/ / Language: Русский / Genre:adv_history

Шанхай. Книга 1. Предсказание императора

Дэвид Ротенберг

Когда произносятся два пророчества одновременно, чтобы второе воплотилось в жизнь, первому надо помочь исполниться.

Вот пророчество Первого императора Китая, произнесенное им перед Тремя Избранными на Священной горе: «Нашу страну ждет Эпоха Белых Птиц на Воде. Она ознаменует начало Тьмы, а конец Тьмы и возрождение ознаменует Эпоха Семидесяти Пагод…».

«Предсказание императора» — это повествование о потомках Троих Избранных. Рассказ о любви и вражде, о судьбе нескольких поколений людей, живущих там, где должно воплотиться пророчество, — в Шанхае, городе, куда, влекомые жаждой наживы, хлынули авантюристы всех мастей из Европы и Америки.


Дэвид Ротенберг

«Шанхай. Книга 1. Предсказание императора»

Мы достаточно религиозны, чтобы ненавидеть друг друга, но недостаточно религиозны, чтобы друг друга любить.

Джонатан Свифт, 1667-1745

Книга первая

СО СВЯЩЕННОЙ ГОРЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Когда произносятся два пророчества одновременно, первому нужно помочь исполниться, чтобы второе воплотилось в жизнь.

И растет Город-у-Излучины-Реки.

Глава первая

ДОГОВОР БИВНЯ

Январь 207 года до н. э

Пока солнце садилось за темневшие на горизонте тучи, в прекрасных, но обычно безлюдных предгорьях Хуашань сгущались тени. В разлившемся сумраке тысячи и тысячи воинов мятежной армии готовились расставить ловушку, в которой закончится жизнь самого могущественного человека, какого когда-либо знал мир, — Циня Шихуанди,[1] Первого императора Китая.

Деревенский рыбак рысцой бежал к дальней стороне наполовину замерзшего горного озера, где в подводных садках должны были зимовать великолепные угри. Приблизившись к свободной ото льда воде, он увидел, что она замутилась от крови. Женщины, извиваясь, ползли вверх по ледяному склону и одновременно рожали, а здоровые и сильные мужчины, бултыхаясь в воде, впивались зубами в тела собственных новорожденных чад, отрывали от них куски плоти и с жадностью проглатывали. Рыбак, онемев от изумления, наблюдал эту сцену, потом поднял взгляд к темнеющему небу. Около продуваемой всеми ветрами горной тропы горбатая крестьянка сбивала намерзший лед с простыни, которую, выстирав накануне вечером, повесила сушиться на бамбуковый шест. Хотя простыня за ночь промерзла, на ощупь она была теплой. Еще дальше, у подножия горы, беззубый старик, зажав большим и указательным пальцами свой ночной горшок, поднес его к носу. К его удивлению, фекалии оказались такими же свежими, как вчера, когда он исторг их из себя. Он выплеснул содержимое горшка на землю и заглянул в него. Потом посмотрел на черные тучи, понюхал воздух и, повернувшись, бросился бежать.

Крестьяне всегда чувствуют запах озона, который предшествует переменам.

Но, разбежавшись по лачугам, прижимая к себе своих детей, они не знали, в чем суть грядущих перемен. Не знали об этом и войска мятежников. А перемены надвигались с верхнего плато Хуашань, Священной горы. Их замыслил и готовил к осуществлению сам прославленный Цинь Шихуанди.

— Вы думаете, что я лишился разума, — хриплым шепотом проговорил Первый император Китая. — Вы, все трое, думаете, я выжил из ума. Будто меня в разгар зимы заманили на эту одинокую горную вершину, чтобы…

Его голос угас. Несколько мгновений Цинь Шихуанди смотрел на скрытый лозами вход в пещеру. Затем сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

Его дыхание, превратившееся в струйку пара, овеяло лица трех людей, которым император доверял больше всех на свете, Троих Избранных: личного Телохранителя, главного Конфуцианца и Цзян, любимой наложницы.

«Какие думы сейчас бродят в ваших умах? Какие чувства борются в сердцах?» — подумал он, но сразу отбросил эти мысли, поскольку знал, что в чужую душу не заглянешь и чужие раздумья по лицу не прочтешь.

Император воздел руки, отчего морские ракушки, которыми были украшены его шелковые одежды, мелодично зазвенели. А затем громко заговорил:

— Неужели вы можете думать, что я, который построил Великую стену, я, который получает дань от варварских земель, расположенных далеко на западе, жестоких царств на юге и высокомерных жителей острова Ниппон, я, который впервые объединил Срединное царство, выжил из ума?

Конфуцианец отметил про себя любопытное изменение в манере Первого императора изъясняться. Тот больше не говорил в напыщенном стиле древних писателей. Теперь его речь была сжатой и конкретной. И что более важно, мысли не метались, как это бывает свойственно человеку, который с одержимостью безумца ищет секрет вечной жизни. Сейчас император рассуждал логично и связно, как и положено правителю, который построил длиннейший в мире рукотворный канал, соединивший реку Янцзы и Пекин, сделал письменность единой для всего народа черноволосых,[2] положил начало новому порядку подбора высших сановников, позволившему создать первую в мире идеально организованную систему государственного управления. Сейчас перед ним стоял Первый император, которого он знал еще молодым, а не тот, что сжигал конфуцианцев вместе с их книгами. Он сам наблюдал это безумие и написал о нем в своем тайном дневнике.

— Неужели вы смеете предполагать, что я повредился умом, стал сумасшедшим? Что я привел вас в это тайное место, дабы найти ответ на шарады лекарей-шарлатанов или безумных ученых — вроде камня, который дарует вечную жизнь? Вы и вправду считаете, что именно поэтому мы стоим здесь и дрожим от холода, в то время как войска мятежников уже окружают гору? Неужели вы так думаете?

«Да, — мысленно ответил Телохранитель, — именно так я и думаю. Все началось с твоего сумасшествия. Безумия внутри безумия, соблазнительные нити которого выскользнули из-под запертых дверей твоих покоев и потянулись во внешний мир».

Но при этом безумие Циня Шихуанди, императорское безумие, каким-то образом навечно привязало всех их к нему. Но тогда они этого не понимали. Они лишь видели, как он, будто лунатик, блуждает ночью по дворцу, слышали его ночные крики, когда в темноте он требовал света и вопил: «Найдите его! Принесите его мне немедленно!» А теперь еще новые приказы: обездвижить двух носильщиков и разрезать плоть этих мужчин таким образом, чтобы «их кровь привела к свету, которому быть вовеки».

Солнце, спустившееся к горизонту, спряталось в густой перине облаков, и свет мгновенно потух. Внезапно огромные облака забурлили, пришли в порывистое движение и стремительно полетели к северу.

Цинь Шихуанди смотрел вверх, восхищаясь тем, как быстро они несутся. Вскоре небо стало совершенно чистым. И спокойным.

«Словно какое-то божество очистило небо своим могучим дыханием!» — подумалось императору.

Но тут холодный ветер, родившийся в пустыне Гоби, ринулся на гору и бросил длинные пряди напомаженных волос императора ему на щеки. К завыванию ветра добавился шелест его длинных одеяний.

Наложница Цзян плотнее закуталась в вязаную шаль, но холод, будто злой любовник, проникал внутрь, причиняя боль. Она взглянула на своего последнего неласкового любовника — Циня Шихуанди, вспомнила его въедливые, требовательные наставления, как найти священную реликвию, и невольно поежилась. Новое безумие!

Первый император повернулся лицом к рвущемуся в пещеру холоду.

— Даже природа в гармонии с моими намерениями, — тихо сказал он и хотел было улыбнуться, но сдержался.

У западного подножия горы, взволнованная резко подувшим холодным ветром, беспокойно затанцевала низкорослая монгольская лошадь, на которой восседал генерал мятежных войск.

«Ветер пустыни, — подумал тот. — Ветер безумия».

В его левом глазу навернулась, а затем скатилась слеза. Дефект глазницы — уродство, бывшее и у его отца, и у деда, — не позволял веку полностью закрываться, поэтому любой порыв ветра вызывал слезы. Это бесило генерала.

— Наши люди на месте? — спросил он, повернувшись к адъютанту.

— Да, генерал.

— Они знают, что делать?

— Как вы и приказали: убить любого, кто будет спускаться со Священной горы, едва только его заметят.

Мятежный генерал уже хотел было сварливо возразить, что горы эти вовсе не священные, но его отвлекло ржание лошадей, неожиданно раздавшееся сзади. Незнакомый ветер пустыни напугал животных.

— А ну-ка тихо! — проревел он. — Каждый должен держать свою лошадь в узде, иначе — конец! Цинь Шихуанди либо насмерть замерзнет на этой горе, либо будет убит, когда станет с нее спускаться. Нынешней ночью его гнусность погибнет вместе с ним и его соратниками!

Приближенные генерала приветствовали это заявление восторженными криками.

И сразу же в генеральское ухо зашептал главный евнух Чэсу Хой:

— Там есть пещеры, великий генерал.

Даже несмотря на бушующий кругом ветер, генерал ощутил запах жасмина, исходящий от этого полумужчины. Ему не нравилось, что евнух так близко, но он заставил себя выдавить улыбку. Главный евнух Первого императора имел влиятельных союзников при дворе.

— О чем ты говоришь?

— Эта гора — сплошь известняк.

— Ну и что?

— Хуашань буквально изрыта пещерами и тоннелями, генерал. Если у Циня Шихуанди имеется опытный проводник, возможно, ему удастся бежать через…

— Ты знал об этом раньше, но ничего не…

— Меня не спрашивали, великий генерал. Вы сами часто говорили, что я всего лишь «придворное существо», — ответил с легкой усмешкой Чэсу Хой.

Генерал мятежников перевел взгляд на гору. Солнце садилось. Холод, казалось, исходил из глубины земли.

Он повернулся в седле. Его армия заполонила все нижние склоны горы, словно единое и великое живое существо. С такой силой за спиной генерал и сам являлся воплощением могущества. Новый император Китая. Так почему же его терзает дурное предчувствие? Генерал спрыгнул с лошади и, выкрикивая на ходу приказы, побежал к Священной горе.

За спиной Циня Шихуанди зашуршала лоза, плотным пологом занавесившая вход в пещеру, и сквозь нее пробрался сначала старик с резцом в руке, а за ним — два босоногих носильщика, тащивших на плечах большой предмет, завернутый в шелковую ткань.

Император посмотрел на Телохранителя и едва заметно кивнул.

«Так вот кто они, те двое, о которых шла речь», — подумал тот, отходя в сторону.

— Подойдите ближе и опустите вашу ношу! — приказал Цинь Шихуанди носильщикам.

Мужчины вышли из темноты и, склонившись, положили на мерзлую землю длинный тяжелый предмет.

Телохранитель метнулся вперед и одним молниеносным движением перерезал носильщикам подколенные сухожилия. Они рухнули на землю рядом с тем, что принесли. Ветер из пустыни подхватил крики боли и унес их на восток, к морю, подальше от гор.

— Лицезрейте реликвию, — проговорил Цинь Шихуанди.

Наложница Цзян прошла между двумя искалеченными беднягами и опустилась на колени, как учил ее император. Несколько секунд ее пальцы наслаждались приятной мягкостью черного шелка, покрывавшего длинный, округлый предмет. Сделав глубокий вдох, наложница протянула правую руку к краю шелкового полотнища, а другой край зажала между указательным и средним пальцами левой. Сползая, ткань зашептала ее имя: «Цзян-Цзян-Цзян», — как часто шептал ей в ухо Цинь Шихуанди, рассказывая о своих великих замыслах.

Цзян потянула ткань. Ветер выхватил шелк из ее рук и высоко поднял его. Несколько секунд покрывало, подобно балдахину, висело в воздухе.

Первый император поднял глаза. Сквозь черную ткань он увидел последние лучи слабого зимнего солнца — последние солнечные лучи, которые ему суждено увидеть. Его миссия почти закончена, и портал судьбы уже распахнулся перед ним.

— Когда вы уйдете отсюда, в небе появится черный след. Следите за ним. Идите по нему. Он укажет вам путь. — Трое Избранных неотрывно смотрели на своего императора, но раньше, чем кто-то из них успел открыть рот, он произнес: — А теперь опустите глаза вниз.

У их ног, на нефритовых подставках, лежал полутораметровый бивень цвета слоновой кости. У основания он был толщиной с руку юноши, у окончания — со сжатый детский кулачок.

— Бивень Нарвала? — спросил Конфуцианец. В его голосе звучало неподдельное изумление.

— Дань с далекого севера. Самый большой нетронутый бивень из всех существующих. По сравнению с ним бивни тварей из Аннама,[3] которые нам присылают, — комариные жала. Без сомнения, это самый могущественный предмет в мире людей и богов.

Император кивнул Телохранителю. Тот мощным рывком поставил одного из носильщиков на колени и тут же кинжалом перерезал ему горло. Бедняга хотел закричать, но вместо крика послышалось лишь бульканье. Затем Телохранитель схватил умирающего за волосы и запрокинул его голову назад. Рана на горле широко открылась, и из нее, подобно водопаду, хлынула кровь, обагрив белизну Бивня Нарвала. Не медля, Телохранитель повторил ту же процедуру со вторым носильщиком.

На поверхности Бивня проступили тысячи тончайших линий и, словно вены организма, направили кровь к овальному углублению, расположенному у его основания. Восемь пар глаз следили за тем, как это происходит. Когда углубление наполнилось, кровь стала перетекать через нижнюю кромку, струясь по Бивню тонкой пурпурной пленкой.

Поверхность Бивня начала меняться. Из плотной и непроницаемой она стала превращаться в тонкую и прозрачную. Внутри стали видны силуэты сотен крохотных резных фигурок, словно готовых к тому, чтобы родиться из костяного чрева.

Под слоем крови возникла трещина. Затем другая. А потом вся поверхность Бивня, которую покрывала кровавая пелена, рассыпалась, открыв взглядам людей целый мир, искусно вырезанный из кости.

— Разожгите огонь.

Телохранитель чиркнул кресалом, и в его руке неуверенно заплясал огонек, оживив то, что напоминало сотни пьяных китайцев хань[4] с необычно длинными косичками, причудливо выбритыми лбами и длинными курительными трубками, торчащими изо рта. Некоторые стояли, многие лежали на соломенных циновках. Слуги разносили блюда с яствами, там и сям виднелись жаровни. Но главными действующими лицами тут, безусловно, были перепившиеся ханьцы с косичками.

Трое Избранных выдохнули разом. — Тут — будущее, — сказал Первый император. — Это то, что я видел, и то, из-за чего мы находимся здесь. А теперь слушайте меня внимательно. В течение многих последующих лет Срединное царство будет владычествовать безраздельно. Оно разделится, потом снова разделится. Последуют вторжения, и временами на моем троне будут сидеть варвары, но управлять ими станем мы, а они нами — никогда. Великое Китайское море засолит все реки. Так будет продолжаться до тех пор, пока не случится то, что вы видите. — Он указал на сценку, вырезанную внутри Бивня, и помолчал, чтобы его слова достигли сознания Троих Избранных. Потом повторил: — Пока не случится это. — Император посмотрел на пляшущие фигурки. — Эпоха Белых Птиц на Воде. Она станет началом Тьмы, началом погружения Китая в хаос. С приходом Белых Птиц на Воде начнется великая миссия — ваша и ваших семей.

Император провел длинным пожелтевшим ногтем маленького, как у ребенка, пальца по Бивню — от углубления, заполненного кровью, мимо второго, расположенного посередине. Дойдя до острого конца, потер поверхность камня. — Эпоха Белых Птиц на Воде ознаменует начало Тьмы. Он резко хлопнул по Бивню ладонью, и от того отвалились и упали на замерзшую землю два больших осколка. За ними оказались великолепные сооружения, стоящие у излучины реки. Ничего подобного никому из Избранных видеть еще не доводилось. Некоторые дома взмывали вверх, потом изгибались, другие были широкими у основания, но, утончаясь, переходили в башни, третьи, казалось, каким-то чудом балансировали на почти невидимых опорах.

— Это Эпоха Семидесяти Пагод. Она символизирует конец Тьмы, возрождение.

Цинь Шихуанди посмотрел на Троих Избранных. Но они избегали встречаться с ним взглядом.

— Ответственность за то, чтобы с приходом Эпохи Белых Птиц на Воде наступила Тьма, — продолжал император, — лежит на ваших семьях. Будет огромное сопротивление. Все вокруг станут препятствовать приходу Тьмы, но вы обязаны выполнить свою миссию. Тьма должна прийти, иначе потом не будет Света. Вы должны заставить ее наступить, в противном случае придет другая Тьма — более коварная и потому куда более опасная. Она неизлечимой заразой обрушится на нашу землю, и, если это случится, она не закончится никогда. Нас поработят навеки, и Эпоха Семидесяти Пагод никогда не наступит.

Первый император встал и посмотрел на Троих Избранных:

— Каждый из вас должен передать своим потомкам, а они — своим тайну Бивня Нарвала, рассказать о договоре, участниками которого вы станете сегодня и здесь, на Священной горе. В каждой семье тайна должна передаваться только одному из ее членов, а он, после того как придет его черед, передаст следующему. Если эта череда прервется, мы, черноволосые, будем сметены. Китай погибнет.

Избранные заметили, что Цинь Шихуанди перешел к центру Бивня.

— Здесь, посередине, есть еще один портал, — сказал Первый император, — но его можно будет открыть только тогда, когда на нашей земле наступит Эпоха Белых Птиц на Воде. Те, кто испытает Тьму, узнают и то, как открыть этот портал. — Он повернулся, чтобы взглянуть на лучи последнего в его жизни солнца. Когда оно окончательно утонуло за горизонтом, император сказал: — Храните от всех тайну Бивня. Он священен. А уж безумец я или пророк, решайте сами.

Цинь Шихуанди окинул взглядом тропу, по которой они поднялись на гору.

— Помните: хитрость и обман — ваше главное оружие. Люди любят всякие фантазии и причуды. Я распространил слух о том, что ищу камень бессмертия. Кричал об этом по ночам, лежа в опочивальне. Посылал гонцов в самые отдаленные уголки нашего царства. Казнил сотни людей, не сумевших найти камень. Позволил подданным считать меня безумцем, чтобы дать Резчику время воплотить мои видения в этом Бивне, который сейчас передаю вам. Вы здесь для того, чтобы вести, а не следовать. Используйте свою интуицию, терпение и волю. — Император сделал глубокий свистящий вдох. — А теперь положите руки на Бивень.

Каждый из Троих повиновался. Кровь на Бивне все еще была густой и теплой.

— И поклянитесь друг другу в верности, как будут верны друг другу главы ваших семейств, и так до того дня, когда наступит Эпоха Семидесяти Пагод и возрождение будет завершено.

Все Трое вполголоса произнесли слова клятвы.

— Теперь берите Бивень и уходите. Резчик выведет вас через пещеры. Когда пересечете реку, ищите в небе черный след, который поведет вас.

— Но император…

— Мой путь окончен. Я объединил эту страну, подарил ей каналы, законы и Общий язык.[5] Теперь ваша очередь сделать так, чтобы Китай вошел во Тьму, а потом увидел Свет. Мне было даровано заглянуть в будущее, и то, что я увидел, — здесь, в Бивне. Одержите победу — Китай будет великим, потерпите неудачу — хищные птицы растащат его на куски, и никогда больше не увидеть ему величия. — Он сделал долгий тяжелый выдох и завершил: — А теперь идите.

Самый могущественный человек, какого когда-либо знал и, возможно, никогда больше не узнает мир, отвернулся от Троих Избранных, снял одежду, опустился на колени и на пронизывающем холоде стал ждать смерти, словно обломок скалы, готовый встретить первый снегопад наступившей зимы.

Так и нашли Циня Шихуанди мятежный генерал и его воины. Обнаженная, стоящая на коленях, замерзшая фигура на середине высокого плато Священной горы.

Вскоре с западной стороны Хуашань вернулись разведчики и, задыхаясь от бега, доложили генералу, что с горы никто не спускался. Все находившиеся на вершине поняли: Троим Избранным Первого императора удалось ускользнуть. Ночь быстро вступала в свои права, воздух становился все холоднее. Срединное царство без правителя — худшее, что можно себе представить.

Мятежный генерал приказал развести огромный костер. Когда пламя раздвинуло в стороны безбрежный шатер темноты, он велел бросить в огонь тело Первого императора. Ноздри заполнил запах горящей человеческой плоти. По горной вершине разлилось спокойствие. Первый император умер, новый император — под контролем.

Мятежный генерал впервые за весь день позволил себе несколько минут покоя. А затем его слезящийся левый глаз раскрылся от ужаса, увидев, как голова Первого императора повернулась на тлеющих углях. Мертвые глаза Циня Шихуанди смотрели на генерала мятежников до тех пор, пока огонь не охватил голову императора. Казалось, что языки пламени вырываются прямо из нее.

Мороз пробежал по телу генерала.

— Срубите все деревья! Сожгите все! Устройте такой костер, чтобы ничто не напоминало о случившемся!

Голос генерала звучал тонко, как у девчонки, и это тоже бесило его.

Трое Избранных и Резчик сидели на дальнем берегу реки и смотрели на восток. Первые лучи холодного солнца возвестили о приходе нового дня и нового — опасного — мира. Бивень Нарвала лежал у их ног.

— Что мы будем делать теперь? — спросил Телохранитель.

— Циня Шихуанди больше нет, значит… — начал Конфуцианец, но тут же замолк, увидев, что Цзян встала и пошла вдоль берега, все больше удаляясь от реки.

Наконец она остановилась и долго стояла неподвижно. Потом указала поверх их голов на запад, в сторону Священной горы. Они обернулись, желая узнать, что же привлекло ее внимание. Там, с вершины Хуашань, поднималось густое облако черного дыма. Как и предсказывал Цинь Шихуанди, это был черный след в небе. Он указывал им путь — на запад, в сторону моря и излучины реки, к месту, которое со временем назовут Шанхай.

Глава вторая

ПРИБЛИЖАЯСЬ К ЯНЦЗЫ

Северо-Китайское море.[6] Октябрь 1841 года

Опиоман не создает шедевров, он сам становится таковым, или, точнее, рамкой, обрамляющей шедевр.

Из письма Ричарда Хордуна Томасу Де Куинси[7] от 6 августа 1837 года

Ричард Хордун держит трубку обеими руками. Полированный чубук из бамбука, почерневший за годы использования, кажется шелковым на ощупь, к мундштуку из рога буйвола приятно прикасаться языком. Шесть дюймов серебра, инкрустированного медью. Волшебная вещь, поблескивающая в свете огня жаровни. Посередине трубки длиной в полтора фута сделано углубление шириной в три дюйма, а в нем — фарфоровая чашечка в форме репы. Нижнюю часть чашечки обрамляют крохотные отверстия, расположенные так, чтобы дым попадал прямо к курильщику.

Длинная игла протыкает вязкий шарик опия, извлекая его из бронзовой вазочки, и держит над спиртовкой. Черная смола светлеет, размягчается и начинает пузыриться. Тогда игла помещает кипящий шарик в чашечку трубки.

Затяжка, вторая, третья, затем процесс повторяется с новым расплавленным шариком, взятым из бронзовой вазочки, потом — еще с одним. И так до тех пор, пока время не начинает переливаться всеми цветами радуга, а вскоре и вовсе останавливается. Тайная ненависть застывает, распускаются розы и гортензии. Шея Ричарда удлиняется, голова начинает вращаться. Его рот открывается, и он улавливает далекий, едва ощутимый аромат пустыни. Этот запах кольцами витает вокруг него, кружа во рту, проникая в горло.

И все его существо кружится, повторяя движения этих колец, следуя за ними все ниже и ниже. Мягкий ветерок ласкает лицо, и он плывет в ласковом потоке в никуда.

Трубка вновь оказывается в руках Ричарда. Он ощущает прохладную, чувственную гладкость ее лебединой шеи.

«Чжанцзуй», — произносит голос на северном диалекте. Это неверное слово. Говорящий хочет сказать «сици», дыхание, а не «чжанцзуй», то есть «открой рот». Но Ричард знает, что имеется в виду. Он открывает два больших отверстия и еще глубже затягивает в себя змею опийного дыма.

По бокам у него вырастают крылья, они наполняются воздухом, кожа, соединяющая его ребра и руки, натягивается, становится упругой. Он встает.

Ричард скользит по дельте реки с достоинством четырехмачтового судна, идущего на всех парусах. Он узнает русло. Это Бокка-Тигрис, главный рукав Жемчужной реки, на которой стоит Кантон. Быстро приближаются знакомые утесы Тигрова острова. Он минует стоящие на якоре британский барк «Красный разбойник» и американский клипер «Ведьма вод». Китайцы в традиционных, напоминающих пижаму одеждах перегружают ящики из мангового дерева на бамбуковые джонки. Потому что ни одному фань куэй[8] не позволено ступать на священную землю Поднебесной империи.

Ричард поднимает руку — по крайней мере, в собственном сознании — и смотрит на ладонь. На какое-то время он заблудился в линиях своей жизни.

— Поверни свою дурацкую лапу! — рычит он, удивляясь тому, как скоро его классический английский превратился в кокни.

Его рука медленно поворачивается в противоположную сторону, и он вместе с ней. Теперь «Ведьма вод» и «Красный разбойник» оказываются позади, а глубокий судоходный канал, ведущий в Кантон, впереди.

— Вверх! — командует Ричард. Его ладонь поворачивается к небу. Он тоже.

А дым мурлычет, ищет и находит потайной путь внутрь. Его временная смерть и навязчивый крик девочки заставляют уходить все глубже и глубже в опиумный тоннель.

«Чжанцзуй». Опять неверное слово.

Вьется дым. Внезапно он становится злым. Воплощение ярости. Толстые кожаные путы стягивают грудь и бедра — жесткие и безжалостные, словно железные обручи от бочки.

— Дыши! — слышится голос. Другой голос. И говорит он не на мандаринском диалекте, а на фарси. — Дыши!

Голос настойчив. Он зовет его назад из тоннеля. Из холодных глубин его самого и его поисков.

— Дыши! Ричард, брат мой, мы повернули на север, к чертовой Янцзы. На мечты больше нет времени.

Да, это Макси. А тайный вход в тоннель начинает таять, покуда не исчезает совсем. До тех пор, пока в руках у Ричарда не окажется вновь трубка и он не примется продолжать поиски.

Созвездие Южного Креста едва виднелось над горизонтом, когда Ричард вышел на среднюю палубу «Корнуоллиса», флагманского корабля экспедиционного корпуса ВМС ее величества королевы Виктории. Его рыжеволосый, белокожий брат исчез за бортом — спустился по канату с узлами и спрыгнул в двухместную джонку. Затем он повязал вокруг шеи красный платок, помахал Ричарду на прощание, и джонка поплыла по направлению к «Немезиде», другому кораблю британских ВМС, стоявшему в миле от порта.

Ричард сделал глубокий вдох, наполнив легкие соленым воздухом.

«Пятнадцать лет в Китае! — подумал он. — И только теперь все должно начаться».

Ричард увидел, как джонка Макси, поймав ветер, резво заскользила по направлению к берегу, и громко расхохотался. Ну мог ли кто-нибудь хоть на секунду представить такое? Ричард и Макси Хордуны в составе британского экспедиционного корпуса направляются к устью Янцзы! Кто поверит? Как вообще случилось, что они с братом до сих пор живы?

Матросы, поднимаясь по вантам на мачты, спешили закрепить паруса. Якоря уже были выбраны и закреплены на утках полубака, кран-балки надежно принайтованы к палубе. Как только адмирал Гоф вышел на палубу и забрался по трапу на квартердек,[9] были подняты форстаксель, кливер, форстенгистаксель и бомкливер,[10] и судно завершило разворот по ветру.

Морской люд, суетившийся вокруг Ричарда, работал с таким рвением, какого ему еще не приходилось видеть. Они знали: если им удастся пройти по Янцзы до Нанкина, их ждет вознаграждение и отдых. Матросы, находившиеся на бортах кораблей, провели здесь уже более года, но мало что получили за свои ратные труды. Они видели, как, отравленные китайскими поварами, в муках умирают одни их товарищи, беспомощно смотрели, как других, вероломно похищенных, предают публичным казням на площадях, на которых собирались поющие и орущие толпы китайцев. Не в силах ничем помочь, они наблюдали, как сотни их товарищей гибнут от гноящихся ран, которые невозможно вылечить в тропической жаре, скрипели зубами, прощаясь с друзьями, умершими от дизентерии, сгоревшими от малярии, а то и от обеих вместе. Эти семьсот матросов закалились в боях и лишениях. И хотя номинально кампанией командовал назначенный лично королевой жалкий идиот политик Роберт Поттингер, они доверяли и надеялись лишь на своего военачальника адмирала Хью Гофа.

Моряки смотрели, как встречный ветер надул паруса их судна, старый вояка проковылял к правому борту, и корабль взял курс на Янцзы. Теперь они улыбались. Они были готовы получить вознаграждение.

Глава третья

ВРАССУНЫ

Лондон. Ноябрь 1841 года

Более чем за две тысячи миль к западу, в своем лондонском кабинете с окнами, выходящими на Мэлл,[11] сидел патриарх могущественной семьи Врассунов, герцог Уорвикширский Элиазар Врассун.

Он тоже думал о награде.

«Каждая тяжелая работа должна быть вознаграждена», — сказал бы он, если бы был склонен рассуждать вслух. Но это было не в его привычках.

В огромную приемную ежеминутно прибывали гонцы с донесениями со всех концов его обширной торговой империи, но он ждал только одного.

Старший из его четырех сыновей, Ари, элегантный, надушенный молодой человек лет тридцати, вошел в кабинет и занял место у левого плеча отца, держа в руках с безукоризненным маникюром блокнот в тисненой обложке. Ари надеялся, что дела не отнимут много времени, поскольку, как ему сообщили, в номере отеля «Саутуорк» его ожидает некая молоденькая — очень молоденькая! — особа. Это было еще одной формой вознаграждения за день непосильного труда.

Ари хотелось улыбаться, но, повинуясь здравому смыслу, он сохранял на своем слегка припудренном лице бесстрастное выражение.

В кабинет беззвучно проскользнули и закрыли за собой дверь двое старших служащих, наиболее доверенные помощники главы семейства во всем, что касается Китая. Один сел за письменный стол, приготовив ручку и чернила, второй молча, встал рядом с ним.

Никто не произносил ни звука. Тишину нарушал лишь цокот лошадиных копыт да крики торговцев рыбой, раздававшиеся с вымощенных брусчаткой улиц за окном. Послышался резкий свисток поезда, и старший сын Врассуна почему-то почувствовал слабость в ногах.

Патриарх семьи Врассунов сидел, сложив пальцы обеих рук домиком. Все ждали. Им уже много раз приходилось терпеливо ждать, когда Элиазар Врассун заговорит. Наконец он расцепил пальцы и поскреб длинными ногтями правой руки свой морщинистый череп, покрытый редкими седыми волосами. Он помнил славные дни в Багдаде, когда, примостившись сбоку на лошади, ехал с отцом от великого визиря. В то время их окружала слава трона. А потом последовало изгнание. Они, конечно, знали, что рано или поздно это случится, и уже перевели свои активы в Лондон, Париж и, главное, в Калькутту.

«Калькутта…» — мечтательно подумал старик.

— Калькутта раньше… — произнес он вслух.

И повторил слово «раньше» так, словно это было очень, очень далеко. Затем отбросил эту мысль в сторону, поскольку теперь на горизонте маячил Китай.

«Калькутта — мать всех драгоценностей», — подумал он с цветистостью, присущей его родному фарси.

Вечерело. Вскоре Элиазару предстояло отправиться на встречу с сумасшедшей девчонкой, что он делал всегда в одно и то же время каждый четверг с тех пор, как отобрал у нее ребенка. Он считал это своей обязанностью, хотя свидания с ней неизменно расстраивали его, а Бедлам[12] находился так далеко.

Старик повернулся к Ари и знаком велел ему приблизиться. Молодой человек почтительно склонился к отцу.

— Как скоро после подписания договора состоится земельный аукцион? — спросил Элиазар.

— Существует надежда, что он будет проведен вскоре после окончания конфликта, когда бы это ни случилось. Может быть, ранней весной, но сейчас сложно сказать, насколько упорным будет сопротивление китайского императора. В Форин-офис сейчас заканчивают разрабатывать последние детали будущего договора.

— Надеюсь, в Форин-офис этим занимаются наши люди?

— Разумеется, отец.

— Через какое время после этого мы получим право экстерриториальности?

Молодой Врассун не нашел, что ответить.

Врассун-патриарх покачал головой. Не в первый раз он задумывался: хватит ли его первенцу сил удержать все, что было создано им самим? Старик сомневался в этом. К счастью, его младший гораздо крепче нутром. Патриарх посмотрел на первого из своих китаистов.

— А что скажешь ты, Сирил?

— Поначалу все было очень просто, сэр. Китайцы в своих заливах нападали на корабли с опием в точности так же, как шотландцы могут напасть на грузовое судно, перевозящее «Гленливет»[13] в заливе Ферт-оф-Форт.

Если это была шутка, она никого не насмешила. Наконец Врассун-патриарх произнес:

— А теперь?

— Теперь все не так просто, сэр.

— Почему что-то вообще должно быть простым, Сирил? Ты работаешь на меня уже почти двадцать лет. Помнишь ли ты хотя бы один случай, чтобы принятие важного решения было простым?

— Согласен, сэр. Но китайцы не такие, как месопотамцы или индусы. Они надменны. Сейчас, например, они убеждены в том, что выигрывают войну.

Какое-то время Врассун-патриарх размышлял. Затем поглядел на карманные часы. Сумасшедшая девица уже наверняка заждалась его.

— Спрос ничто не может обуздать, Сирил. Если в том или ином продукте есть потребность, если его хотят, жаждут, никакая сила на земле не в состоянии остановить эту волну.

«Плавание по волнам грез неудержимо», — подумал патриарх.

— Если бы только правительства усвоили эту истину, — произнес он вслух, — жить в нашем мире было бы гораздо легче и спокойнее. Легализуйте продукт, обложите его налогом, и выиграют все.

— Не могу не согласиться, сэр, но китайские власти не признают, что их народ испытывает и всегда будет испытывать потребность в большом количестве нашего опия.

— Дураки! Они думают, что способны изменить человеческую природу. Считают себя богами на грешной земле?

— Возможно, сэр. Возможно, именно так они и думают. Они готовы вести долгие войны, готовы проиграть сейчас, чтобы победить в будущем. Это подтверждает вся их история. К примеру, вот уже более двухсот лет ими правят маньчжуры, которые вовсе не являются китайцами. Но уже давным-давно китайская культура соблазнила их, и теперь они во многих отношениях стали китайцами в большей степени, нежели сами хань.

— В таком случае позиции этих властителей-инородцев наверняка можно подорвать.

— Безусловно, сэр. Десятилетие за десятилетием мы почти в открытую продавали в Кантоне опий. Нам приходится становиться на якорь у Тигрова острова, после чего китайцы подходят к нашим судам на лодках и перегружают в них товар. Несмотря на годы торговли и имеющиеся у нас обширные контакты, нам не удалось переломить это положение. Если нога инородца ступит на китайскую землю, это будет рассматриваться как преступление, караемое смертью. Данное правило не распространяется лишь на территорию в триста акров к югу от города, которую власти выделили для иностранцев. Там размещаются склады американцев, шотландцев, британцев и даже «этих ужасных» Врассунов. Мандарины, хотя и принимают от нас взятки, всегда отвечали отказом на просьбы выделить нам сколько-нибудь значимые земли в Небесной империи.

— Я предупреждал, чтобы вы не употребляли этого выражения! — Голос патриарха прозвучал сурово. — Небесная империя только одна, и находится она не на этой земле!

Комната вновь наполнилась тишиной. О непреклонной, страстной религиозности Элиазара Врассуна знал каждый, и она довлела над всеми, кто работал в его громадной, напоминающей спрута империи, даже в самых дальних ее уголках.

— Простите, сэр.

— Эта компания кормила вас и ваших близких, она подарила вам состояние. Но с такой же легкостью она может превратить вас и ваше семейство в нищих. Понятно?

Атмосфера в комнате накалилась. Патриарх не бросал слов на ветер и никогда не угрожал попусту.

— Я хочу знать, когда мы получим право экстерриториальности.

— Отец, — заговорил сын патриарха, — мы еще даже не заставили маньчжурского императора подписать договор.

— Это предрешено, — огрызнулся его отец. — Если британцы в состоянии править ордами, населяющими Индию, для нас также не составит труда выбить из этих буддийских язычников уступки по использованию их территорий.

Сын слышал, как дрожит от волнения голос отца. Интересно, сколько денег компании вложил он в британский экспедиционный корпус, который направлялся сейчас к Нанкину? Этого не знал даже сын. Ему уже приходилось с ужасом наблюдать, как отец рискует всей компанией: сначала — смелым предложением акций, затем — огромными расходами в Калькутте. Однако время доказало не просто правильность, а блистательность решений многоопытного бизнесмена.

«Почему же тогда у меня вызывает такую обеспокоенность этот новый китайский проект?» — спрашивал себя молодой человек. И тут же в его мозгу родился ответ: из-за китайцев, из-за их надменности, из-за их огромной численности. А еще потому, что в этой игре имелось нечто, о чем не знал ни он, ни другие, присутствовавшие сейчас в кабинете.

Раздался громкий стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Врассун-патриарх.

В кабинет вошел покрытый пылью и все еще пахнущий лошадьми мужчина. Он передал хозяину пакет, запечатанный сургучом с оттиском большого пальца, и тут же удалился. Патриарх схватил пакет и повернулся к окну, за которым собирался неизбывный лондонский туман. Впервые за последние недели появилась надежда на то, что солнце все-таки сумеет пробиться сквозь зловонный смог. Элиазар Врассун сломал печать, быстро прочитал донесение и повернулся к остальным.

— Если они продолжали сохранять такую же скорость передвижения, о которой говорится в донесении, наши корабли, пока мы тут с вами разговаривали, должны были вплотную приблизиться к реке Янцзы.

— Наши корабли, отец? — спросил Ари.

— Британский экспедиционный корпус. Наши корабли.

Глава четвертая

МАКСИ

Северо-Китайское море. Середина ноября 1841 года

Кровь из глубокого пореза на руке брызнула на открытые поршни парового двигателя, и покрытый копотью мужчина принялся безбожно ругаться. Английские моряки, несшие вахту в кочегарке, изумленно слушали его брань, но не потому, что сквернословие было для них в новинку, а из-за того, что мужчина ругался на смеси фарси, хинди, английского кокни и языка, который был им не знаком, — идиша.

Эта достойная восхищения лингвистическая тирада закончилась троекратным осуждением в адрес женских гениталий — на фарси, — причем существительному предшествовал известный английский глагол, и все это было облачено в форму причастного оборота. Затем мужчина снял с шеи красный платок и, стерев кровь с руки и грязной рубашки, сказал:

— Попробуйте завести машину еще раз, джентльмены. Посмотрим, возможно, моя кровь ублажила ее.

Через несколько секунд чертов двигатель заработал, и корабль военно-морских сил ее величества «Немезида» впервые за последние полтора дня двинулся вперед. Механики радостно завопили и стали восхвалять странного рыжеволосого багдадского еврея, которого они знали под его христианским именем Макси.

Макси Хордун улыбнулся. На фоне закопченного лица его большие белые зубы казались еще белее. Он легонько пнул двигатель носком ботинка и отправился на палубу, пробормотав себе под нос:

— Чертовы пароходы когда-нибудь угробят всех нас.

У него имелись основания для подобных прогнозов. Несколько лет назад, отчаянно стремясь увеличить объемы продажи опия в Китае, Ричард, невзирая на возражения Макси, взял в аренду два колесных парохода.

— Это дрянь, поверь мне, братец.

— Зато они, пока позволяет погода, могут сделать три ходки от Кантона до Северного Китая и обратно, — возразил Ричард. — А парусное судно, даже самое быстрое, больше двух сделать не успеет. Ну же, Макси, только подумай, какие возможности перед нами откроются, если наша ежегодная прибыль увеличится на пятьдесят процентов. Пятьдесят процентов, Макси!

Несмотря на свое предубеждение и вполне обоснованный страх перед сезоном муссонов, Макси согласился, но все же попросил:

— Ты хотя бы дай мне взглянуть на эти чудеса технической мысли, прежде чем выбрасывать наши деньги.

Макси осмотрел пароходы, и, хотя суда были лучше тех, которые строили Миллер и Симингтон, в надежности они уступали детищу Генри Белла под названием «Комета». Целую неделю Макси провел с механиками, изучая, каким образом пар подается из котлов на поршни. Затем он поставил под сомнение безопасность применения в машине соленой морской воды, однако его заверили в том, что, если чистить котлы после каждого плавания, соляные отложения не повредят механизму. Макси кивал, но уверенности у него не прибавлялось.

В конце концов, Ричард все же взял пароходы в лизинг через представлявший их интересы в Гонконге лондонский банк «Барклай», обратному рейсу катастрофически не хватало, и котлы должным образом не чистились. По этой причине обратный путь занимал очень много времени — гораздо больше, чем ожидалось первоначально. Когда пароходам оставалось меньше дня пути от Бокка-Тигрис до Кантона, муссоны все же застали их врасплох. Макси выжимал из паровых двигателей все, на что они были способны, но обогнать шторм так и не удалось. Он обрушился с такой яростью, словно по каким-то неведомым причинам питал к ним личную ненависть. Корабль то зарывался носом в волны величиной с гору, то снова выныривал. Стихия сорвала люки, и стало затапливать отсеки. Макси, как наяву, ощущал бурлящую воду, поднимающуюся вокруг него, когда в машинном отделении пытался завести заглохшие двигатели идущего первым судна. Однако это оказалось невозможным: холодная морская вода попала в цилиндры и залила котлы.

Макси покинул корабль последним. Сначала он вообще хотел уйти на дно вместе с судном, но затем передумал.

«Господь помрет со смеху, если я явлюсь к нему на такой поганой посудине!» — сказал он себе перед тем, как нырнуть с кормы тонущего парохода.

Они с Ричардом потеряли не только два парохода, но и груз шелка, серебра и чая, который взяли в уплату за опий. Это их почти разорило. Другие торговцы кружили над ними подобно стервятникам, дожидающимся смерти раненого солдата с висящими из живота кишками. Но Ричард сдюжил, хитростью беря один кредит за другим. Он создавал видимость благосостояния, арендуя на одном корабле место для товаров, которые якобы находятся на другом. Ричард не дал им погибнуть. Он был умным и изворотливым человеком, и к следующему торговому сезону братья Хордун вновь поднялись на ноги, хотя все еще были должны банку «Барклай» за утонувшие пароходы.

Макси никогда не забудет, как к ним подошел один из людей Врассуна и с улыбкой предложил грошовую работу. Ричарду пришлось оттаскивать от него Макси, а тому хотелось открутить мерзавцу башку и разорвать его на мелкие кусочки.

— Печень святотатствующего еврея, — проговорил Ричард.

— Чего?

— Это просто цитата, Макси.

Макси хотел было спросить, откуда цитата, но вместо этого сказал:

— Ты чересчур много читаешь, братец. Только подумай: от чтения у тебя перестанет вставать. Местные девочки этого не переживут.

Ричард рассмеялся, а Макси улыбнулся. Сейчас, глядя, как мимо пробегает китайский берег, он снова улыбнулся и подивился своей жизни. Кто бы мог поверить в то, что он, Макси Хордун, будет стоять, расставив ноги и уперев руки в бока, на палубе «Немезиды», корабля британского экспедиционного корпуса, продвигающегося к устью могучей реки Янцзы!

Глава пятая

ГЛАВНЫЙ РЕЗЧИК

У излучины реки. Конец ноября 1841 года

Полуденное солнце, в котором купался город Шанхай, пробивалось сквозь дырявые ставни на окнах мастерской Главного Резчика. Трое резчиков-подмастерьев обрабатывали крупные куски третьесортного нефрита, зажатые в деревянные тиски. Режущие и шлифовальные инструменты издавали негромкие свистящие звуки, которые полюбились Главному Резчику еще тогда, когда он был маленьким.

Возле открытого окна, выходящего на юг, его старший сын заканчивал большое и сложное произведение — резьбу по внутренней части слонового бивня. Работа заняла у него почти два года, но сейчас была близка к завершению. Опершись старыми руками на костяную, с искусной резьбой рукоятку трости, Главный Резчик наклонился, чтобы лучше рассмотреть изделие и подбодрить сына. Для него не секрет, что этот его сын не наделен подлинным даром резчика, зато, к счастью, талант не обошел стороной младшего сына.

Главный Резчик проковылял в глубь мастерской, чтобы посмотреть, как его одаренный сын расписывает внутренние стенки маленьких, с узким горлышком стеклянных бутылок причудливыми сценками из деревенской жизни. Мало того что он должен с величайшей осторожностью работать чрезвычайно тонкими кисточками, ему еще приходится рисовать вверх ногами. Парень оторвался от своего занятия и улыбнулся отцу. Он буквально светился от восторга, отражавшегося в каждой черточке его костистого лица. Главный Резчик положил ладонь на лоб сыну и улыбнулся в ответ. Скоро он расскажет ему о Бивне Нарвала. Скоро, но не сейчас.

