами.

Самым смелым оказался Христиан — возможно, потому, что он был новичком в ордене и не боялся открыто возражать его главе.

— Ваше высокопреосвященство, это против наших правил.

— Мы уже далеко преступили все наши правила, — парировал Бернард. — Без присутствия посторонних я смогу добиться более удовлетворительных условий сделки.

Эрин шагнула вперед.

— Что вы собираетесь сделать с нею? Пытками выжать из нее сведения?

Джордан поддержал археологиню:

— Я был против жестких методик допроса даже в Афганистане и не собираюсь допускать это теперь!

Не обращая на них ни малейшего внимания, кардинал шагнул в дверь, потянув за собой Элизабет. На пороге он выкрикнул приказ, эхом раскатившийся по крипте:

— Pro те. Только для меня.

Прежде чем кто-либо успел отреагировать, дверь за ним захлопнулась.

Тьма сомкнулась вокруг Элизабет.

— Теперь ты моя, — прошептал ей на ухо Бернард.

Эрин ударила кулаком по запечатанной двери.

Ей следовало заподозрить, что Бернард предпримет такой неожиданный маневр. Там, где речь шла о раскрытии тайн, он был готов пойти на все, на любые крайние меры, лишь бы управлять потоком информации единолично, и в прошлом уже доказал это. Эрин не была уверена, что кардинал не попытается скрыть любые знания, которые получит от Элизабет, и, может быть, даже убьет графиню, чтобы заставить ее умолкнуть навеки.

Она повернулась к Христиану и указала на чашу в руках изваяния:

— Открой эту дверь.

Но прежде чем он успел повиноваться, София положила руку на плечо молодому сангвинисту, удерживая его от поспешных действий. Однако ее слова были обращены ко всем:

— Кардинал сам допросит графиню. У него есть опыт в подобных вопросах.

— Я — Женщина Знания, — возразила Эрин. — То, что знает Элизабет, касается наших поисков.

Джордан кивнул:

— И я, как Воитель Человеческий, согласен с этим.

София была непреклонна.

— Вы не можете точно знать, связано ли то, что она может сказать, напрямую с вашими поисками.

Эрин фыркнула — она терпеть не могла, когда ее так бесцеремонно отодвигали от дел. Но ее тревожило и еще кое-что, более важное. Она не верила графине, даже когда та имела дело с кардиналом. Грейнджер боялась, что Элизабет в конце концов возьмет верх над Бернардом. Было очевидно, что эта женщина знала, на какие болевые точки Бернарда можно надавить, — но была ли это с ее стороны лишь жестокая игра, или же Элизабет манипулировала кардиналом ради собственных целей?

Эрин попробовала зайти с другого конца.

— Если там что-то пойдет не так, сможете ли вы быстро попасть внутрь?

— Что значит — «не так»? — переспросил Христиан.

— Бернард заперся там наедине с Кровавой Графиней. Она — невероятно умная женщина, которая знает о стригоях и их природе больше, чем кто-либо другой.

София подняла брови, вид у нее был несколько удивленный. Эрин усилила нажим:

— Графиня проводила опыты на стригоях, пытаясь выведать их суть. Это все есть в ее дневнике, вот в этом самом.

Джордан смотрел на запертый вход.

— И это значит, что графиня скорее всего знает слабости Бернарда куда лучше, чем он сам.

Эрин взглянула в глаза Христиану. Тот явно хотел помочь ей, но долг повелевал ему подчиняться приказам Бернарда.

— Как бы то ни было, это не имеет значения, — промолвила София. — Кардинал запер дверь приказом pro me и это означает, что она откроется только перед ним.

«Что?!»

Эрин встревоженно обернулась к двери.

— Значит, он заперт там, как в ловушке, вместе с нею, — пробормотал Джордан.

Христиан пояснил:— Мы можем войти внутрь, но крови лишь двоих из нас недостаточно. — Он сделал шаг к Софии. — Чтобы отменить приказ кардинала, нужна полная тройка сангвинистов. Сила троих может отворить дверь в любой момент.

София обеспокоенно нахмурилась.

— Возможно, будет лучше, если я приведу третьего. Просто на всякий случай.

— Сделайте это, — сказала Эрин.

И поскорее.

София почти бегом пронеслась через крипту и скрылась во тьме лестничного пролета.

Эрин поймала взгляд Джордана и увидела, что в его глазах отражается та же тревога, которая снедала ее.

Это добром не кончится.

21 час 27 минут

Элизабет боролась с нарастающей паникой. Когда дверь захлопнулась, вокруг наступила тьма, такая густая, что ощущалась почти как некое вещество. Казалось, эта тьма способна заползти в горло и удушить. Но графиня заставляла себя сохранять спокойствие, зная, что Бернард, должно быть, слышит стук ее сердца. Она выпрямилась, не желая доставлять ему хотя бы такое мелкое удовлетворение.

Вместо этого Элизабет сосредоточилась на рвущей боли, которую причинял ее запястью браслет наручников. Теплая кровь сочилась из рассеченной плоти и струйкой стекала в ладонь. Кардинал должен был чувствовать и это тоже.

Отлично.

Она потерла ладони одна о другую, испачкав обе в крови.

— Идем, — хрипло приказал Бернард.

Он потянул за цепь наручников и увлек графиню дальше в холодное логово сангвинистов. Этот холод заставил ее задрожать. Кардинал тащил ее через мрак, казалось, целую вечность, хотя прошло всего несколько минут.

Затем они остановились. Вспыхнула спичка, наполнив воздух запахом серы. Огонек озарил бледное, угрюмое лицо Бернарда. Он поднес спичку к золотистой восковой свече, укрепленной в настенном канделябре. Потом перешел к другой и зажег ее тоже.

Вскоре комнату наполнил теплый мерцающий свет.

Элизабет посмотрела на свод потолка, где сияла серебристая мозаика. Плитки ее были сделаны так же, как те, в базилике, только вместо золотой фольги под стекло была подложена серебряная. Мозаика покрывала всю поверхность потолка и стен, и комната сияла, озаренная этим великолепием.

Выложенная плитками картина изображала знакомый сангвинистский сюжет: воскрешение Лазаря. Он сидел в буром гробу, бледный, точно смерть, и алая струйка тянулась вниз от уголка его губ. Напротив него стоял выложенный золотом Христос, единственная золотая фигура в этой мозаике. Искусно подобранные плитки обрисовывали черты Христа: лучезарные карие глаза, волнистые черные волосы и печальную улыбку. Величие исходило от его безыскусной фигуры, приводя в трепет тех, кто собрался, дабы узреть это чудо. И не только людей. Светлые ангелы наблюдали за происходящим сверху, в то время как темные ангелы ожидали внизу, и сидящий Лазарь был навеки заключен между этими двумя сонмами.

Воскрешенный, основатель Ордена сангвинистов.

Насколько проще была бы ее жизнь, если бы Лазарь так и не принял то, что предложил ему Христос...

Элизабет отвернулась от потолка, и ее взгляд остановился на единственном предмете обстановки, наличествовавшем в этой комнате. Посередине часовни возвышался алтарь под белым покровом. На нем стояла серебряная причастная чаша. Прикосновение серебра обжигало и стригоев, и сангвинистов в равной мере. И когда последние пили из серебряной чаши, это усиливало ту боль, которую причиняло им поглощение освященного вина.

Элизабет не удержалась от усмешки.

«Как могут эти глупцы следовать за богом, который требует столь безграничного страдания?»

Бернард встал лицом к лицу с нею.

— Ты скажешь мне то, что мне нужно знать. Здесь, в этой комнате.

Она ответила холодным тоном, несколькими простыми словами:

— Сначала заплати мою цену.

— Ты знаешь, что я не смогу этого сделать. Это было бы непростительным грехом.

— Но это уже было сделано прежде. — Она коснулась своего горла, вспоминая зубы, терзавшие эту нежную плоть. — Сделано вашим Избранным, Руном Корцей.

Бернард отвел взгляд, голос его стал тише.

— Он был молод и обращен не так давно. Похоть и гордыня на краткий миг взяли над ним верх. Я не столь глуп. Правила ясно гласят: мы не должны никогда...

Она прервала его:

— Никогда? С каких пор это слово вообще появилось в твоей речи, кардинал? Ты нарушал множество правил своего ордена. Припомни, что было за эти столетия... Думаешь, я не знаю этого?

— Не тебе судить, — ответил он дрогнувшим от гнева голосом. — Только Господь может это сделать.

— Тогда Он, несомненно, будет судить и меня. — Ее босые ноги уже сводило от холода, но она продолжала настаивать на своем. — И я уверена, что это Его воля: то, что я оказалась здесь и сейчас, единственная, кто владеет этим знанием. И истина в том, что ты можешь его получить, только заплатив такую цену.

На миг на лице Бернарда промелькнула неуверенность.

Элизабет воспользовалась этим и надавила на него сильнее:

— Если твой Бог всеведущ и всемогущ, то почему Он привел меня пред лицо твое, как единственное вместилище знания, коего ты взыскуешь? Быть может, то, что я испрашиваю у тебя, есть воля Его?

Она мгновенно поняла, что зашла слишком далеко — прочла это по чертам его лица, внезапно ставших каменно-жесткими.

— Ты, падшая женщина, смеешь истолковывать Его волю? — Бернард смотрел на нее свысока, и его слова низводили Элизабет до уровня женщины, продающей свое тело за деньги.

«Да как ты смеешь!»

Она ударила его по надменному лицу, оставив на его щеке пятно своей крови.

— Я не падшая женщина, я графиня Батори из Эчеда!

Я происхожу из королевского рода, насчитывающего столетия! И не потерплю, чтобы кто-либо возводил на меня подобную хулу. Особенно ты.

Его реакция была молниеносной — удар кулаком был нанесен с огромной силой. Элизабет отлетела назад, чувствуя, как пульсирует боль в щеке, но быстро собралась с силами и гордо выпрямилась. Во рту она чувствовала привкус крови.

Превосходно.

— Здесь я могу сделать с тобой все, что угодно, — сурово и угрожающе произнес Бернард.

Элизабет облизнула губы, увлажнив их собственной кровью. Она знала, что он, должно быть, уже чует запах алого жизненного сока, сохнущего у него на лице. Графиня отметила, как раздуваются ноздри кардинала, выдавая, что внутри его, под этой строгой маской, таится зверь, чудовище, жаждущее крови.

И ей нужно, чтобы этот зверь порвал свои оковы.

— И что ты можешь со мной сделать? — с вызовом спросила она. — Ты слишком слаб даже для того, чтобы убедить меня помочь тебе.

— Не принимай мою сдержанность за слабость, — предупредил кардинал. — Я помню времена Инквизиции, когда мастерство боли на службе у Церкви было доведено до уровня искусства. Я могу причинить тебе такие мучения, каких ты не испытывала никогда.

Она улыбнулась его гневу.

— В том, что касается боли, тебе нечему учить меня, священник. В течение сотни лет в моей родной стране было запрещено произносить мое имя — из-за того, что я совершила. Я дарила и принимала в дар больше боли, чем ты способен вообразить... и получала больше удовольствия. Эти ощущения переплетены между собою, но ты не в силах постигнуть этого.

Она шагнула ближе, вынуждая его отступить, но наручники не давали ему отойти слишком далеко.

— Боль не пугает меня, — продолжала она, выдыхая прямо в лицо ему горячий запах крови.

— Ты... еще можешь испытать страх перед нею.

Элизабет хотела, чтобы он не умолкал — ведь для этого ему требовалось дышать, а с каждым вдохом он все сильнее ощущал этот дразнящий запах.

— Причини мне боль, — предложила графиня, — и посмотрим, кто из нас получит больше наслаждения.

Бернард отступал от нее, пока не уперся спиной в серебряную мозаику, украшавшую стену. Но наручники тащили ее следом за ним на расстоянии менее шага.

Элизабет с силой прикусила изнутри свою ударенную щеку, низко склонив голову. Потом приоткрыла губы, выпустив на подбородок струйку крови. И откинула голову назад, открывая беззащитное горло — пусть свет свечей мерцает на красной полоске, которая ползет все ниже и собирается в ямке между ключицами.

Она чувствовала, как глаза Бернарда следят за этой теплой струйкой, сулящей утоление жажды. Это тепло и этот алый цвет взывали к зверю, таящемуся в каждой капле собственной проклятой крови Бернарда.

Она знала, как запах крови наполняет комнату, хотя сама и не могла больше ощутить это. Запах забивает ноздри, спускается по гортани... Когда-то она чувствовала то, что чувствует сейчас он. Она знала огромную силу этого соблазна. Она научилась принимать этот соблазн и стала сильнее. Он отвергал его — и это ослабляло его.

— Как ты будешь пытать меня теперь, Бернард? — Она прохрипела эти слова полным крови ртом, особенно выделив его имя.

Он вскинул свободную руку к наперсному кресту, но Элизабет помешала ему, закрыв серебро собственной ладонью, не давая ему коснуться его, лишая его умиротворения, которое даровала святая боль. Его пальцы сомкнулись на ее руке и сжались, как будто ему казалось, что ладонь Элизабет сейчас — это его крест, его спасение.

— Я скажу все, что тебе нужно знать, — прошептала она, проговаривая вслух его самое заветное желание. — Я помогу тебе спасти твою церковь.

Пальцы Бернарда закаменели, едва не ломая в своей хватке хрупкие косточки ее кисти.— Для тебя это будет просто, — продолжала убеждать Элизабет. — Ты совершал смертные грехи и прежде, и я знаю, что грехи твои куда тяжелее, чем кто-либо подозревает. Ты совершил множество грехов во имя Его, разве не так?

Его лицо сказало ей, что это действительно так.

— Тогда сделай это сейчас, — промолвила графиня. — И это деяние даст тебе силу, дабы защитить твою церковь, твой орден. Допустишь ли ты, чтобы мир погиб, позволишь ли себе потерять все — лишь потому, что ты слишком испуган, чтобы действовать? Лишь потому, что ты поставил свой страх перед людскими законами превыше своей священной миссии?

Она вновь провела кончиком языка по губам, смачивая их свежей кровью и понимая, какой яркой должна казаться эта кровь по сравнению с ее бледной кожей, с какой силой должны взывать к Бернарду вид и запах этой крови.

Не отдавая себе отчета, он тоже облизнулся.

— Как спасение созданного Им мира посредством тех орудий, что Он дал тебе, может быть грехом? — вопросила его Элизабет. — Ты сильнее этих законов, Бернард. Я знаю это... и в глубине души ты тоже это знаешь.

Она сделала медленный вдох, неотрывно глядя ему в глаза. Ее слова проникали в самую его суть, играли на его сомнениях, льстили его гордости.

Кардинал трепетал, желая ответов, которые она может дать ему, желая ее крови, желая ее саму.

Быть может, сейчас он и был сангвинистом, но прежде того он был стригоем, а еще ранее — мужчиной. Он поглощал плоть и испытывал наслаждение. Эти желания навсегда были впечатаны в каждую частицу его существа.

Сердце Элизабет учащенно билось, в щеке пульсировал жар от нанесенного Бернардом удара. Она всегда любила боль, нуждалась в ней, как впоследствии нуждалась в крови. Закрыв глаза, графиня Батори пропускала через себя биение этой боли, исходящее от горящей щеки, от рассеченного запястья.

Это было блаженство.

Когда она открыла глаза, Бернард все еще держал ее руку прижатой к серебряному кресту напротив его сердца. Его взор перебегал с ее окровавленных губ на жилку, бьющуюся на шее, на плечи графини, столь белые по сравнению с темным шелком платья. Женщина пошевелилась, и порванное платье сползло с ее плеч. Теперь свет свечей озарял ее груди, столь явственно различимые сквозь прозрачный шелк сорочки.

В течение нескольких долгих ударов сердца Бернард смотрел на нее.

С томительной неспешностью Элизабет подалась вперед, потом приподнялась на цыпочки и легко, едва касаясь, дотронулась губами до его губ. На протяжении одного длительного вдоха она стояла так, позволяя ему ощутить ее тепло, почувствовать запах ее свежей крови.

— Если на то нет Его воли, то почему я здесь? — прошептала она. — Только ты можешь быть достаточно силен, дабы получить от меня ответ. Только ты наделен силой, потребной для спасения мира.

Она сильнее прижалась к его холодным губам и просунула между ними свой язычок, неся вместе с ним привкус крови.

Бернард застонал, приоткрыв губы, поддаваясь этому вторжению.

Элизабет чувствовала, как по мере углубления поцелуя его клыки становятся длиннее.

Не отрываясь от ее губ, Бернард развернулся и впечатал ее в стену, с размаха прижав собственным телом. Несколько старых плиток под ее спиной раскололись, острые края стекла прорезали шелк платья и кожу Элизабет. Теплая кровь закапала с ее спины, пятная каменный пол.

Женщина прервала поцелуй, подставляя взамен шею.Не колеблясь больше ни мгновения, он укусил ее.

Она задохнулась от боли.

Он сразу же сделал огромный глоток ее крови, вбирая ее тепло. Элизабет задрожала, чувствуя, как холодеет ее тело.

Ледяная игла пронзила ее сердце. Это было совсем не то экстатическое единение, которое она испытала с Руном.

Это была звериная жажда.

Болезненный голод, не оставляющий места для любви или нежности.

Он может убить ее и не дать ей ничего, но она должна была воспользоваться этим шансом, веря, что для мужчины, впившегося зубами в ее шею, знание не менее важно, чем кровь.

«Он не позволит мне умереть и унести в могилу мои тайны».

Но истинно ли можно было на это полагаться теперь, когда она разбудила в мужчине зверя?

Ее тело поникло наземь. По мере того как затихало биение сердца, пустоту в душе наполняло сомнение — и страх.

Потом непроглядная тьма укрыла мир.

Глава 11

1 7 марта, 21 час 38 минут

по центральноевропейскому времени

Венеция, Италия

Рун быстро шел по полированным мраморным полам базилики Святого Марка. Он прилетел в Венецию четверть часа назад. Оставленное для него сообщение гласило, что Бернард и остальные привели Элисабету сюда. Дойдя до церви, он обнаружил, что двери отперты, но внутри, похоже, никого нет.

«Быть может, они уже спустились под землю, в часовню сангвинистов? »

Корца бросил взгляд через весь неф на северный придел базилики. Насколько он помнил, лестница с той стороны вела в подземную крипту, служившую тайным проходом в святыню сангвинистов. Рун направился туда, но его внимание привлекло движение в южном приделе. Из темноты к нему метнулись несколько теней, двигавшихся со сверхъестественной скоростью.

Рун замер, пригнувшись: он не знал, кто это мог быть, особенно если вспомнить о недавних нападениях.

«Но конечно же, ни один стригой не осмелится напасть на этих святых землях».

Чей-то голос позвал его, темные фигуры наконец вышли на свет, и оказалось, что это трио сангвинистов: двое мужчин и женщина.

— Рун!

Он узнал смуглое лицо Софии. Невысокая женщина метнулась к нему, позвав за собой остальных.

— Ты как раз вовремя!

Он прочел в ее глазах глубокую тревогу.

— Что случилось?

— Идем с нами. — Она направилась к северному приделу. — Возле сангвинистских врат произошло нечто неприятное.

— Расскажи, — потребовал он, проверяя, легко ли вынимается карамбит из ножен, пристегнутых к его запястью. Одновременно Рун догнал Софию и шел сейчас рядом с нею такой же быстрой походкой.

Она поведала ему о том, что случилось внизу: как Бернард провел Элисабету в дверь и запер за собой вход.

— Христиан уже там, внизу, но чтобы отворить дверь снова, нужны трое из ордена. — Она махнула рукой назад, где шли два священнослужителя. — Я побежала позвать кого-нибудь на помощь, но мне понадобилось немало времени, чтобы найти их. А Эрин опасается худшего.

Когда они добрались до лестницы, Рун шагнул на ступени первым. Он доверял суждению Эрин. Если она тревожится, значит, на то есть существенный повод. На половине пролета Корца услышал биение двух сердец, эхом доносящееся из подземной крипты.

Эрин и Джордан.

Он легко мог различить их по этому сердцебиению, точно так же как по голосам. Учащенный пульс Эрин подтверждал — да, она чего-то боится. Оказавшись в крипте, Рун увидел, что Христиан ударяет кулаком по дальней стене, выкрикивая имя Бернарда. Корца знал, что так тревожит молодого сангвиниста.

За дверью он слышал стук еще одного сердца, приглушенный каменной толщей, но все же различимый для его острого слуха, а эхо в длинной крипте дополнительно усиливало этот звук.

Элисабета.

Ее сердце сбивалось с ритма, слабея с каждым ударом.

Она умирала.

Заслышав их приближение, Христиан обернулся.

— Быстрее!

Рун не нуждался в том, чтобы его торопили. Он и так буквально пролетел через крипту. Эрин шагнула ему навстречу, но он проскользнул мимо нее, не сказав ни слова. На это не было времени.

Вытащив нож из рукава, Рун пронзил свою ладонь и уронил несколько капель крови в каменную чашу, которую держал изображенный на барельефе Лазарь. София и Христиан встали рядом с ним, без промедления добавив к его крови свою. Вместе они произнесли:

— Ибо это есть Чаша крови нашей, Чаша Нового и вечного Завета.

На камне проявились контуры двери.

Mysterium fideil — в один голос воскликнули все трое.

Медленно — слишком медленно — дверь отворилась. Навстречу им буквально хлынул резкий запах крови, густой и горячий запах, пьянящий и опасный.

Как только проход чуть приоткрылся, Рун скользнул в него и помчался за этим запахом к его источнику.

Он достиг порога часовни — и в тот же миг услышал, как остановилось сердце Элисабеты. Глазам его открылось непостижимое зрелище. В священном месте, под сиянием серебряной мозаики, лежала на спине Элисабета, и тело ее было бледным и безжизненным.

Но она была не одна.

Рядом с ней на коленях стоял Бернард, и руки их — жертвы и убийцы — соединяла цепь наручников. Губы кардинала были окровавлены. Он повернулся к Руну, и тот увидел на лице Бернарда выражение глубокого страдания. По щекам бежали слезы, размывая алое пятно — свидетельство его греха.

Не обращая внимания на эту боль, Рун бросился к Элисабете, рухнул на колени и схватил ее в объятия, словно пытаясь спрятать. Он держал ее тело так далеко от Бернарда, как только позволяла длина цепи наручников.

Рун желал бы испытать гнев при виде этого злодеяния, позволить ярости испепелить ту скорбь, что переполняла его. Когда-нибудь он заставит Бернарда заплатить за содеянное — но не сегодня.

Этот день он отдаст ей одной.

Первым рядом с ним оказался Христиан. Он коснулся плеча Руна в знак сочувствия, затем припал на колено и что-то сделал с наручниками. Металлический браслет упал с тонкого запястья Элисабеты и лязгнул о каменный пол.

Теперь, когда она больше не была прикована к своему убийце, Рун покрепче прижал к груди ее холодное тело и встал, желая унести ее как можно дальше от Бернарда.

София вместе со своими двумя спутниками решительно подошла к отрешенно стоящему на коленях кардиналу. Они грубо вздернули его на ноги. Судя по их приглушенным репликам, сангвинисты поверить не могли, что кардинал оказался способен на такое злодеяние.

Но он сделал это — убил Элисабету.

— Рун... — Эрин стояла рядом с Джорданом, опираясь на его руку, цепляясь за него, за ту жизнь, что так ярко горела в нем.

Корца, не в силах смотреть на это, отвернулся и понес Элисабету к алтарю. Он хотел, чтобы ее окружала святость. Он пообещал, что отныне она навсегда будет пребывать в этой благости. Он дал обет, что отыщет место, где похоронены ее дети, и там положит ее тело на вечный покой.

Она заслужила это.

Когда-то давно Корца лишил ее того места в мире, которое принадлежало ей по праву, но теперь положит все силы, дабы исправить хотя бы то, что сумеет. Это все, что он может сделать для нее.

Нежный серебристый свет омывал ее бледную кожу, ее длинные ресницы, ее черные кудри. Даже в смерти она была самой прекрасной женщиной из всех, каких Рун когда-либо видел. Он старался не смотреть на жестокую рану на ее горле, на кровь, растекшуюся по плечам и пропитавшую тонкую шелковую сорочку.

Но, оказавшись у алтаря, Корца не смог положить ее на это холодное ложе. Если он выпустит ее из рук, она воистину уйдет от него навечно. И вместо этого он опустился на пол возле алтаря и сдернул белый алтарный покров, дабы укутать ее полуобнаженное тело.

Краем освященной ткани Рун стер кровь с подбородка Элисабеты, ее полных губ, ее щек. На одной половине ее лица темнел кровоподтек. Должно быть, Бернард ударил ее.

«Ты заплатишь и за это тоже».

Рун склонился ближе к Элисабете и прошептал:

— Прости меня..

Он говорил ей эти слова много раз — слишком много раз.

«Как же часто я причинял тебе боль...»

Его слезы падали на ее холодное белое лицо.

Корца погладил ее по щеке, осторожно, стараясь не задеть кровоподтек, как будто она все еще могла ощутить эту боль. Коснулся ее нежных век, желая, чтобы она могла просто сделать шаг от смерти к жизни, чтобы снова могла открыть глаза...

И она их открыла.

Зашевелилась в его объятиях, пробуждаясь, словно цветок, медленно разворачивающий лепестки навстречу новому дню. В первый миг отшатнулась было прочь, но потом узнала его и затихла.

— Рун... — слабым голосом пролепетала она.

Он смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова, не слыша биения ее сердца и уже осознавая правду.

«Боже, нет...»

Корца оглянулся через плечо. В душе его нарастал гнев, вытесняя горе. Бернард не только испил ее крови — он влил в ее уста собственную кровь. Он обрек ее на проклятие с той же готовностью, что и Рун столетия назад, осквернив ее. Она снова стала лишенной души мерзостью.

Лишь несколько месяцев назад Рун пожертвовал спасением своей души, дабы спасти ее душу — и Бернард обратил этот дар в прах и пепел.

Кардинал стоял, окруженный четырьмя сангвинистами, если считать Христиана. Бернард совершил величайший грех и должен быть наказан за него, возможно, даже смертью.

Рун не испытывал жалости к нему.

Элисабета уронила голову ему на грудь, слишком слабая, чтобы держать ее прямо. Она прошептала ему — скорее одним лишь дыханием, чем внятными словами:

— Я устала, Рун... устала до смерти.

Он обнял ее и так же тихо сказал:

— Тебе нужно поесть. Мы найдем кого-нибудь, кто пожертвует свою кровь, чтобы восстановить твои силы.

София, подойдя к нему сзади, нависла над ним и сурово произнесла:

— Это невозможно. Нельзя позволить ей существовать. Она теперь стригой и должна быть уничтожена.

Рун оглянулся на остальных, но ни в ком не нашел сочувствия. Они намеревались убить ее, как дикого зверя. Однако помощь пришла из самого неожиданного источника.

Бернард сказал твердо, как будто по-прежнему был наделен правом голоса в подобных вопросах:

— Она должна испить вина и стать одной из нас. Я беру на себя грех ее обращения... потому что графиня поклялась, что готова пройти это испытание. Испить освященного вина и вступить в наш орден.

Или умереть, пытаясь это сделать.

Рун потрясенно взглянул на Элисабету. Она ни за что не согласилась бы на подобное. Но Элисабета лежала у него на руках, вновь закрыв глаза и впав в забытье от слабости.

София коснулась серебряного креста, висящего у нее на груди.

— Даже если она пройдет это испытание, это не изничтожит ваш грех, кардинал.

— Я приму положенное мне наказание, — ответил тот. — Но она должна испить освященного вина — и довериться Господнему суду.

— Это не ее грех, — возразил Рун.

Христиан подошел и встал рядом с Софией.

— Рун, прости, но не имеет значения то, каким образом она была обращена, — только то, что теперь она стригой. Подобным созданиям не позволено оставаться в живых. Они должны либо пройти испытание и испить вина — либо быть убитыми.

Рун подумал было о том, чтобы сбежать вместе с нею. Но даже если ему удастся одолеть собравшихся здесь и ускользнуть от них, что будет потом? Влачить проклятое существование, скитаясь по земле и пытаясь удержать Элисабету от проявления ее истинной природы? Обоим лишить себя Господнего милосердия?

— Это следует сделать, и сделать сейчас, — постановила София.

— Подождите. — Джордан вскинул руку. — Быть может, нам сейчас лучше остановиться и обсудить это.

— Согласна, — поддержала его Эрин. — Это чрезвычайные обстоятельства. Вспомните, у нее есть сведения, в которых мы нуждаемся. Вероятно, надо хотя бы попробовать узнать их у нее, прежде чем рисковать тем, что мы снова можем ее потерять?

— Эрин права, — сказал Джордан. — Похоже, графине уплачено по полной. Она получила то, чего требовала, и теперь должна поведать нам то, что знает.

Христиан нахмурился, но было похоже, что он склонен принять их сторону. Увы, София оставалась непреклонна, и на ее стороне были два сангвиниста.

Поддержка пришла оттуда, откуда не ждали.

— Я скажу вам то, что мне известно, — прохрипела Элисабета, повернув голову. Это явно потребовало от нее огромных усилий. — Но только в том случае, если это не будет означать мою смерть.

София выхватила два изогнутых ножа, их лезвия сверкнули в свете свечей.

— Мы не можем оставить стригоя в живых. Закон однозначен. Стригой может выбирать лишь из двух исходов: присоединиться к нашему ордену или быть немедленно преданным смерти.

Рун сильнее сжал Элисабету в объятиях. Он не мог потерять ее дважды за одну ночь. Если понадобится, он будет сражаться.

Вероятно, почувствовав напряжение, достигшее предела, Эрин встала между Руном и остальными.

— Не можем ли мы сделать для нее исключение? Позвольте ей сохранить ее нынешнее состояние. Церковь охотно сотрудничала с ней как со стригоем прежде, когда мы искали Первого Ангела. Тогда за ее помощь ей было позволено вести жизнь стригоя. Разве нынешние обстоятельства так сильно отличаются?

В часовне повисло молчание.

Наконец Бернард разбил тишину горькими словами правды:

— Мы солгали ей тогда. Если бы она осталась стригоем после того, как Первый Ангел обрел цельность, мы убили бы ее.

Эрин задохнулась от возмущения:

— Это правда?

— Я намерен был своими руками оборвать ее проклятую жизнь, — подтвердил кардинал.