Главный Резчик вышел из мастерской. По другую сторону высокой стены, в открытых банях, раздавалось бульканье воды и крики пельменщиков, нараспев зазывающих покупателей и расхваливающих свой товар. На секунду ему пришла в голову мысль выйти за забор и позвать одного из уличных торговцев едой, чтобы тот прямо здесь приготовил для него пельмени и суп. Однако Резчик передумал и направился мимо домика-склада к бамбуковой роще. Пробравшись сквозь густые заросли бамбука, он оказался на открытой, поросшей травой лужайке. С одной стороны высилась вертикальная каменная стена, увитая ползучим растением. Раздвинув лозы, он вошел в открывшееся отверстие и стал спускаться по крутой, вырезанной в камне лестнице.

Оказавшись в самом низу, Главный Резчик, ощупывая стену руками, двинулся по тоннелю, вырубленному в толще скалы. Он дважды ударился головой о нависавшие сверху каменные выступы, но не осмелился зажечь свечу. Тоннель резко свернул вправо, после чего последовал длинный и плавный поворот влево. Наконец он оказался в просторной пещере с высокими сводами.

Опершись на трость, Резчик выпрямился в полный рост, поскольку до этого шел, пригнувшись, и зажег прикрепленный к стене факел. Посередине пещеры на каменном постаменте стоял большой ящик из красного дерева с изумительной резьбой. Казалось, он притягивал к себе свет.

Главный Резчик втянул ноздрями насыщенный минералами воздух и подумал: «Сначала корабли фань куэй приплывают к нашим берегам, а потом набираются наглости войти в великую реку. Может быть, время пришло?»

Когда почти четыре поколения назад круглоглазые варвары начали прибывать на холмы к югу от Кантона, некоторые потомки Избранных решили, что, возможно, настало время Белых Птиц на Воде. Но тогдашний Главный Резчик отверг это предположение. Появление британцев и их смехотворное желание продавать местным жителям всякие безделушки были внове для Срединного царства, находящегося под властью маньчжуров. Но нужное время еще не пришло.

После этого длинноносые[14] в течение многих лет пытались наладить торговлю со Срединным царством, но неизменно получали отпор. Что могли предложить Китаю эти до невероятности уродливые люди? Их товары во всем уступали тем, которые и так можно было приобрести в Срединном царстве. Их манеры были отталкивающими, немногие могли связать хотя бы два слова на Общем языке, а уж читать на китайском не умел ни один из них.

Резчик расстегнул застежки на ящике из красного дерева, стоявшем на каменном пьедестале. В замкнутом помещении они щелкнули, как две хлопушки. Чуть помедлив, он поднял крышку. Внутри, на лиловой шелковой подушке, лежал теперь уже пожелтевший от времени Бивень Нарвала. Возможно, его талантливый сын станет тем, кто создаст точную копию Бивня. Только бы он справился с этой задачей!

Резчик склонился и посмотрел на три окошка в Бивне: сотни китайцев хань с бритыми лбами и косичками плясали, не выпуская изо рта длинных курительных трубок.

— То, что казалось странным тогда, стало обычным сегодня, — проговорил он вслух, обращаясь в пустоту.

Появление опия, привезенного белыми чужестранцами, не стало началом Эпохи Белых Птиц на Воде, хотя, бесспорно, явилось предвестником перемен. Главный Резчик тех времен уже приготовился. Но хотя перемены действительно происходили в некоторых районах Срединного царства, здесь ничего особенно не менялось. Здесь, у излучины реки, где черный след в небе указал путь первому Резчику. Говорят, что временами то тут, то там замечали очень молодого и жестокого генерала из Пекина, у которого слезился левый глаз. Но только не здесь, в тихой деревенской глуши, где, как было сказано — нет, обещано! — произойдет возрождение.

Каждый человек в Срединном царстве испытывал гнет Тьмы, пришедшей три или четыре поколения назад.

Но завет Циня Шихуанди состоял в том, чтобы впустить Тьму, поощрить ее. Как жестокие зимние холода очищают землю для весенних всходов, Тьма должна привести к Свету.

А Тьма определенно сгущалась. У Конфуцианца, который являлся номинальным губернатором этого района, наркотики отняли одного из сыновей, а его жена, всегда такая правильная, настолько пристрастилась к ним, что однажды продала себя торговцу хлопком, чтобы заработать на ежедневную трубку с опием. Конфуцианец был уверен, что предсказанная Тьма уже пришла.

Но Эпоха Белых Птиц на Воде еще не наступила.

«Здесь не наступила, — подумал Главный Резчик, — но время приближается».

Главный Резчик погладил пальцами гладкую и твердую поверхность Бивня, задержав их на секунду на центральном углублении. Такая резьба возможна только по кости, только ее податливая плотность, ее редкостная твердость делали возможной подобную работу. А рог нарвала представлял собой чистейший в мире, идеальный вид кости, и добыть его было сложнее сложного. Почти тридцать лет назад Резчик спрятал бивень и бережно хранил его на тот случай, если когда-нибудь понадобится сделать копию. Теперь он и сам не знал, настанет ли такое время.

В последний раз Трое Избранных наблюдали видения Циня Шихуанди, воплощенные в Бивне Нарвала, более семидесяти лет назад, когда в городке появился первый «круглоглазый». Черные одежды и несвязные речи пришельца сделали его предметом насмешки со стороны большинства городских жителей, но только не потомков тех, кто был связан Договором Бивня.

Пока иезуит на потеху местной ребятне пытался говорить на ломаном Общем языке, Трое Избранных пришли к Резчику и все вместе стали рассматривать «жизнь внутри» — маленькие фигурки под филигранной надписью: Эпоха Белых Птиц на Воде.

Но это было так давно, что существование Бивня — Резчик надеялся на это — сначала подверглось сомнению, а затем и вовсе стало предметом ироничных насмешек. Тайна сохраняется лучше всего тогда, когда ее считают выдумкой.

«Я чувствую, время уже близко и скоро опустится на нас, — думал Резчик. — Придут Тьма и боль. Мы должны выдержать все это. Трое потомков Избранных должны навлечь Тьму на народ, если мы хотим, чтобы когда-нибудь наступило возрождение».

Глубоко вздохнув, Резчик закрыл крышку ящика и застегнул замки. Ему хотелось снова вынуть из нее Бивень и взглянуть на будущее, но он устоял перед искушением и отправился по подземному коридору в обратный путь. Там, в глубокой расщелине скалы, стояла статуя. Резчик положил факел на землю, опустился перед ней на колени и стал молиться. Молиться человеку, который первым приказал его предку вырезать видения Циня Шихуанди на Бивне, а затем оберегал других его предков от гнева мятежного генерала со слезящимся глазом. Этим человеком был Чэсу Хой, главный евнух Циня Шихуанди.

В 1841 году Шанхай был всего лишь небольшим торговым Городом-у-Излучины-Реки. Скоро он изменится. К худшему.

Глава шестая

У ИЗЛУЧИНЫ РЕКИ

Река Янцзы. Декабрь 1841 года

Огромные белые полотнища, освещенные лучами восходящего солнца, драпировали бока британского военного судна «Корнуоллис», морщась под порывами легкого ветерка. Они служили своеобразной маскировкой и для огромного боевого корабля, и для тех, которые шли в его кильватере. Едва избежав военного столкновения возле Вусуна, в устье Янцзы, британцы стали принимать меры предосторожности. Они, наконец, осознали важность проникновения в главную водную артерию, которая приведет их прямиком в самое сердце Китая.

Ветер усилился, и корабельные фалы[15] натянулись. Первыми поймали ветер и надулись паруса на бизань-мачте. Вслед за ними — фок, топсель,[16] брамсель,[17] и большой корабль сильно накренился на левый борт. Мили пеньковых тросов, составлявшие корабельные снасти, натянулись, как струны, бомкливер неистово хлопал.

Глаза всех моряков были устремлены на водное пространство перед кораблем. Всех, кроме одного — Ричарда Хордуна, переводчика экспедиционного корпуса. Его взгляд был прикован к письму знаменитого английского любителя опия Томаса Де Куинси. Ричард несколько раз кряду прочитал слова, написанные каллиграфическим почерком великого человека, после чего аккуратно сложил письмо и положил в блокнот. Затем он подошел к ограждению квартердека, посмотрел вперед, на приближающуюся излучину реки, и улыбнулся. Широкий изгиб великой Янцзы в том месте, где в нее впадала река Хуанпу, представлял собой лучшую природную гавань, которую когда-либо видел Ричард.

К борту корабля пришвартовалась двухместная китайская джонка. Перехватывая руками веревку, свешивающуюся с квартердека, на борт поднялся Макси с лицом, перепачканным сажей.

— Задание выполнено! — крикнул он, увидев брата, и широко раскинул руки. — Еще один паровой двигатель заработал. Пердит не хуже старого багдадца.

Ричард покачал головой и знаком велел брату следовать за ним на корму.

Фиглярство Макси привлекло внимание нескольких матросов и офицеров. Два старших мичмана выступили вперед, но Макси повернулся и обратился к ним на идиш:

— Хотите что-то сказать, джентльмены?

Мичманы пробормотали что-то насчет приличного поведения, но рыжий еврей проигнорировал их. Хотя англичане не любили Макси, они в нем нуждались. И не только потому, что он был гением в области паровых двигателей, которые в условиях китайской тропической жары вели себя крайне капризно, но и еще по одной причине. Макси, помимо всего прочего, возглавлял добровольцев, выступавших на стороне британского экспедиционного корпуса. Это было нерегулярное подразделение тех, кого сто лет спустя будут называть партизанами. Британская армия многому научилась за время, прошедшее после ее позорного поражения со стороны американских поселенцев в 1776 году и патовой ситуации, в которой она оказалась в 1812-м. Английские военачальники поняли, что, хотя ведение войны классическими боевыми порядками и по классической схеме «стой — стреляй — на одно колено — перезаряжай» и остается эффективным, эта тактика должна поддерживаться боеспособными летучими подразделениями, состоящими из местных жителей. Поскольку китайцам, не говоря уж о маньчжурах, англичане не доверяли, для них настоящим подарком стал этот шумный месопотамский еврей и его банда торговцев наркотиками.

На поле боя люди Макси всегда шли впереди английских войск. Иногда они играли роль разведчиков, чаще — проверяли оборону и укрепления противника на прочность, а потом докладывали о результатах адмиралу Гофу. А иногда и вовсе не утруждали себя являться с докладом. Они несли потери, но немногочисленные. Макси знал всех своих людей, а в некоторых случаях даже их детей. Все они работали на торговый дом Хордунов в Кантоне. Они, конечно, не могли равняться с такими лидерами в области торговли наркотиками, как Денты, Джардин Мэтисоны, Олифанты и проклятые Врассуны. Своим существованием эти люди были обязаны братьям Хордунам и знали это. Они понимали Макси и считали его за своего — парией, отщепенцем. Он никогда не рисковал без нужды их жизнями, но в то же время не уклонялся от драки. Он умел быть лидером, и люди без колебаний следовали за ним.

Макси догнал брата у задней части квартердека, возле гички — быстроходной капитанской шлюпки. Через плечо Ричарда он увидел адмирала Гофа, стоявшего на капитанском мостике, расположенном на высоте семи этажей от нижней палубы, где размещались люди Макси.

Ричард прислонился спиной к палубной лебедке и уперся ногой в медный кабестан.[18] Его взгляд был устремлен в сторону береговой линии.

— Что ты видишь, братец?

— Глаза, Макси. Глаза, наблюдающие за нами.

— Китайцы всегда наблюдали за нами, Ричард, так что же изменилось теперь?

«Эти глаза поджидают нас», — хотел сказать Ричард, но вместо этого отошел на несколько шагов от брата. Некоторые мысли опасно высказывать даже в разговоре с родственниками. Он с удовольствием подумал о сыновьях-близняшках, находящихся в Малайе. В три года они уже были сильными и выносливыми. А вот своей маме они принесли беду. Они родились крепышами, лишив мать последних сил. Ричард помнил ее последние минуты в родильном отделении, как она хватала ртом воздух, словно пытаясь вдохнуть жизнь. Воспоминания эти часто посещали его.

— Мальчики, Сара. Двое мальчиков, — сказал он.

Но в глазах жены метались страх и боль. Она схватила его за руку и притянула к себе, а потом выпалила:

— Почему? Что ты наделал, Ричард! Что ты наделал!

Ричард освободил руку, и ее ногти оставили четыре царапины на тыльной стороне его ладони.

— Сара, прошу тебя… — пытался он успокоить жену.

Но она снова взвизгнула:

— Скажи, что ты наделал?

Она умерла в кровати, но ее искаженное болью лицо и полный ужаса вопрос «Что ты наделал?» жили в памяти Ричарда.

«Как и множество других вопросов», — подумалось ему.

— Как считаешь, будут китайцы драться или снова на потеху нам устроят дурацкое представление, маршируя туда-сюда?

— Что?.. — рассеянно переспросил Ричард.

— Будут они сражаться на сей раз или опять начнут демонстрировать свои ужимки? — повторил вопрос Макси.

Необычные, почти театральные представления, которые китайцы неизменно устраивали перед очередным сражением, вечно заставали европейцев врасплох. Утром китайцы появлялись на поле боя, облаченные в изысканные одеяния из чжэньцзянских шелков и начинали маршировать взад-вперед, хлопая друг друга по спинам. Тем временем несколько солдат в форме пантомимы изображали необузданную ярость. Похоже, по мнению китайцев, все, что было нужно для победы, это вести себя так, будто ты уже победил. Очевидно, думать о деталях предстоящей битвы они предоставляли противнику. Действительно, зачем забивать себе голову всякой чепухой, если ты уже победил? Эти представления продолжались не менее полутора часов.

Когда же, к вящему удивлению китайцев, англичане отказывались поджать хвост и убежать, ратники Поднебесной переходили ко второму акту спектакля на военную тему. Солдаты размахивали древними мечами и издавали странные вопли, выкрикивали оскорбления и проклятия в адрес врага, подпрыгивали, делали сальто и другие акробатические трюки. Все это происходило на расстоянии, но в пределах досягаемости современного стрелкового оружия, которым были вооружены солдаты британского экспедиционного корпуса.

Макси со своими бретерами находился ближе всех к этому шоу и был шокирован. Раздались два выстрела. Пули просвистели прямо над его головой. В ту же секунду ближайший к нему воин-акробат будто завис в воздухе, а потом рухнул на землю, как марионетка, у которой обрезали веревочки. Древний меч оказался под ним. Китаец лежал тихо и совершенно неподвижно. Взбешенный, Макси вскочил на ноги, чтобы выяснить, кто из подчиненных нарушил его приказ, и был потрясен, увидев, как тщедушный посланец королевы Поттингер подпрыгивает, словно мячик, и восторженно вопит:

— Подстрелил! Подстрелил, как куропатку!

Шепелявые крики этого представителя высшего общества, казалось, пилили плотный воздух.

А потом все пришло в движение. Войска под маньчжурскими знаменами ринулись вперед, и завязалась схватка. Но вооружение китайцев не выдерживало никакой критики. У многих воинов в руках были только ротанговые щиты с намалеванными на них головами демонов и диких зверей, которые, по мнению китайцев, должны были их защитить. На головах некоторых были шлемы из тигриных голов. Но ни одно из этих средств защиты не могло уберечь его владельца от пули, изготовленной в Манчестере или Лидсе. У китайцев не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало артиллерию, а их фитильные и кремневые мушкеты могли лишь посылать пули малого калибра на близкое расстояние. Когда двести лет назад Кромвель сверг с престола короля Карла I, у него было оружие получше. И хотя именно китайцы изобрели порох, они не сумели усовершенствовать его. Макси в порядке эксперимента дважды поджигал бочонки с китайским порохом. Ущерб от них был меньше, чем тот, который за пять минут могли нанести противнику двое его стрелков.

После успешного рейда Макси всегда отводил своих людей назад. Он испытывал вкус к хорошей драке, но не к бойне.

— Они будут сражаться так, как они это умеют, Макси, и ничего больше.

— Почему они не дерутся, чтобы защитить свои дома?

— А зачем им это? Захватчики приходили сюда и раньше. Сейчас ими правят монголы, но Китай остался таким же китайским, каким был всегда, и, я думаю, так будет и впредь. Проходит время, Поднебесная империя раздвигает ноги и принимает очередного захватчика внутрь себя.

Макси хотел продолжить разговор, но Ричард отвернулся.

«Пятнадцать лет! — вертелось у него в голове. — Пятнадцать лет — чтобы добраться сюда!»

За это время он заключил с китайцами больше сделок, чем любой другой иностранец. Он владел их наречиями лучше, чем любой другой некитаец, если не считать этих проклятых иезуитов, которые теперь стали в Поднебесной персона нон грата. Кроме того, они с Макси сумели «окучить» прибрежные районы задолго до всех своих конкурентов. Что, конечно же, не добавило им друзей из числа английских, шотландских и американских торговцев опием в Кантоне.

Когда Ричард впервые ступил на землю Шанхая, он сразу понял, что это ключ ко всему, ради чего он работал. Он пришел на поклон к облаченному в лиловые одеяния главному правительственному чиновнику, мандарину — циньчаню, — засвидетельствовал ему глубочайшее почтение и пригласил на борт своего судна. Чиновник отверг приглашение, но его явно заинтересовал заморский дьявол,[19] говоривший на Общем языке. Через этого мандарина Ричард познакомился с Чэнем, и — понеслось: проекты, планы… Следующие два года он посвятил изучению их сложного диалекта. Даже несмотря на его врожденную склонность к языкам, это оказалось непросто, но зато окупилось сторицей. Поэтому гавань у излучины реки оставалась в центре его планов. И вот, они — здесь.

— Расскажи мне еще про раздвигание ножек, братец. Мне так нравится, когда ты об этом говоришь, — сказал Макси, оскалив большие белые зубы.

— Китайцы устраивают спектакль, но они не думают, что должны защищаться от таких варваров, как мы. Мы выиграем сражение и получим то, что, по нашему мнению, нам нужно. Но в конечном итоге мы все равно заплатим их цену. Так было всегда.

— Да ты настоящий философ, братец!

«А ты относишься ко всему слишком несерьезно», — хотелось сказать Ричарду, но он промолчал.

Азарт брата понадобится ему, чтобы освободиться от мерзкого дома Врассунов и за китайской дымовой завесой торговать здесь, в Шанхае, на своих условиях. Потому что он не сомневался: как только отгремят сражения и откроют порт, эти безродные Врассуны окажутся тут как тут — со своими правилами, влиятельными политическими связями в Лондоне, с их проклятой монополией на прямую торговлю между Англией и Китаем и с имеющейся у них опорой на властные круги Индии.

Возможно, следом за ними двинется преступная когорта Кадури.[20] Обладая монополией на добычу и производство каучука в Сиаме, они не упустят возможности пробиться на новые рынки, а Китай, без сомнения, является новым рынком. Здесь все было не так, как в Кантоне, где на каждом углу к тебе тянулись жадные руки, требующие взятки. Нет. Теперь британский военный флот вел войну, в результате которой должны появиться новые порты, открытые для иностранцев. И эти порты, особенно Шанхай, распахнут перед ними путь во внутренние районы страны и на север Китая, в самое сердце Поднебесной империи.

«Терпение», — вздохнув, подумал Ричард.

Чтобы добраться сюда, ему потребовалось полтора десятилетия, и он сможет подождать еще несколько лет. Скоро он обретет точку опоры, и его мальчики-близнецы присоединятся к нему — там, у излучины реки.

Глава седьмая

БЕЛЫЕ ПТИЦЫ НА ВОДЕ

Шанхай. Декабрь 1841 года

Телохранитель

— Больно, папа.

— Не трогай, и быстрее заживет.

— Но ведь болит!

— Конечно, болит, — мягко проговорил Телохранитель и улыбнулся, глядя на нескладного сына.

Мальчик, если его оставляли одного, был готов часами возиться с птенцами бакланов. Он отказывался охотиться, без всякого желания ходил с отцом на рыбалку и выполнял нужные движения на занятиях по боевым искусствам лишь для того, чтобы поскорее вернуться к своим птицам. Телохранитель нередко заставал сына в птичнике, когда тот пел для птенцов. Если бы отец разрешил, он бы и спал вместе с ними. Кротость мальчика помогла ему завоевать сердца птиц и отцовское — тоже, несмотря на его показное ворчание.

— Ой! — вскрикнул мальчик, прикоснувшись к корке на руке.

— Оставь в покое. Пусть заживает.

— Но оно болит!

— И будет болеть до конца твоей жизни.

— До конца моей жизни?

Испуганное выражение на лице мальчика заставило Телохранителя громко рассмеяться.

— Пойдем, — сказал он и протянул сыну левую руку.

Кобра, стоявшая на хвосте на тыльной стороне его ладони, в лучах поднимающегося солнца выглядела даже более воинственно, чем обычно.

Сын Телохранителя осторожно направился к корме качавшейся на волнах лодки, где сидел его отец, крепко ухватив второй рукой клинообразную деревянную планку, служившую одновременно веслом и рулем. Мальчик знал: до тех пор, пока их птицы находятся под водой и ловят рыбу, просить у отца порулить лодкой бесполезно.

— Зачем мне это нужно? — спросил он, указывая на татуировку.

— Ты старший.

— А если она мне не нравится?

Телохранитель вспомнил точно такой же разговор, который почти двадцать пять лет назад состоялся у него самого с его отцом. Тогда его немного успокоили слова отца, который сказал:

— Возможно, она не значит ничего. По крайней мере, она не значила ничего на протяжении большего числа лет, чем кто-либо сможет сосчитать. Она приобретет значение только с приближением Белых Птиц на Воде.

Телохранитель протянул руку и похлопал сына по щеке, ощутив шелковую мягкость его кожи.

Сначала прикосновение отца доставило мальчику удовольствие, но потом он отвел голову от шершавой, загрубевшей отцовской ладони.

— У меня будет такая же татуировка, как у тебя, — кобра?

— Да, после того, как отвалится корка.

— Что она означает, папа?

Телохранитель был готов повторить те слова, которые когда-то услышал от отца, но остановил себя. Знаки были повсюду. Первый белый торговец пришел к излучине реки в тот день, когда родился его дед. С тех пор там время от времени бросали якорь корабли английских и португальских торговцев, но ни один из них не посмел нарушить маньчжурский закон, запрещавший чужеземцам ступать на священную землю Поднебесной империи. Благодаря этим торговцам в городе теперь был опий. Немного, но он был. Сквозь грязные окна курилен можно было разглядеть китайцев с косичками и бритыми лбами, сосущих длинные бамбуковые трубки для курения опия.

Приезд пятнадцать лет назад сумасшедшего черносутанника с его глупой книжкой вызвал еще большую тревогу и, возможно, явился новым знаком. Теперь в городе их уже насчитывалось двое, но это не были Белые Птицы на Воде. Три года назад люди уполномоченного Линя поднялись на борт английского корабля и выбросили за борт двадцать тысяч коробок с опием. Потом уполномоченный Линь устроил торжественные моления, прося у морских вод прощения за то, что их осквернили. Эта история передавалась из уст в уста как свидетельство силы китайцев, но Телохранитель был склонен рассматривать это происшествие как еще один признак приближения Тьмы.

Самый старый из бакланов вынырнул на поверхность воды всего в четырех футах от лодки. Телохранитель хлопнул ладонью по планширу, и птица подплыла ближе. Перегнувшись через борт, мужчина осторожно вытащил старого друга из холодной воды Янцзы.

Посадив птицу на скамейку перед собой, он обратил внимание на то, что, несмотря на линьку, новые перья у баклана не растут, на его растрепанный и поредевший хвост. Телохранитель прикоснулся к металлическому кольцу на шее баклана, не позволявшему птице глотать добычу. Затем погладил птицу по шее и несильно сдавил ее повыше кольца. Из клюва баклана выпала и стала биться на дне лодки толстая рыба. Мальчик проворно схватил ее и бросил в стоявшую рядом с ним плетеную корзину.

Телохранитель перевел взгляд со старого баклана на сына. У одного жизнь заканчивалась, у другого только начиналась.

Сегодня он отплыл на узкой рыбачьей лодке дальше, чем обычно, — туда, где в могучую Янцзы впадала Хуанпу. Течение здесь было сильным, а вода — холодной. Хорошее место, чтобы ловить рыбу зимой, но и коварное. Уже начинало светать. У него не было желания быть пойманным на открытой воде, когда взойдет солнце.

Мужчина нагнулся к воде и трижды хлопнул ладонью по ее поверхности. Через несколько секунд к лодке подплыли остальные четыре птицы. Он пошевелил рулем и повернул лодку так, чтобы борт, на который предстояло посадить птиц, смотрел не на Янцзы, а на более спокойную Хуанпу.

— Помоги мне, — сказал он сыну. — Пора отвезти завтрак твоим маме и братишке. — Он сунул руку в воду и вытащил молодого баклана, затем — второго. — Доставай рыбу и складывай в корзину.

Поначалу мужчина не обратил внимания на то, что сын не отвечает. Он быстро достал из ледяной воды Янцзы двух последних бакланов, а затем повернулся. Мальчик стоял на единственной имевшейся в лодке деревянной скамейке и, приставив ладонь козырьком к глазам, смотрел в ту сторону, где поднималось солнце.

— Помоги мне, сынок.

— Что там такое, папа?

Телохранитель посмотрел туда, куда указывала вытянутая рука мальчика. Там, из лучей восходящего солнца, у излучины реки, появились четыре больших корабля под парусами. Их палубы и борта были затянуты белыми полотнищами.

То были не торговые суда, какие ему приходилось видеть раньше. А военные корабли, и направлялись они вверх по реке, в сторону Нанкина. Но не это встревожило Телохранителя. Он привлек к себе сына и крепко прижимал к груди, пока их лодчонка подпрыгивала на волнах, поднятых плывущими громадинами.

— Что это, папа? Чего ты испугался?

— Я не испугался, сын, — ответил мужчина, чувствуя, как кровь устремилась к кобре на его руке и еще к одной татуировке в виде кобры, которую он никогда не показывал сыну. Она была наколота на шраме, украшавшем его спину.

«Итак, началось, — подумал он. — То, что рассказывали отец и дед о Бивне Нарвала и миссии нашей семьи. Наконец этот день настал».

Он инстинктивно потер татуировку в виде кобры и распрямил пальцы. А потом подумал о сыне младшего брата, и пальцы его сжались в кулак. Вены на тыльной стороне ладони наполнились кровью, и капюшон кобры раскрылся, а шрам на спине запылал. Кобры стояли на хвосте и готовы были нанести удар, выбрать того из мальчиков, у которого достанет сил, чтобы выполнить миссию семьи, запечатленную на поверхности Бивня Нарвала.

— Сядь рядом со мной, сын. Близится время испытаний. Пришла пора объяснить тебе, что означает кобра на твоей руке.

Конфуцианец

Сначала он увидел их отражение в принадлежавшей еще его прадеду эбонитовой пластине для письма, которую он закрепил на стене кабинета. Белые призраки плыли по черной поверхности камня.

Он позволил чернилам стечь с кисточки в чернильницу, стоявшую перед ним на столе, и присыпал мелким песком документ, который только что закончил. Подождав, пока чернила высохнут, стряхнул песок на дощатый пол. Затем свернул рисовую бумагу и запечатал ее воском, приложив к нему перстень. На печатке был изображен ученый, сидящий под деревом в саду наложниц. После этого он положил свиток поверх других.

«Немногие кандидаты смогут претендовать на получение государственных должностей», — подумал Конфуцианец, поглядев на кипу свитков.

На протяжении последних лет он наблюдал, как неизменно уменьшается число достойных кандидатов. Это тревожило его, но, взглянув на белые отражения, величаво плывшие по каменной поверхности доски для письма, понял, что тревожиться сейчас надо по другому поводу.

Глубоко вздохнув, Конфуцианец отвернулся от отражений и вышел на балкон, откуда открывался вид на северный плес Янцзы.

Его взгляд привлекли взмахи величественных крыльев журавля, казавшихся белоснежными в первых лучах восходящего светила. Он видел, как птица грациозно летит туда, где река делала последний поворот на пути к морю. Вскоре журавль превратился в маленькую черную точку на горизонте. Конфуцианец оперся о деревянные перила, вдохнул соленый воздух, который ветер приносил с океана, и стал ждать.

У излучины реки что-то появилось. Все сразу изменилось. И вот они, четыре огромных военных корабля, с четырьмя мачтами у каждого и с поднятыми парусами.

В его мозгу возникли строки, которые дед записал в старинном дневнике: «Не позволяй внешнему виду предмета обмануть себя, но и не отмахивайся от него. Смотри на вещь, обоняй ее, а потом определи ее внутреннюю сущность. Произнеси ее вслух, дабы понять то, что ты увидел. А затем напиши на бумаге то, что ты произнес».

— Корабли, — заговорил Конфуцианец.

Его голос был сильным и звучал в унисон с утренним ветром. В пределах досягаемости их пушек находятся взрывные перемены. Итак, началось: Пророчество, Договор Бивня… Все пришло в движение. Наступила Эпоха Белых Птиц на Воде.

Он взял кисточку и сделал запись в тайном дневнике, который передал ему предыдущий Конфуцианец.

Птичьи крики заставили его поднять взгляд от бумаги.

Внизу, на рисовых полях, отделявших его от реки, крестьяне привязывали длинные тростинки к лапкам сотен маленьких скворцов. Птицы протестующе кричали. По сигналу скворцов отпустят в небо, чтобы тростинки, гремя под ними, отпугивали демонов, которые могут погубить только что посаженный рис.

Конфуцианцу захотелось рассмеяться.

«Приближаются демоны куда страшнее тех, которые угрожают вашему рису», — подумал он и добавил вслух:

— И этих демонов не отпугнуть дребезжанием глупых тростинок, привязанных к птичьим лапкам.

В ответ в его мозгу запел древний голос, и он понял: это предки призывают его выполнить клятву, которую давным-давно они дали на далекой Священной горе. Если он отдаст этот долг, все переменится.

Цзян

Цзян осторожно слезла с толстого потного торговца и надела шелковое платье. В душной, жаркой спальне плавал запах опия. Она открыла ставни в комнате на третьем этаже, и на секунду ей показалось, что опий все еще не выветрился из головы и вызывает галлюцинации. Но это ощущение быстро прошло. То, что она увидела, было реальным. В реку Хуанпу входил огромный военный корабль, задрапированный белыми полотнищами. Цзян схватила со стола кожаную сумочку и бросилась вниз по лестнице.

На утренних улицах уже кипела жизнь. Золотари проворно собирали красные ночные горшки, выставленные у порога каждого дома, и опорожняли их в свои чаны. Вторая группа быстро ополаскивала горшок и возвращала его к тому порогу, от которого его взяли. Цзян знала: хотя профессия золотаря считалась самой презренной, ее представители получали весьма щедрое вознаграждение. По этой причине семейство Цзян всегда выдавало первую дочь за юношу из клана Чжун, под контролем которого находилось это прибыльное дело.

Но сейчас Цзян радовалась тому, что ветер дует не со стороны чана золотарей, а наоборот.

Она завернула за угол и наткнулась на уличную торговку благоуханными «императорскими яйцами».[21] Торговка посмотрела на нее рыбьими глазами, а потом заткнула грязным пальцем одну ноздрю и смачно высморкалась. Зеленая сопля шлепнулась на землю в нескольких дюймах от горшка с яйцами.

— Мимо, — хмыкнула торговка. — Ну и как, большое у него было копье? — спросила она с невинным видом.

— Оно проткнуло бы тебя насквозь, старуха, — огрызнулась Цзян.

— Только если бы он вошел в темный переулок. В священном лотосе я могу принять в себя жеребца.

Она засмеялась собственной шутке и снова высморкалась. На сей раз сопли угодили в горшок.

— Ай! — с отвращением воскликнула Цзян.

— Особая специя, — хихикнула торговка.

Этим утром все вокруг Цзян пахло овсяной кашей, сбежавшей из кастрюли. Обычно она не ела так рано, но сейчас запах булочек с вареной свининой увлек ее в аллею, ведущую к воде. Хрупкая женщина, продававшая булочки, задержала руку на шелковой коже Цзян на секунду дольше, чем было нужно, прежде чем взяла монету в половину ляна,[22] который та протягивала.

Откусив от булочки первый кусок, Цзян почувствовала давно забытое удовольствие.

«Когда состарюсь, — подумала она, — стану есть столько булочек, сколько захочется. Буду толстой, буду жирной. Какое счастье — стать старой и свободной, чтобы позволить себе быть толстой!»

Позже, когда Цзян бежала прочь из аллеи, мимо торговок рыбой, стоявших за толстыми деревянными столами, на которых извивались приготовленные для разделки угри, она старалась избегать осуждающих взглядов женщин. Ненадолго Цзян задержалась перед продавцом змей и подумала, хочет ли она снова ощутить мужчину внутри себя.

— Кобра? — спросила она.

— Мужская еда, — ответил беззубый торговец.

— Обычно я с этим согласна, — сказала Цзян, — но не сегодня.

— Дорого, — предупредил торговец.

— Сколько?

Он назвал астрономическую, не сообразную ни с чем цену. Цзян рассмеялась ему в лицо, повернулась и пошла прочь. Торговец нагнал ее.

— А сколько ты готова заплатить? — спросил он.

Женщина назвала цену ниже низкого, и торговец принялся громко возмущаться.

Пять минут, две ее угрозы уйти сейчас же и одно обещание торговца убить ее позже — и они сговорились о цене.

Торговец змеями сунул руку в мешок из грубого холста и вытащил королевскую кобру толщиной в запястье. Он крепко держал рептилию за шею пониже головы.

Цзян кивнула.

Змея извивалась всеми шестью футами сильного тела, но торговец был мастером своего дела. Он опустился на колени перед толстым чурбаном, стоявшим на земле, быстрым движением раскрыл челюсти кобры и обнажил ее длинные зубы. Как только на их кончиках выступили капли яда, мужчина прижал голову змеи к верхней части чурбака. Змеиные зубы глубоко впились в мягкое дерево. Тело змеи бешено извивалось, но теперь оно было накрепко прикреплено к чурбаку ее же зубами. Торговец поднял голову и одарил Цзян беззубой улыбкой, а затем взял нож с тонким лезвием и сделал первый надрез.

Цзян нравилось наблюдать за тем, как разделывают змею. Она видела это уже многократно, но испытывала восторг каждый раз, когда снятую шкуру змеи подбрасывали высоко в воздух. После этого шкура падала на землю и продолжала извиваться, как будто все еще оставалась живой.

«Это очень мужское, — подумала Цзян. — С приходом кораблей мне понадобится много мужской крови».

Хвост змеи она кинула стоявшим поодаль нищим, которые тут же съели его — прямо сырым, а остальное сунула в пакет и, подхватив его, побежала к реке.

Она добралась до берега как раз в тот момент, когда из-за изгиба реки на западе показался второй корабль.

Цзян смотрела на огромные корабли и понимала, что теперь уже ничто не будет таким, как прежде. Ничто и никогда.

Хлопанье птичьих крыльев заставило ее посмотреть вверх. Скворцы, взлетевшие с рисовых полей, кружили, спускаясь к земле. Вес тростинок, привязанных к их лапкам, тянул птиц вниз. Маленькая птичка упала на тропинку прямо перед Цзян. Та бросилась вперед, чтобы подобрать ее, но тут с неба дождем посыпались кричащие, обессилевшие скворцы.

Она подняла свои красивые руки, чтобы защитить лицо, и в этот момент посмотрела на высокий пригорок.

Там стояли Телохранитель и Конфуцианец. Они оба смотрели на корабли.

А потом все трое услышали канонаду китайской артиллерии. Трое Избранных знали, что теперь их задача состоит в том, чтобы поощрить Тьму, а не победить ее с помощью пушек.

Глава восьмая

ШАНХАЙ

У излучины реки. Декабрь 1841 года

Пока Ричард размышлял о будущем у излучины реки, бизань-мачта взвизгнула, и единственный брамсель разорвался на куски. Ветер набросился на длинные полотняные полосы и стал неистово трепать их.

Второй залп береговой батареи повредил бушприт корабля.

— Пушки на южном берегу! — в унисон закричали два матроса-наблюдателя, находившиеся в вороньих гнездах.[23]

Офицеры выкрикивали приказы. Истерзанное шрапнелью тело убитого моряка поспешно накрыли брезентом, все бежали к боевым постам.

На холмах вдоль южного берега реки, сразу же после самого широкого места излучины, выстроились гингалы — длинноствольные пушки малого калибра. Несмотря на небольшую мощность, их было достаточно много для того, чтобы нанести противнику ощутимый урон.

Как только корабль повернулся бортом к берегу, моряки сбросили носовые и кормовые якоря, а затем открылись орудийные порты.

Воздух наполнился визгом железных колес, катящихся по дубовому настилу. Корабельные пушки продвинулись вперед и высунули свои рыла из открывшихся отверстий. А затем все звуки умолкли. Ветер пытался сорвать корабль с места, но якоря надежно удерживали его.

Адмирал Гоф смотрел на берег и, как показалось Ричарду, шептал молитву. Затем он одернул китель и отдал приказ адъютанту.

— Огонь! — выкрикнул тот.

Грянул гром, разверзлись небеса. Двадцать шесть крупнокалиберных орудий правого борта превратили китайскую бортовую батарею и ее обслугу в дымящееся кровавое месиво, в котором изорванная человеческая плоть перемешалась с искореженным металлом. Легкость, с которой смерть забирала человеческие жизни, наполнила сердце Ричарда ужасом, и на мгновенье ему вспомнились последние минуты, проведенные с матерью в одной из лачуг Калькутты. Жизнь медленно покидала ее белое русское тело, а рыжие волосы стали такими жидкими, что не могли скрыть кожу черепа. А потом в памяти возник предсмертный крик жены: «Что ты наделал, Ричард? Что ты наделал?» Он отвернулся. Он снова был с ней.

— Что ты наделал, Ричард? — спросила Сара.

Она медленно повернулась в утреннем свете, заливавшем их спальню в Малайе, и продемонстрировала красавцу мужу огромный живот. Ричард изобразил притворный ужас.

— Боже праведный! — воскликнул он. — Неужели я имею к этому какое-то отношение?

— Весьма отдаленное, — ответила она с улыбкой соблазнительницы. — Весьма и весьма отдаленное.

Обнаженная, она призывно позировала, прислонившись к балдахину.

— Сегодня рабочий день, Сара, — засмеялся Ричард.

— Вот как? Ну, с этой работой, — она указала на его пижамные штаны, под которыми угадывалось возбуждение, — я смогу тебе помочь.

— Правда?

— Правда, мой дорогой.

Ричард протянул жене руку, и она взяла ее. Он подвел Сару к кровати и встал рядом. На его лице вновь появилось выражение комического ужаса.

— Мне кажется, что дело было сделано на этих самых простынях.

Но Сара знала, что это не так. Все произошло на одном из южных островов, куда она вытащила его на пикник. Там, на пляже, когда солнце медленно опускалось за горизонт, они так же неспешно и просто занимались любовью. Сара соединилась с землей, и звуком волн, накатывающихся на берег, и с жизнью, что зародилась внутри нее. В ту ночь они спали под звездами. Она ощущала вращение Земли и вращалась вместе с ней.

Сара взобралась на высокую кровать, Ричард подложил подушки ей под спину, и она протянула руки к своему замечательному мужу.

— Ты можешь пообещать мне кое-что, Ричард?

— Все, что угодно.

— Обещай, что напишешь что-нибудь для меня. Только для меня.

— Я уже…

— Что-нибудь новое. После того, как я рожу. В честь того, что я стала матерью. И чтобы про нашего ребенка там тоже было.

— Как пожелаешь, Сара, — прошептал он ей в губы. — Как пожелаешь.

Потом, когда их тела слились в единое целое и испытали чувство «облака и дождя»,[24] она прошептала ему на ухо:

— Что ты наделал, Ричард! Что ты наделал!

Но в этих словах Ричард услышал нечто большее, нежели веселое подначивание. Он услышал в них начало обвинения.

Канонада продолжалась несколько часов, хотя береговая китайская батарея давно не отвечала на огонь.

Десант еще не успел закончить высадку, когда Ричард отвел Макси в сторону. Между кораблями и берегом сновали четырехвесельные ялики, катера и грузовые лодки. Как обычно, китайцы не стали защищать свой берег от высадки чужеземных захватчиков.

— Они могут полезть в драку, когда мы подойдем к центру города, — сказал Ричард. — Перелезть через стену для тебя не составит труда. Как только начнется заваруха, ноги в руки — и к южным воротам.

— Ты говорил мне все это уже три раза, братец.

— Вот и хорошо, Макси, но я хочу, чтобы ты слушал меня очень внимательно. Я не думаю, что армада останется здесь. Шанхай для англичан не так важен. Им нужен Нанкин и устье Великого канала, а я понадоблюсь им в качестве переводчика, когда император решит, что с него довольно, и захочет подписать договор. Поэтому меня не будет в городе рядом с тобой.

— Значит, мне придется рассчитывать только на самого себя?

— Не совсем. В городе тебя встретит Чэнь и отведет в Муравейник. Там тебя познакомят с политическими воротилами, действующими из-за кулис. Некоторых ты узнаешь, так как мы встречались с ними во время наших прежних поездок, но с большинством ты не знаком. Пусть говорит Чэнь. Твой англо-туземный язык настолько ужасен, что для них он станет оскорблением. Когда ты, наконец…

— Никогда, братец. Для меня и английский-то выучить было проблемой, а этот мандаринский диалект — вообще полная катастрофа. Это у тебя — талант на лету схватывать иностранные языки, а у меня его нет.

— Просто держи рот на замке, но слушай внимательно и следи за тем, чтобы Чэнь переводил каждое слово. Каждое! Не дави на него. Скажи только, я — на подходе, и напомни о том, что больше пяти лет мы были по отношению к нему щедры и порядочны. Мы сделали его состоятельным человеком, и теперь пришло время отдать должок. Нам нужны все планы и карты города. Нам не разрешат жить внутри его стен, но нам это и не нужно. Мы должны знать, кому принадлежат земли у реки, кому дано право причаливать к пристани. Кем бы ни были эти люди, пусть Чэнь начнет с ними переговоры. Сразу ничего не получится, но нужно хотя бы начать.

— Ты хочешь, чтобы я остался в Шанхае?

— Только если возникнет необходимость.

— Но это означает конец моего контракта с британским экспедиционным корпусом.

— Ты так думаешь?

— Это же очевидно.

— Тебя это беспокоит, Макси?

— Не очень, — ответил младший брат, но лицо его потемнело. — Ты-то будешь занят настоящим делом, братец.

— Боюсь, все самые важные решения в Поднебесной принимают бюрократы, а сражения — так, для показухи.

— Люди гибнут ради показухи?

— Да, Макси, — не в первый и не в последний раз. — Макси набычился, и Ричард приготовился к словесной баталии. Но ее не последовало. — Поскольку никто из наших дурачков не знает ни слова на Общем языке, мне придется сидеть за столом переговоров. — Ричард помолчал, а потом добавил: — Я буду там, чтобы сделать жертву погибших не напрасной.

Макси кивнул, но ничего не сказал. Вокруг них моряки выкрикивали приказы.

— После того как мы возьмем Чжэньцзян, последуют бесконечные переговоры, но в итоге, я думаю, Шанхай для нас откроют, и я хочу, чтобы в тот момент, когда это случится, мы были готовы.

Макси снова кивнул.

— И еще одно…

— Что такое, братец?

— Держи себя в руках.

Макси улыбнулся той улыбкой, от которой всегда трепетали враги и таяли сердца женщин.

— Держать кинжал в ножнах, а член — в штанах? Ты это имеешь в виду?

— Точно, Макси. Именно это.

После того как десант был высажен на берег, пароходы отбуксировали два боевых корабля вверх по Хуанпу, и осада Шанхая началась. Десантники, морские пехотинцы и Макси со своим отрядом предприняли ночной марш-бросок, который привел их на высоты, расположенные к северу от городских ворот.

Утро наступило быстро и застало передовые силы англичан врасплох. Переход, длившийся всю ночь, вымотал солдат, и многие спали прямо на земле, не снимая ботинок.

Макси никогда не спал в ночь перед битвой. Забравшись на самый высокий холм, он смотрел на восход солнца. И тут он увидел их — маленькие фигурки крадучись приближались даже не со стороны города, а с востока. Он видел, как они окружили английский бивак и стали сжимать кольцо. Макси находился слишком далеко, чтобы предупредить англичан криком, и даже выстрел из ружья остался бы незамеченным на таком расстоянии, поэтому он побежал.

Часовой, охранявший восточную часть периметра, вздохнул. Его вахта почти закончилась. Тоскливо подумав о добром английском эле и своей молодой жене, он закурил турецкую сигарету и сделал глубокую затяжку. Но когда он выдохнул, дым почему-то вышел у него не изо рта, а из шеи! Солдат оглянулся, и худой китаец, одетый во все белое, улыбнулся ему. Длинные пальцы китайца снова и снова проворачивали в шее солдата тонкий окровавленный нож.

«Как у него это, получается?» — подумал часовой, беспомощно глядя на то, как нож еще глубже погрузился в его шею и резанул вбок.

— Просыпайтесь, болваны! — закричал Макси, добежав до вершины ближайшего к биваку холма. На него немедленно прыгнули двое китайских убийц, но в следующую секунду они уже валялись на земле, корчась от боли. Второй выстрел Макси разбудил лагерь, тут же наполнившийся криками.

Макси увидел маньчжурское знамя и кинулся к знаменосцу. Китаец в свою очередь заметил Макси и со всех ног побежал в его сторону. Оказавшись в трех ярдах от Макси, он опустил знамя, воткнул его в землю и, схватившись за древко, подпрыгнул и ударил Макси ногами в голову. Удар расплющил Макси нос и отбросил его на землю.

Он упал, но тут же перекатился. Это его и спасло. Древко вонзилось в мягкую землю в считанных дюймах от лица. Макси еще раз перекатился, вскочил на ноги, одновременно выхватив пистолет, и направил его знаменосцу в лицо. Китаец убрал руки от древка знамени и неподвижно стоял. Он что-то проговорил тихим и напрочь лишенным страха голосом. Макси пожалел, что рядом нет Ричарда, который понял бы, что сказал храбрый китаец. Тот повторил свои слова — без всякого высокомерия, готовый принять то, что сейчас должно было произойти.

«Точно так же относятся к жизни индийские крестьяне, что выращивают опий», — подумал Макси.

Он обхватил древко, выдернул его из земли и протянул знаменосцу. Тот склонил голову, Макси ответил тем же. Затем мужчины развернулись и пошли в разные стороны: китаец — к своей армии, Макси — к южным городским воротам.

Чэнь встретил его у ворот и жестом пригласил фань куэй идти за ним.

Следуя за китайцем, Макси прошел по неровным улицам Старого города, через очень длинную аллею, сквозь какую-то хибару, дальше — вниз по деревянной лестнице в лабиринт тоннелей, которые, как было известно Макси, называли Муравейником. Разветвленная сеть подземных проходов располагалась под западной частью города вплоть до реки.

Макси знал: над его головой — старый, окруженный стеной город, к востоку от которого протекает река Хуанпу, а к северу — Сучжоухэ.[25] На западе были озера и каналы, которые вели в южные районы страны. В нижней части дельты располагались хлопковые плантации, а рисовые поля доходили до южных стен города.

Даже находясь под землей, Макси ощущал мощную энергетику этого города. После того как они прошли около сотни ярдов, на пути стали встречаться выдолбленные в стенах ниши, в которых горели факелы. Чэнь пошел быстрее, и Макси, чтобы не отстать, тоже пришлось ускорить шаг. Стены казались влажными на ощупь, но было видно, что тоннели заботливо поддерживают в хорошем состоянии. Во многих местах каменный пол был до блеска отшлифован тысячами ног, шаркавших здесь на протяжении столетий.

После того как они миновали множество поворотов, спустились и поднялись по множеству вырубленных в камне лестниц, Чэнь поднял руку, и Макси остановился, едва не наткнувшись на него. Чэнь пронзительно свистнул, и не успело эхо от пронзительного звука затихнуть, как откуда-то сверху упала веревочная лестница. Чэнь и Макси взобрались по ней. Наверху чьи-то руки ухватили их за запястья и втащили в комнату с полом из красного дерева.

Глазам Макси понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к освещению. Возле стены стоял лакированный стол, а за ним — высокопоставленный китайский мандарин. Рядом с ним расположились два чиновника саном пониже. Все они были облачены в широкие шелковые одеяния и конические шапочки, являвшиеся знаком их принадлежности к власти. На одном из них были лиловые одежды ученого, выдававшие в нем последователя конфуцианства.

Все глаза были устремлены на Макси.

Тот низко поклонился, после чего опустился на одно колено и еще раз склонил голову до самого пола. Когда лоб коснулся досок пола, он случайно задел за них сломанным носом, и боль пронзила все тело. Но Макси даже не моргнул. Покончив с непростой церемонией приветствия, которой его заранее обучил Ричард, он встал.

Мандарин подошел к столу, сунул руку в широкий рукав и извлек оттуда карту.

Конфуцианец тем временем думал: «Вот первый шаг на пути выполнения моей миссии в соответствии с Договором Бивня и ради возвращения конфуцианству тою места в жизни Китая, которого оно заслуживает».

Макси принял из рук Чэня чашку чаю, и они приступили к планированию.

Позже в тот же день британцы, следуя полученным от Макси инструкциям, вошли в город, перебравшись через стену. Для этого им пришлось залезть на крышу избушки, незаконно построенной вплотную к внешней стене и принадлежащей куртизанке по имени Цзян. Сопротивление в городе угасло после того, как человек с рисунком кобры на руке убедил жителей не вступать в открытое противостояние с захватчиками. Утренняя вылазка диверсантов с городских стен продемонстрировала бесполезность любых попыток шанхайцев защитить свой город.

К полудню из городских ворот вышла делегация самых богатых торговцев Шанхая. Был установлен большой шелковый шатер, а внутри него — черные лакированные столики.

Англичанам подали чай с изысканными сластями. Купцы согласились уплатить три миллиона серебряных долларов в обмен на гарантии безопасности для их города, население которого насчитывало двести пятьдесят тысяч душ.

Макси стоял в дальней части шатра, прижимая тряпицу к сломанному носу. За столом переговоров он заметил их с Ричардом человека, Чэня, и подумал: а не имеет ли он какого-то отношения к тому, с какой легкостью сдался город? Взятие Шанхая обошлось англичанам в троих убитых и шестнадцать раненых.

Иезуит-переводчик, пришедший вместе с купцами, вносил последние поправки в документ о капитуляции города, а старший из купцов трещал без умолку. Он выглядел не более озабоченным, чем если бы торговался, пытаясь сбить цену на второй летний урожай риса.

Деньги положили на стол, за которым велись переговоры. Представитель Поттингера, пухлый круглолицый человечек по имени Маккаллаф, даже не прикоснулся к ним, всем своим видом показывая, что подобные мелочи не заслуживают внимания столь высокопоставленной особы, как он.

Дождавшись, когда главный купец поставит подпись под последним документом, Маккаллаф приблизился к столу и взял гусиное перо. Обмакнув его в чернила, он занес перо над пергаментом и повернулся к своему лейтенанту. Тот выстрелил вверх, пробив шелковый потолок шатра. В следующую секунду со стороны города раздался громкий взрыв, и все головы повернулись в ту сторону.

Южные городские ворота разлетелись в щепки, убив несколько торговцев птицей и рыбой, лотки которых оказались поблизости.

— Это чтобы показать, кто теперь хозяин в городе, — объявил Маккаллаф и, повернувшись к иезуиту, приказал: — Переведи своим друзьям.

Прежде чем иезуит успел выполнить приказание, Маккаллаф поднес перо к строчке для подписей сторон и вывел автограф, украсив его замысловатыми завитушками. Закончив с этим, он вновь повернулся к переводчику:

— Сегодня на рассвете ваши язычники убили трех моих людей. До заката я ожидаю получить в три раза больше китайцев, чтобы предать их показательной казни. В противном случае я пущу вашему городу «красного петуха» и сожгу его дотла.

Неожиданно Маккаллаф по непонятной причине перешел на пиджин,[26] хотя иезуит блестяще говорил на классическом английском языке.

— Понятненько, парень? Быстренько, топ-топ!

Когда делегация шанхайцев удалилась, ветер сорвал крышу шатра, и в залившем его солнечном свете Макси заметил знаменосца — того самого, с которым он столкнулся утром. Знаменосец смотрел на него, и Макси подумал, что еще никогда и ни в одном взгляде он не видел столько ненависти, сколько плескалось сейчас в глазах этого китайца.

Позже, когда Макси лежал на столе хирурга в чреве «Корнуоллиса», ему подумалось, что ненависть во взгляде знаменосца была вполне оправданной. А потом хирург поставил сломанный хрящ на место, и все тело Макси пронзила такая жуткая боль, что он начисто забыл о жалости по отношению к знаменосцу, его детям, если они у него имелись, и ко всем жалким тварям на земле Поднебесной.

Четырьмя палубами выше той, на которой находился Макси, в роскошно обставленных капитанских апартаментах, Гоф докладывал о взятии Шанхая генерал-губернатору Поттингеру, который сидел за столом, застеленным картами реки, нахохлившись, словно старая сова.

— Мы оставим в этой гавани сторожевой корабль, а второй отправим сюда, — заявил Поттингер, указывая на точку возле города Вусун в устье Янцзы.

Такое решение показалось Гофу разумным, и он кивнул.

— Рад, что вы со мной согласны, адмирал, — проговорил Поттингер, а затем добавил: — Хочу, чтобы капитанам сторожевиков был дан приказ перехватывать и топить любое китайское судно, которое пойдет вверх или вниз по реке.

Он поднял голову от карт.

— Блокада, сэр? — недоверчиво спросил Гоф.

— Да. Как раз то слово, которое я подыскивал. Блокада.

Поттингер будто смаковал это слово. Он улыбнулся, обнажив сгнившие передние зубы. Затем назначенец королевы Виктории, пробормотав что-то нечленораздельное, резко вышел из каюты.

Несколько секунд Гоф стоял неподвижно, не зная, что предпринять, а потом кинулся за Поттингером и догнал генерал-губернатора на палубе полубака.

Поттингер повернулся к Гофу, лицо его с непомерно крупными чертами выражало недоумение.

— Вы намерены подвергнуть сомнению мой приказ, адмирал?

— Нет, сэр, но почему мы не можем разрешить, чтобы торговля повседневными товарами продолжалась?

Представитель ее величества в Китае вытянулся во весь рост, который составлял полных пять футов четыре дюйма, и проговорил с противной оксфордской шепелявостью:

— Мы не пойдем на полумеры, дорогой сэр. Мы пришли в эту Богом забытую страну, чтобы выполнить свою миссию, и ничто — повторяю, ничто! — не сможет помешать нам. Время, имеющееся в нашем распоряжении, ограничено. Правительство и народ Англии ждут от нас результатов. Мы покажем обезьяньему императору, что у нас имеются средства и мы готовы применить их, до предела нажав на его проклятую страну. — Блестящие от слюны губы Поттингера искривила ухмылка. — Когда наша армада соберется на реке полностью, мы будем задерживать и грабить все китайские суда, которые встретятся на нашем пути. Вам все понятно?

Гоф понял бы задержание китайского угольного транспорта с целью реквизировать уголь для их собственных кораблей, но почему — все суда? И был ли наделен представитель королевы полномочиями брать трофеи?

— Мы хотим торговать с китайцами, а не уморить их голодом, — сказал он, наконец. И добавил слово «сэр» — как раз вовремя, чтобы не получить выволочку за несоблюдение субординации.

— Несколько голодающих китайцев могут оказаться для нас полезными, — подумав, ответил Поттингер. — Очень полезными.

Глава девятая

ВРАССУН В БЕДЛАМЕ

Лондон. Декабрь 1841 года

Врассун-патриарх знаком велел надзирательнице забрать от него сумасшедшую красавицу.

— Помягче, помягче, — ворковал он, когда матрона обняла девушку за плечи и повела через комнату.

Душевнобольная вырвалась, подбежала к Элиазару и повисла у него на руке.

— Потанцуешь со мной?

— Конечно. Конечно, я потанцую с тобой, — сказал он, отрывая ее лишенные ногтей пальцы от своего рукава и разворачивая девушку лицом к надзирательнице.

— Будьте с ней поделикатнее. Она не опасна.

Надсмотрщица, пропустив его слова, мимо ушей, грубо дернула несчастную за предплечье. Подошли два дюжих санитара и затянули ремни смирительной рубашки.

Врассун отвернулся. Ему хотелось вымыть руки, но не сейчас, когда она смотрела на него. Хотя бы это он мог для нее сделать.

— Зачем вообще доставлять себе хлопоты, навещая ее? — сказал, его элегантный сын Ари, для которого женщина была всего лишь сошедшей с ума старшей кузиной.

«Потому что она мое сердце», — хотелось ответить Элиазару, но он не сделал этого и, повернувшись к сыну, сказал:

— Не смей вмешиваться в мои личные дела!

— У меня нет выбора, отец.

— Интересно почему? И с какой стати ты здесь?

— Появились новости. Такие новости, которые не могли ждать твоего возвращения в офис.

Врассун приподнял кустистую бровь. Сын жестом позвал его за собой.

Несколько минут спустя они расположились в роскошной семейной карете. Напротив Врассунов сидели двое помощников-китаистов.

— Они имели полномочия от правительства на подобные действия? — спросил требовательным тоном патриарх.

— Да, сэр, им было предоставлено право установить блокаду Янцзы, если они сочтут это необходимым, — ответил старший китаист, — чтобы ни один корабль не смог войти в русло реки. А на самой реке они могут задерживать, грабить и сжигать любые встретившиеся им корабли.

— Они дураки, отец, — произнес Ари.

Элиазар Врассун смотрел в окно кареты, обдумывая услышанное. Люди, возглавлявшие британский экспедиционный корпус, стремились к обогащению и в этом мало чем отличались от него самого. Он протянул руку и открыл защелку оконной рамы. Окно распахнулось наружу. Карету наполнило лондонское зловоние.

— Там начнется голод? — наконец спросил он.

— Непременно, — ответил младший китаист.

— Последуют массовые голодные смерти? — поинтересовался Врассун.

— Вероятно.

Патриарх задумчиво постукивал кончиками пальцев по кожаной обивке кареты. Накрапывал дождь. «Значит, там начнется голод. Страшный голод». Он думал об этом, потом о молитве, и о вере, и о желании веровать. Он думал о тронувшейся умом девушке, делившей с ним ложе, чья дочь, которой теперь должно быть пять лет, жила в приемной деревенской семье в Хирфорде. Ветер переменился, и на карету стал падать косой дождь. Врассун закрыл окно. Ветер снова изменил направление, и дождь застучал по крыше кареты так громко, что разговаривать стало почти невозможно. Элиазар Врассун кивнул собственным мыслям.

«Стало быть, наступят голод и мор и мир изменится, — размышлял он. — Что ж, так тому и быть».

— Как, по-вашему, прекратятся ли когда-нибудь дожди? — проговорил он, повернувшись к остальным, сидевшим в карете.

Этот неожиданный вопрос поставил мужчин в тупик. Патриарх рода Врассунов решил поболтать о погоде? А они должны отвечать? Раньше чем кто-то успел произнести хоть слово, Элиазар Врассун ответил на собственный вопрос:

— Со временем все заканчивается, джентльмены, и начинается что-то новое. Так было и так будет во веки веков.

Сидевшие в карете перевели дух. Экипаж проезжал мимо промокших под дождем нищих и пьянчуг Восточного Лондона, направляясь туда, где находилось сердце компании Врассуна и стоял его трон, в офис на улице Молл.

Глава десятая

ГОЛОД

На реке Янцзы. Декабрь 1841 года

Ричард, молча, отошел от Гофа и Поттингера. О голоде он знал куда больше, чем они. Без задержек он прошел мимо палубных вахтенных. Поскольку он являлся переводчиком экспедиционного корпуса, ему был дан временный чин младшего лейтенанта флота и предоставлено право свободного передвижения по кораблю, за исключением кают экипажа.

Корабль шел вверх по реке, а Ричард стоял у поручней средней палубы и смотрел на береговые огни. Он повернул лицо к ветру и глубоко дышал, думая о людях, живущих по обе стороны великой реки. Вскоре они испытают голод, а после этого начнется настоящий голодомор.

«В голоде нет ничего необычного, сынок. Это просто когда ничего не едят».

Ричард не удивился, мысленно услышав голос отца. В последнее время, когда осуществление его планов уже было не за горами, отец часто говорил с ним на характерной для него смеси старомодного фарси и идиша. Хотя Ричард не видел отца уже почти двадцать лет, он точно помнил, когда тот сказал ему эти слова.

— Они хотят уморить нас голодом, папа?

— Да, именно так.

— Но почему?

— Потому что мы им здесь не нужны, сынок.

— Ты хочешь сказать, что мы пришлись не ко двору новому халифу Багдада, этому дерьмоеду? Потому что в какой-то глупой книге говорится, будто мы обезьяны?

— Там говорится, что мы «псы и обезьяны», — ответил отец. — Это важно помнить, Ричард. Не просто обезьяны, а псы и обезьяны.

Отец засмеялся, и шрам у него на лбу собрался морщинками. Человек, который умел найти смешную сторону в чем угодно.

— У этого старого идиота нужно вырвать бороду и запихать ему в глотку!

— И это говорит четырнадцатилетний мальчик! Мальчик призывает к насилию? Насилию?! Покинуть Багдад — мое решение. Только мое. Сейчас для этого самое время.

— Самое время? Время покинуть наш дом?

— Ричард!

Ричард посмотрел на стоявшего перед ним мужчину как на сумасшедшего, но ничего не сказал. Если отец решил, подобно побитой собаке, покинуть родовое гнездо, это его дело, но они с Макси не испытывали такого желания. Даже будучи детьми, они ничего не боялись. Не боялись насмешек и камней, которыми их забрасывали багдадские мальчишки, а для Макси насмешки являлись удобным поводом, чтобы напасть первым.

Два дня назад, в ночь на пятницу, в еврейском квартале заполыхали пожары. Хордуны не пострадали, поскольку они, в отличие от Врассунов или Кадури, не выставляли свое богатство напоказ. Богачи первыми ощутили на себе гаев нового халифа, или, точнее говоря, ненависть бесчисленных бедняков — неграмотных и готовых поверить чему угодно. Но в прошлый понедельник, когда Ричард находился в школе, подожгли стоявшую на базаре маленькую отцовскую палатку, где дубили кожи. Старик в этот момент находился внутри. К счастью, поблизости оказался Макси. Он вытащил отца, отвел на безопасное расстояние, а потом смотрел, как трое взрослых мужчин грабят горящую палатку. Макси был невысокого роста, но гигантом во всем, что касалось скандалов и потасовок. Его тело было сплетено из жил и мускулов, и он любил подраться. Когда он сжимал свои на удивление маленькие кулаки, его глаза становились жесткими, а губы изгибались в улыбке, которой мусульманские мальчишки боялись как огня. В свои двенадцать лет он мог выдержать побоев больше, чем любой человек, которого доводилось встречать Ричарду. Брат был чрезвычайно бледен, белокож и рыжеволос, как их русская мать.

Когда Ричард, наконец, нашел их, у отца на лбу зияла глубокая рана, а Макси был весь перемазан кровью. Чужой кровью. Макси улыбнулся, раздвинув разбитые губы и обнажив большие белые зубы. Он указал на землю, где в грязи стонали трое мужчин. У одного была сломана рука, и белая кость, проткнув кожу, вылезла наружу, у второго не хватало глаза, третий держался за гениталии, и было понятно, что потомства у него уже никогда не будет.

Вспомнив эту сцену, Ричард улыбнулся и кивнул.

— Чего ты киваешь, сынок? С чем соглашаешься?

— Ни с чем и… со всем.

— Хорошо. Соглашаться — это правильно, — сказал отец и усмехнулся.

— Так, когда ты решил покинуть Багдад? — спросил, глубоко вздохнув, Ричард.

— Сегодня… Поздно… После захода луны…

Значит, они пойдут пешком. В такой поздний час поезда не ходят.

— Куда?

— Что «куда», сынок?

— Куда мы отправимся, папа?

— На юг.

На юг! Не на запад, в Европу, а на юг! Он почувствовал, как от злости напряглись мышцы. А потом подумал о Макси, этом бешеном, и понял, как они проведут последнюю ночь в старом Багдаде.

Посередине внутреннего дворика находился древний колодец. Ворота были сделаны из крепких металлических прутьев с заостренными концами, но для юных Хордунов они не являлись препятствием.

Братья перелезли через ворота и прижались спинами к стене, куда не падал лунный свет. Ричард скорее чувствовал, нежели видел Макси рядом с собой, а потом тот исчез. Он протянул руку в темноту, пытаясь нащупать брата, но Макси уже не было. Шли минуты. Из дома доносились звуки повседневной жизни, остро и пряно пахло гороховым супом. Вскоре Макси вернулся — так же бесшумно, как и ушел.

— Все верно, это дом учителя, братец.

— Ты знаешь…

— Вон там он спит со своим новым мальчиком. — Макси указал на древнюю каменную арку.

— Откуда тебе…

— Мы пришли сюда, чтобы задавать вопросы или попрощаться с ненавидящим евреев содомитом?

— Идем.

Они стали красться вдоль стены дома. Залаяла, а потом замолчала собака. К колодцу подошли женщины с глиняными горшками и большим глиняным ведром. Мальчики прошли под аркой и, повернув за угол, юркнули по узкому проходу в другой внутренний двор. На противоположной его стороне виднелись истертые от времени каменные ступени. Они шагнули вперед и замерли. По двору кто-то шел. Братья стояли, не шевелясь и затаив дыхание. А потом в пятне лунного света появился павлин.

Ричард не сразу осознал, какая опасность им грозит, но Макси метнулся вперед и схватил крикливую птицу за шею. Вместо обычного визгливого вопля, который наверняка всполошил бы всех обитателей дома, из клюва павлина вырвалось какое-то сдавленное икание. Несколько мгновений Макси стоял посередине двора, залитый лунным светом, и крепко держал за шею большую, отчаянно бьющуюся птицу.

Затем он поднял павлина и дважды крутанул над головой. Шея птицы хрустнула, и ее тело обмякло. Макси вырвал из хвоста павлина два больших пера и швырнул его через стену. Затем направился к каменным ступеням.

Поднявшись по лестнице, мальчики оказались перед входом в узкий коридор, в конце которого виднелась тяжелая дверь. Ричард решил, что за ней должна находиться спальня. Кругом царила кладбищенская тишина. Здесь никто не готовил пищу, не занимался уборкой. Эта часть дома принадлежала лишь мужчине и его мальчику.

Макси пинком ноги распахнул тяжелую дверь.

Растопырив подобно морской звезде конечности, мальчик лежал вниз лицом. Его руки и ноги были привязаны кожаными веревками к четырем стойкам кровати. Учитель, который во время уроков называл Макси не иначе как «недоразвитой свиньей», сидел на корточках над испуганным ребенком, штанишки которого были спущены до колен.

Учитель обернулся и близоруким взглядом посмотрел на открывшуюся дверь. Его очки с толстыми стеклами лежали на тумбочке. Макси бросился вперед и, схватив мужчину за волосы, швырнул его на пол, а Ричард запихнул ему в рот край простыни, чтобы мерзавец не закричал. Затем принялся связывать ему руки за спиной, а Макси неторопливо подошел к тумбочке, взял с нее очки и вернулся к учителю. Наклонившись, он нацепил очки ему на нос.

— Хотите поглядеть на нас, учитель? Посмотрите, что братья Хордун сейчас сделают с вами.

Ричард перерезал веревки и освободил мальчика.

— Уходи и старайся не шуметь, — прошептал он.

Мальчик кивнул, сгреб свою одежду и выбежал из комнаты.

После того как он ушел, Ричард и Макси подняли учителя на ноги и препроводили в ванную. Дыра туалета, расположенная между двумя возвышениями для ног, была достаточно широкой для того, чтобы в нее пролезла голова взрослого мужчины. Голова учителя.

Мальчики подняли извивающегося учителя в воздух и поднесли к зловонному отверстию. Макси всунул перья павлина между пальцами его ног.

— Держи крепче! — велел он.

Ричард посмотрел на брата.

— Откуда ты узнал, где находится его комната? — спросил он, и тут же ответ созрел в его мозгу. Он все понял.

— Все равно он отымел бы либо тебя, либо меня, — равнодушно пожал плечами Макси. — Я решил: пусть это буду я.

Ричард, молча, кивнул. Братья Хордуны дружно перевернули учителя, сунули его головой в дыру сортира, да так и оставили. Возможно, Бог спасет его. Возможно, нет.

Через несколько часов семейство Хордунов тайком покинуло город, который восемь поколений их предков называли своим домом. С собой они взяли только то, что могли унести.

Через семнадцать недель изнурительного путешествия, измученные и покрытые пылью, они окунулись в нищету и убожество Калькутты.

В тот день Ричард сделал первую запись в дневнике, который потом будет вести в течение всей жизни:

«Как описать Калькутту? Мечта посередине кошмара, песня, не имеющая конца, торжество темноты и теней в то время, когда солнце поджаривает землю. Потом начинаются дожди. И везде — дворцы. Древние, обветшалые дворцы, медленно, но неумолимо падающие в реку».

Ричард думал об этой самой первой записи в дневнике, которую он сделал в возрасте пятнадцати лет. Он шел по палубе, а Белые Птицы на Воде летели вверх по течению могучей Янцзы, чтобы навсегда изменить ход китайской истории.

Глава одиннадцатая

НА ВЕЛИКОМ КАНАЛЕ

Янцзы в районе Великого канала и выше по течению

Никогда еще ни одна нация не осмеливалась входить в русло Янцзы такими силами, как это сделали британцы в прошлом месяце 1841 года. Но хотя англичане практически не встретили сопротивления, сама Янцзы оказалась опасным противником. Английская армада насчитывала семьдесят пять судов. Одиннадцать из них были боевыми парусными кораблями — от столь же огромных, как флагманский «Корнуоллис», до небольших десятипушечных бригов. Помимо них в состав армады входили четыре сторожевых корабля, десять пароходов, две промерных шхуны и сорок восемь транспортных судов.

Величественная река, хотя ее ширина в некоторых местах достигала десяти миль, редко имела судоходный фарватер достаточной ширины, а Нанкин располагался в двухстах милях вверх по течению. Мелкосидящие пароходы ушли вперед и попытались обозначить фарватер буями, но задача эта оказалась куда сложнее, чем ожидалось. Несколько кораблей сели на мель и были вынуждены ждать прилива, чтобы вырваться из плена. Некоторые большие корабли пришлось тащить пароходами. Армада рассыпалась на части и невольно рассредоточилась на территории более чем в тридцать миль. Корабли находились в шести днях плавания друг от друга. Самую большую проблему представляли флагманский корабль «Корнуоллис» и отвратительная старая калоша под названием «Белайл».

И, разумеется, генерал-губернатор Поттингер настоял на том, чтобы первым шел флагман «Корнуоллис».

После первых шестидесяти или семидесяти миль русло Янцзы внезапно сузилось. Кораблям стало трудно плыть. Здесь, в верхнем течении реки, приливы почти не ощущались, поэтому, когда один из кораблей садился на мель, чтобы снять его оттуда, приходилось сгружать на берег весь груз, включая пушки.

Ни одному кораблю не удалось проделать весь путь, чтобы хоть однажды не сесть на мель, а с некоторыми это происходило почти ежедневно.

Несмотря на все трудности, британские военные почти не встречали вооруженного сопротивления. Странная атака береговой батареи была хилой даже по китайским меркам. Тем не менее, когда англичане высаживались на берег, особенно если они были больны, на них тут же нападали разбойники или местные жители, и эти атаки нередко заканчивались тем, что головы англичан оказывались насаженными на острые пики. Поэтому сложилась парадоксальная ситуация: став хозяевами на воде, британцы превратились в узников на собственных кораблях.

Ричард смотрел на мутные воды великой реки. Они приближались к Чжэньцзяну, расположенному на восточном входе в построенный Первым императором Великий канал, соединяющий Пекин и Янцзы.

«Китайцы наверняка будут защищать эту главную водную артерию, которая ведет в самое сердце страны», — подумал Ричард.

Когда стены Чжэнъцзяна появились в поле зрения, Ричард отошел от поручней, чтобы размять затекшие ноги. И почти сразу же поручни, где он только что стоял, и стена позади него разлетелись на тысячу кусочков. Утренний воздух наполнился высоким свистящим визгом картечи. Это дали залп гингалы, выстроившиеся на берегу в несколько рядов. Ричард как завороженный смотрел на развороченные поручни — до тех пор, пока офицер не закричал: «К бою!» — и палубы, как по мановению волшебной палочки, наполнились бегущими матросами.

«Корнуоллис» развернулся по ветру и бросил якорь. Пять других кораблей повторили маневр.

— Открыть орудийные порты правого борта! — скомандовал Гоф. — Поднять осадные флаги!

Орудийные порты открылись, а на бушприте были подняты флаги, объявляющие о начале осады. Ричард наблюдал за тем, как военные моряки занимают свои места, готовясь к схватке. Сердце лихорадочно билось. На секунду его охватило беспокойство за Макси, но он отбросил его. Если уж кто-то и мог постоять за себя в драке, так это брат. Вне всякого сомнения, он готовит ополченцев к тому, чтобы повести в бой войска ее величества.

Ричард моргнул, когда под его ногами рявкнула первая пушка. А затем более ста орудий английских военных кораблей обрушили всю свою ярость на батареи гингалов, поставленных для защиты устья Великого канала Цинем Шихуанди. В течение трех часов англичане утюжили из пушек батареи маньчжуров, а когда те затихли, подняли прицел и открыли огонь по стенам Чжэньцзяна.

Наконец пушки умолкли. Поначалу Ричард не заметил этого, поскольку уже несколько часов, как оглох от непрерывной канонады. Резкий хлопок ладонью между лопаток заставил его обернуться.

— Вы должны приготовиться к высадке на берег в составе группы адмирала Гофа, — проговорил адъютант, причем Ричард понял, что он говорит, только по артикуляции его губ.

На воде одна за другой появлялись шлюпки и тут же брали курс на берег. Ричарду показалось, что он видит красный шейный платок, который Макси всегда повязывал перед потасовкой. Естественно, брат находился в шлюпке, которая первой уткнулась в каменистый берег. Макси неизменно был в первых рядах тех, кто ввязывается в драку.

Через полчаса семьсот матросов выстроились шеренгами на берегу к востоку от Чжэньцзяна. Многие из них впервые ступили на священную землю Поднебесной. Вскоре на берег переправили лошадей, и к адмиралу Гофу подбежал один из добровольцев Макси.

— Отсюда до города путь свободен, сэр. Ни одной батареи не осталось.

В речи мужчины звучал столь ужасающий акцент, что Гоф повернулся к Ричарду.

— На каком языке говорит этот человек?

— Это смесь фарси и английского.

— Английского?

Ричард повторил слова гонца на безупречном английском, а затем спросил у посланца:

— А что с городом?

— Ворота закрыты и заперты. Ничто не говорит о том, что китайцы готовы выйти в чистое поле и встретиться с нами лицом к лицу.

Ричард перевел это Гофу, и тот спросил:

— Что-нибудь еще?

— Твой брат просил передать, — сказал гонец на фарси, обращаясь к Ричарду, — предложи своим английским друзьям поближе взглянуть на оружие китайцев. Их ждут кое-какие сюрпризы.

Ричард передал эти слова Гофу, который повернулся к лейтенанту и отдал приказ.

Часом позже они были на месте дислокации китайской батареи и осматривали две уцелевшие пушки.

— Ну что, сэр? — осведомился Ричард.

— Они умны. Взгляните на поворотный механизм гингала. Конструкция самого орудия ниже всякой критики, а его эффективность немногим выше китайских щитов с намалеванными на них звериными мордами и устрашающими надписями.

Познания Ричарда в китайской письменности были ограниченны, но он знал, что противники украшали свои щиты надписями вроде «Приговор ворам», «Укротитель рыжеволосых» или «Победитель заморских дьяволов». Ричард решил, что сейчас не самый подходящий момент рассказывать об этом Гофу.

Адмирал опустился на корточки и стал рассматривать механизм на казенной части узкоствольного гингала. Два угла металлического треугольника были привинчены к задней части пушки, а к третьему прикреплено большое железное кольцо.

— Это поворотный механизм, — сообщил Гоф, обойдя орудие. — Возьмите большое копье, всуньте его в кольцо и вбейте в землю. И тогда всего двое артиллеристов смогут перемещать орудие и наводить его на цель. Взгляните на колеса. Их можно устанавливать спереди или сзади и в любой последовательности для вращения пушки. Нам, для того чтобы изменить угол прицела, требуется пять человек, им — только два. Хорошо еще, что они не научились правильно пользоваться этим преимуществом, иначе мы потеряли бы корабль, а то и два.

Подбежал адъютант:

— Сэр, шлюпки обезьян находятся в западной бухте.

Ричарда покоробило, что китайцев удостоили подобным эпитетом, но он промолчал.

И вот они — в западной бухте. Ричард видел, что Гоф уже в который раз восхищается изобретательностью врага. В бухте, у самого берега, стояли семь узких лодок с колесами по бокам.

— Вы только поглядите, — сказал лейтенант, — лодки — на ручном приводе.

Он показал адмиралу, как один человек может приводить лодку в движение, действуя одной рукой.

Гоф вновь подумал о том, как им повезло.

— Если бы они начинили эти посудины взрывчаткой и послали их в сторону наших кораблей…

Договаривать фразу не было нужды. Пожар на деревянном паруснике — самое ужасное, что можно вообразить, а остановить эти лодчонки не было бы никакой возможности.

— Если бы они знали, где расположены наши пороховые погреба… К счастью, они этого не знали, — закончил Гоф, и Ричард уловил в голосе военачальника страх, смешанный с уважением.

Обернувшись, адмирал с удивлением увидел Макси. Тот стоял на холмике, в некотором отдалении от бухты, и явно ждал его. На шее молодого человека был повязан красный платок, под цвет его волос.

Гоф ценил этого человека, но адмирал был джентльменом, а этот перс был… персом.

— Докладывайте, — приказал он.

— В городе царит гробовая тишина, — расплылся в улыбке Макси, — но я буду присматривать за вашими флангами, когда вы подойдете к воротам.

— Сэр!

— Сэр, — насмешливо повторил Макси.

Ричард заметил, что на его лбу пульсирует вена, словно большой червяк, невесть как оказавшийся под кожей и пытающийся выбраться наружу.

— Никакого сопротивления?

— Пока — нет… сэр.

Гоф взмахом руки отпустил перса. Макси повернулся и пошел назад — тем же путем, которым пришел сюда.

На следующий день, 21 июля 1842 года, адмирал Гоф направил три отряда десантников к стенам Чжэньцзяна. Когда они сами приблизились к городу, адъютант сказал:

— Сэр, не похоже, что они готовились обороняться.

Гофу это тоже не нравилось, но он не знал, что делать. Чтобы усадить императора за стол переговоров и заставить его подписать нужный Англии договор, ему было необходимо захватить устье Великого канала.

Адмирал повернулся назад, посмотрел на свои корабли и прикусил губу, да так сильно, что по подбородку потекла тонкая струйка крови. Он думал о том, что не может вернуться в Англию с пустыми руками, тем более что он вложил в эту экспедицию остатки уже и без того оскудевшего фамильного состояния.

— Давать войскам команду к атаке, сэр?

Впереди простиралась твердо утрамбованная глинистая почва, а дальше начинались заросли травы высотой по пояс. Слева — рисовые посевы. С правой стороны возвышалась роща тропических деревьев. Гоф с детства не любил деревьев. Самой страшной в его семье была угроза, что «тебя отправят в лес».

— Разделите отряд на две части, — приказал он. — Я не хочу, чтобы у нас во фланге находились деревья.

Нужные команды были немедленно отданы, и великолепно вымуштрованные солдаты, вооруженные винтовками со штыками, мгновенно выполнили их. Стены города находились на расстоянии примерно в две мили.

Солдаты двигались медленно и осторожно, опасаясь встречной атаки. Но ничего подобного не происходило. Великолепным строем войска приближались к стенам города.

Внезапно в двухстах ярдах от городских стен из рисового озера поднялся знаменосец с маньчжурским флагом.

Залп вставших во весь рост китайцев был смертоносным, потери англичан — ужасающими. Потом последовал второй залп. Третий ряд англичан устоял.

Знаменосец ретировался в сторону города. Гоф подумал, не отправить ли за ним погоню, но отказался от этой мысли. Фланги — дороже. Его размышления были прерваны новой атакой. На сей раз враг возник из высокой травы. Перестрелка быстро перешла в рукопашную, в которой явное преимущество имели китайцы. В конечном итоге Гоф выставил кавалерию, и китайцы ретировались к стенам города.

Адмирал приказал войскам взять приступом городские стены лишь в отместку за три атаки на его солдат и… за лес, откуда вылезли эти твари. Ответом стала штурмовая атака из главных ворот города.

Никто из противников не одерживал верх. И не было пощады. А когда солнце опустилось за горизонт, не осталось стоящим на ногах ни одного китайского солдата. Не уцелел ни один. Все бились насмерть и обрели ее. Более современное вооружение и военное мастерство Гофа возобладали, хотя, если бы из рощи тропических деревьев на помощь основным силам не вышли бы ополченцы под предводительством Макси, исход битвы, вопреки ожиданиям англичан, мог обернуться в пользу воинов Поднебесной.

Гоф критическим взглядом осмотрел то, что осталось от его наполовину уничтоженного войска, и, подняв голову кверху, увидел сотни кружащих в небе стервятников. Он приказал сформировать похоронные группы, чтобы предать земле погибших, а потом крикнул Ричарду: «За мной!»

Ричард старательно обходил тела убитых, но, несмотря на это, его ботинки скоро покрылись кровью. Поглядев в сторону города, он сквозь пороховой дым, в угасающем свете, увидел Макси. Тот стоял на западной стене и размахивал своим красным, как кровь, шейным платком. Гоф направил солдат в сторону Макси. Тот выявил слабое место в обороне противника и сигнализировал солдатам: «Атаковать надо здесь!» Войско англичан последовало сигналу и бросилось на штурм городских стен. Ричард последовал за ним.

Оказавшись за стенами, солдаты перегруппировались и медленно двинулись к центру города.

Ричард сразу же понял: все идет не так, как надо. Впереди — большая беда.

В городе стояла кладбищенская тишина. Китайцы, мягко говоря, шумный народ, но это затишье было очень некитайским. Скорее азиатским.

Первым, что поразило Ричарда, когда его семья приехала в Калькутту, был шум. Непрекращающийся гул, от которого некуда скрыться. Но не шум тревожил Ричарда, а слова, которые прокричал его отец на бульваре, где они жили.

— Вот увидите, Врассуны выполнят обещание, которое дали мне.

— Почему ты так сказал, папа? — спросил Ричард.

— В расплату за услугу, которую я оказал им много лет назад. Когда ты был еще малышом… Сынком.

— А какую услугу ты оказал Врассунам? Ты же ничем не обязан этим проклятым…

— Когда ты вырастешь, то поймешь, какой тяжелый выбор порой приходится делать отцу ради своей семьи. А теперь — иди, играй.

Глава двенадцатая

ИЗ ДНЕВНИКОВ РИЧАРДА ХОРДУНА

Записи в дневнике за сентябрь и октябрь 1828 года

После двух недель беспросветного существования, в течение которых у моей семьи не было ни еды, ни крова, великие и могущественные Врассуны оказали моему отцу честь, наняв его ночным сторожем при одном из принадлежавших им складов. В обязанности ночного сторожа, которые мы выполняли вместе с отцом, входил дозор холмистой и гористой местности. Единственная ночь этой вахты, как мне показалось, стоила нашей матери здоровья.

Когда мы жили на вонючем бульваре, семья наша не могла свести концы с концами. Макси и я с утра до вечера проводили дни на открытом воздухе. Под нещадно палившим солнцем моя кожа стала шоколадной, но белая кожа Макси, которую он унаследовал от нашей русской матери, от солнца становилась только красной — под цвет его огненно-рыжих волос, размочаленных и вечно висящих длинными патлами. Это, как нам скоро стало известно, весьма импонировало местным жителям.

Макси подходил к ним, а я говорил на хинди:

— Мера бхай кхуд чамри сил раха хай.

Это означало: «Мой брат умеет заживо сдирать с себя кожу!»

— Куан итна химматвала хай ю ек адми, ек ларке, ко худ.

«Кто из вас достаточно храбр, чтобы взглянуть на то, как мальчик заживо сдирает с себя кожу? Подходите и посмотрите, что из этого получится! Подходите! Ну, подходите же! Сколько, по-вашему, стоит полюбоваться на то, как прямо на ваших глазах мальчик сдирает собственную шкуру?»

В мою ладонь со звоном падали монеты. Получив все, что можно было собрать с толпы зевак, я совал деньги в карман и отходил назад. А обгоревший на солнце Макси снимал рубашку и штаны, оставаясь практически голым. Он был краснее заката. После этого брат осторожно ухватывал кончик слезающей кожи в верхней части безволосой груди и медленно тянул ее вниз. При этом он орал как резаный, словно испытывал невыносимую боль. Наконец, сняв большущий клок кожи, Макси передавал его мне.

Я поднимал кожу над своей головой и выкрикивал:

— Куан лал ларкки чамри ке даам дега? Калькутта ки сабеи акки чамри!

«Кто заплатит за кожу красного мальчика? Лучшую кожу в Калькутте! Кожа красного мальчика излечит любую хворь, сделает счастливым несчастливый брак, сделает слабого сильным, слепого — зрячим, подарит мужчине силу осла, завидевшего новую ослицу. Ешьте ее сырой, крошите в чай, варите с рисом. Она подарит вам любую радость».

— Иссе джьяда кья искха кар сакте хо? Май кис ке боли лага раха хун из лал ларке ке чамри ки — йа джо кушхали йе малик ко лекарайджи?

«Что вам еще нужно? Кто предложит мне достойную цену за кожу красного мальчика и за счастье, которое она подарит владельцу?»

— Ну и здоров ты врать, братец! — шептал мне на ухо Макси.

— У тебя дар сдирать с себя кожу, а у меня — талант красноречия, — так же шепотом отвечал я ему, продолжая держать кожу над головой и принимая деньги доверчивых зевак. И в это время меня осенила очень важная мысль: а сколько человек готов заплатить за счастье? Хотя бы за миг счастья или просто за иллюзию его обретения?

Большую часть времени мы с Макси играли в шпионов. Мы пробирались через базары, двигаясь вниз по течению священной реки, тайком забирались в конторы, фабрики, частные дома и с помощью такого «шпионства» изучали Калькутту.

Через некоторое время Макси заметил, что я предпочитаю «шпионить» в определенном районе огромного города.

— Опять сюда, братец?

— А тебе не нравятся конторы? Ведь именно там делают деньги.

— Меня больше интересуют места, где эти деньги тратят.

«В этом — весь ты, Макси», — подумал я, вспоминая о том, как мы «шпионили» в районе красных фонарей. Про секс мы уже знали, но торгующие собой мальчики-трансвеститы и кастраты оказались для нас внове, а Макси был просто в восторге.

Мимо нас торопливо прошел хорошо одетый мужчина с тюрбаном на голове.

— Это он, — сказал я. После этого мы снова стали играть в шпионов и последовали за мужчиной. Как я понял еще раньше, то был один из курьеров Врассуна. — Видишь, Макси, еще один.

— Итак, шестеро за два дня, — ответил Макси.

— Причем, как ты мог заметить, все идут одним и тем же путем.

— Если курьеры идут в офис Врассуна, почему мы никогда не видели, чтобы они оттуда выходили?

— Потому что, когда они идут в офис Врассуна, они несут с собой информацию — информация всегда входит через центральный вход. А вот когда они выходят, то несут с собой деньги — деньги всегда выходят через заднюю дверь. Запомни это, Макси.

Примерно в полдень следующего дня Макси отправился «шпионить» за шлюхами, ну а я решил, что настало наконец время взглянуть на Элиазара Врассуна. Я еще никогда не видел этого выдающегося человека, но сейчас мне почему-то показалось очень важным поглядеть на него. Я стоял в гуще попрошаек напротив офиса Врассуна. Два хорошо вооруженных сикха оттеснили толпу на противоположную сторону улицы. Меня это вполне устраивало, поскольку я находился здесь не для того, чтобы просить милостыню, а чтобы смотреть и видеть.

По направлению к входу в офис Врассуна ехала карета, запряженная двумя крупными лошадьми, кучер орал на зевак, которые, как ему казалось, расходились недостаточно быстро. С бешеным ржанием лошадей и скрежетом ручного тормоза карета остановилась у подножия мраморной лестницы.

Я подскочил куличному газовому фонарю и проворно вскарабкался по его столбу.

«Так я тебя лучше разгляжу», — со злорадством подумал я.

Но раньше, чем я успел порадоваться собственной сообразительности, Элиазар Врассун уже появился на лестнице. Рядом с ним шли четыре его сына, а всех их окружали шесть охранников из числа сикхов, которые внимательно следили за тем, чтобы к их господину не прикоснулся никто из черни.

Врассун-патриарх спускался по ступеням медленно, словно направляясь на вечернюю прогулку. Оказавшись на мостовой, он поднял глаза вверх. Мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Казалось, он готов улыбнуться, но внезапно его взгляд стал жестким и колючим. Врассун указал костлявым пальцем на меня. Сердце мое ушло в пятки. Взгляд этого человека был полон ненависти, он будто резал меня на части, и я каким-то образом вспомнил, что уже видел его, но в другом месте. В спальне! Вот только в чьей спальне?

Через неделю, на закате, я снова оказался возле конторы Врассуна и увидел там своего отца. Это удивило меня, поскольку тот меньше чем через час должен был быть на работе.

Несмотря на жару, на мужчинах, выходивших из здания, были цилиндры и шерстяные костюмы. Наконец из конторы вышла кучка молодых курчавых мужчин, а за ними — богато одетый пожилой человек, Элиазар Врассун. Мой отец шагнул вперед, но его сразу же окружили молодые спутники патриарха.

Я услышал, как мой отец умоляющим голосом просит:

— Пожалуйста! Умоляю, всего одно слово!

— Пусть говорит, — глубоко вздохнул Врассун.

— Благодарю, — улыбнулся отец. — Благодарю вас, сэр.

— Что ты хочешь сказать мне, Хордун?