Рун уставился на своего наставника, на человека, который ввел его в эту новую жизнь. Он сотни лет питал доверие к Бернарду. И теперь ощущал, как мир уходит у него из-под ног.

Все было иным, нежели казалось прежде. Все были не теми, кем называли себя.

Кроме Элисабеты.

Она никогда не притворялась никем иным, помимо того, кем являлась, — даже когда была чудовищем.

— Значит, все ваши обещания ничего не значат, кардинал, — произнесла Элисабета. — Тогда я не вижу причины соблюдать свое обещание. Я ничего вам не скажу.

— Значит, ты умрешь немедля, — обронил Бернард.

Графиня смотрела на кардинала, на своего извечного врага.

— Тогда спросите меня, — сказала она. — Предложите мне то, что вы, сангвинисты, должны предлагать любому стригою, оказавшемуся у вас в руках.

 Никто не произнес ни слова.

Она снова уронила голову, глядя на Корцу сверху вниз, и в ее глазах мерцала грусть — но и решимость тоже.

— Спроси меня, Рун.

— Нет. Тебе нечего ответить.

— О нет, мне есть что ответить, любовь моя. В конце концов, у всех нас есть ответ. — Она протянула дрожащую руку и коснулась его щеки. Призрачная улыбка заиграла на ее бледных губах. — Я готова.

Бернард вмешался:

— Ты обратишься в прах, едва коснувшись этого вина. Сначала скажи нам то, что ты знаешь, и, возможно, Бог помилует тебя.

Она не обратила на него ни малейшего внимания, продолжая взирать на Руна.

Он понял ее решимость и, едва шевеля холодными губами, спросил:

— Готова ли ты, Батори из Эчеда, отречься от своего проклятого существования и принять то, что предлагает тебе Христос: пить лишь Его Кровь, Его освященное вино... отныне и вечно?

Взгляд ее оставался твердым, даже когда слезы Руна упали ей на лицо.

— Я готова.

Глава 12

17 марта, 23 часа 29 минут

по центральноевропейскому времени

Венеция, Италия

Эрин смотрела на огромный центральный свод базилики Святого Марка, запрокинув лицо к золотому сиянию мозаики, подобному свету восходящего солнца. Близилась полночь, но ночная тьма не имела здесь власти.

Немного раньше, в маленькой подземной часовне, озаренной серебристым светом, она смотрела, как остальные уводят графиню куда-то в темные коридоры сангвинистского оплота.

Эрин тревожилась о том, что они могут сделать с Элизабет, но София непреклонно настаивала на том, что это священный ритуал их ордена, и Эрин не может его узреть. Она знала лишь, что Элизабет омоют и облачат в одеяние монахини, прежде чем она сможет приступить к обряду преображения, в который скорее всего входят молитвы, покаяние и причащение освященным вином.

Грейнджер было бы интересно увидеть, как это происходит, но ее не допустили. И не только ее.

Одному из сангвинистов не было позволено пойти вместе с остальными.

По крайней мере пока.

Она обернулась и обнаружила, что Рун расхаживает взад вперед по обширной базилике, переходя из одной тени в другую и колебля пламя свечей своими резкими движениями. Он сжимал в одной руке четки, а губы его непрестанно шевелились, шепча молитвы. Эрин никогда не видела его таким встревоженным.

Джордан, напротив, сидел, развалившись, на скамье поблизости. Его пистолет-пулемет лежал так, чтобы его можно было сразу схватить. Эрин подошла и присела рядом с ним, устроив на той же скамье свой рюкзак.

— Кажется, Рун намерен протоптать в мраморе колею, — заметил Джордан.

— Женщина, которую он любит, может умереть этой ночью, — отозвалась Эрин. — Он имеет право беспокоиться.

Стоун вздохнул.

— Ну, по-моему, он совершенно зря в нее втрескался. Я уже со счета сбился, сколько раз она его накалывала.

— Это не значит, что он хотел бы видеть ее смерть. — Она взяла Джордана за руку и понизила голос, понимая, что Рун скорее всего все равно услышит их, даже через весь неф. — Жаль, что мы ничего не можем сделать.

— Для кого? Для Руна или для Элизабет? Вспомни, она сама просила о том, чтобы ее сделали стригоем. Что-то мне подсказывает, что она все просчитала, прежде чем согласилась на обращение. Я бы сказал, что надо все оставить как есть и посмотреть, как ляжет карта.

Эрин прижалась к боку Джордана, в очередной раз отметив исходящий от него жар. Он отодвинулся от нее. Движение было едва уловимым, но все же ошибиться было невозможно.

— Джордан... — начала Эрин, готовая взглянуть в глаза своим худшим опасениям. — Что случилось с тобою в Кумах?

— Я уже рассказывал тебе.

— Не о нападении. Ты по-прежнему весь горишь... и... и ты изменился.

Эти слова почти не передавали того, что она чувствовала.

Отстраненным тоном Джордан ответил:

— Я не знаю, что происходит. Всё, что я знаю... это прозвучит странно, но я чувствую, что все эти перемены во мне ведут к добру — ведут по той дороге, по которой я должен следовать.

— По какой дороге? — Эрин судорожно сглотнула.

«И смогу ли я пойти по ней с тобой?»

Прежде чем он успел ответить, рядом с их скамьей возник Рун.

— Джордан, извини, что беспокою, но который сейчас час?

Стоун высвободил руку из пальцев Эрин, чтобы взглянуть на часы.

— Половина двенадцатого.

Рун сжимал свой наперсный крест и смотрел на ведущий лестничный проем в северном приделе явно в смятении. Церемония должна была начаться в полночь.

Эрин встала, движимая состраданием к его тревоге. Больше ничего конкретного она от Джордана не добьется. Может быть, он знает не больше, чем уже сказал ей, а может быть, просто не желает ей говорить. Как бы то ни было, сидеть с ним рядом нет толку.

Она подошла к Руну.

— Ты ведь понимаешь, что Джордан прав.

Корца повернул к ней голову.

— В каком смысле?

— Элизабет — очень умная женщина. Она не согласилась бы на обращение, если б не полагала, что у нее есть хороший шанс пережить это преображение.

Рун вздохнул.

— Она полагает, что это сложный процесс, который оставляет место для сомнений и ошибок, но это не так. В прошлом я наблюдал множество подобных церемоний. Я видел, как многие... погибали, испив вина. Любая ее хитрость тут бесполезна.

Он снова начал беспокойно расхаживать по базилике, но Эрин шла рядом с ним.

— Быть может, она изменилась, — предположила женщина, не особо в это веря, но зная, что Руну хотелось бы так считать.

— В этом ее единственная надежда.

— Она сильнее, чем ты полагаешь.

— Я молюсь, чтобы ты оказалась права, потому что я... — Голос Руна прервался, и он сглотнул, прежде чем продолжил: — Я не выдержу, если снова увижу, как она умирает.

Эрин протянула руку и взяла его холодную ладонь. Кончики его пальцев были красными, обожженные прикосновением к серебряным бусинам четок. Он остановился и поймал ее взгляд. В его темных глазах читалось почти непереносимое страдание, но Эрин не отвела взора.

Корца подался к ней, и она инстинктивно обняла его. В течение одного долгого вздоха он прижимался к ней, позволяя ей держать в объятиях его холодное напряженное тело. Глядя поверх его плеча, Эрин заметила, что Джордан смотрит на них. Зная, какие чувства он испытывает по отношению к Руну, она ожидала проявления ревности, но Стоун смотрел мимо нее, явно пребывая в каком-то своем мире, мире, где ей, похоже, больше не было места.

Рун высвободился из ее объятий и мягко коснулся ее плеча, выразив этим простым жестом всю свою признательность ей. Даже будучи погружен в свое горе, он был куда внимательнее по отношению к ней, чем Джордан.

Они молча прошли обратно через неф, пока не поравнялись с Джорданом. Тот оглянулся на них, и вид у него был невозмутимо-спокойный.

— Почти время, — произнес он, прежде чем Рун успел задать вопрос. — Ты будешь с Элизабет, когда она примет вино?

— Я не могу, — ответил Рун еще более тихо. — Я не могу.

— Тебе не позволено быть там? — спросил Джордан.

Виноватое молчание само по себе было достаточным ответом.

Эрин тронула Руна за локоть.

— Ты должен быть там.

— Она будет жить или умрет вне зависимости от моего присутствия, а я могу не выдержать, если... если...

Он осел на скамью.

— Ей страшно, Рун, — напомнила Эрин, — как бы она ни старалась это скрыть. Возможно, это ее последние мгновения на земле, и ты единственный остался в этом мире из тех, кто истинно любил ее. Ты не можешь оставить ее одну.

— Может быть, ты и права. Если б я позволил ей прожить жизнь так, как было предначертано Богом, ее не постигла бы сейчас такая участь. Возможно, это мой долг...

Эрин стиснула его руку. Это было все равно что сжимать руку мраморной статуи, но где-то в глубине этой статуи таилась страдающая душа.

— Не надо делать это из чувства долга, — возразила Грейнджер. — Сделай это потому, что любишь ее.

Рун склонил голову, но вид у него по-прежнему был нерешительный. Он встал, повернулся и снова побрел по нефу. На этот раз Эрин отпустила его одного, понимая, что ему нужно взвесить ее слова и принять решение.

Она вздохнула и снова села рядом с Джорданом.

— Если бы мы оказались в такой ситуации, ты оставил бы меня пить это вино без тебя?

Он пальцем поднял ее подбородок и посмотрел ей в лицо.

— Я вытащил бы твою задницу из этого дерьма раньше, чем дошло бы до такого.

Она улыбнулась ему, радуясь этому мгновению, которое, однако, оказалось недолгим.

У входа в базилику показался Христиан и пошел к ним через длинный придел. Он нес плоскую картонную коробку, от которой пахло мясом, сыром и томатами. В другой его руке были две коричневые бутылки.

— Пицца и пиво, — определил Джордан. — Прямо сбывшаяся мечта.

— Помни это, когда будешь подсчитывать, сколько чаевых мне оставить. — Христиан протянул ему коробку.

Рун вернулся к ним, заподозрив, что Христиан принес не только поздний ужин для смертных.

Молодой сангвинист кивнул Корце.

— Пора. Но тебе не обязательно присутствовать. Я понимаю, какую боль это может причинить тебе.

— Я пойду туда. — Рун бросил на Эрин долгий взгляд. — Спасибо, Эрин, что напомнила мне, ради чего стоит это сделать.

Она наклонила голову, подтверждая, что поняла его слова, и жалея, что ей нельзя пойти с ним, нельзя быть там и поддержать его, если графиня не переживет испытание.

Корца повернулся прочь и пошел навстречу тому, чему суждено было свершиться, — дабы разделить эту участь с Элизабет.

Их судьбы были навеки переплетены одна с другой.

23 часа 57 минут

Элизабет вновь стояла в серебряной часовне, где недавно умерла и родилась заново. Кто-то смыл ее кровь с пола и стен. В комнате пахло ладаном, камнем и лимоном. На алтаре горели новые восковые свечи.

Как будто ничего и не произошло.

Она смотрела вверх, на выложенное сверкающими мозаичными плитками изображение Лазаря над головой. Он сделал то, что она только намеревалась попытаться сделать, — и остался в живых. Но он любил Христа.

А она — нет.

Элизабет провела рукой по своему черному одеянию монастырской послушницы. На поясе у нее висели серебряные четки, а на груди покоилось серебряное распятие. Оба предмета обжигали даже сквозь плотную ткань. Она чувствовала себя так, словно облачилась в странный наряд, собираясь на костюмированный бал.

Но не только в этом выражался ее маскарад.

Стоя смирно, так, чтобы никто не заподозрил ее истинных чувств, Элизабет радовалась и дивилась ощущению силы внутри. Кардинал испил так много ее крови и так мало дал взамен своей — этого было недостаточно, чтобы поддержать ее. Хуже того, ее чувствительные ступни касались святой земли, и это место должно было ослабить ее еще больше.

Но она чувствовала себя сильной — сильнее, пожалуй, чем когда-либо прежде.

Что-то в мире изменилось.

Восемь сангвинистов находились в часовне вместе с ней, надзирая за ней, верша над ней свой суд. Но она видела только одного. Рун пришел, чтобы принять участие в этом обряде, и стоял сейчас рядом с нею. Графиня сама была удивлена тем, как глубоко тронул ее этот жест.

Он подошел ближе и заговорил, понизив голос до едва слышного шепота:

— Есть ли в тебе вера, Элисабета? Достаточно ли ее, чтобы пережить это? Батори посмотрела в полные тревоги глаза Руна. Все эти столетия он только и желал, чтобы она вступила в битву со злом внутри себя, чтобы посвятила себя безрадостному существованию в служении Церкви, веру которой никогда не разделяла на самом деле. Элизабет хотела успокоить его, подбодрить, но она не могла лгать ему сейчас, когда они, возможно, последние мгновения пребывали вместе.

Сангвинисты, стоящие позади Руна, читали молитвы. Если она попытается сбежать, они убьют ее, — а если она умрет, то вскоре умрет и Томми. Единственный ее шанс спасти жизнь мальчика и свою собственную лежал на этом огненном пути.

— У меня достаточно веры, — сказала она Руну, и это была правда. Только это была не та вера, которой он ждал от нее. Элизабет верила в себя, в свою способность пережить это и спасти Томми.

— Если ты не веришь... — предупредил Рун, — если ты не веришь в то, что Христос может спасти твою проклятую душу, то первый же глоток Его Крови умертвит тебя. Так было всегда.

Так ли?

Распутин был отлучен от Церкви, и все же Элизабет своими глазами видела, что он остался жив вне церковной благодати. Равным образом тот немецкий монах, брат Леопольд, в течение пятидесяти лет предавал Церковь, однако он бессчетное число раз пил освященное вино, и оно не сожгло его.

Быть может, вера монаха в свою цель, в то, чему он служил, поддерживала его?

Элизабет надеялась, что это так. Ради себя самой и ради Томми. Она должна верить, что есть другие пути к спасению через эту святую Кровь. Хотя ее сердце и далеко от чистоты, но стремление помочь Томми было достаточно благородной целью.

«Но если я ошибаюсь...»

Она дотронулась кончиком пальца до обнаженного запястья Руна.

— Я хочу, чтобы именно ты дал мне это вино. И никто другой.

«Если я умру, то пусть я умру от руки того, кто любит меня».

Рун сглотнул, лицо его потемнело от страха, но он не отверг ее просьбу.

— Твое сердце должно быть чисто, — продолжал наставлять Корца. — Ты должна прийти к Нему с любовью и открытой душой. Сможешь ли ты сделать это?

— Увидим, — сказала она, уклоняясь от прямого ответа на его вопрос.

Руну пришлось удовлетвориться этим, но он по-прежнему колебался. Он указал на серебряную причастную чашу, покоящуюся на алтаре. От чаши исходил резкий запах вина, пробивавшийся сквозь аромат ладана. Было трудно постичь, что такое простое вещество, продукт брожения виноградного сока, может таить в себе секрет жизни. Или в то, что оно может уничтожить ее заново обретенную бессмертную мощь — и само ее существование.

Рун встал у алтаря лицом к Элизабет.

— Сначала ты должна публично покаяться в своих грехах — во всех своих грехах. После этого ты сможешь причаститься Его Святой Крови.