— Моя девочка…

— Какая девочка? — Последовала напряженная тишина. — Повторяю вопрос: какая девочка? Может, работа, которую я тебе дал, непосильна для тебя? Может, человек помоложе больше подошел бы на это место?

— О, нет! Нет, ваша честь. Я лишь пошутил. Это жара виновата…

Врассун-патриарх улыбнулся и, поправив шляпу на голове, повернулся к поджидавшей его карете. Я бросился домой.

На следующий день Врассуны перевели отца на другую работу. Он стал ночным грузчиком и теперь таскал неподъемные ящики в их складах. Отец превратился в старика. Я не помню его молодым, а может, он никогда им и не был. Моя мать усыхала на глазах. Она была больна, когда мы приехали, и болезнь с каждым днем прогрессировала. А теперь мать вдобавок ко всему еще и тронулась умом. Она непрестанно звала кого-то по имени Мириам. Это стало последней каплей, переполнившей нашу с Макси чашу терпения. Мы устали нищенствовать: я — собирать мелкие монеты, он — продавать свою кожу. Поэтому сегодня мы попрощались с нашими родителями. Папа был слишком уставшим, чтобы возражать, а мама — в том полубредовом состоянии, в котором она находилась, — по-моему, вообще не поняла, что я ей сказал. Мы собираемся направиться вверх по Гангу, в сторону Гаджипура. Но не раньше чем заберем принадлежащее нам у задней двери конторы Врассуна.

Ночной воздух Калькутты наполнялся запахом готовящейся на кострах пищи. Жара раннего лета еще не выпустила из своих лап большой город, поэтому на его грязных улицах почти не было людей. Над темным бульваром, где стояли Ричард и Макси, плыла монотонная мелодия.

— После того как мы сделаем это, вернуться сюда мы не сможем уже никогда, — проговорил Ричард. — Ты понимаешь.

— Ты утверждаешь или спрашиваешь?

— Утверждаю.

— Ни к чему. Я понимаю, что если мы обворуем Врассунов, то нам лучше смыться из их города. Думаю, это единственный вариант. А ты как считаешь? — В темноте блеснула белозубая улыбка Макси, и он добавил: — Особенно если курьер Врассуна получит телесные повреждения.

— Макси, мы собираемся только взять деньги, необходимые нам на путешествие по Гангу до Гаджипура. Поэтому никакого насилия.

— Ага. Ты уже говорил. Уже говорил, — повторил Макси. — Но что, если курьер не захочет расставаться с деньгами? Если он испугается гнева Врассунов больше, чем нас, и станет сопротивляться?

— Не станет, — ответил Ричард, подводя черту.

— Хорошо, пусть будет по-твоему: никакого насилия, просто ограбление.

— Правильно, Макси. Только ограбление!

Четырьмя часами позже Ричард стоял на четвереньках, с вымазанным грязью лицом и ножом курьера, прижатым к его шее. Его глаза молили Макси что-нибудь сделать. И Макси сделал. Оттолкнувшись ногами от кучи мусора, за которой прятался, он бросился головой вперед, целя прямо в лицо курьеру. Мужчина был ошеломлен, увидев нечто бело-рыжее, летящее по воздуху в его сторону, и выпустил Ричарда, чтобы защититься от этого демона из тьмы.

Первый взмах ножом оставил на груди Макси болезненную красную линию, но раньше, чем курьер успел воспользоваться ножом второй раз, он почувствовал, как зубы неизвестного противника вонзились в его щеку под левым глазом.

Через секунду Макси оказался на нем. Его кулаки, словно поршни, молотили лицо курьера, сокрушая нос, разбивая кости глазниц. Макси почувствовал, как сопротивление врага ослабло, а из разбитого рта мужчины послышалось горловое бульканье. Почувствовав, что тело под ним больше не шевелится, он медленно опустил кулак, занесенный для нового удара.

Макси поднял голову и посмотрел на брата, на юном лице которого была написана искренняя боль.

— Мы сделали так, как хотел ты, братец. Только ограбление и никакого насилия. Но маленькое насилие перед ограблением спасло бы жизнь этому человеку… И мне! — Затем Макси повернулся и пошел по бульвару назад, бормоча: — Никакого насилия! Никакого насилия!

Ричард побежал следом, догнал брата, но, прежде чем успел открыть рот, тот спросил:

— Сколько мы взяли?

— Достаточно, — солгал Ричард. — Вполне достаточно.

Когда они наконец добрались до Гаджипура, стоял ранний май. Столбик термометра уже подбирался к сорока градусам, пыль, постоянно стоявшая в воздухе, заволакивала солнце. Чтобы сохранить остатки денег, братья не ели уже три дня, но прибыли они сюда в самое что ни на есть подходящее время. Жара спадет только через три месяца, когда со стороны Бенгальского залива налетят муссоны. И именно в эти жаркие месяцы, накануне сезона муссонов, из деревень приходили партии опия-сырца.

Опиум, сделавший Врассунов богатыми, являлся самым верным путем к процветанию для молодых и сильных. Ричард и Макси решили научиться искусству торговли опием. Крестьяне, владевшие фермами вокруг Гаджипура, находились в самом низу цепочки этой торговли. Они были чем-то вроде истоков Нила, являясь началом полноводной реки благополучия.

По течению Ганга Гаджипур располагался выше гораздо более известного Бенареса,[27] но представлял собой совершенно иной мир по сравнению с этим древним городом с его историческими памятниками и храмами. Единственной причиной существования Гаджипура было то, что в нем располагалась компания «Индия алкалоид уоркс». Внешне она представляла собой множество кирпичных строений, разбросанных на двадцати или тридцати акрах пересохшей земли и окруженных высокими кирпичными стенами со сторожевыми башнями. Поскольку в последние годы русло реки слегка свернуло к югу, теперь от берега Ганга «Уоркс» отделяли полмили ослепительно белого песка. Если бы мальчишки Хордуны решили приблизиться к «Уоркс» со стороны реки, их бы пристрелили охранники. Но заявись они к центральным воротам, внутрь их пустили бы лишь при том условии, что они — «в деле».

Поскольку Ричард и Макси пока еще не были «в деле», они ждали у центральных ворот до тех пор, пока оттуда не вышли несколько местных крестьян, доставивших в «Уоркс» опий-сырец и теперь расходившихся по домам. Юные Хордуны последовали за ними и, потратив последние деньги, устроились на постой на одной из ближайших ферм. Там они постигали основы торговли опием и знакомились с кротким народом, зарабатывавшим на скудное существование выращиванием papaver somniferum — мака снотворного.

Ахмед, пожилой крестьянин, растивший опий, поднял молодых Хордунов спозаранку и повел в поля. Ричард переводил его скороговорку на хинди для Макси, который, несмотря на месяцы, проведенные в стране, до сих пор не мог связать и двух слов на этом языке. Ахмед никогда не посещал школу, но, несмотря на это, обладал тоном и задатками лектора, хорошо знакомыми каждому студенту Оксфорда.

— Лепестки мака, — начал он, — оповещают о том моменте, когда цветок созрел. Когда лепестки становятся густо-оранжевыми, они готовы опасть. Тогда вы должны сжать коробочку вот так. — Индус опустил руку и осторожно, но крепко сжал коробочку цветка большим и указательным пальцами. Потом улыбнулся: — Если коробочка крепкая, как вот эта, вы должны быть наготове. Видите, как она начинает покрываться белым налетом? Вы должны проверять цветки каждое утро. Без исключений! Каждое утро! Когда зеленые коробочки окончательно покроются прозрачной белизной, время пришло.

Сунув руку в карман, Ахмед вытащил уникальный нож, называемый в Индии наштар. Нож состоял из четырех тонких лезвий, скрепленных хлопковыми нитками. Одним резким движением он полоснул по коробочке макового цветка. Из четырех параллельных надрезов стал сочиться густой, молочно-белый сок. Затем он передал наштар Ричарду.

Пользоваться наштаром было настоящим искусством, которым Ричарду еще предстояло овладеть.

— Нет, не так. Ты делаешь слишком глубокие надрезы. Попробуй еще.

Ричард попробовал, но на сей раз надрезы оказались чересчур мелкими.

— Нет. Видишь, сок не течет.

Ахмед нахмурился, неодобрительно покачал головой и, забрав у Ричарда нож, передал его Макси, который быстро и аккуратно взрезал четыре коробочки — именно так, как было нужно. Ахмед широко улыбнулся и положил ладонь на щеку Макси.

Улыбка Макси, казалось, осветила пыльное утро.

Братья Хордуны провели целый день, взрезая маковые коробочки. Ричард больше наблюдал и усваивал новую для него науку, а Макси работал все быстрее и, что удивило Ричарда, радостнее.

На следующее утро Ахмед повел мальчишек в поле еще до восхода солнца и продолжил свою лекцию.

— За ночь сок загустевает и превращается в коричневую массу — видите? — Он прикоснулся пальцем к вязкому веществу и продемонстрировал ученикам палец, покрытый клейкой коричневой массой. — Это и есть опий-сырец, — торжественно объявил Ахмед, после чего вручил обоим мальчикам тяжелые глиняные горшки и объяснил, как собирать в них загустевший сок маков.

Если Ричарду приходилось буквально бороться с наштаром, то Макси удалось найти какой-то собственный ритм, поэтому работал он споро и с удовольствием.

Двумя днями позже маковые коробочки были надрезаны во второй раз, и вся процедура повторилась. Одну-единственную маковую коробочку можно было надрезать до восьми раз.

Как-то ночью Макси застал Ричарда за тем, что тот делает записи в дневнике.

— Что ты там подсчитываешь, братец?

— Почему ты говоришь «подсчитываешь»?

— Когда ты просто пишешь, то ведешь себя по-одному, а когда считаешь — по-другому. Ты корчишь рожи, подобно обезьяне, проглотившей пчелу.

Ричард улыбнулся и показал брату свои записи. Макси просмотрел цифры, но они ему ровным счетом ничего не говорили.

— Гляди, Макси, — принялся объяснять старший брат, — восемь урожаев с одной маковой коробочки дают в общей сложности две сотых унции опия-сырца, верно? — Макси кивнул. — Поэтому Ахмед говорит, что для получения прибыли необходимо собирать с одного акра двадцать фунтов. Это означает, что нужно по восемь раз взрезать примерно восемнадцать тысяч коробочек.

Макси снова кивнул, не удержавшись от вопроса:

— И что из всего этого следует?

— А то, брат мой, что, хотя мак может расти во многих странах, на земле существует всего несколько мест, где рабочая сила, необходимая для выращивания мака, настолько дешева, что делает этот бизнес прибыльным. — Макси посмотрел на Ричарда непонимающим взглядом. — Макси, этим крестьянам платят сущие гроши, и именно поэтому опий приносит такие огромные доходы. Я проверил и перепроверил все цифры.

— Ты хочешь сказать, что они работают даром?

— Практически даром.

— Но без их труда на опии не смогли бы сколотить состояние другие? Ты это имеешь в виду?

— Да.

— Значит, эти люди гнут спины для того, чтобы богатели другие?

Запись в дневнике. Октябрь 1828 года

Я не ответил на вопрос Макси. Да и как я мог ответить? Из своих вычислений я знаю, что эти крестьяне — всего лишь пешки в игре, в которой только слоны, ладьи да короли обладают реальной властью — деньгами. И еще я знаю, что эти люди дороги Макси. День ото дня он проводит с ними все больше времени. В последнее время он, к удовольствию наших гостеприимных хозяев, даже пытался обучиться их танцам. А когда Ахмед и его родня от души смеялись над неуклюжестью моего брата, на лице Макси расцветала улыбка. Но не та страшная улыбка хищника, которую в Калькутте он демонстрировал противникам в драках. Это была чистая, простая улыбка искреннего удовольствия.

Мне никогда не забыть того утра, когда, проснувшись, я увидел Макси, глядящего на Ахмеда и трех его сыновей, которые, повернувшись головами на восток и распростершись ниц на циновках, глубоко погрузились в молитву. Я уже собирался отпустить какую-нибудь шутку относительно этих нелепых, лежащих ничком фигур, когда вдруг увидел в глазах брата острую тоску и сострадание. Выражение его лица настолько потрясло меня, что я закрыл рот и никогда больше не упоминал об этом.

Тот день, когда я должен был заставить Макси покинуть опийную ферму, был самым тяжелым в моей жизни. Макси и прежде нередко злился и время от времени даже угощал меня увесистыми тычками, но в таком бешенстве, как в тот день, он никогда еще не был.

— Но мы должны уйти, Макси! — увещевал я его.

— Почему? Почему?! Ты же знаешь, мне здесь нравится!

Только после того как Макси пожевал сырого опия, я сумел успокоить его и заставить выслушать меня.

— Мы только начинаем, Макси, — говорил я. — Это только начало пути братьев Хордун. Самое начало. Эти люди будут здесь всегда. Если потом — но только потом! — мы, попытав удачу, ничего не добьемся, ты сможешь сюда вернуться. И тогда я отдам тебе все, что у меня будет. Обещаю.

— Но я…

— Макси…

— Братишка, жизнь этих людей наполнена смыслом. Они не бродяжничают, здесь — их дом, и он реален. Ты можешь прикоснуться к нему. Он — в них самих.

Мне никогда не забыть тех слов, но тогда я ответил:

— Знаю, Макси. И они тоже любят тебя.

— Верно, братец, — мучительным шепотом проговорил Макси. — На самом деле любят.

А потом он погрузился в глубокое молчание, и я почувствовал, как в нем снова растет напряжение.

Глава тринадцатая

ИГРЫ ВОКРУГ ДОГОВОРА

Ричард вспомнил о том молчании Макси сейчас, когда он столкнулся со столь нехарактерной для китайцев тишиной, царившей в Чжэньцзяне. Потому что тишина, воцарившаяся в захваченном городе после взятия его британским экспедиционным корпусом, не имела отношения к какой бы то ни было любви. Поначалу Ричард надеялся, что население покинуло город через восточные ворота, но, когда он открыл калитку, ведущую в ветхий дворик, содержимое его желудка поднялось к горлу. Он захлопнул проклятую калитку и стал хватать ртом воздух. На какое-то мгновенье ему страстно захотелось, чтобы в руке оказалась трубка с опием.

— Сэр, сюда… — окликнул Ричард, когда к нему вернулся голос.

Гоф и его лейтенант подошли.

— Вы бледны, как…

Ричард пинком открыл тяжелую калитку и указал на двор. Войдя внутрь, Гоф увидел чудовищную сцену. Целая семья покончила с собой. Деды, родители, дяди, тети, двоюродные братья и сестры — все лежали на земле. Некоторые все еще дергались в агонии, сраженные ножами, торчащими в их шеях. Но — никакого шума. Ни звука.

И такие сцены можно было видеть в городе повсюду. В нем не осталось ни одной живой души. Ни один голос не обращался к оккупантам с проклятьями, со льстивыми речами. Над городом повисла в буквальном смысле самоубийственная тишина. И глядя на то, как тела китайских мужчин, женщин и детей сваливают в одну кучу у северной стены, швыряя их друг на друга, Ричард вспомнил ту трепетную любовь и привязанность, которую Макси ощутил к крестьянам на ферме возле Гаджипура. Он мысленно представил себе сцену, когда Макси неуклюже пляшет, прыгая вокруг костра, а Ахмед буквально плачет от смеха. В его ушах вновь прозвучали хриплые крики Макси: «Мне нравится здесь! Как же мне здесь нравится!» А потом Ричард увидел, как с горы трупов скатилось тело девочки и застряло посередине, потому что нож, торчавший из ее живота, зацепился за пояс другого трупа. Она висела, как сломанная кукла на мусорной куче, а Ричард стоял и смотрел. Впервые он задумался над тем, зачем много лет назад вообще приехал в Китай. Теперь он знал, что никакое количество молитв или поклонов в сторону Мекки не помогут найти ответ на этот вопрос.

Взятие Чжэньцзяна наконец заставило Пекин забеспокоиться, и верховному мандарину по имени Киин было приказано начать медленное и кропотливое исследование возможности установления каких-либо отношений или переговоров с фань куэй, заморскими дьяволами.

Янчжоу, город, расположенный на другом берегу реки, прямо напротив Чжэньцзяна, предпочел заплатить захватчикам полмиллиона серебряных долларов, чтобы его не трогали. Таким образом, англичане ввели полный контроль над устьем Великого канала при его впадении в Янцзы. Британцы разбили два лагеря — на обоих берегах реки — и продолжали совершать набеги на окрестные селения ради пополнения запасов продовольствия. Они также реквизировали джонки, которые отлавливали на реке, и использовали их в качестве плавучих домиков для своих офицеров.

— Отсюда мы медленно удушим весь Центральный Китай, — объявил Поттингер во время званого обеда на «Корнуоллисе», где подавали фазанов. Все офицеры, за исключением Гофа, одобрительно закивали.

Маккаллаф предложил тост за Поттингера, который встал, чтобы принять этот подхалимаж, и, вытирая подливу с подбородка, сказал:

— Река Янцзы — это глотка, и, когда мы ухватим ее и сожмем покрепче, судьба этой Богом забытой страны будет предрешена.

На несколько мгновений воцарилась тишина: слушатели пытались расшифровать смысл цветистой фразы своего лидера. Молчание было нарушено сначала неуверенными, а потом более громкими «Слушайте! Слушайте!», «Хорошо сказано!» и многими другими столь же бессмысленными восклицаниями.

Находясь за дверями капитанской каюты, Ричард слышал, как англичане поздравляют самих себя, все крепче нагружаясь спиртным.

На следующее утро накатила удушающая жара. Накатилась и… осталась. За ней последовал мертвый штиль. Никакие суда не входили и не выходили из Великого канала. Британцы оставались на занимаемых ими выигрышных позициях, но из Пекина не приходило ни единой весточки.

Ах да, кстати! И еще Китай начал голодать.

Англичанам тоже пришлось страдать. Болезни — в первую очередь диарея, малярия и дизентерия — собирали богатый урожай среди моряков. Крысы каким-то образом наводнили все уровни каждого корабля, входившего в армаду. Особенно скверно обстояли дела на нижней палубе «Белайла», где команда находилась в невероятной тесноте.

Матросы все чаще роптали, забрезжила опасность мятежа, и все это, подобно инфекции, передавалось с корабля на корабль.

В конце концов Гоф убедил Поттингера в том, что им необходимо предпринять меры, чтобы побудить императора к действиям.

— Ключом ко всему является Нанкин, сэр. После того как он окажется в наших руках, императору волей-неволей придется искать пути к миру. Если же мы останемся здесь, сэр, дело может обернуться совсем скверно. — Глаза Поттингера широко раскрылись, а ноздри гневно затрепетали, но Гоф продолжал; — Этот канал можно держать под контролем, используя менее трети наших судов, а остальные могут подняться вверх по реке, к Нанкину, и овладеть им.

— Я учту ваши соображения, — сказал Поттингер и отправился в свою каюту.

Четырьмя часами позже он вернулся и приказал:

— Двадцать кораблей остаются здесь и продолжают контролировать канал, остальные следуют за мной — я буду на борту «Корнуоллиса» — вверх по реке, к Нанкину.

Гоф облегченно вздохнул и, склонив голову, стал отдавать приказы. Вскоре пятьдесят кораблей британского экспедиционного корпуса двинулись вверх по течению реки, по направлению к древней китайской столице.

Когда они преодолели, половину пути, на борт флагманского судна поднялась официальная китайская делегация и сообщила, что к ним направляется мандарин Илипу, с которым они вели переговоры «по вопросу Гонконга».

— Как я вижу, на императора наконец нашло просветление, — прокомментировал это сообщение Поттингер, почесав несуществующую щетину на подбородке, что, по его мнению, придавало ему задумчивый вид.

— Похоже на то, сэр, — проговорил Ричард после того, как перевел последние слова гонца.

— Отпустите этого варвара восвояси, — приказал Поттингер.

Ричард так и поступил, использовав гораздо более дипломатичные выражения. Провожая китайца к его суденышку, он услышал, как Поттингер громогласно объявил, обращаясь к Гофу, но на самом деле ко всем морякам, которые находились в пределах слышимости:

— Настоящая война на Янцзы только начинается. И воевать будут не наши солдаты и не наши великолепные корабли, хотя, я признаю, они тоже вплели свою нить в эту вышивку. Подлинными воинами и героями в этом сражении станут дипломаты.

Гоф хмуро посмотрел на удаляющуюся фигуру Поттингера и сморщился. Ричард видел, насколько отвратительно и тяжело для настоящего солдата, каковым являлся адмирал, выслушивать разглагольствования такого раздувшегося от самодовольства хлыща, как Поттингер, который распинается о «воинах» и «героях».

Настоящие солдаты не верят в героев.

На берегу не далее, чем в трех милях от корабля, восседали Илипу и его начальник Киин. Им был подан чай и соленые арбузные семечки. Высокопоставленные чиновники потягивали душистый напиток и плевались шелухой.

— Варвары довольны тем, что ты здесь, Илипу, — проговорил Киин.

— Это очевидно, господин.

— Они также думают, что ты глава делегации, — добавил Киин.

— Только варвар может сделать подобное умозаключение, господин.

— Пусть они и дальше так думают, Илипу, — приказал Киин.

Илипу кивнул и подлил чаю Киину.

Оба они — и Илипу, и Киин — полагали, что, как и другие варвары, нога которых ступала на землю Поднебесной, англичане пришли не просто для того, чтобы торговать. Скорее всего, их жадные взоры были нацелены на самое сердце Поднебесной, Пекин, который они намеревались разграбить.

И оба мандарина знали: первейший долг любого маньчжура состоит в том, чтобы сохранить династию. Если Пекин падет к ногам круглоглазых чудовищ, это станет настоящей катастрофой. Два мандарина были не на шутку встревожены. Они не получали никаких конкретных инструкций из Пекина, за исключением приказа сделать так, чтобы варвары убрали свои корабли с Янцзы. При этом мандарины понятия не имели, насколько далеко простираются их полномочия в переговорном процессе.

Оба также знали: в зависимости от того, чем закончатся их усилия по удалению кораблей заморских дьяволов из вод Поднебесной, они будут либо вознаграждены, либо наказаны.

11 мая 1842 года мандарины предприняли первый подход к варварам. Через своих представителей, разумеется.

Ричарда вызвали на палубу «Корнуоллиса» и торопливо препроводили в каюту капитана. Там, между адмиралом Гофом и генерал-губернатором Поттингером, стояли трое китайских чиновников среднего уровня. После того как вошел Ричард, они сделали заявление.

— Ну? — спросил Поттингер, поглядев на Ричарда.

— Он говорит, что мы должны прекратить разграбление судов, следующих по реке, и приготовиться к переговорам.

— Скажи этим маленьким жуликам, что как раз этого-то мы и не станем делать. Мы продолжим вести войну на воде до тех пор, пока не будет подписан договор, который нас устроит.

Ричард перевел слова генерал-губернатора. Трое китайцев восприняли их вполне спокойно, по крайней мере так казалось со стороны.

— А еще скажи этим шутам гороховым, — добавил Поттингер, — чтобы они сюда больше не заявлялись. Не будет никаких переговоров — никаких! — ни с кем, кроме Илипу и Киина. Да и те двое негодяев могут не затруднять себя приездом, если не будут наделены чрезвычайными и неограниченными полномочиями. — Поттингер хихикнул и, смакуя заумный дипломатический термин, повторил: — Чрезвычайными и неограниченными полномочиями. — На губах его заиграла странная улыбка. — И чтобы не было всякого там мычания вроде «я не имею права э-э-э… соглашаться» или «я должен согласовать э-э-это со своим э-э-э… императором».

Он повернулся к Ричарду. Тот открыл было рот, но слова не шли с языка.

— Переводи же!

Ричард знал: мандарины, даже такие высокопоставленные, как Илипу и Киин, не могли быть наделены чрезвычайными и неограниченными полномочиями в том смысле, как их понимают на Западе, и не имеют иного выхода, кроме как вести переговоры осторожно, руководствуясь полученными указаниями. Он собирался сказать об этом Поттингеру, но, посмотрев на решительно сжатые челюсти генерал-губернатора, решил не лезть с непрошеными советами. Ричард перевел слова Поттингера. Лица китайцев стали мертвенно-бледными, и они торопливо удалились.

Не успели китайцы сойти с борта английского корабля, как Поттингер отдал флотилии приказ продолжать движение вверх по реке.

— Гоф, — обратился он к адмиралу, — по мере того как мы будем двигаться, бомбардируйте южную часть реки.

— Но там ведь никого нет…

— Совершенно верно.

— Чтобы усилить впечатление, сэр?

— А для чего же еще! — выпятил грудь Поттингер. — Обстреляйте южную часть реки, а затем — в Нанкин. Гоп-гоп, адмирал! Одна нога здесь, другая там!

Глава четырнадцатая

НАНКИН

В пятницу, 5 августа 1842 года, пароход «Королева» отбуксировал «Корнуоллис» на позицию у стен Нанкина. Позже в тот же день на борт флагманского корабля прибыл с белым флагом высокопоставленный мандарин по имени Чан. Несмотря на заявление Поттингера о том, что он не будет иметь дело ни с одним представителем Пекина, не наделенным чрезвычайными и неограниченными полномочиями, он согласился встретиться с Чаном, чем немало удивил своих офицеров. И снова вызвали Ричарда.

Чан вручил ему пергамент с текстом. Поскольку познания Ричарда в иероглифах были рудиментарными, он вернул пергамент китайцу и вежливо попросил:

— Не будете ли вы так добры сами прочитать послание?

Чан улыбнулся. Он понимал, что Ричард обратился с такой просьбой, поскольку, подобно остальным варварам, не умел читать. Некоторым варварам удавалось выучить разговорный язык, но лишь единицы были в состоянии освоить письменность Срединного царства. Когда Чан принялся читать, его улыбка стала еще шире.

— Илипу, мандарин и личный представитель императора Поднебесной, просит вас не атаковать священный город Нанкин.

Ричард быстро перевел.

Поттингер рассмеялся.

— Почему кудахчет этот варвар с лицом цыпленка? — спросил Чан. — Чего у него не хватает — воспитания, понимания или образования?

Ричард перевел каждое слово.

— Скажи этой маленькой обезьяне, — ответил после секундного шока Поттингер, — Пекин тоже не защищен от ударов наших орудий.

Чан посмотрел на Ричарда, желая удостовериться, что правильно понял перевод, затем расправил плечи и сказал:

— Вы, чужеземцы, до сих пор не получили достойный отпор только благодаря доброте великого императора, которому невыносимо убивать или ранить человеческие существа. Но берегитесь, заморские дьяволы! Если терпение императора иссякнет, по его приказу поднимется весь народ, все мужчины, женщины и дети. Каждый куст превратится в воина, готового стереть с лица земли отвратительных варваров. — Он повернулся к Ричарду: — Переведи мои слова круглоглазому маньяку.

Так Ричард и поступил. Перевел все и дословно.

Лицо Поттингера стало пунцово-красным.

— Скажи мерзкой обезьяне, чтобы она заткнула свою мерзкую пасть!

— Хватит «маньяков» и «обезьян», — негромко проговорил Гоф.

— Чего вы ожидаете? — со злостью спросил Чан. — Вы повсюду убиваете людей, разграбляете товары, ведете себя как пираты — бесчестно и абсолютно неприемлемо! Чем вы отличаетесь от обычных разбойников? Чем? Вы, иноземные варвары, вторгаетесь в наш Китай и грозите нашему императорскому двору. Можете ли вы после этого утверждать, что не являетесь заурядными ворами?

Чан стукнул кулаком по столу и плюнул в ноги Поттингера. Гоф протянул руку, чтобы удержать генерал-губернатора.

— Просьба Илипу это, по крайней мере, начало, — прошептал он.

Через два дня Илипу прислал четырех представителей, которых наделил требуемыми полномочиями. Поттингер прогнал их, и «Корнуоллис» впервые открыл свои пушечные порты, приготовившись обрушить орудийный огонь на городские стены Нанкина.

Тут же прибыла вторая делегация от Илипу, пообещавшая выкуп в три миллиона серебряных долларов и начало переговоров, как только приедет Киин. В ответ Поттингер приказал Гофу высадить на берег Мадрасский туземный полк с лошадьми и артиллерией.

Наконец начались переговоры, но не на борту английского военного корабля, а в храме за городскими стенами. Гоф передал китайцам грамоту, свидетельствующую о наделении его всеми необходимыми полномочиями. Китайцы сказали, что им потребуется время для того, чтобы изучить документ, а англичане пусть пока отзовут с берега свои воинские подразделения.

— Мы и так без толку потратили массу времени, — отвечал Поттингер. — Теперь вы, безбожники, услышите залпы орудий ее величества, когда они начнут крушить стены Нанкина.

Следующим утром на флагманский корабль англичан прибыл посланец и передал Гофу, что Илипу и Киин ознакомились с его верительными грамотами и готовы приступить к официальным переговорам. Поспешно составили план будущего соглашения и условились о времени начала переговоров.

Ровно в десять утра следующего дня Илипу и Киин торжественно прибыли на «Корнуоллис». Они вручили англичанам согласованный вариант договора, а те показали высоким гостям корабль, предложили им чай и черри-бренди. Британцам впервые представилась возможность лицезреть Киина, и то, что они увидели, им понравилось. У мандарина было приятное, мужественное лицо, и в целом он производил положительное впечатление. А вот Илипу, с которым англичанам уже приходилось иметь дело, выглядел сломленным стариком.

Войдя в каюту капитана, мандарины заметили на стене портрет королевы Виктории. Когда Гоф объяснил, кто это, китайцы отвесили портрету поклон.

Состоявшийся в тот день разговор был весьма незатейлив. С самого начала стало ясно, что главная задача двух мандаринов — заставить английский флот немедленно удалиться.

— Сколько раз можно повторять этим безбожникам, что мы не тронемся с места до тех пор, пока у нас в руках не будет подписанного договора! — брызгал слюной Поттингер, отбросив в сторону дипломатические экивоки.

Только после этого началось обсуждение деталей договора.

Через два дня Поттингер и Гоф получили официальное приглашение посетить Нанкин. При въезде в город китайцы приветствовали их прозвучавшим вразнобой салютом двенадцати пушек. После этого, в конце изнурительного раунда переговоров, был наконец поднят вопрос об истинной причине начала войны — торговле опием. Но китайцы наотрез отказались говорить об опии и категорически отвергли даже саму возможность публично обсуждать данную тему.

— Позвольте мне сказать, сэр? — осведомился Ричард.

— Валяй, — буркнул Поттингер, устало передернув плечами и не скрывая раздражения.

— Предложите им обсудить проблему опия неофициально. В конце концов, это частный вопрос, который требует неторопливого осмысления мудрыми государственными мужами.

— Дерьмо собачье! — фыркнул Поттингер.

— Попробуйте, — проговорил Гоф.

Ричард заговорил с мандаринами, которые, выслушав его предложение, испытали видимое облегчение и погрузились в оживленную дискуссию друг с другом. Наконец с их стороны последовал вопрос:

— Почему вы, англичане, разрешаете выращивать опийный мак в Индии, вашей колонии?

Поттингер выдал традиционный английский ответ:

— Если мы запретим выращивание опия там, его просто начнут выращивать в другом месте.

Ричард был знаком с экономикой торговли опием и, благодаря своим «вычислениям», знал, что дело обстоит не совсем так.

— Кроме того, — продолжал Поттингер, — если ваш народ добродетелен, он откажется от этой порочной практики, а если ваши чиновники неподкупны и добросовестно выполняют свои обязанности, ни один грамм опия не сумеет пересечь границ вашей страны.

— Это не ответ, — заявил Киин, — Как вам хорошо известно, добродетельность и неподкупность являются дефицитом в любой стране.

— Особенно в такой безбожной, как ваша, — пробормотал Поттингер.

Однако, прежде чем оскорбление, высказанное генерал-губернатором, было переведено, Гоф спросил:

— Почему в таком случае не легализовать это занятие? По крайней мере, тогда вы сможете обложить его налогом, и ваше государство станет получать деньги, чтобы помогать народу.

Китайцы даже не удостоили это предложение ответом.

День за днем Ричард слушал и переводил. В середине седьмого дня он испытал шок, внезапно осознав, что вопрос, который в наибольшей степени волновал английских переговорщиков, а именно открытие Китая для иностранных миссионеров, даже не был затронут. По мере того как продолжались официальные переговоры, не было сказано ни единого слова о религии и опии! Бог и опий, две главные причины войны, были напрочь обойдены дискуссией, которая вела к принятию проекта договора.

В окончательном варианте говорилось о том, что китайцы выплатят компенсацию в размере двадцати одного миллиона серебряных долларов за то, что в Кантоне по приказу императорского комиссара Линя были выброшены за борт двадцать тысяч ящиков с опием. Для Ричарда, однако, было важнее то, что, согласно договору, для свободной торговли объявлялись открытыми пять китайских портов: Кантон, Амой, Фучжоу, Нинбо и, конечно же, Шанхай. Во всех этих городах англичане получили право учредить консульства. Китай уступал Англии остров Гонконг. Система торговли Хонг[28] упразднялась. Китай также обязывался установить «справедливый и регулярный тариф» на ввозные и вывозные пошлины, которые не могли быть изменены по желанию местных чиновников.

Еще до конца месяца поступило согласие Пекина, и подписанный китайской стороной документ лег на стол капитанской каюты на борту корабля ее величества «Корнуоллис», четыре переплетенные шелковыми нитями экземпляра на двух языках — китайском и английском.

Глава пятнадцатая

В КРАЮ БЕЛЫХ ПТИЦ

Гоф немедленно отдал приказ об отходе английского флота вниз по течению, в направлении излучины реки, где Ричард и Макси, обязательства которых перед британским экспедиционным корпусом закончились, намеревались сойти на берег и начать новую жизнь.

Китайцы смотрели на уходящую армаду и думали, что англичане наголову разбиты победоносными войсками императора. Но победу провозглашали не только невежественные местные жители.

— Чему они радуются? — спросил Поттингер Ричарда, когда «Корнуоллис» проплывал мимо ликующих толп, собравшихся вдоль берегов реки.

Ричард знал: маньчжуры считают, что подписанный договор на самом деле не будет стоить им ровным счетом ничего. Они полагали, что режим крайне ограниченного доступа в Кантон будет введен и в остальных четырех портах. Допуск в эти порты английских консулов также не особенно волновал Пекин, поскольку там думали, что заморские дьяволы будут находиться под неусыпным контролем тамошних дайбаней, ведущих местных купцов, которые, разумеется, станут докладывать обо всем своим властям. Что же касается других условий, на которых настаивали англичане: допуска в Пекин британского посла, ликвидации торговой системы Хонг и стандартизации таможенных пошлин… Что ж, эти детали можно будет обойти. С точки зрения маньчжуров, никаких коренных перемен все это не сулило.

Однако Ричард подозревал, что на сей раз маньчжуры ошибаются. Страшно ошибаются. Западные державы не раздерут Китай, как они поступили с Африкой, и не вступят во владение им, как англичане сделали с Индией, а русские — с Центральной Азией. Вероятнее всего, они будут добиваться своих целей не мытьем, так катаньем — неторопливо и методично, как вода точит песчаник. Очень скоро европейцы в Китае смогут работать, жить, продавать опий и обращать китайцев в свою веру. И при этом делать хорошую мину при плохой игре.

В Лондоне к подписанному договору отнеслись с гораздо меньшим энтузиазмом.

«Он позволит Англии сберечь некоторое количество миллионов долларов и обеспечит нас нескончаемым потоком великолепного чая», — писала одна газета.

Другая язвительно добавляла: хорошо в этом договоре только то, что журналистам больше не придется тревожить читателей репортажами об «уничтожении целых толп несчастных животных с косичками посредством пушек и штыков». Ни одна из газет не поместила сообщение о подписании договора на первой полосе. Гораздо больше места было отдано репортажам о повторном взятии Кабула.

Однако протестантское сообщество и его пресса выразили радость.

Одна из наиболее радикальных газет констатировала: «Поскольку очевидно, что Господь избрал Англию для того, чтобы покарать и смирить Китай, Он непременно возложит на нее миссию благословить китайцев ценностями христианской цивилизации».

Американские евангелисты также не скрывали своего энтузиазма. Они видели Божий промысел в том, что Он проложил для них путь к неизбежному успеху.

Торговцы опием по обе стороны Атлантического океана не выражали радости в связи с подписанием договора в письменной форме. Они просто начали готовиться к тому, чтобы развернуться в Китае в полную силу. «Дент и компания» в Лондоне, «Олифант и компания» (известная также как Дом Сиона) в Филадельфии, «Джардин и Мэтисон трейдерз» в Эдинбурге и, конечно же, Британская восточно-индийская компания Врассунов превратились в гудящие ульи, готовясь скопом ринуться в порты, которые открывал для них договор.

В Париже некая мадам Коломб посмотрела на своего сына-иезуита, красивого суровой красотой, и спросила:

— Готовы ли ты и твой орден к тому, чтобы обосноваться в Китае всерьез и надолго?

Сын улыбнулся, поцеловал руку матери и ушел.

Сразу же после этого в комнату вошло второе чадо мадам Коломб, Сюзанна.

— Готова ли ты и твои девочки к морскому путешествию, дорогая?

— Пора расширять бизнес, мама, а этот Шанг-хай, как мне кажется, идеальное место для этого. Ты поедешь со мной?

— Я слишком стара для путешествий, но искренне завидую тому приключению, которое ожидает тебя.

— Брат будет заниматься в Китае тем же, чем обычно?

Мадам Коломбо пожала плечами и улыбнулась. Шлюхи и попы, попы и шлюхи. Поколение за поколением женщины в их семье производили на свет в равном количестве и тех, и других.

В дальнем крыле похожего на дворец поместья в Хэмпстеде Врассун-патриарх сунул в карман срочную депешу и раскланялся с персоналом Бедлама. Он щедро заплатил этим людям за то, чтобы они оделись как лорды и леди для новогоднего бала, который он устраивал для своей сумасшедшей девочки.

— Не уходи сейчас, папа! — раздался пронзительный голос девушки с противоположного конца большой комнаты.

Врассун обернулся, посмотрел на одетых под герцогинь медсестер, стоявших рядом с девушкой, и быстро пошел к ней. Одетая в дорогое бальное платье, она сидела на большом стуле, ее глаза светились от удовольствия. В конце концов, это можно считать одной из форм лечения. Новогодний бал Врассуна — фальсификация, которую от нее держали в секрете, — являлся последней данью сердца Элиазара Врассуна по отношению к существу, которое он когда-то любил.

— Мне нужно уйти лишь на одну или две минутки, а затем я вернусь, дорогая.

Он посмотрел на сиделок жестким взглядом.

— И ты потанцуешь со мной, папочка?

— Конечно, потанцую. Разве можно, чтобы на новогоднем балу в твою честь я с тобой не потанцевал?

Он потрепал ее смуглую щеку, повернулся и торопливо пошел к выходу, где его ожидала карета.

Уже через сорок минут он вошел в контору своей Британской восточно-индийской компании. Там Врассуна встретил его старший сын Ари и двое специалистов по Китаю.

— Ну? — спросил он.

— Пока не готово.

— Болваны! — заорал Элиазар Врассун. Из герцога Ворвикширского, которым он был всего сорок минут назад, он превратился в самого себя — готового к драке уличного бойца, защищающего свою территорию, доставшуюся ему потом и кровью. Он повернулся к сыну: — Где эти багдадские мальчишки?

Несмотря на то что Ричарду и Макси было уже за тридцать, для Элиазара Врассуна они навсегда оставались мальчишками. Опасными мальчишками.

В его памяти всплыла картинка: рука мальчишки открывает дверь, за которой оказывается сумасшедшая — изумительно красивая крохотная девочка, спящая в кроватке.

Врассун помнил, что сказал ему тогда:

— Твой отец согласился.

— Наша…

— Твой отец согласился, — жестко повторил он.

Старик отмахнулся от воспоминаний и посмотрел в окно. Стояла самая длинная ночь в году, но свет тысяч свечей в бальной зале разгонял темноту. По его телу вдруг разлился жуткий, сверхъестественный холод. Одни народы верят, что такое бывает с человеком, когда кот проходит по его будущей могиле, другие считают, что это случается, когда смерть выходит на твой след. Но Врассун, не веря ни в первое, ни во второе, стряхнул неприятное чувство и повторил вопрос:

— Где багдадские мальчишки?

В последний день 1842 года Ричард и Макси сидели за бутылочкой дорогого шампанского, обсуждая планы в отношении аукциона концессий, который вскоре должен был состояться в Шанхае.

В то же самое время в Лондоне, в резиденции лорд-канцлера на улице Георга Великого, на Нанкинский договор была поставлена Большая государственная печать Великобритании. В шести кварталах от того места, в Букингемском дворце, на новогоднем балу танцевала королева Виктория.

Пока ее грациозное величество вальсировало в Лондоне, Ричард набирал полные легкие опийного дыма и заставлял память вернуться туда, где все началось. В дрожащем свете жаровни, сквозь марево наркотического дыма, он мысленным взглядом читал записи в дневнике, начиная с той ночи, когда пятнадцать лет назад они с Макси ушли с опийной фермы.

Запись в дневнике. Апрель 1828 года

Два маленьких глиняных кувшинчика, доверху наполненных опием-сырцом, которые Ахмед вручил мальчишкам в качестве платы за три месяца, что они трудились на его ферме, станут для них входным билетом в мир «Уоркс» в Гаджипуре, где им предстоит пройти второй этап обучения торговле опием.

Опий-сырец поступает в «Уоркс» в апреле. Его взвешивают, а затем перегружают в широкие каменные чаны, стоящие в закрытом складском помещении. По виду опий напоминает черную патоку, но пахнет свежескошенным сеном.

Он пахнет надеждой.

Опий быстро поглощает влагу из воздуха, поэтому перед расфасовкой его необходимо просушить. Для этого как нельзя лучше подходят пыльные ветра, дующие в Гаджипуре в апреле, мае и июне. Едва только наступит сухая погода, коричневую пасту вынимают из каменных чанов и небольшими порциями выкладывают для просушки на плоские деревянные лотки, которые ставят на высокие бетонные тумбы. Со временем на сушильных лотках оказываются сотни галлонов[29] опия. Он перемешивается с помощью специальных мешалок, которые часто ломаются, и тут в дело вступали мы с Макси — с граблями и лопатами. Месяцами на иссушающей жаре мы ворошили наркотик, чтобы ветер как следует продул каждую его унцию.

В эти долгие жаркие дни единственным развлечением для нас служили обезьяны. Хотя на территории «Уоркс» эти животные водились во множестве, они никогда не таскали наркотик из сушильных лотков. Зато они пили из протекавшего поблизости ручья и поэтому постоянно казались немного обдолбанными. Однажды, к концу первого месяца, мы прервали работу, наблюдая за обезьяной, которая явно находилась под кайфом. Она шла на задних лапах по ветке. Дерево росло за стеной, но ветка на шесть или восемь футов заходила на территорию «Уоркс».

Обезьяна почти добралась до конца тонкой ветки, как вдруг издала пронзительный вопль, метнулась вперед и свалилась с высоты примерно тридцати футов, со стуком ударившись головой в твердую землю. Несколько секунд она лежала неподвижно, затем поднялась, улыбнулась нам, полязгала зубами, сделала один шаг… и упала замертво.

Впервые с того дня, как мы покинули Ахмеда и опийную ферму, я увидел улыбку на лице Макси.

Я понял, что причиной, заставившей брата улыбаться, стала вовсе не одуревшая обезьяна. В действиях животного он увидел расчет — умственный и физический. Обезьяна шла по одной тонкой ветке, одновременно хватаясь руками за другую — над ее головой, — тем самым равномерно распределяя свой вес между двумя ветвями — верхней и нижней.

Макси медленно повернулся вокруг своей оси, оглядев весь периметр стен территории «Уоркс». Достаточно близко к стенам росли только три дерева, ветви которых свешивались над огороженной территорией. Одно из них стояло напротив домика «пирожников». «Пирожниками» называли техработников, которые превращали просушенный опий в готовый к употреблению продукт, скатывая из него шарики для курения. Одна ветка дерева простиралась на восемь или девять футов над территорией «Уоркс», а под ней тянулась усыпанная битым стеклом стена. Ветка была такой тонкой, что охранники не стали спиливать ее, видимо полагая, что перебраться по ней на охраняемое пространство невозможно.

— Что ты там увидел? — спросил я его.

Макси ладонью заслонил глаза от слепящего солнца и указал на тонкую ветку.

— Примерно в двенадцати футах над ней расположено переплетение более толстых ветвей — слишком высоко, чтобы до них дотянуться, если только не воспользоваться…

Он улыбнулся и показал на размотанный тюрбан, который один из «пирожников» разложил на крыше домика для просушки.

— Я думаю о том, как распределить вес человека между двумя или даже тремя точками — так, чтобы он не приходился на одну только тонкую ветку, — проговорил Макси, продолжая смотреть на размотанный тюрбан «пирожника».

— Напоминает головоломку, — сказал я.

— Ага, — улыбнулся он и добавил: — Я всегда любил головоломки. Эта не из легких, но в принципе разрешима.

В ту ночь, когда южное небо усыпали звезды, а Макси продолжал трудиться над теорией распределения человеческого веса путем триангуляции, Ричард закончил записывать в дневник все, что он знал относительно источника их будущего процветания — опия.