Не имея иного выбора, графиня перечисляла один грех за другим, видя, как каждый из них тяжким бременем ложится на плечи Руна, как он принимает на себя вину за ее деяния. Сангвинист выслушивал ее признания, и она видела боль и сожаление в его глазах. И если бы могла, то, несмотря ни на что, избавила бы его от этой муки.

К тому времени как Элизабет завершила свою исповедь, у нее пересохло в горле. Это заняло не один час. Чувства стрироя подсказывали ей, что рассвет уже близится.

— Это всё? — спросил Рун.

— Разве этого не достаточно?

Он повернулся, взял с алтаря серебряный потир и воздел его над головой, читая молитвы, необходимые для преображения вина в Кровь Христову.

И все это время Элизабет вопрошала себя: действительно ли она боялась того, что это ее последние мгновения? Того, что она вот-вот может сгореть и рассыпаться пеплом по чистому каменному полу? И нашла лишь один ответ.

Будь что будет.

Она опустилась на колени перед Руном.Тот склонился и поднес к ее губам серебряную чашу.

Глава 13

18 марта, 05 часов 41 минута

по центральноевропейскому времени

Венеция, Италия

Джордан размял затекшую спину. Он так и уснул, развалившись на одной из деревянных скамей в базилике. Теперь, поднявшись на ноги, сержант энергично наклонился сперва в одну сторону, потом в другую, чтобы вернуть нормальную циркуляцию крови. Затем наклонился и стал массировать сведенную лодыжку.

«Я могу чудесным образом исцелиться от смертельной раны, но не могу избавиться от судороги».

Он направился к Эрин, которая поодаль рассматривала какое-то произведение искусства, украшавшее базилику. Рядом с ней стоял Христиан — он составлял им компанию во время этого долгого ночного бдения, когда все они ждали каких-либо известий об Элизабет. Видя, как устало поникли плечи Эрин, как припухли и покраснели ее глаза, Джордан усомнился, что она улучила хотя бы несколько минут сна.

Христиан мог бы присоединиться к своим собратьям-сангвинистам и принять участие в обряде, но он остался здесь: то ли для того, чтобы оберегать их от какой-либо опасности, то ли чтобы не дать им вмешаться в то, что происходит внутри. А может быть, он так же, как Рун, не желал видеть, как графиня сгорит дотла от глотка освященного вина.

Всю ночь напролет Христиан с полной откровенностью отвечал на вопросы Эрин о том, что должно было происходить в подземной часовне. И что еще важнее, он принес Джордану еще пива.—

 На что это мы смотрим? — поинтересовался Стоун, подходя к ним.

Эрин указала на мозаику у них над головами.

Стоун запрокинул голову.

— Это Иисус, сидящий на радуге?

Она улыбнулась.— На самом деле так и есть. Он возносится на небеса. Отсюда и название этой части базилики: купол Вознесения.

Они втроем продолжили путь по нефу. Эрин расспрашивала Христиана о том или ином изображении, но было понятно, что всех троих терзает один, куда более важный вопрос.

Джордан наконец задал этот вопрос вслух:

— Ты думаешь, она выжила после этого вина?

Христиан остановился, вздохнул и лишь потом ответил:

— Она выживет, если искренне отвергнет свои грехи и примет Его всем сердцем.

— Вряд ли такое случится, — промолвила Эрин.

Джордан согласился с ней.

У Христиана было свое, более мягкое мнение:

— Никто из нас не знает, что у другого в сердце. Как бы сильно нам ни казалось, что мы это знаем. — Он повернулся к Джордану. — Леопольд провел нас всех, он много десятков лет был агентом и слугой Велиала в наших рядах.

Эрин кивнула.

— И он оказался способен испить освященное вино и не сгореть при этом в пепел.

Джордан нахмурился, вспомнив о том, о чем у него до сих пор не было времени подумать. Он рассказал всем о том, что тело Леопольда пропало из подземного святилища, но не останавливался на другой, еще более странной подробности этой истории.

— Эрин, — начал он, — я не упомянул кое о чем в связи с тем нападением в Кумах. Тот стригой, который... который ранил меня... перед тем, как умереть, он просил у меня прощения. Он знал мое имя.

— Что?

Христиан резко обернулся к нему. Похоже, Баако и София тоже не стали делиться этой подробностью с сангвинистами. Возможно, все они готовы были просто отмести это как совпадение. Может быть, погибший стригой был немцем, отсюда и акцент. Не исключено, что он знал имя Джордана, потому что тот, кто послал этого монстра, знал, что в подземном святилище находится Воитель Человеческий.

И все же сам Джордан в это не верил.

«Джордан, mein Freund...»

— Я клянусь, что тот стригой говорил голосом Леопольда, — заявил он.— Это невозможно, — пробормотала Эрин. Однако она видела достаточно невозможного, чтобы сейчас усомниться в собственных словах.

— Я знаю, как странно это звучит, — продолжал Джордан. — Но мне кажется, что Леопольд воспользовался его телом как передатчиком.

Эрин молчала, взгляд ее был рассеянным — она обдумывала эти сведения.

— И какая же связь может существовать между ними, чтобы подобное могло случиться? 

 Христиан выдвинул теорию:

— Может быть, когда Леопольд умер, его дух перешел в другого стригоя?

Эрин повернулась к нему.

— Такое когда-нибудь случалось прежде?

Сангвинист пожал плечами.

— Я не слышал ни о чем подобном, но с тех пор как я повстречал вас двоих, я наблюдал множество вещей, которые раньше счел бы невероятными.

Эрин кивнула, соглашаясь с его словами, и пристально посмотрела на Джордана.

— Было ли что-то еще необычного в этом стригое — что-то, способное объяснить подобную связь духа?

— Помимо его необычайной силы и быстроты? — спросил он.

— Помимо этого.

Стоун припомнил еще одну, последнюю подробность.

— На самом деле была и еще одна странность. У него на груди была черная отметина. — Он изобразил это, приложив руку к собственной груди. — Совсем как отпечаток ладони.

Эрин расправила поникшие плечи.

— Такая, как была у Батори Дарабонт?

— Именно так, как я и подумал. Некий знак принадлежности.

— Или одержимости, — добавила Эрин.

Христиан выглядел встревоженным.

— В Ватикане, должно быть, уже завершили вскрытие этого тела. Быть может, к тому времени как мы вернемся туда, у них будет какое-нибудь более приемлемое объяснение. Кардинал Бернард скорее всего поймет, что...

Христиан умолк, не договорив. Он явно на мгновение забыл о том, что кардинал больше не возглавляет Орден сангвинистов. Теперь Бернард был лишенным прав узником.

Джордан покачал головой. Худшего времени для смены главы ордена и придумать было нельзя.

— Что будет с Бернардом? — спросил он.

Христиан вздохнул.

— Его привезут обратно в Кастель-Гандольфо и поместят под домашний арест до тех пор, пока он не будет готов предстать перед судом. Поскольку он кардинал, то для вынесения приговора необходимо собрать конклав из двенадцати других кардиналов. Это может занять пару недель, особенно в свете участившихся нападений стригоев.

— И что они скорее всего решат? — поинтересовалась Эрин.

— Кардинал Бернард могуществен, — ответил Христиан. — Немногие захотят поднять голос против него. Поэтому — и еще потому, что обстоятельства были чрезвычайными, — скорее всего ему назначат искупление.

— Какого рода искупление? — уточнил Джордан.

— Он совершил тяжкий грех. Обычно за подобное приговаривают к смерти. Но орден может решить даровать ему прощение. София говорила мне, что в прошлом кардинал нарушал наши законы, вкушая кровь людей из числа врагов во времена крестовых походов.

— Крестовых походов? — изумленно воскликнула Эрин. — Это ведь было более тысячи лет назад!

— Долгая же у вас память, — заметил Джордан.

— Это тяжкий выбор. — Христиан начал перебирать свои четки. — И если у графини Батори действительно есть сведения, которые помогут вам в ваших поисках, помогут вновь сковать Люцифера, то суд может оказать кардиналу снисхождение.

Эрин бросила взгляд в дальнюю часть нефа.—

 Так, значит, жизнь Бернарда может зависеть от того, переживет ли графиня это посвящение?

— Звучит годно, — отметил Джордан.

— Годно или нет, — отозвался Христиан, — но я уверен, что скоро мы узнаем о ее участи.

Джордану подумалось, что эту ночь Бернард вряд ли провел спокойно.«

Так ему и надо».

05 часов 58 минут

Руки Бернарда были скованы впереди, и когда катер качало на волнах, кардинал изо всех сил старался не упасть. Серебряные наручники обжигали его запястья при каждом движении, наполняя темный трюм запахом горелой плоти.

«Меня посадили сюда, как обычного вора!»

И он знал, кому обязан своим нынешним местопребыванием: кардиналу Марио. Кардинал Венеции всегда питал нелюбовь к Бернарду в основном потому, что тот противостоял его вековому стремлению перенести штаб-квартиру Ордена сангвинистов в этот обветшалый Город Каналов. Неприятное путешествие в темном трюме было воздаянием за этот грех.

И все же это было лишь досадной неприятностью. Бернард не питал иллюзий относительно грядущего. Хотя он не знал, к какому наказанию будет приговорен за свой куда более тяжкий грех, он уж точно будет низвергнут со своего высокого поста, и падение его будет столь впечатляющим, что трудно даже предположить, до каких глубин оно дойдет. Но сана его наверняка лишат.

Смерть была бы более простым выходом.

Бернард склонил голову. Он служил Ордену сангвинистов почти тысячу лет. Среди них осталось немного тех, кто мог бы сравниться с ним возрастом. И за все это время он никогда не испытывал желания уйти в Святилище, стать одним из Затворников. Этот путь не соответствовал его натуре, его устремлениям.

«Я завоевал свое место среди иерархов Церкви, служа ордену всем, чем мог».

Он поднял скованные руки так, чтобы коснуться большими пальцами наперсного креста. Эта боль была знакомой, успокаивающей. Она напоминала о том, что его служение еще не окончено.

Он должен был сосредоточиться на этом — а не на том, как низко пал, подчинившись желанию Элизабет Батори.

Гнев охватил Бернарда, но он усмирил это чувство, признавая свою вину. Графиня распознала всю глубину его гордыни и обратила против него пламя его собственного честолюбия. Ее слова все еще звучали в памяти Бернарда:

«Только ты наделен силой, потребной для спасения мира».

Она соблазняла его — не только своей кровью, но и своим драгоценным знанием. В ее голове хранились секреты, которых Бернард желал так же сильно, как алкал ее крови. Он слишком охотно заплатил назначенную ею цену. Она знала на каких струнках нужно сыграть.

«И я был ее инструментом».

Но больше этого не будет.

Другие не понимают всех глубин зла, которое графиня несет в своем черном сердце, но это понимает Бернард. Он не сомневался, что вино погубит ее, но если этого не произойдет, он должен быть готов.

Кардинал знал один способ управлять ею, если она переживет обряд. Графиня слишком заботится об этом мальчике — Томми.

Поймай тигрят — и ты поймаешь тигрицу.

Он сумел достать из кармана свой сотовый телефон. Тюремщики отняли у него оружие, но оставили ему этот предмет. Впотьмах Бернард набрал номер. Даже в такие времена оставались те, кто сохранял верность ему.

— Ciao [9]? — произнес голос в трубке.

Бернард вкратце объяснил, что ему нужно.

— Будет сделано, — пообещал собеседник, обрывая связь.

Кардинал испытал холодное удовлетворение от того, чтоего план относительно графини приведен в действие.

«На этот раз я превращу ее в инструмент для достижения своей цели».

И цена уже не важна.

06 часов 10 минут

Элизабет стояла на коленях — на грани спасения и гибели. И то и другое заключала в себе чаша, поднесенная к ее губам. Сверху смотрели на нее выложенные мозаикой Лазарь и Христос, но сама герцогиня взирала на изображения тех, кто наблюдал за происходящим на картине. То были родные Лазаря, его сестры Марфа и Мария. Крошечные стеклянные плитки запечатлели выражение их лиц — и это был ужас, а не радость.

«Боялись ли они, что их брат не переживет причастия Кровью Христовой?»

Взгляд ее сместился на того, кто разделял их страх, того, кто держал причастную чашу у ее губ. Отраженный мозаикой свет свечей играл на закаменевшем лице Руна, придавая его бледной коже серебристый оттенок. Элизабет никогда не видела его столь испуганным, не считая того момента, когда она впервые поцеловала его у камина в ее замке, — момента, когда она дала ход событиям, приведшим их обоих сюда.

Темные глаза Руна неотрывно смотрели на нее. Было самое время для романтического прощания, но Элизабет не могла придумать ничего, что бы сказать ему, особенно в присутствии других сангвинистов.

Графиня сосредоточила внимание на Руне, выбросив из головы все остальное.

Эге шеге дре, — прошептала она поверх края чаши. Это был обычный венгерский тост: «За ваше здоровье».

Глаза Руна чуть потеплели, в них появился намек на улыбку.

Эге шеге дре, — повторил он с легким кивком.

Она приподняла голову, и он наклонил чашу.

Струйка вина скользнула по ее языку.

«Свершилось...»

Она сглотнула, и жидкость огненным потоком устремилась в ее горло. Это было все равно, что пить расплавленный камень. Слезы навернулись на глаза Элизабет. Она выгнулась назад от боли, так, что ее груди натянули грубую ткань монашеского облачения, и широко раскинула руки. Пламя текло по ее телу, достигая самых кончиков пальцев, каждая жилка была охвачена огнем. Такого страдания Элизабет не испытывала никогда.

И с этой болью внутри ее растекалась святость вина, отнимая у нее силу стригоя, борясь с тьмою, текущей в крови графини. Но эта святость не одержала победу, зло не было выжжено до конца. Оно по-прежнему пульсировало внутри ее, словно огненный ком.

Она наконец сумела сделать выдох, немного умерив жгучую боль.

Элизабет подозревала, что будет дальше, и собралась, чтобы встретить это. По словам Руна, всякий раз, испив освященного вина, она будет вынуждена переживать тягчайшие свои грехи. Он называл эти переживания искуплением. Их целью было напомнить каждому сангвинисту, что они склонны ошибаться и что лишь Его безмерное милосердие способно провести их через болото грехов.

«А я должна заплатить за многое».

Когда огонь внутри ее начал угасать, Элизабет наклонилась вперед и спрятала в ладонях залитое слезами лицо. Но она сделала это не для того, чтобы изгнать ужасные воспоминания.

Тем самым она скрывала облегчение.

Она прошла их испытание — и не видела никаких сцен своих прошлых злодеяний. Ее разум оставался таким же ясным, как обычно. Похоже, она не нуждалась в искуплении.

«Возможно, потому, что я ни о чем не жалею».

Она улыбнулась, все еще не отнимая ладоней от лица.

Быть может, сангвинисты сам были творцами своего искупления и своей боли?

Рука Руна опустилась ей на плечо — наверное, тем самым он пытался успокоить ее. Элизабет не пошевелилась, не зная, как долго обычно длится искупление. Она прятала лицо в ладонях и ждала.

Наконец пальцы Корцы на ее плече сжались сильнее.

Восприняв это как знак, Элизабет подняла голову, постаравшись придать своему лицу печальное выражение.

Рун улыбнулся ей и помог подняться на ноги.

— Добро восторжествовало в тебе, Элисабета. Хвала Господу за Его безграничную милость.

Она оперлась на него — святость заметно ослабила ее, отняв необычно возросшие силы стригоя. Элизабет сжала руку Руна, обводя взглядом лица собравшихся. Большинство сохраняли спокойствие, но некоторые не сумели скрыть изумления.

Графиня продолжала играть роль, которой от нее ожидали.

Посмотрев Руну в глаза, она произнесла:

— Теперь, когда я возродилась, я не могу нарушить то обещание, которое дала тебе и остальным. Я расскажу вам то, что знаю, то, что может помочь вашим поискам. Пусть это будет моим первым жестом раскаяния.

Рун крепко обнял ее, благодаря за эти слова и, вероятно, желая увериться, что она действительно осталась в живых.

— Тогда пойдем, — сказал он и повел ее мимо остальных.

Когда графиня проходила мимо них, они прикасались к ее плечам, приветствуя ее как свою среди своих. И все же одна из свидетелей не смогла скрыть потрясения. Она последней признала, что Элизабет прошла испытание.

Сестра Эбигейл лишь слегка склонила голову, когда графиня поравнялась с ней.

— Я смиренно прошу принять меня в ваши ряды, сестра, — промолвила Элизабет.

Старая монахиня с трудом придала своим чертам некое подобие радушия.

— Вы ступили на трудный путь, сестра Элизабет. Я молюсь, чтобы вы нашли в себе силы не сойти с него.

Элизабет старательно сохраняла на лице торжественное выражение.

— Я тоже молюсь об этом, сестра.

Она направилась к выходу из часовни, подавляя бурлящий в груди смех.

Кто знал, что побег окажется таким легким делом?

Глава 14

18 марта, 09 часов 45 минут

по центральноевропейскому времени

Венеция, Италия

«Кровавая Графиня выжила...»

Все еще пытаясь осознать это, Эрин пристально смотрела в спину Элизабет. Бывшая графиня вела их куда-то в глубь базилики Святого Марка. Она была одета в облачение простой монахини и считалась теперь одной из сангвинистов. По-прежнему не веря в эти неожиданные перемены, Эрин изучала ее. Несмотря на скромное одеяние, Элизабет по-прежнему выступала с королевской величественностью, расправив плечи и высоко держа голову.

Но она действительно прошла испытание сангвинистов.

Эрин чуть встряхнула головой, принимая эту истину.

По крайней мере на данный момент.

«И сейчас эта женщина хотя бы согласна сотрудничать с нами».

— Вот что я хотела показать вам, — произнесла Элизабет, остановившись под великолепной мозаикой, украшающей крышу. — Здесь изображено Искушение Христа, это одна из самых впечатляющих картин в базилике.

Рун держался рядом с Элизабет, следуя за ней буквально по пятам, его взгляд был неотрывно устремлен на нее, а его лицо выражало облегчение и благоговение... и радость. После всего, что Корца претерпел по вине графини, он все еще любил ее.

Джордан стоял чуть поодаль от Эрин. Она хотела бы, чтобы он взглянул на нее с таким же выражением неоспоримой, неиссякаемой любви. Вместо этого Стоун изучал картину.

— Здесь изображается, как Сатана трижды бросал Вызов Христу, — произнес Джордан, — когда Христос сорок дней постился в пустыне.

— Совершенно верно, — подтвердила Эрин. — В левой части дьявол — тот черный ангел, стоящий перед Христом, — подносит ему корзину с камнями и искушает превратить их в хлебы.

Христиан кивнул.

— Но Христос отказался, сказав, что не хлебом единым жив человек, но всяким словом Божиим.

Эрин указала на следующую часть:

— Второе искушение — здесь дьявол побуждает Иисуса броситься вниз с крыши храма, и чтобы ангелы подхватили его и не дали упасть, но Иисус отказался, молвив: «Написано также: не искушай Господа Бога твоего». И последнее — там, где Христос стоит на высокой горе, а дьявол предлагает ему все царства мира и славу их.

— Но Иисус отверг его, — сказал Джордан.

— И дьявол, посрамленный, удалился, — добавила Эрин. — Тогда те три ангела, что изображены справа, пришли, чтобы служить Иисусу.

— И это число имеет значение, — вмешался новый голос.

Эрин повернулась к Элизабет, которая держала руки притворно-благочестиво сложенными перед собой.

— Что вы имеете в виду? — спросила Эрин.

— Три искушения, три ангела, — объяснила Элизабет. — Заметьте также, что во время третьего испытания Христос стоит на тройной горе. Число «три» всегда было важным для Церкви.

— Как Отец, Сын и Дух Святой, — кивнула Эрин.

Святая Троица.

Элизабет разжала руки и указала на Руна, Христиана и себя.

— И поэтому сангвинисты всегда ходят группами по трое.

Графиня сразу же вспомнила, что понадобилась кровь трех сангвинистов, дабы открыть дверь, запечатанную приказом Бернарда. Даже пророчество Кровавого Евангелия основывалось на трех персоналиях: Женщине Знания, Воителе Человеческом и Рыцаре Христовом.

— Но это не самое значимое трио, сокрытое в этой мозаике, — сказала Элизабет и указала вверх. — Взгляните внимательнее на эту гору под ногами Христа.

Джордан моргнул.

— Он как будто стоит на каком-то водяном пузыре.

— А что внутри этого пузыря? — спросила Элизабет.

Мозаика была так высоко вверху, что Эрин пожалела об отсутствии у нее бинокля, но все же она видела изображение достаточно ясно, чтобы понять. Крошечные белые блестящие плитки очерчивали три предмета, сокрытых там и словно бы плавающих среди водяного блеска.

— Три чаши, — произнесла Эрин, не в силах скрыть благоговение в голосе.

Сквозь вопросы, теснящиеся у нее в голове, пробился один, несущий надежду: быть может, одна из них — это Чаша Люцифера, чаша, которую они должны найти?

Она повернулась к Элизабет:

— Но ради чего вы показываете это нам?

— Потому что это может быть связано с вашими поисками. Давным-давно создание этого изображения было заказано человеком, который впоследствии основал при дворе императора Рудольфа Второго в Праге некую коллегию. Коллегию алхимиков.

Эрин нахмурилась. Она читала об этой коллегии в детских сказках, повествовавших о библейском големе. Это была группа знаменитых алхимиков, собравшихся в Праге и изучавших там оккультизм, а попутно искавших способ трансформировать свинец в золото. В своих многочисленных лабораториях они пытались раскрыть секрет бессмертия.

Насколько ей было известно, все они потерпели неудачу.

— Каково значение этих чаш? — спросила Эрин.

— Я не знаю точно. Но я знаю, что они как-то связаны с тем зеленым камнем, который вы нашли. С зеленым алмазом.

— Каким образом связаны? — поинтересовался Джордан.

— У этого камня тоже есть история, восходящая к Коллегии алхимиков. К человеку, которого я некогда знала — в те давние времена, когда я проводила собственные изыскания касательно природы стригоев.

Эрин помрачнела, услышав, какое слово употребила Элизабет. Изыскания. Весьма циничный термин для описания пыток и убийств сотен юных девушек.

— Он был одним из придворных алхимиков, — продолжала графиня. — Он показал мне тот символ, который вы нашли на камне, и я скопировала его в свой дневник.

— Кто он был? — потребовала ответа Эрин.

— Его звали Джон Ди.

Эрин устремила на Элизабет пристальный взгляд. Джон Ди был знаменитым английским ученым, жившим в XVI веке. Благодаря своим познаниям в навигации он помог королеве Елизавете основать Британскую империю. Но в более поздние годы своей жизни Ди стал известен во всем мире как астролог и алхимик. Он жил во времена, когда религия, магия и наука стояли на распутье, но еще не разошлись разными путями.

— Зеленый алмаз был как-то замешан в то, над чем он работал? — уточнила Эрин.

— Одной из главных целей Ди — той, что скомпрометировала его в самом конце жизни, — был поиск возможности поговорить с ангелами.

С ангелами?

Год назад Эрин посмеялась бы над этой идеей, но теперь — она оглянулась на Джордана — теперь она знала, насколько реальны ангелы.

Элизабет продолжила:

— Ди работал с молодым человеком по имени Эдвард Келли, который считался кристалломантом.

— Кто это? — удивился Джордан.

— Гадатель по кристаллам, — объяснила Эрин. — При помощи хрустальных шаров, чайных листьев и других средств они пытаются предсказывать будущее.

— Что касается Келли, то у него было черное полированное зеркало, якобы сделанное из обсидиана, добытого в Новом Свете. Он утверждал, что в этом зеркале ему являются ангелы, и убедил в этом Джона Ди. Тот записывал слова этих ангелов на особом языке, который он изобрел.

— На енохианском, — уточнила Эрин.

Элизабет кивнула.

— Со временем Ди перестал верить Эдварду Келли и пожелал беседовать с ангелами сам. Для этой цели он стремился открыть портал в ангельский мир, дабы сквозь сей портал говорить с высшими созданиями и поделиться их мудростью с Человечеством.

— Но какое отношение все это имеет к зеленому камню? — спросил Джордан.

— Вот именно, — пробормотала Эрин.

— Этот камень был наделен силой, способной открыть портал. Он был наполнен темной энергией, достаточно мощной, чтобы пронзить завесу между мирами. Но в день, когда Ди должен был открыть портал, случилось несчастье, и алхимик и его подмастерье были найдены в лаборатории мертвыми. Император Рудольф сокрыл камень, дабы никто больше не мог высвободить эту силу.

— Откуда вы это узнали? — осведомилась Эрин.

Графиня разгладила складки своей юбки.

— Император Рудольф Второй сказал мне.

Христиан скептически нахмурился.

— Вы были знакомы с императором?

— Конечно, я была с ним знакома, — не скрывая гнева, отрезала графиня. — Я происхожу из одного из самых высокородных королевских домов Европы!

— Я не хотел оскорбить вас, сестра, — промолвил Христиан.

Элизабет быстро пришла в себя и снова сложила руки на талии, словно изо всех сил пытаясь опять предстать перед ними в образе скромной монахини. Но удавалось ей это плохо.

— Император написал мне письмо, — объяснила она. — Он знал, что я и мастер Ди были единственными в мире, кто проводил одни и те же исследования — постигая природу добра и зла.

— И как же это поможет нам продвинуться в наших поисках? — не выдержал Джордан.

— Ди знал об этом алмазе куда больше, чем пожелал доверить письму, — сказала Элизабет. — Взять хотя бы этот символ. Я подозреваю, что Джону было ведомо его значение. Если мы сможем отыскать его старые бумаги, его личные записи, то, возможно, нам откроется истина.

Эрин кивнула. «По крайней мере понятно, с чего начать».

Рун смотрел на Элизабет. Точнее, его взгляд был устремлен на нее почти неотрывно.

— Почему ты выглядишь такой обеспокоенной?

Эрин попыталась рассмотреть в чертах бесстрастного лица графини хоть какие-то признаки тревоги, но это ей не удалось. Впрочем, Рун знал Элизабет куда лучше, чем кто-либо еще.

— Если вспомнить в мельчайших подробностях рассказ императора о том, в каком состоянии он нашел тела Ди и его юного подмастерья, то я боюсь, что портал Джона вел не в мир светлых ангелов, а к самому темному ангелу из всех — к самому Люциферу.

Элизабет смотрела вверх, на темную фигуру, искушающую Христа. В обширном помещении церкви воцарилось молчание, по мере того как до всех постепенно доходило значение ее слов. Наконец графиня вновь повернулась к остальным.

— Что бы ни было, — предостерегла Элизабет, — мы должны сохранить камень целым.

Джордан переглянулся с Эрин.

— Покажи ей, — произнесла та.

Стоун медленно достал из кармана два куска разбитого камня. Элизабет отпрянула прочь от сверкающих зеленых осколков. Даже Эрин теперь могла прочесть на ее лице неприкрытый страх, который ни с чем нельзя было спутать.

— Оно на свободе, — прошептала графиня.

— Что на свободе? — спросила Эрин.

— Мы уже ничего не сможем сделать, — сказала Элизабет, проигнорировав вопрос. Голос ее был тих и полон ужаса. — Разве что подготовиться к возвращению Люцифера.

10 часов 38 минут

Рун, не веря, смотрел на Элисабету, ища в выражении ее лица малейшие признаки обмана, но находя лишь неподдельный страх.

— Люцифер? — спросил он. — Ты полагаешь, что его возвращение воистину близится?

— Стригои изменились, верно? — Элисабета впилась в него глазами. — Ныне они наделены большей силой и большей быстротой?

Джордан кивнул, неосознанно проведя рукой по своему животу.

— Но что это значит? — спросила Эрин.

— Это значит, что грозящая вам опасность куда больше, чем вы полагаете. — Элисабета коснулась пальцем разбитого камня. — Оно бежало из своей темницы.

— Что бежало? — спросил Рун, отведя ее руки прочь. Если в этом самоцвете осталось какое-то зло, он не желал, чтобы оно находилось рядом с Элисабетой.

— Этот алмаз был наполнен ужасными силами, которые накапливались и сосредоточивались в течение многих лет, по мере того как Джон Ди пожинал их.

— Пожинал что? — продолжала расспросы Эрин. — О каких силах вы говорите?

— О сущностях более чем шести сотен стригоев. Ди улавливал их гибнущую силу в момент их смерти и направлял в сердце этого алмаза. — Она повернулась к Руну и сжала его локоть. — Ты убил достаточно стригоев, чтобы заметить: по их смерти высвобождается некий черный дым.

Рун медленно кивнул и оглянулся на Эрин и остальных, видя понимание на их лицах. Все они наблюдали это явление в тот или иной момент.

Грейнджер напомнила:

— В ваших записях есть иллюстрации того, как вы убивали стригоев в стеклянном гробу. Вы нарисовали этот дым, исходящий из их тел.

— Я довела свои опыты лишь до этой стадии. Но Ди научился улавливать их сущности при помощи изобретенного им самим стеклянного аппарата — и накапливать эти сущности. Каким-то образом он обнаружил, что сей зеленый камень сможет удержать в себе столь концентрированное зло.

Джордан опустил взгляд на два тяжелых осколка, лежащие у него на ладони.

— А теперь эти силы были освобождены.

— То, что камень оказался разбит... — произнесла Эрин. — Возможно ли, что именно об этом говорит Кровавое Евангелие — о том, что кандалы Люцифера разомкнуты?

— Возможно, — сказала Элизабет. — Но несомненно, именно в этом причина того, что стригои в последнее время стали сильнее.

— Почему? — спросил Рун.

Она повернулась к нему.

— Ты действительно не понимаешь?

Рун лишь нахмурился.

— Ты никогда не задумывался о том, что дает тебе столь долгую жизнь и столь необычную силу? — поинтересовалась Элизабет.

— Проклятье, — коротко ответил он.

— Это простой ответ, — промолвила она. — Несомненно, у Церкви есть ученые, которые куда глубже проникли в эти тайны.

— Если и так, — отозвался Христиан, — мы ничего об этом не знаем. Поведайте нам.

Элисабета покачала головой, точно не в силах поверить в подобную глупость.—

 Я проводила свои опыты, Ди исследовал суть ангелов, и мы пришли к выводу, что все стригои подпитываются силой одного-единственного ангела — темного.

Рун уставился на изображения Люцифера на потолке.

Элисабета проследила за его взглядом.

— Неужто ты не видел, как дым от умирающего стригоя не возносится вверх, но нисходит вниз?