После того как опий высушен, его переносят в ангар, прессуют в брикеты, заворачивают в промасленную непальскую бумагу[30] и продают честным потребителям под названием акбари. Растворенный в воде или алкоголе, акбари используется преимущественно в медицинских целях. В Индии для бедного человека он является единственным лекарством от малярии, единственным способом вернуть силы в старости, единственным средством получить облегчение от усталости и боли.

— Почему бы нам просто не продавать акбари, братец? — спросил Макси. — Мы могли бы делать это прямо здесь.

— Чтобы ты мог оставаться по соседству с опийной фермой, Макси?

— А почему бы и нет? Чем плохо продавать акбари?

— Потому что продавать облегчение от боли да усталости и продавать счастье — это не одно и то же.

— Что ты имеешь…

— Послушай меня, Макси. Я согласен с тем, что можно заработать кое-какие деньги, торгуя болеутоляющим, но состояние на этом не сколотишь. Никогда. Настоящие деньги лежат там, где продается мечта о счастье. Опиумный дым — вот где настоящие деньги. И никто в Индии не курит опий, это делают только в Китае. Нет, не отворачивайся от меня, Макси. Слушай. Сначала китайцы смешивали опий-сырец с табаком или листьями бетеля и называли это медак. Но медок вызывает у курильщика лишь непродолжительные и поверхностные дремы, поэтому в один прекрасный день какой-то лихой парень, должно быть, сказал: «К черту эту мякину! Я буду курить Тара-Хан»[31]. И начал. Чистый опий подарил ему целый мир мечтаний. Целую вселенную грез. Попытайся понять это, Макси. Мы заняты в бизнесе торговли мечтами, и, если курильщик один раз побывал в нем, он захочет жить там всегда. Вот что мы будем продавать ему, Макси, — возможность грезить бесконечно.

Макси долго смотрел на меня, а затем вернулся к своим «веревочным вычислениям».

Мы с братом гнули спины от рассвета до заката, пытаясь доказать хозяевам, что достойны доверия и нас можно перевести в «пирожники». И вот сегодня, три месяца спустя, наконец пришли муссоны. С началом дождей просушка прекращается, и весь опий перенесли в ангар «пирожников». Перемешивать наркотик больше не было необходимости. Теперь хозяева либо дадут пинка в наши багдадские задницы, либо даруют нам то, что мы жаждем, — работу в ангаре «пирожников».

Целых три месяца мы ворошили опий и строили планы. Подшивали к штанам потайные карманы, наблюдая за тем, как обезьяны перелезают через стены по ветвям деревьев, и копали нору в темном углу у стены, который не просматривался с двух соседних сторожевых башен.

Это произошло, когда мы мокли под дождем во дворе «Уоркс». Дождь шел. Мы стояли. И ждали. А надсмотрщики-индусы издалека смотрели на нас, двух странных мальчишек, гадая, надолго ли нас хватит. Мы стояли так два дня и две ночи без движения и еды. Мы ждали.

Наконец утром третьего дня, прячась под зонтиком, который нес лакей, подошел инспектор.

— Чего вы хотите? Почему вы все еще здесь? У вас ровно минута, чтобы ответить на мои вопросы, а потом я велю охране пристрелить вас обоих, — сказал он злой скороговоркой на хинди с сильным деревенским акцентом.

Я улыбнулся и склонил голову. Первые две фразы, произнесенные инспектором, я не разобрал, но общий смысл был понятен.

— Благодарю вас за то, что удостоили нас своим вниманием, господин. Мы всего лишь хотели бы остаться и работать на вашем замечательном предприятии.

— Но наступил сезон дождей. Нам больше не нужны мешальщики.

— Мы благодарны вам за то, что вы позволили нам овладеть искусством перемешивания продукта. Теперь мы хотели бы овладеть искусством «пирожников».

Это заявление, без сомнения, озадачило инспектора, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы переварить его.

— Хорошо, — сказал он наконец, — мы позволим вам изучить ремесло «пирожника», но платить вам не будем.

— Вполне справедливо, — торопливо ответил я, прекрасно понимая, что нашу зарплату он будет класть себе в карман.

Инспектор развернулся на каблуках и пошел прочь.

Я шагнул вперед, поскользнулся в грязи и упал на землю. Да так и остался лежать.

— Вставай, братец. Здесь слишком мокро.

— Я устал.

— Да, но тут не самое подходящее место для сна.

— Я так устал!

— Твой дневник промокнет.

Это заставило меня подняться с земли.

Вот так мы стали «пирожниками» на принадлежащем правительству Индии «Алкалоид уоркс» в Гаджипуре. Для нас это была первая серьезная сделка в торговле опием: наш труд в обмен на их продукт.

Глава шестнадцатая

СМЕРТЬ В КАЛЬКУТТЕ, ЖИЗНЬ В «УОРКС»

— Он мертв, — напрямик заявил управляющий складом.

Вообще-то смерть на складах Врассуна, где царила немыслимая жара, была не в диковинку, но гибель неиндуса и уж тем более единоверца хозяина являлась вещью неслыханной.

Врассун-патриарх стоял над телом, испытывая искушение наступить носком своего до блеска начищенного ботинка на нос Хордуну. Но тут же подавил это желание.

— Оставьте нас, — велел он, и управляющий ретировался в дальний угол.

Врассун смотрел сверху вниз на мертвеца.

— Вот и все, — тихо проговорил он. — Наша сделка наконец завершена. Та, которая объединяла нас с тобой, теперь принадлежит только мне и дожидается меня в постели. Так поступила бы любая хорошая девочка. Откуда подобным тебе знать толк в таких драгоценностях, как она! — Врассун отвернулся, а потом вновь перевел взгляд на лежавшего у его ног раньше срока состарившегося мужчину.

Ему захотелось сказать что-нибудь торжественное, но, передумав, он крикнул в сторону:

— Свяжитесь с его семьей. Пусть заберут тело.

— Не думаю, что у такого может быть семья…

— Разумеется. Тогда просто уберите его отсюда, — пробормотал он.

— Следует ли нам нанять кого-нибудь, чтобы сидеть у тела, пока его готовят к сожжению?

Врассун подумал об этом, потом снова о девочке. Впрочем, теперь она была уже не девочкой, а молодой женщиной. Подумал с неожиданной яростью и похотью. Он думал о ее покорной красоте, о том, что скоро они с ней окажутся в Лондоне.

И сказал:

— Нет. Ганг годится для местных, сгодится и для него.

«Пирожники» сидели вдоль обеих стен длинного ангара, разложив перед собой инструменты своего ремесла: бронзовую чашу шести дюймов в диаметре, несколько пачек прессованных маковых лепестков, ведро низкокачественного опия, называемого лэва,[32] коробку с толчеными маковыми коробочками и листьями, носившими название «маковая дурь».

Ричард и Макси наблюдали за тем, как «пирожник», которому доверили их обучение, взял бронзовую чашу и стал выстилать ее дно листами из маковых лепестков, склеивая их лэва. Он делал это, пока у него не получилось основание толщиной с полдюйма.

— Дайте мне сухой опий, — приказал он Макси. Тот повиновался.

«Пирожник» положил ком весом примерно в три фунта на подстилку из маковых листов, укрыл его другими листами — сверху и по бокам — и разглаживал до тех пор, пока у него не получился шар.

Продемонстрировав результат работы мальчикам, он спросил:

— Поняли? — Они кивнули. — Вот и хорошо.

«Пирожник» окунул шар в лэва и обвалял его в маковой дури.

— Потом готовый шар отправляется в глиняную сушильную форму, — пояснил он.

Когда шар был готов, он весил четыре фунта, три из которых приходилось на предназначенный для курения опий и один — на маковую дурь. Готовые шары укладывали в специальный ящик из мангового дерева: в два слоя, разделенные слоем маковой дури. Затем ящик, по виду напоминающий матросский сундучок, запечатывали смолой, чтобы предотвратить попадание внутрь воды и — по крайней мере, теоретически — не позволить ворам добраться до находящегося внутри ценного товара.

Ричард и Макси очень скоро освоили новое ремесло. Через неделю они уже получили персональные места у южной стены ангара «пирожников». Там они и работали — по четырнадцать часов в день, семь дней в неделю, в течение трех месяцев, которые продолжался сезон муссонов.

Холодный дождь колотил по крыше ангара, и очень часто ручейки дождевой воды находили путь под его стенами, превращаясь в лужи внутри. Однажды утром вместе с таким ручейком в ангар проникла большущая коралловая змея. В охоте на змей Макси был искусней мангуста. Со своей знаменитой зловещей улыбкой на губах, он вскочил на ноги и стал исполнять вокруг рептилии какой-то танец. И вдруг с быстротой молнии метнулся вперед, схватил змею позади головы и прижал к земле. Хвост змеи метался из стороны в сторону. «Пирожники» с криками бросились к выходу. Макси поднял змею в воздух, зажав между большим и указательным пальцами, и укусил ее за голову позади глаз. Затем, с губами, обагренными змеиной кровью, вытащил голову рептилии изо рта и картинно раскланялся на все стороны, словно клоун на базаре. «Пирожники» аплодировали как сумасшедшие.

Ричард был в ужасе.

Опий переправляли в Калькутту на охраняемом поезде, который с наступлением сезона дождей забирал манговые ящики каждые четыре дня.

Ричард и Макси попросту снимали верхний слой. За один раз — совсем понемногу. Жадничать не имело смысла. Фабрика производила шесть тысяч пятьсот чашек опия в день. Немного терпения — и к вечеру их потайные карманы были заполнены доверху. А вечером, перед тем как ложиться спать, они отправлялись к своей норе между двумя сторожевыми башнями. Через несколько месяцев у них скопился приличный запас.

Когда сезон муссонов закончился, юные Хордуны покинули «Уоркс». Найдя пустынную улочку в расположенном рядом городке, они дождались лунной ночи и, покинув свое укрытие, осторожно подошли к стенам «Уоркс». Здесь, вблизи, стены казались высотой до неба.

Напевая себе под нос, Макси продел длинную полосу тюрбана через петли для ремня на своих штанах, пропустил ее между ног и закрепил на поясе. Второй конец тюрбана, к которому он загодя привязал железную цепь, Макси перекинул через самую высокую ветку дерева и вручил его Ричарду.

— Это сработает?

— Братец, а у тебя имеется другой способ проникнуть в «Уоркс» и забрать наш опий? Может, постучим в главные ворота и объясним, что нам нужно? «Извините за беспокойство, но мы несколько месяцев вас обворовывали, а теперь нам нужно войти и забрать то, что мы натырили». Не сомневаюсь, они войдут в наше положение.

— Заткнись, Макси.

— Готово. Держи крепче и, когда я подам сигнал, будешь тянуть — медленно и плавно.

Ловко, словно обезьяна, Макси вскарабкался на дерево и закрепил полосу тюрбана в соответствии с разработанной им «системой трех точек». По мере того как он продвигался вперед, его вес все меньше приходился на утончающуюся ветвь, переносясь на ткань тюрбана. Перебравшись через стену, Макси спрыгнул вниз и забрал их добычу — почти шестьдесят фунтов опия. Через двадцать минут мальчишки Хордуны уже бежали вдоль реки по направлению к морю, неся свой первый груз опия.

Они остановились, лишь удалившись на двадцать миль от «Уоркс» вверх по реке, в маленьком грязном городке, и без сил упали на землю в каком-то темном закоулке. Макси свернулся в пыли и через минуту уже спал. Ричард уснул вскоре после него.

Оба проснулись как по команде. За ними кто-то наблюдал.

— Где? — пролаял Ричард.

— Прямо перед нами, братец, — ответил Макси, медленно поднимаясь на ноги.

Ричард тряхнул головой, отгоняя остатки сна. И впрямь, в трех футах от них стоял какой-то старик. Из-за облака выглянула луна, и ее тонкий луч упал на дряхлые черты незнакомца. В глубоких складках на его лице застыла печаль. Старик опустился на землю перед ними и сидел не двигаясь, словно стал частью этой самой земли. Только тогда юные Хордуны заметили, что он почти наг.

Внезапно голова старика стала неистово трястись. Указав пальцем на мальчишек, он произнес поразившим их голосом, который будто доносился из глубины пещеры:

— Ангада и Вали.[33]

— Что он говорит, братец?

Не обращая внимания на Макси, Ричард обратился к старику на хинди:

— Ангада — это бог, который убил собственного брата Вали?

Голова старика перестала трястись. Его глаза были наполнены темными, вязкими слезами.

— Брат убьет брата, — проговорил он хриплым голосом.

Ричард опустился на колени и на хинди задал вопрос:

— Ты видишь это?

Тот не ответил. Ричард повторил вопрос, но снова не получил ответа. Тогда Ричард схватил странное существо за костлявые плечи и проорал прямо ему в лицо:

— Ты про нас говоришь?

Рука старика поднялась и легла на лоб Ричарда. Грязный костлявый палец указал на Макси.

Ричард яростно сбросил дряхлую руку со своей головы. Макси заметил, что желтая пыль осталась на лбу брата, словно след благословения.

— Черт побери, Ричард, о чем он бормочет?

Но голый, беззубый человек уже уходил прочь. Неожиданно он сложился пополам, и из его нутра вырвался смех. Смех, воплощающий высшую степень никчемности. Смех того, кто видел мир и понял, что он в нем — ничто, лишь песчинка загадочной насмешки божества.

— Над чем смеется эта развалина? — допытывался Макси. — Что он говорил?

Старик тем временем исчез в темном конце проулка.

— Мне было сложно понять. У него такой акцент…

— Ты жалкий врун, братишка. Позволь мне самому судить. Так что же сказал старый дурак?

— Не называй его старым дураком, Макси.

— Это почему же?

Ричард не ответил. Он подумал о человеке, который способен убить собственного брата, затем посмотрел на Макси и начал смеяться.

— И ты туда же! А ты-то над чем смеешься?

— Над нами. Взгляни на нас, Макси. Мы всего лишь дети, Макси. Всего лишь дети.

В течение следующих двух месяцев братья Хордуны со своим ворованным опием пробирались в крохотный портовый городок Вишахапатнам, расположенный в шестистах милях к югу от Калькутты. Там они нашли торговца, пожелавшего купить часть их товара, и на вырученные деньги купили два билета на быстроходное парусное судно до Китая, Поднебесной империи, где опий превратится в золото.

Макси просто влюбился в судно. Он постоянно торчал на палубе, рассматривая и запоминая все, что было связано со сложными системами блоков и хитроумных узлов, управлявших акрами парусов, которые влекли клипер на восток.

На третий день после выхода из порта морская болезнь мучила Ричарда так же, как и в первый, и он сидел у открытого иллюминатора в каюте третьего класса, пытаясь не сблевать уже бог весть в какой раз.

Часом раньше, не в силах справиться с тошнотой, он открыл один из остававшихся у них пакетиков с опием и бросил немного наркотика в рот. Пережевывая опий, он жадно хватал ртом морской воздух.

— Попробуй это, сын мой.

Ричард отшатнулся от сморщенного коричневого корешка, зажатого в грузной руке, возникшей неожиданно прямо перед его носом. Повернув голову, он увидел, что рука принадлежит маленькому убогому человечку, облаченному в черную заляпанную сутану.

— Это корень имбиря, парень. Пожуй его, тебе сразу станет легче.

— Спасибо, но…

— Это всего лишь малая часть щедрости Господней, сын мой. Господь одаривает нас всем необходимым, надо лишь посмотреть внимательнее. Пожуй, приятель.

Ричард пожевал корешок и был удивлен его интенсивным, ни на что не похожим вкусом. До этого ему не очень хотелось блевать, но приток слюны, которую он сплевывал, вызвал новые позывы.

— Не глотай, он неочищенный. Просто жуй. — Уродливый, дурно пахнущий человечек сел рядом с Ричардом и спросил: — Какую миссию во имя Господа нашего выполняешь ты, сын мой?

— Мы с братом плывем в Китай, — с трудом произнес Ричард.

— Чтобы послужить Всевышнему, — закивал человечек. Это не было вопросом. Затылком своей непомерно большой головы он прислонился к качающейся переборке каюты. — Я был значительно старше тебя, когда впервые оказался в Срединном царстве.

Его слова заинтересовали Ричарда.

— Много ли раз вы там бывали?

— Четырежды. Господь даровал слуге своему четыре долгих срока, проведенных в этой стране. — Он снова кивнул и улыбнулся. — Да, Он был очень добр к брату Мэтью. — Человечек опять улыбнулся и добавил: — Эс Джей.[34]

— Эс Джей?

Его маленькая рука прикоснулась к щеке Ричарда, и он мягко проговорил:

— Общество Иисуса, мой бедный, находящийся во мраке язычества мальчик. — Затем, хотя Ричард и не задавал никаких вопросов, добавил: — Ирландское Общество Иисуса.

— А-а-а… — протянул Ричард, чувствуя, что необходимо хоть что-то сказать.

— Вряд ли на свете существует хотя бы один белый человек, который знал бы о Срединном царстве больше меня. Я даже говорю на языке, который они называют Общим. — Его лицо осветила лучезарная улыбка. — Путешествие будет длинным. Изучение нового языка помогло бы тебе скоротать время.

Ричард ответил слабой улыбкой. Тошнота пошла на убыль. Он не знал, что ему помогло — опий или магия маленького ирландского иезуита, да его это и не очень волновало.

Брат Мэтью стал говорить. Его познания о Китае и обо всем, что касалось китайцев, были поистине обширны.

Они встречались каждое утро на рассвете, сразу же после того, как брат Мэтью заканчивал свои молитвы. Готовя завтрак, Ричард неизменно жевал опий. Он сознавал, что каждый день кладет в рот порцию чуть больше, чем накануне, но опий успокаивал его и помогал сосредоточиться. Кроме того, это же был не курительный опий, а кусочки сырца, которые позволяли Ричарду смягчить последствия качки.

Иезуит поглощал пищу самозабвенно и жадно, что никак не вязалось с его субтильным сложением. После завтрака начинался урок. Брат Мэтью был приятно удивлен лингвистическими способностями Ричарда, и через три недели занятий они уже могли общаться на примитивном мандаринском диалекте.

Хотя Ричард с удовольствием изучал местный язык, еще больше его интересовало то, что брат Мэтью знал о Срединном царстве и, разумеется, о торговле опием. А брат Мэтью был пламенным учителем. Когда иезуит затрагивал тему, которая была ему особенно интересна, он вскакивал и принимался расхаживать по палубе перед своим неизменно внимательным учеником, размахивая маленькими ручками и говоря с таким пылом, будто каждому его слову внимает конклав.

— В Калькутте правительство Индии — читай, правительство долбаной Англии, чтоб ей гореть в аду! — продает опий ящиками на открытых аукционах таким компаниям, как «Британская восточно-индийская»…

«Проклятые Врассуны», — подумал Ричард и тут же поймал себя на мысли, что невольно начинает рассуждать так, как говорит маленький иезуит.

— …Которая владеет монополией на прямую торговлю между Англией и Китаем и чьи корабли Ост-Индской компании являются самыми большими океанскими судами в мире.

Это удивило Ричарда. Значит, у Врассунов — монополия на торговлю между Англией и Китаем… Немало же денег им пришлось рассовать по карманам парламентариев, чтобы добиться этого!

— Существует также «Дент и компания», английское представительство которой торгует с Китаем с середины семнадцатого века, так же как «Джардин Мэтисон», огромная шотландская компания, и «Американ Олифант и компания», которая занимается обеспечением миссионерской деятельности и чье показное благочестие, — иезуит произнес это слово так, словно оно представляло собой неприличную шутку, — оправдывает их второе название — «Дом Сиона». — После этих слов брат Мэтью громко засмеялся и повторил название «Дом Сиона» восемь или десять раз, и каждый раз — все более и более смачно. — Все они еретики и вероотступники! Все до единого, гореть им в аду! Бедные, заблудшие души. Кто мы без Рима? Я тебя спрашиваю: кто мы без Рима?

Ричард не знал, что ответить, и поэтому промолчал. Тем временем брат Мэтью со счастливым видом продолжал:

— Ты мог бы заметить, что их еретическая вера и миссионерское рвение не мешают им торговать опием. Что ты об этом думаешь?

И снова Ричард не знал, что ответить, и спас его лишь ораторский пыл его коротышки учителя.

— Существуют также мелкие независимые торговцы, — продолжал он нескончаемый монолог.

«Но за каждым из них должны стоять деньги Врассуна, которые тот заработал благодаря полученной от парламента монополии», — подумал Ричард.

— И все это абсолютно легально, в Индии! — зашелся тонким девчачьим смехом брат Мэтью. — Но в тот момент, когда ящики из мангового дерева грузят на борт корабля, Индия — читай, Англия, чтоб она утонула в океане вместе со всеми населяющими ее мерзавцами! — поворачивается спиной, умывает руки, подобно Понтию Пилату, и лицемерно удивляется: «Господь милостивый, куда, по-вашему, идут все эти наркотики?»

Последняя фраза была произнесена со свистящим акцентом выпускника Итона, еще не известным в то время Ричарду. По всей видимости, маленький иезуит любил пародировать аристократов и правительственных чиновников, причем Ричард подозревал, что это у него получается отменно.

— Совершенно легально опий покидает Индию, но, подходя к своему основному рынку, Китаю, он превращается в контрабанду. Всем и каждому с самого начала известно, что этот опий производится специально для Китая. Он полностью адаптирован к китайским вкусам. — Брат Мэтью хихикнул. — Это единственный товар, который китайцы хотят получать в обмен на свой чай. Чай с самого начала являлся конечной целью англичан. Китайский черный чай способен совершить путешествие по океану и сохранить все свои ценные качества, сын мой. Одним из этих ценных качеств являются ввозные пошлины, пополняющие сундуки налогового ведомства ее величества. На эти деньги сука может покупать себе много новых красивых платьев!

— Поэтому на торговлю со всех сторон оказывается влияние. Индийский опий — на китайский чай, китайский чай в Англии — на фунты стерлингов, фунты стерлингов — на индийский опий от индийского правительства и — снова Англия. Скоро англичане даже не станут утруждать себя переправлять фунты стерлингов в Индию, они просто заставят бедных индусов покупать рубашки, произведенные на их мануфактурах в Манчестере. Рубашки — на опий. Опий — на серебро. Серебро — на рубашки. И так — круг за кругом, круг за кругом, как дьявол и его шлюха с бочонком рома.

«И на каждом круге Врассуны снимают свою долю», — подумал Ричард.

Той ночью Ричард сделал еще одну запись в дневнике.

Спрос на мечты всегда был и остается огромным. Брат Мэтью утверждает, что китайский работяга, получающий двадцать лянов в месяц, на которые он должен обеспечивать семью едой, одеждой и жильем, нередко тратит десять лянов на опий.

Маленький иезуит просто не может понять этого.

Я — могу.

Только под воздействием опия этот китаец перестает быть простым трудягой, живущим в нищете, без надежды на перемены к лучшему. Неожиданно он получает возможность наслаждаться всей той роскошью, которая доступна только богатым. Он больше не беден. Он больше не двуногий мул. Он теперь гордый господин, хотя бы до тех пор, пока длится действие наркотика.

Урок продолжился следующим утром. Брат Мэтью достал карту и, по мере того как говорил, указывал на различные места и произносил географические названия.

— В начале века маньчжурский император запретил европейцам доступ в Поднебесную империю. За двадцать лет до этого нас, иезуитов, вышвырнули из Пекина, прогнали в отдаленные районы страны и запретили приближаться к большим городам. Многие из нашей братии умерли в безвестности. Почти каждый подвергся пыткам.

Ричард посмотрел на маленького убогого человечка. Может, его тело скрючилось именно в результате маньчжурских пыток?

— Откровенно говоря, никто из нас не преуспел в обращении сколько-нибудь значительного количества местного населения. — Он улыбнулся застенчивой улыбкой и сменил тему. — Наконец в ответ на ропот со стороны англичан — а они, как нация, являются нытиками и слабаками — император издал эдикт. Он открывал заморским дьяволам, фань куэй, доступ в Срединное царство с целью торговли, но только через сложную систему речных водных путей, ведущих через Бокка-Тигрис к Кантону. — Он показал дельту Жемчужной реки на карте. — Пришельцам с Запада было запрещено ступать на священную землю Китая везде, за исключением небольшого участка Кантонского залива, прямо позади Тигрова острова.

Брат Мэтью показал еще одну точку на карте.

— Велик ли Кантон?

— Он больше, чем Калькутта и Лондон, вместе взятые.

В Лондоне Ричард не бывал, но Калькутта по своим размерам значительно превосходила Багдад, поэтому он был впечатлен.

— В Кантоне китайцы разделили торговцев на «фактории» по национальному признаку. Фань куэй в их факториях дозволялось иметь дела только с торговцами Хонг, которые приписывались к ним пекинскими властями. Торговцы Хонг грабят дураков как хотят, причем — с благословения Пекина, поскольку изрядный процент награбленных денег, поднимаясь по Великому каналу, попадает в сундуки пекинских чиновников. Но торговцы Хонг являются не только их торговыми представителями, но и сторожевыми псами. Заморским дьяволам категорически запрещено общаться с теми, кто обладает реальной властью, с мандаринами. Хонг находятся между молотом и наковальней. С одной стороны, они обязаны делать деньги для Пекина, с другой — несут персональную ответственность за действия не только фань куэй, но и каждого слуги, переводчика, повара или работника, которых они предоставляют заморским дьяволам.

— Как это? — удивился Ричард. — Каким образом они могут нести персональную ответственность?

— В Китае все так устроено. Каждый человек несет ответственность перед кем-то еще. Если крестьянин что-то натворил, мандарин наказывает и самого крестьянина, и деревенского старосту, который отвечает за поведение сельчан. Публичные казни здесь — обычное дело. Широко применяются также колодки и мельничные жернова.

После того как брат Мэтью произнес последние слова, лицо его потемнело.

«Так вот какого рода пытку пришлось испытать иезуиту», — подумал Ричард.

Ему приходилось слышать об этих жестоких наказаниях, но только в общих чертах. Он знал лишь, что провинившемуся надевали на шею тяжелый мельничный жернов или деревянные колодки и оставляли так до тех пор, пока его не помилуют.

— Опиум деформирует всю систему социальной ответственности в Китае. Поскольку власти предержащие так или иначе завязаны на опий, кто в случае чего будет наказывать нарушителя? И помни, сын мой, опий — от лукавого. Он порождение дьявола.

Ричард несколько секунд обдумывал услышанное, а потом заметил, что маленький иезуит смотрит на него как-то по-новому.

— Не делай дьяволову работу, Ричард Хордун. Не делай дьяволову работу.

Внезапно в его мозгу вспыхнули слова старого индуса: «Брат убьет брата». Затем еще и еще раз. Проклятие старика, снова и снова звучавшее в ушах, сотрясало все его тело. Он закрыл глаза, сжал кулаки и стал ждать, когда это пройдет.

— Вы в порядке? — осведомилась хозяйка опиумной курильни.

Ричард кивнул, отодвинул в сторону дневник и дрожащим пальцем указал на свою пустую трубку. Хозяйка положила в чашечку разогретый шарик опия и подержала трубку над жаровней. Из трубки потянулся заветный дым, и Ричард стал жадно вдыхать его.

Ричард не видел, как женщина положила ему в трубку третий шарик. Его черты исказила безумная улыбка. После четвертого шарика он уже не мог сдержать смех.

— Что смешного? — спросила Цзян, хозяйка курильни.

— Я просто подумал…

— Подумали о чем, сэр?

— Подумал, сообщил ли кто-нибудь в Англии или вообще в мире ее королевскому величеству, самой могущественной женщине в мире, о том, что, поставив свою подпись под Нанкинским договором, она стала сестрой маньчжурского императора и… и… — он стал запинаться, потом снова обрел контроль над речью и закончил: —…и тетушкой Луны.

Курильня наполнилась смехом, вырвавшимся из груди Ричарда.

Цзян скрылась за шелковой занавеской, где ее ждали потомки Телохранителя Первого императора и Конфуцианца. Все трое слушали хриплый смех Ричарда Хордуна и были весьма довольны.

Белые Птицы сели на воду. Первая часть Договора Бивня была выполнена.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава семнадцатая

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ, ЕГО БРАТ И ЕГО ПЛЕМЯННИК

Шанхай. 1842 год

— Ты знаешь, кто я, — проговорил высокий мужчина с татуировкой кобры на тыльной стороне ладони.

Молодая женщина, его невестка, переложила младенца так, чтобы он смог сосать другую грудь, затем кивнула.

Высокий мужчина посмотрел на темные полированные полы и разнообразную мебель, составлявшую обстановку этого дома.

«Немало добра они нажили», — подумалось ему.

— Где он?

— Мой сын…

— Мой племянник, — перебил он ее. — Мой племянник принадлежит мне так же, как…

— …Мой муж мог принадлежать тебе.

— Если бы время было на нашей стороне, а мой брат был бы моложе, тогда — да, это был бы он. Речь идет о договоре, заключенном давным-давно.

Молодая мать крепко прижимала к себе младенца. По крайней мере, этот принадлежал только ей. Он останется при ней, вырастет и, если понадобится, отомстит за своего брата.

— Где мальчик?

Голос мужчины прозвучал в тишине комнаты ударом хлыста. Женщина подняла глаза и посмотрела вбок.

Мальчик сидел на высоком и красивом лакированном шкафу.

Высокий мужчина улыбнулся.

«Хорошо», — подумал он, а затем жестким тоном позвал:

— Ко мне, мальчик.

Без колебаний и с ловкостью акробата мальчик соскользнул со своего насеста и подошел к мужчине.

Женщина подалась вслед за сыном.

— Не надо, мама. Такова моя судьба. Как и у всех перворожденных сыновей этой семьи, начиная с древних времен.

— Твой отец…

— Он подготовил меня, мама. Теперь старший брат отца испытает меня и если сочтет достойным, то закончит мою подготовку.

— Ради чего? — закричала она.

— Чтобы убивать, мама. Чтобы убивать. Разве я неправ, дядя?

Мальчик взял за руку потомка Телохранителя. Хватка у мальчика была уже крепкой, и мужчину с коброй на руке охватил страх. Страх за собственного сына. Лишь один из двух мальчиков может быть облечен полномочиями, вытекающими из Договора Бивня. Лишь один из двух сможет начать возрождение Гильдии убийц. А второго ждет…

Он побоялся закончить мысль.

В комнату вошел отец мальчика и кивком приветствовал старшего брата. Он увидел татуировку кобры на руке брата. Значит, он все же пришел, как и предрекала легенда. И в соответствии с легендой его брат настоял на том, чтобы забрать с собой его первенца и подвергнуть мальчика испытанию на право возродить древнюю Гильдию.

Женщина начала всхлипывать, и ребенок у ее груди присоединился к плачу матери. Муж не обратил внимания на слезы жены.

— Такова наша миссия, согласно Договору Бивня.

Она слышала об этом Пророчестве, но до сих пор от них не требовалось… не требовалось ничего. И тут приходит этот человек и говорит, чтобы она отдала ему сына. Женщина снова попыталась протестовать.

— Эй, тише! — прикрикнул на нее муж. — Именно к этому я начал готовить его. Именно к этому готовил меня мой отец, а отца — его отец. Это наша миссия, и мы должны выполнить ее.

Женщина напряглась, еще крепче прижала к груди ребенка и прошипела:

— Теперь и у меня будет миссия. Если мой сын умрет, я и мой народ… мы отомстим всем и каждому — повторяю, всем и каждому! — кто будет повинен в его смерти. — Она плюнула на пол и растерла плевок левой ногой. — Из проклятия, брошенного в землю, вырастет дерево зла.

Ее муж медленно кивнул, понимая, что она права.

— Вполне возможно, — сказал он. — А теперь утри слезы и оставь нас. — Затем повернулся к брату: — Я хочу побыть наедине с сыном. Я не отвергаю твое право, мне нужно всего лишь несколько минут.

Телохранитель вышел, оставив отца и сына наедине друг с другом.

Молодой убийца стоял у окна, расставив ноги и гордо подняв голову. Этот черный силуэт на фоне заходящего солнца был самым прекрасным, что когда-либо видел его отец.

Отец заворчал, потом вытянул вперед левую руку, сжав три средних пальца и отведя в стороны большой и мизинец. Сын прижал правую руку к сердцу, расставив пальцы.

— Скоро придет смерть.

— Я готов, отец.

Отец кивнул своему мальчику. На протяжении десяти лет каждое утро, прежде чем выходить в поле, он учил его.

— Выполни свой долг, — пролаял он.

— Выполню, отец, — ответил юный убийца.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь свистом ветра снаружи и дыханием двоих, находившихся внутри.

— Этот долг восходит к временам Телохранителя Первого императора, нашего почитаемого предка, у которого ты должен просить благословения. Он стоял у истоков всего этого.

Юный убийца слышал эту историю уже много раз. Кай ши — начало — было первым словом, которое он произнес. Что немало взволновало жителей города, а теперь, через почти одиннадцать лет, предзнаменование, прозвучавшее в тот день, стало реальностью.

— Почитай свое оружие, и оно будет служить тебе верой и правдой.

— Отец, я буду почитать его так же, как почитаю тебя.

— Выполни свой долг так, как того требует древний Договор, делай все необходимое, чтобы воссоздать Гильдию убийц. Прибытие моего брата говорит мне, что время пришло.

— Отец, я сделаю все для того, чтобы вывести наш народ из Тьмы к Свету.

Они произносили эту литанию ежедневно, в конце каждого занятия, но сейчас голос отца дрожал, а в его глазах блестели слезы.

Юный убийца стоял неподвижно и всем существом впитывал образ отца, чтобы тот накрепко отпечатался в сердце.

Дверь снова распахнулась, и вошел дядя мальчика. Телохранитель.

— Пора.

— Он будет жить с тобой и твоей семьей до тех пор, пока…

— Это решать мне. Сам знаешь, брат мой.

— Можем ли мы с матерью…

— Навещать его? Нет. И это ты тоже знаешь.

Мужчина ухватил татуированной рукой за маньчжурский хвостик, в который были заплетены волосы мальчика.

— Сначала — это.

Один взмах острым как бритва лезвием — и ненавистный символ маньчжурского господства упал на полированный деревянный пол.

— Оставь его здесь, — велел человек с коброй на руке своему брату. — Пусть валяется тут до тех пор, пока работа твоего сына не будет закончена. Он будет напоминать тебе о нем и о его долге перед своим народом.

Глава восемнадцатая

АУКЦИОН В ШАНХАЕ

Шанхай. Июнь 1843 года

Стояла жара. Лето в Шанхае всегда был жарким, душным и кишащим москитами. Не самое подходящее место для мужчин в шерстяных костюмах и цилиндрах. Но именно так знойным утром 17 июня 1843 года были одеты мужчины, дожидавшиеся прибытия чиновника королевы Виктории, который должен был провести земельный аукцион.

— Почему мы так оделись? — простонал Макси, сунув руку под габардиновые штаны и ожесточенно скребя бедро.

— Потому что они так одеты, — ответил Ричард, красивое лицо которого кривилось в сумасшедшей улыбке. Затем он разразился истерическим смехом, который заставил всех находившихся в комнате обратить на него взоры. — Не волнуйся, — прошептал Ричард, — я трезв, как священник. — Потом все тем же шепотом добавил. — Ты только посмотри на нас, Макси. Двое мальчишек среди всех этих джентльменов.

— Почему язычникам дозволили участвовать в аукционе? — спросил низенький, пузатый и лысый человечек, руководитель американской фирмы «Олифант и компания» из Филадельфии.

К груди он прижимал потрепанную семейную Библию. Другие торговцы неспроста называли торговый дом Олифантов Домом Сиона. Этому способствовали заявления Олифантов, что они распространяют по всему миру Слово Христово. На практике это выражалось в том, что они продавали опий язычникам.

— Они ведь не христиане, правда? — спросил Джедедая Олифант.

— Нет, сэр, они евреи из Месопотамии, — ответил пожилой помощник Олифанта по китайским делам.

— Евреи из Месопотамии? О ком угодно слышал, а об этих…

— Братья Хордуны, сэр.

Джедедая Олифант помолчал и поправил очки. Его и без того красное лицо стало багровым.

— Значит, это и есть братья Хордуны?

— Других нет, сэр.

— А они, должен признать, красивы. На свой, иудейский манер.

— Мне говорили, что многие женщины разделяют вашу точку зрения.

— Где Рейчел? — быстро спросил Джедедая.

Его дочь Рейчел уже наделала шуму у излучины реки. Хотя, глядя на себя в зеркало, Джедедая Олифант видел довольно жалкое зрелище, его дочь, благодаря какому-то необъяснимому генетическому выверту, выросла настоящей красавицей. У нее была бледная кожа, осиная талия, черные как смоль волосы и потрясающие изумрудные глаза. Для мужчин — торговцев опием, которым годами не разрешалось привозить белых женщин в их сеттльменты в Кантоне, — ее появление стало подлинным потрясением, глотком чистого воздуха, ослепительной вспышкой света во мраке их существования.

— Она, как всегда, в безопасности, на борту «Ведьмы вод», сэр.

— Что за безбожное название! Нельзя ли поменять его?

— Нет, если мы не хотим получить бунт среди матросов. Моряки очень суеверны, а «Ведьма вод» совершила больше океанских переходов, чем любое другое судно нашего флота, причем в этих плаваниях не погиб ни один моряк. Так что…

— Благополучное путешествие — Божий промысел, а не результат действий капитана или кого-то из его…

— Я не советую вам менять название, сэр. Искренне не советую.

Глава Дома Сиона посмотрел на помощника-китаиста. Судя по всему, этот человек знает, что говорит. Поэтому Олифант просто хмыкнул.

— Где другие безбожники?

— Врассуны?

— Да, они.

— Их представитель будет менее заметен, но гораздо более важен. В конце концов, Врассун — посвященный в рыцари лорд Британской империи.

— Богоборцы! — провозгласил глава Дома Сиона. — Просто богоборцы, и ничего больше. Нам надо бы усадить их и рассказать о Книге Божьей. Вот это была бы дискуссия!

Китаист посмотрел на босса и подумал: осознает ли он, какую опасность Врассун, обладающий монополией на прямую торговлю между Англией и Китаем, представляет для бизнеса Олифантов? Однако предпочел промолчать.

— Истинно говорю, богоборцы! — повторил Джедедая, на сей раз достаточно громко, чтобы все присутствующие посмотрели в его сторону и стали гадать, кто такие «богоборцы» и чем они занимаются.

— У американца такой вид, будто он проглотил большую жабу, — заметил Перси Сент-Джон Дент, второй человек в лондонской фирме «Дент и компания».

— Ага, или ящерицу, — ответил Геркулес Маккалум, совладелец «Джардин Мэтисон» из Эдинбурга, поправляя ботинок на левой ноге, на которой немилосердно разболелась застарелая мозоль. Он и Перси подружились за годы совместной учебы на восточном побережье Шотландии, к северу от замка Синклер, — продуваемой всеми ветрами полоске земли в самом холодном месте самой холодной, черт бы ее побрал, страны мира. Хотя эти двое были готовы спорить друг с другом буквально по любому поводу, здесь они были едины.

— Погляди, как брызжет слюной глава Дома Сиона.

— Характерная черта американцев, особенно типичная для тамошних евангелистов.

— Евангелистская манера говорить?

— Ага.

— А почему?

— Наверное, они считают себя единственными восприемниками конечной мудрости Всевышнего.

— Но почему они со столь напыщенным видом брызжут слюной? Отвечай мне, ты, северный варвар.

— Это должно быть ясно всем, даже американцам, ты, самодовольный оксфордский зазнайка. Мне нравится нахальство этого словосочетания — «конечная мудрость». Пусть будет так. Но Господь просто не мог доверить свою «конечную мудрость» такому жалкому болоту, как Америка.

— Ты когда-нибудь бывал там, Геркулес?

— Нет.

— И все же тебе хватает самоуверенности называть ее «жалким болотом».

— Я никогда не бывал в Швеции, но знаю, что все шведы — блондины.

— Мне нравятся блондинки.

— Мне тоже, Перси, если только они не брызжут слюной.

— Что ж, это зависит…

— Отчего?

— От того, делают они это до или после, — с усмешкой ответил Перси Сент-Джон Дент.

— А я-то думал, что ты богобоязненный и благочестивый джентльмен! — сказал Геркулес, посмотрев на английского визави.

— Я бизнесмен, как и ты.

— Да, Перси, бизнесмен, но не такой, как я. Ты поймешь, что я имею в виду, когда появится аукционист.

— Что ты задумал, отвратительный шотландец?

— Подожди — и увидишь, Перси. Непременно увидишь.

Перси Сент-Джон Дент покачал головой, с трудом сдержавшись, чтобы не рассмеяться. Они с Геркулесом черпали удовольствие в своей дружбе, но в шотландской школе-интернате их учили быть лидерами людей и наций, и, занявшись торговлей опием, они азартно конкурировали друг с другом для достижения именно этой цели.

Их внимание привлек шумок, раздавшийся в передней части склада, где они находились. Вошел аукционист, прихлопывая на себе москитов.

Представитель Врассунов обратил внимание на бледность кожи этого человека и подался вперед, чтобы получше рассмотреть его руки. На среднем пальце левой руки мужчины в падавшем из окна свете поблескивал перстень с печаткой.

«Хорошо, — подумал человек Врассунов, — значит, у него получилось».

Он сверился с имевшимся у него списком земельных участков, под каждым из которых помещалось по два столбца цифр. Цифры в левом столбике были значительно меньше, чем в правом. Он свернул лист таким образом, чтобы спрятать большие цифры.

«Незачем платить такие большие деньги», — подумал он.

Аукционист откашлялся и смачно сплюнул в большой полотняный платок. Платок был мятым, как лицо древнего старика, и, по-видимому, принял уже не первый подобный «подарок».

— Джентльмены! — объявил он. — Я имею честь открыть первый земельный аукцион в городе Шанхае.

Он уже повернулся к прикрепленной к стене большой топографической карте, как тут за его спиной раздался голос Перси Сент-Джон Дента.

— Вы позволите, сэр? — спросил тот со своим изысканным акцентом. — Не хочу задерживать аукцион, но поскольку земли, которые мы сейчас будем делить, приобретены благодаря действиям королевы Виктории, то считаю, было бы правильно сначала пропеть здравицу в ее честь.

Он повернулся к другим англичанам и шотландцам. Все встали, сняли цилиндры и вдохновенно затянули «Боже, храни королеву».

В тот же момент вся делегация фирмы «Олифант и компания» поднялась со своих мест, отодвинув стулья, и направилась к выходу. Они знаками стали звать остальных американцев. Многие последовали их примеру, но представитель крупной торговой фирмы «Рассел и компания», человек со странной фамилией Делано, остался сидеть.

Делегация Врассунов поднялась, но из религиозных соображений не стала обнажать головы.

Хордуны сняли цилиндры уже давно, поэтому теперь просто встали.

Макси саркастически проворчал:

— С таким же успехом они могли бы спеть «Трахни меня на лестнице, Молли».

— Или вообще не петь, — ответил Ричард.

Собравшиеся — если и не очень умело, но зато с удовольствием — продолжали распевать гимн в честь толстой женщины, находящейся за тысячи километров от них.

Цзян и Телохранитель стояли в толпе любопытных в дальнем углу и с изумлением наблюдали за тем, как фань куэй в своих нелепых шерстяных костюмах, держа шляпы в руках, хором распевали какие-то бессмысленные стихи, которые, по-видимому, все они знали наизусть. Для чего им понадобилось вставать и снимать шляпы, ни Цзян, ни Телохранитель не знали, да и не хотели знать.

Конфуцианец, благодаря тому, что аукцион проходил на складе, принадлежавшем одному из его братьев, наблюдал за происходящим, укрывшись в боковой комнате. Он делал пометки в маленькой и довольно потертой записной книжке.

Когда вопли фань куэй прекратились, вернулись американцы. Аукционист снова повернулся к карте, но ему помешали во второй раз. Принесли чай, который Конфуцианец заказал для всех торговцев.

— Ну, может, мы все-таки начнем? — взмолился человек Врассунов.

Ричард встал и с широкой улыбкой на лице заявил:

— Мы находимся в Китае, и чай — это наш бизнес. Без сомнения, мы сможем потратить несколько минут на то, чтобы отдать должное свежести его волшебных листьев.

Тут же появились облаченные в дорогие наряды молодые китайцы и пожилые китаянки, толкая перед собой перламутровые столики на колесиках, и стали раздавать присутствующим наполненные чаем полупрозрачные фарфоровые чашки. Ричард улыбнулся представителю Врассунов и приветственным жестом поднял свою чашку.

Чай был выше всяких похвал — легкий, душистый и освежающий. Смакуя напиток, Макси и Ричард с удивлением размышляли, почему этот сорт, выращиваемый в южных районах, никогда не идет на продажу. С другой стороны, молодые Хордуны жили в Китае уже почти пятнадцать лет и прекрасно понимали, что, даже несмотря на свободное владение Ричарда китайским языком и связи, которыми они обзавелись благодаря Чэню, им было позволено скрести лишь по поверхности китайской почвы, но никогда не дозволялось копнуть глубже — туда, где крылось подлинное богатство.

Ричард сделал еще один глоток и вновь подивился вкусу. В конце концов, именно страсть англичан и жителей Америки к чаю положила начало всей торговле с Китаем. Он допил чай и с улыбкой огляделся вокруг.

— Что, братец? — осведомился Макси.

— Парча и пальто, жилетка и часы на цепочке, надменность и бравада не могут скрыть негодяя, сидящего внутри всего этого.