Он коротко кивнул:

— Возвращается в Преисподнюю.— Возвращается к своему истоку. К самому Люциферу.

Корца поднял руки и устремил на них взор, думая о сатанинской силе, пронизывающей его плоть и сдерживаемой лишь благодатью святой Крови Христа. Стоявший рядом с ним Христиан выглядел столь же испуганным — возможно, впервые они оба постигли свою истинную природу.

К счастью, Эрин направила разговор в куда более практическое русло:

— Элизабет, вы сказали, что оно освободилось, сбежало из своей темницы. Как вы думаете, что было выпущено из этого алмаза?

— Я не могу сказать точно, но Ди собрал особое число духов стригоев. Шестьсот шестьдесят шесть, если говорить точно.

— Библейское Число Зверя, — припомнила Эрин.

— Ди полагал, что когда он достигнет этого числа, эти сущности сконденсируются, сплетутся воедино, дабы породить или, быть может, призвать демона.

— Библейского зверя, — промолвил Рун, начиная постигать ужас, охвативший Элисабету при виде разбитого камня.

— Ди решил, что может заставить этого демона открыть ангельские врата, но потерпел поражение.

— А теперь он выпущен в этот мир, — сказал Ди.

Элисабета сложила руки на талии.

— Дабы у нас была хоть какая-то надежда остановить его, мы должны отыскать старые бумаги Ди. Лишь он мог понимать, что же создал.

— И откуда нам начинать поиски? — уточнила Эрин.

— С его старых лабораторий в Праге. Если там, конечно, хоть что-то осталось... Ди знал, как хранить секреты. В его покоях повсюду были потайные ниши. В каминной доске, в фальшивых стенах, даже в пещерах под полом лаборатории. Мы должны отправиться в его мастерскую в Праге и поискать ответы.

Рун оглянулся на Эрин и Джордана. Это был весьма слабый след, но все же более верный, нежели что-либо иное.

— Что скажете вы двое?

Джордан посмотрел на Эрин. Та кивнула.

— Думаю, следует попробовать. А учитывая все, что происходит вокруг, мы должны отправляться немедленно.

— Тогда пойду разогрею нашу «стрекозу», — сказал Христиан. — Кто именно летит?

Эрин обвела рукой себя, Руна и Джордана.

— Конечно же, трио.

Элисабета выпрямилась и расправила плечи.

— Я тоже должна сопровождать вас. Я навещала Ди в его мастерской и знаю многие его секреты.

Христиан приподнял брови.

— Вы только что вступили в наш орден, сестра Элизабет. Обычно те, кто принял посвящение, проводят первые месяцы в заточении, дабы научиться обуздывать зверя внутри себя. Это опасное время.

Элисабета склонила голову, но Рун заметил знакомую вспышку гнева в ее серебристых глазах.

— Если такова воля Церкви, я должна повиноваться ей. И все же я не знаю, насколько вы сможете преуспеть в этих поисках без моей помощи.

Позади них раздался еще один голос, свидетельствовавший о том, что кое-кто скрытно подслушивал их беседу.

— Сестра Элизабет должна помогать трио в этой миссии, — произнесла София, выступая из темноты. — Никто другой в наших рядах не владеет теми знаниями, которые хранит она. Необходимо пойти на риск, если мы надеемся на успех.

Элисабета вновь наклонила голову.

— Благодарю вас, сестра София.

— Вы испили вина, сестра. Если бог поверил в вас, то мы не можем оказаться слабее в вере. — София кивнула Христиану. — Но опасения, высказанные здесь только что, вполне обоснованы, поэтому я отправлюсь с вами, дабы помочь уберечься от соблазнов.

— Я с радостью воспользуюсь вашим опытом в этом вопросе, — заверила Элисабета.

Рун подозревал, что София присоединилась к ним не в качестве наставника, а в качестве охранника — чтобы присматривать за Элисабетой. И возможно, это мудрое решение. Так или иначе, вопрос улажен.

Христиан повернулся, чтобы уйти.

— Я подготовлю полетное расписание. Если не возникнет проблем, к обеду мы будем в Праге.

Все засобирались следом. Рун смотрел, как Джордан прячет в карман две половинки зеленого камня, и думал о том, что же все-таки оказалось выпущено в этот мир. Если страхи Элисабеты оправданны, то демон гуляет на свободе.

Но что это за тварь?

Глава 15

18 марта, 11 часов 12 минут

по центральноевропейскому времени

Венеция, Италия

«Как долго мне еще ждать?»

Легион стоял, спрятавшись в густой тени арки. Из этой темноты он рассматривал украшенный колоннами фасад огромной церкви на залитой солнцем площади. Яркое полуденное солнце отражалось от золотой поверхности и обжигало его глаза, но он оставался на месте.

«Я ждал долго и могу подождать еще дольше».

Продолжая бодрствовать внутри Леопольда, он поискал другие глаза — глаза тех, кого поработил касанием руки. Через эти дальние свои отростки, другие глаза, он мог видеть сотни иных сцен из мест, которые еще были окутаны темнотой:

...кровь из разорванного горла девушки алым потоком заливает черный асфальт улицы....

.. полные слёз и ужаса глаза мужчины, сидящего в металлической коробке и ожидающего смерти от острых зубов ночной твари....

..стая охотится в темном лесу, сжимая кольцо вокруг пары, слившейся в объятиях и не замечающей ничего, кроме собственной похоти...

В любой момент он мог свершить большее, нежели просто наблюдение. Он мог полностью перелить свое сознание в одного из этих рабов, взяв власть над его телом. Но он оставался  там, где был, прочно укрепившись в этом сосуде, служившем ему оплотом в этом мире. Он снова порылся в воспоминаниях, принадлежащих крошечному огоньку, что мерцал в его необъятной тьме.

Леопольд узнал цитадель святости, возвышающуюся по ту сторону площади.

«И теперь я тоже это знаю».

Базилика Святого Марка.

Легион прибыл сюда из Рима — ведомый тем, что узнал через дрожащего священника-сангвиниста, который подслушивал под дверями кабинета кардинала Бернарда. Посредством этих ушей Легион проведал, что предреченное трио соберется здесь, в Венеции. Хотя он желал знать, что происходит в этих святых стенах, однако проникнуть за них не мог.

Ему препятствовала не только святость земли, но и жаркое дневное солнце, грозившее испепелить его. У него с собой не было ничего, во что можно было бы закутаться. Даже в тени солнечный свет обжигал его кожу. Скоро солнце вынудит его укрыться в ближайшем доме, а может быть, под поверхностью моря, которое питает эти каналы.

«Я смогу отдохнуть в толще холодной зеленой воды, пока не отгорит дневной жар».

Эта возможность искушала его, он хотел узреть эту красоту: искрящиеся стаи рыбок, колыхание зеленой завесы водорослей... Он хотел слиться со всем этим, стать его частью.

Но еще не время.

Вместо этого он должен оставаться в этом городе грязных каналов, где людская греховность и святость перемешаны, словно разные цвета в пестроте лоскутного одеяла. И несмотря на попытки Леопольда сокрыть знания, Легион постепенно узнавал все больше.

Двое из трио были, конечно же, смертными.

Воитель и Женщина.

Но третий — Рыцарь по имени Рун Корца — прибыл сюда позже, чем остальные. Он был сангвинистом, как и Леопольд, а значит, был подвержен скверне. Легион мог протянуть свою тень к тьме, сокрытой внутри Рыцаря.

«Пометить его, подчинить его моей воле».

Увы, ничего подобного он не мог сделать ни с Воителем, ни с Женщиной, которые не несли в себе этой тьмы, но Легиону был нужен только Рыцарь.

Корца станет его вратами к трио, откроет ему способ уничтожить пророчество изнутри.

По ту сторону площади хлопнула тяжелая дверь, и это привлекло его внимание.

Группа сангвинистов с безмолвными сердцами вышла из оплота святости на открытое пространство. Легион изучал их внешность, глубоко вдыхая дым, исходящий от пламени Леопольда. Тот знал многих из них по имени и в лицо.

Но взгляд Легиона был прикован к тому, кто шел в центре, рядом с Воителем и Женщиной.

Рун Корца.

«Когда он склонится предо мною, мы очистим этот мир, снова сделав его раем».

Но его жертва постоянно оставалась на свету, к вящей досаде Легиона. Не имея другого выбора, демон последовал за ними по узким улочкам Венеции, держась в тени. По пути он вслушивался в биение сердец тех, кто еще влачил бренное человеческое существование, — но один пульс особенно привлек его внимание.

Воитель уже должен был быть мертв. Легион помнит, как вошел в тело стригоя, напавшего на этого человека: удар мечом в живот смертного, горячая кровь, хлынувшая струей на холодные руки убийцы...

Но сердце Воителя продолжало биться.

Подобравшись ближе, Легион уловил в этом ритме чуждую нотку — как будто ровным сильным ударам сердца отвечал эхом огромный рог.

Это была загадка, но она могла подождать своего часа.Те, кого он преследовал, добрались до цели, спеша преодолеть последний отрезок пути под беспощадным солнцем.

«У меня больше нет времени».

Они направлялись в здание, от которого исходил маслянистый запах, как от многих вещей в нынешнем мире. На крыше здания отдыхала машина с винтами. Леопольд знал, что это за устройство.

...вертолет, чтобы летать, подобно шмелю...

Легион ощутил слабый трепет восхищения перед искусностью смертных, ограниченных законами и рамками этого мира. Человек многого добился за те века, что демон провел в заточении.

Даже покорил небеса.

Зная это, Легион пытался сообразить, как ему продолжить свою охоту. Скоро вертолет взлетит навстречу солнцу нового дня, унося трио прочь. Он должен узнать, куда они направляются.

Лопасти винта уже шевельнулись, описывая круг.

Из здания, на котором стояла машина, появилась маленькая группа сангвинистов. Это был эскорт, который охранял трио в пути по городским улицам, а ныне намеревался вернуться в свои святые убежища. Большинство направилось туда, откуда пришло, — в базилику Святого Марка, но одна фигура отделилась от группы и зашагала в другом направлении.

Ее путь пролегал вдоль канала, ближний берег которого все еще скрывала густая тень.

Легион, прячась от солнца, быстро помчался за нею.

На бегу он прислушивался к городу, к выкрикам и смеху, к реву двигателей, к лязганью металла. Он почти не слышал звуков изначального мира. Ни птичьего пения, ни шороха ветра в листве. Человечество захватило этот остров — как и большинство земель в современном мире — и приспособило для своих нужд, уничтожив первозданные сады и убив существа, некогда жившие здесь в гармонии друг с другом.

«Быть может, Бог и согласен терпеть подобное поношение Его творения, но я — нет».

И ради этой цели он мчался, подобно ветру, вдоль канала за своей целью, которая и не ведала, что за ней идет охота.

Легион вытянул из памяти Леопольда ее имя и произнес его вслух:

— Сестра Эбигейл...

Сангвинистка повернулась к нему. Ее серые, точно камень, волосы были заправлены под апостольник, открывая исполненное раздражения лицо. Она явно была не в духе, и гнев замедлил ее реакцию. Глаза ее расширились от ужаса, отражая его темное лицо, но он был уже рядом.

Протянув руку, Легион коснулся ее щеки, выжигая на ее плоти свое клеймо.

Она сразу же обмякла, повалившись на него. Он подхватил ее, крепко держа и одновременно перелистывая ее память, точно книгу.

...идет по мокрым улицам Лондона, держа за руку кого-то высокого. Мать....

..стоит перед простым белым надгробием. Отец...

...радостные люди пляшут на улицах. Великая война закончилась, но многие погибли. Так много зеленых полей превращено бомбами в поля смерти....

..огромные камни падают с небес. Бомбы. Еще одна война, куда более страшная, чем прошлая. Оружие, которое может уничтожить всё, что дано человеку...

...мужчина с глазами цвета грозовых туч и холодной кожей. Он забирает ее кровь и предлагает взамен свою...

...болотистое поле битвы. Карие глаза со скошенными уголками. Падают бомбы, равно уничтожая добро и зло. Еще одна война, в Корее, и она охотится здесь вместе с мужчиной с грозовыми глазами...

...женщина с серебряным крестом на шее предлагает выбор: раскайся или умри. Вино обжигает губы...

Легион вобрал жизнь монахини, словно вдохнул ее целиком, но ее прошлое мало интересовало его. Он отбросил эти воспоминания и стал искать более свежие.

...лицо женщины с черными кудрями и серебристо-серыми глазами. Она прекрасна, и Эбигейл ненавидит ее всей своей холодной душой...

Легион вычленил имя этой женщины.

Графиня Элисабета Батори.

Для Легиона она была бесполезна. Потеряв терпение, он сосредоточился на одной-единственной цели, внедрив ее в сознание женщины, которую держал сейчас в объятиях.

«Куда они направляются?»

Губы Эбигейл, почти прижатые к его уху, шевельнулись:

— Они направляются в Прагу.

Услышав это название, Легион задрожал: это место было тесно связано с его историей, и именно там он изначально пребывал в заточении. Похоже, в то время как он охотился на трио, оно подобралось вплотную к его истории.

Всю свою решимость он вложил в одно-единственное слово:

«Зачем?»

Тихий ответ коснулся его слуха:

— Они ищут записки Джона Ди.

На этот раз собственные воспоминания захлестнули его сознание:

...старик с белой, точно молоко, бородой и мудрыми темными глазами...

...эти глаза улыбаются мне через стену зеленого пламени.

Он мой тюремщик...

...во мне пылают боль и ненависть...

Демон оттолкнул от себя Эбигейл, держа ее на расстоянии вытянутой руки. Его клеймо чернело на ее щеке. Теперь Легион знал, куда должен направиться.

В Прагу.

У него уже были рабы поблизости от этого древнего города, и он мог бы призвать их туда, но Легион намеревался сам явиться на место событий. Эбигейл может перемещаться при свете дня, она поможет ему сделать то же самое.

Там, в Праге, он отомстит за свое прошлое, защитит свое будущее... и уничтожит надежды человечества.

ЧАСТЬ III

Ибо беззаконие, как огонь, разгорелось, пожирает

терновник и колючий кустарник и пылает

в чащах леса, и поднимаются столбы дыма.

Ис. 9:18

Глава 16

18 марта, 14 часов 40 минут

по центральноевропейскому времени

В воздухе над Чешской Республикой

Элизабет, сидящая в задней части вертолета, обеими руками вцепилась в ремни безопасности. Реки, деревья и поселки проносились под их крохотной летучей машиной с головокружительной скоростью. В окно она видела игрушечный мир, и сама себе казалась ребенком, который смотрит на этот мир сверху вниз, собираясь поиграть.

В ее крови пылающее вино все еще боролось с темной силой. И все же Элизабет вновь чувствовала себя цельной, впервые за несколько месяцев.

«Это то, что я есть, то, чем должна быть».

Быть может, она даже сумеет простить Руна за все, чему он подверг ее, потому что он указал ей дорогу сюда, даровал ей эти мгновения.

В течение всего полета из Венеции Рун бросал на нее долгие взгляды, словно боясь, что она исчезнет. Эрин и Джордан, сидевшие у другой стенки кабины, быстро уснули, в то время как София и Христиан занимали пилотские кресла, управляя воздушным судном, плывущим по бескрайним воздушным рекам.

Это было восхитительное время для того, чтобы быть живой.

«И я выпью это время до капли».

Она вгляделась в расстилающийся впереди пейзаж, зная, что скоро они окажутся в Праге. Элизабет гадала, узнает ли она город, или он окажется таким же чужим для нее, каким оказался Рим? По правде сказать, ей было все равно. Она научится и приспособится, проплывет сквозь все перемены, чтобы достичь вечности.

«Но не в одиночестве».

Она представила себе юное лицо Томми. В прошлом он многому научил ее относительно современного мира. В ответ она научит его чудесам ночи, наслаждению кровью и течением лет, которое больше не затронет их никогда.

Графиня улыбнулась.

«Кому нужно солнце, если будущее — такое яркое?»

В наушниках, которые она надела перед полетом, раздался голос Христиана. Этот голос пробудил людей и заставил Руна сесть прямо.

— Мы прибываем в Прагу.

Корца заметил улыбку, все еще не сошедшую с лица Элизабет, и улыбнулся ей в ответ.

— Ты хорошо выглядишь.

— И мне хорошо... очень хорошо.

Взгляд темных глаз Руна был счастливым и теплым. Когда она покинет орден, это причинит ему боль. Элизабет была удивлена, обнаружив, насколько сильно эта мысль обеспокоила ее.

Графиня вновь повернулась к окну. Вертолет скользил над современными конструкциями из стекла и серыми уродливыми зданиями. Но далеко впереди Элизабет увидела старую часть города с красными черепичными крышами и узкими извилистыми улочками.

Вертолет летел над Влтавой, и Батори узнала перекинутый через реку широкий каменный мост, разрезавший серую воду рядом величественных арок. Она была рада узреть, что не все изменилось. Похоже, Прага сохранила многие из своих высоких башен, да и другие детали ландшафта.

— Это Карлов мост, — сказала Эрин, заметив, на что смотрит Элизабет.

Графиня подавила кривую усмешку. Когда-то он назывался просто Каменным мостом. Она смотрела, как по широкому полотну моста шагают пешеходы. В ее время он был запружен лошадьми и каретами.

«Кое-что все-таки изменилось».

Когда вертолет направился к центру города, Элизабет буквально впилась глазами в проплывающую внизу панораму, выискивая улицы и здания, знакомые ей по прошлому. Она опознала два шпиля Тынского храма близ Староместской площади. Башню ратуши по-прежнему украшали величественные куранты-Орлой, знаменитые астрономические часы.

Эрин проследила за ее взглядом.

— Эти средневековые часы — просто чудо. Легенда гласит, что часовых дел мастер, создавший их, был ослеплен по приказу властей города, дабы больше нигде и никогда не повторить ему такой шедевр.

Элизабет кивнула.

— Раскаленной железной кочергой.

— Жестоко, — отозвался Джордан. — Не слишком-то щедрая награда за такую работу.

— Это были жестокие времена, — промолвила графиня. — Но говорят также, что мастер отомстил, забравшись в башню и уничтожив тонкий механизм одним прикосновением, — а потом там же покончил с собой. Куранты не могли починить еще сотню лет [10].

Элизабет смотрела на причудливый циферблат часов. Хорошо, что некоторые вещи из прошлого сохранились и по-прежнему окружены почетом. Хотя часовой мастер умер, его работа пережила века.

«Как переживу и я».

— Через несколько минут мы приземлимся, — сообщил им по радиосвязи Христиан.

В глубине кармана Элизабет завибрировал мобильный телефон. Она прижала его ладонью, надеясь, что Рун не расслышит его жужжания за ревом двигателя, через плотно сидящие наушники. Должно быть, это Томми. Но почему он звонит? Боясь худшего, она нетерпеливо поерзала на сиденье, жалея, что не может сейчас поговорить с мальчиком. Но для этого ей нужно было остаться одной.

Когда вибрация телефона прекратилась, графиня сжала руки и крепко стиснула их, страстно желая, чтобы вертолет поскорее сел. К счастью, этого не пришлось ждать долго. Как и обещал Христиан, вскоре они приземлились. Пилот некоторое время переговаривался с кем-то по радио, а затем Элизабет следом за остальными вышла наружу и направилась через обширную бетонную площадку к длинному низкому зданию.

Воздух здесь был холоднее, чем в Венеции, но Элизабет по-прежнему чувствовала жар. Она подставила открытую ладонь лучам послеполуденного солнца. Останься Батори просто стригоем, ее кожа сейчас пошла бы волдырями, а потом сгорела бы в пепел, но, похоже, святое причастие защищало ее. Однако не до конца. В ее крови оставалось достаточно тьмы, чтобы солнечный свет был для нее жгучим. Она отдернула руку и склонила голову, пряча лицо в тени своего апостольника.

Рун заметил ее реакцию.

— Со временем ты привыкнешь.

Элизабет нахмурилась. Даже дневной свет был не до конца дарован сангвинистам. Их жизнь — сплошная боль и попытки привыкнуть к этой боли. Графиня желала сбросить эти ограничения и запреты... снова стать истинно свободной.

Но пока рано.

Вместе с другими она прошла в здание аэропорта. Ее раздражала неприглядная утилитарная обстановка таких мест, безликая, бело-серая. Казалось, что люди в эту эпоху боятся яркого цвета.

— Можно мне ненадолго отлучиться, чтобы умыться? — спросила она у Руна, стремясь ненадолго остаться в одиночестве, чтобы перезвонить Томми. — Это путешествие совершенно выбило меня из колеи.

— Я провожу ее, — вызвалась София. Эти слова невысокая индианка произнесла слишком поспешно, выдавая свое недоверие.

— Спасибо, сестра, — отозвалась Элизабет.

София провела ее в боковой холл, где располагался туалет на множество кабинок, и проследовала за ней к умывальникам. Встав перед раковиной, графиня омыла руки теплой водой. София у соседнего умывальника набрала воду в горсти и плеснула себе в лицо.

Элизабет воспользовалась этим мгновением, чтобы пристально изучить темнокожую женщину, гадая, какой она была, прежде чем стать сангвинисткой. Была ли у нее семья, которая осталась в прошлом, за далью лет? Какие жестокости она совершала, будучи стригоем, прежде чем испить освященного вина?

Но лицо женщины оставалось непроницаемой маской, и по нему невозможно было прочесть, какая боль таилась в ее прошлом. Однако Элизабет знала, что боль там была.

«Каждый из нас на свой лад испытывал эту боль».

Она вспомнила своего сына Пала, его звонкий смех.

«Похоже, путешествуя по жизни, ты всего лишь собираешь вокруг себя призраков. Чем дольше ты живешь, тем больше теней тебя преследует».

Она посмотрела в зеркало и с изумлением заметила, что по ее щеке катится одинокая слеза. Графиня не стала стирать ее, решив взамен воспользоваться ею.

— Можно мне на минуту остаться одной? — спросила она, повернувшись к Софии.Та, похоже, готова была возразить, но когда она увидела слезу, выражение ее лица смягчилось. И тем не менее сангвинистка оглянулась по сторонам, явно высматривая, нет ли здесь окон или другого выхода. Не найдя ничего, она коснулась плеча Элизабет и пошла прочь.

— Я подожду снаружи.

Как только София скрылась, Элизабет достала телефон.

Она включила воду посильнее, чтобы шум заглушал ее голос, и быстро набрала номер Томми.Тот ответил сразу же.— Элизабет, спасибо, что перезвонила. Ты застала меня как раз вовремя.

Она почувствовала облегчение, услышав его спокойный тон.

— Всё в порядке?

— Ну, неплохо, как мне кажется, — отозвался он. — Я так рад, что скоро увижу тебя!

Она непонимающе нахмурилась. Мальчик не мог знать, что она собиралась приехать к нему, как только сможет сбежать из-под надзора.

— О чем ты говоришь?

— Приехал священник, он заберет меня в Рим.

Она застыла, голос ее внезапно сел.

— Какой священник?

Разум ее лихорадочно пытался как-то осознать эту новость.

Она была неожиданной и казалась чем-то неправильным, попахивала ловушкой.

— Томми, только не...

— Погоди, — оборвал ее мальчик. Элизабет услышала,что он разговаривает с кем-то на заднем плане, потом в трубке снова раздался его отчетливый голос: — Тетя говорит, чтобы я заканчивал болтать по телефону. За мной приехала машина. Но мы увидимся уже завтра.

Он произнес это с оживлением, но душу Элизабет наполнил страх.

— Не надо ехать с этим священником! — воскликнула она в тревоге.

Однако он уже отключил связь. Графиня снова набрала его номер, расхаживая туда-сюда по туалету. В трубке звучали длинные гудки, но Томми не отвечал. Элизабет стиснула телефон в кулаке, пытаясь постигнуть причину, по которой кому-то понадобилось забрать его.

«Может быть, они хотят забрать Томми в безопасное место из-за всех этих нападений стригоев?

»Она отмела эту надежду, зная, что мальчик больше не представляет интереса для Церкви.

«Тогда почему они забирают его? Почему Томми неожиданно снова стал для них важен?»

И тут Элизабет поняла.

«Из-за меня».

Церковь знала, что Томми важен для нее. Кто-то хочет заполучить мальчика, использовать его как пешку, как способ набросить на нее ошейник. И лишь один священник в мире стал бы вовлекать в такие игры ни в чем не повинного мальчика, дабы оказывать на кого-то давление. Даже будучи в заключении, этот мерзавец продолжает пользоваться некой властью.

Кардинал Бернард!

Графиня ударила кулаком в зеркало, и от точки соударения разбежались трещины.

Элизабет оглянулась на дверь, зная, что София ждет там. Это был неразумный поступок, продиктованный гневом. Если она хочет спасти Томми, следует быть умнее. Не дожидаясь, пока София придет узнать, в чем дело, графиня выключила воду и поспешила к выходу.

Как она и ожидала, сангвинистка посмотрела на нее с подозрением.

Элизабет поправила свой апостольник и провела рукой по четкам. От прикосновения к серебру по кончикам пальцев пробежали иглы боли. Она использовала эту боль, чтобы прийти в себя.

— Я... я, кажется, готова идти дальше, — произнесла графиня.

Они вернулись к остальным.

Эрин вывела на экран своего телефона карту — еще одно чудо современного мира.

— Мы не так уж далеко от старого дворца. Большинство алхимических лабораторий находятся там.

— Лаборатория, которую мы ищем, вовсе не там. Нам нужно идти в центр города, к Орлою, — возразила Элизабет, намереваясь выгадать время.

«Я буду ждать и наблюдать».

Ее время еще настанет.

«Как и время Бернарда».

15 часов 10 минут

Когда они направлялись к выходу из аэропорта, Эрин потуже подтянула лямки рюкзака, четко осознавая, что несет за плечами Кровавое Евангелие. Она с тревогой думала, что, возможно, следовало оставить книгу в Риме, в надежно запертом хранилище. Но Кровавое Евангелие было теперь нерасторжимо связано с ней, и Эрин отказывалась выпускать его из поля зрения.

Оно ощущалось сейчас как часть ее самой.

Впереди нее рядом с графиней шел Рун, грациозный, точно пантера, в черных джинсах и длинной черной куртке. Элизабет, в свою очередь, выступала плавно и с величественной грацией. Эти двое составляли прекрасную пару, и неожиданно болезненный укол зависти пронзил Эрин. Это удивило ее. Неужели она хотела бы оказаться рядом с Руном на месте этой женщины, будь даже такое вообще возможно?

Грейнджер взглянула на Джордана. Его синие глаза изучали зал, зорко выискивая опасность, но плечи были расслаблены. Квадратный подбородок покрывала золотистая щетина. Она помнила, как эти жесткие волоски царапали ее живот, ее груди...

Стоун поймал ее взгляд, и Эрин уставилась в пол, покраснев.

Когда они вышли наружу, в свет холодного дня, Элизабет сдвинула свой апостольник, чтобы затенить лицо. Куртка Руна была с капюшоном, но он не озаботился натянуть его на голову.

Эрин склонилась к Христиану.

— Почему солнечный свет, похоже, досаждает Элизабет больше, чем остальным?

— Она — новичок в ордене, — объяснил Христиан. — Не знаю, происходит это просто из-за хода времени или благодаря многим годам покаяния, но мне точно известно: с возрастом сангвинисты становятся более иммунными к свету.

— Отчего же вам неизвестно точно, как это работает? — спросила Эрин, удивившись нелюбопытству сангвинистов относительно их собственной природы. — Нельзя же совсем не интересоваться такими вещами! Неужели так трудно узнать, что именно с вами происходит?

Ей ответила София, шедшая по другую руку от Христиана.

— «Надейся на Господа всем сердцем твоим и не полагайся на разум твой», — процитировала она строгим тоном. — Это не то, что следует подвергать сомнению.— Жизнь сангвиниста — не процесс научных открытий, — добавил Христиан. — Мы идем по пути веры. Вера — это сущность вещей, на которые надеешься, свидетельство того, чего не видишь, а не доказательство их существования.

Джордан закатил глаза.

— Может быть, если бы вы раньше почаще задавались такими вопросами, мы бы сейчас не сели в такую лужу.

Никто ему не возразил. Христиан указал вперед, на маленькую кофейню со столиками под открытым небом.

— Как насчет того, чтобы немного перекусить? Нам предстоит долгий и трудный день.

Перекусить было нужно только Эрин и Джордану, но Христиан был прав. Немного кофеина будет кстати... а еще лучше — много кофеина.

Христиан вошел в кофейню, чтобы сделать заказ, а Джордан сдвинул вместе два маленьких круглых столика под огромным зонтом. Вскоре вернулся Христиан, неся поднос с двумя порциями кофе в широкогорлых кружках и горкой выпечки. Прежде чем поставить поднос на столик, он наклонился и вдохнул ароматный пар, поднимающийся над кружками. Потом выдохнул, явно давая понять, что высоко оценил запах.

Эрин улыбнулась, но уголком глаза заметила, что София неодобрительно поджала губы. Любой намек на что-то человеческое сангвинисты воспринимали как слабость. Но Эрин считала сохранившиеся в Христиане человеческие черты привлекательными; благодаря этим чертам она доверяла ему больше, а не меньше.

Грейнджер взяла кружку обеими руками, согревая ладони и ища в этом тепле ободрения. Потом окинула взглядом остальных.

— Каковы наши дальнейшие планы? Такое ощущение, что мы блуждаем впотьмах, словно слепцы. Пора как-то изменить это. Самое время начать задаваться трудными вопросами. Например, о понимании природы сангвинистов и стригоев. Кажется, это чрезвычайно важно для наших поисков.

Джордан кивнул, многозначительно поглядывая на Христиана и Софию.

— Чем меньше мы понимаем, тем больше шансов, что мы не справимся.

— Согласна, — произнесла Элизабет. — Неведение не принесло нам ничего хорошего в прошлом и не принесет теперь. Церкви следовало бы знать кое-что. У нее были две тысячи лет на изучение подобных вещей, однако вы не можете ответить на простейшие вопросы. Например, что дает подобие жизни стригоям?

— Или другой вопрос: как вы меняетесь, когда принимаете обеты сангвинистов? — добавила Эрин. — Каким образом вино питает вас?

Ее вопросы вызвали краткий, но оживленный спор. Рун и София стояли на стороне веры и Бога. Эрин, Джордан и Элизабет приводили аргументы в пользу научных методов и здравого смысла. Христиан невольно играл роль судьи, пытаясь найти точки соприкосновения.