— Прибереги абстрактные рассуждения для своих дневников. Аукционист уже готов начать.

В Лондоне Врассуны в течение нескольких месяцев натаскивали аукциониста, как проводить торги. Делать это следовало таким образом, чтобы самые лакомые куски шанхайской собственности попали в руки Врассунов по минимальной цене. Первый участок, выставленный на торги, представлял собой на первый взгляд малозначащий клин земли, упирающийся острием в реку Хуанпу, а более широким основанием доходящий до северной части Старого города. Этот участок интересовал Врассунов, поскольку он перекрывал доступ к Сучжоухэ. Он также рассекал надвое потенциально важный для торговцев путь, который они называли улицей Кипящего ключа. После долгих дискуссий было решено, что этот участок будет выставлен на торги первым и должен непременно достаться Врассунам.

Аукционист снова прочистил горло.

— Доброе утро, джентльмены. Чай был хорош, очень хорош. А теперь я предлагаю начать с чего-нибудь маленького — для разминки, так сказать. — Он указал на клинообразный участок на карте. — Какую цену я услышу за этот кусочек столь странной формы?

Макси почувствовал, как напрягся сидевший рядом с ним Ричард, но, прежде чем тот успел хоть что-то сказать, аукционист ударил молотком по столу и объявил:

— Начнем со стартовой цены в двести фунтов. Дает кто-нибудь двести фунтов?

Макси увидел, что человек Врассунов собирается поднять руку, но в тот же момент сбоку раздался голос Ричарда:

— Пять тысяч пятьсот фунтов.

По складу пронесся дружный выдох. Пять тысяч фунтов! Это была треть выручки от удачного торгового рейса клипера вдоль китайских берегов.

— Пять тысяч пятьсот фунтов. Очень щедро с вашей стороны, сэр. Пять тысяч пятьсот фунтов… Пять тысяч пятьсот фунтов… — растерянно повторял аукционист, явно не зная, что делать дальше.

— Пять тысяч пятьсот фунтов — раз! — выкрикнул Ричард, подсказывая аукционисту необходимые действия.

— Раз… — промямлил тот вслед за ним, часто дыша. На лбу бедняги выступили крупные капли пота, словно у него начался приступ лихорадки. — Два…

— Шесть тысяч фунтов!

Раздраженный голос принадлежал представителю Врассунов.

Аукционист улыбнулся и повернулся к Ричарду:

— Шесть тысяч фунтов, сэр. Ваше слово. Услышу ли я шесть тысяч пятьсот?

Макси посмотрел на брата. Ричард сидел совершенно неподвижно.

— Может, шесть тысяч сто фунтов, сэр?

Ричард по-прежнему не шевелился, но Макси чувствовал, что его брат внутренне улыбается.

— Шесть тысяч пятьдесят фунтов, сэр?

На лице Ричарда расцвела широкая улыбка, и человек Врассунов вдруг вскричал:

— Эй вы! Так вам нужен этот чертов участок или нет?

Ричард медленно повернулся к сопернику и произнес только одно слово:

— Нет.

Представитель Врассунов побледнел. Хозяин не любил, когда его деньги бросали на ветер.

Аукционист вновь растерялся и, чтобы обрести почву под ногами, вернулся к заготовленному сценарию.

— Шесть тысяч фунтов предлагает Торговый дом Врассуна. Шесть тысяч фунтов — раз. Шесть тысяч фунтов — два. Продано Торговому дому Врассуна! То есть, простите, Британской восточно-индийской компании.

Ричард повернулся и пошел в заднюю часть большого зала. Макси последовал за ним.

— Эй! Что это было, братец?

— Этот аукцион — сплошное жульничество, Макси. Врассуны были намерены заполучить участок любой ценой, я лишь сделал так, чтобы цена была повыше. Аукционист — их человек, порядок выставления участков на торги — их идея. Здесь все заранее подстроено.

— Так мы будем покупать хоть какую-нибудь землю? Мы же собирались построить здесь магазин.

— Мы это сделаем, Макси, но только не по гнилым правилам Врассунов. Кроме того, пока не выплачен остаток долга «Барклаю» за те долбаные пароходы, которые мы потопили, у нас не так много наличных, с которыми можно работать. Поверь мне, Макси, сейчас у нас нет такой уж острой нужды в земельной собственности. Мы можем использовать Чэня в качестве компрадора,[35] он же предоставит столь нужный нам выход к воде через принадлежащие ему причалы. В данный момент деньги нужны нам для других, более важных дел. Возможно, лет через десять мы выкупим эту дорогую недвижимость за гроши, а пока побережем деньги и будем покупать только то, что стоит дешево.

Именно это и делал Ричард, пока день не перешел в ранний вечер. Денты и Олифанты сражались друг с другом, «Джардин Мэтисон» схлестнулась с Врассунами за лучшие участки земли, и даже школьная дружба между Дентом и Маккалумом из «Джардин Мэтисон» не помешала им сцепиться в схватке, упрямо повышая цены на участки, которые они возжаждали. «Возжаждать» — самое подходящее слово для того, чтобы описать чувства, владевшие участниками аукциона.

Когда последние были готовы прерваться на обед, склад неожиданно для всех наполнился ревом труб, гулкими ударами гонга и звоном цимбал. Дверь распахнулась и, сопровождаемый всей этой какофонией, в зал вошел мандарин в конической шапочке со свисающей с шеи пайцзой[36] — табличкой, на которой золотыми иероглифами была написана высокая должность сановника. Из всех присутствующих один только Ричард знал: лиловое одеяние из чжэньцзянского шелка — знак того, что сановник явился сюда прямиком от маньчжурского двора в Пекине. Рядом с ним шел молодой китаец хань.

Мандарин заговорил голосом, полным ярости. Молодой человек пытался переводить его слова на английский, но его лингвистических познаний явно не хватало. Было ясно одно: мандарин недоволен. Очень недоволен.

— Объясните его мандаринскому сиятельству, — подскочил к Ричарду человек Врассуна, — или как там его называют, что здесь происходит совершенно законный, санкционированный властями аукцион, и он не имеет права вмешиваться в…

— Сам объясняй, — огрызнулся Ричард. — Или язык отсох? Вон он, прямо перед тобой. Подойди и объясни.

— Но он не говорит…

— По-английски? Правильно. И его переводчик, видимо, тоже. А с какой стати они должны говорить по-английски? Это мы находимся в их стране, а не они в нашей.

— Скажите ему, Хордун! Мистер Врассун не потерпит никаких задержек.

— Хочешь, чтобы я поговорил с его превосходительством?

— Но ты единственный среди нас, кто знает здешний язык, приятель.

— Хорошо. — Ричард улыбнулся и медленно направился к посланнику маньчжурского императорского двора.

Охранники быстро загородили своего господина, выставив вперед оружие. Ричард замедлил шаг. В зале воцарилась редкая для Китая тишина, нарушаемая лишь уличным шумом, доносившимся через открытую дверь. Поднявшийся ветерок залетел в помещение склада. Ричард ощутил запах реки и грязной низины Пудуна. Затем он унюхал еще кое-что. Кое-что очень знакомое. Сладкий запах опия, исходивший от самого мандарина.

Ричард мысленно улыбнулся, а затем отвесил поклон и поблагодарил сановника за то, что тот удостоил их собрание своим высоким присутствием. Мандарин посмотрел на него, а затем указал на пол.

В воздухе повисло напряжение. Мандарин требовал совершить традиционный полный поклон — то, чего до сегодняшнего дня не соглашался делать ни один европеец.

Атмосфера все более накалялась. Ричард оглянулся на коллег-христиан.

— Это всего лишь поклон, — пробормотал он, а затем элегантно опустился на колени и согнулся в земном поклоне, прикоснувшись лбом к полу.

Мандарин пролаял команду. Стражники расступились, и сановник вышел вперед.

— Встань! — велел он, оставаясь неподвижным, пока Ричард поднимался на ноги.

— Этого достаточно? — заговорил Ричард на беглом китайском. — Подобная церемония внове для меня, и мне, конечно, нужно больше практиковаться. Приношу извинения, если в чем-то ошибся.

Мандарин одобрительно заворчал и подошел ближе к этому странно пахнущему и шутовски одетому человеку. Когда он оказался рядом, Ричард зашептал на китайском:

— Ваше превосходительство, с тех, кто отказывается кланяться, можно взять гораздо больше денег, чем с нас, которые согласны делать это. Если позволите, я могу показать, как того добиться. Я тоже странствую по стране грез, так что вы можете мне верить.

Ричард думал, что китаец прикажет немедленно казнить его, но мандарин лишь спросил:

— Как твое имя?

Ричард назвался, и через двадцать минут китайский сановник, к его удивлению, ушел, не произнеся больше ни слова и не объяснив, что заставило его прервать процедуру аукциона. Торги возобновились. Солидарность, объединившая торговцев перед лицом высокопоставленного китайца, рассеялась как дым, и они снова вцепились друг в друга.

Уже ночью Конфуцианец привел маньчжурского мандарина к дверям заведения Цзян.

Цзян низко поклонилась и, глядя в сторону, произнесла:

— Как мы и договаривались, мой дом в вашем распоряжении.

Она почувствовала, как острые от заусенцев ногти прочертили полосы на ее щеке, и отступила назад. Улыбка мандарина светилась откровенной жестокостью.

— Ваше превосходительство, — проговорила Цзян и шагнула в сторону, чтобы сановник смог пройти в главную гостиную, где она выставила свой лучший товар.

Мандарин вошел в комнату и остановился. Его длинные пальцы, подобно птичьим лапам, вылезли из широких рукавов, пока он неторопливо рассматривал отборных куртизанок Цзян — раскинувшихся на кушетках, стоящих возле колонн, сидящих на обитых кожей табуретах. В соответствии с традицией претендент, прежде чем получить желаемые сексуальные услуги, должен был ухаживать за куртизанкой и добиваться ее расположения, однако для маньчжурского мандарина правил не существовало. Женщины, невзирая на боль в забинтованных ногах, застыли в причудливых позах и напоминали статуи. Цзян полагала, что среди них непременно будет такая, которая придется по вкусу мандарину, но по его виду нельзя было сказать, что ему нравится хоть кто-то. Цзян едва заметно кивнула, и женщины, как одна, встали и сменили позиции, словно бы невзначай собравшись в группы по двое или по трое.

Мандарин не двигался и, что было еще более тревожным, ничего не говорил.

«Может, он предпочитает мальчиков?» — мелькнуло в голове Цзян.

Она подошла к сановнику и мягко проговорила:

— Выбирайте. Это, как мы и договаривались, цена за то, что вы позволили продолжать аукцион. Если никто в этой комнате не удовлетворяет…

— О, тут есть кое-кто, кто мог бы меня удовлетворить, — приглушенно ответил мандарин. Его голос был удивительно легким, как дым на ветру.

— Я рада, — произнесла Цзян. — Все они весьма опытны и…

— Не сомневаюсь, — перебил ее сановник, — но… — Мандарин перевел взгляд с цветисто одетых женщин на Цзян. — Но я сомневаюсь, что хотя бы одна из них сумеет сравниться в мастерстве со своей хозяйкой. Это мое право. Я вправе выбирать любую шлюху из присутствующих здесь. — В его голосе зазвучала радостная злость. — Так вот, я выбираю тебя. — Он прикоснулся к парчовому платью Цзян. — Ты моя шлюха, — объявил он, и на его губах вновь появилась жестокая улыбка.

Конфуцианец не знал, как поступить. Девушки испытали облегчение и одновременно тревогу за свою «мамочку». Мандарин молча смотрел на Цзян.

— Для меня честь подарить «облака и дождь» такому уважаемому человеку, — покорно склонилась Цзян.

В начале следующей недели Макси ворвался в щелястый деревянный сарай, служивший братьям Хордунам «офисом».

— Ричард! Они здесь!

Ричард оторвался от подсчетов и несколько секунд не мог понять, чем вызван румянец на щеках его рыжеволосого брата. Наконец до него дошло. Он издал крик радости, схватил шляпу и кинулся к докам.

Там, держась за руки, стояли его четырехлетние сыновья-близнецы, одетые в короткие штанишки, чулки до колен, курточки и галстуки. Позади них стояла их малайская ама[37] — в белых перчатках и с сумками в руках. Двое китайцев укладывали чемоданы на багажную тележку.

— Здравствуйте, мальчики, — проговорил Ричард на фарси. — Ну, признавайтесь, кто из вас кто?

Ама стала что-то говорить, но Ричард прижал палец к губам. Затем он повторил вопрос на мандаринском диалекте, и, к его удовольствию, один из мальчиков шагнул вперед и ответил на том же языке:

— Я Майло, сэр, а это мой брат Сайлас.

Ричард буквально светился от радости. Он не видел сыновей уже три года.

— Добро пожаловать, сын, — сказал Ричард, протянув руку Майло.

Мальчик взял руку отца, но затем с криком «Папа!» бросился в его объятия. А вот второй мальчик, Сайлас, юркнул за аму, спрятаться за ее юбками и нипочем не хотел выходить. Майло повернулся и крикнул на английском:

— Выходи, братец! Иди к папе!

Макси громко смеялся. Ричард поставил Майло на землю, продолжая держать его за руку. Затем протянул вторую руку и позвал:

— Иди сюда, сынок. Я твой папа.

Майло подошел к брату, взял его за руку и подвел к Ричарду.

— Отец, это мой дорогой брат Сайлас, — проговорил он на удивительно беглом китайском.

— Я рад, что мы встретились, Сайлас, — сказал Ричард, протягивая мальчику руку.

Его рука долго висела в воздухе. Наконец он положил ее мальчику на плечо. Сайлас зашипел и укусил отца за руку. Ричард издал короткий крик. На них стали оборачиваться.

Ама прикрыла рукой в перчатке рот мальчика, Майло подбежал к брату и встал рядом с ним.

— Не сердись, отец.

— Почему он должен сердиться на маленького кусаку? — выступил вперед Макси. — Захотелось Сайласу тяпнуть папку, он и тяпнул. Хороший мальчик. Я сам кусал вашего отца много раз, и мне это всегда доставляло удовольствие. Честное слово! — Макси протянул мальчику руку. — Я твой дядя Макси, и я горд нашим знакомством.

Сайлас медленно пожал руку дяди.

— Я тоже, сэр.

Официальный тон мальчика заставил всех рассмеяться. На мгновение возникла семейная идиллия: отец и двое его сыновей. Ее разрушило появление Чэня, подбежавшего вместе с одним из людей Ричарда, Паттерсоном, присматривавшим за конюшней.

Чэнь затарахтел бешеной китайской скороговоркой:

— Простите, что прерываю, сэр, но вы должны подписать накладные, иначе судно не сможет отплыть с отливом. Прошу вас, сэр, поторопитесь.

— Паттерсон, отведи моих сыновей на склад. Покажи им наших лошадей. Я вернусь, как только смогу.

Ричард развернулся и побежал по направлению к заливу. Макси трусил рядом с ним.

Ама указала на багаж, но Паттерсон, не обращая на нее внимания, повернулся к мальчикам.

— Ну что ж, пошли, маленькие язычники, — сказал он, тяжело дыша. — Добро пожаловать в обезьянье царство.

Глава девятнадцатая

ТОРГОВЛЯ ОПИЕМ БУКСУЕТ

Шанхай. Август 1843 года

Душный склад Чэня, расположенный в доках, примерно в миле к югу от Сучжоухэ, был доверху забит товарами. Некоторые подготовили к отправке в Англию, другие предназначались для продажи в различных городах Китая. Каждый раз, оказываясь здесь, Ричард завидовал умелым рукам Макси, устроившего на складе сложную систему блоков и лебедок. С ее помощью можно было поднимать и перемещать по складу ящик любой тяжести, чтобы маркировать его или просто переставить в более удобное место.

«Пока я учился у маленького иезуита, Макси учился у моряков», — пронеслось в голове у Ричарда.

Ко всем стропилам были подвешены длинные, в двенадцать футов, пеньковые мешки с различными сортами чая, источавшие острый, экзотический аромат. На деревянных полках громоздились уложенные друг на друга рулоны крашеного шелка — синего, красного, зеленого, опалового, красновато-коричневого, — купленного в Чжэньцзяне, Кантоне и на секретных фермах, расположенных вверх по реке, обнаружить которые из всех европейцев удалось только Ричарду. В дальнем конце склада находился отсек, отгороженный от остального пространства запертой на замок железной решеткой. Отсек был до отказа заполнен коробками из мангового дерева с отборным индийским опием. Уложенные в шесть рядов, коробки возвышались почти до потолка.

Склад был забит товарами, но здесь не было рабочих — ни одного. Никто не передвигал мешки и ящики, не пересчитывал их, не готовил к погрузке.

Ричард повернулся к компрадору Чэню, но, прежде чем успел задать вопрос, маленький китаец уже ответил:

— Потому что они не хотят работать на тебя. Они не хотят иметь ничего общего с твоей концессией. Я пытался уговорить их, но они не пожелали грузить товары, сколько бы денег я им ни предлагал.

— Они не будут работать на меня?

— Ни на кого из вас, фань куэй.

— С каких это пор?

— Их и раньше было трудно уломать, а теперь и вовсе невозможно.

— Но почему — теперь? Что изменилось?

— Маньчжурский мандарин привез с собой даосских монахов, и те говорят людям, что они и их семьи будут прокляты, если станут работать на фань куэй.

Ричард переварил услышанное, посмотрел на Чэня, с которым работал уже много лет, и подумал: наверное, этот человечек заплатил немалую цену за то, что связался с заморскими дьяволами. Но сразу отбросил эту мысль. Он щедро платил Чэню и никогда не проявлял слишком пристального интереса к его бухгалтерским книгам. Ричард сделал Чэня состоятельным человеком, а за процветание всегда приходится платить. Сам Ричард был живым доказательством этой истины.

— Дерьмо! — рявкнул он.

Чэню всегда казалось забавным, что в устах европейцев в непристойности превращаются названия даже самых полезных вещей. Навоз, безусловно, полезен. Он используется и для удобрения полей, и для изготовления многих медикаментов. Существовал обширный рынок покупки и продажи навоза, на котором Чэнь вел активную игру и зарабатывал неплохие деньги. Это была одна из его немногих удачных ставок.

Чэнь повернулся к человеку, которого для себя до сих пор называл Ли Чар Орун, и сказал:

— Может, это и дерьмо, но дело обстоит именно так.

— Сколько ты предлагал им за работу?

— Пол-ляня серебром в месяц, и все равно желающих не нашлось.

— Я никогда не давал разрешения на…

— Они считают, что от тебя плохо пахнет и, главное, что ты приносишь неудачу. Поэтому они не хотят рисковать даже за пол-ляня серебром.

Ричард понимал, что Чэнь преувеличил предложенную сумму как минимум на пятнадцать процентов, которые он затем намеревался положить себе в карман, но все равно это в три раза превосходило плату, которую обычно получал чернорабочий в Шанхае.

— Даосские монахи…

— Сбили их с толку? — Чэнь улыбнулся. — Да, сэр, именно этим занимаются все церковники.

Ричард кивнул и вышел со склада.

Со стороны Хуанпу густо тянуло гнилью. Ричард увидел две большие джонки, волочившие по реке землечерпальную сеть. Они, вероятно, прошли мимо того места, где он стоял, с полчаса назад, поэтому на воде до сих пор плавала поднятая со дна грязь и отбросы.

Ричард посмотрел на лежащий по другую сторону реки Пудун, и по его телу пробежал холодок. Этот район обладал какой-то своей особенной дикостью, и даже китайцам становилось не по себе в тех редких случаях, когда им необходимо было посетить его. Если верить слухам, Пудун населяли шлюхи, пираты, мошенники, убийцы, владеющие древними боевыми искусствами, и колдуны. Опыт научил Ричарда с уважением относиться к слухам, циркулирующим в Срединном царстве. Выходцы из Месопотамии — выдумщики. Да, впрочем, любой человек на Ближнем Востоке был отъявленным фантазером и лгуном. Но жители Срединного царства практичны. Очень практичны. Если их что-то пугало, к этому следовало отнестись со всей серьезностью. Ричарду лишь однажды довелось побывать в Пудуне, и он не хотел бы повторить этот опыт.

Он отвернулся от реки и направился на восток вдоль берега Сучжоухэ. Передача реки не предусматривалась Нанкинским договором, поэтому она оставалась китайской, и сейчас ее гладь усеяна точками частных джонок. Река достаточно глубока, чтобы принимать суда большего водоизмещения. Одним из таких судов был знаменитый плавучий ресторан Макси, на другом помещалась опийная курильня Ричарда. Но не они интересовали Ричарда, когда он пересек реку по самому маленькому из мостов и вошел в американский сеттльмент. Он хотел знать, только ли на него и на англичан отказывались работать китайцы, или они объявили бойкот всем инородцам.

Пройдя по мосту, он наткнулся на маленькую группу американских моряков. Они смотрели на него с подозрением. На мгновение Ричарду показалось, что моряки собираются преградить ему путь, но они расступились и позволили ему пройти. В американском сеттльменте, как и в британской концессии, не было видно ни одного китайца. Разница заключалась лишь в том, что здесь на флагштоке развевался не Юнион Джек,[38] а звездно-полосатый флаг. Но Ричард не испытывал почтения к флагам, так что это различие не показалось ему существенным. Улицы представляли собой грязные тропинки, вонь нечистот смешивалась с запахами готовящейся пищи — точь-в-точь как в британской концессии.

Район, расположенный к северу от Сучжоухэ, вдоль реки Хуанпу, китайцы обычно называли Ханкоу. Он традиционно являлся рыболовецким центром. У недостроенного причала стояли на якоре несколько маленьких китайских джонок. Дальше вниз по реке виднелись два американских клипера, принадлежащих фирме «Рассел и компания». Вдоль берега американцы выстроили с дюжину двухэтажных домиков. На первом этаже каждого из них складировались товары, на втором помещались спальни для белых работников. Позади этих шатких строений располагались примитивные туалеты и кухни. Как и в британской концессии, дороги — если их вообще можно так назвать — были устланы досками. Дорогами тут считались тропинки, оставшиеся от китайских телег. Некоторые из них даже носили красивые имена. Слишком красивые для грязных тропинок.

Как и в британской концессии, здесь обретались только мужчины и теперь — только белые. Ни одного китайского лица не было видно.

Ричард уже собирался войти в административное здание, но вдруг остановился как вкопанный, не веря глазам своим. Белая женщина? Здесь, у излучины реки? Белых женщин не пускали в Кантон уже много лет. Китайцы строго-настрого запретили это. Женатые мужчины оставляли своих жен в Гонконге или Малайе, как поступил и Ричард. Но здесь?

Он быстро сбежал по хлипким деревянным ступенькам на грязную тропу, завернул за угол и увидел ее. Женщина задрала юбки, готовясь перейти через большую лужу. Ричард смотрел. Темно-лиловое платье, серый капор с кружевом и сверкающие зеленые глаза, которые, обратившись к Ричарду, смотрели с выражением, напоминающим призыв. Она грациозно перепрыгнула через лужу и встала на дощатый тротуар, собираясь направиться к кварталу двухэтажных деревянных строений.

Ричард двинулся следом.

Женщина скрылась в наиболее чистом из домов, на двери которого красовалась маленькая бронзовая табличка «Олифант и компания. Филадельфия. Пенсильвания».

Ричард усмехнулся, вспомнив разговоры о том, будто папа Олифант является таким заботливым отцом, что никогда не выпускает дочь из поля зрения.

— В Доме Сиона есть своя Иезавель,[39] — громко сказал он.

Это вызвало возгласы возмущения у мужчин в сюртуках и цилиндрах вокруг него, которые, по всей видимости, направлялись в контору фирмы «Олифант и компания» — читай: Дом Сиона.

Ричард отряхнул брюки и пошел следом за ними.

Войдя в дверь главного входа, он повернул налево и оказался в небольшом зале, где стояли другие мужчины, держа цилиндры в руках. Заиграл походный орган, и вперед выступил пухлый и лысый Джедедая Олифант, глава Дома Сиона. Этот кругленький человечек, облаченный в черный шерстяной сюртук, немилосердно потел. Он взялся за цепочку, тянувшуюся поперек его внушительного животика, вытащил из большого кармана часы и нажатием толстого пальца открыл крышку. После нескольких секунд созерцания циферблата глава Дома Сиона произнес:

— Откройте свои молитвенные книги на странице двести двенадцатой, и все вместе споем «Наш дом стоит на Его пьедестале».

Мужчины вокруг Ричарда зашуршали страницами, и вскоре все дружно затянули указанный псалом.

В хоре басовитых голосов Ричард различил нежное сопрано, которое, казалось, плывет над головами мужчин. Он шагнул назад и вновь увидел ее. Женщина улыбнулась ему, и Ричард почувствовал, как его сердце сбилось с ритма. Потом еще и еще раз.

Песнопения, или как там это называлось, — Ричард посещал церковные церемонии двадцать лет назад, и то лишь по настоянию матери, — закончились бурным и бессмысленным пожиманием рук. Вскоре присутствующие разошлись и, как полагал Ричард, вернулись к выполнению своих обязанностей.

Он поискал глазами женщину и, не найдя ее, подошел, как и собирался, к Джедедае Олифанту. Тот не пожал протянутую ему руку.

— Вы пришли в этот дом, чтобы познать единственно истинную веру? — осведомился он.

Поначалу Ричард не понял, о чем толкует этот коротышка, но, когда до него дошел смысл вопроса, он улыбнулся:

— Нет, но пение мне понравилось.

— Это Божьи песни, сын мой.

— Могу я поговорить с вами? — спросил Ричард, оставив сообщение Олифанта без комментариев.

Тот с ворчанием провел его в обитую деревянными панелями комнату и закрыл дверь. Дощатый пол был устлан дорогим персидским ковром. По рисунку Ричард сразу же определил, что ковер — из Такрита. В одной из стен был устроен небольшой камин, главными предметами в комнате являлись три кожаных кресла с высокими спинками. Олифант развалился в одном из них, но Ричарду сесть не предложил.

— Я хотел бы поговорить о китайских рабочих, — сказал Ричард, не обратив внимания на хамство американца.

— У вас они есть?

— Нет. А у вас?

Олифант помахал пухлым кулаком у себя перед носом, как если бы в комнату проник дым и щипал ему глаза.

— Нет, — медленно ответил он.

— И вас это ничуть не беспокоит?

— Господь милостив, он не оставит чад своих.

— Непременно, непременно, — стиснув зубы, выдавил Ричард.

Он повернулся, намереваясь уходить. Лицемерие христианского торговца опием было невыносимым. Однако прежде чем Ричард успел дойти до двери, та распахнулась и на пороге возникло видение с улицы, обладавшее очаровательным сопрано.

— Простите, что прерываю, отец, — проговорила женщина, сделав быстрый книксен, — но вас ожидает переводчик Библии.

Ричард отступил в сторону, и женщина подошла — на шаг ближе, чем, по его мнению, было необходимо. От нее исходил аромат розовой воды. Он улыбнулся и повернулся к Джедедае Олифанту:

— Ваша дочь — здесь, в Шанхае?

— Она умелый миссионер и приехала в это темное место, чтобы нести свет Слова Божия, — резко ответил коротышка. — Ведь так, моя дорогая?

Зеленоглазое существо улыбнулось и вышло из комнаты.

— Я подобрал ей подходящего мужа, моего соученика. Он учился в семинарии двумя годами старше меня и сейчас является пастором в Массачусетсе. Они поженятся, как только закончится ее миссионерская работа здесь, в Китае. Дочь еще не видела его, но они очень подходят друг другу.

Ричард не смог удержаться от вопроса:

— И вы думаете, что с мужем, которого подобрали ей вы, она будет счастлива?

— Моя дочь — хорошая девочка.

«Интересно, как долго „хорошая девочка“ будет оставаться хорошей девочкой, имея мужа старше своего отца?» — подумал Ричард, но вслух, естественно, этого не сказал.

Повисшее в комнате молчание затянулось.

— Рейчел слушается отца, — наконец сказал Олифант.

«Значит, ее зовут Рейчел», — решил Ричард.

И хотя никогда прежде Библия не интересовала его, он уже знал, что проведет весь вечер, пытаясь выяснить, в каком контексте в старой книге упоминается это имя.

Рейчел Элизабет Олифант не была плохой девочкой, но не была она и хорошей, вопреки убеждению отца. Она годами подвергала сомнению свое религиозное образование. Ее личные порывы были сильнее любых чувств, которые она ощущала в молитвах, а ее знание древнееврейского и арамейского языков позволило ей прочесть ту часть Доброй Книги,[40] которую не принимали американские евангелисты.

Она была шокирована, когда слово за словом переводила рассказ о том, как Лота изнасиловали его собственные дочери, и испытала ужас, прочитав историю Дины[41] и отрывок, посвященный сомнительному поведению Авраама и его жены в период их пребывания в Египте.

Но, наверное, самыми обескураживающими стали для нее два других отрывка из Библии, которые она рассматривала в качестве двух сторон одной медали — желания. Откровенно эротичная Песнь Песней настолько ошеломила ее, что поначалу Рейчел засомневалась в правильности своего перевода. Второй отрывок заставил ее усомниться во всем, что она прежде испытывала по отношению к вере. Это была история Иова. Она часто слышала ее прежде, и каждый раз ей рассказывали о добром человеке, на которого обрушили страшные невзгоды, дабы испытать крепость его веры в Бога. Каждый раз Иов якобы склонялся и покорно принимал волю Божью. Но сделанный Рейчел перевод оригинала, написанного на арамейском, перечеркивал всю эту версию. Там не было ни одного упоминания о том, что Иов покорялся испытаниям, которые одно за другим обрушивались на его голову. Наоборот, под конец, как удалось понять Рейчел Элизабет Олифант, Иов сказал Богу: «Я видел Тебя, и я потрясен».

Когда она осознала, что Иов является последней книгой еврейской Библии, а не средней книгой того, что христиане называют Ветхим Заветом, ее в буквальном смысле стало трясти. Весь Ветхий Завет не подводил к приходу пророков, которые, как ее учили, выступили предвестниками прихода Христа. Он подводил к Иову и отстаиванию им права отвергнуть капризное, самодурское использование Богом Своей власти.

Поэтому, когда ее мать сначала ослепла, а потом стала медленно сходить с ума из-за растущей в мозгу опухоли, Рейчел думала не о бесконечных банальностях, которые изрекал ее отец относительно неисповедимости путей Господних, а об ответе Иова Богу.

И все же она не допускала открытой критики церкви и не сопротивлялась стремлению отца загрузить ее миссионерской работой. А каким иным способом девушка Викторианской эпохи могла посмотреть мир и помешать планам отца выдать ее за человека вдвое старше?

Азия ей, в общем-то, понравилась, хотя из-за того, что Рейчел была женщиной, ее не пускали в Китай почти год, а когда она наконец сошла на китайский берег, отец и его люди зорко за ней следили. И все же ей удавалось — часто из закрытых и обитых кожей носилок — увидеть многое. Ей нравился вид и звуки базаров под открытым небом и голоса уличных торговцев, которые готовили еду в любое время суток. Она нередко заставляла свой эскорт останавливаться, и, хотя саму ее не выпускали из носилок, сопровождающие ее мужчины покупали ей только что приготовленные пельмени со свининой и креветками в имбирном соусе, или твердые шарики из риса с варенным вкрутую яичным желтком внутри, или длинную и толстую лапшу в кисло-сладком коричневом соусе. Рейчел ужасно хотелось научиться пользоваться палочками, с помощью которых ели китайцы, но ей не разрешали.

Некоторые веиди были не столь приятными. Китайцы, как и американцы, предпочитали держать своих жен и дочерей за запертыми дверьми, и те немногие женщины, которых она видела, болезненно ковыляли на забинтованных ногах. Этот обычай казался Рейчел варварским и постыдным.[42]

А потом она впервые повстречалась с куртизанкой. Носильщики Рейчел замедлили ход на узкой улочке Старого города. Навстречу им двигались другие закрытые носилки, в которых сидела куртизанка. Улица была слишком узкой, чтобы двое носилок могли разойтись, не задев друг друга, и, когда это случилось, занавески на окнах раздвинулись и две женщины увидели друг друга.

Несколько секунд красавица с Востока рассматривала красавицу с Запада, и наоборот. Каждая из них нашла другую пленительной и в то же время безобразной. Главное впечатление, которое Рейчел вынесла из случайной встречи, состояло в том, что эта женщина, принимавшая многих мужчин, не показалась ей страшнее девиц, кичащихся целомудрием в ее родной Филадельфии.

Примерно в миле к северу, у излучины реки, в трехэтажном каменном здании — штаб-квартире Британской восточно-индийской компании, сердце империи Врассунов, — Сирил, старший из помощников Врассуна по китайским делам, начал первую из атак на братьев Хордунов.

Он приветствовал стоявшего в его кабинете маньчжурского мандарина, подняв бокал с шерри и сделав большой глоток. На лицах писца и личного телохранителя мандарина не дрогнул ни один мускул.

Китайский язык Сирила был далек от совершенства, но вполне пригоден для служебных надобностей. Кроме того, у него был один из немногих существовавших в то время китайско-английских словарей, за которым он проводил каждый вечер не менее часа, вне зависимости от того, насколько тяжелым выдался день. Словарь он приобрел в результате весьма щекотливых переговоров, которые Сирил провел сразу по приезде сюда. Но сейчас он об этом не думал.

— Позвольте поздравить вас с чрезвычайно удачным объявлением, господин. Жду не дождусь, когда вы огласите его публично. — Сирил снова отсалютовал мандарину бокалом и сделал еще один глоток.

Мандарин стоял, держа бокал в руке, и ждал продолжения.

— Вы ждете моего объявления? — улыбнулся Сирил.

Мандарин не улыбнулся, не пошевелился. Он просто слушал.

Сирил подошел к столу с обитой кожей столешницей и сунул ключ в замочную скважину. Потянул на себя центральный ящик, пока не послышался щелчок, потом аккуратно задвинул его примерно на дюйм, и замок щелкнул еще раз, оповестив о том, что открылся нижний ящик стола. Сирил достал из него документ, написанный на английском. Стараясь не улыбаться, он положил бумагу на стол.

Мандарин, разумеется, не говорил и уж тем более не мог читать по-английски. Он издал короткий пронзительный крик. Дверь открылась, и в кабинет вошли двое вооруженных охранников, а следом за ними — высокий пожилой иезуит.

Сирил обратил внимание на землистую бледность его лица и огонь, горящий в слезящихся глазах. Этот человек явно был фанатиком веры. Такой же огонь Сирил не раз видел в глазах старшего Врассуна, когда дело касалось религии и исполнения церковных обрядов. Сирил протянул ему документ.

Иезуит засучил рукава скроенной на китайский манер сутаны. Сирил совсем забыл о главной причине сражений между иезуитами и другими католическими орденами в Срединном царстве. Она состояла в готовности иезуитов перенимать стиль одежды и привычки местного населения — то, против чего категорически выступали другие монашеские ордена Римско-католической церкви, особенно нищенствующие, и что протестанты объявили ересью.

Иезуит закончил читать документ и повернулся к мандарину.

— Тут все как было оговорено. Когда ваши новые налоги выбьют братьев Хордунов из бизнеса, вы получите пятьдесят процентов всего их имущества и запасов опия.

Мандарин кивнул, затем взял бумагу и одним движением порвал ее надвое, после чего бросил обрывки на пол.

— Шестьдесят процентов, — сказал он на китайском.

Сирил сдержал улыбку. Ему было позволено подняться до семидесяти пяти процентов. Поворчав и посокрушавшись для приличия, он сделал встречное предложение. Они сошлись на пятидесяти восьми процентах, в результате чего все остались довольны. Возможно, теперешняя сделка позволит умиротворить господина Врассуна, хотя Сирилу это казалось сомнительным. Он взглянул на календарь. До прибытия Элиазара Врассуна в Калькутту оставалось совсем немного времени, а вскоре после этого состоится его триумфальный въезд в Шанхай.

Мандарин шагнул вперед и вытянул руку с длинными пальцами. На его мизинце поблескивал перстень-печатка. Китаец окунул перстень в чернила и приложил к свитку. Затем он отвернулся и стал размышлять о том, как вознаградить себя за этот отвратительный бизнес с фань куэй. Пожалуй, сеанс «облаков и дождя» с Цзян поможет избавиться от мерзкого послевкусия.

Мандарин еще не успел вкусить наслаждения в борделе Цзян, а Сирил уже заканчивал донесение, адресованное Врассуну-патриарху:

«Ваш первый план находится в стадии реализации, осуществление второго начнется в кратчайшие сроки. Хордунов, вероятно, скоро не станет, и новые тарифы заставят торговцев отчаянно требовать экстерриториальности. Как вы и предсказывали, до экстерриториальности уже можно дотянуться рукой».

Он вызвал наиболее доверенного помощника и вручил ему рукописное послание.

— Не спускай глаз с этого письма и доставь его лично мистеру Врассуну в Калькутте. Оно должно оказаться у него в руках не позже конца месяца. Если я узнаю, что оно не дошло до адресата вовремя, лично прослежу за тем, чтобы ни ты, ни твоя семья не получили больше ни пенни от нашей славной компании. Тебе все понятно?

Молодой еврей утвердительно кивнул, взял письмо и бегом направился к пристани. Отлив уже начался.

Сирил вызвал в кабинет двух крепких парней и приступил к осуществлению второй фазы разработанного Врассуном двуединого плана, направленного против мальчишек Хордунов.

— Ну, мальчики, у кого из вас имеется склонность к насилию? — спросил он.

Молодые люди переглянулись, а затем тот, что был повыше, шагнул вперед.

— Тебе нужен я, папаша.

«А-а, наш единоверец с темных улиц Восточного Лондона, — подумал Сирил, а потом добавил для самого себя как напоминание: — Вне зависимости от того, насколько нам будет сопутствовать успех, ты со своими мускулами всегда сможешь пригодиться. Ты был с нами в начале, ты будешь с нами в конце. — Затем торопливо поправил сам себя: — Если для нас вообще существует такая вещь, как конец».

Он протянул парню бумагу, напоминавшую по виду официальный документ, и спросил:

— Ты знаешь, где багдадские мальчики ведут свой бизнес?

Верзила кивнул.

— Хорошо. Отнеси им документ и не уходи до тех пор, пока не увидишь, как они его восприняли.

Братья Хордун восприняли документ не лучшим образом.

— Врассуны выкупили наши обязательства у банка «Барклай» и теперь требуют возвращения долга, — сообщил Ричард Макси, пока здоровяк стоял в ожидании ответа.

— Имеется в виду долг за утонувшие пароходы?

— Он самый.

— Но у нас была рассрочка по выплате на несколько лет.

— Говорю же тебе, теперь его выкупили Врассуны.

— А они могут это сделать?

Руки Ричарда взлетели, как два голубя, выпущенные из клетки, а из груди вырвался смех. Документ выскользнул из его пальцев и спланировал на пол.

— Врассуны, черт бы их побрал, похоже, могут делать все, что им вздумается.

— Они требуют выплатить долг немедленно?

— А как ты думал, Макси? Они решили вышибить нас из бизнеса. Разумеется, выплата должна быть произведена теперь же!

Макси тут же набросился на Врассунова посланца и сбил его с ног.

— Оставь его, Макси, он всего лишь глупый гонец, — махнул рукой Ричард.

— Спасибо, дядя, — проговорил гонец, отряхнулся и молниеносно бросился на Макси.

Ричард вздохнул.

«Когда же они наконец поймут, что связываться с моим братом опасно для жизни?» — подумал он, глядя в сторону.

Макси понадобилось меньше минуты, чтобы изменить внешность противника до такой степени, что теперь его не узнала бы и родная мать.

— Передай хозяину, — сказал Ричард, склонившись над распростертым на полу, тяжело дышащим парнем, — мы получили его послание, а твоя разбитая рожа является нашим ответом. — Ричард рывком поднял окровавленного верзилу на ноги. — Ты меня понял?

Тот кивнул, и Макси вышвырнул его в грязный переулок. Вернувшись, Макси застал Ричарда сидящим на деревянном стуле и глядящим в пустоту. Затем тот повернулся и протянул руку к опийной трубке.

Макси перехватил руку брата и крепко сжал ее.

— Нет, братец, только не сейчас.

На следующее утро Ричарда разбудил громкий стук. Макси уже был на ногах и натягивал штаны. Ричард откинул москитную сетку, повешенную над кроватью. На грудь ему что-то давило, и он сбросил это на пол. Старая Библия, в которой он искал происхождение имени дочери Олифанта, тяжело упала на толстые доски.

Стук раздался громче. Ричард потянулся за Библией, и все поплыло у него перед глазами. В дверь продолжали колотить.

— Сколько времени, черт побери? — простонал он.

— До рассвета, по крайней мере, еще часа два, братец, — откликнулся Макси, направляясь к запертой на засов двери их временного жилища. — Сейчас, наверное, около четырех.

— Кто там, Макси?

Макси выдернул штык, который был воткнут между бревнами над дверью, и зажег масляную лампу. Он открыл смотровое окошко на двери и посветил в него лампой. За дверью, ежась от предутреннего холода, стоял Чэнь.

— Это Чэнь, — сообщил Макси брату.

Сон в ту же секунду слетел с Ричарда. Чэнь никогда не заходил в глубь Концессии, и если он это сделал, тем более в такой час, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

Между одиннадцатью часами вечера и рассветом Шанхай был вымершим городом. К этому часу носилки с куртизанками уже были надежно «пришвартованы» на ночь, а сами девушки решали, осчастливить ли своих покровителей сексуальными услугами или нет. Двери всех лавок были заперты — за исключением тех, где продавалась горячая вода. В них бедняки, у которых не было места для ночлега, могли выпить пару чашек горячего чая и подремать прямо за столиком. Имело смысл заплатить монетку за то, чтобы не оставаться на ночных улицах, где правила бал пьяная матросня, дюжие, накурившиеся опия китайские работяги и шлюхи с мокрыми жадными губами. Эти по ночам пользовались особым спросом.

— Впусти его, Макси, — сказал Ричард, торопливо натягивая одежду и путаясь в ней.

Одевшись, он нашел Чэня и Макси на кухне. Темную комнату освещал лишь огонь очага, в воздухе витал запах свежезаваренного чая.

— Ну? — спросил Ричард, бросив взгляд на Макси.

— Даже не знаю, братец. Мой китайский хреновый, а его английский — еще хуже.

— Столько лет живешь в Китае, Макси… — Ричард сокрушенно покачал головой.

Держа чашку с чаем обеими руками, Чэнь проговорил на китайском:

— Ни дэ ча до хао, хао ча. Ваш чай очень хорошо заварен. Очень хорошо.

— Что «хорошо»? — переспросил Макси.

— Чай заварен хорошо, не понял, что ли? — вздохнул Ричард. — Скажи ему «спасибо».

— Спасибо, — сказал Макси Чэню. Тот ответил ему непонимающим взглядом.

— Господи! Сесе.

— Сам знаю, — огрызнулся Макси. — Сесе.

Чэнь смотрел на него с каменным лицом.

— Ладно, теперь, когда мы покончили с формальностями, объясни, что ты здесь делаешь, Чэнь?

Маленький китаец гордо выпрямил спину. Ричард буквально читал его мысли: «Это Китай. Я китаец. Могу ходить где захочу».

Однако вслух Чэнь сказал другое:

— Вы должны быть готовы.

— К чему?

— К новому объявлению мандарина.

Чэнь вытащил из рукава свиток рисовой бумаги и протянул Ричарду. Тот развернул свиток и использовал весь имевшийся у нею запас познаний в китайском, чтобы расшифровать иероглифы. Ричард сам удивлялся парадоксу: прекрасно владея устным языком, он был практически беспомощен, когда дело доходило до письменного. Ему удалось понять слова «всем мужчинам», «немедленно» и «новый». Но иероглиф «новый» был соединен с другим, значения которого Ричард не знал.

— Ты не мог бы прочитать мне это, Чэнь?

— Конечно, — ответил китаец и забрал у него свиток. — Эта прокламация вступает в силу немедленно и касается всех мужчин на территориях концессии. Ниже публикуются новые пошлины на все товары…

— Что? — вскричал Ричард, и его голос отразился от стен. — В Нанкинском договоре ясно говорится о том, что тариф на пошлины может быть изменен только после полноценных консультаций с…

— Они посоветовались с представителем Врассунов, и тот дал согласие, — сказал Чэнь, попутно сообщив, что представитель также предложил использовать для внесения пошлин схему предоплаты.

Ричард тихо выругался, и Чэнь заметил на лице фань куэй то, чего не видел никогда раньше, — страх.

Макси тоже заметил это.

— Что? Что он говорит?

Ричард объяснил, и Макси тоже выругался, но не тихо, а во всю глотку.

Чэнь смотрел на рыжеволосого чужеземца и с трудом сдерживался, чтобы не пуститься наутек. Мало того что тот был явно сумасшедшим, он еще представлял собой самое уродливое, что китайцу когда-либо приходилось видеть: огненно-рыжие волосы, белая, как рыбье брюхо, кожа и голубые глаза. Если дьяволы существуют, они выглядят именно так.

— И Врассуны согласились на предоплату, — повторил Ричард.

— Объясни, — потребовал Макси.

— Вместо того чтобы платить пошлины по мере того, как товары будут поступать на склад и уходить с него, Врассуны согласились с тем, что каждый торговый дом внесет сто тысяч серебряных долларов в качестве предоплаты, из которых торговцы Хонг затем будут вычитать пошлины. После того как эта сумма сократится наполовину, торговый дом должен будет внести новые сто тысяч.