В итоге мнения разошлись еще дальше.

Грейнджер отодвинула свою опустевшую кружку. На ее тарелке остались только крошки от выпечки. Джордан отведал лишь кусочек своей порции слойки с яблоками, но, похоже, с него и этого было довольно — если не кофе и сладостей, то по крайней мере разговоров.

— Нам нужно идти, — заявил он, поднимаясь из-за столика.

София взглянула на часы.— Джордан прав. Мы уже и так потеряли немало времени.

Эрин проглотила резкую отповедь, понимая, что это ни к чему хорошему не приведет.

Как ни странно, Элизабет предложила более примирительное решение:

— Возможно, мы найдем ответы на эти вопросы в лаборатории Джона Ди.

Грейнджер встала.

«Лучше бы нам их найти... иначе мир обречен».

Глава 17

18 марта, 15 часов 40 минут

по центральноевропейскому времени

Прага, Чешская Республика

Рун стоял рядом с Элизабет в центре Староместской площади. На небо наползли тучи, начинался слабый дождь, усеивавший мокрыми крапинками брусчатку. Элизабет смотрела на золотистый циферблат астрономических часов, знаменитого Орлоя. Потом перевела взгляд на окружающие здания.

— Так где именно была лаборатория того типа? — спросил Джордан.

— Мне нужно немного сориентироваться, — ответила она.

— Многое изменилось, но, к счастью для нас, многое осталось прежним.

Рун изучал многочисленные переплетающиеся циферблаты и символы курантов. Было почти четыре часа пополудни, а значит, до заката оставалось часа два с половиной.

Эрин поплотнее запахнулась в легкую синюю куртку.

— Я бы решила, что лаборатория Джона Ди находится где-то в переулке Алхимиков, возле Пражского Града.

— И ошиблись бы, — отозвалась Элизабет неприятно высокомерным тоном. — Мастерские многих алхимиков располагались в том переулке, но большинство тайных работ производилось неподалеку отсюда.

— Так где именно была лаборатория Джона Ди? — настойчиво спросила София.

Элизабет медленно пошла прочь от часовой башни к противоположной стороне площади. Следуя неспешной походкой, она прошла по кругу, словно стрелка компаса, пытающаяся обнаружить направление на север. И наконец указала на узкую улочку, ведущую от площади. По обеим сторонам улицы высились жилые здания.

— Если его лаборатория не была уничтожена, она находится в той стороне.

Эрин нахмурилась, не в силах скрыть тревогу. Рун понимал ее беспокойство. Если лаборатории больше нет, значит, мало того что они предприняли это путешествие напрасно — они просто не будут знать, куда двигаться дальше в своих поисках.

Элизабет решительно шла вперед, вынуждая всех остальных следовать за ней. София спешила изо всех сил, чтобы держаться вровень с графиней, Рун вместе с остальными немного приотстал.

Эрин смотрела по сторонам, любуясь старинными зданиями, но мысли ее были устремлены к более свежим событиям.

— В две тысячи втором году, — произнесла она, взмахнув рукой, — в Праге было сильное наводнение. Влтава вышла из берегов и затопила город. Когда вода отступила, многие участки городских улиц — включая и эту, если я не ошибаюсь, — провалились в средневековые тоннели, открывая давно затерянные помещения, мастерские... даже алхимические лаборатории. — Эрин посмотрела на собеседников, затем на мокрую брусчатку под ногами. — За столько лет миллионы людей ходили над этими тоннелями и даже не знали, что они там есть. В то время это вызвало огромный ажиотаж среди археологов.

Шедшая впереди всех Элизабет издала односложное восклицание, в котором Рун опознал венгерское ругательство. Все подбежали к ней. Графиня стояла перед деревянной вывеской на металлическом кронштейне. Двустворчатая деревянная дверь под вывеской, покрашенная в темно-синий цвет, была гостеприимно распахнута. Элизабет мрачно сдвинула брови, глядя на вывеску так, словно готова была сорвать ее с кронштейна.

На одной из створок двери красовался яркий серебряный круг, украшенный изображением — две реторты, соединенные трубками. По кругу шла надпись: «Speculum Alchemiae Muzeum Prague»[11].

— Это музей! — резко бросила Элизабет. — Так-то в вашу эпоху охраняют тайны?

— Очевидно, да, — отозвался Джордан.

Рун шагнул ближе. В кованой железной стойке, прикрепленной к двери, стояли сосуды грушевидной формы. Золотистый ярлык, прилепленный к каждому из них, гласил о его содержимом: «Эликсир памяти», «Эликсир здоровья», «Эликсир вечной молодости».

Подобные причудливые бутыли Рун помнил по своим детским годам.

Христиан подбоченился, с сомнением глядя на музей.

— Бумаги Джона Ди находятся здесь?— Они были здесь, — поправила Элизабет. — Когда-то это был совершенно обычный, неприметный дом. В передней его части была большая зала, а в дальней — гостиная, где алхимики принимали гостей и разговаривали о своей работе. Среди них были такие ученые, как Тихо Браге и рабби Лёв[12]. Старики с белыми бородами склонялись над тиглями и перегонными кубами. Конечно же, попадались и шарлатаны, такие как клятый Эдвард Келли.

Дождевые капли затекали Руну в глаза, и он стер их тыльной стороной руки.

— Над чем они работали?

Элизабет стряхнула морось со своего апостольника.

— Над всем. Они искали множество вещей, которые оказались глупыми и недостижимыми, как философский камень, способный превращать простые металлы в золото, но помимо того, им удалось открыть немало значимых вещей. — Она топнула изящной ножкой по брусчатке. — И эти открытия впоследствии были утрачены. Там было такое, чего ваше современное сознание не в состоянии даже вместить. А теперь вы превратили это в развлечение для скучающих детишек.

— Ну что ж, раз уж мы проделали весь этот путь, — сказал Христиан, проскальзывая мимо нее, — нам ничто не мешает взглянуть.

Все последовали за ним, увлекая за собой графиню, как она ни протестовала.

Из-за стойки их поприветствовали две женщины. Старшая, в темных волосах которой виднелась густая проседь, нанизывала на нитку бусы, а младшая — вероятнее всего, ее дочь — сметала со стеклянной витрины пыль при помощи длинной метелки из перьев.

Рун окинул взглядом комнату. Со сводчатого потолка свисали пучки сухих трав, вынуждая пригибаться. Вдоль всех стен тянулись деревянные полки, заставленные разного рода старинными книгами и стеклянными и глиняными сосудами. Корца заметил справа от стойки высокую деревянную дверь. Она была заперта. Элизабет протиснулась мимо него и направилась прямо к стойке, обратившись прямо к старшей из женщин.

— Возможно ли осмотреть комнату для приемов? — требовательно спросила она. — И может быть, нижние помещения?

— Конечно, сестра. — Женщина посмотрела на Элизабет поверх своих очков с полукруглыми стеклами, с некоторым недоумением обводя глазами сборище монахинь и священников в колоратках. — Мы проводим экскурсии.

Элизабет, похоже, была потрясена, но Христиан не растерялся.

— Мы хотели бы приобрести шесть билетов, — быстро заявил он. — Когда начнется следующая экскурсия?

— Прямо сейчас, — ответила женщина.

Старшая из смотрительниц взяла евробанкноты, которые протянул ей Христиан, а взамен выдала каждому из посетителей большой прямоугольный билет.

Младшая улыбнулась Джордану. У нее были теплые карие глаза, на вид ей было лет двадцать пять. Ее длинные темные волосы были собраны на затылке в пучок и перевязаны фиолетовой лентой. Того же цвета была ее блузка и узкая юбка, заканчивающаяся значительно выше колен.

Элизабет встала между ней и Руном, с отвращением рассматривая облегающий наряд девушки.

— Меня зовут Тереза, — представилась младшая смотрительница, изо всех сил стараясь не обращать внимания на уничтожающие взгляды Элизабет. — Я проведу для вас экскурсию по алхимическим лабораториям. Следуйте за мной, пожалуйста.

Девушка отперла дверь тяжелым ключом и распахнула ее. Из проема вырвался воздух, пахнущий сыростью и плесенью. Рун учуял легкое дуновение чего-то иного и ощутил покалывание в затылке. Он вспомнил дни, проведенные в египетской пустыне, и распознал присутствие того же зла, за которым охотился в песках.

Корца оглянулся по сторонам, но не заметил никаких признаков опасности. Другие сангвинисты, похоже, ничего не почувствовали.

И все же Рун постарался держаться поближе к Эрин.

16 часов 24 минуты

Экскурсовод повела их вперед, и Грейнджер проследовала за Руном через дверь в темный коридор. Джордан пристроился сзади, приглушенно чихнув от пыли. А может быть, у него была аллергия на плесень. И все-таки, услышав этот чих, Рун вздрогнул и прижал Эрин к стене твердой, словно железо, рукой.

Джордан заметил этот оградительный жест.

— Будь готов к тому, что я рыгну, — предупредил он

Руна. — Это куда более опасно.

Они продолжали идти вперед. Эрин изучала написанные маслом картины, висящие по обеим стенам, — скорее всего репродукции. Шедшая впереди Тереза махнула рукой, оглянувшись назад.

— Это портреты...

Элизабет прервала ее, по очереди указав на несколько картин:

— Император Рудольф Второй, Тихо Браге, рабби Лёв и придворный медик Рудольфа... что-то я забыла, как его звали. Не самые точные их изображения.

Затем она прошла мимо экскурсовода в одну из комнат дальше по коридору, словно знала, куда идти.

— Сестра, подождите! — Тереза бросилась за Элизабет, и все последовали за ними.

Элизабет остановилась в центре комнаты — не особо большой, но и не маленькой, — сложив руки перед собой, точно в молитве, но Эрин сомневалась, что это было так. Гордым взором графиня обвела помещение.

Над головой висел круглый канделябр, украшенный двумя рогатыми масками; он отбрасывал оранжевый свет на медвежью шкуру, лежащую перед мраморным камином. Внимание Эрин привлек старинный шкаф, полный старых книг, черепов и каких-то препаратов в стеклянных сосудах.

Заинтригованная, она подошла ближе.

«Должно быть, так все и выглядело четыре столетия назад».

Элизабет шагнула к стоящему у стены столу с гранитной столешницей, потом к занавешенному окну позади стола. Здесь она остановилась и еще раз внимательно осмотрела комнату.

— Где колокол?

— Колокол? — Терезу, похоже, нервировало происходящее.

— Когда-то напротив этого окна стоял огромный стеклянный колокол. Достаточно большой, чтобы под ним мог стоять человек. — Элизабет опустилась на одно колено и исследовала вымощенный плиткой пол. — От него в полу остались канавки. Джон Ди держал это устройство здесь, а не в своей главной лаборатории, потому что для экспериментов ему был нужен солнечный свет.

Эрин присоединилась к ней и провела пальцами по полу.— Эти плитки положены недавно?

Тереза кивнула:

— Кажется, да.

Элизабет со вздохом выпрямилась и вытерла ладони о свое промокшее облачение.

— Куда унесли колокол?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — ответила Тереза. — Насколько мне известно, здесь никогда не было никакого колокола.

Она отвернулась чуть в сторону, почти беззвучно что-то бормоча. Это звучало как чешская брань. Элизабет резко ответила ей на том же языке, заставив Терезу виновато умолкнуть.

Джордан подошел к Терезе и успокаивающим жестом коснулся ее плеча.

— Быть может, мы просто позволим этой милой девушке рассказать нам все, что она знает? В конце концов, мы заплатили за полную экскурсию.

Элизабет, казалось, готова была что-то возразить, но вместо этого выпрямилась, сложив руки за спиной. Она смотрела на то место, где ожидала найти колокол, и выражение ее лица было таким, словно она что-то подсчитывала.

Тереза сделала глубокий вдох, потом постаралась вернуть экскурсию в привычную колею:

— В этой комнате алхимики принимали визитеров, но это была не просто гостиная. Если вы заметили, в каждом из углов этой комнаты начертаны алхимические символы стихий: Земли, Воздуха, Огня и Воды.

Эрин медленно повернулась, изучая каждый символ. Чуть в стороне Элизабет подобралась к камину, держась спиной к экскурсоводу. Она оперлась о каминную доску, как будто ей было нехорошо. Тереза продолжала уже более бодро, очевидно, радуясь тому, что эта невоспитанная монахиня больше не встревает в ее рассказ:

— Энергия этих стихий направлялась через канделябр в центре комнаты. Эта энергия применялась для различного рода оккультных и алхимических целей. Если вы подойдете к этому шкафу, я покажу вам...

Эрин отошла в сторону, приблизившись к Элизабет, которая уже отвернулась от камина.

— Что вы делали там? — тихонько спросила Грейнджер.

Графиня тоже понизила голос:

— В этой мраморной каминной доске Ди соорудил потайную нишу. Когда-то в ней хранился тот зеленый алмаз — в те времена, когда еще был целым. Я просто проверила эту нишу.

— Вы что-нибудь нашли?

Элизабет разжала руку и показала полоску бумаги, которую прятала в ладони.

— Только это.

Эрин заметила на бумаге ряд необычных символов.

— Это имя, начертанное на енохианском языке, — пояснила Элизабет.

Грейнджер уставилась на странные буквы. Она знала, что Джон Ди создал собственный язык, но она так и не выучила его.

— И что это за имя?

— Белмагель.

Эрин нахмурилась, глядя на Элизабет: это имя было ей незнакомо.

— Белмагелем звали ангела, с которым Эдвард Келли якобы беседовал во время гадательных сеансов, совместных с Джоном Ди. В конце концов у последнего возникли сомнения, и он рассорился с кристалломантом, но император Рудольф был пылким и твердым почитателем Келли.

— И как вы думаете, кто оставил этот клочок бумаги?

— О существовании этой ниши знали только Рудольф, Ди и я. Рудольф тщательно охранял ее тайну. Он даже приказал убить того, кто ее создал, чтобы тот никому не выдал ее существование. Если бы Ди оставил что-то в этой нише, Рудольф забрал бы это после смерти алхимика, поэтому я предполагаю, что эта записка была оставлена самим императором.

— Что еще вы знаете о Белмагеле? — спросила Эрин, кивнув на бумагу.

— Келли предположительно призывал двух ангелов. Судсамма был добрым ангелом, созданием света. Белмагель был темным ангелом, порождением зла.

Возможно, это был некий след. Ведь их группа искала самого злого ангела из всех — Люцифера.

— Если Рудольф оставил это здесь, возможно, это было посланием для меня, — объяснила Элизабет. — Что-то, что могу понять только я.

— Что он пытался вам сказать? — осведомилась Эрин.

Графиня чуть заметно покачала головой с явным разочарованием.

— Должно быть, это имело какое-то отношение к тому шарлатану Келли. Быть может, записку спрятали здесь, чтобы указать мне на этого человека, на его дом...

— Где он жил?

— У него было много жилищ. Кто знает, сохранилось ли доныне хоть одно из них?

Эрин перевела взгляд на человека, который мог это знать, и подняла руку:

— Тереза, можно задать вам вопрос?

Экскурсовод повернулась к ней.

— Что бы вы хотели узнать?

— Эдвард Келли работал вместе с Джоном Ди. Знаете ли вы, где жил Келли и существует ли этот дом сейчас?

Девушка широко раскрыла глаза, явно польщенная тем, что может ответить.