— Но это же безумие! Что это за бизнес такой?

— Все делается именно для того, чтобы выбить нас из бизнеса, Макси. Вполне логично. Врассуны — единственная компания в Шанхае, у которой денег куры не клюют, им это по хрену.

— Но почему? Зачем выбрасывать деньги на ветер только для того, чтобы напакостить нам?

— Потому что они ненавидят нас, Макси.

— Это мне известно, братец, но за что? За что они нас ненавидят?

На этот вопрос у Ричарда не было ответа, но угрозу, которая вырисовывалась перед ними, он воспринял очень серьезно. Взяв шляпу, он направился к двери.

— Куда ты собрался?

— Повидаться с Врассунами. Макси, нам понадобилось пятнадцать лет, чтобы добраться сюда. Пятнадцать лет! И теперь у нас могут отобрать все. Все, Макси! Все!

— Не унижайся перед ними, брат. Мы никогда ничего не выпрашивали.

— Я и не собираюсь. Просто узнаю, не согласятся ли Врассуны забрать оставшийся у нас клипер в счет долга.

— Но как тогда мы будем перевозить наши товары?

— Какие товары, Макси? У нас нет ни одного китайца, который согласился бы грузить или разгружать наши корабли. Так о каких товарах ты говоришь? Настало время как следует подумать. Не просить, не драться. Мы оказались в мышеловке и должны найти выход. Врассуны думают, что загнали нас в угол…

Ричард не закончил фразы, которая прозвучала бы так: «И возможно, они правы».

Он поспешил к излучине реки, где обосновались штаб-квартиры богатых торговых домов. Через дорогу располагалась контора фирмы «Дент и компания». По обе стороны больших бронзовых дверей стояли на страже два мраморных льва, а сверху на утреннем ветру полоскался большой Юнион Джек. Рядом со львами Ричард увидел охранников Дента — мужчин, от нечего делать слонявшихся перед зданием и куривших русские сигареты, которые они доставали из картонных пачек. Охранники, казалось, не обращали внимания ни на что вокруг, но, когда у входа остановился рикша и из повозки выбрался дородный господин в цилиндре, они спохватились и поспешно заняли свои места. Один из них сунул руку под рубашку, где у него, по всей видимости, был пистолет.

Ричард улыбнулся охранникам, они ему — нет.

Рядом с конторой Дента возводилось новое здание, но строительство находилось пока только на уровне фундамента, да и он еще не был готов. Вырытый котлован быстро заполнялся жидкой грязью, которую, должно быть, регулярно вычерпывали. После котлована тропинка круто поворачивала вправо, и пешеход неожиданно для себя оказывался перед внушительным фасадом штаб-квартиры шотландского торгового гиганта «Джардин Мэтисон». Тяжелые дубовые двери выглядели так, будто их никогда не открывали.

«Без сомнения, их основной бизнес делается через заднюю дверь, — подумал Ричард. — Старо как мир».

Длинный ряд приземистых строений заканчивался самым высоким в Шанхае зданием. Разумеется, это была штаб-квартира Британской восточно-индийской компании, частная вотчина Врассунов.

Перед входом расхаживали четыре сикха в полном боевом снаряжении и хмуро, как умеют только сикхи, взирали на окружающий мир. Ричард поднялся по ступеням, и те немедленно преградили ему путь.

— Мне назначено, — сообщил Ричард по-английски.

Сикхи не пошевелились.

— У меня назначена встреча, — повторил он, теперь на хинди.

Сикхи по-прежнему не двигались, только их взгляды стали еще более хмурыми.

— Отлично! — проговорил Ричард на пенджаби.[43] — Меня ожидают.

На лице главного охранника промелькнул некий дальний родственник улыбки — троюродный брат или что-то вроде того.

— С кем у вас назначена встреча? — с быстротой пулемета выпалил сикх на том же языке.

Ричард облегченно вздохнул. Слово «встреча» на хинди и пенджаби звучало почти одинаково, поэтому суть вопроса была ему ясна.

— С главным, — ответил он.

— С главным управляющим, — поправил его сикх.

— Благодарю вас. Я хотел бы видеть именно главного управляющего.

Сикхи, по всей видимости, не обратили внимания на то, что всего за тридцать секунд Ричард перешел от «мне назначено» к «я хотел бы видеть».

Начальник охраны выкрикнул какой-то приказ одному из подчиненных, и тот скрылся за высокими дверями из красного дерева. Начальник скрестил руки на груди и повернулся лицом к улице. То же самое сделали подчиненные. То же самое через пару минут сделал и Ричард.

Они ждали. День становился все жарче, а братья Хордуны оказывались все глубже в долговой трясине. Наконец дверь открылась, и Ричарда провели в кабинет, являвший собой точную копию лондонского мужского клуба — душный, с наглухо закрытыми и задернутыми шторами окнами. Стоило Ричарду сесть в кресло, как его рубашка тут же прилипла к кожаной спинке.

— О господи, чтоб тебя! — пробормотал он.

— Не следует всуе упоминать имя Всевышнего, находясь в этих стенах. Если вам так уж необходимо ругаться, делайте это хотя бы на идиш.

В дверном проеме стоял пожилой мужчина. Его костлявую фигуру плотно облегал шерстяной костюм, изрытое оспинами лицо покрывали бусинки пота.

— Начальник охраны сообщил мне, будто вы утверждали, что вам назначено. Это не так, но я вас ждал.

— А, вы получили мое послание, — улыбнулся Ричард.

— Посланием вы называете нещадно избитого молодого человека?

— Его самого. Как я погляжу, этот парень слишком долго экономил свои умственные способности… — Неожиданно для себя Ричард вскочил с кресла. Его ноги дрожали. — Он был груб с моим братом, а этого делать не рекомендуется.

— Правда? — спросил человек Врассунов. — Что ж, мистер Хордун, я ждал вас, поскольку у меня есть предложение для вас и вашего испорченного брата.

— И в чем же оно заключается?

— Мистер Врассун милостиво готов простить вам ваш долг, выкупленный им у банка «Барклай», при том условии, что вы с братом передадите его компании те жалкие запасы, которыми располагаете на сегодняшний день, покинете эту страну и пообещаете не возвращаться сюда — ни вместе, ни порознь — в течение пятидесяти лет.

— У тебя есть имя, старик? Ты не Врассун, у тебя для этого не хватает спеси. Но зато ты обладаешь тем, чего нет у Врассунов.

— Чем же именно?

— Чувством юмора. Ты ведь понимаешь, что это предложение — всего лишь шутка. Так как же тебя зовут, приятель?

— Я вам не приятель, и как меня зовут — не ваше дело. — Нога управляющего нащупала кнопку в полу. — Вы утверждали, что вам назначена встреча. Что вам здесь нужно?

Ричард увидел, как позади старика возникли силуэты сикхов. Даже в полутьме он ощущал на себе их злые взгляды.

— Скорее всего, уличной крысе вроде вас нечего делать в конторе Британской восточно-индийской компании, — проговорил управляющий со злой улыбкой на тонких губах.

— Возможно, ты прав, старик, — закивал Ричард. — С такими, как ты и твой хозяин, действительно нельзя иметь никаких дел. Не мог бы ты передать ему от меня кое-что?

— Может, вы лучше оставите мистеру Врассуну послание? Если, конечно, умеете писать.

— Ага, оскорбление… Очень хорошо! Писать не имеет смысла. Послание короткое, и его может запомнить даже такой старый, выживший из ума дурак, как ты. Ты готов? Отлично. Так вот, передай мистеру Врассуну от Ричарда Хордуна, чтобы он оттрахал себя кочергой в задницу.

Физиономия управляющего вытянулась.

— Может, ты плохо понимаешь мой английский? Тогда иначе.

И Ричард последовательно повторил свое очаровательное послание на фарси, хинди, пенджаби, китайском и, наконец, на идише. Когда Ричард закончил, он уже лежал лицом вниз на пыльной улице. За секунду до этого сикхские охранники схватили его, подняли в воздух и швырнули футов на пятнадцать.

Отплевываясь, Ричард думал о том, что ему уже приходилось глотать пыль и наверняка придется еще не один раз, пока не закончился его срок на этой земле.

— Ну, и насколько успешно твой интеллект справился с задачей заставить Врассунов изменить их точку зрения на наш долг и новые пошлины, братец?

— Убери эту долбаную улыбку со своей рожи, Макси, и приведи мальчиков.

Подобный ответ и впрямь стер улыбку с лица Макси.

— Зачем ты хочешь видеть мальчиков?

— Просто приведи их, Макси. Я уезжаю.

— Что?

— Сегодня же вечером. Я отправлюсь вверх по реке. Нам нужны рабочие и новые рынки. Мы должны распространять свою деятельность в других направлениях. Нам необходимо выбраться из мышеловки, в которую нас загнали гребаные Врассуны.

— Ты хочешь попрощаться с мальчиками?

— Да, Макси. Приведи их. До захода солнца я должен переделать еще кучу дел.

Сайлас и Майло стояли в сарае рядышком и слышали, как отец снаружи отдает какие-то приказания. Приближающийся стук лошадиных копыт заставил Сайласа отступить назад. Он не любил лошадей.

В дверь просунулась голова Паттерсона:

— Он скоро придет, так что утрите слезы, мои маленькие язычники.

— Не хватает людей, братец, — услышали мальчики голос дяди Макси. — Не хватает даже для того, чтобы нести то, что тебе понадобится.

— Я не собираюсь брать много. Только образцы того, что мы можем поставлять. Не для торговли, а на разведку.

— Ричард… Ты владеешь здешним языком, но рядом с тобой не будет кулака, а это универсальный язык, понятный каждому.

— Я не могу взять тебя с собой. Ты нужен здесь. Дави на Чэня, чтобы он нашел для нас рабочих. Дави покрепче. Когда я вернусь, то хочу увидеть множество желтых лиц, суетящихся вокруг наших складов. Кроме того, ты должен присмотреть за мальчиками.

Услышав это, Майло улыбнулся и повернулся к Сайласу.

— Дядя Макси будет «присматривать за мальчиками», — прошептал он.

Сайлас тоже улыбнулся. Ему нравился дядя Макси, но в нем было что-то, чего мальчик не мог понять.

Дверь открылась нараспашку. На пороге появился Ричард. Он опустился на одно колено и развел руки в стороны. Майло бросился в его объятия. Сайлас бросаться не стал, но тоже подошел к отцу.

— Ну, слабо догадаться, куда я собираюсь?

— Ты едешь искать новые рынки, — уверенно ответил Майло. Ричард взъерошил ему волосы. — И сделать Торговый дом Хордунов самым великим во всей Азии.

Ричард засмеялся и повернулся к Сайласу.

Мальчику хотелось кинуться прочь от отца, но он сдержался. От кожи отца постоянно исходил кислый запах опия, заставлявший Сайласа испытывать рвотные позывы. Тем не менее мальчик положил ладони на отцовское лицо и со странной бесстрастностью, словно он заранее отрепетировал то, что собирался сказать, произнес:

— Будь осторожен, папа.

Ричард ощутил, что голос сына звучит словно издалека, но предпочел не обратить на это внимания.

— Нельзя чрезмерно осторожничать, если хочешь жить своей жизнью, — сказал он. — Время от времени приходится рисковать. Чтобы быть бизнесменом, нужно дружить с риском, Сайлас.

— Я не хочу быть бизнесменом, папа.

— Но ты хочешь жить своей жизнью? Или предпочитаешь умереть задолго до того, как перестанешь дышать и тебя опустят в могилу?

Сайлас задумался. Ему было страшно умирать, но он каким-то образом понял, что имеет в виду отец.

— Я хочу жить своей жизнью, сэр.

Слова прозвучали жестко и формально, потому что Сайлас, несмотря на свой нежный возраст, уже откуда-то знал, что не способен «жить своей жизнью», как другие люди. Он отступил на шаг от отца.

— Правильно, парень. Я тоже. Именно поэтому я отправляюсь вверх по реке.

— Привези нам что-нибудь необычное, папа, — попросил Майло.

— Я привезу вам совершенно новое наследство.

— Мне не нужно наследство. Я только хочу, чтобы ты вернулся, — проговорил Сайлас.

Хотя его слова должны были выражать беспокойство, тон его был практичным и холодным. Ричард посмотрел на своего серьезного сына долгим взглядом.

— Я вернусь, Сайлас.

— Или я притащу его обратно, — добавил Макси, входя в сарай. — Пора отправляться в путь, братец. Темнота должна скрыть твой уход. Мы ведь не хотим, чтобы кто-нибудь отправился вслед за тобой?

Ричард повернулся и пошел к двери. Его лошадь уже привели, и она терпеливо дожидалась хозяина. Он ловко прыгнул в седло, в последний раз посмотрел на дверь сарая. Майло держал Сайласа за руку и убеждал его в том, что «папа скоро вернется». Сайлас кивал, но делал это словно по приказу.

Глава двадцатая

ПЕРВАЯ ВЫЛАЗКА

Ричард и три добровольца из отряда Макси добрались до излучины реки, а оттуда повернули на запад. Огибая американский сеттльмент, они привстали в седлах и посмотрели туда, где начинался великий город Шанхай. Ричард плотнее закутался в плащ. Они выехали через западные ворота и миновали последнего китайского часового, которого Ричард подкупил всего час назад.

С наступлением ночи после того, как Макси удостоверился, что дети крепко спят, а их малайская ама свернулась на циновке перед дверью спальни, он направился в сторону доков. Как обычно, его сопровождали двое добровольцев, поскольку с наступлением темноты Шанхай даже для Макси становился опасным местом.

Он миновал постоянно разрастающееся заведение Цзян и свернул направо, к сердцу Старого города. Вокруг витали запахи готовящейся пищи. Здесь за Макси следило множество — подчас злых — глаз. На тротуаре уличный лекарь накладывал повязку на большую шишку на груди молодого человека. Пациент повернулся к Макси и оскалился. У него не хватало двух передних зубов. Макси это не удивило.

Старики примостились на трехногих табуретках, закатав штаны и подставив ноги вечернему ветерку. На обочине терпеливо сидела женщина, а молодой человек подстригал ей волосы. Трое седых мужчин курили одну самокрутку на троих, и ее дым медленно плыл в зловонном воздухе района, который сами китайцы иронично называли «китайской концессией». Тощий бородатый человек схватил только что помочившуюся маленькую дочку и потряс ее в воздухе, прежде чем надеть на ребенка холщовые штанишки. Он не улыбнулся Макси, девочка тоже.

Макси прошел мимо торговца речными камнями. Тот протянул ему кусок красивейшего халцедона, но Макси мотнул головой и нырнул в переулок. Считая деревянные дверные проемы, он вошел в пятый и оказался у южного входа в Муравейник. Затем спустился по лестнице — точь-в-точь как в первый раз, еще до вторжения англичан.

Внезапно Макси замер. С ним произошло то, к чему он не привык: холодные пальцы страха пробежали по позвоночнику.

Он быстро прогнал страх прочь, прошептав:

— Нельзя чрезмерно осторожничать, если хочешь жить своей жизнью.

После этого Макси прошел тем же путем, которым шел две ночи назад, когда в первый раз оказался в постели Рейчел Олифант.

На второй день плавания, утром, джонка Ричарда, двигаясь вдоль северного берега Янцзы, достигла деревушки, где он раньше трижды прятал опий от властей. Чэнь договаривался об этом с кем-то из местных жителей.

Ричард приказал повернуть джонку по ветру и пристать к берегу. К реке гурьбой подошли селяне, на всякий случай держа наготове пики и древние мушкеты. Под прицелом этих допотопных ружей Ричард приказал позвать капитана.

— Что, господин?

Ричард не отвечал.

— Господин?

— Прикажите спустить шлюпку. Я отправляюсь на берег.

Двадцатью минутами позже Ричард сидел на носу шлюпки, подняв руки вверх и показывая, что он не вооружен. Как только лодка вошла в прибрежные камыши, сильные руки схватили Ричарда и протащили его по мелководью к берегу. Он не сопротивлялся. Он искал глазами приятеля Чэня, но того нигде не было видно. Человек, возможно, покинул деревню, а может быть, и сам этот грешный мир. Ричард опасался, что второй вариант наиболее вероятен.

Затем Ричарда бросили лицом на галечный пляж. Когда он перевернулся и посмотрел вверх, в сердце ему были направлены четыре пики. Он медленно поднялся на колени и сказал на безупречном китайском:

— Разве так принимают старого друга? Неужели учтивость ушла из Поднебесной империи?

— У тебя здесь нет друзей.

Голос с придыханием принадлежал молодому человеку в одеянии даосского монаха. По тому, с каким почтением обращались к монаху крестьяне, Ричард понял, что он тут вроде муллы или приходского священника.

— Отчего же? Я всегда был другом этим людям.

— Друг не приносит другу отраву.

— Я не приносил отравы. Я всего лишь торгую.

Молодой даос издал горлом насмешливый звук и сплюнул. Именно в этот момент Ричард услышал звук рассекаемой воды. Он повернулся и увидел, что десятки проворных деревенских лодок направляются к его джонке. Джонке, на борту которой находились четыре манговых ящика с опием.

Вскоре пустые ящики уже валялись на берегу, а Ричарда и его людей посадили в шлюпку и отправили по реке, напутствуя проклятиями и злыми воплями:

— Вам с вашей отравой здесь не место! Ни здесь, ни в любом другом месте на реке!

Тремя днями позже Ричард и его люди вернулись к тому месту, где они оставили лошадей. Лошадей не было. Такова оказалась плата за доверие к местным жителям.

— Лошадиное мясо — очень вкусное, — сообщил капитан джонки, а потом пробормотал что-то насчет того, что это последний раз, когда он рискует своей шеей и собственностью ради круглоглазых чудовищ.

Через две ночи Ричард вернулся в Шанхай.

Макси запалил масляную лампу, чтобы получше рассмотреть брата.

— Ты выглядишь ужасно, — констатировал он.

— Ничего удивительного.

Ричард рассказал Макси о том, каким ужасным провалом обернулась его поездка, сообщив также, что он потерял четырех лошадей и теперь должен капитану за джонку, которую у них отобрали.

— Пусть встанет в очередь. Перед ним уже скопилась целая толпа кредиторов.

— Что нам теперь делать, брат?

Макси никогда не видел Ричарда до такой степени потерянным.

— Сейчас? Сейчас нам следует поспать.

Взяв брата за руку, он отвел его к кровати, уложил и накрыл простыней, потом опустил москитную сетку.

Через три часа Макси услышал, как Ричард встал с кровати и пошел к двери.

— Сегодня ночью — никакого опия, братец, — остановил его Макси. — Поспи. Завтра у нас будет куча дел.

На следующее утро братьев разбудил рев труб и звон цимбал. Макси разбудил аму, мальчиков и тайком вывел их на заднюю улицу. Затем он и Ричард открыли дверь своего шанхайского дома. На пороге стоял маньчжурский мандарин во всех регалиях — с табличкой на шее, подтверждающей его властные полномочия, и в лиловых шелковых одеждах, свидетельствующих о том, что он прибыл прямиком из Пекина.

Волосы сановника были заплетены в косу, уложены на макушке и прикрыты конической шапочкой. Ричард вспомнил первую встречу с маньчжурским мандарином, случившуюся почти пятнадцать лет назад. При виде диковинного наряда ему захотелось расхохотаться. Однако мандарин поднял тогда руку, и по этому сигналу вперед вывели трех человек и тут же казнили их. Пока происходила экзекуция, сановник мыл руки, ел сласти и… улыбался, глядя на Ричарда. Тому сразу стало не до смеха.

Хотя теперь перед ним стоял другой мандарин и иностранцы, согласно Нанкинскому договору, теоретически находились под защитой, улыбка на лице сановника была пугающе знакомой.

Ричард отвесил гостю поясной поклон. Макси, стоявший рядом, сделал то же самое.

Мандарин пренебрег проявлениями вежливости и проговорил высоким, носовым голосом:

— Я пришел, чтобы осмотреть свою будущую собственность.

Затем он кивнул головой, и вперед выбежали шесть стражников, оттолкнув Ричарда и Макси в сторону. Мандарин, подобно большому клиперу, идущему на всех парусах, проплыл мимо братьев Хордунов и вошел в их дом.

Ричард почувствовал, как напрягся Макси. Он взял его за руку и оттащил подальше от двери.

— Ты что, позволишь этому…

— Цзай сян, Макси. Он цзай сян, мандарин.

— И у него с собой солдаты.

— И это тоже.

Макси взглянул на Ричарда.

— В чем дело, братец?

— Ты видел его улыбку?

Макси кивнул:

— Лично мне его улыбочки — по барабану.

— Это улыбка знающего человека, Макси. Знающего чертовски много. Будто он заранее был в курсе, как все сложится.

— Что-то я не догоняю.

— Он знал, как все будет здесь, у излучины реки. Макси, они позволили нам строить здесь город, тратить наши деньги, использовали наш опыт и все это время ждали момента, чтобы все у нас отобрать.

Макси это не понравилось. И то, как длинные пальцы мандарина беззастенчиво ощупывали простыни на постели Ричарда.

Глава двадцать первая

ВТОРАЯ ВЫЛАЗКА

Ранним утром следующего дня Ричард сидел с Перси Сент-Джон Дентом в задней комнате расположенной у реки конторы Дента. Ричард знал, что Дент имеет огромный опыт во всем, что связано с Китаем. Он пробился наверх с самого низа, начав работать в фирме отца простым клерком. Если верить слухам, отец никогда не давал ему ни пенни и не проявлял снисхождения, когда сын не оправдывал его надежд. Было также известно, что отец заставил сына жениться на нелюбимой женщине, поскольку этот брак был выгоден для его бизнеса.

Перси Сент-Джон Дент был лет на пять старше Ричарда, высок ростом и мог до сих пор похвастать недюжинными мускулами, которыми обзавелся еще в юности, когда ему приходилось заниматься тяжелым физическим трудом. А еще он был математическим гением и умел хранить в памяти массу чисел. Дент славился способностью выдавать любые цифры по первому требованию. Сейчас он выкладывал перед Ричардом статистику по уменьшению количества китайских рабочих в концессии и, соответственно, по снижению прибыли.

Закончив говорить, Дент подумал несколько секунд и Добавил, словно эта мысль пришла ему в голову в последний момент:

— А вообще-то мне не нужен ваш клипер, мистер Хордун.

— Но я готов продать его по столь низкой цене, что от этого предложения вряд ли можно отказаться.

Перси Сент-Джон кивнул и отвернулся.

Ему было не по душе иметь дело с багдадским иудеем, но, с другой стороны, он испытывал искреннее уважение к этому человеку и его психованному брату — уважение одного работяги по отношению к другому. Цена, которую Ричард Хордун просил за свой клипер, была более чем умеренной.

«Значит, слухи о том, что братья оказались в долговой кабале у Врассунов, верны, — подумал он. — Интересно. Что ж, грех не воспользоваться случаем, когда земля уходит из-под ног конкурента. В конце концов, мы бизнесмены, и сейчас мне светит неплохой куш».

— Какую форму оплаты вы предпочитаете? — сказал он, снова повернувшись к Ричарду.

— Китайские серебряные или американские золотые монеты. — Набрав в легкие воздуха, Ричард заявил: — Решайте прямо сейчас, немедленно, либо я предложу корабль «Джардин и Мэтисон».

Упоминание о конкурентах, с которыми фирма Дентов соперничала с первого дня своего существования, произвело желаемый эффект. Через два часа Ричард вручил Денту документ о продаже его последнего судна и получил плату в китайском серебре.

— Он тяжелый, — сказал Ричард брату, взвешивая в руке саквояж с монетами.

— Но этого все равно не хватит, чтобы расплатиться по долгам.

— Нет, не хватит, но позволит нам выиграть время.

— Разве что время… А теперь что будем делать?

Ричард открыл дверцу сейфа, вмонтированного в пол и обычно загороженного досками.

— Здесь — купчие на три объекта недвижимости на территории концессии. Отнеси их Чэню, и пусть найдет покупателей. Китайских покупателей. Возьми деньги, купи дешевую землю, а потом строй на ней, Макси, строй! Сохрани пять процентов валюты и используй эти деньги с максимальным эффектом. Позови Паттерсона, вели ему отнести остальные деньги Врассунам и приведи ко мне мальчиков.

— Зачем?

— Я снова отправляюсь вверх по реке.

— Сегодня вечером?

— Может, даже раньше. Ключ к решению наших проблем в том, чтобы раздобыть китайскую рабочую силу. В противном случае мы обречены.

— Мы все еще должны выплатить мандарину пошлину в сто тысяч серебряных ляней.

— Хитри, Макси. Виляй, изворачивайся, тяни время. Деньги в пути, деньги потерялись, деньги уже в вашей заднице… Ты же багдадец, черт побери! Вот и ври, как умеют врать только багдадцы. Запудри им мозги, а потом начинай строиться. Рабочие, приезжающие в город, нуждаются в жилье.

На этот раз Ричард не стал связываться с лошадьми. Он взял с собой заместителя Макси, молчаливого человека по имени Филипс, бесконечно преданного своему начальнику. Вдвоем они сели в любимую и часто используемую джонку Макси и поплыли вверх по реке Хуанпу. Достигнув коварного места слияния Хуанпу с Янцзы, они предпочли держаться южного берега великой реки.

Путь рассчитали так, чтобы проплыть враждебную деревню, ограбившую первую экспедицию Ричарда, до рассвета второго дня. Когда проплывали мимо нее, Филипс с беспокойством наблюдал за берегом.

В полдень третьего дня Ричард указал на богатую с виду деревню на южном берегу.

— Вы уверены, сэр? — были первые слова, произнесенные Филипсом с начала их путешествия.

— Нет, Филипс. Это Китай, тут ни в чем нельзя быть уверенным.

Однако прием им оказали вполне сердечный. Тут не было ни ружей, ни даосских монахов, а к вечеру появились двое торговцев рисом, с которыми Ричард вел дела в прошлом. Они нередко предоставляли ему свои склады и обеспечивали прикрытие для торговли опием. Посыпались приказы, женщины принялись готовить еду. Это не стало пиром в честь приезда гостей, но угощение было обильным и вкусным.

Сидя за круглым столом, Ричард внимательно наблюдал за тем, в какую сторону повернута голова рыбы на тарелке. Согласно традиции, рыба должна была смотреть на почетного гостя. Женщина, поставившая на стол блюдо, повернула его так, чтобы голова рыбы смотрела на Ричарда. Он издал громкий вздох облегчения.

Пища была свежей, слегка сдобренной соей и имбирем. Пирожки со свининой и орехами и растение, которое китайцы называют «зеленый овощ», приготовленное в каком-то легком белом соусе. Рис показался Ричарду необычным, и он высказался по этому поводу.

— Басмати,[44] — сказал торговец. — Лучший в мире рис. Если боги едят рис, то только басмати. К сожалению, мы только начинаем выращивать его в дельте.

Когда трапеза была в самом разгаре, Ричард заговорил о нехватке китайских работников в концессиях фань куэй. Торговцы рисом задумались или, по крайней мере, изобразили задумчивый вид.

— Если басмати — еда богов, — сказал Ричард и достал из кармана завернутый в пальмовый лист шарик опия, — то это — мечта богов.

После ночи, в течение которой они курили опий, торговцы рисом согласились помочь Ричарду продать двести ящиков опия. Как выйти из положения с недостатком китайских рабочих рук, они не придумали, но для начала и это было неплохо. Ричард в душе ликовал. Они также согласились заглянуть в Шанхай, когда приедут за очередной партией риса из дельты, чтобы самолично забрать товар. Это произошло после еще одного вечера курения опия. На третий день, заполненный клубами опиумного дыма, Ричард выдвинул план, согласно которому эти торговцы рисом привлекли бы своих коллег, чтобы продвигать продажу опия все дальше и дальше вверх по реке.

Вот только время для этого Ричард выбрал неподходящее. Его собеседники хотели только курить и грезить, а Ричард, желая поскорее вернуться в Шанхай, стал давить на них, чего не следовало делать. Присутствие двух куртизанок и обилие опия в жилах Ричарда не помогли. Когда младший из торговцев рисом взял назад свое обещание относительно помощи в продаже опия, Ричард не сдержался и толкнул его. Молодой человек наткнулся спиной на жаровню и закричал, когда на его босые ноги посыпались раскаленные угли. Потеряв равновесие, он упал, ударился головой о каменный пол и затих.

Что было дальше, Ричард не помнил. Раздались крики, поднялась суета. Он почувствовал боль в правом виске, а потом погрузился во тьму.

Ричард очнулся с очень странным ощущением. Он стоял на коленях, его голова была зажата, а руки привязаны к чему-то, что находилось перед ним. Кругом царила кромешная тьма, поэтому он не мог понять, что произошло. Он накренился набок и покатился, пока лицо не оказалось обращенным к потолку или что там, наверху, находилось. Спина была неловко выгнута, и ему не оставалось ничего иного, кроме как пребывать в подобном положении, пока не наступил благословенный рассвет.

Впрочем, рассвет не принес облегчения. В свете взошедшего солнца Ричард увидел мельничный жернов четырех с половиной футов в диаметре, в отверстие которого была просунута его голова, и ощутил острый запах мочи. Через пару секунд Ричард осознал, что запах этот исходит от него самого. Его руки были продеты в два других отверстия в жернове и закованы в цепи. Нужно было справиться с охватившей его паникой. Он попытался поднять проклятую штуковину, но всех сил хватило только на то, чтобы ненамного оторвать ее от земли, а затем она снова притянула голову к пыльному полу. Жернов весил не меньше двухсот фунтов.

Ричард перевернулся, и жернов перекатился вместе с ним, снова обратив его лицом к потолку. Он снова перевернулся — так, чтобы колени упирались в пол, пытаясь держать обуявший его страх под контролем. Ричард находился на центральной площади деревни. Вот у колодца стали собираться крестьяне с глиняными кувшинами. Он пытался заговорить с ними, но на него смотрели как на пустое место. Даже мольбы о глотке воды были оставлены без внимания.

Ричард попытался успокоить себя и проанализировать ситуацию. Человек, которого он толкнул в курильне, вероятно, умер. Вероятно, ему самому вынесли приговор, пока он находился без сознания.

«В таком случае это был не самый образцовый судебный процесс», — подумалось ему.

Потом он подумал о своем спутнике, заместителе Макси, молчаливом Филипсе. Где он? Ричард попытался вспомнить, находился ли он с ним, когда они курили опий. Нет, его там не было. Ричард помнил, что Филипс молча сидел рядом, а затем, еще до того, как началась ссора, вышел из комнаты.

Ричард знал: любое наказание, которому его подвергнут, обрушится и на его человека. С точки зрения китайцев, каждый из них нес ответственность за действия другого. Ричард попытался поднять жернов, чтобы оглядеться и выяснить, не находится ли Филипс в этом же помещении, но под весом камня колени подломились, и жернов снова упал на землю. В результате голова еще дальше просунулась в отверстие, и камень до крови ободрал плечи.

Ричард смотрел прямо перед собой, очевидно в сторону востока, поскольку видел восходящее солнце. Он попытался посмотреть направо и налево, но не мог повернуть голову, чтобы выяснить, что находится по бокам от него. По крайней мере, на восточной части площади Филипса не было.

Ричард подтянул под себя ноги и встал на колени. Нужно было перекатить камень, чтобы совершил полный круг, и тогда он сумел бы увидеть, что творится со всех сторон. Сделав три глубоких вдоха, он уперся ногами в землю и стал поворачиваться вправо. Камень перекатился примерно на тридцать градусов, но и теперь Ричард не увидел Филипса. Ему понадобилось около часа, чтобы повернуться вместе с жерновом на шее вокруг своей оси. Филипса на площади не оказалось. В душе Ричарда зародилась искорка надежды. Филипс был умен, изобретателен и предан. Возможно, он уже находится на пути в Шанхай, чтобы вернуться с подмогой. Если, конечно, его еще не убили. Впрочем, об этом Ричард не стал даже думать.

Жара усиливалась с каждой минутой. Ему хотелось пить, а колодец находился почти в тридцати ярдах. Ричард понимал: на солнцепеке, да еще без воды, он долго не протянет. Мельничный камень глубоко врезался в плечи, и они нестерпимо болели, но больше всего он страдал от жажды.

Ричард скосил глаза вправо. Если катить жернов точно в том направлении, он окажется прямо у колодца. Он снова уперся ногами в пыльную землю и сдвинул камень с места. Тот послушно покатился, но внезапно остановился, не желая двигаться дальше. Какая досада! На пути жернова оказался камешек, который не позволял ему катиться дальше. Пришлось давать задний ход.

К этому времени у Ричарда уже появились зрители — стайка деревенских ребятишек, которые столпились поодаль и глазели на него, разинув рот. Они еще никогда не видели белого дьявола, и уж тем более белого дьявола с жерновом на шее. Не обращая на них внимания, Ричард предпринял еще одну попытку. Теперь на пути жернова не встретилось никаких препятствий, и он позволил себе пару минут отдыха.

По-видимому, он уснул, поскольку, когда глаза вновь открылись, солнце уже миновало зенит, а дети разбежались. Ричард почувствовал, что по щеке течет кровь. Должно быть, во сне он поцарапался о жернов. Он посмотрел вправо. Теперь от колодца его отделяли всего десять ярдов. В течение следующих нескольких часов Ричард семь раздвигал камень и наконец оказался прямо возле колодца.

Он снова немного поспал, чтобы восстановить силы, а когда проснулся, предпринял титаническое усилие и взгромоздил жернов на край колодца. Теперь перед ним встала еще более сложная задача. Как он сумеет поднести воду ко рту, если руки скованы и находятся на расстоянии двух футов от головы? Даже если ему удастся вытащить ведро с водой из колодца — о том, как сделать это, он еще не думал, — каким образом потом напиться?

На его спину легла чья-то рука. Ричард вывернул голову, насколько было возможно, и увидел стоящего рядом маленького человека. На фоне солнца его фигура выглядела темным силуэтом. Единственное, что Ричарду удалось рассмотреть, была грязная черная сутана. А затем голос, показавшийся ему очень знакомым, произнес:

— Ты делаешь Божью работу, сын мой? Или дьяволову? Ты не должен делать дьяволову работу, сын мой.

Жара усиливалась, и Ричард уже начинал ощущать последствия обезвоживания организма. Он не понимал, то ли бредит, то ли коротышка иезуит, с которым много лет назад он повстречался на корабле, плывущем в Китай, действительно стоит рядом и вливает воду в его пересохшие, растрескавшиеся губы, говорит, что он должен поспать и набраться сил перед ожидающими его испытаниями.

Ричард хотел поблагодарить монаха, но его рот был полон воды, и он с наслаждением проглотил ее. Затем иезуит подложил ему что-то под плечи — так, чтобы он мог лежать прямо, не изгибая спину. Сон, глубокий сон навалился на Ричарда, и он с благодарностью позволил ему укутать себя благословенным мягким покрывалом.

На следующий день ему помогли подняться на ноги и повели в контору местного мандарина. Сельский сановник ни разу не посмотрел на Ричарда, который осторожно балансировал, чтобы не упасть под весом мельничного камня, давившего на плечи. Ричард знал, что, если упадет, мандарин немедленно отдаст приказ казнить его. Наконец мандарин огласил приговор: сто дней в жернове, а затем выкрикнул:

— Дай ну жэнь шан лай, си лин. — Принесите колокольчики и приведите женщину.

Подчиненные мандарина немедленно прикрепили к жернову колокольчики, которые должны были звенеть при каждом движении Ричарда, и обвязали веревку вокруг его талии. Затем вперед выступила маленькая женская фигурка в накидке с капюшоном. Мандарин пролаял приказание, и женщина откинула капюшон с головы. Нос и уши ее были отрезаны. Ричарду пришлось приложить усилие, чтобы сохранить внешнее спокойствие. Он почему-то знал, что не должен отводить взгляда от ее лица. Женщина подошла ближе, взяла свободный конец веревки и, дернув за него, повела Ричарда из комнаты.

«Я последняя часть ее наказания, начавшегося с отрезания носа и ушей, — думал Ричард, плетясь позади женщины. — Я окончательный позор этой несчастной».

Он долго и мучительно думал, прежде чем произнести первые слова, адресованные ей, и наконец сказал:

— Благодарю тебя за доброту.

В ответ она визгливо осыпала его градом оскорблений.

«Для начала неплохо, — подумал Ричард. — С другими женщинами у меня получалось хуже».

Ричард постепенно учился тому, что было необходимо для выживания в его теперешнем положении. Пришлось учиться тому, как с тяжеленным камнем на шее садиться на корточки, чтобы испражняться. Подобно большинству европейцев, он не был чрезмерно щепетилен в вопросах гигиены. Как, укладываясь спать, соорудить земляную горку, чтобы во время сна спина была прямой, как находить опору, поднимаясь на ноги, чтобы вес жернова не повалил его обратно на землю, как упросить женщину покормить его, поскольку сам он не мог дотянуться руками до рта.

Все это требовало времени и усилий. Ричард даже сумел выведать у женщины ее имя. Несчастную звали Юань Ту, и постепенно он научился читать различные выражения чувств на ее обезображенном лице. На третий день он увидел на нем тревогу. В ту ночь она помогла ему соорудить горку для сна и накормила объедками, которые нашла в деревенской мусорной куче.

Утром четвертого дня Ричарда заставил проснуться странный сон. Ему приснилось, что рядом стоит брат и обещает, что все будет хорошо. Проснувшись, он не увидел Макси, но зато обнаружил, что сжимает в левой руке какую-то тряпку. Когда первые лучи солнца превратили предутреннюю темноту в молочное марево, он, вывернув голову под неестественным углом, рассмотрел тряпицу и обнаружил, что она ярко-красного цвета. Его губы непроизвольно растянулись в улыбке.

Юань Ту принесла ему утреннюю порцию еды — немного риса, тонким слоем размазанного по тарелке, — и осторожно накормила с ложечки. Поселок вокруг них оживал. Запахи готовящейся пищи, которыми тянуло из соседних домов, сводили с ума. Слева от Ричарда с важным видом расхаживали трое маньчжурских стражников, время от времени приходивших с проверкой. Только маньчжуры в Поднебесной были освобождены от обязанности брить лбы и носить волосы заплетенными вдоль спины — насильно навязанные китайцам внешние отличия, благодаря которым в них с первого взгляда угадывался народ, оказавшийся завоеванным. Один из маньчжуров, зажав нос, склонился над Ричардом.

— Наверняка на моем месте ты бы пах розами, — проговорил пленник.

Маньчжуров удивило, что Ричард заговорил. Никогда еще заморские дьяволы не говорили с ними. На лице стражника появилось удивленное выражение, и он выдернул из левой руки Ричарда красную тряпицу.

— Что это такое? — спросил стражник. Не дожидаясь ответа Ричарда, он обернулся к другому стражнику и сказал: — Красная тряпка — знак Рыжего Дьявола. Он…

Договорить маньчжур не успел, поскольку пуля из винтовки Макси вонзилась ему точнехонько в горло. Другие стражники изумленно переглянулись. В следующую секунду из-за угла стены грянул залп из шести винтовок, и двоих маньчжуров буквально разрезало пополам. Посмотрев на винтовки, Ричард увидел, что они каким-то странным образом соединены между собой яркими шелковыми лентами.

Ричард дернул Юань Ту. Та сразу все поняла и спряталась за его спиной.

Сельские жители с криками разбегались кто куда в поисках укрытия.

Ричард услышал, как Макси что-то кричит, потом послышался топот копыт по утрамбованной земле.

Из-за угла вылетела телега, запряженная двумя лошадьми, и понеслась по направлению к нему. Ее задний борт был открыт и тащился по земле, вздымая шлейф пыли. Макси и Филипс подскочили к Ричарду и, буквально вкатив его в телегу, закрыли борт. Лошади пошли галопом.

— Заберите женщину! — заорал Ричард. — Иначе они ее убьют!

— Возьми ее! — крикнул Макси Филипсу. Тот соскочил на землю, сгреб китаянку в охапку и кинул в мчащуюся телегу. После этого Макси сильно дернул за длинную шелковую ленту, конец которой держал в руке. Словно по волшебству, закрепленные на стене здания и связанные воедино этой лентой шесть винтовок упали на землю, и телега поволокла их за собой.

Ричарду показалось, что сзади послышались ружейные выстрелы, но точно сказать не мог. Ему было не до того, чтобы прислушиваться. Телегу немилосердно трясло, жернов катался от борта к борту, и Ричард — вместе с ним. Наконец он с такой силой врезался головой в железный задний бортик, что потерял сознание и погрузился в благословенную тьму забытья. Последнее, что Ричард испытал перед тем, как отключиться, было страстное желание выкурить трубочку с опием.

Ричард очнулся от легкого покачивания.

— Ну что, выспался, братец? — спросил Макси, склонившись над ним.

Филипс, как всегда молчавший, сидел у поручней правого борта джонки.

Ричард хотел поправить на шее мельничный камень, но вдруг осознал, что его больше нет. От радости он вскочил на ноги и, если бы Макси вовремя не ухватил его за руку, непременно вывалился бы за борт.

— Садись, братец, и привыкай к качке. До Шанхая нам плыть еще целый день.

Ричард сел и уставился на брата. К борту большой джонки были прислонены шесть винтовок, спусковые крючки которых стягивала шелковая лента, — с таким расчетом, чтобы одним рывком за нее выстрелить залпом.

— Твое изобретение? — спросил Ричард, кивком указав на винтовки.

— Да, моя маленькая придумка.

— Что ж, она неплохо сработала.

— Сегодня сработала, — с улыбкой сказал Макси, — но это в первый раз. Раньше никогда не получалось. — Заметив гримасу на лице брата, он спросил: — А ты не испугался, братец? Ведь, откровенно говоря, эта штука могла прикончить и тебя.

— Нет, Макси, у меня не было времени пугаться.

Он думал о крошечном иезуите, о «дьяволовой работе» и о пророчестве старого индуса возле штаб-квартиры «Уоркс» в Гаджипуре: «Брат убьет брата».

«Что ж, — подумалось ему, — на сей раз оно не сбылось. Пока не сбылось…»

К Ричарду подошла женщина без носа и ушей и опустилась рядом с ним на колени, отворачивая изуродованное лицо от Макси Хордуна, человека, который, по ее убеждению, являлся рыжим дьяволом.

— Как ее зовут, братец?

— Юань Ту — это первое из многих ее имен. Но почему бы тебе не называть ее Лили?

— Я вернулся в Шанхай целым и невредимым, но нашей фирме от этого легче не стало, — прорычал Ричард. После нескольких дней, которые он провел с жерновом на шее, голос его все еще был хриплым. Он посмотрел на Макси, Филипса и других добровольцев из отряда брата. — Мы еще глубже увязли в долгах, джентльмены. У нас по-прежнему нет ни рабочих, ни новых рынков.

— Не говоря уж о ста тысячах серебряных ляней, которые мы должны мандарину, братец.

— Спасибо, что напомнил. Мы все должны скинуться. Продавайте что только можно. Макси, продай лошадей, запасы еды, кухонную утварь — все, что у нас есть. А мне нужно вернуться.

— Вернуться туда? Откуда мы тебя только что вытащили? Ты спятил, братец? Или, может, та хреновина, которую ты таскал на шее, окончательно лишила твою глупую голову способности соображать?

— Нет, Макси. А что мы, по-твоему, должны делать? Сидеть и ждать, пока у нас отберут все, что мы заработали за долгие годы? Или сбежать, как когда-то поступил отец?

Макси отвернулся, и Ричард с удивлением увидел, что брат занят какими-то расчетами. На него это было совсем не похоже.

— Макси?

— Для путешествия в глубь страны тебе необходимо прикрытие — такое, чтобы не привлекать к себе внимания маньчжурских мандаринов и даосских монахов, если их вдруг пчела в задницу укусит.

— Согласен.

— Как ты смотришь на то, чтобы отправиться в путь вместе с людьми из Дома Сиона? Они собираются вооружиться Библией и предпринять вояж в самое сердце страны.

— Когда?

— Через три дня. Экспедицию уже снарядили, ждут только транспорта.

Ричарду захотелось спросить Макси, откуда ему это известно, но перспектива снова отправиться в путь настолько захватила его, что он оставил вопросы на потом.

— Хорошо, но почему ты думаешь, что они согласятся взять меня с собой?

— Потому что, если они хотят завоевать души язычников, им понадобится переводчик.

— У них уже есть переводчик, этот чудной Маккиннон.

— Да, но что, если с Маккинноном что-нибудь приключится и он попадет в черные списки евангелистов и торгового дома «Олифант и компания»?

Ричард улыбнулся и укоризненно покачал головой.

— Я чувствую, у тебя в голове уже созрел какой-то план.

— Да, братец, ты не единственный из Хордунов, кто способен разрабатывать хитроумные планы.

— Не буду спорить.

— Вот и ладно. Я думаю, что маленькое заведение Цзян должно представлять собой непреодолимый соблазн для людей вроде Маккиннона. Ты как полагаешь?

Улыбка Ричарда стала еще шире, и он прижал брата к груди. Мальчишки Хордун снова взялись за свои проказы!

Уговорить мадам Цзян не составило большого труда. За небольшую мзду она согласилась подыграть братьям, и западня была готова. Ричард почти пожалел несчастного, когда тот выбежал из борделя без штанов и нижнего белья и, преследуемый вопящей проституткой, мчался через весь американский сеттльмент. Однако Ричард не мог испытывать симпатии по отношению к лицемерам. Если религиозный человек утверждает, что существует только один путь, которым должен следовать праведник, так пусть сам, черт бы его побрал, следует этим путем. А платить шлюхе за то, чтобы та оделась монашенкой и трахала его, вряд ли можно считать верным способом оказаться со временем в райских кущах.

Наказание было быстрым и жестоким. Маккиннона вышвырнули из Дома Сиона и бросили на произвол судьбы. В результате в миссионерской экспедиции Олифанта, отправлявшейся в глубинные районы Китая, образовалось вакантное место переводчика, найти которого было задачей не из легких. К счастью Дома Сиона, Ричард в этот момент оказался совершенно свободен.

Затем, как по волшебству, появилась свободная большая джонка. Ее команда состояла из пяти человек, уже работавших на Макси в прошлом, а в ее носовых трюмах были надежно спрятаны сорок пять ящиков из мангового дерева с таким количеством опия, которого хватило бы, чтобы одурманить население небольшого города.

Занимался рассвет, когда Ричард поднялся на борт джонки на пристани Сучжоухэ. Он легким кивком приветствовал двух матросов, которых узнал, и непринужденно поболтал с третьим, пока они дожидались торговцев из Дома Сиона.

В его мозгу лениво ворочались многочисленные вопросы. Все происходящее казалось странным. Откуда вдруг взялась свободная джонка, матросы, преданные Макси, откуда он узнал о планирующемся путешествии Олифанта? Однако внезапно Ричарду стало наплевать на все это, потому что по трапу на борт джонки поднималась Рейчел Олифант, и смотрела она прямо на него.

Макси с ухмылкой наблюдал издалека за происходящим. Улыбка на лице Рейчел была такой же горячей, как страсть, с которой она прошлой ночью предавалась с ним любви. И все же каким-то образом Макси знал, что отдаляется от нее. От всех них, живущих у излучины реки.

Глава двадцать вторая

ПРИБЫТИЕ ПАТРИАРХА

Когда пришло донесение Сирила относительно экстерриториальности, Элиазар Врассун был в Калькутте, а спустя несколько дней он уже находился на борту самого быстрого клипера «Британской восточно-индийской компании», который под всеми парусами летел по направлению к Шанхаю. Если, по мнению Сирила, введение экстерриториальности стало возможным, Врассун хотел находиться там, чтобы способствовать воплощению этой возможности в реальность.

Врассун-патриарх знал: экстерриториальность — ключ к сохранению и приумножению семейных богатств. Его старший сын уютно устроился в Лондоне, исполняя роль няньки при их контактах в политических кругах и присматривая за текстильными фабриками в Манчестере и Ливерпуле. Его второй — умный — сын контролировал семейный бизнес в Калькутте, не спуская при этом острого взгляда с поставок опия, производимого на «Уоркс» в Гаджипуре. Сыновья под номерами три и четыре возглавляли деловые операции торгового дома Врассунов в Париже и Вене, защищали банковские интересы семьи и пытались, где только возможно, проникнуть в текстильное производство. Продажи китайского чая, шелка и фарфора росли по экспоненте, но важнее всего по-прежнему оставался доступ к китайским курильщикам опия, а его могла обеспечить только экстерриториальность. Опий Врассунов продавался в Китае, а на вырученное за него серебро покупались чай, шелк и фарфор. Затем Врассуны продавали все эти товары в Англии за еще большее количество серебра и текстильные изделия из Манчестера и Ливерпуля, а те в свою очередь обменивались в Калькутте на опий, который потом шел в Китай. Это был замкнутый круг торговли, Святой Грааль коммерции. Процесс повторялся снова и снова, производя больше богатств, чем те, которыми владеют многие государства. Но без экстерриториальности все могло рассыпаться в прах. Поэтому, чтобы золотоносный замкнутый круг не разомкнулся, Элиазар Врассун желал провести любые переговоры и готов был на все, чтобы только обеспечить эту самую экстерриториальность.

После долгого путешествия с многочисленными остановками и задержками корабль шел к причалам на Хуанпу. Старый Врассун, кутаясь в теплый шарф, смотрел на выстроившиеся вдоль берега новые здания, в которых размещались конторы европейских торговых компаний. Сырой холод шанхайского января забирался под дорогую одежду патриарха, по его лицу блуждала улыбка.

«Все идет как надо», — думал он. Клипер причалил к берегу, и хозяина приветствовало здание фирмы Врассунов. Старик вздохнул, думая: «Все, что нам теперь нужно, — это экстерриториальность, и тогда будущее нашей империи обеспечено».

Когда этот выдающийся человек ступил на землю Срединного царства, мало кто из влиятельных людей не знал о его прибытии.

Сирил организовал делегацию для торжественной встречи босса, в которую дали согласие войти представители как «Дента», так и «Джардин и Мэтисон». Хордунов, разумеется, не пригласили, но в то холодное утро они все равно присутствовали на пристани, поскольку ни за какие сокровища мира не согласились бы пропустить это зрелище.

Элиазар Врассун смотрел на группу европейцев, которые, застыв в напряженном ожидании, стояли на причале. Про себя он не мог назвать их иначе как шушера.

Когда вперед вышел Сирил, намереваясь произнести приветственную речь, Врассун поднял руку и спросил:

— Это что еще за глупости?

— Всего лишь торжественная встреча по случаю…

— Я бизнесмен, а не оперная дива. Немедленно прекратите эту чепуху и проводите меня в контору компании.

Макси похлопал брата по плечу и прошептал ему на ухо, как когда-то в Калькутте, когда они играли в шпионов:

— Вот ведь урод, правда?

— Точно. Такую образину еще поискать.

Охранники-сикхи стали проталкиваться через толпу, расчищая путь для Врассуна-патриарха.

Как только сикх прошел мимо Ричарда, тот сделал шаг вперед и преградил путь Врассуну. Старик и бровью не повел.

— А-а, снова встретились, молодой человек? Что вы хотите выторговать на сей раз?

Сикх оттолкнул Ричарда в сторону. Когда Макси сумел пробраться к брату, тот дрожал и, несмотря на холод, был покрыт потом.

Глава двадцать третья

ЭКСТЕРРИТОРИАЛЬНОСТЬ

Шанхай. Февраль 1844 года

Геркулес Маккалум, глава огромного шотландского торгового дома «Джардин, Мэтисон и компания», расправил могучие плечи и, проклиная холод, взгромоздил ноги на подушку, поправил плоскую бутылку с горячей водой, на которой сидел.

— Нынешний февраль в Шанхае еще холоднее, чем прошлый, — пробормотал он себе под нос, в сотый раз подумав о том, что от холода не спасает даже специально привезенная из Глазго плитка, которой выложены полы его конторы на набережной. Он поглядел на большой, но пустой камин. Слишком многие здания в концессии сгорели дотла из-за того, что местные трубочисты скверно выполняли свою работу, поэтому большинство европейцев предпочитали мерзнуть, согреваясь бутылками с горячей водой.

Геркулес взял на удивление изящный серебряный колокольчик и позвонил. Через несколько секунд дубовая панель бесшумно отодвинулась и в комнату вошел его личный секретарь с бронзовым подносом, на котором стоял большой бокал шотландского солодового виски и склянка с мутной микстурой — лекарством от подагры, особенно мучительно терзавшей левую ногу Геркулеса.

— Мы получили какие-нибудь ответы, Джеймс?

— О да, сэр, встретиться согласились все, даже персы.

Это его не удивило. Хоть и язычники, Хордуны были весьма практичны. Геркулеса удивило другое — то, что на сходку согласились прийти американские купцы.

— Я надеюсь, нам не придется распевать псалмы в связи с тем, что на встречу пожалуют представители Дома Сиона?

— Они не выдвигали требований о проведении каких-либо религиозных церемоний в качестве условия своего присутствия, сэр.

— Как ты думаешь, мы можем попросить их оставить свои Библии дома или это будет дурным тоном?

Он хохотнул и пошевелился, но при этом задел подагрической шишкой за скамеечку для ног, и ногу тут же пронзила острая боль.

Джеймс заметил, как скривилось от боли лицо его работодателя, но предпочел промолчать. В свои сорок два года Геркулес сумел сохранить могучее тело, которое полностью соответствовало его имени. В молодости он был неукротим и притягателен. Женщин привлекала его физическая сила, а мужчины с готовностью признавали его лидером. А потом пришла неизлечимая, изнуряющая подагра.

— Наверное, сэр, — заставил себя улыбнуться Джеймс.

Взяв склянку с вонючей микстурой, Геркулес опрокинул ее залпом, запил глотком виски и вздохнул.

— Сообщи всем, что встреча состоится здесь завтра вечером, в это же время.

Джеймс кивнул и вышел, как и вошел сюда, — через раздвижную панель.

Оставшись в комнате один, Геркулес встал и, осторожно ступая, подошел к окнам, выходившим на Хуанпу. Он посмотрел на Пудун, надежно хранящий свои колдовские тайны, перевел взгляд на конец улицы, где стояло здание конторы Врассунов, потом посмотрел в другую сторону, на офисы английских торговцев Дентов. Он знал, сейчас они могут лишиться многого. Каждый из них оказался перед угрозой потери всего, что имел. Работа. Время. Деньги. Все это канет в никуда, если им не удастся уговорить китайцев вернуться в концессию и вновь взяться за работу.

Геркулес нечаянно задел левой ногой за правую и вновь задохнулся от боли. В ногу словно впились сотни стеклянных осколков. Подождав, пока боль пройдет, он посмотрел на маленькую красную шишку на большом пальце левой ноги. Такая маленькая дрянь, а способна победить такого здоровяка, как он! Вот так же ничего собой не представляющие китайские работяги сумели поставить на колени, ведущие торговые компании мира. Ему подумалось: а что будет, если взять нож и попросту срезать проклятую шишку? Впрочем, доктора недвусмысленно предупредили, что делать этого ни в коем случае нельзя. Хлебнув виски, он решил: пусть шишка остается на ноге, а вот нарыв, которым стала проблема с китайцами, необходимо вскрыть.

Встреча с самого начала пошла не так, как хотелось бы Геркулесу. Джедедая Олифант объявил виски, который хозяин дома предложил гостям, «слюной сатаны», а затем произнес несколько фраз, прозвучавших как цитаты из Библии. Но хотя Геркулес знал Библию не хуже любого священника, он так и не смог определить, где в Священном Писании Олифант отыскал эти злобные выпады против алкоголя.

Еда также была отставлена в сторону на основании непонятных ограничений на пищу, введенных недавно прибывшим Врассуном-патриархом и его свитой в ермолках. Перси Сент-Джон Дент потягивал ликер и лениво ковырял вилкой в тарелке. Только двое персов ели и пили, не ограничивая себя ни в чем, а рыжий еще и смачно чавкал при этом.

Геркулес, не обращая внимания на эти тревожные знаки, поднялся со своего места во главе стола.

— Благодарю вас за то, что согласились посетить меня, джентльмены. Прошу извинить, если мое скромное угощение пришлось вам не по вкусу. Поверьте, я не хотел никого обидеть.

Мужчины за столом закивали. Макси взял с блюда жирную индюшачью ногу и впился зубами в белоснежную мякоть. По его подбородку потек розовый сок.

— Мы конкуренты, — продолжал Геркулес, — но сейчас перед нами возникла общая проблема.

Лица всех присутствующих были повернуты к нему. Все молчали. Рыжеволосый перс положил ногу индейки на тарелку и вытер подбородок. Геркулес ждал, чтобы кто-нибудь ответил. Переговоры обещали быть гораздо сложнее, чем он предполагал.

— Ну ладно, — вновь заговорил он. — На протяжении многих лет мы гнались наперегонки, ставили друг другу подножки и пытались перехитрить один другого. Мы купцы, бизнесмены, соперники. Я признаю это и думаю, что никто из вас не станет возражать против этих определений. — Никто по-прежнему не произносил ни слова. Но по крайней мере, подумалось Геркулесу, никто и не возражает. — Но если мы будем воевать друг с другом и если не выступим сейчас единым фронтом против общего противника…

— И кто же, по вашему просвещенному мнению, является нашим общим противником? — с нескрываемым лукавством осведомился Перси Сент-Джон Дент. — Не имеете ли вы в виду семейство Врассунов с его полученной от парламента монополией на прямую торговлю между Англией и Китаем? Может, это именно они являются нашим общим врагом?

Элиазар простер руки к потолку и провозгласил:

— Никто из нас, простых торговцев, не обладает достаточной мудростью, чтобы ставить под сомнение благородные действия должным образом назначенного парламента ее величества. Закон есть закон. Мы ведь все подчиняемся ему? Мы законопослушные купцы, а не разбойники и не пираты.

— Закон! — сказал, будто выплюнул, Макси. Ричард положил руку на плечо брата, чтобы угомонить его.

— Да, именно! — подхватил Геркулес. — Закон, — повторил он, а затем многозначительным тоном спросил: — А как иначе нам жить здесь, в собственном доме? Почему в наших концессиях правят маньчжурские законы? Я уверен, концессии должны жить по нашим законам. — Он несколько секунд помолчал, а затем, словно невзначай, произнес: — Почему бы нам не объединить усилия, чтобы добиться экстерриториальности, не высказаться как один в пользу ее введения? Экстерриториальность является конечной целью любого колонизатора. При ее наличии он может вводить собственные законы в пределах территории своей юрисдикции. Концессии перестанут быть крошечным анклавом, затерянным на просторах огромного Китая, они превратятся в кусочки Англии или Америки и будут управляться торговыми домами, которые станут вводить законы и следить за их соблюдением в соответствии со своими потребностями.

— Но здесь мы не являемся законом, — констатировал очевидное Джедедая Олифант.

— Да, — улыбнулся Геркулес, — но мы могли бы им быть. Если бы объединились. Единство — вот ключ к победе.

С этим согласились все присутствующие. Они знали: им придется нажимать на свои правительства, чтобы те заставили маньчжуров даровать им право экстерриториальности. Возможно, это будет стоить многих жизней и уж наверняка обернется потерями в сборах подоходного налога. Антиколониальные движения в Англии и Америке набирали силу. Если они почувствуют разброд и колебания в рядах торговцев, то непременно перейдут в наступление.

Макси снова взял индюшачью ногу и откусил от нее. Его белые крепкие зубы с клацаньем сомкнулись на косточке. Посмотрев на брата, он взял еще один кусок индейки, но, прежде чем успел донести его до рта, дискуссия переросла в перепалку.

Ричард знал, что глава торгового дома «Джардин и Мэтисон» прав. Только объединившись, они могут заставить свои правительства выбить из китайцев согласие на экстерриториальность. И только тогда они сумеют вынудить китайских рабочих трудиться в концессиях, а также смогут предоставить китайцам жилье и защитить их от мести маньчжурских мандаринов. Но мужчин, собравшихся в этой комнате, разделяло слишком много лет вражды и недоверия. Ричард понимал, Геркулес — не тот человек, которому удастся объединить торговцев. Он смотрел на сердитые лица сидевших за столом, слушал голоса, которые звучали все громче и злее. Спокойствие сохранял один только Элиазар Врассун. Наконец старик устремил на него выпученные глаза и, кивнув, сказал на идиш:

— Приходи ко мне сегодня вечером.

Слова, прозвучавшие на незнакомом языке, заставили споривших на английском умолкнуть. Послышались гневные реплики в адрес «затесавшихся среди нас язычников», а Перси Сент-Джон Дент заявил, что «на нашей встрече должно говорить на английском».

— Приношу извинения, джентльмены, — кивнул Врассун-патриарх.

Однако Ричард не заметил сожаления ни в голосе, ни в поведении старика.

Когда братья Хордуны поднялись из-за стола, чтобы отправиться восвояси, главы крупнейших торговых домов сидели в злом, напряженном молчании.

Поздно ночью Ричард вошел в самое сердце вражеской территории — личный кабинет патриарха клана Врассунов. Он стоял с шапкой в руке, ожидая появления старика.

Все в этой комнате кричало о могуществе и богатстве. Роскошные ковры из Пенджаба, обитые нежной кожей стулья, готовые соперничать с лучшей мебелью парижских салонов, огромные окна, выходящие на пешеходную дорожку, бегущую вдоль берега Хуанпу, написанные маслом картины в золоченых рамах, изображавшие, похоже, одну и ту же женщину, только в разные периоды ее жизни. У одной стены кабинета стоял семисвечник, у другой — различные артефакты, относящиеся к иудаизму.

Без фанфар и извинений за опоздание в кабинет вошел Элиазар Врассун, а за ним — Сирил, его помощник по делам Китая. Движением одного пальца Врассун отпустил Сирила и только после того, как тот вышел из кабинета, повернулся к гостю.

Ричард посмотрел на Врассуна. По его телу пробежала дрожь злости, которая тут же прекратилась, поскольку в памяти вдруг зашевелилось одно очень важное воспоминание. Глава «Британской восточно-индийской компании» протянул ему руку. А в мозгу Ричарда всплыли слова: «Что ты здесь делаешь?» Но продолжение фразы никак не удавалось поймать. На секунду Ричарду показалось, будто он падает в пропасть, вновь превратившись в ребенка, а между ног — влажно! А потом он куда-то тыкал пальцем, указывая мужчине на что-то. На что?

Ричард заметил наконец протянутую руку, и ему доставило удовольствие не ответить взаимностью на этот жест вежливости.

— Как вам будет угодно, — проговорил Врассун, опуская руку в карман сюртука. — Что ж, похоже, наши коллеги-христиане намерены и впредь грызться друг с другом.

— В отличие от нас, иудеев, которые всегда любят и почитают друг друга, — с нескрываемым сарказмом заметил Ричард.

Старик кивнул и налил себе рюмку шерри из хрустального графина. Ричарду он выпить не предложил.

— Действительно, — сказал Врассун, — но мы, по крайней мере, не ссоримся из-за религиозных тонкостей.

— Только потому, что мне нет дела до религии, — ответил Ричард.

— Это верно, вам религия безразлична. — Голос Врассуна вдруг стал холодным как лед. — Вас и евреем-то назвать нельзя. Если бы они не испытывали к нам столь сильной ненависти, у вас вообще не было бы определенной личности. Вы еврей лишь потому, что вас ненавидят гои.[45]

— Я живу своей жизнью, опираясь на собственные ценности, — не стал спорить Ричард.

— Если, конечно, таковые у вас имеются.

— Я отвергаю вашу средневековую темноту и пытаюсь обрести свой свет.

— Вы одинокий человек, мистер Хордун, — медленно покачал головой Врассун.

— Лучше быть одиноким, чем поклоняться идолам.

— Идолам? — Голос Врассуна взлетел крещендо, и это удивило Ричарда.

— Да. А теперь, может, вы пропустите вступление и сообщите то, что хотели?

Врассун колебался. Неужели он действительно нуждается в помощи этого мальчишки? Неужели ему недостаточно собственного влияния? Если бы это был один, два или три человека из его собственной компании, другие торговцы даже не почесались бы. Но когда заодно выступают люди из двух разных фирм, они задумаются: «А вдруг следующим будет кто-то из моих?» Это станет для торговцев реальной угрозой, заставит их единым фронтом надавить на свои правительства, чтобы добиться экстерриториальности.

Патриарх клана Врассунов посмотрел на молодого Хордуна и подумал: «Мы партнеры, ты и я, и являемся таковыми уже много лет. Но ты начнешь понимать это только сейчас».

Он сделал глубокий вдох и сказал:

— У меня ваши долговые обязательства перед банком «Барклай».

— Это для меня не новость.

— Хотели бы вы получить рассрочку на выплату долга?

Ричард молчал. Совершив путешествие в глубь Китая с представителями Дома Сиона, он понял, что может открыть новые рынки, о существовании которых другие торговцы даже не подозревают, и заработать на них большие деньги. Возможно, их не хватит, чтобы расплатиться по всем долгам, но значительную часть погасить удастся. Однако, для того чтобы развернуться и наладить работу на этих рынках, понадобится время. Время, которого у него не было.

— Я вас слушаю, — проговорил Ричард, стараясь, чтобы голос звучал бесстрастно.

Возвращаясь домой той ночью, он понял, что план Элиазара Врассуна — единственная возможность объединить торговцев. Он, как мог, старался выторговать для себя наиболее выгодные условия и был потрясен, когда в конце беседы Врассун сказал:

— Вам удалось заключить куда более выгодную сделку, когда вы были моложе.

Ричард попросил его расшифровать смысл этой загадочной фразы, но старик только засмеялся и спросил:

— Так мы договорились?

Вот тогда Ричард пожал ему руку, и этим рукопожатием сделка была скреплена. Он знал, что не должен посвящать Макси в детали.

«Если Макси узнает, на что мне пришлось пойти, чтобы получить трехгодичную рассрочку на выплату долга, он непременно кого-нибудь убьет, — думал Ричард. — Сначала, безусловно, Врассуна, а потом, возможно, и меня».

Щедрое финансовое предложение, сделанное старым Врассуном маньчжурскому мандарину, позволило заручиться его содействием. Мандарин был готов издать прокламацию, призывающую всех представителей гражданских властей «в полной мере распространить действие наших местных законов на всех без исключения граждан Шанхая».

Мистер Норманн Винсент окунул перо в чернильницу, стоявшую на высокой подставке для письма, и начертал на накладной «Оплачено», затем потер руки, чтобы вернуть чувствительность пальцам. Холод здесь, в Шанхае, был совсем не таким, как в его родном Лондоне, и, с тех пор как Винсент три года назад приехал на Дальний Восток, он постоянно болел. Он снял с шеи медальон и открыл его. Оттуда на него смотрело широкое искреннее лицо жены. На руках она держала младенца, их маленькую дочурку.

«Она уже не малышка, — подумал он. — Сейчас она, наверное, уже ходит и говорит». Винсент вздохнул, и дыхание, вырвавшись изо рта, превратилось в облачко пара.

Этим утром он поработал на славу и теперь решил вознаградить себя. Ресторан «Старый Шанхай» располагался в Старом городе, где иностранцам было категорически запрещено появляться, но кормили там изумительно, а по такому холоду, как сегодня, тарелка горячего супа тун была именно тем, в чем он сейчас нуждался.

«А может быть, даже суп с чудесными китайскими пельменями», — мечтательно подумал Винсент.

Аппетитная картина, возникшая в его воображении, заставила Винсента улыбнуться, и, поставив начальника в известность о своем уходе, он взял кашне и вышел из здания Британской восточно-индийской компании.

Оказавшись на еще не достроенной, приподнятой над берегом пешеходной дорожке, тянувшейся вдоль Хуанпу, Винсент посмотрел на Пудун и поежился, напомнив себе о том, что ему следует быть экономнее. Именно поэтому он и оказался в этой глуши — чтобы заработать. Однако сексуальные услуги, предлагаемые в ассортименте на противоположном берегу реки, являлись нешуточным искушением. Только в Пудуне можно купить плотские утехи по цене, приемлемой для клерка, занимающегося приемом и отправкой грузов.

Он повернулся спиной к чувственному искушению и направился навстречу наслаждению кулинарного толка, идя вдоль реки по направлению к Старому городу.

Вскоре после того как мистер Винсент свернул к ресторану «Старый Шанхай», в закрытый для иностранцев Старый город вошел еще один фань куэй, его знакомый, который вел конторские книги у Хордунов. Недавно этот человек завел себе новую девушку, и теперь ей требовался подарок. Он шел, насвистывая, бодрой походкой, а с его молодого привлекательного лица не сходила улыбка. Он еще не знал, что улыбается в последний раз в жизни.

Маньчжурские власти арестовали обоих мужчин. Им сковали руки и бросили в дыру в земле, где они должны были дожидаться решения своей участи. Войдя в Старый город, они нарушили закон, маньчжурский закон, и маньчжурский суд должен был определить, какого наказания они заслуживают.

Услышав об аресте Чарльза Дэвида, Ричард испытал острую боль. Он, как и Врассун, предложил троих своих сотрудников, которых можно было «осудить», и теперь утешал себя мыслью: «Кто-то ведь должен принести жертву. По крайней мере, это не один из добровольцев Макси».

Конфуцианец был удивлен, когда ему предложили стать председателем суда в процессе против двух европейцев. Обычно подобные дела сразу же отправлялись на рассмотрение маньчжурского мандарина, поэтому он чувствовал, что затевается нечто из ряда вон выходящее. Конфуцианец поторопился отправить сообщения Цзян и Телохранителю, и поздно вечером все трое встретились в его кабинете. Он выложил перед ними факты. Европейцев арестовали и обвинили в антигосударственном преступлении за то, что до этого делали практически все заморские дьяволы в Шанхае. Принятый маньчжурами закон о разделении не исполнялся с самого начала, однако сейчас, непонятно с какой стати, его вдруг задействовали в полную силу.

— Почему? — спросил Телохранитель.

— Какая теперь разница! — сказала Цзян. — Для нас здесь открывается возможность осуществить Пророчество.

— Каким образом?

— С какой главной проблемой столкнулась концессия?

— С той же, что и всегда. Наши люди не хотят на них работать.

— Правильно. Значит, что бы ты предпринял на месте торговцев?

— Я бы обратился к своему правительству с просьбой добиться экстерриториальности.

— Я тоже, — перебила Цзян Конфуцианца. — Почему же они этого не сделали?

— На этот вопрос я могу ответить, — заявил Телохранитель. — Они ненавидят друг друга сильнее, чем мы ненавидим их, и поэтому не могут объединиться. Они подобны детям, которые не замечают того, что находится у них под носом.

— Верно. Что же мы можем предпринять, чтобы сплотить, объединить их и привести сюда их огромные корабли?

Телохранитель кивнул. Цзян наклонила голову. Конфуцианец улыбнулся.

— Объединить живых может смерть.

Двое мужчин, стоявших перед Конфуцианцем опустив головы, выглядели самыми жалкими образчиками своей расы. Впрочем, за неделю, проведенную в глубокой темной яме, ломались и люди посильнее. Один упал на колени и молил о пощаде, другой стоял неподвижно и выглядел на удивление бесстрастным.

«До чего же близоруки эти людишки, — думал Конфуцианец. — Они не видят себя частью исторического континуума».

По его знаку двое стражников подскочили к стоявшему на коленях мужчине, чтобы унять его бессвязное бормотание. В зале суда, до отказа набитом зрителями, повисла тишина. Братья Хордуны стояли в глубине зала, и Ричард переводил Макси все происходящее.

Конфуцианец поднялся и нараспев огласил приговор:

— Сюань шоу ши чжун. — Смертная казнь через публичное удушение.

Мистер Норманн Винсент обмочился и дрожал всем телом. От молитв, которые бормотали попы возле него, становилось только хуже. У него не получалось собраться. Это не могло происходить с ним! Нет, с кем угодно, но только не с ним! Он смотрел на треснутые плитки мостовой, на которой стоял на коленях. Затем его вырвало, и, ощутив прикосновение к шее колючей веревки, он опорожнился прямо в штаны.

Чарльз Дэвид почувствовал, как от человека рядом с ним запахло экскрементами. Сам он был на удивление спокоен. По крайней мере, так казалось со стороны. Некоторые называют это храбростью, но Чарльз знал: это состояние отрешенности, в которое он научился погружаться еще с детских лет.

Он обвел глазами толпу. Наблюдать казнь согнали всех живущих в Шанхае неазиатов. Его взгляд скользил по лицам, среди которых было немало знакомых. Затем он остановился на мальчике Хордуне по имени Сайлас. Паренек смотрел на него, но без страха и отвращения, которые ясно читались на других лицах. Во взгляде мальчика светилось любопытство — чувство, составлявшее вторую натуру самого Чарльза. Когда веревка скользнула по его шее, он продолжал смотреть на Сайласа Хордуна. Когда его легкие разрывались от удушья, а глаза вылезали из орбит, он не отрывал взгляда от мальчика и заставил себя произнести одними губами: «Несмотря ни на что, твори великие дела, малыш. Твори великие дела».

— Варвары! Это же несовместно ни с каким законом! — восклицал Джедедая Олифант, впервые за очень долгое время завидуя тем, кто мог найти успокоение в алкоголе.

— Потребуйте хотя бы вернуть их тела! — выкрикнул Макси.

Ричард уважал чувства брата, но не хотел, чтобы они сейчас мешали ему. Именно сейчас, когда все торговцы, расстроенные до крайней степени, вновь собрались в конторе «Джардин и Мэтисон», настало время действовать. Нужно собирать войска, а не заниматься всякими сентиментальными глупостями вроде возвращения тел казненных.

— Это возмутительно и не укладывается в рамки цивилизованного поведения! Никак не укладывается! — до краев налив виски в бокал Геркулеса и усевшись на стул, подхватил Перси Сент-Джон Дент.

— Никогда больше подобное не должно произойти с нашими соплеменниками, — заявил Геркулес, не замечая боли от новой подагрической шишки, вздувшейся на сей раз на мизинце его левой ноги.

Вперед выступил старый Врассун и, мельком перекинувшись взглядом с Ричардом, предложил:

— Значит, мы все согласны с тем, что должны взять свою судьбу в собственные руки. Мы должны преподать урок этим язычникам. Мы в один голос будем требовать права жить на своих землях так, как сами считаем нужным. — Он обвел присутствующих взглядом и медленно поднял бокал. Все собравшиеся последовали его примеру. Даже Джедедая Олифант поспешно схватил пустой бокал и поднял его высоко над головой. — За экстерриториальность, джентльмены!

Мужчины выпили и разошлись по конторам, чтобы связаться со своими людьми в правительственных кругах и начать процесс, который со временем приведет к вошедшей в историю Второй опиумной войне.

Глава двадцать четвертая

И ГРЯДУТ ПЕРЕМЕНЫ

Это и войной-то назвать было сложно. Появление в шанхайской гавани шести британских и двух американских боевых кораблей произвело настоящий эффект. Малейшие колебания со стороны маньчжурских властей — и корабли принимались снова и снова обстреливать китайскую часть города. Еще до захода солнца маньчжурский мандарин сам предложил проект договора об экстерриториальности.

Ричард переводил, а Геркулес и Перси Сент-Джон Дент проталкивали выгодные торговцам пункты, и договор приобретал все более конкретные очертания. Постоянные увертки мандарина и его попытки сделать соглашение расплывчатым встречали жесткий отпор на каждом шагу. В итоге, когда через шесть дней договор был готов, он стал самым всеобъемлющим документом, ограничивающим полномочия китайских властей по отношению к иностранцам, который когда-либо был составлен и, главное, подписан.

Празднование началось в тот же вечер — сначала в британской концессии, а затем и в американской. Олифант пытался начать торжества с божественных песнопений, но успел пропеть только вступительный гимн, после чего его голос заглушило шумное веселье. Стреляли из ружей в воздух, спиртное текло рекой, а тем временем приближалась полночь — час, когда, согласно договору, должен был вступить в силу режим экстерриториальности.

По мере того как пирушка становилась все более бесшабашной, Ричард ушел в Старый город и постучал в дверь без каких-либо обозначений. Дверь открыла Цзян и, наклонившись к Ричарду, спросила:

— Женщина с вами?

Ричард кивнул и позвал Лили. Из-за коробок, наваленных в переулке, вышла женщина без носа и ушей и приблизилась к двери, низко склонив голову. В руках она несла тетради. Цзян знала: это дневники Ричарда.

— Ваша обычная комната приготовлена для вас. Ваша трубка вычищена, ваши грезы ожидают вас, — проговорила Цзян.

В нескольких милях вверх по Хуанпу над двумя узкими могилами застыл Макси. Майло и Сайлас стояли рядом с ним.

— Нужно почитать людей, которые погибают, выполняя ваш приказ, мальчики, иначе за вами никто не пойдет.

Макси склонил голову. Он не умел молиться и нисколько не переживал по этому поводу. Он переживал за бессмысленно потерянные жизни.

— Поминайте этих людей в ваших мыслях, — повернувшись к мальчикам, сказал он. — А теперь положите цветы на их могилы.

Мальчики опустились на колени и положили цветы. Сайлас прикоснулся к холодной песчанистой земле и подумал о том, каково это — лежать там, внизу?

Макси смотрел на племянника и ощущал, как тот неуклонно отдаляется ото всех. То же самое чувство он в последнее время все чаще испытывал в отношении самого себя. А теперь еще две эти ужасные смерти. Два убийства. Он чувствовал, что двое несчастных принесены в жертву, но это было не более чем подозрение. Макси оглянулся на реку и растущий город позади себя и впервые понял, что это место не является его домом и никогда им не станет.

Сильный порыв ветра с запада заставил его посмотреть в том направлении. Там, вверх по реке, находились тайпинские мятежники.[46] Он точно знал это, но удивился, почему подобная мысль пришла ему в голову именно сейчас, когда он стоял на продуваемом всеми ветрами холме рядом с двумя своими племянниками и двумя могилами.

Колокол возвестил о наступлении полночи, и тут же городской глашатай прокричал:

— Полночный час!

Иностранцы разразились восторженными криками.

В Старом городе родители ощутили разлившийся в воздухе острый запах перемен и прижали к себе детей.

Третий шарик опия сыграл с Ричардом обычную шутку: в его спине раскрылись отверстия, и он полетел по спирали в глубокий колодец — к самому себе и темной тайне, хранящейся там.

В это же время в залив вошло парусное судно. Прибыли французы. На палубе рука об руку стояли Сюзанна и Пьер Коломб, мадам и священник.

По воде разносились звуки разудалого веселья.

— Вечеринка, — с улыбкой проговорила Сюзанна. — Вполне подходящий прием. Тебе придется примириться с этим, брат. Ведь вечеринки — не по вкусу церкви, не так ли?

— Нет, сестра, не по вкусу. Но для твоего коммерческого предприятия они как раз то, что надо.

Его слова всегда были колкими.

— Как мило, что ты это подметил, — ответила Сюзанна. И обратила взгляд на свой новый дом, Шанхай.

Глава двадцать пятая

ФРАНЦУЗЫ

Шанхай. С 1846 года по сентябрь 1847 года

Экстерриториальность сразу же решила две проблемы, стоявшие перед торговцами. Во-первых, благодаря защите, которую она обеспечивала, они могли нанимать сколько угодно китайцев для работы на своих предприятиях и в домах, во-вторых, они оказались избавлены от необходимости платить по сто тысяч серебряных ляней, которые требовал с каждого из них маньчжурский мандарин.

Экстерриториальность блестяще работала и во многом другом. Перси Сент-Джон Дент был назначен главой Управляющего Совета. Предполагалось, что каждые шесть месяцев будет происходить ротация, а назначаться на эту должность будут представители четырех крупнейших торговых домов (за исключением Врассунов). По пятницам, от рассвета до заката, Совет заслушивал обращения десятков просителей. Кроме того, все торговые дома — на сей раз это относилось и к Врассунам — обязали предоставить по шесть человек, на которых были возложены обязанности констеблей, подотчетных только руководству Совета.

Все выглядело чрезвычайно цивилизованно. На самом же деле эти меры были нацелены на то, чтобы ни один из торговых домов не смог иметь преимущества над другими. Однако в реальности, прежде чем отчитываться перед Советом, новоиспеченные «полицейские» сначала докладывали о происходящем главам своих компаний.

Одним из наиболее примечательных изменений стало устранение границы между британской и американской концессиями. Они объединились, и получившееся новообразование было названо Иностранным сеттльментом. Только французы — ох уж эта нация! — отказались присоединиться к своим англоговорящим коллегам-протестантам и основали на границе с китайским Старым городом собственное поселение, названное Французской концессией. Скоро это название укоротилось до просто Концессии.

Иностранный сеттльмент и Концессию разделяла невидимая граница, проходившая посередине улицы, но, несмотря на это, у них были разные управляющие органы, они жили по разным законам и имели собственную полицию. Все это было чрезвычайно удобно для любого злодея, который, всего лишь перейдя через дорогу, автоматически превращался из разыскиваемого преступника в свободного человека.

На территории Концессии, под защитой пушек французского флагманского судна «Кассини», процветала семья Коломб — иезуит и мадам. Всего за три месяца Сюзанна успела открыть на центральной улице Концессии «Парижский дом», а отец Пьер — заложить фундамент и даже частично возвести стены самого большого в Азии христианского храма, собора Святого Игнатия.

К вящему удивлению британцев и американцев, «Кассини» превратился в постоянный атрибут шанхайской гавани. Обитатели Иностранного сеттльмента были не в состоянии понять, что капитан «Кассини», месье де Пля, являлся ревностным католиком и полагал, что обязан защищать Концессию и всех католиков, проживающих в этом «языческом гадюшнике». Поэтому он поставил корабль таким образом, чтобы кормовые орудия смотрели на здание администрации, расположенное на западном конце Концессии, а носовые — на собор Святого Игнатия на ее восточной стороне.

Благочестивому капитану де Пля и в голову не приходило, что под охраной его пушек оказался не только собор отца Пьера, но и бордель мадам Сюзанны.

Отец Пьер подошел наконец к рыжему иудею, ежедневно приходившему к строящемуся храму.

— Вас влечет в наш молитвенный дом? — спросил священник. — Он открыт для всех.

На мгновение Макси показалось, что он понял суть обращенного к нему вопроса, но в следующий момент он сделал универсальный жест, означающий «я не говорю на вашем языке»: пожал могучими плечами и скроил глупую мину.

Отец Пьер медленно кивнул головой. Еврей, да еще не говорит по-французски. Он не мог решить, что является более оскорбительным, но затем заставил себя улыбнуться и повторил вопрос на чудовищно ломаном английском. Еще раньше, чем он успел договорить, Макси ожесточенно замотал головой.

— Нет-нет, я не хочу заходить внутрь!

— Отец, — мягко поправил его иезуит.

— Что, простите?

— Называйте меня «отец». Отец Пьер.

Макси улыбнулся, оскалив крупные белые зубы.

— Это вряд ли.

— Как вам будет угодно. — Улыбка на остром лице отца Пьера стала натянутой. — Тогда что же влечет вас сюда, если не Слово Божье, которое может быть услышано только в стенах матери-церкви?

Макси помахал рукой, словно отгоняя дым от лица. Его не удастся вовлечь в дискуссию подобного рода.

— Что тебе здесь надо, иудей?

Макси не раз приходилось слышать адресованные ему обращения в подобном тоне. Открытая ненависть была лучше лицемерия. По крайней мере, тогда уж ясно, по каким правилам играть.

— Мне ничего не нужно в вашей церкви… отец… Я всего лишь хочу посмотреть на то, как строятся здания.

Это удивило отца Пьера.

— Вас интересует строительный дизайн?

— Нет, меня интересует сам процесс строительства.

Он не стал пояснять, что еще больше его интересуют математические вычисления, на которых базируется строительный процесс. Математика иногда помогала ему проникнуть в суть вещей, а без этого Макси чувствовал себя потерянным, как если бы утратил способность отличать один день от другого. Он не ощущал этого, когда находился рядом с фермером Ахмедом, когда посещал китайскую оперу. Эта церковь, с ее правилами и догмами, не привлекала Макси своей внутренней сутью. А вот ее сооружение — совсем другое дело.

Улыбка вернулась на лицо отца Пьера. Он знал: каждый угол, каждая идея, используемая в сооружении храма, исходят напрямую от Бога, поэтому, подумал он, интерес к строительству со временем может заставить иудея заинтересоваться Богом, создавшим правила, в соответствии с которыми вершится все в этом мире, включая строительство Его церквей.

Отец Пьер позвал главного архитектора и велел ему ответить на вопросы Макси. А того интересовали арочные контрфорсы, соотношение их массы с массой участка кровли, который они поддерживали, математические выкладки, включая вычисления осевой точки контрфорса и глубины, на которую его основание должно уходить в грунт.

Отец Пьер стоял в сторонке и наблюдал за тем, как иудей, словно губка, впитывает в себя информацию. Он был поражен тем, как быстро Макси все схватывает и задает новые вопросы, основываясь на только что услышанном.

Главный архитектор перешел к рассказу о приспособлениях, используемых при строительстве, но Макси в результате своих наблюдений уже получил о них некоторое представление, и его нельзя было удивить даже сложной системой блоков и лебедок.

— Не хотите ли все же войти внутрь? — спросил отец Пьер. Макси колебался. — Церковь еще не освящена, — продолжал иезуит, — да и стен пока нет. А Божий дом должен иметь стены, — попытался пошутить он.

Макси кивнул и проследовал за иезуитом.

— Здесь будет главный вход в собор. А вот здесь — неф.

Макси с интересом озирался. Арочные контрфорсы уже возвышались напротив опор западной стены и поддерживали участки крыши наверху. Он представил себе чувство невесомости, которое возникнет, когда будут полностью готовы стены и контрфорсы — массивные на вид и стройные на самом деле, как ветки деревьев, нависавшие над крышей «Индия алкалоид уоркс» в Гаджипуре.

Они шли по центральному проходу по направлению к высокому алтарю. В дальней части главного прохода от него отходили два боковых — влево и вправо.

Макси поднял вопросительный взгляд на иезуита.

— Трансепт, — пояснил тот. — Боковой неф. Выходит на восток и на запад, на Rue des Juifs.[47]

— Что, простите?

— Так называется улица, на которую выходит западная дверь трансепта.

Отец Пьер не собирался объяснять, что улица Евреев являлась единственным местом, где еврейским ростовщикам было позволено заниматься своим людоедским бизнесом. Поскольку у матери-церкви редко хватало денег для возведения зданий, необходимых во славу Господню, она частенько занимала средства у ростовщиков-иудеев, вольготно расположившихся прямо у западной двери трансепта. Для бизнеса это было очень удобно. А в тех случаях, когда у церкви не хватало денег, чтобы вернуть долг, она могла в Светлое Христово Воскресение собрать паству и натравить ее на кредиторов, чтобы тех навсегда под улюлюканье вышвырнули из Концессии. Нет кредитора — нет долга. Очень удобно.

Пока ее брат упражнялся в строительстве необыкновенного храма, Сюзанна должна была заниматься собственным бизнесом. Она решила выяснить, какой ассортимент удовольствий предлагают местные конкуренты. В сопровождении двух своих вышибал она вошла в переднюю заведения Цзян. Физиономии этих двоих были сосредоточенны и бесстрастны, но Сюзанна знала, что в душе они ликуют. Сейчас им предстояло опробовать ассортимент услуг, оказываемых шлюхами Цзян, а их хозяйка затем внимательно изучит и оплатит выставленный счет. Так чего же им не радоваться, тем более что в «Парижском доме» мадам Сюзанны вышибалам категорически запрещалось даже прикасаться к девочкам.

Сюзанну впечатлила элегантность и тонкий вкус, в которых было выдержано заведение Цзян. Ее цепкий взгляд уловил царившую здесь атмосферу эротичности, хотя девушки в большинстве своем были одеты в классические китайские наряды. Прически и платья в стиле ханьфу,[48] но некоторые ленты не завязаны, чтобы изгиб груди и стройная линия нога оставались открытыми. У всех женщин ярко накрашены губы, а ноги крошечных размеров — результат бинтования в юности.

— Вас что-то беспокоит? — спросила Цзян.

— Нет, — с легкостью солгала Сюзанна, но затем решила говорить начистоту. — А вообще-то да. Скажите, им всем бинтовали ноги?

— Да, — кивнула Цзян, — всем без исключения. Это дань уважения со стороны их родителей. Кто же согласится взять в жены женщину, которой не бинтовали ноги?

— Но вам ноги не бинтовали?

— Нет, такова была наша семейная традиция.

— И что же женщины в вашей семье не выходят замуж?

— Старшая сестра вышла. Но она у нас всегда была плутовкой.

— А другие?

— Моя младшая дочь со временем заменит меня здесь. Она не выйдет замуж, но родит как минимум двух дочерей. Здесь всегда было так. А теперь взгляните, какая красота находится перед вами, и сделайте выбор.

К собственному удивлению, Сюзанна почувствовала, как у нее засосало внизу живота, когда одна из высоких красавиц кокетливо склонила голову и одарила ее призывной улыбкой.

Своим шелковым голосом Цзян быстро произнесла несколько фраз на китайском, и их сразу же перевели:

— Эту девушку зовут Ту Вэй, и она самая искусная в удовлетворении женщин. Таких, как вы.

Сюзанна повернулась и посмотрела на лицо знаменитой Цзян — с высокими скулами и безупречной кожей.

— Неужели?

— Уверяю вас. — Круглолицая переводчица Цзян стояла позади хозяйки и выполняла свою работу с замечательной легкостью.

— Она выступает в роли «его» или «ее»? Использует аксессуары?

Цзян понадобилось некоторое время, чтобы разобраться в европейских эвфемизмах, затем суть вопроса стала ей ясна. Она внимательно и откровенно посмотрела на эту женщину фань куэй, на ее гладкую белую кожу, плавные закругления лица, дьявольскую тонкогубую улыбку и маленькие, очень сексуальные уши. От своих многочисленных шпионов она уже знала, что это Сюзанна Коломб из «Парижского дома». Она подалась вперед, и ее окутал тонкий аромат духов Сюзанны. А потом она поцеловала женщину в шею.

Этот поцелуй несказанно удивил Сюзанну, и лишь через несколько секунд она позволила себе прикоснуться к китаянке. Подняв руку, она отстранила ее мягкие губы от своей шеи, а потом заглянула в бездонные глаза Цзян. Женщины улыбались друг другу, и их глаза обещали даже большее наслаждение, нежели их губы.

— Сколько вы стоите?

— Столько же, сколько и вы. Больше, чем может